Вэдей Ратнер

В тени баньяна

Vaddey Ratner

In the Shadow of the Banya

© Саравайская Я., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Моей матери

Памяти моего отца Его Высочества принца Сисовата Аюраванна

Глава 1

Первыми звуками войны, ворвавшейся в мое детство, были вовсе не взрывы снарядов, а шаги отца. Он вошел в дом и проследовал мимо детской в спальню. Тихонько щелкнула дверь. Осторожно, стараясь не разбудить Радану, я выскользнула из постели и, прокравшись к спальне родителей, приложила ухо к двери.

– Все хорошо? – В мамином голосе слышалась тревога.

Каждый день перед рассветом папа выходил из дома и около часа гулял по городу, наполняя сознание образами и звуками, – из них рождались стихи, которые он потом читал мне. Однако в то утро папа вернулся слишком быстро. Рассвет только занимался, и ночь еще не уступила место дню. За папой тенью в дом проникла странная тишина.

Я представила, как он лежит рядом с мамой, слушает, закрыв глаза, ее голос, и, хотя в голове роятся мрачные мысли, ему становится легче.

– Что случилось?

– Ничего, родная.

– Что тебя гложет?

Папа глубоко вздохнул:

– Улицы полны людей, Ана. Бездомных, голодных, отчаявшихся… – Он замолчал. Скрипнула кровать – должно быть, папа повернулся к маме, и теперь они лежали лицом к лицу на одной подушке – я не раз видела их лежащими так. – Страдания…

– Что бы там ни творилось, – мягко прервала его мама, – знаю, ты защитишь нас.

Воцарилась напряженная тишина. Я представила, как их губы встречаются в поцелуе, и покраснела.

– Смотри! – Мамин голос звенел и переливался. В комнате распахнули ставни – как будто вспорхнула стая деревянных птиц. – Какое яркое солнце!

И эти простые слова прогнали гнетущее чувство, выбросили его за ворота, как бездомную кошку, которая увязалась за папой и пробралась в дом.

Свет залил фасад дома и расплескался по балкону. Сияющий ковер, сброшенный с небес беспечным теводой[1], подумала я и бросилась навстречу солнцу. Без металлической шины и ортопедических ботинок, которые я обычно носила, чтобы избавиться от хромоты в правой ноге, бежать было легко и приятно.

Солнечные лучи пробивались сквозь густую зелень сада. Словно новорожденное божество, зевая и потягиваясь, перебирало листья и ветви множеством длинных рук. Стоял апрель, и совсем скоро должен был прийти муссон, а с ним – дожди и спасение от жары и влажности. А пока в доме царили зной и духота, будто мы жили внутри воздушного шара. Моя кожа лоснилась от пота.

Приближался Новый год – долгожданный, желанный праздник!

– Подъем, подъем, подъем! – донеслось со стороны кухни.

Кричала Ом Бао, наша кухарка. Голос у нее под стать мощному телу, похожему на джутовый мешок, до краев наполненный рисом.

– Вставайте, лентяйки! – деловито кудахтала она. – Скорей, скорей, скорей!

Балкон, по которому я бежала, опоясывал весь дом. Я завернула за угол и увидела, как Ом Бао носится между домиком прислуги и кухней, нетерпеливо шлепая сандалиями.

– Умываемся, чистим зубы! – хлопая в ладоши, командовала она.

К глиняным бочкам, стоявшим в ряд возле кухни, потянулась вереница сонных девушек-служанок.

– Эй-эй-эй, солнце встало, поднимайте и вы свои зады! – Ом Бао шлепнула одну из служанок по попе. – Пропустите последний рык тигра и первый прыжок кролика!

Тигр был символом уходящего года, кролик – приходящего. Кхмеры празднуют Новый год в апреле, и начало нового, 1975 года приходилось на семнадцатое число. Оставалось всего несколько дней. В нашем доме приготовления к буддийским обрядам и приему гостей по случаю Нового года обычно начинались задолго до праздника. Однако в этом году из-за войны папа хотел обойтись без привычных торжеств. Новый год – время очищения, напомнил он, время обновления. И пока в стране идут бои, а улицы города наводняют беженцы, веселье неуместно. К счастью, мама считала иначе: именно сейчас праздник нужен как никогда – с его помощью мы прогоним зло и призовем добро.

Я обернулась и заметила маму. Она стояла в углу балкона, напротив спальни, приподняв волосы, чтобы немного остудить шею. Она медленно разжала пальцы, и длинные пряди заструились по спине, как легкая газовая ткань. Бабочка, расправляющая крылья. Строка из папиного стихотворения. Я моргнула – и мама исчезла.

Я помчалась в чулан с другой стороны дома, где накануне спрятала шину и ботинки и сделала вид, что не могу их найти, – мне так не хотелось надевать все это в жару. Однако мама, похоже, разгадала мой замысел. «Что ж, тогда завтра. Наденешь, сразу как проснешься. Уверена, они найдутся», – сказала она.

Вытащив ненавистные предметы из чулана, я быстро пристегнула шину и нацепила ботинки. Правый был немного выше, так как правая нога у меня короче левой.

– Рами! Вот ведь несносный ребенок! – услышала я, громыхая по балкону мимо приоткрытой двери детской. – Сейчас же иди сюда!

Я замерла, испугавшись, что Кормилица – наша няня – выйдет и загонит меня внутрь. Однако она не вышла, и я побежала дальше. Где мама? Где она? Балконная дверь в спальне родителей распахнута настежь. Папа с записной книжкой и ручкой – в ротанговом кресле у окна. Погруженный в себя, он опустил глаза и не обращал внимания на мир вокруг. Бог, вещающий из тишины… Строка из другого стихотворения. Как мне казалось, она очень точно описывает папу. Когда он сочинял, его не могло отвлечь даже землетрясение. Вот и сейчас он явно меня не замечал.

Мама исчезла. Я несколько раз спускалась и поднималась по лестнице, перегибалась через перила балкона, заглядывала в сад. Нигде. Я всегда подозревала, что мама – призрак! Неуловимый дух нашего дома. Мерцающий светлячок. Она растворилась в воздухе! Фьюить!

– Рами, ты меня слышишь?

Иногда мне хотелось, чтобы Кормилица тоже растворилась в воздухе. В отличие от мамы она постоянно рядом, глаз с меня не спускает. Словно вездесущий геккон, который карабкается по стене и верещит: «Тик-кер, тик-кер!» Я повсюду ощущала ее присутствие, слышала ее голос.

– Вернись, кому говорят! – гремела Кормилица в утренней тишине.

Резко свернув направо, я пробежала по длинному коридору через весь дом и снова выскочила на балкон в том месте, с которого начала. Маму я так и не нашла. Нелегко играть в прятки с духом, подумала я, задыхаясь от бега по жаре.

– Пчкху-у! – Вдали прогремел взрыв, и мое сердце забилось сильнее.

– Да где же ты, негодница? – не унималась Кормилица.

Положив подбородок на резные перила, я притворилась, что не слышу. Крохотная бледно-розовая бабочка с крыльями, нежными, как лепестки бугенвиллеи[2], вылетела из сада и села на перила прямо передо мной. Я стояла не шелохнувшись. Бабочка словно переводила дух после полета. То раскрывала, то смыкала крылья, похожие на два веера, которые гонят прочь жару. Мама в одном из своих обличий? Нет, просто бабочка, маленькая бабочка. Такая хрупкая, будто только что появилась из куколки. Может, она тоже ищет свою маму?

– Не волнуйся, – прошептала я. – Она где-то рядом.

Я протянула руку, чтобы погладить бабочку, утешить ее, но едва мои пальцы коснулись тонких крыльев, она упорхнула.

Во дворе что-то шевельнулось. Это Старичок, наш садовник, вышел поливать сад. Он двигался как тень, совершенно бесшумно. Взяв шланг, до краев наполнил водой пруд с лотосами. Спрыснул гардении[3] и орхидеи. Окропил жасмин. Срезал огненно-красные этлингеры[4], собрал их в букет и перевязал стеблем. Пока Старичок работал, над ним кружили разноцветные бабочки, точно он – дерево, а его соломенная шляпа – огромная цветущая крона. Вдруг в этом пестром облаке возникла Ом Бао. Куда только подевалась наша немолодая кухарка! Она кокетничала и стеснялась, как юная девица. Старичок сорвал для нее ветку франжипани[5] и, прежде чем отдать подарок, легонько коснулся красными лепестками ее щеки.

– Я с тобой разговариваю! – в очередной раз прокричала Кормилица.

Ом Бао поспешила на кухню. Старичок поднял голову и, увидев меня, покраснел. Затем, опомнившись, снял шляпу и низко поклонился, сложив ладони в сампэах[6]. Он поклонился, потому что приветствовал госпожу, хотя мне было всего «семь с плевком», как говорила Кормилица, а Старичок жил на свете уже много лет. Я не удержалась и тоже добавила к своему сампэах поклон. Лицо Старичка расплылось в беззубой улыбке – должно быть, он почувствовал, что я не выдам его тайну.

Послышались шаги. Старичок обернулся.

Мама!

Она шла к Старичку плавной, неторопливой походкой. У меня в голове снова промелькнула папина строка: Радуга, скользящая по цветочному лугу… Сама я не сочиняла стихов, но, будучи дочерью поэта, часто видела мир таким, каким его описывал папа.

– Доброе утро, госпожа, – сказал Старичок, опустив глаза и прижав шляпу к груди.

Мама поздоровалась с ним.

– Сегодня так жарко, опять закрылись, – вздохнула она, глядя на лотосы. Это ее любимые цветы, обычно их подносят богам, но мама просила, чтобы у нее в комнате они тоже стояли. – Я надеялась, хотя бы один раскроется.

– Не беспокойтесь, госпожа, – заверил ее Старичок. – Я срезал несколько штук до рассвета и поставил в ледяную воду, чтобы они не закрывались. Я принесу вазу в вашу комнату, когда Его Высочество закончит сочинять.

– Ты всегда меня выручаешь, – ответила мама с улыбкой. – Не мог бы ты собрать букет из закрытых цветов? Я отнесу его в храм.

– Как вам будет угодно, госпожа.

– Спасибо.

Он еще раз поклонился и не поднимал глаз до тех пор, пока мама не проплыла мимо. Она поднялась по лестнице, одной рукой придерживая полы сампота[7], – чтобы походка была сдержанной и изящной. Наверху мама остановилась и улыбнулась мне.

– О, ты нашла шину и ботинки!

– Я в них учусь медленно ходить!

– Неужели? – рассмеялась мама.

– Когда-нибудь я буду ходить как ты!

Мама перестала улыбаться. Она подошла, бесшумно ступая, и наклонилась ко мне.

– Мне все равно, как ты ходишь, милая.

– Все равно?

Ни шина, впивавшаяся в ногу, ни ботинки, сдавливавшие ступни, ни собственное отражение в зеркале не удручали меня так сильно, как печаль, что появлялась в маминых глазах, стоило мне заговорить о ноге. И я старалась говорить о ней как можно реже.

– Да, все равно… Для меня счастье, что ты вообще можешь ходить.

На мамином лице заиграла прежняя лучезарная улыбка.

Я стояла неподвижно, затаив дыхание. Вдруг мама исчезнет, если я буду дышать, думала я. Она поцеловала меня в лоб, и ее волосы рассыпались по мне, как струи муссонного дождя. Я вдохнула ее аромат, тайну, которую она носила, как духи.

– Хоть кому-то приятно дышать в этой духоте, – произнесла мама, смеясь, словно мое странное поведение было для нее не меньшей загадкой, чем для меня – ее красота.

Я моргнула. Мама исчезла так же бесшумно, как появилась, вся словно сотканная из солнечного света.

Так рождаются стихи, говорил папа. Слова могут прийти с глотком воздуха и исчезнуть со взмахом ресниц, и в начале будет только

Строка, что вьется в сознании,

Словно хвост воздушного змея,

Свободная от смысла и рифмы.

Затем появляется все остальное, рождается сюжет – тот самый воздушный змей. Стихотворение обретает целостность.

– Эй-эй-эй, не зеваем! – тараторила внизу Ом Бао. – Полы – вымыть и натереть до блеска, ковры – выбить и вывесить на солнце, фарфор – расставить, серебро – отполировать, шелк – разгладить и надушить. Эй-эй-эй! Дела, дела, кругом дела!

Ветер шевелил раскидистые ветви баньяна[8], росшего посреди двора, и листья колыхались будто в танце. Некоторые особенно длинные ветви достигали балкона. Тени от листьев трепетали на моем теле шелковыми лоскутками. Я закружилась, раскинув руки и бормоча заклинание, вызывающее тевод:

– Тощий, толстый…

– И что, скажи на милость, ты делаешь?

Обернувшись вокруг себя, я увидела в дверях Кормилицу с Раданой на руках. Радана вывернулась от нее и принялась топать пухлыми ножками по теням на полу, звеня браслетами на щиколотках. На браслетах – крохотные колокольчики, усыпанные бриллиантами. В Камбодже дети нередко носят дорогие украшения, и моя сестра, в которой все души не чаяли, была увешана драгоценностями с головы до пят: браслеты на ногах, платиновое ожерелье, серьги-кольца. Не ребенок, а ювелирная лавка!

Глядя, как Радана нетвердыми шажками шлепает по комнате, я представила, будто она хромает из-за полиомиелита, как я. Я корила себя за такие мысли, но иной раз не могла удержаться. Сквозь детскую неуклюжесть сестры отчетливо проступало будущее сходство с мамой.

– И-ий! – взвизгнула Радана, заметив маму, мелькнувшую в одной из комнат, и, ускользнув от Кормилицы, побежала по коридору, звеня браслетами и крича: – Мам-мам-мам…

Кормилица повернулась ко мне и с явным раздражением повторила свой вопрос:

– Так что ты делаешь?

– Вызываю тевод, – расплывшись в улыбке, ответила я.

– Вызываешь?

– Да, хочу, чтобы они пришли в этом году.

Никто никогда не видел тевод. Они бестелесны и живут только в нашем воображении. Теводы Кормилицы – по крайней мере, какими она их описывала – казались мне подозрительно знакомыми. Судя по именам – Тощий, Толстый и Темный, – это были она сама, Ом Бао и Старичок. Мои теводы, напротив, совсем не походили на меня: красивые, как придворные танцовщицы, в тончайших шелках и остроконечных диадемах, достающих до самых небес.

Кормилица пропустила мои слова мимо ушей. Куда больше ее беспокоили звуки с улицы.

– Пчкху-у! – Земля снова содрогнулась от взрыва.

Склонив голову набок, Кормилица напряженно вслушивалась. Взрывы стали громче.

– Пчкху-у, пчкху-у, пчкху-у! – прогремело несколько раз подряд, как ночью.

– Милая, боюсь, теводы не придут в этом году, – сказала Кормилица.

– Почему?

Няня глубоко вздохнула, и я уже приготовилась услышать объяснение, но она только спросила:

– Ты уже умылась?

– Нет… как раз собиралась.

Она смерила меня неодобрительным взглядом и, кивнув в сторону банного домика, скомандовала:

– Так иди и умойся.

– Но…

– Никаких «но». Бабушка-королева будет завтракать вместе со всеми, так что не вздумай опаздывать, жучок.

– О нет, Бабушка-королева! Что же ты раньше не сказала?

– Тебя разве поймаешь.

– Я не знала! Нужно было сразу сказать!

– А зачем я, по-твоему, кричу все утро? – Она сердито выдохнула. – Все, хватит прохлаждаться. Иди. Приведи себя в порядок. Постарайся выглядеть и вести себя как подобает принцессе.

Уходя, я обернулась и спросила:

– Кормилица?

– Что еще?

– А ты веришь в тевод?

Какое-то время она молча глядела на меня, потом наконец произнесла:

– Во что же еще верить, как не в тевод?

Довольная ответом, я стала спускаться по парадной лестнице. Я услышала то, что хотела. Об остальном нетрудно догадаться. Они повсюду, их можно увидеть и потрогать. Лотосы, раскрывающие лепестки, пауки, развешивающие крохотные серебряные гамаки на тонких ветвях, слизняки, скользящие в мокрой траве…

– Рами. – Кормилица перегнулась через перила балкона. – Что ты там копаешься?

Я выставила одну ногу вперед и слегка качнула бедрами.

– Тренируюсь ходить.

– Будешь участвовать в гонках дождевых червей?

– Хочу быть леди – как мама.

Я сорвала ветку жасмина и заправила ее за ухо, воображая себя похожей на маму. Словно из-под земли, передо мной возникла Радана. Она застыла на месте, что-то лепеча, но потом, видимо решив, что я вовсе не похожа на маму, отскочила в сторону.

– Где ты? – пропела мама. – Я тебя догоню…

Радана весело завизжала. Они с мамой играли в прятки.

Я заболела полиомиелитом, когда мне был год, и до трех лет не могла ходить. Со мной маленькой мама не играла в прятки.

– Ради всего святого, пошевеливайся! – раздался сверху вздох Кормилицы.

Разодетые в шелка, такие яркие, что порхавшие вокруг птицы и бабочки терялись на нашем фоне, мы собрались в столовой – открытом деревянном домике с крышей-пагодой посреди двора в окружении деревьев и цветов. Мама снова преобразилась, на этот раз из бабочки в цветущий сад. Она переоделась в белую кружевную блузку и темно-синий сампот в мелкий белый цветочек. Собрала длинные волосы в пучок и украсила их жасмином. Вплела в прическу шелковую нить с цветком магнолии. Когда мама двигалась, гладкие, как слоновая кость, лепестки касались ее шеи.

Рядом с мамой я, в металлической шине, тяжелых ортопедических ботинках и голубом платье с оборками, чувствовала себя неуклюжей и нелепой, словно манекен на железной подставке, который наспех задрапировали тканью. В довершение всего у меня беспрестанно урчало в животе. Сколько можно ее ждать?

Наконец на балконе, опираясь всем телом на папину руку, появилась Бабушка-королева – так ее называли в кругу семьи. Она медленно спустилась по лестнице, и все поспешили ей навстречу, дабы выразить почтение. Выстроившись в очередь по старшинству, мы преклонили колени, опустили головы и сложили ладони перед собой, так что кончики пальцев касались подбородка. Бабушка стояла у подножия лестницы, пока мы по одному кланялись ей в ноги. Закончив, мы проводили ее к столу и тоже заняли свои места.

На столе царило настоящее изобилие: каша из семян лотоса, подслащенная пальмовым сахаром, клейкий рис с жареным кунжутом и кокосовой стружкой, суп-лапша с говядиной, приправленный кориандром и анисом, омлет с грибами, ломтики багета – еда на любой вкус. В центре возвышалось большое серебряное блюдо с фруктами. Манго и папайю Старичок собрал в саду, а рамбутаны[9] и мангустины[10] Ом Бао утром принесла с рынка. Завтраки с Бабушкой-королевой всегда отличались роскошью. Бабушка была принцессой – все то и дело напоминали мне об этом, чтобы я не забывала, как вести себя в ее присутствии.

Я подождала, пока Бабушка-королева приступит к еде, и сняла крышку со своей тарелки с супом. От ароматного пара защекотало в носу. Я осторожно поднесла к губам ложку с горячим бульоном.

– Не торопись, – велела мама, кладя на колени салфетку. – Ты ведь не хочешь обжечь язык.

Она улыбнулась. Я смотрела на нее как завороженная. Может быть, я все-таки видела новогоднего теводу?

– Я собираюсь после завтрака посетить храм в Туольтумпонге. Сестра пришлет своего водителя – я поеду с ней, так что, если ты хотел куда-то выбраться, наша машина свободна. – Мама обращалась к папе.

Папа, слегка склонив голову набок, читал газету. Одетый, как обычно, неброско – коричневые штаны и пшенично-бежевая рубашка, – он в противоположность маме был сдержанным и серьезным. Папа взял со стола чашку и начал мелкими глотками пить горячий кофе со сгущенным молоком. Погруженный в чтение, он позабыл обо всем на свете, включая еду. Мамины слова повисли в воздухе.

Мама только вздохнула – ей не хотелось расставаться с хорошим настроением.

– Тебе не помешает немного прогуляться, – ответила ей Тата, сидевшая на другом конце стола, напротив Бабушки-королевы.

Тата – папина старшая сестра, сводная – от первого брака Бабушки-королевы с принцем из династии Нородом[11]. На самом деле ее зовут по-другому, просто когда я была совсем маленькой, я называла ее «тата», и все в семье, даже Бабушка-королева, стали повторять за мной.

Бабушка тем временем с блаженным видом восседала во главе стола. Старость и слабоумие сделали ее равнодушной к заботам этого мира. Она была принцессой – Прэах Анг Мтях Ксатрэй[12] – и оттого казалась мне еще более неуловимой, чем теводы. «Королева» нашей семьи, большую часть времени она оставалась недосягаемой для окружающих.

– Я ненадолго, – сказала мама. – Только прочту молитву и вернусь. Нехорошо начинать праздновать Новый год без молитвы.

– Устроить праздник – хорошая мысль, Ана, – кивнула Тата и, оглядевшись, с удовольствием отметила, что в доме с самого утра идут приготовления к Новому году.

На кухне Ом Бао уже поставила готовиться первую партию новогодних ном ансом – пирожков из клейкого риса, завернутых в банановые листья. В оставшиеся до Нового года дни мы будем угощать ими друзей и соседей. На балконе служанки, опустившись на четвереньки, натирали пол и перила свечным воском. Внизу Старичок подметал двор. Он почистил стоявший под баньяном домик для духов, и теперь тот сиял на золотом постаменте, точно буддийский храм в миниатюре. Колонны и шпиль увиты гирляндами жасмина, а в глиняном горшочке с рисом – три благовонные палочки, подношение главным защитникам: предкам, теводам и духам-покровителям. Все они жили в домике, наблюдая за нами и охраняя от зла. Нам нечего бояться, повторяла Кормилица. Пока мы в этих стенах, война нас не коснется.

– Я сегодня глаз не сомкнула, – снова заговорила Тата, зачерпывая ложкой коричневый сахар из сахарницы и посыпая им рис. – Кошмарная жара, да еще эти взрывы – никогда так не гремело!

Мама аккуратно отложила вилку, стараясь не показывать раздражения. Я знала, о чем она думает. Неужели нельзя поговорить о чем-то другом? Однако она жила в семье мужа и была единственной за этим столом, в чьих жилах не текла королевская кровь. А значит, не имела права говорить, пока ее не спросят, и не могла указывать Тате, какую тему выбирать для разговора. «Наша семья, Рами, как букет: каждому стеблю, каждому цветку – свое место», – говорила мама. Так она пыталась объяснить, что умение держать себя – не игра и не ритуал, а настоящее искусство.

– Правда, Мтях Мае?[13] – спросила Тата у бабушки на «королевском» языке.

– А? – переспросила Бабушка-королева.

Она глуховата и к тому же – как обычно – не следит за беседой.

– Взрывы! – почти прокричала Тата. – Ужасно, правда?

– Какие взрывы?

Я едва сдерживала смех. Разговаривать с Бабушкой-королевой – все равно что кричать в тоннель: в ответ получаешь только эхо собственных слов.

Папа поднял глаза от газеты и хотел что-то сказать, но тут пришла Ом Бао. На серебряном подносе кухарка несла стаканы с прохладительным напитком, который она делала каждое утро: ледяная вода с семенами базилика, тростниковым сахаром и цветами жасмина. Ом Бао расставила стаканы на столе. Коснувшись носом края стакана, я вдохнула чудесный, сладкий аромат. «Девочки ищут икру» – так называла свой напиток Ом Бао. Когда Старичок утром собрал жасмин, лепестки были плотно сжаты, но теперь они раскрылись и напоминали маленькие юбочки – как будто девочки нырнули в стакан! Я только сейчас заметила, что семена базилика и правда похожи на прозрачную рыбью икру. Обрадованная неожиданным открытием, я улыбнулась.

– Не сутулься, – строго сказала мама.

Я выпрямилась. Папа бросил на меня сочувственный взгляд.

– Ом Бао! Ты перестала баловать нас сахаром? – удивленно воскликнул он, отпив из стакана.

– Простите, Ваше Высочество… – Беспокойный взгляд кухарки метнулся от папы к маме. – Я стараюсь лишний раз не расходовать тростниковый сахар. Наши запасы на исходе, а его нынче так трудно купить. – Она сокрушенно покачала головой. – Ваша покорная слуга сожалеет, что напиток недостаточно сладкий, Ваше Высочество.

Когда Ом Бао нервничала, то становилась чересчур церемонной и многословной. Это ее «ваша покорная слуга» прозвучало тем более неуместно, потому что напротив Его Высочества я, как щенок, лакала суп из тарелки.

– Ваше Высочество хотели бы…

– Нет-нет, в самый раз. – Папа осушил стакан. – До чего же вкусно!

Лицо Ом Бао расплылось в улыбке, щеки ее округлились, как рисовые пирожки, что уже поспели на кухне. Она пятилась к выходу, беспрестанно кланяясь. Круглый зад покачивался в такт поклонам. Наконец она отошла на почтительное расстояние и развернулась. У входа в кухню Старичок, верный помощник Ом Бао, забрал у нее поднос. Садовник очень волновался. Может, боялся, что я расскажу об их утренних нежностях Бабушке-королеве, которая осуждала подобное поведение? Ом Бао погладила его по руке, как бы говоря: «Нет-нет, она не выдаст». Старичок, заметно повеселев, посмотрел в мою сторону. Я подмигнула ему, и он снова улыбнулся мне беззубым ртом.

Папа читал газету, время от времени с легким шелестом переворачивая страницы. Наклонив голову, я прочла заголовок: ««Красные кхмеры» окружают столицу».

«Красные кхмеры»? Как это? Мы все – камбоджийцы, или – как мы себя называем – кхмеры. Я представила, как размалеванные ярко-красной краской люди наводняют город, снуют по улицам, словно полчища красных муравьев. И захохотала, чуть не поперхнувшись напитком Ом Бао.

Мама посмотрела на меня с явным недовольством. Она теряла терпение. Все разговоры сводились к войне. Даже в словах Ом Бао про сахар прозвучал на нее намек.

Я спрятала лицо за стаканом с жасминовыми юбочками, как будто он мог скрыть мои мысли. «Красные кхмеры, красные кхмеры», – звенело в голове. Интересно, а я какого цвета? Украдкой взглянув на папу, я решила: в любом случае – такого же, как он.

– Папа, а ты – «красный кхмер»? – вырвалось у меня, как внезапная отрыжка.

Тата со стуком опустила стакан на стол. Наступила полная тишина. Казалось, даже воздух застыл. Мама метнула на меня гневный взгляд. Когда тевода так смотрит на тебя, лучше спрятаться, не то можно сгореть.

Вот бы нырнуть сейчас в стакан и искать там икринки, подумала я.

Наступил полдень, такой жаркий, что все в доме на время отложили дела. Служанки прервали уборку и, расположившись на ступенях кухни, расчесывали друг другу волосы и заплетали косы. Под баньяном на длинной, широкой скамье из тикового дерева, прислонившись к громадному стволу, сидела Бабушка-королева. Прикрыв глаза, она обмахивалась веером. У бабушкиных ног примостилась Кормилица. Одной рукой она качала в гамаке Радану, а другой чесала мне спину. В столовой остался только папа. Он сидел на полу, прислонившись к резной колонне, и писал что-то в записной книжке – папа всегда носил ее с собой. Рядом стояло радио, из которого доносилась народная музыка. Убаюканная ее переливами, Кормилица задремала. Мы с сестрой не спали. Радана то и дело высовывалась из гамака, чтобы я с ней поиграла.

– Летю! – визжала она, пытаясь дотянуться до меня. – Я летю!

Я схватила руку сестры, но Радана отдернула ее и, радостно хихикая, захлопала в ладоши. Кормилица открыла глаза и ударила меня по руке. Няня дала Радане пустышку, и сестра, сладко причмокивая, словно ей дали леденец, улеглась обратно в гамак. Бабушка-королева оживилась и прищелкнула языком, как будто тоже была не прочь что-нибудь пососать.

Вскоре все трое уснули. Поник веер Бабушки-королевы. Замерла на моей спине рука Кормилицы. Свесившись из гамака, застыла в воздухе похожая на побег бамбука пухлая ножка Раданы. Затих перезвон колокольчиков на браслетах сестры.

Во двор вошла мама. Поездка в храм заняла больше времени, чем она планировала. Стараясь не шуметь, она проскользнула в столовую и присела рядом с папой, положив руку ему на бедро. Папа отложил записную книжку.

– Она ведь не нарочно. Без задней мысли.

Он говорил обо мне. Прикрыв глаза, я притворилась спящей.

– Les Khmers Rouges[14], коммунисты, марксисты… – продолжил папа. – Как бы мы, взрослые, их ни называли, для ребенка это не более чем слова, бессмысленный набор звуков. Она не знает, ни кто такие «красные кхмеры», ни почему их так называют.

Les Khmers Rouges… Коммунисты… Слова казались мне причудливыми, загадочными, как названия мифических существ из моей любимой поэмы «Реамкер»: девараджи, потомки богов, и их противники ракшасы, демоны, пожирающие детей.

– Когда-то ты разделял их взгляды, – сказала мама, положив голову папе на плечо. – Ты верил в них.

Интересно, думала я, они девараджи или ракшасы?

– Я верил в идеалы, но не в людей. Порядочность, справедливость, честность… Верил и буду верить всегда. Не только ради себя – ради наших детей. Все это, – папа окинул взглядом двор, – преходящее, Ана. Привилегии, богатство, наши титулы и имена – сегодня они есть, а завтра исчезнут. А порядочность и честность вечны, они делают нас людьми. Вот чего я хочу для наших дочерей прежде всего. Мир без идеалов – безумие.

– А то, что творится сейчас, разве не безумие?

– Я так надеялся, что до такого не дойдет, – вздохнул папа. – Остальные бросили нас еще в самом начале, едва почуяв беду. Теперь настала очередь американцев. Увы, демократия потерпела поражение. И наши союзники не станут дожидаться расправы над ней. Они ушли, пока не поздно, – разве можно их осуждать?

– А мы? Что станет с нашей семьей?

Папа долго не отвечал.

– Конечно, будет непросто, – произнес он наконец, – но я могу договориться, чтобы вас вывезли во Францию.

– Нас? А как же ты?

– Я останусь. Надежда еще есть.

– Я не поеду без тебя.

Папа взглянул на нее и, подавшись ближе, поцеловал сзади в шею. Припав губами к маминой коже, он замер на несколько мгновений, словно пил из живительного источника. Затем начал вытаскивать цветы из ее прически, и волосы хлынули маме на плечи. Затаив дыхание, я хотела стать невидимой. Родители молча вышли из столовой и, поднявшись по начищенным ступеням парадной лестницы, исчезли в глубине дома.

Я огляделась. Все по-прежнему спали. Где-то вдали послышался гул. Гул нарастал, пока не превратился в оглушительный стрекот. Мое сердце бешено стучало, в ушах звенело. Я подняла голову и, прищурившись, пробежала взглядом по красной черепице нашего дома, по кроне баньяна, по долговязым пальмам у ворот. И увидела его! Он висел высоко в небе большой черной стрекозой, кромсая лопастями воздух: «Так-так-так-так-так…»

Вертолет стал снижаться, и все вокруг потонуло в его шуме. Чтобы лучше видеть, я встала на деревянную скамью. Вдруг вертолет резко нырнул, задрав хвост, и полетел в другую сторону. Напрасно я тянула шею – он исчез. Фьюить! Растворился в воздухе, словно видение.

И вдруг…

– Пчкху-у! Пчкху-у! Пчкху-у!

Земля под ногами у меня задрожала.

Глава 2

В тот день пропала Ом Бао. Одна из служанок сказала, что кухарка отправилась на рынок около аэропорта. Служанки знали, что это опасно, но не смогли удержать ее. Ом Бао хотела купить продукты для праздника, а на рынке, заявила она, выбор гораздо больше, чем в городских магазинах. Она ушла сразу после завтрака. Наступил вечер, а Ом Бао так и не вернулась.

– Ее слишком долго нет, – заявил папа. – Я поеду на поиски.

По решительному тону мы все поняли: никто его не остановит, даже мама.

Папа подошел к мотоциклу под автомобильным навесом. Старичок, сидевший на полу и слушавший по радио новости, бросился отворять ворота. Папа припал к мотоциклу и с ревом выскочил на улицу.

Мама и Тата встали со своих мест и, тяжело ступая по лестнице, поднялись в дом.

– Можно я пойду? – спросила я у Бабушки-королевы.

Все это время я делала ей массаж, и руки уже ныли от напряжения. Бабушка охнула и, кивнув, перевернулась на спину.

– Хорошая девочка, – пробормотала она, пытаясь сесть. Я помогла бабушке, подперев ее спину своей. – Все это зачтется тебе в следующей жизни.

– Как думаешь, где Ом Бао? – шепотом спросила я.

Бабушка посмотрела на меня, но ее взгляд ничего не выражал. Похоже, ее заботила только следующая жизнь, а нынешней попросту не существовало. Интересно, подумала я, она вообще знает, что идет война?

– Люди воюют… – начала я.

– Я знаю, – прошелестела Бабушка-королева. – Нас останется столько, сколько поместится в тени баньяна…

– Что? – Я изумленно уставилась на нее. Бабушка-королева не только с виду напоминала какое-то неземное существо – порой она даже разговаривала на непонятном языке. – Взрывы, – пыталась объяснить я. – Ты разве не слышишь? Должно быть, Ом Бао на голову упал снаряд…

Я осеклась, вспомнив слова Кормилицы: «Прежде чем сказать что-нибудь, пошевели языком из стороны в сторону семь раз – так у тебя будет время подумать, стоит ли вообще открывать рот». Я подвигала языком семь раз, хотя, наверное, было уже поздно.

– Нас останется столько, сколько поместится в тени баньяна, – повторила Бабушка-королева. И почему сумасшедшим людям непременно надо все повторять? – Война не кончится. Спастись можно только здесь… под баньяном.

Скрипнули ворота. Я обернулась, но увидела только Старичка. Он пошел в сарай, примыкавший к автомобильному навесу, и достал оттуда большие садовые ножницы. Впервые после того, как уехал папа, он покинул свой пост под раскидистыми ветвями бугенвиллеи.

Старичок ходил с ножницами по саду и стриг деревья и кусты. Избавил от лишних листьев этлингеру, чтобы ее похожие на пламя цветы росли, ничем не стесненные. Обрезал розы. Перевесил кашпо с орхидеями – чтобы наутро те, что еще не зацвели, получили свою порцию солнечного света.

Наступила ночь, но ни папа, ни Ом Бао все еще не объявились. Закончив работать в саду, Старичок подмел шипы и поломанные ветки. Он собрал в корзину опавшие лепестки франжипани – белые, желтые, красные. Подарок к возвращению Ом Бао. У франжипани аромат ванили – любимой специи Ом Бао. Каждое утро Старичок клал благоухающую ветку на подоконник Ом Бао – в знак признательности за ее доброту. А сколько раз вечером, переделав все дела на кухне, она тайком приносила ему десерты. Она думала, никто не видит и не слышит. Это из-за ее лакомств Старичок лишился почти всех зубов. Их любовь была скрыта от посторонних глаз, но я, подглядев сквозь щели в стенах и дверях, заметила ее – во взглядах, которыми они украдкой обменивались весь день, в его утренних цветах и ее вечерних десертах. Сегодня, дожидаясь подругу, Старичок собрал лепестки с земли. Он, как и я, думал, что Ом Бао мертва. Сказав это про себя, я тут же пошевелила языком семь раз…

…а потом еще семь раз.

Пропасть хуже, чем умереть. Если ты вдруг бесследно исчезаешь, кажется, будто тебя никогда и не было. Говорить про Ом Бао «исчезла» значит признать, что она не существовала. Поэтому все считали, что она «ушла», как мертвые уходят в следующую жизнь. Спустя несколько дней в храме рядом с аэропортом – в районе, где Ом Бао, возможно, последний раз видели живой – провели буддийский обряд, похожий на похороны. Поскольку храм находился за городом, а там бомбили сильнее всего, присутствовали только папа и Старичок. Они принесли домой урну с крышкой, напоминавшей остроконечную башню ступы[15].

– Здесь пепел – мы сожгли ее любимые вещи. – Папа, кивнул на серебряный сосуд, который бережно сжимал в руках Старичок.

Неужели вещи, ставшие пеплом, – все, что осталось от Ом Бао? Когда на рассвете Старичок собирался в храм, он взял с собой мешок. Я не спросила, что внутри. А теперь представила, как он положил туда коробочки со специями, деревянные ковши и лопатки, цветы франжипани…

– Атяр[16] бросил их в огонь. Вместо тела… – объяснил папа. У него был усталый вид. От одежды, мятой, покрытой грязными пятнами, пахло гарью. – Мне надо переодеться, – сказал он, заметив меня.

– Да, конечно, – поспешно согласилась мама и добавила, обращаясь к Старичку: – Тебе тоже нужно переодеться и отдохнуть. – Она взяла у него урну и отдала ее Кормилице. – Ты не могла бы убрать ее куда-нибудь перед уходом?

– Конечно, госпожа. – Кормилица уже переоделась и собиралась уходить – она взяла выходной. – Я найду для нее подобающее место.

– Желаю тебе хорошо провести время. Передавай привет близким.

– Спасибо, госпожа.

Все разошлись. Я последовала за родителями.

– Она обречена быть призраком, которого нет, – произнес папа, когда они поднимались по лестнице.

Я застыла на месте. Призрак, которого нет? Как может не быть призрака? Его ведь и так никто не видит.

– Она с нами. – Мама сжала папину руку. – Ее душа здесь.

Мне так хотелось спросить про Новый год. Его решили не праздновать из-за «ухода» Ом Бао. Но раз ее душа вернулась, может, мы все-таки устроим праздник?

Кто-то положил руку мне на плечо. Я обернулась и увидела Кормилицу.

– Обещай, что будешь вести себя хорошо, – сказала няня, отведя меня в сторону.

– А ты обещай, что завтра вернешься.

Мама настояла, чтобы Кормилица взяла выходной. Праздника не будет – так пусть она хотя бы отдохнет и проведет время с семьей.

– Завтра Новый год, – напомнила я.

Кормилица внимательно посмотрела на меня.

– Теводы придут, милая. Но не для того, чтобы праздновать. Сейчас нельзя. Они придут оплакивать ее, как оплакиваем мы.

– А потом? Потом ты вернешься?

– Да, к вечеру скорее всего. Обещаешь не безобразничать?

Я кивнула, хотя на самом деле не хотела отпускать Кормилицу. Я боялась, что она тоже «уйдет».

Когда все укрылись в прохладной тишине дома, во дворе возникла похожая на призрак фигура в белом. Фигура оказалась Старичком. Садовник переоделся и теперь, стоя перед домиком для духов, совершал подношение – красные цветы франжипани. Он дал мне пригоршню, и я положила их на крошечные ступени домика.

– Почему ты в белом? – спросила я.

Белое обычно надевают на похороны, но ведь никаких похорон не было.

– Я скорблю, Принцесса, – дрожащим голосом ответил Старичок.

Мне хотелось дотянуться и погладить его лицо – так делала Ом Бао, когда они думали, что их никто не видит. И в то же время Старичок казался таким хрупким. Я боялась, что он рассыплется от моего прикосновения. Как вышло, что всего за несколько дней наш Старичок превратился в дряхлого старика? Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

– Когда любимый цветок вдруг исчезает, – начал Старичок, как будто хотел ответить на вопрос в моих глазах, – мир вокруг исчезает вместе с ним. Я жил, потому что жила она. Теперь ее нет. Без нее я ничто, Принцесса. Ничто.

Скорбеть – значит ощущать собственную ничтожность, запомнила я.

Глаза Старичка наполнились слезами, и он отвернулся.

Оставив садовника одного, я отправилась прямиком в сад за домом. Папа говорил, что в минуты грусти ему достаточно найти щель в стене и представить, будто это вход в другой мир. Мир, в котором можно найти все, что ты потерял, в том числе самого себя. В банном домике я нашла кое-что получше – целый ряд длинных, узких окон. Ставни были распахнуты, чтобы внутрь проникали воздух и свет. Я выбрала окно посередине – из него я могла видеть весь задний двор. Сперва моим глазам предстала привычная картина. По изумрудной траве, как по водной глади, шла рябь от ветра. Заросли бамбука гудели, наполненные шепотом бесчисленных крохотных существ. Красные и желтые райские птицы словно застыли на лету. Клешни геликонии[17] висели в воздухе, как мамины драгоценные подвески. У входа в сад возвышались гигантские часовые – кокосовые пальмы. Я присмотрелась – и увидела! Тот самый мир, о котором говорил папа. Утопающий в зелени укромный уголок, земной и неземной одновременно. Здесь не было ни взрывов, ни криков, не было смерти, горя, скорби. Здесь порхали бабочки с легкими и тонкими крыльями, прекрасные, как сновидения. У кокосовой пальмы я увидела Ом Бао. Она превратилась в мотылька с радужными крыльями, крупного и яркого – такой я запомнила нашу кухарку. Старичок ждал Ом Бао под бугенвиллеей, а она все это время была здесь и ждала его. Рассказать ему?

Нет. Не сейчас. Он все еще скорбит. Он не увидит того, что видела я. Не поверит мне. Когда придет время, я покажу ему тайный мир, где скрывается, приняв новое обличье, всё, что казалось утраченным безвозвратно. И среди цветов он найдет ту, которую любил.

Глава 3

Папа вбежал во двор с криками:

– Война окончена, война окончена!

Он скакал, как мальчишка, не помня себя от восторга. Я никогда прежде не видела его таким.

– Больше не будет сражений! Не будет войны! Пришла Революционная армия!

– Что? Кто пришел? – допытывалась Тата. – Ты имеешь в виду «красных кхмеров»?

– Да, и все им рады!

– Ты в своем уме?

– Люди высыпали на улицы, все счастливы, – объяснял папа, задыхаясь от волнения. – Даже наши солдаты приветствуют их. Они машут белыми платками и бросают цветы!

– Невероятно, – покачала головой Тата. – Поверить не могу.

– Выйди, посмотри сама, – не унимался папа. – Кругом улыбки, крики радости! – Он подхватил на руки Радану и стал кружиться с ней, напевая: – Окончена, окончена, окончена война!

Он привлек к себе маму и на глазах у всех поцеловал ее в губы, не постеснявшись даже Бабушки-королевы. Мама отпрянула, сгорая от стыда, и забрала у папы Радану.

Я потянула папу за рукав:

– Значит, Кормилица вернется?

Сегодня Новый год. Она обещала прийти к вечеру. Няня жила на другом конце города, и я тревожилась за нее. Но раз война окончена, решила я, бояться нечего.

– Разумеется! – Папа поднял меня и поцеловал в лоб. Оглядевшись по сторонам, он просиял. – Теперь все будет хорошо, как раньше.

Поскольку вечером должна была прийти Кормилица, девушек-служанок отпустили домой. Праздник отменили, а значит, они смогут подольше побыть со своими семьями. Как только служанки ушли, я взяла «Реамкер» – камбоджийскую версию поэмы «Рамаяна» – и отправилась к воротам ждать Кормилицу, хотя до вечера еще далеко. Вдруг она вернется пораньше? Я устроилась под раскидистой бугенвиллеей и стала читать с самого начала.

Давным-давно было на свете королевство Аютия. Прекраснее места не найти во всем Срединном мире. Однако не все радовались процветанию этого райского края. В Подземном мире притаилось королевство Лангка, полная противоположность Аютии. В нем царила тьма. Его обитатели – ракшасы – питались жестокостью и разрушением, и чем больше зла и страданий они приносили, тем могущественнее становились. Предводителем ракшас был Кронг Реап. Изо рта у него торчали огромные клыки, похожие на бивни слона, а в каждой из четырех рук он держал оружие: дубинку, лук, стрелу и трезубец. Во всех трех мирах никто так не жаждал завоевать Аютию, как Кронг Реап. Изгнанный когда-то из этого райского места, он хотел во что бы то ни стало уничтожить его. Кронг Реап наводил ужас на жителей Аютии, сотрясая гору, на которой стояло королевство, с такой силой, что содрогался даже Небесный мир. Боги, устав от злодеяний Кронг Реапа, стали умолять Вишну сразиться с предводителем ракшас и восстановить равновесие во Вселенной. Вишну согласился и, приняв земное обличье, сошел с небес под именем Прэах Реам, чтобы стать девараджей – божественным правителем Аютии – и навсегда избавить ее от Кронг Реапа. Но прежде была битва. И воздух наполнился криками. И лилась кровь. И лежали на земле груды тел, и людей было не отличить от обезьян, а обезьян – от богов.

Сколько раз я читала эти строки – не счесть. Однако от слов и людей было не отличить от обезьян, а обезьян – от богов мне до сих пор становилось не по себе – настолько кровавую картину рисовало мое воображение. Поэма изобиловала перевоплощениями. Великаны-людоеды принимали облик прекрасных созданий. Прэах Реам превращался в многорукое, клыкастое чудовище, похожее на Кронг Реапа. Один герой мог выдавать себя за другого. И если с самого начала не знаешь, кто есть кто, как же тогда отличить добро от зла?

Я читала дальше.

Во времена, когда началась эта история, в Аютии правил король Тусарот. Из четырех сыновей короля достойнейшим был Прэах Реам…

Вдруг послышались крики:

– Открывайте ворота, открывайте ворота!

Я отложила книгу и прислушалась.

– Победа! Наши солдаты победили! Добро пожаловать, братья, добро пожаловать! – Голоса звучали все громче, словно кричали где-то совсем рядом. – Открывайте ворота! Выходите!

Помимо криков, смешиваясь друг с другом, стонали гудки, верещали звонки, выли сирены и ревели моторы. Потом загудела земля. Что-то огромное прогромыхало по улице и подкатилось к нашим воротам. Воздух раскалился, в нем чувствовался запах жженой резины и расплавленного асфальта. Все звуки улицы потонули в оглушительном грохоте. Листья и цветы в саду начали дрожать. Чудовище, подумала я. Чудовище с железными вращающимися лапами!

– Глядите, глядите! Еще! – визжали дети.

Чудовища катились по улице, дыша дизелем и перебирая лапами по асфальту, а люди кричали и хлопали в ладоши, приветствуя их.

– Добро пожаловать, солдаты Революции! Добро пожаловать в Пномпень! Добро пожаловать!

На нашу ограду упало несколько гвоздик – как будто мертвые птицы камнем рухнули с небес. И тут же хор искаженных громкоговорителем голосов запел:

Настал новый день, Товарищи, Братья и Сестры,

Несите же, гордо подняв, Революции знамя,

Да озарит Революция вас светом своим негасимым!

Чудовища шествовали по улице, пока наконец пронзительные вопли громкоговорителя не превратились в далекий гул. Я слышала, как люди закрывали двери и окна. Снова заурчали моторы мотоциклов и машин, остановившихся из-за процессии. Беспрестанно звеня, двинулись в путь велосипеды и велорикши. Постепенно шум стих, и на нашей улице воцарилась прежняя тишина.

Приложив ухо к отштукатуренной поверхности ограды, я ждала, не появится ли еще кто-нибудь. Нет. Никого. Куда же запропастилась Кормилица? Может, потерялась в этой суматохе? Может, не смогла вернуться из-за плотного движения?

Вдруг кто-то начал колотить в ворота через несколько домов от нашего. Мое сердце чуть не выскочило из груди. Стук не прекращался. Раздался скрип, затем грохот – ворота торопливо отворили. Послышались голоса, крики, ругань.

– Кто вы, черт возьми? Убирайтесь! Нет, не смейте! Это наш дом!

– БУМ! – Что-то взорвалось.

Выстрелили из пистолета? Или просто лопнула шина? Опять забарабанили в ворота, на этот раз уже совсем рядом, и не успела я опомниться, как…

– БАМ-БАМ-БАМ!

Я отскочила от ворот, и одна из гвоздик, что приземлились на нашу ограду, упала к моим ногам. Я хотела поднять цветок, и тут чей-то голос приказал:

– ОТКРОЙТЕ ВОРОТА!

Я посмотрела по сторонам – в саду никого, даже Старичок куда-то ушел. Я знала правило: нет взрослых – ворота никому не открывать. По крайней мере, пока шла война. Но ведь война закончилась. Мое дыхание вторило бешено стучавшему сердцу.

– ОТКРЫВАЙТЕ! – снова потребовал голос. – ИЛИ Я ПРОСТРЕЛЮ ЗАМОК!

– Подождите! – пропищала я. – Одну минуту!

Под кустом гардении в нескольких шагах от меня стояла скамеечка для ног. Я подтащила скамеечку к воротам, взобралась на нее и потянула засов…

Во двор словно ворвался столб дыма: черная кепка, черная рубашка, черные штаны, черные сандалии. Незнакомец уставился на меня сверху вниз.

– Доброе утро! – поздоровалась я. – Вы, должно быть, Темный!

Разумеется, я знала, что передо мной не тевода, – просто я запретила себе бояться.

– Что? – Незнакомец, похоже, растерялся еще больше моего.

– Темный! – Я закатила глаза, вовлекая его в свою игру.

Для теводы, пусть даже ненастоящего, он был не слишком-то вежлив.

– Что?

И сообразительностью тоже не отличался.

– Я ждала вас.

– Слушай, – то ли от нетерпения, то ли желая припугнуть меня, зарычал незнакомец, – у меня нет времени на дурацкие игры. – Он нагнулся, и его лицо оказалось прямо передо мной. – Где твои родители?

– Где же Кормилица? – Пытаясь совладать со страхом и заодно задержать непрошеного гостя, я сделала вид, что ищу за воротами Кормилицу.

– Иди! – прикрикнул он и толкнул меня. – Позови родителей. Живо! – Он толкнул меня еще раз, так что я едва не нырнула головой в кусты. – Давай!

– Хорошо, хорошо. – И я стремглав понеслась к дому с криками: – Здесь тевода!

– Это солдат Революции, – объяснил папа.

Как? Он совсем не походил на солдата. Солдаты носят красивую форму, украшенную нашивками, орденами и звездами. А на этом парне – черные рубашка и штаны, похожие на пижаму, – такие носят крестьяне, когда работают в поле, – и черные сандалии из – подумать только – автомобильной покрышки! Из цветного – лишь пояс из красно-белой кромы[18], за который он заткнул пистолет.

Каково же было мое изумление, когда из дома вышла Тата и ахнула:

– Le Khmer Rouge…

Я не верила своим глазам. «Красный кхмер»? А где же величественное божество со множеством имен, которое я ожидала увидеть?

– Стойте здесь, – сказал нам папа. – Я поговорю с ним.

Он подошел к парню и поприветствовал его. Меня поразила папина подчеркнутая вежливость.

– Возьмите вещи и уезжайте, – приказал солдат.

– Я-я н-не понимаю, – заикаясь от неожиданности, проговорил папа.

– Что непонятного? Уезжайте из дома… уезжайте из города.

– Что? – Тата, вопреки папиному запрету, все-таки вышла во двор. – Послушайте, молодой человек, кто дал вам право вот так врываться…

Тата не договорила – солдат навел на нее пистолет. Тетя замерла, открыв рот.

– Товарищ, прошу вас. – Папа коснулся руки солдата. – Здесь только женщины и дети.

Парень перевел взгляд с папы на маму, затем на Тату и наконец на меня. И я улыбнулась ему. Я стояла и, сама не зная зачем, улыбалась солдату. Он опустил пистолет.

Воздух всколыхнулся от очередного взрыва, и мое сердце вздрогнуло. Несколько мгновений все молчали.

– Товарищ, куда мы должны ехать? – нарушил тишину папин голос.

– Куда угодно. Главное – уезжайте.

– Надолго?

– Два-три дня. Возьмите только самое необходимое.

– Нам нужно время, чтобы собраться…

– Нет. Вы должны уехать прямо сейчас. Американцы будут бомбить город.

Что-то в его словах насторожило папу.

– Вы, должно быть, ошибаетесь. Они ведь ушли. Они не…

– Останетесь – вас убьют! Всех! Ясно?

И не говоря больше ни слова, солдат зашагал к воротам. Он поднял пистолет высоко над головой, как будто собирался выстрелить в небо, и воскликнул:

– Да здравствует Революция!

Нужно спешить. Если вернется солдат Революции, нас всех убьют. Мы не знали, сколько у нас времени. Час? День? А может, он вообще обманул нас и никто не придет? Однако папа сказал, что не стоит испытывать судьбу. Мы должны уехать немедленно.

– Я не позволю, чтобы меня, словно крысу, гнали из собственного дома, – возмутилась Тата.

Папа был непреклонен. Мама разрыдалась. Радана, сидевшая на кровати в обнимку со своей любимой подушкой-валиком, при виде маминых слез тоже заревела, и мама бросилась ее успокаивать.

– Я не знаю, что брать, – жалобно простонала мама, глядя на огромный шкаф с одеждой.

– Только деньги и золото, – отрезал папа. – Остальное можно купить на улице.

Он отпер мамин туалетный столик и принялся доставать из коробочек ее многочисленные украшения. Потом забрал у Раданы подушку, отчего сестра снова подняла плач, и разрезал ее по шву карманным ножом. Запихнув драгоценности в ватное нутро подушки, папа выскочил из комнаты. Он пронесся по дому, хватая на ходу книги, картины, спичечные коробки – все, что попадалось под руку. Выбежав на улицу, папа швырнул все это в багажник нашего синего «БМВ».

Я схватила папу за рукав.

– Где Кормилица?

Папа остановился и посмотрел на меня.

– Я не знаю, – вздохнул он.

– Разве мы не дождемся ее?

– Мы не можем ждать, милая. Прости.

– Что такое революция?

– Что-то вроде войны.

– Но ведь ты сказал, что война окончена.

– Я думал, что окончена, я надеялся…

Мне показалось, папа хотел что-то добавить, но потом передумал. У него был совершенно потерянный вид.

Он бросился обратно в дом.

Я сидела сзади, зажатая между Бабушкой-королевой и Татой. Мама, взяв Радану на руки, села впереди. Она качала сестру, прижавшись губами к ее голове. Наплакавшись, Радана быстро уснула в маминых объятиях. Папа проскользнул на водительское место и завел машину. Его руки тряслись, когда он взялся за руль.

К воротам, согнувшись, словно он тащил на спине мешок риса, подошел Старичок. Он отказался ехать с нами. Он должен заботиться о саде. Лучше в одиночку встретиться с солдатом, чем оставить цветы погибать на жаре. Никто так и не смог его переубедить.

Когда любимый цветок вдруг исчезает, мир вокруг исчезает вместе с ним.

Старичок держал ворота, пока папа осторожно выруливал на дорогу. Вытянув шею, я заглянула в зеркало заднего вида. В нем мелькнул балкон нашего дома, опустевший и безжизненный. Неужели он всегда был таким? И вдруг я поняла, что тенью прокралось в дом в то утро, когда папа рано вернулся с прогулки. Ощущение, что нас нет. Что мы «ушли». Мы еще не уехали, а я уже видела и чувствовала, каким станет без нас дом.

Я смотрела в зеркало и видела, как исчезает вдали наша прежняя жизнь.

Кухня, где царила Ом Бао со своими лопатками и специями. Домик для прислуги, на ступенях которого сплетничали служанки, отдыхая от работы. Дом, где каждое утро я приветствовала новый день, где истории расправляли крылья, подобно бабочкам и птицам. Столовая, где мы принимали гостей и вели столько разговоров. Баньян, своей тенью обозначивший границы священной земли. Сад, где роились пчелы и все утопало в цветах.

И, наконец, весь наш двор.

А Старичок все стоял на своем привычном месте – под бугенвиллеей у ворот. И махал нам. Я повернулась и помахала в ответ.

Старичок запер ворота.

Глава 4

Улицы были переполнены. Люди, машины, мотоциклы, мопеды, велосипеды, велорикши, повозки, тележки, тачки, а также то, чего обычно не встретишь в городе: утки, куры, свиньи, быки, коровы, циновки, матрасы. Облепленный грязью буйвол. Слон, несущий на спине погонщика и всю его семью. Невероятно! И все это – часть огромного пульсирующего потока, текущего во все стороны.

Рядом с нами крестьянин волочил на веревке свинью. Обезумев от страха, животное визжало, будто его резали. Чуть поодаль желтый «Фольксваген Жук» едва увернулся от копыт лошади – та встала на дыбы, испугавшись неожиданного гудка. Крепко держа руль, папа вел машину сквозь толчею. Мы продвигались на несколько дюймов за раз. Когда мы только отъехали от дома, папа рассказал, куда мы держим путь: доберемся до эстакады Кбальтноль и встретимся там с дядей и его семьей. Папа с братом договорились заранее: если что-то случится, ждать друг друга у эстакады. Оттуда мы поедем в наш загородный дом в Киенсвае. На словах все казалось легко, а на деле даже небольшой перекресток превращался в непреодолимое препятствие. Да что там перекресток! Иной раз даже по прямой приходилось ехать с невероятными усилиями.

Бабушка-королева стала причитать. Она просила папу развернуть машину, хотела вернуться домой, но, разумеется, пути назад не было. Повсюду разгуливали солдаты Революции, в черном с головы до пят, как тот парень, что ворвался к нам. Размахивая винтовками, они требовали, чтобы все покинули город. Целыми семьями люди высыпа́ли на улицу. Они тащили чемоданы, набитые вещами, прижимали к себе корзины с посудой, табуреты, ночные горшки. Одна женщина несла на плечах бамбуковое коромысло с двумя корзинами: в первой сидел ребенок, из второй торчал примус с водруженным на него котелком риса, готовым в любой момент опрокинуться на землю. Вдоль дороги ковылял босиком слепой нищий старик с клюкой и чашей для милостыни. Старик на ощупь пробирался сквозь людскую массу. Никто не подал ему милостыни. Никто не пожалел его. Никто даже не посмотрел в его сторону.

– УЕЗЖАЙТЕ ИЗ ГОРОДА! – раздавался рев из рупоров. – АМЕРИКАНЦЫ БУДУТ БОМБИТЬ!

Солдаты расталкивали всех на своем пути – молодых и старых, тех, кто мог идти, и тех, кто нуждался в помощи. Мужчина на костылях упал и несколько раз попытался встать. «Красный кхмер» заметил его, рывком поднял на ноги и толкнул в толпу. У входа в больницу немощная старушка повисла на руке у юноши – возможно, сына. Молодая медсестра выкатила койку с больным, поправляя на ходу подвешенную в изголовье капельницу. Рядом врач, сорвав с себя хирургическую маску, выразительно жестикулировал – похоже, он пытался спорить с солдатами. Один из них приставил к его голове винтовку, и врач, как статуя, застыл на месте, вскинув руки в перепачканных кровью резиновых перчатках.

Мимо нас прошел молодой отец. Одного сына он нес на спине, другого – на груди. Мужчина был нагружен узлами с едой, кухонной утварью, циновками, подушками, одеялами. Его беременная жена несла еще одного ребенка. Свободной рукой она крепко сжимала руку мужа. Их обогнал мальчик-подросток. Он прижимал руки к окровавленному животу, оглядываясь по сторонам в поисках помощи. Никто не помог мальчику. Я видела миллион лиц сразу, и все они были как одно. Испуганные. Потерянные.

Мы миновали полуразрушенное здание. Из развороченных бетонных блоков торчали куски арматуры. В закоулках за грудами булыжников солдаты республиканской армии лихорадочно срывали с себя темно-зеленую форму и бросали ее в костры. За киоском с лапшой один из них только собрался снять камуфляжную рубашку, как вдруг его заметили «красные кхмеры». Они выволокли его из-за киоска и затолкали в грузовик, заполненный такими же солдатами.

У книжной лавки рядом со школой, сбившись в кучку и прижав к груди учебники, стояло несколько учеников. С ними была женщина средних лет, по виду – учительница. «Красный кхмер» сорвал с нее очки, швырнул их на землю и раздавил прикладом винтовки.

Повсюду был дым, черный, как одежда на солдатах. На тротуарах горели сваленные в кучу книги и газеты. Хлопья пепла разлетались вокруг, как опаленные огнем бабочки.

Интересно, почему «красные кхмеры»? У них ведь нет ничего красного. И почему у них столько имен? Солдаты Революции, коммунисты, марксисты – так называл их папа. А Тата возмущалась: «Повстанцы! Воры! Крысы из джунглей! Долго они не протянут». Она говорила, их торжество будет недолгим, и требовала наказания: «Их нужно повесить, как самых обыкновенных преступников». – «Они революционеры. Не стоит так говорить», – осторожно возражал папа. Как будто сам еще не решил, как их правильно называть и каковы их намерения.

Кто они на самом деле? Солдаты или крестьяне? Дети или взрослые? Они не похожи ни на деварадж, ни на ракшас – мифических богов и демонов, какими я их представляла. В своей обыкновенной черной одежде они больше напоминали тени.

Мы подъехали к огромной толпе, собравшейся у кованых ворот. За воротами виднелся фасад виллы с белыми колоннами. Люди отчаянно расталкивали друг друга, стараясь пробиться во двор. Те, кто стоял впереди, гремели воротами, вцепившись в железные прутья, и умоляли впустить их. Кто-то пытался перелезть через высокую ограду, натыкаясь на частокол из острых металлических зубцов. Некоторым это удалось, остальных возмущенная толпа стащила вниз. Двое мужчин набросились друг на друга с кулаками, потом еще двое, потом трое. Завязалась драка. Женщины визжали, дети хныкали и скулили, как щенки.

Прогремел выстрел.

Толпа притихла. Из приоткрытых ворот, держа над головой пистолет, вышел солдат. Размахивая оружием, он приказал всем расступиться, и вскоре толпа разделилась надвое, оставив посередине узкий проход. Остальные солдаты встали на страже у ворот. Иностранцев они пропускали внутрь, а камбоджийцев выталкивали обратно на улицу.

– Господи, они и правда высылают всех иностранцев, – не веря своим глазам, пробормотала Тата.

– Значит, им дают дипломатическое убежище? – спросила у папы мама.

– Судя по всему, временное, – ответил папа, глядя куда-то вперед.

– Они не пускают тех, у кого нет иностранного паспорта.

Я проследила за папиным взглядом и увидела стоявшую чуть поодаль молодую пару. Мужчина – баранг[19], высоченный, с волосатыми руками и выдающимся носом, женщина – камбоджийка с большим животом, беременная. Мужчина что-то говорил, серьезно глядя сверху вниз в ее перепуганные глаза. Женщина кивала, по щекам катились слезы. Он поцеловал ее в губы, приподняв ладонями лицо. Подошел солдат и принялся на них кричать. Лицо его исказила гримаса отвращения. Баранг пытался что-то объяснить, кажется, он несколько раз сказал «моя жена» по-кхмерски. Однако солдат не обращал внимания. Подошли еще двое и оттащили мужчину и женщину друг от друга. Он кричал, она рыдала. На месте, где они только что стояли вместе, сомкнулось людское море.

Машина продвинулась вперед. Я обернулась, ища глазами баранга, но он исчез. Тогда я попыталась найти его жену. Ее тоже нигде не было. Я моргнула, один раз, другой – не помогло. Как будто кто-то стер их с лица земли.

Мы отъехали от виллы и повернули на бульвар Нородома, который проходит через центр Пномпеня. Папа думал, мы поедем быстрее, ведь это одна из главных улиц города. Однако на бульваре нас ждало еще большее столпотворение. Рядом с легковыми машинами ползли, загораживая обзор, танки и армейские грузовики. На тротуарах, прежде чисто выметенных, теперь творилось бог знает что: старик сплевывал в ночной горшок, маленький мальчик мочился, женщина рожала. Папа хотел свернуть с бульвара и поехать по набережной Сисовата, но все переулки оказались запружены машинами.

Нам ничего не оставалось, как рывками продвигаться вперед. Так мы обогнули Монумент Независимости. Похожая на пунцовое пламя громада памятника словно уменьшилась на фоне нескончаемого потока машин и людей.

– НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ! ВПЕРЕД! ОРГАНИЗАЦИЯ ОБЕСПЕЧИТ ВАС ВСЕМ НЕОБХОДИМЫМ! ОРГАНИЗАЦИЯ ЗАЙМЕТСЯ ПОИСКАМИ ВАШИХ ПРОПАВШИХ РОДСТВЕННИКОВ! ВПЕРЕД! УЕЗЖАЙТЕ ИЗ ГОРОДА! ОРГАНИЗАЦИЯ ПОЗАБОТИТСЯ О ВАС! – вторили друг другу рупоры.

Кто же этот «Организация»? Кхмерское ангка[20] похоже на ангко – так называют старинные каменные храмы. На их башнях высечены гигантские лица, они взирают на тебя сверху вниз. Организация представлялся мне в виде такого лица. Некое божество или всемогущий правитель. Встав одним коленом на сиденье и положив подбородок на подголовник, я стала смотреть в заднее стекло. Мое внимание привлекла девушка-солдат, которая шагала к нашей машине. Остановившись в нескольких футах от нас, она заговорила с дряхлым стариком. Тот напомнил мне нашего Старичка. Старик о чем-то молил девушку, его сложенные руки, как цветок лотоса, покачивались перед ее лицом. Кажется, ему нужно было подняться по ступеням Монумента Независимости. Может, хотел отдохнуть, или найти кого-то, или забрать вещи – я могла только гадать. Девушка помотала головой и указала старику, куда ему следует идти. Не слушая ее, он продолжал рваться наперекор толпе. Запустив руку под рубашку, девушка достала пистолет и прицелилась. Раздался выстрел. Он эхом разнесся по площади – как будто выстрелили трижды. Люди стали кричать и толкаться, пытались бежать.

– Что это? – встрепенулась мама.

Старик рухнул на землю. Вокруг его головы расползлось темное пятно. Кровавый ореол. Алый, как сок, капавший изо рта Бабушки-королевы, когда та жевала бетель[21].

– Что это было? – снова спросила мама.

Все молчали.

– ВПЕРЕД! – Девушка-солдат прошлась мимо нашей машины, держа пистолет над головой. – ВПЕРЕД!

Я опустилась на сиденье и закрыла глаза. Мои веки пульсировали в такт звукам улицы, ресницы дрожали, как крылья бабочки.

– УЕЗЖАЙТЕ ИЗ ГОРОДА! АМЕРИКАНЦЫ БУДУТ БОМБИТЬ! АМЕРИКАНЦЫ БУДУТ БОМБИТЬ!

– Молись теводам, дитя мое, – проговорила Бабушка-королева, гладя меня по голове. – Молись теводам.

– С ВАШИМИ ДОМАМИ И ИМУЩЕСТВОМ НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ! ПРОСТО УЕЗЖАЙТЕ! УЕЗЖАЙТЕ! ОРГАНИЗАЦИЯ ПОЗАБОТИТСЯ О ВАС!

Я стала молиться Организации.

Во второй половине дня мы добрались до окраины города и остановились на обочине под кассией[22]. Впереди петляла Кбальтноль – эстакада, у которой папа договорился встретиться с младшим братом. Слева раскинулся мост Монивонга – по нему мы должны выехать из Пномпеня в сторону Манговой Обители, нашего загородного дома. Мы дождемся дядю с его семьей, и все вместе переедем через мост. Иначе нас могут разлучить и отправить в противоположные стороны.

Мы искали среди сотен, тысяч проплывавших мимо лиц, однако так и не увидели никого, похожего на моих дядю и тетю и их сыновей-близнецов. Один или два раза, когда «красные кхмеры» смотрели в нашу сторону, папа заводил машину и трогался с места, делая вид, что движется вместе со всеми. Я разглядывала простиравшееся передо мной людское море.

Среди испуганных, растерянных людей попадались те, кто, казалось, не боялся ни солдат, ни американских бомб. Рядом с нами, отгоняя тряпкой мух, прохаживалась взад-вперед женщина, продававшая жареные бананы. К ней подошла девочка, увешанная жасминовыми гирляндами, и выменяла небольшую гирлянду на банан.

– Новогодний жасмин! Новогодний жасмин! – кричала девочка.

Такой голос, подумала я, должен быть у новогоднего теводы – четкий, чистый, как звон храмового колокольчика на рассвете.

Откусывая понемногу от банана, девочка перешла через улицу. Затем, должно быть почувствовав на себе мамин взгляд, повернулась и с улыбкой побежала к нашей машине. Мама выбрала гирлянду с длинной, яркой лентой, похожей на хвост попугая ара, и дала девочке денег. Увидев сумму, та просияла и вприпрыжку помчалась к продавщице бананов.

Мама сняла с гирлянды ленту и отдала ее Радане, а цветы повесила на зеркало заднего вида, и машину тотчас наполнил аромат жасмина. Я поискала девочку взглядом, но она уже растворилась в толпе, и только ее голосок продолжал петь:

– Новогодний жасмин, новогодний жасмин, покупайте, пока свежий…

Внезапно огромный огненный столб взметнулся в небо в квартале от нас, где стояли дома с торговыми рядами. Вокруг столпились зеваки, улицы загудели от криков и испуганных возгласов. Сквозь дым я видела, как солдаты бросают в бушующее пламя охапки бумаги. Обрывки порхали у них над головами, точно воздушные змеи без веревки, и падали в огненную пасть. Мальчик рванулся за листом бумаги размером с купюру. Один из солдат схватил его за шею и отшвырнул в сторону – чтобы другие не лезли в горящую кучу, от которой во все стороны расходились волны плотного жара.

Папа резко завел машину и направил ее к мосту. К нам с пистолетом в руках шел «красный кхмер». Я опять стала молиться Организации.

Солдат – парень с веснушками, едва заметными на его коже цвета тростникового сахара, – пошел рядом с «БМВ», помогая нам проехать. Я сперва подумала, что он хотел расстрелять нас. Когда солдат стучал по капоту, папа держался правее, а когда по крылу – левее. Так мы выбрались на мост.

– Спасибо, товарищ! – поблагодарил его папа, высунув голову из машины.

Парень расплылся в улыбке и отсалютовал ему. Через мгновение он уже вернулся назад и начал помогать другим машинам.

Мы по чуть-чуть продвигались вперед, то и дело натыкаясь на корзины, повозки, машины, людей и животных. Рядом с нами женщина везла на тачке мужа-калеку. Обмотав плечи шарфом, она привязала концы к ручкам тачки и напоминала впряженного в повозку вола. Ее муж лежал поверх вещей, вытянув неподвижные ноги в бинтах. Папа взял влево и нечаянно преградил им дорогу. Женщина метнула на нас сердитый взгляд и что-то пробормотала под нос – наверняка проклятие. В конце концов она остановилась, чтобы вытереть с лица пот, и мы объехали их.

Повсюду на мосту раздавались автомобильные гудки – как будто они могли что-то изменить. Двое мужчин, не поделив дорогу, слезли с мопедов и принялись пихать друг друга. Около них тут же возник «красный кхмер», и мужчины сразу прекратили перепалку, сели на мопеды и, помогая себе ногами, покатили вперед, словно преступники, удирающие с места преступления.

Внезапно мост замер, идти и ехать стало некуда. Толпа впереди заволновалась. Люди начали кричать и толкать друг друга. Некоторые хотели было пойти назад, но не смогли даже развернуться. Те, кто шел сзади, продолжали напирать. Наша машина раскачивалась взад-вперед, как будто мы стояли не на бетонном мосту, а на подвесном. Папа высунул голову из машины и спросил у стоявшего рядом мужчины:

– Что происходит?

– Ведут заключенных.

– Заключенных? Каких?

– Людей из правительства и военных, тех, кто пытался бежать… Вот они!

– Не смотри! – велела мне Тата. – Опусти голову!

Я опустила голову и тут же подняла ее снова. По мосту шагала группа «красных кхмеров». Они вели только одного заключенного, с повязкой из кромы на глазах и связанными за спиной руками. Он шел, спотыкаясь. Изо рта капала кровь, на опухшем лице – синяки, все тело в ссадинах и кровоподтеках. В таком виде он – крупный мужчина – казался маленьким и беззащитным. Солдаты – двое впереди и трое сзади – били и пинали его ногами. Притихшая толпа расступилась.

Когда заключенный подошел ближе, я увидела, что его щиколотки связаны веревкой. Веревка была не длиннее вытянутой руки, поэтому при ходьбе он переваливался с ноги на ногу. Вздумай он бежать, у него бы все равно не вышло – слишком слаб. Заключенный проковылял мимо, задев нашу машину. Солдаты по очереди подгоняли его ударами прикладов. Он не сопротивлялся, не отвечал на издевательства, просто плелся вперед, волоча на себе тяжкий груз отчаяния. Я не сводила с него глаз до тех пор, пока он не исчез из виду.

Толпа сомкнулась и снова зашумела. Все рвались вперед, старались обогнать друг друга, оказаться как можно дальше от невидимого преследователя.

– ОРГАНИЗАЦИЯ ЖДЕТ ВАС! ОРГАНИЗАЦИЯ ЗАЩИТИТ ВАС! – ревели громкоговорители на обоих концах моста.

Я искала Организацию повсюду, однако находила лишь растерянность и отчаяние. Человек залез на перила моста и хотел спрыгнуть. Проходивший мимо солдат схватил его за рубашку и сдернул вниз. И пошел дальше. А человек так и остался стоять, покачиваясь на волнах поглотившей его толпы. Его жизнь спасли, только никому до нее не было дела.

Казалось, мы никогда не выберемся из этого столпотворения, но тут мост кончился и путь раздвоился. Папа повернул налево – на узкую дорогу, идущую вдоль реки. Что-то привлекло его внимание. У обочины стоял черный «Мерседес-Бенц». Я узнала машину. Мы подъехали ближе. Вытянув шею, я старалась разглядеть людей за стеклами автомобиля. И только когда из машины, словно мифический великан якк, огромный и непобедимый, вышел Большой Дядя, мое сердце перестало тревожно стучать.

Дядя направился к нам, за ним шли тетя Индия и близнецы. Мальчики запрыгали от радости при виде Раданы, которая размахивала красной лентой.

– Нужно выбираться из этого кошмара, – произнес папа.

Глава 5

На закате мы приехали в Киенсвай, городок неподалеку от Пномпеня. Несмотря на небольшое расстояние, дорога заняла у нас полдня. Впрочем, нам повезло, что мы вообще выбрались из города.

Наш загородный дом, Манговая Обитель, представлял собой бунгало во французском колониальном стиле и сильно выделялся среди кхмерских домиков из тикового дерева, выстроившихся вдоль реки Меконг. Дом стоял на участке площадью два акра, засаженном манговыми деревьями. Окна выходили на узкую проселочную дорогу, где редко можно было услышать звук мотора. Большинство местных жителей выращивали фрукты или рис либо ловили рыбу, кроме повозок и лодок из средств передвижения у них имелись разве что велосипеды.

В тот вечер в Киенсвай будто нагрянула вся столица. Тихий, уединенный уголок наводнили тысячи людей, искавших место для ночлега. Они парковали машины везде, где находили свободное место.

Чтобы преградить посторонним путь в Манговую Обитель, сосед, присматривавший за домом в наше отсутствие, поставил свою повозку на аллее из манговых деревьев, которая вела от проселочной дороги к дому. Увидев наши машины, он кинулся убирать повозку.

– Какая радость видеть Мтях и всю семью в добром здравии. – Смотритель обратился к папе на «королевском» языке, преклонив колени и опустив голову. Затем он так же почтительно поприветствовал всех нас. – Не знаю, сколько еще я смог бы их сдерживать. – Он показал в сторону толпы, которая собралась перед его домом. – Они не желали уходить, Ваше Высочество.

Папа кивнул в знак благодарности. Смотритель подозвал сыновей-подростков, чтобы те помогли нам с багажом. Мы пошли в дом.

Я сразу направилась к французским дверям – они вели на балкон с колоннами. За кокосовыми пальмами, обрамлявшими наш участок со стороны реки, недремлющей змеей извивался Меконг. На его поверхности теснились лодки – как во время Фестиваля воды, вот только никакого фестиваля не было. Ни цветных флагов, ни лент на лодках и веслах, ни толпы, собравшейся на берегу, чтобы подбодрить участников регаты. Песен, танцев, огней, музыки – ничего этого тоже не было. Только громкоговорители, гнавшие людей вперед, велевшие им переправиться через реку до наступления темноты.

– САДИТЕСЬ В ЛОДКИ! ВАШИ ТОВАРИЩИ ПОМОГУТ ВАМ! ОРГАНИЗАЦИЯ ДАСТ ВАМ КРЫШУ НАД ГОЛОВОЙ! САДИТЕСЬ В ЛОДКИ!

