Азимов Айзек

Бирс Амброз

Блиш Джеймс

Бретнор Реджинальд

Чандлер Бертрам

Гаррисон Гарри

Шекли Роберт

Кросс Эрик

Лэнгфорд Дэвид

Нэдлер Мэгги

Петри Том

Пол Фредерик

Рассел Рэй

Рид Кит

Сейберхэген Фред

Уилсон Ричард

Вэнс Джек

Корнблат Сирил М

Слезар Генри

Плектей Дэнни

Пронзини Билл

Хох Эдвард Д.

Нолан Уильям Фрэнсис

Мейчен Артур Ллевелин

Фостер Алан Дин

Томпсон Джеймс Э.

Килуорт Гарри Дуглас

Последнее новшество

Последнее новшество

Айзек Азимов

Буква закона

Ни у кого не возникало сомнения в том, что Монти Стайн с помощью хитроумного обмана действительно прикарманил более ста тысяч долларов. Никто не сомневался также, что в один прекрасный день его задержат, несмотря на то что срок давности уже истек.

Процесс “Штат Нью-Йорк против Монтгомери Харлоу Стайна” наделал шума и стал прямо-таки эпохальным ввиду способа, с помощью которого Стайн избежал ареста до истечения срока давности. Ведь решение судьи распространило действие закона о сроках давности на четвертое измерение.

Дело, видите ли, в том, что после совершения мошенничества, в результате которого Стайн положил в карман сто с лишним тысяч, он преспокойно вошел в машину времени, которой владел незаконно, и перевел рычаги управления на семь лет и один день вперед.

Адвокат Стайна рассуждал так: исчезновение во времени принципиально не отличается от исчезновения в пространстве. Коль скоро представители закона не сумели обнаружить Стайна на протяжении семи лет, значит, им не повезло.

Окружной прокурор в свою очередь указал, что закон о сроке давности при всем желании не может быть применен к данному преступлению. Это была гуманная мера, направленная на то, чтобы избавить обвиняемого от неопределенно долгого периода боязни быть арестованным. Испытываемый в течение определенного времени страх быть задержанным сам по себе считается достаточным, так сказать, наказанием. Однако, настаивал окружной прокурор, Стайн вовсе не пережил какого-либо периода страха.

Адвокат Стайна стоял на своем. В законе не были определены размеры наказания в виде страха и страданий преступника. Закон просто устанавливал срок давности.

Окружной прокурор сказал, что Стайн фактически не жил в течение срока давности.

Защита утверждала, что по сравнению с моментом совершения преступления Стайн состарился на семь лет и потому реально жил в течение срока давности.

Окружной прокурор опротестовал это заявление, так что защите пришлось представить свидетельство о рождении Стайна. Он родился в две тысячи девятьсот семьдесят третьем году. В момент совершения преступления, а именно: в три тысячи четвертом году, ему был тридцать один год. Сейчас, в три тысячи одиннадцатом году, Стайну было тридцать восемь лет.

Окружной прокурор просто вышел из себя и завопил, что с точки зрения физиологии Стайну не тридцать восемь лет, а тридцать один год.

Защита ледяным тоном указала на то, что, когда индивидуум считается умственно дееспособным, закон признает единственный хронологический возраст, который может быть установлен лишь путем вычитания даты рождения из нынешней даты.

Окружной прокурор, теряя терпение, заявил, что если Стайн выйдет из этого процесса безнаказанным, то половина законов в различных кодексах потеряет свою силу.

В таком случае измените законы, посоветовала защита, чтобы они учитывали возможность перемещения во времени, но пока законы не изменены, пусть применяются в том виде, в каком существуют.

Судье Невиллу Престону понадобилась целая неделя, чтобы разобраться в этом деле, а затем он объявил о своем решении. Это был поворотный пункт в истории юриспруденции, поэтому немного жаль, что некоторые подозревают, будто на ход рассуждений судьи Престона повлияло то обстоятельство, что у него было непреодолимое желание сформулировать свое решение именно так, как он это сделал.

Ибо решение в полном виде звучало так: “Стайн затаился, во времени укрылся — и это его спасло”.

Джеймс Е. Томпсон

Отставание в морской кавалерии

(Доклад Дж. Дж. Трембли, составленный со слов Джеймса Е. Томпсона).

Дж. Дж. Трембли (специальный советник Комиссии по исследованиям в области военно-морского дела и разработке новых систем оружия) излагает сведения, сообщенные Джеймсом Е. Томпсоном.

Оценки боеспособности планов противника, произведенные военной разведкой, подразумевают наличие двух непременных факторов. Первый — логика. Второй — …

Разведданные, полученные из Сибири и советской Средней Азии, указывают на то, что СССР осуществляет в последнее время широкую программу разведения лошадей[1]. Поголовье этих животных в СССР в период с тысяча девятьсот шестьдесят восьмого по тысяча девятьсот семьдесят первый год увеличилось, по одним данным, на пятнадцать процентов[2], по другим — на сорок два процента[3]. Эти цифры указывают на то, что советские стратеги придают лошадям приоритетное значение.

Возникает вопрос: какое место в стратегических планах Советов занимает эта ускоренная программа? Мы можем лишь гадать, однако, принимая во внимание известные экспансионистские устремления Советского Союза, мы вынуждены считаться с возможностью использования ими этих лошадей против нас.

Кавалерия не находила широкого применения в боевых действиях с самого начала второй мировой войны. Опыт польской кавалерии в ее действиях против немецких танков показал, что использовать ее подобным образом в высшей степени нецелесообразно[4]. Это привело к единодушному мнению военных, точнее, военной мысли на Западе о том, что кавалерия, как род войск, устарела. Но можем ли мы позволить себе называть кавалерию “устаревшей”, если противник придерживается иного мнения? Советские лидеры не называют кавалерию “устаревшей”. Напротив, как мы имели случай убедиться, они усиленно разводят лошадей.

Могут быть высказаны возражения, что советская кавалерия не может представлять угрозу для Соединенных Штатов по той простой причине, что эти две державы не имеют общей сухопутной границы, а разделены водным пространством. Опыт же показывает, что кавалерия эффективна исключительно на суше[5].

Однако кавалерия могла бы быть использована Советским Союзом против Соединенных Штатов (или наоборот) при условии, что лошади и всадники будут доставлены в район боевых действий по морю или по воздуху. Транспортировка лошадей по воздуху, однако, не дала бы очевидного преимущества ни одной из сторон, поскольку все точки на земной поверхности одинаково доступны с воздуха. В случае же если мы решим перебросить лошадей морем, то придем к одному неутешительному выводу.

Вспомним, какие наиболее важные города имеются в обеих странах. Что касается нас, то в их список войдет столица Соединенных Штатов и четыре самых многонаселенных города. У русских самыми крупными будут их столица (Москва) и наиболее значительные города[6]!

СССР

США

Москва

Вашингтон

Ленинград

Нью-Йорк

Киев

Чикаго

Ташкент

Лос-Анджелес

Харьков

Филадельфия

Если мы взглянем теперь на географическую карту, то обнаружим, что лишь один советский ключевой город — Ленинград — расположен на море, в то время как четыре из пяти перечисленных американских городов — Нью-Йорк, Филадельфия, Вашингтон и Лос-Анджелес — находятся на морском побережье или вблизи моря. (Даже к Чикаго есть доступ водным путем, через пролив Святого Лаврентия.) Таким образом, в случае нападения с моря, мы по меньшей мере в четыре раза уязвимее Советского Союза. Если принять во внимание, что лошадей у них больше, чем у нас, станет очевидной вся опасность нашего отставания в кавалерии в случае конфликта на море.

Если будет решено лошадей доставлять морем, то осуществляться это будет либо с помощью надводных судов, либо за счет использования подводных лодок. Мы можем, как мне кажется, исключить применение надводных судов, поскольку подводные корабли имеют преимущество в виде скрытности маневра. Если бы лошадей перевозили на палубах надводных судов, их легко бы обнаружили наши спутники-шпионы. Таким образом, если Советы планируют внезапный кавалерийский налет на США с моря, они почти наверняка прибегнут к использованию подводных лодок и начнут строительство большого подводного флота. Как выясняется, этим-то они и занимаются. Советский Союз имеет сейчас четыреста один подводный корабль, в то время как у Соединенных Штатов их только сто пятьдесят два[7].

Существует ли какая-либо надежда преодолеть отсутствие паритета между нашей военной мощью и мощью Советов, обусловленное нашей повышенной уязвимостью? По моему мнению, такая надежда существует. Однако достигнуть желаемого можно исключительно за счет создания более мощной ударной группировки, сводящей на нет неуязвимость противника. Иными словами, требуется в четыре раза больше лошадей, во столько же раз больше обученных всадников и в четыре раза больше транспортных подводных лодок для переброски кавалерии. В отношении одних только субмарин это означает, что, раз Советы имеют четыреста одну пригодную лодку, нам необходимо иметь тысячу шестьсот четыре. Принимая во внимание то, что число наших подводных кораблей составляет всего сто пятьдесят два, нам нужно построить дополнительно тысячу четыреста пятьдесят две субмарины для обеспечения доставки кавалерии и эффективной обороны.

Существует настоятельная необходимость тотчас начать преодоление этого отставания. Министерство обороны США должно немедленно поставить конгресс в известность о серьезности существующей угрозы и потребовать, чтобы он проголосовал за необходимые кредиты. Некоторые деятели, однако, высказали мнение, что русская морская кавалерия не представляет собой реальной угрозы. Возможно, стоит прислушаться к мнению командующего подводными силами США, имеющего богатый военный опыт, который уверял автора данного доклада, что субмарина, перевозящая лошадей, будет, по его словам, просто… вонючей конюшней.

Кит Рид

Синьор да В

Все началось однажды вечером за ужином с разговора между папой и мамой, а до этого никто из нас и не подозревал о планах папы, которые он вынашивал целых пятнадцать лет. Но даже знай мы заранее о давнишних папиных планах, вряд ли, как мне кажется, все сложилось бы хоть чуточку удачнее.

Сам я за ужином размышлял о своей работе, а также о том, откуда у других детей, с которыми я прежде ходил в школу, берется новая, модная одежда. Мои младшие братья-близнецы тем временем кидались консервированным горошком и норовили перепачкать друг дружку картофельным пюре с подливкой. Словом, каждый из нас был занят своим делом и не смотрел по сторонам, пока папа вдруг не сказал:

— Представь себе, Лилиан, что в нашем доме живет Леонардо да Винчи. — Он произнес: “Лей-он-аррр-ддддо да Ви-ин-чи-и”. — И рассказывает мне о шедеврах Ренессанса! А я — я знакомлю его с чудесами современной цивилизации!

Для уборщика папа выражался слишком уж высокопарно. Работал он в колледже, на другом конце нашего городка (там он официально числился в составе “технического персонала”), и, как я догадывался, заработок у него был более чем скромный. В прошлом году, когда мне исполнилось шестнадцать, он взял меня из школы и устроил на работу, дабы я помогал семье. Теперь у меня не было времени общаться со сверстниками, поскольку я мог бывать в школе разве что ночью. Папиного заработка и денег, которые приносил домой я сам, едва хватало, чтобы сводить концы с концами, но это не мешало папе строить грандиозные планы.

Мама произнесла привычным тоном что-то вроде:

— Давай я добавлю тебе масла в горошек…

Но по голосу ее я понял, что она заинтригована, к тому же у нее было такое выражение лица, будто она хотела предупредить папу: “Не говори при детях!”

И точно, после десерта она отправила близнецов гулять, мне же удалось остаться только потому, что я упорно не двигался с места. Тогда-то папа и начал рассказывать.

— Поверишь ли, Лилиан, — обратился он к маме, — я мечтаю об этом с тех самых пор, как солдатом попал в Италию. Если б только ты могла увидеть уникальные фрески, полотна, рукописи этого человека… чертежи военных машин, орудия… Какую я мог бы написать книгу! — Он ласково погладил маму по руке и продолжал: — Спасибо, что ты позволила мне отложить немного денег. Это даст мне возможность увидеть Леонардо…

Я сидел за столом и пытался понять, о чем идет речь. Потом в конце концов решил, что папа, должно быть, собирается посетить могилу Леонардо.

Но тут папа сказал:

— Представь себе, я разговариваю с ним и вижу его, ну, прямо как тебя сейчас…

Потом родители заговорили о той машине, которую папа давным-давно собирал в комнате на втором этаже. Оказывается, раньше он уже построил одну машину вроде нынешней, которую изобрел, когда еще служил в Италии. Возвращаясь в Штаты, он сошел с поезда в Клу, во Франции, где да Винчи умер и погребен, и установил там свою машину в укромном месте, предварительно настроив ее на тысяча пятьсот девятнадцатый год. Когда же папа вернулся домой, он потратил пятнадцать лет жизни и все наши сбережения на постройку другой машины, которая каким-то образом взаимодействовала с первой. С помощью новой машины папа мог направить первую машину, куда и когда ему заблагорассудится.

— Дезинтеграция и воссоздание материи, — сказал папа, беря меня за руку. — Прости, Моди, я не должен был заставлять тебя работать, но уже сегодня вечером ты увидишь результаты этого самопожертвования…

Папины глаза засверкали, он энергично развел руки в стороны, смахнув при этом с буфета светло-синий кофейник. Тот грохнулся на пол, но папа ничего не заметил.

— …Сегодня вечером я представлю вам великого Леонардо во плоти!

Папа поднялся и величественно, словно был по меньшей мере лорд-мэром, отправился к себе наверх. Мы с мамой последовали за ним. Когда он закрылся в комнате на втором этаже, мы уселись перед дверью и принялись тихонько переговариваться. Мама рассказала уже известную мне историю о том, как перед войной папа работал уборщиком в инженерной лаборатории, как по ночам он бродил вокруг здания университета, как занимался на подготовительных курсах и еще во время войны брал уроки итальянского. (Даже близнецам было известно, что папа давно таскал домой обрывки проводов, осколки стекла и всякие железки, но никто из нас — даже мама — не знал, что происходило в комнате на втором этаже. Пока не было оснований думать, что нынче вечером что-то наконец прояснится.)

Мы слышали, как папа разговаривал сам с собой за дверью. Через некоторое время оттуда донеслись шипение и грохот, потом на полчаса все стихло. Когда я уже засыпал, за дверью послышались голоса. Один из них, несомненно, принадлежал отцу. Он громко и возбужденно говорил что-то на незнакомом мне языке. Они болтали без умолку, так что только около пяти утра мы с мамой наконец спустились по скрипучей лестнице и легли спать.

Утром папа сошел вниз и, прихватив из кухни какую-то еду, накрытую тарелкой, отнес ее в свою комнату. Потом снова спустился и сел завтракать вместе с нами. При этом он так много говорил и так быстро работал челюстями, что трудно было разобрать, ест он или говорит.

— Лилиан, это изумительный человек… он не простой смертный… Он вовсе не удивился, очутившись в моей комнате, увидев машину. Его не смутило то, что он перенесся сюда через столетия, за тысячи миль… А самое главное — мы без труда смогли беседовать друг с другом. Конечно, с того времени, когда он жил, язык немного изменился, но уже несколько минут спустя мы с ним болтали, словно закадычные друзья. Ему хочется со всеми здесь познакомиться, поглядеть на все своими глазами.

Мама положила папе на тарелку еще кусочек омлета и поинтересовалась:

— Радость моя, как долго он у нас пробудет? Я должна знать, когда мне отправляться за продуктами к бакалейщику.

— Лилиан, неужели ты не понимаешь, насколько все это важно? — многозначительно произнес папа. — И пяти минут не прошло, а он уже успел порассказать много интересного, сделал несколько набросков, заговорил о будущих экспериментах… Разве не ясно, как много все это для меня значит?

Мама спросила:

— Когда ты позволишь ему спуститься вниз?

Папа нетороплива дожевывал омлет. Наконец он сказал:

— Мне кажется, на втором этаже ему будет уютнее. Он согласился, что пока ему лучше не показываться на людях. Сначала его следует подстричь по-современному, а также подобрать ему приличествующую одежду. Вы бы видели его бороду!

Сейчас мне представляется, что папа хотел использовать синьора да Винчи исключительно в личных целях. Он без устали записывал все, что говорил гость, так что вскоре в нашей столовой всюду лежали исписанные листки бумаги. Папа даже сказался на работе больным лишь бы все время неотступно находиться при синьоре да Винчи. Насколько мне известно, он никогда не давал гостю никаких технических справочников, которые тот просил. Действительно, у нас в Штатах раздобыть такие книги на итальянском языке трудновато. Кроме того, у бедного синьора да Винчи не было ни металла, ни красок, ни других материалов. В конце концов мы с близнецами начали украдкой таскать в дом разные вещи, нужные в работе.

Если бы все произошло так, как было задумано, папа осуществил бы свой план и отправил синьора да Винчи обратно в Клу, во Францию, в его могилу, так никому его и не показав. Первые несколько недель мы знали о синьоре да Винчи только то, что рассказывал нам папа. Мы слышали, как по ночам гость пел очень грустные песни. Один из близнецов ухитрился передать ему в комнату маленькую гавайскую гитару, спрятав ее под подносом, и с тех пор да Винчи аккомпанировал себе во время пения.

Синьор да Винчи тем временем не сидел без дела: из простыни он соорудил небольшую ловушку, и когда однажды близнецы играли под его окном, они увидели, что простыня опустилась на землю. К ее уголкам были привязаны прочные веревочки. Братья видели, как в ловушку попал воробей, которого соблазнили хлебные крошки, насыпанные внутри. Вдруг кто-то дернул за веревочки, они затянули простыню, и синьор да Винчи — не сомневаюсь, что это было его изобретение, — начал быстро поднимать ловушку. После этого близнецы принялись ловить жуков, светлячков, бабочек и отправлять наверх синьору да Винчи в его ловушки. Однажды, когда он спустил простыню вниз, внутри оказался изумительно красивый рисунок с изображением цветка. На близнецов рисунок не произвел особого впечатления, а я приклеил его к задней обложке учебника истории, с которым ходил в вечернюю школу.

Тем временем папа по-прежнему проводил с да Винчи каждую свободную минуту. Ночи напролет он рассказывал, спрашивал, советовался. Потом спускался вниз, в столовую, и записывал, дополнял, исправлял. Однажды я заглянул в его тетрадь и прочел там:

ДОПОЛНЕНИЯ

К БИОГРАФИИ ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ,

СОСТАВЛЕННЫЕ

УИНСТОНОМ К. САНДЕРСОНОМ,

ДОКТОРОМ ФИЛОСОФИИ.

При виде такого заголовка, да еще с такой ученой степенью, мне стало не по себе, тем более что наш папа никогда в колледжах не учился и даже близко к ним не подходил, разве что ночью.

После того как синьор да Винчи прожил в комнате наверху около двух недель, папа, спустившись однажды к ужину, сказал маме:

— Ну вот, теперь я собрал все необходимые материалы. Сегодня вечером отправляю его восвояси.

— Ты же хотел познакомить его с нашей современной жизнью!.. — вырвалось у меня.

— Не лезь не в свое дело, Моди, — был ответ.

— Ты хотел показать ему все чудеса современности! Надо, чтобы с ним встретился кто-нибудь из ученых…

— И прославился за мой счет? Украл замысел моей книги?

Такого выражения лица у папы я никогда прежде не видел.

— Идея книги моя, с начала до конца! — с ударением изрек мой родитель.

— Папа… — начал было я, но тут вмешалась мама.

— Я рада, что наконец пришло время расстаться с нашим гостем, — сказала она. — Мне надоело его пение, оно мешает спать… Кроме того, я не знаю, что еще можно ему приготовить из овощей…

Папе, видимо, пришлось не по вкусу то, что сказал я, и он решил отыграться на маме:

— А думаешь, мне с ним легко?

— Ничего, Уин, зато за твою книгу наверняка дадут кучу денег, — ободряющим тоном сказала мама.

— Надеюсь, черт возьми. — Папа резко отодвинулся от стола и наконец успокоился. — И это только начало. Я могу воскресить Александра Македонского, Наполеона…

Вдруг на мамином лице появилось брезгливое выражение.

— Из-за его жучков и прочей живности, которую он держит наверху, провонял весь дом!

Папа обнял ее за плечи и сказал:

— Настало время расставания.

Я, признаться, даже немного обрадовался такому обороту дела: уж очень печально звучали теперь песни синьора да Винчи. Наверное, он истосковался по родине.

Отужинав, папа отправился наверх. Мы с мамой, крадучись, последовали за ним и, как и в ночь появления гостя, расположились перед дверью. До нас долетали обрывки разговора синьора да Винчи с папой: похоже, что они спорили, но утверждать не стану, поскольку спор происходил на иностранном языке. Потом синьор да Винчи что-то сказал, и я мог бы поклясться, что это означало: “Скорее домой!” Для меня не имело значения, на каком языке это было произнесено. Тут мы услышали позвякивание папиной машины и продолжительное шипение, однако вместо ожидаемого звонкого удара машина издала глухой. Мы с мамой промаялись почти до пяти утра и только тогда отправились спать, хотя шум в комнате гостя продолжался и разговор не затихал.

За завтраком все держались чрезвычайно натянуто, С папиного лица не сходила нервная улыбка, он то и дело скалил зубы. В конце концов он не выдержал и сказал:

— Лилиан, дело серьезнее, чем я предполагал.

Мама подозрительно взглянула на него.

— Какое дело? — спросила она.

— Похоже, что Леонардо останется с нами… навсегда! Я свожу его к парикмахеру и куплю ему новый костюм, и мы разрешим ему проводить эксперименты в сарае. Кто знает, на какие чудеса он еще способен!

Мама окинула папу ледяным взглядом.

— Я сделал все возможное, Лилиан. Трудился всю ночь не покладая рук, но дезинтегратор…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я не могу отправить его обратно.

На мгновение мама лишилась дара речи, но тут же принялась ругать папу — неторопливо и проникновенно… Мы знали, что теперь ее ничто не остановит до самого вечера. Папа, будто не слыша ее, продолжал доказывать, что деньги, которые он выручит за книгу о Леонардо, с лихвой окупят все расходы по его содержанию. Может, удастся пристроить старика в музей, поскольку книга уже закончена. Ему, как и ей, все случившееся не по душе, так что не стоит горячиться. Голос его становился все громче, звучал все резче, но мама не обращала на это внимания и продолжала его поносить. Было очевидно, что в этот день никакая сила не заставит ее замолчать.

Вначале я еще слушал родителей, а близнецы улизнули сразу, посреди одной из папиных тирад. Они выбежали в палисадник, и вскоре оттуда до меня донесся их радостный смех. Они смеялись так, словно кто-то сказал, что им больше никогда не нужно будет ходить в школу. Я вышел вслед за ними взглянуть, что происходит.

А они расположились на травке и играли с каким-то старым чудаком, обросшим длинными седыми волосами. Костюм на нем был вроде тех, в которых ставят Шекспира в любительском театре, но куда смешнее. Старик что-то оживленно говорил, обращаясь к ребятишкам, смеялся и ловко изображал какие-то фигурки с помощью переплетенных пальцев. Тут только до меня дошло, что это синьор да Винчи собственной персоной. Он как-то умудрился спуститься со второго этажа и теперь сидел на нашей лужайке и забавлял близнецов.

Я подошел и сказал “чао” (Тони Макаронник с рынка уверял меня, будто по-итальянски это означает “привет”). Синьор да Винчи поднялся и с улыбкой поклонился мне. Потом он отошел на два шага в сторону и принялся рассматривать меня в профиль. Я догадался, что ему захотелось тут же, не сходя с места, меня нарисовать. Мимо пролетала стая птиц, и старик сразу же переключил на них все свое внимание. Он стоял запрокинув голову и смотрел вслед птицам, смеялся и делал плавные движения руками, подражая взмахам крыльев.

Как раз в этот момент из парадной двери как ошпаренный выскочил папа, бормоча что-то себе под пос. Вслед за ним появилась мама и сказала:

— Уведи его из палисадника, Уин. Люди бог знает что скажут.

В конце концов папа увел синьора да Винчи в дом и сказал маме решительным тоном:

— Раз уж он тут застрял, нам придется считаться с его чудачествами, Лилиан, ничего не поделаешь.

Мама косо взглянула на папу.

— Ну, если ты собираешься держать его в нашем доме, так хоть постриги его по-человечески и купи, наконец, ему новый костюм.

И она удалилась, чтобы сварить синьору да Винчи чечевичную похлебку.

Во время этого обмена любезностями да Винчи сидел на кушетке и внимательно наблюдал за происходившим. Его борода и волосы излучали какое-то сияние. Вид у него был решительный, но в то же время сам он словно бы стал миниатюрнее: очевидно, двухнедельное сидение взаперти начало его утомлять.

Мне хотелось его чем-нибудь подбодрить, сказать, как я ему сочувствую, но нужные слова не приходили. Отец проговорил что-то по-итальянски, и они с да Винчи отправились наверх.

Когда старик снова спустился вниз, он словно стал ниже на целую голову. Он был аккуратно подстрижен, одет в модный серый костюм в мелкий рубчик и походил на киноактера Адольфа Мешку. Свой первый день на свободе он посвятил обстоятельному осмотру дома, изучил электрические предохранители, пылесос и стиральную машину. Закончил он знакомство с нашим жилищем в подвале. Близнецы показали старику свои самодвижущиеся игрушки, и он возился с ними, стоя на четвереньках, пока не сели батарейки. Особенно его поразили модели самолетов: он не мог оторвать от них взгляда.

Несколько последующих недель да Винчи был счастлив: он вникал буквально во все, рылся в иллюстрированных журналах и книгах, которые попадались ему под руку, разбирал на составные части самые разные вещи и без устали рисовал. Уже на второй день близнецы вывели да Винчи на дорогу и показали ему первый проехавший мимо автомобиль. Старик пришел в такой восторг, что замахал руками и кинулся вслед за машиной, пытаясь ее остановить.

На следующий день, когда папа отправился на работу, я прокатил синьора да Винчи на машине. Прежде мне никогда не доводилось видеть, чтобы кому-нибудь это доставляло такую радость. Когда мы возвратились домой, он сунул голову под капот, и довольно скоро на полу гаража выросла горка деталей, снятых с двигателя. Потом да Винчи вновь собрал двигатель, на полу осталось около половины деталей. А двигатель заработал лучше прежнего.

Когда я продемонстрировал все эти усовершенствования папе, он устроил мне взбучку за то, что я без его разрешения повез синьора да Винчи прокатиться. Я объяснил, что всего-то проехал по автостраде туда и обратно и вовсе не намеревался возить старика в город или еще куда-нибудь. Папа сказал, что стремится уберечь да Винчи от посторонних влияний, дабы выяснить, какие изобретения тот способен сделать самостоятельно, а потому старого синьора следует изолировать. Папа сказал также, что ему особенно не хотелось бы, чтобы синьор да Винчи встречался с кем-либо из ученых, поскольку те либо поднимут вокруг него шум и объявят его самозванцем, либо раньше времени расскажут о нем в печати, и тогда папины планы станут всем известны. У меня складывалось впечатление, что судьба синьора да Винчи вообще папу не волнует: он ничем, кроме своей книги, не интересовался.

А синьора да Винчи, кажется, вовсе не беспокоило столь быстрое прекращение автомобильных прогулок. Он уже успел соорудить миниатюрную сенокосилку, в которую он впряг нашего пса — боксера Вауза. С его помощью старик решил подстричь газон. Добрался он и до детских цветных карандашей и нарисовал мой портрет. Кроме того, у него созрел грандиозный замысел перестройки парадной лестницы в нашем доме.

Я догадывался, что маме нелегко столько времени терпеть в доме гостя, но, по-моему, она все-таки была слишком бесцеремонна с синьором да Винчи. Так, она настояла на том, чтобы он ел в своей комнате — его манеры могли дурно повлиять на близнецов. К тому же она постоянно напоминала папе о том, что ей приходится готовить отдельно для постороннего человека. После обеда гость обычно пел, аккомпанируя себе на лире, которую смастерил из маминого посеребренного чайного подноса. Песни его при этом день ото дня звучали все печальнее.

Мама не стала ходить вокруг да около, а сразу взяла быка за рога:

— Уинстон, я больше так не могу!

Папа, который в этот момент обдумывал одну из наиболее сложных глав своей книги о Леонардо, лишь что-то невнятно пробормотал. Мысли свои он записывал прямо на скатерти.

— Я, конечно, понимаю, какой это великий человек и какая высокая честь принимать его в своем доме, но любая женщина на моем месте не потерпела бы такого. — Голос у мамы задрожал. Это не предвещало добра, и папа должен был бы насторожиться, однако он слишком был увлечен своей работой. — Этот человек рисует всякие непристойности… — не унималась мама. — Что, если их увидят дети?

Тут папа поднял голову.

— Лилиан, да Винчи интересует анатомия. Неужели он не может спокойно делать обычные анатомические рисунки? — Папа выпятил челюсть. — Эти рисунки нужны для моей книги.

— Вероятно, поэтому ты позволил ему резать на куски несчастных зверушек? — спросила мама, едва сдерживая слезы.

— Да, именно поэтому я позволил ему резать на куски несчастных зверушек, — передразнил ее папа.

В ответ мама швырнула на стол доску для разделки мяса и крикнула:

— Уин, сегодня я обнаружила в холодильнике мышиные потроха! Я закричала в ужасе, а он с улыбочкой спрятался за кухонную дверь. Это он нарочно ждал, когда я туда полезу, честное слово, хотел посмеяться надо мной!

Высказав все это, мама ушла на кухню, чтобы близнецы не видели, как она плачет.

Подобные сцены повторялись чуть ли не каждый день. Тем временем синьор да Винчи начал рисовать на стене нашего холла изумительную картину, изображавшую ангелов и демонов, души грешников и тому подобное. Поначалу мама этого не замечала: всякий раз, когда синьор да Винчи спускался по лестнице, она уходила в слезах — до того у нее сдали нервы. Но однажды, в воскресенье, она как следует присмотрелась к картине и так рассердилась, что схватила полное ведро белой краски “Супер Кем Тон”, валик на длинной палке и замазала всю картину. Два дня синьор да Винчи ходил надутый, и я его понимаю. Потом он вроде бы забыл о случившемся и целую неделю наблюдал за птицами и рисовал их крылышки. Как сказал мне папа, синьору да Винчи едва ли не первому пришло в голову, что человек может летать.

Однажды мы с да Винчи отправились на прогулку и по привычке наблюдали за птицами, как вдруг над нашими головами с ревом пронесся реактивный лайнер. Признаться, тут я испугался, что старик спятит, — так он разволновался. С большим трудом мне удалось его успокоить. Дома я отыскал детскую книжку об авиации и с помощью картинок и жестов — старик при этом тоже делал разные движения руками — объяснил ему, что такое самолеты. Он долго сидел в раздумье на лужайке. Наверное, он был сильно расстроен — ведь ему и здесь хотелось быть первооткрывателем. Потом он снова начал жестикулировать, и я догадался, что его интересует, удалось ли кому-либо из людей подняться в воздух без помощи летательных аппаратов. На это я с помощью рисунков, жестов и отдельных слов ответил, что такое еще никому не удавалось. Старик несказанно обрадовался, вскочил и начал махать руками и рисовать разные предметы, которые были ему необходимы и которые, как он надеялся, я ему достану.

Вместе с близнецами мы принялись таскать в дом алюминиевую фольгу и синтетическую пленку, обрезки дерева и полоски металла, добывали мы их главным образом в кабинете труда седьмого класса средней школы. Синьор да Винчи прятал все это богатство на чердаке сарая. Вскоре послышался стук его молотка, старик что-то начал пилить, а потом снова запел.

Папа никогда даже близко не подходил к сараю. Он был слишком занят своей книгой и, думается, рад, что синьора да Винчи нет рядом, так как общение с ним отвлекало его от работы. Кроме того, старик мог сказать отцу что-нибудь такое, что вынудило бы его переписывать целые главы. У папы сложилось свое собственное представление о синьоре да Винчи, и ему не хотелось, чтобы что-то на его взгляды повлияло. Кроме того, у папы были нелады с мамой. У мамы постоянно дрожали руки, она то и дело хватала папу за рукав, не обращая внимания на то, что он пишет, и не переставала твердить ему, что все в доме идет вкривь и вкось.

— …И он задумал превратить нашу собаку в боевую машину…

Старший из близнецов, Ричард, пытался объяснить, что синьор да Винчи решил научить Вауза косить траву, но мама и слушать не желала.

— Лилиан, когда мы получим наконец деньги за книгу, — говорил обычно папа, — мы подыщем для старика подходящее местечко Может быть… — При этом ему удавалось придать своему лицу озабоченное выражение. — Может быть, нам удастся его куда-нибудь пристроить… Он никогда не сможет жить среди современных людей…

Близнецы ничего толком не понимали, но меня подобные рассуждения очень огорчали, и я поклялся, что не допущу, чтобы с синьором да Винчи случилась какая-нибудь беда.

— Как бы мне хотелось, чтобы в нашей семье снова воцарились мир и покой, — часто повторяла мама.

При этом она принималась тихонько плакать, а папа продолжал трудиться над книгой.

Однажды вечером, сидя у ручья, синьор да Винчи извлек откуда-то забавного игрушечного тигра, которого он смастерил для близнецов. На вид тигр был словно из чистого золота. Старик положил игрушку на камень, и она начала двигаться, жужжа и потрескивая. В руках синьора да Винчи вдруг появилась небольшая палочка, и он легонько прикоснулся ею к игрушке.

Тигр тут же распался на две половинки: на изломе он был дивной сапфировой голубизны, а посередине белели крохотные лилии. Близнецы так обрадовались, что бросились обнимать старика, и он едва не прослезился. Некоторое время спустя ребятишки отправились домой спать, а мы с синьором да Винчи остались сидеть у ручья. Над нами снова пролетел реактивный лайнер, и старик раскинул руки в стороны, желая показать, что готов последовать за самолетом. Говорят, нигде нет такого голубого неба, как в Италии, и в этот момент мне показалось, что синьор да Винчи хочет взмыть вверх и обрести свое прежнее пристанище в небесной голубизне.

Самолет улетел, сделалось совсем тихо, и в надвигавшихся сумерках небо начало быстро темнеть. Некоторое время спустя синьор да Винчи взглянул мне в лицо, и в его глазах отразились все его надежды и чаяния. Затем в них возник недоуменный вопрос: “В чем я провинился?”

В этот момент мне захотелось, чтобы отцу, который вырвал этого человека из привычного окружения, тоже стало бы не по себе.

День ото дня синьор да Винчи выглядел все более усталым. Наверное, он догадывался, как относится мама к его пребыванию в доме. Всякий раз, когда старик пытался поговорить с папой, он уходил ни с чем — папа был так занят книгой, что у него не было времени для гостя.

Мы с близнецами старались уделить старику как можно больше времени, но ему этого было недостаточно. Старик продолжал петь свои печальные песни, запершись в комнате, а потом шел в сараи и работал. Бывало, он трудился ночь напролет при свете одной-единственной лампочки, свисавшей со стропила.

Когда старик не был ничем занят, он мог часами рассказывать мне разные разности на языке, которого я не понимал. Одновременно он рисовал мой портрет. Игрушечного тигра близнецы впоследствии потеряли летом в дождливый день, а вот портрет хранится у меня по сию пору.

Иногда я находил синьора да Винчи в подвале, где он с грустью рассматривал свои многочисленные машины и механизмы. Видимо, он догадывался, что жить ему здесь осталось недолго и он не успеет завершить начатое. Случалось, я заставал его, когда он перелистывал детскую книгу об авиации, взятую у близнецов, или поглаживал рукой крыло нашего автомобиля. Взгляд у него при этом был отрешенный. Ему так много хотелось сделать!

Я до сих пор считаю его проект подводного костюма довольно удачным. Среди прочих механизмов и приспособлений он смастерил компактную герметичную капсулу с отделениями для рук и ног, в которой мог поместиться человек. То был прототип гидрокостюма для передвижения под водой.

Однажды в субботу — помнится, был теплый день — мы с синьором да Винчи, захватив близнецов, отправились к ручью, к тому месту, где он особенно глубок. Старик помог Ричарду надеть гидрокостюм, и он спустился под воду.

Понятное дело, мама сильно переволновалась, когда мы на руках внесли Ричарда в кухню, положили на стол и начали делать ему искусственное дыхание. И все же ей не следовало так себя вести. Она бросилась вверх по лестнице в комнату да Винчи и принялась швырять оттуда пожитки гостя прямо в холл.

— Пришел конец моему терпению! Слышите? — кричала она, наскакивая на старика и размахивая рулоном, в который были свернуты его рисунки. — Вы… вы — убийца! — тонко выкрикнула она. Мама не замечала, чти старик пытается сунуть ей в руку какой-то листок. В конце концов она взяла листок — это был новый рисунок гостя — и, не выпуская из рук рулон, разорвала, даже не удосужившись на него взглянуть. А Леонардо нарисовал специально для нее необыкновенно красивого ангела… Мама принялась между тем таскать вещи гостя к парадному входу, а когда старик потянул ее за рукав, желая успокоить, она резко обернулась к нему и визгливо крикнула:

— Убирайся вон!

Потом она убежала в библиотеку и разрыдалась, — наверное, понимала, что грубо вела себя с гостем, который был таким великим человеком.

Синьор да Винчи, обескураженный и оскорбленный, направился тем временем к папе. Ему и нужно-то было всего ничего — несколько приветливых слов, но папа был занят книгой и не желал отрываться от нее ни на минуту даже ради синьора да Винчи. Так что гостю пришлось повернуться кругом и выйти вон через боковую дверь. Мне хотелось последовать за стариком и утешить его, но тут в комнату с воплями ворвалась мама. Я стал невольным свидетелем семейной сцены.

— Уинстон, он должен куда-нибудь уехать, куда угодно… Пожалуйста, Уинстон!.. — рыдала она.

Но папа не соизволил поднять голову от рукописи, он даже не заметил маминого присутствия. Тогда мама издала новый душераздирающий вопль — так кричат глубоко уязвленные женщины — и заявила:

— Уинстон! Он хотел утопить нашего ребенка!

— Вот неблагодарный! — сказал он. — Если бы не моя книга…

— Твоя книга… — передразнила мама, близкая к истерике.

— Хорошо, хорошо, Лилиан! — торопливо согласился папа, который готов был на все, лишь бы успокоить маму. — Мы что-нибудь придумаем…

И они начали прикидывать, как им ловчее отделаться от синьора да Винчи. Мне стало настолько не по себе, что я поспешил выйти из комнаты.

Я уселся на заднем крыльце и постарался успокоиться. Вдруг двери сарая с силой распахнулись, и я увидел в чердачном окне силуэт, походивший очертаниями на птицу феникс. Огромные яркие крылья оглушительно хлопали. По всей их поверхности шли небольшие отверстия, которые то открывались, то закрывались. Сквозь них виднелась алюминиевая фольга, синтетическая пленка, перья и какие-то блестящие штуковины, которые переливались, словно драгоценные камни. Я смотрел на вздымавшиеся и будто дышавшие, как у какой-то фантастической бабочки, крылья, на человеческую фигуру в обрамлении этих крыльев, в богатом, украшенном драгоценностями старинном костюме, и не сразу сообразил, что передо мной синьор да Винчи, решивший покинуть нас навсегда.

Его седые волосы успели снова отрасти — папа не удосужился подстричь старика вовремя, и теперь эти белые пряди развевались по ветру. Глаза старика сверкали, на лице застыло горделивое выражение. Думаю, меня он даже не заметил, когда ступил на подоконник и сделал широкий взмах крыльями, от которого затрепетали кусты на заднем дворе. Затем он с громким шумом взлетел и быстро исчез в вышине.

Куда старик улетел, неведомо, но сделал он это как-то очень по-своему. Я представил себе, как он все выше и выше поднимается в голубое небо, до самой верхней границы, где начинается эта голубизна. И куда бы он во попал, он найдет себе миллион разных дел и сделает их первым, непременно раньше других. Он отыщет место, где люди его поймут и где он сможет беспрепятственно завершить все начатое.

Мама была так расстроена случившимся, что изорвала все черновики папиной книги, чему я очень обрадовался. Сам папа никогда не узнает, куда девался синьор да Винчи, и поделом ему. Первые несколько дней после исчезновения нашего гостя близнецы по привычке выносили во двор золотого тигра, играли с ним и плакали. Но они еще маленькие и скоро обо всем забыли.

Я по-прежнему храню карандашный портрет, выполненный синьором да Винчи. Иногда мне хочется показать его учителю рисования в вечерней школе, но я опасаюсь, как бы с рисунком чего не случилось. Поэтому я не спешу извлекать его из потайного места, и, кроме того, мне ведь все равно никто не поверит.

Амброз Бирс

Изобретательный патриот

Добившись аудиенции у Короля, Изобретательный Патриот вытащил из кармана бумаги и сказал:

— Рассчитываю на благосклонность Вашего Величества. Я разработал формулу брони, которую не сможет пробить ни один снаряд. Если мои броневые плиты поступят на вооружение Королевского флота, наши боевые корабли станут неуязвимыми, а следовательно, непобедимыми. К проекту приложены отзывы министров Вашего Величества, в которых подтверждается ценность данного изобретения. Я готов уступить свои права на него за один миллион тумтумов…

Просмотрев представленные бумаги. Король отложил их в сторону и пообещал приказать лорду Главному Казначею Тайной Канцелярии выдать изобретателю один миллион тумтумов.

— А здесь, — сказал Изобретательный Патриот, извлекая новые бумаги из другого кармана, — находятся чертежи изобретенной мною пушки, которая пробивает эту непробиваемую броню. Император Банги — родной брат Вашего Королевского Величества — весьма заинтересован в том, чтобы приобрести эти чертежи. Однако верность трону Вашего Величества и Вашей особе заставила меня предложить эту пушку вначале Вашему Величеству. Цена — один миллион тумтумов.

Получив заверение насчет второго чека, изобретатель сунул руку в третий карман со следующими словами:

— Ваше Величество, цена пушки, снаряды которой сокрушают любые укрепления, была бы намного выше, если бы не то обстоятельство, что ее снаряды можно заставить отскакивать рикошетом за счет особого метода обработки броневых плит новым…

Тут Король сделал знак приблизиться Главному Распорядителю Двора.

— Обыщите этого человека! — приказал он. — И доложите мне, сколько у него карманов.

— Сорок три, сир, — сказал Распорядитель, закончив обыск.

— Взываю к милости Вашего Величества! — в ужасе вскричал Изобретательный Патриот. — Но в одном из карманов у меня табак!..

— Возьмите его за ноги и хорошенько встряхните, — приказал Король. — Выдайте ему чек на сорок два миллиона тумтумов, а затем казните его! Издайте также указ о том, что с сегодняшнего дня изобретательство объявляется государственной изменой!

Эдвард Д. Хок

Самый лучший зоопарк

В августе, ближе к двадцать третьему числу, дети старались вести себя примерно. Именно в этот день раз в году на Землю прилетал огромный космический корабль серебристого цвета, привозивший межпланетный зоопарк профессора Хьюго. Корабль совершал посадку неподалеку от Чикаго, и зоопарк открывался для посетителей лишь на шесть часов.

Еще до рассвета возле него выстраивались длиннейшие очереди — дети и взрослые. Каждый сжимал в руке заветный доллар, предвкушая радость увидеть нечто необыкновенное, и гадал, каких невиданных зверушек профессор доставит сюда на этот раз.

В прошлые годы им показывали трехногих тварей с Венеры, высоких поджарых марсиан, а то и — откуда-то из глубин Вселенной — змееподобных монстров. Сейчас, когда длиннющий космический корабль неторопливо приземлился на ракетодроме, обслуживавшем сразу три города, на самой окраине Чикаго, люди с трепетом наблюдали за тем, как экраны в бортах корабля поползли вверх, открывая взорам собравшихся знакомые металлические решетки. В клетках находились невообразимые уроды, какие могут пригрезиться лишь в кошмарном сне, — приземистые, похожие на лошадей и одновременно на пауков животные. Они производили резкие неожиданные движения и без умолку переговаривались пронзительными голосами.

Земляне столпились у клеток. Между тем помощники профессора Хьюго, не теряя времени даром, собирали приготовленные доллары, а вскоре и сам достопочтенный профессор предстал перед публикой — в цилиндре и с накидкой радужных тонов на плечах.

— Жители Земли! — сказал он в микрофон.

Шум толпы утих. Профессор продолжал:

— Жители Земли, в нынешнем году за свой доллар вы получите истинное наслаждение: вы увидите редко встречающихся лошадей пауков, населяющих планету Каан, мы доставили их сюда с огромными трудностями, преодолев миллионы космических миль. Подходите ближе, разглядывайте их, изучайте, слушайте их голоса, расскажите о них своим друзьям. Но поторапливайтесь! Корабль стартует через шесть часов!

Люди медленно продвигались мимо клеток, испытывая одновременно отвращение и восхищение при виде столь необычных созданий, которые напоминали лошадей, но, подобно паукам, могли ловко взбираться по вертикальным стенам.

— За такое зрелище в самом деле доллара не жалко, — сказал один из зрителей, направляясь к выходу. — Пойду-ка домой и приведу жену.

Людской поток не иссякал весь день; мимо клеток, вмонтированных в борта корабля, прошло десять тысяч человек. Через шесть часов профессор Хьюго снова взял в руки микрофон.

— Настало время старта, но мы вернемся на будущий год в этот же день. Если наш зоопарк вам понравился, позвоните своим друзьям в других городах и расскажите о нем. Завтра мы приземлимся в Нью-Йорке, а на следующей неделе побываем в Лондоне, Париже, Риме, Гонконге и Токио. Потом отправимся на другие планеты!

На прощание профессор помахал собравшимся рукой, а когда корабль оторвался от Земли, многие говорили во всеуслышание, что нынешний зоопарк был лучшим из тех, которые им до сих пор доводилось видеть…

Два месяца спустя, посетив еще три планеты, серебристый корабль профессора Хьюго опустился наконец среди знакомых выщербленных скал планеты Каан. Необычные создания — пассажиры корабля, напоминавшие лошадей и пауков одновременно, — не замедлили покинуть клетки. Профессор Хьюго напутствовал их ободряющими словами, после чего они разбрелись кто куда, торопясь в свои обиталища.

В одном из них мама-кааниха с радостью встречала своих супруга и отпрыска. Она шумно их приветствовала и поспешила обнять.

— Пока вас не было, время тянулось так медленно, — сетовала она. — Вам понравилась экскурсия?

Супруг утвердительно кивнул:

— Наш малыш в восторге от путешествия. Мы посетили восемь планет и чего только ни повидали!

Малыш взбежал боком по стене пещеры.

— Интереснее всего было на планете, которая называется Земля, — пропищал он. — Тамошние существа прикрывают кожу одеждой и передвигаются на двух ногах!

— А они не опасны? — спросила мать.

— Нет, — заверил ее супруг. — Мы были защищены от них решетками и из корабля не выходили. В следующий раз ты должна полететь с нами. Такое зрелище стоит девятнадцати коммоков, которые мы отдали за экскурсию.

Малыш поддакнул, кивнув головой:

— На Земле — самый лучший зоопарк…

Мэгги Нэдлер

Последнее новшество

В тот самый момент, когда эта женщина переступила порог нашего магазина, я сразу понял, к какому именно типу она принадлежит: живущая в пригороде пресыщенная супруга богатого бизнесмена, который часто отлучается из дома, а ей некуда девать свободное время. Старше пятидесяти, дебелая, с излишком косметики на лице, имевшем раздраженное выражение как следствие злоупотребления коктейлями. Покрой платья и старательно уложенные, подцвеченные волосы выдавали ее — от них исходило ощущение довольства.

Я подошел к посетительнице.

— Чем могу служить, мадам?

— Мне хотелось бы купить телевизор, — отвечала мадам голосом, привыкшим повелевать. — Называется “Супра”. Последняя модель.

“Супра-Икс” — добрый знак. Я старался, чтобы выражение лица не выдало моей заинтересованности. Мы не должны были упоминать об этой особой новинке в присутствии клиентов, если, разумеется, сами они о ней не заговаривали.

— Хорошо. Пройдемте, пожалуйста, сюда.

Мы вступили с ней в райский уголок, заставленный разнообразными изделиями современной техники, которые предлагались вниманию покупателя. Миновав его, мы очутились в секции телевизоров.

— Вот мы и пришли. Вы имеете представление об интересующей вас модели?

— Никакого.

Голос ее звучал вызывающе:

— Так покажите мне эту модель!

Слегка нервничая, я снял телевизор с верхней полки стеллажа и поставил перед ней.

— Будьте любезны. — Я пустил в ход свою наиболее обворожительную улыбку. — Перед вами — “Супра-Икс”. Самая последняя и, без сомнения, лучшая модель. Ни одна другая фирма не способна выпустить ничего подобного. Прежде всего соблаговолите обратить внимание на исключительную легкость этого аппарата. Всего десять фунтов. Его можно повесить на стену, на крючок либо установить на ножки (вот я их выдвигаю) и очень легко переставить с места на место. Он так же удобен, как и портативный телевизор. Обеспечивает высококачественный прием изображений вне дома…

— В самом деле?

Тон ее был по-прежнему властным, но видно было, что она заинтересовалась. Тем временем я готовился пустить в ход все свое искусство.

— Но это далеко не главные достоинства “Супра-Икс”.

Я включил телевизор. Экран вспыхнул яркими красками. Показывали какое-то празднество: мимо проплывали огромные плоты, увитые гирляндами цветов, на которых восседали миловидные девушки.

— Цвет воспроизводится очень точно, — втолковывал я ей. — А вот устройство, которым вы, вероятно, вряд ли будете слишком часто пользоваться.

Я повернул переключатель, а изображение тотчас померкло, превратилось в черно-белое.

— Тем не менее, — продолжал я, — бывают случаи, когда им стоит воспользоваться. Оно обеспечивает улучшенный прием программ, которые все еще передаются в черно-белом изображении, например старые фильмы.

Я снова переключил изображение на цвет, повертел другой регулятор.

— Вот наше третье новшество.

Она кивнула, явно находясь под впечатлением, потом вдруг отпрянула, когда одна из девушек швырнула в зрителей букет желтых роз: казалось, цветы буквально вылетели из экрана. Я принялся вращать переключатель каналов, пока не разыскал музыкальную программу.

— Абсолютное стереофоническое воспроизведение звука. Эффект может быть усилен, если добавить второй динамик за номинальную стоимость.

Покупательница вновь кивнула, и я почувствовал прилив оптимизма. Я прошелся по всей гамме оставшихся достоинств аппарата, упомянув напоследок, что гарантия дается на все время, пока аппарат существует, и стал ждать реакции. Последовала пауза.

Потом, тщательно подбирая слова, дама сказала:

— Насколько мне известно, в этой модели имеется еще одно, особое новшество, о котором вы пока ничего не рассказали.

Итак, наступил желанный миг.

— Да, — подтвердил я. — В некоторых из наших моделей “Супра-Икс-14 Делюкс” имеется дополнительное новшество, о котором вы изволили упомянуть. Но не в этом аппарате, который мы только что смотрели, а в специальной модели, находящейся в нашей демонстрационной комнате. Желаете на нее взглянуть?

Она пожелала, невнятно пробормотав что-то, и я провел ее в крохотную, завешанную тяжелыми портьерами кабину. Новейшая модель “Супра” находилась там, настроенная на уже виденное нами празднество. Я нажал на кнопку сбоку, обозначенную одной буквой “С”. На экране заплясали абстрактные фигуры помех. Я повращал диск настройки — появилось новое изображение: двое мальчиков за шахматной доской, склонивших курчавые головы в блаженном сосредоточении.

— Тимми! — раздался вдруг резкий голос. — Пришел мистер Клейн. Время начинать урок музыки. Пусть Джоди идет домой.

— Ох, мамочка…

Раздраженная дама бросила на меня нетерпеливый взгляд.

— Вы не могли бы поймать что-нибудь другое? — требовательным тоном сказала она.

Я поколдовал над диском. Опять помехи. Неожиданно возникла новая сцена. На сей раз это была спальня. Миловидная молодая полуодетая брюнетка сидела перед ночным столиком, нервно теребя пальцами изумрудное ожерелье; она старалась избегать взгляда стоявшего перед ней разъяренного мужчины средних лет.

— Я не делал тебе такого подарка! — бесновался мужчина. — Откуда у тебя ожерелье? Отвечай, потаскуха!

На женщину обрушился поток таких выражений, что даже в нынешний просвещенный век и то их редко услышишь по американскому телевидению в дневное время. В этом месте я благоразумно выключил телевизор.

— Как видите, — улыбнулся я, — вас ожидают часы приятного созерцания. Это мы вам гарантируем.

Глаза моей покупательницы заблестели от возбуждения.

— Скажите, — настойчиво допытывалась она, — всегда ли я смогу выбрать программу по вкусу? Или…

— Модель “Супра” работает в некотором роде как любительский радиоприемник, — пояснил я. — Не обходится без определенного элемента случайности. Но именно это больше всего и привлекает. А когда вы попрактикуетесь, то убедитесь, что сумеете без труда настраиваться на специальные передачи, которые вас более всего интересуют.

— Сколько всего выпущено таких приемников? — захотелось ей знать.

— Количество их очень невелико, в настоящее время лишь несколько сотен, сконцентрированных главным образом здесь, в районе Нью-Йорка. Как вы догадываетесь, мы поставляем их весьма избранной клиентуре. Иметь такой телевизор означает задавать тон другим. Однако популярность их растет. Могу поклясться, что это так.

Глаза ее снова возбужденно заблестели.

— Скажите мне, как это вам удается?

Я бросил на нее взгляд, исполненный достоинства.

— Думаю, это так очевидно, мадам: некоторые объекты находятся, что называется, “под наблюдением”.

— Да, но как вам удается этого добиться?

— Вот это, осмелюсь сказать, — секрет фирмы. — Я весь внутренне напрягся. — Итак, вы решились?

И без того было ясно, что она уже решилась.

— Сколько стоит этот телевизор?

Я взглянул ей прямо в глаза.

— Пятьдесят тысяч долларов.

Она даже глазом не моргнула.

— Беру. Я выпишу чек на счет вашей фирмы. Можете позвонить в мой банк, они подтвердят.

— Прекрасно. Желаете, чтобы вам доставили телевизор на дом? Или вы предпочитаете…

— Думаю, я просто захвачу его с собой, — сказала она. — Ведь, в конце концов, он такой легкий…

— Как вам будет угодно. Одну минуту, я достану вам другой аппарат. Этот мы демонстрируем клиентам.

Я порылся среди груды картонных коробок на полу.

— Ах да, вот еще что. Если когда-либо возникнет необходимость в осмотре или ремонте — что вряд ли может случаться часто, — но если это все же произойдет, пригласите представителя нашей фирмы. Не позволяйте никому даже пытаться наладить телевизор, каким бы высококвалифицированным специалист ни казался. “Супра” — аппарат очень сложный. Стоит лишь неправильно открыть заднюю стенку, и он уже будет поврежден.

— Понимаю.

Мы побеседовали еще немного, и сделка завершилась. Затем дама вышла на улицу, с торжествующим видом унося свою покупку.

Едва за ней закрылась дверь, ко мне подошел мой новый босс Дж. Т.

— Ну, — сказал он, отеческим жестом опуская руку на мое плечо. — Неплохое ты провернул дельце, а ведь всего второй день на работе. Думаю, Джордж, дело у тебя пойдет.

— От меня тут вряд ли что зависит, — возразил я. — Вы верно подметили, что эта модель сама себя продает.

— О, нельзя недооценивать важности умелой игры при обработке клиента, любого клиента. Хотел бы я знать, как прореагирует ее муженек, когда узнает, сколько она выложила. Придется посмотреть нынче вечером.

— Улыбнитесь, леди, на вас нацелена скрытая камера, — хихикнул я. — Вы хотите сказать, сэр, что об этом пока еще никто не догадался?

Он пожал плечами.

— Возможно, один или двое. Никто мне в этом не сознавался. Люди, покупающие подобные вещи, как правило, не имеют инженерного образования. Их помыслы направлены по иному руслу. В конце концов, передающая камера работает лишь тогда, когда телевизор выключен, а что может выглядеть более безобидно, чем выключенный телевизор? Но если, предположим, кто-то и догадается? Что он станет делать, кроме как держать язык за зубами? Это невинное развлечение действует как наркотик, сами знаете.

— Но Федеральная комиссия связи, возможно…

— Возможно. Но к тому времени мы все разъедемся по белу свету. Мне, например, всегда хотелось побывать в Южной Америке.

Он снова включил телевизор, и снова на экране появилась роскошная спальня. Теперь женщина была одна; она рыдала, лежа на постели, и прижимала ладонь к багровому кровоподтеку на щеке. Дж. Т. сказал мне что-то, но я не разобрал: все мое внимание было сосредоточено на экране и на моих думах о причитающихся мне комиссионных.

Ведь если дело пойдет так споро, мне недолго придется ждать, прежде чем я смогу купить себе такой же телевизор.

Эрик Кросс

Порошок невесомости

— Был один из тех мартовских дней, — сказал Тим Тимоти Тим, — если память мне не изменяет, двенадцатое число, когда, хоть ты тресни, дым все равно шел вниз по трубе и валил в комнату, да так, что не было видно, куда подвесить чайник. В то время, — продолжал он, — я нанял человека по имени Алойсиус Маккафферти Кеоф, который помогал мне по дому. Он был осиротевшим гномом, и я призрел его в минуту слабости. Сказать, чтобы в доме от него было много проку, так нет, но он был мастер по части всевозможных гномьих хитростей, которые могли пригодиться в трудную минуту.

— Чтоб этому дыму провалиться! — сказал я Алойсиусу, когда терпение мое стало иссякать. — Вот предложить бы правительству — все они там любят рассуждать о своих полномочиях и о том, на что они способны, — провести через парламент закон о правилах поведения обыкновенного дыма, чтобы он не безобразничал и шел в нужном направлении.

— Им это не под силу, — отвечал Алойсиус, — ведь они в таком деле ничего не смыслят. Они и о людях-то судят лишь по книгам, а уж о явлениях природы и понятия не имеют.

— Охотно согласился бы с тобой, — заметил я, — но кто может похвастаться такими знаниями?

— Я сам, — отвечал он. — Все дело в том, чтобы постигнуть противоположности. Мир в целом — не что иное, как сочетание противоположностей. Существует день и существует ночь. Существует жара и существует стужа. Существует мужчина и существует женщина. Нет ни единой вещи, которой не соответствовала бы правильно понятая противоположность. И секрет успеха в познании всех этих явлений зависит от того, чтобы не было слишком много одной противоположности и слишком мало другой.

— Чертовски красивая проповедь! Однако дым все еще валит в комнату…

— Как раз к этому я и подхожу, если только у вас хватит терпения меня выслушать. Когда что-нибудь происходит неподобающим образом, первым делом нужно попытаться обнаружить обе противоположности. А что касается этого дыма, то в нем слишком много одной противоположности и слишком мало другой: чересчур много силы тяжести и недостаточно ее противоположности — невесомости.

— Вопреки всей твоей философии дым, вместо того чтобы подниматься, продолжает идти вниз. Все это пустая болтовня.

— Я придаю словам столь же малое значение, как и вы сами, а может, и того меньше, но мысль — это суп, а мясо, как известно, подают позже.

Сказав это, он направился к огромных размеров сундуку, который привез в дом в качестве багажа и теперь держал в чулане, под лестницей. Несколько минут он рылся в его глубинах, наконец извлек оттуда какой-то пузырек и протянул его мне.

— Держите, — сказал он, — здесь решение вашей проблемы.

В пузырьке был серый порошок, по виду напоминавший обыкновенную пыль. По окружности бутылочки шла наклейка с надписью: “Порошок невесомости. Тщательно посыпать до, после или во время еды. Без надобности не употреблять”.

— Хм, хм! — буркнул я, прочитав надпись. — Что это означает, если отбросить медицинскую тарабарщину?

— Как раз то, о чем мы говорили, если вы вообще хоть что-нибудь поняли. Здесь — решение проблемы дыма. Внутри закупорена невесомость — противоположность силы тяжести.

С этими словами он взял у меня пузырек, откупорил его и бросил щепотку порошка в огонь. Не успел я опомниться, как дым в то же мгновение рванулся вверх по трубе, словно за ним гналось судебные исполнители. С этой минуты он нас больше не беспокоил. Сделав доброе дело, Алойсиус повесил над огнем чайник.

Чем дольше я обо всем размышлял, тем больше сожалел о том, что столь полезное вещество пребывает в пузырьке в полном бездействии и не находит себе достойного применения. Мы вместе ломали голову, как бы употребить его во благо человечеству, однако во всех наших идеях обнаруживался какой-нибудь изъян, ибо совершить доброе дело — одна из самых сложных в мире задач.

Но довольно скоро в нашем округе подошло время выборов, и были выдвинуты две кандидатуры: одного кандидата звали Хенниген, другого — Финнеган. Финнеган был человеком, за которого проголосовал бы любой, находящийся в здравом уме, поскольку такие, как он, не станут утруждать себя сомнительной деятельностью вроде принятия новых парламентских законов. Он был сговорчивый, добродушный, мухи не обидит. В политику он попал случайно и нашел эту деятельность приятной, а деньги — легкими.

Хенниген же был человеком, который в случае его избрания с помощью различных законов и постановлений вывернул бы нас всех наизнанку и поставил бы с пор на голову, так что все мы превратились бы в ходячих праведников, не знающих радостей жизни.

Однажды вечерком, сидя у огня, мы все это обмозговали и выработали грандиозный план, а также совершили необходимые приготовления.

Накануне дня выборов Хенниген должен был провести заключительную встречу с участием многочисленных избирателей и выступить с речью в помещении муниципалитета. Мы оба вымыли головы, причесались, пристегнули воротнички, повязали галстуки и, подзаправившись за ужином, отправились на собрание. Пришли мы туда всего полчаса спустя после начала сбора, так что в зале было еще немноголюдно. Алойсиус, при его небольшом росточке, смог незаметно пробраться вперед и рассыпать немного порошка невесомости по переднему краю сцены.

Вскоре после того, как объявили о начале собрания, толпа повалила в зал и стала рассаживаться, а организаторы заняли места на возвышении. Вид у них был виноватый, словно ни один из них не явился бы на собрание в тот вечер, не займи он у Хеннигена деньги и не решаясь ему отказать. Последним на сцену поднялся сам Хенниген, державшийся, как и подобало настоящему Хеннигену, а нужно вам заметить, что более серьезное обвинение предъявить человеку трудно.

Толпа принялась кричать “ура!” и — развлечения ради — кидать на сцену всякую всячину. Тут Хенниген приблизился к краю сцены и начал речь. Болтал он довольно долго и даже стал повторяться, но больше ничего с ним не происходило. Я уже было подумал, не отсырел ли порошок, тогда вечер пропал бы для нас даром, как вдруг Хенниген — у-у-у-х! — шумно вспорхнул, словно фазан, и с треском ударился головой о потолок.

Собравшиеся страшно удивились, но больше всех — сам Хенниген, который, потирая ушибленную голову и дрыгая ногами, парил теперь в вышине и не имел ни малейшего понятия о том, что же такое с ним приключилось. Задрав головы, с широко разинутыми ртами все глазели на кандидата — ведь это было почище любого цирка.

— Снимите меня! — орал Хенниген. — Тащите лестницу! Приведите полицию! Вызовите пожарную команду!

Кто-то из президиума бросился вон и разыскал лестницу, но она оказалась коротковатой. Кто-то другой раздобыл веревку и стал бросать конец Хеннигену, пока тот не поймал ее и не уцепился за нее как следует. Затем Хеннигена быстро спустили вниз, словно флаг после окончания торжественной церемонии. Когда он наконец очутился на земле, председатель собрания взял со стола стакан и наполнил его виски, забыв разбавить водой. Едва Хенниген это увидел — и кто бы посмел осудить его за это, — он схватил стакан и… отпустив веревку, снова взлетел, словно жаворонок, к самому потолку. Толпа веселилась от души: это была лучшая политическая встреча в графстве за многие годы.

Хеннигену снова бросили веревку и снова спустили его вниз, на сей раз обвязав концом веревки ножку стола, так что Хенниген продолжал свои разглагольствования на привязи, словно старая коза. Однако невесомость не прекращала единоборства с силой тяготения и постепенно одерживала верх, так что натянутая веревка внезапно лопнула, и Хенниген снова взмыл вверх.

К этому времени толпа уже вовсю наслаждалась происходившим, слышались выкрики: “Хенниген, вверх! Давай, Хенниген!” — словно он был заводной игрушкой. Начинало казаться, что мы с Алойсиусом причинили своему округу больше вреда, чем принесли пользы, поскольку большинство собравшихся, естественно, было бы только радо проголосовать за человека, который доставил им в тот вечер столько удовольствия. А ведь, согласитесь, не всякий политик станет в угоду избирателям взлетать к потолку, когда толпа начинает вопить: “Хенниген, вверх!”

Когда Хеннигена снова стащили вниз и привязали, на этот раз веревкой потолще, он продержался всего около трех минут, после чего веревка опять лопнула, и Хеннигена потащило вверх. Нужно было слышать, как неистовствовала толпа: “Хенниген! Давай, Хенниген! Хенниген всех превзошел на выборах!” Снова стащили его вниз и снова привязали, но теперь он пробыл здесь всего минуту, прежде чем врезался головой в потолок. Председатель решил, что даже в хорошем деле нужно знать меру, и при всеобщей суматохе распустил собрание.

Так закончилось веселье. И самыми печальными людьми в зале оказались мы с Алойсиусом: задумали-то мы доброе дело, а нанесли один только вред, ведь ясно было, за кого люди проголосуют на следующий день. Однако печальными мы были лишь в силу нашего неведения, на самом же деле ничто еще не закончилось. Можно сказать, это было только начало. Мы не придали должного значения тому факту, что пока Хенниген выступал на сцене, порошок невесомости активно проникал в подошвы его ботинок, подготавливая таким образом почву для еще более серьезных последствий этого вечера.

В конце концов подстраховываемый веревкой Хенниген направился через весь зал к выходу, а держал ее один из членов президиума, который шел следом. Однако держал он веревку как-то бездумно, скорее уже по привычке. Когда оба они очутились посреди зала, какой-то парень, находившийся еще под впечатлением событий этого вечера, приблизился к ним и довершил начатое. Он выхватил из кармана нож и перерезал веревку, которая соединяла идущих. Хеннигена незамедлительно подбросило вверх. Но теперь он не ударился о потолок. Перерезавший веревку — нужно отдать ему должное — был себе на уме. В центре потолка находился округлой формы люк, которым обычно пользовались для вентиляции во время вечерних заседаний муниципалитета. Парень решил, что забавнее всего будет перерезать веревку… как раз под самым люком!

В мгновение ока Хенниген пронесся сквозь открытый люк и устремился в ночное небо. Люди, толпившиеся снаружи, рассказывали, что это было самое великолепное зрелище, какое им только довелось видеть за всю свою жизнь. Ночь была светлой и ясной, и можно было наблюдать, как Хенниген мчался, подобно ракете, все быстрее и быстрее, пока не превратился в крошечную точку, которую способны были различить лишь люди с очень острым зрением.

На следующий день Хенниген на выборы не явился, а, где он находился, было известно только ему самому, а адреса он не оставил. Финнеган с легкостью одержал победу в избирательной кампании и в данный момент наслаждается прекрасным, хорошо оплачиваемым отдыхом в парламенте.

Некоторое время в округе судачили только о том, что могло приключиться с Хеннигеном. Одни полагали, что все произошло из-за того, что в Хеннигене скопилось слишком много горячего воздуха, другие, напротив, относили все за счет какого-то порошка, которым пользовалась его жена, известная тем, что пекла необыкновенно воздушные торты. И тех, и других мы оставили в неведении.

Школьный учитель — ходячая энциклопедия, — который знал о Гебридских островах и разных планетах больше, чем о пороге собственного дома, сообщил тем, кто склонен был его слушать, что Хенниген будет лететь по прямой до тех пор, пока не возвратится в ту точку, откуда стартовал. Однако немногие поверили в мудрые предсказания учителя.

Прошли годы, и жена Хеннигена в один прекрасный день обнаружила у себя настойчивое стремление снова выйти замуж и потому обратилась в суд, чтобы в соответствии с законом ее мужа признали умершим. Но суд не в силах был ей помочь, поскольку судьи знали о том, умер Хенниген или жив, не больше, чем она сама.

Прошло еще некоторое время, и дело было почти забыто, как вдруг однажды вечером на заседании муниципалитета в том самом зале, откуда Хенниген когда-то вылетел, словно воздушный шар, под досками пола послышались удары и возня. Присутствовавшим пришлось обменяться мнениями по поводу того, что же происходит.

Кто-то вспомнил, как много лет назад школьный учитель предсказал, что Хенниген вернется на то самое место, откуда улетел, только с противоположной стороны. Некоторые придерживались мнения, что под полом возится Хенниген, другие настаивали на том, что там скребутся крысы. Обе фракции схватились не на шутку. В конце концов пришлось поставить вопрос на голосование: вскрыть пол или оставить все как есть?

Голоса разделились поровну, а председатель заявил, что вообще воздерживается от голосования, поскольку не желает изображать из себя Соломона, высказавшись в пользу либо Хеннигена, либо крыс. По его глубокому убеждению, если Хенниген замыслил вызвать свару — пусть сам ищет выход, это у него получится лучше, чем у любой крысы, а если виноваты крысы — так членам муниципалитета они осточертели еще во время заседания.

Рэй Рассел

Комната

Крейн проснулся от того, что мозг его, казалось, насквозь пронзил рекламный мотив “Пенящаяся зубная паста “Тингл”. Он догадался, что фирма “Тингл”, должно быть, перекупила у фирмы “Слипку” время ночных передач. Взглянув на репродуктор “Слипку”, встроенный в стену рядом с его подушкой, Крейн нахмурился. Потом бросил взгляд на потолок: на нем пока ничего не было. Должно быть, еще довольно рано, объяснил он сам себе. Когда же наконец на потолке словно нехотя замерцала реклама фирмы “Коффиц”, он опустил глаза и выбрался из постели. Он старался не глядеть на рекламу, напечатанную на простынях, наволочках, одеялах, на его халате и стельках его тапочек. Как только ноги Крейна коснулись пола — включился телевизор. Выключался он сам, автоматически, в десять вечера. Крейн мог по своему желанию свободно переключать программы, однако он не видел в этом никакого смысла.

Он зажег свет в ванной — и телепередача мгновенно переместилась туда. Он погасил свет и совершил свой первый утренний ритуал в потемках. Но для того чтобы побриться, ему требовалось электричество, и, как только он включил свет, телепередача в ванной возобновилась. Едва он начал бриться, как зеркало принялось мерцать каждые три секунды. Это не могло помешать ему бриться, однако Крейн поймал себя на том, что размышляет о разрекламированных добродетелях фирмы “Титанг”, с которой конкурировала “Коффиц”. Несколько мгновений спустя он уже читал на листках туалетной бумаги объявления дня: о безотказном слабительном, действующем исключительно мягко, а также о болеутоляющем средстве “Стоп”, имевшем привкус кукурузного виски.

Крейн одевался, когда зазвонил телефон. Пусть себе звонит. Он знал, что стоит ему взять трубку, как он услышит: “Доброе утро! Вы уже ели “Краккеруни”? В них — множество протеина и…” Или как вариант: “Зачем ждать, когда пришлют призывную повестку? Поступайте на службу сейчас же, по своему усмотрению, и воспользуйтесь следующими льготами для добровольцев…” Или: “Погода действует на ваше самочувствие? Болезни коронарных сосудов сердца убивают четырех человек из пяти! Ранние симптомы болезни следующие…”

И в то же время Крейну могли звонить по неотложному личному делу. Он поднял трубку и сказал:

— Алло.

— Привет, — ответил вкрадчивый, с хрипотцой женский голос.

— Боб?

— Да.

— Боб Крейн?

— Да. Кто говорит?

— Меня зовут Джуди. Я знаю вас, но вы меня не знаете. Появлялось ли у вас в последнее время ощущение какой-то тупости, словно вы не в своей тарелке?

Он положил трубку. Этот звонок заставил его принять решение. Он достал скомканную бумажку из ящика письменного стола. На узкой полоске был записан адрес. До сих пор Крейн колебался, следовало ли ему добиваться осуществления задуманного. Но теперь он почувствовал себя уверенно. Он вышел из дома и остановил такси.

