Берта Ландау

Что тогда будет с нами?.

О, как я поздно понял,

Зачем я существую,

Зачем гоняет сердце

По жилам кровь живую,

И что порой напрасно

Давал страстям улечься,

И что нельзя беречься,

И что нельзя беречься.

Давид Самойлов

© Ландау Б., 2018

© Симонов В., портрет Б. Ландау, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Вставать строго запрещалось. Можно было подумать, эти врачи что-то по-настоящему понимали. Им лишь бы ни за что не отвечать. Давали свои дрянные лекарства, от которых только живот болел, и запугивали. И совершенно понятно, почему запугивали. Потому что сами боялись. Прикрывали свою задницу. Лежать больная лежала, лекарства глотала, а кто не спрятался – я не виноват. Помрет, так сама по себе.

Волька не собиралась помирать ни в коем случае. Наоборот. Ей надо было жить долго и сделать счастливыми несколько очень важных для нее людей. Чувствовала она себя прекрасно, несмотря ни на что. И пусть на голове ее была повязка да в челке, не охваченной бинтами, застряли осколки стекла, а на ноге синяк и кровоподтек – голова работала четко, почти не кружилась, мысли были ясные. Что еще надо? Разве сравнить с прошедшей ночью? Жуть, если вспоминать. А вспоминать хотелось, причем во всех мельчайших деталях. Обязательно надо было доказать себе, что сегодня с ее памятью все в полном порядке. Ведь вчера с ней случилось то, что бывает только во всяких выдуманных книжках и дурацких сериалах: она потеряла память! По-настоящему, всерьез забыла, кто она, как ее зовут и все прочее, относящееся к ее жизни. Узнала она и то, как называется эта штука по-научному. Амнезия! Красиво! Но не дай бог никому. Те, кто все это придумывает ради красоты и увлекательности сюжета, сами такое наверняка не пережили. Иначе пожалели бы своих выдуманных героев и не заставляли бы их так адски мучиться, как мучилась вчера она, настырно пытаясь вспомнить хоть что-то про себя.

И ведь ничто не предвещало. Хотя – как сказать.

Если вспоминать месяц, который они провели у моря, то это, конечно, было сплошное беспрерывное счастье. С утра до темной южной ночи. Раньше Волька даже не представляла себе, что можно так жить: просыпаться с радостной улыбкой и засыпать безмятежно, убаюканной морем. Слышать его шум, запах, ощущать его силу и нежность. И уходить в сон в объятиях – не человека, человек наверняка так обнять не сможет, – а самой любви. Она так и сказала себе, впервые увидев море, что вот это – огромное, искрящееся, живое, яркое – и есть любовь. Она до этого все ждала любовь, все спрашивала себя, а есть ли она, не врут ли о ней, как врут постоянно обо всем остальном, придет ли? А повстречавшись с морем, сказала ему:

– Люблю тебя!

И море, шепча, легло к ее ногам. Тут же отозвалось без слов. Да, стоило ждать, пока тебе исполнится почти восемнадцать лет, чтобы впервые увидеть такой дивный дар жизни.

Ей так давно хотелось к морю!

Все ее одноклассники постоянно бывали на разных морях и океанах, рассуждали, как настоящие эксперты, об их отличиях, характерах, хвалили, пугали. Она слушала молча, никому и никогда не признаваясь, что ни разу не видела это чудо, которое для других было обыденностью. Иногда она даже врала про свои летние каникулы и делилась выдуманными впечатлениями о пляжном отдыхе, но в подробности не вдавалась, боясь разоблачения. Говорила, как правило, что провела все время на лежаке у моря. С книжкой. И не о чем рассказывать. Разве только о том, что в книжке написано.

Вольке всегда верили. Она вообще-то была честная и вполне надежная, а про ее личные слабости никто не догадывался. В гостях у нее никто не бывал, так как-то всегда получалось, что об этом даже речи никогда не заходило. А в остальном – человеком она была компанейским, веселым, и звали ее на все классные дни рождения и на всякие другие «встречи друзей». Никто и не догадывался, что мысленно Волька произносит словосочетание «встреча друзей» с большой и злой иронией. Она не верила в дружбу. Подружки у нее были. Но разве им можно доверять? Волька бы не стала доверять ни одной. Знала, как это бывает: тебе улыбаются, лепечут с тобой о всяких делишках, а попробуй только скажи о чем-то серьезном, о настоящей тайне, тут же с огромным удовольствием разнесут по всем соцсетям. Чем серьезнее тебе клялись в том, что будут молчать, тем быстрее примутся перемывать твои несчастные кости с другими, чтобы набить себе, любимой, цену. Да, владение секретной информацией возвышает нас – и в собственных и в чужих глазах. Причем в собственных глазах – прежде всего. К счастью, ума у Вольки хватало ничем ни с кем не делиться. А выводы свои она делала, наблюдая жизнь из невидимой амбразуры невидимого окопа, который давно уже выстроила ради собственной самозащиты.

И даже самой близкой своей, практически единственной настоящей подруге Галке она не рассказывала о себе ничего. То есть Галка, с одной стороны, знала все. Про отметки, про планы, про любит – не любит. И совершенно ничего настоящего. Про то, как бывает по-настоящему плохо. И про то, о чем Волька мечтает на самом деле. Смешно сказать: Галка ей даже завидовала. У нее-то родители все время грызлись и лаялись, ей уроки приходилось делать в туалете, на коленке, когда возникала очередная семейная трагедь. Трагедь – это Галкино личное слово, ни от кого больше Волька его не слышала. Трагедия – слишком серьезно и страшно. Трагедия – это когда все безнадежно плохо по-настоящему и от тебя ничего не зависит и зависеть не может вообще. А не очень серьезное слово «трагедь» точно обозначало жизнь подружкиной семьи.

Родители Галки жили шумно, бурно, буйно, ни от кого не тая свои чувства. Они вечно ревновали, обвиняли, проклинали, просили прощения, мирились, вспыхивали, как порох, ни с того ни с сего, без всякой системы и логики. При этом им казалось, что все происходящее – их личное дело, Галку они любят, холят и лелеют, обеспечивают, кормят-поят и оберегают. А все остальное – их приватное пространство.

С такими взглядами хорошо жить в средневековом замке. Супруги в одной башне. Дети с няньками – в другой. А между ними еще ряд парадных и церемониальных залов, библиотека в сто тысяч томов и длинный переход с привидениями. При таком-то устройстве ни один непотребный звук не доносился бы до детских чутких ушей. Разве что уханье смертельно напуганных чем-то привидений по ночам. Но дети по ночам обычно спокойно спят, если им не досаждают родители своей «приватной жизнью».

В условиях же простой двухкомнатной квартиры в панельном доме не быть вовлеченными в «трагедь» никак не получалось. Галкина главная мечта была – закончить школу, поступить учиться, попутно начать работать, хоть кем, взять ипотеку, купить крохотную конурку и свалить из родного гнезда. Замуж она не собиралась ни при каком раскладе. Насмотрелась на сладкую семейную жизнь. Ей больше всего хотелось тишины, порядка, покоя, уюта, который никто не разрушит в припадке ярости.

– Тебе хорошо, – постоянно повторяла она, – твои спокойные, тихие. Вот счастье. Ты не ценишь. Вот пожила бы с моими, крышу бы сорвало реально.

Волька неизменно кивала, что, мол, да, ей очень хорошо. У нее все просто отлично. На зависть другим. Она вроде бы соглашалась – и молчала. Хотя с Галкой ей было вполне нормально. Та ценила тишину и молчание, как редкий дар, но унаследованный ею родительский темперамент проявлялся в любви к приключениям, в большом любопытстве к жизни и в умении пошутить над собой в случае провала.

Волька тоже любила приключения, любила отчаянную смелость и безудержное веселье. Только она не хотела никого пускать в мир родительской семьи. Она, как и ее подруга, тоже мечтала поскорее зажить самостоятельно. Родители любили ее, очень любили, и она их тоже. Но вместе с ними жить становилось все труднее и труднее. Волька чувствовала себя связанной по рукам и ногам их любовью и заботой. Они наверняка хотели, чтобы дочь их жила, как и они, тихой домашней жизнью, никуда не ездила, ничего настоящего не видела. Они даже в свой отпуск никогда никуда не летали! Отправлялись только на свою несчастную дачу с туалетом во дворе. И там, на этой даче, весь отпуск исправно копались в своих любимых цветочках и грядочках. И радовались, когда у них что-то вырастало, распускалось. Самый главный кайф у них. Когда-то, в незапамятные времена, еще до рождения ненаглядной дочери, они очень даже активно путешествовали, судя по сохранившимся фоткам. Где только они не побывали.

Им, значит, хватило. А то, что дочери тоже необходимо увидеть все своими глазами, они и не думали принимать во внимание.

– Другие времена настали, – отвечали ей родители на просьбы отпустить ее в какой-нибудь тур вместе с подружками. – Другие времена. И нужна осторожность. Ты у нас одна. Подумай о нас. Вот вырастешь…

Они, конечно, думали, что никогда она не вырастет. Так и надеялись, что просидит всю свою жизнь возле них, как приклеенная. А Волька взяла и выросла. И школу этим летом окончила. И в институт поступила. И даже тогда думала, что ничего ей светить не будет, придется отбывать свой срок на ненавистной даче, поливать огурцы и слушать нескончаемые материнские разговоры про все на свете. Эти истории, многократно рассказанные, она могла повторить слово в слово даже спросонок. От них можно было спрятаться только в туалете (но там долго не просидишь). Или если сказать, что нужно срочно готовить какой-то реферат. Немедленно. Тогда мама замолкала, и можно было сидеть в своей комнате с книжкой. Интернета на даче не было. У всех вокруг был, а у них нет. Родителям ведь все это внешнее было не нужно. Вот и ей полагалось не хотеть того, чего не хотели ее любящие родители.

Поездка к морю случилась неожиданно. Сама собой. Наверное, только так и случается истинное счастье – его уже не ждешь, устаешь надеяться, а оно вдруг – раз: вот я! Давайте скорее обнимемся!

У Галки зимой умерла тетя. Старшая сестра отца. Жила она не в Москве, а на далеком берегу Черного моря. На самом-самом берегу, в собственном доме, который сама построила – в совершенно прямом смысле сама. Она была архитектором-строителем, уехала когда-то по распределению в приморский город, получила от работы участок земли на берегу, никто в те странные времена еще не хотел брать там участки, слишком далеко от города, да и места дикие, без всякой инфраструктуры. А тетя с удовольствием взяла предложенную землю и стала воплощать свою мечту детства – строить свой дом. И построила. Вокруг него тоже выросли дома, но тетино творение было самым примечательным. Еще бы! Дом мечты профессионального архитектора. Красота. Некоторые дома по соседству она и проектировала: ее собственное детище было лучшей рекламой ее мастерства. В конце концов она поселилась в своем прекрасном доме, а в пристройку пускала на лето отдыхающих. Городскую квартиру тоже сдавала. Выполняла частные заказы, в которых недостатка не было. Тетя чувствовала себя вполне счастливой. Галку она забирала каждый год на все лето. Для Галки это было настоящим отдыхом. Не только от школы, главное – от собственной семьи. С тетей они всегда прекрасно ладили. Именно глядя на свою любимую тетю, Галка решила, что будет жить свою взрослую жизнь, как она: одна, сильная, самостоятельная, независимая. Она не раз спрашивала тетю о плюсах и минусах такой жизни. И тетя всегда говорила, что все у нее хорошо, только вот ребенка надо было родить годам к сорока. Замуж выходить – зачем оно надо? – а вот ребеночка своего, который рос бы у моря, радовался солнышку, жил бы легко и радостно, это да. Этого не случилось. И это жаль. Быть может. Но раз не дано – так что же? Значит, такая у нее судьба. Такая доля. Все правильно говорила тетя. Галка точно так же планировала жить. Будет существовать в самостоятельности и покое, а там видно будет. Но главное – тишина в доме.

Тетя умерла внезапно: сердце. Всегда была здоровая, крепкая, плавала по утрам в любую погоду, на высокие горы забиралась. Но почему-то организм дал какой-то сбой. Был здоровый и бодрый человек, и вдруг – стоп. И все-таки тетя, видимо, что-то предчувствовала. Почему-то прошлым летом, когда Галка у нее гостила, тетя вручила ей завещание. По завещанию все ее имущество, включая дом у моря с участком, предназначалось Галке.

– Ты что? Ты зачем? – испугалась племянница.

Но тетя тогда сказала, что умирать не собирается. Однако завещание составить обязан каждый культурный человек. Тем более в данном случае ей очень важно, чтобы все досталось именно Галке: младший тетин брат, Галкин отец, редко к ней заглядывал. А те несколько дней, когда родители заезжали к родственнице, чтобы забрать дочь в Москву после каникул, обычно проходили в привычных для них криках, упреках и выяснениях, от которых все вокруг чувствовали себя больными и несчастными.

– Кто их знает, твоих веселых родителей? – объяснила тетя свое решение. – Лаются они день за днем двадцать лет подряд, вроде им так нравится, а глядишь – вдруг возьмут и разведутся? И кому тогда все достанется после меня? Совершенно чужой бабе. Если вдруг папа надумает еще раз жениться – чисто гипотетически, – то тебе дом мой не видать как своих ушей. А нам с тобой тут хорошо. Вот ты и владей. А они захотят приехать, пусть едут. Но хозяйкой будешь ты. И матери твоей не обидно, и мне приятно.

– Теть Нат, ну зачем ты так? Ты еще молодая. Почему сейчас? – переживала Галка.

Но дело было сделано. Завещание подписано, заверено. Родителей тетя тоже известила, объяснив им свое решение. Те, в свою очередь, тоже подивились тому, что как-то рановато Наталья о смерти заговорила. Но через полгода оказалось, что ничего не рановато.

Неужели она что-то заранее почувствовала?

Через полгода пришло время вступать в права наследования. Галке как раз исполнилось восемнадцать. Школа позади. В университет поступила. Она и так собиралась, как всю свою жизнь перед этим делала, поехать на море к тете, чтобы провести с ней остаток лета. Вот и поехала, как собиралась, да только тети больше не было. Пустой дом стоял и ждал свою новую хозяйку. Одной Галке ехать было ужасно грустно. Она позвала Вольку, совершенно не надеясь на то, что подругу с ней отпустят. Ведь не раз перед этим она звала ее вместе поехать к тете, но Вольку почему-то родители не отпускали. Даже Галкина мама как-то звонила Волькиной маме, расписывала дивные удобства дома и красоты моря, температуру воды в купальный сезон и свежесть фруктов прямо с деревьев и овощей с собственного огорода. Всегда в ответ звучал вежливый отказ, сопровождаемый разными витиеватыми благодарностями за внимание и доброту. Но на этот раз, едва Галка заговорила о том, что вот бы здорово было поехать вместе, Волька просто сказала:

– Я еду. Стопудово.

– А твои что скажут?

– Я все равно поеду. У нас была договоренность, что, когда я вырасту, закончу школу, поступлю в институт, наступит моя самостоятельная жизнь. Так что сейчас решаю я. Что бы они ни говорили.

У Вольки даже деньги на билет туда-обратно были. Она, конечно, не на билет их откладывала. Но словно чувствовала, собирала на что-то деньги, какие получалось собрать. Так что даже если бы родители снова начали кудахтать про то, что мир вокруг роковым образом изменился и необходима предельная осторожность, она бы просто поставила их перед свершившимся фактом и отправилась бы во взрослую жизнь – к собственному счастью.

Как ни странно, ее отпустили. Видно было, что трудно им это далось. Но обещания свои родичи держали всегда, этого не отнять. Денег дали на билеты и на жизнь. Вручили подарок – самый новый гаджет, просто неприлично дорогой. Волька никогда о таком и не мечтала. Понятное дело – у родителей был свой интерес. Они хотели, чтобы дочь всегда была в пределах досягаемости. Звонить просили по утрам и вечерам. И даже очень живо интересовались, есть ли в этом доме у моря Интернет. Они, мол, обязательно теперь установят на даче Интернет и будут с Волькой беседовать по скайпу. Волька прямо зауважала своих! Так смиренно они приняли начало ее взрослой жизни. У нее даже затеплилась надежда, что какое-то время она еще сможет с ними сосуществовать под одной крышей.

Но сначала море! Море все решит. Главное – увидеть и услышать.

Волька все равно не ожидала, что море такое. Оно было живое и совершенно независимое. То есть – к человеку не относилось никак. Оно существовало само по себе, и жизнь его выглядела невероятно манящей и прекрасной, хотя и не всегда доброй. Море дивно пахло – радостью, солнцем и приключениями. Море шумело, шептало, гудело, плюхалось, вздымалось – и все происходило в четком ритме, понятном тем, кто его любит и чувствует.

Дом стоял почти у самого моря. Сначала песчаный пляж, вдоль него вилась узкая асфальтированная дорога, по которой машины почти не ездили: только хозяева домов на Маячной улице подъезжали к своим воротам. Вечерами по дороге, усаженной цветущими деревьями, гуляли отдыхающие. На пляже играли в волейбол – до полуночи. А в кустах со стороны моря вечерами устраивались парочки. Именно поэтому дом не так давно пришлось обнести глухим высоким забором, чтобы поменьше было видно и слышно сцен из жизни южного пляжа. Конечно, не было бы забора, морем можно было бы любоваться непрестанно. Но и к ним во двор заглядывали бы все кому не лень.

Через раздвижные стеклянные двери-окна первого этажа был виден прекрасный сад, старые яблони, вишни, абрикосы, алыча плодоносили, виноградные побеги вились вдоль специально устроенных для них арок. Солнце пробивалось в огромное пространство гостиной через зелень, все светилось оттенками зеленого, рождая радость и покой. Зато во все окна спален второго этажа смотрело море. Море и небо – вот, что видела Волька, открывая глаза каждое утро. Море просыпалось не сразу. Сначала его укрывал туман, потом легкая дымка, а когда и она рассеивалась, лазурная даль дарила такое счастье и столько обещала, что казалось, за спиной крылья растут – вот расправятся, и можно лететь, далеко-далеко, за горизонт, где счастья еще больше и жизнь еще интереснее.

Третий этаж нравился Вольке больше всего. Благодаря раздвижной крыше, бо́льшая часть его оставалась все лето открытой – там они и загорали, наплававшись в море. Загорать можно было голышом, ощущая себя первобытными людьми на необитаемом острове. Иногда они с Галкой шли на третий этаж ночью и лежа смотрели на небо. Волька чувствовала себя космонавтом, отправившимся в путешествие по Вселенной. Оказалось, что и Галка со своей тетей, собираясь идти смотреть на звезды, говорили:

– Пойдем в открытый космос.

У них был самый надежный космический корабль – планета Земля. Дар, который почти никто из живущих не осознает и не ценит. Дыхание бесконечной и безмятежной жизни особенно ощущалось ночью: звезды манили, звали, море шумно дышало, запахи сонного сада убеждали в существовании дивных чудес. Иногда они так и засыпали – под открытым небом, под ясными звездами. С Галкой так хорошо было молчать! Она так не любила «открытые эмоции», которыми благодаря родителям была сыта по горло, что молчание человека, находящегося рядом, считала самым лучшим качеством. На этом, видно, они и сошлись. Волька была немногословной. Кто-то называл ее каменной, непробиваемой, замкнутой. Все ерунда. Она-то как раз про себя знала совсем другое: она была слишком мягкой, слишком остро все воспринимающей, слишком открытой, чтобы вот так запросто взять и подставиться: нате, бейте меня мозолистыми пятками по моим болевым точкам. Нет уж, не дождетесь. Мешал Вольке и пример матери – та тоже застывала в моменты переживаний. Становилась молчаливым истуканом. Прямо на глазах превращалась из живого человека в серый камень. Удобно, конечно. Мимо серого камня все проходят, не оглянувшись. Но Вольке очень не хотелось каменеть и прятаться. Только вот как сбросить с себя каменный панцирь, она пока не знала.

Галка была очень веселой, насмешливой, быстрой и при этом по-настоящему закрытой. Только не все об этом догадывались. Люди часто путают улыбчивость с открытостью. Впрочем, какая разница, что с чем путают люди? Этим летом Галка выглядела по-настоящему печальной. Она все никак не могла привыкнуть жить без Наточки, самого близкого своего человека. Каждое лето ее жизни проходило здесь, у моря, в прекрасном доме, созданном тетей, научившей Галку, когда та была еще ребенком, понимать и любить красоту, видеть ее в простоте и гармонии. Тетя так любила жизнь! Она была такой подвижной и деятельной. И совсем не старой! К ней и обращались: «девушка». В ее облике и правда было что-то девичье: стройность, быстрота, легкость. Тетя сама много раз говорила Галке, чтобы та не боялась цифр:

– Представь, люди вполне спокойно доживают и до девяноста пяти, и до ста. И остаются в здравом уме. И двигаются. Некоторые даже влюбляются и замуж выходят. Так что мне еще много лет гарантировано. А вообще-то я хочу дожить до твоего пятидесятилетия. Чтобы у тебя были внуки, мои правнуки. И чтоб я их понянчила тут. Вот моя генеральная цель.

Галка не сомневалась – именно так все и будет. Она никогда не думала о Наточкиной смерти. Как же так получилось, что она вдруг ушла? Ну не может этого быть, чтобы по своей воле. Не может быть, чтобы ее организм так легко и внезапно отказался от жизни.

Однажды, лежа под звездами, Галка сказала, словно про себя, словно не Вольке, а небу:

– Никогда я не поверю, что Ната вот просто так взяла и умерла. Что-то было. Что-то, чего я не знаю. Почему это завещание? С какой стати? Сама говорила: еще много-много лет будет жить, а вдруг… Нет… Тут что-то не то. Может, кто-то ее отравил? Или удушил? А все решили, что это нормально. Никому ничего не надо. Всем плевать. Но я все равно не поверю.

– Во что? – удивилась Волька, ужаснувшись мысли о том, что Галкину тетю могли убить прямо тут, в этом прекрасном, надежном доме.

– Не поверю, что она сама умерла.

– Ты думаешь?..

– Стопроцентно убили. Только как доказать? И кто?

– И почему? – добавила Волька.

– Все время думаю, думаю, – пожаловалась Галка. – Понимаешь, я, оказывается, на самом-то деле совершенно не знаю про тетю ничего. Летняя жизнь – да. Тут мы всегда были вместе. С утра до ночи. Иногда еще на осенние каникулы меня к ней отправляли. Она к нам заезжала, когда летела из Москвы за границу куда-нибудь, она путешествовать любила и зимой всегда путешествовала. Мне ее жизнь казалась такой… я не знаю… полной… В общем, мне хотелось быть как она. Во всем. И чтоб не зависеть ни от кого, чтоб за все отвечать, чтоб спокойно все было, как у нее, без криков и шума. Ну не может такой человек ни с того ни с сего умереть. Так не бывает.

– Бывает по-всякому, – мудро заметила Волька.

У нее было что сказать на тему внезапной смерти и неожиданных событий. Но внезапная смерть Галкиной тети и правда казалась какой-то странной.

– А когда человек умирает вроде как своей смертью, это как-то расследуют? – спросила она. – И кто ее нашел, она же одна жила? Или успела кому-то позвонить, когда ей стало плохо?..

– Пришла утром одна заказчица к назначенному времени. А ей никто не открыл. Вот она тревогу и подняла. Соседей позвала. Так и обнаружилось. Вечером Ната была совершенно здоровая. Многие ее видели. А ночью уснула и не проснулась. Странно ведь. Ну как такое может быть?

– Но ведь бывает, что люди засыпают и не просыпаются, – убежденно произнесла Волька.

Уж об этом она могла много чего рассказать.

– Бывает, конечно. Но что-то должно предшествовать. А тут – ни с того ни с сего, – горестно вздохнула Галка.

У нее собралась уже целая коллекция странностей, подсказывавших, что что-то не так с внезапным уходом тети в мир иной:

– Что меня особенно поразило, когда мы приехали на похороны, – удивительный порядок. Ната не любила, чтобы все было в идеальном порядке. У нее в кабинете все было вечно разбросано, стол завален. На кухне всегда полная раковина посуды – она посудомойку запускала, только когда в раковине места не оставалось совсем. Не любила на все эти пустяки время тратить. Правда, в доме так много места, что беспорядок в глаза не лез. А тетя все время Достоевского цитировала в свое оправдание. Говорила, что у старухи, которую Раскольников убил, было в доме невероятно чисто, как это бывает «только у очень старых и очень злых вдовиц». «А я, – говорила она, – никак под это определение не подхожу. И не вдовица, и не старая, и не злая. Так что – мне можно». А мы как приехали, сразу в глаза бросилось, что слишком все на своих местах. И никто не убирался! Все осталось так, как было при тете!

– Ну, мало ли… – не соглашалась Волька. – А вдруг она как раз в тот вечер перед сном прибралась? Ведь убиралась же она когда-то?

– Убиралась… Но все равно странно. Чтоб такой идеальный порядок…

– И ты что? Думаешь, ее убили и прибрались во всем доме? И посуду помыли? Действительно, странно как-то…

– Да, конечно… И у дома камеры, если бы кто-то зашел, все бы записалось. Но я почему-то все думаю и думаю об этом, – не унималась Галка.

Эти разговоры, возникавшие время от времени, были мучительными. Помочь ничем все равно нельзя было. И изменить что-то тоже не получилось бы при всем желании. Оставалось только слушать и сочувствовать. Хотя Галка не так уж часто заводила эти разговоры. Но видно было, что сама себе она покоя не дает, все спрашивает и спрашивает.

А в остальном… Волька не могла позволить себе грустить рядом с морем. И ведь все равно – умирают все. И Галка осталась без любимой тети – да, но при этом оказалась вполне богатой. Тоска пройдет со временем, а комфортная жизнь в прекрасном доме останется. Все равно ведь ничего не вернешь. Оттуда не возвращаются. Вольке казалось, что, если бы у нее был такой дом, она бы никогда не печалилась и жила бы припеваючи. Галка словно чувствовала настроение подруги и просила прощения за то, что своими разговорами портит ей настроение. Но все это были мелочи по сравнению с той прекрасной жизнью, которой они жили.

Кроме великого счастья видеть море с утра до вечера в жизни Вольки появилось еще одно счастье: люди. Люди, которых она не стеснялась, с которыми ей было радостно, интересно, весело. Конечно, все это было временно. Это Волька четко осознавала, не позволяя себе печалиться при мысли о расставании со счастьем. Эта радость была подарена ей только на тот месяц, что она гостила в Галкином доме. И именно из-за этой временности возникала легкость. Волька не боялась, что кто-то узнает об их семейной бедности. Она разрешила себе быть счастливой просто потому, что она есть. Никаких суперодежд летом в жару не требовалось. Шорты, майки, пара сарафанчиков, шлепанцы – вот и все, что нужно было в это время года любому отдыхающему на юге. Волька впервые в жизни себе нравилась. Волосы выгорели, распушились, глаза сияли, ровный загар – она любовалась собой по утрам после душа.

– Как хорошо! Как все у меня хорошо! – повторяла она, улыбаясь самой себе.

Она совершенно не думала тогда о том, что и это прекрасное время пройдет. Она просто жила в своем прекрасном времени и наслаждалась, ничего не боясь и ничего не загадывая.

Галка знала почти всех в поселке, и ее знали все: она выросла на их глазах. Со многими ровесниками дружила с пеленок: Ната забирала маленькую племянницу к себе на лето с первого года ее жизни. И еще – у тети годами отдыхали одни и те же люди, ставшие почти родственниками. И этим летом два месяца жили супруги-москвичи, лет пятнадцать подряд приезжающие в одно и то же время к морю. Раньше с детьми отдыхали, теперь с внуками. Галка и не думала, что они соберутся приехать этим летом – не хотелось ей без тети заниматься пока приемом постояльцев, однако люди так просились и так сокрушались, что не получилось отказать им. Они заехали в конце мая, зашли к соседям за ключами (тетя всегда оставляла ближайшим соседям запасные ключи от дома) и зажили, как прежде. Ну, а раз уж так, то и следующим постояльцам Галка отказывать не стала, тем более к ним она была по-настоящему привязана с раннего детства. Муж, жена и двое сыновей из Питера. Взрослые – ровесники ее родителей, врачи, вполне успешные, хоть и молодые, на вид казавшиеся старшими братом и сестрой своим детям. С сыновьями-погодками, 19- и 18-летними студентами, Галка каждое лето своей жизни встречалась в тетином доме. Можно сказать, выросли вместе, хотя, разъезжаясь в конце лета по своим городам, они почти не общались, за исключением тех редких случаев, когда питерские родители возили своих парней в Москву или Галкины предки навещали культурную столицу, чтобы дочь познакомилась с красотами северной Венеции.

При жизни тети убираться к постояльцам приходила два раза в неделю тетка Верка из поселка, говорливая – не унять. К себе в дом Ната ее не пускала – не хотела чужих у себя под носом. А к постояльцам – в самый раз. Она и пылесосила у них, и белье меняла, и в стирку его закидывала. Гладила же белье сама Ната. Ей просто нравилось гладить. Ее это успокаивало почему-то. Она расставляла широкую гладильную доску, брала свой любимый утюг, похожий на океанский лайнер, и начиналась работа. Сколько они с Галкой песен спели, о чем только не переговорили, пока тетя утюжила белье! Маленькая Галка тоже хотела гладить вместе с Натой, и однажды они вместе пошли в магазин электротоваров и выбрали утюг невероятной красоты, тот, на который указала племянница. Это была не работа, а настоящий праздник. Белье пахло чистотой, морем, солнцем, цветами из их сада. Их утюги шипели, выпуская пар, песни так и лились…

Теперь глажкой занимались Галка с Волькой. Волька тоже втянулась в процесс, она даже подпевать стала, когда подруга затягивала песни. Иногда к ним присоединялась Альба, дочка соседей, у которых хранились запасные ключи от дома. Девчонки тоже были ровесницами и с детских лет встречались у моря. Альба с родителями и старшим братом жили в Москве, но отец ее родился в этом самом поселке и детство провел на том самом участке земли, на котором сейчас возвышался бревенчатый терем с огромными окнами, террасами и балконами, спроектированный тетей Натой по заказу соседа. Старая рыбацкая хижина с соломенной крышей, принадлежавшая прежним поколениям семьи, стояла в глубине участка, была побелена, отремонтирована и служила своего рода фамильным музеем, свидетельствовавшим о росте благосостояния и запросов нового поколения.

Впервые увидев Альбу, Волька была сражена ее красотой. Красота эта была такая настоящая, само собой разумеющаяся, что, казалось, ничто не может ее исказить или затмить. Ей ничего не нужно было делать специально, чтобы украсить себя. В любой одежде она была хороша. Это она украшала все, что надевала на себя. Как описать ее красоту? Высокая, стройная, быстрая, со светлыми вьющимися волосами и огромными зелеными глазами, с тонкими щиколотками и узкими запястьями… Все так… Но было что-то еще, что не опишешь словами. В ней словно сошлись все стихии: вода, воздух, огонь, земля. И сошлись гармонично, не ради бурь и страстей, а ради счастья и полноты жизни. Волька даже не завидовала красоте Альбы, уж слишком недосягаемо совершенна была она. Но, похоже, сама Альба даже не понимала, какой обладает силой. Совершенно открытая и искренняя с подругами, Альба жаловалась на какую-то безответную любовь и девичьи страдания, пересказывала, что он написал, что она ответила, как она ждала, а он не позвонил…

И все такое прочее. Галка в ответ на историю безответной любви подруги предлагала Альбе пойти и посмотреться в зеркало. И кое-что понять про себя.

– Да любой счастлив будет! Просто оказаться рядом с тобой – и то уже счастье! Что ты все выдумываешь? – возмущалась она.

– Может быть, он просто комплексует, боится тебя, – поддакивала Волька. Ей-то было ясно, что Альба может влюбить в себя кого угодно на раз-два-три.

– Не родись красивой, а родись счастливой, – горестно вздыхала Альба.

– А то ты несчастливая! – смеялась Галка.

Альба пела с ними. Ее голос, глубокий, сильный, перекрывал их голоса, и хотелось слушать именно ее, наслаждаться ее даром и ее красотой.

А еще Альба затевала всякие игры. Одна такая игра давалась Вольке с огромным трудом. Они задавали друг другу вопросы. Отвечать полагалось одним словом, не раздумывая. И абсолютно честно.

– Что ты в себе больше всего любишь? – спрашивала Альба.

– Отвечай первая, – требовала Галка.

– Радость, – отвечала Альба. – А теперь ты, Галь, говори.

– У меня память отличная. Спасибо ей, – звучал ответ.

У Галки действительно была необыкновенная память. Ей достаточно было один раз прочитать стихотворение, чтобы потом без запинки его повторить. Да что стихотворение! Она запоминала тексты из учебников! Прямо на переменке, перед уроком – прочитает и идет отвечать. Редкий дар, которому все завидовали.

– А ты, Волька?

– Молчание, – говорила Волька.

– Тебе нравится молчать? – удивлялась Альба.

– Не знаю, нравится или нет. Я об этом даже не думала. Просто – умею молчать.

– Но тебе это качество нравится больше всего? – настаивала Альба.

– Надо подумать… Но надо же было быстро отвечать. Вы небось годами играете, – защищалась Волька.

Потом следовал вопрос о том, что каждой не нравится в себе больше всего.

– Я слишком влюбчивая. И все время страдаю, – смеясь, признавалась Альба.

– Я некрасивая, – вздыхала Галка.

– Что ты врешь! – возмущалась Альба.

– Я честно сказала, – настаивала Галка.

– Ты очень красивая, что ты выдумываешь!

Волька была поражена Галкиным ответом. Сколько лет они вместе, а она даже не подозревала, что подруга считает себя некрасивой. Совершенно несправедливо считает!

– А с чего ты это взяла? – в один голос спросили у Галки подруги.

– В меня никто никогда не влюблялся…

– Влюблялись! Я свидетель! И имена могу назвать! – Волька отлично знала, кто и когда был влюблен в Галку в школе.

– Но не те, кого я любила.

– Ты очень красивая! – убеждала Альба. – И все говорят…

– Но я же ответила одним словом! – вздыхала Галка.

Пока шла перепалка по поводу Галкиного признания, Волька лихорадочно думала о том, что же ей ответить. Ей в себе очень многое не нравилось. И когда глаза подруг обратились к ней, она произнесла:

– Молчание.

– Вот это да! – расхохоталась Альба. – И нравится больше всего, и не нравится больше всего! Так бывает?

– Получается, да, – пожала плечами Волька. – Я хочу перестать молчать все время. Раньше думала, что это самое правильное – молчать. А сейчас поняла, что нет.

– Хитрая ты! А я и не знала, – удивилась Галка.

Но не было никакой хитрости в Волькиных ответах. Она и правда задумалась над этими простыми вопросами. Понять себя – вот чем они помогли ей.

Однажды Альба придумала совершенно дурацкий и бесполезный вопрос. Но и на него полагалось отвечать честно, как полагалось правилами игры.

– Девчонки, а у вас уже б ы л о? – почему-то переходя на шепот, спросила Альба.

Все, конечно, поняли, о чем идет речь.

– Начинай! – велела Галка Альбе.

– У меня – нет, – ответила та. – Из-за этого все мои беды.

– Какие беды? Из-за этого?

– Такие, что меня парень бросил. Он сказал, что какая это любовь, если я на это не соглашаюсь. Говорит, я так старой девой и останусь. А я ничего не могу с собой поделать. Ну не могу, и все. Может, и правда старой девой останусь?..

– Тогда и я останусь старой девой, – вмешалась Волька. – Куда спешить? И зачем? Потому что у всех вокруг уже б ы л о? У меня другие цели. И потом – я только по любви. Хоть будет хорошее воспоминание. А просто так…

– И я – старая дева, – с хохотом сообщила Галка.

– Все с нами ясно! Нам надо свой монастырь организовать, – радостно подытожила Альба.

А еще был вопрос про самую главную мечту.

И Альба сказала:

– Любить и быть любимой.

И Галка сказала:

– Любовь.

А Волька сказала:

– Независимость.

Она давно знала, что не сможет себе позволить любовь, пока живет в такой некрасивой бедности.

Нет, как ни крути, несчастливой Альбу назвать было нельзя. Она родилась от добрых и сильных родителей, любящих ее и брата. Отец ее был генералом, мама адвокатом. Дом – полная чаша. Гостеприимные хозяева вечно устраивали посиделки у себя дома, собирали друзей. Альба, приходя к Галке гладить белье, всегда приносила «передачу от мамы»: сумку, набитую всякой снедью.

– Мама не верит, что вы нормально питаетесь. Вот вам, – освобождалась от тяжелой ноши Альба. – Вы уж ешьте, поправляйтесь, а то мама еще больше меня в следующий раз нагрузит.

С родителями генерала тетя Ната познакомилась в первый же день, как приехала смотреть выделенный ей участок. Они пригласили ее к себе, угостили, расспросили. Предложили прежде всего поставить на участке фанерную времянку и выкопать сортир. А потом уже потихонечку, из года в год строить дачку. Ната поблагодарила за совет, от рытья сортира отказалась. Она собиралась строить дом с городскими удобствами, чем сразила их, местных жителей чуть ли не в десятом поколении, наповал. И все у нее получилось. Соседи все ходили любоваться на новостройку. А потом привели сына с невесткой, когда те приехали в отпуск.

– Слушай, ты архитектор, да? – обратился к Натке парень в военной форме. – Сделай мне проект. Чтоб внутри было, как у тебя. А снаружи по-другому, чтоб было красиво!

– Жор, ну что ты такое говоришь? Ну как же у Наташи некрасиво! Ведь шикарно же! – упрекнула мужа жена Татьяна.

– Ну я на свой вкус хочу. Чтоб места внутри было много, чтоб не тесниться – ни нам, ни родителям, ни детям, ни гостям. А снаружи чтоб красиво, как на картинке!

– На какой картинке? – возмутилась жена.

– Я знаю, на какой, – догадалась тогда Наташа. – Я вам сделаю проект. А вы потом скажете, правильно я поняла или нет.

Оказалось, что она совершенно точно представила себе, какую именно картинную красоту имел в виду будущий генерал. Так появился по соседству с Наткиным лаконичным домом трехэтажный бревенчатый терем с крышей-маковкой, огромными витринными окнами и с разными затейливыми пристройками: летней кухней с мангалом, огромной беседкой, тоже увенчанной крышей-луковкой, способной принять под свой кров человек пятьдесят, не меньше. Родители Альбы любили свой дом и при первой же возможности прилетали на свой берег. Отец собирался поселиться здесь, когда уйдет на пенсию, а пока – море, солнце и друзья доставались им лишь время от времени.

Когда Галка и Волька прилетели в опустевший тетин дом, в аэропорту их встретил дядя Жора, Георгий Федорович. Он обнял Галку, прижал к себе, стал гладить по макушке, приговаривая:

– Вот как увиделись! Кто же думал… Кто же знал… Нет Натки… Но мы с тобой, Галюша. Поможем всегда.

Увидев, что рядом стоит Волька, он и ее привлек к себе, спросив, почему Галка никогда не привозила с собой свою красавицу подружку.

– Ее родители не отпускали, – пояснила Галка.

– Боялись за меня, – подтвердила Волька. – Я их просила, а они…

– И я бы боялся, – кивнул дядя Жора. – Тут у нас места южные, похитить могут.

Волька вежливо улыбнулась.

– Но если ты под нашей защитой, бояться нечего.

Когда приехали к Галке постояльцы из Питера, родители Альбы позвали всех к себе на кефаль. С детства Волька думала, что же это такое – кефаль. Из-за песни «Шаланды полные кефали в Одессу Костя привозил…» Волька считала, что тут какая-то ошибка. Вместо «кефаль» надо петь «кафель». Костя привозил полные шаланды кафеля. Кафель же всем нужен. Это ведь понятно. Но в размер песни «кафель» не укладывался. И Волька пела: «Шаланды полные кафе́ля…» В стихах же поэты меняют ударения для удобства. И рифму пришлось изменить: «Шаланды полные кафе́ля в Одессу кости привозил, и все биндюжники балдели, когда в пивную он входил…» И так она дожила почти до восемнадцати лет, когда вдруг обнаружилось, что кефаль – это рыба. И говорили, очень вкусная рыба! Вольке очень хотелось попробовать настоящую черноморскую кефаль. Ее только пугало, что соберется такое количество незнакомых людей, с которыми к тому же придется о чем-то говорить.

Людей действительно собралось немало, но никто не лез к ним с разговорами, все общались друг с другом, наслаждаясь вечерним дыханием моря, отдыхая от дневного зноя.

Кефаль действительно оказалась невероятно вкусной рыбой. Волька, наплававшись и назагоравшись днем, осоловела от еды и лениво прислушивалась к разговорам за столом. Она слышала, как Галка жаловалась отцу Альбы, что не верит в естественную смерть тети и ничего с этим поделать не может. Ведь у Наты была такая спокойная, благополучная жизнь. Всего у нее имелось вдоволь, в том числе и здоровье. И плавала она, и на гору свою любимую ходила, и ела все свежее… С чего умирать? Так не бывает.

– Галчонок, вот поверь: я те же вопросы себе задавал. И говорил с ребятами, просил все расследовать досконально. Ну – нет ни единого повода считать, что Натка не своей смертью умерла. Полностью исключено. Мне бы врать не стали. И ты мне поверь. Я понимаю, ты принять это никак не можешь. Но что делать? Время тебе нужно… Время лечит.

Голос генерала звучал убедительно. Волька ему поверила. А Галка никак не хотела принять его слова, все приводила свои доводы.

– А давайте, девчонки, споем, – предложил генерал, отходя от Галки.

Волька огляделась. Альба принесла гитару. Волька не знала, что Альба играет на гитаре, зато знала, как она поет.

– Какую, пап? – спросила Альба.

– Мою любимую, – отвечал генерал. – Сама знаешь.

Рядом с Альбой села мама. Зазвучала песня. «Быстро молодость проходит, дни счастливые крадет, что назначено природой – обязательно случится», – послышался низкий мощный голос подруги. Вольке почему-то захотелось плакать. У нее словно душа встрепенулась и ожила. «То ли самое прекрасное, ну, самое прекрасное, в окошко постучится, то ли самое напрасное, ну, самое напрасное, в объятья упадет…»

К Альбе присоединилась мать, и голос ее был так же силен и чист, как у дочери. Волька смотрела во все глаза – они были прекрасны, взрослая статная женщина и ее юная копия.

– «Ах, не делайте запаса из любви и доброты, и про черный день грядущий не копите милосердья…»

Вольке казалось, что слова эти обращены к ней. Странно, что она никогда прежде не слышала эту песню. Она и не заметила, как песня закончилась:

– «Две жизни прожить не дано…»

Через мгновение тишины все словно выдохнули и принялись аплодировать. А Волька, совершенно не ожидавшая от себя такой смелости, громко попросила спеть еще раз.

– Никто не против? – спросила Альба, хотя и так было понятно, что все жаждут повторения.

И снова зазвучали аккорды гитары. Теперь Волька изо всех сил старалась запомнить слова.

– Галь, запомни мне песню, – прошептала она подруге, доверяя ее необыкновенной памяти.

– Я ее и так знаю, – еле слышно шепнула Галка. – Это Окуджава.

Альба с мамой пели песни, одна другой прекраснее, но Волька все повторяла про себя те слова первой песни, которые смогла запомнить.

– Ну ты, Георгий Федорович, богач! – воскликнул один из гостей, когда пение закончилось. – Среди такой красоты живешь!

– Двойной красотой окружен! – хвастливо подтвердил отец Альбы. – Да ведь и мы не лыком шиты. Мы с сыном – красавцы хоть куда! Так что у нас – двое на двое! Мужское-женское в полном равновесии.

– Да, семья образцовая, что тут скажешь.

– Видели бы вы нас в молодости! Что ни день, то сражение. Каждый свою свободу отстаивал так, что пух-перья летели. Мы – ребята горячие, да, жена?

– Еще какие, – подтвердила, смеясь, мама Альбы.

– А вы что, родители, – с интересом спросила Альба, – дрались даже, что ли? Никогда не поверю. При мне они не дрались, никогда не видела, – обратилась она к гостям.

