Елена Арсеньева

Нечаянная свадьба

© Арсеньева Е.А., 2018

© ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

И всюду страсти роковые,

И от судеб защиты нет!

А. С. Пушкин

Пролог

Идти через березняк было не страшно. Лунный свет дробился в вершинах деревьев, длинными полосами ложился на траву, оплетал березовые ветви, будто легкие белые ленты, и Лида вспомнила рассказы няни о русалках. Они-де в Русальную неделю[1] качаются на березовых ветвях, вплетают в свои длинные косы солнечные лучи и лунный свет, хохочут, поют, окликают неосторожного путника, всякого норовя завлечь в свои гульбища… Но Лиде совершенно нечего было опасаться. При встрече с ней даже самая смелая русалка либо в листве с перепугу спрячется, либо вовсе со своей березы свалится и пустится наутек. К тому же Русальная неделя уже миновала, так что волноваться не о чем.

Роща постепенно редела, и вот перед Лидой открылась лужайка, за которой начиналось кладбище. Вдали мерцал под луной церковный купол, но сейчас от церкви следовало держаться подальше!

Погост выглядел обычным: плакучие березки среди могил, множество крестов, покосившаяся избенка кладбищенского сторожа, казавшаяся необитаемой, а может быть, и в самом деле необитаемая.

Рядом с избенкой Лида увидела ворота.

Эти ворота выглядели тем более странно, что огорожено кладбище не было. Их можно было обойти, однако Лида все-таки прошла через них, как если бы соблюдала некий ритуал…

Вроде бы ничего не произошло: она всего лишь прошла сквозь ворота, и под ногами та же земля, та же трава, по которой она шла в березняке, и так же побеги куманики[2] и дикой малины, расползшиеся по земле, тянутся со всех сторон, чтобы вцепиться в юбку, – а между тем на плечи словно бы набросили платок, сотканный из льдинок и снежинок, до того Лида вдруг озябла. Может быть, это не ветви тянутся, а неслышно высунулись из земли мертвые костлявые длани?..

Еще совсем недавно Лида так мечтала о смерти, что утопиться вознамерилась, а теперь не хотелось умирать, ни за что не хотелось! Надеждой живет сердце, и эта надежда заставляла Лиду идти и идти меж могил, лишь изредка передергивая плечами, чтобы унять озноб, и стараясь не глядеть по сторонам.

Впереди из лунного света выступил черный, обугленный остов старой, давно сгоревшей часовни. Неподалеку от нее та могила, на которую и решила прийти Лида…

Конечно, можно было сделать все что нужно, лишь войдя в ворота, однако не могла, ну не могла она заставить себя подойти к чужой могиле и раскопать ее! Как бы не обиделся, как бы не оскорбился обитатель того подземного жилища, как бы не вознамерился до смерти напугать незваную гостью, как бы не вырвался из-под земли: возмущенный, страшный, обглоданный червями, гниющий, уже почти смешавшийся с прахом земным! А Иона Петрович… а дядюшка… он все-таки был Лиде родным человеком!

Так убеждала себя девушка, с каждым шагом все ближе придвигаясь к новехонькому, сиявшему белизной свежеоструганных досок кресту.

Внезапно ей послышался легкий шелест за спиной, и словно бы мерзлым колом пронзили всю, от макушки до пят! Мгновенно оледенев душой и телом, Лида с превеликим трудом подавила желание обернуться. Ведь ежели обернувшись и оказавшись лицом к лицу с неведомым, она лишится рассудка от ужаса, то не добьется того, что ей так необходимо!

Поэтому, скрепившись духом, Лида решительно опустилась у могилы на колени и, сдвинув в сторону стебли цветов, покрывавших ее, принялась руками разрывать мягкую землю по краю холмика.

Вырыв достаточно глубокую ямку, положила туда зеркальце, стараясь ни в коем случае не взглянуть в него, и снова засыпала ямку.

Страшно было… Не описать никакими словами, до чего ей было страшно! Конечно, мертвое тело Ионы Петровича положили в гроб, который накрепко заколотили, потом засыпали землей, однако, как известно, мертвецу, если он захочет выйти из могилы, никакой гроб, никакая земля не преграда. Вот если только вбить злому покойнику в сердце осиновый кол, тогда дело другое. Однако если кому такой кол вбивать, то уж никак не добрейшему Ионе Петровичу!

– Дядюшка, – прошептала Лида, чувствуя, как шевелятся на шее завитки волос – то ли от ветерка, пробежавшего среди берез и наполнившего кладбищенскую тишину легким шумом, то ли от страха, – дядюшка, простите, что тревожу ваш покой, но помогите мне, Бога ради! Вы той ночью сказали, что мне посчастливилось… Так пусть же мне и в самом деле посчастливится! Помогите мне Христа ради, дядюшка!

Вдруг ей послышалось за спиной какое-то стремительное движение – то ли тяжелые шаги, то ли прыжки.

Лида вскрикнула, резко выпрямилась, попыталась броситься наутек, однако чья-то рука накрепко обхватила ее сзади за горло.

В этой хватке было что-то потустороннее, потому что человеческие пальцы не могли оказаться такими холодными и скользкими…

Глава первая. Дальняя дорога

Умно порешили, барышня, первый класс выбрав! – сказал железнодорожный кассир, подавая Лиде два кусочка картона приятного желтого цвета. На одном было написано:

«Московско-Нижегородская железная дорога. Билет 1-го класса от Москвы до Владимира. Билет действителен только на тот поезд, на который взят».

На другом почти слово в слово повторялось то же самое, вот только действителен был билет на поезд от Владимира до станции Вязники.

– Кондуктор вам место укажет со всем уважением, – подсказал кассир. – И удобства немалые, не то что в третьем классе! Это не для вас. Там, кто первый поспел, тот и атаман, кто смел, то и сел, а кто не поспел, тот на полу притулится, в углу поместится.

Лида покосилась на Феоктисту, стоявшую рядом и прожигавшую кассира взглядом. Губы горничной были неодобрительно поджаты, словно она хотела прошипеть: «Ишь, разболтался!» Да уж, ей крайне не понравилось, что Лида отказалась взять билет в тот вагон, в котором ей было приказано ехать Авдотьей Валерьяновной Карамзиной, госпожой Феоктисты.

– Ну и чего ж, я ж сюда в третьем классе – и ничего, живая! – возмутилась горничная, когда Лида наотрез отказалась путешествовать до Вязников на самых дешевых местах.

Лида ездила по железной дороге единственный раз в жизни, еще с отцом – в Санкт-Петербург, – и не без испуга наблюдала толпу, штурмовавшую вагоны для простой публики. Хотя прошли те времена, когда четвертый (его ныне отменили за крайним неудобством) и третий класс цепляли сразу к паровозу, отчего пассажиры этих вагонов всю дорогу задыхались от дыма (теперь сразу за паровозом шли багажный и почтовый), а все же люди прибывали в пункт назначения крепко прокопченными и покрытыми угольной пылью, если осмеливались открыть окна, ну а если не решались на это, то вынуждены были задыхаться. Зимой же в третьем классе зубами стучали всю дорогу, в то время как пассажиры второго и первого класса согревались горячими кирпичами, которые меняли каждые три часа. Ходили слухи, будто в новых вагонах, которые теперь ходят из Санкт-Петербурга в Москву и обратно, уже устроены печи и ретирадные места с благословенными бурдалю[3], нарочно предусмотренными для дам в их пышных платьях с кринолинами[4].

Правда, на Московско-Нижегородской железной дороге появились только эти самые места, за что пассажиры, конечно, возблагодарили железнодорожное начальство самыми пылкими выражениями, хоть и не вслух. Кому нравилось на станциях бегать по перрону в поисках уборной, боясь опоздать к отправлению?! Да и никаких деликатных бурдалю в этих общих уборных не имелось, конечно!

Взяв билеты и прощально улыбнувшись кассиру, Лида холодно взглянула на Феоктисту:

– Ну что же, встретимся во Владимире, на пересадке. За багажом присматривай на станциях!

– Это что, мне на каждой остановке туда бегать прикажете? – вскинулась было Феоктиста, но осеклась, встретив еще более холодный взгляд Лиды. Буркнула что-то и пошла в свой вагон, даже не удосужившись поднести Лидин саквояж[5], который та намеревалась взять с собой в дорогу. Впрочем, на счастье, тут же сыскался носильщик.

Лида только головой покачала, глядя вслед Феоктисте. Уже не раз приходилось девушке слышать, будто многие бывшие крепостные, получив год тому назад волею государя Александра Николаевича свободу, с необыкновенной скоростью избаловались и всячески принялись подчеркивать свое равенство с теми, на кого раньше без поклона и взглянуть не смели. Особенно это касалось дворовых слуг, а Феоктиста была горничной дядюшкиной жены, то есть немало избаловалась своим положением в доме и теперь считала себя особой привилегированной.

Лида, впрочем, не любила людей принижать. Ей совершенно не нужно было, чтобы Феоктиста лебезила и заискивала, поминутно целуя то плечико, то ручку и умильно морщась в улыбочках, однако эта служанка слишком уж старательно подчеркивала неприязнь к племяннице своего хозяина! Видимо, сиротство Лиды и то, что она покидает Москву ради жизни в деревне, под дядюшкиным присмотром, вызывало у Феоктисты некое снисходительное презрение. И это, конечно, могло повергнуть Лиду в уныние и даже вызвать слезы обиды, кабы за три года, минувшие после смерти матери, девушка не изменилась бы разительно.

Иногда она и сама удивлялась, как быстро превратилась из изнеженного, избалованного котенка, не ведавшего никаких забот, в хозяйку дома, которой приходилось и с прислугой управляться, и счет деньгам вести, и стол заказывать, и ухаживать за отцом, который после смерти любимой жены мечтал, казалось, только об одном: последовать за ней как можно скорее… Он даже в Санкт-Петербург свозил Лиду только потому, что обещал это жене! А потом, сочтя, что все его обязательства и перед дочерью, и вообще перед жизнью исполнены, покорно предался болезни, которая вскоре и свела его в могилу.

Перед смертью отец сам, из последних сил, написал своему единственному брату, жившему в небольшом имении под Вязниками, заклиная позаботиться об осиротевшей племяннице, а Лиду заставил поклясться, что отныне она будет слушаться дядюшку как родного отца. Что скрывать: давала она эту клятву обливаясь слезами, и не только потому, что даже думать о смерти отца было ей страшно, но и потому, что это означало переезд из Москвы в деревенскую глушь, во Владимирскую губернию, Вязниковский уезд, в деревню Березовку.

