Самид Агаев

Дороги хаджа

роман

Байлакан

В один из октябрьских дней Али стоял на террасе своего дома в Байлакане и смотрел на закат. Йасмин сидела рядом, сцепив руки на огромном животе.

– Интересно, что сейчас поделывает Егорка? – наконец произнес он, дождавшись, пока солнечный диск коснется горизонта.

– Напиши ему, узнай, – отозвалась Йасмин.

– Куда?

– Разве он не оставил адреса?

– Нет, не оставил.

– Почему?

– Наверное, потому что у него нет адреса. Русь – это страна лесов, он так говорил. Откуда в лесу может быть адрес, если там нет улиц и площадей.

– Можно написать в Нахичеван, – предложила Йасмин, – его сестре. Наверное, она уже вернулась? Прошло уже три года.

– Почему ты думаешь, что она вернулась?

– Потому что она не продала дом, сказала, что вернется. Она ведь поехала навестить родителей.

Произнеся последние слова, Йасмин замолчала. Али, заметив, что она пытается сдержать слезы, положил ей руку на плечо. Через некоторое время, когда она успокоилась, он сказал:

– Ты все правильно говоришь. Но она не вернулась.

– Откуда такая уверенность?

– Я писал туда.

Йасмин усмехнулась.

– Я даю тебе советы, а оказывается, что ты все уже предусмотрел и все уже сделал, и даже Ладе написал.

– Уж не ревнуешь ли ты?

– С какой стати?

– Ты, говоря о ней, редко называешь ее по имени,

– С чего мне ревновать? – иронически сказала Йасмин. – Это же не она хотела стать твоей второй женой.

– Это была шутка.

– Это не была шутка.

– Ну, хорошо, – согласился Али, – допустим, что это была не шутка, скажу иначе. Дело было не во мне, просто она очень хочет выйти замуж. У нее навязчивое желание. Это упрощает ситуацию, согласись.

– То есть, ей нужен не ты, а просто муж.

– Именно так.

– Значит, для полного спокойствия я должна найти ей мужа.

– Я думаю, что в этом нет необходимости, она сама о себе позаботится. Но если у тебя есть кто-нибудь на примете. Какой-нибудь вдовец.

– Увы.

Оба замолчали, вдруг потеряв интерес к теме разговора. После долгой паузы Йасмин спросила:

– А все же почему ты неспокоен? Дело ведь не только в отсутствии вестей о твоем друге.

– Мне не нравится этот город, – тяжело вздохнув, ответил Али.

– Вот уж новость, как это не нравится, ты же здесь родился, это твой родной город.

– Увы, нет.

– Ты так долго обманывал меня? – удивилась Йасмин. – Ты родился не здесь? В какой-нибудь деревне?

– Почему сразу в деревне?

– Деревенские, часто скрывают место рождения, стесняются.

– Я родился здесь, но города, в котором я родился, уже не существует. Мы живем в другом городе. Я как-то не сразу это понял. Прежний Байлакан разрушен татарами. До основания. Они перебили всех жителей. Среди них был мой отец, его жена и дети. Их страдания до сих пор растворены в этом воздухе. Мне кажется порой, что я слышу их крики.

– Ты, в самом деле, слышал их крики? – тихо спросила Йасмин.

– Это не трудно вообразить. Когда я смотрю на этот город, я вспоминаю, что он отстроен ненавистным Шараф ал-Мулком. Здесь живут совсем другие люди. Даже канал, на который я смотрю вечерами с балкона и тот вырыт по приказу Шараф ал-Мулка.

– Если хочешь, давай уедем отсюда, например в Нахичеван, – предложила Йасмин. – Купим дом на той же улице, где живет Лада. Тебе там нравилось.

– Может быть, но сейчас не лучшее время для переезда, – сказал Али и через некоторое время спросил, – что говорит повитуха?

– Она говорит, что это произойдет на днях, – ответила Йасмин.

– Тогда и вернемся к этому разговору.

– Хорошо, – согласилась Йасмин.

Три дня спустя она умерла, не сумев разрешиться от бремени.

– Что с ребенком? – спросил Али у повитухи, вышедшей сообщить ему страшную весть.

– Аллах забрал ее вместе с ребенком, – ответила женщина, – мужайтесь господин, все в руках Аллаха.

– Сколько я тебе должен, – глухо спросил Али.

– Ну что вы, я не беру денег в таких случаях. Уж простите меня, ничего нельзя было сделать, узкое лоно. А вы еще молодой, возьмете себе еще жену.

Согласно обычаю, Али похоронил жену в тот же день. Молла, который прочитал молитву над могилой Йасмин, принимая серебряную монету, поклонился и сказал:

– Аллах лучше знает. Неизвестно, что с нами будет. Татары всюду. Вы слышали они взяли Гянджу и перебили всех жителей. Всех до единого. Некоторые люди, чтобы не попасть к ним в руки, зашли в свои жилища и подожгли их. Может быть, вашей жене повезло еще, и мы позавидуем ей.

– Может быть, – глухо отозвался Али.

Молла развел руками и ушел.

«Проклятый город, – глядя ему вслед, с тоской подумал Али, – зачем я сюда вернулся».

Оставшись один, он просидел до наступления темноты, а затем ушел, взяв с собой горсть земли с могилы Йасмин.

Али не стал устраивать поминки по мусульманскому обычаю. Не для кого было это делать. Все его родственники погибли при первом нашествии татар. Лишь он один, каким-то чудом задержался на этом свете. А сидеть весь день с чужими людьми ему было бы невыносимо. Вместо этого он роздал деньги нищим. Выставил на улицу столы, и нанятый им повар три дня подряд готовил еду и кормил прохожих. Также он купил для мечети стадо вакуфных [1] овец. Выслушав от имама слова благодарности, Али поинтересовался, нет ли в ближайшее время каравана с паломниками в Мекку.

– Вы желаете совершить хадж? – удивился имам. – Это похвально. Но сейчас пускаться в путь довольно опасно, всюду идет война. Враг захватывает нашу землю. Не лучшее время для паломничества.

– Эта война не вчера началась, и не завтра кончится, – ответил Али. – А хадж – священный долг каждого мусульманина.

– Вы правы, – согласился имам, – но в нашем городе компанию вам в ближайшее время никто не составит.

Али вернулся в опустевший дом и сел у двери, страшась входить внутрь. Мысль о том, что Йасмин уже никогда не встретит его с улыбкой, придавила его невыносимой тяжестью. Никому не было дела до его горя. Город жил своей жизнью. Пел муэдзин, призывая в мечеть на молитву, из мастерской медника доносился перестук молоточков, ребятня играла на улице. Хлопоты последних дней не давали ему времени задуматься над тем, что ему теперь делать. Одиночество вдруг навалилось на него всей своей необратимостью. И он с ужасом осознал, что отныне день за днем надо будет находиться в этом опустевшем доме. Не в силах вынести эту мысль, Али встал и пошел, куда глаза глядят. Был вечер, он долго, бесцельно бродил по городу, пока ноги не привели его на центральную площадь, где царило оживление. Али смешался с толпой и прислушался. Речь шла о монголах. Горожане спорили о том, как вести себя с завоевателями. Одни предлагали откупиться, другие оборонять город. Али оказался рядом с двумя яростными спорщиками. «Табриз откупился – говорил один, – и все жители остались в живых». «Табриз откупился, потому что это большой и богатый город, – отвечал другой, – а что может ему дать, наш захудалый городишко». «Но у нас крепкие стены, мы можем сколько угодно долго защищать город. Им надоест, и они уйдут». Заметив, с каким вниманием Али слушает их, спорщики обратились к нему, вовлекая разговор.

– Я думаю, что вы оба неправы, – заявил Али. – Просто откупиться от них не получиться, получив отступные, они не уйдут. Надо стать их данниками, они берут десятину со всего. И это на всю оставшуюся жизнь.

– Ну вот, я же говорю, – воскликнул сторонник сопротивления.

– В защите города, тоже нет особого смысла, – продолжал Али, – поскольку они будут осаждать город до тех пор, пока у нас не закончатся продукты. Воды они лишат нас еще раньше, перекрыв воду в канале.

– Так что нам остается? – спросили его спорщики.

– Стать рабами или погибнуть. Во втором случае, надо отправить женщин и детей, а самим выйти из города, и встретить татар в чистом поле.

– Оставить свои дома, имущество? – возмутились спорщики. – Знаешь что, умник, иди-ка своей дорогой.

Али пожал плечами и ушел. Он вернулся домой, лег и, чтобы заснуть, стал по памяти читать Коран, который как мы помним, он знал наизусть. Дойдя до суры «Преграды», он на словах «А ты Адам, поселись ты и твоя жена в раю…», задумавшись о своевременности этих слов, провалился в беспамятство.

Разбудил его слуга, вступивший в перебранку с кем-то на улице. Несколько мгновений Али был безмятежен, пока не вспомнил об утрате. Чтобы отвлечься от горестных мыслей, он продолжил чтение Корана, с того места, на котором под утро ему удалось заснуть.

«…Питайтесь, чем хотите, но не приближайтесь к этому дереву, а то вы окажитесь несправедливыми». Когда Али дошел до суры «Верующие» и прочитал «Разве вы думали, что мы создали вас, забавляясь, и что вы не будете к нам возвращены»

Он был так поражен, что прекратил чтение.

Али оставался в постели еще некоторое время, надеясь вновь заснуть, тем самым, отсрочив тягость предстоящего разговора. Однако от слуги, жаждавшего общения, так просто отделаться не удалось. Шум, производимый им, становился все назойливей. Тогда Али оделся и сошел на первый этаж, намереваясь уволить слугу. Но застав его за мытьем полов, Али невольно смягчился и остановился в нерешительности. Ариф, так звали слугу, весело поздоровался, но тут же скорчил скорбную физиономию, подобающую моменту.

– Как все вчера прошло, господин? – спросил он.

В ответ Али молча кивнул. Слугу он нанял недавно для помощи отяжелевшей Йасмин, и его все равно надо было теперь рассчитывать. Богатство не прибавило ему важности, и он продолжал чувствовать неловкость, когда кто-то прислуживал ему.

– Да упокоит Аллах ее душу, – сказал Ариф.

– Да упокоит Аллах души твоих умерших родственников, – ответил Али.

– Я вас разбудил господин, но скоро полдень, лучше не спать, а то голова разболится.

– Ариф я уезжаю, и мне больше не понадобится твоя помощь, – сказал Али.

– Куда, господин, вы уезжаете?

– В Мекку, я решил совершить хадж.

– Это хорошо. Пусть Аллах сделает легким ваш путь.

– Спасибо, так что ты можешь не приходить.

– Да, я понял, господин. Я только домою полы.

– Хорошо, – сказал Али, и стал подниматься по лестнице на второй этаж.

– Господин, – окликнул его вслед Ариф, – вам принесли письмо.

Али вернулся.

– Письмо, какое письмо? Что же ты сразу не сказал.

– Не успел. Вы же мне слова не дали сказать, сразу уволили. Посыльный не хотел оставлять его, говорил, что должен лично в руки передать. Но я не позволил.

– Где письмо? – спросил Али нетерпеливо.

– Так он его не оставил, сказал, что зайдет после обеда.

– Почему ты не разбудил меня. Иди на почту и приведи его.

– Это был не почтальон. Просто посыльный, от человека, остановившегося в караван-сарае. Так он сказал. Он скоро придет.

– Иди, найди его.

– Но вы же меня уволили.

– Я беру тебя обратно. Иди.

– Спасибо, господин. А полы?

– После домоешь.

Ариф бросил тряпку и, торопясь, вышел, но тут же вернулся. Али вопросительно посмотрел на него.

– Господин, еще вас спрашивала какая-то женщина.

– Какая женщина? – удивился Али.

– Судя по голосу, молодая.

– Ее ты тоже не пустил?

– Нет, я сказал, чтобы она позже зашла.

– Ты, верно, раньше сторожем работал, – предположил Али.

– Точно, – обрадовался Ариф, – как вы догадались?

– Это было нетрудно. А что же ты ушел с этой работы?

– Склад сгорел.

– Наверное, ты отказался пустить на него пожарных.

– Вы шутите, – догадался Ариф.

– Не совсем, иди скорее.

Слуга ушел, а Али взял тряпку и стал мыть полы. Надо было чем-то занять себя.

– Вам помочь? – услышал он женский голос, который показался ему очень знакомым. Женщина, стоящая в дверях, откинула чадру, и он увидел Ладу. Али изумленно смотрел на нее, не говоря ни слова.

– Cалам – алейкум. Почему ты сам моешь полы? – спросила Лада. – Где твои слуги, где жена, наконец.

– Аллейкум – ассалам, – ответил Али, – моя жена на небесах, она умерла на прошлой неделе, при родах.

Лада ахнула и закрыла рот рукой.

– А ты легка на помине. Мы как раз вспоминали о тебе недавно.

– Да упокоит Аллах ее душу, – всхлипнув, произнесла Лада, – мне так жаль.

Когда она заплакала, Али почувствовал влагу на своих щеках. До этого ему не удавалось проронить слез. Лада протянула к нему руки и Али обнял ее. Так они стояли некоторое время.

– Давай я домою полы, – предложила Лада.

– Не надо, – сказал Али, – сейчас вернется слуга и закончит. Я послал его с поручением. Кстати, вот и он.

Лада, заметив постороннего человека, отстранилась, но лицо закрывать не стала.

– «А хозяин-то малый не промах», – сказал себе слуга, когда, вернувшись, застал Али, обнимающим какую-то молодую женщину.

– Ханум, – приветствовал Ладу слуга. – Добро пожаловать.

– Ариф, возьми вещи ханум и отнеси их в комнату госпожи. – Распорядился Али.

– На мой глаз, – ответил Ариф и стал озираться в поисках поклажи.

– Где твои вещи? – спросил Али.

– В караван-сарае, – ответила Лада, – что же мне таскаться по городу с вещами, не зная, застану ли я тебя дома.

– Разумно, – сказал Али, – ты всегда отличалась прагматизмом. Ариф, пойдешь сейчас в караван-сарай и принесешь вещи ханум. А ты принес письмо?

– Вот оно, – Ариф протянул свиток.

– Можешь не читать, – заметила Лада, – я передам тебе содержание. Это мое письмо. Я нашла тебя раньше.

– Ариф иди, – приказал Али.

– А нельзя было сразу сказать, я только что оттуда, – буркнул, уходя, Ариф.

– Вот уж и не надеялся тебя увидеть, – сказал Али, – какими судьбами? Может и брат твой где-то здесь.

– Я гостила у родителей, – сказала Лада, – довольно долго. Почему-то ко мне за все это время никто не посватался. Но многие жалели, краденая мол, порченая. Никто замуж не возьмет. А когда я не выдержала и сказала, что была замужем, еще хуже стало. Коситься начали, за нехристя замуж вышла. Наш дом за версту обходить стали. Мне это не понравилось. Кроме того, оказалось, что над нами у местного боярина власть имеется. А что до моих денег, так я их тратить боялась. Неровен час отнимут, воровкой обзовут. Воевода хотел Егорку в дружину забрать. Брат отказался. Так потащили силком, но Егорка не дался. Своротил двоим из трех за ним еще присланных, шеи, да и убег в лес. А я на другой день в Азербайджан подалась. Что мне в лесу делать? Вот по дороге в Нахичеван решила к вам заехать. Ан не сподобила меня судьба Йасминушку застать живую.

Лада вытерла слезы. Али смотрел в сторону.

– Да, ты плачь, не стесняйся, – сказала она. – По умершему надо плакать. Ей ничего, а живому легче. Надо сходить к ней на могилку.

Несколько времени она молчала, покачивая головой, затем спросила:

– Что делать то собираешься?

– Совершить хадж, – ответил Али.

– Это хорошее дело, – заметила Лада, – желаю тебе удачной дороги. Когда ты хочешь отправиться?

– На днях.

– Я погощу у тебя, если ты не возражаешь. А потом вместе с тобой тронусь. Ты в хадж, а я – в Нахичеван.

– Может ты хочешь отдохнуть? – спросил Али.

– Хочу, но мне надо переодеться. Я дождусь твоего раба. Кто-то стучит, это, наверное, он.

– С чего бы ему стучать, – удивился Али.

За дверью стоял курьер, который вручил хозяину повестку и удалился. Прочитав ее, Али сказал:

– Раис Байлакана приглашает меня к себе, что бы это значило?

Лада пожала плечами.

– Это называется, не было ни гроша, и вдруг алтын.

Насави

Правитель Майафарикина Малик Музаффар был человеком непоследовательным и к тому же вспыльчивым. Эти качества его характера в течение короткого времени привели к тому, что Насави впал в немилость и оказался в зиндане. Благодаря своему положению, он содержался во внутреннем узилище дворца, где сидели придворные и другие люди знатного положения. Камера была сухой, и благодаря маленькому окошку, в котором были видны минарет и верхушки деревьев, хорошо проветривалась. Настолько хорошо, что Насави от постоянного сквозняка простыл. Здесь на вынужденном досуге он имел возможность размышлять о своей участи и ее предпосылках. Насави не сетовал на судьбу, напротив, был ей благодарен за то, что еще жив и здоров, в то время, как султан Джалал ад-Дин покинул этот мир. Однако он не терял надежд на освобождение и время от времени писал прошения на имя вазира и самого правителя, с просьбой о милости.

Всему виной была оплошность вазира, ответственность за которую он переложил на плечи Насави. Разбирая письма и прошения, поступающие на имя правителя, Насави наткнулся на письмо, на котором стояла печать и подпись последней сельджукской принцессы Малики-Хатун. Насави, в обязанности которого теперь входило просматривать всю почту и регистрировать в специальном журнале: дата, адресат, отправитель и краткое содержание, с любопытством вскрыл печать и ознакомился с содержанием. Жена султана Джалал ад-Дина сетовала на неподобающие условия, в которых она вынуждена жить и просила увеличить свой пенсион. «Я писала Малику Ашрафу, – говорилось в письме, – он ответил, что сам очень занят войной с крестоносцами, поэтому поручает меня заботам своего брата. Все мои деньги и крепости, и города я поручила заботам вашего хаджиба Али. Вам было угодно лишить его жизни, но что стало с моими деньгами и прочим достоянием, я не знаю, потому что уехала к вам, не дожидаясь его».

«Значит она здесь», – с грустью подумал Насави. Ему не довелось встретиться с ней лично, но он испытывал к ней странную симпатию. Было жаль ее, эту своенравную гордую женщину. Любовь к Джалал ад-Дину, возникшая после одного взгляда, брошенного с крепостной стены, фиктивный развод. Вряд ли кто-то в это поверил, кроме самого султана. Мотивы ее поступка были очевидны. Но это был поступок, вызывающий, как ни странно, уважение, хотя и противоречил мусульманской морали.

Прежде чем доложить о нем правителю, Насави показал письмо вазиру. Ознакомившись с его содержанием, тот спросил:

– Отчего ты решил сначала показать его мне?

– В этом письме есть некоторые дерзость и неуважение. Это сквозит между слов, несмотря на то, что по форме оно – просьба.

– Пожалуй, – задумавшись на мгновение, согласился вазир, – но что с того?

– Правитель может разгневаться, – продолжал Насави, – и отказать ей. А сельджукская принцесса не заслуживает того, чтобы ей отказывали в такой малости, которую она просит. Она в самом деле достойна лучшей участи. Но дело даже не в этом, то есть не это главное. А главное то, что к ней благоволит Малик Ашраф. Принцесса может стать причиной недовольства и разлада между братьями.

– Теперь я понимаю, почему тебя приблизил хорезмшах, – сказал вазир, – но что же делать. Мы не можем утаить письмо от правителя.

– Вы можете сами увеличить пенсион, своей властью, сумма, о которой идет речь, невелика.

– Но там не указана сумма.

– Я просмотрел реестр пенсий, достаточно увеличить ее содержание на треть.

– Хорошо, – согласился вазир.

Через некоторое время об этом стало известно правителю. Он пришел в ярость. Вазир отказался от своих слов, и Насави угодил в зиндан из-за своей доброты. Но он не жалел о своем поступке. Ему казалось, что он отдает долги своего погибшего господина. Ибо, по его мнению, Джалал ад-Дин был несправедлив к ней. Вазир, видимо, чувствуя угрызения совести, постарался облегчить пребывание Насави в неволе, обещал при первой же возможности похлопотать перед правителем о нем.

– Ты пойми, – сказал он, навестив его в тюрьме, – если бы я взял на себя ответственность за это ошибочное решение, сели бы оба. И нам бы никто не помог. Я же тебя вытащу рано или поздно.

Но освобождение затягивалось, и Насави, изнывая от тоски и безделья, попросился на общественные работы.

– Но человеку вашего звания негоже убирать улицы, как простолюдину – сказал вазир.

– Если человеку моего звания подобает сидеть безвинно в зиндане, почему же мне не подобает убирать улицы, – резонно ответил Насави.

Выполнить эту просьбу вазир сумел без труда, и Насави стал под охраной убирать городские улицы.

У раиса Байлакана

Градоначальник жил в большом двухэтажном доме. Как это водится, половину дома занимали его домочадцы, а в другой половине он отправлял служебные обязанности. Али провели в большую комнату, где находились несколько человек. Судя по комплекциям и напыщенным выражениям лиц, это были важные персоны. Они вели беседу, которую не перервали даже при его появлении. Это было лишним подтверждением того, что они очень важные персоны. Прислушавшись к разговору, Али по некоторым словам и косвенным признакам догадался, что он присутствует на совещании людей, которых принято называть отцами города. Но он никого из них не знал в лицо. Кто их них был главным, определить было не трудно, поскольку всех присутствующих отчитывал один человек, с обритой наголо головой, невысокий, но мощного телосложения

Говорилось о взятии татарами Нахичевана. И это было плохой новостью. Али сразу подумал о Ладе.

– Это он? – спросил, наконец, градоначальник, обратившись к хаджибу и показывая на Али.

Хаджиб подтвердил.

– Как тебя зовут? – спросил градоначальник.

– То есть как, – сказал Али, – вы приглашаете к себе человека, даже не зная его имени.

Удивленный градоначальник взглянул на хаджиба, и тот протянул ему листок бумаги. Изучив его градоначальник, тем не менее, повторил свой вопрос, как человека, не привыкший к тому, чтобы его вопрос оставался без ответа.

Али не стал упорствовать в отличие от градоначальника.

– Кто ты такой? – спросил градоначальник. – Откуда ты взялся в нашем городе?

– Я здесь родился, – ответил Али.

– Почему же о тебе никто не знает?

– Потому что, я родился в другом городе.

– Ты сказал, что здесь родился, – раздраженно заметил градоначальник.

– Я родился в Байлакане. Но того города уже нет, он уничтожен монголами, все жители погибли, поэтому меня никто не знает.

– Как же ты уцелел?

– Меня не было в городе, я учился в Табризе.

Градоначальник кивнул, удовлетворившись объяснением. Показывая пальцем на присутствующих, он назвал их должности. Здесь были начальник мауны [2] сахиб-барид [3], кади [4] и другие должностные лица.

– Как ты думаешь, – спросил градоначальник, – для чего мы тебя позвали?

– Понятия не имею.

– Мне доложили, что сегодня на городской улице некий провокатор смущал людей пораженческими разговорами, советовал сдаться монголам без боя, оставить город, дома. Так ли это?

По мере того, как градоначальник произносил эти слова, его голос усиливался и он закончил криком. По-видимому, он принадлежал к тому типу людей, которые способны распалить себя без особой на то причины.

– Отвечай раису, – грозно произнес начальник полиции, – ты произносил эти слова?

Али не стал отпираться.

– Все эти слова были мной произнесены по отдельности, в другой последовательности, и имели совершенно иной смысл.

Али повторил все то, что он говорил на площади.

– Как же это возможно, чтобы ты говорил одно, а мне передали другое?

– Так бывает, – спокойно пояснил Али. – Когда соглядатай глуповат, или хочет выслужиться. Или перед ним поставлена задача во что бы то ни стало найти шпиона.

– Что ты хочешь эти сказать? – спросил градоначальник.

– Это обычное дело, когда полиции надо показать свою работу, она хватает невинных и выдает их за виноватых.

– Раис, это наглая ложь, – возмутился начальник полиции.

– Успокойся, – сказал ему градоначальник, – у меня нет оснований, не верить тебе.

– А какие у вас основания не верить мне? – спросил Али.

– Есть свидетели, – добавил начальник полиции.

– Видишь, есть свидетели, – повторил градоначальник.

– Во-первых, я уверен, что эти свидетели полицейские осведомители, – заявил Али.

При этих словах градоначальник взглянул на полицмейстера. Тот неопределенно пожал плечами. Расценив этот жест как согласие, градоначальник спросил:

– А что, по-твоему, осведомитель не может быть свидетелем?

– Не может, – отрезал Али.

– Это почему же?

– Они получают деньги за это, а свидетельство признается мусульманским законодательством, только если оно добровольное и бескорыстное. Но дело даже не в этом.

– А в чем же? – поинтересовался начальник полиции.

– В нашей ситуации свидетели ни к чему. Я не отрицаю того, что вы мне ставите в вину. Я действительно рассматривал возможные варианты развития событий. Ничего такого, о чём бы ни знали слушающие меня люди, я не сказал. Да и вам, я думаю, хорошо известно, чем заканчивались осады городов монголами. Поэтому к моему великому сожалению и к нашему общему несчастью ничего хорошего нас не ждет.

Али замолчал. После его слов воцарилось молчание. Градоначальник чувствовал сильнейшее раздражение, отчасти вызванное спокойной уверенностью и достоинством этого человека, отчасти от безнадежной правоты его слов.

– А ты кто такой? – взорвался он, наконец, – чтобы говорить с нами таким тоном, как с равными. Знаешь ли ты, с кем разговариваешь?

– Ты только что всех представил, – помедлив, ответил Али, – это руководители различных городских ведомств.

Глядя на побагровевшего от ярости градоначальника, Али добавил:

– Вы пригласили меня вовремя. Надо обсудить план действий и принять решение о дальнейшей судьбе города.

Градоначальник справился с гневом и с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, спросил,

– А почему тебя так беспокоит судьба города?

– Потому что этот город принадлежит мне, – заявил Али, – я иктадар [5] Байлакана.

Тишина, возникшая после этих слов, безусловно, наводила на мысль о предстоящей буре. Но бури не последовало, сработал чиновничий рефлекс.

– Ты сам определил себя в иктадары Байлакана? – вкрадчиво спросил градоначальник.

– Нет, раис. Этот город мне в икта определил хорезмшах. Полагаю, что свою должность ты получил из этих же рук. В крайнем случае, из рук его вазира Шараф ал-Мулка. В последнем случае, тебе, наверное, пришлось заплатить немало за это место?

По лицу градоначальника было видно, что своим предположением Али попал прямо в точку. Но очень все это было неожиданно для присутствующих, в том числе и для самого Али. Ибо он не собирался открываться, как- то сорвалось с языка. Градоначальник в задумчивости переводил взгляд с Али на появившуюся в дверях охрану.

– Ты можешь чем-то подтвердить свои слова? – наконец спросил он.

– У меня есть маншур султана.

– Покажи.

– Я не ношу его с собой.

– Скажи где он лежит, и я пошлю людей к тебе домой.

– Я не храню его дома. Он спрятан в укромном месте. Я принесу его вам завтра утром.

– Да, а ночью ты скроешься из города, – иронически произнес начальник полиции.

– Твое заявление слишком серьезно, чтобы оставлять его без последствий, – сказал градоначальник. – Побудешь здесь, пока не укажешь место, где лежит маншур.

И, обращаясь к начальнику полиции, приказал:

– Распорядись, чтобы его поместили в тюремную камеру.

Когда Али увели, градоначальник обвел взглядом присутствующих и сказал:

– Пусть пока посидит, а мы решим, что с ним делать. А пока я прошу о том, что здесь прозвучало, никому ни слова.

В отсутствие Али, Лада всплакнула о Йасмин, но, тем не менее, обошла весь дом, придирчиво рассматривая все комнаты и убранства. Когда она вышла на балкон и увидела канал, улыбка тронула ее губы. Местоположение дома в точности повторяло местоположение ее дома в Нахичевани. Лада почувствовала тепло в груди. Странное дело, но, возвратившись на чужбину, она испытывала чувства путника, вернувшегося домой после долгого путешествия. Лада ненадолго прилегла, но Али не было так долго, что она заснула. Когда она подняла голову, был вечер. За окном галдели птицы, был виден край багряного неба. Лада прислушалась, но кроме птичьего гомона, никаких других звуков до ее слуха не доносилось. Она спустилась вниз на первый этаж.

– Эй, есть кто-нибудь? – позвала женщина, но дом был пуст.

Тогда она вышла на крыльцо и увидела во дворе Арифа. Увидев гостью, слуга склонил голову в приветствии.

– А где хозяин? – спросила Лада.

Ариф пожал плечами.

– Он что, еще не возвращался? – удивилась Лада.

– Простите ханум. Но я понятия не имею, куда он ушел и когда должен вернуться.

– Странно почему его до сих пор нет? – произнесла Лада. – В дверь постучал какой-то посыльный от градоначальника, и он ушел. Это было еще днем. Очень странно.

– Может быть, раис пригласил его на совещание? – предположил Ариф.

– А до этого он ходил на совещание к раису?

– При мне ни разу.

– Ладно, подождем. Где мои вещи?

Ариф проводил гостью в комнату, где лежали ее вещи – дорожный баул, несколько кожаных торб и сумок.

– Насилу донес, – сказал Ариф, надеясь на подношение.

– Молодец, – похвалила его Лада, – иди, займись делом, пока я тут в своих вещах покопаюсь.

Разочарованный слуга поклонился и вернулся к своим обязанностям. Через полчаса Лада вышла в сад, где он поливал цветы, и сказала:

– Пошел бы ты его поискал, а то что-то у меня душа не на месте.

Ариф некоторое время решал про себя, выполнять ли ему приказ гостьи, затем оставил бурдюк с водой и ушел. Лада вышла на крыльцо проводить его взглядом, да так и осталась там, привлекая внимание прохожих.

Ариф вернулся через час, озабоченный и важный.

– Что-нибудь случилось? – спросила Лада.

– Трудно сказать что-нибудь наверняка. Но знакомый водонос сказал, что видел, как хозяина два сбира [6] отвели в тюрьму.

– Что ты болтаешь, – рассердилась Лада, – какую тюрьму? За что?

– А вот этого я не знаю, – обиделся Ариф. – И вовсе я не болтаю, а говорю, что услышал. И вообще, мне пора уже домой. Я свою работу закончил.

– Подожди, – опомнилась Лада, – не обижайся. Это я не со зла.

Ариф сейчас был единственный человек, который мог ей помочь.

– Ты не узнал, за что его арестовали.

– Я же говорю, водонос видел, как его вели в тюрьму. Мне еще повезло, что я его встретил. У дома раиса меня вообще чуть не побили.

– Подожди меня, – сказала Лада, – никуда не уходи. Я сейчас.

Когда, через некоторое время она вернулась, на ней была чадра. Лицо ее было закрыто так, что были видны лишь глаза.

– Веди меня, – приказала она.

– Куда госпожа? – удивился Ариф.

– В тюрьму. Давай, давай, торопись, пока совсем не стемнело.

Лада отдавала приказания таким властным тоном, что слуге даже не пришло в голову что-либо возразить.

– Я только возьму факел, – сказал он, – на обратную дорогу. И двери запру.

Возясь с замками, он бурчал под нос:

– Увольнять он меня собрался. Что бы вы без меня делали.

Зиндан

Оказавшись за решеткой, Али, как это не странно, испытал некоторое умиротворение. Ему казалось, что теперь он стал на путь солидарности со своей безвременно умершей женой. Он даже почувствовал, что непрекращающаяся сердечная боль отступила. Али долго сидел в неподвижности, размышляя о том, что совестливый человек непременно должен страдать физически, оплакивая близкого. В этом смысле поминальный плач и ежегодные самоистязания по погибшим мученической смертью имамам Хасана и Хусейна были правильны. А когда-то он считал, что это ненужное преувеличение. Размышляя об этом, Али впал в оцепенение, забыв о времени и своем положении узника. Из этого состояния его вывел лязг засова. Али недоуменно взглянул на вошедшего надзирателя, который приложил указательный палец к губам, призывая к молчанию. Появление надзирателя и его совершенно неестественный жест удивили Али, но в следующий момент из-за его широкой спины выскользнула тонкая фигура, в которой он по запаху цветочных масел, узнал Ладу. Она вернула его к действительности. Али встал при ее появлении.

– Пять минут, – грубым шепотом сказал надзиратель, – только пять минут.

Он вышел, закрыв за собой дверь.

– Как тебе удалось? – спросил Али.

– Золото имеет власть над людьми, – ответила Лада, – ты же знаешь, что я женщина с достатком. Что случилось? Почему тебя арестовали

– Сегодня на городской площади я рассуждал о том, как следует встречать татар. Рядом оказался осведомитель. Меня вызвали к раису, а там я нечаянно признался в том, что этот город принадлежит мне. И вот я здесь.

Али развел руками.

– Ты выбрал, видимо, не самое удачное время для признания, – Лада покачала головой. – Что теперь сделать, чтобы тебя отпустили?

– Ничего не надо делать. Я хочу сидеть в тюрьме.

– Почему? Что за странное желание?

– Мне здесь почему-то легче, чем дома.

– Вот в чем дело. А я не сразу сообразила.

От открывшейся ей истины, Лада оказалась в затруднении. И она с чисто женским эгоизмом и непосредственностью спросила:

– А я? Что мне делать? Я рассчитывала на тебя, твою помощь, твои мудрые советы.

– Тебе нужно вернуться домой, к родителям, – сказал Али, – вот весь совет.

– Но я не хочу домой. Мой дом теперь здесь, в Азербайджане, в Нахичевани.

– Я должен тебя огорчить, – нехотя сказал Али. – Нахичеван теперь в руках монголов. Я узнал это от раиса. Также как и Гянджа. Я не знаю подробностей осады Нахичевани, но с Гянджой все было ужасно. Город разграблен и уничтожен, жители перебиты. Вероятно, Байлакан ждет та же участь. Я думаю тебе все же лучше вернуться домой, чем попасть в рабство монголам. Они хуже собак.

– А ты? – спросила Лада.

– Мне все равно. Поначалу я хотел отправиться в путешествие, совершить хадж. Но раз уж так вышло, тем лучше. Не изменить того, что записано в книге судеб.

Лада хотела что-то возразить, но в этот момент вошел тюремщик и заторопил ее.

– Я еще приду, – бросила, уходя, Лада.

Беглый

В городище был базарный день. Здесь не было торговых рядов в привычном понимании этого слова. Телеги, на которых привезли свои товары купцы и крестьяне из окрестных деревень, образовывали сложную геометрическую фигуру, между линиями которой бродили люди, собравшиеся на воскресную ярмарку. Всюду шла бойкая торговля: кожей, полотном, хлебом, просом, гречихой. На прилавках в изобилии лежали также мед, меха лесных зверей, деревянная посуда, различная утварь, седла, сбруи, и многое другое, что невозможно перечислить. Среди толпы выделялся высокий, плечистый человек. Он не был похож на смердов в худых зипунах, с волосами, стриженными под горшок по деревенской манере. Его лицо обрамляла русая, аккуратно подстриженная бородка, длинные волосы были сплетены в косичку и схвачены у затылка кожаным ремешком. О роде его занятий можно было догадаться – это был охотник. Несмотря на по-весеннему погожий день, на нем был заячий полушубок, который он в зависимости от погоды, мог носить мехом внутрь или наружу. На голове лисий треугольник, порты и онучи на ногах. Через плечо у него была перетянута переметная сума. Он подошел к торговке солью, купил мешочек и бросил в сумку. Охотник двигался по рядам, покупая необходимые ему вещи не торгуясь. С церковной колокольни донесся набат. Торговка, немолодая женщина, прибрав монеты, стала истово креститься. После сказала своему соседу, указывая на спину уходящего покупателя:

– Ишь нехристь, гляди Мотька, даже лба не перекрестил.

Ее слова услышал неприметный мужичонка, из тех, что слоняются на рынке без дела, смотрят товар, щупают, мнут, но ничего не покупают. Он встрепенулся и стал глядеть на «нехристя», в тот момент, разглядывавшего наконечники стрел. Наконец, словно что-то решив для себя, он торопливо ушел. Через некоторое время к базару подъехали несколько всадников. «Гля, гля, сам пожаловал», – поплыл испуганный шепоток по рядам. Это был местный тиун со своей дружиною. Давешний охотник, увидев всадников, весь как-то подобрался и попытался затеряться среди базарной толпы. Но это ему плохо удавалось, ибо его богатырскую фигуру было видно отовсюду. Тиун коротко распорядился, и двое из пяти дружинников спешились и направились к охотнику, расталкивая людей на своем пути, ни с кем не церемонясь. Охотник видел их, и уже понял, что они идут к нему. Но выбраться из толпы уже не мог. Недавнее желание затеряться в ней – было ошибочным, не помогло и лишило его маневренности. Он сделал вид, что разглядывает плетенные ивовые корзины, когда они подошли.

– Пойдем, ка, – сказал один из дружинников, беря его под локоть. – Посадник с тобой потолковать хочет.

– На что ему со мной толковать? – спросил охотник, оттягивая время и лихорадочно соображая как поступить.

Второй подступил с другого бока, говоря:

– Давай, давай смерд, воевода ждать не любит. Иди по-доброму, не жди, пока разгневается. Ложи корзину.

– Ладно, – покладисто сказал охотник.

Он повернулся, чтобы положить корзину на телегу. Но вместо этого, ловко и неожиданно надел ее на голову дружинника, да дернул так, что плетеная ручка, ободрав ему нос, оказалась под горлом. Второй дружинник принялся выворачивать ему руку, крича: «а ну подмоги, вяжи его, братцы». Но базарный люд не торопился на подмогу. Охотник свободной левой рукой нанес ему страшный удар под дых. Отчего дружинник, задохнувшись, упал на колени. Первый дружинник к этому моменту освободился от корзины, и потянулся за плетью, но тут же получил удар в голову. Охотник, бросив сумки, перемахнул через одну телегу, другую, выбрался из базарной толчеи, и побежал в сторону реки, за которой начинался лес. Но уйти от всадников ему не удалось. Куда человеку против лошади. Тиун с тремя оставшимися дружинниками быстро догнали его и обнажив мечи, вынудили остановиться.

– Вяжи его, ребята! – приказал воевода.

Когда связанного и избитого охотника привели на допрос. В палате сидел за столом дьяк, двое стражников стояли по бокам

– Развяжите, – приказал дьяк.

– Лучше не надо, – возразил один из конвоиров, – здоров бугай, когда брали, насилу сладили.

– Ладно, – согласился дьяк.

Он макнул перо в чернильницу и стал задавать пленнику вопросы. Охотник без утайки отвечал: кто таков, откуда, чей холоп, сколько лет. Покладистость узника вызвала у дьяка даже некоторую симпатию. Он поглядывала на него с благожелательностью, видя, что с ним не будет особых хлопот. Но, когда дошли до вопроса – в чем виноват, – дело встало. Дьяк быстро осерчал и повысил голос, пытаясь добиться у арестанта признания своей вины. Но узник твердил одно – невиновен. Его спокойные ответы, теперь напротив стали раздражать и выводить из себя дьяка.

– Ты что же хочешь сказать, – усмехаясь, говорил он, – что у нас невинных людей ни за что, ни про что на улице хватают и в острог тягают?

Пленник кротко улыбался и не отвечал на провокационные вопросы. В один момент открылась потайная дверь в стене, и в комнату вошли двое людей. При их появлении, дьяк и дружинники кинулись на колени. Это был посадник и его староста. Посадник, тучный человек в алом кафтане, сел на лавку. А староста остался стоять.

– Это он? – спросил посадник.

Староста подтвердил.

– Как зовут? – спросил посадник.

– Егорка, – подсказал дьяк.

– Не тебя спрашивают, – буркнул на него посадник.

– Прости батюшка, – виновато поклонился дьяк.

– Что же молчишь-то, ирод? – воскликнул староста. – Отвечай боярину.

– Так сказано уже, – молвил Егорка, – что же зваться-то попусту, не к добру это. Плохая примета.

Посадник вдруг захохотал, смех услужливо подхватили остальные.

– А ты веселый парень, – отсмеявшись, сказал посадник, – на волоске от гибели, а в приметы веришь. Молодец, люблю таких, может сладим с тобой. Скажешь мне все как на духу, да и отпущу тебя с миром. А не скажешь – пеняй на себя, в яме сгною.

– А чего ты от меня хочешь услышать? – спросил Егор.

Что-то в этом вопросе не понравилось посаднику, задело. В нем была какая-то дерзость, выражавшаяся в том, что смерд говорил с ним, как с равным. Но посадник до поры пропустил это мимо ушей. Он только что отобедал, выпил меда и находился в умиротворенном состоянии. Но спрашивать узника, как собирался поначалу передумал.

– Ну, скажи мне, – обратился он к дьяку, – что за ним, какие грехи водятся?

Дьяк, торопясь, схватил какие-то свои записи, но от волнения, читать не стал, а, сбиваясь, стал говорить по памяти:

– Кличут Егоркой, сын такого-то, из деревни такой-то. Пропал уж несколько лет как, вместе со своей сестрой. Недавно вернулись. Построили большой дом, не хуже княжеского. Работать не хотят, оброк, барщину выплатили за десять лет вперед. На вопрос – откуда деньги, ответить отказались. Сестрица вскорости исчезла. Обо всем было доложено тиуну. Сам смерд изъявил желание откупить себе вольную. Но тиун, почуяв неладное, приказал доставить смерда к себе для разговора. Егорку под конвоем повезли к тиуну, но по дороге он убег. Пойман вчера на рынке, спустя шесть месяцев после побега.

Выслушав доклад дьяка, посадник обратился к узнику со словами:

– Ну что скажешь в свое оправдание.

– Объясни боярин, в чем моя вина, и я тогда найду что сказать.

– Вина твоя, смерд, в том, что ты не явился по моему приказу.

– Человек не может быть виновен в том, что не явился на беседу к другому человеку, – спокойно ответил Егорка.

– Всякий другой человек не может. Но непослушание смерда – сиречь тяжкое преступление. Что ты на это скажешь, умник?

Посадник говорил спокойно, но дьяк, хорошо знавший своего хозяина, уже замечал косвенные признаки надвигающейся ярости. Умник сказал следующее:

– Когда мою сестру похитили печенеги, мои отец и мать пришли к тебе и бросились в ноги, моля о помощи. Но ты сказал им, чтобы лучше бы они следили за своей шалавой дочкой. С тех пор я не считаю себя твоим смердом.

– Это как же так? – процедил, едва сдерживаясь, посадник.

– Потому что если смерд принадлежит господину, то господин должен защищать его. Потому что право собственности накладывает обязательства.

Посадник вскочил с лавки, опрокинув старосту, сидевшего на другом конце.

– Мать твою! – взорвался он. – Я тебе покажу обязательства, да я тебе язык вырву за такие слова, пес шелудивый. В колодки его, батогами бить, розгами сечь.

Несколько минут он кричал, затем подскочил и, размахнувшись, ударил связанного Егорку по лицу. Дьяк сделал знак стражникам, и те, подхватив пленника, поволокли бедолагу вон.

– А язык? – напомнил, уточняя, дьяк, брызгая чернилами, чертя слова на бумаге.

– Что язык? – тяжело дыша, спросил посадник.

– Язык отрезать?

– Стоп, – вдруг сказал посадник, точно опомнившись, – верни его.

Дьяк бросился в коридор, по которому волокли Егорку, и того привели обратно.

– Егорка, – спросил посадник, – ведь ты не хочешь сгнить в яме заживо.

Охотник, удивленный переменой тона, взглянул на посадника, который был возбужден, но старался держать себя в руках. В его голосе даже послышалось некоторое участие.

– Не хочу, – согласился Егорка.

– Так отдай деньги, и иди с миром. Даю слово, отпущу тебя. И дом, что ты построил, верну.

– О каких деньгах ты толкуешь, боярин? – лицо узника было непроницаемо, но посаднику оно показалось насмешливым.

– О тех деньгах, что у тебя есть, с которыми ты вернулся из Персии. Уж не знаю, чем ты там занимался – торговал ли, грабил ли, убивал ли, но по всему видать казну ты привез хорошую. Дом поставил, не дом, а хоромы, княжеские палаты, оброк за десять лет оплатил. С барином своим знаться не пожелал. Сознайся, кого ты убил и ограбил.

– Никого я не убивал. Меня в Ширване обманом в рабство продали…

– А ты думал как? – перебил его воевода. – Смерд, он везде смерд. Куда бы ты ни подался, везде рабом будешь. А как же, так мир устроен. Так что же ты хочешь сказать, что в рабстве ты столько денег скопил?

– Ты, боярин, что хочешь, думай, а я ничего другого не скажу.

– Ну что же, – свирепея и повышая голос, сказал посадник, – уведите. Да всыпьте ему батогов, а завтра ко мне. И так будет каждый день. Или ты мне отдашь деньги или душа из тебя вон.

Когда Егорку вывели из комнаты, посадник приказал:

– В яму не сажайте его. Не ровен час, сбежит.

– Из ямы то? – удивился дьяк.

– Вот именно что из ямы. Вишь глазами-то зыркал, байстрюк. И здоровый черт. В Персии в рабстве был и сбежал. И отсюда сбежит. Ход пророет, с него станется.

Дьяк не стал упорствовать, а только спросил:

– Куда батюшка прикажешь его закрыть?

– Запри его во флигеле, – распорядился посадник, – к двери приставь двух человек. Пусть будет под рукой у меня.

Дьяк поклонился.

Заключение во флигель Егорка счел везением. Несмотря что приволокли его туда избитого батогами, он быстро пришел в себя, постанывая, поднялся и стал исследовать свое узилище. На это ушло несколько минут. Четыре бревенчатые стены. Под самой крышей было вентиляционное отверстие с размером в кулак, откуда проникал свежий воздух и солнечный свет.

Во всем была виновата Лада. Это она захотела выстроить в деревне такой же точно дом, как в Нахичеване. Егорка был против, советовал не лезть на рожон. Пожить, осмотреться, пока не утихнут пересуды, связанные с их возвращением. Но Лада поступила по-своему. Деньги у нее, как известно читателю, были. А отказывать она себе ни в чем не хотела. Собственно, свой расчет у Лады имелся. Отличный от Егоркиного, который был уже счастлив тем, что вернулся домой. Семья в сборе, любимое занятие – охота и достаток. Больше ему ничего и не надо было. А пожелай он жениться, любая, самая ладная и красивая девица согласилась бы придти к ним в дом. Лада же страстно желала иметь мужа и детей. И ее тоже можно было понять. Время, проведенное в неволе, подействовало на них совершенно по-разному. Егорка, ходивший в цепях, спавший на голой земле, делавший самую черную и тяжелую работу, испытавший более физические, нежели нравственные страдания, тем не менее, получив свободу и богатство – остался равнодушен к роскоши и излишествам. Лада же, с первых дней неволи, попавшая в царский дворец, несмотря на ее положение невольницы, не знавшая ни в чем недостатка, ни в еде, ни в питье, проводившая время в увеселении, когда они пели и танцевали, ублажая атабека – теперь не могла без всего этого обходиться. Она выстроила дом, который опалил завистью всех соседей. Семья Егорки принадлежала к сословию смердов – свободных крестьян. Но свобода их была понятием относительным. Они обязаны были вносить боярину подать, которая всегда была столь велика для них, что жили они бедно. Многие из смердов, чтобы свести концы с концами брали у боярина землю в пользование, что увеличивало размеры дани. Один неурожайный год, и смерд попадал в долговую кабалу. С Егоркой и его семьей этого не случилось, благодаря охоте. Дичь всегда спасала их от голода. И поэтому брать в пользование земельный надел не было необходимости. Когда Егорка вернулся из Азербайджана, то всеми своими действиями вызвал раздражение окружающих. К тому же он стал вносить подать за год вперед, что не могло не привлечь внимания воеводы, а затем и возбудить его алчность. Когда же Лада, не слушая никого, затеяла строительство большего дома в их нищей деревне, то их возненавидели даже те, кто находился до этого с ними в добрососедских отношениях. Всем было ясно, что дело нечисто. Тиун вызвал Егорку для разговора, а дальнейшее читателю уже известно.

Егорку отвели на допрос, на следующий день. Спрашивали, где прячет деньги. Били, подвесив за руки к крюку, вделанному в потолок. В конце допроса, когда дьяк, допрашивавший его и двое подручных, избивавших плетьми Егорку, валились с ног от усталости, в комнату вошел посадник. Узнав, что Егорка все еще молчит, сказал:

– Послушай смерд. Я даю тебе один день на раздумье. Потом я начну отрубать тебе конечности. Сначала одну руку, затем другую. Сначала одну ногу, затем другую. А напоследок вырву тебе язык, чтобы ты не только мне, но уже никому ничего не рассказал.

Весь следующий день Егорка провел, прощаясь с жизнью. Мысль о том, чтобы отдать деньги, чтобы сохранить ее, он отверг сразу. Потому что знал, что воевода все равно в живых его не оставит. Эти шальные деньги не принесли ему счастья. И Егорка дал обет своим богам, что в случае, если они спасут его и сохранят ему жизнь, тратить ровно столько, сколько понадобится. Был еще вариант раздать их бедным. Но это было бы перекладыванием ответственности с больной головы на здоровую.

Когда подошло время казни, и за ним никто не пришел, Егорка понял, что на небесах что-то пришло в движение, и стал уже по-настоящему верить в то, что сумеет спастись. Отсрочка была вызвана тем, что посадник был неожиданно вызван к князю. Егорка об этом знать не мог. Когда ему принесли еду – ковш воды и краюху хлеба, он спросил у охранника, почему за ним не пришли. Но сторож ответил, что это не его ума дело и закрыл дверь. Егорка сделал глоток воды, отщипнул кусочек хлеба. Кусать он не мог, боясь коснуться хлебной корки разбитыми губами.

При некоторой сноровке можно было заглянуть в окошко, ногами и руками, держась за полукруглые выступы бревенчатой стены. Продолговатое вентиляционное окошко было устроено под самым потолком. И поэтому, чтобы заглянуть в него, надо было выгнуть шею. Егорка так и сделал. В окошке был виден храм на холме, лес вокруг и часть двора с деревянными постройками. Долго находиться в таком положении было трудно, и узник осторожно спустился и лег, разглядывая потолок. Доски были прибиты плотно, но от времени рассохлись, из щелей торчала солома, которой утепляли крышу. Ломая голову, над тем, как устроить побег, Егорка вспомнил, как они бежали с Али из караван- сарая и улыбнулся. В следующий миг он услышал слабенькое тоненькое «кар-р». Пока Егорка, сдвинув брови, гадал, что бы это могло быть, «кар-р» повторился более настойчиво, можно даже сказать требовательно. Наконец, Егорка догадался поднять голову и увидел в окошке маленького черного, как смоль вороненка. Егор обрадовался так, словно встретил родственника. Называя его всякими ласковыми словами, Егорка отщипнул от краюхи и полез к окну. Вороненок, понятное дело, не стал дожидаться кормильца, тут же ретировался. Егор оставил хлеб в окне, и, сожалея, что спугнул птицу, вернулся на свое место. Через некоторое время он услышал шум крыльев, шорох. Вороненок вернулся, заглянул в отверстие, каркнул и улетел, держа в клюве хлеб. Егорка улыбнулся, кое-как улегся на полу, то есть нашел положение, при котором избитое тело болело менее всего, и заснул.

Вороненок прилетел на следующий день, и ситуация повторилась. Егорка угостил его хлебом, и тот улетел. Так продолжалось несколько дней. Егорка привык к птенцу и с нетерпением ждал его появления.

В этот день стражник, принеся, как обычно хлеб и воду, сказал: – Ну что, отдохнул. Готовься, завтра будем тебе кости ломать. Воевода вернулся. Дурень, отдай деньги, чай жисть милее.

Егорка промолчал. В этот день вороненок по обыкновению, забрав хлеб, через короткое время вернулся. Услышав неожиданное «кар-р», Егорка удивился. В карканье вороненка ему послышались новые нотки. Он решил, что птенец вернулся проститься с ним.

– Прощай, малыш, – сказал Егорка, – спасибо, что навещал меня.

Но вороненок не унимался. Он каркнул еще раз, затем еще. Тогда Егорка, раскинув руки и ноги, что твой паук поднялся к оконцу. Там лежал большой осколок стекла. Егорка поглядел на волю. Там в воздухе вороненок совершал сложные кульбиты. Егорка помахал ему и, взяв стекло, спустился, обдумывая значение этого неожиданного подарка. Ему было известно, что птицы, особливо вороны, сороки, и галки любят блестящие вещи. И тащат их в свои гнезда отовсюду. Может быть, вороненок отблагодарил узника, таким образом, за хлеб, за ласку, подарив ему дорогую для него самого вещь. К сожаленью, практического значения подарок не имел. С его помощью нельзя было совершить побег, прорезав стены. Ибо Егорка прежде бы состарился, скобля бревна этим осколком. Оставалось только перерезать себе жилы. Но Егорка был не из той породы, чтобы самому кончить жизнь. Во время этих размышлений из-за облаков на небосводе появилось солнце и сквозь щели под кровлей, а главное из окошка комнату пронизали солнечные лучи. Стекло забликовало солнечным зайчиком. Егорка поймал его в ладонь. Затем с недоумением почувствовал, что ладонь становится горячей, еще через несколько минут он ощутил ожог. Он наскреб соломенную труху, взял стекло большим и указательным пальцами и направил на нее. Вскоре она задымилась. Сообразив, наконец в чем дело, Егорка стал ползать по полу собирая все что могло гореть – крошки коры, кусочки деревянной стружки. Собрал все это в горку над дымящимся участком, продолжая держать над ним стекло, но солнечный луч сместился. Егорка пополз за ним, передвинув дымящуюся горку, откуда вырвался язычок пламени, затем другой. Тогда Егорка, не теряя времени, сгрёб воспламенившийся сор в ладони, поднялся к окошку и оставил костерчик там. Держась за выступ, стал дергать солому из кровли, из щелей в кровле. Солома в избытке и тяга свежего воздуха с улицы, пламя оживили так, что через короткое время языки его лизали крышу. Сам Егорка стянул с себя рубаху, намочил ее водой из ковша. А когда дымом заволокло всю комнату, лег и накрыл лицо мокрой рубахой. Деревянные боярские хоромы схватились мгновенно, словно их облили нефтью. Во дворе послышались истошные крики – пожар, горим, батюшки, спасайся! Когда прибежали за Егоркой, он, услыхав, как отворяют засов, притворился бездыханным.

– Кажись, угорел, – сказал один голос.

– Господи Иисусе, – ответил второй, – ежли помре, боярин шкуру с нас спустит. Бери его. Ох, тяжелый мерин. Потащили, давай, давай, волоком, волоком.

Егорку вынесли во двор и облили водой. Поскольку он не подавал признаков жизни, его оставили в покое. Во дворе царила неразбериха и путаница, к тому же все было в дыму. Один из дружинников остался над телом Егорки, а другой побежал за лекарем. Из конюшен стали выводить лошадей и те, ошалев, бросились в полуоткрытые ворота. Дружинник закричал, увидев, что Егорка поднялся. От шума и конного ржания, слов его нельзя было разобрать. Но вытащить саблю не успел. Ударом кулака Егорка свалил его оземь. В следующий миг он оказался на спине у одного из беснующихся жеребцов, и, вцепившись в гриву, направил коня в ворота.

Лада.

Лада пришла на следующий день, заглянула в решетку, которая была установлена в двери в качестве смотрового отверстия, и с улыбкой помахала рукой Али, сидевшему на корточках. У Али стало тепло на сердце от ее улыбки.

– О чем думаешь? – спросила она.

– Ни о чем, – ответил Али, – читаю Коран.

Лада обвела камеру взглядом. Он добавил:

– В мыслях.

– Ну и что там пишут? – спросила Лада.

– Там пишут, что, когда человека коснется зло, он взывает к нам. А когда же мы удалим постигшее его зло, он проходит, как будто и не призывал нас.

– Ну что же, неблагодарность – первое свойство человека, куда же без этого.

– Как точно ты поняла этот аят, – заметил Али

– Но человек не должен сам себя наказывать, – добавила Лада. И поскольку Али не ответил, продолжила, – Насчет монголов, ты был прав. Обстановка нехорошая. В городе только и разговоров, что о татарах. Говорят, что их уже видели, они где-то рядом. Не сегодня-завтра, появятся здесь. Все боятся. Власть молчит. Никаких объявлений, о том, будут ли защищаться или сдадут город? В любом случае, нам надо срочно уходить из города. О тебе нет никаких распоряжений. Поэтому начальник тюрьмы меня свободно пускает к тебе. За деньги, конечно. Я так поняла, что он сам нервничает. Я подкуплю его. Я уже придумала. Я дам десять золотых динаров, чтобы он разрешил мне побыть с тобою в камере наедине. Я ему уже сказала, он ничего не ответил, только ухмыльнулся. Значит, пустит. Завтра вместо меня под паранджой окажется Ариф. Только смотри, не вздумай обнимать его, этого я тебе не прощу. Он останется вместо тебя в камере. А ты наденешь паранджу и выйдешь из тюрьмы.

– Ариф согласился? – спросил Али.

– Да. За пять золотых динаров.

– А что с ним станется?

– Думаю ничего страшного. Ну, поколотят его, потом отпустят. В любом случае он волен в своем выборе. Я думаю, что тебя тоже рано или поздно отпустят. Но у нас нет времени. Так, все, мне машут, я ухожу. Будь готов.

– Подожди, – остановил ее Али, – возьми вот это.

И вложил ей в ладонь клочок бумаги.

– Что это? – удивилась Лада.

– Это записка. Только дай мне слово, что прочитаешь ее в крайнем случае.

– И, когда он наступит?

– Ты поймешь.

– Хорошо, – торопясь, бросила Лада, закрыла лицо и исчезла.

Али вернулся на свое место. В общем-то, ему было все равно, бежать или сидеть в камере. Но и расстраивать Ладу не хотелось. В настоящий момент эта молодая женщина была единственным близким ему человеком. Собственно, выбор был невелик. Умереть в бою с монголами или быть зарезанным безоружным в тюрьме, когда монголы войдут в город. А в том, что это случится Али не сомневался. Участь Азербайджана была делом предрешенным. После смерти султана Джалал ад-Дина не было ни одного мусульманского владыки, способного противостоять татарам. Монголы захватывали город за городом и появление их у стен Байлакана было вопросом времени.

Однако на следующий день никто к нему не пришел. Чувствуя нарастающее беспокойство, Али ходил из угла в угол. Город за стеной шумел сильнее обыкновенного, раздавались крики, детский плач, топот копыт, скрипели несмазанные колеса повозок, кричали испуганные животные. Али стал стучать в двери, окликая надзирателя. Его беспокойство передалось остальным, и тюрьма вскоре загудела, как взволнованный улей. Али догадывался что происходит, но все- таки хотел услышать подтверждение. Но тюремщики, обычно прогуливающиеся по коридору, то и дело, заглядывающие в камеры, на этот раз, как сквозь землю провалились. Старший надзиратель появился ближе к вечеру и подтвердил опасения Али. Город был окружен монголами.

– И что сейчас происходит? – спросил Али.

– Ведут переговоры, – ответил надзиратель.

– А что с нами будете делать?

– Насчет вас распоряжений не было.

– Так узнайте.

– Начальник уже ходил. Раис его выгнал, сказал, мол, не до вас сейчас. Так что сидите пока спокойно. И прекратите шуметь.

В эту ночь Али не сомкнул глаз. Не спал и город за стенами, так как шум не умолкал. А на рассвете Али услышал глухие удары и тонкие характерные посвистывания в таком количестве, с такой частотой, что они слились в рой. Али понял, что это звуки тарана, которым долбят городские стены, и стрел, которыми осыпают город. Истошные крики, плач женский и детский, стенания, вдруг вырвавшиеся из монотонного шума, означали только одно. Переговоры по какой-то причине сорвались, и монголы начали штурм города. Али надеялся, что-теперь-то их выпустят, но тюремщики не появлялись. Он стал бить ногами в дверь, но все было тщетно. В этой томительной неизвестности прошло два или три часа. За это время состояние Али совершенно изменилось. Апатия исчезл, и он жаждал действия. Беспокойство испытывал не только он, он слышал еще чьи-то встревоженные голоса. Их было немного, ибо место, где он содержался, не было тюрьмой. Это были так сказать камеры предварительного содержания при полицейском участке, с отдельным входом и собственном обслуживающим персоналом. Али услышал грохот двери, по коридору пробежал надзиратель, звеня связкой ключей. Али понял, что он открывает двери камер, напутствуя заключенных словами: «Уносите ноги, татары в городе, спасайте свои жизни». Ему в ответ кричали: «Дай нам оружие, о сын своего отца, оружие». «Где я возьму оружие, – отвечал надзиратель, – бегите, сами найдете». Раздался топот ног в коридоре, шум и воинственные гортанные кличи, от которых у Али похолодела кровь в жилах. На мгновенье все стихло. Али, уверенный, что про него забыли, стал колотить в дверь. Надзиратель, в самом деле, забывший про него, вернулся, проклиная себя за милосердие, ибо выход из тюрьмы был уже отрезан двумя монголами, с которыми схватились безоружные узники. Али услышал, как повернулся ключ в замке, рванул на себя дверь и подхватил падающее на него бездыханное тело надзирателя. Из спины его торчала сабля, за эфес которой держался узкоглазый монгол. Ему не удалось сразу же вытащить клинок. Этих мгновений Али хватило, чтобы, действуя телом надзирателя как щитом и тараном одновременно атаковать монгола. Они схватились в рукопашной схватке, в которой более рослый и тяжелый Али взял вверх. Не позволив монголу вытащить нож, коленом придавил его запястье, которым он схватился за рукоятку. Стал душить его. Отпустив эфэс сабли, монгол отбивался свободной рукой, но Али сдавливал горло монгола до тех пор, пока в руках его не хрустнул кадык, и противник затих. Дрожа от ярости и нервного возбуждения, Али поднялся на ноги и вытащил из спины надзирателя саблю. Второй монгол также лежал бездыханный вместе с двумя окровавленными арестантами. Видно они вдвоем заскочили в полицейский участок и нашли здесь свою погибель, взяв с собой на тот свет троих человек.

Али бросился к выходу.

Монголы ворвались в Байлакан после нескольких часов штурма. Хотя по сравнению с Гянджой Байлакан был просто неприступной крепостью. Городские стены своей высотой достигали шести метров. Но у гянджинцев было то, чего не было у байлаканцев – боевой дух горожан, защищающих свой город, закаленный постоянными войнами с грузинами. В отличие от них жители Байлакана были люди пришлые, да и городу самому было всего несколько лет. Как мы помним, после первого монгольского нашествия в Байлакане не осталось ни одного живого человека, и город был сравнен с землей.

Градоначальник терзался сомнениями до последнего момента, не зная защищать город или вступать в переговоры с татарами. Его неуверенность передалась всем городским начальникам, всем кто должен был защищать население. Атака монголов была следствием проволочек и затяжки времени. Таким образом, защита города стала просто необходимостью, вынужденной мерой. К тому времени, когда Али оказался на свободе, бои шли на улицах. Или, лучше сказать, бои на улицах Байлакана шли недолго. Сопротивление немногочисленного военного гарнизона и полиции было скоро сломлено. И дальнейшее было резней, грабежами, избиением горожан и мародерством – обычным для монголов делом.

Выскочив на улицу, Али сразу же оказался в центре яростной схватки. Отбил летящее копье, скрестил саблю с одним из монголов и зарубил его. В ближайшей подворотне истошно голосила молодая женщина, которую придавливал к земле татарский вояка. Али ударом ноги сбросил его с добычи, а когда он схватился за саблю, снес ему руку вместе с саблей. Женщина поднялась с земли, бросив на него затравленный взгляд, побежала в дом. Али почувствовал, как что-то обожгло ему плечо. В следующий миг, распознав опасность, едва увернувшись от удара, он сделал выпад сам, и острие сабли вошло в глотку монгола. Али стал пробираться к своему дому, быстрыми перебежками, то и дело вступая в бой, нападая или защищаясь, он чувствовал пьянящее чувство небывалого восторга. Так бывает, когда человек долгое время испытывал гнетущее чувство страха, вдруг оказывается в непосредственном контакте с предметом, вызывающим страх, и понимает, что пути отрезаны и боятся уже не надо. Он даже испытал удивление оттого, что эти низкорослые, косоглазые, смуглые, кривоногие люди смогли навести ужас на весь остальной мир. Они были страшны на расстоянии, своей темной массой, как муравьи, поедающие ослабевшего больного зверя. Но не в прямом контакте, в котором находился сейчас Али. Но он был единственным человеком в осажденном городе, который в эту минуту испытывал такие восторженные чувства. Все остальные чувствовали страх и смертельный ужас. Али продвигался к своему дому по улицам, по которым кровь текла рекой. Татары убивали без разбора, не жалея ни детей, ни женщин. Беременным вспарывали животы, молодых насиловали, затем убивали. Али не уклонился ни от одной схватки и убил троих. Сам же, не считая, легкого ранения в плечо, остался целым и невредимым. Последнего монгола он убил на пороге своего дома. Сбросил его с крыльца, войдя, запер за собой дверь, обошел торопливо все комнаты, затем влез в очаг, схватился за цепь, свисавшую сверху из дымохода, повис на ней тяжестью своего тела. В кирпичной стене топки сначала появилась щель, трещина, затем стена поднялась и осталась в таком положении. Открылось довольно большое круглое отверстие, куда, проявив сноровку, мог пролезть человек. Что он и сделал. После этого просто потянув за рукояти, вернул стенку топки на место.

В подземелье

В день, когда Лада собралась устроить побег Али из тюрьмы, прибежал перепуганный Ариф, крича: «Ханум, все пропало, евимиз йыхылды, дуньянын ахры гелди». [7] Когда Лада, наконец, уяснила, в чем дело, у нее опустились руки. Она долго сидела, не зная, что ей следует предпринять? Ариф убежал, а Лада пошла к тюрьме. Начальник полиции, благоволивший ей, поскольку Лада щедро вкладывала в его руку золотые динары, отказался ее принять, а дежурный инспектор объявил, что в связи с осадным положением все свидания с заключенными запрещены. Лада попыталась дать ему взятку, но инспектор как назло оказался порядочным. Сделал вид, что не замечает протянутого динара, повернулся и закрыл дверь прямо перед носом посетительницы. В растерянности Лада прошлась по городу, поднялась на городскую стену, откуда ее сразу же прогнали защитники. Но прежде чем уйти, она увидела толпы осаждавших город татар, стенобитные орудия, которые долбили городские стены сразу в нескольких местах. В воздухе свистели неприятельские стрелы. Лада сошла вниз и, проклиная себя за то, что приехала в этот город, вернулась домой, где провела несколько часов, то плача от страха, то, впадая в оцепенение. Снаружи доносились голоса, крики, плач прохожих, какие-то команды, топот ног, копыт, скрип колес. Когда татары прорвали оборону и ворвались в город, все звуки поменяли тональность. Крики сменились на вопли, в которых слышался смертельный ужас. К ним примешался грохот железа, лязг сабель, яростные крики сражающихся и предсмертные крики раненных. Лада поняла, что конец близок. Она помолилась Аллаху и, на всякий случай своим Богам, взялась за ладанку, в которой лежал осколок чудодейственного камня, упавшего с небес, которым ее снабдила мать на прощанье. И в ладанке нащупала тот клочок бумаги, который Али дал ей с уговором прочесть в трудную минуту. В том, что крайний случай наступил, у Лады не было ни малейшего сомнения. Прочитав содержимое записки, Лада бросилась к очагу, заглянув в дымоход, увидела свисавшую сверху цепь, повисла на ней и с изумлением обнаружила, что стена топки уходит вверх, открывая потайной лаз. Ладе страшно было лезть в него, но то, что происходило снаружи, было еще страшнее. Она пробралась осторожно в это отверстие, вернула стену на место. В кромешной темноте, нащупывая ногой ступени лестницы, спустилась вниз и затаилась там, проведя у подножия лестницы целую вечность, до тех пор, пока ей на голову не свалился Али. При этом Лада завизжала так, что у Али заложило уши. Он ощупью нашел ее и зажал рот:

– Тише, не кричи, это я, – сказал он.

Но Лада продолжала кричать и выворачиваться из рук. Али отпустил ее, стал шарить по стене, разыскивая полку, где лежал трутень, пропитанный нефтью, огниво и кресало, говоря: «я сейчас зажгу свет». Это подействовало, Лада взяла паузу, ожидая дальнейшего развития событий. Когда фитиль вспыхнул, Лада бросилась обнимать Али, плача и причитая «Ты жив, ты жив».

– Да я жив, успокойся же наконец.

Али осторожно высвободился из объятий Лады, разыскал в стенной нише свечу, зажег ее, затем еще одну. Свет озарил помещение, и Лада увидела, что находится в довольно просторной комнате, где был стол и широкая лежанка, сколоченная из досок. Стены были укреплены булыжником.

– Подумать только, здесь даже есть кровать, – воскликнула Лада, – а я все это время просидела на ступеньке. Боялась даже шевельнуться. А могла бы и вздремнуть. Я так рада тебя видеть, – добавила она.

– Я понимаю, – серьезно ответил Али. Он двигался по комнате, то и дело, поднося свечу к полке.

– Ты что-то ищешь? – спросила Лада.

– Уже нашел, – ответил Али, – достав кувшин с полки, где их стояло около десятка.

– Что это?

– Арак.

– Ты хочешь выпить?

– Выпить? Нет, хотя выпить нам не помешает. Мне надо перевязать руку.

– О Аллах, ты ранен, – воскликнула она, – ты весь в крови.

– Не сильно. Поможешь мне?

– Конечно, – Лада принялась, было отрывать подол от своего платья. Но Али остановил ее.

– Под лежанкой есть материя.

Он приподнял лежанку за край. Под ней оказалась целая штука белой ткани. Здесь же лежал тюфяк и одеяла. Али достал и бросил все это на лежанку. Оторвал кусок ткани, налил в чашу из кувшина.

– Намочи тряпку и обработай мне рану, – попросил Али.

– Намочить тряпку араком, – переспросила Лада, – я надеюсь, что ты знаешь, что ты делаешь?

Али как не крепился не смог сдержать стон, когда арак попал на открытую рану.

– Рана неглубокая, – заметила Лада, – все обойдется.

Али молчал. Лада сделал из ткани тампон, промокнула его в водке и, приложив его к ране, забинтовала руку. Али поблагодарил, опустил руку и перевел дух.

– Что… там… наверху? – запоздало спросила Лада.

Али покачал головой.

– Наверху худшее из всего, что могло произойти. Я не буду тебя слишком обнадеживать. Мы в относительной безопасности, но как долго это продлиться – неизвестно. Если нас не найдут татары, то мы можем продержаться здесь несколько дней, если на то будет воля Аллаха.

– Иншаллах, – добавила Лада. После недолгого молчания она спросила, – как тебе удалось выйти из тюрьмы?

– Один из тюремщиков проявил человечность. Его заколол монгол, в тот момент, когда он открывал мою камеру. То есть он погиб, спасая меня. Да упокоит Аллах его душу.

– Аминь, – отозвалась Лада. – Но как ты это все мог предвидеть? Ты дал мне записку, которая спасла мне жизнь. И эта потайная комната, ты все предусмотрел. Я восхищаюсь твоим умом.

– После гибели султана Джалал ад-Дина, появление татар было вопросом времени, – ответил Али. – Поэтому при строительстве дома, я вырыл подвал и устроил в ней эту комнату. Здесь есть запас еды, сухари и сушеные фрукты. Вместо воды – вино. Так что нам все равно придется выпить.

– А воды нет?

– Вода есть, правда я в суматохе и горестях последних дней давно не менял ее. Боюсь, что она годится только для омовения.

Говоря это Али, достал из ниши еще один кувшин, сломал печать и налил вино в чаши. Прежде чем выпить, он сказал:

– Пить вино, сейчас лучшее, что мы можем делать, чтобы скрасить свое существование, забыть о том, что сейчас происходит наверху. Должен сказать, что мне стыдно прятаться здесь, вместо того, чтобы сражаться с татарами наверху. Меня здесь удерживает не страх, но здравый смысл. Наверху происходит избиение, и моя смерть ничего не изменит в этой ситуации. Цепляться за жизнь, после смерти моей жены и ребенка, у меня тоже нет резонов, но и быть убитым татарами я не хочу.

– Тебе не в чем оправдываться, – дотронувшись до его плеча, сказала Лада, – к тому же неизвестно выживем ли мы. Мне приходилось слышать, что некоторые города татары сравнивают с землей. Если мы останемся под завалами дома, то эта комната станет нашей могилой. Довольно уютной, надо сказать. Мы отсюда не выберемся.

– Я предусмотрел и этот вариант, – сказал Али, – стены здесь укреплены камнем, кроме одной. Этот коридор заканчивается дверью. За ней земля, обычный грунт, мягкий. Здесь есть лопаты. Если копать в этом направлении, то окажешься в саду. Вопрос в другом, через сколько дней мы сможем выйти отсюда.

– А как вообще отмерять время?

Али извлек из глубины ниши большие песочные часы.

– Они отмеряют ровно три часа. Для того, чтобы следить за ними, мы будем спать по очереди. В лучшем случае татары уйдут из города через три дня, то есть семьдесят часа. Для надежности еще добавим еще один день. Значит, попробовать высунуть голову надо, перевернув эти часы девяносто шесть раз.

– Понятно, – сказала Лада. – Только я все равно вино пить не буду.

– Тогда ложись спать.

– Я не смогу сейчас заснуть. Я натерпелась такого ужаса сегодня. Давай лучше поговорим.

– Давай, поговорим, – согласился Али.

– Я натерпелась такого страха сегодня.

– Только не об этом.

– Хорошо, – согласилась Лада и продолжила, – я была просто в бешенстве поначалу, когда сбежал Ариф. А потом в отчаянии, оттого что все сорвалось.

Али на этот раз не стал ее останавливать, а терпеливо выслушал ее рассказа до того момента, когда она прочла записку и нашла потайной ход. Али молча пил вино.

– Налей и мне вина, что ли? – нерешительно сказала Лада.

Али наполнил ее чашу.

– Даже не знаю, что сказать, – произнесла она, взяв в руки чашу, – еще вчера, нет, не вчера, пару дней назад я думала, как вернуть тебя к жизни. А теперь сама оказалась в гораздо худшем положении. Сижу, можно сказать, живьем в могиле. Знала бы, что так будет, тратила бы деньги налево и направо.

Она сделала глоток.

– Кажется, хорошее вино.

– Лучшее, что можно было купить в этом городе. Я готовился провести здесь время с комфортом, – с горечью в голосе, произнес Али, – одного только не предусмотрел – смерти Йасмин.

Сказав это, он задул свечу.

– Зачем ты погасил ее, – спросила удивленно Лада.

– Чтобы ты не видела моих слез – честно сказал Али.

– Ты можешь плакать без стеснения. Человек должен оплакивать близких, – говоря это, она сама всхлипнула.

Некоторое время они оба плакали в темноте.

– Ну вот, сурьма потекла, – с досадой сказала Лада, – мне нужно умыться. Можно зажечь свет?

– Можно, – Али зажег свечу, принес бурдюк с водой, полил ей на руки.

– Когда я виделась с девочками из гарема атабека, – заговорила Лада, – они рассказали мне, как вы с Егоркой залезли ночью к ним в башню. Ты рассказывал им какую-то сказку. Эх, хорошие были времена. Может быть, ты что-нибудь расскажешь?

– Извини мне сейчас не до этого, – отказался Али.

– Тогда хочешь, я что-нибудь расскажу? – предложила Лада.

– Может быть, помолчим? – помедлив, сказал Али, и задул свечу.

– Конечно, – согласилась Лада, – я тебя понимаю. А свечку можно оставить горящей?

– Нежелательно, здесь плохая вентиляция.

Они долго сидели в полной тишине и кромешной темноте. Трудно было представить, что наверху в городе идет бой. Сюда не доносилось ни одного звука.

– Прости, я не могу, – заговорила Лада, – мне страшно.

– Почему? – рассеянно спросил Али?

– Здесь, как в могиле, темно хоть глаз выколи. И ни одного звука. Я боюсь.

– Но я же рядом.

– Но ты молчишь, все равно, что тебе нет.

– Возьми меня за руку.

– Не могу, я мусульманская женщина. К тому же ты меня волнуешь.

Али кашлянул.

– Извини.

– Что мне сделать, чтобы ты не боялась.

– Нужен либо свет, либо звук.

– Если будем жечь свечи, нечем будет дышать.

– Тогда я должна говорить, мой голос меня успокаивает. Вообще-то я дома пою, напеваю что-нибудь.

– Прошу тебя, – взмолился Али, – петь не надо. Говори, если хочешь.

– Хорошо, хорошо. Обидно мне правда это слышать. Но будь, по-твоему. Хочешь, я расскажу тебе сказку. Только ты иногда реплики подавай, чтобы я чувствовала твое присутствие. Так я рассказываю?

– Если хочешь, – повторил Али.

Рассказ Лады

В Дамаске жил богатый купец. У него было двое детей, сын и дочь. Когда дети достигли совершеннолетия, отец их умер. Юноша, которого звали Ганим, взял много разных товаров и отправился в Багдад. Удача сопутствовала ему, он благополучно добрался, снял лавку, стал торговать. Любезным и незлобивым характером расположил к себе тамошних купцов. Так продолжалось несколько месяцев. Но вот как-то он пришел на рынок и нашел торговую галерею запертой. Оказалось, что один из купцов умер, а все остальные собирались на похороны. У него спросили: «Не хочешь ли и ты получить небесную награду и пойти вместе с нами?» Ганим не нашел причин для отказа, совершил омовение и пошел вместе с купцами. Траурная процессия дошла до кладбища, которое, надо сказать, находилось за городом.

Али, ты меня слышишь? Скажи что-нибудь.

– Странный выбор, – заметил Али.

– В каком смысле? Что ты имеешь в виду?

– Тебе было страшно оттого, что мы сидим здесь как в могильном склепе. И вдруг ты начинаешь рассказывать про мертвеца и кладбище.

– Потерпи, до склепа мы еще дойдем, – невпопад ответила Лада и продолжила.

– Там разбили палатку. Все сели вокруг зажгли свечи и стали читать Коран над могилой усопшего. И смущенный Ганим вместе с ними. Все это время он не находил себе места от беспокойства. Причина была в том, что он вышел из дома ненадолго и теперь переживал, думая о своих товарах. Тем не менее, он просидел с купцами допоздна. Начинало темнеть, когда подали ужин, но после ужина никто и не думал расходиться. Все сидели, негромко переговариваясь, в ожидании сладостей. Тогда Ганим, снедаемый беспокойством, встал и, спросив у собрания разрешения, ушел. Пока он добрался до города, наступила полночь, и ворота оказались заперты. Ганим стал стучать, но стража криками отогнала его. Тогда он пошел обратно к купцам, но в темноте сбился с дороги и набрел на сад, в котором виднелась усыпальница. Ганим открыл дверь и забрался в нее, чтобы переночевать там…

Али, ты здесь, скажи что-нибудь.

– Странный выбор для ночлега, – заметил Али.

– Не ты один такой умный, он тоже это понял, когда от страха не смог заснуть.

Он вышел из склепа, намереваясь провести ночь под звездным небом, и стал искать какую-нибудь скамейку или просто возвышение, как вдруг увидел свет на дороге. Испугавшись, Ганим забрался на ближайшее дерево и укрылся в его листве. Между тем свет все приближался и наконец он увидел странную процессию. Она состояла из трех негров. Двое несли огромного размера сундук, а третий – фонарь и лопату…

– Али?

– Как же он ночью разглядел этих негров?

– Что тебя смущает?

– Они же черные.

– Я же сказала, что ночь была звездная, да еще фонарь.

– Ах, да, фонарь, извини.

– Они остановились перед гробницей, долго о чем-то препирались, затем вошли, вырыли яму между могилами, закопали сундук и, продолжая спорить, и обзывать друг друга последними словами, ушли. Когда звуки их шагов стихли, Ганим пришел в себя от пережитого страха. Он стал думать о том, что может находиться в сундуке и как ему поступить. Правильнее всего было бы немедленно спуститься с дерева и скрыться в неизвестном направлении. Но эта неизвестность и пугала его больше всего. Да и сам сундук тревожил его воображение. «А ну, там сокровища? А что там еще может быть? – задавался он вопросом. Кому придет в голову закапывать ночью с такими предосторожностями пустой сундук. А если там золото и драгоценности. Какие возможности откроются перед ним. Можно выстроить дворец на берегу моря, завести большой гарем из трехсот шестидесяти пяти наложниц по числу дней в году. И каждую ночь проводить с новой девушкой». Мечтая о том, как он будет тратить сокровища из сундука. Ганим дождался рассвета. И лишь только звезды исчезли с небосклона, он спустился с дерева, оглядев перед этим окрестности. Отрыл сундук, отыскал подходящий камень, ибо на сундуке висел замок, сбил его и открыл крышку.

Произнеся эти слова, Лада замолчала. Она безмолвствовала так долго, что Али не выдержал:

– И где, интересно, ты этому научилась?

– Искусству рассказчика? – отозвалась Лада.

– Искусству испытывать терпение собеседника.

– Это называется – искусство рассказчика, – настаивала Лада.

– Хорошо, будь по-твоему, продолжай.

– Девица.

– Я так и подумал. Как она туда попала?

– Ты мне эти судейские манеры брось. Ты будешь слушать или допрашивать свидетелей.

– Извини.

– Итак, в сундуке, вместо сокровищ оказалась девушка невиданной красоты, ну, примерно, такой как я.

– Могу себе представить.

– Она спала крепким сном. Таким крепким, что Ганим понял, что она одурманена. Она не проснулась, когда Ганим раскапывал сундук, когда сбивал замок. Но она была жива, она дышала, и ее прекрасная грудь мерно вздымалась в такт ее дыханию. Он вытащил ее из сундука и перенес в сад. Вдохнув свежего воздуха, девушка закашлялась и вскоре пришла в себя. Но была как пьяная. Ганим оставил ее лежащей на траве, в тени дерева. А сам отправился в ближайшую деревню, где нанял повозку. После этого он вернулся к девушке. И нашел ее бодрствующей и взволнованной. Она крутила головой, поминутно оглядывалась и восклицала, призывая каких-то людей по именам

– Сабиза, Шахва, Нузха, Зарифа, Зубейда. Где вы? Отзовитесь. Что за глупые шутки. Что за игру вы со мной затеяли.

Но поскольку никто не отзывался, она сказала:

– Горе тебе, ветер. Нет в тебе утоления для жаждущего! Горе мне. Ты хоронишь меня. О ты, который знает то, что в сердцах и воздает в день воскресения. Кто принес меня сюда из-за занавесей и покрывал, и положил меня среди могил.

Тогда Ганим выступил вперед и сказал ей:

– О, госпожа, здесь нет ни покрывал, ни занавесей. Здесь только твой раб, похищенный любовью, Ганим, который не дал тебе погибнуть и спас от могильных объятий.

Девушка, увидев его, вскрикнула, закрыла лицо и спросила нежным голосом:

– О, благословенный юноша, кто принес меня сюда?

Ганим рассказал ей обо всем, что накануне произошло. Затем он спросил о том, что произошло с ней. Девушка ответила следующее:

– О, юноша, слава Аллаху, который послал мне тебя. Увези меня отсюда. И я расскажу тебе все, что со мной приключилось, если на это будет воля Божья.

– На мою голову, и на мой глаз, – отвечал Ганим, – пока ты спала, я уже сбегал за повозкой, она ждет за оградой.

– Я вижу, ты сметлив, – сказала девушка, – Это хорошо. Только давай, сохраним наше дело в тайне. Я заберусь в этот сундук, на сей раз добровольно, от дурного и завистливого глаза. А ты доставь меня к себе домой.

Ганим обрадовался такому повороту, ибо любовь к девушке уже овладела его сердцем. Он помог девушке забраться в сундук. Между прочим, на ней были одежды и украшения стоимостью в несколько тысяч динаров. Ганим определил это опытным взглядом купца. Он крикнул погонщика, вдвоем они подняли сундук и положили на арбу.

Доставив ее к себе домой, Ганим поручил ее заботам своей прислуги, а сам отправился на рынок, купил всякой еды – жареного ягненка, сладостей, фруктов, свечи и вино. Да, еще, большой букет алых роз.

– Кажется, у юноши были серьезные намерения, – заметил Али.

– Со всем этим он вернулся домой, где его с нетерпением ждала девушка.

– Как, уже с нетерпением?

– Да, потому что Ганим был красивым юношей, к тому же выяснилось, что он богат, живет в хорошем доме, и она полюбила его с первого взгляда. И еще она была голодна.

– Последнее обстоятельство, видимо было решающим, – сказал Али.

– Они поужинали, а потом, когда наступила ночь, Ганим зажег свечи, принес вино, сладости. Они стали пить, есть, шутить, смеяться, читать стихи, ибо были влюблены друг в друга. Они веселились до тех пор, пока в душе Ганима не появилось желание.

– Долго же он раскачивался, – заметил Али.

– Ну, знаешь, некоторых вообще раскачать невозможно, – сказал Лада. – И мне по душе решительные мужчины.

– Не отвлекайся.

– Он сказал ей: «О, Госпожа, разреши мне сорвать один поцелуй с твоих уст, может он охладит огонь моего сердца». Она ответила: «Я не могу позволить тебе этого, но ты можешь поцеловать меня тайно, когда я буду спать». И, видимо, из желания облегчить юноше задачу, сняла с себя часть одежды и осталась в одной тонкой шелковой рубахе. Ганим, не в силах больше сдерживать свою страсть, спросил: «О, Госпожа, разрешишь ли ты мне большее, ибо я скоро займусь огнем». «Клянусь Аллахом, – ответила она, – это невозможно, так как на перевязи моей одежды написаны тяжелые слова». Несмотря на сказанное, Ганим обнял ее и стал покрывать поцелуями, целовать и ласкать. А девушка защищалась от него, тогда он в любовном безумии стал целовать ее ноги. Так продолжалось всю ночь, пока не наступило утро. И они оба заснули тяжелым сном. Это продолжалось несколько дней. Ужин, вино и любовная борьба. Ганим домогался ее, обнимал, целовал, девушка отвечала ему тем же, но этим все ограничивалось. В один из дней они выпили слишком много и заснули в обнимку. Но Ганим вскоре проснулся и стал гладить ее по животу, спустился вниз к пупку, потянул за перевязь, чтобы снять с нее шаровары, но девушка пробудилась и спросила:

– Чего ты хочешь?

– Надо ли мне объяснять, чего я хочу? – сказал Ганим.

– Хорошо, тогда я объясню тебе кое-что.

Она подняла подол рубашки и сказала:

– Прочитай, что написано на перевязи.

Ганим взял перевязь в руку и увидел вышитые золотом слова – Наложница. Гарем наместника Аллаха. Ганим отодвинулся от нее в смятении и спросил:

– И что все это значит?

– Я наложница халифа, мое имя Кутба, – ответила девушка. – Халиф воспитал меня в своем дворце, с детства. А когда я выросла, взял меня к себе и поселил в отдельном помещении, дал мне невольниц в услужении, подарил мне дорогие украшения. Все это вызвало ревность у Зубейды, другой наложницы, которая до меня было его любимицей. Я думаю, что, воспользовавшись тем, что халиф уехал на охоту, она подкупила слуг, чтобы они положили бандж [8] в мое питье, тем самым усыпили меня крепко, а остальное ты знаешь Услышав это, Ганим из страха и почтения к сану халифа отодвинулся от нее. Он был в растерянности, призывая свое сердце к терпению. Влюбленный в ту, к которой ему не было доступа. Затем он поднялся и вышел, оставив девушку одну. Впервые, за все время, что она жила у него, провели ночь в разных постелях. На следующий день Ганим вернулся к заброшенным делам. Открыл лавку и провел весь день на рынке. Однако мысли его были с девушкой. Он думал о том, как вырвать запретную любовь из сердца. И о том, что ему делать с этой девушкой. Он спас ее от неминуемой смерти, и мог бы получить награду, если бы сразу привез ее во дворец. Но теперь, после того, как она провела неделю в его дому, кто поверит, что у него ничего с ней было. Приведи он ее сейчас во дворец халифа, он может получить лишь один вид вознаграждения – усекновение башки. Когда он вернулся домой, то нашел Кутбу плачущей. Она бросилась к нему со словами:

– Ты заставил меня тосковать, тебя не было целую вечность.

Она обняла его. Поцелуями, объятиями и всей страстью давая понять, что нет преград к запретному. Странным образом, раскрыв свою тайну, она перестала сопротивляться, и охранять свою честь.

Али? Ты здесь? Али?

– Да здесь я, здесь, – отозвался Али, начавший дремать во время любовных перипетий рассказа.

– Почему же я не слышу комментарий. Ты не можешь обойти стороной такой щекотливый момент.

– Женская логика, – сказал Али, – это нечто, лишенное логики. Это вещь в себе, подчиненная собственным понятиям. Очевидно она, открыв свою тайну, решила, что ее совесть теперь чиста перед халифом.

– Как раз с точки зрения логики, твое объяснение звучит неубедительно. Но пойдем дальше.

Али тяжело вздохнул.

– Итак, он вырвался из ее объятий и сел подальше на циновке. Удивленная девушка спросила:

– Что с тобой, о возлюбленный моего сердца, всю недель ты срывал на мне одежды. И теперь, когда я покорна твоему желанию, ты бежишь от меня?

– Этого не будет, – с горечью в сердце воскликнул Ганим, – Как сидеть собаке на месте льва. Запретно для раба то, что принадлежит господину.

Его нежелание и сопротивление еще больше раззадорило Кутбу. Теперь она потеряла голову от желания принадлежать ему. Они продолжали пировать и пить вино, но Ганим сторонился ее. А, когда наступило время сна, постелил две постели.

– Для кого вторая постель? – спросила Кутба.

– Для меня, – ответил Ганим, – с сегодняшней ночи мы будем спать только таким образом.

– О, господин, – сказал Кутба, – избавь нас от этого. Не противься нашим желаниям, все происходит по решению и предопределению.

Но Ганим настоял на своем. И ночь они спали, каждый на своей постели. Утром же он отправился в свою лавку и торговал весь день до вечера. Вечером был ужин, продолжавшийся до глубокой ночи, вино и любовные муки. Теперь уже Кутба была одержима любовным безумием. Но каждый раз, когда она приближалась к нему, он сопротивлялся, говоря – то, что принадлежит господину, для раба запретно.

А в это время во дворце халифа был траур. Гарун ар-Рашид вернувшись с охоты, узнал о том, что его любимая наложница внезапно заболела и умерла. Он горевал и оплакивал ее. В один из дней, обессилев от горя, он пошел в гарем и лег спать в комнате Кутбы, на ее постели. Одна невольница сидела у него в головах с опахалом, а другая растирала ему ноги, делала ему массаж ступней.

Али?

– Чтоб я так жил, – отозвался Али.

– Хочешь, я сделаю тебе массаж ступней? – предложила Лада.

– Нет, спасибо, – отказался Али.

– Воля твоя. Так вот, думая, что он спит, невольницы затеяли разговор. Женщины, ведь, не могут молчать долго.

– Это точно, – согласился Али.

– «Мне так жалко нашего господина», – сказала первая невольница, – «Он так убивается по своей наложнице, якобы умершей, а ведь она жива». В этот момент, дремавший халиф, который собирался цыкнуть на них, чтобы они заткнулись и не мешали спать, навострил уши. «А что же, она разве не умерла?» – спросила другая наложница. «Нет, представь себе. Ее убили. Эта сучка, Зубейда, положила бандж в ее питье. А когда она, одурманенная заснула, велела положить ее в сундук и закопать в гробнице, что находится в саду, за городом. Так что, возможно, он еще жива, бедняжка. Представляю, каково ей сейчас в могиле». Услышав это, халиф вскочил на ноги, как безумный, перепугав до смерти невольниц, и бросился вон из гарема. Он немедленно вызвал к себе вазира Джаффара Бармекида и приказал без промедления послать людей выкопать сундук. И достать наложницу из-под земли.

В буквальном смысле этого слова, как ты понимаешь.

– Понимаю, – сказал Али.

– Джафар отправил людей, которые разрыли могилу, но сундука, как ты понимаешь, там уже не было.

– Понимаю, – сказал Али.