– Нет, до драк не доходило, – засмеялся генерал. – У нас борьба шла за свободу и независимость. Скандалили по любому поводу. Вот однажды после месяца учений приезжаю. И дали мне дня три отдыха. Я, конечно, собирался их провести сугубо с молодой женой. Ну, она меня встречает, нарядная, красивая. Я дико соскучился за месяц. А она говорит, что мы должны ехать на день рождения к какой-то ее подруге. Ну, какой может быть день рождения чей-то, когда месяц не виделись? Она говорит, что давно пообещала, что подарок купила, что никак нельзя не пойти. А я ей говорю, не пойдем, мол, никуда. Устал я и хочу дома побыть. А жена отвечает: «Ну, и сиди дома, а я пойду, хоть подарок подарю и тут же вернусь». На такое я согласиться не мог. Обида меня взяла. Ну, я запер дверь, ключ спрятал. Приказал ложиться спать. Она аж вся кипела, только что не рыдала. А что сделаешь? Легли спать. Я ей говорю: «Вот какое тебе веселье нужно? Ты скажи. Я тебя развеселю без всякого дня рождения». (Девчонки, не слушать!) В общем, веселились от души. Я думал, она навеселится до полного изнеможения и уснет себе без задних ног. Я-то сам так и уснул богатырским сном. Утром просыпаюсь, ее рядом нет, и чувствую – что-то рука правая затекла. Хотел руку поднять – не могу! Тяжесть какая-то держит. Посмотрел – мама дорогая: а я прикован наручниками к моей собственной 16-килограммовой гире. Я обалдел. Понял, что жена со мной так пошутила. Зову, кричу – никого в квартире нет! Куда она делась без ключа? Потащился с гирей к своему тайнику (а я ключи от квартиры на антресоль закинул). Я тогда, без гири, подпрыгнул, дверцу антресольную открыл и ключи там спрятал. А теперь, с гирей, не подпрыгнешь. Потащился я за стремянкой, вскарабкался. Лежат ключи на антресоли, как я их туда положил. А дверь заперта. Чудес на свете не бывает. Куда ж она делась? Потом уж я узнал, что она через лоджию перелезла к соседке. При полном параде и с подарком! И ушла-таки на ДР. Сел я с этой гирей на кухне, достал одной рукой кефир из холодильника, сижу пью. Злой, как черт. Звонок в дверь. Ну, думаю, вернулась. Сейчас я ей покажу, думаю. А это ко мне курьер со службы пришел. Я, как Геракл, с этой долбаной гирей потащился дверь открывать. Курьер обалдел. «Что это у вас?» А я говорю, мол, физкультурой занимаюсь. Чтобы физическую форму поддерживать. А он: «А наручники зачем?» Ну, я ему наплел, что это я всегда так, чтобы отжаться столько раз, сколько наметил. В общем, курьер ушел с вытаращенными глазами. Я, конечно, хотел дождаться, когда она домой вернется. Стояла бы под дверью, а я бы подумал, открывать ей или нет. Но потом понял, что так и прохожу целый день с этой гирей. Позвонил ей: где ключ от наручников? А она в ответ: а где ключ от квартиры?

Гости хохотали. Кто-то спросил:

– А откуда у вас в доме наручники были? Общевойсковым офицерам вроде наручники не выдают? Или?

– Да это не мои, – вздохнул генерал. – Это вон ее, любимой жены. Она как юрфак окончила, ее следователем взяли. Вот она там и работала, опыта набиралась, пока в декрет не ушла. Ходила на службу с наручниками в сумочке. Пригодились… для страшной мести.

– А куда мне было деваться? – подключилась к рассказу жена. – Я же обещала на день рождения пойти! А он уснул. Я его пыталась разбудить – Жора, Жора, пойдем, пойдем. А он мычит и не просыпается. Ну, я обиделась. Подумала, что он меня насильно удерживает, без моего согласия. Вот я и решила… Сгоряча, конечно. Но что уж. – Она не выдержала и расхохоталась. – Вспомнить страшно, какими мы были дураками, а?

– Ужасными дураками, – подтвердил генерал. – Настоящими идиотами. Так ведь и доигрались бы до развода. Судьба не позволила. Вот послушайте дальше. Самое смешное – не это. Самое смешное – это то, что так я сильно ее веселил в ту ночь, что у нас Сашка получился! И родился день в день через девять месяцев. И все получилось очень символично: гиря – это бремя! Знак судьбы. Она мне – гирю! А я ей тоже кое-что. На память.

– А себе не на память?

Видно было, что нрав жены остался неизменным. Огонь не потух.

– Еще на какую! На вечную! Копию мою родила. Я как в роддоме увидел, ахнул. Чудо природы! Полное совпадение. А сейчас в одном нет сходства – ростом Сашка вымахал повыше меня.

– А я как получилась? – послышался смеющийся голос Альбы. – Почему вы никогда про это не рассказывали?

– Ну что, мать? Пришла пора? Рассказать? – обратился генерал к жене.

– Только в мягкой форме, – согласилась та.

– Не пугайте, родители! Опять наручники? На обеих руках? Или еще и на ногах? Говорите скорее! – потребовала Альба.

– Тогда не перебивай и слушай. Приехал я из служебной командировки. А маму твою с Сашкой маленьким оставил тогда тут, у моря, с моими родителями. Тогда еще стоял старый домик. Совсем маленький. Две комнатки и кухонька. Ну, пока меня не было, все размещались терпимо. Родители в одной каморке, жена с сыном в другой. Удобства во дворе, другого ни у кого в округе не имелось. А когда мы все вместе у них оказывались, Сашку отдавали родителям. А мы прямо на берегу ставили палатку, там и ночевали. Чудесные были ночи. Море живое – то баюкает, то будит. И спится сладко, и не спится сладко. Настоящий рай. И вот когда я в тот раз вернулся (а мог бы и не вернуться, запросто), счастливая жена потребовала, чтобы я устроил ей тысячу и одну ночь. Ну, тысячи и одной ночи у меня в запасе не было, отпуск две недели, я ж не султан. Но все, что в моих силах было, исполнить старался. Плавали мы ночью в море. Костры жгли… И никого вокруг. Никаких отдыхающих тут и в помине не было. И жена все повторяла: «Хочу девочку, чтобы была красивой, как Афродита из пены морской! Хочу девочку!» Я ей: «Давай повременим. Сашка маленький, я часто в командировках. И никогда не знаю, в каком виде вернусь». А мама ваша: «Не твое дело! Давай девочку!» Ну и мы… Да… Получила, что хотела? Как заказывала? – любовно обратился генерал к жене.

– Я – да. А ты? Может, другую заказывал?

– Нет. Я свое дело знаю. И за результат отвечаю.

– Спасибо, родители! Класс! Вот где моя настоящая родина. Практически в море. А почему тогда не Афродитой назвали? Раз именно она вышла из пены морской?

– Так мама сразу требовала девочку Альбиночку. Я Альбиночку и делал.

– А Альба – кто придумал так называть? – допытывалась дочь.

– Само как-то получилось, – ответила мать. – Альба – красиво получалось. А потом уже я узнала, что была такая испанская герцогиня Альба, у них с Гойей роман был. Считалась самой красивой женщиной Испании. Ну, у них свои вкусы… А имя красивое. И тебе подходит.

– Прикиньте, родители у меня! – обратилась Альба подругам.

– Всем бы таких, – подтвердила Галка.

Родители Альбы чем-то напоминали ей своих, если судить по тому, что она сейчас услышала. Никогда они друг с другом не соглашались, всегда спорили, перечили… И все никак не могли повзрослеть в отличие от генерала с женой.

Волька тоже завидовала семье Альбы. У Альбы было все, чтобы не думать самой о будущем, не мечтать о лучшей доле. Вот она тогда, во время их игры, сказала, что самая главная ее мечта – любовь. Еще бы! Ей не надо выкарабкиваться из бедности, быть осторожной, просчитывать каждый шаг. Ей нечего стесняться, стыдиться. Ни убогой обстановки, ни одежды своей. Все уже есть. Конечно, можно любить, детей рожать. Ей тоже хотелось любви и детей. Чтобы они получались вот так: весело, с приключениями, бесстрашно. Хотя… Что уж там – бесстрашно. Папа Альбы сказал же, что не знал, в каком виде вернется. То есть – живым или мертвым. Так что – был все-таки страх. Да еще какой. А у них жизнь побеждала. Ну и пусть. У них так, а у нее иначе. Ей надо самой в люди выбиваться. И ни о чем другом не думать.

Она устала. Слишком много чужих. И новых впечатлений. И спать давно пора. Они с Галкой рано ложились, с приходом тьмы, внезапной, как всегда бывает на море. Зашло солнце за горизонт, небо загорелось, освещенное последними его лучами, и все – тьма. Сейчас тьма царила уже давно. На столе появились стеклянные фонарики с горящими внутри свечками. Стрекотали цикады. Ужасно громко стрекотали, заглушая шелест сонного моря.

– А вы уже ходили на гору? – услышала она вопрос и даже не сразу поняла, что обращаются к ней.

– Что-что? Прости, я задумалась.

Волька посмотрела на спрашивающего. С ней заговорил один из Галкиных братьев-постояльцев. Старший Егор, младший Андрей. Но похожи, как близнецы. Впрочем, Волька никогда не разглядывала их внимательно. Зачем ей? Они ходили вместе на пляж, играли в волейбол, вроде были из одной компании. Но это только до конца августа. А потом больше и не увидятся. Нечего и запоминать.

– Я Андрей, – сказал парень. Он привык, что все путают их. – Ты спать хочешь?

Волька расстроилась, что он прочитал ее мысли. Раньше она принялась бы отрицать, сказала бы, что просто отвлеклась от общего разговора. И замолчала бы, как камень, чтоб от нее отстали. Но тут все было по-другому. Она с первого дня у моря разрешила себе стать другой, не навсегда, на короткое морское время. Море и солнце не позволили ей оставаться холодным камнем. Она решила попробовать быть открытой – только до конца лета.

– Да, – ответила она. – Ужасно спать захотелось. – Мы тут обычно рано ложимся.

– Я заметил.

– Потому что мы рано встаем.

– Понятное дело.

– А что за гора? Все нас спрашивают, ходили ли мы на гору. Это достопримечательность местная?

– Можно и так сказать. Только о ней мало кто знает. Мы ее называем Наткина гора. Тетя Наташа нас на нее водила каждое лето. Хотя бы один раз, а поднимались. Бывало, и не один. Так что? Не ходили еще?

– Нет. Еще нет. А что в ней такого интересного?

– Это словами не передашь. Надо подняться. И спуститься. Тогда станет понятно. Может, пойдем завтра?

– Ну, пойдем. А высокая гора? По-настоящему?

– По-настоящему высокая гора, – улыбнулся Андрей.

Волька невольно улыбнулась ему в ответ. Вся ее настороженность пропала. Она не думала, почему. Просто ей легко было с ним говорить. Ни о чем. Или обо всем. О горе – так о горе, о море – так о море.

– А не жарко сейчас на гору идти? У меня в жару сил хватает только на то, чтобы до моря добежать и в воду плюхнуться.

– Ну не днем же идти!

– Ночью?

Волька так пошутила. Но Андрей ответил вполне серьезно:

– Почти ночью. Перед самым рассветом. Тогда даже прохладно. Пока к подножию горы придем, начнет светать. На горе окажемся – тогда уж солнце выйдет. Но спускаться будет легко. Главное – подъем. Ну что – пойдем?

– А кто еще пойдет?

– Да все и пойдут. Мы обычно всем нашим народом в гору идем. Такой у нас ритуал.

– Пойдем тогда. Конечно. Раз все.

Андрей отвернулся от Вольки, ища кого-то глазами.

– Альба, Альба, слышишь? Пойдем завтра на гору?

– Пойдем, договорились! – отозвалась та. – Во сколько выходим?

– Давай у наших ворот в полшестого?

– Мы ж не выспимся!

– Ну днем поспим.

– Ну ладно. Пойдем.

Андрей договорился «со всем народом». Все неуверенно отвечали, что выспаться хотелось бы, но, так уж и быть, пойдут.

Почему-то после этого случайного разговора спать расхотелось совершенно. Она ни о чем не думала. Нет, думала, как бы не проспать. И еще – что, если и проспит, ничего не случится. Ну, пойдут на гору без нее, только и всего. Что она потеряет? Море рядом. Что такое особенного может быть на этой горе? Никаких ожиданий у Вольки не было. Но не спалось – и все тут.

Проснулась она от назойливого писка будильника. Темно же еще, чего он пищит? И тут же вспомнила, вскочила. Лучший способ проснуться – горячий душ. Она собралась за десять минут. Вольке не верилось, что будет прохладно. Она натянула легкий сарафанчик на тоненьких бретельках. Заставила себя выпить стакан воды. Завтракать не хотелось совсем. Ничего, поесть можно, когда вернутся.

Волька пошла посмотреть, собралась ли Галка. Та спала и просыпаться не думала.

– Галь, вставай. Мы же в гору идем, – попыталась растормошить подругу Волька.

– Идите, Воль, без меня.

– Но как же? Мы же все собирались?

– Ну пойди без меня. – Галка упорно тыкалась носом в подушку.

– Ну днем поспим, – уговаривала Волька.

– Не в этом дело. Я… я просто не могу. Не могу пока без Наты. Может, следующим летом. Сейчас – нет. Понимаешь?

– Понимаю, – вздохнула Волька.

– Ты иди. Там правда классно. Это надо увидеть. И хорошо, что все собрались. Иди.

Волька выбежала за ворота. Она думала, что все уже собрались и ждут их с Галкой, но у ворот стоял только совершенно заспанный Андрей.

– А где все? – глупо спросила Волька.

– Я так понял, что все дрыхнут. Братик Егорушка, во всяком случае, даже глаз не продрал.

– А Галька из-за тети не может, – вздохнула Волька. – А что же Альба?

И тут телефон Андрея пискнул: смс.

– А вот и Альба. – Андрей протянул Вольке телефон.

Там было: «Я сплю. Идите сами».

– Видишь, послала нас, – засмеялся Андрей.

– Хорошо не на три буквы.

– На четыре. Гора – четыре буквы. В общем, выше и дальше. Пойдем?

– Пойдем, – легко согласилась Волька.

И они пошли.

Сначала они удалились от моря, вышли на аллею у дороги. Все вокруг спало. Ни одна машина не проехала, пока они шли. В ранних сумерках аллея пирамидальных тополей казалась бесконечно призрачной. Утренняя прохлада заставила Вольку съежиться.

– Замерзла? – спросил Андрей.

– Ну да. Не ожидала. Днем жара, как в Сахаре.

– Волька… – начал Андрей.

Она ждала продолжения, но ничего не последовало.

– Что? – полюбопытствовала она.

– Хотел спросить, но передумал. Тебя наверняка все об этом спрашивают. Подумал, надоело тебе на глупые вопросы отвечать.

– Ты про имя? – догадалась Волька.

– Ага. Хотел узнать, как тебя на самом деле зовут. Это же какое-то сокращение?

– На самом деле меня зовут Воля. Есть такое имя. Русское народное.

– Да ты что? Правда? Никогда не слышал.

– Мало ли всяких имен. Например, Воин. Слышал такое имя?

– Воин слышал. А про Волю никогда. Хорошее имя. Тебе идет. Кто придумал?

– Мама, – вздохнула Волька. – По слухам, она была очень вольная птица, любила приключения и яркую жизнь.

– Как это – по слухам? Ее что – нет больше?

– Есть. Конечно, есть! Только приключения больше не любит. И яркую жизнь тоже.

Наконец они вышли на окраину поселка и свернули на малозаметную тропку, по которой снова спустились к морю.

Вдалеке показалась горная гряда.

– Мы к тем горам идем? Далеко как!

– Не так далеко, как отсюда кажется. Скоро уже подойдем.

Вдоль моря, которое тоже казалось спящим и почти бесцветным, они действительно довольно быстро подошли к подножию пологой горы. Подъем на нее казался простым. Да и гора была скорее холмом. И, только поднявшись на холм и посмотрев вниз, Волька поняла, как высоко они забрались. Внизу все казалось маленьким: и высоченные деревья у подножия холма, и просыпающееся, яснеющее на глазах море. Ей хотелось идти все выше и выше, к простору, как будто к какой-то безграничной свободе. Над ними летали птицы, разбуженные их голосами. Большие, темные. Она таких никогда не видела прежде.

– Не устала? – спросил Андрей.

– Нет пока.

– Может, передохнешь?

– Так я же не устала. Пойдем дальше.

– Дальше начнется серьезный участок.

– Опасный?

– Не думаю. Мы с Натой каждый год сюда ходили, начали еще совсем малышами. И ничего с нами никогда не случалось. Только надо быть внимательными. Правильно выбирать камень, на который ступаешь. И вниз лучше не смотреть.

Насчет «не смотреть» Волька уже поняла и так. Не то чтобы голова ее кружилась, когда она вглядывалась в оставленный ими прибрежный мир… Но пугало именно чувство оторванности от всего привычного и надежного.

За холмом начиналась настоящая гора. Никакой тропы, ведущей наверх, Волька не увидела. Куда идти?

– Иди за мной, – как будто услышал ее мысли Андрей. – След в след.

Уже с первых шагов Волька многое про себя поняла. Во-первых, какой надо было быть дурилой, чтобы пойти в гору во вьетнамках. Ей приходилось контролировать каждый свой шаг, чтобы эти резиновые подошвы, едва держащиеся на ногах, не свалились с нее. Тогда бы она не смогла ступить ни шагу: вокруг росли колючки да и камни казались слишком острыми. Во-вторых, она вообще ненавидела всякого рода физкультуру. Плавать, бегать – это еще куда ни шло. А вот забраться по канату под потолок спортзала – это было выше ее сил, так ни разу за все школьные годы ничего и не получилось. И в-третьих: почему она раньше ни о чем таком не подумала? Но тут же пришла спасительная мысль: если Галкина тетя брала с собой малышню и все они из года в год взбирались на эту гору, то чем она хуже? Вот она и ползла, не оглядываясь, не подгоняя себя. Андрей тоже почти не оглядывался, только спрашивал:

– Как ты? Идешь?

– Ага, – отвечала Волька.

Сколько продолжался их подъем, определить у нее не получилось. Ей казалось, что время остановилось, что путь их никогда не закончится. Но вдруг, сделав один шаг, Волька увидела перед собой почти ровную обширную площадку: гору в этом месте будто бы срезало гигантским ножом. Андрей подал Вольке руку, еще шаг – и они уже стояли на плато.

– Надо передохнуть, – сказал он.

– Очень надо! – подтвердила Волька.

Ноги ее дрожали. Она со страхом думала о том, что придется спускаться вниз и что тогда-то она уж точно потеряет свои дурацкие вьетнамки. И останется стоять на уступе горы.

– Самый сложный участок прошли, – утешительно произнес Андрей, – можем сейчас сесть, попить водички.

Он снял с плеч полупустой рюкзак, принялся его расстегивать. Волька с любопытством оглядывалась. Даже тут, на ровной площадке, покрытой сухой желтой скудной травой, смотреть вниз было жутко. Голова кружилась.

– Главное, забудь о том, что ты человек. Смотри вниз, как птица. Или просто камень. Или травинка, – посоветовал Андрей. – Тогда поймешь кайф. Иначе страх помешает.

Волька представила себя камнем. Камень смотрел со своей вершины на неведомый нижний мир. Море уже веселилось под рассветными лучами солнца. Его гладь простиралась бесконечно далеко. Человеческий мир стал недосягаемым. Тишина стояла невероятная – не мертвая, а живая тишина вечного мира природы. Птицы, которые летали над ними перед их восхождением, оказались далеко внизу. Полное одиночество не пугало, не радовало. Просто так было. И иначе быть не могло. Андрей протянул ей бутылочку воды. И в этот миг что-то мелькнуло перед глазами – что-то длинное, юркое с шуршанием скользнуло по ее ноге и мгновенно скрылось.

Змея! Волька чувствовала ледяной холод в том месте, где ступни ее коснулась эта тварь. Ей хотелось крикнуть, но она окаменела. Как обычно. И вдруг она поняла, что каменеет, как мать. Застывает, как камень. Как ей не нравилось это окаменение матери! А оказалось, что сама она ничем не отличается. Как много иногда может вместить в себя доля секунды! И осознание, и страх, и отказ от страха… Волька приказала себе не загонять страх внутрь. Вскрикнула. Закрыла лицо руками. Подняла ногу.

– Змея! – крикнула она. – Ай! Змея!

Андрей все видел. И он на долю секунды окаменел, это Волька заметила. Она сейчас все замечала особенно четко, все мельчайшие детали запечатлевались в ее памяти.

– Укусила? Ужалила! – в ужасе воскликнул Андрей.

Он сел на землю с сухой травой, взял ее ступню в руки, стал искать место укуса.

– Нет. Кажется, Нет. Я не знаю.

Вольку била дрожь, несмотря на яркое солнце и надвигающуюся жару.

– Где-то больно? – Андрей продолжал рассматривать Волькину пыльную ногу.

– Нигде не больно. Она просто проползла. А я просто испугалась.

Она стояла на одной ноге как цапля, опираясь на его плечо, чувствуя тепло руки Андрея. Он вдруг поцеловал ее ступню. Сердце Вольки ужасно забилось. Гораздо сильнее, чем когда по ноге ее скользнула змея. И дальше она сделала то, чего совсем от себя не ожидала: наклонилась и поцеловала его волосы. Андрей вскочил на ноги, и они обнялись. И опять время словно остановилось. Сколько они так простояли? Секунду? Час? Это было первое в ее жизни объятие. Старая дева, что тут говорить.

Она вдруг вспомнила о самом важном сейчас. А вдруг тут куча змей? Вдруг это их змеиное место, а они им мешают спокойно жить. Волька чуть отстранилась и спросила:

– А раньше вам тут змеи попадались?

– Никогда! Это первый раз! – уверил Андрей.

– Как ты думаешь, она ядовитая?

– Не представляю. Слышал, что есть тут гадюки. Подожди, я гляну.

Андрей вытащил из кармана телефон, набрал в поиске «Змеи Кавказа».

– Вот, смотри: есть кавказские гадюки. Вот фотки. Это такая? Похожа?

– Я не разглядела. Она просто мелькнула. И все. Длинная… Фу…

– Чрезвычайно опасная, кстати. Но вообще-то они людей боятся. Стараются их избегать. Но есть еще и ужи. Вот: обыкновенные и водяные. И ужи длиннее гадюк. Может, это уж был? Гадюки короче. Но они сырость любят…

– Знаешь, ну их… Лучше думать, что это случайный уж. И что он сам дико испугался.

– Я не меньше. Только ты больше не ходи в горы во вьетнамках. Глупая обувь.

Они так и стояли, обнявшись.

– Ты даже не представляешь, насколько глупая. Думала, не заберусь сюда. И не знаю, как спущусь отсюда.

– Спускаться будет легко, увидишь. Только сначала надо будет еще немного подняться. Немного, правда. А спуск – одна радость. Сможем?

– Сможем!

Они еще немного постояли, не в силах оторваться друг от друга. Море сияло. Бескрайний мир был добр к ним, обнимая своей доброй солнечной тишиной. Сухая трава легко пахла горечью.

Как все странно устроено в жизни. Еще вчера она не думала об Андрее, не смотрела в его сторону – да-да, совсем не смотрела. Он был ей никто – совсем. А сейчас он – ее счастье. Так она считала. Он – счастье. Пусть даже только на это утро. И потом они снова перестанут смотреть друг на друга. И пусть. Но сейчас – это время их счастья. И лучше об этом молчать. Просто дышать им, как дышала она все эти дни морским воздухом и не могла надышаться.

Этот заключительный подъем оказался короче и легче предыдущего, можно было идти, взявшись за руки. Андрей рассказывал про Нату, про то, как давным-давно она нашла эту гору, взобралась на нее. Никто сюда не ходил и не ходит – нечего тут делать. А она проложила этот путь. И главная награда этого пути тем, кто поднялся, впереди. Волька слушала вполуха, радуясь тому, что ее рука была в его руке. Она не боялась ничего. Ни-че-го вообще! Не пугала себя и не предупреждала. Они преодолевали пространство, но время для нее остановилось.

Наконец они оказались на самой вершине горы. Неужели она сделала это? Под ними расстилался мир, полный счастливых чудес. Надвигалась жара, но тут гулял ветерок. Вольке хотелось остаться здесь. И сойти к морю. Все одновременно. Для полного счастья.

– А как же мы спустимся отсюда?

– Сейчас увидишь.

Волька смотрела в ту сторону, откуда они пришли. Ей не хотелось возвращаться назад, к острым камням, колючкам и к змее, которая запросто может напасть.

Андрей обнял Вольку за плечи и развернул:

– Смотри: еще несколько шагов до того обрыва, а дальше спуск.

– До обрыва?

– Да. Отсюда кажется, что там обрыв, а за ним пропасть. Но – посмотри…

Они прошли несколько шагов. Волька была твердо уверена, что сейчас увидит глубокую отвесную впадину. Там действительно был обрыв, но высотой меньше метра. А дальше начинался удобный пологий склон. С «обрыва» надо было спрыгнуть, а потом идти себе беззаботно.

Андрей спрыгнул первым и подал руку Вольке.

– И что же? Как ваша Ната вас, маленьких, оттуда перетаскивала?

– Брала каждого по очереди сверху и ставила сюда. А потом, когда подросли, мы уж сами…

– И никто-никто сюда не ходил?

– Похоже, никто. Во всяком случае, никаких следов пребывания человека нигде не обнаружено.

– Ну да, ни бутылок, ни пакетов, ни окурков. Что ж такое?

– Да вот как-то так. Но ты потом сама поймешь, в чем дело. Хотя это только мое предположение.

– Но все равно… Когда-нибудь докопаются.

– Я тоже об этом думал. Когда-нибудь – наверняка. Нашла Ната, найдет кто-то еще. Но что об этом думать? Сейчас это место наше. Из новых людей только ты здесь побывала.

Так и шли они, болтая о том о сем. Спустились к морю. Волька увидела очень маленькую бухточку, окруженную скалами. Место для двоих. Наверняка во время прилива там и пляж весь заливает. Вот почему даже со стороны моря нет никакого смысла надолго приставать туда.

– Супер! Тайное место! Но отсюда выбраться можно только вплавь! Как у вас с Натой получалось?

– Потом увидишь. Сейчас давай плавать!

Волька поплыла вдоль скалы, углубившейся далеко в море. Ей хотелось посмотреть, как выглядит берег, на котором они должны оказаться, чтобы потом выбраться к людям. Не то чтобы ей так уж хотелось к людям, но все-таки важно было наверняка убедиться, что сегодня ей больше не придется забираться на гору. Она увидела пустой галечный пляж, длинный-длинный, поняла, что домой они вернутся берегом моря, и успокоилась. Андрей уплыл далеко-далеко от берега, она лениво поплыла в его сторону, потом легла на спину и стала покачиваться на тихих волнах. Она чувствовала, что скоро он окажется рядом, ничего больше ей не требовалось. Вскоре она услышала плеск воды и его дыхание. Он подплыл к ней и осторожно обнял.

– Тихо, – шепнул он. – Посмотри туда.

Волька взглянула. Неподалеку от них плыла змея, держа маленькую голову высоко над водой. Она не обращала на них никакого внимания, бесшумно плыла себе к берегу, длинная, сильная. Волька прижалась к Андрею, он обнял ее, не сводя глаз с плывущей змеи.

– Я с тобой, ничего не бойся, – шепнул он.

Змея подплыла к берегу, выползла на сушу и скрылась из глаз.

– Ей до нас нет никакого дела. У нее своя жизнь, у нас своя, – убежденно сказал Андрей и поцеловал ее в ухо.

Волька хотела сказать, что на сегодня что-то много змей. И что она испугалась. И что как теперь идти по берегу, если тут повсюду змеи, но ничего не успела – Андрей снова поцеловал ее. Первый в ее жизни настоящий, взрослый поцелуй. Подарок моря. Она чуть под воду не ушла с головой, забыв обо всем на свете. Взмахнула руками, поплыла к берегу. Сердце ее билось ужасно. Не от страха. От чего-то совсем непонятного, от которого надо было бежать. А он пусть ловит. Она загадала: поймает – они будут вместе. И пусть всегда. А если нет, ничего не понятно. Туман.

Конечно, он ее поймал – в маленькой бухточке разве могло быть иначе. Поймал, и они стали самозабвенно целоваться. Волька думала, что если бы не Андрей, она так бы за всю оставшуюся жизнь ни с кем вообще не поцеловалась бы. Он и есть тот единственный, подумала она. Как же она не поняла сразу? Почему не думала о нем все эти дни?

– Сколько времени потеряли, – сказал Андрей.

– Ты о чем? – спросила Волька, прекрасно понимая, о чем он.

– Я о тебе. О нас. Давай, ты и я – будем «мы». Вместе.

– Мы и так вместе.

– Я хочу, чтобы мы всегда были вместе.

Вольке очень хотелось сказать, что и она тоже хочет этого «всегда», но она помнила, сколько дней у них осталось. Тут, у моря, у них было две недели. Но это огромный срок. Столько счастья в ее жизни никогда не было.

– А ты? – настойчиво произнес Андрей, ожидавший ее ответа.

– И я хочу быть с тобой. Только не получится.

– Получится. У нас все получится. Главное, нельзя сомневаться.

Волька не отвечала. Она молча уговаривала себя не сомневаться ни в чем и жить только сегодняшним счастьем. Он снова обнял ее, они целовались и целовались, как будто все уже было решено между ними, как будто и правда они теперь вместе и навсегда.

Наконец они оба почувствовали жуткий голод.

– Ужасно есть хочется, – вздохнула Волька.

– Тогда пойдем к людям, там еда. – Андрей принялся натягивать футболку.

– А мы разве не вплавь? – удивилась Волька.

– Нет, по суше. Это главное Натино открытие и есть. Одеваемся и идем.

Волька натянула сарафан, и они пошли, держась за руки. Перед тем как уйти, Волька оглянулась. Ей хотелось навсегда запомнить место, где она была так счастлива. Она пыталась понять, как же можно выбраться отсюда по суше. И еще – она хотела убедиться, что поблизости нет никакой змеи. Ведь где-то тут они живут.

Андрей подвел ее к неприметной складке в скале, достал фонарик из рюкзака и пригласил:

– Заходим по одному.

– Куда?

– А вот сюда.

Андрей посветил фонариком, и Волька увидела, что за складкой имеется какое-то узкое пространство.

– Это пещера? – спросила она.

– Похоже на то. Сейчас сама поймешь.

– А змеи?

– Не было тут змей. Иди за мной. А в воде живут водяные змеи. Они безвредные.

Волька покорилась. Они по очереди протиснулись в пещеру. Туда мог попасть только стройный человек. Толстый ни за что бы не пролез. Волька представила себе, как Галкина тетя, одна, оказывается в бухточке, как осматривает подножие скалы, находит это отверстие, бесстрашно идет в темноту. Бррр… Сильным она была человеком. В самой пещере было довольно просторно, и Волькино беспокойство прошло. Она осторожно ступала по мягкому влажному песку. Наконец впереди показался свет – выход был совсем рядом. И вот они стояли на том самом галечном пляже, который она видела со стороны моря.

– Так просто! – восхитилась она. – Но как Ната одна не побоялась туда пойти?

– Она такая была.

– Галка не верит, что она своей смертью умерла.

– Я тоже сначала не поверил. Как так? Такие люди должны долго жить. Но что-то пошло не так. Мои уверены, что все само собой получилось. Они заключение прочитали, говорят, естественная смерть.

– Все равно странно. И Галку жалко.

– Да, она обычно такая веселая, а сейчас стала не узнать.

– Это тут на нее навалилось. Пока мы сюда не прилетели, она как-то веселее была.

Если бы сейчас ее подруги слышали, как открыто умеет она болтать обо всем на свете. Вот бы посмеялись над тем ее ответом про то, что ей в себе больше всего нравится молчание. Как легко ушло то, что ей казалось незыблемым! Впрочем, она ни о чем не думала, о подругах почти не помнила. Ей только хотелось идти рядом с Андреем. А еще есть. Есть хотелось просто ужасно.

Вскоре они подошли к поселку, от которого до их дома оставалось идти не более получаса. У первого же дома стояла тетка, перед которой на широкой лавке были разложены всякие фрукты-овощи на продажу.

– Вот! Еда! – радостно засмеялся Андрей.

– А я денег с собой не взяла, – расстроилась Волька.

– А я взял. Говори, что тебе покупать.

– Я тебе верну, как только дома окажемся, – пообещала Волька.

– Я тебе верну! – угрожающе передразнил ее Андрей. – Не смеши людей, а?

– А вот у меня пирожки, теплые еще, – вмешалась торговка. – Налетай, молодежь. С капустой, с луком и яйцами.

Они набрали пирожков, алычи, помидоров и чего-то еще, Волька уже не следила, что там укладывает в пакет Андрей. Она схватила теплый пирожок и принялась жадно есть.

– Вы откуда такие будете? – поинтересовалась продавщица.

– Вон, из Морского, – махнул рукой Андрей в сторону их поселка.

– А, это где богатые живут! Я так сразу и подумала, – произнесла тетка со значением.

Волька опустила глаза на свои еле дышащие вьетнамки, на пыльные кеды Андрея. Не так она представляла себе обувь богатых.

– Какие же мы богатые? – пожал плечами Андрей.

– Дома там построили богатые. Значит, и живут богатые. А что, плохо, что ль?

– Ну, это же не наши дома. Мы просто приехали отдыхать.

– А остановились-то не у нас, а у богатых. Значит, богатые и есть. Да на вас только глянуть достаточно – гладкие, красивые. А у нас только нищеброды комнаты снимают.

– Гладкие – это мы временно, – заметил Андрей. – Это молодые потому что пока. И тоже вполне себе нищеброды.

– Молодость! – восхитилась тетка, не обращая внимания на признание Андрея в нищебродстве. – Эх, мне бы молодость вернуть. Я, бывало, всегда утром на море бегала. Поплаваю, а потом сил – на весь день. А сейчас что? Мой старый только и умеет, что телевизор смотреть. А я одна деньги в дом несу. Мне бы молодого. Вроде тебя, а?

Волька аж поперхнулась теткиным пирожком.

Андрей рассмеялся.

– А что? Я вот все думаю: вот в сказках все говорят про молодильные яблочки да воду живую. Так? Значит, были они тогда. Точно были. Может, и сейчас есть. Найти бы, а? – размечталась тетка. Во рту ее сияли золотые коронки. – Вот скажи мне, красавица, я что же – любви уже не дождусь? Все? Крест на себе ставить?

– Дождетесь, – неожиданно для себя уверила Волька. – Вы веселая, готовите вкусно.

– А может, крем какой есть? Намазалась – и лет тридцать долой.

– Может, и есть. Я не знаю. А скажите, у вас тут много змей? – спросила Волька неожиданно для самой себя.

Тетка совсем не удивилась.

– Нет, – ответила она, – совсем мало, одна семья.

Волька со значением поглядела на Андрея. Тот снова засмеялся.

– Чего ж смешного? – не поняла тетка. – Говорю ж – одна семья. Ужики. Они там, у ручья, живут, никого не трогают. Мы сами по себе, они сами по себе. Нам друг от друга ничего не надо.

– Мы одного такого «ужика» в море только что видели. Длиннющий…

– Ну, это значит взрослый. Отец их. Или дед… А то и мать… Но они вообще-то в пресной воде живут. Недалеко от берега небось плыл?

– В общем, да. Домой возвращался. К ручью своему.

Действительно, они с Андреем шли мимо какого-то ручья, текущего к морю.

– А на гору они поднимаются? – продолжала допытываться Волька.

– Да кто ж их знает? Мне они не докладываются. Мало ли… Может, погреться вылезают. А вы, молодежь, о змеях не думайте. Живите себе и друг другу радуйтесь. Смотри, как он в тебя влюблен, – кивнула в сторону Андрея тетка. – Вот о нем и думай. А не о змеях. Змей вокруг полно. Что ж теперь?

После уничтожения пирожков идти было веселее. Волька доставала из пакета алычу, вытирала ее о край сарафана и поедала – одну за другой. И косточки бросала под деревья. Видели бы мама и бабушка! Их ребенок ест немытое! Ах! И косточками плюется. Ужас!

– А все-таки интересно, – обратилась она к Андрею, – почему никто из вас никогда тут змей не видел, а сегодня нам целых две попалось. Может, это знак какой-то?

– А может, мы просто рано утром там оказались, вмешались в их обычную жизнь?

– Но вы же раньше тоже ходили на гору по утрам?

– Точно. Но змей никогда не видели.

– А сегодня целых две! Может, это что-то плохое? Вдруг они нас предупреждали?

Андрей засмеялся:

– О чем они нас предупреждали? А… Знаю. Не ходи в горы во вьетнамках, Волчок! – вот о чем.

– Это кто Волчок?

– Это ты Волчок! Такой маленький Волчок, который во сне приходит и кусает за бочок!

– Никого я не кусаю во сне.

– Вот и молодец. А все равно – Волчок.

– Ладно. Но я все-таки понять хочу – что значили змеи? Хочу предупреждение понять.

Волька окончательно убедила себя, что появление змей сегодня утром что-то значило, надо было только разобраться, что именно. Мама все время говорит, что жизнь может измениться, как по щелчку выключателя. Был свет – щелк! – и тьма. И наоборот. И что надо уметь видеть знаки. Всегда есть какие-то предупреждения. Главное – услышать. Или – услышать и понять, что это именно знак, а не просто какой-то секундный эпизод. Мама совсем недавно говорила, что включиться в жизнь – значит уметь разглядеть метки судьбы. Волька понимала, о чем она. Но ведь и мама с ее жестоким опытом стала приглядываться к знакам уже после того, как этот опыт пришел. И не все можно разглядеть. Но две змеи – это точно не просто так.

– Давай разберемся, – задумался Андрей. – Что-то изменилось бы сегодня, если бы не змеи?

Волька представила себе весь их путь до того, как змея проскользнула по ее ноге. И вдруг совершенно четко осознала ответ.

– Все бы изменилось, – произнесла она с улыбкой.

– Да, – кивнул Андрей.

Они оба понимали, о чем речь.

– Значит – змея к добру, – постановил он.

– А это к добру? – Волька кивнула на их руки – одна в одной.

– Конечно. А ты что – по-другому думаешь?

– Нет, – честно ответила она.

– Тогда – спасибо змеям!

Они уже приблизились к своему поселку и шли по главной его улице – с рынком, магазинчиками и палатками со всякими пляжными мелочами. Совсем чуть-чуть, и покажется поворот к их пляжу. И тут Волькины вьетнамки отказали: резиновые ремешки на обеих ногах отвалились. Волька чуть не упала, споткнувшись.

– Ой! Как же я теперь дойду? Горячо!

Действительно – зной уже так раскалил дорогу, что ступать на нее голыми ногами было испытанием.

– Идем, новые купим. Сможешь до той палатки дойти?

Волька кое-как допрыгала до палатки и встала под козырек.

– Выбирай, – велел Андрей.

Она выбрала первые попавшиеся.

– Уверена? Давай лучше вон те. У них подошва толще. И к сарафанчику лучше подходят.

Те, что выбрал Андрей, были рублей на триста дороже. Волька засомневалась.

– Берите, эти правда красивее, – поддержала продавщица, точная копия тетки с пирожками, дородная, круглощекая, с золотыми зубами.

– Эти дороже, а мне тут что? Только до моря пару шагов…

– Да, – бесцеремонно промолвила тетка, – у нас что подороже не берут. Одна нищета к нам едет. Кто побогаче, в заграничных морях купаются. В Грецию, в Грецию все летают. А у нас тут тоже Древняя Греция была. Чем им тут плохо?

Похоже, тут все местное населенное исстрадалось в тоске по богатым покупателям и постояльцам.

– В Греции нищих побольше будет, – заметил Андрей. – Давайте нам те, которые для богатых.

«Для богатых» он произнес с издевкой.

– Я тебе деньги отдам, как вернемся, – шепнула Волька.

– Молчать, Волчок, – приказал Андрей.

Он поднял с земли ее изношенные вьетнамки и показал ей подошву: она была в клочья разодрана камнями.

– Ну что? Торжественные проводы на заслуженный отдых? – И забросил их в мусорку.

Как же ей не хотелось с ним расставаться!

– Сейчас спать завалишься? – спросил Андрей.

– Ага, ужасно не выспалась.

– Все тогда, пока!

Он махнул рукой на прощание и отправился в свой домик. И не сказал, что они встретятся после обеда. Или вечером. Вообще никак не обозначил время и место их следующей встречи. А вдруг это вообще ничего для него не значило? Вдруг он с каждой так целуется? С кем идет погулять, с тем и целуется? Волька ужаснулась. Все то счастье, которое происходило утром, исчезло, превратилось в серый испуг и тоску.

Она мрачно вошла в Галкин роскошный дом. Мать, небось, обзвонилась, раздраженно вспомнила Волька. Они ведь перед ее отъездом договорились, что будут созваниваться по утрам и вечерам. И приходилось держать слово. А сегодня утром она не взяла с собой телефон – не тащить же его было на гору.

– Ну как, сходили? – поднялась ей навстречу Галка.

Она сидела за столом и пила чай, видимо, совсем недавно встала.

– Сходили и сходили. Вьетнамки разорвались совсем, – угрюмо ответила Волька.

– А ты во вьетнамках пошла? – ужаснулась Галка.

– Во вьетнамках.

– С ума сойти! Кто ж в горы?..

– А я в горах, Галь, никогда раньше не была. И никто меня не предупредил. И я никому претензий не предъявляю.

– Ты не выспалась! – постановила Галка. – Не злись. Есть будешь?

– Нет. Спать пойду.

– Ты маме позвони, она мне несколько раз звонила. Я сказала, что ты спишь, поздно вчера легли. А она говорит, почему я тогда не сплю, а ты спишь? Волнуются. Как сходили-то? Понравилось?

– Нормально сходили. Поднялись. Спустились. Поплавали, назад пошли.

– Скажи, там красота?

– Ну да.

– Кто еще был?

– В смысле? Что значит еще? – вконец разозлилась Волька.

– Ну, ты пошла. А кто еще смог проснуться? Не злись, сейчас поспишь, легче станет.

– Никто не смог проснуться. Только этот Андрей.

– Так вы вдвоем ходили? Ничего себе.

– А что в этом такого?

– Да ничего. Представила, как вы идете парочкой. Он никогда еще парочкой не ходил. Тут, по крайней мере. Мы его называли «непарный шелкопряд».

– Он и сейчас не парочкой шел. Просто вы все дрыхнуть изволили, – соврала Волька.

Она поднялась в свою комнату, увидела, что у нее десять пропущенных звонков, и разозлилась еще больше. Оставят они меня в покое хоть когда-нибудь? Я как при домашнем аресте должна за каждый шаг отчитываться. Сколько же можно! И все-таки она позвонила матери, услышала радостные возгласы и признания в невероятном беспокойстве, сообщила, что нельзя психовать, если человек утром спит или ушел поплавать без телефона. Сказала, что надоело ей это и родителям надо брать себя в руки как-то… Мать все-таки виноватым голосом попросила позвонить вечерком, и Волька наконец плюхнулась в кровать. Сон не шел. Она лежала и думала, думала. Ей так хотелось вспоминать о своем счастье. Что же ей мешало? Только то, что он не назначил место и время их следующей встречи? Но ведь они рядом! И видятся целый день! Они же с Галкой, когда идут спать, не говорят друг другу: «Увидимся завтра утром в девять часов на кухне». И так ведь понятно. Чего же психовать? К тому же Галка, которая ни о чем не догадалась, сказала «непарный шелкопряд». Что это значит? Если точно-точно? Можно было, конечно, как Андрей на горе, полезть за справкой в Интернет, но Вольке было лень. Главное слово – непарный. Оно и так вполне понятно, без дополнительных справок. Может быть, она зря себя накручивает? Хотя… Ей вспомнился недавний разговор с матерью. Та рассказывала о каком-то эпизоде из собственной юности и с горечью произнесла:

– Вот смотришь на человека, и кажется, все про него понимаешь, все чувствуешь, и обмануться невозможно. И вдруг! Вдруг! Какая-то доля секунды – перед тобой совсем другой человек. Все иначе, чем ты видела. Ведь в чужую голову не залезешь, мысли не прочитаешь… Мы судим всегда по себе.

Все так, думала Волька. А как быть, если мы судим то так, то иначе? Чему верить, если в тебе сидят два голоса и каждый убеждает в своем. Лучше всего – выключить оба. И ни о чем не думать. Уснуть. И проснуться с ясной головой. Она была в смятении. Еще никогда не было с ней такого: чтобы так бездумно довериться чужому человеку, забыть обо всех страхах и заботах.

Волька уговаривала себя заснуть, укрывалась одеялом с головой, вспоминала какие-то детские стишки, что обычно ей помогало. Но сегодня не получалось ничего. Наконец она решила пойти на пляж и улечься там под навесом в теньке. Может, море убаюкает? И может?.. Она не хотела себе признаваться в том, что надеется увидеть на пляже Андрея.

На пляже никого не было. Ну и пусть! Даже лучше. Она кинула полотенце и подстилку у навеса, окунулась в море, проплыла несколько метров – что с ней такое? Не плавалось. Сначала не спалось, потом не плавалось. Она улеглась на теплый песок. Он даже под навесом был теплым! А на солнце просто раскаленным. Лежала и гнала от себя горькие мысли. Все мысли были о нем. И о том, что еще вчера она жила совершенно безмятежно. Ей вполне хватало для счастья солнца и моря. А теперь нужен он. И еще думала, что, если бы он там, в бухточке, был более настойчив, у них было бы в с е. И тогда она не смогла бы честно ответить на вопрос Альбы, было ли у нее э т о. Ни за что бы не призналась! И еще: как хорошо, что ничего не было! А то сейчас у нее бы сердце разорвалось от горя. И еще: ведь кто-то же будет у нее первым? И пусть бы этим первым был он. Она с трудом признавалась в этом себе. И тут оба голоса сливались в один. «Ты влюбилась», – говорили они уличающе.

Волька не заметила, что уснула.

Проснулась она от того, что неподалеку, у волейбольной сетки, кто-то шумно бил по мячу. С криками и воплями. Волька подняла голову и увидела среди других Андрея и Альбу. Альба, как обычно, играла азартно, вся отдаваясь игре, ни на что другое не обращая внимания. Волька еще раз удивилась ее красоте и тому, как она двигается – легко, будто летает. И падает, будто ей не больно. И не думает о том, как она выглядит со стороны. Волосы у Альбы растрепались, ноги и спина были все в песке, она даже не отряхивала его, захваченная игрой. На Андрея Волька смотреть боялась. Она слышала его возгласы, смех и обижалась, что она тут одна, а ему там хорошо и весело. Интересно, он хотя бы заметил, что она тут лежит? Волька снова улеглась, делая вид, что спит. Она чувствовала жгучую ревность. И ненавидела Альбу. Она-то на правах подруги детства запросто могла подойти к Андрею. Сколько раз Волька видела, как Альба, если их команда проигрывала, набрасывалась на Андрея, прямо запрыгивала сзади. А он, чтобы сбросить ее, бежал к морю с ней на плечах. И оба задыхались от смеха. И еще сегодня как раз Андрей сказал, что его предки дружат с родаками Альбы и останавливаются в Москве, приезжая из Питера, всегда в генеральской квартире. Может, их родители уже договорились, что их детки поженятся?