На песчаном берегу толпились сотни, может, тысячи людей. И повсюду – «красные кхмеры». Как только подплывала лодка, к ней бросалась семья со всем, что смогла унести, – кастрюлями, подстилками, подушками. Большие предметы – матрасы, столы, стулья, картины – валялись, брошенные на земле. Одни лодки возвращались, высадив пассажиров на противоположном берегу, другие отплывали, нагруженные людьми и вещами. Как упавшие в воду листья, по которым снуют муравьи, подумала я. Лодки пересекали реку и сливались с иссиня-черным лесом на том берегу. Интересно, что там, за лесом? Новый мир? А может, край света?

Папа вышел на балкон и встал рядом со мной.

– Куда они плывут? – спросила я.

Я боялась, что нам тоже придется уехать, что ворвутся солдаты и снова выгонят нас из дома.

Папа не ответил – он задумчиво смотрел на реку. Прошла минута, может, две. Тень пробежала по его лицу, и, когда он наконец повернулся ко мне, в его глазах я увидела то же смятение, что переполняло мою душу.

– Меконг – могущественная река, – сказал папа. – Настолько могущественная, что в сезон дождей поворачивает вспять другую реку – Тонлесап. – Он показал в сторону Пномпеня.

Как любой ребенок, живущий в Пномпене, я хорошо знала Тонлесап. Он протекает на востоке города, перед Королевским дворцом. По набережной можно кататься на велосипеде, бегать с воздушным змеем или гулять вечерами. В ноябре во время Фестиваля воды туда съезжаются люди со всей страны – посмотреть регату и поклониться духам воды.

– В ближайшие месяцы, – продолжил папа, – когда придет муссон, Меконг поднимется так высоко, что вода потечет в обратную сторону, через реку Тонлесап на северо-запад – в озеро Тонлесап. Вон туда. – И он показал вдаль.

Я слушала очень внимательно в надежде, что он сочинил для меня сказку о Подводном королевстве, где обитают мифические змеи наги.

– Когда сезон дождей подходит к концу, уровень Меконга постепенно опускается, и вода из озера Тонлесап начинает течь в обратном направлении – в реку Тонлесап.

Я знала, что Тонлесап поворачивает вспять. Эта река обладает волшебной силой. Правда, я всегда думала, что она меняет направление в зависимости от того, куда плывут наги. По крайней мере, так рассказывала Кормилица.

– Так и в жизни. – Папа опять посмотрел на Меконг. – Все взаимосвязано, и порой нас, словно рыбешек, подхватывает какое-нибудь мощное течение. И мы оказываемся далеко от дома…

– Но раз река принесла нас сюда, – осторожно предположила я, – значит, когда она потечет вспять, мы вернемся обратно.

Папа долго смотрел на меня.

– Ты права. Мы непременно вернемся, – сказал он наконец с улыбкой.

Я кивнула. От папиных слов мне стало легче.

Он взял меня на руки, и хотя мне не нравилось, когда меня носили на руках, как маленького, беспомощного ребенка, сейчас у меня не было сил сопротивляться. Я закрыла глаза и положила голову папе на плечо. Я все еще слышала звук того выстрела. Он бился в моем сознании навязчивым воспоминанием. Вопросом, на который никто не мог ответить. За что? Снова и снова я видела, как падает на землю тот старик.

В доме мы наконец укрылись от жары и суеты. В комнатах было прохладно и чисто – жена смотрителя каждый день подметала, вытирала пыль и проветривала, чтобы дом всегда был готов к нашему приезду. Из большого китайского сундука, стоявшего у входа в гостиную, она достала разноцветные шелковые подушки и разложила их на креслах и диванах. Среди ярких красок я почувствовала себя в безопасности. Они напомнили мне о нашем доме в Пномпене, о цветущем саде. Я обхватила одну из подушек и устроилась в низком кресле у дверей. Рядом играли близнецы. Они нашли где-то метлу и, оседлав ее как лошадку, с шумом носились по комнате, петляя среди мебели и багажа. Радана, всю дорогу пребывавшая в оцепенении, теперь очнулась и, соскользнув с кресла, куда ее усадила мама, принялась гоняться за близнецами – она тоже хотела покататься на «лошадке». Но близнецы не стали делиться, и тогда сестра топнула ногой и завопила:

– Моя, мама, моя!

В эту минуту в гостиную с чемоданами в обеих руках вошел Большой Дядя. Увидев мамину растерянность, он прогремел:

– Смирно!

Близнецы встали как вкопанные, выронили метлу и вытянулись по струнке. Солдаты-лилипуты и наводящий ужас командир-великан.

Папа усмехнулся. Большой Дядя сам было расхохотался, но, заметив, что один из мальчишек заерзал на месте, снова сделал грозное лицо и зарычал. Близнецы встали навытяжку, еще старательнее выпятив грудь, и как будто приросли к полу. Тетя Индия – ее называли так за смуглую кожу и нежный, певучий голос – поднесла ладонь ко рту, сдерживая смешок. Бабушка-королева и Тата, сидевшие на старинном диванчике, весело переглянулись. Большой Дядя, добившись беспрекословного повиновения, понес чемоданы в одну из спален, улыбаясь своей шутке.

Мама ходила по дому, открывая двери и окна. Вздох срывался с ее губ всякий раз, как она распахивала ставни. Я встала и подошла к ней, чтобы помочь. Поднимая крючки и отодвигая щеколды, я старалась все делать как мама, даже дышать с ней в унисон. Она взглянула на меня и улыбнулась. Пока мама улыбается, все будет хорошо. Папа подмигнул мне, словно прочел мои мысли. Затем он перегнулся через журнальный столик и потянул за длинную цепочку – выключатель от вентилятора.

Мы замерли в ожидании. Деревянные лопасти не двигались. Наши опасения подтвердились: нет электричества. Даже в Пномпене с ним были перебои.

– Должно быть, повреждена линия электропередачи. – Папа подошел к маме и слегка сжал ее руку. – Я поищу фонари в сарае.

Насвистывая, он легко сбежал по боковой лестнице во двор.

Я подошла к Бабушке-королеве. Она похлопала по подушке, предлагая мне сесть рядом на диванчике, – Тата ушла готовить их комнату. Но мне так нравилось ощущать ногами прохладу плитки, что я села на пол, положив голову Бабушке-королеве на колени.

– Это тоже дом, – проговорила она, глядя меня по голове.

Я кивнула.

Близнецы продолжили играть. Теперь они на воображаемых лошадях преследовали Радану, которая все-таки заполучила метлу. Мальчикам было по четыре года, их звали Сотанавонг и Сатиявонг, но поскольку рядом с огромным отцом, которому они едва доставали до колен, они выглядели совсем мелюзгой, никто не называл их по имени – все говорили просто «близнецы» или «мальчики». Когда их спрашивали, кто старше, один заявлял: «Я!» – а другой тут же добавлял: «Всего на четырнадцать минут и одиннадцать секунд!» Затем они начинали колотить друг друга, выясняя, кто главный, и это продолжалось до тех пор, пока кто-нибудь – я, к примеру – не приводил их в чувство хорошим шлепком. «На самом деле главная тут я, главнее вас обоих, вместе взятых», – разрешала я спор. Конечно, после такого они предпочитали играть с Раданой. Вот и сейчас они – два воина на лошадях – преследовали сестру, а она – попавшая в беду принцесса – пронзительно визжала. Впервые их возня не вызывала у меня раздражения. Пусть они глупо ссорились из-за какой-то старой метлы, но когда они вот так играли втроем, мне казалось, что все хорошо, как раньше, когда мы приезжали сюда на отдых.

Вытянувшись во весь рост на прохладной поверхности пола, я закрыла глаза и вскоре уснула.

Проснулась я на кровати под москитной сеткой. Рядом спала Радана. Оглядевшись, я подождала, когда глаза привыкнут к темноте. Затем тихонько, чтобы не разбудить сестру, встала и пробралась в гостиную. В доме было темно, только на кухне горел приглушенный свет. Проголодавшись, я пошла на кухню. Мама, Тата и тетя Индия, сидя на табуретах, разбирали продукты. На выложенной плиткой столешнице горела керосиновая лампа. Тетя Индия что-то рассказывала маме и Тате, когда в дверях возникла я.

– Проснулась! – Ее голос нежно звенел, даже когда она говорила самые обычные вещи. – Должно быть, умираешь с голоду!

Я подошла к маме – мне хотелось ощутить ее близость. Мне приснилась Кормилица, вернее, приснилось, что ее нет. Она была пустотой, черной, как ночь. И хотя я чувствовала присутствие няни, я не могла прикоснуться к ней, не могла найти в темноте ее лицо.

– Все уже поужинали. – сказала мама, поправляя мою челку, упавшую на глаза.

Она выдвинула для меня табурет. Я села, прижавшись к маме и уткнувшись головой ей в плечо. Она приподняла за подбородок мое лицо и спросила:

– Все хорошо?

Я кивнула. Только бы мама продолжала говорить. Ее голос успокаивал, прогоняя навеянные сном страхи. Улыбнувшись, она протянула тарелку жареного риса, которую припасла для меня после ужина. Я в нерешительности глядела на тарелку, не понимая, хочу ли я вообще есть.

– Поешь, тебе станет лучше, – предложила мама.

– Мы думали, ты проспишь до утра. – Тата посмотрела на меня, прищурившись. – Ты уснула на полу как убитая.

– Лежала как раздавленный жучок, – подхватила тетя Индия, звонко рассмеявшись.

Как только я принялась за рис, в животе у меня заурчало от голода. Мы ведь наверняка что-то ели днем, но я не могла вспомнить, что именно. Все как в тумане. Сколько я спала? Неужели прошел всего лишь день с тех пор, как солдат постучал в ворота нашего дома? Мама и тети продолжали сортировать еду, отделяя скоропортящиеся продукты от сушеных запасов и консервов.

Кажется, к маме вернулось ее самообладание. Она снова была хозяйкой, женщиной, на которой держится весь дом. Вот и сейчас она руководила остальными: говорила им, что лучше оставить, а без чего мы можем обойтись – например, без бутылки бренди, которую тетя Индия взяла для мужчин, или без банки масла, которую Тата в последний момент прихватила из холодильника, когда мы уезжали из дома. Тетя Индия энергично кивала, во всем соглашаясь с мамой. Тата, конечно, держала себя по-королевски, однако на кухне отдала бразды правления маме, хотя та была намного моложе ее.

– Что бы мы без тебя делали, Ана! – призналась Тата. – Масло в такую жару – о чем я только думала! Наверное, от испуга решила взять то, что невозможно достать.

– Не волнуйся, – засмеялась мама. – Завтра приготовим что-нибудь на нем – сделаем детям блинчики с манго. Или обменяем на свежее мясо – возьмем говядины у местного мясника. То же самое с бренди. – Она лукаво кивнула тете Индии. – Если, конечно, ты еще не сказала мужчинам.

Женщины дружно засмеялись, однако смех быстро стих, когда тетя Индия осторожно спросила:

– Думаете, выходить на улицу не опасно?

Все молчали. Мама повернулась ко мне, будто не хотела, чтобы я слышала их разговор. Однако не успела ничего ответить – Тата ее опередила.

– Я понимаю, почему ты спрашиваешь. Все это ужасно. – Она покачала головой. – Они повсюду, стреляют налево и направо. Одно слово – варвары.

– Они говорят, если человек носит очки, значит, слишком много читает, – сказала тетя Индия. – А чтение – занятие интеллигенции.

Я взглянула на Тату. Ее очки всегда висели на шее, на золотой цепочке. Однако сейчас их не было. Потом я вспомнила, что тетя сняла их, пока мы ехали в машине. И в одночасье события всего дня проступили в моей памяти: отъезд из дома, переполненные улицы, выстрелы, люди, которых разлучили с близкими, страшный беспорядок повсюду.

Я отодвинула тарелку с рисом.

– Больше не будешь? – встревожилась мама.

Я помотала головой. Меня мутило.

На балконе в низких плетеных креслах сидели две тени – папа и Большой Дядя. Между ними на журнальном столике стояла бутылка красного вина. Увлеченные беседой, они сидели в темноте, не считая крохотного огонька от сигареты Большого Дяди. По Меконгу скользили лодки с фонарями, и казалось, будто за балконом проползает, сверкая чешуей, огромная змея. По всему берегу горели костры. Повсюду виднелись темные силуэты солдат. Они стояли, сжимая в руках оружие, и неотступно следили за происходящим. Где-то вверху, на пальме, усиленное громкоговорителем, играло радио. Сквозь помехи доносились слова песни:

Мы – молодое племя Революции!

Сомкнем ряды! Возьмемся за оружие!

И славною дорогою пойдем!

Я подошла к папе, и он усадил меня на колени.

– Я не понимаю… – сказал он дяде. – Не понимаю, что происходит, Арун.

Папа, похоже, не притронулся к вину, а вот дядин бокал был пуст, только маленький кружок темнел на дне.

Никто не устоит пред нашим натиском!

Врагов разить мы будем наповал!

– Одно я знаю точно. – Большой Дядя старался держать сигарету как можно дальше от меня. – Они расправятся с теми, кто связан с Республикой и монархией.

Он встал, держа в руках пепельницу, и затянулся. Затем, выдохнув дым, потушил сигарету и снова сел в кресло. Тетя Индия говорила, он всегда курит, когда нервничает.

– С такими, как мы, – кивнул папа.

Я подняла глаза к звездному небу в надежде, что оно подаст мне знак. Ночью, говорила Кормилица, небо рассказывает истории. Мерцающая звезда означает, что скоро где-то родится ребенок, а падающая – что кто-то умер и его душа переходит в новый мир. Однако сейчас я ничего не видела и не слышала. Небо не знало того, что знала теперь я: меня расстреляют, потому что я – интеллигенция, потому что я много читаю, потому что я люблю книги.

– Они решили начать с чистого листа, – произнес Большой Дядя, хмуря брови. – Пройдут недели или даже месяцы, прежде чем мы сможем вернуться. А пока будет смена власти, придет новый режим.

– Но зачем высылать всех из города?

– Хаос. Основа любой революции. Эта только началась, и я до конца не знаю, что она собой представляет. У нее пока нет названия.

До чего странно, подумала я. У всего есть название. Даже у претов – духов, обреченных на скитания и неутолимый голод. И у солдат есть имена, много имен: «красные кхмеры», коммунисты, Khmer Rouge, солдаты Революции.

– Не нужно питать иллюзий в отношении этих солдат, Кхла. – Большой Дядя назвал папу его прозвищем, в переводе с кхмерского означавшим «тигр». – Это же дети.

У меня перед глазами вновь возникла девушка-солдат, которая приставила пистолет к голове старика. Я вдруг осознала: выражение ее лица, когда она спустила курок и посмотрела, как старик упал на землю, не имело названия. Оно не было похоже ни на одну из человеческих эмоций – злость, ненависть, страх, ярость. И сама девушка – не то ребенок, не то взрослая – являлась чем-то неопределенным, существующим и несуществующим одновременно. Словно чудовище из ночных кошмаров.

– Ты ведь понимаешь, что они дети? – Большой Дядя ждал ответа.

Долгое время они молчали, каждый думал о чем-то своем. Радио пело хором голосов:

Прекрасная, славная Революция!

Ты несешь людям свет!

Первым нарушил тишину папа.

– Что мы будем делать? Останемся здесь?

– Нельзя. Рано или поздно они прогонят нас и отсюда.

– Куда же нам ехать?

– Не знаю.

Пение прекратилось, и радио завопило: «Сегодня – день, когда мы освободили народ Камбоджи! Семнадцатое апреля навсегда останется в памяти каждого камбоджийца! Да здравствует Кампучийская социалистическая революция! Да здравствует Организация! Да здравствует Демократическая Кампучия!»

– Я думал, они будут нашего возраста, – пробормотал папа, – или даже старше, и не такие грубые и бесцеремонные.

– Послушай, Аюраванн, – как будто с упреком сказал Большой Дядя, – они не похожи на тех, с кем ты во Франции изучал философию, историю, литературу. – Он внимательно смотрел на папу, пока тот наконец не взглянул ему в глаза. – И на тех, чью непростую жизнь и чаяния ты воспел в своих стихах. Они – дети, которым дали оружие – игрушку, до которой они еще не доросли.

– Но как же то, за что они выступают? – робко возразил папа. – Идеалы, за которые они сражаются?

– А за что они выступают? Разве мы с тобой знаем? Уверен, эти дети тоже не знают. А что до идеалов, не думаю, чтобы они вообще понимали значение этого слова.

Папа ничего не ответил.

На следующее утро я проснулась, резко подскочив на кровати. Сердце бешено колотилось. Старичок умер. Я видела во сне. Ему выстрелили в голову, и кровь была багряной, как утренняя заря.

Глава 6

Мы провели в Манговой Обители несколько более-менее спокойных дней. Пока как-то утром на лестнице не раздался тяжелый топот.

– Они идут, они идут! – закричал с порога смотритель, задыхаясь от ужаса. – «Красные кхмеры» идут!

Папа хотел что-то спросить, но смотритель уже убежал, чтобы предупредить других соседей.

Мы носились по дому, собирая вещи, хватая все, что попадалось под руки. Всё по новой, та же безумная спешка, в какой мы уезжали из Пномпеня. На раздумья и споры не осталось времени. Внезапно прогремели выстрелы, и прежде чем мы успели спрятаться, в дом ворвались, размахивая винтовками, трое солдат.

– ВЫХОДИТЕ! ВЫХОДИТЕ! ВЫХОДИТЕ! – кричали они.

Радана испуганно заревела, близнецы прижались к ногам тети Индии, Бабушка-королева принялась читать молитвы, которые читают по умершим.

– О нет, о нет, о нет… – как заведенная причитала Тата.

Большой Дядя что-то крикнул солдатам, и один из них повернулся.

– ТЫ! – Солдат с силой ткнул винтовкой в дядину грудь. – ЖИВО!

Большой Дядя, подняв руки, пошел, маленькими, неуверенными шагами, грудь его тяжело вздымалась.

– ВЫХОДИТЕ! ВЫХОДИТЕ! – не унимались солдаты.

Папа крепко сжал мою руку. Следом за дядей мы вышли на улицу. Солдаты подгоняли нас сзади.

Они разогнали беженцев, которым мы разрешили разбить лагерь у нас во дворе. Двое солдат направились к соседним домам. С нами остался третий, самый молодой из них. Он взглянул на нас, затем на Большого Дядю и приказал ему встать на колени. Большой Дядя медленно и осторожно опустился на землю.

Парень приставил пистолет к дядиной голове и стоял, переминаясь с ноги на ногу. Его взгляд метался от одного лица к другому. Вдруг он заметил, как сверкнули на солнце часы Большого Дяди. «Омега Констеллейшн», вспомнила я. У папы такие же. Подарок Бабушки-королевы. Я посмотрела на папино запястье – однако часов там не оказалось. Должно быть, он спрятал их куда-то.

– СНИМАЙ! – крикнул парень. Большой Дядя не шелохнулся. – СНИМАЙ ЧАСЫ, КОМУ ГОВОРЯТ!

В конце концов Большой Дядя опустил руки и, сняв часы, отдал их солдату. От волнения тот уронил часы на землю, и когда он нагнулся за ними, из расстегнутой на груди рубашки выскользнул и повис на шнурке круглый, блестящий значок «Мерседеса». Сокровище, которое он прятал от всех. Парень торопливо засунул значок обратно, убрал в карман «Омегу» и поднял глаза. Все не отрываясь смотрели на него.

Большой Дядя бросил взгляд в сторону своего «Мерседеса» и кивнул солдату, мол, можешь забрать и мой значок. Это была издевка? Дядя шутил? Насмехался над солдатом? У парня загорелись глаза. Затем вдруг что-то в нем переменилось, и, выпрямившись во весь рост, он плюнул Большому Дяде в лицо. Солдат на мгновение замер в нерешительности. Он ждал: что будет делать этот исполин? Но дядя неподвижно стоял на коленях, и слюна медленно ползла по его лицу.

Тогда парень захохотал. Сначала смех был деланым, но потом стал пронзительным, настоящим – солдат вошел в раж при виде дядиной покорности.

– ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ СВИНЬЯ! – Он пнул Большого Дядю ногой в живот. Тот упал на четвереньки. Парень отступил на пару шагов, продолжая целиться в нас, и, убедившись, что ему ничего не угрожает, прокричал: – ДОЛОЙ ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКИХ СВИНЕЙ!

Он развернулся и бросился прочь. Снова раздались выстрелы. Папа прикрыл ладонями мои уши. Мама прижала к себе Радану.

Когда выстрелы стихли, никто не сошел с места, не произнес ни слова. Все стояли в растерянности. Большой Дядя поднялся с колен. Он увидел полные слез глаза близнецов и тети Индии, и его лицо дрогнуло от стыда.

– Да будет проклята женщина, которая их родила! – громко выругался дядя.

С искаженным от гнева лицом и раздувающимися ноздрями, он еще больше обычного напоминал грозного якка. Большой Дядя схватил камень и швырнул его вслед солдату.

– Прошу, Арун, не надо. Боги… они все слышат, – дрожа всем телом, взмолилась тетя Индия. Ее голос больше не был похож на пение птиц – в нем звучал ужас. – Прошу, они услышат тебя.

– Черт бы их всех побрал! – взревел Большой Дядя. Его гнев был велик, как он сам. – С их революцией и их богами!

Он пнул молодое деревце – оно переломилось пополам, обломки дядя тоже швырнул на дорогу. Затем, устыдившись своей несдержанности, сел в машину, хлопнул дверью и завел мотор.

«Мерседес» с ревом выскочил на дорогу, наш «БМВ» последовал за ним.

Далеко мы не успели уехать. На дороге вдоль Меконга было не протолкнуться, и пока мы решали, в какую сторону свернуть, появилась группа солдат с гранатами в руках. Они приказали всем выйти из машин и идти к реке, угрожая тем, кто не подчинился приказу.

Мы нашли место в тени дождевого дерева[23] и начали спешно перекладывать вещи – еду, кухонную утварь, циновки, москитные сетки, одеяла, одежду, лекарства. Мы собрали все в узлы, избавившись от тяжелых, громоздких чемоданов, – так удобнее нести. Подушку Раданы, наполненную драгоценностями и заново зашитую, взяли с собой. А вот дядин приемник, папин сборник классической кхмерской поэзии и мамину перламутровую музыкальную шкатулку, в которую мы сложили фотографии и письма, пришлось оставить. Все это валялось теперь на сиденьях наших машин, словно подношение какому-то невидимому ненасытному богу.

Открыв «Реамкер» – я схватила книгу в последний момент, когда мы уезжали из дома, – я вырвала страницу, на которой сияла нарисованная золотыми красками Аютия. Я засунула страницу в карман, тихонько повторяя выученные наизусть строки: «Давным-давно было на свете королевство… Прекраснее места было не найти…» Мне будет не хватать их, подумала я, но не вырывать же страницу с текстом. Если книгу найдет какая-нибудь другая девочка, пусть она прочтет ее целиком, от начала до конца.

Люди вокруг делали то же самое: в спешке перебирали вещи, решая, что взять, а что оставить. Они спрашивали, нужно ли закрывать машины, будут ли солдаты охранять вещи, когда можно будет вернуться обратно. Солдаты не отвечали.

Папа, привязав к спине две скатанные циновки и взвалив на плечи два тяжелых мешка, подхватил меня на руки и крепко прижал к себе. Мама, помимо вещей, взяла Радану, тетя Индия и Тата – близнецов. Большой Дядя, самый крупный и сильный из нас, тащил на спине Бабушку-королеву, а на груди – огромный узел. Хватаясь за ветки и стебли, помогая друг другу, мы спустились по скользкому илистому склону к поросшему мангровыми деревьями берегу Меконга.

У самого берега, выстроившись в ряд, ждали лодки. От постоянного движения вокруг они раскачивались туда-сюда, как гамаки. Вся река была усеяна лодками. Они отплывали, нагруженные людьми, и возвращались пустые. Прочная лодка или нет, не слишком ли много в ней народу – размышлять некогда. Солдат подозвал нас и показал на видавшее виды рыбацкое суденышко – под стать стоявшему в ней старому рыбаку. Я сглотнула, и будто целая река хлынула мне в горло.

Мы подплыли к противоположному берегу. Рыбак причалил между торчавшим из воды валуном и другой лодкой. Впереди собралась толпа – что-то вынесло на берег. Слышались испуганные возгласы и шепот. Мама с побелевшим от дурноты лицом – ее укачало в дороге – не решалась выйти из лодки. Я встала, желая посмотреть, что творится на берегу, но папа усадил меня обратно. К толпе подошел солдат.

– На что уставились? – гаркнул он. – Она мертва! Пошевеливайтесь, если не хотите кончить так же! ЖИВО! – Размахивая винтовкой, он повернулся в нашу сторону. – ВЫЛЕЗАЙТЕ! ВАМ ЧТО, КАРЕТУ ПОДАТЬ? ВЫЛЕЗАЙТЕ!

Прижимая к себе Радану, мама выскочила из лодки. Остальные последовали за ней, стараясь поскорее миновать темный холмик на песке. Папа пытался отвлечь меня, но я все равно увидела. Тело девочки. Оно лежало на мокром песке лицом вниз. Вокруг шеи обмоталась жасминовая гирлянда, цветы запутались в волосах. Я не видела лица и не знала, та ли это девочка, которую мы видели в день нашего отъезда из Пномпеня. Вряд ли. Мало ли девочек, продающих жасмин? Однако я запомнила ее голос, и сейчас он звучал в моей голове: «Новогодний жасмин! Новогодний жасмин!»

Несколько «красных кхмеров» подняли тело и бросили его в кусты, а потом вытерли руки о листья, точно выкинули дохлую рыбину. Подошли еще солдаты и стали подгонять нас. Девушка-солдат толкнула маму с криком:

– ВПЕРЕД! БЫСТРЕЕ!

Радана крепче обхватила маму за шею и завопила от испуга. У нее на запястье, как браслет от сглаза, была повязана красная лента.

– ВПЕРЕД! – вторили девушке другие солдаты. – БЫСТРЕЕ!

Папа взял меня на руки, и мы вслед за толпой принялись карабкаться по песчаному берегу, за которым начинался темный лес.

Солдаты вели нас сквозь лес. Растения щетинились шипами, острыми, как металлические зубцы, деревья напоминали якшей – гигантских часовых, охраняющих вход в тайный мир. Мама вскрикнула – то, что она приняла за ветку, вдруг ожило и уползло прочь. Папа остановился, чтобы смахнуть с руки огромного скорпиона. Откуда ни возьмись на нас выскочил дикий кабан, и солдаты принялись стрелять в него. Пули не задели зверя, испугавшись шума, он скрылся в чаще.

Мы шли вперед, обливаясь потом, шли, несмотря на палящий зной, голод и жажду. На закате мы снова вышли к воде и только тогда поняли, что пересекли остров. Сперва я приняла воду за океан – я никогда не видела таких больших рек, да и глубина здесь, кажется, была намного больше, чем в Меконге. Однако папа сказал, что это по-прежнему Меконг. Показав на горевшие вдалеке огни, он пояснил: те, что ближе к нам, скорее всего, баржи и рыбацкие лодки, а те, что дальше, – городки и деревни на противоположном берегу. В темноте даже огни казались одинокими и печальными. Там, должно быть, обитают одни лишь скитальцы-преты, подумала я. И нас хотят отправить к ним.

Впереди проступали очертания огромной деревянной лодки размером с дом. На таких, пояснил папа, обычно перевозят скот – поэтому в ней так много места и нет окон. Вот только вместо скота на ней собирались перевозить нас.

– Не волнуйтесь, – заверила нас папа. – Переправа займет всего несколько минут.

Глядя на эту громадину, напоминавшую гроб, я боялась, что не выдержу и секунды внутри.

На палубе с факелами в руках стояли «красные кхмеры». Факелы пылали ярко-рыжими гребнями, выбрасывая в небо клубы черного дыма. В воздухе пахло горящей смолой и сеном. Этот запах заглушал все остальные, и хотя река была прямо перед нами, я не чувствовала ее. Тени и отсветы скользили по поверхности реки, переплетаясь друг с другом, как духи воды в ожидании ночной трапезы.

Нам пришлось выстроиться в очередь. Солдаты ничего не говорили, лишь толкали всех, сердито бормоча. Они казались моложе и мрачнее тех, кого мы видели в Пномпене. Пока мы шли через остров, они почти не разговаривали даже между собой. Из лодки, как язык из раскрытого рта, вывалилась наружу прогнившая в нескольких местах откидная дверь. Двое солдат – один с винтовкой, другой с факелом – встали у двери. Люди вереницей потянулись внутрь, один за другим исчезая в темном проходе.

Когда подошла наша очередь, папа подвернул штаны и со мной на руках вброд направился к лодке. Следом шли мама с Раданой и все остальные. Солдат преградил нам путь, выставив вперед винтовку, так что дуло коснулось папиной руки.

– Что это? – спросил он, разглядывая металлическую шину на моей правой ноге.

– Это для опоры, чтобы дочь не хромала, – ответил папа.

– Она калека?

– Нет! – возмутилась я.

Глаза солдата злобно сверкнули. Я опустила голову.

– У нее был полиомиелит, – объяснил папа.

– Выбросите в воду, – приказал солдат.

– Прошу вас, товарищ…

– Снимите и выбросите в воду! Это механизм!

– Но…

– Организация ее вылечит!

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем папе удалось наконец снять шину. Он швырнул ее за борт, и она отправилась ко дну, как игрушечный кораблик. Я никогда не буду ходить как мама, мелькнуло у меня в голове. Я ненавидела шину, но теперь я о ней жалела. Хорошо, что разрешили оставить ботинки. Солдат пропустил нас в лодку.

Внутри царила темнота, лишь под самым потолком горел маленький керосиновый фонарь. Я задохнулась от вони. Пахло гнилым сеном и навозом, словно мы оказались в животе у коровы. На деревянном полу, покрытом темными пятнами, валялись клетки, ящики, корзины и тюки. Мы нашли место рядом с большой клеткой – в таких обычно перевозят кур и уток. Папа сдвинул клетку, а Большой Дядя разложил на полу чистое сено, чтобы мы могли сесть. Выбраться из лодки можно было только через дверь. В стенах наверху виднелись небольшие, круглые, как луна, отверстия с решетками. Я не сводила с них глаз.

Вошел последний человек. Дверь захлопнулась – гигантская пасть поглотила свою добычу. Никто не услышит нас, в ужасе подумала я. Никто не узнает о нашем существовании. И тогда я закричала, так громко, как только могла.

– Тебе лучше? – спросил папа, когда я перестала кричать.

Я кивнула.

– Хорошо. – Он ласково потрепал меня по голове. – Ты меня напугала.

Когда мы наконец причалили, у меня было чувство, что мы провели в лодке целую ночь. Нетвердо ступая, мы сошли на причал, наскоро сооруженный около плавучей деревни. Кругом – тростниковые хижины на сваях, лодки с плетеными ротанговыми навесами и сампаны с парусами, похожими на крылья. В полумраке виднелись силуэты людей, занятых привычными делами. Рыбак чистил сеть. Женщина, стоя на затопленных ступенях хижины, купала ребенка. В синеватом свете керосинового фонаря семья рассаживалась на полу, чтобы поужинать. Жители деревни наблюдали за нами издалека, с молчаливым любопытством, словно знали о нашем прибытии и все это время его ожидали. И пусть никто не помахал, не поздоровался, я все равно была счастлива выбраться из лодки. Вдохнуть свежий воздух, увидеть звезды в небе, людей, деревья, траву. Как будто морское чудище проглотило нас, а затем выплюнуло обратно целыми и невредимыми, способными, как прежде, видеть, слышать и чувствовать. Теперь я ощутила запах реки, к нему примешивался едва различимый запах муссона. Пока мы плыли, шел дождь? Вот бы он пошел сейчас. Мне хотелось смыть запах навоза.

Два факела освещали нам путь, пока мы по деревянным мосткам пробирались к берегу. Я ступала медленно и осторожно, опираясь на папину руку. Без шины от ботинок проку мало, а сандалии не спасали от хромоты. Правая нога быстро уставала. Но даже это не омрачало моей радости: нас выпустили из лодки для скота, мы снова на свободе!

На берегу, вскинув на плечи винтовки, стояли еще солдаты, смуглые, как ночь вокруг. Они сказали, мы переночуем здесь. Мы отошли в сторону от плавучей деревни и остановились у поляны, окруженной кокосовыми пальмами.

– Всем оставаться здесь, – приказал командир «красных кхмеров», показывая в темноту. – Тех, кто попытается бежать, застрелят на месте. Рискнет один – убьют всю семью. Вам нельзя вступать в контакт с местными. Здесь только мы решаем, с кем вам общаться и куда идти. Нарушите правила – умрете.

Люди стали устраиваться на поляне, стараясь занять место поближе к реке. Не слышалось ни ругани, ни споров.

– Ради этого не стоит рисковать жизнью, – сказал жене какой-то мужчина. – Какая разница, где лечь. Все будут спать на земле.

Мы нашли место в нескольких ярдах от реки, у склонившейся к воде пальмы. Папа и Большой Дядя, избавившись от тяжелой ноши, принялись расчищать пространство для ночлега. Они срезали кухонными ножами колючие кусты. Выдергивали ползучие растения. Срывали лианы, которые могли оказаться ядовитыми. Утаптывали траву. Смотрели, чтобы рядом не было скорпионов и тарантулов. Большой Дядя взял в помощники близнецов, и они втроем таскали мусор. Бабушка-королева и Радана все это время сидели посреди мешков и узлов, переговариваясь на каком-то своем языке, похожем на квохтанье диких фазанов, на удивление довольные, что можно посидеть, пока остальные заняты делом. Папа расчистил место на земле и постелил циновку для Бабушки-королевы.

Чуть поодаль мама разводила костер. Она наломала сухих веток, сложила их в кучку и подожгла спичкой. Заплясали языки пламени, с веселым треском взметнулись искры, а когда загорелись ветки побольше, в огне запылали угли. Мама положила вокруг костра три камня, налила речной воды в чайник и водрузила его на камни. И снова она, взяв все в свои руки, решала, что и сколько мы можем съесть из нашего запаса продуктов. Тате и тете Индии мама давала четкие указания – чтобы у тех не пошла кругом голова. У всех в нашей семье, кроме мамы, с самого рождения имелась прислуга, а теперь мы вдруг оказались вдали от дома, без привычной помощи.

Тата занималась рисом. Она развязала мешок, с помощью чашки отсыпала в кастрюлю столько, сколько сказала мама, и промыла рис водой. Рядом тетя Индия кусочками бананового листа счищала соль с сушеной рыбы. Мама показала ей, как стеблем примотать кусок рыбы к рогатой ветке и поджаривать его, приложив к горячему чайнику. Когда тетя Индия наловчилась жарить рыбу, мама начала разводить еще один костер – для риса.

Другие семьи делали то же самое. Вскоре лагерь ожил, задвигался и зашумел. Люди одалживали друг у друга кастрюли и сковороды, тарелки и чашки, корзины и ножи. Обменивались продуктами: банка сгущенного молока за чашку риса, зубчик чеснока за ложку сахара, соль за перец, сушеная рыба за соленые яйца. Вокруг царило оживление, какое бывает на рынке, а огни костров только усиливали ощущение, будто все собрались на какой-то праздник.

Даже «красные кхмеры», что расхаживали вокруг лагеря, не спуская с нас глаз, уже не казались такими жуткими. Они разделились на небольшие группы, и издалека их можно было принять за такие же семьи, занятые приготовлением ужина. Я не слышала, о чем они говорят, но они явно шутили между собой. То и дело раздавался громкий, похожий на хлопанье крыльев, смех. Во мне боролись страх и любопытство.

Подошел папа с кокосом в руках.

– Смотрите, что я нашел! Для аппетита! – воскликнул он, широко улыбаясь.

Сев рядом со мной, папа вскрыл ножом внешнюю оболочку ореха и стал счищать коричневую волокнистую кожуру, пока не добрался до скорлупы. Затем, одним точным ударом расколов орех посередине, вылил сок в миску, отпил глоток и отдал мне остальное.

В эту секунду в том месте, где сидела мама, из травы выскочила лягушка размером с мой кулак и запрыгнула на вытянувшийся вдоль земли ствол пальмы. Мы с папой изумленно переглянулись и захохотали. Мама смутилась и с недовольным видом повернулась к нам спиной, сделав вид, будто не понимает, отчего нам так весело. Мы с папой покатывались со смеху.

– Окажись эта лягушка подо мной, ей бы уже пришел конец! – Папа заухал, как гиббон. – Подумать только, у нас на ужин могло быть чучело лягушки! Вот так деликатес!

– До чего ты глупый! – рассердилась мама, но тут же, не удержавшись, захихикала сама.

Папа не стал возражать. На него нашло безудержное веселье, словно, оказавшись на природе, он превратился в дикаря. Веселье это было заразительно. Вскоре все – Бабушка-королева, тетя Индия, Тата – смеялись вместе с нами. Даже Радана – вот уж кто точно ничего не понял – радостно зафыркала и принялась скакать на месте, как будто она одна уловила иронию в папиных словах. Глядя на сестру, папа захохотал громче прежнего.

Наконец, не в силах больше смеяться, папа взял себя в руки. Хлюпая носом и вытирая слезы, он выпрямился и поднял с земли укатившийся кокос.

– Хочешь, милая? – спросил он у мамы, изо всех сил стараясь говорить серьезно. – Очень вкусно, правда, я вовсе не хвастаюсь! – Он было заухал снова, но под маминым строгим взглядом быстро перестал и повернулся ко мне: – Будешь?

Я кивнула. Кокосовый сок пробудил аппетит.

Пока мы шли через остров, солдаты разрешили нам сделать всего одну короткую остановку, чтобы поесть. Они раздали всем по порции риса с жареной рыбой – от Организации, сказали они. Я тут же представила, будто Организация – это такая толстая кухарка, вроде нашей Ом Бао, которая сидит где-то на кухне и заворачивает рис и рыбу в листья лотоса, и вокруг нее – целые горы зеленых свертков. Где же теперь это ненасытное божество? Пожирает нашу еду?

Папа отделил белую мякоть от скорлупы и разломал ее на кусочки, которые нанизал на прутья и раздал каждому из нас. Мы держали прутья с кусочками кокоса над огнем, выбивавшимся из-под кастрюли с рисом. Какой аромат! Я вдыхала его до боли в груди. Когда мой кусочек был готов, я сняла его с прута и с жадным удовольствием стала грызть лакомство.

Большой Дядя принес еще два кокоса, близнецы тоже притащили по одному. Мы накинулись на добычу и быстро разделались с ней, пока ждали ужина.

– Внимание! – выкрикнул командир. Он встал посреди лагеря, остальные солдаты собрались позади него. Свет от костров и тень сменялись на его лице, как маски. – Завтра вас доставят в новый пункт назначения…

Люди подходили ближе, чтобы послушать.

– Новый пункт? – прервал командира какой-то мужчина. – А дом? – Он поднялся со своего места, дрожа от негодования. – Когда мы вернемся в Пномпень?

– Вы не вернетесь назад, – рявкнул «красный кхмер». – Вы начнете новую жизнь…

– Что значит «новую жизнь»? – спросил еще кто-то.

– А как же наши дома? Что мы будем делать здесь, в этой глуши? Мы хотим вернуться в город! Хотим домой! – рассвирепев, кричали остальные.

– В городе никого нет! – взревел командир. – Возвращаться некуда! Ваш дом теперь там, где скажем мы!

– Но нам сказали, мы сможем вернуться, – возразил зачинщик. – Вы говорили, три дня. Три дня! Прошло больше трех дней! Мы хотим домой!

– Забудьте про дом! Вы начнете все заново, здесь – в деревне!

– Здесь ничего нет! С какой стати мы должны перебираться сюда?

– Это приказ Организации.

– Организация, Организация! – донеслось из толпы. – Что или кто это вообще – Организация?

– Да, скажите, кто они! Мы хотим знать их в лицо!

– Перестаньте нас обманывать!

– Точно, хватит с нас вашего краснокхмерского вранья!

В ночном небе грянул выстрел.

Голоса смолкли. Все замерли на месте. Командир опустил пистолет.

– Будете делать что велят, ясно?

Он ждал. Ответа не последовало. Толпа вызывающе молчала.

– ЯСНО? – прорычал командир, размахивая винтовкой перед стоявшими в ряд людьми.

Пробормотав в ответ что-то невнятное, все покорно кивнули.

– ХОРОШО! – Он опустил оружие и уже собирался уходить, как вдруг обернулся и крикнул тем, кто осмелился ему перечить: – Мы – солдаты Революции, еще раз скажете «красные кхмеры» – вас расстреляют.

И он зашагал прочь.

Лагерь погрузился в молчание, но люди еще долго не могли уснуть.

Армейский грузовик, похожий на груду металлолома, полз к лагерю. В воздухе завоняло горючим и жженой резиной. Командир возник снова.

– Сейчас вас разделят на две группы, – объявил он в рупор. – Тех, у кого есть родственники в окрестных городах и деревнях, отправят к ним. Если это далеко отсюда, поедете на повозке, если близко – пойдете пешком. Тех, у кого родственников поблизости нет, заберет грузовик. Будете двигаться дальше, пока не поступят новые указания от Организации.

Наспех позавтракав, мы собрали вещи и приготовились отправиться в путь. Пришли новые солдаты Революции и начали делить людей. У нашей семьи в этих краях никого не было, и мы оказались в группе, за которой приехал грузовик. Вблизи эта громадина производила еще более жуткое впечатление. Заляпанный грязью пол, помятые железные сиденья, прожженный брезентовый навес, изрешеченные пулями борта. Передних дверей нет – наверное, оторвало взрывом. Машина как будто побывала в аду и, видимо, собиралась туда вернуться, прихватив с собой и нас.

– Не волнуйся. – Папа взял меня на руки и прижал к себе. – Я рядом.

Мы залезли в кузов. Я с грустью оглянулась на повозки, которые мы видели по дороге к грузовику. Вот бы нас везла повозка, а не это израненное чудовище… В грузовик начали подниматься другие семьи. Сперва одна, потом две, потом три, а за ними – разом целая толпа. Наконец, когда в кузов втиснулся последний человек, грузовик загудел, словно древний боевой слон, и тронулся в путь.

Глава 7

Сначала дорога была охвачена ярким пламенем цветущих огненных деревьев[24] – как будто кто-то принес в дар богам пылающую стихию. Потом по обеим сторонам вырос густой лес. Мы видели только деревья и небо. Иногда за деревьями мелькала вода. Несколько раз нам попадались молодые деревца, растущие прямо посреди дороги, – похоже, машины здесь давно не ездили. Наш водитель и четверо солдат Революции – двое ехали в кабине, двое – на крыше – по очереди спускались и топором расчищали путь. Если поросль оказывалась упрямой или слишком буйной, на помощь приходили все остальные. Проезжая мимо рисовых полей, мы часто останавливались, чтобы пропустить стадо коров. И всегда какая-нибудь корова застывала на дороге, вытаращив на нас свои глупые глаза, и стояла так, пока пастух – обычно мальчик, возникавший, как по волшебству, из ниоткуда – единственная живая душа в округе – не отводил ее на обочину. Мы всё ехали и ехали, и на нашем пути, как в калейдоскопе, сменяли друг друга деревни.

Начались каучуковые плантации – ряды исполосованных надрезами, истекающих млечным соком деревьев. Мы пересекали небольшие деревянные мостики, готовые, судя по их виду, в любой момент обрушиться под тяжестью грузовика. Мосты побольше мы объезжали – солдаты боялись, что они заминированы. Один из солдат хлопнул в ладоши и издал губами звук, напоминающий взрыв. Другой сердито пихнул его в бок. Завязалась шуточная борьба. Мы наблюдали, как дурачатся эти двое. Самые обыкновенные мальчишки, подумала я. В какой-то момент они разговорились с нами, и оказалось, что они выросли в деревне, а к Революции присоединились, потому что «оружие таскать куда легче, чем плуг». Мальчишки с восхищением смотрели на водителя: он знал, как управляться с грузовиком. Большинство их товарищей никогда прежде не видели ни машин, ни грузовиков, ни мотоциклов и уж тем более не умели водить. Некоторым, правда, как парню за рулем, пришлось быстро научиться, когда они начали отнимать машины у врагов. Мы спросили, скучают ли они по своим семьям, – они пожали плечами, изображая безразличие, а сами долго потом молчали, понурив головы. Но вот грузовик подбросило на ухабе, и они, ударившись плечами, повеселели и принялись с новой силой пихать друг друга, ликуя всякий раз, как машина подпрыгивала или кренилась.

Мама, заметив, как я с интересом смотрю на солдат, аккуратно привлекла меня к себе. Я послушно свернулась калачиком между родителями, положив голову на мамины колени, а ноги – на папины. И долго так ехала, то открывая глаза, то закрывая, то проваливаясь в сон, то выныривая из него, и пейзаж за бортом грузовика проносился мимо, как развевающаяся на ветру простыня.

Когда солнце повисло прямо над нашими головами, мы остановились в деревне у ручья, чтобы поесть. Как и в прошлый раз, словно из ниоткуда возникла группа солдат Революции – они принесли нам рис и рыбу. Мы почти не разговаривали. Быстро поели и поспешили к ручью – освежиться. Закатав штанины и рукава, мы брызгали на себя водой. Мама смочила Радане волосы. Папа намочил свою крому и дал мне, чтобы я охладила голову. Сняв рубашку, он опустил ее в ручей, затем отжал и надел снова. Большой Дядя подхватил близнецов и окунул их в воду прямо в одежде. Просигналил грузовик. Вымокшие, но воспрянувшие духом, мы поспешили назад.

Путешествие продолжалось. Леса, реки, рисовые поля появлялись и тут же исчезали, поглощенные горизонтом. У меня стучало в висках, я безуспешно пыталась уснуть. Всякий раз, проваливаясь в сон, я начинала задыхаться в спертом воздухе грузовика. Все сидели в тесноте, плечом к плечу. Пахло потом. Мои губы, язык, ноздри, уши покрылись толстым слоем красно-коричневой пыли.

Наконец, когда мне уже подумалось, что грузовик увез нас на край света, один из солдат объявил, что мы приехали в Прейвэнг – провинцию, название которой означает «бесконечный лес». На арке у дороги красивыми буквами древнекхмерского алфавита было выведено «Ват Ролокмеах». Грузовик свернул и поехал по узкой дороге, царапаясь бортами о росшие по обеим сторонам кактусы. Через поля сахарного тростника и сады кешью дорога привела нас в городок. Вдали ютились деревянные домики, а перед нами, будто мираж, сверкал буддийский храм.

У входа в храм лежала упавшая на спину статуя Идущего Будды – словно Мара, бог желаний, искуситель человеческого рода, пришел и сбросил ее с каменного постамента. Нам навстречу поднялись две невысокие фигуры, прежде дремавшие под огромным баньяном. Они шли вразвалку, потягиваясь и зевая. За плечами у них болтались винтовки. Наши солдаты выскочили из грузовика, отряхиваясь от пыли. Поговорив с теми двумя, они удостоверились, что приехали куда следует, и водитель кивком разрешил нам спуститься на землю.

Все держались на почтительном расстоянии от упавшей статуи, обходя то место, где лежала голова Будды. Те, кто постарше, сложили ладони в сампэах и кланялись, произнося молитвы. Солдаты, встретившие нас, не проявляли ни малейшего уважения к храму. У входа один из них сплюнул на ствол баньяна, а теперь другой сморкался на землю неподалеку от статуи. Следуя за ними, мы подошли к открытому молитвенному залу. Он располагался не лицом к дороге, как в большинстве храмов, а параллельно ей и возвышался над всеми остальными постройками. Крыша была расписана золотом, украшенные резьбой скаты с загнутыми кверху краями парили в воздухе, как крылья или языки пламени. Зал охраняли мозаичные наги. Змеиные головы покоились на ступенях перед входом, тела вытянулись вдоль колонн, а хвосты сплелись позади здания. Посреди зала на полу, выложенном узорной плиткой, сидел, скрестив ноги, огромный позолоченный Будда. Он неподвижно смотрел вдаль, на болото и лес за прудом с лотосами.

Я проследила за взглядом статуи. Все вокруг было зеленым и влажным – видимо, в эти края уже приходили дожди. Поверхность пруда ковром устилали лотосы, болото пестрело кувшинками и гиацинтами, а на рисовых полях зеленели мягкие, как волосы ребенка, стебли. Я читала о предмуссонных облаках, которые собираются в одном месте и взрываются, как воздушные шарики, если их проткнуть иголкой. В этом месте на землю обрушиваются потоки дождя, а рядом может быть солнечно и сухо. Я представила, как дети-теводы, прежде чем послать на землю дожди, снуют с золотыми копьями среди набухших облаков и проверяют, созрели они или нет.

Подул прохладный ветер. Он растревожил лотосы в пруду, и по зеленым блюдцам начали перекатываться прозрачные водяные бусины. Где-то заквакала лягушка: «Оак-оак-оак!» – «Хинг-хунг, хинг-хонг!» – ответила ей жаба. «Оак-оак-оак! – Хинг-хунг, хинг-хонг!» Так они вторили друг другу, как будто хотели предупредить других животных и невидимых духов о нашем внезапном вторжении.

Я шла, примечая все вокруг. Я любила храмы – в них я ощущала себя по-особенному. И папа любил их, настолько, что назвал меня Ваттарами, что в переводе с санскрита означает «небольшой сад при храме». Всякий раз, входя в храм, я чувствовала, что мне знакомо это место, даже если я никогда не бывала здесь прежде. Как будто я знала его в другом времени, в другой жизни. Однако этот храм показался мне непохожим на другие. В нем было так тихо, так безлюдно…

Процветающий по меркам провинции, храм все равно казался заброшенным, словно его обитатели внезапно исчезли без следа, испарились. Ни детей, со смехом резвящихся в тени. Ни монахов, читающих наизусть тексты в качестве практики дхармы[25]. Ни жителей городка, беседующих на ступенях молитвенного зала. Только отзвуки…

Я ощутила чье-то присутствие.

– Здесь есть кто-нибудь? – спросила я шепотом.

Ответа не последовало. Лишь отголоски пустоты…

Справа от пруда возвышалась белая ступа – купол в форме колокола с длинным золотым шпилем, который, сужаясь, уходил в небо. Ступу воздвигают, чтобы хранить в ней реликвию Будды – кусок ткани, прядь волос, зуб – или, как однажды сказал мне папа, наше желание жить вечно, быть бессмертными. Глядя на громаду ступы, я подумала, что в ней, должно быть, хранятся все желания, какие только можно вообразить, желания живых и мертвых, чей прах покоился рядом в тьеддеях – миниатюрных подобиях ступы.

Слева от пруда стояли четыре здания, выкрашенные в горчично-желтый цвет, со множеством окон за деревянными ставнями – точь-в-точь моя школа в Пномпене. Здания располагались квадратом, и в центре был установлен флагшток, высокий и тонкий, – на нем остались обрывки спущенного флага. На утоптанной площадке рядом с флагштоком когда-то играли дети. На пыльной земле виднелись очертания нарисованных углем классиков. В одном из квадратов лежал камешек – здесь остановился тот, кто играл последним. Кто? Кто был здесь последним? И снова мне показалось, что я слышу эхо. Словно призрак шептал мне на ухо. А может, это мои собственные мысли пробивались сквозь тишину. Я подняла камешек и положила его в карман – амулет, приносящий удачу, защита от злых сил.

Мы могли располагаться как угодно. Школьные здания пустовали, и все классы стояли открытие. Их оказалось больше, чем семей, так что мы могли свободно распределиться по школе, выбрав любую понравившуюся комнату. Но почему меня не покидало ощущение, будто мы вторглись сюда без разрешения? Будто кто-то наблюдает за нами?

Наша семья выбрала класс, окна которого выходили на рисовые поля, болото и раскинувшийся за ним лес. В классе не было ни парт, ни стульев – только следы от них на плиточном полу. На стене висела доска. Наверху кто-то – может, монах-учитель – цветными мелками написал: «Знает тот, кто…» Конец фразы стерли, оставив на доске радужные разводы.

Сложив вещи в угол, мы осмотрелись. Ничего особенного, конечно, просто пустая комната, и все же лучше, чем спать под открытым небом среди ночных тварей. Места вполне хватало, чтобы не мешать друг другу. Открыв дощатую дверь, Большой Дядя обнаружил за ней еще одну комнату, намного меньше нашей. Возможно, кладовая, вот только в ней ничего не было. Тата предложила занять и ее тоже, пока это не сделал кто-то другой. Однако мы решили сложить в нее лишние вещи, а спать всем вместе в классе.

Близнецы проспали почти полдня, пока мы ехали в грузовике, и теперь им не сиделось на месте. Они носились из класса на улицу и обратно, а за ними с радостным визгом бегала Радана. Большой Дядя нашел всем троим применение: мальчикам он дал скатанную циновку и поручил отнести ее в маленькую комнату, а Радане вручил кастрюлю и велел идти за близнецами. Сестра потопала в указанном направлении, бренча крышкой.

Папа ненадолго вышел и вернулся с метлами, тряпками и ведром воды. Все вместе мы смахивали пыль, оттирали грязь, подметали и мыли полы. На стене у входа в класс я нашла несколько темно-красных отпечатков рук с неестественно длинными, как у тени, пальцами.

Заметив, что я смотрю на отпечатки, папа подошел с тряпкой и стал тереть стену. Он тер до тех пор, пока красные следы не стали одним большим бледно-розовым пятном. Потом взялся за доску: тщательно вымыл ее, а когда дошел до написанных на ней слов, отложил тряпку, нашел в куче мусора кусочек мела и закончил фразу: «Знает тот, кто учится, находит тот, кто ищет».

Мы распаковали вещи и разложили циновки. Солнце уже село, и небо стало темно-серым, как шкура буйвола. Мама собралась готовить ужин. Солдаты Революции не спешили принести нам еду. Тетя Индия предложила подождать – вдруг они все-таки появятся. Большой Дядя заметил: судя по виду этих ребят, они сами не знают, что будут есть на ужин, не говоря уже о нас.

– Мы скорее наловим лягушек в пруду. – Он подмигнул мне, намекая на вчерашний случай с лягушкой.

– Оак-оак-оак, – заквакал папа, подражая доносящемуся издалека пению лягушек.

– А ну перестаньте, оба! – осадила их мама.

Близнецы и Радана, услышав слово «лягушки» и папино кваканье, принялись прыгать по комнате на руках и ногах. Мы дружно прыснули, и громче всех смеялась Тата. И вдруг ее смех перешел в плач.

– Мы ведь больше не вернемся домой? – всхлипнула она. – Мы умрем здесь.

Ее всю трясло. Моя царственная тетя, никогда не терявшая самообладания и уверенности в себе, рыдала как маленькая, и никто не знал, чем ей помочь.

Подошла Радана и, приобняв Тату одной рукой, осторожно, как хрупкую куклу, поцеловала ее в щеку.

– Тата болит? – спросила она.

Тата кивнула. Радана поцеловала ее еще раз и изо всех сил подула на Тату – чтобы все прошло.

– Не болит! – объявила сестра, смешно растопырив пальцы, вся такая пухленькая и жизнерадостная.

В маминых глазах блеснули слезы. Взяв мешок с рисом и кастрюлю, она вышла из комнаты.

Комната погрузилась в темноту, горел только огонек от половинки свечи, которую папа принес из молитвенного зала. Пока мы устраивались на ночь, я ощущала присутствие духов. Их тени делили печаль с нашими тенями, их вздохи повторяли наши мысли. Знает тот, кто учится, находит тот, кто ищет…

«Рами, – звали меня голоса. – Проснись, Рами, проснись…» Я открыла глаза и в темноте увидела над собой папино лицо.

– Проснись, милая, – прошептал он. – Я хочу показать тебе кое-что. Пойдем… пока оно не исчезло.

Сев на постели, я протерла глаза. Папа придержал для меня край москитной сетки, а когда я выскользнула из-под нее, взял меня на руки и на цыпочках направился к выходу.

Мы вышли в серо-синий сумрак. Темный наряд рассвета окаймляли полосы тумана. Земля была сырой, воздух хранил память о дожде. Теперь и я вспомнила: дождь приходил ночным гостем, разбудил меня стуком, а когда я уснула, незаметно прокрался в мой сон.

Папа опустил меня на землю, и мы двинулись, держась за руки, сквозь пористый туман. Холодный воздух, проникая в ноздри и легкие, будил меня. Я огляделась по сторонам. Все замерло. Через открытые двери и окна школьных зданий виднелись москитные сетки и чувствовалось глубокое, стройное, точно всем им снился один и тот же сон, дыхание спящих. Казалось, кто-то заколдовал это место, окутав его безмятежностью.

Мы подошли к молитвенному залу и словно очутились в том мифическом заоблачном королевстве из «Реамкера». Ленты тумана оплетали колонны и балюстрады, взвивались к потолку и спускались к пруду, где сворачивались подвижными кольцами – такие остаются в воздухе от пламени, изрыгаемого драконами.

– Похоже на Аютию, – прошептала я, боясь, что от звука моего голоса все исчезнет. Я не нашла страницу, которую вырвала из «Реамкера». Должно быть, она выпала из кармана по дороге. Впрочем, она мне была не нужна. Я видела перед собой настоящую Аютию. – Как же красиво.

– Невероятно, правда? – Папа сжал мою руку. – Вот зачем я привел тебя сюда. – Он медленно выдохнул, и пар изо рта смешался с туманом. – Тот, кто видит рай в воображении, наделен даром, а тот, кто увидел его наяву, родился заново.

– Так значит, это рай? – Я моргнула, стряхивая остатки сна.

– Во всяком случае, его отражение. Если кто-то увидел это отражение на земле, значит, есть и настоящий рай. – Папа перевел взгляд на двух змей, высеченных на балюстрадах. – Нага – от слова нагара, что в переводе с санскрита означает «город» или «королевство». Нага – символ божественной энергии, наша связь с небесами. По одной из многочисленных легенд, земля, где наги украшают колонны, башни, шпили, – плод божественного вдохновения. Моя любимая легенда – о Прэах Кхет Мелиа, сыне Индры и его земной супруги. Однажды, когда Мелиа было двенадцать лет, отец позвал его к себе на небеса. – Папа посмотрел вверх и показал на изображение мифического существа, полуптицы-получеловека, венчавшее каждую колонну молитвенного зала. – Возможно, на одном из этих существ – мне нравится так думать – Мелиа поднялся к отцу.

– Киннара, – напомнила я.

В бесчисленных сказках, которые я читала и слышала, киннара мог путешествовать между миром людей и миром богов.

– Да, верно, – с улыбкой кивнул папа. – Поднявшись к отцу, Мелиа поразился красоте его небесных владений: дворцы с многоярусными башнями, усыпанные драгоценными камнями, рвы и бассейны, сверкающие, словно жидкие алмазы, дамбы и мосты, ведущие в вечность. «На земле у тебя будет свое королевство, – сказал Индра сыну, – созданное по образу и подобию моего. Мой небесный зодчий воссоздаст для тебя все, что только пожелаешь». Мелиа, тронутый щедростью отца, не осмелился просить такой же дворец, а попросил только хлев.

– И все? Только хлев?

Рассказ взбудоражил мое воображение.

Папа улыбнулся.

– Да, но из хлева вырос великий храм Ангкор – прообраз всех храмов, которые потом украсили твою родную землю. Как бы ни был прекрасен этот храм, Рами, он лишь скромное проявление нашего божественного дара. Мы способны создавать невероятную красоту, если не боимся мечтать.

Я молчала, воображая папу Индрой, а себя Мелиа.

– Знаешь, почему я назвал тебя Ваттарами? – Он опустился на одно колено и заглянул мне в глаза. – Потому что ты – мой храм и мой сад, моя священная земля, и в тебе – все мои мечты. – Папа задумчиво улыбнулся. В этот предрассветный час он позволил себе, как прежде, предаться размышлениям. – Наверное, каждый отец и каждая мать видят в своем ребенке только самое чистое и прекрасное. Но я хочу, Рами, чтобы и ты увидела это в себе. Каким бы уродливым и жестоким ни казался мир вокруг, я хочу, чтобы ты всегда знала: любой, пусть даже самый слабый, проблеск красоты есть земное отражение обители богов, рая. Он существует, Рами. Нужно только вообразить его, не бояться мечтать. Он внутри тебя, внутри всех нас. – Папа выпрямился и еще раз медленно выдохнул. – Я вижу его все время.

Папа взял меня за руку. Поднявшись по ступеням, мы встали лицом к пруду. В воздухе разливалось утро, рассеивая туман, и с каждым вдохом передо мной все отчетливее проступали лотосы, словно невидимый художник аккуратными мазками наносил их на полотно. Мой небесный зодчий воссоздаст для тебя все, что только пожелаешь. И хотя я не могла выразить это словами, в глубине души я чувствовала: небеса воплотили мою мечту – такой настоящей, такой осязаемой была красота вокруг. Будто кто-то провел нас сквозь врата рая. Я знала: мы приехали сюда не случайно.

У ворот раздались шаркающие шаги. К нам медленно приближалась сгорбленная фигура. Мое сердце встрепенулось.

– Старичок? – вырвалось у меня.

Однако это оказался старый уборщик с метлой в руках. В каждом храме есть такое неприметное, полузабытое создание. Зачастую какой-нибудь нищий старик, который на пороге смерти чувствует, что поддерживать чистоту в храме – его последняя возможность снискать милость богов. Своим трудом он надеется заслужить лучшую жизнь после перерождения. Уборщик шел, согнувшись, словно подметал этот храм всю свою жизнь, напоминая рака-отшельника.

Папа сбежал по ступеням.

– Позвольте помочь вам, – сказал он, предлагая уборщику опереться на его руку.

– Благодарю, Неак Анг Мтях[26].

Уборщик назвал папин титул – он знал, кто перед ним. Откуда? Несколько раз за время нашего путешествия люди оборачивались и удивленно смотрели на нас, услышав «королевский» язык. Папа предложил использовать его как можно реже, чтобы не привлекать внимания. Он не успел сказать уборщику ничего, что выдало бы его королевское происхождение. Как тот узнал? Может, он из тех таинственных мудрецов, что способны заглянуть человеку в душу и понять, кто он такой?

Старик сложил ладони и поднял их ко лбу, изо всех сил стараясь выказать папе свое почтение, но из-за сгорбленной спины его голова доставала только до папиной груди.

– Я восхищаюсь вашей поэзией, Ваше Высочество, – сказал он и прочел:

Однажды, в дороге уснув,

Я встретил дитя с моею душой.

– Я читал его много лет назад, – с улыбкой пояснил уборщик, – когда его напечатали в журнале «Цивилизация». – Он склонил голову набок, чтобы посмотреть на папу. В его взгляде были одновременно благоговение и изумление. – Поверить не могу, что Ваше Высочество здесь, передо мной.

Папа улыбнулся, слегка смущенный:

– Позвольте все же помочь вам.

Одной рукой он забрал у старика метлу, а другой взял его под локоть.

– Благодарю вас. Я просто посижу здесь.

Он опустился на ступени молитвенного зала.

Я подошла и поприветствовала уборщика сампэах. Он сделал сампэах в ответ и, странно посмотрев на меня, добавил:

– А вы, должно быть, дитя из сна.

Я в недоумении взглянула на папу, но он лишь пожал плечами. Кажется, он был рад, что уборщик теперь разговаривает со мной.

И тут меня осенило: он имел в виду стихотворение! Старик просиял.

– Рад познакомиться с вами, Принцесса.

До чего же он похож на Старичка, подумала я. Этим своим «Принцесса», почтительной вежливостью, озорной улыбкой. Что сказал тогда Старичок? Когда любимый цветок вдруг исчезает…

– Покойный настоятель… – начал уборщик дрожащим, полным печали голосом. Затем остановился, взял себя в руки и начал рассказ заново: – Досточтимый Учитель, бывший, как и я, поклонником вашей поэзии, Ваше Высочество, часто привозил разные литературные журналы из Пномпеня. На протяжении нескольких лет я знакомился с вашими стихами. Иногда вместе со стихами печатали фотографии. Я сразу узнал вас, когда увидел вчера. Глаза единственные меня не подводят. А все остальное… Как видите, Ваше Высочество. – Он махнул рукой, показывая на свое тело, и вздохнул.

– Вы были здесь вчера? – поразился папа. – Я вас не видел.

– Я был в павильоне для медитаций. Вы только приехали, и с вами шли солдаты. Лучше не попадаться им на глаза, быть невидимым.

– Я всю жизнь стремился быть невидимым, но пока не преуспел в этом, – с улыбкой ответил папа. – Даже здесь меня узнают.

Уборщик покраснел.

– Простите меня, – виновато сказал он. И тут же, словно его вдруг посетила какая-то блестящая мысль, добавил: – Угодно ли вам взглянуть на павильон для медитаций?

Я проследила за его взглядом. На берегу пруда за баньяном виднелась простая деревянная постройка. Я видела ее накануне, но меня так поразили своим великолепием молитвенный зал и ступа, что я не обратила на нее особого внимания.

– Лучшего места для раздумий и поэзии не найти. Там можно быть невидимым, – кротко добавил уборщик.

– А нам… нам можно? – колебался папа. – Можно взглянуть? Я бы не посмел даже мечтать о таком, если бы монахи… – Он осекся, и улыбка сошла с его лица. Он не хотел упоминать монахов – это вышло случайно.

Уборщик кивнул.

– Да, в этот час монахи обычно медитировали. – В его голосе снова послышалась печаль. Он попытался встать, и папа подал ему руку. – Но теперь их нет, они будто растворились в тумане. Если Вашему Высочеству угодно, я покажу.

Мы сняли обувь и поднялись по четырем невысоким ступеням. Старик открыл деревянные двери тяжелой отмычкой, которую носил на запястье. Внутри было темно и сыро, в тесном пространстве разливался душный запах благовоний. Папа откинул крючки и раздвинул ставни. Из окна открывался вид на пруд и болото с лесом, такой безмятежный, что мне показалось, будто я смотрю на картину.

– Еще одна история… – тихо проговорил папа, глядя на стены и сводчатый потолок, расписанные лаковыми красками – золотой, черной, красной.

– Да, это сцены из джатак, от рождения Будды до Просветления, – сказал уборщик. – Вы знаете, Принцесса?

Я кивнула, и он, кажется, обрадовался. Повернувшись к простой деревянной скульптуре Будды в углу, старик опустился на колени и трижды поклонился, каждый раз касаясь лбом пола. Мы с папой последовали его примеру.

– О Прэах Пудх, Прэах Сангх, – пропел уборщик, взывая к Будде и духам умерших монахов, – простите, что потревожили вас. Мы пришли с чистыми помыслами. Даруйте нам покой и способность видеть суть вещей.

Положив руки на колени, мы смотрели на статую Будды. Я снова ощутила присутствие призраков.

– Что здесь произошло? – едва слышно произнес папа. – Что случилось с монахами?

Он, видимо, решил, что лучше спросить напрямую.

– Они пришли во время жатвы, эти солдаты, – начал старик. – Появились из леса, с разных сторон. Сказали, что пришли освободить нас, освободить город. От чего? Никто не лишал нас свободы. Зачем они пришли на самом деле? Никто из них не мог объяснить. Совсем мальчишки, только что из джунглей. С трудом отличают право от лево, не говоря уже о добре и зле. Впрочем, насколько это возможно, они даже были вежливы. Попросили оставить наши «феодальные привычки». Говорили на каком-то странном «революционном» языке, который, похоже, сами до конца не понимали. Конечно, никто не согласился. Напротив, потеряв терпение, мы погнали их прочь, и они ушли. А потом, как стая каканасо, явились их командиры.

В «Реамкере» так называлась черная птица Кронг Реапа, приносящая несчастье. Киннары были полулюдьми, а каканасо – полудемонами.

– Они направились прямиком к храму, – продолжал уборщик, – ведь в храме – те, кого в городе почитают, к чьему мнению прислушиваются. Может быть, думали – совершенно справедливо, – что, если заставить сдаться монахов, вслед за ними покорится весь город. – Старик остановился, чтобы перевести дух. Сощурив глаза, он мысленно перенесся в тот день. – Они приказали монахам отречься от своих обетов и вернуться к семьям, заявив, что в освобожденной Демократической Кампучии не будет религии. Можете представить, Ваше Высочество, какое негодование это вызвало. Монахи отказались, город поддержал их, и тогда солдаты, отбросив свои революционные лозунги и напыщенные речи, пустили в ход силу. Они перевернули все вверх дном и выгнали монахов из их домиков. Большинство послушников все-таки сняли монашеские одежды и ушли в город, однако старшие монахи остались. Они сплотились вокруг настоятеля…

Голос снова изменил уборщику, и он замолчал. Мы тихо ждали, пока он соберется с духом.

– Два дня они укрывались здесь, настоятель и оставшиеся монахи. – Он окинул взглядом комнату. – Они медитировали, отказавшись от пищи, только пили воду. К нашему великому удивлению, солдаты их не трогали. На третий день солдаты вернулись и, схватив настоятеля, выволокли его наружу. Мы умоляли объяснить, куда его уводят. «На перевоспитание», – прокричал их командир. – Старик покачал головой. – Перевоспитание? Я не понимаю, Ваше Высочество. Монахи – наши главные учителя. Без них такие, как я, не умели бы читать. Чему эти безграмотные солдаты могут научить их? Они не знают ни слова из учения Будды, ни строчки поэзии. Все, что они хотят, – проливать кровь. Что они вообще могут знать о воспитании?

Папа помолчал и спросил:

– Где это произошло?

– Я отведу вас туда, Ваше Высочество. – Уборщик с трудом встал с колен. – Вы должны своими глазами увидеть то зло, что они сотворили.

Выходя из павильона, я еще раз окинула взглядом рисунки, украшавшие стены и потолок. Истории из прежних жизней Будды были для меня во сто крат реальнее, чем рассказ старого уборщика. Я видела их наяву и даже могла потрогать. Сколько раз мне объясняли их смысл: покой обретает тот, кто понимает. И чтобы унять тревогу, я внушила себе, что понимаю, я нашла объяснение. Те, чье присутствие я до сих пор ощущала, перенеслись в другой мир, прекрасный, как обитель богов.

Старик привел нас туда, где жили монахи. Деревянные домики на сваях тесно примыкали друг к другу. На земле были разбросаны чаши для подаяний, растерзанные книги, по которым монахи изучали дхарму, школьные учебники, карандаши, линейки, коробочки с мелом. Рядом в кустах валялись циновки, подушки, комоды, книжные шкафы, парты и стулья – должно быть, из школы. На задворках, возле отхожего места лежали ворохи шафрановых монашеских одеяний, и над ними с монотонным гудением кружили огромные мухи.

– Здесь они заставили настоятеля переодеться в мирское. – Уборщик показал на одежду. – Не знаю, какое это имело значение, если они собирались сделать то, что сделали. Может, боялись одежды больше, чем человека. Не знаю. – Он посмотрел на меня, затем на папу, сомневаясь, стоит ли рассказывать дальше. Папа слегка кивнул, и старик продолжил: – Настоятель предложил им свою жизнь в надежде, что они пощадят остальных. Солдаты увели его в лес. – Он кивнул в сторону непроницаемой зеленой стены, которая высилась за рисовыми полями. – Раздался выстрел… – Старик едва сдерживал слезы. – Потом… потом они пришли за остальными. За старшими монахами. За старыми атярами и монахинями, которые, увидев, что солдаты уводят настоятеля, бросились на землю и молили пощадить его. За мальчиками-сиротами, для которых этот храм был единственным домом, чьи классы стали теперь вашим убежищем… На этот раз выстрелов не было, но если есть на свете звук, способный заставить небеса содрогнуться, – это крики тех детей. Я никогда их не забуду. Я буду слышать их и в следующей жизни.

Папа ничего не говорил, только смотрел. Я проследила за его взглядом, скользившим от одной шафрановой груды к другой, и на мгновение мне показалось, будто среди ускользающих, как туман, образов убитых монахов, монахинь и сирот я вижу нас самих, наши призраки. Я моргнула – и все исчезло. Папа был прав. Между миром воображаемым и миром реальным нет границ. То, что существует в одном мире, можно легко перенести в другой. Даже здесь, вдали от дома, взрослые своей любовью и заботой старались оградить меня от зла. Папа, подобно небесному зодчему Индры, создал для меня мир, полный красоты и добра. Нужно было только разглядеть его за кучами одежды с вьющимися вокруг мухами. И в тот же миг я увидела жука-златку, похожего на огромную падальную муху. Его блестящее тельце переливалось зеленым и золотым. Он вылетел откуда-то из складок грязной ткани, унося на крыльях шафрановый цвет оскверненных монашеских одеяний.

Папа и уборщик тоже заметили жука. Они молча наблюдали за ним, и это молчание было как дань уважения мертвым. Жук, словно почувствовав наше присутствие, расправил крылья и улетел.

Мы возвращались к молитвенному залу. Папа шел рядом с уборщиком, и тот рассказывал ему о городе. С приходом новой власти Ролокмеах, не знавший печали, очень изменился. Жители, прежде державшиеся вместе и охотно помогавшие друг другу, сделались замкнутыми и молчаливыми, стали бояться открыто выражать свои мысли. Они сторонятся чужаков, поэтому не стоит удивляться, если никто из местных к нам не придет.

– Вам следует быть осторожнее, Ваше Высочество. – Старик остановился, как будто желая придать вес словам. – Эти солдаты и их предводители наблюдают…

Пока мы шли, туман полностью рассеялся. Наступило утро, и воздух наполнился звуками пробудившейся природы. Зачирикали и захлопали крыльями птицы. Закукарекал петух вдали – на его утренний клич тут же отозвался другой. В пруду заквакали лягушки и плеснула хвостом рыба. Залитое бледно-розовым светом небо, похоже, позаимствовало краски у раскрывавшихся лотосов. За прудом мерцало болото, готовое в любую минуту выплюнуть на небосвод солнце, которое оно всю ночь купало и начищало до блеска в своих водах. Подул легкий ветер, и по воде разбежалась золотистая рябь. Вот почему город назвали Ролокмеах – «золотые волны».

Когда мы дошли до ворот, уборщик указал через дорогу на маленькую тростниковую хижину вдали.

– Мой райский уголок, – сказал он. – Если вам что-нибудь понадобится, вы всегда можете найти меня там. Впрочем, у меня почти ничего нет, – добавил он с улыбкой, – разве что ветер и дождь.

– Мы можем проводить вас? – спросил папа.

– Благодарю, Ваше Высочество, но я вполне могу дойти сам. – Он кивнул в сторону павильона для медитаций. – Я оставлю его открытым, чтобы у Вашего Высочества было тихое место, где можно писать.

Тронутый предложением старика, папа пожал ему руку. Тот пожал папину руку в ответ и шаркающей походкой направился к своей хижине, весь изогнутый, словно коса.

Папа смотрел ему вслед. Затем перевел взгляд на хижину и, разговаривая скорее с самим собой, чем со мной, пробормотал:

– Со стенами из ветра и дождя…

Несколько мужчин стояли на ступенях молитвенного зала, наслаждаясь утренним воздухом. Папа подошел к ним и попросил помочь ему поднять статую Идущего Будды.

– Конечно, Ваше Высочество! – хором отозвались они.

Папа благодарно улыбнулся.

Пока они поднимали статую, я украдкой пробралась в павильон для медитаций. Изучая рисунки на стенах, я думала о сказочных сюжетах, украшавших балкон и стены нашего дома в Пномпене. Раньше мне казалось, они остались там навсегда, но сейчас у меня вдруг появилось чувство, что сказки отправились в путь вместе с нами и теперь являются мне в разных обличиях.

Знает тот, кто учится, находит тот, кто ищет.

Я знала, что это значит. Если буду внимательно смотреть, я найду то, что так хочу обрести. Здесь, в тени баньяна, храм укрыл частицу нашего покинутого рая.

Глава 8

Я вышла из павильона для медитаций. В храме кипела жизнь, царило радостное ощущение нового дня. Люди высыпали на улицу, чтобы поболтать друг с другом и размяться. Они общались как давние соседи, казалось, будто они живут здесь всю жизнь.

В молитвенном зале самые старшие совершали поклонение статуе Будды. Старик, взявший на себя обязанности атяра, начал:

– Мы поклоняемся Ему, Святому, Чистому, Просвещенному.