– Ништо, милая! – уговаривал ее Павел Петрович. – Подумаешь, Москва! Суета одна. Разве мыслимо оставаться в этом торжище одинокой сироте?! Добро бы сыскался тебе муж, так ведь кто ни сватался, были тебе не по нраву, а неволить милое дитятко был я не в силах. Еще и в том закавыка, что нет среди моих знакомых никого, кого мог бы я сделать опекуном твоим, кому и тебя, и приданое твое немалое вполне доверил бы. А Иона – брат родной, он за тобой приглядит, да и ошибок молодости уже повторять не станет. Бог милостив, не обойдет тебя счастливая судьба! Поверь: лучше в твои молодые годы жить в глуши, в тишине да под добрым родственным приглядом. А Иона очень добрый человек. Добрый, но, такая беда, своенравный. И много мучений претерпел по своенравию своему.

Отец никогда не распространялся об отношениях с младшим братом, однако матушка по секрету поведала Лиде, что Иона Петрович Карамзин, бывший в детстве ребенком послушным, тихим, с годами изменился разительно и крепко оступился на скользкой дорожке: проигрался в карты вчистую, да еще подделал вексель с отцовской подписью, за что едва не угодил в тюрьму. Отец его все-таки смог спасти – с помощью непомерных взяток, данных судейским; клялся-божился более не преступать закона и стать сыном послушным, однако немедленно и ослушался: женился не на той, которую батюшка для него высватал было, а на дочери обедневшего помещика…

Впрочем, старик Карамзин тоже был крутого нрава! Разгневавшись за мотовство и непослушание, он так и не простил младшего сына до самой своей смерти. Лишил Иону не только наследства, но и мало-мальской помощи, оставив его с молодой женой и ребенком бедовать в Березовке, разоренном долгами поместье его тестя, все богатство которого составляло лишь с десяток дворовых. Жена Ионы вскоре умерла в родах, но тот остался жить в Березовке, ухаживая за больным стариком тестем и вместе с ним перебиваясь с хлеба на квас.

Павел Петрович, очень любивший младшего брата, помогал ему чем мог втайне от отца, а потом, после кончины Карамзина-старшего, передал Ионе половину всего, что досталось ему в наследство, восстановив справедливость, попранную разгневанным отцом. Поначалу младший брат ерепенился, гордо нос воротил от помощи, которую называл подачкой, однако, когда сломал на охоте ногу и надолго оказался прикован к постели, все же согласился принять деньги. Лечение деревенского эскулапа, впрочем, оказалось неудачным, Иона Петрович так и остался хромым, иногда и вовсе обезножевал в дурную погоду, но все-таки Березовку не покинул.

Получив свою часть наследства, он постепенно отстроил обветшалый дом, прикупил у разорившего соседа земляные и лесные угодья, а также крестьян, вновь женился – и зажил упорядоченной помещичьей жизнью, пусть и не роскошествуя, но все же вполне благосостоятельно, тем паче что оказался рачительным хозяином и сельскую жизнь полюбил. Со временем схоронил Иона Петрович бывшего тестя; умерла и вторая жена, и тоже в родах. С семейной жизнью ему не везло! Некоторое время он оставался одиноким.

Потом овдовел и Павел Петрович. Братья регулярно переписывались, однако навестить друг друга за минувшие годы так и не собрались:

Иона Петрович до сих пор не изжил стыда, что живет братними благодеяниями, ну а Павел Петрович стыдился того, что невольно вынужден выступать в роли дарителя и благодетеля, что было глубоко противно его щедрой и скромной натуре.

Тем паче он не сомневался, что брат исполнит свой долг и приютит Лиду! Дом в Замоскворечье Павел Петрович завещал городской казне – с условием, чтобы вырученные от продажи деньги непременно пошли на вспомоществование вдовам и сиротам, в пользу которых он немало жертвовал при жизни.

Ответное письмо от Ионы Петровича пришло скоро. Он поклялся брату, что сочтет за счастье принять у себя племянницу и постарается заменить ей отца. Сообщал он также, что женился в третий раз, взяв за себя бесприданницу, дочь дальнего соседа, девицу Авдотью Протасову, так что Лидуша, приехав, не будет обделена и материнской заботой.

И вот настало время исполнить ему свое обещание…

Получив известие о смерти брата и уточнив, когда Лида сможет выехать в Березовку, дядюшка прислал для ее сопровождения горничную своей жены, письмом заверив девушку, что отныне ей не придется ни о чем беспокоиться.

Что и говорить: по части хозяйственной Феоктиста оказалась выше всех похвал! Все вещи Лиды были упакованы самым заботливым образом. Даже странно было наблюдать такую хватку у горничной сельской барыни! Впрочем, Феоктиста не преминула похвастать, что с малолетства жила при маменьке Авдотьи Валерьяновны, а та знавала лучшие времена, чем в замужестве! У нее Феоктиста прошла немалую выучку, была лицом доверенным, а после смерти старой госпожи стала пользоваться абсолютным доверием госпожи молодой.

Поджатые губы и вечно сведенные к переносице брови Феоктисты, ее одежда, весьма далекая от крестьянской, а скорее, приставшая бы городской мещанке, ее неприятная, вызывающая манера держаться и разговаривать раздражали Лиду несказанно, но девушка пыталась сдерживаться. Однако, когда она наотрез отказалась мучиться в вагоне третьего класса семь часов пути от Москвы до Владимира, а потом, после пересадки на другой поезд, еще два, а то и три часа до Вязников, Феоктиста вообще стала вести себя так, словно Лида совершила ужасное преступление. Видно было, что каждое слово Авдотьи Валерьяновны для горничной непреложный закон, и если бы госпожа Карамзина приказала племяннице мужа добираться до деревни пешком, это тоже было бы с одобрением воспринято Феоктистой. Кажется, еще чуть-чуть – и горничная бы принялась выговаривать Лиде за непослушание!

Однако у Лиды хватило присутствия духа осадить Феоктисту, купив себе новые билеты за свой счет и не без некоторого ехидства напомнив горничной, чтобы не забыла вернуть хозяйке те деньги, которые были переданы Лиде от госпожи Карамзиной на поездку в третьем классе. Разумеется, у Лиды и в мыслях не было, что Феоктиста прикарманила бы их, но поставить на место невесть что возомнившую о себе служанку сам Бог велел!

И вот наконец с помощью заботливого кондуктора Лида прошла по проходу через чистый, уютный вагон, где приятно и ненавязчиво пахло лимонной кёльнской водой[6], только что разбрызганной в вагоне из новомодного, лишь недавно появившегося в обиходе пудрёза[7], и села в уголке дивана, к окошку. Кондуктор шепнул, что на этом месте будет особенно удобно поспать, когда барышня захочет отдохнуть, да и в кринолине здесь сидеть удобнее, чем около прохода.

Пока Лида сдвигала назад свой очень скромный, но все же занимающий некоторое место кринолин и усаживалась полубоком, опершись на подлокотник, кондуктор уложил ее черную шляпку-кибитку, украшенную палевыми и серыми цветочками, в картонку, а картонку и корзинку с провизией поместил в особую сетку. Пассажиры первого и второго класса сдавали свои тяжелые и громоздкие кофры в багажный вагон, в то время как вагоны третьего класса были забиты не только людьми, но и их вещами, среди коих можно было увидеть даже клетки с домашней птицей! Небольшой кожаный саквояж Лида положить в сетку отказалась и держала его на коленях, поскольку его содержимое имело для нее особенную ценность и она опасалась выпустить его из рук.

После смерти отца Лида осталась богатой наследницей. Даже при себе у нее имелась основательная сумма, хранимая в этом самом саквояже в секретном отделении вместе с кое-какими драгоценностями, унаследованными Лидой от матери. Сокровища были прикрыты томиком Пушкина, дагеротипными портретами родителей, ночной сорочкой, туалетными принадлежностями, пеньюаром и уложенными в вышитый холстинковый мешочек пантуфлями[8]. Капитал же, бо́льшая часть драгоценностей и коллекция картин, заботливо собираемых ее отцом на протяжении всей жизни, находились под банковской опекой до Лидиного совершеннолетия[9] или замужества. Если же ее настигала бы преждевременная кончина, всё наследовал дядюшка, но возможность близкой кончины представлялась Лиде маловероятною… так же, впрочем, как и скорое замужество!

Она перехватила любопытный взгляд дамы, усевшейся на противоположном диване. Лида приветливо улыбнулась и поздоровалась, однако дама неприязненно – точь-в-точь Феоктиста! – рассматривала ее изящное платье с модным, сдвинутым назад кринолином, отделанное дорогим кружевом, и накинутую на него шелковую шаль. Сама дама была облачена в темно-коричневое невзрачное платье с несколько перекошенным кринолином и такой же мрачный бурнус. Свою шляпку она снять не пожелала и сидела с неестественно выпрямленной шеей, опасаясь смять его о спинку дивана. Это придавало даме еще более осуждающий и суровый вид.

Лида и сама знала, что ее-то черное платье мрачным отнюдь не выглядит, хотя и считалось траурным. Да, она была скромницей, отнюдь не модницей, а все же сумрачных, так называемых немарких, тонов в одежде не любила и даже траурный наряд, носить который ей предстояло еще месяц, постаралась оживить блондовым[10] воротничком, такими же манжетами и куракинской шалью[11] в тон; к тому же хотелось ей предстать перед деревенскими родственниками не жалкой сиротой, а московской барышней, одетой вполне по моде. Что же до шали, то это было истинное сокровище, купленное Лиде отцом, который обожал делать жене, а потом дочери такие изысканные подарки. Подобные шали продавались лишь в нескольких модных лавках, были в Москве еще редкостью, хотя в Петербурге вошли в моду, и постоянно вызывали завистливые женские взоры.

Прозвенел звонок кондуктора, поезд дал прощальный гудок и тронулся. Поплыли мимо окон городские улицы, а потом и окраины Москвы, и Лида, отвернувшись от неприязненной соседки, пыталась удержаться от слез. Кто знает, надолго ли покидает она старинную русскую столицу, в которой прожила всю жизнь? Кто знает, что ждет ее на новом месте? Поладит ли с дядюшкой, а главное, с его супругой? Ведь если такова с ней горничная, то какова же будет госпожа?