Волька окончательно окаменела. Черные мысли полностью завладели ею. И вдруг она почувствовала, что кто-то плюхнулся на ее покрывало рядом с ней. Совсем близко, у ее ног. Волька знала, что это он. И все ее страхи улетучились мгновенно. Рядом на песке устроилась Альба. Волька их не видела, но знала, что это они.

– Не выспались, – сказала Альба достаточно тихо, явно стараясь не помешать Вольке спать. – Как прогулка? Ей понравилось?

«Ей» – это мне, догадалась Волька.

Андрей ничего не ответил, видно, просто кивнул.

Зато она вдруг почувствовала, как он взял ее ступню в ладони. Точно так же, как тогда, утром, из-за змеи. Окаменелость мгновенно прошла. Так вот о чем говорили сказки про спящую принцессу! Принц склонялся над ней, целовал, и та оживала. И сейчас Волька понимала, что никакая это не выдумка, а самая настоящая правда. Он дотронулся до ее ступни, и она снова счастлива, как тогда, утром.

Альба все спрашивала и спрашивала о походе, но Андрей ни слова не сказал о змеях. Только о том, что Волька была в шлепанцах и геройски преодолевала восхождение. А потом разговор пошел о местных. О том, что их главная тема – заработать на приезжих. И как они отличают богатых от нищебродов.

– Ты спишь? Мы тебе не мешаем? – тихонько спросил Андрей.

– Сплю немножко. Не мешаете, – сонно ответила Волька.

– Они здесь очень на деньгах зациклены, – продолжила разговор Альба.

– У них тут градация – нищеброды и богатеи. Все. Другого не дано.

– Да я сколько раз слышала: наш поселок называют «Богатые». А ничего, что у меня бабушка и дедушка всю жизнь в хижине прожили?

– Значит, тогда были нищеброды, – засмеялся Андрей.

– Ага, – подтвердила Альба. – А сейчас богатые. Тупо как все.

– Я вообще не понимаю, что такое нищеброд. Нищий – это у которого реально нет ничего. Вообще. Он ходит, побирается, потому что ничего нет и взять негде. А нищеброд – это что-то другое. Вот не пойму, что.

– Сама не знаю, правда. Я как-то об этом не думала.

– Егору недавно его девушка сказала, что он нищеброд.

– Да ты что?

– Вот мы с ним и задумались. Вроде как человек диплом получил, в аспирантуру пойдет, милостыню не просит и все такое, а все равно нищеброд. Как это?

– А… Ну это понятно. Это он ее в рестики не водит. Или там не возит куда-нибудь на отдых. И подарки не дарит. Что-то типа того.

– А вам прям надо, чтоб вас возили, кормили?

– Нам – это кому? – уточнила Альба.

– Вам – это девчонкам.

– А зачем обобщать? Все девчонки разные. И все парни разные. Мне, например, ничего ни от кого не нужно. Мне лишь бы меня любили. И я чтоб любила. Но я думаю, что если девчонке что-то нужно от парня – ну, чтоб он доказывал, что не нищеброд и все такое, то ни фига она его не любит. Так, хочет от него отгрызть, что получится, и в норку себе утащить.

– Я тоже Егору так сказал. Если любишь человека, все ему и так отдашь, что у тебя есть.

– Но Егор – и нищеброд! – засмеялась Альба. – Это девушка с особыми запросами. Ну ее вообще-то…

– Пусть сам решает, что уж. Он ее звал с нами на море, она отказалась. Говорит, мне в Рашке не отдыхается.

– Ой, счастье какое, что не поехала! – обрадовалась Альба. – Мы бы тут ее не поняли…

Волька решилась открыть глаза. Она подняла голову. Андрей смотрел прямо на нее.

– Проснулась? Разбудили все-таки? Не выспалась? – спросил он.

– Выспалась, – улыбнулась она.

Он по-прежнему держал ее ступню в своих ладонях.

– А ты выспался?

– Ага! Как рухнул, так и уснул.

– Вот и я так же, – соврала Волька.

Она много врала сегодня. Такой уж день выдался.

Альба легко встала:

– Пойду поплаваю, а то вся в песке.

– Мы уж сегодня наплавались, у меня скоро плавники вырастут, – отказался Андрей.

– Вы сегодня приходите, – пригласила Альба, – наши шашлыки затеяли. Ждут вас, как всегда. Придете?

– Я скажу Галке, придем, я думаю.

– Она точно пойдет, они там у нас с моей мамой уже все к шашлыкам готовят.

– Придем, придем, – махнул Альбе рукой Андрей.

Она махнула рукой в ответ и побежала к морю. И снова Волька любовалась ее вольным бегом, ее свободой.

Андрей вытянулся рядом.

– Дико соскучился, – произнес он в пространство.

– И я, – призналась Волька.

– Я дурак. Надо было тоже идти спать на пляж. Столько времени потеряли.

– Ага, – подтвердила Волька, возвращаясь в свое полное и безусловное счастье.

И снова удивилась себе: как, оказывается, быстро может меняться ее настроение – черное превращалось в белое за секунду. Неужели вся жизнь состоит из таких перемен? И как к этому приспособиться?

Они разошлись по домам, снова не договариваясь о встрече: незачем было договариваться. Теперь Волька была так спокойна и счастлива, что, через три ступеньки взлетев на второй этаж, плюхнулась на свою кровать и блаженно заснула через мгновение.

Проснулась она от звонка матери – значит, вечер.

– У меня все в порядке. Мы идем к соседям на шашлыки, – отрапортовала Волька. – Телефон с собой не возьму.

– Почему не возьмешь? Мало ли что? – жалобно вздохнула мать.

– У меня нет карманов в сарафане. И что мне – в руках его держать? Это соседний дом. И там хозяин – боевой генерал. Если что – вызовет подкрепление. Будут спасать женщин и стариков.

– Ладно, ладно, – слабым голосом отозвалась мама. – До завтра, до утра. Приятного аппетита.

– И вам, мам, всего приятного.

Волька быстро встала под душ, оделась. Она была уверена, что все уже собрались. Вот она войдет, а все на нее оглянутся. И тогда… Она поняла, что напоминает себе мать, с ее вечными страхами. Да, достаточно спросить себя, если боишься: что будет? Ну вот посмотрят на тебя, и дальше что? И перестанут смотреть. Только и всего.

На самом деле не все и собрались. Гости на этот раз устроились не вокруг стола в беседке, а у мангала. Для них были расставлены кресла и низкие столики. Андрея еще не было. Галка с Альбой что-то нарезали на летней кухне. Галка, заметив Вольку, помахала ей рукой:

– Выспалась? Я недавно к тебе заглядывала, ты спала как сурок.

– Теперь да, – ответила Волька. – Вам помочь?

– А уже все готово. Шашлыки вот-вот будут. Садись там.

Волька села неподалеку от генерала, который что-то рассказывал своим взрослым гостям. Ей тоже хотелось послушать. И тут же кто-то положил ей руку на плечо, и она услышала:

– Привет, Волчок!

В самое ухо!

Андрей!

А он поставил свой стул совсем рядом с ней и взял ее за руку. Вольке хотелось, чтобы никто этого не видел. Но держаться за руки с Андреем ей хотелось еще больше.

– Вся жизнь может измениться за сотую долю секунды, – услышала она голос генерала.

Странный день сегодня! Он произнес вслух ее мысли. Волька прислушалась.

Георгий Федорович сидел в кресле-качалке, накрытый тенью вошедших сумерек. Генерала было почти не видно, но его негромкий, спокойный и в то же время стальной голос звучал будто в середине головы. Генерал вспоминал события, которые, очевидно, должны были служить доказательством его мысли.

– Я тогда присутствовал на учениях двести первой мотострелковой дивизии, которая базируется в Таджикистане. Именно эта дивизия остановила дикую исламизацию этой среднеазиатской страны. Да, жестко, да – грубой силой. Зато даже теперь Таджикистан, имеющий протяженную границу с полыхающим Афганистаном, остается местом мира и спокойствия.

Георгий Федорович встал с кресла, подошел к мангалу, пошуршал углями, сверкающими в наступившей тьме. Вернулся в кресло и погрузился в его уютную глубину. На несколько минут замолчал.

– Да, вот эта двести первая – боевое подразделение. Не показушное. И формы новой солдаты давно не видели, оружие и техника все потрепанные. Зато это не придворные шаркуны, а настоящие боевые солдаты. И учения были развернуты серьезные, полномасштабные. С выходом к Пянджу – это река, которая проходит по таджико-афганской границе. Я занял позицию на безымянной высотке, следующий за которой холм уже афганский. Со мной в ложбинке засел Будайков – полковник из Генштаба. Мы расположились в финальной точке марш-броска разведки пехотной дивизии. Сидим мы, значит, с блокнотами, секундомером и фотоаппаратом. Вооружены пистолетами Стечкина, у каждого по две обоймы. Вооружение, мягко говоря, слабое. На двоих восемьдесят пистолетных патронов. Ждем бойцов, готовимся выявить победителей. Ребята наши должны появиться в ложбине меж двух холмов перед нами… – Генерал достал из старенького жестяного портсигара сигарету. Зажег спичкой, крепко затянулся, затем продолжил свой рассказ: – Мы сидели в ямке по привычке, чтобы видно нас не было. Зато и сами не видели того, что делается сзади. Шаги духов ни я, ни Будайков не услышали, но поняли все, когда на головы сверху посыпались камешки и песок. А затем мы услышали афганскую речь – пуштуны стояли прямо у нас над головами, разговаривали спокойно, расслабленно. Западня. Страшная. Стоит им опустить глаза и посмотреть сквозь кустики – смогут захватить генерала и целого полковника Генштаба. Это я сейчас могу сказать с пафосом «живым не дамся». А в той ситуации мысли в голове были другие. Предупредить своих по рации нельзя – стоит ее включить, сразу зашуршат помехи, и мы будем обнаружены. И вот мы с Будайковым решили: как выйдет наша разведка на финишную, станем палить по духам из «стечкиных». Может, никого из пистолетов не убьем, хоть шум поднимем и пропадем не зря. И только мы приготовили наши стволы, затаились в готовности номер один к последнему прыжку, как… прямо над нашими головами оглушительно заговорили автоматы и пулеметы! Просто шквал огня. Это, наверное, всего секунду длилось!.. – Генерал примолк. С силой затянулся, так, что сигарета затрещала, рассыпая в ночной тьме искорки света. – Мы выскочили с пистолетами, а сверху, над нами, стоят наши разведчики – вся разведгруппа в целости и сохранности. Во главе со старшиной Куркиным – ветераном нашим. Стоят, значит, разведосы и хохочут оглушительно. А на земле лежат трое талибов, расстрелянных в упор. Куркин у нас, естественно, первое место получил. А почему он победил, и я сейчас живой здесь сижу? Да потому, что он – опытный воин. Его бойцы забили разгрузки и магазины настоящими боеприпасами, в марш-броске участвовали с полной загрузкой. И дозоры выставляли. Так что старшина разведки Куркин понял все и оценил ситуацию, пока мы с Будайковым, как мыши, в яме сидели и к смерти готовились. Вот так вот… И смерть приходит, когда не ждешь. Но не раньше, чем ей разрешено! А нет ей на это разрешения, значит, спасешься.

Да – внутренне согласилась Волька. Она уже слышала про такое. Слышала, знала. Как только перестаешь замечать знаки и предупреждения, можешь пропасть. А можешь и спастись. Вот ведь какая штука…

Волька вдруг подумала, что у них впереди еще целые две недели. Вот счастье-то! Она представила, как они вместе плавают, лежат на песке, бродят вдоль моря… Она о таком и не мечтала. И две недели – это вечность! Потом, в Москве, когда все закончится, она будет вспоминать и вспоминать.

– Волчок, давай смоемся отсюда, – шепнул Андрей.

Гости пили-ели, шумели, Альба уже несла гитару – те снова попросили спеть. Самое время незаметно исчезнуть.

На берегу стояла особая тишина. На море светилась, сияла лунная дорожка, мириады звезд усеяли купол неба. Волька и Андрей стояли, задрав головы, как зачарованные. Еще вчера она и не думала, что будет вот так стоять в обнимку с человеком, о котором и думать не думала.

– Вот бы тут и правда палатку поставить. Хоть на одну ночь. Я никогда не спал у самого моря.

– Было бы здорово!

– На следующее лето я привезу с собой палатку. Будем спать в ней. Да, Волчок?

«Он думает, мы будем вместе? До следующего лета?»

– Я не знаю, приеду ли…

– Я знаю – приедешь, – убежденно проговорил Андрей. – Ты ведь моя девушка?

– «Мое! – сказал Евгений грозно, и шайка вся сокрылась вдруг!» – процитировала Волька, смеясь.

Слишком велико было напряжение. Счастье переполняло ее.

– Ну вот! И снова Пушкин! И снова – он во всем виноват! – поддержал Андрей.

И Волька ужасно обрадовалась, что он сразу понял ее, не замолчал тупо в недоумении.

– Наверное, Галка меня уже потеряла. Беспокоится. Надо идти.

– А знаешь что?

– Что?

Он ничего не ответил. Просто привлек ее к себе и поцеловал. И больше ничего и никого не существовало, кроме их счастья.

Они просто были. Были друг у друга, совершенно забыв обо всем на свете.

– Все, что вокруг нас, – совершенно не важно, – убежденно проговорил вдруг Андрей. – Мы есть. Мы нашлись. Остальное – не наше дело. И другим: не их дело думать, где мы и что мы.

– А, вот вы где! – раздался рядом веселый голос Альбы. – А вас все ищут. Типа – пропали. НЛО незаметно похитил отдыхающих на черноморском пляже!

– А мы вот они, – подтвердил Андрей.

– Ну что? Купнемся? – Альба побежала к сияющему лунным золотом морю.

– Купнемся! – завопил Андрей и, не выпуская Волькиной руки, побежал за Альбой.

Ночная морская вода была совсем другой, таинственной, но не мрачной. У Вольки сердце замирало, когда она лежала на спине, качаясь на волнах, и смотрела на звезды. «Ах, если бы, если бы, если бы… Если бы так было всегда… навсегда…»

И снова Андрей, уплывший далеко-далеко, возвращался к ней, снова они целовались в воде…

– А ночью змеи спят?

– А фиг их знает. У них своя жизнь, у нас своя…

Галка ни о чем не спросила. Она лежала на диване в гостиной, телик что-то бубнил.

– Спокойной ночи, Галь, – пожелала Волька.

– Купались? – откликнулась Галка.

– Ага. Альба позвала… А ты что не пошла?

– А, – отстраненно произнесла Галка, – устала как-то. Полдня салатики эти резали. Завтра буду отдыхать. Целый день у моря проваляюсь. А ты?

– А я… мы в какое-то историческое место поедем. Андрей обещал показать.

– На раскопки, – догадалась Галка. – Там здорово. Обувь только поудобнее надень. И телефон возьми. А то мама твоя с ума сойдет.

Вот и хорошо. Галка узнала, Альба узнала. Теперь можно было не скрываться от всех и прожить эти дни без забот и смятения.

В день перед расставанием Андрей много говорил о своих планах. Он был уверен, что обсуждает их совместное будущее. Он учился в меде, перешел на третий курс, собирался устроиться по ночам дежурить в реанимации. Предлагал Вольке переехать жить к нему в Питер. Все казалось так надежно и реально. И денег никаких он не обещал особых, хотя был абсолютно уверен, что через пару лет он все обеспечит. Вольке не хотелось его разочаровывать.

Семья Андрея уезжала на день раньше, но билеты у них были не до Питера, а до Москвы – они, как это бывало и прежде, собирались сразу после моря в Москву на несколько дней, а потом уже вернуться домой. Остановятся они, как всегда, у родителей Альбы. Андрей радовался этому, собирался встречать Вольку в аэропорту и знакомиться с Волькиными родителями.

– Они тогда перестанут за тебя волноваться. Поймут нас.

Ха! Никогда ее родители ничего не поймут и волноваться не перестанут. И никогда она не приведет его в свою убогую нищебродскую квартиру. Можно тысячу раз говорить, что деньги типа дело десятое. А как войдешь в бомжатник, так сразу и на хозяев бомжатника по-другому посмотришь. Ей понадобится несколько лет, пока она сможет съехать в съемную квартиру, в которой устроит все по-своему. Вот если бы Андрей так не рвался знакомиться с родителями… Если бы не настолько серьезно ко всему относился…

Он на целых два года старше, а расписывает все, как маленький. Вечного счастья не бывает. Это она точно знала. И счастье лично ее, Вольки, закончится именно тогда, когда они попрощаются тут с Андреем. Поэтому она разрешила себе эти дни счастья. Они ни от кого больше не скрывались, открыто ходили вместе. Он даже приходил в их девичью компанию гладить белье. Забирал у Альбы ее утюг, а ей велел приносить гитару и петь. Игры в вопросы при Андрее не затевали. А в остальном стало даже веселее. Во всяком случае, Волька радовалась, что он рядом.

За пару дней до его отъезда они снова поднялись на их гору. Теперь – для них – это была «их гора». Второй раз подъем дался Вольке совсем легко. Стоя на вершине, они загадали желания – каждый свое. И говорить друг другу нельзя было, иначе ни за что не исполнится. Волька загадала, чтобы он на всю жизнь ее запомнил. Ей хотелось реветь. Или прыгнуть с вершины в море – и будь что будет. Но мало ли что ей хотелось. Они просто спустились в бухту. И там у них было все. Она сама настояла на этом. И именно после этого он сказал, что любит ее. А еще сказал, чтобы она была уверена, что он никуда от нее не денется. Он смешно сокрушался, что потерял целых десять дней, не подошел к ней сразу. Хотя сразу влюбился. Но почему-то не мог подойти.

– Ты была другая. За броней. Я не знал, как подступиться.

Надо же! А она не заметила, что он на нее смотрит, что думает о ней. Ни о чем не догадалась.

– Спасибо генералу, – сказал Андрей.

– И кефали. Я пошла, потому что никогда не пробовала кефаль.

– И еще хорошо, что все тогда так допоздна засиделись и не смогли проснуться. Правда, Егора я сам попросил с нами не идти.

– Ты, оказывается, коварный человек.

– Да, Волчок. Я старался использовать шанс.

Он еще тогда, в бухте, сказал, что попросит ее родителей считать его женихом их дочери. И что они поженятся, как только ей исполнится восемнадцать.

– Зачем? – удивилась Волька.

– Что – зачем?

– Зачем жениться? Разве тебе так плохо? Вот как сейчас – ведь лучше не бывает.

– Да, сейчас – лучше не бывает. Но знаешь – от любви бывают дети. И даже сегодня… Уже может быть…. И я за это должен отвечать. За тебя и за нас. И буду.

Волька тоже думала, что от их близости может появиться ребенок. Но этот риск казался ей особенно сладким. И тут уж будет так, как распорядится судьба. В Москве между ними ничего не случится. И если что-то уже произошло сейчас, значит, так тому и быть. Значит, останется память о нем на всю последующую жизнь.

– Я сама за себя отвечаю, не думай, – сказала Волька.

– Сама ты много наотвечаешь. Во вьетнамках на гору!

– Ты будешь меня обувать?

– Я буду тебя все что угодно!

Но она лучше знала, как и что будет.

И вот они улетели. Андрей, прощаясь, выглядел совсем беззаботным: день до встречи пройдет незаметно. Волька сказала себе, что никакой встречи не будет. Как это получится, она себе не представляла: он знал их с Галкой рейс, избежать свидания не удастся. Но Волька несколько раз сказала себе – это все! И не о чем жалеть. Закончились каникулы у моря. Закончилось и все, что с этим связано.

Девчонки устроили напоследок «прощание славянки». Купили местное шампанское, уселись у Галки на третьем этаже. Альба пела под гитару совсем не то, что просил ее млеющий от счастья отец.

– «Я (тра-та-та) лишь однажды», – начала она тихо, чтобы слова не донеслись на соседний участок, до чутких родительских ушей…

И дальше пошло-поехало:

– «…зачем и с кем, не помню я…»

– Песня обо мне, – подтвердила Волька. – Спиши слова.

– Я запомню, – пришла на помощь Галка.

Шампанское ударило в голову неслабо, но грусть от него тоже вскоре прошла.

Вольку накрыло по-настоящему лишь в самолете. Они уже пристегнулись, готовились взлететь, и тут она поняла, что вот теперь – на самом деле реально – все! Море осталось в прошлом. А кто ожидал другого?

– Ты не горюй, на следующее лето опять приедешь. Приезжай, когда захочешь, – пригласила Галка.

Похоже, видок у нее, думала Волька, слишком жалобный, раз ей говорят «не горюй».

– Не о чем горевать, – отрезала она, – все проходит. Всегда. И плохое и хорошее. Любой день заканчивается, когда ночь приходит.

– И наоборот, – продолжила подруга.

Самолет летел себе, летел, все вроде бы было нормально, но почему-то время посадки уже прошло, а им ни слова не говорили. А потом стюардесса объявила, что приземлятся они не в Домодедово, а во Внуково.

– Такое бывает, – успокоила Галка.

– А что случилось? – поинтересовалась Волька, не сразу поняв, что высшие силы услышали ее крик о помощи и предотвратили их с Андреем встречу в аэропорту.

– А фиг их знает, они ж никогда правду не скажут, – философски заметила Галка. – Одна заморочка: нас теперь не встретят, а ночью никакого транспорта нет, кроме такси.

– И еще мои психовать начнут, – вспомнила Волька.

– Ну им объявят, что самолет приземлился в другом аэропорту. Мы прилетим, созвонимся. Переживут.

– Возьмем такси и поедем, что с нами будет? – поддержала Волька.

Она удивлялась про себя тому, что, оказывается, мысли-то ее кто-то там слышит. И желания исполняются. И думала, что раз так, на будущее надо учиться четче формулировать свои желания. Хотя… в этом случае она и правда – прощалась навсегда. И высшие силы (в том числе самолет) были на ее стороне. Значит, решение правильное.

Перед посадкой их немного поболтало. Когда они, порядком ошалевшие, спустились по трапу к автобусу, их обдал вязкий жаркий воздух – пахло городом и раскаленным асфальтом. Дышать было тяжело. Захотелось назад, к морю.

– Ничего, – пробормотала Волька, – привыкнем.

– Я всегда, как оттуда прилетаю, несколько дней в себя прихожу, – поддержала ее Галка.

Как только включили телефоны, тут же раздались истошные звонки, типа никуда не уходите, мы сейчас на такси примчимся к вам! Из Домодедова во Внуково! Прям вот сейчас.

– Перестаньте психовать! – приказала Волька. – У нас все в порядке. Берем такси и едем домой.

– Из такси позвони и скажи номер машины! – не унималась мама.

– Ладно, успокойся уже, – прорычала Волька.

Надо было отключить телефон, но что-то она, обалдевшая от воздуха родного города, не сообразила.

Они видели, как люди еще в автобусе вызывают себе такси. Надо было спросить у кого-то номер, но они не догадались. Сонные и лишенные воздуха люди не всегда хорошо соображают.

На выходе из аэропорта к ним подошли очень приличные молодые люди:

– Такси, девочки?

И спрашивать номера вызова не пришлось!

– Официальное? – спросила Галка.

– Конечно. Обижаешь!

– А оператор какой?

Парень назвал. Цена тоже была вполне приемлемой.

Девочки вышли, через пару минут машина подкатила.

– Сейчас вещички ваши в багажник устроим, – весело проговорил шофер.

Он стал открывать багажник, но у него не получилось. Второй тоже пытался помочь. Волька заметила, что парни посмотрели друг на друга как-то многозначительно.

– Ладно, – махнул наконец рукой первый, – у вас вещей немного, в салон поставим.

Только когда они устроились в салоне и готовы были уже отъезжать, на место рядом с водителем плюхнулся второй парень. А Волька-то думала, что он что-то типа диспетчера. Помогает пассажирам.

– А вы с нами едете? – спросила Галка.

– Да у нас смена закончилась, а мы рядом живем. Вот вас, девчонки, отвезем и сами по домам отсыпаться поедем, – добродушно ответил водитель.

Они поехали. Но Вольке все это сильно не нравилось. Сквозь ее послеполётное обалдение прорывалась тревога: что-то не то! Что-то не то! И Галка вела себя совсем не так, как обычно, не молчала, а болтала с парнями, кокетничала – совершенно другой человек.

Телефон у Вольки затрезвонил: мама.

– Вы где? Вы едете?

В голосе тревога, будто после ядерной катастрофы мать разыскивает потерявшееся дитя на другом конце света, чудом добившись соединения.

– Едем, мам. На такси едем. Да, на официальном, конечно.

Волька назвала, что за такси, но когда мать потребовала номер машины, велела прекратить панику и ехать уже из Домодедова домой.

Галка тем временем вовлекла парней в оживленный разговор, рассказывая, как они отдыхали по путевке в пансионате (!!!), что пансионат совковый, но погода утешала… Врала, как с цепи сорвавшись. Зачем?

– А подруга у тебя молчаливая какая, – заметил шофер.

Спутник его развернулся и пристально посмотрел на Вольку. Ей ужасно не понравились его глаза. Что-то в них было странное. Ей захотелось попросить их остановиться и выйти на дорогу. А потом просто проголосовать и поймать другую машину. Хоть какую. Машины-то ехали вовсю. В основном почему-то огромные фуры. Никогда Волька не видела столько фур в одном месте. Да, очень хотелось выйти. И при этом она чувствовала, что, если попросит остановить машину, случится что-то нехорошее.

– Я не молчаливая, – миролюбиво сказала она. – Просто мы устали. И приземлились не в том аэропорту. Не встретили нас.

– Ну мы сейчас вас с ветерком домчим, – сказал парень со странными глазами. – И отдохнете.

Машина сворачивала с трассы куда-то вбок.

– А чего сворачиваем? – беззаботно спросила Галка.

– А тут видишь, сколько дальнобойщиков собралось, – пояснил шофер. – По ночам выползают. А мы сейчас огородами, огородами, без пробочек…

– Спасибо вам большое, – проникновенно произнесла Волька. Ею уже овладел настоящий испуг.

И тут шофер, видимо, заинтересовавшись Волькой, тоже обернулся к ней. На полном ходу обернулся! И дальше все пошло очень быстро – и очень медленно, потому что каждая доля секунды имела свое особое значение.

Волька видела лицо шофера и его спутника. А за ними – поворот. Но водитель не поворачивался.

– Смотри на дорогу! – закричала Галка.

Водитель ударил по тормозам. Раздался дикий скрежет. Волька не поняла, что произошло. Очнулась она от собственного крика. Она ужасно кричала, ей было больно. Надо же! Сознание потеряла, а все-таки кричала! Как это? Водитель и его напарник с бешеными глазами пытались высвободиться из воздушных мешков. Двери заклинило. Пахло гарью. По лицу Вольки текла кровь. Ее собственная. При торможении ее откинуло назад, она головой пробила заднее стекло. Все волосы в стеклах… Но больно уже не было. Как-то странно. Парни наконец справились с подушками безопасности и каким-то образом открыли двери. Из-под капота машины шел дым.

– Рвануть может, – сказал водитель.

– Ноги надо делать, – отозвался его друг.

– Все, девочки, приехали, – повернулась оба к своим пассажиркам. – Просьба освободить вагоны.

Лицо водителя было совершенно разбито. Видно, сильно ударился о руль. Не медля ни минуты, парни побежали куда-то в придорожный лес.

Галка кое-как выбралась из салона, взяла обе сумки – свою и Волькину – и быстро зашагала прямо по проезжей части.

Волька еле-еле поплелась за ней. Она вдруг поняла, что с ней произошло что-то просто ужасное: она ничего не помнила! Нет, не совсем-совсем ничего, она помнила, кто такая Галка, как ее зовут, например, и что они подруги. Но на этом – все. Дальше какая-то зыбкая пелена. Помнила, что они прилетели откуда-то, где было очень хорошо. Но где именно? И что именно хорошего? Это полностью стерлось из памяти! Но страшнее всего было то, что она не помнила, как ее зовут.

– Галька. Стой. Откуда мы ехали? Куда мы ехали? Как меня зовут?

Галка поставила сумки на землю. Ее трясло. У нее не было ни одной царапины! Она достала телефон и начала куда-то звонить. Волька не понимала ни слова из того, что она там бормочет. Она только выкрикивала:

– Как меня зовут? Кто я? Откуда мы?

Ей казалось, что вот она вспомнит, и тут же все наладится, и кровь перестанет капать с ее волос на дорогу, и наступит ясность.

Поговорив с кем-то, Галька снова подняла сумки и велела Вольке идти. Та брела, опустив голову. Кровь перестала капать. Засохла на волосах. Кеды все в крови, думала Волька. Что-то было связано с кедами в ее жизни. Кеды зачем-то были нужны. Когда-то и зачем-то. Но – где и когда? Она продолжала настойчиво кричать на Галку, чтобы та помогла ей и ответила, наконец. Галка отвечала:

– Тебя зовут Волька. Волечка, потерпи, сейчас за нами приедут.

Волька понимала все, что говорит Галка. Но только не запоминала свое имя – оно словно соскакивало, выскальзывало из памяти, она мучилась, хваталась за липкую от крови голову…

В конце концов возле них остановилась «Скорая». Двери распахнулись, их подхватили. Вольку пытались уложить на носилки. Она не хотела ложиться. Потому что, если она ложилась, голова ее начинала кружиться со страшной силой.

– Ну, сядь, сядь, – разрешила добрая тетка. – Как же вас, девчонки, угораздило?

– Как меня зовут? – отчаянно крикнула Волька. – Мне… мне в институте надо учиться. Я в институт поступила.

Ее словно озарило. Она продвинулась в своих мучительных попытках вспомнить что-то о себе. Но как же это ужасно! Она будет мучиться, пока все не вспомнит. И сколько будет длиться это мучение?

– Как меня зовут? – крикнула она снова, схватившись за голову.

Галка тем временем объяснила, что с ними случилось.

– Что ж вы, девчонки, как маленькие. Студентки, – вздохнула тетка.

– А что с ней? Это пройдет? – спрашивала Галка.

– Амнезия это называется. Память потеряла. Сотрясение мозга. Шарахнуло вас сильно. Но – ангелы ваши вас хранили изо всех сил. Вас ведь не в Москву везли… С трассы они свернули… Что бы с вами было – страшно подумать, дурищи! Что ж вы так?

– Но у нее пройдет? – настаивала Галка.

– Может, и пройдет. Вон, вспомнила, что в институт поступила. Сейчас приедем, голову зашьем, она поспит… Может, скоро все и вернется. Но как же вы-то? Неужели ничего не встревожило?

– Сначала нет. А когда они багажник не смогли открыть и второй тоже в машину сел, я испугалась. Но виду не подавала. Старалась с ними разговаривать…

– Небось угнали машину-то?.. Вы под счастливыми звездами родились. Мы тут чего только не навидались!

– Они сказали, что из фирмы. Известной…

– Ладно. Полиция уже там. Узнаете скоро, кто это вас вез. Это дело не хитрое. В аэропорту везде камеры. Ты их признаешь сама-то?

– Конечно, – подтвердила Галка.

– Я кого-то любила, – вспомнила вдруг Волька. – Не маму-папу – это само собой. Я кого-то любила.

Она вспоминала, что у нее внутри было какое-то важное чувство, с ним было связано счастье. И вдруг всплыло имя – Андрей! Точно? – спросила она себя. Да, отвечала память. Андрей.

В больнице память к ней вернулась. Она позвонила родителям, которые уже ждали ее дома – быстро доехали из Домодедова. Без пробок.

– Ты где, доченька? Подъезжаете?

– Мам, я в больнице. Мы в аварию попали.

Ну и пошло-поехало. Мама начала паниковать, собиралась немедленно ехать, спасать, выручать. Но все-то уже было в порядке – голову ей зашили. Память вернулась. Волька просилась домой, но врачи сказали, что отпустили бы, если бы не амнезия. Надо понаблюдать. Неделю надо полежать в травматологии, и потом ее выпустят.

Родители все равно примчались, хоть в палату их не пустили, как Волька и предупреждала. Но удостоверились, что дочь жива, под присмотром. Вольке ничего не оставалось, как лежать и перебирать, словно бусинки, главные драгоценности собственной памяти. Она не переставала удивляться тому, что все ее желания исполнялись. Не хотела она, чтоб Андрей попал к ней в дом, и он не попадет! И еще – в тот самый момент, когда она поняла, что им грозит опасность, машина врезалась в столб! Это больше чем везение! Она получила кучу сообщений от Андрея, но читать ей было пока трудно. Поняла только, что он в курсе всего, кто-то ему уже доложил. Галка, что ли? Он приедет в больницу завтра. Но в больницу – не домой. В больницу пусть приезжает.

Только утром она огляделась – что за палата? Она никогда прежде не лежала в больнице и всегда со страхом думала обо всем, связанном с болезнями и врачами. Кровать ее стояла у окна. У стены напротив располагалась еще одна кровать, на которой сидела полненькая круглощекая девушка. В центре палаты имелся стол со стульями, а в дальнем углу, на третьей кровати, кто-то спал, завернувшись в одеяло. Вполне приличное место, – определила Волька. Неделю можно перекантоваться. А может, и раньше отпустят. Вставать ей врач разрешил только в туалет, иначе пообещал привязать к кровати. В палате имелись и туалет, и душ. Дня три вполне можно полежать. А потом Андрей улетит в свой Питер, и она вернется домой. Она удачно возвращалась к прежней жизни. Если бы ничего не случилось и она сразу же оказалась дома, шок был бы неминуем. После моря и Галкиного дома – духота и нелюбимый дом. А тут – промежуточный этап. Лежи и думай. Отдыхай после амнезии. Вспоминай детали.

– Ты загорелая такая, – донеслось с соседней кровати. – Где это ты так?

– Загорела, ты имеешь в виду? – уточнила Волька.

– Ну да. Где ты в аварию попала, я еще ночью узнала.

– Загорела на Черном море, – ответила Волька и вытащила ноги из-под одеяла: посмотреть на свой ровный загар.

Вся нога от колена до ступни была в засохшей крови. Это все накапало с головы, вспомнила Волька и потрогала голову. Шов под волосами ныл. Помыться бы. Она потихоньку попробовала встать с кровати – голова не кружилась.

– Душ там? – спросила она соседку.

– Ага, ты дверь не запирай. А то если грохнешься, ломать придется, – посоветовала соседка.

Волька потихоньку пошла, как канатоходец над пропастью.

– Тебя как звать? – окликнула ее соседка.

– Воля, а тебя?

– Оля? – не расслышала та.

Опять ее имя вызывает вопросы!

– Нет, не Оля, а Воля. «Вэ» впереди.

– Ух ты! Вот это имя! А я Лена. Просто Лена.

– У меня мама Лена, – обозначила Волька, что имя услышано и понято.

– А я просто Мария, – донеслось из угла.

Голос не был молодым и звонким. Но задор в нем звучал.

Волька осторожно повернула голову (шов тянул) в сторону голоса.

На кровати сидела сухенькая старушка со спутанными седыми волосами.

– Очень приятно, – ответила Волька как положено.

– Или можно Мария Леонидовна, – уточнила старушка.

– Мы вас разбудили, Мария Леонидовна? – вежливо спросила Лена.

– Нет, я не спала. Лежала и думала, – живо ответила «просто Мария» и вновь улеглась.

«Классная компания», – искренне подумала Волька, новые люди стали ее вдохновлять.

В душевой она рассмотрела себя: руки-ноги в засохшей крови, на лице кровь. Странно – голову зашили, а руки даже не протерли мокрой тряпочкой. Плевать им тут, похоже, на всех нас. Лечат, конечно, и палата классная, с душем и туалетом. Но в целом – плевать. Бежать отсюда надо. Через несколько дней. Когда Андрей из Москвы уедет. Но сначала отмыть все следы ночного приключения.

Когда она, отмытая и посвежевшая, осторожно ступая, как по тонкому льду, снова оказалась в палате, там у кровати ее соседки Лены уже сидела посетительница. Элегантная, тщательно накрашенная и очень стройная.

– Это у нас новенькая девочка, мам, – сказала Волькина соседка своей гостье.

– Тоже ДТП? – сочувственно спросила дама.

– Да, – ответила Волька.

– Неужели машина сбила? – живо продолжила расспрашивать посетительница.

Пришлось Вольке вкратце рассказать про поездку на ночном такси.

Мама Лены слушала с нескрываемым ужасом, многозначительно поглядывая на доченьку.

– Леночка, ты слышала? Никогда никаких такси! Только если вызовешь через оператора. И это только в том случае, если мы не сможем прислать за тобой машину. Пообещай мне сейчас же.

– Да я уже миллион раз обещала, мамуль, – миролюбиво заметила пухлощекая Лена. – Ну, клянусь, обещаю, даю слово!

– А у нас, – развернула тему беседы элегантная мама, – вообще непредсказуемый случай. Никак не уберечься, ну никак! Леночка стояла на остановке троллейбуса, и на тротуар въехал внедорожник! И ударил ее! И теперь у нас гематома. И пришлось вскрывать. Шов у нас теперь. А ведь Леночке замуж выходить. Что муж скажет?

Волька прилегла. В чем проблема вообще-то?

– А что такое гематома? – тупо спросила она.

– Это такой типа большой синяк. Только он весь набух, красный стал, а под ним жидкость скопилась, – пояснила Леночка.

– Девочки, вы же приличные девочки, – горячо заговорила опять мама Лены. – Я прошу, особенно тебя, Леночка, не употребляй это бессмысленное «типа». Это сразу снижает твой уровень в глазах достойных людей. Твоя речь – это твоя визитная карточка. Ты же теперь студентка МГИМО.

Волька сразу поняла, что милая Леночка вместе с мамой и всеми их родственниками, друзьями и знакомыми относятся к совершенно другой ветви богатых людей. Вот отца Альбы она считала богатым, но своим. Он рос в нормальной человеческой бедности и пробился к благосостоянию, но не забыл про человеческое. Леночкина же ветвь была исключительно золотой – от места прикрепления к стволу до последнего новорожденного листочка. Там богаты были все поколения – от чудом уцелевших в огне революции дворянских пращуров, сумевших затаиться и выдать себя за рабоче-крестьян, до прадедов – героев Гражданской, дипломатов конца тридцатых, полководцев конца сороковых и так далее. Леночкина мама обладала потрясающими манерами, любезностью и умением вести светскую беседу с кем бы то ни было.

– А ты когда замуж выходишь? – невпопад спросила Волька у Лены.

– Я не выхожу. Мне еще рано. С чего ты взяла? – пожала кругленькими плечиками Леночка.

– Ну, вы сказали, что шрам мужу не понравится, – пояснила Волька светской даме.

Та мило засмеялась:

– Это я о будущем. Нам пока рано. Нам пока семнадцать. Мы первокурсницы. Но думать нам пора, да, Леночка?

Леночка послушно кивнула.

– Леночке еще надо похудеть, оглядеться среди однокурсников, а потом, после третьего курса, уже можно и собраться.

– Ну, до свадьбы доживет, – умудренно заметила Волька. Ей так всегда дома говорили, когда она набивала себе какую-то шишку.

– До свадьбы заживет. А шрам останется! Мужья этого не любят, – с горечью вздохнула заботливая мама.

Она говорила без умолку: про важность замужества и про стратегии, связанные с этим делом.

Волька почувствовала на себе взгляд. Из дальнего угла на нее весело смотрела «просто Мария». Глаза их встретились, и Мария Леонидовна подмигнула.

– К счастью, сегодня нам швы снимут, а завтра – на выписку, – услышала Волька последнюю фразу хлопотливой родительницы.

Прибравшись на Леночкиной тумбочке, та достала большой стеклянный флакон с сине-золотой этикеткой, вылила из него на ватный диск душистую жидкость и протянула дочке:

– На, протри ручки, шею, ушки.

– Как приятно пахнет! – восхитилась Волька.

– Это кёльнская вода! Настоящая! Я всегда привожу из Германии. – Дама показала Вольке флакон. – Вот: «Echt Kölnischwasser – № 4711», то есть первый и лучший в мире одеколон! Само слово о-де-колон означает «вода-из-Кёльна»!

– А четыре тысячи семьсот одиннадцать? – спросила Волька.

– А четыре тысячи семьсот одиннадцать – это номер дома, в котором его производили. Запах свежести и чистоты, правда? – радостно воскликнула довольная своей просветительской деятельностью мама-дама.

– Здорово как! Я не знала. Спасибо, – отозвалась Волька.

Мама щедро окропила новый ватный диск кёльнской водой и протянула Вольке:

– Вот, это вместо умывания. И чисто сразу, и свежий запах.

– Спасибо, – поблагодарила Волька и вновь поймала взгляд «просто Марии». Той явно тоже хотелось понюхать аромат чистоты.

Волька потихонечку встала с кровати и осторожно подошла к Марии Леонидовне:

– Вот, попробуйте!

Она повернулась к щедрой дарительнице и пояснила:

– Я только что из душа. Вымылась. А Мария Леонидовна еще не была.

– Ах, я бы еще дала попробовать, простите меня, пожалуйста. – Дама совершила еще один ритуал с ватным диском и протянула его Вольке: – Вот, возьми, пожалуйста, умница.

Волька поблагодарила и протерла ваткой лоб и руки. Пахло обалденно!

– А тебе сколько лет?

– Скоро восемнадцать, – ответила Волька.

Она наконец улеглась, понимая, что отлежаться ей все-таки придется: голова кружилась, в ушах звенело.

– А где ты учишься? – не унималась дарительница аромата.

– В мед поступила, на стоматологию.

– Ты будешь стоматологом?! – последовал восторженный вопрос.

– Я хочу быть челюстно-лицевым хирургом. Но я пока только поступила. Там видно будет.

– Ах, какая специальность! Прекрасная! А как тебя зовут?

– Воля, – устало ответила Волька.

– Воля? – Удивлению дамы не было предела. – Какое интересное имя. Я никогда не встречала девушек с таким именем.

– Воля, – подтвердила Волька. – Есть такое имя, и моя мама меня им назвала.

* * *

– Воля… Воля… Волечка, – бормотала девушка с синими кругами под глазами.

– Просыпается! – послышался непонятно какой – мужской или женский – голос. – На волю просится.

Просыпаться Лене не хотелось. Пусть хоть пристрелят к чертовой матери. Надоело. Они изначально запретили спать. И она поначалу старалась, а потом плюнула. Когда приходил сон, это было лучше всего. Страх и страдания отступали. А силы надо было беречь. Она не могла просто так погибнуть, она была нужна маленькому беззащитному человеку – собственной дочери Вольке.

Девушка поняла, что все-таки проснулась, но решила не открывать глаза: лучше темнота, чем тот ужас, который стоял перед глазами все эти дни. Но как же жаль, что сон ушел! Если придется умереть, то лучше всего во сне. Она всегда так думала, еще когда читала всякие грустные книги, в которых героям предстояло погибнуть.

Она была такая счастливая! Это она теперь понимала. Всю свою жизнь до этого ада она была невероятно счастливой, везучей, настоящим баловнем судьбы. Все вокруг ее любили – к этому она привыкла и не представляла себе, что может быть иначе. Она про себя знала, что родилась для счастья. И она сама излучала счастье и радость, поэтому у нее всегда было полно друзей. У них дома вечно собирались компании – сначала детские, тогда родители придумывали им всякие игры и викторины с призами, а потом и старшеклассники, и университетские друзья-приятели приходили. Родителям на этих вечеринках появляться не полагалось. А те, все понимая, уходили в гости или уезжали на дачу, предварительно обеспечив гостям угощение. С родителями ей тоже невероятно повезло: у них было потрясающее чувство юмора, оптимизм и понимание нового поколения. Мама была школьной учительницей, ученики ее обожали, папа – врачом, офтальмологом, вернувшим зрение огромному количеству людей. Леночке было чем гордиться. А родители гордились своей дочкой: она легко училась, не капризничала – легкий и светлый человек. И поступила в МГУ на романо-германский факультет с первого раза, легко. Там же, в университете, познакомилась с прекрасным мальчиком с биофака из прекрасной же семьи.

В первую же осень после окончания университета прекрасная пара поженилась. Родители Леночки оставили молодым супругам свою квартиру, в которой прошло счастливое детство дочери, а сами поселились в маленькой кооперативной квартирке, купленной еще в советские времена. Оставленная молодым квартира нуждалась в ремонте, но им было не до того: они решили пару лет пожить для себя: путешествовать, радоваться друг другу, возможно, даже делать карьеру, если получится, потом родить ребеночка. Вполне же уютная квартира, в которой долгие годы царили радость и счастье. Дома и стены помогают – верно? Ребята пользовались своей свободой вовсю: путешествовали по горам, морям и культурным столицам мира, планировали путешествия, отыскивали возможности бюджетных полетов в очередную страну Европы на выходные, возвращались обновленными и воодушевленными. А потом, как и было запланировано, хотя все равно немножко неожиданно, случилась беременность. И Леночка загадала себе девочку. Она не была уверена, что родит больше одного ребенка. А если в семье один ребенок, лучше пусть будет девочка, так всегда говорила ее мама. Мальчика приберет к рукам жена, а девочка все равно будет близка с мамой. Логично? Влюбленный в Леночку муж тоже хотел девочку, чтобы она была похожа на маму – такая же большеглазая, стройная, веселая, как мама. Дочка – что может быть лучше?