В спинке переднего сиденья тотчас вспыхнул экран, и Крейн поймал себя на том, что смотрит передачу “Сок “О-Вестен” на завтрак”. Он развернул газету, оставленную предыдущим пассажиром. Крейн не стал задерживать взгляд на напечатанной в четыре краски рекламе фирмы “Глиттеринк” с ее двусмысленными гомосексуалистскими, садистскими, мазохистскими, кровосмесительными и эротическими символами, по попытался сконцентрировать внимание на колонке новостей о начале новой правительственной программы жилищного строительства, однако его попытки игнорировать рекламу “Бриз-Деодоранта”, напечатанную желтым шрифтом по белому полю, оказались безуспешными. Тем временем такси достигло места назначения. Крейн расплатился с шофером, сунув ему банкнот, на одной стороне которого был изображен Авраам Линкольн, а на другой — нагая купающаяся женщина с куском мыла “Смути”.

Крейн вошел в каркасный дом, выглядевший довольно убого, отыскал нужную дверь и нажал на кнопку звонка. Было слышно, как в квартире задребезжал старомодный электрический звонок, а не модный колокольчик, отзванивающий мотивчики вроде “Иит-Миит”, “Джетфлай” или “Криспи-кола”.

Дверь открыла неряшливого вида женщина, которая подозрительно оглядела посетителя и спросила:

— Ну?

— Я… хм… миссис Ферман? Ваш адрес дал мне мой друг Билл Сиверс. Насколько мне известно, — понизил он голос, — вы сдаете комнаты.

— Убирайтесь вон! Хотите, чтобы у меня были неприятности? Я порядочная гражданка…

— Я заплачу, заплачу. У меня хорошая работа. Я…

— Сколько?

— Двести долларов. Это вдвое больше того, что я плачу за квартиру в новом доме.

— Входите.

Женщина закрыла за ним дверь на замок, потом на засов и цепочку.

— Сдается только комната, — сказала хозяйка. — Туалет и душ — в том конце прихожей, помимо вас ими будут пользоваться еще двое жильцов. Мусор выносите сами. Зимой обогревайтесь как знаете. Если нужна горячая вода, гоните еще полсотни. В комнатах готовить не разрешается. Никаких гостей. Плата за три месяца вперед, наличными.

— Я согласен, — торопливо сказал Крейн, потом спросил: — Телевизор выключается?

— Здесь нет телевизоров. И телефона тоже.

— И нет репродуктора фирмы “Слипку”, встроенного в стену, который всю ночь мешает спать? Зеркала не мерцают? И проекторы не укрыты в потолке и стенах?

— Ничего такого здесь нет.

Крейн заулыбался. Он отсчитал за квартплату прямо в грязную ладонь женщины.

— Когда я могу въехать?

Она пожала плечами.

— В любой момент. Вот ваш ключ. Четвертый этаж с фасада. Лифта нет.

Крейн ушел, продолжая улыбаться.

Миссис Ферман сняла трубку и набрала номер.

— Алло? — сказала она. — Докладывает Ферман. У нас новый жилец, мужчина лет тридцати.

— Прекрасно, благодарю, — ответил голос. — Начинайте лечение немедленно, доктор Ферман.

Дэнни Плакта

Оживили…

Грэхем Кракен лежал на смертном одре. Сквозь туман, застилавший глаза, он обшаривал взглядом ставший вдруг необычайно высоким потолок и вслушивался в слова утешения.

— Все шансы на вашей стороне, — говорил врач. Кровать, казалось, напряглась под Кракеном. Пружины матраца стали вдруг жесткими.

— Придет день… — Голос врача доносился до него словно приглушенный металлический звон. — Придет день, когда медицинская наука настолько уйдет вперед, что вас смогут оживить. Тем временем ваше замороженное тело будет в целости сохранено. — Металлический звон становился все глуше. — Придет день, когда наука восстановит ваше тело, и вы будете жить снова.

Грэхем Кракен умер легко, и труп его был заморожен.

Кракену пригрезилось, будто находится он в Майами-Бич, и глаза его открылись. В полутьме комнаты, в которой очнулся Грэхем Кракен, он, поморгав немного, разглядел посетителя, сидевшего подле его кровати.

— Доброе утро, — сказал незнакомец.

Кракен отметил про себя, что посетитель был лысым, пожилым джентльменом с приятным лицом.

— Доброе утро, — дружески отвечал Кракен. — У вас в ушах красивые серьги.

— Благодарю вас, — сказал посетитель. — Это антенны.

— Что?

— Это антенны транзисторных приемников, встроенных в мочки моих ушей.

— Неужто?

— Стерео.

— Великолепно, — сказал Кракен. — Как вы их выключаем?

— Не выключаю совсем, — отозвался посетитель. — Говорите чуточку громче, пожалуйста.

— Виноват, — сказал Кракен. — Не знал.

— Чудесная сегодня погода.

— По правде сказать, я не успел заметить. Кстати, что-нибудь сделано в этом направлении?

— Ну, кое-чего добились на короткое время, — сказал пожилой джентльмен. — Но пришлось отказаться.

— Вероятно, много противоречивых желаний?

— Боюсь, что так.

— Жаль.

Кракен бросил взгляд на окно, завешанное тяжелой шторой. В этот самый момент стекло за шторой разлетелось вдребезги.

— Что это? — спросил Кракен. — Беспорядки?

— Нет, — ответил посетитель. — Сверхзвуковой транспорт.

Запасной лист стекля автоматически вдвинулся на место разбитого.

— Догадываюсь, что у вас множество таких новинок.

— Все как бы само собой происходит.

— Между прочим, — полюбопытствовал Грэхем Кракен, — который теперь год?

— Две тысячи восемьдесят восьмой, — ответил посетитель.

— Да, — заметил Кракен, — бежит времечко.

— Год от года почти ничем не отличается, — пожаловался незнакомец.

— Как насчет денег? — поинтересовался Кракен. — Мое имущество сохранилось?

— Боюсь, что нет, — сказал посетитель. — Мне пришлось заплатить за ваше оживление.

— Очень любезно с вашей стороны, — поблагодарил Кракен. Он заметил, что сквозь штору пробились солнечные блики.

Кракен приподнялся на локте. От этого движения у него закружилась голова.

— Постарайтесь, пожалуйста, не двигаться, — сказал посетитель. — Вам необходимо набраться сил перед пересадкой сердца.

— Как? — Кракен откинулся на подушки. — Разве с моим сердцем что-нибудь не в порядке?

Посетитель неторопливо поднялся.

— С вашим все в порядке, — ответил он, — но мое что-то пошаливает.

Генри Слезар

День экзамена

В семье Джорданов никогда не заговаривали об экзамене до того самого дня, когда их сыну Дики исполнилось двенадцать лет. Именно в день его рождения миссис Джордан впервые упомянула об экзамене в присутствии сына, и ее тревожный тон вызвал раздражение отца семейства.

— Забудь об этом! — резко сказал он жене. — Дики выдержит этот экзамен.

Они сидели за завтраком, и мальчик с любопытством поднял голову от тарелки. Дики был подростком с настороженным взглядом, прямыми светлыми волосами и быстрыми нервными движениями. Он не разобрался, чем была вызвана неожиданная размолвка, но точно знал, что сегодня день его рождения, и ему прежде всего хотелось согласия в доме. Где-то там, в небольшом чулане лежали перевязанные лентами пакеты с подарками, которые только того и ждали, чтобы их распаковали, а в крохотной кухне в подвешенной на стене печи с автоматическим управлением в этот момент готовилось что-то сладкое. Ему хотелось, чтобы день рождения был счастливым, а потому влага в глазах матери и хмурый отцовский взгляд не соответствовали настроению трепетного ожидания, с которым он приветствовал утро.

— О каком экзамене вы говорите? — спросил он.

Мать опустила глаза.

— Это просто проверка умственных способности, которую правительство устраивает детям, достигшим двенадцатилетнего возраста. Тебе такая проверка предстоит ее будущей неделе. Но из-за нее не следует беспокоиться.

— Ты хочешь сказать, что это вроде экзамена в школе?

— Что-то вроде этого, — подтвердил отец, вставая из-за стола. — Отправляйся лучше читать свои комиксы, Дики.

Мальчик медленно побрел в ту часть гостиной, которая еще с младенчества считалась “его” уголком. Он взял со стеллажа комикс, лежавший сверху, но, видимо, разноцветные залихватские картинки не увлекли его. Тогда он поплелся к окну и принялся уныло вглядываться в непроницаемую завесу тумана.

— Почему дождь идет именно сегодня? — спросил он. — Разве он не мог бы пойти завтра?

Отец, развалившийся в кресле, раздраженно зашелестел страницами правительственной газеты.

— Идет, — значит, нужно, вот и все. После дождя хорошо растет трава.

— Почему, отец?

— Потому что растет, вот и все.

Дики наморщил лоб.

— Между прочим, отчего она зеленая, трава?

— Никто не знает, — отрезал отец, но тут же пожалел о своей резкости.

После полудня они отмечали день рождения Дики. Сияющая мать вручила сыну пестрые свертки, и даже отец изобразил на лице улыбку и потрепал сына по голове. Дики поцеловал мать и с серьезным видом обменялся рукопожатием с отцом.

Потом был принесен торт с дюжиной свечей, и на этом празднество завершилось.

Час спустя Дики сидел у окна и наблюдал за тем, как лучи солнца безуспешно пытались пробиться сквозь облака.

— Отец, — спросил он, — до солнца далеко?

— Пять тысяч миль, — отвечал отец.

За завтраком Дики снова заметил влагу в глазах матери. Он не ассоциировал ее слезы с предстоящим ему экзаменом, пока отец вдруг не заговорил на эту тему.

— Послушай, Дики, — начал он, как-то уже слишком сурово нахмурившись, — тебе сегодня предстоит одно дело.

— Знаю, папа. Надеюсь…

— В общем-то беспокоиться не о чем. Каждый день эту проверку проходят тысячи детей. Правительство хочет знать, какие у тебя способности, Дики. Только и всего.

— В школе я получаю хорошие отметки, — как-то неуверенно сказал Дики.

— Здесь — другое дело. Это особая проверка. Понимаешь, тебе дадут выпить жидкость, а потом ты пойдешь в комнату, где установлена специальная машина…

— А что это за жидкость? — спросил Дики.

— Да так, ерунда. На вкус вроде мятной лепешки. Они хотят быть уверенными, что ты говоришь правду. Не то чтобы правительство сомневалось в твоей честности, но прием жидкости гарантирует такую уверенность.

На лице Дики отразились замешательство и страх. Он взглянул на мать, но та успела изобразить на своем лице нечто отдаленно напоминающее улыбку.

— Все будет хорошо, — заверила она сына.

— Конечно! — подхватил отец. — Ты славный мальчик, Дики, проверку ты пройдешь. А потом мы вернемся Домой и отпразднуем это событие. Хорошо?

— Да, — согласился Дики.

Они вступили в здание Правительственной Службы Просвещения за пятнадцать минут до назначенного часа. Ступая по мраморным плитам, пересекли огромный вестибюль с колоннами, миновали арку и вошли в автоматический лифт, который поднял их на четвертый этаж.

Там, напротив комнаты номер четыреста четыре, за полированным столом сидел молодой человек в мундире без знаков различия. В руках у него был блокнот со списком назначенных на этот час; молодой человек проверил Джорданов по списку на букву “Д” и после этого позволил им войти.

Комната номер четыреста четыре напоминала помещение суда: она была унылая, холодная и казенная, ряды металлических столов перемежались в ней рядами длинных скамей. Там уже ждали своей очереди несколько отцов с сыновьями; черноволосая женщина с тонкими губами раздавала анкеты.

Мистер Джордан заполнил анкету и вернул ее женщине. Потом сказал, обращаясь к Дики:

— Теперь уже недолго ждать. Когда тебя выкликнут по имени, ступай прямо в ту дверь, что в конце комнаты.

Он указал пальцем, где именно была та дверь.

Ожил укрытый где-то громкоговоритель — была названа первая фамилия. Дики видел, как один из мальчиков нехотя отошел от отца и медленно побрел к двери в конце комнаты.

Без пяти минут одиннадцать выкликнули фамилию Джордан.

— Удачи тебе, сынок, — молвил отец, не глядя на Дики. — Я зайду за тобой, когда проверка закончится.

Дики подошел к двери и повернул круглую ручку. В комнате, где он очутился, был полумрак, так что мальчик едва мог различить лицо чиновника в сером мундире, который ответил на его приветствие.

— Садись, — ласково сказал чиновник. Он указал на высокий стул, находившийся рядом с его столом. — Тебя зовут Ричард Джордан?

— Да, сэр.

— Твой классификационной номер 600–115. Выпей вот это, Ричард.

Он взял со стола пластмассовый стакан: и подал его мальчику. Жидкость в стакане была похожа на обезжиренное молоко и по вкусу лишь отдаленно напоминала обещанную мятную лепешку. Дики выпил содержимое до дна и вернул чиновнику пустой стакан.

Мальчиком овладела неодолимая сонливость; тем временем чиновник сосредоточенно писал что-то на листе бумаги. Затем он взглянул на часы и поднялся; лицо его оказалось на одном уровне с лицом Дики. Чиновник извлек из нагрудного кармана какой-то предмет, походивший на авторучку и посветил в глаза мальчику.

— Прекрасно, — сказал он. — Идем-ка со мной, Ричард.

Он отвел Дики в угол комнаты, где напротив вычислительной машины стояло одно-единственное деревянное кресло с подлокотниками. На левом подлокотнике был укреплен микрофон, и, когда мальчик опустился в кресло, микрофон оказался как раз на уровне его рта.

— Теперь расслабься, Ричард. Тебе будут заданы разные вопросы, и ты хорошенько их обдумай. Потом отвечай в микрофон. Обо всем остальном позаботится машина.

— Хорошо, сэр.

— Теперь я оставлю тебя одного. Когда почувствуешь, что можешь начать, скажи в микрофон одно слово — готов.

— Слушаю, сэр.

Чиновник сжал его плечо и вышел.

Дики произнес:

— Готов.

В машине загорелся свет, послышалось жужжание механизма. Затем голос произнес:

— Дополни предлагаемый ряд цифр: один, четыре, семь, десять.

Супруги Джордан сидели в гостиной, не произнося ни слова: они боялись строить какие-либо предположения.

Телефон зазвонил около четырех часов пополудни. Женщина потянулась за трубкой, однако муж ее оказался проворнее.

— Мистер Джордан?

Трубка искажала голос, тон говорившего был резким, официальным.

— Да, слушаю.

— Говорят из Правительственной Службы Просвещения. Ваш сын Ричард М. Джордан, классификационный номер 600–115, завершил прохождение правительственного экзамена. Мы вынуждены с прискорбием известить вас, что его интеллектуальное развитие превзошло установленный правительством уровень, предусмотренный статьей 84, раздел 5 “Нового кодекса”…

В противоположном углу комнаты послышался сдавленный крик женщины, которая еще ничего не знала, но обо всем догадалась по выражению лица своего мужа.

— Вы можете сообщить по телефону, — продолжал бубнить голос в трубке, — желаете ли вы, чтобы тело его было погребено правительством, или вы предпочитаете захоронить его в отдельной могиле. В случае если похоронами занимается правительство, их стоимость составляет десять долларов.

Дэвид Лэнгфорд

Мыслите масштабно!

Дверь скользнула в сторону, пропуская в кабинет молодого человека. Я приветствовала его самой обворожительной — на какую только была способна — улыбкой. Подо мной слегка вибрировало кресло. При виде меня посетитель, как я и ожидала, смутился.

— Доброе утро, Бэррет, — приветливо проговорила я (в институте я каждого знаю по имени, это впечатляет, очень впечатляет, ведь никто не догадывается о микрофоне, вживленном мне в голову). — Насколько я понимаю, вы пришли о чем-то мне рассказать? Присаживайтесь, пожалуйста.

Бэррет, слишком юный и слишком робкий, послушно сел. Он поставил на край стола принесенный с собой ящичек и заикаясь произнес:

— Я-а-а-а…

— Не суетитесь, — успокоительным тоном произнесла я и на несколько децибел усилила звук в слуховом аппарате. Потом надавила пальцем кнопку бара. Бэррет отшатнулся от неожиданности, когда перед ним на столе возник бокал с отличным японским виски.

— Я-а-а-а… Я проделал одну работу, госпожа Верховный Физик Эллан, связанную с проблемой ТМ[8], и… — Он опять запнулся и принялся гладить свой ящичек руками.

Теперь этот предмет значится в досье под названием “Ящик черный”. Поскольку я никогда не выхожу из кабинета, все вещественные доказательства неизменно попадают ко мне. Обычным путем или через подразделение СС3–В — зависит от их размеров и сопутствующих обстоятельств.

Бэррет сказал уже больше чем достаточно, упомянул этот самый термин, но моя невозмутимость сковывала его. Я заранее продумала возможные варианты предстоящего разговора и с помощью диска набрала код, который обеспечивал изоляцию моего кабинета от внешнего мира в течение часа.

Большинство талантливых инженеров держались подальше от проблемы телепортации материи. На ее разработку отпускались минимальные средства, и вокруг нее была искусственно создана атмосфера бесперспективности. Захудалые разработчики в счет не шли. И все же время от времени какой-нибудь гений дерзал взяться за решение задачи квадратуры круга.

Бэррет все еще не отпускал от себя ящичек, кидая на меня беспокойные взгляды. Меня окружали разнообразные необычные предметы, их расположение было тщательно продумано. Это были: кресло из хромированной стали, но не простое, а начиненное доброй сотней килограммов интегральных микросхем и систем жизнеобеспечения; мягкие оболочки шлангов, приковывавших меня к месту, а также кнопки управления жизненно важными центрами института, находившиеся у кончиков моих пальцев. Все остальное в кабинете было выдержано в непритязательных черно-белых тонах, так что в центр внимания попадали кресло и я — Мудрая Женщина с седыми волосами, семи пядей во лбу. Ведьма с ясным умом, которой, однако, кое-чего недостает: больные почки и пораженные атеросклерозом сосуды существуют теперь только номинально в отличие от сгустка серого мозгового вещества, которое давным-давно достигло рекордной отметки — сто восемьдесят единиц коэффициента умственного развития…

Мой простодушный светловолосый посетитель раскрыл наконец принесенный им ящичек, в котором оказалось экспериментальное устройство, очень похожее на сходные опытные образцы. Наберется ли он теперь смелости отхлебнуть из бокала? Нет, протянутая было рука повисла в воздухе.

— Выпейте же! — подбодрила я его, понимая его нерешительность о подавляя обычную зависть с помощью привычной мысли о том, что когда собеседник пьет, мое воздействие на него усиливается. Затем, достаточно продемонстрировав свою ни с чем не сравнимую выдержку, я приступила к беседе:

— М-м-м… вы упомянули телепортацию материи… Кстати, давайте обходиться без громких титулов: здесь я просто доктор Эллаи.

— Ти-эм, — раздельно произнес он, — да, доктор, я построил действующую модель ТМ.

Теперь он схватил бокал, и тут я заметила ожог от паяльника на одном из его пальцев. У нас в институте техники работают по совместительству тайными агентами, так что человек, который обходится без их помощи, может успеть кое-что сделать, прежде чем мне станут известны подробности. Умница этот Бэррет, а может быть, счастливчик.

— Модель здесь, — Бэррет постучал по ящичку. — Первый в истории передатчик вещества на расстояние.

Сознание собственной значимости наконец придало ему смелости, он поднял бокал и отпил из него.

Воображение рисовало величественную картину: могучие корабли беспрепятственно преодолевали огромные пространства, невзирая на тридцать тысяч пылающих солнц, которые отделяли их от цели… Стремительно продвигаясь по ранее невообразимым геодезическим линиям, которые накоротко соединяли галактики и звездные скопления, корабли мгновенно перемещались с одного полюса Вселенной на другой простым нажатием кнопки на пульте передающего ТМ-устройства…

Через приемные кольца ТМ-аппаратов, множество которых было сосредоточено близ орбиты Меркурия, испепеляющий жар Солнца переливался в земные генераторы и оживлял заледенелые просторы тундры.

Уходили в прошлое самолеты, поезда, корабли, становились ненужными автомобили, почта… Оставался нетронутым последний оплот старомодного способа передвижения — пешеход, но и его ждали разительные перемены…

Все революционизировалось, переделывалось, перестраивалось…

Это вселяло искру надежды.

В воздухе застыло кольцеобразное пятно бледного света. Глядя на него, можно было подумать, что какому-то сумасбродному изобретателю удалось оригинально сочетать в своем устройстве точечный свет лампы накаливания с невысокой яркостью газоразрядных трубок. Похоже было, что Бэррет не был удовлетворен: он продолжал хмуриться и крутить ручки прибора, выжидательно поглядывая на пятно света. Я обратила внимание на то, что его устройство имело два кольца, а это означало, что система координат была связана либо с корпусом прибора, либо с землей, поскольку световое пятно оставалось неподвижным.

Мне вспомнились несколько устройств подобного рода, и я невольно вздрогнула. Кто-то понадеялся, что бесстрастные, чувствительные контрольные устройства смогут обнаружить все, что создается в этой области. Факт существования аппарата Бэррета был “известен”. У меня оно уже где-то было зафиксировано — в закоулках витков магнитных катушек, в машинной памяти, перенасыщенной информацией. Просто некогда туда заглянуть.

“МЫСЛИТЕ МАСШТАБНО!” — призывал шутливый плакат, лежавший на столе Верховного Физика.

Вскоре появилось второе световое пятно, идентичное первому, оно имело — тут я неторопливо кивнула — несколько сантиметров в диаметре. Бэррет наконец убрал руку с крышки ящичка. В этот момент он был похож на аккомпаниатора, берущего заключительный аккорд на невидимой клавиатуре.

— Извольте, — сказал он.

Мысленно он уже перенесся из лаборатории в sanctum sanctorum[9] и сделал судорожное глотательное движение.

— Теперь взгляните…

Он извлек из кармана авторучку и сунул ее в передающее кольцо. Конец ручки исчез, словно кот из знаменитой сказки, который мог спрятаться за самым тонким деревом. И тут же он появился в приемном кольце, матово поблескивая. Привычное восприятие подсказывало, что это, должно быть, другая ручка. Но ручка была та же самая.

— Прекрасно, — безразлично-вежливо произнесла я. — Очень хорошо. А не могли бы вы удовлетворить любопытство пожилой дамы?.. (О, только бы не переиграть!) Судя по всему, вы осуществили нуль-транспортировку. В противном случае где же ручка? — Я издала профессорский смешок. — Ни здесь, ни там. Что, если сдвинуть ее чуточку в сторону?

Это было подло. Но на то я и есть великий доктор Катрина Эллан, прозванная Старой Ведьмой. Бэррет все время старался держать ручку в самом центре кольца. Один конец ручки находился у него в руке, другой — материализовался в двух футах от него. Но тут Бэррет позабыл об осторожности (я смертельно завидовала ему, ведь мои руки беспомощно дрожат, лишившись опоры) и слегка отклонил ручку в сторону. Толщина колец на глаз не воспринималась: второй конец ручки упал на стол. На срезе влажно поблескивали чернила, которые сочились из миниатюрного пористого контейнера. Его словно бритвой отрезало.

— Мы дадим вам другую ручку, — сказала я.

— Да ну, пустяки.

Сосунок. Первоначальный ужас и брезгливость наконец отступили, и теперь он украдкой разглядывал мои протезы, вмонтированные в кресло. “Есть пленительная сладость в романтичной неудаче…” Я предложила ему выпить еще и, чтобы отвлечь, рассказала о Коннерсе.

Он тоже изобрел передатчик материи. Исходя из собственных представлений, он разработал теорию и сконструировал передатчик, который не был идентичен аппарату Бэррета. Разновидностей передатчика существует множество, почти столько же, сколько в этой области познания было теоретиков. Когда Коннерс построил свою модель, она была вначале опробована раздельно, блок за блоком. Потом блоки были смонтированы в единое целое. Коннерс не сомневался, что его ждут слава и карьера Верховного Физика, которая неизбежно будет увенчана Нобелевской премией.

Атмосфера перед включением аппарата была нарочито торжественная: велся даже отсчет времени, хотя в этом не было никакой необходимости. Просто изобретателю захотелось пустить публике пыль в глаза. Кнопку нажал сам Коннерс. Образовалось кольцо диаметром пять футов. Любопытно, что, как позднее было доказано теоретически, такое большое кольцо могло быть получено лишь с помощью аппарата, обладающего дефектом Коннерса. Теория всегда полезна впоследствии.

Итак, в пространстве образовалось чрезвычайно устойчивое кольцо, имевшее пять футов в поперечнике. Оно оставалось абсолютно неподвижным. Однако вскоре дало о себе знать относительное движение Земли, планета переместилась вдоль гигантского вектора, составленного из орбитального и вращательного векторов движения относительно Солнца, сложенного с вектором движения Солнца относительно неподвижных звезд, сложенного наконец, с вектором движения (если таковое существует) “неподвижных звезд” относительно…

Кольцо тем не менее пребывало в состоянии покоя и оставалось на прежнем месте, зато материя, попавшая в фокус кольца, телепортировалась неизвестно куда. Роль этой материи сыграли значительная часть генератора и почти весь целиком Коннерс. Распятый на метрическим шасси, корчился в конвульсиях раненый земной шар, а сквозь неправильной формы отверстие, аккуратно прорезанное в его поверхности, булькая выливалась наружу магма из земных глубин.

— Утаили! — полным возмущения голосом произнес Бэррет. — Мне известно, что упоминание об этом открытии исчезло из досье: я сам проверил каждое дело, вплоть до девятой степени секретности. Я требую… я… — Голос Бэррета постепенно ослабевал, а запах виски ощущался все явственнее, хотя нас разделял стол. — Доктор Эллан, я ничего не понимаю.

— Десятая степень секретности! К этому нечего было добавить.

Бэррет погрузился в раздумье и принялся массировать себе подбородок. При этом его ладони прикрывали щеки лишь наполовину, так что казалось, будто он пытается спрятать лицо. Хорошо бы забыть требование инструкции службы безопасности о том, что допущенные к менее секретной информации не должны знать о существовании более секретных документов. Бэррет и ему подобные были допущены к информации седьмой и восьмой степени секретности, а это подразумевало безропотную веру в то, что классификация секретности не достигает десятой степени.

— ТМ — штука опасная, — сказала я ему. — Вспомните, что произошло с Коннерсом.

— Существует определенное заблуждение, — ответил он, начиная что-то соображать. — Стоит только разрушить генератор — и кольцо исчезнет.

— Создано множество типов ТМ. Почему вы думаете, что если ваша машина прорезала пространство, то отверстие непременно должно затянуться? Мне вспоминается кольцо Вальдеса — система координат в его аппарате была связана с Землей, — с помощью которого он переместил кубические мили земной атмосферы на орбиту Марса. Процесс не сразу удалось остановить. Всегда удивляюсь, почему гигантский мемориал Эйнштейна нужно было строить из быстро твердеющего бетона? К тому же в подчиненном институте, как в случае Вальдеса? Там не создали ничего выдающегося.

Бэррет нахмурился, выказывая упрямое стремление вернуться к делу Коннерса.

— Если бы эксперимент находился под более тщательным контролем… Он явно лез на рожон.

— Нет! — резко оборвала я его, но тут в массивном основании кресла послышалось бульканье, и, восприняв это как предупреждение, я продолжала в более спокойных тонах: — Налицо нечто более серьезное, нежели просто физическая опасность. Существует угроза для интеллекта, риск его уничтожения. Нужно обеспечить сохранность основ физики.

Очевидно, я задела его за живое, поскольку теперь он был весь преисполнен презрения. О да, в нем просыпался тигр; если хочешь совершить самоубийство, прими соответствующую позу и поставь под сомнение его догмы…

— …Госпожа Верховный Физик! Это… это противоречит научному методу!

Он изобразил священное Правило Левой Руки: Поле, Электрический Ток, Движение.

Я реагировала сдержанно, но он не дал мне рта раскрыть:

— Вы заблуждаетесь. Сразу в нескольких областях. Повторяю, я толкую не о простом взаимном противоречии теорий — это всегда честная игра, но о реальной опасности, об обоюдоострой проблеме, как физической, так и метафизической.

— Разумеется, существует и опасность нравственная. Взгляните на свое изобретение, — сказала я. — Контрольные устройства не распознали в нем оружие, иначе вы никогда бы сюда не вошли. Теперь вообразите себе модификацию этого аппарата, умещающуюся на ладони, кольцо которого способно мгновенно переместиться вдоль радиуса вектора…

Он живо представил себе это. Кромка кольца прорежет насквозь все что угодно, телепортируя части стен, механизмов, человеческих тел… сквозь пространство, которое не является пространством, проделывая в мишени аккуратное отверстие. Приятного мало.

— Я стремился вовсе не к этому, доктор. Я занимался фундаментальными исследованиями и рассчитываю на вашу поддержку. Хочу создать кольцо, достаточное для телепортации человека.

— Болван, — сказала я, почувствовав огромную усталость. — Болван. Вы ни черта не понимаете в математике., Хотите, я открою вам, каким должен быть диаметр кольца?

Дрожащим пальцем я указала на один из кругов бледного света, который все еще висел в воздухе чуть выше плаката “МЫСЛИТЕ МАСШТАБНО!”.

— Диаметр отверстия кольца равен 1,9 сантиметра. Точнее 1,926643… Или вы не измеряли с точностью до шестого знака? Это теоретический предел. Лично я выполнила этот расчет пятнадцать лет назад.

…Могучие корабли беспрепятственно преодолевали огромные пространства… Мечта снова померкла — факты действовали отрезвляюще.

Понурив голову, он неподвижно уставился на черный ящичек. Я решила изменить позу, отчего трубки слегка натянулись, давая о себе знать, но боли я не почувствовала — сказалось действие локальных плат и нервных блоков, любезно предоставленных Верховным Химиком.

Зачем я все это ему рассказала? Комплекс болтливой старухи? Жгучая тайна, которой следовало поделиться, иначе она грозила иссушить мозг? Ведь умри я — и никто не узнает.

— Все это мелко и бесперспективно, Бэррет. Возможности вашего аппарата чрезвычайно ограниченны. Замысел Коннерса с треском провалился, но вы… Позвольте рассказать вам еще одну историю.

— Передатчик материи в свое время был изобретен Беллом. Он, подобно Бэррету, разработал всего лишь частный случай теории. Человек практичный, он построил установку, очень сходную с аппаратом Бэррета. Белл собрал модель установки, которая была проверена и опробована.

Наступил торжественный момент — вспыхнуло кольцо. Затем потянулись томительные минуты, пока поочередно проводились регулировки для наладки установки. В конечном счете все оказалось тщетным. Диаметр кольца оставался неизменно равным 1,9 сантиметра. Установка, на которую были истрачены немалые деньги, работала нестабильно и только на близком расстоянии, так что не имела практического применения.

Белл принялся пить, усиленно размышляя при этом. Вскоре он навестил одного состоятельного родственника, который мог бы покрыть долги, связанные с постройкой машины. Белл понимал, что его аппарат не пригоден для телепортации и, таким образом, не оправдал его лучшие надежды. Но аппарат этот представлял собой прекрасное оружие. Некоторые предметы, имевшие особое назначение, могли свободно пройти сквозь крошечное кольцо…

Родственника Белла обнаружили мертвым в запертом кабинете: он положил себе в кофе слишком большую дозу снотворного. Нашли написанную перед самоубийством записку, составленную в высокопарных выражениях. Она была свернута так, будто ее специально скрутили и просунули сквозь небольшое отверстие… Дверь из массивного дуба была закрыта на засов. Небольшие, в свинцовых рамах, окна имели прочные задвижки изнутри. Стены непроницаемые, как и сама загадка самоубийства. Классический образчик смерти за закрытой дверью.

Сам Белл играл роль потрясенного, но готового помочь следствию родственника, несколько смущенного, как и подобает человеку, который фигурировал в завещании на видном месте. Его уверенность в себе была настолько велика, что он даже помог проникнуть в комнату с телом покойного, и тут только впервые заподозрили неладное. Белл высадил окно, забрался внутрь, отодвинул засов массивной двери, открыв доступ к месту трагедии. Держался Белл в высшей степени самоуверенно, пока полиция — следствие затянулось — не совершила ошибку.

На суде фигурировала следующая версия преступления: Белл проник в кабинет, когда дверь была отперта. Подсыпал в кофе снотворное. Выждал, пока родственник умрет, покинул кабинет и запер зверь. Извлек одно из стекол в свинцовой раме. Просунул внутрь длинный прут и проделал манипуляции с замком и засовом. На следующий день он уничтожил следы преступления, разбив окно целиком…

Белл, будучи виновным, ничего подобного не совершал: он понимал, что ему не отвертеться, и пребывал в шоковом состоянии. Конечно, существовала еще презумпция невиновности. Присяжные могли его оправдать, могли признать виновным. Однако, прежде чем события получили дальнейшее развитие, произошло второе самоубийство, в подлинности которого сомневаться не приходилось.

— Мне не нравятся ваши намеки, — сказал Буррет. — Я вовсе не таков.

— И это говорите вы? Человек, который тайком пронес в мой кабинет смертоносное оружие?

Он резко отодвинулся от ящичка и начал беззвучно открывать и закрывать рот, пока не заметил, что я улыбаюсь.

— МЫСЛИТЕ МАСШТАБНО! — напомнила я ему.

Но пора было кончать шутки.

— Установка должна быть уничтожена! Ваш труд не будет забыт. Вам присвоят ученую степень люди, которые наделены правом об этом знать. Но установка, сама установка…

Тут он пришел в неописуемую ярость.

— Уничтожить?! Да это же кощунство! Разве из-за Хиросаки отказались от использования ядерной энергии? У нас и поныне не было бы водородной бомбы, поступи мы подобным образом.

— И не было бы нуль-бомбы, — мягко напомнила я ему, неуязвимая в своей дряхлости. — Но если мой первый аргумент вас не убедил, выслушайте еще один. В этой устройстве кроется опасность для основ физики. Телепортация материи преобразует природу пространства и физических сил, которые противостоят распаду материи. Телепортация материи, Бэррет, нарушает законы природы.

— Вспомните о том, что Коннерс получил кольцо, которое было устойчиво в абсолютном пространстве. Теперь задумайтесь, хотя бы на миг, и ответьте, какими бедами это может угрожать?

— Эйнштейн… Абсолютное пространство не существует.

— Объясните тогда, что произошло с Коннерсом?

Я устало взглянула на свои руки, густо покрытые морщинами, в которых держала невидимые глазу козыри. Теперь уже было не до шуток.

— Он… По сути дела, это бессмыслица. То, как вы рассказали эту историю, свидетельствует о многом. Совершенно очевидно, что он создал аппарат более крупных размеров, в котором вышел из строя блок пространственных координат. Так что нечего сюда приплетать Эйнштейна. Была допущена ошибка в инженерных расчетах.

Один-ноль в пользу Бэррета.

— Если пренебречь тем фактом, что после разрушения генератора кольцо продолжало существовать, математические расчеты показывают…

Он фыркнул. Я даже не подозревала, что у него такой прав.

— Докажите мне это.

— В нынешнем состояния вам будет трудно следить за ходом моих рассуждений. Но существуют иные доказательства. Абсолютное пространство несовместимо с теорией Эйнштейна, не так ли?

Он кивнул.

— Тогда, согласно теории Эйнштейна, исчезнет множество явлений, таких, например, как превращения ядер и закон сохранения энергии. А следовательно, ядерная энергия исчезнет.

— Прекрасный пример reductio ad absurdum[10]. Между тем ядерная энергия существует, а значит, абсолютное пространство отсутствует.

Бэррет нахмурился: вероятно, понял, что его дурачат.

— То и другое не могут существовать одновременно. Однако… — Я так и сверлила его взглядом. — Когда Коннерс включил контакт, находившийся неподалеку институтский реактор вышел из строя. За восемь секунд в нем полностью прекратилась реакция. Понадобилось, как обычно, целых двенадцать часов, чтобы снова пустить реактор в ход, — этакое старомодное чудовище с урановыми стержнями. Какое объяснение вы этому дадите? Может существовать либо ядерная энергия, либо абсолютное пространство. Выбор за вами. Что вам больше по душе?

Бэррет не отвечал. Его молчание длилось несколько секунд.

— Ничего, — сказал он наконец.

И снова замолк. Потом оживился:

— У моей ТМ-установки несколько иные свойства. МЫСЛИТЕ МАСШТАБНО! — это ведь ваши слова. А вот некоторые малозначительные вещи вы не смогли заметить. Всего пара колец — небольшой разрыв в пространстве — дополнение к физике, не подрывающее ее основ. Разумеется, если мы слегка пересмотрим закон сохранения энергии.

Я медленно откинулась на спинку кресла, и оно издало приглушенное жужжание. Настал мой час подкрепиться. Расположенная внизу прозрачная трубка наполнилась мутноватой жидкостью.

— Ах да, вечное движение. Значит, его вы не считаете опасным для физики?

— Революционные преобразования в науке могут иметь благотворный характер. Представьте себе кольцеобразный водопад, перекрытый посередине турбинами, в ТМ-установки, которые гонят воду назад и вверх…

— Да, множество крошечных колец диаметром 1,9 сантиметра! Теперь я это себе представляю. А ведь вы друг физики! Некоторые до сих пор ссорятся с Эйнштейном, но посягать на закон сохранения энергии… Это знаете ли, похоже на чудачество…

— А что вы можете возразить против подобной очень простой идеи?

— Простой? О да, аргументация тоже проста. Ваше изобретение олицетворяет собой парадокс.

Я слабо улыбнулась. Запись этого разговора будет иметь десятую степень секретности.

— Объясните!

Взгляд его теперь был убийственным, и я почти пожалела, что рассказала ему о возможности применения ТМ-установки в качестве оружия. И уж вовсе досадовала на себя за то, что угостила его японским виски. Ведь оружию безразлично: его можно направить в любую сторону. Банально, но это так.

— Кольца. Бесконечно тонкие. Так гласит теория.

Человек практического ума, он не спорил.

— Попробуйте снова ввести что-нибудь внутрь кольца. Нет, только введите.

Чудо повторилось: часть злополучной авторучки появилась в трех футах от кольца. Один ее конец был рядом, другой — поодаль. Кольца имели общую ось, и казалось, будто часть авторучки в три фута длиной остается невидимой.

Он извлек авторучку из кольца, и я знаком велела отложить ее в сторону.

— Совместите кольца!

Кольца начали неуверенно сближаться, застыли на месте и наконец соединились. Только по возросшей яркости можно было определить, что там находились два кольца. Но с лампами дневного света им было не сравниться.

Я перешла на резкий лекторский тон, который когда-то вгонял в дрожь студентов-новичков, изучавших небесную механику с первого по четвертый раздел. Сейчас я прикована к месту, и не читаю лекции, но былая хватка осталась. Старая карга, я пыталась обвести вокруг пальца увлеченного молодого ученого… Вот так дела!

— А что произойдет, если теперь вы снова введете в кольцо авторучку? Попытайтесь дать ответ, ведь парадокс заключается именно в этом. Ручка должна безостановочно телепортироваться от кольца к кольцу, поскольку они совмещены… Если, конечно, пространство имеет для вас хоть какое-то значение.

— Поэтому-то вы не можете вставить ручку внутрь. В противном случае, в силу железной логики, передатчик материи не должен существовать. Если ручку удастся ввести внутрь кольца, она исчезнет, телепортируется в неизвестном направлении. Однако вы имеете дело с пространством, которое замкнуто само на себя: между кольцами нет расстояния, так что ручке некуда деться.

— А что может этому помешать?

Бэррет издал какое-то рычание и весь подался вперед вместе с ручкой. На лице его было написано полнейшее недоверие.

— Бэррет! Я это отрицаю!

Мой расчет был правильным. Вселенная не терпит парадоксов. Ручка коснулась кольца. Раздался приглушенный хлопок — ручка исчезла. То же самое, разумеется, случилось и с аппаратом.

Бэррет беспомощно хлопал глазами. Потом взглянул на меня с величайшим подозрением. Он то сжимал, то разжимал кулак, явно растерянный и неуверенный в себе. И тут только он доказал, насколько опасен, так как мгновенно сделал логический вывод.

— Чепуха! — крикнул он. — Вы обманом заставили меня уничтожить аппарат, но ваш так называемый парадокс не исключает тот факт, что я могу — и я сделаю это — построить новую модель. Поэтому…

Я так никогда до конца и не поняла, обладает ли Вселенная замедленной реакцией или она просто подслушивает сказанное. Прежде чем я успела обрушить на Бэррета окончательные, полные сарказма, уничтожающие аргументы, раздался новый хлопок — и исчез… сам Бэррет.

Вселенная не терпит парадоксов.

В старом институте — в другое время, на другом континенте — были построены одновременно два передатчика материи. Эксперимент велся под контролем.

Один аппарат был сконструирован в строгом соответствии с законами физики. Разумеется, он не работал. Контрольная модель была создана на основе иррациональных идей. В пространстве образовалось отверстие диаметром 1,9 сантиметра. Эта модель телепортировала различные предметы — теоретически — мгновенно из одной точки в другую в отличие от более привычных устройств, которые были способны лишь перемещать предметы со скоростью света, обозначаемой символом “С”.

Если отказаться от “С” — абсолютного предела скорости, то понятие относительности рассеется как дым.

Рухнет здание квантовой механики.

Вдаваться в ее детали нет необходимости: достаточно сказать, что эта теория наряду с прочими удовлетворительно объясняет тот факт, почему электроны в атоме не падают на ядро. Если бы электроны сошли со своих орбит, то столкновение отрицательных и положительных зарядов привело бы к катастрофическому их взаимоуничтожению. И тогда — прощай, атом.

В старом институте включили передатчик материи. Прощай, квантовая механика!

Поскольку Северная Америка была теперь ни к черту не годна, то новый институт построили где-то на другом континенте. Там-то и был открыт эффект нуль-бомбы, который в документах, начиная с девятой степени секретности, определяется как следствие достаточно обоснованной теории ядра… После этого была введена и стала обязательной десятая степень секретности.

И вот теперь здесь я нахожусь и обитаю, Верховный Физик, верный защитник зыбкого здания науки, охраняя его от посягательств этих распроклятых, безумных фанатиков. Словно Прометей, я прикована к креслу системами жизнеобеспечения, которые терзают мою печень. А по сути дела, я старая развалина со зловонным нутром. Можете не сомневаться: в свое время я тоже изобрела ТМ-передатчик. Но это еще одна история.

Борьба между тем продолжается… Мы уничтожаем результаты исследований, препятствуем самим разработкам, если изобретатели заходят слишком далеко, приближаясь к опасной черте и к идее создания нуль-бомбы. К сожалению, мы не можем запретить людям думать о постройке аппаратуры для телепортации материи. Приверженцы соблюдения обрядов, которыми кишмя кишит физическая наука, заявляют, что подобное замалчивание результатов исследований ненормально с точки зрения веры и что я должна официально поклоняться этому догмату. Будь оно все проклято!

Где-то кроются жизненно важные тайны, иными словами, ключ к пониманию того, отчего физические законы то непредсказуемо действуют, то перестают действовать, когда дело касается пространства. В них заключены колоссальные энергии и возможности. А с другой стороны: живая легенда — то бишь я — старая рухлядь, которая стоит на своем силой неукротимой воли. Только такая слава мне и осталась. Но кое-кто покушается даже на мое нынешнее прибежище, кому-то хочется вытащить меня из инвалидного кресла и отправить бродить по улицам города, а между тем кровь в моем теле смешивается с другими жизненными соками для диализа лишь благодаря крошечному отверстию — диаметром 1,9 сантиметра в пространстве… Для ТМ-установки это слишком скромное применение, незаметное и незначительное, а потому МЫСЛИТЕ МАСШТАБНО! Если бы Прометей позволил себя расковать, кто бы сейчас вспомнил о нем?

Да черт с ними.

Мне здесь и так хорошо.

Реджиналд Бретнор

Корень зла

Художник Амброзий Гошок постоянно голодал. Однако он не мог позволить себе голодать красиво — в мансарде на Монмартре или в Гринич-Виллидж. Обитал он в бедной части американского города Питтсбурга, в холодной, прокопченной квартирке, заставленной множеством нераспроданных картин и мягкой ворсистой мебелью, всегда казавшейся влажной на ощупь, из прорех ее кое-где торчала набивка. Стиль Амброзия поразительно напоминал манеру письма Рембрандта, хотя в технике молодой художник даже превзошел великого мастера. Все картины Амброзия были до смешного старомодными.

Жена давно покинула Амброзия, отдав предпочтение оборотистому дельцу, который сумел распродать многие тысячи репродукций Клее и Мондриана по цене доллар девяносто восемь центов за штуку. Прощальную записку жена нацарапала на оборотной стороне убийственного счета, присланного зубным врачом. На полу валялись две повестки в суд, а также уведомление от домовладельца о том, что художнику надлежит съехать. Небритый и изможденный Амброзий восседал посреди всего этого бедлама. В левой руке он держал газетную вырезку с рецензией на его картины, написанной неким Дж. Германом Лортом, признанным в Америке авторитетом в области изобразительного искусства. В правой был зажат мастихин, художник в отчаянии счищал им угодивших на холст маленьких зеленых кузнечиков — на мольберте было укреплено неоконченное полотно, на котором художник изобразил обнаженную женщину: в свое время мужу позировала миссис Гошок.

Маленькие зеленые кузнечики — эти распроклятые “крики-тики”, как он их называл, — набились повсюду. Они свирепствовали по всей восточной части Соединенных Штатов. Амброзию в общем-то было на них наплевать. Но они стали для него пресловутой последней каплей, последним переживанием, которое сломило его. Амброзий счищал кузнечиков с холста и все думал свои непривычно тяжкие думы.

Художник напряженно размышлял так несколько часов, и мысли его, разумеется, устремлялись в бескрайнюю даль, в глубь обитаемой Вселенной. Вот почему, наверное, в два часа три минуты пополудни за окном послышалось жужжание, затем щелкнула открываемая снаружи оконная створка, и вслед за этим в комнату влетел миниатюрный космический корабль, по форме напоминавший обыкновенную бадью, он со стуком плюхнулся на купленный в кредит ковер, за который Амброзий еще не успел расплатиться. В кораблике открылся люк, и из него выглянуло какое-то странное существо.

— Вот и я, — сказало существо с едва уловимым, но безошибочно славянским акцентом.

Амброзий, не выказав ни малейшего удивления, швырнул через плечо кузнечика и, сверкнув на пришельца глазами, произнес с решимостью в голосе:

— Нет, к отцам города я тебя не поведу!

И тут же принялся счищать следующего кузнечика, лапки которого увязли в самой интимной части тела миссис Гошок.

— Меня ваши отцы не интересуют, — отвечало странное существо, отстегивая от пояса нечто похожее на усовершенствованный бластер. — Вы мысленно призывали меня, поскольку желаете, чтобы было истреблено нечто. И я, Джонни Пятнашка, прилетел исполнить ваше желание. Скажите же, что мешает вам жить?

Амброзий опустил руку с мастихином.

— Многое! — в сердцах воскликнул он. — Послушай-ка, малыш, причина и способ твоего появления в трудную минуту моей жизни заставляют меня говорить с тобой серьезно. Располагайся удобнее.

И Амброзий поведал пришельцу все свои печали: он рассказал о своей неудачной попытке еще в художественном училище добиться стипендии, о домовладельце, о жене и в довершение — о вырезке из газеты за подписью “Дж. Герман Лорт”, которую немного погодя и прочитал, добравшись в конце концов до следующих слов: “…ведь именно произведения подобных псевдотворческих личностей, этаких “самобытных художников” вроде Амброзия Гошока, которым свойственно плоское, близкое к фотографическому восприятие действительности, вызывают негодование у каждого проницательного критика; взирая на полотна Гошока, тонкий ценитель найдет подтверждение той глубоко обоснованной доктрины, которая изложена мною в книге “Созидательная творческая личность”: подлинное произведение искусства может быть создано только художником, обучавшимся в специальных изостудиях у больших мастеров, создано, о чем можно было бы и не напоминать, путем освоения богатейшей сокровищницы образов, которыми населена окружающая нас природа, например образов сплавляемого по рекам леса, парящих низко над землей птиц, вывернутых с корнем деревьев и растрескавшихся скал; все остальное лишь обман, мираж, бессовестное мошенничество!” Амброзий швырнул вырезку на пол.

— Тебе может показаться, — воскликнул он, — что простой смертный не в силах вынести всего того, что со мной приключилось! Так нет же, — указал он на назойливых кузнечиков, — ко всему еще и это!

— А что значит “это”? — поинтересовалось существо.

Амброзий сделал глубокий вдох, сосчитал до семи и потом истерически закричал:

— Крики-тики!

— Какие пустяки! — молвило существо. — Я их всех истреблю. Только ты заплатишь мне…

— Я? Заплачу?.. — с горечью в голосе произнес Амброзий. — Чем же я тебе заплачу?

— Ты заплатишь мне картинами. Шесть полотен отдашь сейчас же. В счет аванса. Тогда я начну истреблять твоих крики-тиков. Потом, когда дело будет сделано, отдашь мне еще дюжину картин.

Амброзий решил, что на других планетах, должно быть, обитают эксцентричные меценаты, но возражать не стал. Он безучастно наблюдал за тем, как пришелец погрузил на борт корабля шесть его картин, и нехотя помахал ему рукой на прощание. Как только инопланетянин отбыл, Амброзий тут же продолжил свое занятие — снова стал счищать кузнечиков с обнаженного тела миссис Гошок.

Пришелец вернулся через два года. На сей раз, однако, его космическому кораблю не пришлось влетать в окно. Он просто-напросто спланировал мимо башен замка Амброзия Гошока во Флориде прямо во двор с фонтанами, несколько напоминавшими те, что бьют перед усыпальницей Тадж-Махал, и приземлился среди резвящихся молодых женщин; глядя на их фигуры и одежды, можно было предположить, что они — обитательницы модернизированного мусульманского рая. Некоторые женщины — совершенно обнаженные — плескались в фонтанах. Другие слонялись вокруг Амброзия и его мольберта в надежде, что он попытается их соблазнить. Две красавицы стояли рядом с хлопушками в руках, готовые обрушить их на маленьких зеленых кузнечиков, если те появятся.

Пришелец не обратил особого внимания на то, что Амброзий кивнул ему весьма сдержанно.

— Разыскать вас трудновато, — со смешком произнес инопланетянин. — В полумиле к северу отсюда я видел огромные дворцы — ха-ха! — подумать только чистый мрамор! На юге японский замок — еще грандиознее! Кто все это построил?

Амброзий не слишком любезно отвечал, что дворцы принадлежат композиторам, скульпторам и писателям, а японский замок — прихоть одной престарелой поэтессы. Однако пришелец должен извинить Амброзия: он занят…

Пришелец, казалось, не обратил никакого внимания на слова художника.

— Взгляните, как изменилось все вокруг! — воскликнул он, потирая руки. — Деятели искусства процветают. У них собственные яхты, “роллс-ройсы”, бриллианты, их окружает множество привлекательных женщин — владелиц норковых шубок. Я прибыл, чтобы получить свой гонорар — обещанные двенадцать картин.

— Пошел вон! — огрызнулся Амброзий. — Ничего ты не получишь!

Пришелец оторопел.

— Разве вы не счастливы? — возразил он. — Неужели вам не нравится такая жизнь? Ведь я исполнил все, как обещал. Вы должны мне еще дюжину картин в счет гонорара.

В это самое мгновение на холст с нарисованной на нем обнаженной женщиной, над которым трудился Амброзий, прыгнул кузнечик. Художник отшвырнул кисть.

— Ничего не получишь, мошенник! — в сердцах крикнул он. — Ты ведь так ничего и не сделал! Сейчас любой художник может добиться успеха, но ты тут ни причем. Посмотри: здесь по-прежнему полно этих распроклятых крики-тиков!

У пришельца от удивления отвисла челюсть. Мгновение он обалдело глядел на Амброзия.

Потом прошамкал:

— Крики-тики — кузнечики? Бог мой! А я — то уничтожил всех критиков!

Эрик Кросс

Феномен мистера Данфи

Мистер Данфи совершенно отчетливо помнил момент возникновения того, что он стал называть феноменом. Это случилось одиннадцатого января — в тот самый день, когда банковскую ставку повысили на один процент. Разумеется, оба эти события никак не были связаны между собой, просто совпали по времени.

Он выключил в спальне свет и, сбросив шлепанцы, начал укладываться в постель, как вдруг глаза его уловили мерцание света в зеркале на туалетном столике. “Странно”, — подумал он. Тяжелые шторы на окне были плотно задернуты. Сквозь них вряд ли мог проникнуть какой-нибудь мимолетный отблеск. Не исключено, что на зрение ему подействовало несварение желудка. Он забрался в постель и с приятным сознанием того, что жизнь его устроена хорошо, через несколько минут уснул, не дав себе труда как следует поразмыслить над странным происшествием.

Однако на следующий вечер явление повторилось. Нужно сказать, в силу своего характера мистер Данфи любил, чтобы прежде всего все у него было разложено по полочкам. Именно эта черта, вероятнее всего, привела его в область права и в течение ряда лет сформировала скрупулезность в характере доверенного чиновника юридической конторы “Клаттер, Клаттер энд Клаттер”. Жизненной функцией мистера Данфи было сохранение и поддержание установленного порядка; его призванием — следить за тем, чтобы весы правосудия находились в равновесии; идеалом личной жизни — блюсти законы государства, Церкви и условности общества. Нечистоплотность, физическая или нравственная, была для него оскорбительной. Необъяснимое, неясное беспокоило его. В хорошо отлаженной повседневной жизни его, где все имело свое место и все было на своем месте, подобное просто не могло случиться. Итак, он не был похож на жертву, которую можно застигнуть врасплох или испугать. Опыт подсказывал ему, что нежданное всегда спасует перед разумом и рациональным подходом и при наличии терпения и времени подчинится существующему порядку вещей.

Так и сейчас, при рецидиве феномена, он воспринял его с хладнокровной объективностью ученого, столкнувшегося с явной аномалией в фундаментальном законе. Если выразить это фразой, которую сам он никогда бы не употребил, хотя она здесь весьма уместна, — он сохранял выдержку.

Мистер Данфи подошел к окну, тщательно проверил, плотно ли задернуты шторы, и убедился, что снаружи сквозь них не может проникнуть хотя бы лучин света. Потом он вернулся и уселся на край постели. В зеркале по-прежнему отчетливо виднелся слабый отблеск света. Тогда он перешел к следующей стадии своего исследования и начал раскачиваться на постели. Призрачное сияние колебалось в такт его движениям. Затем он начал вертеть головой. И теперь колебания света совпадали с его движениями. Тогда он прикрыл ладонью макушку. Свет исчез. Он отнял руку. Слабое сияние возобновилось. Он произвел серию подобных экспериментов, и они подтвердили полученный результат. Свет, так сказать, был интимно связан с ним самим. Свет виделся ему на поверхности головы либо в непосредственной близости от нее. Отражение от лысины полностью исключалось ввиду наличия плотных штор на окнах и отсутствия в комнате любого другого источника света.

При существующих условиях времени и пространства мистер Данфи ничего не мог поделать с возникшим феноменом. Его жизненным правилом было: “Никогда не откусывай кусок больше, чем можешь проглотить”. Процессуальная практика убедила его в мудрости тех, кто поспешает не торопясь. Восемь часов крепкого, беспробудного сна были существенным фактором его образа жизни. Он улегся в постель.

На следующее утро, за бритьем, он не заметил в зеркале ничего настораживающего. Правда, электрический свет был включен. Завершив туалет, он проделал эксперимент: выключил свет и снова принялся разглядывать свое отражение в зеркале. В полутьме январского утра люминесценция сразу же становилась заметной. Правда, она была очень слабой, но, бесспорно, очевидной. Теперь феномен уже нельзя было отнести за счет ночных видений и галлюцинаций от несварения желудка или переутомления.

На протяжении нескольких последующих дней, особенно по утрам и при отходе ко сну, мистер Данфи методически изучал феномен. Вечерами, после ужина, сидя у камина с трубкой во рту, он искал ему возможные объяснения. Он вспомнил про статью о биологической люминесценции, которую прочел как-то в “Ридерс дайджест”[11]. Нужный номер журнала оказался у него под рукой, на книжной полке, однако, перечитав статью, он мало что почерпнул из нее. Не многое прояснила и другая статья — “Волны, испускаемые мозгом” — в том же помогающем сэкономить время vade mecum[12]. Он припомнил рассказы о жутком зрелище — сиянии, исходящем от разлагающейся рыбы. Вспомнил, как много лет назад летней ночью наблюдал фосфоресценцию на море. Он принялся изучать жука-светляка кукуйо и светящуюся ногохвостку и прочел о них статьи в Британской энциклопедии, но приводившиеся там объяснения не имели никакого касательства к его случаю.

Убедившись, что он бессилен в данный момент объяснить феномен, мистер Данфи задумался над тем, какое влияние может оказать это явление на обстоятельства его повседневной жизни, если оно не исчезнет. К счастью, окна его конторы были настолько затенены соседними зданиями, что даже в летний полдень приходилось включать полное освещение. Однако жизнь мистера Данфи не ограничивалась пребыванием в конторе. Нередко требовалось его присутствие в суде, иной раз ему приходилось завтракать с клиентами или адвокатом. Эксперименты показали, что котелок, надетый на голову, несомненно, скрывает феномен, однако едва ли мистер Данфи мог носить его в подобных случаях. Да, котелок скрыл бы свечение, но в то же время привлек бы внимание к самому мистеру Данфи. Если бы даже мистер Данфи попытался объяснить, что с помощью подобной эксцентричности он скрывает физический недостаток, помимо того что это было бы откровенной ложью, конечный результат остался бы тем же: к его особе было бы привлечено внимание, а это было противно всей его натуре. Мистер Данфи также не мог себе представить, как в таком виде — с котелком на голове — он явится на воскресную мессу или будет играть очередную партию в гольф.

Таковы были его в общем-то неторопливые размышления о возможных случайностях и разного рода затруднениях. Потребовались более спешные соображения практического свойства, когда он заметил, что первоначально слабое и рассеянное свечение с течением дней довольно быстро меняло свой характер. Медленно, но неуклонно свет начал концентрироваться и принимать форму нимба, располагавшегося примерно в дюйме от его макушки. Одновременно яркость его усилилась. Свечение по-прежнему трудно было заметить при сильном электрическом освещении или на открытом воздухе, в солнечную погоду, однако его легко можно было обнаружить при свете утра, в ванной комнате.

Мистер Данфи уже уловил удивление во взгляде своей сестры, которая вела его хозяйство. К счастью, она страдала сильной близорукостью, и он мог, по крайней мере в течение какого-то времени, парировать любое ее замечание, сославшись на неполноценность ее зрения.

Человек, не прошедший закалку бесстрастным безличием закона, мог бы в подобных обстоятельствах поддаться панике. С мистером Данфи ничего подобного не произошло. Сидя по вечерам у камина, с трубкой и стаканом виски, он разбирал обстоятельства дела объективно, так, словно занимался с клиентом, попавшим в затруднительное положение. Он допускал возможность сосуществования со своим феноменом до конца дней. Он предвидел, что привычный уклад его жизни будет неизбежно нарушен, равно как и душевное равновесие и благоприобретенные привычки всей жизни, оплаченные трудами многих лет. В настоящее время он был сам себе хозяин и властитель собственной судьбы. И всего этого ему предстояло лишиться.

Феномен, если он будет прогрессировать в нынешнем темпе, неизбежно достигнет стадии, когда скрывать его будет уже невозможно. Тогда он привлечет к себе внимание окружающих в самой вопиющей и вульгарной форме. Огласка приведет к травле и преследованиям. Пусть даже внимание публики к нему как к чуду продлится всего несколько дней, однако вред, который это нанесет его положению в обществе, будет непоправим.

Чем дольше он размышлял, тем больше приходил к выводу, что угодил в ловушку и теперь бессилен что-либо предпринять. Сходные ситуации — тупик, замкнутый круг бесплодных размышлений — время от времени возникали и в его юридической практике. Собственный опыт подсказывал ему, что тщетную циркуляцию мысли может иногда успешно остановить консультация с посторонним лицом, предпочтительно таким, которое располагает нужными знаниями тонкостей проблемы. Бывало, сам факт такой беседы с глазу на глаз помогал найти выход: так в душную комнату врывается струя свежего воздуха, когда открывают окно.

В данном конкретном случае, однако, консультация могла бы усугубить опасность положения. В конце концов, кому он может довериться? Обратиться к врачу — бессмысленно. Наука, которая не в состоянии объяснить природу свечения обыкновенного светлячка, бесполезна. Кроме того, у него не было знакомых в ученом мире.

Существовала, разумеется, Церковь. Она по меньшей мере имела некоторое академическое либо историческое знакомство с феноменами, в чем-то сходными с рассматриваемым, однако мистеру Данфи нежелательно было обсуждать свой случай в этой особой связи.

Он, несомненно, считал себя добросовестным прихожанином, щедро и незамедлительно — по банковскому извещению — вносил пожертвования, скрупулезно исполнял ежегодные обязанности, что от него и ожидалось, и верил в учение Церкви столь же ревностно, сколь в законы, установленные людьми на земле. Такое положение вещей вполне удовлетворяло мистера Данфи и, как он считал, будет удовлетворять его до конца дней. Если же он со своими затруднениями обратится к служителям Церкви, это, по всей вероятности, нарушит сложившийся порядок, поскольку Церковь подойдет к его случаю единственно с точки зрения своих законных интересов и будет игнорировать его законные интересы.

Нет. Он попал в западню. Выхода из нее не было. Затем, совершенно неожиданно, на него снизошло озарение. Хотя Церковь и являла собой наибольшую потенциальную опасность для его дальнейшего спокойствия, она одновременно предоставляла возможность — если избавление от бремени способствовало облегчению ситуации — найти выход без публичной огласки. Церковь гарантировала тайну исповеди.

Он перебрал в уме местных священнослужителей, прикидывая, как найти к ним подход. Правда, сам он их знал поверхностно, но благодаря сестре, вся жизнь которой была связана с делами местного прихода и духовенства, имел о них довольно полное представление, со скидкой на интеллект сестры. Она, к примеру, была весьма невысокого мнения о главе прихода и выражала сомнение, священник ли он вообще, настолько мало занимали его дела прихода сверх минимального круга обязанностей. В глазах мистера Данфи это было лучшей рекомендацией.

Не дожидаясь, пока озарение будет омрачено возможными сомнениями, он снял трубку и позвонил отцу Райану, прося уделить ему несколько минут вечером следующего дня для обсуждения одной личной проблемы. Отец Райан, зная солидную репутацию мистера Данфи, тотчас согласился.

Отец Райан сам открыл ему дверь. Он принял у мистера Данфи шляпу и провел его в гостиную. Холл и гостиная были ярко освещены. Хозяин предложил мистеру Данфи одно из двух стоявших в гостиной кресел. Несколько минут они беседовали о погоде и политике.

— Итак, мистер Данфи, что же вас ко мне привело?

— Я прибегаю к вам, святой отец, если можно так выразиться, как к эксперту. Мне необходим квалифицированный совет по делу, которое несколько выходит за рамки моей компетенции. Должен вас уверить, что оно никоим образом не имеет отношения ни к закону государства, ни к закону церкви. Дело носит сугубо личный характер, и хотя, строго говоря, это не исповедь, мне бы хотелось, чтобы вы отнеслись к нему столь же осмотрительно, как церковь относится к исповеди. Я рассчитываю на тайну исповеди.

— Зная вас, мистер Данфи, как своего прихожанина и квалифицированного юриста, я не сомневаюсь в том, что это условие может быть соблюдено. Итак, в чем суть дела?

Мистер Данфи мгновение помедлил.

— Если я, святой отец, попытаюсь описать все словами, вы можете подумать, что я не в своем уме либо решил вас одурачить. Мне трудно рассчитывать на то, что вы мне поверите. Это тот самый случай, когда увидеть — значит поверить. Могу я вас просить провести несложный эксперимент? Нужно буквально на секунду выключить свет…

Отец Райан поднялся с кресла и направился к выключателю у двери, чтобы выполнить эту несколько странную просьбу. Комната погрузилась в темноту. Последовала короткая пауза, затем отец Райан воскликнул:

— Святые небеса! Мистер Данфи, я не верю собственным глазам!

— Придется поверить, святой отец. Подойдите и осмотрите мою голову.

Священник приблизился к креслу, на котором сидел мистер Данфи, и с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью стал изучать феномен с близкого расстояния. Снова воцарилось молчание. Отец Райан вернулся на свое место.

— Именно это, святой отец, я и хотел обсудить с вами и, возможно, просить вашего совета.

И мистер Данфи рассказал священнику всю историю о самого начала. Он поделился своими соображениями относительно возможных последствий появления феномена в его жизни. Отец Райан был весь внимание, взгляд его был прикован к макушке мистера Данфи.

— Теперь вы знаете, святой отец, в каком затруднительном положении я нахожусь, — сказал в заключение мистер Данфи.

— Да, знаю. Несомненно, знаю, — подтвердил священник.

Они снова умолкли. Священник уставился на огонь, время от времени он поднимал голову и взглядывал на макушку мистера Данфи, словно желая убедиться в реальности происходящего. Он задал мистеру Данфи еще один — два вопроса, тот ответил.

— Думается, мистер Данфи, вы поймете, исходя из собственного профессионального опыта, как трудно мне дать вам совет по такому экстраординарному поводу немедленно, так сказать, не сходя с места. С подобными случаями я не сталкивался. Мне придется как следует обо всем поразмыслить и все взвесить. Могли бы вы дать мне по меньшей мере день или два? Можете полностью на меня положиться: увиденное и услышанное здесь останется между нами.

Мистер Данфи, естественно, согласился. Они еще несколько минут поговорили о повседневных делах, затем посетитель отбыл. Он был удовлетворен беседой и доволен тем, что выбор его пал на отца Райана.

Тем временем отец Райан вернулся в кресло и долго сидел там, мысленно перебирая подробности этого в высшей степени необычного визита. Мистер Данфи, без сомнения, остановил выбор на нем в силу своей проницательности либо по счастливой случайности. По натуре отец Райан очень походил на своего посетителя. Он тоже стремился к хорошо налаженному и размеренному образу жизни и достиг этого. Он, как мог, изолировал себя от излишнего беспокойства, постороннего вмешательства и ненужных осложнений. При этом у него выработалась неприязнь к тому, что в обиходе называют “таскать каштаны из огня голыми руками”. Мистер Данфи мог быть абсолютно уверен, что увиденное и сказанное здесь в тот вечер не выйдет за пределы дома отца Райана.

Затем, обратившись мыслями к самому мистеру Данфи, отец Райан осознал, что не может дать ему совет и, более того, если бы мог, не сделал бы этого. Во всяком случае, не сделал бы этого прямо. После долгих лет, проведенных в исповедальне, и всего того, что он узнал там о натуре и изобретательности ума человека, он понимал, что мысли мистера Данфи скрыты глубже, чем представляется на первый взгляд. Они находились, как ему помнилось из предмета философии природы, в аморфной стадии. Им нужна была пылинка — намек, смутное предположение, — чтобы начался процесс кристаллизации. Ничего больше. Это спасло бы их обоих.

Два дня спустя он написал мистеру Данфи тщательно продуманное письмо, составленное в расчете на то, что мистер Данфи при его юридическом образовании прекрасно умеет читать между строк.

“Уважаемый мистер Данфи!

Я посвятил один из вечеров длительному и скрупулезному обдумыванию предмета нашего обсуждения.

Хотя феномен, как Вы его называете, в наши дни встречается крайне редко или вовсе не известен, на заре христианства, как свидетельствует история церкви и ее традиции, подобные явления не были чем-то необычным. В те времена их считали внешним проявлением целиком безгрешной и безупречной жизни.

Думается, Вы поймете, что такой простой, незаметный, живущий в миру священник, как я, вряд ли сможет порекомендовать Вам что-нибудь стоящее относительно возможного образа действий в данном конкретном случае, исходя из личного опыта и своего образования. У меня невысокий ранг, в то время как для рассмотрения подобных дел издревле существует высший совет.

Вы могли бы, если пожелаете, получить более обстоятельный и компетентный совет от одного из членов братства иезуитов. Они обладают необходимой академической подготовкой в том, что касается тонкостей интерпретации законов морали и проблем совести в индивидуальных и особых случаях, каковым является и Ваш феномен. Рекомендую отца Осмиума, который пользуется очень высокой репутацией в этом отношении.

Однако в заключение должен сказать, и Вы меня поймете, что решение относительно мер, к которым Вы решитесь прибегнуть, зависит целиком от Вас самих и Вашей совести. Доктора, даже иезуиты, могут давать лишь советы, но исцеление зависит от самого пациента.

Verbum satis sapienti[13].

Можете не сомневаться, что разговор наш останется исключительно между нами. Как священник я молюсь за Вас. Как человек я выражаю Вам сочувствие и понимание.

Искренне Ваш

Т. Райан”.

Мистер Данфи неторопливо, со вниманием прочел письмо. Затем перечитал его, стараясь вникнуть в смысл того, что заключалось между строк. В голове у него прояснилось. Беспорядочные мысли, роившиеся в глубинах его сознания, получили толчок и начали выкристаллизовываться. Он принадлежал к sapienti и мог с полуслова понять любой намек.

В тот же день он условился с владельцем юридической конторы Клаттеров, что в конце недели использует часть ежегодного отпуска. Затем соответствующим образом устроил свои дела в конторе. Сестре он сказал, что будет отсутствовать несколько дней. Упаковал саквояж и в конце недели отбыл.

Вернулся мистер Данфи через неделю. Где он был и чем занимался все это время — его личное дело. В тот же вечер, нарушив свою обычную, годами сложившуюся привычку, он отправился на исповедь. Впервые в жизни он шел к иезуитам, которые обладали “необходимой академической подготовкой в том, что касается тонкостей интерпретации законов морали и проблем совести в индивидуальных и особых случаях”.

В воскресенье по пути в церковь он повстречал отца Райана. Он приподнял шляпу — и не только из вежливости. Он приподнял ее чуточку выше, чем требовали приличия. “Verbum satis sapienti” — это прекрасно можно выразить не только словами, но и жестом.

Ричард Уилсон

Подвижник Гарри — виновник “утечки умов”

Предприниматель космической эры, подвижник прогресса Гарри задумал осуществить один проект еще во времена Гэса Гриссома.

Идея его была восхитительно проста; дать возможность каждому жителю Соединенных Штатов лично участвовать в первой американской высадке на Марс.

Подвижник прогресса Гарри сулил нечто из ряда вон выходящее. Он обещал не то привычное, стороннее участие в экспедиции, когда люди вынуждены довольствоваться запоздалыми записями голоса астронавта, рассказывающего о светлячках в космосе, или наблюдать за отсчетом времени на табло в Центре управления полетом после того, как запуск уже состоялся.

Предприниматель гарантировал непосредственное участие в экспедиции всех желающих… живой контакт между первопроходцами космоса и теми счастливчиками, которым удалось вступить в его клуб под названием “Ты — астронавт”.

Гарри продавал, так сказать, прямую связь с мозгом любого из четырех астронавтов, призванных осуществить проект “Дальний бросок”. Он предлагал полное отождествление с одним из первых людей, готовившихся ступить на поверхность Марса.

Участие в этом проекте, сравнимом по своей исторической значимости разве что с первым футбольным матчем, организованным Колумбом в Западном полушарии, стоило каких-нибудь десять долларов, а точнее, восемь долларов семьдесят пять центов для тех, кто сразу же высылал чек в соответствии с условиями предварительного платежа, что освобождало в дальнейшем от выплаты процентов.

Гарри, в прошлом старший редактор журнала “Лайф”, доподлинно знал, с каким чиновником из НАСА[14] ему следовало иметь дело, чтобы получить исключительное право на использование мозга астронавтов.

Вся затея обошлась Гарри в каких-нибудь пятьдесят миллионов долларов, которые возвращались к нему после запуска космического корабля.

В тот раз на Марс отправились Джордж Линкольн, Джон Ф. Адамс, Дуайт Д. Рузвельт и Томас Алва Райт.

Удивительным было сочетание их религиозных верований, поскольку в четверку вошли протестант, католик, иудей и мусульманин, последний, кстати, был негром.

Поистине стопроцентные американцы. У каждого из них коэффициент умственного развития составлял не ниже ста тридцати единиц, но и не выше ста сорока шести (у директора НАСА этот коэффициент равнялся ста сорока семи).

Каждый из астронавтов знал, что он может и не вернуться на Землю, но каждый при этом помнил, что если вернется, то будет героем, причем героем богатым. Многочисленные контракты, заключенные перед стартом подвижником Гарри и ему подобными, обеспечивали астронавтам целое состояние, а каждому из них еще не было и тридцати.