Остальные подхватили, произнося нараспев:

– Ищем прибежища в Будде. Ищем прибежища в Дхарме. Ищем прибежища в Сангхе.

Вокруг бегали дети, наполняя утро смехом и весельем. Младшие, играя в прятки, сновали между колоннами, носились вскачь по лестницам. Если они громко шумели или слишком близко подбегали к статуе, кто-то из взрослых мягко делал им замечание, напоминая, что подходить близко к Будде непочтительно. Старшие мальчики играли с кромой, туго скрученной в подобие мяча, а девочки босиком прыгали через скакалку.

Папа сидел, прислонившись спиной к постаменту, на который возвратили статую Идущего Будды, и что-то писал в записной книжке – должно быть, он спрятал ее среди вещей перед тем, как мы переправились через Меконг. Я огляделась по сторонам – солдат не было. Нам ничего не угрожало. Записная книжка у папы в руках напомнила мне о «Реамкере». Как ни странно, я не скучала по книге. Теперь я точно знала: даже если порвать или сжечь книгу, рассказанные в ней истории не исчезнут и не забудутся – они останутся с тобой.

Яркая красная птица вспорхнула с покрытой лотосами поверхности пруда, взметнув в воздух водяные брызги. Стоявшие рядом дети и взрослые пришли в восторг. Я вспомнила историю, которую однажды рассказала мне Кормилица. Папа-птица остался в лотосе как в ловушке, когда цветок закрылся на закате. И только на рассвете, едва лепестки раскрылись, смог улететь. Он вернулся в свое гнездо, источая прекрасный аромат.

Кормилица говорила, что истории как тропинки, оставленные богами. Они позволяют перемещаться во времени и пространстве, соединяя нас со вселенной, с людьми и существами, которых мы не видим, но чувствуем, что они есть. И я чувствовала: где-то во вселенной есть Кормилица, она жива, с ней все хорошо. В нашем доме, окруженная любовью, она нашла временное убежище, а потом, как та птица, вылетевшая из лотоса, вернулась к своей семье.

Я подошла к папе. Он поднял глаза и, глубоко вздохнув, убрал записную книжку и серебряную ручку в карман рубашки.

– Пойдем назад? – спросил папа, поднимаясь с земли.

Я обняла его и зарылась лицом в рубашку. Я вдыхала его запах, стараясь уловить отголоски того мира, в который он погружался всякий раз, как открывал записную книжку. Папа рассмеялся. И только я хотела предложить вернуться к пруду, как он завел руку за спину и…

– Для мамы, – сказал папа, протягивая мне покачивающийся на стебле лотос с распахнутыми лепестками. – Я подумал, ты захочешь ее порадовать.

– Как ты догадался?

Он пожал плечами, довольный тем, что прочел мои мысли.

– Что ты писал? – поинтересовалась я, когда мы возвращались к школе.

– Стихотворение.

– Ну разумеется! О чем оно?

Папа посмотрел туда, где за рисовыми полями виднелась хижина уборщика.

– Точно не знаю. Я расскажу тебе, когда… когда пойму.

– Обещай, что не забудешь.

Он, словно сомневаясь, слегка нахмурил брови, но все равно согласился:

– Обещаю.

Я удовлетворенно кивнула, и мы пошли дальше. Папа сжимал мою ладонь, и наши руки покачивались в такт шагам.

Вернувшись в школу, все начали готовить завтрак. Во внутреннем дворе загорелось кольцо из разведенных костров, пар и дым плыли по воздуху, как предрассветный туман. Влажный аромат утра растворился в запахах костра, вареного риса и поджаренного вяленого мяса. У нашей двери на медленном огне, который поддерживала тетя Индия, варилась рисовая каша.

– А, доброе утро! – поприветствовала нас тетя мелодичным голосом.

Тепло костра придавало ее смуглой коже розоватый оттенок. Глаза сияли, как утреннее солнце. Земная супруга Индры, подумала я. В прошлой жизни тетя Индия могла быть той самой женщиной, ради которой Индра спустился на землю, которая родила Мелиа и соединила два мира – людей и богов.

– Вас все ищут! – прощебетала она. В ее устах любые слова становились легкими, радостными. – Идите скорее!

Мы вошли в комнату.

– Ну наконец-то! – В мамином напряженном голосе чувствовалась тревога.

Сидя на циновке, она складывала одеяла и москитные сетки. Я подошла и протянула ей лотос. Мамино лицо просветлело, и она посмотрела на папу взглядом, полным нежности, – они часто смотрели так друг на друга, когда думали, что их никто не видит. Мама вдохнула тонкий аромат лотоса. Затем, поскольку вазы у нас не было, отломила стебель и положила цветок в пиалу с водой, стоявшую в изголовье циновки. Мама наклонилась ко мне и поцеловала в щеку. Радана, сидевшая рядом, копировала каждое мамино движение, каждое выражение лица. Она смахнула со лба легкие кудряшки и принялась смачно целовать свою пухлую ручку.

– Где вы пропадали? – спросила мама. – Вас так долго не было.

– Прости, – ответил папа. – Мы, должно быть, потеряли счет времени. – И, подмигнув мне, добавил: – Мы были во дворце Индры.

На его лице не промелькнуло и тени того, что рассказал нам старик уборщик.

Услышав папины слова, Большой Дядя шутливо поддел его:

– Подумать только, во дворце Индры! И решили вернуться на землю? К нам, простым смертным? – Дядя, по пояс голый, стоял у двери в кладовую, широко расставив ноги и держа в каждой руке по близнецу. Он по очереди поднимал их, как гири, а мальчики заливались радостным смехом. – Ну, и как там наверху? – поинтересовался он, переводя дыхание. – Как в раю?

– Так же, как здесь, – ответила я и повернулась к папе, ожидая, что он улыбкой оценит мое остроумие.

Но папин взгляд отчего-то подернулся грустью.

Мама, видимо догадавшись, в чем причина, с сочувствием взглянула на папу и сменила тему разговора. Она предложила папе и дяде сходить с детьми искупаться, прежде чем мы все сядем завтракать. В этот момент из угла раздался тихий, мрачный голос Таты:

– Принесете мне воды? Я не могу выйти на улицу. Я больше не могу…

Когда мы приехали в храм, она впала в какое-то оцепенение, от которого не могла оправиться даже после сна. Глядя на теперешнюю Тату, было трудно поверить, что это сильная, волевая женщина, которая в молодости бросила вызов обществу – не говоря уже о Бабушке-королеве, – отказавшись выходить замуж, и не упускала случая напомнить мне, что женщине не нужен мужчина, она может со всем справиться сама. А теперь ее воли не хватало даже на то, чтобы хоть на дюйм сдвинуться с места.

Большой Дядя опустил близнецов на пол.

– Ну что, кому по плечу коромысло?

Близнецы запрыгали от восторга, крича наперебой:

– Мне, мне, мне!

Дядя хлопнул в ладоши и пригрозил:

– А ну прекратите, а то не пущу вас в дело.

Мальчики вмиг замерли на месте. Все улыбнулись. Сколько бы раз дядя ни использовал эту угрозу, она всегда срабатывала – как будто для них не было большей награды, чем когда отец «пускал их в дело». Даже Тата не удержалась, и слабая улыбка тронула ее губы.

– Спасибо, – сказала она Большому Дяде и добавила, обращаясь к остальным: – Я возьму себя в руки.

– Идем! – скомандовал Большой Дядя, перекинув через плечо крому и рубашку. – Нас ждут дела: вымыться самим и принести воды для Таты!

Он зашагал к выходу, за ним, толкаясь, побежали близнецы.

Большой Дядя как никто умел превратить любое, даже самое незначительное, дело в игру и одновременно наполнить его смыслом. Мы с папой взяли сменную одежду и бросились догонять дядю с близнецами. Тетя Индия с порога пропела, чтобы мы принесли еще лотосов.

– Для подношения Будде! И осторожнее, Арун, не позволяй мальчикам заплывать далеко!

Большой Дядя обернулся и, поклонившись с нарочитой покорностью, произнес:

Oui, ma princesse[27].

Но тут подскочила я, и он со смехом добавил:

– Пустим их на корм крокодилам!

– Но, папа, ты ведь шутишь! – дружно завопили близнецы.

Большой Дядя фыркнул. Он напоминал жеребца, который подзадоривает своих жеребят, подталкивает их мордой, чтобы они шли вперед. Мальчики поскакали к воде.

Со стороны храма казалось, что пруд переливается в болото, но на самом деле их разделяла длинная насыпь. Огибая зеленое море, она бесчисленными ответвлениями расходилась по рисовым полям. Папа показал мне четыре стороны света – он делал это всегда, когда мы оказывались в каком-нибудь незнакомом месте. Солнце встает и садится немного по-разному в зависимости от времени года, пояснял он по дороге к пруду. Солнце взошло на востоке, за лесом, и теперь по невидимой дуге медленно ползло на запад. Мы двигались по северному берегу пруда в сторону насыпи. Впереди широко и беззаботно шагал Большой Дядя. Следом, положив на плечи концы коромысла, на котором болтались два ведра, семенили близнецы. За близнецами, неся в одной руке пластмассовую миску, а в другой – найденную по дороге палку, шла я. Замыкал процессию папа. Обхватив руками ведро, он легонько постукивал по нему, как по барабану. К югу от нас в золотых лучах ясного утреннего солнца сиял Ролокмеах, нарядная мозаика из традиционных деревянных домиков и фруктовых садов. Папа обещал, что мы сходим туда на разведку, может быть, возьмем с собой что-нибудь из «городских» вещей – зажигалку или кусок мыла, – чтобы выменять у местных на рис или яйца. Солдаты Революции разрешили нам пойти при условии, что мы не будем пытаться сбежать, а вернемся в храм. Теперь, когда мы обосновались здесь, я не видела смысла в побеге. Нам было хорошо в храме. О лучшем убежище мы и мечтать не могли.

Мы дошли до места, где насыпь разделяла болото и пруд. Большой Дядя остановился и взял у близнецов коромысло и ведра. К насыпи с одной стороны подступали заросли лотоса, с другой – гиацинта. Семьи приходили сюда искупаться и пообщаться друг с другом. Рядом с нами две женщины купали детей.

– Как думаете, сколько мы здесь пробудем? – спросила одна, подолом саронга[28] оттирая ребенку грязь за ухом.

– Мой муж вчера ходил в город, и местные сказали, что им велели подготовить дома к приходу «новых людей», – ответила другая.

– О ком это они? – удивилась первая.

– О нас, конечно. Они хотят поселить нас здесь. Вроде бы на время.

– А что, симпатичный городок. Нам еще повезло.

Папа и Большой Дядя переглянулись, однако ничего не сказали. Дядя, повязав крому поверх пояса, снял штаны и положил на ведра с коромыслом. Он вошел в воду, ведя за собой голых близнецов, как буксир с двумя буйками по бокам. Папа, соорудив себе такую же повязку из кромы, взял ведро и последовал за ними, расчищая путь среди длинных водорослей. Дойдя до глубины, он наполнил ведро чистой водой и принес его мне.

– Ты точно не хочешь? – спросил он, ставя ведро на насыпь. – Я могу взять тебя на руки.

Помотав головой, я сбросила рубашку и осталась в одном саронге. Я не умела плавать, а близнецы стали бы смеяться, увидев, что меня несут на руках, как маленькую.

Папа, словно крокодил, целиком погрузился в воду. К нему подплыл Большой Дядя. Они стояли и разговаривали, брызгая на себя водой, а вокруг по-собачьи плавали близнецы. На дядином лице все отчетливее проступала тревога, один или два раза он бросил взгляд в сторону домиков, в которых жили монахи. Я не слышала разговора, но судя по всему, папа рассказывал дяде то, что мы узнали от уборщика и что видели на задворках храма. Пластмассовой миской я черпала воду из ведра и поливала голову, посматривая на папу и дядю. Папа сохранял спокойствие, Большой Дядя, напротив, заметно разволновался. Мне сделалось не по себе. Папа похлопал дядю по плечу, будто хотел утешить. Тот кивнул и посмотрел вдаль – на рисовое поле, по которому расхаживали черные фигуры. Я не могла разглядеть, кто они – солдаты Революции или крестьяне. И что у них на плечах – винтовки или коромысла.

– Смотрите! – заверещал Сотанавонг. – Черепаха! Черепаха!

– Где? Где? Ой, вижу! Вон она! – завизжал Сатиявонг.

Они показывали прямо перед собой. Большой Дядя проворно, как угорь, нырнул за черепахой, и в ту же секунду папа ударил ладонью по поверхности воды. Он молниеносно схватил животное за панцирь и, подняв высоко над головой, словно приз, продемонстрировал окружающим. Послышались одобрительные возгласы, кто-то захлопал в ладоши, а один мужчина тонким голосом выкрикнул:

– Можно сделать черепаховый суп!

Рассмеявшись, папа с головой ушел под воду и через несколько секунд вынырнул уже без черепахи. Все разочарованно ахнули. Большой Дядя взревел, изображая досаду.

– Еще, еще! – хором требовали близнецы, словно это был какой-то трюк, который папа мог повторить.

Я с улыбкой помотала головой. Папа развел руками – мол, он не виноват, черепаха выскользнула у него из рук. Но я-то знала, что он ее отпустил. О черепаховом супе можно забыть.

Мы закончили купаться и переоделись в чистую одежду. Большой Дядя водрузил на плечи коромысло с полными ведрами.

– Но, папа, ты обещал! Ты сказал, что пустишь нас в дело! – по очереди возмутились близнецы.

Дядя плюхнул им на голову мокрую крому.

– Вот вам, головастики, можете тащить…

Он не договорил – со стороны дороги раздался грохот. Мы резко обернулись. В клубящемся облаке пыли проступили очертания грузовика, похожего на тот, что накануне привез нас в храм. Он прогромыхал мимо ступы и, неуклюже развернувшись, подъехал ко входу. Только не это, с ужасом подумала я. Неужели нас опять куда-то увозят? Все бросились назад к храму.

Оказалось, грузовик привез новую партию людей. Следом подъехали еще два. Из-под синих брезентовых навесов на свет высыпало больше сотни человек. Грязные, перепуганные, они выглядели хуже, чем мы вчера. Когда они собрались у храма, по разговорам стало понятно, что они приехали прямо из Пномпеня. Проведя в дороге всю ночь, люди хотели спать и плохо соображали, что происходит. Не знали даже, как далеко от дома их увезли. Один старик упал ничком перед статуей Идущего Будды и зарыдал в голос. То ли он радовался, что его наконец привезли куда-то, то ли сокрушался, увидев, куда его привезли. К нему бросилась девушка.

– Пойдем, отец, пойдем, – прошептала она, помогая старику подняться, как будто он был ей вовсе не отцом, а ребенком, которого она пыталась утешить. – Мы приехали.

Едва живая от усталости и потрясения, девушка повернулась к сопровождавшей их группе солдат. Она встретилась взглядом с одним из них, но тот сразу отвел глаза, сделав вид, что не заметил ее отчаяния. Остальные солдаты – восемь или девять человек – разбирали оружие и боеприпасы. Вид у них был более суровый, чем у тех, что приехали с нами. Двое или трое солдат присоединились к группе только сейчас. Судя по их отдохнувшим лицам и чистой, опрятной одежде, они прибыли из города. Солдаты показали на школьные здания и велели нам помочь новеньким.

– Покажите им дорогу, – прокричал один, сложив руки рупором. Он говорил уверенно и, похоже, был главным в группе. – Приедут еще люди! Вы должны освободить для них место! Чем быстрее все устроятся, тем лучше!

Приедут еще люди? Я не знала, радоваться или переживать. Вдали запыхтел еще один грузовик. Он был меньше предыдущих, а в кузов набилось так много людей, что некоторые свешивались с бортов. Увидев грузовик, главный солдат попытался разогнать столпившихся у входа людей.

– РАЗОЙДИТЕСЬ! – Он старался перекричать усиливающийся ропот толпы. – ВЫ ЗДЕСЬ ТОЛЬКО НА ВРЕМЯ! ЧТО ВАМ ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ – РЕШИТ ОРГАНИЗАЦИЯ!

Меня вдруг охватил страх. А вдруг эти грузовики здесь для того, чтобы забрать нас? Вдруг они привозят новых людей, а тех, кто приехал раньше, увозят?

Нужно скорее найти папу и рассказать ему про грузовики. Папа стоял у ступеней молитвенного зала и разговаривал с молодой парой. Я поспешила к нему. Он показал на пару и взволнованно сказал:

– Рами, это мой бывший студент и его семья.

Мужчина, стараясь сохранять равновесие, держал два огромных чемодана. Женщина прижимала к груди младенца. Ее накинутая на голову и плечи крома служила ему защитой. Заметив, что я нервничаю, папа сжал мою руку, и мне сразу стало спокойнее.

– Господин Вирак несколько раз приходил ко мне на занятия, когда учился в университете, – папа объяснял мне, а заодно и жене господина Вирака с таким радостным видом, как будто мы просто встретили их, гуляя по улице. – Он был единственным студентом-инженером, который интересовался литературой.

Папина беспечность окончательно развеяла мои страхи, и я принялась разглядывать ребенка. Женщина улыбнулась и, раздвинув полог из кромы, кивком разрешила мне подойти и коснуться малыша. Я замерла в нерешительности. Слишком он был маленький, слишком хрупкий для моих перепачканных рук. Мой взгляд остановился на крохотной ушной раковине. Нет украшений – должно быть, мальчик, решила я. Он сладко спал. Белые хлопковые рукавички на кулачках напоминали боксерские перчатки. Почувствовав дуновение ветра, он дернул ручонками, точно боксер, который наносит удары по воздуху.

– А теперь вы инженер-строитель. – Папа с гордой улыбкой повернулся к господину Вираку. – Работаете в иностранной компании.

– Работал, Ваше Высочество, – вздохнул тот. – Я работал в Малайзии, но в начале года вернулся назад. А теперь я…

Нам навстречу шла толпа вновь прибывших людей. Среди них был тот самый старик, который, рыдая, бросился на землю, и, когда он проковылял мимо нас в сторону школы, я заметила у него за поясом из кромы бамбуковую флейту. Увидев ступу и тьеддеи, старик снова испустил отчаянный вопль.

– Несчастный, – покачал головой господин Вирак. – В дороге у его жены случился приступ астмы, и она умерла. Тело пришлось оставить на обочине. Только представьте: вы музыкант, который столько раз играл на похоронах, но вот умерла ваша собственная жена, а вы даже не смогли похоронить ее, не успели и ноты сыграть по ней. Это кошмар, Ваше Высочество. Кошмар. Мы как будто спустились в преисподнюю.

Папа посмотрел на меня, затем снова повернулся к господину Вираку и сказал:

– Что ж, теперь вы здесь. Под защитой.

Господин Вирак огляделся. Кажется, он сомневался. И я понимала почему. Сейчас храм выглядел совсем иначе. Повсюду раздавались крики солдат, из-под колес грузовиков летели пыль и грязь, люди бродили вокруг растерянной толпой.

Когда нахлынула очередная волна людей, папа заметил, что нужно торопиться. Приехало много семей, и свободные классы быстро займут. Он предложил господину Вираку комнату, смежную с нашей. Она, конечно, небольшая, но лучше одним жить в ней, чем делить комнату попросторнее с другой семьей. Папа взял у господина Вирака чемоданы.

– Ваше Высочество, что вы, не нужно…

– Теперь вы среди друзей. Здесь можно забыть о формальностях и титулах. Мы все равны. Обращайтесь ко мне как к другу, – ответил папа.

В глазах господина Вирака промелькнуло понимание.

– Да, конечно, конечно.

Мы направились к школьным зданиям, и я побежала вперед, чтобы предупредить остальных. Я очень обрадовалась новым соседям. Мысль, что вокруг будет больше людей, успокаивала меня. Скоро мы заживем как дома, воодушевилась я. Здесь соберутся знакомые, друзья, родные. Солдат сказал, приедут еще люди. В моей душе затеплилась надежда.

Мы убрали кастрюли, сковороды и все, что валялось на полу, освободив смежную комнату для наших друзей. Они мгновенно устроились на новом месте. Из вещей у них были только два чемодана: один с одеждой, другой с едой. Собирать вещи пришлось под дулом пистолета, пояснил господин Вирак, и они не взяли ничего из кухонной утвари.

– У нас даже нет ни одной ложки, – призналась его жена, краснея от смущения.

Ничего страшного, вы можете пользоваться нашими, заверили их все.

– Садитесь, поешьте с нами! – пропела тетя Индия. – Каша готова!

Был почти полдень, а мы во всей этой суматохе так и не успели позавтракать. Радана и близнецы уже сходили с ума от голода. Они колотили ложками по мискам, отчего в комнате стоял невыносимый шум. Тетя Индия с обычной живостью отложила часть каши в большую миску и, отведя всех троих к двери, стала по очереди кормить их с ложки. Птица, которая кормит своих птенцов, подумала я. Птенцы чирикали и кудахтали, с жадным удовольствием поглощая кашу.

Остальные сели на циновке в круг, как одна большая семья. К нашей неизменной сушеной рыбе, порции которой с каждым разом становились все меньше, жена господина Вирака добавила свинину в кисло-сладком соусе и банку маринованной репы. Все шутили, отмечая, каким пиршеством казался нам теперь этот скудный завтрак, какой вкусной была вся еда. Возможно, дело в свежем воздухе, предположил папа. Может, в конце концов, не так уж и плохо, что нас привезли сюда, согласился Большой Дядя.

– А что, если они правы? Жизнь в городе лишила нас здорового аппетита, притупила вкусовые ощущения!

При слове «город» все притихли, и вскоре мы уже слушали рассказ господина Вирака о Пномпене и о том, что им пришлось пережить.

К ним тоже пришли в Новый год и приказали покинуть город, но поскольку был вечер, они решили подождать. Наутро, открыв ворота, они увидели людской поток, бурный, как Меконг во время грозы. И снова решили затаиться и переждать – вдруг поток схлынет и тогда им не придется уезжать. Они заперли двери – как будто их нет дома – и спрятались в чулане под лестницей. Всякий раз, когда в ворота стучали, они замирали от страха, что солдаты услышат плач их двухмесячного малыша. Они не знали, что мир за это время погрузился во тьму. Когда солдат одним выстрелом снес замок и под дулом пистолета вывел их на улицу, они не узнали город. Кругом были разрушение и смерть: дома превратились в груды булыжников, всюду брошенные и сгоревшие машины, трупы людей и животных, гниющие на жаре, кошмарное, всепроникающее зловоние.

– Пномпеня больше нет, – размешивая кашу в миске, тихо произнес господин Вирак. – Мы уже никогда не вернемся туда. Это конец. – Каша начала застывать, а он все не мог приступить к еде, только водил ложкой по миске. Потом поднял глаза и, запинаясь, добавил: – Когда… когда они везли нас через город, один из солдат Революции – должно быть, командир – показал в сторону спортивного клуба «Серкль-Спортиф» и заявил, что они казнили премьер-министра и других политических деятелей. «Предатели, – бросил он. – Новому режиму не нужны такие люди». Так и сказал. Вам следует быть осторожными.

Папа и Большой Дядя переглянулись, но промолчали. Наступила гробовая тишина. Мама кивнула мне, и я вдруг поняла, что сижу с ложкой во рту. Я слушала господина Вирака, позабыв обо всем на свете, ловила каждое слово в надежде, что в его рассказе мелькнут знакомые черты родного города. Однако Пномпень, каким его описывал господин Вирак, изменился до неузнаваемости, превратился в «преисподнюю», где вместо того, чтобы поклоняться богам и теводам, их ловят и убивают, точно диких зверей.

– Всего за несколько недель они сделали то, что обещали: уничтожили старый мир, – продолжал господин Вирак. – И ясно, что такое творится по всей стране, не только в Пномпене. Кажется, население провинциальных городов тоже эвакуируют, и для них действуют еще более жесткие правила. Люди не выбирают, куда ехать: если их направляют на юг, едут на юг, даже если жили на севере. Сколько раз мы видели, как разлучают членов одной семьи. Они тщательно продумали эту эвакуацию, и она только начинается. Уверен, они будут перемещать нас по стране…

– Но зачем? – нетерпеливо перебила его Тата. – Какой в этом смысл?

– Они будут стараться любыми способами удержать власть, – ответил господин Вирак.

– Да, – кивнул Большой Дядя, как будто знал наверняка, – мы нужны им напуганными и беспомощными, поэтому они лишают нас чувства защищенности, которое так необходимо человеку. Они разлучают семьи и не дают образоваться новым связям. Тем паче мы должны держаться вместе.

Завтрак закончился. Воздух налился тяжестью, наполнился ощущением надвигающейся беды. Взрослые избегали смотреть друг на друга, замкнувшись каждый в своем молчании. Они убрали посуду, скатали циновку, подмели пол. Господин Вирак с женой ушли обустраивать свое новое жилище. Из-за дощатой двери доносились их приглушенные шаги.

Некоторым из тех, кого привезли сегодня, не хватило мест, и они со всеми пожитками направились к домикам монахов. Там они увидят то, что видели мы сегодня утром, и вернутся, отказавшись жить среди призраков.

Поднявшись с пола, папа негромко сказал что-то про прогулку и спросил, не хочет ли Большой Дядя к нему присоединиться. Тот с серьезным видом кивнул. Я поняла, что им нужно поговорить, и не стала навязываться. Они сказали маме и тете Индии, которые мыли посуду на улице, что скоро вернутся.

– Приведем мысли в порядок, – объяснил папа.

– Подумаем, что делать дальше, – добавил Большой Дядя.

Когда папа с дядей ушли, тетя Индия осторожно, без обычной певучести в голосе, спросила у мамы:

– Думаешь, это правда… насчет премьер-министра?

– К чему представлять то, чего не знаешь наверняка? – Хотя мама старалась сохранять самообладание, я видела, что она устала от бесконечных объяснений, устала заботиться о чувствах окружающих. – Нам просто нужно сделать все возможное, чтобы не выдать себя.

Она изо всех сил терла кастрюлю из-под риса куском кокосовой скорлупы. Заметив, что ногти тети Индии покрыты лаком, мама подняла голову и сказала:

– Лак лучше снять.

– Прости? – переспросила тетя Индия.

– Лак на ногтях.

– О да, знаю, выглядит ужасно, весь облупился, – расстроенно произнесла тетя. – Руки как у торговки с рынка. Но я забыла жидкость для снятия, а лак, который я нашла в сумочке, не того цвета. Я ведь не могу…

– Соскобли ножом.

Тетя Индия нахмурилась, но не осмелилась перечить маме. Она единственная среди нас знала, как ведут себя обычные, незнатные люди, и нам ничего не оставалось, как прислушиваться к ее советам.

– По накрашенным ногтям видно, что ты городская, – пояснила мама.

– Ясно. – Тетя Индия вздохнула и сменила тему: – Рис почти закончился. Возможно, придется уменьшить порции. Но дети и Мама… они все время хотят есть.

– Они не останутся голодными, – с нажимом произнесла мама. – Если понадобится, мы отдадим им последнее. – Она ополоснула кастрюлю, отложила ее в сторону и, смягчившись, добавила: – Мы попробуем что-нибудь обменять сегодня. – И она слабо улыбнулась.

Тетя Индия, похоже, приободрилась.

Кто-то положил руку мне на плечо.

– Пойдем, – поманила меня Тата. – Помоги мне постелить постель для Бабушки-королевы. – Она дала мне скатанную циновку и начала приговаривать: – Когда тебе семь лет – я помню по себе, – столько всего знаешь, но еще так мало понимаешь. И потому воображаешь худшее.

Она была права. Я не понимала. Очень многие вещи не укладывались в моей голове. Я решила задать насущный вопрос:

– Как думаешь, Тата, мы будем голодать?

– Нет, Рами, – не сразу ответила Тата. – Нет, мы не будем голодать.

Тата отвернулась. Мой вопрос явно расстроил ее.

Я сглотнула. Не знаю, что пугало меня больше: то, что у нас закончится еда, или то, что Тата соврала мне.

Когда тебе семь лет…

Интересно, подумала я, в каком возрасте понимаешь все?

Глава 9

Прошло несколько дней, и однажды вечером, на закате, в храм прибыла группа мужчин и женщин с серьезными лицами. Они были одеты в черное с головы до пят, как солдаты Революции, и двигались так незаметно, что казалось, будто они выросли из-под земли. Они собрались вокруг школы, точно стая летучих мышей, черная и зловещая. Скользящая походка, делавшая их похожими на огромную тень, показалась мне знакомой. И я вспомнила, где видела их: на рисовом поле, в тот день, когда мы ходили на пруд. Они тайком наблюдали за нами, делая вид, что обходят поля и проверяют, как растет рис. Уборщик предупреждал нас. Теперь они пришли посмотреть на нас вблизи. У них были корзины с рисом и бамбуковые сетки с кусками тростникового сахара, словно мы – муравьи, которых надо выманить из муравейника.

– Странные крестьяне, – пробормотала стоявшая в дверях Тата. – Интересно, кто они на самом деле…

Они назвались камапхибалями, сразу дав нам понять, что не являются солдатами Революции. Они говорили на деревенском наречии, однако больше напоминали учителей или врачей. Один даже носил очки. У них была странная манера разговора: они обращались ко всем одинаково, не делая различий между взрослыми и детьми.

– Как поживаешь, товарищ? – спрашивали они, обходя семью за семьей и раздавая принесенную еду.

Они созвали всех на улицу. Человек в очках стоял посреди двора, у начерченных углем классиков. Он собирался заговорить, и остальные, громко хлопая ему, расступились.

– Вы, должно быть, хотите знать, почему вы здесь, – начал он ровным, успокаивающим голосом, столь не похожим на сумбурные выкрики солдат Революции: – На то есть причина.

Его внимательный взгляд медленно перемещался по толпе, точно объектив фотоаппарата, подолгу останавливаясь на лицах.

– Война окончена. Мы победили. Наши враги уничтожены. Однако на этом борьба не заканчивается. Она должна продолжаться. Любой может присоединиться к Революции, стать солдатом. Не важно, кто вы. Монах, учитель, врач. Мужчина или женщина. Если вы стараетесь на благо Революции, вы – солдат Революции. Если вы умеете читать и писать, вы нужны Организации. Организация призывает вас помочь в переустройстве страны.

Он плавно скользил взглядом по морю лиц. Женщины, кормившие грудью младенцев, зевавшие старики, кашель, чиханье – ничто не смущало его, не заставляло отвести глаза.

– Вы здесь, потому что мы верим: многие из вас могли бы вступить в наши ряды. Даже если вы далеки от революционной борьбы, нам нужны ваши навыки и опыт, ваши знания и умения.

Я умела читать и писать, но вряд ли смогла бы стать солдатом. Наверное, он преувеличивает, решила я. Словно прочитав мои мысли, камапхибаль замолчал и уставился прямо на нас. Не то улыбка, не то гримаса тронула его губы. Он моргнул, как будто увидел знакомое лицо. Папа, стоявший сзади на коленях, одной рукой обхватив меня поперек живота, покачнулся и сильнее прижался ко мне в попытке сохранить равновесие. Я повернулась, хотела узнать, в чем дело, но папа опустил голову. Человек в очках тем временем уже отвел взгляд. Никаких сомнений: он узнал папу.

– История Камбоджи – это история несправедливости. – Он говорил спокойно, взвешивая каждое слово. – Мы должны переписать эту историю. Должны создать новое общество на руинах старого. Выйдите вперед. Не бойтесь. Вместе мы построим новое государство – Демократическую Кампучию. Выйдите вперед.

Он ждал. Никто не сдвинулся с места. Он оглянулся на остальных камапхибалей. Те молча кивнули. И так же незаметно, как появились, они начали один за другим исчезать в сгущающейся тьме, словно тени, которые растворяются в ночи.

Камапхибаль.

– Это слово из языка Революции, – попытался объяснить папа. – Оно сложено из обломков нескольких слов на пали или санскрите.

Он рассказывал дальше, но я не слушала. Выхватив из папиного объяснения фразу «из обломков», я думала, как она подходит этим людям из ниоткуда. Они вышли из обломков разрушенного ими мира.

Несколько недель после того вечера никто не видел камапхибалей. Тем не менее их слова и странный язык остались в памяти словно дымок, витающий в воздухе, после того как фокусник проделывает трюк с исчезновением. Если вы умеете читать и писать, вы нужны Организации. Организация призывает вас помочь в переустройстве страны. Люди спорили, пытаясь понять, что все это значит, и в храме царило смятение.

Когда мы вернулись к себе, Тата, к всеобщему удивлению, спросила, не стоит ли нам довериться камапхибалям.

– Эти явно более образованные, – сказала она, оглядываясь в поисках поддержки. – Ну, по крайней мере, тот, что говорил, – он ведь был в очках?

Большой Дядя посмотрел на нее так, словно считать кого-то образованными только из-за очков – не меньшее безумие, чем по той же причине расстреливать людей.

– Я хотела сказать, – попыталась объяснить Тата, – кто бы ни был этот человек, представитель камапхибалей, он хотя бы не рос в джунглях, как все эти варвары.

Большой Дядя напомнил ей, что, если отбросить революционное красноречие и все эти крестьянские образы, камапхибали ничем не отличаются от «красных кхмеров» – «мерзких коммунистов», которых она так яростно презирает.

– Эти люди рассуждают здраво! В том, что они говорили, есть смысл! – оправдывалась Тата. – Им действительно понадобятся такие, как мы, чтобы объединить страну.

Ее слова ничуть не убедили дядю, однако он не стал продолжать разговор.

Поглощенные мыслями о камапхибалях, мы как будто забыли о солдатах Революции, поэтому, когда они пришли однажды вечером, вооруженные блокнотами и карандашами, мы оказались застигнутыми врасплох.

К нам в комнату решительным шагом, размахивая блокнотом на спирали, в которую был вставлен карандаш, вошел парень, высокий, худой, с темными губами курильщика и желтоватыми глазами. Он бросил взгляд в маленькую комнату, где господин Вирак и его жена сидели с малышом – у него несколько дней продолжался жар. Почувствовав, что солдат смотрит на него, господин Вирак выпрямился и сжал кулаки, словно приготовился к драке. Жена удержала его. Солдат, не обращая на них внимания, обводил взглядом нашу комнату. Он глянул на близнецов, затем на Радану и наконец на меня.

– Ты! – Он указал на меня блокнотом. – Подойди!

Я встала и пошла к солдату. Я ступала тяжелыми, медленными шагами, и в животе змеиными кольцами сворачивался страх. Папа схватил меня за плечи.

– Товарищ… – обратился он к солдату.

– МОЛЧАТЬ! – рявкнул тот и снова позвал меня: – ПОДОЙДИ!

За моей спиной мама пыталась успокоить ревущую Радану – я не осмелилась взглянуть на них.

– Как тебя зовут? – Солдат посмотрел на меня сверху вниз, и я почувствовала себя маленькой, ничтожной букашкой. – Имя! – прогремел он.

– Р-рами, – заикаясь, вымолвила я.

– Кто главный в вашем доме?

Я растерянно заморгала. У нас ведь больше нет дома – как кто-то может быть главным?

Прежде чем я успела что-то сказать, раздался папин голос:

– Я.

– Кхла… – вырвалось у Большого Дяди, и он подался вперед.

– Не надо, Арун, – осадил его папа.

Дядя покорно вернулся на свое место у окна.

– Я главный, товарищ, – повторил папа, обращаясь к солдату.

– Это твой отец? – спросил у меня солдат.

– Да, – выдохнула я и тут же судорожно схватила ртом воздух.

Папины руки на моих плечах сделались холодными и тяжелыми. Бешено стучало сердце – мое, или папино, или даже солдата…

– Как его зовут?

Папа снова хотел ответить за меня.

– МОЛЧАТЬ! Я спрашиваю девочку! – заорал солдат и, повернувшись ко мне, повторил: – Имя твоего отца!

– Аюраванн, – прошептала я.

И в ту же секунду пожалела, что назвала это имя. Мтях Кхла, Принц-тигр, – так звали папу близкие люди – прозвучало бы куда более внушительно и грозно.

– Полное имя, – потребовал солдат. – Полное имя твоего отца.

– Сисоват Аюраванн, – отчеканила я, начав с фамилии, как принято в Камбодже. – А я – Сисоват Аюраванн Ваттарами. – Я подумала, если скажу солдату свое полное имя, он простит мне то, что я замешкалась вначале.

Но солдату было все равно. Швырнув папе блокнот, он приказал:

– Пишите. Имя, профессию, историю семьи. Все.

Папа не заметил вставленный в спираль карандаш и по привычке достал из кармана рубашки серебряную ручку. Он начал водить ей по бумаге, сначала осторожно, потом все более порывисто. У него дрожали руки и плечи. Я никогда не видела, чтобы папа так писал – нервно, торопливо. Писать для него все равно что дышать, часто говорил он, а я не знала более умиротворяющего звука, чем папино дыхание. Теперь же он задыхался от волнения, и я слышала каждое движение ручки.

Папа все писал, а я смотрела на пистолет, торчавший у солдата из-за пояса. Кобра с поднятой головой. Мне даже показалось, будто я слышу шипение. Выстрел эхом прозвучал в моей голове, и я в который раз увидела, как тот старик падает на землю и вокруг его головы растекается кровавый ореол.

Папа закончил и, отдав блокнот солдату, прижал меня к себе. Он обхватил мои плечи, как будто хотел оградить кольцом своих рук. Солдат заглянул в блокнот и нахмурился. Затем, словно решив, что на сегодня хватит, повернулся и вышел. Широкими шагами он направился через двор к противоположному зданию.

– Зачем ты сказала им, как зовут отца? – набросилась на меня тетя Индия, когда солдат ушел. Она говорила резко, с упреком. Вместо птичьего щебетания в ее голосе мне слышалось сердитое шипение. – Не могла промолчать? – Она отчетливо произносила каждое слово, как будто тыкала им в меня.

Большой Дядя тронул жену за руку.

– Теперь они знают, кто ты! – бросила она дяде и, повернувшись ко мне, повторила: – Кто тянул тебя за язык?

Я испугалась. Обидные слова, крики, злость тети Индии. Чем я провинилась?

– А я рада, что Рами им сказала, – вступилась за меня Тата. – Они наконец поймут, кто мы, и будут относиться к нам с уважением. Если не эти идиоты, то хотя бы камапхибали.

Папа не обращал внимания на слова тети Индии и Таты. Он повернулся к маме, но та, избегая его взгляда, смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и пыталась унять охватившую ее дрожь. Я переводила взгляд от одного лица к другому в надежде понять, что происходит, однако никто не смотрел в мою сторону.

– Ты не знала, – сказал папа. Он провел ладонью по моим волосам – так он обычно показывал, что прощает меня, когда я совершала какой-нибудь проступок. – Ты не виновата.

Чего? Чего я не знала? В чем я не виновата?

– Вряд ли этот парень запомнит, – сказал Большой Дядя, встретившись глазами с папой. – Он слишком молод и не знает, что это значит. Совсем мальчишка. Рами могла сказать что угодно, даже что ты сам король, – он бы не понял. – И дядя добавил, обращаясь к остальным: – Нам не о чем беспокоиться, правда. – Он попытался улыбнуться, но вместо улыбки на лице проступило сомнение.

– Простите, что вмешиваюсь, – раздался голос господина Вирака, стоявшего у двери: – Вы написали все, о чем он просил?

Папа кивнул, а затем объяснил мне:

– Я не хотел, чтобы он допрашивал тебя. Хотел, чтобы он ушел, любой ценой.

– Так вы написали ваше настоящее имя? – У господина Вирака было такое выражение лица, как будто он ломал голову над математической задачей. – Вы написали «Сисоват»?

– Да, – ответил папа. – Но я сомневаюсь, что этот парень умеет читать.

– Его начальники – камапхибали – умеют, – опять начала Тата. – Он скоро узнает, кто мы, и больше не посмеет так обращаться с нами. Никто не посмеет.

Все посмотрели на Тату так, словно она совсем помешалась и даже Бабушка-королева соображает лучше, чем она.

– Ну, он хотя бы задумается, – попыталась оправдаться Тата. – Ради всего святого, ты же принц Сисоват!

– Думаю, ему все равно. – В папиных словах уже не было прежней уверенности. – Я для него никто.

Тетя Индия сквозь всхлипывания снова зашипела:

– Зачем ты…

– Оставь ее, она здесь ни при чем! – обрушился на нее папа. – Оставь ее!

Он ударил кулаком в стену и вышел из комнаты. Земля дрожала под его шагами.

Я содрогнулась от удара. Папа был для меня как божество, всегда спокойный, сдержанный. Случись землетрясение – он и тогда не потерял бы самообладания. Почему же этот спор из-за имени так расстроил его?

Глава 10

Аюраванн. Аю в переводе с санскрита означает «обладающий жизнью», а раван – это сокращение от рас ваннак – «блистать словом, прославиться ученостью». Бабушка-королева рассказывала, что, когда она носила папу, ей во сне явился Айравата, священный слон Индры. Он поднял ногу и коснулся ее живота, как будто хотел, чтобы его душа переселилась в ребенка, а когда папа родился, одно ухо у него было завернуто, как у слона, и бабушка решила, что ее сын – земное воплощение Айраваты. Когда же папа стал известен как поэт, она окончательно убедилась в его божественном происхождении. Боги используют его, чтобы говорить с нами, как Индра использует Айравату для передвижения. Я не сразу поверила в эту историю. А как же Принц-тигр? Почему папу называют тигром, если на самом деле он слон? «Ах, глупое дитя, у бога может быть множество обличий!» – рассердилась бабушка.

Я нашла папу возле павильона для медитаций. Он сидел на деревянных ступенях, спускавшихся к пруду. В серых сумерках я увидела не тигра и не слона, а маленькую улитку, которая прячется в расколотой раковине. Мне захотелось взять его в руки и сделать так, чтобы его раковина снова стала целой.

Я откашлялась, чтобы папа знал о моем присутствии. Но он продолжал смотреть на ушибленную руку, поглаживая ее, словно раненую рыбу. Я спустилась по ступеням и села рядом.

– Можно? – Я взяла папину руку. Кожа на костяшках была содрана, шла кровь. Я подула на руку, представляя, как мое дыхание уносит боль. Мимолетный. Волшебное слово, которому папа научил меня. Ничто не длится вечно. Ни печаль, ни боль. – Все пройдет, – сказала я, хотя чувствовала, что настоящая рана где-то внутри и она куда страшнее, чем ссадина на руке.

Папа повернулся ко мне:

– Ты знаешь, кто я?

Разумеется, что за странный вопрос.

– Я – принц. Принц из династии Сисоват.

Я знала. Мы все – принцы и принцессы. Но папа не только принц. Искусство, объяснил мне папа слова Бабушки-королевы, – это выражение божественного начала в человеке. Что до земных воплощений, мы, люди, должны обладать собственными достоинствами, а не быть отражением богов. Папа больше чем принц, подумала я, папа – это его поэзия.

– Сисоват Аюраванн, – произнес он так, словно речь шла о каком-то давно умершем человеке. – Ты знаешь, что означает это имя? Какая история с ним связана?

Я ждала. Папа смотрел на пруд, как будто искал на поверхности воды заветный вход в другой мир.

– Когда мне было лет десять, – начал он, – у меня был друг. Он продавал хлеб. Каждое утро он ходил по окрестностям школы с маленькими французскими багетами.

Вдалеке послышались раскаты грома. Я посмотрела на небо. Легкое облако, как вуаль, заволокло лунный полукруг, пытаясь скрыть от нас кривую усмешку ночного светила.

– Его звали Самбат. Он был беден, но я не знал этого, я попросту не задумывался о таких вещах. Главное, что он – мой друг, лучший друг.

Облако ушло, и луна теперь казалась крупнее и ярче. Она уже не усмехалась, а обиженно надувала пухлые губы. Я вспомнила, как папа однажды назвал это словом тусана, от палийского дассана – «видение». Когда что-то кажется знакомым и незнакомым одновременно. Мы говорили об историях. Одну и ту же историю можно рассказать по-разному, и тогда у нее будет множество версий, и каждая версия – своего рода обличье, как будто история – живое, изменчивое существо, божество, способное к перевоплощению.

– Поскольку Самбат был бедняком, он не имел права заходить в школу. Однако в перемену, когда ученикам разрешалось выйти на улицу, чтобы купить поесть, я выходил к нему. Мы сидели и болтали. Я покупал у Самбата багет, и мы ели его вместе, макая в сгущенное молоко, которое я брал у другого торговца. Я проводил с Самбатом всю перемену, пока другие дети играли на школьном дворе. Однажды мы с ним играли в шарики на тротуаре рядом с будкой охранника. Самбат выиграл, я проиграл. Я расстроился, и мне хотелось вернуть свои шарики. Он отказался их отдавать. Сказал, что выиграл их честно, справедливо.

Папа и раньше рассказывал мне эту историю, однако никогда не упоминал об играх и тем более о ссоре. Я вдруг поняла: папа не только рассказывает историю по-другому, но, кажется, не осознает, что рассказывает ее. Расстроенный и смущенный, точно я застала его посреди ссоры из-за шариков, он проживал эту историю заново.

– Справедливо? Почему он так сказал? Разве я был с ним несправедлив? Меня переполнял гнев. Мы повздорили. Сначала обзывали друг друга: «Лгун! – Обманщик! – Вор! – Бесстыжий пес, думаешь, ты лучше остальных, потому что принц!» Потом я нанес первый удар – завязалась драка. Мы колотили друг друга руками и ногами. – Папина рука сжалась в кулак при воспоминании о том первом ударе. – Мы никогда раньше не дрались всерьез. Зачем нужно было все портить? Напоминать мне, кто я? Какое имело значение, принц я или нет, если я был его другом? Неужели он не понимал? Я ударил его коленом в живот. Он ответил тем же, только с удвоенной силой.

Я живо вообразила драку. Мальчишки ведь могут пинать, лупить и толкать друг друга, даже когда просто играют.

– Нас увидел школьный охранник, возвращавшийся с обеда. Вместо того чтобы узнать, в чем дело, он принялся бить Самбата дубинкой. Я умолял охранника прекратить. Тот не слушал, продолжая осыпать Самбата ударами. «Будешь знать, где твое место, – рычал он на сжавшегося в комок мальчика. – Жалкое отребье! Ты что, не знаешь, с кем говоришь?» – Папин голос сделался таким грубым, что я на секунду поверила, будто передо мной разгневанный охранник. – «Это принц! Ты разговариваешь с принцем, грязный червь!» – повторял он снова и снова.

Опять раздался гром, но пока без молний. И все же мне хотелось уйти. Дождь мог начаться в любую секунду.

Папа будто не слышал грома. Он сглотнул, смочив пересохшее горло, и продолжил рассказ.

– Охранник все твердил мое имя и титул Самбату и другим детям, которые собрались вокруг нас. Никогда еще мне не было так стыдно за то, что я принц.

Что-то выпрыгнуло из воды прямо перед нами. Рыба с серебристым хвостом. Она блеснула в воздухе, точно нож, и исчезла в пруду. Папа смотрел на круги, всколыхнувшие водную гладь, и на мгновение мне показалось, что он готов броситься в пруд вслед за рыбой. У него часто был такой вид: словно он хотел уйти от реальности, сбежать в другой мир.

– Охранник не знал, что делает только хуже. Он думал, что выказывает мне уважение, избивая никчемного оборванца, посмевшего оскорблять меня, марать мое благородное имя.

Бабушка-королева сказала, что Аюраванн – это Айравата, переиначенное одним буддийским монахом. Он истолковал ее сон: папа умрет молодым, так как боги убивают людей, посмевших принять их обличье. Обратившись к священному буддийскому тексту, монах посоветовал назвать мальчика Аюраванном. Это имя защитит его и удержит в этом мире. Он проживет долгую и благополучную жизнь. С ним ничего не случится.

– Сисоват Аюраванн. Моя вина и мое искупление, Рами. Вплетенные в историю моего имени. В детстве я знал, что существуют разные миры, но думал, что дружба способна преодолеть границы между ними. А когда охранник избил моего друга, я понял, что есть границы, которые преодолеть невозможно. Мы не просто жили в разных мирах. Мой мир тщательно охранялся. – Папа повернулся ко мне. – Я чувствовал себя так, будто сам избил Самбата. Его лицо, Рами, окровавленное, обезображенное – я так и не смог его забыть. Оно и сейчас стоит у меня перед глазами. Я виноват. Я допустил это, понимаешь.

Видя, как папа несправедлив к себе, я не могла больше сдерживаться.

– Но ведь ты ничего не сделал!

– Вот именно, не сделал, хотя мог. Мог позвать на помощь. Мог кинуться на охранника, ударить его, поцарапать. Мог заслонить собой друга. А я просто стоял. Пока Самбата били из-за моего имени. И рано или поздно мне придется ответить за эту несправедливость. Расплатиться за причиненное мною зло.

– В том, что случилось, не было твоей вины, – рассудила я. – Помнишь, ты поймал черепаху? Мы ведь могли сделать из нее суп. Но ты отпустил ее. Ты даже черепахе не смог сделать больно. Разве ты мог обидеть человека?

Папа не слышал меня, замкнувшись в своем отчаянии. Когда он наконец заговорил, это больше походило на разговор с самим собой.

– Да, я принц, пусть младший, но все же принц… Сисоват. Это не простое имя. Оно имеет значение для солдат Революции и камапхибалей. Оно всегда имело значение. Я должен был распорядиться им лучше.

Всего лишь имя, думала я, в нем не больше смысла, чем в нелепом названии, которое выдумали для себя камапхибали. Что мне до того, какое у папы имя или титул. Сисоват, Аюраванн, Принц-тигр, Его Высочество… Будь у него еще сотня имен, он все равно мой отец, и в целом свете нет никого добрее, чем он.

– Для меня ты бы остался прежним, – сказала я, гладя папу по волосам, – даже без имени. Даже если бы ты был никем.

Он прижал меня к себе и, положив подбородок мне на голову, прошептал:

– Однажды, в дороге уснув, я встретил дитя с моею душой…

– Однажды в дороге уснув, – отозвалась я по привычке: мы часто играли с папой, перебрасываясь строками из его стихотворений, пробуя их на слух, – я встретил свое отражение.

В воду прыгнула лягушка, и по пруду снова разбежались круги. Небо потемнело. Цвет отчаяния, подумала я. Папиной раненой совести.

– Видишь ли, с помощью слов мы можем запечатлеть то, что по сути своей мимолетно. Превратить мир, полный несправедливости и боли, в прекрасное место, где царит любовь. Пусть только на бумаге. Я написал тебе это стихотворение, когда ты заболела полиомиелитом. Я стоял у твоей кроватки, и ты смотрела на меня с такой печалью, что мне казалось: ты все понимаешь, чувствуешь мое горе.

Тогда – возможно, сейчас – точно, хотела сказать я. Я очень хорошо понимала, каково это: желать сделать больше, чем в твоих силах.

С востока подул ветер, и пруд заплескался у наших ног. В мое сердце хлынула папина печаль.

Пришла ночь, накрыв нас бескрайним крылом, и в темноте вдруг возник силуэт якка, державшего в поднятой руке газовый фонарь. Большой Дядя стоял у павильона для медитаций, и его тень спорила с тенью от здания, как в постановке «Реамкера», которую я видела в театре теней.

– Вот вы где! – воскликнул он. – Я вас повсюду ищу.

Папа обернулся:

– Что ты здесь делаешь?

– Я мог бы задать тебе тот же вопрос. – Большой Дядя стал спускаться к нам. Его тяжелые шаги гремели по деревянным ступеням, как мощные раскаты грома. – С минуты на минуту пойдет дождь. – Дядя подал мне руку, помогая встать. Когда мы втроем поднялись по лестнице, он повернулся ко мне и сказал: – Все сходят с ума от беспокойства.

Папа, опустив глаза и засунув руки в карманы, пробормотал:

– Прости, я не могу стереть свои слова… то, что я написал.

Большой Дядя помотал головой.

– Я не об этом. Они беспокоятся за тебя.

Мы пошли назад. На улице, кроме нас, не было ни души. Все, похоже, спрятались от надвигающейся грозы. Холодный ветер дул не переставая. Он раскачивал деревья и кусты, их тени падали нам под ноги, сталкиваясь с нашими тенями. Проходя мимо молитвенного зала, я подняла голову в надежде увидеть, как статуи киннар на колоннах оживают и улетают прочь, но едва смогла разглядеть во мраке их неподвижные очертания. В нескольких ярдах от нас, у входа в храм, возвышалась, излучая спокойствие, величественная статуя Идущего Будды.

Какое-то время мы шли молча, затем Большой Дядя спросил у папы:

– Как ты?

– Мне не следовало так вести себя, – ответил папа. – Как Индия?

– Тебя можно понять. Помнишь, как я сорвался в Манговой Обители? Со всеми случается.

– Не знаю, Арун, – покачал головой папа. – Я должен был сдержаться.

– Ты был напуган, и Индия тоже. Она успокоилась. Жизнь продолжается. Нужно думать, как быть дальше. Помнишь, о чем мы говорили? Поселиться здесь, среди местных? Занять королевскую резиденцию в Ролокмеахе, – пошутил Большой Дядя. – А что, звучит неплохо! Как думаешь, Рами?

Я промолчала. Мне было не до шуток. Все это время они планировали поселиться в Ролокмеахе?

– По-моему, хорошая мысль, – продолжил Большой Дядя. – Пусть это место на время станет нашим домом. Даже если нас поселят в разные семьи.

Разные семьи? Мы будем жить порознь? Волнение комом подкатывало к моему горлу. Дядя продолжал идти легкой, беспечной походкой.

– Как мы это сделаем? – спросил папа. – У нас ведь никого здесь нет.

– Скажем, что есть.

– Кто?

– Старик уборщик. Он приходил, спрашивал про тебя. Принес несколько яиц от своей курицы. Мы можем сказать, что он дальний родственник Аны, дядя, к примеру. Это будет правдоподобно. Неужели ты не понимаешь? Он может обеспечить нам родство с крестьянами. Стать нашей защитой.

Папа резко остановился и, выпустив мою руку, повернулся к Большому Дяде.

– Ты уже говорил с ним? – В папином голосе слышалась тревога.

– Нет, конечно! – громко возмутился Большой Дядя. – Я ни слова никому не сказал. Хотел сперва обсудить с тобой. Узнать, можем ли мы вообще обратиться к нему. – Смягчившись, он добавил: – К тому же твой друг не слишком словоохотлив. Я даже при желании не смог бы с ним поговорить. Он был сам не свой.

Мы продолжили путь. Я теперь шла между папой и дядей. Папа молчал, погруженный в свои мысли.

– Нет, слишком опасно, – произнес он наконец. – Я не могу рисковать его жизнью ради своей. Я не хочу впутывать других.

Теперь встревожился Большой Дядя.

– Что значит «других»? Это касается всех нас.

– Нет, это касается только меня, Арун. Только меня. Ты разве не понимаешь?

– О чем ты?

– Я написал свое имя и профессию, – спокойно, как ни в чем не бывало начал объяснять папа. – История семьи у нас короткая. Я – единственный Сисоват, вы все – родня моей жены. Люди незнатные. Ты, Тата и Ана – брат и сестры, ваши родители – крестьяне из Киенсвая, они выращивали фрукты, манго и бананы. Мать еще жива. Отец погиб, утонул в Меконге, его лодка пошла ко дну, когда он вез фрукты в город.

– Зачем? Зачем ты все это придумал? Бессмыслица какая-то!

– Послушай, Арун. – Папа говорил, засунув руки в карманы, вид у него был на удивление спокойный, даже непринужденный. – Тот молодой человек в очках, представитель камапхибалей, – мне кажется, он узнал меня. Не знаю откуда, но, думаю, ему известно, кто я. А если нет, он выяснит. Тата права: он явно из интеллигенции. Он видел меня насквозь. Когда настанет час, я пойду. Один. Прошу, пойми меня. Мне нужно, чтобы ты понял, Арун.

Фонарь выпал из дядиных рук и с грохотом разбился о землю.

– О брат, – задохнулся от ужаса Большой Дядя, – что же ты наделал, что ты наделал? Ты подрезал себе крылья. Подрезал крылья…

Ударила молния, небо взревело, и ночь зарыдала огромными слезами, громко и безутешно.

Глава 11

Я проснулась в тишине. Папа куда-то ушел. Мама тоже, ее одеяло мягкой грудой лежало в ногах циновки. Сев на постели, я ждала, пока глаза привыкнут к густой, как чернила, темноте, и вдруг поняла, что где-то на улице играет флейта. Знакомая мелодия покружила в моей голове, и я вспомнила слова:

Я с детства не пугалась так, как в миг тот роковой,

Когда Ваше Высочество меня за руку взяли.

Отрывок из локхаона[29]. Здесь? В такой час? Через открытую дверь в комнату проникало слабое оранжевое сияние. Остальные спали. Я без труда различала их по очертаниям на полу. Под одной москитной сеткой лежали Большой Дядя – огромной горой, близнецы – двумя бугорками, по форме напоминавшими наутилусов, и тетя Индия – изящным холмом с изгибами и впадинами; под другой – Тата, длинная и прямая, как пест, и Бабушка-королева, округлая и мягкая, как глиняная ступа на гончарном круге. Мамы и папы нигде не было. Куда они ушли? Я не волновалась, нет. Напротив, все мои чувства притупились, в теле блуждали остатки сна, а слух ласкала музыка, больше похожая на птичью трель, чем на звуки, которые человек губами извлекает из флейты.

Рядом со мной, обняв свою подушку-валик, тихо сопела Радана. Ее лицо расплылось, как тесто, в блаженной улыбке, она спала и не знала, что мамы нет рядом. Я взяла лежавшее в ногах одеяло, накрыла им сестру, и чтобы ей было уютно в его мягких объятиях, подоткнула края. Затем, выбравшись из-под москитной сетки, подошла к двери. И увидела родителей.

Они сидели у небольшого костра. Их лица были повернуты так, что я видела только полукружия подбородков, светившиеся в темноте, как две половинки луны. Мама полоской ткани перевязывала папину руку. Потрогав повязку и решив, что она недостаточно плотная, мама оторвала от накинутой на плечи кромы еще одну полоску. Папа неотрывно следил за каждым ее движением. Поглощенные друг другом, умиротворенные звуками флейты, они не замечали меня. Я хотела что-то сказать, обозначить свое присутствие, но голос еще не вернулся ко мне после сна, и я, смирившись со своей немотой, опустилась на пол. Прохлада, разлившаяся в воздухе после дождя, постепенно пробуждала мои чувства.

Прошу, Ваше Высочество, меня вы отпустите…

Другому отдана я, незнатному, под стать мне.

Я взглянула сквозь темноту туда, откуда доносилась музыка, и в одном из дверных проемов здания напротив различила сидевшую на полу тень. Старый музыкант. У его лица вырисовывался продолговатый силуэт флейты. Пальцы перебирали отверстия – звучал мотив припева:

Прошу вас, умоляю, меня вы отпустите…

Ваше Высочество, о, сжальтесь надо мной.

Он сделал паузу, сыграл еще несколько нот и медленно перешел к более сложному, более напряженному отрывку. А в моей голове под музыку звучали слова – оскорбления, которыми осыпали друг друга соперники, принц, позарившийся на чужую невесту, и бедный продавец духов.

О, тварь ничтожная из мира дикарей,

Костер пылающий завидев, думаешь: добыча!

О, ты, гора, что высится над всеми…

Ты именем равняешься богам,

А самого в траве не видно – так ты мелок!

Поэма «Мак Тхыанг». Классический сюжет, переложенный на стихи. Я знала поэму почти наизусть. Видела несколько представлений и слышала, как ее читали по радио. Это история о продавце духов и его красавице жене. Однажды, когда они на рынке продавали духи и масла, жену увидел принц. Он похитил девушку, чтобы сделать ее своей любовницей. Продавец духов отправился к королю и рассказал ему о поступке сына. Принц, однако, все отрицал. Спросив совета своего старшего министра, король решил за дерзость наказать обоих и велел им, взяв большой, тяжелый барабан, пойти далеко в поля, а затем вернуться обратно. Втайне от них король посадил в барабан мальчика, который должен был подслушивать разговоры соперников и потом доложить все королю. В дороге, не подозревая, что их подслушивают, продавец духов и принц принялись ранить друг друга острыми, как лезвия, словами.

Ты – из племени небесного,

Прекрасен твой народ – не описать словами.

Но разумом не человек ты даже,

Невежественное, низшее созданье.

Как смеешь обо мне ты говорить так!

Я говорю, Ваше Высочество, о том лишь,

Кто жену посмел похитить у меня…

Слепой дурак! Идет с тобою рядом похититель!

Папа говорил, что любит «Мак Тхыанг» за красоту слога. Однако я подозревала, что причина вовсе не в стихах. Когда-то благодаря этой постановке он познакомился с мамой. Оказавшись в театре на соседних креслах, они перешептывались во время представления, произнося реплики персонажей, как будто знали друг друга всю жизнь. Тетя, сопровождавшая маму в тот вечер, не стала делать ей замечаний – хотя для молодой незамужней девушки такое поведение считалось в высшей степени неприличным, – а притворилась, что ничего не видит и не слышит, ведь рядом с мамой сидел не кто иной, как сам Принц-тигр. Тетя, надо сказать, была не против их общения, а когда через год родители поженились, и вовсе стала утверждать, будто это она их познакомила. Однажды я спросила папу, что же все-таки свело их с мамой – «Мак Тхыанг» или старания тети, – и он рассмеялся в ответ: «Ах, Рами, в тот вечер все совпало!»

Сегодня ночью тоже все совпало? У меня возникло необъяснимое чувство, будто музыка, которой старик оплакивал умершую жену, предназначалась для моих родителей. Словно по волшебству, любимые стихи явились к ним в ночной тиши.

Я снова взглянула на старого музыканта. Он заиграл следующий отрывок, такой печальный, что мне захотелось плакать. Продавца духов и его жену подвергли такому же наказанию, и, неся барабан в поля, они изливали друг другу душу. Я закрыла глаза, и в моей голове зазвучали стихи.

Цветок, обронив лепестки, не зацветет уже вновь,

Человек, приходя в этот мир, неминуемо к смерти идет.

Моей жизни настал уж конец…

Музыка прекратилась. Открыв глаза, я увидела, как в дверном проеме рядом со старым музыкантом возникла еще одна тень. Дочь наклонилась к отцу и тронула его за плечо. Ее длинные волосы окатили старика шелковистой волной. Девушка что-то сказала – должно быть, уговаривала лечь спать. Старик кивнул, и она увела его в комнату. Мой взгляд вернулся к папе и маме.

Они словно не слышали, что музыка прекратилась, и продолжали сидеть, держась за руки, окруженные светом от костра, как защитной аурой. Будь я Индрой, я бы сотворила для них отдельный мир, укрытие для их любви.

Мне вдруг вспомнился сон, который я видела перед тем как проснуться этой ночью. Похожий на киннару, папа был одновременно беззащитным человеком и бесстрашным богом. Две сущности боролись в нем, и он, не выдержав этой борьбы, встал на пути молнии и, пораженный ее ударом, рухнул на землю с перебитыми крыльями. Он лежал, съежившись под дождем, одинокий и уязвимый. Выбрав земную жизнь, он променял бессмертие на проблеск надежды во мраке ночи. Образы кружили в моей голове, как ноты мелодии, и я поняла, что на самом деле проснулась от звуков флейты. Она позвала меня, заставила подняться с постели и подойти к двери. Теперь я не сомневалась: музыка играла для меня. Она пыталась что-то рассказать мне. Историю, которую я уже знала.

Знакомый припев.

Зафыркал, выпуская струю пара, чайник. Мама, вздрогнув, отдернула руки и сняла его с огня. Она налила немного воды в крышку от термоса и дала ее папе, а оставшейся водой наполнила термос. Держа крышку перевязанной рукой, папа вдыхал пар и ждал, пока вода остынет.

Мама несколько секунд смотрела на него, а потом сказала:

– Еще не поздно. Не смей отчаиваться. Солдат мог потерять блокнот. Мы ведь не знаем – может, он не показал его начальству. Все это похоже на какую-то игру. Ты можешь сочинить еще одну историю. Придумать себе новое имя, стать другим человеком. – Она попыталась пошутить: – Продавцом духов или еще кем-нибудь.

Папа молчал, дуя на воду. Потом осторожно отпил и сказал, глядя маме в глаза:

– Я продавец духов и принц в одном лице.

Рука, в которой папа держал крышку, задрожала. Он унял дрожь другой рукой.

– Нет. – В мамином голосе натянутой струной звучала печаль. – Нет, для меня ты – гораздо больше. Ты всегда хочешь быть лучше, сделать больше, чем в твоих силах. Они должны это знать. – Она сдерживала рыдания. – Они не могут забрать тебя у меня.

Папа поставил крышку от термоса на землю и, взяв мамины руки, прижал их к лицу. Его тело содрогнулось, и он заплакал навзрыд. Я вдруг вспомнила фотографию, которая стояла у нас дома, на прикроватном столике в родительской спальне: они так же склонились друг к другу, соприкасаясь лбами, и папа держит мамины руки в своих. Фотография сделана в день их свадьбы. Долгое время, глядя на этот момент близости, застывший в рамке под стеклом, я испытывала ревность – настолько недосягаемыми казались мне родители в своей поглощенности друг другом, – пока однажды папа не объяснил мне, что это еще до моего рождения, когда их было только двое. Тогда его слова еще больше расстроили меня: я не могла вообразить их жизнь вдвоем, без меня. А теперь ясно представила, как когда-то они были не мамой и папой, а Аюраванном и Аной, двумя людьми, которые, соединившись, дали мне жизнь.

– Когда они придут за мной, – сказал папа, глядя в мамины глаза, – я прошу, отпусти меня.

Как же я не догадалась сразу. Призрачный голос флейты в ночи предостерегал меня, напоминая печальный конец истории. Когда барабан вернули во дворец, все увидели, что внутри сидел мальчик. Он рассказал королю все, что слышал, и весь королевский двор узнал правду. Принц, рассвирепев, бросился к перепуганной жене продавца духов. Но не успел он дотронуться до девушки, как она сама лишила себя жизни, воткнув в грудь острую шпильку для волос. Во дворце начался переполох, и король, боясь народного восстания, решил положить всему конец. Он приказал немедленно казнить продавца духов, старшего министра и мальчика. Папа объяснил мне бессмысленно жестокую концовку поэмы. Мальчик в барабане олицетворяет справедливость, а убив ребенка, мы убиваем собственную невинность.

– Я прошу твоего благословения, – произнес папа сквозь рыдания.

В моем сознании медленно проступила страшная мысль: всю эту любовь, всю эту нежность, свидетелем которой я стала сегодня ночью, у родителей могут отнять и, вопреки моему взрослому желанию защитить их, я бессильна что-то сделать. Их убежище из света окружает огромная, непостижимая тьма, таящая в себе разлуку, и мне, как тому мальчику в барабане, остается только смотреть, как они страдают.

– Если ты не можешь благословить меня, – произнес папа, глотая горькие слезы, – тогда прости. Я прошу у тебя прощения.

Мама отвернулась. Ее лицо, теперь ставшее полной луной, сияло от слез. Она заметила меня, однако не попыталась скрыть горе.

Я ушла в комнату и стала ждать рассвета.

Ветер протяжно вздохнул, и, вторя его вздоху, с ветвей огромного баньяна шумно вспорхнула стая птиц. Мы шли по храму, и всюду нас приветствовал своим сиянием новый день. Кувшинки и лотосы яркими красками – желтыми, розовыми, пурпурными, темно-синими – расцветили зеленый ковер. Крыша молитвенного зала и купол ступы сверкали золотом и серебром, словно вокруг был вовсе не храм, а богатое королевство, уменьшенное до размеров храма. Высоко в небе плыли, похожие на распустившиеся бутоны, густые белые облака, словно бескрайнее синее море качало на волнах цветы гардении. Как удивительно подражают друг другу небо и земля, подумала я. Блестевшие повсюду лужи напоминали окна, выходившие в другой мир, очень похожий на тот, что просыпался вокруг нас.

Люди приветствовали нас.

– Доброе утро, Ваше Высочество! Как вы поживаете? Прекрасный день – о таком стоит написать, не правда ли?

Папа кивал и улыбался каждому. Кажется, все в храме уже знали, кто он: принц и поэт. Как он теперь назовется другим именем, сочинит другую историю? Эта мысль мелькнула в моей голове, как ночной мотылек, случайно проснувшийся посреди дня. Я отогнала ее.

– Вам так идет быть крестьянином, мой юный принц! – заметила старуха, стоявшая на ступенях молитвенного зала.

Ее беззубые подруги кокетливо захихикали. Папа остановился, смущенный, но увидев в луже свое отражение – подвернутые штаны, пояс из кромы, бамбуковое коромысло на плече, – запрокинул голову в громком смехе. Я вспомнила, как ночью он тихо сказал: «Я продавец духов и принц в одном лице». В его словах чувствовалась такая безысходность. А сейчас он смеялся, радость жизни вернулась к нему, как с приходом утра в мир возвращается свет.

Мы пересекли проселочную дорогу. И хотя путь наш лежал к городскому колодцу, мы решили сперва проведать уборщика и поблагодарить его за яйца, которые он принес нам накануне. Папа шел впереди, насвистывая. Он лавировал между заполненными дождевой водой бороздами от колес грузовиков, и ведра на коромысле со скрипом покачивались в такт его движениям. Я неспешно следовала за ним, обходя большие лужи и перескакивая через маленькие, прыгая по островкам травы, то и дело останавливаясь, чтобы подглядеть за невидимой жизнью природы.

На колючем кусте раскинулась, сверкая каплями росы, паутина. Хозяин выглядывал из-под нее, словно не мог решить: отправиться ему на поиски еды или остаться и забросить сети издалека. Рядом на длинной, острой травинке с невозмутимостью пловца, который ранним утром собирается нырнуть в холодное море, раскачивался ничего не подозревающий богомол. Слева от меня, жужжа как гидроплан, отряхивал с крыльев крупицы глины и пыльцу жук-навозник. А прямо под ним, будто цирковые акробаты, подначивающие друг друга на сложный трюк, сновали по поверхности большой лужи два водяных клопа.

Эти мельчайшие существа вдыхали в землю жизнь. Всякий раз, когда мы с папой вот так гуляли, он говорил: «Присмотрись, Рами, и ты увидишь, что на одном листке мириады жизней, подобных нашей. С тобой рядом всегда есть живые существа».

Вот и сейчас меня сопровождала черно-желтая стрекоза, какие обычно появляются после дождя. Она летала вокруг, то обгоняя меня, то держась позади. Когда мы подошли к хижине уборщика, стрекоза исчезла, словно убедившись, что я благополучно добралась до места. Присмотрись – и ты поймешь, что не одинока. Кто-то или что-то всегда укажет тебе путь. Теводы, поняла я теперь, вовсе не небесные, а земные создания, они – красота, которую я вижу вокруг каждый день. Они появляются на мгновение и снова исчезают, и эта мимолетность делает их прекрасными.

Я поискала глазами стрекозу, но вместо нее увидела бабочку с похожим черно-желтым окрасом, порхавшую над папой. Еще один бог, еще одно обличье. Даже самое маленькое существо способно перевоплощаться.

В хижине уборщика мы нашли только его курицу. Жалобно кудахча, она лихорадочно копошилась в грязи. У входа лежало пустое гнездо. Мы с папой переглянулись и пожали плечами, стараясь избавиться от чувства вины. Курица подошла к нам и недовольно заклокотала. Я говорю, Ваше Высочество, о том лишь, кто яйца посмел похитить у меня! Я едва удержалась от смеха. Папа вопросительно склонил голову набок. Я хотела было сказать, но потом передумала, боясь напомнить ему о минувшей ночи.

– Интересно, куда запропастился наш друг? – спросила я вслух.

И почему кругом такой беспорядок, а распахнутая дверь болтается на одной петле, словно изнутри вырвалось что-то огромное?

– Может, здесь побывал «хвост дракона», – предположила я, представляя, как ночью во время грозы из болота вылез змей нага и стал рыскать по земле, хвостом закручивая воздух в воронку, – отсюда такое причудливое название муссонных вихрей.

Папа не ответил. Он осматривал хижину. В один из дней они вместе с уборщиком принесли из храма свежие пальмовые листья и укрепили ими ветхие тростниковые стены. Однако листья не спасли хижину от дождя. Она промокла насквозь, пропиталась сыростью, и все вокруг свидетельствовало о том, что хозяин покинул свой дом в спешке, словно какая-то неведомая сила ворвалась в хижину и вырвала старика прямо из постели.

– Он мог пойти в город в поисках убежища, – сказала я, успокаивая скорее саму себя, чем папу.

Курица ходила кругами, то втягивая, то вытягивая шею, и продолжала возмущаться. Подумать только, старый плут забрал моих цыплят! Еще в скорлупках, да будет вам известно. Она принялась пить из лужи, то и дело запрокидывая голову и полоща горло, как будто оно пересохло, пока бедняжка сетовала на свою судьбу паре двуногих хищников.

Папа не обращал на курицу внимания. Он долго смотрел на зияющий дверной проем, затем медленно перевел взгляд на глиняную бочку, к которой спускался бамбуковый желоб. Бочка была здесь единственным долговечным предметом, остальные вещи старика – промокшая циновка на кровати, пара растрепанных метел, поношенная рубашка и выцветшая крома – казалось, вот-вот растворятся в воздухе, подобно своему хозяину.

– Он не ночевал здесь. – Папа подошел к бочке и, подняв перевязанной рукой деревянную крышку, заглянул внутрь. Лицо его сделалось задумчивым, как будто он пытался разгадать какую-то великую тайну. – Бочка не полная. Он бы оставил ее открытой, чтобы набрать дождевой воды. – Папа повернулся ко мне. – Думаю, наш друг ушел из дома до того, как началась гроза. Странно, почему же он не попрощался?

– Может, он хотел попрощаться, когда принес яйца.

Папа слабо улыбнулся и, будто желая отогнать тревожные мысли, предположил:

– Возможно, он где-то поблизости.

– Мы можем прийти днем.

– Прекрасная мысль.

Пока мы шли вдоль насыпи, я внимательно смотрела по сторонам в поисках сгорбленной фигуры старика. Вдруг он собирает ветки под деревом или ищет дикие травы на поляне? Но мне попались только лохмотья на палке, торчавшей посреди кукурузного поля справа от нас, – прошлогоднее пугало. Я моргнула в надежде, что пугало оживет и помашет мне рукой, подтвердив то, о чем я пока только догадывалась: старый уборщик – дух, тевода в человеческом обличье. Но пугало не шелохнулось, даже когда стая воробьев уселась на его деревянные плечи, увешанные гирляндами ржавых консервных банок. Ветер загремел банками, и воробьи испуганно разлетелись в стороны, как обрывки забытого стихотворения: Я в нищете рожден и в нищете умру… мое жилище – обветшалая лачуга… Папа рассказывал, что иногда после сна в его голове мечутся слова и образы, обуздать которые можно только одним способом – перенести их на бумагу. Вот и моя голова с утра была полна полузабытых строк. Со стенами из ветра и дождя…

– Ты закончил его?

Положив подбородок на край колодца, я глядела в темную воду.

Папа не слышал. Он следил за ястребом, который кружил над нами на прямых, словно отлитых из металла крыльях.

– Ты закончил то стихотворение? – спросила я снова.

– М-м… – отозвался папа, не отрывая взгляда от птицы.

– Это значит «да» или «нет»?

– Знаешь, почему я пишу? – пробормотал он, улыбаясь какой-то мысли.

– Ты не можешь отвечать вопросом на вопрос!

Папа заглянул в колодец, и его зыбкое отражение проговорило:

– Я пишу, потому что слова дают мне крылья.

– Крылья? – Мое сердце затрепетало, но я не стала рассказывать папе о своем сне.

– Да, крылья! И я могу летать! – Папа, смеясь, расправил руки и принялся бегать вокруг колодца. – Быть свободным, как ястреб!

– Ты не можешь быть птицей! – закричала я в испуге. – Не можешь! Прекрати!

Папа остановился, пораженный, – так громко и резко прозвучал мой голос.

– Да, ты права, конечно. Я не могу быть птицей, – печально согласился он и взглянул на ястреба, который теперь парил над золотым шпилем ступы. – Упадана дуккха, сказал Будда своим ученикам. «Желание есть причина страдания».

– Что такое желание?

– Когда ты хочешь чего-то так сильно, что болит душа.