И родилась, конечно же, девочка. А молодая мама заранее приготовила имя. Как раз в последние месяцы собственной беременности. Ходить ей было уже тяжело. Из тоненькой девочки она стала пыхтящим бочонком на тонких ножках, поэтому мечтала о родах, как о воле. Родится ребенок, и снова придет воля, снова она сможет бегать, легко застегивать сапоги, спать на животе, наконец.

Леночка ждала волю – во всех смыслах.

– Ну, мамочка, смотри, кто у тебя родился!

Акушерка показала измученной, но невероятно счастливой юной матери маленькое чудо.

– Девочка! – счастливо воскликнула роженица. – Какая красивая девочка! На маму мою похожа!

Девочка была красно-синенькая, с длинными спутанными волосиками, с тонюсенькими пальчиками на крошечных ручках, и краше ее не было больше для Леночки человека на всем белом свете.

– Красавица, – подтвердила акушерка. – Здоровенькая, крепенькая, активная. Как назовете?

– Воля, – произнесла мать заранее приготовленное для девочки имя.

– Вот придумала, – удивилась акушерка, унося младенца.

– Я не придумала. Есть такое имя, я сама видела, – упрямо возразила Лена.

Она и не знала, что дочери придется при каждом новом знакомстве уточнять свое имя. Но даже если бы и знала, от имени этого не отказалась бы, тем более оно очень подходило новорожденной. При виде дочери молодая мама почему-то всегда вспоминала слова: «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер, моря и горы ты обшарил все на свете, и все на свете песенки слыхал…» Ее Воля тоже будет счастливой, ее ждут пути-дороги, моря и горы, необъятные дали.

Мамочка Леночка постаралась поскорее забыть ужасное состояние беременности и погрузилась в радости материнства. Радостей было во много раз больше, чем трудностей, – молодой семье помогали бабушки и дедушки, но новоиспеченные родители все равно старались справляться сами, понимая, что за этого маленького человека отвечают в первую очередь они, папа Игорь и мама Лена.

Прошло три прекрасных года, Вольку уже определили в детский сад. А у родителей образовалась первая юбилейная дата: пять лет их супружеской жизни. Лена думала, как бы поинтереснее отметить этот семейный праздник. Думали с Гариком, думали и решили поступить так: день их бракосочетания выпадал на 23 октября. И оказался это будний день, среда, поэтому гостей не соберешь, не посидишь как следует. И Леночка случайно увидела, что в этот самый день состоится юбилейный, пятидесятый, спектакль, на который ей очень хотелось попасть. Получилось так, что, начиная с первых месяцев беременности до трехлетия любимой дочери, Лена и Игорь ни разу не были в театре. Это они – такие завзятые театралы. Дело в том, что в начале вынашивания младенца на Леночку напала жуткая сонливость. Они, не зная об этом, по привычке несколько раз пытались посетить театральные представления, но будущая мать, оказавшись в кресле, немедленно засыпала, и разбудить ее не было никакой возможности. После нескольких попыток, приводивших к одному и тому же результату, будущие родители отказались от посещения театров, отложив этот вид развлечения до лучших времен. После родов, естественно, было не до театров. И теперь Леночке хотелось ознаменовать пятилетие совместной жизни юбилейным спектаклем, на котором она наверняка не заснет. Многие их друзья посещали, хвалили, хотя и не были поклонниками мюзиклов.

– Пять и пятьдесят – ведь здорово, да? – восхищалась Лена своей задумкой. – Это как бы намек на то, что мы сыграем и золотую свадьбу!

– Супер! – одобрял папа Игорь.

Действительно – явный и очень добрый знак. Здорово Лена придумала.

С Волькой согласилась посидеть бабушка.

А застолье назначили на субботу.

Лена поехала за билетами заранее, чтобы наверняка купить. Хоть спектакль и шел уже давно, а народная тропа не зарастала. Постановка впечатляла: даже настоящий самолет выкатывали на сцену! Лена в детстве зачитывалась книгой, по мотивам которой сделали мюзикл: В. Каверин «Два капитана», любимая книга детства ее родителей, а потом и ее. И сейчас – страны той уже нет, век начался другой, да что там век – два года нового тысячелетия, – а людям интересно. И это свое, родное, не на западный манер… Жаль, что все это действие происходило не в нормальном театре, а в каком-то бывшем Доме культуры подшипникового завода, фактически в дыре. Но все шли на постановку, смотрели, хвалили.

Она приехала заранее, к открытию кассы. На афише у входа красовалось: «Норд-Ост». Очередь, на удивление, была небольшая, перед ней оказалось всего пять человек. Лена ненавидела очереди и, возможно, окажись тогда очередь длинной, уехала бы и придумала бы на среду что-то другое: новый ресторан или клуб, да мало ли что… Но пять человек можно было выдержать. Перед ней стояла очень симпатичная женщина, которая все время говорила по телефону: что дать детям поесть и тому подобное.

– Я на Дубровке, да. Ну что? Беру билеты? Ты точно будешь в среду вечером свободен? Да, двадцать третьего. Точно? Ну, пойдем тогда. Договорились.

Потом она звонила по работе. Потом подруге, звала ее с мужем на спектакль. Потом оглянулась на Лену и сказала, что отойдет на пару минут, воздухом подышит.

– Конечно, – кивнула Леночка.

Касса вот-вот должна была открыться. Лена стояла и думала: как все-таки эта Дубровка далеко от них. И спектакль поздно закончится. И потом домой ехать. Может, ну его? Но ведь как красиво задумано: 5 и 50! Нельзя же пренебрегать добрыми знаками.

Женщина вернулась в очередь. Открылась касса. Первый человек в очереди стал выбирать себе места. Женщина, что стояла перед Леной, вынула телефон из сумки и стала задумчиво на него смотреть. Так никому и не позвонив, она обратилась к Лене:

– Как все-таки ехать к ним неудобно. Сюда – еще куда ни шло. А обратно? И в будний день. Не знаю…

Она буквально повторяла Леночкины мысли!

– Далековато, нам тоже ехать далековато, а что делать? Хочется посмотреть, – сказала Леночка, словно убеждая саму себя.

Женщина еще постояла, подумала. Вот уже подошла ее очередь.

И вдруг она сделала шаг в сторону и уступила место Лене:

– Идите вы. Я все-таки не пойду. Нет, далеко нам.

Махнув рукой, женщина решительно пошла к выходу. Лена пожала плечами, помедлила – не вернется ли? Нет, не вернулась. А кассирша уже торопила. И правда – что других задерживать? Она выбрала самые удобные места (у прохода, чтобы уйти незаметно, если вдруг бабушка не будет справляться с Волькой или если вдруг ее начнет одолевать сон).

Все. Дело было сделано. Решено.

Потом она не раз вспоминала эту женщину. Она ведь явно металась. И звонила все время, и на улицу выходила, и думала – идти не идти, и с Леной советовалась. Как будто что-то ее отталкивало от кассы. Хоть и приехала издалека за билетами. Значит, она услышала посланное ей предупреждение. А Лена оказалась в плену своей выдумки – 5 и 50. И еще удивлялась, что женщина какая-то странная: ни туда ни сюда. Хотя она-то как раз и приняла верное решение.

Но были и другие предупреждения! Даже более весомые, чем нерешительная женщина у кассы. За день до спектакля заболела бабушка, Леночкина мама, которая должна была остаться с маленькой Волькой. Грипп. Осень – самое гриппозное время. Температура высоченная, голову поднять не могла. Что делать? Родители Игоря были в отъезде, возвращались в Москву в пятницу вечером, как раз к общему празднованию пятилетнего юбилея детей.

– Ну что? Поеду билеты сдам? – вздохнула Леночка.

Она даже еще раз подумала, что вот, мол, сердце чувствовало: надо было вслед за той женщиной уйти из очереди. А теперь лишние хлопоты. Но Игорь ужасно воспротивился:

– Я останусь с Волькой. А ты иди! Иди, очень тебя прошу! Пойдешь, все мне расскажешь. Ты же так хотела.

Он долго уговаривал жену не упускать такую возможность – вопреки обстоятельствам. У них мелькнула даже мысль, а не пойти ли всем вместе, втроем? Волька любила музыку – слушала бы с открытым ртом. А потом просто уснула бы на отцовских руках. Чем не выход?

Но – какое счастье! – Леночка вспомнила о гриппе и отвергла этот вариант. Она попробовала пригласить какую-нибудь подружку, но – удивительно: никто не мог именно в этот вечер. У всех были какие-то планы, все сокрушенно отказывались. В итоге Игорь все-таки уговорил жену пойти на мюзикл без него.

– Не понравится – встанешь и уйдешь, – резонно заметил он. – А вдруг понравится? И будешь довольна? Ты столько лет нигде не была.

Доводы подействовали, и Леночка решилась. Она вообще впервые в своей жизни отправилась одна на представление. Все казалось ей странным и немного обидным. А с другой стороны – она уже вполне взрослая, надо было попробовать и такое. Накануне вечером Игорь принес ей подарок: самый модный в те времена мобильный телефон – совершенно девочковый, крошечный, помещавшийся даже в маленький кармашек; с откидной крышкой. Его даже можно было носить на шнурке или цепочке на шее, как украшение. Лене очень нравились такие телефончики. Они мало у кого были. Она о подобном и не мечтала – дорого, но восхищаться же можно! И вот любимый муж в утешение подарил ей такую полезную игрушку. Они весь вечер его осваивали, в нем даже камера цветная была, подумать только! Итак, Игорь остался дома, Лена поехала на Дубровку, по пути зашла в супермаркет и купила несколько коробочек яблочного сока для Вольки, дочка очень его любила и всегда требовала по утрам.

У входа спрашивали лишний билетик, но Лена не стала продавать билет Игоря – ей не хотелось, чтобы рядом с ней в этот день сидел какой-то чужой человек. Конечно, в зале она была одна такая – явившаяся на мюзикл в гордом одиночестве. И именно тогда она поняла, насколько глупо они с Игорем решили. Да плюнуть надо было на всякие эти мюзиклы и остаться дома, втроем. Два больших человека и одна маленькая девочка. Их мир. Разве этого мало? Спектакль начался, Лена скучала. Дело не в постановке, уговаривала она себя, одной не надо было идти. В зале было ужасно много народу, все счастливые, как казалось Лене, довольные. Она решила, что уйдет после первого действия. В антракте она позвонила домой. Игорь уже уложил Вольку и ждал ее, Лену.

– Я, пожалуй, поеду сейчас, – сообщила Леночка.

– Ну, уж дотерпи, ради принципа, – посоветовал Гарик. – Там же самолет еще должен быть на сцене. Дождись. Уйти всегда сможешь.

Потом Игорь еще долго не мог себе простить этих слов. На самом-то деле он был бы ужасно рад, если бы Ленка оказалась сейчас рядом, они бы тихо сидели, может быть, даже молчали, но – рядом, чувствуя тепло друг друга. Но ему казалось, что этот мюзикл – исполнение ее мечты. А мечту следовало вкусить в полной мере.

Увы, мечты сбываются. И порой в таком виде, что пропадает всякое желание мечтать.

Лена уселась на свое место у прохода, полюбовалась своим телефончиком, который висел на красивом шнурке у нее на шее, выключила звук и сунула телефон за ворот свитера.

Действие началось и шло себе. Лене захотелось спать, хотя музыка гремела, – прямо как во время беременности. Надо было смываться, но она решила, что все-таки дождется обещанного самолета, раз уж притащилась сюда. На сцене пели люди в военной форме, и вдруг отовсюду появились еще непонятно какие вооруженные люди, человек в защитной одежде стал что-то орать со сцены, что – услышать не получалось из-за громкой музыки. Это было совсем лишнее. Лена решила, что сделано это специально, чтобы увлечь публику, и сочла это дешевым приемом, дурновкусием. А другие зрители аплодировали и радовались! Потом этих – непонятных людей – стало очень много, началась стрельба, и тут Лена поняла, что оказалась в западне.

Артистам приказали спуститься со сцены в зал. Всех объявили заложниками. Зал стали минировать. Зрителям приказали отбросить от себя сумки и телефоны. Лена не сделала ни того, ни другого: сумка ее и так стояла под ее креслом, а телефон был под свитером, его никто бы и не заметил все равно. Но дело было даже не в этих доводах. Тут другое. Она просто потеряла возможность двигаться. Зрителей разделили: мужчинам приказано было сеть на одну сторону зала, женщинам – на другую. Лена все равно была на женской стороне, ей можно было оставаться на своем месте. Она сидела неподвижно, стараясь понимать как можно меньше. Мелькала мысль, что их убьют – если не всех, то многих. Или что будут заставлять делать что-то ужасное. Раньше, в отрочестве, читая про войну и подвиги, она спрашивала себя: смогла бы противостоять боли и страху? И всегда честно отвечала: нет. Ни за что. Выдам все, говорила она подружкам. Вот только покажут мне пистолет, все сразу и выдам. Поэтому лучше мне никаких тайн не доверять. Но сейчас – сейчас-то никому не нужны были тайны, которых она не знала. Сейчас нужны были ее страх, ужас, ее кровь, ее смерть. И все это как часть спектакля, на который она так стремилась попасть.

Ах, как много она прочитала героических бесполезных книг! «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» «Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так…» А вот еще история про лисичку, которая, попав в капкан, сама отгрызает себе лапку, чтобы оказаться на свободе. Хромой, но свободной!

Тут не было ни единого шанса на «бороться и искать» – можно было сильно подставить других своей тягой к подвигу. И отгрызать себе было нечего – вот если бы была возможность самовозгореться или аннигилироваться… Стать ничем. Раз – и исчезнуть. Лена умела становиться невидимой на уроках. Она давно просекла эту технику. Главное – опустить глаза, застыть и не шелестеть мыслями. Вообще ни о чем не думать, не бояться. Расслабиться до бесчувствия. Сумеешь – ни за что не вызовут отвечать. Проверено сто раз. Но тут не получалось не бояться и расслабиться. Еще хорошо было бы уснуть. Сон решил бы все проблемы в два счета. Во сне и время идет быстро, и умирать не страшно. Но спать не разрешали под страхом смерти. Нельзя было спать, шевелиться. Можно было только сидеть, молчать и слушать. Мужчины-захватчики о чем-то даже разговаривали, очень красноречиво и грамотно. Лена понимала, что они хотят вызвать к себе сочувствие. И тогда жертвы станут вообще конченым стадом. Они, убившие для острастки людей, стремились создать о себе впечатление как о героях. Лена заставила себя не слушать, а подумать о том, что будет, например, если они заставят кого-то из заложников убивать других заложников. Ради спасения собственной жизни. И тут она поняла очень важную для себя вещь – как будто бы наконец-то познакомилась с собой по-настоящему: если ей прикажут кого-то убивать, она этого делать не будет. Даже под страхом смерти. Смерть – это быстро. Раз – и нет тебя. А там разберемся. Есть тот свет или нет. А на этом свете останется девочка Волька. И Волькин папа Игорь. Ее любимые люди. Жаль их. Но вот такое выпало – что ж теперь. Рядом с Леной расположилась женщина-захватчица. Лена уже знала, что они все обмотаны взрывчаткой и в каждый миг готовы взлететь на воздух. Так что в любом случае – даже если начнется штурм, ей не выжить, черная тетка вместе со своей жизнью заберет и ее жизнь.

Лена радовалась, что паспорт ее лежал в кармане джинсов, по крайней мере, тело идентифицируют легко, если ее не разорвет на мелкие кусочки вместе с паспортом. Другая жизнь у нее началась, другие заботы. Была и радость: она чувствовала себя счастливой оттого, что Игорь дома, что они не потащились на «Норд-Ост» втроем. Практически – из всех зол им на долю выпало наименьшее. И даже родителям – в случае чего – останется утешение в виде Вольки, так удивительно похожей на нее. Самым тяжелым оказалось незнание срока страдания. Ну вот, например, когда она рожала, неимоверно страдая, к ней подошла врач, посмотрела, послушала сердце ребенка и сказала:

– Ну, теперь уже скоро. Наберись сил.

А Лена спросила:

– Скоро – это когда?

– Ну, вот сейчас без двадцати десять. В десять родишь.

– Через двадцать минут? – удивилась Лена. – Уже так скоро?

И у нее сразу появились силы.

Главное – знать срок.

А тут срока не было. И спать нельзя. И все это – чудовищное происходящее – надо было видеть и слышать.

Какая-то девушка стала требовать, чтобы отпустили женщин и детей, в нее выстрелили. Она упала, но долго не могла умереть, стонала много часов подряд, целые сутки, наверное. Потом она отмучилась, и когда стоны затихли, ее тело выволокли из зала.

Лена не знала, сколько прошло времени – старалась не считать и не ждать ничего. Но в какой-то момент им разрешили позвонить родным и сказать, что они заложники и что, если кого-то из этих героев убьют или ранят, они в ответ будут расстреливать по десять человек. Она колебалась – вытаскивать ли из-под свитера телефон или так и сидеть без движения. И все же решила позвонить.

– Ты едешь? – раздался родной голос.

– Игорь, – выговорила Лена, – слушай внимательно: нас взяли в заложники. Если на них будут нападать, они обещают расстрелять десять человек за каждого одного их убитого.

– Что?! – крикнул Игорь.

– Сообщи об этом, – велела Лена. – Я вас люблю. Береги Волю.

И отключилась.

За разговором наблюдала черная женщина. Лена видела ее глаза – на удивление живые. Неужели она действительно хочет умереть?

– Какой у тебя телефон! – вдруг сказала черная.

– Хотите? – Лена протянула ей аппарат.

Та взяла, с интересом рассмотрела:

– У нас таких нет.

– Если хотите, оставьте себе, – предложила Лена.

– Нет. Мне уже не нужен.

– И мне уже не нужен, – спокойно сказала Лена.

– Ты еще, может, и выживешь. Мы – нет.

Больше они не говорили. Все это время. Все оставшиеся дни.

Лена была девушкой начитанной и хорошо знала про стокгольмский синдром, который у людей, взятых в заложники, проявляется в том, что они начинают сочувствовать своим палачам и присоединяются к их требованиям. То есть жертва в своем ужасе и страхе перестает видеть объективную картину мира (хотя кто ее видит по-настоящему, есть ли такие?). Она внимательно прислушивалась к себе: есть ли у нее желание присоединиться к этим бандитам? Есть ли желание думать об их требованиях, поддерживать их? Нет, ничего подобного не было. Она очень хотела выжить. Но так далеко не загадывала – не могла себе позволить. Она очень хотела, чтобы время так не тянулось. Думать о чем-то своем было совершенно невозможно – становилось слишком жутко. И тогда она заставила себя вспоминать стихи, которые знала. Начала с Пушкина. «У Лукоморья дуб зеленый»… И полегчало. Вспомнила, как читала в школе заданный урок, как получила пятерку. «И тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных и с ними дядька их морской…» Она представила себе этих витязей и поверила, что их спасут. В голове ее, как оказалось, скопилась целая сокровищница: «Мороз и солнце»… «Евгений Онегин»… Потом начался Лермонтов: «Но есть и Божий суд, наперсники разврата, есть грозный судия…» И «Бородино». «Вдруг затрещали барабаны, и отступили басурманы…» Лена не спешила, смаковала, повторяла некоторые строчки несколько раз. Только тогда она поняла, какой ценностью владеет, – даже там, среди смертного ужаса можно найти утешение, если память твоя хранит драгоценности, оставленные другими людьми как свидетельство их жизней. Лена помнила Некрасова, Блока, Тютчева, Фета, Ахматову, Мандельштама, Волошина. И даже самые отчаянные стихи дарили ей какую-то надежду:

…Хорошо – что никого,

Хорошо – что ничего,

Так черно и так мертво,

Что чернее быть не может

И чернее не бывать,

Что никто нам не поможет,

И не надо помогать.

А в голове ее стучало: «Поможет, поможет… Надо помогать!»

Ужасные подробности их жизни-нежизни Лена старательно стирала из памяти. Походы в туалет – такое естественное для человека дело – превращались в страдание. Все естественное, человеческое превращено было в унизительно-звериное.

Им кидали воду из театрального буфета, конфеты «Рафаэло» и жвачку. Воду Лена взяла и пила по глоточку. Конфеты, сам вид их, почему-то вызывали необъяснимое отвращение и ужас. Это тошнотворное отвращение сохранилось у нее на долгие годы.

Все время шло какое-то движение, переговоры. Лена, уходя в себя, думала: как же и когда же начнут их освобождать? Кого-то отпускали после переговоров. Кого-то еще убивали. Лена все рассуждала: что бы она, например, сделала, если бы ей предстояло освобождать заложников из заминированного зала? Сначала в голову приходили какие-то сказочные образы: фея с волшебной палочкой превращала всех заложников в крошечных птичек, которые разлетались в разные стороны. Или делала их невидимыми. Это было бы вообще классно. После этой мысли – про невидимых людей – она и подумала, что самое правильное – напустить в зал какой-то усыпляющий газ. И все бы уснули – и захватчики, и жертвы. И тогда можно было бы спокойно перестрелять всех убийц. Сделав это открытие, Лена четко уверилась, что освобождать их будут именно при помощи газа, хотя сама она никогда о подобном не читала и не слышала. Но зато она читала, что в случае пожара надо намочить какую-то тряпку и дышать сквозь нее – чтобы сберечь дыхательные пути. Что, если и от газа можно спастись так же? Вдруг он как-то повлияет на бронхи и легкие?

Лена вспомнила, что у нее в сумке лежит Волькин ситцевый платочек, который она повязывала дочери на голову под шапку, чтобы шерсть не «кусалась». И еще – там, в сумке, лежали коробочки с соком. Если намочить соком платочек, то получится как раз спасительная повязка для легких.

В пятницу вечером у многих возникло ощущение скорого штурма. Лене очень хотелось спать – невыносимо. И она подумала, что будет спать, пусть хоть что – стреляют, убивают… И ей никто не мешал, не предупреждал о расстреле. Мозг включился сам – как будто дал сигнал о каком-то надвигающемся ужасе. Лена чувствовала себя совершенно обессиленной. Но она твердо помнила про Волькин платочек, сок… Она из последних сил наклонилась к сумке, достала платок, у нее еле хватило сил проколоть пакетик с соком острой трубочкой и налить жидкость на ткань. Потом она приложила мокрый платок ко рту и носу и – вырубилась совсем.

Очнулась она оттого, что кто-то тряс ее за плечи. «Увидели, что я уснула, сейчас расстреляют», – так подумала Лена, открывая глаза. Огромный парень, трясший ее, сказал:

– Я свой, давай скорей отсюда, мы вас спасать пришли.

– Сумка, – сказала Лена равнодушно. – Там сумка.

Парень возражать не стал и поднял с пола ее сумку, помог перекинуть ремешок через плечо и повел к выходу. Вокруг лежали люди, и Лена запретила себе думать, что все они мертвые.

– Они спят? – спросила она.

– Спят, не бойся, ты только что так же спала, сейчас всех разбудим, – приговаривал парень, передавая ее тем, кто ждал у выхода.

Не было у Лены чувства облегчения, не было ощущения, что все ужасы позади. В холодном автобусе лежали люди – непонятно, мертвые или живые. Их долго везли в больницу. Лена хотела домой и все звала:

– Воля! Воля!

И кто-то ей отвечал, как ей казалось, с насмешкой:

– Да все, ты уже на воле, на воле. Освободили вас.

– Я не о том, – шептала Лена, хотя ей казалось, что она кричит благим матом. – Воля! Воля!

И в больнице она то просила дать ей попить, то звала дочку Волю. И каждый раз ее призывы принимали за бред, хотя, конечно, это и был отчасти бред – сознание ее было замутнено. Больше всего на свете ей хотелось попасть домой. В ту самую квартиру, где она выросла среди тех, кто ее любил, где каждая вещичка была одушевлена и имела свою историю; в тот самый дом, где сейчас жила ее обожаемая доченька Воля, которой теперь тоже помогали стены родного дома.

Когда Лена увидела Игоря после их чудовищной разлуки, она ужаснулась тому, как он постарел. Три дня – и ее любимый муж превратился из молодого парня в пожилого измученного человека: морщины у глаз, седая щетина и седые виски. Все эти дни он терзался, обвиняя себя в том, что настоял, чтобы жена пошла одна на представление, и что, когда она во время антракта звонила домой, не сказал: «Поезжай уж назад, развлеклась, и будет тебе». Хотел, как лучше.

И все-таки они были счастливчиками – Лена осталась жива. И даже почти здорова. Правда, у нее начался хронический цистит, доставлявший страшные мучения, но все же она справлялась с этим страданием, носила с собой таблетки, чтобы при первых же признаках надвигающегося ужаса немедленно начать лечение.

Хуже были некоторые внутренние изменения, произошедшие за то время, что она провела в заложниках. Лена категорически отвергала любые перемены – в обстановке квартиры, в отклонениях от привычного расписания дня. Она больше не хотела путешествовать – ни за что и никогда. Она прислушивалась к каким-то своим внутренним состояниям и приглядывалась к внешним «подсказкам», прежде чем вообще на что-либо согласиться – пойти ли мужу за хлебом сейчас, перед ужином, или дождаться утра, разрешить ли дочери поехать с подружкой на море или запретить поездку. Лена не могла ездить на общественном транспорте: слишком много рисков, начиная с ДТП, заканчивая происками злоумышленников. Она работала дома, редактируя переводную литературу. Игорь любил жену безусловной и нежной любовью, принимал все ее странности, соглашался с тем, что в доме без ремонта жить гораздо спокойнее, потому что стены этого дома имеют дополнительную энергетическую защиту благодаря царившему в доме миру и покою. О каждой вещи, о последнем хламе, старой ветхой клеенчатой тетрадке за советские 40 копеек, в которой был исписан лишь один лист, у Лены в памяти хранилась трогательная история. И сколько ни порывалась подросшая Волька выбросить весь накопленный более чем за полвека хлам, у нее ничего никогда не получалось: руки матери начинали трястись, в глазах появлялся ужас, а папа Игорь просил:

– Волечка, не надо. Оставь. Маме так спокойнее.

Вольке ничего при этом не объясняли, она не помнила маму иной, считая, что все ее страдания из-за старья связаны с их нищетой и невозможностью сделать ремонт. Отец занимался какими-то зверями, занесенными в Красную книгу, уезжал в экспедиции, а все свободное время проводил с женой. Они были вполне довольны тем, как живут, главное, чтобы ничто не нарушало их покоя. Конечно, когда-нибудь, когда Волька станет большой, внутренне окрепнет и будет в состоянии воспринимать историю о тех страшных событиях, которые пришлось пережить их маме, они ей расскажут обо всем во всех подробностях. Но Лена, жалея дочку, не находила в себе сил на этот рассказ. А Игорь не настаивал. Они и не подозревали, как тяжело было их любимой Вольке находиться в их доме, они и подумать не могли, что дочь называет их оазис покоя бомжатником и стыдится приводить в гости друзей. Им бы поговорить… Но они слишком жалели друг друга. Волька щадила материнские нервы, родители берегли ее некрепкую детскую психику. И легче не становилось никому.

А ведь они так о многом могли говорить! И понимали вроде бы друг друга. Мама Лена прекрасно разбиралась в искусстве и могла очень понятно рассказать и о творческих исканиях художника, и об уникальности его стиля. Вольке очень запомнился один разговор. Ей было 12 лет. Она рассматривала альбом русской живописи начала ХХ века и, конечно, увидела «Черный квадрат» Малевича, созданный в 1915 году.

– Мам, ну что это такое? – засмеялась она. – Это шедевр? Так я таких шедевров могу в день по сто штук создавать. В чем суть?

– А чтобы понять суть, надо владеть какими-то определенными знаниями, – рассеянно отозвалась мама.

– Ну какие тут нужны знания? Только линейка и черная краска. И сиди себе, раскрашивай…

– Представь себе, Малевич считал, что в природе все округлое, пассивное. А человек – победитель природы. В природе нет ничего квадратного. Только круги, изгибы, овалы. Так вот – черный квадрат вместо солнечного круга у него символизировал победу активного творчества человека над пассивной формой природы. И это только одна часть концепции.

– Надо же! Из просто квадрата – целая концепция! – развеселилась Волька.

– А вот представь себе – на выставке супрематистов «Черный квадрат» поместили как раз в правом углу зала, где обычно в домах люди иконы помещали. То есть вместо иконы – ничто, черная пустота. И получился основной посыл художника – все сводится к нулю. И критики тогда все прекрасно поняли. Черный квадрат – икона будущего. И это 1915 год! Еще целых два года до уничтожения страны. Можно, конечно, сказать – просто черный квадрат. А можно почувствовать и оценить предвидение художника, ведь так?

Волька была поражена тем, что открыла ей мама. А Лена принялась рассказывать о пророчествах поэтов на сломе эпох и вспомнила вдруг Георгия Иванова:

Хорошо, что нет Царя.

Хорошо, что нет России.

Хорошо, что Бога нет.

Только желтая заря,

Только звезды ледяные.

Только миллионы лет.

Хорошо – что никого,

Хорошо – что ничего,

Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может

И чернее не бывать,

Что никто нам не поможет

И не надо помогать.

– Это уже 1930-й. Видишь, как тут «Черный квадрат» отзывается?

– Но это не пророчество, да? – воодушевленно спросила Волька.

– Это не пророчество. Это – реквием. Погребальный стон…

– А дальше, мам?

– В другой раз, Волечка, в другой раз…

Мама быстро уставала, это Волька тоже усвоила с детства.

Но были, были чудесные разговоры с мамой, так много дававшие дочери. Одно время Волька думала идти на филологический – любовь к слову передалась ей от матери. Но разве этим заработаешь! Вот она и выбрала…

Отец чувствовал, что Волька все больше замыкается в себе, он даже пытался завести с ней разговор о будущем, о ее мечтах и желаниях.

– Мечтаю быстрее начать зарабатывать, – угрюмо буркнула тогда Волька.

– А чего тебе, Волюшка, не хватает? – удивился папа.

– Да всего. Никто уже так не живет, как мы. И я так жить не буду.

– А как мы не так живем? Что не так?

– Пап, давай не будем. У вас все так, а у меня все будет иначе.

– Я согласен. Только учти, деньги – не самоцель. Есть настоящие ценности.

– Ага, – сказала Волька. – Конечно. Духовные.

– Именно.

– А красота? Она ценность?

– Безусловная! – радостно подтвердил папа.

– Тогда надо жить в красоте! – уверенно воскликнула дочь.

– Ты не о том!

– А… Я поняла… Ты о красоте души… О красоте природы там… Тогда скажи, а в музеи вы чего ходите? Альбомы рассматриваете? Там что – всегда о красоте души? А красота вещей, на которые ты смотришь, – ты от этого хуже становишься, да?

Игорь не стал продолжать этот спор. Ему нечего было сказать. Он чувствовал, что дочь отвергает их путь. Она не понимала ничего, потому что не знала, что с ними произошло, когда ей было три года.

– Леночка, я думаю, пора поговорить с Волькой, она тогда лучше нас поймет. Выросла девочка, – предложил Игорь жене, когда дочка окончила школу.

– Ну хорошо, – вздохнула Лена. – Расскажем. Дождемся осени. Вот исполнится ей восемнадцать, ладно? И расскажем. Перед нашим двадцатым юбилеем.

– И перед пятнадцатой годовщиной того ужаса, – продолжил Игорь. – Хотя вряд ли это что-то изменит.

Они и не подозревали, что их дочь все и так знала.

Ей рассказала обо всем бабуля, когда Вольке исполнилось тринадцать. Бабушка спросила, не хочет ли внученька позвать девочек из класса на день рождения.

– Куда? К нам? – ужаснулась Волька.

– Накроем стол, я пирогов напеку. «Наполеон» сделаю, ты же любишь «Наполеон», – не поняла ее ужаса бабуля.

– Бабуль, к нам никого приглашать нельзя, у нас – хлам, – горько махнула рукой девочка.

Бабушка подумала-подумала, а потом предложила устроить праздник в квартире у них с дедом. У них и правда не было никакого хлама – вообще ничего лишнего. Но – места было мало. И с какой стати Волька, как бездомная, будет приглашать кого-то к бабушке?

– Мама вообще как мышка-норушка, – пожаловалась она. – Как будто ей сто лет. Никто так не живет.

И тогда-то бабуля и рассказала Вольке обо всем, взяв с нее страшную клятву молчать об этом и не выдавать ее.

– А почему об этом нельзя говорить? – не поняла Волька.

– Зачем бередить раны? Это больно. Маме больно вспоминать об этом. Ты сейчас не понимаешь, но потом поймешь.

Любимая отговорка. Потом поймешь!

– Боль! – сказала Волька. – Какая боль, какая боль, Аргентина – Ямайка – пять – ноль…

– Глупая ты еще, оказывается, – махнула рукой бабушка.

– Если столько времени трястись из-за того, что эти твари устроили, значит – они победили! – запальчиво воскликнула Волька.

Ей было жалко мать. И ей не хотелось бы быть на ее месте тогда. Но ведь с тех пор прошло столько лет. Неужели нельзя просто радоваться жизни и идти вперед? А тот ужас забыть. Или – не забыть, а куда-то подальше запрятать, чтобы он не жил рядом? Впрочем, пусть родители живут, как хотят. Их право. Но у нее есть свое право – вырасти и идти своим путем. Она знала, что никогда не сможет поговорить об этом с матерью. Не сможет объяснить свою печаль от того, что та так и осталась в том своем ужасном прошлом и не осмеливается оглянуться на выросшую дочь, на радости сегодняшнего дня, которые ее окружали.

* * *

Заботливая мама соседки по больничной палате, открывшая Вольке смысл слова «одеколон», продолжала ворковать, разбирая дочкину тумбочку:

– Нас завтра выпишут, а Воле пригодится, да, Леночка? Мы вам оставим этот флакон – я всегда много привожу. У нас есть. И вам ведь понравился запах, я вижу. Вот еще мыльце. Вот зубная паста. Вот чудесные галеты – вместо хлеба. Леночке приходится думать о фигуре. Вот коробка с фруктами. Персики восхитительные.

– Спасибо, – отозвалась Волька.

Хотелось, конечно, гордо от всего отказаться, но жалко стало добрую женщину: она делилась от души.

Вручив все дары, мама девочки Леночки велела «подругам по несчастью» обменяться номерами телефонов, чтобы не потеряться. Волька сразу почувствовала цель этого обмена. Мама хочет, чтобы ее дочка имела широкий круг знакомств: мало ли где встретится Леночке подходящий жених.

– Ну, вот и все. Мы идем швы снимать, пожелайте нам удачи! – провозгласила наконец милая дама.

В палате стало тихо и просторно. И снова Волька почувствовала направленный на нее взгляд. Мария Леонидовна с улыбкой прокомментировала:

– Шумные курочки.

Волька улыбнулась в ответ. И вдруг опомнилась:

– Ой, смотрите, сколько всего нам оставили!

Она схватила пластиковую коробочку с персиками и поставила ее на тумбочку у кровати «просто Марии».

– Спасибо, деточка. – Сухая ручка в пигментных пятнах цепко схватила бархатный фрукт. – Ужасно хотелось вкусненького. Ко мне никто не ходит. И слава богу.

– Никто не ходит? – удивилась Волька. – Совсем никто?

Она-то как раз боялась, что ей не дадут покоя в больнице родные и друзья.

– Совсем никто. Никого не осталось. Почти никого. А кто и остался, из дома ни ногой. Возраст. Вот как ты думаешь, сколько мне лет?

Вот в вопросах возраста Волька не разбиралась совсем. Люди после двадцати пяти лет казались ей безнадежно старыми. Сорок пять – предел активной человеческой жизни. Что потом? Слишком туманная даль. Есть ли разница между шестьдесят – семьдесят – девяносто? Что же ответить, чтобы не обидеть бедненькую бабушку?

– Семьдесят, – испуганно брякнула Волька.

– Девяносто! – гордо парировала «просто Мария».

– Ничего себе! – искренне поразилась Волька.

– Сама удивляюсь, – подтвердила старушка. – Не думала, что столько проживу. При моей-то жизни! Но главное, чего я не ожидала в молодости, – внутри ничего не меняется. Какая была в молодости, такая и осталась. Только сил меньше. И в жизни больше участия не принимаешь. Вот есть ты, а будто бы и нет.

– Ужасно, – посочувствовала Волька.

– Да не особенно-то и ужасно. Ко всему человек привыкает. Главное, чтоб не убили. Хочу своей смертью умереть.

– Ну зачем об этом думать?

Желания старушки показались Вольке очень экстравагантными. Ее собственные бабушки, которым как раз было чуть-чуть за семьдесят, всегда говорили, что мечтают о здоровье, чтобы не быть никому обузой. И никто не упоминал такую возможность ухода из жизни, как убийство.

– Приходится думать о реальности, – довольно бодро изрекла Мария Леонидовна.

– А что с вами случилось? – догадалась вдруг спросить Волька. – Вы в аварию попали?

– Сотрясение мозга у меня, – осторожно шепнула старушка. – Упала я на лестничной клетке. Головой ударилась. И лежала одна – никто не помог. Пришлось самой «Скорую» вызывать. Они и спасли. Хорошо хоть переломов нет.

Бабуля лихо подмигнула Вольке, как будто очень удачно пошутила. Странная реакция. Впрочем, сотрясение мозга! Волька теперь знала на собственном опыте, что это такое. Всякое могло быть.

– Ничего, отлежитесь, поправитесь, – утешила она бабулю.

И тут в палату вошли родители. Волька увидела их тревожные скорбные лица и дала себе слово выглядеть предельно счастливой и радостной.

– Волечка, – шепнула мама.

– Мамуля, папуля, все в порядке у меня. – Волька заулыбалась, точно Щелкунчик. – Посмотрите, как я загорела!

– Голова не болит? – деловито осведомился папа.

– Ничего уже не болит. Шов на голове скоро заживет. И будет все лучше прежнего.

– Но как же вы, девчонки, в непонятную машину сели? – Видно было, что у папы от сердца отлегло.

– Пап, люди учатся на своих уроках. Больше никогда не сядем. Просто устали, обалдели, спать хотелось… Что уж теперь.

Мама молча выкладывала гостинцы на Волькину тумбочку. А отец продолжил:

– А вы знаете, что бы с вами было, если бы не эта авария? Нам в полиции четко сказали: вас везли не в Москву!

– Ужас! – добавила мама.

Об этом Волька успела подумать, когда ее доставили в больницу, и все вспомнила. Они и правда оказались невероятно везучими. Сейчас их, возможно, и в живых уже не было бы, если бы не авария.

– Значит, все случилось для нашего блага, – миролюбиво сказала она.

– А у Галки твоей ни царапины, – задумчиво заметила мама.

– Ну и хорошо, мам. Но, знаешь, ты там не была и не знаешь, как все происходило. Не хотела бы я оказаться на месте Галки – в твердом уме и здравой памяти. Я иду и ору, вою, вся в крови, а она одна на ночной дороге, все понимает. И ей очень страшно. Лучше так, как я.

– Ладно, как уж случилось, так случилось. Вполне наш вариант, – горько вздохнула мамуля.

– Леночка, доченька права. Давайте радоваться! – Папа всегда выступал как миротворец.

– У тебя тут уже были гости, я вижу?

– Нет, мам, это мне дала мама девочки, которая на этой кровати лежит.

– Ты спасибо сказала?

– О, господи…

– Леночка, она же уже большая.

– Ладно, скажите лучше – здорово я загорела?

Каждый говорил свое, и при этом они прекрасно понимали друг друга. Семья собралась.

– Мам, пап, познакомьтесь, – вспомнила вдруг Волька. – Это Мария Леонидовна. У нее сотрясение мозга. И к ней никто не ходит – некому.

Внимание родителей немедленно переключилось на «просто Марию». Они тут же передали ей часть Волькиной провизии и настойчиво предлагали любую помощь.

Бабуля разрумянилась от их внимания и казалась совершенно счастливой.

Наконец родители засобирались уходить, вполне успокоенные и даже довольные. На пороге палаты они столкнулись с девочкой Леночкой и ее мамой. Завязалась оживленная беседа. Наконец Волька, поймав взгляд отца, изобразила смертельную усталость, и тот, молодец такой, тут же распрощался и увел маму, сказав, что девочке надо отдохнуть. Вслед за ними ушла и мама соседки. Настала долгожданная тишина. Волька хотела тихонько полежать с закрытыми глазами, вспомнить море, гору, все ее прошедшее счастье и незаметно для себя уснула.

Проснулась она с ощущением счастья. Счастье было совсем рядом. Она открыла глаза: рядом стоял Андрей и улыбался:

– Волчок мой.

Волька протянула ему руку, и Андрей сел рядом на краешек кровати. С ним можно было ни о чем не говорить. У них хорошо получалось молчать. Когда они молчали, все вокруг освещалось каким-то особенным светом.

– Ну как тебя оставить, как я уеду? – заговорил наконец Андрей.

– Уедешь, – вздохнула Волька. – Разве есть другой вариант?

– Мы что-нибудь придумаем, обязательно. Ты сейчас поправляйся. Даже если я уеду, я буду приезжать очень часто. И ты ко мне. Три с половиной часа – не время.

– Давай не будем о будущем, – попросила Волька. – Никто не знает, как и что будет.

– Хорошо. Давай про вчера. Я чуть с ума не сошел. Когда объявили, что вы приземлились в другом аэропорту, у меня сразу сердце упало.

– Ну ладно тебе.

– Ладно, ладно. А знаешь, мне кажется, я твоих родителей видел. Они рядом с Галкиными стояли. Ты очень на маму похожа. И на папу.

Волька засмеялась. Андрей правильно заметил: родители были удивительно похожи друг на друга.

– Хотел к ним подойти, но побоялся. Подумал, им не до меня сейчас. Мама твоя очень переживала.

– Она это любит, – вздохнула Волька. – И знаешь, давай про вчера тоже не будем.

– Про сейчас? – задумался Андрей. – А про сейчас все просто: придет Альба, притащит мешок еды, ты же их знаешь.

И тут, как по волшебству, в палате оказалась Альба. И снова Волька удивлялась ее красоте. В сердце ее ожила печаль – она грустила о закончившемся лете, о море и красоте всего, что окружало ее весь месяц.

Альба пробыла совсем немного – сложила продукты в холодильник и позвала Андрея:

– Пойдем? Вольке надо отдыхать.

Что значит – пойдем? Альба говорила о себе с Андреем «мы». Они уйдут сейчас, а она тут останется валяться – в чужом месте, в больнице. Волька молчала и ждала, что скажет Андрей. Вот если пойдет сейчас с Альбой, она его вычеркнет из всего – из памяти, из будущего.

– Ты иди, – мирно сказал Андрей. – А мы тут еще побудем.

– Вот я дурочка из переулочка, – засмеялась Альба. – Все правильно. Пошла я. Берегите друг друга.

Волька гордилась Андреем. Другой бы точно пошел, ничего плохого не имея в виду. И она бы страдала тут в палате, навсегда с ним прощаясь. А оказалось, достаточно двух простых слов: «ты иди» – и жизнь продолжается.

– Это твой мальчик? – шепотом спросила соседка Леночка, когда Андрей все-таки попрощался до завтра и ушел.

Как будто и так непонятно.

– Может быть, – пожала плечами Волька.

– Такой красивый! – мечтательно вздохнула Леночка.

– Да?

– И так в тебя влюблен!

Леночке явно хотелось поговорить о том, где водятся подобные мальчики и на что они клюют.

– Я спать хочу, голова кружится. – Волька завернулась в одеяло с головой.

Самое время было думать о счастье. Ведь скоро все закончится. Он уедет. А что потом будет? Ничего. Просто – ничего. Но сейчас он совсем рядом, и завтра он будет держать ее за руку. И это все, что ей нужно.

Ночью ей снилось море – огромное, безбрежное. Она плыла. И вдруг рядом с ней оказался дельфин, большой, смеющийся.

– Давай играть! – пропел он тоненьким голоском.

– Давай! – согласилась Волька. – А как?

– Прыгать и смеяться.

Дельфин показал, как они будут вместе прыгать.

Волька попробовала, и у нее получилось. Так они и веселились, и Волька очень удивилась, что это был сон, когда открыла глаза. Сейчас бы вскочить – и к морю. Но какое там море?! На нее с соседней кровати смотрело круглое личико девочки Леночки.

«Нет, не дельфин», – огорчилась Волька. Леночка смущала ее целенаправленностью своих мыслей и действий.

– Проснулась? – обрадовалась Леночка. – А я все ждала, когда ты глаза откроешь. Я же ухожу скоро, выписывают меня.

– Счастливо тебе, – пожелала Волька.

– Спасибо! Но мы еще должны координатами обменяться. Дай мне твой номер. – Леночка уже сидела с телефоном наготове: – Диктуй!

Странно, зачем ей это? Никакие они не подруги. Встретились не в самом лучшем месте. Вот бы попрощаться, и все. Но Волька из вежливости назвала номер, по которому с ней можно будет связаться.

– Я сейчас тебе позвоню, ты меня внеси в контакты, – велела Леночка.

Волька послушно сделала то, что от нее требовалось.