– С этим люди вернулись к вазиру. Последний пошел к халифу и доложил обстановку. Тогда Гарун-ар-Рашид вызвал к себе начальника мауны и приказал перевернуть весь Багдад вместе с его минаретами и дворцами, пустить Тигр течь в обратную сторону, но девушку найти и доставить во дворец, живую или мертвую. Начальник мауны отрядил на поиски лучших своих сыщиков. Те прочесали всю окрестность и быстро нашли арбакеша, [9] перевозившего сундук. Сундук ведь не иголка, его в одежде не спрячешь. Извозчик привел сыщиков к дому Ганима. В это время молодой купец как раз вернулся с рынка и собирался пообедать с Кутбой. Он протянул руку, чтобы взять кусок кебаба, как вошел слуга и сказал, что дом по неведомой причине окружают стражники с обнаженными мечами. Кутба бросилась к окну и, поняв все, сказала Ганиму:

– Беги, любимый, спасай свою душу.

– Куда же я пойду, – растерялся Ганим, – и что будет с моими товарами? Что будет с тобой?

– Товары ты еще наживешь. А обо мне не беспокойся.

– Как же я выйду, если дом окружен?

– Переоденься в платье слуги, возьми корзину с пустой посудой и выйди, словно ты всего лишь разносчик еды. Не бойся.

Легко было сказать – не бойся. Ганим проделал все, дрожа от страха, поставил на голову корзину и вышел из дома. Аллах покровительствовал ему, и он спасся. А вазир Джафар прибыв к дому, сошел с коня и поднялся в дом. При виде его, Кутба поднялась, поклонилась ему и спросила:

– Каковы распоряжения на мой счет?

– Клянусь Аллахом, госпожа он поручил мне лишь схватить Ганима ибн Айюба.

– О, господин, – ответила Кутба, – он отправился в Дамаск, и я не имею о нем вестей. Доставь меня во дворец. Я расскажу повелителю обо всем, и он простит меня.

Вазир отправил ее во дворец, а затем приказал разграбить дом Ганима.

Однако, вопреки надеждам Кутбы, халиф не пожелал выслушать ее объяснений. Так как был уверен, что Ганим делил с ней ложе. Он заточил ее в темном помещении, приставив к ней старуху, что бы та выполняла ее просьбы. А затем написал своему наместнику в Дамаске, приказав схватить Ганима. Эмир Дамаска послал людей к дому Ганима, где жили его мать и сестра. Не найдя Ганима, женщин схватили, а дом разграбили. В один из дней халифу случилось проходить мимо помещения, где томилась Кутба.

– Постой, – перебил Ладу Али, – а куда подевался Ганим?

– Он прятался у купцов. Не перебивай меня.

– Но ты беспорядочно рассказываешь.

– Как слышала, так и рассказываю. Не нравится, сам рассказывай.

– Извини.

– На чем мы остановились?

– Он проходил мимо темницы.

– Точно.

До его слуха донеслось пение Кутбы. Он прислушался и разобрал следующие слова: «О, Ганим, как благородна твоя душа, и как воздержано твое тело. Ты поступил достойно с тем, кто оказался жесток к тебе и сохранил честь той, кто погубил твою честь и лишил тебя имущества, схватил твоих близких. Но неизбежно тебе и повелителю правоверных предстать перед праведной судьей в тот день, когда судьей будет владыка – величие и слава ему, а свидетелями будут ангелы. И оказана будет тебе справедливость против него». Когда халиф услышал это, его охватило сомнение, и он приказал привести ее и выслушать. Когда евнух привел ее плачущую и печальную, он спросил у нее:

– О, Кутба, дошло до меня, что жалуешься ты на несправедливость по отношению к тебе и утверждаешь, что я дурно поступил с тем, кто оберегал мою честь. Как же ты смеешь утверждать такое, ты, которая провела в доме другого мужчины столько времени. А ведь ты жива до сих пор, но упрекаешь меня в жестокости.

– Клянусь Аллахом, о повелитель, – сказала Кутба. – Ганим не получил от меня того, что по праву принадлежит тебе. Он не приблизился ко мне с мерзостью или злом.

Столько силы и страсти было в ее голосе, что халиф поверил в правоту ее слов. Он задумался и произнес через некоторое время:

– Так что же нам делать. Я не могу принять тебя обратно, после того как Ганим видел твое лицо. Да, и кто теперь поверит, что у тебя с ним ничего не было. После того, как ты побывала в его доме. Людям рты не заткнешь. Надо мной начнут смеяться. А ведь женщина, принадлежащая халифу должна быть вне подозрений. Для того, чтобы принять решение я должен поговорить с Ганимом. А он хорошо спрятался, негодяй.

– Повелитель, отпусти его мать и сестру, – сказал Кутба, – их любящие сердца помогут им найти его.

– Будь по-твоему, – согласился халиф.

На этом месте Али упустил нить повествования, потеряв интерес к рассказу. Он закрыл глаза, хотя в этом и не было необходимости, ибо кругом была кромешная темень. И унесся в своих мыслях в тот далекий Табриз 1226 года, когда Йасмин, налетев, сбила его с ног. Он видел ее лицо, слышал ее запах и воссоздавал в памяти все слова, сказанные ею. Но почему- то он не мог вспомнить ничего кроме слов «Теперь ты обязан жениться на мне». Затем он повторил в памяти ту ночь, которую они провели на крыше деревенского дома. И тот миг в степи, когда под проливным дождем, она бросилась ему на грудь. Он вернулся в действительность, когда воспоминания стали невыносимыми, и услышал голос Лады:

– Так что же мне делать, Джафар, – воскликнул халиф. – Юноша все рассказал, и это похоже на правду, я ему верю. Я не могу наказывать безвинных людей. В этой ситуации никто не виноват, а я в безвыходном положении. То есть единственный человек, который выглядит ослом – это я.

– А Зубейда, а негры-евнухи, – спросил Джафар?

– Зубейда изгнана из гарема, она теперь на кухне работает. А негры, люди подневольные, выполняли приказ. К тому же они уже с детства наказаны.

– В этой ситуации я вижу только один выход, – сказал Джафар. – Подарите Ганиму вашу наложницу.

– Ты сошел с ума, вазир. Я ее люблю, я горевал по ней, когда думал, что она умерла.

– Она была в его доме, – безжалостно сказал Джафар, – даже, если он ее не трогал слухи уже пошли по Багдаду. Есть только один способ заткнуть людям рты. Подарите ему Кутбу, и люди все забудут и восславят ваше благородство. Вырвите любовь из сердца. Кроме Кутбы в вашем гареме еще четыре тысячи наложниц, вам не хватает дней в году, чтобы всех посетить. К тому же у Ганима очень красивая сестра. Хотите, я посватаюсь от вашего имени.

– Она, в самом деле, красивая? – спросил халиф.

– Глаз не оторвать, – ответил Джафар.

– Ладно, будь, по-твоему, – тяжко вздохнув, сказал халиф. – Новизна отношений, она лечит любовный недуг.

На следующий день он подарил Ганиму Кутбу и посватал его сестру. Обе брачных записи они сделали в один день, и к женам вошли в одну ночь. Тут и сказочке конец, а кто слушал молодец.

Али, ты меня слышишь? – Поскольку Али не отвечал, она добавила. – Он спит, как вам это нравится?

В лесу

Мы оставили Егорку в тот миг, когда он вырвался из боярского плена, подпалив хоромы. Доскакав до реки, за которой начинался густой лес, он хотел отпустить коня, и вплавь добраться на тот берег. Но в последний момент передумал и направил его в воду. Он плыл, держа коня за шею, направляя. Пройдя стремнину, понял, что ноги коня достают дна, вновь взобрался на него и, понукая, взбодрил, заставив вынести себя на крутой берег. Здесь он позволил себе остановиться и посмотреть назад. Погони не было. В боярской усадьбе царил такой переполох, что не нашлось никого, кто бы отрядил за ним погоню. Егорка сжал пятками бока коня и въехал в лес. Здесь уже он ехал особо не торопясь, выбирая дорогу, по одному ему известным меткам. В лесу он чувствовал себя в относительной безопасности. Конечно, и здесь можно было нарваться на засаду, выставленную княжеским тиуном. Но Егорка был уверен, что полоса неудач закончилась. Вскоре он отпустил коня, зная, что тот найдет дорогу назад. Добравшись до своей охотничьей заимки, Егорка почувствовал себя в полной безопасности. Здесь в глухом лесу ему могли грозить только дикие звери, которые в отличие от людей могли напасть лишь в случае крайнего голода. Приблизившись к своему жилищу, Егорка, затаился и пролежал в укромном месте больше часа, чтобы убедиться в том, что в сторожке никого нет. Все тайные знаки, который он оставил, чтобы узнать при возвращении о том, что были непрошенные гости – оказались нетронуты. И Егорка вошел в землянку. Первым делом он вытащил из тайника оружие – саблю, кинжал, лук и стрелы. После нарвал листьев подорожника, приложил к ожогам и перевязал раны. Затем вскипятил воду из родника, приготовил кашу, поел и заварил травяной чай. Сейчас он жалел, что не уехал с Ладой. Родная земля стала чужой для него. А Азербайджан, где на его долю пришлось столько испытаний, теперь ему вспоминался теплом в душе. Особенно теперь, когда он оказался на родине в положении изгоя. Богатство, свалившееся на них, не принесло им счастья. Он понимал, что надо было быть осторожнее, постепенно приучать общество к своему достатку. Заняться какой-нибудь торговлей. А еще лучше было бы привезти из Азербайджана товары, сразу заявив о себе как о купце. Это объяснило бы появление денег. Но бесхитростному Егорке и в голову не могло это прийти.

Через два дня к нему пришел отец. Увидев Егорку живым, обрадовался. Рассказал о том, что приезжали люди тиуна, спрашивали, не приходил ли сын.

– Они не знают, убежал ли ты или сгорел при пожаре, – сказал отец.

– Били? – спросил Егорка.

– Нет, пошумели немного. Велели, если ты вдруг появишься сразу ему дать знать. Ты-то как, здоров ли?

– Здоров, – ответил Егорка, – вот руку слегка обжег, но уже заживает.

– А-а руку, больно, поди?

– Ничего.

– А у посадника-то хоромы сгорели, ничего спасти не удалось.

– Знаю, – сказал Егорка, – это я их подпалил.

– Ох ты, – поразился отец, – это зачем же.

– А то бы я с тобой не говорил сейчас.

– Вона как, подпалил, значит, а сам убег. Отчаянный ты у меня Егорка.

– Мать-то как?

– Здорова. О тебе все тужит. Что думаешь делать?

– Уезжать надо, – сказал Егорка, – здесь жизни не будет.

– Куда уезжать-то сынок?

– В Азербайджан, в Персию, в Ширван. К черту на рога. Лишь бы отсюда уехать. А то поедем вместе. В Нахичевани у Лады дом есть.

– Нет, сынок, что мне на старости лет, на чужбине делать, умереть разве что. Уж лучше здесь помру. А дом Лада и здесь выстроила, что теперь с ним делать.

– Продай. Она возражать не станет.

– Кто здесь его купит? Таких денег отродясь ни у кого не водилось.

– На всякий товар найдется купец. В тайнике я оставлю деньги. Будешь брать по мере необходимости. Динары менять езжай в уезд, там по базарным дням менялы-евреи приезжают. Это надежней. И они лишних вопросов не задают.

– Когда же ты думаешь отправиться?

– Я тебя ждал, завтра, наверное, и тронусь. Мамке кланяйся.

Старик встал, украдкой смахнул слезу, обнял сына:

– Ну, доброго пути.

Егорка достал подбитого тетерева:

– Возьми, утром подстрелил. Ты ж на охоту пошел.

Отец приторочил птицу к поясу, хлопнул сына по плечу и ушел. Егорка смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за деревьями.

На следующий день Егорка отправился в дорогу. Прошел лес и вышел в степь. Но мы не будем описывать путь, полный опасностей, который проделал Егорка, чтобы пересечь кипчакские степи. Часть дороги он прошел, пристав к бродникам, которые гнали стадо овец в низовья Волги. Часть прошел в одиночестве, а часть с человеком, с которым познакомился в дороге. Человека звали Фомой. Случилось это в маленьком рыбацком поселке на берегу реки. Егорка сидел в трапезной на постоялом дворе. В открытые двери была видна мечеть. Человек, сидевший за дощатым столом напротив, пил вино. Каждый раз, прежде чем поднести кружку ко рту, он оглядывался на мечеть, украдкой крестился, а только потом пил. Он с любопытством поглядывал на Егорку, затем спросил:

– Никак русский?

А когда Егорка утвердительно кивнул, укоризненно сказал:

– А что же ты, дружок, садишься за стол, и лба не перекрестишь?

Вместо ответа Егорка спросил:

– А хорошо ли креститься и вино пить?

– А что же вино, дружок, это кровь Христова.

– Но ты же вроде не причащаешься?

Монах смущенно кашлянул. Видно Егорка попал в цель. Покончив с едой, Егорка расплатился и вышел. Человек вскоре догнал его.

– Меня Фомой кличут, – сказал он. – А тебя?

– Егоркой.

– Ловко ты меня поддел, однако. А далеко ли путь держишь?

– Далеко.

– Издалека?

– Издалека.

– Один ли идешь? – не унимался Фома.

– Больно любопытен ты прохожий, – усмехнулся Егор, – на что тебе?

– Не любопытен я, но словоохотлив. Я один иду, вот интересуюсь, може нам по пути.

– Я иду в Астархан, а далее в Ширван. А ты?

– А я, братец, в Иерусалим иду, но сначала Астархан. Значит нам по пути. Послали меня братья выпросить придел в храме рождества Христова в Вифлееме.

– На что же вам придел понадобился? Жить что ли там будете?

– Кто же в храме живет? В храме молятся.

– В мечети живут, сам ночевал как- то.

– Ну что же с нехристей взять.

– А ты выходит священник христианский. Миссионер что ли?

– Инок я, братва послала меня.

– Какая братва?

– Ну, в смысле, братия. Настоятель сказал – иди в Иерусалим и уговори их отдать один из приделов храма русской православной церкви. А то там уже армяне подсуетились. И греки. Против греков мы ничего не имеем, но если у армян есть придел, то нам сам бог велел.

– Я против греков тоже ничего не имею, – заметил Егорка. – Да и против армян тоже.

– А ты их видал?

– Видал.

– А какие они из себя?

– Обыкновенные, чернявые, сливоглазые, большеносые.

– Вроде иудеев?

– Вроде. Водка ихняя крепка больно, да противна. В нос шибает. Арак называется. Пронимает зато сразу. Два армуды выпьешь и веселый.

Сообщение о водке монаха живо заинтересовало:

– Скажи, пожалуйста, а армуды это сколько?

– Вот так примерно, – показал Егорка, – это стаканчик такой в Азербайджане. Вверху широко, и внизу, а посередке узко, чтобы держать пальцами удобно была.

– Из чего ее делают, не знаешь? – не унимался Фома.

– Из винограда.

– Врешь, из винограда вино делают.

– Верно, а после того, как вино отожмут, отжатые ягоды настаивают, получается арак. А еще тутовую водку.

– А что за тута?

– Ягода в Азербайджане растет. На нашу малину похожа, только разных цветов – белая, черная, красная.

– Вот ведь как, – завистливо произнес Фома, – а тут живешь, окромя медовухи и браги ничего не знаешь.

– Что же тебе печалиться. Ты сегодня вино пил.

– Пил. А чего же не выпить с дороги, с устатку. Дай, думаю, попробую вина. У нас ить, в монастыре то, винцом особо не балуют. А кругозор свой расширять надобно.

– А что же ты в монастыре делаешь? – спросил Егорка

– Да все делаю, чего игумен скажет, то и делаю, куда пошлют. Быват и в поле работаем, а то быват и рыбу ловим.

– И так все время?

– Да.

– А молиться не пробовали?

– Чего ж не пробовали, – обиделся Фома, – мы и молимся, когда не работаем. Но вообще-то я переписчик.

– И что же ты переписываешь?

– Всякое, что дадут, то и переписываю. Жития святых, евангелия разные.

– Почему разные, их же, кажется четыре всего.

– Да нет, брат, их значительно больше. А ты, значит, в Ширван идешь?

– В Арран, если быть точнее.

– Арран, Ширван, мне все едино, – сказал монах, но тут же добавил, противореча себе, и, выказывая географические познания, – а чего же сюда пришел. Тебе же прямиком на Дербент сподручнее.

– Нет уж, – заявил Егорка, – один раз пошел, да в беду попал. Морем лучше. Сяду в порту на судно, да поплыву до Баку. А там прямиком на Байлакан.

– А я вот морем боюсь плыть, – посетовал монах. – Да деваться некуда. До Персии плыть надо. А на твоем месте, я бы так туда не рвался.

– Что так?

– Татарва там.

– Откуда тебе ведомо? – настороженно спросил Егор.

– А нам многое ведомо в отличие от мирян, – спокойно ответствовал Фома. – Я гляжу, много ты знаешь про те края, доводилось бывать?

– Жил я там, – ответил Егорка, – да жизнь моя не всегда была весела. Полтора года провел в рабстве. Хороший человек один выручил. По гроб жизни ему обязан.

– К нему, что ли идешь?

– К нему тоже. Сестра у меня в Нахичеване живет. Ты правду ли сказал про татар.

– Правду.

– Далеко ли до Астархана? – после короткой паузы поинтересовался Егорка.

– Сказывали недалече, к вечеру будем. Главное, чтобы в гавани судно попутное попалось. Бывает, что сидишь там неделю, пока не сядешь.

– Так ты бывал здесь?

– Нет. Братва рассказывала. В смысле братия. Ну, так как?

– Что как?

– Может, вместе пойдем? Нам почти по дороге. Выйдешь в Баку, а я поплыву дальше.

– Но ты, кажется, боишься плыть морем, – напомнил Егорка

– Это, верно, боюсь, – согласился Фома, – однако сушей, еще опасней. На море, по крайней мере, татарва не водится.

– А ты их видел, вообще?

– Бог миловал. Они как появились, так и исчезли.

– Почему говоришь – Бог миловал?

– Если бы я их видел, то с тобой бы сейчас не разговаривал. Те, кто их видел, либо уже в раю, либо в Татарии. Хотя в плен они не особо брали.

Беседуя, таким образом, путники, не договорившись ни о чем, тем не менее, продолжали идти вместе в одном направлении. К вечеру они, в самом деле, увидели мачты кораблей, стоявших в гавани. На многих из них, не смотря на поздний час, шла работа. Грузчики сновали по трапам с мешками, бочонками и ворохами шкур. Фома остановился возле одного судна и заговорил с капитаном, следящим за погрузкой, спрашивая, не возьмет ли он пассажиров. Тот, выслушав обращение, покачал головой.

– Кажись, не понял, – заметил Фома и перешел на греческий. Егорка, будучи когда-то скованным с греческим философом одной цепью, понимал все. Но капитан вновь покачал головой.

– Вот басурман, – в сердцах сказал Фома, – как ему растолковать-то?

Тогда за дело взялся Егорка, спросив, куда тот держит путь. Капитан, с ленивым любопытством глядя на славянина, свободно изъяснявшегося по-тюркски, охотно назвал все пункты следования. Судно совершало каботажное плавание вдоль западного побережья Каспия, заходя во все порты.

– Возьмешь пассажиров? – спросил Егорка.

– Каюта у меня только одна, да я в ней сплю – ответил капитан.

– Это ничего, мы на палубе посидим.

– Можно, – согласился капитан.

– Что он говорит, – не выдержал Фома, – куда плывет?

– Он плывет в Персию, а нам действительно, по дороге. Так что прошу на борт.

– А ты по-басурмански говоришь, ай молодец! – восхитился монах. – Да тебе в дороге цены нет. Токмо погоди, еды надобно купить. Где здесь базар? Спроси, сколько он еще стоять будет?

На вопрос капитан ответил – мол, столько, сколько будет идти погрузка, а затем, сразу отчалит.

– Ты тогда стой здесь, – торопливо сказал монах, – а я побегу, вона вижу торговые ряды. Упроси его, если что, денег посули, я ему заплачу.

Подхватив полы своей рясы, Фома кинулся бежать к рынку. А Егорка, условившись с капитаном об оплате, поднялся на борт.

– Туда иди, – показывая на корму, сказал капитан.

Егорка пошел, здороваясь с гребцами. Оказавшись на корме, он сел, прислонившись к борту, с наслаждением вытянул ноги и глубоко вдохнул морской воздух. Солнце уже зашло за горизонт, но все еще было светло. Повернув голову, он увидел Фому, который торопливо подходил к судну. Бежать он не мог, поскольку под мышкой держал небольшой бочонок, а в другой руке соломенную корзину, закрытую сверху полотенцем. Он крутил головой в поисках Егорки, увидев, кивнул и поднялся на борт.

В подземелье

– Интересно, здесь есть зеркало? Куда он поставил лампу? Надо бы зажечь свет.

– Не надо, – сказал Али.

– А, так ты не спишь.

– Нет.

– Очень хорошо, а то я уже стала бояться.

– Не бойся.

– Тебе понравился мой рассказ?

– Очень.

– Почему же ты ничего не сказал?

– Я его обдумываю.

– Тогда, давай еще, о чем-нибудь поговорим.

– Ладно, давай поговорим, отчего же не поговорить. Ты же все равно не отстанешь. О чем ты хочешь поговорить?

– О супружеской верности.

– Почему такой странный выбор темы. Ни ко мне, ни к тебе это уже не имеет никакого отношения.

– Просто, когда я рассказывала, почему-то вспомнила Малику-Хатун.

– В самом деле. А ведь вы с ней в каком-то смысле родственницы.

Лада вздохнула.

– Наверное, в каком-то весьма отдаленном смысле. Нас с ней связывает человек, которого нет в живых.

Али заметил.

– Говорили, что он умер, узнав о ее замужестве с Джалал ад-Дином.

– Это неправда! Узбек умер у меня на руках. Мне ли не знать, отчего он умер. Он умер оттого, отчего умирают монархи в изгнании. Он умер от трех вещей в совокупности: от пьянства, головной боли, и сильного расстройства. И это расстройство, поверь мне, было связано не с потерей жены, но с потерей государства.

– Тебе видней, – согласился Али.

После долгой паузы Лада произнесла.

– Продолжаем разговор. Говори.

– Почему я?

– Теперь твоя очередь.

– Ты ведь не отстанешь? – на всякий случай спросил Али.

– Нет, – пообещала Лада.

– Ну что же, раз уж мы заговорили о супружеской верности, я расскажу тебе, об одном случае, омрачившем семейную жизнь нашего пророка.

– Я вся во внимании.

Рассказ Али.

Да будет тебе известно, прекрасная неофитка, что наш благословенный пророк женился на женщине, которая была старше его на 15 лет. Это была Хадиджа, богатая мекканская вдова. Ей было сорок лет, и к этому времени она пережила двух своих мужей. Она занималась торговлей, делом, доставшемся ей от второго мужа. Мухаммад работал у нее торговым агентом, водил караваны в Сирию, Византию, Петру, Пальмиру, Палестину. Хадиджа обратила внимание на добросовестного и благовоспитанного молодого человека. Она сама сделала ему предложение, и Мухаммад, недолго думая, согласился, потому что Хадиджа была богатой и родовитой женщиной из племени курайш. А пророк – бедным сиротой. И это предложение для него было подарком судьбы, не только для него. Можно сказать, что если бы судьба не распорядилась, таким образом, то неизвестно сумела бы выжить новая религия. Мне вообще представляется, что без помощи своего богатого дяди Абу Талыба и богатой жены, Мухаммад не смог бы вынести тяжесть предназначенной ему ноши. Короче говоря, он женился. Надо еще сказать, что отец невесты не сразу согласился выдать свою дочь за Мухаммада. Поскольку ее богатство уплывало из семьи. А ведь Хувайлид, так звали папу, совершенно расслабился, будучи уверен, что сорокалетняя вдова вряд ли еще раз выйдет замуж, и он будет распоряжаться ее финансами. Однако, невеста заявила, что ее решение твердое, и ему придется смириться с ним. Папа проявил благоразумие, и свадьба состоялась. Но рассказ собственно не об этом. К чему такое предисловие? К тому, что пророк любил и уважал свою жену. Пока она была жива, но после ее смерти он женился при каждом удобном случае. Он женился по доброте душевной, а потом мучился. Как это было с Савдой, тридцатилетней вдове мусульманина, бедной и некрасивой, после смерти мужа оставшейся без средств к существованию. Он женился из политических соображений, на жене своего поверженного врага, как это было Хиндой. Одна из таких жен, не помню, как ее звали, даже пыталась отравить его. После Хадиджы у него было 8 или 9 жен, не считая рабынь и наложниц. Самой младшей и самой любимой было 6 лет, когда он на ней женился. Ему пришлось подождать три года, прежде чем она смогла выполнять супружеские обязанности.

– Как интересно, – заметила Лада, – мне было намного больше, когда меня похитили.

– Итак, одном из военных походов пророка Айша исчезла. Ее закрытый паланкин на привале близ Медины оказался пустым. Она отсутствовала всю ночь, и лишь к утру ее привез на верблюде молодой воин мусульманин. На расспросы Айша ответила, что уже сев в носилки, вспомнила, что забыла в шатре ожерелье из морских ракушек и вернулась, чтобы разыскать его. Носильщики держались в стороне, чтобы дать возможность жене пророка разместиться с вещами в паланкине без стеснения. И не увидели, когда она вернулась в шатер. Они подняли пустые носилки, привязали к спине верблюда и ушли. Когда она, найдя украшение, вышла из шатра, никого уже не было. Оставшись одна, Айша просидела у шатра весь день, надеясь, что кто-нибудь вернется за ней.

Ее случайно обнаружил отставший от войска воин, по имени Савфан. Он отдал ей своего верблюда, и сам повел его поводу. К утру они были в лагере.

– Повезло ей, – сказала Лада.

– Савфан тоже так думал.

– Не пугай меня, – сказала Лада, – неужели, было как-то по-другому?

– По городу сразу же поползли грязные слухи. Молодая женщина, ночью, в пути, наедине с молодым мужчиной. Это был скандал. Пророку было в то время 60 лет, а его молодой жене всего 15. Это обстоятельство усугубляло его вспыхнувшую ревность. Однако свидетелей прелюбодеяния не было. Но его репутация оказалась бы запятнанной, прости он Айшу. Он стал бы посмешищем не только в Медине, но и во всей Аравии. Так как уже был известен далеко за пределами своего города. В первую очередь над ним стали бы потешаться его собственные жены. Единственно верным решением было бы прогнать Айшу. Но это поступок был чреват серьезными последствиями, ибо Айша был дочерью Абу Бекра, самого могущественного, богатого, родовитого союзника, роль которого в деле становления ислама трудно было переоценить. Впоследствии, после смерти Мухаммада он стал халифом. Ссора с ее отцом могла плохо кончиться и для Мухаммеда, и для ислама. Ближайшие друзья, у которых он просил совета, держались уклончиво. Вольноотпущенный раб Зейд был уверен в невиновности Айши, а племянник Али, ставший впоследствии четвертым праведным халифом – твердил, что неверность жен, увы, обычное дело. Каждый раз при этом Мухаммед хотел дать ему по башке, ибо его собственная дочь Фатима была замужем за Али. Кто-то еще советовал махнуть на это рукой и забыть.

Да, и еще, забыл сказать, что он любил ее.

– Ну вот, – укоризненно сказала Лада. – Ты расписал все обстоятельства, кроме самого главного. Надо было с этого начинать.

– Возможно даже, что из всех своих жен, он любил только ее. И все остальные жены чувствовали это и были бы рады ее изгнанию. Айша, сказавшись больной, ушла в дом отца. Там она дни и ночи напролет рыдала и клялась в невиновности. Вообще надо сказать, что эта семейная идиллия, отягощенная девятью женами, оказалась большим бременем для Мухаммада. Основоположник законов шариата, где прописаны довольно жесткие правила для женщин, оказался невольником своих жен. Может быть, именно этим и объясняется суровость законов шариата, касательно женщин – тем, что он настрадался от женщин.

В отличие от Христа, физическое существование которого настолько недостоверно, что его современник, историк Иосиф Флавий, в своем сочинении почти ничего о нем не говорит. А лишь вскользь упоминает, ссылаясь опять же на недостоверные слухи. Мол, говорили, что был такой, умер, а потом, якобы, воскрес через три дня. Мухаммад был живым человеком, и всегда настаивал на том, что он обычный человек, до бесед с которым снизошел Бог.

В его семье были правила, которые он был обязан сам выполнять. Так, например, у каждой жены был свой дом и свой день. И нарушение этого правила влекло за собой серьезные неприятности. Ни одна из его жен не смогла родить ему наследника, как он ни старался. Мальчик родился от рабыни по имени Мариам. И он очень любил сына, каждую свободную минуту он старался провести с ним, возился, купал, одевал его. Как-то, воспользовавшись тем, что жена, по имени Хавса, дочь Омара, в последствии третьего праведного халифа, чей был тот злополучный день, ушла на рынок. Мухаммад зашел в палатку Мариам, чтобы поиграть с сыном. В это время Хавса вернулась, и, обнаружив измену, подняла жуткий скандал. Всесильный пророк, могущественный завоеватель, идеолог арабской экспансии, ничего не мог сделать с собственной женой, не мог заткнуть ей рот. За женой стоял клан, чья сила и богатство, люди были опорой молодой религии. Пророк Мухаммад был, прежде всего, порядочным и благодарным человеком. Он, не избавился от тех людей, с чьей помощью добыл власть. Это редчайший, а может быть единственный случай в истории. И потому зависел от них.

– Я только хотела спросить, почему он не мог дать ей по шее? – заметила Лада.

– Именно поэтому.

Хавса извлекла максимальную пользу из ситуации. Мухаммад стал просить ее забыть об этом инциденте. Говорил, что он не был у наложницы, он просто навещал сына. Но упоминание о сыне, которого сама Хавса не могла родить, еще больше раззадоривало женщину. Кончилось тем, что она потребовала изгнания рабыни, и Мухаммед был вынужден подчиниться. Мальчику на тот момент не было и года.

Это, что за звуки? У тебя насморк?

– Нет, – шмыгая носом, ответила Лада, – это я плачу. Вот, стерва, убила бы.

– Все эти страсти я рассказываю к тому, что Айша не могла рассчитывать на сочувствие.

– Да, это уже всем ясно.

– Мухаммед был вынужден сказать Айше о сложившейся ситуации. О том, что он, возможно, будет вынужден развестись с нею. Она, как я уже сказал, плакала, и клялась в невиновности. В общем, выхода не было. Если он оставлял все, как есть, он покрывал свою голову позором. Если же он давал развод Айше, он резал по живому и наживал могущественного врага в лице Абу Бекра. Необходимо было решение, которое устроило бы всех. Итак, оказавшись в безвыходном положении, пророк обратился к Аллаху за помощью.

– И Аллах подтвердил ее невиновность? – с легкой иронией в голосе спросила Лада.

– Не все так просто.

– Неужели, он сказал, что Айша виновна? – воскликнула Лада. – Но это же нечестно. Умоляю, не разочаровывай меня.

– Чего это ты так всполошилась? – спросил Али.

– Оттого что Аллах не может так поступать. Он беспристрастный свидетель. Даже, если Айша виновна, он не может выдать ее. Они оба его создания. Он не может никому оказывать предпочтение. А до страшного суда еще далеко.

– Несмотря на то, что она жена пророка? – спросил Али.

– Никаких поблажек, – безапелляционно ответила Лада.

– Ты меня удивила, – сказал Али.

– Да?

– Да. Но ты, конечно же, на стороне Айши.

– Мог бы и не спрашивать.

– В любом случае, это было бы слишком просто, если бы Аллах так просто взял и ответил на вопрос.

– Не томи, – попросила Лада.

– Давай представим себе этот жаркий день в пустыне. Точнее, молодую девушку, сидящую у шатра, забытую в раскаленной пустыне. Ты когда-нибудь бывала в пустыне?

– Бог миловал. Но отныне, прошу меня тоже называть девушкой.

– Обоз, как правило, следовал в хвосте боевого отряда. То есть, Мухаммед был далеко уже. Помочь ей было некому. У Айши хватило смекалки не идти вслед за отрядом. Все равно бы она его не догнала, но могла бы потеряться в пустыне. Она решила сидеть и ждать, когда обнаружится ее отсутствие. И за ней вернутся. Так вот она сидела и любовалась закатом.

– Безмятежно?

– Безмятежно, ибо знала, что за ней вернутся. А закат в пустыне очень красивое зрелище.

– Откуда мне знать. Я не бывала в пустыне.

– Там солнце заходит за барханы, представь себе. Это даже красивей, чем на море.

И, когда на фоне медного диска, вдруг нарисовалась фигура всадника, она ничуть не удивилась. Она была уверена, что это посланец. Она еще подумала, какие странные вопросы он задает – кто такая, да что здесь делает. Словно женщин, отставших от каравана, могло быть несколько. «Мало ли какие странности могут быть у людей», – решила она и села на верблюда, с которого он спешился. Они шли неторопливо, то есть медленно, со скоростью, с которой может идти верблюд, ведомый пешим человеком. У Айши к нему было много вопросов, но как благочестивая жена, мусульманская жена, она держала их при себе, не собираясь вступать в разговор с неизвестным. Кем бы он ни был. Лишь, когда уставший Сафван попросил у нее дозволения немного передохнуть, она не выдержала и спросила:

– Почему ты не взял второго верблюда с собой?

– Так у меня всего один верблюд, это все мое имущество», – ответил Савфан, – но я надеюсь, что на мою долю тоже что-то перепадет из военной добычи. Этот поход был весьма удачен. Да и пророк, да будет доволен им Аллах, вознаградит меня за то, что я нашел его жену. Тебе повезло, что я решил немного срезать и поехал через пески.

– Постой, – сказал Айша, – разве тебя не за мной послали?

– Нет конечно. Я случайно на тебя наткнулся. Тебе повезло просто.

– Я в этом не уверена, – мрачно сказал Айша, – долго нам еще ехать?

– Ну, кому ехать, а кому идти, – пошутил Сафван. Он бы рад тому, что окажет пророку услугу. Он гадал о том, что ему подарит Мухаммед, – к утру будем.

– Какой ужас, – сказал Айша.

– Почему? Это не так страшно, я же с тобой. И я вооружен. Тебе нечего боятся. Я сумею защитить тебя и от врага, и от дикого зверя. Я с тобой, – повторил воин.

– В том-то и дело, что мы проведем с тобой всю ночь наедине. Мухаммаду это может не понравиться.

– Это мне как-то не приходило в голову, – сказал озадаченный воин. – А что же делать?

– Не знаю.

– Может быть, я доведу тебя и незаметно скроюсь? Эх, не видать мне награды.

– А верблюд откуда взялся? Как я объясню?

– Сойдешь с него и пойдешь пешком.

– Никто не поверит, что я пешком проделала такой путь по пустыне.

– Но я же иду пешком, – заметил простодушный воин.

– Что ты меня с собой равняешь. Ты сильный мужчина, а я слабая женщина. К тому же он знает, что я трусиха. Но дело даже не в этом. Мы оказались в сложном положении. Но наша совесть чиста. А этот невинный обман лишит нас абсолютной уверенности в себе и сделает более уязвимыми.

– Так что же делать?

– Ничего. Пусть будет то, что будет. Посмотрим, что свалится на наши головы.

К слову сказать, эта «трусиха» не побоялась выступить против Али, племянника Мухаммада, когда после убийства халифа Османа, он затягивал расследование убийства, и против него поднялся мятеж Тальха и Зубайда, сводных братьев Айши. Она сидела на верблюде, а вокруг нее бились на мечах десять тысяч человек.

– Не отвлекайся, – попросила Лада, – что сказал Аллах?

– Подожди, я еще не закончил предисловие.

– Так это было только предисловие. Ты меня интригуешь.

– Давай представим тебя на ее месте.

– Меня, давай, только с одним условием.

– Каким еще условием?

– На месте Сафвана будешь ты.

– Это исключено. Ты меня знаешь, и ты питаешь ко мне нежные чувства. Назовем это так. Извини, что я так нескромен.

– Ничего, все правильно.

– Мне надо, чтобы ты оказалась в пустыне с незнакомым человеком.

– Ладно, допустим, тем более, что там красивые закаты. Хотя я не понимаю, что я тебе плохого сделала.

– Скажи, как пациент доктору – отдашься ты в пустыне незнакомому человеку?

– Ты, что с ума сошел?!

– Вот, что и требовалось доказать. Чтобы отдаться в пустыне незнакомому человеку, надо быть блядью, кажется, так у вас на Руси говорят. А Айша не была ею. Почему-то обыватели думают, что достаточно мужчине и женщине оказаться наедине, как тут же должно случиться грехопадение. Но это же не так.

– Вот здесь я абсолютно с тобой согласна, – заявила Лада. – И кто как не я может это подтвердить.

– Аллах устами Мухаммада сказал следующее: «А те из вас, которые бросают обвинение в целомудренных, а потом не приведут четырех свидетелей, побейте их восьмьюдесятью ударами и не принимайте от них свидетельства никогда. Это распутники». [10]

– Но там же не было свидетелей.

– Не было.

– Велик Аллах, – произнесла Лада, – но меня возмущает другое. Почему, если она осталась наедине с мужчиной, то обязательно измена?

– Это парадокс, но такова природа человеческая. Если ты остался наедине с женщиной из этого вовсе не следует, что ты с ней переспишь, но все остальные окружающие вас люди будут думать, что это произошло. И выход только один.

– Какой?

– Не давай повод. Не оставайся наедине. Не у каждой жены найдется такой заступник. Юлий Цезарь развелся с женой, когда про нее поползли слухи, и при этом она была невиновна. Но он с ней развелся, сказав – жена цезаря должна быть выше подозрений.

– А что было потом?

– В этой истории ничего не было. Клеветники замолчали. Айша вернулась в дом пророка.

– А в другой истории?

– Невиновность Айши подтверждает еще и то, что она, в самом деле, любила пророка. Когда он тяжело заболел, несмотря на это жены требовали, чтобы он ночевал в определенный день у каждой из них. И его больного переносили из дома в дом. Пока он не попросил, чтобы его оставили в доме Айши. И с этой минуты и до самой смерти он провел в ее доме и умер у нее на руках. Его голова лежала на ее коленях, когда он закрыл глаза навсегда. В последние часы его жизни, когда все вокруг бегали, суетились, вели переговоры о преемнике. Никому, кроме Айши не было до него дела. Его похоронили на том самом месте, где он умер. В доме Айши. Потому, что она вспомнила слова Мухаммада, о том, что пророков хоронят там, где они умирают. Отодвинули ложе, вырыли могилу, а потом сломали дом, разровняли землю. Ибо помнили слова Мухаммада о том, что нельзя поклоняться могилам пророков.

После долгого молчания послышался голос Лады:

– А что стало с тем мальчиком, его сыном?

– Незадолго до смерти самого Мухаммада, с мальчиком случилась загадочная болезнь. Здоровый, цветущий мальчуган, вдруг стал чахнуть, Пророк молился за него, умолял Аллаха сохранить ему жизнь, но, увы, несмотря на все старания Мухаммада он умер. К сожалению, Ибрахим, так звали мальчика, был обречен. Сын рабыни. Кроме отца, его никто не любил. И его смерть была на руку многим. Никто не хотел, чтобы безродный мальчик стал наследником Мухаммеда.

– Что это за странные звуки? Ты что опять плачешь?

– Да.

– Почему?

– Мальчика жалко.

Маййафарикин

Начальник тюрьмы охотно отпускал заключенных на общественные работы. Так как за это городская казна платила деньги, несмотря на то, что работы назывались общественными. Считалось, что эти деньги идут на питание заключенных. Деньги эти, естественно, начальник брал себе, а заключенные просили подаяния у жителей. Сердобольные горожане охотно подкармливали арестантов. Поэтому среди узников тюрьмы считалось удачей попасть на эти работы. Это было редкое совпадение интересов всех сторон. На работу, конечно, разрешалось выходить только самым спокойным, безобидным арестантам, сидевшим по пустяковым делам. Не то было с Насави. Начальник тюрьмы с неудовольствием отнесся к желанию высокопоставленного узника, но отказать вазиру не посмел. Он поручил конвоиру не спускать глаз с бывшего канцлера. Он не доверял ему. Узнав о его просьбе, он предложил ему работу в тюремной канцелярии, что более соответствовало бы его положению. Но Насави отказался от работы, о которой мечтал любой арестант, а предпочел физическую и грязную, чем и вызвал подозрение начальника. То, что узник просто хотел смены обстановки, просто не приходило ему в голову. Насави мел улицы с философской отрешенностью, идя после водоноса, который кропил мостовую водой, чтобы уменьшить образование пыли. Насави не думал о бренности, непостоянстве этого мира, подтверждением чему было то, что начальник канцелярии хорезмшаха, землевладелец в прошлом, выполнял сейчас работу отверженного, которую испокон веков выполняли низы общества. Насави просто подметал улицу, старался, и даже получал от этого процесса определенное удовольствие. Конвоир поначалу добросовестно выполнял наставления начальства, не сводя глаз с опасного арестанта. Но поскольку тот работал, не поднимая головы, конвоир успокоился, присел в тени дерева, прислонив к стволу свою алебарду. И по многолетней привычке спать не посту с полуоткрытыми глазами, погрузился в дремотное состояние, не сводя при этом глаз с арестантов, которые к слову были все как на ладони, подметая площадь перед Джума масджид [11]. Иногда возле узников останавливались прохожие и протягивали страдальцам что-нибудь съестное, – хлеб, фрукты, или просто холодную воду. Конвоир смотрел на это сквозь пальцы время, от времени проваливаясь в кратковременный сон.

Выше мы предположили, что Насави получал определенное удовольствие от своей грязной и тяжелой работы. При этом он старался ни о чем не думать. С некоторых пор он положил себе правилом отмерять свой жизненный путь по дням, как некоторый виды бабочек или другие виды животного мира, у которых на роду отмерен один единственный день. Эта установка здорово упрощала жизнь. Правда, совсем не думать не получалось. Лишь только он увидел Соборную мечеть, он сразу вспомнил философа-мистика ал-Газали, идейного противника поэта и математика Омара Хайама. Ал-Газали, достигнув признания и высокого положения среди улем Нишапура, вдруг бросил все и удалился от мирской жизни. В течение трех лет он подметал двор мечети в Дамаске и жил на подаяния горожан. То есть ал-Газали, знаменитый мистик добровольно сделал то, к чему Насави вынудила судьба. Думая об этом, Насави поднял голову, и увидел двух всадников, пересекавших площадь. Они ехали медленно, о чем-то, переговариваясь друг с другом. Он смог разглядеть их лица, точнее лицо мужчины, ибо лицо его спутницы было спрятано под накидкой. Мужчину, Насави готов был в этом поклясться, он где-то встречал. Насави громко и отчетливо произнес – Малик Али ал-Байлакани. Всадник встрепенулся, бросил взгляд на человека, не сводившего с него глаз, и в следующий миг повернул коня в его сторону. Али не то чтобы узнал Насави в человеке с метлой в руке, которого он к тому же видел в короткое время, в полумраке шатра. Он скорее догадался о том, кто это мог быть, ибо кроме погибшего султана и его самого, только один человек мог знать его тайный титул.

– Ты узнал меня? – спросил метельщик.

– Да, – ответил Али. Из уважения к стоящему пред ним человеку, он хотел спешиться, но Насави остановил его.

Краем глаза он видел, что конвоир направился в их сторону.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил Али.

– Найди Малику-Хатун. Она в этом городе, – торопясь, сказал Насави. От недавней апатии не осталось и следа. – Уговори ее помочь мне. Я в тюрьме из-за того, что убедил вазира наложить положительную резолюцию на ее просьбу.

Когда встревоженный конвоир подбежал, Насави, опустив голову, продолжил работу.

– Мы не должны были с ним заговаривать, о страж порядка, – обратился Али к конвоиру. – Возьми вот это, надеюсь, она умерит твой благородный гнев.

Разглядев брошенную ему монету, сторож порядка изменил свое отношение к происходящему. Перехватив свою алебарду, он буркнул:

– Можете поговорить. Но не задерживайтесь особо, – и удалился на свое место в тени дерева.

– Ты бросаешься золотыми монетами, – заметил Насави, – кажется, удача повернулась к тебе лицом.

– Я бы так не сказал, – ответил Али, – но деньги у нас есть.

– Это много, – сказал Насави.

– Может быть, я дам денег стражнику, чтобы он отвернулся, а вы сядете на круп моего коня? – предложил Али.

– Ни к чему это, – отказался Насави. – Куда мне бежать от Айюбидов? Мне нужно официальное освобождение. Уговори малику похлопотать за меня. Не знаю, какие слова ты подберешь, но думаю, что ты сможешь.

– Почему вы в этом уверены?

– Когда мы виделись в первый раз, ты был отчаявшимся, растерянным человеком, просителем у шатра султана. А сейчас, когда султана нет в живых, а я сижу в тюрьме, ты словно вельможа путешествуешь верхом в сопровождении прекрасной спутницы, да еще швыряешься золотыми динарами, словно какой-нибудь малик.

– Так я и есть малик, – улыбнулся Али, – разве вы забыли.

– Как я могу забыть об этом, – желчно сказал Насави, – если я сам писал приказ об этом. Я надеюсь, он у тебя с собой.

Али похлопал по груди.

– Прошу тебя езжай, не задерживайся, – сказал Насави, – каждая минута нашей беседы увеличивает мой срок в неволе.

– Будьте спокойны, – сказал Али, – я выполню вашу просьбу.

И тронул коня.

– Каков сукин сын, – глядя ему вслед и одобрительно качая головой, сказал вполголоса Насави.

– Интересно, как он догадался, что моя спутница прекрасна, – вслух сказал Али, вернувшись к своей спутнице – если лицо ее закрыто накидкой, и видны лишь ее глаза.

– По глазам и догадался, – скромно ответила Лада. – А кто это?

– Потом расскажу. Поехали.

– Куда мы едем?

– Сейчас увидишь, – ответил Али.

Не задавая более вопросов, Лада тронула коня и поехала вслед за ним. После того как Али свалился ей в буквальном смысле на голову, она полностью доверяла ему. Предусмотрительность и дальновидность Али поразили ее и она, как бы это ни высокопарно звучало, вверила свою судьбу в его руки.

Малика-Хатун

Любая женщина, окажись она на месте Малики-Хатун, была бы довольна своим положением. Но не сельджукская принцесса, чья династия, собственно, и создала нынешний мусульманский мир, с его государствами, правителями, маликами, ханами и эмирами. Все они когда-то были данниками сельджуков, а затем, пользуясь смутой и междоусобицей, отложились от них.

Малика-Хатун занимала большой двухэтажный дом в престижной части Маййафарикина, который ей предоставил правитель. У нее были прислуга, охрана и пенсион, размер которого вполне осчастливил бы обычного человека, но был просто оскорбителен для принцессы. Она получала три тысячи динаров в месяц. То есть сумму, которую в прежние времена тратила на благовония. Но она ничего не могла требовать от Айюбидов, ибо они и этого могли не делать для нее. Малика-Хатун совершила ошибку, вверив свою судьбу наместнику Малика Ашрафа в Хилате хаджибу Али. Она решила свои проблемы в короткой перспективе, но в длительной потеряла все. Хаджиб Али освободил ее от притязаний Шараф ал-Мулка, но сам стал разменной картой в споре Джалал ад-Дина с Малик Ашрафом. Но беда была не в том, что хаджиб Али был казнен в осажденном Хилате. Ей не было дела до хаджиба Али. Она доверила хаджибу свою казну, которая исчезла после его смерти бесследно. В последней беседе хаджиб Али посоветовал принцессе уехать в Маййафарикин под покровительство Малика Музаффара, брата Малика Ашрафа и спокойно дожидаться, пока он разделается с Шараф ал-Мулком, и доставит ей казну. В дорогу она взяла лишь то, что смогла спрятать на себе, любимые драгоценности и немного денег, около ста тысяч динаров. Значительную часть этих денег она потратила на убранство отведенного ей дома. После того, как до нее дошли слухи о гибели хаджиба Али, Малика отправилась во дворец Малика Музаффара и рассказала о постигшем ее несчастье. Правитель был с ней преувеличенно любезен, обещал всяческое содействие. Через некоторое время Малика узнала, что ей выделен пенсион. Принцесса добилась еще одного приема у правителя. На этот раз Малик Музаффар был деловит и даже несколько холоден. Он заявил, что поиски ее казны не дали результатов. Сам Хилат захвачен хорезмшахом и вероятнее всего казна досталась ему, поскольку хаджиб Али находился до момента своей смерти именно в Хилате.

С тех пор сельджукская принцесса вела жизнь затворницы, следила за событиями в Азербайджане, пристрастилась к вину и удерживала себя от желания написать письмо своему последнему мужу, понимая, что султан не простит ее поступка.

Узнав о гибели султана, она испытала противоречивые чувства. Удовлетворение оскорбленного чувства и жалость. Малика-Хатун удивилась своим слезам. В конечном итоге он был причиной ее несчастий, хотя короткое время она испытывала к нему чувство, похожее на любовь. Султан Джалал ад-Дин был истинным героем. Прошел год, другой, третий. Она понимала, что ей надо каким-то образом изменить свою жизнь. Но дальше понимания дело не продвигалось. Нужно было предпринять что-то, но что именно она не знала. Так проходили день за днем, а в ее жизни ничего не менялось. В один из дней принцесса читала поэму Низами, «Хосров и Ширин», когда вошла служанка и с поклоном обратилась к ней со словами:

– Госпожа, некий господин просит вас принять его.

– Кто это? – удивилась принцесса.

– Его зовут Али.

– Что ему надо от меня?

– Он сказал, что должен передать чью-то просьбу.

– Просьбу, – горько улыбнулась принцесса, – неужели. Скажи, что я не принимаю незнакомых людей.

Служанка повернулась, чтобы уйти, но принцесса остановила ее вопросом.

– Как он выглядит?

– Он выглядит как вельможа, – ответила служанка, – и хорош собой.

Любопытство взяло вверх, и Малика-Хатун сказала:

– Если хорош собой, зови, посмотрим.

Али, стоя перед воротами дома Малики-Хатун, в свою очередь, тоже испытывал противоречивые чувства. Он помнил тот день, когда потерял работу из-за ее фиктивного развода. Каково было теперь ей жить в изгнании. Дом, в котором она жила больше подходил какому-нибудь сановнику, а не принцессе.

Из ворот выглянул сторож и сказал:

– Вы можете войти.

Малика-Хатун встретила Али в небольшой зале. Она сидела в большом черном кресле с высокой спинкой, которое было похоже на трон, и смотрелось нелепо в этом небольшом помещении. Зато женщина, сидевшая в нем, выглядела, как истинная царица. Волосы были убраны на затылке. Темно-синее платье с серебряной нитью, выгодно подчеркивало ее стать.

Али поклонился.

– Ваша светлость, – сказал он, – прошу меня простить. Я не знаю, как надо вести себя с царствующими особами. Один единственный раз, когда я был в подобной ситуации, дело происходило в походных условиях на войне. Там не было церемоний.

Али замолчал, вопросительно взирая на Малику-Хатун.

– Продолжай, – сказала принцесса.

– Мир вам, – запоздало приветствовал ее Али. – Я перейду сразу к делу… наверное я нарушаю протокол… простите мне мое волнение… Я проездом в этом городе и совершенно случайно встретил человека, который попросил меня найти вас. Он сейчас в тюрьме и просит, чтобы вы заступились за него.

– Кто этот человек?

– Шихаб ад-Дин Насави.

– Я не знаю такого человека.

– Это начальник канцелярии султана Джалал ад-Дина.

– Мне это имя ни о чем не говорит. Я не знакома с ним. Чего ради я должна просить за него. Если я чем-то обязана ему, пусть он мне напомнит.

– Ваше величество, он не говорил ни о каких обязательствах, но обстоятельства…

– Называй меня как-нибудь иначе, – прервала его Малика-Хатун, – от моего величества уже ничего не осталось.

– Для меня вы все равно остались правительницей Азербайджана.

Принцесса бросила на него взгляд и спросила:

– Кто ты такой?

– Я факих [12], работал секретарем у Шамс ад-Дина Туграи до его ареста. А до этого был помощником судьи Кавама Джидари.

– Вот как, – удивилась Малика, – мир тесен. Значит ты из Табриза.

– Я жил там, но вообще-то я родился в Байлакане.

– Верно ли что жители Табриза не любили меня? – неожиданно спросила принцесса.

– Я не знаю, – растерялся Али. – Как-то мне не доводилось ни с кем об этом не разговаривать.

– А ты сам?

– Что сам?

– Как ко мне относишься?

– Я не могу ответить одним словом.

– Отвечай, как можешь.

– Когда вы отстранили судью от должности, я остался без работы.

– Мне нравится твоя честность. – заметила принцесса. – Что ты там говорил об обстоятельствах?

– Насави оказался в тюрьме из-за вашего письма к правителю. Он убедил вазира наложить на него положительную резолюцию. Правитель, узнав об этом, пришел в ярость. Так из-за желания помочь вам, он оказалась в тюрьме.

– Я не буду хлопотать за него, – ответила, не раздумывая Малика, – можешь так и передать ему.

– Вряд ли я смогу еще раз увидеть его, – сказал Али. – Спасибо, что вы приняли и выслушали меня. Я выполнил его просьбу и моя совесть чиста. Я пойду с вашего позволения.

Али предполагал, что от царственных особ надо уходить, пятясь, не поворачиваясь к ним спиной. Он сделал два-три шага, чуть не упал, и повернулся, чтобы уйти уже без церемоний. Но Малика остановила его:

– Подожди, предположим, что я соглашусь. Но даже если я вздумаю просить правителя помиловать Насави, из этого ничего не выйдет. Ведь, по его словам, он из-за меня там сидит. Мое обращение еще больше разозлит Малика Музаффара.

– Это верно, – согласился Али, – логики здесь нет, я об этом не подумал.

– К тому же я сама здесь в таком положении…, – она не договорила, но Али все понял.

– Вы абсолютно правы, – сказал он. – Прощайте, спасибо, что приняли меня.

Он направился к дверям. Малика вновь остановила его.

– Постой, – сказала она, – скажи, с кем ты встречался в походных условиях, с какой царственной особой?

– С султаном Джалал ад-Дином.

Малика вздрогнула.

– Вернись, – сказала она.

Али послушно вернулся.

– Почему ты не присовокупил к сказанному слова – с вашим мужем? – спросила она. – Разве тебе неизвестно о нашей свадьбе?

– Мне известны обстоятельства вашего развода с атабеком, – ответил Али.

– Ах да, я и забыла, что ты был помощником судьи, – помолчав, Малика-Хатун добавила, – в прежнее время подобная дерзость стоила бы тебе головы.

– Простите.

– Расскажи, как это было.

– Рассказать про развод? – недоуменно спросил Али.

– Про встречу с хорезмшахом.

– Лагерь султана был разбит возле Амида. Когда я нашел его, он сидел в палате один и пил вино. Дела его шли не лучшим образом.

– Значит, он был одинок.

– Да, он пил вино в одиночестве. Пока я не составил ему компанию.

– Так бывает, когда отталкиваешь близких людей и не дорожишь ими, – с горечью произнесла принцесса, – но приближаешь к себе подлецов. Что еще?

– Он был похож на затравленного волка. Пригласил меня сесть и угостил вином, затем пожаловал мне титул малика.

– Вот как, – насмешливо произнесла принцесса, – значит ты мне ровня, что же ты здесь ломаешь комедию, кланяешься.

– С непривычки.

– Наверное, он дал тебе богатое икта.

– Он отдал мне Байлакан. Но этого города не существует. Татары вторично разрушили его. Я чудом спасся.

Насмешливое выражение исчезло с лица принцессы. Она встала и пошла к окну

– Я могу показать фирман о жаловании мне титула малика, – сказал задетый Али.

Он был равнодушен к своему титулу, но сейчас ему хотелось доказать Малике-Хатун свою правоту.

– В этом нет необходимости, я тебе верю, – произнесла принцесса. – Почему ему было не подарить одному человеку, то, что он отнял у другого.

– Простите, – Али понял свою оплошность. – Конечно, этот город принадлежит вам. Я рассказал об этом просто, потому что вы спросили. Я могу порвать указ.

Малика-Хатун сделала жест, означающий, что ей все равно.

– Что тебя связывает с этим человеком? – спросила она.

– Вы имеете в виду Насави? – на всякий случай переспросил Али.

– Да.

– Когда султан отпустил меня, я ночевал в его палатке. И кстати, он был очень недоволен этим. Он же писал указ о моем титуле и жаловании мне икта. Утром я проснулся от ужасного шума. Оказалось, что на лагерь напали татары. Я побежал к палатке султана и увидел, как слуги вывели его из палатки за руки. Он был бледен и с трудом держался на ногах. Его усадили на коня, и они ускакали.

– Он был болен…

– Скорее пьян, он пил всю ночь… самого султана я больше не видел, но потом до меня дошли слухи о его гибели. А Насави я встретил вчера на площади. Он вместе с другими арестантами подметал площадь.

– Все- таки его участь лучше, чем у господина.

– Совершенно верно.

– Ты сказал, что проездом в этом городе. Куда держишь путь?

– В Мекку. Я совершаю хадж.

– Похвально.

Принцесса молчала так долго, что Али, потеряв терпение, спросил:

– Государыня, вы позволите мне удалиться?

– Не называй меня государыней. Это выглядит сейчас как насмешка.

– Да, ваша светлость.

– Я напишу письмо Малику Ашрафу, он главный у Айюбидов. Твой путь будет пролегать через Сирию. Малик Ашраф находится в Дамаске. Отвезешь ему письмо. Я попрошу за Насави.

– Благодарю вас, – сказал Али.

– Кроме того, я хочу, чтобы ты сделал для меня одолжение.

– Все что угодно, принцесса.

Малика-Хатун бросила на него взгляд:

– Не бросайся словами. Малик Ашраф наверняка спросит тебя обо мне. Расскажи все, что ты видишь, в каком положении находится сельджукская принцесса. Свою казну я доверил хаджибу Али, его наместнику в Хилате. Но казна исчезла, и теперь я вынуждена жить на подаяния его брата.

– Почему вы не хотите написать об этом? – спросил Али. – Это будет лучше. А я передам.

– Я не знаю, сколь успешен будет твой путь. Письмо с косвенной жалобой на Малика Музаффара может попасть в руки Малика Музаффара. И кто знает, не придется ли мне разделить участь Насави.

– Вы правы, – согласился Али, впечатленный предусмотрительностью Малики-Хатун.

– Приходи завтра в это же время.

Али поклонился и ушел.

В Маййафарикине они не стали ночевать в караван-сарае, а сняли дом в центре города. В нем было три комнаты и внутренний дворик. Возвращаясь, Али специально сделал круг, чтобы пройти через площадь. На этот раз она была пуста. Али сообразил, что заключенных используют в разных местах, но ходить по городу в поисках Насави он не стал. Он был несколько раздосадован этой вынужденной задержкой, но убеждал себя, что делает это в память о султане. Когда он вошел в дом, Лада что-то размешивала в склянке, то и дело, разглядывая ее содержимое на свет.

– Никак не могу добиться нужного оттенка, – пожаловалась она.

– Что это? – спросил Али.

– Сам знаешь.

– Получается?

– Пока не знаю.

Он понимающе кивнул. После того, как они выбрались из подвала, у Лады обнаружился седой локон. С тех пор она то и дело экспериментировала с хной и басмой, пытаясь подкрасить седую прядь в тон ее русым волосам.

– Где взяла?

– Я ходила на рынок. Есть хочешь? Я купила плов и кебаб. Подними скатерть.

Али откинул белую ткань, укрывавшую поднос.

– Выглядит аппетитно, – сказал он.

– Ешь, – предложила Лада.

– А ты?

– Я уже поела.

Лада оставила свое занятие, и принесла небольшой таз для омовений и кувшин с водой. Полила Али на руки, затем подала полотенце.

– Ты ее видел?

– Да.

– Что сказала старуха?

– Она не старуха.

– Вот как, может быть, она тебе понравилась? – поинтересовалась Лада.

– Она довольно привлекательна, – сказал Али, – я бы даже сказал красива. Но, скажем так, для мужчин постарше. Потом она все же принцесса. Положение делает ее еще более привлекательной.

– Ну конечно, где уж нам простым людям с вами принцами тягаться.

Лада вернулась к прежнему занятию и яростно взбивала зеленую массу в склянке.

– Хочу заметить, что ты тоже принадлежишь к дому царствующих особ. Ведь ты жена атабека. До сих пор не могу привыкнуть к этому.

– Не знаю, – холодно ответила Лада, – я привыкла к этому сразу. Но атабек это не титул, а должность. Когда он умер, я не наследовала его титул, став его женой.

– Да, это должность, – согласился Али. – Когда он был жив, это было больше чем должность. Когда был жив его отец, титулованные особы трепетали от одного только его имени. Эмиры, малики и ханы стояли в передней, ожидая приема.

– Ничего, – сказала Лада, – я сейчас закрашу этот седой локон, и буду красивей Малики-Хатун.

– Ты испытываешь к ней неприязнь?

– Я бы назвала это ревностью, – честно призналась Лада, – какие чувства, по-твоему, я должна испытывать к бывшей жене моего мужа.

– Думаю, что ровные. Бывшая жена твоего бывшего мужа. Надо изрядно стараться, чтобы поддерживать в себе ревность.

– Так я стараюсь, – сказала Лада и не выдержав, засмеялась.

Али заметил:

– Ты красива и с седой прядью.

– Тогда возьми меня в жены, – предложила Лада.

Али покачал головой:

– Это невозможно.

– Почему, я тебе не нравлюсь?

– Как ты можешь не нравиться? Не в этом дело.

– А в чем?

– Ясмин ревновала меня к тебе. Если я возьму тебя в жены, это будет нечестно по отношению к ней.

– Но она умерла. Ей все равно. И, возможно, там, на небесах она перестала меня ревновать к тебе. Она теперь лишена человеческих слабостей.

– Возможно, но я-то пока здесь.

– То есть ты хочешь сказать, что ты никогда не женишься?!

– На тебе нет.

– Но это же нечестно.

– Должен тебе напомнить, что я еще ношу траур.

– Прости. Я умолкаю.

Когда они выбрались из подземелья, город лежал в руинах, и все вокруг было завалено мертвыми телами. Мертвецов никто не хоронил, и от ужасного запаха сводило дыхание. Татар не было, они ушли дальше на север. В течение трех дней город был подвержен грабежам и насилию. Затем, разрушив все, что они не могли унести с собой, монголы покинули Байлакан, оставив после себя только руины. Сначала направились к Араксу, перебрались на другой берег. И здесь им повезло. Они наткнулись на караван торговцев, имеющих пайцзу на свободное передвижение. Али договорился с караван-баши, выдав себя за купца, чьи товары пропали в разрушенном Байлакане. Караван шел в Дийар-Бакр. Али обещал щедро заплатить в Маййафарикине, где он сможет обналичить вексель в любой еврейской меняльной лавочке. Караван-баши поверил ему и предоставил им двух запасных лошадей. В одном газе от Маййафарикина Али рассчитался с караван-баши. Для этого ему не понадобилась еврейская контора, золотые динары были зашиты в его одежду. Но по понятным причинам он это скрывал.

Сколько он ни уговаривал Ладу вернуться на Русь к родителям, она наотрез отказалась от этого.

– Так что она сказала? – спросила Лада.

– Она напишет письмо правителю Дамаска Малику Ашрафу. Он главный в династии Айюбидов. Мне вообще-то казалось, что главный Малик ал-Камил, правитель Египта. Но ей конечно виднее. Мы отвезем это письмо в Дамаск. Все равно наш путь лежит через Сирию. Завтра я зайду к ней за письмом.

– Когда мы поедем?

– Я узнаю, идет ли караван в Сирию в ближайшее время.

– А без каравана сами не можем поехать?

– Можем, но это опасно. Сирия граничит с владениями крестоносцами. Несмотря на перемирие, стычки происходят постоянно. Я уже не говорю о разбойниках.

От низложенной царицы трудно ожидать человеколюбия, тем более к участи человека из окружения ее бывшего мужа, который в конечном итоге был причиной всех ее бед и лишений. Но в данном случае, Насави все рассчитал правильно, ибо он опытный царедворец, как никто знал о том, что благодарность никогда не была сильной стороной царствующих особ. Поэтому он не уповал на то, что Малика-Хатун, узнав о том, что он пострадал из-за нее, прибегнет к заступничеству. Но участие в его судьбе было лишним поводом напомнить о себе, и сельджукская принцесса, будучи человеком умным не преминет воспользоваться этим. Только напомнить, не просить, это было красноречивее просьбы. Малика-Хатун, сама, находясь в стесненном положении, просит за другого человека. Понимая, что он совершает какие-то избыточные поступки, Али все же отправился в тюрьму. Насави заметно обрадовался его приходу. Али невольно вспомнил, как он был недоволен, когда глава охраны султана привел его на ночлег в палатку, но напоминать об этом не стал. Он не был злопамятен.

– Спасибо, что пришел, – сказал Насави, – тебе удалось разыскать ее?

– Да. Я сделал все, что вы просили. Не сразу, правда, но она пообещала написать письмо Малику Ашрафу.

– Ты объяснил кто я, и за что попал в немилость.

– Да. Все как вы просили.

– Это правильное решение. Написать Малику Ашрафу. Сам Аллах послал мне тебя.

– Ну что вы, – возразил Али. – Аллаху нет никакого дела до нас. Иначе разве он позволил бы татарам вырезать целые города.

– Не гневи Бога, он послал нам испытания за какие-то наши грехи.

– Татары убивают без разбора, даже грудных младенцев, детей, у которых нет еще грехов.

Насави не ответил, лишь молча покачал головой.

– Я совершаю хадж, – сказал Али, – в Дамаске передам письмо и двинусь дальше в Мекку.

– Только умоляю тебя, не передавай письмо в канцелярию. Оно может лежать там так долго, что я здесь состарюсь. Постарайся передать его прямо в руки.

– Малику Ашрафу? – усомнился Али.

– Я знаю, ты сможешь, – убежденно сказал Насави.

– Иншаллах, – ответил Али.

Он протянул Насави сверток:

– Здесь еда, я купил на рынке для вас – хлеб, сыр, зелень, вареное мясо.

– Спасибо, – сказал растроганный Насави, – не знаю, как и благодарить тебя.

Али собрался уходить, простился, но Насави окликнул его:

– Странно, что ты держишь обиду на Аллаха, – сказал он, – а сам едешь в Мекку.

– В этом нет ничего странного, – невозмутимо ответил Али. – Я надеюсь достучаться до него. Там все- таки поближе будет.

Малика-Хатун сдержала свое слово, на следующий день, она приняла Али и собственноручно отдала ему в руки письмо. Али поблагодарил ее от имени Насави.

– Будет ли у вас, ваша светлость, еще какое-нибудь поручение дополнительно?

Малика-Хатун удивленно взглянула на него.

– Отрадно видеть человека, радеющего за интересы других людей.

Али поклонился.

– Скажи честно, – спросила Малика, – каков твой интерес в этом деле?

– Совершенно никакого, – искренно ответил Али.

– Тогда зачем ты это делаешь?

– У меня недавно при родах умерла жена, – неожиданно для себя сказал Али, – в моей жизни образовалась пустота. И мне нужно ее чем-то заполнить. К тому же вы сами сказали, что это по дороге, мне будет нетрудно это сделать.

Малика удивленно взглянула на Али. Ответ оказался неожиданным и для нее тоже.

– Начало твоей фразы противоречит ее концу. Но мне жаль твою жену. Когда окажешься в Дамаске, не отдавай письмо в канцелярию, постарайтесь добиться аудиенции у Малика Ашрафа. Я желаю тебе легкого пути и удачи.

Али поклонился и ушел. Дома он сказал Ладе:

– Может быть, рассказать ей о казне Узбека. Все- таки она была его женой и имеет право на его долю.

– Прежде всего, она была причастна к его смерти, – холодно ответила Лада. – И откуда у вчерашних простолюдинов такая жалость к царицам?

Али промолчал.

В море

В корзине Фомы оказался большой шмат вяленого мяса, хлеб, круг сыра, несколько луковиц, сырые яйца и редька.

– А это что? – спросил Егорка, указывая на бочонок.

– Вино, – ответил монах.

– Так много.

– Недорого просили, да и посуды у меня не было, чтобы в розлив взять.

– А ты что же пить здесь собираешься?

– А по-твоему я эту бочку взял, чтобы руки себе занять?

– Судя по тому, что капитан мусульманин, то здесь не особо разгуляешься, – заметил Егор. – Хотя знал я одного хафиза, который перед каждой выпивкой говорил, что не пьет.

– Это ничего, – сказал Фома, – дождемся темноты и выпьем. Ночью, небось, все спать будут.

Егорка засмеялся.

– Что? – удивился монах.

– А ты что же ночью спать не собираешься?

– Отчего же, собираюсь. Но не сразу. Видишь ли, брат мой во Христе, в монастыре мы только и делаем, что занимаемся умерщвлением плоти. Где же мне еще разговеться, как не в пути?

– Понятно, – сказал Егор, – только не брат я тебе.

– Христиане – все братья, – кротко ответил монах.

– Увы, путник, я не христианин, – сказал Егор.

Здесь в стране кипчаков, он мог признаться в этом, не боясь, что на него донесут властям.

– В кого же ты веруешь, сын мой, – вопросил монах, – неужто в Магомета?

– Я придерживаюсь веры наших с тобой предков, – заявил Егорка.

– Да, но Русь крестилась.

– Русь крестилась, а мы не стали.

Егорка редко вспоминал, а тем более говорил о своей вере. Но если речь заходила о религии, никогда не скрывал ничего. Христианство, став государственной религией на Руси, несмотря на внешнее миролюбие, проявило нетерпимость к инакомыслию.

– Ну что же, – сказал Фома, – это дело такое, интимное можно сказать, дело твоей совести.

– Я тоже так считаю, по мне, был бы человек хороший.

– И я так думаю, вот за это и выпьем. Когда все уснут, – добавил монах.

Тем временем погрузка закончилась. Капитан отдавал команде последние распоряжения. На борт поднялся таможенный чиновник, осмотрел груз, получил полагающую ему мзду, дал добро. Капитан махнул рукой. Матросы отвязали канаты, убрали трап, и, упираясь шестами в пристань, стали отталкивать судно. Когда судно отдалилось от причала на длину шестов, в дело вступили гребцы. Кормчий налег на руль, в несколько взмахов они выровняли корабль в необходимом направлении и слаженными ударами весел погнали его в открытое море. Послюнявив палец, капитан определил направление ветра и дал команду поднять парус. Двое пассажиров с интересом следили за действиями матросов. По просьбе монаха Егорка спросил у проходящего мимо капитана, когда он предполагает быть в Персии? Вопрос капитану не понравился, нахмурившись, он ответил, что Аллаху одному известно.

– Моряки, люди суеверные, – передавая слова капитана, добавил Егорка.

Поскольку лицо монаха ничего не выражало, Егорка продолжал:

– Мусульмане разделяют людей на три категории.

– Интересно, на какие же? – спросил Фома.

– Живые, мертвые и те, кто плывет по морю, то есть, находятся между жизнью и смертью.

– Это я уже понял, – мрачнея, сказал Фома.

– Кроме того, в мусульманском судопроизводстве есть категория свидетелей – добропорядочных людей, которые зарабатывают себе этим делом на жизнь, участвуя на той или иной стороне процесса. Так вот в свидетели никогда не допускали школьных учителей и моряков. Первых, по причине их безнадежной глупости и несостоятельности. Поскольку, считалось, что человек настолько никчемен, что не смог найти себе другого занятия в жизни. А вторых – потому что они были безответственны, то есть в любой момент могли утонуть, не ответив за свидетельство.

– Достаточно, – раздраженно сказал Фома. – Ты более, чем полно разъяснил мне суть суеверия моряков. Правда, нашел не самое лучшее время для этих речей.

– От судьбы не уйдешь, – ответил на упрек Егорка, укладываясь на скамейке.

– Ты что же, спать собираешься? – спросил монах.

– Да. А что же делать еще? Темно, ночь уже.

– Да где же темно? Луна вона. Да и звезд сейчас насыплет.

Поскольку Егорка уже не отвечал, Фома тяжело вздохнул и добавил:

– А я от испугу вряд ли засну. У, ирод, нагнал на меня страху и спит.

– Я все слышу, – отозвался Егорка.

– Да я не тебе, – сконфузился монах, – я вообще.

Реакции не последовало. После сказанного, Егорка мгновенно уснул. Монах, тяжело вздохнув, посмотрел за борт, где бурлила темная вода, перекрестился. Прочитал про себя «Отче наш, иже твое еси, на небеси», вслух добавил «Пресвятая богородица, спаси и сохрани». Гребцы, несмотря на то, что судно шло под парусом, все еще сидели на веслах. Монах испустил еще один вздох, тяжелей и продолжительней прежнего, дотянулся до бочонка, лежащего на скамье погладил его. Убедившись, что на него никто не смотрит, достал из обширных потайных карманов деревянный цилиндр, разъял его, получив, таким образом, две чашки. Вывернул из бочонка пробку, наполнил чашку вином. Еще раз перекрестился, сказав на этом раз: «Господи, прости мя грешного, бо не ведаю, что творю», выпил и сразу же наполнил вновь. Корабль тем временем шел ходко, не теряя, однако, берег из виду. На небосклон взбиралась большая серебристая луна. Одна за другой зажигались звезды. Вдруг как-то посвежело. Монах выпил еще и налил снова.

Между тем Егорке в это время снился довольно странный сон. Будто бы он спит и чувствует, как кто-то трогает его за плечо. Сон крепок и прикосновение легкое, ласковое, но он открывает глаза и видит перед собой довольно смуглого человека с длинными черными волосами в светлой хламиде. Разум и кротость светятся в его лице. «Прости, что я потревожил твой сон, добрый человек», – говорит он. «Ничего, – отвечает Егорка, – я еще засну». «Помоги рабу божьему Фоме, добраться до светлых чертогов», – просит человек.

Егорка почему-то догадывается, кто это может быть, но не хочет произносить его имени вслух. Однако полной уверенности нет, поэтому он считает возможным возразить. «Неужели, – говорит он, – это имеет значение для тебя»? «Для меня никакого», – отвечает человек, – «но для него это важно». «А почему я?» – спрашивает Егорка. «Потому что тебе с ним по пути». Егорка хочет возразить, что у него свои дела и своя дорога, но вдруг отчетливо понимает, что все, что он скажет – несущественно перед просьбой этого человека. И он не может отказать ему. Загадочный человек еще что-то говорит, а Егорка отвечает ему. Но, проснувшись, не может вспомнить подробностей разговора, отчетливо помнит только эту просьбу. Некоторое время он лежит, пытаясь заснуть, но, поняв, что это ему не удастся, встает, то есть садится. Неожиданно озябнув, охватывает плечи руками. Фома, сидящий рядом икает, и до Егорки доходит запах вина.

– Привидится же такое, – произнес Егор.

– Что случилось, сын мой? – спросил монах. – Не я ли тебя разбудил?

– Кто знает, – подозрительно сказал Егорка, – может и ты.

– Но я сижу тихо, бодрствую.

– Да я уж вижу, – зевая, заметил Егор. – А ты, часом чревовещаньем не балуешься?

– Увы, такого дара не наблюдается.

– Почему, увы?

– Чего бы я тогда в монахах делал, я бы в шуты базарные пошел, скоморохом стал. Деньги бы зарабатывал. А что может быть, ты проголодался? – участливо спросил монах. Было видно, что он рад пробуждению попутчика. – Ты, давай, присоединяйся к трапезе.

Егорка вдруг заметил, что на скамье рядом с монахом на расстеленном полотенце лежат хлеб, сыр и вяленое мясо.

– Ну что ты, в дорогу запасы себе сделал, а я буду объедать тебя.

– Ну, мы же товарищи.

– Ладно, – согласился Егорка, вдруг почувствовав голод, – только я тебе деньги дам.

– Ничего, сочтемся, только мясо порезать нечем. Ножика нет.

Егорка вынул кинжал и положил на скатерть.

– Знатный ножичек, – восхищенно сказал Фома.

– Это подарок моего друга из Азербайджана.

– Только ты сам порежь, – попросил монах. – Мне духовному лицу, не пристало брать оружие в руки. Оттого и ножа у меня нет. Я и сам оголодал. Да одному-то кусок в горло нейдет, все с братвой привык трапезничать, то есть с братией. Беседы философские вести за ужином.

Пока Егорка орудовал кинжалом, нарезая хлеб, сыр, мясо, монах наполнил вином деревянные чашки и одну протянул Егорке.

– Твое здоровье, Фома, – сказал, принимая подношение, Егорка.

– Вообще-то Фома, это мое монашеское имя, а так-то меня Кукшей родители прозвали.

– Кукша, так Кукша, все равно твое здоровье.

– Но Фома, правда, мне больше нравится, – уточнил монах.

Выпили, стали закусывать.

– А ты по всему видать, непростого звания человек – заметил Фома.

– Я смерд, – сказал Егорка.

– Да не похож ты на смерда. Такие сапоги как у тебя, смерды не носят. Я вон в лаптях хожу. Да и кинжал твой немало стоит. Но это я так, к слову пришлось. Мне интереса нет до твоих дел. Главное, что? Чтобы человек был хороший. Я вот, когда в Греции был, с хорошими людьми жил и работал.

– Ты был в Греции? – удивился Егор.

– Да. Настоятель посылал, меня и еще одного брата. Тексты некоторые переписывать. Год я там жил. Эх, и келья у меня была хорошая. Прямо на море глядела. Эх, и хорошо мне там было. Вина, хоть залейся. Поставят жбан на стол и обносят всех черпаком. Они ж воду за столом не пьют. Заместо воды у них вино, и за обедом, и за ужином. Похмеляться, правда, не дают. Дома там сплошь каменные, известкой беленые. Три цвета там в природе: белый – дома, голубой – море и рубиновый – вино. Правда, кончилось для меня все скверно. Чего-то я не то переписал, что надо было. Ох, и попало мне от игумена, неделю на хлебе и воде сидел. Каково это после вина и оливок.

– Сочувствую, – сказал Егорка. – Разве ты сам выбирал тексты?

– Да в том то и дело, что нет. Но настоятель и слушать ничего не хотел. Ты говорит дурья башка, что переписал? Я тебя зачем посылал? Если бы, говорит, я не заметил, какой конфуз приключился бы. Если бы наши переписчики размножили бы то, что я привез, и разослали бы по приходам Руси.

– И что же там было крамольного?

– Сейчас объясню. Только давай выпьем сначала, а то у меня ни в одном глазу, только продукт перевожу зря.

– Вино что ли слабое?

– От страха, – признался монах, – не видишь разве, волны поднимаются. Мы отплывали, тихо было. А берега уж вовсе не видно. Хотя, что мне берег, если я плавать не умею. Подержи чашки, больно несподручно бочку держать, вона, сколько пролил уже.

Егорка подставил чашку под неровную струю, наполнил и протянул монаху.

– Ты ешь, – ставя бочонок на попа, сказал Фома, – закусывай, а я уже сам.

В этот момент корабль качнуло сильнее обычного.

Эх, – жалобно сказал Фома, – ты видел, ажно дух захватывает. Вино обратно к горлу подступает.

– Да не обращай внимания, – успокоил Егор, – ничего не будет. Небо вишь ясное и луна, и звезды, не будет ничего. Так на что игумен то осерчал?

– А это я щас расскажу. В евангелии, который я переписал, Господь наш Иисус во время распятия не произнес ни слова и лишь перед самой смертью воскликнул «Или, или, лама самахвани», что означает – «Сила, сила моя, зачем покинула меня». В то время, как в священном писании сказано, что он страдал и кричал на кресте. Один раз он сказал: «Боже мой, Боже, зачем ты оставил меня!», а второй раз просто возопил.

– Ну и в чем разница? В чем крамола?

– Ты невнимательно меня слушал, – укорил монах.

– Нет, я внимательно слушал.

– Ну, как же – в моем варианте Иисус не страдал, пока в нем был святой дух, и как только он покинул его, он тут же закричал от боли, воззвал к нему и умер.

– А что это меняет? – недоумевал Егор.

– Это многое меняет, – понизив голос до трагического шепота, заговорил монах. – Это означает, что Иисус не был богом.

В ужасе от произнесенных слов, Фома перекрестился и стал оглядываться, хотя сзади было только море.

– Это означает, – продолжал он, – что Иисус был обыкновенный человек. Он, пока в нем обретался святой дух, творил чудеса и не испытывал боли во время казни. Но как только святой дух оставил его, Иисус-человек сразу умер.

Фома вздохнул, взялся за бочонок.

– И что же? – Егорка никак не мог постичь весь трагизм ситуации. – Насколько я знаю, он, действительно, умер.

– Да, но воскрес через три дня. А сейчас получается все это нелогично. Зачем было святому духу оставлять его. Чтобы он умер в мучениях?! Тогда дальнейшее выглядит очевидной нелепостью. Потому что через три дня Иисус воскрес и вознесся на небеса. Зачем? На этот вопрос нет ответа. Можно было вознести его с креста для пущей убедительности, или уже оставить как есть. Для чего эти три дня понадобились?

– А разве ты, когда переписывал свитки, не заметил этого несоответствия.

– Нет, я переписывал машинально. Кроме того, вина там было вдоволь. Я тебе говорил. Между прочим, греки никогда не закусывают, когда пьют, в отличие от нас русичей.

– Не отвлекайся, – сказал Егор.

– Наложил на меня игумен епитимью, неделю я сидел на хлебе и воде.

– Да, брат, сочувствую, – сказал Егор, – правда, ничего еретического я здесь не вижу. Пророки все умирают рано или поздно. Отличие их от людей в их божественной сути, иначе дух, учение, которое они приносят. И страдают они больше нашего, и умирают раньше. Я одного не пойму, почему настоятель тебя, провинившегося монаха, вновь отправил в путь, доверил такую ответственную миссию.

– Дороги ныне опасны, – недолго думая, ответил Фома, – меня ему менее всего жальче оказалось. Сказал, сделаешь дело – искупишь свою вину. А нет – пропадешь. Значит, наказание настигло тебя за грехи твои.

– Суров, батюшка, – заметил Егор.

– Это так. Зачем мы ночью то плывем, что они видят в темноте, – меняя тему разговора, тоскливо сказал монах. – Берега почти не видно. В воде окажешься, куда плыть не знаешь.

– Так они не по берегу ориентируются, а по звездам. Ничего, к утру в Дербенте будем. Ты ложись спать лучше.

– Заснешь тут, когда так качает.

– Что же, мать тебя в детстве тоже качала. Даже приятно.

– Так то мать. А тут заснешь, а проснешься в воде. Я лучше бодрствовать буду.

– Ладно, как знаешь, я ложусь. За угощение благодарствуй, а деньги все ж возьми.

– Сочтемся, на что они мне сейчас.

Егор лег на лавку и вскоре заснул.

Дамаск

Династии Айубидов положил начало Салах ад-Дин сын Айуба. Курд по происхождению, он служил у правителя Сирии Нур ад-Дина Зенги. Зенги послал его во главе войска в Египет, вмешаться в междоусобную войну Фатимидов на помощь действующему халифу. Союзник так увлекся помощью, что превратился в завоевателя. В 1169 году Салах ад-Дин фактически стал полновластным владетелем Египта. Власть последнего фатимидского халифа была сведена к нулю, и через три года он умер. В сентябре 1171 года Салах ад-Дин приказал упомянуть в хутбе имя аббасидского халифа Мустади. Египет, отказавшись от шиитства, вновь стал суннитским. Через год Салах ад-Дин отнял у норманнов Триполи. В том же году умер его повелитель Нур ад-Дин Зенги. Салах ад-Дин вступил в Дамаск, затем прошел всю Сирию до Ефрата, покорил Мосул и сделал всех владык Месопотамии своими данниками. Теперь он владел территорией от Ефрата до Нила, не считая крепостей, занятых крестоносцами. В 1187 году он выиграл сражение при Хитине, а через три месяца занял священный город Иерусалим. После его смерти в 1192 году его братья, сыновья и племянники разделили между собой государство. Ко времени описываемых нами событий Дамаск был в руках одного из семи сыновей Адиля Сафа ад-Дина, Малика Ашрафа Мусы, последовательного противника крестоносцев. И так сложилось, что владетель Дамаска всегда считался главой рода Айубидов.

Хама, Хумс, Алеппо. Наши паломники проехали эти сирийские города и, наконец, прибыли в Дамаск. Здесь Али снял небольшой дом с внутренним двориком и видом на гору Касион, на которой Каин когда-то убил Авеля. На это обстоятельство особенно напирал маклер, отказываясь снижать цену.

– Мне представляется, – недоумевал Али, – что дом из-за этого должен сдаваться дешевле. Там произошло убийство. Кому же понравится, каждый раз глядя на эту гору, думать, что там убили человека.

– Ну что вы, господин, – маклер этот довод в расчет не принимал, – это же историческая достопримечательность. Это недорого для такого дома. На какой срок вы хотите снять дом?

– Для начала на месяц, но если нам ваш город понравится, то и больше. Торопиться нам некуда. А здесь у нас есть дела.

– Здесь вам непременно понравится, – уверенно сказал маклер. – Далеко ли путь держите?

– Я совершаю хадж, – ответил Али.

Маклер одобрительно кивнул головой.

– Раз так, то я вам дам скидку пять процентов. А если аренда будет длиться больше полугода, десять. Сейчас мало кто рискует отправиться в хадж.

– Почему?

– Война.

– Татары?

– Нет, у нас здесь своя война – крестоносцы, разбойники. Дороги опасны. Караван приходиться ждать по шесть месяцев.

Али знал, как неповоротлив бюрократический механизм. Месяц – это был минимальный срок, в течение, которого он рассчитывал получить аудиенцию у правителя Сирии. Хотя еще не представлял, как это сделать. Проще было отдать письмо в канцелярию, но он обещал передать письмо лично в руки, и совесть не позволяла ему поступить иначе.

Маклер отдал ключи.

– За деньгами я приду в конце месяца, но, если вы не возражаете, я поначалу буду наведываться раз в неделю, чтобы узнать все ли у вас в порядке, не нуждаетесь ли вы в чем-либо.

– Хорошо, – сказал Али.

– Если я вам вдруг понадоблюсь, я постоянно сижу на рынке. Там же, где вы меня нашли, между писцом и менялой.

– А хозяин дома, он появится? – спросил Али.

– Возможно, но вряд ли. Это женщина, одинокая, сами понимаете. Она мне доверяет. Я давно веду ее дела. Кстати, если вам понравится наш город, и вы захотите купить себе дом, я могу оказать вам услугу. У меня много предложений…

– Спасибо, – Али прервал словоохотливого маклера, – мы хотим отдохнуть, устали с дороги, господин…

– Юнус, меня зовут, Юнус, – напомнил маклер.

Когда за ним закрылась дверь, появилась Лада, которая ходила по дому и осматривала комнаты.

– Я думала, что он никогда уже не уйдет, – сказала она, – но дом мне нравится. И вид хороший. Там на горе пещера, ты видишь?

– Да, он говорит, что там Каин убил Авеля.

– Да, и что с того, нашел чем удивить, каждый день кого- то убивают, – равнодушно ответила Лада.

– Это не кто-нибудь, а наши праотцы, первые люди. Так, по крайней мере, написано в иудейской библии.

– Не знаю, мне до еврейских разборок дела нет. Я мусульманка. В этом доме очень тонкие стены. Постарайся не храпеть ночью.

– Разве я храплю? – недоверчиво спросил Али.

– Бывает. Что сейчас будем делать?

– Я пойду во дворец, – сказал Али, – узнаю какие там порядки. А ты отдыхай.

– Хорошо. Я отдохну немного. А потом пойду пройдусь, куплю себе чего-нибудь. А ты на обратном пути позаботься об ужине. Сколько мы здесь пробудем?

Али пожал плечами. Лада улыбнулась Али и скрылась в глубине комнаты. Али умылся, прилег и мгновенно заснул. Последний переход перед Дамаском оказался самым тяжелым. Ветер был со стороны сирийской пустыни. Всю дорогу у него было ощущение, что где-то открыли дверцу огромной печи.

Через полчаса он проснулся, вылил во дворе на себя ведро воды, переоделся в дорогую одежду и посвежевшим отправился во дворец Малика Ашрафа.

Раздавая дирхемы, Али легко добрался до канцелярии. Но здесь его ожидали закаленные многолетней службой, прожженные мздоимцы, – катибы и дабиры, чиновники, привыкшие брать деньги, но месяцами не выполнять своих обещаний. После работы в суде, а затем в городском диване, Али очень хорошо знал эту публику. Внимание к посетителю, равнодушие в их глазах исчезало лишь после того, как до их слуха доносился звук монет. Но Али знал толк в обращении с ними. Он произносил магическую фразу: «Эфенди, я пришел, для того, чтобы проявить к вам свое уважение». Сначала в глазах чиновника появлялось удивление, поскольку человек не начинал как все остальные с жалобы, просьбы. Затем проявлялся интерес. Али так долго говорил о своем уважении, расположении и желании вознаградить столь достойного человека, что катиб начинал терять терпение, и сам уже начинал расспрашивать его о том, что привело его сюда. Чиновник, которого таким образом расположил к себе Али, вручив ему для большей заинтересованности столбик дирхемов, сообщил, что получить аудиенцию правителя Сирии обыкновенному человеку почти невозможно. Эмиры, иктадары и прочие знатные люди месяцами ожидают своей очереди. А уж о простолюдинах и говорить нечего.

– Наверное, есть какие-то способы ускорить дело? – спросил Али. -

Я не думаю, что такой важный человек, как вы, не знает их.

При этих словах Али подмигнул катибу.

– Начальник канцелярии может это сделать, – сказал катиб, – но это недешево, десять золотых динаров, и не позже чем через месяц вы будете лицезреть самого малика.

– Это большие деньги, – заметил Али, – а если я дам двадцать золотых динаров?

– Тогда вы попадете к нему на следующий день, – ответил взволнованный катиб, я сейчас наверняка все узнаю, подождите, не уходите никуда.

Чиновник ушел к начальнику, а Али стал убеждать себя в том, что он поступает правильно, ведя себя столь расточительно. Малика-Хатун хоть стерва, и бывшая жена Узбека, тем не менее, имеет право на часть наследства, хотя бы в такой форме. Ведь он здесь решает дело не только Насави.

Катиб вернулся тяжело вздыхая.

– Что случилось, друг мой? – спросил Али. – Начальник отказал?

– Ну что вы, как вы могли подумать.

– А почему же вы такой расстроенный.

– Правитель все еще в Египте находится. Я почему-то был уверен, что он вернулся. Начальник сказал, что раньше, чем через месяц его можно не ждать.

– Ну, ничего, – сказал Али, – я приду через месяц.

– Я буду ждать, – искренне ответил чиновник.

Уходя, Али спросил:

– Скажи, друг мой, сколько отсюда пути до святого города?

– Вы имеете в виду Иерусалим?

– Я имею в виду Мекку. Разве ты не мусульманин?

– Ох, простите, – сконфузился катиб, – здесь столько было разговоров об Иерусалиме, когда его отдали крестоносцам. В голове так и засело. Я думаю, за месяц как раз и обернетесь.

На обратном пути Али зашел на рынок, купил домой еды, вина и фруктов. Погрузив все это в корзину, он нанял носильщика, который одновременно послужил и провожатым, поскольку одного дня в городе было маловато, чтобы начать ориентироваться в узких улочках Дамаска. У ворот дома он отпустил амбала, дав ему дирхем. Лада была уже дома, стоя перед зеркалом, примеряла серебряные серьги, поворачиваясь, то одним, то другим ухом.

– Ну, как? – спросила она, поймав взгляд Али.

– Красивые, только великоваты на мой взгляд. Мочки оттянут, они до плеч достают.

– Ничего, я не каждый день буду носить. Как дела?

Али рассказал о своем визите в канцелярию.

– И что мы будем делать? – спросила Лада.

– Ужинать.

– Это хорошая мысль. Иди мой руки, я сейчас накрою на стол. Что здесь у нас?

– Курица с начинкой, запеченная в тандыре, плов.

– А что в кувшине? Вино? Ты же говорил, что больше не будешь пить вина.

– После того как я в течение недели пил одно вино, сидя в подвале, оно утратило для меня свое значение. Оно для меня теперь словно вода. К тому же сирийские вина славятся отменным вкусом. Надо попробовать.

За трапезой Али был молчалив и рассеян. Но затем заговорил, отвечая, видимо, на какие-то свои, мучавшие его вопросы.

– Мы преувеличиваем значение смерти, – сказал он, – в древности люди проще относились к этому. По сути человек просто перестает существовать и разом освобождается от всех тягот жизни. Обретает бесконечную легкость, душа его отлетает в бесконечные просторы вселенной. А мы же продолжаем скорбеть по нему, истязаем себя воспоминаниями о нем. Но это наш осознанный выбор. Нам почему-то кажется, что мы, оставаясь жить, оказываемся в лучшем, по сравнению с ними положении. Хотя это не так.