Раньше, узнав, что Авдотье Валерьяновне недавно исполнилось двадцать два года (то есть она была всего лишь на пять лет ее старше), Лида радовалась и надеялась, что подружится с такой молодой тетушкой. Однако пока непохоже было, что та хочет подружиться с племянницей, судя по манерам ее горничной и этому приказу ехать в унизительном третьем классе. Или дело в ее скупости? Неужели она полагала, что богатая племянница ее мужа не вернет деньги за проезд? Но это же смешно!

Чтобы немного отвлечься, Лида окликнула кондуктора, который помог ей достать из сетки корзиночку с припасами, и с удовольствием съела сдобную булку с маком (а потом и другую, ибо отсутствием аппетита никогда не страдала), запивая горячим чаем из большой фляги, укутанной в шерстяной платок. Она знала, что на некоторых станциях уже открыты недурные привокзальные буфеты, да и местные жители приносят к вагонам разнообразную еду, а все же решила запастись своей любимой сдобой с маком от Филиппова, чья семейная булочная на Тверской улице была необычайно популярна уже полвека, не меньше. Слишком уж недолго стояли на станциях поезда, а выскакивать, разыскивать какого-нибудь торговца почище, потом второпях жевать, косясь на поезд – не тронулся ли? – не хотелось. Да и неведомо, вернется ли когда-нибудь Лида в Москву, неведомо, отведает ли когда-нибудь еще столь полюбившихся ей филипповских лакомств, печально размышляла Лида, уплетая вторую булочку. Аппетит у нее всегда возрастал от переживаний, а сейчас, на крутом повороте судьбы, переживать все-таки было о чем…

Сладкие маковые булочки и в самом деле помогли Лиде успокоиться, и мысли ее приняли иное направление. Может быть, миролюбиво подумала девушка, Авдотья Валерьяновна, которая выросла в деревне и мало что успела повидать в жизни, просто чересчур доверилась своей опытной и самовольной горничной? Что, если пренеприятнейшая Феоктиста посвоевольничала и, взяв для Лиды самые дешевые билеты вместо самых дорогих, просто положила бы разницу в карман? В таких подозрениях не было ничего удивительного, потому что все знали, насколько разболтались слуги, получив вольную. Если раньше они пеклись о господском добре даже больше, чем о своем собственном, то теперь не стеснялись запустить руку в господский карман. Вероятно, и Феоктиста такая же! Открыть ли тетушке глаза на неприглядное поведение ее горничной или промолчать? Лида призадумалась. Вроде бы и надо, однако же вдруг Авдотья Валерьяновна окажется крутого нрава и скорой на расправу? Как ни противна Феоктиста, а все-таки ее жалко…

Так и не придя ни к какому решению, Лида вынула из саквояжа и открыла изрядно затрепанную, зачитанную до дыр и заботливо одетую в коленкоровую обложку любимую книжку – пушкинского «Евгения Онегина». Собственно говоря, Лида знала этот чудесный роман наизусть и сейчас почти не глядела на страницы, едва слышно бормоча:

Господский дом уединенный,

Горой от ветров огражденный,

Стоял над речкою. Вдали

Пред ним пестрели и цвели

Луга и нивы золотые,

Мелькали сёлы; здесь и там

Стада бродили по лугам,

И сени расширял густые

Огромный, запущенный сад,

Приют задумчивых дриад.

Почтенный замок был построен,

Как замки строиться должны:

Отменно прочен и спокоен

Во вкусе умной старины.

Везде высокие покои,

В гостиной штофные обои,

Царей портреты на стенах,

И печи в пестрых изразцах…

Окажется ли Березовка хоть отчасти похожей на картину, нарисованную Пушкиным и ставшую для Лиды чем-то вроде путеводителя в ее новой жизни?

– Приют задумчивый дриад… – рассеянно пробормотала она восхитительные строки, но мысли ее были далеки от этих существ, созданных воображением античных сказителей. Она едет в Березовку не как Евгений Онегин – она окажется там на положении Татьяны: девушки, мечтавшей о любви и наконец-то влюбившейся. Лида тоже мечтала о любви, а потому не могла не задумываться о том, что за соседи окажутся у дядюшки.

Воображению ее являлся некий красавец помещик, молодой и галантный, элегантный и добродушный, зажиточный и щедрый, хорошо воспитанный и простой в обращении, начитанный и веселый. Был он высок ростом, строен, это уж непременно, однако иные приметы оказались не столь точны, а скорее, расплывчаты: сероглаз… нет, черноок, брюнет, нет, все же блондин… он прискакал на прекрасном вороном коне и ловко осадил его перед Лидой, а затем спешился, чтобы поднять оброненный ею платочек…

Лида уснула и улыбалась во сне, настолько приятен был возникший в ее воображении образ.

Так, перемежая сон, чтение и прощание с филипповскими булочками, она провела дорогу до Владимира, и эти почти семь часов вовсе не показались ей слишком длинными. Правду говорят, что железные дороги сделали Россию меньше!

Отблагодарив кондуктора щедрыми чаевыми, Лида сошла на перрон перед красивым, хоть и небольшим зданием владимирского вокзала, огляделась – и увидела Феоктисту, которая спешила к ней в сопровождении носильщика, катившего тележку с багажом.

– Хорошо ли отдохнули, барышня? – спросила горничная так ласково и участливо, что Лиде почудилась издевка в этих словах. Но нет – улыбалась Феоктиста искренне, глаза ее смотрели приветливо, вообще облик и все манеры ее изменились разительно.

«Уж не подменили ли ее?» – скрывая смешок, подумала Лида, но в свою очередь улыбнулась Феоктисте, показывая, что не помнит зла. Ну что ж, если горничную и в самом деле подменили, Лида ничего против такой подмены не имела. Конечно, вернее всего, что Феоктиста сама о своем поведении призадумалась, поняла, что непомерно большую волю себе дала, и теперь опасалась, что гостья нажалуется на нее хозяйке. Однако Лида, которая была хоть и вспыльчива, но отходчива, мигом обиду забыла. Не в ее правилах было заставлять людей мучительно раскаиваться в ошибках; к тому же сохранять добрые отношения с горничной тетушки показалось ей разумным. Вряд ли в деревне скоро сыщется хорошо обученная и умелая горничная для самой Лиды, поэтому, пожалуй, придется какое-то время полагаться на Феоктисту.

Время до пересадки на нижегородский поезд еще оставалось, поэтому Лида, убедившись на собственном опыте в правдивости той аксиомы, что в дороге аппетит возрастает многократно, отправилась в станционный буфет, где заказала еду и для себя, и для Феоктисты. Конечно, прислугу в столовое помещение не пускали: Феоктисте вынесли пирожки и кружку сбитня, с которыми она и устроилась на бревнах, сложенных неподалеку от вокзала, однако пирожки были с пылу с жару, сбитень – горячим, и Лида со спокойной совестью отправилась обедать сама. Да, было уже за полдень (из Москвы выехали ни свет ни заря, в семь часов утра), следующий поезд отправлялся через час, а оттуда еще в повозке до Березовки часа два, а то и три, это уж какая дорога будет…

Лида и сама не знала, торопит она время или, наоборот, не хочет, чтобы оно шло слишком быстро. Ей и хотелось поскорей оказаться на новом месте, и страшновато было войти в незнакомый дом, в котором, быть может, ей придется провести много лет (если, конечно, не встретится тот, кто недавно пригрезился ей, пока она дремала в вагоне!), увидеть дядюшку, а главное – Авдотью Валерьяновну…

Но замедлить или ускорить течение времени никто не властен, оно идет своим чередом, человеческим настроениям не подвластным, и вот уже к перрону подан поезд, вот уже началась погрузка багажа, вот уже главный кондуктор прошел по перрону, помахивая фонарем (и оттого чем-то напоминая Диогена, ибо стоял белый день) и громогласно объявляя, что господа пассажиры могут занимать свои места, вот уже новый, но по-прежнему чрезвычайно любезный кондуктор показывает Лиде удобное место в уголке дивана и укладывает в сетку почти опустевшую корзинку, уверяя, что ежели еще что-нибудь понадобится барышне, то он, кондуктор, забросит все прочие дела, только чтобы примчаться к ней на помощь. «Ах, неужто в железнодорожные служители нарочно подбирают таких обходительных молодых людей?!» – подивилась Лида, даже не подозревая, что любезность сия вызвана не столько отменными служебными качествами, сколько вниманием к необыкновенно хорошенькой и прекрасно, явно по-столичному, а отнюдь не провинциально, одетой девушке.

Поезд тронулся, и Лида, как ни была взволнована встречей с будущим, снова вздремнула, убаюканная мерным качанием рессорного вагона.

Странный явился ей сон на этом предпоследнем отрезке ее путешествия… настолько странный, что, позднее его вспоминая, она сочла его вещим и только диву давалась, почему не вняла тем пророчествам, которые в нем являлись.

Снилось Лиде, будто идет она по лесной тропинке, а вокруг на кустах и деревьях развешаны ее московские наряды. Вот и любимое сизое платьице в воланах, пущенных по юбке, вот и палевое с блондами, вот зеленое, вот амазонка, сшитая некогда по настоянию матушки и несколько раз обкатанная в аллеях Нескучного сада и в Сокольниках, где Лида училась верховой езде. Да весь ее не слишком богатый, но и не слишком бедный гардероб отчего-то вытряхнут из кофров! Лида пугается: что же она будет делать в Березовке без туалетов? Надо их собрать! Начинает снимать платья с кустов, но кружева и оборки цепляются за ветки, рвутся; у расстроенной Лиды уже слезы на глазах, она громко всхлипывает – но вдруг испуганно замирает, слыша, как трещат кусты под чьей-то тяжелой поступью. И вот меж деревьев показывается широкоплечая кряжистая фигура. Да не медведь ли это, пугается Лида, роняя уже совсем было отцепленное платье и пятясь, но спиной утыкается во что-то твердое, наподобие стенки, и понимает, что спасения ей нет. И тут вдруг возникает перед ней красивая дама: черноволосая, черноглазая, одетая в необычайно яркое, ну просто-таки по глазам бьющее яркостью платье цвета «аделаида»[12], и начинает колотить Лиду такой же аделаидовой омбрелькой[13], отделанной по краям черной бахромой, крича: «Отдай! Да отдай же ты мне его!» Лида, занятая только тем, чтобы защититься от ударов, ничего не может понять. И тогда дама вдруг хлещет ее острым наконечником омбрельки крест-накрест по лицу… Лида не чувствует боли, однако видит кровь, хлынувшую ей на грудь из порезов, и понимает, что лицо ее безнадежно изуродовано, изуродовано навсегда! А дама, увидев дело рук своих, разражается радостным хохотом и… бросается прямиком к медведю, повисает у него на шее и осыпает его ужасную морду поцелуями. А тот поворачивается к Лиде и рычит приветливо: «Проснитесь, барышня!»