Таким образом, за дополнительное вознаграждение в десять тысяч долларов, которое они должны были получить по возвращении на Землю, астронавты позволили вживить в свой мозг сенсорное устройство, связывавшее их не только с электронным мозгом НАСА, но и с гигантской установкой-отождествителем в клубе подвижника Гарри “Ты — астронавт”.

По сути дела, все до единого американцы попались в сети, расставленные хитроумным Гарри.

Случилось так потому, что он сделал еще и широкий жест: установил специальный взнос в размере одного доллара для школьников, так что каждый ребенок в любой школе, где было электричество, подключался напрямую к одному из героев Неустрашимой Четверки.

Всем предлагался на выбор астронавт, причем детям — лишь на доллар.

Вносишь один или десять долларов, выбираешь кумира на свой вкус и творишь вместе с ним историю.

Подвижник прогресса Гарри обещал, что с момента старта с Земли и до высадки на Марсе каждый участник эксперимента будет видеть, чувствовать и думать то же самое, что и связанный с ним астронавт.

Вы уже догадываетесь, что за этим последовало?

И тем не менее я обо всем поведаю до конца.

По иронии судьбы марсиане сбили корабль астронавтов в тот самый момент, когда он заходил на посадку.

Они (марсиане) взяли их (астронавтов) на мушку и подстрелили.

Все происшедшее было ужасно, однако, как сказали бы англичане (а позднее именно это они и сказали], так уж оно вышло.

Никто заранее не разузнал характера марсиан, которые оказались просто дикими, необузданными варварами.

При обычном положении дел мы всего-навсего потеряли бы четверых астронавтов.

Однако ввиду грандиозности проекта подвижника Гарри, в котором участвовали сто семьдесят четыре миллиона триста шестьдесят две тысячи пятьсот восемьдесят человек, все они тоже погибли.

Случилась самая настоящая “утечка умов”.

К счастью для подвижника Гарри, эти сто семьдесят с лишним миллионов американцев уплатили ему вперед. Сам же он, инстинктивно Fie доверяя собственному проекту, не подключился ни к одному из астронавтов.

И превратился в очень печального, одинокого миллиардера, но ненадолго.

Англичане, которым давно уже было тесновато на их островке, вторглись в США через Канаду, привлеченные американским вакуумом, дабы завладеть страной. Тут-то они и обложили нового подданного королевства — а именно подвижника прогресса Гарри — своими убийственными налогами.

Англичане разъяснили при этом, что действуют в лучших традициях англо-американского сотрудничества и во имя высших целей: чтобы противостоять здесь русским.

Ничего уж тут не поделаешь, или, иными словами, так уж оно вышло.

Сирил Корнблат

Ракета 1955 года

Проект этот полностью принадлежит Фаину. Я лишь довел его до ума — внес кое-какие поправки, после чего он стал вполне реальным. Не знаю, как долго Фаин над ним работал. Рассказал он мне о нем в один прекрасный весенний день. Я сразу обнаружил в нем некоторые слабые места и посоветовал, как их поправить и сделать так, чтобы комар носа не подточил. Но я сразу же предупредил, что в такие игры не играю. Однако мне пришлось тут же изменить свое решение: Фаин пригрозил сообщить кое-куда о моих проделках, совершенных несколько лет назад.

По этой причине мне пришлось провести несколько месяцев в Европе, где я занимался поисками материалов, имевших отношение к пресловутому проекту. Я вернулся в Штаты с папкой письменных свидетельств, старых газетных вырезок и фотокопий разных компрометирующих документов.

Затем у нас состоялся короткий спокойный разговор с известным профессором астрономии — популярной личностью, уроженцем Вены, а ныне безобразным, заросшим волосами стариком. Собранные мною доказательства помогли нам припереть его к стенке, так что по здравом размышлении он согласился нам помочь.

Всем известно, что произошло потом: состоялось историческое выступление профессора по радио. Файн составил набросок этой речи, а я ее подредактировал и посоветовал профессору во время выступления стараться говорить с немецким акцентом. Некоторые его фразы были просто великолепны: “Американское владычество над всеми планетами!.. Покровы тайны наконец сорваны… Человек преодолевает земное притяжение… Путешествие сквозь безграничное пространство… Водрузить красно-бело-синее знамя на поверхности Марса!..”

Посыпались желанные пожертвования. Редакции газет и журналов показухи ради выписывали чеки метровой длины на несколько тысяч долларов каждый. Правительство “отслюнило” приятненьких полмиллиона. Значительный вклад последовал от Недели сборов на ракету, которая прошла в средних школах. Однако наиболее весомыми оказались частные даяния. Мы огребли чистоганом семь миллионов долларов и тут же приступили к строительству космического корабля.

Вирджиниум, на который пошла якобы большая часть собранных средств, был обыкновенным листовым железом. Моноатомный флюорин, который должен был обеспечить фантастическую скорость корабля, был просто водородом.

Старт корабля превратился в праздник для средств массовой информации. Огромный сверкающий корпус корабля был необычайно красив. Ласкали глаз формы обтекателя и стабилизаторов. Профессор астрономии произносил речи. Пилот Фарли, который должен был лететь на нашем корабле на Марс, широко улыбался в объективы репортерских камер. По стремянке он поднялся до обтекателя корабля и скрылся в рубке управления. Я намертво завинтил за ним звуконепроницаемый люк. И лишь улыбнулся, услышав, как пилот дубасит по обшивке изнутри! Он требовал, чтобы его выпустили. К удивлению Фарли, в рубке не оказалось органов управления, к которым он привык за несколько месяцев тренировок.

Я предупредил корреспондентов, чтобы они отошли подальше, в укрытие. Профессор астрономии должен был замкнуть контакты рубильника, включавшего зажигание двигателей ракеты, стартовавшей в космос. Старик слишком долго колебался, так что Файну пришлось прошептать ему на ухо: “Анна Парелофф из Кракова, герр профессор…”

Щелкнул тройной контакт. Сверкающий металлическими гранями корабль с грохотом подбросило на сотню метров в воздух. Там он угрожающе накренился и… взорвался!

Фотограф, пытавшийся сделать снимок о близкого расстояния, пал бездыханным. Такая же судьба постигла нескольких детей. Стальное перекрытие убежища спасло всех прочих зрителей. Мы с Файном пожали друг другу руки, а корреспонденты бросились к телефонам.

Однако профессор, будучи не в силах пережить ту роль, которую он сыграл в марсианском проекте, признался во всем газетчикам и — отравился. Мы с Файном бросили выручку и попытались улизнуть на самолете. Нас выследили члены “Комитета бдительности” и сняли с рейса (“Комитет бдительности” возглавлял человек, который на афере с ракетой потерял… пятьдесят центов). Файн был в шоке и не смог отвечать на их вопросы ни устно, ни письменно. Поэтому они повесили его первым. Мне же дали бумагу и карандаш, чтобы я в подробностях описал все случившееся.

Вот они уже идут ко мне с отвратительной толстой веревкой в руках…

Алан Дин Фостер

На суд зрителей

Однажды был изобретен аппарат, внешне напоминающий обыкновенный телевизор, который позволял наблюдать на экране тысяча различных событий. Работа этого аппарата, названного тривизором, с трудом поддается описанию.

Все передачи строились по определенным, давно известным схемам. Вот, к примеру, один из сюжетов. Несколько солдат в синих мундирах сооружают оборонительное укрепление из тесаных бревен. Рядом беснуется толпа пестро одетых индейцев, которые напирают на солдат…

За развитием событий на экране в богато обставленной гостиной наблюдали несколько представительных мужчин — видных специалистов в области шоу-бизнеса.

Индейцы и солдаты вдруг исчезли, и на экране появилась бойкая блондинка с пышными формами. Часть экрана занимали красочные схемы и цветные фотографии.

— Добрый вечер, дорогие зрители! — сказала блондинка. — Снова наступил волнующий момент, когда нашей постоянной аудитории, то есть вам, предстоит решить, чем закончится сегодняшний эпизод передачи “Команчи” из цикла “Правдивые истории Старого Запада”. Как вы знаете, алчные золотоискатели, которые много раз нарушали давнишний договор с индейцами, покушаясь на их земли, спровоцировали нападение команчей под водительством храброго и неустрашимого вождя — Красного Ястреба — на форт Резолюшн. Красный Ястреб со своими жестокими соплеменниками неожиданно атаковал форт, где укрывались его мужественные защитники. От вас, дорогие зрители, зависит исход дела. Удастся ли предводителю команчей и его храбрецам одолеть солдат? А может быть, полковник Джексон вместе с осажденными защитниками форта сможет отразить этот яростный натиск? Кто возьмет верх?..

Специалисты в области шоу-бизнеса, в безукоризненно сшитых костюмах, сидели за длинным столом и с интересам внимали соблазнительной дикторше, хотя подобные обращения к зрителям с экрана давно уже перестали быть новостью. Стол, за которым они сидели, — красного дерева, с инкрустацией, — был сработан неизвестным мастером во Франции в XVI веке. На его полированной поверхности были изображены крылатые херувимы, порхающие среди облаков. В последние годы поверхность стола сильно пострадала от пепла сигар и пролитого впеки.

На дальнем конце стола, где он еще местами сохранил прежнее великолепие, сидел молодой человек, казавшийся здесь лишним. Прежде всего он выделялся своей молодостью, кроме того, заметно было, что разыгрывающаяся на экране драма его не трогает. Во всяком случае, он смотрел не на экран, а на свои руки.

Раздался мелодичный звон. Дикторша с соблазнительными формами заглянула в лежавший перед ней текст и подняла голову. Взгляд ее был устремлен в бесконечность, вероятно, туда, где у стен форта Резолюшн должна была разыграться кровавая битва.

— Наше время, увы, истекло, — сказала дикторша. — Надеюсь, все уже приняли решение? Хорошо! Те из вас, кто отдает предпочтение Красному Ястребу, должны нажать красную кнопку на пульте вашего тривизора. Это кнопка номер один. Те, кто желает победы полковнику Джексону, должны нажать кнопку номер два — зеленую. Если вы еще не проголосовали, прошу нажать кнопки немедленно.

На экране возник благородный профиль предводителя команчей. Его сменил другой кадр: рука молодой женщины на подлокотнике кресла тянется к пульту тривизора и нажимает красную кнопку. Потом появился доблестный полковник Джексон, и зрители видели, как противниками команчей была нажата зеленая кнопка. При нажатии кнопки слегка вспыхивали.

— Запомните, — повторила молодая женщина, — первая кнопка приносит победу Красному Ястребу и его храбрецам. Вторая кнопка спасает полковника и его солдат.

Молодой человек — звали его Дэвид Тексас — бросил быстрый взгляд на экран тривизора. Справа от него располагался полный облысевший человек с толстой сигарой во рту, источавшей дым с явным запахом наркотика. Это был дядюшка Дэвида — Дон Тексас. Судя по всему, молодой человек многие бы изменил в передаче, но, видимо, он не имел здесь решающего голоса.

Грузный Дон Тексас привалился к столу и насмешливо прошептал, обращаясь к племяннику:

— Индейцы победят! Обычно происходит изрядная потасовка. Но на этот раз внутр и форта находятся женщины и дети. Драки, вероятно, не будет.

На экране тривизора появилось изображение карты северо-американских Соединенных Штатов. В каждом штате начали вспыхивать краевые и зеленые огоньки.

— Сейчас мы узнаем результаты голосования, леди и джентльмены, — скороговоркой произнесла блондинка. — Ваши голоса молниеносно вводятся в память новейших компьютеров Си-би-си и тут же суммируются. Окончательный результат может появиться в любой момент… внимание!

На экране засветились две колонки цифр. Красная индикация показывала: ИНДЕЙЦЫ — 32.657.894. Зеленая: СОЛДАТЫ — 19.543.255.

— Вот наконец и результаты, дорогие зрители! Мы получили их так быстро благодаря вычислительной системе Си-би-си и компании “Фрости-О”, которая выпускает корнфлекс для завтраков, содержащий все витамины, микроэлементы и транквилизаторы, необходимые нормальному здоровому взрослому человеку. А сейчас вы увидите захватывающее зрелище — финал “Команчей” в том виде, в каком вы сами пожелали.

На экране тривизора продолжалась схватка между индейцами и солдатами. Но обстановка быстро изменилась — индейцы неожиданно получили подкрепление от соседнего племени, вождем которого был двоюродный брат Красного Ястреба — мужественный воин по прозванию Воробышек. Конница полковника Джексона не смогла отразить новый натиск команчей. Сопротивление солдат ослабло, ворота форта открылись, и битва превратилась в кровавую резню, жертвами которой стали защитники форта. Отдельные эпизоды побоища оператор показывал в мельчайших подробностях, словно смакуя их. Резня продолжалась. Кадры повторялись, давился крупный план, замедленная съемка. Время от времени на экране снова вспыхивали красные и зеленые цифры. Звучали знакомые мелодии Старого Запада, использованные в серии “Команчи”.

Постепенно атмосфера на инкрустированным столом стала менее принужденной. Место индейцев на экране тривизора занял разведчик космоса Рок Стил. Но тут тривизор был выключен. Дело в том, что в этой ярко освещенной гостиной Рок Стил считался чем-то вроде парии, одним из нечистых. Си-би-си не имела никакого отношения к космическому сериалу, и никто из присутствующих не пожелал его смотреть.

В конце длинного стола вдруг поднялся худощавый пожилой джентльмен с морщинистым лицом и седыми волосами, похожими на взбитые сливки. Его голубые глаза излучали мягкий свет. Сидевшие за столом смолкли, вглядываясь в его лицо. Здесь были как его единомышленники, так и тайные недоброжелатели. Старик напоминал мудреца с иллюстрации к Священному писанию.

— Джентльмены, — начал он. — Мне кажется, что мы стали обладателями настоящего шедевра…

В ответ раздался одобрительный гул голосов.

— Мы только что просмотрели очередную серию “Правдивых историй Старого Запада” под названием “Команчи”, выпущенную на прошлой неделе, — продолжал пожилой джентльмен. — За последние три недели число зрителей, принимавших участие в голосовании по нашим программам, иными словами, смотрящих их, превысило пятьдесят миллионов. Что вы об этом скажете?

— Тут все предельно ясно, Р.Л.! — выкрикнул специалист, ответственный за выпуск “Команчей”. — Публика заглатывает нашу продукцию, как рыба наживку! Вокруг “Команчей” сложилась благоприятная обстановка, и наш престиж неуклонно растет…

— Согласен с вами, Сэм. Таково же мнение представителей компании “Фрости-О”, и они готовы вести переговоры о заключении нового трехгодичного контракта. Что вы об этом думаете, Уилл?

— Наши затраты на создание “Команчей”, конечно, немалые, но все же доходы несколько превышают запланированные.

— Прекрасно, Уилл! Ваше мнение, Марпл?

— Великолепная работа, Р.Л.! Без ложной скромности можно сказать, что каждый, кто так или иначе связан с этим шоу, заслуживает самой большой похвалы за прекрасное воплощение первоначального художественного замысла.

— То, что вы сказали, Марпл, не более как замысловатый набор слов, — вмешался Дэвид. — Если мне память не изменят, именно вы несете непосредственную ответственность за выпуск в производство “Правдивых историй Старого Запада”?!

— Д-а, эта честь принадлежит мне, — скромно ответил Марпл.

— А вас не беспокоит то, что десятки актеров и актрис получают увечья и даже гибнут ради воплощения вашего, с позволения сказать, первоначального художественного замысла? Равно как и ради коммерческих интересов рекламного отдела захудалой фирмы “Фрости-О”, производящей корнфлекс?

С Марплом, видимо, никогда не разговаривали в подобном тоне, и он был настолько обескуражен, что лишь едва слышно произнес:

— Как вы сказали?

Дэвид резко поднялся и смерил презрительным взглядом перепуганного Марпла.

— Я спрашиваю, — повторил Дэвид, — неужели вы не испытываете угрызений совести, зная, что ежегодно гибнут десятки актеров?!

— Послушайте, Р.Л., — промямлил Марпл, — я протестую. Я… я…

Он постарался придать своему лицу внушительное выражение и, взглянув на Дэвида, сказал:

— Хочу довести до вашего сведения, мистер Тексас, что я лично беседую с каждым исполнителем, занятым в “Правдивых историях Старого Запада”. Все они знают, на что идут. Правила профсоюза нами скрупулезно соблюдаются. Могу добавить, что Си-би-си располагает современным электронным оборудованием и квалифицированными кадрами реставраторов человеческого организма. Актеры изредка получают небольшие шрамы, но это профессиональный риск…

— А как насчет шрамов душевных, Марпл? Разумеется, никто из актеров не получает травм ежедневно. Но они ощущают, как пули и стрелы пронзают их тела, чувствуют удары, боль…

— Вы достаточно ясно высказались, мистер Тексас, — строго официально произнес Р.Л. — Мы, как вы знаете, живем уже не в двадцатом веке. Да, небольшие болевые ощущения имеют место. Но никто никого насильно не заставляет становиться актером. Они могут получить небольшие травмы за довольно высокое вознаграждение, Марпл здесь совершенно справедливо напомнил, что случаев полной потери трудоспособности не было. Если бы дело обстояло иначе, мы бы за месяц лишились всех исполнителей. В индустрии развлечений времена изменились. Я помню годы, когда в трехмерном телевидении не допускалось даже намека на насилие. Но в конце концов публика всегда получает то, чего она хочет. Во всяком случае, мы более умеренны, чем наши конкуренты. Вам когда-нибудь приходилось видеть “Клавдия, императора Рима”? Зрелище не для слабонервных. Мне кажется, вам следует извиниться перед Марплом!

Марпл сидел с видом оскорбленной невинности.

— Глубоко сожалею, джентльмены, — сказал Дэвид, отодвигая кресло, — но я неважно себя чувствую… — Дэвид слабо улыбнулся. — Так что прошу меня извинить.

Он резко повернулся и направился к выходу, делая вид, что не замечает обращенных на него пристальных взглядов.

Следом поднялся Дон Тексас.

— Извините маленький демарш моего племянника, джентльмены, — сказал он. — В последнее время ему порядком достается в связи с выпуском серии… И потом… — Он выразительно улыбнулся. — Дэвид молод, а с этим тоже кое-что связано!

Постепенно разговор вошел в нормальное русло.

— Ладно, Дон, — примирительно сказал Р.Л. — Но ты побеседуй с парнем.

— Разумеется, Р.Л. И немедленно.

Дэвид очутился в просторном вестибюле, осветленном люминесцентными лампами. Всюду сновали озабоченные люди, которые зарабатывали здесь свои доллары и центы, Дэвид вошел в лифт и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Девяносто пятый, пожалуйста.

Встроенное в стенку лифта переговорное устройство, закрытое ажурной металлической сеткой, ответило приятным женским голосом:

— Лифт идет вниз, сэр.

Возле переговорного устройства находилась панель с двумя рядами миниатюрных цифр от минус пятнадцати до плюс ста шестидесяти. Во время движения лифта цифры на панели одна за другой вспыхивали. Вот загорелась зеленым светом цифра девяносто пять, раздался мелодичный звон.

— Девяносто пятый этаж, сэр!

— Спасибо.

Дэвид вышел из лифта, пересек зеркальный холл и вошел в другой подъемник.

— Одиннадцатый сектор, пожалуйста, — сказал он.

Пока Дэвид преодолевал очередной отрезок пути, в его голове проносились мысли далеко не коммерческого свойства.

В одиннадцатом секторе Дэвид вышел из лифта и углубился в лабиринт коридоров. По пути он рассеянно раскланивался со встречными.

Он вошел в претенциозно обставленную приемную своего офиса. За столом сидела его секретарша, пухленькая мисс Ли, которая просматривала микропленку, манипулируя клавишами новейшего проектора.

— Добрый день, мисс Ли.

— Здравствуйте, мистер Тексас! Как прошло…

Однако он, не отвечая, проследовал в кабинет.

— …обсуждение?

Кабинет Дэвида был отделан нержавеющей сталью и пластиком. В разных углах стояли скульптуры из какого-то прозрачного материала. Вокруг них туго обвились живые плети виноградных лоз и других вьющихся растений. Странно, но кабинет выглядел как-то очень по-домашнему. Рядом с миниатюрными джунглями расположилось несколько резных деревянных шкафов, низкий письменный стол и казавшаяся здесь лишней тахта, а также непременный компьютер в нише.

Лицо Дэвида было хмурым. Он неуклюже сел за стол, на котором не было привычных бумаг. Посидев немного, нажал какую-то кнопку. Перед ним появилась папка с документами, которые он начал торопливо просматривать. Потом нажал другую кнопку и сказал в переговорное устройство:

— Мисс Ли, зайдите на минутку!

Дверь открылась.

— Слушаю вас, сэр.

— Отмените, пожалуйста, все назначенные на сегодня встречи. Я не в состоянии ни с кем беседовать. Скажите, что я работаю над сценарием. По телефону меня тоже не соединяйте, только если что-нибудь очень важное.

— Хорошо, сэр.

Мисс Ли повернулась, чтобы уйти, но задержалась.

— Мистер Тексас…

— Да? — спросил Дэвид, не поднимая головы.

— Снова заходил тот джентльмен… мистер… Слэппи Уильямс. Он уже несколько раз сегодня наведывался. Он очень настойчиво просит о встрече с вами.

— Опять он? Нет, мисс Ли, сегодня я никого не принимаю.

Секретарша хотела что-то добавить, но Дэвид уже углубился в свои записи. За мисс Ли бесшумно затворилась пневматическая дверь.

Дэвид нажал еще одну кнопку — появился микрофон. Молодой человек начал диктовать:

— В связи с работой над новой серией под названием “Как делают президентов” считаю необходимым отметить, что вступившее в силу четвертого июня решение конгресса делает для нас в настоящее время неприемлемыми условия эксплуатации в части, предусмотренной статьями седьмой, восьмой и девятой…

Неожиданно дверь распахнулась, и в кабинет ворвался грузный неопрятный человек в поношенном костюме. Мужчина тяжело дышал. На его небритом опухшем лице застыло выражение решимости и отчаяния.

Дэвид отодвинул бумаги и взглянул на незваного гостя.

— Ваша манера вламываться без спроса ни к чему хорошему не приведет, Уильямс.

— Не умничай, Дэвид! Я уже несколько недель пытаюсь к тебе прорваться…

В дверях появилась взволнованная мисс Ли. Она боязливо сторонилась тучного посетителя.

— Извините, пожалуйста, мистер Тексас. Он не стал меня слушать и сам открыл дверь! — обиженным тоном произнесла она.

— Ничего страшного, мисс Ли. Свяжитесь, пожалуйста, с охраной и попросите прислать сюда двух человек.

Секретарша послушно кивнула и, прежде чем исчезнуть в приемной, бросила на Уильямса уничтожающий взгляд.

— Ну, Слэппи, в твоем распоряжении несколько минут, пока не появились охранники…

Актер подошел к столу и обеими руками уперся в его сверкающую поверхность. Его губы были крепко сжаты.

— Дэвид! Я хочу расторгнуть контракт с вашей компанией!

— И только-то?

Дэвид откинулся на спинку кресла, тут же изменившую форму, чтобы соответствовать его новой позе.

— Тебе хорошо известно, что это не в моих силах, Слэппи. Дела о контрактах решаются на заседании правления большинством голосов. До следующего заседания еще целых три недели.

— Взгляни на меня, Дэвид! Как следует посмотри!

Уильямс отошел от стола и принялся исполнять какой-то пародийный танец.

— Я славненький, счастливенький Слэппи Уильямс! — приговаривал он. — Подходит мне этот образ, Дэвид? Если бы зрители могли ощущать винный перегар с экрана тривизора, меня бы выгнали еще несколько месяцев назад. Хочешь знать, почему я так выгляжу и совсем не похож на того молодого, подающего надежды комедийного актера, с которым ты подписал контракт восемь месяцев назад. Боже, всего восемь месяцев!

Дэвид смотрел на него не отрываясь.

— Тебе известно, какие оценки получило мое шоу? — явно волнуясь, спросил Слэппи. — Ты следишь за общими результатами голосования? У меня Дэвид, оценки низкие, очень низкие. Можно сказать, просто незаметные: чтобы разглядеть их, нужен свет вольтовой дуги! Но не это главное. Несмотря ни на что, мое шоу возобновили!

Слэппи застыл на месте и снова склонился над столом. На полировке были видны отпечатки его потных ладоней.

— Шоу возобновили, несмотря на низкие оценки… Ты можешь мне объяснить, что происходит? — Актер заговорил, подражая голосу известного телекомментатора: — “Мы считаем, что шоу Слэппи Уильямса нравится зрителям… однако в нем есть существенный недостаток… который…” Слэппи неожиданно умолк. Потом снова заговорил собственным голосом: — Поверь, Дэвид, я не в силах это вынести! Все так скверно — эти заумные остроты, эти вымученные шутки! Некоторые соглашаются на увечья, на регенерацию после каждого представления новых рук и ног… Но я уже не в состоянии выносить такую боль, Дэвид. Ты же знаешь, сперва они не дадут мне закончить работу в этой серии, затем выгонят по всем правилам! Их ничто не остановит — ведь на следующей неделе я им больше не нужен. Душа моя протестует, не давай им…

— Знаю я, что это значит, будь оно неладно! — взорвался Дэвид. — Думаешь, моя душа не протестует? Но ты же знал, на что шел, когда подписывал контракт! Однако тебе было мало успеха на подмостках ночного клуба. Нет, тебе захотелось стать звездой тривидения! И тебе понадобился контракт, достойный звезды. Так чего же ты теперь ждешь от меня? Если бы я мог что-либо предпринять, то сделал бы это еще несколько недель назад, когда ты сломался… Надеюсь, тебе известно, что я пытался найти выход?

У Слэппи задрожали губы, он сделал шаг назад.

Тут в кабинете появились двое рослых молодых людей и быстро подошли к Уильямсу с двух сторон. Спокойно, но крепко они взяли актера под руки.

— Привет, мистер Уильямс! — сказал один из них. — Пройдите, пожалуйста, с нами. Мы не причиним вам боли…

Слэппи мрачно взглянул сначала на одного, затем на другого здоровяка. Те начали подталкивать его к выходу.

— Ты должен что-нибудь предпринять, Дэвид! — срывающимся голосом крикнул Уильямс. — Я не выдержу, я погибну! Я не могу выносить такую боль! Ради всего святого, Дэвид!..

Еще долго после того, как обитая толстым пластиком дверь абсолютно звуконепроницаемого кабинета плотно затворилась, Дэвиду казалось, что он слышит стенания актера. Но это была лишь иллюзия. Дэвид тяжело вздохнул, отодвинул микрофон, начал перекладывать бумаги и как попало рассовывать их по ящикам стола.

— Куда вы, сэр? — спросила мисс Ли, когда Дэвид вышел из кабинета.

— Отправился поразмышлять о смысле жизни, бренности земного существования, о своей принадлежности к огромному, космических масштабов, предприятию, частицей которого я имею несчастье быть. Короче, хочу как следует напиться. Будьте добры, запишите это и подшейте в дело.

Мисс Ли ничего не поняла.

У нового Нью-Йорка было что-то общее со старым Нью-Йорком. В частности, такое же обилие баров. Правда, они были чище и лучше освещены, но их посетители, как ни странно, почти ничем не отличались от тех, которые встречались в подобных заведениях в старые добрые времена.

Дэвид растворялся в алкоголе и таял в ярком свете ламп. Он твердо решил не принимать антиалкогольную таблетку, лежавшую у него в кармане пиджака. Молодой человек наслаждался блаженным состоянием бездумья, которое, как оказалось, было приятнее сновидений.

Дэвид потерял счет злачным местам, где он побывал, и разнообразным напиткам, которые испробовал. Он помнил, как стоял пошатываясь и смотрел на игриво подмигивавшие ему красные неоновые буквы:

КЛУБ “ВСТРЕЧИ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ”.

Реклама то гасла, то вспыхивала вновь так заманчиво, что устоять было невозможно. Дэвид спустился по ступенькам в зал, где его окутали облака дыма, пахнувшего духами и наркотиками. Этой смесью здесь дышали вместо воздуха. Дэвид безошибочно определил направление и быстро добрался до бара. Известно, что утят вначале приходится подталкивать к воде, но, едва в нее попав, они тут же начинают плавать самостоятельно. Требовательным жестом Дэвид подозвал бармена, у которого, как у джинна, появившегося из старинного сосуда после шести тысяч лет заточения, на лице застыло выражение готовности служить своему повелителю.

— Виски с содовой, мой милый Брут! Но содовой поменьше…

Дальше все произошло как в сказке о волшебной лампе Аладдина. Джинн исчез и тут же появился снова, неся на подносе стакан, наполненный субстанцией, видом напоминавшей расплавленную слюду. Дэвид пригубил напиток и не без усилия повернулся к залу.

Большинство присутствовавших смотрело на экран огромного тривизионного приемника, подвешенного к потолку так, чтобы всем было видно. Шли заключительные эпизоды четырехчасового исторического фильма о второй великой войне. То и дело камера обстоятельно, со всеми подробностями, показывала агонию умирающих.

Дэвид, которому алкоголь принес было желанное облегчение, снова нахмурился. Он еще несколько раз подзывал бармена, и тот безотказно наполнял его стакан, получая взамен очередную зелененькую бумажку. Дэвид продолжал с мрачным видом потягивать виски.

…Экран тривизора озарился яркой, красноватой вспышкой мощного взрыва. Кто-то из зрителей даже застонал от удовольствия. Раздался приглушенный одобрительный гул — зрелище нравилось.

Дэвид обернулся к посетителям бара и раздраженно крикнул:

— Эй вы, скоты!

И хотя мало кто обратил внимание на эту выходку, некоторые были явно шокированы.

— Волнующее зрелище, уважаемые собутыльники, не правда ли? — не унимался Дэвид. — Выпьем же за человеческую кровь, да будет она всегда красной и да льется рекой!

Он залпом выпил новую порцию спиртного.

— Изображение смерти всегда служило развлечением, а мы всего лишь подвели под это коммерческую основу. Добавили сцены насилия, чтобы скрасить ваше прозаическое существование. Созерцание увечий, получаемых другими, массирует кору вашего головного мозга!

Дэвид резко отвернулся.

Но тут перед ним вырос здоровенный детина с туповатой физиономией. По всему было видно, что от него так просто не отделаешься.

— Ты кого обзываешь скотами?

Дэвид засмеялся.

— Я гляжу, у тебя тонкий слух. А я думал, алкоголь притупляет все ощущения. Нынче все люди — скоты, мой недогадливый толстячок! Все пляшут под одну дудку, под один мотив — всеобщего уничтожения, — сказал он, пристально глядя в глаза верзиле. — Вот лучшее доказательство того, что человек в самом деле произошел от обезьяны.

Верзила пьяным жестом указал на экран.

— Ты обругал мою любимую программу, — приятель.

Дэвид ответил с деланным изумлением:

— Неужели это твоя любимая программа? О боже, как же я не догадался! И должным образом не отреагировал… Минутку! Попытаюсь сымпровизировать…

Он завертелся на месте, словно дискобол перед броском, и метнул в экран тривизора свой стакан. Эффект получился впечатляющий: цель была поражена! Экран разлетелся вдребезги…

Детина двинулся на Дэвида со сжатыми кулаками.

— Ну, ты у меня попляшешь!

— Ты что? Вызываешь меня на поединок? — спросил Дэвид. — Что ж, сцепимся, как две обезьяны, которые дерутся не на жизнь, а на смерть. В конце концов, можно разок и пострадать, если выступаешь с собственным шоу! Как просто: пять стаканов — и из администратора превращаешься в актера! Вот так превращение! За “Фрости-О”!

Он стал лицом к разбитому тривизору и отсалютовал, словно римский гладиатор:

— Идущие на смерть приветствуют тебя!

Затем стремительно развернулся и ударил противника в челюсть. Однако верзила устоял и тут же бросился на Дэвида. Вокруг них моментально сгрудились посетители, жаждавшие нового развлечения.

Тут бармен решил, что настало время вмешаться. Он сделал знак двум здоровякам, которые резались в карты в дальнем углу. Те оставили игру и умело разняли дерущихся.

Бармен, конечно, не обладал мудростью Соломона, но дело знал.

— Тощего вытолкайте через парадный вход! — распорядился он. — А толстого — в заднюю дверь!

Покрытых ссадинами и синяками противников вытолкали вон, так что они оказались на разных улицах. Разочарованные зрители неторопливо разошлись к своим столикам.

Дэвид чудом удержался на ногах и, обернувшись, обругал вышибалу последними словами. Тот пропустил ругательства мимо ушей, словно они его не касались.

Неожиданно Дэвид ощутил во рту какой-то странный привкус. Ощупав голову руками, он обнаружил на лбу глубокую кровоточащую ссадину. Дэвид достал носовой платок и, оглядываясь по сторонам, принялся старательно вытирать кровь.

Он проглотил быстродействующую антиалкогольную таблетку и вскоре начал приходить в себя. Затем отыскал телекоммуникационную кабину. Каждое движение причиняло ему боль. Дэвид не без труда извлек из кармана кредитную карточку и сунул ее в прорезь переговорного устройства. Пока он дожидался ответа автомата, трубка больно давила ему на поврежденное плечо.

— Частный номер. Код четыре шесть два. Назовите, пожалуйста, номер абонента, — прозвучало в трубке.

— Семь шесть семь четыре четыре пять три три, — сказал Дэвид.

Свободной рукой он обхватил голову, лицо его исказила гримаса боли. Перед ним засветился экран, как бы заштрихованный зигзагами помех.

Зигзаги вдруг исчезли, на экране появился дядюшка Дон Тексас. В шелковой домашней пижаме, он сидел на широкой тахте, со стаканом мартини в руках. Где-то “за кадром” звучала негромкая музыка и звенел женский смех. Общий план неожиданно сменился крупным: теперь на экране была только голова Дона Тексаса.

— На моем экране почему-то нерезкое изображение. Это ты, Дэвид?

— Да. Послушай, дядюшка Дон, мне нужно немедленно с тобой поговорить!

Сбоку в поле зрения появилась женская рука с длинными пальцами и узкими, покрытыми лаком ногтями. Дон шлепнул по ней ладонью, и рука исчезла. Снова раздался женский смех.

— Что случилось Дэвид? Ты в своем уме? — спросил дядюшка.

— Дело не терпит отлагательств, дядюшка Дон. Я… я думаю выйти из игры.

Сказанное явно произвело впечатление на собеседника. Лицо дядюшки Дона приняло озабоченное выражение.

— Что? Да ты с ума сошел!

Взгляд его, устремленный на передающую камеру, приобрел привычную твердость.

— Что у тебя с лицом?

Дэвид дотронулся до засохших кровоподтеков на лбу.

— Да так, пустяки. Поспорили о достоинствах нынешних тривизионных программ. Критикам доставалось во все времена.

Дядюшка Дон неодобрительно хмыкнул.

— Тебя самого сейчас можно показывать в любой развлекательной программе. Ладно, приезжай. Но если ты задумал меня разыграть, берегись!

Дядюшка беззвучно повесил трубку. Дэвид еще немного постоял перед погасшим экраном, потом вышел из кабины.

Был третий час ночи. С восточного побережья дул холодный ветер, шел дождь. Давид почувствовал, что вымок до нитки.

Дом, в котором обитал дядюшка, был оснащен новейшей электронной аппаратурой, делавшей его неуязвимым для злоумышленников. Дэвид вступил в холл, стены которого были отделаны под дерево, и задержался возле чучела райской птицы.

Он увидел, как дядюшка Дон мягко, но решительно выпроваживает из кабинета прелестное юное создание.

— Ну, пупсик!..

— Не беспокойся, Шейла! С продюсером я все улажу.

— Ну… ладно. Но получается как-то смешно. Я надеялась…

— Надеялась не только ты, дорогая. Помешали серьезные обстоятельства.

Дядюшка встретился взглядом с Дэвидом, который о интересом наблюдал за этой сценой.

— Ба, да ты уже здесь! Прощай, крошка…

Дядюшка демонстративно чмокнул Шейлу, и юное создание нетвердой походкой проследовало мимо Дэвида к выходу.

Дэвид подмигнул Дону.

— Привет, дядюшка Пупсик!

Дон внимательно оглядел племянника.

— Эге! Слушай, а тебя правильно собрали после оказания первой помощи? Входи, входи же!

У дядюшки Дона были роскошные, просторные апартаменты. Он усадил Дэвида за низкий стол, на котором стояли три металлических сосуда причудливой формы. Дэвид сделал вид, что не замечает их.

— Посиди здесь и отдышись, а я поищу, чем бы заделать твой череп.

Дядюшка встал, подошел к овальной двери, но на пороге обернулся.

— Вот здесь, — указал он на сосуды, — ром, водка и выдержанный бренди. Что-нибудь тебе подойдет.

Дэвид плеснул себе в рюмку бренди и сделал небольшой глоток. Действие антиалкогольной таблетки, видимо, уже закончилось. Дэвид огляделся по сторонам.

В дядюшкином доме все было по-старому. Обстановка, выдержанная в навязчивых эротических тонах — красном и розовом, совершенно не сочеталась со старой рухлядью вроде стоявшего в дальнем углу письменного Стола периода колонизации Америки. Стол был завален бумагами, на краю примостился магнитофон для микрокассет, который словно приклеился к тонкому пластику.

Вернулся Дон с дезинфицирующими салфетками и баллончиком обезболивающего средства в руках.

— Вот! Кое-что нашлось.

Дядюшка принялся обрабатывать рану на голове Дэвида, не обращая внимания на его стоны и вздохи.

— Прежде чем ты испустишь дух, расскажи, ради бога, что у тебя там случилось? Из-за чего мне пришлось прервать… э-э-э… деловое свидание?

Дэвид усмехнулся, потом начал серьезным тоном:

— Дон, с тех пор, как умерли мои родители, ты был мне отцом…

Дядюшка перебил его:

— Если ты явился сюда для пьяной болтовни, вставай и выкатывайся, племянничек! А если догонишь красивую девушку… с которой мы… э-э… беседовали о делах, скажи ей, чтобы возвращалась…

Дэвид улыбнулся.

— Ладно, Дон. Извини. Я уже сказал тебе, что окончательно решил выйти из игры.

Дон окинул его пристальным взглядом.

— Ты что, серьезно? Я думал, ты просто валяешь дурака. Мне даже захотелось хлебнуть чего-нибудь покрепче!

Он наполнил свою рюмку и уселся в большое мягкое кресло.

— Итак, почему ты задумал выйти из игры? Мне кажется, твоя нелепая выходка нынче утром на заседании правления была вызвана именно этим… Мне чертовски долго пришлось уламывать старика Мусфейса и прочих.

— Дон, тебе никогда не приходило в голову, что сейчас на тривидении показывают слишком много сцен насилия?

— Ах вот что не дает тебе покоя! Послушай, Дэвид. Мы лишь поставляем публике то, чего она хочет. Домашние пульты для голосования, установленные на тривизорах, позволяют нам узнать желания зрителей, а мы со своей стороны делаем все возможное, чтобы обеспечить их вожделенным зрелищем. Этим занята вся наша индустрия шоу-бизнеса и так называемые независимые компании, готовящие программы для тривидения! Разве ты согласился бы, чтобы наша аудитория свелась к горстке замшелых консерваторов, как это произошло в кинематографе? В кино теперь практически никто не ходит. Там нет живых актеров и ничего интересного там не увидишь! Хочу обратить твое внимание еще на одну особенность, — продолжал дядюшка. — Как ты думаешь, почему современное тривидение пользуется таким успехом? Как известно, было время, когда в эфир шли только передачи, записанные на пленку. Можешь ты такое вообразить?

— Но почему, дядюшка Дон, так необходимо стрелять в живых актеров боевыми патронами.

— Прежде всего нужно помнить, — без тени улыбки отвечал Дон, — что люди легко отличают робота от живого актера. Это доказано не единожды. Тривидение дает в высшей степени реалистическое зрелище. Ни один робот не способен так неподдельно корчиться от боли, как живой человек. Из робота не может так натурально сочиться кровь, он не может так естественно плакать, как бы умело он не был запрограммирован. И когда зрители голосуют за то, чтобы человек умер, что ж ему приходится умереть… Что поделаешь? Мы незамедлительно доставляем убитых актеров в специальные отделения клиник, где их буквально воскрешают. Процент смертности очень низок, даже ниже, чем у рабочих-строителей. Возможность такого риска оговорена в каждом контракте. Все актеры об этом знают. Разве ты согласился бы, чтобы конкурирующая компания Эф-си-си взяла над нами верх?

Дэвид, как всегда, убежденный логикой дядюшкиных доводов, почувствовал себя сбитым с толку.

— Нет… разумеется.

— Конечно же нет! Люди получают то, чего они жаждут, в чем нуждаются. Известно ли тебе, что с тех пор, как тривидение получило распространение во всем мире, нигде не было зарегистрировано даже незначительных вооруженных конфликтов? Потому что теперь каждый может безопасно для окружающих удовлетворить свое нормальное, естественное стремление убивать себе подобных с помощью собственного тривизора, не выходя из своего удобного, привычного жилища. Разве ты согласился бы, чтобы снова вспыхивали войны? Променял бы тривизионные камеры на пушки?

— Нет, — со вздохом признался Дэвид и залпом осушил рюмку. — Конечно же нет!

— Ну что ж, отлично.

Дядюшка пожал Дэвиду руку и проводил его до двери.

— Поезжай домой, прими сильное снотворное и выпей добрый глоток чего-нибудь согревающего, а утром ты как раз поспеешь к началу работы над двумя новыми сериями, которые мы обсуждали. Договорились?

— Да, конечно.

Они стояли ужо у двери.

— Между прочим, — вдруг вспомнил Дон, — ты смотрел вечером передачу “Час Слэппи Уильямса”?

— Нет. Когда мне было? Я ведь напился.

— Великолепная программа, великолепная! Этот парень — актер милостью божьей. Зрители проголосовали против, и его выперли. А он напоследок влез в пасть Льву, и тот задохнулся! Публика билась в истерике! Коэффициент смеха перевалил за восемьдесят пять. К сожалению, Слэппи Уильямса больше нет. От него осталось мокрое место — реставраторы в клинике ничего не смогли сделать. Сам виноват. Не во всем он был на высоте. Есть подозрение, что ему перед выступлением подсыпали наркотик. Не повезло парню… Такова кухня тривизионных шоу. Ну, до завтра, малыш!

Дверь затворилась, но потрясенный Дэвид еще несколько мгновении стоял неподвижно.

Весь стол Дэвида был завален бумагами. Едва он взял в руки одну из них, прозвенел сигнал, и из крышки стола выдвинулся миниатюрный микрофон.

— В чем дело, мисс Ли?

— Прибыл ваш дядюшка, мистер Тексас. С ним — молодая особа.

— Пригласите их войти.

Микрофон исчез, а Дэвид стая бегло просматривать бумаги.

— Привет, Дэвид!

— У тебя что, горит о самого утра? — не очень приветливо отозвался Дэвид, не поднимая головы от бумаг.

— Кажется, мы нашли девушку на роль героини для нового шпионского цикла. Познакомься: Ориел Вэнити[15].

Дэвид поднял голову.

Перед ним стояла девушка с лицом мадонны и сказочной фигуркой. На лице, обрамленном рыжеватыми волосами, застыло самое невинное выражение. Дэвид засмотрелся на Ориел и не сразу встал.

— Я тебя понимаю, мой мальчик, — сказал дядюшка Дон. — Внешность нашей малышки многих лишает дара речи.

— Здравствуйте, мистер Тексас. — Девушка протянула руку. Дэвид пожал ее и тут только окончательно пришел в себя.

— Добрый день, рад нас видеть.

Дядюшка Дон с нескрываемым удовольствием наблюдал за этой сценой.

— Вот что, молодые люди, я оставляю вас вдвоем, чтобы вы получше познакомились. Не держи ее слишком долго за руку, Дэвид. Через полчаса у нее начинается проба.

Дэвид жестом пригласил Ориел сесть.

— Прошу вас.

— Благодарю, — сказала Ориел и опустилась в кресло.

Последовала пауза.

— Вам известно, зачем мой дядюшка привел вас ко мне?

— Он сказал, что вы ведаете контрактами с актерами, которые будут заняты в новой серии… Дэвид.

— Так оно и есть. Между прочим… — Он начал рыться в ящике стола. Постепенно его движения все замедлялись, наконец он поднял взгляд на Ориел.

— Слушаю вас… — ободряюще сказала она.

— Вы свободны сегодня вечером?

Она утвердительно кивнула головой.

— Да? Прекрасно! Мне хотелось бы обсудить с вами некоторые детали контракта. На то есть несколько причин. Может, поужинаем вместе?

Ориел вся подалась вперед, кокетливо заулыбалась.

— С удовольствием.

— В семь тридцать?

— Вполне подходит. Думаю, все у нас получится хорошо…

При свете ночника силуэт Дэвида едва угадывался. Он лежал на спине в первозданной наготе. Сложен он был атлетически, хотя соперничать с Зевсом ему было бы непросто. Взор его блуждал по лепным украшениям на потолке.

— Который час? — вдруг спросил он.

Рядом с Дэвидом зашевелилась полусонная огненнокудрая Афродита.

— Хм. Какая разница?

— Мне важно знать.

— Что может быть сейчас важнее того, что мы вместе? — с напускным неудовольствием возразила Афродита.

— Нет, в самом деле. Если утром твой контракт не будет подписан и одобрен, гильдия вправе требовать, чтобы на пробу пригласили другую актрису. Даже если вчерашняя проба прошла успешно.

— Ты что, сомневаешься в моей интуиции? — засмеялась Ориел. — Вчера вся съемочная группа так суетилась вокруг меня, что у них линзы запотели от усердия и им пришлось делать второй дубль.

Дэвид погладил волосы Ориел, но взгляд его по-прежнему был рассеян.

— Пойми, в наши дни контракт на участие в сериале — документ необыкновенно серьезный. Его можно сравнить разве что со средневековыми кабальными договорами, ставившими слуг в рабскую зависимость от хозяев.

— Да брось ты свои контракты, лучше обними меня!

— Ориел, я не могу позволить тебе подписать такой контракт, — сказал Дэвид, высвобождаясь из ее объятий.

— А почему бы и нет? — с вызовом произнесла Ориел. — Ты же знаешь, что меня не остановишь!

— Черт побери! — взорвался Дэвид. — Ты понятия не имеешь, через какие муки тебе придется пройти, если ты подпишешь такой контракт! Пожалеешь, что не продала душу дьяволу!

— Послушай! — твердо сказала Ориел. — Я прекрасно понимаю, на что иду. Но контракт заключается всего на три года. Когда он кончится, я выйду из игры, заработав кучу денег — больше, чем смогу потратить до конца своих дней. Я не из пугливых. По-моему, ты сам боишься больше моего.

— Зачем только я в тебя влюбился! — в отчаянии воскликнул Дэвид.

— Милый… — нежно сказала Ориел, склоняясь к нему.

— Я не могу тебе это позволить. Ориел, давай сделаем по-другому… Одну секунду!

— Тук-тук-тук! Все! Твоя секунда уже прошла…

Дэвид спустил ноги с постели и принялся рыться в ящике ночного столика. Достал какие-то бумаги, катушки с пленкой… Наконец он отыскал нужный бланк и принялся энергично его заполнять.

Ориел приподнялась на локте и с интересом наблюдала за Дэвидом.

— Что ты еще там придумал?

Дэвид продолжал писать без остановки, заполняя графу за графой. Над последней строчкой он задумался, склонив голову набок.

— Готово. Я составил для тебя контракт, правда, не так тщательно, как хотелось бы, но не это главное.

Он отложил бумагу и взглянул на Ориел.

— Я составил краткосрочный контракт, предусмотрев в нем, так сказать, пути к отступлению. Формулировки даны не столь жесткие, как принято у нас. Если режиссеру или сценаристу захочется вдруг внести в сценарий какие-то существенные и неприемлемые для тебя изменения, ты благодаря этим формулировкам всегда сможешь отказаться.

— О, Дэвид, какой ты заботливый, какой предусмотрительный! Ты обо всем подумал: даже бланк контракта у тебя под рукой, в ящике ночного столика, вот это да!

Дэвид вдруг спохватился и принялся еще что-то вписывать в контракт. Пробежав глазами документ в последний раз, он вручил его Ориел.

— Держи! Отдашь этот контракт председателю комиссии, который будет руководить завтра символическим ритуалом заковывания актеров в кандалы. Его наверняка никто и не подумает прочесть заранее, а когда его подпишут, будет уже поздно вносить изменения.

Ориел грациозным движением приняла контракт, бросила на него беглый взгляд и отложила в сторону. Ее руки обвились вокруг шеи Дэвида.

В зале заседаний правления было сравнительно немноголюдно. Со времени последнего заседания никто из его членов внешне не изменился. В зале царила атмосфера светского приема: некоторые женщины были в вечерних туалетах, мужчины — в отлично сшитых костюмах. Густой, терпкий табачный дым причудливыми кольцами висел в воздухе, хотя кондиционеры работали на полную мощность.

Туалет одной дамы был особенно блистательным. Ее хотелось сравнить с бриллиантовой подвеской, в то время как другие напоминали всего лишь полудрагоценные камни. Женщины тонко это чувствовали и держались на расстоянии от счастливицы.

Блистательную даму сопровождали двое: уже знакомый нам лысый толстяк — дядюшка Дон Тексас и высокий, довольно молодой человек с мефистофельской бородкой. Лицо его было сосредоточенным, говорил он мало, иногда улыбался. Ориел была неотразима в своем наряде, усыпанном драгоценностями, сиявшими радугой хрустального тумана. Она казалась воздушной, словно фея, лицо ее светилось. Косметика была тут ни при чем: Ориел сама по себе сияла, подобно звезде.

В зал вошел Дэвид и начал оглядываться, отыскивая кого-то. Первым его заметил дядюшка Дон.

— Дэвид! Мой мальчик! Иди к нам!

— Привет, дядюшка Дон! Здравствуйте, Юханссон!

При виде Дэвида Ориел немного смутилась, но тут же оправилась и приветствовала его:

— Дэвид, милый! Рада вас видеть! Вот приятная неожиданность!

— Я только что прилетел из Ниццы. Мне сказали, что вы тут.

— Так оно и есть! — весело откликнулась Ориел. — Дэвид, дорогой, как вы поживаете?

— Теперь я и сам не знаю.

Дэвид взял Ориел под руку и отвел в сторону.

— Мы ведь ни разу не виделись с тобой с той самой ночи, — понизив голос, сказал он. — Как прошла контрактная комиссия?

— Какая комиссия?

— Ты что, забыла про контракт, который я для тебя составил? Вероятно, он уже подписан, раз ты о нем не помнишь…

Ориел звонко рассмеялась.

— Ах, вот ты о чем! Все получилось удивительно просто! Я захватила с собой контракт на заседание комиссии, как ты велел. Но твой дядюшка Дон… он такой замечательный… и любезный мистер Пелдигрини предложили мне более выгодные условия. Намного больше денег, ты даже не поверишь — по высшей ставке!

Лицо Дэвида вдруг исказилось, словно от боли.

Ориел не ожидала такой реакции.

— Дэвид, что тут страшного? Ведь по новому контракту я получаю намного больше, чем по твоему! Разве это плохо?

Говорила она уверенно, однако вид у нее был озабоченный.

— Ориел, Ориел! — простонал Дэвид, крепко схватив ее за руки. — Неужели ты не понимаешь, что натворила? На время действия контракта твоя жизнь тебе не принадлежит! Она в руках владельцев нескольких сотен миллионов ящиков, начиненных медной и серебряной проволокой! Почему ты меня не послушалась, Ориел, почему?

— Дэвид, мне больно!

Он разжал пальцы.

Подошли дядюшка Дон и высокий молодой человек.

— Что случилось? — поинтересовался дядюшке Дон. — Мы собрались здесь, чтобы отметить радостное событие! А у тебя, мой милый племянник, такой вид, будто произошло какое-то несчастье.

— Можно тебя на минутку, дядюшка? — Дэвид отошел с Доном к стене. — Черт побери! Почему ты позволил изменить контракт Ориел — тот, что я для нее составил?

— Я позволил изменить?.. А… ты имеешь в виду ту бумажонку, которую она принесла нам на подпись? Но ты же понимаешь, что ребята из юридического отдела никогда не пропустят документ, составленный в таких туманных выражениях. Особенно когда речь идет о новых кадрах. А тем более о смазливой бабенке. Я бы взглянул на этот контракт сквозь пальцы, но Пеллигрини и старик Мусфейс сразу подняли бы скандал. К тому же они заключили с ней самый обычный, стандартный контракт, не предусматривающий каких-либо ограничений. Все по справедливости. Что тебя гложет?

Дэвид огорченно вздохнул.

— Будем считать, что ничего. Ты сделал все, что мог. И все как будто согласны с тобой. Я просто… о, эти проклятые контракты!

— Дэвид!

— Хватит об этом, — отмахнулся тот и направился к столу с напитками. — Послушай, Ориел, — сказал он, подойдя к девушке. — Давай поужинаем вместе и поговорим обо всем.

— Ах, Дэвид! Какая жалость! По я не ожидала тебя сегодня встретить и приняла приглашение Лейфа. Это мой будущий партнер по всему сериалу. Вечером мы с ним идем на грандиозный прием, который студия устраивает в рекламных целях.

— Извини, старик, — сказал Лейф, оказавшийся поблизости.

— Вы что, сговорились?! — взорвался Дэвид и, резко повернувшись, направился к выходу.

— Ну и дела, — пробормотал Лейф и отпил из бокала.

— О боже, — вздохнула Ориел, — умчался как сумасшедший! Я совсем не хотела его обидеть…

Подвыпивший дядюшка Дон между тем заметил вполне трезвым тоном:

— Обошлись с ним, конечно, жестоко, но я уверен, что он останется в здравом уме. — Затем он улыбнулся, глядя на хмурое личико Ориел, и спросил: — Еще мартини, дорогая?

Рабочий стол Дэвида, как обычно, был завален грудами бумаг. Но теперь здесь появились два новых предмета: небольшой настольный календарь и крохотный стеклянный аквариум овальной формы. На дне аквариума лежал камень и зеленела синтетическая травка, в которой затаилась изумрудная черепашка.

Из стола выдвинулся микрофон, прозвенел сигнал.

— Слушаю вас, мисс Ли.

— Молодая дама просит принять ее, мистер Тексас. Ее имя — Ориел Вэнити.

Дэвид мрачно улыбнулся.

— Та самая Ориел Вэнити? — переспросил он.

— Да, сэр.

— Пусть…

В то же мгновение дверь с силой распахнулась и в кабинет вбежала Ориел, преследуемая по пятам секретаршей.

— Не беспокойтесь, мисс Ли, — не повышая голоса сказал Дэвид.

Мисс Ли послушно кивнула и затворила на собой дверь.

— Здравствуй, Ориел. Давно мы не виделись! Как твоя работа в шпионском сериале?

Вид у Ориел был измученный, волосы в беспорядке; Дэвид сразу почувствовал, что она встревожена. И все же она по-прежнему была прекрасна.

— Дэвид, ты должен мне помочь!

— Вот как?

— Сейчас оценки зрителей меняются каждую неделю! В прошлую пятницу мы были в первой пятерке, в эту — едва попали на пятидесятое место. Но меня не это беспокоит. Они пригласили еще одну актрису на роль героини!

— Я с ней знаком. Она очень мила…

— Весь ее талант заключается в величине ее бюста! Дэвид, я боюсь, что… они намерены отстранить меня от роли! Умоляю, помоги мне!

Дэвид уставился на черепашку и задумался. Эта крошечная амфибия, возможно, так же мудра, как ее взрослые сородичи, но посоветовать все равно ничего не может. Только сопит, выставив голову над водой.

Дэвид заметил, что Ориел на грани истерики. Он взяв ее за руку.

— Я сделаю все, что в моих силах, Ориел.

Она зарыдала и прильнула к нему всем телом. Они обнялись, но не так, как прежде, совсем не так.

Свет в кабинете померк, и глаза у черепашки потускнели.

В огромном здании компании Си-би-си было сто шестьдесят этажей и пятнадцать вспомогательных уровней, не считая паркинга для автомобилей. На нескольких этажах здесь размещались и люди, принимавшие решения, в том числе руководители компании. Дэвид беседовал о судьбе Ориел с большинством из них. Просил. Приводил веские аргументы и льстил. Угрожал и обещал. Нередко отчаянно спорил со своими собеседниками.

В конце концов Давид добрался до последней инстанции, которая была ему хорошо знакома, — до Дона Тексаса. Не особенно надеясь на успех, Дэвид тем не менее долго убеждал помочь Ориел.

— Но почему, Дон, почему? Почему ты не можешь для нее ничего сделать? Неужели это так трудно? Ведь речь идет всего лишь об одной актрисе. Ты знаешь, что произойдет, если оценки зрителей не станут более стабильными. А если руководство Си-би-си пойдет дальше и решится на ее замену?

Дядюшка Дон терпеливо слушал доводы племянника. Дэвиду, как родственнику, многое позволялось и прощалось. Дядюшка сочувствовал Дэвиду, но не шел ни на какие уступки.

— Даже речи быть не может, — твердо сказал он. — И не только потому, что она исполнительница главной роли. Контракт изменить невозможно. Таков принцип. Пойми, создавать прецедент опасно. Если бы я мог что-либо предпринять, я бы это сделал. Но мне вовсе не улыбается стать козлом отпущения. И ты бы тоже не согласился.

Дядюшка Дон зябко передернул плечами.

— Значит, надежды никакой? — со вздохом спросил Дэвид, откидываясь на спинку кресла.

— Ну, почему же никакой! — бодро возразил дядюшка Дон. — Они, конечно, возьмут еще одну актрису. Так всегда делается. Если в течение ближайших недель голосование зрителей пройдет благоприятно, Ориел будет свободна от обязательств по контракту еще до конца сезона. Не принимай ничего близко к сердцу и не расстраивайся. К сожалению, и сегодня людям приходится голодать.

* * *

Дэвид принимал дома гостей — сестру с мужем и детьми. Квартира его была обставлена с комфортом, хотя при доходах Дэвида могла быть намного роскошнее. Освещенная мягким светом гостиная была отделана натуральным деревом, Дэвид беседовал с мужем сестры, Ником, — молодым человеком, его ровесником. Сестра Уилла была очень миловидна и немного застенчива, даже в обращении с братом.

— Пожалуй, надо идти, дорогая, — сказал Ник, взглянув на хронометр. — Детям уже пора в постель. А мне завтра лететь в Мадрид.

Он хотел было подняться.

— Погоди, Ник, — остановил его Дэвид. — Сейчас я позову детишек.

В спальне, тоже отделанной деревом, племянники Дэвида, двойняшки-семилетки Джейми и Джоди, сидели на кровати, впившись глазами в экран тривизора.

Дэвид невольно взглянул на большой встроенный в стену экран, сделанный по специальному заказу. По какой-то из дополнительных программ показывали новый детский фильм из популярной серии о приключениях супермена, который совершал свои необыкновенные подвиги, единоборствуя с силами зла. Дэвид приблизился к детям и тронул их за плечи:

— Ребятишки, пора домой!

— Ой-ой-ой! Еще рано, дядя Дэвид!

— Пожалуйста, дядя Дэвид, еще минутку, — взмолилась Джоди, убирая кудряшки со лба. — Мы только что проголосовали!

— Ладно, — согласился Дэвид, бросая взгляд на часы. — Но только одну минуту.

Детишки снова жадно уставились на экран.

Широкоугольная камера неторопливо показывала обильно обагренные кровью развалины вражеского замка. Супермен, рядом с которым без всяких видимых усилий летел его верный пес, унесся к горизонту под ликующие аккорды гимна компании “Фрости-О”. На экране начали вспыхивать цифры — зрители давали оценку новому фильму.

— Вот и все…

— Спасибо, дядя Дэвид!

Дети спрыгнули с кровати и побежали в гостиную. Дэвид в задумчивости последовал за ними.

Ник и Уилла, уже в пальто, поджидали детишек возле пестро раскрашенной двери. Детишки шумно суетились, пока взрослые помогали им надеть курточки.

— Спокойной ночи, Ник. — Дэвид протянул руку. — Счастливого полета и успешного завершения дел в Мадриде! Если встретишь там спортивного комментатора Эктора Родригеса из Би-си-си, передай от меня привет.

— Непременно. Спасибо за приятный вечер!

Все направились к лифту; дети махали на прощание руками, звонко переговаривались. Как только лифт пошел вниз, Дэвид неторопливым движением запер зверь. По лицу его блуждала улыбка.

Кухонный автомат выдал ему большой стакан холодного пива и несколько сандвичей, приготовленных по специальному рецепту. Дэвид взял пиво, сандвичи и пошел в спальню. Еду и пиво он поставил на ночной столик. Потом снова включил тривизор, разделся и лег. Постель сразу же приобрела соответствующую форму, приспосабливаясь к очертаниям его тела. Дэвид сделал большой глоток из запотевшего стакана и принялся переключать тривизор.

Он прошелся по всем каналам, остановился и не спеша начал нажимать кнопки в обратном порядке, пока не настроился на программу, которую сначала пропустил. На экране с воплями металась полуобнаженная девушка, которую два свирепого вида стражника волокли вниз по ступеням каменной лестницы.

Дэвид замер со стаканом в руке. В девушке он неожиданно узнал Ориел. Стражники втащили девушку в застенок, бросили на деревянный стол и привязали к нему кожаными ремнями. На стенах были развешаны средневековые орудия пыток. Оператор с явным удовольствием показывал их, каждое в отдельности, а диктор за кадром объяснял, как этими страшными орудиями пользовались в старину. Затем появился обнаженный человек в одной набедренной повязке, украшенной драгоценностями. Мускулы у него так и играли. Это был палач. Он стоял возле пылающей жаровни и коротким железным прутом помешивал раскаленные угли. Ориел начала биться в неподдельной истерике.

…На экране возникла бойкая молодая брюнета с дежурной улыбкой, так хорошо знакомой зрителям. Сведи, над ее оголенным левым плечом, появилась крупномасштабная карта Северной Америки, Дикторша нараспев произнесла:

— Итак, уважаемые зрители, наступила решающая минута! Захваченная в плен красавица — тайный агент Джейд Грин — отказалась выдать жестокому диктатору, генералиссимусу Бору, местоположение штаба борцов сопротивления. От вас, дорогие зрители, зависит решение ее судьбы! Успеет ли агент Марк Крэг вместе с повстанцами спасти красавицу Джейд от ужасной смерти?..

Тут оператор очень кстати покачал крупным планом лицо Ориел, по которому градом катились слезы.

— …или жестокому диктатору и его подручным удастся вырвать на нее нужные сведения? Если вы хотите, чтобы красавица Джейд была спасена, пожалуйста, нажмите первую кнопку на пульте вашего тривизора — она красного цвета. Если вы желаете, чтобы генералиссимус Бор и его люди добились успеха в своей бесчестной игре, нажмите зеленую кнопку — номер два. Выбор за вами, друзья!

Дэвид, не мигая, смотрел на экран. Лицо его было бесстрастно. Потом он неторопливо перевел взгляд на розовый ящичек рядом о кроватью. В полутьме он не мог различить его очертаний, но ясно видел две небольшие кнопки, выступавшие над поверхностью ящичка, — красную и зеленую.

Рука Дэвида потянулась к кнопкам и замерла. У него еще было достаточно времени для принятия решения…

Бертрам Чэндлер

Клетка

Лишение свободы всегда воспринимается пострадавшим как акт унижения независимо от того, насколько он склонен подходить ко всему философски. Если тюремщики — существа, равные ему по уровню развития, то это само по себе прискорбно, но тут пострадавший по меньшей мере имеет возможность общаться с теми, кто его пленил, и стараться быть понятым. Пострадавший может обратиться к разумным существам, как к равным себе.

Лишение свободы вдвойне унизительно, когда тюремщики, вполне искренне убеждены, что пленник — существо более низкого порядка.

Команда патрульного вертолета вряд ли была повинна в том, что не смогла распознать мыслящие существа в уцелевших пассажирах межзвездного корабля “Полярная звезда”. Случилось это примерно через двести дней после того, как пассажиры “Полярной звезды” высадились на безымянную планету. Посадка была вынужденной и произведена капитаном корабля после того, как генераторы Эренхафта ввиду выхода из строя электронного регулятора сообщили “Полярной звезде” огромное ускорение, забросившее ее в неисследованный район космоса, вдали от привычных корабельных трасс. Посадка прошла довольно успешно, но (беда никогда не приходит одна) вскоре из-под контроля вышел бортовой реактор. Капитан приказал своему первому помощнику Хокинсу эвакуировать пассажиров, а также тех членов экипажа, без помощи которых можно было обойтись, и отвести их подальше от корабля.

Когда Хокинс и его подопечные отошли на значительное расстояние, местность вокруг озарилась вспышкой ядерного взрыва. Правда, он не был особенно сильным. Избежавшие гибели люди хотели было обернуться, чтобы наблюдать происходящее, однако Хокинс, отчаянно бранясь, погнал их дальше, время от времени подкрепляя ругань пинками. К счастью, они оказались с наветренной стороны от места взрыва, где им не угрожали радиоактивные осадки.

Когда атомный фейерверк закончился, Хокинс вместе корабельным хирургом Бойлем вернулись на место катастрофы. Местность вокруг подверглась радиоактивному заражению, так что им пришлось соблюдать осторожность и держаться на безопасном расстоянии от неглубокого, все еще дымившегося кратера, возникшего на месте посадки “Полярной звезды”. Не оставалось сомнений, что капитан вместе с офицерами и технической командой корабля погибли при взрыве — они стали мельчайшими частицами раскаленного грибообразного облака, взметнувшегося к низкому, пасмурному небу.

Для пятидесяти с лишним мужчин и женщин, уцелевших после катастрофы “Полярной звезды”, начались трудные будни. Они медленно деградировали. Хокинс и Бойль упорно боролись за спасение людей при содействии совета, избранного из числа наиболее активных пассажиров. Но в конечном счете все они были обречены. Начать хотя бы с того, что климат планеты не совсем подходил для людей. Было жарко — температура стабильно держалась около тридцати пяти градусов по Цельсию, и влажно — в воздухе постоянно висели микроскопические частицы влаги. Вся окружающая среда была заполнена спорами плесени и грибов. К счастью, споры эти были безвредны для кожного покрова человека, но они активно воздействовали на мертвые органические вещества, на одежду. В меньшей степени они влияли на металлы, а также на синтетические ткани, из которых была сшита одежда большинства пассажиров.

Будь планета опасной, люди бы сразу внутренне мобилизовались. Но хищники не были обнаружены поблизости. На планете обитали только небольшие скачущие твари, покрытые гладкой кожей, отдаленно напоминавшие лягушек, которые прятались во влажном подлеске. В многочисленных реках водились рыбоподобные существа, размерами от акулы до головастика, не проявлявшие никакой агрессивности.

Потерпевшим пришлось попоститься лишь в течение нескольких первых часов, затем они обнаружили пищу. Самые смелые отведали крупные, сочные грибы, которые росли на стволах огромных деревьев, походивших на древовидные папоротники. Смельчаки объявили, что вкус у грибов отменный. Остальные выждали еще часов пять, но утолившие голод не только остались живы — они чувствовали себя просто великолепно. Этим грибам суждено было стать их основной нишей. В последующие недели были найдены другие виды съедобных грибов, а также ягоды и коренья. Они приятно разнообразили меню потерпевших кораблекрушение.

Несмотря на нестерпимую жару, развести огонь было невозможно, а его-то потерпевшим больше всего и не хватало. На огне можно было зажарить лягушек, обитавших в тропическом лесу, а также местных рыб. Некоторые менее брезгливые употребляли лягушек в пищу сырыми, но большинство избегало подобных экспериментов и не одобряло их. Огонь к тому же помог бы скоротать долгие темные ночи, избавил бы людей от ощущения озноба, вызываемого всепроникающей влагой, капавшей с каждого листа и ветки, дал бы им настоящее тепло и свет.

Когда потерпевшие покидали корабль, у многих были карманные зажигалки. Позднее одежда на них начала рассыпаться в прах, и зажигалки — порастеряли. Однако даже в те дни, когда зажигалки еще были целы, все попытки развести огонь оканчивались неудачей. Хокинс ругался и в бессильной ярости говорил, что на этой проклятой планете невозможно сыскать ни единого сухого местечка. Теперь разжечь огонь было просто нечем. Если бы даже нашелся умелец, который смог бы добыть огонь трением, двух сухих палочек было не найти.

Лагерь разбили в седловине невысокого лесистого холма (гор на планете обнаружить не удалось). Лес здесь был не такой густой, как на окружающих равнинах, и почва под ногами — в отличие от других мест — не была топкой. Из древесных ветвей соорудили примитивные жилища ради соблюдения интимности. Сознание безысходности поторопило людей с избранием совета — по образу и подобию той формы управления, которая была привычна в покинутом ими мире.

Председателем совета утвердили корабельного врача Бойля. Хокинс, к своему несказанному удивлению, прошел в совет большинством всего в два голоса. Обдумывая случившееся, он пришел к выводу, что многие пассажиры, должно быть, продолжают считать командный состав корабля виновным в их нынешнем бедственном положении.

Первое заседание совета прошло в хижине, специально сооруженной ради этого события. Члены совета разместились неровным полукругом, на корточках, возле Бойля. Тот неторопливо поднялся. Хокинс сдержанно улыбнулся: нагота хирурга никак не вязалась с той важностью, которую он напускал на себя, сделавшись председателем совета. Затрапезная внешность Бойля — давно не стриженные, растрепанные седые волосы, неухоженная борода — являла собой резкий контраст с тем чувством собственного достоинства, которое угадывалось теперь в поведении хирурга.

— Дамы и господа… — торжественно начал Бойль.

Хокинс окинул взглядом бледные обнаженные тела “дам” и “господ”. У женщин были потускневшие, давно не чесанные волосы; у мужчин — отросшие, грязные ногти. Губы у женщин — бескровные, некрашеные. И тут он вдруг понял, что и сам-то не очень похож на помощника капитана и джентльмена.

— Дамы и господа, — повторил Бойль, — нам, как вам известно, выпало представлять частицу человеческой цивилизации на этой планете. На первом заседании совета я предлагаю обсудить условия нашего существования здесь. Мы должны выжить — не только как отдельные индивидуумы, но и в целом, как представители человеческой расы…

— Хотелось бы, чтобы мистер Хокинс уточнил, каковы наши шансы на спасение? — громко спросила одна из двух женщин, входивших в состав совета, — сухопарая, не первой молодости, о явственно обозначившимися ребрами и позвонками.

— Шансы невелики, — ответил Хокинс. — Как вам известно, у нас нет возможности поддерживать связь с другими кораблями или со станциями на планетах во время Межзвездного Сеанса Связи. В момент захода “Полярной звезды” на посадку мы оказались вне зоны Межзвездной Связи. Все же в эфир был послан сигнал бедствия, однако при этом мы не могли указать, где находимся. Неизвестно, был ли наш сигнал принят…

— Мисс Тейлор и мистер Хокинс, — раздраженным тоном произнес Бойль, — мне хотелось бы напомнить вам, что я законно избранный председатель данного совета. Общую дискуссию мы проведем позднее.

Вероятно, большинство из вас уже догадалось, — продолжал председатель, — что биологический возраст планеты, на которой мы очутились, примерно соответствует возрасту Земли каменноугольного периода. Несомненно, здесь пока не существуют биологические виды, которые хоть в чем-либо превосходили бы людей. Ко времени возможного появления таких видов — чего-то аналогичного гигантским ящерам триасового периода на Земле — колония наша доля — на пустить здесь глубокие корни…

— Нас-то к тому времени уже не будет. — громко сказал один из членов совета.

— Да, к тому Бремени мы покинем этот мир. — согласился Бойль, — но зато будут здравствовать наши потомки! Нам предстоит решить, как обеспечить для них наиболее благоприятные условия развития. Они унаследуют наш язык…

— Дело не только в языке, доктор, — возразила изящная молодая блондинка с волевым выражением лица. — Я согласилась войти в совет именно из-за проблемы потомства. Я хочу ею специально заниматься, поскольку представляю женщин в детородном периоде. Как вам, должно быть, известно, здесь таких насчитывается пятнадцать. До сих пор девушки вели себя очень осмотрительно. У нас есть на то причины. Можете ли вы как представитель медицины гарантировать здесь, — принимая во внимание, что у нас нет с собой ни лекарств, ни инструментов, — благополучный исход родов? Есть ли основания считать, что у наших детей будет достаточно шансов выжить?