– Мне нравится направление твоих мыслей, – сказала Лада, – мне кажется, они приведут тебя к правильному умозаключению.

– Ты так думаешь?

– Я на это надеюсь.

– Когда теряешь жизненный смысл, – продолжал Али, – надо придерживаться ориентиров, в виде ближайшей цели. Это помогает выдержать тяжесть.

– Ты утратил смысл жизни, ты не говорил мне этого?

– Не говорил, поскольку это очевидно.

– И каковы сегодняшние ориентиры? – спросила Лада. В ее голосе сквозила обида, но Али не слышал.

– Хадж. Да вот еще Насави надо помочь выбраться из тюрьмы.

– Хорошо, что ты не упомянул Малику. Я, было, подумала, что она один из твоих сегодняшних ориентиров. Позволь спросить, что будет после хаджа. Жизнь кончится?

– Честно говоря, я надеюсь, что мне будет откровение.

– В этом я бессильна тебе помочь, – сказала Лада, – но я могу тебе спеть или поиграть, или потанцевать. Хочешь?

– Нет, спасибо.

– Жаль, ты не знаешь, от чего отказываешься. Налить тебе еще вина?

– Кувшин у меня под рукой, – сказал Али, глядя на Ладу – тебя что-то расстроило в моих словах.

– Обидно слышать от близкого тебе человека, что ты не входишь в число его ориентиров.

– Кроме тебя и Егорки, у меня нет никого.

– Но ты об этом не говоришь, потому что это очевидно?

– Конечно.

– Напоминай мне об этом, для женщины слух важнее зрения.

– Я постараюсь это запомнить.

– С твоей памятью, о знатока Корана, тебе и стараться не надо. Налить тебе вина?

– Налей, – улыбнулся Али.

– А мы поговорим еще, о чем-нибудь?

– Конечно.

Шевалье Раймонд Видал де Бесалу

Караван шел в Дар ас-Сувейду, чтобы через Иорданию попасть в Аравию. Али, несмотря на уговоры купцов, с которыми они ехали, отделился и решил двигаться в направлении Палестины, чтобы спрямить путь в Мекку. Рассказов о крестоносцах он не боялся. Эти земли были мусульманскими, хотя и граничили с христианскими владениями. К тому же между Айубидами и крестоносцами действовало перемирие, и франки сидели в захваченных крепостях. Али, утратив все, что ему было дорого в жизни, теперь вообще ничего не боялся, Выезжая из Дамаска, он предложил Ладе остаться в доме и ждать его возвращения. Но Лада отвергла все его рассуждения.

– Ты забыл, что я мусульманка, – заявила она, – я тоже совершаю хадж.

Али нечего было возразить на это. Дом он оставил за собой, заплатив арендную плату за два месяца вперед. К этому времени Али рассчитывал вернуться. Они ехали весь день, и к вечеру остановились на ночлег в небольшом оазисе. Али стреножил лошадей, снял с них поклажу и пустил ощипывать листву с деревьев.

– Что может быть лучше ночевки под открытым небом, – произнес Али, пытаясь развеселить Ладу, хмуро наблюдавшую за его действиями.

– Это, смотря где ночевать, – ответила Лада.

– А что тебе здесь не нравится? – спросил Али. – Посмотри какая чудесная роща. Редкость для этой местности.

– Караван-баши сказал, что это разбойничьи места.

– Это он погорячился.

– С чего бы ему горячиться?

– Не хотел, чтобы ты оставляла его. Поскольку ты все время норовила открыть лицо, я думаю, что он тебя увидел и был сражен наповал.

Али удалось вызвать у нее улыбку, но не такую как обычно.

– Все-таки, зря мы отделились от каравана, – сказала она.

– Думай о хорошем, – посоветовал Али.

Лада усмехнулась.

– Пойду, наберу хворост для костра, – бросил, удаляясь, Али.

– Далеко не уходи, – предупредила Лада.

Набрав хвороста, Али вернулся к стоянке и застал свою спутницу в напряженной позе.

– Что с тобой? – спросил он.

– Слышишь? – в свою очередь спросила Лада. – Кто- то поет.

– Это ветер, – сказал Али.

– Какой ветер, посмотри, ни один листочек не шевельнется.

Али прислушался и, действительно, услышал мелодичные звуки, это было похоже на песню.

– А я тебя предупреждала.

– Во всяком случае, разбойники петь не будут, – желая успокоить ее, сказал Али.

– Все разбойники сентиментальны, – заявила Лада, – особенно дети пустыни.

Али пожал плечами, он взялся устраивать костер, но Лада схватила его за руку, говоря:

– Не шуми, он рядом. Я слышу его шаги.

Али подчинился. Певец, в самом деле, был где-то рядом. Пение становилось все ближе, можно было уже разобрать отдельные слова, но только разобрать, понять было нельзя. Ибо пел он на незнакомом языке. Али силился вспомнить, что это за язык, но не мог. Оставив возню с костром, он извлек саблю из ножен притороченных к седлу лошади. И прислонил ее к стволу дерева, чтобы иметь возможность в любой момент дотянуться до нее рукой. Певец вышел прямо на них. Это был светловолосый юноша, в камзоле, плаще, широкополой шляпе с пером. На плече его висел какой-то струнный инструмент, а на поясе длинный меч. При виде Лады, он сорвал с головы шляпу и помахал ею перед собой. Поклонился, а затем перевел взгляд на Али и, что-то воскликнув, схватился за рукоятку меча.

– Ну не так уж он и страшен, этот разбойник, – заметил Али, хватаясь за саблей. – Понять бы еще, что он говорит. Но кажется, я ему не понравился.

Юноша обратился к Ладе с взволнованной речью.

– Он франк – сказала Лада.

– Ты понимаешь франкскую речь? – удивился Али. – Вот уж не думал, откуда?

– У нас в гареме было несколько девушек из страны франков. Мы дружили.

– Значит, он франк, – пробормотал Али. – Надеюсь, он не крестоносец. Впрочем, не похож, у тех плащи с крестами.

Юноша повторил свои слова, обращаясь к Ладе.

– Ну? – нетерпеливо, спросил Али.

– Он интересуется, не являюсь ли я твоей пленницей. Если это так, то тебе не поздоровится.

– Вот спасибо, – сказал Али, – и это твоя благодарность.

– А я-то здесь причем?

– Так объясни ему, что к чему, а то мне не хочется грех на душу брать. Грех детоубийства.

Юноша что-то произнес, на этот раз, адресуясь к Али.

– Кажется, он вызывает тебя на поединок, – неуверенно произнесла Лада

– Только этого мне не хватало. Спроси, нельзя ли отложить это дело на завтра. Не хочется драться, на ночь глядя.

Лада заговорила с незнакомцем, жестикулируя, щелкая пальцами, очевидно в те моменты, когда ей не хватало словарного запаса. Выслушав ее, юноша отпустил рукоятку меча и стал что-то объяснять, обращаясь, то к Али, то к Ладе. Когда он закончил, Лада размышляла некоторое время, испытывая терпение Али. Затем сказала:

– Я как могла, объяснила ему, что ты близкий мне человек. Теперь он предлагает тебе дружбу, а меня просит стать дамой его сердца.

– И что это означает?

– Понятия не имею.

– Может быть, он сумасшедший? – заметил Али.

– Сударь, выбирайте выражения, – вдруг переходя на тюркский сказал юноша.

– Так вы говорите по-тюркски? – воскликнул Али.

– Не так хорошо, но понимаю много. Во всяком случае, значение слова дали мне известно.

– В таком случае приношу свои извинения, у слова дали несколько значений. Я употребил его не в оскорбительном смысле, а в информативном, я предположил, что вы сумасшедший. Тем более, что я ошибся.

– В таком случае я принимаю ваши извинения, – ответил юноша.

– Но вы слышали, что мы говорим по-тюркски, почему вы ждали перевода.

– Таков этикет.

– Ну что же, – сказал Али, – раз все обошлось. Как говаривал мой незабвенный друг и брат этой знатной дамы – милости прошу к нашему шалашу.

– Благодарю вас! А где шалаш? – юноша посмотрел по сторонам.

– Шалаш – это для рифмы, – пояснил Али.

– Так вы поэт, – обрадовался юноша.

– В некотором роде. Вообще-то я законовед. А чему вы так обрадовались?

– Я тоже поэт. Я трубадур. Странствующий рыцарь. Мое имя Раймонд.

– Так что вы там говорили про даму сердца? – поинтересовалась Лада.

– Я прошу вас стать дамой моего сердца. Я буду всюду воспевать ваш образ и посвящу жизнь служению вам, и… – Раймонд сделал паузу.

– Что же вы замолчали, – приободрила его Лада, – продолжайте.

– Лучше я спою, – сказал рыцарь, сняв с плеча гитару, ударил по струнам и запел.

Лада внимала ему и одобрительно улыбалась. Али покачал головой, глядя на них, и стал разводить костер. Спев несколько куплетов, Раймонд поклонился и убрал гитару за спину.

– О чем он пел? – вполголоса спросил Али.

– Не поняла, я не так хорошо понимаю, чтобы разбирать слова песни, но что-то о любви.

– Могу я узнать ваше имя сударыня? – спросил рыцарь.

Лада взглянула на Али.

– Госпожу зовут Лада, – сказал Али. – Она вдовствующая принцесса. Мы вынуждены были бежать от монголо-татар.

– Я был уверен, что вы знатная дама, – воскликнул рыцарь, – и какое красивое имя.

– А как вас зовут сударь?

– Мое имя Али.

Али решил не говорить, о том, что он тоже в некотором роде принц, подумав, что две царственные особы одни в пустыне, без челяди – это будет слишком, для впечатлительного юноши.

– А где ваша лошадь? – в свою очередь спросил Али.

– Я странствую пешком, – заявил рыцарь. – Видите ли, я совсем поиздержался, у меня нет денег, чтобы кормить животное. Чтобы не уморить ее голодом, мне пришлось ее продать.

– Хорошо что вы напомнили о голоде. Не желаете ли разделить с нами трапезу?

– Благодарю вас. Это честь для меня.

Али стал извлекать из корзины запасы съестного. На свет появились хлебные лепешки, вяленое мясо, сыр.

– Угощайтесь, рыцарь, – предложил Али.

– Благодарю вас, только после того как дама отведает.

– Боитесь, что мы вас отравим.

– Ни в коем случае. Просто из уважения и преклонения перед принцессой. Но раз вы так подумали, то я попробую первым.

– Вина? – предложил Али.

– Благодарю, не откажусь.

– А как вы здесь оказались? Вдали от крепостей крестоносцев? – спросил Али. – Если это не секрет.

Раймонд в нескольких словах рассказал, о том, что был участником шестого крестового похода. Прибыл он сюда вслед за одной знатной дамой, которая сопровождала своего мужа. Излишне говорить, что знатная особа была предметом его поклонения.

– А где же ваша дама? – поинтересовалась Лада.

– Она вернулась домой, – тяжело вздохнув, ответил Раймонд.

– А что сталось с мужем вашей дамы? – спросила Лада. – Он тоже вернулся во Францию?

– Увы, нет, он погиб сразу же в первом сражении.

– Выходит, что вам повезло, – заметил Али.

– Увы, сударь, – ответил рыцарь. – После смерти мужа, графиня заявила, что не желает больше меня видеть.

– Это свойственно женщинам, – сказала Лада. – Поглядывать на сторону при живом муже и хранить верность мертвому. Почему же вы не вернулись на родину?

– Дело в том, что я младший сын. Мой отец умер незадолго до моего отъезда. Согласно майоратному праву наследования, все имущество семьи отошло старшему брату. Поэтому мне возвращаться во Францию нет никакого смысла. Мне просто некуда возвращаться. Мы с братом никогда не ладили. Но все что ни делается к лучшему, – сказал рыцарь. – Я встретил вас, и счастье вновь поселится в моем сердце.

– Иншаллах, – произнес Али.

– Вы мусульманин? – уточнил Раймонд.

– Да рыцарь, я мусульманин, – с некоторым вызовом подтвердил Али, – вы что-то имеете против мусульман?

Он извлек из хурджина два выдвижных кубка, встряхнул, чтобы они раскрылись, наполнил их вином и протянул один Раймонду.

– Что вы сударь нет, – спокойно ответил Раймонд. – Хотя я прибыл в святую землю освобождать ее от неверных, простите, мусульман. Но это внешняя причина. Как я уже сказал, я здесь из-за своей любви. Мне нет никакого дела до папских делишек.

– Думаю, что мы с вами найдем общий язык, – заметил Али и спросил: – А почему вы решили, что она моя пленница?

– Я подумал, что вы должно быть мусульманин, а она нет…

– Она тоже мусульманка, – прервал его Али.

– Нет, этого не может быть, – в отчаянии воскликнул Раймонд.

– Поздно друг мой, вы нарекли ее дамой сердца. Не будете же вы отказываться от своих слов. Или будете?

Лада с улыбкой встретила взгляд юноши.

– Поздно, – сказал рыцарь, – кажется, я уже влюблен.

– Так давайте же выпьем за это, – предложил Али.

– С радостью, – поддержал рыцарь и поднес чашу к губам.

Али последовал его примеру, осушив чашу, он встретил укоризненный взгляд Лады.

– В чем дело? – спросил он.

– Когда ты прекратишь пить? – сурово произнесла Лада. – Кажется, мы совершаем большой хадж. Или ты будешь пить или…

– Как только пересечем границу Аравии, сразу брошу, – прервал ее Али.

– Пожалуйста, не так быстро, – попросил Раймонд, – я не все понимаю.

– Ничего, – успокоил его Али, – это мы о своем.

И обращаясь к Ладе, добавил:

– Между прочим, пророк пил вино, живя в самой Медине. А потом бросил, когда это стало сказываться на его здоровье. А я еще не доехал до Медины. А с каких пор ты стала ревнителем наших устоев.

– С тех пор как приняла ислам.

– Неофиты всегда более ревностны, – заметил Али. – При такой жаре вино долго хранить нельзя, тем более в движении. Поэтому я должен выпить его как можно быстрее.

– Какое небо! – воскликнула Лада, запрокидывая голову, тем самым, меняя тему разговора.

– Это небо ты видишь каждую ночь, – равнодушно сказал Али, что-то разглядывая в своем кубке. – Кажется, в вино что-то упало, мошка.

Недолго думая, он выплеснул содержимое на землю и пополнил чашку вновь.

– Да, и не перестаю восхищаться. Когда я умру, моя душа полетит туда к этим удивительным звездам.

– И чем позже это случится, тем лучше, – добавил Али. – Однако мы невежливы к нашему гостю.

Рыцарь, который все это время напряженно внимал разговору, переводя взгляд с одного собеседника на другого, понял, что речь зашла на этот раз о нем, и улыбнулся. Али подлил ему вина, но самую малость, ибо сосуд Раймонда был практически полон.

– Почему вы не пьете? – осведомился он.

– Я не пью вина, – ответил юноша, – иногда, из вежливости, чтобы не обидеть хозяев. Я дал обет воздержания.

– Сколько в нем достоинств, – заметил Ладе Али. – А откуда вы знаете тюркский язык?

– Я давно здесь, скоро пять лет, кроме тюркского я знаю еще латынь и немного арабский.

– А что вы делали здесь все это время? Пять лет – это большой срок.

– Воевал, был в плену, именно там я выучил тюркский язык. Потом, по условиям перемирия обменялись пленными и отдали нам священный город Иерусалим. С тех пор я странствую в поисках приключений и дамы сердца. Потому что сидеть в крепости – это не по мне.

Пока Раймонд рассказывал о своих злоключениях в сирийском плену, Али думал о предстоящей ночи. Он предложил рыцарю разделить с ними трапезу, но не могло быть и речи, чтобы он ночевал с ними у костра. Кто знает, что на уме у этого странствующего рыцаря. Судя по тому, что он, едва увидев Ладу, тут же признался ей в любви, нисколько не стесняясь постороннего, ясно, что он малость не в себе. Любовь и ревность ходят следом. Возьмет и зарежет его сонного. Али складывал слова, чтобы деликатно намекнуть рыцарю, что пора и честь знать. Чтобы он ехал уже восвояси. И когда рыцарь стал благодарить за угощение, Али воспользовался моментом и спросил:

– Вы уже покидаете нас?

И тогда благородному франкскому дворянину ничего не оставалось, как начать раскланиваться. Рыцарь долго и многословно говорил о том, что счастлив, встретить даму своего сердца, и что он этой ночью сложит балладу в ее честь. А в конце спросил:

– Разрешит ли принцесса сопровождать ее, следуя за ней в отдалении.

Услышав это, Али встревожился:

– Простите, сударь, а вы где собираетесь провести ночь?

– Здесь неподалеку за холмом есть постоялый двор, я собственно направлялся туда, когда встретил вас.

– Постоялый двор?! – воскликнул Али. – Что же вы молчали? Мы здесь собираемся стать пищей для комаров, а вы направляетесь в гостиницу. Хорошо ли это?

– Прошу меня простить, – сказал рыцарь, – я буду счастлив, проводить вас туда.

– Отлично, – сказал Али, – тогда давайте покончим с этим вином, оно портится от лишней тряски, и поедем ночевать в караван-сарай.

– Ты хотел сказать, покончу, – заметила Лада.

– Ну что сказал, то сказал, – ответил Али, – не брать же слова обратно.

Постоялый двор принадлежал сирийцу, и он был христианином. Али понял это, увидев крест на воротах. Читатель уже мог составить мнение о характере Али, который, несмотря на профессию, не принадлежал к числу ортодоксов и отличался веротерпимостью. Тем не менее, он почему-то подумал, что это дурной знак. Но Али не нашел в себе твердости, чтобы повернуть обратно. Слишком долго пришлось бы объясняться с рыцарем и Ладой, да и ночь была на дворе. Рыцарь улыбался, довольный тем, что смог так быстро оказать услугу своей даме, избавив ее от неудобств, связанных с ночевкой под открытым небом. Сириец вышел к ним навстречу, приветствовал, кликнул слугу, который принял лошадей и увел их в стойло. Свободные комнаты нашлись. Одну из них заняла Лада и сразу же легла спать. Али оставил вещи в своей комнате и спустился в общий зал, чтобы осмотреться и понять, где он находится. Он думал о том, что пока не появился странствующий рыцарь, он чувствовал себя в относительной безопасности. Раймонд сидел в зале, за общим столом и встретил Али приветливой улыбкой. Но Али было не до веселья. За столом были сплошь разбойничьи физиономии, не считая сирийца, лицо, которого тоже не внушало особого доверия. Он крутился вокруг гостей с закусками и вином, которое он черпал из небольшого бочонка с выбитым верхом. Среди постояльцев было много франков. На них не было плащей, но Али решил, что это крестоносцы. Появление Али, собравшиеся за столом, встретили с настороженным любопытством. Новый поклонник Лады сидел тут же. Увидев Али, он махнул ему рукой и крикнул по-тюркски: «Я занял для вас место». Тюркская речь вызвала у франков еще большее любопытство, и усилило внимание к нему. Али подошел и сел рядом с Раймондом. Один из франков обратился к Раймонде с вопросом. После короткого объяснения, удовлетворенно кивнул, что-то сказал остальным и прерванный появлением Али разговор возобновился.

– Я им сказал, что вы мой друг.

– Большая любезно с вашей стороны, – язвительно ответил Али, – особенно, после того как вы привели нас в это сомнительное заведение.

– Можете повторить, я не понял. Очень сложный оборот.

– Ничего, пустое.

Али просидел за столом около часа. Пил местное вино, обмениваясь с рыцарем несложными фразами, а затем, пожелав всем присутствующим спокойной ночи, отправился спать. Когда он открывал дверь своей комнаты, у него мелькнула мысль, что благоразумнее всего сейчас немедленно собраться и уехать. Но ему было неловко будить Ладу, вызывать хозяина для расчета, чем-то объяснять свой поспешный отъезд. И он вошел в комнату, положившись на волю Аллаха.

Несмотря на беспокойство, он заснул мгновенно и проснулся, когда солнце уже было высоко. Досадуя на то, что проспал, обычно вставал с рассветом, Али быстро оделся и постучался в дверь Лады. Но она не отозвалась. Али постучал сильнее, от стука дверь отворилась. Он заглянул и увидел спящую подругу. Окликнул ее, но Лада не реагировала, тогда Али вошел и потряс ее за ногу. Лада открыла глаза и улыбнулась.

– Извини, что я вошел, – сказал Али, – ты не отвечала, а дверь почему-то оказалась открытой.

– Да, – потягиваясь, произнесла Лада, – я надеялась, что ты придешь пожелать мне спокойной ночи. Потому и оставила дверь открытой. Но ты не пришел.

– Это было неразумно, – сердито сказал Али, – твой воздыхатель привел нас в место, где полно всякого сброда. Крестоносцы, какие-то бродяги.

– Какой еще воздыхатель?

– Как какой? Вчерашний рыцарь. Тот ненормальный.

– Ах да, я и забыла, как я могла забыть про него. А почему ты решил, что он ненормальный?

– Если человек, едва завидев незнакомую женщину, сразу же прилюдно признается ей в любви. По-твоему, это нормально?

– А разве ты Йасмин не с первого взгляда полюбил. По-моему, это происходит именно так. И это так романтично.

– Возможно, но сказал я ей об этом через полтора года. Одевайся, мы давно должны были выехать. Жду тебя внизу.

С этими словами Али вышел из комнаты. Во дворе караван-сарая было безлюдно к удивлению Али.

– А где народ? – спросил он у хозяина.

– Разъехались, кто куда, – ответил сириец.

Али заплатил за постой, велел оседлать и привести своих коней. Он был доволен тем, что не надо испытывать на себе взгляды франков. Хоть и существовало перемирие, но все равно на душе было неспокойно.

– Далеко ли путь держите? – спросил хозяин.

– В Иорданию, – сдержанно ответил Али.

Лошади уже были оседланы, потряхивали гривами, переступая с ноги на ногу. А Лады все не было. Али поднялся за ней и поторопил.

– Уже иду, – отозвалась Лада из-за закрытой двери.

Али вернулся во двор и заметил рыцаря, который направлялся к нему

– Не успели, – с досадой подумал Али, – и все из-за нее. Специально, наверное, время тянула.

– Доброе утро, – приветствовал его рыцарь.

– Поживем, увидим, – отозвался Али.

– Уезжаете? А где принцесса? Спит, наверное, красивые девушки любят понежиться в постели.

– Это вы верно заметили. А некрасивые встают ни свет, ни заря и принимаются за работу, – продолжил Али мысль рыцаря, – к тому же Лада давно уже не девушка. Она вдова.

– Я не точно выразился, – сказал рыцарь, – я имел в виду молодых женщин. Ведь она молода.

– Это вопрос или утверждение? – спросил Али.

– Конечно же, утверждение, – смутился Раймонд, – всему виной мое неважное знание тюркского. А кто был ее муж?

– Владетель Азербайджана, – ответил Али, – король по-вашему.

– Что вы говорите! – воскликнул рыцарь. – Как высоко вознесла меня моя любовь.

– Вы считаете?

– Конечно, – взволнованно сказал Раймонд, – полюбить королеву. Ведь она королева.

– Ну, получается, что так, – согласился Али.

– Сударь, я буду просить ее о чести стать ее пажом. Вы могли бы содействовать мне. Я хочу служить ей.

Али задумался и вдруг переменил свое отношение к рыцарю. В местности, где крестоносцы попадались на каждом шагу, его присутствие могло сослужить пользу. Пока он размышлял, взвешивая все за и против, во двор караван-сарая въехал отряд вооруженных людей в черных плащах с белыми крестами. Они сразу же окружили Али и Раймонда. Один их них заговорил с рыцарем короткими и отрывистыми фазами. В их интонации слышалась агрессия.

– Что он говорит? – спросил Али.

– Простите, сударь, – смущенно ответил Раймонд. – Вы вызвали у командора подозрение. Я поручился за вас. Но оказалось, что этого недостаточно. Это госпитальеры, – добавил он, – они утверждают, что вы шпион.

Тем временем двое госпитальеров спешились и подошли к Али.

– Что им надо? – спросил Али.

– Они собираются обыскать вас.

Али схватили за руки. Он попытался, было вырваться, но не тут-то было. Его обыскали и извлекли из одежды именно то, что Али хранил, как зеницу ока – письмо Малики-Хатун. Али рванулся с силой, какой от него было трудно ожидать, госпитальеры полетели в разные стороны, но вернуть письмо ему не удалось. К нему бросились еще несколько человек и cкрутили его.

– Так, так, – произнес командор, внимательно осмотрев письмо. – Я вижу здесь имя султана Малика Ашрафа, заклятого врага христиан. Сударь, как вы можете это объяснить?

– Это письмо частного характера, – сказал Али, после того, как Раймонд перевел ему слова командора. – К тому же у вас кажется перемирие с ним.

– Перемирие перемирием, но бдительность терять нельзя, – сказал командор Раймонду, – передайте ему, что он арестован. Мы отвезем его в Иерусалим, пусть король сам разберется с ним.

В этот момент во дворе появилась Лада. Али качнул головой, подавая ей, знак не приближаться, и вполголоса бросил Раймонду.

– Рыцарь, прошу вас, скажите им, что она с вами и позаботьтесь о ней.

– Будьте спокойны, сударь, – сказал Раймонд и поспешил навстречу Ладе.

Появление Лады привлекло внимание командора. Он спросил у рыцаря:

– Кто эта женщина?

– Эта женщина со мной, – сказал Раймонд.

Командор удовлетворился ответом. Али позволили сесть на своего коня, после этого связали ему руки, и отряд выехал со двора.

– Что здесь произошло? – испуганно спросила Лада.

– Вашего друга обыскали, заподозрив его в шпионаже, нашли при нем письмо, адресованное сирийскому государю. Из-за этого его арестовали.

– В этом письме нет ничего предосудительного, – возмутилась Лада. – Бывшая жена моего покойного мужа просит султана Ашрафа выпустить из тюрьмы одного человека, секретаря ее второго мужа.

– Его отвезут в Иерусалим, разберутся и отпустят, – попытался успокоить ее рыцарь.

– В Иерусалим? Да вы с ума сошли. Какой Иерусалим. Мы едем в Мекку. Надо догнать их, – сказала Лада. – Надо убедить их отпустить Али. Вы должны поехать со мной.

– Благодарю за то, что разрешаете мне сопровождать вас, – сказал Раймонд.

– У вас нет другого выхода, это вы привели нас сюда. Значит, вы – причина его ареста, и вы должны помочь мне освободить его.

– Если вы, королева, считаете меня виноватыми, значит, так оно и есть, – благоразумно согласился Раймонд, – но я буду счастлив, служить вашему величеству.

– Тогда в путь, – приказала Лада.

– Я восхищен вашей выдержкой, – сказал Раймонд. – Любая другая женщина в этой ситуации потеряла бы самообладание…

– Не будем терять времени, – прервала его Лада.

– Простите, – сказал Раймонд, – у меня нет лошади.

Лада подозвала к себе сирийца, бывшего свидетелем всего происходящего.

– Хозяин, у тебя найдется лошадь для этого рыцаря?

– Лошадь, – оживился хозяин, – конечно же у меня найдется лошадь, вы хотите купить ее?

По его приказу слуга вывел из конюшни тощую кобылу, такую старую, что казалось следующий ее шаг, будет последним.

– Сколько ты хочешь за эту клячу? – спросила Лада.

– Десять динаров, – поспешно сказал хозяин.

– Ей цена два динара в базарный день, – бросила Лада. – я дам пять. И оседлайте ее.

– Согласен, – поспешно сказал хозяин.

Лада расплатилась с хозяином.

– Простите любезный, вы уверены, что этот одр может скакать? – опасливо спросил Раймонд.

– Этот скакун никому спуска не даст, – не моргнув глазом сказал хозяин, – если, конечно его как следует раззадорить.

Рыцарь недоверчиво покачал головой. Но Лада уже не слушая никого, выехала со двора, и ему ничего не оставалось, как взгромоздиться на бедное животное и последовать за ней.

Крестоносцы

Гроб Христа всегда пользовался уважением мусульман. Сам Иисус признавался святым Кораном, как один из наиболее почитаемых пророков. В течение пяти веков Иерусалим находился в руках арабов, и на протяжении всего этого времени христиане свободно приходили на поклонение к Святому Гробу. В том случае, если христианину приходилось искупать совершенное убийство или другое тяжкое преступление, церковь обычно предписывало ему епитимью в виде паломничества. Прикосновение к гробнице Христовой было наиболее действенным способом искупить свои грехи. Кающиеся паломники, небольшими группами садились на корабль, обыкновенно в одной из итальянских гаваней, плыли в Сирию и дальше караванами шли в Иерусалим. Босые, они приходили приложиться к Святому Гробу, искупаться в Иордане, уносили с собой пальмовую ветвь с Иерихона. И, хотя, мусульмане позволяли им беспрепятственно совершать богослужения, европейцам казалось, что освобождение Святого Гроба от нечестивых было бы делом приятным Христу. Дело пошло осенью 1095 года после зажигательной речи папы Урбана на Клермонском соборе, где присутствовали четырнадцать архиепископов, двести епископов, четыреста аббатов, тысяча рыцарей из южной Франции и несметное количество простого народа. Урбан призвал рыцарей взяться за оружие, чтобы защитить Христа от неверных сыновей Агари.

– Пусть каждый отречется от себя, – напомнил он им слова Евангелия, – и возьмет крест.

Толпа, охваченная религиозным экстазом, разразилась криками «Так хочет Бог, так хочет Бог». Эти слова стали боевым кличем крестоносцев. Епископ Адемар Монтейльский стал на колени и попросил папу благословить его на поход. Многотысячная армия последовала его примеру. Урбан поспешил сделать это. Затем он издал указ относительно похода.

«Всякий, – гласил декрет, – кто отправится в Иерусалим для освобождения церкви, а не для приобретения денег или почестей, заслужит своим путешествием полное отпущение грехов». Монахи и священники стали объезжать Францию и Германию, проповедуя крестовый поход.

Итак, принято считать, что причиной крестовых походов была клермонская речь папы Урбана, произнесенная на соборе 18 ноября 1905 года, возбудившая религиозный пыл европейцев. Однако собака зарыта не только в Клермоне. С тех пор, когда сельджукский султан Алп-Арслан, к которому восходил род принцессы Малики-Хатун одержал победу над византийскими войсками и взял в плен царя Романа Диогена, Константинополь чувствовал себя довольно неуютно. К тому же печенеги, близкие родичи сельджуков все чаще тревожили империю. В 1088 году они разгромили войско императора Алексея Комнина при Дерстре, и захватили в плен многих знатных византийцев. Сам император едва спасся бегством. Следующей зимой печенеги зимовали в виду самого Константинополя и совершали вылазки. Морские пути были перекрыты турецким пиратом Чахой. Обладая большим количеством кораблей, он полностью контролировал Босфор и Мраморное море. Когда стало известно, что он ведет переговоры с печенегами о совместных действиях против Константинополя. Император разослал письма с просьбой о помощи. Он обратился к половцам, к русским князьям и к западным правителям. Вот, что он писал в числе прочего графу Фландрии Роберту Фризу:

«Святейшая империя христиан греческих утесняется печенегами и турками, они грабят ее. Убийства и поругания христиан неисчислимы. И так страшны, что способны возмутить самый воздух. Земля от Иерусалима и Греции подверглась их нашествию. Остается один Константинополь, и если не подоспеет помощь верных христиан, то они угрожают взять и его. Именем Бога умоляем вас, спешите на помощь мне и греческим христианам. Мы отдаемся в ваши руки, предпочитая быть под властью латинян, нежели под игом лучников. Святыни, украшающие Константинополь дороги и для вас, они не должны достаться лучникам, ибо это будет великая потеря для христиан. Если, вопреки ожиданию вас не одушевляет мысль о христианских сокровищах, то я напомню вам о бесчисленных богатствах, накопленных в столице нашей. Сокровища одних церквей Константинополя достаточны, чтобы украсить все церкви мира. Нечего говорить о той неисчислимой казне, которая скрывается в кладовых прежних императоров и знатных вельмож. Спешите же со всем вашим народом, напрягите все усилия, чтобы такие сокровища не достались туркам и печенегам. Действуйте, пока есть еще время, дабы христианское царство, и, что еще важнее, Гроб Господень не были для вас потеряны, дабы вы могли получить не осуждение, но вечную награду на небеса».

Воззвание Комнина произвело на западе сильное впечатление, и крестовый поход состоялся бы и помимо папы. Европа была готова к этому движению. Когда Урбан произвел свою знаменитую речь, движение в пользу крестовых походов в рыцарских замках и деревнях уже набирало силу. К тому же началу походов предшествовало семь неурожайных лет. Народ бедствовал, в деревнях свирепствовал голод. Все это сопровождалось ростом религиозных настроений. Сельский житель воспринимал стихийные бедствия по-своему. Неурожай, голод, засуха, чума, – все это представлялось ему карой небесной, за людские грехи. Отсюда поневоле и возникала мысль, о необходимости искупления грехов, мученичества за веру! Папа лишь вовремя присоединился к этому движению, как это водится у политиков, и благословил. Однако, за то время, что на западе шли приготовления, ситуация в Византии изменилась. Пока запад воодушевлялся религиозным пылом. На помощь Алексею Комнину безо всякого воодушевления пришли соседи, а хороший сосед, как известно лучше родственника. Императора спасли половцы и русские. Сорокатысячные половецкие отряды Тугоркана и Боняка, а также войско князя Василька Ростиславовича уничтожили печенегов, а их остатки перешли на службу в Византию. Пират Чаха был захвачен и убит Никейским султаном. Поэтому крестоносцы были немало удивлены тем обстоятельством, что нападавшие на них турки и печенеги состояли на службе императора. Сам он более не нуждался в помощи Запада. Опоздали. Этого они не знали, поэтому возмущались тем, что император не испытывал к ним никакой благодарности, не сдавал им города, казну и прочее имущество, которое живописал в письме. А напротив, требовал ленной присяги и выговаривал города, которые они, завоевав, должны будут отдать ему. Сами византийцы были удивлены нашествием латинян и видели в них врагов, прежде всего и угрозу государственности. Крестоносцы прибыли в Константинополь осенью 1096 года и были поражены видом этого огромного города с широкими улицами, мраморными лестницами, золотыми куполами церквей. Первая же встреча обнаружила ненависть, которую питали друг к другу католики крестоносцы и греки византийцы. Богатство последних вызывало зависть крестоносцев. Крестоносцы, бродя по Константинополю, дивясь роскоши и богатству, не имея денег, чтобы покупать, стали брать товары силой. Начались столкновения с полицией.

В первом крестовом походе движущей силой был народ. Люди искренне считали, что идут освобождать гроб Христа из рук неверных. Это было заслугой проповедников. Самым знаменитым из них был Петр Амьенский по прозвищу Пустынник. Вторым известным проповедником был некий бедный рыцарь по имени Вальтер. Они собрали огромную толпу из франков, швабов и лотарингцев.

Первые отряды шли под предводительством Готшалька и графа Эмикона Лейнингена. Следуя через Германию, они попутно перебили в немецких городах вдоль Рейна всех евреев, как врагов Христа, и разграбили их дома. Пройдя Германию, они спустились к Дунаю, направляясь в Константинополь. Там уже о них были наслышаны. Венгерский король Каломан встретил их с войском. Он заявил, что пропустит их, и снабдит продовольствием, если они будут вести себя прилично. Крестоносцы согласились, взяли продукты, но свое слово не сдержали. Тогда Каломан напал на них и перебил всех. Другой отряд был уничтожен в Чехии, князем Брячиславом. Отряды Петра и Вальтера шли наученные горьким опытом, скромно, особо не распускаясь. Тем не менее, их изрядно потрепали в Болгарии. На границе Византии их ждали послы императора, которые, снабдив их продовольствием, проводили до Константинополя. Алексей Комнин принял эту толпу с радушием, уговаривал их дождаться рыцарских отрядов на европейском берегу. Благочестивые крестоносцы жаловались, что их удерживают на европейском берегу и не дают переправиться в Азию, чтобы вступить в борьбу с врагами Христа. Император внял их просьбам и переправил на азиатский берег. Там двухсоттысячное ополчение расползлось во все стороны, не желая слушать приказов Петра Амьенского, и все было перебито турками-сельджуками.

Рыцарские отряды стали подходить с весны 1096 года. Они состояли из ста тысяч рыцарей и шестисот тысяч пехотинцев. Один отряд под предводительством папского легата и тулузкого графа Раймунда состоял из провансальцев и итальянцев. Германцев и северных французов вели герцог нижней Лотарингии Готфрид Бульонский, его брат Балдуин. Третий отряд нормандских рыцарей и итальянцев шел под началом Боэмунда Тарентского и его племянника Танкреда. Однако первым прибыл брат французского короля Гуго Вермандуа. У берегов Византии буря выбросила его корабль на сушу, где его в жалком виде нашла береговая стража и доставила в столицу. Комнин оказал ему почет и уважение и убедил его дать вассальную клятву. На запад слухи об этом дошли в искаженном виде, мол, Гуго дал ленную присягу, находясь в плену. Герцог Готфрид Бульонский, узнав об этом, послал в Константинополь требование освободить Гуго и начал грабить области, по которым проходило его семидесятитысячное войско. Расположившись возле Константинополя, он не стал входить в город, боясь западни. Император пригласил его для переговоров, но Готфрид отказался и стал ожидать прибытия других вождей. Алексей дожидаться их не стал, оцепил его лагерь печенежскими и русскими отрядами. Готфрид прорвался сквозь цепь осады и подступил к стенам Константинополя. Комнин прибег к посредничеству Гуго, но герцог в ответ на его уговоры презрительно ответил: «Ты сын королевский, ставший рабом и меня хочешь обратить в рабы. Не хочу я давать ни ленной присяги, ни в Азию переправляться». Тогда император отдал приказ о штурме, и крестоносцы потерпели поражение, в результате которого герцог вынужден был дать ленную присягу. После этого войско герцога было переправлено в Азию. Прибывший следом Боэмунд Тарентский и его племянник Танкред, норманнский князь южной Италии, спокойно дали ленную присягу. После него остальные вожди – Роберт Фландрский и Роберт Нормандский давали клятву без особых колебаний. И только граф из Тулузы Раймунд был непоколебим, на него не подействовали ни просьбы, ни угрозы. Комнин добился от него только обещания – не предпринимать ничего против чести и жизни императора. Все отряды были переправлены на азиатский берег Босфора и двинулись к Никее. Император взял на себя доставку продовольствия и пообещал в скором времени лично присоединиться к крестоносцам.

В Никее была столица Конийского султана – Кылыдж-Арслана. Последний, уничтоживший отряды Петра и Готшалька, совершенно не ожидал нового нашествия, был вдали от Никеи. Население вокруг Никеи, преимущественно состояло из греков и армян, которые, будучи христианами, склонились на сторону крестоносцев. Когда Кылыдж-Арслан направился на помощь Никее, крестоносцы двинулись ему навстречу и разбили его. Султан был вынужден удалиться, бросив столицу на произвол судьбы. Крестоносцы осадили Никею одновременно с суши и на лодках со стороны Асканиева озера. Они готовились к приступу. Однако город достался византийцам. Их стратег, войдя в переговоры с комендантом крепости, вынудил последнего открыть ворота. Возмущенные крестоносцы в ответ на свое недовольство услышали напоминание о данной ими ленной присяге. После этого крестоносцы двинулись вглубь Малой Азии, испытав многие лишения, жажду, голод, мор, которые преследовали их в безлюдной жаркой стране. Крестоносцы стремились к Гробу Господню, чтобы исполнить обет, но их вожди, прежде всего, думали о собственных княжествах на Востоке.

После взятия Никеи, крестоносцы через Дорилей, Иконию и Гераклею направились к Антиохии. Кылыдж-Арслан поджидал их на этом пути. Первым с ним встретился отряд Боэмунда. В этой битве Кылыдж-Арслан вновь потерпел поражение. После этого он удалился вглубь страны и ограничивался уже редкими нападениями на крестоносцев. Последние добрались до гор Киликии, где армяне, изменив турецким владыкам, оказали им помощь. Крестоносцы сказали армянам, что если они будут помогать им, то освободятся от турецкого ига. Армяне с радостью согласились и выгнали из своих городов, турецкие гарнизоны и турецкое население. Так в городе Тарс, когда армяне подняли мятеж, малочисленный турецкий гарнизон изъявил желание сдаться крестоносцам. Между Балдуином, братом Готфрида и Танкредом возник спор из-за права владением городом. Разгневанный Танкред вырезал турецкий гарнизон и выгнал Балдуина. Герцог отправился в Эдессу, где царствовал армянский князь Форос, вынудил князя отречься от власти и сделался графом Эдессы. После этого он убил Фороса.

Следующим осажденным городом была Антиохия, осада его продолжалась более года и была взята лишь благодаря опять же предательству начальника одной из крепостных башен, армянина-ренегата, состоявшего на службе у антиохийского эмира. Ночью армянин позволил крестоносцам беспрепятственно взобраться на башню и овладеть ею. Затем крестоносцы атаковали город, перебили мусульман и разграбили их дома.

Штурм Иерусалима продолжался всего полтора дня. С осадной башни фламандцам удалось перекинуть несколько балок на крепостную стену. Одновременно с другой стороны была пробита в стене брешь норманнами. Крестоносцы ворвались в Иерусалим и перебили всех, кого нашли в городе, мусульман, греков, иудеев. В мечети Омара, где спрятались мусульмане, пролитая кровь доходила до колен рыцаря, сидевшего на коне. Они ненадолго прервали резню, чтобы отправиться босиком на поклонение Гробу Господню, то есть к другой стороне двора, а затем снова принялись убивать. Королем Иерусалима единогласно был избран Готфрид Бульонский.

Первый крестовый поход продолжался три года. Результатом его было возникновение христианских государств-княжеств, в Эдессе, Антиохии, Триполи и в Иерусалиме. Однако положение их было непрочным. У христиан осталось слишком мало войска, чтобы удерживать завоеванные города. Требовалось подкрепление из Европы. Атабек Мосула Имад ад-Дин Зенги в скором времени завоевал Эдессу. Этот факт послужил толчком для возникновения второго крестового похода. Он состоялся в 1147 году. Крест приняли Людовик VII, король Франции и Конрад III, король Германии. Общее количество войска, собранного ими, доходило до ста пятидесяти тысяч рыцарей. Немцы двинулись через Дунайскую область и Фракию, разграбив по пути области и предместья Константинополя. Торопясь начать войну с неверными, они шли в Малую Азию кратчайшим путем, через Никею и Конию. Турецкие всадники постоянно нападали на них, совершая молниеносные вылазки. Тяжеловооруженные рыцари выбивались из сил, пытаясь преследовать их. Большая часть их была перебита или погибла от лишений в пути.

Французы обошли Малую Азию берегом моря. Через Смирну, Эфес и Лаодикею. Им пришлось переходить через горы, где они подвергались нападениям турок. Из двух армий в Палестину прибыло лишь несколько отрядов рыцарей. В Иерусалиме под влиянием короля они совершили поход против Дамаска, закончившийся полной неудачей и вскоре после этого вернулись в Европу.

На корабле

Монах проспал весь следующий день и проснулся лишь к вечеру.

– Эй, на палубе, – хрипло сказал он, – скоро ли рассвет?

Егор, созерцавший сереющий берег, удивленно оглянулся.

– Однако, крепок твой сон монах, я уже не чаял тебя добудиться.

– Ну что ты, – откашлявшись, сказал Фома, – так, прикорнул малость, с устатку. Дорога долгая была. А что, скоро ли Дербент?

– Дербент ты уже проспал, друг мой.

– Как это проспал – не поверил Фома, – иди врать.

– Я так полагаю, что ночью ты бодрствовал. Но утром, когда я проснулся, ты так храпел, что матросы не слышали приказов капитана.

– Иди врать, – повторил Фома.

– И мы не сбились с курса лишь благодаря тому, что ветер сносил твой храп иногда в сторону.

– Насмешничать вздумал, – сердито сказал Фома. – Лучше скажи, какая следующая остановка.

– Следующая остановка – Баку, затем Энзели, конечная.

– Пить хочется, – пожаловался монах, – вина-то не осталось. Башка трещит.

– Ты меня спрашиваешь? – поинтересовался Егорка.

– Нет, просто вслух размышляю, – Фома пнул ногой пустой бочонок из-под вина.

Свободный от содержимого бочонок завертелся от удара.

– Ты хочешь еще вина? – удивился Егорка. – Я решил, что ты напился вина на всю оставшуюся жизнь. Ведь в этом сосуде было немало.

– Ты не ошибся. Но не один я пил, а с тобой.

– Что, долг платежом красен? – спросил Егорка. – Настало время мне тебя вином потчевать?

– А у тебя есть вино? – с надеждой спросил Фома.

– Нет, но я сейчас его раздобуду.

– Как это возможно здесь, посреди водной пустыни. Вот если бы к берегу пристали.

– Ты забыл, что мы на торговом корабле плывем, – улыбнулся Егор.

– Так корабль басурманский. Они же вина не пьют, – в отчаянии сказал монах.

Егорка, ни слова более не говоря, ушел и вскоре вернулся, неся объемный глиняный кувшин.

– Благодетель! – воскликнул Фома.

Он схватил кувшин, нежно погладил его бока и сломал печать, закупоривавшую горлышко.

– Командир продал вино с условием не пить на глазах у команды, – сказал Егорка.

– Уважим капитана, – отозвался Фома.

Он разлил вино по кружкам, прикрывая действие рукой.

– Скоро стемнеет, и можно будет не прятаться.

В ногах катался пустой бочонок. Егорка поставил его на попа и недоверчиво спросил.

– Неужели ты, в самом деле, все выпил?

– Нет, я его за борт лил. Что за глупые вопросы, конечно, выпил.

– Однако, силен ты по этой части, монах.

– Твое здоровье, – сказал Фома.

Егорка выпил и вспомнил кое-что.

– Послушай, – сказал он, – у христиан сейчас, кажется, пост.

– Верно, – подтвердил монах, утирая губы рукавом.

– Зачем же ты пост нарушаешь, скоромное ешь, вино пьешь.

Вместо ответа Фома рассказал притчу.

Притча

– Давно это было, еще во времена Римской империи. Как-то один христианин во время поста поднялся на гору, подальше от соблазнов и сидел там, в одиночестве, чистый в своих помыслах, благословляя бога за то, что принял его в свое лоно. Как вдруг увидал рядом благообразного седого старца. И спросил тот старец:

– Почему ты здесь сидишь без видимого дела и смотришь в даль просветленным взглядом?

– Потому, господин, что нахожусь я на стоянии, – отвечал ему христианин, – то есть пощусь я. Потому и удалился я от людей и мирских соблазнов.

И сказал ему тот человек

– Не умеете вы поститься Богу, и пост, который вы совершаете – бесполезен.

– Почему, господин, говоришь такое? – возмутился христианин.

– А потому так говорю, что пост, который как вам кажется, вы соблюдаете – не есть истинный пост, но я научу тебя посту, который есть совершенный и угоден Богу. Слушай же меня – Бог не хочет такого суетного поста, ибо, постясь, таким образом, воздерживаясь от скоромного и прочего, в течение сорока дней, а потом, наверстывая упущенное, вы не совершаете правды. Поститься Богу надо следующим постом – не лукавствуй в жизни, но служи Богу чистым сердцем, соблюдай его заповеди, ходи в его повелениях и не допускай ни похоти, ни злого желания в сердце своем. Веруй в Бога, и, если исполнишь это, и будешь иметь страх божий, и удержишься от всякого злого дела, то будешь жить с Богом. И только так ты совершишь великий и угодный Богу пост. А эти все внешние проявления поста ему не нужны.

Вот так то, – закончил Фома, – вот за это давай и выпьем.

– Справедливо, – согласился Егорка, – только мне не наливай.

– Что так?

– Да спать я собираюсь, что же мне напиваться перед сном, продукт переводить.

– Так что же мне опять в одиночку пить, – огорчился монах.

– А ты тоже спать ложись, – посоветовал Егор.

– Так я проснулся недавно.

– Ну, брат, извини, не совпали мы с тобой в привычках.

– Ну, ладно, спи, – вздохнул Фома, – а я тут пригляжу, вещи покараулю.

– Знал я одного такого, – ворчал Егорка, пытаясь поудобнее устроиться на деревянной скамейке. – Все время твердил, что он непьющий, а пил постоянно. И в пост у него всегда оправдания находились, как у тебя. И все норовил какую-то подходящую фразу из Корана произнести.

– Из Корана, он, что мусульманин был?

– Был и есть. Надеюсь находиться в добром здравии.

– Ну что же, мусульмане тоже люди, и пост блюдут. А тот, о котором ты говоришь, судя по всему, неглупый человек.

– Это точно, – подтвердил Егорка и надолго замолчал.

Фома не стал докучать ему разговором. Он устроился вполоборота к кораблю, лицом к берегу, к горам, мимо которых плавно скользил корабль. Так было спокойнее на душе, не так страшно во всяком случае. Поскольку скоро совершенно стемнело, монах мог подливать себе вино в чашку, не опасаясь упрека со стороны капитана. В отличие от вчерашней ночи, сегодняшняя ночь была пасмурной. В прорехах туч, которые гнал небесный ветер, то и дело показывалась луна, но вскоре небеса закрылись совершенно. Корабль продолжал скользить, держась каких-то ведомых лишь рулевому ориентиров. Ночь сгустилась, и берег пропал из виду. Фома вдруг вообразил себя, сидящим на каком-то неземном судне, плывущем между небом и землей. Поскольку, как объяснил ему попутчик, человек плывя по морю, находится в пограничном состоянии между жизнью и смертью. И от осознания этого факта, монаху стало не по себе. Он стал нарочито громко вздыхать, стукать чашкой, словом, шуметь, надеясь разбудить попутчика. Однако тот через некоторое время совершенно бодрым голосом произнес

– Уймись, я не сплю.

– Так давай поговорим, коль ты не спишь, – воскликнул обрадованный Фома. – Поднимайся, давай выпьем.

Теперь уже вздохнул Егорка. Зевнул безнадежно, и огорченно сказал:

– Сон убежал.

– Так это же хорошо, – обрадовался монах, – посидим, поговорим.

– О чем говорить-то?

– Ну, скажем, не хочешь ли ты принять веру нашу, христианскую, истинную.

– Нет, не хочу, – равнодушно ответил Егорка.

– А почему не хочешь. Чем она тебе не глянется?

– Я не говорил, что не глянется. Просто я рожден в вере своих отцов. Негоже изменять ей? Нехорошо это.

– Так все изменили. Вся Русь крестилась вон еще когда.

– Пусть, а я один не буду.

– Против воли народа идешь. Нехорошо это, – укоризненно сказал монах.

– Сдается мне, что выбор веры – это дело добровольное, – зевая, сказал Егорка. Передернув плечами, заметил, – что-то зябко стало.

– А ты выпей, – предложил Фома, – и согреешься.

– Ладно, – согласился Егорка, – давай выпьем.

Приняв чашу, он поглядел на небо и сказал:

– Но, если пойдет дождь, вином мы не спасемся.

Тут же, словно на небесах ждали его слов, стали падать редкие, но крупные капли.

– Это ты виноват, – укорил монах, роясь в своем мешке, – тут у меня хламида, укрыться, если надолго зарядит.

– Почему это я виноват. Дождь давно собирался.

– Собираться-то он собирался, а после твоих слов, закапал. Потому что Господь все видит, после твоих слов он пролил дождь.

– Зачем же ему так поступать, али смысл есть какой.

– Есть, – воскликнул монах, – и великий смысл есть в этом.

Пафос его слов сказал Егорке, что монах уже изрядно пьян, и лучше с ним не спорить, но он не удержался:

– В чем же смысл дождя?

– Он тебя в неверии упрекает.

– Допустим, что меня он корит дождем, но за что же страдаешь ты – христианин?

– А я в этом участвую, – сказал монах, и, впав в преувеличение, добавил, – я орудие его промысла.

После этих слов Егорка убедился, что лучше с ним не спорить и перешел на личности.

– А что это ты монах, – спросил он, – взялся меня вдруг в веру свою обращать? Стоит ли тебе отвлекаться от своей миссии.

– А я не отвлекаюсь, – простодушно ответил Фома, – это входит в мои обязанности. Ты правильно употребил слово. Ибо предназначение мое – есть миссия, возложенная на меня – обращать людей в Христову веру.

– За это и выпьем, – предложил мировую Егорка и попал в точку.

Монах обрадовано закивал и надолго припал к своей чашке. Осушив кружку, он проникновенным голосом спросил:

– Так что сын мой, готов ли ты принять веру истинную?

Егорка, не ожидавший такого оборота, опешил.

– Постой, постой, – сказал он, – осади назад, нельзя же так сразу. Надо подготовить человека. Ты объясни мне, что к чему. И чем твоя вера лучше моей, а я взвешу все за и против и скажу, что думаю. Вот ты мне объясни, почему Русь приняла веру Христову, а не Мухаммада, скажем, или иудейскую. Насколько мне разъяснил мой товарищ, которому я волей своей обязан, заповеди то, и там, и там имеются. И мало чем друг от друга отличаются. И там не убий, и здесь не укради. И там не возжелай жены ближнего своего, и здесь почитай родителей своих. Путаница в моей голове происходит. Что скажешь?

– Это тот товарищ, что пост не соблюдает и вино в пост пьет?

– Именно он, только пост он блюдет так, как ты сказал – чистотой сердца и помыслов своих.

– То есть ты предлагаешь мне с ним в полемику заочную вступить?

– Если мне выпадет свидеться с ним, я передам ему твои слова, а тебе ответ, если в свою очередь, с тобой доведется еще раз встретиться.

– Ну что же, – воодушевился монах, – я готов, слушай.

– Когда князь Владимир объявил о намерении выбрать новую веру для Руси, – начал Фома, – он позвал к себе представителей трех религий: христианской, магометанской и иудейской. Послы прибыли, и каждый из них стал восхвалять свою веру.

– А почему вообще надо было отказываться от веры наших отцов? – спросил Егорка. – Кому она мешала, и какой в этом был смысл.

– Мешать, она никому не мешала, – ответил монах, – но смысл в этом был. Политика – вот главный смысл. Нельзя же было иметь дело с Византией, Францией, и другими государствами, исповедуя язычество. Надо было иметь общие интересы с другими монархами. Так сказать, родство душ. Удовлетворил тебя мой ответ?

– Нет, не удовлетворил, – буркнул Егорка, – но ты все равно рассказывай. Послушаю из любопытства.

– Итак, первым выступил магометанский священник. Расписывал в красках все преимущества своей веры. Особенно пленили князя Владимира прелести мусульманского рая, – вечнозеленые сады, вечнодевственные девы и родники, бьющие вином. Потом, правда, выяснилось, что при жизни вино пить нельзя, а только там, в загробной жизни. И князь поскучнел: «Веселье Руси – есть питие, – сказал он, – как же ты предлагаешь мне таким лишениям подвергнуть народ свой». Ну, а когда выяснилось, что еще обрезание надо делать, тут князь наотрез отказался и велел булгарину возвращаться восвояси.

Следующим говорил иудей. Князь Владимир выслушал все, что рассказал иудей, затем спросил: «Где ваша земля?» Раввин сказал: «Наша родина – Иудея, но мы не живет там, мы вынуждены скитаться по миру». «Отчего вам не живется в отчем краю? – спросил князь». «Бог в гневе своем рассредоточил нас, – горестно ответил иудей». Тогда князь сказал: «Так как же вы, наказанные своим Господом, имеете дух призывать в свою веру. Нешто вы хотите, чтобы русских постигла та же участь? Нет, не такой доли хочу я своему народу». И отправил иудея восвояси.

Сделав паузу, словно припоминая упущенную деталь, монах добавил:

– Да, еще выяснилось, что у них тоже делают обрезание.

– Конечно, с этим Володя согласиться никак не мог, – заметил Егорка.

– Что, – встрепенулся Фома, – какой Володя?

– Князь.

– А-а, – монах подозрительно посмотрел на Егора, – для кого Володя, а для кого Владимир Красное солнышко. Что это за фамильярность, ишь, Володя, – не унимался монах, – для жены своей, может и Володя, а хотя я не уверен, а для тебя – Владимир Красное солнышко.

– Ладно, остынь, – миролюбиво посоветовал Егор, – что ты взъелся?

– А что как не остыну, – воинственно воскликнул монах, – тогда как?

– А не остынешь, тогда в море тебя сброшу, – пригрозил Егорка, – будешь рыб в христианство обращать. Как Иона, – добавил Егор, выказывая знакомство с христианской мифологией.

Угроза возымела действие. Монах умолк, но еще некоторое время энергично двигался, ерзал, словно всем своим видом, показывая, что ему не легко успокоиться и взять себя в руки. В это время рулевой сказал капитану, стоявшему рядом с ним:

– Сейчас подерутся, не надо было разрешать им пить вино.

– Ничего, – обронил капитан, бросив взгляд на корму – эти русские всегда так, сначала пьют, потом дерутся, потом обнимаются.

Словно в подтверждение его слов, Фома стал хлопать товарища по плечу, говоря:

– Ничего, я на тебя не сержусь.

Но продолжать разговор не торопился, пока Егор не спросил:

– Чего там дальше было.

– Так тебе интересно? – спросил Фома. – Хочешь, чтобы я рассказывал?

– Интересно не интересно, все равно делать нечего, валяй дальше.

Пропустив последние слова, мимо ушей, монах продолжил свой рассказ.

– Третьим выступил греческий философ.

– Философ? – удивился Егор.

– Философ, – повторил Фома.

– А почему философ?

– А почему нет, по-твоему, философ не может быть христианским проповедником?

– Может, – нехотя ответил Егорка. – Хотя здесь что-то не сходится.

– Выступил греческий философ, – нарочито повторил Фома, – стал рассказывать о христианской вере: о сотворении мира, о грехопадении Адама и Евы, о вселенском потопе, о мучениях Христа, о добре и зле. О том, что бедным, сирым и убогим уготована небесная обитель. Блажены нищие духом, ибо их есть царствие небесное, о возмездии за грехи, о нагорной проповеди, о заповедях христовых, о непротивлении злу насилием, о том, что, если ударят тебя по левой щеке, надо подставить правую. Обрадовался князь, воскликнул:

– Вот истинная вера, ее мы приемлем, и повелел креститься своему народу.

– Так вот, где собака зарыта! – воскликнул Егор.

– Какая собака, где зарыта? – недоуменно спросил монах.

– Князю была нужна религия рабов – поэтому он и выбрал христианство. Ударили тебя по одной щеке, подставь другую. Непротивление злу насилием. Что это как не религия, воспитывающая рабскую психологию. Христос страдал и нам велел. Мучайся, терпи и главное, не сопротивляйся. Мусульманина нельзя оскорбить и не поплатиться за это, а христианина можно, и он должен быть доволен собой, оттого, что не ответил, но подставил другую щеку. Если убьют мусульманина, за него станет весь род, вся община. А если убьют христианина – то ему скажут – терпи, смирись. Бог терпел и нам велел. Поэтому в Аравии нельзя было безнаказанно трогать человека. А если ты убьешь иудея, то они найдут тебя на краю света, всю жизнь будут искать, но отомстят.

Монах от неожиданности опешил, но возразил

– Здесь ты не прав.

– Не прав, так скажи в чем, – предложил Егор.

Фома задумался, но как это часто бывает, в нужный момент ничего подходящего на ум не пришло, и он сказал.

– Зато вы, язычники, приносили человеческие жертвы своим богам.

– Не знаю, не слышал, может, когда-то, где-то и было, но на моей памяти ничего такого не происходило. И родители мои не помнят, я у них спрашивал. Болтовня все это. Я тебе так скажу, монах. Находясь между жизнью и смертью,…

– Не надо напоминать мне об этом, – попросил Фома.

– В другом месте и в другое время я бы этого не сказал. Религия и вера, это разные вещи. Вера возвышает человека, я верю в своих богов, и это мое частное дело. Это никого не касается, кроме меня. А религия дело общественное, то есть людям есть дело до того, в кого ты веруешь, и как ты соблюдаешь религиозные установления. А ведь это несущественно. Бог ничего не сделает человеку от того, что он верит не в Христа, а в Магомета или в Иегову. Так же как родитель не наказывает малого неразумного дитяти оттого, что он не в силах объять своим разумом мир, и считает, что ветер дует, потому что деревья качаются, а не наоборот. По моему разумению, религия выполняет для власти две функции – не дает человеку оскотиниться, ибо во всех религиях определены понятия добра и зла, хороших и плохих поступков, что на мой взгляд – хорошо. И позволяет управлять народом с помощью духовных пастырей. Ведь это Христос сказал – отдай кесарю кесарево, а Богу – Богово. Только он не сказал, что человеку остается смирение и кротость, я полагаю.

– Давай не будем спорить, – неожиданно миролюбиво сказал монах, видя, что разговор принял неожиданный поворот, – чего нам делить с тобой. Я же на службе, понимаешь? Войди в мое положение.

– На какой еще службе?

– Миссионер я, поелику должен стараться обращать людей в нашу веру.

– Нет, Фома, не старайся, давай лучше при своих останемся. У меня твердые установки на сей счет. Я рожден многобожником и считаю это правильным, ибо коллективный разум справедливей единоличного. И поскольку я рожден в вере своих отцов, как бы ни хороша была другая, я ее не приму, ибо сие означать будет предательство предков. А это не по моей части.

– Предательство – это когда ты один, а когда вместе со всеми – это выбор.

– Насчет всех не скажу, у нас в волости только начальство – бояре да воеводы христиане, а остатний люд втайне все равно всем богам по отдельность молится.

– Если у тебя принципы, тогда конечно. Хотя, я не понимаю, что тебя не устраивает в христианстве.

– Прежде всего, меня не устраивает череда предательств, сопровождавшая арест и смерть Христа. Может ли обычный человек рассчитывать на поддержку общины, если главный критерий – страдание, искупление грехов и вознаграждение в загробной жизни.

– О каких предательств ты толкуешь?

– Ну, как же. История началась с того, что любимый ученик Христа – Иуда Искариот предал его за тридцатку. Петр трижды отрекся от него. Фома в нем усомнился. В момент ареста все его ученики разбежались, и мы о них ничего не слышим. Рядом с Христом только Матвий один, не самый первый его последователь. Религия, зародившаяся на подлости, предательствах. И кто ее распространяет по миру. Предатели апостолы, которые приобрели выгоду со смерти своего учителя.

– Откуда ты это все знаешь? – спросил пораженный монах.

– Я был скован одной цепью с греческим философом, – ответил Егор. – Он мне многое рассказал об этом. Он мне вообще многое рассказывал.

– Что, значит, скован цепью. В каком смысле?

– В прямом смысле этого слова. Я был скован с ним одной цепью.

– Если он был грек, значит – христианин – оживился монах.

– Да, и он многое рассказал мне об этом.

– Вот, видишь, – обрадовался монах, обретя неожиданного союзника.

– Не радуйся, он рассказывал, а не убеждал. Он был философ. Выводы он всегда предоставлял делать мне самому.

– Ну что ж, выпьем за познание мира в таком случае, – предложил монах. – Странно мне слышать, что он не предлагал тебе принять нашу веру.

– Я же говорю, что он был философ, не миссионер. Он был не на службе.

Фома рассмеялся.

– Так что не искушай меня. Оставь эти попытки, – сказал Егор.

– По-твоему я похож на змея? – неожиданно обиделся монах.

– Совсем не похож, змей он длинный и тонкий. А ты напротив – толстый и короткий.

– Я не свою внешность имел в виду. Я имел в виду библейского змея-искусителя. Разве ты не знаешь эту историю.

– Что-то слышал, краем уха, но если хочешь, расскажи.

– Хорошо, расскажу, но прежде должен заметить тебе, что я человек не толстый, а в меру упитанный, и не короткий, а среднего роста. А что касается истории про первородный грех, то она такова. Когда Бог сотворил землю и человека, он поселил его в эдемском саду, затем дал ему помощницу. Предупредил его, сказав – живи в саду, возделывай его, ешь плоды деревьев, лишь от дерева познания не ешь плодов, иначе умрешь. И вот в один день змей, воспользовавшись отсутствием Адама. Человека звали Адам.

– Я догадался.

– Обольстил помощницу.

– В каком смысле?

– Не в том, в каком ты подумал. Он уговорил ее сорвать плод с дерева познания. Убедив ее в том, что она не умрет. Она съела плод и дала Адаму.

– Дала Адаму?

– Дала Адаму съесть плод, – сердито сказал Фома. – После этого они вдруг узрели свою наготу и устыдились ее. То есть, они стали различать добро и зло.

– А что плохого в наготе? – спросил Егорка.

– Стыд.

– Ты женат? – спросил Егорка.

– Боже упаси, я же монах. Я дал обет безбрачия.

– Понятно, что было дальше?

– Бог гулял по эдемскому саду. Адам и Ева, услышав его шаги, убежали и спрятались. Бог стал звать Адама, а когда тот отозвался, спросил, мол, почему вы прячетесь от меня. Адам отвечал – мы стыдимся наготы своей. Тогда Бог понял, что они съели плоды запретного древа. Ева рассказала все, как было. И Бог проклял змея, а затем сказал Еве: «В болезни будешь рождать детей». Адаму сказал: «За то, что ослушался меня, проклята, будет земля за тебя, со скорбью будешь питаться с нее. В поте лица будешь добывать хлеб свой, до тех пор, пока не возвратишься в землю, из которой ты взят. Ибо прах ты, и в прах возвратишься». И сказал Господь: «Адам стал как один из нас, может различать добро и зло, как бы теперь не вкусил плодов дерева жизни и не стал жить вечно». И выслали его из сада эдемского. Вот такая история грехопадения Адама и изгнания его из рая.

– Суров твой бог, – сказал Егор. – Занимательная история. А теперь, послушай, монах, другую историю. В древней Греции жил философ Анаксимандр, так вот он сказал – Из чего произошли все вещи, в это они, погибая, обращаются, по требованию справедливости, ибо им приходится в определенном порядке времени претерпеть за свою нечестивость кару и возмездие.

– Любопытно. И что из этого следует?

– А разве ты не видишь связи?

– Нет.

– Это одна и та же идея. Разве ты не видишь? Все живое подвержено наказанию в виде тлена или смерти за то, что вопреки установленному мировому порядку вырвались из общего лона материи. Но это удается им лишь на некоторое время, гибель неизбежна.

– Не возьму в толк, на что ты намекаешь? – почему-то обиделся монах.

– Я не намекаю, говорю прямо. Это закон природы и к христианству имеет лишь косвенное отношение. Я не знаю, как давно существует твоя легенда, но Анаксимандр жил тысячу семьсот лет назад. Христос был распят тысячу двести тридцать с лишним лет назад.

– Хорошо, ты не намекаешь, ты говоришь прямо. Но что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что эта идея, существует в менее красочном виде, в древней греческой философии. Она говорит о том, что твоя басня о грехопадении Адама, лишь вариант непреложного закона. А если вариант, то значит, вариантов может быть сколько угодно. И все они имеют право на существование. То есть христианство не единственно возможное и правильное учение. А раз так, то и моя религия, исконно русская, имеет точно такое же право на существование.

– Если это закон, тогда почему в твоей религии нет подобной истории? – язвительно спросил монах.

– Я могу объяснить. Это просто. У нас, у русских людей, у славян суровые условия жизни.

– А причем здесь условия жизни? Что-то, брат, тебя не туда понесло.

– Это тебе так кажется. Грекам и иудеям не надо было тратить на свой быт столько сил, как славянам. Там и там тепло. И на деревьях растут плоды, которыми худо-бедно можно утолить голод. Поэтому у них оставалось время для духовного поиска. А нам не до этого, нам надо обогреть свое жилище, обустроить его от холодов. Думать о хлебе насущном. Все силы уходили на это. У нас на это просто не хватало времени. Потому что мы не праздные люди. А что делаете вы? Пересаживаете византийскую религию на русскую почву. Твой Христос говорит: «Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Взгляните на птиц небесных – они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, и Отец небесный питает их». Но согласись, Фома, если человек последует этому совету здесь на Руси, он замерзнет и помрет с голоду. Чем он будет кормить свою семью. Манной небесной? Или вы, священники, будете кормить их? Да вы сами смотрите, что прихожанин принесет вам в церковь. А разве вы в свободное от молитв время не заготовляете припасы на зиму? А? что ты так долго молчишь и не возражаешь?

– Что-то наш разговор принял нежелательный оборот, – сказал Фома, – может быть, сменим тему? – но тут же заявил. – Вот, ты, ерничаешь здесь, а Христос, между прочим, ходил по воде, аки посуху.

– Ну и что, – равнодушно сказал Егорка, – я тоже хожу по воде аки посуху. Всю зиму хожу, пока лед не растает.

– Нет, с тобой невозможно разговаривать, – посетовал монах, – давай лучше вино пить.

– Нет, погоди. Известно ли тебе, что Иисус продал апостола Иуду Фому, не желавшему проповедовать в Индии, индийскому купцу Хаббану за двадцать серебренников.

– Давай, о чем-нибудь другом поговорим, – попросил Фома.

– С меня хватит, я ложусь спать, а то мне неведомо уже, море меня качает али вино.

Егор устроился на лавке, укрылся своим плащом.

– Ты бы тоже спал, – заметил он, – а то второй день не просыхаешь. Перед командой неудобно.

– Ничего, – отозвался монах, – я украдкой. Им не видно. Посижу еще, подумаю о Боге. Надобно очиститься сердцем после твоих невежественных и богохульственных речей.

Но, несмотря на такое заявление, до Егоркиного слуха вскоре донесся носовой посвист. Монах спал.

«Кажется, он уже освоился на море» подумал Егор и закрыл глаза. Но мир сразу же закачался и Егорка, опасаясь возможной тошноты, открыл глаза. Выпил он немного, но вкупе с корабельной качкой вино оказало влияние на организм. Егорка несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул свежий морской воздух, приводя свои чувства в порядок. Ему полегчало, но он решил пока не спать, на всякий случай. Тем более, что ненавязчивые поначалу носовые посвисты Фомы стали ниже и басовитее. Он начинал похрапывать. На море начиналось волнение. Рулевой разбудил капитана, поскольку на мостике появилась его фигура. Ветер крепчал. Корму, где находились пассажиры, уже изрядно поднимало вверх и опускало вниз. Команды, отдаваемые капитаном, привели к тому, что на судне возникла некоторая суета. Команда пришла в движение и полезла на мачты. Паруса поползли вниз, а разбуженные гребцы сели на весла. Егорка с любопытством наблюдал за происходящим, не испытывая ни малейшего страха. Ветер усилился настолько, что, когда Егорка встал, чтобы обозреть окрестности, ему пришлось схватиться за борт, чтобы удержаться на ногах. Берега не было видно, да и вообще, ничего не было видно. Было загадкой, как капитан умудряется держать курс. В том, что корабль движется целенаправленно, Егорка не сомневался. Кормчий налегал на руль, а гребцы погружали весла в воду, каждый раз, когда судно падало вниз, оказываясь между гребнями волны.

– Кажется, шторм начинается, – подумал Егорка. И, словно, в подтверждение его слов, корабль задрал нос, а затем корму. При этом Фома упал со скамейки, но не проснулся. Егор поднял его, уложил на скамью, но вскоре он опять свалился. Егор хотел, было привязать его поясным ремнем, но затем решил, что безопасней для монаха будет сохранить свободу движения. В случае если корабль пойдет ко дну. Но монах проснулся сразу же, как только огромная волна накрыла корму.

– Что происходит? – закричал он, отплевываясь, дрожа от холода, вымокший с головы до ног.

– Перун гневается, – спокойно ответил Егорка.

– Какой еще Перун, это твое богохульство всему виной, – недолго думая, бросил ему обвинение монах. – А я тоже глупец, позволил тебе твои кощунственные речи.

Егорка хотел ему возразить, но заметил фигуру капитана, который с трудом удерживая равновесие, шел к ним.

– Ну что, дождались, гяуры проклятые, – приблизившись, закричал он, – со своим вином прогневали Аллаха всевышнего. Как я мог разрешить вам пить вино, будь я проклят.

Погрозив им кулаком, он вернулся на мостик.

– Видишь, – сказал Егор, – сколько людей, столько мнений. Но заметь, что я в отличие от вас, христианина и мусульманина, никого не обвиняю.

– Так ты и виноват, – нашелся монах, – кого ж тебе обвинять.

После этих слов Егор почувствовал неудержимое желание, дать ему затрещину. Накрывшая их новая волна спасла монаха от расправы, но не от шторма. Когда Егорка открыл глаза, Фомы на палубе не было. Он бросился к борту и увидел далеко внизу барахтающегося в морской пучине монаха. В следующий миг, Егорка, схватив бочонок из-под вина, катавшийся под ногами, бросил ему в качестве спасательного средства. Но поскольку бочонок угодил прямо в голову монаха, Егор был вынужден прыгнуть за борт сам, во избежание угрызений совести.

Крестоносцы (продолжение)

В 1187 году Салах ад-Дин, владетель Египта осадил Иерусалим. Когда его воинам удалось пробить брешь в стене, христиане капитулировали. Салах ад-Дин отпустил их, получив выкуп по десять золотых с рыцаря, пять с женщины и тридцать тысяч за всю бедноту. Вступив в Иерусалим, он приказал сбросить с церквей кресты, разбить колокола и окропить мечети розовой водой и обкурить ладаном. Когда весть о падении Иерусалима дошла до Европы, Папа Урбан III стал писать всем государям, приглашая соединиться против неверных, утвердил посты, богослужения. Обещал отпущение грехов. На этот раз крест приняло три короля. Фридрих Барбаросса во главе стотысячной немецкой армии пошел через Болгарию. Они переправились через Геллеспонт на корабле византийцев. И далее через горы Малой Азии, неся потери от нападений сельджуков, стали углубляться в страну, опустошенную войнами. Вскоре у них закончились припасы и фураж. Лошади стали падать. Наконец, они прибыли в Конию и с криками «Христос царствует, Христос побеждает», взяли город. После отдыха армия отправилась в Сирию и расположилась на отдых в долине Селефа. Вечером Фридрих, поужинав на берегу реки, решил искупаться и утонул в ней. Армия рассеялась, большинство вернулось домой, а остальные отправились в Антиохию, где умерли от эпидемии.

Английский король Ричард Львиное Сердце и французский король Филипп, приняв крест, тем не менее, продолжали периодически воевать друг с другом. Они выступили в поход морским путем лишь спустя два года после гибели Фридриха. Оба войска встретились в Мессине, где тотчас между ними начались раздоры. Сами сицилийцы с ненавистью смотрели на чужеземцев. Как-то английский солдат поссорился с торговкой из-за хлеба. Его избили горожане и заперли ворота города. Тогда Ричард взял Мессину и отдал ее на грабеж своему войску. Филипп тут же потребовал своей части добычи.

Весной 1191 года часть английского флота был занесена ветром к берегам Кипра, которым правил узурпатор Исаак Комнин, двоюродный брат Алексея. Он ограбил несколько кораблей. При этом в его руки попала и невеста Ричарда. И Ричард был вынужден начать войну. Он высадился на Кипре и, разбив греческое войско в течение месяца, завоевал остров. Затем он раздал земли своим рыцарям, а в крепостях оставил гарнизоны.

Прибыв в Сирию, оба короля приняли участие в осаде Акры, которая к тому времени продолжалась уже в течение двух лет. Гарнизон Акры сдался. Ему было дозволено уйти, если Салах ад-дин уплатит выкуп двести тысяч золотых и вернет животворящий крест. В обеспечение договора осажденные дали две тысячи заложников из числа знати. Но, когда Салах ад-Дин в условленный срок не смог собрать деньги, Ричард велел вывести заложников за стены города и казнить их. Тогда Салах ад-Дин отказался платить и освобождать Иерусалим. Филипп Август после завершения осады вернулся во Францию. Конрад Монфератский заключил союз с Салах ад-Дином против Ричарда, но неожиданно был убит исмаилитами. Между тем из Англии пришли вести о том, что Филипп, пользуясь отсутствием Ричарда, стал грабить его земли. Чтобы не потерять корону, последний был вынужден заключить мир с Салах ад-Дином и вернуться в Европу. На обратном пути он был арестован в Вене герцогом Леопольдом и заключен в тюрьму, где провел около двух лет. Он был освобожден только после вмешательства папы.

В плену

Отряд, вооруженных людей, пленивший Али, принадлежал к ордену госпитальеров, иначе говоря, иоаннитов. Обязанностью госпитальеров в мирное время было патрулирование территорий сопредельных с мусульманскими государствами, и сопровождение христиан паломников к святым местам. То есть, конвоируя Али в Иерусалим, они занимались своим прямым делом, правда помимо его воли, не говоря уже о том, что пилигрим был мусульманином. В отряде было два десятка человек, одетых в одинаковую форму Кирасы, шлемы, красные жилеты с восьмиконечными крестами, черные плащи с красными крестами. Их амуниция производила впечатление. Али отметил это, хотя был ошеломлен переменой участи, своим арестом. Он все пытался понять, как они очутились на земле крестоносцев, но в конечном итоге пришел к выводу, что это не так. Но в таком случае он не может являться шпионом и не должен быть арестован. Он пытался заговорить с крестоносцами, но на него не обращали никакого внимания и продолжали скакать. Когда отряд сделал привал, Али допросил командор. Вопросы переводил один из капелланов.

– Кто вы такой? Откуда и куда путь держите? – спросил командор.

– Мое имя Али. Я родом из Азербайджана, – ответил Али. – Совершаю паломничество в Мекку.

При этих словах командор переглянулся со своим окружением, крестоносцы засмеялись.

– Что их так насмешило? – поинтересовался Али у переводчика.

– Обычно мы как раз и сопровождаем паломников, – сухо ответил толмач.

– А почему ты не смеешься? – спросил Али.

– Не вижу ничего смешного.

После этого Али почувствовал к нему симпатию. Последовал новый вопрос.

– Каким образом у паломника оказалось письмо сирийского султана?

– Необходимо уточнение, – поправил Али, – это письмо не сирийского султана, а к сирийскому султану.

– Если бы это письмо было бы адресовано султану, то вы должны были ехать по направлению к Дамаску, а вы двигаетесь в противоположном направлении. Где же логика?

– Я не застал султана в Дамаске. Он находится в Египте, поэтому я решил продолжить хадж. А на обратном пути передать письмо.

– Трудно поверить, что, имея при себе письмо, адресованное султану, человек занялся бы личными делами.

– Это письмо частного характера, это не срочно. В Египет я не мог поехать. Чтобы скоротать время, я решил ожидание провести с пользой. Совершить паломничество.

– Твое объяснение слишком сложно, в то время как действия просты и понятны. Поскольку ты двигался в сторону Иерусалимского королевства, выходит, что это письмо Малика Ашрафа к кому-то из наших тайных врагов.

– Я не силен в географии, – сказал Али, – но мне казалось, что Иерусалим находится в стороне от моего пути.

– Это не существенно в данном случае.

– Мне, напротив, это кажется чрезвычайно существенным, – заявил Али. – От этого зависит мой статус. Шпион я или нет. Мне представляется, что если вы арестовали меня в Сирии, то я никак не могу быть шпионом. Это называется по-другому. Это называется похищением человека.

– Что в письме? – спросил командор, переводя разговор, не желая углубляться в скользкую тему правомочности своих действий.

– Просьба о помиловании одного человека.

– Довольно нелепо выглядит ваше объяснение.

– Правда довольно часто выглядит нелепо, но от этого не перестает быть ею. В то время как ложь всегда правдоподобна, потому как ее приспосабливают к обстоятельствам.

– Хорошо сказано, вы сударь – философ?

– Отчасти, вообще-то я законовед.

– Вот это ваше признание выглядит правдоподобно. Но, следуя вашей теории, оно должно быть ложью.

– Я не говорил, что это теория.

– Может быть его допросить? – вмешался в разговор другой капеллан, ведущий протокол допроса.

– А чем я, по-твоему, занимаюсь? – раздраженно заметил командор.

– Я имел в виду подвергнуть пыткам.

– А потом ты его на себе понесешь, умник? Нам еще далеко ехать.

– Простите, сэр, я не подумал.

– О чем они говорят? – спросил Али у переводчика.

– Вам лучше этого не знать, – ответил переводчик.

– Кажется, дело принимает нежелательный оборот, – подумал Али.

– Мы можем легко во всем разобраться и установить истину, – обратился Али к переводчику, – надо прочитать письмо. Оно докажет правоту моих слов.

Толмач перевел сказанное командору, но тот отказался.

– Моя задача доставить тебя с письмом к королю. Это просто, я не хочу усложнять себе жизнь. Неизвестно, что в этом письме. Новая информация заставит меня принимать решения и нести за них ответственность. Не хочу.

– Какой благоразумный человек, – сказал Али.

– Что он сказал? – спросил командор.

– Он восхищен вашим благоразумием, – ответил переводчик.

– Это ирония? – поинтересовался командор.

– Не думаю, сэр, – сказал переводчик.

Командор посмотрел на непроницаемое лицо переводчика, затем перевел взгляд на мрачного пленника.

– Развяжите ему руки, – распорядился он, – и накормите.

На этом допрос закончился.

– Вам развяжут руки и дадут поесть, – сказал переводчик, сопровождая свои слова жестами, и добавил, – не отчаивайтесь, сударь, мне жаль, что вам так не повезло, и вы оказались на пути следования нашего отряда. Мы немного сбились с пути. Наш командор недавно на святой земле. Уж очень ему хочется выслужиться перед королем.

Командор отряда что-то резко спросил у переводчика, тот так же резко ответил. Они явно были не в ладах. Али стал думать над тем, как бы это использовать для бегства. Ему развязали руки, но еды не дали, поскольку ее было мало. Едва хватило только своим. До этого момента Али есть не хотел, но как только выяснилось, что кормить не будут, сразу же ощутил чувство голода. «Подумать только, – сказал он себе, – какова усмешка судьбы. Еще вчера я мог накормить сотню человек, а сегодня я не могу утолить голод». Далее он вспомнил подходящую к случаю русскую пословицу из лексикона Егорки. Он гласила – от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Верный друг Егорка, вот кто бы сумел прийти к нему на помощь. Если бы был поблизости. Но Егорка в этот момент, увы, не мог прийти к другу на помощь, ибо в это время он вяло переругивался с монахом, сидя на пустынном берегу, куда их выбросил внезапно разыгравшийся шторм.

Побережье Каспия

Они сидели на песке нагишом. Вымокшая одежда была разложена на камнях. Благодаря тому, что корабль совершал каботажное плавание, то есть плыл вдоль берега, они с большим трудом, но все же сумели на него выбраться. Когда Егорка сиганул за борт, монах, получивший бочонком по голове, был не то, чтобы без сознания, но малость не в себе. Удар оказался не таким сильным благодаря тому, что бочонок был пуст, а Фома в этот момент был погружен по макушку вровень с водой. Удар распределился по поверхности воды. Егорка подхватил его и поддерживал некоторое время, пока тот не пришел в себя. Затем, держась за бочонок, они болтались в море, моля о спасении, каждый своего Бога. Услышаны были оба. Ибо, в конце концов, море вынесло их на берег. Теперь монах то и дело дотрагивался до здоровенной шишки на гуменце и качал головой.

– Мало того, что меня смыло за борт, – говорил он, – ты еще бросил в меня бочкой, чтобы добить уже наверняка. Разве можно прибегать к таким доводам в теологическом споре.

– Сколько раз тебе повторять, – отвечал Егорка, – я не в тебя бросил, а тебе. Чтобы ты мог ухватиться за нее и не утонуть. А если бы ты не пил столько, то тверже бы держался на ногах, и тебя бы не смыло.

– Желая мне помочь, ты бросил бочку прямо мне в голову, хорошая помощь.

– Вот если бы я хотел бросить тебе в голову, – возразил Егор, – то ни за что бы не попал. Ты мне лучше другое скажи, почему море не расступилось перед тобой, чтобы ты мог аки посуху выбраться?

Монах пожал плечами.

– Я же не Моисей, чтобы передо мной море расступалось.

– На все у вас попов ответ найдется. Неблагодарный ты человек, Фома. Я спас тебя от гибели, а вместо похвалы и благодарности, одни попреки слышу. Ты лучше подумай, что нам дальше делать.

– Господь велик, – ответил монах, – надо уповать на него. А я бы сам выплыл, если бы меня по башке бочкой не шарахнули.

– Знаешь, как в народе говорят. Бог то он Бог, да сам будь неплох, – резонно возразил Егор, – иначе – на Бога надейся да сам не плошай. Так что, Фома, ты сиди и жди у моря погоды. Авось оно расступится. И ты аки посуху дойдешь прямо до Персии.

Говоря это, Егор поднялся и стал снимать одежду с камней

– Высохла? – спросил Фома.

– Волглая еще, – одеваясь, ответил Егор. – Ничего, надеть уже можно. На мне досохнет.

– Куда пойдешь? – спросил Фома.

– Я думаю, что Баку недалече будет. Если бы не буря, к утру бы там были.

Монах встал и торопливо стал одеваться.

– Куда это ты, батюшка? – поинтересовался Егор.

– С тобой пойду, – ответствовал Фома.

– А как же помощь Господня? Чудеса библейские?

– Так оно вернее будет, – сказал монах. – Одному в дороге верная погибель. Ты ведь мне жизнь спас, как же я тебя одного отпущу.

– Ну ладно, – согласился незлобивый Егорка. – Вдвоем, оно веселей, что ни говори.

Спутники вскоре вышли на дорожный тракт и бодро зашагали по нему. Через пару часов на небосклон выкатилось солнце.

– Ну, слава Иисусу солнышко взошло, – заметил монах, – одежда хоть подсохнет, а то ведь и заболеть недолго.

Он заметно отстал от своего спутника. Хотя все время пытался сократить разрыв между ними. Но расстояние все увеличивалось. Наконец, монах взмолился:

– Подожди, окаянный, а то я так из виду тебя потеряю.

– Так не отставай, – бросил, не оглядываясь, Егорка.

– Как же мне не отстать. У тебя ноги длинные, шаги больше. Я неминуемо должен отстать.

– И что с того?

– Как что, ты движешься с большей скоростью.

– Здесь монах, ты не прав, – замедляя шаг, сказал Егор, – вот ты грамотный человек. В Греции бывал. Слыхал ли ты о парадоксе Зенона.

– Нет, не слыхал, – тяжело дыша, ответил Фома.

Ему сейчас было не до Зенона.

– Вот, представь себе, что по дороге движутся Геркулес и черепаха.

Егорка, сев на любимого конька, принялся объяснять условия задачи Зенона. Закончил словами – правда, в нашем случае черепаха догоняет Геркулеса.

– Знаешь что, – сказал монах, – ты это брось, я тебя не обзывал.

– Вообще-то я условия задачи перепутал. Это я черепаха, раз я впереди иду, а ты Геркулес.

– Ну, это уже другое дело, – заметил Фома, – но все равно это бессмысленная задача, белиберда какая-то. К тому же сплошь и рядом, люди обгоняют черепах. А твой грек утверждает, что этого быть не может.

– Значит, ты грекам не доверяешь?

– Выходит, что так.

– Что же вы у них религию переняли? К ним опыта набираться ездите?

– А ты не путай божий дар с яичницей. Религия – это одно, а философия – совсем другое.

– По-твоему выходит, что религия – это божий дар. А философия – яичница. Вот вот. Абсолютная уверенность в своих словах и полное отсутствие логики, так вы богословы в спорах участвуете. Хотя сейчас ты абсолютно прав, – сделал неожиданное заключение Егор и засмеялся.

Монах подозрительно посмотрел на него, но спор продолжать не стал. Впереди показалась повозка, и монах сказал:

– Не знаю насчет Зенона, но если тот возчик посадит нас на свою телегу, то и черепаха, и Геркулес будут двигаться с одинаковой скоростью.

Они прибавили шаг, и через некоторое время они поравнялись с телегой. Возчик, это был молодой дюжий детина, удивленно оглянулся на их приветствие и кивнул в ответ.

– Далеко ли путь держишь, добрый человек? – обратился к возчику монах.

Возчик долго думал, прежде чем ответить, наконец, буркнул:

– А вам на что?

– Да ни на что, – ответил монах, – просто спросил. Идем в одну сторону, вроде нам по пути. Что ты такой нелюдимый?

– А кто вас знает, что вы за люди. Может лихие, – возразил детина.

– Мы мирные люди, я священник. Вот ты малый, какого вероисповедания?

– А тебе что за дело до моей веры?

– Ну что ты заладил, что за дело? Говорю тебе – священник я.

– Иудей, я, – неожиданно ответил малый.

– Как это иудей? – удивился монах. – Откуда здесь взяться иудею.

– Так, хазарин я. Иудейская у нас вера.

– У него работа такая – лезть ко всем в душу, – пояснил Егор, – миссионер он.

Монах укоризненно взглянул на товарища.

– Неразумные речи ты ведешь, – возразил он Егорке, – я несу свет и радость новой веры, а не лезу людям в души. – И, обращаясь к возчику, – так куда ты путь держишь, добрый человек?

Но возчик пропустил вопрос мимо ушей, продолжая, как ни в чем, ни бывало править кобылой. Монах вздохнул и развел руками, поняв, что упрямца не сломить.

– А что это за местность? – задал вопрос Егорка.

Возчик подозрительно взглянул на него, но не найдя подвоха в вопросе, ответил

– Афшаран, – но тут же сам спросил, – а вы что с неба свалились, что не знаете местность, по которой идете?

– Не с неба, но с корабля, – ответил Егор.

Детина недоверчиво взглянул на него.

– Здесь пристани нет нигде поблизости, – сказал он.

– А корабль не приставал к берегу, мы вплавь добрались.

– А что так?

– За борт смыло нас, – великодушно сказал Егор.

Монах бросил на него взгляд, который можно было расценить как признательный.

– Вот как, – заметил возчик, – повезло, значит. Господь ваш, значит, любит вас.

– Это верно, – согласился монах, но, поглядев на Егорку, добавил, – они нас любят каждого по отдельности.

После этого долгое время шли молча, вернее возчик ехал, а монах с Егоркой бодро шли рядом, держась за телегу. Поскольку дорога шла несколько под уклон, то кобыла переставляла копыта довольно резво. Фоме, с его тучным телосложением приходилось нелегко, в отличие от Егорки, атлета, к тому же привыкшего к долгим лесным переходам.

– А что, друг, – заговорил вконец запыхавшийся монах, – не позволишь ли ты присесть на твою телегу.

Возчик молчал так долго, что Фома собрался повторить свой вопрос, но тот ответил, наконец.

– Я бы позволил, да животину жалко.

– Что же ее жалеть, работа у нее такая, – укоризненно сказал Фома, – к тому же дорога под уклон идет, не тяжело ей будет, а нам отдохновение. Нельзя так – животное жалеешь, а человека – нет, не по-христиански это.

– А я не христианин, – равнодушно сказал возчик, – иудей я.

– Оно и видно, – бросил в сторону Егорки Фома.

– Силы беречь надо ей, – через некоторое время пояснил возчик, – обратно груз везти.

– А если мы тебе заплатим, – вмешался Егорка, поглядев на Фому, с которого по лицу градом лился пот, а ряса парила.

– Как это заплатим? – оживился возчик.

– Обыкновенно, деньгами. Три рубля дам.

– Рублями, – разочарованно сказал возчик. – Что на них купишь то, на рубли ваши.

– Могу дирхемы дать, возьмешь?

– Дирхемы возьму, – согласился иудей.

– А лошадь не жалко будет?

– Так она для того и существует, чтобы деньги зарабатывать. Это ее работа.

Егорка и Фома сели на телегу, а иудей спрыгнул и пошел поводу.

– А ты чего слез, – спросил Егорка.

– А я пешком пойду, животному легче будет. Жалко.

– Ну, как знаешь. Нам в Баку надобно, ты скажи хоть, в правильном направлении мы движемся?

– Да, вроде, правильно, – нехотя, признал возчик, – только ты деньги то сразу дай. Так оно вернее будет.

Егорка заплатил возчику. Тот попробовал монеты на зуб и спрятал.

– Тебя как зовут то? – вновь спросил Фома.

– Хаим, – ответил возчик, – а вас?

– Меня зовут Егор, а его Фома, что значит неверующий. А твой тезка был знаменитым поэтом.

– Какой еще тезка?

– Омар Хайам.

– Не знаю, не слышал о таком.

– А ты не в Баку часом едешь-то.

– Не, я в предместье еду, нефть загружу и обратно.

– А на что тебе нефть?

– Торгую я ей.