– А страдание?

– Когда болит душа.

– У меня болит душа, потому что я хочу вернуться домой.

Папа рассмеялся и прижал меня к себе. В его объятиях я почувствовала себя в безопасности, как будто он и впрямь сомкнул надо мной два крыла. Ястреб несколько раз облетел вокруг ступы и исчез в облаках.

Папа опустил в колодец ведро, привязанное к длинному бамбуковому шесту, набрал воды и перелил ее в наше ведро. И так несколько раз, пока мы не наполнили оба ведра.

Возвращаясь в храм, мы пошли не мимо хижины уборщика, а коротким путем – через рисовые поля, тянувшиеся вдоль проселочной дороги. Коромысло у папы на плече, согнувшись под тяжестью воды, напоминало огромный лук. Папа старался удержать равновесие, шагая по узким насыпям. Он вытянул руки в стороны и в таком виде больше походил на курицу, которая пытается летать, чем на птицу, парящую в вышине. Я следовала за ним по пятам то бегом, то вприпрыжку, представляя, что рисовые поля – это гигантские классики. Папа называл разные сорта риса, и они звучали как строка из его стихотворения.

– Длинный рис, короткий рис, круглый рис, клейкий рис, рис с запахом муссонного дождя, – пропела я, подражая папе.

– Иногда, глядя на небо, можно увидеть, как купаются теводы. Вода падает на землю, и все растет. – Папа остановился перевести дух и поправить коромысло. Когда мы продолжили путь, он сказал: – Да, закончил.

– Закончил что?

– Стихотворение.

– Я думала, ты никогда его не допишешь!

Мои слова рассмешили папу.

– А ты совсем в меня не веришь!

– М-м…

Он снова засмеялся и спросил:

– Хочешь послушать?

– Конечно.

Я шла рядом с папой, соизмеряя шаг с его голосом.

Пусть говорят, что край мой разорен,

Истерзан в клочья ненавистью лютой

И обречен на неминуемую гибель.

Но я по-прежнему сквозь сумрак ясно вижу

Мечты моей о рае воплощенье.

Ковер из лотосов мне устилает землю,

И каждый в нем цветок – начало новой жизни…

А может быть, подобно мне, ребенок,

Который хочет заново родиться,

И душу распахнуть мечте навстречу.

Я в нищете рожден и в нищете умру,

Мое жилище – обветшалая лачуга

Со стенами из ветра и дождя.

– Да, – признался папа, когда я принялась допытываться, – оно о старике уборщике. Но знаешь, оно также о Самбате. И обо мне. И о тебе, милая.

Я обернулась и еще раз взглянула на покинутую, исхлестанную дождем хижину на другой стороне дороги. И осознала, что одна жизнь является отражением другой. Судя по бедности старика, жизнь его была полна страданий с самого детства, и этот маленький, всеми забытый клочок земли с полуразвалившейся хижиной и промокшим насквозь скарбом напоминал о бедном мальчике, с которым папа дружил когда-то. Как я видела папу в любом проявлении добра и благородства, так папа видел Самбата в каждом встречавшемся ему бедняке. И для каждого он старался сделать то, что не сумел сделать для друга.

– Мы все отголоски друг друга, Рами.

Глава 12

Все произошло мгновенно. Только что он был жив – и вот он неподвижной тенью лежит на циновке. Невоплощенный замысел, тонкий набросок… Никто не ожидал его смерти. Просто жар, говорили все. Он должен был поправиться. Однако с того самого дня, когда господин Вирак приехал в храм и я взглянула на хрупкое тельце в складках кромы, я знала, что их малыш скорее дух, чем человек. И как все духи, он лишь отчасти принадлежал этому миру.

– Боги потребовали его назад, Рами, – сказала Бабушка-королева.

Она быстро приспособилась к нашей новой жизни: не жаловалась на то, что порции еды с каждым разом становятся все меньше, или на то, что приходится спать на жестком полу. Она изредка спрашивала про Ом Бао или Старичка, но услышав, что их нет с нами, кивала, словно к ней вдруг возвращалась память. Затем бабушкин взгляд снова становился рассеянным, и она возвращалась в свой мир.

– В мгновение ока, вдохнул – и уже не выдохнул, – прошептала бабушка мне на ухо. – Он и сам не ожидал.

Младенец и правда выглядел удивленным. Он лежал, разинув крошечный рот, и сколько взрослые ни пытались закрыть мертвые глаза, они все равно оставались распахнутыми. Я не могла отделаться от мысли, что он не был готов к смерти. Совсем кроха, он еще ничего не знал о мире и о себе, и легкость, с которой все случилось, поразила его.

Я попыталась представить, каково это – умереть на вдохе, а не на выдохе, как это обычно бывает.

– Как будто он зевает, – сказала я, наклонившись к Бабушке-королеве. – Должно быть, ужасно вот так задохнуться.

– Он избавлен от жизни, полной горя и сожаления. – Бабушка-королева принялась кивать головой. – Да, горя и сожаления…

Ее, единственную из взрослых, не потрясла внезапная смерть младенца. Бабушка смотрела на это с отрешенностью человека, который сам вскоре собирается покинуть мир.

Тата, сидя в своем углу, наблюдала за происходящим полными ужаса глазами, слово смерть бездомным скитальцем вошла в наше жилище и поселилась в нем, отвоевав себе место в этой обители призраков.

– Нет, не может быть, – бормотала Тата себе под нос. – Это не со мной.

Вокруг столпились люди. Господин Вирак, обхватив голову руками, скорчился на полу в дальнем углу их комнаты. Папа и Большой Дядя попытались вывести его наружу, чтобы он не слышал криков жены и не видел мертвого сына, но он наотрез отказался. В своей твердости он был похож на каменную глыбу, застывшую в углу. Он ни с кем не хотел говорить. Да и кто мог понять его? Мне хотелось сказать господину Вираку, что я понимаю. Не его горе, но то, как жестоко обошлись с ним боги. Зачем они подарили ему то, с чем сами не хотели расставаться?

Толпа в дверях расступилась. В комнату вошел музыкант, одетый как атяр: в черные штаны и белую рубашку. В руках вместо флейты он держал три благовонные палочки и большую бронзовую чашу с водой, в которой плавали лепестки лотоса.

– Пора, милая, – сказал он, опускаясь на колени рядом с женой господина Вирака. – Пришло время отпустить его.

Музыкант знал погребальные обряды и потому взял на себя обязанности атяра. Он похоронит ребенка по всем правилам, так, как не смог похоронить умершую в дороге жену.

– Мы должны отпускать тех, кто стал призраком, – тихо проговорил он, скорее себе, а может, сидевшему рядом призраку жены. – Пусть ты обретешь покой на своем пути. – И, повернувшись к двери, кивнул папе и Большому Дяде.

Они внесли маленький, похожий на выдвижной ящик, гроб. Толпа испустила горестный стон, как будто выдыхая то, что не успел выдохнуть умерший ребенок.

Это были мои первые похороны. Старшие женщины вымыли ребенка и, не найдя более подходящей ткани для погребального савана, завернули кукольное тельце в одну из белых рубашек господина Вирака. Они причесали младенца, несколько раз смочив головку водой из бронзовой чаши, чтобы уложить легкие, как пух, пряди. И все же волоски на макушке топорщились, точно молодые побеги риса. Удивительно, подумала я, как будто волосы единственные в его мертвом теле продолжают цепляться за жизнь. Впрочем, еще больше меня удивляло то, что дыхание, невидимое и невесомое, имеет такую власть над человеческим телом. Только что младенец радостно дрыгал ручками и ножками при виде мамы, а теперь лежит, равнодушный к ее безмерному горю, бездыханно-неподвижный, и взор его обращен в иной мир.

Закончив приготовления, женщины отдали крохотный сверток господину Вираку. Он бережно взял мертвого ребенка и, окропив его водой из чаши, совершил символическое омовение.

– Я, отец, любивший тебя, очищаю твою карму, избавляю тебя от страданий, чтобы ты мог свободно выбрать свой путь, – тихо произнес господин Вирак.

Он передал сверток жене, и она повторила слова и движения мужа.

У меня в глазах стояли слезы. Я вспомнила, как после «ухода» Ом Бао не понимала, что такое скорбь. Жизнь, полная горя и сожаления, уместилась в один миг, когда мать, захлебываясь рыданиями, эхом повторяет последний вдох умершего ребенка.

Музыкант забрал младенца у жены господина Вирака и положил его в гроб, который наспех сколотили из обломков парты, найденных среди мусора на задворках храма. Когда музыкант закрыл крышку, я увидела на ней нацарапанные детским почерком слова: «Знает тот, кто учится, находит тот, кто ищет».

Что можно найти, когда все потеряно? Когда перед тобой стоит детский гроб? Я разозлилась на богов за то, что они выбрали самого маленького среди нас и забрали его себе. Кто сказал, что у них одних есть право любить ребенка? Что только они умеют любить? Даже несмышленая Радана умеет. Когда гроб выносили из комнаты, она посылала ему вслед воздушные поцелуи и все спрашивала у мамы:

– Малыс? Мама, малыс?

– Да, милая. Малыш спит. Скажи ему «спокойной ночи», – кивнула мама.

И она еще крепче прижала к себе Радану, будто хотела показать, что и боги, и призраки, пусть даже самые могущественные, бессильны против привязанности матери к своему ребенку.

На улице посреди школьного двора лежали сваленные в кучу ветки и пальмовые листья. Странно было видеть погребальный костер в таком месте, но ранее господин Вирак нарушил свое молчание единственной просьбой: чтобы тело сожгли здесь. Как будто погребальный костер у дома, где они жили всей семьей, заставит его наконец поверить в смерть сына.

Погребение проводил монах, которого заставили отречься от обетов. Я узнала его. Он приехал с господином Вираком, и проходившие мимо люди смотрели на него с почтением, а старшие называли его «Мудрый Учитель», хотя на вид монаху было не больше тридцати лет. Сегодня он, как и в тот день, оделся в мирскую одежду: рубашку и штаны. Когда-то гладко выбритая, голова покрылась щетиной. Без шафранового одеяния он казался обнаженным, уязвимым, лишенным особой силы, которой, как мне всегда казалось, обладают монахи.

– Как бы ни был прекрасен лотос, даже его аромат и краски однажды меркнут, – произнес нараспев монах, левой рукой прижимая к себе бронзовую чашу, а правой помешивая воду веткой жасмина, – так и наше тело увядает, обращается в прах. – Он окропил гроб водой. – Аникка вата санкхара – всякая жизнь преходяща. Все меняется, ничто не длится вечно. Из-за привязанностей и желаний мы попадаем в бесконечный круговорот рождений и перерождений, колесо сансары. – Монах обходил костер, окропляя водой гроб, землю и головы собравшихся людей. – Каттари ария саккани… – В его монотонном чтении звучали отголоски молитв сотен монахов.

Подойдя к убитым горем родителям, монах остановился в нерешительности, и губы его задрожали, точно он не находил слов. Внезапно он сделал то, что запрещено монахам, – дотронулся до господина Вирака.

– Горе стихнет, – сказал он, положив руку ему на плечо, не как монах, но как тот, кто разделяет его скорбь. – Сейчас в это трудно поверить, друг мой, но оно пройдет и, подобно цветку, оставит после себя новое семя. – Монах, не отрываясь, смотрел в полные слез глаза господина Вирака.

Потом слегка кивнул музыканту, и тот, опустившись на колени, поджег костер зажигалкой. Гроб с телом младенца занялся пламенем. Господин Вирак и его жена рухнули на землю, в том месте, где были начерчены классики, и зарыдали: он – беззвучно, она – в голос. Вскоре им вторил целый хор голосов. Колыбельная из слез.

Погребальный костер еще горел, когда пришли солдаты Революции и велели всем собраться во дворе. Дети попросили меня сыграть с ними в классики, однако играть было негде. Квадраты классиков оказались под костром. На земле тлели угли, а воздухе, точно светлячки, слетевшиеся, чтобы вместе с нами оплакивать смерть ребенка, носились искры. И только среди солдат Революции царило небывалое воодушевление.

– Организация знает, кто вы! Кто чем занимался; кто был богат, а кто – беден; кто жил на вилле, а кто – на улице; кто камбоджиец, а кто – иностранный шпион! У Организация повсюду глаза и уши – как глазки́ у ананаса! Вам незачем врать и прятаться! Выйдите вперед! Назовите себя!

Организация слеп, подумала я. И глух. Он угрожает и командует, посылает к нам эти тени, которые с восторгом превозносят его, вместо того чтобы плакать и скорбеть или хотя бы молчать из уважения к чужому горю. Он разве не знает, что у нас похороны?

– Посвятите себя Революции! Военные, инженеры, врачи, дипломаты! Те, кто занимал какую-либо должность при старом режиме! Выйдите вперед!

От их настойчивых призывов невозможно было спрятаться, и только голоса призраков заглушали их. Призраки соболезновали людскому горю. Видимо, они появились из тьеддеев. Я взглянула на ступу. В рассеянном свете сумерек ее длинный золотой шпиль напоминал удочку, закинутую с неба на землю. Еще одного поймали! Рыба? Головастик? Нет, это семя. Новое семя… Они пели, радуясь возвращению ребенка в их мир. Мы по ошибке отдали тебя людям, а теперь забираем назад, ты принадлежишь нам.

– Вы должны выйти вперед! Должны служить стране! Славному делу Революции! Выйдите вперед!

Никто не вышел. Ребенок умер – на сегодня достаточно потерь.

– Смотри, Рами. – Папа показал на луну в вышине. – Это вторая луна нового года. – Он пересчитал дни по пальцам. – И не какая-нибудь, а полная. Неудивительно, что светит так ярко. И правда, тигр должен уйти, уступив место кролику.

Мы вышли посидеть на обнаженных корнях баньяна, который рос под окнами нашей комнаты. Несмотря на поздний час, было светло, словно ночь, скорбя вместе с нами, вместо привычного черного облачилась в траурный белый наряд.

– Прошлой ночью она не была полной, – пробормотала я в ответ. Я чувствовала себя совершенно обессиленной, опустошенной, словно долго шла по дороге, ведущей в никуда. Все, кроме нас с папой, легли спать сразу после похорон, измученные, потрясенные случившимся. – Это точно одна и та же луна?

Разумеется, одна и та же. Просто мне не хотелось говорить о том, о чем я думала на самом деле: свет, которым залито все вокруг, – не только от луны. Погребальный костер превратился в груду пылающих углей, как будто на школьный двор, обращая в пепел все на своем пути, упала звезда. В воздухе витал едкий запах, и я вспомнила, как однажды, когда Ом Бао готовила на кухне, в печь свалился геккон. Ящерица погибла в огне, а меня потом целый день воротило от еды – все пахло горелым мясом.

– Не похожа, правда? – тихо сказал папа, не отводя глаз от луны. – Все меняется так быстро, Рами, мир уже не тот, что был сегодня утром.

Действительно, неужели с тех пор, как мы смотрели на луну, игравшую с нами в прятки, и папа рассказывал про Самбата, прошел всего один день и за это короткое время умер ребенок? Еще утром он жил, а вечером стал горстью пепла, и его смерть запомнилась всем больше, чем его жизнь. Удивительно, как такой маленький человечек оставил после себя такую огромную пустоту. Будто целые недели выпали из жизни, сгорели дотла вместе с крошечным гробом.

– И все-таки луна – одна, – продолжил папа, и голос его был далеким, как ярко-белый лик ночного светила. – Откуда ни смотри на нее, она всегда одна и та же. – Он сглотнул. – Ты знаешь, я родился в год Тигра, 1938-й. Сейчас мне тридцать семь лет – уже старик, наверняка думаешь ты! – Он слегка усмехнулся и, обернувшись ко мне, добавил: – В одной из своих многочисленных жизней Будда был Тонсай Бодхисатом – бодхисаттвой, просвещенным существом в обличье кролика.

Будда-кролик?

– Однажды в полнолуние Индра решил превратиться в старого брамина и испытать доброту Тонсай Бодхисата, чтобы понять, достоин ли тот лучшего перерождения. – Папин голос словно спустился с небес и теперь вился вокруг меня, оставляя в воздухе легкие, как дым, следы – очертания новой сказки. – «Я так голоден, малыш, – сказал он кролику. – Позволь, я съем тебя?» Тонсай Бодхисат, проникшись состраданием к изнуренному голодом отшельнику, согласился. Он развел костер, стряхнул с себя насекомых и прыгнул в огонь. Но в ту же секунду Индра бросился кролику на помощь, выхватил из пламени его душу и улетел с ней на луну. Он вырезал Тонсай Бодхисата на сияющей поверхности луны и сказал кролику: «Пусть мир знает о твоей доброте». – Папа улыбнулся и снова посмотрел на небо. – Вот почему, Рами, глядя на полную луну, мы видим кролика.

Я стала искать очертания кролика, тонкой гравировкой нанесенные на лунный шар. Когда-то Кормилица научила меня различать их, рассказав другую историю. На луне можно увидеть кролика, склонившегося над костром, потому что кролик – хранитель Вечного Огня. Выходит, кролик склонился над своим собственным погребальным костром?

– Когда небо окутывает ночная мгла, когда мир лишен солнца и надежды, луна – единственный источник света, – прервал мои размышления папа. – Как бы мне хотелось очутиться на луне, Рами… – Он перевел взгляд с луны на меня и замер на полуслове.

Я ждала. Папа моргнул и отвернулся. Я знала, для чего он не может подобрать слова. Смерть – переход, путешествие в другой мир, и этот мир может оказаться прекраснее нашего. И пусть огонь поглотил тело ребенка, душа его отправилась на луну, и там, высоко в небесах, ей уже ничего не страшно. Некоторые вещи очевидны, не нуждаются в папином объяснении, как, например, желание покинуть этот мир, уйти туда, где нет боли и горя. И я хотела, чтобы папа знал, что я его понимаю.

– Мне тоже, – отозвалась я. – Мне бы тоже хотелось очутиться на луне.

И все же тревога не оставляла меня. Подняв глаза к небу, я поняла, что не вижу того, о чем говорил папа. Не обладая даром поэта, я не могла разглядеть в сиянии лунного диска метафору надежды. Вместо нее я видела огромную, зиявшую посреди неба дыру, в которой мог исчезнуть мой отец.

Шли дни, луна нарастала и убывала, а мы продолжали жить в храме. Я старалась не отходить от папы ни на шаг, с ужасом представляя, что где-то притаился и сердито глядит на нас Индра. Он не станет разбираться – просто найдет папу в толпе и, подвергнув какому-нибудь испытанию, заберет у меня. Я следовала за папой по пятам, ловила каждое движение, с подозрением относилась к незнакомцам – вдруг они пришли за ним? Когда папа шел куда-нибудь, я бросалась следом и хватала его за руку, порой так крепко, что он невольно морщился. Наверное, он жалел, что завел тот разговор так рано и сказал так много, а может, наоборот – что завел его так поздно и сказал так мало.

Однажды папа взял меня в город, и там мы узнали, что старика уборщика, а также других, более состоятельных жителей Ролокмеаха – землевладельцев, чиновников, мелких торговцев – посадили в грузовик и увезли куда-то. Никто не мог сказать, куда именно забрали нашего друга и почему – он ведь явно не принадлежал ни к одной из этих групп. Местные не очень-то хотели распространяться о том, что они знали или предполагали. Возможно, боялись, что их ждет та же участь. Нам оставалось только гадать. Когда папа попытался разузнать что-то у солдат Революции, охранявших храм, один из них спокойно, словно это было нечто, само собой разумеющееся, ответил:

– Того, кто пустил корни, нужно вырвать и пересадить в другое место.

Пустил корни, вырвать, пересадить. Вокруг все время звучало что-то подобное. Эти слова произносили так, что они наполнялись ненавистью и злобой. Даже я, семилетний ребенок, чувствовала их категоричность: ты либо за Революцию, либо против нее. Никаких сомнений, никаких компромиссов. У старого уборщика слишком много «плохих» связей: город, храм, монахи, а теперь еще и мы, – ему нельзя доверять. «Сорняки нужно выпалывать, пока они не разрослись!» – кричали солдаты. «Братья и сестры, товарищи, вместе мы должны сформировать новое политическое сознание. Мы должны отказаться от старых привычек и желаний, пожертвовать личными интересами во имя общего блага…» – вторили им камапхибали спокойными, монотонными голосами.

Слушая их речи, наблюдая, как они двигаются, как держат себя, я невольно думала: что, если в прошлой жизни они были буддийскими послушниками? Что, если, подобно уборщику, подростками мели храм и учились читать и писать, повторяя наизусть буддийские истины? Жизнь есть страдание, причина всякого страдания – желание, но мы можем положить конец страданию, если выберем правильный путь…

– Славный путь Революции не лишен преград, – заявил молодой человек в очках, снова собрав всех на школьном дворе.

По обе стороны от него стояли камапхибали постарше. Сегодня их было только трое, и меня вдруг осенило: тот, что в своих очках похож на сову, вовсе не главный, он даже не представитель камапхибалей, как мы подумали, – он новичок. Старшие проверяют его, предоставляя возможность руководить. Так монахи испытывают послушника, его готовность стать одним из них, предоставляя возможность на деле доказать знание священных текстов.

– Мы прошли сквозь джунгли, – вещал новичок, – преодолели реки и горы, не раз бесстрашно сражались на поле боя, чтобы оказаться здесь, перед вами.

Он чем-то напоминал мне папу. Может, тем, что говорил как поэт – искренне и с уважением к словам: каждое из них было не просто набором звуков, а имело значение и ценность. Он тщательно подбирал их и произносил с серьезным, торжественным видом. – Нам нужна ваша помощь, чтобы создать новый мир. Камбоджу, которая будет демократической, процветающей и справедливой.

Собравшихся не трогали его слова. На лицах читались усталость и равнодушие. Так выглядят прихожане, утомленные длинной, однообразной проповедью. И все же никто не осмеливался уйти. Собрания теперь проводились чаще – каждый вечер, примерно в одно и то же время, когда спадала жара. Женщины готовили ужин, поэтому на школьном дворе собирались только мужчины. Возможно, этого и добивались камапхибали: сначала заполучить мужчин. Я всегда ходила на собрания вместе с папой. Держалась рядом, крепко вцепившись в его руку. Сидела у него на коленях или засыпала на руках во время особенно скучной речи.

В тот вечер, однако, мама велела мне остаться и присмотреть за Раданой и близнецами, пока она готовит ужин. Положив подбородок на подоконник, я наблюдала за собранием издалека. На улице мама и тетя Индия резали овощи и разводили костер для риса, время от времени посматривая на папу и Большого Дядю. Они и еще несколько человек держались особняком, в стороне от остальных мужчин, окруживших камапхибалей широким кольцом. Опустив голову и скрестив руки на груди, папа, едва ли не единственный, слушал речь. Обычно я не замечала у него такого интереса. Рядом Большой Дядя разминал плечи и украдкой поглядывал на старшего брата. Кажется, папино задумчивое молчание беспокоило его намного больше, чем камапхибали с их удивительно знакомыми, но по-прежнему туманными речами.

– Товарищи, только взгляните, как страдают люди вокруг, и вы поймете: нам нужна ваша помощь. Вы должны пойти с нами, ваши знания и навыки могут принести пользу.

И толпа вдруг откликнулась на эти слова, встрепенулась. Отсутствующие взгляды стали осмысленными, головы закивали в знак согласия.

Двое старших камапхибалей заметили оживление. Воспользовавшись моментом, один из них достал что-то из кармана рубашки. Сложенный вчетверо блокнотный лист с истрепанным краем, похожим на кружевную тесьму. Камапхибаль развернул лист и начал зачитывать длинный список имен.

– Вонг Тянтха, Конг Вирак, Им Бунленг, Сок Сонат, Тян Косаль…

Мне показалось, я услышала нашу фамилию. Впрочем, он мог сказать «Синн Соват». У кхмеров так много похожих фамилий: Сейсарит, Сирейрат, Сим Соват.

– …Пен Сокха, Кео Самон, Рат Раксмей.

Список закончился. Камапхибаль сложил лист по сгибам и убрал в карман. Затем сощурил глаза и, как фокусник, которому нужны добровольцы из зрительного зала, стал искать кого-то в толпе. Все стояли, не шелохнувшись, затаив дыхание. Казалось, даже небо застыло у нас над головой белым полотном. Камапхибаль, громко топая, выступил вперед – раз никто не хочет, решать будет он. Он сам выберет жертву.

– Его Высочество Сисоват Аюраванн. Принц… принц и поэт, – прочел камапхибаль, снова развернув список.

Что-то с грохотом упало на землю. Мой взгляд метнулся туда, откуда раздался звук. Это мама уронила кастрюлю с рисом, которую не успела поставить на огонь. Белые зерна, похожие на муравьиные яйца, разлетелись по земле. Я вновь посмотрела на папу. Он стоял неподвижно, в той же позе – опустив голову и скрестив руки на груди, – и ни один мускул не дрогнул на его лице. Большой Дядя повернулся к нам – в его глазах застыл ужас.

– Для нас честь принять вас в свои ряды, Votre Altesse[30], – восторженно произнес камапхибаль. – Вы послужите примером для других. Пожалуйста, выйдите вперед, Altesse.

Камапхибаль ждал. И снова – ни малейшего движения.

– Товарищ Аюраванн, мы знаем, что вы здесь. Пожалуйста, обозначьте свое присутствие.

В нашей комнате царило смятение.

– Это уловка, – затараторил Большой Дядя. – Они только делают вид, будто знают, что ты здесь: хотят таким образом выманить тебя. Знай они по-настоящему – уже вытащили бы тебя из толпы, а так у них только лист бумаги со списком, они не знают, что ты здесь. Это уловка, ты должен подождать, послушай меня, Аюраванн, не ходи, не говори им, что ты здесь. Они не знают тебя в лицо. Ты можешь исчезнуть, стать невидимым. Еще не поздно. Прошу тебя… – У дяди перехватило дыхание.

Папа ничего не ответил. Он смотрел на меня, только на меня. Сцепив руки на животе, он как будто старался посреди всеобщего страха и отчаяния сберечь для меня немного спокойствия.

– Ты не можешь пойти, – заявила мама. Она встала перед папой, и ему пришлось взглянуть ей в глаза. – Я не пущу тебя. Арун прав: еще не поздно. Не смей отчаиваться. – Она вся дрожала.

Папа не мог ее утешить. Он не двигался с места и продолжал смотреть на меня, словно хотел, чтобы я видела его и знала: он здесь, со мной, все будет хорошо, ничего не случится.

– Ты должен бежать, – предложила бившаяся в истерике Тата. – Но куда? Повсюду ловушки. Они ловят как зверей.

Папа молчал. В его молчании я слышала множество голосов, и каждый рассказывал свою историю. Я не знала, какую слушать, какой верить.

– Знаешь, зачем я рассказывал тебе истории, Рами? – спросил папа, когда мы с ним, оставив всех с их переживаниями, укрылись в павильоне для медитаций.

Я помотала головой. Сейчас я ничего не знала, ничего не понимала.

– Я боялся, что ты не сможешь ходить, и хотел подарить тебе способность летать. – Его голос звучал так спокойно, умиротворяюще, словно это был самый обычный вечер и самый обычный разговор. – Я рассказывал тебе истории, Рами, чтобы у тебя были крылья и ничто на свете не могло стать для тебя клеткой: ни имя, ни титул, ни твое собственное тело, ни страдания этого мира. – Папа поднял глаза на деревянного Будду в углу павильона и, словно уступая ему в каком-то споре, тихо произнес: – Да, верно, страдания повсюду: старик уборщик исчез; ребенок умер, и гроб ему сделали из парты; мы вынуждены жить в классах, где обитают призраки; эта священная земля залита кровью убитых монахов. – Он сглотнул и взял в ладони мое лицо. – Больше всего на свете, Рами, я хочу, чтобы ты жила. Если для этого я должен страдать, я готов отдать свою жизнь в обмен на твою, как однажды был готов отдать все, лишь бы ты могла ходить.

Я замотала головой. Как можно согласиться на такой бессмысленный, жестокий обмен? В моем мире все просто: он – мой отец, я – его дочь, мы должны быть вместе. Моя жизнь немыслима без папы. Я хотела сказать ему об этом и не находила слов. Я снова замотала головой. Нет.

По его лицу, словно рябь по поверхности пруда, прошла дрожь, оно исказилось от боли.

– Я рассказываю тебе эту историю – это ведь тоже история, – чтобы ты жила. Меня зароют в землю, а ты будешь летать. Ради меня, Рами. Ради своего папы ты будешь парить высоко в небе.

Я не ответила. Мне хотелось, чтобы папа замолчал. Его слова звучали как прощание.

Он отстранился и сделал глубокий вдох.

– Знаю, сейчас ты не понимаешь, но однажды поймешь. – Из внутреннего уголка его правого глаза ручьем текли слезы. Ручей мягко, словно лаская папино лицо, струился вдоль носа и, задержавшись ненадолго в ложбинке у ноздри, катился дальше. – Прости меня тогда. Прости за то, что меня не будет рядом…

Не договорив, он закрыл лицо руками и зарыдал. Вместе с ним рыдали теводы – как будто стая птиц с шумом вспорхнула в темнеющее небо.

Глава 13

– Вы должны принести себя в жертву Революции! – прогремел старший камапхибаль, ударив кулаком в ладонь. От напряжения у него на шее вздулись вены. В оранжевом свете факелов, с которыми ходили по храму солдаты Революции, его слова и движения казались особенно зловещими. Теперь стало понятно, что именно он – предводитель камапхибалей. Это он зачитывал список. – Здесь все товарищи, включая меня самого, оставили дома и семьи ради того, чтобы строить Демократическую Кампучию!

Не знаю, сколько их было на самом деле, но в неровном свете факелов казалось – сотни. Они напоминали фигурки из бумажной гирлянды: похожие друг на друга и объединенные общей клятвой быть во всем заодно и ничем не отличаться. И только новичок, с его очками и торжественностью поэта, выделялся на их фоне. Он стоял в стороне, как будто его лишили привилегии быть в центре за то, что он не сумел своими речами заполучить в ряды камапхибалей новых людей.

– Не вы одни потеряли близких, – продолжил предводитель. – На нашу долю тоже выпало немало потерь и страданий. Это цена, которую мы заплатили, чтобы избавить вас и страну от несправедливости старого режима. И теперь вы должны бороться вместе с нами! Выйдите вперед, пока не поздно! Пока еще один ребенок не умер у вас на руках!

Он имел в виду ребенка господина Вирака. Как он смеет, подумала я, упоминать смерть ребенка при его родителях? Использовать ее, чтобы заставить людей присоединиться к Революции? Как будто живых им недостаточно и они решили призвать на службу Революции мертвого младенца, разбередив сердца несчастных родителей.

– Те, чьи имена я назвал: мы даем вам возможность сдаться добровольно. Если продолжите прятаться или попытаетесь бежать, мы не сможем обеспечить вашу безопасность, равно как и безопасность вашей семьи. – Он подождал, чтобы люди могли осмыслить его слова. – Выйдите вперед, товарищи. Пока выбор за вами.

Наступила долгая тишина. Наконец мужчина поднял руку. Я увидела закатанный рукав белой траурной рубашки. Господин Вирак. Камапхибали захлопали в ладоши. Конг Вирак. Его имя шло вторым в списке. Должно быть, он сообщил его солдатам. Иначе как они узнали? С тех пор как умер ребенок, он ходил сам не свой, все боялись, что он помешался, – и вот он бездумно поднял руку. Рядом поднялась еще одна рука, а может, мне показалось и это была всего лишь тень от руки господина Вирака. Камапхибали снова захлопали. Повсюду мелькали тени. Я не различала лиц и не могла точно сказать, сколько человек подняли руки. Поднявшись с места, господин Вирак живой мишенью возвышался над остальными.

В комнате господина Вирака рыдала его жена. Зачем? Зачем он это сделал? Господин Вирак сказал, что не может больше оставаться здесь, рядом с ней. Все, что им осталось, – скорбь, слезы и воспоминания. Он ранил ее жестокими словами, точно пулями. Обезумев от боли, бедняжка вбежала к нам в комнату.

– Прошу вас, поговорите с ним! – Она схватила папу за рукав. – Поговорите с ним!

Мама подошла к жене господина Вирака и дала ей пощечину.

– Замолчите! – приказала она. – Я не слышу собственных мыслей.

Женщина рухнула на пол, задыхаясь от рыданий. А мама, повернувшись к папе, спросила:

– Почему? Скажи, почему ты сдаешься? Ведь есть другой путь… есть выход.

О чем она? Что папа сделал? И тут меня осенило: рядом с господином Вираком сидел папа. Это он поднял руку.

– Неужели ты не видишь, что выход есть? – крикнула мама.

Папа взял мамины руки и посмотрел на нее так, будто в комнате они одни и происходящее касается только их.

– Знаю, я не всегда был рядом, когда ты нуждалась во мне. – Папа привлек маму к себе. – Я часто теряю себя среди собственных мыслей, в вечном поиске источников света. Но где бы ни искал, я нахожу тебя, яркую, лучезарную, и ты – ответ на все мои вопросы. Моя единственная звезда. Мое солнце, моя луна, моя путеводная нить. Пока у меня есть ты, я всегда буду идти верной дорогой. И пусть я не смогу прикоснуться к тебе, я буду видеть и чувствовать тебя, где бы я ни был. Я знаю, где всегда смогу найти тебя. – Он положил мамину ладонь себе на сердце. – Здесь, ты всегда здесь.

Мама оттолкнула его и выбежала из комнаты. Ее длинные волосы были мокрыми от слез. Папа стоял, дрожа всем телом, и смотрел на меня.

Меня зароют в землю, а ты будешь летать…

Как же я не поняла раньше. Даже сейчас папа не пытался скрыть от меня терзавшие его печаль и страх. Он слегка покачивался, прижав руки к груди, приоткрыв рот, словно хотел все объяснить, но осекся, поняв, что никакие слова и ни одна история не подготовят меня к его уходу, не опишут его боль.

Знаю, сейчас ты не понимаешь, но однажды поймешь. Прости меня тогда. Прости за то, что меня не будет рядом.

Я не знала, что этот день наступит так скоро. Что он уже наступил. И я ничего не могла изменить. Не могла утешить ни его, ни себя.

Очнувшись, папа повернулся к остальным и рассказал им то, в чем признался несколько дней назад Большому Дяде: он разорвал все связи с нами и переписал историю семьи.

– Позаботься о них, – попросил он дядю. – Мои дети теперь твои.

Большой Дядя хотел было возразить, но, увидев папин взгляд, беспомощно опустил голову.

Кто бы мог подумать, что такая маленькая комната может вместить столько горя.

Мама спала к нам спиной, прижимая к себе Радану. Слезы иссушили ее тело, сделали его твердым, как дерево. Рядом с ней лежал папа, так тихо, что на миг мне показалось, будто он тоже заснул. Потом я заметила, что его глаза двигаются, следя за маленьким гекконом, который сновал по потолку. Ящерица почему-то напомнила мне о ребенке господина Вирака. Может, потому, что тоже была совсем крошечной, а еще делала языком «цсск-цсск» – малыш издавал похожий звук, когда собирался чихнуть. Вдруг он вернулся, переродившись в этого малютку-геккона, и теперь, переполненный до дрожи в лапках желанием жить, бегает по комнате в поисках еды и играет со светом от керосинового фонаря? Геккон носился над нами, как заведенный. В моей голове возникла и постепенно обосновалась мысль. Невесомая, плавная, похожая на полет птицы. Подобно ястребу, что летал вокруг ступы, когда мы с папой стояли у колодца, она описывала круги в моем сознании. Круги превратились в полную, яркую луну.

– Папа? – шепотом позвала я, будто боялась спугнуть эту новую мысль. – Значит, твоя… твоя душа улетит на луну?

Папа словно застыл.

– Да… – произнес он наконец дрожащим голосом. Затем, уняв дрожь, добавил: – Я буду следовать за тобой, и где бы ты ни оказалась, просто взгляни на небо – и увидишь меня.

– Папа?

– М-м?

– Я хочу, чтобы в следующей жизни ты был птицей и мог, если понадобится, улететь, а потом вернуться обратно.

Он молча обнял меня и прижался губами к моему лбу. По моему лицу бежали теплые ручейки его слез. Я прижалась к папе, чувствуя, как разлетаются на осколки наши сердца.

Я проснулась и увидела родителей. Их губы соединились, тела сплелись, точно две змеи. Я хочу проглотить тебя, удержать… сделать своей навсегда. Они поят друг друга ядом, мелькнуло у меня в голове, но я не посмела их остановить. Это всего лишь сон, убедила я себя. Сон. Я закрыла глаза и уснула. Через некоторое время я услышала, как кто-то осторожно рвет бумагу. Я открыла глаза – у двери, освещенный звездным светом, сидел папа. Склонившись над записной книжкой, он что-то писал, а может, складывал лист бумаги – я не разобрала. Сон, поборов любопытство, увлек меня в свои объятия, и я опять провалилась в забытье.

Когда я проснулась в следующий раз, уже наступило утро. Папы не было рядом. Я выбежала на улицу, хотела найти его. У ворот храма стояла группа солдат Революции, они смотрели, как мужчины – господин Вирак, музыкант, монах и еще несколько человек, которых я знала в лицо, – по очереди садятся в нагруженную вещами повозку. Папа стоял рядом, готовый последовать за остальными. Я пробилась к нему сквозь толпу.

– Я передумала, – выпалила я, обхватив папу руками и пытаясь оттащить его от повозки. – Не улетай на луну, я не хочу.

– Рами. – Папа опустился на одно колено. – Милая, послушай. Я никогда не лгал тебе. И сейчас не буду. Знаю, ты еще ребенок, но я не могу ждать, когда ты повзрослеешь. Мое время пришло. – Он помолчал, глядя в землю. – И хотя моя душа болит, я должен идти. Как бы я хотел… хотел, чтобы ты поняла.

– Но ты же мой папа… – заплакала я.

Я не знала, как выразить то, что творилось в моей душе. В мире, где все может исчезнуть без следа, где твой дом, и сад, и целый город могут за одно утро раствориться в воздухе, как туман, он один для меня незыблем – вот что я понимала. Он – мой отец, я – его дочь, и, кем бы он ни был в прошлой жизни, он пришел в мир первым, чтобы вести меня за собой, служить мне примером, любить и оберегать меня. Пока он рядом, во вселенной есть хоть какой-то порядок. Все остальное, каким бы бессмысленным и непостижимым оно ни казалось, можно принять и даже простить. А теперь я должна жить без него?

Мой взгляд метался от одного солдата к другому в поисках кого-нибудь, кто понял бы мое отчаяние, но ни один из них не смотрел в нашу сторону. Тогда я повернулась к папе и потребовала:

– Скажи им, что ты – мой отец!

Папа молчал, не поднимая головы. Я не видела его глаз.

– Скажи им! Ты – мой папа, и я хочу, чтобы ты остался! Скажи им.

Наконец он взглянул на меня. Глаза его наполнились слезами, словно затопленные водой рисовые поля. Он смотрел на меня, не смея моргнуть, не смея вымолвить ни слова. Я никогда не видела папу таким печальным, но не могла утолить его печаль. Я чувствовала только собственную боль. Думала только о себе.

– Тогда возьми меня с собой! – взмолилась я.

– Рами, мой храм… – Папа не договорил – его душили слезы.

– Если ты оставишь меня здесь, я буду страдать, моя душа будет болеть. – И хотя мне казалось, что больнее, чем сейчас, быть уже не может, я не унималась. – Подожди, не сейчас, я хочу услышать еще одну историю. Расскажи мне историю!

Он отвернулся, содрогаясь от рыданий.

– Прошу тебя, одну, последнюю историю. Пожалуйста, папа…

Горе охватило меня жгучим пламенем, и я норовила обжечь всех, кто был рядом. Я перестала разговаривать с Большим Дядей – за то, что он удержал меня, когда я рванулась вслед за повозкой. Жена господина Вирака сделала то же самое: бросилась вдогонку, умоляя молодого солдата взять и ее тоже. Солдат сжалился над ней – а может, его просто утомило это зрелище – и, остановив повозку, в которой сидел господин Вирак, разрешил поехать с мужем. Умолять дядю было бесполезно. Он схватил меня в охапку и отнес обратно в нашу комнату. Я плакала, просила пустить меня, брыкалась и визжала – он был непреклонен. «Я хочу поехать с папой! Пусти! Ненавижу тебя! Ненавижу, ты, громадина, якк!» Напрасно я колотила и царапала дядю – он только крепче держал меня. Будто хотел заслонить собой весь свет. И я злилась, чувствуя, что он пытается хоть как-то заполнить пустоту, образовавшуюся после папиного ухода. Когда остальные – Тата, тетя Индия, Бабушка-королева – старались утешить меня, я отворачивалась, отмахивалась от ласковых слов и прикосновений. Я не видела ужаса в глазах близких, не замечала их боли, не думала, что они, возможно, сами сейчас ищут утешения. Я пинала и толкала близнецов, когда те, затеяв на полу борьбу, нечаянно задевали меня. Я била по рукам Радану, тянувшуюся ко мне, чтобы обнять. И только мама не трогала меня, словно чувствовала: что-то нежное и хрупкое внутри меня сломалось.

Он сказал, слова дают ему крылья. Не покой. Крылья. И эти крылья, поняла я теперь, он отрезал и отдал мне, чтобы я летела дальше.

Без папы я словно болталась в невесомости, как будто горе оказалось тяжелее моего собственного тела. Оно было отдельным, похожим на тень существом, которое не отходило от меня ни на шаг, стало моим вечным спутником.

Я продолжала терзаться вопросами, на которые у меня не было ответов, и помогало мне лишь одно: верить, что папина душа отправилась на небеса, и теперь он живет там, легкий и неуловимый, как лунный свет. Бессмертный и свободный.

Глава 14

Следующие две недели прошли как в тумане. Камапхибали рьяно старались уничтожить наш старый мир и создать новый: они подсылали к нам солдат, чтобы те разузнали, что мы собой представляем – образование, профессии, социальное положение, – а затем решали, кто годен, а кто нет, кто достоин вступить в их ряды, а кого нужно отсеять. Я не понимала, к чему вся эта суета, зачем нас все время собирают и разделяют. Никто не понимал. Никто не видел, что за пылкими речами о единстве и братской любви скрывается глубоко укоренившееся убеждение, что любой может быть врагом. Сначала врагами считались интеллигенция, дипломаты, врачи, пилоты и инженеры, полицейские и военные – те, у кого были положение и репутация. Потом ими стали конторские служащие, техники, королевские слуги, водители такси – представители «современных профессий», то есть почти все в храме, ведь большинство из нас приехали из города. Тех, кто не выдал себя за другого, называли и заставляли выйти вперед. Их семьям давали выбор: последовать за родными или остаться в храме до их возвращения. Однако никто ни разу не объяснил, когда именно ждать этого «возвращения» и что значит «присоединиться» к Революции или «быть нужным» Организации, и потому большинство предпочитали уехать, рассудив: какие бы испытания ни уготовила им судьба, лучше встретить их вместе.

Одни семьи уезжали, другие приезжали им на смену, не только из Пномпеня – со всей страны. Иногда их привозили грузовики, иногда – повозки. И всякий раз я бросалась им навстречу, расталкивая толпу, в надежде увидеть среди новеньких папу. Мое сердце рвалось из груди, стоило только мелькнуть где-то похожей рубашке, седине на висках, сильным плечам, которые могут вынести на себе горы. И всякий раз оказывалось, что это не папа. Никто ничего не знал о его судьбе. Никому не было дела до моего горя. Каждый оплакивал свои потери.

Прибывавшие в храм люди с каждым разом казались все более обездоленными и отчаявшимися. Несчастья ожесточили их души, затуманили взоры, сделали их невосприимчивыми к чужому горю, и они порой не отличали добра от зла. Убрав подальше статуи богов и духов-хранителей, они заняли молитвенный зал, домики монахов, павильон для практики дхармы и даже неприкосновенный до сих пор павильон для медитаций. Для них не было ничего запретного, ничего святого – любой уголок, даже самый укромный, тут же приспосабливался под какие-нибудь нужды. Две семьи сражались за место прямо под статуей Идущего Будды, никто не хотел уступать, а Будда стоял на своем постаменте, устремив безмятежный взгляд вдаль, не обращая внимания на пустую ссору. Из убежища храм превратился в огромную свалку мусора и человеческого горя. Историями о лишениях и смерти обменивались, как обмениваются едой и одеждой. Они подожгли наш дом. Мои родители были слишком стары и не перенесли дороги… Делясь своими бедами с другими, люди понимали, что они не одиноки, что этот кошмар коснулся каждого и никому нет спасения.

Что до нас, мы держалась особняком и никогда не распространялись о своей утрате. Нам хотелось верить, что папа не исчез бесследно. Лишенный формы, словно вода из опрокинутого стакана, он просочился во все наши слова и действия, в нашу неподвижность, в наше молчание, в нас самих, разбитых горем на осколки. Большой Дядя стал, в сущности, двумя людьми: улыбчивый и веселый – с нами, мрачный и задумчивый – наедине с собой. Он играл с Раданой и близнецами, будил их щекоткой, позволял скакать по себе. Он катал их на спине, и детский смех, наполнив комнату, на секунду-другую заставлял меня поверить, что мы снова дома и нам ничего не угрожает. Он в шутку заявлял за столом, что решил отказаться от какой-нибудь еды, когда на самом деле у нас ее просто не было. Или говорил, что сегодня он, пожалуй, вообще воздержится от пищи, как делают иногда монахи.

Однажды, чувствуя, что сильно оброс, дядя принялся рассуждать вслух:

– Знаете, зачем монахи и монахини бреют головы? – И не получив ответа, принялся рассуждать сам с собой: – Если хочешь просить богов о чуде, объяснили мне, ты должен быть нагим – в знак смирения. Лишенным всякой человеческой гордости, тщеславия. – Он провел рукой по взъерошенной гриве. – Может, мне надо сбрить волосы. Показать богам свое смирение, чтобы они вернули мне брата.

Мама встала из-за стола и вышла из комнаты.

Я метнула на дядю колючий взгляд. Так чего же ты ждешь? Давай! Во мне поднялась волна молчаливого гнева. Побрей голову. Верни папу! Не знаю, что было сильнее – злость на дядю за его пустые рассуждения или изумление: неужели, чтобы убедить богов вернуть мне отца, достаточно дядиных волос? Ведь папа стоит большего. Большой Дядя не заметил, что я злюсь, – он видел только мою печаль.

– Стоит хотя бы начать молиться, – заключил он с мрачным, задумчивым видом.

Тетя Индия, не веря во внезапную набожность мужа, смотрела на него с тревогой, как на сумасшедшего. На ее глазах балагур и весельчак превратился в серьезного, молчаливого философа, каким всегда был папа.

Вмешалась Тата, с ее прагматизмом и одновременно детской наивностью.

– Взывать следует не к богам, Арун. Поговори с камапхибалями. Объясни, кто мы на самом деле. Вдруг мы еще можем воссоединиться с ним.

Бабушка-королева, наблюдавшая за разговором из своего угла, горько вздохнула и пробормотала:

– Жестокая ирония материнства – пережить собственных детей.

И проблеск сознания в ее глазах померк так же внезапно, как вспыхнул, подчиняясь какой-то неведомой логике. В комнате воцарилась гробовая тишина.

У Большого Дяди на глаза навернулись слезы. Улыбнувшись, он заставил их отступить.

Позже я увидела его за школой. Дядя рыдал, закрыв лицо руками.

Постепенно жизнь если не наладилась, то хотя бы вошла в привычное русло. Прежняя группа камапхибалей отправилась в другие районы – пополнять свои ряды «новобранцами» из числа образованных людей, и ей на смену пришла новая, состоявшая в основном из местных крестьян. С их появлением в нашей жизни воцарилось некое подобие порядка.

Они подыскивали людям крышу над головой: желающие жить в городе могли подселиться к местным или занять пустовавшие дома семей, вывезенных из Ролокмеаха. Первыми устроили тех, кто спал под открытым небом, а также – об этом не говорили открыто, однако все знали – тех, кто подкупил кого-то из влиятельных горожан. Одна семья получила хижину в обмен на часы, другая – деревянный дом за традиционный женский пояс из чистого золота. Чем желтее золото, тем больше оно ценилось у местных крестьян и тем более просторный дом за него давали. Прошел слух, что жена одного из камапхибалей за такой же пояс предлагает виллу, которая «досталась ей по наследству» от китайского торговца, высланного из страны.

Узнав об этом, Тата напомнила Большому Дяде: у нас ведь есть золото, много золота. Что, если нам обменять один или два таких пояса на более подходящее жилье? Большой Дядя ответил, что ничему и никому нельзя верить – ни слухам, ни местным жителям. Достаточно посмотреть на камапхибалей – то одни, то другие. Сегодня нам дадут дом, а завтра выселят. И после долгих обсуждений мы решили остаться в храме, а главное – не привлекать к себе внимания.

Солдатам мы сказали, что раньше были крестьянами, выращивали манго, и больше они не приходили к нам. Так или иначе, ложь сработала, подарив нам возможность хотя бы какое-то время спокойно пожить в школе, которая, по словам Большого Дяди, куда более надежное укрытие, чем дом в городе, где за нами постоянно следили бы солдаты Революции и камапхибали с их коварными родственниками.

Однако я чувствовала, что истинная причина, по которой мы не покидаем храм, в другом: мы не могли расстаться с местом, где последний раз видели папу, где земля хранила память о его шагах, в шелесте деревьев слышались его вздохи, а пруд дышал его безмятежностью. Здесь мы могли оставаться рядом с ним. Как бы мы ни хотели освободить папину душу, отпустив ее в невидимые миры на поиски нового пристанища, мы были к этому не готовы. А вдруг он еще здесь, среди нас, хотя бы даже и стал призраком, эхом, тенью? Мы цеплялись за эту мысль, потому что отпустить его означало бы оставить надежду, ввергнуть себя в полное, безвозвратное отчаяние.

Люди уходили в город, чтобы начать новую жизнь, а мы продолжали укрываться в храме и вместо того, чтобы потратить наше золото на чужое, лишенное домашних духов жилище, обменивали его на еду. За ожерелье нам дали наволочку риса – неплохую добавку к порциям, которые мы время от времени получали от Организации. За пару сережек – кусок пальмового сахара, его мы берегли и только иногда в качестве лакомства отрезали немного для Бабушки-королевы или Раданы и малышей. За браслет – кусок говядины, который мама и тетя Индия, засолив и высушив на солнце, поделили на части, так что нам хватило на целую неделю.

Отныне каждый, где бы он ни жил – в храме или в городе, – обязан был работать. Большой Дядя каждое утро вместе с другими мужчинами уходил рыть оросительные каналы, чтобы болото, которое после дождей вышло из берегов, питало водой дальние поля. Мама и тетя Индия собирали саженцы риса вдоль рек или на холмах, приносили их крестьянам, а те пересаживали на вспаханные поля. Тата – мама убедила камапхибалей, что у тети слабое здоровье, – и я – из-за своей хромоты – оставались в храме и присматривали за Бабушкой-королевой, близнецами и Раданой. Мне тоже хотелось выбраться куда-нибудь, однако нашей обязанностью было заботиться о стариках и детях, пока остальные работают. Каждый должен приносить пользу Революции, говорили камапхибали.

Ежедневная работа придавала жизни размеренность, упорядоченность и в то же время оставляла после себя физическую усталость, не позволяя до конца раствориться в нашем горе. Солдаты Революции начали чаще приносить еду, камапхибали перестали контролировать каждый наш шаг и устраивать допросы, у ворот больше не появлялись грузовики и повозки. И в сердцах людей забрезжила надежда на то, что худшее позади.

– Собирайте вещи! Выходите! – Человек двадцать, может больше, солдат ворвались в храм и стали выгонять всех на улицу. – Вы, вы и вы – туда! – Они словно отбирали скот: размахивали винтовками, указывая людям, куда идти, разделяя большие семьи на группы из нескольких человек. – Вместе – только близкие родственники! Остальные – в сторону!

Большой Дядя, пока солдаты не видели его в толпе, быстро собрал нас вокруг себя.

– Мы – одна семья. Все – дети и внуки Бабушки. – Он остановил взгляд на мне, словно от меня одной зависела сейчас наша судьба. – Просто «Бабушка», забудь слово «королева», ясно?

Я поняла. Прежних нас больше не существовало. Да и как мы могли ими быть?

Несколько солдат, пробравшись сквозь толпу, подошли к нам. Мама прижала к себе Радану. Один из солдат оттолкнул их и вмиг очутился рядом с Бабушкой-королевой. Он спросил, кто из стоящих рядом ее родные дети. Бабушка показала на Тату и Большого Дядю. Тетя Индия, схватив близнецов, бросилась к мужу.

– Я – его жена, это наши дети.

Все трое повисли на дяде, как ведра на коромысле. Мама стояла одна, застыв на месте. На руках у нее сидела Радана, а на каждом плече висело по узлу – в них она второпях собрала нашу одежду.

Солдат оттеснил маму с Раданой влево, а Бабушку-королеву и остальных – вправо. Все заметались в растерянности. Большой Дядя пытался сказать солдатам, что мы – одна семья. Солдат прикладом ударил его по лицу. Дядя пошатнулся, из носа хлынула кровь. Толпа расступилась, а я осталась стоять посередине, словно меж двух берегов: на одном меня ждали мама и Радана, только двое, на другом – вся остальная семья во главе с Большим Дядей, шесть человек. Я могла выбрать берег. Но какой? Слезы жгучей пеленой заволокли мои глаза.

– Рами, сюда, – прошептал Большой Дядя, незаметно поманив меня рукой. Я впилась глазами в дядину руку – мне захотелось оказаться в его крепких объятиях. – Сюда.

Я повернулась в другую сторону. Мама стояла, приоткрыв рот, не решаясь позвать меня, подать хоть какой-то знак, чтобы я пошла к ней. Я моргнула.

Я нужна ей, а она нужна мне, пронеслось в моей голове. И я бросилась к маме.

Большой Дядя закрыл глаза. Тата и тетя Индия зарыдали. Близнецы беспомощно глядели в мою сторону. Только когда солдаты Революции погнали всех к выходу, Бабушка-королева очнулась и поняла, что наделала: забыв про маму, она, в сущности, бросила нас на произвол судьбы.

Вдоль дороги выстроились покрытые пылью, обглоданные войной железные туши армейских грузовиков. Вдруг пожалев о своем выборе, я стала оглядываться, искать пути отступления, но не успела сделать и шага, как нас поглотила толпа, ринувшаяся вперед по команде солдата.

– Рами, Рами! – неслись над головами крики Большого Дяди. Я смотрела по сторонам, но не видела его в людском море. Только слышала полный отчаяния голос: – Ана, Ана!

Мама шла вперед, не оглядываясь. Одной рукой она несла Радану, другой, крепко сжав мою руку, тянула меня за собой.

– О, Ана, где ты? – задыхаясь, снова прокричал Большой Дядя.

Со всех сторон нас окружало безумие. Нам оставалось только покорно двигаться к выходу. Навстречу новым скитаниям.

Мы забрались в грузовик. Встав на цыпочки, я вглядывалась в толпу – меня не покидало чувство, будто я оставляю здесь какую-то очень важную, невосполнимую часть себя. Когда нас только привезли в храм, я подумала: теперь мы на священной земле, под защитой, не подозревая, что одно и то же место может быть и раем и адом. Я простилась со своей наивностью, и вместе с ней ушло чувство защищенности. Рядом больше не было ни Большого Дяди, ни Бабушки-королевы, ни Таты, ни тети Индии, ни близнецов. Не было папы. Меня глухой стеной окружала беспощадная реальность: моей семьи больше нет. Упавшая духом, лишенная прежней, незамутненной радости жизни, я была как воздушный змей, которому перерезали веревку и теперь ветер гонит его в неизвестном направлении.

Грузовик тронулся. Я закрыла глаза – и со взмахом моих ресниц храм исчез. Не в силах смотреть, как он медленно уплывает вдаль, я решила проститься первой. Не обращая внимания на шум и суету, на людей вокруг, я сосредоточилась на себе, стала прислушиваться к собственному телу. Мне казалось, что у нас с этой железной развалиной на колесах одна движущая сила и я такой же скелет, лишенный обивки и мелких деталей, которые прежде сглаживали резкие движения и смягчали удары. Когда грузовик останавливался, я как будто со всего размаха врезалась в скалу. Когда он возобновлял движение, меня со скоростью ветра швыряло назад.

Всю дорогу мой разум метался между явью и забытьем, а тело – между приступами дурноты и оцепенением. Иногда, открыв глаза, я искала вокруг себя папу, Большого Дядю и остальных. Увидев похожее на человека дерево или холм, старалась разглядеть знакомые тени и силуэты – вдруг я найду тех, кого потеряла, здесь, в мире природы, что соседствует с нашим?

Мама, баюкавшая на коленях Радану, высвободила одну руку и привлекла меня к себе – я уткнулась лицом в мягкую округлость ее груди. Мама крепко обняла меня за плечи, и я закрыла глаза, еще глубже погружаясь в полумрак собственной тени.

Глава 15

Старик со старухой улыбались, обнажая зубы в темных пятнах. Открытые, веселые улыбки делали их бритые головы – старшее поколение нередко сбривало волосы в знак уважения к буддийским традициям – непропорционально большими, а мрачная крестьянская одежда контрастировала с живыми, приветливыми лицами. Эти двое почему-то очень обрадовались нашему появлению, словно мы были родственниками, которых они давно не видели, и наш долгожданный приезд вызвал у них безудержный восторг.

– Вот и вы, вот и вы! – восклицала старуха, спеша нам навстречу. Мама и я склонили головы в сампэах. Она повернулась к мужу и с восхищением добавила: – До чего славные!

Старуха сказала, что их деревня называется Стынгкхае – «лунная река». Мое сердце встрепенулось. Папа направил нас сюда? Его душа привела нас в это место, в названии которого – намек на его перерождение?

Они как будто проросли из тех же семян, поднялись из той же земли, что деревья вокруг, думала я, глядя на морщинистые, грубоватые лица, на радушие, с каким старики встретили нас. Старик стоял молча, но безо всякого стеснения. В одной руке он держал нож, а другой водил по куску дерева, словно пытался по волокнам определить, какую форму ему лучше придать. Старуха, наоборот, говорила без умолку.

– Вы – мои услышанные молитвы! О, как я мечтала о вас, как ждала!

Она жевала бетель, сплевывая под ноги. Уголки ее рта были перепачканы красным соком, а на земле алели пятна от плевков.

– Я ждала вас с тех пор, как мои груди были круглыми!

Старик улыбнулся, ничуть не смущенный откровенностью жены, и кусочек жевательного табака за его левой щекой задвигался, легонько перекатываясь во рту. Его высохшее, покрытое морщинами лицо напоминало русло обезвоженной реки, хотя пахло от старика влажной землей и сырой глиной. Он заткнул нож и кусок дерева за крому, повязанную поясом поверх свободной рубашки, и забрал из повозки, что привезла нас, узлы с одеждой.

– О, Всемогущий Будда, никак ветер принес вас в наши края! – предположила старуха, заметив, какие мы грязные. Она отряхнула мои волосы, так просто, словно знала меня с рождения. Я тут же вспомнила Кормилицу, и мое сердце сжалось от тоски. – Вас нужно хорошенько вымыть!

Радана проснулась от шума вокруг. Она потерла кулачками глаза и, едва взглянув на стариков, снова спрятала лицо у мамы на груди и испуганно захныкала.

Мне, в отличие от сестры, они не казались страшными. Они были как два старых дерева, наделенных способностью ходить и разговаривать. В их шумном шелесте мы могли укрыться от одиночества, которое мрачной тенью следовало за нами весь день.

Заскрипели колеса, и все обернулись на сидевшего в повозке солдата.

– Будет дождь, – заговорил наконец старик. Он посмотрел на небо, а затем на солдата. – Не лучше ли остаться и переждать?

– Да, оставайтесь, поешьте с нами! – предложила старуха, как бы заканчивая мысль мужа.

Солдат снял кепку, благодаря хозяев за приглашение, однако по натянутым поводьям мы поняли, что он не останется. Заметив бамбуковую ветку в моей руке, он чуть заметно улыбнулся. Затем, надвинув кепку на глаза, развернул повозку и направился к проселочной дороге, которая привела нас в деревню.

Первую часть пути я проспала. Горе, словно океан, обрушилось на меня огромной волной и погребло под толщей своих вод, утащило в пустую, безмолвную глубину. Меня разбудили голоса людей в грузовике. Кажется, мы покинули Прейвэнг и теперь въезжали в Кампонгтям. Провинции ничем не отличались друг от друга. По обеим сторонам дороги тянулись непроходимые, бескрайние леса. Небо грозило пролиться дождем, однако не выполнило своей угрозы. Серое, низкое, оно тяжело дышало на нас жарой и влажностью, но так и не выплакало свою печаль. А вдалеке, за горой уже сияла безмятежная синева. Что ждало нас в той стороне: убежище, где мы встретимся с близкими, или край света, разверзнутая пропасть?

Мама крепко сжала мою руку, словно желая напомнить о своем присутствии. Радана спала у нее на коленях. Мы с мамой обе смотрели на сестру, не решаясь взглянуть друг другу в глаза с той самой минуты в храме, когда я стояла между мамой и остальными, не зная, кого выбрать.

Леса вокруг понемногу редели. Деревья уже не сливались в сплошную зеленую стену, появились знакомые эвкалипты, кассии, акации – папа учил меня различать их по листьям и ветвям, когда мы ездили за город. В тени деревьев вдоль дороги мелькали беседки, где усталые путники могли передохнуть. Снова показались рисовые поля, а следом возникли очертания городов и деревень, оживлявшие однообразный пейзаж, подобно шепотам и вздохам, нарушающим тишину.

Мы приехали в деревню, окруженную зарослями гигантских сахарных пальм. На ступенях открытого павильона нас ждала группа местных мужчин и несколько детей. Я пробежала глазами по лицам, хотя знала, что папа никак не мог оказаться здесь. Когда мы вылезли из грузовика, мужчины поприветствовали нас со сдержанным любопытством. Ко мне подошла девочка в оборванном саронге и предложила воды в половинке кокоса. Я с жадностью смотрела на воду, представляя, как она льется в мое пересохшее горло, однако неряшливый вид девочки останавливал меня. Она сунула половинку кокоса мне в руку и побежала к грузовику. Девочка постарше – видимо сестра, судя по внешнему сходству, – уселась на место водителя и играла с рулем. Другие дети, тоже полуголые и чумазые, обступили машину и, словно зачарованные, нюхали выхлопные газы, стучали по капоту и дверям, с восторгом разглядывали фары и резиновые шины. Они тыкали в грузовик пальцами, пинали его, пытались раскачать – как будто перед ними был какой-то мифический железный буйвол, которого они хотели сдвинуть с места или хотя бы раздразнить, так чтобы он громко фыркнул.

Подъехала вереница повозок, каждой правил солдат Революции. Нас снова разделили и распределили по повозкам: одна семья поедет в этой повозке в деревню на севере, другая – в той в деревню на юге, и так далее.

Мама взяла наши узлы и посадила меня и Радану в повозку, на которую нам указали солдаты. Солдат в надвинутой на глаза черной кепке даже не взглянул на нас. Почувствовав, как повозка просела под тяжестью наших тел, он хлестнул волов и прищелкнул языком.

Повозка резко тронулась, и мы в очередной раз отправились навстречу неизвестности по дороге, петлявшей среди рисовых полей, как змея в траве. Неподвижный, унылый пейзаж был усеян тростниковыми хижинами, и только завитки дыма, поднимавшиеся над крышами, не давали поверить, что все вокруг – нарисованная картина. Над полями возвышались длинные, стройные сахарные пальмы, их похожие на обугленные факелы стволы тянулись ввысь, словно хотели оторваться от земли. Небо, еще более мрачное и низкое, чем раньше, распростерло над нами налитое дождем брюхо. Две молнии, как рапиры фехтовальщиков, беззвучно схлестнулись в вышине, и у меня по спине побежали мурашки. Сколько нам еще ехать? Если не приедем в ближайшее время, муссон обрушится на нас со всей силой.

Я украдкой посматривала на солдата. Винтовка, прежде висевшая у него за плечом, теперь лежало на коленях. За время пути он не проронил ни слова, не издал ни звука – только время от времени прищелкивал языком, подгоняя волов легкими ударами бамбукового прута. Зловещее небо и бесшумные вспышки молний, похоже, ничуть не беспокоили солдата. Напротив, он был частью этой всепоглощающей тишины, которая, искажая размеры и расстояния, делала мир вокруг больше.

Мои мысли вернулись к остальным. Закрыв глаза, я представляла их лица: Бабушка-королева, Тата, Большой Дядя, тетя Индия, близнецы – сначала Сотанавонг, затем Сатиявонг – не вместе, как обычно, а по отдельности. Я пересчитала всех по пальцам: один, два, три, четыре, пять, шесть. Пусть их нет рядом, но зато их много, утешала я себя. Где они теперь? Тоже едут в повозке навстречу новой жизни? Думают ли обо мне, как я о них? А папа? Где он? Как часто я позволяла себе мечтать о его внезапном возвращении. Вот и сейчас я представила, как он появляется среди рисовых полей и идет мне навстречу.

Я посмотрела на маму. У нее на коленях под бело-синей кромой, пологом спадавшей с плеч, спала Радана. Хорошо, что она так легко засыпала, убаюканная мерным покачиванием грузовика или повозки, и так много спала, – мама могла отдыхать бо́льшую часть пути. Мы с мамой почти не разговаривали и, конечно, молчали об остальных. Да и что мы могли сказать друг другу? Я знаю, что ты хотела пойти с ними. – Да, хотела.

Я уже не жалела, что выбрала маму, хотя мне хотелось пойти с остальными, потому что их было больше. Я жалела о другом. Теперь, когда мы остались одни, я увидела то, что не желала видеть раньше: мамино несовершенство без папы. После его ухода я избегала оставаться с мамой наедине, смотреть ей в глаза. Мне не хотелось видеть ее горе – я едва справлялась со своим. А теперь она сидела рядом, и не замечать перемен в ней я уже не могла. Лицо осунулось, сухие губы потрескались, тело напряжено, как натянутая струна, готовая порваться в любую секунду. Куда исчезла прекрасная бабочка с цветами в волосах? Скованная печалью, из невесомого, грациозного создания с крыльями мама превратилась в неповоротливое существо, ковылявшее по земле на глиняных ногах.

Оставшись без папы, я часто говорила себе: по крайней мере, у меня есть мама – она будет рядом, защитит от любой беды. И вот пришла беда, а мама застыла, как изваяние, посреди толпы и не могла ни протянуть руку, ни позвать меня. В ту минуту мне стало мучительно ясно: я нужна ей не меньше, чем она мне, и теперь, что бы ни случилось, мы должны держаться вместе.

Глядя на маму, чувствуя, как она тоскует по папе, как ей не хватает остальных, я подумала, что скорбеть можно не только об умерших, но и о живых. Мы заранее ощущаем пустоту, которую они оставляют после себя, хотя еще не знаем наверняка, что их больше нет.

Мама подняла на меня глаза и, вероятно устыдившись своего вида, накинула на голову крому. Поддавшись усталости, она расслабилась, позволила телу покачиваться в такт движению повозки и очень скоро уснула. Похоже, они с Раданой встретились в царстве грез и теперь у них был один сон на двоих – так крепко они спали, не обращая внимания на ухабы. Я не винила маму и не завидовала их единению с сестрой. Как бы мне ни хотелось, я знала, что особой связи, как у меня с папой, не будет больше ни с кем. Другие люди будут, как светлячки, появляться и исчезать, и самое большее, что каждый из них сможет дать мне – немного света, с которым я пойду сквозь мрак и неизвестность. Остальное мне придется делать самой. И мое одиночество будет моей силой.

Снова сверкнула молния, на этот раз с таким грохотом, точно гора раскололась надвое. Я вскочила и прижалась к солдату, едва не уронив лежавшую у него на коленях винтовку. Солдат не дернулся, не прогнал меня, даже не посмеялся над моим испугом. Вместо этого он переложил винтовку к борту повозки и еще раз ударил прутом по спинам волов, неразборчиво пробормотав какие-то ласковые слова, которые те явно поняли. Прядая ушами и со свистом размахивая хвостами, животные ускорили шаг. По их телам прошла напряженная дрожь, словно им передалось желание солдата поскорее добраться до места.

Я повернулась к маме с Раданой. Они продолжали дружно спать, не обращая внимания на гром и молнии вокруг, не зная, что я пересела вперед. Я решила остаться рядом с солдатом. Он хотя бы не спал и был начеку – с ним я чувствовала себя не такой одинокой. Если в меня ударит молния, подумала я, по крайней мере одна живая душа это увидит.

Послышался еще один раскат грома. Я сильнее прижалась к солдату. Он по-прежнему молчал. Не знаю, что пугало меня больше: его молчание или грохот в небе.

Дорога, окаймленная зарослями бамбука, начала сужаться. Солдат натянул поводья, и волы остановились. Сейчас он разбудит маму и Радану, решила я, и скажет, что мы приехали, что ему приказано доставить нас сюда, а остаток пути мы должны проделать сами. Однако вместо этого солдат перегнулся через борт повозки, сорвал длинную, тонкую бамбуковую ветку и молча протянул ее мне, кивнув в сторону волов. Я легонько, как он, ударила сначала левого вола, потом правого. Солдат прищелкнул языком и ослабил поводья. Мы поехали дальше.

– Так, значит, это были дети богов? – спросил он вдруг, словно продолжая ранее начатый разговор. – Тевода и якк. – Я уставилась на него, потрясенная, но он даже не взглянул в мою сторону, а продолжал смотреть на дорогу. – Они еще были учениками волшебника. – Его голос звучал спокойно, сдержанно – под стать внешнему виду, и я подумала: а вдруг он тоже какое-нибудь волшебное существо в человеческом обличье? – Однажды волшебник устроил им испытание: кто первым соберет полный кувшин росы, получит кео монориа.

– Что это? – спросила я, сглотнув.

– Хрустальный шар, внутри которого – свет, волшебная сила. – Солдат кивком показал на волов, и я снова ударила их веткой. – В ту ночь двое учеников вышли на улицу, каждый с кувшином. Наутро тевода вернулся с кувшином, полным росы. А якк… его кувшин был заполнен только наполовину. Волшебник отдал хрустальный шар теводе. Раздосадованный якк тоже хотел получить что-нибудь. И тогда волшебник дал ему топор – оружие, наделенное невероятной силой. Но якк, все еще недовольный, стал гоняться за теводой, и всякий раз, когда он опускал топор, раздавался страшный, оглушительный грохот. Тевода, уворачиваясь от ударов, метал в небо волшебный шар, и вокруг разлетались ослепительные молнии.

Повозка подпрыгивала, то проваливаясь в рытвину, то наезжая на кочку. Я ждала продолжения истории, однако мы подъехали к каналу, через который был перекинут полузатопленный настил из пальмовых стволов. Наклоняясь то влево, то вправо, чтобы проверить, проходят ли колеса, солдат аккуратно провел повозку по шаткому мостику.

– Не стоит бояться грома и молнии, – сказал он, когда мы переправились. – Это просто дети забавляются с волшебством.

Мне вдруг захотелось удержать это мгновение, запереть его в хрустальном шаре своей памяти, чтобы потом вспоминать в минуты безнадежного одиночества.

– Я люблю волшебство, – отважилась произнести я. – А вы?

Он не ответил. Его голос растворился в тишине так же внезапно, как возник из нее.

Наконец мы подъехали к развилке. Солдат свернул направо. Дорога была совсем узкой, с обеих сторон к ней вплотную подходили оросительные каналы, а за ними начиналась бескрайняя зелень рисовых полей. Впереди виднелся пригорок, поросший фруктовыми деревьями, среди которых возвышались две сахарные пальмы. Их скрещенные стволы, изгибаясь, тянулись ввысь, как руки, сложенные в молитве. Чуть поодаль на сваях стояла маленькая тростниковая хижина. Две тени поднялись с порога. Мое сердце забилось сильнее. Вдруг один из них – папа? Я видела его во всем – в каждом силуэте, в каждом движении. Не оставляя надежды, я повсюду искала следы его присутствия в этом мире. Тени помахали нам: одна – осторожно, другая – изо всех сил.

– Идемте, – поторопила нас старуха, и я оторвала взгляд от фигуры в повозке.

Небо гремело и содрогалось, пока его таинственный посланник, словно мираж, исчезал вдали.

Старуха взяла маму под локоть и подвела их с Раданой к лестнице. Мы со стариком шли следом. Он нес наши узлы, а я волочила по земле бамбуковую ветку.

– Вы как раз вовремя, – пробормотал старик, глядя на тучи. Он все время упоминал небо, как будто оно служило ему главным ориентиром. – Нынче будет сильная гроза.

Он перевел взгляд на деревянный флюгер в форме петушка на крыше хижины. И хотя петушок был вырезан довольно грубо, он казался живым – вот-вот захлопает крыльями и закукарекает. Он вращался в разные стороны, а потом замер, глядя вслед тучам, словно завидуя их свободе.

– Знаю, ты заслуживаешь большего… – не отводя глаз от крыши, тихо сказал старик. – Наша тростниковая крыша не для тебя.

Я молчала.

У лестницы старуха, захлопав в ладоши, воскликнула звонким, как колокольчик, голосом:

– О, разве я могла подумать, что в мои годы боги пошлют мне детей!

– Мае… – начал старик.

– Знаю, знаю! Я не должна забываться, – снова закончила за него жена.

Старик кивнул – мол, именно это он и хотел сказать.

Присмотревшись к старикам, я поняла, что каждый из них – скорее дополнение другого, чем отдельный человек. Он чувствовал – она делала, он думал – она говорила. Две стороны одной сущности.

– Они не наши дети, – предостерег он жену. – Они принадлежат Организации.

Старуха махнула рукой, будто хотела ударить его по плечу.

– Эй! Хватит портить мне радость! – прикрикнула она и добавила, обращаясь к маме: – Пок не верит в чудеса.

Старик улыбнулся, однако не стал спорить. Поправляя наши узлы на плечах, он смотрел на маму и заметил, какой печалью подернулось ее лицо при виде их жилища. Маленькая тростниковая хижина с грубо сбитой лестницей, больше похожей на приставную. Настил под хижиной, вокруг которого, видимо, была сосредоточена их жизнь, – я вспомнила деревянную скамью во дворе нашего дома в Пномпене. Земляной пол, уставленный корзинами с покореженной посудой и инструментами.

– Не бог… не бог весть что, – сказал он виновато, как будто прочел ее мысли.

Мама покраснела.

– Нет, что вы, я не… – начала было оправдываться она, но потом сказала: – Здесь очень мило.

Правда.

Я внимательно смотрела на старика. Наша тростниковая крыша не для тебя. Эти слова предназначались вовсе не петушку.

Старуха не помнила себя от восторга.

– Так, может, не зря все молятся этому новому богу. Организация, Организация! Все вокруг кричат его имя. О, сколько я молила его! И вот он внял моим мольбам! О таких чудесных детях я и мечтать не могла!

Они ласково звали друг друга Пок и Мае – «Папа» и «Мама» – и в этих незатейливых прозвищах чувствовалась не только любовь, но и тоска по детям, которых у них не было.

– Теперь вы – наши дети. Наш дом – ваш дом, – все время повторяла Мае. Точно ласточка, которая вьет гнездо, она порхала по комнате, подбирая с пола тростинки и втыкая обратно в стены. – Не стесняйтесь, устраивайтесь поудобнее, если что-то понадобится, что угодно, – только скажите или берите сами, хорошо?

Она тараторила, перескакивая с одной темы на другую. Только что рассказывала о доме – и вот уже о них с Поком. Они поженились, когда ей было тринадцать, а ему – пятнадцать, она очень хотела детей, каким только богам и духам не молилась, не совершала подношений – ни один не услышал ее, и так она состарилась и одряхлела, смирившись со своей участью. Нет, она не жалуется – на случай, если боги слышат ее в эту минуту. Во всем остальном судьба не обделила их с Поком. У них есть земля, и пусть возделывать ее непросто, урожая всегда хватает. Не считая бездетности Мае, на их долю не выпало ни тяжелых болезней, ни страшных потрясений – иначе как чудом это не назовешь, ведь они живут на свете столько лет.