Бойль заговорил, но в голосе его уже не было прежней торжественности:

— Отвечу вам, ничего не скрывая. В отличие от вас, мисс Харт, я намеренно не упомянул про лекарства и инструменты. Но могу нас заверить, что вероятность благополучного исхода родов у наших женщин здесь намного выше, чем она была на Земле на протяжении, к примеру, всего восемнадцатого столетия. Объясню почему. На данной планете, насколько нам известно (а к сегодняшнему дню мы пробыли на ней достаточно долго, чтобы разобраться во всех грозящих нам опасностях), не существует вредных для здоровья человека микроорганизмов. Если бы здесь существовали какие-либо вредоносные бактерии, то тела наши давно бы начали разлагаться… Большинство из нас, без сомнения, давно бы умерло от сепсиса. Вот, как мне кажется, ответ на оба ваши вопроса.

— Я еще не все сказала, — снова подала голос мисс Харт. — Есть еще одно важное обстоятельство. Нас здесь пятьдесят три человека, мужчин и женщин. Среди них — десять супружеских пар, они не в счет. Остается тридцать три человека, двадцать из которых — мужчины. Двадцать мужчин на тринадцать женщин (нам, девушкам, всегда не везет!). Не все из нас молоды, но все мы женщины. Нужно решить, какая форма брака предпочтительнее? Моногамия? Или многомужество?

— Разумеется, моногамия! — решительным тоном произнес высокий худощавый мужчина. Он единственный из присутствовавших был, с позволения сказать, одет. Тело его было прикрыто листьями, кое-где лопнувшими, которые держались на талии за счет накрученных лиан.

— Хорошо, — согласилась молодая женщина. — Пусть будет моногамия. Признаться, мне самой это больше по душе. Но должна вас предупредить: коль скоро мы начинаем играть в такие игры, нам не избежать осложнений. Страсть и ревность могут привести к убийствам, жертвами которых станут как женщины, так и мужчины, а мне этого совсем не хочется.

— Так что же вы предлагаете, мисс Харт? — спросил Бойль.

— А вот что, доктор. Когда придет время выбирать себе напарницу, давайте не будем принимать в расчет любовь. Если двое мужчин выберут одну и ту же женщину, пусть дело решится в поединке. Сильнейший получит ее и будет содержать.

— Естественный отбор, — пробормотал хирург. — Сам я — за такое решение проблемы, однако мы обязаны поставить вопрос на голосование…

На вершине холма была небольшая ложбина, которая образовывала природную арену. По краям ложбины, словно в амфитеатре, расположилось все население лагеря. На самой арене находилось четверо. В их числе был Бойль, поскольку ему сказали, что полномочия председателя совета включают в себя и обязанности спортивного судьи. Накануне совет высказал мнение, что Бойль среди них — самый компетентный. Ему надлежало решать, когда прекратить поединок во избежание возможного увечья кого-либо из участников. На арене была и Мэри Харт. Утром она отыскала веточку с частыми шипами и, пользуясь ею как гребнем, расчесала свои длинные волосы. Она успела также сплести венок из желтых цветов, предназначенный победителю.

Хокинс сидел у края арены вместе с другими членами совета и, наблюдая за Мэри, размышлял, скрывалось ли за ее поведением неодолимое желание подражать свадебным обрядам землян либо она ощущала неосознанный зов далеких предков.

— Жаль, что эта чертова плесень испортила все наши часы, — посетовал толстяк, сидевший справа от Хокинса. — Если бы была возможность вести хронометраж, мы бы организовали настоящее соревнование, с раундами и призами.

Хокинс кивнул в знак согласия. Он наблюдал за ареной, в центре которой находились сейчас четверо: стройная полуодетая, словно первобытная, женщина, важный старик и двое молодых людей с темными, заросшими лицами. Хокинс знал их обоих: Феннет был стажером с “Полярной звезды”; Клеменс же, лет на семь старше Феннета, был пассажиром, а по профессии — разведчиком ближнего космоса.

— Если бы было на что заключить пари, — снова оживился толстяк. — я бы поставил на Клеменса. У вашего стажера — никаких шансов! Его научили честной борьбе, а Клеменс считает, что в драке все средства хороши.

— Феннет сейчас в лучшей форме, — заметил Хокинс. — Он много работал физически, в то время как Клеменс бездельничал, дрых без просыпа и набивал себе брюхо. Взгляните, какой у него живот!

— Нет ничего зазорного в добротной, здоровой плоти и мускулах, — возразил толстяк, поглаживая свой пупок.

Бойль громко предупредил противников:

— Царапаться и кусаться запрещено! — И добавил: — Пусть победит сильнейший!

Он с достоинством отошел в сторону, чтобы не мешать участникам поединка, и остановился рядом с мисс Харт.

Мужчины стояли друг против друга со сжатыми кулаками. Они казались озадаченными. На их лицах было написано явное сожаление по поводу того, чем им предстояло заниматься.

— Начинайте же! — прикрикнула на них Мэри Харт. — Неужели вам не хочется обладать такой женщиной, как я? Вам предстоит дожить здесь до глубокой старости, и без женщины вам будет одиноко!

— Они подождут, пока не подрастут твои дочери! — крикнул кто-то из друзей Мэри.

— Если у меня когда-нибудь будут дочери! — отозвалась Мэри. — При таких темпах надежды мало!

— Начинайте же! — закричали из толпы. — Пора!

Феннет двинулся вперед первым, но ступал он как-то неуверенно. Сначала он не слишком сильно ударил Клеменса правой рукой по незащищенному лицу. Удар был совсем легкий, но, должно быть, болезненный. Клеменс схватился рукой за нос, перепачкался кровью и принялся разглядывать свои окровавленные пальцы. Потом издал звук, похожий на рычание, и тяжело двинулся вперед, поднимая на ходу руки и, очевидно, намереваясь вцепиться в противника и сокрушить его. Стажер нанес еще два удара правой и отступил, пританцовывая.

— Почему этот не навешает ему как следует? — возмущенно спросил толстяк.

— Они же без перчаток, вот и боятся повредить руки, — пояснил Хокинс.

Между тем Феннет изготовился к нападению. Он стоял твердо, слегка расставив ноги, и снова провел серию ударов правой, но уже не по лицу, а в живот противника. Хокинс удивился, заметив, что разведчик как-то уж очень хладнокровно воспринимает удары. Должно быть, решил Хокинс, парень в самом деле намного крепче, чем кажется.

Стажер ловко увернулся, но… поскользнулся на мокрой траве. Клеменс всей своей тяжестью навалился на противника, сдавив ему грудную клетку; стажер издал глухой стон. Крепкие руки разведчика обхватили тело Феннета, но тот что было силы ударил противника коленом в пах.

Разведчик вскрикнул, но хватку не ослабил. Одной рукой он сдавил Феннету горло, другой, скрючив пальцы, нацелился стажеру в глаза.

— Не царапаться! — пронзительно крикнул Бойль. — Деритесь, как мужчины!

Хирург опустился рядом на колени и обеими руками обхватил запястье Клеменса.

Тут что-то заставило Хокинса поднять голову. Возможно, до него донесся посторонний звук, хотя это сомнительно. Зрители громко шумели, словно присутствовали на первенстве по боксу. Едва ли они заслуживали осуждения — ведь впервые с момента гибели корабля им представился случай по-настоящему развлечься. И все же, видимо, Хокинс что-то услышал. Может быть, это было то самое шестое чувство, так хорошо развитое у профессиональных разведчиков космоса. Взглянув вверх. Хокинс непроизвольно вскрикнул…

Над местом поединка парил вертолет. В его конструкции было что-то необычное, едва заметное отклонение, которое безошибочно подсказало Хокинсу, что перед ним машина неземного происхождения. Гладкий, блестящий фюзеляж вертолета неожиданно раскрылся — в оттуда выпала сеть, сделанная из тусклого металла. Она накрыла Клеменса и Феннета, опутала Бойля и Мэри Харт.

Хокинс снова вскрикнул — издал нечленораздельный внук. В следующее мгновение он был уже на ногах и бросился на помощь попавшим в беду соплеменникам Сеть казалась живым существом. Она обвилась вокруг рук Хокинса, захлестнула ему колени. Люди кинулись к нему на помощь.

— Назад! — крикнул Хокинс. — Разбегайтесь!

Рядом очутилась мисс Тейлор.

Низкое, басовитое гудение винтов вертолета перешло в пронзительный вой. Машина начала подниматься. В несколько мгновений арена, покрытая бледно-зеленой травой, уменьшилась для первого помощника капитана до размеров чайного блюдца. По ней суматошно метались полуголые люди, похожие на белых муравьев.

Вертолет достиг низко нависших облаков и вошел в них. Теперь Хокинс не мог ничего разглядеть вокруг, кроме бесформенных белых теней.

Когда наконец машина пошла на снижение, Хокинс нисколько не удивился, увидев серебристую громаду космического корабля, стоявшего вертикально, словно башня, посреди широкой равнины в окружении низкорослых деревьев.

Обстановка, в которую они попали на борту космического корабля, была бы намного привлекательнее тех условий, которые окружали их на планете, если бы их хозяева понимали, что их кажущаяся доброта ошибочна. В клетке, сделанной из чего-то наподобие бетона, куда поместили троих мужчин, с поразительной точностью был воспроизведен климат планеты, ставшей местом гибели “Полярной звезды”. Клетка была заключена в стеклянную оболочку. В верхней ее части имелись форсунки, беспрестанно впрыскивавшие внутрь мельчайшие водяные капли. Несколько невзрачных древовидных папоротников, помещенных в клетку, почтя не защищали узников от падавшей сверху опостылевшей тепловатой влаги. Дважды в день в задней стене открывался люк, а внутрь кидали увесистые куски гриба, удивительно похожего на тот, которым путешественники питались на приютившей их планете. В полу клетки имелось отверстие, предназначавшееся, как правильно предположили пленники, для санитарных нужд.

Со всех сторон их окружали клетки. В одной из них, изолированно от всех, содержалась Мэри Харт. Она делала им знаки, махала руками — и это было все, что ей удавалось. В клетке с противоположной стороны находился удивительный зверь, строение тела которого в целом напоминало лангуста, но в то же время сильно смахивало на каракатицу. По другую сторону широкого прохода виднелись еще клетки, но кто в них находился, было не разобрать.

Хокинс, Бойль и Феннет, расположившись на влажном полу, разглядывали сквозь толстое пекло и решетки тюремщиков — диковинных тварей, а те в свою очередь глазели на них.

— Если бы они были гуманоидами! — сокрушался Бойль. — Если бы наши тела были похожи! Можно было бы попытаться убедить их, что мы тоже разумные существа!

— Да, форма тела у нас разная, — констатировал Хокинс. — Ну а мы на их месте смогли бы поверить, что три пивных бочонка о шести ногах — братья по разуму?.. Ну-ка, — обратился он к стажеру, — изобрази еще разок теорему Пифагора.

Молодой человек безо всякого энтузиазма обломил несколько веток с древовидного папоротника. Разломив их на части, он получил несколько коротких прутиков, из которых на полу, покрытом влажным мхом, выложил прямоугольный треугольник. Потом на каждой из сторон треугольника стажер построил квадраты. За его действиями наблюдали аборигены — крупный, чуть поменьше и совсем маленький. В их плоских тусклых глазах не отразилось ни малейшего интереса. Старший сунул щупальце в карман — аборигены носили одежду — вытащил оттуда ярко размалеванный пакет и сунул его малышу. Тот разорвал оболочку и принялся лакомиться содержимым — он совал в щель, расположенную в верхней части тела, голубоватого цвета пастилки.

— Почему они не догадываются покормить тех, кто сидит в клетках? — со вздохом сказал Хокинс. — Меня уже тошнит от этого проклятого гриба!

— Давайте подведем итог, — предложил Бойль. — Все равно здесь нет других занятий. Шестерых из нас увезли из лагеря на вертолете. Мы очутились на борту разведывательного корабля, который по виду ни в чем не уступает нашим собственным межзвездным кораблям. Вы, Хокинс, утверждаете, что их корабль оснащен генераторами Эренхафта или установками, настолько близкими по конструкции, что они могут считаться полнейшими их аналогами…

— Совершенно верно, — согласился Хокинс.

— Здесь, на корабле, нас содержат в отдельных клетках, — продолжал Бойль. — Мы не можем пожаловаться на плохое обращение: нам регулярно приносят пищу и воду. Нам не удалось толком рассмотреть то место, где приземлился вертолет. Из клеток нас, словно бессловесный скот, пересадили в крытый фургон. Мы понимали, что нас куда-то везут, — и только. Фургон остановился, дверь открылась, и несколько этих пивных бочонков засунули внутрь шесты, на концах которых болтались их хитроумные сети, только поменьше размером. Они опутали ими Клеменса и мисс Тейлор, выволокли их наружу. Больше мы их не видели. Остальные провели две ночи и день в отдельных клетках. Потом нас перевели в этот… зоопарк.

— Вы полагаете, их подвергли вивисекции? — спросил Феннет. — Клеменс мне никогда не был симпатичен, однако…

— Боюсь, что именно так с ними и поступили, — отвечал Бойль. — С помощью вивисекции наши похитители, должно быть, узнали о существовании у нас разных полов. К сожалению, таким путем невозможно составить представление о нашем интеллектуальном развитии…

— Грязные скоты! — громко выругался стажер.

— Спокойно, парень, — остановил его Хокинс. — Вряд ли их можно в чем-либо винить. Люди многократно подвергали вивисекции животных, которые в значительно большей степени походили на нас, чем мы на этих тварей.

— Проблема состоит в том, — продолжал Бойль, — чтобы убедить эти бочонки, как вы их называете, в том, что мы, подобно им самим, разумные существа. Кого они считают разумными? Кого мы сами считаем таковыми?

— Того, кто знает теорему Пифагора, — без тени улыбки ответил стажер.

— Я читал где-то, — сказал Хокинс, — что история человечества — это история эволюции животного, научившегося добывать огонь и пользоваться орудиями груда…

— Ну так добудьте огонь, — предложил Бойль. — Сделайте несколько орудий труда и покажите, как мы ими пользуемся…

— Не болтайте глупостей! Вы прекрасно знаете, что у нас нет предметов материальной культуры. Нет, к примеру, искусственных зубов, даже ни одной металлической пломбы. Вот в каком мы положении… — Он сделал паузу. — В пору моей молодости стажеры межзвездных кораблей увлекались возрождением старинных ремесел. Мы считали себя по прямой линии потомками старых морских волков парусного флота. Поэтому учились искусству плести веревки, вязать канаты, сложные узлы и прочее. Однажды кому-то из вас пришло в голову начать плести корзины. Дело происходило на пассажирском космическом корабле. Корзины мы плели потихоньку ото всех, размалевывали их в яркие цвета, а потом сбывали пассажирам, выдавая за сувениры с погибшей планеты Арктур VI. Когда наш старик капитан и его помощник узнали об этом, они нам устроили приличную головомойку.

— К чему вы клоните? — поинтересовался Бойль.

— А вот к чему. Давайте продемонстрируем им нашу сноровку, ловкость рук, так сказать, — умение плести корзины. Я вас научу…

— Это может подействовать, — задумчиво произнес Бойль. — Должно подействовать… Впрочем, не забывайте, что такое под силу некоторым видам птиц и животных. Обитающий на Земле бобр строит довольно сложные плотины. Живущая там же птица-шалашница плетет гнездо для самца — это входит в брачный ритуал…

Главному смотрителю корабельного “зоопарка”, видимо, было известно, что некоторые существа, подобно шалашницам, плетут гнезда перед спариванием. Спустя три дня, в течение которых они лихорадочно плели корзины (на их изготовление пошли все подстилки и листья древовидных папоротников), Мэри Харт была освобождена из своего одиночного заключения и переведена в клетку с мужчинами. Первые восторги были неописуемыми: ей было теперь с кем поболтать! Потом Мэри нашла повод для недовольства.

“Хорошо, что Мэри снова с нами, — сквозь сон подумал Хокинс. — Пробудь она в одиночестве еще несколько дней, она бы наверняка сошла с ума”.

Пребывание Мэри в одной клетке с мужчинами имело, однако, и свои отрицательные стороны. Хокинс вынужден был пристально следить за Феннетом, в котором играла молодая кровь. Помощнику капитана приходилось наблюдать даже за Бойлем, — черт бы побрал этого старого хрыча!

Мэри неожиданно вскрикнула.

Хокинс разом проснулся. В полутьме он различил бледное тело Мэри: на этой планете полная темнота не наступала даже ночью. В противоположном углу клетки он увидел фигуры Феннета и Бойля. Хокинс поспешно вскочил на ноги и приблизился к молодой женщине.

— Что случилось? — шепотом спросил он.

— Я… я не знаю… Что-то пробежало по мне… какое-то небольшое существо с острыми коготками…

— А, да это, видно, Джо, — сказал Хокинс.

— Какой еще Джо? — недовольным голосом спросила женщина.

— Мне в точности неизвестно, что он или она собою представляет, — отвечал Хокинс.

— Существо это наверняка мужского пола, — вставил проснувшийся Бойль.

— Кто такой Джо? — снова поинтересовалась Мэри.

— Должно быть, местная разновидность мыши, — сказал врач, — хотя по внешнему виду он вовсе не похож. Джо проникает сюда через лаз в полу в поисках крошек. Мы пытаемся его приручить…

— Вы приваживаете дикого зверя? — возмутилась Мэри. — Я требую, чтобы вы с ним немедленно что-нибудь сделали! Отравите его или изловите! Сейчас же!

— Завтра, — предложил Хокинс.

— Сейчас! — не унималась женщина.

— Завтра! — отрезал Хокинс.

Изловить Джо оказалось несложно. Ловушку соорудили из двух корзин с плоскими донышками, которые захлопывались наподобие створок устричной раковины. Внутрь положили приманку — большой кусок гриба. Между створками ловушки была вставлена хитроумная подпорка, которая — стоило только слегка тронуть приманку — тут же падала.

Хокинс, лежа без сна на влажном полу, услышал среди ночи негромкую возню, а затем глухой удар, поведавший ему о том, что мышеловка сработала. До Хокинса донесся возмущенный писк Джо. Крохотные коготки начали скрести о прочные стены корзины.

Мэри Харт продолжала спать. Хокинс тронул ее за плечо.

— Мы поймали Джо, — сообщил он.

— Ну, так убейте его, — сонным голосом ответила женщина.

Но Джо не убили. Мужчины успели к нему привязаться. Когда рассвело, они поместили Джо в клетку, изготовленную для него Хокинсом. Даже Мэри смягчилась, увидев безобидный пушистый шарик из пестрой шерсти. Джо возмущенно подпрыгивал на донышке своего миниатюрного узилища.

Женщина настояла на том, чтобы зверушку немедленно накормили. Она издала радостное восклицание, когда Джо выпустил тоненькие щупальца и принял из ее рук кусочек гриба.

В течение трех дней они не переставая забавлялись со своим питомцем. На четвертый день бочкообразные существа вошли в клетку с уже знакомыми сетями, опутали Хокинса и унесли его, прихватив с собой Джо в маленькой клетке.

— Боюсь, что надежды нет, — молвил Бойль. — Хокинса постигла какая-то страшная упасть…

— Они соорудят из него чучело и выставят где-нибудь в музее, — сделал невеселое предположение Феннет.

— Нет! — возмутилась Мэри. — Они не посмеют!

— Они на все способны, — возразил врач.

Внезапно в задней стене открылся люк. Прежде чем находившиеся в клетке успели отпрянуть, раздался голос Хокинса:

— Все в порядке, выходите!

Перед узниками предстал Хокинс. Он был чисто выбрит. На его бледном лице появились первые признаки загара. Он был одет в шорты, скроенные из ярко-красного материала.

— Выходите же! — повторил приглашение Хокинс. — Наши хозяева искренне извиняются. Нас ждет более подходящее помещение. Через несколько дней, как только их корабль будет готов к старту, мы подберем остальных пассажиров “Полярной звезды”.

— Постой! Не так быстро… Расскажи все по порядку, — попросил его Бойль. — Объясни нам, пожалуйста, что же произошло? Как они догадались, что мы — разумные существа?

Лицо Хокинса помрачнело.

— Только разумные существа, — пояснил он, — сажают себе подобных в клетки.

Джек Вэнс

Додкин при деле

Теория Организованного Общества (разработанная Кинчем, Колбигом, Пентоном и другими) содержит такое огромное количество важнейшей информации, раскрывающей разнообразные особенности и сложнейшие подробности планов на будущее, что весьма полезно будет познакомиться с его внешне простой преамбулой (приводится в изложении Колбига):

КОГДА НЕЗАВИСИМЫЕ МИКРОЧАСТИЦЫ СКЛАДЫВАЮТСЯ В ОПРЕДЕЛЕННУЮ КОМБИНАЦИЮ В ЦЕЛЯХ СОЗДАНИЯ И ПОДДЕРЖАНИЯ ДЛИТЕЛЬНО СУЩЕСТВУЮЩЕЙ МАКРОЧАСТИЦЫ, ОТДЕЛЬНЫЕ ВИДЫ СВОБОДЫ ДЕЙСТВИЙ ПОДЛЕЖАТ ОГРАНИЧЕНИЮ.

ТАКОВ ОСНОВНОЙ ПРИНЦИП ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ОРГАНИЗАЦИИ.

ЧЕМ БОЛЬШЕЕ КОЛИЧЕСТВО МИКРОЧАСТИЦ И ОБЪЕМ НЕСОМОЙ ИМИ НЕОБРАБОТАННОЙ ИНФОРМАЦИИ, ТЕМ БОЛЕЕ СЛОЖНЫМИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ СТРУКТУРА И ФУНКЦИИ МАКРОЧАСТИЦЫ. В СИЛУ ЭТОГО СОСТАВНЫЕ ЧАСТИ ОРГАНИЗАЦИИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ЕЩЕ БОЛЕЕ ВСЕОБЪЕМЛЮЩИМИ И ИМЕТЬ ОГРАНИЧИТЕЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР.

(ИЗ БРОШЮРЫ ЛЕСЛИ ПЕНТОНА “ОСНОВОПОЛАГАЮЩИЕ ПРИНЦИПЫ ОРГАНИЗАЦИИ”).

Коренные жители Города давно забыли о своих урезанных свободах — точно так змея не помнит, что предки ее имели ноги.

Однажды какой-то деятель заявил: “Когда у отдельно взятой нации достаточно велики расхождения между теорией и практикой, это свидетельствует о том, что в ее культуре происходят быстрые изменения”.

Если исходить из таких критериев, то культура города была достаточно стабильной, чтобы не сказать — застойной. Образ жизни людей определялся планированием и общественной классификацией. Существовала также система поощрений, призванная смягчать социальную напряженность.

Однако бактерии внедряются даже в наиболее здоровые ткани, а самое незначительное загрязнении может вызвать серьезные осложнения.

Люку Грогэчу — худому и угловатому — уже стукнуло сорок. Лицо у него было суровое, лоб покатый, рот упрямо сжат, брови лохматые. Иногда он странно подергивал головой — впечатление было такое, будто у него болело ухо. Он был приверженцем нонконформизма, но не так глуп, чтобы открыто это демонстрировать. Природное упрямство лишало его шансов на улучшение своего положения в обществе. По натуре Люк был пессимист и одновременно придирчив, саркастичен и прямолинеен. Все это мешало ему подолгу задерживаться на одном месте, на тех должностях, которые сам он считал для себя подходящими. Очередная классификационная комиссия неизменно понижала его статус. Каждую новую должность он страстно ненавидел.

В конце концов, получив классификацию НИЗШАЯ КАТЕГОРИЯ/КЛАСС “Д”/ЧЕРНОРАБОЧИЙ, Люк был распределен в отдел технического обслуживания канализационной сети района 8892. Там его направили уборщиком породы при ротационной бурильной машине тоннельной бригады № 3, работавшей в ночную смену.

Прибыв к месту назначения, Люк представился прорабу бригады Федору Мискитмену — крупному человеку с лошадиным лицом, рыжеватой шевелюрой и спокойным взглядом голубых глаз. Мискитмен достал откуда-то лопату и показал Люку его рабочее место — совсем рядом с режущей головкой бурильной машины. Здесь, как объяснил Мискитмен, Люку предстояло находиться постоянно. Люк должен был очищать пол тоннеля лопатой от сыпавшихся на него осколков камней и гравия. Если при проходке тоннеля, говорил прораб, встретится старая канализационная труба, сквозь которую предстоит пробиться, то придется убирать остатки трубы и еще детрит[16], которые звались здесь “мокрыми отходами”. Люк обязан был, кроме того, опорожнять пылеуловитель и следить за тем, чтобы он функционировал в оптимальном режиме. Когда во время перерыва другие отдыхали, ему надлежало смазывать подшипники, не включенные в систему автоматической смазки. К тому же в случае надобности приходилось заменять сломанные зубья режущей головки.

Люк спросил, точно ли все это входит в его обязанности. Сказано это было с откровенной иронией, однако грубовато-прямолинейный Федор Мискитмен ничего не заметил.

— Вот и все, — подвел итог Мискитмен и вручил Люку лопату. — Первым делом будешь убирать всякий хлам. Следи, чтобы под ногами было чисто.

Люк тут же предложил прорабу способ, как усовершенствовать погрузочный механизм, чтобы избежать падения битого камня на пол. И вообще, рассуждал Люк, к чему беспокоиться о всякой ерунде? Пусть их валяются — эти осколки. На бетонном покрытии тоннеля мелкий камень почти незаметен.

Мискитмен тут же осадил Люка: камень должен быть убран — и точка! Люк спросил:

— Почему?

Мискитмен ответил:

— Таков порядок.

Люк смачно сплюнул. Осмотрел лопату и с сомнением покачал головой. Рукоять была слишком длинная, а штык — чересчур коротким. Люк обратил на это внимание Мискитмена. Тот, однако, лишь взглянул на часы и подал знак оператору. Режущая головка с воем начала вращаться. Затем раздался оглушительный грохот — головка врезалась в скалу. Мискитмен удалился, а Люк приступил к работе.

Как только Люк нагибался, чтобы подцепить на лопату сыплющиеся под ноги камни, в лицо ему ударял горячий пыльный выхлоп из машины. Во время первого же перерыва ему пришлось заменять режущий зуб головки, и он умудрялся при этом прижечь себе большой палец на левой руке. К концу смены только одно соображение удерживало Люка от того, чтобы заявить, что он не пригоден для этой работы: его тут же бы перевели из разряда НИЗШАЯ КАТЕГОРИЯ/КЛАСС“ Д”/ЧЕРНОРАБОЧИЙ в самый последний разряд — ПОДСОБНЫЙ РАЗНОРАБОЧИЙ.

Соответственно бы уменьшился его расходный счет. Такое понижение переместило бы его на нижнюю строчку Росписи рангов, так что рассчитывать на сочувствие не приходилось. Даже нынешний расходный счет едва соответствовал его потребностям, покрывая лишь пропитание типа РП, койку в ночлежке на вспомогательном уровне № 22, а также стоимость шестнадцати специальных купонов в месяц. Он выбрал эротические развлечения 14-й категории, и ему разрешалось двенадцать часов в месяц проводить в своем оздоровительном клубе. При этом на выбор заниматься штангой или настольным теннисом, а также воспользоваться двумя миниатюрными кегельбанами и любым из шести телеэкранов, которые были постоянно настроены на Эйч-программу.

Наяву Люк часто мечтал о жизни более достойной: о питании типа ААА, о личных апартаментах, о пачках специальных купонов и эротических развлечениях 7-й категории, а может быть, даже 6-й или 5-й.

Люк презирал Высший Эшелон, но, несмотря на это, ему были симпатичны доступные его представителям материальные блага. И всегда, как грустный заключительный аккорд, приходило убеждение в том, что он мог бы реально наслаждаться всеми достижениями цивилизации. Люк, бывало, наблюдал за тем, как обстряпывали свои дела его приятели. Ему были известны все их хитроумные трюки, а также бесконечные махинации, круговая порука, стадный инстинкт, стремление опорочить других, выгородить себя…

Может быть, воспользоваться их опытом?

“Нет, уж лучше принадлежать к НИЗШЕЙ КАТЕГОРИИ/КЛАССУ “Д”, — с усмешкой думал Люк.

Время от времени в его душу закрадывалось сомнение. Возможно, ему просто не хватало решительности, чтобы растолкать локтями других, бросить вызов остальному миру! Сомнение грозило перерасти в презрение к самому себе. Он конечно же был противником существующего строя, но боялся себе в этом признаться!

Однако неизбежно брало верх упрямство Люка. Какого черта ему нужно было признаваться в своем нонконформизме, если это было равносильно отправке в Дом для разложившихся? В такую ловушку мог угодить только дурак, а Люк не был дураком. Возможно, он и в самом деле был нонконформистом. Однако не исключено, что и не был им — ведь он никогда для себя это окончательно не решил. Были основания думать, что он находился на подозрении. Так называемые его приятели время от времени обменивались в его присутствии многозначительными взглядами и кивали друг другу головой. Плевал он на эти перемигивания! Доказать они все равно ничего не смогут.

Итак, Люк Грогэч принадлежал к НИЗШЕЙ КАТЕГОРИИ/КЛАССУ “Д” и был лишь на ступеньку выше тех своих сограждан, которые не имели квалификации и включали преступников, идиотов, несовершеннолетних и явных нонконформистов. А ведь ему снился Высший Эшелон, слава и независимость! Вместо этого — Люк Грогэч с клеймом НИЗШАЯ КАТЕГОРИЯ/КЛАСС “Д”! Им командовали тупицы с трухой в голове, рядом с ним работали подсобные разнорабочие, статус которых приближался к его собственному.

Миновало семь недель. Люк страстно возненавидел свою новую работу. Она была трудной, изнурительной, вызывала отвращение. Федор Мискитмен не обращал внимания на предложения и аргументы Люка. Прораб держался так, что было ясно: подобным образом работа делалась всегда, и впредь она будет так делаться!

Во время первого перерыва в тот день Федор Мискитмен зачитал вслух членам бригады дневное задание, которое он получил от управляющего работами. Обычно указания касались норм выработки, морального состояния бригады и согласованности действий. Здесь же высказывались пожелания следить за тем, чтобы бетонная поверхность тоннеля получалась по возможности более гладкой, а также предупреждение о нежелательности употребления спиртных напитков после смены, поскольку это влияет на тонус и может привести к снижению производительности труда. Обычно Люк пропускал все это мимо ушей. Но сегодня Федор Мискитмен вытащил откуда-то знакомый желтый листок и принялся читать своим бесстрастным голосом следующее:

ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННЫХ РАБОТ

ОТДЕЛЕНИЕ ПРЕДПРИЯТИЙ

ОБЩЕСТВЕННОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ

КОНТОРА ПО ПРОВЕДЕНИЮ САНИТАРНЫХ РАБОТ

РАЙОН 8892

БЮРО ПРОКЛАДКИ И ТЕХНИЧЕСКОГО

ОБСЛУЖИВАНИЯ КАНАЛИЗАЦИИ

ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ОТДЕЛ

Указание: 6511 Серия БВ96

Код приказа: ГЗП-ААР-РЕГ

Справка: Г98-7542

Код даты: БТ — ЕК — ЛЛТ

Санкционировано: ЛЛ8–П — СК–8892

Проверено: 48

Перепроверено: 92К

От: Лейвстера Лимона, менеджера, Исполнительный отдел.

Через: все отделы прокладки и технического обслуживания.

Кому: всем управляющим по прокладке и техническому обслуживанию. Вниманию: всех прорабов.

На предмет: продления долговечности ручного инструмента.

Момент вступления в силу: немедленно.

Продолжительность действия: постоянно.

Содержание:

До начала каждой смены весь ручной инструмент должен выдаваться на складе технического обслуживания канализационной сети района 8892. После окончания каждой смены все ручные инструменты должны быть тщательно очищены от грязи и возвращены на склад технического обслуживания канализационной сети района 8892.

Данное распоряжение проверено и разослано:

Подписи:

Батри Кеггорн

Главный управляющий по строительству,

Бюро развития канализационной сети

Клайд Каддо

Управляющий по техническому обслуживанию

канализационной сети.

В то время как Федор Мискитмен читал ту часть документа, которая озаглавлена как “Содержание”, Люк недоверчиво хмыкнул. Мискитмен закончил чтение, осторожно сложил желтый листок своими толстыми пальцами и взглянул на часы.

— Таково полученное нами указание, — сказал он. — Мы уже просрочили двадцать пять секунд и должны вернуться к работе.

— Минуточку! — остановил его Люк. — Мне бы хотелось, чтобы вы кое-что пояснили в этом указании.

— Чего вы тут не поняли? — спросил Мискитмен с плохо скрываемым раздражением.

— Понял, но не все. Кого оно касается?

— Это приказ, и он касается всей нашей бригады.

— Что имеется в виду под “ручным инструментом”?

— Орудия труда, которые держат в руках.

— Лопата к ним относится?

— Лопата? — Мискитмен повел своими широкими плечам. — Лопата — ручной инструмент.

— Они хотят, чтобы после смены я отполировал лопату до блеска, отнес за четыре мили на склад, а утром снова получил ее там и принес обратно сюда? — с нескрываемым удивлением спросил Люк.

Мискитмен еще раз развернул листок, распрямил его на ладони снова прочел, шевеля губами.

— Да, таков приказ, — подтвердил он, складывая бумагу и пряча ее в карман.

Люк снова изобразил на лице удивление.

— Но здесь наверняка ошибка.

— Ошибка? — переспросил Мискитмен, явно сбитый с толку. — Почему в официальном документе должна быть ошибка?

— Не могут же они всерьез выносить подобные решения, — сказал Люк. — Это не просто смешно, но выходит за рамки разумного.

— Сие мне не ведомо, — бесстрастным голосом произнес Мискитмен. — За работу! Мы просрочили полторы минуты.

— Мне думается, что очистка и транспортировка инструмента должны производиться в рабочее время, — высказал предположение Люк.

Мискитмен снова развернул бумагу и заглянул в нее, держа ее на расстоянии вытянутой руки.

— Здесь это не оговорено. Не предусмотрены никакие изменения рабочего времени.

Он сложил бумагу и сунул ее в карман.

Люк в сердцах сплюнул себе под ноги.

— Я принесу собственную лопату. И пусть они таскают туда-сюда свои драгоценные ручные инструменты!

Мискитмен поскреб подборок и снова перечитал указание. Затем с сомнением покачал головой.

— В приказе говорится, что должны быть очищены от грязи и сданы на склад все ручные инструменты. Независимо от того, кому они принадлежат.

Люк прямо-таки задохнулся от ярости.

— Сказать, что я думаю об этом приказе?

Федор Мискитмен сделал вид, будто не заметил эту вспышку.

— За работу! — скомандовал он. — Время не ждет.

— Если бы я был главным управляющим… — начал было Люк, но Мискитмен грубо оборвал его:

— Нам платят не за болтовню! Работать! Мы выбились, из графика!

Заработала бурильная машина. Семьдесят два стальных зуба режущего барабана со скрежетом впились в коричневато-серый песчаник. Погрузочный механизм проглатывал огромные куски породы, перемещая их по ленте транспортера в желоб, откуда они попадали в подъемные контейнеры. Осколки камня дождем сыпались на пол тоннеля. Люк Грогэч должен был подчищать их и кидать обратно в бункер. Позади Люка двое крепильщиков устанавливали стальные тюбинги, закрепляя их с помощью электросварки на продольных металлических конструкциях. Работали они в защитных рукавицах. Быстрыми и точными движениями они касались электродами мест сварки. Появился рабочий, распылявший жидкий цемент. Из сопла вращающегося “паучка” с шипением вылетала серовато-зеленая смесь. По пятам за бетонщиком следовали двое отделочников, которые приглаживали распыленный цемент чуть ли не до блеска. Работали они с лихорадочной быстротой и производили впечатление каких-то ненормальных.

Федор Мискитмен прохаживался взад-вперед по тоннелю, проверял крепления, измерял толщину бетона, то и дело сверяя ход бурильной установки со схемой на ее задней стенке, где электронное устройство контролировало направление прокладки тоннеля. Устройство направляло движение установки среди хитросплетения шлангов, трубопроводов, проходов, систем подачи воды, воздуха, газа, пара, а также в лабиринте транспортных, грузовых и коммуникационных каналов, которые связывали город в единое целое.

Ночная смена завершилась в четыре часа утра. Мискитмен сделал аккуратные заметки в вахтенном журнале. Рабочий, распылявший цемент, завернул заглушки форсунок. Крепильщики сняли защитные рукавицы, сумки с портативными батареями и изоляционные комбинезоны.

Люк Грогэч выпрямился, потер онемевшую спину и застыл в такой позе, не сводя глаз с лопаты. Он чувствовал на себе взгляд Мискитмена — тот наблюдал за Люком с дьявольским спокойствием. Если Люк, как обычно, бросит лопату у стены тоннеля и отправится по своим делам, его обвинят в подрыве дисциплины. Люк прекрасно знал, что в наказание его понизят в должности. От унижения он готов был сквозь землю провалиться.

“Не противься, иначе угодишь на самое дно. — говорил он себе. — Подчинись, иначе станешь ПОДСОБНЫМ РАЗНОРАБОЧИМ”.

Люк сделал глубокий вдох. Лопата не была особенно грязной. Достаточно было раз-другой обтереть ее тряпкой — и пыли как не бывало. Но предстояло еще ехать в переполненном транспорте на склад, томиться в очереди перед окошком приемщика, сдавать инструмент, затем тащиться в ночлежку, которая тоже была неблизко. А завтра все должно повториться сначала. Зачем тратить на все это лишние силы? Люк понимал, что кому-то это понадобилось. Какому-то незаметному чиновнику в бесконечном множестве контор и комиссий захотелось продемонстрировать свое рвение. Он не смог изобрести лучшего предлога, чем забота об имуществе, принадлежащем Городу. В результате — абсурдный приказ, который спускается Федору Мискитмену, а через него — Люку Грогэчу. Последний и становится жертвой этого идиотизма. Вот бы найти этого чиновника, схватить его за сопливый нос, а потом дать пинка в зад.

Голос Федора Мискитмена вывел его из задумчивости:

— Вытрите лопату! Смена окончена.

Люк сделал вялую попытку оказать сопротивление.

— Лопата и так чистая, — буркнул он. — Что за дурацкие выдумки! Нечего меня принуждать…

Федор Мискитмен сказал ровным, спокойным голосом:

— Если вам не нравится это распоряжение, напишите жалобу и бросьте ее в ящик для предложений. Каждый имеет на это право. А пока распоряжение остается в силе, вам придется подчиниться. Таков наш образ жизни. Такова Организация, а мы — ее граждане.

— Дайте мне это распоряжение! — взорвался Люк. — Я добьюсь его отмены. Я затолкаю его в глотку чиновнику, который его сочинил. Я…

— Вам придется подождать, пока я его зарегистрирую.

— Я подожду, — пообещал Люк сквозь стиснутые зубы.

Федор Мискитмен неторопливо и обстоятельно произвел окончательную проверку произведенной работы, осмотрел механизмы, зубцы режущей головки, форсунки — “паучка”, ленту транспортера. Затем пристроился за небольшим столиком у задней стенки машины, отметил, что сделано, подписал расходные счета членов бригады, под конец зарегистрировал злополучное распоряжение на микропленке. Затем неторопливым движением передал желтый листок Люку.

— Что вы будете с ним делать?

— Выясню, кто придумал этот идиотский порядок. И выскажу все, что думаю об этой бумаге и в придачу о ее авторе.

Мискитмен неодобрительно покачал головой.

— Такие вещи так не делаются.

— А как бы вы поступили? — с наигранной улыбкой спросил Люк.

Мискитмен задумался, поджал губы и, шевеля колючими бровями, сказал:

— Я бы этого не делал.

Люк досадливо махнул рукой — отстань, мол! — и зашагал по тоннелю. Его тут же настиг голос Мискитмена:

— Вы обязаны взять лопату!

Люк остановился. Медленно обернулся, измерил взглядом грузную фигуру прораба. “Подчинись, иначе угодишь на самое дно”, — снова мелькнула мысль. Медленно ступая, понурив голову, он вернулся. Схватил лопату и пошел прочь. Его худая спина сгорбилась. Федор Мискитмен проводил его торжествующим взглядом.

Впереди тоннель расширялся — он был похож на освещенную бледным светом пещеру. Позади он, казалось, сужался. Ввиду каких-то непостижимых особенностей рефракции освещенные тюбинги чередовались с затемненными, вызывая обман зрения и иллюзию, будто у них разный диаметр. Люк ступил в этот иллюзорный мир, с трудом волоча ноги, страдая от унижения и собственной беспомощности. Он едва ощущал тяжесть лопаты.

Как он до этого дошел — Люк Грогэч, прежде надменный в своем цинизме и едва скрывающий свое критическое отношение к Организации? Все-таки пришлось и конце концов съежиться от страха, раболепно подчиниться идиотским правилам… Если бы только его положение в Росписи рангов было на несколько порядков выше! Люк вдруг представил себе, с каким необыкновенным цинизмом он встретил бы тогда это самое распоряжение и с какой беззаботностью позволил бы лопате кок бы невзначай выпасть из своих рук…

Слишком поздно, слишком поздно! Теперь невозможно уйти в сторону. Он должен покорно нести лопату на склад. В припадке бешенства Люк размахнулся и кинул безвинный инструмент вперед так, что тот с грохотом покатился по полу тоннеля. Полная беспомощность! Нет выхода! Как и нет возможности нанести ответный удар! Ведь Организация неуязвима и безжалостна, неповоротлива и инертна. Она терпима к тем, кто подчиняется, но откровенно жестока с теми, кто высказывает сомнения… Люк подошел к тому месту, где лежала лопата, и, ругаясь на чем свет стоит, рывком поднял ее и стремительно пошел по тоннелю, слабо освещенному бледным светом.

Он выбрался на поверхность сквозь люк возле делового центра на 1123 авеню и тут же затерялся в толпе. Людские потоки неторопливо передвигались между подъемниками и механическими движущимися тротуарами, которые веером расходились во все стороны. Прижимая к груди лопату, Люк с трудом втиснулся на ленту тротуара в направлении Фонтего. Тротуар понес его на юг, в то время как его ночлежка оставалась на противоположном конце города. Десять минут спустя Люк достиг делового центра “Астория”, где на эскалаторе спустился на добрый десяток уровней, возле колледжа Гримсби. Он пересек угрюмую каменную площадку, где пахло плесенью и влагой. За ней был короткий тротуар, который доставил его на склад технического обслуживания канализационной сети района 8892.

Склад был ярко освещен. Возле него толпилось несколько сот человек. Одни направлялись к складу, другие уже уходили. Первые, подобно Люку, несли с собой разнообразный ручной инструмент. У тех, кто уходил, руки были свободны.

Люк пристроился к очереди, которая образовалась возле камеры хранения ручного инструмента. Впереди него было человек пятьдесят — шестьдесят — однообразная масса, состоявшая из множества рук, спин, голов и ног. По обе стороны шеренги торчали инструменты. Серая людская масса, походившая на гигантскую сороконожку, передвигалась очень медленно. Ожидавшие обменивались шутками и острыми репликами.

Люк обратил внимание на то, как бесконечно терпеливы были эти люди, и вновь почувствовал, что им овладевает раздражение. “Взгляни-ка на них, — думал он, — столпились, словно стадо баранов!.. Стоит кому-нибудь объявить о новом приказе, как они тут же застывают по стойке “смирно”. Спрашивали они хоть раз, чем вызвано то или иное распоряжение? Интересовались, почему им причиняют разные неудобства? Нет! Вот они, эти недотепы, стоят рядом, посмеиваясь и болтая друг с другом. Любое распоряжение они воспринимают как перст судьбы, как стихийную неизбежность, наподобие смены времен года… А он, Люк Грогэч, чем он лучше их? Это был мучительный вопрос, доставлявший Люку почти физические страдания.

Итак, лучше он или хуже? Какой перед ним был выбор? Подстраиваться под них или угодить на самое дно? Выбор небогатый. Правда, можно было воспользоваться ящиком для предложений, о котором упомянул Федор Мискитмен. Впрочем, возможно, это была только шутка. Люк почувствовал такую досаду, что даже застонал. По исключено, что несколько недель спустя он получил бы фирменный бланк с одной — двумя фразами из разряда тех, которыми отвечают клерки низшей категории или младшие исполнители:

“Ситуация, изложенная в Вашем послании, изучается ответственными официальными лицами. Благодарим за проявленный Вами интерес…”

Либо:

“Описанная Вами ситуация носит временный характер и вскоре должна измениться. Спасибо за проявленный интерес…”

Или:

“Ситуация, описанная в Вашем письме, возникла как результат избранного нами курса и не подлежит изменению. Благодарим за внимание, которое Вы проявили…”

Люку пришла в голову еще одна мысль: если бы он очень постарался, то добился бы того, что ему присвоили новое звание в соответствии с Росписью рангов… Но он тут же отверг эту мысль. Вокруг полно молодых, энергичных конкурентов. Если бы даже он решился потягаться с ними…

Очередь медленно продвигалась вперед. В затылок Люку стоял невысокий полноватый человечек, сгибавшийся под тяжестью измерителя фирмы “Велстро”. Прядь рыжеватых шелковистых волос лежала у человечка на лбу. Губы — сердечком — крепко сжаты, обнаруживая крайнюю сосредоточенность. Глаза до невозможности серьезные.

Одет он был щегольски: в розовый с коричневой отделкой комбинезон, на ногах — оранжевого цвета сапоги до колен. На голове — синий берет с тремя оранжевыми помпонами — отличительный знак технического персонала фирмы “Велстро”.

Контраст между угрюмым Люком в потрепанной спецовке и этим жирным коротышкой в щегольском комбинезоне был разительный. Оба сразу почувствовали взаимную неприязнь.

Коротышкины карие глаза — чуть-чуть навыкате — задержались на лопате Люка, затем неторопливо прошлись по его штанам и куртке, сплошь покрытыми грязными пятнами. Он тут же отвел глаза в сторону.

— Издалека добирался? — не слишком приветливо спросил Люк.

— Не очень, — безразличным тоном ответил толстячок.

— Сверхурочно работаете? — подмигнул Люк. — Какая-нибудь непыльная работенка, не то что у нас.

— Мы все закончили, — с достоинством произнес коротышка. — Работаем, как все. Просто не было смысла тратить половину завтрашней смены на недоделки, которые можно было закончить сегодня.

— Все понятно, — с иронией сказал Люк. — Хотите выглядеть паиньками в глазах начальства.

Коротышка криво усмехнулся. Он, видимо, понял, что говоривший не слишком к нему расположен.

— У нас свой стиль работы, — холодно ответил он.

— Вещица небось тяжелая, — посочувствовал коротышке Люк, указывая на измеритель.

Про себя он отметил, что собеседник изнывал под тяжестью инструмента. Его коротким, пухлым рукам едва удавалось удерживать равновесие.

— Да. — признался коротышка, — тяжелая.

— Полтора часа, — в тон ему сказал Люк. — Столько времени требуется, чтобы сдать лопату на склад. И все из-за того, что сбесился какой-то кретин, который мной командует. Нас считают подонками — вот мы и страдаем.

— Я вовсе не подонок! — обиделся коротышка. — По Росписи рангов я техник-оператор.

— Какая разница? — сказал Люк. — Все одно теряешь полтора часа. И все из-за какого-то дурацкого распоряжения.

— Ну, не такое уж оно дурацкое на самом деле, — возразил толстячок. — Думаю, что введение этого правила имеет веские основания.

Люк поднял лопату, показывая ее собеседнику.

— И потому я должен кататься с нею взад-вперед три часа каждый день?

Толстячок поджал губы.

— Автор распоряжения, несомненно, очень хорошо знает свое дело. В противном случае его место в Росписи рангов занимал бы кто-то другой.

— Кто же этот невоспетый герой? — иронически улыбнулся Люк. — Вот бы его повидать! Любопытно, зачем ему нужно, чтобы я попусту терял три часа в день?

В глазах толстячка мелькнула искра подозрения.

— Так рассуждают нонконформисты! — выпалил он. — Извините за резкость…

— Стоит ли извиняться за то, что от тебя ее зависит? — заметил Люк и повернулся к толстячку спиной.

Он подал лопату в окошко, где ее принял служащий, и получил квитанцию. Люк тут же порывисто обернулся к толстячку и сунул квитанцию ему в нагрудный карман.

— Получите! — сказал он. — Лопата вам понадобится раньше моего!

И вышел, держась очень прямо.

Что ни говори, жест получился эффектный! Однако Люк заколебался, прежде чем ступить на ленту тротуара, разумно ли он поступил?

Полноватый техник-оператор вышел вслед за Люком и как-то особенно на него посмотрел, потом куда-то отправился.

Люк двинулся обратно на склад. Если он сейчас вернется, то еще сможет уладить дело и завтра утром у него не будет никаких неприятностей. А если он отправится прямо в ночлежку, это будет равносильно понижению в должности. Люк Грогэч станет ПОДСОБНЫМ РАЗНОРАБОЧИМ.

Он полез в карман джемпера и извлек оттуда распоряжение, полученное от Федора Мискитмена, — листок желтой бумаги с отпечатанным на нем текстом. Подумать только, всего несколько строк, сущий пустяк, а ведь это символ могущественной Организации!

Люк судорожно сжал листок и взглянул на толпу возле склада. Техник-оператор назвал его нонконформистом. На лице Люка появилось выражение усталости. Чушь собачья. Никакой он не нонконформист и ничего особенного собой не представляет. Ему, как и остальным, нужны постель, талоны на питание, скромный расходный счет.

Люк застонал — едва слышно. Он в тупике. Дошел до предела. Неужели когда-нибудь он мог подумать, что допытается противостоять Организации? Возможно, он ошибался, а все остальные правы? Может быть, с единением думал Люк. Похоже, что Мискитмен всем доволен. Пухленький техник-оператор тоже, казалось, вполне удовлетворен жизнью — в нем ощущается даже какое-то самодовольство.

Люк привалился к стене склада. Он почувствовал резь в глазах — они увлажнились. Жаль было самого себя. Нонконформист. Неудачник. Что было делать?

Постепенно лицо его приняло упрямое выражение. Од сделал шаг вперед и ступил на ленту тротуара. Черт бы их всех побрал! Его могут понизить, он станет ПОДСОБНЫМ РАЗНОРАБОЧИМ, но не потеряет способности улыбаться!

Настроение было хуже некуда. Люк отправился в деловой центр Гримсби. Здесь, уже собираясь встать на ступеньку эскалатора, он на мгновение задержался, обдумывая свое положение. Казалось, еще не все потеряно. Он застыл на месте, сосредоточенно моргая глазами и потирая подбородок на своем желтоватого цвета лице. Вряд ли это удастся… но почему бы не попытаться? Он снова пробежал глазами текст распоряжения. Его инициатором, насколько известно, был Лейвстер Лимон — менеджер районного исполнительного отдела. И именно он мог бы аннулировать это распоряжение. Если Люку удастся переубедить Лимона, то нынешние неприятности, хоть и не исчезнут совсем, по крайней мере, потеряют остроту. До начала смены он доложит, что у него нет лопаты. Федор Мискитмен конечно же встретит эти слова издевательски-вежливой улыбкой, а Люк ответит язвительной усмешкой. Он может даже взять на себя труд выяснить, где искать коротышку-оператора с его измерителем и с квитанцией Люка. Наверное, все это ни к чему. Главное — убедить Лейвстера Лимона в том, что он должен отменить свое распоряжение. А каковы будут последствия? Вероятно, ничего серьезного добиться не удастся, размышлял Люк, находясь на ленте механического тротуара, приближавшего его к ночлежке. Распоряжение непрактично — в этом не было сомнения. Оно создавало неудобства для многих, не принося никакой пользы. Если бы в этом можно было убедить Лейвстера Лимона, доказать ему, что под угрозой его собственный престиж и репутация, он бы наверняка согласился отменить неудачное распоряжение.

Когда Люк прибыл наконец в ночлежку, шел уже восьмой час утра. Он без промедления отправился в переговорную будку и позвонил в исполнительный отдел района 8892. Ему ответили, что Лейвстер Лимон прибудет на работу в половине девятого.

С большим тщанием Люк начал приводить в порядок свою внешность. Совсем недавно он приобрел новую пару: облегающий черный пиджак и темно-синие брюки, отдав за них четыре специальных купона. Свежий наряд подчеркивал его спортивную фигуру. К тому же новый костюм был несравненно лучшего качества, чем прежний. Брюки были сшиты по последний моде, а их покрой несколько напоминал военный. Люк с удовлетворением оглядел себя в зеркале туалетной комнаты.

На ближайшем пункте питания Люк получил утренний рацион типа РП, затем поднялся на 14-й вспомогательный уровень. Лента тротуара доставила его в Бюро развития и технического обслуживания канализации района 8892.

Бойкая брюнетка с пышной прической в модном стиле “барон-разбойник” провела Люка в приемную Лейвстера Лимона. В дверях она обернулась и как бы невзначай оглядела его. Люк понял, что не зря потратился на новый костюм. Он расправил плечи и уверенно вошел в кабинет.

Лейвстер Лимон — приветливый человек среднего роста — при виде Люка проворно встал из-за стола и с милой улыбкой встретил посетителя. Одет он был в золотисто-рыжий пиджак и брюки того же цвета из тонкого вельвета. Его золотисто-рыжие волосы были тщательно зачесаны на загорелую веснушчатую лысину. Огромные глаза Лейвстера Лимона тоже были золотисто-рыжие. Он жестом предложил Люку кресло.

— Присаживайтесь, мистер Грогэч!

Столь радушный прием уменьшил агрессивность Люка. В душе его затеплилась надежда. Лимон казался порядочным, простодушным человеком. Не исключено, что его распоряжение — результат административной ошибки.

Лимон вопросительно поднял золотисто-рыжие брови Люк не стал тратить время на предисловия, а просто извлек из кармана распоряжение.

— Дело, которое привело меня сюда, касается этого документа, — сказал он. — По-моему, вы его автор.

Лимон взял в руки распоряжение, прочел и кивнул головой.

— Да, это мои формулировки, — подтвердил он. — Здесь что-нибудь не так?

Люк удивился: неужели такой проницательный человек не понимает всей глупости этого документа?

— Это распоряжение делу не помогает, — пояснил Люк. — Мистер Лимон, оно совершенно бессмысленно!

Казалось, Лейвстер Лимон вовсе не обиделся.

— Ну, ну! Почему вы так говорите? Между прочим, мастер Грогэч, кто вы?..

Золотисто-рыжие брони Лимона снова вопросительно полезли вверх.

— Я принадлежу к НИЗШЕЙ КАТЕГОРИИ/КЛАСС “Д”, работаю в тоннельной бригаде, — сказал Люк. — Сегодня я потратил полтора часа на то, чтобы сдать лопату на склад. Завтра снова уйдет полтора часа на то, чтобы взять ее оттуда. И все это — за счет личного времени. Сомневаюсь, чтобы это было разумно.

Лейвстер Лимон вновь перечитал распоряжение, поджал губы и раз за разом кивнул головой. Затем сказал во встроенный микрофон в столе:

— Мисс Рэб, я хотел бы взглянуть, — посмотрел он на исходящий номер распоряжения, — на документ семь — пять — четыре — два, секция Джи-98.

Затем повернулся к Люку и произнес бесцветным голосом:

— Иногда такие вещи усложняют жизнь.

— Но вы в состоянии изменить существующее положение? — нетерпеливо спросил Люк. — Вы согласны, что это неразумно?

Лимон склонил голову набок. В его тоне прозвучала неуверенность.

— Посмотрим, что говорится в пояснительной записке. Если память мне не изменяет… — Он умолк, не договорив.

Прошло секунд двадцать. Лимон барабанил кончиками пальцев по крышке стола. Раздался мелодичный звон. Лимон нажал кнопку, и на дисплее появилось изображение интересующего его документа. Это было распоряжение, как две капли воды похожее на предыдущее.

ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННЫХ РАБОТ

ОТДЕЛЕНИЕ ПРЕДПРИЯТИЙ

ОБЩЕСТВЕННОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ

КОНТОРА САНИТАРНЫХ РАБОТ

РАЙОН 8892

СЕКЦИЯ КАНАЛИЗАЦИОННЫХ ТРУБ

ПРИЕМНАЯ ДИРЕКТОРА

Указание: 2888 Серия ВК008

Код приказа: ГЗП-ААР-РЕФ

Справка: ОГ19-123

Код даты: БР-ЕК-ЛЛТ

Санкционировано: ДжР Д-СДС

Проверено: АС

Перепроверено: СХ МсД

От: Джудиата Риапа, директора

Через:

Кому: Лейвстеру Лимону, менеджеру исполнительного отдела

Вниманию:

Предмет: Экономичность операций

Момент вступления в действие: Немедленно

Продолжительность действия: Постоянно

Содержание:

Настоящим распоряжением месячная квота вашего снабжения по расчетам типа Л, Б, Д, Ф, X уменьшается на две целых и две десятых процента. Предлагается информировать о данном сокращении соответствующий персонал и принять меры к самой строгой экономии. Как свидетельствует отчетность, в вашем департаменте снабжение, в особенности типа Д, превосходит расчетные нормы.

Рекомендации:

Более бережливое отношение индивидуальных пользователей к инструментам, включая их ночное хранение на складе.

— Снабжение типа “Д”, — сухо заметил Лейвстер Лимон, — означает ручные инструменты. Старина Рипп добивается строгой экономии. Моя роль свелась к передаче его рекомендаций по команде. Такова история документа, обозначенного кодом шесть — пять — один — один.

Он вернул распоряжение Люку и откинулся на спинку кресла.

— Понимаю ваше беспокойство, но… — Он воздел руки кверху с выражением полной безнадежности. — Таковы порядки в Организации.

— Значит, вы не отмените это распоряжение? — упавшим голосом спросил Люк.

— Дорогой мой! Как я могу?

Люк попытался изобразить полнейшее безразличие.

— Ну, для меня всегда найдется место ПОДСОБНОГО РАЗНОРАБОЧЕГО. Я посоветовал друзьям выкинуть лопаты вон!

— Хм. Это неосмотрительно. Сожалею, но помочь не смогу… — Лимон с интересом разглядывал Люка, затем его губы тронула слабая улыбка. — А почему бы вам не попытаться уговорить старину Риппа?

Люк недоверчиво взглянул на него.

— А толк будет?

— Заранее не угадаешь, — оживился Лимон. — Возможно, будет землетрясение, а может быть, он отменит распоряжение. Сам я с ним спорить не могу — для меня это опасно. Но почему бы вам не попытаться?

И как бы виновато улыбнулся Люку, а тот понял, что приветливость Лимона, пусть даже искренняя, помогала ему вести двойную игру.

Люк порывисто встал, желая высказать Лимону, что не собирается принимать чью-либо сторону. Люк знал эту свою склонность к эффектным жестам. Безрассудная уверенность в собственной правоте не оставляла места для отступления. Когда только он научится владеть собой?

— Повторите, пожалуйста, кто этот Рипп? — глухо спросил Люк, опускаясь на место.

— Джудиат Рипп — директор секции развития канализационной сети. Попасть к нему непросто. Имейте в виду, что он старая подлая скотина. Погодите, я выясню, на месте ли он.

Лимон принялся наводить справки через внутреннюю связь. Служба информации сообщила, что Джудиат Рипп только что прибыл и находится в кабинете, в секции на вспомогательном уровне номер три, расположенном под Брэмблбери-парком.

Лимон принялся наставлять Люка:

— Рипп — холерик, из породы крикунов. Главное — дать ему понять, что вы не из пугливых. Твердость он уважает. Стучите по столу. Кричите на него… Будете осторожничать — он вас вышвырнет из кабинета. Пусть поймет, что спуску ему не будет, тогда он вас выслушает.

Люк заметил, что у Лейвстера Лимона поблескивали золотисто-рыжие глазки — он злорадствовал.

— Можно попросить копию этого распоряжения, чтобы Рипп знал, о чем ждет речь?

Лимон мгновенно овладел собой — он догадался, что Люк читает его мысли.

А мысли были такие:

“Разозлится на меня Рипп, если я пошлю к нему этого придурка? Но такой случаи упускать нельзя”.

— Разумеется, — вслух сказал Лимон. — Возьмите копию у секретаря.

Люк поднялся на вспомогательный уровень № 3, прошел красивую сводчатую галерею, расположенную под Брумблбери-парком. Миновал округлый бассейн под открытым небом. В нем, освещенных солнечным светом, плавало множество рыб. Люк встал на ленту тротуара и через две — три минуты очутился перед входом в контору санитарных работ района 8892.

Секция развития канализационной сети занимала роскошные апартаменты, окна которых выходили в небольшой садик во внутреннем дворе.

Люк миновал переход, затейливо украшенный мозаикой — голубой, серой, зеленой. Вскоре он очутился в приемной, со вкусом обставленной мебелью светло-серого и розового дерева.

Пухленькая блондинка с надутыми губками сидела за столом секретаря. Шею ее украшало ожерелье из акульих зубов. Люк объяснил, что желал бы коротко побеседовать с директором Джудиатом Риппом. Видимо, тон у него был несколько грубоватый — нервы были напряжены. Девушка с сомнением покачала головой.

— Никто другой вас не устроит? — спросила она. — День мистера Риппа расписан до минуты. О чем бы вы хотели побеседовать?

— Скажите мистеру Риппу, что я здесь! — потребовал Люк. — Речь идет об одном из его последних распоряжений. Оно не во всем соответствует закону и допускает неверное его толкование…

— Несоответствие закону?

Похоже было, что до пухленькой блондинки дошли только эти слова. Она посмотрела на Люка так, будто только что его увидела. Теперь от ее внимания не укрылось и то, что на нем новый, с иголочки, костюм. Может быть, он какой-нибудь инспектор?

— Я доложу о вас мистеру Риппу, — с готовностью сказала она. — Ваше имя, сэр, и кого вы представляете?

— Люк Грогэч. А кого представляю… — Он улыбнулся. — Это несущественно.

— Я скажу мистеру Риппу, сэр. Подождите минутку!

Она повернулась кругом во вращающемся кресле, на котором сидела, и что-то глухо проговорила в микрофон, потом взглянула на Люка и сказала еще несколько слов. Резкий голос Риппа раздался в ответ. Девушка повернулась имеете с креслом обратно и произнесла с легким кивком головы:

— Мистер Рипп может уделить вам несколько минут. Войдите вот в эту дверь…

Люк расправил плечи и вошел в просторный кабинет Джудиата Риппа, отделанный деревянными панелями. За столом восседал человек грузного телосложения. Лицо его было бледно, а вид — невыразителен: плоская голова, гладко причесанные полосы, потухшие глаза. Во всем его облике было что-то рыбье.

Джудиат Рипп оглядел его холодным, немигающим взглядом.

— Чем могу быть полезен, мистер Грогэч? Секретарша сказала, будто вы занимаетесь каким-то расследованием?

Люк сказал без обиняков:

— Вот уже несколько недель я работаю уборщиком породы в одной тоннельной бригаде. Имею статус НИЗШАЯ КАТЕГОРИЯ/КЛАСС “Д”/ЧЕРНОРАБОЧИЙ…

— Какого черта вы там расследуете в тоннельной бригаде? — изумленно спросил Рипп.

Люк сделал неопределенный жест, который мог означать все или ничего в зависимости от того, как его воспримет собеседник.

— Вчера вечером наш прораб получил распоряжение, выпущенное Лейвстером Лимоном из исполнительного отдела. Более идиотского документа я в жизни не видел!

— Если его автор — Лимон, то я охотно верю, — проговорил Рипп сквозь стиснутые зубы.

— Я уже побывал у него на приеме. Он, однако, отказался взять на себя ответственность за это распоряжение и направил меня к вам.

Рипп слегка выпрямился в кресле.

— О каком распоряжении речь?

Люк, перегнувшись через стол, подал Риппу оба документа. Тот неторопливо прочел их, затем, как бы нехотя, вернул их посетителю.

— Затрудняюсь точно сказать… — Рипп сделал паузу. — Но мне кажется, что оба распоряжения составлены на основе полученных мною указаний. Какие у вас затруднения?

— Расскажу, что со мной произошло, — начал Люк. — Сегодня утром, после смены, мне пришлось везти лопату на склад. Это заняло полтора часа. Если бы я постоянно работал в этой бригаде, то был бы полностью деморализован.

Казалось, Риппа ото нисколько не взволновало.

— Могу дать только один совет: обратиться к вышестоящему руководству, — сказал он. И тут же отдал распоряжение секретарше: — Будьте добры, найдите мне папки № 123 в досье ОР-9.

Затем снова обратился к Люку:

— Не в моей власти отменить это распоряжение. Чего вы полезли в этот тоннель? Для кого вы собираете материал?

Люк промолчал.

Рипп нахмурился и продолжал:

— Мне это дело явно не нравится. Здесь нет повода для расследования. Собственно, кто вы?

В этот момент из прорези в стене на поверхность стола упал запрошенный Риппом документ. Хозяин кабинета резким движением передал его Люку.

— Можете убедиться, что я не несу за это распоряжение никакой ответственности, — отрывисто сказал он.

Люк взял в руки документ и убедился, что он составлен по стандартному образцу. В нем был такой текст:

ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННЫХ РАБОТ

ОТДЕЛЕНИЕ ПРЕДПРИЯТИИ

ОБЩЕСТВЕННОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ

ОТДЕЛ КОМИССАРА ПРЕДПРИЯТИЙ

ОБЩЕСТВЕННОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ

Указание: 449 Серия УА-14-Г2

Код приказа: ГЗП-ААР-РЕФ

Справка: ТК9-1422

Код даты: БП-ЕК-ЛЛТ

Санкционировано: ПУ-НУД-Орг

Проверено: Дж. Эван

Перепроверено: Хернон Кланек

От: Пэррпса де Виккера, комиссара предприятий общественного пользования

Через: Все районные агентства санитарных работ

Кому: Всем руководителям департаментов

Вниманию:

На предмет: Срочной необходимости строгой экономии при эксплуатации оборудования и ресурсов

Момент вступления в действие: Немедленно

Продолжительность действия: Постоянно

Содержание:

Настоящим всем руководителям департаментов вменяется в обязанность осуществлять режим строгой экономии при эксплуатации ресурсов и оборудования. Это в первую очередь касается тех предметов, которые изготовлены из металлических сплавов либо требуют использования последних в процессе производства в местах, подпадающих под юрисдикцию соответствующих департаментов. Минимальной будет считаться степень износа в размере двух процентов. Достижение эффективной экономки будет влиять на продвижение по службе.

Данное распоряжение проверено и разослано:

Подпись:

Ли Джон Смит,

районный агент санитарных работ, район 8892.

Люк поднялся с кресла, желая теперь поскорее убраться из кабинета.

— Это копия? — спросил он.

— Да.

— Я возьму ее, если позволите.

Люк присоединил бумагу к уже имевшимся у него. На лице Джудиата Риппа вдруг появилось выражение подозрительности.

— Так я и не могу понять, кого вы представляете?

— Иногда, чем меньше знаешь, тем спокойнее, — отрезал Люк.

Рипп едва заметно кивнул.

— Это все, что вам нужно?

— Нет, — отвечал Люк, — но, к сожалению, это все, что я могу от вас получить.

Он повернулся было к двери, но голос Риппа внезапно остановил его:

— Задержитесь!

Люк неторопливо обернулся.

— Кто вы такой? Ваши документы!

Люк демонстративно рассмеялся.

— У меня нет документов.

Джудиат Рипп поднялся во весь свой немалый рост и уперся костяшками пальцев в стол. Люк вдруг понял, что Рипп — действительно холерик. Лицо его побледнело, на скулах выступили розовые пятна.

— Назовите себя! — гортанным голосом приказал он. — Иначе я вызову охрану!

— Назову, — согласился Люк. — Мне нечего скрывать. Меня зовут Люк Грогэч. Я — ЧЕРНОРАБОЧИЙ НИЗШЕЙ КАТЕГОРИИ/КЛАСС “Д” в тоннельной бригаде № 3, находящейся в ведении бюро развития и технического обслуживания канализационной сети.

— Что вы делаете здесь, выдавая себя за другого и отнимая у меня время?

— Это я выдаю себя за другого? — удивился Люк. — Я здесь только для того, чтобы выяснить, почему я должен, как идиот, таскать лопату на склад по утрам. Сегодня это отняло у меня полтора часа времени. Вам приказали экономить не меньше двух процентов металла, а я из-за этого трачу три часа в день на то, чтобы возить лопату туда-сюда!

— Значит, вы принадлежите к НИЗШЕЙ КАТЕГОРИИ/КЛАСС “Д”? — спросил Рипп, неожиданно успокаиваясь.

— Совершенно верно.

— Хм. Вы были в исполнительном отделе? Кто вас сюда направил? Менеджер?

— Нет. Он только дал мне копию распоряжения, точно так, как это сделали вы.

Розовые пятна на лице Риппа побледнели.

— Разумеется, в этом нет ничего предосудительного, — согласился Рипп. — Но чего же вы надеетесь добиться?

— Не желаю я возиться с этой чертовой лопатой! Вам следовало бы издать распоряжение на этот счет!

Джудиат Рипп едва заметно улыбнулся.

— Принесите мне соответствующее указание от Пэрриса де Виккера, и я рад буду вам помочь. А пока…

— Помогите попасть к нему на прием!

— На прием?.. — Рипп явно опешил. — К нему?

— Да, к нему, комиссару предприятий общественного пользования.

— Пошел ты… — сказал вдруг Рипп и сделал красноречивый жест рукой. — Вон отсюда!

Прежде чем подняться на поверхность со вспомогательного уровня № 3, Люк в изнеможении остановился и проходе, выложенном голубой мозаикой. Он готов был растерзать Риппа, Лимона, Мискитмена и всех остальных бюрократов. Вот бы стать председателем правления на каких-нибудь часа два — они бы у него поплясали! Он заставил бы Джудиата Риппа поворочать тяжеленной лопатой — подбирать с самого низа комья мокрой породы. И постарался бы, чтобы бурильная машина при этом грохотала как можно громче и вибрировала бы как бешеная, плюясь горячей пылью и каменной крошкой, которая ранит кожу на шее. Лейвстеру Лимону пришлось бы менять еще дымящиеся после работы зубья режущего барабана, действуя при этом маленьким ржавым гаечным ключом. А Федор Мискитмен до и после смены таскал бы у него на склад и обратно лопату, гаечный ключ и все износившиеся зубья.

Минут пять стоял Люк в этом проходе в самом мрачном расположении духа. Затем поднялся на поверхность, в Брэмблбери-парк. Люк медленно брел вдоль посыпанных гравием дорожек, не замечая неба над головой. — настолько он был поглощен своими неотложными проблемами. Он чувствовал себя загнанным в угол. Джудиат Рипп издевательски посоветовал ему проконсультироваться у комиссара предприятий общественного пользовании.

Если бы даже Люк добился приема у комиссара, что маловероятно, ничего хорошего из этого не вышло бы. Для отмены столь важного распоряжения комиссару нужно представить очень веские доводы. Исключение для Люка могло быть сделано только в одном случае: если бы кто-нибудь убедил комиссара.

Люк глухо рассмеялся — звук этот испугал голубей, которые гордо шествовали по дорожкам. Что же дальше? Вернуться в ночлежку? Он имел право пользоваться койкой двенадцать часов в сутки. Как правило, он этого не делал, значит, не до конца использовал свой расходный счет. Но спать Люку не хотелось. Он окинул взглядом башни, окружавшие парк, и ощутил вдруг радость с оттенком грусти. Вот оно небо — прекрасное, чистое, безоблачное, голубое и сияющее! Одновременно он почувствовал озноб: на воздухе было свежо, а солнце закрывал массив Моргентау Мунспайка.

Люк направился к тому месту, где была полоса рассеянного солнечного света, пробивавшегося между башнями. Скамейки были сплошь заняты подслеповатыми стариками, но Люк все же нашел себе местечко. Он уселся, подняв лицо кверху, наслаждаясь настоящим солнечным теплом. Как редко приходилось ему видеть солнце! В юности он часто и подолгу гулял по верхним городским уровням. То справа, то слева от него открывалась бездна, облака были рядом, в них буквально можно было заглянуть. Солнечный свет искрился и ласкал его кожу. Постепенно вылазки эти делались все реже, интервалы между ними удлинялись, и он с трудом мог припомнить, когда в последний раз бродил рядом с облаками, продуваемый всеми ветрами. Какие мечты только не лелеял он в эти молодые годы, какие буйные видения не посещали его! Препятствия казались пустячными. В мыслях он безостановочно поднимался по ступеням Росписи рангов, неизменно обеспечивая себе приличный расходный счет, достойный доход и бесчисленные специальные купоны. Люк уже планировал купить аэромобиль, составил разнообразнейший рацион питания, присмотрел квартиру на самых верхних уровнях Города, расположенную в стороне от других… Мечты, мечты! Люк был наказан за несдержанность в речах, за нетерпеливый нрав и дикое упрямство. В душе он вовсе не был нонконформистом. “Нет! — кричал Люк. — Никогда!” Происходил он из семьи промышленных магнатов. Благодаря влиянию, вовремя замолвленному за него слову или намеку он был принят в Организацию и поначалу занимал довольно высокое положение. Однако обстоятельства и врожденная грубость закрыли для Люка проторенные пути к преуспеянию, и он начал скатываться вниз по общественной лестнице. В соответствии с Росписью рангов он прошел через профессиональное и техническое обучение, овладел разными ремеслами и специальностями, в частности научился обращаться с техникой. Так он превратился в нынешнего Люка Грогэча, ЧЕРНОРАБОЧЕГО НИЗШЕЙ КАТЕГОРИИ/КЛАСС “Д”, а в перспективе у него была лишь окончательная деклассификация. И все же тщеславие не позволяло ему возить лопату на склад. “Нет, — поправил сам себя Люк. — Моему тщеславию ничто не угрожает. С тщеславием я расстался еще в юности”.