В эту же время раздался не рык звериный, а человеческий голос, который так же заботливо повторял:

– Проснитесь, проснитесь же, барышня!

Лида открыла глаза, увидела озабоченную физиономию склонившегося к ней вагонного кондуктора – и первым делом схватилась за щеки, а потом взглянула на руки.

Никаких шрамов! Никакой крови! Слава Богу, это был только сон!

– В Вязники мы прибыли, – сказал кондуктор, улыбаясь. – Извольте сойти, барышня, не то в Нижний Новгород вас увезем!

Лида вскочила, выхватила из картонки шляпку, кое-как нахлобучила ее и, прижимая к себе саквояж, бросилась вслед за кондуктором, который уже нес ее корзинку к выходу, прокладывал путь мимо новых пассажиров, вошедших на этой станции и спешивших занять свои места. Он помог Лиде спуститься со ступенек на платформу, низко поклонился, снова вскочил в вагон, махнул желтым флажком – и тут же раздался паровозный гудок. На остановку в Вязниках отведено было совсем малое время.

Глава вторая. Появление «Медведя»

«А багаж? Успели багаж-то выгрузить?» – встревожилась Лида, но, оглядевшись, она увидела несколько знакомых кофров, сваленных как попало на платформе, а рядом Феоктисту и какого-то худощавого крестьянского парня в линялой кумачовой косоворотке, утиравшего вспотевший лоб, едва видный из-под стриженных в кружок волос.

– Чуток не проспали, барышня? – участливо спросила Феоктиста, опять-таки ничем не напоминавшая себя утреннюю. – А мы со Степаном, – кивнула она на парня, видимо кучера, – едва успели с багажом управиться. Сейчас вещи погрузим – и тронемся в путь. Эх, нам до сумерек в Березовку добраться бы!

Лида взглянула на часики-медальон. Ах, уже пять. Смеркается здесь, наверное, ближе к девяти. Да… если по какой-то причине задержаться в пути, можно и впрямь появиться в Березовке уже затемно.

– А хороша ли дорога? – спросила Лиза.

– Да ничего, хорошая! – ответил Степан, глядя на нее без особой приветливости и даже не сделав попытки подойти и приложиться к ручке.

Лида осмотрела кучера внимательней и заметила, что он очень похож на Феоктисту – широкими бровями, низким лбом, близко посаженными глазами, темно-русыми волосами, у горничной, правда, уже тронутыми сединой. Однако при всем этом сходстве Степан был гораздо красивее, чем Феоктиста, ну и, конечно, куда моложе.

«Сын? – подумала Лида. – А может быть, младший брат?»

Она хотела спросить, однако возможности такой не представилось: предложив Лиде посидеть на бревнышках (все станции недавно проложенной Московско-Нижегородской железной дороги достраивались на ходу, поэтому штабель бревен и гора досок были непременной принадлежностью каждой), Степан и Феоктиста принялись грузить багаж. Таскали они его споро и уже через какие-то десять минут пригласили Лиду в экипаж.

Она обошла станционную постройку – да так и ахнула, увидев то, что именовалось этим громким словом. Экипажем оказался заляпанный по бортам давно засохшей грязью четырехколесный шарабан с двумя рядами поперечных сидений. Если он и знавал лучшие времена, то давно их позабыл! Заднее сиденье было завалено Лидиными кофрами – именно завалено, поскольку чемоданы и сундуки не сложили, а напихали как попало, горой, – а на переднем, сразу за спиной кучера, предстояло поместиться рядышком Лиде и Феоктисте.

– Неужто нельзя было сложить вещи поаккуратней?! – возмутилась Лида. – Порастеряем ведь по пути!

Однако Степан поглядел успокаивающе:

– Да как по маслицу доедем, барышня! Не тряхнет, не колыхнет! Зимой у нас дороги, конешное дело, никуда не годные: то наледи, то распутица, а вот по летнему времени – благодать!

Ну и Феоктиста снова завела:

– Ой, не мешкая надобно ехать, чтобы до сумерек поспеть! – так что Лида махнула рукой, невольно поддавшись общему настроению да и сама не желая задерживаться, и забралась в шарабан, едва не разодрав о какую-то коварную щепку драгоценную шаль.

Тронулись. Вскоре закончились Вязники – станция находилась на окраине этого крошечного городишки – и шарабан оказался на проселочной дороге.

Окрестности были живописны, и воздух чист и свеж, и небо сияло, словно и впрямь над землей воздвигся голубой, хрустальный, пронизанный солнечным светом купол, и жаворонок трепетал где-то в непроглядной вышине, источая свои трели, – однако же Лиде не было до этого ровно никакого дела. Она была занята тем, чтобы удержать на голове шляпку и самой не вылететь из шарабана, который весело подскакивал на каждой кочке, на каждом ухабе, которыми изобиловала эта дорога, вернее, то, что здесь называлось этим словом. Вдобавок Степан знай погонял крепкую коняшку, запряженную в шарабан. Ей, по всему видать, ни в какую ни в тягость не был немалый груз: мчалась во всю прыть, потряхивая головой, отчего колокольчик под дугой бренчал еще громче, заглушая и топот копыт, и скрип колес, и стук кофров один о другой, и Лидины беспомощные оханья и вскрики:

– Помилуйте, нельзя ли потише?!

– Да и так еле плетемся, надо поспеть до сумерек! – знай покрикивали в ответ то Степан, то Феоктиста, и окрестности продолжали вскачь проноситься мимо, а Лида чувствовала, что по окончании этого безумного путешествия ее придется выносить из шарабана на руках и немедля вызывать к ней докторов – лечить переломанные кости. Она никак не могла понять, отчего само понятие сумерек вызывает у кучера и Феоктисты такой страх, что они даже не внемлют Лидиным жалобным мольбам.

Впрочем, иногда дорога становилась до такой степени отвратительной, что Степан вынужденно замедлял ход, видимо понимая, что шарабан просто не выдержит скачки по совсем уж высоким ухабам. Тогда Степан просил Лиду и Феоктисту пройти немного пешком, и это было разумно, потому что на таких ухабах седоку в повозке удержаться было бы непросто, и вещи Лиды уже дважды вываливались из шарабана и были водворены на место – с прежней, впрочем, небрежностью.

Они проехали уже порядочное расстояние, как вдруг шарабан особенно сильно подскочил, потом накренился, чуть вовсе не завалившись, и очередной чемодан рухнул на дорогу и даже раскрылся.

В пыль вывалились книги, и Лида, позабыв про ушибы и синяки, выпрыгнула из шарабана и бросилась подбирать свои сокровища. Здесь были их с матушкой любимые книги: сказки, которые Лиде читали в детстве, конечно, Пушкин, Лермонтов и Гоголь, «Русская хрестоматия» Галахова (два тома в одном), зачитанные до дыр романы Панаевой и Некрасова[14], – а также несколько французских романов мсье Дюма, еще не разрезанных, купленных перед самым отъездом… Видеть этих друзей своей души лежащими на пыльной дороге Лиде стало так больно, что она едва не разрыдалась.

Не доверяясь более никому, она собрала книги, сложила их в чемодан, застегнула его понадежней, сама, натужившись, взвалила на повозку и только тогда подошла к Феоктисте и Степану, которые, не обращая на ее хлопоты ни малейшего внимания, внимательно разглядывали переднее колесо шарабана.

– Что случилось? – спросила Лида.

– Ось перегорела! – буркнул Степан.

– Как же мы поедем? – испугалась девушка.

– Да как-нибудь! – бесшабашно ответил Степан, словно не он только что чесал в затылке, пытаясь понять, что делать с перегоревшей осью, и бодро полез на козлы.

– Садитесь, барышня! – пригласила Феоктиста, проворно взбираясь на свое место.

– Но как же ось?!.. – робко заикнулась Лида, однако Степан махнул рукой:

– Да ништо! Как-нибудь!

– Лишь бы до сумерек поспеть! – завела прежнюю песню Феоктиста, и тут Лида не сдержала любопытства:

– Почему вы так боитесь сумерек?

– Места здесь, близ Протасовки, дурные, – поежившись, пояснила Феоктиста. – Речка Вязня – ох опасная! Есть места чистые, а есть такие, что в травах подводных да иле увязнуть можно запросто. А еще говорят, будто чудища там живут, имя которым и есть вязни. Оттого и название река получила, да и всем Вязникам его дала. В стародавние времена, сказывают, вязни утащили к себе какого-то князя, ну и с тех пор призрак его ночами по берегам шастает и народ к себе заманивает, хочет еще кого-нибудь в тине утопить, чтобы не скучно ему было. Немало душ невинных погубил! Но всем здешним страхам страх – это, конечно, Маремьяна.

– Кто ж такая это Маремьяна, если она даже страшней призрака? – поежилась Лида.

– Маремьяна, барышня, это… – начала объяснять Феоктиста.

– Вот она! – вдруг испуганно прохрипел Степан, натягивая вожжи одной рукой, а другой, с зажатым в ней кнутовищем, ткнув куда-то в сторону.

Лида повернулась туда и увидела сороку, которая взмыла из придорожной рощицы и, подлетев совсем близко к шарабану, зависла в воздухе, едва шевеля крыльями, в точности как это делают ястребы, паря в воздушных потоках. Однако чтобы сороки вот так парили прямо над землей, да еще вертя при этом головами с превеликим любопытством, Лиде видеть еще не приходилось.

– Пошла прочь, сила нечистая! – закричала Феоктиста, правой рукой крестясь, а левой размахивая и норовя прогнать сороку, которая, впрочем, не обращала на ее действия никакого внимания и продолжала, вертя своей маленькой, иссиня-черной головкой, наблюдать за людьми.

– Степка, прогони ее! – взвизгнула Феоктиста, но Степан даже не пошевелился, уставившись на сороку как зачарованный.

Наконец, похоже, сороке надоело разглядывать людей, она порскнула в сторону и скрылась в той же рощице, откуда прилетела.

Феоктиста и Степан вздохнули с таким облегчением, так истово перекрестились, что Лиде стало смешно.

– Почему вы думали, что сорока послушается Степана? – спросила она Феклисту.

– Потому что Степка с Марфушкой, Маремьяниной дочкой, хороводился, дурень! Будто других девок не осталось, только это ведьмино отродье! – непримиримо воскликнула Феоктиста.