– Приличные люди должны держаться вместе, – словно подслушав Волькины мысли, пояснила Леночка причину своей настойчивости.

– А как ты определяешь, кто приличный, а кто нет? – не выдержала Волька.

У нее были серьезные сомнения в собственной «приличности».

– Ты шутишь? – догадалась Леночка. – Это же сразу становится понятно. Как человек выражает свои мысли, какие у него родители, где он учится, кто его друзья.

«Ого, – подумала Волька, – пока ты лежишь тут с разбитой головой и стараешься прийти в себя после потери памяти, кто-то рядом определяет тебе цену».

– В любом случае – мы наверняка скоро увидимся, – пообещала Леночка. – Я вчера и с подругой твоей познакомилась, с Альбиной. Обменялись координатами. Очень хорошая девочка. Я через неделю хочу устроить праздник – в честь начала новой жизни. Всех вас приглашу. И Альбину, и Андрея…

Волька почувствовала нехватку воздуха. Ей захотелось, как в добрые старые времена начальной школы, взять рюкзак с книгами и с размаху врезать им Леночке по ее зажившей гематоме. Вот она к кому подбирается! Андрей ей нужен! Иди ты, Леночка, на икс, игрек, йот со своими приглашениями и праздниками!

Но… о чем с ней говорить? И зачем?

Волька молча смотрела на пухлую соседку, надеясь, что та наконец попрощается и оставит ее в покое.

– Ты тут не скучай. Поправляйся скорее, – пожелала Леночка жизнерадостно и направилась к выходу из палаты. – До скорого!

До скорого, блин! Вот это уверенность! Прям уверена, что скорое свидание состоится железно.

Марии Леонидовне Леночка даже не кивнула на прощание, словно ее и не было в палате совсем. А старушка между тем наблюдала за их разговором, ее живые глаза светились улыбкой. Ничего себе – приличный человек Леночка.

– С добрым утром! – весело поприветствовала Вольку Мария Леонидовна.

– Доброе утро! – отозвалась Волька.

– Ну что? Уплыла наша Акулина! Надо бы окно открыть, проветрить тут.

– А почему Акулина? – не поняла Волька. – Она же Лена вроде.

– Акулина – потому что акула: старается заглотить все, что на пути встречает. Проглотит, а потом разбирается: надо – не надо.

– Точно, – рассмеялась Волька, – Акулина…

У нее даже злости на ушедшую «подругу» не осталось после того, как той было присвоено новое имя.

– Я сейчас в телефоне «Лена» на «Акулина» поменяю, – сообщила она соседке.

– Акулы со всех сторон, только и ждут, – задумчиво проговорила Мария Леонидовна. – В молодости хотят отнять твою улыбку, радость, любимого твоего, потом – удачу и везение, а под конец – и крыши над головой лишают. Тут главное – не зевай. Держи свое крепко. Знаешь, как в наше время пели: «Чужой земли не нужно нам ни пяди, но и своей врагу не отдадим»!

– Что ж, все время быть в боевой готовности? Все время бояться, что ограбят? Не жизнь, а тоска, – вздохнула Волька.

– Никакая не тоска. Тоска – это свое счастье проспать. Или отдать кому-то другому за понюшку табака. Вот тогда наступает тоска. А жизнь – это река, поток. Перестанешь плыть, ручками-ножками двигать, колотиться – быстро на дно пойдешь. Вон Акулина как барахтается – без устали. Красотой природа не наделила, зато живучая и цепкая. Такие у вас, красивых, все и оттяпывают, пока вы раздумываете: мое – не мое, нужен – не нужен.

«У вас, красивых»: Волька схватилась за эту часть фразы. Неужели это о ней? И неужели это правда? Альба – да! Очень красивая! А разве она тоже?

– Разве я красивая? – вслух произнесла Волька.

– Очень, – подтвердила старушка. – Красивая, как ясный день.

Волька заулыбалась. Ей всегда была понятна красота ясного дня, со всем его теплом, покоем и гармонией.

Мария Леонидовна между тем пыталась распутать свои длинные волосы.

– Хотите, я вам помогу? Причешу вас? Я бабушке своей всегда помогаю – у нее плечо болит, ей трудно руку поднимать, – предложила Волька.

– Да и у меня плечо ноет, а к тому же и расчески нет. Я же на «Скорой» сюда попала. Вот только что в сумке было, то и со мной. А расческу я в сумке не ношу. И навещать меня некому.

– Зато у меня этих расчесок – куча! – обрадовалась Волька. – Мне вчера все, кто приходил, приносили всякие туалетные принадлежности. Вот: и расчески, и щетки зубные, и пасты у меня полно. Вам зубная щетка с пастой нужна?

– Спасибо, деточка, не откажусь! – обрадовалась «просто Мария».

Волька уселась на стул рядом с кроватью старушки.

– Ой, как у вас все запуталось! Я сейчас на прядочки разделю и буду потихонечку расчесывать, иначе не получится. Сколько же вы так пролежали?

– Да вот уж неделю лежу. Они меня все выписать хотят, а мне вылечиться надо, – пожаловалась старушка. – Да и как я выпишусь? Выйду из больницы, а на меня опять нападут. Тут хоть жива буду.

– На вас напали? Где? – Волька пришла в ужас. – Как это случилось?

– Дома. Вернее, в подъезде. Я погулять выходила, возвращаюсь – прислушалась, вроде тишина на лестнице, нет никого. Но на лифте я все равно не поехала. Не люблю лифты – мало ли в последний момент кто-то вскочит, и все, придушит, как курицу. Я вон какая стала, мне шею свернуть одним легким движением руки можно. Была когда-то стройная, гладкая – не поверишь. А сейчас стала маленькая и сухая. Мумия. Но жить мне хочется. И хочется умереть в своей постели, а не в лифте или на лестнице.

– Что вы такое говорите! – испуганно воскликнула Волька. – Зачем про смерть?

Волька расчесала первую длинную прядь и принялась за вторую. Волосы «просто Марии» были густыми и крепкими и никак не вязались с тоскливыми разговорами об уходе в мир иной.

– О смерти приходится думать, когда все вокруг только того от тебя и ждут, – вздохнула старушка.

– Да кто же ждет? Тем более вы говорите, что никого у вас не осталось. Значит, и ждать некому.

– О, деточка, ты и не представляешь, сколько находится жаждущих твоей смерти, когда остаешься одна и в преклонных годах! Я долго-долго оставалась доченькой, представь, мама ушла, когда мне было семьдесят шесть! А папа – через год после мамы. И пока мы жили всей семьей: папа, мама, старшая сестра и я – это была райская жизнь. Тогда я не понимала. Только потом, когда рай мой разрушился, до меня дошло, как счастливы мы были. Никто к нам не лез. Все уважали. У нас даже собаки были! Бася и Ларчик. Кто мимо двери идет – всех облают. Добрейшие ребята, но рычали, как волкодавы, нам самим страшно делалось. И на даче к нам за забор заглянуть боялись: эти двое неслись стрелой, клыки оскалены… Я и не думала, что может быть иная жизнь, со страхами, с бессонными ночами. Я раньше, когда все живы были, знаешь, как засыпала? Бряк на кровать – и все, утром открываю глаза: скок! Доброе утро! И дальше забот полон рот. Работа, родители, дом, их аспиранты, мои ученики… Но уже при них были звоночки – в прямом и переносном смысле. Предупреждения. Только я тогда ничего не понимала. Звонили время от времени на домашний: «Квартира такая-то? Приватизированная? Сколько собственников?» И я, дура, вот вроде тебя расслабленная, отвечала, что приватизированная, что собственника четыре. И все – трубку бросали. А я и забывала. Мало ли кто звонит? Может, из домоуправления. У меня что – дел мало, чтобы об этом думать? Я только потом про эти звоночки вспомнила, когда совсем одна осталась. Сестра после ухода родителей очень загоревала, места себе не находила и угасла. Как свечечка – догорела, и все. Ушла во сне. А она всего-то на год была меня старше. С их уходом и началась моя другая жизнь. Собаки уже были совсем старенькие, хоть и лаяли громко. Но и их время пришло. И вот тогда-то мой покой и улетучился.

– А почему? Вам трудно за собой ухаживать?

– Бывает. Но главное не в этом. Хотя… зачем сейчас о грустном? Потом еще поговорим. А вот скажи мне, детка, ты ведь влюблена?

Волька почувствовала, что ужасно покраснела. Не привыкла она к таким прямым вопросам. Но отвечать не отказалась.

– Да, – ответила она коротко.

– Это сразу видно, – улыбнулась ей старушка.

– А как?

Волька спрашивала, чтобы научиться закрываться получше.

– Видно, как у тебя глаза начинают сиять, когда ты на него смотришь. И с этим ничего не поделаешь. Когда человек любит, глаза его сияют.

– А если закрыть глаза? – засмеялась Волька.

– И даже в этом случае – сияние остается. И точно так же смотрит на тебя он. Это ты можешь увидеть и сама. Не так ли?

– Так, – кивнула Волька.

Она не сомневалась в любви Андрея. От этого ей было еще больнее.

– А вот скажи мне, – продолжила Мария Леонидовна, – почему ты отстраняешься от него? Что тебе мешает просто радоваться тому, что вы нашли друг друга? Молодые, время мирное, студенты – самое счастье для вас. Живи – и ничего не бойся. Молодость – это и есть главный подарок жизни.

Вольке не хотелось откровенничать, хотя Мария Леонидовна очень ей нравилась. Рядом с ней хотелось улыбаться.

– Я не знаю. Просто как-то страшно. Боюсь влюбиться. И что потом будет больно, если что-то пойдет не так. Мне кажется, я этого не вынесу.

– Большую часть боли мы сами себе выдумываем. Представим что-то плохое и начинаем бояться. А потом этого не случается. И смотришь – самое лучшее время ты пробоялась. Это словно тебе подарок дарят, а ты отказываешься: вдруг там что-то страшное. Ты от подарков отказывалась?

– Нет. До такого не доходило.

– Ну вот! А любовь – это самый великий дар. И нельзя его отвергать из-за каких-то пустяков. Потом пожалеешь.

– Я не отвергаю, – запротестовала Волька. – Нет. У нас уже все было!

– А я не о том, что было. Я о том, что будет. Ты почему-то будущего боишься. Отрезаешь его. Почему? Есть какая-то веская причина?

– Мне не хочется приглашать его к нам в дом.

– А что у вас в доме такого?

– Там одно барахло. Как на помойке. У мамы бздык – она все хранит. У нее воспоминания. И они, получается, связаны со всяким барахлом. Все заставлено. Ремонт при моей жизни не делали.

– Ты стыдишься?

– Да, – призналась Волька. – Да, я стыжусь. И если бы я могла, я бы просто все-все выбросила. Кроме книг, конечно.

– Ты не хочешь с ними жить?

– Не хочу. И не буду. Как только найду заработок, тут же сниму хотя бы комнату. И заживу, как мне нравится. В пустоте.

– Но если ты не чувствуешь их дом своим, чего тебе тогда стесняться? У них такой вкус, у тебя иной. Сможешь – уйдешь. Но из-за этого навсегда распрощаться с любимым человеком…

– Я все понимаю. Но я так много лет никого к себе не пускала… Не знаю, смогу ли себя переубедить.

– А ты вспоминай, как тебе с ним было хорошо. Вспоминай и береги это.

– Мне не надо вспоминать. Я это не забываю. Помню все время…

* * *

Андрей помнил все.

Он проживал заново каждый значимый миг их встреч.

Он увидел ее сразу, как только они приехали в знакомый с детства рыбачий поселок. Открыли калитку, зашли на участок. Галка их встречала. Галка – практически сестра. Сколько Андрей себя помнил, столько помнил и Галку. И рядом с подругой детства – она. Сарафанчик на тоненьких лямочках, волосы пушистые. Зеленые глазищи. «Крыжовник», – подумал тогда Андрей. Ему захотелось губами прикоснуться к ее глазам. Он еще не знал ни имени ее, ни кто она вообще. Но первая мысль: коснуться губами глаз – просто не давала ему покоя. Она улыбалась. Бегала мимо на пляж, плавала в море, играла вместе со всеми в волейбол. И не обращала на него совершенно никакого внимания. Он все никак не мог поймать ее взгляд. Если она когда-нибудь и смотрела в его сторону, казалось, что глядит в пустоту. А ему хотелось смотреть на нее все время. Она была удивительно отстранена от всех. Как это у нее получалось? Казалось, к ней невозможно подойти: уткнешься в стену. И при этом она не выглядела ледяной и равнодушной. От нее шло тепло. Солнце любило ее: ровный загар говорил об этом. Никаких облезших участков кожи – все гладко, безупречно, как у мраморной статуи.

Когда-то на юге Италии в маленьком музее провинциального городка он увидел небольшую статую из мрамора удивительного цвета: не белого, не розового, а цвета кожи смуглого человека. Он даже не поверил, что это мрамор, пока не увидел надпись на табличке. «Диана-охотница. Неизвестный скульптор. Мрамор». Стройная девушка с узкими ступнями в сандалиях, в легкой тунике до колен, с луком за спиной. Густые волосы собраны в пучок на затылке. Маленькая грудь. Вся она – движение и сила. Еще тогда, в музее, Андрей подумал, что, если когда-нибудь встретит девушку, подобную этой мраморной статуе, он полюбит ее навсегда. Он даже мечтал, чтобы эту – живую девушку – так и звали: Диана. Имя Галкиной подруги подходило девушке его мечты еще больше – Воля! Она и была символом воли и движения. Как будто та статуя ожила по его желанию. Неужели и правда – в мире нет ничего невозможного? Он же тогда, в музее, сделал фотку на телефон, хотя это и было запрещено. И все никак не мог на нее налюбоваться. Волька казалась ему сбывшимся чудом: внешне она полностью совпадала с его Дианой. Но как мраморная Диана была недоступной для обычного человека, так и Воля казалась совершенно закрытой и недоступной для кого бы то ни было.

Он пошел тогда к родителям Альбы есть кефаль только потому, что надеялся на чудо: вдруг получится как-то разговорить Вольку, сделать так, что она обратит на него внимание. Она почти ничего не говорила. Слушала. Вкусно ела рыбу, выжимая на нее сок из дольки лимона, как советовал генерал. Покачивала головой в такт песням Альбы. И вдруг – о, чудо! – удалось завести разговор о восхождении на гору. И казалось, все собрались пойти. И она согласилась! Он сразу представил себе, как пойдет рядом с ней, как будет подавать ей руку, помогать взбираться на гору. Что-то обязательно изменится! И была еще надежда на то, что все проспят. Все, кроме него и нее. Брата уговаривать не пришлось, он сразу все понял и радостно остался досыпать. Насчет остальных – он мысленно умолял их спать, спать, спать. В мире нет ничего невозможного! Что суждено, то обязательно сбудется! Он повторял эти слова и не мог дождаться назначенного времени.

Чудо произошло. Они оказались вдвоем. И пошли в гору. Андрей был совершенно растерян, отчетливо понимая, что кто-то сверху, оказывается, слышал его заклинания и исполнил то, о чем он просил. Он шел, зная, что никогда и ни за что не осмелится прикоснуться к Воле. Даже руку ей подать не сможет. Вот так. Но все равно – счастье переполняло его.

Как она поднялась тогда на гору в резиновых шлепанцах? И как это он заметил, что она почти босая пошла в гору, только когда они одолели главный подъем? Это же полный идиотизм – не сказать девушке, о которой столько мечтал, что в гору надо идти в специальной обуви! И она не заныла, не захныкала, не отказалась идти. Настоящая охотница. Никто ей не нужен. Никого ни о чем не попросит. Ни на что не пожалуется.

Почему тогда появилась эта змея? Ведь сколько раз за всю свою жизнь они поднимались на эту гору! И никогда не встречались им змеи. Там, пониже, бегали ящерицы, но и то довольно редко. А чтобы змея!

Когда Волька вскрикнула, он решил, что змея ее ужалила. Где-то он читал, что если гадюка жалит, надо рассечь место укуса острым ножом и высасывать оттуда кровь, чтобы яд не смог распространиться. Правда, тот, кто спасал таким образом ужаленного змеей, обычно погибал. Но Андрей в тот миг готов был на любые жертвы, лишь бы не видеть, как умирает она. Рассечь ранку было нечем! Ножа у него не было! Какой идиотизм! Он встал перед Волькой на колени, взял ее прекрасную узкую ступню в руки, надеясь разглядеть место укуса. Но от ужаса не видел ничего. Пыльная загорелая ступня без единой царапины. Он боялся даже поверить такому счастью. И, уже ни о чем не думая, поцеловал то место, где мог бы находиться след от укуса. И почувствовал, как Волька коснулась губами его лба. И все решилось в его жизни. Он даже не рассуждал и не раздумывал. Просто знал. Началось его счастье. И счастье это росло – день ото дня.

Однажды, в дни сбывшегося счастья, они пошли купаться после захода солнца. Море, вобравшее в себя все тепло знойного дневного воздуха, не бодрило, а усыпляло. Они лениво лежали на волнах, глядя, как на небе все ярче и ярче разгораются звезды. И тут Андрей вспомнил:

На стоге сена ночью южной

Лицом ко тверди я лежал,

И хор светил, живой и дружный,

Кругом раскинувшись, дрожал.

Земля, как смутный сон немая,

Безвестно уносилась прочь,

И я, как первый житель рая,

Один в лицо увидел ночь.

Я ль несся к бездне полуночной

Иль сонмы звезд ко мне неслись?

Казалось, будто в длани мощной

Над этой бездной я повис…[1]

– Боже! Как прекрасно! – вздохнула Волька. – Это чье?

– Это Фет.

– «Ночь тиха, пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит», – тоже о том. Всегда это повторяю, когда смотрю на небо, – проговорила Волька. – И еще:

Открылась бездна, звезд полна,

звездам числа нет, бездне дна.

– Лермонтов и Ломоносов, – подтвердил Андрей машинально.

– Наверное, все поэты писали о звездах. Это так все прекрасно, что только стихами можно выразить…

Потом, когда они вышли на берег и сидели на песке, завернувшись в полотенца, Волька снова заговорила о стихах:

– Ты столько стихов знаешь, я больше никого не встречала, чтобы так, как ты, – столько наизусть. Тебе надо было на филфак, а не в мед идти.

– Филологией ничего не заработаешь, – вздохнул Андрей. – Да и не мое это. У нас в роду одни врачи. Достаточно фамилию сказать, и про тебя уже знают, чей ты сын и внук.

– А если не твое – почему учил?

– О, это интересная история! Это, Волчок, педагогический прием, придуманный моей дорогой мамой. Когда мы с братом еще совсем пацанами были, она запрещала нам выходить в Интернет. Думала, что мы деградируем безнадежно. Зависимость и все такое… А мы ныли, выли, прятались – в общем, все равно выходили в Сеть, но скрывались. Родители не теряли терпения и все просекали. В общем, началось противостояние, очень жесткое. И тогда мать придумала. Предложила заключить договор, в результате которого мозги наши не усохнут, а разовьются немерено. Мы, со своей стороны, должны были учить стихи – длинные, полноценные, не какое-нибудь четверостишие. А она, со своей стороны, за каждый выученный стих разрешала нам легально в течение часа пользоваться Интернетом. Мы на радостях сдуру согласились. Думали: выучим в день по два стиха – и все, пожалуйста, два часа в день кайфуй легально. Но поначалу едва-едва получалось один стишок выучить. Не так все просто оказалось. А потом память и правда развилась – на два часа зарабатывали спокойно, а то и на три.

– Да, четкая у вас мама. И что? До сих пор так? Стишки по вечерам читаешь и получаешь Интернет?

– Не, после девятого класса она успокоилась. Сказала: память у вас в порядке. Учите, что хотите. Живите, как нравится. С Интернетом поосторожнее, но теперь решайте всё сами. Я думал, всё забыл уже. А видишь, всплывает. Тебя тоже учить заставляли?

– Нет. У меня как-то само собой. Я любила читать. У меня мама как раз филолог. Переводчик. Ну и она иногда вслух читала. Я люблю поэзию. Очень.

– Мы с тобой нашли друг друга! – торжественно заявил Андрей.

– Да, как-то нашлись… – неопределенно отозвалась Волька.

Он не сказал ей тогда, что тоже когда-то писал стихи, думал стать поэтом, что именно на этом самом месте год назад пришли и к нему стихи о звездах:

Усталая звезда падает с купола темно-синего,

Падает, пропадает, навсегда, всерьез.

Ни о чем, ни о чем не проси ее,

Не зови ни одну из звезд!

Слейся с бархатом ночи,

тишину храня, Погаси ненужный уже костер,

Чтоб от самой тьмы

до начала дня

Видеть звездные слезы ее сестер.

Как ему было одиноко в ту ночь, когда пришли эти стихи! Он звал свое счастье. А сейчас оно рядом. И хотел он только одного: чтобы время тянулось медленно-медленно. Чтобы все как-то так устроилось, чтобы им не пришлось разлучаться.

Он думал и о том дне, когда они снова поднялись на их гору. Воля была другая – она все время менялась, открываясь ему по-разному. Он чувствовал ее печаль и ее решимость. Он сделал бы все, чтобы печаль ее развеялась. Он болтал о всякой чепухе, смешил ее. И Воля улыбалась. Он целовал ее, и она обнимала его крепко-крепко.

И, спустившись к морю, она прижалась к нему и сказала:

– Мы скоро расстанемся. Пусть сейчас будет все.

Он уже ни о чем не думал.

И потом вспоминал, как она лежала неподвижно в их бухте, а море плескалось рядом. И все уже было. И ему хотелось обнять ее и уснуть вместе, не думая ни о чем. Но он думал о приливе. И о том, что вода может унести их, спящих. И вдруг она подняла руку – каким-то детским жестом потянулась к нему, как будто просила защитить, укрыть. И он сказал себе, что она – навсегда в его жизни. Он притянул ее к себе и прижался губами к ее губам. Не поцеловал – просто прижался, чтобы поймать ее дыхание, чтобы понять, чувствует ли она то же самое, что и он. Губы ее были мягкими, сладкими, хотя до этого они так долго плавали в море, что, казалось, просолились насквозь. Она не закрыла глаза. Он смотрел, не отрываясь от ее губ, в ее ясные зеленые глаза, гладил ее волосы, чувствовал частое биение ее сердца и понимал, что она – главная часть его существования. Веки ее сомкнулись, только когда они снова стали одним целым. Но он продолжал смотреть на нее и видел ее – другую, какой она никогда не была прежде, – переживающую наслаждение, открыто, без страха и настороженности. Он знал, что, когда он оторвется от нее, это выражение исчезнет, и старался запомнить ее лицо таким, каким оно было в этот момент.

И потом они все не могли отдышаться и разомкнуть объятия. А потом она улыбнулась. Глаза были все еще закрыты, но обычная ее улыбка появилась на лице – улыбка, которой, как ему казалось, она защищалась от внешнего мира. Улыбка эта хранила ее тайну. И он хотел, чтобы тайна ее никогда не была раскрыта. Чтобы она оставалась всегда такой, как сейчас, и такой, какой была несколько мгновений назад – такой меняющейся, как сама жизнь.

Она легко встала и пошла в море, не одеваясь, как будто море было родным ее домом. А он лежал и думал о ней и о своем счастье.

Потом она внезапно оказалась рядом.

– Пойдем? – сказала просто.

И снова она была другая. Чуть дальше, чем была совсем недавно, чуть отстраненнее. Но он принимал это. «Ряд волшебных изменений милого лица». Все тот же Фет. Только сейчас он понял, как это бывает. Лицо любимой менялось и от света солнца, и от игры тени. И от того, что происходило в ее душе. Чувства ее менялись, и светлое лицо ее меняло выражение…

– Я ужасно проголодалась. А ты?

– И я! Хорошо бы наша тетка торговала сейчас.

– Пирожки!

Они поспешно оделись и отправились из своего волшебного мира в обычный мир людей.

И тетка действительно торговала и обрадовалась им, как старым знакомым, и готова была говорить без остановки. А им хотелось быть вдвоем, они быстро расплатились и пошли себе дальше, и Андрей чувствовал, что он абсолютно, безоговорочно счастлив.

И только ночью, оставшись в полном одиночестве, он стал спрашивать себя о том, что с ними будет дальше. Он точно знал, чего хотелось именно ему. Не родителям, не всем остальным, а именно ему. Все просто: он хотел быть с ней. Он хотел ее защищать, хотел делать ее счастливой, видеть ее лицо – любое: радостное, блаженное, сосредоточенное… Видеть – или знать, что наверняка увидит через несколько часов. Им надо быть вместе. Как? Их разделяют не просто улицы, расстояние между ними серьезнее. Если бы у него уже был нормальный заработок, он, не задумываясь, предложил бы ей переехать в Питер. Учились бы вместе. Сняли бы маленькую квартиру… Но сейчас – что он может? Этот вопрос он задавал себе, не испытывая отчаяния, он искал возможности. И они были. Были – потому что с четырнадцати лет он мечтал о полной самостоятельности.

Он до сих пор помнил этот момент: нужно было попросить деньги на кино. Простая ведь, совершенно обыденная вещь. Всегда просил, всегда давали. А где еще ему деньги брать? Да он много и не просил, не наглел никогда. Но если было надо, проблем попросить не возникало. А тут вдруг как будто его на другую программу переключили. Он смотрел на себя в зеркало: взрослый мужик. Голос уже сломался. По телефону его теперь путали с отцом, и это ему ужасно льстило. Он и манеры отца перенял: неспешные движения уверенного в себе главы семьи. И вот он – весь такой взрослый и главный – должен идти к отцу и просить триста рублей на киношку. «Пап, а пап, дай мне денежек». Стыд-то какой. Ему даже кровь в лицо бросилась, когда он представил себе эту сценку. Можно было, конечно, пойти к маме. Она никогда не отказывала и давала еще больше, чем он попросил. Да что мама! И отец никогда не отказывал. Почему же теперь словно стена выросла между ним и родителями? Они эту стену не видят, а он видит, чувствует, мечется, злится, страдает. Они взрослые. Но ведь и он – взрослый. Если уж на то пошло, он уже выше отца. Но они – хозяева своей жизни, а он – нет. Сопляк.

В кино он тогда все-таки пошел. У бабушки попросил денег. Почему-то у бабушки просить было не стыдно. Она оказалась по его сторону невидимой стены. С ней не надо было сражаться за свои права. Все равно ведь для нее он так и останется малышом. Это она сразу ему сказала, когда у него начал ломаться голос.

– Учти, – предупредила она, – ты, конечно, вот-вот вырастешь. И будешь с папой-мамой на равных. И ничего тут не попишешь, закон природы. Но для меня ты всю жизнь как был младенцем, так и останешься. Тебя из роддома принесли, и весил ты три восемьсот, а росточку был пятьдесят четыре сантиметра. Я тебя взяла на руки, легкого, теплого, – и все. Ты так до сих пор и лежишь в моих объятиях. И иначе не будет.

– Ну, ба…

А что он мог еще сказать?

Это надо было принять. И что уж там, это приятно было принимать. Как помощь друга. Бабуля всегда была ему другом. Они и баловались вместе, дурили. Бабуле было можно. Самая смешная игра – в Мульмулю. Ужасно смешные дурацкие стихи про непонятное существо. И читать их надо было по ролям. Роль Мульмули исполняли поочередно. И каждый раз им удавалось внести что-то новое в образ. Они даже научились говорить между собой, как Мульмуля:

Сниддл-ти и сниддл-ту,

Ники-наки-э,

Тили-пули-уруру,

Дики-даки-де?[2]

Какое-то время бабушка по-дружески выручала его, когда возникала острая необходимость в деньгах. На всякие классные нужды все равно деньги давали родители – но в этом он не принимал участия, все сборы производил родительский комитет. Но вот однажды, когда бабуля в очередной раз с готовностью протянула внуку необходимую денежку, он услышал нечто, поначалу очень его встревожившее:

– Бери, солнышко, сейчас я тебе помогаю, а потом – придет время – и ты будешь мне денежки давать.

Андрей испугался. Значит, он должен будет зарабатывать так много денег, чтобы и ему самому хватало, и бабуле? Это новое обстоятельство надо было хорошенько обдумать. Он немного помолчал и произнес с сомнением в голосе:

– Знаешь, бабуль, я бы на твоем месте на это не рассчитывал.

Ему хотелось быть честным. А по-честному: он не знал, сможет ли он быть бабушкиным спонсором. И если да, то когда.

Бабуля почему-то долго смеялась, говоря, что ей открылась суть жизни. А ему тогда ничего не открылось, кроме того, что пора зарабатывать самому. Пора. А раз пора, надо было действовать. Он пошуровал в Сети и нашел работу курьера. Развозил шмотки, заказанные в интернет-магазине. Каждый рабочий день тратил на это ровно два часа, а в выходные можно было и подольше поработать. Гулять просто так он уже не мог – времени не было, зато за деньгами больше ни к кому не обращался. У родителей между тем тоже шла какая-то своя внутренняя работа. В один прекрасный момент они вдруг осознали, что их младший сын давно не просит у них денег. И это их почему-то встревожило, хотя ничего пугающего не происходило: учился он, как и прежде, вполне успешно, выглядел не хуже обычного. Однако, переговорив между собой, папа с мамой решили совершить некий дипломатический прорыв. Они подозвали к себе сына, и папа торжественно провозгласил, что он теперь уже вполне взрослый, вот-вот пятнадцать – это возраст дееспособности, поэтому теперь ему полагаются еженедельные карманные деньги.

– В Штатах, – веско заметил папа, – все подростки получают карманные деньги. И это правильно. Пока ты учишься в школе, мы тебя обязаны обеспечивать.

Андрей аж загордился своими замечательными предками. Если бы они предложили ему то же самое год назад, он бы не стал суетиться с работой. Пользовался бы и радовался, тем более, оказывается, имел на это полное право. Но сейчас он был вполне самодостаточным человеком.

– А мне не надо, я на себя зарабатываю, хотя спасибо, конечно.

Он не ожидал родительской реакции на свой отказ от их денег: они прямо запаниковали, стали расспрашивать, что да как, и упрекать за молчание. Чего они испугались? И Андрей тут же понял: наверняка подумали, что сын занимается чем-то противозаконным.

– Почему вы сразу о самом худшем думаете? Вот вы бы сами, если бы вам деньги понадобились, разве побежали бы тут же наркотой торговать? Я что, по-вашему, конченый? Других способов нет заработать, да?

Он растолковал им, чем занимается и сколько зарабатывает. И увидел уважение в глазах отца. И это было самое классное во всей той истории! Отец протянул ему руку, пожал и привлек сына к себе:

– Я и не заметил, как ты мужиком стал.

Способы заработка расширялись, стоило только начать. Несколько лет подряд он работал Дедом Морозом. Очень прибыльное дело оказалось. Десять дней до Нового года и десять дней после были временем богатой жатвы. Главная проблема таилась в Снегурочке, хотя от нее и поступило первое предложение хорошо заработать. Он тупо сидел в родном дворе после своих трудовых курьерских часов, и тут к нему подгребла супервумен.

– Привет, – просто сказала она, плюхнувшись рядом на скамейку.

– Здорово, – вежливо отозвался Андрей и тут же засобирался домой.

– Э, ты подожди! Не уходи, – позвала вумен, закуривая. – Хочешь заработать?

«Хочешь заработать» – волшебные слова нового времени. Андрей заинтересовался:

– А что надо делать?

– Да ерунду, не очкуй. Смотри: я Снегурочка. А у меня Дед Мороз в запой ушел. Сейчас до белочки допьется. Считай, две недели потеряны. А сейчас самое время.

– Снегурочка? – засомневался Андрей.

– И чё? – лениво протянула работодательница, выпуская в атмосферу густую струю дыма.

– Да так. Не знаю. Не уверен, что подойду.

– Подойдешь. Ростом ты вышел. А что тощий – так этого никто и не заметит: ты ж будешь в бороде, шубе – типа. Валенки еще. Костюм у меня есть. А я сама ого-го какая Снегурочка. Косу подвяжу, кокошник напялю – глаз не оторвешь! Влюбишься. Бегать за мной станешь.

– А что делать надо?

– Дам тебе сценарий. Стихи выучишь. Ну, и будем ходить по домам, заказы выполнять. У тебя как? Память норм? Сможешь пару-тройку стишков дурацких усвоить?

– Постараюсь. Если цена устроит.

– Цена очень даже. От трех тыщ в будние дни, а в выходные – от шести и выше. На самые праздники – там вообще цены заоблачные. Ну, это если ты в запой не уйдешь. На сам Новый год у меня с моим ни разу не получалось заработать.

– Я вообще-то не пью. Мне шестнадцать. И пить не собираюсь.

– Да ладно! – всем телом повернулась к нему вумен-Снегурочка. – Шестнадцать – и ни в одном глазу? Ты уникальный чел. Далеко пойдешь. Ну че?

– Три – на двоих? – уточнил Андрей.

– Ага. Мне семьдесят процентов, тебе тридцать.

Наглость Снегурочки границ не знала, это было очевидно. Но не на того нарвалась. Андрей к этому времени был уже вполне опытный трудяга.

– Щас, – сказал он, – только валенки пойду расшнурую.

– Ты борзый? – добродушно усмехнулась Снегурка.

– Кто тут борзый – надо еще уточнить.

– Ты скажи, – мечтательно попросила вдруг собеседница. – Ты вот скажи – только честно: ты, может, и матом не ругаешься?

– Да я вообще не ругаюсь. Не в том сила.

– Скажи еще, что мат не знаешь! – вытаращила голубые глаза вумен.

– Мат знаю. Практически весь.

– И что тогда?

– А смысл?

– Думаешь, чистеньким останешься?

– Нет, так не думаю. Просто привык делать то, что нравится. А мат не нравится. Хотя иногда смешно выражаются некоторые.

– Ишь, никогда такого не встречала! У меня караси в детсаду и то приходят-ругаются. Вон, есть один у меня… Из молодых да ранних. Ульян! Назвали-то как! Так этот Ульяша, когда его спать днем укладываешь, только так визжит: «Не хочу, б-дь, спать! Вот ща вам тут все расху-рю!» Пять лет! Нормальный четкий пацан.

– А ты что? В детсаду работаешь?

– Ну.

– Тут у нас?

– А где ж еще?

Андрей понял, почему бизнесвумен показалась ему с самого начала разговора смутно знакомой. Он каждый день ходил мимо ограды детского сада, за которой копошились «молодые да ранние» под предводительством этой самой Снегурочки.

– А ты из этого дома? Я тебя часто вижу. Меня вообще-то Оксана зовут.

Андрей почему-то так и думал о ней: Оксана. Знакомиться ему не особо хотелось. Тем более – тридцать процентов – это Оксана что-то погорячилась.

– А тебя как? – не унималась детская надзирательница.

– Ладно, я пошел, пора мне.

Он махнул рукой на прощание, встал и направился к дому.

– Эй, стой! Сорок на шестьдесят. Я же на машине. Транспорт, бензин, – послышался зов.

Андрей остановился. Вообще-то – да. Он же не учел других расходов. Машина. Не пешком же ходить.

– Это не говоря еще о том, что я костюмы предоставляю. И тексты. А ты на все готовое. Только учишь – и все! – тараторила Оксана.

Андрей вернулся и уселся на лавочку.

– А сколько времени один заход занимает?

– Если не пить с ними, то полчаса, ну, тридцать пять минут. А если пить, это как пойдет. Ты, как непьющий, по шесть-семь заказов за день поднимешь.

– А ты? Пьющая?

Ну, явно же была пьющая, чего он с вопросом полез…

– Не, я ж за рулем. Когда Снегурочка, я не пью. А так – да. Как нормальные люди. Поддаю.

Звучало все вполне оптимистично. И заработок достойный. Андрей решил попробовать.

Оксана дала ему сценарий. Он пролистал. Она тревожно вглядывалась в лицо будущего партнера – вдруг откажется? Стихи-то не каждый может осилить. Да тут еще срочность…

Скоро, скоро Новый год!

Ёлка огоньки зажжет!

Я на праздник к вам пришел

Да Снегурочку привел!

Чуть не отморозил нос!

Кто я, дети?

– Дед Мороз!!!

– Осилишь? – с надеждой спросила Снегурочка.

– Очень постараюсь, – пообещал Андрей.

К ним с Егором тоже в далеком детстве однажды пришли Дед Мороз со Снегурочкой. Братья испугались и заревели в два голоса. Уж очень страшным голосом говорил Дед Мороз. Голосом волка. Это волк переоделся в Деда Мороза, которого, конечно же, съел. Переоделся – не узнать! А голос-то волчий! Один такой волк сумел даже притвориться мамой-козой. И козлятушки-ребятушки открыли ему дверь, а он всех сожрал. Как же родители не поняли, что это никакой не Дед Мороз?

– Это волк! – заливаясь слезами, завопил тогда маленький Егорка.

– Мама, он нас съест! – поддерживал брата Андрюша.

– Я не волк, – сипел Дед Мороз. – Я честно не волк. Это я с далекого севера к вам добирался. Простыл.

– Он не волк, – подтверждала Снегурочка. – Волк бы меня давно съел. А Дедушка Мороз – добрый.

– Он подарочки принес, – сладким голоском подтверждала растерявшаяся мама.

В общем, им с Егоркой больше не довелось повстречаться с Дедом Морозом в стенах родного дома. Обходились без него.

Оксана оказалась вполне надежным партнером. В костюме Снегурочки она преображалась, белая челка, коса через плечо до пояса, голубые распахнутые глазки, красные сапожки… У нее даже голос менялся: с сиплого на тоненький девичий внучкинский писк. Андрей в валенках и красной дедморозовской шубе с богатым воротником из ваты и ватной же окладистой бородищей выглядел очень внушительно, но не страшно. Дети радовались ему. Родители радовались за детей. Предлагали выпить и закусить. Уважительно удивлялись решительному отказу, не отпускали без подарков: конфеты, шампанское. Дети делали попытки вручить дедушке и внучке любимые мягкие игрушки, но Оксана умело объясняла добросердечным малышам, что они живут на Крайнем Севере, игрушечки там замерзнут, им туда нельзя. Деньги, кстати, принимал от растроганных родителей Андрей. Оксана считала, что им нельзя выходить из образа: дедушка отвечает за бюджет, а не внучка. Спустившись к машине, они тут же все делили по-честному. Подарки Андрей поначалу рыцарски отдавал Снегурочке, но она велела так не делать: от заработка ни в чью пользу отказываться нельзя, удача отвернется.

Оксана была человеком с богатейшим жизненным опытом, которым она охотно делилась, ловко управляя машиной, когда они перемещались от одного гостеприимного дома к другому. Родилась она на Сумщине, там выучилась в педучилище, но тянуло ее всегда в большое плавание. Она изначально была нацелена на Москву. И жить в столице собиралась на всем готовом. Но сначала нужно было закадрить мужика с квартирой. Мужик мог быть любым: старым, безногим, безруким и в любом случае безголовым. Чтоб влюбился в нее на раз. И потом оформил бы законный брак. Судьба внесла свои коррективы. Почему-то все многочисленные москвичи – претенденты на Оксанино тело— жаждали только плотских радостей. Приглашали приехать, обещали помочь с работой. Но насчет жилья никто не заикался. Зато подвернулся Питер. Город на Неве! Холодно и темно по полгода. По Интернету нашелся подходящий вариант. Реальный жених. И не дряхлый совсем. Пятьдесят семь – это обнадеживало. У нее подруга за семидесятивосьмилетнего вышла и счастлива была незнамо как. И дедуля ничего такого с нее не требовал: любил вечерами, чтобы она в школьной парадной форме с бантиками в косичках исполняла для него «Школьный вальс». И после этого – никаких больше ролевых игр. Посмотрит-посмотрит, всплакнет – и баиньки. Так подруга к мужу-старичку настолько привязалась, что когда тот отбыл в мир иной, год еще по вечерам «Школьный вальс» исполняла в гордом одиночестве и ни на кого смотреть не хотела! Вот какая бывает любовь! У всех по-разному! А Оксане сделал предложение вообще, можно сказать, молодой парень. В самом расцвете сил. У него жена от рака померла. А сын от наркотиков. Остался совсем один на всем белом свете. И потерялся. Так он ей и написал: «Я потерялся. И все думаю, как мне жить дальше: то ли в петлю залезть, то ли на рельсы пойти лечь». Ну, Оксана ему, конечно, отвечала, что это не выход, что просто он не разглядел еще свой смысл, что все еще впереди. Куда ж было такой квартире пропадать! Двухкомнатная с кухней десять метров! В центре культурной столицы РФ! Оксана, конечно, как опытный охотник, согласилась приехать к нему не сразу: типа у нее работа, дом, родные, друзья. А тут – полная неизвестность, беззащитность и бесправие. Он стал приглашать еще настойчивее и в конце концов сломил ее сопротивление уверениями, что будет ей в чужом городе защитой и опорой. Она примчалась, не очень даже веря, что он и вправду владеет отдельной квартирой. Думала, пятьдесят на пятьдесят, но хоть перекантуется для начала. Дома, в краю родном, делать было совершенно нечего: мать и отчим (десятый по счету) пили беспробудно, в их халупе царила нищета.

Квартира оказалась самой настоящей. Приватизированной, почти шестьдесят квадратов общей площади и практически в центре. Состояние жилья было страшнее, чем у них в халупе на Сумщине: полы прямо как выкорчевал кто – одна земля, с потолков вся штукатурка обсыпалась, краны текли, трубы ржавые, дверь входная без замков, мебели никакой, вместо кровати – ватный зассанный матрас. Жених оказался алкоголиком с большим стажем. Как это он еще переписывался с ней? Вот ей повезло-то! Ведь смог! За жизнь, видно, цеплялся, хоть и подумывал о петле и рельсах. А одному в таких стенах что? Только в петлю лезть.

Он в ожидании ее приезда поклялся завязать и дня три героически не пил. Это был плюс – значит, рассчитывал на серьезные отношения. Оксане тогда было девятнадцать – яблоня в цвету. Она мало чего в жизни боялась, но изобразила испуг и нерешительность перед лицом такой неустроенности и беды. Сладилось все очень даже быстро. Она его отмыла. Соорудила какую-то одежду для похода в загс. Расписались. Прописалась. В положенный срок получила гражданство. Работа нашлась легко. Ей же надо было на двоих зарабатывать да квартиру благоустраивать. Муж пил. Но и тут были большие плюсы. Отчимы Оксаны все сплошь были алкоголиками. Они не просто пили: они, напившись, зверели и стремились разрушить все, что попадалось под руку и уничтожить все живое, что оказывалось поблизости. И кошки гибли, и собаки, и курам головы сворачивали, пока кур еще мать держала. Оксана жила, как по минному полю шла – ошибаться было нельзя, погрешность в сантиметр лишала жизни в момент. Она научилась чуять, когда отчим переступал черту, отделявшую его от чудовища. И бежала прятаться. Муж же ее был, по ее представлениям, ангелом. Он напивался (причем надо было ему совсем немного) и засыпал. Просто засыпал. И все! Лежал в спальне на новой кровати, на чистом белье и сопел, как сытый младенец! Оксана даже любовалась им. Она запирала новую железную дверь на все замки и принималась убираться в любимой квартире: то окна помоет, то обои поклеет, то цветочки польет, то пыль утрет – и все в тишине, покое и абсолютной безопасности. У нее всегда было наварено еды на три дня вперед, все сияло благополучием. Работать муж никак не мог – срывался. Но и тут судьба им улыбнулась: он как-то по пьяни уснул на улице. Неподалеку от дома. Не дошел, совсем чуть-чуть не дошел, сил не хватило. А была зима! Она, правда, быстро его нашла, как раз домой возвращалась. Дотащила, переодела, умыла. Но пальцы на руке он все-таки успел отморозить. Со всеми вытекающими. Ампутировать три пальца пришлось. Везунчик, а не мужик. Стали пенсию платить! Это ж надо! А пальцы ему все равно не нужны были: бутылку он и одной рукой держать мог.

В общем, устроилась Оксанка на зависть всем своим подругам детства. Хотя… Не все так просто… На этом месте рассказа, который повторялся в разных вариантах неоднократно, Оксанка тяжело вздыхала и замолкала.

– И что не так? – поинтересовался как-то Андрей, который после многократных повторов проникся историей жизни Снегурочки настолько, что пожелал узнать продолжение.

– А то не так! Сам не понимаешь? – сердито насупилась Оксанка. – Девять лет живем. Я не молодею. Он – тем более. А дальше – хуже будет.

– В смысле? Пить начнет сильнее?

– Это хрен с ним. Пусть глотает, пока глотается.

– А что тогда?

– А тогда… Ладно. Отгадай загадку. Скажи слово «потенция» наоборот.

Андрей поднапрягся и произнес:

– Яицнетоп.

– Вот. Яиц нет! Оп! И весь ответ.

– Тоже отморозил? – засмеялся Андрей.

– Хз. Может, и отморозил, может, нет. А только не работает у него ничего. И хоть бы «Школьный вальс» просил меня станцевать. Вообще ничего! Насосется, как младенец, из бутылочки и спит. А мне не шестьдесят шесть, блин, а двадцать восемь! Мне жить хочется.

– Так живи. Кто тебе не дает?

Оксанка ничего не ответила. Дальше разговор не шел.

Зарабатывали они – зашибись. Зимние каникулы Андрея подходили к концу, заканчивался и новогодний чес. В последний их рабочий вечер Андрей помог своей Снегурочке занести из машины в квартиру их костюмы и подарки.

– Ну, давай, до будущего года, – попрощался он у шикарной Оксанкиной двери, намекавшей на полное благополучие жильцов сего благословенного жилища.