А потом пришла Революция и ее вездесущий Создатель, которого постоянно восхваляли солдаты. Засуха? Организация распорядится прорыть каналы к вашим полям. Скудный урожай? Организация научит вас, как удвоить или даже утроить его в следующем сезоне. Кто такой этот Организация? Полубог – подобно королю? Или просвещенный мудрец – подобно Будде? Похоже, его послали небеса. И тогда, разумеется, стоит почитать его, совершать подношения, о которых он просит, приносить жертвы. Солдаты сказали, что Организации нужны добровольцы. Неак мулатхан – «основные люди», то есть настоящие крестьяне, которые могут приютить у себя эвакуированных жителей городов. Мае толком не поняла, о чем говорили солдаты, однако согласилась, решив, что Организация хочет исполнить их с Поком несбывшуюся мечту о детях, прислать кого-то, кто скрасит одиночество двух стариков. Увидев маму со мной и Раданой, таких несчастных и одиноких, она поняла: само провидение хочет, чтобы она приютила нас, а может, даже стала нам матерью.

Окинув взглядом комнату, Мае вздохнула.

– Разве это дом… Вам бы что-нибудь получше, – вторила она словам мужа. – Мне так стыдно перед вами.

В хижине была всего одна комната, вполовину меньше нашей детской в Пномпене, и поскольку впятером мы в ней не помещались, Мае, к которой вернулась ее прежняя веселость, на ходу решила: женщины будут спать внутри, а Пок – на бамбуковом настиле под хижиной. Спустив Радану на пол, мама с тревогой взглянула на Пока, который принес наши узлы.

– Он вырос среди ветров и дождей, – поспешила успокоить маму Мае. – Его кожа прочнее времени!

Пок положил вещи у стены рядом с горой циновок. У старика всегда был такой невозмутимый вид, словно все, что говорилось при нем, не имело к нему никакого отношения. Однако сейчас, услышав слова жены, он подтвердил:

– Да, люблю свежий воздух.

Он улыбнулся нам и, будто желая развеять наши сомнения, радостно перекинул через плечо циновку и вышел на улицу, оставив нас на попечение жены.

– Да что же это я! – ахнула Мае, увидев, что мы по-прежнему стоим посреди комнаты. – Все болтаю и болтаю. Бедняжки… Садитесь, садитесь скорее. Отдохните с дороги.

Глава 16

Мае взяла три скатанные циновки и расстелила их на полу. На этих, сплетенных из пальмовых листьев, мы будем спать, пояснила она, а те, что из рисовых побегов, – для еды, их нельзя приносить в дом, потому что запах риса и рыбы привлекает насекомых. Здесь, в деревне, где жуки с острыми, как пила, зубами могут за неделю превратить в горсть пыли то, что люди ткали несколько месяцев, приходится быть осторожными.

Спустились сумерки. Тщательно вымывшись и поужинав рисом и жареной рыбой, я была готова погрузиться в долгий, глубокий сон. Гнусавый голос Мае, ее певучий деревенский говор наполнили мое тело приятной истомой.

Из ротанговой корзины с крышкой старуха достала пару выцветших, покрытых заплатами одеял и хорошенько их встряхнула.

– Хм… – нахмурилась она, разглядывая одеяла. – Они не казались такими убогими, когда нас было двое. – Затем понюхала их и мгновенно воодушевилась: – Что ж, хотя бы чистые!

Мае протянула одно одеяло маме.

– Я положила внутрь сушеные листья каффир-лайма[31] – они отпугивают… вор[32].

Она имела в виду змей. Старичок делал то же самое: называл ядовитых змей «ползучие растения». Он верил, что, если произнести вслух «змеи», они непременно приползут. Распространенное суеверие среди деревенских жителей.

– Спасибо, – ответила мама, глядя на Мае стеклянными от усталости глазами.

– Пасибо, пасибо, – повторила за ней Радана, расплываясь в довольной улыбке.

Она перестала бояться Мае, ее морщинистого лица и зиявшего на нем, словно рана, рта. Теперь она смотрела на этот рот как завороженная: он все время двигался, слова и звуки журчали в нем, словно вода в ручье. Соскочив с маминых колен, сестра принялась расхаживать по комнате и лепетать какую-то бессмыслицу, подражая Мае с ее вечными разговорами и суетой.

Мама принялась разбирать узлы. Она аккуратно сложила одежду каждой из нас в отдельную стопку. В нашей нынешней жизни, на фоне тростниковых стен хижины, вещи казались неуместными, слишком яркими и нарядными. Среди них было атласное платье Раданы, такое белое и блестящее, что казалось, будто оно светится. Зачем оно ей здесь, среди лесов и рисовых полей?

Положив платье на дно стопки, мама достала из узла подушку Раданы. Она снова стала легкой и мягкой – драгоценностей больше не осталось. В храме Радана очень тосковала по своему любимому плюшевому мишке, которого мы забыли в Пномпене, и тогда папа, чтобы утешить ее, нарисовал на подушке медвежью морду, нелепую, с круглыми глазами и девчачьими кудряшками. Он нарек свое творение «Принцесса-медвежонок» – так он ласково называл меня. Я ждала, что мама рассмеется, как в тот день, но она, застыв, смотрела на подушку глазами, полными слез.

Радана, увидев подушку, подбежала и выхватила ее из маминых рук. Сестра сжала самодельную игрушку в объятиях и на радостях несколько раз поцеловала. Затем, засунув в рот большой палец, плюхнулась на пол посреди комнаты и стала нянчиться с подушкой.

– Мы пать! – объявила она, словно поясняя всем вокруг, что происходит.

– Спите-спите, – засмеялась Мае. – Когда небо закрывает глазки, мы тоже закрываем свои.

– Пать! – настойчиво повторила Радана.

– Хорошо, хорошо. Замолкаю.

Старуха накрыла Радану одеялом и, присев рядом, стала гладить ее по спине, напевая знакомую колыбельную.

Радана быстро уснула. Мае поднялась и начала развешивать москитную сетку, тихонько поскрипывая бамбуковыми половицами.

Мама тем временем развязала второй узел. Сверху, наспех завернутые в белый вышитый платок, который папа носил в кармане штанов, лежали его записная книжка, серебряная ручка и часы «Омега Констеллейшн». Должно быть, он сам собрал эти вещи, однако в последний момент решил, что они ему не понадобятся. Так собирают вещи умершего для погребального костра. Я вдруг вспомнила, что видела папу с записной книжкой в ту последнюю ночь. И снова услышала звук рвущейся бумаги. Все это мне приснилось? Или он на самом деле встал, чтобы записать стихотворение, а потом, недовольный тем, что получилось, вырвал лист? Мне хотелось забрать записную книжку себе, но я не представляла, как буду читать ее без папы. Мысль о том, что отныне он и его стихи существуют отдельно друг от друга, была невыносима.

Сдавленный стон вырвался из маминой груди. Она согнулась, прижав руку к животу, и водопад волос скрыл ее лицо. Другой рукой она зажала рот, так сильно, что все тело содрогнулось. Но я все равно услышала. Горе хлынуло из мамы, растекаясь вокруг, и накрыло меня, как ветхое одеяло Мае. Мое сердце снова разлетелось на осколки, но теперь уже из-за мамы. Радана и я – вот и все, что осталось от их с папой любви, и теперь она должна собрать нас, как собрала в узел вещи, и идти дальше одна, без папы.

Мае, почувствовав неладное, застыла с москитной сеткой в руках.

– Все хорошо, дитя? – спросила она.

Мама кивнула и, взяв себя в руки, стала дальше разбирать узел. Закончив, она вытащила из стопки темно-фиолетовый сампот и подошла к Мае.

– Вот, возьмите.

Старуха взглянула на шелковую ткань ручной работы и ахнула, пораженная не только красотой наряда, но и тем, что мама решила сделать ей подарок.

– О нет, я не могу, – замотала она головой. – Я не могу…

– Прошу вас. Я не знаю, как вас отблагодарить…

Мае опять замотала головой и, придя в себя от изумления, сказала твердо:

– Что я буду с ним делать? Это одежда для тевод, а не для старой вороны, как я.

– Он будет очень красиво смотреться на вас, – заверила мама, поглаживая ткань рукой. – Этот цвет… это любимый цвет моей матери. Пожалуйста, возьмите. Мне будет очень приятно.

Мае колебалась.

– Оставлю пока у себя, а когда понадобится, заберешь его назад, – вздохнула она.

Сумерки за окном сгущались. Поднялся мягкий, прохладный ветерок, он шевелил листья деревьев и побеги риса, и стаи птиц носились над полями, гонимые его дуновениями. Дождь все не начинался. Я ждала его. Хотела, чтобы небо расплакалось, и я, вслед за ним, тоже могла дать волю слезам.

Я выглянула в окно и увидела две скрещенные пальмы. Тхнот оун тхнот бонг называли их Пок и Мае – «влюбленные». Прильнув друг к другу, они слегка покачивались и тихонько скрипели стволами, словно пели какую-то печальную песню. Вдали сверкнула молния, и раздался раскат грома. Опять они играют с волшебством, подумала я, представив, как якк и тевода, сцепившись, словно два щенка, катаются среди облаков и вырывают друг у друга топор и хрустальный шар.

Изнемогая от усталости, я растянулась на животе рядом с Раданой и стала смотреть в узкие щели между половицами. Прямо под нами Пок, вполне довольный, удобно устроился на настиле, свесив ноги над очагом, сверху мне казалось, будто языки пламени лижут его пальцы. Он вырезал что-то из куска дерева, который я видела у него днем, и когда одна щепка отлетела в огонь, в воздухе запахло пальмовым сиропом.

– Вечно что-то мастерит, – заметила Мае, подтыкая края москитной сетки под циновку. – Не может сидеть без дела. Пилит, строгает, вырезает до самой ночи, а иногда и вовсе не ложится. Будешь наблюдать за ним – сама останешься без сна.

– А что он мастерит? – спросила я, перевернувшись на спину.

– Теленка для коровы. Пару недель назад у нее умер теленок. Бедненький. Теперь корова не находит себе места. Слышишь? Это она зовет свое дитя…

Я прислушалась – и действительно, где-то за хижиной раздавалось протяжное: «Ма-а-а, ма-а-а, ма-а-а…» Я видела корову днем, она подошла, пока мы мылись в тростниковой кабинке на задворках дома. Я никогда не встречала таких тощих коров и даже подумала, что она от голода начнет жевать кабинку. А корова только посмотрела на меня и жалобно промычала: «Ма-а-а, ма-а-а…»

– Пок решил сделать для нее резную фигурку, чтобы можно было повесить на шею.

– Как амулет? – Я не сомневалась, что даже такое глупое животное, как корова, сможет отличить живого теленка от деревянной фигурки. – Разве это поможет?

– О, не знаю, – отозвалась Мае, запирая переднюю дверь. – Думаю, он просто хочет придать очертания ее горю.

Мама подвинула Радану поближе к себе. Они спали под одним одеялом, а мы с Мае – под другим. Мы лежали вчетвером, тесно прижавшись друг к другу: Мае – у двери, мама – у стены, а мы с Раданой посередине. Мае зевнула, пробормотала что-то и через несколько секунд уже крепко спала, будто ночь погасила ее сознание, как свечу.

Вскоре они с Раданой дружно сопели. Мы с мамой лежали без сна, слушая их пересвист, пытаясь в темноте отыскать очертания своего горя.

Прозрачные капли висели на листьях и траве, похожие на божьих коровок, с которых ночной ливень смыл яркие краски. Я сидела на пороге хижины, завернувшись в одеяло, вытянув ноги перед собой, и, зевая, ждала, когда сон окончательно покинет мое тело.

Впереди лоскутным одеялом простирались рисовые поля и пальмовые рощи. Небо приподняло кисею тумана, и вокруг стали появляться хижины, стоявшие, как наша, на поросших деревьями пригорках. Вдали, словно узелки на гладкой ткани, начали проступать темно-зеленые контуры соседних деревень. Дождевая вода до краев наполнила рисовые поля, и мне показалось, что тонкие зеленые побеги успели как следует подрасти.

На ближайшем к хижине поле в зарослях риса я заметила утку. Она нырнула в мутную воду, так что на поверхности остался только хвост, потом вынырнула, тряхнула головой и зарылась клювом в перья. Утреннее омовение вдали от посторонних глаз.

В воде, обмахиваясь хвостом и поедая длинные зеленые листья с лиловыми цветочками – должно быть, водяной шпинат, – стоял буйвол. Рядом, осторожно ступая, ходил человек в набедренной повязке из кромы. По тому, как легко соседствовали эти двое, я решила, что он хозяин буйвола. Человек поднял лежавшую в воде вершу[33] и тут же выронил ее, замерев от испуга. Он поймал змея-нагу! Мое воображение, всегда готовое сочинить очередную историю, увлечь меня в волшебный мир, тут же нарисовало захватывающую картину.

Как все преобразилось! Вчера это место казалось мне обителью тишины и покоя, а теперь в нем кипела жизнь.

Буйвол громко фыркнул, раздувая ноздри и недовольно мотая огромной головой. Его изогнутые рога кромсали воздух, как два серпа. С куста неподалеку рванулась в небо стая напуганных птиц. Человек с вершей поднял голову и, приставив ладонь ко лбу козырьком, посмотрел ввысь, словно хотел взлететь вслед за птицами. Папа, мелькнуло у меня в голове. Он всегда хотел летать. Быть свободным, как ястреб!

Закукарекал петух, затем еще один, и вскоре по всей округе разнеслось задорное «ку-ка-ре-ку».

Я спустилась по ступеням и пошла босиком по сырой земле. Где-то в вышине мужской голос, хриплый и резкий, напевал: «О, певчая птичка, что ты ешь?..» Иногда обладатель голоса забывал слова и просто насвистывал мелодию.

Я задрала голову. По стволу одной из «влюбленных» пальм спускался Пок с кожаным ремнем на поясе. На рукоятку заткнутого за ремень ножа был накинут крючок с веревкой, на которой раскачивалась бамбуковая фляжка.

– Проснулась! – радостно воскликнул Пок, увидев внизу меня. Он легко и проворно спрыгнул на траву. – Как раз вовремя! Хочешь? – кивнул он на фляжку.

– Пальмовый сок? – Я никогда раньше не пила его на завтрак.

– Не просто сок, а нектар молодости! – Пок улыбнулся. Его лицо было испещрено морщинами, а рот из-за черных пятен на зубах казался пустым – как у столетнего старика. – Небесный дар нам, смертным! С ним ты никогда не состаришься!

– Вы уверены?

Он рассмеялся:

– Ну, может, и нет.

Мне стало стыдно за свои слова, и я отвела взгляд.

– А где все? – спросила я, чтобы сменить тему.

Пок кивком указал на задворки дома.

– Пошли на реку стирать. – Он снял фляжку с пояса и зацепил крючок за нижнюю зарубку на бамбуковом столбе, тянувшемся вдоль пальмы, как хребет дракона. – В этот ранний час сок холодный, как… – Он не мог подобрать слово.

– Лед, – подсказала я.

Я, должно быть, ошиблась вчера, решив, что Пок – молчун. Впрочем, вчера я все видела иначе.

– Я хотел сказать «облака». – Старик расплылся в улыбке. – Но «лед» куда лучше. – Нахмурившись, он добавил с явным интересом: – Я ведь никогда его не видел. Не видел льда. Знаю о нем только по рассказам, а какая она, эта «твердая вода», – не представляю. Ее, должно быть, делают машины?

Я кивнула, вспомнив небольшой холодильник у нас дома, в котором мы хранили привезенные из-за границы сыры и паштеты. Наверху у него была небольшая морозилка с металлическими лотками для льда.

Изумленный Пок покачал головой:

– Неудивительно, что солдаты Революции боятся машин. Подумать только, воду делать твердой!

Я молчала, не прерывая его рассуждений.

Пок стал снимать кожаный ремень, за который он заткнул нож и несколько бамбуковых зажимов – такие используют, чтобы давить сок из соцветий пальмы.

– Я не очень-то понимаю, что творится вокруг, – сказал он, избегая моего внимательного взгляда. – На радость или на беду вы оказались здесь, в нашем доме, – у нас ведь ничего нет для вас.

Меня вдруг осенило: Пок пытается говорить со мной как отец. Он, должно быть, догадался о нашей потере: молодая мать с двумя маленькими детьми, а о муже и отце – ни слова. Почувствовал, как далеко от дома нас занесло. Где-то остался наш мир, мир, который он, живущий на свете сотни лун и столько повидавший на своем веку, даже не может вообразить, – мир «твердой воды». Мне хотелось рассказать Поку об этом мире, о своей жизни в нем. Но у меня вдруг перехватило дыхание, и, открыв рот, я только судорожно глотнула воздух.

Пок, застыв на месте, разглядывал меня, словно птицу, которую он боится спугнуть.

– Давай-ка выпьем пальмового сока, – произнес он наконец.

Я пошла за ним к молодой, крепкой пальме, что росла в нескольких футах от «влюбленных». Пок отрезал часть листа, ободрал зелень, а из черенка быстрыми и ловкими, как у фокусника, движениями сделал два рожка. Затем налил в них сок из фляжки и протянул один рожок мне.

Мы пошли на край рисового поля, поднялись на насыпь и стояли, молча попивая пальмовый сок. Молчать оказалось легче, чем говорить, и я подумала: может, не нужно ничего объяснять? Может, достаточно просто ощущать, что я не одна? И пусть я не знала Пока до вчерашнего дня, все это время он, шел вместе со мной – просто с другой стороны.

Я не очень-то понимаю, что происходит… Если бы только я могла выразить словами то, что чувствовало мое сердце. Я бы сказала Поку, что счастье и горе часто ходят одной дорогой, а иногда, на радость или на беду, они встречаются и идут вместе. Не найдя слов, я сказала только:

– Может, мы пок тхор коун тхор.

Слово тхор происходит от санскритского дхарма, но я понимала его как неожиданную любовь к чужому человеку – так любят друг друга дети и родители, не связанные кровными узами. «Они не наши дети», – предостерег Пок жену, чтобы она не слишком привязывалась к нам. Глядя на него теперь, я знала: мы попали к хорошим людям. А еще я знала, что Пок будет заботиться о нас так, как заботился папа, как это делают все родители, понимающие, что дети растут быстро и нужно успеть дать им как можно больше. Он сделает для нас все, что в его силах. Научит жить как неак срае – «люди рисовых полей»: не только сажать рис, но и самим быть как рисовые побеги – прочно уходить корнями во землю и в то же время улавливать дуновения ветра.

– Может, нам суждено было встретиться, – сказала я.

Папа виделся мне во всем и во всех. Мы все отголоски друг друга, Рами.

Пок посмотрел на меня. Похоже, прежняя молчаливость вернулась к нему. Внезапно его лицо озарила улыбка – так солнце, появившись утром на небосклоне, озаряет все вокруг радостным светом.

Глава 17

И я начала учиться. Пок стал моим проводником и защитником в новом мире. Этот добродушный старик называл себя неак прей – «человек леса», – потому что он никогда не видел холодильника и не знал вкуса льда. Зато он спокойно и терпеливо, с той самой любовью тхор помогал нам пережить тяготы перевоплощения из городских жителей в крестьян.

В первое же утро, после того как мы с ним выпили по второму рожку пальмового сока, Пок обратил мое внимание на флюгер на крыше хижины и объяснил, что жизнь в этих краях подчинена переменчивому дыханию муссона: когда он дует с юго-запада, то приносит с собой дожди и изобилие риса, а когда с северо-востока – засуху и неурожай. Старик подробно описал мне расположение Стынгкхае и соседних деревень, рисуя пальцем на ладони изогнутую линию, которая шла сверху вниз – с севера на юг. Всего двенадцать деревень. Стынгкхае – четвертая, если двигаться с севера на юг, – расположена в излучине небольшой реки с таким же названием. Пок показал в ту сторону, где текла река. Отделяя нашу деревню от соседней, она несет свои воды далеко на север, где впадает в Прэктёнг, большой приток Меконга.

При упоминании Меконга мое сердце затрепетало, мысли начали путаться, и я спросила Пока, можем ли мы пойти туда.

– О, дитя, это место очень далеко отсюда, за лесами и реками, – ответил он. – Я никогда не бывал там.

– Папа говорил… – Я осеклась.

– Что ты хотела сказать? Твой папа…

Я не могла сказать ему. Не находила в себе сил. Не сейчас. Пок все понял. Он видел, что мое горе еще слишком велико.

– Идем, – сказал он.

Мы пошли по бескрайнему зеленому полю туда, где группа крестьян готовила землю к посадке. Мужчины, каждый со своим буйволом и плугом, вспахивали затопленное поле, превращая мутную воду и комья земли в густую жижу. Рядом, на пересечении двух насыпей, женщины мотыгами разбивали термитник, складывая куски кишащей термитами земли в ротанговые корзины, а дети затем разбрасывали эти куски по полю. Земля с термитами, или дэй домбок – Пок учил меня правильным названиям, – после того как ее разрыхлит плуг, превосходно удобряет почву. Один-два дождя – и вспаханная почва оседает, выравнивается, однако по-прежнему остается мягкой. Тогда из рассадников – тхналь санаб – приносят саженцы и пересаживают их на поля. Дождевая вода, скапливаясь на полях, питает рис, а еще в ней обитают мелкие рыбешки, головастики, улитки, крабы и бесчисленное множество других существ, которых мы можем ловить и использовать в пищу.

– А пиявки? – поинтересовалась я.

– О, они повсюду!

Пок встал на одно колено, опустил руку в воду и вытащил продолговатую бамбуковую ловушку – тру. Для добычи покрупнее, пояснил он, используются верши – ангрут. Внутри ловушки сидело, приклеившись к прутьям, целое семейство улиток размером с небольшой камешек. Среди улиток, словно великан, стерегущий лилипутов, метался, напуганный нашим вторжением, одинокий рачок.

– Повезло тебе сегодня, дружок! – воскликнул Пок и, открыв плетеную заслонку, выпустил рачка на свободу. – Возвращайся, когда в тебе будет больше мяса.

Он положил ловушку обратно в воду, но не вытащил руку, а стал шарить в зарослях травы.

– Что вы ищете?

– Не дай… гладкой поверхности… обмануть тебя. – Его голос прерывался от напряжения – Пок пытался дотянуться до чего-то под водой. – Это сверху одна вода… а внутри – целый мир, и кого там только нет.

Он резко отдернул руку – на запястье с внутренней стороны извивалась черная пиявка.

Я испуганно отшатнулась.

Пок ухмыльнулся и, вырвав пучок травы, смахнул им пиявку.

– Попытаешься снять ее пальцами – она вцепится в руку или еще куда-нибудь. Лучше не прикасаться к этим тварям.

Он вытер с запястья кровь.

– Вам… вам больно?

– Не стоит их бояться. – Пок посмотрел на меня очень внимательно, как будто хотел заглянуть мне в душу. – Пиявки будут повсюду. Иногда их собирается целое полчище, огромная черная масса. Но опасаться нужно других, невидимых. – И он принялся высматривать что-то под водой. – Вот! – На дне шевелился темный клубок. – Их называют игольчатыми пиявками. Они проникают в тело и вызывают внутреннее кровотечение.

Я содрогнулась от ужаса.

Пок понял, что ничуть не успокоил меня, а только еще больше напугал, и попытался обратить все в шутку.

– Но кое-какая польза от этих ребят все же есть. Не от игольчатых – от толстых. Положи их в рисовое вино, и получишь огненный напиток – любой трус от такого станет смельчаком!

Я брезгливо поморщилась:

– Чтобы такое пить, уже надо быть смельчаком!

Пок рассмеялся:

– Вообще-то я не пробовал!

Мы направились к одному из крестьян, пахавших поле. Пок окликнул его, и тот остановился. Они поприветствовали друг друга, и после непременного разговора про погоду Пок кивнул в мою сторону:

– Моя коун тхор.

Крестьянин улыбнулся мне. Кажется, ему не нужно было объяснять, откуда я взялась. Я пришла с Поком, а значит, не чужой человек, и он рад меня видеть.

– Земля черная, как помет червей. – Крестьянин зачерпнул ладонью жижу и показал нам. – Видите, и песка с илом ровно столько, сколько нужно. Славный будет урожай.

Что-то в нем показалось мне знакомым. Может, то, как он шел, осторожно ступая по воде, а может, набедренная повязка из кромы – единственное, что на нем надето. Правда, осмотревшись, я заметила, что все мужчины работают в таком виде. Глядя на их гибкие, смуглые, перепачканные землей тела, я поняла, почему их называют «люди рисовых полей». Вся их жизнь проходит здесь, в земле, и они сами похожи на рисовые побеги: одновременно молодые и старые, хрупкие и живучие, подвижные и вросшие в землю. Нетрудно догадаться, почему Революция выбрала именно их и почему ей так важно превратить людей вроде меня и мамы в неак срае. Кто не захочет такой жизни?

Буйвол крестьянина фыркнул и недовольно замотал головой, желая поскорее вернуться к работе. Да это же тот самый буйвол, который утром жевал водяной шпинат, а его хозяин – человек, ходивший по полю с вершей! Преодолев застенчивость, я спросила:

– А что вы поймали утром?

Сперва крестьянин удивился, но потом понял, что я видела его из хижины Пока, и расплылся в улыбке.

– А ты посмотри, – кивнул он на ловушку, стоявшую неподалеку, на пересечении насыпей.

Я пошла к верше. Внутри плетеного конуса в лужице, слишком маленькой для такой крупной рыбины, лежал сом. Почувствовав мое присутствие, он затрепыхался и широко раскрыл рот, словно звал на помощь. Потом затих, и только жабры его тяжело вздымались.

– Кажется, он умирает, – сказала я Поку, стоявшему у меня за спиной.

Он нахмурился, больше расстроившись из-за меня, чем из-за рыбы.

– Видишь ли… – начал он, однако не смог подобрать слова.

Слова были не нужны. Я понимала. Рыба – это еда. Я знала печальную правду. Знала, что будет потом. Сколько раз я наблюдала, как их убивают и потрошат, – на рынке, на нашей собственной кухне. Но сейчас я впервые увидела рыбу так близко к ее естественной среде. Кругом свобода, а сом заперт в этой ловушке. И я невольно подумала, что мы с ним похожи: меня тоже лишили всего, к чему я привыкла, держат в чужом, незнакомом месте, и, может быть, мой дом тоже где-то рядом.

Один большой прыжок – и ты снова в воде! Ну же! Прыгай!

Сом не слышал моих мысленных призывов. Вместо прыжка он потратит оставшиеся силы на то, чтобы как можно дольше цепляться за жизнь, лежа в этой лужице.

Я огляделась. Если бы только я могла увидеть за сплошной стеной леса мерцание Меконга. Порой нас, словно рыбешек, подхватывает какое-нибудь мощное течение… Папины слова потоком хлынули в мое сознание, и я вспомнила, как мы стояли с ним на балконе нашего дома в Манговой Обители и смотрели на реку, вспомнила его отчаяние и напряженный голос. Если бы только реки могли повернуться вспять и отнести меня к нему… Или его ко мне.

У меня снова перехватило дыхание, а на глаза навернулись жгучие слезы. Теперь это мой дом, моя жизнь и я не могу вечно оплакивать все, что потеряла. Я должна потратить оставшиеся силы на то, чтобы выжить здесь, стать не только коун тхор для Пока и Мае, но и коун неак срае – «ребенком рисовых полей».

Мы вернулись в хижину. Мама, вопреки моим ожиданиям, не переживала, что меня так долго не было. Она развешивала саронг на веревке, натянутой между двумя папайями рядом с тростниковой кабинкой. При виде меня она замерла с поднятыми руками и улыбнулась. Ее лицо, умытое, отдохнувшее, сияло молодостью и свежестью. Все проходит с дождем, подумала я. По крайнем мере, то, что оставляет нам тяжелый день. Мама вытащила из корзины с выстиранной одеждой мою рубашку и повесила ее рядом со своим саронгом.

Спеша оправдаться за свой неряшливый вид, я сказала, что мы с Поком исследовали окрестности. Я ждала, что Пок подтвердит мои слова, однако он уже карабкался на другую «влюбленную» пальму – за сладким соком. Утром, объяснил старик, собирают сладкий сок, а днем – кислый. Мама взглянула на мои босые ноги с землей между пальцами и налипшими травинками. В спешке покидая храм, мы потеряли мои ортопедические ботинки и сандалии. Я ничуть по ним не скучала. Мне нравилось кожей ощущать землю, к тому же босиком легче ходить по неровным поверхностям.

Мама слегка нахмурилась, а потом произнесла с улыбкой:

– Весело, наверное, было.

Я смотрела на нее, пораженная. Мало того что мама не стала ругать меня – к ней как будто вернулась прежняя радостная легкость.

Мама опустилась на одно колено и, взяв из корзины мокрую крому, начала вытирать мое лицо. Однажды я видела, как лошадь заботливо вылизывает жеребенка, и сейчас мамины прикосновения, мягкие и влажные, напомнили мне эту картину. Мама вытерла мне шею, приподняв лицо за подбородок. Мне вдруг нестерпимо захотелось обнять ее, физически ощутить ее присутствие, почувствовать, как бьются рядом наши сердца. Но я испугалась, что моя внезапная нежность вернет боль, которую смыл ночной дождь, и снова заставит маму страдать. И только сказала:

– Есть такие пиявки, игольчатые. Пок говорит, если не хочешь, чтобы они забрались под кожу, нужно ходить по рисовому полю в черной одежде – тогда они примут тебя за пиявку. А днем мы пойдем ловить угрей.

Мама кивнула и пригладила мои спутавшиеся волосы. Затем, взяв мое лицо в ладони, она заглянула мне в глаза и сказала:

– Это здорово – исследовать мир вокруг, но не увлекайся. Помни, кто ты.

Я рассердила ее? Расстроила?

Заметив мою растерянность, мама добавила:

– Знаешь, ты бы точно полюбила моего отца. Помнишь, я рассказывала, что он умер за год до твоего рождения? В монастыре, где провел последние годы своей жизни. Он всегда любил деревню и все, что с ней связано: рисовые поля, и землю, и пиявок.

Так мама пыталась объяснить мне, что Пок напоминает ей отца и она вовсе не против наших с ним вылазок.

Мама отняла ладони от моего лица, отложила крому и продолжила развешивать одежду. Я вдруг заметила, что все вещи стали темно-синими, других цветов и узоров больше не было. Мае сказала, это приказ камапхибалей: покрасить всю одежду индиго. Никто не должен выделяться. Недаром цвет Революции – черный. Мама в своем изумрудном саронге и бледно-розовой рубашке, еще не тронутых красителем, напоминала лотос, вдруг выросший из земли. Цвета́ ли были такими яркими или она сама сияла красотой посреди грязного, убогого двора, но мне снова захотелось прижаться к маме. И я обхватила ее тонкую, изящную талию, про которую папа когда-то написал:

…реки сужение,

Пролив, ведущий к великим тайнам –

Рождения, начала новой жизни.

Мама – мой исток, мой дом.

– Кука! – раздался у меня за спиной тоненький голосок. Я обернулась. Радана, сидя на руках у Мае, размахивала стеблем кассавы[34] с огромным звездчатым листом, собранным веревкой. Стебель напоминал человечка с хвостом на голове.

– Кука! – снова пропищала сестра и принялась стучать игрушкой по моей голове.

– Я пыталась уговорить ее поиграть в доме – ни в какую. – Мае передала Радану маме. – Хочет к тебе – и все.

– Кука ку́сать!

Радана, причмокивая, ткнула маму стеблем в грудь. Смутившись, мама отвела стебель в сторону, но Радана продолжала лепетать:

– Мам-мам-мам…

Мае пощекотала ее и кивнула в сторону коровы, которая стояла на привязи среди стогов сена.

– Ты разговариваешь прямо как она!

Я засмеялась. Маленькая коровка! Радана, не понимая, что происходит, тоже захихикала.

Мае повернулась к маме.

– Иди покорми малышей. – Она показала на кастрюлю, стоявшую на огне под хижиной. – А я развешу одежду.

От запаха пальмового сахара мой голод проснулся снова. Мае добавила кусочек в рисовую кашу, и она стала густой и золотисто-коричневой. Мама положила несколько ложек в миску и протянула мне. Мой желудок стонал, требуя еды, и, не в силах ждать, я старательно дула на горячую кашу и мешала ее ложкой.

Пришла Мае. Поставив пустую корзину на землю, она взяла фляжку, налила себе стакан пальмового сока и выпила его залпом. Мама хотела положить ей каши, но Мае помотала головой.

– Нет, это для тебя и малышей. А мне достаточно немного нектара – и я сыта все утро.

Интересно, подумала я, она и правда не голодна или делает вид, чтобы мы не чувствовали себя виноватыми, уничтожая их и без того скудные запасы риса?

Мае налила себе еще один стакан сока и так же быстро осушила его.

– Хочешь помочь мне? – спросила она, умиляясь Радане, которая, глядя на еще сырую после дождя землю, испуганно и брезгливо поджимала пальчики на ногах. – Не похоже, – рассмеялась Мае.

Пока мы ели кашу, Мае, взяв в каждую руку по метле, начала мести землю вокруг хижины. У нее будто выросло еще несколько рук и ног, и она ловко орудовали ими, как трудолюбивый паучок. Старуха двигалась легко и проворно, словно сама была метлой из пальмовых листьев. Ее руки, не толще пальмового черенка, не уступали ему в крепости. Я смотрела, как она снует по двору, и удивлялась, откуда в этом дряхлом теле столько сил, словно она только на вид – старуха, а внутри оставалась вечно молодой. Мае собирала оставленный ветром и дождем мусор, двигаясь в сторону огорода на краю участка. Я быстро доела и пошла за ней.

Мае показала мне, как правильно обрывать разросшиеся травинки лемонграсса[35], чтобы освободить место для новых, а сама отправилась спасать прибитые к земле куркуму[36] и калган – едва различимый аромат их листьев, похожих на банановые, напомнил мне карри Ом Бао. Мае подняла с земли лиану горькой тыквы[37] и вернула ее на бамбуковую решетку, которая тянулась вдоль грядок с капустой. Старуха будто отдавала свою нерастраченную материнскую любовь всему живому вокруг.

– Наливайтесь солнцем, – прокудахтала она зеленым помидорам, а затем добавила, обращаясь к каффир-лаймам: – Охраняйте моих малышей от вор! – Она улыбнулась мне красным от бетеля ртом и покачала головой, в который раз поражаясь, что судьба в таком возрасте подарила ей детей. – Еще немного – и было бы поздно!

– Почему… почему было бы поздно?

Мне казалось, мы появились как раз вовремя. Мае усмехнулась, заливаясь краской.

– Видишь ли, Пок и я уже совсем старые, скоро мы с ним вернемся в мир духов.

– А сколько вам лет?

– Так много, что я даже сосчитать не могу! – рассмеялась она.

– Ку-ка-ре-ку! – раздался вдруг петушиный крик.

– Ну наконец-то! – воскликнула Мае, оглядываясь по сторонам. – Где этот бездельник?

Я показала на глиняную бочку около тростниковой кабинки. Петух, вытянув шею, прокукарекал снова.

Мае прокричала в ответ:

– От тебя никакого толку! Я уже полдня на ногах, переделала все дела, а ты только горло прочищаешь!

Петух захлопал крыльями, словно хотел сказать: «Я тебе покажу, старая!» И в третий раз огласил двор настойчивым «ку-ка-ре-ку».

Мы вернулись в хижину. Мае отложила метлу и, подняв полы саронга, присела на корточки у очага. Она сняла с огня кастрюлю с кашей и поленом подвинула горячие камни так, чтобы можно было подогреть кастрюлю побольше.

– Что вы будете готовить? – спросила я, сглатывая слюну в надежде, что Мае сделает рисовые пирожки.

– Выпарю пальмовый сок – сделаю сахар. – Мае закашлялась и замахала руками, отгоняя дым, клубами поваливший из очага, когда она положила туда сырое полено. – Помоги-ка мне, дитя. – Она показала на тлеющие угли. – Подуй хорошенько.

Я тоже села на корточки и принялась изо всех сил дуть на огонь, пока пламя не взметнулось над очагом, словно распустившийся лист. Мае перелила остатки пальмового сока из фляжки в большую, черную от сажи сковороду, и только я подумала, что она слишком велика для нескольких капель сока, – появился Пок. На каждом плече у него висело по нескольку фляжек. Он перелил сок в сковороду, до краев наполнив ее ароматным нектаром. Мае подбросила в огонь дров и водрузила на него сковороду.

Довольный утренним уловом, охваченный приятной усталостью, Пок не спеша опустился на бамбуковый настил, взял кусочек жевательного табака и начал рассказывать жене о нашей утренней вылазке, заняв не знающие покоя руки деревянной фигуркой теленка.

Глава 18

Мы прибыли в Стынгкхае в пору, которую Пок называл «плач муссона». Утром небо хныкало мелкой моросью, днем безутешно рыдало, рыдания переходили в жалобные всхлипы, которые продолжались до самого вечера, а иногда и ночи. Одни существа гибли в воде, как, например, скорпионы, другие, как лягушки и жабы, наоборот, плодились. Их кваканье и скрипы разносились по округе, сливаясь в невообразимую какофонию, а все пруды и лужи покрывала студенистая пленка из икринок. Природа как будто не делала различий между рождением и смертью – праздновала одно и тут же оплакивала другое.

Подобно тому, как дожди меняли пейзаж, пыл Революции менял жизнь в деревне, словно движущие силы этих двух явлений сговорились действовать сообща. Вскоре после нашего приезда часть Стынгкхае и почти вся низина вокруг оказались затопленными, и там, где когда-то была земная твердь, теперь разлилось озеро, постоянно менявшее свой облик. Однажды на нем за ночь появились водные гиацинты, неожиданно, как острова в архипелаге, – будто природа в порыве вдохновения разрисовала ими водную гладь. Несколько дней они неспешно скользили по поверхности озера, привлекая птиц, – те садились на твердые, упругие листья или пили нектар из похожих на маленькие мешочки цветов. Потом пришла гроза – точно какой-то бог, которому наскучили гиацинты, жесткой метлой вымел из озера плавучие острова, заменив их волнистым ковром из лотосов. Отцветая, белые и розовые лотосы оставляли после себя зеленые коробочки с семенами.

Мы с Поком плавали по озеру на пальмовой лодке-долбленке, и пока он ловил креветок и мелких рыбешек, я собирала коробочки лотоса. Я обрывала стебли, опуская руку в воду по самое плечо, чтобы они дольше удерживали влагу и не увядали до нашего возвращения домой, а возвращались мы обычно к обеду. Иногда мы проводили на озере целый день, обедали рисом и креветками, маринованными в соке папайи, которые Мае давала нам с собой, а если голод просыпался вновь, ели свежие семена лотоса. Мы молча плавали среди цветущих и отцветших лотосов, словно во сне. На случай, если нам вдруг становилось скучно или просто хотелось всколыхнуть тишину, у нас был ритуал: я разламывала коробочку с семенами и, взяв пустую скорлупку, с громким хлопком разбивала ее о лоб – Пок, очнувшись от мечтательного забытья, медленно поворачивался и, увидев красное пятно у меня на лбу, делал то же самое. И мы снова погружались в молчание, две заблудшие души, вполне довольные своим одиночеством.

Однажды, когда шел мелкий дождь, мы с Поком, замечтавшись, потеряли счет времени. Вернулись домой уже в сумерках насквозь промокшие и продрогшие, но зато наша лодка была полна коробочек лотоса, а рыбешек и креветок мы поймали столько, что хватило бы на несколько дней. Мае была вне себя от радости, что мы принесли такой щедрый улов, и от волнения, что нас так долго не было.

– Всемогущий Будда, я уж подумала, вас унесло океанскими волнами!

Пок и я весело переглянулись – кто бы сомневался, что в представлении Мае с нами приключилось нечто ужасное. На самом деле в ее словах была доля правды: с нашего пригорка вода вокруг казалась похожей на соединенные между собой морские заливы. Что до мамы, она со спокойной душой доверяла меня Поку. Он даже научил меня плавать. Пока получалось не слишком хорошо, но я хотя бы держалась на воде.

Половодье принесло в Стынгкхае изобилие и нужду одновременно. Вода кишела рыбами, крабами, раками и еще множеством невиданных существ, а воздух – сверчками, излюбленным лакомством местных жителей. Часто добыча сама шла к нам в сети и ловушки, и то, что мы не успевали съесть в тот же день, Мае мариновала и запасала впрок.

А вот с рисом дела обстояли намного хуже: все боялись, что этот сезон будет неурожайным. Вода полностью затопила рисовые поля. По словам Пока, те поля, что оказались в самой середине озера, напрасно засадили первыми. Нужно было дождаться, когда муссон начнет стихать, и использовать традиционный способ «по следам воды»: как только вода уходит, крестьяне спешат высадить саженцы на пути, которым двигался поток, как будто преследуют его. Это действенный, проверенный временем способ, пояснил Пок. Почва после половодья богата питательными веществами, принесенными из озера Тонлесап и Меконга. Однако солдаты Революции не знали об этом способе. Желая ускорить посадку и увеличить производство риса, они приказали крестьянам высадить на поля ценные саженцы, и они погибли в воде. Повсюду плавали куски почерневших, сгнивших стеблей, похожие на смертоносных игольчатых пиявок, возможно больные чем-нибудь и оттого опасные для уцелевших саженцев.

Из-за страха неурожая, охватившего Стынгкхае, а может, из-за собственного трепета перед Организацией, чье имя восклицательным знаком присутствовало в каждом высказывании, в каждой беседе, камапхибали пытались добиться скорейшего выполнения своего очередного плана: объединить запасы риса всех окрестных деревень. Они послали в деревни солдат Революции, и те объявили о «большом собрании для решения политических вопросов». Все должны явиться в поместье бывшего землевладельца – в его амбаре будет храниться общий рис.

Те, кто предпочитал передвигаться посуху, отправились в путь в повозках, не испугавшись размытых дождями извилистых дорог, однако большинство людей добирались по воде. Вереницы лодок потянулись по бурной реке, как стежки по шелковой ткани, – на собрание съезжались жители со всей округи. Мы сели в свою долбленку и с радостью присоединились к этой процессии. И хотя мы плыли по делам, вокруг царила атмосфера праздника. Ясный, погожий день, умывшись дождем, сиял голубым небом с безмятежно-белыми облаками. Легкий ветер с запахом солнца ласкал наши лица и доносил приветственные крики: «Добрый день, друзья-мореплаватели!» – «Здравствуйте, товарищи!» – «Давайте наперегонки!»

Когда мы прибыли на место, хорошее настроение вмиг улетучилось. Все разговоры прекратились, и дурное предчувствие окутало нас, словно ночной сумрак. Пок причалил к молодой иве, росшей у самой воды. Мы вышли на берег и направились к поместью. С одной стороны, в окружении старого фруктового сада стоял большой дом с крышей-пагодой, а с другой – в тени деревьев-великанов, – амбар. Следуя за толпой, мы подошли к амбару. На земле, среди соломы и шелухи, валялись похожие на скелеты гигантских насекомых деревянные молотилки, веялки, жернова, ступы и песты. Дети сновали вокруг, не обращая внимания на недовольство взрослых. Однако стоило появиться камапхибалям, все замерли на месте и притихли.

Вперед вышел человек. Бонг Сок – «Старший Брат Сок» – представился он. Он был худой и длинный, как жираф, а глаза с нависшими веками делали его похожим на ночное существо из тех, что в сказках предвещают смерть больного человека. Остальные относились к нему с почтением, и я заключила, что он – предводитель местных камапхибалей. Не тратя времени на пустую болтовню, он начал собрание.

– Это место выбрано не случайно. – Он едва шевелил губами, но голос звучал так зловеще, что казалось, все вокруг боятся дышать. – Поместье, как известно, раньше принадлежало богатому землевладельцу. Теперь среди остатков богатства, нажитого алчным хозяином, среди того, что ему удалось награбить при феодализме, мы создадим кооператив, коллективную собственность. – Он поднял брови, так что стали видны глаза, однако его лицо по-прежнему ничего не выражало. – Реакционные силы могут ставить под сомнение наши усилия по содействию Революции…

Я уже знала, что скрывается за их красноречием. Все они говорили так, пряча дурные намерения за громкими словами. Достаточно взглянуть на Бонг Сока, услышать его зловещее уханье, чтобы понять: ничего хорошего это собрание не сулит.

– Но мы знаем их по голосу, знаем их в лицо, пусть даже они прячутся среди нас. – Он помолчал немного, а затем продолжил: – Возвращайтесь домой. Приготовьте ваш рис. Товарищи солдаты, – он кивнул в сторону солдат, стоявших под длинным деревянным навесом, – скоро придут к вам и соберут ваши запасы.

На этом собрание, не успев начаться, закончилось, и люди, тесня друг друга, поспешили к своим лодкам и повозкам.

Наши опасения подтвердились: в Стынгкхае нас уже ждали солдаты. Они забрали весь рис, что был в деревне. Взамен каждой семье выдали недельную порцию из расчета одна небольшая консервная банка на человека в день. Нам полагалось только четыре банки. Радана слишком мала, чтобы получать отдельную порцию, сказали солдаты.

Через неделю начался Птюм Бэн – буддийский праздник поминовения умерших. И хотя Организация запретила отмечать религиозные праздники, Мае сказала, что мы все равно отпразднуем Птюм Бэн. Я родилась незадолго до этого праздника. Значит, мне на днях исполнилось восемь, вдруг осенило меня.

Маме стало стыдно, что она забыла про мой день рождения, а меня это ничуть не расстроило. Так даже лучше, думала я. Мы все равно не смогли бы отметить его как раньше: с семьей, друзьями и роскошным столом. А еще мне казалось, что число восемь не отражает моего настоящего возраста. По моим ощущениям, я была намного старше, и в последние месяцы, глядясь в воду, будто видела дух, призрак моей детской наивности. Он мелькал в отражении и растворялся в водной ряби. И когда Мае в полночь тайком приготовила подношение для духов умерших, я прочла молитву своему духу.

Я могла вообразить собственную смерть, но не могла – не хотела – думать о папиной. Когда мама, молясь вместе с Мае, прошептала папино имя и пригласила его дух отведать наше скромное угощение, я рассердилась на нее. Зачем она выманивает папу оттуда, где я надежно спрятала его? Он на небе, на луне, в тайном укрытии, вход в которое охраняют надежда и мечта. Зачем она возвращает его в ужасную пустоту, зияющую в моем сердце? Я хотела сказать маме, что мне не нужна отдельная ночь, чтобы вспомнить о папе и призвать его дух на землю, – он и так всегда со мной. Наутро Птюм Бэн закончился и, к моей радости, наступил самый обычный день.

Не считая той ночи, напомнившей о папе и разбередившей наше горе, мы довольно быстро освоились в Стынгкхае, привыкли к крестьянской жизни, к нашим «родителям» Поку и Мае, к вечно менявшимся правилам камапхибалей, к непостоянству Организации и его любви к хаосу, как будто в покое он видел врага, с которым непременно нужно бороться.

Скоро я знала не только местность, но и населявших ее людей. Они все оказались связаны между собой, как рисовые поля, и зачастую эти связи были такими дальними и запутанными, что я не сразу понимала, кто чей родственник и какова природа родства: кровные узы, брак, тхор или всё вместе. Еще я выяснила, что крестьян теперь следует называть не неак срае, а неак мулатхан – «основные люди» – или неак тях – «старые люди», – потому что они – старая основа для новой жизни. В противоположность им городских людей, вроде нас с мамой, называют неак тхмэй – «новые люди», – потому что они никогда не жили в деревне, а может, потому, что они, как необъезженные лошади, еще не показали себя в деле. «Новые» или «старые» – человеческой сущности эти названия не меняют, говорили Пок и Мае, и я сама должна решать, кому можно доверять, а кому нет. Я узнавала людей, училась жить среди них и постепенно начала понимать, что имел в виду Пок, когда в первое утро отвел меня на рисовое поле и показал обитающих под водой существ: деревенская жизнь только на первый взгляд кажется спокойной и однообразной, однако и в ней есть те, кто, подобно игольчатым пиявкам, жаждут крови и страданий других. И если я хочу выжить, после того как меня вырвали из привычной почвы и пересадили в новую, то должна расти, как растут молодые побеги риса, должна подняться над грязью и жестокостью, должна во что бы то ни стало стремиться к свету.

Мама старалась как можно лучше играть новую роль. Тщательно скрывала все, что могло вызвать недовольство окружающих. Подстроившись под деревенский ритм жизни, вставала до рассвета, чтобы помочь Мае и Поку по дому, и к восходу солнца уже успевала постирать и развесить одежду, приготовить обед и собраться на поле – сажать рис. Работала мама с неожиданной для «нового человека» сноровкой. Конечно, она ведь росла в деревне. О том, что она дочь богатого провинциального землевладельца и на самом деле никогда не притрагивалась к земле, а только наблюдала за многочисленными слугами, мама молчала. Она носила одежду, выкрашенную в темный цвет, покрывала волосы кромой и разговаривала на местном наречии – иногда ее голос даже становился гнусавым и певучим, как у Мае. Как будто бабочка превратилась обратно в гусеницу. Настоящая мама затаилась, как куколка внутри кокона, и только когда мы были одни, вдали от всевидящего взора Организации, снова становилась собой: обнимала и целовала нас с сестрой, украшала одежду благоухающим жасмином, неспешно, с удовольствием расчесывала длинные волосы. Однажды, пытаясь вместо отломанной ручки приладить к зубной щетке бамбуковую палочку, она оговорилась:

– Бабушка-королева… то есть бабушка… Ваша бабушка рассказывала, что в давние времена черные зубы считались красивыми. Теперь я знаю почему. Черная краска защищает их, не дает сгнить, когда нет зубной пасты и щетки.

И, стараясь не смотреть на меня, добавила:

– Ты не должна думать, что теперь это – наша жизнь, Рами. Мы не опустимся до такого. Мы достойны лучшего.

Она часто повторяла эти слова, и с каждым разом я все больше верила, что наша жизнь – в том, что мы потеряли. Дом и семья, которых мы лишились, пустота в душе после утраты близких – все это определяло нас, наполняло смыслом наше существование, как воздух наполняет шар. И вот мы висим над землей, словно два воздушных шара, и голова кружится от горя, как от высоты. И только смутная мысль тонкой нитью соединяет нас с реальностью, не дает улететь в никуда: когда-то мы были другими, и не может быть, чтобы от нас прежних ничего не осталось, кроме потерь.

– Не забывай, Рами, – снова и снова слышала я мамин голос среди криков солдат Революции и камапхибалей.

Забудьте старый мир! Долой феодальные привычки и империалистические замашки! Забудьте прошлое!

– Не забывай, кто ты.

Избавьтесь от воспоминаний – они делают вас слабыми! Память – болезнь!

– Ты – дочь своего отца.

При этих словах меня охватывало чувство вины. Мне хотелось попросить прощения за то, что я тогда выдала папу солдатам. Я сделала это, потому что гордилась им. И, кажется, я до сих пор не понимала, почему гордость за папу отняла его у меня. Однако моего «прости» было бы недостаточно, и всякий раз в маминых словах мне слышался упрек, словно я не смогла удержать папу, не уберегла его. Она ни разу не сказала прямо, что винит в случившемся меня, и только однажды дала понять:

– Как бы сильно ты ни любила отца, Рами, ты должна научиться скрывать свои чувства.

Однажды утром на рисовых полях к нам подошла группа женщин. Это были жены камапхибалей. Встав на насыпь, они возвышались над нами, и жена Бонг Сока, которую все за глаза вместо «товарищ Сестра» называли Неак Тхот – «Толстая», – откашлялась и проквакала:

– Товарищ Ана, мы очень довольны вами. Вы так хорошо проявляете себя на новом поприще. Такие люди нужны Революции.

Мама, сажавшая рис, выпрямилась и тыльной стороной ладони вытерла со лба капельки пота. Она никак не ответила на похвалу.

– Видите ли, – продолжала Толстая, – большинство «новых людей» не такие гибкие, как вы. Они совершенно ничему не научились за это время. – Она с досадой покачала головой. – А ведь мы пытались их перевоспитать. – Толстая протяжно вздохнула. – Все впустую, как были гнилыми бананами, так ими и остались! Внутри одна размазня!

Ее подруги захихикали. Она метнула в их сторону недовольный взгляд, и веселье тут же прекратилось.

– Чем вы занимались до Освобождения?

Мама вытащила несколько рисовых побегов из охапки, которую прижимала к груди, и воткнула их в затопленную водой землю.

– Я была прислугой, – ответила она, не поднимая глаз, – няней.

– Вот как. А что именно вы делали?

– Присматривала за хозяйскими детьми, кормила их.

– Не может быть! – воскликнула одна из женщин, не в силах скрыть недоверие.

– Ни за что бы не подумали, глядя на вас, – промурлыкала Толстая. Присев на корточки, она потрогала мамину руку. – Кожа у вас гладкая, словно яичная скорлупа, товарищ Ана. – Она бросила взгляд на мамины кисти, все в земле и травинках. – У вас пальцы… как бы это сказать… пальцы принцессы, вот. Такие изящные и ухоженные! – И Толстая притворно усмехнулась.

Мама замерла на месте.

– Лишь бы эта грязь их не изуродовала, – с жеманной улыбкой добавила Толстая.

Она встала и побрела прочь, словно с самого начала шла куда-то еще и просто остановилась поболтать. Остальные потянулись за ней.

– Вы правы, товарищ Сестра, они как гнилые бананы! – поддакнула одна.

– Из них только удобрения делать! – подхватила другая.

Когда они отошли достаточно далеко, я повернулась к маме и спросила:

– Зачем ты сказала, что была Кормилицей? – Мне почему-то стало очень обидно, как будто мама предала меня. – Ты ведь не она.

Мама задумчиво смотрела в пространство.

– Я столько раз говорила, что ты должна помнить, кто мы. Я ошибалась. Теперь это не имеет значения, Рами. Все, что было у нас когда-то, кем мы были. Не имеет значения. Наш дом теперь здесь, и нам некуда идти.

– Ты не Кормилица.

– Отныне ты – дочь прислуги, – пробормотала она, глядя на свое отражение в мутной воде, – а я – прислуга.

А как же история о том, что мы крестьяне из Киенсвая?

– Но папа сказал…

– Папа, папа! – не выдержала мама. – Папа был бы с тобой, если бы…

Она осеклась, но было поздно. Я все поняла. Да, он бы остался с нами, если бы я не назвала его имя солдатам.

– Папы больше нет! – Мама сдерживала навернувшиеся слезы. – И если кто-то спросит, у тебя нет отца. Ты его не знаешь. Никогда не знала.

Я ничего не ответила. Как будто земля у нас под ногами вдруг дала трещину, и она с каждой секундой росла, увеличивая пропасть между мной и мамой. У вас пальцы принцессы. Словно, испугавшись слов Толстой, мама предпочла в одночасье забыть нашу прежнюю жизнь, вырвать ее из памяти. Она собрала охапку голых фактов, а корни утопила в болоте из отрицания и боли. Мне же, наоборот, захотелось запечатлеть в памяти каждую мелочь.

Мама повернулась ко мне спиной.

Как бы я ни нуждалась в утешении, я запретила себе искать его у мамы. Мы должны оставаться по разные стороны этой пропасти, решила я, – только так я смогу выжить.

Глава 19

Пришла пора жатвы, и все работали не покладая рук: целыми днями срезали колосья и собирали их в снопы, а по ночам молотили.

Однажды вечером, когда спустились сумерки, мы отправились к общему амбару. Там уже собралась радостная, возбужденная толпа – впервые после нашего приезда в Стынгкхае устраивали праздник. Из громкоговорителя, установленного в развилке огромного дерева кешью, гремела народная музыка. Громкоговоритель соединялся проводом с небольшим черным проигрывателем, лежавшим под деревом, а проигрыватель был подключен – подумать только – к автомобильному аккумулятору. Я вспомнила грузовик, который несколько месяцев назад привез нас в Стынгкхае. Что с ним произошло? Это его аккумулятор?

Рядом стояла группа солдат Революции: семь или восемь человек, все мужчины. Они не подпускали к дереву ораву ребятишек, которым хотелось поближе рассмотреть этот причудливый музыкальный аппарат, похожий на вырванный из тела орган: сердце, стучавшее барабанным «там-там-там». Двое солдат, подхватив друг друга под руки, начали танцевать. Две пары ног будто затеяли спор под мелодию, сплетавшуюся из голосов флейты и лютни. Остальные дружно затянули: «О, гордость и богатство Демократической Кампучии, сила и красота ее крестьян…»

Все это казалось очень странным. Привычные вещи – проигрыватель, автомобильный аккумулятор, провод – отчего-то выглядели как музейные экспонаты, коллаж из воспоминаний о жизни, которой больше нет. И все же я подпала под чары необычного праздника, смесь народной музыки и революционных стихов, веселая, дружеская атмосфера подействовали на меня как гипноз. Так отмечали праздник урожая до войны. Крестьяне собирались вместе, чтобы поблагодарить землю и небо, воздать хвалу солнцу и дождю. Они готовили рисовые хлопья и совершали подношение…

Луне. На праздник урожая всегда была луна. Я подняла голову и увидела в вышине, над деревом кешью, ее бледные очертания. Круглая, пористая, она висела в небе, как огромный пузырь, – я могла забраться внутрь и найти там обрывки истории, рассказанной мне в такую же лунную ночь.

Музыка стихла, прервав мои мечтания. Пришли камапхибали. Люди побросали свои занятия и собрались, чтобы послушать их. Я поискала глазами Бонг Сока и Толстую, но не нашла их.

– Работа Революции не завершена! – начал один из камапхибалей. – Мы должны идти вперед! Мы должны продолжать борьбу! Организации нужен каждый, кто способен к труду, чтобы сделать Демократическую Кампучию сильной и процветающей! Это будет великолепный, яркий пример остальному миру, миллионам угнетенных, страдающих людей, которых еще не облагодетельствовал наш социалистический режим!

Послышались одобрительные возгласы солдат Революции.

– Ура! Ура! – отозвалась толпа.

– Мы впервые после Освобождения, после того как городское население покинуло свои дома и направилось в деревни, собираем урожай, и сейчас самое время показать миру, что мы добились огромных успехов! – Камапхибаль обвел рукой поместье. – Весь этот рис – тому доказательство!

К радостным крикам добавились раскаты рукоплесканий. И тут я заметила Толстую. Она стояла поодаль в окружении подруг, таких же дородных, как она сама. При виде ее волна страха прошла по моему телу, покрыв его мурашками.

– Закончив ночную работу, – бубнил камапхибаль, – мы отпразднуем, как принято в деревнях, – рисовыми хлопьями! Мы создали Комитет по подготовке к празднику. – Он показал на Толстую и ее подруг. – Эти прекрасные дамы проследят, чтобы никто не остался без угощения!

Толпа взорвалась оглушительным восторгом.

Наступила ночь. Вокруг нас возвышались насыпи намолоченного риса. Тени, дрожа и сливаясь в лунном свете, делали их похожими на горы, среди которых плещется море, – такую картину часто рисовало мое воображение, когда я читала какую-нибудь легенду.

Мы уже долго работали и должны были сделать перерыв, однако колокол всё не звонил. Я собрала несколько снопов, дала один Радане и, взяв ее за руку, повела по тропе, вдоль которой в глубоких ямах – чтобы случайная искра не уничтожила весь урожай – горел огонь. Хотя дети тоже работали, никто не следил, чем мы заняты и сколько успеваем сделать. Мы по мере своих возможностей помогали взрослым, а в перерывах могли бегать вокруг и играть, не забывая, однако, что, как только нас позовут, мы должны немедленно отложить все игры и заняться делом. «Как хорошие солдаты, когда слышат приказ: «К оружию!» – говорили камапхибали. В наши обязанности входило подносить взрослым снопы срезанных колосьев для молотьбы, а оставшиеся стебли – они шли на солому или корм скоту – складывать в стога. Молотить рис и перемалывать его в муку – занятия, требующие выносливости, – обычно поручали «новым людям», так как камапхибали считали, что их нужно закалять тяжелым трудом. Чистить шелуху и веять доверяли «старым людям», обладавшим необходимыми навыками: они ловко управлялись с корзинами-веялками и умели аккуратно, не повреждая зерна, пользоваться механической веялкой. Мама молотила колосья. Она вставала у деревянной доски с подпоркой и била о нее сноп до тех пор, пока с него не ссыпа́лись все зерна, а потом брала следующий из лежавшей рядом кучи.

Глядя на маму, поглощенную своим занятием, я поражалась переменам в ней. Исхудавшая и напряженная, словно сжатая пружина, она, кажется, не могла думать ни о чем, кроме еды, работы и сна. С того дня, когда жены камапхибалей подошли к ней на рисовом поле, она ни разу не заговорила о папе, не произнесла его имени, не напомнила мне, что я не должна обсуждать отца с посторонними. Я только сейчас поняла: она похоронила папу, стерла его из памяти, словно его никогда не существовало. И я больше не осуждала ее за это. Я усвоила простую мысль: пока есть еда, которая питает наши тела и дает нам силы, чтобы жить и работать, мы должны молчать – только так можно выжить. Все прочее – горе, сожаление, желания – непозволительная роскошь. Мы прятали от всех наши чувства, словно нарядные платья. Только оставшись одни, доставали их, разглаживали тончайшую ткань, любовались яркими красками, а затем снова убирали подальше и возвращались к повседневным заботам.

Почувствовав мой взгляд, мама подняла на меня глаза и попыталась улыбнуться. Мы с Раданой положили принесенные снопы в кучу. На мгновение мама замерла в нерешительности, как будто хотела прижать нас к себе и расцеловать, но рядом были камапхибали, и она не посмела. Революция осуждала открытое проявление чувств. Мама кивком велела нам продолжить работу. Взяв по охапке стеблей в каждую руку, мы направились к стогам в другом конце двора.

Наконец зазвонил колокол. Можно сделать перерыв и получить обещанное угощение. Помимо рисовых хлопьев, каждому давали банан и рожок с пальмовым соком.

– Приходи позже, – сказала одна из жен камапхибалей, решив, что я выпрашиваю добавку.

– Это для сестры – пояснила я.

Толстая, услышав мои слова, воскликнула:

– А ей что, полагается отдельная порция?

Я застыла на месте. Рассмеявшись, она положила рисовых хлопьев для Раданы и протянула мне миску вместе с бананом и рожком. Прижимая к себе добычу, я поспешила уйти, пока Толстая не передумала.

Мама сидела на соломенной подстилке, прижимая к себе сонную, зевающую Радану. При виде еды, однако, сестра вскочила и запрыгала от радости, облизываясь и протягивая ко мне ручонки, будто хотела обнять меня в порыве внезапной нежности. Мама не могла видеть Радану голодной. Она встала и, взглянув на длинную очередь, выстроившуюся за рисовыми хлопьями, проговорила усталым голосом:

– Наверное, придется долго стоять… Пусть Радана поспит после еды. Будь рядом, не спускай с нее глаз.

Набив рот рисовыми хлопьями и бананом, я смогла только кивнуть в ответ. Радана, жадно причмокивая, как щенок, лакала пальмовый сок из рожка, который я поднесла к ее губам. Сестра вдруг напомнила мне близнецов, и при мысли, что где-то эти двое тоже голодают, у меня на глаза навернулись слезы. Я посмотрела на полную луну и позволила надежде согреть мое сердце: если мир и правда такой маленький, что одна луна способна осветить его целиком, и где-то под этой самой луной, под этим самым небом сейчас близнецы и вся моя семья, пусть хотя бы этой ночью им не грозят ни голод, ни прочие беды.

Мы доели угощение. Радана зевнула, потирая глаза липкими кулачками, размазывая остатки еды по лицу и волосам. Я вытерла ее подолом своей рубашки. Сестра начала клевать носом, тело ее отяжелело. Я бережно уложила ее на крому, и Радана мгновенно уснула.

Повсюду дети, особенно маленькие, просились на руки к матерям, а если те были заняты, находили какое-нибудь уютное местечко под деревом или устраивались на соломе. Было уже поздно, около полуночи – я не могла определить точно из-за ярких огней вокруг, но обычно в это время мы уже спали. Стихло стрекотание сверчков и цикад. Поместье погрузилось в тишину. Люди медленно убирали инструменты и корзины с рисом и собирались домой. И хотя все уже закончили работу, некоторые еще не получили свое угощение, многие надеялись на добавку, а кто-то просто хотел отдохнуть, перевести дух, ощутить прилив сил после еды, прежде чем отправиться в обратный путь.

Я снова подняла глаза к небу и представила, как папа смотрит на меня с луны. Я повсюду ощущала его присутствие. Меня охватило непреодолимое желание поговорить с ним вслух, без посторонних. Нужно было срочно найти какое-нибудь уединенное место. Я взглянула на Радану. С ней ничего не случится, успокоила я себя. Она крепко спит. К тому же Пок и Мае рядом. Они сидели в нескольких футах от нас, около ямы с огнем, прислонившись ссутуленными спинами к стволу дерева. Приникнув друг к другу, прямо как «влюбленные» пальмы около нашей хижины, старики дружно похрапывали.

Проскользнув между стогами, я направилась к лесу, а там пошла знакомой дорогой, плавно рассекая высокую траву, доходившую мне до пояса. Я двигалась так легко, словно стала бесплотным духом, тенью, способной перемещаться в пространстве бесшумно и бесследно. Трава уже доходила мне до плеч. Я остановилась и стала ходить по кругу, утаптывая тонкие, мягкие травинки. Получилось что-то вроде гнезда – в него так и тянуло лечь. Отсюда открывался прекрасный вид на луну: ее не загораживали ни деревья, ни облака. Угнездившись в траве, я начала разговаривать сама с собой. Просто произносила слова, без всякого смысла, – проверяла, как звучит мой голос, прежде чем обратиться к папе, назвать его по имени.

Вдруг послышались чьи-то голоса. Я замерла, припав к земле. Голоса доносились со стороны тропы и сопровождались звуками шагов. Потом что-то пронеслось в воздухе, словно человек поскользнулся и упал.

– Вставай! – приказал мужской голос.

Раздался удар, шаги возобновились.

– Как ты смеешь воровать! Прямо у нас под носом! – воскликнул другой голос.

– Сейчас жатва, а мы голодаем, – оправдывался третий голос.

– Тебе больше не придется голодать. Мы прекратим твои страдания. Что ты на это скажешь?

Ответа не последовало.

– Где же будет твоя могила? В колодце, где лежит землевладелец с семьей, или в лесу, куда мы отвели остальных?

Третий голос по-прежнему молчал.

– Пусть будет в лесу!

Они с силой толкали его вперед. Я лежала в траве, не смея пошевелиться.

Как я вернулась назад? Я шла, бежала, а может, ползла? Как долго меня не было? Когда я вернулась к амбару, все мое тело – руки, ноги, лицо – было изрезано острой травой, исцарапано хлесткими ветками. Мама схватила меня за плечи и, оглядев с ног до головы, стала трясти, так сильно, что моя голова болталась из стороны в сторону.

– Что случилось? Где ты была? Где сестра?

И тут из стога раздался крик:

– Мама!

Их было целое полчище. Огромные, как мухи. Радана визжала, закрывая лицо от роя комаров, словно от пламени.

Глава 20

Когда мы вернулись домой, мама высекла меня. Она хлестала меня по спине тонким черенком пальмового листа, будто раскаленной проволокой. Пок и Мае умоляли маму остановиться, пытались вырвать меня у нее, но она велела не вмешиваться.

– Я – ее мать! – напомнила она старикам и добавила, обращаясь ко мне: – Я оставила тебя с сестрой. Ты должна была смотреть за ней. А ты ушла – и вот что случилось. Посмотри!

Радана лежала на циновке. Ее тело покрылось бугорками от укусов. Но я знала: дело не только в Радане или во мне. Мама вымещала на мне гнев и обиду за все, чего лишилась.

– Ты бросила сестру, поступила безответственно. Ты заслужила наказание. Сама виновата. Ясно? Ты сама виновата!

Я понимала. И не могла ничего сказать.

– Отвечай! Где ты была?

Удар пришелся по пояснице, и у меня вырвалось:

– Папа!

Мама принялась хлестать меня сильнее.

– Он. Тебя. Не слышит. – Каждое слово сопровождалось ударом. – Нечего. Плакать.

Я не плакала – я звала. Через открытую дверь я видела луну, яркую, бесстрашную. Папа. Он улыбался, заливая светом все вокруг. Я хотела, чтобы он прижал меня к себе, провел рукой по моей пылающей спине, собрал осколки моей разбитой любви. Хотела, чтобы он обнял маму, вернул ей нежность и красоту, преобразил ее, как он преображает ночь своим светом.

– Нечего плакать, – повторила мама. Слезы катились по ее щекам, оставляя длинные, блестящие полосы, похожие на следы ударов на моей спине. – Он не слышит тебя, понимаешь? Не слышит! Его больше нет!

Я понимала все. И не понимала ничего.

– Его нет!

– Прости! – закричала я, когда очередной удар рассек кожу на плече. – Прости, что его забрали из-за меня!

Мама остановилась, будто оцепенев от моих слов. Отбросив черенок в сторону, она упала на колени и зарыдала. Разбилась вдребезги, как разбиваются прекрасные, хрупкие мечты. И мир вокруг померк.

Той ночью небо плакало. Открыв глаза, я увидела маму, сидевшую на пороге хижины. На улице царила кромешная тьма, луна скрылась за пеленой дождя. Дождь пошел неожиданно, посреди сухого сезона – земля уже начинала трескаться без воды. «Чужой дождь», – сказала Мае, как будто его отняли у другой ночи. Крыша над нами опять протекала. Мае поднялась с постели и поставила кастрюлю в месте, где с потолка капала вода. Затем она подошла к маме. Та вся дрожала.

– Идем, дитя, идем. – Мае обняла ее за плечи.

Мама замотала головой, как ребенок, который не хочет, чтобы его утешали. Старуха вздохнула и, вернувшись в дом, легла на циновку рядом со мной.

Прошло несколько минут, и я услышала мамин голос.

– Сколько раз я спрашивала себя, Рами: что я могла сделать, чтобы удержать твоего отца? Ничего. Сделай я что-то или, наоборот, не сделай ты чего-то – его бы все равно не было сейчас с нами. Ты думаешь, я виню во всем тебя. Да, отчасти мне хотелось, чтобы ты чувствовала себя виноватой. На отца я злиться не могла, так как знала: он сделал это ради нас. Но правда в том, что никто из нас не мог его остановить. Такой уж он был человек: делал только то, что считал правильным. Никогда не изменял своим убеждениям. – Мама горько усмехнулась. – Поэзия возвысила твоего отца, Рами. Только он не понимал, что в этой вышине он у всех на виду. Рано или поздно его бы все равно заметили, даже если бы ты не сказала солдатам, кто он такой. – Она вздохнула и с этим вздохом как будто выпустила наружу все, что так долго держала в себе. – Слова могут вознести нас к небесам, а могут швырнуть в бездну, Рами. Возможно, поэтому я стараюсь не говорить лишнего.

Я закрыла глаза, считая удары капель о дно кастрюли: «Ток-ток-ток…»

Утром, выйдя на улицу, я увидела, как мама помешивает семена лотоса в кастрюле на огне. Рядом стояла кастрюля с дождевой водой. Я зачерпнула воды в ладони и смочила пересохшее горло. Мама протянула мне миску с семенами лотоса. Некоторое время она молчала и даже не глядела на меня, но когда я принялась за еду, вдруг заговорила.

– Однажды жила на свете мать…

Я едва различала ее голос, тихий, как шуршание листа посреди бескрайнего леса.

– Она души не чаяла в своей дочери, исполняла любые ее желания. Однажды ночью они играли в саду, и девочка, увидев в небе луну, попросила мать достать ее. Напрасно мать пыталась объяснить, что луна живет на небе и нельзя просто снять ее оттуда, как фрукт с дерева. Девочка, как любой ребенок, не понимала, что луна не игрушка, не вещь, что она никому не принадлежит. И горько плакала. Что оставалось матери? Она принесла ведро воды и показала дочери отразившуюся в нем луну: «Вот она, милая, твоя луна». Девочка обрадовалась и, опустив руки в ведро, часами играла с луной, глядя, как танцует и кружится в воде светящийся шар.

Я вдруг поняла, что мама впервые в жизни рассказывает мне историю. Раньше это делали только Кормилица и папа. Почему? Почему она никогда прежде не рассказывала мне историй? Слова могут вознести нас к небесам, а могут швырнуть в бездну… Почему теперь, когда словами уже ничего не исправить?

– Я готова на что угодно ради тебя, – сказала мама. – И я бы вернула его, если бы только могла.

Я взглянула в ее полные слез глаза. Из влажной глубины на меня смотрело папино лицо. Мама отвернулась, вытирая слезы ладонью. Затем, взяв пузырек с йодом, на который она выменяла одну из папиных рубашек, мама смазала мою спину. Ее прикосновения были мягкими, осторожными, словно она водила кистью по холсту.

И если вчера удар за ударом на меня обрушивался мамин гнев, теперь мазок за мазком меня утешала ее нежность.

Несколько дней спустя, когда мы с мамой на поле срезали рис, в лучах полуденного солнца, как мираж, возник силуэт Пока. Старик спешил к нам. Мама бросила серп и побежала ему навстречу. Малярия. Он сказал, что у Раданы малярия.

Мы вернулись домой. Мама сидела на полу, прижимая Радану к груди. Она набросила на плечи одеяло и накрыла им сестру, так что я не могла понять, кто из них дрожит: мама или Радана. Мае втащила корзину с горячими камнями, обернутыми в какие-то тряпки. Мама подняла на нее глаза и взмолилась:

– Я не могу унять озноб! Прошу вас, скажите, что мне сделать.

Мае забрала у нее Радану и, плотно закутав крошечное тельце в одеяло, положила на циновку. Затем она начала обкладывать сестру горячими камнями. Радану по-прежнему била дрожь, ее зубы громко стучали. Ужасный звук, подумала я, будто животное грызет собственную кость.

Приступы озноба начались еще утром. Первый случился вскоре после нашего ухода, рассказал Пок, однако дрожь была не такой сильной, и они с Мае решили, что это простуда. У Раданы не было жара, поэтому поначалу они не особенно тревожились и тем не менее не спускали с нее глаз. Приступы стали сильнее, каждый новый длился дольше предыдущего, и в конце концов у них не осталось сомнений: малярия. Пок и Мае, как и многие жители деревни, когда-то сами переболели малярией и хорошо знали симптомы: сначала озноб, затем жар и наконец пот градом и жуткая головная боль. Кажется, озноб достиг пика. Всю хижину трясло вместе с Раданой.

Взяв из корзины последние два камня, Мае положила их Радане на грудь и на живот. Придерживая камни, она накрыла сестру своим телом, словно курица, которая хочет согреть цыпленка. Старуха лежала так, пока приступ не прошел, перейдя в мелкую дрожь. Потом села рядом с Раданой и хотела о чем-то попросить маму, но та от испуга не могла пошевелиться, и старухе пришлось обратиться за помощью ко мне.

– Твоя сестра захочет пить. – Она кивнула на дверь. – Сходи посмотри, готова ли вода.

Снаружи Пок следил за очагом, на котором грелся чайник. Вода закипела. Подняв крышку, Пок стал обмахивать чайник веером из пальмового листа, чтобы остудить воду. Я присела на корточки напротив Пока и, не решаясь взглянуть ему в глаза, спросила:

– Это из-за меня, правда? Из-за меня Радана заболела.

Пок перестал махать и, немного помолчав, ответил:

– Твоя сестра заболела, потому что ее укусил комар. Малярийный комар. Ты не виновата.

Услышав его слова, я окончательно уверилась в том, что виновата в болезни сестры. Иначе зачем Поку убеждать меня в обратном? Нет, не я заразила Радану малярией, но я не уберегла ее от комариных укусов.

Мы принесли чайник в хижину. Как и говорила Мае, после приступа Радану мучила страшная жажда. Она визжала, требуя воды, рвала на себе волосы, царапала шею, до крови кусала нижнюю губу. Но как только она напилась, озноб вернулся, ее снова затрясло, начался жар. Приступы шли один за другим. Скованная страхом, я беспомощно наблюдала за страданиями сестры и не могла отделаться от чувства, что она страдает из-за меня.