Степан только зыркнул на нее исподлобья:

– Не со мной одним, известно, Марфушка хороводилась! Нагуляла уж точно не от меня!

– Значит, Маремьяна – ведьма?! – так и ахнула Лида.

– Да еще какая! – воскликнула Феоктиста. – Давно бы надо станового[15] на нее напустить, а то и спалить ее логово, но Иона Петрович трогать ее не велит. Она, видите ли, барышня, от грудной жабы его излечила да стрел составных[16], вот барин ее и защищает.

Лида только молча переводила глаза с Феоктисты на Степана и обратно. У нее не укладывалось в голове, как в мире, где по железным дорогам уже бегут поезда, кто-то еще может верить в ведьму-сороку, которая своим искусством вылечила местного барина!

Очень хотелось рассмеяться, однако у Феоктисты и Степана были такие серьезные и испуганные лица, что Лиде стало неловко.

Ну что ж, если им хочется верить в такую чепуху, пусть верят!

– Однако, может быть, теперь поедем? – напомнила она. – Вы, кажется, хотели попасть в Березовку до сумерек?

Похоже, Лидины спутники об этом начисто забыли, так они перепугались, так заспешили, и даже кобылка, чудилось, мчалась со всех ног теперь не только потому, что ее нахлестывал кучер, но и потому, что была обуяна страхом. А Лида все время вспоминала две народные премудрости: во-первых, что поспешишь – людей насмешишь, а во-вторых, что на всякую телегу свой ухаб сыщется…

Так оно и вышло: на очередной рытвине не выдержали уж две оси. Повозка резко накренилась; в разные стороны покатились оба правых колеса, заднее и переднее, и шарабан рухнул набок. Чемоданы, корфы, сундуки повалились на землю, Феоктиста вывалилась тоже, а Степан и Лида каким-то чудом удержались: он – за дугу, Лида… ну, она сама не знала, как и за что удержалась, но все-таки осталась в повозке. Самое удивительное, что, избавившись от груза, шарабан налетел на еще одну ухабину – и вернулся в прежнее положение, так что Лида и Степан, повиснув было над землей, снова оказались сидящими на своих местах.

Кобылка, к счастью, не пострадала и продолжала резво перебирать ногами в сломанных постромках, словно показывала свою ретивость и желание продолжать бег, и ей даже удалось немного сдвинуть шарабан, но тут очухавшийся Степан натянул вожжи, и лошадь поуспокоилась.

Феоктиста, тоже, к счастью, не пострадавшая при падении, поднялась на ноги и, отряхиваясь, разразилась проклятиями в адрес Степана, хотя ей следовало бы проклинать также и себя.

– Всё! – крикнула она рыдающим голосом. – Пропали мы! Теперь до сумерек мы не воротимся! Теперь прикончит нас Маремьяна! Сумерки – самое ее время!

Лида только вздохнула, выбралась из качающегося шарабана и побрела по траве собирать вещи, выпавшие из кофров. Сумерки сумерками, Маремьяна Маремьяной, сорока сорокой, а оставлять свои платья, туфельки, сумочки, накидки, шали, меха, сапожки валяться при дороге она не собиралась У нее был богатый гардероб, ибо отец одевал ее ну буквально как куклу и никогда не жалел денег на ее прихоти. Впрочем, если уж говорить честно, прихотей у Лиды было не столь уж много, и гораздо чаще случалось так, что отец буквально силком заставлял ее принять в подарок очередную обновку.

Собирая вещи в охапку, она вдруг подумала, что эту картину – разбросанные по траве и повисшие на кустах наряды – она вроде бы уже когда-то видела… И тут же вспомнила сон, который приснился ей в поезде. И вот сон этот начал сбываться! А раз так, теперь, видимо, следовало бы ожидать появления медведя…

В это мгновение раздался топот копыт, и из-за поворота показалась быстро, но при этом осторожно двигавшаяся открытая двуколка на высоких колесах. Каким-то непостижимым образом вознице удавалось заставлять свою лошадь идти ровной, нетряской рысью, словно дорога не была усеяна рытвинами и ухабами.

Однако, взглянув на этого возницу, Лида не смогла сдержать сдавленного крика, потому что в первую минуту показалось ей, что медведь и в самом деле появился! Впрочем, она немедленно сообразила, что медведи двуколками не управляют, а все дело в том, что пролетка двигалась против низко опустившегося уже солнца, оттого очертания фигуры этого человека и казались такими темными, громоздкими и неуклюжими. Но вот он подъехал, и Лида разглядела, что у него очень широкие плечи, которые делал еще шире наброшенный на них роклор[17]. Увидев этот роклор, Лида вдруг почувствовала, что озябла: ближе к сумеркам стало прохладнее, и тонкая шелковая шаль ее уже не грела.

Она с любопытством уставилась на незнакомца.

Росту он оказался не слишком высокого, был скорее кряжистым, чем стройным. На первый взгляд казался он лет около тридцати. Мягкая шляпа была низко надвинута на лоб, затеняя резкие черты лица, имевшего мрачное, неприветливое выражение. Небольшая, очень аккуратная черная бородка и ухоженные усы, твердые губы, над которыми нависал хищный нос. Он вряд ли мог бы считаться не только красивым, но даже привлекательным, если бы не раскосые и очень темные глаза, окруженные длинными стрельчатыми ресницами. В этих глазах было нечто таинственное, и у Лиды почему-то сжалось сердце, когда взгляд незнакомца обратился к ней. Сердце неистово заколотилось, девушке стало страшно, как не бывало никогда в жизни, и потребовалось немало сил, чтобы если не наутек броситься, то хотя бы лицо руками не закрыть и не выставить себя полной дурочкой.

А дурочкой казаться перед этим незнакомцем Лиде почему-то никак не хотелось…

И все-таки она выглядела, вероятно, очень глупо, замерев перед ним с охапкой разноцветных платьев, прижатых к груди, потому что губы незнакомца чуть изогнулись в усмешке, а глаза словно ощупали Лиду с головы до ног и с ног до головы.

Она почувствовала, что краснеет. И этого мало: ее просто в жар бросило!

– Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезным, барышня? – спросил он чуть хрипловатым баритоном, снимая мягкую фетровую шляпу и обнажая бритую голову. При этом вид у него сделался диковатый и даже разбойничий, так что Лиду снова зазнобило от страха.

Эти пугающие броски то в жар, то в холод были для нее непривычны и неприятны. Она изо всех сил пыталась справиться с собой, выдавить хоть слово, но сердце по-прежнему колотилось неистово, дыхание прерывалось, горло перехватывало, и Лида с ужасом подумала, что сейчас рухнет без чувств к ногам этого незнакомца.

Вот ужас! Вот потеха! Вот стыд!

– Батюшка, милостивец, Василий Дмитриевич! – заголосила в это мгновение Феоктиста, кидаясь вперед и норовя припасть к руке возницы, которую он, впрочем, облобызать не позволил. – Сам Бог вас послал! Не оставьте в беде внезапной, нежданной, не покиньте сирот!

– А кто здесь сироты? – слегка усмехнулся Василий Дмитриевич, не сводя глаз с Лиды, и от этого хрипловатого смешка по ее телу прошла новая волна жара. Стало совсем худо.

Помогла удержаться на ногах только довольно унизительная мысль, что Василий Дмитриевич рассматривает ее так пристально, скорее всего, потому, что прежде ему не доводилось наблюдать, как может женское лицо с такой быстротой то краснеть, то бледнеть.

– Ваша маменька, сколь я помню, – продолжал Василий Дмитриевич, обращаясь к Феоктисте и Степану, но не сводя глаз с Лиды, которая краешком своего помутившегося сознания подумала, что она угадала: эти двое – брат и сестра, – еще жива. Неужто вы, барышня…

Тут он оборвал себя, соскочил с повозки, проворно намотав вожжи на ступицу колеса, и подошел к Лиде.

Ей неудержимо захотелось попятиться, однако ноги ее не слушались.

– Неужели вы, барышня, племянница Ионы Петровича, дочь его недавно упокоившегося брата? – спросил Василий Дмитриевич. – Мне бы следовало сразу догадаться: я наслышан о вашем прибытии. Примите мои соболезнования в связи с вашей утратой.

Лида слегка кивнула, думая, что надо бы протянуть руку для знакомства, однако она как вцепилась в охапку платьев, так и не могла расцепить пальцев, и выглядела, конечно, преглупо, однако пусть уж лучше так: ведь она, наверное, умерла бы на месте, если бы этот человек коснулся ее руки своими твердыми обветренными губами.

«Да что со мной творится?!» – вскричала она мысленно, однако ответа в своем помраченном сознании не нашла, ибо ничего подобного никогда прежде не испытывала.

– Позвольте рекомендоваться, – продолжал Василий Дмитриевич, – я Протасов Василий Дмитриевич, ближайший сосед вашего дядюшки. А вы…

– Ли… Лидия Павловна Карамзина, – с превеликим трудом выдавила Лида, ужаснувшись тому, как звучит ее голос. Да и не голос это был, а какой-то жалобный писк.

Боже мой, что он о ней подумает, этот человек!

Понятно что. Приехала из Москвы невоспитанная, жеманная, трусливая барышня, которая держится хуже любой, самой забубенной провинциалки!

Отец когда-то рассказывал, что их полковой лекарь (в молодые годы Павел Петрович участвовал в польской кампании[18], да по ранению был списан вчистую) врачевал простуду радикальным способом: хлеща заболевшего крапивой. И ведь помогало!

В данном случае роль крапивы сыграл стыд, не менее жгучий, чем это растение. И ведь помогло!

Лида почувствовала, что крепче держится на ногах, да и голос ее окреп: она смогла вполне связно попросить Протасова съездить в Березовку за помощью.

Протасов выслушал ее, обошел покалеченный экипаж со всех сторон и, заявив, что вещи придется перевозить на другой телеге, а эту рухлядь (Лида с великим трудом подавила смех, услышав столь точное определение экипажа) придется тащить волоком, но не для того, чтобы починить, ибо совершить сие невозможно, а чтобы порубить на дрова. Он, Василий Дмитриевич Протасов, проделал бы это прямо здесь, с удовольствием размявшись, и топор у него в двуколке есть, однако добро чужое, даже столь неприглядное, уничтожать негоже без хозяйского на то дозволения. Поэтому, ежели будет Лидии Павловне угодно, он, Протасов, подвезет ее до Березовки и расскажет хозяевам, которые, конечно, ждут ее с нетерпением, о случившемся, а уж они распорядятся о том, чтобы отправить подмогу Степану и Феоктисте.