– Заходи давай, попрощаемся по-человечески, – велела хозяйка и подтолкнула Андрея в прихожую.

В квартире стояла мертвая тишина. Кафельный пол в прихожей блестел, как только что вымытый. Пахло хвойным освежителем воздуха.

– Разувайся, – скомандовала Оксана.

– А где твой муж? Все спит? – захотел уточнить Андрей.

– Не, в больницу вчера по «Скорой» увезли. Подозрение на инфаркт. Завтра к нему поеду. Допился. Не мальчик уже. Пил-пил – и запил себе инфаркт микарду. Чувствую, будет мне скоро: «Умер, бабушка, твой дедушка».

– Ну все. Попрощались. Пошел я.

– Ага, пошел! Так не прощаются. Сейчас стол накрою, посидим. Никуда хоть спешить не надо. Дедушка, вот и я! Вот и внученька твоя! – пропела она привычным Снегурочкиным голосом. – Иди, руки помой, сейчас ужинать будем.

Какая-то за всем этим приглашением мерещилась тайна. Андрей почему-то волновался, умываясь в ванной, где все сверкало чистотой и новизной. Неужели это все Оксанка сама обустроила? На свои заработанные рублики? И машина у нее, и квартира вполне столичного вида – вот силища!

– Красиво у тебя, – похвалил он, заходя на кухню. – Неужели ты все сама?

– А кто же еще? Кто мне поможет? Да мне лишь бы не мешали. Я, если чего не умею, говорю себе: «Если алкоголик дрожащий может это сделать, неужели я не осилю?» И все получается. К тому же это все не за один год делалось. Все постепенно, без спешки. Чтоб не переделывать.

Стол был уже накрыт – красивый, обильный, праздничный. Оксана зажгла свечи. Достала из холодильника шампанское:

– Ну, сегодня можно выпить! За руль не сяду. Умеешь открывать?

Андрей осторожно открыл бутылку. Пробка не выскочила, он сумел ее удержать.

– Вот ты профи! – восхитилась Снегурочка. – Не ожидала. Наливай.

Она поставила перед ним два сияющих бокала. Андрей налил в один и поставил перед ней.

– А себе? – спросила Оксана.

– А себе – по губе.

– Ты что? Даже шампанское не пригубишь?

– Даже не пригублю.

– Зашился, что ли?

– Я всегда делаю только то, что сам хочу. Принцип у меня такой. Сейчас не хочу.

– Эх, – вздохнула Оксанка и выпила свой бокал до дна. – Эх, и кому такое чудо, как ты, Андрюша, достанется? Вот счастье кому-то привалит! Салат-то положить тебе?

– Положи.

Все у Оксанки было вкусноты необыкновенной. И когда же это она успела? И холодец, и селедка под шубой… А потом торт. Настоящий праздник.

– Ты каждый день так готовишь?

– Почти, – засмеялась она. – В доме у хозяйки еды должен быть полный холодильник. Так бабушка говорила. Она меня всему и научила. Мать уже так жила, в боях без правил.

Они еще посидели, Оксана выдала очередную порцию воспоминаний о своем босоногом детстве. Потом она встала из-за стола, подошла к Андрею и взяла его за руку:

– Пойдем.

Он встал, понимая, что сейчас будет.

– Пойдем, – повторила она. – Увидишь, тебе понравится. Хорошо будет.

Он молча шел за ней в спальню. Там тоже царила удивительная чистота.

Оксана откинула одеяло, разделась и легла.

– Иди ко мне, – позвала она.

У нее была большая грудь, тонкая талия, длинные полные ноги. Он не мог поверить, что сейчас между ними произойдет то самое, но покорно раздевался: стянул через голову свитер, снял рубашку… Руки плохо слушались…

– Не помню, когда у меня и было-то в последний раз… – прошептала Оксана, когда все уже произошло, и они лежали рядом. – А у тебя что? В первый раз?

– Да, – просто ответил Андрей.

– Как это? Тебе семнадцатый год – и ты с женщиной не был?

– А когда надо начинать? – Андрею было интересно, как там у них в деревне положено.

– У меня в тринадцать все было.

– Это нормально, да? Так у вас считают?

– Нет, все считают, что ненормально. На словах. Но в тринадцать у всех девчонок наших уже все было. Так получалось. Кого насильно, кто по любви.

– А ты как?

– Ну как я? Отчим навалился пьяный – и все дела.

– Есть чем гордиться, да? – жестко спросил Андрей.

– Нет. Нечем. Я горжусь, что с тобой вот сейчас.

Она снова прильнула к нему, шепча ласковые слова, как будто колыбельную пела.

Андрей ушел от нее, пообещав себе никогда больше не возвращаться в этот дом. У них больше не было общих дел – и прекрасно.

Он был рад, что все это с ним уже было. Теперь, как ему казалось, он знал все. Тайн не осталось. Но продолжения с ней не хотел. Что-то было в этом такое, что убивало его уважение к себе. Вроде ничего плохого не случилось, а казалось, что себя потерял. Без меня меня женили, как любила повторять бабушка по разным поводам.

И еще гаже было то, что продолжение все-таки было. Оксана поджидала его по вечерам, звала, и он шел за ней, как тупое животное. Так он себя называл. Везла его домой, в неизменную чистоту и уют, кормила, укладывала в постель и ненасытно любила.

Он не знал, как от нее спрятаться, куда деваться. Он говорил о расставании, и она отвечала:

– Ладно, ладно, пожалуйста.

Сиплый прокуренный голос звучал насмешливо, но Андрей старался верить, что больше ее не увидит, ведь она согласилась.

Наконец мужа выписали из больницы, и Оксана действительно исчезла из его жизни.

Иногда он думал о ней и даже хотел, чтобы она, как бывало, встретила его и увезла к себе. Мечты, как известно, сбываются, хотя и в весьма произвольной форме. Однажды, ближе к весне, он снова увидел Оксану. Она ждала его у дома в машине – близилось двадцать третье февраля, вот она и собиралась вручить ему небольшой презент. Андрей не собирался ничего брать у нее, но почему-то уселся в машину: она хотела поговорить, а на улице бушевал штормовой ветер. Разговор произошел пакостный. Она угрожала, что все расскажет его родителям, намекала, что у нее после их встреч вполне мог образоваться ребенок и велела ему принимать решение насчет их будущего.

Андрей совершенно потерялся. Он чувствовал себя по-настоящему униженным. Раньше ему казалось, что он – человек с чувством собственного достоинства, вполне порядочный и умеющий принимать решения. Но тут он струсил ужасно. А что, если она действительно забеременела? Воображение мгновенно нарисовало возможные варианты: один гаже другого. Он представил себе, как муж прогоняет Оксану из квартиры, и она, беременная, идет жить к нему, в его комнату в родительском доме. Или вот еще картинка: он с ней в загсе. У нее живот, она в белом платье… Мама, роди меня обратно! Или – она, рыдая, идет на аборт, держа в руке направление. И виноват кто? Он, конечно! Во всем этом – во всей представившейся пакости – виноват он. С ней-то все было ясно с первого взгляда.

– Ты же сама говорила, что сама все делаешь… Заботишься, чтоб не было ничего, – лепетал он растерянно.

– А вот как оно бывает! – наслаждалась произведенным эффектом Оксанка. – Ладно, чего напрягся-то так! Раскраснелся… Если долго тужиться – голова закружится. Ничего. Родим, вырастим. Мой-то все равно не жилец. Опять в больницу загремел. А мы с тобой, коханый, распишемся. Разница в возрасте у нас, считай, детская. Вон – Пугачева с Галкиным живут и размножаются. И мы размножимся.

Оксанка явно наслаждалась ужасом Андрея и его полной растерянностью.

– Я привлекательна, ты чертовски привлекателен, – продолжала она, явно глумясь. – Приданое у меня богатое. Квартиру ты уже видел и оценил. Машина – вот. Руки золотые. Готовлю – на пять звезд. Ты у меня будешь жить как в раю. Учиться пойдешь. И думать ни о чем не надо. Трахай только исправно – остальное я обеспечу.

Андрей приказал себе собраться. Вдохнул – выдохнул. Представил себя на высокой горе с луком и стрелами. Вот он натягивает тетиву, прицеливается – и отпускает стрелу. Та летит, свистя, и поражает воображаемое чудовище. Это он придумал еще в детстве, и это помогало ему брать себя в руки в решающие минуты.

– У врача была? – спросил он жестко.

– Завтра пойду, – кокетливо пообещала Оксана.

– Вот вместе и пойдем. Раз я типа будущий отец. УЗИ сделаем. Вместе-рядом. А потом можешь родителям рассказывать.

Оксанка чутко уловила, что Андрей справился со своим ужасом и пошел в наступление. Но она вообще-то не ссориться с ним приехала. Хотела, пока муж на излечении, предаться плотским утехам.

– Да ладно тебе. Я ж не сказала наверняка. Это только предположение. Гипотетическое. Поедем ко мне. Праздник завтра. Отметим, расслабимся.

Андрею вдруг жутко захотелось плюнуть на все и отправиться к ней. Он даже подумал, что – в случае чего – и жениться можно. Ведь и правда: квартира, машина, хозяйка… Все дела. И тут же он испытал отвращение к самому себе – вот, оказывается, на что он сам-то способен. Как последний говнюк.

– Давай, до свидания. – Он открыл дверь машины, собираясь на этот раз распрощаться уже на веки вечные.

И в этот момент его увидела возвращающаяся домой после трудового дня мама.

– Андрюша? – воскликнула она удивленно. – Это ты, Андрюша?

– Я, мам, – подтвердил Андрей, вылезая из машины.

Вот тут маме бы и остановиться, и направиться, куда шла. Но она, видно, от неожиданности, повела себя довольно странно. Вроде как это и не она была, а какая-то совсем другая женщина. Она почему-то наклонилась и заглянула в машину.

– А вы кто? – спросила она, не церемонясь.

– А тебе какое дело? – послышался развязный Оксанкин голос.

Так она говорила с чужими, когда намеревалась отшить агрессивно настроенного клиента. Андрей похолодел. Он чувствовал, что сейчас сорвутся стоп-краны. Причем с обеих сторон. Он потянул мать за локоть, наивно надеясь, что она прекратит бессмысленное общение и отправится с ним домой.

Но надеяться на это не приходилось. Общение только набирало обороты.

– А мне такое дело, что я хочу и обязана знать, с кем общается мой несовершеннолетний сын! – завопила мать.

– А ты у несовершеннолетнего сына спроси, шалава, кто я ему! – взревела Оксанка.

– Шалава здесь ты! Какое отношение ты имеешь к моему сыну? – включилась в пакостную перепалку мать.

– Отношение сношения. Вот завтра пойду на УЗИ. Внука тебе заделали! – голосила Снегурочка.

– Андрей, ты хочешь меня убить? – зарыдала мама, обращаясь к сыну.

– Мама, идем домой, – изо всех сил стараясь держаться, попросил Андрей.

– Мне плохо! Что это за тварь? – кричала мама, не слушая уговоров сына.

– Плохо – лечись! – вопила Оксанка. – Я тебя не трогаю, никто тебя не убивает, это ты всех хочешь со свету сжить, коза драная! Лечись, больная на всю голову! Тяжело в лечении, легко в раю!

Оксанка отрывалась по полной, практика у нее была богатая. Она прошла суровую школу выживания и не щадила никого, если доходило до разборок. Нельзя было с ней связываться. Как мама этого не понимала? Взрослый же человек! Но, с другой стороны, не каждому взрослому на жизненном пути встречаются такие плоды эволюции человека! Не все готовы спокойно противостоять. А жаль!

– Идем, она все врет, – потянул Андрей мать.

– Не трогай меня! – патетически воскликнула мать – она совсем вышла из берегов.

– Давайте гребите отсюда!

Оксанка разбушевалась и не думала униматься.

В общем, пошла раздача – всем сестрам по серьгам.

– Садись ко мне, суженый-ряженый. Поедем – я тебе на бумажечку пописаю – а ты посмотришь, сколько полосочек получится. И потом не отбрешетесь.

– Я тебя посажу! – взвилась мать.

– А он меня трахал в возрасте сексуального согласия, тебя не спросили, пальцем деланная! – парировала Снегурочка.

Андрею было, конечно, любопытно послушать, чем закончится весь этот поток дерьма. Но поток пока и не думал иссякать, наоборот, открылись новые ресурсы.

Он махнул рукой и пошел по проезжей части – не домой, а куда глаза глядят. Девицы-красавицы даже не сразу заметили отсутствие предмета дележки.

– Андрюша, вернись! – задыхаясь, призвала мать.

А Оксанка дала задний ход, чтобы подцепить своего милого на гребне скандала.

Андрей забежал в подворотню и удрал от разбушевавшихся женщин. Оторвавшись от преследовательниц, он отправился к бабуле, которой рассказал все – коротенько, но в ярких красках. Передал выражения матери, о наличии которых в ее лексиконе он по наивности не подозревал. Бабушка почему-то смеялась, как сумасшедшая, и поздравляла внука с боевым крещением. Потом родственники успокоились, созвонились, волнение улеглось. Андрей вернулся домой, хотя внутренне перестал считать отчий дом своим. Он отчетливо понял, что при первой же возможности постарается зажить по-настоящему самостоятельно и независимо.

Доверие его к матери сильно пошатнулось в результате того происшествия. Но она этого не поняла. Иной раз мама, размечтавшись, говорила, как будет хорошо, когда парни женятся, пойдут внуки, и заживут они все в их большой прекрасной квартире в любви и согласии. Квартира – плод многолетних родительских трудов – действительно была огромной, бывшей барской, шестикомнатной, которая при советской власти перевоплотилась в адскую коммуналку, загаженную хуже свинарника. Родители поэтапно расселяли обитателей «дна», пока наконец вся квартира не оказалась в их собственности. Потом, так же поэтапно, по мере зарабатывания средств, делали ремонт. И в итоге квартира приобрела действительно достойный вид. И возможно, если бы Андрей не утратил иллюзий насчет родительского понимания и уважения к его личности, он даже, как последний дурак, планировал бы привести туда в далеком будущем молодую жену. Но, к счастью, он стал реалистом и хорошо теперь понимал, что это абсолютно неприемлемый вариант.

Оксанку ему было почему-то жаль. Она была такая, какой ее сделала жизнь. И у нее имелись свои принципы и понятия. Пахала она, как лошадь, за алкоголиком ухаживала образцово, женщиной была роскошной и сама строила свою жизнь, ни на кого не полагаясь. Она была добра к тем, кто не плевал ей в душу – это он знал по себе. Но дальнейшее общение их было совершенно исключено. Она была человеком из другого мира. Не худшего, не лучшего – просто совсем из другого. Это Андрей отчетливо ощущал. К счастью, она больше не поджидала его и вообще не попадалась ему на глаза. И за это он тоже был ей благодарен.

А Дедом Морозом он работал еще пару сезонов, предложив двоюродной сестре войти в долю. Потом нашлись другие способы подработки, более денежные и при этом менее хлопотные.

Странно все устроено в этом мире. Этим летом Андрей не собирался ехать на привычный семейный отдых. Просто надоело, хотя и любил он эти места, этот берег, дом, сад. Но с родителями отдыхать было невыносимо. Он давно уже не мальчик с кубиками: «Возьми тот, поставь сюда, и посмотри – вот, какая башенка получилась! Ай, молодец». Сначала он решительно отказался от этой поездки. Но мама буквально взмолилась. Она, как великую тайну, поведала сыну, что хочет предпринять это путешествие ради спасения семьи: папа что-то совсем ушел в себя, молчит, запирается в своем кабинете и даже спит у себя, объясняя это бессонницей и нежеланием мешать жене. А на самом деле – что это может быть? Андрей с его мужской тупостью пояснил:

– Может, он не только плохо спит, но еще и храпит? И не хочет тебе мешать?

– Храпел он всегда. И читал по ночам практически всегда. И это нам не мешало спать вместе.

– А что тогда? – удивился Андрей.

– Не исключаю, что влюбился. Или влюбится, – горько сообщила мама. – Что-то он задумал. Возраст такой. Переходный.

– Ты серьезно? – не поверил Андрей.

– Совершенно, – подтвердила мама. – Потому и прошу вас с Егором поехать с нами. Чтобы было чувство семьи. И общность.

Андрей растерялся и пообещал. И думал, что будет уходить на пляж и лежать там целыми днями. А общение с родителями сведет до минимума. Ничего. Не в ссылку же едет. Перетерпит в последний раз. И вот – не хотел, не собирался, злился… А его ждало счастье. И что было бы, если бы он не поехал? Неужели судьба зависит от такой ерунды? Отказался поехать – и не встретил любовь всей своей жизни? Все было бы совсем иначе, если бы он не пожалел мать.

И еще – у него состоялся разговор с отцом, еще до того, как они с Волькой поднялись на гору. Ни в кого папа не влюблялся, тут воображение матери увело ее от истины далеко-далеко. У отца были проблемы со здоровьем, и он, известный и уважаемый врач, спасший огромное количество человеческих жизней, по всем признакам обнаружил у себя онкологию. И – сам от себя не ожидал – не мог решиться пройти комплексное обследование! Да, довел себя до бессонницы, да, почти попрощался с жизнью. И – да, не хотел беспокоить мать, зная, что бы с ней творилось, если бы он поделился с ней своими подозрениями.

– Пап, провериться ведь дело одного дня. Ты что?

– Это ты мне будешь говорить? Вот – то! Сколько я это своим пациентам втолковывал, сколько ругал, презирал, злился… А вот дошло до самого себя – и все. Один на один, сам с собой. И вся решимость пропала. Не хотел знать. Боялся узнать. Книгу сидел писал ночами – хотел успеть, пока не пришло время отправиться на тот свет.

– А сейчас что? Обследовался?

– Обследовался. Перед самым отпуском. Решил, будь что будет. Что бы там ни было. В общем, успокойся: все доброкачественное. Полная ерунда. Вернемся домой, все неполадки устраню, стану как новенький. Сразу надо было, но вот – оказался малодушным. Не ожидал от себя, но что было, то было.

– Скажи маме, пап, она очень страдала. Видела же, что с тобой что-то происходит. Почему ей-то не сказал?

– Было мне семнадцать. И был у меня старший друг. Очень я к нему тянулся. Сосед, лет тридцати. И сидевший. Учил он меня жить. Тезисами. Объяснял: «Когда будешь сидеть, Димон, не пей. Предложат тебе, скажи «благодарю» и откажись. У него почему-то сомнений не было, что я сидеть буду – какой мужик не сидел или не сядет? Вот он и учил. И всегда повторял: «Никогда не говори лишнего. Лучше молчи». Сесть я не сел. А кое-какие уроки усвоил. Молчание – сила. Скажу, когда операция пройдет успешно. Так я решил.

Но отец явно повеселел, мать тоже, так что у всех от сердца отлегло.

Вскоре свершилось счастье Андрея. И все остальное отодвинулось, почти перестав его интересовать.

Андрей, думая о Вольке, суеверно повторял: «как хорошо, что она у меня не первая» (слово «любовь» он опускал). Потому что Волька – да, первая и единственная любовь. Это он понимал. Но на всякий случай заставлял себя думать: не зря говорят, что первое увлечение – всегда утрачивается. И хорошо. Пусть Оксана считается той, первой. А Вольку он будет любить и охранять всю жизнь. Он хотел как можно скорее жениться на своей любимой. И плевать, кто что будет думать про его возраст. Вполне достаточный возраст, чтобы можно было идти на войну и быть там убитым. Почему же тогда для жизни и любви – рано? Нужно только, чтобы Волька согласилась поехать в Питер. На стоматолога вполне можно выучиться в культурной столице. Он вспомнил шутку, которую любил повторять отец: «Если вы хотите, чтобы жена смотрела вам в рот, женитесь на стоматологе». Можно сказать, папа предсказал ему идеальный вариант жены. Лучше и быть не может! Эх, будь у него сейчас тысяч триста, год бы можно было ни о чем не думать – снял бы студию, и на прокорм бы им хватило. А там – еще бы заработал. Но – увы. Он тратил все, что зарабатывал, не думая, что счастье его совсем рядом.

Когда родителям стало ясно, что Андрей влюблен, чего он, собственно, и не думал скрывать, мать почему-то снова всполошилась. Она, конечно, хорошо усвоила урок первого взаимодействия с женщиной сына, научилась даже вполне прилично себя вести, не вылезать на передний план с вопросами и расспросами. Однако мнение свое скрывать не собиралась. Волька держалась слишком независимо, хоть и была вполне воспитанной девочкой. Но – не своей, чужой, незнакомой. Что от нее ждать? На какую дорожку она собьет их сына? Да, да, поступила в мед, да, будет стоматологом, да, внешне вполне мила. Но родители? Что это за родители, которые называют свою дочь Воля? О чем они думали? Что хотели об этом сказать?

– Мама, не начинай. Это ты совершенно зря сейчас, – решительно пресек попытку матери пообщаться на тему «не той» девушки Андрей.

Мать уловила стальные нотки в его голосе и на какое-то время замолкла. Прорвало ее, когда они оказались в Москве. Андрей попрощался с Волей. Кто знает, что произойдет? Увидятся ли? Вдруг что-то случится, и встреча их не состоится. Бывают же всякие случаи. Не то чтобы мать желала Вольке зла. Но считала, что рано! Рано ему связывать себя всякими чувствами! Она совершенно забыла, что сама вышла замуж в девятнадцать лет. А если и помнила, ответ у нее был готов: «Тогда были другие времена. Тогда нас никто не одобрил бы, если бы мы с папой зажили просто так. А сейчас это сплошь и рядом. Зачем спешить?» Она уже не могла затормозить и открыто предлагала сыну «другие варианты», например Альбиночку. Или Галочку. Ведь такие друзья, такие друзья! Родные фактически люди! И Альбиночка такая теплая, такая добрая, улыбчивая! И родители – достойнейшие. И обеспеченные, и расположенные к общению, старинные проверенные друзья. Ничего не придется начинать с нуля – у детей было бы все: и дом у моря, и дача на Финском заливе, и квартира в Москве, и их квартира в Питере. Альбиночка просто подходит к питерской квартире своей роскошной красотой.

Андрей даже заслушался. Больше всего его поражало, что мать не замечает одного забавного факта: красавица Альба, которую он на самом деле воспринимал как сестру, была как две капли воды похожа на Оксанку-Снегурочку. Конечно, благополучие Альбы ореолом окружало ее. Оксанка была лишена того сияния всеобщей любви, она всегда была сама за себя. Но в целом, если бы поставить их рядом, выглядели бы они как двойняшки.

Хорошие девочки Альбиночка и Галочка! Хорошие его подруги детства, лучше быть не может! Но полюбил он Вольку. Как увидел, так и полюбил. Как это втолковать тем, кто к этой любви не имеет никакого отношения?

– Сыночек, я же люблю тебя! Мы же помнишь, как мечтали? Будет у нас большой дом – для всех! Две комнаты – нам с папой, две – Егорушке с женой, две – тебе с семьей. И как бы мы прекрасно зажили: один за всех и все за одного! Вот скажи: ты можешь свою Волю представить членом нашей семьи? Чтобы сидела за общим столом, как наша доченька?

– За каким общим столом, мам? О чем ты? – оторопел Андрей.

– Ну, мы же планировали, что заживем одной семьей, когда вы женитесь, – огорченно напомнила мать. – Ради этого квартиру и обустраивали. Вы же были согласны…

– Мам, кто был согласен? Ты серьезно? Ты планировала. Мы слушали. И не должны наши жены никуда вписываться. Ни в вашу семью, ни в обеденный стол. Забудь. Волька приличный человек. Но да – я ее не могу представить живущей в вашей квартире. И себя не могу. Это утопия, что такое может получиться.

Этими разговорами так или иначе было занято почти все время в Москве. До того самого момента, как Андрей отправился в аэропорт встречать Вольку. У него от всех этих выяснений жутко испортилось настроение, на сердце легла тень тревоги, он стал бояться встречи с Волькой – вдруг случится какая-то ссора? Но произошло гораздо более страшное. Андрей был уверен, что к беде привели все эти пустые материнские беседы. Была в них какая-то злая сила, от которой тьма расходилась кругами. Мать, узнав о том, что случилось с девочками, тоже почувствовала что-то вроде раскаяния и замолчала. Впрочем, все отошло на второй план. Главное – Волька жива. И скоро будет совсем здорова.

…Бег вниз по эскалатору всегда был увлекательной штукой. Андрей вообще не очень любил поездки в метро и поэтому старался не тратить в подземном мире ни одной лишней минуты. А езда на эскалаторе «съедала» минуты полторы-две. Это если просто стоять на движущейся лестнице. Поэтому он и спешил вниз, кое-где даже прыгая через две ступеньки. Еще издали, с высоты четвертого плафона (он всегда считал фонари и по ним определял длину эскалатора), он услышал звук приближающегося поезда. «Мой или не мой?» – мелькнул в голове вопрос самому себе, и он, чтобы ответить, просто прибавил шагу. Легкими прыжками соскочил с эскалатора и понесся вправо.

Да, электропоезд подземного города уже ждал с распахнутыми дверями. Андрей видел, как из вагона вываливалась человеческая толпа. Дальше поезд поедет почти совсем пустой. Две остановки он проведет в полном комфорте. Над створками дверей уже мигал красный огонек, предупреждающий о скором закрытии. В мире гномов все происходит быстро, медлить нельзя. Легким прыжком Андрей приблизился к поезду вплотную и ловко прыгнул второй раз. Словно в невесомости, он пронесся между створок и, успев вскочить в вагон, перед тем как двери закрылись, сумел увильнуть от спешащего ему навстречу пассажира. Андрей плюхнулся на сиденье – почти все места в вагоне, как он и предполагал, оказались свободными. Андрей широко улыбнулся тому, что успел… Он в последнее время стал на каждом шагу загадывать всякие мелочи на удачу: успею в вагон – все у нас с Волькой сбудется и тому подобное.

… Усевшись, Андрей увидел справа от себя черный кожаный прямоугольник. Неужели у кого-то кошелек из кармана выпал? Он оглянулся – вокруг никого не было. Все пассажиры вышли на предыдущей станции. Вот же идиотизм! Не повезло кому-то! Андрей кинул кошелек в сумку с гостинцами для Вольки. В больнице он все рассмотрит. Можно объявить в соцсетях о находке – владелец наверняка обнаружится.

Увидев в палате Вольку, мирно заплетающую косу своей старушке-соседке, Андрей забыл обо всем. От счастья закружилась голова. Ему захотелось скорее забрать Вольку отсюда и просто быть рядом. Держать за руку, обнимать. И чтобы никого-никого не было поблизости.

Наверное, на лице его отразились эти чувства. Волька радостно улыбнулась:

– Как хорошо, что ты пришел! Я соскучилась.

– И я, Волчок. Ужасно соскучился.

– А не могла ли я вас где-то видеть, молодой человек? – обратилась к Андрею преобразившаяся благодаря Волькиной заботе Мария Леонидовна. – Уж очень лицо ваше кажется мне знакомым. Вчера все лежала и думала: откуда я могла бы вас знать?.. И ничего не надумала.

– Вряд ли, – ответил Андрей. – Я вообще-то не из Москвы, я в Питере живу.

– Как же так? Девушка ваша в Москве, а вы в Питере. Это помеха любви.

– Что помеха?

– Расстояние – помеха любви. И это надо учитывать. И не расставаться. Закон жизни, – вздохнула старушка.

– Я знаю. И думаю об этом. Мы что-нибудь решим, да, Волчок?

Волька вздохнула и опустила голову.

– Что мы можем решить? – еле слышно сказала она.

– Все! – убежденно произнес Андрей.

– И все-таки я вас где-то видела, – повторила Мария Леонидовна. – Я тоже когда-то в юности жила в Ленинграде. И у меня там много было знакомых и друзей-приятелей. Веселая девушка была. Озорница. Вот я вам сейчас случай расскажу. Иду я по Рогожской. А там тогда мужская парикмахерская была. И вот у входа стоит очередь. И вижу – знакомый мой стоит. Я тихонечко к нему подкралась, глаза ему закрыла – угадай-ка! Он раз имя назвал, два имя назвал, не угадал! Я хохочу, заливаюсь! Тут он обернулся – батюшки! А это совсем чужой человек! Вот опозорилась. Я, конечно, извинилась. Говорю, перепутала вас со спины со своим приятелем.

– Ничего-ничего, – говорит, – бывает.

А сам такой приятный, лицо ясное, улыбается.

Я еще раз прощения попросила и побежала на трамвай. Вскочила, встала у заднего окна, а он бежит за трамваем… Ну что поделаешь? Я ему так ручкой сделала…

Старушка кокетливо помахала своей худенькой ладошкой.

– И потом я нет-нет да вспоминала о нем. Вот чудеса. Совсем чужой человек… Мимолетное виденье… Но я думала и корила себя, зачем я убежала тогда? А с другой стороны – как могло быть по-другому? А потом случилось чудо! Но это уже больше года прошло. Я ведь училась в Ленинграде. И однажды мы собрались в одной компании. Кстати, я уже была замужем. И вдруг – приходит тот мой случайный знакомый! И мы с ним друг на друга уставились как зачарованные. Это же правда чудо? В большом городе люди один раз случайно встретились, а потом через год с хвостиком – еще раз! Правда, Ленинград тогда выглядел пустынным по сравнению с сегодняшним. Это же после войны происходило. Через пару лет. Вот этого моего чудесного знакомого вы мне и напомнили. И – кто знает – а не потомок ли вы его? Жизнь полна чудес. Я ничему не удивлюсь.

– А вы не помните, как его звали? – с интересом спросил Андрей.

– Как не помнить! Помню. Прекрасно помню. Дмитрий. Дмитрий Андреевич Остроумский. Он уже тогда был известным врачом-хирургом, войну прошел, столько жизней спас! Остроумские – это, знаете ли, целая медицинская династия!

– Я знаю, – кивнул Андрей. – Еще как знаю! Дело в том, что я, судя по всему, правнук вашего знакомого. И все говорят, что я на него очень похож.

После немой сцены последовали радостные удивленные восклицания.

– Так вы – Андрей Остроумский?

– Да! – подтвердил Андрей. – Я Андрей Дмитриевич Остроумский. А папа мой – Дмитрий Андреевич. Дедушка – Андрей Дмитриевич.

– И прадедушка – Дмитрий Андреевич! – продолжила Мария Леонидовна. – Все сошлось! Это у вас в семье такая традиция, Дмитрий об этом говорил! Веками мальчиков в вашей семье так называли.

– А почему тогда Егора не назвали Андреем? – спросила Волька. – Он же старший.

– Хороший вопрос, – одобрил Андрей. – Это в честь маминого папы. Он тяжело болел, когда мама Егора ждала. И маме хотелось, чтобы ее папа узнал, что появился маленький Егор. Это как энергетическая поддержка. Папа мой, конечно, согласился. И, кстати, дедушка Егор выздоровел и живет до сих пор. Ну и пришлось рожать меня, чтобы традиция не прервалась. И что интересно: мы с Егором похожи, но все равно – в нем больше черт родных с маминой стороны. А я – видите, даже вы заметили – пошел в отцовскую родню.

– Чудны дела Твои, Господи! – задумчиво покачала головой Мария Леонидовна. – Мы не чужие люди! Мы ведь потом так дружили с вашим прадедом и его семьей. Только вот папу моего перевели в Москву, он был очень известным физиком. Дали на всех огромную квартиру, интересной работы в Москве и для меня, и для мужа было больше. И я не хотела оставаться вдалеке от мамочки и сестры, раз уж они решили переезжать. Так мы все в Москве и оказались. И всю остальную жизнь прожили уже здесь.

– Какая чудесная история! – радовалась Волька.

– И это все не случайно! – убежденно произнесла старушка. – Я же все время молила Бога, чтобы он подал мне знак. Кажется, я сейчас этот знак получила.

– О! – вдруг вспомнил Андрей. – А я сегодня тоже знак получил. Не знаю только, что он означает.

Он вытащил из сумки найденный тугой бумажник.

– Нашел в метро на сиденье! Поблизости – никого. И что делать? В полицию нести? Как-то мне это не очень мудро показалось. Сейчас посмотрим, что в нем. И потом в ФБ напишу. Верну владельцу, если точно опишет внешний вид и содержимое.

– А что в нем? Ты еще не смотрел?

– Собирался, как только к тебе приду. А тут у нас такой интересный разговор… В общем, смотрим…

Кошелек, едва он раскрыл его, оказался буквально набитым купюрами. Двести пятьдесят тысяч! Почти та самая сумма, о которой мечтал Андрей, чтобы начать новую самостоятельную жизнь. Андрей вздохнул. Теперь надо смотреть, есть ли в бумажнике какие-то координаты его владельца. И конечно, они обнаружились: в первом кармашке лежали визитки, явно принадлежащие хозяину денег, потому что в другой ячейке обнаружились еще и кредитки на то же самое имя.

– Ну что? Позвоню? Осчастливлю? – спросил Андрей, показывая извлеченную из бумажника визитку.

– Звоните и возвращайте. Рука дающего не оскудеет, – торжественно провозгласила Мария Леонидовна.

– Ну какой я дающий? Я только возвращающий. Это дело другое.

– Это все равно. Подумайте, как будет счастлив этот человек. Как я сейчас, когда поняла, что вы – правнук Дмитрия Андреевича. Для меня это чудо. И для него окажется чудом.

Андрей уже набрал номер.

– Слушаю, – отозвался глухой угрюмый голос.

Андрей поведал несчастному о своей находке и попросил ответить на некоторые его вопросы.

– Не может быть! – послышалось радостное восклицание.

Человек словно ожил, не веря своему счастью.

– Неужели есть еще честные люди? – продолжал ликовать хозяин бумажника.

– А мы сейчас проверим.

Андрей попросил перечислить содержимое кошелька, назвать фамилию, имя, отчество и должность, обозначенные на визитках. Все полностью совпало с ответами его собеседника.

– Подъезжайте к больнице, – Андрей назвал адрес. – Позвоните мне, я тут же спущусь.

Счастливый человек прощался, повторяя слова благодарности.

– Ну вот – кому-то повезло сегодня! Сейчас он примчится.

– И тебе повезло, – убежденно продолжила Волька. – Нашел человека. Тоже ведь радость.

– А вы мечтали, чтобы никаких указаний на хозяина не было? – с интересом спросила Мария Леонидовна.

– Были такие мысли, – признался Андрей.

– И плюньте, и забудьте. Когда берешь не свое, оно никакой удачи не приносит. А часто даже наоборот. Это как выигрыш в лотерею: почему-то все мечтают, а как выиграют, все профукивается непонятно куда. Вы замечательный молодой человек. Достойный правнук Дмитрия Андреевича.

– Не смущайте, – махнул рукой Андрей.

И тут в палату вошел полицейский.

Все многозначительно переглянулись. А вдруг этот владелец бумажника оказался таким супер-агентом, немедленно вычислил, в какой палате находится сейчас его спаситель, тут же заявил в полицию, и сейчас начнутся у них кошмарные неприятности? А вдруг?

Чудеса, конечно, случаются. Но явление полицейского в палату не таило в себе ничего чудесного. И к бумажнику это не имело абсолютно никакого отношения. Все проще: когда в больницу попадает жертва ДТП, врачи обязаны сообщить об этом в соответствующие органы. И начинается расследование. Вот полицейский и пришел опросить потерпевшую – то есть Вольку.

Она рассказала все, что помнила. И про багажник, который не открывался, и про то, что второй парень сначала выглядел как диспетчер, а потом уселся к ним. И про злое его лицо, и про то, что они свернули куда-то явно не туда…

– Еще как не туда, – подтвердил представитель власти. – Считайте, вы с Галиной в рубашках родились. Не будь аварии, вас в живых бы уже не было. Это я вам могу со стопроцентной уверенностью сказать.

– А что? Нашли машину? – с любопытством спросила Волька.

– Да как не найти? Нашли. И вас на камерах увидели, как вы с ними договариваетесь, как выходите, садитесь – все записано.

– И номер машины виден?

– Конечно, виден. Только машина-то угнанная. Они ее только-только угнали. И решили поехать поразвлечься. А тут такая добыча. Две дуры. Ну кто ж откажется?

– Мы не дуры вообще-то, – отказалась Волька. – Мы просто ужасно устали. И сели не в том аэропорту, где нас встречали, и спать хотелось…

– Но это не повод жизнь свою кому-то ни за грош отдавать. Вы сами за себя отвечаете. Вроде взрослые уже.

– А вы их поймаете? – спросила Волька, пропуская мимо ушей нравоучения.

– Поймали уже. По горячим следам. Тот, что за рулем был, – еще не судимый. Первый раз попробовал машину угнать. Думал, покатаются на крутой тачке и бросят ее. А вот дружбан его, тот сидел. И не раз. Недавно освободился. Теперь снова туда же отправится. Ну что ж. Все с вами ясно. Прочитайте, распишитесь. И больше – ни-ни.

Волька стала внимательно читать записанное с ее слов.

В это время Мария Леонидовна принялась упрекать полицейского, что вот на нее напали в подъезде, и ничего. К ней тоже приходил дознаватель, расспрашивал, записывался, но все впустую.

– А у вас разве на этажах камер нет? – удивился полицейский.

– На этажах есть. Но они же тоже не дураки. Они об этом знают. На меня между этажами напали.

– Вы пешком поднимались? У вас лифта нет?

– Есть лифт. А я хожу пешком. На четвертый этаж можно и пешком подняться. Я тренирую мышцы. Движение – жизнь, – бойко отвечала Мария Леонидовна. – К тому же я лифта боюсь. Мало ли что – застряну, или кто-то в последнюю секунду вбежит, придушит, я и пикнуть не успею. А так – я хоть закричала, что было мочи, они и убежали.

– И ничего не похитили?

– Не удалось им. Я сумку через плечо ношу. Если рвать ее, только вместе со мной унести можно. Меня сзади за шиворот схватили, хотели по голове ударить, а вышло больше по плечу. Я стала кричать, они убежали, я упала, головой ударилась. И никто не вышел, заметьте! Хотя кричала я изо всех сил! А потом я же сама себе и «Скорую» вызвала. Приехали моментально. Зря у нас «Скорую» ругают. Привезли меня сюда. Сотрясение мозга – диагноз. Но этих никто не ищет. Выйду – опять нападут. Что мне делать? Думают, я в возрасте, значит, плевать. Но все старыми будут.

Полицейский наспех сказал несколько ободряющих слов и удалился.

Вслед за ним ушел и Андрей, которому позвонил снизу примчавшийся за бумажником пассажир.

В палату заглянул доктор:

– Ну что? Как вы тут? Жалобы есть?

Жалоб не было. Волька просилась домой. Мария Леонидовна, напротив, хотела еще полежать-полечиться. Она посетовала на слабость и головокружение.

– А выглядите значительно лучше. Прямо расцвели, – констатировал врач.

– Это меня деточка сегодня причесала. Мне трудно самой. Плечо болит, ушиб.

– Что ж, – улыбнулся доктор, – вы тут друг другу помогайте. Вдвоем остались. Иных уж нет, а тех – долечим…

«Шутник у нас доктор», – подумала Волька.

– Когда больной по-настоящему хочет жить, медицина бессильна, – продолжал веселый врач. – Полежите тут еще дней пять, а к выходным – на выписку. Мария Леонидовна, это все, что я могу сделать. Будете лежать дома, принимать препараты, которые я вам пропишу. В случае чего – снова госпитализируем. Но пока так.

Видно было, что старушка очень хотела остаться в больнице подольше. Конечно, куда стремиться больному одинокому человеку?

Однако у Марии Леонидовны имелись очень веские причины, по которым она не хотела и не могла возвращаться домой.

* * *

Уже несколько лет Мария Леонидовна жила совершенно одна в своем любимом районе Москвы, в родной квартире, где прожила шестьдесят пять лет, как на переднем крае битвы за собственную жизнь. Бессмысленно было спрашивать себя, почему именно на ее долю выпало остаться самой последней из всей семьи и почему она, вместо того чтобы наслаждаться золотой осенью и седой зимой преклонного возраста, должна тщательно продумывать каждый свой шаг – и только ради того, чтобы выжить и тихо отойти в мир иной в своей постели.

Да, была большая дружная семья, общие интересы, увлекательная работа, любимый муж, друзья… Но все рано или поздно оказывается в прошлом. Они с мужем мечтали о детях. И были счастливы, когда узнали, что у них будет ребенок. Дело в том, что врачи ничего не обещали: у некоторых девушек, переживших блокаду Ленинграда, в организме происходили серьезные сбои. Они выглядели прекрасными, цветущими, полными жизни, но новая жизнь в них почему-то не зарождалась. После нескольких лет замужества молодые супруги уже перестали надеяться, смирившись с тем фактом, что война у каждого отнимает что-то свое. У них война отняла возможность продолжить род. Что ж, делать нечего.

И тем больше было счастье, когда беременность наступила. В положенное время случилось чудо: Мария родила двух мальчиков. Радости семьи не было предела. Два сына! Какая награда за все годы смиренного ожидания! Детки родились маленькими, слабенькими, но потом выправились, быстро догнали своих сверстников, дом был полон детскими голосами, все крутились как белки в колесе. Будущее казалось радужным, столько надежд, столько хлопот, столько планов! Одно тревожило: врожденный порок сердца. Оба младенца родились с больными сердечками. Операции на сердце в те времена были редкостью, тем более если речь шла о новорожденных. Врачи советовали наблюдаться у специалистов и ждать. А что им оставалось делать? Мария утешала себя тем, что некоторые люди, соблюдая правильный режим, доживают с пороком сердца до вполне преклонного возраста. Опасности, конечно, подстерегали на каждом шагу: ОРЗ, пневмонии могли убить ее мальчиков. Значит – свежий воздух, витамины, закаливание – и надежда!

Мальчики оказались талантливыми математиками. Они учились дома, к четырнадцати годам завершив программу средней школы. С легкостью поступили на мехмат. У них были свои разговоры, свои планы. Профессора называли их надеждой отечественной науки. Шестнадцать лет счастья – это много или мало? Как посмотреть. Через шестнадцать лет после рождения детей один из них внезапно скончался. Братья долго занимались, несколько часов сидели за столом, решая какую-то сверхсложную математическую задачу, над которой бились лучшие умы.

Ромочка встал, потянулся, а потом решил подтянуться на турнике, устроенном в дверном проеме для дедушки и папы: кабинетным людям необходимы были физические упражнения. Мальчикам турник рекомендован не был, но и они порой подтягивались на нем – без напряжения, пару раз. Ромочка подтянулся – и рухнул. Сердце остановилось мгновенно. «Скорой» оставалось только подтвердить факт смерти.

Горе. Вся семья оказалась погребенной под глыбами горя. Всех словно парализовало. Да, все помнили про болезнь мальчиков. Но казалось, их сердечки приспособились к жизни…

Мария видела много смертей. В Ленинграде во время блокады умирали от голода мужчины, женщины, дети, старики. Смерть не выбирала, косила всех без разбора. Хоронить было некому. Умерших складывали, как дрова, штабелями во дворах домов. Стоял лютый мороз. Мертвые лежали, не испытывая никаких мук. Живые старались выжить. Однажды Маша стояла у окна – в шубе, платке, валенках: в доме было очень холодно. Она заставляла себя интересоваться жизнью, чувствуя, что, как только она позволит себе не вставать с кровати и не смотреть на ледяную жизнь за окном, ее существование прекратится. Она дала себе слово дожить до победы и потому вставала, грела воду, давала сестре, заставляла вставать ее. Они даже шутили, потому что от шуток кровь, казалось, быстрее бежала по жилам. И вот, стоя у окна, увидела Мария, как в их двор медленно-медленно, как сомнамбула, вошла женщина с лицом скелета. Она тянула за собой детские саночки. В каждой семье были такие саночки. Как любила Маша в детстве кататься на них с горки. Часами каталась. Забиралась на горку, усаживалась на санки – и вниз! Карабкаться на горку приходилось долго, а спуск длился секунду. Зато какая это была секунда! Стремительный полет, ветер в лицо, сердце ухает – вот ради этого мига и стоило лезть потом на гору, сотни раз… Хватало же сил! Неужели это было с ними – и сил хватало? Сейчас, стоя у окна, Маша не верила сама себе. Веселые детские саночки той зимой служили для страшного: на них укладывали тела мертвых, чтобы отвезти в тот двор, где складывали трупы. Женщина с саночками подошла к чудовищным штабелям и остановилась перевести дух. Она долго-долго стояла у горы трупов, не шевелясь, как будто умерла стоя. Маша стояла и смотрела из окна, потеряв надежду на то, что женщина оживет. Сколько раз она видела такое: брел человек по улице, замедляя шаги, потом останавливался, оседал, будто засыпая. И все – смерть забирала его.