Фома, оказавшись на телеге, сразу же лег и уже начинал похрапывать. Егор некоторое время любовался чередой горных вершин, тянувшихся по правую сторону пейзажа. Слева должно было быть море. Но его закрывали заросли камышей, над которыми летали утки. Через некоторое время, Егор почувствовал сонливость и тоже лег. Проснулся он от крика чаек, открыл глаза и тут же прищурился от слепящей голубизны неба. Солнце стояло высоко и припекало изрядно. Часть одежды, доступная ее лучам была сухой. Егор приподнялся и сел, оглядываясь по сторонам. Привязанная к вбитому в землю колышку лошадь щипала доступную ей траву. Хаим стоял в стороне на изрядном расстоянии, переговариваясь с каким-то человеком. Немного поодаль от них другой человек наполнял бурдюки черной маслянистой жидкостью – это была нефть. Судя по крикам чаек, здесь должно было быть море неподалеку. Егорка встал во весь рост и увидел внизу, слева от дороги, морскую гавань. А в ней несколько кораблей. Егор стал расталкивать спящего монаха. И, когда тот, наконец, разомкнул сонные вежды, сказал:

– Поднимайся, приехали.

– Куда, зачем, – спросонок бормотал Фома, тяжело выбираясь из тенет сна.

– Внизу гавань, вставай, может удастся сесть на один из этих кораблей.

Затем Егор свистнул, привлекая внимание хазарина. Тот оглянулся и с недовольным видом вернулся к ним.

– Ну, в чем дело? – издалека спросил он.

– Там порт внизу. Мы попробуем сесть на корабль, – объяснил Егор, – ты грузиться будешь?

– Грузиться? Верно буду. Только здесь пассажиров не берут. Это не порт. Корабли пристают, кто воды набрать, кто еще зачем.

– Ничего, мы попробуем. Спасибо, что довез. Мы же в расчете, верно?

– В расчете? Верно, – у Хаима была привычка повторять вопрос. – Хотя.

– Что хотя, – насторожился окончательно проснувшийся монах.

– Неплохо было бы прибавить.

– Окстись, дядя, – урезонил его монах, – за деньги, что он тебе отвалил, можно обратно да Киевской Лавры доехать.

– Вот, сколько бы я с ними не имел дела, – ворчал Фома, когда они, оставив повозку позади, спускались к морю, – не было такого, чтобы уступили в цене, а уж прибавить сверх оговоренной суммы – это для них правило.

– Да, ты не суди по одному обо всех, – возразил Егорка.

– Я знаю, что говорю, – стоял на своем Фома.

Попасть на корабль, оказалось делом нелегким. Поскольку пристани не было. Корабли стояли на изрядном расстоянии от берега. Между ними сновали лодки. Но удача, если в их случае можно было бы говорить об удаче, состояла в том, что одним из кораблей был тот, с которого они так неудачно сошли прошлой ночью. Именно от него сейчас к берегу направлялась лодка.

– Проклятие шайтану, – вскричал рулевой, когда лодка ткнулась носом в берег, и он встретился взглядом с поджидавшей их парочкой. – Это же те двое, которых смыло за борт. Как вы здесь оказались?

– Мир вам, труженики моря, – витиевато отозвался Егор. – Если бы ты был христианином, мой товарищ рассказал бы тебе про одного иудея по имени Моисей, перед которым расступилось море.

– Зачем же твоему товарищу, если он христианин, рассказывать мне об иудеях? – резонно возразил рулевой.

– Действительно, – озадачился Егор, – а мне почему-то в голову не пришло спросить его об этом. Ну, у нас, у русских говорят – пьяному море по колено.

– Вот в это мне легко поверить, – согласился рулевой, – пили вы здорово. Особенно этот толстый. Мы всей командой любовались им.

– Какая удача, что вы здесь причалили, – сказал Егор, – мы уж не чаяли обратно на борт попасть.

– Уж не знаю, возьмет ли вас обратно капитан, суеверный он больно.

– Что значит – возьмет ли, – возразил Егор, – проезд оплачен.

– Ну что же, раз оплачен, я спорить не стану, садитесь в лодку. А мы сейчас соль загрузим и отчалим.

Капитан встретил их с невозмутимостью бывалого моряка. Не задав ни одного вопроса, не выказав удивления, он лишь молча кивнул, отвечая на приветствие, и отвернулся. Пассажиры, осторожно ступая по шаткой палубе, прошли на корму, на свои места.

– Ох, – сказал монах, – прямо как домой вернулся. Пить на корабле больше не будем, ладно?

– Это ты мне предлагаешь? – уточнил Егор.

– Ну да.

– Ладно, не будем, – согласился Егор. – А может все-таки за благополучное возвращение?

Монах укоризненно посмотрел на него, но затем взгляд его смягчился, и он заметил:

– Вина все равно нет, а к капитану идти неловко.

А рулевой в это время удивленно говорил капитану:

– Как это вы с вашим суеверием позволили взойти им на борт? Ведь прошлой ночью вы говорили, что это из-за них шторм начался. Я был уверен, что вы их не возьмете.

– Вот, поэтому я их и взял, из суеверия. Уж если эти двое свалившись за борт, в бушующее море, не утонули, а на следующий день умудрились догнать нас, значит, они приносят удачу.

– Как это мудро, – сказал рулевой, – а ведь не всякий до этого бы додумался.

– Поэтому я и капитан, – ответил тот.

Крестоносцы (продолжение)

Принято считать, что всего было восемь крестовых походов, хотя на самом деле их было двенадцать. Историки обычно не принимают во внимание походы 1101, 1172, 1197, 1239, 1240 годов. Щадя читателя, мы не собираемся отнимать хлеб у историков, описывать все. Тем более, что есть авторы, сделавшие это гораздо лучше нас. Мы же своим скупым пером упоминаем лишь некоторые из них, чтобы читатель ориентировался в той далекой эпохе. Среди прочих, заслуживает внимания еще четвертый крестовый поход, во время которого пал Константинополь. Папа Иннокентий III, вступивший к этому времени на престол считал своим долгом возвращение Иерусалима. Он слал во все католические страны своих легатов проповедовать крестовый поход. Хотя почти для всех государей было уже ясно, что крестовые походы – это пустая затея. После огромных жертв после трех походов, в результате которых погибло около миллиона крестоносцев, Иерусалим все еще оставался в руках мусульман. Однако большинство склонялось к тому мнению, что виновником неудач является Византия, противодействующая католикам. В 1195 году в Византии произошел дворцовый переворот. Исаак Ангел был свергнут своим братом Алексеем. Исаак был арестован и ослеплен. Его сын, царевич Алексей, сумел бежать и добраться до Европы, где принял участие в подготовке к 4-му крестовому походу. Он прибыл в Германию к королю Филиппу, женатому на его сестре. Филипп дал ему рекомендации к крестоносцам. И хотя воззвания папы долгое время не находили отклика у европейских государей, поборников веры он нашел во Франции. Ими были граф Шампани Тибо, Людовик Блуа, родственник короля и Балдуин, граф Фландрии. Князья направили переговорщиков в Венецию, чтобы зафрахтовать суда для перевозки армии. Заключенное соглашение предусматривало перевозку в годичный срок, в Египет четыре с половиной тысячи рыцарей, девять тысяч оруженосцев и двадцать тысяч пехотинцев по цене две марки серебра за человека и четыре марки за лошадь. Прибывшим в Венецию, крестоносцам правительство местом лагеря определило остров Лидо в получасе от города и обеспечивало их продовольствием до тех пор, пока не подошел срок очередного платежа. Двадцать пять тысяч марок крестоносцы выплатили сразу же. Со вторым взносом вышла заминка. Денег не было. Венецианцы сразу же отказали в продовольствии и в перевозке. В лагере начался голод, болезни, грабежи, многие бежали.

Дож Венеции, Дондоло, девяностолетний старик, пригрозил выморить их голодом, если не восстановится порядок. После долгих переговоров Дондоло предложил руководству крестоносцев отработать деньги натурой, завоевать для Венеции город Зару в Далмации, мешавший свободной торговле венецианцев. Князья дали согласие. Чтобы держать простой народ в заблуждении, который был уверен, что они держат путь в Египет, дож, посадив крестоносцев на корабли, приказал целый месяц плавать в водах Адриатики. После этого подступить к Заре, объяснив решение не плыть в Египет наступающей зимой и возможными бурями. Венгерский гарнизон Зары оказал яростное сопротивление, но в итоге был взят приступом и подвергся разграблениям. С жителями христианского города крестоносцы обращались также как с мусульманами, убивали, насиловали и продавали в рабство. Папа Иннокентий III осудил подобные действия, но довольно в мягкой форме, он сказал в письме: «Увещеваем вас и просим больше не разорять Зары. В противном случае вы подлежите отлучению от церкви и не воспользуетесь правом индульгенции». Однако свой упрек Иннокентий смягчил следующим разъяснением: «Слышал я, что вы поражены угрозой отлучения от церкви, но я дал приказ находящимся в лагере епископам освободить вас от анафемы, если искренне покаетесь». В январе 1201 года вместе с царевичем Алексеем в Зару прибыл посол германского короля Филиппа со следующим обращением к крестоносцам: «Сеньоры! Я посылаю к вам брата моей жены и вручаю его в руки Божии и ваши. Вы идете защищать право и восстанавливать справедливость, вам предстоит возвратить Константинопольский трон тому, у кого он отнят с нарушением правды. В награду за это дело царевич заключит с вами такую концепцию, какую никогда и ни с кем империя не заключала…». Царевич обещал двести тысяч марок серебра, продовольствия для всей армии и содержание ее в течение года. Корпус из десяти тысяч человек, помощь в завоевании Палестины и подчинение греческой империи католической церкви. В секретном письме дожу Венеции, обещалась выплата десяти тысяч марок, и покрытие всех убытков, понесенных за последние тридцать лет.

Весной крестоносцы были посажены на корабли и доставлены на остров Корфу, где им был представлен Алексей. В июне флот высадился у Константинополя. Тридцатитысячное войско крестоносцев против семидесятитысячного войска императора Алексея III. Крестоносцы расположились у Влахернского дворца лагерем. Была взята Галатская башня и прервана цепь, преграждавшая вход в Золотой рог. Византийцы сделали вылазку и потерпели неудачу. Однако этого оказалось достаточно, чтобы Алексей бежал, бросив жену и детей. На следующий день в городе начались волнения. Толпа провозгласила царем слепого Исаака. Это был совершенно неожиданный поворот, он застал крестоносцев врасплох, так как делал ненужной дальнейшую осаду. Греки известили латинян и пригласили царевича разделить трон с отцом. Крестоносцы задержали у себя царевича и послали спросить у Исаака, намерен ли он вознаградить их за оказанную услугу. Из обещанных Алексеем денег, Исаак смог выплатить только сто тысяч. Тридцать пять из которых ушли Венеции в счет долга. Крестоносцы решили остаться на год в Константинополе, а точнее до тех пор, пока Алексей не выполнить свои обязательства. Однако положение ухудшалось день ото дня. Между крестоносцами и местным населением происходили частые стычки. Исаак и его сын, проявлявшие мягкость к латинянам, сделались предметом ненависти византийцев. Народ стал требовать избрания нового царя. Исаак для наведения порядка призвал крестоносцев. Переговоры эти стали известны благодаря царедворцу Алексею Дука. Начался мятеж. Исаак умер от горя, Алексей был посажен в тюрьму, а Дука провозглашен царем. Смерть должников изменило ситуацию. Константинополь был взят штурмом и предан трехдневному разграблению.

Амазонка

Мы расстались с Ладой на постоялом дворе, где Али, принятый за шпиона, был арестован крестоносцами. Лада в сопровождении Раймонда сразу же последовала вслед за госпитальерами. После того, как Раймонд уверил ее в том, что сказал все, что можно в защиту Али, Лада отказалась от первоначального намерения, попробовать объясниться с иоаннитами. Она поняла, что если командор оставил без внимания заступничество франкского рыцаря, то ее слова вовсе не будут иметь никакого значения. Более того, крестоносцы схватят и ее, и лишат свободы действий. Лада решила не догонять отряд, поскольку у нее не было определенного плана действий, но ехать за ними, не показываясь на глаза, и не теряя их из виду. От этого недоразумения, определенную пользу получил только один человек – это был рыцарь, он теперь мог быть рядом с предметом поклонения. Если бы при этом присутствовал Егорка, он наверняка разразился бы подобающей случаю русской пословицей, к примеру – «нет худа без добра».

Рыцарь украдкой любовался своей спутницей, глядя, как сосредоточенно она морщит лоб, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации.

– Ваше величество, – обратился он к ней, – простите меня за то, что я стал невольной причиной пленения вашего спутника. Это просто стечение обстоятельств.

– Странным образом сложились эти обстоятельства, – ответила Лада. – Вы уговорили нас поехать в гостиницу, где Али арестовали. Постойте, вы назвали меня – ваше величество?

– Ваш спутник сказал, что вы бывшая жена короля Азербайджана, – ответил Раймонд.

– Это правда, – сказала Лада, – только наоборот. Я настоящая жена, а он бывший. Поскольку он умер, а я жива. Только не надо обращаться ко мне – ваше величество. Это слишком долго. Я теряю терпение, пока до меня доходит суть вопроса.

– А как мне к вам обращаться? – почтительно спросил рыцарь.

– Меня зовут Лада.

– У вас, королева, очень красивое имя. Я все понял. Вы путешествуете инкогнито. Вы не хотите огласки. Но все же позвольте мне иногда, наедине, обращаться к вам как должно вашему званию. Это возвышает и меня. Я никогда и помыслить себе не мог, что предметом моей любви будет королева. Я буду счастлив, умереть за вас.

– Только не нужно спешки, – заметила Лада, – сначала помогите мне освободить Али, а там делайте что хотите. У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

– Простите?

– Как вы собираетесь освобождать моего друга? Или об этом должна думать я, слабая женщина?

– Мы поедем в Иерусалим, – сказал рыцарь, – и бросимся в ноги к королю.

– Я никому в ноги бросаться не собираюсь, – возразила Лада, – тем более, что неизвестно, моет ли ваш король ноги. Я слышала, франкские монархи не очень чистоплотны, в отличие от мусульман.

– Я не вас имел в виду, – поправился рыцарь, – я один брошусь в ноги.

– Никто никуда бросаться не будет, – решительно заявила Лада, – я знаю, что надо делать. Надо ехать за ними. Подождать пока они заснут. Ночью убить часового и выкрасть Али.

Раймонд смущенно кашлянул.

– Что такое, – спросила Лада, – вам не нравится моя идея?

– Видите ли, сударыня. Я не одобряю действий госпитальеров и готов жизнь отдать ради вас. Но ваш замысел ставит меня в затруднительное положение. Я, повторяю, осуждаю поведения этих людей, но я сам крестоносец. Получается, что я предаю своих товарищей.

– А, сейчас, оказывая мне помощь, сопровождая меня, разве вы не выступаете против своих товарищей, – спросила безжалостная Лада.

– Но, ваше величество, согласитесь, что пассивная помощь и участие в убийстве – это разные вещи.

– В таком случае, прощайте, – воскликнула Лада, – мне не нужен сомневающийся рыцарь. Или все, или ничего. Я запрещаю вам следовать за мной.

Не успел рыцарь осознать ее слова, как вспыльчивая вдова азербайджанского монарха, стегнула коня и помчалась прочь,

Рыцарь припустил, было за ней, но сразу же понял, что его пожилая кобыла такого темпа не вынесет.

Рыцарь натянул поводья, наблюдая, как удаляется предмет его любви. Размолвка произошла в месте, где дорога спускалась с холма. Далеко в степи клубились столбы пыли, поднимаемые отрядом госпитальеров, увозивших Али. Раймонд не любил ситуаций, когда ему приходилось делать выбор и принимать решение. Так, во Франции, майорат не оставлял ему выбора, когда умер его отец, и все имущество, включая замок и окрестные земли отошли к его старшему брату. Он с легкостью последовал за графиней, чей муж был участником крестового похода. Когда граф пал в бою, его супруга, хлебнувшая тягот военного похода, представлявшегося ей поначалу увеселительной поездкой: иначе, зачем было брать с собой пажей, музыкантов, трубадуров, тут же вернулась обратно, даже не вспомнив о своем пылком поклоннике, не предложив ему места на корабле, Раймонд был вынужден остаться в Палестине. Рыцарь надеялся, что Лада, одумается. И вернется. И тогда он со спокойных душей приложит все силы для освобождения Али, с которым ее связывали какие-то неведомые ему крепкие узы. Но королева взяла правее и скакала в сторону небольшого селения, видневшегося вдали.

Во время этой быстрой скачки Ладой владели два сильных чувства – беспокойство за Али и презрение к Раймонду. Она громко выкрикивала ругательства, крепости которых позавидовал бы любой мужчина. Но к счастью никто этого не слышал. Кстати говоря, если бы Раймонд услышал часть слов, адресованных ему, то проблема выбора не стояла бы перед ним так сильно. В скором времени Лада ехала по узким улицам, меж глинобитных стен селения, встречая удивленные и настороженные взгляды. Она достигла главной площади, где вокруг нее тут же собралась стайка чумазых ребятишек, глядевших на нее как на иноземное существо. Она обращалась к ним на всех известных ей языках. Но все вопросы остались без ответа. Ребятня галдела, пожирая глазами светловолосую незнакомку. Наконец появился мужчина, который, подобрав хворостинку, отогнал детей, и, поклонившись, приветствовал ее на арабском языке. Арабского она не знала. Лада заговорила по-азербайджански. К счастью мужчина говорил по-тюркски.

– Что привело тебя сюда, госпожа, – спросил он, – в наше забытое Богом селение? Верно, вы сбились с пути?

– Ты попал в самую точку, – ответила Лада, – правда, это случилось не сейчас, а несколько лет назад. Мое появление здесь – это следствие далекого события.

Этот странный ответ с философским подтекстом, казалось, изумил мужчину не меньше чем сама русоволосая красавица, неизвестно откуда взявшаяся в Сирийской пустыне. А в том, что она красавица, у сирийца не было ни малейших сомнений. Хотя лицо Лады было закрыто на манер знатных мусульманок. Платок из тончайшей дабикийской ткани являл взору собеседника лишь глаза. Но и этого было достаточно.

– Я не сбилась с пути, я приехала сюда нарочно, – продолжала Лада, – скажи мне, уважаемый, какую веру исповедуют жители этого поселения?

Каждый новый вопрос удивлял человека все больше.

– Мы арабы, – ответил он, – муслимы мы, а что такое, в чем дело?

– Ничего, просто, если бы вы были христианами, я бы уехала сразу.

– Гм, – произнес житель поселка.

Незнакомка интересовала его все больше и больше.

– Скажи уважаемый…

– Меня зовут Селим, – вставил человек.

– Скажи уважаемый Селим, как мне найти самого влиятельного человека в этом поселке?

– Он перед вами, госпожа, – с достоинством ответил Селим, – я староста этого городка.

– В таком случае, у меня к тебе серьезное дело.

– Пройдемте ко мне в дом, – сказал Селим, – не будем же мы говорить о делах посреди улицы.

– Мое дело не терпит промедления, – ответила Лада, – моего брата схватили крестоносцы. Найдется ли в твоем подчинении десяток храбрых мужчин, чтобы освободить его.

Узнав о сути дела, староста поскучнел, и, теряя интерес к незнакомке, ответил:

– У нас здесь живут ремесленники да торговцы. А из них неважные воины. К тому же у нас с крестоносцами перемирие.

– Ты говоришь перемирие. Почему же тогда они хватают ни в чем не повинных людей?

– Они поступили незаконно. Я думаю, что надо подать жалобу правителю.

– Я готова заплатить людям, которые освободят моего брата, – сказала Лада.

Староста встрепенулся

– Сколько госпожа не пожалеет на это опасное и благородное дело?

– Пятьдесят золотых.

– Пятьдесят золотых? – воскликнул пораженный староста, теряя самообладание, – за эти деньги я готов в одиночку сразиться с крестоносцами. Укажи мне их след.

– Твой благородный порыв похвален, – усмехнулась Лада, – но в одиночку ты с ними не справишься. Ты же сам сказал, что ты мирный житель. Мне нужны головорезы.

Староста не стал спорить.

– Ты права, прекрасная госпожа. Мне их не одолеть. Хотя деньги мне нужны.

Селим, призадумался, но скоро сказал.

– Я знаю, как помочь тебе, благородная госпожа, есть в наших краях ватага лихих людей. Для наших мест пятьдесят динаров – большие деньги. Но, конечно, не для них. Меньше, чем за сто золотых они не возьмутся. И мои десять процентов за посредничество.

– Отведи меня к ним, – нетерпеливо сказала Лада.

– Подождите меня здесь. Только никуда не уходите. Я оседлаю своего осла, и тронемся в путь, – заторопился Селим.

– Я жду, – бросила Лада.

Староста убежал, а гурьба ребятишек, выжидавшая поодаль, с прежним любопытством подтянулась ближе. Один из них, красивый мальчик лет десяти, неожиданно подошел, взялся за стремя и сказал:

– Тетя, я слышал ваш разговор. Не очень доверяйте тем людям, к которым вас отведет Селим.

Лада наклонилась к мальчику и, глядя ему в глаза, ответила:

– Тетя, это обидно. Не называй меня так.

– Но вы же не дядя, – с неумолимой детской логикой ответил мальчик.

– Ну, раз так, то ладно, – смирилась Лада, – видишь ли, мальчик. У меня нет другого выхода.

При этом она вложила монетку в руку неожиданного союзника. Разглядев серебряный дирхем, мальчик сказал «спасибо, пойду, отнесу маме» и тотчас убежал.

– Когда же у меня будет такой сын, – вздохнув, сказала Лада.

Солнце уже прошло половину небосклона. Тени, отбрасываемые домами и заборами, удлинились. На площадь к роднику потянулись женщины, с кувшинами на плечах. При виде их Лада вдруг почувствовала сильную жажду. Она спешилась и подошла к источнику. Женщины, все сплошь в хиджабах, расступились.

– Салам Алейкум, – произнесла Лада.

Ей никто не ответил. Лада напилась из ладоней и вернулась к своему коню, который тоже рвался к источнику, но Лада не позволила ему пить перед дорогой. Наконец, на площади появился Селим, оседлавший осла. Он понукал медлительное животное босыми пятками. Животное вдруг развило неожиданную прыть, и Селим умчался, едва успев крикнуть «следуйте за мной». Лада поскакала за ним, боясь заплутать в путанице и тесноте улиц. Однако на окраине поселка обнаружила их. Осел стоял под деревом и хрумкал зелеными листьями. Селим же, ругаясь, пытался сдвинуть его с места.

– Ничего, госпожа, – сказал он виновато, – сейчас дурь с него сойдет, и мы поедем.

К вечеру они добрались до продолговатого двухэтажного дома, стоящего недалеко от дороги.

– Что это? – спросила тревожно Лада.

Чем темнее становился воздух, тем чаще она вспоминала предостережение давешнего мальчика.

– Это караван-сарай, госпожа, – ответил Селим.

– Почему же здесь так тихо и безлюдно. Не видно постояльцев.

– У заведения дурная слава, – пояснил Селим.

– Отчего же. Здесь кого-то убили? Ограбили? Если так, почему ты привел меня сюда?

– Никого не убили и не ограбили. Просто владелец караван-сарая проиграл его в кости главарю разбойников. Хозяин новый решил заняться честным делом. Но репутация, увы, не та, поэтому купцы объезжают эту гостиницу стороной, опасаются. Вы не беспокойтесь. Он меня знает.

Им навстречу выбежал слуга. Взял коня за поводья, приветствуя гостей, и повел во двор. Во дворе под навесом сидели мужчины, числом около десятка и играли в кости. При виде посетителей бросили свое занятие и принялись без стеснения разглядывать их. У Лады появилось нехорошее предчувствие «Что я делаю, – подумала она, – зачем я сюда приехала?»

– Кто эти люди? – спросила она Селима.

– Я их не знаю, ханум. Но хозяина среди них нет. Сейчас я спрошу.

Селим, подойдя к навесу, коротко переговорил с ними. Вернувшись, сообщил:

– Сейчас его позовут. Он на заднем дворе, барана режет.

Вскоре появился хозяин гостиницы. Лада ожидала богатыря, а это оказался невысокий человек с тихим голосом. Но по тому, как все поднялись, уступая свое место, Лада поняла, что этого человека, если и не боятся, то уважают изрядно. На его одежде были следы свежей крови. Лада понимала, что это была баранья кровь, но все равно ей было не по себе. После того как Селим, почтительно приветствовав его, сообщил, что у благородной госпожи есть к нему важное дело. Карим, так звали владельца, мановением руки отпустил свое окружение. Селим говорил на тюркском, оказалось, что хозяин знает этот язык. Вообще, тюркский язык знали все, включая крестоносцев. Хозяин предложил Ладе сойти с коня и сесть на подушки напротив него.

Больше всего Ладе хотелось развернуть коня и умчаться вдаль, но отступать было некуда. Она спешилась и села на указанное место.

– А я решил, было, что вы хотите остановиться в моем караван-сарае. Целую неделю ни одного посетителя, – посетовал Карим. – А я так рассчитывал на перемирие, – Карим вздохнул, – одни убытки. Зачем только я купил это заведение.

– Я слышала, что вы выиграли его в кости.

Карим посмотрел на женщину, а затем перевел взгляд на Селима.

– К слову пришлось, – смущенно заметил тот.

– Благородная ханум-эфенди, если вам не нужна комната, то, что же вам нужно, что привело вас ко мне?

Карим улыбаясь, смотрел на гостью. От этой улыбки у Лады по спине полз холодок. Но она взяла себя в руки. Она ответила.

– Моего брата схватили крестоносцы, мне сказали, что только вы можете помочь мне.

– Боюсь, ханум-эфенди, вас ввели в заблуждение. Я не эмир, не судья, зачем вы с эти пришли ко мне. Я мирный человек, владелец гостиницы. Верно, Селим? – Карим вновь посмотрел на старосту и покачал головой.

– Госпожа щедро заплатит за это, – поспешил, сказать Селим.

– А почему ты так суетишься. Она тебе кто?

– Она гость нашего селения. Ты же знаешь, гость для нас арабов – святое, кодекс чести. Она пожаловалась мне, и я привел ее к тебе. Потому что ты главный в нашей местности.

– Отрадно это слышать, – заметил Карим, – но, к сожалению, я не могу помочь твоей гостье. Раньше за мной водились кое-какие дела. Кровь бурлила, молод был, а теперь я остепенился. Я в ладах с законом.

– Жаль, – сказала Лада, – а Селим всю дорогу, расписывал ваши достоинства, говорил о вашей доблести. Жаль, – повторила она, – столько времени потеряла.

– Кого еще можно нанять? – обратилась она к старосте.

– Так сразу и не сообразишь, – замялся Селим. – Я был уверен, простите.

Лада поднялась.

– Праздный вопрос, – сказал владелец караван-сарая, – сколько вы собирались заплатить за эту опасную…

– Сто золотых динаров, – ответила Лада, не дожидаясь конца фразы.

– Как далеко они уехали? – спросил Керим.

– В полдень я еще видела пыль, которую они поднимали.

– По какой дороге?

– На Иерусалим. Здесь одна дорога?

– Думаю, что ночью они ехать не будут, – задумчиво сказал владелец гостиницы. – Значит, если мы сейчас выступим, то к утру как раз их настигнем.

Карим поднялся, подозвал слугу и отдал ему распоряжения.

Мальчик побежал выполнять приказ.

– Я бы хотел получить деньги вперед, – заявил Карим.

– Половину вперед, а половину после завершения дела, – ответила Лада.

– Принимается, – согласился Карим.

Лада отцепила от пояса кошелек и положила в ладонь разбойника.

– Здесь только сорок пять, – пересчитав, заметил Карим.

– Объясни, – Лада оглянулась на старосту

– Мое посредничество, – смущенно кашлянул Селим.

– Как? – удивился Карим. – Ты же говорил о святом долге гостеприимства, о кодексе чести арабов.

– Говорил и не отказываюсь от своих слов, но семью тоже надо кормить, – простодушно ответил староста.

– Вот к чему я не могу привыкнуть, живя в сельской местности, – пожаловался Ладе Карим, – к их провинциальной непосредственности. Украдет у тебя что-нибудь, а потом говорит, я это взял, потому что в этом нуждался. Они считают, что это в порядке вещей.

Лада встала.

– Мы теряем время, – нетерпеливо сказала она.

– Денежный вопрос – это важный вопрос, – сказал Карим, – проценты заплачу я. Добавьте недостающую сумму. Это мои с ним расчеты.

Лада посмотрела на Селима. Тот развел руками. Она добавила еще пять золотых.

– Так-то лучше, – заметил Карим. – Мои люди будут кровь проливать за гораздо меньшую сумму. С него хватит и пяти процентов. Ты согласен?

– Вообще-то я рассчитывал на десять, – обиженно сказал староста.

– Я могу отказаться от этого дела, и ты вообще останешься ни с чем.

– Я согласен, – быстро сказал староста.

Появились люди Карима, они были увешаны оружием и смотрели на Ладу уже другими глазами. К любопытству примешивалось невольное уважение.

– Сколько человек было в отряде крестоносцев, – спросил Карим, – вы не запомнили?

– Отчего же, я их пересчитала. 20 человек.

– Приятно иметь с вами дело, – заметил Карим и скомандовал, – эй, вы двое, останьтесь. Десяти человек будет достаточно.

Двое беспрекословно отошли в сторону.

– Я бы и пятерых мог бы взять, – доверительно сказал Ладе Карим, – потому что один мой башибузук стоит двух крестоносцев. Кто они такие – эти крестоносцы!? Обыкновенные франкские крестьяне, а мои люди – отчаянные сорвиголовы, настоящие головорезы. Никто из них мотыги в руках не держал. Они всю жизнь разбоем занимались, пока я не дал им работу в своей гостинице.

Не говоря ни слова, Лада взлетела в седло и, хлестнув свою лошадь, направила ее в открытые ворота.

– Клянусь Аллахом, эта женщина мне нравится все больше и больше, – сказал своим людям Карим. – За мной ребята.

– А мои деньги? – возопил в отчаянии, Селим.

Карим бросил через плечо один золотой динар.

– Остальные получишь, если я вернусь живым.

– Ну, при чем здесь это, – жалобно сказал староста, разгоняя перед собой ладонью пыль, поднятую копытами лошадей, – я же свою работу сделал.

Они скакали всю ночь и на рассвете нагнали отряд. Местность была холмистая, поднявшись на вершину одного из них, они увидели угасающий дым костра, спящих крестоносцев, палатку командора.

– Чего ты медлишь? – спросила Лада. – Перережем их сонных и освободим моего брата.

– Простите ханум-эфенди, – неожиданно сказал главарь разбойников, – я не могу напасть на спящих.

– Почему, вот еще новости, – удивилась Лада.

– У меня, видите ли, свои принципы, – пояснил Карим, – я не нападаю на спящих. Спящего человека даже змея не жалит. Что я за собака, чтобы нападать на спящих. Не беспокойтесь, считайте, что ваш брат уже свободен.

– Я буду так считать, когда вы освободите его, – сказал Лада. – Можно ведь не убивать их, а только обезоружить.

– Это вряд ли, они не сдадутся. Потерпите, сейчас солнце встанет, и мы нападем. А пока у нас есть время, чтобы рассчитаться.

– Сначала освободите моего брата.

– Если мы погибнем, деньги нам уже не понадобятся, – резонно сказал Карим.

Лада, найдя его слова справедливыми, более ни слова не говоря отсчитала пятьдесят золотых. Карим спрятал деньги и посмотрел на Ладу. Выражение его лица Ладе не понравилось.

– Что такое? – холодно спросила Лада.

– Добавить бы надо, – сказал Карим.

– Сколько? – холодно спросила Лада.

– Еще двадцать динаров.

– Я думала, что вы разбойник, а вы просто лавочник.

– Не оскорбляйте меня, ханум-эфенди, сейчас не лучшее время для этого.

– Они уже проснулись, встают, – воскликнула Лада, – нельзя медлить.

– Пока вы не заплатите, я с места не тронусь, – заявил Карим.

Неожиданно Лада выхватила саблю, из ножен разбойника и помчалась вниз к лагерю крестоносцев.

– Что за женщина! – восхищенно воскликнул Карим.

Пришпорив коня, он помчался за ней, отобрал саблю. И с диким гиканьем во главе отряда атаковал госпитальеров.

Принципы Карима не позволили ему напасть на спящих, но у франков все равно не было времени изготовиться к бою. Карим опрокинул их с ходу. Началась сеча. С обеих сторон были раненые и убитые. Но разбойники неудержимо брали верх. Лада, наблюдавшая бой со стороны, искала глазами Али, как вдруг произошло невероятное. Вдруг послышались звуки трубы, откуда-то появились всадники с черными крестами на белых мантиях. Их было много, три, четыре десятка. Они окружили сражающихся. Через короткое время бой был закончен. Лада видела, как Карим прорвал оцепление с двумя разбойниками и спасался бегством. Он исчез среди холмов, преследуемый десятком крестоносцев. А ее окружили несколько человек. Лада произнесла несколько слов из русского фольклора, которые автор не решается привести на страницах этой книги.

– Простите мадам, – спросил крестоносец, – что вы сказали?

– Ничего, это я не вам.

Али, наблюдавший бой, тоже произнес несколько слов из русского фольклора, которым его научил Егорка, практически те же самые.

Он обо всем догадался, когда узнал во всаднице Ладу.

Лада не сделала попытки спастись бегством, сидела на коне, кусая губы от ярости. К ней подъехали, взяли коня под уздцы и проводили к командору. Увидев Али, Лада помахала ему рукой. Приступ ярости прошел, и ее жизнелюбивая натура взяла вверх над неудачей. Али не мог ответить ей тем же, поскольку руки у него были связаны. Но, в отличие, от Лады он испытывал чувство досады. Командор сказал:

– Кажется, мадам я уже имел честь лицезреть вас или я ошибаюсь.

– Разве можно меня забыть? – без ложной скромности ответила Лада.

– И было это на постоялом дворе, где мы арестовали сирийского шпиона. Я надеюсь, что вы сможете меня убедить в том, что вы оказались здесь случайно и не имеете отношения к этому нападению.

– Это не так, – ответила Лада.

– Значит, это были ваши люди?

– Нет.

– Нет?

– Нет, я их просто наняла. Чтобы освободить этого человека.

– Жаль, – сказал командор. – Мне очень жаль. Такая красивая дама. Вы сейчас приговорили себя к смерти.

– Вы меня прямо сейчас казните? – деловито спросила Лада.

– Нет, я доставлю вас в Иерусалим, к своему королю.

– Это правильно, судьбу королевы должен решать король.

– Вы королева?

– Я жена покойного короля Азербайджана.

– Что же, мы окажем вам почести, возможные для плененного монарха. Однако, странно, что вы путешествуете без двора.

– Мне пришлось покинуть свою страну, спасаясь от монголов. И этот человек помог мне. Вы позволите поговорить с ним?

– Сколько угодно. До Иерусалима путь неблизкий. У вас будет время наговориться. В пределах лагеря я дам вам свободу передвижения.

– Благодарю вас, – сказала Лада, и направила коня в сторону Али.

Командор, провожая ее взглядом, спросил у своего окружения:

– Где рыцарь Раймонд? Он, кажется, пристал к нам вчера.

– Он ранен в схватке, сударь, – ответил один из госпитальеров – ему делают перевязку.

– Тем не менее, когда ему окажут медицинскую помощь, арестуйте его и приведите ко мне на допрос. Я должен в этом разобраться.

– Салам алейкум, – сказала Лада, подъехав к Али, – как ты себя чувствуешь? С тобой нормально обращались?

– Алейкум ас-салам, – ответил Али, – со мной все в порядке, спасибо. Я рад тебя видеть.

– Правда? – просияла Лада. – Как хорошо. Почему-то я думала, что ты будешь недоволен.

– Одно другого не исключает, – с улыбкой ответил Али.

– Так ты недоволен? Почему? Я сделала все, что было в моих силах. Если бы не эта неожиданная подмога, мои люди освободили бы тебя.

– Меня бы и так освободили.

– Кто? – ревниво спросила Лада.

– Твой рыцарь.

– Мой рыцарь? Он здесь?

– Да, он сказал, что освободит меня, как только представится возможность. Меня сторожат по ночам. Завтра он должен был заступить в караул. Ты несколько поторопилась.

– Вот так всегда! – расстроилась Лада. – Ну почему у меня всегда так?!

Лада погладила Али по руке.

– У тебя связаны руки. Тебе не больно. Я скажу им, чтобы тебя развязали.

– Не надо, физическая боль отвлекает меня от действительности.

– А вот это мне совсем не нравится, – заметила Лада, – но ничего, рано или поздно я верну тебе интерес к жизни. А где мой рыцарь? Я с ним вчера сурово обошлась. Он не так уж плох, как оказалось. Но тугодум. Медленно соображает. Если бы он мне вчера предложил этот план действий, не понадобилось бы привлекать разбойников. И ты был бы на свободе. Сто динаров коту под хвост.

Справедливости ради следует сказать, что Раймонд не сразу решился освободить Али. Когда Лада уехала от него, он намеревался догнать госпитальеров и уверить командора в невиновности Али. Но затем счел за лучшее не рисковать, а просто освободить его. За нерадивую службу Раймонд получил бы взыскание, возможно, суровое. Но это было лучше прямого предательства. Осуществить свои намеренья он не успел. На лагерь было совершено нападение. В бою Раймонд к счастью, уцелел, получив ранение и теперь с перевязанным плечом, бледный от потери крови, стоял перед командором.

Допрос Раймонда

Командор: – Скажите, сэр, каким образом, вы оказались связаны с этими людьми.

Раймонд: – Мы познакомились два дня назад. Когда вы арестовали этого господина, он попросил меня оказать содействие его спутнице.

Командор. – И вы согласились, зная, что ее спутник – наш враг.

Раймонд. – Я рыцарь, я не могу отказать женщине, которая нуждается в помощи. К тому же у меня не было оснований считать его врагом.

Командор. – Вы догнали нас уже без нее. А на следующий день она напала на нас. Это похоже на заговор.

Раймонд. – Она предложила отбить своего спутника. Но я отказался, и она оставила меня.

Командор. – Хорошо, допустим. Но вы знали о том, что она собирается силой отбить своего спутника?

Раймонд. – Это было предположение. Я не думал, что она сумеет его воплотить в жизнь. Она слабая женщина.

Командор. – Вы ошиблись, она это осуществила, погибли наши люди. Вы обязаны были поставить меня в известность.

Раймонд. – Донос не красит рыцаря. Я предпочел участвовать в защите от ее предполагаемого нападения.

Командор: – Не знаю, чего в этом больше, благородства или предательства, во всяком случае, все это выглядит неубедительно. Если бы вы не доказали в бою свою правоту, у меня не было бы сомнений в вашем предательстве. Сейчас я в затруднении. Пусть вашу участь также решит король. Вы находитесь под арестом, не покидайте расположение лагеря. Впрочем, за вами будут присматривать. Идите.

Рыцарь кивнул и отошел в сторону. Он направился к Ладе, которая встретила его насмешливым взглядом и следующими словами:

– Вы еще осмеливаетесь подходить ко мне. Мало того, что вы отказались мне помочь. Но вы еще и сражались против меня. И кто вы после этого?

– Ваш верный слуга, – ответил рыцарь, – прошу простить меня, госпожа. Я не мог поступить иначе. Моя честь не позволила мне. Но я счастлив видеть вас живой и невредимой. И по-прежнему готов отдать жизнь за вас.

– Ладно, я вас прощаю, – сказала Лада, – я не злопамятная. Что еще вы хотите мне сказать?

– Я люблю вас. Я написал песню и посвятил ее вам.

Лада не успела ничего ответить. К ним подъехал капеллан со словами:

– Сударь, командор запрещает вам разговаривать с пленниками.

Раймонд поклонился Ладе и отъехал в сторону.

– Ты слышал, что он сказал, – обратилась Лада к Али.

– Я не слушаю чужие разговоры, – ответил Али.

– Он сказал, что любит меня.

– Он мог бы этого и не говорить, и так видно, – заметил Али.

– Разве, а я и не замечала. Мне, конечно, все равно. Но приятно. Он написал песню обо мне.

– Любопытно.

– Так интересно. Обо мне еще никто не писал песен.

– Песни пишет, любит тебя, да и человек хороший. Чем не пара.

– Любить то, любит, – с неожиданной грустью сказала Лада, – да не тот, что надо. Как у нас в деревне говорили «человек-то мил, да мне другой мил».

– Кажется, у вас еще говорят – стерпится, слюбится. Все впереди.

– Чего это я терпеть должна. Да и не ровня он мне.

– Как это?

– Я была женой правителя Азербайджана. Что же я теперь, за простого рыцаря пойду.

– Должен тебе напомнить, что до правителя Азербайджана, ты еще была простой сельчанкой.

– Это не моя вина – рассердилась Лада, – а тебе не стоит напоминать мне о том, о чем я давно забыла.

– Прости, – сказал Али, – слово за слово, само вырвалось. Логика разговора. Просто возникло в твоих словах противоречие, и я из любви к ясности поспешил устранить его, не подумав, что тебе будет неприятно.

– А если, это была отговорка? – спросила Лада.

– Тогда это меняет дело, – согласился Али. – Однако, справедливости ради должен заметить, что он дворянин. Такой же дворянин, как и король, которого принято считать первым среди равных. Его выбирают из дворян.

– Ты хочешь сказать, что Раймонд может стать королем?

– Это вряд ли.

– Но ты же сам сказал, что выбирают.

– Выбирают, но один раз и надолго. А затем они передают власть своему потомству. И длится это довольно долго. Столетия.

– Но это же несправедливо! – воскликнула Лада. – Один раз выбирают самого достойного, а затем просто передают власть своим детям, а дети могут быть не такими достойными. Надо каждый раз выбирать.

– Совершенно верно, но, увы, сев на трон, они стараются уже не выпускать его из-под седалища. Более того, когда кто-либо более сильный, умный или хитрый забирает у них власть, его обвиняют в узурпаторстве.

– Жаль.

– Почему жаль, ты же все равно не хочешь Раймонда, какая разница.

– Ну, мало ли, как жизнь повернется, – уклончиво ответила Лада.

– Ты лучше расскажи, как тебе удалось организовать это нападение. Я восхищен. Это было впечатляюще

Лада вздохнула:

– Чему тут восхищаться, если я потерпела неудачу. И во всем виноват этот рыцарь. Если бы он не отвел нас в этот караван-сарай, мы бы не попали в эту передрягу.

– На крестоносцев мы могли наткнуться в любом месте, – сказал Али. – Будем справедливы, он здесь ни причем. И то, что он отказался участвовать в нападении на своих, характеризует его с лучшей стороны.

На следующий день они прибыли в Иерусалим. Здесь пленников разделили. Лада попросила разрешения привести себя в порядок с дальней дороги, и командор позволил ей это. Ибо красота вызывает к себе особое отношение. Ее оставили в госпитале на некоторое время, отвели комнату. Али под стражей отправили в другой дом, принадлежащий ордену иоаннитов.

Император Фридрих

На момент появления наших героев в священном городе королем Иерусалима был Конрад, сын Фридрих II от Изабеллы, наследницы Иерусалимского королевства. Фридрих II принял крест в 1215 г на своем короновании в Ахене. Но из года в год откладывал исполнение своего крестоносного обета. После поражения под Дамиеттой, Жан де Бриенн, муж королевы Иерусалима, приехал к Папе, чтобы убедить его и христианских государей в необходимости единого командования. Ибо разгром под Дамиеттой был следствием самодурства папского легата Пелагия, не считавшегося с баронами. Гонорий III понял, что сможет этим заинтересовать Фридриха II. Он предложил ему жениться на наследнице Иерусалимского королевства Изабелле, дочери Жана де Бриенна, и Фридрих II сразу согласился. В брак вступили через поверенного, четырнадцатилетняя принцесса и император. Очень скоро Фридрих II в нарушение соглашения дал понять своему тестю, регенту своей королевы-дочери, что он отныне берет себе корону Иерусалимского королевства. Летом 1227 года, когда Фридрих собирался выступить в крестовый поход из Бриндизи. В местах скопления масс народа вспыхнула эпидемия лихорадки, люди стали умирать тысячами. Многие вернулись по своим домам. Фридрих, тем не менее, посадил на корабли до сорока тысяч крестоносцев, но его самого сразила болезнь, и он был вынужден отменить выступление. 29 сентября 1227 года папа Григорий IХ с кафедры отлучил короля Фридриха от Церкви. В окружном послании, извещавшем весь христианский мир об отлучении императора, говорилось о том, что он умышленно довел крестоносцев до голода и заразы под Бриндизи, чтобы не допустить похода. Что он не крестоносец, а разбойник и слуга Магомета, которого истинный сын Церкви не должен слушаться. В апреле 1228 года умерла Изабелла, супруга императора, но, несмотря на эту уважительную причину в июне он, сопровождаемый проклятьями папы сел на корабль и отплыл из Бриндизи. Когда он выступил в крестовый поход, ситуация в Палестине была такова, что будучи отлученным от церкви, он не мог рассчитывать на помощь тамплиеров и госпитальеров. Но дружеские отношения с мусульманским миром позволили Фридриху все же выйти из затруднительного положения. Он отправил султану Малику ал-Камилю посольство с подарками, и нимало не смущаясь, предложил сдать Иерусалим добровольно. Султан в свою очередь прислал подарки, но от ответа уклонился. Тогда Фридрих, продолжая вести переговоры и обмениваться подарками стал укреплять Яффу, как плацдарм для войны за Иерусалим. Спустя полгода начавшиеся переговоры завершились подписанием договора в Яффе в 1229 г. Перемирие было заключено на десять лет. По договору христианам отходил Иерусалим, Вифлеем, Назарет и поселения на пути из Назарета в Птолемиаду. Кроме той части, где находилась мечеть Омара, там жили мусульмане. Также, чтобы гарантировать паломникам свободный проход в эти святые города, султан уступал транспортный коридор со стоянками в Лидде, Рамле и Эммаусе; и было наконец оговорено, что в возвращенном франкам Иерусалиме мусульмане сохраняют за собой мечеть Омара и мечеть Аль-Акса, куда могут свободно приходить на службу. Таким образом, без всяких сражений были обретены три наиболее почитаемых христианами города. Христиане в ответ освободили Дамиетту, город в устье Нила. Дипломатическим успехам Фридриха II обрадовались не все. Патриарх Иерусалимский Герольд, иоанниты и тамплиеры отнеслись к этому с крайним раздражением. Когда император в 1229 году вступил в Иерусалим и в храме Гроба Господня возложил на себя корону, извещая всех о радостном событии, то патриарх наложил интердикт на богослужение в святых местах, пока в городе находится отлученный император. В одном из посланий к духовенству и всей пастве папа Григорий IX писал:

«Это царь пагубы, как мы можем доказать, открыто заявляет, что мир обольщен тремя обманщиками – Иисусом Христом, Моисеем и Магометом. И двое из них умерли в почете, а один на кресте. Мало того, он утверждает, что только дураки могут верить, будто девственница могла родить от Бога творца вселенной. Он говорит наконец, что человек должен верить только тому, что может быть доказано силой вещей или здравым смыслом». Одновременно из Рима пришло известие о том, что папа освободил итальянцев от присяги императору и ввел войска в сицилийское королевство. Фридриху пришлось спешно вернуться в Европу и улаживать свои отношения с папой. Высадившись в Бриндизи, он нанес несколько поражений папским отрядам. Несмотря на призывы бороться против врага веры и церкви, папа не получил поддержки от европейских монархов. И ему пришлось подчиниться. Между ними был заключен мир в Сан-Джермано, по которому Григорий IX освобождал Фридриха от церковного отлучения.

После отъезда Фридриха из Палестины, оказалось, что христиане не могли себя чувствовать в безопасности. Иерусалим был со всех сторон окружен мусульманами, которые часто нападали на пилигримов, а порой врывались в город. В качестве иерусалимского короля Фридрих оставил Конрада, своего малолетнего сына, рожденного от Изабеллы. Опекуном его и наместником Иерусалима был назначен граф Эд Монбельярский.

Иерусалим

– Так что вы не поделили с католиками? – спросил Егорка у Фомы.

Они сидели на открытой веранде, то есть под навесом небольшой закусочной, выходящей на площадь, на противоположной стороне которой находился храм гроба Господня Христова. Этот факт преисполнял монаха особого благоговения. Поэтому он приканчивал второй кувшинчик вина. После того, как им удалось нагнать корабль и вторично сесть на него, капитан сделал лишь одну остановку в Бакинском порту. Корабль простоял там весь день. Егорка сошел на берег и пропадал где-то весь день. Фома, который наотрез отказался сходить на берег, стал уже беспокоиться ввиду его долгого отсутствия. И был рад, когда увидел его поднимающимся на борт. Егорка принес с собой корзинку, в которой была большая стопка кутабов с различной начинкой – с зеленью и мясом, и люля- кебаб завернутый в лаваш.

– Ешь, – сказал он монаху.

– Вот, спасибо, – обрадовался монах, – а вина не было?

– Может и было, да только я не купил

Он тяжело вздохнул, глядя на город, остающийся за кормой. Он с тревогой думал о том, что стало с Ладой, Али и Йасмин. На базаре угольщиков он доподлинно выяснил, что и Нахичеван, и Байлакан, а также Гянджа, Шамхор, Товуз, Гардман и другие города Азербайджана, разорены монголами. В Ширване монголов еще не было, но в Баку с тревогой ожидали их появления. Только сейчас Егорка понял, что встреча с монахом была предопределена и ему следует сопровождать его в Иерусалим. Он сказал об этом монаху и обрадовал его. Потому что о лучшем товарище тот мечтать и не мог.

– Тебе зачтется, вот увидишь, – клятвенно пообещал монах, упихивая угощение за обе щеки. Егорка, поставив Фоме одно единственное условие, что его миссионерская деятельность не будет распространяться на него. Монах пообещал и всю дорогу держал слово, но в Иерусалиме, увидев храм Гроба Господня, не выдержал и стал рассказывать о разногласиях в лоне христианской церкви. После Баку они без приключений добрались до Персии и далее, присоединяясь, то к одному, то к другому торговому каравану, прибыли в Палестину. Фома не пил всю дорогу, но, увидев храм, до того расчувствовался, что за обедом потребовал вина, заявив, что факт благополучного прибытия следует отметить.

– У нас есть некоторые разногласия, – добродушно сказал Фома.

– Например?

– Например, они носятся с непорочным зачатием девы Марии, как с писаной торбой. А мы этот догмат не признаем.

– Вот как, – заметил Егорка, – это очень интересно. Нельзя ли поподробнее.

– Рождество Христа было так, – неохотно сказал Фома. – Когда Иосиф обручился с Марией, матерью Христа, оказалось, что она уже беременна.

Монах сделал паузу и, видя, как повеселели глаза Егорки, строго добавил, – от Духа Святаго.

– Любопытно, и что же было дальше.

– Иосиф, буде человеком праведным, и не желая предавать это дело огласке, решил отпустить ее.

– Какое благородство, – заметил Егор.

Не обращая на реплику внимания, монах продолжил:

– Тогда во сне явился ему ангел и сказал: «Иосиф сын Давида, не бойся принять Марию, ибо дитя в ее чреве от Духа Святаго». Проснувшись, Иосиф женился на Марии и не знал ее, пока она не произвела дитя.

– Напрасно он так поступил, – сказал Егор, – теперь уже ничего не докажешь. Он бы мог взять ее и убедиться в том, что зачатие было непорочным.

Монах развел руками.

– А вы, православные, значит, считаете, что Дух Святой лишил таки Марию целомудрия?

– Ну, как бы да, – неопределенно ответил Фома, – но не любим мы об этом говорить. Просто не согласны мы с ними. И все тут. Хотя, подожди. Ты меня совсем запутал. Речь идет не о непорочном зачатии Христа, с этим-то как раз мы не спорим. Свят, свят, – монах стал истово креститься. – Вот так пытаешься нехристя образумить, а сам поневоле греховные слова говоришь. Речь идет о непорочном зачатии матери Богородицы, девы Марии. Она за страдания Христа освобождена от первородного греха изначально. Понятно тебе?

– Нет.

– Чего тебе непонятно?

– Кем освобождена?

– Католической церковью.

– Зачем?

– Чтобы освободить ее от тяжести первоначального греха. Человечество искупает первородный грех тем, что все старятся и умирают…

– Да, да, это я знаю, – перебил его Егорка, – теория Анаксимандра. Я же тебе рассказывал – все вещи каким-то незаконным путем, вырвались из лона природы и за это терпят наказание путем тлена и превращения в прах. Только иудеи облекли это в художественную форму. Почему вы признаете непорочное зачатие Христа и не признаете это за его матерью. И вообще, что вы носитесь с этим. Если бы вы об этом не говорили, то вас бы никто и не спрашивал. Потому что для остального человечества – это совершенно естественно. И только монахам это не дает покоя. А всему виной – обет безбрачия, который вы на себя накладываете и поэтому ни о чем другом уже и думать не можете, кроме как об отношениях между мужчиной и женщиной.

– Я не буду с тобой спорить и убеждать тебя в обратном, – раздражаясь, сказал Фома. – Потому что тебе, нехристю, этого все равно не понять. Ты спросил. Я ответил.

– Так это единственное противоречие между вами?

– Нет, не единственное. Еще мы не признаем догмат о чистилище.

– В смысле помыться.

– Нет, не в смысле помыться, а в смысле очиститься. Они считают, что между адом и раем, существует место, где души умерших, в ожидании своей судьбы, проходя через разного рода испытания, могут очиститься от неискупленных ими при жизни грехов. А также при помощи молитв о них и добрых дел их близких, оставшихся на земле. Духовенство в силе сократить их срок пребывания в чистилище. Также оно за счет благочестивых христиан накапливает запас благодати, которое может перераспределять, отпуская другим грехи, в том числе и за деньги, индульгенции.

– Как это умно придумано, – поразился Егорка.

– Ну, и ряд других различий, не столь существенных, чтобы о них подробно рассказывать. Да, еще мы не признаем догмат о непогрешимости римского папы.

– Батю-то почто обидели? – поинтересовался Егор.

– Никто не обижал, просто он никак не отреагировал, когда крестоносцы захватили Константинополь, и наш патриарх был вынужден бежать оттуда.

– Я так понимаю, что с этого все и началось, – сказал Егор. – Патриарх оскорбился, и… – Егор замолчал.

– Что и? – Не дождавшись продолжения, монах оторвался от трапезы и посмотрел на товарища.

Тот со странным выражением на лице провожал взглядом конный отряд.

– И произошел раскол, – закончил Егор.

Он бросил монету и поднялся.

– Я бы сказал, что этим все и закончилось. Куда, ведь я еще не доел, – воскликнул Фома.

Но Егор, не обращая на него внимания, быстро пошел, так широко шагая, что Фома вынужден, был бежать за ним мелкой трусцой, поддерживая рясу, задыхаясь и жалуясь:

– Ну что ты делаешь, куда ты несешься, я же токмо, что поел. Нельзя же давать такую встряску организму после обеда. Да стой ты, нехристь, черт нерусский.

Отряд, который преследовал Егор, остановился у ворот какого-то дома. Ворота открылись, и вся кавалькада въехала во двор.

– Что в этом доме находится? – спросил Егор у запыхавшегося монаха.

– Больница, наверное – тяжело дыша, сказал Фома. – Не видишь разве болящий с крестом в изголовье и светильником в ногах над воротами. Что ты сюда прибежал, оглашенный?

– Как чего, может, я полечиться хочу. Здесь же, наверное, всех лечат. А почему это ты меня нерусским обозвал? А?

– Да потому что ты некрещеный.

– Значит, по-твоему, если человек живет на Руси, но при этом не христианин – значит он нерусский.

– Конечно.

Егор сложил кулак в огромный кукиш и сунул его миссионеру под нос.

– А это видел? Вы можете себе новую веру, хоть каждый год принимать, – это ваше личное дело, но название народа не присваивайте. Понял? Хоть в бесов человек верит. Но если живет на Руси, значит, он наш, русский. Понял?

Монах уворачивался от кукиша, но тот везде его настигал его.

– И вообще, – разжав наконец руку, сказал Егор, – что ты за мной побежал. Ты уже в Иерусалиме. Мы стоим перед храмом, который тебе был нужен. Иди, выполняй свою миссию, ищи настоятеля, проси придел для православной церкви.

– Я же выпил, – виновато сказал Фома, – не могу же я идти в храм в таком состоянии. Неудобно.

– А бегать за мной и обзывать меня нерусским тебе удобно?

– Ладно, извини, просто так хорошо сидели, выпивали, закусывали и вдруг, бросай все и беги, очертя голову. Весь обед насмарку. Вон меня уже подташнивает.

– Ничего, авось, не вытошнит, – бросил Егор.

Он отошел к противоположному дому и сел возле него на корточки, на манер азербайджанской шпаны. Монах, недолго думая, последовал его примеру.

– Чего мы ждем? – наконец не выдержав долгого молчания, спросил Фома.

В этот момент двери в воротах госпиталя открылись и появились четверо крестоносцев, двое спереди, двое сзади. Они конвоировали человека, который со связанными руками шел в центре. Дождавшись, пока они пройдут, Егорка поднялся и пошел за ними. Фома тяжело вздохнул, встал и поплелся следом. Ему было как-то нехорошо. Он никак не мог понять почему, вследствие ли вина или обильной пищи, или неурочной пробежки? Ему хотелось прилечь где-нибудь в тенистом месте и вздремнуть немного. Подумав об этом, он почувствовал, как наваливается на него сонливость, но события развернулись таким образом, что он вмиг забыл о недомогании и дремотных мыслях.

Али, конвоируемый четырьмя капелланами шел по узким улочкам Иерусалима с любопытством поглядывая по сторонам. Священный город христиан был почитаем и мусульманами. Здесь брала начало религия Христа, признаваемого пророком в исламе. Здесь находилась мечеть, построенная по приказу третьего праведного халифа Омара. Когда Омар после двухлетней осады взял Иерусалим, патриарх Сафроний пригласил халифа и всю его свиту в храм гроба Господня. И показал самые сокровенные христианские святыни – камень помазания и Голгофу. В честь халифа отслужили молебен. Сафроний и халифу предложил помолиться, но тот отказался. Выйдя из храма, он поднял камень под ногами и бросил его вверх. Там, где он упал, возвели деревянную мечеть. После этого патриарх передал ключи от храма халифу. Омар разрешил, и даже настоял на том, чтобы все бежавшие христиане вернулись на свои земли.

Война за обладание этим городом шла вторую сотню лет. Иерусалим несколько раз переходил из рук в руки, и каждый раз улицы заливались кровью, осажденные мусульмане и христиане поочередно вырезали друг друга. Когда в 1099 г. Крестоносцы взяли священный город, они захватили все мусульманские и православные святыни. Сразу же после кровавой бойни, во время которой они изрубили 35 тысяч мусульман, православных и иудеев, рыцари-католики вошли в храм и как ни в чем не бывало стали молиться.

– А где находится храм Христа? – спросил Али у капеллана.

– На что тебе храм Христа?

– Интересно, мы почитаем его, как пророка.

– Иди, иди, – буркнул капеллан, – пока я тебе пикой по башке не огрел. Интересно ему. Он Бог, а не пророк. Али хотел возразить, что одно другого не исключает, но не успел.

В ближайшем переулке Егорка, ускорив шаг, поравнялся с замыкавшими процессию конвоирами, раскинув руки, ухватил капелланов за загривки и, сдвинув, столкнул их головами с такой силой, что шлемы их издали подобие набатного звона. Оба повалились оземь. Идущие впереди успели оглянуться, но не успели изготовиться. Некий русобородый человек налетел, размахивая кулаками, и вывел из строя еще одного крестоносца. Четвертый успел обнажить свой меч. Он сделал несколько выпадов, от которых Егор успешно увернулся и поднял трофейное копье. Отбил следующий выпад, затем еще один. Следующим взмахом крестоносец снес наконечник у копья. В руках у Егорки осталось древко, и далее он больше уворачивался, чем отбивал удары меча. Неизвестно чем бы это закончилось, если бы Фома, наблюдавший с ужасом за происходящим, не перекрестился, произнеся: «Прости меня, Господи, бо, не ведаю, что творю». Он нанес удар кулаком сбоку в голову ретивого крестоносца, свалив его замертво. После этого Егорка, схватив арестанта за локоть, крикнув «бежим», побежал, увлекая его за собой.

– Нет, вы это видели, – возмущенно обратился Фома к редким зрителям, прижавшимся к стене, – они «бежим», а – я?

После этого он рванул за ними прытью, какую трудно было ожидать от его тучного тела. Фома догнал их не сразу, но из виду не потерял, и бежал уже не так быстро, опасаясь таки лишиться съеденного ужина. В следующем переулке он к ужасу своему обнаружил за собой погоню. Тогда припустил со всех ног. Обогнал Егорку и второго, который безропотно бежал, подчиняясь воле ведущего. Следующий переулок вывел на базарную площадь, где было так много народа, что преследователи потеряли их из виду. Но, вскоре выяснилось, что госпитальеры обладают отличной военной организацией. В короткое время базарная площадь была оцеплена. Поняв это, все трое вбежали в приоткрывшуюся дверь одного из домов, выходящего своим фасадом на площадь. Старик, который открыл дверь, едва успел отскочить, иначе его бы сбили с ног. Хозяин дома обругал их на незнакомом языке. Ни Фома, ни Егорка не поняли, ни одного слова, но, судя по интонации, он требовал покинуть двор. Старику ответил человек, которого Егорка отбил у крестоносцев. Он обратился к владельцу дома на таком же гортанном языке. Из всех слов Фома разобрал только слово Аллах. Но после этого человек сразу замолчал. Выражение его лица изменилось, и он бросился запирать дверь.

– Это Али, – сказал Егорка, обращаясь к Фоме, – мой побратим. Али, это Фома, он монах, христианин.

– Рад познакомиться, – сказал Али.

– Я тоже, – ответил Фома, – Егор много рассказывал о вас. На каком языке вы сейчас говорили с этим человеком.

– На арабском.

– Вы знаете арабский?

– Я хафиз, знаток Корана.

Фома почтительно кивнул и еще раз пожал собеседнику руку.

– Ты мог бы предупредить меня, что собираешься освободить своего друга, – с упреком сказал он Егорке.

– Извини, так получилось.

Разговор был прерван сильным стуком в дверь. Старик, который смотрел на них озабоченным видом, наблюдая за ними, отозвался.

– Откройте, – послышалось за воротами.

– Что вам надо? – спросил старик.

– Проверить, не прячутся ли у вас преступники.

Старик открыл дверь, но войти находящимся перед ним крестоносцам не позволил. Он стоял в проеме, и оттолкнуть его никто не решился.

– Здесь нет никаких преступников, – сказал он.

– Позволь нам войти и обыскать дом.

– Этот дом и двор неприкосновенен, – сказал старик. – Я надеюсь, вам известно об этом.

– Известно, известно, – пробурчал крестоносец. – Так нет никого?

– Нет, – бросил старик и закрыл дверь.

Беглецы, которые стояли справа от него, вжавшись в стену, с изумлением смотрели на происходящее. Хозяин дома обладал непонятной властью, если позволил себе так разговаривать с вооруженными людьми. Старик жестом велел следовать за собой. Он отвел их в пристройку дома, где хранились какие-то припасы, в корзинах, мешках и кувшинах, и указал им на скамью.

– Ну, – сурово спросил он, – и что вы натворили?

– Я совершаю паломничество, – сказал Али, – хадж.

– В Иерусалим? Разве ты христианин, – нахмурился старик.

– Нет, нет, – поспешил успокоить его Али, – я мусульманин, и совершаю хадж, как полагается, в Мекку и Медину. Но по дороге меня схватили крестоносцы, заподозрили во мне сирийского шпиона и привезли сюда.

– Чего это вдруг, разве у тебя на лбу написано, что ты шпион?

– При мне было письмо Малику Ашрафу.

– Ты водишься с султаном Ашрафом?

– Собирался, во всяком случае.

– А эти кто? Они не похожи на мусульман. Они говорят по-арабски?

– Вряд ли. Этот богатырь – мой побратим. Он вдруг появился, как с неба, и освободил меня из плена. А второго я пока не знаю.

– Я тоже паломник, – отозвался Фома, которому Егорка перевел вопрос, – христианский.

Старик кивнул и, перейдя на тюркский, задал новый вопрос:

– С каких пор христиане и мусульмане совершают паломничество вместе.

– Нет, нет, – сказал Али, – вы неправильно поняли. Мы совершали паломничество порознь, а час назад встретились. Хотя мысль, которая сейчас прозвучала, довольно любопытна. Я думаю, что это возможно в будущем.

В ответ старик недоверчиво хмыкнул.

– Оставайтесь здесь, – сказал он, – я подумаю, что с вами делать.

– Позвольте задать вам вопрос? – спросил Али.

– По всему, видать, ты человек непростой, – сказал старик, – задавай свой вопрос.

– Почему ваш дом имеет статус неприкосновенности?

– Оттого, что ключ от ворот храма Иисуса Христа хранится в нашей семье со времен халифа Омара праведного. Еще вопросы есть?

– Как ваше имя?

– Меня зовут Расул.

Старик ушел, и Егорка обхватил Али. Монах смотрел на них с любопытством и некоторой ревностью. Егорка при этом проявлял больше восторженных чувств, в отличие от Али, который был рад встрече, но при этом оставался спокоен.

– Какой невероятный случай, – сказал Егор. – Представь себе, что я ехал к тебе и к Ладе. Но по дороге узнал, что монголы разрушили и разграбили весь Азербайджан. В пути я встретил Фому и отправился с ним в Иерусалим. Я как чувствовал, это удивительно. Наша встреча была предопределена. Как ты здесь оказался, где Йасмин?

– Йасмин умерла, – коротко ответил Али.

Егор осекся. Радостное выражение сползло с его лица, и он вдруг заплакал. Так странно было видеть этого богатыря, который совсем по-детски вытирал слезы. Али, почувствовал резь в глазах.

– При родах, – добавил он, отвернувшись.

– Да упокоит Перун ее душу, – наконец сказал Егорка.

– Да упокоит Аллах твоих умерших родственников – ответил Али.

– Царствие ей небесное, – произнес монах, – это ничего, не отчаивайся, брат мой. Кого Бог любит, того он забирает молодым. Твоей жене сейчас хорошо. Она сейчас в раю со своим младенцем.

– Спасибо.

– Это ничего, что мы разной веры, – заявил Фома, – ибо Бог один.

– Конечно, – согласился Али.

– Смотри, как заговорил, – буркнул Егор, – а всю дорогу он мне пел об истинности веры православной.

Услыхав о православной вере, монах вдруг загрустил. Но друзья, занятые разговором, не обращали на него внимания.

– Ты ничего не знаешь о моей сестре? – спросил Егор.

– Знаю ли я чего-нибудь о твоей сестре? – повторил Али. – Ты лучше спроси, чего я не знаю о твоей сестре. А я не знаю, что с ней происходит в течение того часа, что мы находимся в бегах.

– Что ты хочешь этим сказать? – недоуменно спросил Егор. – Только не говори, что она здесь.

– Она осталась в госпитале, нас решили доставить во дворец короля по отдельности.

Али рассказал ему все, что произошло с ними, начиная с того времени, когда они выехали из Дамаска, и до того момента, когда отряд Карима потерпел неудачу, и ретировался, оставив Ладу одну на холме.

Появился старик, хозяин дома. Хмуро оглядел всех троих и сказал:

– Всех троих укрыть в доме будет довольно сложно. Поэтому одного из вас я сейчас отведу в храм и запру там на ночь. Кто из вас пойдет.

– Вот он, – сказал Егорка, указывая на Фому.

– Это правильно, – одобрил Расул, – этот мусульманин, а ты слишком велик, вы бросаетесь в глаза. А он в самый раз, незаметен.

– Дело в том – пояснил Егор, – что ни моя, ни его вера не одобряет посещение христианского храма. А Фома только мечтает об этом.

– Не думаю, что я так уж и незаметен, – обиделся Фома, – но попасть в храм Христа, действительно, моя мечта.

– Выйду, погляжу, – сказал Расул, – кто знает этих франков, может, за домом следят, сидите смирно.

Старик ушел и вернулся нескоро.

– Походил, поспрашивал, – счел нужным пояснить он, – говорят, привезли сирийского шпиона, а его отбили. Слежки, кажется, нет, пошли.

Фома встал. Попрощался с Али, а Егорке сказал:

– Спасибо тебе, земляк, за помощь. Без тебя мне было бы нелегко сюда добраться. Я думаю, что Христос воздаст тебе за то, что ты помог рабу Божьему, пренебрегши делами своими. А я буду ждать, когда ты дозреешь, и я с радостью приму тебя в лоно истинной церкви. Не знаю, свидимся ли, я иду в храм, а значит, моя цель достигнута.

– Я рад за тебя, – ответил Егор. – Будь здоров.

– Счастливый человек, – сказал ему вслед Али. – Как мало ему нужно.

– Он монах, – заметил Егор, – если долго умерщвлять свою плоть, то и от души мало что остается.

– Они считают иначе, – возразил Али.

Егорка пожал плечами. Расул крикнул кого-то из дома, вышел мальчик лет десяти и запер за ним дверь.

Расул отвел монаха к храму Гроба Господня и оставил его во дворе, где, несмотря на сгустившиеся сумерки, все еще было многолюдно.

– Стой здесь, – сказал он по-гречески, – делай вид, что молишься, я вернусь за тобой.

– Зачем же делать вид, я помолюсь, – возразил Фома. – А скажи мне, добрый человек, а это, что за дом, возвышающийся против храма.

– Это мечеть Омара, – ответил Расул.

Фома понимающе кивнул ему вслед, хотя не знал, кто такой, этот Омар.

– Видно, достойный человек, раз его дом построен рядом с храмом Христовым.

Расул хмыкнул и оставил монаха.

Все больше темнело, и паломники покидали небольшой дворик между мечетью и церковью. Вскоре Фома остался во дворе один. Он торопливо шептал молитву, опасаясь, что появится старик и прервет его. Впрочем, так оно и вышло. Из дверей храма вышел Расул, рядом с ним был еще какой-то человек. Они коротко переговорили, и человек, не спеша, пересек двор и скрылся. Расул поманил Фому. Монах приблизился.

– Это был настоятель, – сказал он, – я не стал сейчас говорить ему о тебе. Мало ли, вдруг заартачится, а девать мне тебя некуда.

– У меня как раз дело к нему, – сказал Фома.

– Вот завтра и поговоришь о своем деле, входи.

Фома, замирая от счастья, вступил в храм. На алтарях все еще горели свечи.

– Разве он их не гасит? – поинтересовался монах.

– Гасит, когда трезвый уходит, сегодня, видно лишку перебрал. Тебе же лучше. Все не так страшно будет, пока заснешь.

– Верно ли, что здесь нисходит огонь с небес? – задыхаясь от волнения, спросил Фома.

– Верно, и я не раз был этому свидетель.

– И вы после этого не уверовали в Христа?

– Отчего же, я верю в Христа, он один из почитаемых нами пророков.

– А как это происходит?

– Кто ж его знает, этого никто не видит. Патриарх закрывается в ризнице, а потом выходит оттуда с горящим пламенем в руках.

Расул пожал плечами:

– Я тут этих чудес насмотрелся. И хромые ходить начинают, и слепые прозревают. Одна женщина забеременела от святого духа.

Расул достал из неприметной ниши в стене свернутый тюфяк.

– Постели где-нибудь повыше, на ступенях. А то здесь крысы бегают по ночам.

– Ну что вы, я спать не собираюсь.

– А что же ты собираешься делать ночью?

– Бодрствовать, молиться, думать о сыне Божьем, – ответил Фома.

– Дело твое. Я запру тебя, – сказал старик, – выпущу утром до прихода настоятеля. Вообще-то мы с ним ладим.

После этого старик удалился.

Храм гроба Господня

Лязгнул замок, и Фома остался один. Чувство благоговения, с которым он вступил в храм, вскоре исчезло. И ему, хотя он стыдился себе в этом признаться, стало как-то не по себе. Он походил немного по храму, не отходя, впрочем, далеко от горящих свечей. Каждый шаг его отдавался где-то в недрах помещения слабым эхом. В голову лезло все что угодно, только не мысли о Боге. В мыслях он почему-то все время обращался к Егорке, при этом, испытывая какое-то смешанное чувство обиды и ревности. Уж больно равнодушно он с ним простился, переключив свое внимание на старого друга. Фома полагал, что длительное совместное путешествие должно было вылиться в более чувственное прощание.

– А что с нехристя возьмешь, – тяжело вздохнув, глубокомысленно заключил монах.

Он поднялся на Голгофу и присев на корточки, потрогал скалу. Здесь, на этом месте был распят, а затем воскрес сын Божий Иисус Христос. Ему вдруг в голову пришла дерзновенная мысль – лечь спать прямо здесь, на этой скале. Недолго поколебавшись, он сходил за постелью, лег и долго ворочался на комковатом тюфяке, пока сон не взял его. Впрочем, длилось это недолго. То есть, он заснул и тут же проснулся, словно, кто-то взял его за руку. Он дернул рукой, помня, что в храме никого нет, и, вероятно, это крыса задела его хвостом. Но следом послышался негромкий говор, смешок, и он, леденея от ужаса, разобрал обращенные к нему слова:

– Вставай Фома, не бойся, это не крыса, это я.

Монах, с превеликим усилием оборотил негнущуюся шею и увидел стоящего надо ним человека. Он улыбался ему и протягивал руку. Фома почувствовал, как уползает страх и становится тепло в животе. В церкви было гораздо светлее, очень светло. Источник света был неясен, поскольку все свечи на алтаре давно уже выгорели.

– Вставай, – повторил человек, – не спи здесь. Он этого не любит.

– Кто он? – хотел спросить Фома, но вдруг с необычайной ясностью понял о ком идет речь.

– Пойдем, повечеряй с нами, – сказал человек.

Фома не посмел отказаться, поднялся и пошел за ним. Внизу, неподалеку от алтаря стоял невесть откуда взявшийся стол, за которым сидели люди.

– Я Назар, – молвил человек, – остальных ты должен знать. – Матвей, Петр, Симон, Андрей, Фома, твой тезка, Иуда…

– Как Иуда, – встрепенулся Фома, – и вы с ним за стол садитесь?

– Да нет, это другой Иуда, – успокоил его Матвей, – Филипп, Иоанн, Иосиф, Никодим и Лука, а также Иаков, Варфоломей, Иаков Алфеев и Симон Зилот.

– Что-то ты много насчитал, – заметил Фома, – вас же двенадцать было.

– Как тебе это объяснить, – сказал Назар. – Это как с евангелиями, воспоминания писали-то многие, но засчитали только четыре. Нас апостолов было больше ста, но церковь приняла решение о том, что нас было двенадцать.

– А за столом-то и пятнадцати человек не наберется, – заметил Фома.

– Действительно, – обведя взглядом присутствующих, – признал Назар. – Не ходят, прогуливают собрания. Но ты садись, не обращай на это внимание.

– За стол? – зачем-то переспросил Фома.

– Вообще-то мы должны возлежать, как это было в тот вечер. Ты прав, конечно. Мы ужинали лежа, но здесь столько крыс, полы грязные… еще замечания будут?

– Что ты, – испугался монах, – я без умысла спросил. Это честь для меня и очень кстати, потому что я голоден.

Фома в последний раз ел днем в харчевне, до нападения на крестоносцев. Старик-мусульманин, у которого почему-то хранились ключи от христианского храма, не догадался оставить еды. Однако на столе было не густо – пять хлебов и кувшин.

– Надеюсь, что там вино, – подумал Фома.

Он сел на указанное место и приветливо стал всем улыбаться.

– Не беспокойся, – сказал Назар, – голодным не будешь. Иисус, как тебе известно, пятью хлебами уйму народу накормил. А нас, всего-то, как ты справедливо заметил, даже пятнадцати нет. Садись, налейте ему крови христовой и отломите плоти. Надеюсь, ты помнишь, что это так сказать в переносном смысле?

– Помню, – сказал Фома, – только это все равно не способствует аппетиту.

– Наконец-то хоть кто-то это признал.

– Это все равно, что сказать – чтоб ты подавился, – осмелев, добавил Фома.

– Глядите-ка, дерзок монах, – заметил Назар, – но с понятием. Видишь ли, дорогой Фома, он это и имел в виду в тот вечер, когда понял, что Иуда готовится выдать его. А мы ни о чем, не догадываясь, продолжали, есть и пить. Но люди решили, что он желал нам приятного аппетита. Теперь, мы вынуждены вместо здравиц говорить эти сомнительные пожелания. Для тебя мы сделаем исключение. Пей, будь здоров.

Фома принял наполненную чашу и со словами «ваше здоровье» легко осушил ее.

– Наш человек, – одобрительно произнес Назар, – гляди, как хлещет кровь Господню.

При этих словах Фома поперхнулся. Назар хлопнул его ладонью по спине. Фома откашлялся, перевел дух.

– Нельзя же под руку такое говорить, – упрекнул он.

– Ты-то чужой человек, – ответил ему Назар, – а нам-то, каково слышать это каждый раз, когда собираемся здесь. В каждой церкви. Все как сговорились: «Ешьте плоть Христову, пейте кровь Христову». Словно в глаза тычут, попрекают предательством, которое мы не совершали. Выпей еще.

Фома сразу же захмелел и стал сентиментален.

– Как это прекрасно, – сказал он. – Как часто вы здесь собираетесь?

– Каждую пятницу, – сказал Назар, – из месяца в месяц, из года в год, из века в век. С той памятной ночи эта вечеря повторяется каждую пятницу, в наказание, за то, что мы проявили слабость и малодушие. Мы пытаемся изменить ход событий и каждый раз терпим поражение. Собираемся, сидим здесь и ломаем голову над тем, как воротить сделанное. Как спасти Его. Но изменить, как ты понимаешь, ничего уже нельзя, но мы продолжаем сидеть и ломать голову.

Фома поглядел на его мрачную физиономию, перевел взгляд на других апостолов. У всех были такие же лица.

– Зачем же вы собираетесь, если изменить ничего нельзя? – спросил он.

– Он так решил, и мы сидим здесь. Поэтому не все ходят, прогуливают.

– А Он сам придет? – спросил Фома, и от этого предположения вдруг захолонуло сердце, и кровь бросилась в лицо.

– Нет, с того дня он с нами за стол не садится. Нам, конечно, обидно, но что делать, заслужили.

– А почему? – спросил Фома.

– Говорит, что это мероприятие вызывает у него тяжелые воспоминания. Поэтому Он сюда не ходит. Именно поэтому нам велит здесь собираться каждую пятницу. Между нами говоря, раз в год мы бы сами собирались с удовольствием. Почтить память, посидеть, поговорить, а так, когда это по принуждению… тяжело. Мы ведь хотим, чтобы казни не было.

– А Иуда? – спросил Фома.

– Что Иуда? Иуду мы звали поначалу, чтобы все было в точности, но он не идет. То есть, он иногда приходит, но очень редко… Почему-то?

Фома хотел что-то еще спросить про Иуду, но раздался чей-то негромкий голос.

– Дело в том, что в отношении меня произошла чудовищная несправедливость, и она продолжает утверждаться. Зачем же мне ходить-то сюда.

– А, явился. Смотрите, кто пришел, – саркастически произнес Назар.

Фома повернул голову и увидел между колонн человека. Он приблизился, не ожидая приглашения, сел за стол. И требовательно произнес:

– Вина мне.

Андрей, возле которого стояла корчага, наполнил чашу, стоявшую перед ним. Фома с изумлением обнаружил, что в точности знает, кого и как зовут. Теперь, когда он освоился в этом высоком обществе, он чувствовал в себе дух противоречия и справедливости. Ему захотелось задать им неудобные вопросы, из разряда тех, какими мучил его всю дорогу Егорка. И он не удержался.

– А зачем вы угробили Анания с женой? – упрекнул ни с того ни с сего Фома. – Ведь нехорошо получилось.

– Погорячились, – признал Лука, – слишком рьяно взялись за дело. Но сказано, кто без греха, пусть бросит в меня камень. Еще есть вопросы?

– Есть, – с вызовом сказал Фома. – А какие, собственно говоря, у вас, есть доказательства, тому, что этот человек предал его?

Сделав паузу, он, тоном ниже, добавил:

– Не то, чтобы я ставил под сомнение «Символ веры», Синайский кодекс и все такое…, принятые на Никейском соборе. Но, просто, из чувства справедливости. Как говорится, Платон мне друг, но истина дороже.

После недолгого молчания Фоме ответил Марк, он сказал:

– Нахватался речей от своего попутчика, – затем продолжил по существу дела. – Есть четыре свидетельства того, что Иуда выдал Иисуса. Он же поцеловал его, когда за ним пришли люди первосвященника, и получил за это тридцать сребреников.

– Меня это больше всего умиляет, – подал голос Иуда Искариот. – Они продолжают, как попугаи повторять одну и ту же глупую присказку, в которую, надо сказать даже сами не верят. «Он выдал Иисуса за тридцать сребреников». В то время, как каждая собака Иерусалима знала кто такой Иисус, и где он находится. Хотя, нет, сами они в нее уже поверили. Мои слова подтверждает сам Спаситель. Здесь сидит Марк, чей опус, также вошел в канонический список. Так вот он в своем сочинении приводит слова Иисуса, который при виде людей, пришедших арестовать его сказал: «Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять меня; Каждый день бывал Я в храме и учил, а вы не брали меня: но да сбудутся Писания». Как я мог выдать его местонахождение, если оно всем было известно. Это, во-первых…

– Интересно, а что, во-вторых? – насмешливо спросил Лука.

– Обрати внимание, – сказал Фоме Иуда, – что спорят со мной именно те, чьи евангелия включены в канон. Все другие показания разнятся с ними. Во-вторых. Где вы видели иудея, который сорит деньгами. А дать тридцать сребреников за информацию, которая уже известна, все равно, что сорить деньгами. А ведь Каиафа был не просто иудеем, он был самым главным иудеем.

– Простите, что я вмешиваюсь, – сказал Фома, – просто из чистого любопытства. Все равно изменить уже ничего нельзя. Но вы все были на тайной вечере. Как вы можете свидетельствовать, что Иуда, уйдя с вечеринки, отправился во дворец первосвященника. У вас нет прямых доказательств.

– Прямых нет, – угрюмо сказал Иоанн, – но есть косвенные. Он купил, вскоре после этого участок под Иерусалимом за тридцать сребреников. А это были большие деньги.

– То есть, каждый, кто купил в этот период участок под Иерусалимом – потенциальный предатель Иисуса, – насмешливо сказал Иуда. – Да, я копил на него всю жизнь, я мечтал о собственной земле. Вам, бессребреникам, этого не понять. Что мне было делать, после того, как учителя распяли. Раздать нищим или отдать деньги вам, чтобы вы ели и пили на мои деньги. Может, вы этого мне простить не можете, что я купил землю вместо того, чтобы отдать деньги вам. Вы так любите попрекать людей в скупости и жадности. Людей, которые не торопились продавать свое имущество и отдавать вырученные деньги вам. Ведь этот малый прав. Что вы сделали с Ананием и его женой, которые продали все и принесли вам большую часть денег? Они оставили себе самую малость, на черный день. И что же, вы попрекали их и стращали до тех пор, пока они не упали замертво.

– Ты купил землю? – сурово сказал Лука.

– Да, я купил землю, но что я сделал после этого?

После этого вопроса над столом повисла тягостная тишина. Апостолы смотрели по сторонам, терзали хлебы, двигали чаши с вином, и все при этом избегали горящего взгляда Иуды. Неожиданно для всех и, в первую очередь, для самого себя ответил Фома:

– Убил себя, – произнес он.

– Вот, – горько произнес Иуда, – я это сделал, потому что не мог пережить смерть учителя. Обо мне все известно. Придя к выводу, что жить мне больше незачем, я исполнил свою жизненную мечту, купил землю, а затем повесился. А что касается моего поцелуя. Я любил его и поцеловал его на прощание, ибо не знал, свидимся ли еще раз. Точнее знал, что мы больше не увидимся, и он знал, и весь вечер намекал вам на это, а вы продолжали есть и пить, набивать свои бездонные желудки. То есть, обо мне все известно. Где я был, и что я делал. А где были вы? И что вы делали? Разбежались как крысы по норам и ждали, когда все кончится, никого нельзя было найти, кроме двух человек, которые присутствовали на казни. А ты Симон Петр, который с испугу отсек ухо у раба Каиафы. Почему ты не убил первосвященника, коли, в руках твоих был меч. А набросился на несчастного подневольного человека. И зачем было размахивать мечом, а следом говорить, что ты с ним не знаком. Женщины и те оказались смелей вас, они проводили учителя в последний путь. Да, а потом вы повыползали из нор и понесли слово Божье в народ. А меня сделали козлом отпущения. Я умер не в силах пережить утрату, а вы остались жить!

– Послушай, – миролюбиво сказал Иоанн, – стоит ли выносить сор из избы. Здесь посторонние все-таки. К чему сейчас все это.

– А я не выношу, – не унимался Иуда, – здесь все свои, не считая этого любознательного человека, который в некотором смысле тоже свой. Слушай сюда, Фома, я тебе одну умную вещь скажу, придерживайся ее, и все у тебя в жизни будет хорошо.

– Можно я запишу? – спросил Фома.

– Не надо, – махнул Иуда, – и так запомнишь. Главное в жизни – оказаться в нужное время в нужном месте. Ведь у Иисуса было не двенадцать учеников, а семьдесят два, но в ту злополучную вечерю, именно эти двенадцать сели с ним за даровой ужин. Остальные люди были заняты делами нашей общины.

– Прости, но ты тоже ужинал вместе с ними.

– Я, другое дело, – отмахнулся Иуда.

– Почему?

– Потому что я был казначей. У меня хранились все деньги. Я обязан был быть всегда при нем.

– Почему же ты ушел с трапезы?

– Эта была трагическая ошибка, и я никогда себе этого не прощу. Он обидел меня. У него была навязчивая идея о том, что его кто-то предаст. Он часто на это намекал. В тот вечер он прямо об этом сказал. Мол, один из вас предаст меня. Ему доставляло болезненное удовольствие слушать, как мы все наперебой принимались разубеждать его в этом, клясться в верности. Откровенно говоря, всем это уже надоело, но все молчали и терпели. А я не выдержал! Тем более, что, говоря об этом, он почему-то посмотрел на меня. Это было совпадение, случайность. С таким же успехом он мог посмотреть на кого-нибудь другого, и тот бы промолчал. Но он посмотрел на меня, и я не выдержал и спросил:

– Не меня ли ты имеешь в виду?

Тогда он ответил:

– Ты сказал это.

Вы бы слышали, как он это произнес, упиваясь собственным величием. В таких случаях говорят – уничижение паче гордыни. Но этого ему показалось мало, и он добавил:

– Делай, что делаешь, только скорее.

Это уже было оскорбление. Я не выдержал, в сердцах встал и вышел вон. А теперь, представь себе, Фома, что он, предположим, знал, что я иду выдавать его. И все, кто там был, а они все поняли, о чем идет разговор, знали, что я иду его выдавать. И, предположим, что он, будучи, одержим идеей своей мученической смерти, остался бы на месте, но другие увели бы его против его воли, унесли бы на руках. Допусти, хоть один из них вероятность того, что я способен на предательство. И что я прямиком с ужина отправился во дворец Каиафы. Да никто бы не остался в этом доме.

– А куда же ты отправился, в таком случае? – спросил тихо Фома.

– Никуда, я слонялся вокруг дома и плакал от обиды. А когда я заметил людей, и побежал к дому, было уже поздно. Точнее, я поздно заметил людей, когда я прибежал, он был уже арестован. И я подошел, чтобы обнять его на прощание. Поцеловал и сказал – радуйся, в смысле, крепись, не падай духом, обойдется». И что самое интересное, этих вот писателей рядом с ним уже не было. Рядом с ним, не считая меня, было два человека. Симон Петр, который бросался из крайности в крайность, то размахивал мечом, то отрекался от рави. Кстати говоря, характерное поведение предателя. И Никодим, который сопровождал учителя с момента ареста и до последней минуты. Все остальные разбежались. Но предателем сделали меня.

Иуда взял паузу.

На сей раз, молчание длилось так долго, что Фома осушил еще одну чашу вина и отщипнул от хлеба. Хлеб был черствым и невкусным. В отличие от вина, которое со временем набирало свой вкус. Несмотря на голод, монах больше не стал есть.

Вновь заговорил Иуда:

– Ну а потом начались все эти небылицы. Воскрес через три дня. Но трогать себя не давал, дух святой снизошел на них. И так далее. Кроме них, почему-то никто не видел его воскрешения. Иисус Христос умер. А святому духу, который оставил его на кресте, не надо было воскресать. Не было ему в этом нужды. Ибо он бессмертен. Но нужда была вот этим людям. Чтобы смыть с себя позор трусости. И им это удалось, никто никогда не вспоминает о том, что двенадцать человек, вооруженных мечами, могли бы противостоять людям Каиафы и не дать его пленить. Но они предпочли разбежаться. Как ты думаешь, Фома, почему они не спорят со не мной. Не возражают. А?

Апостолы, в самом деле, не спорили и не возражали. Они негромко переговаривались между собой, тихо смеялись. На Иуду мало кто обращал внимание.

– Не знаю, – сказал Фома, он испытывал неловкость оттого, что оказался в центре спора, и ему почему-то стало жаль Иуду, хотя раньше он ненавидел его и проклинал вместе со всеми.

– А я тебе скажу, добрый человек. Это оттого, что им нечего возразить.

– А, в самом деле, почему? – вдруг громко спросил Фома.

Один из апостолов, кажется, это был Филипп, нехотя сказал:

– Если бы ты знал, сколько раз мы это слышали. Потом он напьется и затеет драку.

Фома взглянул на Иуду и увидел на лице его слезы. Это потрясло его. Он оглядел присутствующих и неожиданно для самого себя сказал:

– Можно я кое-что расскажу вам.

– Мы с интересом тебя выслушаем, – сказал Назар.

И все взоры обратились к нему.

Рассказ Фомы

– Я был еще подростком, – торопясь и сбиваясь от волнения, начал Фома, – мать отправила меня учиться гончарному ремеслу в город. Жил я прямо там же в цеху у мастера. Хороший был человек, незлобивый. Учился и делал всю черную работу по дому за кормежку. Ну, скажем так, еды давали ровно столько, чтобы ноги не протянуть от голода. Но не в этом дело. По вечерам и в выходные дни или там в праздники мастер меня отпускал, и я ходил к брату старшему в дом. Он жил в этом городе, женат был и жил в доме у своей жены. Я приходил к ним, играл с его детьми, кормили меня там. Я был мал, чтобы понимать, что я в тягость, но чувствовал. Семья большая была у них – брат, жена, двое детей, две свояченицы, теща, тесть. Как-то повелось с самого начала, что все свободное время я проводил у них. И они всегда укоряли меня, если я долго отсутствовал. Так приято говорить, воспитание велит. Но я в силу малолетства все принимал за чистую монету. Мне говорили, приходи, и я приходил. Хотя мне уже не хотелось приходить. Во всяком случае, так часто. Да еще, у брата была странная привычка следить за моими руками за столом. Тяну я, положим, сидя за обеденным столом руку за хлебом – он обязательно эту мою руку проводит взглядом. Может быть, он не только мои движения провожал взглядом, но мне от этого не было легче. Я чувствовал себя неуютно. А в один из дней это чувство стало нестерпимым. Я хотел уже уходить. Но меня попросили сходить в лавку купить кое-что. Брат дал мне мелочь, и я пошел. До лавки было недалеко, но и не близко. И как-то меня проняло совершенно, тоска такая подступила к горлу, что даже тяжело дышать было. Даже мысль о том, что мне надо было сейчас возвращаться в этот ненавистный дом, мне была невыносимо. Плюнуть, думаю, на это поручение и не вернуться. Шел я и мучился, думая, как поступить. Денег братниных у меня было немного. Не подумали бы, что я с деньгами скрылся. Но все же пересилил себя. Решил, что брата поручение выполню, а затем уйду. Хотя, повторяю, очень мне не хотелось возвращаться. Да, и брат, думаю, понял бы мое состояние. Но я вернулся, принес покупки, а в доме суета. Что случилась? Оказывается, у тестя деньги пропали. И все на ушах стоят, роют, все вверх дном переворачивают, деньги ищут. Меня спросили, я плечами пожал, дескать, не видел, не знаю. Через какое-то время простился и ушел. Не успел я отойти от дома на сотню шагов, слышу, кличет меня кто-то. Обернулся, тесть бежит, хромая за мной. А мне все невдомек. Остановился, а он приблизился и стал меня ощупывать да охлопывать. Тут и брат мой показался. Скорым таким шагом, чуть ли не бегом. Дошел до нас и ну тестя попрекать, как, мол, не стыдно тебе старый человек, и творишь такое, мальца в краже заподозрил. И тут только до меня дошло, что старик на меня подумал, что деньги я его взял. Неприятно, конечно было, но делать нечего, ощупал он мои карманы, ничего не нашел и отпустил. Они с братом вернулись к себе домой, переругиваясь, а я пошел себе восвояси. А через несколько времени меня ужасом объяло, я вдруг понял, что не вернись я в дом, поддайся я порыву своему чувственному, ни в жизнь мне уже было не отмыться от подозрения в воровстве. Никогда я бы не смог доказать, что не брал эти проклятые деньги. И возблагодарил я Бога за то, что дал мне достаточно смирения и не позволил моей гордыне возобладать надо мной. Иначе быть мне в положении этого человека – Иуды Искариота.