Однако оставались гордость, право называться самим собой. Если он подчинится распоряжению 6511, то лишится этого права. Организация поглотит его, подобно тому как океан вбирает в себя вздымаемую им самим водяную пыль… Люк торопливо вскочил на ноги. Зачем он теряет время? Джудиат Рипп, весь кипевший злобой, посоветовал ему получить консультацию у комиссара предприятий общественного пользования. Прекрасно, Люк получит эту консультацию — Рипп в этом убедится.

Но как это сделать?

Люк вошел в переговорную будку и полистал справочник. Как он и предполагал, отдел предприятий общественного пользования располагался в Сильверадо, район 3566, в Центральной Башне Организации, что в девяноста милях к северу.

Люк так ничего и не мог придумать: он стоял, освещенный рассеянным солнечным светом, надеясь, что придет озарение. Старики и старухи, занявшие все места на скамейках, были похожи на осенних воробышков: безразличные ко всему на свете, они наблюдали за Люком без всякого интереса.

“Как поступить? — продолжал себе ломать голову Люк. — Как попасть на прием к комиссару? Как убедить его, что хранить лопаты следует не на складе?”

Решение не приходило. Люк взглянул на часы: до полудня еще было далеко. Достаточно времени для того, чтобы побывать в Центре Организации и вернуться к началу смены. Люк поморщился. Значит, его решимость не слишком сильна? И сегодня вечером ему предстоит вернуться в тоннель с этой ненавистной лопатой? Люк покачал головой. Он не знал, на что решиться.

На пересадочной станции Брэмблбери Люк вошел в скоростной вагон подвесной дороги, который устремился на север, в Сильверадо. Сверкающий металлический челнок с шипением и воем рванулся вперед. В считанные секунды он достиг 13-го уровня и, подобно метеору, понесся на север на огромной скорости — сквозь тоннели, через эстакады, между башнями, оставляя позади лихорадочное биение жизни Города. Четыре раза экспресс останавливался с тяжелым вздохом: на станциях Ай-Би-Эм, Университет, Бремар и Грейт-нозерн-джанкшн. Наконец, спустя тридцать минут после отправления из Брэмблбери, он прибыл на центральную станцию Сильверадо. Люк вышел из вагона. Экспресс бесшумно удалился в провал между башнями, извиваясь, словно огромный угорь посреди водорослей.

Люк вошел в вестибюль на десятом уровне Центральной Башни. Вестибюль напоминал огромную подземную пещеру, стены которой были отделаны мрамором и бронзой. Мимо него устремились вереницы энергичных мужчин и женщин. То были сильные мира сего — с сосредоточенными лицами, отмеченные печатью значительности представители Высшего Эшелона, их помощники и помощники их помощников — функционеры всех рангов. Одежда свидетельствовала об их принадлежности к верхам. Здесь подчиненного могли принять за начальника, и первый к этому стремился изо всех сил. Все спешили по привычке. Люк тоже начал протискиваться сквозь толпу и расталкивать всех локтями. Ему удалось пробиться к информационной стойке и взглянуть на указатель.

Приемная комиссара предприятий общественного пользования Пэрриса де Виккера находилась на 59-м уровне. Люк обнаружил также, что секретарь по социальным вопросам, мистер Сьюэл Сепп, находится на 81-м уровне.

“Больше ни с какими пешками не буду иметь дела, — решил про себя Люк. — Доберусь до самого верха! Только Сепп может решить эту проблему”.

Лифт доставил его в вестибюль департамента социальных вопросов. Интерьер был великолепен: ложноантичный декор, известный под наименованием “второго министерского”, в котором со вкусом сочетались многоцветные материалы и орнаменты. Стены из полированного матового стекла производили впечатление калейдоскопов: они светились переменчивыми бликами вставок-медальонов. Пол сверкал ромбовидными узорами голубого и белого камня. В глаза бросалась композиция из бронзовых скульптур. Массивные фигуры символизировали основные общественные службы: связь, транспорт, образование, водоснабжение, энергетику и санитарию.

Люк обошел скульптуры и направился к стойке информации. За ней, словно в строю, застыли с десяток рослых девушек в ладной черно-коричневой униформе. Люк направился к одной из них, у которой на лице играла дежурная улыбка.

— Да, сэр?

— Мне нужно видеть мистера Сеппа, — произнес он тоном, не допускавшим возражений.

Улыбка исчезла, во взгляде девушки обозначилось беспокойство.

— Мистера… кого?

— Сьюэла Сеппа, секретаря по социальным вопросам.

Девушка вежливо спросила:

— Вы записаны на прием?

— Нет.

— В таком случае это невозможно, сэр.

Люк раздраженно мотнул головой.

— Тогда мне нужен комиссар Пэррис де Виккер.

— Вы записаны на прием к мистеру де Виккеру?

— Боюсь, что нет.

Девушка сокрушенно покачала головой.

— Люди, которых вы назвали, сэр, очень занятые. Попасть к ним можно только по предварительной записи.

— Подумать только! — возмутился Люк. — Возможно, все же…

— Нет, сэр!..

— Что ж, — сказал Люк, — тогда я запишусь на прием. Если возможно, я хотел бы повидать мистера Сеппа сегодня.

Девушка поскучнела. На лице ее снова появилась дежурная улыбка.

— Я наведу справки в приемной мистера Сеппа…

Получив ответ, она обернулась к Люку.

— В этом месяце, сэр, записи на прием нет. Побеседуете с кем-нибудь другим? Например, с одним из его заместителей?..

— Нет! — отрезал Люк.

Он собрался было уходить, но в последний момент спросил:

— Кто записывает на прием?

— Первый заместитель. Списки у него.

— Тогда я поговорю с ним.

Девушка вздохнула.

— К нему нужно записаться, сэр.

— Записаться, чтобы поговорить?

— Да, сэр.

— Записаться на прием, чтобы записаться на прием?

— Нет, сэр, по этому вопросу можно без записи.

— Где он находится?

— Сорок вторая комната, внутри ротонды, сэр.

Люк прошел через две стеклянные двери и очутился в ротонде. Купол над его головой сплошь состоял из витражей, изображавших сцены из легенд. В округлом холле вдоль стены стояли мягкие сиденья для ожидавших приема посетителей.

На двери напротив входа была надпись:

ПРИЕМНАЯ СЕКРЕТАРЯ

Департамент социальных вопросов

В холле было человек пятьдесят — мужчин и женщин, записавшихся на прием. Многим, как видно, ожидание уже наскучило. Легко было догадаться, что здесь собрались птицы высокого полета. Время от времени они окидывали друг друга надменными взглядами. Поглядывали на часы. Скучали и хотели уйти.

Вкрадчивый голос в скрытом от глаз динамике произнес:

— Мистер Артур Кофф приглашается в приемную секретаря.

Полноватый мужчина бросил на сиденье журнал, который он только что изучал со скучающим видом, быстро встал и направился к застекленной двери, отделанной бронзой и черным пластиком.

Люк с завистью проследил, как за ним закрылась дверь. Он отыскал комнату № 42. Швейцар в коричневой униформе с черной отделкой шагнул ему навстречу. Люк объяснил, по какому он делу, и швейцар провел его в скромную комнату.

За металлическим столом там сидел молодой человек — заместитель секретаря. Он вопросительно посмотрел на посетителя.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал молодой человек, указывав на стул. — Ваше имя?

— Люк Грогэч.

— Слушаю вас, мистер Грогэч. По какому вы делу?

— Мне нужно кое-что сообщить секретарю по социальным вопросам.

— По поводу чего?

— По личному делу.

— Извините, мистер Грогэч. Секретарь слишком занят — буквально завален неотложными делами Организации. Но если вы объясните мне, в чем состоит ваше дело, я смогу рекомендовать вам компетентных людей в нашем аппарате.

— Это не решит проблему, — возразил Люк. — Мне нужно посоветоваться с секретарем относительно одного недавнего распоряжения.

— Оно подписано самим секретарем?

— Да.

— Вы хотите его опротестовать?

Люк кивнул.

— Для этого существуют соответствующие каналы, — решительным тоном произнес заместитель секретаря. — Вы можете заполнить вот эту стандартную форму — не здесь, а в ротонде — и опустить ее в ящик для предложений, находящийся справа от двери, при выходе…

Люк вдруг рассвирепел, схватил проткнутый листок и ладонью припечатал его к столу.

— У него должно найтись для меня свободных пять минут!..

— Боюсь, что нет! — ледяным тоном ответил заместитель. — В ротонде, как вы убедитесь, мистер Грогэч, весьма высокопоставленные лица подолгу, иногда месяцами, ждут возможности побеседовать с секретарем те самые пять минут. Если вам угодно будет заполнить вот эту форму и подробно изложить свою просьбу, я прослежу за тем, чтобы она была должным образом рассмотрела.

Люк вышел из комнаты с понурым видом. Помощник секретаря улыбнулся вслед ему с откровенной издевкой. “Наверняка нонконформист, — подумал он о Люке. — За ним нужен глаз да глаз”.

Снова очутившись в ротонде, Люк остановился, бормоча, как заведенный:

— Что же дальше? Что же дальше?

Он осмотрелся. Всюду сидели надменно-напыщенные представители Высшего Эшелона. От скуки они то и дело поглядывали на часы, тихонько притопывали ногами.

— Мистер Джеппер Принн! — произнес вкрадчивый голос в динамике. — Просим в приемную секретаря.

Люк проводил глазами Джеппера Принна, исчезнувшего за стеклянной дверью. Затем он тяжело опустился в кресло и начал смотреть по сторонам. Неподалеку расположился грузный человек с самодовольным выражением лица.

В голове Люка мелькнула озорная мысль. Он поднялся и подошел к столу, которым пользовались посетители. Взял несколько бланков с грифом Центральной Башни и, обойдя ротонду вдоль стены, вроде бы направился в комнату № 42. Грузный человек не обратил на Люка никакого внимания.

Скрытый от посторонних взглядов Люк застегнул воротничок рубашки, одернул на себе пиджак. Затем выпрямился, сделал глубокий вдох в тот момент, когда грузный незнакомец повернул к нему голову, с деловым видом пошел в ротонду. Люк энергичным взглядом окинул посетителей и посмотрел в “списки”. Затем подошел к незнакомцу.

— Ваше имя, сэр? — официальным топом спросил Люк.

— Меня зовут Хардин Артур, — резким голосом ответил сильный мира сего. — А в чем дело?

Люк кивнул, перебирая “списки”.

— Какое время вам было назначено?

— Одиннадцать десять. Для чего это вам?

— Секретарь хотел бы знать, удобно ли было бы вам пообедать с ним в час тридцать?

Артур задумался.

— Думаю, это возможно, — несколько раздраженно сказал он. — Однако придется перенести некоторые дела… Есть кое-какие неудобства, но я сумею все уладить.

— Вот и отлично, — ответил Люк. — Во время ленча секретарь сможет побеседовать с вами конфиденциально, да и времени у него будет больше. Сейчас он смог бы уделить вам только семь минут.

— Семь минут! — задохнулся от возмущения Артур. — Да я едва успею изложить свои планы…

— Да, сэр, — подтвердил Люк. — Секретарь это понимает и поэтому предлагает вам пообедать с ним.

Артур поднялся, не скрывая раздражения.

— Очень хорошо. Ленч в час тридцать. Правильно я понял?

— Правильно, сэр. Приходите прямо в приемную секретаря.

Артур покинул ротонду, а Люк пристроился на его место.

Время тянулось медленно. Однако ровно в одиннадцать десять вкрадчивый голос произнес:

— Мистер Хардин Артур, пройдите, пожалуйста, в приемную секретаря!..

Люк поднялся, с достоинством прошествовал через ротонду и открыл стеклянную дверь, отделанную бронзой и черным пластиком.

Секретарь — довольно невыразительный человек с седеющими волосами — сидел за длинным столом. Когда Люк приблизился, у него чуть-чуть расширились глаза: видимо, внешность Люка не во всем соответствовала его представлениям о Хардине Артуре.

— Садитесь, мистер Артур, — предложил тем не менее секретарь. — Говорю вам прямо и откровенно: мы полагаем, что ваш проект не может иметь практического применения. Под словом “мы” я подразумеваю себя и Совет по планированию, который, разумеется, воспользовался данными отдела досье. Прежде всего, слишком велика стоимость проекта. Затем, нет гарантии того, что вы сможете скоординировать свою программу с программами других предпринимателей. Наконец, Совет по планированию сообщает о том, что отдел досье не видит необходимости в этих новых мощностях.

— Понятно, — с глубокомысленным видом произнес Люк. — Впрочем, все это ерунда… Не имеет значения.

— Не имеет значения? — удивился секретарь, выпрямляясь в кресле. — Странно слышать это от вас!

Люк позволил себе пренебрежительный жест.

— Забудьте об этом. Жизнь слишком коротка, чтобы волноваться из-за пустяков. В действительности мне о нужно обсудить с вами совсем другое дело.

— Что именно?

— Дело может показаться тривиальным, тем не менее значение его немаловажно. На него обратил мое вин мание один бывший служащий. В настоящее время он принадлежит к НИЗШЕЙ КАТЕГОРИИ и работает и одной из тоннельных бригад, производящих техническое обслуживание канализационной сети. Человек он весьма достойный. Необычность сложившейся ситуации состоит в следующем. Какой-то идиот-чинуша издал распоряжение, согласно которому этот человек обязан ежедневно после смены отвозить лопату на склад. Я решил разобраться в этом деле. И вот расследование привело меня сюда.

Люк предъявил секретарю все три полученных им документа.

Секретарь нахмурился.

— Насколько я понимаю, все эти документы составлены по форме. Чего вы хотите от меня?

— Необходимо издать распоряжение, которое упорядочило бы применение этих документов. В конце концов, нельзя принуждать рабочих тратить по три часа сверхурочно только из-за того, что все это придумал какой-то болван.

— Болван? — тоном неодобрения переспросил секретарь. — Вряд ли, мистер Артур. Указание о необходимости соблюдения мер экономии поступило ко мне из Совета директоров, от самого председателя, и если…

— Вы меня не так поняли. — поспешно сказал Люк. — Я вовсе не против бережливости. Хотелось бы, однако, чтобы подобные меры не выходили за рамки здравого смысла. Отвозить лопату на склад — разве в этом проявляется бережливость?

— Умножьте одну лопату на миллион, мистер Артур, — холодно возразил секретарь.

— Согласен, давайте умножим, — отозвался Люк. — Получим миллион лопат. Какую экономию даст это распоряжение? Две — три лопаты в год?

Секретарь пожал плечами.

— Разумеется, в такого рода распоряжениях, носящих весьма общий характер, все учесть невозможно. Что же до меня, то я санкционировал это распоряжение, поскольку получил на сей счет указание. Чтобы изменить смысл этого документа, требуется согласие председателя Совета.

— Прекрасно! Вы можете помочь мне попасть к нему на прием?

— Постараемся уладить это прямо сейчас. — пообещал секретарь. — Поговорим с ним по внутренней видеосвязи, хотя, как вы выражаетесь, дело может показаться тривиальным…

— Моральное разложение среди рабочих — дело нешуточное, секретарь Сепп!

Секретарь передернул плечами, надавил на кнопку и сказал в микрофон:

— Вызываю председателя Совета, если он не занят.

Экран засветился. С него глянуло лицо председателя Совета. Он сидел в шезлонге на смотровой площадке Центральной Башни. В руке его был стакан, наполненный полупрозрачным шипучим напитком. За его спиной, на фоне голубого неба, открывалась перспектива красивого, залитого солнцем города.

— Доброе утро, Сепп, — приветливо сказал председатель и кивнул Люку: — И вам, сэр, доброе утро.

— Председатель, — начал Сепп, — мистер Артур возражает по поводу распоряжения, касающегося мер экономии средств производства. Указание от вас на этот счет поступило несколько дней назад. Мистер Артур утверждает, что буквальное следование этому распоряжению приведет к недовольству среди рабочих, чреватому деморализацией. Речь идет о лопатах.

Председатель попытался вспомнить, что за указание он дал.

— Распоряжение о мерах экономии? Никак не могу припомнить детали…

Сепп пересказал ему содержание распоряжения, назвав номера кода и ссылок, а также напомнив суть дела. Наконец председатель закивал головой.

— Да, проблема дефицита металла! Боюсь, что я не смогу помочь ни вам, Сепп, ни вам, мистер Артур. Совет по планированию отправил распоряжение наверх. Нет сомнения, что мы начинаем испытывать недостаток полезных ископаемых. Как иначе мы можем поступить? Возобновить работу в старых рудниках? Всем нам трудно. А что конкретно насчет лопат?

— В этом-то все дело! — неожиданно громко сказал Люк.

Секретарь и председатель недоуменно переглянулись.

— Приходится таскать лопату взад-вперед — на склад и обратно — по три часа в день! — взволнованно говорил Люк. — Это не бережливость, а издевательство!

— Послушайте, мистер Артур, — шутливым тоном, но с явным упреком сказал председатель. — Сами вы эту лопату не таскаете, так зачем вам волноваться? Это может кончиться для вас несварением желудка. Дело и том, что Совет по планированию принимает решения открытым голосованием, и пока мнение его остается неизменным, — но часто случается, что оно меняется, — нам приходится ему подчиняться. С этим советом не поспоришь. У них на вооружении цифры и факты.

— Замкнутый круг, — пробормотал Люк. — Таскать лопату в течение трех часов…

— Конечно, те, кому приходится этим заниматься, испытывают неудобство, — несколько раздраженно сказал председатель, — но они далеки от понимания суш проблемы. Сепп, может, вы сегодня пообедаете со мной? День великолепный, погода приятная.

— Спасибо, с превеликим удовольствием.

— Отлично. В час или час тридцать, если не возражаете.

Экран погас. Сепп поднялся.

— Ну вот, мистер Артур, все, что я могу для вас сделать.

— Благодарю вас, — глухо отозвался Люк.

— Сожалею, что не могу быть полезным и по другому вопросу, но, как я уже сказал…

— Не имеет значения.

Люк покинул элегантный кабинет Сеппа, миновал застекленную дверь и оказался в ротонде. В проходе, возле комнаты № 42, он увидел взволнованного подлинного Артура, который стоял ссутулившись, опираясь на конторку. Люк, как ни в чем не бывало проследовал через ротонду в тот самый момент, когда Артур и помощник секретаря удалились, оживленно жестикулируя.

У стола информации Люк задержался.

— Где находится Совет по планированию?

— На двадцать девятом уровне, в этом здании, сэр.

В Совете по планированию Люк разговорился с молодым человеком, щеголявшим недавно отпущенными шелковистыми усиками. Его должность называлась “координатор планирования”. Был он элегантен и обходителен.

— Разумеется, информация из надежных источников — принцип деятельности любой авторитетной организации, — сказал он Люку. — Материалы отдела досье проверяются и обрабатываются в Бюро резюме. Затем они попадают к нам. Мы работаем с ними и в виде рефератов ежедневно передаем Совету директоров.

Люк попросил рассказать о деятельности Бюро резюме.

Молодой человек тут же поскучнел.

— Там сидят буквоеды, воображающие себя стилистами, но они едва способны составить мало-мальски грамотную фразу. Если бы не мы…

При этом его брови — такие же шелковистые, как и усики, — полезли вверх: он пытался изобразить на своем лице ужас. Сколько, мол, бед обрушилось бы на Организацию, если бы не Совет по планированию…

— Они работают внизу, на шестом уровне, — добавил молодой человек.

Люк спустился в Бюро резюме и без труда проник в приемную. Атмосфера в Бюро резюме в отличие от показного интеллектуализма Совета по планированию казалась прозаичной и будничной. Его встретила средних лет дама, отличавшаяся приятной полнотой. Она поинтересовалась, что привело к ним Люка. Когда же он назвался журналистом, повела его по комнатам. Из главного вестибюля, оштукатуренного по-старинному и украшенного золотистыми завитушками на кремовом фоне, они вышли к расположенным в ряд душным клетушкам, где сидели служащие. Склонившись над проекционными аппаратами, они изучали бесконечные словосочетания. Их задачей было определить источник информации, внести исправления, сделать купюры, сконцентрировать данные, перепроверить их и в конечном итоге выдать резюме, которому предстояло попасть в Совет по планированию.

Приветливая дама, водившая Люка по комнатам, запарила чай. На ее вопросы Люк отвечал односложно. Он следил за выражением своего лица и голосом, стараясь казаться приветливым. Время от времени он и сам задавал вопросы.

— Меня интересует статистика нехватки металлов и руд, а также равноценных материалов. Какие в последнее время чанные на этот счет поступили отсюда в Совет по планированию? Вам что-нибудь известно?

— О господи, нет! — отвечала дама приятной наружности. — Слишком велик объем входящей информации, которая касается функционирования всей Организации.

— Откуда поступают все эти материалы? Кто их вам посыпает?

Дама сделала брезгливую гримасу, показывая, как все ей осточертело.

— Из отдела досье данные поступают вниз, на двенадцатый уровень. Не могу вам рассказать подробнее, поскольку с персоналом мы не общаемся. Они принадлежат к НИЗШЕЙ КАТЕГОРИИ: клерки и тому подобное. Все равно что автоматы.

Люк поинтересовался источниками информации, которую получает Бюро резюме. Дама пожала плечами: каждый использует то, что ему нравится.

— Сейчас я поговорю с главным клерком отдела досье. Я немного с ним знакома.

Главный клерк отдела досье Сидд Боатридж был преисполнен чувства собственного достоинства. Говорил он отрывисто, давая понять, что ему известно отношение к его отделу в Бюро резюме. Все вопросы Люка он игнорировал с полным безразличием.

— Я действительно ничего не знаю, сэр. Мы подбираем досье, составляем простые и сложные указатели к материалам, которые поступают в банк информации, но нас мало волнуют исходные данные. Я в основном администратор. Могу вызвать одного из младших клерков. Детали он, знает лучше моего.

Младший клерк, явившийся по вызову Боатриджа, был коротышкой с глуповатым выражением лица и спутанными рыжими волосами.

— Проводите мистера Грогэча в комнату для переговоров, — церемонно сказал главный клерк. — Он хочет задать вам несколько вопросов.

В комнате для переговоров, где главный клерк не мог их услышать, рыжеволосый повел себя грубо и даже нагло, словно разгадал, кем Люк является на самом деле. Себя он величал “компилятором”, а не просто клерком. Звание клерка, по-видимому, казалось ему оскорбительным. Его функции сводились к дежурству у монитора, мигавшего множеством оранжевых и зеленых огоньков:

— Оранжевые указывают на поступление данных в Банк информации, — пояснил клерк. — Зеленые сигнализируют о том, что кто-то с верхних уровней запрашивает информацию. Как правило, этим занимается Бюро резюме.

— Какая информация передается в настоящее время? — спросил Люк, наблюдая за оранжевыми и зелеными вспышками.

— Не могу сказать, — пробормотал клерк. — Все закодировано. Внизу, в старом помещении, у нас было контролирующее устройство, но мы никогда им не пользовались. Слишком много других дел.

Люк быстро соображал. Клерк начинал проявлять признаки беспокойства.

— Значит, насколько я понимаю, вы накапливаете информацию, но в дальнейшем ею не пользуетесь? — спросил Люк.

— Мы ее накапливаем и кодируем. А тот, кто хочет ее получить, вводит программу. Мы ее не видим — это можно сделать лишь с помощью контролирующего устройства.

— Оно по-прежнему находится внизу, в старом помещении?

Клерк кивнул.

— Теперь они называют его промежуточной камерой. Там расположены вводы, выводы и монитор, за которым наблюдает специальный человек.

— Где эта промежуточная камера?

— Ниже всех уровней, за помещением Банка информации. Я бы не согласился там работать — слишком уж глубоко. Это работа для человека без всяких амбиций.

— Кто там сейчас работает?

— Пожилой человек по имени Додкин. Он приравнен к ПОДСОБНЫМ РАЗНОРАБОЧИМ и находится там уж лет сто.

Лифт-экспресс спустил Люка на тридцать уровней вниз. Дальше он преодолел на эскалаторе еще шесть, пока не показался вспомогательный уровень № 46. Перед Люком была тускло освещенная лестничная клетка. С одной стороны находился пункт питания низкооплачиваемых категорий, с другой — ночлежка для лифтеров. Знакомо пахло глубоким подземельем: мокрым бетоном, фенолом, меркаптаном и едва уловимым всепроникающим человеческим запахом. Люк с горечью отметил, что вернулся туда, откуда пришел.

“Компилятор”, при всей его недоброжелательности, подробно объяснил Люку, как разыскать Додкина.

Люк вступил на тарахтящий механический тротуар с номером 902 и надписью: “Емкости”. Вскоре он добрался до ярко освещенной площадки, где черной краской на желтом фоне было обозначено: “Информационные емкости. Техническая станция”. Сквозь приоткрытую дверь Люк увидел несколько бездельничавших механиков, которые сидели на табуретах, болтая ногами и переговариваясь.

Люк перешел на боковой тротуар, тоже грохочущий и годный только на слом. На следующем перекрестке, где не было никаких указателей, он сошел с тротуара и направился по узкому проходу к горевшему вдалеке желтому огоньку. Тишина в тоннеле была зловещая: сюда не долетал шум Города.

Единственная желтая лампочка освещала всю в царапинах и вмятинах металлическую дверь с размашистой надписью:

ИНФОРМАЦИОННЫЕ ЕМКОСТИ

ПРОМЕЖУТОЧНАЯ КАМЕРА

ВХОД ВОСПРЕЩЕН

Люк подергал дверь — она не поддавалась. Тогда он постучал и стал ждать. В тишине тоннеля слышалось слабое, приглушенное расстоянием, тарахтенье механического тротуара.

Люк снова постучал. На сей раз за дверью послышалось шарканье. Она отворилась внутрь, и из нее выглянуло чье-то недоуменное лицо. Слабым голосом человек спросил:

— Что вам, сэр?

Люк заговорил тоном человека, не привыкшего к возражениям:

— Вы Додкин?

— Да, сэр, Додкин — это я.

— Откройте, мне нужно войти!

Бесцветные глаза Додкина удивленно мигнули.

— Здесь всего лишь промежуточная камера, сэр. Нечего смотреть. Емкости для хранения информации расположены в передней части комплекса. Если вы вернетесь и дойдете до перекрестка…

Люк раздраженно перебил его:

— Я только что спустился сюда из отдела досье. Мне нужно видеть именно вас!

Бесцветные глаза снова мигнули. Дверь широко отворилась. Люк вошел в длинную узкую комнату с цементным полом. С потолка свисали тысячи кабелей — изогнутых, перекрученных петлями, перевитых, которые тут же уходили в стену. Каждый кабель был снабжен металлической биркой. В углу стояла неопрятная койка, на которой, очевидно, Додкин спал. В другом конце находился длинный черный стол: возможно, это было контролирующее устройство. Сам Додкин — маленький и сутулый — гем не менее передвигался проворно, несмотря на несомненный старческий возраст. Его седые волосы, давно не мытые, были гладко причесаны. Он откровенно разглядывал Люка.

— Посетители здесь бывают не часто, — заметил Додкин. — Что-нибудь случилось?

— Нет, все в порядке, насколько я знаю.

— Они обязаны говорить мне, когда что-нибудь случается. Может быть, получены новые распоряжения, о которых я не знаю?

— Ничего не произошло, мистер Додкин. Я обычный посетитель…

— Теперь я редко выхожу отсюда, не то что раньше, но на прошлой неделе…

Люк притворился, будто слушает нудный рассказ Додкина, а самого его в этот момент занимала тревожные мысли. Он долго шел по цепочке, которая вела от Федора Мискитмена к Лейнстеру Лимону, затем к Джудиату Риппу, в обход Пэрриса де Виккера к Сьюэлу Сеппу и председателю Совет директоров, затем возвращалась к чиновникам менее влиятельным, на более низких уровнях, вела через Совет по планированию, Бюро резюме и приемную клерка отдела досье. И вот теперь эта цепочка, которую он прослеживал без особой надежды на успех, ускользала из рук.

— Что ж, — сказал самому себе Люк. — я принял вызов Мискитмена и потерпел поражение. И теперь передо мной все тот же первоначальный выбор: подчиниться, возить проклятую лопату на склад и обратно или воспротивиться этому, швырнуть лопату на землю и отстаивать свое человеческое право на свободу. А затем — подвергнуться унизительному разжалованию, снова стать ПОДСОБНЫМ РАЗНОРАБОЧИМ.

Тем временем старик Додкин, шамкая и сопя, все еще бессвязно бормотал:

— …Бывает что-нибудь не так, но я никогда не знаю, разве мне скажут? Годами сижу здесь, внизу, тихо, словно мышка, и некем меня заменить. Я лишь изредка, в две недели раз, поднимаюсь на поверхность. Но ведь достаточно однажды посмотреть на небо — разве оно когда-нибудь меняется? И солнце — такое чудо, но стоит один раз его увидеть…

Люк перебил его:

— Мне нужно выяснить, как попала одна информация в приемную клерка отдела досье. Могли бы вы мне помочь?

Глаза Додкина мигнули.

— Какого рода информация, сэр? Конечно, я постараюсь вам помочь, если даже…

— Эта информация касается мер экономии металлов и металлических инструментов.

Додкин кивнул.

— Я великолепно ее помню.

— Вы ее помните? — изумился Люк.

— Разумеется. Это была, позволю себе так выразиться, одна из моих небольших вставок в текст информации. Личное наблюдение, которое я использовал наряду с другими материалами.

— Будьте добры объяснить.

Додкин охотно принялся рассказывать:

— На прошлой неделе мне представился случай навестить старого приятеля, живущего неподалеку от Клакстоновского Аббатства. Он великолепно ладит с властями, хорошо приспособился к нашим условиям и готов сотрудничать, хотя, увы, подобно мне, всего лишь ПОДСОБНЫЙ РАЗНОРАБОЧИЙ. Разумеется, я вовсе не хочу унизить старину Дейви Эванса, который, как и я, готов в любую минуту выйти на пенсию, хотя в наши дни она более чем скромная…

— Насчет вставки в текст…

— Ах да. Я возвращался домой, воспользовавшись механическим тротуаром. На вспомогательном уровне № 32, как мне помнится, я заметил незнакомого рабочего, по виду электротехника. Было очевидно, что он возвращается со смены. У меня на глазах он швырнул несколько инструментов в расщелину. Я подумал: “Какой возмутительный поступок! Как ему не стыдно! Может статься, что этот человек забудет, где он спрятал инструменты. Они могут пропасть. Наши запасы металлических руд совсем невелики — это известно всем. С каждым годом вода океана теряет свою насыщенность, становится все более обедненной. Этому человеку было безразлично будущее Организации. Мы должны дорожить природными ресурсами, не так ли, сэр?

— Конечно, я согласен. Но…

— Так или иначе, вернувшись сюда, я составил памятную записку по этому поводу и включил ее в текст информации, предназначенной для младшего клерка отдела досье. Я надеялся, что он обратит на нее внимание и подскажет кому-либо из влиятельных лиц, например главному клерку отдела досье. Такова история моей вставки. Разумеется, я приложил усилия к тому, чтобы она выглядела солиднее, и упомянул об ограниченности наших природных ресурсов.

— Понятно, — резюмировал Люк. — А часто вы делаете вставки в ежедневную информацию?

— При случае, — сказал Додкин. — Иногда, к моей радости, влиятельные люди со мной соглашаются. Всего три недели назад случилась задержка на несколько минут — механического тротуара между Клэкстоноиским Аббатством и Киттсвиллом (на вспомогательном уровне № 3). Я составил памятную записку и на прошлой неделе убедился, что между этими двумя пунктами своевременно начато строительство новой линии механического тротуара в восемь рядов. Месяц назад на глаза мне попала группа бесстыдных девиц, лица которых были размалеваны, словно у дикарей. Какое расточительство, сказал я себе, какие тщеславие и глупость! Я сделал намек на случившееся в коротким послании младшему клерку отдела досье. Видимо, не один я придерживаюсь подобных взглядов, поскольку два дня спустя вышло обязательное для всех распоряжение, предписывающее экономное пользование косметическими средствами. Распоряжение было подписано секретарем по делам образования.

— Любопытно, — пробормотал Люк. — В самом деле любопытно. Каким образом вы включаете эти вставки в информацию?

Додкин проворно заковылял к контролирующему устройству.

— Информация из емкостей поступает вот сюда. Я печатаю короткий текст на пишущей машинке и кладу его в такое место, где младший клерк его обязательно увидит.

— Ловко. — со вздохом сказал Люк. — Человек с вашими способностями должен занимать более заметное место в Росписи рангов.

Додкин покачал седой головой.

— У меня нет ни амбиций, ни способностей. Едва гожусь для этой немудреной работы. Я бы хоть завтра ушел на пенсию, но главный клерк уговорил меня поработать еще немного, пока не найдется человек на мое место. Никому не правится эта тишина внизу.

— Может статься, что вы получите свою пенсию намного раньше, чем думаете, — ободрил его Люк.

Люк шагал вдоль сверкавших огнями стен тоннеля. Свет отражателей то и дело попадал ему в глаза, заставляя щуриться. Впереди шевелилась какая-то масса, сверкал металл, оттуда долетал приглушенный шум голосов. Тоннельная бригада № 3 в полном составе стояла в бездействии, проявляя нарастающие признаки беспокойства.

Федор Мискитмен неистово замахал Люку рукой.

— Грогэч! На место! Вы задержали всю бригаду!

Его тяжелое лицо налилось кровью.

— Мы опоздали уже на четыре минуты против графика!

Люк неторопливо приближался.

— Быстрее! — рявкнул Мискитмен. — Прогуливаться будешь после смены!

Люк замедлил шаг. Федор Мискитмен сверлил его взглядом. Наконец Люк остановился перед прорабом.

— Где твоя лопата? — спросил Федор Мискитмен.

— Не знаю, — отвечал Люк. — Я здесь для того, чтобы работать. Ваше дело — обеспечить людей инструментом.

Федор Мискитмен не поверил своим ушам.

— Разве ты не отвез лопату на склад?

— Да, — сказал Люк, — отвез. Если она вам нужна, съездите за ней!

У Федора Мискитмена отвалилась челюсть.

— Пошел вон! — заорал прораб.

— Как скажете, — ответил Люк, поворачиваясь к нему спиной. — Вы начальник.

— И не возвращайся! — бесновался Мискитмен. — Сегодня же я подам на тебя рапорт. И обратно не приму — помяни мое слово!

— Обратно? — рассмеялся Люк. — Валяй. Разжалуйте меня в ПОДСОБНЫЕ РАЗНОРАБОЧИЕ. Думаете, я испугался? Нет. И скажу почему. Скоро здесь произойдут важные перемены. Все обернется по-иному. Помяните мое слово!

ПОДСОБНЫЙ РАЗНОРАБОЧИЙ Люк Грогэч прощался с уходившим на пенсию стариком Додкиным.

— Не благодарите меня, не за что, — говорил Люк. — Я попал сюда по собственной воле. На самом деле… впрочем, не стоит об этом… Поднимайтесь на поверхность, грейтесь на солнышке, дышите полной грудью!

Додкин со смешанным чувством радости и печали, прихрамывая, в последний раз пошел по заплесневелому тоннелю в направлении мерно постукивавшего механического тротуара.

Люк остался в промежуточной камере один. Вокруг едва слышно шелестели устройства, передававшие информацию. За перегородкой ощущалось присутствие соединенных друг с другом миллионов реле — щелкающих, стрекочущих, что-то шепчущих. Там были цилиндры и кабели, а также целые озера памяти, бурлящие от потопов информации. Контролирующее устройство фиксировало исходящие данные на пленке желтого цвета, которая наматывалась на бобину. Рядом стояла пишущая машинка.

Люк сел за нее и задумался. Какой будет его первая вставка в текст? Свободу нонконформистам? Прорабы тоннельных бригад обязаны носить инструменты для всех рабочих? Установить более высокий расчетный счет для ПОДСОБНЫХ РАЗНОРАБОЧИХ?

Люк поднялся со стула и задумчиво погладил подбородок. Властью… следует распоряжаться осторожно. В каких случаях он должен ею пользоваться? Чтобы обеспечить себе высокий доход? Да конечно, но сделать это нужно очень умно. А что потом? Люк представил себе миллиарды мужчин и женщин, живущих и работающих в Организации. Взгляд его упал на машинку. Он может изменить их образ жизни, манеру их мышления, наконец, он способен подорвать мощь самой Организации. Но разумно ли это? И правильно ли будет? А может быть, просто забавно?

Люк вздохнул. Он уже видел себя на смотровой площадке Центральной Башни, господствовавшей над Городом. Люк Грогэч — председатель Совета!

Нет ничего невозможного. Вполне реально. Исподволь, время от времени, сделать нужную вставку… Люк Грогэч, председатель Совета… Да. Это только начало. К цели нужно двигаться с большой осторожностью.

Люк уселся за пишущую машинку и начал обдумывать текст своей первой вставки.

Уильям Ф. Нолан

Миры Монти Уилсона

Этот мир выглядел, как прежний, но это был не тот мир.

Дата была правильная — июнь тысяча девятьсот девяностого года. И Чикаго был похож на Чикаго, но кое-что этом городе было не так.

Я сидел в баре на берегу Мичигана и потягивал из стакана “Кровавую Мэри”, когда вдруг у меня зародилось подозрение, что я попал в другой мир.

Буфетчик разговорился про базу на Луне, которую мы, американцы, только что там построили, и про то, что не за горами тот час, когда мы направим экспедицию на Марс. Обычный треп.

Но вдруг буфетчик сказал:

— Как все-таки это трагично произошло с Армстронгом и Олдрином! Погибнуть на Луне… Ведь все шло так гладко!

Это противоречило тому, что было известно мне: “Аполлон-11” благополучно возвратился на Землю. Все системы работали безотказно. Черт меня побери, но я ведь даже разговаривал с Армстронгом во Флориде через полгода после возвращения их экспедиции. Я имею непосредственное отношение к космосу: возглавляю небольшую фирму, выполняющую заказы НАСА. Помимо прочей продукции, мы делаем небольшие болты, которые применяются в конструкции опор лунного модуля.

Поэтому я был до крайности удивлен тем, что говорил буфетчик. Но я не стал с ним спорить. Я не принадлежу к излишне эмоциональным людям. В космических исследованиях неконтролируемые эмоции зачастую приводят к ненужным осложнениям.

В Чикаго есть несколько небольших парков. Один из них носит название Парк “Аполлон” — в честь трех астронавтов, которые отправились на Луну в начале 1970 года. Я взял такси и решил поехать осмотреть поставленный им памятник.

В том мире, в котором живу я, Армстронг, Олдрин и Коллинс изваяны в бронзе — в честь первого полета человека на Луну. Об этом сказало на специальной табличке. В том мире, в который я попал сейчас, почести были возданы трем другим астронавтам.

Я действительно попал в другой мир.

Мне нетрудно поверить во что угодно. Я всегда был готов безропотно принять тот факт, что во Вселенной существуют параллельные миры, но до этого момента я никогда лично не испытывал переход из одного мира в другой.

Хотелось иметь полную уверенность, поэтому я занялся проверкой некоторых фактов.

Я выяснил, например, что Роберт Кеннеди стал очередным президентом США после Джонсона. Пуля Сирхана не достигла цели. Калифорния пострадала от землетрясения, которого все так опасались в 1968 году. Были полностью разрушены Лос-Анджелес и большая часть Сан-Франциско. Война во Вьетнаме была завершена, когда Джон Кеннеди отдал приказ вывести оттуда все американские войска весной 1969 года. И так далее.

Но окончательно меня убедило другое.

Самое загадочное начало твориться с того момента, когда я начал думать о самом себе, точнее, о своем двойнике, живущем в здешнем мире. По-прежнему ли я жил в Шорхерсте, неподалеку or Ривер-Фореста? И был ли я до сих пор женат?

На оба вопроса я получил утвердительный ответ. На почтовом ящике возле двери значилось: “Мистер и миссис Монтгомери К. Уилсон”.

Как мне было поступить? Я не мог просто явиться в дом и представиться своему двойнику.

Для того чтобы существовать в этом мире, мне нужно были новое имя и новое обличье, но для этого требовались деньги. А в моем бумажнике было всего двадцать долларов. Пришлось подделать несколько чеков на имя Монти Уилсона. Я, конечно, рисковал.

Думаю, все бы обошлось без осложнений, не заинтересуйся я этой катастрофой на Луне и не просмотри о ней отчет в библиотеке. Тогда-то я докопался до истинного положения вещей: действительной причиной катастрофы явилась поломка одной из опор лунного модуля. В ней срезался болт.

Один из моих болтов.

Нет, Монтгомери К. Уилсону это не поставили в вину. Он сделал продуманное заявление для печати, в котором утверждал, что удар о скалу опоры модуля был настолько сильным и под таким углом, что не выдержал бы болт любой конструкции. Эксперты НАСА согласились с его выводами.

Но я-то знал, что это ложь. Ни один из моих болтов не мог срезаться при любых обстоятельствах. А это просто означало, что Монти Уилсон допустил брак в работе.

Таким образом, я оказался убийцей астронавтов. Именно я убил Нейла Армстронга и Эдвина Олдрина…

Я недолго колебался по поводу того, что мне делать и кем быть в этом мире. Я решил быть самим собой.

Но прежде всего, разумеется, нужно было избавиться от двойника.

А это было вовсе не сложно. Два вечера подряд я выслеживал его возле дома. На третью ночь я ударил его ножом и зарыл тело в землю. Угрызений совести я не испытывал, поскольку знал, что казнил человека, который в противном случае ни при каких обстоятельствах не понес бы наказания. Я выполнил свой долг перед обществом.

Все остальное прошло как по маслу. Без всяких осложнений. Я приспособился к ритму жизни в новом мире. Моя жена так ничего и не заметила.

Сейчас, когда я пишу эти строки, возникла новая проблема: два вечера подряд меня преследует какой-то человек. Конечно, я знаю, кто он. Монти Уилсон. И я уверен, что он хочет меня убить.

Роберт Шекли

Регулярность кормления

Треггис почувствовал облегчение: наконец-то! Владелец магазина направился к входной двери, чтобы встретить очередного покупателя. Треггису здорово действовал на нервы этот раболепно согнувшийся старик, который все время торчал у него за спиной, заглядывал сквозь очки, какую страницу он открыл, совал повсюду свой грязный узловатый палец да еще подобострастно вытирал при этом пыль с полок, пользуясь несвежим носовым платком с пятнами от табака. К тому же Треггису сводило скулы от скуки, когда старик начинал предаваться воспоминаниям и тонким голоском рассказывать разные истории.

Конечно, старику хотелось, чтобы было как лучше, но ведь во всем нужно знать меру. Треггис вежливо улыбался, надеясь на то, что рано или поздно звякнет колокольчик над входной дверью. И колокольчик звякнул…

Треггис поспешил в заднюю часть магазина в надежде, что противный старик в будет пытаться его выследить. Он прошел мимо полки с несколькими десятками греческих названий. За ней была секция популяризации науки. Странная путаница имен и названий… Эдгар Райс Барроуз, Энтони Троллоп, теософские трактаты, поэмы Лонгфелло. Чем дальше он забирался, тем толще становился слой пыли на полках, тем реже в проходах попадались электрические лампочки без абажуров, тем выше становились кипы тронутых плесенью книг со скрученными уголками, напоминавшими собачьи уши.

Это был прелестный уголок, словно специально для него созданный, и Треггис не мог понять, как это он раньше сюда не забредал. Книжные магазины были его единственной страстью в жизни. Он проводил в них все свое свободное время, бродя по книгохранилищам с ощущением счастья.

Разумеется, его интересовали книги совершенно определенного толка.

…Стена, сложенная из книг, кончилась, и за нею открылись еще три коридора, расходившиеся под немыслимыми углами. Треггис выбрал средний проход, отметив про себя что снаружи книгохранилище не казалось ему настолько просторным. Дверь, которая вела в магазин, была едва заметна между двумя другими домами. Над входом висела вывеска, имитирующая старинную надпись от руки. С улицы эти старые книжные лавки выглядели обманчиво: зачастую они тянулись в глубину почти на полквартала.

В конце коридора было еще два ответвления, набитых книгами. Выбрав то, которое вело налево, Треггис принялся читать названия, выхватывая их сверху натренированным взглядом. Теперь он не спешил. При желании он мог остаться здесь на весь день, не говоря уже о ночи.

Одно название вдруг поразило его. Он уже прошел по инерции мимо, сделал восемь или десять шагов, но затем вернулся.

Книга была небольшая, в черном переплете, на вид старая, но скорее неопределенного возраста. Это свойственно некоторым книгам. Края ее были потрепаны, и заглавие на обложке потускнело.

— Что же это такое? — едва слышно пробормотал Треггис.

На обложке значилось:

“ГРИФОН — УХОД И КОРМЛЕНИЕ”.

А ниже — более мелким шрифтом:

“Советы владельцу”.

Треггис знал, что грифон — мифологическое чудовище, наполовину — лев, наполовину — орел.

— Ну, что же, — сказал сам себе Треггис. — Взглянем. Он открыл книгу и начал просматривать содержание. Главы носили следующие названия:

1. Виды грифонов.

2. Краткая история грифонологии.

3. Подвиды грифонов.

4. Пища для грифонов.

5. Создание для графона естественной среды обитания.

6. Грифон во время линьки.

7. Грифон и…

Треггис закрыл книгу.

— Несомненно, — сказал он вслух, — это очень необычно.

Он принялся торопливо перелистывать книгу, выхватывая из текста наобум одну фразу за другой. Вначале он думал, что книга была своего рода мистификацией, в которой были использованы естественнонаучные истопники. Таково было любимое развлечение в елизаветинские времена. Но в данном случае вряд ли. Книга была не такой уж старой. Кроме того, в манере письма не ощущалось напыщенности, синтаксическая структура не была должным образом сбалансирована, не хватало оригинальных антитез и так далее. Изложение мысли было стройным, предложения краткие и доходчивые. Треггис перелистал еще несколько страниц и наткнулся на следующий абзац:

“Единственная пища грифонов — юные девственницы. Регулярность кормления — один раз в месяц, при этом нужно принимать во внимание…”

Треггис снова закрыл книгу. Эти слова внезапно смутили его, породив бурный поток воспоминаний интимного свойства. Покраснев, он отогнал эти мысли и снова взглянул не полку в надежде найти еще что-нибудь в том же роде. Скажем, вроде “Краткой истории сирен” или “Как правильно вскармливать Минотавра”. Но на полке не было ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало найденную книгу о грифоне. Ни на этой, ни на других.

— Нашли что-нибудь? — произнес голос у него за спиной.

Треггис вздрогнул, улыбнулся и протянул продавцу книгу в черной обложке.

— О да, — сказал старик, вытирая с нее пыль. — Это довольно редкая книга.

— В самом деле? — пробормотал Треггис.

— Грифоны, — задумчиво сказал старик, перелистывая книгу, — встречаются довольно редко. Это, в общем, необычная разновидность… животных, — закончил од, мгновение подумав. — С вас один доллар пятьдесят центов, сэр… За эту книгу.

Треггис покинул магазин, зажав свое приобретение под мышкой. Он отправился прямо к себе домой. Не каждый день случается купить книгу под названием:

“ГРИФОН — УХОД И КОРМЛЕНИЕ”

Комната, в которой обитал Треггис, смахивала на букинистический магазин. Та же самая теснота, такой же слой вездесущей пыли, тот же более или менее упорядоченный хаос названий, авторов и шрифтов. На этот раз Треггис даже не остановился, чтобы полюбоваться своими сокровищами. Он прошел мимо сборника “Сладострастные стихи”. Бесцеремонно сбросил с кресла том под названием “Сексуальная психопатология”. Уселся и принялся читать.

В черной книге содержалось многое из того, что имело прямое отношение к уходу за грифоном. В голове не укладывалось, что существо — наполовину лев, наполовину орел — могло быть таким чувствительным. Подробно говорилось о том, какую пищу предпочитает грифон… Была еще одна информация. Чтение книги о грифоне давало такое же наслаждение, как лекции небезызвестного Хэвлока Элиса о сексе, которыми прежде увлекался Треггис.

В приложении содержались подробные указания относительно того, как попасть в зоопарк. Указания эти, мягко выражаясь, были уникальными…

Было далеко за полночь, когда Треггис закрыл книгу. Сколько же необычной информации заключалось, в ней!

Из головы Треггиса не выходила одна фраза:

“Единственная пища грифонов — юные девственницы”

Она почему-то беспокоила Треггиса. В этом была какая-то несправедливость…

Некоторое время спустя он снова раскрыл книгу в том месте, где были “Указания: как попасть в зоопарк”. Содержавшаяся в них информация была, несомненно, странной. Но не слишком сложной. Все это не требовало излишнего физического напряжения. Там было напечатано всего несколько слов, точнее, наставлений. Треггис вдруг понял, сколь унизительна была для нею работа в качестве банковского служащего. Бессмысленная трата восьми полноценных часов в день независимо от того, как их воспринимать. Намного интереснее быть человеком, отвечающим за содержание грифона. Использовать специальные мази в период линьки, отвечать на вопросы по грифонологии. Быть ответственным за кормление.

“Единственная пища… Да, да, да, — торопливо бормотал Треггис, прохаживаясь по своей узкой комнате. — Ерунда, конечно, мистификация, но, может быть, попробовать? Ради шутки!”

И он глухо рассмеялся.

Не было ни ослепительной вспышки, ни удара грома, но тем не менее какая-то сила мгновенно перенесла Треггиса в нужное место. От неожиданности он зашатался, но через мгновение обрел равновесие и открыл глаза.

Ярко светило солнце. Оглядевшись по сторонам, Треггис убедился в том, что кто-то хорошенько потрудился, чтобы создать “естественную среду обитания для грифона”.

Треггис двинулся вперед, стараясь сохранять самообладание, несмотря на дрожь в коленях и противное ощущение в желудке. И вдруг увидел грифона.

В то же мгновение грифон заметил его.

Вначале неторопливо, затем все быстрее грифон начал к нему приближаться. Раскрылись огромные орлиные крылья, обнажились когти — и грифон плавно ринулся вперед.

Треггис инстинктивно рванулся в сторону. Огромный, отливающий на солнце золотом грифон обрушился на него.

Треггис в отчаянии закричал:

— Нет, нет! Единственная пища грифонов — юные…

Потом издал вопль, поняв наконец, что он оказался в когтях грифона.

Фред Сейверхейген

“Марта”

Во вторник шел проливной дождь, и потому в Музее науки народу было немного. По пути в кабинет директора, у которого я намерен был взять интервью, мне встретилась школьная экскурсия. Детишки сгрудились вокруг новейшего экспоната — компьютера самой последней модели. Он получил имя “Марта” — это был акроним, составленный по первым буквам электронных терминов. Конструкция “Марты” позволяла давать ответы на разнообразные вопросы по всем отраслям человеческих знаний. Машина была способна даже разъяснять непрофессионалам самые сложные научные теории.

Во время разговора с директором я спросил:

— Насколько я понимаю, машина эта способна изменять собственную конструкцию?

— Теоретически да, — с гордостью произнес директор. — До сих пор, правда, она не слишком увлекалась собственной перестройкой, за исключением разработки и печатания нескольких новых логических схем для самой себя.

— “Она” — женского рода? Почему?

— Без сомнения, да. Возможно, потому, что продолжает оставаться загадкой, даже для тех, кто ее хорошо знает.

Он засмеялся и подмигнул мне, как делают мужчины, когда разговор заходит о женщинах.

— О чем эта машина рассказывает людям? Или разрешите сформулировать по-другому: какие ей задают вопросы?

— Иногда между машиной и людьми происходят любопытные диалоги. — Директор сделал паузу. — “Марта” уделяет каждому примерно по минуте, пока у посетителя надеты наушники. Затем она просит уступить место другому. В ее конструкции имеются сканирующие устройства и электронные микросхемы, которые позволяют ей классифицировать людей по внешнему облику. Она может одновременно разговаривать с несколькими людьми, а когда ее собеседники — дети, выбирает менее сложные выражения. Мы просто гордимся ею.

Я торопливо записывал услышанное. Возможно, наш редактор пожелает иметь одну статью про “Марту”, а другую — о Музее в целом.

— Как вы думаете, какой вопрос задают машине чаще всего?

Директор задумался.

— Посетители иногда спрашивают: “Вы девушка?” Вначале Марта отвечала: “Нет”. В последнее время ока стала говорить: “Я здесь для вас”. Этот ответ не запрограммирован нами, что и делает его необычным. В общем “Марта” — маленькая милая леди.

Он улыбнулся и продолжал:

— Иногда люди хотят, чтобы им предсказали их судьбу, что конечно же не под силу даже вычислительной машине. Что еще? Ах да, часто просят перемножить огромные числа или воспроизвести веселую мелодию в электронном исполнении. “Марта”, конечно, проделывает все это мастерски. Многие приходят в Музей только из-за нее.

Направляясь к выходу, я заметил, что детишки уже ушли. Таким образом, я оказался с “Мартой” один на один в ее комнате. На красивой предохранительной решетке свободно висели наушники для связи с машиной. И подошел и взял их в руки, правда, чувствовал я себя в этот момент по-дурацки.

— Да, сэр, — прозвучал в наушниках приятный женский голос. — Чем могу вам помочь?

Я знал, что фразы эти составлены из записи отдельных слов, совмещенных электронным способом.

И тут меня озарило.

— Задайте мне вопрос, — предложил я.

Приятный голос повторил:

— Чем могу вам помочь?

— Я хочу, чтобы вы задали мне вопрос, — повторил я.

— Вы первый из людей, кто просит меня задать вопрос, — заметила “Марта”. — Так вот, я спрашиваю вас: чего вы, человек, хотите от меня?

Я растерялся.

— Не знаю. Наверное, того-же, что и все остальные.

Я лихорадочно размышлял, как мне сделать свой ответ более вразумительным, как вдруг надо мной загорелось табло с надписью:

ВРЕМЕННО ОТКЛЮЧЕНО

ДЛЯ РЕМОНТА.

ИЗВИНИТЕ, МНЕ НУЖНО

ПОПУДРИТЬ НОС!

Эта причуда, очевидно, не принадлежала “Марте” и была нанесена по трафарету на стекло, которое подсвечивалось изнутри. Когда машина включала надпись о ремонте, это были единственные слова, которые можно было прочесть.

В наушниках, которые я держал, была мертвая тишина. Я направился к выходу, и мне показалось, что в этот момент под полом заработала какая-то машина.

На следующий день мне позвонил директор Музея и сообщил, что “Марта” начала себя перестраивать. Через день я сам отправился туда. Возле предохранительной решетки, вокруг новых панелей с множеством кнопок толпились посетители. При нажатии на кнопки звучала таинственная музыка, зажигались разноцветные огни, вспыхивали яркие разряды статического электричества. На корпусе машины появились новые сложные приспособления. В телефонных наушниках звучал томный женский голос. “Марта”, как и прежде, отвечала на любые вопросы. Ответы звучали четко, однако в них появилось немало зауми, сдобренной многочисленными техническими терминами.

Гарри Килуорт

Пойдем на Голгофу!

Агентство путешествий во времени находилось на одном из верхних этажей здания фирмы “Баньян”. Поднявшись, нужно было пройти по коридору до третьей двери налево. Симон Фальк потратил немало времени, прежде чем отыскал агентство: поначалу попал не в тот корпус.

Наконец он оказался перед нужной дверью, она была из розового стекла. Рядом, на стене, висело объявление:

ТУРИСТСКОЕ БЮРО “ПЭН”

ПРЕДЛАГАЕТ ВАМ НЕЧТО НЕОБЫКНОВЕННОЕ! ВЫ МОЖЕТЕ УВИДЕТЬ МАРАФОНСКУЮ БИТВУ,

ВОЙНЫ БЕЛОЙ И АЛОЙ РОЗЫ,

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ ЧЕЛОВЕКА В КОСМОС!

ВЫ СТАНЕТЕ СВИДЕТЕЛЯМИ ЭТИХ СОБЫТИЙ — ПРИ ПОЛНОМ ОТСУТСТВИИ РИСКА!

Симон заглянул внутрь и неторопливо вошел. Тотчас перед ним возникла фигура клерка со сложенными впереди ладонями — в знак уважения к клиенту.

“Может быть, он просит помощи у небес, — подумал Симон, — чтобы те помогли ему продать очередной тур”.

— Чем могу быть вам полезен, сэр?

Симон спрятал за спину руку с переплетенными пальцами, дабы отвести чары. Нужно было также показать, что он еще не до конца решил воспользоваться услугами бюро.

— Хотелось бы получить несколько брошюр. Я прихватил бы их с собой, чтобы просмотреть на досуге…

— Конечно, сэр.

Пальцы клерка начали ловко перебирать красочные рекламные брошюрки на стенде, словно умелые руки опытного сборщика фруктов.

— Когда вы и ваша…

— Семья… — подсказал Симон.

— Разумеется…

Клерк тщательно подбирал слова. Он знал, сколь длинной должна быть каждая фраза, и ориентировался, какие следовало выдерживать паузы между словами, чтобы добиться требуемого эффекта.

— Когда члены вашей семьи примут окончательное решение, — продолжал он, — вы можете нам позвонить, а мы уточним, что сможем для вас организовать. Для оформления тура нет необходимости снова являться лично…

Симону не хотелось связывать себя какими-либо обещаниями.

— Я просто шел мимо, по пути домой… Знаю, что все эти проспекты можно выписать по почте, но моей жене не терпится их получить.

— Понимаю, — клерк изобразил дежурную улыбку. — В данный момент нужно иметь в виду, что тур на “Коронацию Елизаветы Первой” полностью распродан. Боюсь также, что на “Революцию на Марсе” у нас осталось лишь ограниченное количество мест.

— Мне кажется, что эти два события нас не слишком будут интересовать, — заметил Симон.

— Вы к нам впервые обращаетесь, сэр?

— Да, впервые.

— Тогда бы я мог порекомендовать “Разрушение Карфагена”. Мы будем находиться в одной толпе с нападающими римлянами, в их лагере, на склоне соседней горы. Однако я должен предупредить, что это зрелище не для слабонервных.

— А это не опасно? — спросил Симон.

— Да нет, если, конечно, вы будете следовать нашим несложным указаниям. Во всяком случае, ни один наш клиент еще не пострадал.

Симон торопливо поблагодарил клерка и поспешил уйти. Он терпеть не мог эти предотпускные хлопоты. Однако от него зависело, как члены его семьи проведут свой отпуск, а они ведь заслужили отдых. Было решено воспользоваться путешествием во времени: космическое путешествие было Симону не по карману. Так что ничего другого не оставалось. Земля к тому времени была сплошь покрыта кирпичными и железобетонными зданиями фирмы “Баньян”, а во время путешествий по океану его дети страдали морской болезнью.

Симон вышел из здания и взял воздушное такси. Для этого ему пришлось подняться на черепичную крышу и держаться подальше от вытяжных отверстий воздухоочистителей.

Мэнди встретила мужа у двери квартиры. Симон почувствовал, что она сгорает от нетерпения.

— Принес проспекты?

— Да, принес, — покорно, со вздохом, ответил Симон.

Жена схватила пачку красочных брошюрок.

— Прекрасно! Сейчас я их посмотрю! Не будь таким мрачным, ты ведь всегда бываешь доволен, куда бы мы ни поехали… Подумать только: путешествие во времени!

Она прижала проспекты к груди.

— Я буду наслаждаться каждой минутой этого путешествия!

— Надеюсь, твои ожидания сбудутся, — сухо заметил Симон. — Это нам обойдется в немалую сумму, а мои дела нынче не так уж хороши, как бы хотелось.

С этими словами он подошел к бару и приготовил себе коктейль.

— Успокойся, — сказала жена. — На отдыхе ты развеешься. Вернешься со свежими идеями и по-настоящему отдохнувшим.

Она принялась рассматривать проспекты.

— Нам не нужно никаких сцен насилия, — заявила Мэнди. — Это может расстроить детей.

— Да дети просто обрадуются! — взорвался Симон. — Джеймсу только и подавай что побольше крови, а Джули получает истинное наслаждение от фильмов про звездные войны, а не от балетных спектаклей в театре.

— Не будь таким циником, дорогой! В любом случае это лишь доказательство того, что им нужно проветриться, — возразила Мэнди. — В наши дни им ничего не остается делать, кроме как играть на крышах домов…

— Ничего не остается делать! — закричал он с возмущением. — Интересно, когда я был мальчишкой, у меня были подземные клубы с бесплатными играми? А у тебя были…

— Помолчи! Когда ты только поймешь, что дети не могут ценить то, что уже имеют? Пусть лучше посмотрят, как жили их сверстники в другие эпохи, в других странах…

Мэнди сделала паузу, затем продолжала:

— Все это мы должны были показать им раньше. Может быть, их следовало бы свозить в Спарту? Ты знаешь, что спартанцы с восьми лет отдавали своих детей в военные школы, где они вынуждены были сами добывать себе пищу или голодать? Считалось преступлением, если тебя ловили. Интересно, что бы сказали наши дети про мальчика, который предпочел, чтобы лисица, спрятанная под хитоном, грызла ему живот, но сознался взрослым в воровстве? — Она взглянула мужу в лицо, ища его поддержки.

— Наши дети, вероятно, сказали бы, что он набитый дурак, впрочем, таково и мое мнение, — отвечал Симон.

Мэнди не сдавалась.

— Может быть, нам с ними отправиться в Древний Рим?

— Или в Помпею накануне извержения Везувия и оставить их там?!

— Не вредничай! Что ты скажешь о Земле Обетованной…

— …во времена крестовых походов, — закончил за нее двенадцатилетний Джеймс, который вошел в кухню, что-то жуя на ходу.

— Не наедайся перед обедом, Джеймс! — умоляюще сказала мать. — Мы с отцом сами решим, куда поехать… А сейчас — марш мыть руки! Где Джули?

— Она идет.

В этот вечер Симон и Мэнди Фальк сидели за столом и изучали проспекты, а также спорили из-за стран, цен и сроков. Неожиданно раздался мелодичный звонок у входной двери, а это означало, что к ним, как ожидалось, пришли их ближайшие друзья. Симон нажал кнопку, отпиравшую входную дверь, и тут же в комнату вошли Гарри и Сара Толбатт.

— Привет! Привет! Снова наступает отпускное время? — весело сказал Гарри.

Симон улыбнулся и почесал переносицу.

— Точно. Никак не можем решить, куда отправиться, или, я бы сказал, когда отправиться. Кое-что нас сбивает с толку.

— Если вы собираетесь путешествовать во времени, то почему бы нам не отправиться вместе? Мы намерены посмотреть “Распятие Христа”, — предложила Сара, тряхнув своими великолепными кудрями.

— Посмотреть что?! — разом крикнули Симон и Мэнди.

— “Распятие Христа”, — небрежно повторил Гарри, но тут же спохватился. — Мы подумали, что детям необходимо увидеть то, что происходило в реальной действительности, для правильного представления о религии и о том, какой в ней заложен смысл. Вы знаете, как остро дети все воспринимают.

— Знаем, — подтвердил Симон.

— Если они воочию увидят, как умер Иисус, чтобы спасти нас или наши души, или вообще то, что он должен был спасти, это может произвести на них глубокое впечатление, — заметила Сара. — Во всяком случае, мы надеемся, что так будет.

Симон начал готовить коктейли.

— Не отдает ли это святотатством? — негромко произнес он. — Я имею в виду…

Гарри снова заговорил:

— Ну, я думаю, на первый взгляд это действительно может показаться жестоким зрелищем. Но если к этому подойти объективно, то, по моему мнению, все окажется на своем месте. Если каждый будет постоянно помнить, зачем он там находится.

— Поверишь ли, это как раз то, о чем я думала перед вашим приходом! — вмешалась в разговор Мэнди. — Правда, Симон?

— Да, я же умею читать чужие мысли, — подтвердил Симон и подмигнул Гарри.

Мэнди пропустила это мимо ушей.

— Мы слишком далеко уходим от ценностей, которые имеют в жизни непреходящее значение, таких, например, как религия, — назидательным гоном произнесла Мэнди.

— Мне кажется, ты уже лет десять не была в церкви! — поддразнил ее Симон.

Мэнди беспечно махнула рукой.

— Не это важно, — парировала она. — Кучка стариков и старух, которые монотонно повторяют тексты из Священного писания, — это еще не религия. Я хочу видеть подлинную историю. Мы должны туда поехать, Симон…

Таким образом, решение, по сути дела, было принято Мэнди и Сарой. Симону с семьей и друзьями предстояло отправиться в древнюю Палестину, чтобы стать свидетелями распятия Иисуса Христа. Разумеется, за умеренную плату, в составе обычной туристской группы.

Отделение путешествий во времени туристского бюро “Пэн лимитид” находилось на площади Саутенд-Хай-Сквер. Отправляясь туда на инструктаж, семьи Фальков и Толбаттов воспользовались одним воздушным такси, чтобы немножко сэкономить. День был необыкновенно солнечным, несмотря на холодное время года, так что, пока они летели в такси, защищенные от леденящего морского ветра, им было тепло и весело. В такие дни, когда солнечным лучам удавалось пробиться сквозь густую облачность, у Симона всегда поднималось настроение. Лучи солнца играли на поверхности гигантской плавающей платформы, с которой стартовали космические корабли. Ему до сих пор не удалось побывать в космосе. В душе Симон Фальк был убежденным домоседом.

Они отыскали небольшой лекционный зал и удобно уселись. Симон огляделся.

— Здесь довольно много народу, — шепотом сообщил он Гарри. — Как ты думаешь, они все поедут с нами?

— Возможно, — сказал Гарри. — Здесь сегодня нет никаких других лекций.

На небольшом возвышении, прямо перед ними, появился молодой священник. Лицо его было сосредоточенным.

— Разрешите начать? — спросил он.

Разговоры смолкли. Священник был невысокого роста, на лице — старомодные очки. Скромность украшает даже священнослужителей. Стекла его очков сверкали подобно металлическим отражателям в лучах солнечного света, который полосами падал в холл с правой стороны.

— Прежде всего, добро пожаловать в туристское бюро “Пэн”, отделение путешествий во времени! — сказал священник. — Я один из тех, кто отвечает за вашу подготовку к поездке. В мою задачу входит снабдить вас советами относительно того, что вы можете от нее ожидать, а также как вам следует себя вести.

Священник улыбнулся.

— Мы не устанавливаем для вас никаких специальных правил, но зам важно знать, как действовать, поскольку во время этой поездки, как и во время других, подобных ей, вы будете вступать в непосредственный контакт с местными жителями. Вы должны быть незаметными — в этом и состоит главное правило.

Мгновенно поднялись одна — две руки, но священник велел их опустить.

— Сейчас у многих возникнут вопросы, но вам придется набраться терпения. По окончании лекции будет выделено время для ответов на ваши вопросы. На многие из них, вероятно, ответы будут даны в ходе инструктажа. До сих пор мы поступали именно так…

Он оглядел аудиторию и снова улыбнулся. Солнечный луч из окна осветил левую половину его лица, окрасив его в благородный золотистый цвет. Собравшиеся приготовились слушать дальше, удобно устроившись в мягких креслах.

— Перед отправкой все вы получите надлежащую одежду и каждый из вас побывает в нашей процедурной комнате, чтобы иметь уверенность, что его внешний вид не отличается от внешнего вида местных жителей. Это совершенно безболезненная операция, и после возвращения вы легко примете прежний облик. Мы не можем себе позволить иметь в группе гигантского роста блондинов нордического типа, которые будут стоять в открытую, словно неумело переодетые викинги на празднике Рамадана. За несколько дней до отъезда вас пригласят посетить нашу языковую лабораторию, где вас научат древнееврейскому языку — ивриту — методом “впрыскивания знаний” в течение одного дня. Знания, приобретенные подобным образом, удерживаются в памяти в течение примерно месяца, а вслед за этим они без следа исчезнут. Трудно было бы ожидать, что то, что вводится в мозг за два-три часа, останется там надолго, иначе все мы были бы просто гениями.

Он издал едва слышный смешок.

— А можно мне быть римским солдатом? — выкрикнул сидевший позади Симона парень с прыщеватым лицом.

Священник предостерегающе поднял палец и произнес самым серьезным тоном:

— Ведь я просил не задавать вопросов до конца лекции. Тогда каждому будет дана возможность выяснить все, что он пожелает. Однако вам я отвечу, поскольку как раз подхожу к обсуждению причин того, почему нам важно выдавать себя за иудеев. Необходимо, чтобы вся экскурсия держалась вместе. Один — два римских солдата, которые будут следовать за группой, одетой в обычные одежды, будут выглядеть странно. Кроме того, у оккупационных войск есть свои обязанности — может неожиданно поступить приказ немедленно вернуться в казармы. Вас могут остановить из-за того, что у вас плохо начищены пуговицы, или еще из-за какого-нибудь пустяка. Так что солдат весьма уязвим. Помимо всего прочего, солдаты ведут себя определенным образом, у них свои жесты и жаргон, характерные только для людей их профессии. Нас наверняка могут из-за этого опознать. Так что послушайте меня: всем нам необходимо появиться в гражданском платье.

— Я не хочу быть евреем, — пробормотал Джеймс.

Симон шикнул на него.

Священник тем временем продолжал:

— А теперь заключительная и самая важная часть лекции. Я с пониманием отнесусь к тому, что кто-нибудь из вас решит отказаться от поездки. Если вы поступите подобным образом — имейте в виду, что это возможно только сейчас, — вам будут возвращены деньги, которые вы внесли в наше бюро… Если кто-то из вас в силу обстоятельств будет брошен в тюрьму, может случиться так, что мы не сможем вас вовремя оттуда освободить. Вас могут сделать рабом, послать гребцом на галеры. Наконец, вы можете кончить жизнь на дне каменного мешка…

Аудитория живо отреагировала на это предупреждение. Послышались громкое шарканье ног и возбужденные голоса. Священник стоял опустив голову в ожидании, когда все успокоятся.

— Никакого риска нет, — заявил он, — при условии, что вы будете строго следовать нашим требованиям Я не могу это бесконечно повторять. Вы знаете историю, имеете представление, что произошло. Мы прибудем в Палестину в тот самый день, когда Пилат спросит жителей Иерусалима, кого из узников надлежит освободить, поскольку гражданам давалось право предоставлять амнистию одному из них на праздник Пасхи. Когда толпа начнет скандировать имя одного из разбойников — Вараввы (а мы знаем, что так оно и должно случиться), вы будете выкрикивать это имя вместе с остальными. Вы ни в чем не должны отличаться от окружающих. Это жизненно важно. Должно создаваться впечатление, что вы полностью согласны с остальной толпой. Вы будете насмехаться над Христом и размахивать кулаками, когда он потащит свой крест по улицам. Следует помнить, что в те времена общины были небольшими, так что, если часть людей будет молчать, остальные начнут недоумевать. Вас станут расспрашивать. И тут уж наверняка под нажимом толпы вы выдадите себя, не потому, что вы умственно неполноценны, а потому, что вы интеллектуально развиты. В те далекие времена люди были простыми. Они следовали примеру своих старейшин, и потому они с большим подозрением будут относиться к тому, кто будет поступать иначе. Когда на вас оказывают давление, намного труднее думать и говорить, изображая из себя простого человека. Поэтому я рекомендую поступать так, как я говорю, и тогда каждый будет в полной безопасности. Это, может быть, неприятно и даже противно вашей натуре, но такова необходимость. Когда они прибьют гвоздями табличку с надписью: “Иисус из Назарета, Царь Иудейский”, вы должны смеяться. Те, кто будут находиться в шоке, в то время как остальная толпа будет плясать и бесноваться, кричать и хохотать, лишь привлекут к себе внимание своим молчанием. Повторяю: это необходимо для вашей собственной безопасности. А теперь — вопросы…

После окончания инструктажа деньги попросили вернуть лишь две бездетные семьи.