– Вы же, – сурово обратился Василий Дмитриевич к этим двоим, – извольте все добро Лидии Павловны собрать самым заботливым образом и сложить, чтобы ни бусинки, ни платочка, ни чулочка не пропало!

При этих словах Лида подозрительно покосилась на Протасова. Отчего-то послышались ей в этом строгом приказе иронические нотки… пожалуй, Василия Дмитриевича и в самом деле насмешило количество всякого дамского барахла, вывалившегося из кофров.

«А интересно, у его супруги богат ли гардероб или этот господин считает его пополнение пустой забавой?»

При этой мысли Лида вдруг ощутила себя до крайности несчастной. Понять почему, она не пыталась, иначе пришлось бы признаться себе, что причиной этого стала одна только мысль о супруге «этого господина».

Кроме того, углубиться в размышления помешал жалобный вопль Феоктисты:

– А я как же?! Возьмите меня с собой, Василий Дмитриевич, барин милостивый!

– А я как же? – вскричал и Степан. – И меня возьмите!

– А что с вами станется, коли вы здесь до ночи пробудете? – осведомился Василий Дмитриевич, насмешливо вскинув бровь.

– Так Маремьяна же! – возопили брат и сестра в один голос. – Сумерки… темнота… Маремьянино время! Небось она и сейчас здесь, где-нибудь своего часа ждет.

Василий Дмитриевич огляделся и вдруг свистнул в два пальца, да таким громким разбойничьим посвистом, что Лида испуганно вскрикнула, а Феоктиста и Степан даже присели. Где-то вдали послышался недовольный сорочий стрекот, а потом все стихло.

– Как видите, ничего страшного, – усмехнулся Василий Дмитриевич. – Вам-то чего пугаться? Даже я ее не боюсь, хоть она злопамятна… всей моей семье известно, до чего злопамятна!

На миг лицо его затуманилось, и Лиде страстно захотелось броситься к нему, сказать что-то утешительное… она даже не представляла, в чем собирается утешать, однако стремление оказаться рядом с ним, коснуться его было почти неодолимым. Она еле сдержалась, чтобы не отшвырнуть платья и не сжать вместо них руки Василия Дмитриевича.

«Стыдись! Стыдись!» – мысленно увещевала она себя, уже отчаявшись понять, что с нею творится, и занятая только тем, чтобы сладить с этими желаниями.

– Хорошо, – проговорил Василий Дмитриевич, – тебя, Феоктиста, мы возьмем с собой, но не прежде, чем ты соберешь все вещи Лидии Павловны и не увяжешь сундуки как следует. Степка останется их стеречь, и берегись сбежать, прежде чем за тобой не приедут! Если Иона Петрович на расправу скуп, то я на нее щедр, понял?

– Понял, – уныло кивнул Степан, а Феоктиста, метнувшись было поцеловать Василию Дмитриевичу руку (правда, тот успел ее отдернуть), ринулась собирать разбросанные вещи.

Василий Дмитриевич подал Лиде руку и помог ей взобраться в двуколку. Пережив несколько волнующих мгновений, когда руки их соприкоснулись, Лида наконец уселась на обтянутое кожей, мягкое сиденье и, откинувшись на высокую спинку, блаженно закрыла глаза. Да, здесь было очень удобно по сравнению с тряским шарабаном! Однако блаженство заключалось в прикосновении жестких, сильных пальцев Василия Дмитриевича к ее руке…

– Удобно ли вам, Лидия Павловна? – спросил Протасов, и Лида кивнула, не открывая глаз. Конечно, он сочтет ее невежей, но ей было страшно снова взглянуть на этого человека, который произвел на нее столь сильное, неодолимое впечатление. Только услышав его удаляющиеся шаги, она осмелилась разомкнуть ресницы, поудобнее разместила свой кринолин и приказала Феоктисте подать ей бархатный палантин, валявшийся на траве, и заветный саквояж, порадовавшись, что была так предусмотрительна и положила в него столько нужных вещей. Неведомо, привезут ли сегодня в Березовку багаж, но Лиде хотя бы не придется спать в чужой ночной рубашке!

Потом Феоктиста, показав чудеса проворства и аккуратности, уложила разбросанное Лидино имущество в чемоданы и сундуки, затем они вдвоем со Степаном поставили их один на другой, и запыхавшаяся Феоктиста понеслась к двуколке. Проворно вскочив в нее, она притулилась на подставке для ног, потому что на сиденье могли поместиться лишь двое, и Лида только сейчас осознала, что отдельного места для кучера в двуколке нет: он сидит рядом с седоком.

И вот Василий Дмитриевич, отдав последние наставления Степану, который уныло ссутулился рядом со штабелем кофров, сел рядом с Лидой, очень ловко потеснив, но ничуть не смяв ее кринолин. Очевидно, ему довольно часто приходилось разъезжать с этой двуколке с дамами в широченных модных юбках, сообразила Лида, и сердце ее сжалось при этой мысли: все-таки господин Протасов, конечно, женат, и супруга его, судя по этой его ловкости, изрядная модница! Непомерная печаль охватила Лиду при этой догадке, слезы подступили к глазам, она едва сдержалась, чтобы не выскочить из двуколки, боясь позорно расплакаться, но было уже поздно: Василий Дмитриевич дернул вожжами, присвистнул, понукая своего буланого мерина, и тот послушно рванулся вперед.

Да, и впрямь: двуколка, запряженная столь сильным конем, каким выглядел мерин, шла на редкость плавно, почти без тряски, так что даже Феоктиста, сидевшая в ногах и сначала испуганно цеплявшаяся за Лидино платье, наконец поуспокоилась, поняв, что не выпадет на дорогу.

Примерно через полчаса пути Лидино сердце наконец перестало прыгать на своих собственных духовных ухабах, она немного привыкла к ощущению Василия Дмитриевича рядом с собой, к тому, что иногда при повороте вынуждена была даже прижиматься к нему, и смогла наконец спросить:

– Отчего, господин Протасов, ваша повозка идет так мягко?

– Называйте меня по имени-отчеству, пожалуйста, не то я буду называть вас госпожой Карамзиной, – с улыбкой попросил Василий Дмитриевич. – Хорошо?

Лида робко кивнула, сомневаясь, отважится ли произнести его имя.

– А секрет мягкости хода моей двуколки только в рессорах, – продолжал Василий Дмитриевич. – Таких же рессорных повозок в каретном сарае вашего дядюшки самое малое три, и я понять не могу, отчего за вами был отправлен этот старый шарабан! Или Степка сам его выбрал?

– Как бы он осмелился? – заступилась за младшего брата Феоктиста. – Авдотья Валерьяновна велела взять именно шарабан, потому что в нем вещи удобнее перевозить, чем в другом экипаже. Она же предполагала, что у барышни будет немалый багаж.

– Странно, что об удобстве для багажа Авдотья Валерьяновна позаботилась, а вот об удобствах для барышни – нет, – холодно проговорил Протасов. – Впрочем, это на нее очень похоже!

– Жестоко так говорить о моей милой барыне, – дерзко воскликнула Феоктиста, однако Василий Дмитриевич ответил, что будет говорить что ему угодно и о ком угодно, а если Феоктисте что-то не по нраву, она может сойти в любую минуту.

Феоктиста благоразумно прикусила язык и осталась в двуколке.

Впрочем, Василий Дмитриевич тоже молчал. И лицо его, на которое изредка и украдкой косилась Лида, ничего не выражало. Очевидно, он полностью сосредоточился на том, чтобы провести двуколку безопасно через все ухабы и рытвины, которыми дорога иногда так изобиловала, словно кто-то изуродовал ее нарочно. Правда, Лиде показалось, что разговор об Авдотье Валерьяновне чем-то Протасова расстроил, однако какое дело могло быть Василию Дмитриевичу до дядюшкиной жены и того, какую повозку она отправила за Лидой, этого она не понимала.

Но вот дорога стала ощутимо лучше. Потом некоторое время двуколка мчалась по просторной березовой аллее, уже затемненной подступавшими сумерками, и вот открылась просторная лужайка и показался одноэтажный помещичий дом с двумя флигелями, окаймлявшими длинные крылья, с мезонином и четырьмя колоннами, поддерживающими фронтон[19]. Сразу было заметно, что колонны эти отнюдь не беломраморные, а деревянные, оштукатуренные и побеленные, но, с другой стороны, где же в Средней России набраться столько мрамора, чтобы на каждом помещичьем крыльце возвести не выходившие у нас из моды вот уже второй век подряд колонны?!

Лида с волнением разглядывала дом, которому отныне предстояло стать для нее родным, его аккуратно выкрашенные окна, цветочные клумбы возле высокого крыльца, как вдруг на этом крыльце появилась фигура, которая мигом привлекла к себе все внимание девушки.

Глава третья. Дядюшкин дом и его обитатели

Это была молодая дама невысокого роста, облаченная в ярко-красное тафтяное платье, сшитое в русском духе, подобно сарафану перехваченное под грудью, и с широкими рукавами, присобранными у кистей. Жесткая ткань топорщилась, прибавляя полной фигуре дамы объем, однако не убавляя проворства. Дама резво бросилась со ступенек к остановившейся у крыльца двуколке Протасова. При движении она напоминала небольшой костер, зачем-то вздумавший переменить место, причем тафта довольно громко шуршала и шелестела, усиливая это впечатление.

При виде ее в памяти Лиды вдруг всплыла фраза из журнала для дам «Мода»: «Женщина хорошего тона никогда не наденет ничего яркого, ничего эксцентричного, что могло бы обратить на себя внимание публики. Она, напротив, отличается простотой, но простотой утонченной, изящной, артистической, грациозной».

Простоты ни в одежде, ни в повадках этой дамы и в помине не было, зато эксцентричности – хоть отбавляй!

– Ах, Василий! – воскликнула дама низким певучим голосом, в котором звучал бурный, с трудом сдерживаемый восторг. – Неужто это ты, милый?! Глазам не верю!

– Придется поверить, Авдотья Валерьяновна, – сдержанно ответил Протасов, спрыгивая с сиденья и открывая взору дамы тех, кого до этого закрывал своей мощной фигурой: Лиду и Феоктисту.

– Барыня моя любимая, свет вы мой солнечный, Авдотья Валерьяновна! – завопила Феоктиста, срываясь с двуколки и кидаясь в ноги даме. – Вот она, племянница Ионы Петровича, вот она, Лидия Павловна, доставлена к вашей милости!