Женщина, будто очнувшись, склонилась над саночками и достала из них маленький детский трупик. Трупик был плоский, как юное деревце с негнущимися веточками. Мать положила тельце своего ребенка на штабель трупов, взялась за веревку саночек и потащилась со двора. Она не плакала, словно сама была сухим замерзшим деревом. Маша все стояла у окна, не находя в себе сил пошевелиться. И вдруг увидела: женщина решила вернуться. Она брела, спотыкаясь, влача за собой пустые саночки. Наконец снова остановилась у горы заледеневших тел. И снова замерла без движения, как ледяной столб. Так повторялось несколько раз – женщина уходила и возвращалась. И эту женщину Мария запомнила на всю жизнь. Она думала о ней и ее ребенке. О том, как это противоестественно, когда ребенок умирает раньше матери. И в чем смысл потерь? И можно ли выжить, если ребенок ушел раньше? Она тогда еще многого не знала о самой себе и о том, что блокада и война никуда от нее не денутся, поселившись в ней навсегда. Проклятая блокада отняла у нее сначала одного сына, а потом и второго. Мишенька ушел из жизни через десять лет после Ромочки. Он защитил докторскую в двадцать пять лет. Собирался жениться, Мария очень надеялась на то, что у нее появятся внуки. Но в двадцать шесть он внезапно заболел пневмонией, и все надежды рухнули. Мария Леонидовна все присматривалась: а вдруг невеста Мишеньки ждет ребеночка? Вдруг произойдет чудо? Нет, ее детки покинули этот мир окончательно и бесповоротно. Муж ее тосковал невероятно. И Мария возвращала его к жизни, говоря:

– Если ребенок умер, это не значит, что его не было. Мы так долго были вместе! С Ромочкой целых шестнадцать лет! А с Мишенькой – двадцать шесть! И они так много сделали для науки! Их помнят. Все равно дети рано или поздно уходят из семьи. Женятся, уезжают в другой город. Нам надо представить, что они уехали в Ленинград. Ромочка поехал учиться в университет. Он так любил этот город! Можно было думать, что он уехал и остался там. А потом туда же уехал и Мишенька. Ему предложили там кафедру, он согласился, он занят, он погружен в работу…

Сколько раз она, как молитву, повторяла строки Жуковского:

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет,

Но с благодарностию: были[3].

Муж прислушивался к ее словам и доводам, и наконец время притупило боль, они зажили так, как будто дети от них и не уходили.

Был в семье еще один ребенок, дочка сестры, любимая племянница. Но и она ушла из жизни слишком рано, не дожив до тридцати и не оставив после себя потомства.

Жизнь продолжалась. Несмотря на потери и страдания, жизнь воспринималась как высший дар. И были рядом друзья, были аспиранты отца, создавшего целую научную школу.

Об их доме говорили – «полная чаша». И наступило время, когда чаша оставалась полна, а у чаши горевала одинокая старушка Мария Леонидовна, которой очень хотелось в покое и с удовольствием от каждого дня – не важно, хмурого или солнечного, – дожить отпущенный ей срок. Ей казалось, что она уже потеряла все, что только может потерять человек, но жизнь заслуживала того, чтобы хотеть ее продолжения. «Не говори с тоской: их нет»…

Но не тут-то было! Тут-то и началось самое ужасное.

Сначала все было вполне невинно. В ее почтовый ящик ежедневно бросали листовки с предложениями пожизненной любви и заботы, если она перепишет на заботливых и сострадательных самаритян свое имущество. Но Мария Леонидовна не нуждалась ни в чьей заботе. Она прекрасно умела позаботиться о себе сама. У нее было вполне здоровое сердце. Ее не терзала боль в суставах. Она легко ходила и даже прыгала. Немного подводило зрение, но это легко корректировалось очками. У нее было много дел: она приводила в порядок бумаги отца и мужа, составляла архивы, собираясь еще при своей жизни передать их в Академию наук. Продукты ей доставляли на дом: она выбирала их в Интернете по списку раз в две недели, курьер заносил все в прихожую, она расплачивалась – никаких проблем. Никому больше дверь она не открывала, за исключением соседки, с которой бок о бок прожили полвека. Стальные двери они установили еще двадцать лет назад, настоящие сейфовые, тяжеленные, которые просто выбить было невозможно, только с применением специальной техники. В мае она запирала свои двери на все замки и уезжала на дачу. Там, в академическом поселке, было много знакомых из прежней жизни, были дети, внуки, правнуки, и было дивное летнее чувство – полной безопасности и ясности.

Но через какое-то время «темным силам», как про себя называла их Мария Леонидовна, надоело просто кидать в почтовый ящичек предложения, от которых она неизменно отказывалась. Ей начали звонить по телефону, в дверь и открыто предлагать продать жилплощадь. Мария Леонидовна неизменно отказывалась, говоря, что у нее много наследников, которые не позволяют ей сделать этот опрометчивый шаг. Этих доводов хватило на какое-то время. И однажды даже лучик надежды блеснул на горизонте. Ей позвонил прекрасный незнакомец, представившийся давним учеником папы. Он когда-то был соискателем, бывал в их доме, защитился и надолго пропал: работал у себя на Урале. А сейчас стал собирать материалы для книги из серии ЖЗЛ о ее отце. Сохранились ли семейные архивы? И если да, нельзя ли получить к ним доступ?

Мария Леонидовна несказанно обрадовалась. Вот оно – избавление! Папа всегда говорил, что спасение приходит из провинции. Она с энтузиазмом пригласила Эдуарда Николаевича домой, приготовила угощение, провела его в папин кабинет. Одно немного смущало: она напрочь забыла этого прекрасного человека! Конечно, сколько их было за все годы! Но каждый тем не менее чем-то помнился. Эдуард же Николаевич был человеком ярким – высоким, элегантным, громогласным – как такого забудешь. А она вот забыла! Неужели старость сделала все-таки свое дело? Бывший соискатель был тоже не сказать чтобы юн: ему перевалило за шестьдесят. Но по сравнению с возрастом Марии Леонидовны он был мальчишкой. Ее сыновья были всего на пару лет его старше. Вот они какими бы сейчас были! Она расспрашивала дорогого гостя о семье и детях, но и у него с этими вопросами погрустнели глаза. Еще бы: жену недавно похоронил, сын живет на чужой стороне, внучку он по этой причине не видит. Вот почему и решил заняться жизнеописанием любимого учителя. Это великий смысл, разве нет? Мария Леонидовна обещала помогать во всем. Она даже, как в старые добрые времена, пекла к приходу дорогого гостя печенье, варила ему кофе, красиво подавая угощение на серебряном подносе. Вот с подносом и возник первый недоуменный вопрос по поводу Эдуарда Николаевича.

Она вошла в папин кабинет, торжественно неся поднос с кофейником, сливочником и папиной любимой чашкой из майсенского фарфора, хотела поставить на стол, куда обычно указывал папа. Но весь стол был завален папками, тетрадями. Эдуард Николаевич услужливо сдвинул папки, освобождая место, и произнес:

– Ложите сюда!

«Ложите!!!» Не больше, не меньше!

Сердце Марии Леонидовны ёкнуло. Не может этого быть! Ну не было среди папиных учеников тех, кто употреблял не существующее в русском языке слово «ложить»! Если человек пользовался этим словом, он сразу определял свое место на ступеньках культурного уровня. И место это находилось на минус первой ступени! Однако Мария Леонидовна не подала виду. Поставила поднос на указанное место и удалилась со словами, что не будет мешать Эдуарду Николаевичу в его работе.

Прощаясь, любящий ученик академика сообщил, что явится работать с архивами завтра с утра.

– Ах, Эдик, милый, как я могла забыть, я же завтра ложусь на обследование. Это уже полгода как запланировано. Я там недолго пробуду, дней пять всего плюс выходные. Так что придется вам сделать перерыв.

Эдуард Николаевич явно растерялся, но быстро взял себя в руки. Он попросил дать адрес клиники, где будет обследоваться дорогая Мария Леонидовна, чтобы навещать ее.

– Ни в коем случае! Что вы, дорогой, это частная клиника, закрытая для всех, кроме пациентов. Там три уровня охраны. Увы, придется вам пять дней заниматься другими делами. Систематизируйте собранный материал.

В глазах Эдика мелькнула очень большая досада. Но делать было нечего. Мария Леонидовна закрылась в своем доме-крепости и занялась важным делом: она проверяла по книгам записей, которые неукоснительно велись секретарями академика, кто из аспирантов и соискателей навещал учителя. Эдуард Николаевич весьма расплывчато назвал годы, в которые имел счастье общаться с великим ученым. Но это ее не смущало. Уж за неделю следы любого ученика обязательно будут обнаружены. Любого! Но только не милейшего Эдика. Не нашлось ни одного упоминания фамилии ее самобытного гостя, хотя Мария искала весьма тщательно. Что же ему нужно? И кто он на самом деле?

Ей стало страшно. По-настоящему. Что делать? Обратиться к участковому? А если это он и навел Эдуарда Николаевича на мысль завязать отношения с одинокой владелицей огромной квартиры в пяти минутах ходьбы от Кремля? В конце концов она собрала волю в кулак – а этому ее научила жизнь – и приняла решение. Во-первых, она собрала документы на собственность (квартира, дача, участок) и положила их вместе с паспортом в сумку, с которой не расставалась. Деньги (немалые) лежали у нее в сейфе, хитроумно спрятанном вовсе не за картиной или ковром, как это делают наивные люди. Ключ от сейфа всегда был при ней. Следующим этапом стал звонок в Академию: она заявила о своем решении передать все архивы отца и его обширную уникальную библиотеку в дар. Единственным ее условием было, чтобы принимать все это богатство по описи приехали немедленно. Договорились на следующий понедельник. Она как раз должна была «вернуться домой из клиники». Передача в дар такого достояния – дело не быстрое. Все предстояло сверить со списком Марии Леонидовны, внести поправки, если таковые будут, упаковать надлежащим образом. Работа на несколько недель. И это было спасением! Ведь Эдуард Николаевич имел свои намерения, от которых Марии делалось страшно.

Работа с архивами шла вовсю, когда в дверь позвонил Эдуард. Мария Леонидовна бесстрашно открыла. Эдуард Николаевич стоял в дверях, лучезарно улыбаясь, с огромным букетом цветов.

– Я так переживал! С возвращением! – воскликнул «соискатель».

Мария Леонидовна провела его в кабинет, где шла сосредоточенная работа. Он изменился в лице и побелел. За него стало просто страшно, все-таки не первой молодости человек, как бы инфаркт не хватил. Или инсульт. Хотя при инсульте вроде бы не бледнеют, а краснеют…

– Что с вами, Эдик? – заботливо поинтересовалась Мария.

– Что происходит? Вы продаете архивы? – заикаясь, спросил «ученый». – Это же великое достояние! Это – нельзя! Это кто же вам внушил?..

– Как можно! – патетически ответствовала Мария Леонидовна. – О какой продаже может идти речь? Успокойтесь. Все передается по описи в Академию наук. И там широкий круг специалистов сможет беспрепятственно, я надеюсь, изучать наследие моего отца. И вам, конечно же, разрешат делать выписки и работать с архивами.

Бледность никак не сходила со щек «биографа».

– Но почему же вы меня об этом не предупредили? Почему так поспешно?

– Это было запланировано давно. И почему я должна была предупреждать вас, любезнейший Эдуард Николаевич? Ведь вам будет только удобнее работать с бумагами: не надо будет зависеть от моего здоровья и местонахождения. Я уверена, что через несколько недель вы возобновите свою работу.

Эдуард Николаевич сделал вдох-выдох и попросил чаю. Мария Леонидовна провела его на кухню, ликуя по поводу принятого ею решения. Пусть попьет чай и покинет ее дом навсегда. И пусть видит, что она не одинокая вышедшая из ума старушка, а вполне разумный человек, находящийся под покровительством Академии наук. На радостях она красиво сервировала чаепитие и уселась напротив Эдуарда. Тот задумчиво похлебал чайку и вдруг заговорил:

– Мария, а я ведь сегодня пришел с личными вопросами. Но меня эти сборы сбили с толку. Я все не решался прежде заговорить об этом. Боялся, что вы меня неправильно поймете…

– Говорите, Эдуард Николаевич, я слушаю вас, – успокоила Мария Леонидовна, удивившись только тому, что он обратился к ней по имени, без отчества.

– Мария, я совершенно одинокий человек. И вы – одиноки. Мария, выходите за меня замуж. Давайте поженимся.

Мария Леонидовна оторопела. Этого она не ожидала никак. Нет, было всякое в ее долгой жизни. Было – влюблялись в нее, сорокалетнюю, юноши, пылали страстью, умоляли о взаимности… Пора любви, что тут скажешь. Но – отцвели уж давно хризантемы в саду. Кто и зачем делает предложение девяностолетней старухе? Какое спасение от мужского одиночества может таиться в ее сединах? Ах, как бы они с сестрой посмеялись сейчас, будь та рядом!

– О чем вы, Эдуард Николаевич? Вы мне в сыновья годитесь! И вы вполне можете найти себе молодую, полную сил женщину лет пятидесяти. Зачем же вы так со мной?

– Я хочу о вас заботиться. Хочу быть рядом. Ведь вы же совсем одна. Я… я полюбил вас еще давно… Еще когда приходил сюда много лет тому назад…

Ах, как хотелось Марии Леонидовне крикнуть ему: «Пошел вон, проходимец!» Но старый одинокий человек не мог позволить себе подобного.

– Почему вы решили, Эдуард Николаевич, что я совсем одна?

– Ну я же вижу. Одна и одна.

– Ваше зрение вас подводит, Эдуард Николаевич. Я не одна. У меня есть родные. И они обо мне заботятся. И еще как.

– Что за родные? – злобно рявкнул Эдуард.

– Я должна давать вам отчет? Помилуйте! Почему?

– Давайте поженимся! – потребовал Эдуард, сдерживаясь из последних сил, чтобы не заорать. Маска интеллигентного ученого очень плохо держалась на его пухлом лице.

– Да зачем же вам это? – пыталась выяснить Мария Леонидовна, хотя прекрасно понимала зачем.

И вдруг Эдуард Николаевич, собравшись с духом, продекламировал:

– «Дорогая, сядем рядом! Поглядим в глаза друг другу! Я хочу под этим взглядом слышать чувственную вьюгу!»

Тут уж Мария не выдержала и начала хохотать. Как ни опытен был, очевидно, в подобных делах «соискатель», а тут от растерянности программа его дала явный сбой.

Ей вспомнился эпизод времен ее ленинградского студенчества. Ох, и глупы же они были. И беззаботны! Жизнь казалась безоблачной и счастливой. Выжили в блокаду. Победили фашизм. Еды вдоволь. Что, как не полное счастье могло ожидать их? Радость жизни переливалась через край. И вот однажды на Невском с ней заговорил очень приятный молодой человек. Слово за слово, дошли до Дворцовой площади, он говорил об архитектуре и живописи – да как интересно говорил! Маша заслушалась. А потом оказалось, что он художник. Маша была в восторге! Не каждый день встретишься с художником. Вот повезло ей! А художник пригласил ее к себе: посмотреть его работы. Маша, конечно, согласилась. Спросила только, нельзя ли с подругой явиться. «Конечно, можно!» – с энтузиазмом воскликнул новый знакомый. И в назначенное время Маша и Таня явились по названному адресу. Молодой человек ждал. Провел их в большую замызганную комнату, пропахшую табачным дымом. На обшарпанном диване сидел друг художника. Стали разглядывать картины – они и вправду были замечательными! Потом художник предложил девушкам вина, но они отказались, засобирались домой. И тут друг художника подошел к двери комнаты и запер ее! Девчонки остолбенели. А художник подошел к Марии и, взяв ее за руку, продекламировал как раз те самые строки, что сейчас произнес Эдуард Николаевич. Но Маше было не до смеха. А Таня повела себя как настоящая партизанка-героиня. Она вскочила на подоконник, распахнула окно и крикнула, что, если кто приблизится к ней, она немедленно выпрыгнет. Этаж был пятый. Дом старинный. Потолки – под пять метров высотой. Прыгать – означало верную смерть. Сердце Маши бешено колотилось. Она понимала, что Таня прыгнет. Видно, поняли это и художник с другом. Художник демонстративно отпер дверь и распахнул ее. «Выйдите из комнаты!» – скомандовала Таня с подоконника. Молодые люди немедленно выполнили приказ. Таня спрыгнула и стрелой побежала к выходу из квартиры, увлекая за собой остолбеневшую Машу. Никто им не мешал. Они не стали дожидаться лифта, рванулись к лестнице. А вслед им донеслось обиженное: «Ну, и ходите не…банные!!!»

Сейчас это воспоминание за долю секунды пронеслось в голове «невесты», вызывая новый приступ смеха.

– «Чувственную вьюгу»! – повторяла Мария Леонидовна, хохоча. – Да вы шутник, Эдуард! Давно я так не смеялась, спасибо.

– Я… от любви… Глубоко уважаю… – лепетал жених. – Не отказывайте.

– И все же я вынуждена ответить вам отказом, – строго проговорила Мария. – И на этом позвольте наше знакомство считать законченным.

Она встала из-за стола, побуждая своего гостя подняться тоже и покинуть ее дом.

– Какие наследники? – вдруг рявкнул он ей прямо в лицо.

Раскрылся по полной!

– Вас интересуют мои наследники? Странный интерес, вам не кажется? Впрочем, я вам скажу – пусть уж будет полная ясность. Вам, полагаю, известно, что у меня было двое детей. Один умер в шестнадцать лет. Второй – в двадцать шесть. Перед самой свадьбой, учтите. И его невеста ждала ребенка.

Мария Леонидовна без удержу фантазировала. Вернее, излагала то, о чем она так мечтала.

– Так вот. Ребенок родился. Увы, после смерти своего отца. Но внучка родилась! А у нее, в свою очередь, тоже родилась дочка – моя правнучка! И правнучка скоро тоже выходит замуж. Так что завещание составлено. Все достанется моим родным. И я не одна. И замуж мне выходить нет необходимости.

Эдуард Николаевич медленно переваривал полученную информацию. Да, кто-то его сильно подвел – это читалось в его недобрых глазах.

– А вы все-таки подумайте, я по любви, – вяло промямлил он, направляясь к выходу. – Я еще позвоню. Или зайду.

Ах, как не хотелось ему отказываться от женщины своей мечты!

Через день после этого восхитительного предложения Мария Леонидовна пережила самое настоящее разбойное нападение. Она давно мечтала просто пройтись по улице, бездумно зайти в магазин, купить себе что-нибудь вкусненькое. Тем более у нее все еще разбирали и упаковывали архивы. Она договорилась, что уйдет из дома максимум на два часа, заперла двери и спокойно отправилась на долгожданную прогулку. Дома были люди. Она вернется с угощением для них. День среди людей – это ли не праздник! На улице Мария подставила лицо солнышку и принялась старательно дышать. Ах, если бы каждый день выходить, прогуливаться, какое это было бы счастье! Уехать бы на море, купить там домик и доживать свой век, встречая и провожая солнышко у кромки его волн. Неужели это несбыточная мечта? Или отправиться в кругосветное путешествие на корабле. Денег бы у нее на это хватило. Одна проблема: ее все так и норовят обмануть. И она может вместо покупки путевки на круиз расстаться с солидной суммой, если не с жизнью. Ну хорошо, скоро на дачу. Будет солнышко, будут соловушки, сирень, травка, цветы… Мария Леонидовна размечталась о лете, зашла в магазин, купила всего самого вкусного для своих гостей и в прекрасном настроении отправилась домой. В подъезде было тихо, и она решилась проехаться на лифте, хотя обычно поднималась на свой этаж пешком. Ее сумка с ключами и документами надежно висела на ремне, перекинутом через плечо. Пакет с покупками она держала в левой руке. А в правой сжимала ключи. Она уже готовилась вставить ключ номер один в скважину и тут почувствовала, как сбоку мелькнула какая-то бесшумная тень. А потом ее схватили за шкирку и начали трясти, словно дух вышибить собирались. И все это в жуткой тишине. Сколько это длилось? Скорее всего пару секунд, но время растягивается, порой очень некстати.

«Сейчас меня убьют», – подумала Мария Леонидовна, не успев даже испугаться.

И в этот миг распахнулась соседская дверь. Соседка вышла на лестничную площадку, отдавая кому-то в доме указания:

– Выгуляйте Джона, лодыри. Он сейчас вам на ковер нагадит. И будет прав….

Речь соседки оборвалась, когда она увидела живописную композицию: кто-то в черном капюшоне тряс Марию Леонидовну так, что голова той моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы.

– Милиция! – оглушительно загудела соседка трубным гласом, забыв, что надо кричать «полиция».

Тень немедленно оттолкнула Марию Леонидовну и рванулась к лестнице. Мария Леонидовна больно ударилась плечом о стену и осела.

Загавкал и завыл Джон, выбежали лентяи – муж и сыновья, не выгулявшие бедного великана Джона. Соседка с невероятной скоростью вызвала «Скорую» и полицию. «Скорая» примчалась в считаные минуты. Предложили госпитализацию, так как не исключали сотрясение мозга. Мария Леонидовна вполне пришла в себя после нападения и чувствовала себя сносно. Побаливало плечо, но не ложиться же из-за этого в больницу, тем более ей необходимо было присутствовать при упаковке и вывозе семейных архивов. Пришлось подписать отказ от госпитализации, правда, врач уверил, что ей в любой момент окажут помощь. Полиция обнаружила интересный факт: тень, как оказалось, следовала за Марией Леонидовной через весь двор к ее подъезду! На определенном отдалении, конечно, но особо не остерегаясь. Мало того, нападавший зашел в подъезд следом за ней! Она набрала код, вошла, не оглянувшись, захлопнулась ли дверь, а он в последний момент придержал ее и оказался в подъезде. Мария Леонидовна ожидала лифта, а преступник ринулся к лестнице. В итоге он оказался у дверей квартиры раньше хозяйки. И напал. Лица его ни на одной записи не было видно: капюшон, надвинутый на глаза, и ворот свитера, закрывавший рот, надежно его замаскировали.

Все – пшик. Хотя Марии Леонидовне было ясно без всякой полиции: это намек Эдуарда. Или выходи, мол, замуж, или подыхай, как кура. Она почувствовала себя совершенно беспомощной, слабой, безнадежно старой, чего прежде не было совсем. Да, она знала и раньше, что ей осталось недолго. Она порой даже призывала избавительницу-смерть, но почему ее лишают даже такого простого и естественного права, как смерть в собственной постели? Тихая, покойная, достойная кончина. Неужели этого она не заслужила? При этом она понимала, что, оказывается, это и есть высшее благо и высшая награда: безболезненная и непостыдная смерть. И блага этого надо добиться своими же усилиями. Ради этого она не могла позволить себе сдаваться.

Архив вывезли. Вместе с архивом вывезли и старинные книжные шкафы красного дерева, и всю обстановку отцовского кабинета: решили создать мемориальный кабинет академика с подлинной мебелью. Что ж, за наследие папы можно было быть спокойной. На дачу Мария Леонидовна не поехала, понимая, что Эдуард и Ко легко найдут ее там. И тогда уж – кричи не кричи, под пытками заставят подписать что угодно. Две недели она пролежала в ведомственной больнице – так ее отблагодарили за щедрый дар. У нее была отдельная палата, прекрасное питание и ощущение полной безопасности. Лето в городе, особенно когда боишься выйти на улицу, – пытка. И к пытке этой примешивается горькое чувство, что это долгожданное время вполне может оказаться последним в ее долгой жизни, а она вынуждена сидеть взаперти, опасаясь даже на балкон выйти. Эдуард писал письма (в основном стихи, вроде «Я помню чудное мгновенье» и «Я встретил вас, и все былое»). Письма и продукты приносила сердобольная соседка. Понятно, что «жених» решил взять Марию Леонидовну измором. Но о том, чтобы сдаться, не могло быть и речи: не могла она позволить, чтобы их добрый семейный дом попал в лапы шакалов. Она же не падаль. Она человек. Пусть старый, слабый – но человек. И раз так, можно что-то придумать. Вот она и придумала историю с нападением. Ей хотелось «выйти в свет», полежать в больнице, пообщаться с новыми людьми, перестать хоть на какое-то время бояться. Она тщательно продумала все детали. Уселась на пол между этажами и вызвала «Скорую». Ее, конечно, отвезли в больницу. Но на этот раз полиция была в недоумении: не помутился ли разум у старушки настолько, что она простое старческое падение приняла за нападение? На камерах не оказалось ни одного постороннего человека, входящего в подъезд или выходящего из него. Вот об этом она как-то не подумала. Все-таки голова в старости была не столь ясной, как ей хотелось бы надеяться. Впрочем, это все пустяки. Главной цели она добилась: находилась среди людей, многие из которых радовали ее, вселяя надежду.

* * *

– Все, вручил. Осчастливил человека, – радостно доложил Андрей, вернувшись к Вольке.

– А почему так долго? Я уже начала волноваться.

– Человек очень радовался. Переживаниями делился. У него мало того что бумажник пропал – у него похмелье тяжелое. Вчера пошел взять наличные, чтобы какой-то там задаток внести, решил чуть-чуть отметить это дело, в итоге – пропил пятьдесят тысяч. И бумажника лишился. Автоматически сунул его в карман, а кошелек выпал на сиденье… Не знал, как и благодарить.

– Бедная жена! Почему она с ним?

– Он пропивает, он же и зарабатывает. Чего? Ладно, давай о тебе.

– Дорогие мои, – послышался призыв Марии Леонидовны. – Подойдите ко мне, я хочу вас кое о чем попросить.

Волька и Андрей подошли к кровати старой дамы.

– Сядьте, пожалуйста, поближе.

Волька уселась на край кровати, а Андрей придвинул поближе стул.

– Мне необходимо составить завещание. Это очень важно. Силы мои убывают, а завещания до сих пор нет.

Мария Леонидовна достала из-под подушки свою заветную сумку, открыла ее, поискала что-то в кармашке и выудила визитку.

– Вот, мои милые. Это телефон нотариуса. Выезжает на дом в тех случаях, когда человек не в состоянии сам приехать в его контору. И это внук близкого друга моего папы. Я ему доверяю. И он дал мне слово, что приедет по первому моему зову. Позвоните ему, продиктуйте адрес больницы и дождитесь его появления.

– Хорошо, – согласился Андрей, беря визитку. – Вы хотите, чтобы мы были свидетелями?

– Да, молодец, правильно догадался, – подтвердила Мария Леонидовна.

Нотариус действительно, как и было обещано, немедленно согласился приехать.

– Передайте Марии Леонидовне: минут через сорок я у нее. Ждите.

Волька была испугана. Она читала в романах, что люди составляют завещание, чувствуя приближение конца. Ну да – а когда еще? И вдруг Мария Леонидовна так плохо себя чувствует, что вот прям тут и… Нет, не может быть! Она очень живая, вполне бодрая. Волька чувствовала это, когда расчесывала косы «просто Марии». Она еще тогда думала, что хотела бы быть такой в девяносто лет.

– Вам плохо? – спросила Волька дрожащим голосом.

– Я бы так не сказала, – бодро откликнулась Мария Леонидовна. – Мне скорее хорошо. А ты разволновалась? Не надо. Это лишнее. Не трать нервы попусту. Тебе еще жить и жить. Все придет в свой срок. И сегодня свершится то, о чем я мечтала и просила небеса.

Вольке стало еще страшнее. Уж очень недвусмысленные намеки делала ее соседка по палате.

– Может быть, врача позвать? – предложила Волька настойчиво.

– Зачем напрасно беспокоить занятого человека? Я же сказала: нет повода для волнения. Скорее наоборот.

Волька взяла худенькую руку Марии Леонидовны. Ладонь старушки была живой и теплой. И совсем не слабой. Зачем тогда именно сейчас составлять это несчастное завещание? Ведь ее скоро выписывают из больницы. Дома бы и составила. Хотя – не ее это дело.

Вскоре пришел нотариус с помощницей. Бодрый деловой человек лет шестидесяти. Он привычно разложил на их больничном столе нужные для работы вещи. Достал ноутбук, печати, бланки.

– Как самочувствие, Мария Леонидовна? Выглядите вы хорошо, должен сказать.

– И чувствую себя хорошо, Коленька, – ответила Мария Леонидовна бодрым голосом.

– Решили наконец-то распорядиться своим имуществом? Это правильно. Это разумно.

– Решила, мой мальчик. Да и давно пора.

– А паспорт у вас с собой?

– Конечно, мой дорогой. Как и все бумаги, касающиеся собственности.

Волька с Андреем поднялись со своих мест и отправились в коридор, чтобы не мешать нотариусу работать. Их никто не удерживал. Ну да, у нотариуса оказалась помощница. Зачем они там нужны?

Они зашли в закуток у лифта, где стояли кожаные кресла и две пальмы.

Наконец-то одни! Сердце Вольки забилось со страшной силой. Неужели это она мечтала о том, чтобы получилось расстаться с Андреем? Они уселись вдвоем в одно кресло, прижались друг к другу.

– Волчок… Волчок мой…

– Люблю…

Она невольно произнесла слово, которого так боялась. И слово это было правдой! Ни за что она не согласилась бы расстаться с Андреем. И будь что будет.

Больше они не говорили ни о чем. Им было хорошо, как совсем недавно у моря.

Сколько они так просидели? И сколько бы еще оставались в этом кресле? Будь их воля, они бы так и остались в нем… Но их окликнул женский голос:

– Вот вы где! А я вас ищу повсюду. Пойдемте к Марии Леонидовне, вы там нужны.

Их звала помощница нотариуса Коленьки. Значит, все-таки нужны были свидетели.

– Молодые люди, ваши паспорта у вас с собой? – спросил нотариус.

– Конечно, – ответили они в один голос.

Паспорта были немедленно вручены помощнице.

– Я должен вам пояснить, зачем мне понадобились ваши паспорта. Мария Леонидовна собирается завещать вам, молодые люди, все свое имущество. В равных долях. Воля Игоревна и Андрей Дмитриевич, вы понимаете, о чем сейчас идет речь?

– Мария Леонидовна! Почему? – нашелся Андрей.

– Я имею право оставить все, что мне принадлежит, тем, кому пожелаю. Я пожелала оставить все вам. Это понятно? – с улыбкой ответила «просто Мария».

– Это из-за прадедушки? – живо отозвался Андрей.

– Нет. Это побочный эффект. Во-первых, из-за Воли. И из-за вашей любви к ней, Андрей Дмитриевич. Так случилось, что я осталась одна из всей нашей большой семьи. И мне хотелось, чтобы наше семейное имущество попало в добрые руки и пригодилось добрым людям. А вы – люди добрые. Такими и оставайтесь. Сейчас ваши имена и все тому подобное внесут в официальный документ. И все – вы мои наследники. Считайте себя моими правнуками. Я бы о таких мечтала… Я ради того, чтобы найти себе наследников, и легла в эту больницу. Была мысль оставить все лечащему врачу. Благородная профессия. И труд их оплачивается не очень. Но наш доктор слишком много шутил. И отвратил от себя своими шутками. Я уже почти отчаялась. Не надеялась встретить человека. И думала: неужели людей больше не осталось? И любви не осталось? Но я оказалась неправа! Вы есть! Поэтому вы стали моими наследниками.

Волька и Андрей ничего не могли понять.

– Мария Леонидовна! Зачем нам?.. – начала было Волька.

– Не вам, детка. Это – мне. Хотя и вам не помешает. Увидите. И если хотите, вы можете уже сейчас начать жить у меня. Я вам никак не буду мешать. Мы можем даже не видеться совсем: квартира огромная. Она изначально была разделена на две части: одна часть – папина: кабинет, библиотека, в которой он занимался с аспирантами. У него были свой туалет и ванная комната. И во второй части – мы ее называли «жилая» – находятся еще несколько комнат, кладовая, кухня, балкон. Папина часть сейчас совершенно пустая. Я все передала Академии: архивы, книги, обстановку. Можете там начинать свою жизнь. Я буду рада. А мне места хватит на оставшейся части. Ты пошла бы ко мне жить, Волечка?

– Да, – просто ответила Волька. – Я пошла бы. Я пойду. Спасибо.

Мария Леонидовна широко улыбнулась:

– Молодец. Подарки судьбы надо принимать просто. Радоваться и благодарить. Без церемоний.

– Спасибо, – обрел дар речи ошеломленный Андрей.

– Вот ваши экземпляры завещания, ознакомьтесь, так ли написаны ваши имена, фамилии и все остальное, – протянул им бланки нотариус. – После этого я все подпишу и заверю.

– Я на этом не останавливаюсь, – продолжила Мария Леонидовна. – Я собираюсь оформить на вас дарственную. Это надежнее, мне так кажется. Но это все будет, когда я выпишусь отсюда. А сейчас – надежная гарантия на будущее. Так, Коленька?

– Да, Мария Леонидовна. Если вы уверены в тех, кому завещаете или дарите свое имущество, ваше право сделать то, что вы решите.

– Я уверена. Уверена в том, что меня не обидят, не убьют, не выгонят из дома. В этом – да. И я в здравом уме и твердой памяти. У меня была возможность наблюдать и делать выводы.

– А что мы должны делать? Как помогать? – спросила Волька. – У нас же будут свои обязательства?

– Вы ничего не должны будете делать. Правда, кто знает, если я доживу до ста лет, может быть, по доброте душевной сходите мне за кефиром и творожком в магазин?

– И сейчас сходим, – начала было Волька.

– А еще – я просила бы тебя пойти со мной на шопинг. Я давно не покупала модные и элегантные вещи, – добавила Мария Леонидовна. – Мы будем наряжаться: ты и я.

– Все, Мария Леонидовна. Вот – прочитайте. Все заверено. Подпись моя стоит. Ваш экземпляр – прошу. Один останется у меня. И по вашей просьбе вручаю дополнительные экземпляры вашим наследникам. Желаю скорейшего выздоровления! Обращайтесь, если будет необходимость.

– Благодарю тебя, Коленька. Ты меня вернул к жизни, – напутствовала его довольная Мария Леонидовна.

Как странно устроена жизнь! Став богатой наследницей, Волька совершенно перестала мечтать о богатстве и страдать из-за некрасивой, на ее взгляд, обстановки в квартире родителей. А ведь ничего не изменилось. Хотя… Как это ничего? У нее появилась старшая подруга. Совершенно невероятная, о такой она и не мечтала. Она думала, как будут удивлены родители, когда узнают и о наследстве, и о том, что она будет теперь жить не дома. Но об этом можно было поразмышлять и позже. И еще один вопрос очень занимал ее:

– Как все идет – как звенья в цепи, одно за другим. Если бы я не была в таком ужасе от расставания с Андреем и в такой усталости от полета, я ни за что бы не села в ту машину. Даже если бы Галка рвалась, я бы ее удержала. Но тогда мне было совершенно все равно. До того самого момента, как парень рядом с водителем не обернулся и не посмотрел на меня своими ледяными злыми глазами. И в итоге я оказалась здесь. А тут все пошло по-своему, от меня не зависело ничего. Как же так? Это все судьба?

– Как это от тебя ничего не зависело? – усмехнулась Мария Леонидовна. – Все зависело от тебя. От того, какая ты есть. Посмотри на «Кёльнскую воду». Твоя соседка Леночка в мою сторону и не смотрела. А ты сразу подумала обо мне. Это же твое действие, а не дело случая? Наша судьба в нас, понимаешь? И в тебе, и в Андрее, и во мне. А вот кто нас свел тут всех вместе – это вопрос!

* * *

Галка ни разу не была у Вольки в больнице. Вернувшись домой, она слегла с высоченной температурой. В той ситуации ее миновали физические травмы, но ее страдания были не меньше: она пережила невероятный ужас, когда осталась ночью на шоссе с потерявшей память Волькой, у которой из раны на голове лилась кровь. Ей было страшно, и она понимала, что не имеет права на страх. Надо было действовать, хотя хотелось спрятаться и плакать, как в раннем детстве, когда было очень страшно из-за родительских криков. В случившемся она почему-то винила себя. Слишком мало она радовалась, слишком много черных мыслей позволила себе, пока они с Волькой жили у моря.

Родители ее притихли, ухаживали за ней, как за маленькой. Постарели, что ли? Или действительно за нее испугались? Галка не верила в то, что они могут когда-нибудь измениться, но наслаждалась тишиной дома, который впервые показался ей родным и уютным.

Наконец температура стала спадать. Галка наконец-то собралась выйти из дому. Хотелось просто посидеть на лавочке во дворе. Она уже подходила к двери, как раздался звонок домашнего телефона. Вот уже несколько лет домашним телефоном в семье практически не пользовались. У каждого имелся свой мобильный – зачем подходить к городскому? На домашний номер звонили, чтобы напомнить об оплате никому не нужного средства связи, который держали по какой-то иррациональной привычке. Или когда предлагали пластиковые окна. Или пройти социологический опрос. Полная чепуха. Правда, раза три-четыре прорывались на домашний дальние провинциальные родственники. Было и такое. Вот и сейчас. Галка подумала: подходить или нет? Наверняка какая-то чепуха. А потом махнула рукой и направилась к телефону.

– Галочка, это ты?

– Я, – ответила Галка, не узнавая пока звонящего.

– Галочка, это Нина Жаворонкова, подруга Наточки. Тетя Нина. Помнишь меня?

Конечно, Галка помнила любимую подругу своей тети. У них была еще детсадовская дружба. Потом в школе учились в одном классе. И так – до конца. До конца Наточкиной жизни.

– Помню, теть Нин, – сказала Галка, вздохнув.

– Галочка, беда какая! Я же только вчера узнала! Прилетела из дальних краев. Думаю, что это от Натки ничего нет? Ни весточки, столько месяцев. А у меня внучка родилась. Я у сына в Калифорнии сидела – помогала им с младенцем. Ну, я и замоталась. А прилетела, позвонила твоим, они мне и сказали, что Наточки уже больше полугода нет. Ах, Галочка, как я виновата!

– Виноваты, теть Нин? В чем? – насторожилась Галка.

– Во многом, детка. Я ведь незадолго до ее конца была в тех краях. Январь был, в море не поплаваешь, но путевку купила в спа-отель. Вот и заехала к ней. И ее не узнала. Она была всегда светлая. Изнутри светилась. А тут – погасла. И голос бесцветный, и губы синюшные. Я ей сказала, что к врачу бы надо, а она: «Смысла нет». Почему нет? Что случилось? Молчит. Ну как-то я ее разговорила, заболтала, она даже порозовела, улыбаться начала. Вроде и выглядеть стала получше. Я и подумала, что на нее просто серое небо давит… Вот моя вина: надо было тащить ее к врачу, ничего не слушать, никаких отговорок – тащить к врачу. Или просто «Скорую» вызвать, пусть бы сердце послушали, давление измерили… Все думаю об этом, не могу себя простить…

– Что уж теперь, теть Нин, – тускло произнесла Галка.

Про себя она отметила, что теперь появился свидетель: Наточке было почему-то очень плохо. И скорее всего сердце у нее действительно болело.

– Да. Что уж теперь, – эхом отозвалась тетя Нина. – Но это еще не все. Когда мы прощались, она вдруг говорит: «Подожди, я тебе передам кое-что для моей Галочки. Только пообещай мне, что отдашь это только ей. Лично. В ее руки. Не брату. Не его жене. Только Галочке. Клянись!» Я, конечно, поклялась. Еще и посмеялась, сказала, что она наши детсадовские игры снова затевает. А потом Натка добавила: «Только в руки Галочке и только после моей смерти». Я так испугалась! А она требует: «Клянись». Ну, я и поклялась. Это, похоже, книга какая-то. Упакована замысловато – откроешь, потом так уж не завернешь. Но я, понятное дело, открывать ничего не собиралась. На этот пакет и смотреть-то боялась. Вернулась в Москву, а через неделю полетела в Штаты. Забыла про пакет напрочь. Как вынула его, уложила в ящик письменного стола подальше (думала – на долгие годы), так и выпало все это у меня из головы. И только вчера, когда узнала, что Натки больше нет, вспомнила про пакет. Мама твоя сказала, что ты болеешь, спишь. Не хотела тебя тревожить. Сейчас вот на всякий случай позвонила: вдруг ты трубку возьмешь? Твои-то на работе должны быть. Хочу тебе пакет от Наточки передать.

Галка подумала, что в этом пакете должна быть какая-то Наточкина тайна, которая объяснит ее внезапный уход. А может быть, просто какая-то милая ерунда на память – тоже вполне в Наткином духе. Вот вроде ее уже и нет, а она есть… И подарок от нее появился.

Тетя Нина пообещала подъехать через четверть часа, она жила неподалеку. Галка спустилась во двор, села на лавочку, стала ждать. Загорелая, полная жизни подруга ее тети излучала благополучие, хоть глаза ее и были неподдельно грустны. Она достала из сумки красиво упакованный пакет, действительно похожий на книгу, отдала его Галке и поспешила распрощаться:

– Ты звони мне, Галочка, не забывай. Наташа так тебя любила!

– Хорошо, – кивнула Галка, зная, что они расстаются навеки. На домашнем телефоне не было определителя. Она при всем желании не могла бы позвонить тете Нине. А та не подумала об этом, спешила куда-то…

Что ж. Вот и последняя весточка от Наточки. На нее Галка и не надеялась, хотя весь тетин дом обшарила в поисках какого-нибудь намека, какого-нибудь письма, оставленного Наткой. Вот чуяла – должно же быть письмо! И оказалась права. Она долго не могла справиться с упаковкой: нужны были ножницы. Но домой идти не хотелось. Ей почему-то было страшно остаться с этим пакетом в четырех стенах.

В пакете оказалась очень красивая тетрадь в твердой обложке. На ярко-красном фоне была изображена простыми линиями лесенка, ведущая в небо: две вертикальные черты и одиннадцать горизонтальных. На верхней черте стоял улыбающийся толстый заяц синего цвета: он сумел вскарабкаться! У подножия лесенки грустила фиолетовая лягушка с выпученными глазами: у нее пока не получилось. И еще несколько маленьких разноцветных шариков. Сколько их? Галка сосчитала: одиннадцать! Как ступенек на лесенке. Веселая тетрадка. И мотивирующая. Ната любила подбадривать. И была мастером этого дела.

Галка гладила тетрадь ладонью, и ей казалось, что она чувствует ответное тепло. Наконец она решилась и открыла последнее тетино послание к ней.

«Галка, Галюша, Галочка! Тебе четырнадцать. Ты злишься сейчас на что-то или на кого-то. А я знаю – это возраст, и это пройдет. Если я подойду к тебе, ты дернешь плечом и не захочешь разговаривать. А мне так хочется поговорить с тобой, такой уже большой девочкой, самой моей любимой и дорогой малышкой. Нет. Конечно, не малышкой. Тебе не нравится сейчас, когда тебя так называют. Тебе хочется быть старше. Ах, и это пройдет. А пока – так. Перетерпим. Когда я отдам тебе эту тетрадь, не знаю. Может, сегодня вечером, а может, в день твоей свадьбы. Не важно. Просто обращаюсь к тебе с любовью. На старинный манер: не по электронной почте, а – чернилами по бумаге. Что-то в этом есть в наше время совсем особенное.

Вот, смотри, какие я нашла стихи. Читай. Это тебе. Про тебя. Про нас всех, кто проходит или проходил от детства к юности:

Все не так уж и плохо, пока есть воздух!

Сквозь тяжелые шторы прольется свежестью в комнату,

новой пылью заляжет на полки книжные,

начнет жеманничать, общаться с цветами и перьями.

Все не так уж и страшно, если не выходить поздно!

После двенадцати за сигаретами, тихо, громко,

навстречу девушке испуганной,
парню в капюшоне,

руки в карманах,

мужчине с портфелем и с огромными набитыми чем-то

пакетами,

героям чьих-то чужих романов.

Все не так уж и больно, ты же сильнее боли!

Ну, подумаешь, перестань! Забей!

Для этой жизни нужна любовь, ум нужен, сила и воля!

Гляди на жизнь веселей!

Отстань.

Все не так, как ты должен,

вот это плохо.

Здесь картинка иная, и ты не здесь.

И проносится мимо стадо единорогов,

но ты топчешь ногами осеннюю смесь.

Получаешь дома тоску на ужин,

на красивой тарелке лежит тоска.

Отвратительной мыслью:

я что – никому не нужен?

Отзывается вопль твоего двойника.

И на скатерти белой,

украшенной спелыми сливами,

не спросив разрешения, станешь писать стихи.

Рисовать тонким почерком брови и скулы смелые,

и проявятся новые двойники!

Тебе снова четырнадцать!

Ты листаешь мир!

Незаметно, но мир ликует в тебе.

Как бликует на солнце все нужное и ненужное,

как мерцают дальние огоньки[4].

Запомни, прошу тебя: «Мир ликует в тебе!» Почувствуй это. Все остальное – преодолимо».

Галка несколько раз перечитала стихи. Да, это о ней. Это ее вопрос: «Я что – никому не нужен?» Не раз они об этом говорили. Но почему же Натка не дала ей тогда прочитать это? И никогда она не видела у тети эту тетрадь. Раздумала Наточка? Или забыла? А может быть, она, Галка, перестала злиться, развеселилась, и тетя решила не гнать волну? Или просто – отложила тетрадку и забыла о ней? Следующая запись была сделана через три года, за месяц до смерти Наточки:

«Галенька, нашла эту тетрадку, которую когда-то купила для тебя, начала писать в ней – для тебя, но чем-то отвлеклась. А сейчас, когда отвлекаться уже нельзя и незачем, я напишу тебе, прекрасной девушке, которой довольно скоро исполнится восемнадцать, историю своей жизни. Нет, вся жизнь, конечно, это громко сказано. Я напишу о некоторых ключевых моментах, из которых, собственно, и сложилась моя судьба такой, какая она есть. Мне кажется, тебе это надо знать. В каждой жизни бывают решающие моменты, когда надо делать выбор. Это выбор дороги, по которой пойдешь дальше. И выбор того, от чего готова отказаться. И я часто отказывалась. В самые важные часы моей жизни я принимала решение отказаться. Ради чего? Не знаю. Я тогда не задавала себе такой вопрос. Впрочем, читай. И горько мне сознавать, что ты прочитаешь это, когда меня уже не будет на этом свете. Мне, живой, невозможно рассказать об этом без слез и сожалений. А сожалений мне, живой, не надо. Когда же меня не будет, ты должна узнать обо всем. Потом поймешь, почему.