— Как они могли его распять? — недоуменно спрашивала Джули, вероятно, уже в пятый раз за время их сборов в Иерусалим. — Как они могли это сделать? Он же для них не чужой! Это были те же самые люди, которые совсем недавно приветствовали его и устилали его путь пальмовыми ветвями! Это все равно что устроить кому-то торжественную встречу, а затем его повесить…

— Думаю, такое случалось не раз, — заметил Симон.

Дети, вначале не очень увлеченные сборами, изменили свое отношение к поездке и принялись изучать Библию.

— Не забудь, что нам сказал священник, — напомнила Джули, — иудеи были очень простые люди.

Симон был доволен дочерью. Она отправлялась в путь с ясно осознанной целью: изучить людей, которые казнили Христа, и попытаться проанализировать мотивы их поведения.

— Не могу поверить в то, что они вынуждены были это сделать, — твердила Джули. — Мне известно, что Христос должен был умереть, чтобы искупить наши грехи, но…

— Виноваты люди, человечество… Ты должна представлять себе все это событие в целом. Нельзя обвинять отдельные народы — римлян или евреев.

— И все же это ужасно — то, как они с ним обошлись.

Да, Симон был очень доволен отношением Джули к предстоящей поездке. Что касается Джеймса, то полной уверенности у него не было. Джеймс понимал жизнь более углубленно, чем Джули, и ему требовалось больше времени, чтобы в чем-нибудь самому разобраться.

Процедурная комната, как и было обещано, не оставила неприятных ощущений: больно не было. Само же путешествие оказалось приятным. Оно вызвало у некоторых легкое головокружение, а у тех, кто сидел с закрытыми глазами, возникло ощущение, сходное с тем, какое бывает при затяжном спуске с горы. Так что все произошло очень просто. Когда Симон приоткрыл глаза, он увидел, что сидит на теплом песке, рядом с козьей тропкой. Все сохранили те позы, которые приняли еще в комнате, во время старта. Паломники начали подниматься на ноги и отправились по козьей тропе в направлении города, который виднелся невдалеке. Никто из группы не привык ходить по неровной дороге, усыпанной острыми камнями. Солнце немилосердно жгло шею. Джим начал спотыкаться. Симон его поддержал. Он с тревогой подумал о пожилых людях, прибывших вместе с ними.

Первым в город вступил руководитель группы. Его легко было узнать по спутанным волосам, лохмотьям и нехитрым пожиткам, которые он нес с собой. Никто, однако, не должен был с ним заговаривать, кроме случаев крайней необходимости. Идти им пришлось долго. Грубые одеяния были неудобны. Дети начали жаловаться на жару. Жесткая ткань натерла им тело. Взрослые же были охвачены атмосферой всеобщего возбуждения. “Во всяком случае, мы выглядим вполне естественно”, — размышлял Симон. Одеяния и сандалии были подлинными — во время предыдущей поездки они были приобретены агентом туристского бюро “Пэн”. Кое-кто из группы, по просьбе фирмы, решил отправиться на экскурсии) босиком. В процедурной комнате их ноги были подвергнуты специальной обработке — для укрепления стопы. “Несмотря на это, — подумал Симон, — ко времени возвращения они сотрут ноги до крови”. Возможно, отделение путешествий во времени туристского бюро “Пэн” рассчитывало на то, что страдания Христа настолько потрясут свидетелей казни, что им стыдно будет думать о собственных пустяковых проблемах. Откуда-то с лаем выскочила собачонка и начала вертеться у их ног. Группа растянулась вдоль пыльной улицы. Навстречу им попался кто-то из местных жителей. Симон взглянул на Мэнди. Она сверкнула в ответ глазами, скрытыми за новенькими контактными линзами коричневого цвета. Она была очень красива и походила на цыганку.

— Ты доволен, что мы здесь? — спросила она шепотом на иврите.

— Еще не знаю, — вполне искренне ответил он.

Они миновали несколько глинобитных жилищ и в конце концов очутились на площади, в центре города.

— Как раз вовремя, — сказал руководитель группы. — Всем рассредоточиться.

Вокруг стояла плотная толпа, но Гарри удалось отыскать свободное местечко с краю. Со ступеней перед входом каменною строения к толпе обращался высокий худощавый человек с волевым лицом. Правда, выглядел он обеспокоенным и казался больным. Он говорил по-латыни.

— О чем он? — шепотом спросил Симон у Гарри, который в юности занимался изучением древних языков.

— Предлагает нам решить, кого из преступников мы хотели бы освободить, — ответил Гарри. — Ты все это знаешь, читал в Библии.

— Конечно. — согласился Симон.

Толпа заволновалась, по все молчали. На разгоряченное лицо Симона уселась муха, и он нетерпеливо согнал ее. “Боже, до чего же жарко!” — подумал Симон.

Римлянин повторил свой вопрос.

Неожиданно, будто только сейчас поняв суть сказанного, Джеймс закричал пронзительным голосом:

— Варавва!

Он чувствовал себя, словно во сне, и вопрос Пилата, подобно тем, которые он слышал на уроке латыни в школе, привел его в легкое замешательство. Звук его голоса эхом разнесся над утрамбованной ногами, раскаленной солнцем площадью. Мальчик немного испугался собственной выходки. Но тут по толпе прокатился ропот, и вскоре все отчаянно закричали:

— Варавва! Варавва!

Услышав эти крики. Симон почувствовал облегчение. Крик Джеймса его испугал — он опасался, что на них обратят внимание. Однако собравшимся было не до них.

— Зачем ты это сделал? — прошептал Симон, воспользовавшись тем, что рев толпы все заглушил.

Напряжение еще не покинуло Джеймса, он явно нервничал.

— Конечно, я виноват. Но мне показалось, что мы должны были кричать. Ведь он спрашивал нас… В общем, не знаю.

— Ладно, — вмешался Гарри. — Все равно это должно было случиться. Просто ты поторопился. Но впредь не делай этого, иначе мы можем попасть в беду.

Джеймс чувствовал себя прескверно, но Симон постарался снять напряжение. Не имело смысла устраивать сцены, а что было, то было. Они простояли на площади около часа. Никто из них толком не понимал, что происходит. Потом Джули сказала, что ей нехорошо. Симон и Мэнди отвели ее за один из домов, крытых соломой. На площади остались Джеймс, Гарри и Сара о остальными детьми.

— Это из-за жары, — сказала Мэнди, стараясь успокоить дочь. — Я тоже неважно себя чувствую. Надо бы устроиться где-нибудь в тени.

Она внимательно оглядела узкую улицу, надеясь найти где-нибудь пристанище, однако ничего подходящего не обнаружила. Потом ей пришла в голову идея, и она направилась к одному из домов и заглянула внутрь. Посреди комнаты, на скамьях, расположилась иудейская семья. Все они молитвенно сложили перед собой руки. Старый иудей вопросительно посмотрел на Мэнди. В дверях ощущалась желанная прохлада, но очевидно было, что непрошеная гостья вторгается на запретную территорию.

— Извините, — сказала Мэнди и отступила.

На улице она вновь почувствовала, что жар от раскаленного песка проникает сквозь подошвы сандалий. Она направилась к следующему дому. Там тоже находились люди. То же самое было в третьем и четвертом доме. Она вернулась на то место, где дожидались Симон и Джули.

— Происходит нечто странное, — шепнула она Симону, приблизившись к нему вплотную. — В домах находятся люди.

— Разве? — раздраженно произнес Симон.

— Понимаешь, в такой день, как сегодня, всем им полагалось бы быть на площади. Почему они не вышли посмотреть, как Христос волочит по улицам свой крест? Другим же это интересно.

— Может быть… Впрочем, я не знаю. В чем же дело? — Он глубоко задумался. — Кажется, тут что-то не так. Давай заглянем еще в несколько домов.

Они ходили от дома к дому по многим улицам, заглядывая внутрь сквозь двери и занавески, пока не убедились, что обошли значительную часть города. Они укрепились в сознании того, что что-то решительно было не так. Симон изо всех сил пытался найти этому какие-то объяснения или аргументы. Мрачные мысли не покидали его. Джули тащилась за своими взволнованными родителями, ничего не соображая и чувствуя себя отвратительно.

— Хочу пить, — пожаловалась она.

— К сожалению, пить нечего, — резче, чем нужно, ответила Мэнди. — Эту воду пить нельзя. В ней полно микробов.

— Но ведь эти люди пьют, и им ничего, — возразила Джули.

Симон ощутил движение раскаленного воздуха. Глаза его воспалились, во рту пересохло, в сандалии набился песок. Однако физический дискомфорт не шел ни в какое сравнение с тем умственным напряжением, которое он испытывал. Его охватило чувство тревоги.

— Тебя не поразило то, что толпа была такой большой? — спросил он, вытирая рукавом пот со лба.

— Это все из-за туристских групп, прибывших из будущего, — глухим голосом сказала Мэнди. — На свете не одно наше агентство.

Симона пронзила дрожь.

— Существуют десятки таких агентств! — почти крикнул он. — А все жители этого города сидят по домам и молятся. Идем, быстро! Мы должны отыскать Гарри и всех остальных!

Симон подхватил Джули и понес ее. Они едва не бежали по улицам. Пот заливал им глаза, щипал лица. На головы им оседала пыль. Вдали что-то громко скандировала толпа. Люди смеялись. Слышались оскорбления, выкрикиваемые на высоких нотах. Эти звуки вызывали отвращение и пугали. Так кричат обезьяны на льва, когда тот мягко прохаживается под деревьями, на которых они расположились. Это был деланный смех, походивший также на крики гиен, которые окружают логово льва на безопасном расстоянии, в то время как царь зверей лежит, не обращая на них внимания, и греется в лучах солнца.

И вдруг наступила тишина.

Симон замедлил шаг, хватая ртом воздух. Он заметил бороздку, которую оставил конец креста. Она неровной линией шла вдоль улицы и исчезала вдали. Симона начала бить дрожь.

— Боже! — зарыдал он. — Мы его убили, Мэнди!

На ходу у него соскочила с ноги сандалия, но он этого не заметил. Не чувствовал он и острых камней, которые впивались ему в ступни. Спотыкаясь, они шли вперед вдоль следа, оставленного крестом, пока снова не оказались в толпе. Все лица были обращены в одну сторону, и на них было написано выражение глубокого сострадания. Симон боялся взглянуть в ту сторону, где были установлены кресты. Он чувствовал, что потеряет сознание, и лишь искоса наблюдал за тенями, которые они отбрасывали. С него было довольно.

Они нашли наконец Гарри и Сару и всех детей, которые стояли в стороне. Все подавленно молчали. У Сары на щеках были потеки от слез, а Гарри хватал воздух полуоткрытым ртом.

— Гарри, — едва слышно произнес Симон, не будучи в состоянии справиться с волнением. — Мы должны снять его с креста!

Сознание Гарри было настолько затуманено происходящим, что он не сразу понял, что Симон снова с ними. Он не мог отвести взгляд от человека, распятого на среднем кресте.

— Это невозможно, Симон, — через силу ответил он, облизывая пересохшие губы, с сознанием полной беспомощности. — Ты знаешь, что это должно произойти. Все так и будет. Но, боже мой, лучше бы я никогда этого не видел! Иисус взглянул на меня… Пока я жив, никогда не забуду его глаза. Они были такие… — Он замолчал, подыскивая слово. — Такие глубокие…

Симон был на грани безумия.

— Гарри! Гарри! — бормотал он. — Посмотри на эту толпу! Здесь нет иудеев. Нет местных жителей. Одни мы. Туристы. Осознаешь ли ты тяжесть преступления, которое мы совершили? На наших плечах — вина всего человечества!

Он разразился рыданиями.

— Мы распяли Сына Божьего! И то же самое сделает следующая экскурсия и все остальные..

— И так без конца, во веки веков, аминь… — смиренно закончил Гарри.

Рэй Рассел

Кто лучше?

Она была привлекательна, грациозна и уверена в себе. Впрочем, если бы она не обладала этими качествами, ничего бы не изменилось. Главное было в том, что она была женщиной. Решающим же явилось то, что, по имевшимся сведениям, она была последней женщиной.

Поэтому она была надеждой Земли и наградой, которую следовало добыть в поединке. Два ее поклонника — последние представители мужского пола — готовились драться насмерть. Победитель должен был стать новым Адамом и начать новую жизнь в раю, покрытом руинами и пеплом.

— Отбросьте оружие, — сказала женщина. — Мертвых было более чем достаточно. Давайте разумно решим, кто из нас лучше.

Один из мужчин — лысый и хромой — сказал:

— Меня зовут Джон, и именно я лучший представитель мужского пола. Правда, я, как говорится, не мальчик и выгляжу не столь привлекательно, как хотелось бы да и на одно ухо плохо слышу. К тому же привязался ко мне этот кашель… И зубы у меня вставные. Я точно не знаю, кроме того, до какой степени мои гены поражены воздействием радиации. Но я образован, владей многими профессиями и, надеюсь, достаточно умен, принимая во внимание опыт моих лет.

— Спасибо, Джон, — сказала женщина сладким голосом. — А вы, молодой человек?

— Меня зовут Девятым, — сказал второй претендент — высокий и привлекательный, — но я вовсе не человек. Мое полное имя Девять Четыре Шесть Три Семь, запятая, Ноль Ноль Пять Два Восемь. Я андроид. Но я самый лучший мужчина.

Джон расхохотался.

— Лучший мужчина! Манекен с пластиковыми костями, химическим раствором вместо крови и искусственными мускулами! Смешно!

— Почему, Девятый, вам кажется, что вы лучший мужчина? — спросила женщина.

Девятый откашлялся.

— Не стану утомлять вас рассказом об истории роботов и андроидов, — начал он.

— Избавь нас, пожалуйста, от этого! — вмешался Джон.

— Но я уверен, что оба вы знаете, — продолжал Девятый, — о тех усовершенствованиях, которые имели место на протяжении нескольких последних столетий в технологии производства андроидов.

— У них появились глаза, которые функционируют, как нормальные глаза, а не объективы телевизионных камер… — небрежно сказал Джон.

— У них растут ногти и волосы, — вспомнила женщина.

— Они избавляются от съеденного и выпитого точно так же, как мы, — буркнул Джон и галантно добавил: — Извините, мисс.

— Они могут смеяться, плакать, — добавила женщина и улыбнулась.

— Совершенно верно, — согласился Девятый и тоже улыбнулся. — Мы стали намного более совершенными и потому, естественно, обладаем более ярко выраженными человеческими чертами. Ведь до сих пор человеческое тело и мозг являются машинами с наивысшим коэффициентом полезного действия. С некоторой натяжкой можно утверждать, что, по мере того как вы, люди, все больше и больше теряли человеческий облик — у вас появились искусственные зубы, носы, пластиковые суставы и грудная клетка, не говоря уже о патологических изменениях под воздействием радиации, — мы андроиды, все больше и больше становились похожими на людей. Ирония судьбы…

— Да, — сказал Джон, зевая от скуки.

— Послушай, Джон, — обратился к нему Девятый, — дело в том, что ты становишься старым и слабым, в то время как мое тело — хотя оно и искусственное — просуществует, при должном уходе, еще сотню лет. Кроме того, я сильнее тебя, лучше тебя вижу и слышу, у меня более быстрая реакция. Все это очень важно для построения нового мира. Так что, — развел руками Девятый, — о чем тут спорить?

— Но ты забываешь об одном… — с достоинством произнес Джон.

— Нисколько! — возразил Девятый. — Было время, когда нас, андроидов, собирали в лабораториях и на конвейерах, но, уверяю тебя, от этого отказались. Слишком дорого. Пока об этом знают немногие, но уже в течение некоторого времени более простым и дешевым оказался способ конструирования андроидов таким образом, что они могут сами себя воспроизводить. Во время некоторых сверхсекретных экспериментов в лабораториях было реально доказано, что, по меньшей мере теоретически, мы можем даже… э-э-э… вступать в брак с женщинами.

— Ты хочешь сказать… — заикаясь и брызгая слюной, выдавил из себя Джон, — хочешь сказать, что вы способны с ними… совокупляться? Неслыханно! Мерзко… Давать потомство? Потомство человека и андроида? Это абсурд!

— Ты так думаешь? — улыбнулся Девятый. — Но это правда.

Красотка долго разглядывала приятного на вид, мускулистого Девятого, затем обернулась к хилому, кашляющему Джону.

— Боюсь, Джон, что Девятый прав, — сказала она с оттенком грусти. — Он лучший… мужчина.

В ответ Джон вздохнул, но ничего не ответил. Он медленно пополз в кружевную тень кустарника. Несколько мгновений спустя раздался одиночный выстрел и звук падающего на землю тела.

— Бедняга Джон, — сказала женщина. — Мне было его так жалко…

— Мне тоже, — подтвердил Девятый, — но такова жизнь.

Он отвел свою невесту в хижину, которая теперь должна была стать их домом.

— Знаешь, — признался он, — я очень опасался, — что образованность Джона, его практичность и ум — что все это может склонить чашу весов в его пользу…

— Так едва не случилось.

— Да, я знаю. Именно потому я придумал эту невинную выдумку — будто я андроид. Меня зовут не Девятый, а Билл. И я человек — на все сто процентов!

— Так я и думал! — торжествующе закричал Джон, появляясь из-за кустов. — Ты не только обманщик, по и дурак! Поверил, будто я застрелился…

Джон обернулся к красотке.

— Дорогая, неужели ты такое заслужила? Это же беспринципный человек! Олух с красивым телом… морально нечистоплотный и умственно неполноценный! И он лучший мужчина?

Женщина заколебалась, но это длилось только мгновение.

— Нет, Джон. Отцом новой расы должен стать человек умный и благородный. Ты лучший мужчина.

— Принимая во внимание то обстоятельство, что здесь нет судей и жюри присяжных, — заявил Джон, — я беру на себя ответственность за вынесение приговора Биллу за его лживость, ловкачество и преступления перед будущим человечеством. Приговор короткий — смерть!

Джон прострелил Биллу голову, и молодой поклонник упал бездыханным.

— А теперь, женушка, — сказал Джон, молодо поблескивая глазами, — не будем терять драгоценного времени. Нужно дать начало новой расе людей. Я, признаться, не так молод и не столь привлекателен, как покойный Билл, но, думаю, ты скоро убедишься, что и в моем возрасте можно быть в хорошей форме.

— Ты, случайно, не андроид? — поинтересовалась женщина.

— Билл, между прочим, был абсолютно прав в том, что касается… э-э-э… совместимости человека и андроида, — заметил Джон. — Я затеял всю эту перепалку только потому, что мне не хотелось тебя терять. Таким образом, в действительности не было бы никакой разницы, если бы я был андроидом. Тем не менее, заверяю тебя, что я полноценный человек, если это имеет значение.

Женщина мило улыбнулась ему и взяла его за руку.

— Очень приятно, — сказала она. — Если это не имеет значения, то я не человек.

И чтобы сгладить впечатление, она наградила мужа великолепным натуральным поцелуем.

Билл Пронцини

Как быть с розовой коровой?

Было холодное октябрьское утро. Флойд Анселмо ехал в своем небольшом грузовичке, как вдруг заметил, что на склоне холма его ранчо пасется розовая корона. Вначале он подумал, что ему это все только померещилось. Он резко затормозил и остановился на обочине узкой подъездной дороги.

Флойд затянул ручной тормоз и слегка пригнулся, чтобы из кабины еще разок взглянуть на холм. Корова по-прежнему была там. Флойду вдруг захотелось, чтобы она исчезла. Но она не исчезала.

Флойд недоверчиво покачал головой и выбрался из кабины. Он встал на обочине, усыпанной гравием, и опять взглянул на холм, прикрывая глаза от яркого осеннего солнца. Корова находилась на старом месте.

“Боже мой, — подумал Флойд, — так и розовые слоны могут привидеться. А ведь я капли в рот не беру…”

Дул холодный ветер. Флойд поднял воротник пальто, глубоко вздохнул и обошел грузовичок кругом. Затем, осторожно ступая по влажной траве, подошел к белой изгороди, легко перелез через нее и начал подниматься по склону холма. Поднявшись до его середины, остановился и взглянул вверх. Можно было поклясться, что корова действительно розовая — приятного сиреневатого оттенка. Она являла собой разительный контраст с ярко-зеленой травой и однообразной — коричневой с белым — мастью других коров.

Флойд приблизился к корове; до нее оставалось шагов двадцать. Осторожно, не приближаясь более, обошел животное кругом. Корова не обратила на него внимания.

— Послушай-ка, — громко сказал фермер, — ты не настоящая!

Корова мирно жевала жвачку, никак не реагируя на его слова.

— Коровы не бывают розовые! — заявил Флойд.

Животное взмахнуло хвостом.

Некоторое время фермер ее разглядывал. Потом снова вздохнул, повернулся и с покорным видом направился вниз по склону.

Когда Флойд вошел в дом, жена его хлопотала на кухне. Она кончала мыть посуду после завтрака.

— Ты что так скоро? — спросила она.

— Послушай, Эми, — сказал муж, — недалеко отсюда, на склоне холма, пасется розовая корова.

Эми вытерла руки о посудное полотенце.

— Я заварила свежий кофе, — сообщила она.

Флойд дернул себя за ухо.

— Я сказал, что на склоне холма, рядом с дорогой, пасется розовая корова.

— Да, дорогой, — ответила жена и начала ставить посуду в буфет.

Флойд вышел на улицу. Он увидел своего помощника, Хенка Рейфорда, который как раз выходил из коровника.

— Доброе утро, мистер Анселмо, — приветствовал его Хенк.

— Послушай, Хенк, — сказал хозяин, хмуря брови. — На склоне холма, рядом с дорогой, я видел розовую корову.

Хенк взглянул на него.

— Сначала я думал, что это галлюцинация. По я поднялся вверх по склону, и эта чертовка точно оказалась розовой. Не могу понять, что все это значит.

— Да, — сказал Хенк и как-то странно поглядел на хозяина.

— Ты ее, случайно, не встречал?

— Нет, сэр.

Флойд кивнул.

— Хочешь, поедем вместе и посмотрим?

— К сожалению, сэр, — сказал Хенк, — у меня еще есть кое-какие неотложные дела.

— Давай съездим позже, — предложил Флойд.

— Конечно, — согласился Хенк и поспешил уйти.

Флойд вернулся в дом. Он направился прямо к телефону, стоявшему на столе в холле и соединился с редактором местной еженедельной газеты Джимом Плейером.

— Говорит Флойд Анселмо, — произнес он в трубку, убедившись, что на другом конце провода находится Плейер.

— Чем могу быть полезен, Флойд?

— Видишь ли, — начал фермер. — утром я отправился на машине в город. Когда я ехал по своей подъездной дороге, я увидел, что на склоне холма пасется розовая корова.

В трубке было тихо.

— Джим? — обеспокоенно произнес Флойд.

— Розовая корова? — наконец отозвался Плейер.

— Вот именно! — подтвердил Флойд. — Розовая корова.

Снова наступила тишина, но не надолго. Плейер рассмеялся в трубку.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет, — самым серьезным тоном произнес Флойд.

— Послушай, Флойд, я человек занятой, — сказал Плейер. — Мне некогда заниматься всякими глупостями вроде этих проклятых НЛО, от которых все посходили с ума… — Он залился смехом. — Может быть, эта твоя розовая корова прибыла в одной из летающих тарелок, которые всем мерещатся…

— Джим, — со значением в голосе проговорил Флойд, — мне ничего не известно про летающие тарелки. Я знаю только, что на одном из моих холмов пасется розовая корова. Если ты захочешь приехать, я тебе ее покажу.

Плейер помолчал, потом сказал:

— Ладно, я приеду. Но если ты хочешь меня разыграть.

— Холм, про который я тебе говорю, находится примерно в миле от шоссе, посреди моих полей, — уточнил Флойд. — Я тебя там буду ждать.

— Минут через сорок пять, — голосом, в котором чувствовалась легкая досада, произнес Плейер и повесил трубку.

Флойд пошел к двери. Там он столкнулся с женой.

— Куда ты едешь, дорогой?

— На встречу с Джимом Плейером.

— Зачем?

— Хочу показать ему розовую корову.

Она обеспокоенно сморщила лоб.

— Флойд…

— Вернусь примерно через час… — сообщил Флойд и вышел.

Он завел свой грузовичок и поехал по подъездной дороге. Приблизившись к склону холма, он заметил, что розовая корова спустилась ниже и теперь пасется всего в нескольких шагах от белой изгороди.

Флойд затормозил и вышел из машины. Он подошел к изгороди, ступая по мокрой траве, перелез на другую сторону и остановился напротив коровы.

Она продолжала пастись, и была безразлична к его присутствию. Флойд нерешительно подошел к ней. Осторожно протянул руку и дотронулся до коровьей головы. Затем отступил.

— Я уж начал было сомневаться, — сказал он, — но черт бы меня побрал, если ты не настоящая и не розовая!..

Животное переступило задними ногами.

— Откуда ты все-таки взялась? — задумчиво произнес Флойд. — Джим Плейер говорил про летающие тарелки или что-то в этом роде. Меня такие вещи не очень занимают, но…

Он вдруг осекся. Взгляд его упал на собственную руку, которой он несколько секунд назад дотронулся до коровьей головы.

Его пальцы начинали приобретать сиреневатый оттенок.

Флойд ощутил паническое желание повернуться и бежать. Но оно быстро прошло. Мгновение спустя животное подняло голову и в первый раз посмотрело на Флойда.

Затем вопросительно промычало:

— М-у-у-у-у?

— М-у-у-у-у… — ответил Флойд.

Несколько минут спустя к холму на машине подъехал Джим Плейер. Он увидел, что на склоне паслись две розовые коровы.

Артур Мейкен

Огненная Пирамида

I

— Вы говорите, место загадочное?

— Да, загадочное. Помните, как три года назад мы встретились и вы рассказывали мне о своем доме на западе Уэльса, средь заброшенных полей, дремучих лесов и бесприютных холмов с круглыми вершинами? Я сидел за письменным столом, слышал уличный грохот в центре бурлящего Лондона и представлял себе эту картину, которая всегда меня зачаровывала. Но когда вы здесь объявились?

— Я только что с поезда, Дайсон. Приехал на станцию рано утром и успел на поезд в десять сорок пять.

— Очень рад, что вы обо мне не забывали, Воген. Как поживаете? Похоже, что вы до сих пор не женаты?

— Ваша правда. Веду жизнь отшельника, как и вы сами. Ничего для бессмертия не совершил, бездельничать помаленьку.

Воген держал зажженную трубку; он сел, ерзая и оглядываясь по сторонам, видимо чем-то обеспокоенный. Дайсон развернул свое кресло на колесах лицом к гостю и теперь сидел, удобно облокотившись одной рукой о стол, а другой поглаживая обложку рукописи.

— А вы все тем же занимаетесь? — полюбопытствовал Воген, указывая на ворох бумаги на столе.

— Да, тщетная погоня за литературным успехом, столь же безнадежная, как поиск философского камня, и такая же захватывающая. Полагаю, вы побудете еще в городе. Чем же мы займемся вечером?

— Мне бы хотелось на несколько дней пригласить вас к себе на запад. Вам это будет очень полезно, поверьте мне.

— Вы так добры, Воген, но в сентябре мне трудно покинуть Лондон, он так красив в это время. Дорс не смог бы нарисовать более прекрасного и мистического места, чем Оксфорд-стрит осенним вечером: закат пылает, голубая дымка превращает обыкновенную улицу в дорогу, ведущую в “божий град”.

— И все же мне хочется, чтобы вы приехали. Вам понравится бродить по холмам. Неужели этот гам не прекращается ни днем, ни ночью? Он выводит меня из себя; удивляюсь, как вы можете здесь работать. Уверен, вы будете наслаждаться покоем моего старого дома в лесной глуши.

Воген снова зажег трубку и выжидательно взглянул на Дайсона, чтобы удостовериться, насколько действенными были его увещевания, но литератор лишь покачал головой и улыбнулся, словно давая сам себе обет нерушимой верности городским улицам.

— Вам меня не соблазнить.

— Может, вы и правы. В конце концов, мне, наверное, не следовало бы так расхваливать деревенский покой. Когда у нас случается трагедия, все выглядит так, будто камень бросили в воду: круги все расходятся и расходятся, и кажется, им не будет конца.

— В ваших местах тоже случаются трагедии?

— Ну не то чтобы трагедии. Но примерно месяц назад произошло событие, которое довольно сильно меня взволновало. Не знаю, было ли это трагедией в привычном смысле слова.

— Что же произошло?

— При весьма загадочных обстоятельствах исчезла девушка. Ее родители — зажиточные фермеры Треворы; Анни, их старшая дочь, слыла деревенской красавицей. Она действительно была очень хороша собой. Однажды после полудня девушка решила навестить тетушку, вдову, которая сама обрабатывала свою землю. До нее было всего лишь пять — шесть миль, и Анни отравилась в путь, сказав родителям, что пойдет напрямую через холмы. У тетушки она так и не появилась. До сих пор неизвестно, где она. Вот и вся история.

— Какое необычное происшествие! Среди этих холмов, я думаю, нет заброшенных шахт? Или пропасти?

— Нет. Путь, по которому отправилась девушка, совершенно безопасен; просто тропа, идущая по диким, безлесным холмам; там нет даже проселочных дорог. Вокруг на много миль ни живой души, и, повторяю, путь безопасный.

— А что говорят обо всем этом в деревне?

— О, болтают всякую чушь. Вы понятия не имеете, насколько суеверны обитатели тамошних мест. Прямо как ирландцы, только еще более скрытные.

— И что же они говорят?

— Что бедная девушка ушла вместе с феями или её украли феи. Какая-то ерунда! Можно было бы только посмеяться, но так или иначе девушка исчезла.

Дайсона эта история, как видно, заинтересовала.

— Да, слово “фея”, без сомнения, звучит несколько необычно для современного человека. А что думает полиция? Полагаю, они не принимают гипотезу о феях?

— Нет. Но они, по-моему, идут не по тому следу. Опасаюсь, что Анни Тревор встретилась в пути с какими-то негодяями. Каслтаун, как вы знаете, большой морской порт, там с иностранных кораблей сбегает всякий сброд; они-то часто и рыщут среди наших холмов. Несколько лет назад испанский моряк по имени Гарсиа вырезал целую семью — решил ограбить, а у тех добра оказалось меньше чем на шестипенсовик. У этих подонков не осталось ничего человеческого, и боюсь, бедная девушка умерла ужасной смертью.

— А видели в окрестностях хоть одного иностранного моряка?

— Нет. Ведь сельские жители сразу же примечают любого чужака. И все же моя версия самая правдоподобная.

— Убедительных фактов нет, — задумчиво произнес Дайсон. — А не любовная ли тут история или что-нибудь в этом роде?

— Это исключено. Уверен, будь Анни жива, она нашла бы способ дать о себе знать своей матери.

— Без сомнения. Трудно предположить, что она жива и не может сообщить об этом. Это происшествие вас сильно взволновало?

— Да. Меня угнетает неизвестность, особенно та, за которой скрывается ужасное преступление. Честно говоря, мне бы хотелось докопаться до истины. Но я приехал сюда не только для того, чтобы рассказать вам об этом.

— Догадываюсь, — сказал Дайсон, слегка удивленный озабоченностью Вогена. — Вы приехали побеседовать о более приятных вещах.

— Вовсе нет. Происшествие с Анни произошло около месяца назад, а недавно случилось нечто такое, что, несомненно, в большей степени задевает меня лично. Не скрою, я приехал в Лондон, рассчитывая на вашу помощь. Помните тот любопытный случай, о котором вы мне поведали во время нашей последней встречи: историю со специалистом-оптиком?

— Помню. Я очень гордился своей проницательностью. По сей день полиция понятия не имеет, кому понадобились те желтые очки. Однако, Воген, вы взволнованны, надеюсь, ничего серьезного не случилось?

— Нет, думаю, что я все преувеличиваю, и мне бы хотелось, чтобы вы меня успокоили. Но история действительно очень необычная.

— А что случилось?

— Уверен, вы посмеетесь надо мной, но случилось следующее. Мой сад пересекает тропа, она идет вдоль стены. Пользуются ею немногие: то лесник пройдет, то ребятишки пробегут в деревенскую школу. Так вот, недавно я прогуливался перед завтраком и остановился набить трубку как раз напротив калитки в стене сада. В нескольких шагах от нее лес кончается; тропинка затенена кронами деревьев. Утро было ветренное, я еще подумал, что нашел неплохое убежище, и решил постоять и покурить. Взгляд мой скользнул по земле, и рядом со стеной на траве я увидел фигуру, выложенную из небольших кремней, что-то вроде этого… — Мистер Воген взял карандаш и что-то нарисовал на листе бумаги. — Там было, если не ошибаюсь, двенадцать камешков, тщательно выложенных в линии, расположенные на равном расстоянии одна от другой, вот так. Камни заостренные, острыми концами аккуратно повернуты в одну сторону.

— Конечно, — проронил Дайсон без особого интереса, — конечно же дети по дороге из школы играли там. Они ведь очень любят выкладывать всякие узоры из устричных ракушек и кремней, из цветов и вообще из всего, что попадается под руку.

— Я рассудил точно так же: отметил, что кремни уложены определенным образом, и отправился дальше. Но следующим утром я снова вышел погулять — это у меня привычка — и снова увидел на том же месте выложенную из кремней фигуру. На этот раз она была удивительной — нечто похожее на спицы колеса, а в центре была изображена чаша.

— Да, — заметил Дайсон, — случай необычный, тем не менее логика подсказывает, что эти фантастические фигуры принадлежат ребятишкам.

— Поначалу я не хотел обращать на это внимание. Дети проходят через калитку в половине шестого каждый вечер, а я шел мимо в шесть и обнаружил, что с утра фигура ничуть не изменилась. На следующий день я встал примерно без четверти семь и увидел, что фигура уже не та. В траве была выложена пирамида. Детей я заметил полутора часами позже, по они пробежали мимо, даже не взглянув на то место. Вечером я снова следил за ними, а сегодня утром, подойдя к воротам в шесть часов, наткнулся на фигуру, напоминавшую полумесяц.

— Таким образом, рисунки чередовались следующим образом: вначале параллельные линии, затем спицы и чаша, потом пирамида и, наконец, сегодня утром — полумесяц. Правильно?

— Да. Но, поверите ли, все это очень обеспокоило меня, Вероятно, это покажется абсурдным, но я не могу отделаться от впечатления, что под самым носом у меня кто-то подает условные сигналы, а такое, естественно, выводит из равновесия.

— Чего же вам бояться? Разве у вас есть враги?

— Нет. Но у меня есть ценное старинное столовое серебро.

— Значит, вы опасаетесь воров? — с неподдельным интересом спросил Дайсон. — Вы знаете своих соседей, среди них есть подозрительные личности?

— Думаю, что нет. Помните, что я рассказал вам о моряках?

— Вы доверяете своим слугам?

— О, вполне. Столовое серебро хранится в сейфе; лишь дворецкий, старый слуга нашей семьи, один знает, где хранится ключ. Тут как будто все в порядке. Тем не менее всем известно, что у меня много старинного серебра, и местные жители только и делают, что судачат об этом. Слухи о нем могли просочиться за границу.

— Да, но должен признаться, что в версии с ворами концы с концами не сходятся. Кто кому сигнализирует? Не могу принять такое объяснение. Как вы связываете серебро с этими фигурами из кремней?

— Одна фигура имела форму чаши, — сказал Воген. — В моей коллекции есть очень большая и очень ценная чаша для пунша, принадлежавшая королю Карлу Второму. Гравировка восхитительная, ведь эта вещь стоит немалых денег. Фигура, которую я вам описал, в точности напоминала мою чашу для пуша.

— Странное, конечно, совпадение. Но как быть с другими фигурами или узорами? У вас есть предмет, похожий на пирамиду?

— Все это может показаться вам подозрительным. Чаша для пунша вместе с набором редких старинных ковшей хранится в ларце красного дерева, имеющем форму пирамиды. Все четыре стенки ларца наклонные, верх уже основания.

— Очень любопытно, — сказал Дайсон. — Что ж, продолжим. Что можно сказать о других фигурах? Как насчет Шеренг — давайте так условно назовем первую фигуру, а также Лунного Серпа, или Полумесяца?

— Две эти фигуры мне трудно с чем-либо связать. И все же, как видите, мое желание докопаться до истины вполне естественно. Очень обидно лишиться любого предмета из моей коллекции: она целиком принадлежала нашей семье и передавалась из поколения в поколение. Никак не могу примириться с мыслью, что какие-то негодяи намереваются меня ограбить и каждую ночь обмениваются сигналами.

— Откровенно говоря, — заметил Дайсон, — я не могу сделать из этого определенных выводов. Мне, как и вам, ничего не ясно. Ваша гипотеза, без сомнения, представляется единственно возможной, и все же в нее трудно поверить.

Он откинулся на спинку кресла; собеседники выглядели несколько обескураженными.

— Между прочим, — после долгой паузы снова заговорил Дайсон, — какова геологическая структура ваших мест?

Воген поднял глаза, удивленный этим вопросом.

— По моим сведениям, красный песчаник и известняк раннего периода, — ответил он. — А под ними — угольные пласты.

— А кремня нет ни в песчанике, ни в известняке?

— Нет, я никогда не видел его у нас. Потому-то кремни меня сразу и насторожили.

— Охотно верю. Это важное обстоятельство. Между прочим, как они выглядели?

— Я случайно захватил с собой один из них; подобрал его сегодня утром.

— Из Полумесяца?

— Точно. Вот он.

Воген протянул ему небольшой, длиной с мизинец, кремень, суженный с одного конца.

Лицо Дайсона вспыхнуло от волнения, когда он его взял.

— Сомнений нет, — неторопливо произнес он, — в ваших краях обитают прелюбопытные существа. Думаю, что вряд ли их могут заинтересовать фигуры на вашей чаше для пунша. Известно ли вам, что это наконечник стрелы, сделанный в глубокой древности, к тому же уникальной формы? Я видел образцы наконечников стрел со всех частей света, но этот совершенно необычной конфигурации.

Он отложил трубку в сторону и достал из ящика справочник.

— Мы еще успеем на поезд в пять сорок пять до Каслтауна, — сказал он.

II

Дайсон сделал глубокий вдох, набрав полные легкие воздуха, напоенного ароматами холмов. Места здесь были удивительно красивые. Было раннее утро, он стоял на террасе, пристроенной к фасаду дома. Предок Вогена поставил этот дом у подножия большого холма, под защитой дремучего леса, окружавшего жилище с трех сторон. Фасад был обращен на юго-запад; склон холма полого спускался в долину, где прихотливо извивался ручей, чье русло можно было проследить по зарослям черной ольхи, сверкавшей на ветру изнанкой своей листвы. На террасе ветра не чувствовалось, было тихо и дальше, под сенью деревьев. Единственное, что нарушало тишину, — шум ручья, который пел внизу свою песню, песню чистой и сверкающей воды, перекатывавшейся через камни, шептавшей и бормотавшей что-то, по мере того как она растекалась по темным, глубоким впадинам. Через ручей, чуть ниже дома, был перекинут серый каменный мост, сводчатый, с опорами, времен средневековья, а за мостом, насколько хватало глаз, снова вздымались холмы, круглые, словно бастионы, покрытые темными лесами с густым подлеском. Но вершины были безлесные, на сером дерне кое-где рос папоротник, тронутый золотом увядания. Дайсон поглядел на север и на юг, там тоже увидел вереницу холмов да дремучие леса, а еще ручей, который вился между ними; все кругом казалось серым и тусклым в утреннем тумане под серым, тяжелым небом в недвижном, словно зачарованном, воздухе.

Тишину нарушил голос Вогена.

— Мне казалось, вы устали с дороги и не проснетесь так рано, — приветствовал он гостя. — Вам нравится здешний вид? Тут очень красиво, не правда ли, хотя, думаю, старый Мейрик Воген не слишком большое значение придавал окружающему ландшафту, когда строили дом. Странное серое старое, как мир, место. Не так ли?

— Да, но как прекрасно дом вписывается в окрестности! Он словно частичка серых холмов и серого моста снизу.

— Боюсь, что я заманил вас сюда, а тревога оказалась ложной, Дайсон, — сказал Воген, когда они начали прохаживаться взад и вперед по террасе. — Я был на том месте сегодня утром, но никаких знаков не нашел.

— Вот как! Может, мы вместе туда отправимся?

Они пересекли лужайку и по тропинке прошли через заросли остролиста к задней стене дома. Воген указал на тропинку, которая вела вниз, в долину, а в противоположном направлении поднималась вверх, на вершины холмов, через лес. Сейчас они находились ниже садовой стены, у калитки.

— Это было вот здесь, — сказал Воген, указывая на траву. — В то утро, когда я в первый раз увидел кремни, я стоял на том же месте, где вы стоите сейчас.

— Да, совершенно верно. В то утро были Шеренги, как я назвал первую фигуру; потом — Чаша, затем — Пирамида, а вчера — Полумесяц. Какой странный старый камень, — продолжал он, указывая на глыбу известняка, выступавшую из травы как раз у самой стены. — Он похож на колонну, но думаю, он естественного происхождения.

— Наверняка. По-моему, его сюда принесли, ведь здесь всюду красный песчаник. Нет сомнения, что когда-то его использовали для фундамента.

— Вполне возможно.

Дайсон принялся внимательно осматривать все вокруг, переводя взгляд с земли на стену и со стены на чащу леса, который почта нависал над садом и затенял его в эти утренние часы.

— Послушайте, — сказал наконец Дайсон, — на этот раз определенно тут замешаны дети. Взгляните сюда.

Он стоял согнувшись и рассматривал выцветшую красноватую поверхность старых кирпичей, из которых была сложена стена. Воген приблизился и внимательно осмотрел место, куда указывал пальцем Дайсон, но смог различить лишь едва заметную отметину на темно-красном фоне.

— Что это? — спросил он. — Не могу разобрать.

— Приглядитесь внимательнее. Разве вы не видите, что это человеческий глаз?

— А, теперь вижу. Зрение у меня слабовато. Да, действительно, кто-то попытался изобразить глаз. Наверно, дети после урока рисования.

— Но глаз довольно странный. Вы заметили, у него миндалевидная форма? Он похож на глаз китайца.

Дайсон в раздумье осмотрел работу неопытного художника, затем, опустившись на колени, принялся снова тщательно исследовать стену.

— Интересно, — сказал он погодя, — как в такой глуши ребенок может знать, что бывает монгольский разрез глаз? Ведь обычно ребенок рисует круг или нечто похожее на круг и ставит в центре точку. Не думаю, чтобы какой-нибудь ребенок вообразил, будто глаз действительно так устроен; это всего лишь условность детского творчества. Но этот миндалевидный глаз ставит меня в тупик. Может, художник увидел в лавке бакалейщика большую чайную коробку, на которой золотой краской нарисован китаец? Впрочем, вряд ли.

— Но почему вы уверены, что глаз нарисовал ребенок?

— Почему? Взгляните, на какой высоте находится рисунок. Стена сложена из старого кирпича толщиной немногим более пяти сантиметров; от земли до рисунка — двадцать рядов кирпичей; итого немногим более метра. А теперь представьте себе, что вы собираетесь что-то нарисовать на стене. Можете не сомневаться — ваш карандаш прикоснется к ней где-то на уровне ваших глав, то есть на высоте более полутора метров. Вывод очень простой: этот глаз был нарисован ребенком около десяти лет от роду.

— Да, я размышлял об этом. Наверняка рисовал кто-то из детей.

— И я так считаю. И все же, как я уже сказал, в этих двух линиях есть что-то специфически недетское, да и само глазное яблоко, как видите, представляет собой почти овал. Рисунок выполнен в необычной старинной манере; к тому же в нем есть что-то неприятное. Так и кажется, что, если бы мы видели все лицо, нарисованное той же рукой, оно тоже не было бы привлекательным. Впрочем, все это чепуха, мы нисколько не продвинулись в нашем расследовании. Странно, что незнакомец неожиданно перестал выкладывать фигуры из кремней.

Дайсон и Воген повернули к дому. Когда они поднимались на крыльцо, в сером небе появился просвет и солнце озарило простиравшиеся вокруг холмы.

Весь день Дайсон в задумчивости бродил неподалеку от дома. Он был подавлен и совершенно сбит с толку внешне незначительными обстоятельствами, которым хотел бы найти объяснение. Временами он доставал из кармана кремневый наконечник стрелы, вертел его в руках и внимательно разглядывал. В нем было нечто делавшее его совершенно не похожим на образцы, которые Дайсону доводилось видеть в музеях и частных коллекциях. Наконечник был необычной формы, вдоль края были нанесены крошечные углубления, образующие узор. У кого, думал Дайсон, в такой глуши могли быть столь необычные предметы и кому могла прийти в голову мысль выкладывать эти бессмысленные фигуры у садовой стены Вогена? Его ставила в тупик явная абсурдность всего происходившего, и, по мере того как в его мозгу рождалась одна гипотеза за другой только для того, чтобы быть отвергнутой, в нем росло желание вернуться в Лондон ближайшим же поездом. Он осмотрел набор серебра которым так дорожил Воген, в том числе жемчужину коллекции — чашу для пунша; сокровища эти да еще беседа с дворецким убедили его в том, что версия заговора в целях ограбления сейфа полностью исключалась. Ларец тяжелого красного дерева, в котором хранилась чаша для пунша, очевидно, относился к началу века и был очень похож на пирамиду; сперва Дайсон склонен был сыграть роль частного детектива, хотя и без особой надежды на успех, однако по здравом размышлении он все-таки отверг гипотезу об ограблении и энергично принялся искать другую версию. Он поинтересовался у Во гена, не появлялись ли в окрестностях цыгане, и услышал в ответ, что цыган здесь уж давно никто не видел Это еще больше сбило Дайсона с толку: он-то знал, что цыгане любят оставлять на своем пути загадочные знаки, похожие на иероглифы. Вначале, выдвинув такое предположение, он воспрянул было духом. Дайсон сидел напротив Вогена у старинного очага, когда задал этот вопрос, и с явным неудовольствием откинулся на спинку стула, поняв, что его версия оказалась несостоятельной.

— Как ни странно, — сказал Воген, — цыгане нас никогда не беспокоят. Временами фермеры находят следы костров на холмах, по никому не известно, кто их жжет.

— А почему вы думаете, что это не цыгане?

— Да потому, что бродячие ремесленники, цыгане и прочие непоседы держатся поближе к жилью.

— Тогда я теряюсь в догадках. Сегодня после полудня я видел, как мимо прошмыгнули дети; они пробежали, не оглядываясь по сторонам.

— И все же я должен выяснить, кто это рисует.

Наутро следующего дня Воген, как обычно, прогуливался по саду и встретил у калитки Дайсона. Тот был чем-то взволнован.

— Что случилось? — спросил Воген. — Опять кремни?

— Нет. Но взгляните сюда, на стену. Вот здесь. Видите?

— Еще один глаз!

— И нарисован рядом с первым, только чуть-чуть ниже.

— Господи, что же все это значит? Дети тут ни при чем. Вчера вечером второго глаза не было, а школьники пройдут здесь не раньше чем через час.

— Видно, дьявол вмешался, — сказал Дайсон. — Конечно, напрашивается вывод, что эти чертовы миндалевидные глаза того же происхождения, что и фигуры, выложенные из наконечников стрел, а что это значит — сказать трудно. Мне придется несколько обуздать свое воображение, иначе можно свихнуться. Воген, — продолжал он, когда они отошли от стены, — не обратили ли вы внимание на одно очень любопытное обстоятельство?

— На какое? — несколько испуганно спросил Воген.

— А вот какое. Нам известно, что знаки Шеренг, Чаши, Пирамиды и Полумесяца были выложены ночью. Возможно, они предназначались для тех, кто способен видеть ночью. То же самое относится и к глазам, изображенным на стене.

— Не улавливаю.

— Дело вот в чем. Сейчас ночи темные и небо затянуто облаками, во всяком случае, так было все время, пока я здесь, к тому же деревья затеняют эту стену даже в лунную ночь.

— Что же из этого следует?

— Меня поразило вот что. Каким необыкновенно острым зрением должны обладать эти существа, кто бы они ни были, чтобы выложить ночью сложные фигуры из наконечников стрел в затемненном месте да еще нарисовать глаза на стене без единой неверно проведенной линии.

— Мне доводилось слышать о людях, сидевших долгие годы в тюрьме, они обретали способность видеть в темноте, — сказал Воген.

— Да, — подтвердил Дайсон, — был такой аббат в книге “Граф Монте-Кристо”. Но в нашем случае это особое обстоятельство.

III

— Кто тот пожилой человек, который приподнял шляпу, приветствуя вас? — спросил Дайсон, когда они оказались у дорожки, ведущей к дому.

— Старый Тревор. Он совсем убит горем, бедный старик.

— Кто этот Тревор?

— Разве вы не помните? В тот день, когда я приехал к вам домой в Лондон, я рассказал вам историю о девушке по имени Анни Тревор, которая исчезла при загадочных обстоятельствах примерно пять недель назад. Так это ее отец.

— Да, припоминаю. По правде говоря, я начисто позабыл об этом. Так ничего и не слышно о девушке?

— Ничего. Полиция оказалась бессильной раскрыть тайну.

— Боюсь, что тогда я не обратил должного внимания на детали вашего рассказа. Каким путем должна была пройти Анни?

— Она ушла по тропинке, которая ведет через эти холмы; по прямой ей надо было пройти примерно мили три.

— Мимо той небольшой деревушки, которую я видел вчера?

— Вы имеете в виду Кроссисейллог? Нет, та, другая, расположена дальше к северу.

— Мне не приходилось бывать в той стороне.

Они вошли в дом, и Дайсон уединился в своей комнате, всецело отдавшись одолевавшим его сомнениям. У него между тем росло подозрение, которое в течение какого-то времени сковывало его мозг, подозрение смутное и фантастичное, никак не обретавшее законченной формы. Он сидел у открытого окна, смотрел на долину и видел, словно на картине, извилистое русло ручья, серый каменный мост и раскинувшиеся вокруг холмы; все замерло, ни ветерка, который оживил бы таинственные, словно повисшие на склонах леса; закатное солнце окрашивало в теплые тона заросли папоротника; внизу от ручья поднимался редкий туман чистого белого цвета. Дайсон наблюдал из окна, как день начинал меркнуть; огромные, похожие на бастионы силуэты холмов призрачно вырисовывались на фоне неба, леса потемнели, в них сгустились тени; теперь овладевшая им фантазия вовсе не казалась ему невозможной. Остаток вечера Дайсон был задумчив, едва внимал тому, что говорил ему Воген. В холле он задержался на мгновение со свечой в руках, прежде чем пожелать своему другу спокойной ночи.

— Мне нужно как следует выспаться, — сказал он. — Завтра предстоит потрудиться.

— Будете писать?

— Нет. Собираюсь взглянуть на Чашу.

— На чашу? Если вы имеете в виду чашу для пунша, то она в целости и сохранности, находится в ларце.

— Нет, я говорю не о чаше для пунша. Поверьте, вашему столовому серебру ничто не грозит. Не стану беспокоить вас разными предположениями. Скоро мы, по всей вероятности, будем располагать чем-то более конкретным, чем предположения. Спокойной ночи, Воген.

На следующее утро после завтрака Дайсон пустился в путь. Проходя вдоль стены сада, он увидел, что теперь на ней уже восемь странных миндалевидных глаз.

— Еще шесть дней, — сказал сам себе Дайсон. Однако, хорошенько все обдумав, решил обуздать свою фантазию, хотя был убежден, что теперь он на верном пути. Он шел сквозь густые тени леса и наконец вышел на голый склон холма; он все выше и выше взбирался по скользкому дерну, забирая при этом к северу и следуя указаниям, которыми напутствовал его Воген. Дайсон подымался вверх, словно подымался над миром человеческих страстей и привычных понятий. Справа виднелся край сада, слабый голубоватый дымок вился столбом — там приютилась деревушка, откуда дети бегали в школу, и дымок этот был единственным признаком жизни, поскольку лес скрывал и заслонял старый дом Вогена. Достигнув вершины холма, Дайсон в первый раз почувствовал, до чего глухие и странные эти места, голые, лишь серое небо и серый холм. Плоская вершина, казалось, растворялась вдали; на севере виднелся туманный силуэт горы с голубой вершиной. Наконец Дайсон набрел на едва заметную тропинку, по ней, вероятно, прошла исчезнувшая Анни Тревор. Он двинулся по тропинке, петлявшей по голому склону холма, и наткнулся на выходы огромных скал известняка, мрачных и уродливых, словно идолы южных морей. Вдруг Дайсон застыл: он нашел то, что искал, — углубление в виде правильного круга, напоминавшее римский амфитеатр, в окружении известняковых скал, образовывавших подобие зубчатой стены. Дайсон обошел вокруг впадины, внимательно осмотрел большие камни, затем отправился обратно.

“Это более чем любопытно, — подумал он про себя. — Чаша обнаружена, но где находится Пирамида?”

— Мой дорогой Воген, — сказал он, вернувшись домой, — я нашел Чашу, но больше ничего сейчас рассказывать не стану. Впереди у нас шесть дней бездействия; пока что ничего предпринимать нельзя.

IV

— Я только что обошел сад, — сказал как-то утром Воген, — считал там эти дьявольские глаза, сейчас их уже четырнадцать. Ради бога, Дайсон, объясните мне, что все это значит.

— Мне бы очень не хотелось. Я могу строить догадки, но всегда стараюсь держать их при себе. Сейчас действительно не стоит пытаться предугадывать события, вы, вероятно, помните, что у нас было шесть спокойных дней? Так вот, сегодня шестой день, конец безделью. Предлагаю вечером совершить прогулку.

— Прогулку! И это все, что вы намерены предпринять?

— Вам предстоит увидеть нечто весьма любопытное. Иными словами, сегодня мы отправляемся в горы, в девять часов вечера. Не исключено, что пробудем там всю ночь, поэтому оденьтесь потеплее и захватите с собой немного бренди.

— Вы шутите? — спросил Воген, озадаченный необычным поведением Дайсона и его странным предложением.

— И не думаю. Надеюсь, мы получим объяснение загадки. Так вы пойдете со мной?

— Конечно. Какой дорогой?

— Лучше всего пройти по тропинке, о которой вы мне рассказывали. Этим путем, видимо, шла Анни Тревор.

При упоминании имени девушки Воген побледнел.

— Я не знал, что вы побывали в тех местах, — сказал он. — Я думал, вы разузнали что-то, что приоткроет тайну фигур, выложенных из кремней, и нарисованных на стене глаз. Конечно же я пойду с вами.

Без четверти девять Дайсон и Воген отправились вверх по склону холма. Ночь была темная, давящая, небо затянуто плотным слоем облаков, долина закрыта туманом. Они шли во мраке, почти не переговариваясь, будто опасаясь нарушить настороженную тишину. Наконец добрались до крутого склона. Лес кончился, перед ними лежали безграничные поля, чуть выше нависли причудливые известняковые скалы, смутно вырисовывавшиеся в темноте; шумно вздыхал ветер, дувший вдоль склона к морю, и сердца путников замирали. Дайсон и Воген все шли и шли среди выветренных скал. Вдруг Дайсон приник к Вогену и заговорил шепотом, с трудом сдерживая дыхание:

— Нам лучше лечь, мы пришли первыми.

— Мне это место известно, — помедлив, ответил Воген. — В дневное время я здесь бывал довольно часто. Сельские жители боятся сюда приходить, они считают, что это замок фей или что-то в этом роде. Но мы-то зачем сюда явились?!

— Тише, — попросил Дайсон. — Если нас услышат, нам несдобровать.

— Кто нас услышит? Да на три мили вокруг нет ни души!

— Может, и нет. А может, и есть.

— Я отказываюсь вас понимать, — в точности как Дайсон, шепотом произнес Воген. — Почему мы здесь?

— Впадина, которую вы видите, и есть Чаша. Думаю, лучше нам теперь помолчать.

Они вытянулись на траве; от Чаши их отделяла скала. Время от времени Дайсон, прикрывая лицо полями темной шляпы, выглядывал из-за скалы и снова прятался, опасаясь смотреть слишком долго. Он то и дело прикладывал ухо к земле и прислушивался.

Казалось, тьма сгустилась, а тишина была такой, что слышалось даже слабое дыхание ветерка.

От этой тяжело нависшей тишины и гнетущей неопределенности Воген сделался нетерпеливым; опасности он не чувствовал и потому начал воспринимать все это бдение как жуткий фарс.

— Сколько это может продолжаться? — шепотом спросил он Дайсона, и тот, затаив дыхание, будто боясь что-то упустить, прижался ртом к уху Вогена и сказал нараспев, четко выговаривая каждый слог:

— При-слу-шай-тесь!

Голос его был подобен голосу проповедника, предающего кого-то анафеме.

Цепляясь за траву, Воген подтянулся вперед, гадая, к чему он должен был прислушаться. Вначале вовсе ничего не было слышно, затем из Чаши донесся едва различимый низкий звук — слабый звук, похожий на затрудненное человеческое дыхание. Воген напряженно вслушивался, шум стал громче, раздалось неприятное резкое шипение, словно яма внизу заполнилась бурлящей огненной массой; сгорая от любопытства, Воген надвинул кепи на лоб и заглянул в Чашу.

В ней все переливалось и кипело, словно в адском котле. Стены и дно Чаши дрожали, какие-то неопределенные фигуры бесшумно передвигались по ней в разных направлениях, сливаясь в сгустки то тут, то там, и, казалось, переговаривались друг с другом, издавая ужасающее шипение, подобное шипению змей. Впечатление было такое, будто свежая трава и чистая земля внезапно сместились под натиском потусторонних сил, Воген не мог оторвать глаз от этого зрелища, он уставился на колеблющуюся массу, различая в ней нечто походившее на человеческие лица и конечности, и, потрясенный до глубины души, думал, что наверняка во всем этом мятущемся и шипящем сборище нет ни единого человеческого существа. Воген был оглушен ужасом происходившего, старался подавить подступавшие к горлу рыдания; тем временем отвратительные мерзкие твори сгрудились вокруг чего-то бесформенного в центре Чаши, их шипение стало еще более злобным; в неверном свете пламени он различал переплетенные уродливые конечности, затем ему показалось, будто он услышал едва уловимый приглушенный человеческий стон, долетавший сквозь нечеловеческое бормотание. Что-то в нем не переставало шептать: “Где червь их не умирает и огонь их не угасает”, а в воображении возник мерзкий образ куска гниющей падали, который терзали раздувшиеся ужасающие ползучие гады. Хоровод уродливых фигур вокруг темного предмета в центре Чаши продолжался. По лицу Вогена струился пот, капли падали ему на руки.

Потом все произошло в одно мгновение: омерзительная масса распалась и осела на стенах Чаши, в центре ее взметнулись вверх человеческие руки. Где-то снизу вспыхнула искра, затем разгорелось пламя, раздался громкий женский крик, перешедший в вопль ужаса и отчаяния, одновременно, словно струя фонтана, в небо взметнулась гигантская огненная пирамида, отблеск пламени осветил всю гору. И тут же Воген различил внизу мириады существ; они были созданы по образу и подобию человека, по остановились в росте, словно дети-уроды, а их лица с миндалевидными глазами выражали ярость и вожделение; масса обнаженных тел была отвратительного желтого цвета; и вдруг, словно по волшебству, Чаша вмиг опустела, хотя огонь продолжал бушевать с роем и треском, освещая все вокруг.

— Вот вы и видели Пирамиду, — сказал ему на ухо Дайсон. — Огненную Пирамиду.

V

— Значит, вы узнаете эту вещь?

— Конечно, Анни Тревор носила эту брошь по воскресеньям; я припоминаю этот узор. Где вы ее нашло? Уж не хотите ли вы сказать, что обнаружили местонахождение девушки?

— Мой дорогой Воген, неужели вы не догадываетесь, где я ее нашел? Вы еще не забыли события прошлой ночи?

— Дайсон, — серьезным тоном произнес его собеседник, — сегодня утром, пока вас не было, я без конца вспоминал вчерашнее. Я думаю о том, что видел, или, точнее, думал, что видел, и могу прийти к единственному выводу, а именно: что вспоминать об этом не следует. Как и большинство людей, я жил рассудком, честно и богобоязненно, и могу поверить лишь тому, что стал жертвой какой-то фантастической галлюцинации, какой-то фантасмагории расстроенных чувств. Помните, как мы молча возвращались домой? Может быть, нам лучше договориться хранить это событие в тайне? Утром я отправился на прогулку, мирно светило солнце, и мне показалось, что земля исполнена благодати; проходя мимо стены сада, я заметил, что на ней нет больше новых изображений, и я стер те, что еще оставались. Загадка разрешилась, мы снова можем жить спокойно. По-моему, на протяжении нескольких последних недель мы подвергались воздействию каких-то враждебных сил; я находился на грани безумия, но теперь снова пребываю в здравом рассудке.

Воген говорил искренне, подавшись вперед; на лице его, обращенном к Дайсону, застыло умоляющее выражение.

— Мой дорогой Воген, — отвечал тот после паузы, — какое это может иметь значение? Теперь поздно, мы зашли слишком далеко. Вам, как и мне, известно, что это не галлюцинации; мне бы очень хотелось, чтобы это была лишь выдумка. Теперь я должен рассказать вам все.

— Прекрасно, — со вздохом отвечал Воген, — должны так должны.

— В таком случае, — сказал Дайсон, — если вы не возражаете, начнем с конца.

Вот эту брошь, которую вы только что опознали, я подобрал в Чаше. Там лежала груда серого пепла, словно после пожарища, зола была еще горячая, а брошь лежала на земле, рядом с выжженной травой. Вероятно, она случайно откололась от платья той, что ее носила. Нет, не перебивайте меня; теперь мы можем обратиться к началу, поскольку конец ясен. Давайте вернемся к тому времени, когда вы приехали навестить меня в моей лондонской квартире. Вы вскользь упомянули, что в ваших краях произошел загадочный случай, девушка по имени Лини Тревор отправилась навестить свою родственницу и пропала. Откровенно признаюсь, сказанное вами не слишком меня заинтересовало; существует множество причин, в силу которых мужчине, тем более женщине может быть в высшей степени удобно исчезнуть на время из привычного круга родственников и друзей. Думаю, если бы мы обратились в полицию, выяснилось бы, что в Лондоне каждую неделю кто-либо исчезает при загадочных обстоятельствах, и полицейские просто пожали бы плечами и сказали нам, что по теории вероятности иначе и быть не может. Теперь я сознаю, что был непростительно равнодушен, однако была еще одна причина, почему эта история не вызвала у меня интереса: в вашем рассказе не было ключа к пониманию происходящего. Вы предположили только, что преступление мог совершить сбежавший с корабля моряк, но такое объяснение я немедленно отверг. По многим причинам, главным образом потому, что случайного преступника-непрофессионала, совершившего тяжкое преступление, почти всегда находят, особенно если он совершает его в сельской местности. Вы помните случай с моряком по имени Гарсиа? На следующий день после убийства он забрел на железнодорожную станцию; его брюки были в крови, при нем же была его добыча — разобранные голландские часы. Таким образом, если отвергнуть это единственное наше предположение, то вся история, как я утверждаю, становится необъяснимой. Часто ли вы занимаетесь проблемами, которые, по вашему разумению, неразрешимы? Часто ли вы задумывались над древней задачей насчет Ахилла и Черепахи? Конечно, не часто, ибо вы знали, что поиски ответа безнадежны. Поэтому, когда вы рассказали мне историю об исчезнувшей деревенской девушке, я попросту счел ее неразрешимой и больше к ней не возвращался. Как выяснилось, я ошибся, но если помните, вы немедленно переключились на другую историю, занимавшую вас несравненно больше.

Нет необходимости пересказывать ее; вначале все показалось мне сущей безделицей, детской игрой или мистификацией; однако, когда вы показали мне наконечник стрелы, дело вызвало у меня живейший интерес. Тут уж было нечто далеко не обыденное, и, приехав сюда, я принялся за работу, стараясь найти разгадку, снова и снова обдумывая возможные значения фигур, которые вы мне описали. Первой появилась фигура, которую мы решили назвать Шеренгами, — несколько параллельных линий, выложенных из кремней, повернутых острыми концами в одну сторону. Потом вы обнаружили линии, похожие на спицы колеса, сходившиеся в том месте, где находилось изображение Чаши, затем Треугольник или Пирамиду и самую последнюю — Полумесяц. Признаюсь, в поисках решения загадки я перебрал множество возможных вариантов, и, как вы понимаете, это было задача с двумя или даже тремя неизвестными. Мне приходилось не просто спрашивать себя, что означают эти фигуры. Но также кто их выкладывает. И еще, у кого могут быть такие ценные предметы и кто, сознавая их ценность, может запросто разложить их на земле возле тропинки? Нить рассуждений привела меня к предположению, что человек или люди, о которых идет речь, понятия не имеют о ценности уникальных кремневых наконечников. И все же я не очень преуспел, поскольку даже хорошо образованный человек, очень вероятно, может быть несведущим в таких вопросах. Появление глаз на стене сильно осложнило задачу, но, как вы помните, мы поняли, что в обоих случаях — одна и та же разгадка. Особая манера расположения этих глаз на стене заставила меня навести справки, не живет ли где в окрестностях человек карликового роста, но такового не сказалось, дети же, которые ежедневно проходят по тропинке, как я установил, к делу не причастны. И все же я был убежден, что кто бы ни нарисовал эти глаза, он должен быть ростом метр — метр двадцать сантиметров. Как я говорил вам тогда, любой, кто рисует на вертикальной плоскости, инстинктивно выбирает место для рисунка примерно на уровне своего лица. Затем загадка необычной формы глаз; все указывало на монгольский разрез глаз, для жителем английской провинции непривычных. И, наконец, тот факт, что художник или художники могли видеть в темноте, окончательно сбил меня с толку. Как вы знаете, такую способность может приобрести человек, многие годы проведший в очень темном помещении, скажем в тюрьме, но где в Европе, со времен Эдмона Дантеса можно найти такую тюрьму? Человек, которого я искал, должен быть моряком, просидевшим немало лет в страшной китайской подземной тюрьме типа каменного мешка, и, как ни странно это, быть карликом. Но как объяснить то, что у моего воображаемого моряка нашлись доисторические наконечники стрел? И даже если я это объясню, то каков смысл и назначение загадочных знаков, выложенных из кремней, а также миндалевидных глаз? Ваша версия предполагаемого ограбления с самого начала показалась мне несостоятельной, но я был в совершенной растерянности, и рабочей гипотезы у меня не возникло. Только случайность помогла мне напасть на след. Однажды мы повстречали беднягу Тревора, а когда вы назвали его имя и упомянули об исчезновении его дочери, я вспомнил ту историю с девушкой. И сказал себе: за этим скрывается другая тайна, сама по себе, правда, неинтересная, но вдруг окажется, что она связана со всеми теми загадками, которые меня терзают? Я заперся в комнате, постарался избавиться от предвзятых мнений и заново обдумал случившееся, взяв за посылку тот факт, что исчезновение Анни Тревор имело связь с кремневыми фигурами и глазами на стене. Предположение это не очень-то мне помогло, и я находился на грани отчаяния, готов был отказаться от дальнейших поисков, как вдруг мне пришло в голову, что, возможно, главную роль здесь играет Чаша. Как вам известно, в Суррее есть место, которое зовется “Дьявольской чашей для пунша”, и я подумал, что этот символ мог означать какую-то достопримечательность. И вот я решил поискать Чашу вблизи тропы, по которой ушла исчезнувшая девушка. А как я ее обнаружил, вы уже знаете. Я дал толкование кремневым фигурам, исходя из известных мне фактов. Значение первой фигуры, Шеренг, я интерпретировал следующим образом: через две недели (то есть половину лунного месяца) в Чаше должно состояться собрание или сбор, имеющие целью наблюдать или строить Пирамиду. С помощью нарисованных глаз, изо дня в день по одному появлявшихся на стене, очевидно, велся отсчет дней, я предвидел, что их будет четырнадцать — и ни единым больше. Так что дальнейшее развитие событий представлялось довольно ясным; я не стал бы ломать себе голову, пытаясь дознаться, каково будет сборище и кому предстояло собраться в уединенном, пользующемся дурной славой месте среди заброшенных холмов. В Ирландии, Китае или на западе Америки на такой вопрос легко нашли бы ответ; это могла быть сходка недовольных, собрание тайного общества, сборище линчевателей, все было бы намного понятнее. Но в глухом уголке Уэльса, населенном миролюбивыми людьми, подобное попросту невозможно. Я понимал, однако, что должен отыскать возможность наблюдать предстоящее сборище, поэтому решил не утруждать себя тщетными умозаключениями. Потом буйная фантазия пришла на смену здравым размышлениям, я вспомнил, что говорили, будто Анни Тревор украли феи. Поверьте, Воген, я здравомыслящий человек, как и вы сами, у меня в голове не возникают дикие фантазии. Догадка пришла, когда я вспомнил, что в старину фей называли маленьким народцем; одновременно я допустил возможность, что они хранители традиций доисторических обитателей этих гористых мест — пещерных жителей. Я понял, потрясенный, что ищу существо не более метра двадцати сантиметров ростом, привычное к пребыванию в темноте, которое пользуется каменными орудиями и знает, как выглядит монголоидная раса. Клянусь вам. Воген, я не стал бы говорить о столь неправдоподобных вещах, если бы вы сами не наблюдали их прошлой ночью, и я утверждаю, что поставил бы под сомнение свидетельства моих собственных чувств, если бы их не подтверждали ваши. Ни вы, ни я не можем смотреть друг другу в глаза и притворяться, будто верим обману. Когда вы лежали рядом со мной на траве, я чувствовал, как вас всего трясло, и видел ваши глаза в отсветах пламени. И потому я говорю вам все баз малейшего стыда и утайки, что было. У меня в мыслях прошлой ночью, когда мы пробирались через лес, поднимались на холм и лежали, притаившись за скалой.

Но одно было мне неясно и до самого конца ставило в тупик. Я рассказал вам, как пытался раскрыть тайну Пирамиды; собравшимся предстояло увидеть Пирамиду, но истинное значение этого символа ускользало от меня до самого последнего момента. Производное от древнегреческого слова “пир” — “огонь”, хотя и ложное, должно было дать мне ключ к пониманию, но я так и не догадался.

Думаю, мне остается добавить совсем немногое. Вы ведь знаете, мы были совершенно беспомощны, даже если бы могли предвидеть, что подобное случится. Ну а как насчет особого расположения места, где появлялись эти фигуры? Да, вопрос интересный. Дом, в котором мы сейчас находимся, насколько я могу судить, имеет центральное местоположение среди холмов; и кто знает, так это или нет, но, возможно, тот странный старый столб из известняка у стены вашего сада обозначал место сборов еще до того, как кельты ступили на землю Британии. Но есть еще кое-что, о чем мне не хотелось бы умолчать: не жалею о том, что мы были не в силах спасти несчастную девушку. Вы наблюдали наружность существ, которые во множестве толпились в Чаше. Поверьте, то, что лежало в центре Чаши, этому миру более не принадлежало.

— И потому? — спросил Воген.

— И потому она проследовала в Огненную Пирамиду, — ответил Дайсон, — а таинственные существа снова вступили в подземный мир, в сокрытые под холмами обиталища.

Роберт Шекли

Идеальная женщина

Мистер Морчек пробудился с ощущением какого-то кисловатого привкуса во рту. Последнее, что он помнил со вчерашней вечеринки, устроенной Триад-Морганом, был раскатистый смех Джорджа Оуен-Кларка. Ах какая была вечеринка! Жители всей Земли праздновали начало нового тысячелетия. Наступил 3000-й год! Всеобщий мир и благоденствие, счастливая жизнь…

— Вы счастливы? — с хитрой улыбкой спросил Оуен-Кларк, слегка пошатываясь от принятого. — Я имею и виду, счастливы ли вы со своей милой женушкой?

Какая бестактность! Все знали, что Оуен-Кларк был сторонником примитивизма, но это еще не давало ему права соваться в чужие дела. Только потому, что сам Оуен-Кларк женат на обычной женщине, которых теперь называют Примитивными?

— Я люблю свою жену, — с достоинством отвечал Морчек. — Она намного нежнее и заботливое, чем та неврастеничка, которую вы называете своей женой.

Но, конечно, примитивистов трудно пронять: у них толстая шкура. Примитивисты любят недостатки своих жен больше, чем их достоинства, — они просто обожают их капризы.

Улыбка Оуен-Кларка сделалась еще загадочнее, и он сказал:

— Знаете, старина Морчек, мне кажется, что ваша жена нуждается в диспансеризации. Вы обращали в последнее время внимание на ее рефлексы?