После долгого и тяжелого молчания, воцарившегося за столом, Иуда сказал:

– Спасибо тебе, друг, – он подошел к столу и собственной рукой наполнил чашу Фомы.

– Выпить хочу с тобой, – предложил он.

Монах с готовностью схватил чашу.

– Если бы ты знал, добрый человек, как это для меня важно, услышать за тысячу с лишним лет хотя бы один голос в поддержку.

Иуда плакал. Фома чокнулся с ним и выпил. При этом Назар наклонился к Луке и вполголоса сказал:

– Вот это называется – посади свинью за стол, она и ноги за стол. Полюбуйтесь на него, какой неблагодарный. Его разбудили, позвали за стол. Он пьет наше вино, ест наш хлеб и при этом выступает против нас.

Марк поднялся, подошел к Фоме и стал пинать его по ногам.

– А ну, пошел отсюда, кому говорят, пошел отсюда.

Фома с трудом разлепил глаза и увидел над собой человека, который бил его по ногам и ругался:

– Что вам здесь мирром намазано. Человек здесь страдал и умер, а они, ровно пчелы на мед. И ходят, и ходят. Только отвернешься, глянь, а он уже с Голгофой обнимается. Ну что ты будешь делать. Житья нет от этих паломников. Пошел отсюда.

В этот момент снизу донесся голос, в котором Фома узнал Расула:

– Это я его привел, не ругайся. Не успел тебя предупредить. Забыл совсем про него.

– А-а, – остывая от гнева, другим, более миролюбивым тоном, сказал человек. – Ну, ладно, в таком случае, извини за брань. Все равно вставай.

За пинки настоятель почему-то извиняться не стал. Он пошел вниз, спрашивая.

– И зачем же ты его сюда привел?

– У него к тебе дело, Аристарх. Он сам тебе объяснит. Поговори с ним, а я сейчас вернусь.

– Ладно, – буркнул Аристарх, – спускайся.

Фома последовал за ним. Давешний стол куда-то исчез, ничего не указывало на то, что ночью здесь кипели страсти, и шел яростный спор между апостолами. Здравый смысл говорил о том, что все это ему привиделось во сне, но голова трещала от похмелья, выпил-то он ночью немало. Да жажда мучила.

– Ну, что головой крутишь? – спросил настоятель. – Ищешь кого?

– Да нет, так просто, – Фома решил не рассказывать о ночном происшествии, – голова шибко болит. Попить бы мне водицы.

Настоятель дал ему воды, подождал, пока тот утолит жажду, и спросил:

– Как звать-то тебя?

– Фома.

– Расул сказал, дело у тебя ко мне. Излагай.

– Я пришел со Святой Руси, – начал Фома.

Настоятель усмехнулся:

– Каково, однако, вы мнения о себе. Ну-ну.

Фома изложил свою просьбу.

– Ага, и вы туда же, – заметил настоятель. – Армяне здесь воду мутили, теперь ваша очередь настала. В любом случае, это не ко мне, а к патриарху.

– А что значит, армяне воду мутили?

– Ну ты что, армян не знаешь?

– Нет, – простодушно ответил Фома.

– Значит, в блаженном неведении находишься. Когда здесь турки всем заправляли, армяне вздумали вытеснить нас греков от гроба Господня и собрали большую сумму денег и подкупили Иерусалимское начальство, уверяя турков, что святой огонь сходит не ради греков, а ради всех христиан, и они армяне тоже могут его получать. Турки сделали по-армянски и удалили греков. Армяне весьма возрадовались, что их воля, стали писать по всему миру своим единоверцам, чтобы все шли на поклонение, и собралось здесь столько армян, что все остальные света белого не взвидели. Наступила великая суббота, армяне собрались в храме, а бедных греков турки выгнали вон. Скорбили и горевали греки, одно им было утешение – Гроб Господень и от того их отлучили, и святые врата для них затворили. Армяне в церкви, а православные на улице. Армяне торжествуют, а православные плачут. Стоят на площади против святых врат со свечами вместе с патриархом, надеясь, хоть от армян из окна, получить благодатный огонь. Подошло время, когда нисходит благодать, а ее нет, армяне испугались, начали плакать и просить бога, чтобы послал им благодать. Но Господь не услышал их. Проходит полчаса, а святого света все нет. Вдруг раздался удар грома, ударила молния и мраморная колонка напротив патриарха треснула, а из трещины вышел огонь. Патриарх зажег от этого пламени, и от него все православные зажгли свечи. Все возрадовались, и православные арабы от радости стали причитать и кричать: «Ты еси един Бог наш Иисус Христос, наша истинная вера православных христиан».

Подняли по всему Иерусалиму шум и крик. Воинство турецкое, кругом стоявшее на страже, чтобы не было бунта, видели это чудо. Один из них, по имени Омар, тотчас же уверовал в Христа. Он стоял у Аврамова монастыря и прыгнул к христианам с высоты, и на твердом мраморе, куда он ступил, словно на воске, остались его отпечатки ног.

– Можно взглянуть на них? – спросил Фома.

– Можно, потом покажу. Омару этому турки за отступничество голову отсекли. Армяне ничего не получили и остались со стыдом. Турки хотели их изрубить, но, убоявшись гнева султана, лишь наказали их тяжко. Вот так вот.

– Но мы же не армяне, – возразил Фома, – мы же свои, православные.

– Здесь, друг мой, сейчас католики всем заправляют. Они нас не очень жалуют.

– Не враги же мы, не мусульмане, в конце концов. Что же мне делать, домой возвращаться?

– В этом я тебе помочь не могу. Обратись к патриарху.

– Нешто он меня примет. Сам говоришь, что не жалует православных.

– Совет могу дать. Оставайся у меня служить при храме. Мне как раз помощник нужен. А раз ты православный, то я тебя с охотой возьму. Он сам сюда придет на службу церковную, вот ты и обратишься к нему.

– А если откажет? Тогда чего?

– Да, ты и впрямь Фома, верить надо в свое дело. Ну, а если откажет, все равно оставайся, будешь ждать.

– Чего ждать? Хоть и грешно это говорить, но надо жить с открытыми глазами.

– Когда мусульмане опять вверх возьмут, только между нами. Их и попросишь. А они не откажут.

– Я согласен, – сказал Фома.

– Вот и хорошо. В таком случае, и приступай к службе. Бери веник, вымети пол, как следует, сейчас народ пойдет уже.

Фома безропотно кивнул и принялся за работу. За этим занятием и застал его вернувшийся Расул.

Госпитальеры

Основателем иерусалимского ордена святого Иоанна, как это ни странно, был богатый арабский купец из Амальфи, который, получил у египетского халифа разрешение построить в Иерусалиме для паломников пристанище, где пилигримы могли бы найти убежище и медицинскую помощь, и при нем капеллу в честь святой девы Марии. Для совершения служб сюда прибыли бенедиктинские монахи, получившие название иоаннитов или госпитальной братии святого Иоанна. После взятия Иерусалима Готфридом Бульонским госпитальная братия была отделена от церкви святой Марии. Папа Пасхалий II в 1113 году утвердил устав нового учреждения. Раймон де Пюи, избранный в 1118 году ректором иоаннитов, первый соединил братию в определенную замкнутую общину, обязал ее принести обет бедности, целомудрия и послушания и дал членам общины особое орденское одеяние – черный плащ с белым полотняным крестом с левой стороны. Вскоре он прибавил к монашеским обетам еще обязанность биться с неверными и таким образом пересоздал братство в духовный рыцарский орден. Члены ордена делились на три класса: рыцари знатного происхождения – для ведения войны; пресвитеры ордена – для службы в церквях, и служащая братия, капелланы – для ухода за больными и охраны паломников. Раймон де Пюи сам принял титул великого магистра. Герэн де Монтегю был четырнадцатым по счету гроссмейстером иоаннитов. Когда ему доложили о том, что один из рыцарей, командор отряда, вернувшийся из патрулирования районов сопредельных с Сирией, просит принять его. Гроссмейстер взглянул на помощника и сказал.

– Милейший, разве вы не видите, что я занят.

Помощник взглянул на шахматную доску. Глава госпитальеров играл сам с собой.

– Он утверждает, что дело неотложное и чрезвычайной важности.

– А я по-вашему пустяками занимаюсь.

Гроссмейстер говорил с самым серьезным видом, но помощник, хорошо знавший своего начальника понял, что тот шутит. Он был в хорошем расположении духа. Секретарь оценил положения фигур и сказал:

– Если пожертвовать пешку, то вы возьмете коня.

– Чем я возьму коня?

– Ладьей.

– Ладьей, так посмотрим. Но теперь, он объявляет мне шах. Видите?

– Да, сир.

– Вы это нарочно?

– Нет, сир, я этого не предвидел.

– А что же вы лезете со своими советами.

– Прошу прощения, сир.

– Ладно, партию вы мне все равно испортили, зовите.

В зал вошел командор. Выслушав приветствия, гроссмейстер спросил:

– Как ваше имя?

– Огюст, сеньор гроссмейстер.

– Итак, командор Огюст

– Сеньор гроссмейстер, вчера вечером мы вернулись после большого патрулирования.

– Да. И как прошло патрулирование?

– Удачно, сир. Мы перехватили курьера с письмом Малику Ашрафу.

– Кто этот Малик Ашраф? – спросил гроссмейстер, косясь на шахматную доску.

– Султан, правитель Дамаска.

– Вот как, – насторожился гроссмейстер, – и что в письме?

– Я не знаю, сир, я решил передать его королю. Но прежде, согласно субординации, обязан вас поставить в известность.

– Это правильно, – заметил гроссмейстер, – письмо у вас с собой?

– Да, сеньор гроссмейстер.

– Дайте его мне.

Командор протянул письмо гроссмейстеру, который, не раздумывая, вскрыл его и стал разглядывать, поднося к пламени свечи. В помещении было довольно сумрачно, несмотря на утро. Затем он взялся за рукоять колокольчика и позвонил. В комнату вошел секретарь.

– Рене вы ведь читаете по-тюркски? – полувопросительно сказал великий магистр.

– Да, сир.

– Здесь мало света, я плохо вижу при таком освещении. Прошу.

Секретарь взял письмо и, хмурясь и морща брови, стал изучать бумагу.

– Автор письма, – сказал Рене, – ходатайствует об освобождении какого-то Насави.

– Значит он был прав, – не удержался Огюст.

– Кто был прав? – спросил гроссмейстер.

– Человек, у которого было оно обнаружено. Он все время твердил, что это письмо частного характера.

– Где это произошло? – спросил гроссмейстер.

Огюст произнес название местности.

– Это три дня пути отсюда, – заметил гроссмейстер, – вы могли бы познакомиться с содержанием этого послания и не везти этого человека сюда. Отпустите его, и дело с концом. Хорошо, что вы к королю не пошли.

– Дело в том, сеньор гроссмейстер, что ситуация неожиданно осложнилась. Вчера вечером его отбили сообщники. Во время конвоирования.

– Что, значит, отбили, – гроссмейстер вопросительно посмотрел на секретаря. – Сударь, вы же сказали, что письмо частного характера.

– Это следует из письма, – ответил Рене.

– Хм, ничего не понимаю. Кто же в таком случае отбил его? Расскажите все по порядку.

Огюст стал излагать все по порядку, начиная с того момента, когда на постоялом дворе был арестован Али. Когда он в своем повествовании дошел до Лады, гроссмейстер прервал его.

– Выходит, что его уже пытались отбить, значит, все не так просто.

– Видите ли, сир, в том случае, как раз все логично и объяснимо. Эта молодая женщина уж не знаю, кем он ей приходится. Довольно экстравагантная особа, пыталась вызволить его из плена…

– Она хороша собой?

– Более чем, сир, она красавица.

– Вот, как. Хотел бы я быть на месте мужчины, ради которого красавица рискует жизнью.

В голосе отягощенного годами гроссмейстера послышалась неожиданная зависть.

Командор бросил взгляд на секретаря, тот был невозмутим.

– И что же? – спросил гроссмейстер. – Где она?

– Я задержал ее, она сейчас находится под арестом, в госпитале.

– Она больна? – поинтересовался гроссмейстер.

– Отнюдь, совершенно здорова.

– Так почему вы не привели ее ко мне?

– Боялся, что ее тоже отобьют – подсказал Рене.

Но командор не принял подсказку.

– Позвольте, я выскажусь до конца, – произнес он.

Гроссмейстер сделал поощрительный жест.

– Вся эта история становится все более странной и загадочной. Я задержал курьера с письмом к нашему врагу. По дороге его вдруг пытаются отбить. И кто же – молодая, красивая женщина. Она утверждает, что наняла людей для этого. Но я в это не верю. Возникает вопрос, что это за курьер, который имеет такую ценность. Кроме того, в этом оказывается, замешан некий рыцарь по имени Раймонд. Далее, в самом Иерусалиме курьера отбивают у конвоя, и он бесследно исчезает. Мы перевернули верх дном весь город. Но его нигде нет. Возможно это заговор, и мы имеем дело с разветвленной организацией.

– И против кого, по вашему мнению, направлен этот заговор. У нас перемирие с мусульманами. Где логика?

– Этого я не знаю. Следует выяснить.

– Я думаю, сир, что в словах командора есть логика, – осторожно заметил Рене, противореча гроссмейстеру.

Тот недовольно взглянул на секретаря, и понял, что тот дерзит неспроста.

– Хорошо, Огюст. Доставьте сюда вашу пленницу и рыцаря. Мы побеседуем с ними. А сами отдыхайте. Вы проявили себя лучшим образом.

Командор поклонился.

Когда он ушел, гроссмейстер сказал.

– Ну, милейший. Выкладывайте, что у вас на уме?

– Сир, независимо от того, что кроется за этой историей, мы можем использовать ее против Фридриха. Письмо может служить доказательством сношений Фридриха и Малика Ашрафа.

– Но этого не следует из содержания.

– Мы его изменим.

– У вас на все готов ответ, – заметил гроссмейстер не то одобряя, не то осуждая. – Но дело в том, что всем известно о дружбе короля с мусульманами, ни для кого не секрет, что они переписываются. Фридрих участвовал в сражении против хорезм-шаха на стороне Малика Ашрафа.

– В таком случае, – не унимался секретарь, – можно обвинить в измене его наместника, графа Эдда Монбельярского.

Лада в это время сидела взаперти в одной из комнат Странноприемного дома Иоаннитов, а проще говоря, госпиталя, и изнывала от неведения и бездействия. Поэтому, когда отворилась дверь, и ей приказали следовать за конвоирами, она с удовольствием подчинилась, не задавая лишних вопросов. Она полагала, что ее приведут к командору. И стала готовить в уме эффектную фразу, но ее вывели во двор, где вокруг выстроилось около десятка госпитальеров.

– Мы, что воевать идем? – поинтересовалась Лада. – Пусть в таком случае мне тоже выдадут оружие.

– Сударыня, следуйте за нами, – ответили ей, – и не пытайтесь бежать.

– Хорошо, – пообещала Лада, – тем более, что бежать мне некуда.

Процессия вышла со двора и двинулась по узким улочкам Иерусалима, сопровождаемая любопытными взглядами прохожих. Причина столь усиленного конвоя была в том, что незадолго до этого из-под стражи бежал рыцарь Раймонд. То есть не то, чтобы бежал, поскольку, его как своего брата крестоносца не особенно и охраняли. Просто приказали никуда не уходить без разрешения командора. А он не послушался. В госпитале не было помещений, предназначенных для арестантов, поэтому и Али отправили в другое место. В одной единственной свободной комнате находилась Лада. Все остальные комнаты, и палаты были переполнены больными паломниками и раненными в стычках с мусульманами крестоносцами. Раймонда отвели в караульное помещение и оставили там под присмотром находящихся там иоаннитов. Рыцарь тут же заснул, а когда, спустя несколько часов проснулся, в караулке к тому времени сменилось несколько нарядов, и на него уже никто не обращал внимания. Проснувшись, рыцарь обратился к госпитальерам со словами:

– Мне нужно выйти во двор, по надобности.

– Конечно, сеньор, – почтительно ответили ему, – зачем же вы спрашиваете.

Кругом были люди простого звания. Поблагодарив, Раймонд ушел.

– Какой вежливый рыцарь, – заметил один из госпитальеров, – что интересно привело его сюда.

– Известно, что, – отозвался другой, – напился, видать до чертиков, забрел сюда, да и заснул.

На этом обмен мнений и закончился. Рыцарь же, оказавшись во дворе, понял, что свободу его никто не ограничивает, и он просто ушел, решив, что, оказавшись на свободе, принесет больше пользы даме своего сердца. Поскольку Раймонд был странствующим рыцарем и не был ничьим вассалом, то он отправился прямиком в резиденцию наместника. У входа в здание стояли двое часовых, которые преградили ему путь. После нескольких минут объяснений к нему вышел офицер и, узнав в чем дело, заметил:

– Ваше лицо кажется мне знакомым?

– Меня зовут Раймонд, – ответил рыцарь, – я был в отряде графа Н.

– Жаль графа, – сказал офицер, – сейчас я доложу о вас.

– Благодарю вас, – ответил Раймонд.

Когда гроссмейстеру доложили о том, что командор Огюст вновь находится в приемной, он приказал привести его.

– Вы привели своих пленников? – спросил он у командора, и не дожидаясь ответа, сказал: – Пусть сначала войдет женщина, я допрошу ее, а уж затем – рыцарь.

– Дело в том, сэр, – замялся командор, – что я привел только женщину. Рыцарь исчез.

– Что же это такое, – удивился гроссмейстер, – у вас пленники разбегаются, как тараканы. Он что бежал из-под стражи.

– Его особенно не сторожили. Никому и в голову не могло прийти, что он сбежит. Он крестоносец, ему некуда от нас бежать. Не к маврам же. Это дело становится все загадочней.

– Ничего, мы его постараемся разгадать. Давайте сюда вашу пленницу, пока она тоже не сбежала.

Красота Лады произвела на гроссмейстера такое впечатление, что он даже встал и подошел к ней.

– На каком языке вы с ней объясняетесь? – спросил он у Огюста.

– Она знает тюркский и французский.

– Вот как, – удивился гроссмейстер.

– Этот человек не назвал русский язык, это мой родной язык. И еще я говорю на фарси, – сказала Лада.

– Да, она полиглот, – заметил гроссмейстер, – ну, что же, ни русского, ни фарси я не знаю. А на нашем языке вы изъясняетесь неуверенно. Сударыня, кто вы такая? – перейдя на тюркский, спросил гроссмейстер.

– Я королева в изгнании, – не промедлив ни минуты, дала ответ Лада.

– Королева чего? – спросил развеселившийся гроссмейстер. – Может быть шахматной доски, – указывая на этот предмет, где как раз в безвыходной ситуации томился белый ферзь.

– Если мою страну рассматривать в качестве шахматной доски, то вы правы.

– Достойный ответ, – заметил Гроссмейстер. – В таком случае, ваше величество, прошу вас сесть в это кресло, не гоже королеве стоять.

Лада опустилась в указанное кресло и взглянула на гроссмейстера:

– А вы?

– Да, спасибо. Мы могли бы и постоять. В присутствии царственной особы сидеть нельзя. Рене принесите королеве…, вы желаете чего-нибудь выпить?

– Я бы выпила воды.

– Рене принесите воды.

– Итак, ваша страна? – спросил гроссмейстер.

– Азербайджан.

– Азербайджан. Что вынудило вас оставить вашу страну?

– Неисчислимые бедствия, обрушившиеся на мою страну. Проклятые татары разрушили этот цветущий край. Мой муж умер от горя, а я принуждена была к бегству.

– Могли бы вы назвать свое имя?

– Меня зовут Лада.

– Как звали вашего мужа?

– Атабек Узбек.

– Можете вы чем-либо подтвердить ваши слова, – спросил гроссмейстер, – какие-нибудь доказательства?

– Вот я сижу перед вами, – сказала Лада, – какие вам еще нужны доказательства?

– Насколько мне известно Атабек Узбек был женат на сельджукской принцессе, и ее звали Малика-Хатун. Чем можно объяснить это недоразумение?

– Временем, – нимало не смутившись, ответила Лада.

– Ваши доводы ввергают меня во все большее изумление, – заметил гроссмейстер. – Что значит временем? Объяснитесь.

– Атабек Узбек, действительно, некоторое время, то есть большую часть жизни был женат на Малике-Хатун. Но она развелась с ним и вышла замуж за султана Джалал-ад-Дина. Атабек Узбек женился на мне. Это сущая правда, – простодушно добавила Лада.

– Чем вы можете подтвердить ваши слова, сударыня. Ну, кроме того, что вы их повторите. У вас есть какие-то документы?

– Я могу подтвердить это лишь одним документом – кэбин, брачное свидетельство. Но его у меня с собой нет. Я покидала Азербайджан в такой спешке. Представляете, скрываясь от монголов, мне пришлось просидеть в подвале одного дома целую неделю с одним молодым человеком. Этого я никогда не забуду.

– Представляю себе, – вожделенно произнес гроссмейстер.

– Это было не так приятно, как это может показаться, – взглянув на собеседника, сказала Лада.

Великий магистр подошел к шахматной доске. Несколько минут постоял над ней, изучая расстановку фигур, затем вернулся к пленнице.

– Хорошо, допустим, но где в таком случае, ваш двор, свита. Наконец, почему вы оказались на постоялом дворе. И что вас связывает с рыцарем по имени Раймонд?

Лада принялась объяснять. Гроссмейстер выслушал ее, затем сказал:

– Довольно, побудьте в соседней комнате, отдохните. Мы еще вернемся к этому разговору.

Он сделал знак секретарю и смотрел ей вслед, пока она уходила.

«Хороша, чертовка», – едва не сорвалось с его языка. Но он вовремя спохватился. Госпитальеры принимали три обета – безбрачия, целомудрия и бедности. Не к лицу было гроссмейстеру духовно-рыцарского ордена выражать восхищение женщиной. Вместо этого он сказал:

– У нее на все есть ответ, и говорит она так естественно, что поневоле во все веришь. Хотя все это довольно нелепо. Во всяком случае, на королеву она не похожа. Девка породистая, но не та стать. Хотя, она славянка, а все славяне – варвары. Мусульманские владыки женились на ком попало. Вы знаете, Огюст, что все халифы были незаконнорожденными, ибо рождены были большей частью от рабынь. Халиф, наместник Аллаха на земле, не мог ни на ком женится, не уронив своего достоинства. У него попросту не было ровни, никто не мог быть равен ему по положению. Поэтому он не мог иметь законной жены. Отсюда вся эта неразбериха в вопросах наследования при дворе Аббасидов. Затем, когда появились сельджуки, и вовсе стали смещать и назначать халифов по своему усмотрению. Впрочем, я отвлекся. Отведите эту женщина обратно и не спускайте с нее глаз до моего особого распоряжения. Займитесь розыском беглецов. Иерусалим, город маленький, а человек не иголка. Найдите их и доставьте ко мне.

– Слушаюсь, мессир. – сказал командор.

В гостинице

– Итак, хафиз, чем я могу вам помочь, – старик смотрел на них, пряча улыбку в седой бороде. – Вывезти вас из города сейчас сложно. Но, выждав несколько дней, я смогу это сделать.

Али взглянул на Егорку и поднялся с места. Егорка последовал его примеру.

– Сидите, что вы вскочили с мест, – старик взял их за руки и усилием усадил, и сам сел рядом.

– Спасибо, Расул, мы никогда не забудем вашей доброты. Но выйти из города, это самой легкое, что мы могли бы сделать. В плену у крестоносцев находится сестра моего друга. А без нее мы не можем оставить этот город. Чтобы не подвергать опасности ваш дом, мы уйдем с наступлением темноты, и вечно будем молить Аллаха, чтобы он ниспослал вам здоровья и благоденствия, и долгих лет жизни. Вы и так сделали много для нас.

Расул нахмурился, затем потер переносицу, разглаживая морщины:

– Говори мне ты, – бросил он, – так я чувствую себя моложе. Что же касается остального…, опасность, конечно, есть. Рано или поздно, они ко мне могут постучаться, раз они вас ищут. У моего жилища есть охранная грамота. Однако если уж очень упорствовать против их желания войти, они не посмотрят ни на что. В квартале за мечетью Омара находятся дома мусульман. Вы можете скрываться во всех домах поочередно.

– Нет, Расул. Это не для нас. Нам нужно проникнуть в их среду. Затесаться в толпе. Оттого, что мы будем отсиживаться в домах мусульман, дело не сделается, и сестру мы не вытащим. Мы должны покинуть ваш дом. Нам только надо изменить внешний вид, поменять одежду, мы поселимся в гостинице, а дальше будет видно… Иншаллах, – добавил Али.

– Ну, положим, твой товарищ может и не менять внешний облик, – сказал, обращаясь к Али, Расул, – но тебе ничего не поможет, даже, если ты перекрасишь волосы в желтый цвет. Твой нос, глаза, а, главное, взгляд всегда выдаст тюрка.

– Я буду закрывать лицо, – неуверенно сказал Али. Об этой стороне вопроса он как-то не подумал.

– Я могу раздобыть плащ крестоносцев, – продолжал Расул, – твой приятель наденет его и сойдет за эту братию. Ты, же, хафиз, можешь притвориться его оруженосцем.

– С моей внешностью?

– У короля Фридриха есть войско, состоящее из сицилийских мусульман. Это ничего. Когда они берут наших в плен, некоторых оставляют себе служить. Если, конечно, это не уронит твоего достоинства изображать слугу.

– Не уронит, – спокойно ответил Али. – Но у нас ничего не выйдет. Мой друг не знает франкского языка.

Этот факт не смутил Расула.

– Ну и что, он может изображать немого рыцаря.

– Может, – согласился Али, – но я тоже не знаю франкского языка.

Расул развел руками и стал скрести бороду. Егорка кашлянул.

– Что, друг мой, говори, не стесняйся, – ободрил его Али.

– Я изъясняюсь на греческом. Среди крестоносцев не все же франки.

– Не все, – сказал Расул, когда Али перевел ему слова друга, – но франки не очень ладят с греками.

– И те, и другие – христиане, – заметил Али.

– Верно, правда эти католики, а те православные. Но это полбеды. Беда в том, что после взятия франками Константинополя, они уже не друзья. Не враги, но и не друзья. То есть, общение возможно, но война за общее дело – этого нет. Но грека они не убьют, если он появится здесь.

– Надеюсь, что до этого не дойдет.

– Я мог бы изобразить грека-путешественника, – сказал Егор.

– Что здесь делать путешественнику во время войны.

– Торговца, – не унимался Егорка.

– Здесь вся торговля в руках венецианцев, – возразил Расул.

– Как с вами тяжело разговаривать, – заметил Егор, – ну, хорошо, я могу быть бродячим философом, а ты моим учеником.

– Возможно, но это будет привлекать внимание, а мы стремимся избежать его. Ну, спрашивается, какого рожна философ забыл на войне?

– Философы избегают войн, они их наблюдают со стороны, а потом рассуждают о них. Аристотель некоторое время сопровождал Александра Македонского в его походе. Правда, полководец его потом отослал на родину.

– Ну, вот видишь.

Егорка вздохнул.

– Я раздобуду вам монашеские рясы, – сказал Расул, – натяните на головы клобуки. Ни одна собака вас не признает.

– Это единственный выход, – согласился Али.

– Они любят всякие обеты принимать. Скажете, что вы приняли обет молчания.

– Как скажем, если мы обет молчания приняли?

– Я думаю, что никто не спросит. Монахов редко о чем спрашивают. Что взять с убогих. Согласны?

– У нас все равно нет другого выбора.

Расул вышел из комнаты и через некоторое время вернулся с кипой одежды в руках. Это были монашеские одеяния.

– Как быстро ваши слова претворяются в дело, – заметил Али.

Расул довольно кивнул и протянул горсть деревянных бус:

– Это четки, они ходят с четками.

– У Фомы не было четок.

– Фома – православный, а вы католики.

Прощаясь, старик дал им адрес, по которому они могли снять комнату. – Я не знаю, как его теперь зовут, наверное, он сменил имя. Но ему можно доверять, потому что он еврей. Тайный естественно, поскольку явных крестоносцы вырезали вместе с мусульманами. Просто спросите хозяина, и скажете, что вы от меня. Если я что-то узнаю о вашей сестре, я буду знать, где вас найти. Идите, да хранить вас Аллах!

Убедившись, что за домом никто не наблюдает, Расул выпустил их со двора.

На площади, на которую выходил фасад дома, было многолюдно, и мало кто обратил внимания на двух монахов, вышедших из дверей дома. Они сразу же стали частью пейзажа, состоящего из паломников, монахов, крестоносцев и прочего люда, населявшего Иерусалим. Оказавшись вне стен дома, где они вынуждены были скрываться в течение суток, Егорка сказал:

– Насколько все-таки приятнее, если при данных обстоятельствах уместно употребить это слово, оказаться лицом к лицу с опасностью, нежели прятаться от нее в чужом доме.

– Разделяю твои чувства, – ответил Али, – но должен тебе напомнить, что мы дали обет молчания, поэтому говори тише. Нас могут услышать.

Егорка кивнул, соглашаясь, и тихо сказал:

– Надо выпить. Отметить встречу. У старика, как-то неудобно было заговаривать об этом.

– Прежде найдем еврея, – ответил Али.

И они отправились на поиски нужного дома. Через некоторое время, Али вполголоса заметил:

– Удивительно, Иерусалим – еврейский город. А единственный еврей, живущий в нем, вынужден скрываться, чтобы сохранить жизнь. Смерть одного человека обернулась для них тысячелетним проклятием.

– Ты кого имеешь в виду?

– Иисуса Христа.

– Давай не будем о нем говорить, – попросил Егорка, – Я этим сыт по горло. Фома меня два месяца донимал. Все пытался меня в свою веру обратить.

Они недолго шли по узким улочкам и переходам Иерусалима, по пути, указанному Расулом.

– Кажется, это здесь, – сказал Али, – но здесь закусочная.

– И в ней подают вино, – добавил Егор.

Они спросили хозяина, и к ним вышел человек по описанию похожий на пресловутого еврея.

– Мы от Расула, – без обиняков сказал Али.

– Что вам угодно? – быстро спросил хозяин.

– Комнату снять.

– Прошу за мной, – пригласил хозяин.

– А поесть можно здесь? – спросил Егор.

– Можно.

– А выпить вина?

– Можно, только вначале я покажу, где вы будете жить.

Комната находилась на втором этаже, и окна выходили на улицу.

– Чем будете платить, и будете ли платить вообще?

Али протянул ему монету. Хозяин, разглядев золотой динар, одобрительно кивнул:

– Можете меня звать Енох, хотя для всех остальных мое имя Джакомо. Располагайтесь и спускайтесь вниз. Я приготовлю для вас чего-нибудь.

Еврей ушел.

– Чему ты улыбаешься? – спросил Али.

Вместо ответа Егорка облапил его и потряс. У Расула он был сдержан и не давал волю чувствам.

– Я рад тому, что мы снова вместе, – сказал он.

– И вновь ищем твою сестру, – добавил Али, освобождаясь от медвежьих объятий друга, – и вновь, ты вызволил меня из плена. Благодарю тебя.

– В этом мире все повторяется, – ответил Егор, – мы живем вечно, проживая одну и ту же жизнь. Просто забываем об этом.

– Но, судя по твоему радостному выражению лица, на этот раз судьба сестры тебя не особенно беспокоит.

– Моя сестра, как кошка. Она вывернется из любой ситуации. Я убедился в этом. Подозреваю, что на этот раз она станет женой короля Иерусалима.

– Увы, – заметил Али, – Конраду, всего семь лет.

– Ее это не остановит, – возразил Егор. – Уж, коли, она пошла по этому пути, будет идти до конца.

– Мне слышится упрек в твоих словах. Не осуждай ее. Человеку только кажется, что он волен в выборе.

– Хочешь поспорить? – осведомился Егор. – Хотя с верующими трудно спорить. Ведь ты верующий!

Али покачал головой.

– Уже нет, – обронил он.

– Не пугай меня, – сказал Егорка, – это с каких же пор ты, богослов, знаток Корана, стал неверующим?

– После, – отмахнулся Али, – я слишком трезв, чтобы говорить об этом.

– Ну, тогда, пойдем вниз, выпьем вина, потолкуем о том, о сем.

Енох накрыл им на внутренней веранде:

– Здесь, вы можете сидеть спокойно, никто из крестоносного сброда сюда не сунется. Это место для своих.

Для города, находящегося практически в мусульманской изоляции, стол в таверне был накрыт сверх меры: перченное вяленое мясо, сыр, хлеб, оливки и несколько видов овощных салатов, сдобренных иной маслом, иной кислой простоквашей, смешанной с сухой мятой, а иной виноградным уксусом. В довершении ко всему Енох принес фаршированную рыбу, приготовленную на гриле. В центре этого великолепия раздувал свои бока глиняный кувшин. Хозяин приветливо улыбался:

– Я многим обязан Расулу. Его друзья – это мои друзья. Останетесь довольны моим обслуживанием. Могу предложить еще свинину на вертеле.

– Мы едим свинину? – спросил Егорка товарища и, не дожидаясь ответа, сказал: – Мы не едим свинину. И этот сыр, он нехорошо пахнет, тоже убери, он заплесневел от порчи.

– Ну что вы, – обиделся Енох, – это деликатес, самый дорогой сыр. Я, правда, его не ем, но франки обожают.

– А рыба, очень вкусная, – похвалил Егорка, – как она называется.

– Это чупра, а вино сирийское, очень хорошее.

– Это правда. Я как раз оттуда, – подтвердил Али, – выпейте с нами.

– С удовольствием, почему бы и не выпить с хорошими людьми.

Он сломал печать на кувшине и наполнил глиняные чаши.

– Посуда простая, не обессудьте. Все свое добро я потерял из-за этих проклятых крестовых походов. Ваше здоровье!

Он быстро осушил свою чашу. Глядя на него, друзья в свою очередь припали к чашам. Вино, в самом деле, оказалось отменным. Али оценил его вкус.

Енох довольно улыбнулся.

– Говорят, что это вино пьет сам Малик Ашраф – правитель Сирии.

– Я надеюсь, что это не последний кувшин? – спросил Али.

– Нет, не последний. Но это вместительный кувшин. Вам должно хватить.

– Как знать, – возразил Али.

– Давно вы здесь? – спросил Егорка.

– Всего два года, и за это время мое заведение стало лучшим в городе. Свободных столиков почти не бывает. До этого я жил в Германии, пока эти ублюдки в очередной раз не вздумали освобождать Гроб Господень. Проходя через Германию, они устроили еврейский погром. Я потерял все свое имущество. Чудом уцелел и долго скитался, пока не попал сюда. Я здесь единственный еврей. Смешно, да? В Иерусалиме нет ни одного еврея. Простите, меня зовут.

Хозяин поднялся.

– Откуда такое изобилие? – спросил Егорка, прежде чем он ушел.

– Проклятые венецианцы, вся торговля в их руках. Мой родственник хотел доставлять сюда товары. Не пустили. У них эксклюзивное право на торговлю. Но снабжение отменное. Я к вам еще загляну.

Еврей ушел, оставив друзей наедине. С открытой веранды, на которой они расположились, была хорошо видна окрестность. Пологая часть холма уходила вниз, а далеко вдали начинался другой холм, вершину которого венчали городские постройки и купол храма.

– Должен заметить, что для многобожника ты слишком хорошо осведомлен о христианстве, – заметил Али, наполняя чаши вином.

– В пути моим спутником был христианский монах.

– Это многое объясняет.

– Да уж. Наслушался я от него. Не знал куда деваться.

– Зачем же ты связался с ним?

– Сначала нам было по пути. А затем во сне ко мне явился человек и попросил помочь ему. Я не смог отказать.

– Во сне человек особенно беззащитен, – заметил Али, не выказав никакого удивления.

– Так что, Христа ты не признаешь? – спросил Егорка.

– Почему же, признаю, но мне ближе Мухаммед. И знаешь почему?

– Ясное дело.

– Нет, совсем не поэтому. Просто, Мухаммед никогда не заявлял о своей божественной сущности. Он не брал на себя сверх меры. Он всегда говорил – я человек, я смертен. Я только передаю божественную волю.

Егорка кашлянул и поднял чашу. Али последовал его примеру.

– В самом деле, хорошее вино, – заметил Али, – в Дамаске я в полной мере не оценил его вкус.

– Так всегда бывает, – сказал Егор, – ценить вещи начинаешь, только тогда, когда отдаляешься от них. А раньше ты не особенно пил вино.

– Зато сейчас я его пью вместо воды.

– Что так.

– Вода не утоляет моей жажды.

– С Божьей помощью ты утолишь свою жажду, – ободряюще произнес Егор.

– Бога нет, – холодно сказал Али. – Можешь не ссылаться на него и взывать к нему.

Егорка пролил вино на рясу.

– Ты ли говоришь эти слова? – изумленно произнес он.

– Аз есмъ, – ответил Али. – Бога нет, и я настаиваю на этом. Иначе трудно объяснить пролитую кровь и страдания народа. В чем были повинны люди, павшие от рук проклятых монголов. Я стараюсь не думать о том, какой смертью погибли мой отец, его жена и их дети. Должен признаться, я никогда не любил свою мачеху и ее детей. Но не настолько, чтобы желать им смерти. Так как же Бог может желать смерти своим детям?

– С чего ты взял, что он желает им смерти.

– Это в его силах отвратить ее.

– В смерти нет ничего противоестественного, – сказал Егорка, – смерть – это естественное завершение человеческой жизни.

– Да, да, я помню – все живое, своим появлением на свет, вырываясь из лона природы, нарушают закон и несут за это наказание тлением и смертью.

– Это так, – согласился Егор.

– И я согласен с этим, я согласен со смертью, но смертью своевременной. А несвоевременная смерть называется убийством к твоему сведению, особенно ни в чем не повинных детей. Так что Бога нет, и не пытайся разубедить меня в этом. Бога нет!

– Кто же, по-твоему, сотворил этот мир? Кто все это сделал?

– Этот мир создал Бог, – сказал Али. – Но этот Бог не имеет ничего общего с Богом христиан, мусульман, иудеев, многобожников. Извините, если я кого-то пропустил. Это некая сила, которая управляет мирозданьем, но она, мой друг, увы, бесчеловечна. То есть, ей, этой силе, которую можно называть Богом, нет до нас никакого дела. И вообще, я подумываю, о том, чтобы вернуться в лоно зороастризма.

– Между прочим, – после недолгого молчания заговорил Егор, – о том же мне толковал все время грек, с которым я был скован одной цепью.

– Ты никогда не говорил об этом.

– Не решался. Ты не был готов к этому разговору. Богослов, знаток Корана, мог ли я говорить с тобой об этом? Да и повода как-то не находилось.

– А что сам ты сразу согласился с греком? Не пытался спорить, защищать своих богов? Время от времени ты упоминал Перуна, Стрибога и других из вашего пантеона.

– Я упоминал их бездумно. С философом я не сразу согласился, но никогда не спорил.

– Отчего же.

– Я исходил из того, что, будучи без вины закованным в цепи, ничем своим Богам более не обязан и могу не спорить об их существовании. Это выглядело бы глупо.

– Значит, ты поверил философу?

– Выходит что так.

– А что ты говорил о том, что мы живем вечно, только забываем об этом.

– Точнее не помним, что мы уже жили на этой земле. Не мы, но наши души. Иногда мы что-то вспоминаем, но думаем, что догадываемся или постигаем умозрительно. На самом деле человек не способен проникать умом в знание бытия, но он может вспомнить что-либо из прошлой жизни. Мудрец тот, у кого хорошая память, всего лишь.

– Почему ты вернулся? – спросил Али.

– По разным причинам, – ответил Егорка, – большей частью потому, что местный воевода вынудил меня к этому. Но в глубине души я был даже рад этому. Так, разбойник долго бывший в бегах даже чувствует некоторое облегчение после ареста. Так и я был доволен, воевода снял с меня тяжесть выбора решения. Я не мог там больше оставаться. Охота больше не была смыслом моей жизни, я не зарабатывал ею на жизнь. Я тяготился своим времяпровождением.

– Теперь тебе легче? – улыбнулся Али. – Нас преследуют. Мы вынуждены скрываться от крестоносцев.

– Как это ни странно – да, – заявил Егорка. – Тяготы и лишения пути, злоключения, которые я пережил, они изменили мой характер. Мне не нужна спокойная обеспеченная жизнь. Теперь я искатель приключений, и надеюсь сложить голову в бою.

– Ответ воина, – одобрительно заметил Али.

– Ну, а как же ты? Должен признаться, ты поставил меня в тупик. Ты сказал, что совершаешь хадж, правда, в сопровождении моей сестры, что несколько снижает святость этого мероприятия. И в то же время ты заявляешь о том, что утратил веру в Аллаха. Я знаю тебя как последовательного человека. Как это все совмещается?

– Я надеюсь обрести веру вновь. Я иду в Мекку для этого. Мне тяжело жить в безверии. По крайней мере, я надеюсь получить ответы на интересующие меня вопросы. Я хочу дотронуться до камня Каабы. Но в начале я закончу здесь с делами. Поэтому какое-то время нам с тобой по пути.

– Какие у тебя здесь дела? – удивился Егор.

– Освободить Ладу, – удивился Али.

– Действительно, я как-то забыл о ней.

– Я вижу, ты охладел к своей сестре. Где пыл родственных чувств? Не всякий брат пустится на розыски пропавшей сестры, подвергнет свою жизнь опасности. Мне это всегда нравилось в тебе, – сказал Али.

– На это приятно смотреть со стороны, – заметил Егор. – Уверяю тебя. Мне же это доставляло одни неприятности. Все дело в свободе выбора. Когда моя сестра находилась в неволе, я делал все, чтобы высвободить ее. Когда же у нее появилась свобода выбора, она не захотела вернуться домой. А, когда все-таки вернулась, то через некоторое время покинула его по собственной воле.

– Надеюсь, ты охладел к ней не настолько, чтобы не помочь ей сейчас?

– Излишне спрашивать меня об этом, – ответил Егор.

– Первоначально крестоносцы не тронули ее, арестовали лишь меня. Лада поехала за мной и сделала попытку освободить меня. Попытка оказалась неудачной. Знать бы, что ты меня освободишь, не пришлось бы ей влезать в эту авантюру. Между прочим, ты освобождаешь меня во второй раз. Я говорил тебе об этом?

– Говорил.

– Вот уже и память стала подводить, – сказал Али, – а ведь я еще не такой старый. Мне нет тридцати.

– Тридцати, может, и нет, – безжалостно сказал Егорка, – но седина уже появилась.

– Спасибо, друг, ты утешил меня, – с сарказмом произнес Али.

– Не расстраивайся, – улыбнулся Егор. – Молодые девки будут тебя любить. Девушки любят ум и богатство. А у тебя есть и ум, и богатство.

Али хотел что-то возразить, но в этот момент появился хозяин.

– Что-нибудь нужно? – деловито спросил он. Вместе с ним во внутренний дворик ворвался шум, производимый посетителями таверны.

– Еще вина, – сказал Али, – взвесив в руке опустевший кувшин.

Еврей уважительно кивнул и крикнул кого-то из глубины кухни. Появившийся поваренок выслушал распоряжения и бросился их выполнять.

– У вас всегда так многолюдно? – спросил Егорка, кивая в сторону зала.

– Всегда. Сейчас перемирие, войны нет. Крестоносцам занять себя нечем, вон они и накачиваются вином каждый день. Когда я открывал это заведение, я здорово рисковал. Первое время вообще никого не было. Думал, разорюсь. Да хранит господь короля Фридриха. Он договорился с мусульманами о мире, и дела пошли на лад.

– Почему же им занять себя нечем? – поинтересовался Али. – Разве они не пришли сюда освобождать Гроб Господень, и добились своего. Самое время отложить мечи и молиться в свободное время, почему же они дерутся и пьют.

Али произнес эти слова вслед за шумом и криками, донесшимися снаружи.

– Понимаю вашу иронию, – согласился еврей. – И разделяю ее. Могу сказать лишь одно – я за них не в ответе.

– У меня к вам претензий нет, – успокоил его Али.

Шум становился все сильнее. Там, в самом деле, завязалась нешуточная потасовка.

– Пойду, взгляну, может, удастся утихомирить буянов. А вы ешьте, пейте, сюда они не сунутся. Вам не о чем беспокоиться.

– А хоть бы и сунулись, – пробурчал Егор, сжимая пудовые кулаки.

– Не в наших интересах привлекать к себе внимание, – заметил Али.

Проведенные сутки у Расула дались Егорке нелегко. Ему хотелось размяться, тем более что вино уже ударило в голову. Еврей с опаской взглянул на его кулаки и несколько встревожился. Однако, он ничего не сказал, тем более что появился мальчик с кувшином вина и отвлек его внимание. Он сломал глиняную печать с горлышка, с наслаждением вдохнул его аромат и наполнил чаши.

– Жаль, что я должен работать, – с сожалением бросил он и ушел.

А точнее убежал, так как снаружи донесся треск ломающихся стульев.

– Так, на чем мы остановились? – задумчиво произнес Али, разглядывая розовые пятна пузырьков на поверхности чаши. – Кажется, мы говорили о чем-то очень умном. О философии? О чем еще ты можешь умничать?

– Вообще-то мы говорили о девушках, – заметил Егорка, – кстати, ты обратил внимание, сколько было на улице красивых девушек. Даже странно как-то. Откуда они здесь?

– Не верю своим ушам, – сказал Али, – неужели ты заговорил о девушках. Значит, и тебе не чужды человеческие слабости. А я думал, что кроме философии тебя ничего не интересует.

– Знаешь, друг мой, – неожиданно ответил Егорка, – меня сейчас больше заботит, как это ни странно, твой интерес к девушкам.

Али удивленно взглянул на товарища, но тот уже вставал из-за стола, глядя на кого-то за спиной Али. Он обернулся и увидел франка, появившегося на внутренней веранде. Это был тамплиер. За ним спешил Енох, спеша предотвратить нежелательную встречу.

– Прошу прощения, господа, – сказал крестоносец, – а где здесь выход?

– Выход в другой стороне, – быстро произнес хозяин, беря крестоносца под руку и увлекая за собой.

Но вояка вдруг заупрямился и задиристо спросил:

– А почему они не отвечают?

– Все в порядке, – увещевал его хозяин, – это паломники, языка не знают, вот и не отвечают.

– А этот вот на сельджука похож, – заявил он, тыча пальцем в Али.

Он отпихнул руку хозяина и подошел к Али:

– Ты ведь мусульманин, а? Мусульманин?

Познания Али во франкском языке ограничивались несколькими словами. Тем не менее, вопрос он понял.

– Какого черта, – продолжал крестоносец, – с каких это пор мусульмане совершают паломничество в Иерусалим?

Видя, что ссора неизбежна, Али встал.

– Да, я мусульманин, – с достоинством ответил он.

И крестоносец его тоже понял.

– Хочу напомнить, что сейчас перемирие, король Фридрих заключил мир с мусульманами, – вновь вмешался хозяин, не теряя надежды погасить пламя раздора.

– Мне плевать на короля Фридриха. Он трус и предатель, – воскликнул тамплиер, – папа отлучил его от церкви. Если бы не заигрывания с тюрками, мы бы уже взяли вверх над ними. Тебе чего здесь надо, турок недорезанный?

– Пошел прочь, – сказал ему Али, – пока цел.

И это обращение, сказанное по-азербайджански, тамплиер понял.

– Ит боласы [13], – воскликнул тамплиер, выказывая некоторое знакомство с тюркским языком. Он стал шарить на поясе в поисках меча. Но меча не оказалось. У Еноха, хозяина таверны было правило, все посетители сдавали оружие специальному человеку для хранения.

У Еноха была образцовая таверна.

Тогда крестоносец занес руку для удара, но был остановлен мощной дланью Ильи Муромца, то есть Егорки.

– Не очень-то здесь руками размахивай, – посоветовал он задире, – иди лучше подобру-поздорову.

Пожатье Егоркиной десницы оказалось столь действенным и тяжелым, что франк тут же утратил волю к сопротивлению. Тогда Егорка отпустил его и придал его шагам правильное направление, то есть возвратное. Хозяин, сопровождая его, участливо спрашивал:

– Не болит ли рука?

Через несколько минут тамплиер вернулся с подкреплением. За спинами тамплиеров, то есть в просветах между ними виднелось бледное лицо хозяина таверны. Он уже не контролировал ситуацию, но не оставлял отчаянных попыток предотвратить побоище. А в том, что это будет побоище, у него не было ни малейших сомнений. Десяток крестоносцев, которые с точки зрения иудея мало, чем отличались от животных трезвыми, а уж пьяными… Единственное, что ему удалось сделать, запереть комнату, куда крестоносцы сдавали на временное хранение оружие. И теперь, сжимая в руках ключ от нее, он кричал:

– Господа, опомнитесь, что вы делаете? Это никакие не мусульмане, откуда в Иерусалиме взяться сейчас мусульманам.

Но его уже никто не слышал.

– Ты когда-нибудь ходил стенка на стенку? – спросил деловито Егорка.

– Нет, а что это такое? – поинтересовался Али.

– Старинная русская забава. А драться вообще умеешь в рукопашную?

– Да как тебе сказать, – неопределенно ответил Али.

– Понятно, – тогда смотри, оберегай мне спину, чтобы никто не зашел сзади.

Этот неторопливый разговор, на самом деле длился менее минуты. И не успел Егорка договорить последнее слово, как на них набросились тамплиеры. Натиск был силен, но тем не мене первая атака захлебнулась. Это было похоже на то, как огромная морская волна откатывается, обрушившись на могучую прибрежную скалу, растеряв мощь своего натиска. Пресловутый крестоносец прорвался к Али, повторяя вместо боевого клича слова «Ит боласы», получил страшный удар головой в лицо. Это был прием байлаканской шпаны, но наш законовед прибегнул к нему, ибо крестоносец был выше его на голову и шире в плечах. У франка потекла из носа кровь, и он осел к ногам Али.

– Ты, цел? – не оглядываясь на товарища, спросил Егорка.

– Все в порядке, – тяжело дыша, ответил Али.

В его голосе было нечто, что побудило Егорку все же бросить на него быстрый взгляд. Али улыбался.

– Кажется, тебя радует эта схватка? – удивленно спросил Егорка.

– Она меня не просто радует, я испытываю восторг, – ответил Али, – восторг сражения за веру. Надо было утратить веру, чтобы испытать этот восторг.

Следующий вопрос Егор задать не успел, крестоносцы вновь набросились на них. Ввязаться в таверне с тамплиерами в драку, тем более находясь на нелегальном положении, было чистейшим безумием, но, как известно – храбрец не тот, кто, идя в бой, думает о его последствиях. На счастье наших героев на веранде было не развернуться, выйти на нее можно было через дверь, в которую одновременно могли попасть не более двух человек. Поэтому в каждую минуту боя численный перевес противника был не очень велик. Кулаки Егорки разили как чугунные ядра, которых, надо заметить, чтобы читатель не уличил нас в подтасовке фактов, тогда еще не было. Зато современный читатель, особенно из тех, что участвовал в Бородинской битве, может легко вообразить, что происходило с тем, кому доставался удар Егорки. Нашего, можно сказать, Ильи Муромца, который наверняка был уже к тому времени. Али, несмотря на проявленную им скромность, тоже держался достойно, благодаря опыту, приобретенному в настоящих сражениях против хорезмийцев. Многие крестоносцы, сидящие в таверне, а там было много разного люда, слыша шум, удивленно переглядывались и спрашивали друг друга – «Что там происходит?». В драке участвовали только тамплиеры, которых прочие недолюбливали. И поэтому, даже те, кто знал, что происходит, не собирались прийти к ним на помощь. Хозяин таверны, объяснял завсегдатаям, успокаивая их.

– Там всего два человека, паломники.

Храмовников было около десятка. Шестеро из них уже лежали без чувств или были небоеспособны. Оставшиеся четверо дрогнули и отступили в общий зал:

– Что вы сидите, – стали взывать они к посетителям, – там мусульмане.

Громкий хохот был им ответом. Тогда они торопливо ушли, пригрозив вернуться и разобраться со всеми.

– О праотец Авраам, – причитал еврей, – как это могло произойти? Что же теперь будет.

– Простите, – тяжело дыша, сказал Али, – но это они начали.

– Да, да. Я видел. Правда, мне от этого не легче. А вам надо уходить, потому что они сейчас вернутся и арестуют вас. А когда выяснится, кто вы, пропадет и моя голова. Прошу вас. Но вы молодцы, я получил удовольствие.

Извинившись и поблагодарив хозяина, друзья натянули на головы монашеские клобуки и покинули заведение. Когда они проходили через зал, их сопровождал ободрительный гул. Оказавшись на улице, они, торопясь, пошли, куда глаза глядят.

– Если бы они все на нас навалились, пожалуй, мы бы не сдюжили, – заметил Егорка, – почему, интересно, они не пришли тем на выручку?

– Это тевтонцы, – сказал Али, – а мы дрались с тамплиерами. Германцы не любят франков.

– У них у всех кресты на одежде. Как ты их различаешь?

– У тамплиеров плащ белого цвета, – объяснил Али, за время плена в беседах с толмачом, поднаторевший в различиях рыцарских орденов, – а крест красного, а у рыцарей Тевтонского Ордена – плащ белый, а крест черный, у госпитальеров, которые нас разыскивают – плащи черные, кресты белые. Но мы легко отделались, нам повезло

– Ну, да, – скептически отозвался Егорка, – если учитывать то, что мы потеряли кров и нам эти козлы не дали поесть, как следует. Я думаю, что приятно жить на свете, когда ты способен во всякой неудаче находить что-то положительное. Завидую.

– Учись, – посоветовал Али и добавил, переходя на стихотворную форму. – Перейди в мою веру, учись у меня, пей вино, но не пей эту горечь вселенной.

– Хорошо сказано, – одобрил Егор, – сам сочинил?

– Омар Хайям, но он мой земляк. А ты запомни, что во всякой неудаче таится зародыш успеха, а каждый успех обречен в дальнейшем на неудачу.

– Что это у тебя подмышкой оттопыривается? – спросил Егорка.

– Кувшин, – ответил Али.

– Полный, – уверенно сказал Егорка.

– Как догадался? – спросил Али.

– У тебя одно плечо выше другого.

– Молодец, – похвалил Али, – сметлив.

Беседуя, таким образом, они быстро шли по улицам Иерусалима, сворачивали в переулки, оказывались в тупике, поворачивали обратно. Затем пристали к толпе паломников и долго шли за ними, пока не оказались в небольшом дворике, с одной стороны которого возвышалась мечеть, а с другой – высился храм. Это был тот самый храм Гроба Господня – вожделенная цель всех крестовых походов. У мечети никого не было. У церкви же роилась толпа пилигримов. Вдоль стен сидело, лежало множество нищих и убогих. Недолго думая, Али опустился на землю возле женщины, просящей подаяние, и потянул за собой Егорку. Женщина неодобрительно покосилась на конкурентов.

– Не бойся, мать, – успокоил ее Али, – все, что нам подадут, я отдам тебе.

Они просидели так до наступления темноты, поочередно прикладываясь к кувшину, который, соблюдая меры предосторожности, закрывали полой рясы. Женщина, которой они отдали все мелкие монеты, доставшиеся на их долю, прониклась к ним расположением и угостила их двумя корками хлеба. В ответ друзья угостили ее вином. После этого женщина часть монет попыталась вернуть, но друзья воспротивились. Тогда она вовсе расчувствовалась и разрешила им прийти завтра, и все, что им подадут, оставить себе. Из храма вышел служка и стал закрывать ворота. Что-то в его облике показалось Али знакомым. Он толкнул друга и обратил его внимание.

– Фома, – позвал Егорка.

Удивленный монах обернулся, недоумевая, кто в Иерусалиме может знать его по имени, но в следующую минуту сообразил, еще не видя окликавшего, что это может быть только один человек. Во дворе еще оставалось несколько человек, а в сгустившихся сумерках трудно было разглядеть лица. Наконец, он понял, что голос звучит из-под монашеского клобука. Подойдя к двум попрошайкам, он спросил:

– Что случилось?

– Долго рассказывать, нам надо укрыться, – ответил Егорка.

– А Расул?

– Мы не хотим вновь подвергать его опасности.

– Но он все равно сейчас появится запереть ворота. Он поможет.

– Тогда тем более надо укрыться, как-то неловко появляться перед ним в таком виде.

– Что постыдного в монашеском одеянии, – обиделся Фома.

– Дело не в одежде, – объяснил Али, – Расул правоверный мусульманин, мы сегодня немного выпили, проявим к нему уважение.

– Где же я вас укрою.

– Там, – показал Егорка в глубь церкви.

– То есть, показаться пьяным перед мусульманином – вам неловко. А войти в таком виде в храм вы можете?

– Не занудствуй – сказал ему на это Егорка. – Во-первых, у вас там вином людей причащают. А во-вторых, вспомни, сколько я для тебя сделал.

Один из этих доводов подействовал. Фома, скрепя сердце, приоткрыл ворота и впустил друзей внутрь.

Наместник Палестины

Конраду, наследнику короля Фридриха, было в это время семь лет, и командор, говоря пленникам – король решит вашу судьбу, имел в виду вовсе не его, а регента. Графа Монбельярского, наместника Фридриха в Палестине. Эд де Монбельяр сопровождал Фридриха в крестовом походе с того момента, когда тот, возглавляя весьма скромную армию в полторы тысячи рыцарей и десяти тысяч пехотинцев, выступил в крестовый поход из Бриндизи 28 июня 1228 года.

Император прибыл в Лимасол и сразу же пригласил к себе Жана д'Ибелина, правителя Бейрута, регента юного короля Кипра Генриха Лузиньяна. В доме, где он остановился, тайно ночью открыли дверь, ведущую в сад, и ввели через нее тайком более трех тысяч вооруженных людей. Руководил этой операцией Эд Монбельярский. Во время пиршества Фридрих посадил рядом с собой сеньора Бейрута. А оба его сына, Балиан и Бодуэн по обычаю того времени прислуживали за столом. Один стольником, резавшим мясо, а другой кравчим. Когда пир подошел к концу, из своих укрытий вышли вооруженные люди и встали у дверей. Кипрские бароны тревожно переглядывались, но не проронили ни слова. Император сказал, обращаясь к сеньору Бейрута: «У меня к вам две просьбы, во-первых, чтобы вы отдали мне город Бейрут, коим владеете и управляете не по праву. А во-вторых, чтобы вы выплатили мне все, что взималось с кипрского бальяжа, и что было получено по праву регалий со дня смерти короля Гуго, то есть доходы за десять лет, на которые я имею право по обычаю Германии». Жан Ибелин ответил: «Сир, полагаю, что вы играете и смеетесь надо мною».

Тогда император положил руку ему на голову и сказал: «Клянусь этой головой, если вы не выполните этих двух моих просьб, то окажетесь в заключении». Сеньор Бейрута встал перед собранием и сказал: «Я владел и владею Бейрутом как моим законным фьефом. Моя сестра королева Изабелла, которая была законной наследницей Иерусалимского королевства, передала его мне, когда он был отвоеван христианами и стоял весь разрушенный, так что от него отказались и тамплиеры, и госпитальеры, и все бароны Сирии; я его восстановил и поддерживаю благодаря милостыне христиан и своим трудом, отдавая ему все свои дни и все доходы, что получаю с Кипра и других земель. Если вы считаете, что я держу город не по праву, то я готов держать ответ перед курией Иерусалимского королевства. Что касается требуемых вами доходов Кипрского бальяжа, то я их никогда не имел. Ренту взимала королева Алиса, моя племянница, имевшая права на бальяж и расходовавшая ее по своему усмотрению, в соответствии с нашими обычаями. И будьте уверены, что ни под страхом смерти, ни тюремного заключения я ничего не сделаю, если только законная курия не принудит меня к этому». Выслушав, император заметил: «Я давно слышал, еще, когда был у себя за морем, и хорошо знаю, что говорить вы умеете очень красиво и благопристойно, на словах вы мудры и ловки, но я вам покажу, чего стоят ваши ум, и ловкость, и слова перед моей силой». Священники и бароны, присутствовавшие на пиру, попытались примирить их. И после долгих уговоров император согласился прибегнуть к арбитражу Иерусалимской курии. Но потребовал в заложники двух сыновей Жана, которых сразу же заковали в цепи и бросили в тюрьму. Указ папы об отлучении Фридриха от церкви пришел в Иерусалим раньше, чем туда прибыл Фридрих. Гроссмейстеры тамплиеров и госпитальеров демонстративно заняли сторону церкви. Когда Фридрих приехал короноваться в храм Гроба Господня, он просто вошел в храм, взял корону с главного алтаря, сам возложил ее себе на голову. Единственным представителем церковных властей, стоявшим рядом с ним, был гроссмейстер ордена тевтонских рыцарей Герман фон Зальца. На следующий день после этой светской коронации иерусалимский патриарх Геральд наложил на Святой город интердикт. Разъяренный Фридрих вернулся в Акру, где первым делом подверг атаке дом тамплиеров и принадлежавшую им крепость Шатель-Пелерен. В отместку храмовники натравили на императора чернь. 1 мая 1229 года, когда император, никого не извещая, на рассвете, направился к своей галере, стоявшей напротив скотобойни. Мясники с ближних улиц стали его преследовать и забрасывать требухой и потрохами. Граф, втайне провожавший короля, прибежал и вместе со своими людьми разогнал простонародье.

В приемной, которого мы оставили странствующего рыцаря в ожидании аудиенции. Раймонду пришлось просидеть там более часа под пристальными взглядами секретаря, в обществе других посетителей, знатных сеньоров и баронов. Приемная редела, наконец, когда он остался один, из аудиенц-зала выглянул секретарь и, сверившись со списком, сказал:

– Аудиенция закончена, кажется, все.

– Еще один, – возразил дежурный офицер, кивая на рыцаря.

– Вы, по какому вопросу? – недовольно спросил секретарь.

– По личному, – ответил Раймонд.

– Не знаю, примет ли вас граф?

– А вы доложите, – предложил Раймонд.

– Шевалье Раймонд, из отряда графа Н, – добавил дежурный офицер, – того, что погиб при взятии Акры.

Секретарь скрылся на некоторое время, а затем вновь появился.

– Входите, граф примет вас.

Рыцарь последовал за ним и оказался в зале. Здесь горели свечи в большом количестве, но сумрак не рассеивали, а наоборот, словно сгущали. Наместник сидел в кресле с высокой спинкой и разглядывал какой-то кубок, тускло отсвечивающий медными боками. Он едва заметно наклонил голову в ответ на приветствие.

– Как вы сказали ваше имя? – спросил граф.

– Раймонд Видал де Бесалу.

– Изложите суть своей просьбы. Чего вы хотите? Жениться, развестись, вернуться во Францию? Последнее исключено. Людей не хватает.

– Нет, ваша светлость, я не хочу жениться, развестись и, тем более, вернуться во Францию.

– Странно, – не отрываясь от кубка, сказал наместник, – что же вы имели в виду, говоря про личный вопрос? – И добавил: – Говорят, что этот кубок присутствовал на тайной вечере, мол, из нее пил сам Иисус Христос. Как вы думаете, возможно, ли это?

Рыцарь молчал, не зная, на какой из вопросов ему ответить.

– Но, если из нее пил Христос, значит, из нее пил и Иуда, – продолжал наместник, – а это несколько меняет дело. За него просят большие деньги. Даже не знаю, стоит ли покупать? Это не для меня – пояснил он, – для его величества, короля Фридриха. Он собирает коллекцию.

Граф посмотрел на рыцаря и отставил кубок.

– Я вас слушаю, – сказал он.

Раймонд кашлянул:

– Простите, ваша светлость. Что вы хотите услышать, о кубке или о моем личном вопросе?

– Про вас, – уточнил граф.

– Извольте.

Рыцарь подробно рассказал все обстоятельства своего знакомства с Али и Ладой.

– Какая занимательная история, – сказал наместник, – что же было дальше?

– Это все, остальное будет зависеть от вас, – ответил Раймонд.

Наместник вновь взял в руки кубок и долго разглядывал его.

– Не понимаю, – наконец произнес он.

Раймонд помрачнел.

– Позвольте мне пояснить, ваша светлость, – осторожно вступил в разговор секретарь, – женщина, о которой нам рассказал рыцарь, и ее спутник арестованы госпитальерами по подозрению в шпионаже…

– Вы зря так усердствуете, – оборвал секретаря наместник, – я понял это. Я не понимаю другого? Что я могу для него сделать? Приказать гроссмейстеру отпустить подозреваемых в шпионаже и тем самым усилить его подозрения. Тогда он сообщит папе, о том, что Фридрих продолжает свои предательские сношения с мусульманами. А они только недавно примирились.

После недолгой паузы, во время которой Раймонд уверился в том, что граф вполне адекватен, наместник сказал:

– Шевалье, мне доложили, что вы воевали в отряде графа Н.

– Да, ваша светлость.

– Жаль графа, достойный был человек. У него была очень красивая жена. Что с ней сталось?

– Она вернулась во Францию.

– Вы хорошо осведомлены.

– Некоторое время я состоял в ее свите. Затем перешел в полк графа.

– Странное место для рыцаря.

– Я не воин. Я трубадур, ваша светлость.

– Что стало с вашим полком?

– От него мало, что осталось. Выжило человек тридцать после того боя. Все рассеялись, примкнули к разным отрядам.

– А вы?

– А я ушел странствовать, как раз объявили перемирие. Писал стихи, песни.

– Счастливый человек, – завистливо произнес граф. – Хотел бы я оказаться на вашем месте.

– Это легко сделать, ваша светлость. Садитесь на коня и в путь.

– Если бы все было так просто, – вздохнул наместник. – А что скажет король? Послушайте, шевалье, может быть, вы споете нам что-нибудь?

– Спеть, – удивился рыцарь, – вы хотите, чтобы я спел?

– Да мы хотим, чтобы вы нам спели.

– Но у меня нет гитары.

– Принесите гитару, – распорядился граф.

Секретарь поклонился и вышел из комнаты. Граф разглядывал просителя.

– А почему все-таки вы оказались в свите графини. Странное место для рыцаря. Прийти на святую землю и сидеть возле дамы, даже если она красивая.

Раймонд нахмурился. Поскольку в словах наместника содержался косвенный упрек в малодушии, он сказал следующее:

– При дворе графини был круг трубадуров, поэтов и музыкантов, я входил в него. И когда ее муж отправился воевать в Палестину, графиня последовала за ним, сочтя поход увлекательной прогулкой. Я не собирался в крестовый поход.

– Почему же вы не остались во Франции?

– Я любил ее, – ответил Раймонд.

– Это меняет дело, – согласился граф.

Вернулся паж, неся гитару. Трубадур взял гитару, и несколько времени в зале было слышно, как он настраивает струны. Граф задал следующий вопрос:

– А это вы написали: «И брошу я к ногам любимой, завоеванную Палестину?

– Да, ваша светлость, – удивленно сказал Раймонд, – это мои слова. Я не предполагал, что вы их слышали.

– Иногда я ее напеваю. Правда, у меня провалы в памяти. Какая следующая строчка?

– «Но этого будет мало, как и всех сокровищ земли, в благодарность за любовь».

– Сильно сказано, – заметил наместник. – Неужели она была так хороша?

– Да, ваша светлость.

– Но сейчас вы пришли просить за другую женщину. Быстро же вы ее забыли.

– Я бы не хотел говорить об этом.

– Ну что же, это ваше право. Пойте же.

Но Раймонд отложил гитару.

– Простите, ваша светлость. Но я не смогу сейчас спеть для вас. Я сейчас не в том состоянии духа.

– Ну что же, – помедлив, сказал граф, – я понимаю вас. Шевалье вы чрезмерно бледны. Вы нездоровы?

– Да ваша светлость, вследствие ранения, но я уже поправляюсь. Рана была пустяковая.

– Вы пришли просить за ваших знакомых. Но я не могу забрать пленников у гроссмейстера. Во-первых, он их не отдаст. А я не буду воевать с ним из-за этого. Во-вторых, гроссмейстер по своей должности ревнитель веры. Если я вступлю с ним в конфликт из-за мусульман, которых он арестовал по подозрению в шпионаже, это будет выглядеть довольно странно. И непременно станет известно папе Григорию. А, скорее всего, он уже знает об этом. Дорогой мой трубадур, может быть, вы не знаете, но у короля в Палестине немного союзников, то есть всего один. Это Тевтонский орден. Но в этом случае и он нас не поддержит.

– Ваша светлость, речь идет о справедливости, – сказал Раймонд, – ни в чем не повинных путешественников взяли в плен. Огульно обвинили в шпионаже. Я лишь свидетельствую об их невиновности и прошу восстановить справедливость.

– Они мусульмане. Я не могу ссориться с христианами из-за мусульман.

– Но у нас с мусульманами перемирие, – не унимался Раймонд.

Наместник лишь развел руками и посмотрел на секретаря.

– Аудиенция закончена, – сказал тот.

Раймонд поклонился и направился к выходу.

– Подождите, – остановил его граф. – Где вы остановились?

– Я нигде не остановился. Мы прибыли вчера. Ночь я провел в госпитале иоаннитов. А сегодня ушел. Вообще-то я тоже был под арестом.

– Значит, бежали из-под стражи?

– Можно так сказать, сэр.

– Не желаете поступить ко мне на службу? – спросил наместник.

– Если это каким-то образом поможет моим друзьям.

– Ваша корысть простительна. Однако, не будем загадывать. Я вам ничего не обещаю. Я попробую что-нибудь для вас сделать, в память о графе Н. Это был достойный человек. Хотя, – сделав паузу, наместник добавил, – ради графа вас стоило бы вернуть под арест, ведь вы волочились за его женой, вы согласны?

– Да, ваша светлость. Но что я должен делать?

– Сегодня я устраиваю прием, приходите. Там будет и гроссмейстер иоаннитов. Возможно, он что-то расскажет нам о кознях мусульман.

– Благодарю вас, ваша светлость.

– А сейчас вас отведут в комнату, где вы сможете отдохнуть… и сменить платье. Я распоряжусь об этом. Поль!

– Да, сеньор – помощник выглядел изумленным.

– Позаботьтесь о новом платье для этого дворянина.

На приеме

Прием, который время от времени устраивал наместник Иерусалимского королевства, был мероприятием тягостным, особенно первая его часть, но необходимым. Это собрание старались посетить и Герэн де Монтегаудо, и Арман де Перагор, и Эрман фон Залца – гроссмейстеры всех рыцарских орденов. Поскольку здесь можно было узнать последние новости из Рима и Сицилии. Двух центров, откуда приводились в движение рычаги большой политики. И те, кто старался держать нос по ветру, старались не пропустить этот прием. Сюда старались попасть знатные сеньоры, бароны и виконты. Здесь собирался цвет Иерусалимского общества. Иногда своим присутствием собрание освящал «Его блаженство» Герольд, патриарх Иерусалима. Прием проходил в большой зале королевского дворца. Центральной фигурой был жизнерадостный семилетний мальчик по имени Конрад – наследник короля Фридриха. Он был одет в черный бархат по случаю траура по недавно скончавшейся матушке и потому был едва заметен в огромном черном кресле. Тем не менее, его все замечали и спешили приветствовать и отдать королевские почести. Рядом с троном стоял уже известный нам граф Монбельярский и комментировал для мальчика происходящее в зале. Мальчик, гордый от сознания собственной значимости страшно важничал и задавал неожиданные для семилетнего ребенка вопросы. У председателя Венецианской Торговой Ассоциации он спросил, каков оборот торговли за текущий год, чем застал его врасплох.

– Ваше величество, цифру трудно назвать, – в растерянности бормотал купец.

– Она столь велика, – поинтересовался наместник, – тогда почему же вы не платите пошлины?

– Нет, она не столь велика, – догадавшись, откуда у мальчика этот интерес, ответил председатель, – она не подсчитана. Но хочу напомнить, что Венецианская республика издавна обладает правом беспошлинной и эксклюзивной торговли.

– Все даровое рано или поздно кончается, и приходится платить, – заметил наместник. – Пора бы вам подумать об этом.

– Мы обязательно подумаем об этом, – злобно ответил венецианец, – и сообщим о вашем намерение папе.

– Это правильно, – поддержал его граф. С родителями всегда надо советоваться.

– Я имел в виду папу Римского, – уточнил купец.

– Тогда тем более.

Конрад, потерявший интерес к перепалке взрослых, ковырял ногтем подлокотник. И когда купец, кланяясь, отошел в сторону, спросил у наместника:

– Эд, можно мне уйти уже, мне скучно.

– Ваше величество, еще немного, прошу вас. Давайте побеседуем с фра Герэном. Он как раз направляется к вам. Помните вопрос?

– Помню, – буркнул наследник, и с хмурым видом стал ожидать приближения гроссмейстера иоаннитов.

Приблизившись, гроссмейстер поклонился.

– Здравствуй Герэн, какие новости? – спросил мальчик.

– Ничего особенного, – удивленно ответил гроссмейстер, – так, мелкие стычки с мусульманами.

– А что это за невинные люди, которых ты арестовал на нейтральной земле?

– Какие люди? – спросил фра Герэн.

– Мужчину и женщину, – вступил в разговор граф, – вы обвинили их в шпионаже.

– Ваше величество прекрасно осведомлены о моих делах, – любезно ответил фра Герэн. – Я и сам, было, решил, что они ни в чем не повинны. Правда, при мужчине было письмо, адресованное султану Малику Ашрафу, злейшему нашему врагу.

– Почему же злейшему? – удивился Эд. – Кажется, король Фридрих, заключил мир с мусульманами.

– Но дело даже не в письме, – продолжал Герэн, – я решил не обращать на него внимания, и хотел отпустить их. Как вдруг на конвой, сопровождавший этого мусульманина, было совершено нападение. Это обстоятельство подтверждает, что наши подозрения имели почву, и он виновен.

– Если человек бежит, значит, он виновен? – спросил Эд. – А, если он просто не хочет сидеть.

– Если его арестовали, значит, он виновен, у моих людей были основания для таких действий.

– Допустим, – заметил наместник, – но речь идет не о мужчине, возможно, вы и правы насчет его вины. Но вы стали хватать наших людей. Ко мне явился некий рыцарь, утверждая, что был задержан вашими людьми. Служебное рвение – вещь хорошая, но стоит ли хватать всех без разбора.

– Рыцарь сей странным образом замешан в этой истории, – ответил Герэн.

– Кажется, он виноват лишь в том, что оказался попутчиком этой пары паломников. Ведь они паломники?

– Так они назвались.

– Дорогой гроссмейстер, задача госпитальеров состоит в том, чтобы сопровождать христианских паломников, а не мусульманских, к тому же помимо их воли. Тут уж вы перестарались. Давайте разберемся в этой запутанной истории. Пришлите эту женщину, мы хотим ее допросить.

– Вы? – переспросил гроссмейстер.

– Кажется, я произношу слова довольно внятно, – заметил наместник. – И, должен вам напомнить, дорогой гроссмейстер, что в Иерусалиме я представляю короля Фридриха. Полагаю, вы уже отправили послание его святейшеству папе. Надо, чтобы его величество король Фридрих, был также в курсе происходящего в иерусалимском королевстве. Кстати, они помирились, вы слышали об этом? Так что нет никакого резона скрывать информацию от одного из них. Надо сообща выполнять нашу святую миссию. «Проклятый выскочка», – подумал гроссмейстер. Поклонившись наследнику, он отошел к своей свите. Граф проводил гроссмейстера внимательным взглядом.

– Эд, я хочу уйти, – заявил Конрад, когда утомительный для него разговор закончился. – Тебе больше ничего не нужно от меня?

– Не мне, ваше величество, – возразил граф, – все, что я делаю, делаю во благо вашего трона.

Конрад встал, все замерли, поскольку никто не упускал фигуру мальчика из виду. Глашатай провозгласил:

– Король покидает собрание.

Конрад прошел сквозь толпу кланяющихся вельмож и скрылся в одной из дверей. Наместник пошел по залу, отвечая на приветствия, заговаривая с некоторыми из вельмож. Его вниманием надолго завладел Эрман фон Залца, гроссмейстер тевтонского ордена. Он был приверженцем короля Фридриха, и потому пользовался благосклонностью наместника. Переговорив с ним, наместник заметил:

– Что-то Армана де Перагора не видно?

– Наверное разбирается со своими людьми, – ответил фон Залца.

– А что случилось? – поинтересовался наместник.

– А вы не слышали? Сегодня днем, двое каких- то паломников как следует, вздули около десятка храмовников в таверне Джакомо.

– Вы ничего не путаете? – недоверчиво сказал наместник. – Двое паломников одолели десяток тамплиеров?

– Именно, ваша светлость, возможно даже больше десяти.

– Сведения достоверны?

– Абсолютно. Один из моих рыцарей обедал там. Он все видел своими глазами.

– И не пришел на помощь тамплиерам? – укоризненно спросил наместник.

– Нет, не пришел, более того, он приказал своим людям, а их было около десятка – не вмешиваться.

– Вы поступили благоразумно, – заметил граф, – а то вдруг бы и вашим досталось.

– Ваша светлость, – сказал задетый гроссмейстер.

– Я пошутил, – сказал наместник, – это хорошо, что с них сбили спесь. А интересно было бы узнать, кто эти люди. Я бы взял их на службу. Такие молодцы на дороге не валяются.

– Тамплиеры с ног сбились, разыскивая их. Но те, как сквозь землю провалились. Взяли хозяина таверны, вы бы вмешались, ваша светлость, он хороший малый. Вы ели его фаршированную рыбу? Это что-то особенное.

– Хорошо, я вмешаюсь, – пообещал наместник и поманил к себе Раймонда, который все это время стоял рядом с помощником графа.

– Шевалье, – сказал он, когда тот приблизился, – я поговорил с фра Герэном, завтра он привезет вашу даму.

– Благодарю вас, ваша светлость, – воскликнул Раймонд, – отныне моя жизнь принадлежит вам, распоряжайтесь ей.

– Ну, зачем же такие крайности. Скоро прием закончится и будет ужин, я бы хотел бы, чтобы вы спели на нем свои песни. Мне кажется, весть, которую я сообщил, должна вдохновить вас.

– С превеликим удовольствием.

Вторая часть приема предполагало пиршество. Приглашенные переместились в соседний зал, меньше размером, где по периметру стен были составлены столы, уставленные разнообразной снедью и вином. Между столами сновали слуги, обнося гостей закусками, разливая вино в кубки. В середине зала кривлялись шуты, их сменяли акробаты, танцовщицы, музыканты. Когда застолье было в самом разгаре, в центр зала вышел герольд и объявил:

– Сейчас нам споет уроженец Прованса, благородный рыцарь, сподвижник графа Н. трубадур Раймонд Видал де Бесалу.

Наступила тишина. Появился Раймонд, он держал в руках гитару. Тронув струны, он запел:

Боярышник листвой в саду поник,

Где донна с другом ловят каждый миг:

Вот-вот рожка раздастся первый клик!

Увы, рассвет, ты слишком поспешил!

Ах, если б ночь господь навеки дал,

И милый мой меня не покидал,

И страж забыл свой утренний сигнал…

Увы, рассвет, ты слишком поспешил!

Под пенье птиц сойдем на этот луг.

Целуй меня покрепче, милый друг,

Не страшен мне ревнивый мой супруг!

Увы, рассвет, ты слишком поспешил

Продолжим здесь свою игру, дружок,

Покуда с башни не запел рожок:

Ведь расставаться наступает срок.

Увы, рассвет, ты слишком поспешил!

Как сладко с дуновеньем ветерка,

Струящимся сюда издалека,

Впивать дыханье милого дружка!

Увы, рассвет, ты слишком поспешил!

Красавица прелестна и мила.

И нежною любовью расцвела,

Но, бедная, она невесела, -

Увы, рассвет, ты слишком поспешил!

Песня вызвала восторг и шумное одобрение зала. Когда шум утих, Раймонд запел следующую песню:

Христос, к тебе нестись должны

Мои рыданья – это ты

Послал мне горе с вышины

Где мира лучшие сыны

Не за тебя ль идет война

После первого же куплета наступила полная тишина, так что слышно было, как гудит ветер за окнами.

– Кажется, он выбрал не лучшую свою песню, – пробормотал наместник, – хорошо, что нет патриарха.

Раймонд продолжал петь:

В саду у самого ручья,

Где плещет на траву струя,

Там средь густых дерев снуя

Сбирал я белые цветы.

Звенела песенка моя,

И вдруг – девица вижу я

Идет тропинкою одна.

Стройна, бела, то дочь была

Владельца замка и села.

И я подумал, что мила

Ей песня птиц, что в ней мечты

Рождает утренняя мгла

Где песенка моя текла,

Но тут заплакала она.

Глаза девицы слез полны,

И вздохи тяжкие слышны.

Туда ушел и милый мой,

Красавец с доблестной душой,

О нем вздыхаю я с тоской,

И дни безрадостно пусты.

Проклятье проповеди той,

Что вел Людовик сам не свой,

Во всем, во всем его вина.

И вдоль по берегу тотчас

Я поспешил на скорбный глас,

И молвил: «Слезы скорбных глаз -

Враги цветущей красоты

Поверьте, Бог утешит вас,

Он шлет весну в урочный час,

И к вам придет души весна».

«Сеньор, – она тогда в ответ, -

Господь прольет, сомненья нет,

На грешный милосердный свет

Небесной, вечной чистоты.

Но сердцу дорог здешний свет

А он любовью не согрет

И с другом я разлучена.

Когда отзвучали последние строки, в зале раздались редкие аплодисменты. Дерзость этой песни была очевидна. «Кто его сюда привел? – спросил чей-то голос». «Тише, – ответили ему, – он, кажется, пришел с наместником». На этом обсуждение прервалось. Присутствующие на пиру сеньоры сочли лучшим сразу же забыть об этом. Эд Монбельярский был наместником короля, известного своим вольнодумством. Человек, способный, не боясь кары небесной, сомневаться в непорочности девы Марии, и который открыто, называл Христа обманщиком, вполне мог устроить подобную провокацию, чтобы отметить тех, кто будет выражать недовольство. Граф сделал знак, и в дело вступили музыканты. Затем он подозвал трубадура.

– Это вы нарочно? – спросил наместник.

– Нет, ваша светлость, как вы могли подумать?

– Именно это я и подумал?

– Вам не понравилась песня?

– Отчего же, понравилась. Правда, на мой взгляд, один куплет в ней лишний. Лучше его не петь.

– Из песни слов не выкинешь, ваше сиятельство, тем более, что они не мои.

– Кто же автор?

– Маркабрюн, его уже нет в живых.

– Значит ему уже все равно, а вы, однако, не пойте ее больше. В Иерусалиме, во всяком случае. Хотя, я думаю, что папе все равно же донесут, о том, какие вольности я здесь позволяю.

– Простите меня, – сказал Раймонд, – я совсем не подумал об этом.

– Ладно, – сказал граф, – будем надеяться, что винные пары усыпят бдительность папских шпионов. Садитесь к столу, рыцарь, ешьте, пейте, развлекайтесь, а завтра приходите ко мне. К этому времени мы успеем допросить вашу даму. И, если она невиновна, то вы сможете уделить ей внимание.

– Благодарю вас, граф.

Рыцарь отошел от наместника, которого тут же окружили бароны и военачальники Иерусалимского королевства. Раймонд сделал несколько шагов, разыскивая свободное место у стола. И столкнулся с командором Огюстом.

– Сэр, – воскликнул командор, – как понять ваше появление на этом пиру! Вы находитесь под арестом.

– Под арестом? По чьему приказу позвольте узнать? – поинтересовался Раймонд.

– По приказу фра Герэна, гроссмейстера.

– Я не вхожу в число иоаннитов, – холодно ответил шевалье, – кто-то более могущественный освободил меня из-под ареста.

– Вы намекаете на графа? – едва заметно кивая в сторону наместника, процедил командор.

– Я не намекаю, я говорю прямо. Я гость графа на этом пиру.

– Так, так, – сказал командор, – а это не вы сейчас пели эту кощунственную песню, в которой обвиняли Христа.

– Каждый слышит то, что он хочет услышать, – возразил Раймонд.

– Ну что же, полагаю, у святой инквизиции будет повод побеседовать с вами. К выдвинутым против вас обвинениям добавится еще одно.

– К каким обвинениям? – вежливо спросил рыцарь.

От его спокойного тона командор вовсе вышел из себя:

– Человек, которого вы так упорно выгораживали и защищали, вчера бежал из-под стражи, – сказал он. – И тем самым подтвердил свою вину. А сегодня он со своими подручными напал на тамплиеров.

– Вы уверены, что это был он?

– Его узнал один из моих людей. Я думаю, что наместнику будет интересно узнать о вашей связи с преступниками.

– Если у вас все, – попросил Раймонд, – то позвольте мне пройти.

– Будете петь? – не двигаясь с места, спросил командор.

– Может быть, – ответил рыцарь.

– Ну конечно, – с трудом сдерживая себя, сказал командор, – петь песенки, держась за чью-нибудь юбку, легче, чем воевать с сарацинами.

И уже, не сдерживаясь, бросил:

– Трус.

Окружающие оглянулись на звук пощечины.

– Я готов встретиться с вами в поединке в любое время и в любом месте, – заявил трубадур.

– Я пришлю вам своих секундантов, – ответил командор, держась за пылающую щеку.

Флейта, гобой, кларнет, барабаны – их музыка производила столько шума, что этот инцидент не привлек всеобщего внимания. Тем не менее, к Раймонду подошел распорядитель со словами:

– Сэр, я вижу, что вы здесь один. Когда будете уходить, дайте мне знать, я предоставлю вам охрану.

– Благодарю вас, – ответил рыцарь, – в этом нет необходимости.

Распорядитель кивнул и отошел. Между тем, веселье продолжалось, рыцарь поискал глазами, но командора в зале уже не было. Раймонду спешить было некуда, поскольку о ночлеге он не позаботился, и наместник его об этом не спросил. Раймонд сел за стол на первое освободившееся место. Сосед тут же пододвинул к нему блюдо с жареной бараниной и наполнил приличных размеров кубок, стоявший перед ним.

– Браво сэр, могу быть вашим секундантом, – перекрывая шум, крикнул он. – Пейте, ваше здоровье.

И сам приложился к кубку. Видно было, что он изрядно пьян. Раймонд поблагодарил и осушил сосуд. Стал закусывать. Через короткое время, ему стало тепло и легко. Он подумал о Ладе, мысленно заговорил с ней, вновь и вновь пытаясь оправдаться в ее глазах. В этих разговорах мечтах и спорах, незаметно пролетел остаток вечера. За столами оставалось всего несколько человек перебравших вина. По залу сновали слуги, убиравшие со столов. Раймонд остановил одного из них вопросом:

– Скажи, любезный. Не найдется ли здесь комнаты, где можно было бы переночевать?

– Сожалею, сэр, – ответил слуга, – скоро появится охрана, и всех выведет, ночевать здесь нельзя. Но неподалеку отсюда, на соседней улице, есть дом, в котором сдаются комнаты для ночлега.

Раймонд поблагодарил, поднялся и направился к выходу. Слуги гасили свечи на канделябрах.

Оказавшись на улице, Раймонд направился по указанному адресу. В этот поздний час улица была пустынна. Он дошел до ближайшего поворота и задумался, вспоминая наставления слуги. В этот момент в темноте переулка показались люди. Они молча стояли, ожидая, когда он поравняется с ними. У Раймонда тревожно кольнуло сердце, но направление движения он не изменил. Раймонд подумал, было, что это секунданты командора. Но в этот миг выглянула луна, и Раймонд увидел, как блеснули в лунном свете их обнаженные клинки. Он подумал, что дальнейшее пренебрежение очевидной опасностью будет уже глупостью. Откинул назад полу плаща, освободив рукоятку меча, и отстегнул ремешок, удерживающий кинжал в ножнах. Эти его движения не укрылись от внимания от поджидавших его людей. Рыцарь пошел прямо на них и остановился в шаге от незнакомцев. Их было двое.

– Прекрасный вечер, господа, – обратился к ним Раймонд, – не правда ли?

Не ожидавшие этого незнакомцы переглянулись и стали поправлять свои плащи, пряча за спиной шпаги.

– Какой к дьяволу вечер? – грубо отозвался, наконец, один из них. – Ночь на дворе, светать скоро начнет.

– Я люблю это время суток, – продолжал Раймонд, – звезды светят особенно ярко.

После этого наступила пауза. Для ответа на романтическую посылку у незнакомцев не хватило воображения. После некоторого молчания один из людей сказал:

– Проходите, сударь, вы, кажется, куда-то направлялись.

– Благодарю вас, – сказал Раймонд.

Он сделал несколько шагов, каждую секунду ожидая нападения. Но они дали ему спокойно пройти и последовали за ним. Раймонд шел, прислушиваясь к шагам сзади. Через короткое время он заметил, как впереди от стены отделились еще две тени и двинулись навстречу. Рыцарь понял, что он в ловушке.

Первый выпад он отбил кинжалом и сам нанес длинный колющий удар, достигший цели. Нападавший грязно выругался, и, выронив меч, схватился за бок. Раймонд же скрестил мечи со вторым человеком, прислушиваясь к спешно приближающимся шагам. После короткой и яростной рубки он отскочил в сторону, предупреждая нападение сзади. Они не торопились, уверенные в своем превосходстве. Противник Раймонда дождавшись подмоги, опустил меч и стал оказывать помощь раненному товарищу. Подошедшие изготовились к нападению.

– Послушайте, – вступил в переговоры Раймонд, – что вам нужно от меня? Денег? Их у меня нет.

– Не нужны нам твои деньги, – ответили ему, – нам нужна твоя голова.

– А вы бы не могли подождать денек, другой? На мою голову есть еще один желающий. Завтра у меня с ним предполагается дуэль.

– Вот поэтому-то мы и здесь, – брякнул один из головорезов. Так как второй толкнул его, стало очевидно, что он сказал лишнее.

– Вот оно что, – сказал Раймонд, – а не кажется ли вам, что силы неравны.

– В самый раз, – был ответ.

И вслед за этим последовал сдвоенный выпад. Рыцарь отразил атаку, отбив один клинок, одновременно отскочив в сторону так, что второй меч поразил пустоту.

Непреложным правилом неравного поединка со времен гладиаторских боев Древнего Рима – было, во что бы то ни стало рассредоточить противника. Об этом Раймонд знал со слов покойного графа Н., давшего когда-то ему несколько уроков фехтования. Рыцарь, помня об этом, все время двигался, меняя диспозицию так, чтобы не дать убийцам напасть на него одновременно с разных сторон. Раймонд поймал себя на том, что впервые подумал с теплотой о муже своей бывшей возлюбленной. «Рикоссо на форте», – кричал про себя рыцарь, парируя диагональный восходящий удар. «Рипост», – шептал он, защищаясь от вертикального нисходящего удара в голову статичным блоком. Некоторое время он довольно успешно парировал все удары и сам нападал, стараясь держать в поле зрения третьего, который все еще проявлял трогательную заботу о раненном товарище. Но как только он упустил его из виду, как сразу же последовало нападение сбоку. Раймонд не успел закрыться и почувствовал, как сталь клинка вошла в его тело. В тот же миг трубадур ударил кинжалом, не глядя, наотмашь. Сдавленный стон подтвердил, что он попал в цель. Оставив кинжал в теле врага. Раймонд в мгновенье ока сбросил плащ и намотал его на руку, зажав рану в боку. Теперь он пользовался этой рукой, как щитом, попеременно, то, отбивая выпад, то, останавливая кровь, льющуюся из бока. Двое оставшихся в живых противника продолжили бой с еще большей яростью, между тем, как Раймонд теряя кровь, стал ослабевать. Чувствуя это, он отбежал к ближайшему дому и прислонился к стене, чтобы не дать никому зайти с тыла.

– Жалкий менестрель, – взревел один из нападавших, – мы хотели тебя просто проучить, но теперь тебе конец.