Когда мне было два или три года, я узнала, что моя правая нога короче и меньше левой. Я знала это точно так же, как то, что у меня вьющиеся – а не прямые – волосы или что круглое родимое пятно у меня на правом, а не на левом плече. Став старше, я начала замечать, что у других детей ноги одинаковые, и поняла: я не такая, как все. А еще у моей особенности имелось название. Полиомиелит. Когда я спросила у взрослых, что это такое, откуда оно берется и, самое главное, почему у меня оно есть, а у других детей нет, никто не мог дать мне толковый ответ. «Если нас лишают чего-то, – попытался однажды объяснить папа, – взамен мы получаем нечто более ценное». Любовь – вот что я получила взамен. Ослепительно красивую упаковку, атласную бумагу с шелковой лентой, в которую обернули мой непрошеный подарок – полиомиелит, и, пораженная этой красотой, я сохранила ее и полюбила больше, чем сам подарок. Любовь стала моим утешительным призом, и ребенком я получала ее в избытке – от взрослых, которые были рядом и заботились обо мне, которые создали прекрасный мир моего детства. Сначала любовь помогла мне свыкнуться с мыслью о хромоте. А потом и вовсе стала моим лекарством от любых печалей. От разочарования – когда я поняла, что полиомиелит вовсе не подарок, а болезнь, сделавшая меня калекой; от досады – когда я видела свои движения в зеркале; от возмущения – когда посторонние люди говорили мне, что у меня хорошенькое личико, а вот с ногой мне, бедняжке, не повезло. Если бы не печаль, с которой мама иной раз смотрела на меня, я могла бы сказать, что научилась не обращать внимания на свой изъян. Я верила, что любовь во всех ее проявлениях – забота и нежность близких людей, безопасность, уют, красота окружающего мира – защитит меня от любых невзгод.

Малярия. Это тяжелая болезнь? Она быстро пройдет или, как полиомиелит, оставит следы, нанесет Радане непоправимый вред? Я не знала ответов.

Малярия не отпускала Радану несколько дней, словно злой дух вселился в ее тело и терзал его безумной пляской. Она могла трястись и стучать зубами, точно сошедший с рельсов поезд, а через минуту уже металась в жару, горячая, как огонь, закатив остекленевшие глаза. Когда жар спадал, температура резко снижалась и сестра на глазах из пунцово-красной становилась мертвенно-бледной, с нее ручьями тек пот, пропитывая одежду, одеяло и все, с чем соприкасалось ее тело. В эти минуты озноб бил Радану с такой силой, что мне казалось, у нее сломаются кости и, как у стариков, выпадут зубы. Иногда между приступами она в бреду кричала: «Морож, мама! Морож!» Разумеется, у нас не было ни мороженого, ни даже льда. Только кипяченая вода, которую мы постоянно давали ей, словно чудодейственное лекарство. Лихорадка сменялась болезненными спазмами, и, видя, как мучается Радана, мы сходили с ума от горя.

Только что закончился очередной приступ. Щеки Раданы пылали, точно горячие угли, глаза остекленели, как у рыбы. Мама взяла сестру на руки и нежно баюкала, прижавшись подбородком к ее лбу. Мае присела рядом и растолкла в чайной ложке две маленькие желтые таблетки. Мама нашла таблетки, завернутые в клочок бумаги, в кармане одной из папиных рубашек. Сначала я подумала, что это аспирин, но затем прочла на клочке: «Тетрациклин». Я сразу узнала папин почерк. Под иностранным словом – видимо, названием лекарства – он написал транскрипцию на кхмерском. Две маленькие желтые луны. Он оставил их как напоминание о себе.

Мае добавила в порошок немного кипяченой воды и кивнула маме. Та двумя пальцами зажала Радане нос, а Мае быстро сунула ложку ей в рот. Сестра стала сопротивляться, судорожно хватать ртом воздух, но все-таки проглотила лекарство. Как только Мае вытащила ложку у нее изо рта, а мама разжала пальцы, Радана яростно завопила. Не знаю, что рассердило ее больше: зажатый нос или горькое лекарство. Радана стала вырываться, но мама крепко прижала ее к себе и укачивала, пока она не успокоилась и вопли не перешли в хныканье.

– Она росла здоровым ребенком. Никогда не болела. Она была само совершенство, когда родилась, – произнесла мама, глядя на Радану.

Я не поняла, к кому из нас – к Мае или ко мне – обращены мамины слова и что они значат. Она сравнивает Радану и меня? Или намекает, что я погубила совершенство сестры и теперь у Раданы тоже есть изъян, как у меня? Я повернулась к Мае. Она только вздохнула и, поднявшись с циновки, вышла из хижины. Мы остались втроем.

Положив уснувшую Радану на циновку, мама неподвижно смотрела на нее. Сестра была такой бледной – призраки решат, что она одна из них, подумала я. Она тихонько сопела во сне, глаза беспокойно двигались под опущенными веками, губы скривились в болезненной гримасе. Я ничего не смыслила в болезнях и все же думала, что у меня есть лекарство: я буду любить сестру так сильно, как никогда прежде не любила, всепоглощающей, беззаветной любовью, позабыв про зависть, которую всегда вызывало у меня ее совершенство.

Мама подняла на меня глаза.

– Когда ты заболела полиомиелитом, со мной рядом был папа. Я смотрела на твои страдания, не зная, как вынести эту муку. И не знаю, как вынести ее теперь. Мне нужно, чтобы ты была сильной – за нас обеих.

Тетрациклин. Папино стихотворение из одного слова. Я повторяла его про себя, словно заклинание, представляя, как волшебная сила лекарства лунным светом разливается вокруг тела сестры, защищая его от малярии. Тетрациклин. Он и моя любовь, во всех ее проявлениях, исцелят Радану.

На следующий день, придя на рисовое поле, мы набросились на работу, как ураган, а когда прозвонил вечерний колокол, поспешили домой к Радане. Промокшие и до смерти уставшие, мы легли рядом с сестрой и мгновенно уснули. Проснувшись ночью, мы с мамой поняли, что не вымылись после поля и отправились на реку, что текла за хижиной.

Я быстро искупалась, вытерлась кромой и, надев чистую одежду, пошла к фонарю, который мы поставили на землю у бамбуковой рощи. Что-то – может, ящерица – прыгало в ветвях у меня над головой. Как будто все ночные существа выбрались из своих укрытий, чтобы посмотреть на нас. Квакали лягушки, пели сверчки, а изредка в лесной чаще глубоко и протяжно ухала сова, и все вокруг на время умолкали, услышав ее печальный крик. Я с нетерпением ждала, когда мама закончит мыться. Она стояла на берегу, поливая голову водой из половинки кокоса. Мама казалось неподвижной, точно непомерная тяжесть давила на нее, сковывала по рукам и ногам. Как странно, в который раз подумала я, что мама, легкая, ускользающая, как бабочка, по-прежнему здесь, на земле, а папа, незыблемый, как каменная статуя, теперь является мне только во сне.

Мама бросила половинку кокоса на траву и отжала мокрые волосы. Я подошла и протянула ей сухую крому. Вытершись, она завернулась в нее и сбросила с себя мокрый саронг, а потом через голову надела чистый. Я решилась рассказать маме сон, который приснился мне этой ночью, перед тем как мы пошли на реку.

– Папа вернулся. – Я держала фонарь, пока мама застегивала рубашку. – Он принес мне два крыла. Но… – я медлила, – но он забрал Радану.

Мама подняла с земли мокрый саронг и принялась полоскать его в реке.

– Скоро мы тоже сможем вернуться домой, – продолжила я. – Так он сказал. Скоро ты и я сможем вернуться домой. Сейчас он возьмет только Радану, потому что она больна.

Мама выпрямилась и с силой выжала воду из саронга.

– Радана ведь поправится?

Мама замерла, напрягшись всем телом.

– Конечно. – Ее голос дрожал, как вода в реке, освещенная неровным светом фонаря. – Конечно, поправится. Почему ты спрашиваешь?

Я пожала плечами:

– Просто мне приснилось…

– Опять ты со своими снами, – оборвала меня мама. – Они как твои истории… игра воображения.

Что ее так расстроило? Я только хотела сказать, что папа забрал Радану, чтобы вылечить ее.

Но…

Мама выхватила фонарь у меня из рук и, не говоря больше ни слова, зашагала к хижине так быстро, как только могла, оставив меня стоять в темноте.

Я побежала за ней.

– А что снится тебе? – спросила я, разозлившись на непроницаемую печаль, о которую разбивались все мои попытки порадовать маму. – Что тебе снится? – Я хотела, чтобы она объяснила, почему Радане не становится лучше, и, если это моя вина, сказала, как я могу помочь. Или хотя бы нашла для меня слова, которые я смогу понять, рассказала мне историю с хорошим концом. – Расскажи! Даже если это неправда!

Мама остановилась, прямая как струна.

– Лотос раскрывается на рассвете, птица вылетает и возвращается к своей семье, – заговорила она, не поворачиваясь ко мне. – За это я люблю раскрывшиеся лотосы. Я вижу в них свободу, начало нового дня, возможность быть с теми, кого мы любим. Но знаешь, чем кончается эта история? Конечно, не знаешь, ведь я запретила Кормилице рассказывать грустную часть. Что ж, папа-птица, источая прекрасный аромат, вернулся в свое гнездо, где его ждала разгневанная мама-птица. Пока он сидел в лотосе, лесной пожар уничтожил их гнездо, и все птенцы погибли. Убитая горем, мама-птица обвинила папу-птицу в том, что он предал ее, провел ночь с другой. Нет, твой папа никогда не предавал меня в этом смысле. И все же он оставил меня одну посреди горящего леса, и я боюсь, что пожару не будет конца.

Я зарыдала, не понимая, что она хочет сказать.

– Да, папа оставил тебе крылья, Рами. – Мама резко повернулась ко мне. – Но учить тебя летать придется мне. Ты должна понять. Это не история – это реальность.

Прошло несколько дней. Мама поднялась до рассвета и, положив в карман рубашки папину серебряную ручку, тихо вышла из дома. Когда взошло солнце, она вернулась, пряча под рубашкой три початка кукурузы.

– Как Радана? – спросила мама, поднимаясь по лестнице.

– Так же, – ответила я.

– Мае давала ей лекарство?

– Да.

Я стала подниматься по лестнице вслед за мамой.

– А рисовой каши она много съела?

– Всю.

Она остановилась на пороге и посмотрела на меня сверху вниз.

– Ты сказала «всю»?

Я кивнула.

Мама бросилась в комнату.

– К малышке возвращается аппетит, – сказала Мае. – Хороший знак.

Мама улыбнулась, и эта улыбка была словно выглянувшее после дождя солнце.

Весь день, работая на поле, мама продолжала улыбаться.

– Вы вся в личных мыслях, товарищ Ана, – сказала ей Толстая. – Революция не признает личных мыслей.

Мама широко улыбнулась. Она вся сияла.

Кажется, Радана и правда шла на поправку. Ее больше не рвало. Она еще страдала небольшим расстройством желудка, но хотя бы начала есть и пища усваивалась. На бледные щеки понемногу возвращался румянец.

Радана, еще слишком слабая, чтобы сидеть, лежала на циновке, играя с катушкой белых ниток. Мама сидела рядом, расставляя швы на белом атласном платье Раданы, чтобы сестра могла носить его, когда выздоровеет и наберет вес. Я смотрела на крошечные розовые цветочки, украшавшие воротник, и бант-бабочку на спине. Интересно, где моя сестра будет щеголять в этом «нереволюционном» наряде?

В дверях показалась голова Мае. Старуха улыбнулась Радане.

– Погляди, кого я поймала для тебя! – проворковала она и вытянула вперед руку с веревочкой, на которой раскачивался игрушечный кузнечик, сплетенный из листьев кокосовой пальмы.

Радана посмотрела на Мае, затем на кузнечика отсутствующим взглядом. Она не радовалась игрушке. Мае повернулась ко мне.

– На самом деле это тебе, – вздохнула она.

Я взяла кузнечика и поднесла его к лицу Раданы. Я дергала за веревочку, чтобы кузнечик скакал, раскручивала ее, чтобы он летал по кругу, издавала разные звуки – все впустую. Пытаясь расшевелить сестру, я начала считать коричневые точки у нее на лице, оставшиеся от комариных укусов. Они были похожи на глаза. У Организации повсюду глаза и уши – как глазки́ у ананаса. Я развеселилась, воображая, что Радана – Организация. И вдруг губы сестры растянулись в улыбку, и с них сорвался сдавленный, больше похожий на икание смешок. Мама, отложив платье, придвинулась к Радане.

– Сделай так еще раз, – попросила она. – Рассмеши ее.

Весь вечер мы старались рассмешить Радану, и она смеялась, с каждым разом все дольше и громче.

На следующий день, закончив работу, мы быстро пошли домой – к Радане. Она, как и утром, лежала на циновке, повернутая набок голова покоилась на ее любимой подушке, глаза были чуть приоткрыты. Мае гладила ей живот, а Пок скрипучим, похожим на стон бамбука голосом напевал какую-то народную песню.

Мама опустилась на колени возле Раданы и погладила ее по щеке.

– Как поживает моя девочка? – прошептала она, убирая со лба сестры челку, которая теперь, на фоне исхудавшего лица, казалась слишком длинной.

– Она звала тебя, – сказала Мае, – «мам-мам-мам» – и смотрела на меня, как будто хотела, чтобы я покормила ее грудью!

Услышав «мам», Радана облизнулась.

– Она, должно быть, опять голодна, – предположила мама.

Она смотрела на сестру с таким умилением, с такой любовью. «Нереволюционные» чувства, мелькнуло у меня голове.

– Я уже давала ей кашу, – ответила Мае. – Съела все, как поросенок!

– А кассава? – осторожно спросила я. По дороге домой мы зашли к одному из местных жителей и обменяли папины часы – «Омега Констеллейшн» – на корень кассавы. – Она для Раданы?

Я не решалась спросить прямо. Я страшно стыдилась своего постоянного голода, считая его жадностью, проявлением слабости. Противный комок у меня в животе сжался, когда мы заговорили о еде.

– Нет, – сказала мама. – Для тебя.

Мама дала мне тарелку, в которой лежали куски вареной кассавы, посыпанные пальмовым сахаром. Одна из «влюбленных пальм» все еще давала сок, и нам удалось сделать небольшой кусок сахара. Я вдохнула сладкий аромат. Сахар таял, растекаясь по горячей кассаве и усиливая запах. Радана, лежавшая на циновке, подняла руку и залепетала:

– Мам… мам… мам…

Как корова Мае, подумала я.

Мама, глядя на меня, помотала головой.

– Это пока не для ее желудка.

– Мам, – требовала Радана. – Мам.

Так она просила молока, когда была совсем маленькая. И так она звала маму.

– Я здесь, – отозвалась мама. – Здесь, рядом с тобой.

Она щелкнула языком, пытаясь отвлечь внимание Раданы от тарелки у меня в руках.

– Мам! – завизжала Радана – если можно было назвать визгом вырвавшийся у нее звук.

– Я принесу тебе каши.

Радана показала на мою тарелку. И вдруг мое тело пронзила острая боль. Возникнув в животе, она рванулась в грудь и расправила там свои щупальца, как жгучая медуза, плавающая в морских глубинах. Боль была такой сильной, что я поморщилась. Мама вопросительно посмотрела на меня. Но я не знала, как объяснить то, что творилось со мной. Мое сердце обожгла внезапная любовь к Радане. К Радане, которая всегда портила мне жизнь просто потому, что была моей младшей сестрой. К Радане, которая еще не знала, что такое отчаяние, и даже толком не осознавала себя, но сейчас испытывала ту же физическую потребность, что и я, – утолить голод, выжить. Сестра продолжала показывать на мою тарелку.

– Да, там каша, – соврала ей мама. – Я тебе тоже принесу.

– Нет! – мотая головой, завопила Радана. – Хотю то!

– Знаю. – Мама взяла Радану на руки. – Будешь есть, когда поправишься. – И, повернувшись ко мне, велела: – Выйди на улицу и поешь там, быстро!

Я так спешила, что обожгла язык.

Наплакавшись, Радана начала засыпать.

– Мам… мам… мам… – сонно бормотала она.

– Ма-а-а… ма-а-а… ма-а-а… – вторила ей корова Мае.

Я заткнула уши. И все равно слышала обеих. Это было невыносимо.

Глава 21

Радана умерла. Мама разбудила меня, чтобы сказать об этом. Она не плакала. Просто сидела в углу, прижимая к груди подушку Раданы.

– Я так хотела, чтобы она поправилась… – прошептала мама.

Что она говорит? Когда умерла? Как?

– А она умерла, – нараспев произнесла мама, – умерла…

Я протерла сонные глаза. Радана лежала рядом. Я стала трясти ее, сначала легонько, затем все сильнее. Она не двигалась. Я ждала. Вокруг была полная тишина.

– Радана, – позвала я, сперва шепотом, потом в полный голос, – Радана!

– Она просто хотела есть. – Мама раскачивалась взад-вперед. – Если бы я знала… – Ее слова вертелись вокруг моей головы, словно веревка, мне казалось, еще немного – и они затянутся петлей на шее. – Но теперь слишком поздно. Не поможет кассава. Не поможет сахар. Ничего не поможет. – Мама усмехнулась. – Это была ее последняя еда.

Снизу доносились какие-то звуки. Сквозь половицы я увидела горящий фонарь, а рядом – Пока за работой. Он пилил и стучал молотком. Он мастерил гроб для Раданы.

Умерла.

На небе высыпали звезды. Они пришли проститься с Раданой и безмолвно мерцали, заглядывая в хижину. Отчего-то все казалось знакомым. Я уже видела эту смерть? Мне вспомнился ребенок господина Вирака, его внезапная смерть. Радана не могла умереть. Она шла на поправку. Все это сон. Конечно, сон. Проснись!

– Проснись, Радана. Пожалуйста, проснись…

– Идем, дитя, – сказала Мае. – Помоги мне подготовить сестру.

Она взяла Радану на руки. В том месте, где лежала сестра, остался мокрое пятно. Отпечаток тела Раданы. Или след ее души, покинувшей этот мир. Мае раздела Радану и, не найдя ничего более подходящего, положила ее в большую сковороду, в которой мы выпаривали пальмовый сок.

Я смотрела на тело, еще недавно бывшее моей сестрой. Грудь. Руки. Тонкие ребра, похожие на две растопыренные руки. Я лила воду, а Мае обтирала Радану тряпкой. Я бы хотела пропеть молитву, как монах, но я не умела молиться. Как благословить того, кто не услышит твоего благословения? Пусть в лесу, куда ушла твоя душа, не будет комаров. Пусть там не будет малярии. Пусть твои страдания закончатся здесь и сейчас…

Мы вымыли Радану, и теперь она пахла как подгоревший пальмовый сахар. Мае вытерла ее и положила обратно на циновку. Мама поднялась из угла. Она по-прежнему не плакала, а только постанывала. Когда-то я воображала, что мама – призрак. И вот теперь она стала им, ее душа отправилась вслед за душой Раданы. Мне хотелось попросить у Пока гвоздь от гроба. Пригвоздить мамину душу к телу. Пригвоздить маму к себе.

Мама достала белое платье Раданы – то самое, «нереволюционное» – с блестящим чесучовым верхом, юбкой из тюля, розовыми цветочками на воротнике и бантом-бабочкой на спине. Я представляла, как он будет хлопать атласными крыльями, когда Радана будет бегать в своем наряде. Белый мотылек в погоне за девочкой-мечтой. Белый. Теперь я вспомнила. Цвет скорби. Не черный, как у Революции. Не шафрановый, как у монахов.

Сестра умерла. Пока я спала.

Мама одела Радану в платье.

– Засыпай, засыпай, – напевала она, будто играя с куклой. – На дворе ночь, засыпай…

Она говорила со мной или с Раданой?

Мама разбудила меня – сказать, что Радана уже не проснется. Никогда. Временное стало вечным. Жизнь стала смертью.

Мама отдала Радану Мае. Та взяла подаренный мамой фиолетовый сампот и запеленала в него сестру, как младенца, оставив открытым только лицо. Затем положила ее рядом со мной и укрыла нас одеялом. Я крепко обняла Радану, словно тепло моего тела могло вернуть ее к жизни.

– Совсем кроха, – зарыдала Мае. – Червячок в коконе.

– Нерожденная бабочка… – сказала мама, раскачиваясь взад-вперед.

Завтра ее похороны.

Утром, когда мы собрались на бамбуковом настиле под хижиной, появилась Толстая, вся в черном, весьма довольная собой. С ней пришли другие жены камапхибалей. Члены Похоронного комитета, представила их Толстая.

– Мы – ваши товарищи, товарищ, – напомнила она маме. – Мы пришли помочь.

Однако того, что хотела мама, у них точно не было. Она хотела Радану.

– Вы правильно себя ведете, товарищ Ана. Слезы – признак слабости.

Остальные пробормотали что-то, соглашаясь со своей предводительницей. И хотя все они были примерно одного возраста с мамой и у всех подрастали дети, никто из этих женщин не понимал маминого горя. Они хвалили ее за самообладание, за отсутствие слез.

– Сожаление – яд. Революция не велит лить слезы по тому, что осталось в прошлом. Из вас получится настоящая революционерка.

Мама молча смотрела на обступивших ее жен камапхибалей. Точно голодные стервятники подбирались к курице с мертвым цыпленком.

Пок закончил мастерить гроб. Укладывая тело внутрь, он уронил слезу, она упала на щеку Раданы – как будто та оплакивала собственную смерть. В утреннем свете кожа сестры казалась белой, как платье, глаза, метавшиеся во сне под опущенными веками, застыли. «Смерть – это когда закрываешь глаза, – попытался однажды объяснить папа. – Когда спишь, но не видишь снов». Радана умерла. Она больше не видела снов.

Гроб зароют они, объяснил Похоронный комитет. Где-нибудь на рисовом поле. Не пропадать же телу. Радана удобрит собой почву и послужит Революции лучше, чем при жизни. Мы должны гордиться. Так хоронили тех, кто принес себя в жертву Революции. И у них не было гробов. Радане повезло. У нее есть гроб. Буржуазная смерть.

– Религиозного обряда не будет, – старательно разъясняла Толстая. – Это феодальная традиция богачей. Молитвы тоже не будет. Молитва – ложное утешение. Она не вернет ребенка…

– Довольно! – оборвал ее Пок.

Он заколотил крышку гроба.

Мама отдала Толстой оставшуюся одежду Раданы, сложенную аккуратной стопкой и перевязанную красной лентой – той, что она купила у девочки вместе с новогодней жасминовой гирляндой, когда мы уезжали из Пномпеня; когда из всех цветов мама предпочитала красный; когда она была молодой, сильной и красивой. Она хотела, чтобы одежду и ленту похоронили вместе с Раданой?

– Пожалуйста, возьмите…

– Там, куда отправится ваша дочь, эти вещи не нужны, – заявила Толстая.

– Нельзя отпускать ребенка в следующую жизнь без вещей! – возразила Мае. – Сжальтесь над ее душой…

– Достаточно того, что на ней! – рявкнула Толстая. – Остальное – буржуазная роскошь!

– Пожалуйста. – Дрожа всем телом, мама протягивала Толстой стопку одежды.

У мамы на коленях лежала подушка Раданы, вся в темных разводах от пота, которым обливалась сестра во время болезни. Слишком старая и грязная, подушка не годилась ни для следующей жизни, ни для этой. Никто из Похоронного комитета даже не обратил на нее внимания. Они все уставились на стопку одежды.

В конце концов Толстая согласилась.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она, сунув одежду под мышку. – Гроб понесем мы. Вам идти не нужно.

Мама кивнула, прижав подушку к груди.

Я смотрела на маму, и отчаянный крик подступал к горлу. Что же ты сидишь! Сделай что-нибудь! Скажи им, чтобы вернули Радану. Она не умерла! Почему ты просто сидишь, обняв эту дурацкую подушку? Верни Радану! Она не умерла! Верни ее!

Я вскочила и побежала за Похоронным комитетом к дороге. Сердце бешено стучало в груди, как кулачок Раданы, барабанившей в крышку гроба с криками: «Выпути! Выпути меня!» Или это рвался наружу мой собственный гнев?

– Куда вы ее несете?

– Не твое дело, – прошипела одна из женщин. – Не ходи за нами.

– Пускай идет, – хихикнула Толстая. – Пускай идет за сестрой, если ей так хочется.

Когда мы остались одни, из маминой груди вырвался страшный крик. Я подбежала к ней, готовая отдать свое сердце, лишь бы только не разбивалось мамино. Но мама, запрокинув голову, кричала все громче. Она напомнила мне кобру, которую однажды пытались поймать жители деревни. Они выкопали яму неподалеку от змеиного гнезда и поставили в нее котел с кипящей водой. Затем, спрятавшись в кустах, бамбуковым шестом разворошили гнездо и закатили одно яйцо в котел. Змея подползла к яме, подняла голову и, зашипев, бросилась в кипяток. В ее последнем шипении, похожем на человеческий крик, было столько горя, что я тогда даже заплакала. Окажись сейчас перед нами котел с кипятком, мама поступила бы как та кобра.

– Верните мое дитя!

Конечно, Радана умерла из-за меня. Эта мысль проступила в моем сознании с поразительной ясностью. Как часто я хотела, чтобы у сестры тоже был полиомиелит. И вот ее не стало. Я никогда не любила ее так сильно, как любили меня, а когда поклялась, что исправлюсь, было уже слишком поздно. Смерть уже выкопала яму и расставила ловушку.

– Мое дитя! – кричала мама. – Верните мое дитя!

Пришел Пок и отвел меня в сторону, заслонив своим телом, закрыв от маминых криков, от осколков, на которые разлеталось ее разбитое сердце.

Я укрылась в тени «влюбленных» пальм. Мне хотелось побыть одной, спрятаться от всего мира. По проселочной дороге с реки возвращался Пок. В одной руке он нес удочку, в другой – двух сомов, нанизанных на стебель. Проходя мимо коровы, которая паслась около стогов, он остановился и погладил ее. В ответ раздалось жалобное: «Ма-а-а». На вид она была самой обыкновенной коровой, глупой и равнодушной ко всему вокруг, но стоило ей замычать, становилось ясно: она все еще тоскует по своему теленку, она тоже умеет горевать. Как будто все живые существа воспринимают смерть одинаково и всех нас связывает то самое чувство тхор, позволяющее почувствовать чужую боль. Деревянный амулет, который Пок повесил корове на шею, не помогал, а только напоминал бедняжке о ее потере. Вот бы несчастное животное могло забыть свое горе, как забывают люди, подумала я.

Пок кивнул корове и продолжил путь. Я вжалась спиной в пальму. Мне не хотелось говорить с ним. Мне хотелось побыть наедине с пальмами. Их одиночество было созвучно моему желанию отгородиться от всего мира. И все-таки Пок заметил меня. Он подошел и сел рядом, прислонившись спиной к другой пальме. Минуту-другую мы молчали, избегая смотреть друг другу в глаза. Потом Пок, задрав голову, глянул на верхушки пальм и спросил:

– Знаешь, которая из них тхнот оун, а которая – тхнот бонг?

Я молчала.

– Однажды утром из семени проросла эта, – продолжил он, кивая на пальму, под которой сидела я. – А через несколько дней появилась вторая. – Обернувшись, Пок похлопал по стволу своей пальмы. – Из того же семени. Мы разделили их и посадили на расстоянии, чтобы им не было тесно и они могли приносить плоды. Но удивительное дело: с каждым годом пальмы все сильнее тянулись друг к другу, пока наконец не встретились. Знаешь, мы ведь считаем их своими детьми. Или, по крайней мере, душами детей, которых мы так хотели иметь. Вот почему мы назвали их тхнот оун и тхнот бонг.

Прежде я думала, что они «влюбленные», а ведь оун-бонг также означает «младшие-старшие братья-сестры».

– Кажется, одна из них перестала давать сок и, судя по листьям, уже не будет. – Старик сглотнул. – Вся надежда на вторую.

Некоторое время мы сидели молча, затем Пок снова поднял голову и сказал:

– Стервятники! Я вижу их уже не первый день. – Он снял повязанную поверх рубашки крому и начал размахивать ей над головой, словно надеялся таким образом отпугнуть хищных птиц. – У вас с сестрой прочная связь. Ты присматривала за ней, оберегала – делала все возможное, а теперь она будет присматривать за тобой.

– Моя сестра мертва.

Старик встал и ушел, забрав рыбу и удочку. На душе у меня стало еще тяжелее. Он не виноват. Он хотел как лучше.

Я легла на траву и стала смотреть на стервятников. Затем закрыла глаза и представила, как отрываюсь от земли и улетаю в небо.

Куда ты бежишь?

– Проснись, дитя, проснись!

Кто-то тряс меня. Я открыла глаза и увидела над собой лицо Мае. В руках она держала фонарь.

– А если бы тебя укусила какая-нибудь тварь? Посмотри, какая темень кругом! Что ты здесь делала?

Я огляделась, не понимая, где нахожусь.

– Где она?

– О чем ты? Где кто?

– Радана.

– Тебе, должно быть, приснился сон.

Мае помогла мне подняться.

Куда ты бежишь? Имя сестры, если произнести его бегло – Рад’на – напоминает эту фразу на кхмерском. Куда ты бежишь? Где хочешь спрятаться? Мне приснилось, будто мы с ней играли в прятки.

– Идем в дом.

Мае взяла меня за руку и повела к дому. Я подняла глаза к небу и увидела, как упала одна звезда и зажглась другая. Где-то в мире умер один ребенок и родился другой.

Мае намочила тряпку в тазу с водой и вложила ее маме в руки. Мама посмотрела на тряпку, как будто не знала, что с ней делать. Затем медленно поднесла ее к лицу и принялась старательно, в одном и том же месте, тереть щеку. Я переодевалась ко сну, стараясь не издавать ни звука. Мне не хотелось лишний раз напоминать маме, что у нее осталась только я. Мама выронила тряпку и легла на пол. Мае потрогала мамин лоб.

– Ты вся горишь. – Она протянула ей маленькую желтую таблетку. – Я нашла ее в твоей одежде.

Тетрациклин, вспомнила я.

– Я надеялась на них до последнего… – прошептала мама, глядя на таблетку.

– Прими, – сказала Мае. – Может, полегчает.

Мама засмеялась. Приподняв мамину голову, Мае открыла ей рот и положила в него таблетку. Проглотив лекарство, мама отвернулась от Мае и увидела меня.

– Я надеялась на тебя до последнего, надеялась до последнего…

– Давай-ка домоем тебя, – предложила Мае. – Подними голову.

– Прошу, оставьте меня.

– Хорошо, милая, хорошо.

– Я хочу умереть.

К утру маме стало лучше. Жар прошел. Она сидела на бамбуковом настиле с тарелкой каши и водила по ней ложкой, равнодушно глядя перед собой. Мае уговаривала ее поесть.

– Чтобы работать, тебе нужны силы.

Мама начала тихонько напевать. И хотя слов было не разобрать, я узнала мелодию: эту колыбельную она часто пела Радане. Пок, сидевший на другом конце настила, хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Будто мамина боль лишила его дара речи. Отрезала ему язык.

– Деревня маленькая, – сказала наконец Мае. – Кто-то должен был видеть, где… где они зарыли гроб.

– Я не хочу этого знать! – оборвала ее мама. – Иначе я лягу в землю рядом с ней. Не хочу знать! – И она продолжила напевать колыбельную.

Впервые после смерти Раданы в маминых словах появился какой-то смысл. У меня внутри все содрогнулось.

Когда мы работали на поле, к маме подошла Толстая.

– Что здесь написано? – спросила она, протягивая маме какой-то предмет.

– «Омега Констеллейшн», – ответила мама каким-то странным, далеким голосом. – Однажды он оставил их под дождем, и я думала, часам конец, но они оказались водонепроницаемыми…

– Водонепроницаемыми? Как это?

– Жидкость не может проникнуть внутрь… ни вода… ни слезы…

Мама пошла прочь, проплыв мимо меня, словно столб дыма.

Глава 22

Снова настало время посадки, и рисовые поля из коричнево-желтых стали изумрудными. Целая вечность прошла после смерти Раданы. Те, кто сажал рис, в основном держались группами по три-четыре человека, чтобы не чувствовать себя одинокими среди бескрайних просторов. Мама работала одна. Она сторонилась окружающих, не позволяла им утешать себя, словно скорбь стала ее памятником Радане, ступой, которую мама воздвигла посреди торжествующей зелени молодых рисовых побегов. Никто не мог проникнуть сквозь стену, которой мама отгородилась от мира. Она переходила с места на место, недосягаемая в своей печали, словно застывшая в янтаре стрекоза.

Однажды вечером в надежде пробиться сквозь стену маминой скорби я убежала из дома и спряталась в бамбуковой роще за хижиной. Пусть мама беспокоится, решила я. Пусть думает, что я упала в реку и утонула. Она будет горевать. Будет лить слезы, которые так и не выплакала после смерти Раданы, и этих слез будет больше, чем воды в реке. Мысль о мамином безутешном горе грела меня, как теплое одеяло.

Стемнело. Мое сердце сжалось при мысли, что мама, должно быть, скучает по мне гораздо меньше, чем я по ней. Наступила ночь. Не на шутку перепугавшись, я бросила свою затею и вернулась домой.

Мама ждала на ступенях хижины. Когда я появилась, она не спросила, где я была. Даже не взглянула на меня. Ее равнодушие, ее глухое молчание, каждое ее движение и даже неподвижность подтверждали то, чего я так боялась: она бы хотела видеть на моем месте Радану. Мама встала и пошла внутрь.

Я последовала за ней. Когда мама легла, я устроилась рядом и обняла ее пониже груди, ощутив биение сердца – как будто птичка рвалась из клетки. Я хотела, чтобы мама чувствовала любовь, пусть даже теперь это была только моя любовь.

– Мама? – прошептала я.

И это слово оказалось ключом к ее сердцу.

– Как и ты, Рами, я в детстве слышала много историй. Каждый вечер отец рассказывал мне о Будде. Будда, говорил он, был обыкновенным человеком. Принцем, который в один прекрасный день оставил жену и детей, чтобы искать ответы на занимавшие его вопросы: почему мир устроен так, почему люди болеют и умирают и еще много разных почему. Отец объяснил, что великое знание достигается великой ценой и порой мы вынуждены отдавать самое дорогое. Когда мне было девять или десять лет, отец ушел из семьи и стал монахом. Он оставил жену, семерых детей и хозяйство – огромную плантацию кокосовых пальм. Мать не знала, как жить дальше. Сказать, что она была в отчаянии, – ничего не сказать. Однажды, взяв факел, она подожгла плантацию, а затем себя.

Смерть матери вызвала у меня смятение и гнев. Почему она убила себя? В поисках утешения я пошла в храм, где служил отец. Однако он отстранился от меня – монахам запрещено касаться прихожан, даже если это их собственные дети. Тогда я обрушила на отца свой гнев. Почему он оставил нас? «Вспомни историю Будды», – сказал он. И все. Больше отец не сказал ни слова. И велел мне возвращаться домой.

Долгие годы я искала в словах отца ответы на мучившие меня вопросы. Отчего моя мать была несчастна? Как она могла так поступить с собой, с нами, со мной? В одночасье я лишилась всего: дома, родителей, братьев и сестер, которых отправили к разным родственникам. Я потеряла все и всех.

Когда ты родилась, я хотела, чтобы у тебя было другое, не похожее на мое детство. Детство, полное волшебства и красоты. Я окружила тебя прекрасными вещами, которые ты могла бы рассматривать, трогать, нюхать. Деревья, цветы, птицы, бабочки, узоры на стенах и перилах балкона в нашем доме. Все эти вещи реальны, Рами. Реальны и понятны. В отличие от историй. Истории сочиняют – так я думала – когда не могут прямо, простыми словами сказать жестокую правду.

Мои родители все время ругались. Они не были злыми людьми, но все время злились друг на друга. Просто они слишком разные и хотят разного, думала я в детстве. Мать мечтала жить в городе, среди магазинов и ресторанов, в окружении многочисленных соседей и друзей. А отец, больше всего на свете любивший одиночество, ни в чем и ни в ком не нуждался. Я не замечала главного – того, что мой отец не смог сказать мне прямо, простыми словами: они с матерью никогда не любили друг друга и тем самым уничтожили не только себя, но и собственных детей. Они разорвали в клочья, разбили вдребезги нашу семью.

И я решила: мои дети непременно будут расти в любви. Я хотела, чтобы вы с сестрой купались в ней. Чтобы любовь была осязаемой и вам не пришлось искать ее в туманных словах вроде тех, что сказал мне тогда отец: «Порой мы вынуждены отдавать самое дорогое». Его слова оказались пустым звуком. Я не нашла в них любви отца к матери или к нам, детям. Настоящая любовь проста и понятна. Она в обыденных вещах, которые можно увидеть и потрогать. По крайней мере, так я думала когда-то…

Но теперь я знаю, что любовь может скрываться где угодно, может прятаться в самом дальнем уголке сердца, и ты понимаешь, как сильно любил кого-то, только потеряв его. И как ни горько это сознавать, я всегда любила одну из вас больше. Нет, я никогда бы не пожертвовала тобой ради Раданы или наоборот. Я по-разному верила в вас. Ты заболела полиомиелитом, но осталась жива и никогда больше ничем не болела, словно полиомиелит привил тебе иммунитет от всех болезней. С тех пор я ни секунды не сомневалась: ты рождена, чтобы жить.

А с Раданой все было иначе. Я втайне верила, что боги послали ее мне в утешение. Я смотрела на твою хромоту и думала: никто в мире не увидит в тебе той красоты, что вижу я. Она – в твоей силе, в способности встать после падения и идти дальше. Сколько раз я наблюдала, как ты превозмогаешь полиомиелит, борешься с трудностями.

Когда заболела Радана, я думала только об одном: у нее нет твоей силы, твоей стойкости. Твоя сестра никогда не болела ничем серьезным, и я не знала, победит ли она малярию, как ты победила полиомиелит. Глядя, как силы оставляют Радану, я решила, что она умрет.

В этом смысле я любила тебя больше. Несмотря на твое несовершенство, я всегда верила, что ты принадлежишь только мне. Я буду любить тебя и никому не отдам, даже если мир вокруг рухнет, даже если у меня отнимут все, что мне дорого.

У меня нет для тебя историй, Рами. Только реальность. Когда умерла Радана, мне тоже хотелось умереть. Но я заставила себя жить. Я живу, потому что у меня есть ты, живу ради тебя. Из вас двоих я выбрала тебя.

Я почувствовала, как раскаяние комом подкатывает к горлу. Я всегда завидовала Радане, завидовала ее особой связи с мамой, думая, что причина во внешнем сходстве, в красоте, которую сестра унаследовала от мамы. Теперь я видела мамину настоящую красоту – в смирении перед судьбой, лишившей ее детства. Все эти годы, пока я искала утешения в словах, мама черпала силы в молчании. Я проглотила ком и крепче обняла ее.

– Иной раз я не могу смотреть на тебя, не могу говорить с тобой. Но знай, в тебе я вижу себя, свое страшное горе. Мы не такие уж разные, ты и я.

Мамины слова поразили меня. Она прожила целую жизнь: в восемнадцать лет вышла замуж за папу, который был на десять лет старше, родила нас, пережила смерть Раданы и теперь боялась потерять меня. Неужели все это время маму не покидало предчувствие, что сестра умрет?

Я вспомнила, как вскоре после рождения Раданы мы с мамой пошли к гадалке, и та предсказала, что сестре не суждено жить. Предсказание потрясло маму. Гадалка как ни в чем не бывало предложила на время отдать Радану родственникам, чтобы обмануть богов и защитить ее. Мама в ярости выбежала на улицу, забыв про меня. Она быстро вернулась, но в ее отсутствие гадалка успела сказать мне: «Из вас двоих ты ближе сердцу матери». И я, пятилетняя девочка, возмутилась, совсем как взрослая: «Вы лжете! Мы не станем вам платить!»

А ведь гадалка, кажется, подметила то, чего мы сами не замечали: я и мама похожи в своем горе.

Однажды нас с мамой неожиданно вызвали к Бонг Соку. Сам предводитель камапхибалей хотел нас видеть. Подходя к дому, я представляла, что со мной рядом идет призрак прежнего хозяина, и внимательно рассматривала то, что было когда-то его владениями. Повсюду на земле, похожие на части тела, лежали кокосовые орехи, плоды шелкового дерева и стебли тростника. Вдоль лестницы, точно пузатые часовые без головы, выстроились в ряд мешки с рисом, зерном и корнем кассавы. В этом оазисе, раскинувшемся посреди вечного голода и нужды, было что-то жуткое, тошнотворное, словно я спустилась в огромную могилу, заполненную вещами мертвых людей. За домом, среди деревьев и кустов, звенели детские голоса: мальчик и девочка, смеясь и перешептываясь, должно быть, гадали, зачем мы здесь. Я не осмелилась взглянуть на них – боялась увидеть призраки живших здесь детей. Не отрывая глаз от двери, я поднималась по лестнице вслед за мамой. Казалось, еще немного – и меня вывернет от ужаса. Я судорожно сглотнула, сдерживая тошноту. Мамина ровная походка и невозмутимый вид – словно она знала, что нас ждет, – только усиливали мой страх перед этим местом.

Мы вошли в дом. На зарешеченных окнах висели выцветшие занавески, из бордовых ставшие грязно-коричневыми. Посреди комнаты на соломенной циновке босиком стояли Бонг Сок и Толстая. Одетые, по обыкновению, в черное, эти двое напоминали изваяния, оживавшие только в присутствии людей. Они пошевелились, когда мы вошли, однако продолжали стоять прямо, с бесстрастными лицами. Оба многозначительно кивнули маме. Затем Бонг Сок, наклонившись так, что его лицо оказалось напротив моего, положил руку мне на плечо и внимательно посмотрел на меня из-под нависших век.

– Как тебя зовут, маленький товарищ? – прошелестел он.

– Р-Рами, – заикаясь, ответила я.

– Красивое имя. Мне бы хотелось запомнить его. Можешь произнести по буквам?

Не успела я открыть рот, как мама, откашлявшись, спросила:

– Можно мне воды?

Бонг Сок сделал знак жене и, когда та исчезла в глубине дома, опустился на циновку и движением руки предложил сесть нам.

– Знаете, из детей часто получаются лучшие революционеры, чем из нас, взрослых. Они честные. Правда, товарищ Рами? Произнесешь свое имя по буквам? Очень необычное имя. Не похоже не кхмерское. Французское? Или, может, английское?

И снова мама опередила меня.

– Они выдумщики.

– Простите? – удивленно поднял бровь Бонг Сок.

– Дети – выдумщики. – Мама вымученно улыбнулась. – Как моя дочь. У нее на любой случай найдется история.

Толстая принесла воды в пиале из половинки кокоса.

– В таком случае вы, наверное, знаете толк в историях, – сказала она, протягивая маме пиалу.

– Спасибо, – поблагодарила мама и отдала воду мне.

Сделав несколько глотков, я вернула пиалу маме. Она почти не притронулась к воде, хотя сама просила ее принести.

– Почему бы вам не рассказать нам о себе, товарищ Ана? – спросила Толстая.

– Я революционерка…

– Не пытайтесь нас одурачить, товарищ. Скажите честно, где вы учились: за границей или в Камбодже?

– Я нигде не училась, – спокойно ответила мама. – Я работала прислугой.

Бонг Сок взглядом приказал жене замолчать. Допрашивать и запугивать – его привилегия.

– Значит, вы не умеете ни читать, ни писать?

– Нет.

– Совсем?

– Да… то есть нет, совсем не умею.

– Рами, эта женщина – твоя настоящая мать?

Я посмотрела на маму. Да, она – моя мать, и она настоящая. Я кивнула.

– Она работала прислугой… няней?

Я снова кивнула. Ври, даже когда боишься, – особенно, когда боишься.

– А что именно она делала?

– Кормила нас молоком.

– Кого нас?

– Меня и Радану.

– Ты хотела сказать их – детей, за которыми присматривала твоя мама?

– Их тоже, – подтвердила я.

– Я одновременно кормила хозяйских детей и своих, – пояснила мама.

Предводитель камапхибалей достал что-то из кармана. Папины часы. Бонг Сок швырнул их маме.

– Что здесь написано?

– Я бы сказала, – ответила мама, даже не взглянув на часы, – если бы умела читать на иностранном языке.

– А вы знаете, что это иностранный язык?

– Нет, просто… просто буквы незнакомые.

– Я скажу вам, что здесь написано. Омега. Автоматические. С хронометром. Сертифицировано. Констеллейшн. Сделано в Швейцарии. И как вы сказали жене – хоть убейте, не вижу таких слов: «Жидкость не может проникнуть внутрь – ни вода, ни слезы…» – Он замолчал, пристально глядя на маму. – Сам я не знаю, видимо, придется поверить вам на слово. В конце концов, часы ваши – вам виднее, водонепроницаемые они или нет. И вам наверняка известно, что у прислуги не может быть такой дорогой заграничной вещи.

Бонг Сок снова изучающе смотрел на маму.

– Вы умеете читать и писать на кхмерском, товарищ Ана? – повторил он свой вопрос. – Вы точно немного знаете английский и, может, даже бегло говорите по-французски, как многие люди вашего круга.

– Нет, я… – запнулась мама.

– Уверены? Вы нас не обманываете?

Она молчала. Чего добивался Бонг Сок? Какое признание хотел получить от мамы? Он и так все знал. Нет, она не работала прислугой. Да, она умела читать и писать. Да, она получила образование, но ведь и он явно был образованным человеком – умел читать на иностранном языке, по крайней мере, смог прочесть надпись на часах.

– Вы хоть представляете, какое серьезное преступление совершили? – спросил Бонг Сок. – Введя нас в заблуждение своей ложью?

Мама по-прежнему молчала.

– В Демократической Кампучии, – вставила Толстая, – нет места таким, как вы.

Бонг Сок грозно посмотрел на нее, и она притихла.

– Вас ждет наказание, какое – мы решим. Можете идти.

На улице играли двое детей Бонг Сока и Толстой. Я боялась, что они окажутся призраками, однако они были как две капли воды похожи на своих родителей. Мальчик представлял, что он – солдат Революции, а его сестра – враг, которого он взял в плен и собирается казнить. Девочка с повязкой на глазах стояла, прислонившись спиной к дереву, прямая, как струна. На вытянутых вперед руках болталась истрепанная веревка. Мальчик целился в сестру из ветки. Увидев нас, он опустил игрушечное оружие, и пленница, почуяв, что брат отвлекся, высвободила руки и сняла повязку. Дети подошли к нам.

– Товарищ Брат, – спросила девочка, передразнивая мою хромоту, – почему она так ходит?

Вдруг мама застонала и схватила меня за руку. На девочке было платье, слишком тесное для ее упитанного тела. Белый атлас пожелтел от грязи и пота, шелковых цветочков на воротнике почти не осталось, а бант-бабочка оторвался.

Мама разрыдалась. Я потянула ее за руку.

– Это просто платье, мама. Просто платье.

В ту ночь в хижину ворвался солдат Революции.

– Собирайте вещи! – приказал он. – Не вы! – Солдат оттеснил Пока и Мае в сторону и показал на нас с мамой: – Вы двое!

Он вытолкал нас на улицу.

– Нет, нет, вы не можете их забрать! – запричитала Мае и бросилась к ногам солдата. – Прошу, оставьте их нам!

Из дома выбежал Пок с нашими вещами.

– Куда вы забираете наших детей?

– Они не ваши! Они принадлежат Организации, принадлежат нам! Мы можем делать с ними все, что захотим!

– Куда вы их забираете? – повторил Пок.

– Не ваше дело!

– Тогда объясните почему. Почему?

– Вы слишком привязались друг к другу. У вас одна семья – Организация. А вы забыли об этом.

– Дайте нам хотя бы попрощаться.

– Нет! Никаких прощаний! – Солдат толкал нас к стоявшей у ворот повозке. – Живо! Садитесь!

– Я – крестьянка, глупый мальчишка! – расхрабрившись, закричала Мае и пригрозила солдату мачете. – Я работаю на этой земле дольше, чем ты живешь на свете, и если в тебе нет ни капли уважения, я порежу тебя на куски и выброшу гнить на рисовое поле, а Организация будет иметь дело со мной!

Пораженный ее неистовым гневом, солдат подтолкнул нас к Мае.

– Только быстро, – велел он. – Прощайтесь!

Мае сверкнула на солдата глазами, и он попятился.

Вся в слезах, старуха ворковала и кудахтала, пытаясь в темноте нащупать наши лица.

– Я не знаю, что сказать, не знаю, что сказать. – Она повернулась к Поку. – Помоги мне. Подскажи нужные слова.

– Мы всегда знали, что вы не принадлежите нам, – сказал Пок, протягивая маме подушку Раданы. – И все равно любили вас… – Старик не договорил – слова комом застряли у него в горле.

Мама права. Любовь может скрываться где угодно, может прятаться в самом дальнем уголке сердца, может ждать нас среди тьмы и отчаяния.

– Довольно! – приказал солдат.

Простившись с Поком и Мае, мы сели в повозку. Между волами висел керосиновый фонарь. Впереди сидел еще один солдат, и мое сердце радостно подпрыгнуло: я подумала, вдруг это тот же солдат, что привез нас в Стынгкхае. Но я ошиблась. Он держал поводья и бамбуковый прут, готовый отправиться в путь.

Пок подошел к повозке и положил сзади наши вещи. Старик потрепал меня по голове и, открыв рот с черными зубами, которые ночью казались еще чернее, хотел что-то сказать, но не смог.

Солдат, правивший повозкой, прищелкнул языком, дернул поводья, и волы тронулись. Он хлестнул животных прутом.

– Ма-а-а! Ма-а-а! – взревели они.

В темноте возник силуэт коровы Мае.

– Ма-а-а! – ответила она волам – может, приняла их за своего теленка.

Корова вразвалку подошла к хозяевам, которые стояли у ворот.

– Я понимаю, – сказала ей Мае. – Я знаю, каково тебе.

Повозка выехала на узкую проселочную дорогу, и я ощутила холод и сырость ночи. Мы провели на улице совсем немного времени, а мои волосы и кожа успели покрыться мельчайшими капельками росы. Я оглянулась. Пок и Мае уже исчезли из виду, но я знала, что они по-прежнему смотрят нам вслед. Мы предпочли их Организации, и за это нас выгнали из деревни. Почему любовь оказалась преступлением и какое наказание ожидало нас – мы не знали.

Мы въехали в лес. Керосиновый фонарь тускло освещал дорогу. Мама отдала мне подушку Раданы. Я обняла ее, чтобы хоть как-то согреться, и положила голову маме на колени. «Засыпай, дитя, засыпай, – запела я про себя. – На дворе ночь…»

Лес сомкнулся за нами.

Глава 23

Мы выехали из темноты на залитое светом поле, где, похожий на курицу-наседку с цыплятами, горел большой костер, окруженный кострами поменьше. Люди, сложив на землю пожитки, грелись у маленьких костров группами по четыре-пять человек. Вокруг большого костра собралась целая толпа. Все стояли, опустив головы, беззвучно шевеля губами, словно читали молитву перед погребальным костром.

Резко остановив повозку, солдат буркнул:

– Приехали.

Он спрыгнул на землю и направился к двум солдатам, несшим караул посреди широкой мощеной дороги – возможно, одной из тех, что соединяли между собой провинции. Солдаты кивнули и посмотрели в нашу сторону. Вид у этих двоих был какой-то сонно-равнодушный. Наш солдат вернулся и велел нам ждать вместе со всеми. Затем, не говоря больше ни слова, сел в повозку и исчез в лесу.

Мы с мамой, взяв вещи, стали пробираться между кострами. Люди оборачивались, однако никто не поздоровался, не заговорил с нами. Только шипели и потрескивали ветки в костре, а из окрестных кустов доносилось беспрерывное жужжание ночных насекомых.

Мы нашли место под поникшим деревом с редкой листвой. Несколько человек, худых, с изможденными лицами, потеснились, чтобы мы могли устроиться на влажной траве. Сперва они рассматривали нас – видимо, в надежде узнать кого-то из близких, – а потом опустили головы и снова зашептали слова, похожие на погребальную молитву.

Я села и, чтобы согреться, подтянула колени к груди и обхватила их руками, положив подбородок на подушку Раданы. Я скучала по сестре, по запаху ее волос: после мытья они пахли как трава после дождя, как ночная роса на листьях бамбука. Стояла глубокая ночь – те часы, когда, проснувшись, сразу засыпаешь снова. Охваченная дремотой, я смотрела вокруг, не отличая сна от яви. На дальнем краю поля олень пил росу с куста. В нескольких шагах от животного, скрестив ноги и положив на колени руки ладонями вверх, как бы читая книгу, сидел человек. Папа? Мое сердце забилось сильнее, хотя разум по-прежнему был во власти сна. Человек поднял глаза. Нет, я ошиблась. Он откинул голову и воздел руки к небу, словно совершал подношение небесам. Он молится тайком, догадалась я, возможно, просит богов сохранить ему жизнь. Или читает предсмертную молитву.

Я отвела взгляд и стала рассматривать окружающих. У одного из костров женщина кормила грудью младенца. Рядом, с головой накрывшись одеялом, сидел ее муж, а меж его колен стоял старший ребенок. Я снова увидела папу. Когда-то я так же прижималась к нему. Если бы только папа был сейчас рядом, мог обнять меня… И тут же в голове мелькнула мысль: что, если я напрасно зову папу к себе? Что, если я скоро увижу его и Радану? Я чувствовала, что они – их души, их призраки – где-то рядом. Я тоже скоро умру. Иначе зачем нас привезли сюда?

– Это поле – наше последнее пристанище…

– Наша братская могила…

Слова эхом звучали в моей голове, и поначалу я не могла отличить их от собственных мыслей. Звуки носились вокруг, играли со мной, подобно ночным мотылькам, порхавшим вокруг костра. Наконец я поняла, что слышу голоса людей. Я думала, они шепотом молятся за души умерших, но они говорили о себе, о том, что ждет всех нас.

– Солдаты убьют нас, – сказал один мужчина.

– Их только двое, а нас не меньше пятидесяти. Мы с ними справимся.

– У них оружие.

– Да, одно движение – и мы трупы.

Я стала наблюдать за солдатами. Они медленно расхаживали взад-вперед, изнывая от скуки и сонливости. Однако оба, словно ожидая приказа, ни на секунду не выпускали из рук оружие: один опирался на винтовку, как на трость, другой носил его на плече. Солдаты поглядывали по сторонам – вслед уходившей в темноту дороге. Чего они ждали? Повозок с новыми жертвами?

– Даже если мы с ними справимся, что потом? Куда мы пойдем?

– Нам не выбраться отсюда.

– Мы не доживем до рассвета. Мы умрем здесь.

Я моргнула, изо всех сил борясь с дремотой. Если мне суждено умереть, решила я, то хотя бы не во сне. Я не хотела умереть как Радана. А как она умерла? Я ведь так и не спросила у мамы. Она разбудила меня, когда было уже поздно. Интересно, сестра находилась в сознании, когда смерть забрала ее? Хватит! Какая разница! Она мертва! Что толку вспоминать? Воспоминания ничего не изменят. Не спасут нас от смерти.

Я почувствовала на себе чей-то взгляд и, повернувшись, увидела мужчину. Он медленно поднимался со своего места в нескольких ярдах от меня. Мне показалось, я знаю его. Нет, не может быть… Мужчина встал в полный рост, и его тень слилась с ночью. Он стоял неподвижно, высокий и худой, похожий на дерево, которое росло рядом. Я не видела лица в тени листвы. Он точно смотрел на меня? Мужчина, слегка прихрамывая, дрожа всем телом, осторожно зашагал по полю. Потом опять замер, глядя на нас, – может, хотел убедиться, что мы не призраки. Я тоже не верила своим глазам. Он снова пошел, сперва медленно, затем быстрее и наконец побежал, протягивая руки нам навстречу. Я узнала его.

Рами, Рами! О, Ана, где ты? Кажется, прошла целая вечность, прежде чем я смогла откликнуться. Большой Дядя!

Время остановилось и повернуло вспять, пространство сжалось, страх исчез. Мы видели и слышали только друг друга.

– Это правда вы? Правда? Скажите, что вы. О, небеса, это вы!

Дрожа от радости, не веря своему счастью, Большой Дядя взял в ладони мое лицо, потом мамино. Он прикасался к нам, желая убедиться, что мы настоящие, из плоти и крови. И будто для пущей верности – вдруг глаза и руки обманули его – дядя поцеловал один за другим мамины глаза, осушив ее слезы.

– Это правда вы, правда вы, – твердил он.

Большой Дядя снова и снова прижимал нас к себе, так крепко, что мне казалось, мы растворимся в нем.

– Чудо, – выдохнул он наконец – и принялся опять обнимать и целовать нас, боясь, что чудо окажется всего лишь игрой света.

– А ну, хватит! – приказал один из солдат, растаскивая нас в разные стороны. – Прекратите! – И его голос вернул нас в ночь, в мир, о котором мы на время забыли.

На нас глядели мрачные лица. Все молчали. Затем один за другим люди начали кивать, на лицах появились улыбки, глаза засияли, как звезды в непроглядной тьме. Оглядевшись, солдат покачал головой и пошел дальше нести караул. Его товарищ, приободрившись, мерил дорогу нетерпеливыми шагами, словно с минуты на минуту должен был получить приказ сверху. Солдаты больше не пугали меня. С нами теперь Большой Дядя, думала я. Здесь. Живой. И может, мы еще выживем. Чудеса случаются.

Я посмотрела на дядю – он тут же посмотрел на меня в ответ. Я потрогала его голову – он потрогал мою. Он сбрил волосы, как монах.

– Что случилось с твоими волосами? – спросила я.

Он засмеялся, сдерживая слезы, и я рассердилась на себя. Какая разница, что с его волосами? Он здесь – разве этого недостаточно? Мама, только сейчас заметив бритую голову Большого Дяди, спрятала лицо у него на груди и зарыдала. Он прижал маму к себе, и, позабыв о приказе солдата, мы втроем обнялись так крепко, что даже воздух не смог бы проникнуть между нами. И если бы смерть настигла нас в эту минуту, мы бы умерли как единое существо.

– А Радана? Где Радана? – спохватился Большой Дядя и стал смотреть по сторонам в поисках сестры.

Мама высвободилась из его объятий. Дядя протянул к ней руки, однако на этот раз она не позволила прикоснуться к себе.

– Нет. – Маму била дрожь. – Не трогай меня.

Большой Дядя моргнул, и слезы побежали по его щекам. Якк, непобедимый великан, способный голыми руками одолеть любого противника, плакал, как мальчишка.

– А где остальные? – спросила я, тоже оглядываясь вокруг.

– Идем, – сказал дядя, глотая слезы.

Волна радости захлестнула меня.

– Ты отведешь меня к ним?

Он лишь кивнул в ответ.

«Они» оказались Бабушкой-королевой. Ни тети Индии с близнецами, ни Таты рядом не было.

– Я не уберег их…

Большой Дядя не договорил. У него так сильно затряслись руки, что ему пришлось прижать их к телу, спрятать от нас. Я в растерянности смотрела на дядю. Не уберег? От кого не уберег? От чего? Что он хотел сказать? На мамином лице застыл ужас, но в этом ужасе чувствовалась покорность, словно мама заранее смирилась с тем, что сейчас услышала.

– Мама, – прошептал Большой Дядя, тронув Бабушку-королеву за плечо. Она продолжала неподвижно сидеть, прислонившись спиной к дереву, – я даже испугалась, что она умерла. – Мама, Рами здесь.

Она не шелохнулась. В надежде, что бабушка узнает мой голос, я наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Бабушка-королева? Бабушка-королева, это я…

Бабушка медленно открыла глаза.

– Аюраванн! – с улыбкой воскликнула она и обняла меня, гладя по спине иссохшими рукам. – Ты вернулся, сын мой. Вернулся.

– Нет, я Рами. – Я попыталась высвободиться из бабушкиных объятий. Не знаю, что поразило меня больше: то, что она приняла меня за папу, или то, что она произнесла его имя.

Бабушка-королева изменилась в лице, перестав видеть во мне даже папу. Закрыв глаза, она прислонилась к дереву и снова задремала.

– Духи и призраки ей теперь ближе, чем мы, – пояснил Большой Дядя. – Она не помнит нас. Не помнит саму себя. Только поэтому… только поэтому она еще жива.

Он замолчал и опустил глаза, избегая маминого пронзительного взгляда. Дядины руки снова затряслись – как будто они существовали отдельно от тела и не подчинялись ему. Сжав одну руку в кулак, он обхватил ее другой. Я вспомнила, как однажды у них дома в Пномпене дядя поймал геккона. Он тогда слишком сильно сжал руку и нечаянно убил ящерицу. Говорят, убить геккона – плохая примета. Когда-то Большой Дядя казался мне бесстрашным великаном, достававшим до небес. Великан не верил в приметы и испытывал судьбу в битвах с богами. Теперь он весь согнулся, съежился и сам напоминал того геккона с дрожащими лапками. Руки не слушались, и дядя спрятал их в карманы.

– Ты обрил голову. – Мама провела кончиками пальцев по дядиному виску, нащупав над правым ухом огромный, похожий на горный хребет, шрам.

– Да… – простонал Большой Дядя, словно прикосновение причинило ему боль.

Мамина рука, нежная, трепетная, задержалась у дядиного лица. Я знала, о чем думает мама: в эту безлунную ночь он так похож на брата. Моя единственная звезда. Мое солнце, моя луна… И пусть я не смогу прикоснуться к тебе, я буду видеть и чувствовать тебя… Слова, которые папа сказал ей на прощанье.

– В память о них, – произнес наконец дядя. – Я не смог проводить их как положено. – Он потрогал голову. – Только это.

Мама убрала руку и отвернулась, не в силах больше смотреть на Большого Дядю.

Он потянулся ко мне. Я обняла его и стала гладить по голове. Она оказалась вся в шрамах. Поле, покрытое буграми неизвестных могил.

– Не балуйся, – строго сказала мама.

– Ничего, пускай, – вступился за меня Большой Дядя. – Это когда-то голова считалась священной частью тела. А теперь… теперь ее можно расколоть, словно кокосовый орех. – Он посмотрел на мамины волосы. – Тебе разрешили оставить их?

– Знаю, Революция не одобряет длинные волосы.

– Бритые головы ей тоже не по нраву.

Они оба грустно усмехнулись.

– Я обрежу их, если…

Мама не договорила, но я знала, что она хотела сказать: если мы переживем эту ночь.

Большой Дядя кивнул и провел рукой по затылку. Без волос он выглядел еще стройнее. Голова казалась огромной и хрупкой – не кокосовый орех, а яйцо, которое может треснуть даже от легкого прикосновения. Мама дотронулась до дяди – и горе раздавило его, воскресив в памяти нежность жены. Большой Дядя по-прежнему возвышался над всеми, но внутри него что-то сломалось. Не кости – гораздо крепче. То, что перенесло мифического якка со страниц книги в реальный мир и наделило чертами моего дяди. Папа называл это мтях кхлуон – «самообладание, умение держать себя с достоинством». Большой Дядя лишился его. Хромой, с трясущимися руками, он напоминал марионетку из театра теней.

Дядя тайком наблюдал за мамой, а когда их взгляды встречались, отворачивался или опускал глаза, кивая, словно понял что-то, хотя мама ничего не говорила.

Я знала, Большой Дядя не станет говорить об остальных, по крайней мере сейчас. Да и что он мог сказать? Призраками проникнув в наши мысли и наше молчание, они и так все время были с нами. Что бы ни случилось, мы теперь все вместе, утешала я себя.

Глава 24

Я протерла глаза – Мама, Большой Дядя и Бабушка-королева по-прежнему рядом. Я не помнила, как уснула, но проснувшись, сперва решила, что наша встреча мне приснилось. Постепенно события ночи начали проступать в памяти. Засыпая, я слышала, как дядя рассказал маме, куда его отвезли. Оттуда до Стынгкхае меньше дня на волах. Подумать только, мы жили так близко! Не расстояние – страх разделял нас, удерживая от попыток найти друг друга.

– Теперь это не имеет значения, – произнес Большой Дядя.

Теперь я слышала его голос так же явственно, как ощущала солнечный свет на лице. Я моргнула, стряхнув сон, с радостью убедившись, что дядя – не плод моего воображения.

Люди вокруг, проснувшись, растерянно озирались по сторонам, ощупывали свои лица и лица близких, а когда понимали, что для них все-таки настал новый день, счастливо улыбались.

Мы заметили движение у дороги. Приехал грузовик, и охранявшие нас солдаты Революции о чем-то спорили с водителем и сопровождавшим его солдатом. Около грузовика начала собираться толпа.

– …в город Ксать в провинции Кратьэх, – говорил водитель.

– Да нет же, – мотал головой солдат, – их нужно отвезти в провинцию Баттамбанг.

– Кратьэх ближе, и я все равно еду в ту сторону, – объяснил водитель, веселый парень с детским лицом. – Мне проще отвезти их туда, чем в Баттамбанг.

– Баттамбанг и Кратьэх в разных концах страны!

– Не спорю, но мы должны выполнить приказ руководства.

– Даже если руководство ошиблось?

– Да.

И подчиняясь этой странной логике, все четверо радостно кивнули, как мальчишки, которые наконец договорились о правилах игры. Нас везли в Кратьэх.

Солдаты приказали нам собраться. Один из них подошел к Бабушке-королеве и ткнул ее прикладом – мол, чего расселась. Большой Дядя и мама, взяв бабушку под руки, помогли ей подняться и дойти до грузовика.

Грузовик представлял собой причудливую конструкцию: детали от разных машин, сколоченные и спаянные в единое целое, похожее на раздавленного жука-навозника. Я не видела машин с того самого дня, когда нас привезли к Поку и Мае, и уже начала думать, что Революция уничтожила их. Грузовик весь проржавел. Как эта развалина доехала сюда? И самое главное, как она повезет нас дальше?

Подошла наша очередь садиться в грузовик. Задний борт с грубо припаянными к нему металлическими перекладинами был откинут, и первыми по самодельной лестнице взобрались мы с мамой. Затем Большой Дядя с помощью стоявших рядом людей подсадил Бабушку-королеву и поднялся сам. В кузове не было ни сидений, ни скамеек, только голый железный пол, местами до дыр проеденный ржавчиной. Держась поближе друг к другу, чтобы хватило места остальным, мы прошли вперед, к кабине водителя. Бабушка устроилась в углу рядом с другими стариками, а мама, дядя и я встали у борта.

Наконец кузов заполнился. Те, кто помоложе и посмелее, примостились на крыше кабины, где обычно перевозят багаж. Всего в грузовик поместилось человек пятьдесят-шестьдесят. Водитель включил зажигание, и грузовик закряхтел и закашлял, словно кошка, которая пытается отрыгнуть комок шерсти. После нескольких неудачных попыток мы все-таки услышали равномерное гудение, и мотор завелся.

– Подождите! Подождите моего сына! – закричала вдруг Бабушка-королева.

Мама наклонилась, чтобы успокоить ее:

– Он не поедет, он должен присмотреть за остальными.

– Аюраванн – мой сын, – пояснила бабушка сидевшим рядом старикам.

– Да, и у нас когда-то были сыновья, – закивали в ответ головы с беззубыми ртами. – И у нас была семья.

Около полудня мы въехали в Кратьэх. Дорога стала шире и ровнее, из бугристой спины крокодила превратившись в черную, блестящую спину питона. Мы проезжали небольшой, вытянувшийся вдоль реки город. У дороги, теперь совсем широкой, росли фруктовые деревья: манго, лонганы[38], саподиллы[39]. Впереди показался храм с желтыми колоннами. Все двери и окна заколочены. Дорога вывела нас на заброшенную рыночную площадь, где сходились, переплетаясь меж собой, как стебли ротанга, улочки и тропинки. Затем грузовик прогремел мимо школы – двух длинных зданий горчичного цвета, стоявших друг напротив друга. На школьном дворе играли дети. Над их головами развевался флаг с нарисованным золотой краской знаменитым храмовым комплексом Ангкор-Ват.

Услышав, как чихает и кашляет наш грузовик, дети запрыгали и завизжали:

– Бензин, бензин! М-м-м, какой запах!

– Бунк-бунк! – просигналил грузовик. – Бунк-бунк!

Дети захлопали в ладоши и радостно загалдели. Рядом стояли учителя, одетые, как и солдаты Революции, во все черное. Похоже, появление грузовика вызвало у них не меньший восторг, чем у детей. Фигуры в черном махали нам, и водитель помахал им в ответ.

Может, мы по дороге сюда пересекли какую-то невидимую границу и очутились в другом мире? Я изо всех сил боролась со сном. Вдруг, пока я буду спать, признаки цивилизации исчезнут и мы опять окажемся в лесу?

Мы поравнялись с небольшой повозкой, запряженной лошадью размером с пони. Правивший повозкой человек поприветствовал нас, приподняв соломенную шляпу. Грузовик, ворча и подрагивая, притормозил, и солдат, высунувшись из кабины, спросил, где находится городская администрация.

– Прямо, здание с большим бронзовым колоколом во дворе, – ответил человек на повозке.

Солдат поблагодарил его, и тот кивнул, пораженный – из кузова на него смотрели десятки изможденных лиц. Грузовик, полный скелетов, еще не трупы, но уже не люди…

Мы проехали еще несколько кварталов и остановились перед просторным двором, утопавшим в зелени деревьев. У входа возвышались две колонны, державшие резную балку, на которой висел внушительных размеров бронзовый колокол. Во дворе стоял большой дом из тикового дерева, окруженный открытыми павильонами с островерхими крышами с деревянной черепицей.

Наш водитель спрыгнул на землю.

– Похоже, сюда! – воскликнул он и, смеясь, постучал по грузовику.

Солдат подошел к группе мужчин, сидевшей в одном из павильонов. Мужчины встали со своих мест и недоуменно посмотрели в нашу сторону. Солдат протянул одному из них какую-то бумагу. Тот прочел ее и с еще большим недоумением помотал головой. Затем он сделал солдату знак подождать, а сам поспешил к дому и, поднявшись по лестнице, исчез в дверях. Через минуту мужчина вернулся и с серьезным видом начал объяснять что-то – судя по всему, очень важное – остальным. Все согласно закивали. Солдат пошел обратно к грузовику и, поднявшись в кабину, позвал водителя. Зафыркал мотор, и машина тронулась, сердито ворча, словно наше разочарование давило на нее тяжким грузом.

Я закрыла глаза, стараясь сдержать слезы. Еще одно долгое путешествие. Теперь мне хотелось поскорее забыться сном, найти в нем утешение. Внезапно грузовик резко остановился. Я открыла глаза. В этом месте дорога становилась извилистой и узкой. С одной стороны тянулись ряды домов: традиционные деревянные постройки перемежались с разноцветными виллами из искусственного мрамора. С другой, на склоне, плавно спускавшемся к реке, росли два огромных огненных дерева. Земля вокруг деревьев была усеяна россыпью кроваво-красных лепестков.

Солдат приказал всем выйти. Один за другим мы тихо и послушно, боясь, что иначе нас загонят обратно, спустились на землю и собрались под деревьями. Впереди текла переполненная муссонными дождями река. Полоса белоснежного песка вдоль берега так ярко сверкала в лучах полуденного солнца, что глазам было больно.

За грузовиком шумной вереницей следовали местные жители. Они приветствовали нас, предлагали помощь. От них мы узнали, что приехали в Ксать, бывший торговый город в провинции Кратьэх, расположенный на берегу Меконга.

– Чудесное место, – уверяла нас круглолицая женщина.

При этом она взволнованно хихикала, словно боялась, что нам не понравится в ее городе.

– Лучше не найти! – заявила девочка, стоявшая у нее за спиной.

Дочь, подумала я. Девочка – вылитая мать: те же круглые, как лунные пряники, щеки, те же глаза, превращавшиеся в черточки, когда она улыбалась.

– Отец! – воскликнула девочка.

К нам торопливо приближалась группа мужчин – тех самых, сидевших в павильоне. Увидев их вблизи, я сразу поняла: это местные камапхибали.

Однако они отличались от камапхибалей, с которыми нам приходилось иметь дело раньше. Отец девочки пожал руку Большому Дяде красивым, уверенным жестом, которым обычно приветствуют друг друга мужчины.

– Я товарищ Кенг, – радостно, с воодушевлением сообщил он. – Добро пожаловать, добро пожаловать в наш город!

Наш приезд стал для них неожиданностью, объяснил он извиняющимся тоном. Им должны были привезти инструменты, но, очевидно, произошла ошибка, и теперь им в срочном порядке нужно решить, где разместить нас. Товарищ Кенг показал на стоявшее через дорогу в тени каимито[40] желтоватое здание виллы.

– Пока все не уладится, вы будете жить здесь, – сказал он и, заметив наши испуганные взгляды, добавил: – Не волнуйтесь, глава округа знает о вашем прибытии.

Мы вошли в тенистый сад, окружавший наше временное пристанище. Длинные ветви каимито зеленым пологом раскинулись над двором и балконом дома. Среди блестящей листвы висели восковые, идеально круглые фиолетово-зеленые плоды. Под деревьями стояли мраморные скамьи, все в опавших листьях и ветках, мозаичный мрамор покрыл толстый слой грязи. С одной скамьи на другую шествовала колонна муравьев.

Мы проследовали к вилле с квадратными колоннами и поднялись по парадной лестнице. За двустворчатой дверью начинался длинный коридор, в конце которого, судя по всему, располагалась кухня. Повсюду лежала пыль, висела паутина, валялись засохшие насекомые. Не считая нескольких оставленных прежними хозяевами вещей, комнаты были совершенно пустыми.

– Можете пользоваться всем, что найдете в кладовых, – сказал один из камапхибалей, показывавших нам виллу. – Там могут быть старые подушки и одеяла, а еще тарелки, кастрюли, сковороды и всякая мелочь.

Все комнаты быстро разобрали, и нам в итоге досталась кухня – прямоугольное помещение с боковой дверью, ведшей на черную лестницу. На стенах повсюду виднелись уродливые царапины, а в одном из углов, где, видимо, раньше стояла печь, на деревянном полу темнел выжженный полукруг. Рядом в бамбуковой корзине лежала кухонная утварь, вся в пыли и паутине. Других предметов в комнате не было, и оттого она казалась огромной. О лучшем мы и мечтать не могли.

Спустились сумерки. Небо потемнело, как синяки, что остались у нас после долгой езды по ухабам. Мы пришли к зданию городской администрации, где, как выяснилось, жил глава округа. У входа молодой солдат Революции звонил в колокол, оповещая всех о начале собрания. Похоже, наша дальнейшая судьба беспокоила жителей города не меньше, чем нас самих. Многие из тех, кто пришел на собрание, принесли нам еду. Они составили блюда и кастрюли на стол в одном из павильонов и накрыли их пальмовыми листьями – от мух. Я смотрела на это изобилие, сглатывая голодную слюну, и не могла вспомнить, когда в последний раз видела столько еды. Я едва сдерживалась, чтобы не броситься к столу и не проглотить все в один присест.

Колокол прозвонил во второй раз, и когда звон стих, на пороге дома появились камапхибали. Впереди шел высокий, широкоплечий мужчина, подпоясанный красно-белой кромой. Он выглядел как киноактер в роли крестьянина. Мужчина шел по двору широким, уверенным шагом, и все взгляды были прикованы к этому красавцу.

– Откуда он взялся? – спросила я, замерев от восхищения.

Большой Дядя удивленно посмотрел на меня.

– Оттуда. – Он кивнул на дом. – Он здесь живет. Ты же видела. Он только что вышел оттуда.

– Вот как. – Мне казалось, он упал с неба. Он двигался так, словно умел ходить по воздуху. – А кто он?

Дядя снова удивился.

– Глава округа.

– Что это значит?

– Он главный в одной большой области.

Возможно, он и есть Организация, мелькнуло у меня в голове.

Глава округа подходил ко всем, приветствовал, называл привычными словами: «брат», «сестра», «дядя», «тетя», «племянник», «племянница». Переходя от одного человека к другому, он складывал руки в сампэах и слегка кланялся. Я лишилась дара речи.

Поздоровавшись с каждым, глава округа поднялся по лестнице и обратился к толпе.

– Мы не ждали вас. Но это не важно. Мы вам рады. Добро пожаловать!

Стоявшие у него за спиной камапхибали захлопали в ладоши. Убедившись, что теперь это место – наш дом, все вздохнули с облегчением.