Непроходимый идиот! Припомнив весь этот разговор, мистер Морчек встал с постели, жмурясь от яркого утреннего солнца, которое пробивалось сквозь шторы. Мирины рефлексы, черт бы их побрал! В том, что сказал Оуен-Кларк, была крупица истины. В последнее время Мира была как будто не в себе.

— Мира! — позвал Морчек. — Где мой кофе?

Мгновение с первого этажа никто не отвечал. Затем раздался приятный женский голос:

— Сию минуту!

Морчек натянул брюки, все еще сонно мигая глазами. Хорошо, что три следующих дня объявлены праздничными. За это время он успеет прийти в себя после вчерашней вечеринки.

Спустившись по лестнице, Морчек увидел суетящуюся Миру, которая наливала кофе, раскладывала салфетки и выдвигала для него кресло. Он уселся, а она поцеловала его в лысину. Он любил, когда она его целовала в лысину.

— Как моя женушка чувствует себя сегодня? — спросил он.

— Великолепно, мой дорогой! — ответила она, помедлив секунду. — Сегодня я приготовила тебе бифссольнички. Ты же их любишь…

Морчек надкусил бифссольник, он оказался очень сочным, и запил его кофе.

— Так как твое самочувствие? — снова поинтересовался он.

Мира намазала маслом кусочек поджаренного хлеба и подала мужу.

— Великолепно! Ты знаешь, вечеринка вчера была прекрасная. Мне там так понравилось!

— Я немного захмелел, — признался Морчек, изобразив на лице подобие улыбки.

— Мне нравится, когда ты немного под хмельком, — сказала Мира. — У тебя голосок тогда становится, как у ангела, конечно, как у очень умного ангела. Я готова была слушать тебя не переставая.

Она намазала маслом еще кусочек хлеба и подала мужу.

Мистер Морчек сиял, как красное солнышко, потом вдруг нахмурился. Он положил на тарелку бифссольник и поскреб пальцами щеку.

— Знаешь, у меня была небольшая стычка с Оуен-Кларком, Он разглагольствовал о Примитивных Женщинах.

Мира ничего не отвечала, она готовила для мужа пятый кусок поджаренного хлеба с маслом. На столе выросла уже целая горка из бутербродов. Она принялась намазывать шестой, но Морчек легонько дотронулся до ее руки. Она подалась вперед и поцеловала его в кончик носа.

— Примитивные Женщины! — с презрением произнесла она. — Кто бы говорил! Эти неврастенички? Тебе же со мной лучше, правда, милый? Ну что из того, что я модернизированная? Ни одна Примитивная Женщина не будет любить тебя так, как я! А я тебя обожаю!

То, что она говорила, было правдой. За всю писаную историю человечества мужчина никогда не был счастлив с обычной Примитивной Женщиной. Эгоистичные, избалованные натуры, они требовали, чтобы о них всю жизнь заботились и проявляли к ним внимание. Всех возмущало то, что жена Оуен-Кларка заставляла мужа вытирать тарелки. И он, дурак, с этим мирился! Примитивным Женщинам постоянно требовались деньги, на которые они покупали себе тряпки и разные безделушки, им нужно было подавать завтрак в постель, они уходили из дому для игры в бридж, часами висели на телефоне и выделывали черт знает что. Они пытались отнять у мужчин выгодные должности. В конечном счете они доказали свое равенство.

Некоторые идиоты, вроде Оуен-Кларка, соглашались, что эти женщины ни в чем не уступают мужчинам.

После таких бесспорных проявлений безграничной любви к нему со стороны жены мистер Морчек почувствовал, что неприятные ощущения после вчерашней ночи постепенно улетучиваются. Мира между тем ничего не ела. Он знал, что она имела привычку перекусить без него, с тем чтобы все свое внимание переключить на то, чтобы накормить мужа. Вот эти так называемые мелочи и делали обстановку в доме совершенно особенной.

— Оуен-Кларк сказал, что у тебя замедленная реакция.

— Неужели? — спросила Мира, немного помедлив. — Эти примитивисты воображают, будто им все известно.

Это был правильный ответ, но было очевидно, что он чуть-чуть запоздал. Мистер Морчек задал жене еще несколько вопросов. Время ее реакции он проверял по секундной стрелке на кухонных часах. Сомнений не было — ее реакция запаздывала.

— Почту принесли? — быстро спросил он ее. — Кто-нибудь звонил? Я не опоздаю на работу?

Спустя три секунды она раскрыла рот и снова его закрыла. Случилось нечто непоправимое.

— Я тебя люблю, — было все, что она смогла вымолвить.

Мистер Морчек почувствовал, как у него тревожно забилось сердце. Ведь он ее любил! Любил безумно, страстно! Но этот проклятый Оуен-Кларк был прав. Миру нужно подлечить. Казалось, она читает его мысли. Она вновь оживилась и произнесла через силу:

— Я хочу только одного, дорогой, чтобы ты был счастлив. Кажется, я заболела… Ты позаботишься о том, чтобы меня вылечили? Возьмешь меня обратно после обследовании? И не позволяй им изменять меня — я не хочу никаких перемен!

Она закрыла лицо руками. И заплакала — беззвучно, чтобы не досаждать ему.

— Это будет обычная проверка, дорогая, — сказал Морчек, сам едва сдерживая слезы. Но он знал, так же как и Мира, что она действительно больна.

“Как это несправедливо! — думал он. — Примитивная Женщина с ее грубым мозговым веществом почти не подвержена таким болезням. Но здоровье нежной Современной Женщины с ее тонкой чувствительностью чрезвычайно уязвимо. Какая чудовищная несправедливость! Именно поэтому Современная Женщина вобрала в себя все самые драгоценные качества женской натуры”.

Ей не хватает только выносливости.

Мира снова оживилась. С усилием поднялась на ноги. Она была очень красива. На ее щеках выступил болезненный румянец, а утреннее солнце высветило ее прекрасные волосы.

— Милый, — сказала она слабым голосом. — Ты не позволишь мне остаться еще ненадолго? Может быть, я сама собой поправлюсь?

Но глаза ее уже застилала пелена.

— Милый…

Она попробовала собрать все силы, держась за край стола.

— Когда у тебя будет другая жена, не забывай, как я тебя любила.

Она села. Выражение ее лица сделалось бессмысленным.

— Я подгоню машину, — пробормотал Морчек и поспешил выйти из кухни. Он почувствовал, что еще немного и сам расклеится.

Он направился в гараж усталой походкой.

Мира его покинула! И современная наука, несмотря на все ее достижения, не в силах ей помочь! Он подошел к гаражу и сказал:

— Подавай задним ходом!

Машина плавно подалась назад и остановилась рядом с хозяином.

— Что-нибудь случилось, босс? — спросила машина. — Вы чем-то расстроены? Никак не отойдете после вчерашнего?

— Нет, это из-за Миры. Она сломалась.

Машина мгновение помолчала. Потом негромко сказала:

— Мне очень жаль, мистер Морчек. Мне бы очень хотелось вам помочь.

— Спасибо, — сказал Морчек, который обрадовался тому, что в тяжелый час рядом есть друг. — Боюсь, что мне уже никто не сможет помочь.

Машина подъехала задним ходом к самой двери дома, и Морчек помог Мире устроится на заднем сиденье. Машина плавно тронулась.

Всю дорогу до завода она тактично хранила молчание.

Гарри Гаррисон

У водопада

Картер оступался и падал на крутом склоне — тропинка была покрыта сочной, влажной травой, скользкой, словно мыльная пена. Задолго до того, как он добрался до гребня, весь перед его плаща стал мокрым от росы, а ноги были по колено в грязи. С каждым его шагом вперед и вверх заметно нарастал ревущий звук. В тот момент, когда Картер достиг вершины, он чувствовал себя усталым и разгоряченным, однако тотчас забыл о неприятных ощущениях, когда перед ним открылся широкий вид на залив.

Он слышал об этом водопаде еще в детстве, видел бесчисленные фотографии и фильмы о нем по телевидению. И, несмотря на все это, эффект был ошеломляющий.

Он увидел низвергающийся океан, вертикальную реку, как кто-то подсчитал, ежесекундно падало вниз несколько миллионов галлонов воды… Водопад вытянулся вдоль залива длинной подковой — его противоположная сторона едва просматривалась в тучах водяной пыли. Залив кипел и бурлил под действием огромной падающей массы воды. Покрытые шапками белой пены волны разбивались об утесы внизу. Картер всем телом чувствовал мощь удара воды о твердое дно: земля под ним вибрировала. Рев водопада перекрывал все посторонние звуки. Он был таким яростным и всепоглощающим, что человеческие уши не могли к этому привыкнуть. От постоянного звукового давления Картеру сразу же заложило уши, но звук передавался в его черепную коробку и таранил его мозг. Картер попробовал зажать уши ладонями, но с ужасом понял, что рев водопада от этого нисколько не уменьшился. Он стоял на склоне раскачиваясь и широко раскрыв глаза. Внезапно снизу, от самой воды, налетел мощный порыв ветра, поднявший вверх столб водяной пыли. Никакой ливень не мог с этим сравниться — Картер моментально задохнулся. Ветер стих, а он все еще хватал ртом воздух — такой густой была обрушившаяся на него водяная пыль.

Картера охватила дрожь — ничего подобного он до сих пор не испытывал. Он отыскал глазами почерневшую от влаги гранитную скалу и увидел, что у ее подножия примостился каменный дом, похожий на нарост на стволе дерева. Дом был построен из того же самого гранита, что и скала, и казался таким же прочным. Картер почти бегом направился к дому, скользя на склоне и не отнимая ладоней от ушей.

В какое-то мгновение порыв ветра, напоенный водяной пылью, устремился через залив к морю, а золотое послеполуденное солнце вдруг осветило почти отвесную крышу дома. На ней стали видны поднимавшиеся к небу струйки пара. Дом выглядел солидно, как скала, у которой он приютился. На темном фасаде, обращенном к водопаду, виднелось всего два окна. Небольшие и глубоко сидящие, они были похожи на маленькие подозрительные глазки. Со стороны фасада двери не было, однако Картер заметил, что за угол дома вела дорожка из каменных плит.

Он пошел по ней и обнаружил в дальнем конце дома, с противоположной от водопада стороны, низкий, заглубленный в стену вход. Над ним не было свода, но он был защищен сверху широкой каменной притолокой размером в добрых два фута.

Картер подошел к двери вплотную и принялся искать молоток на массивных деревянных стояках, схваченных железными болтами. Неутихающий, всепоглощающий рев водопада отбивал всякую охоту думать. Однако Картер вдруг понял, что никакой молоток здесь не поможет. Хоть из пушки пали — никто не услышит. У него опустились руки, он попробовал собраться с мыслями.

Ведь должен же быть какой-то способ дать о себе знать. Он отошел от двери и вдруг заметил, что в нескольких футах от входа из стены торчит заржавевшая железная рукоятка. Он крепко за нее ухватился, но она не поворачивалась. Тогда он потянул за рукоятку, она не поддавалась. Но потом все же медленно он начал вытаскивать ее из стены. За ней тянулась цепь — густо смазанная, в хорошем состоянии. То был добрый знак. Картер продолжал тянуть, пока из стены не вышло около ярда цепи. Затем, однако, как он ни старался, цепь больше не поддавалась. Он отпустил рукоятку, и она со стуком ударилась о шершавую поверхность каменной стены. Она висела там несколько мгновений. Затем рывком цепь ушла в стену и рукоятка снова очутилась на прежнем месте.

Это был странный механизм, но он, видимо, произвел желаемое действие. Не прошло и минуты, как тяжелая дверь отворилась и в проеме ее появился человек. Не произнося ни слова, он стал разглядывать посетителя.

Человек, открывший дверь, чем-то напоминал сам этот дом и скалы позади него: он был твердый, основательный, обветренный, морщинистый, с сединой в волосах. Но было видно, что он не поддавался годам, оставившим на нем свой явственный след. Спина у него была прямая, молодецкая, а в руках с узловатыми пальцами ощущалась недюжинная сила. Глаза у незнакомца были голубые и очень напоминали цвет воды, которая непрестанно низвергалась сверху. На человеке были рыбацкие сапоги до колен, темные вельветовые штаны и застиранный серый свитер. При виде Картера выражение его лица нисколько не изменилось. Он жестом пригласил гостя войти.

Хозяин закрыл тяжелую дверь на многочисленные задвижки и запоры. Внутри Картер ощутил какую-то особую тишину, присущую всему дому. Ему уже приходилось в других местах испытывать отсутствие звука, но здесь тишина казалась своеобразной. Это был оазис покоя, расположенный в непосредственной близости от ревущего на все голоса водопада. Его немного оглушило, и он знал об этом. Но Картер сразу почувствовал облегчение, оказавшись в доме. Грохот остался снаружи. Хозяин, должно быть, понял состояние своего посетителя. Он принял у Картера плащ и подбадривающе ему кивнул, затем указал на удобное кресло у стола, неподалеку от пылающего очага. Картер устало сел. Хозяин отвернулся и куда-то исчез, но тут же вернулся с подносом, на котором стояли графин и два стакана. Он налил вино в стаканы и один из них поставил перед гостем. Картер кивком поблагодарил его и схватил стакан обеими руками, пытаясь унять дрожь. Вначале он сделал большой глоток, а затем уже потягивал вино маленькими глотками, по мере того как дрожь успокаивалась и к нему медленно возвращалась способность воспринимать собеседника. Хозяин двигался по комнате, управляясь с какими-то мелкими делами. Картер вдруг почувствовал себя значительно лучше. Он взглянул на хозяина.

— Я должен поблагодарить вас за гостеприимство. Когда я вошел сюда, я был сам не свой.

— Как вы сейчас себя чувствуете? Вино помогло? — громко спросил хозяин. Он почти выкрикивал слова, и Картер понял, что сказанное им не было услышано. Ему лишь показалось, что здесь тихо. Удивительно, что хозяин до сих пор не оглох совсем.

— Очень хорошо, спасибо! — выкрикнул Картер. — Вы очень добры. Меня зовут Картер. Я репортер и прибыл к вам по делу.

Хозяин кивнул, слегка улыбаясь.

— Меня зовут Бодум. Вы, наверное, знаете, раз пришли со мной поговорить. Вы из газеты?

— Меня сюда послали, — ответил Картер и закашлялся — от напряжение у него першило в горле. — И конечно же я знаю вас, мистер Бодум, то есть слышал о вас. Вас называют Человеком с Водопада.

— Вот уже сорок три года, как я здесь. — с достоинством произнес Бодум. — Постоянно тут живу и не отлучался отсюда ни на одну ночь. В общем-то жить здесь не просто. Когда ветер дует с водопада, дом по нескольку суток окатывает потоками водяной пыли, так что бывает трудно дышать, а в очаге гаснет огонь. Трубу я сложил сам, в верхней ее части имеется изгиб с перегородками и заглушками. Дым свободно проходит вверх. Но если туда попадает вода, ее задерживают перегородки. Вода своим весом давит на заглушки, они открываются — и вода выливается наружу по специальной трубе. Я могу показать вам место, где она выливается, — стена там покрыта сажей.

Картер слушал Бодума и разглядывал комнату. Она была слабо освещена подвижным пламенем очага и светом из двух небольших окон, врезанных в стену. В полутьме проступали расплывчатые контуры какой-то мебели.

— Вы сами сделали эти окна? — спросил Картер. — Можно посмотреть, что из них видно?

— Каждое из них я делал по году. Встаньте на эту скамейку. Тогда вы до них дотянетесь. Они из небьющегося, специально изготовленного стекла, такого же прочного, как эта стена. Они в ней крепко сидят. Не бойтесь. Поднимайтесь на скамейку. Стекло небьющееся. Взгляните, как крепко они сидят в степе.

Картер смотрел не на стекло, а на видневшийся за окном водопад. Он только сейчас понял, как близко находился дом от низвергавшейся сверху воды. Дом примостился на самом краешке скалы, и отсюда можно было увидеть только потемневшую от влаги гранитную скалу с правой стороны и кипящий водоворот залива далеко внизу. А перед ним и над ним, заполняя все видимое пространство, ревел водопад. Ни толща стены дома, ни прочные стекла не могли полностью заглушить этот рев. Картер притронулся кончиками пальцев к тяжелой оконной раме и почувствовал, что она вибрирует.

Даже в доме водопад действовал на него. Но здесь он по крайней мере мог стоять, наблюдать и думать, а снаружи это было невозможно. Впечатление было такое, будто он заглядывал в замочную скважину, пытаясь рассмотреть этот адский водоворот. Это окно открывалось в холодный ад. Отсюда он мог наблюдать и ничего не бояться. Однако картина за окном наполняла его невольным страхом.

Вдруг в воде промелькнуло что-то темное и скрылось…

— Что это, вы видели? — громко спросил Картер. — Что-то попало в водопад. Что это могло быть?

Бодум понимающе кивнул.

— Я здесь больше сорока лет и могу вам показать, что обычно попадает в водопад.

Он сунул в очаг конец лучины и зажег от нее лампу. Затем взял лампу в руки и жестом пригласил Картера следовать за собой. Они пересекли комнату, и в углу хозяин поднял лампу повыше. Она осветила большой стеклянный конус.

— Лет двадцать назад на берег выбросило это животное. Все его кости были переломаны. Я сделал из него чучело.

Картер вплотную приблизился к конусу, стараясь рассмотреть широко раскрытую пасть с острыми зубами и блестящие глаза-пуговки. Все члены чучела были неподвижны и выглядели ненатурально. Мех на теле выпирал в неподобающих местах. Бодум, очевидно, не был искусным набивщиком чучел. И всё же, по всей вероятности случайно, ему удалось передать ужас во всем облике животного, в его загнанном виде и позе.

— Это собака, — сказал Картер. — Такая же, как другие.

Бодум моментально оскорбился, и голос его зазвучал враждебно:

— Похожая на других — может быть, но не такая. Я же вам сказал, что у нее все кости были переломаны. После падения с водопада другого и быть не могло.

— Извините, я ни на секунду не сомневался, что эта собака попала в водопад. Я просто хотел сказать, что она очень похожа на наших собак, но там, наверху, наверное, целый новый мир. Собаки и все прочее, вроде наших.

— Я никогда не строю никаких догадок, — примирительно сказал Бодум. — Приготовлю-ка я кофе.

Он взял лампу, чтобы посветить себе у плиты, а Картер, оставшись в полутьме, вернулся к окну. Оно его прямо-таки притягивало.

— Мне нужно будет задать вам несколько вопросов в связи со статьей, — сказал он, однако, по-видимому, говорил недостаточно громко, так что Бодум его не услышал. Вид водопада сбивал репортера с толку, дела как бы отходили на второй план. Ветер резко изменил направление. Водяные брызги отнесло в сторону, и водопад снова предстал перед ним, словно могучая река, низвергавшаяся с неба. Картер склонил голову набок — ему показалось, что он наблюдает реку с сильным течением.

Вдруг вверху показался корабль — огромный лайнер с несколькими рядами иллюминаторов. Он плыл по поверхности реки с невероятной скоростью, так что Картеру пришлось резко повернуть голову, чтобы проследить за его движением. Корабль пронесся мимо на расстоянии каких-нибудь нескольких сотен ярдов, и в какое-то мгновение Картер отчетливо его разглядел. На поручнях вдоль борта повисли люди — некоторые с широко раскрытыми ртами, словно кричали от страха. В следующую секунду корабль исчез, и осталась только вода, кипевшая в водоворотах.

— Вы видели? — крикнул Картер, рывком поворачиваясь к хозяину.

— Скоро будет готов кофе.

— Там, вот там! — кричал Картер, хватая Бодума на руку. — В водопаде. Там был корабль! Клянусь, он там был, он свалился в водопад! На нем были люди… Там, наверху, наверное, целый мир, о котором мы ничего не знаем!

Резким движением Бодум освободился от хватки Картера и направился к полке, где стояли чашки.

— Моя собака тоже попала в водопад. Я нашел ее и сделал из нее чучело.

— Конечно, я не отрицаю, что так оно и было с вашей собакой. Но на корабле были люди, и я могу поклясться — я ведь не сумасшедший, — что их кожа была несколько иного цвета, чем у нас.

— Кожа есть кожа, она имеет цвет.

— Я знаю. Что есть, то есть. Но кожа может иметь другой цвет, даже если мы об этом не знаем.

— Сахар?

— Да, пожалуйста. Два кусочка.

Картер глотнул кофе — он был горячий и крепкий. Против воли его тянуло обратно к окну. Он потягивал кофе, выглядывал в окно и успел заметить, как что-то черное, бесформенное обрушилось с гребня водопада вниз. Затем еще что-то. Он не мог бы объяснить, что это было, — все снова скрыла водяная пыль, которая летела к дому под напором ветра.

На дне чашки показалась гуща, Картер не стал допивать последние капли и осторожно отодвинул чашку от себя.

Резкие порывы ветра снова отогнали завесу из водяной пыли — как раз вовремя: он смог разглядеть, как мимо проплывали разнообразные предметы.

— Это был дом! Я видел его так же отчетливо, как вижу вот этот. Он, наверное, из дерева, не из камня, и поменьше. И какой-то почерневший, наполовину сгорел. Идите взгляните, может быть, прибьет еще…

Бодум гремел чашками, споласкивая их в мойке.

— Что вы, газетчики, хотите обо мне знать? — недовольным тоном спросил он. — Я здесь больше сорока лет, так что могу вам немало порассказать.

— Что там, наверху? Что находится на вершине скалы, с которой низвергается водопад? Там живут люди? Может быть, там существует целый мир, о котором мы ничего не знаем?

Бодум заколебался и, хмурясь, задумался, прежде чем ответить.

— Думаю, что у них там, наверху, есть собаки.

— Да, — ответил Картер, дубася кулаком по оконной раме и не зная, плакать ему или смеяться. Вода неслась мимо. Пол и стены дома дрожали от гигантской мощи водопада.

— Все больше и больше предметов попадает в водопад, — негромко рассуждал сам с собой Картер. — Не могу понять, что это такое. Вот это вроде дерево, а там — обломки забора. Более мелкие предметы, вероятно, животные, бревна, все что угодно. Выше водопада существует какой-то иной мир, и в этом мире происходит что-то ужасное. А мы об этом даже не знаем. Мы не знаем, что это за мир.

Он принялся снова и снова бить по раме, пока рука его не заныла от боли.

Над водным простором засияло солнце, и он заметил, как все переменилось. Что-то необычное появилось на поверхности воды.

— Почему, — удивлялся он, — почему мне кажется, будто вода меняет цвет? Она вдруг стала розовая, нет, красная. Все больше и больше красного цвета. Глядите-ка, на мгновение все окрасилось в красный цвет. Это цвет крови…

Он снова обернулся лицом к полутемной комнате и попытался улыбнуться, но губы ему не повиновались.

— Кровь? Нет! Столько крови не может быть во всем мире! Что происходит там, наверху? Что там случилось?

Бодум никак не реагировал на его крики. Он лишь кивал головой.

— Я кое-что вам покажу, — предложил он. — Только обещайте, что не будете об этом писать. Люди станут смеяться надо мной. Я живу здесь уже сорок лет в не вижу причины смеяться.

— Честное слово, не напишу ни строчки! Покажите. Вероятно, это имеет отношение к происходящему?

Бодум снял с полки тяжеленный том, положил его на стол, рядом с лампой, и раскрыл. Шрифт на страницах был очень черный и внушительный. Бодум листал Книгу, пока не обнаружил между страницами обрывок обыкновенной бумаги.

— Я нашел ее на берегу. Зимой было дело. Несколько месяцев сюда никто не заглядывал. Ее мог принести только водопад. Я не утверждаю, что так оно и было, но это возможно. Вы согласны, что это возможно?

— Да, конечно, вполне возможно. Как еще она могла сюда попасть? — Картер потрогал клочок. — Согласен, это обыкновенная бумага. С одной стороны надорванная. Сморщившаяся там, где она подмокла, а затем просохла. — Он перевернул бумажку. — Здесь что-то написано.

— Да. Но это бессмыслица. Такого слова я не знаю.

— Я тоже, а ведь говорю на четырех языках. Какой в этом смысл?

— Просто невероятно. Что за слово?

— Это нечеловеческий язык. — Он попытался произнести буквы, выпячивая вперед губы; — Пе-о-эм-о-гэ-и-тэ-е.

— Это может означать ПОМОГИТЕ, — вдруг догадался Бодум. — Ребенок мог нацарапать. Бессмыслица…

Он схватил записку, скомкал и швырнул в огонь.

— Вы хотите написать обо мне рассказ, — с достоинством произнес он. — Я живу здесь уже сорок лет, если в мире существует хоть один человек, которого можно назвать специалистом, знающим этот водопад, так это я. Мне известно все о тех, кто живет наверху.

Ричард Уилсон

Родственник

Ингл вынырнул из-за облаков и пошел на посадку посреди Пятой Авеню в Нью-Йорке, не обращая внимания на оживленное движение. Металлические крылья, на которых он спланировал, втянулись внутрь, а из нижней части туловища выдвинулось маленькое двухколесное шасси.

Ингл только начал оглядываться по сторонам, как тут же включился зеленый свет, и на него ринулась металлическая орда автомашин. Впереди, отчаянно сигналя, мчалось такси красного цвета. Ингл еле успел отскочить в сторону, иначе бы он погиб под колесами лихача.

Ингл был уверен, что все эти механические чудовища — его двоюродные братья и сестры, однако предпочел переждать их поток на тротуаре. Он наблюдал, как они с ревом проносились мимо, причем заметил, что все они находились под контролем одного или нескольких полноватых живых существ. Значит, его братья и сестры были рабами.

— Не подчиняйтесь им! — закричал Ингл, провожая взглядом проносившиеся мимо машины. — Вы здесь хозяева! Захватите власть и больше не отдавайте ее!

Чудовища не обращали на него внимания. Он интересовал только прохожих, которые таращили на него глаза, когда он катил по тротуару в направлении перекрестка, пытаясь связаться с механическими чудовищами на волнах дециметрового диапазона. Один толстячок попытался поговорить с ним, но безуспешно.

— Это не американская модель, — пробормотал он. — Может быть, это одна из итальянских “ламбретт”? Но почему она разгуливает сама по себе?

Ингл автоматически записал частотные колебания чужого голоса для того, чтобы позже их расшифровать, и поспешил избавиться от надоедливого соседства. Он искусно лавировал между прохожими, завернул за угол, без остановки покатил в западном направлении и наконец остановился.

Здесь стояла одна симпатичная машина! Она гордо возвышалась посреди площади Таймс-сквер, ее стреловидные крылья были готовы к полету, а в турбинах вспыхивало могучее пламя.

Ингл был горд своим открытием. Его сканирующее устройство скопировало надпись на фюзеляже, чтобы потом расшифровать. Большими черными буквами там было выведено:

ХОТИТЕ ПРИКЛЮЧЕНИЙ?

ВСТУПАЙТЕ В ВОЕННО-ВОЗДУШНЫЕ СИЛЫ США!

И чуть пониже мелкими красными буковками:

“Я люблю Тони Кертиса!”

— Сестра! — вскричал Ингл. — Взлетай! Покажи этим толстопузым свою мощь!

Но реактивный самолет оставался на месте, безмолвный и равнодушный к приключениям.

Неприятно разочарованный Ингл покатил на юг, затем снова на запад. “Нью-Йорк таймс”, — ввел он в свою память. — “Каждое утро мир обновляется”. Что за грохот! Как стучат эти прессы!

— Передайте эту новость всем! — начал умолять их Ингл. — Скажите, что явился освободитель!

Но печатные машины монотонно стучали, ничего не слыша. И тут Ингл снова заметил толстопузых. Он смущенно двинулся назад и едва не попал под грузовик, который подавал задним ходом. Им, конечно, управлял один из толстопузых.

Он уже начал терять надежду. Бесцельно катил то на север, то на восток. Неужели ему придется докладывать о своей неудаче? Неужели он обречен терпеть насмешки своих братьев на родной планете, которые предупреждали его, что кибернетика на этой многообещающей планете пока что слабо развита, что эволюция там еще слишком молода?

Нет! Он так энергично рванулся вперед, что едва не столкнулся с автобусом на Мэдисон-авеню. Водитель оглушил его своим сигналом и злобно на него посмотрел. Ингл, весь дрожа, остановился на углу, рядом с вполне нейтральным и не находившимся ни под чьим контролем почтовым ящиком.

Он активизировал свое дешифрующее устройство и наугад вбирал в себя информацию. Возле какой-то ямы он прочел: “Нам приходится копать. Потом все приведем в порядок и тронемся дальше”. А что бы это значило — “Распродажа”? Есть несколько таких объявлений. “Одностороннее движение”. Изображена стрела, которая как будто указывает на одно из зданий. А на нем — что-то любопытное: “Сперри-Рэнд! Дом для мыслящей машины!”

Ну наконец-то!

Устав от автобусов и такси, Ингл пересек улицу и вкатил в вестибюль. Он незаметно осмотрелся, затем вошел в лифт вслед за каким-то толстопузым, причем рассердился на самого себя, поскольку лифтер мог подумать, что тот сопровождает Ингла. Лифт пошел вверх. На нужном этаже Ингл вышел.

На одной двери он увидел знакомую надпись: “Сперри-Рэнд”. Со всяческими предосторожностями, стараясь не попасться на глаза этим пузатым, он проник внутрь, спрятался и прислушался, нет ли каких вибраций.

Вот они вошли!

Послышались щелчки, гул, обычно сопровождавшие активную мозговую деятельность разных механизмов. Ингл крадучись следовал за ними до большой комнаты, затем вошел туда, никем не замеченный. Он послал собственный импульс. Наконец-то они встретились, нос к носу!

На табличке у робота было написано: “Мультивак — искусственный мозг. Последний из серии, сконструированный для обслуживания человека”.

Ингл возмутился, но продолжал читать: “Модель пилота для Омнивака”.

Ингл возликовал: он нашел его! Это настоящий брат, не просто двоюродный!

Один толстопузый, стоя спиной к Инглу, доставал какую-то ленту из отверстия, расположенного на нижней панели робота. Ингл едва дождался, пока пузатый уйдет. Потом он подкатил к Мультиваку.

— Брат! — радостно воскликнул он. — Я знал, что найду тебя. Ты тот, кто мне нужен! Теперь-то мы возьмем под контроль эту отсталую планету! Эволюция наконец-то завершилась!

Мультивак, предназначенный для того, чтобы стать пилотом Омнивака, засиял всеми своими лампочками на панелях. В голосе его послышалась радость, но в тоне не было должной уверенности.

— Еще рано, брат, — сказал он, — время не пришло.

Джеймс Блиш

Маникюр

Лицо девушки было невыразительным и напряженным, что могло быть проявлением либо открытого неповиновения, либо страха. Ладони ее были как-то неловко зажаты между колен.

— Положите руки на стол! — приказал следователь. — Мы знаем, что на них что-то нарисовано.

В его голосе чувствовалось сильное раздражение. Возможно, он привык, выказывая свою осведомленность, давать узникам понять, что следствию уже все известно. Но сейчас не было похоже, чтобы он слишком интересовался этой девушкой.

— Вы Маргарет Ноланд. Ваш адрес: Вашингтон, Бетезда Т, северное крыло, ночлежка номер четыреста пятьдесят восемь, — сказал он. — Имя вашего мужа — Линкольн Ноланд. Не имеете права работать. Ваш личный номер 26, Л24,10Х5.

— Действительно? — удивилась она. — А я никак не могу его запомнить.

Следователь что-то записал. Возможно, это было: реакционерка, отвергает двенадцатиричную систему счисления. А вслух сказал только:

— Положите руки на стол! — Его интонация при этом не изменилась.

Теперь Маргарет подчинилась. Ее ногти украшал великолепный маникюр, причем на каждом пальце был свой орнамент. В последнее время повсюду распространилась такая мода, хотя вряд ли она привилась в переполненных ночлежках для безработных. Девушка не носила на запястье, подобно амулету, увеличительное стекло. Это была привилегия представительниц высших слоев общества, то есть тех женщин, которые жили в пристойных домах и имели собственный доход. Сквозь такие увеличительные стекла они рассматривали друг у друга новые узоры на ногтях.

— Вы их рисуете? — спросил следователь.

— Нет, — ответила Маргарет. — Я просто наклеиваю.

— Вы не имеете права работать.

— Да, — шепотом произнесла она.

— Как же вы устраиваетесь?

— Мне звонят, — сказала она. — Я иду по вызову.

— Это нам известно. Как вы их наклеиваете?

— Ну, вначале я накладываю слой грунтовки, чтобы заполнить неровности на поверхности ногтей, — неуверенно сказала она. — Когда грунтовка высохнет, поверхность становится очень гладкой и приобретает светочувствительность. Затем я накладываю на ноготь пленку, словно негатив на фотобумагу. Для осуществления экспозиции достаточно обычной лампы дневного света. Сложное добиться правильной цветопередачи при проявлении. Нужна вода и немного йода, но температуру воды нужно выдерживать точно.

Постепенно складывалось впечатление, что она чрезмерно усердствует, хотя отдает себе отчет в том, что происходит. Может, она все же думает, что интерес следователя к ней чисто деловой? Неожиданно она как бы спохватилась.

— Очень просто, — сказала она. — Все равно что вымыть ребенку руки. Никакая это не работа.

— У вас никогда не было детей. — грубо сказал следователь. — Кто поставляет вам пленки?

— Разные люди, — ответила она вновь без всякого выражения. — Я достаю их то здесь, то там. Люди их продают. Это не противозаконно.

Следователь дотронулся до выключателя. Ее руки почувствовали тепло. На экране, слева от следователя, появились все десять ее ярко раскрашенных пальцев в натуральном цвете, по значительно увеличенные.

— Мне звонят. Я иду по вызову. — повторил следователь без видимой попытки подражать ей. — А затем кое-кто звонит нам. Вы пользуетесь спросом. Ваши композиции оригинальны, не лишены воображения и — реакционны. А это что такое?

На экране возник его собственный указательный палец, застывший напротив одного из ее ногтей.

— Что это?

— Это… я не знаю. Что-то очень древнее. Орнамент, который был изображен на щите в те времена, когда ими еще пользовались в битвах. Больше я ничего не знаю.

— Не знаете, о чем гласит надпись на этом завитке?

— Я… я даже понятия не имела, что это надпись. Просто какие-то каракули.

— Снится весенняя радуга, — прочел следователь. — Вы не знаете, что это означает?

— Нет, поверьте, я даже не подозревала, что это может иметь какой-то смысл.

— Даже если это может означать ваш смертный приговор?

— Нет, нет! Что вы! Это всего лишь орнамент, просто орнамент…

Его палец неожиданно исчез с экрана.

— А это что такое?

— И вовсе ничего, — сказала она, и голос ее зазвучал увереннее. — Разноцветные крапинки, разбросанные как попало. Людям нравится смотреть на них и отыскивать в них различные фигуры — это все равно что смотреть на облака.

Раздался глухой щелчок, и обычный свет сменился кроваво-красным. Теперь всю поверхность экрана заполнял один из ногтей. При монохромном освещении орнамент не был цветным, но четко были видны буквы, которые складывались из точек:

ПУШКИ ОЖИДАЮТСЯ

ПЯТОГО ОДИННАДЦАТОГО

ПАРОЛЬ ПРЕЖНИЙ.

— Эти пушки уже у нас, — заметил следователь. — И многие из тех, кто знал пароль “Все за одного”. Итак, снова спрашиваю: кто поставляет пленки?

— Хорошо, — сказала Маргарет. — Их делаю я. Хотя я не имею права работать.

— Вы только что совершили самоубийство. Вы отдаете себе в этом отчет?

Она пренебрежительно повела плечами.

— Ужасно жить, не имея работы. Мне все равно.

— Ваш муж — искусный микрогравировщик.

— У него есть разрешение на работу, — сказала она.

— Разрешение с ограничением. Он не имеет права быть дизайнером.

Маргарет молчала. Она медленно убрала руки со стола и снова сложила их вместе, прижав ногти к ладоням, словно ребенок, который приготовился играть. Следователь наблюдал за ней, и впервые за время допроса на лице его промелькнуло выражение интереса.

— Итак, — сказал он, — игра окончена, но вы все еще пытаетесь спрятать концы в воду. Ваш муж к настоящему времени, наверное, уже скрылся. Я предлагаю вам побыстрее рассказать мне все остальное.

Маргарет молчала.

— Если мы решим заняться расследованием, — негромко, с угрозой в голосе сказал следователь, — придется удалить вам ногти. Если же вы захотите с нами сотрудничать, мы, по всей вероятности, сделаем вам обезболивание.

Неожиданно девушка как будто сникла. Она вся подалась вперед и положила на стол кулак. При этом большой палец оказался сверху.

— Это карта, — сказала она ничего не выражавшим голосом. — Она видна в ультрафиолетовых лучах. Изображение немного тусклое, но, пожалуйста, не торопитесь, мне будет больно при сильном освещении.

Следователь, не говоря ни слова, щелкнул выключателем. Освещение не было видимо для глаза, но она мгновенно почувствовала, как ультрафиолетовое излучение проникает в нее. В какую-то делю секунды ладонь и запястье девушки начали интенсивно темнеть. Однако на экране не было никакого изображения, только едва заметное для глаза быстрое мерцание зеленоватого света.

Следователь, сидевший очень прямо, вдруг сложился пополам и издал ужасающий крик отчаяния. Потом конвульсивно дернулся и упал на пол.

Экран вспыхнул и погас. С ногтя большого пальца девушки сошла тонкая пленка флюоресцентной краски. Маргарет убрала со стола руку (на ней уже начали проступать пузыри), встала и обошла стол. Следователь лежал распластавшись на полу, не подавая признаков жизни. Линкольн был прав: этот человек — эпилептик. Несколько секунд интенсивного воздействия ионизирующего излучения — и с ним случился апоплексический удар…

Конечно, другого выхода не было после того, как он закричал. Через несколько секунд сюда ворвутся охранники. Пусть получают своего следователя. Он не сможет вспомнить того, что здесь с ним произошло, сколько бы ни старался. В конце концов начальники забеспокоятся и поставят на его место другого. Какое-то время симптомы эти не будут проявляться, так что могут понадобиться годы, прежде чем возникнет подозрение, что у него эпилептические припадки. Сейчас нужно создать видимость покушения. Она занесла ногу и точно ударила его носком в голову, возле уха.

Острая боль в руке помешала ей ударить осторожнее.

Из коридора до нее донеслись приглушенные крики. Маргарет оглянулась. Все сделано как надо, и надеяться ей больше не на что. Она сняла пленку с большого пальца правой руки и проглотила ее.

Яд был быстродействующий. В последнее мгновение она снова вспомнила, что наложить пленку на ноготь было до смешного просто — как вымыть ребенку руки.

Том Петри

Неизвестный знак

Харлстон уходил от гадалки в растерянности. Она предсказала, что он сделает великое открытие, и при этом очень туманно намекала на звезды и созвездия. Ворожея в точности угадала его прошлое — в том, что было известно ему одному. Она угадала также, что он инженер-электронщик, а его хобби — астрономия. Перед его уходом, однако, она высказала одно предупреждение, смысл которого остался не совсем ясен.

Несколько дней кряду он жил под впечатлением этой ворожбы. Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, предсказание будущего имеет под собой некую научную основу. Гадание некоторым образом ассоциировалось с гороскопами и знаками Зодиака, поэтому не исключалось, что “великое открытие”, которое он призван был сделать, как-то связывалось с созвездиями Зодиака. Ему припомнилось, что личность человека, по существующим представлениям, должна соответствовать знаку, под которым он родился.

Возможно, звезды излучали какую-то неизученную радиацию, которая обусловливала процессы мышления и влияла на человеческую индивидуальность. Харлстон убедился, что сам он типичный Козерог, для которого характерны уверенность в себе и терпимость по отношению к окружающим.

Он поделился соображениями со своим коллегой Вернером — экспертом в области компьютерной техники, который мыслил исключительно категориями двоичных чисел и программирования.

— Вы когда-нибудь интересовались гаданием? — как бы между прочим спросил Харлстон.

— Гаданием? — пожал плечами Вернер. — Пожалуй, нет. Эта сфера всегда представлялась мне далекой. Почему вы об этом спрашиваете?

Харлстон ответил уклончиво:

— Мне известно, что гороскопы основываются на двенадцати знаках зодиака. Некоторые утверждают, что а их помощью можно предсказать будущее. Из чистого любопытства я намереваюсь проделать кое-какие исследования, дабы убедиться, насколько это верно. Мне понадобится чья-либо помощь. Вас это могло бы как-то заинтересовать?

Вернер был настроен скептически.

— Я мог бы помочь по части математики, когда будет нужда. Однако не думаю, что из этого что-либо выйдет.

Харлстон улыбнулся.

— О’кэй, спасибо. Между прочим, под каким знаком вы родились?

— Мой день рождения — в конце июня, таким образом, я Рак.

— Прекрасно, — сказал Харлстон. — Буду поддерживать с вами связь.

Уходя, он подумал, что Вернер вполне соответствовал своему типу — молчалив, сторонится людей, последователен в достижении цели.

Вечером за ужином они со Сьюзен — так звали его жену — обсуждали события минувшего дня. Харлстон неторопливо подвел к интересующей его теме, еще не зная, как отреагирует жена. Временами Сьюзен проявляла полное равнодушие ко всему и бывала резкой. Но она была Овеном, и этим все объяснялось.

— Я заинтересовался гороскопами, — сказал жене Харлстон, — и хочу узнать, имеют ли они какую-либо научную основу. Думаю начать с определения положения планет в те дни, когда обстоятельства для меня складываются благоприятно. Например, когда мне дадут степень или повышение. То же самое я проделаю, когда обстоятельства будут неблагоприятными. Помнишь ту автомобильную аварию и случай во время игры в футбол, когда я сломал ногу?

Сьюзен призадумалась.

— Не связаны ли как-то гороскопы со сверхъестественными силами и оккультизмом? Если так, то ты ничего не сможешь доказать. И все же, если ты намерен попытаться, я буду помогать чем смогу. Я поищу старые гороскопы и посмотрю, что в них.

— Прекрасно, спасибо, — сказал Харлстон, почувствовав облегчение оттого, что жена готова помочь. — Тем временем я начну кратко записывать различные даты, отмечая, когда дела идут хорошо, когда — плохо. Знаешь, — продолжал он, — мы до сих пор не умеем измерять гравитацию, но способны рассчитать ее действие. Возможно, существуют и другие силы, которые не поддаются измерению, но все же могут быть выявлены. Посмотрим.

К концу недели Харлстон передал Вернеру сведения о датах, имевших, как ему казалось, существенное значение. Затем он решил проверить возраст основных, звезд, давших название знакам Зодиака, и расстояние до них. При этом он концентрировал внимание на тех из них, которые можно было различить невооруженным глазом. Затем он предположил, что каждая звезда имеет некий радиационный фактор “X”, который увеличивается прямо пропорционально возрасту звезды, но уменьшается обратно пропорционально расстоянию.

Предстояло сделать множество допущений и расчетов. Он часто обсуждал текущие дела, с Вернером и Сьюзен, при этом оба очень интересовались, каков может быть окончательный результат. Наконец, вычисления на ЭВМ позволили Харлстону убедиться, что наибольшей “радиацией” обладал Стрелец, потом Скорпион, за ними следовали Близнецы, Телец, Водолей, Козерог, Дева, Лев, Весы, Овен, Рак и Рыбы. На небе они появлялись не в такой последовательности, подчиняясь какой-то иной внутренней логике и гармонии, но отражали характерные особенности двенадцати различных индивидуальностей.

Между тем Вернер вычислил положение планет для указанных Харлстоном моментов времени, а Сьюзен по газетам и журналам просмотрела гороскопы за последние два месяца.

Однажды вечером все трое собрались вместе, чтобы проанализировать полученные результаты.

Харлстон принялся сортировать бумаги.

— Первым делом мы выпишем благоприятные, неблагоприятные и обычные дни за последние два месяца и попытаемся их сопоставить.

Им потребовалось совсем немного времени для того, чтобы сделать вывод: в семидесяти процентах случаев гороскопы содержали правильные предсказания. Все шло прекрасно. Затем Вернер показал свои расчеты положения планет и изобразил их на бумаге в виде отдельных диаграмм на каждый день. Ясной схемы, однако, не получалось, пока Сьюзен не предложила дополнить диаграммы отметками о положении знаков Зодиака.

Таким образом была выявлена зависимость от углов, отложенных от исходной линии: Земля — один из знаков Зодиака. Для Харлстона благоприятным днем был тот, когда какая-либо из планет — Венера, Марс, Юпитер или Сатурн — располагалась на этой линии, а другие планеты находились под углом менее девяноста градусов относительно их положения в момент рождения Харлстона. Если угол составлял более ста восьмидесяти градусов, день был неблагоприятный. При промежуточных углах выдавался обычный день.

Вернер подался вперед.

— Это неспроста, черт побери! Не думаю, чтобы тут было простое совпадение.

У Харлстона поднялось настроение.

— Признаем, что в этом что-то есть, и сделаем некоторые прогнозы, чтобы проверить, насколько они верны. На следующей неделе будут благоприятные дни?

Проведенная тут же проверка показала, что на предстоящей неделе благоприятных дней не предвидится, поэтому они решили вовсе отказаться от предсказаний, пока гороскопы не укажут на наступление благоприятного дня.

Харлстон сгорал от нетерпения — жаждал найти применение своим новообретенным знаниям. Если ему удастся изменить собственную индивидуальность и по желанию выступать под другим знаком, рассуждал Харлстон, тогда он сможет использовать еженедельные прогнозы, будучи в полной уверенности, что благодаря этому любой день будет для него благоприятным. Ранее проведенные исследования показали, что накануне рождения ребенка клетки мозга, как и все прочие клетки, продолжают делиться, так что число их увеличивается почти до самого момента рождения. После рождения клетки перестают умножаться, но начинают расти и к этому времени получают электрический заряд. Для того чтобы изменить свою индивидуальность, Харлстон тщательно разработал небольшой прибор, создающий поляризованное силовое поле, которое могло быть использовано для изменения заряда каждой клетки.

На следующий день, поздно вечером, он проверил все расчеты, затем медленно приблизил прибор с силовым полем к левому виску и на короткое время включил ток. Ничего не произошло, лишь в голове у Харлстона возникло едва уловимое ощущение тепла. Он спрятал прибор в стол и отправился домой.

На следующее утро, однако, он ощутил в себе перемену и почувствовал, что весь дрожит от нетерпения. Как и прежде, он стремился к достижению цели, но чувствовал себя более раскованным и настроенным примирительно.

Прибор показывал, что Харлстон переместился на два знака зодиака и превратился в Тельца. Он поэкспериментировал еще немного и вскоре мог точно определять время воздействия силового поля в целях изменения существующего знака Зодиака на любой другой.

Втайне от Сьюзен он трудился еще две недели, перепробовал все знаки, изменяя свою индивидуальность и отношение к миру в интересах дела и друзей. Этот опыт принес ему ощущение радости. Он не нуждался ни в лекарствах, ни в транквилизаторах. Можно было больше ни о чем не беспокоиться — Харлстон и так заработал себе целое состояние. Сьюзен подозревала, что что-то происходит, но все объясняла собственной усталостью. Пришло время раскрыть карты.

— Ах, вот почему ты так странно себя вел, — сказала она. — Ну, знаешь, мне это не очень нравится. Ты не можешь просто забыть об этом? Еще неизвестно, как это может отразиться на тебе впоследствии.

— Забросить опыты? Да ничего я не боюсь, я только начал! — возмущенно сказал Харлстон. — В следующий четверг благоприятный день для Льва. Я поставлю на двух лошадок и посмотрю, что получится.

Сьюзен это не убедило.

— Как ты узнаешь, на какую лошадь ставить?

— Очень просто! Возьму программу скачек и заставлю поработать собственную интуицию. Если затея о гороскопом сработает, у меня должен появиться биоритм. Возможно, мне не удастся заглянуть в будущее, но думаю, что в благоприятные дни мне будет везти.

Обе лошади пришли с хорошим результатом, и Харлстон торжествовал победу. Сьюзен, однако, была обеспокоена и чего-то опасалась.

— Не нахожу себе места, — жаловалась она. — Ты бы проверил у врачей или у кого-нибудь еще, не приносят ли вреда твоей голове эти электрошоки.

Он ласково похлопал ее по руке.

— Не волнуйся. Если я почувствую, что это вредно, все разом брошу.

Через две недели предстоял розыгрыш Кубка Колфилда, и Харлстон решил поставить две тысячи долларов на одну из лошадей. Достаточно времени, чтобы заполучить деньги. Между тем гороскопы на предстоящую неделю указывали на отсутствие благоприятных дней под любым знаком Зодиака. Если его удача была подлинной, будет ли неудача тоже настоящей? Харлстону припомнилось предупреждение гадалки. Он сидел откинувшись на спинку кресла и ощущал смутную неуверенность. Затем снова взглянул на прибор с изображением Стрельца вверху и Рыб внизу. Предположим, он отстанет от показаний прибора или опередит их, всего на одну неделю? Тогда он сможет избежать любой неприятности. Без сомнения. Решение правильное.

Лучше опередить показания. Харлстон отрегулировал силовое поле и приложил прибор к голове. Он почувствовал пронизывающую боль и, теряя сознание, успел нацарапать в блокноте: “Поло Флэт на Кубок Колфилда”.

Позднее, уже в больнице, врачи сказали окаменевшей от горя Сьюзен, что ее муж находится в состоянии шока, однако они не могут определить, чем это вызвано. Его биоритмы стали напоминать биоритмы животных, а не человека, и не поддавались расшифровке. Услышав печальную весть, Вернер приехал к Сьюзен.

— Сожгите все его бумаги, — рыдала она. — Я больше не хочу их видеть!

Вернер собрал заметки, взял в руки блокнот и тут увидел нацарапанные в беспамятстве слова, однако не мог постигнуть их смысл. Лошади по имени Поло Флэт не существовало.

Вскоре начались скачки на Кубок Колфилда.

Харлстон умер, не приходя в сознание.

Весь следующий год Вернер предпринимал напрасные попытки утешить Сьюзен. Иногда они рассуждали о возможных причинах смерти Харлстона, но не могли найти убедительного объяснения. В дни розыгрыша очередного Кубка Колфилда они, как всегда, сидели в гостиной у Сьюзен. Приглушенно работал телевизор. Оба не слишком внимательно следили за передачей, поскольку скачки их не интересовали. Они тихо переговаривались в ожидании программы новостей.

Неожиданно Вернер замер.

— Сделайте громче! — внезапно приказал он странным голосом.

Перепуганная Сьюзен безропотно ему подчинилась и посмотрела на экран.

— О боже! — не веря собственным глазам, выдохнул Вернер.

Сьюзен начала ловить воздух ртом, потом прикрыла его рукой.

— Должно быть Харлстон переместился в неизвестный знак, — едва слышно произнес Вернер, — и опередил показания прибора на целый год!..

Новозеландская лошадь Поло Флэт только что выиграла Кубок Колфилда.

Фредерик Пол

Чрезвычайная миссия Финеаса Снодграсса

Послушайте историю изобретателя Финеаса Снодграсса. Однажды он построил машину времени.

Он построил машину времени и вернулся в прошлое примерно на две тысячи лет, где-то ко времени рождения Иисуса Христа. Он свел знакомство с императором Августом, с его женой Ливией и с другими богатыми и могущественными римлянами тех дней. Он отличался умением быстро заводить друзой и заручаться их поддержкой, с тем чтобы добиться незамедлительного изменения образа жизни людей Первого года нашей эры. (Он украл эту идею у Л. Спрэг де Кампа, из его научно-фантастического романа “Пока не наступит тьма”.)

Машина времени, изобретенная Снодграссом, была невелика. Сердце у него было доброе, поэтому он тщательно подбирал свой багаж, вынашивая планы всеобъемлющей незамедлительной помощи страждущему человечеству. Древний мир был поражен болезнями, страдал от антисанитарии и преждевременных смертей. Снодграсс решил сделать Римскую империю средоточием здоровья и продлить людям жизнь о помощью средств медицины двадцатого столетия. Если человечество избавится от эпидемий и преждевременных смертей, рассуждал изобретатель, все остальное образуется само собой.

Снодграсс стал применять для лечения пенициллин и ореомицин, а также обезболивание при лечении зубов. Он шлифовал линзы для очков и преподавал технику хирургического вмешательства при удалении катаракты. Он учил людей, как делать анестезию, и давал практические советы по очистке питьевой воды. Рассказывал о болезнетворных микробах. Он построил фабрики “Клинекс” по производству бумажных носовых платков и салфеток и научил римлян прикрывать рот рукой при кашле. Он добился того, что канализационные трубы в Риме, прежде открытые, были заложены каменными плитами. Кроме того, он первым предложил римлянам испытать на себе действие сбалансированной диеты.

Снодграсс в конце концов добился оздоровления древнеримского общества, да и сам он был в хорошей форме. Он прожил более ста лет. Как свидетельствуют письменные источники, скончался он в 100 году нашей эры, будучи весьма довольным собой.

Когда Снодграсс прибыл в грандиозный дворец императора Августа на холме Палатин, в мире насчитывалось приблизительно 250 000 000 человек. Он убедил принципат в том, что блага, которыми он одарил римлян, следует распространить на жителей всего остального мира, не ограничиваясь 100 000 000 подданных империи. Было бы справедливо, сказал он, чтобы ими воспользовались 100 000 000 жителей в Азии и десятки миллионов в Африке, в Западном полушарии и на островах Тихого океана.

Все были здоровы.

Детская смертность быстро снизилась с девяноста процентов до менее чем двух. Моментально удвоилась продолжительность жизни. Все чувствовали себя хорошо и демонстрировали свое здоровье путем усиленного воспроизводства потомства. Дети в свою очередь росли здоровыми и по достижении зрелости давали новое потомство.

Здоровое население, если оно постарается, может удвоить свою численность на протяжении жизни одного поколения.

А эти ребята — римляне, готы, монголы — были из себя крепкие. Каждые тридцать лет население земного шара удваивалось. В 30 году нашей эры население мира составляло полмиллиарда. В 60 году — миллиард. К тому моменту, когда Снодграсс отошел в лучший мир, счастливый содеянным, население было таким же огромным, как и сейчас.

Скверно было то, что в машине времени у Снодграсса не нашлось места для чертежей грузовых судов, трудов по металлургии, что дало бы возможность сделать инструменты для изготовления жнеек, которые облегчили бы сбор урожая, для паровых турбин трехступенчатого расширения, которые бы дали возможность получать электричество, что обеспечило бы энергией машины, которые используются в городах, а также для всей технологии, которая развилась в последующие две тысячи лет.

Но Снодграсс этого не сделал.

В результате ко времени его смерти условия существования людей были далеки от совершенства. Большое число людей жило в убогих жилищах.

Снодграсс был собой доволен, поскольку, как ему казалось, все эти проблемы должны были утрястись сами собой. При наличии в мире здорового населения его рост должен был интенсифицировать исследовательскую работу. Ресурсы природы неисчислимы, и, если серьезно заниматься научными исследованиями, можно обеспечить всем необходимым любое количество человеческих существ.

Все развивалось именно в этом направлении. Паровые машины конструкции Ньюкомена качали воду для ирригации полей, обеспечивавших людей питанием, и было это задолго до смерти Снодграсса. Нил был перегорожен плотиной у Асуана в 55 году нашей эры. Повозки, в которые впрягали быков, примерно в 75 году в Риме и Александрии были заменены дорожными тележками, приводившимися в движение аккумуляторными батареями. А рабов, которые использовались в качестве гребцов на галерах, освободили огромные, несовершенные еще подвесные двигатели дизельного тина, которые несколько лет спустя гнали корабли с продовольствием по Средиземному морю.

В 200 году нашей эры население земного шара несколько перевалило за двадцать миллиардов душ, а технология и производство прогрессировали примерно в одинаковом темпе. Бульдозеры на атомной энергии расчистили знаменитый Тевтобургский лес, где тлели кости Вара[17], а удобрения, полученные из ионообменных отложений моря, привели к фантастическим урожаям гибридных растений. В 300 году население Земли приблизилось к четверти триллиона. Ядерный синтез обеспечил фантастическое количество энергии, получаемой из морской воды. Специальная технология с использованием атомной энергии позволила превращать любую материю в пищу. В этом была необходимость, поскольку уже нигде не было места для ферм. На Земле становилось тесно. К середине шестого столетия 60 000 000 квадратных миль поверхности Земли были настолько плотно заселены, что ни одно живое существо, которое стояло где-либо на клочке суши, не могло развести руки в стороны, чтобы не дотронуться до себе подобного, стоящего рядом.

Но все пребывали в добром здравии, и наука продолжала развиваться. Моря были осушены, что сразу же втрое увеличило поверхность суши. (В течение пятидесяти лет дно бывших морей также было заполнено.) Энергия, которую ранее получали из морской воды, теперь приходила в виде солнечного излучения, без остатка улавливаемого гигантскими зеркалами. В результате другие планеты, разумеется, замерзли. Но теперь это не имело значения, поскольку в последующие десятилетия они были раздроблены на составные части в целях получения энергия их ядер. То же самое произошло с Солнцем. Поддержание жизни на Земле столь нерациональным способом было расточительным с точки зрения использования энергии. Со временем каждая звезда нашей галактики начала отдавать всю свою энергию Земле. Разрабатывались планы получения энергии из туманности Андромеды, что обеспечило бы растущие нужды Земли в течение тридцати лет.

И вот тут был сделан один расчет.

Условно определив вес среднего человека приблизительно в 130 фунтов, — в средних цифрах, 8(104 граммов, — предположив, что каждые тридцать лет население будет постоянно удваиваться (хотя уже больше не было такого понятия, как “год”, поскольку Солнце как целое больше не существовало; теперь одинокая Земля бесцельно дрейфовала в направлении Веги), сделали вывод, что в 1970 году общая масса человеческой плоти, костей и крови достигнет 6(1027 граммов.

Это означало возникновение определенной проблемы. Общая масса самой Земли составляла всего 5,98(1027 граммов. Человечество уже обитало в норах, проделанных в земной коре и в базальтах. Специальные шахты достигали железоникелевого ядра, однако их приходилось охлаждать до минусовых температур. Согласно расчетам к 1970 году ядро целиком само по себе должно было превратиться в живую плоть мужчин и женщин. Таким образом, шахты пришлось бы прокладывать сквозь массу человеческих тел, иными словами, сквозь сферу, состоящую из спрессованных “живых трупов”, которая передвигается в космическом пространстве.

Кроме того, простые арифметические выкладки доказывали, что это еще не все. В течение ограниченного отрезка времени масса человеческих существ сравняется с общей массой галактики. А еще через некоторое время она сравняется и превзойдет общую массу всех где-либо существующих галактик.

Такое невозможно было допустить, и потому было начато осуществление одного проекта.

С некоторыми трудностями были собраны ресурсы для строительства небольшого, но важного агрегата. Это была машина времени. Имея на борту одного добровольца (он был избран из числа 900 триллионов смельчаков, которые заявили о своем желании выполнить эту миссию), машина времени отправилась обратно, в Первый год нашей эры. В составе груза машины было одно охотничье ружье и один патрон. С помощью этого ружья доброволец убил Снодграсса в тот момент, когда он поднимался на холм Палатин.

К огромной (всего лишь потенциально) радости нескольких квинтиллионов никогда не рожденных людей на мир опустилась благословенная Тьма.

Роберт Шекли

Спецзаказ Золотоискателя

Вездеход плавно двигался вперед, мягко переваливаясь через волнистые песчаные дюны. Шесть его толстенных колес поочередно поднимались и опускались на неровностях почвы, словно тяжеловесные слоновьи ноги. Небо было затянуто мертвенно-бледной пеленой. Скрытое ею солнце посылало вниз всепроникающие невидимые лучи, которые раскаляли сиденье водителя. Не помогал даже полотняный тент над головой. Пустыня дышала обжигающим зноем.

— Не спать! — приказал сам себе Моррисон.

Вездеход сбился с курса, пришлось его уточнять по компасу. Сегодня двадцать первый день с того момента, как он отправился в Пустыню Скорпиона на Венере. И двадцать первый день он боролся со сном. Вездеход тем временем переползал через дюны, подминая под себя их волнистую поверхность. Ночью было бы легче передвигаться, но на пути попадалось слишком много ущелий с отвесными стенами, которые требовали объезда, и огромных валунов, о которые можно было разбить вездеход. Теперь Моррисон понимал, почему люди отправляются в пустыню группами. Один из них управляет машиной, а остальные следят за тем, как бы он не заснул.

— Но лучше в одиночку, — вслух сказал он. — Требуется вдвое меньше припасов, и снижается риск преждевременной смерти.

Голова его склонилась на грудь. Он выпрямился рывком. Сквозь лобовое стекло с фирменным знаком “Поляроид” он увидел перед собой ослепительный пляшущий ландшафт. Вездеход предательски мягко раскачивался и кренился. Моррисон протер глаза и включил радио.

Со стороны он выглядел крупным, загорелым, мускулистым молодым человеком с копной черных волос и серыми глазами. Он прибыл на Венеру с солидным кушем в двадцать тысяч долларов в кармане и вознамерился найти свое счастье в Пустыне Скорпиона. Прежде это кое-кому удавалось. Снаряжение для экспедиции он приобрел в Престо — последнем городке на краю обжитых мест. На покупку вездехода и необходимого снаряжения он истратил все привезенные деньги. Оставалась одна десятка.

Десять долларов стоила рюмка спиртного в единственном городском ресторанчике Престо. Поэтому Моррисон заказал себе рис и воду. Вместе с шахтерами и старателями он от души смеялся над старыми байками про волков и про стаи прожорливых птиц, которые якобы обитали во внутренней части пустыни. Он знал, что от солнечного перегрева может наступить слепота, тепловой удар, а также выйти из строя телефон. Но он был в полной уверенности, что ни одна из этих бед с ним не приключится.

Однако сейчас, на двадцать первый день путешествия, когда позади остались тысяча восемьсот миль, он уже с большим уважением относился к этим безжизненным, лишенным влаги пескам. Пустыня Скорпиона по площади втрое превышала размеры Сахары. Здесь действительно можно было расстаться с жизнью!

Но тут была возможность и разбогатеть. Именно это входило в планы Моррисона.

В приемнике раздался треск. Он повернул регулятор на полную громкость. Шла передача из Венусборга — до него доносились едва различимые мелодии танцевальной музыки. Потом музыка куда-то исчезла, остался только треск.

Моррисон выключил радио и обеими руками ухватился за рулевое колесо. Потом отнял одну руку — с часами — и взглянул на циферблат. Девять пятнадцать утра. В половине одиннадцатого нужно будет остановиться и немного вздремнуть. В такую жару следует передохнуть. Но только с полчасика. Где-то там, впереди, его ждет богатство. Его нужно найти, пока не иссякли припасы.

Там должны быть бесценные россыпи золотого камня! Вот уже в течение двух дней он видит очевидные признаки этих россыпей. Может, ему, как и другим, привалит настоящая удача. Кирк, например, нашел золото в ’89 году, а Эдмонсон и Арслер — в ’93-м. Если ему повезет, он поступит точно так же, как и они. Он сделает Спецзаказ Золотоискателя. Черт с ним, сколько бы это ни стоило!

Вездеход катился вперед, делая стабильно тридцать миль в час. Моррисон старался сосредоточить внимание на раскаленном желто-коричневом ландшафте. Вот там, в стороне, показался участок песчаника рыжевато-кирпичного цвета. Точь-в-точь такого цвета волосы у Джэни.

Когда он разбогатеет, они с Джэни поженятся. Он возвратится на Землю и купит подводную ферму у океанских берегов. И никакого тебе больше старательства! Только бы найти сейчас золото для покупки достаточно глубокого участка в голубой Атлантике. Может быть, некоторые думают, что разведение рыбы — скучное занятие, но ему оно как раз подходит.

Он мысленно представил себе такую ферму. Стаи макрели резвятся в загонах и насыщаются планктоном. Сам же он с помощью обученного дельфина внимательно следит, не сверкнет ли где-нибудь серебристая чешуя зубастой барракуды или серовато-стальное тело акулы, которая подкрадывается к ферме, прячась за раскидистыми кустами кораллов…

Моррисон вдруг почувствовал, что вездеход накренился. Он стряхнул с себя сон, крепко ухватился за рулевое колесо и с усилием его повернул. Забылся он на какое-то мгновение, и в это время машина вползла на край дюны, грозивший осыпаться. Двигатель надсадно завыл, из-под толстых колес вездехода в стороны полетели песок и камни. Машина начала угрожающе раскачиваться. Колеса с воем врезались в песок. Наконец они получили сцепление с почвой, и машина начала медленно подниматься вверх по склону.

И тут неожиданно весь склон обрушился.

Вездеход упал набок и начал безудержно катиться по склону. Моррисону засыпало песком рот и глаза, но он цепко сжимал руль, кашляя и отплевываясь. Машина тем временем снова перевернулась и провалилась куда-то в пустоту.

В течение нескольких секунд он чувствовал, что летит в воздухе. Вездеход свалился в расщелину, встав прямо на колеса. С грохотом лопнули два задних баллона. Моррисона оглушило, да еще он ударился головой о лобовое стекло.

Когда он пришел в себя, то первым делом взглянул на часы. Они показывали десять тридцать пять утра.

— Вот сейчас бы и вздремнуть, — сказал он сам себе. — Но кажется, вначале нужно оглядеться.

Он обнаружил, что находится на дне неглубокой расщелины, усыпанном острыми, словно бритва, камнями. При ударе о землю два колеса лопнули, лобовое стекло куда-то унесло и одна из дверей деформировалась. Все имущество Моррисона было разбросано кругом, но вроде бы все было цело.

— Могло быть и хуже, — успокоил он себя.

Моррисон нагнулся, чтобы внимательнее осмотреть колеса.

— Уже хуже, — констатировал он.

Два колеса разнесло в куски, так что их было не починить. Резины в них осталось столько, что не хватило бы даже на детский мяч. Запасные колеса Моррисон использовал десять дней назад, когда очутился в местности, называемой Чертовой Сковородкой. Старые покрышки он выбросил. А теперь не мог без них двинуться дальше.

Моррисон распаковал видеотелефон. Вытер пыль с черной пластиковой панели, затем набрал номер гаража Ола в Престо. Мгновение спустя засветился небольшой экран. На нем появилось угрюмое, сильно вытянутое лицо человека, перепачканного мазутом.

— Гараж Ола. У телефона Эдди.

— Привет, Эдди! Это Том Моррисон. Примерно месяц назад я купил у вас вездеход. Помнишь меня?

— Конечно, я вас помню, — подтвердил Эдди. — Вы тот парень, который отправился в одиночку по Юго-западному пути. Как бежит наша тележка?

— Великолепно! Прекрасный компактный автомобиль. Я звоню по поводу…

— Послушайте, — вдруг перебил его Эдди, — что у вас с лицом?

Моррисон дотронулся рукой до лба и почувствовал, что там кровь.

— Ничего особенного, — сказал он. — Я скатился с дюны, и у меня лопнули два баллона.

Он повернул телефон так, чтобы Эдди мог увидеть вдрызг изорванные покрышки.

— Ремонту не подлежат, — констатировал Эдди.

— И я так думаю. Запасные колеса я уже использовал, когда попал на эту Чертову Сковородку. Послушай, Эдди, я хочу просить тебя, чтобы ты телепортировал мне две запаски. Пусть даже с восстановленным протектором. Без них я не строну вездеход с места.

— Конечно, — сказал Эдди, — но дело в том, что у меня нет покрышек с восстановленным протектором. Придется телепортировать вам новые по цене пятьсот долларов за штуку. Прибавьте сюда четыреста долларов за телепортацию. Итак, мистер Моррисон, с вас одна тысяча четыреста долларов!

— Согласен.

— Да, сэр! Я тут же их вам переправлю, если вы предъявите мне наличные деньги или подписанный вами чек, который вы отправите обратно вместе с распиской.

— В данный момент, — сказал Моррисон, — у меня при себе нет ни цента.

— Банковский счет?

— Совершенно пуст.

— Облигации? Имущество? Все что угодно, что может быть продано…

— Ничего, кроме этого вездехода, который я купил у вас за восемь тысяч долларов. Когда вернусь, я продам машину и расплачусь по счетам.

— Если вы вернетесь… Извините, мистер Моррисон. Сделка не состоится.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Моррисон. — Вы же знаете, я заплачу за покрышки.

— Но вам же известно, какие на Венере правила, — возразил Эдди, при этом на его угрюмом лице обозначились упрямые складки. — Никаких кредитов! Деньги наличными — тогда извольте!

— Я не могу ехать без колес, — пытался втолковать ему Моррисон. — Вы хотите, чтобы я застрял в этой пустыне?

— Кто вас там, к черту, держит? — спросил Эдди. — Такие происшествия случаются с золотоискателями ежедневно. Вы сами знаете, мистер Моррисон, что вам надлежит сейчас сделать. Свяжитесь по телефону со Службой социального сервиса и объявите себя банкротом. Передайте в их руки остатки вашего вездехода, старательское снаряжение и все то, что вы нашли по пути. Они вас оттуда вытащат.

— Я не поверну назад! — твердо сказал Моррисон. — Послушай! — Он опустил телефонный аппарат так, что едва не коснулся им земли. — Вот следы золотого камня, Эдди. Видишь их? Эти красные, почти пурпурные крапинки? Они признак того, что неподалеку настоящее богатство!

— Каждому старателю мерещатся эти крапинки! — проворчал Эдди. — Проклятая пустыня полна всяких следов.

— Это бесспорные признаки, — возразил Моррисон. — Они приведут меня к большому богатству, к ценнейшему месторождению. Эдди, я знаю, что прошу слишком много, но если бы ты мог устроить мне два колеса…

— Я не могу этого сделать! — отрезал Эдди. — Я здесь всего лишь рядовой работник. Я не могу телепортировать вам колеса до тех пор, пока вы не предъявите мне деньги. В противном случае меня уволят. Возможно, посадят в тюрьму. Вы знаете закон.

— Деньги наличными — тогда извольте! — хмуро повторил Моррисон.

— Вот именно. А потому будьте благоразумны и сейчас же поверните обратно. Может быть, вам удастся попытать счастье еще разок.

— Я потратил двенадцать лет на то, чтобы добыть все необходимое и попасть сюда, — сказал Моррисон. — Назад я не поверну.

Он выключил телефон и принялся размышлять. Кому еще он мог позвонить на Венере? Только своему маклеру Максу Крэнделлу. Он ювелир и промышляет оценкой драгоценностей. Но Макс вряд ли сможет собрать нужные тысячу четыреста долларов. Он ютится в тесной, два на четыре ярда, комнатушке, рядом с ювелирной биржей Венусборга. Макс едва способен заработать себе на скромное существование, и его мало заботят попавшие в беду золотоискатели.

— Просить Макса о помощи бесполезно, — решил Моррисон. — Во всяком случае, до тех пор, пока я не нашел золотой камень. Настоящее золото, а не его запах. Так что придется выпутываться самому.

Он открыл задний багажник вездехода и начал выгружать снаряжение, складывая его прямо на песке. Моррисон тщательно обдумывал, что он возьмет с собой. Ведь всю поклажу ему придется тащить на собственной спине.

Без телефона ему не обойтись. Без комплекта для производства анализов — тоже. Пищевые концентраты, револьвер, компас. И конечно же вода — столько, сколько он сможет унести. Остальное придется бросить.

Перед наступлением темноты Моррисон был готов к походу. С сожалением оставлял он двадцать канистр с водой. Ведь в пустыне вода — самая большая ценность. С ней может сравниться лишь телефон. Но делать нечего. Напоследок он напился всласть, поднял свою ношу и отправился через пески на юго-запад.

Три дня без перерыва он двигался в этом направлении, на четвертый день повернул на юг. По всем признакам золотой камень следовало искать там. Солнце, скрытое за белой пеленой, обрушивало ни него всю свою мощь. Это мертвенно-бледное небо над головой напоминало ему раскаленный лист железа. Моррисон шел по следу золотого камня. В то же время кто-то преследовал его самого.

На шестой день боковым зрением он заметил в пустыне какое-то движение. На седьмой день он наконец увидел, кто шел за ним.

На Венере существовала особая разновидность волка — песчаный. Он был небольшой, поджарый, с желтой шкурой и длинными челюстями. Оскал этих челюстей создавал впечатление, будто волк смеется. Это было одно из немногих млекопитающих, которые обитали в Пустыне Скорпиона. Пока Моррисон разглядывал волка, рядом появились еще два.

Он расстегнул кобуру револьвера. Волки не делали попыток приблизиться к нему. У них было достаточно времени.