– Конец будет всему, – ответил Раймонд, – разница во времени.

Схватка продолжилась. Трубадур ранил еще одного. Однако вскоре пропустил выпад. Удар пришелся в раненное в схватке с разбойниками Керима плечо и левая рука безжизненно повисла. Он бросил ставший уже ненужным плащ. Ему вдруг стало холодно, и он почувствовал смертельную тоску. Конец видимо был близок. Усилия, которое он прилагал, чтобы оставаться на ногах, лишили его последних сил. В глазах потемнело, и последнее, что он услышал, теряя сознание, были топот копыт и чьи-то возгласы.

– Где они прятали лошадей, – успел подумать он, прежде чем его приняла мгла.

Храм Гроба Господня

– Как-то здесь душновато, – сказал Егорка, – и пахнет чем-то странным.

– Это свечи горят целый день, – пояснил Фома, – потому и дух такой. Садитесь вон на ту лавку. А я как раз буду свечи гасить.

– Хорошая у тебя работенка, – заметил Егорка, – свечи гасить. Зачем ты их жжешь целыми днями? Не жги, и гасить не придется.

– Это не я жгу, люди зажигают. В церкви так принято. Вам, нехристям, этого не понять. Лучше расскажите, что с вами стряслось, почему вы в таком странном виде.

– Не понимаю, что странного ты находишь в нашем виде, – возразил Егор. – Мы одеты в монашеские тоги, и от нас за версту несет вином. То есть мы ничем не отличаемся от тебя.

– А почему он мне подмигивает? – спросил Фома.

– Я не подмигиваю, – пояснил Али, просто у меня глаз не полностью открывается.

– Вы, что подрались?

– Было дело, – вмешался Егор, – только ты давай уже, заканчивай с допросом.

– А мне всегда это нравилось в христианском культе, – заметил Али, – я имею в виду свечи. Огонь – это всегда хорошо. Он очищает все. Может быть, во мне сейчас говорят голоса моих предков – огнепоклонников, коих так жестоко подавили арабы, неся свою религию. Но, думаю, что лучше нам не вдаваться в религиозные различия. Меня это совершенно не заботит. Тем более, что мы, Егорка, как точно подметил наш православный друг – два нехристя находимся в центре, так сказать, христианского мироздания. Не будем же злоупотреблять правами гостей, ибо нас могут попросить отсюда.

– Как говорит, а! – восхитился Егор, – Ритор да и только.

Речь Али произвела впечатление не только на Егорку, Фома смягчился. Он одобрительно кивнул Али и, сказав:

– Я сейчас вернусь, – исчез в недрах храма.

– Ты все-таки оставь парочку свечей, не гаси, – сказал ему вслед Егорка, – Чтобы чашу с вином не пронести мимо рта.

Своды храма исказили ответ Фомы, но в интонациях слышалось неодобрение.

– Ты, кажется, собираешься пить вино? – уточнил Али.

– Да, мой друг. Твое предположение верное, как всегда. После того, что мы сегодня пережили, не выпить вина? В этом будет, воля твоя, что-то странное. Как ты считаешь?

– Я скажу тебе, что я считаю странным. Только объясни мне, откуда у тебя взялось вино? Неужели ты тоже в той суматохе прихватил с собой кувшинчик? Да еще, умудрился скрыть его от меня.

– Увы, мой друг, вино в таверне было замечательным. Но в отличие от тебя, захватить с собой я не догадался. Но я уверен, что Фома не даст нам умереть от жажды.

– От жажды я могу предложить холодную воду, – сказал подошедший Фома.

– Вода, – возразил Егорка, – я пил ее однажды, она не утоляет жажды.

– Ты не только философ, – сказал Али, – но еще и поэт.

Фома обреченно вздохнул и направился к какой-то двери.

– Куда ты? – спросил его Егорка.

– За вином, – бросил Фома, – я знаю, что ты не отступишься.

– Это правильно, – одобрил Егорка, – а я хотел уже тебе напомнить наш нелегкий путь.

– Не надо, – сказал Фома, – я все помню.

Он скрылся за дверью.

– Так что ты говоришь? – спросил Егор.

– Я считаю странным и несправедливым то, что мы с такой легкостью оказались здесь.

– Что-то, брат, ты особенно суров по отношению к нам, – заметил Егор. – Что именно тебе кажется несправедливым?

– Великое множество людей горят желанием оказаться здесь и не могут этого. Пилигримы тратят немалые деньги, наносят урон своему здоровью. А сколько людей погибает по дороге в Иерусалим. И все для того, чтобы помолиться в этом храме. Припасть к истокам, так сказать. А нам, ни мне, ни тебе, это не нужно. Мы не можем это оценить.

– Но ты сам совершал паломничество. Кто как не ты способен понять и оценить. Даже, если ты не христианин.

– Я совершал хадж в Мекку. Вместо этого оказался в Иерусалиме. А тот, кто шел к храму Гроба Господня, возможно, оказался там, куда вовсе не собирался попадать. Например, в плену, если не в сырой земле.

– Я что-то не пойму к чему ты речь ведешь, – заметил Егор.

– Я пока сам еще не разобрался, – честно признался Али. – Должен сознаться, выпив вина, я становлюсь многословен.

Вернулся Фома. Он держал в руках увесистый кувшин и хлеб, обернутый в полотенце.

– Вот оно, истинное русское хлебосольство! – воскликнул Егорка.

– Вам повезло, что настоятеля сегодня нет, – сказал Фома, – но вы должны знать, что я рискую своей должностью, позволяя вам находиться здесь в неурочный час, тем более, пить вино.

– Вино в этом доме должно называться кровью Христовой, – уточнил Егорка.

– Мне слышится в этом насмешка, – строго сказал Фома, – я не допущу этого.

– Тебе кажется, – миролюбиво сказал Егорка, – я тебе другое скажу. Первое – велика ли должность – запирать дверь, да свечи гасить, и стоит ли ей дорожить? Второе – почему вам, служителям церкви, дозволено называть напиток кровью, а из уст мирянина – вам сразу слышится насмешка? Не говорит ли это о шаткости этого эпитета?

– Что касается второго твоего вопроса, – начал Фома, – то я не собираюсь обсуждать с иноверцем догматы веры, а тем более подвергать сомнению. К тому же, на этот счет у меня свои соображенья. А что касается первого, то я не запираю двери. Наверное, ты должен помнить, что двери в этом храме запирает другой человек по имени Расул.

– То есть, ты только свечи гасишь. Тогда тем более.

– Я делаю здесь много другой работы, – сказал Фома. – Но не в этом дело. Не место красит человека, а наоборот.

– Я не могу в этом с тобой согласиться.

– Между прочим, – вмешался Али, – знаменитый мусульманский богослов и мистик, ал-Газали, в зените своей славы удалился от дел и три года подметал пол мечеть в Сирии.

– Вот именно, – сказал Фома.

– А как насчет придела, – не унимался Егор, – скоро ли он отойдет к православной русской церкви.

– Я приложу к этому все усилия, для этого я здесь, – твердо заявил Фома.

– Вот за это я и предлагаю выпить, – сказал Али.

– Охотно, – согласился Егор, – только вот не из чего.

Фома достал из кармана несколько маленьких чашек.

– Это что? – удивился Егор.

– Ими причащают вином.

– А почему же они такие крохотные? – спросил Али.

– Чтобы много не выпили, – за Фому ответил Егорка, вызвав его неудовольствие. – Мне еще понадобится шнурок. Я привяжу им чашу, когда она выскользнет из моих пальцев и застрянет в моем горле я смогу ее вытащить.

– Другой посуды нет, – отрезал Фома.

– Значит, будем пить сразу из кувшина, как пьяницы.

– Это древний обряд, – не согласился Али, – он сближает сердца.

– Ладно, Фома, ты, как хозяин, покажи нам пример.

– Я прошу меня извинить, – твердо сказал Фома, – но я пить не буду, ибо серьезно отношусь к своей миссии. Я не могу отказать вам в помощи, но участвовать здесь в возлияниях я не буду. Более того, я вас оставлю. Я ухожу, мне нужно помолиться за себя и за вас. Вы можете лечь на этих скамьях. Рано утром, когда церковь наполнится людьми, вы сможете выйти отсюда под видом паломников.

Егорка хотел что-то возразить, но Али толкнул его локтем и сказал:

– Спасибо, друг, делай, как считаешь необходимым.

Прежде чем уйти Фома еще сказал, запинаясь, нехотя:

– Я бы на вашем месте сразу лег и постарался заснуть. А то, может всякое привидеться. Люди всякие, будто бы апостолы сидят, разговаривают.

– Да я тоже думаю, что привидений здесь хватает, – заметил Егор.

Фома ушел.

– Почему ты решил, что здесь должны быть привидения? – спросил Али. – Не то, чтобы я боялся их. Но просто из любопытства.

– Это очевидно, – ответил Егор, – здесь зарезали уйму народа, в этом дворе. Твои единоверцы резали христиан, а христиане резали мусульман. Наверное, тебе больно слышать об этом. Я слышал в мечети Омара, что напротив, кровь мусульман доходила до ног крестоносца, сидевшего на коне. Извини, что я напоминаю об этом. Но ты сам спросил. Какое счастье, что я не принадлежу ни к тем, ни к другим.

– Между прочим, твоя сестра тоже мусульманка, – напомнил Али.

– Может, уже выпьем, – предложил Егор.

– Да.

– Пей ты первым, – сказал Егор.

Али кивнул, взялся за кувшин и вдруг задумался. Пауза длилась так долго, что Егорка, не выдержав, сказал:

– Вино выдохнется.

– Знатоки говорят, что, распечатав кувшин, его нельзя пить сразу, – ответил Али, – ему надо дать время подышать, и тогда оно обретает полноценный вкус.

– Друг мой, – заметил Егор, – это вино дышит уже давно. Что касается вкуса, то я не думаю, что церковники задарма потчуют прихожан хорошим вином. Наверно, какая-нибудь дешевая кислятина. Но сдается мне, что ты медлил вовсе не поэтому.

– Я сочинял тост, – сказал Али, – и вот, что у меня получилось. Я полагаю, что когда-нибудь на земле будет только одна религия – Авраамическая. Ведь это так глупо, что христиане убивают евреев и мусульман, мусульмане убивают христиан. Евреев, правда, они уже не трогают. Хотя, все три религии имеют общие истоки. Праотец Авраам! И, когда это время настанет, никто из завоевателей, политиков, убийц, мошенников, не сможет прикрывать свои корыстные цели интересами религии. Вот за это и выпьем.

– С удовольствием, – согласился Егор, – хотя, ко мне это не имеет никакого отношения.

Али основательно приложился к кувшину и передал его товарищу. Егорка бережно принял кувшин и надолго припал к нему. Али встал и сделал несколько шагов, оглядываясь вокруг. Егорка наконец оторвался от кувшина и тоже встал.

– Так я не понял, – бросил Али, – какая связь между привидениями и убитыми.

– Прямая, – ответил Егорка, – души людей, погибших насильственной смертью долго не могут обрести покой. Поэтому я бы перенес этот храм, равно как и мечеть Омара в другое место. Туда, где не было пролито столько крови. Святость этих мест представляется мне сомнительным.

– Хорошо, что тебя не слышит Фома, – заметил Али. – Вряд ли он согласится с тобой.

– А я не нуждаюсь в его согласии. Я излагаю свои собственные взгляды.

– И куда, к примеру, ты перенес бы этот храм?

– В какое-нибудь высокое место. На вершину горы, самой высокой горы. Чтобы ее было видно отовсюду. Тогда людям не пришлось бы совершать долгий и опасный путь, паломничество. Чтобы можно было, выйдя из дома, обратить свой взор в сторону храма и совершить молитву.

– Вообще-то, мы, мусульмане, так и делаем, – заметил Али, – для молитвы мы поворачиваемся лицом к Кибле.

– Если мне не изменяет память, – сказал Егорка, – тебя арестовали на пути в Мекку.

– Ты прав, верный мой товарищ, я совершал хадж.

– Вот об этом я и говорю.

– Пророк сделал хадж обязательным для каждого состоятельного мусульманина.

– Когда пророк ваш говорил это, он не предполагал, что его учение распространится за пределы Аравии. И хадж станет делом нелегким. Легко ему было совершать паломничество из Медины в Мекку.

– Есть еще замечания к устоям? – спросил Али.

– Есть, но я бы называл это не замечаниями, а поправками. Это слово наиболее точно отражает суть моих слов. У мусульман пять обязательных ежедневных молитв.

– Это так, – согласился Али, – я вижу, общение с богословом не прошло для тебя даром. Ты сведущ, о любознательный Егор.

– Первая молитва должна быть сотворена в четыре утра или в пять, я могу ошибаться, но это неважно, а важно то, что в часы наиболее крепкого и сладкого сна, человек должен встать и молиться.

– Правильно, – сказал Али, – чтобы жизнь не казалось ему медом. Ибо сказано – будешь ты в труде, бездельник, добывать себе пропитание. Раньше встал, больше сделал. А как же иначе?

– Нет!

– Нет?

– Нет! Я думал, отчего, человеколюбивый пророк Мухаммад установил такие крайности и понял. Дело в климате. В Аравии очень жарко. Там трудовой день начинается затемно, а к полудню они прекращают дела и прячутся в тени, в своих жилищах до наступления вечерней прохлады. Это я опять же веду к тому, что Мухаммад не предполагал, что его религия выйдет за пределы страны. Все его установления для арабов, для мекканцев и мединцев. Но его последователи слепо переносили его законы по мере продвижения ислама. Точно также Иисус Христос, принимая крещение в Иордане, не думал, что студеной зимой попы на Руси заставят паству сигать на морозе в прорубь.

– А ты умен, Егорка, – заметил Али.

– Значит, ты согласен со мной?

– Не вполне.

– Будешь спорить?

– Нет.

– Почему?

– Не хочу.

– Жаль. Я бы с тобой поспорил. Спать не хочется. Надо же о чем-то разговаривать. Ну, давай, сменим тему. Что ты думаешь о Платоне или об Аристотеле? Кстати, я тебе рассказывал о черепахе и Геркулесе?

– Знаешь, пожалуй, я все-таки лягу спать, – заявил Али.

– Брось, давай лучше выпьем, – принялся уговаривать товарища Егорка. Но Али, в самом деле, вытянулся на скамье и закрыл глаза. Через короткое время под своды храма вознесся его храп.

– Он еще и храпеть будет, – раздосадовано сказал Егорка. – А я, между прочим, не могу заснуть, когда кто-то храпит.

Он подошел к двери, за которой скрылся Фома. Стучать не стал, но прислушался. Оттуда также слышался приглушенный звук, похожий на храп. Егорка покачал головой. Он побродил немного по залу, зажег еще несколько свечей. Одному в полумраке было как-то неуютно. Особенно, учитывая, сколько критических замечаний он высказал в адрес христианства и ислама, двух основных мировых религий. Причем, очень воинственных. А он находился внутри главной святыни последователей Христа, которого почитали и мусульмане. Так, во всяком случае, утверждал Али. Егорка вернулся к другу, и лег на соседнюю скамью, но сон не пожелал прийти к нему. Он долго лежал, ворочаясь с бока на бок. На короткое время, он, было, задремал, но какой-то звук, похожий не то на треск свечного фитиля, не то на мышиный писк отогнал напрочь от него сон. Еще через какое-то время Егор почувствовал голод. Он сел, нащупав хлеб, стал жевать его.

– Ну и что ты ешь в сухомятку, – услышал он, – много радости. Вином надо запивать хлеб.

Егорка посмотрел на Али, хотя голос явно принадлежал не ему. Неужели Фома дурачится. Некто, еще невидимый, продолжал:

– Разве ты забыл, как звучит формула приглашения? Мол, приезжай, попьем вина, закусим хлебом, ну и так далее. Ну, что ты головой крутишь, шею свернешь, я перед тобой стою, прямо смотри.

В этот момент Егорка, в самом деле, увидел, как прямо перед ним отделилась от стены чья-то тень. Хотя Егорка готов был поклясться, что мгновенье назад там никого не было.

– Я не побеспокою твоего друга, – приветливо улыбаясь, сказал незнакомец, поскольку сидел рядом с ним.

Его лицо показалось знакомым, он силился вспомнить, но не мог. Егорка почувствовал вдруг такую симпатию к этому человеку, что хотел встать, но собеседник остановил его движением руки.

– Я благодарен тебе, что ты выполнил мою просьбу, и помог монаху добраться сюда. Это было очень важно для него. Правда, меня немного огорчает, то, что ты не хочешь признавать меня.

Егорка хотел что-то сказать, но человек остановил его словами:

– Но это твое частное дело. Я только хочу сказать, что готов выполнить любую твою просьбу.

– Спасибо, – поблагодарил Егорка.

После некоторой паузы человек сказал:

– Спасибо и…, – поскольку Егорка вопросительно смотрел на него, продолжил, – каким будет твое желание?

Егорка пожал плечами.

– У меня нет желаний.

– Совсем нет желаний, быть того не может.

– Мне нечего желать в этой жизни, потому что у меня все есть. У меня нет недостатка в деньгах. Я молод и здоров. Чего мне еще желать. В данный момент, здесь и сейчас. Как говорили, древние греки.

– Я этого не ожидал, – признался незнакомец, – ты озадачил меня своей неприхотливостью и философским подходом к жизни.

– Но я могу разбудить друга, – предложил Егорка, – выполни его желание.

– Это исключено. Только ты.

Егорка развел руками.

– Подумай, как следует, – настаивал человек.

– Послушай, – заговорил Егор, – а ты ведь тот, чье имя не принято произносить всуе?

– Почти, – скромно и уклончиво ответил собеседник.

– Может быть, не будем считаться – предложил Егорка, – мы с ним как братья. Его желание это все равно, что мое желание. Воскреси его жену и ребенка. Ну, хотя бы жену, ребенка они еще одного сделают. А? Ну что ты качаешь головой?

– Начнем с того, что он мусульманин, – возразил ночной гость.

– И ты туда же, – укорил Егорка, – какая разница, мусульманин он или иудей. Он человек, прежде всего.

– Закончим тем, что я не воскрешаю умерших. Это противоестественно.

– Тебе ли говорить о естестве? Ты же сам воскрес на третий день.

– Во первых – не я, во вторых – то была не моя воля.

– А чья?

Незнакомец поднял палец к верху.

– Ладно, допустим. А кто воскресил Лазаря? А? – допытывался Егорка.

– Лазаря похоронили живым, он от переутомления впал в состояние такого сна, что его не могли разбудить и решили, что он умер. Мы слышали биение его сердца и тепло его тела. Вот и все. Я, например, могу воскресить человека, поднять из могилы. Но это будет мертвец, и вести себя он будет как мертвец. Никакого удовольствия от общения с ним вы не получите. А хорошую память об умершем вы утратите. Воскресший Лазарь, хоть он был не вполне мертвец, стал невозможным человеком. И, когда он наконец умер, а случилось это через короткое время, все вздохнули с облегчением.

Егорка тоже вздохнул.

– Ладно, – сказал он, – давай, выпьем. Ты же с этого начал разговор со мной.

– Ладно, – покладисто сказал почти тот, чье имя не стоит произносить всуе, – давай, выпьем. Но имей в виду, я по-прежнему готов выполнить любое твое желание. Стоит тебе только подумать об этом.

– Я буду держать про запас, – сказал Егорка.

– Хорошо, – сказал собеседник. – На чем мы остановились? Кажется, на выборе вероисповедания. Твой приятель высказал любопытное соображение об Авраамической религии.

– Ты никак подслушивал, – заметил Егорка.

– Ну что ты, мне это даже как-то не к лицу. Я просто все слышал. Я был здесь. Это мой дом, как ты знаешь.

– Давай разбудим его, – предложил Егорка, – и ты поговоришь с ним на эту тему. Его это как раз интересует. Но, вообще-то мы остановились на том, что ты посоветовал мне выпить вина и не есть в сухомятку.

– Извини, за тысячу с лишком лет у меня появились провалы в памяти, – весело сказал почти тот, чье имя нельзя произносить всуе. – То есть, ты предлагаешь вернуться к началу разговора?

– Вообще-то я предлагаю разбудить Али, потому что один я пить не буду.

– Почему один? – удивился тот. – А я?

– Ты будешь пить со мной? – недоверчиво сказал Егор.

– Ну а что же, я рыжий что ли?

– Да нет вроде.

– Ну, так давай, выпьем, закусим и поговорим.

– Он обидится потом на меня, – неуверенно сказал Егорка. – Не простит, что такие разговоры вел, ведь это по его части. Он, знаешь ли, богослов.

– Не скромничай, – заметил тот, – не ты ли рвался поговорить о Платоне и Аристотеле. А то, что он богослов, я знаю. Как и то, что он разуверился. Поэтому он мне неинтересен. Не потому, что он мусульманин, как ты мог бы предположить.

– Я друга в обиду не дам, – заявил Егор.

Однако собеседник, не слушая его более, легко поднялся и перешел в следующий зал. Егорка последовал за ним из любопытства, не из покорности или страха.

– Понимаешь ли, – бросил тот, не оглядываясь, – разговор людей, принадлежащих к различным конфессиям, лишен смысла. Ни один из них никогда не сможет убедить другого в своей правоте.

– Имеется ли в виду то, что сам вопрос о религии не подчиняется логике, то есть, лишен ее? – не удержался Егор.

Высказанное возражение, оказалось столь неожиданным для собеседника, что он с удивлением взглянул на Егорку.

– Я вижу, что наш разговор будет не прост, – заметил он.

– А все же, кто ты такой? – настойчиво спросил Егорка. – Разве ты тот, о ком я думаю?

– Мне, конечно, лестно, что ты меня принимаешь за него. Но нет. И, вообще, надо ли непременно выяснять кто я такой?

– Обязательно, – твердо сказал Егорка, – я должен знать с кем пью. Видишь ли, друг мой, питие вина, процесс сокровенный. У нас на Руси, во всяком случае, нельзя пить с кем попало.

– В этом ты прав. Меня зовут Назар.

– Назар, – повторил Егорка, – это имя. А род деятельности?

– Я бы не хотел распространяться об этом.

– Это непременное условие, – настаивал Егор.

– Хорошо, – сдался собеседник, – я ангел-хранитель твоего товарища.

– Али? – удивился Егорка.

– Нет, конечно, он же мусульманин. Фомы.

– Понятно, а почему ты со мною беседуешь, а не с ним? Вам с ним есть, о чем поговорить. У вас будет полное взаимопонимание.

– Слушай, а ты мне нравишься, – неожиданно сказал Назар.

– Вот как? – удивился Егорка. – Почему же ты хранишь его, а не меня?

– Таково было поручение. Он христианин, и у него серьезная миссия. К тому же есть всякого рода ограничения. Я не могу ему показаться. Общение с тобой, я всегда смогу объяснить, как обращение язычника в лоно истинной веры и тому подобное. У нас это всегда приветствуется.

– Ладно, допустим, что ты ангел-хранитель, а почему же, в таком случае, заботы о своем подопечном переложил на мои плечи. Ведь это я сопровождал его, бросив все свои дела. Терпел тяготы пути, невзгоды и лишения. Если на то пошло, зачем мне было прыгать за ним в бурное море, рискуя своей жизнью. Где ты прохлаждался все это время? Что-то не сходится.

– Ну, хорошо, – согласился Назар, – дотошен ты и проницателен. Хвалю. Я не ангел-хранитель. Моя должность поменьше. Я исполняю особые поручения.

– Чьи? – спросил Егорка.

Его начинал утомлять этот разговор, но остановиться он уже не мог. Порученец поднял палец к верху. Затем приложил палец к губам.

– Но на корабле был не ты, хотя и похож, – сказал Егор, – я помню его лицо.

– Не я, но это ничего не меняет.

– Так, и какое же у тебя ко мне поручение? – спросил Егорка.

– А может, мы уже выпьем? – раздраженно сказал Назар.

– Ладно, – сказал Егорка, протягивая кувшин, – пей.

– Что, прямо из горла? – удивился Назар.

– А, что? Брезгуешь?

– Нет, что ты, просто спросил.

– Твой подопечный принес кувшин с этой кислятиной и два наперстка, чтобы мы ими подавились.

– Зря ты о нем так. Он к тебе расположен и благодарен. Представь, чем он рискует, оставив вас здесь.

– Тебя он тоже здесь оставил? Что усмехаешься?

– Вообще-то, это я его здесь оставил.

– Не понял.

– Я здесь главный. Я смотритель этого храма.

– Домовой, что ли?

– Домовой – это у вас на Руси. А здесь на святой земле бери выше – попечитель богоугодных заведений.

– А как же Фома? Он вроде бы тоже смотритель храма.

– Один другого не исключает. Будь здоров, Егор.

Назар поднес кувшин к устам.

– И тебе не хворать, – пожелал Егор.

– Ну, как вино? – с ехидцей осведомился он, когда Назар, щурясь, отнял кувшин от губ, – не кислит?

– Есть немного, – признал Назар.

– А что же паломники лучшего не достойны? Дешевым пойлом народ потчуете. Все же кровь Христова. Могли бы лучшим угощать.

– Вино – это не ко мне, – возразил Назар. – К храму есть претензии?

– К храму – нет, – признал Егор.

– Тогда пей, – приказал Назар.

Егор послушался и почувствовал во рту изумительный, терпкий, с оттенками спелых фруктовых ягод вкус вина.

– Ну, как, – спросил, лукаво улыбаясь, Назар, – не кислит?

– Лучше вина я еще не пробовал, – сознался Егор.

– А теперь, закусим, чем Бог послал.

– Из твоих уст это звучит особенно…

Егор замолчал, не находя подходящего слова, но Назар остановил его, поведя рукой. Егор обернулся и обомлел. За его спиной появился стол, накрытый закусками, простыми, но оттого не менее аппетитными. В небольших по размеру плошках плавали в маринадах несколько сортов оливок и маслин. В плоских, сверкающих медным блеском посудинах сочились слезой различные сорта сыра. Лежала тонко нарезанная холодная вареная телятина. Много зелени, виноград. Что-то дымилось в маленьких медных чашках, источая чудный мясной аромат. Поймав взгляд Егорки, Назар пояснил:

– Это жаркое – говядина, обжаренная с грибами и фасолью, затем тушенная в собственном соку, с добавлением белого вина. Без горячего никак нельзя.

– Зачем же вино переводить, – упрекнул Егорка, – кто до этого додумался?

– Вина у нас много, – весело сказал Назар, – нечего жалеть? Взгляни.

Егорка обернулся и увидел огромную бочку, установленную на специальном постаменте с колесиками. Она стояла у стены. Назар, подойдя к ней, легко подкатил ее к столу. Повернул ручку специального крана, торчавшего из основания бочки, наполнил два больших серебряных кубка. Вино, бьющее из емкости, исходило темно-розовой или лучше сказать рубиновой пеной, и радовало глаз.

– Садись, – сказал Назар, и Егорка послушно опустился на высокий деревянный табурет.

– Стулья не очень удобные, жесткие, – заметил Назар, – но это нарочно. Когда пьешь вино, сидение не должно тебя обволакивать и усыплять, напротив, должно сторожить и доставлять некоторый дискомфорт. Говоря иначе, определенное неудобство. Все должно находиться в равновесии.

– Я смотрю, у тебя целая наука.

– Это так, – сказал Назар и добавил загадочную фразу, – Мы дожили до сегодняшнего дня, наблюдая этот мир.

Он придвинул кубок к Егорке и предложил выпить.

– Надо разбудить моего друга, – вновь сказал Егорка, – без него пить не буду, и он тоже голоден.

– Не надо его будить, – категорично произнес Назар, – каждому свое. И я о нем позаботился.

– Что ты имеешь в виду? – недоверчиво спросил Егор.

– Пусть спит. Ему сейчас снится его жена. Это лучше еды.

Довод подействовал.

– Ладно, – сказал Егорка и вдруг стал тереть глаза.

– Что такое? – спросил Назар

– Что-то в глаз попало, – глухо произнес Егорка.

– Врешь, ты плачешь.

– Ну и что? – с вызовом спросил Егорка.

– Это хорошо, у тебя доброе сердце. Давай лучше выпьем.

– Смерть молодой красивой женщины – это противоестественно.

– Я могу только посочувствовать, – мягко сказал Назар, – пей, лучше. Давай чокнемся.

– За упокой, не чокаясь.

– Ладно, не чокаясь, – кротко сказал Назар.

Он поднес кубок к губам и выжидающе смотрел на Егора. Но тот еще медлил.

– Говорят, что здесь людей резали как баранов, – сказал он, – как ты, вообще, мог допустить это?

Назар тяжело вздохнул.

– Я боялся этого вопроса, – сказал он, – то есть, я его ожидал.

– Значит, тебе есть, что сказать.

– Мне нечего сказать, – отрезал Назар, – кроме того, что я попечитель храма, а не людей. Пей, – приказал он и Егорка выпил.

Осушая кубок, Егор сформулировал новый вопрос, но с трудом, кто-то все время встревал в ход его мыслей и мешал.

– Отчего ко мне такое внимание? – спросил он.

Назар лукаво глянул на него.

– А ты крепкий орешек, – невпопад ответил он, но тут же добавил, – Егор, ты сам того не ведая, и без нашего умысла сделал много пользы для православных на Руси, оставаясь при этом убежденным язычником по рождению и безбожником по образу мыслей. Впрочем, как и твой приятель. В этом смысле, вы два сапога пара, хотя и разного вероисповедания.

– Не иначе, как ты решил меня обратить в православную веру? – догадался Егор, пытаясь пальцами ухватить оливку, но она не давалась и все время вскальзывала из рук. Тогда он взял глиняную плошку в руки и поднес ее ко рту, и поймал ее губами, а с ней еще несколько штук.

– Странный вкус у этих зеленых ягод, – заметил Егор, – не пойму, и чего с ними так носятся?

– У каждого свой вкус, – сказал Назар, – кто любит арбуз, а кто свиной хрящик. Тебе этот вкус в диковинку, а люди, живущие вокруг Средиземного моря, молятся на оливки, с хлебом едят, и масло из них давят. Попробуй сыр и телятину.

Егорка последовал его совету. Назар вновь наполнил кубки пенящимся вином. Из краника капало и стекало на каменные плиты.

– Часто ты с людьми общаешься? – спросил Егорка.

– Последний раз я занимался этим 300 лет назад, – ответил Назар. – Так, что, не думай, это исключительный случай. Не каждый удостаивается.

– И кого же ты охмурял в прошлый раз? – поинтересовался Егор.

– Мне слышится ехидца в твоем голосе, – сказал Назар, – мне это не нравится, но я все же отвечу.

– Извини, это невольно получилось.

– Я не обижаюсь. Это была семейная пара. Муж, ступивший на стезю пророчества, и его несчастная брошенная жена. Она оставила детей и пошла разыскивать его. Я оберегал ее.

– Ее, не его?

– Ее, не его. Для него это был осознанный выбор. А ею двигало женское самолюбие.

– Не вижу логики.

– Он шел на смерть осознанно, а ей надо было вернуться к детям.

– И чем все закончилось?

– А чем все это кончается? Как обычно, распяли бедолагу.

– Ты сейчас говорил о Христе?

– Нет, я сказал, что дело было 300 лет назад. Значит, речь шла не о Христе. Считать умеешь?

– В твоем голосе была ехидца, – заметил Егорка, – но я не обиделся.

– С чего бы тебе обижаться, – удивился Назар, – посмотри, какой стол я для тебя накрыл.

– Попрекаешь?

– Ни, боже мой, просто напомнил. Итак, на чем мы остановились? Ах да, то есть ты, будучи приверженцем своих деревянных идолов, фактически больше христианин, чем эти варвары франки, заполонившие священный город, залившие его улицы кровью невинных людей.

Назар почти кричал.

Егор удивленно взглянул на него.

– Может быть, еще выпьем? – предложил он.

– Но я не могу ни во что вмешиваться, – в голосе Назара послышалась тоска.

– Я говорю, давай выпьем, – повторил Егор, и сам наполнил кубки.

– Кран худой, – сказал он, – вино протекает на пол. Жалко.

– Так бывает, – рассеянно сказал Назар, – кран новый. Вберет в себя влагу, набухнет, притрется. Перестанет течь. На чем, говоришь, мы остановились?

– Мы остановились на том, как ты смог допустить резню безвинных людей в храме.

– Нет-нет, не на этом, это просто к слову пришлось.

– На кране в винной бочке.

– Об этом я все сказал.

Егорка пожал плечами.

– Ах да, – вспомнил Назар. – Я должен поговорить с тобой о христианской вере.

– А почему ты один? Может, остальных дождемся. Твоих коллег, иудея и мусульманина. У человека ведь должен быть выбор. Им ведь тоже есть, что сказать.

– Я не возражаю, но ведь их нет. Так что, ты меня послушай. А потом, и с ними побеседуешь.

– Валяй, – согласился Егорка, – только помни, что у меня сестра – мусульманка.

– Это ты к чему сейчас сказал?

– К сведению.

– Я знаю об этом, – недовольно произнес Назар, – только давай, не будем о твоей сестре.

– Но, но, полегче. Что ты против моей сестры имеешь?

– Ничего. Просто для бесед об истинной вере, ее лучше не приводить в пример.

– Не нравится мне эта посылка сорита, – сказал Егорка, – ведь, если бы она приняла христианство, ты бы привел ее в пример.

– Я был не прав, – легко согласился Назар, – твоя сестра, прекрасный человек и пример для подражания.

– Ну, это ты хватил чересчур, – миролюбиво сказал Егорка, – ладно, мы оба люди неглупые, давай сведем формальности к минимуму. Чего ты от меня хочешь, в двух словах?

– Я не могу в двух словах, – расстроился Назар. – я готовился, у меня целая речь припасена, проникновенная.

Егорка покачал головой:

– Слушать не буду, говори прямо. Что надо?

– Ладно, – в сердцах бросил Назар, – мне надо, чтобы ты принял православную веру.

– Православную?

– Да.

– А почему не католическую? – резонно спросил Егор.

– Ну что ты, сам не видишь, какие они варвары? Хотя, это уже мелочи, прими истинную веру Господа нашего Иисуса Христа.

– Зачем? – коротко спросил Егорка.

– А вот зачем, – почему-то угрожающе произнес Назар, и в следующий миг Егорка почувствовал, как его куда-то несет неведомая сила, и от скорости вознесения ему трудно дышать.

– Оставь меня, хватит, – хотел крикнуть он, и в то же мгновенье, словно, его услышали, движение прекратилось. Егорка глянул себе под ноги и ужаснулся. Внизу была бездна.

– Ну, как тебе вид сверху? – донесся чей-то знакомый голос. Егор повернул голову и увидел Назара. Но это был не тот давешний плюгавый мужичонка. Ангел, а это мог быть только ангел, и в этом не было уже никакого сомнения, сидел, удобно расположившись в каком-то невидимом глазу кресле. На нем было летящее серебристое одеяние, и он был красив и величественен.

– Что как? – переспросил Егор, едва выговаривая пересохшим горлом слова.

– Панорама, говорю, как, впечатляет?

– А чему тут впечатлять? Темень, ни зги не видать, – справедливо заметил Егор.

– Так ведь ночь на дворе, – не менее справедливо ответил Назар, – солнце зашло.

– Чего же спрашивать?

– Не утерпел, – сознался Назар. – Ладно, поднимемся выше.

– Не надо выше, – взмолился Егор. Но его никто не услышал.

Когда свист ветра в ушах прекратился, Егорка увидел сверкающие звезды и луну. Сам он стоял на огромном холодном валуне.

– Где мы? – спросил Егор.

– В космосе, – ответил Назар.

– Зачем?

– Чтобы лучше видеть.

– А где земля? – с ужасом спросил Егорка.

– Там внизу. Да ты не бойся. Смотри.

Егорка с трудом заставил себя взглянуть вниз и обомлел. Далеко внизу висел огромный шар, окаймленный голубым светом.

– Ты хочешь сказать, что это…?

– Да, мой друг, это матушка сила-земля, – зачем-то переходя на славянский лад, – заговорил Назар.

– Если там земля, то на чем я стою?

– На комете.

– Для чего все это?

– Чтобы ты мог оценить мощь, точнее всемогущество истинной веры. А она двигает не только горами, но и мирами.

– Хорошо, я убедился, – торопливо сказал Егорка, стуча зубами, – давай теперь обратно, а то у меня все, что я выпил, выйдет обратно. Еще и холод собачий. Ноги мерзнут.

– Нет, ты погоди. Бросься вниз, – предложил Назар.

– Это зачем еще?

– А, чтобы проверить могущество твоих богов. Спасут ли они тебя? Они должны помочь тебе, ведь ты страдаешь за веру, не желая отрекаться от них.

– Зачем же я буду зазря искушать их. Тем более, идя у тебя на поводу. У нас на Руси людей истязали, чтобы вынудить их отречься от отчей веры, ногти рвали, кости ломали, и то они не отрекались. А что же я, стою на холодке, да вниз поглядываю.

– Ответ принимается. Полетели дальше, – сказал Назар.

– Я лучше здесь останусь, – сказал Егорка, предчувствуя худое, но его, как и прежде, никто не послушал.

В следующий миг они оказались в степи, где солнце пекло так немилосердно, что Егорка сразу взмок и стал озираться в поисках тени. Но заросли диковинных зеленых колючек не давали тени. Тень, похожую на решето, прошитое солнечными лучами, давало единственное дерево, под которым нежилась стая львов. Время от времени, кто-то из них издавал ленивый рык, от которого закладывало уши. Егорка почувствовал такой ужас, что обратился к своему спутнику со следующими словами:

– Послушай, приятель, давай вернемся обратно на небеса.

– Я вижу, тебе там понравилось, – улыбнулся Назар.

– Не то, чтобы мне там понравилось, просто мне здесь не нравится.

– Значит, действительно все познается в сравнении, а человек есть мера вещей, кажется так утверждал один из древних греков, к коим ты питаешь склонность.

– Именно так он говорил, кажется, львы нас заметили и смотрят сюда, полетели, а?

Но Назар направился в самую гущу львиного семейства, а было их около десяти, подошел к самому крупному зверю, сел на него и стал трепать его за гриву. Егорка отвернулся, не желая видеть, как Назар будет растерзан, но вожак не обращал на седока ни малейшего внимания. Более того, ему, похоже, это даже доставляло удовольствие. Егорка, сообразив, что, скорее всего ему тоже ничего не угрожает, осмелел и помочился у большого разлапистого кактуса.

– Ну, я жду, – крикнул он Назару, – чем ты на этот раз будешь прельщать меня?

– Умен и догадлив, – заметил Назар. – С такими, как ты трудно иметь дело, но приятно. Хочешь повелевать зверями дикими, птицами хищными, гадами ползучими. Прими веру Иисуса.

– Спасибо, не надо. У меня другие ценности. Я их не променяю на гадов ползучих.

– Подумай, как следует.

– Тут и думать нечего. Как мне польза от власти над ними.

– Ну, пользу из всего можно извлечь. Видишь вон, косулю.

Егорка посмотрел и в самом деле увидел косулю, пугливо озирающуюся по сторонам.

– Сейчас мы раздобудем дичь, – сказал Назар.

Он щелкнул пальцами, и в следующий миг лев мчался наперерез убегающему животному. Бедняжке не суждено было спастись. В мощном прыжке зверь сбил ее с ног и стал рвать ее на куски.

– Видал? – торжествующе сказал Назар.

Егор, морщась, смотрел, как лев поглощает неожиданный подарок. Когда с косулей было покончено, лев, утробно порыкивая, вернулся в тень.

– Так он же ее съел, – сказал Егорка, – что нам то с этого.

– Промашка вышла, бывает.

– Жалко косулю. Дорого ей твоя промашка обошлась.

– Ладно, тебе ли о жалости говорить, охотничек.

– Когда сам охотишься – это одно. А когда со стороны – жалко. Может быть, мы уже к столу вернемся? А то из меня весь хмель вышел из-за наших перемещений. Да и поесть бы не помешало.

– Зачем же возвращаться? Мы и здесь стол накроем. Хочешь, я вот эти камни хлебом сделаю? Только прими мою веру. Как говорил один поэт – перейди в мою веру, учись у меня, пей вино, но не пей эту горечь вселенной.

– Ты хочешь, чтобы я за кусок хлеба от веры своих отцов отказался? – сказал Егорка. – Это вряд ли. Потому что еда – это еще не все. Как там у вас сказано – не хлебом единым жив человек.

– Прекрасный ответ, – сказал вдруг Назар, – ты Егор с честью выдержал испытания, и я могу с чистой совестью дать тебе рекомендацию. Из тебя выйдет хороший христианин. Ну что заладил все – вера отцов, вера отцов. Хоть бы верующий был, в самом деле, а то ведь безбожник, как и твой товарищ.

– Товарища не тронь!

– Не по образу мыслей, но по образу действий своих и поступков – ты христианин и есть.

– Ну что ты будешь делать, – в сердцах сказал Егорка. – Я ему про Фому, а он мне про Ерему.

– Фому не тронь, – в тон Егорке сказал Назар.

Он хлопнул в ладоши, и они вновь оказались в храме за накрытым столом.

– Выпьем, – предложил Назар.

– Непременно, – ответил Егор.

Назар стал наполнять вином кубки. Егор оглянулся, Али все также спал на скамье, подложив ладонь под голову.

– Ведь не поверит, когда расскажу, – подумал Егор. – Разбудить что ли?

– Оставь его в покое, – сказал Назар, – видишь, человек отдыхает. Пей, лучше.

– И то, – проронил Егорка, берясь за прохладный серебряный кубок.

– Хорошо, на чем мы остановились? – спросил Назар.

– Послушай, а может, ты перенесешь нас, куда-нибудь из Иерусалима в другое место. У тебя это лихо получается.

– Нам нельзя вмешиваться в дела людей. Я тебе уже говорил об этом.

– Я так и подумал, чем иначе можно этот жизненный бардак и несправедливость объяснить.

– Ты посиди здесь, – сказал Назар, – у меня дельце есть, срочное, я скоро вернусь.

Оставшись один, Егор, вдруг почувствовал, как на него наваливается усталость. Он посмотрел на спящего друга, затем прилег на соседнюю скамью, вздохнул и закрыл глаза.

Храм Гроба Господня (продолжение)

– Мне нужно идти, – ласково произнесла Йасмин. – Отец будет ругаться.

Али силился понять каким образом Шамс ад Дин Туграи, умерший несколько лет назад может ждать ее, а тем более ругаться. Но сказать о том, что ее отец умер, он не решался, боясь причинить ей боль.

– Ты моя жена, – вместо этого произнес он, – почему он должен ругаться.

Но Йасмин нежно погладила его по лицу и высвободилась из его объятий. В следующий миг Али открыл глаза и долго лежал, постигая действительность и от этого все больше мрачнея. Спящий на соседней скамье Егорка оглашал своды храма богатырским храпом.

«Это он меня разбудил», – подумал Али.

Поняв, что заснуть больше не удастся, Али сел и только сейчас осознал, как сильно у него болит голова. «Душно здесь, еще эти свечи горят день и ночь. Не надо было столько пить». Али стал яростно растирать пальцами голову. От этих движений боль на короткое время отступила, но тут же накатила с еще большей силой. Али невольно застонал.

– В этом случае, лучше еще выпить, – посоветовал ему чей-то голос. И этот голос принадлежал не Егорке. Удостоверившись, что Егорка спит, Али повернул голову и увидел очертания человека, стоявшего в арочном проеме, ведущего в большой зал.

– Да, да, – сказал незнакомец. – Человечество ничего лучше еще не придумало в борьбе с утренней головной болью. Особливо после вечерних или ночных возлияний.

– Фома? – неуверенно спросил Али.

– Ну что ты, какой же из меня Фома?

Лицо незнакомца осветилось благодаря тому, что на алтаре сразу несколько свечей вспыхнуло необычайно ярким огнем. Орлиный профиль красивого лица, в каждой черте которого сквозило благородство, свидетельствовал о том, что его имя не Фома.

– Меня зовут Назар.

– Ты здесь работаешь? – спросил Али.

– В некотором роде, – неопределенно ответил Назар.

Али опустил глаза, из-за яркого света и головной боли ему было тяжело смотреть на незнакомца.

– Я не пью с утра, – нехотя сказал он, – спозаранок, в такую рань.

– Это разумно, – согласился Назар. – Хотя, Омар Хаям говорил мне, что лучше всего пить именно на рассвете.

Али отметил это – «говорил мне», но решил не увязать в деталях, надеясь, что незнакомец уйдет, избавив его от необходимости продолжать разговор. Но тот не отставал:

– Тем более, что до утра еще далеко, и я бы на твоем месте не пренебрегал опытом всего человечества.

– Вчерашнее вино изрядно кислило, – сказал Али, – а сегодня, верно, превратилось в уксус. Тем более, что они его называют кровью Христовой. Так что говорить не о чем. Извини, друг.

– Это метафора, – заметил Назар.

– Да, да я понимаю. Но я не расположен к разговору. Не мог бы ты не мучить меня беседой. Я полежу, может, и голова пройдет.

– Ни в коем случае, спать при головной боли – последнее дело. Вот выпей все- таки.

Али понял, что с этим человеком проще согласиться, чем объяснить, почему ты этого не хочешь сделать. Он поднес к губам кувшин, пригубил, делая вид, что пьет. Но губы распознали великолепный вкус вина, и он стал пить глоток за глотком, пока хватило дыханья. Когда он оторвался от глиняных краев кувшина и перевел дух, от боли в голове осталось слегка ноющее, тупое воспоминание. Али взглянул на Назара.

– Ты был прав, – сказал он, – спасибо.

– Пустое, – ответил Назар, – для чего живем? Чтобы помогать друг другу. А как же иначе. Благословенный пророк, да будет доволен им Аллах, сделал его недозволенным, но, как известно, нет правил без исключения. К тому же другого средства унять похмельную боль не существует. Вообще-то лично я также придерживаюсь запрета – харам. Но ты другое дело. Ты ведь и до этого не особо придерживался правил.

– К чему столько слов? Я уже все понял и согласился, а ты продолжаешь убеждать меня, – заметил Али.

– Возможно, но в таком деликатном деле лучше сказать лишнее, чем недоговорить. У меня благие намерения.

– Помню как-то я пил арак в одной горной деревне, – сказал Али. – Появилась ватага одного из мамлюков Узбека, я хотел скрыться, но попался. Наутро у меня трещала голова, их главарь уговаривал меня выпить. А я глупец отказался. Да. А что же касается запрета вина, то в этом есть определенный парадокс. Зачем было запрещать его при жизни, и обещать в раю. «В садах Эдема, в которые они войдут, украсившись там браслетами из золота и жемчуга, одеяния их там шелк….» [14] Ну и так далее.

– О да, я вижу человек ты сведущий, – заметил Назар, – пойдем, прогуляемся, я хочу показать тебе кое-что.

– Ворота заперты, а то бы мы сами давно ушли, – ответил Али, – а ходить по этому храму, у меня нет никакого желания. Позволь мне лучше посидеть на этой скамье и насладиться тем, что у меня не болит голова. Я бы еще выпил.

– Пойдем, – настаивал Назар, – это не займет много времени.

Али встал и пошел за ним в большой зал, а, вступив в него, остановился в замешательстве.

Легкое дуновенье ветра коснулось его лица, он увидел зеленые деревья, цветы, родник. С веток свисали спелые плоды, заросли ежевики покрывали склон. Али осторожно сорвал фиолетовую ягоду.

– Ежевика без колючек, – заметил Назар, – рви без опаски.

Али вгляделся. В самом деле, шипов не было.

– К чему здесь колючки. Здесь жизнь легка.

– Кажется, я начинаю догадываться, – сказал Али. – Как говорится. «И обрадуй тех, которые уверовали и творили благое дело, что для них сады, где внизу текут реки. Для них там супруги чистые, и они там будут пребывать вечно». [15] Кстати, где чистые девицы? – спросил Али.

– Здесь, недалеко, – показал рукой Назар.

Али увидел увитую гирляндами цветов беседку с качелями, а в ней несколько девушек. Даже на расстоянии было видно насколько они прекрасны. Некоторые из них держали в руках шитье, другие перебирали струны музыкальных инструментов.

– А мальчики? – спросил Али.

– Что мальчики? – недоуменно спросил Назар.

– Мальчики будут? Сказано ведь: «На ложах расшитых, облокотивших на них друг против друга, обходят их мальчики вечно юные. С чашами, сосудами и кубками из текучего источника». [16]

– Ты желаешь мальчиков, девиц не надо? – спросил Назар.

– Нет, нет, что ты, я не по этой части. Просто спросил. Так в книге написано.

– Не все же надо понимать буквально.

– Это метафора?

– Видимо да.

– Ладно. Можно я разбужу своего друга. А то он мне этого не простит никогда.

– Увы, ему сюда вход заказан.

– Оттого, что он другой веры?

– Так и есть. Вход сюда только для своих.

– А родник струит вино?

– Не всегда, только когда пьешь из него. В остальное время – чистая вода. Зачем переводить вино. Оно стоит немалых денег.

– Как? И здесь тоже деньги в ходу?

– Здесь нет, но по пути сюда, все стоит денег.

– Я могу заплатить за вход, – предложил Али.

– Я вовсе не поэтому заговорил о деньгах.

Похоже было на то, что Назар смущен.

– Тогда, может быть, я за своего друга заплачу? Мне одному не справиться с этим изобилием.

– Опять ты за свое. Я же сказал, что это исключено.

– Ладно, тогда пойдем, отведаем из божественного источника. Я слышал, что от здешнего вина похмелья не бывает. Как говориться: «От него не страдают головной болью и ослаблением». [17]

– Увы, мне нельзя, – отказался Назар, – я на работе. Я тебя оставлю, а сам отлучусь ненадолго. Есть одно срочное дельце. Глазом не успеешь моргнуть, я вернусь.

– Постой, может, ты меня представишь, неудобно как-то. Что я им скажу.

– Не волнуйся, они тебя примут как родного.

– Еще один вопрос, – остановил Назара Али, – ведь мы еще в храме находимся, да?

– Нет, мы уже далеко от храма. И пока меня не будет, за другом своим не ходи, – предупредил Назар и исчез.

Оставшись один, Али, несмотря на предупреждения, оглянулся, намереваясь ослушаться и разбудить Егорку, но в проходе откуда они пришли, клубился туман. И Али понял, что лучше этого не делать. Он вернулся в сад. Девицы были одна другой краше. Некоторое время Али стоял, раздумывая над своими дальнейшими действиями. Наконец он сделал неуверенный шаг в сторону беседки, и в этот миг взоры дев обратились к нему. Кто-то из них произнес:

– Приветствуем тебя, владыка, в садах вечного блаженства.

И нестройный хор остальных подтвердил это приветствие.

– Приди же к нам, о желанный господин. Не томи нас.

Али, волнуясь, приблизился и оказался между ними. Почему-то он решил, что девы будут похожи друг на друга. Но ошибся. Они все были красивы, но каждая по-своему. Среди них были светловолосые и белокожие северянки, темноволосые девы со смуглой кожей и светлой кожей, как уроженки стран с теплым климатом. А также темнокожие африканки. Среди них были даже девицы, которых нельзя было назвать красавицами, но они были по-своему привлекательными. Видимо, тот, кто поместил их здесь, учитывал широкий спектр мужских вкусов и желаний. От дев окруживших Али, источался прекрасный запах, но это не был запах египетских духов и индийских благовоний. Это был естественный запах чистых дев.

– Вы даже знаете, как меня зовут?

– Кто же не знает хафиза Али.

– Рад это слышать. А вас, хотя, вряд ли я упомню ваши имена, буду путаться, могу обидеть.

– Господин, мы не можем на тебя обидеться, что бы ты ни сделал. Поэтому обращайся к нам, как пожелаешь.

– Вот как, – весело сказал Али, – даже, если мне вздумается снять ремень и высечь вас.

Стон блаженства был ему ответом.

– О, Али, мы даже и мечтать не смеем об этом. Ты окажешь нами милость.

Смущенный Али кашлянул и, чтобы перевести разговор на более безопасную тему спросил:

– Я видел, вы что-то шили. Вот уж не думал, что в садах вечного блаженства, где внизу текут реки, занимаются рукоделием. Так приятно на это смотреть.

– Вот, поэтому мы и шьем, – ответила Сара, рыжеватая, полнотелая девушка.

Она не называла своего имени, но Али уже знал, как ее зовут.

– Какой-то умник решил, что женщина с рукодельем услаждает мужской взор, поэтому мы гостей встречаем именно за таким занятием.

– Ты имеешь в виду, самого, – Али поднял кверху палец.

Сара пожала плечами, при этом шелковая ткань сползла с ее плеча, явив обнаженную грудь. Закрывать ее дева не стала. Али заметил по этому поводу следующее: «Среди садов и источников. Облекаются они в атлас и парчу, друг против друга». [18]

– И часто у вас бывают гости? – ревниво спросил Али, стараясь не смотреть на коричневый сосок полногрудой девы.

– Ты первый и единственный.

– Ах да, как я мог забыть – чистые супруги, вечнодевственные гурии и чистые реки внизу. Можно я отведаю из этой реки. Что-то в горле пересохло.

– Голова не кружится? – заботливо спросила Сара. – Мы так тебя окружили.

– Нет. Так как насчет реки?

Одна из дев принесла полную чашу. Али с трепетом отпил из нее и разочарованно сказал:

– Это вода, – поскольку ему никто не ответил, добавил, – Вода не утоляет жажды, я помню, пил ее однажды.

Девушки зааплодировали.

– Спасибо, – сказал Али, – но я лишь передатчик. Это сказал Омар Хаям. Кстати, не здесь ли он. Я бы потолковал с ним. Насчет пития.

Девы покачали головами.

– Нет, ну ладно, – он выплеснул воду на землю. – Назар что-то говорил, будто бы вино не все время течет, набери красавица еще раз.

И, когда его просьбу выполнили, попробовал и заметил:

– Теперь, я понимаю, почему от райского вина не болит голова. Да потому что это не вино. Но что мы будем делать в такой приятной компании и без вина.

– А разве нашего общества недостаточно? – спросили девы.

– Достаточно, к чему Бога гневить. Но всегда хочется улучшить. Или как говорит, мой друг – усугубить. Ведь совершенству нет предела.

И тут взгляд его упал на знакомый предмет.

– А что это за сосуд похожий на кувшин из некрашеной глины. Кажется, он был у меня в руках, когда я вознесся сюда.

Кувшин стоял, чуть кособочась, и выглядел здесь инородным предметом. «Они кричат, кривы мои бока, – вспомнил Али, – что ж дрогнула горшечника рука» [19]. Али не стал просить дев принести его, опасаясь, за сохранность. Сам пошел за ним, взял в руки, ощутил его холодную твердую прохладу. С опаской пригубил и распознал тот божественный вкус.

– Оно самое, – улыбнулся он и вернулся в беседку на ковры и атласные подушки. Затесался в самую гущу женских тел, которые так волновали его. Он уселся удобнее, скрестив ноги, не выпуская кувшин из рук. Но одна из девушек взяла сосуд и сама наполнила серебряную чашу.

– Спасибо, дорогая, – сказал Али.

Под прозрачной тканью ее одеяния ничего больше не было, и Али мог по достоинству оценить формы гибкого стана. На темный треугольник внизу живота он старался не смотреть.

– Как зовут тебя? – спросил он, с трудом извлекая звуки из пересохшего горла.

– Ева, – ответила девушка.

– Ева, а где же твой Адам? – пошутил Али. Шутка вышла плоской, но все засмеялись.

– Ты мой Адам, – сказал Ева, выказывая знакомство с предметом разговора.

– Ответ правильный, – заметил Али.

Он сделал несколько глотков и отдал подержать чашу девушке по имени Саида.

– Смотри, не расплескай, – предупредил он ее.

Смуглянка улыбнулась, приоткрыв ряд жемчужных зубов.

– Не из наших ли краев будешь, красавица, – спросил он, – что-то я чувствую в тебе родное.

Саида склонила голову в знак согласия.

– Я так и подумал. А вы девушки здесь еще что-то играли, пели.

– Нет, господин, мы только играли, и это тоже часть замысла.

– Ну, так спойте. Кто поет, Ева, ты?

– Нет, господин. Хорошо поет София.

Одна из девушек тут же, не дожидаясь музыкального сопровождения, запела. Али взял у Саиды чашу с вином. Голос Софии зазвучал и заставил Али забыть обо всем. Ничего не существовало кроме ее пения. Ласковая волна затопила его и наполнила сознание какими-то далекими, давно забытыми воспоминаниями. В них был легкий морозец зимнего байлаканского утра, материнский смех, запах свежеиспеченного хлеба. И что-то еще, смутно знакомое определение, которому он не мог дать. Когда голос, отзвучав умолк, Али пришел в себя и почувствовал влагу на щеках. Он вытер слезы и тяжело вздохнул.

– Ты загрустил, господин, – всполошились девушки. – Мы сейчас же развеселим тебя.

Али попытался их остановить, но девушки вскочили на ноги и выстроились в определенном порядке, и негромко хлопая в ладоши, стали двигаться, совершая одинаковые танцевальные движения. Двое из них взяли в руки танбур и гобой. Зазвучала быстрая, ритмичная музыка. Их лица были радостны, движения пылали страстью. Али сам почувствовал, что не может усидеть на месте. Он схватил бубен, лежащий на ковре и стал бить в него, стараясь попадать в такт прыжкам и поворотам танцовщиц. Одна из девиц подбежала к нему, схватила за руку и увлекла в круг, в квадрат, в треугольник. Фигура, составленная из танцовщиц, все время менялась. Али оказывался то во главе, то в центре девушек. И вместе с ними синхронно совершал движения так точно, ловко и уверенно, словно всю жизнь только и делал, что репетировал с ними. Девы то и дело выкрикивали задорные словечки, подбадривая себя, и Али кричал вместе с ними. Наконец музыка кончилась. Разгоряченные девицы, сбрасывая с себя тонкие и прозрачные шелка бросились к источнику и попрыгали в него, хохоча, веселясь, брызгаясь. Вода словно закипела от их обнаженных тел.

– Иди сюда, – кричали они, маня к себе Али, – ты весь потный. Надо охладиться.

Али потрогал лоб, он, действительно, был мокрый.

– Что ты медлишь, – звали девы, – или ты опасаешься нас?

– Не опасаюсь, – возразил Али, – еще чего.

– А чего медлишь?

– Удовольствие растягиваю, – сказал Али.

И сорвав с себя одежду, нагой прыгнул в источник, оказавшись, поистине, в сердцевине райского сада. От изобилия девических персей рябило в глазах.

– А все же нет, худа без добра, – заметил Али, не зная, куда девать руки. Какое бы движение он не делал, сразу натыкался на чью-то грудь, бедро, живот или лоно.

– А что было бы, если в этом источнике было вино.

– Ты прав, о многомудрый, – хором сказали девушки, – зачем нам вино, когда мы и так пьяны от твоего присутствия.

– Хорошо сказано, но все же я не буду столь категоричен. Налей мне, Мария, из того кувшина.

Мария выбралась из воды и принесла полную чашу, но Али вернул ее.

– Захвати кувшин, – сказал он, – чего ходить взад-вперед, только волновать понапрасну.

Мария послушно вернулась и взяла кувшин.

– Это другое дело, – заметил Али, приятно было ощущать в ладонях неровную глиняную поверхность, зная, что она не выскользнет из мокрых ладоней. – А ты, почему такая сердитая? – спросил он, обращаясь к Саре.

– А почему ты меня не попросил сходить за вином? – обиженно сказал Сара.

– И меня! И меня! – раздались голоса.

– Тихо, девушки, не ссорьтесь! – урезонил их Али.

Все успокоились, кроме Сары, которая продолжала смотреть в сторону. Али приблизил губы к ее уху, и чтобы другие не слышали:

– Просто я хотел, чтобы ты была рядом.

Сара улыбнулась, отобрала у него кувшин, сказав:

– Негоже самому себе наливать, так и спиться недолго.

– Рассредоточьтесь немного, – попросил Али, – а то у меня в глазах рябит.

Девы успокоились, облепив края водоема.

– Я никак сосчитать не могу, сколько вас на самом деле? – продолжал он, – все пытаюсь сосчитать и сбиваюсь.

– Нас семеро. По одной на каждый день недели.

Али отпил вина, блаженно улыбаясь, но в следующий миг от мысли, пришедшей ему в голову, сделался серьезен.

– Почему забота набежала на твое чело? – спросил его кто-то из девушек.

– Как-то вдруг сообразил, – рассеянно сказал Али, – если я здесь, и все так хорошо. И даже слишком. Не означает ли все это, что я умер?

Поскольку ему никто не ответил, а девы смотрели на него с любовью, но недоуменно, Али ответил себе сам.

– Зачем омрачать такой праздник. Здесь и сейчас, как говорит мой русский товарищ. Итак, на чем мы остановились?

– А чего ты еще желаешь? – спросила Сара.

– Ничего, – ответил Али, – желать чего-то более, находясь среди вас – только Бога гневить. Значит, вот каков рай Мухаммада. Супруги чистые и реки чистые внизу. Да желания все исполняются. Судя по тому, что благословленное вино из этого небольшого сосуда и не думает заканчиваться, пророк не обманывал нас. А пожелать чего-либо еще мне как-то и в голову не приходит. Я теперь скупее стал в желаньях. С другой стороны, надо же быть справедливым, я знавал достаточно людей, имеющих все эти дарованные мне сейчас блага и до того, как, ну вы понимаете, о чем я. Не хочется мне произносить это слово. Потому что, если я умер, (все же произнес), то мне вас и даром не надо, а не то, что ценой такой. Однако, судя по тому, что у меня сохраняется свойственное мне аналитическое мышление, все не так просто и однозначно. Так вот, я говорю о том, что знавал людей, которые все это имели и при жизни. И полногрудых дев, и вина, хоть залейся. Взять хотя бы, султана Джалал ад-Дина, к примеру. Я с ним, между прочим, знакомство водил, и сидел вот так, как с вами. Ну, не нагишом, конечно. Не надо так улыбаться. Я имею в виду, что мы сидели и пили вино. Он ко мне с уважением отнесся, да и титул пожаловал. Вы не думайте, я не просто хафиз Али, я малик Али. Однако я все время сбиваюсь с мысли. Многие имели все это при жизни, и где они сейчас, тот же султан. А атабек Узбек? С ним я знакомства не водил, но с женой беседовал. Малика-Хатун. О-о, хороша чертовка. Прошу прощения, вырвалось. Я понимаю, что здесь это слово неуместно. Многовато ей лет, но все равно привлекательна. Что значит – порода. Как говорят, арабы – шараф ан-насаб – благородство в крови. Опять я отвлекся. Вывод таков. Его хорошо формулировала моя покойная мама – ни одно окно не светится до утра. То есть ни в одном окне свет не горит до утра. Ну, вы поняли, о чем я.

– Как ты умен, господин, – сказал Сара.

– Кстати, – продолжал Али, – я тут черта помянул, нечаянно. Он ведь отсюда родом, змей-то из их породы. А дерево сохранилось, может оно еще плодоносит?

– Какое дерево?

– То самой, райское. Из-за которого наши проблемы и начались. Говоря наши, я имею ввиду, общечеловеческие. Ибо я един со всем человечеством.

– Оно здесь, – ответила Ева, – в дальнем углу сада. Все еще плодоносит.

– А я бы не отказался отведать яблочка. Мне кажется, это единственная возможность низринуться отсюда на землю и начать все сначала. Тогда бы я не стал вторично селиться в Байлакане. Обустроил бы пещеру Узбекскую. Хорошее было местечко. У меня там брачная ночь прошла, день точнее. Незабываемые воспоминания. Разбойнички бы нас навещали. Симпатичные были ребята. Рассказываешь им, бывало, сказку, они сидят, рты пораскрывают и слушают, ровно дети малые. Где-то теперь рыщет их ватага. Надеюсь, татары их не достали. С татарами шутки плохи. Наваливаются всем скопом, сами маленькие, смуглые или закопченные, вонючие. Я бился с одним, так он на меня дохнул, я чуть саблю не выронил. Вся их сила в количестве. Облепят как муравьи, и пиши – пропало. А один на один – этого нет. Что Ева смотришь?

– Ты себе противоречишь, – неожиданно сказала Ева, – говоришь, проблемы человечества с яблока начались, а сам вновь его отведать хочешь и на землю вернуться.

– Молодец, – с удовольствием заметил Али, – когда девушка умна, она вдвойне желанна. Ай, кто меня ущипнул? Сара, это что, ревность?

– Нет, принц, – ответила Сара, – это массаж точечный, щипковый.

– Находчивых я тоже люблю, – сказал Али, – однако, слово – не воробей. Массаж, так массаж.

Он выбрался из источника и пошел в беседку. Девы бежали за ним, вытирая его полотенцами. Али лег на возвышении, и сразу несколько рук принялись умащивать его маслами, растирать, разминать пощипывать, похлопывать, производить треск в суставах. Али блаженно застонал и приказал:

– Пойте кто-нибудь, ну и музыку.

Запела одна из девушек. Али слушал, закрыв глаза. В кронах деревьев слабый ветер играл с листвой.

– А все же, как насчет яблока, – с трудом проговорил Али.

Он неудержимо погружался в сон, но массаж закончился. Подремав несколько минут в забытьи, Али открыл глаза, сонливость прошла. Он чувствовал себя бодрым, а главное абсолютно трезвым, словно последние сутки он пил не вино, а розовую воду со льдом. Он лежал, укрытый легким покрывалом, и чувствовал необыкновенную легкость во всем теле. Али повернулся и сел. В беседке была одна Сара. Наступали сумерки. В небесах одна за другой загорались звезды.

– Это что, ночь близится? – спросил Али.

– Ночь, – ответила Сара, – чему ты удивляешься? Ночь сменяет день. Обычное дело.

– Я не этому удивляюсь. Порядок мне известен, только днем солнца не было, а ночью звезды есть. Не логично, как-то.

– Солнце одно, – сказала Сара, – его не видно отсюда, а звезд великое множество. Они всюду. Логично?

– Пожалуй, – согласился Али, – а почему ты одна? Где остальные?

– Так ведь ночь. Мы будем спать с тобой.

– Вдвоем? А я думал, что мы все…

– Нет, дорогой, здесь рай, а не бордель.

«Кажется, она начинают мне дерзить», – подумал Али.

– У каждой девушки свой день, поочередно. Сегодня ты мой, а я твоя.

– Вопросов больше не имею, – сказал Али и произнес: «Разве они не видели, что мы сделали ночь, чтобы они отдыхали во время нее, а день освещающим…». [20]

Сара понимающе кивнула, она стелила постель. Шелковые простыни парусом взлетали и опадали на обширное ложе.

– Здесь всегда такая благодать? – спросил Али. – Я имею в виду погоду. Смены времен не предусмотрено?

Сара пожала плечами.

– Я не уловила твоего желания?

– Я хочу непогоду, – сказал Али, – я люблю, когда идет дождь. Что бы было пасмурно.

– Ты хочешь, чтобы на нас лил дождь? Чтобы мы вымокли, – удивилась дева, – зачем же было вылезать из воды.

– На нас не надо. Вокруг.

– Поняла, он хочет непогоду, – произнесла Сара.

– О присутствующих в третьем лице не принято говорить, – заметил Али.

– Прости, Али.

– Ты во второй раз назвала меня просто по имени. А где господин и прочее?

– Прости, господин. Я думала, постель сближает.

– А почему ты собственноручно стелешь постель. Верно, это тоже часть замысла, приятно мужскому взгляду.

– Да, господин.

Между тем, звезды затянуло облаками, и мелкий дождь зашуршал по листьям деревьев.

– Вот, это другое дело. Сразу в сон потянуло.

Сара взяла его за руку и увлекла за собой на ложе.

– А почему ты, собственно, – спросил Али, – только без обиды. Я из любопытства спрашиваю. Вы, что, жребий бросали?

Ответа он не услышал, ибо Сара закрыла ему рот поцелуем.

Проснулся он от крошечных ожогов, покрывавших его лицо. Али открыл глаза и увидел снег. Рой снежинок опускался с небес, покрывая все кругом. Вся постель была запорошена им. Али приподнялся и сел, дрожа от холода. Он основательно продрог. Рядом никого не было. На всякий случай, Али пошарил рукой. Никого. Кусты роз были облеплены снегом. Слипшиеся комки снега тянули к низу розовые бутоны, которые раскачивались, силясь сбросить тяжесть.

– Что, брат, замерз? – прозвучал вопрос.

Али повернул голову и увидел Назара. Давешний спутник и вожатый сидел, грея руки над небольшой жаровней.

– Как собака, – не выказав удивления, ответил Али. – И какой дьявол крышу унес. Все снегом запорошило.

– Полегче парень. Все-таки не на земле находишься.

– Еще, эти шелковые простыни.

– Что же делать. Красота требует жертв.

– И давно ты здесь?

– Да не так, чтобы очень.

– А почему снег вдруг. Вот уж никогда бы не подумал, что в раю снег идет.

– Сам виноват. Сам непогоду просил.

– Понятно, как говорит, мой друг – заставь дурака Богу молиться, он себе лоб расшибет. Это я о себе.

– Не думаю. Но я не обиделся.

– Просто…не всегда же дождь переходит в снег.

– В отдаленной перспективе всегда.

– Еще один философ. А где девушка?

– Время вышло, ничто не длится вечно. Или, как говорила твоя мама – ни одно окно не горит до утра.

– Как? И здесь тоже? А как же сады вечности?

Поскольку Назар не ответил, Али заметил:

– А почему Сара, а не Ева?

– Тебе больше Ева понравилась?

– Да нет. Я просто спросил. Хотя, если бы была Ева, то я мог считать себя изгнанным из рая. Ну, то есть, обратно на землю.

– «Потом к нам будете возвращены». [21]

– Ты хочешь обратно, почему?

– Долго объяснять. «Всякая душа вкусит смерти». [22]

– А ты вкратце. В двух словах. Интересно.

– Скучно здесь. Этого добра, между нами говоря, и на земле хватает. И дев, и рек. С вином накладка произошла. Источники бьют не вином, а обыкновенной водой. А кувшинчика мне надолго не хватит, то есть, с собой надо брать. Хорошо, что у нас собой было.

– Скажи, друг мой, где, в каком месте Корана сказано, что в раю источники бьют вином? Я тебя, как хафиза спрашиваю.

– А я тебе, как хафиз отвечаю. Обещано богобоязненным следующее: «Там реки из воды не портящейся, и реки из молока, вкус которого не меняется, и реки из вина, приятного для пьющих.» [23] А так же «Поистине ведь праведники в благоденствии и на ложах созерцают! Ты узнаешь в лицах их благоденствие. Поят их вином запечатанным». [24]

– Давно не перечитывал, – с досадой произнес Назар, – ладно, не будем заниматься риторикой. Оттого, что ты спал с Сарой, а не с Евой ничего не меняется. Грехопадения свершилось. Посему ты изгоняешься из рая.

– То есть, я свободен.

– Абсолютно, только имей в виду, ты совершаешь ошибку.

– Прощай, – сказал Али, – мне в какую сторону? Я не помню, откуда вошел.

– Подожди, – сказал Назар, – подойди, согрейся. Дрожишь весь. Ведь неровен час, заболеешь. Вино допей, там осталось

Али вылез из постели. Его трясло от озноба. С трудом попадая в штанины, он натянул их, надел рубаху. Все было выстирано и выглажено.

– Это кто же так постарался, – спросил он, – неужели Сара? Клад, а не девка.

– Нет, не Сара, по хозяйству вчера Саида была.

Али подошел к жаровне, протянул руки. Снежинки падали на раскаленные угли и мгновенно испарялись, оставляя после себя темные пятнышки.

– А не проще ли снег прекратить, – спросил он у Назара, – чем сидеть и греться у огня?

Назар взглянул на Али, и тот пояснил:

– Рукам тепло, а спина ледяная.

– А ты спиной повернись, – посоветовал Назар.

– Как ты умен, – заметил Али, – а я и не додумался. Я так понимаю, что желания уже не выполняются.

– Время вышло, – сурово сказал Назар. – Допивай свое вино и отправляйся.

– Хорошо, что не гонишь, – заметил Али.

Он отпил вина и поморщился.

– Это же церковное, что Фома принес. И холодное. Я погрею его, не возражаешь?

Али утвердил кувшин среди углей. Через несколько минут вытащил кувшин и поднес ко рту. Сделав несколько глотков, положил его рядом с жаровней.

– Спасибо за гостеприимство.

– Приятно было познакомиться, – ответил Назар. – А кувшин забери, это казенное имущество. Можно сказать, церковная утварь. Фома хватится, шуметь начнет. Ни к чему.

– Прощай, – сказал Али.

Назар кивнул.

– Что-то грустно стало, – с сожалением произнес Али.

– Не грусти, еще увидимся, – приободрил Назар.

– Надеюсь, это произойдет не скоро, – заметил Али.

Назар засмеялся и махнул рукой. Али взял кувшин и побрел по снегу в указанную сторону. Когда он, сделав десяток другой шагов, обернулся, ничего уже не было – ни собеседника, ни жаровни. Али провел рукой по лицу, потер глаза и увидел церковный свод над головой. Гулко раздавались чьи-то шаги, а рядом на соседней скамье слышался храп Егорки. Появился Фома и заторопил, говоря:

– Вставайте, вставайте.

Он стал трясти Егорку.

– Расул уже открыл двери. Становитесь возле икон, вон в том углу, там темней, и молитесь. Паломники войдут, смешайтесь с ними и уйдете.

– Что, значит, молитесь? – проворчал Егорка, – ты за кого нас принимаешь?

– Ну, делайте вид, что молитесь, нехристи.

Зевая и вздыхая, друзья поднялись со своих твердых лож, поплелись в указанный угол, и опустились на колени перед иконой какого-то святого.

– Чем измерить глубину нашего падения, – вполголоса произнес Егорка. – Что может быть горше унижения, чем мольба чужим богам. Все-таки он добился своего. Ну, Фома!

– Не обобщай, – заметил Али, – это у тебя их много, богов. А здесь, Бог един.

– Ну, да, – един, и святая троица в придачу, – возразил Егор. – Чем не многобожие. Вот они, паломники, небось с темноты дожидаются. И чего не спится людям? Ну, пошли, что ли?

– Подождем, пусть народ еще подтянется.

Пилигримы все прибывали в большой зал. Голгофа, пространство у алтаря и престола, приделы, наполнялись людьми. Смешавшись с толпой, наши герои подались к выходу. У врат стоял Фома, осеняя верующих крестным знамением. Досталось и нашим друзьям.

– Спасибо, друг, – бросил ему Али, – прости, если что не так.

– Бог простит, – ответил Фома.

Егор кивнул монаху, ни слова не говоря, и вышел.

– Холодно ты с ним простился, – заметил Али, когда они быстрым шагом покидали двор.

– За что же мне его обнимать на прощанье? За то, что без завтрака выпроваживает. Еще и на колени заставил встать, крыса церковная. Никогда ему не прощу этого. И не уговаривай меня. Куда идем?

– Сейчас увидишь, – бросил Али.

Они шли узкими крытыми улочками, пересекли площадь, обогнули рынок и вышли к дому, показавшемуся Егорке знакомым.

– Ты с ума сошел? – сказал он, – я туда не пойду.

– Вы с ума сошли! – воскликнул хозяин таверны, – у вас таки хватило совести показаться мне на глаза, после тех убытков, которых мне причинили. Уходите, прошу вас, – взмолился он, – они уже скоро сюда потянутся, похмеляться. Я имею в виду крестоносцев, если до вас еще не дошло.

– Во-первых, мы вернулись возместить вам убытки, – объявил Али.

– Этого не может быть, – воскликнул Енох, хватаясь за сердце, – вы поразили меня в самую душу своим благородством. Я никогда не видел таких совестливых людей. А что, во-вторых? Нельзя, чтобы было так гладко. Тут не может быть без подвоха. Тут должен быть какой-то подвох. Говорите, прошу вас, не томите.

– Наша комната еще свободна? – спросил Али.

– Вы знаете, я почему-то так и подумал, – воскликнул Енох, – ну что вы, это невозможно. То есть, она свободна, но об этом не может быть и речи. Еще этот скандал не замяли. Меня таскают в комендатуру каждый день давать показания. С меня взяли подписку о невыезде. Между прочим, я был арестован, и отпустили меня лишь благодаря заступничеству наместника.

– У тебя хорошие связи, – заметил Али.

– Не без этого, – довольно сказал еврей, хотя заступничество графа было для него загадкой и неожиданностью. – Короче говоря, не будем мучить друг друга неизвестностью. Сколько вы мне заплатите?

– Десять золотых динаров, – предложил Али.

– Молодой человек, вы сорите деньгами, как какой-нибудь Гарун аль Рашид. Или кто там еще, я плохо знаю мифологию. Это даже неприлично быть таким богатым. Но это ваше личное дело. Комната в вашем распоряжении. Только я вас умоляю, не выходите оттуда без предупреждения. Позвоните в колокольчик, чтобы я мог вначале доложить вам обстановку.

– Они же не подумают нас здесь искать, – запоздало пояснил Али.

– Да, да. Я уже все понял, прошу вас.

Оказавшись в комнате, Али рухнул на свою кровать. А Егорка долго стоял у окна, глядя на площадь, затем спросил:

– Тебе как спалось этой ночью?

После долгой паузы Али ответил:

– Мне виделся какой-то странный, безумно интересный сон. Но, как я ни стараюсь, я ничего не могу вспомнить.

– Представь себе со мной то же самое.

Али позвонил в колокольчик, а когда появился хозяин, сказал:

– Джакомо, принеси нам чего-нибудь и закусить. Ну, что ты смотришь? Выходить не будем. Подкрепимся немного и будем отдыхать.

– Спасибо, – сказал еврей, – по вашему обращению ко мне я понял, что вы думаете о конспирации.

Через некоторое время он принес запечатанный кувшин и корзинку с едой. Прежде чем уйти, он сказал:

– Расул интересовался вами. Если будет спрашивать, сказать, что вы здесь?

– Разумеется, – ответил Али, – для Расула мы всегда дома.

Хозяин кивнул и ушел. Али взглянул на Егорку и спросил:

– Ну, чего ждем? Кто-то жаловался, что его не покормили завтраком.

Егорка, обозревавший в окне улицу, сказал:

– Я думаю, что в ближайшие сутки нам ничего не угрожает. Мы в самом логове, здесь нас искать не будут. Ты верно все рассчитал.

– У меня тоже такое чувство, – сказал Али.

Егор мощной дланью ухватил кувшин за горло и сломал печать.

– Какой дивный дух, – сказал он, – интересно, сколько лет этому вину?

– Посмотри, Егор, как изменился круг твоих интересов. Раньше тебя интересовала лишь крепость бормотухи, то есть забористая она или нет, – заметил Али.

– Ты никак не запомнишь – браги, а не бормотухи, – поправил Егор. – А человеку свойственно развиваться и совершенствоваться. С некоторых пор я стал уделять больше внимания и отдавать предпочтение процессу перед результатом. Я вдруг понял, что это главное.

– Остановись, – сказал Али, – не надо философии, даже гастрономической. Наливай.

Странноприемный дом Иоаннитов

«Великий гроссмейстер, видимо, еще не решил, как со мной поступить, поэтому меня держат взаперти». Так думала Лада, сидя у окошка в комнате на втором этаже, и глядя во двор. Она ничего не знала о судьбе Али и Раймонда. Последнего она невольно искала глазами среди крестоносцев и злилась на него. Молодая женщина была уверена, что никто не ограничивает его свободу, поскольку он был франк и крестоносец, то есть свой. Тем не менее, рыцарь не спешил прийти к ней на помощь. Она вспоминала, как он признавался ей в любви, и не могла ему этого простить. Хотя раньше ей было все равно. Во дворе она приметила смуглую девочку, часто пробегавшую под окнами. В чертах ее лица чувствовалось что-то родное. Лада не удержалась и окликнула ее. Девочка удивленно оглянулась, но, не увидев никого, продолжила, было путь. Тогда Лада позвала ее снова. Догадавшись, что голос доносится сверху, она подняла голову и, услышав тюркское приветствие, улыбнулась.

– Как тебя зовут? – спросила Лада.

– Мариам, – ответила девочка. Она изумленно разглядывала красивую светловолосую женщину, говорившую с ней на ее родном языке.

– Откуда ты? – спросила Лада.

– Из Салмаса, – ответила Мариам.

– А как ты здесь оказалась? – поинтересовалась Лада.

– В двух словах не скажешь, тетя, – грустно молвила девочка.

– Хорошо, – сказала Лада, – потом как-нибудь расскажешь, только не называй меня тетей. Я еще не настолько стара. Зови меня Лада.

– Что вы, вы вовсе не старая, а напротив, молодая и очень красивая.

– Так ты, азербайджанка? – спросила Лада.

Мариам утвердительно кивнула.

– А вы кто? Азербайджанка? – в свою очередь спросила Мариам.

– Почти, – ответила Лада, – вообще-то я русская. Но у меня дом в Нахичеване.

– А вы что здесь делаете?

– Я пленница, – коротко ответила Лада.

Мариам округлила глаза:

– Как и вы тоже?

– Увы. Если у тебя будет свободное время, приходи ко мне, поболтаем.

– Хорошо, я обязательно приду.

Девочка убежала. А Лада проводила ее задумчивым взглядом. Она обдумывала появившуюся мысль. Лада подошла к двери, постучала, а когда ей открыли, заявила охранявшему ее капеллану, что она хочет ухаживать за больными. Угрюмый сторож до того неизменно отказывавший ей во всех требованиях, а требовала Лада – свободы, другой еды, новых нарядов и прогулок по городу – так удивился, что обещал передать ее просьбу гроссмейстеру. На следующий день он сказал, что ее достойная уважения просьба нашла отклик у фра Гэрена, и ей позволено проявить милосердие.

Ладу отвели в больничный покой, где пожилой лекарь спросил ее:

– Что вы умеете делать?

– Ничего, – честно ответила Лада.

– В таком случае будете сиделкой. Побудьте возле этого раненного, он еще не пришел в себя. Как только очнется, позовите меня. Я сделаю ему перевязку.

Ладу отвели к кровати, на которой лежал человек, накрытый простыней.

– А он точно очнется? – опасливо спросила Лада. – А то я боюсь мертвецов.

– Очнется, он не тяжелый.

– А почему он с головой накрыт?

– Чтобы мухи не докучали.

Лекарь откинул простыню с полуобнаженного тела, поправил повязку, вновь закрыл и ушел.

Лада присела рядом и стала ждать. По залу сновали лекари и их помощники, разнося лекарства, повязки, еду и питье. Лада была единственной женщиной в помещении. Поэтому все поминутно оглядывались на нее. Однако, через некоторое время к ее неподвижной фигуре привыкли и уже не обращали внимания. Несколько раз к ней подходил лекарь и проверял пульс у раненого. Через короткие промежутки времени в зале появлялась фигура сторожившего ее капеллана. Удостоверившись в том, что она на месте, он скрывался за дверью. Лада долго сидела, погруженная в раздумья, что было нехарактерно для нее. Ее одолевало беспокойство за Али. Затем все же природа взяла свое. Лада отвлеклась от собственных мыслей. Стала напевать русскую народную песню про добро молодца, которого ждет красна девица. Затем, плавно изменив мелодию, исполнила азербайджанскую народную песню. Потом ее разобрало любопытство, и она собралась, было стащить простыню с лица раненого крестоносца, тут же вообразив себе, что под ней лежит писаный красавец, былинный герой, богатый и родовитый. Который, увидав ее, тут же влюбится в нее до беспамятства и увезет в дальние страны, где она станет его женой и хозяйкой замка. Но в этот момент Лада увидела Мариам, недавнюю знакомую девочку. Та радостно улыбалась и кивала ей. Лада пошла к ней. В дверях ей загородил дорогу капеллан.

– Подышу свежим воздухом, – сказала ему укоризненно Лада. – Нехорошо мне как-то стало. Я на работе, между прочим.

Поколебавшись, капеллан, уступил и позволил Ладе выйти во двор. Недалеко от дверей у стены была скамейка. Мариам усадила на нее Ладу и стала ей рассказывать о себе.

Мариам несколько лет назад была служанкой во дворце Малики-Хатун. До тех пор, пока Шараф ал-Мулк не разграбил ее имущество, захватив в том числе всех ее служанок. В последствии он продал их какому-то еврею-работорговцу, который привез живой товар на крупнейший невольничий рынок в Константинополь, где ее купил богатый христианский паломник в подарок для своей жены. Но не довез до дома. В Иерусалиме в припадке религиозного рвения он пожертвовал ее ордену госпитальеров. Теперь Мариам жила при госпитале и ухаживала за ранеными.

– Мой друг недавно с ней виделся, – заметила Лада.

– С кем?

– С твоей бывшей госпожой.

– С Маликой-Хатун? – удивилась девочка.

– Да, ты ее не любишь?

Мариам пожала плечами:

– Да нет. Она хорошо к нам относилась. Не обижала. Правда, она при живом муже замуж вышла. Многие стали презирать ее после этого. Но мы понимали ее. Муж ее был пьяницей. У них не было никаких отношений. Потом он умер, ее муж. Ты как-то странно улыбаешься. Ты мне не веришь?

– Какое интересное совпадение, – заметила Лада. – Дело в том, что у нас с твоей госпожой был один и тот же муж.

– Как это? – сказала Мариам. – Этого не может быть. Атабек боялся Малики-Хатун и не брал помимо нее других жен. Ведь она была из рода сельджуков.

– После того, как атабек Узбек узнал, что Малика-Хатун вышла замуж за хорезм-шаха, он женился на мне. А через несколько дней умер.

Мариам изумленно смотрела на Ладу, пытаясь постичь сказанное.

– Но ведь атабек был властителем Азербайджана, – потрясенно сказала она, – а если ты была его женой…

– Какое это имеет теперь значение, – сказала Лада. – Собственно, я и раньше не придавала этому особого значения. А теперь-то…

– Все равно, – заявила Мариам.

Во дворе появился монах и закричал:

– Мария, где тебя носит?

– Меня зовут, – сказал девочка, – я еще приду.

Девочка убежала. Лада проводила ее взглядом и вернулась в палату, где вспомнила о своем намерении взглянуть в лицо своего подопечного. Она стянула простынь его лица и, не удержавшись, произнесла одно из тех русских просторечных выражений, которое не подобает вставлять в словесный узор рыцарского романа, в каковой жанр незаметно перетекло наше незатейливое дееписательство. И Раймонд, а это был он, открыл глаза, словно для пробуждения трубадура из беспамятства недоставало именно этого словосочетания. Но Ладе краснеть не пришлось, ибо рыцарь не знал русского языка.

По иронии судьбы Раймонд, после того, как появление конного патруля спугнуло убийц и спасло его от неминуемой гибели, был доставлен в больницу госпитальеров, то есть именно туда, откуда совершил побег. Без всякого умысла со стороны комендантского патруля, ибо в Иерусалиме был только один госпиталь.

– Верно, я в раю, – слабым голосом предположил трубадур.

– Увы, нет, вынуждена вас разочаровать, – безжалостно ответила Лада.

– Если я, открыв глаза, вижу ваше лицо, значит я в раю, – настаивал рыцарь.

Но до Лады не дошла суть комплимента, реалистка, она строго сказала:

– Рыцарь, вы живы, я – тоже. Значит, мы не в раю.

– Если это действительность, и, тем не менее, я вижу вас наяву, значит, это рай, – не унимался Раймонд.

Он улыбнулся, попытался приподняться, но раны тотчас дали о себе знать. Трубадур, издав короткий стон, откинулся на подушку. На лбу его выступила испарина. Лада вытерла ему лицо своим платком.

– Лежите, не двигайтесь, – холодно сказала Лада, – нечего улыбаться. Лучше скажите, что с вами случилось? Я сердита на вас. Почему вы в таком непотребном виде?

– А где я? – вопросом на вопрос ответил юноша.

– Вы не знаете где вы? Вы в госпитале.

– Как? Опять?

– Что значит опять? Вы… – Лада не договорила. Ее внимание привлекло движение и шум в дверях.

– Смотри-ка, кто пожаловал, – заметила Лада, – сам гроссмейстер делает обход больным.

Фра Герэн, в самом деле, обходил больных, он останавливался возле каждого, находя слова утешения, приободряя. Когда он поравнялся с Ладой, женщина встала и ответила на его приветствие.

– Что вы, сударыня, – сказал ей гроссмейстер, – особа вашего звания не должна вставать, чтобы ответить на приветствие воина – монаха.

– Но вы старше меня, – ответила Лада, – у нас в Азербайджане, старейшина – выше всяких званий.

– Дитя мое, – ответил ей гроссмейстер, – должен вам сказать, что вы мне нравитесь все больше и больше. И это неожиданное милосердие, явленное вами. Кстати, кто этот человек, удостоившийся вашей заботы?

– Это… – начала Лада, бросая взгляд на Раймонда, осеклась. Лицо рыцаря было закрыто простыней. Она хотела назвать его имя, но, сообразив, что здесь что-то неладно, нашлась, – а разве это имеет значение. Кто бы он ни был, я буду ухаживать за ним.

– Прекрасный ответ, – сказал гроссмейстер и прошествовал далее.

– Ну и что все это значит? – спросила Лада, дождавшись, когда фра Герэн уйдет. – Почему вы от него прячетесь?

– Неужели меня привезли к госпитальерам?

– Не говорите загадками, – попросила Лада.

Раймонд открыл лицо. Лада непроизвольно оттерла пот с него.

– Ради этого стоило оказаться раненным, – сказал Раймонд.

– Не отвлекайтесь.

– Мне вчера удалось уйти отсюда и попасть к наместнику, и просить за вас. Затем я был на приеме. Там присутствовал великий гроссмейстер. Речь зашла о вас. Король изъявил желание увидеть вас. Но отчего-то Герэн не спешит выполнять приказ короля.

– А кто вас ранил?

– Ночью, когда я ушел с приема, меня поджидала засада.

– Герэн видел вас на приеме?

– Герэн – нет. Но я столкнулся с командором и вызвал его на дуэль. Вскоре на меня напали.

– Молчите, сюда идут.

Лада быстрым движением закрыла рыцарю лицо. Капеллан, подойдя к ней, сказал:

– Гроссмейстер сказал, что на сегодня милосердия достаточно. Вас ждет король. Прошу следовать за мной.

– Меня? Король? Как приятно это слышать, – поднимаясь, Лада незаметно дотронулась до руки Раймонда. Проходя мимо лекаря, сидевшего за столом, произнесла:

– Этот рыцарь, кажется, пришел в себя.

– Благодарю вас, сударыня, мы о нем позаботимся, – ответил

лекарь.

Наследник Конрад

Наместник Иерусалима Эд Монбельярский в задумчивости расхаживал в аудиенц-зале королевского дворца, когда доложили о прибытии гроссмейстера иоаннитов.

– Он один? – спросил наместник.

– Нет, ваша светлость, – ответил камергер, – его сопровождает молодая и очень красивая дама.

– Вот как, – заметил граф, – этот поэт малый не промах.

– Что, простите?

– Ничего, это я не тебе. Пусть войдет.

Когда Лада в сопровождении фра Герэна вошла в зал, граф повторил слова, адресованные поэту, но уже про себя. После взаимных приветствий гроссмейстер спросил:

– А где же его величество?

– Будут, – ответил граф, – его величество приказали начинать без него.

– Простите, начинать что? – язвительно поинтересовался Герэн. Граф, несмотря на то, что он был наместником короля Фридриха, реальная же власть в городе принадлежала гроссмейстерам рыцарских орденов. За столетие крестовых походов они приобрели мощь, богатство и военную силу. В отличие от европейских государей, которые каждый поход во имя святого дела, ставили на грань разорения. Это обстоятельство позволяло Герэну в разговоре с наместником обходиться без должного уважения.

– Беседу, дорогой мой гроссмейстер, беседу, – сказал граф. – Представьте же вашу очаровательную пленницу.

Граф намеренно употребил это слово, чтобы создать неловкость. Подтвердив статус женщины, гроссмейстер должен будет привести причины и доказательства вины. Если же учтивость не позволит ему назвать даму пленницей, тем самым, он свяжет себе руки в дальнейшей судьбе женщины. Но старый лис не позволил загнать себя в ловушку.

– Назовите свое имя, – обратился он к спутнице, не подтвердив и не опровергнув заявление графа.

– Я Лада Нахичеванская, вдова последнего правителя Азербайджана, атабека Узбека.

– Звучит неплохо, – заметил граф. – А я, Эд Монбельярский, наместник короля в Иерусалиме. К вашим услугам.

– Спасибо. А я подумала, что вы король.

– Нет, вы ошиблись. Скажите, сударыня, каким образом особа вашего положения оказалась здесь?

– Даже не знаю с чего начать. Столько всего…

– Можно по порядку, – приободрил граф.