Кивнув в сторону реки, глава округа продолжил:

– Приближается муссон. Скоро Меконг выйдет из берегов и затопит все вокруг. Но вместе мы построим дамбы и обуздаем могучего дракона. Мы докажем, что сообща можно голыми руками построить прочное, как горный хребет…

Он вдруг замолчал. Словно из-под земли у ворот возникла повозка с солдатами Революции. Солдаты направились к нам. Их предводитель, громко топая, поднялся по лестнице и, подойдя к главе округа, сказал что-то ему на ухо. Тот помотал головой. Солдат настойчиво шипел ему в ухо. Обратившись к толпе, глава округа попросил его извинить и, не говоря больше ни слова, в сопровождении камапхибалей поспешил к повозке у ворот.

Толпа загудела. Солдат на лестнице повернулся к нам лицом, и на правой щеке у него я заметила длинный, изогнутый, как серп, шрам.

– Тихо! – рявкнул солдат, и шрам резко дернулся. – Пусть останутся только те, кто приехал сегодня! Остальные – уходите!

Никто не сдвинулся с места.

– ЖИВО!

Местные жители один за другим потянулись к выходу, ворча себе под нос, стараясь не встречаться взглядом ни с нами, ни с солдатом. Они, похоже, хорошо знали, с кем имеют дело, и, судя по их поведению, перечить этому человеку не стоило. Когда во дворе остались только те, кого днем привез грузовик, солдат объявил:

– Если у вас есть пропавшие родственники, расскажите, кто вы и откуда. Нам нужны полные и точные сведения, настоящие имена – ваши и ваших близких. Как, когда и почему вы разлучились. Мы поможем вам отыскать их. Но для этого мы должны знать правду. – Он обвел нас цепким взглядом. Шрам на щеке плясал, словно живой. – У кого есть пропавшие родственники – поднимите руки.

Люди осторожно поднимали руки. Все, кроме Большого Дяди и мамы. Солдат пристально посмотрел на нас, сощурив глаза. Меня бросило в холодный пот.

Глава 25

С приездом в Ксать мы наконец вздохнули свободно. Город жил по определенным правилам, в определенном ритме, во всем присутствовала логика, которой не было в Стынгкхае. В первое же утро нам выдали рис, одежду и прочие необходимые вещи. Впоследствии, когда весь город приходил за месячной порцией риса, мы получали свою из расчета одна консервная банка на человека в день. Нам объяснили, что для простоты здесь не делают различий между детьми и взрослыми и каждый получает одинаковое количество риса, ведь шестилетний мальчик, как следует поработав, может съесть больше, чем немощная старуха. Торговля была запрещена, однако соседи и друзья могли обмениваться едой и домашней утварью. В свободное время нам разрешали выращивать овощи или ловить рыбу в реке, а вот скот считался собственностью города и его берегли для общих праздников. Работа начиналась через час после восхода солнца и заканчивалась за час до заката, о чем возвещал бронзовый колокол у здания городской администрации. Дети в возрасте от пяти до одиннадцати лет посещали школу, утром или днем – как нам больше нравилось. Я ходила в разное время – по настроению. За два месяца, не пропустив ни одного занятия, я выучила только слова революционной песни:

Красною, красною кровью омыта земля,

Демократическая Кампучия – родина наша!

Алая кровь наших смелых крестьян и рабочих,

Алая кровь наших бесстрашных солдат!

Революции Красное Знамя, что нас за собою ведет!

Нас не учили ни читать, ни писать, и я тщательно скрывала, что умею и то и другое. Я хорошо усвоила: все, что знаешь, лучше держать при себе.

Итак, мы понемногу приспосабливались к новому месту и новым людям. Здесь это оказалось проще, чем в деревне. Местные жители были как одна большая семья, но в отличие от Стынгкхае семья гостеприимная, готовая открыть двери своего дома для незнакомцев. Люди свободно ходили друг к другу в гости, приносили угощение, одалживали посуду или инструменты, делились новостями и сплетнями.

Именно так к нам однажды вечером заглянула Тяе Буй, круглолицая жена товарища Кенга. Она принесла целую корзину всяческой снеди.

– А то вы вон какие худые, – хихикнула она, плюхнувшись на пол перед керосиновым фонарем и разметав по стенам свою похожую на огромную луковицу тень.

К моему разочарованию, она пришла без дочери – Муй. Правда, время было позднее, и Муй, вероятно, спала. Я и сама уже лежала в постели под москитной сеткой, и взрослые думали, что я сплю. Я же тихонько наблюдала за Тяе Буй. Она доставала из корзины продукты и отдавала их маме: копченую рыбу, вяленую говядину, мешок клейкого риса, небольшой кусок тростникового сахара. Еще она принесла пачку сигарет.

– Американские, один процент табака, девяносто девять процентов империализма, – выдала Тяе Буй, протягивая сигареты Большому Дяде.

Она снова хихикнула, и ее живот заколыхался, как желе. Тяе Буй вообще напоминала огромный пузырь, который радостно дрожал и подпрыгивал. И я никогда раньше не слышала, чтобы взрослый человек так разговаривал: сопровождая чуть ли не каждое слово хихиканьем.

Большой Дядя поблагодарил Тяе Буй и, глядя на пачку, добавил:

– Я думал, их уже нельзя достать…

Тяе Буй рассказала, что товарищ Кенг и глава округа были на днях на границе с Вьетнамом.

– Иногда кое-что просачивается к нам через границу.

Некоторое время все трое молчали, а потом дядя спросил:

– Вам известно, почему мы все еще здесь?

– Помните, в день вашего приезда глава округа вдруг ушел посреди собрания?

Большой Дядя и мама кивнули.

– Так вот, судя по всему, глава соседнего округа узнал о вашем приезде и потребовал, чтобы вас отправили куда следовало. Наш глава отказался: зачем тратить время и силы на поездку в другой конец страны, когда вы пригодитесь здесь? Глава соседнего округа обвинил его в отсутствии твердой «политической позиции» и пригрозил доносом. Не сказал прямо, что донесет, однако намекнул на это.

– Но ведь мы – никто, – нахмурился дядя. – Зачем им портить из-за нас отношения?

– Дело не в вас – дело в них. Муж говорит, идет борьба между сторонниками Дела и приверженцами Партии. Глава округа – возможно, один из немногих, кто по-прежнему верит в Дело, в идеалы Революции, ради которых все затевалось.

– Все решает случай. – Большой Дядя покачал головой. – Как будто мальчишки играют в «камень, ножницы, бумага».

– Если вас это хоть немного утешит, оказаться здесь – большая удача. Баттамбанг – страшное место, туда отправляют «нежелательных» людей, а вы считаетесь… – Тяе Буй осеклась.

– …нежелательными, – закончила за нее мама.

Наступила полная тишина. Слышно было только, как храпит Бабушка-королева.

Тяе Буй ушла. Большой Дядя закурил. Он медленно, глубоко вдохнул, делая первую затяжку. Подошла мама. Я видела, как дрожат ее губы в неровном свете керосинового фонаря.

– Можно? – спросила она, вытряхивая сигарету из пачки.

Дядя поднес фонарь к маминому лицу. Синее пламя лизнуло кончик сигареты. Пока мама затягивалась, дядя смотрел на ее губы. Скрестив руки на груди и зажав сигарету меж пальцев, мама откинула голову и выпустила струю дыма с такой легкостью, что я поняла: это не первая ее сигарета.

– До чего странным может быть последнее желание человека, – тихо произнес Большой Дядя. Он наклонился, чтобы поставить на пол фонарь, а затем провел рукой по затылку, погладив отросшую щетину. – Когда я думал, что скоро умру, мне хотелось одного – выкурить сигарету. – Дядя горько усмехнулся.

Мама посмотрела на него, однако ничего не ответила.

Дядя отвел взгляд и продолжил:

– Однажды ночью к нам в хижину пришли солдаты. Они велели мне идти с ними. Я спросил зачем. Они разозлились. Сказали, что я агент ЦРУ. Совсем еще мальчишки, к тому же безграмотные. Они даже восток от запада отличить не могли – откуда им было знать, что такое ЦРУ? Они просто повторяли чьи-то слова. Если ты им нужен, но при этом не сделал ничего дурного, они обвинят тебя в сотрудничестве с ЦРУ. И, как я понимаю, ты ни за что в жизни не докажешь, что они врут.

Они сказали, что должны забрать меня. Зачем? Я пришел в бешенство. Какого черта им нужно? Они стали угрожать, что убьют мою семью у меня на глазах. Тогда я сдался, и меня выволокли на улицу.

Большой Дядя замолчал, глубоко вдыхая дым. Мама ждала. У нее в руке тлела недокуренная сигарета.

– Они привели меня в лес. Там были бараки, и клетки, и выкопанные траншеи. Что-то вроде тайной тюрьмы. Или военного лагеря. Солдаты напоминали мальчишек, играющих в войну. Они начали перевоспитывать меня. Сказали, я должен очистить свой разум, избавиться от империалистических мыслей. Воспоминания – болезнь, а я полон воспоминаний. Меня нужно вылечить. К моей голове поднесли кокос… Многие умерли так. Но не я. Я слишком сильный, говорили они друг другу, слишком большой. Должно быть, во мне иностранная кровь. Чистокровные кхмеры не такие крупные, не такие высокие. Я наверняка сын американской шлюхи. Они хотели, чтобы я сознался. Кто мои отец и дед? Как их зовут? Я молчал.

Солдаты взяли бамбуковые колья и исполосовали мою голову. Шутили, что ищут какие-то шифры ЦРУ, секретные данные. Я ответил, что у меня нет никаких шифров. Я понятия не имел, о чем идет речь. Они сказали, что выяснят у женщин и детей. Уверенные, что мы раньше были важными людьми, солдаты пригрозили привести из деревни мою семью и посадить их в клетку вместе со мной. Всем очень понравилась эта мысль – они смеялись, одобрительно похлопывая друг друга по спине. И тогда я сознался: я нечистокровный кхмер и работаю на ЦРУ. Выдал им все, что они хотели услышать, – самую нелепую, самую невероятную ложь.

Решив, что я сломлен, они отвели меня обратно в деревню. Остальных я нашел в хижине. Их тела свисали с потолка. Распухшие. Облепленные мухами так густо, что казались черными. По словам солдат, Тата им все рассказала. Как нас зовут. Кто мы такие. Одна группа солдат пытала меня, а другая в это время убивала мою семью. Независимо друг от друга. Это была уловка, чтобы выбить из меня признание.

Не тронули они только маму – не стали возиться со старухой. Она провела несколько дней в комнате с трупами, а вы спрашиваете, почему она перестала замечать живых людей и говорит только с призраками…

Меня солдаты «перевоспитали» и потому оставили в живых. Лучше бы они меня тоже убили. Я хотел повеситься рядом с женой и детьми. Похоронив их, я накинул на шею петлю и закрыл глаза.

Из темноты на меня смотрели родные лица: улыбающиеся близнецы, ты, Рами и Радана. Аюраванн. А потом я увидел свое лицо, услышал свой голос, который обещал брату позаботиться о тебе и девочках. Даже на пороге смерти я не оставлял надежды, что вы живы. И эта надежда, пусть и смутная, стала моим спасением. Я ухватился за нее, как за веревку, и она вытащила меня из пропасти, вернула к жизни.

После того дня я начал расспрашивать людей о тебе и девочках, описывал вас: Рами хромает, у нее полиомиелит, а Радана – чудесная малышка, вот такого роста. Какие только приметы я не называл. Однако никто не встречал вас и ничего не знал о вашей судьбе. Прошло несколько месяцев. Грузовик должен был отвезти группу людей в Баттамбанг, и я подумал: может, вас увезли в том направлении? Когда я сказал, что тоже хочу поехать в Баттамбанг, местные посмотрели на меня как на умалишенного, некоторые пытались отговорить: «Вы хоть понимаете, куда едете?» Мне было все равно. Все что мог я уже потерял. Остались только воспоминания об Индии и близнецах, нашей семье и их страшной смерти.

В ночь перед отъездом я обрил голову. В знак скорби по ним. По самому себе, ведь я тоже умер в тот день – задушенный мыслью, что не смог…

У Большого Дяди затряслись руки, и он выронил сигарету. Нагнувшись, чтобы поднять ее, он рухнул на колени и скорчился на полу, обхватив голову руками.

– …не смог спасти их. Даже своей ложью я не смог спасти их, – закончил дядя срывающимся голосом. И разрыдался.

Некоторое время мама, не двигаясь, смотрела на великана, который содрогался у ее ног. Затем с силой затушила сигарету о деревянный подоконник и, выбросив окурок в окно, медленно опустилась на пол рядом с дядей.

Я знала, что мама и дядя больше никогда не заговорят о случившемся. Они не смогли похоронить мертвых, но сделают то немногое, что в их силах, – похоронят память о них.

Я так и не уснула той ночью. Детали жуткой картины мелькали у меня перед глазами: мухи, веревки, до неузнаваемости обезображенные лица… Я встала с постели, на цыпочках вышла на лестницу, и меня вырвало.

Дни складывались в недели, время летело быстро. Весь город взялся за дело – начал строить заграждения и дамбы, готовясь к сезону дождей. По утрам было прохладно и солнечно, а днем на землю обрушивались бесконечные ревущие потоки дождя. К вечеру становилось жарко и влажно. Солнце напоследок пробивалось сквозь облака и расцвечивало небо оранжевыми полосами.

В тот день небо медлило с закатом. Ясно-голубое после дневного ливня, оно как будто хвасталось двумя радугами, напоминавшими луки Индры-воителя. Жители города, целый день рыхлившие и копавшие землю, устало плелись домой, словно потерпевшие поражение солдаты. Мама, вся перепачканная землей, подошла к лестнице и тяжело опустилась на нижнюю ступеньку. Большой Дядя сел на землю рядом с ней. Я поднялась в комнату и, налив в пиалу теплой воды из чайника, принесла им. Мама отпила немного и передала пиалу дяде, который допил оставшуюся воду одним большим, шумным глотком.

– Сколько дамб вы построили сегодня? – спросила я, представив похожие на гигантских сороконожек горные хребты, которые возвышаются над полями и поймой реки.

– Ты не поверишь, сколько земли мы перетаскали на себе, – тяжело дыша, ответил Большой Дядя. – Можно подумать, мы строим Великую Китайскую стену. – Он вернул мне пиалу и сказал, обращаясь к маме: – А теперь – на реку, нужно смыть эту грязь.

– Я не сдвинусь ни на дюйм, – отозвалась мама.

– Хорошо, – сказал дядя и потянулся к стоявшим рядом ведрам с коромыслом. – Тогда мы принесем реку сюда.

Меконг вышел из берегов. Мужчины в набедренных повязках из кром и женщины в натянутых до груди саронгах стояли в воде, а речной поток, кружа, несся мимо них. На берегу дети, мокрые и блестящие, как рыбы, голышом катались в песке, делая вид, что не слышат криков матерей, которые звали их купаться. Время от времени, когда из травы выпрыгивала лягушка или из своей норки в песке выбегал краб, детвора радостно визжала. Поставив ведра на землю, Большой Дядя снял рубашку и нырнул в реку. Он поплыл к небольшому островку, который теперь едва виднелся над водой. Дядина голова то показывалась на поверхности, то исчезала, руки гребли, преодолевая течение.

За островком река вздымалась, словно простыня на ветру. Там проплывало разбухшее от воды бревно, а следом – маленькое деревце с листьями и корнями, еще не поврежденными стихией. Как будто ребенок догонял взрослого. Меконг течет во многих странах, говорил папа, рассказывая нам истории о далеких краях – Китае и Тибете. Если Меконг доходит до невидимых мне Китая и Тибета, рассуждала я, и его воды несут в себе отголоски этих земель, может, он доберется до луны и передаст мои слова папе? Но что мне рассказать ему? Только хорошее, конечно. Ни слова о ночном разговоре Большого Дяди и мамы. Ни слова об остальных.

Я огляделась вокруг. Мальчик, не обращая внимание на грязь, которая толстым, похожим на древесную кору слоем облепила его собственное тело, мыл буйвола-альбиноса. Животное, просвечивая розовой кожей сквозь белую шерсть, напоминало очищенное поме́ло. Муй обрывала маленькие, узкие листики с мыльного куста и втирала их в волосы. Рядом Тяе Буй в черном купальном саронге, оттенявшем ее светлую кожу, самозабвенно терла плечи и грудь. Вдруг из воды, напугав жену и дочь, вынырнул товарищ Кенг. Он щелкнул зубами, изображая аллигатора. Муй и Тяе Буй, визжа и смеясь, стали брызгать в него водой. Я закрыла глаза. Я расскажу ему все, что вижу и слышу сейчас.

Когда я открыла глаза, Большой Дядя уже достиг цели. Покачиваясь на воде рядом с островком, он помахал мне. Все вокруг думали, что дядя – мой отец. «Чтобы порвать с остальными, – объяснила мама. – Когда мы одни, он по-прежнему твой дядя». Впрочем, в некоторых ракурсах издалека дядя и правда напоминал папу. В такие минуты, как сейчас, когда я видела других детей с их отцами, мне хотелось, чтобы история, которую мы сочинили для окружающих, была правдой.

Я сняла рубашку и зашла в воду. Саронг распустился вокруг меня, как купол медузы. Большой Дядя поплыл к берегу. В обратную сторону он двигался быстрее, видимо испугавшись, что я зайду слишком далеко. Он мог не волноваться. Я хорошо знала, что глубина опасна. К тому же Пок научил меня плавать.

Большой Дядя остановился и посмотрел на меня. Я помахала ему. Убедившись, что со мной все в порядке, он замедлил темп. Дядя плыл, по очереди взмахивая то левой, то правой рукой, каждый раз описывая над головой дугу из радужных брызг.

Я не должна была слышать его рассказ той ночью и потому притворялась, будто ничего не знаю. Я не заговаривала о близнецах, даже когда скучала по ним, даже когда мне хотелось спросить, научились ли они, как я, сажать рис, ловить крабов и мелких рыбешек, искать в кустах птичьи яйца. Однажды я увидела мальчиков во сне – только их двоих – с распухшими лицами, которые уже начали есть мухи. После того сна я запретила себе вспоминать о близнецах на ночь, а если они все-таки проскальзывали в мои мысли, гнала их прочь. Интересно, думала я, близнецы сейчас там же, где Радана? И если смерть – это место, могу я представлять ее такой, как мне хочется, чтобы не бояться попасть туда?

Большой Дядя вышел из воды. Налипшая за день грязь отмылась. Он выглядел чистым. Очищенным. Я пошла за дядей. Он наклонился поднять с земли рубашку, и его колючая голова коснулась моего плеча. Я прижалась лицом к дядиной щеке и обняла его. Он стоял, согнувшись, застигнутый врасплох моей внезапной нежностью. Затем, осторожно накрыв ладонью мои пальцы, сжал мою руку. Теперь я знала: нет ничего плохого в том, чтобы любить дядю так же сильно, как я любила отца.

Мы принесли с реки два ведра воды, и мама спряталась за кустом на заднем дворе виллы, чтобы вымыться. Ни мыла, ни шампуня у нас не было, поэтому она натерла тело и волосы полусгнившим лаймом, который мы нашли на земле. Мама все-таки обрезала длинные черные волосы, и теперь они едва доходили ей до плеч. Революция одобрила бы такую прическу. Длинные волосы тяготили маму, как тяготила печаль, вот только от печали она избавиться не могла. Печаль, в отличие от волос, была живой. А может, мама обрезала волосы по той же причине, по которой Большой Дядя обрил голову, – в знак скорби. С тех пор, как мы все вместе жили в храме в Ролокмеахе, прошел год, сказал дядя. Судя по дневным ливням и уровню реки, сейчас самый разгар сезона дождей – июль или август. Через два или три месяца будет Птюм Бэн и мне исполнится девять лет. Мне казалось, скорбь будет длиться вечно.

– Не могу дотянуться. Поможешь мне? – попросила мама.

Она отдала мне лайм, и я стала водить им по ее спине. Кожа на правом плече была содрана – мама весь день таскала на нем ведра с землей. Я терла сильнее, как будто хотела смыть мамину печаль, смыть все, что терзало ее тело и душу. Мама поморщилась – едкий лайм щипал кожу, и мои грубые прикосновения только усиливали неприятные ощущения.

Я стала тереть не так тщательно. Мама полила горевшие плечи водой. Ручейки побежали вдоль позвоночника, проступавшего посередине спины, как горная гряда. Я могла пересчитать все позвонки, все косточки. Горы, Меконг, Великая Китайская стена – мама будто несла все это на себе. Я вдруг почувствовала всю тяжесть, всю огромность ее горя. Оно было повсюду. В мамином дыхании. В невысказанных словах. В невыплаканных слезах. В непролитой крови. У мамы прекратились месячные – как-то ночью, думая, что мы с Бабушкой-королевой спим, она рассказала об этом Большому Дяде. «Я не уберегла дочь от смерти, и, видимо, в наказание боги лишили меня способности иметь детей». – «Богов нет, – ответил дядя. – Если бы жизнь дарили боги, они бы знали ей цену. Богов нет. Только бессмысленная пустота».

Мама выпрямилась, вылив остатки воды себе на ноги. На несколько мгновений она стала прежней – легкой и радостной, словно мыльный пузырь, который, кружась и переливаясь, летит в небеса, и в нем отражается весь мир: деревья, горы, реки, мамина печаль, моя печаль, печаль Большого Дяди…

Мама говорила, что не любит лишних слов, и все же именно она когда-то впервые показала мне радугу в мерцании дождя и солнечного света. «Смотри, милая! Горка!» – воскликнула мама. С тех пор я научилась за внешней стороной вещей видеть их смысл. Даже в дождь может светить солнце, а небо может явить нечто более прекрасное, чем белые облака и бескрайняя синева.

…Мыльный пузырь поднимался все выше, неуловимый, почти прозрачный, пока наконец не исчез из виду. И казалось, вся печаль исчезла вместе с ним, растворилась в воздухе, словно ее никогда и не было.

Глава 26

Мы с Муй пришли в школу. На месте учительницы, откинувшись на стуле и положив ноги на стол, с винтовкой поперек живота сидел солдат Революции. Подошвы босых ног были почти такими же черными, как его одежда. Солдат пристально смотрел на нас, жуя травинку, словно скучающий вол. Я узнала его по шраму на правой щеке, похожему на серп. Моук – так все называли солдата. Он командовал местными солдатами и редко показывался нам на глаза, и его появление неизменно внушало страх.

– А где товарищ Учительница? – спросила Муй, которая, в отличие от меня, ничего не боялась.

– Ушла, – буркнул Моук, не вынимая травинки изо рта.

Когда он жевал, шрам тоже как будто жевал, отчего Моук становился похожим на жуткое существо, пожирающее собственное лицо.

– А куда она ушла?

– Никуда.

– Тогда почему «ушла»?

Моук не ответил. Вытащив травинку изо рта, он принялся катать ее между большим и указательным пальцами.

– У нас было домашнее задание, – сказала другая девочка.

Нам задали выучить слова песни «Мы, дети, любим Организацию».

– Вот ваше домашнее задание! – Моук вдруг вскочил и ударил кулаком по столу. – Уничтожить все это. От вашей учебы никакого толку! Никакого! Ясно вам?

Мы испуганно вжались в стулья. Все боялись дышать. В классе стояла полная тишина.

И только бесстрашная Муй подала голос:

– Нет.

– Глупые дети! – Моук с грохотом отбросил стул. – Революции нельзя научить! За нее нужно сражаться! Долой рассуждения и разговоры – только действия! – Подняв стул, он швырнул его в стену. – Вот так! – Он пнул один обломок стула и наступил на другой. – А это все никому не нужно! Как стул! Теперь ясно?

Мы дружно кивнули.

– Он есть – невелика польза, его нет – невелика потеря. Поняли?

Мы снова кивнули.

– Тогда пошли вон!

Возвращаясь домой, мы увидели группу мужчин, возводивших посреди улицы – прямо напротив здания городской администрации – огромный бамбуковый помост. Никто не говорил, для чего он нужен. За работой мужчин угрюмо следили несколько солдат. Весь город собрался вокруг и с нетерпением ждал.

К полудню все было готово. На помосте, который возвышался над землей примерно на фут, установили арку, сплетенную из листьев кокосовой пальмы и соцветий ареки[41]. Здесь будет свадьба, пояснили нам. Общая для нескольких пар. Вот только эта свадьба больше походила на похороны. Когда на помосте появились женихи и невесты, мы поняли почему. Одетые в черное, с серьезными лицами, они парами выстроились под аркой, и в середине стояла наша учительница со своим женихом – одноногим солдатом Революции на костылях. От ноги у него осталась лишь короткая культя, при ходьбе болтавшаяся взад-вперед. Толпа застыла в изумлении. Сперва люди молчали, а потом начали шептаться: «У нее красные, опухшие глаза. Похоже, она плакала». – «А ты бы не плакала, будь у тебя такой жених?» – «Хорошо, что у меня нет дочери на выданье…»

На помост взошел Моук и, показывая на одноногого солдата, воскликнул:

– Слава нашему храброму солдату, который не пожалел своего тела для Революции!

И он громко захлопал в ладоши.

– Слава нашему храброму товарищу! – дружно подхватили остальные солдаты, стоявшие наготове.

Моук, почти не глядя на учительницу, все так же громогласно обратился к одноногому солдату:

– Организация дает тебе красивую жену, товарищ! Надеемся она достойна тебя!

– Слава нашему солдату! – одобрительно грянули солдаты.

Затем, повернувшись к другим парам, Моук произнес:

– Организация соединяет вас!

Солдаты закричали и захлопали, и на этот раз всем остальным пришлось к ним присоединиться.

Свадебная церемония подошла к концу. Молодожены спустились с помоста и смешались с толпой, но прежде чем люди успели что-то спросить или пожелать, снова раздался голос Моука, и все замолчали.

– Выведите его! – Моук кивнул стоявшим позади него солдатам.

Те, повернувшись к дому, передали приказ другим солдатам.

Спустя мгновение, ко всеобщему ужасу, на помост вывели главу округа с повязкой на глазах и связанными за спиной руками. Солдаты подтолкнули его к краю помоста. Они били несчастного по голове и плечам тяжелыми пальмовыми листьями, пока он не упал на колени. Моук приставил дуло винтовки к подбородку главы округа, а другой солдат снял повязку.

– Взгляните на этих людей! – приказал Моук.

Вид и запах крови раззадорили его. Шрам на щеке бешено дергался.

Глава округа с трудом поднял глаза. У него был разбит нос, из одной ноздри текла кровь, глаза заплыли от синяков, обе брови рассечены. Я едва узнала его.

Повернувшись к толпе, Моук объявил:

– Так выглядит враг!

– ДОЛОЙ ВРАГА! – хором отозвались солдаты. – УНИЧТОЖИТЬ ЕГО! УНИЧТОЖИТЬ! УНИЧТОЖИТЬ!

Глава округа что-то сказал, однако мы не расслышали. Он едва шевелил губами.

– За что?.. – повторил он шепотом.

– ВЫ СОВЕРШИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ! – крикнул Моук.

– Какое преступление?

– ПРЕДАЛИ ОРГАНИЗАЦИЮ!

– Каким образом? – Из второй ноздри у главы округа тоже пошла кровь, как будто тело не выдержало напряжения. – Каким… образом… я… предал… Организацию?

– Не нам рассказывать вам об этом! Вы должны сознаться в своем преступлении!

– Я… не… совершал… никакого… преступления…

– ТАК ВЫ ЕЩЕ И ЛЖЕЦ! – Моук плюнул главе округа в лицо.

– ТЫ ЕСТЬ – НЕВЕЛИКА ПОЛЬЗА, ТЕБЯ НЕТ – НЕВЕЛИКА ПОТЕРЯ! – взревели солдаты.

Они обступили главу округа. На одном только помосте их уместилось не меньше двадцати, не считая тех, что стояли в толпе. Солдаты били его прикладами, пока он не повалился набок. Моук и еще один солдат взяли главу округа под руки и оттащили с помоста.

– ДОЛОЙ ВРАГОВ! ДОЛОЙ ВРАГОВ! – не унимались остальные.

Новые предводители появились из ниоткуда. Как будто все это время они прятались среди нас и просто ждали своего часа. Они были моложе и спокойнее своих предшественников и имели более тесные связи с Организацией. Все как один ходили с непроницаемыми лицами, похожими на маски. Мы не могли понять, кто среди них главный. Когда они говорили, мы слышали один и тот же голос. На собраниях они садились или вставали в ряд, смотрели и слушали, изучая присутствующих немигающим взглядом. Если они хотели что-то сказать, то шепотом обращались к Моуку, и он говорил за них.

– Вы должны покрасить всю одежду в черный цвет! – приказал он однажды. – И не только одежду – все ваши мысли и чувства! Должны искоренить все, что направлено против Революции! Очиститься от скверны!

Новые предводители установили новые правила. Нельзя готовить и есть дома.

– Раз мы работаем вместе, то и есть должны вместе! – Шрам на щеке Моука беспрестанно дергался. – Отец не допустит, чтобы его дети ели за разными столами!

Организация – наш отец, а мы – его дети. И мы должны все делать сообща. Делиться друг с другом всем, что у нас есть: ложками и вилками, кастрюлями и сковородами, мыслями и чувствами. Если понадобится, мы даже последнее зернышко риса должны будем разделить с братьями и сестрами.

– Мы должны сказать «нет» частной собственности! – прогремел Моук. – Частная собственность – капиталистическое зло! Частная собственность порождает жадность, разобщает людей! Мы отменим все формы частной собственности!

Вернувшись после собрания на виллу, все принялись прятать ценные вещи. Кто-то засовывал золотые браслеты в высушенную тыкву, кто-то, закатав сапфиры и рубины в шарики из сырой глины, вдавливал эти шарики в углы комнаты. Одни зашивали украшения в одежду. Другие глотали бриллианты. Бабушка-королева попросила спрятать ее.

– Скажите им, я не готова, – захныкала она. – Скажите, я не пойду без детей!

– Кому сказать? – спросила я. – Здесь никого нет, кроме нас.

– Духам и призракам – они придут за мной. Скажите им, я не готова.

На черной лестнице раздался топот. Мама замерла на месте, прижав к груди подушку Раданы. Большой Дядя выхватил у мамы подушку и швырнул ее в корзину с обертками кукурузных початков, которые мы оставляли для разведения огня.

Солдаты ввалились к нам всей толпой – семь или восемь человек.

– Уходите! Уходите! – запричитала Бабушка-королева.

– Скажите ей, пусть заткнется, – прорычал Моук.

Дядя и мама ничего не ответили.

– Она думает, вы призраки, – пояснила я.

– Она что, не в себе?

– Иногда.

– Тогда пусть заткнется.

Моук обвел взглядом комнату, однако не обратил внимания на стоявшую у двери корзину. Заметив, с каким интересом он смотрит на маму, Большой Дядя сжал кулаки. Моук развернулся и сплюнул в окно, как будто увидел нечто омерзительное.

– Здесь все ясно, не будем терять времени, – сказал он солдатам. – Оставьте миску, ложку и чайник для сумасшедшей старухи. Все прочее – на общую кухню.

И они отправились дальше обыскивать виллу.

Прошло несколько дней. Моук и его «тайные стражи» – солдаты-шпионы, действовавшие не только силой, но и хитростью, – ходили по домам и оценивали людей. «Вы могли бы везти на себе повозку. Сильный работник! А вы, похоже, ни дня не работали на солнце. Средний работник!» Маму и Большого Дядю признали сильными. В тот же вечер мама начала собирать вещи. Утром трудовая бригада, в которую распределили их с дядей, уезжала на строительство дамбы в отдаленный район. Я умоляла их взять меня с собой, но мама и слышать не желала.

– Здесь безопаснее, – сказала она.

Я оставалась с Бабушкой-королевой, не представляя, как она будет заботиться обо мне.

На рассвете Большой Дядя поднял меня с постели и понес к двери. Я сонно оглядывалась, комната расплывалась перед глазами. Мы шли купаться, как делали каждое утро, только я вдруг поняла, что это утро – последнее и теперь я не скоро увижу маму и дядю. Мамин силуэт скользил впереди, как сон, что уходит, растворяясь в свете дня. Я хотела вырваться, но Большой Дядя крепко держал меня. Поборов отчаяние, я сделала последнюю попытку.

– Я хочу поехать строить дамбу вместе с вами. – Я прильнула щекой к дядиной груди. – Ты можешь взять меня с собой.

– Ты должна остаться с Бабушкой-королевой, – прошептал Большой Дядя, крепче прижимая меня к себе. – Ты нужна ей.

Я оглянулась на комнату, где на циновке лежала Бабушка-королева, немощная, равнодушная ко всему, что происходило вокруг.

– Ты будешь ее ребенком, – сказал дядя, когда мы спускались по лестнице. – Займешь мое место. Отвечай ей, когда она будет звать меня.

Я посмотрела на Большого Дядю. Неизвестно, что хуже, подумала я: уехать, оставив мать, или остаться, когда мать уехала. Он слабо улыбнулся, и я, на мгновение позабыв о своем несчастье, представила себя на дядином месте: никто не станет утешать этого великана с его безмерным горем так, как утешали бы меня, маленькую девочку.

Когда мы пришли к реке, Большой Дядя нырнул в воду и отплыл на некоторое расстояние, словно хотел оставить нас с мамой вдвоем, дать нам возможность попрощаться. Зачем мы как ни в чем не бывало пошли все вместе на реку? Прощание в любом виде остается прощанием.

Переодевшись в купальный саронг, мама положила одежду на валун, выступавший из песка, как огромный черепаший панцирь. Я нарочно раздевалась медленно в надежде, что она зайдет в воду без меня. Однако мама, опустившись передо мной на колени, стала расстегивать мою рубашку.

– Когда я была совсем маленькой, – начала мама, дергая застрявшую пуговицу, – четыре или пять лет – еще младенец в представлении моей матери – я страстно полюбила китайскую оперу.

Я сглотнула, приготовившись услышать одну из ее редких историй.

– Каждый раз, когда труппа приезжала в наши края и по частям показывала представление в разных деревнях, я следовала за ней. Ездила с кем-нибудь из родственников или соседей, договаривалась о еде и ночлеге со знакомыми родителей или просто людьми, внушавшими мне доверие, – лишь бы не пропустить ни одной сцены, посмотреть представление от начала до конца. Мать не пускала меня, однако я была очень упрямой и всегда добивалась своего. Я возвращалась спустя несколько дней, распевая песни из китайской оперы. Однажды мать, не находившая себе места от волнения, отругала меня у всех на глазах. Она назвала меня «Ниенг Бундаджа» и сказала то, что матери не устают повторять дочерям: когда у меня будут собственные дети, я пойму, как страдает материнское сердце. Ты, конечно, знаешь эту историю.

Я знала. Ниенг Бундаджа, красивая девушка из богатой семьи, влюбляется в слугу и сбегает с ним. Спустя какое-то время она остается вдовой с двумя дочерями без средств к существованию и решает вернуться в отчий дом. Однако по дороге ей встречается река. За раз девушка может перенести через бурный поток только одного ребенка, и первой она берет старшую дочь, а когда идет обратно – за младшей, – в небе появляется стервятник. Пока девушка пытается прогнать птицу, младшая дочь, решив, что мать зовет ее, заходит в реку и тонет. Стервятник хватает старшую дочь и улетает с ней. Эта история всегда казалась мне глупой.

– Я хочу, чтобы ты знала, Рами: не мать решает, кто из ее детей будет жить, а кто умрет. Когда у меня родилась ты, а потом Радана, я представляла, какая долгая жизнь ждет вас впереди. Когда-то я верила, что буду жить вечно. Я не задумывалась о смерти. Она ворвалась в мой мир неожиданно. Схватила и унесла мою дочь, а я осталась истекать кровью.

Мама всхлипнула. С таким звуком рвется шелк. Или в ночной тишине вырывают из записной книжки лист со стихотворением. Будь у меня сейчас папины записная книжка и ручка, мелькнула в голове невольная мысль, я бы нарисовала карту деревни: реки слез, океаны скорби, бездонные, как мамины глаза, и мост, узкий, изящный, как мамина переносица, и по этому мосту можно переправляться, не боясь утонуть.

– Я не хочу потерять тебя, Рами. Поэтому я прошу: подожди меня на этом берегу. И знай, что я вернусь.

Уже на вилле, после купания, Большой Дядя и мама пошли в комнату за вещами, а я ждала на лестнице. На нижней ступеньке я заметила ящерицу. Она замерла на полпути, глядя на меня. Пошла вон! Кыш! Ящерица раздула обвислую шею, как будто хотела защититься от меня. Я показала ей язык. Ящерица скрылась.

Из комнаты доносился неясный шум. Я поднялась на несколько ступеней.

– Мы должны ненадолго уехать. – Мама разговаривала с Бабушкой-королевой. – С вами останется Рами. Она позаботится о вас.

Мне очень хотелось войти, но я сдержалась.

Большой Дядя откашлялся.

– Мама… – Он остановился и начал заново. – Мтях Мае, – сказал дядя на «королевском» языке, забыв об осторожности, – я, твой сын, склоняюсь перед тобой. – Я представила, как он в знак почтения, опустившись на колени, касается лбом бабушкиных ног. – Я прошу твоего благословения на это путешествие.

– Вернись ко мне, – пробормотала Бабушка-королева, и я не знала, с кем она разговаривает: с дядей или с призраками в своей голове. – Вернись ко мне, – как всегда, повторила она.

– Мы еще увидимся, – пообещал ей Большой Дядя. – Я скоро вернусь.

Кто-то ходил по комнате – скрипели деревянные половицы. Я замерла, как та ящерица, моя шея тоже раздулась – в горле комом стоял страх. А может, тоска? Меня охватило щемящее чувство утраты.

Первым вышел Большой Дядя. Он спустился по лестнице и сел рядом со мной. Следом появилась мама. Дядя встал, уступая ей место, но она продолжала стоять. Я чувствовала на себе мамин внимательный взгляд, будто вынуждавший меня посмотреть ей в глаза.

– Жди меня… – только и смогла она выговорить, задохнувшись от слез.

Мама бросилась вниз по лестнице. Ее тело содрогалось, словно в него вселился ураган. Большой Дядя пошел за мамой. Я не пыталась их остановить.

Постепенно я привыкла к своей новой роли. Я старалась как можно лучше заботиться о Бабушке-королеве, хотя обычно успевала сделать ровно столько, сколько необходимо, чтобы продержаться еще один день. У меня были обязанности и определенный распорядок, которые, как ни странно, наполнили мою жизнь смыслом, стали почвой под ногами, когда я висела на ниточке, готовая сорваться в пропасть.

Проснувшись, я первым делом бежала с ведром к реке. Наспех умывшись и набрав побольше воды, быстро взбиралась по склону и возвращалась на виллу, где переливала воду в бочку, стоявшую у черной лестницы. Я бегала за водой еще несколько раз, чтобы можно было вымыть Бабушку-королеву и постирать одежду. Затем, поставив на огонь чайник, искала в саду круглые косточки лонгана и крупные, сочные косточки кануна[42]. Их я бросала в огонь, чтобы потом съесть на завтрак.

Фрукты, найденные на земле, мы с соседями должны были складывать в корзину – для общего стола. Если бы кто-то заметил, что я ем фрукты в саду или ворую из корзины, меня могли лишить обеда или ужина или вообще оставить без еды на целый день. Однако голод притупил чувство страха, и я не особенно беспокоилась о последствиях. Воровство вошло в привычку. Я могла сорвать дыню у соседей на огороде и, спрятав ее под рубашкой, унести домой и скормить Бабушке-королеве, разжевывая для нее каждый кусочек, – так делала мама. Или пробраться на кукурузное поле, схватить початок, разломить его надвое, чтобы легче было спрятать, и, вернувшись на виллу, незаметно бросить в чайник. Если я не успевала сварить кукурузу, то быстро выковыривала зерна, и бабушка ела их сырыми. Я доедала за ней, обгладывая початок, высасывая все соки, и только потом сжигала остатки. А иной раз, когда от голода темнело в глазах и становилось совершенно все равно, увидят меня или нет, я шла на задворки виллы и, сорвав фрукт с нижней ветки какого-нибудь дерева, торопливо съедала его на месте, а косточку выбрасывала в кусты.

В то утро, кроме нескольких кузнечиков, я нашла в песке на берегу реки яйцо – большое, белое, похожее на утиное. Не помня себя от радости, я бросилась на виллу, развела огонь и поставила чайник. Пока яйцо варилось, я нанизала кузнечиков на бамбуковый прут и поднесла к огню. Этой живности здесь предостаточно в любое время года. Кузнечики скакали повсюду и никому не принадлежали. Я могла жарить их у всех на виду.

Вода забурлила, и через несколько минут я слила кипяток и палкой достала яйцо. Когда яйцо остыло, я очистила его от скорлупы и в подоле рубашки отнесла гладкое, дымящееся лакомство наверх. Я помогла Бабушке-королеве сесть на постели и протянула ей яйцо. Она, похоже, не поняла, что это, и удивленно смотрела перед собой.

– Это еда, – прошептала я. – Ешь.

Взглянув на меня, бабушка поморщилась – ее мучил голод, а может, она вспомнила что-то. Наверное, времена, когда у нас всего было вдоволь и обычный обед напоминал роскошное пиршество.

– Тебе нужно поесть, – настаивала я.

Бабушка-королева моргнула, взгляд ее затуманился. Мучительное воспоминание ушло, растворившись в забытьи. Я вздохнула и стала кормить ее, отламывая кусочки упругого белка. Когда показался яркий, почти шафрановый желток, я замерла в нерешительности, представляя, как он тает у меня во рту и жидким бархатом льется в горло.

Я шумно сглотнула и, собравшись с духом, целиком отправила в рот жареного кузнечика.

Как только мы позавтракали, прозвонил бронзовый колокол. Звук разнесся по всему городу, возвещая начало рабочего дня.

– Мне нужно идти, – сказала я, укладывая бабушку обратно на циновку. – Я вернусь в полдень. Принесу тебе еды.

На этот раз она, кажется, поняла и кивнула. Я выбежала из комнаты.

У здания городской администрации я встретилась с другими детьми, теми немногими, кто остался в городе. Им всем не исполнилось шести лет, если, конечно, их родители не соврали солдатам. Детей старше распределяли в передвижные трудовые бригады или отправляли вместе со взрослыми. Для меня сделали исключение из-за полиомиелита. Болезнь, которая столько лет была моим проклятием, в очередной раз спасла меня. Я могла работать в группе или сама по себе. Пока я выполняла свои обязанности, это не имело значения.

В течение дня мы делали разную работу: утром собирали палки и хворост, днем – стебли для плетения, а вечером отбивали пальмовые листья, чтобы получить волокна для веревок. Сегодня нам предстояло собирать водяной шпинат, сказал следивший за нами солдат. Запасов на общей кухне не хватало, чтобы прокормить всех.

– Всех вас, – подчеркнул солдат, сердито глядя сверху вниз на обращенные к нему детские лица. – Вы должны собрать как можно больше. Больше соберете – больше съедите. Ясно?

Все кивнули. Солдат спустился вместе с нами к реке и велел разойтись по берегу.

Подобно кузнечикам и сверчкам, водяной шпинат встречался повсюду. Он рос даже в сухой почве, довольствуясь небольшим количеством воды. Я нашла немного в дождевой луже, сорвала охапку и положила в сумку из повязанной через плечо кромы. Остальные последовали моему примеру. Маленькая девочка с копной рыжих волос, когда солдат отворачивался, объедала верхушки. Ее брату – он был старше, но на вид казался таким же маленьким – попался лист, облепленный крошечными улитками. Мальчик украдкой запихнул его сестре в рот. Я вспомнила Радану, и на глазах выступили жгучие слезы. Я отвернулась и продолжила собирать водяной шпинат.

Убедившись, что над нами не нужно стоять, солдат присел неподалеку в тени дерева, надвинул на глаза кепку и мгновенно задремал, разморенный полуденным зноем и убаюканный прохладным дыханием реки.

Около полудня бронзовый колокол прозвонил снова, созывая всех к обеду. Затянув набитые водяным шпинатом кромы, мы со всех ног помчались вверх по склону.

Обедали мы у здания городской администрации. Во дворе стояли бамбуковые столы и стулья, а за домом громоздились наспех сооруженные печи и закопченные котлы. Мы побросали в кучу кромы с водяным шпинатом и выстроились в очередь на раздачу. Каждый получил по тарелке с мутной жижей, в которой лежала горстка риса и плавала разварившаяся зелень. Опять похлебка из водяного шпината. Впрочем, мы так хотели есть, что уже не обращали внимания. Даже это варево лучше, чем ничего.

Я села за стол вместе с другими детьми и вдруг в тарелке среди склизких зеленых листьев нашла маленькую рыбешку! Мое сердце бешено забилось. Я подняла глаза. Остальные, заметив рыбу, начали облизываться, однако на моем лице явно читалось: «Только попробуйте – и я воткну вам в руку вилку!»

Размазав рис по тарелке – так казалось, что похлебки больше, – и отложив рыбу на край, чтобы насладиться ей в конце, я принялась за еду. Другие дети, не отрываясь, смотрели на мою тарелку. Я придвинула ее к себе и загородила рукой, а сама продолжала есть, опустив голову, чтобы не видеть завистливых взглядов. В конце концов дети поняли, что я не собираюсь делиться, и, быстро доев, с обиженным видом ушли мыть посуду. По правилу тот, кто выходил из-за стола последним, убирал за всеми. Но сейчас мне было все равно – лишь бы мне дали спокойно доесть обед. Я отправила в рот последнюю ложку похлебки. А теперь рыба! И тут я ощутила на себе чей-то взгляд. Я подняла голову и увидела женщину, сидевшую через один стол от меня. У нее был большой, круглый живот, как будто она засунула под рубашку арбуз. Глядя на мою тарелку, женщина сглатывала слюну. Мне это не понравилось.

– Ты будешь доедать? – спросила она, поглаживая живот.

Я не ответила.

Заметив, что я смотрю на ее живот, женщина сказала:

– Скорей бы ребенок родился. Он будет получать отдельную порцию. Сейчас нам дают одну на двоих, и все достается ему. – Она улыбнулась, и по ее щеке, замерев каплей в уголке губ, скатилась слеза. Женщина тороплива вытерла ее ладонью. – Прости. – Она попыталась обратить все в шутку. – Я не нарочно.

Я по-прежнему молчала.

– Не обращай внимания. Зачем я только спросила?

У меня защемило сердце, а живот начал жалобно поскуливать. Живот беременной женщины громко стонал. Однажды я уже слышала этот звук – в последний вечер Раданы, когда она, голодная, требовала сладкую кассаву.

– До чего я дошла – взрослая женщина, а клянчу еду у ребенка.

Я не выдержала – поднялась со своего места и ушла, оставив ей рыбу. Как же я ненавидела себя за этот поступок!

Возвращаясь на виллу с обедом для Бабушки-королевы, я поняла, почему не смогла съесть рыбу. Меня остановила мысль: если голод, подобно живому существу, способен переродиться, преодолев смерть, я сделаю все возможное, чтобы никто не испытывал его при жизни.

Жизнь в Ксате шла своим чередом, хотя запасы еды стремительно уменьшались. Настала пора жатвы, и меня отправили на рисовые поля – работать пугалом.

– Ты. По возрасту вроде подходишь, – глядя на меня, сказал Моук на очередном собрании. – На некоторых полях можешь справиться одна. Сколько тебе лет?

– Я-я не знаю.

«До Революции было семь», – чуть не выпалила я, испугавшись, что он заподозрит меня во лжи, но вовремя сдержалась.

Моук прищурил глаза.

– А, это у тебя красивая мать, – вспомнил он, и шрам на щеке резко дернулся. – Где она?

– Вы отправили ее куда-то вместе с отцом. Я-я не знаю, где они.

Он сверлил меня взглядом.

– Можно мне идти? – спросила я, чувствуя, что меня бросает в холодный пот.

Моук махнул рукой.

На следующее утро я встала на рассвете и на попутной повозке добралась до рисовых полей на окраине города. Мужчина, с которым я ехала, довез меня до маленькой хижины и, пообещав вернуться вечером, направил повозку туда, где посреди бескрайнего простора виднелись черные силуэты людей, собиравших урожай.

Я опустилась на земляной пол посреди хижины, словно дух-хранитель, взирающий на изобилие, которое он подарил людям. Спелые колосья риса дрожали и покачивались, словно кто-то залил поля жидким золотом. В их шуме мне слышалось: «Длинный рис, короткий рис, круглый рис, клейкий рис, рис с запахом муссонного дождя». Черные фигуры то склонялись над полем, то выпрямлялись, постепенно уходя все дальше.

– Они похожи на животных, – пробормотала я. – Как будто буйволы бродят по полям.

Вдруг над золотым морем разнесся пронзительный птичий крик. Я вскочила и завопила в ответ – больше от испуга.

– Я пугало! Кыш, кыш, прочь, глупая ворона! – Я громко хлопнула в ладоши. – Прочь, кому говорят!

Раздался еще один крик, затем еще и еще, и вскоре я поняла, что это неравный бой.

– Они повсюду, – ахнула я. – Что же делать? – И сама ответила на свой вопрос: – Прогони их! Что толку стоять здесь и орать?

Я стала носиться по насыпям, швыряла вокруг палки и камни, шумела. Вороны каркали и сердито хлопали крыльями, словно это я вторглась в их владения. Я сбилась с ног. Стоило одной стае взмыть в воздух, другая тут же садилась на поле. Черное крылатое облако все время росло.

Через некоторое время я сдалась. С меня довольно, решила я. Пусть съедят весь рис – какая разница? Даже если я распугаю ворон, мне все равно не достанется ни зернышка с этих полей.

Вконец запыхавшись, я присела на насыпь. Прямо передо мной ворона бесстрашно клевала колос.

– Ах ты, воровка! – Я швырнула в нее камень – ворона каркнула и перелетела на другой конец поля. – Я тебя живьем зажарю!

Подул теплый ветерок, и колосья закачались, словно в танце. Вокруг воцарилась безмятежная тишина. Закрыв глаза, я представила, будто, кроме меня, в целом мире никого нет…

Я открыла глаза, и вдруг меня осенило. Я зашла на середину одного из полей. Мягкие золотистые стебли доходили мне до плеч. Я огляделась – не разгуливают ли поблизости солдаты Революции или «тайные стражи». Черные фигуры вдали, похожие на трудолюбивых жуков, продолжали собирать рис.

– Ну же, – прошептала я самой себе. – Никто тебя не увидит. Съешь немного.

Опустив голову, я принялась объедать колосья. Сплевывая шелуху, я жевала мягкие, сырые зерна, по вкусу напоминавшие сладкий мел. И думала о маме и Большом Дяде. Где они сейчас?

Откуда-то сверху раздался птичий крик. Я очнулась от мыслей и запрокинула голову, ожидая увидеть ворону. Однако высоко в ясном небе летал стервятник. Он кружил над одинокой пальмой, что росла в нескольких ярдах от меня, на пересечении насыпей. Я вспомнила слова Пока: стервятники чуют смерть задолго до ее прихода. Вспомнила, как стервятники кружили над пальмами Пока и Мае, когда умерла Радана. За кем прилетел этот? За мной?

Мне было все равно – я наслаждалась рисом. Следя взглядом за огромной птицей, я подумала о папе. Как он умер? Я впервые допустила эту мысль. Мысль о папиной смерти.

Внезапно стервятник ринулся вниз и уселся на пальму. Я чувствовала на себе его взгляд. Но я не боялась. Сунув в рот горсть риса, я стала искать молодые, еще не созревшие зерна. Мягкие, подрумяненные солнцем, они по вкусу напоминали зеленые рисовые хлопья – первый амбок, приготовленный из нового урожая. Нужно будет взять немного для Бабушки-королевы, подумала я.

Я ела, пока живот не раздулся и не начал болеть, словно я наглоталась гальки. Если стервятник прилетел за мной, мелькнуло у меня в голове, я встречу смерть сытой.

Глава 27

Легко вздохнув на прощанье, ушли прохладные, сухие ветра. Урожай был собран, и всех, кто мог работать, отправили строить дамбы и рыть каналы к сезону дождей. В городе остались только старики и калеки вроде Бабушки-королевы и меня. Остатки, как называл нас Моук. Никчемный хлам.

Жатва закончилась, и я могла вернуться к привычным обязанностям. У Революции никогда не заканчивалась работа. Всегда находилось какое-нибудь дело: посадить овощи, накормить животных, сплести корзину или циновку. И хотя я напоминала обтянутый кожей скелет, мне сказали, что я уже большая и могу работать вместе со взрослыми. Утром я ухаживала за общим садом: поливала овощи и выдергивала сорняки. Днем ходила по домам и пересчитывала животных – каждую курицу, каждое яйцо, – все ли на месте. Моук говорил, что я – тайный «тайный страж». Я обо всем докладывала ему. В те редкие дни, когда не нужно было шпионить за окружающими, я собирала бамбук и стебли для плетения вдоль берега реки. Иногда со взрослыми, но чаще сама по себе – так я могла отлучиться, чтобы проведать Бабушку-королеву, убедиться, что она еще двигается и дышит, хотя конец, судя по всему, был близок.

Однажды вечером я вернулась на виллу, и девушка, которой, несмотря на тяжелую болезнь, поручили в мое отсутствие присматривать за Бабушкой-королевой, пожаловалась, что она перестала есть.

– Она все время лежит. Неподвижно, как мё…

Она хотела сказать «мертвая», но вовремя спохватилась.

Повернув Бабушку-королеву набок, она показала мне огромные язвы на спине и ягодицах. Я задержала дыхание, чтобы не чувствовать кошмарного запаха разлагающейся плоти. Девушка могла не показывать мне пролежни – я видела их. Видела, что бабушка гниет заживо. Чувствовала этот запах каждый день, спала в нем каждую ночь и уже привыкла. Бабушкина одежда, циновка, подушка и одеяло – вся комната пропиталась зловонием. Теперь я знала, как пахнет умирание. Не смерть, а именно умирание: когда тело уже сдалось, а разум продолжает бороться за жизнь.

Девушка поднялась с пола и сказала сквозь кашель:

– Побудь с ней немного. А потом мы должны ее отпустить.

Она вышла, терзаемая приступом болезни.

– Бабушка, – позвала я, глядя на восковое, безжизненное лицо. Она не шевелилась. Я наклонилась ближе и прошептала: – Бабушка-королева, это я. – Ответа не последовало. – Мтях Мае, – обратилась я к бабушке на «королевском» языке, впервые произнеся эти особые слова, которые прежде использовали только взрослые, – это я, Арун… твой сын. Со мной Аюраванн. – Я положила руку на сердце. – Да, он здесь со мной. Целый и невредимый.

Бабушка едва приоткрыла глаза.

– Знаю, – прошелестела она. – Я вижу его.

– Он пришел, чтобы забрать тебя домой.

Бабушка подняла иссохшую руку и, приложив ладонь к моей щеке, провела большим пальцем по влажным и соленым губам – я только сейчас поняла, что плачу. Ладонь стала мокрой, и в то же мгновение, словно бабушка ждала моих слез, чтобы отправиться домой, она опустила руку на грудь и закрыла глаза.

Я бросилась к бабушкиным ногам и коснулась их лбом, как сделал бы папа, как было принято у нас в семье – в знак почтения и благодарности за жизнь, которую Бабушка-королева подарила всем нам. Я сделала это трижды: за папу, за Радану и за всех остальных. И один, последний раз – за себя. Затем я встала с колен и вышла из комнаты.

Я спустилась к реке и уснула на берегу, укрывшись листом банановой пальмы, а когда проснулась, небо пылало рассветом, кроваво-красным, как язвы на спине Бабушки-королевы. Она умерла ночью. Когда я пришла на виллу, у ворот уже стояла повозка. Моук приказал солдатам забрать тело и выбросить где-нибудь посреди рисовых полей. Бабушка, как Радана, удобрит почву.

Я знала, что рано или поздно она умрет, но эта смерть – в одиночестве, в разлуке с детьми – пробудила в моей душе жгучую ненависть к тем, кто причинил Бабушке-королеве столько страданий.

На следующий день, подходя к вилле, на ступенях парадной лестницы я увидела Большого Дядю. Девушка, присматривавшая за Бабушкой-королевой, передала через кого-то, чтобы он приехал и забрал меня. Дядя знал о случившемся без всяких слов. Он видел эту смерть задолго до ее прихода.

Мы долго добирались на попутных повозках и к вечеру приехали в какую-то далекую, всеми забытую глушь. Лагерь стоял на пустыре. На заднем плане, подпирая небо, поднимался лишенный растительности горный хребет. Черные фигуры молча сновали вверх-вниз по длинному, неровному склону, точно муравьи, которые строят гигантский муравейник, готовясь к сезону дождей. У подножия горы такие же черные фигуры мотыгами и лопатами дробили землю. Похороны, решила я, и у меня закружилась голова. Кто-то умер. Я повернулась к Большому Дяде и спросила:

– Что они зарывают?

– Все, – ответил он сдавленным, далеким голосом. – Все… целую цивилизацию. Да, именно так. Перед нами – погребенная цивилизация…

У меня звенело в ушах, и я не расслышала дядины слова.

– А я думала, дракона, – сказал мой голос. – Дракона-якка.

– Хорошо, если так, – пробормотал Большой Дядя. – Иначе мы хороним самих себя. Народ, который роет собственную могилу. – Он дал мне руку. – Пойдем, нас ждут дела.

В воздухе висела густая завеса пыли. Люди закрывали головы и лица кромами, и я не могла понять, кто есть кто. Я хотела найти маму, но не успела. Нельзя было терять ни минуты. Солдат протянул Большому Дяде мотыгу, а мне – бамбуковую корзину, похожую на створку раковины. Дядя копал, а я руками и ногами загребала в корзину комья земли. Время от времени кто-то подходил, забирал у меня полную корзину, а взамен давал пустую. Солдаты Революции зорко следили, чтобы никто не стоял без дела. Все работали молча, не поднимая головы. Над пустырем раздавались дружные удары металлических инструментов о твердую, сухую землю.

Воспаленное, израненное небо рдело зловещим цветом. Это был цвет гниющей плоти, цвет умирания и смерти, цвет предсмертного вздоха. Цвет непролитых дождей и дождей, что прошли давным-давно.

Большой Дядя закашлялся, лицо его побагровело. Я испугалась, что у дяди вывалится язык. Солдат зыркнул в нашу сторону, и дядя, подавив кашель, продолжил копать. Он, как заведенный, поднимал и опускал мотыгу, словно его тело не знало других движений, а разум, сосредоточившись на работе, не допускал других мыслей.

Я огляделась в поисках мамы, но все вокруг исчезло в клубах пыли. В глаза летел песок. Я моргала – и видела песчаную бурю, чувствовала ее огненное дыхание. Я глотала – и ощущала во рту вкус пустыни. Мне казалось, будто мое нутро высохло, пошло трещинами, как обезвоженная почва, а тело раскололось на куски, словно кокосовый орех. Я стояла на изрытой, изувеченной земле, и выкопанные в ней ямы и канавы напоминали могилы. Мы хороним дракона, но ведь это я умираю под палящим солнцем. Я рою собственную могилу. Иначе мы хороним самих себя. Слова Большого Дяди мешались с моими мыслями. Хороним самих себя, хороним самих себя…

Раздался звук, похожий на пулеметную очередь. Это звонил колокол. Все положили инструменты и потянулись к единственному нетронутому участку земли – возвышенности, на которой стояли ряды тростниковых бараков. Я всматривалась в бараки, моргая сухими, воспаленными глазами, и видела горячие угли, языки пламени, разлетающиеся искры. Бараки горят? А может, я горю? Что это? Обман зрения? Подпрыгивая и извиваясь, пламя лизало мое лицо. Я на погребальном костре. Но кто умер?

Опустившись на землю рядом со мной, Большой Дядя ждал, когда схлынет поток из черных фигур. Вокруг, как огромные мертвые моллюски, валялись корзины. Могильщики перестали копать… Похожие на кости, лежали скрещенные мотыги и лопаты. Холмы из земли и камней напоминали термитники. Одного холма будет достаточно, чтобы похоронить Радану… Мысль вилась в голове длинной, тонкой змейкой. Она была маленькая, когда умерла. Меньше, чем при рождении. Если бы у нее была могила, она бы выглядела, как термитник. Это не остановит половодье, но хотя бы не даст маме утонуть в собственных слезах. Пролитых и непролитых. Как муссонные дожди. Решено. Прежде чем умру, я сделаю могилу. Но не могилу для дракона-якка, а термитник для маминой печали.

Я подняла глаза к небу, пытаясь понять, какое сейчас время суток. Солнце было прямо надо мной, сидело у меня на макушке. Мне казалось, еще немного – и я взорвусь. А колокол все звонил. Звонил, и звонил, и звонил…

В голове мелькали странные мысли, а перед глазами – странные картины. Мириады крохотных звезд. Они мерцали, и мерцали, и мерцали…

К нам подошла женщина. Большой Дядя что-то сказал, но я не разобрала слов. Его голос словно доносился со дна Меконга, из самых глубин, где обитает нага. Большой Дядя – нага, дракон-якк по имени Погребенная Цивилизация? Когда-то дядя был якком. Теперь он могильщик и роет крошечные могилы. Почему? Почему все вокруг кажется таким маленьким? Женщина встала передо мной. У нее не было лица – только глаза. Две черные луны в прозрачно-белом небе. Я видела эти глаза прежде. Она сняла запыленную крому, закрывавшую лицо. Как повязку с раны. Женщина улыбнулась мне, и, увидев в ее улыбке знакомую печаль, я поняла, кто это.

Звезды перестали мерцать. Ночь и день встретились. Меня накрыли кромой. Я умерла, не успев сделать для Раданы термитник рядом с могилой дракона-якка.

– Ты потеряла сознание на солнце, – сказала мама и, слабо улыбнувшись, добавила: – Но теперь все позади.

Она потрогала мои лоб и шею тыльной стороной ладони, как будто искала следы солнца.

Кажется, наступила ночь. Единственным источником света был факел у входа в длинный общий барак. Я сглотнула при виде оранжево-черного пламени и почувствовала, как горло обдало сухим жаром. Я обливалась потом и одновременно дрожала от холода, и собственное тело казалось мне легким, словно душа покинула его и от меня осталась лишь оболочка.

Мама поправила мне одеяло. Я облизнула губы и, поискав глазами воду, разглядела в приглушенном свете постеленные в ряд соломенные циновки с подушками. Над ними, как привидения, реяли москитные сетки.

– Вот. – Мама протянула мне миску с чем-то, похожим на жидкий рисовый суп. – Поешь – тебе станет лучше.

Я села и выпила жидкость, оставив рис. Я не чувствовала голода – только жажду. Вернув миску маме, я вытерла рот тыльной стороной запястья и снова легла на длинную бамбуковую постель, рассчитанную на несколько человек.

– Тебе все еще холодно? – спросила мама, склонив голову набок, и по ее лицу скользнула тень беспокойства. А может, это была тень от ресниц. – Ты голодна? – Она ласково провела рукой по моему подбородку. – Я могу попробовать достать что-нибудь. Фрукты, сахар. Только скажи.

Не в силах произнести ни слова, я растворилась в мамином прикосновении, в ее нежности, которой мне так не хватало все это время.

– Ты, наверное, хочешь спать. – Мама опустила москитную сетку, подоткнув края под циновку. – Я должна вернуться к работе.

Я кивнула.

Подойдя к двери, она обернулась и посмотрела на меня. В свете факела ее тень сделалась огромной и упала на постель. Закрыв глаза, я притворилась спящей.

Мама ушла, и свет факела померк. Я повернулась к стене, отделенной от постели узким проходом. Вот почему мама выбрала это место. Она могла ложиться и вставать, не разговаривая с соседками по бараку, а лежа в постели, могла смотреть в темноту. Так мама спала с тех пор, как умерла Радана: уткнувшись в стену, отвернувшись от мира.

Снаружи гудели и жужжали ночные существа. Среди беспрестанного стука мотыг и лопат ухала сова, ей отвечала еще одна, и так они рассказывали друг другу бесконечную историю. Говорят, если кричит сова, значит, близко смерть. В Демократической Кампучии совы кричали все время, а когда кто-то умирал, они молчали вместе с людьми, не решаясь нарушить скорбную тишину. Я научилась не бояться сов и других ночных созданий. Животные не похожи на людей. Если их не трогать, они не нападут. А люди способны причинить боль, даже если ты не сделал им ничего дурного. Оружием, словами, ложью, несдержанными обещаниями, печалью…

Рассказ двух сов, точно музыкой, сопровождался стрекотом сверчков. Деревья покачивались в такт. Изредка зевал ветер. Вдали слышался мерный перестук металлических инструментов, а рядом, прямо у меня над головой, осторожным шепотом переговаривались два голоса.

– Как она?

– Я теряю ее… Возможно, уже потеряла.

– Тебе лучше вернуться. Я побуду с ней.

Ночью даже стены способны разговаривать.

Он вошел в хижину. Я не видела лица, но узнала вошедшего по хромающей походке. Большой Дядя тенью встал в изножье постели, где минуту назад стояла мама.

– Не спишь? – спросил он.

Я помотала головой и села под пологом из москитной сетки.

– Проголодалась?

– Нет, только пить хочу.

– Тогда вылезай.

Завернувшись в одеяло, я вслед за дядей вышла на улицу. В черном небе белой дырой зияла луна. Мы подошли к дереву с листьями, по форме напоминавшими сердце, и сели на огромный корень. Перед нами на трех камнях стоял чайник, под которым еще теплилась зола.

– Мы взяли чайник на кухне. – Большой Дядя налил воды в бамбуковую кружку и протянул мне. – Начальник лагеря разрешил нам по очереди приходить к тебе. Как ты себя чувствуешь?

Я молчала и не отрываясь смотрела на могилу дракона-якка. Ночью она казалась больше. На всем вокруг лежала ее тень. Пустырь был усеян ярко-оранжевыми огнями, в свете которых бесконечные вереницы черных фигур продолжали копать землю и таскать корзины. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Словно призраки. Призраки, которые хоронят себе подобных.

Заметив мой взгляд, Большой Дядя сказал:

– Всему этому нет разумного объяснения.

«Погребенная Цивилизация» – так дядя назвал его. У дракона-якка было имя. И не было разумного объяснения.

Луна вдруг скрылась за облаками, и на мгновение мне показалось, будто я вижу, как летит по небу душа дракона-якка.

Я протянула дяде кружку – он налил мне еще воды. Теплый ветер шелестел листьями у нас над головой. Большой Дядя посмотрел вверх и произнес:

– Нас останется столько, сколько поместится в тени баньяна.

– Пророчество, я знаю.

Пророчество, объяснил мне папа в тот день, когда исчезла Ом Бао, гласит, что на Камбоджу опустится тьма. Дома и дороги опустеют, страной будут править чудовища, безнравственные и невежественные, а крови будет слону по брюхо. Выживут только те, кто глух и нем.

Дядя потрясенно глядел на меня.

Если он хотел утешить меня, объяснить, что Бабушка-королева и остальные были обречены на смерть пророчеством и я бы все равно не смогла их спасти, я бы ответила, что никакого пророчества нет. И нет никакого священного дерева, в тени которого можно найти спасение. Есть только этот огромный пустырь, и мы все умрем здесь, в общей могиле.

Не найдя нужных слов, я ответила только:

– Бабушка-королева сказала, это наша карма.

Большой Дядя молчал.

Глава 28

Дни и ночи тянулись бесконечной чередой, и наша жизнь как будто шла по кругу. Единственным доказательством ее движения вперед была дамба, которая со времени моего приезда стала вдвое выше и длиннее. Покрытая, словно чешуей, камнями и комьями глины, лишенная всякой растительности, безжизненная, как могила, она походила на громадное чудовище. Я никогда прежде не видела рукотворной насыпи таких размеров. И хотя на склонах сделали ступени, при подъеме у меня всякий раз кружилась голова. Сверху открывался вид на всю округу. С одной стороны, за растерзанным, выпотрошенным пустырем, на возвышенности стояли бараки. Между мужской и женской половинами тянулись длинные тростниковые навесы – общая столовая, – а на задворках находились кухня и солдатские казармы. За постройками зеленели поля и небольшая роща, а вдали темной, глухой стеной высились зловещие Призрачные Леса. С другой стороны до самого горизонта простирались заросли сухого кустарника. И нигде, ни с одной, ни с другой стороны не виднелось реки – даже самой маленькой, не говоря уже о мощном, бушующем потоке, для укрощения которого могла бы понадобиться такая громадина.

В то утро, едва рассвело, я, по обыкновению, спустилась в большую яму. Со мной были другие дети, скорее похожие на маленьких старичков, тощие, с распухшими от голода животами. Те, кто посильнее, сидя на корточках, долбили землю бамбуковыми лопатами, остальные собирали комья земли в корзины, которые приносили с дамбы взрослые. В обе стороны – на дамбу и с нее – непрерывно двигался людской поток.

Мама спустилась с дамбы и направилась ко мне. Она шла длинным путем, обходя одну за другой ямы, где можно было обменять пустые корзины на полные. Если бы солдат заметил, что мама отклонилась от положенного маршрута, ее бы наказали, заставив работать сверхурочно или, что было гораздо страшнее, лишив еды. Она остановилась около моей ямы, сняла с коромысла пустые корзины и поставила их на землю. Затем незаметно сунула мне в руку жука и, повесив на коромысло полные корзины, зашагала назад к дамбе. Я сделала вид, что закашлялась, и, поднеся зажатый кулак ко рту, проглотила жука. После чего схватила обеими руками брошенную лопату и продолжила откапывать большой камень. Я надеялась, что под ним, в прохладной, сырой земле, прячутся еще жуки. Если жуков не будет, думала я, в пищу сгодятся и другие насекомые. На худой конец даже скорпионы.

В нескольких ярдах от меня Большой Дядя рыл длинную, глубокую канаву. Он наклонялся и выпрямлялся, выбрасывая выкопанную землю. На другом конце канавы ползала кучка мальчишек. Без труда передвигаясь в узком пространстве благодаря небольшому росту, они руками отковыривали куски земли, чтобы расширить проход. Мальчишки тяжело дышали и кашляли, вторя ударам лопат, дробивших землю.

Пока все работали, начальник лагеря расхаживал вокруг и орал в рупор.

– Организация нуждается в вас как никогда! Мы воюем с вьетнамцами. Они подошли вплотную к границе, атакуют нас, пытаются захватить наши земли всеми возможными способами.

Почти лысый, грузный мужчина, он резко выделялся на фоне сотен живых скелетов. Если он не разговаривал, то непременно что-нибудь жевал. Его жена, такая же упитанная, заведовала кухней.

– Да, они коммунисты, как мы, однако прежде всего они вьетнамцы. А значит – наши враги! Мы должны защитить себя! Укрепить страну изнутри! Как нам это сделать? Возведем горы и не дадим Меконгу затопить рисовые поля.

Меконг? Рисовые поля? Мысли в моей голове путались. Проглотив жука, я только сильнее проголодалась и копала изо всех сил в надежде найти что-нибудь съестное.

– По всей стране строятся резервуары, каналы, рвы – чтобы выращивать рис круглый год! А не только в сезон дождей! Демократическая Кампучия – великая страна! Мы будем кормить рисом весь мир! Если захотим, у нас будет вдоволь еды, но разве можно думать о еде, когда рис нужен нашим солдатам!

Мой голод превратился в жажду. Я вытерла с лица пот и облизала соленую, грязную ладонь.

– Мы должны продолжать борьбу! Революция – это нескончаемая битва! Мы должны повсюду искать врагов! Всегда быть начеку!

Я бросила взгляд в сторону бараков и вспомнила, что в спешке оставила у постели фляжку с водой.

– Они везде! Не только на границе!

Доносившиеся из каждой ямы и канавы удары инструментов сливались в один нескончаемый стук. Он заполнил мое сознание, проник под кожу, я как будто растворилась в этом стуке и лае начальника лагеря.

– Они среди нас! Они делят с нами постель и стол!

Я закрыла глаза и отделилась от собственного тела… сбросила кожу… стряхнула кости… от меня остались только голод и жажда.

– Мы найдем их и уничтожим!

Откопав наконец камень, я навалилась на него всем телом и перевернула. Ничего. Даже муравьев. Даже самого крошечного жучка. Сухая, горячая земля под камнем была совершенно безжизненной.

– Раздавим их, как термитов!

Я зарыла в землю саму себя – маленькое, высохшее семя – и стала ждать дождя.

– Никакого сострадания!

Снова подошла мама. На этот раз у нее ничего не было для меня – только слабая улыбка, а я даже не нашла в себе сил улыбнуться в ответ.

– Никакой жалости!

Мама положила на землю пустые корзины, повесила на коромысло новый груз и ушла, слившись с потоком людей. Ее движения стали медленнее, тело с каждым шагом все сильнее дрожало от напряжения.

– Мы должны уничтожить всех – от мала до велика!

Начальник лагеря пять раз прокричал одно и то же. Мне хотелось всадить ему мотыгу промеж глаз.

Наконец раздался спасительный звон колокола.

В перерывах нам давали достаточно времени, чтобы сходить в рощу по нужде или спуститься к ручью за бараками и немного освежиться. Большинство людей предпочитали оставаться на местах. Отлучались только по зову природы – других причин двигаться, расходовать силы просто не было.

Большой Дядя вылез из канавы и сел на дно ямы рядом со мной. Вдалеке начальник лагеря беседовал с мамой, которая лишь покорно кивала в ответ. Должно быть, он заметил, что мама подходила ко мне, и теперь отчитывал ее. Начальник лагеря махнул рукой – мол, на этот раз, так и быть, без наказания. Мама с благодарным видом поспешила к нам.

– Мне нужно в рощу. – Мама протянула мне руку. – Пойдем со мной.

Я не поняла, почему она не может пойти одна, однако не успела возразить.

– Иди с мамой, – сказал Большой Дядя, помогая мне подняться, и добавил, обращаясь к маме: – Я скоро приду.

Я сразу все поняла. Куда бы мы ни шли, нас не должны видеть вместе. Революция не одобряет семейной близости, говорил начальник лагеря. Она препятствует обобществлению, снижает производительность. Что бы ни значили эти слова, в них крылась причина, по которой лагерь делился на две половины – мужскую и женскую. Даже мужья и жены не могли жить под одной крышей. Семьи собирались вместе только во время перерывов или за столом.

– Мы будем ждать у валуна, – сказала мама.

Дядя кивнул, и мама увела меня.

Мы зашли вглубь рощи, где ручей, огибая большой валун, разливался, а затем снова сужался и исчезал в зарослях молодого бамбука. Мама подвернула штаны и по щиколотку в воде пошла к валуну. Наклонившись, она вытащила со дна ручья два стебля тростникового сахара. Затем посмотрела по сторонам и вернулась ко мне. Вдруг раздался громкий треск – рухнула на землю отломившаяся ветка. Я принялась испуганно оглядываться. Никого.

– Присядь. – Мама опустилась на землю и потянула меня за собой.

Когда мы спрятались за колючим кустом, она дала мне тростниковый стебель, и я тут же вгрызлась в него, обдирая зубами жесткую кожуру. Вокруг роились мошки, привлеченные сладким запахом. Я тщательно пережевывала каждый кусок и, только высосав из него все соки, сплевывала остатки на землю. Снова хрустнула ветка – на этот раз из-за деревьев появился Большой Дядя. Он подошел и сел рядом. Мама разломила надвое второй стебель и протянула половину дяде. Тот колебался, стыдливо опустив глаза.

– Возьми. – Мама сунула тростник ему в руку. – Нет большего унижения, чем голод.

Дядя тихо произнес:

– Ты не должна рисковать жизнью…

– Какая жизнь? О чем ты? – резко бросила мама, а потом, словно желая успокоить его, добавила: – Этой свинье тоже есть что терять. Если меня поймают, я расскажу при солдатах и охранниках, что их начальник кое-что получил взамен. – Она говорила о начальнике лагеря. – Я отдала ему твой зажим для галстука – так этот дикарь даже не знает, что с ним делать. Я не стала объяснять. Сказал, главное, что золото. Остальное его жену не волнует.

Ничего не ответив, Большой Дядя впился зубами в тростник. Мы с ним дружно поедали мамину добычу, и шум ручья заглушал наше жевание. Закончив, мы собрали с земли остатки и выбросили их в заросли бамбука.