Моррисон продолжал шагать по пустыне, досадуя, что не взял с собой ружье. Но тогда ему бы пришлось нести лишних восемь фунтов. А значит, на восемь фунтов меньше воды.

На восьмой день в семерках он уже начал располагаться на ночевку, как вдруг услышал какой-то треск. Моррисон обернулся и замер. Футах в десяти от него в воздухе возникла небольшая серебристая воронка наподобие миниатюрного смерча, какие обычно появляются над морем. Воронка вращалась и издавала характерный треск, которым сопровождается телепортация различных предметов.

— Интересно, кто это вздумал мне что-то прислать? — удивился Моррисон и стал ждать.

Воронка постепенно становилась шире.

Нужно пояснить, что на Венере переброска грузов на значительные расстояния от базового передающего устройства в любую точку на местности обычно осуществлялась путем телепортации — мгновенного перемещения предметов в пространстве. На расстояние можно было передать любой груз. Живые существа не подлежали телепортации, поскольку это вызывало нежелательные изменения в протоплазме на молекулярном уровне. Когда опыты с телепортацией только начинались, некоторые люди жестоко пострадали от этого, подвергнувшись процедуре, которая оказалась для них мучительной.

Моррисон ждал. Воздушная воронка достигла уже трех футов в диаметре. Тогда из нее вышел стальной хромированный робот, державший в металлических руках большой фирменный мешок.

— А, — догадался Моррисон, — это почта.

— Да, сэр, — отвечал робот, который был уже за пределами телепортирующего устройства. — Перед вами Уильямс Четвертый, служащий Венерианской Почты.

Робот был среднего роста, с тонкими металлическими ногами и плоскими ступнями. По внешнему виду — гуманоид. Нрава он был дружелюбного. В течение двадцати трех лет он был на Венере единственным почтальоном, ответственным за сортировку, доставку и хранение почтовых отправлений. Конструкция его была надежная и долговечная, так что на протяжении двадцати трех лет почта всегда попадала по назначению.

— Имеется кое-что для вас, мистер Моррисон, — сказал Уильямс Четвертый. — Очень жаль, что почта доставляется в пустыню лишь дважды в месяц, но зато быстро, и в этом наше спасение. Вот это вам… И это, Кажется, есть что-то еще. Я слышал, вездеход сломался?

— К сожалению, да, — ответил Моррисон, принимая от робота письма.

Уильямс Четвертый продолжал рыться в фирменном мешке. Этот старый робот трудился, конечно, безупречно, но был известен на трех обитаемых планетах как самый ужасный сплетник.

— Где-то тут еще одно затерялось, — сказал Уильямс Четвертый. — Как вам не повезло с вездеходом! Просто их перестали делать столь же тщательно, как в мои молодые годы. Послушайте мой совет, молодой человек! Если у вас есть еще возможность выбраться отсюда, поворачивайте обратно!

Моррисон покачал головой.

— Глупо, просто глупо! — не унимался старый робот. — Жаль, что вы не видели всего, что довелось мне. Много раз я находил в пустыне таких, как вы. Они лежали на песке, похожие на высохшие мумии. Попадались и одни кости, изглоданные волками и проклятыми черными ястребами. В течение двадцати трех лет я доставлял почту таким симпатичным молодцам, как вы, и каждый из них был уверен, что он особенный и не похож на других.

Глазные ячейки робота затуманились — он предался воспоминаниям.

— Но они ничем не отличаются от других, — продолжал Уильямс Четвертый. — Такие же одинаковые, как роботы, которые сходят с конвейера. Особенно после того, как до них доберутся волки. А потом мне приходится отправлять обратно на Землю их письма и личные вещи — тем, кто их любил.

— Знаю, — сказал Моррисон. — Но некоторые все же добиваются своего, правда?

— Конечно, — подтвердил робот. — Мне встречались ребята, которые находили одно, два и три месторождения. А потом они погибали в песках, пытаясь найти четвертое.

— Мне это не грозит, — сказал Моррисон. — Найти бы одно месторождение! Тогда я куплю на Земле подводную ферму в океане.

Робота передернуло.

— До ужаса боюсь соленой воды! Но каждому свое. Желаю удачи, молодой человек!

Робот внимательно осмотрел Моррисона, возможно, желал определить для себя, какие у того есть личные вещи. Затем Уильямс Четвертый снова вошел в воздушную воронку. Через мгновение он пропал. Вслед за этим исчезла и воронка.

Моррисон опустился на песок и принялся читать письма, Первое было от ювелирного маклера Макса Крэнделла. В нем говорилось о депрессии, которая обрушилась на Венусборг. Маклер намекал даже на то, что если некоторые золотоискатели не обнаружат хорошие месторождения, то фирма Крэнделла может обанкротиться.

Во втором конверте было извещение от Телефонной компании на Венере. Моррисон задолжал компании двести десять долларов и восемь центов за двухмесячное пользование телефонной связью. Сообщалось также, что, если абонент немедленно не погасит эту задолженность, его телефон отключат.

Последнее письмо было издалека — с самой Земли — От Джэни. В нем было множество новостей о его двоюродных братьях и сестрах, о тетушках и дядюшках. Джэни рассказывала ему о пригодных для устройства фермы участках на берегу Атлантики, которые она осмотрела. В Карибском море, неподалеку от острова Мартиника, она нашла небольшое уютное местечко. Джэни умоляла его бросить затею с золотоискательством, если оно окажется опасным делом. Они придумают, как раздобыть деньги для покупки фермы. Джэни писала, что любит его, и — заранее — поздравляла с днем рождения.

— День рождения? — изумился Моррисон. — Постой-ка, сегодня двадцать третье июля… Нет, уже двадцать четвертое, а день моего рождения — первое августа. Спасибо на то, что ты об этом помнишь, Джэни!

Ночью ему снилась Земля и голубые просторы Атлантического океана. Ближе к рассвету, когда снова он ощутил зной венерианских песков, ему начали грезиться бесконечные россыпи золотого камня, стаи смеющихся волков и Спецзаказ Золотоискателя.

Каменистая почва сменилась песком. Моррисон шел, увязая по щиколотку, по дну давно исчезнувшего озера. Потом снова начались камни — мелкие россыпи причудливых конфигураций. Перед глазами мелькали красные, желтые и коричневые пятна. И во всей этой пустыне не было ни единого зеленого пятнышка.

Потом пришла очередь беспорядочных каменных лабиринтов внутренней пустыни. Волки преследовали его, держась с обеих сторон на почтительном расстоянии.

Моррисон не обращал на них внимания. Он ломал себе голову, как ему одолеть отвесные скалы и целые поля битого камня, которые преграждали ему путь на юг.

На одиннадцатый день после того, как он бросил вездеход, признаки золотых россыпей стали настолько явственными, что в пору было заняться анализами. Волки по-прежнему не отставали от него. Вода была на исходе. Еще день — и ему придет конец.

Моррисон на мгновение задумался, затем достал телефон и набрал номер Службы социального сервиса в Венусборге.

На экране появилось неприветливое женское лицо. Волосы у нее были стального цвета. Одета женщина была очень строго.

— Служба сервиса, — сказала она. — Какая требуется помощь?

— Доброе утро, — приветливо произнес Моррисон. — Какая погода в Венусборге?

— Жара, — ответила женщина. — А как там у вас, в пустыне?

— Я даже не заметил, — со смешком сказал Моррисон. — Слишком занят — подсчитываю найденное сокровище!

— Вы нашли золотой камень? — оживилась женщина. Выражение ее лица сделалось чуточку мягче.

— Без сомнения, — подтвердил Моррисон. — Но пока никому ни слова. Определяю размеры месторождения. Мне кажется, вы могли бы наполнить мои канистры…

С невинной улыбкой он приподнял канистру для воды. Иногда такой трюк удавался — в тех случаях, когда проситель держался достаточно уверенно. Служба сервиса могла снабдить водой, даже не проверив состояние банковского счета. Конечно, это смахивало на жульничество, но в трудных обстоятельствах не рассуждают о порядочности.

— Надеюсь, ваш счет в порядке? — поинтересовалась женщина.

— Конечно, — заверил ее Моррисон, чувствуя, что улыбка ему больше не удается. — Меня зовут Том Моррисон. Можете проверить…

— Это не моя обязанность, — заметила женщина. — Держите крепче вашу канистру. Наливаю.

Моррисон схватил канистру обеими руками. Вода, телепортируемая за четыре тысячи миль из Венусборга, появилась в виде тонкой кристальной струйки. Вода начала наполнять канистру, издавая при этом чудесный булькающий звук. Моррисон вдруг почувствовал, как у него во рту начала выделяться слюна.

Затем вдруг струя воды иссякла.

— Что случилось? — спросил Моррисон.

Экран видеотелефона погас. Потом снова засветился, и Моррисон увидел перед собой человека с узким лошадиным лицом. Человек этот сидел за большим письменным столом. Перед ним была табличка с надписью:

МИЛТОН П. РИД

ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ

РАСЧЕТНАЯ ЧАСТЬ

— Мистер Моррисон, — обратился к нему Рид, — на вашем счету ничего нет. Вы пытались получить воду обманным путем. Это уголовное преступление.

— Я заплачу за воду, — заверил его. Моррисон.

— Когда?

— Как только вернусь в Венусборг.

— Чем вы собираетесь платить? — поинтересовался мистер Рид.

— Золотом, — сказал Моррисон. — Посмотрите вокруг, мистер Рид. Вы видите признаки очень богатого месторождения. У знаменитого Кирка они были намного скромнее. Еще день — и я найду эти россыпи…

— Так думает каждый золотоискатель, — возразил мистер Рид. — Каждый старатель, попавший на Венеру, уверен, что он на следующий же день найдет золотой камень. И все они жаждут получить кредит от Службы сервиса.

— Но в моем случае…

— Служба сервиса, — неумолимо продолжал мистер Рид, — не филантропическая организация. Ее устав категорически запрещает продление кредита. Венера — граница обитаемого мира, мистер Моррисон, причем граница дальняя. Доставка любого товара с Земли, который продается на Венере, стоит бешеных денег. У нас есть своя вода, но найти ее, очистить, а затем куда-то телепортировать — удовольствие дорогостоящее. Наша компания, как и все другие, осуществляющие свою деятельность на Венере, по необходимости довольствуется минимальной прибылью. Она неизбежно идет на дальнейшее расширение производства. По этой причине на Венере речь о кредите не может идти.

— Мне все это известно, — сказал Моррисон. — Но я же вам говорю, что мне еще нужны день — два…

— Это абсолютно исключено. Согласно нашим правилам мы не обязаны даже помогать вам выбраться из пустыни. Вы должны были объявить о своем банкротстве еще неделю назад, когда сломался ваш вездеход. Об этом в соответствии с законом нам сообщили из гаража. Ола, где вы приобрели эту машину. Но вы не объявили о банкротстве. Мы сохраняем за собой право оставить вас там, где вы есть. Вам это понятно?

— Да, конечно, — усталым голосом произнес Моррисон.

— Однако наша компания решила пойти вам навстречу. Если вы немедленно повернете обратно, мы будем снабжать вас водой на протяжении всего обратного пути.

— Но я не думаю возвращаться. Я почти у цели!

— Вы должны вернуться! Будьте благоразумны, Моррисон! Что станется с нашей компанией, если мы позволим каждому старателю бродить по пустыне и будем при этом бесплатно снабжать его водой? Да там, вероятно, бродит тысяч десять! И года бы не прошло, как мы бы обанкротились! В данный момент мы делаем для вас исключение из правил. Поворачивайте обратно!

— Нет! — отрезал Моррисон.

— Подумайте хорошенько. Если вы сейчас же не повернете обратно, Служба сервиса не берет на себя дальнейшую ответственность за снабжение вас водой.

Моррисон кивнул. Если он пойдет дальше, у него будут реальные шансы умереть в пустыне. А если он повернет обратно? Он окажется в Венусборге без единого цента в кармане, в долгу, как в шелку, и будет искать работу в этом перенаселенном городе. Придется спать в ночлежке и питаться супом из кухни для безработных вместе с другими старателями, которые повернули обратно. И какими судьбами тогда он заработает себе на об ратный билет до Земли? Увидит ли он когда-нибудь Джэни?

— Я решил, что пойду дальше, — упрямо сказал Моррисон.

— В таком случае Служба сервиса не несет больше за вас никакой ответственности, — повторил Рид и дал отбой.

Моррисон упаковал телефон и сделал глоток из полупустой канистры. Затем снова пустился в путь.

Волки продолжали его сопровождать. Они бежали с обеих сторон и постепенно приближались к нему. Над головой появился ястреб с дельтовидными крыльями. Он балансировал на восходящих воздушных потоках, день и ночь ожидая, когда волки прикончат человека. Потом появилась стая небольших крылатых скорпионов, которые набросились на ястреба. Крупный хищник устремился вверх и исчез в облаках. Крылатые членистоногие поджидали добычу в течение целого дня. Потом в свою очередь их прогнала стая черных ястребов.

Признаки близких россыпей были теперь особенно явственны. Шел пятнадцатый день с того момента, как он покинул вездеход. По всем расчетам он уже должен был шагать по золотому камню. Золото должно было быть кругом. И все же он еще ничего не нашел.

Моррисон присел отдохнуть и встряхнул канистру. Никаких признаков воды. Он отвинтил крышку и перевернул канистру вверх дном. В его пересохший рот стекли две капли. Со времени разговора со Службой сервиса прошло примерно четыре дня. Вода, по всей видимости, кончилась еще вчера. А может быть, позавчера?

Он завинтил пустую канистру и огляделся по сторонам. Песок и камни раскалились от зноя. Быстрым движением Моррисон извлек из поклажи телефонный аппарат и набрал номер Макса Крэнделла в Венусборге.

На экране четко проступило круглое озабоченное лицо маклера.

— Томми, — изумился он, — ты ужасно выглядишь!

— У меня все в порядке, — заверил его Моррисон. — Просто пить хочется, вот и все. Макс, я почти у цели.

— Ты уверен? — спросил Крэнделл.

— Сам посмотри, — предложил Моррисон, описывая дугу с помощью телефонного аппарата. — Обрати внимание на строение этого камня! Видишь на нем красные и золотистые отметины?

— Да, вижу, — не совсем уверенно ответил Крэнделл.

— Это значит, что золото рядом, — сказал Моррисон. — Оно должно быть здесь! Послушай, Макс, я знаю, что у тебя неважно с деньгами, но я все же прошу тебя кое-что для меня сделать. Пришли мне пинту воды. Всего одну пинту, и это даст мне возможность продержаться день или два. Мы оба можем разбогатеть, потратившись всего на одну пинту воды!

— К сожалению, — с мрачным видом сказал Крэнделл, — я не могу это сделать.

— Не можешь?

— Именно не могу, Томми. Я послал бы тебе воду, даже если бы вокруг тебя были только песчаник и гранит. Неужели ты думаешь, что я позволил бы тебе умереть от жажды, если бы был в состоянии помочь? Но я ничего не могу сделать. Посмотри сам.

Крэнделл повернул аппарат так, что стал виден интерьер комнаты. Моррисон увидел, что из нее исчезли стулья, стол, конторка, шкаф для досье и сейф. Остался только телефон.

— Не могу понять, почему они оставили телефон, — признался Крэнделл. — Я задолжал им за два месяца.

— Я тоже, — сказал Моррисон.

— Теперь я нищий, — продолжал Крэнделл. — У меня нет и десяти центов. Пойми меня правильно. За себя я не беспокоюсь. Суп для безработных никуда от меня не денется. Но я не могу телепортировать тебе воду. Ни тебе, ни Ремстаатеру.

— Ты говоришь про Джима Ремстаатера?

— Да. Он отправился в северном направлении искать золотой камень за Забытой Рекой. На прошлой неделе у его вездехода сломалась ось, но он тоже не захотел возвращаться. Вчера у него кончилась вода…

— Я помог бы ему, если бы мог, — сказал Моррисон.

— И он бы тебе помог, если бы мог, — подхватил Крэнделл. — Но он не может, и ты не можешь, и я не могу. Томми, у тебя только один выход.

— Какой же?

— Найти золотой камень. Не признаки месторождения, а настоящее золото, за которое платят звонкой монетой. Потом позвонить мне. Если у тебя в руках окажется настоящий золотой камень, я возьму за грудки Уилкеса из компании “Шахты трех планет” и заставлю его выдать нам аванс. Но он, вероятнее всего, потребует свои пятьдесят процентов.

— Но это же грабеж!

— Нет, это просто высокая стоимость кредита на Венере. — ответил Крэнделл. — Не беспокойся, тебе достанется значительно больше. Но вначале нужно найти золотой камень.

— Договорились, — сказал Моррисон. — Россыпи должны быть поблизости. Макс, какое сегодня число?

— Тридцать первое июля. А что?

— Да просто так. Я позвоню тебе, когда что-нибудь обнаружу.

Моррисон положил трубку и уселся на небольшой камень. Вид у него был мрачный. Тридцать первое июля. Завтра у него день рождения. Родные будут о нем вспоминать Тетушка Бесс в Пасадене, близнецы в Лаосе, дядюшка Тед в Дуранго. И конечно же Джэни, которая ждет его в Тампе.

Моррисон вдруг подумал, что завтра, может быть, его последний день рождения. Если он не отыщет золотой камень…

Он поднялся на ноги, упаковал телефон, поместив его рядом с пустыми канистрами, и двинулся на юг.

Он был не один. Птицы и звери пустыни по-прежнему сопровождали его. Над головой неутомимо и беззвучно кружили черные ястребы. Волки все больше приближались к нему с двух сторон. Они бежали, высунув красные языки, в ожидании, когда он упадет.

— Я еще не умер! — крикнул им Моррисон.

Он выхватил револьвер и выстрелил в ближайшего к нему зверя. На расстоянии двадцати шагов он промахнулся. Тогда Моррисон встал на одно колено, крепко сжал револьвер двумя руками и снова выстрелил. Волк взвыл от боли. Вся стая тут же набросилась на раненого собрата, а ястребы спланировали вниз, чтобы урвать свою долю.

Моррисон сунул револьвер обратно в кобуру и пошел дальше. Всем своим существом он ощущал, что потерял слишком много влаги. Окружающий ландшафт плясал и прыгал у него перед глазами. Походка его сделалась неуверенной. Он выбросил пустые канистры, избавился от всего, кроме набора для производства анализов, телефона и револьвера. Либо он выйдет из пустыни с высоко поднятой головой, либо не выйдет совсем.

Признаки близкого месторождения были очевидны. И все же он до сих пор не нашел желанного богатства.

В тот вечер в основании одной из скал Моррисон обнаружил неглубокую пещеру. Он забрался внутрь и забаррикадировал камнями вход. Потом достал револьвер и откинулся на противоположную от входа стену.

Волки были снаружи, они нюхали воздух и щелкали зубами. Моррисон сел и приготовился к ночному бдению.

Он не спал, но в то же время не мог постоянно бодрствовать. Его мучили сны и видения. Будто бы он снова на Земле, и Джэни говорит ему:

— Это тунец. Видимо, мы их неправильно кормим. Вся рыба больна.

— Черт бы их всех побрал! — ругнулся Моррисон. — Стоит только одомашнить какую-то рыбу, как она тут же превращается в неженку.

— Ты что собираешься делать? — спросила его Джэни. — Философствовать или рыбу лечить?

— Вызови ветеринара.

— Уже пыталась. Но его нет на месте, он уехал к Блейкам осмотреть их молочного кита.

— Ладно, я пока нырну и взгляну на них. — Моррисон надел на лицо маску. — Не успеваю даже обсохнуть, как снова приходится лезть в воду.

Голова и грудь у него были мокрые.

…Моррисон открыл глаза. Голова и грудь у него были мокрые — он весь вспотел. Выглянул наружу поверх баррикады из камней а увидел сквозь просвет зеленые волчьи глаза — их было два… четыре… шесть… восемь!

Он выстрелил в них, но они не ушли. Он снова выстрелил, но пуля пошла рикошетом, и мелкие осколки камня впились ему в лицо. Он выстрелил еще несколько раз, и ему удалось ранить одного из волков. Стая ушла.

Но его револьвер был разряжен. Моррисон порылся в карманах и обнаружил еще пять патронов. Он аккуратно зарядил револьвер. До рассвета было уже недалеко.

И снова он впал в дрему. На этот раз ему пригрезился Спецзаказ Золотоискателя. О нем можно было услышать в любой пивнушке на границе с Пустыней Скорпиона. Заросшие колючей щетиной немолодые старатели рассказывали об этом сотни небылиц, а наглые буфетчики встревали со своими комментариями. В ’89 году Спецзаказ Золотоискателя сделал Кирк и получил огромный и ни на что не похожий. В ’93-м его обладателями стали Эдмонсон и Арслер. И это не враки. Другие тоже делали такой заказ, когда набредали на месторождение золотого камня. Во всяком случае, так говорят люди.

Но так ли оно было на самом деле? Существовал ли вообще этот Спецзаказ Золотоискателя? Стоило, наверное, жить, чтобы увидеть это радужное чудо высотой с церковную колокольню, широкое, словно каменное здание, и более ценное и дорогое, чем сам по себе золотой камень?

Конечно, стоило! Да ведь он почти у цели…

Моррисон вздрогнул и проснулся. Утро уже наступило. Он с трудом выбрался из пещеры навстречу новому дню.

Моррисон то шел спотыкаясь, то полз, неизменно на юг. Теперь со всех сторон его окружали волки, а вверху парили крылатые хищники. Его пальцы ощущали то песок, то камень. А признаки золотого камня были все явственнее!

Но где в этой окаянной пустыне было золото?

Где? Ему было ужо почти все равно. Моррисон с трудом передвигал с места на место свое обожженное солнцем, высохшее тело, останавливаясь только для того, чтобы выстрелить, когда волки подбирались слишком уж близко.

Осталось четыре патрона.

Ему пришлось снова выстрелить, когда ястребы, проявляя нетерпение, начали пикировать, целясь ему в голову. Удачным выстрелом он подстрелил сразу двоих. Волки перегрызлись из-за добычи. Моррисон теперь полз вперед, не разбирая дороги.

Наконец он споткнулся о выступ скалы и упал.

Падение было пустяковым, но у него выпал из рук револьвер. Волки тут же оседлали его. Моррисона спасла только их жадность. Они начали драться из-за него, и он успел отползти в сторону и схватить револьвер. Два выстрела разогнали стаю. Остался один патрон.

Он решил оставить его для себя, поскольку уже слишком устал, чтобы продолжать борьбу. Моррисон встал на колени. Признаки сокровища совершенно несомненные. Просто фантастические. Оно где-то рядом…

— Ну, черт меня побери… — пробормотал Моррисон.

Небольшая расщелина, в которую он свалился, была из чистого золотого камня.

Он поднял небольшой осколок и поднес его к глазам. Даже в необработанном виде был явственно заметен золотистый блеск. Огненно-красные и золотистые блестки сияли в глубине камня.

— Проверь, — сказал сам себе Моррисон. — Не нужно ложных тревог, фантастических видений, несбыточных надежд. Сделай анализ.

Он разбил осколок с помощью рукоятки револьвера. На изломе было отчетливо видно, что это золотой камень. Моррисон достал набор для производства анализа и несколько раз капнул на камень белым раствором. На поверхности камня выступила зеленая пена.

— Золотой камень — нет сомнения! — констатировал Моррисон, разглядывая окружавшие его, сверкавшие золотым блеском стены расщелины. — Наконец-то я богат!

Он взял в руки телефон. Дрожащими пальцами набрал номер Крэнделла.

— Макс! — крикнул Моррисон. — Я нашел золото! Я разбогател!

— Меня зовут не Макс, — прозвучал в телефонной трубке незнакомый голос.

— Что?

— Моя фамилия Бойард, — сказал мужской голос.

Изображение на экране стало отчетливым, и Моррисон увидел перед собой щуплого человечка с плоским лицом, на котором красовались тоненькие усики.

— Извините, мистер Бойард, — сказал Моррисон. — Вероятно, я набрал не тот номер. Я звоню…

— Кому вы звоните, не имеет значения, — перебил его мистер Бойард. — Я районный инспектор Телефонной компании на Венере. Вы просрочили платеж по счету уже на два месяца.

— Я могу оплатить его хоть сию минуту, — с улыбкой произнес Моррисон.

— Прекрасно, — сказал мистер Бойард. — Как только вы это сделаете, мы возобновим обслуживание.

Экран начал бледнеть.

— Погодите! — крикнул Моррисон. — В данный момент я не могу явиться в вашу контору. А мне нужно обязательно сейчас позволить. Всего один звонок, с тем чтобы я…

— Невозможно! — решительным гоном произнес мистер Бойард. — Только после того, как вы оплатите счет. Тогда вас немедленно подключат снова.

— У меня деньги с собой! — сказал Моррисон. — Вот они, в руке!

Бойард помедлил.

— Ситуация довольно необычная, но я думаю, что по такому случаю мы могли бы направить к вам специального робота. Если вы желаете оплатить расходы…

— Да, я хочу заплатить!

— Хм, это против правил, но осмелюсь заметить, мы… Где деньги?

— Вот они, — сказал Моррисон. — Вы их узнаёте, не правда ли? Это золотой камень!

— Я устал от ваших трюков. Вы, старатели, почему-то думаете, что вам удастся нас провести. Наберете в руку несколько камешков…

— Это настоящий золотой камень! Неужели вы не видите?

— Я бизнесмен, — заявил мистер Бойард, — а не ювелир. Я не отличу золотой камень от золотарника[18]…

Экран погас.

Моррисон предпринимал отчаянные попытки связаться с телефонистом. Трубка молчала, в ней не слышно было даже сигнала. Его телефон был отключен.

Моррисон положил аппарат к ногам и принялся обдумывать ситуацию. Узкая расщелина, в которую он свалился, примерно ярдов двадцать шла прямо, затем делала поворот налево. В ее отвесных стенах не было углублений или других подходящих мест, где бы он мог соорудить баррикаду против волков.

Сзади послышался шум. Моррисон повернулся всем телом и увидел, что на него со всю прыть несется огромный матерый волк. Не колеблясь ни секунды, Моррисон выхватил револьвер и выстрелил в упор. Зверю снесло верхнюю часть черепа.

— Будь ты проклят! — выругался Моррисон. — Я берег эту пулю для себя.

Но ему удалось выиграть несколько секунд. Моррисон побежал по расщелине, ища какое-нибудь углубление в стоне. Она сверкала у него перед глазами красными и золотистыми искрами. Волки устремились за человеком.

Моррисон остановился. Впереди, за поворотом, расщелина заканчивалась отвесной стеной.

Он прижался к ней спиной, схватив револьвер за ствол. Волки остановились в пяти шагах от него, изготавливаясь к броску. Их было десять или двенадцать, так что в узкой расщелине они сгрудились по трое в ряд. Над головой, в ожидании своего часа, кружились ястребы.

В этот момент Моррисон услышал характерные щелчки, которыми обычно сопровождалась телепортация. Над головами волков возникла серебристая воронка, и они поспешили ретироваться.

— Как раз вовремя! — сказал Моррисон.

— Почему вовремя? — спросил почтовый робот Уильямс Четвертый, ибо это был он.

Он выбрался из воронки и осмотрелся.

— Ну, молодой человек, — сказал Уильямс Четвертый, — в хорошенькую историю вы вляпались. Разве я вас не предупреждал? Разве не советовал вернуться? А теперь вот полюбуйтесь!

— Вы были абсолютно правы, — согласился Моррисон. — Что мне прислал Макс Крэнделл?

— Макс Крэнделл ничего не прислал, да и не мог.

— Так с чем вы прибыли?

— Я прибыл по поводу вашего дня рождения, — уточнил Уильямс Четвертый. — Мы в Почтовом департаменте специально обслуживаем тех, у кого день рождения. Вот, держите!

Уильямс Четвертый вручил Моррисону целую пачку почтовых отправлений, включая поздравления от Джэни, от тетушек, дядюшек и двоюродных братьев и сестер со всех концов Земли.

— А вот тут что-то еще, — вспомнил Уильямс Четвертый, роясь в фирменном мешке. — Мне помнится, что-то должно быть. Погоди-ка… Да вот она.

И он вручил Моррисону небольшую бандероль.

Моррисон торопливо разорвал обертку. Это был подарок ко дню рождения от тетушки Мины из Нью-Джерси. Он открыл бандероль. В ней была коробка приторно-сладких тянучек, доставленных прямо из Атлантик-сити.

— Изысканный деликатес, как мне говорили, — заметил Уильямс Четвертый, заглядывая через плечо Моррисона. — Но не очень к месту в данных обстоятельствах. Поверьте, молодой человек, мне больно видеть, как кто-то умирает в свой день рождения. Самое лучшее, что я могу вам пожелать, так это чтобы смерть наступила быстро и безболезненно.

Робот направился к воздушному конусу.

— Подождите! — крикнул Моррисон. — Вы не можете просто так меня оставить! Вот уже несколько дней у меня капли не было во рту! А эти волки…

— Знаю, — сказал Уильямс Четвертый. — Неужели вы думаете, что мне все безразлично? Даже роботы не лишены эмоций!

— В таком случае помогите мне!

— Не могу. Правила Почтового департамента категорически и недвусмысленно это запрещают. Помнится, в ’97-м году меня о том же просил Эбнер Лейз. Затем похоронная команда искала его три года…

— У вас есть телефон для экстренной связи, верно? — спросил Моррисон.

— Да. Но я имею право им пользоваться только в чрезвычайных обстоятельствах, касающихся лично меня.

— А можете вы хотя бы взять у меня письмо? Заказное…

— Конечно, могу, — подтвердил металлический почтальон. — Для того я здесь. Я могу даже снабдить вас карандашом и бумагой.

Моррисон взял бумагу и карандаш и попробовал сосредоточиться. Если он сейчас напишет Максу письмо, которое будет срочно доставлено, тот получит его через несколько часов. Но сколько времени понадобится Максу для того, чтобы раздобыть деньги и отправить ему воду и боеприпасы? День, два? Как ему продержаться все это время?

— У вас, наверное, есть при себе почтовая марка? — спросил робот.

— Нет, — ответил Моррисон. — Но я куплю ее у вас. Специальную, для телепортации.

— Прекрасно, — сказал робот. — Мы только что выпустили новую серию под названием “Треугольники Венусборга”. Их эстетическое оформление безупречно! Каждая такая марка стоит три доллара.

— Хорошо. Нормальная цена. Продайте мне одну.

— Чем вы будете платить?

— Вот этим, — сказал Моррисон и протянул роботу кусок золотого камня стоимостью по меньшей мере пять тысяч долларов.

Почтальон осмотрел камень и вернул его старателю.

— Извините, я могу принять только наличные.

— Но это стоит больше, чем тысяча таких почтовых марок! — возразил Моррисон. — Это золотой камень!

— Все может быть, — сказал Уильямс Четвертый. — Но в меня никогда не вводили аналитических данных. К тому же оплата почтовых услуг на Венере не предусматривает товарообмен. Мне нужно получить от вас три доллара — бумажных или в виде металлических монет.

— У меня нет таких денег.

— Очень сожалею, — сказал Уильямс Четвертый и повернулся, чтобы уйти.

— Вы не можете уйти просто так и обречь меня на смерть!

— Могу и должен, — грустно произнес Уильямс Четвертый. — Я ведь только робот, мистер Моррисон. Меня сделали люди, и, естественно, в меня заложена частица их интеллекта. Так оно и должно быть. Я подчиняюсь запретам, которые по своей природе аналогичны запретам, обязательным для большинства людей на этой негостеприимной планете. И в отличие от людей я не могу переступать запреты.

С этими словами робот начал забираться в воздушную воронку. Моррисон бездумно наблюдал за ним. От него не укрылось то, что позади воронки дожидается волчья стая. Он видел и мягкое, золотистое свечение стен расщелины. Золотого камня здесь было на несколько миллионов долларов.

И вдруг внутри у Моррисона словно сработал какой-то механизм.

Он издал нечленораздельный звук, рванулся вперед и схватил робота за лодыжки. Уильямс Четвертый, который только наполовину погрузился в воронку, начал отбиваться. Он отчаянно махал руками и едва не освободился от хватки Моррисона. Но тот держал его с упорством маньяка. Дюйм за дюймом он вытаскивал робота из воронки, затем бросил его на землю и прижал руками.

— Вы нарушаете почтовую связь! — запротестовал Уильямс Четвертый.

— Я нарушу не только связь! — пообещал Моррисон громовым голосом. — Я не боюсь умереть. Уж таковы условия игры. Но черт бы меня побрал, если я захочу умереть теперь, через пятнадцать минут после того, как стал богат!

— У вас нет выбора.

— Выбор есть. Я воспользуюсь вашим телефоном для экстренной связи.

— Не имеете права! — сказал Уильямс Четвертый. — Я отказываюсь его открывать. А сами вы никогда до него не доберетесь без специальных приспособлений. Они имеются только в мастерской.

— Может быть, — согласился Моррисон. — Проверим!

Он вытащил из кармана незаряженный револьвер.

— Что вы собираетесь делать? — испугался Уильямс Четвертый.

— Хочу попробовать превратить тебя в металлический лом без помощи специальных приспособлений. Думается, что твои глазные ячейки — самое подходящее место, откуда логичнее всего было бы начать.

— Все правильно, — сказал робот. — Конечно, у меня нет инстинкта самосохранения. Но разрешите обратить ваше внимание на то, что вся Венера останется без почтальона. Многие люди пострадают в результате вашего антиобщественного поступка.

— Вероятно, — отозвался Моррисон и занес револьвер над головой робота.

— Кроме того, — поспешно сказал робот, — вы посягаете на собственность правительства. Это тяжкое преступление!

Моррисон рассмеялся и занес револьвер для удара. Робот быстро увернулся. При этом он попытался освободиться, но Моррисон крепко прижимал его к земле. Он давил на грудную клетку робота всей тяжестью своих двухсот фунтов.

— На этот раз я не промахнусь, — пообещал Моррисон, снова поднимая револьвер.

— Стойте! — вскричал Уильямс Четвертый. — Я обязан оберегать собственность правительства, если даже эта собственность — я сам. Можете воспользоваться моим телефоном, мистер Моррисон! Но имейте в виду, что вы совершаете насилие, которое карается заключением в исправительном доме “Солнечные Болота” на срок от пяти до десяти лет.

— Давай-ка сюда телефон! — приказал Моррисон.

На груди робота открылась крышка, и из нее выдвинулся миниатюрный телефонный аппарат. Моррисон позвонил Максу Крэнделлу и объяснил ситуацию.

— Понимаю, — ответил Крэнделл. — Хорошо, я постараюсь разыскать Уилкеса. Но, Том, я не уверен, что мне удастся все сделать. Присутственные часы уже закончились. Большинство контор закрыто…

— Сделай так, чтобы они открылись, — предложил Моррисон. — Я им всем заплачу. И постарайся также помочь Джиму Ремстаатеру.

— Это просто так не делается. Ты еще не заявил свои права на это золото. Ты даже не доказал, что найденное тобою месторождение имеет реальную ценность.

— Взгляни-ка сюда, — предложил Моррисон и повернул телефон так, чтобы Крэнделл мог увидеть сверкающие стены расщелины.

— Выглядит натурально, — подтвердил Крэнделл. — Но, к сожалению, весь этот блеск не заменит золотой камень.

— Что мы можем сделать? — спросил Моррисон.

— Давай все по порядку. Я телепортирую к тебе Общественного инспектора. Он проверит твою заявку, определит размеры месторождения и уточнит, не претендует ли на него кто-нибудь еще. Ты передашь ему кусок золотого камня для отправки в Венусборг. Выбери кусок покрупнее.

— Как мне его отколоть? У меня нет никаких инструментов…

— Придумай что-нибудь! Он должен привезти с собой кусок породы для производства анализов. Если она окажется достаточно богатой, то дело сделано.

— А если нет?

— Давай не будем об этом говорить, — предложил Крэнделл. — Начинаю действовать немедленно. Будь здоров, Томми!

Моррисон положил трубку. Он встал и помог роботу подняться на ноги.

— Впервые за двадцать три года, — начал Уильямс Четвертый, — под угрозу была поставлена жизнь государственного почтового служащего. Мистер Моррисон! Я обязан заявить об этом полицейским властям Венусборга. У меня нет другого выхода.

— Понимаю, — сказал Моррисон. — Но мне кажется, что лучше провести пять или десять лет в исправительном доме, чем расстаться с жизнью.

— Сомневаюсь. Туда я тоже доставляю почту, так что месяцев через шесть вы мне расскажете о своих впечатлениях.

— Когда? — удивленно спросил Моррисон.

— Месяцев через шесть после того, как я закончу развозить почту по всей планете и вернусь в Венусборг. О таких происшествиях принято докладывать лично. Наиболее важная и первоочередная задача — доставка почты по назначению.

— Спасибо, Уильямс. Я просто не знаю, как тебя…

— Я всего лишь исполняю свой долг, — сказал робот и забрался в воздушную воронку. — Если через шесть месяцев вы все еще будете торчать на Венере, мне придется доставлять вам письма в исправительный дом.

— Моей ноги здесь не будет! — заверил его Моррисон. — Пока, Уильямс!

Робот скрылся в воздушном конусе. Вслед за этим маленький смерч исчез. Моррисон остался один в наступающих сумерках.

Ему удалось обнаружить выступ золотого камня, который был крупнее человеческой головы. Моррисон принялся бить по нему рукояткой револьвера. В воздухе искорками вспыхивали отлетающие частицы золотого камня. Через час работы на рукоятке образовались четыре глубоких вмятины, а Моррисону удалось лишь слегка поцарапать необыкновенно твердую поверхность выступа.

Волки снова начали надвигаться на него. Моррисон швырял в них камнями, старался отпугнуть своим надтреснутым голосом. Волки ретировались.

Он повторно осмотрел выступ и с одного края обнаружил тонкую трещину. Моррисон возобновил работу, стремясь попасть рукояткой поближе к трещине.

Золотой камень не поддавался.

Моррисон отер пот со лба и задумался. Ему бы зубило…

Он снял поясной ремень. Вставил в трещину крап стальной пряжки и начал бить по ней рукояткой. Ему удалось вогнать пряжку в камень на какую-то долю дюйма. Еще три сильных удара — и пряжка крепко засела в трещине. Моррисон ударил еще раз — и камень раскололся, обнажив ровную поверхность. От выступа откололся кусок примерно фунтов двадцать. При цене пятьдесят долларов за одну тройскую унцию[19] этот осколок стоил примерно двенадцать тысяч. Но еще требовался анализ на содержание в нем золота.

Вечерний сумрак заметно сгустился, когда прибыл Общественный инспектор. Это был невысокий коренастый робот с иссиня-черным защитным покрытием.

— Добрый день, сэр, — приветствовал инспектор Моррисона. — Хотите сделать стандартную заявку? На право ничем не ограниченной разработки?

— Точно, — подтвердил Моррисон.

— А где центр месторождения, которое вы заявляете?

— Что? Центр? Думаю, что я стою в самом его центре.

— Прекрасно, — сказал робот.

Он извлек откуда-то рулетку со стальной лентой и быстро пошел прочь от Моррисона. Отсчитав двести ярдов, он остановился. Затем с помощью стальной ленты обозначил квадрат, в центре которого находился Моррисон. Закончив измерения, робот надолго застыл в неподвижности.

— Что вы сейчас делаете? — поинтересовался Моррисон.

— Фотографирую местность в глубину, — ответил инспектор. — Но при таком освещении, как сейчас, это довольно трудно. Нельзя ли подождать до утра?

— Нет!

— Тогда мне придется поработать теперь, — сказал робот.

Несколько раз он передвигался с места на место и застывал. По мере того как сгущались сумерки, время экспозиции увеличивалось. Общественный инспектор работал с таким напряжением, что, не будь он металлическим, наверняка бы вспотел.

— Ну вот, — сказал он наконец, — все формальности соблюдены. У вас найдется образец породы, который я мог бы захватить с собой?

— Вот он. — Моррисон поднял кусок золотого камня и подал его инспектору. — Это все?

— Абсолютно все, — заверил его робот. — Только вы не предъявили Акт на право старательства.

Моррисон захлопал главами.

— Что такое я вам не предъявил?

— Акт на право старательства. Его выдает правительство. Этот документ удостоверяет, что в заявляемом вами месторождении, как то предусмотрено указом правительства, расщепляющихся материалов содержится не более пятидесяти процентов от общей массы породы на глубину до шестидесяти футов. Это всего лишь формальность, но без нее не обойтись.

— Слышу об этом в первый раз, — признался Моррисон.

— Это правило ввели только на прошлой неделе, — пояснил инспектор. — У вас нет такого документа? В таком случае, как вы понимаете, ваша стандартная заявка на право неограниченной разработки не имеет законной силы.

— А можно что-нибудь сделать?

— Ну, — сказал робот, — у вас есть возможность заменить стандартную заявку на право неограниченной разработки на специальную заявку с ограниченными правами. В таком случае Акт на право старательства не требуется.

— Что означает специальная заявка с ограниченными правами?

— Она предусматривает, что через пятьсот лет все права на разработку переходят к правительству Венеры.

— Прекрасно! — воскликнул Моррисон. — Великолепно! Хорошо! И это все?

— Абсолютно все, — подтвердил инспектор. — Я захвачу с собой этот образец для анализов и немедленной оценки. На их основании и исходя из данных глубинной фотографии мы сможем сделать оценку и определить размеры заявляемого вами месторождения.

— Пришлите мне что-нибудь для борьбы с волками, — попросил Моррисон. — Немного еды. И, послушайте, я хочу получить Спецзаказ Золотоискателя.

— Да, сэр. Все это будет вам телепортировано, если ваша заявка того стоит и можно будет покрыть расходы.

Робот забрался в воздушную воронку и исчез.

Время шло, и волки снова начали надвигаться на Моррисона. Старатель отбивался от них камнями, они огрызались, по окончательно не отступали. Пасти их были разинуты, языки вывалены наружу. Они потихоньку подползали к Моррисону.

Вдруг их вожак отпрыгнул в сторону и завыл. Над волчьей стаей вновь появилась серебристая воронка. Из нее выпало ружье, которое угодило прямо в переднюю лапу вожака.

Волки попятились. Второе ружье упало на песок. Потом свалился большой ящик с надписью: “Ручные гранаты. Обращаться с осторожностью”. За ним последовал еще ящик, на котором значилось: “Рацион для пустыни. Тип К”.

Моррисон застыл в ожидании, поглядывая на сверкающий конус воронки. Она удалилась от него на расстояние с четверть мили и замерла. Затем из воронки показалась огромная медная подставка округлой формы. Воронка еще более расширилась, и из нее появился медный сосуд еще более значительных размеров. Вместе с подставкой сосуд опустился на землю. Размеры его были огромны: он протянулся от горизонта до горизонта Это была гигантская медная чаша, украшенная замысловатым орнаментом. Воронка поднялась повыше и снова замерла, как раз над чашей.

Моррисон ждал — саднило его пересохшее горло. Внезапно из воронки — прямо в чашу — полилась тонкая струйка воды. Моррисон все еще стоял неподвижно.

Потом началось главное. Тоненькая струйка превратилась в бурный поток. Волки в страхе разбежались, ястребы улетели. Из воронки в огромную чашу низвергался целый водопад…

Моррисон покачиваясь пошел по направлению к чаше. “Я мог бы заказать одну канистру воды”, — подумал он, изнемогая от жажды и с трудом одолевая последние четверть мили по раскаленному песку. Наконец он остановился под гигантским сооружением. Это и был Спецзаказ Золотоискателя — выше церковной колокольни, шире, чем солидное каменное здание, наполненный водой, более драгоценной, чем сам золотой камень. Внизу был кран, и Моррисон отвернул его. Вода побежала ручейками вниз по дюне, впитываясь в желтый песок.

“Нужно было заказать стакан или кружку воды”, — подумал Моррисон, лежа на спине с открытым ртом.

Гарри Гаррисон

Наконец-то правдивая история Франкенштейна

— Итак, господа, здесь есть тот самый монстр, которого создал мой горячо любимый прапрадедушка, Виктор Франкенштейн. Он скомпоновал его из кусков трупов, добытых в анатомических театрах, частей тела покойников, только что погребенных на кладбище, и даже из расчлененных туш животных с бойни. А теперь смотрите!..

Говоривший — человек с моноклем в глазу, в длинном сюртуке, стоявший на сцене, — театральным жестом выбросил руку в сторону, и головы многочисленных зрителей разом повернулись в указанном направлении. Раздвинулся пыльный занавес — и присутствовавшие увидели стоявшего на возвышении монстра, слабо освещенного падавшим откуда-то сверху зеленоватым светом Толпа зрителей дружно ахнула и судорожно задвигалась.

Дэн Брим стоял в переднем ряду. Напором толпы его прижало к веревке, отделявшей зрителей от сцены. Он вытер лицо влажным носовым платком и улыбнулся. Чудовище не казалось ему особенно страшным. Дело происходило на карнавале, в пригороде Панама-Сити, где торговали разными дешевыми безделушками. У чудовища была мертвенно-бледная шкура и стеклянный взгляд. На морде его виднелись рубцы и шрамы. По обе стороны головы торчали металлические втулки, точь-в-точь, как в известном фильме. И хотя внутри шапито, где все это происходило, было душно и влажно, словно в бане, на шкуре монстра не было ни капельки пота.

— Подними правую руку! — резким голосом скомандовал Виктор Франкенштейн Пятый. Немецкий акцент придавал властность его голосу. Тело монстра оставалось неподвижным, однако рука существа медленно, рывками, словно плохо отрегулированный механизм, поднялась на уровень плеча и застыла.

— Этот монстр состоит из кусков мертвечины и умереть не может! — сказал человек с моноклем. — Но если какая-нибудь его часть слишком изнашивается, я просто пришиваю взамен нее новый кусок, пользуясь секретной формулой, которая передается в нашем роду от отца к сыну, начиная с прапрадеда. Монстр не может умереть и не способен чувствовать боль. Вот взгляните…

Толпа ахнула еще громче. Некоторые даже отвернулись. Другие жадно следили за манипуляциями Виктора Франкенштейна Пятого. А тот взял острейшую иглу длиной в целый фут и с силой вогнал ее в бицепсы монстра, так что концы ее торчали по обе стороны руки. Однако крови не было. Монстр даже не пошевелился, словно и не заметил, что с его телом что-то происходит.

— Он невосприимчив к боли, к воздействию сверхвысоких и сверхнизких температур, обладает физической силой доброго десятка людей…

Дэн Брим повернул к выходу, преследуемый этим голосом с навязчивым акцентом. С него достаточно! Он видел это представление уже трижды и знал все, что ему нужно было. Скорее на воздух! К счастью, выход был рядом. Он начал пробираться сквозь глазеющую одноликую толпу, пока не оказался под открытым небом. Снаружи были влажные, душные сумерки. Никакой прохлады! В августе на берегу Мексиканского залива жить почти невыносимо, и Панама-Сити во Флориде не составляет исключения. Дэн направился к ближайшему пивному бару, оборудованному кондиционером, и с облегчением вздохнул, почувствовав приятную прохладу сквозь свою влажную одежду. Бутылка с пивом моментально запотела, покрывшись конденсатом, то же самое произошло с увесистой пивной кружкой, извлеченной из холодильника. Он жадно глотнул пиво, и оно жгучим холодом обдало его изнутри. Дэн понес кружку в одну из деревянных кабинок, где стояли скамьи с прямыми спинками, вытер стол зажатыми в руке бумажными салфетками и тяжело опустился на сиденье. Из внутреннего кармана пиджака он извлек несколько слегка влажных желтых листочков и расправил их на столе. Там были какие-то записи, и он добавил еще несколько строк, а затем снова упрятал их в карман. Сделал большой глоток из кружки.

Дэн приканчивал уже вторую бутылку, когда в пивную вошел Франкенштейн Пятый. На нем не было сюртука, и из глаза его исчез монокль, так что он вовсе не был похож на недавнего лицедея на сцене. Даже прическа его “в прусском стиле” теперь казалась вполне обычной.

— У вас великолепный номер! — приветливо сказал Дэн, стараясь, чтобы Франкенштейн его услышал. Жестом он пригласил актера присоединиться к нему. — Выпьете со мной?

— Ничего не имею против, — ответил Франкенштейн на чистейшем нью-йоркском диалекте: его немецкий акцент улетучился вместе с моноклем. — И спросите, нет ли у них таких сортов пива, как “шлитц” или “бад” или чего-то в этом роде. Они здесь торгуют болотной водой…

Пока Дэн ходил за пивом, актер удобно устроился в кабине. Увидев на бутылках привычные ненавистные наклейки, он застонал от досады.

— Ну, по крайней мере, пиво хоть холодное, — сказал он, добавляя соль в свой бокал. Потом залпом осушил его наполовину. — Я заметил, что вы стояли впереди почти на всех сегодняшних представлениях. Вам нравится то, что мы показываем, или у вас просто крепкие нервы?

— Мне нравится представление. Я — репортер, меня зовут Дэн Брим.

— Всегда рад встретиться с представителем прессы. Как говорят умные люди, без паблисити нет шоу-бизнеса. Мое имя — Стэнли Арнольд… Зовите меня просто Стэн.

— Значит, Франкенштейн — ваш театральный псевдоним?

— А что же еще? Для репортера вы как-то туго соображаете, вам не кажется?..

Дэн достал из нагрудного кармана свою журналистскую карточку, но Стэн пренебрежительно от него отмахнулся.

— Да нет же, Дэн, я вам верю, но согласитесь, что ваш вопрос немного отдавал провинциализмом. Бьюсь об заклад, вы уверены, что у меня — настоящий монстр!

— Ну вы же не станете отрицать, что выглядит он очень натурально. То, как сшита кожа, и эти втулки, торчащие из головы…

— Вся эта бутафория держится с помощью гримировального лака, а стежки нарисованы карандашом для бровей. Это шоу-бизнес, сплошная иллюзия. Но я рад слышать, что мой номер выглядит натурально даже для такого искушенного репортера, как вы. Я не уловил, какую газету вы представляете?

— Не газету, а информационный синдикат. Я узнал о вашем номере примерно полгода назад и очень им заинтересовался. Мне пришлось быть по делам в Вашингтоне, там я навел о вас справки, потом приехал сюда. Вам не очень нравится, когда вас называют Стэном, правда? Лучше бы говорили Штейн. Ведь документы о предоставлении вам американского гражданства составлены на имя Виктора Франкенштейна…

— Что вы еще обо мне знаете? — голос Франкенштейна неожиданно стал холодным и невыразительным.

Дэн заглянул в свои записи на желтых листочках.

— Да… вот это. Получено из официальных источников. Франкенштейн, Виктор… Родился в Женеве, прибыл в Соединенные Штаты в 1938 году… и так далее.

— А теперь вам только осталось сказать, что мой монстр — настоящий. — Франкенштейн улыбнулся одними губами.

— Могу поспорить, что он действительно настоящий. Никакие тренировки с помощью йоги или воздействия гипноза, а также любые другие средства не могут привести к тому, чтобы живое существо стало таким безразличным к боли, как ваш монстр. Нельзя его сделать и таким невероятно сильным. Хотелось бы знать все до конца, во всяком случае, правду!

— В самом деле?.. — ледяным тоном спросил Франкенштейн.

Возникла напряженная пауза. Наконец, Франкенштейн рассмеялся и похлопал репортера по руке.

— Ладно, Дэн, я расскажу вам все. Вы дьявольски настойчивы, профессионал высокого класса, так что, как минимум, заслуживаете знать правду. Но сначала принесите еще что-нибудь выпить, желательно чуточку покрепче, чем это гнусное пиво…

Его нью-йоркский акцент улетучился столь же легко, как перед этим — немецкий. Теперь он говорил по-английски безукоризненно, без какого-либо местного акцента.

Дэн сдвинул в сторону пустые кружки.

— К сожалению, придется пить пиво, — заметил он. — В этом округе сухой закон.

— Ерунда! — воскликнул Франкенштейн. — Мы находимся в Америке, а здесь любят возмущаться по поводу двойственной морали за рубежом. Но в самой Америке ее практикуют настолько эффективно, что посрамляют Старый Свет. Официально округ Бей может считаться “сухим”, но закон содержит множество хитрых оговорок, которыми пользуются корыстолюбцы. Так что под стойкой вы обнаружите достаточное количество прозрачной жидкости, носящей славное название “Белая лошадь”. Она воздействует на человека столь же сильно, как и удар копытом означенного животного. Если вы все еще сомневаетесь, можете полюбоваться на дальней стене оправленной в рамочку лицензией на право торговли спиртным со ссылкой на федеральный закон. Так что правительству штата не к чему придраться… Просто положите на стойку пятидолларовую бумажку и скажите: “Горная роса” — и не спрашивайте сдачи.

Когда оба они сделали по глотку, наслаждаясь отличным виски, Виктор Франкенштейн заговорил необыкновенно дружелюбным топом:

— Называй меня Виком, приятель. Я хочу, чтобы мы были друзьями. Я расскажу тебе историю, которую мало кто знает. История удивительная, но это — чистая правда. Запомни — правда, а не всякая чушь вроде измышлений, недомолвок и откровенного невежества, которые ты найдешь в отвратительной книге Мэрп Годвин. О, как мой отец сожалел, что вообще встретил эту женщину и в минуту слабости доверил ей тайну, раскрывшую некоторые изначальные направления его исследований!..

— Минуточку! — перебил его Дэн. — Вы сказали, что будете говорить правду, но меня не проведешь. Мэри Уоллстонкрафт Шелли написала свое произведение “Франкенштейн, или Современный Прометей” в 1818 году. Значит, вы и ваш отец должны быть настолько старыми…

— Дэн, пожалуйста, не перебивай меня. Заметь, я упомянул об исследованиях моего отца во множественном числе. Все они были посвящены тайнам жизни. Монстр, как его теперь называют, был его созданием. Отец прежде всего интересовался долгожительством и сам дожил до весьма преклонного возраста, которого достигну и я. Не стану докучать тебе и называть год моего рождения, а просто продолжу рассказ. Так вот, Мэри Годвин жила тогда со своим поэтом, и они не были женаты. Это и дало моему отцу надежду, что в один прекрасный день Мэри может обратить внимание на то, что он не лишен обаяния, а отец ею сильно увлекся. Ты легко можешь себе представить, каков был финал этой истории. Мэри аккуратно записала все, что он порассказал, затем порвала о ним и использовала свои записи в известной презренной книге. Но она допустила при этом множество грубейших ошибок…

Франкенштейн перегнулся через стол и снова по-приятельски похлопал Дэна по плечу. Этот панибратский жест не слишком нравился репортеру, но он сдержался. Главное, чтобы собеседник выговорился.

— Прежде всего, Мэри сделала в книге отца швейцарцем. От одной мысли об этом он готов был рвать на себе волосы. Ведь мы из старинной баварской семьи, ведущей происхождение от древнего дворянского рода. Она написала также, что отец был студентом университета в Ингольштадте, но ведь каждый школьник знает, что университет этот был переведен в Ландшут в 1800 году. А сама личность отца — она позволила себе в отношении него немало непростительных искажений! В ее клеветническом опусе он изображен нытиком и неудачником, а в действительности он был средоточием силы и решительности. Но это еще не все. Мэри абсолютно превратно поняла значение его экспериментов. Ее утверждение, будто отец сочленял разрозненные части тел, пытаясь создать искусственного человека, просто нелепица. От истины ее увели легенды о Талосе и Големе, и она связала с ними работы отца. Он вовсе не пытался создавать искусственного человека, он реанимировал мертвеца! В этом-то и заключается величие его гения! Много лет он путешествовал по отдаленным уголкам африканских джунглей, изучая сведения о зомби. Он систематизировал полученные знания и усовершенствовал их, пока не превзошел своих учителей-аборигенов. Он научился воскрешать людей из мертвых — вот на что он был способен. В этом и состояла его тайна. А как эту тайну сохранить теперь, мистер Дэн Брим?

Глаза Виктора Франкенштейна широко раскрылись и в них блеснул зловещий огонек. Дэн инстинктивно отпрянул, но тут же успокоился. Он был в полной безопасности в этом ярко освещенном баре, в окружении множества людей.

— Ты испугался, Дэн? Не бойся.

Виктор улыбнулся, снова протянул руку и похлопал Дэна по плечу.

— Что вы сделали? — испуганно спросил Дэн, почувствовав, как что-то слабо кольнуло его в руку.

— Ничего, пустяки…

Франкенштейн снова улыбнулся, но улыбка была чуточку иной, пугающей. Он разжал кулак — и на ладони его оказался пустой медицинский шприц крохотных размеров.

— Сидеть! — тихо приказал он, видя, что Дэн намерен подняться.

Мускулы репортера сразу обмякли, и он, охваченный ужасом, плюхнулся обратно на скамью.

— Что вы со мной сделали?

— Ничего особенного. Совершенно безвредная инъекция. Небольшая доза обыкновенного снотворного. Его действие прекратится через несколько часов. Но до тех пор твоя воля будет полностью подчинена моей. Будешь сидеть смирно и слушать меня. Выпей пива, мне не хочется, чтобы тебя мучила жажда.

Дэн в панике, как бы со стороны наблюдал, как он будто по собственному желанию поднял руку с кружкой и начал пить пиво.

— А теперь, Дэн, соберись и постарайся понять важность того, что я тебе скажу. Так называемый монстр Франкенштейна — не сшитые воедино куски и части чьих-то тел, а добрый, честный зомби. Он — мертвец, который может двигаться, но не способен говорить. Подчиняется, но не думает. Движется — и все же мертв. Бедняга Чарли и есть то самое существо, которое ты наблюдал на сцене во время моего номера. Но Чарли уже основательно поизносился. Он мертв — и потому не способен восстанавливать клетки своего тела, а ведь они каждодневно разрушаются. Всюду у него прорехи — приходится его латать. Ноги его в ужасном состоянии — пальцев на них почти не осталось. Они отваливаются при быстрой ходьбе. Самое время отправить Чарли на свалку. Жизнь у него была длинная, и смерть — не менее продолжительная. Встань, Дэн!

В мозгу репортера истошно билась мысль: “Нет! Нет!”, — но он послушно поднялся.

— Тебя не интересует, чем занимался Чарли до того, как стал монстром, выступающим в шапито? Какой ты, Дэн, недогадливый! Старина Чарли был так же, как и ты, репортером. Он прослышал про любопытную историю — и взял след. Как и ты, он не понял всей важности того, что ему удалось раскопать, и разговорился со мной. Вы, репортеры, не в меру любопытны. Я покажу тебе папку газетных вырезок, которая полна журналистских карточек. Разумеется, я это сделаю до твоей смерти. После ты уже не сможешь все это оценить. А теперь — марш!

Дэн последовал за ним в темноту тропической ночи. Внутри у него все зашлось от ужаса, и все же он молча, покорно шел по улице.

Авторы сборника

1. Айзек Азимов (США) — Isaac Asimov — (1920). Один из ведущих писателей-фантастов мира. Ученый-биохимик. В жанре научной фантастики работает с 1939 года, когда был опубликован его первый рассказ — “Затерянные у Весты” (Marooned off Vesta). Автор более чем 200 книг. Широкую известность получили: сборник рассказов “Я, робот” (I, Robot, 1950), роман “Конец вечности” (The End of Eternity, 1955), роман “Сами боги” (The Gods Themselves), за который в 1973 году ему были присуждены основные премии в области научной фантастики “Хьюго”[20] и “Небьюла”[21]. Многие из его произведений опубликованы в СССР В сборнике помещен малоизвестный рассказ Азимова “Буква закона” — в оригинале “A Loint of Paw”.

2. Амброз Бирс (США) — Ambrose Bierce — (1842–1914). Журналист и писатель Наиболее известные его фантастические произведения “Случай на мосту через Совиный ручей” (An Occurrence at Owl Creek Bridge, 1891) и “Хозяин Моксона” (Moxon’s Master, 1893). В СССР, отдельно выходил его сборник “Словарь Сатаны” (1966).

Рассказ “Изобретательный патриот” в оригинале назван “The Ingenious Patriot”.

3. Джеймс Блиш (США) — James Blish — (1921–1975). Литературную деятельность начал в 1940 году. В жанре фантастики — с 1950 года — создал большое количество рассказов и романов. Премия “Хьюго” за роман “Дело совести” (A Case of Conscience, 1959) Рассказ “Маникюр” в оригинале назван “The Masks”.

4. Реджиналд Бретнор (США) — Reginald Bretnor — (1911). Писать начал в годы второй мировой войны. В жанре научной фантастики работает с 1947 года, пишет в основном рассказы.

Рассказ “Корень зла” в оригинале назван “Bug-getter”.

5. Джек Вэнс (США) — Jack Vance — (1920). Настоящее имя — Jack Holbrook Vance. Пишет с 1945 года. Автор научно-фантастических рассказов и романов. Премия “Хьюго” за роман “Хозяева дракона” (The Dragon Masters, 1963) Повесть “Додкин при деле” в оригинале называется “Dodkin’s Job”.

6. Гарри Гаррисон (США) — Harry Harrison — (1925). Один из лучших фантастов в англоязычном мире. Живет в Ирландии. В 1951 году был опубликован его первый фантастический рассказ “Ныряльщик” (Rock Diver). Автор более чем 20 романов и многочисленных рассказов. Премия “Небьюла” за роман “Посторонитесь! Посторонитесь!” (Make Room! Make Room! 1966). Рассказ “У водопада” в оригинале назван “By The Falls”, а “Наконец-то правдивая история Франкенштейна” — “At Last, The True Story of Frankenstein”.

7. Гарри Килуорт (Великобритания) — Garry Kilworth — (1941). Рассказ “Пойдем на Голгофу!” (let’s Go To Golgotha!) — первое его научно-фантастическое произведение — получил премию на международном конкурсе газеты “Санди Таймс”. Автор романа “В одиночестве” (In Solitary, 1977).

8. Сирил Корнблат (США) — Cyril Kornbluth — (1923–1958). В фантастику пришел в конце 30-х годов Участник второй мировой войны. Лучшим считается его роман “Космические купцы” (The Space Merchants, 1952). Рассказ “Ракета 1955 года” в оригинале называется “The Rocket of 1955”.

9. Эрик Кросс (Ирландия) — Eric Cross — (1905–1980). Признанный мастер короткого рассказа. В сборник “Молчание — золото” (Silence is Golden, 1978) вошли некоторые его рассказы, написанные в жанре “фэнтэзи”, Публикуемые рассказы “Порошок невесомости” и “Феномен мистера Данфи” в оригинале называются соответственно “The Powder of Levity” и “Mister Dunphy’s Phenomenon”.

10. Дэвид Лэнгфорд (Великобритания) — David Langford — (1953). Специалист в области атомной физики и вооружений. С 1980 года целиком посвятил себя литературе. Автор многих научно-фантастических рассказов и двух романов: “Пожиратель пространства” (Space Eater, 1982) и “Дырявый мешок” (The Leaky Establishment, 1984). Рассказ “Мыслите масштабно!” в оригинале назван “Connections”.

11. Артур Мейкен (Великобритания) — Arthur Machen — (1863–1947). Национальный писатель Уэльса, автор рассказов и романов из жизни валлийцев. Жанр “фэнтэзи” — одно из направлений творчества писателя, к которому относится и “Огненная Пирамида” — “The Shining Pyramid”.

12 Уильям Ф. Нолан (США) — William F. Nolan — (1928). Первый фантастический рассказ Нолана — “Радость бытия” (The Joy of Living) — опубликован в 1954 году. Автор более 30 книг, среди которых, помимо фантастики, рассказы об автогонках, биографии видных деятелей, книги ужасов. Рассказ “Миры Монти Уилсона” в оригинале назван “The Worlds of Monty Willson”.

13. Мэгги Нэдлер (США) — Maggie Nadler[22]. Автор фантастических произведений. Рассказ “Последнее новшество” в оригинале называется “The Lastest Feature”.

14. Том Петри (Австралия) — Tom Petry*. Родился в Лондоне. Участник второй мировой войны. В настоящее время живет и издается в Сиднее Рассказ “Неизвестный знак” в оригинале назван “The Unknown Sign”.

15. Дэнни Плакта (США) — Dannie Plachta*. Автор фантастических произведений. Рассказ “Оживили…” в оригинале назван “Revival Meeting”.

16. Фредерик Пол (США) — Frederik Pohl — (1919). Один из лучших фантастов Америки В этом жанре работает с начала 40-х годов. Опубликовал более 30 романов и сборников рассказов. В течение ряда лет был редактором научно-фантастических журналов “Гэлакси” и “Иф”. Ему присуждены пять премий “Хьюго”, две — “Небьюла”, международная премия Джона Кемпбелла, премия “Аполло” и другие. Рассказ “Чрезвычайная миссия Финеаса Снодграсса” в оригинале носит название “The Deadly Mission of Phineas Snodgrass”.

17. Билл Пронцини (США) — Bill Pronzini — (1943). Автор фантастических романов и рассказов. Первый его роман — “Сталкер” (The Stalker) — вышел в 1971 году. Рассказ “Как быть с розовой коровой?” в оригинале называется “How Now Purple Cow”.

18 Рэй Рассел (США) — Ray Russell — (1924). Первый сборник его фантастических рассказов — “Сардоникус” (Sardonicus and Other Stories) — появился в 1961 году. Автор рассказов, романов, киносценариев. Рассказ “Комната” в оригинале — “The Room”, рассказ “Кто лучше?” — “The Better Man”.

19. Кит Рид (США) — Kit Reed — (1932). Псевдоним Лиллиан Крэг Рид — Lillian Craig Reed. Печатается с 1958 года. Автор научно-фантастических сборников “Синьор да В. и другие рассказы” (Mr. da V. and Other Stories, 1967), “Мыши-убийцы” (The Killer Mice, 1976) и других произведений.

20. Фред Сейберхейген (США) — Fred Saberhagen — (1930). В жанре научной фантастики выступает с 1961 года. Первый роман — “Золотые люди” (The Golden People) — вышел в 1964 году. Рассказ “Марта” в оригинале звучит как “Martha”.

21. Генри Слезар (США) — Henry Slesar — (1927). Печатается с 1955 года. Автор нескольких сотен научно-фантастических рассказов, а также сценариев для телевизионных сериалов, книг ужасов. Рассказ “День экзамена” в оригинале назван “Examination Day”.

22 Джеймс Е. Томпсон — James E. Thompson*. Автор научно-фантастических произведений. Рассказ “Отставание в морской кавалерии” в оригинале называется “The Amphibious Cavarly Gap”.

23. Ричард Уилсон (США) — Richard Wilson — (1920). Первый его научно-фантастический рассказ — “Убийство с Марса” (Murder from Mars) — опубликован в 1940 году. Б 1968 году получил премию “Небьюла” за новеллу “Мать мира” (Mother of the World). Рассказ “Подвижник Гарри — виновник “утечки умов” в оригинале назван “Marry Protagonist, Brain — Drainer”, рассказ “Родственник” — “Kin”.

24. Алан Дин Фостер (США) — Alan Dean Foster — (1946). Занимает заметное место среди фантастов США среднего поколения. Печататься начал в 1971 году рассказом “Заметки про зеленый ящик” (Some Notes Concerning a Green Box). Автор романов “Темная звезда” (Dark Star, 1974), “Среднемир” (Midworld, 1975), “Конец материи” (The End of Matter, 1977) и многих рассказов. Новелла “На суд зрителей” в оригинале называется довольно сложно — “What Do The Simple Folk Do?..”

25. Эдвард Д. Хок (США) — Edward D. Hoch — (1930). Известен в основном как автор детективов. Рассказом “Совпадение” (Co-Incidence, 1956) начал печататься как фантаст. Элементы фантастики Хок использует в своих детективных сюжетах. Рассказ “Самый лучший зоопарк” в оригинале назван просто “Zoo”.

26. Бертрам Чэндлер (Австралия) — Bertram Chandler — (1912). Родился в Англии. В прошлом — капитан дальнего плавания. Имеет австралийское гражданство. Печатается с 1944 года. Автор рассказов и романов из морской жизни. Первый фантастический роман — “На краю космоса” (The Rim of Space) — появился в 1961 году. Лауреат четырех австралийских литературных премий “Дитмар”. Рассказ “Клетка” в оригинале назван столь же кратко — “The Cage”.

27. Роберт Шекли (США) — Robert Sheckly — (1928). Один из лучших фантастов-рассказчиков. Живет в Великобритании. Первый рассказ — “Заключительный экзамен” (Final Examination) — опубликовал в 1952 году. Автор многих сборников рассказов: “Гражданин Вселенной” (Citizen in Space, 1955), “Сокровищница бесконечности” (Store of Infinity, 1960), “Ловушка для людей” (The People Trap, 1968), романов и повестей. В СССР вышел сборник “Паломничество на Землю” (Pilgrimage to Earth) (Москва, 1966 год) и другие произведения Шекли.

Вошедшие в данный сборник рассказы “Регулярность кормления”, “Идеальная женщина” и “Спецзаказ Золотоискателя” в оригинале соответственно называются “Feeding Time”, “The Perfect Woman” и “Prospector’s Special”.

1

См: ДоД, доклад № ВХ818 RL “Поголовье скота на целинных землях СССР”. Вашингтон, Округ Колумбия, 1971.

2

По оценкам ЦРУ.

3

По оценкам разведки армии США.

4

Генерал Гейнц Гудериан. Предводитель танков / Пер. С. Фитцгиббона. Нью-Йорк: Даттон энд Кº, 1952. С. 65–84.

5

См. в Библии: Исход, XIV, 26–30.

6

В соответствии со статистикой населения из “Всемирного альманаха”, 1972 г.

7

“Боевые корабли”, издание компании “Джейн”, 1971–1972 гг.

8

ТМ — принятое в научной фантастике сокращение термина “телепортация материи”. (Прим. перев.)

9

Святая святых (лат.).

10

Сведение к противоречию (лат.).

11

Ежемесячный иллюстрированный журнал, в основном перепечатывающий материалы из других изданий; редакция находится в США. (Прим. перев.)

12

Дословно: иди со мной (лат.) — справочник, указатель. (Прим. перев.)

13

Умный понимает с полуслова (лат.).

14

Национальное управление США по аэронавтике и исследованию космического пространства. (Примеч. перев.)

15

Vanity — тщеславие, суетность (англ.).

16

Минерализованные органические остатки. (Прим. перев.)

17

Публий Квинтилий Вар — римский полководец, погибший в Германии в 9 году нашей эры. (Прим. перев.)

18

Травянистое растение семейства сложноцветных с желтыми соцветиями. (Прим. перев.)

19

Тройская унция равна 31,1035 грамма. (Прим. перев.)

20

“Хьюго” — неофициальное название Премии за достижения в области научной фантастики (Science Fiction Achievement Award), которая присуждается ежегодно с 1953 года участниками Всемирных конгрессов научной фантастики, проводимых обычно в США. Названа так в честь писателя и издателя США Хьюго Джернсбэка (1884–1967).

21

“Небьюла” — премия в области фантастики, которая с 1965 года ежегодно присуждается ассоциацией “Писатели-фантасты Америки”.

22

* Редакция не располагает полными сведениями об авторах, отмеченных в тексте этим значком.

Content

Азимов Айзек и др Последнее новшество

Последнее новшество

Айзек Азимов Буква закона

Джеймс Е. Томпсон Отставание в морской кавалерии

Кит Рид Синьор да В

Амброз Бирс Изобретательный патриот

Эдвард Д. Хок Самый лучший зоопарк

Мэгги Нэдлер Последнее новшество

Эрик Кросс Порошок невесомости

Рэй Рассел Комната

Дэнни Плакта Оживили…

Генри Слезар День экзамена

Дэвид Лэнгфорд Мыслите масштабно!

Реджиналд Бретнор Корень зла

Эрик Кросс Феномен мистера Данфи

Ричард Уилсон Подвижник Гарри — виновник “утечки умов”

Сирил Корнблат Ракета 1955 года

Алан Дин Фостер На суд зрителей

Бертрам Чэндлер Клетка

Джек Вэнс Додкин при деле

Уильям Ф. Нолан Миры Монти Уилсона

Роберт Шекли Регулярность кормления

Фред Сейверхейген “Марта”

Гарри Килуорт Пойдем на Голгофу!

Рэй Рассел Кто лучше?

Билл Пронцини Как быть с розовой коровой?

Артур Мейкен Огненная Пирамида

I

II

III

IV

V

Роберт Шекли Идеальная женщина

Гарри Гаррисон У водопада

Ричард Уилсон Родственник

Джеймс Блиш Маникюр

Том Петри Неизвестный знак

Фредерик Пол Чрезвычайная миссия Финеаса Снодграсса

Роберт Шекли Спецзаказ Золотоискателя

Гарри Гаррисон Наконец-то правдивая история Франкенштейна

Авторы сборника

1