– Родилась я на Руси.

– Пожалуй, не стоит начинать с самого начала, – заметил граф.

– Хорошо, тогда я сразу возьму быка за рога. Мы совершали паломничество. И Али…

– Паломничество в Иерусалим? – уточнил граф.

– Нет, в Мекку.

– В Мекку, вместе с Али.

– Да.

– А как вы, вдова атабека Азербайджана, оказались в компании какого-то Али. Вам, что не с кем было совершать паломничество. И почему в Мекку?

– Потому что я мусульманка. Али, друг моего брата. Почему это вас удивляет? Кто, по-вашему, должна быть жена мусульманина?

– Просто вы совершенно не похожи на мусульманку. Ваша внешность.

Лада вдруг проявила неожиданную осведомленность, заявив:

– Чернокожие абиссинцы все поголовно христиане.

– Откуда такие познания? – удивился наместник.

– Мне рассказывал Али.

– Ваш друг.

– Правильно.

– А где сейчас находится ваш друг.

– Почему вы спрашиваете у меня об этом? Лучше адресовать этот вопрос гроссмейстеру, чьими пленниками мы являемся.

Граф бросил взгляд на Герэна.

– Я вам уже говорил, – заметил гроссмейстер.

– Значит, она еще ничего не знает, – сказал граф.

– Чего я не знаю? – встревожилась Лада. – С ним что-то случилось?

Гроссмейстер смотрел на графа тяжелым взглядом.

– А сколько времени вы собирались скрывать это от нее? – спросил граф. – Обстоятельство, отягчающее положение вдовы атабека, надо, чтобы она знала о нем. Ну, дорогой гроссмейстер, не надо смотреть на меня волком. У нас общие интересы – и обращаясь, к Ладе, продолжил: – Видите ли, в чем дело. Мы не ставим под сомненье заявленный вами статус. Хотя вы ничем не можете его подтвердить. Можно даже принять на веру факт вашего паломничества, и даже допустить, что вас задержали ошибочно. К тому же за вас ходатайствовал один из крестоносцев, которому я вполне доверяю. Он из свиты одного знатного сеньора, погибшего за веру. И я пообещал ему разобраться в вашем деле. Но, человек, то есть ваш друг по имени Али, у которого было обнаружено письмо, вдруг бежит из-под стражи с помощью своих единомышленников. И мне, теперь, трудно убедить главу иоаннитов, что он всего-навсего почтальон.

– В этом нет ничего предосудительного, – ответила Лада. – Если человеку грозит смерть или неволя, он вправе добыть свободу. Вы же допускаете, что нас задержали по ошибке, переусердствовали. Вот и он переусердствовал. Где у него основания полагать, что вы во всем разберетесь и отпустите его. А Али значит на свободе? – спросила Лада

– Да, но сообщники? Откуда у невинного человека в чужом незнакомом городе сообщники?

– Это очень просто, – сказала Лада, – его освободил Раймонд. Он испытывал угрызения совести. Потому что мы поехали на тот постоялый двор по его совету. И он освободил его.

– Это исключено, – сказал гроссмейстер. – Когда отбили Али, рыцарь было под арестом. К тому же, своими словами вы бросаете тень на его имя. Он и так под подозрением.

– Ну, так, позовите его и спросите, – предложила Лада.

– Дело в том, что он тоже исчез, – сказал гроссмейстер. – Кстати, вы не знаете где он?

Лада, сообразив, что едва не проговорилась, сказала.

– Понятия не имею. Он мне совсем не интересен.

– А вы ему очень даже интересны, – заметил наместник.

Лада пожала плечами. В этот момент в зал через неприметную дверь вошел мальчик, а за ним свита. По обилию шелка и золота в его одежде, Лада поняла, что это особенный мальчик. Он уверенно прошествовал в центр зала и сел на трон. Лада оглянулась. Все застыли в поклоне. Мальчик внимательно смотрел на нее, и Лада неожиданно для самой себя улыбнулась ему, открыто и доброжелательно. Не привыкший к подобному искреннему выражения чувств, Конрад минуту другую смотрел на нее, пытаясь понять, что за этим кроется. Но затем сам, не выдержав, расплылся в улыбке. Семилетний ребенок не нуждался в вопросах и ответах, чтобы понять, что за человек стоит перед ним. Эта красивая женщина было другом. Более не важничая, он встал с трона и, подойдя к ней, спросил:

– Как тебя зовут?

Лада ответила.

– А я знаешь кто?

– Ваше величество, король?

– Ответ правильный, – довольно сказал Конрад, – но не совсем. Король, мой отец, а я его наследник. Когда он умрет, я буду королем. Но, когда его нет, я все равно, что он – король Иерусалимский. А его сейчас нет.

– А где же ваш батюшка?

Мальчик засмеялся:

– Какое смешное слово, батюшка. Ты что из деревни?

– Вообще-то да.

– Ну, это ничего, – успокоил девушку Конрад, – хочешь поиграть со мной?

– Очень, – ответила Лада.

Конрад взглянул на графа. Наместник мягко сказал:

– Ваше величество, мы как раз беседовали с этой дамой до вашего появления. И не закончили разговор.

– Ну, так заканчивайте, – сказал Конрад.

Но, когда граф попытался, было обратиться к Ладе с вопросом, наследник перебил его:

– Я сказал, заканчивайте, а не продолжайте.

Наместник улыбнулся и, не желая, вызвать на себя недовольство мальчика, повернулся к гроссмейстеру, всем своим видом приглашая вступить в полемику. Герэну не оставалось ничего другого, как вмешаться в разговор, рискуя вызвать гнев вспыльчивого наследника.

– Ваше величество, у меня есть основания полагать, что эта дама замешана в заговоре против христиан, так как у ее спутника были обнаружены письма к султану Малику Ашрафу.

Не зная, как на это реагировать, Конрад вопросительно посмотрел на наместника, но тут заговорила Лада:

– Ваше величество, я много раз уже объясняла господину гроссмейстеру, что это было обычное письмо. Даже враги вашего государства пишут такие письма друг другу. Бывшая жена моего бывшего мужа написала султану письмо, просьбой освободить из тюрьмы одного человека. Вот и все, почему же надо из этого создавать такую проблему?

– Вы слышали? – сказал мальчик. – Эта леди ответила на вопросы. Теперь я хочу с ней поиграть.

– Конечно, ваше величество, – поклонился гроссмейстер, – я подожду, пока вы закончите, чтобы забрать ее.

– Она останется здесь, – сказал мальчик, – потому что… – здесь он запнулся, поскольку его словарный запас не содержал нужного слова и посмотрел на Эда.

– Вопрос исчерпан, – подсказал граф.

– Потому что вопрос исчерпан, – заключил Конрад и взял Ладу за руку.

Фра Герэн молчал, лицо его было непроницаемо. Но Лада неожиданно сказала:

– Ваше величество, позвольте мне сегодня вернуться в госпиталь. Я ухаживаю за больными и раненными рыцарями. И они ждут моей помощи. Я должна хотя бы проститься с ними. А завтра я с радостью приду опять, чтобы поиграть с вами.

– Это похвально, – сказал граф и кивнул мальчику, советуя согласиться.

– Ладно, – нехотя сказал Конрад. – Но только после игры.

Гроссмейстер с любопытством взглянул на Ладу.

– Принесите моих солдат, – приказал своей свите Конрад. – А все остальные, уходите.

– Ваше величество, позвольте нам понаблюдать за баталией, – попросил Герэн.

– Нет, – твердо сказал малыш, – вы будете мешать, уходите.

– Мы можем продолжить беседу в соседней комнате, – предложил наместник.

Гроссмейстеру не оставалось ничего другого, как согласиться. Пока придворные бегали за игрушками, Конрад, важничая, расхаживал по залу, подражая кому-то из взрослых, и лукаво поглядывал на Ладу. Он был доволен и рад тому, что удалось настоять на своем, такое бывало нечасто. Эд, несмотря на внешнюю покорность, редко потакал его капризам. Принесли две большие коробки с солдатами и стали расставлять позиции. Часть фигурок была вырезана из дерева и часть вылеплена из глины и обожжена в печи. Здесь были всадники и пехотинцы, лошади и осадные оружия, а также несколько крепостей и башен.

– Зеленые – это мусульмане, – объявил мальчик. – А белые – христиане. Большая крепость – это Иерусалим. Крестоносцами командую я, а мусульманами – вот он.

Конрад указал на одного из придворных. – Это Гилберт. А ты будешь принцессой. Когда мы перебьем всех мусульман, я освобожу тебя из плена и женюсь на тебе. Ты согласна?

– Не совсем, – ответила Лада. – Я согласна стать вашей женой, но не хочу, чтобы вы убили мусульман.

– Но почему? – удивился Конрад. – Мусульмане – наши враги. Мы должны их уничтожить и освободить гроб Господень.

– А разве нельзя освободить без убийства?

– Нет, конечно. Почему ты их защищаешь?

– Потому что я мусульманка.

Конрад был в замешательстве. Он посмотрел на придворных и, увидев на их лицах выражение враждебности, тут же стал на сторону Лады.

– Ладно, я тогда захвачу тебя в плен. Женюсь на тебе, и мы заключим с мусульманами перемирие, как мой отец король Фридрих. А потом ты примешь христианство.

Оставшись наедине с Герэном, граф спросил его:

– А что с этим, с ее спутником, нашли его?

– Ищем, – коротко ответил гроссмейстер.

Он был зол на себя за то, что поддался на требование графа и привез сюда Ладу. Она была козырем в его руках, а своенравный Конрад мог не отпустить ее. Он всерьез опасался этого. Поскольку игра против короля Фридриха была уже начата. Донесение, в котором содержалось обвинение в адрес императора, в его тайных сношениях с врагами христиан, было направлено папе в Рим. Если девушка ускользнет из его рук, ему нечем будет подкрепить обвинение.

– Неужели до сих пор не схватили? – удивился наместник. – Наверное, их уже и след простыл.

– Нет, ваша светлость, на выездах из города стоят усиленные наряды. Мои люди проверяют каждую повозку, выезжающую из Иерусалима. Он еще здесь, и мы его найдем.

– Не желаете ли выпить вина? – предложил граф.

– Благодарю вас, нет, – хмурясь, ответил гроссмейстер.

Он силился поймать какую-то мысль, а граф вопросами отвлекал его.

– Вы, действительно полагаете, что эта милая дама – шпионка?

– Я уверен в этом.

– Кстати, вы случаем не знаете, куда подевался рыцарь Раймонд, трубадур? Он еще пел на ужине.

– Я понял, о ком вы говорите. Нет.

– Как странно. Я вам говорил, что он приходил просителем за эту леди.

– Я догадался.

– А потом вдруг исчез. Хотя, должен был прийти ко мне на службу.

Поскольку гроссмейстер хранил молчание, наместник добавил:

– Кажется, на вечере у него произошла ссора с одним из ваших людей. Последовал вызов, они договорились о поединке. А ваш человек в порядке?

– О да, сударь, мои люди в порядке.

– Вот это меня и беспокоит.

– Что вы хотите этим сказать? – настороженно спросил Герэн.

– Я имею в виду отсутствие Раймонда. Если из двух дуэлянтов один жив, здоров, а другой не появляется на глаза. Разве это не повод для беспокойства? Все крестоносцы, независимо от их принадлежности к орденам и войскам вверены моим заботам императором.

– Да, да, – рассеянно произнес Герэн.

Он принял решение и сейчас пытался просчитать его последствия.

– Так, вы решительно отказываться от вина?

– Благодарю вас, я должен откланяться. Когда наследник отпустит эту женщину, мои люди проводят ее в госпиталь. Они будут ожидать здесь в приемной.

Гроссмейстер удалился.

– Больничная крыса, – сказал ему вслед наместник и улыбнулся своему каламбуру.

Он вызвал помощника и спросил:

– Шевалье Раймонд объявился?

– Нет, ваша светлость.

– Ищите, переройте весь Иерусалим, если его прикончили люди Герэна, то ему это дорого обойдется.

Шевалье

Раймонд, о котором беспокойство проявлял сам наместник, проснулся на следующий день вполне здоровым человеком. Таково счастливое свойство молодого организма. Во всяком случае, он себя чувствовал таковым до тех пор, пока не шевельнулся. Огнем полыхнули засохшие корки его ран. К счастью, ни одна из них не была серьезной, жизненно важные органы не были задеты и благодаря своевременному медицинскому вмешательству, ни одна из них не воспалилась. Он с нетерпеньем ждал появления Лады. Только это обстоятельство удерживало его в постели. Нелепый случай вернул его туда, откуда он бежал. И каждая минута, проведенная в госпитале, увеличивала опасность быть узнанным. Размышляя над своим положением, рыцарь то и дело возвращался к думам о Ладе. Ему надо было уходить, но он не мог этого сделать, не повидавшись с нею. Рыцарь скрашивал ожидание тем, что предавался мечтам о предмете своей любви. Наступил полдень, но женщины все не было. Из этих грез его вывел легкий стук в окно. Раймонд поднял взгляд и увидел в окне девочку, которая делала ему знаки. Рыцарь недоуменно приставил палец к груди, чтобы убедиться, что обращаются к нему. Девочка утвердительно кивнула. Рыцарь огляделся и подозвал санитара. Когда тот подошел, обратился к нему с просьбой:

– Любезный друг, мне нужно во двор, помоги мне встать.

– Сэр, я могу принести вам судно.

– Не стоит беспокоиться, я не тяжело ранен, да и глоток свежего воздуха пойдет мне на пользу.

– А вы быстро оклемались, – заметил санитар, помогая рыцарю встать, – не иначе, забота той красивой дамы пошла вам на пользу.

– Это так, – сказал Раймонд, сквозь зубы. Он крепился, чтобы не застонать. – Почему-то ее нет сегодня. Ты не видел ее, может быть, она приходила, пока я спал.

– Не знаю. Я только, что заступил. Может, и приходила. Хотя, вряд ли. У этих красоток все напоказ. Навидался я ихней сестры. Так что вы особо на верность не рассчитывайте.

У выхода Раймонд отпустил плечо санитара.

– Спасибо, – сказал он, – дальше я сам.

Санитар не стал спорить, выждав минуту, чтобы убедиться, что раненный может передвигаться без посторонней помощи, вернулся в помещение. Увидев рыцаря, Мариам, а это была она, подбежала к нему и помогла дойти до ближайшей скамейки. Во дворе госпиталя было многолюдно. На скамейку рыцарь не стал садиться, поскольку любое лишнее движение причиняло ему боль.

– Садитесь, – сказала она, – вам, наверное, тяжело стоять.

– Нет, – возразил рыцарь, – мне не тяжело стоять или сидеть, как и лежать, но неподвижно. А вот двигаться мне тяжело.

– Простите меня, сеньор, за то, что я причинила вам страдания. Но я видела, как Лада сидела и разговаривала с вами вчера. Она вчера вечером вернулась, а сегодня рано утром ее увезли. Я подметала двор, она меня увидела и успела шепнуть, чтобы я вам это передала.

– Куда ее увезли, она не сказала? – холодея от мрачного предчувствия, спросил рыцарь.

– Не сказала.

– А больше ты ничего не слышала? Может быть, сопровождавшие ее люди, говорили между собой?

Девочка задумалась.

– Вспомни все, что они говорили, – попросил Раймонд

– Они почти не разговаривали.

– Почти – это значит, что-то говорили.

– Один из них произнес слово – шевалье.

– К кому он обращался?

– Не знаю.

– Это были рыцари или капелланы.

– Простые капелланы.

– Спасибо, ты мне очень помогла. Как твое имя?

– Мариам.

– Мария, значит!

Девочка пожала плечами:

– Госпожа Лада, узнав мое имя, сказала – Маша, значит.

Мариам так похоже изобразила ее голос, что рыцарь невольно вздрогнул.

– Почему все норовят переиначить мое имя?

Но Раймонд не ответил на этот вопрос. Он повторил.

– Спасибо, Мария, ты мне очень помогла.

– Госпожа Лада сказала, чтобы я вам помогала. Зовите меня, если вам, что-то понадобится.

Девочка улыбнулась и убежала. Рыцарь в задумчивости оставался на месте. Из дверей на крыльцо больничной палаты вышел санитар, увидев его, махнул рукой.

– Сейчас начнется обход лекаря, – крикнул он.

С этим же призывом он обратился к еще нескольким выздоравливающим, либо легкораненым крестоносцам, гуляющим во дворе.

Надо было идти к наместнику. Но прежде Раймонд решил вернуться в палату и сменить повязки, под которыми, сейчас он чувствовал, раны начали кровоточить. Он сделал несколько шагов и лицом к лицу столкнулся с командором Огюстом.

– Как! Это вы? – вырвалось у госпитальера.

– Представьте себе, – ответил Раймонд. – Полагаю, для вас это неожиданность. Дело в том, что я попал в небольшую переделку. Несколько негодяев напали на меня ночью. Подлечусь немного и буду готов к вашим услугам. Кстати, надеюсь, что вы к этому нападению не имеете отношения.

Изменившийся в лице командор справился с замешательством и хлестко ответил в тон ему:

– А я надеюсь, что вы не сами себе нанесли эти раны, чтобы избежать поединка со мной.

Раймонд поднял было руку, чтобы отвесить наглецу еще одну пощечину, но тут же застонал и опустил ее.

– Хотите сэр, я вместо вас ему врежу, – предложил Раймонду один из свидетелей разговора.

Симпатии окружающих были на стороне раненого. Командор не стал искушать судьбу. Повернувшись, он скрылся в здании, откуда вышел несколько времени назад.

– Если что, сударь, я буду неподалеку, – сказал вступившийся за него крестоносец, – не люблю этих монахов. Воля ваша. Ну, что это за мужчина, если он добровольно дает обет воздержания.

– Благодарю вас, – ответил Раймонд.

Ему нельзя было оставаться здесь ни минуты. Судя по всему, командор побежал к гроссмейстеру, а значит, разоблачение и арест неминуемы. Санитара у крыльца не было, за ним никто не следил. Раймонд огляделся и увидел Мариам. Она была неподалеку, и, видимо, была свидетельницей всей сцены. Рыцарь поманил ее, а когда она подбежала, сказал:

– Мне нужно бежать отсюда. Кроме ворот есть еще выход?

– Есть, пойдемте, я покажу.

Мария привела его к массивной двери в стене.

– Это для персонала.

– А ключи?

– Снаружи колокольчик, а здесь только засов.

Раймонд сдвинул тяжелый засов. От усилия огнем полыхнуло все тело, испарина выступила на лбу. От слабости он вынужден был схватиться за плечо девочки и привалиться к двери.

– Вам плохо? – участливо спросила девочка.

– Ничего, сейчас пройдет. Спасибо тебе, я этого не забуду.

– Может быть, я вас провожу. Вы такой бледный.

– Не надо. Иди. А то хватятся, попадет тебе.

Рыцарь потянул дверь и оказался на улице. Дверь за ним тут же захлопнулась. Раймонд пошел под уклон улицы, так было легче. Стараясь не отдаляться от стены, чтобы успеть схватиться за нее. На ближайшем перекрестке он изменил направление. Затем, на ближайшей площади, взял левее. Резиденция наместника находилась недалеко от госпиталя. Но рыцарь решил, что лучшее, что он может сейчас сделать – это уйти от госпиталя подальше. Ибо, если командор уже доложил о нем гроссмейстеру, значит, его уже ищут и смогут перехватить на пути к наместнику. Через некоторое время, когда Раймонд решил, что он достаточно отдалился от госпиталя, он остановился, чтобы перевести дух, поскольку изнемогал от усталости. На первом этаже углового дома была таверна. Недолго думая, Раймонд направился туда. Вошел и опустился на первое попавшееся свободное место, не спрашивая разрешения у сидящих за этим столом людей. Но видно на его лице отражалась такая степень страдания, что никто и не подумал сделать ему замечание.

– Простите, господа, за бесцеремонность, – тяжело дыша, произнес рыцарь, – сейчас отдышусь и встану.

– Ничего, сэр, сидите. Вы нам не мешаете. Хотите выпить?

– Нет, спасибо. Не обращайте внимания. Далеко ли отсюда до дворца наместника?

– Нет, недалеко. По этой улице вверх.

– А вниз нет дороги?

– Вниз – это в обратную сторону от дворца.

– Спасибо, я так и подумал.

К рыцарю подошел подавальщик:

– Что будете заказывать? – спросил он.

– Ничего, я просто посижу.

– Просто сидеть не полагается, – сказал подавальщик, затем поправился, – простите, сударь, здесь не принято просто сидеть.

В этот момент подавальщика отстранил возникший за его спиной хозяин.

– Простите, сэр, моего неразумного слугу. Заказанный вами столик находится дальше. Ваши друзья уже пришли и ожидают вас.

Раймонд хотел возразить, но соседи прислушивались к их разговору, и он решил не привлекать излишнего внимания. Морщась, он поднялся и пошел за хозяином. И лишь, в глубине зала, обратился к нему со словами:

– Любезный, вы меня с кем-то спутали. Меня здесь никто не ждет.

– Вас зовут Раймонд? – сказал трактирщик.

– Верно, – согласился озадаченный рыцарь.

– Следуйте за мной, это на втором этаже. Здесь осторожней, потолок низкий.

Раймонд понял, что в его судьбу вмешались высшие силы, и молча последовал за ним.

– Что за напасть ваши друзья, – ворчал хозяин, – мои запасы вина подходят к концу. И какие! Чего стоит одно Фалернское, десятилетней выдержки. От него остался только один кувшин.

Раймонд не удержался от вопроса:

– А разве вы не для того запасаетесь, чтобы продавать. Они не платят?

– Платят, в том-то и дело. Но нельзя же пить коллекционное вино в таких количествах. Большие люди, богатые, знатные заказывают один маленький кувшинчик. А ваши друзья его совершенно не ценят, пьют так словно это, какое-нибудь божоле. Прошу вас.

На втором этаже было несколько дверей, в одну из них в конце коридора проводник постучал условным стуком и, услышав ответ, открыл и предложил рыцарю войти.

В комнате за небольшим низким столиком на соломенной циновке, скрестив ноги, сидели двое мужчин и пили вино. Один из них, это был Али, радушно улыбнулся рыцарю. Лицо второго было ему незнакомо. Это был светловолосый человек с кудрявой бородкой.

Али встал, приветствуя гостя. Его примеру последовал его товарищ.

– Рад вас видеть, – сказал Али, – это мой друг – Егор. Садитесь, будьте нашим гостем.

– Какая нечаянная встреча. Как вы узнали, что я приду сюда? – спросил Раймонд.

– Я увидел вас в окно, – сказал Али. – Мы здесь живем.

Али попросил хозяина принести еще вина и чашу. Бросив на рыцаря особенный взгляд, хозяин удалился. Рыцарь сел, не удержавшись от гримасы. Это не укрылось от внимательного взора Али.

– Вы здоровы, друг мой? – осведомился он.

– Не совсем, – ответил рыцарь и рассказал все, что с ним произошло. Закончил он словами. – В их руках осталась Лада.

– Вот как, – сказал Али, когда рыцарь закончил свой рассказ. – Я вижу, вам здорово досталось. Но раны заживут, главное, что вы на свободе. Кстати, Егор, ее родной брат.

Изумленный Раймонд попытался встать, но Али удержал его.

– Я счастлив, познакомиться с вами, – сказал рыцарь. – Ваша сестра для меня…

– Да, да, – прервал его Али, – я ему уже все рассказал. Не надо сейчас об этом. Подумаем лучше о том, как освободить ее.

Вошел хозяин, неся поднос, с закусками, вином и кубком.

– Нам нужен врач, – сказал ему Али. – Только очень хороший. Этого раненного рыцаря необходимо поставить на ноги.

– Врач будет, – ответил еврей, – самый лучший. Лукман и Авиценна в одном лице. Еще и Гиппократ. Стоит он правда недешево. Но он не чета костоправам из госпиталя иоаннитов.

– Веди его, мы заплатим, сколько он скажет. И еще одну комнату займем. Найдешь? Или все заняты.

– Вообще-то все заняты, но ради вас я кого-нибудь выселю.

Енох ушел. Али наполнил кубок рыцаря и предложил выпить за знакомство. Раймонд взял в руку свой кубок, ощутив пальцами прохладу вина, но пить медлил.

Друзья выпили и вопросительно стали смотреть на рыцаря.

– Боюсь навредить себе, – нерешительно произнес Раймонд, – как бы хуже не стало.

– Хуже не будет, – успокоил его Егорка, – а вот боль притупится. Сидеть нормально сможете, а то смотреть жалко, что ни движение, то гримаса.

– Послушайте его. Он знает предмет разговора. Он философ, – сказал Али.

– Философия здесь ни причем, – возразил Егорка, – у нас в деревне знахарь так раны врачевал. Кружку браги накатит, пей, говорит, до дна! А потом полосует тебя почем зря. Иных кружка не брала, так он вторую.

Раймонд послушался. Кубок вина, в самом деле, оказал, болеутоляющее действие. Вскоре он почувствовал теплоту во всем теле и смог, наконец, расслабиться и сесть поудобнее.

– А теперь, закусывайте, чем Бог послал. Думаю, что вас в больнице не очень баловали.

– Я думаю, что сейчас не подходящее время трапезы. Меня беспокоит участь Лады, – сказал Раймонд, – я должен немедленно направиться к наместнику просить помощи.

– Как вы думаете, почему я до сих пор еще в Иерусалиме? – вопросом на вопрос ответил Али. – Что меня здесь держит? Ведь, я совершал паломничество совсем к другим святыням. Я сижу здесь из-за Лады. А о нем и говорить нечего. Она приходится ему родной сестрой. Кроме ее спасения у нас нет других дел. Но спешить не надо, будем действовать наверняка. Надо все продумать. Во-первых, мы не знаем, куда они поехали. Во-вторых, вы в таком состоянии далеко не уйдете. Дождемся врача, пусть он осмотрит вас, перевяжет. А пока, мы посидим и подумаем, что делать. Наливай, Егорка, что ты сидишь.

Егорка наполнил кубки.

– В этом священном городе удивительно легко пьется, – продолжил Али. – Рыцарь, я надеюсь, что не затронул ваши религиозные чувства. Мы пьем с перерывами на стычки, бегство и короткий сон. Но все больше трезвеем. Выпьем за ваше здоровье. – Али сделал паузу, выпил и спросил:

– У вас есть какие-нибудь догадки или соображения по поводу того, куда увезли Ладу?

– Есть, – ответил рыцарь, – но, если, я ошибаюсь, то мы потеряем много времени напрасно. Один из людей, увозивших Ладу, произнес слово – шевалье. Возможно, это было обращение. Но, возможно, ее увезли в Крак де Шевалье. Это замок госпитальеров. Он неприступен. Если они спрячут там Ладу, то вытащить ее будет невозможно. Единственный выход – догнать их и отбить девушку. Но, если я ошибаюсь, повторяю, то мы потеряем время.

– А что вам подсказывает интуиция?

– Я ей не доверяю.

– Ну, так давайте, вместе поразмыслим, – предложил Али. – Каковы исходные данные. Госпитальеры задержали нас, точнее меня, полагая, что я шпион. Мне удалось бежать с помощью моего друга Егорки, лучшего друга на свете.

Егорка благодарно кивнул.

– Поэтому, я предлагаю выпить за него.

Егорка наполнил кубки.

– Простите, сударь, – нетерпеливо сказал Раймонд, – продолжайте ваши рассуждения. Времени мало.

– Хорошо, только вначале выпьем.

– Мне бы хотелось сохранить голову ясной, – неуверенно сказал рыцарь.

– А как ваши раны? – спросил Егор.

– Вы знаете, не болят.

– Ну вот, видите, а вы отказываетесь.

Раймонд взял кубок и осушил его.

– Так вот, – удовлетворенно сказал Али. – Раз, гроссмейстер, упустив меня, вцепился в Ладу, значит, дело вовсе не в том шпион я или не шпион. Вы говорите, что Ладу возили к королю по приказу наместника. Граф к вам благоволит, вы просили за Ладу. Кстати, за меня вы не замолвили словечко?

– Я все объяснил графу.

– Итак, если Лада после визита была увезена в неизвестном направлении. Это говорит о том, после аудиенции он понял, что Лада может обрести свободу. Значит, она нужна ему, как козырь в какой-то игре.

– Но она зачем-то вернулась, – возразил рыцарь, – если бы дело шло к освобождению, зачем ей было возвращаться?

– Может быть, она хотела проститься с вами?

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Кто самый главный в Иерусалиме? – спросил Али.

– Формально Конрад, наследник Фридриха. Но он ребенок. Его регент, наместник короля – Эд Монбельярский. Но его власть тоже условная. Потому что рыцарские ордена вполне самостоятельны. На них благословление папы. В то время как Фридрих долго был в ссоре со святым престолом. Из трех орденов лишь тевтонцы сохраняют лояльность королю, а, значит, и наместнику.

– То есть, вы хотите сказать, что госпитальеры на стороне церкви?

– Да.

– Если придерживаться этой логики, все остальное выглядит правдоподобно. Вы просили наместника. Если он ходатайствовал перед королем, ее должны были отпустить. Чтобы этого не произошло, гроссмейстер решил ее спрятать.

– Но зачем? – воскликнул рыцарь.

Али пожал плечами.

– Возможно, чтобы досадить королю. Возможно, еще по какой-то причине. Я не знаю.

– Инициатором крестовых походов была церковь, – сказал Раймонд. – Из-за этой бредовой идеи погибли сотни тысяч людей. В то время как до начала походов мусульмане не препятствовали паломникам посещать святые места. Король Фридрих – единственный из монархов взял Иерусалим не силой, не ценой жизни своих солдат, но переговорами с мусульманами. И он же был отлучен от церкви. Это было очень странно. Я много думал об этом. И не мог понять причины. Теперь она мне ясна. Иерусалим – не цель, но повод к войне. Мирный договор не нужен папе и его рыцарским орденам, госпитальерам и тамплиерам. Поэтому вы, а теперь и Лада нужны, как доказательство злонамеренности мусульман. А король, желающий освободить лазутчиков сирийского правителя, будет выглядеть как предатель интересов христианства.

Раймонд замолчал и взял кубок в руки. Егор тут же наполнил его.

– Браво, – сказал Али, – в ваших словах чувствуется железная логика. И еще приятно иметь дело с крестоносцем, не ослепленным религиозным фанатизмом. Теперь, когда мы знаем мотивы похищения Лады, нам не хватает одной малости – доказательства расположения Конрада к Ладе. Значит, вам, рыцарь, следует нанести визит к наместнику, после этого, мы решим, как действовать.

– Вообще-то, я с самого начала думал идти к наместнику.

– Вот видите, всегда надо доверять своей интуиции, – заметил Али. – Только ответьте мне на один вопрос. Почему вы пришли сюда, а не во дворец?

– Я боялся преследования со стороны командора, чтобы запутать его людей, пошел в другую сторону. Точнее, куда глаза глядят. Попал сюда.

– Вопросов больше не имею, – сказал Али.

В дверь постучали. Затем вошел хозяин, а за ним коренастый человек. Это хаким, [25] – сказал Енох, – он мусульманин, между прочим. Комната для рыцаря готова. Там будет удобнее сделать перевязку.

– Кто из вас ранен? – спросил врач. – Вы все пьете вино?

– Я, – сказал Раймонд, с укором глядя на друзей, – а что нельзя было?

– Напротив, – ответил врач, – у меня нет болеутоляющего. Караван жду уже третью неделю. Лекарства почти все уже закончились.

– Крепитесь, рыцарь, – сказал Али, – после продолжим.

Раймонд поднялся и пошел за евреем и лекарем.

Дверь закрылась за ними, и Егорка спросил:

– А чего этот рыцарь так суетится из-за Лады?

– Сам-то как думаешь?

– Хочешь сказать, что он в нее влюблен?

– Так оно и есть, – подтвердил Али. – Вот что, друг мой. Настала пора действовать. Не будем терять времени. Я отправлюсь к Расулу. Поговорю с ним. И вообще нам пора уносить ноги отсюда.

– А я что буду делать? – спросил Егор.

– А ты остаешься на хозяйстве.

– Это называется – пора действовать?

– Да, друг мой. Допей вино. А когда вернется рыцарь, скажи ему, чтобы он шел к наместнику. Ты иди с ним. Если его ждут у дворца люди командора, затеешь с ними драку, чтобы он смог войти к нему.

– Это похоже на действие, – заметил Егорка.

Али надел монашеское одеяние, натянул на голову клобук, превратившись в христианского паломника, повесил на кисть длинные четки, увенчанные деревянным распятием, и ушел. Оставшийся один Егорка, вопреки совету не стал допивать вино. А напротив, убрал кувшин со стола, а остатки еды накрыл белым полотенцем.

– Что я, пьяница что ли, в одиночку пить? – вполголоса сказал Егорка.

Затем, подойдя к окну, увидел Али, семенящего по улице с клюкой в руке, осенявшего встречных прохожих крестным знамением. Провожал его взглядом, пока тот не скрылся за поворотом. Через некоторое время вернулся врач. И назвал цену осмотра. Егорка отсчитал ему требуемую сумму и добавил еще одну монету.

– За конфиденциальность, – сказал он.

– Не надо, – возразил врач, – молчание входит в стоимость.

– Спасибо, – поблагодарил Егорка. – А где больной?

– Я его усыпил, – сказал хаким.

– Что, значит, усыпил? – испугался Егорка. – Мы об этом не договаривались.

– Не волнуйтесь, он проспит час, не больше, потом проснется.

– Как вы это сделали, он вовсе не хотел спать. Был возбужден.

– Здесь на шее, – показал врач, – есть жила. Ее пережимаешь, и через минуту человек засыпает. Хочешь, продемонстрирую.

– Нет, нет, – отказался Егорка.

– Напрасно, это особого рода сон, глубокий и восстанавливающий. Вид у вас утомленный. Надо бы отдохнуть, выспаться.

– Будешь тут утомленным, – пожаловался Егорка, – третьи сутки не просыхаем. Пьем, то есть.

– Понятно, – сказал врач, – кстати говоря, у вас здесь кувшин стоял с вином. Допили?

– Нет, я просто убрал. Вам налить?

– Не откажусь, – согласился врач, – а то в горле пересохло. А у Еноха вино всегда отменное.

Егор поставил кувшин на столик, затем наполнил один из кубков.

– Себе тоже, – сказал врач, – один не пью.

Егор послушался.

– Ваше здоровье, – сказал хаким и выпил.

– Отменное вино, – повторил он.

– Еще налить? – предложил Егор.

– Спасибо, нет, у меня еще два вызова. Через час разбудите вашего друга. Вот, я оставляю вам бальзам для ран, на всякий случай. Мало ли, что. До свиданья. А завтра я зайду.

* * *

К дому Расула Али подошел в сумерках. Это обстоятельство было весьма кстати. Весь путь он проделал без приключений, не обратив на себя внимания. Такими паломниками был полон город. Расул открыл не сразу. С удивлением воззрился на гостя.

– Святой отец, вероятно, ошибся дверью, – сказал он, – управление по делам паломников на соседней улице, через два дома отсюда.

– Мир вам, уважаемый Расул, – негромко произнес Али, показывая лицо. – Мне нужен ваш совет.

– Это ты хафиз, – не сразу узнал его старик, впустил и закрыл за ним дверь.

Он провел гостя в дом, предложил сесть. Али осведомился о здоровье и делах хозяина дома, и его семье, как полагается.

– Спасибо, хвала Аллаху, все хорошо, – ответил Расул. – А вы как?

– Благодаря вам – мы живы и свободны. Мы хотели бы покинуть этот город, но опасаемся, что нас разыскивают. А в таком случае, на городских воротах нас непременно задержат. Не могли бы вы нам помочь? Словом или делом.

– Вы правильно опасаетесь, – согласился Расул, – должен заметить, что шуму вы наделали предостаточно. Откровенно говоря, я не ожидал от вас такой прыти. Я полагал, что, выскользнув из рук крестоносцев, вы будете сидеть ниже травы, тише воды. А вы затеяли драку.

– Если вы считаете, что мы злоупотребили вашим гостеприимством, то я прошу простить нас. Мы защищались.

– Ну что вы, – неожиданно сказал старик, – когда Енох рассказал мне, что вы вздули крестоносцев, у меня весь день было хорошее настроение. Я люблю таких, как вы. Однако вам следует все же затаиться. Пока они не успокоятся. Сейчас не лучшее время, покидать Иерусалим.

– У нас нет времени, – ответил Али. – Сестра моего друга в руках госпитальеров.

Али рассказал об обстоятельствах исчезновении Лады и о предположении Раймонда.

– Это похоже на правду, – заметил старик, – я хорошо отношусь к королю Фридриху, а госпитальеры с тамплиерами – не очень. После того, как король смог заключить мир с нашими братьями, они возненавидели его пуще прежнего. Любую возможность используют, чтобы посеять вражду между христианами и мусульманами.

– Отчего так, я не понимаю, – сказал Али. – Им был нужен Иерусалим, они его получили. Чем они недовольны? Чего им еще нужно? Гроб Христа у них.

– Ты ошибаешься, – возразил старик, – им не нужен Иерусалим. Им не нужен гроб. За погосты никто не воюет. Им не нужен мир – вот в чем дело. Им нужна война. Она – смысл их существования. Грабежи, разбой, убийства, освященные сенью Христа. Кому они нужны у себя дома. А здесь они некто, военно-монашеский орден. Воинствующие христиане. Их пророк учил – бьют тебя по одной щеке, подставь другую. Эти же не только не подставляют щек, сами норовят хряснуть. Если не будет войны, то надобность в них отпадет. Рано или поздно, кто-то позарится на их имущество. А они немало награбили за сто с лишним лет. Так что, ход мыслей твоего друга правильный. Я не готов так сразу предложить тебе помощь, но я подумаю над этим и дам тебе знать.

– Благодарю вас, – Али поднялся, – с вашего позволения, я вернусь в гостиницу.

– Оставайся, я сейчас буду ужинать, – предложил Расул.

– Нет, спасибо, я пойду. Скажите, этот Крак де Шевалье, через какие ворота лучше выйти к нему.

– Сирийские, – ответил Назар. Он объяснил, как туда лучше пройти.

– Вы сможете нанять для нас повозку с парой лошадей, лучше крытую?

– Сынок, все стоит денег. Вернее, у всего есть своя цена.

– Я вас понял, – Али полез в кошелек.

– Не сейчас, – остановил его старик, – успеется. Извини за бестактный вопрос, я слышу от тебя запах вина или мне кажется?

Али замялся, но все же сказал правду.

– Я не хотел проявить к вам неуважение. Я не думал, что приду к вам сегодня. Нельзя медлить, простите.

– Все в руках Аллаха, – сказал старик, – и наказание, и прощение. Я не имам, чтобы порицать тебя за это. Я хочу спросить тебя, как знатока Корана. Верно ли, что в раю нас ожидает вино, оно дозволено будет там праведникам, а также девы чистые? И, если это так, отчего ты нарушаешь заповеди Мухаммада, отказываешься от райского блаженства в вечности.

– Пророк был щедр на посулы, – ответил Али, – в раю праведника, действительно, ждут тенистые сады и реки внизу. «В садах благодати будут они возлежать на ложах, расшитых, и обходить их будут мальчики вечно юные с чашами, сосудами и кубками из текучего источника плодов пальм и лоз, от него не страдают головной болью». В раю нам, действительно, обещаны и вино, и девочки, и мальчики. Но я все же не стал бы обольщаться.

– Но почему?! – воскликнул старик.

– Был я там, – ответил Али, – девы там есть, врать не стану. Но вина нет. Хорошо, что у меня с собой было. К тому же…

– Что к тому же, ты хочешь лишить меня последней надежды?

– Увы, ибо сказано в Коране – «Не воскресит Аллах того, кто умер». А знаете, как говорят русские?

– Как? – угрюмо спросил Назар.

– На Бога надейся, да сам не плошай.

С этими словами Али шагнул за ворота. Старика покачал головой и запер двери.

Наместник

Следуя указаниям доктора, Егорка через час разбудил рыцаря.

– Поднимайтесь рыцарь, – сказал он – Нас ждут великие дела!

Раймонд несколько времени смотрел на него, явно не узнавая, но затем взгляд его прояснился. Он все вспомнил и удивился:

– Почему я сплю? – недоуменно спросил он.

Егорка объяснил.

– А где Али? – спросил рыцарь.

– Ушел по делам.

– Мне тоже нужно идти, – заявил рыцарь.

– Я вас провожу, – сказал Егорка.

– Я пойду к наместнику, это может быть опасным для вас, считаю своим долгом предупредить вас.

– Знаете, – заметил Егорка, – между прочим, из нашей троицы, я единственный кого не разыскивают.

– В самом деле, – согласился Раймонд, – но стоит ли вам рисковать из-за чужих дел?

– Позволю вам напомнить, сударь, что речь идет о моей родной сестре.

– Да, да, – сконфуженно произнес рыцарь. – Я еще не свыкся с этой новостью.

– Скажите, лучше, вы себя как чувствуете?

– Знаете, мне гораздо легче. С тем, что было утром, никакого сравнения.

– Вот, что значит, вино и дружеское участие, – дружелюбно сказал Егорка, рыцарь был ему симпатичен, – ну и правильное лечение, разумеется. Вот лекарь оставил для вас бальзам, пусть у вас будет. Положите себе в карман.

Дождавшись наступления темноты, они вышли из таверны и направились к дому наместника.

– Вы хорошо знаете город? – поинтересовался Егорка

– Конечно, я давно уже здесь. Да и городишко не велик. То ли дело Париж. Там заблудиться проще простого. Мало на свете таких городов.

– Ну не скажите, – возразил Егор, – вы в Табризе не бывали, тоже город немаленький.

Обмениваясь, таким образом, впечатлениями, они добрались до особняка наместника. Площадь перед резиденцией была многолюдна. Пересекли ее и подошли к воротам, где стоял караул. Раймонд попросил вызвать дежурного офицера, а, когда тот явился, попросил передать наместнику, что имярек просит аудиенцию.

– Сэр, вы знаете, сколько человек в Иерусалиме желают получить аудиенцию у наместника? – язвительно сказал офицер. – Если, я буду передавать ему каждую просьбу, то он будет принимать только меня, на государственные дела у него времени не останется.

Лицо дежурного не было знакомо Раймонду, в этом ему не повезло.

– Сэр, – возразил рыцарь, – я был у наместника пару дней назад. И сейчас он заинтересован в нашей встрече. Речь идет об интересах короля. Когда выяснится, что вы им препятствовали, последствия предугадать нетрудно.

– Только не надо мне угрожать, – нервно сказал офицер, – как ваше имя?

– Я вам его уже назвал.

– Назовите еще раз.

– Шевалье Раймонд Видал де Бесалу.

– Ждите, я доложу.

– Сэр, – обратился к Раймонду один из стражников, – отойдите в сторону, здесь нельзя стоять.

– Что он говорит? – поинтересовался Егорка.

– Давайте, переместимся в сторону. Прошу вас, не говорите так громко, мы привлекаем внимание. Здесь не очень жалуют тюркскую речь. Нам повезло, что рядом нет госпитальеров. А ведь, я был уверен, что они будут поджидать меня здесь.

Следующие слова его были.

– Черт возьми. Кажется, я накликал беду.

Раймонд увидел командора Огюста с двумя капелланами, которые быстро шагали к нему через площадь. В отчаянии он бросил взгляд на ворота и увидел за ними дежурного офицера. Он, не торопясь, шел, делая рыцарю призывные знаки.

– Сударь, вам повезло, – крикнул он, – наместник вас примет.

Заподозрив неладное, командор махнул рукой, и капелланы бегом перерезали путь рыцарю.

– Кажется, мы слишком далеко отошли от решетки, – в сердцах сказал Раймонд, – их трое, а я не в состоянии драться. К тому же мы безоружны. Что делать?

– Ничего, – подбодрил его Егорка, – я отвлеку их, а вы успеете добежать до ограды. Сделайте пару шагов ему навстречу.

– Шевалье Раймонд, вы арестованы, – сказал командор, приблизившись.

Видя, что трубадур не пытается бежать, он сделал знак своим людям, и те направились к ним.

– Тяните время, пусть подойдут поближе, – сказал Егорка.

– Это ваши секунданты? – спросил Раймонд.

– Нет, это конвоиры, – ответил командор.

– У вас своеобразное представление о дуэли, господин иоаннит, – сказал Раймонд, – сударь, уверяю вас, вопросы чести не решаются с помощью наемных убийц или конвоиров.

– Всему свое время, господин менестрель, – язвительно ответил командор. – У меня приказ гроссмейстера, задержать и доставить вас к нему.

– В чем же меня обвиняют? – спросил Раймонд.

– В измене, сударь, – заявил командор. – А этот человек с вами?

– Нет, я его впервые вижу.

К этому времени капелланы подошли и стали рядом. Егорка дружелюбно улыбнулся командору и ударом кулака по голове свалил его с ног. В следующий удар достался капеллану. Тот, охнув, схватился за нос и нагнулся. Егорка вырвал у него копье и скрестил его с копьем другого капеллана.

– Бегите, – крикнул он рыцарю.

Раймонд в несколько прыжков оказался у ограды.

– Что там происходит? – недоуменно спросил дежурный офицер.

– Пустяки, – тяжело дыша, сказал Раймонд, – уличная драка. Не стоит внимания.

Поминутно оглядываясь на дерущегося Егорку, он пошел за офицером. Егорка же, увидев, что рыцарь скрылся за оградой, бросился бежать. Капеллан в одиночку не рискнул его преследовать. Помог разогнуться товарищу, чье лицо было залито кровью из разбитого носа. Вдвоем они принялись приводить в чувство командора, который уже открыл глаза, но был бледен и часто хватал воздух ртом.

– Ждите, – сказал дежурный офицер, строго посмотрев на рыцаря, Раймонд не вызывал у него доверия. – Сейчас вас пригласят.

Затем он удалился. Раймонд остался один в пустой комнате. Это была не та приемная, знакомая ему. Он пробыл в ней около получаса, затем открылась другая дверь, и камергер знаком предложил следовать за собой.

Наместник встретил его с холодной вежливостью и поинтересовался причиной его исчезновения.

– Шевалье, вы должны были явиться ко мне на следующий день после приема. Вы злоупотребляете моим расположением к вам.

– Позвольте мне оправдаться, ваша светлость.

– Извольте.

– После приема на меня было совершено нападение, несколько человек пытались убить меня.

– Вот как, и чем же это кончилось?

– Я убил одного, ранил одного или двоих, на мое счастье поблизости оказался патруль. Иначе бы, я не стоял перед вами. Наемные убийцы разбежались, а меня, истекающего кровью, отвезли в госпиталь. Сегодня я ушел оттуда и явился к вам.

По мере того, как Раймонд рассказывал, суровое выражение лица наместника смягчалось.

– У кого в Иерусалиме есть причины желать вашей смерти? – спросил он.

– Ваша светлость, на прием один из людей фра Герэна оскорбил меня, и я вызвал его на дуэль.

– Кто это?

– Командор Огюст.

– Я подозревал это, хотя и отказываюсь в это верить.

– Вы спросили, у кого были причины, я ответил. Сейчас он пытался арестовать меня, чтобы помешать моей встрече с вами. Ваша светлость, я полагаю, что это все звенья одной цепи.

– Мой юный друг, не говорите загадками. Какой еще цепи?

– В госпитале за мной ухаживала Лада, та самая молодая женщина, за которую я просил. Затем я слышал, что она поехала на аудиенцию к королю…

– Так вот значит, к какому больному она хотела вернуться.

– Вы видели ее?

– Да, ваша дама произвела впечатление на маленького Конрада. Он изъявил желание поиграть с ней, даже хотел оставить ее. Но она сказала, что ее ждут больные в госпитале. Поздравляю вас, сударь, ее сердце склонилось к вам. Однако я не вижу радости на вашем лице.

– Лучше бы она осталась здесь. Сегодня утром люди Герэна увезли ее в неизвестном направлении.

– Черт возьми, – с досадой произнес граф. – Что же я скажу Конраду.

– Если бы она осталась здесь, то была недосягаема для гроссмейстера. Поэтому он поспешил ее спрятать.

– Вы знаете, почему он так поступил?

– Основной подозреваемый бежал, поэтому он держится за Ладу. Она – необходимое звено в его интриге против короля Фридриха.

– М-да, – задумчиво сказал наместник, – все это чрезвычайно похоже на правду. У вас есть какие-нибудь догадки. Куда они могли ее отвезти? Хотя, если мы поймаем основного подозреваемого, то он отпустит Ладу.

– Возможно, но он будет плести заговор и дальше. Они хотят опорочить Фридриха, обвинить его в связях с мусульманами.

– Пожалуй, вы правы, – согласился граф, – надо освободить женщину. Куда они ее увезли?

– Один из конвоиров произнес слово – Шевалье.

– Крак де Шевалье, да это, надежное место. Далековато будет. На пути к замку есть еще пара монастырей, принадлежащим госпитальером.

– Простите меня, ваша светлость, – сказал Раймонд, – мы теряем время, надо действовать.

– Действовать, – раздраженно сказал наместник, – я понимаю, что надо действовать, но как?

– Надо снарядить за ними погоню.

– Я не могу этого сделать, – сказал граф, – я не хочу из-за этой женщины вступать в открытое противостояние с госпитальерами.

– Но, сэр, речь не только о женщине, это заговор против короля, вы сами признали это.

– Да, я признал, но у меня мало людей. Их едва хватает, чтобы поддерживать порядок в этом городе. А госпитальеры – это государство в государстве, и я вынужден с этим считаться. И первый, кто осудит меня за необдуманные и опрометчивые решения, будет король Фридрих. Я вынужден считаться с иоаннитами, тамплиерами, тевтонцами, лавировать между ними. Вы не представляете, как это унизительно для меня, а ведь я наместник императора. Есть еще предложения?

– Выдайте мне приказ, чтобы я мог поехать и от имени короля привезти ее, – попросил Раймонд.

Наместник взглянул на него:

– Сомневаюсь я, что это поможет вам.

Однако написал на бумаге несколько слов и поставил печать.

– Прошу, – сказал он, протягивая документ, – и мой вам совет. Если случится чудо, и вы вернете возлюбленную. В этом случае не возвращайтесь сюда. Скачите в Акру, садитесь на корабль и возвращайтесь во Францию. Здесь вы всегда будете в опасности. И я не смогу вас защитить. Вот вам еще одна бумага, – граф написал еще несколько строк и поставил печать, – это охранная грамота во владениях императора Фридриха.

– Ваша светлость, я не знаю, как благодарить вас, – сказал Раймонд.

– Когда вы думаете отправиться в путь? – спросил наместник.

– Сейчас же, но, – Раймонд замялся, – возникло одно препятствие. На площади у ворот резиденции меня поджидают госпитальеры, они не хотели пускать меня к вам.

– Я дам вам сопровождение. До городских ворот они вас проводят.

Наместник вызвал камергера и отдал необходимые распоряжения.

– Желаю вам удачи, рыцарь, и на будущее, не пойте в других местах ваши песни, особенно, в кругу госпитальеров. Идите.

Раймонд поклонился и вышел.

Через некоторое время ворота резиденции открылись и из нее выехали три всадника. Один из них был Раймонд.

– Куда, на ночь глядя? – проворчал, разглядывая подъехавших людей часовой у городских ворот.

– Именем императора, – крикнул один из офицеров, наезжая на стража ворот, – открыть ворота.

– Но, но, полегче, – огрызнулся караульный, – осади назад. Куда прешь? Без пропуска нельзя выезжать из города.

Но, когда ему под нос сунули пропуск с королевской печатью, махнул другим стражникам, разрешая открыть ворота.

– Сударь, – обратился Раймонд к одному из сопровождавших его офицеров, – могу я вас попросить об одном одолжении.

– Извольте, – откликнулся тот.

– Я остался должен хозяину таверны, той, которая недалеко от храма, на перекрестке. Его зовут Джакомо. Не могли бы вы на обратном пути отдать хозяину вот это.

Раймонд вложил в ладонь офицера серебряный динар:

– Скажите, что я уехал.

– Я знаю эту таверну, – ответил офицер. – Но стоит ли. Должны, так должны. Вернетесь, сами отдадите.

– Я не знаю, вернусь ли я скоро. Для меня это долг чести.

– Ну, если вы считаете это долгом чести, то я выполню вашу просьбу, – согласился офицер.

– Прощайте, господа, благодарю вас за помощь.

Раймонд тронул коня и выехал из города.

Метаморфоза

Когда Али вернулся в таверну, Егорка был уже в комнате. Он выцеживал из порожнего кувшина остатки вина. Али сел напротив и стал следить за тоненькой прерывистой струйкой.

– Что с рукой? – спросил он.

– Подрался, – ответил Егорка, взглянув на свой ободранный кулак.

– Поаккуратнее надо, – упрекнул Али.

– Он скалил зубы, когда я ему двинул.

– Вообще-то насчет драки я пошутил.

– А ты не шути так. Редко шутишь, я твои слова всерьез принимаю, буквально. Черт, полкубка не наберется.

– Ну и кому ты двинул? – поинтересовался Али.

– Не знаю, я имени у него не спрашивал.

– Ладно, а за что?

– Зятя моего пускать не хотел.

– Какого еще зятя? – не понял Али.

– Раймонда, ты же сам сказал, что он к Ладе неравнодушен. Я думаю, что у него серьезные намерения.

– Ах, вот оно что. Ну, а где же зять, в таком случае? – улыбаясь, спросил Али.

– Там остался, во дворце, а я двоих положил и убег от греха. А ты как сходил? Сообразили что-нибудь?

– Увы, я сходил безрезультатно, так что, как мы будем выбираться отсюда, я не знаю. Но выбираться надо. У меня есть еще обязательства перед одним человеком. Он сидит в тюрьме, ждет помощи от меня. А я застрял здесь, надо же было нам встретить этого рыцаря.

– Не скажи, может, это судьба для Лады так старалась.

– Но старик обещал подумать, он даст знать. Что будем делать? Может, пойдем, поищем рыцаря? Мало ли, что, он человек болезненный, упадет еще по дороге сюда. Или госпитальеры схватят.

– Вот поэтому нам лучше не высовываться. Там после меня переполох поднялся. Тот, кого я унял, был не простой воин. И шел он, главное, целенаправленно к нам, выжидал, словно. Если у Раймонда смекалка есть, то он на улицу не сунется. И сюда не придет

– Ну что ж, тогда давай ужинать.

Али позвонил в колокольчик. Егорка тем временем нацеженное вино вылил на пострадавший кулак и зашипел от боли.

– Жжет как, уух ты.

– Ты что же продукт последний переводишь?

– А вдруг он был заразный, мне здоровье дороже продукта. Там мало все равно было, на двоих не хватило бы.

Появился хозяин. Выслушал пожелания, спросил:

– Ваш товарищ придет? А то комнату заняли, а его нет.

– Не беспокойтесь, мы ее все равно оплатим, – сказал Али.

– Да, конечно, – озабочено сказал хозяин. – А вино точно нести?

– Могли бы и не спрашивать.

– Просто вина мало осталось, караван не скоро придет. На всякий случай спрашиваю.

– Давай не будем пить, – сказал Егорка. – В любой момент можем в дорогу собраться.

– За ужином выпьем и больше не будем, – согласился Али.

Через некоторое время пришел подавальщик с огромным подносом, на котором были отварная холодная телятина, сыр, зелень, оливки и хлеб. Кувшин висел у него на плече.

– Горячее будет позже, – сказал он.

Егорка сломал печать, наполнил кубки. Едва они успели выпить, как появился взволнованный хозяин.

– Сейчас был один офицер, он дал мне этот динар, утверждая, что это покроет долг рыцаря, но комната стоит дороже.

– Подождите, – сказал Али, – я не понял, можно по порядку. Какой офицер, какой динар?

– Так я же по порядку рассказываю. Подъехал придворный офицер, дал мне динар серебряный и сказал, что это передал шевалье Раймонд за комнату.

– А где же сам Раймонд, вы не спросили где рыцарь?

– Я спросил, где рыцарь. Как же я мог не спросить, где рыцарь. Он сказал, что рыцарь уехал, куда не сказал.

– Так надо было с этого и начинать.

– Ну, знаете, каждый начинает с того, что ему важно. Мне важно не иметь убытки. Разве я говорил, что комната стоит серебряный динар?

– Мы же сказали, что оплатим вам комнату, – теряя терпение, сказал Али.

– Так я помню, но зачем тогда этот динар. Я испугался, что вы ему отказали в финансовой помощи. Вот он и сбежал, оставив свой динар. Но теперь я спокоен. Оставлю вас.

– Ну вот, – сказал Егорка, дождавшись, когда за хозяином закрылась дверь, – говорил я, что лучше не пить.

– Полагаешься, что он отправился в Крак де Шевалье? – спросил Али.

– Других вариантов мы не обсуждали.

– Почему он не пришел сюда и не сказал нам об этом.

– Я убежал после драки, а госпитальеры остались ждать. Выходит, гвардейцы наместника проводили его до ворот, раз он передал с ними монету, и он уехал. То есть, если офицер передал сюда монету, на которую не снимешь номер. Значит, дело не в монете. Таким образом, он дал знать о себе. Сюда он не пришел, чтобы не выдать нас.

– Ну что ж, разумно, – согласился Али, – значит, нас здесь больше ничего не держит. Надо бы выехать прямо сейчас, но городские ворота уже заперты, а гвардейцы нас провожать не будут.

– Он ранен, и вряд ли сможет ехать всю ночь. Где-нибудь остановится. Давай выпьем и ляжем спать, утро вечера мудренее. Кстати, где этот Крак де Шевалье?

– По дороге в Сирию, в ливанских горах, два дня пути. Вообще-то мог бы записку написать, гадай теперь, где он.

Появился подавальщик и водрузил на стол сковороду, на которой шипело мясо, обжаренное с овощами. Следом вошел хозяин, держа в руках торбу:

– Это прислал Расул, – сказал он. – Он просил вас рассчитаться со мной и быть готовым к путешествию. За вами заедут рано до восхода солнца. Я вас разбужу, не беспокойтесь.

– Счет готов? – спросил Али.

Енох показал клочок бумаги. Али достал кошелек и отсчитал требуемую сумму. Хозяин попробовал золото на зуб и ссыпал в карман. Лицо его осветила довольная улыбка.

– Все в порядке? – спросил Али.

– В полном, – сказал еврей, – приезжайте еще, я всегда рад вас видеть.

Когда он ушел, Али вывалил содержимое торбы, в ней оказались женские платья, юбки, накидки и головные уборы.

– Любопытно, – произнес Али, разглядев все, как следует, – а где сами девицы? Что бы это значило, а друг?

Егорка хмыкнул и принялся еду.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – спросил Али.

– Я думаю, – ответил Егорка, – что тебе следует, как следует побриться.

– Почему это.

– Бородатые женщины встречаются, но очень редко. Нам ни к чему привлекать к себе излишнее внимание.

– А ты у нас, дитя безбородое, с чего ты взял, что в женщину должен переодеться?

– Платье твоего размера, – заметил Егор.

– Но ты его еще не мерил! – возразил Али.

– Я и так вижу, к тому же я могу сойти за франка. А ты вряд ли.

– Но здесь же не одно платье.

– Назар дал тебе возможность выбрать, зная тебя, как человека непростого, со вкусом.

– Ладно, – вздохнул Али, – сдаюсь, логика на твоей стороне. Только имей в виду, если ты кому-нибудь скажешь, о том, что я надевал женское платье, нашей дружбе конец.

* * *

Утром, засветло, когда повозка подъехала к таверне, в нее сели двое, мужчина и женщина. Повозка покатила дальше, громыхая деревянными колесами. У сирийских ворот к ним вышел заспанный стражник, Зевая и ежась от утреннего холода:

– Куда в такую рань? – спросил он у возчика, черноволосого голубоглазого цыгана с серьгой в ухе, – чего не спиться?

– Кто рано встает, тому Бог подает, – поговоркой ответил грек.

– Что везешь?

– Бочки пустые, за вином еду.

– За вином, это хорошо, – одобрил страж, – пропуск есть?

Он добросовестно постучал по каждому бочонку, прислушиваясь к гулким звукам.

– Пропуск есть? – повторил он, – а это кто?

– Работник и жена моя, – в пропуске они указаны.

Стражник поглядел на пропуск, силясь разобрать буквы, в отсутствие солнечного света, зрение его подводило. Перевел взгляд на работника, затем на женщину, лицо которой было закрыто до самых глаз.

– Чего она лицо прячет? Ровно, мусульманка какая-нибудь, – недовольно спросил он.

– Стесняется, – отрезал цыган, – скромность присуща не только мусульманкам.

– Ладно, езжай, – бросил стражник и пошел открывать ворота.

Когда Иерусалим остался позади, и контуры городских стен размыло в пыльном облаке, Егорка сказал:

– А ты ничего.

– Попридержи язык, – сказал Али.

– В крайнем случае, можно было бы оглушить его и открыть ворота.

– Ну, да. И уносить ноги от погони, – возразил Али, стаскивая с себя платье.

– Друг, ты кто, грек? – спросил он у возчика.

– Нет.

– Армянин?

– Нет, цыган я.

– Спасибо тебе. Вот, возьми деньги.

– Не надо, мне Расул заплатил.

– Возьми мои деньги, а его деньги вернешь. Договорились?

– Ладно, дело ваше.

Крак де Шевалье

Добравшись до крепости, Раймонд назвал стражам ворот свое имя, беспрепятственно въехал в нее и направился на поиски кастеляна. Им оказался высокий человек, с тяжелым взглядом по имени Лаваж. Раймонд представился. Кастелян выслушал, записал имя в книгу и спросил о причине прибытия. Рыцарь сказал:

– В вашей крепости находится некая особа по имени Лада, я должен забрать ее и отвезти в Иерусалим. Вот приказ императора.

Лаваж долго рассматривал приказ, затем вернул его.

– Я не понимаю, о чем идет речь, – сказал он, – дело в том, что здесь нет никакой особы по имени Лада.

«Проклятье, – мелькнуло в голове рыцаря, – неужели я ошибся». Вслух же он произнес:

– Вы так долго изучали приказ, я было подумал, что вас интересует моя правомочность.

– Обыкновенное любопытство, – ответил Лаваж, – не так часто я получаю приказы лично от императора, который к тому же сейчас находится в Сицилии. Это же не его подпись.

– Подпись Эдда Монбельярского, наместника. Впрочем, стоит ли обсуждать подпись, если особы здесь нет. Ее ведь здесь нет?

– Ее здесь нет, – повторил кастелян.

– Благодарю вас, – сказал Раймонд, – вы позволите мне немного отдохнуть, прежде чем пуститься в обратный путь.

– Конечно, вы найдете у нас и отдых, и пищу. Для этого мы и существуем.

– Мне нужен доктор, есть ли здесь доктор?

– Вы нездоровы? – обеспокоено спросил Лаваж. – Что с вами? Это незаразно.

– Нет, нет, я был ранен несколько дней назад, мне нужно сменить повязки.

Кастелян позвал вестового:

– Проводите господина рыцаря в лазарет.

Оставшись один, кастелян набросал на бумаге несколько слов, вызвал к себе капеллана:

– Это письмо немедленно отправьте в Иерусалим сеньору гроссмейстеру.

– Слушаюсь, – коротко ответил капеллан.

Раймонд вышел от кастеляна со смешанным чувством разочарования и слабой надежды. Какие-то нотки в голосе и его реакция на письмо вызвали подозрения рыцаря, в том, что он говорит не всю правду, но полной уверенности не было. Как можно было игнорировать приказ императора. И он не знал, что в данном случае для него предпочтительнее, какое обстоятельство. Размышляя об этом, он шел по крытой галерее, вслед за своим провожатым. Они миновали ров, наполненный водой, часовню, небольшую мельницу. Увидев ее, Раймонд не сдержал своего удивления.

– Чего здесь только нет! – сказал он провожатому.

– Это верно, – осклабился тот, – мы тут сами по себе государство. Нас никакая осада не возьмет, никаким измором. У нас и хлеб свой, и вода. Мы можем держать оборону не менее пяти лет. Лазарет здесь.

Он вошел первый в помещение, подозвал одного из находящихся там людей.

– Помогите этому рыцарю, – сказал он.

– Что с вами случилось? – спросил лекарь.

– Мне нужно сменить повязки, я был ранен, – ответил Раймонд.

– Раздевайтесь!

Стал снимать одежду, отстегнул перевязь с оружием. Вестовой кивнул и ушел.

– Недурно, – оборонил доктор, осмотрев раны, – где это вас так?

– В Иерусалиме, – коротко ответил Раймонд.

– Разве там идут военные действия?

– Нет, на меня напали ночью.

– Сочувствую. Ну, что я могу сказать, раны затянулись, заживают. Чем лечили?

– Не знаю. Мне в Иерусалиме доктор дал мазь, вот она.

Лекарь взял склянку, понюхал, произнес несколько неразборчивых слов по латыни и одобрительно кивнул. Затем поманил санитара, распорядился, похлопал Раймонда по плечу и ушел к другому пациенту. Молчаливый санитар аккуратно обработал раны и сменил повязки. Раймонд поблагодарил.

– Где бы мне постирать одежду? – спросил он у санитара.

– В соседнем помещении прачечная, – ответил немногословный санитар.

Раймонд оделся и проследовал в соседнее помещение. Здесь было сумрачно и влажно, под сводчатым потолком клубился пар. В четырех чанах кипятилось белье. В крошечное оконце едва проникал свет. Несколько мужчин шестами ворочали белье, другие полоскали и отжимали его. Раймонд разыскал свободный таз, налил в него воды из котла, снял нательную рубаху. К нему подошла женщина-прачка со словами:

– Негоже вам самому стирать сэр, дайте я.

Она вспенила воду, взяла рубаху, критически оглядела кровяные пятна и энергичными движениями стала терзать ее в мыльной воде.

– Там снаружи, где висят бельевые веревки, стоит скамейка, идите туда, я принесу.

Рыцарь вышел на свежий воздух, облегченно вздохнул, сел на скамейку, размышляя о том, что ему дальше делать. Возвращаться в Иерусалим? Но его новые друзья, если они правильно поняли его послание, должны быть на пути к крепости. Необходимо дождаться их. В любом случае, надо побыть здесь некоторое время, попытаться узнать, не здесь ли находится Лада. Если в течение следующего дня Али не даст о себе знать, значит, помощи ему ждать не следует. Либо офицер не передал монету хозяину, либо хозяин не догадался друзьям передать о его отъезде, как он рассчитывал. Либо они не поняли суть послания. Все было чрезвычайно зыбко.

Сердобольная прачка принесла выстиранную рубаху, повесила на веревку.

– Высохнет быстро, – сказала она, – здесь такое солнце.

– Благодарю вас. Не слышали о молодой женщине в крепости, – спросил рыцарь, – на днях должна была приехать?

– А вы сэр кого разыскиваете? – делая ударение на последнем слове, сказала прачка. – Вы уж к начальству идите, с нас то какой спрос.

– Извините, я просто спросил, конечно, я пойду к кастеляну.

Прачка, не избалованная извинениями со стороны господ рыцарей, участливо и доброжелательно добавила:

– Насчет женщины не скажу. А вот девочка тут одна появилась, да. Только перед вами заходила, спрашивала можно ли здесь вещички постирать? А я говорю, отчего же нельзя. Приноси. Она и ушла, за вещами видать. Кстати, вон и она идет. Легка на помине. Бывайте здоровы, сеньор рыцарь.

Прачка пошла к дому, встречая в дверях девочку, несущую ворох белья. Последняя с любопытством взглянула на рыцаря и вошла в прачечную. Раймонд откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза. Он очень устал за два дня дороги. Сон наваливался на него с неумолимостью морской волны, но рыцарь совладал с ним и открыл глаза. Встал, потрогал влажную рубашку, и подошел поближе к выходу. Когда девочка появилась, он спросил у нее:

– Как ты здесь оказалась?

– Меня вчера привезли, – ответила Мариам, – Лада-Хатун потребовала служанку себе, один из ее провожатых с дороги вернулся за мной.

– Случайно вышло?

– Нет, госпожа Лада сказала им, что уже я за ней ухаживала, мол, старательная, понравилась. А вы как себя чувствуете?

– Спасибо. Сносно. Скажи, где они ее держат? Мне сказали, что ее здесь нет.

– Она находится в угловой башне, говорят, что в ней живет сам великий магистр. Но его сейчас нет. Вы можете ее спасти?

– Я для этого и приехал, – ответил Раймонд.

Девочка просияла.

– Передай ей, что я здесь. Но так, чтобы никто не слышал. Она может выйти?

– Нет, ее никуда не выпускают. Все, что ей надо, приношу я. Мне надо идти. Я вернусь сюда вечером, за бельем, простыни были такие грязные. Лада отказалась спать на них, а вы будете здесь?

– Если я буду тебя здесь ждать, это вызовет подозрение, лучше я подойду сюда. А где находится эта башня?

Мариам объяснила, и торопливо ушла

Раймонд обошел всю крепость, изучая и запоминая, при этом, стараясь не вызвать подозрений. Поднялся на крепостную стену и оттуда долго разглядывал башню, в которой находилась Лада. Затем отправился к воротам крепости, прежде, разыскав своего коня, которого он по приезде доверил заботам одного из конюхов. Он подошел, ведя скакуна поводу, и спросил, когда закрываются ворота.

– Ворота всегда заперты, – ответил стражник, – какую надобность вы имеете?

– Я хочу прогуляться немного, – ответил рыцарь, – осмотреть окрестности.

– Поднялись бы на стену, да и смотрели бы. Со стены далеко видать.

– Хочу прогуляться перед сном.

– Так до ночи еще далеко.

– Как раз к ночи и вернусь.

– Только имейте в виду сударь, надо дотемна вернуться, ночью ворота не открывают никому. Хоть папа Римский приедет.

– А маме Римской тоже не откроете?

Стражник засмеялся, но тут же осекся и оглянулся:

– Стоит ли так шутить, сеньор рыцарь, – укоризненно сказал он.

Пряча улыбку, он стал открывать ворота.

– Берегитесь сарацин, – напутствовал он Раймонда, – они, бывает, шалят в этих местах. Увидите, скачите сразу назад.

С крепостной стены Раймонд видел несколько поселений, но он направился к тому, который находился на пути в Иерусалим. Через час он был на месте. Это были несколько построек, возникших вокруг постоялого двора, таверна, баня, кузница, скотный двор и несколько жилых домов. Здесь он остановился, но колебался недолго, сразу поняв, где следует искать. В таверне, куда он направился, было всего двое посетителей. Один из них приветственно поднял руку.

– Эфенди, – сказал он, – как вы догадались, что мы здесь?

– Не знаю, почему-то мне показалось, что я могу найти вас именно здесь, – улыбаясь, ответил рыцарь.

Он давно так не радовался встрече с людьми. Увидев эту пару, он понял, что неведомые силы вновь пришли ему на помощь.

– Давно вы здесь? – спросил он, усаживаясь за стол.

– Только успели умыться с дороги, – ответил Егорка.

– Но заказ успели сделать, – заметил Раймонд, кивая на кувшин на столе. Быстро же вы меня догнали, я сам здесь всего несколько часов.

– А ночью вы спали? – зевая, спросил Али.

– Увы, да, иначе бы я не доехал.

– Это не упрек, просто мы не спали две ночи подряд, чтобы догнать вас. Как ваше здоровье, кстати говоря?

– Бальзам, который мне дал иерусалимский лекарь делает чудеса, раны почти затянулись. Если я долго не двигаюсь, боль дает о себе знать. Но если все время в движении, к ней привыкаешь.

– Чему же вы удивляетесь? – заметил Али. – Все, что имеет отношение к святому городу, способно творить чудеса.

– Не понимаю, – сказал Раймонд, – вы иронизируете.

– Что вы сэр, я совершенно серьезен. Вы уже были в крепости?

– Да, она там, хотя кастелян сказал, что ее нет.

– Почему вы решили, что она там?

– Я встретил там девочку из госпиталя – Марию. Ее привезли сюда вслед за Ладой.

– А Лада?

– Ее держат взаперти в одной из башен. Я предъявил коменданту приказ короля, мне дал его наместник. Согласно приказу, я должен забрать Ладу и доставить в Иерусалим. Но кастелян, не моргнув глазом, сказал, что ее нет. Это говорит о том, что императорская власть здесь пустая формальность.

– И что же мы будет делать, – спросил Егорка, – брать крепость штурмом? Для штурма наших сил будет маловато.

– Крепость практически неприступна, – сказал Раймонд. – Турки много раз пытались ее брать ее штурмом, но терпели неудачу. Я и раньше слышал об этом, но сегодня, прогуляв внутри, убедился в этом воочию. У них там есть все, что нужно человеку – часовни, больницы, мельницы, многочисленный гарнизон, большой ров с водой для бытовых нужд и колодец для питьевой воды.

– Вы сегодня ходили молиться? – спросил Али.

– Нет, почему вы спрашиваете? – удивился Раймонд.

– Вы начали перечислять с часовни, я подумал.

– Нет, просто к слову пришлось.

– И вообще, мне показалось, что вы не очень набожный человек, – заметил Али, – за время нашего знакомства, вы еще ни разу не произнесли слов Священный Крестовый поход. Вы водите компанию с такими сомнительными людьми, как мы, причем с людьми разных вероисповеданий. Я с его сестрой – мусульмане. А этот богатырь вообще язычник.

– Вам показалось, эфэнди, – вежливо, но твердо ответил рыцарь, – я не говорю о крестовом походе, потому что отрицательно отношусь к этой затее, но это не означает, что я не верю в Бога.

– И, тем не менее, вы здесь на святой земле, как участник похода.

– Мне кажется, что мы несколько отвлеклись от темы нашего разговора.

– Это я виноват, – сказал Али, – вы говорили о том, что крепость неприступна.

– Это так, – повторил рыцарь, – они утверждают, что могут выдержать осаду в течение 5 лет. Когда-то ее занимал курдский гарнизон эмира Алеппо, и называлась она Хасн аль-Акрад – «Замок курдов. В 1099 году во время первого крестового похода она была захвачена Раймундом IV, графом Тулузским, однако вскоре крестоносцы оставили крепость, чтобы продолжить поход к Иерусалиму.

В 1110 году крепость была повторно занята Танкредом, князем Галилеи, а в 1142 году Раймунд II, граф Триполи, передал Крак де Шевалье ордену госпитальеров, чтобы они охраняли рубежи от возможных набегов тюрков.

– Что нам делать? – вмешался Егор. – У вас есть предложение?

– Поначалу я хотел вернуться в Иерусалим к наместнику с жалобой на кастеляна. Но затем решил, что это пустая трата времени, ибо, как и вы пришел к выводу, что власть короля не простирается далее Иерусалима.

– Вывод? – нетерпеливо спросил Егорка. – Это мы уже обсуждали.

– Если крепость неприступна, это не означает, что из нее нельзя бежать

– Он начинает мне нравиться, – заметил Егорка, толкая локтем Али, – Не желаете ли выпить? – спросил он у рыцаря.

– Благодарю вас, я хотел бы сохранить ясной голову.

– Это вы зря, – возразил Егорка, – самые умные мысли приходят в голову, окутанную винными парами. А вы уже продумали детали побега? Может быть у вас есть план?

– В общих чертах. Лада находится в башне гроссмейстера.

– Она живет с гроссмейстером? – спросил Егор.

– Нет, что вы, сэр, гроссмейстера сейчас нет там.

– Дай ему сказать, – попросил Али.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Крепость опоясывают две стены. Башня Великого магистра находится внутри второй стены, в этом вся трудность.

– Трудность чего? – спросил Егорка.

– Побега. Предположим, я убью часового у башни и выведу Ладу, но охраняется вторая стена. Как пройти второе кольцо охраны. Здесь я ничего не могу придумать.

– Лучше убейте стражей первой стены, – сказал Егорка, – впустите нас, а мы перебьем остальных.

– Это невозможно. Гарнизон состоит из двух тысяч человек, не считая рыцарей, Кроме того, у ворот вы поднимете шум, и нас схватят. Ворота охраняет не один человек, два или три. Стены также патрулируются.

– Но, точно так же может подняться шум, когда вы будете убивать часового башни, и вас схватят, – сказал Егор.

– И это весьма вероятно.

Раймонд помрачнел и стукнул кулаком по столу.

– Налить? – спросил Али.

– Нет. Впрочем, налейте все равно ничего в голову не приходит, – сокрушенно сказал рыцарь.

Али наполнил глиняные кубки, крикнул хозяина и попросил принести закусок.

– Кебаб уже почти готов, – ответил хозяин.

– Все равно принесите чего-нибудь.

Хозяин крикнул подавальщику и тот, словно, ждал этого заказа, принес поднос с закусками.

– Ну, как вам вино? – спросил Егорка, когда Раймонд осушил первый кубок.

– Спасибо, хорошее вино, – поблагодарил рыцарь.

– Вы можете говорить правду, – заметил Егорка. – Хозяин нам чужой человек, вы же не у нас дома.

– Сказать откровенно, вино немного кислит.

– Кислит – это мягко сказано, – добавил Али. – То ли дело вино нашего друга, хозяина гостиницы.

– Вино было отменным, – подтвердил Раймонд, – он даже жаловался мне, что вы прикончили все его припасы.

– Вообще-то мы заплатили за вино, – заметил Егорка, – вот неблагодарный.

Он наполнил кубки, Раймонд взял свой, выслушав здравицу, произнесенную Егоркой, выпил и сказал.

– У башни гроссмейстера есть терраса, выйдя на нее Лада, сможет спуститься по веревке вниз, тогда мне не придется убивать часового, – Раймонд посмотрел на Али, затем на Егорку.

– Кажется, это решение, – предположил Али.

– Но часовой же внизу, – заметил Егорка.

– Это так, но терраса выходит на внешнюю сторону стены, часовой ее не увидит. Ей останется дойти до второй стены. В этом месте она недалеко, там откос, но стена близко. И есть ступени, по которым можно подняться на стену. А затем опять спуститься на веревке.

– Крепость находится на вершине горы, – сказал Али, – дорога только с одной стороны, наверное, со стороны ворот.

– Это так, – подтвердил Раймонд, – спускаться в этой части неразумно.

– Можете нарисовать план крепости? – спросил Али.

Раймонд вытащил бумагу, разгладил и стал набрасывать схему.

– А что это за бумага, там что-то написано.

– Это приказ, касающийся Лады, я думаю, что в нем нет уже нужды. Но я все равно рисую на обратной стороне. Это большой колокол, здесь часовня, это конюшня, склады, сторожевые помещения, башня гроссмейстера. Внизу ров, наполненный водой. К счастью, башня не выходит на ров.

Хозяин принес блюдо с кебабом, густо усыпанное луком, зеленью и зернами граната.

– Угощайтесь, – сказал Егорка. – Наверное, вы голодны, впрочем, как и мы.

– Это так, – признался рыцарь, – и принялся за еду.

Друзья последовали его примеру.

– А куда она привяжет веревку на стене? Зубцы на башне ей не обхватить.

– Я думаю, что мы найдем что-нибудь.

– Все очень сложно, меня это беспокоит, – сказал Али, – надо придумать еще какой-нибудь вариант, запасной.

– Можно сидеть здесь и следить за дорогой, – предложил Егорка. – Рано или поздно они повезут Ладу в Иерусалим, или еще куда-нибудь. Тогда мы нападем на них и отобьем ее.

– Неизвестно, когда это произойдет, – сказал Али. – Комендант, думаю, уже сообщил в Иерусалим, что за Ладой приехали с королевским приказом. Когда вы были у него?

– Утром.

– Утром. Значит, у нас в запасе два дня, раньше курьер не вернется. Выхода нет. Надо принять план Раймонда. Надо продумать детали спуска, упасть с такой высоты равносильно смерти. Между прочим, Лада девушка своенравная. Она может отказаться спуститься на веревке. Испугаться.

– Ну что вы, – возразил Раймонд, – я не встречал девушки более отважной, чем Лада. Вспомнить, хотя бы чудеса храбрости, которые она проявила, пытаясь отбить вас из плена. О нет, она не испугается.

Али и Егорка переглянулись.

– Кажется, здесь где-то есть кузница, – сказал Егорка, – я слышал, как били по наковальне.

Он поднялся, не дожидаясь ответа, и ушел.

Раймонд взглянул на Али.

– Простите, сэр, я плохо говорю по-тюркски. Может быть, я чем-то обидел вашего друга. Я был бы крайне огорчен.

– Не беспокойтесь, – ответил Али, – мыслительный процесс философа может принимать различные формы.

– Что это за шорох? – спросил вдруг Раймонд.

Али прислушался и поманил мальчишку подавальщика, который стоял поодаль, готовый услужить.

– Что это шуршит? – спросил Али.

– Дождь господин, – ответил мальчик.

– Дождь? – удивился Али. – С чего вдруг.

– Дождь бывает редко, – добавил мальчик, – но не настолько, чтобы этому так удивляться.

И отошел с достоинством, неожиданным для подавальщика.

– Вы видели, какой дерзкий мальчик? – заметил Али.

– Дождь! – поразился Раймонд. – Это знак. Непогода нам на руку, под проливным дождем охрана не будет столь бдительна. Сейчас нет войны.

– Итак, решено, – сказал Али. – Что нужно?

– Мне нужна тонкая и прочная веревка. Кажется, Егор вернулся.

Егорка вошел, отряхиваясь от капель.

– Вы знаете, что там идет дождь? – спросил он.

– Это все новости? – в ответ спросил Али.

– Через час будет готово, – сказал Егор.

– Что будет готово?

– Приспособление для спуска с высоты.

– Интересно, а куда ты ходил?

– В кузницу.

– Там продаются приспособления?

– Там его можно изготовить.

– А веревка входит в комплект? – поинтересовался Али.

– Нет, но я думаю, что веревку раздобыть будет несложно.

– Это мы сейчас проверим, – сказал Али и подозвал подавальщика.

– Оглан, [26] – сказал он ему, – ты такой умный, скажи, где нам купить веревку?

– Много ли вам надо? – спросил мальчик.

– Много. Метров сто.

– Дайте мне 10 дирхамов, я вам принесу, – сказал мальчик, – освобожусь через некоторое время и сбегаю.

– Веревка должна быть легкой и тонкой, и самое главное, прочной. Чтобы она выдержала человека.

– Не слишком ли много вы хотите за 10 дирхамов? – спросил мальчик.

– Нет, это все- таки очень дерзкий мальчик, – заметил Али, – разве я не говорил вам? Сколько ты хочешь?

– Дайте еще десять, и я принесу вам самую тонкую и прочную веревку.

* * *

Раймонд возвращался в крепость под проливным дождем. Али и Егорка проводили его и остались в пределах видимости крепости. Условились о месте, в котором они будут поджидать его у стены с лошадьми. После этого Раймонд направился к воротам. Глядя в след рыцарю, Егорка сказал:

– Он мне нравится, а она нет. Что он в ней нашел?

– Ты несправедлив к своей сестре, – ответил Али, – она хорошая.

– Я лучше знаю, – возразил Егорка.

– Увы, друг мой, я не могу с тобой согласиться, – сказал Али. – Как говорят, твои греческие друзья-философы – Платон мне друг, но истина дороже.

– И в чем же заключается истина? – насмешливо спросил Егорка. – Она и тебя охмурила уже?

– Нет, меня охмурить крайне тяжело. Ты к ней излишне строг, как брат. И потому несправедлив. Я же сужу по ее поступкам. Пока что она не сделала ничего такого, что могло бы изменить мое отношение к ней в худшую сторону. Но давай перейдем к делу.

– И то верно, – согласился Егор, – вернемся на постоялый двор, а как стемнеет, приедем сюда. Боюсь, что нам всю ночь их ждать. Неизвестно, когда она решится, и решится ли вообще. Поедем, отдохнем немного, И выпить не помешает. Кстати, надо вином запастись на ночь.

– Может быть, во время операции не будем пить, – предположил Али.

– Это исключено. Дождь идет, – категорически сказал Егорка, – заболеем. Кстати, тебе не кажется, что это авантюра?

– Нет не кажется. Я в этом уверен, – ответил Али. – Но разве не в этом теперь для нас смысл существования.

Егорка промолчал. Они вернулись на постоялый двор, отдали коридорному мокрую одежду, велев высушить. А сами легли спать. До полуночи, когда они наметили выступить, оставалось 4 часа.

* * *

Рыцарь въехал в крепость. Караул еще не сменился, и стражник, говоривший с ним днем, узнал его.

– С благополучным возвращением, сэр, – крикнул он, перекрывая шум дождя. – Вы я вижу, вымокли до нитки. Смотрите, не заболейте.

Раймонд кивнул ему, привязав лошадь, и направился в прачечную. Прячась от дождя, он шел по крытым галереям, вновь и вновь запоминая расположение ходов и поворотов.

Прачка улыбнулась ему. Рыцарь счел это еще одним добрым предзнаменованием, – то, что два человека обрадовались его появлению.

– Что на это раз, господин рыцарь? Рубаху вашу я уже выстирала.

– На этот раз обсушиться, – улыбнулся Раймонд.

Он вдруг пришел в легкое и веселое расположение духа.

– Если это, конечно, возможно.

Он снял с себя верхнюю одежду и повесил на крюк, торчащий в стене. А сам, оставшись в нательной рубахе, сел на скамью, задвинув под нее кожаную сумку, в которой лежал большой моток веревки и приспособление для побега, изготовленное по заказу Егорки. Оно представляло собой металлическое колесико, насаженное на железный прочный, изогнутый острый крюк, закольцованный с одной стороны. На кольцо было одето колесико, в ободе колесика был желоб для веревки. По замыслу Егорки один конец протянутой веревки спускался на землю, где его должен был держать человек для страховки и понемногу стравливать, а вторым концом должна была обвязаться Лада. То есть это был классический блок, применяемый в строительстве. Али со слов Егорки написал подробную инструкцию для нее. Теперь все зависело от того, придет Мариам в прачечную или нет. Не успел Раймонд подумать об этом, как она появилась, держа в руках таз с одеждой. Подойдя к прачке, Мариам вежливо поздоровалась с рыцарем, но так, словно, видела его впервые. Остальным она пожелала доброго вечера.

– Какая воспитанная девочка, – вслух произнес Раймонд, обращаясь к прачке, та улыбнулась и кивнула в знак согласия.

Она забрала у девочки одежду и отдала ей уже выстиранное белье. Уловив момент, рыцарь подал ей знак, означающий – подожди меня. Мариам кивнула, взяла таз, собираясь уйти, но Раймонд, не уверенный, что она правильно его поняла, поднялся и сказал:

– Давай, помогу.

Мариам послушно отдала ему таз и пошла к выходу, поблагодарив прачку. Раймонд шел за ней.

– Вы друг друга стоите, – сказала вслед прачка, – одна воспитанная, другой добрый.

– Как дела? – спросил Раймонд, когда они вышли во двор.

– Спасибо, хорошо, – ответил Мариам, – госпожа очень обрадовалась, когда я сказала, что вы здесь. Даже заплакала.

У Раймонда сладко заныло сердце.

– Ты можешь провести меня к ней?

– Нет, сударь, у входа в башню стоит стражник, и еще на третьем этаже, и у дверей в комнату.

– Она ничего не передавала мне?

– Она спросила как ваше здоровье.

Рыцарь кашлянул.

– Скажи, что мое здоровье, благодаря ей, в полном порядке. Передай ей это письмо и вот это.

Раймонд положил в таз под белье веревку и звякнувший блоки.

– Что это? – удивилась Мариам.

– В письме все сказано. Скажи ей, что Али и Егор тоже здесь, и все нужно сделать непременно этой ночью, в полночь.

– А что нужно сделать?

– В письме все сказано, теперь слушай и расскажи сеньоре.

Раймонд коротко описал ситуацию, затем оставил девочку и вернулся в прачечную. Женщина вновь улыбнулась ему.

– Я уж думала, что не вернетесь, сударь, – сказал она.

– Почему, я же просто помог ей.

– Но вы взяли с собой сумку, вот я и подумала, зачем, если возвращаться.

– Привычка, – ответил Раймонд, – еще и документы там важные лежат.

Бдительность женщины ему не понравилась.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Эльза, – ответила она.

– Спасибо, Эльза, я пойду.

– Куда же вы пойдете, плащ еще не просох.

– Спасибо, – повторил Раймонд и направился к выходу.

Он вдруг вспомнил замечание Али об отсутствии набожности в нем и отправился на поиски часовни. Разыскав ее, долго молился, прося у Господа милости и удачи. Священник бросал в его сторону благожелательные взгляды. Он уже давно не видел такой рьяности в отбивании поклонов среди рыцарей. Посвятив жизнь служению делу веры, они редко захаживают на молитву, считая свой долг перед церковью выполненным. Выйдя из часовни, Раймонд нос к носу столкнулся с офицером, который обратился к нему со словами:

– Рыцарь Раймонд Видал де Бесалу?

– Это я, – согласился Раймонд.

– Прошу следовать за мной.

Мариам старалась идти ровно, но от вмиг потяжелевшей корзины ее все время перекашивало. Она подошла к двери в башню гроссмейстера. Стражник, стоявший на посту, не упускавший случая пофлиртовать с ней, спросил с нарочитой серьезностью:

– Чего несешь?

– Выстиранное белье, не видишь что ли?

– Покажи, – потребовал стражник.

– Еще чего! – возмутилась Мариам. – Как ты смеешь копаться в женском белье. Я пожалуюсь гроссмейстеру, он тебе покажет, как рыться в женских трусиках. Ты что не давал обет безбрачия?

– Ладно, ладно, – отступил, не ожидавший такого отпора стражник. – Иди себе, только не визжи так.

Мариам вошла в башню и стала подниматься по каменным ступеням. На первой же площадке она остановилась, чтобы унять бешеное биение сердца. Отдышавшись, она продолжила подъем и преодолела оставшиеся пролеты без приключений. Стоявший у дверей магистерских покоев часовой без лишних слов открыл замок и позволил девочке войти вовнутрь. Мариам вошла и с облегчением поставила корзину на каменный пол. Лада, стоявшая возле узкого стрельчатого окна, бросилась ей навстречу со словами:

– Ну что, ты видела его?

Мариам приложила палец к губам, кивая головой на дверь. Она молча приподняла белье и показала моток веревки. Лада недоуменно свела брови. Мариам протянула ей записку. Лада развернула ее, подошла к горящей свече и, шевеля губами, внимательно все прочитала.

– Да они с ума сошли! – воскликнула она. – Как я спущусь с такой высоты, там же еще дождь разошелся не на шутку. Я вся вымокну. А это что за железяки?

– Рыцарь сказал, что там подробная инструкция.

– Где инструкция? Вот это? Так, и что здесь: «Забить острый конец в расщелину и продеть веревку: один конец отравить вниз, другой укрепить на поясе и начать нисхождение». Кого я должна отравить, да еще вниз. А-а, это буква – с, значить стравить, а что значить стравить? Нет, они точно сошли с ума, наверное, были пьяные. Трезвый человек не предложит женщине спускаться ночью с башни. Да еще и в дождь. Нет, это исключено. Я лучше подожду, пока все прояснится. Наследник Конрад ждет меня. Я уверена, что меня уже ищут.

– Рыцарь сказал, что он принес приказ о вашем освобождении. Но кастелян сказал, что вас здесь нет. Значит, они не собираются вас выпускать. И король не в силах будет вам помочь. Еще рыцарь сказал, что другого случая для побега больше не будет. Кастелян наверняка сообщил гроссмейстеру о приказе короля. Значит, в ближайшее время вас могут отправить в еще более отдаленное место, где уже никто не сможет помочь вам.

– О Аллах! – взмолилась Лада. – За что же мне такие испытания. Я боюсь.

Мариам обняла ее и гладила по спине.

– Ладно, – Лада взяла себя в руки, – делать нечего, надо изучать инструкцию. Это Али писал, сразу видно, мог бы попроще слова употребить. Вот зачем писать – укрепить веревку на поясе и совершить нисхождение. Разве нельзя было написать – обвязаться и спускаться. Если есть слово восхождение, совсем не значит, что должно быть нисхождение. Вот эту железяку надо острым концом вбить между камнями. Чем я буду ее вбивать?

– Канделябром, – подсказала Мариам.

– Хорошо, допустим. Почему их две.

– Вторая, наверное, еще где-то понадобится, – предположила Мариам.

– Ты Маша, слишком сообразительная для своего возраста, – сказала Лада. – Если ты такая умная, скажи, как я вылезу, если окно не открывается.

– Вы спуститесь сверху с террасы, – ответила Мариам.

– Я вижу, ты все предусмотрела, – в сердцах заметила Лада, – может быть, ты первой спустишься, а я посмотрю, как у тебя это получится. Кстати, ты ведь не была замужем.

– Мне только 12 лет.

– Это ничего, я выдам тебя замуж, хочешь.

– Да? А за кого?