Ты знаешь, какая у нас была семья. Мне не нужно ничего специально описывать: ты сама живешь с такой же. Мы с братом росли в криках, скандалах, в полном отсутствии покоя и чувства безопасности. Я дала себе слово, что, как только стану самостоятельной, покину эту горячую точку безвозвратно. Брат почему-то приспособился и перенял все самое тяжкое для меня от наших родителей. Но это его дело и его жизнь. На что я тогда надеялась? Ну, фантазия у меня на сей счет была небогатая. Я просто и незатейливо решила, что выйду замуж примерно на последнем курсе института и перееду к мужу. Или мы вместе снимем какое-то жилье. Такой простой путь к избавлению. Мне больше всего нравилась (и нравится) осмысленная творческая тишина. «И лишь молчание понятно говорит»[5], – это про меня. Это обо мне.

Я настолько была оглушена постоянными скандалами, что о любви даже не мечтала. Мечтала только избавиться от непрерывной войны. Однако на третьем курсе случилось чудо: я влюбилась. Описывать обстоятельства знакомства не буду – на это у меня сейчас попросту нет сил. Но любовь случилась. И была взаимной, прекрасной и, я не сомневалась, вечной. Это было так необыкновенно, так светло, что мне дышать стало легче. Я не могла понять, за что мне такое счастье, но верила тому, что все теперь случится, как в моих мечтах. Мой любимый был годом старше меня и учился на физтехе, впрочем, это совершенно не важно. Ему, как и мне, хотелось оставить родительский дом, но по другим причинам: родители контролировали каждый его шаг, требовали возвращаться домой не позже десяти вечера, звонить маме чуть ли не из каждого телефона-автомата, что он и делал, чтобы дома меньше лезли. Витя был красивый, мужественный, воспитанный – само совершенство. Мы с ним много говорили о будущем. Главная тема всех наших мечтаний – бегство из родительских домов и дальнейшая счастливая семейная жизнь подальше от предков – возникала неизменно. Мы даже читали объявления о сдаче квартир и выбирали районы, которые больше любили. Витя оканчивал институт на год раньше меня, поэтому мы решили, что он как раз пойдет работать, осмотрится, тут я получу диплом, мы женимся, и к этому времени уже будет найдено жилье. То есть – оставалось два года до свободы и покоя. Мы встречались каждый день. Мы обнимались, целовались, но не допускали самого главного в нашей близости: и я, и он знали, какой будет реакция наших родителей, если вдруг случится беременность. Мы были круглые дураки, мы считали, что предохранение не дает гарантий, и даже не пробовали! Один раз он встречал меня из института, мы обнялись, он поцеловал меня, и тут перед нами предстала его мать. Красивая, как он. Но она стала беситься, почти рычать, обвиняла меня, что я отвлекаю талантливого человека от его призвания, краду его время и все такое прочее.

Я к скандалам привычная, но и у меня в голове загудело. Сердце упало. Я просто отстранилась от Вити и пошла. А он побежал за мной! Я это очень оценила! Очень! Это уже шел мой пятый курс. Витя окончил свой институт, и его тут же приняли в аспирантуру. Аспирантская стипендия и моя студенческая – весь наш доход. Маловато, чтобы начинать самостоятельную жизнь. Однако Витя не выдержал. Он добился себе места в аспирантском общежитии и уехал от родителей. Я его очень зауважала. Конечно, если бы можно было зажить с ним вместе в общаге, я ни минуты бы не сомневалась, переехала бы к нему, мы бы расписались, и все. Но днем и вечером я могла к нему приходить. И тут уж мы не стерпели, стали мужем и женой, не сыграв свадьбы. Все было бы чудесно, но мы так боялись беременности, что радость от близости постоянно отравлялась этими опасениями. Но это все жизнь… Мелочи жизни.

Мы всюду бывали вместе, все восхищались нашей парой. Я была в нем уверена, как ни в ком и никогда. Мало того – даже его мать смирилась. Пригласила нас отмечать Новый год вместе, в семье. Поняла, что наша свадьба – дело нескольких месяцев. Мы и собирались подавать заявление в конце марта, чтобы пожениться в конце апреля, а не в мае. В мае жениться – всю жизнь маяться. Я сомневалась, идти или нет, но пошла. Ради Вити. Он, конечно, простил мать. Любил ее, страдал от ссоры. Я согласилась, но попросила разрешить мне пойти с подругой, чтобы был там хоть один человек с моей стороны. Конечно, конечно, Витя был рад, что Людка пойдет, он тоже пригласил парочку друзей. Все было вполне прилично, гладко. Мать показывала мне новый костюм, который она купила для Витиной свадьбы. Красивый костюм. Я даже заволновалась, в каком мне платье идти в загс, чтобы соответствовать такому красавцу жениху. Мать была любезна со всеми нами, очень хвалила Людку – та все время ей помогала на кухне, хлопотала. Люда вообще была очень хозяйственная и домашняя. Мы дружили с первого курса института, она всегда была готова помочь, привозила конспекты, если я болела, в общем, всячески доказывала свое ко мне расположение. И я к ней была очень привязана. После Нового года Людка все восхищалась моей долей, матерью моего жениха, все говорила, какая я счастливая и везучая. Мне даже надоело слушать. «Да хватит уже, Люд, перестань, тебе тоже повезет…» Я же видела, что ей тоже хочется замуж, хочется влюбиться. Но что-то у нее постоянно срывалось.

Время началось очень нервное. Я делала диплом. А это – чертежи, чертежи, жуткая работа, и днем, и ночью. В марте, как и собирались, подали заявление. Я создала проект немыслимо красивого платья, на фоне которого даже шикарный костюм жениха бледнел. Моя знакомая портниха сшила его полностью в соответствии с замыслом. Ты не представляешь, как я была хороша в нем! В общем, все было готово. Свадьбу мы собирались играть скромную. Только в кругу семьи и самых близких друзей. Набиралось человек двенадцать. Мы как-то вздохнули: мечты наши осуществлялись так, как мы и задумали. Нашли квартиру, она нам очень понравилась, две комнаты, в центре. Хозяева уезжали на два года за границу. Сдавали недорого, главное, чтобы мы сохраняли порядок. Сразу после свадьбы намечался переезд. И вот еще что я забыла сказать: своим я пока ничего не говорила! Странно, да? Ну, боялась, что во время очередного скандала они плюнут в душу. Вот такие высокие отношения у нас были. Я все откладывала, откладывала. Думала, ничего, за пару дней скажу. Хотят – пойдут. Нет – их дело. Я все равно с ними больше под одной крышей жить не собиралась.

Мы, подав заявление, перестали бояться и предохраняться. Это было такое прекрасное время! Ни страха, ни сомнений, полная беспечность и уверенность в завтрашнем дне. Что-то такое происходило в мире, куда-то все катилось, но меня (говорю только о себе) совершенно не волновало ничего, кроме нас, нашего счастья и нашего гнезда, которого еще не было, но вот-вот должно было появиться – мы окажемся в нем и заживем! Мы теперь встречались не каждый день. У меня львиную долю времени занимал диплом. А у Вити – подготовка к экзаменам кандидатского минимума, статьи. Зато когда встречались… Волшебные встречи получались после наших недолгих расставаний. За десять дней до свадьбы Витя полетел на научную конференцию в Казань. Четыре дня – что ж, переживем! А там и свадьба. Я думала, вот Витя вернется, я и скажу тогда родителям.

Мы прекрасно простились с Витей…

Но после этого больше никогда не виделись!

Ты только представь, Галка, ты прощаешься с самым главным человеком своей жизни. На четыре дня. А это – последняя ваша встреча. И не надейся, что его самолет упал, что в него ударила молния, что у него случился разрыв сердца и тому подобные непредвиденные обстоятельства. Ничего такого не случилось. Когда он улетел, я ходила ужасно грустная, скучала ужасно. Не дни считала – часы. И вот на третий день его конференции подходит ко мне Людка, жутко расстроенная, чуть ли не в слезах – и молчит. Я так и эдак, чем помочь и т. п. Она говорит:

– Нет, у меня все в порядке, Наточка. Обо мне не беспокойся. Я просто… Не знаю, как сказать… Меня удивляет человеческая подлость…

– Да что случилось-то?

– Не знаю, говорить ли тебе. Думаю, не стоит.

А сама прямо глотает свои невидимые слезы.

Я продолжала допытываться, пылая сочувствием к дорогой подруге.

В конце концов она призналась, что страдает за меня: все эти дни, что я ждала Витю из командировки, он был в Москве. И не один. Людочка видела его несколько раз в обнимку с женщиной. Как-то так совпадало, что он все время попадался ей на глаза. Даже в кино – он сидел в обнимку с девушкой, и они целовались.

– Ты что такое говоришь?! – Я завопила как ошпаренная.

– Ну вот. Я же и думала, что ты не воспримешь. Не надо было мне говорить.

– Но этого же быть не может!

– Я тоже так думала. Такая пара, как у вас… Глазам своим не поверила.

Как-то она так спокойно и терпеливо реагировала на мои крики и вопли, что я ей в итоге поверила. У меня просто свет померк в глазах.

Конечно, я попыталась позвонить ему. Но куда? В общаге к телефону не подзывали. Могли только записочку передать в экстренном случае. Естественно, я позвонила ему домой. Подошла мать. Я поздоровалась и попросила подозвать Витю. Почему я подумала, что он там? Не знаю, просто в голове все помутилось. В общем, я попросила позвать Витю. Некоторое время мать молчала. Но в трубку дышала, была на связи. А потом я услышала:

– Да пропади ты пропадом!

И короткие гудки.

Вот после этих слов я поверила Людке. Во все, что она сказала. Безусловно. Я себе нарисовала такую картину: мать его меня возненавидела с первого взгляда, потому что готова не была к тому, что сыночек ее влюбится. Но решила сражаться до последнего вздоха. И свела Витю с какой-то подходящей, по ее мнению, девушкой. Ну, и случилось то, что случилось. Вот почему мы встречались в последнее время не каждый день! Это он меня с той чередовал. Интересно, он все равно бы на мне женился, когда вернулся бы «с конференции»? Или исчез бы как-то по-тихому, если бы Людка его не засекла, или вел бы себя, как прежде?

Сердце у меня болело и ныло. Настолько болело, что эта боль даже немного отвлекала меня от всего этого ужаса.

И главное: я ничего не могла поделать. В общежитие меня все равно бы не пустили. Только с ним. Оставлять ему записку не хотелось. Просто рука не поднималась писать. Караулить его? А смысл? Он, если бы хотел, мог бы позвонить мне домой в любой момент. А он не звонил. Мне было так плохо, так невыносимо плохо, что я просто выключилась из жизни. Несколько дней температурила, лежала в бреду. Он исчез – и все. И ни слова, ни весточки, ни звонка. Хорошо, что поднялась температура, кстати. Благодаря ей я отключилась от всего, а когда пришла в себя, мне стало легче. Я вспомнила про диплом, обрадовалась, что чертежи готовы – иначе я бы ничего уже сделать не смогла. В общем, как-то стала влачить свое существование. Я поняла, что свадьбы не будет. Надеялась, вдруг он объявится, вдруг что-то разъяснится. Но надежда – это надежда. А понимание – это совсем другое. Я понимала, что он не вернется ко мне. Почему? Это мне очень хотелось бы знать. Но мало ли что мне хотелось? Надо было привыкать к мысли, что жизнь продолжается. И продолжается без него. О чем я подумала? О том, что теперь надо принимать другие решения. О том, что я все равно не хочу и не буду жить в родительской семье. О том, что я должна, во-первых, защитить диплом. Во-вторых, пойти к ректору и попросить, чтобы меня куда-то распределили. К тому времени обязательного распределения молодых специалистов уже практически не было. Но можно было попросить помочь с трудоустройством. Я не особо на что-то надеялась. Думала, пошлют меня. Но я так не хотела оставаться в Москве! Я не могла ходить по улицам, по которым ходила с ним. Мне ради спасения собственной жизни нужно было куда-то деться. И вот удивительно: меня не прогнали, мне не отказали, напротив – сказали, что есть заявка на молодого специалиста по промышленному проектированию зданий. Я этим промышленным проектированием никогда не собиралась заниматься, но могла, если другого варианта не было. Город провинциальный. Южный. Все оттуда бежали за лучшей долей в те времена. Продавали за сущие гроши квартиры и дома и перебирались в Москву на любых условиях. А я вот решила идти против течения. Там затевали строить какой-то огромный комплекс. Мне, как специалисту, гарантировали даже квартиру – немедленно по прибытии. Я сразу согласилась. Подписала все бумаги. Даже обрадовалась. День свадьбы миновал. Как будто мы ничего и не намечали. Как будто тех лет вместе и не было. За день до свадьбы Людка спросила, что делать с платьем. А я платье-то домой нести не могла, пока родителям не сказала. Вот и попросила Людку оставить его у себя. Оно было так красиво уложено в коробку – я сама обклеила эту коробку красивой тканью, кружевом украсила – мне всегда хотелось, чтобы все вокруг меня было красивым и радовало глаз. Людка взяла тогда коробку с придыханием – ах, как все великолепно! Ну, Людка спросила, что с платьем. Я и сказала:

– Оставь его себе. Мне-то куда теперь? Вдруг тебе пригодится?

– Ты серьезно, Наточка?

– Серьезней некуда.

– Тогда я оставлю?

– Ну, если не боишься моего несчастья, бери…

– Ты же ни в чем не виновата, Наточка. Так получилось. От платья ничего не будет.

В общем, платье я тоже пристроила. Защитила диплом. И вот уже и документы о высшем образовании нам вручили.

Ах… Ты читаешь сейчас и, наверное, замечаешь, что я пишу, пишу, как будто тяну время. И это так и есть. Тяну время. Потому что трудно дальше писать. Но я уже много написала. Продолжу.

Я уже почти собралась уезжать к месту своей работы, но что-то со мной было не так. После пережитого потрясения я еле ходила, голова кружилась… Я ни одной минуты не чувствовала себя здоровой. И вдруг закралось в мою голову ужасное предположение. Я отгоняла от себя эту мысль, а она возвращалась и возвращалась. Я оказалась беременной. Вот это больше всего меня и ужаснуло. Что было делать? Если бы я решилась рожать, меня мои родители сжили бы со свету. А если бы я уехала работать, а сама ушла бы через несколько месяцев в декрет, оставили бы меня в той квартире? Очень сомневаюсь. И еще: я не представляла себе, как буду в полном одиночестве вынашивать ребенка. Что я смогу этому ребенку дать?.. Я решилась на аборт. И за три дня до отъезда избавилась от плода любви. Ужас миновал. Я уезжала, чтобы никогда не возвращаться к старой жизни.

Если бы сейчас меня спросили, был ли у меня другой выход, я бы ответила: тогда я его не видела. Но сейчас понимаю, что вполне можно было уехать, родить, работать дома – проекты можно было делать и дома, чем я потом не раз и пользовалась. Все, чего я добилась на сегодняшний день, я имела бы, будь у меня малыш. И жизнь моя была бы гораздо веселее и добрее. Но в будущее я заглядывать не умела. Я была просто испуганной, ошарашенной девчонкой, которой еще не исполнилось двадцати двух лет, пережившей в полном одиночестве жуткое потрясение: измену, предательство.

Я правильно сделала, что уехала. Новое место, люди, работа. А главное – море и горы. Я нашла нашу гору, еще когда у меня и мысли не было о том, что мне выделят участок, что я построю дом, что все в нем будет так, как я задумаю. А сначала была эта гора. Мой главный доктор. На вершине ее я училась снова любить жизнь.

Ну, дальше ты знаешь. Ты сама – часть этого «дальше». Удивительно: все, что я задумывала, живя здесь, сбывалось у меня с легкостью. Словно какая-то неведомая сила помогала мне. Я строила свой дом во времена всеобщей бедности. И не шла на компромиссы. Я сказала себе: я строю этот дом на всю свою оставшуюся жизнь. И он должен быть именно таким, как я задумала. Я сделала даже автономную подстанцию на случай отключения электричества. Я заказала артезианскую скважину – на случай, если общий водопровод не будет функционировать. Потом (ты это знаешь) я установила солнечные батареи. Большинство стройматериалов мне доставались ниже минимальной цены, а то и бесплатно. Я проектировала дома влиятельным людям, они помогали мне построить дом моей мечты.

Через пять лет после моей катастрофы я забыла прошлое совершенно. Я была довольна своей жизнью. В ней была красота, творчество, движение. В прошлое я не заглядывала. Не на что там было смотреть. Да и что бы это изменило? В Москве я бывала крайне редко. У родителей не останавливалась. Обычно я ездила в столицу в командировки, мне бронировали и оплачивали отель. Я старалась не видеться ни с кем из своей прежней жизни. И это получалось. К счастью.

Но вот случилось важное событие: свадьба твоих родителей. Брата я любила и люблю. Прилетела на свадьбу. Наши с братом родители затеяли большое празднество: немым упреком мне – они все ждали от меня, что я выйду замуж, рожу им внуков. А я не выходила и не выходила. Зато сыночек не подвел. И вот на свадьбу каким-то непостижимым образом попали мои сокурсники. Брат, оказывается, с ними контактировал и пригласил их на свадьбу специально для меня, чтобы я не заскучала. И на тот случай, если вдруг среди них обнаружится для меня партнер. Все они как на подбор были неженаты. Конечно, пришлось общаться. И естественно, ребята стали рассказывать, кто и как устроился. Самыми везунчиками считались те, кто эмигрировал. О них говорили с упоением. Тема совсем невинная, по-своему интересная. И вдруг один парень мимоходом замечает, что про Людку говорить ничего не будет, я, мол, и так знаю все про свою лучшую подругу. И вдруг я словно проснулась: ведь я, как уехала из Москвы, вообще ни разу не слышала о своей подруге, не то что не видела! И мало того, вообще ни разу о ней не вспомнила за все эти годы! Как это получилось? Это, видимо, потому, что она принесла мне тогда ту ужасную весть. А мне хотелось все забыть. Вот я и ее забыла вместе со всеми страшными событиями. И она меня не искала. Все институтские годы вилась вокруг меня, а уехала я – и закончилась дружба.

– Ничего о ней не знаю, – с удивлением произнесла я. – И не ссорились, и дружили. А как я уехала – все закончилось. Только сейчас поняла, как это странно. У нее все в порядке?

– В полнейшем. Она вскоре после твоего отъезда замуж вышла. На свадьбе у нее гуляли.

И парень, который о Людке заговорил, побежал на улицу, к своей машине. У него там фотки лежали всякие. Специально для меня привез, но забыл о них поначалу. А я сидела и все удивлялась: как же так, как я про Людмилу свою забыла?

Приносит он большой пластиковый пакет с фотками, перебираем их, смеемся – какие мы были веселые дурни – и вытягивает наконец свадебную фотку. На ней Людка в моем платье, а рядом – Витя. В том самом костюме, которым хвасталась мне его милая мамочка. И знаешь, я даже обрадовалась! Подумала: какая Людка молодец – сумела его отбить у той гадины, с которой его тогда видела! Хорошо, что той не достался. Хорошо Людка воспользовалась ситуацией. И платье мое пригодилось.

Ощущение от всего все равно было гадостное. Лучше бы я этого не видела. Я вернула фотку. Встала и просто ушла. Я к тому времени научилась уходить без лишних слов, если чувствовала что-то неприятное для себя. Нечего мне было на этой свадьбе больше делать: подарок я вручила, в загсе побывала, за столом посидела – без меня праздник не остановится.

Что-то пакостное осталось на душе после этой фотки. Впрочем, дела давно минувших дней… О чем теперь говорить? Но я стала почему-то задыхаться, пришлось валокордин под язык положить, чтобы продышаться. Я перенесла дату вылета и наутро уже была у моря. Море меня спасало. Смывало все ужасы. Некоторое время я еще как-то отмахивалась от образа Люды в моем платье, а потом и это забылось.

Много хорошего было в моей жизни – это ты и сама знаешь. Твое рождение было огромной радостью. И полюбила я тебя с первого взгляда. И это была и есть настоящая и несомненная любовь. Если говорить о мужчинах, интереса у меня к отношениям не было совсем. Как будто выжгло мне тот участок души, где когда-то гнездилась любовь. Я чем дальше, тем больше жалела о том, что убила своего ребенка. Я гнала это чувство вины – перед нерожденным человеком и перед самой собой, но оно возвращалось, хотя и достаточно редко.

И вот в своем рассказе я доползла до недавних событий. Ладно – взялась, значит, доведу свой рассказ до конца. Может быть, тебе хоть как-то будет полезно, хотя никто и никогда не учился жизни на чужих уроках. И, возможно, ты поймешь, что со мной происходило последние полтора года.

Происходила со мной, Галочка, любовь. Совершенно невероятная, нежданная и прекрасная. Человек купил участок, небольшой, на третьей линии, думал, что же такое построить, чтобы и море было видно, и чувство простора создавалось. Вышел он к пляжу, увидел мой дом, заметил у ворот табличку «Архитектор» и позвонил, попросил проконсультировать. Я открыла калитку, и все. Такого быть не могло, и никогда я в подобные сказки не верила. Но врать мне сейчас незачем. Я увидела молодого человека и почувствовала, что это мой человек. Глаз от него оторвать не могла. Хороший добрый человек, с мягкими манерами, умный, тонкий… Самое страшное, что влюбился и он. Вот в такую меня: старуху, по сути. Я – да, стройная, нерожавшая, быстрая, уверенная… Так он говорил о своем первом впечатлении.

Что ж, я проконсультировала, но сказала, что надо бы посмотреть участок – больше идей появится. Показала ему свой дом. Об этом часто просили заказчики. И уж потом не сомневались в моих возможностях. Он все осмотрел, задавал умные вопросы. Я его сразу зауважала. Быстрый у него ум. Пошли на его участок. Я сразу представила себе, что и как надо тут сделать. И панорамный вид на море с верхнего этажа, и даже место для маленького сада и павильона для вечерних посиделок. Все не так, как он предполагал. Гораздо лучше и рациональнее. Он пришел в восторг и сразу предложил мне сделать проект. Так все и началось. Ты его наверняка несколько раз видела, он приходил ко мне обсуждать детали. Мы сидели вместе у компьютера, обдумывали каждую мелочь. Я была счастлива дышать с ним одним воздухом. И знала (это всегда знаешь), что и он мечтает обо мне. И, конечно, однажды мы потянулись друг к другу, обнялись – и уже не смогли разомкнуть объятия. Скажу тебе: я поняла, что никогда до того не любила. Та моя история юной любви оказалась полной ерундой. Любовь я поняла только с ним. Я была счастлива. Я считала, что получила награду за все мои предыдущие страдания. И мне было совершенно плевать и на нашу разницу в возрасте, и на чужое мнение – вообще на все, что не касалось нас с ним. Профессия его (айтишник) позволяла ему работать где угодно. Он собирался перебраться жить у моря, как только будет закончен дом. В Москве у него была своя квартира, доставшаяся ему от бабушки, он ее сдал и на зиму перебрался ко мне. Я его поселила в гостевом доме. Строительство шло полным ходом. Процессом руководила я, работали мои проверенные ребята, работа спорилась. Мы надеялись, что поздней весной он сможет уже переехать в свой новый дом. А все остальные детали можно будет решать и с живущим в доме хозяином. Мы вместе заходили в прекрасный дом. Счастливые, радостные. И дом в ответ сиял радостью. Тут мой любимый и сказал: «Мы должны пожениться». И я, забыв, что клялась никогда-никогда даже мысли не допускать о замужестве, сразу сказала «да». Он мечтал о пышной свадьбе. Я согласилась только пойти в загс и расписаться. Без лишней помпы. И еще – я сказала, что вряд ли у нас будут дети. Ну – все-таки разница между нами роковая, хотя формально все у меня функционировало. Зачем я согласилась на замужество? Зачем мне это было надо? А вот не знаю. Просто нас несло, мы оказались в мощном потоке судьбы, когда от нас самих мало что зависело. В конце концов он согласился на простую регистрацию. Просил только познакомить меня с родителями. Я отказалась наотрез. Этого мне еще не хватало! Я уже однажды познакомилась. Век не забуду. Нет и нет! Он стал очень страдать: любил своих родителей и уважал. Не мог себе представить, как он проявит к ним такое неуважение – за что? Почему?

– Но ведь родители в шоке будут от меня! – Я пыталась его вразумить.

– Почему в шоке? Ты прекрасна! Я никого не встречал красивее тебя!

Я нравилась себе. Я выглядела великолепно. Мои годы никак не проявлялись. Но достаточно было бы одного вопроса родителей о том, сколько мне лет, чтобы я их возненавидела на всю оставшуюся жизнь. Это я о себе уже знала. Я предлагала жить просто так. На это родители не обидятся. И так даже надежнее, что ли. Любовь любит свободу… Нет! Он просто зациклился на теме женитьбы. Я понимала, что, если откажу ему, он будет сражен. Пожалела. Посочувствовала. И он придумал компромиссное решение. Он купил родителям билеты на самолет, чтобы они посмотрели на его новый дом. Вот они посмотрят, все оценят, а потом он приведет их ко мне, чтобы они познакомились с архитектором. А я посмотрю на них и сама решу – хочу ли, чтобы он представил меня как свою будущую жену, или нет.

– Они тебе понравятся, увидишь! Они золотые люди. И все поймут правильно.

На этот вариант я согласилась. Казалось, угрозы мне никакой не было.

И вот настал тот день. Он с утра встретил родителей, привез их в свой дом. Я почему-то места себе не находила. Мне было очень плохо. Но я решила, что это со мной от того, что море штормило. Я уже за годы жизни вблизи моря научилась его чувствовать и действительно была неспокойна во время сильного шторма. Мы договорились, что я не буду ничего специально готовить для гостей: пусть все выглядит как случайный визит – на минуточку заглянули люди, чайку попить. Я была на верхнем этаже и издалека увидела, как он ведет родителей к моему дому. Побежала вниз, хотела распахнуть калитку, встречая дорогих гостей, но опомнилась: все же должно выглядеть как неожиданный визит. Дождалась звонка у ворот, нажала на кнопку, чтобы калитка открылась, вышла навстречу. Они были уже почти у порога, когда я увидела, кто же ко мне пожаловал. Родители! Витя и Люда! Несколько оплывшие, посолидневшие, но вполне узнаваемые. У меня свет померк в глазах. Вот почему мой любимый казался мне таким родным, таким узнаваемым.

За что? За что судьба так издевательски отнеслась ко мне? Что я такого сделала, чтобы так?.. Я тогда не понимала…

Эти – оба – тоже не ожидали встречи со мной. Побелели. Заволновались. Один мой жених ничего пока не замечал. Представил меня:

– Папа, мама, вот настоящая героиня торжества, автор дома. Знакомьтесь, это Наташа!

И эти сразу все поняли! Поняли, почему Наташа, а не имя с отчеством, поняли, почему сынок так сияет… Глаз у Люды всегда был цепким.

– Ну, здравствуй, Наташа! – сказал Виктор.

Собрался с силами.

– Здравствуй, Виктор! – ответила я.

Сердце билось, как в последние минуты жизни. И пусть бы они стали последними.

– Здравствуй, Наташенька, – вдруг елейно запела Людка.

– Не ожидала вас у себя увидеть, впрочем, проходите, поговорим, раз уж жизнь свела, – пригласила я.

Захотелось мне их кое о чем расспросить. Мой любимый, ничего не понимая, указал родителям, куда проходить, вопросительно глядя на меня. А мне на него смотреть не хотелось. Что-то сломалось во мне. Я знала, что не пощажу никого, в том числе и его: я же предупреждала, что не хочу никаких знакомств. Ты хотел этого? Получай.

Я видела, что Виктор хочет уйти. По-тихому, как гад ползучий. А Людочка собиралась комедь играть, как она любила. Но хозяйкой у себя дома была я. И не зря же судьба нас столкнула. Значит, какие-то вопросы должны быть решены. Без промедления.

– Что ж, гости нежданные, раз через столько лет вы оказались у меня, значит, разговора не миновать. Видела я, Люда, фотку, как ты замуж выходила. В моем платье. Понравилось тебе платье, Витя?

– В твоем платье? – повторил Виктор.

– В моем. К нашей с тобой свадьбе сшитом.

– Но ты же сама мне его оставила, Наташенька, когда узнала…

Людка осеклась. Утратила самоконтроль, проговорилась. Не то сказала.

– Когда узнала, что ты на конференцию, Витя, не полетел, а проводил время с другой девушкой за две недели до нашей свадьбы. Люда мне об этом сообщила. Она вас видела. Даже не один раз.

– Что?! – Витя из белого стал багровым.

– Может быть, Сережа пусть пойдет к себе? – предложила Людмила.

– Нет, я останусь, – отрезал мой любимый.

Он был очень растерян, но собирался выяснить все до конца.

– Обязательно пусть останется. Обязательно, – подтвердила я.

– Я был на конференции, Ната, – проговорил Витя. – А когда прилетел в Москву, меня Люда встретила в аэропорту и вручила письмо от тебя. А до этого маме моей принесла твое послание. Все это какое-то недоразумение.

– Письмо от меня? И послание от меня твоей матери? Это уже совсем занимательно. Что же это было за письмо?

– Ты писала, что передумала выходить за меня замуж. Что у тебя появился другой. И что ты его любишь больше жизни. Просила понять и забыть тебя.

– Ты в своем уме? Какое письмо? Ты что?

– Я не мог глазам своим поверить. Но это было от тебя письмо. Твоим чертежным почерком аккуратно написанное…

– Печатными буквами? Как в чертежах? Да? И ты сразу поверил?

– Да… Я был ошеломлен… И Люда вручала мне письмо, чуть не плача… Что это было за письмо, Люда? Что за письмо ты передала моей маме, Люда?

– Подожди спрашивать Люду. Я, кажется, начинаю понимать. Ведь твоя будущая жена Люда пришла и ко мне на третий день твоей конференции. И со слезами на глазах сообщила мне, что видела тебя с женщиной. А когда я стала звонить тебе домой, твоя мать сказала: «Пропади ты пропадом». Ты к тому времени уже передала ей «мое» письмо, подруга? И что же в нем было?

– Мерзкое письмо, – ответил Виктор. – Просто ужасное. С описаниями того, как я тебе отвратителен, что я не мужчина, что она, моя мать, – исчадие ада и прочее и прочее. Ты его написала, Люда?

– Я любила тебя. И люблю. Я все делала и делаю ради нашей семьи и нашего мальчика, – уверенно и четко, как гипнотизер, проговорила Людка.

Почему я раньше не видела в ней то, что увидела сейчас? Ее холодную четкость, ее целеустремленность, ее беспощадность.

– И вообще, о чем сейчас говорить. Двадцать шесть лет прошло. Вся жизнь, – продолжала моя бывшая подруга.

– Это ты написала те письма, Люда? – жалобно спросил Виктор.

– А это ты поверил им, Витя? – в тон ему отвечала Людмила.

– Ну, с этим вы будете разбираться без меня. Одно только хочу сказать вам в присутствии вашего сыночка, ему положено это знать: я, Витя, была беременна. Если помнишь все, что происходило у нас после того, как мы заявление подали, это вполне естественное дело, да, Витя? Ты сам говорил, что теперь мне не о чем беспокоиться, что мы всегда будем вместе, что ты отвечаешь за меня и мое будущее. Так вот, Витя. Я сделала аборт. Ты ничего другого мне не оставил. И ты, гадина. Ты все знала. Ты убийца. И ты думала: тебе это с рук сойдет? Так и проживешь, обокрав меня? И никто не узнает? А я, видишь, и не искала. А вы нашлись! И не я в вашем доме, а вы в моем. А теперь – пошли отсюда все трое. И чтобы я больше вас не видела.

– Я никуда не уйду, – сказал Сережа.

– Мне надо поговорить с тобой, Наташа, – попросил Виктор.

– Тогда и я останусь. Тут мой муж и мой сын, – нагло проговорила Людмила тоном победителя.

– Убирайся отсюда! – Я ринулась к ней и изо всех сил ударила по лицу.

Вот тут она растерялась. Она не учла, что я изменилась, думала, я все та же жертва обстоятельств.

– Витя, вызови полицию! – завопила Людка. – Она меня хочет убить!

– Уходи отсюда, тебя же попросили, Люда. Уходи по-хорошему. Нет тут твоего мужа. Уходи, – попросил Виктор.

– Ты меня лишила ребенка! Вы оба! А на своего налюбоваться не можете? Кто вы? И кто ваш сыночек? Пусть проклятие твоей матери, которое она на своего внука нерожденного обрушила, на вашу семейку вернется! И если ты, воровка, сейчас не уйдешь, я сына твоего на твоих глазах убью. И потом пусть меня сажают. Мне плевать.

– Пусть. Убей меня, Наточка, – сказал Сережа.

Губы у него были совершенно синие. И под глазами появились черные круги. Жалость к нему мелькнула и пропала.

Людмила встала и пошла к выходу.

– Я вас жду дома, – послышалось от двери.

Она любила, чтобы последнее слово оставалось за ней.

Ей никто не ответил. Мне хотелось разбежаться и наподдать ей с разбегу. Я не собиралась их прощать. Хотя у меня никто и не просил прощения.

Мы довольно долго сидели молча. А что тут скажешь…

– Нет мне прощения. И оправдания нет. Как я мог поверить? Но ведь и ты ей поверила.

– Я пыталась с тобой поговорить. Но когда твоя мать меня не захотела слушать, да, я поверила ей.

– Я не мог заподозрить такое… такое коварство. Такое только в романах бывает. В жизни все проще.

– Да? Проще? Искалечить другого человека? Не поинтересоваться, что с твоей невестой? Просто… Все просто… И в моем платье свадебном замуж за тебя выйти. Я до последнего верила, что у тебя была другая… Я ей очень доверяла.

– И я доверял. Твоя лучшая подруга. Как я мог не доверять? И потом… Она так сочувствовала… Так переживала. Доказывала свою любовь. Я доверился. Больше мне нечего сказать. Скажу: прости. Просто потому, что должен это произнести. Жить я с ней под одной крышей не буду. Это обещаю. А прошлое – не в моей власти что-то изменить.

Он встал.

– Иди, – сказала я. – Иди. Она ждет тебя дома. Идите все.

– Я никуда не пойду от тебя, – сказал Сережа.

– Судьба жестока, – произнес Виктор. – Видишь, свела тебя с нашим единственным сыном. Он хороший человек. Он не знал ни о чем. Он не виноват перед тобой.

– Он? Не виноват?! Он родился после того, как вы убили моего ребенка! И он не виноват? Любишь его?

– Больше жизни! – твердо сказал Виктор.

– А у меня и любить некого! Чтоб вам пусто было! Уходите!

Я плохо помню, что было потом.

Начала понимать, где я и что со мной, уже утром. Рядом лежал Сережа. Лицо его было серым – никогда прежде не видела я у человека такого лица. Я не имела права на жалость. А уж на любовь к нему – тем более. Мне оставалась только ненависть.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Какая разница?

– «Скорую» тебе вызывали. Ты сознание потеряла.

– Кино!

– Нет. Не кино. Сердце. У тебя очень плохая кардиограмма. Тебе бы в больницу.

– Мне бы в землю, – ответила я.

– И мне бы.

– Ты – живи.

– Не уверен, что смогу.

– Ты сможешь. Вы живучие. Предатели живучие. Все.

– Я не предатель. Никого никогда не предал. И не предам.

– Лучше не говори.

Мы лежали молча. И так плохо мне не было даже после аборта.

Что же за судьба такая, что рядом со мной оказывалась сущность в подобии женщины с именем Людмила? И назначение этой сущности – отнимать у меня любовь. И мой любимый произведен на свет этой сущностью. А мой ребенок – ею же и уничтожен.

– Нельзя им поддаваться, – произнес Сережа.

– Кому им?

– Обстоятельствам. И тем людям.

– Родителям твоим?

– Да. Им. Все равно все за все расплачиваются. Рано или поздно. Я понял, как это работает. Цепь обрывается…

Он еле говорил.

Мне снова стало его жалко, но я понимала, что будущего у нас нет. Не из мести, хотя мести я жаждала. Я хотела, чтобы Людка всю оставшуюся жизнь умывалась горькими слезами за то, что она вполне осознанно сотворила. Очень этого ей желала. Но мы? Как нам быть вместе?

– Позволь мне быть рядом с тобой, – попросил Сергей.

Я позволила. Без него я даже дышать не могла. Как бы я жила, если бы он ушел? Радости не было. Горечь одна осталась. Иногда в его жестах я видела его мать, и это было невыносимо.

Родители его уехали. Порознь – так он мне сказал. Хотя это не было важно. Они как будто рассеялись в дымке. Все перегорело. Сердце о себе напоминало постоянно. Я поняла, что нужно сделать завещание. Мы вместе с Сережей прилетели в Москву (он боялся меня оставлять одну), я повидала вас, тебя, моя дорогая девочка. Мы вернулись. Мне казалось, что рана затянется. Потихоньку, медленно, как это уже было со мной когда-то.

Его отец попросил разрешения приехать к нему. Конечно, Сережа разрешил. Мы все равно жили у меня. Я видела, что он не здоров. Эти черные круги… Он почти не улыбался. Да и я тоже. Счастье от нас отвернулось. А разойтись мы не могли. Это вообще была бы смерть. Мы оба это понимали. И все ждали чего-то. Однажды он пошел в свой дом. К отцу. Тот попросил принести кое-какие продукты, ему тяжело было нести их в гору. Сережа сказал, что вернется через час. Мне так не хотелось, чтобы он уходил! Мы обнялись, как будто на год расставались. Поцеловались. И я сказала ему:

– Все будет хорошо! Будем жить!

И он так обрадовался, засиял:

– Будем жить!

Больше я не видела его живым.

Он бегом поднялся на свой пригорок, крикнул отцу, что пришел, тот спустился, а Сережа схватился за сердце и упал. Обширный инфаркт. «Скорая» приехала, только чтобы подтвердить факт смерти. И потом оказалось, что один инфаркт у него уже был – не так давно. Наверное, в тот самый вечер, когда он пришел ко мне с родителями. Синие губы… Забыть их не могу.

Вот и все. Теперь ты знаешь и причины, и следствия.

Галенька, думаю, у тебя нет больше вопросов. Потому что я-то точно знаю, к кому я стремлюсь, кто меня ждет там, кто меня зовет. И каждую ночь я надеюсь на встречу с ним.

Самураи говорили, что жить нужно, считая, что ты уже мертв. Это я недавно узнала. А живу именно так. Пока живу.

Не бойся жизни. И не отвергай свое счастье. Я буду с тобой.

Твоя Ната».

* * *

Галка впервые оказалась дома у Вольки. Только сейчас она поняла, что никогда прежде не переступала порог квартиры своей лучшей подруги. Волька укладывала в коробки книги и осеннюю одежду. Она собиралась переезжать к Марии Леонидовне. Родители восприняли это известие на удивление спокойно. Они были уверены, что Волька делает доброе дело, собираясь помогать старой женщине.

– Мы пока молодые, мы справляемся. А каково старому человеку в полном одиночестве? Все хорошо и правильно.

Так же спокойно отреагировали родные на известие о том, что их дочь собралась замуж. «Мы тоже рано поженились. Не настолько рано, как вы, но это не так важно. Главное, чтобы вы были счастливы».

Лишь сейчас, покидая родной дом, Волька почувствовала его тепло и уют. Она уже не понимала, как могла столько лет стыдиться родных стен. Выписавшись из больницы, она спокойно пригласила Андрея к себе, и ничего ужасного от этого не приключилось.

Теперь вот Галка пришла ее навестить.

– Не удивляйся, у нас дома хлам на хламе. Мама не любит ни с чем расставаться. Психует, если надо что-то менять. Она была в заложниках на Дубровке. Ты слышала про «Норд-Ост»?

– Да. Мне Наточка рассказывала. Но почему же ты не говорила мне?

– Не могла я, Галь. Тяжко все это… Тяжко. Всего не расскажешь.

– Да, Волечка, всего не расскажешь. Вот, смотри. Мне принесли последний подарок от Наты. Я теперь знаю, что с ней стряслось.

– Никто ее не убивал? Она сама, да? – спросила Волька, беря из рук подруги тетрадь со смешной обложкой. – Можно прочитать?

– Да, я для того и принесла тебе. Читай.

Волька уселась в кресло и начала читать. Галка уткнулась в телефон.

– Бедная! Бедненькая! – восклицала временами Волька.

Она взяла подругу за руку и дочитывала, не выпуская ее руки.

Галка уже выплакала все слезы по Натке и не хотела, чтобы Волька сейчас расплакалась. Волька каким-то особым чутьем ощутила это и, дочитав, некоторое время сидела, потупившись, не поднимая глаз. Потом вздохнула:

– Ничего себе подруги бывают. Не представляю, как это можно. Как же жить, если нельзя никому верить?

– Да все можно, и по-всякому… – ответила Галка. – Каждому свои чувства важнее. Наверное, люди тоже как хищные звери: каждый тянет себе добычу. Побеждает тот, кто сильнее.

– Нет, тут другое. Тут что-то другое. Хуже, чем у зверей, – возразила Волька. – Это очень человеческое предательство. Я бы так никогда не смогла. Никогда бы и не взглянула на чужое. На чужого мужа. Или парня…

Галка пристально посмотрела на подругу.

– Ты уверена? Прям вот так в себе уверена, что на чужое и не взглянешь? Эх, лучше молчи.

– Почему? – удивилась Волька. – Ты что? О чем ты?

– По-всякому бывает… – уклончиво произнесла Галка.

– Ну – как это по-всякому? Что ты?

– Ты точно хочешь, чтобы я тебе объяснила? – глядя прямо в глаза подруге, спросила Галка.

– Конечно! Скажи мне, о чем сейчас речь?

– Ну, давай, раз хочешь, – вздохнула Галка. – Скажу. Это ничего не изменит. Просто чтоб ты знала. Ты разве ничего не поняла про то, как я к Андрею отношусь? Я ведь тебе еще в девятом классе рассказывала!

Вольку обдало холодом.

– Господи! Я забыла… Да! Галь, ты говорила. Но имени не называла.

– Может быть…

– Ты точно не называла имени! Я бы запомнила!

– Может быть, – проговорила Галка задумчиво. – Знаешь, я сейчас вспомнила, почему Наточка переписала для меня это стихотворение! Да! Мне было четырнадцать! Я страдала тогда от любви. Я была влюблена. Но Натке ничего не говорила. И она думала, что у меня подростковый возраст и всякое такое… И она думала обо мне. И стихи – как для меня: «Мир ликует в тебе!» В ней всегда было это ликование. Я это чувствовала, и мне становилось легче жить…

– Галь, – жалобно спросила Волька. – Галь, но если мы будем совсем-совсем друг другу не верить, как жить тогда? Получается, все у всех что-то отнимают, даже не зная об этом. Все всем делают больно… Я не хочу, чтобы ты мне не верила. И я хочу всегда верить тебе. И знаешь, может, я сейчас глупость скажу… А почему Андрей, а не Егор? Они же, как близнецы, похожи. А?

– Егор, – усмехнулась Галка. – А знаешь, я тогда как раз думала, в кого влюбиться, чтоб наверняка. И Егор мне казался ужасным стариком. Совсем взрослым. В Андрея проще было влюбиться. Мы играли вместе в волейбол на пляже. Вечерами пели вместе и все такое. Вот я в него и влюбилась.

– А мне все время казалось, что Егор на тебя смотрит, смотрит…

– Когда это тебе казалось? – встрепенулась Галка.

– Ну вот когда на кефаль пришли к Альбе. Он с тебя глаз не сводил. Точно.

– Правда?

– Правда! Ты сама-то обрати внимание. Они скоро вместе с Андреем в Москву приедут. Обрати внимание. У него никого нет. Он один. И, по-моему, к тебе неравнодушен.

Галка засияла.

– А что вы? Как Андрей?

– Андрей переводится. В Москве будет учиться. Жить у нас есть где.

– А мама его? Она человек суровый. Неужели не возражает?

– Смирилась. Ну что поделаешь. Мы так решили. Мы ничего не можем изменить. Нам плохо друг без друга.

Они все говорили и говорили. Открыто, ничего не утаивая. Плакали вместе, утирали друг другу слезы. Когда Галка ушла, Волька уселась в мамино любимое кресло и задумалась. Она очень хорошо понимала теперь, что в жизни ее будет по-всякому. После счастья приходят хмурые дни. Она ужасалась, но понимала, что люди обманывают друг друга. Столько людей жило на свете, и все любили, и все страдали, каждый от своего. Люди предают. Заставляют других страдать. И так бывает с каждым. И так будет с ней. Хочешь – не хочешь, но этого не миновать. Но думать хотелось о другом. О главном. А главное – у нее была гора. Сухая трава. Желтый песчаник. Змея. Открытость любви. И еще будет. Пока жива – пусть будет все. Нельзя отказываться от счастья. Ни за что.

«Мне плевать, какие мы по счету, – сказала сама себе Волька. – Мир ликует в тебе!»

Примечания

1

Афанасий Фет.

2

Спайк Миллиган. Чашка чая по-английски. Пер. Г. Кружкова.

3

В.А. Жуковский. «Воспоминание».

4

Стихи Ольги Артемьевой.

5

В.А. Жуковский. «Невыразимое».

Content

Берта Ландау
Что тогда будет с нами?.

Примечания