Лида, изрядно озадаченная таким выбором слов, по-прежнему сидела в двуколке, таращась в лицо Авдотьи Валерьяновны и поражаясь яркой и несколько дикой его красоте. Почему-то казалось, будто она его уже видела, но где и когда, вспомнить не удавалось. Просто подумала, что если она не знала раньше, какой могла быть Шемаханская царица, нарисованная Пушкиным в сказке «Золотой петушок», то теперь узнала. Вот такая, именно такая – не просто красивая, но и бьющая своей красотой наповал!

Через минуту, впрочем, восхищение Лиды сменилось растерянностью, а затем и страхом, однако это был совсем не тот страх, который она испытала недавно при встрече с Василием Дмитриевичем Протасовым! Тот страх относился к непонятному состоянию, овладевшему Лидой, а здесь состояние было понятным и поэтому пугающим: она чувствовала что-то недоброе, исходящее от этой ослепительно красивой женщины. В силе ее очарования была сила африканской змеи, о которой Лида читала когда-то и которая, как рассказывалось в статье, обладала способностью взглядом зачаровывать и обездвиживать жертву. Саму Лиду Авдотья Валерьяновна и точно обездвижила: та ни рукой, ни ногой не могла шевельнуть, чтобы опереться на протянутую ей руку Протасова и выйти из двуколки, язык у нее словно бы к нёбу присох, и она не имела сил объяснить, отчего прибыла в чужой двуколке, а не в посланном за ней шарабане и без всяких вещей.

Почему-то отсутствие у нее вещей особенно сильно возмущало Авдотью Валерьяновну!

– Вы что же, Лидия Павловна, не удосужились обзавестись приличными туалетами, и это при капитале вашем знаменитом? – выкрикивала она в странной, непонятной запальчивости, так сверкая глазищами, словно намеревалась испепелить Лиду на месте. – Позорить меня вознамерились, расхаживая черной вороной, этаким пугалом? Чтобы люди говорили, что мы так негостеприимны, что и туалет приличный не в силах справить племяннице Ионы Петровича?!

– Позволь тебе напомнить, что племянница означенного Ионы Петровича до сих пор в трауре по своему отцу, – раздался надтреснутый, слабый мужской голос, и Лида увидела, что за спиной Авдотьи Валерьяновны распахнулась дверь и на крыльце появились еще два действующих лица.

При виде их Лида подумала, что, прожив семнадцать лет в Москве и даже побывав в Петербурге, она никогда не встречала за столь краткий промежуток времени такое количество удивительных, даже экзотических фигур. Сначала Протасов, потом Авдотья Валерьяновна… И даже с ней в экзотичности вполне мог состязаться появившийся на крыльце гигантского роста молодой мужик, весь облаченный в черное: в черной косоворотке, черных плисовых штанах, черных мягких сапожках. Был он также черноволос, чернобород и черноглаз. На руках мужик держал сухонького седого человека весьма преклонных лет, одетого в поношенный архалук[20], чувяки[21] и засаленную ермолку[22], который выглядел будто какой-нибудь приживал в барском доме, незначительный родственник хозяев, пригретый ими из милости. Однако в следующее мгновение она поняла, что старичок этот, с его большими серыми глазами, характерным рисунком закругленных, высоко поднятых, как бы удивленных бровей, таких же, какие Лида унаследовала от отца, и есть Иона Петрович, ее дядюшка – единственный родной человек, у нее оставшийся. Да-да, единственный, потому что распрекрасную Авдотью Валерьяновну считать родной себе (или, паче того, испытывать ее «материнскую заботу») Лида решительно не хотела!

У нее слезы навернулись на глаза и от радости оказаться вновь рядом с членом своей семьи, и от жалости, жгучей жалости к Ионе Петровичу, которого до такой степени измучила болезнь, что он выглядел лет на двадцать старше своего старшего брата, хотя на самом деле был на пять лет младше его.

– Лидуша, милая! – позвал Иона Петрович своим ласковым, хотя и слабым голосом, и Лида, всхлипнув, слетела с двуколки, даже не опершись на руку господина Протасова, бросилась, на два аршина[23] обежав Авдотью Валерьяновну, к дому, взлетела на крыльцо и припала к дядюшке, которого чернобородый мужик по-прежнему не спускал с рук.

Последовали слезы, поцелуи, бессвязный лепет людей, которые многое друг о друге слышали, однако никогда не виделись, искренние проявления радости родственников, которые одни только и остались друг у друга из всей семьи. Все это время чернявый мужик стоял неподвижно, не двинув ни одним мускулом лица, не перехватив рук, словно никакой тяжести или неудобства от своей ноши не чувствовал.

– Ну, пойдем в дом, Лидуша, пойдем в дом, милая, – пробормотал наконец Иона Петрович, не выпуская руки племянницы. – А ты, брат Касьян, – обратился он к своему могучему слуге, – неси меня в гостиную да усади там, а сам поди скажи Марковне, чтобы подавала на стол, да побыстрей, да всего повкусней пусть принесет, соленостей-сладостей-печива!

Амбигю[24] пускай подаст разнообразного, рыбного свежего, только с дафнией[25] не переборщить, как давеча. На горячее битки[26], потом жданики[27] творожные горячие, кои были ей мною лично заказаны еще вчера, на сладкое же дать битый пирог[28] с медом и испанский ветерок[29], конечно! Да пусть не вздумает сунуть под шумок каких-нибудь объедков позавчерашних, какими Авдотья Валерьяновна меня ежевечерне норовит попотчевать по обычаю своей матушки. А коли Марковна ослушается, то пристращай, что запорю, не помилую, и никакая барыня ей заступницей больше не будет!

Чернобородый мужик, которого, как легко было понять, звали Касьяном, повернулся, чтобы вернуться в дом. Лида, чьей руки дядюшка не выпускал, влачилась за ним, как привязная, совершенно ошарашенная внезапно открывшимися ей тайнами семейной жизни Ионы Петровича и Авдотьи Валерьяновны. Да, похоже, не только грудная жаба да постоянные боли в неправильно сросшейся ноге изнурили дядюшку – главная хворь его называлась «Авдотья Валерьяновна», и Лида, при всей вспыхнувшей родственной любви, пожалела, что явилась в этот дом. Остро захотелось ей сейчас оказаться на станции Вязники и там, пусть даже сидя на бревнах и оставив в чистом поле все свои кофры, дождаться обратного поезда в Москву, только бы не оставаться в этой атмосфере взаимной нелюбви, скрытых и тайных обид, попреков и ссор.

А впрочем, тут же вспомнила Лида, деваться ей в Москве совершенно некуда, а одной жить невозможно и неприлично. Выходить же замуж только ради того, чтобы сыскать себе некоего постоянного опекуна, совершенно не хотелось. Особенно с некоторых пор, а точнее, после одной встречи при большой дороге, в виду разбросанных по траве и кустам Лидиных нарядов…

Она вдруг испугалась, что сейчас войдет в дядюшкин дом – и никогда больше не увидит Василия Дмитриевича, однако Иона Петрович дернул Касьяна за руку, что, видимо, служило сигналом к остановке, и обернулся к Протасову:

– Прости, Василий Дмитриевич, забыл тебе спасибо сказать за то, что племянницу мою в целости и сохранности доставил! Так и знал я, что путешествие на этом старом шарабане добром не кончится, да Авдотья Валерьяновна, как всегда, сделала по-своему, а ее ведь не переспоришь. Счастье, что ты согласился мне помочь да съездить поглядеть, как и что с девочкой там. Теперь окажи честь и милость, отужинай с нами, друг-соседушка.

– Не за что благодарить, Иона Петрович, – ответил Протасов с полупоклоном. – Это ты меня разодолжил, позволив услугу тебе оказать и перед такой красавицей в роли спасителя выступить. Благодарю и за приглашение, однако принять его сейчас не могу – есть неотложные дела.

– Ну, коли дела, так и быть, не неволю, – отозвался Иона Петрович, – однако завтра к обеду будь любезен появиться, иначе разобижусь смертельно! Что ты за моду вдруг взял мои приглашения да мой стол манкировать? Оно, конечно, Авдотья Валерьяновна разнообразием блюд не балует, однако же при тебе доводится и мне поесть сытно и весело! Уж она ради своего кузена все что есть в печи на стол мечет, а чего там нет, прикажет приготовить!

«Так они родственники! – догадалась Лида. – Василий Дмитриевич и Авдотья Валерьяновна – родственники, кузены. Вот отчего они так похожи, а я и не поняла сразу, кого мне тетушка напоминает… Конечно, много общих черт, только у Василия Дмитриевича их диковатость и резкость кажутся естественными и даже привлекательными, а у Авдотьи Валерьяновны – пугающими и даже отталкивающими».

Да батюшки ж вы мои, да неужто сыскалась бы у Василия Дмитриевича хоть одна черта, которая показалась бы Лиде не естественной и не привлекательной?! Впрочем, над этим вопросом она задумываться не стала, зато отметила, что весьма схож с Протасовым и Авдотьей Валерьяновной также и Касьян.

Ну что же, общеизвестно, что русские баре (так же, впрочем, как баре любой другой национальности!) многие и многие века пользовались в своих имениях тем, что французы называют droit de prélibation[30], оттого и бегают во многих поместьях России господские бастарды[31], как две капли воды схожие с господскими же законными детьми. Видимо, Касьян из таких же бастрадов.

– Не станем загадывать, – уклончиво промолвил Протасов, не отвечая на ищущий взгляд Лиды и на гостеприимный взор Ионы Петровича. – Довлеет дневи злоба его, а завтра настанет новый день с его новой злобою.

Лида вздохнула обреченно, поняв, что Протасова и в самом деле увидит теперь невесть когда, да еще и невесть, увидит ли вообще. Было что-то категоричное, непреклонное в его внешне вежливом отказе, и чувствовалось, что, при всем его, несомненно, добрососедском отношении к больному старику, задерживаться в карамзинском доме Василий Дмитриевич избегал, избегает и впредь намерен избегать.

– Доброго вечера и спокойной ночи, Лидия Павловна, – проговорил Протасов вслед за тем, глядя как бы сквозь Лиду и намеренно не встречаясь с ней глазами. – Счастлив был знакомством.

– Спасибо, спасибо… – пролепетала она, с трудом сдерживая слезы, но дрожащий голос выдал ее состояние, и она почувствовала недоумевающий, пристальный взгляд, устремленный на нее Ионой Петровичем.