Мы едва успели вернуться назад. С последним ударом колокола мама подхватила с земли коромысло с корзинами, а мы с Большим Дядей торопливо прошагали по узкому мосту, переброшенному через будущий резервуар для дождевой воды. Двое солдат, пройдя мимо, принялись передразнивать нас: один захромал на правую ногу, другой – на левую. Они зашлись от хохота, довольные своим маленьким представлением. Пусть, думала я. Глупые животные.

Яркое солнце нещадно палило, когда в вышине вдруг раздался грохот, словно по железной крыше рассыпали гальку. И через мгновение миллионы серебряных стрел уже летели с неба, превращаясь в струйки на нашей коже. Но стоило всем, бросив работу, подставить лица дождю, он прекратился, так же внезапно, как начался, не оставив после себя ни капли. Потом пошел еще один ливень, и еще, и еще. Казалось, небо играет с нами в какую-то игру. А солнце продолжало светить как ни в чем не бывало.

День за днем, неделя за неделей небо обрушивало на нас эти странные ливни, такие короткие, что земля даже не успевала намокнуть. Местные называли их пхлиэнг тьмоль – «мужские дожди». Они приходили неожиданно, когда все вокруг изнывали от жары, а потом так же неожиданно уходили. И снова палило солнце, от земли поднимался жар, и воздух становился тяжелым, как свинец.

– Не стоит бояться мужских дождей, – заверили нас местные. – Они всего лишь предвестники. Небо посылает их на землю, чтобы предупредить нас о приходе женских дождей.

– Женских дождей? – переспросил кто-то. – Как это?

– Дожди, что способны стать рекой, – ответила женщина из окрестной деревни, – и затопить равнину.

– А когда они придут?

– Когда все умрет.

– Время пришло! – объявил начальник лагеря, ранним утром собрав всех на дамбе. Рупор, прижатый к жирным, выпяченным губам, казался их продолжением. – Время показать всем нашу силу! В этот знаменательный день, семнадцатого апреля 1977 года, во вторую годовщину Освобождения, мы вновь заявим о себе! – Начальник лагеря поднял глаза к небу, словно обращался к нему, бросал ему вызов. – Только поглядите, что мы воздвигли! Гору на пустыре! Вы когда-нибудь видели такое чудо? Посмотрите вокруг! Перед вами зеленые рисовые поля!

Я огляделась. С одной стороны на фоне запыленных деревьев стояли бараки и простирался развороченный пустырь, с другой – раскинулись заросли сухого кустарника с редкими пятнами черной, выжженной солнцем травы. Зеленых полей нигде не было.

– Только представьте, какими они будут, когда мы достроим дамбу и резервуар! Да, повсюду будет расти рис. Поля, кругом поля!

У меня стучало в висках и кружилась голова.

– По всей Демократической Кампучии наши братья и сестры строят дамбы и роют каналы! Вместе мы покорим небо, обуздаем реки! Мы будем сажать рис где захотим! Даже на камнях! У нас будет столько риса, что весь мир будет нам завидовать! Вьетнамцы больше не сунутся к нам.

Вот бы он вдруг исчез, как мужские дожди, подумала я. И хорошо бы на дамбе росли деревья – они дают тень. А ты представь, что путешествуешь на спине дракона-якка.

– Рис – наше все! С ним мы всесильны! Мы должны объединиться и показать всем, на что способна Революция!

Толпа ответила восторженными криками и рукоплесканиями. Моя голова едва не раскололась надвое. Я хотела бежать прочь, но не могла даже встать с земли, застряв между огромной могилой и пылающим небом, между Погребенной Цивилизацией и неуловимыми дождями, среди бесконечного шума ликующей толпы.

День становился все жарче, а мой голод – все сильнее. Опять пошел дождь. Подняв винтовки над головой, солдаты Революции и охранники испустили победный крик, словно они вызвали этот дождь, выиграв битву с солнцем и жарой. Нам разрешили немного отдохнуть. Я высунула язык и стала ловить теплые капли. Передо мной прыгал кузнечик, но у меня не хватало сил его ловить. Мое дыхание стало поверхностным, как будто воздух шел не из груди, а из ноздрей. Когда я попыталась дышать глубже, в груди сделалось больно, перед глазами все поплыло, а в голове застучал молот. Я поискала глазами маму, но ее нигде не было. Большой Дядя стоял, прислонившись к стенке канавы, и не собирался вылезать. Воспользовавшись короткой передышкой, он закрыл глаза, и частые, тяжелые капли дождя ласкали его воспаленные веки.

Но вот дождь кончился, и мы вернулись к работе. Жара усилилась, и день казался невыносимо долгим. Однако вечер не принес долгожданного облегчения. На ужин дали полмиски жидкого рисового супа. Я проглотила все разом и облизала миску. Мама поставила передо мной свою порцию. Я с жадностью глядела на еду, стыдясь своего голода и в то же время не зная, как его побороть. Кивнув на суп, мама протянула руку к моему лицу и убрала за ухо выбившуюся прядь волос. Не в силах смотреть маме в глаза, я склонилась над миской.

– Ну как? – спросила мама, когда я закончила.

– Не наелась.

В маминых глазах стояли слезы, и мне казалось, стоит ей моргнуть – я утону в этих слезах.

На лагерь опустилась жаркая, душная ночь. Все потянулись на дамбу – там хотя бы дул легкий ветерок. Мама достала из узла с вещами рубашку и принялась чинить ее.

– Выйдем, товарищ Ана, – позвала одна из наших соседок по бараку. – Не так уж часто выдается свободная ночь. Зачем тратить ее на то, чтобы латать одежду?

Женщина протянула мне руку, решив, что, если пойду я, мама тоже согласится. Но как только я выбралась из постели, мама строго посмотрела на меня и сказала:

– Ты нужна мне. Помоги вдеть нитку в иголку.

Дождавшись, когда все ушли, мама бросила рубашку, схватила подушку Раданы и разорвала ее. Рядом со мной на постель упали два маленьких серебряных обруча. Послышался знакомый звон крохотных, усыпанных бриллиантами колокольчиков. Прошло несколько секунд, прежде чем я вспомнила: это же браслеты, которые Радана носила на ногах. Последний раз я видела их в Пномпене. Сейчас 1977 год, сказал начальник лагеря. Не знаю, что поразило меня больше: то, что в этой бесконечной тьме продолжало течь время, или то, что мир моего детства исчез без следа за каких-то два года. Я напрочь забыла о браслетах Раданы – словно их никогда не существовало. В свете факела они блестели и переливались, полупрозрачные, как две только что вылупившиеся змейки. Мама торопливо убрала браслеты в карман.

– Идем, – сказала она, взяв меня за руку.

Мы ждали в роще за кухней. Казалось, деревья и кусты замерли в ожидании вместе с нами. Ни одна ветка, ни один лист не шевелились. На земле темнела куча из полусгнивших овощных очисток и рыбьих костей. Над кучей, жалобно гудя, словно это была не помойная куча, а могильный холм, летали мухи. Вдруг качнулась ветка и зашелестела под чьими-то шагами трава. Солдат, испугалась я, или кто-то из Продовольственного комитета. Из ночного тумана возникла тень с небольшим глиняным горшком в руках. Тень двигалась в нашу сторону. Я хотела броситься прочь, но мама удержала меня, прижав к себе.

Это была жена начальника лагеря. Она сунула маме в руки горшок, а мама отдала ей браслеты Раданы. Женщина нахмурилась, будто ожидала получить что-то другое. Она попробовала просунуть пухлую руку в один из браслетов.

– Какие-то они маленькие, а?

– Они детские, – ответила мама.

Женщина посмотрела на меня:

– Ее, что ли?

– Да, она носила их много лет назад, – соврала мама. – Но теперь они ваши.

Жена начальника лагеря спрятала браслеты в карман и ушла, растворившись в темноте.

Поставив передо мной горшок с рисом, мама сказала:

– Они действительно были твоими.

Я один за другим запихивала в рот слипшиеся комки вареного риса и глотала их, даже не чувствуя вкуса. Мама наблюдала за мной, подтянув колени к подбородку и раскачиваясь взад-вперед.

– Браслеты, – продолжила она. – Сначала они были твоими. Их сделали на заказ после твоего рождения. Чтобы ты носила их, когда будешь учиться ходить, и я по звону колокольчиков всегда могла понять, где ты. Чтобы я никогда не теряла тебя. Но ты заболела полиомиелитом, и я убрала браслеты подальше. Потом родилась… – Мама не смогла произнести имя. – Потом родилась твоя сестра, и я отдала браслеты ей.

Перестав есть, я смотрела на маму и не знала, что сказать. Меня тоже терзало чувство вины и стыда. Мы жили, а Радана, не сделавшая ничего дурного, умерла.

– У нас больше не осталось драгоценностей. Теперь… – Мама слабо улыбнулась. – Ну ничего, что-нибудь придумаем, правда?

Я сглотнула, борясь с дурнотой. От кучи объедков шла невыносимая вонь, и мне казалось, что рис пахнет так же.

– Доедай скорее, – поторопила мама, испуганно озираясь.

Я не хотела ее расстраивать и продолжала набивать рот рисом. Он был мокрым и противным, как будто прокис. А может, я просто забыла вкус вареного риса. Мама смотрела, как я ем, а сама думала о чем-то своем.

У меня заныло в животе, но уже не от голода, а от тошноты. Над помойной кучей, скорбя и ликуя одновременно, продолжали жужжать мухи.

Когда я доела, мама разбила горшок о камень и выбросила черепки в кусты. Я вытерла липкие руки листьями.

Мама взяла меня за руку, и мы быстро зашагали к бараку. В ночном небе сияли звезды, яркие, как бриллианты. Как крохотные колокольчики из белого золота.

На следующее утро еще до рассвета я вместе с группой из десяти-двенадцати человек, среди которых был и Большой Дядя, спустилась в яму у склона дамбы. У меня во рту стоял привкус прокисшего риса, а живот то и дело сводило болезненными спазмами. Я могла бы отпроситься у солдата по нужде, однако в этом уже не было необходимости. Всю ночь мой организм исторгал остатки несвежей пищи, и к утру в нем ничего не осталось. Спазмы не страшнее приступов голода, а на то, чтобы дойти до рощи по изрытому пустырю, ушло бы очень много сил. Повсюду виднелись ямы: одни – широкие, как водоемы, другие – глубокие, как могилы. В свете вкопанных в землю факелов, точно пробудившиеся ото сна призраки, дрожали и колыхались длинные тени. В предрассветной мгле зазвучали первые удары мотыг и лопат.

На небе еще мерцали звезды. Я тщетно искала маму среди фигур, поднимавшихся на дамбу и спускавшихся обратно. Люди, корзины, коромысла – все сливалось в одну большую тень. И от всего веяло необъяснимой печалью.

Большой Дядя поддел мотыгой кусок земли и толкнул его в мою сторону. Я раздробила кусок острым, похожим на наконечник копья камнем и сгребла землю в корзину. Рядом сидел солдат. Прислонившись к стенке ямы и накрыв лицо черной кепкой, он пытался урвать несколько минут сна.

Наконец забрезжил рассвет. Однако солнце, едва выглянув, исчезло снова. Небо помрачнело и нависло над землей, словно купол москитной сетки. Лагерь накрыла тень от огромной тучи. Сворачиваясь, как горящая бумага, горизонт гнал в нашу сторону целое стадо туч. Беззвучно сверкнула молния. Мне на руку упала большая, тяжелая капля, затем еще и еще, и вот уже тысячи, миллионы капель шлепались на сухую, пыльную землю, оставляя мокрые кляксы. Как будто пораженная неведомой болезнью кожа на глазах покрывалась волдырями.

Дождь лил с такой силой, что казался черным. Люди с криками мчались к баракам. Сбитая с ног, я упала, но меня тут же подхватила чья-то рука.

– Где мама? – прокричал сквозь дождь Большой Дядя.

– Не знаю! – отозвалась я, с трудом различив дядин голос в ужасном шуме.

Мы одновременно подняли головы – и увидели ее. Маленькую темную фигурку на вершине дамбы, трепетавшую под ударами ветра. Она стояла там совсем одна. Черная одежда, намокнув, стала еще чернее. Дождь раскачивал фигурку из стороны в сторону, как парус попавшего в шторм судна. И вдруг она широко раскинула руки. Я повернулась к Большому Дяде.

– Женские дожди! Они пришли!

– Что? – Дядя наклонился ко мне. – Не слышу!

– Женские дожди пришли, и мама приветствует их!

– Что?

Я не стала повторять. Рев грозы заглушал все звуки. Словно плач тысячи женщин. Ударила молния, и грянул раскат грома. Вода лилась с небес бесконечным потоком и вскоре затопила весь мир.

Могилу дракона-якка начало размывать, по склонам ручьями стекала грязь. А дожди все шли и шли, один за другим, сильные, хлесткие, словно небо стреляло ими по земле. Мы работали день и ночь, использовали малейшую возможность, чтобы поспеть за дождями. Они ослабевали – мы ускорялись. Они прекращались – мы обгоняли.

Наступила ночь. Дождь на время стих, однако в воздухе висело предчувствие нового. Гремел гром, сверкали молнии. Высоко в небе сияла умытая дождями полная луна. Начальник лагеря расхаживал вверх-вниз по дамбе и кричал в рупор.

– Нельзя терять ни минуты! Мы должны помогать Революции всеми возможными способами! Должны работать усерднее! Быстрее! Дамба – доказательство нашей силы! Мы сделаем ее выше! Больше! Мы должны стараться изо всех сил! Дождь, пожар, ураган – не важно! Изо всех сил!

Я подняла глаза и увидела маму, она направлялась ко мне. Даже в бледном свете луны на ее щеках пылал болезненный румянец, а глаза блестели неестественным, стеклянным блеском. Мама положила на землю пустые корзины и взамен взяла полные. Взвалив коромысло с корзинами на плечо, она выпрямилась, дрожа всем телом, словно натянутая до предела струна, и пошла в сторону дамбы.

– РЕВОЛЮЦИЯ, – вопил начальник лагеря, – СИЛЬНЕЕ ПРИРОДЫ!

В небе дрожал лунный диск. Какой-то мужчина поскользнулся, спускаясь с дамбы, упал навзничь и покатился по склону вслед за своими корзинами. Никто не сдвинулся с места, чтобы помочь ему. Никто даже не посмотрел в его сторону. Люди часто падали с дамбы. Все привыкли к несчастным случаям. Смерть стала обыденностью. Этот мужчина, возможно, уже был мертв.

– МЫ ПОКОРИМ НЕБО! НАС НЕ ОСТАНОВИТЬ!

Все вокруг продолжали работать. Силы покидали меня. Руки устали настолько, что, казалось, еще немного – и они отвалятся. Рядом дети помладше вычерпывали воду из ям и канав. Кому-то вода доходила до пояса, а кого-то и вовсе не было видно в глубоких и узких канавах – только мелькали над землей глиняные горшки и ведра.

Мое тело онемело от холода. Мне стало все равно, доживу я до утра или нет, – лишь бы эта ночь поскорее закончилась.

Дамба рухнула. Ночью, когда мы работали. Погибли четверо: три девочки и один мальчик. Они были в одной из узких канав. Все случилось в считаные секунды. Мы не видели детей, не знали, что они в канаве. Дождь скрыл их от нас, заглушил все звуки – крики о помощи, наши собственные голоса. Не слишком большие и не слишком маленькие – в самый раз, решили мы, спуская детей в канаву. А когда дамба рухнула, мы забыли про них, мы думали только о себе. Большой Дядя и еще несколько мужчин бросились к канаве, но ее наглухо завалило землей. Как могилу.

Если вымыть их, очистить от земли лица, рты, ноздри, может, тогда они снова откроют глаза, снова задышат.

Но дети неподвижно лежали на столе, прильнув друг к другу, словно крольчата, которые ютятся в норе. В таком виде их и нашли. Вытащили из канавы и принесли в столовую. Одна из девочек держала ведро. Как ни старались мужчины разжать мертвые пальцы, они продолжали крепко сжимать ручку. Девочка была слабым работником. Не слишком большая и не слишком маленькая. Больше она не будет работать.

– Нужно отнести тела назад, – тихим, на удивление спокойным голосом сказал Большой Дядя собравшейся вокруг толпе. – Мы должны похоронить их.

У него покраснели глаза и тряслись руки. Там, в канаве, он все рыл и рыл, как безумный, пока не добрался до детей. Дядя снял с пояса крому и накрыл тела.

Сквозь тишину просочились сдавленные рыдания. Революция осуждала слезы.

Мы похоронили детей там же, где нашли, – в могиле, которую они сами и вырыли. Мужчины опустили тела в канаву, одно за другим. Последней была девочка с ведром, которое так и не смогли вырвать у нее из рук. «Засыпай, малыш, – пел в моей голове мамин голос, напоминая о другой смерти. – На дворе ночь…» Они малыши. Малыши, которых кладут назад в колыбель. Так зачем плакать о них? Зачем печалиться? Слово «печаль» не вмещало и сотой доли того, что я чувствовала. На дворе ночь…

Рядом со мной стояла мама, с пылающим лицом и застывшими глазами. Глядя, как хоронят детей, она снова видела смерть Раданы.

Толпа отступила, и мужчины начали закапывать могилу. Дождь перешел в морось. Земля скорбела о погибших детях. Рокочущее небо грозило очередным ливнем.

Когда в канаву упала последняя горсть земли, из-за туч выглянуло солнце. Оно улыбалось. Яркой, победоносной улыбкой. Улыбкой Революции.

Спустя какое-то время я пошла искать Большого Дядю. Он сидел у могилы детей. Я села рядом. Дядя смотрел на изувеченную, безжизненную землю.

– Они делают со страной что хотят, как избалованные дети, Рами. Пока мы хороним своих детей. – Дядя повернулся ко мне. – Я сам похоронил их… – Его голос звучал тихо, как моросивший дождь. – Сначала положил тетю Индию вместе с близнецами: Сотанавонга справа, Сатиявонга слева. А сверху лицом вниз, как будто хотел, чтобы она присмотрела за остальными, – тетю Тату. Я сам положил их в могилу, понимаешь. В общую могилу, которую вырыл этими руками. – Дядя протянул ко мне трясущиеся руки. – Я не уберег их, понимаешь.

Я понимаю.

Поверженный гигант, которого сломили собственные слова.

Всего несколько слов.

Я не уберег их.

Я не позволю никому и ничему сломить меня.

Мы нашли его однажды днем. В мужском бараке под номером пять. Большой Дядя повесился. На веревке, которую сплел своими руками. Потерял волю к жизни, сказали солдаты, убил себя. Неправда. Это они сломили его волю к жизни. Они убили моего дядю задолго до его смерти.

Женские дожди стали сильнее. Они обращали день в ночь. Выставляли напоказ свой гнев, как женщина выставляет напоказ бриллианты. Обрушивали на землю потоки воды, хлестали ее струями, кричали. Ночью, когда рядом не было ни солдат Революции, ни начальника лагеря, ни всевозможных комитетов, когда глаза и уши Организации не подсматривали и не подслушивали за нами, я слышала дожди так близко, словно они шли под москитной сеткой над моей постелью. Иногда они рыдали, громко, взахлеб. А иногда тихонько плакали, словно боялись, что их услышат. Однажды сквозь слезы они прошептали знакомое имя. Рад’на? Куда ты бежишь? Где хочешь спрятаться? Я рассердилась. Она мертва! Неужели не ясно? Мертва! Дожди только громче заплакали. Зачем ты так с нами? И тогда я принялась утешать их. Но ведь у вас есть я. Ваша священная земля. Можете зарыть в моем сердце свою печаль. Я стану вашей могилой. Только не плачьте. Что мне сделать? Все умерли. Что толку плакать? Их не вернуть. Перестаньте, не то я уйду вслед за ними! Но дожди, разумеется, продолжали рыдать, равнодушные к моим мольбам и угрозам. Они шли целую вечность. Пока все вокруг не ожило. Пока земля не очнулась от мертвого сна.

Я поняла, что такое женские дожди. Слезы моей матери.

Глава 29

У нас не было времени оплакивать утрату. Не было времени оглядываться назад. В очередной раз настала пора посадки риса. Маму отправили в другое место рыть оросительные каналы, а меня определили в молодежную трудовую бригаду, сажавшую рис в округе. Бригада состояла из человек двадцати – все девочки, – и мы работали от рассвета до заката. Спали все вместе в хижине на краю леса. Нам сказали, что родителям некогда заниматься нами и что мы больше не дети.

В то утро к нам приставили нового «тайного стража». Он следил за нами, пока мы сажали рис. «Страж» бесцельно бродил взад-вперед по узкой насыпи, поглядывая в нашу сторону. Висевшая на плече винтовка волочилась по земле. Надвинув на глаза черную кепку, сжав челюсти и поигрывая мускулами лица, парень хотел казаться старше. Если бы он только знал, что больше всего нас пугает именно его молодость.

Вокруг наклонялись и выпрямлялись черные фигурки. Вверх-вниз, вверх-вниз, шаг-другой – я как будто жила в этом ритме, даже во сне. Мы медленно шли по полю и втыкали в землю саженцы, так что они наполовину исчезали под водой. Никто не пел, не разговаривал, не поднимал головы. Мы работали, как заводные игрушки, – вверх-вниз, вверх-вниз. Я больше не видела разницы между живыми и мертвыми. Мы словно очутились на границе двух миров.

Вдали темнел лес, а перед ним росла одинокая сахарная пальма, такая высокая, что казалось, она достает до небес. Над пальмой в ожидании добычи кружили стервятники. Они перекликались друг с другом и с тишиной, а когда ветер отвечал им, в его дуновении я чувствовала трупный запах.

Я украдкой взглянула на девочку-бригадира, которая шла рядом со мной. По виду она ничем не отличалась от остальных, однако приходилась родственницей Моуку, и поэтому ее все боялись. Мы знали, что она – глаза Организации.

Наши взгляды встретились.

– Ты едва сдвинулась с места, – сердито бросила девочка и тут же огляделась в поисках поддержки. – Может, накажем ее, а?

Остальные молчали, потупив глаза.

Чем я заслужила такое отношение? Ведь я не сделала ей ничего дурного. На кхмерском это называется кум – «злоба». Она похожа на глупую, детскую обиду, однако толкает людей на ужасные поступки. Я видела ее прежде. В ухмылке Толстой, когда она смотрела на мамину красоту. В подергивании шрама на щеке Моука, когда он обличал главу округа. А теперь она мелькнула в глазах девочки-бригадира, когда та поняла, что остальным меня жалко. Снова и снова я видела эту злобу на лицах взрослых и детей. Словно коварная, беспощадная болезнь, она поражала тех, кто вкусил яд Революции. Каким бы ничтожным ни был повод для неприязни, Революция знала, как превратить его в смертоносную отраву.

– Шевелись! – крикнула девочка.

Я хотела шагнуть вперед, но правая нога увязла в земле. Я попыталась высвободить ее, но только глубже провалилась левой ногой. Остальные шли по полю, то и дело наклоняясь к земле, и делали вид, что не замечают меня.

– Никчемная калека.

Мой ответ прозвучал слишком тихо.

– Что ты сказала? – прошипела она.

– Я не калека.

– Тогда, может, ты не знаешь, что надо делать?

– Знаю.

– Так делай!

С каждым днем она ненавидела меня все сильнее и всякий раз находила новые поводы для придирок. Хватит, сказала я себе, больше так продолжаться не может. Не знаю, откуда во мне взялась эта решимость, но я вдруг выдала:

– Оставь меня в покое. Ты работаешь не больше моего…

– Что? – оборвала меня девочка, стиснув зубы от ярости.

Я не стала отвечать. Остальные замерли на месте. Они знали, что я права, и этого оказалось достаточно. Уверенность в своей правоте придала мне сил, пусть даже их хватало только на то, чтобы улыбнуться про себя.

– Я доложу Организации, что ты лентяйка! – прогремела моя обидчица.

У меня вдруг перехватило дыхание. Я подняла глаза – надо мной стоял «тайный страж». Он с силой ткнул дулом винтовки мне в грудь. Одно движение – и винтовка выстрелит. Все вокруг отвели глаза. Я открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Губы задрожали неудержимой дрожью. Мысли путались. На глазах выступили слезы. Мне не было страшно. Тогда почему же я плакала?

– Пристрелите ее! – скомандовала девочка.

Я закрыла глаза. Меня зароют в землю, а ты будешь летать.

– Чего вы ждете? Пристрелите ее, я сказала!

От ее крика у меня задрожали веки. Я открыла глаза. Солдат опустил винтовку и шагнул назад.

– Невелика потеря, но девчонка даже пули не заслуживает, товарищ, – со смехом сказал он бригадиру.

Ради меня, Рами. Ради своего папы ты будешь парить высоко в небе.

– Слышала? – Девочка плюнула мне в лицо.

Я моргнула – и по щекам покатились слезы. Во рту чувствовался привкус крови – должно быть, я прикусила нижнюю губу. Соленая, теплая кровь как будто утешала меня, лаская мое лицо. Такой же ласковой струйкой по ноге стекала моча. Остальные не смотрели на меня, а я не смотрела на них. Мой взгляд был прикован к ямке, из которой вылез крошечный краб с глазами-антеннами. Я попыталась схватить его, но краб исчез под землей так же быстро, как появился.

Да, папа оставил тебе крылья, Рами.

– Чего встала? Работай!

Но учить тебя летать придется мне.

Я слышала голоса.

Я не уберег их…

– Я кому говорю?

А вы спрашиваете, почему она говорит только с призраками.

Голоса призраков переплетались как нити, и мне казалось, они вьют веревку, чтобы задушить меня. Я рассказываю тебе эту историю… чтобы ты жила.

Мои ноги стали легкими, как у краба. Я сделала шаг назад. Один, другой, третий… Пока вокруг не воцарилась тишина. Я погрузилась в себя, как в темную могильную яму.

Они больше не тронут меня.

Ты есть – невелика польза, тебя нет – невелика потеря. По правилам Организации, к этому сводился смысл нашего существования. Как идти по жизни с такими словами? Когда для убийства достаточно малейшего повода, как верить, что жизнь не закончится сегодня, сейчас? Как с надеждой смотреть в будущее? Вокруг было столько бессмысленных смертей, что я перестала понимать, зачем живу. Если это наша общая карма, тогда почему одни выжили, а другие нет? И чем я заслужила место среди живых?

Какая сила вела меня сквозь мрак? Каждый раз, когда обрывалась чья-то жизнь, моя собственная будто вбирала ее частицу. Я чувствовала, что должна сохранить в памяти все, что со мной происходит. Память. С этим словом я шла по жизни.

После того случая на рисовом поле я перестала бояться оружия – смерть меня больше не страшила. Девочка-бригадир продолжала сыпать угрозами – я не отвечала. Молчание пустило во мне корни, разлилось по венам. Я стала глухонемой. Думала только о насущных делах. На рисовом поле – о работе. В столовой – о еде. В постели – о сне. Я ослабела от голода, и меня не раз наказывали за лень. Оставшись без риса, я питалась листьями и мелкой живностью, которую находила в земле. Иногда за это меня наказывали, иногда – нет. Я так и не смогла понять их логику. Переживания, мысли о завтрашнем дне – все утратило смысл. Прежняя жизнь ушла безвозвратно, забрав с собой дорогих людей. Мне было нечего и не о ком говорить, и я решила молчать.

Но я видела. Я слышала. Я понимала. И я хранила все это в памяти.

Пришло время жатвы. Мы только и слышали, как много будет риса и как хорошо мы будем питаться. Я уже знала, что это вранье. В урожай просто можно больше украсть – вот и все.

Мы вернулись в город, и меня опять заставили работать пугалом. Я научилась делать потайные карманы в одежде, чтобы прятать рис. На рассвете я садилась в попутную повозку и доезжала до уже знакомой мне хижины посреди рисовых полей. Никто не следил за мной, я была предоставлена самой себе, и мир опять принадлежал мне одной.

С каждым днем я становилась все слабее. Мое тело исчезало, а разум затухал. Кожа стала желтой, как высохшая куркума. Мне хотелось есть головешки и древесный уголь. Порой я представляла, будто я – одна из тех сказочных существ, что рыщут по крематориям и пожирают прах умерших. «Она не жилец, – говорили люди, когда я тенью проплывала мимо. – Бедняжка испустит дух, а ее матери даже не будет рядом. Бедная девочка». Их слова выводили меня из оцепенения, заставляли карабкаться из темной пропасти к свету, отчаянно цепляться за жизнь.

Спрятавшись на рисовом поле за термитником или за пальмой, я с помощью зажигалки, которую украла в столовой, разжигала небольшой костер и поджаривала рис в раковинах от улиток. Или ела сырые зерна. Я никогда не чувствовала себя в полной безопасности. У Организации повсюду глаза и уши.

Ночью я позволяла себе роскошь – спать без снов. Впрочем, это удавалось мне не всегда. Порой, лежа в темноте, я слышала голоса тех, кто умер давным-давно, и тех, кто скоро умрет. Крики, мольбы, внезапные выстрелы. Затем наступала тишина. Кто на этот раз? Я не знала и не хотела знать имен. Кого-то уводили, кого-то убивали на месте. У них нет имен, говорила я себе, это незнакомцы. И все же их крики – Прошу, товарищи, пожалейте моего ребенка! – эхом раздавались в моей голове. В такие минуты мне хотелось одного: избавиться от этих голосов, от мыслей, которые я не могла высказать вслух, от слов, которые не могла произнести.

Однажды ночью, когда рис уже был собран в снопы, кто-то приподнял москитную сетку над моей постелью. Решив, что за мной пришли, я приготовилась к смерти.

– Это я, – произнес женский голос, похожий на мамин.

Сперва я подумала, что голос звучит в моем воображении, однако женщина, взяв меня за руку, заговорила снова:

– Это я, Рами. Они отправили меня назад – молотить рис.

Мои глаза привыкли к темноте – и я увидела маму. Что она отдала им, чтобы вернуться? Драгоценности у нас кончились. Папину записную книжку? Его стихи? Их любовь? Себя?

– Я больше никогда не оставлю тебя, обещаю. – Мама прижала меня к себе. – Никогда.

Как она могла что-то обещать мне?

На следующий день она задавала мне вопросы, на которые у меня не было ответов.

– Почему ты не разговариваешь? Почему? – Схватив меня за плечи, она вглядывалась в мое лицо.

Я молчала. А откуда-то изнутри, из потайного уголка души, в котором я похоронила свой голос, наружу рвался громкий крик.

– Ветер Революции дует недостаточно сильно! Мы должны принять самые суровые меры и очистить страну! Демократическая Кампучия должна избавиться от иноземной заразы! Среди нас прячутся враги, и мы должны их обнаружить! Вырвать с корнем! Выполоть, как сорняки, что притаились среди побегов риса! Какими бы безобидными они ни казались, мы должны уничтожить их, пока не поздно!

Стоя на помосте, Моук кричал в рупор. Шрам на щеке дергался, даже когда Моук замолкал, обводя взглядом собравшуюся толпу.

– Помните: королевские слуги когда-то жили во дворце, водители сидели за рулем автомобиля, а учителя не разучились читать и писать. Враги всегда остаются врагами! Мы должны найти их, разоблачить и уничтожить! Уничтожить то, что нельзя использовать на благо Революции! Пришло время для новой войны! Войны, которая очистит страну! Очистит всех нас! Иностранные элементы оскверняют нашу Родину! Отделим тех, в чьих жилах течет иностранная кровь, от чистокровных кхмеров! Найдем тех, кто выглядит и ведет себя как враг! Тех, у кого вьетнамские лица, вьетнамские глаза, вьетнамские имена! Им не место среди настоящих кхмеров! Мы примем самые суровые, крайние меры – только тогда ветер Революции подует сильнее!

Враг обрел лицо. Любой, кто выглядит и ведет себя как вьетнамец. Я не знала, кто такие вьетнамцы и как они выглядят, но Моук, к этому времени ставший главой местных камапхибалей, сказал, что они среди нас. И приказал солдатам вывести одного для примера. На помост выволокли отца Муй.

– Я – кхмер! – крикнул товарищ Кенг.

– Вы – да, а вот ваша жена – вьетнамская шлюха!

– Да нет же, мы все кхмеры…

Он не успел договорить. Моук выстрелил ему в рот. Я зажмурилась.

Когда я открыла глаза, тело товарища Кенга уже унесли, но с помоста на землю капала кровь. Такая же, как у всех, невольно подумала я, – красная, яркая, блестящая.

– Вьетнамские шпионы! – заорал в рупор Моук. – Вот что будет, когда мы найдем вас!

На следующее утро я, по обыкновению, проснулась до рассвета и пошла в уборную на заднем дворе виллы. В предрассветной мгле я услышала всхлипывания, доносившиеся из дома Муй.

– Молчать! – рявкнул чей-то голос. – Садитесь в повозку!

Всхлипывания стали громче. Я застыла на месте, боясь выйти из уборной.

Через некоторое время, когда я уже сидела на парадной лестнице в лучах утреннего солнца, подошла мама.

– Сегодня будет жарко, – сказала она и присела рядом, так близко, что наши плечи соприкоснулись.

Я не ответила. Мама повернулась ко мне.

– Ты дрожишь. Что случилось?

Она обняла меня. И я, стуча зубами, обняла маму в ответ, радуясь ее близости.

Мы сидели молча, и тишину нарушал только стук моих зубов.

– Еще рано. Может, вернешься в дом? – спросила наконец мама.

Я помотала головой и высвободилась из ее объятий. Мне хотелось побыть одной. Уходи. Мама удивленно посмотрела на меня. Затем кивнула и, оставив меня сидеть на ступенях, поднялась в дом. Мои мысли разбегались в разные стороны. Вырваться отсюда, из этого места, уехать. Но куда? Куда я поеду?

Подъехала повозка. Она, как обычно, отвезла меня к хижине – моему наблюдательному пункту. Здесь я могла говорить без слов, без звуков…

– Нет! – Пронзительный крик разорвал мерное шелестение ветра.

Кричали со стороны леса. Я сразу узнала голоса.

– Нет! Прошу вас, товарищи, не надо! – умоляла тетя Буй.

– Мама! Что они делают? – плакала Муй.

Я пошла на голоса.

– Пожалуйста, не надо! Умоляю вас!

– Копай! – приказал мужской голос. Я слышала его утром, когда пряталась в уборной. – Или ты хочешь, чтобы я пристрелил девчонку? Копай, я сказал!

Я остановилась. Муй испуганно рыдала.

Где же хихиканье тети Буй? Она вьетнамка, сказали солдаты. Кожа слишком светлая. И разрез глаз как у вьетнамцев. А смех? Тоже как у вьетнамцев? Куда он исчез? Почему она не смеется? Смейся, ну же! Смейся!

– Глубже! Еще!

Тетя Буй копала. Звук разносился над полем, дрожал в воздухе. Я припала к земле, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Я ждала, сама не зная чего. Разве мне не хватило того, что я видела и слышала? Неужели смерть, прочно обосновавшись в моем мире, сделала меня такой кровожадной? Пробудила во мне жестокость, притупив человеческие чувства? И я готова была спокойно смотреть, как убивают подругу? Что мешало мне уйти? Ужас, сковавший тело? Откуда взялось это непреодолимое желание остаться? Я вспомнила, сколько раз, едва соприкоснувшись со смертью, я закрывала глаза или отворачивалась. И решила, что отныне все будет по-другому. Те, кто мне дорог, не должны умирать в одиночестве. Я никуда не уйду, я буду стоять и смотреть, а когда душа покинет тело, они узнают, что я была рядом до конца, слышала их последние слова, их последний вздох, видела их отчаянную борьбу за жизнь.

Я подтянула колени к груди и положила на них подбородок. Мой страх – ничто по сравнению со страхом Муй и Буй, сказала я себе. Я заставила замолчать голоса, звучавшие в моей голове. Уняла бешено стучавшее сердце. Мысленно обнимая подругу и ее мать, я ждала конца.

Один за другим раздались два удара, и наступила тишина. Хлопая крыльями, над рисовым полем взметнулась стая ворон.

Глава 30

Ксать охватило волнение. Разговорам о сражениях вторила раздававшаяся вдалеке стрельба. Идет война, шептались между собой жители города. Камбоджа воюет с Вьетнамом. Каждый день люди возвращались из лагерей, потому что работа неожиданно останавливалась. Они прибывали бесконечным потоком, без охранников, без солдат, без начальников лагерей. Городские власти не задавали вопросов. Похоже, им больше не было до нас дела. Моук и большинство солдат ушли на фронт. Оставшиеся солдаты и камапхибали собирались бежать в джунгли. Все равно нам не выиграть в этой войне, с мрачным видом заявляли они, нагружая повозки едой, оружием и боеприпасами. Вьетнамцы убьют всех, кого найдут в городе, и лучше бы нам тоже уехать. Камбоджийцы должны держаться вместе, говорили они, словно забыв, что еще недавно пытали и убивали нас. За ними последовали только близкие люди, а большинство из нас предпочли остаться и посмотреть, что будет.

После их отъезда все бросились к зданию городской администрации и складам. Не было ни споров, ни ругани. Нас осталось совсем мало, и отовсюду на нас смотрели призраки тех, кто не дожил до этого дня. Каждый взял столько, сколько нужно, чтобы продержаться один день. Если переживем эту ночь, решили мы, вернемся и поищем чего-нибудь еще. Перебирая одежду, оставленную женами камапхибалей, мама нашла свернутые в трубочку купюры, похожие на иностранные деньги. Она быстро спрятала находку под рубашку. Я удивленно посмотрела на маму. Что она будет с ними делать? Обнаружив под перевернутой корзиной гору риса, я набила карманы, а одну горсть засунула в рот и запила рассолом из стоявшей рядом бочки. Через некоторое время меня вырвало. Мама нашла зеленый банан и велела мне съесть его, чтобы успокоить желудок. Но даже банана моему организму показалось много.

Мы вернулись на виллу. Люди впервые за долгое время открыто обсуждали происходящее.

– Не понимаю… один коммунистический режим против другого? Разве они могут воевать? – спросила женщина.

– Эти революционеры – им только дай посеять какую-нибудь смуту, – ответил сидевший рядом мужчина.

– Сколько раз я представлял этот день. И вот он настал, – пробормотал другой мужчина.

У него были китайские корни, и всю его семью, как Тяе Буй и Муй, убили за иностранную кровь, за сходство с вьетнамцами. Сам он выжил только потому, что его отправили в карьер далеко в горах.

– Три года и восемь месяцев, – продолжил мужчина, – столько длился этот кошмар. А теперь, когда наконец забрезжила надежда, со мной рядом никого нет.

Я не отрываясь смотрела, как ходит вверх-вниз кадык на шее мужчины. Словно горе встало у него в горле комом, который он не мог ни проглотить, ни выплюнуть. Мне вспомнился Большой Дядя. Мама увела меня прочь.

Вдали над верхушками деревьев проступила оранжевая полоса. Никто не спал. Все ждали. Ожесточенное сражение продолжалось всю ночь. В воздухе пахло порохом, а в небе стоял грохот, как во время грозы. На рассвете пришли вьетнамцы. Солнце медленно взошло над Меконгом идеально круглым огненным шаром. Город заполонили колонны военной техники. На дороге перед виллой выстроились в ряд грузовики и танки. Победоносно гудели моторы.

– Кто-нибудь? Кто-нибудь? – радостно улыбаясь, спрашивал на ломаном кхмерском солдат-вьетнамец, забравшись на крышу одного из грузовиков. При виде нас он, словно не веря, что перед ним люди, а не призраки, добавил: – Кто-нибудь живой? Кто-нибудь уехать – сюда!

Солдат показал на машины. Места хватит для всех, объяснил он. Они едут в разные части страны. Его колонна направляется в Кампонгтхом. Еще несколько – в Пномпень. Мы свободны, сказал солдат. Мы можем вернуться домой.

Мама заплакала, спрятав лицо у меня на груди. Люди вокруг тоже плакали, и эти слезы были словно ливень, льющийся на мертвую землю. Словно женский дождь.

– Все кончено, Рами, – проговорила мама, утирая слезы. – Теперь мы свободны.

Она вытащила из узла с одеждой папину записную книжку и нашла между листами маленький бумажный кораблик.

– Папа оставил нам это.

Дрожащими руками развернув кораблик, мама прерывающимся голосом начала читать письмо:

Рами, мне безмерно жаль, что как отец я не могу сделать для тебя больше. Милая, если когда-нибудь ты лишишься крыльев, этот бумажный кораблик перенесет тебя в нужное место, но не по воде, а по земле. С одной стороны – граница между домом и надеждой. С другой стороны – граница между двумя преисподними. На востоке солнце светит так же ярко, как дома. На западе тебя ждут золотые храмы. Сейчас надежда далеко. Но если где-то мелькнет лазейка, если ты найдешь щель в стене, пройди сквозь нее, чтобы оказаться в другом мире. Иди на запад, звезды укажут тебе путь. Иди, пока не увидишь рассвет…

Мама откашлялась.

– Карта – так он сказал, отдав мне сверток со своими вещами в последнее утро. Он оставил нам карту. Я тысячу раз перечитала эти слова, Рами, прежде чем поняла, что в них зашифровано послание для нас с тобой. Как я сразу не догадалась, не разглядела в бумажном кораблике намек на другую страну, новую жизнь. Восток… солнце светит так же ярко, как дома, – Вьетнам. Запад… золотые храмы – Таиланд. Иди на запад… пока не увидишь рассвет – начать все сначала. Послушай, Рами. – Мама взяла мое лицо в ладони, и лист бумаги коснулся моей щеки. – Они спустили один красный флаг и тут же поднимут другой. На смену старому режиму придет новый, ничуть не лучше. Здесь нельзя оставаться. Кто знает, может, следующего раза уже не будет. Пока есть возможность, мы должны уехать. – Она помолчала, затем продолжила: – Я сделаю все, что в моих силах. Соглашусь на что угодно, лишь бы вытащить тебя отсюда. Я думала, мы вернемся домой, Рами, но дома больше нет. Только призраки ждут нас там. Голоса в твоей голове – я хочу, чтобы ты отпустила их. Хочу, чтобы ты осталась со мной, слушала меня, а не их, даже если не можешь говорить. – Мама тяжело сглотнула. – Что бы ни случилось с нами, чем бы ни обернулся мой выбор, я выбрала для тебя жизнь. Понимаешь?

Я кивнула. Да, мы попробуем уехать, оставить эту страну с ее призраками. Но если у нас не получится, если мы погибнем в пути, мама хотела, чтобы, умирая, я знала: мы пытались выжить. Мама боролась за мою жизнь и одновременно готовила меня к смерти. Но я уже была к ней готова. Я давно жила с ощущением, что могу умереть в любую минуту. И добраться до места живыми мне представлялось чем-то вроде перерождения.

Мама перевернула лист.

– Полагаю, остальное он написал тебе. – Она подняла глаза. – Мне прочесть вслух?

Я помотала головой.

Несколько секунд мама внимательно смотрела на меня.

– Понимаю, – произнесла она наконец и убрала письмо в записную книжку. Лист идеально подошел по размеру. – Пойду соберу вещи. Риса должно хватить на первое время. А еще… – Мама колебалась. – Еще я ходила к Тяе Буй. Она рассказала мне, где у них спрятано золото. Мы обещали друг другу, Рами: если с одной из нас что-то случится, другая позаботится о ее дочери. И хотя Муй нет с нами… думаю, Тяе Буй не осудила бы меня за воровство, ведь я пошла на это, чтобы спасти тебя. Впрочем, даже если их призраки будут преследовать нас, я готова жить с ними. – Мама замолчала, словно ждала ответа, но я не могла ответить, и она продолжила: – Мы уедем сегодня же. – Она вложила папину записную книжку мне в руку и, собираясь уходить, добавила: – Надежда еще есть, сказал мне однажды твой отец. Он был прав. Надежда есть всегда.

У надежды были колеса, колеса военного грузовика. Она радостно ревела и гудела, и так же радостно улыбался нам с водительского места тот самый солдат-вьетнамец. Мы с мамой и еще несколько человек, живших на вилле, поднялись в кузов и устроились поудобнее, готовясь к долгому путешествию. Надежда несла нас мимо выжженных полей, разрушенных снарядами мостов, развороченных холмов, в которых прежде гнездились воробьи, каучуковых плантаций с израненными деревьями. Смерть гналась за нами по пятам. На обочинах дорог и рисовых полях лежали горы трупов. Тех, кто подорвался на мине, было видно сразу: оторванные конечности, куски плоти, разбросанные по земле. У тех, кого убили, почти не было повреждений, не считая перерезанного горла или отверстия от пули в голове. Мы старались не смотреть на них. Взгляды мертвых глаз как будто преследовали нас, удерживали, не давали двигаться дальше.

Мы въехали в деревню. Повсюду нас встречали только призраки. Около одной из хижин среди распростертых трупов расхаживал петух. Он клевал землю и пронзительно кричал, словно надеялся найти живых. У каждого дома мы видели одну и ту же картину. Разве что домашние животные – единственные живые существа во всей деревне – были разные. Где-то бродила вперевалку утка, и ее кряканье напоминало крики о помощи. Где-то отчаянно хрюкала свинья. А в одном дворе корова, потоптавшись возле трупов, легла рядом, точно собралась сторожить мертвых хозяев. Поговаривали, что «красные кхмеры», отступая, устроили в деревне резню, потому что крестьяне отказались последовать за ними в джунгли. Переглянувшись, мы подумали, что нам еще повезло.

– В Ксате, – сказал кто-то, – камапхибали и солдаты хотя бы оставили нам выбор.

Грузовик вез нас, выбирая широкие дороги, проходившие по открытой местности, двигаясь по колеям, оставленным другими машинами, чтобы не наехать на мину.

На закате мы приехали в город. Жители приветствовали нас с настороженностью, которая постепенно сменилась облегчением и радостью. Некоторые узнавали близких. Люди плакали от счастья. Из всего населения города осталось около трети. Небольшая группа ушла вместе с «красными кхмерами».

– А остальные? – спросили вьетнамские солдаты.

– Остальные… – начал старик, худой, иссохший, но, видимо, сильный духом и потому сплотивший вокруг себя весь город, – остальные здесь, с нами. Их нельзя увидеть, и все же они с нами.

К старику льнула маленькая девочка – должно быть, внучка, решила я. Она подошла и стала внимательно разглядывать меня. Я тоже разглядывала девочку. И хотя я давно не смотрелась в зеркало, в этом худеньком личике я узнала себя. Мы улыбнулись друг другу. Без слов. Мы не могли говорить.

Мы устроились на ночлег во дворе их дома на сваях, напомнившего мне хижину Пока и Мае. Мама угостила старика и девочку рисом из наших запасов. Они поделились с нами питьевой водой и гуавами. Старик рассказал маме, что родители девочки бесследно исчезли однажды ночью и они с внучкой до сих пор ждут их возвращения.

Еще не рассвело, когда мы сели в грузовик и уехали, не попрощавшись с хозяевами. Так лучше, объяснила мама, довольно прощаний. Как будто я могла сказать им что-то. Как будто у меня был выбор.

Через несколько дней мы добрались до Кампонгтхома. Водитель сказал, что колонна дальше не пойдет и мы должны дождаться другого грузовика. Он приехал, и мы поспешили забраться в кузов.

И снова нас несла надежда. По узкой, усеянной ямами и рытвинами дороге вдоль ручья Прэкпранг. Мимо забитых до отказа каменных печей. Через охваченные огнем города. Грузовик привез нас к реке Маскед. На лодке для скота мы доплыли до места под названием Цитрусовая Земля, затем переправились в Синий Бамбук и наконец в город Члонг, название которого напоминало звук гонга. Члонг… члонг… члонг… Гонга, отмеряющего время. Мы слушали, как вздыхает ветер, и надеялись, что наше время еще не кончилось. Не здесь. Не сейчас. Мы проделали такой длинный путь.

В Сиемреапе мама пустила в ход все свое обаяние, и какой-то крестьянин посадил нас к себе в повозку. Правда, благодаря маминой красивой улыбке и певучему голосу мы доехали только до деревни Бантеай. Мама достала из-за пояса иностранные деньги и нашла еще одного местного жителя, который согласился отвезти нас в Самраонг – оттуда, по его словам, должен отправиться караван в Таиланд. Крестьянин предупредил нас, что это опасная затея. Он слышал много историй о том, как люди умирали от голода и малярии, становились добычей тигров или просто не выдерживали тягот долгого путешествия. Может, нам лучше остаться и подождать? Вдруг все наладится? Мама отчаянно замотала головой.

Наш путь пролегал через рисовые поля и тиковые леса. Когда мы достигли Самраонга, крестьянин пожелал нам счастливой дороги и показал человека, снаряжавшего караван для перехода через границу. Мама заплатила ему ожерельем из тайника Тяе Буй, и нам нашли место в одной из повозок. Их было шесть или семь, а людей – не меньше шестидесяти. Как раз спустились сумерки, и мы тронулись в путь.

Караван шел уже несколько недель. В основном мы передвигались ночью, ориентируясь по звездам, пока однажды не заехали в тупик. Спешившись, мы поднялись в горы. Преодолевая один перевал за другим, мы шли на запад, все время на запад. Через неделю, а может, две мы выбрались из плена джунглей на открытую равнину и остановились отдохнуть в тени деревьев на вершине холма. До этого дня дожила только половина нашей группы. Одни умерли в пути, другие ослабели настолько, что нам пришлось бросить их на произвол судьбы.

Стояла ночь, однако в ярком свете луны мы отчетливо видели окружающий пейзаж. Не считая небольшого, поросшего тиковыми деревьями холма, на котором мы стояли, вокруг раскинулся ровный зеленый ковер. Я не видела границы, но мужчина, возглавлявший нашу группу, подтвердил, что впереди – Таиланд. И посоветовал в оставшиеся до рассвета часы немного поспать – нам понадобятся силы. Едва рассветет, мы продолжим путь, стараясь двигаться быстро и незаметно, как тени, чтобы не попасться на глаза тайским солдатам, охраняющим границу. Если нас заметят, то убьют на месте или, что еще хуже, отправят обратно в джунгли. Некоторые стали спрашивать, почему мы не можем пойти сейчас, пока темно. Глава группы объяснил, что пересекать границу в светлое время суток куда безопаснее. Днем солдаты скорее всего не станут стрелять – из страха, что кто-нибудь увидит. Если мы доберемся до Таиланда, у нас появится надежда. Мы попросим приюта у местных крестьян – может, они, узнав о нашей беде, разрешат работать вместе с ними на рисовых полях. Или попробуем арендовать землю у местного землевладельца. Или наймемся в слуги. Ходят слухи, что такие чудеса случаются, сказал глава группы. Он и сам будет благодарен за любую работу и кусок хлеба. Все лучше, чем наша прежняя жизнь. Все согласились и стали устраиваться на ночлег.

Мы расположились под деревом. Постелив вплотную друг к другу две кромы, мама легла и позвала меня. Изнемогая от усталости, я растянулась рядом с ней. Я едва могла пошевелиться, и только сердце трепетало в груди, не давая уснуть. Я смотрела сквозь листву в ночное небо и, как всегда, искала луну. Скоро, подумала я, мы окажемся в другой стране. Я чувствовала, что не готова проститься, не готова отпустить. Мы не знаем, куда увезли папу, где его видели в последний раз. Как же я вернусь к нему – пусть даже мысленно, – не представляя, где оборвалась его жизнь? Где его могила? Есть ли она вообще? Меня охватило смятение. Я замерла, испугавшись, что мама прочтет мои мысли. Как мы можем думать о свободе, когда папа навеки останется здесь? Как мы можем бросить его? Ручейки слез побежали по вискам.

И тут, будто желая утешить меня, унять трепет моего сердца, мама провела пальцами по влажным бороздкам на моем лице.

– У тебя его глаза, его щеки, его нос… – прошептала она усталым, но ясным, ласковым голосом. – Он развел костер, стряхнул нас и прыгнул в огонь. Но в ту же секунду Индра бросился ему на помощь, выхватил из пламени его душу и улетел с ней на луну. «Пусть мир знает о твоей доброте», – сказал ему Индра.

Сперва я растерялась, а потом поняла, о чем идет речь.

– Знаешь, после его ухода всякий раз, глядя на полную луну, я видела, как она содрогается – от боли, которую ему пришлось вынести ради тебя. Я буду следовать за тобой, и где бы ты ни оказалась, просто взгляни на небо – и увидишь меня. Зачем он рассказал тебе историю про кролика? Зачем глупой сказкой пытался смягчить боль предстоящей утраты? Я ужасно разозлилась на твоего отца, думала, никогда ему этого не прощу.

Я вспомнила. Ночь перед папиным уходом. Мама лежала спиной к нам, и ее тело было твердым, как дерево.

– Я слишком поздно поняла, – продолжала мама спокойным, ровным тоном, каким всегда говорил со мной папа, – что война и Революция – старое пламя, вспыхнувшее вновь, пламя недовольства, которое копилось десятилетиями, а может, столетиями. Иначе я бы сказала тем, кто разжег это пламя, – будь то боги или люди, – что им незачем испытывать твоего отца. Ради нас он, не раздумывая, прыгнул бы в огонь тысяч революций. И… и за это, за свою самоотверженность он заслуживал лучшего мира, чем наш. – Она заколебалась, но потом все-таки произнесла: – Мы никогда не узнаем, Рами, какими были его последние мгновения, о чем он думал, как погиб…

Мамин голос сорвался. Прошло несколько секунд, прежде чем она, совладав с собой, снова заговорила:

– Я знаю одно: твой отец твердо верил, что даже если его не будет рядом, ты переживешь этот кошмар, потому что, какой бы страшной и жестокой ни была жизнь, за нее стоит бороться. Жизнь – дар, который он оставил тебе, своей дочери. Он хотел, чтобы ты приняла этот дар, чтобы ты жила. Ты – продолжение своего отца. Вот о чем была его история.

Истории, поняла я, переплетая, словно нити, оставшиеся в памяти слова, способны вернуть нам самих себя, нашу потерянную невинность, и мы осознаем то, что раньше лишь смутно ощущали: в мире, где все может исчезнуть без следа, вечна только любовь. Любовь в радости, любовь в горе, любовь в том, что папа, предчувствуя собственную смерть, оставил мне часть себя – свою душу, свою доброту, которые озарили мой мир и помогли мне пройти сквозь тьму. Папа запечатлел себя в памяти неба, вырезал себя на поверхности луны, чтобы я всегда знала, где он.

Я по-прежнему молчала, не зная, как объяснить все это маме.

– Знаешь, – горько усмехнулась она, – историю про кролика и луну мне рассказал отец, когда я однажды пришла к нему в монастырь. Наверное, ее знает любой ребенок. Ее часто рассказывают в храмах. Но я только сейчас поняла смысл. В маленьком, неприметном кролике скрывалась благородная душа, готовая пожертвовать собой ради других. Как твой папа, разорвавший все связи с семьей, чтобы спасти нас.

Я – единственный Сисоват… Я видела в папиных словах и поступках, в его покорности лишь желание отрешиться от всего. На самом деле он думал о перерождении: если выживу я, его жизнь продолжится во мне.

– Мы будем жить, Рами. – Мама будто прочла мои мысли и облекла их в слова, те самые слова, которые я никак не могла произнести. – Непременно. А папа будет жить в тебе. Ты – он. И ты непременно заговоришь снова.

Я всхлипнула. И пусть это был всего лишь звук, но так звучал голос моей неизбывной печали. Мой плач по папе.

Мама прижала меня к себе, и мы лежали так, пока она не уснула. Затем, вытащив из узла с одеждой папину записную книжку и положив ее в карман рубашки, я нашла открытое, освещенное место. Вдалеке, словно ожившая дорога, мерцала река. Чернильная поверхность воды была усеяна огоньками. Светлячки, догадалась я. Где-то всегда есть свет, и он тем ярче, чем гуще тьма вокруг.

Я достала из кармана записную книжку. Мама так часто сжимала ее в руках, лаская обложку, что она стала нежной, точно кожа Раданы. Я открыла записную книжку в самом конце. Последним, вырванным листом лежало папино письмо. В безмятежной предрассветной тишине – в такой папа черпал вдохновение, когда мы жили в Пномпене, – при свете луны я читала строки, которые не решилась прочесть при маме.

Помнишь, Рами, ты однажды спросила, что за круг у тебя на плече? Это родимое пятно, сказал я. Ответ показался тебе не слишком убедительным, и ты решила, что это карта. Карта чего? Я никогда не спрашивал. Теперь я знаю. Это карта твоего пути, твоей жизни. Жизнь представляется мне движением по кругу. И какие бы невзгоды и страдания ни выпали на нашу долю, я верю, что однажды мы снова будем счастливы. Мое счастье – всегда быть рядом с тобой.

Конечно, это был не сон – в ту ночь в храме, когда я видела папу, сидящего у двери нашей комнаты с листом бумаги в руках. Тогда в полудреме я решила, что он рвет записную книжку, чтобы уничтожить следы своего присутствия в нашей жизни.

И снова всхлип сорвался с моих губ. На этот раз я заплакала навзрыд. Я позволила себе думать о папиной смерти, о том, какими были его последние минуты. Они убили его сразу? Или, как Большого Дядю, отвезли в лагерь – на перевоспитание – и там избивали и морили голодом? А может, он, как Радана, умер от болезни и его тело бросили гнить в лесу или на рисовом поле? В моих мыслях папа наконец обрел покой. А я обрела утешение. Где бы он ни был сейчас, сказала я себе, он больше не страдает.

По сделанным папой сгибам я сложила письмо в кораблик. И, смахнув слезы, вдруг заметила на внутренней стороне обложки – больше писать было негде – стихотворение:

Зароете в землю меня – я пущу в земле корни.

Ни ваша воля, ни дуло ружья не указ мне.

Станете прах мой топтать – я не вскрикну,

Не вздрогну – для меня нет ни боли, ни страха.

Ваша тень над могилой никогда не закроет мне солнца.

Погребальная молитва, подумала я, вроде тех, что нараспев читают монахи. Папа написал ее для самого себя, чтобы не бояться, когда смерть придет за ним. Я подняла глаза к небу, но не смогла в бесстрастном сиянии полной луны разглядеть знакомую улыбку.

Зароете в землю меня – я пущу в земле корни… Я перечитала стихотворение. И вдруг поняла: это заклинание – чтобы вернуть папу в мир живых. Неожиданная догадка поразила меня, словно удар молнии. Все эти годы я думала, что папа живет на луне, далекий, неуловимый, как лунный свет, а он прятался здесь – на страницах записной книжки – реальный, осязаемый. Он жил в этих стихах, в этих строках и строфах, в этом ритме.

Забрезжил рассвет, и моим глазам предстала невероятная картина: за рекой раскинулось лотосовое поле. Воплощение мечты, начало новой жизни…

И пусть я не видела его лица и не слышала голоса, я знала: папа не исчез.

Спустившись с холма, мы отправились в путь вдоль извилистого берега реки. О том, что мы пересекли границу, я узнала, только когда глава группы сказал, что мы в Таиланде. Но радоваться пока рано, добавил он. И в ту же секунду в небе раздался оглушительный рокот. Я решила, что по нам стреляют. Все застыли на месте, подняв головы. На горизонте возникла черная точка. Стремительно приближаясь, она стала стрекозой, а затем вертолетом. Мы хотели убежать, спрятаться, но не успели – вертолет опустился на землю. Его железное сердце грохотало, вторя бешеному стуку наших сердец. Из кабины вышел человек, баранг. Он махал руками и что-то кричал сквозь ветер и пыль. Потрясенные, лишенные способности двигаться и говорить, мы смотрели на баранга. Когда шум стих, он снова обратился к нам. Он разговаривал на иностранном языке – кажется, французском. Жестикулируя, баранг искал глазами кого-нибудь, кто понимает его. К моему удивлению, вперед вышла мама. Она начала переводить, сперва запинаясь, затем все более уверенно.

– Он сказал, что они с пилотом из «Объединенных Наций» – это какая-то организация.

При слове «организация» в голодных, измученных глазах мелькнул ужас.

– Нет-нет, другая организация, – поспешила добавить мама. – Они ищут беженцев – таких, как мы. Они слышали о нашей беде. Где-то есть лагерь для беженцев, и мы можем поехать туда. Они передали по радиосвязи, чтобы за нами прислали грузовики. На вертолете они смогут забрать только стариков, раненых и детей.

– Йол? – спросил баранг по-кхмерски. – Понимаете?

Мы кивнули, и он расплылся в улыбке. Казалось, он радуется тому, что нашел нас, гораздо больше, чем мы сами. Оглядев нас, баранг изменился в лице. Он сказал маме, что мы не первая группа, которую они обнаружили, и что за пределами Камбоджи уже знают о зверствах «красных кхмеров», однако при виде выживших он до сих пор испытывает ужас.

Мы с мамой оказались среди тех, кому баранг велел садиться в вертолет. Маму взяли как переводчика, а меня – из-за полиомиелита. Все произошло так быстро, что мы не успели возразить. Раз вертолет отыскал нас в этой глуши, решили мы, значит, мир не забыл о нашем существовании.

Когда мы сели в вертолет, мой взгляд упал на простиравшуюся вокруг равнину. Река, вдоль которой мы шли, встречалась с двумя другими реками, и мне вспомнилось место в Пномпене, где сливаются Меконг, Бассак и Тонлесап. И хотя я не представляла, где Пномпень, память вернула меня на балкон Манговой Обители, нашего загородного дома, где мы с папой говорили о реке, что течет вспять, и о судьбе. Я закрыла глаза. Прошлое, настоящее и будущее соединились. Я рассказывал тебе истории, Рами, чтобы у тебя были крылья и ничто на свете не могло стать для тебя клеткой: ни имя, ни титул, ни твое собственное тело, ни страдания этого мира… И я летела. От слова к слову, от истории к истории, сквозь пространство и время. Подобно папе, я превратилась в киннару, полуптицу-получеловека, и могла путешествовать между мирами. Перевоплощаться. Преодолевать границы.

Я открыла глаза. Пилот показывал в сторону границы с Камбоджей, на деревню, окруженную рисовыми полями.

– Камбоджа! – крикнул он по-французски сквозь стрекот лопастей.

У всех на глазах заблестели слезы.

Укрывшись за плотной завесой вертолетного шума, оставшись наедине с собой, я произнесла:

– Папа.

Услышав меня, мама прижала ладонь ко рту, словно боялась заглушить мой голос. Мне же было достаточно этих двух слогов – они вернули мне папу, и теперь мы вместе могли отправиться в путь.

– Папа! – снова и снова, как заклинание, повторяла я одно-единственное слово.

Слово, разбившее оковы моего молчания.

Пилот резко наклонил вертолет, и за окном в последний раз мелькнула земля, бывшая когда-то нашим домом. Мама сжимала в руках папину записную книжку и бумажный кораблик. А я уносила в сердце ре́ки и горы, духи и голоса, рассказы и легенды – мою страну. Она будет тенью на моем пути – той, что дает прибежище, и той, что лишает света.

Ее пророчество стало моей историей.

Послесловие

История Рами – это, в сущности, моя история. Мне было пять лет, когда 17 апреля 1975 года «красные кхмеры», ворвавшись в Пномпень, объявили о свержении старого правительства и начале новой жизни. Испокон веков страной правили короли, считавшие себя девараджами, потомками богов. Последним девараджей был король Анг Дуонг, чьи сыновья Сисоват и Нородом стали родоначальниками двух ныне существующих королевских династий Камбоджи. Мой отец был правнуком короля Сисовата, правившего в начале двадцатого века, во времена французского протектората. Как и многие его современники, отец получил образование за границей, где проникся идеями демократии и самоопределения. Он принадлежал к интеллигенции, которую все больше волновали коррупция и социальное неравенство, царившие в Камбодже после обретения независимости. Отец и люди его круга не только задумывались о судьбе страны, но и задавались вопросом: по праву ли они занимают высокое положение в обществе? Переворот 1970 года, в результате которого была упразднена монархия и учреждена Кхмерская Республика, многие камбоджийцы, включая моего отца, расценили как начало новой эпохи, надеясь, что демократия вылечит болезни, которые оставил после себя феодальный строй. Однако демократия оказалась иллюзией и не смогла спасти страну, втянутую в военный конфликт, эпицентром которого был Вьетнам. Коррупция приобретала все бо́льшие масштабы, социальная напряженность нарастала. На этом фоне в деревне набирали силу партизанские отряды «красных кхмеров». Их лидеры, как и мой отец, были представителями интеллигенции и тоже боролись за высокие идеалы, однако никто, даже самые дальновидные политики, не мог предположить, как далеко они зайдут в этой борьбе.

В 1975–1979 гг. «красные кхмеры» предприняли попытку построить в Камбодже идеальное общество – одну из самых радикальных за всю историю человечества. Они разлучали семьи, отправляли людей в трудовые лагеря, морили голодом, убивали. Яростное желание избавить страну от «врагов» вылилось в массовые казни тех, кого считали политически, идеологически или расово неполноценными. В январе 1979 года вьетнамские войска свергли режим «красных кхмеров», положив конец «революционному эксперименту». И хотя мы никогда не узнаем реальных цифр, по оценкам ученых, жертвами режима стали от одного до двух миллионов человек – почти треть населения страны.

Моего отца, как и отца Рами, забрали вскоре после прихода к власти «красных кхмеров». Принц, представитель «вражеского» класса интеллигенции, он оказался неугоден режиму. Боль утрат, страдания, которые мне пришлось пережить в последующие годы, пробудили во мне желание понять, что случилось с моим отцом, с моими близкими и с моей страной. В качестве жанра для своей истории я выбрала роман, и там, где память подводила меня, я призывала на помощь воображение. Написанная крупными мазками, эта книга рассказывает о жизни моей семьи на фоне реальных исторических событий. Я ускорила время, сократила количество мест и персонажей, чтобы лучше прописать детали, изменила имена и биографии членов моей семьи и людей, которые встречались на нашем пути. Единственное настоящее имя в романе – это имя моего отца. И хотя по профессии он был летчиком, но часто говорил мне, что в небо его позвала «поэзия полета». Отец Рами не только носит титул и имя моего отца, в том числе домашнее прозвище Принц-тигр, но и воплощает в себе его надежды и идеалы, его отчаянное желание спасти меня. Этот образ наполнен моими воспоминаниями о человеке, которого я так любила и люблю по сей день.

Любовь к отцу побуждала меня искать его снова и снова. И хотя современная Камбоджа совсем не похожа на райское место, в котором прошло мое детство, или на священную землю, какой считал ее отец, здесь нашли последнее пристанище те, чью память я свято чту. В 2009 году я была приглашена во дворец на аудиенцию к Его Величеству королю Нородому Сиамони – для официального представления. Меня представили, как Неак Анг Мтях Ксатрэй Сисоват Ратнер Аюраванн Вэдди. Почтительно сложив ладони, я на «королевском» языке сказала Его Высочеству, что перед ним дочь Принца-тигра, внучка Его Королевского Высочества принца Сисовата Ямарота, правнучка Его Королевского Высочества принца Сисовата Эссаравонга и праправнучка Его Величества короля Сисовата. В память об отце я подарила королю три тонны риса – для бедных. Его Высочество принц Сисоват Аюраванн… Я замолчала, не в силах продолжить. Скованная, как в детстве, молчанием, едва сдерживая слезы, я вдруг ощутила всю важность происходящего: я заняла место отца, его имя стало моим.

Однажды отец показал мне, что значит королевское достоинство. Мне было около четырех лет. На рыночной площади в Пномпене мы увидели нищего. Он сидел, скрестив ноги, на рваном джутовом мешке. Нищий был слеп, и, когда он обращал глаза к небу, казалось, будто в них отражаются белые облака. Подняв руки, он словно просил о чем-то небеса. Вид этого нищего глубоко тронул меня. Мне захотелось дать несчастному хотя бы что-то, пусть самую малость. Мы купили рис, завернутый в лист лотоса, и я уже направилась к нищему, как вдруг отец остановил меня и напомнил, что я должна снять сандалии. Я удивилась. Обувь снимают, только когда подходят с подаянием к монахам – в знак уважения к их духовному пути. Все мы нищие, ответил отец, и не важно, во что мы одеты, – в лохмотья, в монашеские одежды или в шелка. Все мы хотим от жизни одного. Да, я родилась принцессой. А этот нищий повидал немало горя на своем веку, однако нашел в мире то, ради чего стоит жить. И мы должны отдать ему дань уважения. В этом человеке благородства ничуть не меньше, чем в нас. Я не помню, что именно сказал тогда отец, но помню, что, даже будучи маленькой девочкой, уловила смысл. Его поступок и слова запали мне в душу. Несмотря на все, что мне пришлось пережить, я знаю: человеческий дух, как руки того слепого, как крылья птицы, поднимется над хаосом и разрушением.

Я думала рассказать эту историю королю, чтобы он понял, каким человеком был мой отец, но потом решила, что сейчас не лучшее время для историй. И просто сказала то, что чувствовала. Как бы ни умер мой отец, мне хотелось, чтобы, умирая, он знал: однажды я буду сидеть в этом зале, где он так часто бывал, и его имя будет снова и снова звучать под этими сводами.

Я – единственный выживший ребенок своего отца, и чтить его память – мой долг. Я хотела, чтобы отец и все, кто замолчал навеки, снова обрели голос. Так родилась эта книга.

В. Р.

Благодарности

Моему редактору Триш Тодд – за конструктивную критику и мудрые наставления. Она всегда задавала правильные вопросы, помогавшие мне найти нужные слова, вынести на поверхность то, что скрывалось в глубине. Джонатану Карпу и всей команде издательства «Саймон энд Шустер» – за все, что они сделали для этой книги.

Моему агенту Эмме Суини – за точные, проницательные комментарии к рукописи и усердные поиски издательства. Сюзанне Ринделл – за то, что заметила мою книгу в «самотеке»!

Джиллиан Гаэта – за своевременный совет.

Джейн Макдоннелл, моей близкой подруге и наставнику, – за то, что разглядела во мне литературный дар, когда у меня еще не было ни языка, ни голоса. Пенни Эдвардс – за живой интерес, с которым она читала мою книгу. Старине Нилу Гамильтону – за веру в меня и бесценные моменты прозрения. Моей дорогой Марии Герминии Гратероль – за то, что всегда видела во мне писателя.

Моим близким – за их любовь. Моим обожаемым сводным сестрам Леакхене и Линде и нашему отцу Э. К. Конгу; Анн-Мари, Митчеллу и Джулиане – за то, что всегда снабжали меня хорошими книгами; Анн-Мари Геммилл-старшей и Генри Геммиллу, а также Мелвину и Иде Ратнер – за их великодушие; Джоанн и Патрику – за то, что следовали за мной по миру, приходя на помощь в трудные минуты.

Моему мужу Блейку – за неоценимую поддержку, за то, что взял на себя все семейные заботы, предоставив мне возможность писать. Твоя любовь не знает преград, и мне кажется, будто мы прожили вместе не одну жизнь.

Моему самому маленькому и одновременно самому большому поклоннику – нашей дочери Аннелиз – за мудрость и терпение, за то, что иногда мы менялись ролями и она по-матерински утешала и поддерживала меня в работе над книгой. В тебе воплощаются мои надежды и мечты.

Моей матери – за то, что не раз подарила мне жизнь. Тебе я обязана всем.

Сноски

1

Теводы – в буддизме прекрасные небесные существа. Имеют ряд общих черт с ангелами в авраамических религиях.

2

Бугенвиллея – вьющийся декоративный кустарник, отличается ярким пышным цветением.

3

Гардения – невысокий тропический кустарник с нежными белыми цветами.

4

Этлингера – цветок с длинным стеблем и ярко-красными лепестками, по виду напоминающий факел.

5

Франжипани – тропическое дерево, цветы которого обладают сильным ароматом, напоминающим аромат цитрусовых, специй, жасмина. У буддистов является символом бессмертия, цветы используют при проведении обрядов, для украшения храмов и статуй.

6

Сампэах – традиционное камбоджийское приветствие: ладони сложены в молитвенном жесте, голова слегка наклонена вперед. Чем больше выказываемое уважение, тем выше поднимаются руки.

7

Сампот – традиционная камбоджийская одежда: широкая полоса ткани, которую оборачивают вокруг пояса.

8

Баньян – дерево, способное разрастаться до невероятных размеров. Священное дерево в буддизме и индуизме, символ жизни и плодородия.

9

Рамбутан – тропическое фруктовое дерево. Плоды мелкие, круглые, покрыты красно-коричневой волосистой кожурой, внутри белая мякоть и крупная коричневая косточка.

10

Мангустин (мангостан) – тропическое фруктовое дерево. Плоды круглые, покрыты толстой фиолетово-бордовой кожурой, внутри белая мякоть, поделенная на дольки, по виду напоминающие зубчики чеснока.

11

Нородом и Сисоват – королевские династии Камбоджи.

12

Ее Королевское Высочество (кхмер.).

13

Мтях – принц, принцесса, мае – мама (кхмер.).

14

Красные кхмеры (фр.).

15

Ступа – буддийское культовое сооружение с остроконечной башней.

16

Атяр – специальный человек в храме (не имеющий монашеского сана), в чьи обязанности входит проведение религиозных обрядов.

17

Геликония – желто-красный цветок, необычной формой напоминающий клешню или птичий клюв.

18

Крома – традиционная камбоджийская одежда: хлопчатобумажный клетчатый шарф.

19

Баранг – в переводе с кхмерского «француз». Кхмеры называют так представителей европеоидной расы.

20

АНГКА ЛОЭУ – «Верховная организация» – так «красные кхмеры» называли Коммунистическую партию.

21

Бетель – орех бетелевой пальмы, который во многих азиатских странах принято жевать в качестве жевательной резинки. Окрашивает слюну в красный цвет.

22

Кассия – тропическое дерево с пышной кроной и ярко-желтыми цветами.

23

Дождевое дерево (саман) – раскидистое тропическое дерево, листья которого складываются на ночь и во время дождя.

24

Огненное дерево (Делоникс королевский) – тропическое дерево с пышной кроной и ярко-красными цветами.

25

Дхарма – учение Будды, одно из ключевых понятий в буддизме.

26

Ваше Высочество (кхмер.).

27

Да, моя принцесса (фр.).

28

Саронг – традиционная одежда в ряде стран Юго-Восточной Азии, представляет собой широкую полосу ткани, которую оборачивают вокруг пояса. В отличие от сампота, используется в качестве повседневной (преимущественно в деревнях) и домашней одежды.

29

Театральная постановка, спектакль (кхмер.). Наиболее распространенным театральным жанром в Камбодже является танцевальная драма.

30

Ваше Высочество (фр.).

31

Каффир-лайм – цитрусовое дерево. Плоды похожи на лаймы, однако с более бугристой кожурой. Листья и плоды каффир-лайма широко используются в кулинарии и косметологии.

32

Вор – ползучие растения (кхмер.).

33

Верша – рыболовная снасть в виде воронки из прутьев или проволоки.

34

Кассава (маниок) – тропическое растение, корень которого напоминает картофель и в различном виде употребляется в пищу.

35

Лемонграсс – растение, стебель которого обладает цитрусовым ароматом и используется в качестве приправы.

36

Куркума, калган – растения, высушенные корни которых используют в качестве пряностей.

37

Горькая тыква (горький огурец) – тропическое растение. Плоды по форме напоминают огурец, покрыты желтой бугристой кожурой, внутри ярко-красные семена.

38

Лонган – тропическое фруктовое дерево. Плоды мелкие, круглые, покрыты желто-коричневой в крапинку кожурой, внутри белая, полупрозрачная мякоть и темно-красная или черная косточка.

39

Саподилла – тропическое фруктовое дерево. Плоды круглые или овальные, покрыты тонкой коричневой кожицей, внутри желтовато-бурая или коричневая мякоть и черные косточки.

40

Каимито (звездное яблоко) – тропическое фруктовое дерево. Плоды круглые или овальные, покрыты зеленой, фиолетовой или коричневой кожурой, внутри белая мякоть и темно-коричневые косточки. В разрезе ячейки с косточками образуют рисунок, напоминающий звезду.

41

Арека – род пальм.

42

Канун (джекфрут) – тропическое фруктовое дерево. Плоды крупные, продолговатые, покрыты толстой, ребристой кожурой зелено-желтого или коричнево-желтого цвета, внутри желтая мякоть, поделенная на дольки, в каждой из которых – светло-коричневая косточка.

Content

Вэдей Ратнер
В тени баньяна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Послесловие

Благодарности

Сноски