– За своего брата. У тебя уже были месячные?

– Нет еще.

– Это ничего, Айшу замуж выдали вообще в шесть лет. Слышала про такую?

– Нет.

– Любимая жена нашего пророка. Я тебе потом расскажу, сейчас времени нет.

Кастелян Лаваж

– Я арестован? – спросил Раймонд.

– У меня нет такого приказа, я лишь должен проводить вас к кастеляну.

Раймонд последовал за госпитальером, благодаря Господа за то, что он уже успел передать Мариам все необходимое для побега. Кастелян поднялся ему навстречу с улыбкой на лице.

– Наконец-то, я вас разыскал шевалье. Где вы были весь день? Вы же собирались отдохнуть здесь.

– Я был у лекаря, и он посоветовал мне прогулку на свежем воздухе. Я гулял по окрестностям.

– Но все равно вернулись, хотя дело, по которому вы сюда приехали уже решенное. То есть, дел у вас здесь нет.

– Сэр, мне приходила в голову мысль пуститься в обратный путь. Но я очень устал. Я еще недостаточно окреп после ранения. К тому же, я не простился с вами. То есть, с моей стороны было бы невежливо уехать, не простившись с вами.

– Мне приятно это слышать, – любезно сказал кастелян. – Представьте себе, сегодня вечером прибыл посланец от Великого магистра. Оказалось, что он хорошо знаком с вами.

– Вот как? – сказал Раймонд.

Ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица, ибо неприятный холодок уже вползал в его сердце.

– Позовите командора, – сказал комендант дежурному капеллану.

«Проклятье», – произнес про себя Раймонд.

Он лихорадочно соображал, как поступить. Убить кастеляна и командора. Но что это даст. Будет шум, и про побег можно будет забыть. Слишком много поставлено на карту. Когда вошел командор, Раймонд встретил его с холодным спокойствием.

– Господин трубадур, – произнес Огюст, – кто бы мог ожидать от вас такой прыти.

– Командор, – в тон ему ответил Раймонд, – кто бы мог ожидать от вас такой подлости.

Командор схватился за рукоятку меча. Рыцарь сделал тоже самое.

– Господа, прошу вас, – вмешался кастелян.

Поскольку противники продолжали испепелять друг друга глазами, он пригрозил вызвать охрану и разоружить обоих. Это подействовало.

– Этот господин вызвал меня на дуэль, – сказал командор.

– А вы вместо себя прислали четырех бретеров, – ответил Раймонд.

– Это ложь, какие у вас доказательства?

– Достаточно того, что я это знаю. Сэр, мы можем сразиться прямо сейчас.

– А где ваш спутник? Он с вами? – спросил командор.

– Вы имеете в виду человека, который сбил вас с ног?

– Того мужлана, ведь это был ваш слуга, судя по его манерам.

– Прекратите немедленно, – заявил кастелян. – В крепости дуэли запрещены, за стенами крепости, пожалуйста.

– Мы можем выйти, – принял вызов командор.

– Это исключено, ворота заперты и таковыми останутся до самого утра, – возразил кастелян.

– В таком случае, – заявил командор, – я должен арестовать вас.

– Основания? – осведомился Раймонд.

– Приказ Великого магистра.

– Вы не можете арестовать человека, находящегося на службе императора и при исполнении им служебных обязанностей.

– Каких еще обязанностей? – раздраженно спросил командор.

– Я нахожусь здесь по приказу короля, – сказал Раймонд.

Командор взглянул на кастеляна, тот подтвердил кивком головы.

– У вас что-то еще ко мне? – спросил Раймонд у кастеляна.

– Нет, шевалье, вы можете располагать собой по своему усмотрению. Рыцари ужинают в девять часов в гостиной зале. Приходите. Впрочем, уже девять, прямо отсюда и отправляйтесь. А ночевать вы можете в казарме, вам отведут место. Я распоряжусь.

– Я уеду завтра утром, – сказал Раймонд, – если мне не удастся увидеть вас завтра утром, я заранее прощаюсь с вами.

– Мы поедем вместе, – сказал командор, на лице его змеилась улыбка, – нам по пути.

Раймонд не ответил, лишь кивнул кастеляну и вышел.

– Как вы думаете, – спросил командор, едва они остались одни, – он догадывается, что женщина здесь.

– Не похоже, но гарантировать я не могу.

– Он приехал один?

– Да, – ответил кастелян.

– Его слуга предательски ударил меня по голове. После этого у меня появились головные боли. В любом случае, я его прикончу по дороге в Иерусалим.

– Стоит ли устраивать поединок в пути? – сказал кастелян. – Видно, что этот молодой человек не робкого десятка. А, если он ранит вас? В дороге такие вещи чреваты осложнениями.

– Я буду не один, – возразил командор и улыбнулся.

Кастелян понял, что означает эта улыбка. И ему вдруг стало неприятно. Старый рыцарь и честный воин, ветеран пятого крестового похода, внутренне протестовал против убийства. А здесь речь шла именно об убийстве.

– Позаботьтесь о том, чтобы с него не спускали глаз, – сказал командор.

– В этом нет нужды, – сказал кастелян, – до утра ворота заперты, они открываются лишь по моему распоряжению. К тому же, если он собирался уехать, зачем ему было возвращаться сюда?

– Вот это меня и настораживает, – ответил командор.

Побег

В кромешной темноте шум дождя заглушал все звуки, тем не менее, Егорка стянул морды лошадей, а копыта обвязал припасенным заблаговременно войлоком. Они спешились, не доезжая крепости, далее вели лошадей под уздцы, всю четверку. К крепости подошли со стороны единственной дороги, и, миновав акведук, приблизились к условленному месту. Плащи давно промокли насквозь, дождевая вода холодными струями текла по спинам. Укрыться было негде. Стреножили лошадей, сели на корточки натянув плащи на головы и принялись ждать.

– Как думаешь, заболеем? – спросил Али, после того как чихнул раз и два.

Вместо ответа товарищ протянул ему массивную флягу. Тяжело вздохнув, Али сделал несколько глотков и вернул ее обратно.

– Я думаю, – сказал он, – вернее, я добрым словом сейчас вспоминаю армянский арак. Гадость, конечно. Но сейчас она была бы здесь более уместна, чем это холодное вино.

– Так всегда и бывает, – отозвался Егорка. – Хороша ложка к обеду.

– А при чем здесь ложка.

– Извини, подходящей поговорки не могу вспомнить, – признался Егор.

– А еще есть варианты? – спросил Али.

– Что имеем, не храним, потерявши плачем.

– Ну, это вообще никуда не годится.

– Ты же понял, что я имею в виду.

– Арак согревает, что и говорить.

– Я надеюсь, что они не совершают обходов вокруг крепости, – сказал Егорка.

– Нет, конечно.

– Почему ты так решил?

– Потому что они не охраняют эту крепость, они в ней прячутся, – резонно ответил Али.

– Это хорошо.

– Ничего хорошего. Меня беспокоит поспешность и необдуманность наших действий. Не успел этот рыцарь высказать свои пожелания, как мы уже здесь, сидим и ждем. А чего дождемся, неизвестно.

– Ну почему же неизвестно. С этой стены должна спуститься одна вертихвостка, которая по несчастью приходиться мне сестрой. Как вспомню, – продолжал Егорка, – сколько из-за нее на мою долю выпало лишений. И сейчас, между прочим, я из-за нее сижу здесь и мокну.

– Не распаляй себя, – посоветовал Али.

– Почему же, мне от этого теплее становится.

– Я просто хотел сказать, что к побегу надо готовиться, – сказал Али, – все продумать, рассчитать.

– То есть так, как ты это сделал в тот памятный побег из караван-сарая, попили вина, а через час сбежали?

– Подловил, – сознался Али, – крыть нечем.

– А я тебе больше скажу. Удаются только такие побеги, необдуманные, спонтанные, все зависит от стечения обстоятельств и везения.

– Ладно, сдаюсь, – сказал Али, – иншаллах, нам тоже повезет.

– Послушай, а мне действительно начинает нравиться этот парень, – заметил Егорка, – он, что, правда влюблен в нее.

– Да, настолько, что у нас с твоей сестрой из-за этого начались неприятности. Ровно с того момента, как он увязался за нами.

– А может он на ней женится? – предположил Егорка. – И она тогда уже угомонится. А? Я надеюсь, что он не знает о том, что она богата. Мне бы хотелось чистоты эксперимента.

– Он знает, что она последняя жена правителя Азербайджана, так что чистоты эксперимента уже не получится. То есть, она, как бы вдовствующая королева. Только, где он теперь, король, – тяжело вздохнул Али.

– Там же, где и его королевство, – ответил Егорка.

Он извлек из-под плаща флягу и протянул ее Али.

– Пей лучше.

Башня Великого магистра

– Ну что, – тихо спросила Лада, – пора уже?

Мариам пожала плечами.

– Сколько сейчас времени? – голос Лады дрожал.

– Полночь минула.

Мариам боялась не меньше Лады, но почему-то явный испуг госпожи придавал ей смелости.

– Пора действовать, – сказала она.

Лада встала на колени и произнесла молитвы всем Богам, каких только знала: и Перуну, и Даждьбогу, и Стрибогу, и своей покровительнице Ладе, а закончила молитву хвалой Аллаху Всемогущему и Вездесущему. Затем она подошла к двери и прислушалась, ей казалось, что она слышит похрапывание стражника. Дверь запиралась снаружи, но открывалась вовнутрь, поэтому они, на всякий случай, перенесли низенький, но тяжелый столик и заблокировали им дверь. Затем поднялись на заливаемую дождем верхнюю террасу. Здесь, следуя инструкции, Лада разыскала подходящую щель между камнями, и орудуя тяжелым бронзовым канделябром, вбила туда острым концом блок. Затем один конец веревки она сбросила вниз и стала стравливать его до тех пор, пока трос не дал слабину. Он оставался неподвижным некоторое время, в течение которого Лада уже решила, что внизу никого нет, и почувствовала одновременно обреченность, оттого, что все пропало, и облегчение, оттого что не надо лезть вниз и рисковать жизнью. Но вдруг трос пришел в движение и натянулся. Затем невидимый помощник, торопя, подергал веревку. Лада испустила душераздирающий вздох и взглянула на Мариам.

Рыцарь Раймонд де Видал де Бесалу

Для Раймонда время тянулось невыносимо медленно. Он, едва, высидел совместную трапезу. К слову сказать, он с неодобрением отметил, что братья – рыцари не особенно следуют собственным заповедям и воззваниям. Как то бедность и воздержание. Братья-иоанниты ни в чем себе не отказывали. На столах еды было, хоть отбавляй. И мясо, и рыба, и вино. От последнего Раймонд отказался, несмотря на уговоры соседей по столу. Он ушел, когда застолье было в самом разгаре. В казарме лег на отведенное ему свободное место, смежил веки, вновь и вновь прокручивая в голове все возможные варианты своих действий. Казарма постепенно заполнялась рыцарями, шумными, пьяными. Долго возились, укладываясь спать, и в миг засыпали. К первой страже уже все храпели. Тогда Раймонд поднялся и направился к выходу. У дверей за стойкой дремал дежурный. Он поднял голову и сонно спросил:

– Куда?

– Во двор, по надобности, – ответил рыцарь.

Оказавшись на улице, огляделся и осторожно, избегая крытых галерей, где горели факелы, укрытые от дождя, направился к башне гроссмейстера. Здесь, прижавшись к стене, он затаился. Прошла вечность, прежде чем веревка коснулась его руки. Он схватил ее и коротко подергал, давая знак о готовности. В ответ почувствовал слабые толчки. Тогда он закрутил конец веревки вокруг кисти руки и на всякий случай еще завязал ее вокруг пояса. Когда веревка напряглась, он еще для пущей надежности лег на землю, уперев ноги в каменное основание стены, дождался тяжести в руках, стал постепенно медленно отпускать веревку, намотанную на левую руку. Вскоре он различил силуэт на другом конце веревки, спускавшийся к нему. Он подхватил ее в последний момент и удивился, Лада казалось ему выше и тяжелее, но, услышав голос, он сразу же узнал Мариам.

– Ты? – испугался он. – Почему? Что случилось?

– Она велела мне первой спуститься, – шепотом произнесла Мариам, – чтобы проверить выдержит ли веревка. Отвязывайте скорее.

Раймонд развязал веревку, прицепил к ней свой плащ, дал натяжку, и он пополз вверх. Это было изменение плана, и промедление могло дорого им обойтись. Между первой стеной и цитаделью караул делал обход каждый час. Раймонд быстро намотал остаток веревки на руку. Дождался сигнала, вновь лег на землю. Как только веревка натянулась, он сразу понял, что это спускается Лада. Она была в два раза тяжелее Мариам. Бесконечный спуск благополучно завершился, и Раймонд подхватил женщину на руки и поставил на землю.

– Спасибо, рыцарь, – услышал Раймонд обожаемый голос, он услышал ее запах и почувствовал сладостное прикосновение губ на щеке.

– К вашим услугам, сударыня, – ответил он.

И вдруг с ужасом осознал, что отдал Мариам оба блока, хотя надо было только дать один.

– Простите, вы взяли с собой второе кольцо?

– Это? – показала Мариам.

– Слава Христу, – обрадовался Раймонд, – иначе мне пришлось бы лезть обратно за ним. Пошли.

Они обошли краем ров, наполненный водой, и подошли к ступеням, ведущим на вторую стену. Первой поднялась Мариам, за ней Лада.

– Не ждите меня, поднимайтесь на стену, – сказал Раймонд.

Он медлил из-за того, что второпях скомкал, собирая веревку, и теперь быстро наматывал ее на левый локоть. Зажав в руке оба конца, он ступил на лестницу. И в этот момент услышал ненавистный голос:

– Вам помочь, господин трубадур? Кажется, вы собрались в далекий путь.

Раймонд повернулся к командору, моля Бога, чтобы тот не заметил Ладу.

– На вас столбняк напал, господин менестрель? – спросил командор. – Извольте объяснить, что вы здесь делаете?

– А вы?

– Не спится, решил пройтись и тут вижу знакомое лицо. Так, что вы здесь делаете? Я жду ответа.

– Доктор порекомендовал мне прогулки на свежем воздухе, – наконец, ответил Раймонд.

– Под дождем? – усомнился командор.

Казалось, что он не успел заметить девушек.

– В том числе и под дождем, – подтвердил Раймонд. – А вы, кажется, явились сюда для поединка со мной?

– Поединок меж нами состоится в любом случае, но не сейчас. Если я убью вас без свидетелей, никто не поверит, что это был поединок, дуэль.

– У вас такая сомнительная репутация?

– Я напомню вам эти слова.

– А это ваши секунданты? – спросил Раймонд.

В тот момент, когда командор невольно оглянулся, рыцарь, что есть силы, ударил его по голове. Иоаннит рухнул, как подкошенный.

– Простите мне мое неджентльменское поведение, но у меня нет другого выхода, – пробормотал Раймонд.

Драться с командором означало погубить весь план и провалить побег. На шум, на звон мечей сбежались бы караульные. Раймонд отрезал от веревки кусок и связал госпитальера. Затем поднялся на стену.

– Мы здесь, – услышал он сдавленный шепот.

Девицы стояли, втиснувшись в стенную нишу.

– Оставайтесь пока здесь, – сказал Раймонд.

Он залез на самый верх, выглянул меж зубцов, пытаясь в темноте разглядеть друзей. Ничего не было видно. Но небо благоволило им в эту ночь. Сверкнула молния, на доли секунды, осветив основание стены, и он увидел их, сидящих на корточках, Раймонд вытащил второй блок и рукояткой кинжала забил его в щель. Первой вновь спустилась Мариам. Подхватив ее, Егорка сказал:

– Что-то исхудала ты, сестрица. Не кормили что ль.

– Лада еще там наверху, – ответила незнакомым голосом сестрица.

– Почему? – спросил Егорка.

– Она решила испытать на мне приспособление. Если выдержит, тогда и она спустится, – объяснила девочка. – Я уже второй раз испытываю – гордо заявила она.

– Узнаю свою сестру, – хмыкнул Егор.

Лада, оказавшись в его руках, мечтательно произнесла:

– О Али, наконец-то ты обнял меня.

И услышала в ответ:

– Когда же ты уймешься, дура!

– Егорушка ты! – обрадовалась Лада. – Как ты здесь оказался?

Она стала расцеловывать брата.

– Ладно, ладно, – буркнул Егор, – давай без этого.

Последним спустился Раймонд.

В эти минуты дождь полил, как из ведра.

– Вот это называется – разверзлись хляби небесные, – сказал Раймонд весело, он был счастлив. – Это он прикрывает наше отступление.

– Кто он? – поинтересовался Егорка.

– Господь наш, – ответил рыцарь.

– Ну, ну, – скептически бросил Егор, – на него вся надежда.

Однако в словах рыцаря все же был резон, ибо удача сопутствовала им. Они оседлали коней.

– Один человек лишний, – сказал Егор, – или, скажем так, одной кобылы не хватает. Зачем ты взяла с собой девчонку? – спросил он у Лады.

– А как ты думаешь, дорогой братец, что с ней сделают, когда поймут, что я совершила побег, и обнаружат эти железяки. Ведь никто, кроме нее не мог передать мне их?

– Ненавижу эту женскую манеру отвечать вопросом на вопрос, – сказал Егор, не ожидавший подобного ответа. – И вовсе это не железяки, а вершина инженерной мысли. Я горжусь своим изобретением.

– Вообще-то блок был изобретен очень давно, – заметил Раймонд, – но это нисколько не умаляет вашей заслуги. Одни и те же догадки приходят в разные головы независимо друг от друга.

– Я думаю, что сейчас не самое лучшее время для диспута, – сказал Али. – Кто возьмет девочку?

– Она поедет со мной, – ответила Лада, – наш совместный вес будет равен весу одного мужчины. Надо торопиться, тот крестоносец, наверное, уже пришел в себя и поднял шум.

– Вообще-то я об этом позаботился, – сказал Раймонд, – связал его и заткнул рот. Но вы правы, надо спешить.

Помолвка

Они скакали всю ночь, вышли из дождя и к восходу солнца остановились передохнуть на гористой возвышенности у подножия небольшой скалы. Степь осталась позади на случай погони, она отсюда хорошо просматривалась. Егорка развел костер, подкатил к нему несколько валунов, на которых они развесили сушиться одежду. Хурджины, притороченные к седлам оказались набитыми запасами еды.

– Странно, что нет вина, – заметила Лада, когда содержимое сумок перекочевало на скатерть. – На вас это не похоже.

– Вообще-то вино у нас было, – ответил Али, – но ты так долго собиралась в путь, что ночь для нас оказалась слишком длинной. Чтобы скоротать томительные часы ожидания, мы пили вино. Это, во-первых.

– Всего лишь, во-первых? – удивилась Лада. – Ты дал вполне исчерпывающий ответ.

– Во-вторых, не время сейчас пить.

Мариам положила на ломоть хлеба тонкий пласт мяса, сыра и, украсив его листочком салата, подала Егорке. Тот удивился, но угощение принял.

– А чего сама есть не стала? – засмеялся он.

Мариам молча улыбнулась, взяла флягу и пошла вниз по склону.

– Маша, ты куда? – крикнула ей Лада.

– Там внизу родник, – ответила Мариам.

Егорка с насмешливой улыбкой провожал ее взглядом, пока она не скрылась. Вопрос Лады застал его врасплох.

– А что Егорушка, нравится тебе эта девочка?

Егор удивился, даже перестал жевать, он внимательно посмотрел на сестру, ожидая какого-то подвоха.

– А что? – наконец-то произнес он.

– И этот человек ненавидит, когда отвечают вопросом на вопрос, – заметила Лада. – Просто скажи, да или нет?

– Допустим, да, а что?

– Я пообещала ей, что выдам ее за тебя замуж. Она очень хорошая девочка. Из нее получится хорошая жена.

Егор посмотрел на Али. Тот пожал плечами. Раймонд поднявшись на ближайшую высоту, осматривал окрестности.

– Я пообещала, что ты женишься на ней, – повторила Лада.

– Смысл твоих слов мне ясен, – сказал Егор, – мне непонятно, как ты могла обещать это ей.

– Я могу объяснить, – невозмутимо ответила Лада. – Ночью на башне под проливным дождем, собираясь спускаться черт знает откуда, рискуя жизнью, я подумала, что мне надо что-то пообещать трудновыполнимое и, тогда Аллах сохранит мне жизнь, чтобы поставить меня в сложное положение. И вот, теперь, я в таком положении.

Лада замолчала. Вернулась Мариам с водой и принялась хлопотать у костра. Подвесила котелок на металлическую треногу. При ее появлении разговор смолк, и все невольно наблюдали за ее ловкими, не лишенными определенного изящества и грации, движениями. Словно оценивая, хороша ли невеста на выданье. Вода быстро закипела, тогда девочка бросила в щепотку сухой смеси, потом, помешав, разлила по бронзовым чашкам.

Посуда продолжала появляться из переметных сумок, как из рога изобилия.

– Я вижу, дорогие мои, что вы основательно подготовились к путешествию, – заметила Лада.

– Это так, – согласился Али, – мы любим путешествовать с комфортом. Мой походный набор крестоносцы не вернули, пришлось купить новый по дороге.

Разлив напиток по чашкам, Мариам первому подала Егорке со словами:

– Это травяной чай, он восстанавливает силы, снимает усталость.

Али вдруг засмеялся, глядя на растерянного Егорку, но, увидев его сердитый взгляд, отвернулся, взял свою чашку, стал пить, обжигаясь и дуя. Со скалы спустился Раймонд.

– Сэр, – обратился он к Егорке, – я могу поговорить с вами?

– А почему со мной? – в сердцах сказал Егорка. – Поговорите вот с Али, разве вы не можете с ним поговорить?

– Простите сэр, но дело касается только нас.

– А это не может подождать?

– Нет сэр, – категорически сказал Раймонд.

– Почему?

– За нами гонятся госпитальеры. Видите, там вдали облако пыли. Это большой отряд.

Егорка и Али вскочили на ноги. На горизонте, в самом деле, клубилась пыль.

– Мы уже находимся в прибрежной полосе, – сказал рыцарь, – сверху видно море. Здесь все контролируется крестоносцами. Расскажите мне о своих планах.

– История наших злоключений вам известна, – ответил Али, – посему планы наши очевидны. Вернуться в исходную точку и продолжить паломничество. Так что с нами все более или менее ясно. Лучше скажите, что будете делать вы?

– Вот об этом я и хотел поговорить с господином Егоркой.

– А до этого мы что, лясы точили? – поинтересовался Егорка.

– Простите, не понимаю вас.

– Переходите к делу, – пояснил Али.

– Сэр, – твердо сказал Раймонд, – я намерен просить руки вашей сестры. Могу ли я заручиться вашим согласием?

– Час от часу не легче, – вздохнул Егорка, – вы, что сговорились что ли?

– Я вот сейчас не поняла, – недоуменно произнесла Лада. – Чьей руки он собрался просить.

– Твоей, – отмахнулся Али, – не мешай.

– То есть, как это не мешай, если обо мне речь.

– По-моему, не самое лучшее время для сватовства, – сказал Егорка, – надо ноги уносить.

– Вы правы сэр. Вопрос – куда уносить? Эта дилемма и объясняет несвоевременность этого разговора. Здесь наши пути расходятся. Я не могу ехать с вами к мусульманам, а вы не поедете к христианам. Более того, я нажил себе могущественного врага в Иерусалимском королевстве. По совету графа Монбельярского я возвращаюсь во Францию. Поэтому, сударыня, – обращаясь к Ладе, сказал Раймонд, – я прошу вашей руки. А сердце я постараюсь завоевать. Я понимаю ваше положение. Вы меня совсем не знаете, у нас было мало времени для общения.

– Вы меня тоже не знаете, – растерянно сказала Лада.

– Но, я люблю вас, – сказал Раймонд.

После этих слов наступила звонкая тишина. Эти привычные для бумаги слова, произнесенные во всеуслышание, обладают совсем другим воздействием. Молчание нарушила Лада.

– А где мы с вами будем жить? Кажется, у вас во Франции ничего нет. Вы назвали это словом – майорат.

– Какая у вас прекрасная память, сударыня, – улыбнулся Раймонд. Ситуация изменилась. Дело в том, что я на днях получил сообщение о том, что мой старший брат умер, и теперь я владелец замка и поместья.

– Это несколько меняет дело. Но, я должна прямо сейчас ответить?

– У нас, к сожалению, нет времени.

После этого вновь наступило молчание, которое нарушил Егорка, он сказал Ладе:

– Сестрица, можно тебя на минутку.

Отведя ее в сторону, он сказал:

– Послушай, мне он кажется достойным человеком. Я советую тебе принять его предложение. До каких пор ты собираешься испытывать судьбу? Ну что ты пожимаешь плечами? Разве ты не хотела выйти замуж?

– Ну, во-первых, он христианин, а я мусульманка.

– Перестань, какая ты мусульманка. Ты стала ей, чтобы выйти замуж. А сейчас перейдешь в христианство, чтобы опять же выйти замуж. Невелика разница. Али сказал, что это родственные религии, авраамические.

– Во-вторых, я не хочу расставаться с вами.

– Не испытывай судьбу, – повторил Егорка, – он любит тебя, и доказал это, пойдя против своих. Это дорогого стоит. Что ты улыбаешься?

– Только что я уговаривала тебя жениться. А теперь ты за меня взялся. Ладно, позови Али, пожалуйста.

Егорка кивнул и отошел в сторону. Раймонд выжидающе смотрел на Егорку, но тот неопределенно вывернул ладонь. У Али Лада спросила:

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Али понял, что бы он ни ответил ей, все будет звучать глупо, и он сказал:

– В отличие от этого человека, я ничего не могу обещать тебе. Я живу одним днем. Ты должна сделать свой выбор.

– Это нелегкий выбор. Я понимаю, ты хочешь избавиться от меня, – с горечью в голосе сказала Лада. – Но все равно, я должна подумать над этим.

– За нами гонятся госпитальеры, – напомнил Али.

– Вот, пока они будут гнаться, я и буду думать. Что я буду делать в этой Франции?

– То же, что делают все женщины – жить с мужем, рожать детей, – сказал Али.

– Я должна подумать, – крикнула Лада Раймонду.

Рыцарь, прижимая руку к груди, поклонился, безропотно принимая ее решение. Вернее, его отсутствие.

– Никогда не думал, что я буду делать предложение в такой спешке, – вполголоса сказал Раймонд, садясь на коня.

Его слова слышал лишь находящийся рядом Али. Он одобрительно улыбнулся рыцарю.

– Дело в том, что с нами она в относительной безопасности. Вы говорите о том, что нажили себе могущественного врага. Поехав с вами, Лада будет подвергаться большей опасности.

– У меня есть охранная грамота. Впереди развилка. И одна дорога пойдет вниз к морю. Как только я доберусь до порта, фра Герэн будет бессилен. Там есть королевская власть.

Отсрочка, взятая Ладой, оказалась недолгой. Лишь только беглецы выехали на открытую местность, как тут же обнаружили за собой погоню. Отряд из двух или трех десятков всадников, завидев их, тут же перешел на рысь.

– Это они, – крикнул Раймонд, узнав флаг иоаннитов.

Они пришпорили коней и попытались уйти от преследования. Но расстояние между ними неумолимо сокращалось. Невдалеке в стороне от дороги виднелись стены какой-то обители.

– Что там? – спросил Али у Раймонда.

– Это монастырь, – ответил рыцарь, и, отвечая на невысказанный вопрос, добавил, – там не скроемся, там христиане, выдадут. Послушайте, вместе нам не уйти от них. Спрячьтесь за стенами монастыря, а потом скачите к тем горам, там Сирия. Я отвлеку их. Они поскачут за мной, и вы выиграете время. Прощайте господа, я рад нашему знакомству. Простите, что причинил вам неудобства, неприятности. Прощайте, сударыня. Я счастлив, что встретил вас. Я всегда буду любить вас.

– Стойте, – остановила его Лада, – провести их не удастся, они сразу увидят, что вы один, а вы им не нужны, им нужна я. Я еду с вами. Егор, возьми девочку, – чуть не плача, обратилась она к брату, и в эту минуту Егорка не посмел ей отказать.

Он подъехал вплотную и пересадил Мариам на свою лошадь. Лада обняла и поцеловала его, махнула Али.

После этого она хлестнула лошадь, и с криком: «Эх, пропадай моя головушка», погнала лошадь вперед. Раймонд помчался за ней.

– Все будет хорошо, – крикнул вслед Ладе Али.

– Не сомневаюсь, – долетел обратно еле слышный ответ. – Прощайте, мои дорогие. Бог даст, еще свидимся.

– Все будет хорошо, – повторил Али, обращаясь к товарищу, – это судьба.

– Не сомневаюсь, – ответил Егорка.

После этого они пришпорили своих коней и поскакали к монастырю. За стенами обители они выждали, пока отряд госпитальеров промчится мимо, затем направили своих коней в сторону Сирии. Благодаря этому маневру они оторвались от преследования, поскольку госпитальеры просто потеряли их из виду. Они гнались теперь только за Раймондом и Ладой. Но очень скоро командор, руководивший погоней, разгадал маневр беглецов. Основной отряд числом до двадцати человек повернул лошадей. А сам командор, отделив десяток капелланов, направился в сторону морского порта.

В порту

У причала стояло судно, готовящееся к отплытию. Раймонд спрыгнул с коня и помог спешиться Ладе.

– Куда идет эта галера? – спросил Раймонд у человека, руководившего погрузкой.

– Во Францию, сэр, – ответил прораб.

– Найдется на корабле два места для нас?

– Не знаю, сэр, это не ко мне. Обратитесь к коменданту, он начальник порта.

– Где мне его найти. Черт возьми, у меня мало времени, – вскричал Раймонд.

– В том доме, сэр.

Человек показал на небольшое каменное строение, из которого как раз в этот момент вышел начальник порта.

– Сэр, вы распоряжаетесь этой галерой? – обратился к нему Раймонд.

Начальник с любопытством посмотрел на рыцаря и его спутницу и ответил утвердительно.

– Мне нужно два места до любого порта Франции.

– Места еще есть, – ответил начальник. – Чем изволите заплатить? Только имейте в виду, я не принимаю тюркских монет.

– Почему? – на всякий случай спросил Раймонд.

– Потому что я христианин и патриот своей страны, – гордо сказал начальник.

– Похвально, – сказал Раймонд.

Рыцарь вдруг осознал, что у него нет денег. Он взглянул на Ладу. Молодая женщина ответила ему вопросительным взглядом. Раймонд улыбнулся ей, он не мог омрачить первые минуты совместного путешествия, просьбой денег.

– Мы оставим вам своих лошадей в счет оплаты за проезд, – предложил он.

– Это будет слишком много, сэр, – ответил начальник, – их можно продать и выручить гораздо больше, чем нужно за проезд. Но, я вижу, вы торопитесь.

– В этом-то все и дело, – подтвердил Раймонд.

Начальник достал кошелек и отсчитал несколько монет.

– Это вам сдача.

Раймонд поблагодарил совестливого начальника. В этот момент Лада схватила его за руку. Раймонд увидел несколько всадников, несущихся к пристани.

– Скажите, сэр, – спросил рыцарь у начальника порта, – являетесь ли вы слугой короля?

– Безусловно, – ответил он.

– В таком случае, я хочу предъявить вам свою охранную грамоту.

Начальник, увидев на бумаге королевскую печать, подобрался и сказал:

– Простите, сэр, я слишком дешево оценил ваших лошадей. Я сейчас пошлю кого-нибудь домой за деньгами. Просто с собой у меня больше нет.

– В этом нет необходимости, – возразил Раймонд, – я всего лишь прошу вас выполнить свой долг и оказать мне поддержку.

– Я к вашим услугам, – воскликнул начальник порта, обрадованный тем, что доплачивать за лошадей не придется, – чем я могу быть вам полезен.

Ответить рыцарь уже не успел. Подъехавшие госпитальеры соскочили с коней и окружили их, отрезав путь на корабль.

– Рыцарь Раймонд, – торжествуя, сказал командор, – вы и ваша спутница арестованы.

Раймонд обратился к начальнику порта:

– Сэр, эти люди преследуют меня, мешая мне выполнить волю нашего короля.

– Кто вы такие, – спросил начальник у командора, – извольте, объяснится?

– Это не ваше дело, черт побери, – грубо сказал командор, – извольте не мешать нам.

– Вот как, – кротко ответил начальник порта, – в таком случае, я буду вынужден арестовать вас всех до выяснения обстоятельств. Эй, охрана. Сюда, ко мне.

Около десятка вооруженных людей, рассредоточенных по причалу, сбежались на призыв своего начальника.

– Вы за это ответите, – угрожающе сказал командор, не ожидавший такого поворота.

– Перед кем, – насмешливо спросил комендант, – перед королем?

Командор понял, что он зарвался. На всей святой земле госпитальеры ни во что не ставили короля Фридриха. Но здесь командор столкнулся с должностным лицом, для которого власть королевская не была пустым звуком.

– Вы совершаете ошибку, – сказал командир начальнику порта. – Этот человек – изменник веры. Эта женщина мусульманская шпионка. Они бежали сегодня ночью из-под ареста.

– Чем вы можете подтвердить свои слова? – спросил комендант.

– Чем я могу подтвердить свои слова? – в ярости повторил командор. – Вам что недостаточно моих слов? Вы обязаны содействовать их аресту. Я прошу вас.

– Вынужден отклонить вашу просьбу, – ответил великолепный комендант. – Этот господин выполняет королевское поручение. И я сделаю все для того, чтобы они беспрепятственно сели на корабль. А вас я попрошу удалиться.

– Вам это даром не пройдет, – скрежеща зубами, произнес командор.

Затем он обратился к Раймонду.

– Ну что же рыцарь, уверен, что у ваших сообщников, которых, наверное, уже догнали и схватили мои люди, нет охранной грамоты. Однако, хочу напомнить, что как человек, вызванный вами на дуэль, я вправе выбрать место поединка, время и оружие, согласно кодексу. Я предлагаю драться здесь.

– Как, неужели вы будете сами драться? – иронически спросил Раймонд. – И не попросите никого из ваших спутников заменить вас.

– Не уходите от ответа.

Раймонд взглянул на Ладу.

– Не делайте этого, – попросила Лада. – Что будет со мной, если он вас убьет?

– Если я откажусь от дуэли, он обвинит меня в трусости.

– Я знаю, что вы не трус.

– Порой предрассудки сильнее здравого смысла, – сказал Раймонд.

– Сэр, – обратился к начальнику порта рыцарь, – могу я попросить вас об одолжении. Если меня убьют, я не смогу выполнить королевскую волю. Вот приказ. Он касается этой женщины. Охранную грамоту вы видели. Обещайте мне, что не позволите ее увезти. Пусть она останется у вас, пока сама не захочет уйти.

– Сэр, вы на службе, вы можете отказаться от дуэли, – вполголоса посоветовал комендант.

– Увы, уже не могу, – ответил Раймонд.

Он обнажил меч со словами:

– К вашим услугам.

Командор напал стремительно. В яростной рубке они передвигались, по пристани пока не оказались на самом краю, где раненный неминуемо должен был упасть в море. Все на причале, побросав работу, наблюдали за происходящим. Диагональные и вертикальные удары, рыцарь встречал до того, как они приобретали силу и скорость, восходящие выпады Раймонд парировал мощными обрушивающими ударами. В какой-то момент рыцарю удалось сделать рикоссо – поймать крестовиной своей рукояти меч противника. Командор сумел удержать меч в руках, но открылся. Этим и воспользовался Раймонд, решивший более не искушать судьбу. Его меч вошел в самое сердце госпитальера. Командор умер еще до того, как его тело упало в море.

В происходящее немедленно вмешался комендант. Он приказал достать тело погибшего, удалил оставшихся госпитальеров с территории порта, опасаясь, что они нападут на рыцаря из мести за командора. Он лично провел рыцаря с его дамой на корабль, отвел им лучшие места и дал приказ об отплытии.

* * *

Тем временем Али и Егорка с девочкой, в страхе вцепившейся в его спину, пытались оторваться от погони. В бешеной скачке они уходили в сторону виднеющихся в стороне гор, где сам рельеф местности помог бы им скрыться, либо уменьшить преимущество численного превосходства. О бое на ровном месте, не могло быть и речи. Короткий отдых, данный лошадям, поначалу позволил им увеличить расстояние между ними. Но госпитальеры были все же более опытными наездниками, нежели законовед и охотник, чья лошадь, к тому же была отягощена лишним седоком.

– Нас догоняют, – обернувшись, крикнул Али.

Егорка крутил головой в поисках укрытия, но кроме ближайшей горы укрыться было негде. До их слуха уже долетали возгласы крестоносцев, которых уже охватил азарт гончих псов.

– Если успеем доскакать до предгорий, то сможем уйти – ответил Егорка.

– Не успеем, – сказал Али.

Тогда Егорка остановил своего коня, вынудив Али, поступить также.

– Зачем бежать в таком случае? – сказал Егор. – Умрем в бою. Лицом к лицу, не хочу, чтобы меня убили ударом в спину.

Он ссадил с коня девочку, сказав:

– Прости, Маша, ничего не вышло. Надо было тебе с Ладой ехать. Скажешь этим санитарам, что насильно тебя выкрали.

– Прощай брат, – обратился он к Али. – Мне будет не хватать тебя.

Али не успел ничего ответить, как Егорка, вырвав меч из ножен, повернул коня, и, пришпорив, поскакал навстречу крестоносцам. Али улыбнулся девочке и, не колеблясь ни секунды, последовал за ним. С дикими воплями двое людей, не умеющих толком владеть мечом, мчались навстречу двум десяткам крестоносцев. И в этом акте бесшабашной и отчаянной смелости было величие духа и нечто, вызывающее слезы у невидимых свидетелей. В последний миг Али подумал, что его хадж в некотором смысле можно считать состоявшимся. Поскольку ему суждено погибнуть от рук крестоносцев, то есть стать шахидом – мучеником за веру. Правда, в тот жизненный период, когда он ее утратил. В этом была усмешка судьбы, и Али оценил этот юмор. В последние минуты до сшибки он думал о том, что лучшего конца для себя не мог бы и пожелать. И был счастлив от осознания этого факта. Но двум сторонам не суждено было сойтись в схватке. Госпитальеры вдруг повернули коней и помчались в обратную сторону. Это было невероятно. Двое смельчаков заставили ретироваться отряд из двух десятков опытных вояк крестоносцев. Недоумение наших героев сменилось восторгом. Издавая победный клич, или лучше назвать эти звуки теми же дикими воплями, но сменившими тональность, герои гнались за госпитальерами. Однако ситуация очень быстро прояснилась, так как Егорка, услышав гул копыт за спиной, обернулся и увидел вооруженный многочисленный отряд, от которого на самом деле обратились в бегство крестоносцы.

– Это хорезмийцы, – воскликнул Али. – Час от часу не легче.

– Это называется – из огня да в полымя, – отозвался Егорка.

Они остановили коней.

– Что будем делать? – спросил Егорка.

– Не знаю, но для начала вложи меч в ножны. Откуда они здесь взялись? Давай отъедем в сторону, и подождем развития событий.

Развитие событий наступило очень быстро. Едва они отъехали в сторону, как мимо них промчались хорезмийцы, их было около пятидесяти человек. От основного отряда отделились несколько человек и окружили их.

– Отдайте оружие, – потребовал висакчи-баши.

Друзья подчинились.

– Кто такие? – спросил хорезмиец.

– Паломники, – ответил Али.

– С мечами – усмехнулся висакчи-баши, – а почему вы гнались за крестоносцами?

– Вообще-то они гнались за нами, – сказал Али, – но в какой-то момент мы поняли, что уйти нам не удастся, поэтому повернули обратно, чтобы встретить смерть лицом к лицу.

– Хорошо сказал, – одобрительно сказал хорезмиец. – А это кто? – он указывал на Егорку.

– Это мой брат, – ответил Али.

– Не очень-то вы похожи, – насмешливо сказал хорезмиец.

– У нас матери разные, – пояснил Али, затем, поглядев на Егорку, добавил, – и отцы, впрочем, тоже.

Висакчи-баши расхохотался, а за ним и остальные. Али улыбнулся, довольный тем, что смог расположить их к себе. Встречи с хорезмийцами никогда ранее не кончались добром.

– Поехали, – приказал висакчи-баши, – следуйте за нами.

– А они как же? – спросил Али, указывая на основной отряд, преследовавший крестоносцев.

– За них не беспокойся, – ухмыльнулся хорезмиец.

В этот момент появилась Мариам. Она подбежала и схватилась за стремя Егоркиной лошади.

– А это еще кто? – удивился висакчи-баши.

Али взглянул на Егорку. И тот, помедлив, ответил:

– Это моя жена.

Хорезмиец хмыкнул, но ничего не сказал.

Хорезмийцы

После гибели Джалал-ад-Дина, главой хорезмийцев был избран эмир Кыр-хан. А командующим войсками стал Баракат-хан. Хорезмийцы перешли на службу конийскому султану Ала ад дину Кей Кубаду. Однако, тот вскоре умер, а его наследник Кай Хосров II обвинил Кыр-хана в заговоре и заточил в темницу, где тот подозрительно быстро умер. Хорезмийцы взбунтовались и вышли из подчинения. Они ушли из страны, разрушая и грабя все на своем пути.

После этого они некоторое время служили правителю Амида Малику Салиху, но уже на следующий год недовольные содержанием ушли от него, захватив с собой казну. Воспользовавшись этим, на Амида напал правитель Мосула Бадр Лулу. Малик Салих вновь призвал хорезмийцев, посулив им богатое содержание и земли во владение. Хорезмийцы, разбив войска Мосула, получили во владение Харран и ар-Руху.

В настоящее время они находились в Сирии, выбирая, кому из мусульманских правителей подороже продать свои услуги. И время от времени совершали набеги на крестоносцев.

В одной из таких экспедиций они, расположившись на отдых у подошвы горы, вдруг увидели отряд крестоносцев, преследовавших двух всадников, которые затем повернули обратно и атаковали своих преследователей. Дальнейшее читателю уже известно. К вечеру они были в ставке Баракат-хана, где их допросил один из войсковых эмиров.

Допрос Али

– Назови свое имя, – спросил эмир.

Али назвал свое имя.

– Что ты здесь делаешь?

– Совершаю хадж.

– Один?

– Нас было трое.

– Ты, этот саклаб и его жена.

– Не совсем так, саклаб – мой побратим. Мы встретились в Иерусалиме случайно. А до этого я совершал хадж с его сестрой.

– С его сестрой? – ухмыльнулся эмир. – А неплохо ты устроился.

– Оставь свои грязные намеки, – сказал Али.

Эмир удивился дерзости задержанного, он приподнялся (до этого он сидел) и лениво ударил Али по лицу.

– Ты за это ответишь, – предупредил Али.

Тогда эмир ударил его еще раз. Али сплюнул кровь, выступившую из разбитой губы.

– Какой неожиданный поворот, – сказал он.

– Иерусалим занят неверными, – заметил эмир, – что ты там делал. Ты, может быть, туда совершал хадж?

– Нет, я совершал хадж в Мекку, как и подобает мусульманину. Но в пути нас задержали крестоносцы и привезли в Иерусалим.

– Почему?

– Они заподозрили нас в шпионаже.

– Понятно, а в Иерусалиме тебя поджидал твой побратим. Странное совпадение, разве он знал, что тебя арестуют и привезут туда. Подозрительно все это выглядит. А?

– Все выглядит предельно ясно, – ответил Али, – когда я сам рассказываю. Но когда я отвечаю на твои вопросы, выглядит все нелепо. Скажи прямо, в чем ты меня подозреваешь?

– В том, что ты христианский шпион, лазутчик. На тебе одежда христианского паломника, у тебя меч, лошади.

– Это маскировка, мы вынуждены были тайно бежать из Иерусалима. Вы же знаете, что они гнались за нами, и, если бы не ваши люди, они бы схватили нас.

– Ну, я не знаю, за какие прегрешения они хотели схватить вас, но ты утверждаешь, что ты азербайджанец и совершаешь паломничество в Мекку.

– Это так, – подтвердил Али.

– Но сейчас не лучшее время для хаджа. Твоя страна лежит в руинах, стонет под проклятыми татарами, а ты отправляешься в хадж, как ни в чем не бывало. Разве это не подозрительно? Лучше бы ты дал денег людям, проливающим кровь в борьбе с татарами.

– У каждого свои личные обстоятельства. Я потерял жену, ребенка, мой дом разграблен. Я бежал, чтобы не покориться монголам.

– Вот, вот, – с упреком сказал эмир. – Бежал, вместо того, чтобы внести свою лепту в борьбу с монголами.

– А разве вы не сделали то же самое? – спросил Али.

Эмир вскочил и схватился за рукоять сабли.

– Я беседовал с вашим султаном, – продолжил Али. – Когда он, брошенный вами, сидел под стенами Амида.

Ярость эмира сменилась мгновенным изумлением:

– Что? Ты говорил с Джалал ад-Дином?

– Да, – подтвердил Али, – я говорил с Джалал ад-Дином. Мы пили вино, под утро я ушел спать, а на рассвете на лагерь напали татары. Скажи, кто сейчас глава хорезмийцев?

Эмир подвигал усами, ему не понравилось, что задержанный перехватил инициативу разговора и задает ему вопросы. Тем не менее, он нехотя ответил:

– Сейчас мы подчиняемся Баракат-хану.

– Баракат-хан, воспитанник атабека Узбека? – спросил Али.

– Он сын нашего Даулат-Малика, но я тоже слышал, что он воспитывался у Узбека, – сказал эмир. – Только не говори, что ты и с ним пил вино.

– Ты можешь отвести меня к нему? – попросил Али. – Я хочу поговорить с ним.

– Его здесь нет, – ответил эмир.

– Тогда, отвези меня к нему.

– Не указывай, что мне делать, – огрызнулся эмир, – на что тебе Баракат-хан? Все, что ты можешь сказать, ты уже сказал. Что изменится, оттого, что ты все это перескажешь нашему хану?

– Я думаю, что не тебе решать судьбу человека, водившего знакомство с хорезмшахом.

– Твоя судьба в моих руках, – возразил заносчивый эмир, – мне ничего не стоит приказать убить тебя за твою дерзость.

– Это так, – умерил свой пыл Али, – поступай, как знаешь. Только помни, что мы твои единоверцы.

– И этот тоже? – спросил эмир, указывая на Егорку.

– Почти – сказал Али, – жена его, во всяком случае, стопроцентная мусульманка. И сестра, кстати тоже.

– Что ты мне тычешь своей верой? Разве мало мы погубили единоверцев во время войны в Азербайджане?

– Это же была междоусобная война. Сейчас же мы находимся на переднем крае борьбы с христианами. На чужбине единоверец, земляк, ближе родственника.

– Посмотрите, как он заливает, а, – обратился эмир к своему окружению, – красноречив, как соловей.

– Я умолкаю, – объявил Али. – Делай с нами, что хочешь.

– Отведите его к остальным, – распорядился эмир.

– Ну что? – спросил Егорка, когда хорезмийцы оставили их. – Опять надо бежать?

– Я никогда не обольщался насчет хорезмийцев, – сказал Али, – с тех пор, когда они осадили Табриз. Я воевал с ними.

– Говори тише, – предупредил Егорка.

– Мне не раз приходилось уносить от них ноги. Но все равно, как-то обидно. Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон.

– А кто забудет, тому оба, – добавил Егорка.

– Да? – удивился Али. – А я и не знал продолжения этой поговорки.

– Для азербайджанца ты и так знаешь слишком много русских пословиц.

Али пожал плечами.

– Ну, что, Маша, – сказал Егорка, обращаясь к Мариам, – не повезло тебе с мужем. Только объявился и сразу же попал в переделку.

– Чего она молчит? – спросил Егорка у Али.

– Стесняется, – ответил Али.

Мариам кивнула головой, подтверждая его слова.

– А ты, в самом деле, берешь ее в жены? – спросил Али.

– Ну, – сказал Егорка и взял долгую паузу, во время которой Мариам настороженно смотрела на него, – не сразу, конечно. Пусть подрастет. Что делать, слово не воробей, вылетит, не поймаешь. Сестра ей обещала.

– Да и воробья-то особенно не поймаешь, – улыбаясь, заметил Али, – но мне кажется, что ты поступаешь правильно. Хорошо бы свадьбу устроить, да вот беда, позвать некого, ни родных, ни знакомых. Он берет тебя в жены, – пояснил Али девочке, – я свидетель. Потом не отвертится.

Мариам смущенно улыбнулась.

– А может, устроим здесь свадьбу? – предложил Али. – Пригласим вот этих головорезов быть гостями, свяжем им этим самым руки. Не будут же они убивать тех, кто их пригласил на свадьбу.

– Я не думал, что все так серьезно, – озабоченно произнес Егор.

– Все зависит от этого вздорного эмира. Я говорил с ним и опрометчиво разозлил его. Не знаю, как получилось. Забылся на радостях, оттого, что мы спаслись, у своих оказались. Видишь до чего можно довести человека. Хорезмийцев своими стал считать. Может, обойдется.

После короткого отдыха хорезмийцы выступили в путь и к вечеру были в небольшом населенном пункте, близ Халеба. Рядом находилась крепость. Отряд расположился в ней. На ночь пленников заперли. А наутро они предстали перед Баракат-ханом. Это был высокий хорезмиец крепкого телосложения, лет тридцати, но уже начинающий лысеть. В лице его была уверенность человека, не раз встречавшегося со смертью, к тому же облеченного властью.

– Я слушаю тебя, – сказал он.

Али долго молчал, рискуя вызвать гнев хана. И, когда тот удивленно глянул на него, признался:

– Даже не знаю, с чего начать.

– Все твои объяснения мне уже передали. Кроме того, сказали, что ты похвалялся дружбой с султаном Джалал ад-Дином.

– Я не похвалялся, – устало возразил Али, – я просто сказал, что был знаком с ним. Провел с ним в дружеской беседе ночь, предшествующую его гибели.

– Ты можешь чем-либо доказать это? – спокойно спросил Баракат-хан.

За несколько лет, прошедших с момента гибели султана Джалал ад-Дина, он видел много людей, утверждавших, что были знакомы с хорезмшахом. После гибели хорезм-шаха ходило много слухов о том, что он не погиб, и что на самом деле был убит его силахдар [27]. А сам султан в тот день не одевал султанских одежд, а был в одежде суфия. Якобы в этом виде он стал бродить по областям страны. Время от времени возникал слух, что хорезмшаха видели в таком-то городе, в такой-то стране. Тафриши, вазир султана в Ираке специально проверял все эти сведения. В Мазандаране даже поднял восстание какой-то человек, назвавший себя Джалал ад-Дином.

– Да, могу, – спокойно ответил Али.

Но в этом уже не было необходимости, так как к хану подошел хаджиб и что-то шепнул ему.

– Что это за перстень на твоей руке, – спросил хан.

– Мне подарил его султан, – Али снял с пальца серебряный перстень и передал его Баракат-хану. – Кроме того, он пожаловал мне титул малика Байлакана, – зачем-то добавил Али, хотя это была лишняя информация.

– Байлакана больше нет, – заметил хан, разглядывая перстень, – монголы разрушили.

– Я знаю, я был там до последнего дня, чудом остался в живых.

– Этот перстень свидетельство того, что твои слова являются правдой. И, если ты, малик, твое место рядом со мной, – объявил Баракат-хан, – принесите вина и закусок, – приказал он, – я хочу угостить дорогого гостя. Садись, досточтимый Али. Слуги принесли кувшин с водой и таз для омовений. Али вымыл руки и лицо.

– Что это у тебя на лице? – спросил Баракат-хан.

– Это следы разговора с твоим эмиром, – ответил Али, дотрагиваясь до распухшей губы.

– Хочешь ответить ему тем же, – предложил хан.

– Нет, – ответил Али, – он ударил меня в гневе, а я сейчас не испытываю гнева. А просто ударить человека я не смогу. Я не воин. Я факих.

– Поэтому вы гнались за крестоносцами с мечами? – засмеялся хан.

– Ваши люди спасли нас от неминуемой гибели.

– Чем же вы так насолили безбожникам? – спросил хан.

– Мы выкрали сестру моего друга из крепости, – ответил Али, – им это не понравилось.

– А где же сестра?

– Мы разделились, – коротко ответил Али, не желая вдаваться в подробности.

– Расскажи мне о своей встрече с хорезмшахом, – попросил хан.

Али стал рассказывать, припоминая детали. Между тем, принесли вино и закуски. Когда он закончил свой рассказ, Баракат-хан, тяжело вздохнув, сказал:

– В ту ночь я тоже был в лагере султана. Когда Джалал ад-Дин увидел, что татары преследуют нас, он приказал Ур-хану отделиться от него со своими войсками, чтобы татар пустить по его следу, а самому избежать преследования. Я как раз был в отряде Ур-хана. Но это была ошибка. Когда мы отделились от султана, к нам по дороге стали присоединяться разрозненные отряды. А когда мы достигли Ирбила, то с нами было уже четыре тысячи всадников. А султан, отделившись от Ур-хана, направился к Амиду. Городские жители заперли ворота перед ним. Когда султан потерял надежду войти в город, он ушел в сторону с сотней всадников. Утур-хан посоветовал султану возвратиться назад, говоря, что самый безопасный путь – это тот, по которому уже прошли татары. И султан вернулся, согласившись с ним, так что причиной гибели султана был никто иной, как Утур-хан. Султан добрался до одного из селений Майафарикина и сошел с коня на току, пустив лошадей пастись.

Ночью Утур-хан оставил его из-за своей трусости и малодушия. И случилось то, что случилось.

Помолчав немного Баракат-хан добавил:

– Я любил их обоих, Джалал ад-Дина и атабека Узбека, а они оказались врагами. Мое сердце всегда разрывалось между ними. А теперь их нет и я оплакиваю обоих.

– Теперь они уже не враги, – заметил Али.

Хан взглянул на него и усмехнулся.

– Ты прав, а мне почему-то это не приходило в голову.

– Можно задать тебе вопрос? – спросил Али.

– Конечно, – кивнул головой Баракат-хан.

– Малика-Хатун принимала участие в твоей судьбе?

– Нет, но она была добра ко мне. А почему ты спрашиваешь?

– А был ли ты знаком с китаб ал-мунши султана Шихаб ад-Дином Насави?

– Это уже второй вопрос, – улыбнулся Баракат-хан, – но я все равно отвечу. Конечно, же, я знал Насави. Это был достойный человек.

– У меня поручение от них обоих, вернее, я выполняю просьбу Насави и поручение Малики-Хатун.

Али рассказал обо всех обстоятельствах своего появления в Дамаске.

– Малик Ашраф в Каире, чтобы не терять времени я решил совершить хадж, а на обратном пути передать ему письмо от Малики-Хатун.

– Он уже вернулся из Каира, – сказал хан, – так, что ты можешь возвращаться в Дамаск. Что же касается Насави, то я всегда отличал его от других чиновников Джалал-ад-Дина. Как только он окажется на свободе, пусть он найдет меня. Я дам ему должность в память о хорезмшахе.

– С его освобождением могут возникнуть сложности. – Сказал Али. – Дело в том, что письма Малики-Хатун у меня нет, оно осталось у крестоносцев.

– Это ничего, – заметил хан, – я думаю, что такой умный и красноречивый человек, как ты сумеет убедить Малика-Ашрафа в своей правоте. В крайнем случае, я замолвлю о нем слово. По счастливому для него совпадению, я веду переговоры с Малик-Ашрафом, он предлагает нам поступить на службу. Мы теперь наемники, – вздохнул хан, – продаем свою доблесть тем, кто платит за нее. Мусульманские правители используют нас, как дубинку в своих распрях.

– История повторяется, – заметил Али, – вместо того, чтобы объединиться в борьбе против общего врага – монголов, они обескровят себя, потом придут татары и без труда одолеют их.

– В твоих словах беспощадная правда, – с грустью признал хан.

– Омар Хайам говорил – перейди в мою веру, учись у меня, пей вино, но не пей эту горечь вселенной, – заметил Али, – но все равно никто ничему не учится.

– Ну, раз речь зашла о вине, – усмехнулся Баракат-хан, – давай выпьем.

– Вообще-то я решил, что больше не буду пить вина, – сказал Али

– Давно уже не пьешь? – поинтересовался хан.

– Вот уже сутки минули.

– Ну, отложи свой зарок еще на один день. Один день ничего не решает. Я не могу тебя отпустить без угощения.

– Не могу отказаться, – уступил Али, принимая чашу из рук хана.

– Жизнь хороша тем, что она переменчива, – сказал хан, – мой отец был дядей Гияс ад-Дина, брата султана Джалал ад-Дина, и владел всем Мазандараном. Он погиб в сражении против татар на границе Занджана. Я был тогда еще ребенком. Он указал мне перед своей смертью путь на Табриз и я шел по нему, никуда не сворачивая, и Аллах вывел меня прямо к атабеку Узбеку. Я мог погибнуть, но не погиб, хотя положение мое было шатким. Я был бесправным ребенком. А теперь посмотри, какие державы рухнули, а я занимаю место султана, и соседние страны трепещут предо мной. А что будет дальше? Стоит ли об этом горевать?

Нетвердой походкой Али вернулся в домик, в котором разместили пленных. Его сопровождало двое воинов и давешний войсковой эмир, который теперь всячески заискивал и угождал ему. Он распорядился убрать охрану от дверей, объявил, что они свободны в поступках. Оставил одного воина в их распоряжении и поспешил уйти. Видно боялся, что бывший пленник, снискавший расположение Баракат-хана передумает и заедет ему по физиономии.

– Кажется, ты давеча грозился не пить больше, – заметил Егорка.

– Каюсь, – сказал Али, – но, понимаешь, в чем дело. Когда сильные мира сего, а особливо те, от которых ты в данный момент зависишь, предлагают тебе выпить, отказываться довольно рискованно. Но я не отказываюсь от своих слов. Просто я взял отсрочку на один день. А где девушка?

– Если ты имеешь в виду мою жену, то Маша спит, – ответил Егорка.

– Мне слышится ирония в твоем голосе, – заметил Али. – Почему?

– А что же прикажешь мне серьезно к этому относиться?

Али пожал плечами, промолчал.

– А я думал, что ты сейчас напомнишь мне об учении кадаритов, – сказал Егор. – Ты ведь их сторонник.

– Уже нет, все происходит в силу сложившихся обстоятельств. Элемент случайности и человеческих действий. Она тебе не нравится? Посмотри, как она ухаживает за тобой, и еще недурна собой. Чего же еще желать от жены?

– Любви, наверное, во всяком случае, я иначе представлял себе все это. К тому же я не готов к семейной жизни. Ты лучше скажи, как наши дела?

– Кажется, и на этот раз обошлось. Завтра мы возвращаемся в Дамаск, если, конечно, наши с тобой планы совпадают. Я должен увидеть Малика Ашрафа.

– Правителя Дамаска?

– Да.

– А как же твой хадж?

– Человек сидит в тюрьме и страдает от этого. В моих силах помочь ему. Если я вместо этого отправлюсь в Мекку, это будет не хадж, а лицемерие. Время для паломничества упущено. А сейчас, если ты не возражаешь, я хотел бы лечь спать, – сказал Али.

Он лег, не дождавшись пока Егор выразит свое отношение к просьбе, и через минуту уже спал.

– Если ты не возражаешь, – повторил Егор, – а если я возражаю? Он вздохнул, вышел в соседнюю комнату, где спала Мариам. Долго смотрел на ее лицо, поправил сползшее одеяло, покачал головой, задул горящую свечу и вышел.

Дамаск

Знакомый чиновник канцелярии встретил Али, как родного. Али опасался, что не узнает его, так как не помнил его лица. Собственно, так оно и произошло. Но дабир сам узнал его, стоило только Али появиться на пороге канцелярии. Он вскочил со своего места и бросился к нему навстречу. Теперь уже он называл Али эфенди, усадил рядом с собой, послал слугу за чаем.

– Куда вы пропали, эфенди, – укоризненно говорил он, – правитель уже давно вернулся, а вас все нет?

– Меня не было в городе. А наше соглашение в силе? – спросил Али.

Хотя об этом можно было и не спрашивать.

– В силе ли наше соглашение? – переспросил дабир. – Да я все глаза проглядел, выжидая тебя. И начальник каждый день о тебе спрашивает. Ведь, он каждый день включает тебя в список посетителей.

Али улыбнулся.

– Ты напрасно смеешься, – обиделся катиб, – ты думаешь так просто попасть на прием к правителю Дамаска.

– Прости, – сказал Али, – я вовсе не смеюсь. Давай, перейдем к делу. Когда?

– Деньги у тебя с собой? – понизив голос, спросил катиб.

Али извлек из складок одежды тяжелый мешочек, подвешенный к поясу, и вложил в руку секретаря.

– Сколько здесь? – изменившись в лице, спросил тот.

– Половина суммы.

– Почему только половина?

– Вторая половина перед аудиенцией.

– Начальнику это может не понравиться.

– Это мое условие, – твердо сказал Али.

– Значит, здесь десять золотых? – уточнил катиб.

– Именно так, можешь пересчитать.

– В этом нет необходимости, – сказал катиб, – вы благородный человек. Подождите немного, вот, кстати, и чай принесли. Я вас оставлю ненадолго.

Судя по тому, как быстро вернулся катиб, Али понял, что тот уходил пересчитывать деньги.

– Сегодня – четверг, – сказал он, – завтра пятница-выходной день. А в субботу прошу вас быть здесь с утра.

– Хорошо, – сказал Али.

У дверей дома сидел маклер, при виде Али он встал и почтительно приветствовал его.

– А я зашел чтобы проверить, не забрался ли кто в отсутствие хозяина. И точно, смотрю, дым идет, испугался, думаю пожар, захожу, какой-то здоровенный урус готовит кебаб. Говорит, что он ваш друг, а вы ушли по делам. На всякий случай я решил подождать, чтобы убедиться, не обманул ли он меня.

– Все правильно, – подтвердил Али.

– Я рад вас видеть живым и здоровым, – продолжал маклер, – давно ли вы вернулись?

– Мы приехали вчера вечером.

– А где та красивая женщина, ваша спутница?

– Она вышла замуж и уехала.

– Мне почему-то казалось, что она на вас имеет виды, – добродушно заметил маклер, – и такой неожиданный поворот.

– Заходите в дом, – предложил Али.

– Нет, спасибо, я побегу, и так много времени уже потерял. На базаре люди разное болтают, будто в окрестностях видели этих диких хорезмийцев. Словно они собираются напасть на нас. Вы ничего об этом не знаете? Вы не встречали их в пути?

– Не думаю, что они нападут. Я их встречал. У них другие планы.

– Вот спасибо. Успокоили вы меня. А какие у вас планы насчет аренды?

– У меня ведь оплачен этот год.

– Да, да, не беспокойтесь. Я помню, просто спросил.

– Раз уж об этом зашел разговор, – сказал Али, – спросите у хозяйки, не согласится ли она продать этот дом. Если нет, то может, вы подыщете мне что-нибудь.

– Конечно, я поговорю, – воскликнул маклер, – я буду рад услужить вам.

Маклер раскланялся и ушел. Али долго смотрел ему вслед, задумавшись о чем-то, затем вошел в дом. Во внутреннем дворике Мариам накрывала на стол. А Егорка возвышался над мангалом, крутя шампуры с шипящими и стреляющими жиром кусками мяса.

– Сколько раз я тебе говорил, что для кебаба куски надо резать мельче, – обратился Али к другу.

– Большому куску рот радуется, – невозмутимо ответил Егорка. – Привычка, брат. Никак не могу от нее избавиться, на охоте, понимаешь, в лесу не до этих тонкостей. Чего возиться с кусочками. Отрезаешь от кабана шмат, насаживаешь на ветку, крутишь ее и срезаешь куски ножом. Да и сочнее так получается.

– Свинину мы не едим, – сказал Али.

– А кабан – это не свинья, извините. Кабан – это зверь, лесной.

– Не знаю, не пробовал, – ответил Али.

– Бог даст, еще попробуешь.

– Садитесь, господин, – послышался тонкий голос Мариам.

– Я тебе не господин, – сказал Али, – забудь об этом. Ты член нашей семьи. Мне сестра, а ему… жена. Называй меня по имени.

– Хорошо, Али. Все равно, садись.

Али сел за стол и посмотрел в лицо девочки. Она улыбалась.

– Маша, принеси вина, – попросил ее Егор.

– Он меня все время Машей называет, – шутливо пожаловалась девочка. – Я же не Маша, у меня имя есть.

– Здесь я тебе не помощник, – сказал Али, – привыкай. К тому же его можно понять. Человек живет на чужбине, у него ностальгия, называя свою жену русским именем, создает себе иллюзию родины.

– Спасибо, друг, – отозвался Егорка.

Мариам издала смешок и убежала.

На столе было много маленьких глиняных тарелочек с разнообразными закусками. В одной сочился слезой белоснежный овечий сыр, в другой – возвышалась горка красной редиски, с зелеными, аккуратно обрезанными хвостами. В третьей – плавали в масле оливки в вперемешку с маслинами, в четвертой было овощное рагу, в пятой – покрылся желтоватой пленкой катык, в шестой – лиловели фаршированные тушеные баклажаны с кусочками чеснока.

– Это откуда такое великолепие? – спросил Али.

– На рынок ходил я, – ответил Егор, – а готовила Маша.

– Вот видишь, – сказал Али, – это девушка просто клад, а ты привередничаешь.

– Пить будешь? – спросил Егорка, пропустив последние слова мимо ушей.

Пока Али раздумывал над ответом, вернулась Мариам и водрузила в центр стола пузатый глиняный кувшин.

Али тяжело вздохнул. Егорка собрал все шампура и принялся снизывать куски скворчащего мяса в большое железное блюдо, лежащее в центре стола. Затем он достал из маленькой мисочки нарубленный вперемешку с зеленью, барбарисом и зернами граната лук, и засыпал этой массой мясо.

– Ну вот, – довольно сказал он, – теперь порядок.

Он наполнил вином кубки.

– Это антигуманно, – сказал Али, – ведь я решил больше не пить.

– А тебя никто и не заставляет, – сказал Егорка.

Али, повернув голову, долго смотрел на гору и наконец сказал:

– А знаешь ли ты, что там наверху находится пещера, в которой Каин убил Авеля?

– Не знаю, – ответил Егор, – мне до еврейских разборок дела нету.

– Я думал, тебе будет интересно, – удивился Али. – Между прочим, точно так же ответила твоя сестра.

Егорка пожал плечами.

– Ешь, – сказал он, – кебаб стынет.

– Да, спасибо, – поблагодарил Али, принимаясь за еду.

– Мария, ты тоже садись.

– Спасибо, я потом поем, – ответил Мариам. – Приятного аппетита.

И, обращаясь к Али, добавила:

– Вы слышали, он назвал меня Марией.

И скрылась в доме.

Али улыбнулся.

– Мясо бесподобное, – заметил он, – не думал я, что ты так готовишь.

– Надо бы выпить за благополучное возвращение, – сказал Егорка.

– Вообще-то я уже не пью, – ответил Али.

– Если бы ты не употребил слово – вообще-то, я бы не настаивал, – заметил Егорка. – А теперь, предлагаю взять отсрочку еще на один день.

Али испустил тяжелый вздох и взял поднесенный ему кубок.

– Недолго же тебя пришлось уговаривать, – улыбнулся Егорка.

– Тост хороший, грех не выпить.

– Да, а вино подстать тосту. Самое дорогое, какое только можно купить на рынке.

– Соришь деньгами.

– Не особо, одежды всякой Маше купил, а то на оборванку похожа была. Еды, да вот вина, десяток кувшинов.

– Сколько? – испугался Али.

– Десять, да они маленькие, вот такие, как этот.

– Я надеюсь, что мы не все сегодня прикончим? – спросил Али.

– Нет, конечно, парочку надо на утро оставить, на опохмелку. Шучу. А у тебя завтра дела есть?

– Завтра нет. Послезавтра.

– Тогда, можешь пить смело.

– Спасибо, без тебя бы я на это не решился.

– Кстати, и, коли, об этом зашла, речь, где ты свои деньги хранишь. Если не секрет?

– От тебя у меня нет секретов. Я закопал их во дворе. Ты сидишь как раз над ними. Так что имей в виду, если я не вернусь послезавтра из дворца правителя, можешь ими распорядиться.

– Понятно, а я большую часть в лесу зарыл. А остальные при мне.

Егор приподнял рубаху и показал широкий кожаный пояс.

– То, то я смотрю, ты стал тяжел на подъем, – смеясь, заметил Али.

Когда кувшин наполовину опустел, Егор сказал:

– А стоит ли ходить во дворец, если нет уверенности в том, что ты вернешься. Может быть, ограничиться перепиской. Сдай прошение в канцелярию.

– О чем ты говоришь? Канцелярия – это болото. То, что туда попадает, гибнет. К тому же у меня нет письма Малики-Хатун. Оно осталось у Великого магистра. Я должен сам пойти.

– Ладно, авось пронесет. А какие планы вообще на жизнь. Что собираешься делать.

– Я хочу купить этот дом, – сказал Али, – мне здесь нравится. На обратном пути я зашел в медресе. Предложил прочесть курс лекций по мусульманскому праву. Они приняли меня с распростертыми объятиями. Поэтому я, пожалуй, останусь здесь.

– Это хорошо, – сказал Егор, – а мне что прикажешь делать?

– Купи дом рядом со мной. Будем соседями.

– Вообще-то у меня уже есть дом. Когда я ехал к тебе, а потом появился Фома, и так получилось, что я стал сопровождать его в Иерусалим, я подумал, что у меня слишком много с собой денег для такого долгого путешествия. По дороге я купил дом.

– Вот как, – удивился Али, – и как же называется этот город.

– Баку, – ответил Егорка, – это порт, гавань. Корабли стоят там целый день. Я пошел гулять, там крепость на холме. Мне понравился один дом. Там было написано, что он продается. Я зашел из любопытства. С балкона второго этажа там открывается красивый вид на морскую бухту. Я купил его. Это недалеко от дворца ширваншаха.

– Ну что же, я рад за тебя. Давай, за это выпьем.

– Но если ты купишь здесь дом, – сказал Егор, – то я тоже куплю.

– Это правильно, – ответил Али. – Главная ценность в этой жизни недвижимость. Хороший дом, красивая жена – что еще нужно мужчине?

– Хотя не по мне такая жизнь, – возразил Егорка. – Что за радость сидеть сиднем в этом городе. Когда мы уезжали от хорезмийцев, их эмир предложил мне должность висакчи-баши, десятника. Я сказал, что подумаю.

Ал-Малик ал-Ашраф

В субботу утром Али был в канцелярии. Катиб долго вел его по переходам и крытым галереям, пока не остановился перед закрытой дверью.

– Жди здесь, – сказал он, – тебя позовут.

– А ты уходишь? – забеспокоился Али.

– Дальше мне нельзя. Тебя дальше проводит хаджиб внутренних покоев.

Али остался один в коридоре. Время шло, и он терял уверенность в правильности своих действий. Но дверь все же открылась, из нее выглянул человек, знаком предложивший следовать за собой. Он привел Али к большим распашным дверям и напутствовал словами:

– Когда войдешь, не забудь поклониться. После этого стой и жди, пока к тебе не обратятся, тогда излагай свою просьбу. Будь краток и постарайся сразу перейти к сути. Правитель нетерпелив к просителям. Ты запомнил?

– Да, – коротко ответил Али.

Он чувствовал раздражение. Хаджиб коротко стукнул, двери открылись, и Али вошел в зал. Он сделал все, как ему говорили.

Малик Ашраф сидел на троне, рядом стоял хаджиб, в стороне сидели писцы, записывающие каждое слово.

– Тебя слушают, – вполголоса произнес хаджиб.

– Я здесь по поручению Малики-Хатун, – после приветствия сказал Али, – она просит за Шихаб-ад-Дина Насави, бывшего начальника канцелярии хорезмшаха. Он находился на службе у вашего брата Малика Музаффара и по недоразумению оказался под арестом…

Али продолжал говорить, но по тому безразличию, с которым его слушал правитель Дамаска, уже чувствовал, что все это напрасно. Он понимал, что был слишком многословен.

По знаку правителя хаджиб прервал его, подняв руку.

Малик Ашраф сказал:

– В твоем представлении сказано, что ты привез письмо от Малики-Хатун, дочери султана Тогрула ибн Арслана. Почему ты пересказываешь нам его содержание, разве ты посмел прочесть письмо, адресованное мне, и где само письмо?

«Осел», – сказал себе Али.

В первоначальной беседе с катибом он, действительно, упомянул о письме. Тот так и записал. Надо было предупредить, что письма уже нет.

– Что вы, я не читал письмо, – сказал Али. – Но оно было написано по просьбе Насави. Я предполагаю, что в нем может быть написано. Я оказался в плену у крестоносцев. Мне удалось бежать, но письмо я не сберег.

– Почему мы должны верить твоим словам, предположение не есть знание? – сказал правитель.

– Вы абсолютно правы, и это не тот случай, когда писец должен ехать к адресату, поскольку никто не может разобрать его почерк.

Али рискнул пошутить, поскольку терять было уже нечего. Правитель едва заметно улыбнулся, не так как писцы, сразу оценившие суть шутки.

– Продолжай.

– Я не знаю содержимого письма, я не читал его, – повторил Али. – Но я знаю обстоятельства этого дела. Насави попал в немилость, дав ход прошению Малики-Хатун об увеличении ее содержания. Она находится в стесненном положении.

– Но какое это отношение имеет ко мне? – спросил правитель. – И почему она считает, что я буду вмешиваться в действие своего брата. Наверное, у него были основания так поступить.

Али подумал, что еще не поздно уйти, не искушая судьбу. Дальнейшие доводы могли бы вызвать гнев султана, но чувство долга перед Насави, сидевшем в тюрьме и маликой не позволили сделать этого.

– Малика-Хатун доверилась Хусам-ад-Дину Али, вашему хаджибу в Хилате. Попросила у него защиты против притеснений со стороны Шараф ал-Мулка, бесчестного и алчного вазира хорезмшаха. Она отдала ему на хранение свою казну. По вашему приказу хаджиб Али был казнен, а казна исчезла. Поэтому она сочла возможным попросить вас об этой милости.

– Ее казна находилась в Хилате, – сказал Малик Ашраф, – ровно до тех пор, пока город не разграбили войска ее мужа хорезмшаха.

К счастью для Али, возразить было нечего, и он молчал. Теперь его советь была чиста перед последней сельджукской принцессой. Он сказал больше, чем могло быть в ее письме. Тем не менее, он зачем-то продолжил, больше от отчаянья, чем из лести.

– К вам она обратилась, потому что всем известно, что тот, кто правит Дамаском, считается главой дома Айубидов.

Неизвестно, что подействовало, но правитель сказал хаджибу:

– Подготовьте фирман о выделении икта бывшей правительнице Азербайджана. Как бы то ни было, я в ответе за действие своих слуг. Что же касается Насави, то мы не будем вмешиваться в дела нашего брата Музаффара. Если у тебя все, ты можешь идти.

Али поклонился и пошел к выходу, проклиная все на свете. В помощи, прежде всего, нуждался Насави. Но в это время хаджиб протянул правителю еще одну бумагу и что-то тихо произнес.

– Остановись, – сказал Малик Ашраф, – за твоего Насави просит также глава хорезмийцев Баракат-хан. Какое странное совпадение. Если два разных человека просят за третьего, значит он, действительно невиновен. Быть по сему. Мы напишем правителю Маййафарикина и попросим отпустить Насави.

Али поклонился еще раз и сопровождаемый хаджибом вышел из зала.

На обратном пути он зашел в медресе, чтобы уточнить расписание учебных занятий.

Шихаб ад-Дин Насави

Насави стоял перед Маликой-Хатун, опустив глаза долу, стараясь не смотреть ей в лицо. Сельджукская принцесса напротив, не считала нужным закрываться перед мужчиной, без стеснения с любопытством разглядывала бывшего секретаря своего бывшего мужа. Когда твердолобый привратник, войдя, сказал: «Хатун, там какой-то Насави просит принять его», первым желанием принцессы было чем-нибудь запустить в тугодума, который никак не мог взять в толк, что к ней следует обращаться, как к царице. Но под рукой ничего не оказалось. Подавив гнев, Малика вспомнила, кто такой Насави и приказала привести его. Она никогда не встречалась с ним, но много слышала. Кто-то из ее окружения советовал обратиться к нему со своим делом. Советчик говорил, что китаб ал-мунши человек справедливый, и к его доводам султан прислушивается. Но Малика из гордости не последовала совету, начав переписку с Шараф ал-Мулком.

– Малика, простите мне мою дерзость, – заговорил Насави, – но я не мог не прийти и не выразить вам свою благодарность за то, что вы для меня сделали.

– О чем ты? – удивилась Малика, но в следующую секунду вспомнила того выскочку, который пришел к ней с нелепой просьбой. Кажется, его звали Али. Непростительная рассеянность. Она совсем забыла о своем письме к Малику Ашрафу, поскольку никаких особых надежд на это не возлагала. Если Насави на свободе, значит, этому проныре удалось добиться аудиенции правителя Сирии.

– Я слышала, что ты пострадал, пытаясь помочь мне, – заговорила Малика-Хатун.

Это ее замечание можно было расценить как косвенную благодарность.

– Это так, ваше высочество, но я не жалею, ибо считаю, что произошедшее с вами – есть великая несправедливость.

– Одному Аллаху известно, почему так произошло, за что я была наказана столь жестоко, – согласилась Малика.

Короткое замужество с султаном Джалал ад-Дином оставило в ее сердце невысказанную обиду.

Насави развел руками и незаметно втянул воздух. Сразу же после освобождения он отправился в баню. Денег у него не было, поэтому он, назвав себя, попросил, пока он будет мыться, выстирать и высушить одежду в долг, обещав заплатить в ближайшее время. Одежду выстирали и выгладили, но ему все равно казалось, что тюремный запах из нее не выветрился.

При освобождении ему вручили письмо от Баракат-хана, из которого следовало, что последний приглашает его на службу, на должность вазира. Насави преисполнился воодушевления. Поэтому прямо из бани он отправился выказать благодарность Малике-Хатун. Ибо неблагодарность Насави числил одним из худших человеческих пороков.

– Что ты думаешь по этому поводу? – спросила Малика.

– Главное то, что думаете вы, – осторожно заметил Насави, – истина субъективна, и у каждого своя правота.

– Прекрасный ответ, – сказала Малика, – достойный царедворца. А теперь скажи мне, что я сделала неправильно. Тебе сейчас нет никакого резона лгать мне.

– Лучшее – враг хорошего, – помедлив, заявил Насави.

– Продолжай, пока мне непонятно.

– Нас часто губят лишние движения, – продолжил Насави. – Когда вы капитулировали, выговорив себе в качестве отступного Хой, Салмас и Урмию – это было разумно и достаточно, ибо в тот момент султану нельзя было противостоять. Да от вас этого никто и не ждал. Был атабек Узбек, который нес ответственность за все происходящее в стране. В результате соглашения вы сохранили определенную независимость и свое богатство. Но, когда вы вступили в брак с хорезмшахом, то, обретя новый, казалось бы, более значимый и почетный статус, вы разом все утратили, став собственностью своего мужа. И богатство, и самое главное – независимость. Именно ваш новый статус развязал руки Шараф ал-Мулку, потворствовал его алчности.

– Почему ты послал ко мне этого человека? – после долгой паузы спросила малика. – С чего ты взял, что я буду просить за тебя.

– Я попал в немилость, хлопоча за вас.

– Не надо лукавить. Я не просила тебя об этом, опытный царедворец, ты должен был знать, что благодарность к слугам не входит в список добродетелей владык. Неужели ты рассчитывал на это?

– Я рассчитывал на то, что вы не откажетесь от возможности косвенно, сохранив достоинство, напомнить о себе.

– Ты умен, Насави, – с горечью признала Малика, – а я глупа. Ты все правильно рассчитал и добился своего, а я нет. Как видишь, я продолжаю пребывать в довольно жалком положении – нищенское пособие, дом, который я не в силах содержать и несколько нерасторопных слуг.

– Айубидам ничего не стоило помочь мне, – ответил на этот скрытый упрек Насави, – всего лишь выпустить меня из тюрьмы. Гораздо сложнее восстановить справедливость в отношении вас. Когда вы обратились за помощью к хаджибу Али…

– Я знаю, что не должна была этого делать, – прервала его Малика, – если ты об этом.

– Вовсе нет, дело не в этом. Вы доверили свою казну хаджибу Али. Последний был казнен в Хилате. Но казна не досталась Малику Ашрафу, она оставалась в осажденном городе и была разграблена при взятии города.

– Какое мне до этого дело? Али был наместником Ашрафа. Ашраф в ответе за поступки своего человека.

– Формально это так, – согласился Насави, поняв, что Малика-Хатун не сможет внять его доводам. – Но была война, это положение освобождает стороны от выполнения договоренностей. Поймите меня правильно. Я лишь хочу сказать, что в данном случае со стороны Малика Ашрафа потребуются благородство и щедрость. Это редкие качества. Ими обладал мой господин. Я чувствую некоторую вину перед вами. Я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы вернуть вам былое положение.

– Ты вернешь мне потерянную страну? – усмехнулась Малика.

– Нет, но я постараюсь вернуть вам достаток. Я уверен, что Малик Ашраф понял, что стояло за вашим письмом. Кроме того, вы помните Баракат-хана, воспитанника атабека Узбека? Его выбрали главой хорезмийцев. Я получил от него приглашение занять должность вазира. Я напомню ему о вас. В данный момент Малик Ашраф сильно нуждается в помощи хорезмийцев.

– Не стоит с этим обращаться к Баракат-хану. Не думаю, что он поможет мне, после того, как я поступила с его воспитателем. Хотя, какое-то время, он жил у меня во дворце. И всякий раз, когда Узбек спасался бегством от кого-нибудь, он оставлял мальчика на мое попечение.

– Думаю, что я найду правильные слова, чтобы достучаться до его сердца, – сказал Насави.

– Чем мне угостить тебя, – спросила принцесса, – скажи, чего ты хочешь из еды и питья?

– Благодарю вас, ваше высочество, – отказался Насави, – я пойду, если вы позволите.

– Ты заговорил о достоинствах своего господина, – неожиданно сказала Малика, – так странно, что, будучи женой, я совсем не знала его. Каким он был?

Насави удивленно взглянул на Малику. Помедлив, он сказал глухим голосом.

– Это был лев среди львов. Самый отважный человек своего времени. В минуты, когда его спутникам грозила неминуемая гибель, он проявлял отчаянную храбрость. И спасал тем самым жизни. В то же время, он был кроток, никогда не повышал голос, никогда не смеялся, лишь улыбался, был серьезен, не бранился, был немногословен. Он был справедлив, но времена смуты возобладали над ним. Он любил облегчать жизнь своих поданных, но правил во время упадка и потому прибегал к насилию. Да упокоит Аллах его душу и осветит его могилу.

– Аминь, – сказал Малика.

– Если бы вы, ваше высочество, дождались его возвращения, все было бы иначе.

– Я давно это поняла, – сказала принцесса. – Только, что сейчас об этом говорить… спасибо, что зашел. Я рада, что познакомилась с тобой. Мне надо было поговорить с кем-то из его ближнего круга. Невысказанные слова тяготили меня.

Насави поклонился и ушел.

После его ухода Малика-Хатун, вдруг почувствовала приступ такого острого одиночества, что едва удержалась от слез. «Не надо было принимать его, – с досадой сказала она себе. – И вообще ввязываться в это дело. Только унизилась лишний раз». Всякое напоминание о прошлом лишь напрасно бередило зажившие раны. Она была совершенно одна, без мужа, без детей, без денег и, что самое страшное – без надежды. Определенно, впереди ее ждала только нужда и неумолимая старость.

Вошел привратник и неуклюже поклонился.

– Ну, что тебе еще нужно от меня? – спросила принцесса.

– Хатун, там еще один посетитель, – сказал привратник.

– Еще один посетитель, – недоверчиво спросила Малика-Хатун. – Кто?

– Сказал, что его зовут Али.

– Зови его сюда, – нетерпеливо сказала принцесса.

Привратник ввел гостя и по мановению руки хозяйки удалился.

Али приветствовал принцессу.

– Перед тобой сейчас у меня был счастливый положением своих дел человек, – сказала принцесса. – На сегодня с меня довольно. Так что, если тебе нечем меня удивить лучше сразу уходи. Я не умею радоваться счастью других людей.

Ни слова не говоря, Али извлек из рукава свиток бумаги и с поклоном протянул его Малике-Хатун.

– Что это?

– Фирман султана Малика Ашрафа о выделении вам икта.

Али трудно было удержаться от радостной улыбки. Лицо малики напротив было непроницаемым.

– Ты что же позволил себе прочесть адресованный мне маншур, – холодно осведомилась она.

– Почему-то все подозревают меня в том, что я читаю чужие письма, – обиделся Али. – Нет, что вы. Посмотрите, печать нетронута. Я просто знаю, что в нем, султан сказал об этом на аудиенции. Я вызвался доставить его вам.

– Зачем? Тебе что, нечем больше заняться?

– Я приехал сказать Насави об освобождении и передать ему ваш фирман, чтобы он принес его вам, но в тюрьме его не оказалось. И тогда я сам пришел сюда. Но я был этому рад. Мне хотелось увидеть вас еще раз.

Малика удивленно взглянула на него.

– А ты дерзок.

– Простите, я неточно выразился, я хотел сказать, лично доставить радостную весть. Но я вижу, что на вас она не произвела впечатления.

– Икта, – горько усмехнулась принцесса, – раньше мне принадлежало государство, и я сама раздавала икта, таким, как Малик Ашраф.

– Вы правы, я как-то не сообразил, – согласился Али. – Мне не пришло это в голову.

– Насави только что был здесь с изъявлениями благодарности.

– Значит, я с ним разминулся.

– Обещал похлопотать за меня, – ее губы тронула едва заметная улыбка. – Но ты его опередил.

После этого наступила долгая и тягостная пауза, во время которой Али спрашивал себя, за каким чертом, он сюда притащился, или, как выразился бы Егорка – какого рожна ему здесь было надо. Али хотелось сделать для забытой всеми государыни Азербайджана что-то хорошее. Потому что несмотря ни на что, он жалел ее. Она была искренней и честной в своих поступках, какими бы вызывающими и неординарными они не были. Ее осуждали все, но никто не мог с уверенностью сказать, что стояло за ее поступком, когда она предложила себя в жены хорезмшаху. Чувство или рассудок. Однако в итоге она потеряла все, и это не могло не вызывать сочувствия. Али казалось, что она будет рада хорошей вести, но он наивный человек забыл, с кем имеет дело. Царицу в изгнании он думал обрадовать скромной рентой. Этим можно было осчастливить безродного бека, но не ее.

– Позвольте мне уйти, – сказал Али.

– Как мне отблагодарить тебя, – вдруг спросила Малика-Хатун?

– Ваши слова уже награда для меня.

На этот раз принцесса не стала сдерживать улыбку.

– Хорошо, – сказала она, – тем более, что мне особенно нечем тебя отдарить, но мои слова, прими их в знак благодарности. Где ты остановился?

– Караван-сарай у ворот Баб эль-Сагир.

– Я буду знать, где тебя найти. Чем ты думаешь заняться дальше?

– Я буду преподавать основы фикха, в медресе Дамаска.

– Ах да, я и забыла, ты ведь отправлялся в хадж. Надеюсь, твое паломничество в Мекку было благополучным, и тебя можно теперь называть хаджи?

– Увы, я не доехал до Аравии. Мы попали в плен крестоносцам в пути на одном из постоялых дворов. При мне обнаружили ваше письмо, адресованное Малику Ашрафу. Они решили, что я шпион, арестовали меня, отвезли в Иерусалим. Но судьба была благосклонна ко мне, я обрел свободу и выполнил ваше поручение.

– У тебя были серьезные испытания из-за меня. Я стала преградой на пути твоего хаджа.

Али развел руками:

– Мне нечего возразить. Но я не жалею ни о чем.

– А знаешь ли, благородный Али, хотя ты, как хафиз должен это знать – есть добрые дела, которые приравниваются к хаджу, а иногда даже перевешивают его.

Али улыбнулся и произнес:

– «Не равняются сидящие из верующих, не испытывающие вреда, и усердствующие на пути Аллаха своим имуществом и своими душами». [28]

– Именно так, – подтвердила Малика, – ты спас Насави от тюрьмы, ты облегчил мое положение. Ты сделал больше, чем просто хадж. Ты помог людям. Ведь религия Мухаммада – это религия любви к людям. Разве можно сравнить поездку в Мекку и реальную помощь живым, нуждающимся в ней людям. Так что в каком-то смысле твой хадж состоялся. Они ведь разные – дороги хаджа.

– Спасибо, – сказал тронутый Али, – я тоже так думал, но нужно было, чтобы кто-то другой сказал мне об этом.

Вместо эпилога

«Дорогой Али!

Я пишу эти строки, даже не зная, прочтешь ли ты их. Но я очень надеюсь на это. Потому что мне не хватает общения с тобой. Когда галера отчалила от пристани, на меня накатила такая тоска и страх перед неизвестностью, что я едва не удержалась, чтобы не броситься в воду и поплыть обратно. Потом было долгое плавание, и еще более долгая дорога. И все это время я кляла себя последними словами за то, что променяла жизнь с вами на это сомнительное замужество. Но не переживай за меня, к счастью, все обернулось лучшим образом. Вообрази себе, что я теперь живу в самом настоящем рыцарском замке. То есть, я, будучи женой барона Раймонда, являюсь хозяйкой этого замка. Это очень красивое место. Сам замок находится на холме, а внизу поля, лес и река, там же и деревня. И все это принадлежит Раймонду. В замке есть большой зал с камином, вечерами мы сидим там. Раймонд играет на гитаре и поет для меня песни, которые сам сочиняет. В камине пылает огонь. Я смотрю на него и вспоминаю нашу прошлую жизнь. И еще я тебе очень благодарна. Не буду объяснять за что. Думаю, что ты сам поймешь, потому что ты умный. Обними моего брата, я по нему тоже очень скучаю. Как у него сложилось с этой девочкой Машей? Теперь-то я понимаю, что в очередной раз поступила как эгоистка, но мне кажется, что она должна ему понравиться. Мне бы очень хотелось увидеть вас, чтобы вы приехали ко мне в гости. Вряд ли это возможно. Религии, увы, разделяют людей больше чем расстояния. Но я не теряю надежды. Обнимаю, ваша Лада.

P.S

Мне пришлось принять католичество. Надеюсь, что ты не осудишь меня. Ты же сам говорил, что Бог один. А конфессия не имеет никакого значения».

Конец

Примечания

1

Вакф. – имущество переданное на благотворительные или религиозные цели.

2

Мауна – городская полиция.

3

Сахиб-барид. – Почмейстер.

4

Кади – судья.

5

Иктадар- ленный владетель.

6

Сбир – полицейский при суде, судебный исполнитель.

7

Наш дом рухнул, настал конец света. (азерб.)

8

Бандж, – наркотическое средство.

9

Арбакеш – извозчик, от слова арба.

10

Коран.

11

Джума масджид, – Соборная, пятничная мечеть.

12

Факих – богослов.

13

Сукин сын.(тюркс.)

14

Коран

15

Коран.

16

Коран.

17

Коран.

18

Коран.

19

Омар Хаям.

20

Коран.

21

Коран.

22

Коран

23

Коран. Сура 47.16. (15)

24

Коран. Сура 83.22(25)

25

Врач.(тюркск.)

26

Оглан – Мальчик.(тюркс.)

27

Оруженосец.

28

Коран.

Content

Самид Агаев
Дороги хаджа

Байлакан

Насави

У раиса Байлакана

Зиндан

Беглый

В подземелье

Рассказ Лады

В лесу

В подземелье

Маййафарикин

Малика-Хатун

В море

Дамаск

Шевалье Раймонд Видал де Бесалу

Крестоносцы

На корабле

Крестоносцы (продолжение)

В плену

Побережье Каспия

Крестоносцы (продолжение)

Амазонка

Допрос Раймонда

Император Фридрих

Иерусалим

Храм гроба Господня

Рассказ Фомы

Госпитальеры

В гостинице

Наместник Палестины

На приеме

Храм Гроба Господня

Храм Гроба Господня (продолжение)

Странноприемный дом Иоаннитов

Наследник Конрад

Шевалье

Наместник

Метаморфоза

Крак де Шевалье

Кастелян Лаваж

Побег

Башня Великого магистра

Рыцарь Раймонд де Видал де Бесалу

Помолвка

В порту

Хорезмийцы

Допрос Али

Дамаск

Ал-Малик ал-Ашраф

Шихаб ад-Дин Насави

Вместо эпилога

P.S

Примечания