– Вот оно что! Ну что ж, коли так, то это совсем даже недурно! – пробормотал он чуть слышно с видом человека, привыкшего считать лучшим своим собеседником себя самого, но тут же спохватился и прощально кивнул Протасову, понукнул Касьяна: – Чего застрял? В гостиную неси, а ты, Лидуша, следуй за мной.

Лида с понурой головой потянулась следом, однако, стоило ей перейти через порог, как она вспомнила, что у нее все-таки имеется предлог еще раз взглянуть на Протасова – саквояж-то с самым ценным ее имуществом так и остался в его двуколке! – поэтому девушка с чистой совестью воскликнула:

– Ах, я позабыла про саквояж! – и выбежала на крыльцо прежде, чем Иона Петрович успел хоть что-то сказать.

Впрочем, дальше крыльца Лида и шагу не сделала, ибо открылась перед ней такая картина, что и дыхание у нее пресеклось, и ноги подкосились, так что она принуждена была схватиться на косяк, чтобы не упасть.

Увидела она, как Авдотья Валерьяновна, и без того стоявшая близко к Василию Дмитриевичу, придвинулась к нему вплотную, закинула руки ему на шею и, вся вытянувшись, поскольку была гораздо ниже его ростом, словно бы влилась всем телом в его тело, закинула голову, закрыла глаза, приоткрыла жадные, полные, алые свои губы, а он, будто поневоле, начал клонить к ней голову… Еще миг, и рты их соприкоснутся, сольются, вопьются друг в дружку… Однако наблюдать эту картину у Лиды не было сил. Она отпрянула, едва не опрокинувшись через порог, с трудом удержалась на ногах, куда-то бросилась и влетела в какое-то помещение, в первую минуту ничего не видя, еще пребывая в состоянии сильнейшего потрясения. И только через несколько мгновений осознала себя стоящей посреди просторной квадратной комнаты с ломберными столами в простенках под зеркалами и какими-то картинами в тяжелых багетовых рамах, с большим, полным посудой, поставцом[32] вдоль одной стены, с обтянутым кожею диваном вдоль другой и круглым столом, обставленным стульями, посередине.

Судя по тому, что на диване сидел Иона Петрович, это и была та самая гостиная, куда он велел себя отнести, ну а Касьян, видимо, отправился передавать его указания кухарке Марковне. И тут Лида заметила, что взгляд дядюшки устремлен в окно, а выходило это окно как раз на лужайку перед крыльцом – на ту самую лужайку, где все еще стояла двуколка Протасова… а значит, Иона Петрович не мог не видеть, как его жена пребывает в объятиях его соседа! И хоть Протасов был назван кузеном Авдотьи Валерьяновны, объятие их вряд ли походило на родственное, это отчетливо понимала даже Лида при всем ее очень небольшом знании различий объятий родственных и любовных!

В следующую минуту дрожки Протасова, удаляясь, промчались мимо окна, и Иона Петрович, отведя от него взгляд, встретился глазами с Лидой. Она поразилась тем, что во взоре дядюшки не было ни боли, ни ревности, только равнодушная, терпеливая усталость, которая вмиг сменилась острым вниманием и жадным интересом к тому, что он прочел в Лидином лице. А она не успела скрыть своих чувств, она осталась беззащитной перед проницательным взглядом мудрого, много пожившего и много испытавшего человека. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, а потом Иона Петрович понимающе улыбнулся и снова прошептал, как давеча на крыльце:

– Вот оно что…

Лида почувствовала, что в лицо ей как будто кипятком плеснули. Начала было поднимать руки, чтобы спрятать в ладонях горящие щеки, однако Иона Петрович предостерегающе нахмурился, погрозил ей пальцем и принял самый равнодушный вид.

Раздались тяжелые быстрые шаги, посуда в поставце задребезжала, и в дверях появилась Авдотья Валерьяновна. Да, с ее изрядной корпуленцией летать перышком ей было бы затруднительно, а плыть белой (вернее, красной, учитывая цвет ее платья) лебедушкой мешал гнев, который искажал ее прекрасное лицо и который она спешила излить на первых встречных.

Увидев Лиду, она свела к переносице брови, глаза люто сверкнули, глубокий сильный голос вдруг стал пронзительным, неприятным, режущим:

– А что это мне рассказала Феоктиста? Вам предложенный мной способ передвижения не по нраву пришелся? Решили тугой мошной своей кичиться? Но глядите, барышня, вы тут не на простых напали! Да моя маменька в таком обществе блистала, кое и не снилось вашему жалкому семейству! И почему вы свое барахло швыряете где попало, милочка? Или нарочно в двуколке саквояж оставили? Чтобы воротиться и с господином Протасовым полюбезничать? Ну так вот: коли вы теперь под мою опеку поступаете, позабудьте об этом! Никакой развратности в своем доме я не потерплю! Извольте вести себя как положено девушке из благородной семьи, а то ишь что задумала! Уже приглядела себе полюбовника!

У Лиды подогнулись ноги, и она, наверное, упала бы на пол, если бы не оказался рядом стул, на который она и рухнула.

Мало того, что в жизни с ней никто таким тоном не разговаривал, – она не могла постигнуть, как женщина благородного происхождения (а уж Феоктиста прожужжала Лизе все уши, что ее госпожа и такая, и сякая, и немазаная!) может позволить себе выражаться такими словами, говоря с молоденькой девушкой, которую она видит впервые в жизни.

– Отчего, душенька, – вдруг молвил Иона Петрович необыкновенно мягким голосом, словно говорил с балованным ребенком, с которым поговори поласковей – и он уймется, – отчего, душенька, ты так огорчена тем, что твой кузен съездил за Лидушей? И разве плохо, что он пришелся ей по сердцу? Братец твой двоюродный холост и, насколько я знаю, намерен искать себе невесту… Да ты погляди только, разве сыщет он кого-то лучше моей Лидуши? И красавица, глаз не отвести, и не бесприданница, а наоборот! Конечно, Вася Протасов и хозяин рачительный, и во лбу семи пядей, а все же в расчетах по его имению не всегда концы с концами сходятся. Он мне сам на это жаловался в те времена, когда мы приятелями были, до того еще, когда я на тебе, душенька, женился…

Лиде показалось, что по комнате искры вихрем пронеслись в двух направлениях – это скрестились взгляды мужа и жены, и она, как ни была потрясена и ошарашена, вдруг остро их обоих пожалела. Лида помнила, в каком согласии жили ее родители: именно любовь, уважение и желание сделать друг друга счастливыми скрепляли их союз, в то время как союз дядюшки и тетушки скреплен был только взаимной ненавистью и желанием друг друга уязвить побольней да посильней.

Потом мысли ее обратились к словам о холостом положении Василия Дмитриевича Протасова, о том, что дядюшка считает Лиду достойной его невестой. Сердце ее так и забилось радостно, блаженные мечты завертелись в голове, но тотчас она одернула себя: еще неизвестно, что подумает на сей счет сам Василий Дмитриевич! – и Лида не замедлила спуститься с небес на землю.

Поединок супружеских взглядов между тем уже окончился – явной победой дядюшки.

Авдотья Валерьяновна потупилась и несколько мгновений стояла с опущенными глазами. Грудь ее – не просто пышная, но более чем пышная! – так ходуном и ходила от тяжелого, возбужденного дыхания. Наконец, откашлявшись, Авдотья Валерьяновна крикнула:

– Феоктиста! Принеси саквояж Лидии Павловны и укажи ее комнату. А вы, барышня, – Авдотья Валерьяновна к Лиде повернуться повернулась, обратиться обратилась, однако не нашла в себе сил ни назвать ее по имени, ни взглянуть ей в глаза (впрочем, этому последнему Лида могла только радоваться, опасаясь, что даже после поражения взор тетушки не утратил своей убийственной ярости), – не задерживайтесь и, умывшись, сразу поспешите к столу. Ужин готов, и мы хотели бы есть его горячим!

Появилась Феоктиста с Лидиным саквояжем в руке и, непримиримо поджав губы, сделала знак Лиде пройти в боковую дверь, ведущую в нужное крыло. Взор ее был холоден, как будто Феоктиста все это время провела в леднике[33], где проморозилась не только внешне, но и внутренне, и Лида поняла, что, повстречавшись со своей хозяйкой, горничная вновь сделалась такой же неприязненной и неприятной особой, какой она была в Москве.

Глава четвертая. Племянничек

Комната была Лиде выделена чистая, просторная, выходившая окнами в сад, с тяжелой мебелью, явно изготовленной домашними мастерами. Судя по всему, обстановка досталась Ионе Петровичу в наследство от тестя, а тому и предкам того верою и правдою служила если не со времен Петра Великого, то со времен Елизаветы Петровны – уж наверное.

Однако особенно приглядываться к ней, так же как и рассматривать висевшие в коридоре и в комнатах довольно тусклые картины и картинки, времени у Лиды не было, да и свечами дом не изобиловал, а за окном уже темнело. Она едва успела умыться и причесаться с дороги, как Феоктиста, с недовольной миной исполнявшая при ней мелкие услуги, ворчанием своим вынудила ее поспешить в столовую.

А вот здесь свечей горело множество – очевидно, в честь прибытия дорогой гостьи! Стол, как принято было выражаться, ломился от яств, и Иона Петрович, посадивший Лиду рядом со своим местом во главе стола (Авдотья Валерьяновна в одиночестве восседала на противоположном конце), потчевал ее с ласковыми подходцами, предлагая то рейнвейна, то мадеры, то венгерского (сам он пил «ерофеич»[34]), и, хоть за столом прислуживал неизменный Касьян, дядюшка собственноручно накладывал Лиде на тарелку то одного, то другого, уговаривая есть побольше и подробно рассказывая о качествах всякого блюда.

Лида проголодалась в дороге и с удовольствием воздавала дань всему, что подавалось на стол. Иона Петрович ел немного, зато Авдотья Валерьяновна поражала своим аппетитом и жадностью, с которой поглощала пищу. При этом предпочитала она есть ложкой, хотя были поданы все столовые приборы, и частенько, особенно увлекшись, начинала даже чавкать.

Родители Лиды всегда были очень строги насчет приличий за столом, да и Иона Петрович ел деликатно и с аккуратностью, поэтому манеры «благородной» Авдотьи Валерьяновны Лиду неприятно поразили. Впрочем, она хотя бы молчала, всецело поглощенная ужином, и звучала только ласковая речь Ионы Петровича, изредка прерываемая вопросами Лиды о деревенской жизни.

Понятно, что более всего интересовали ее сведения о соседях – вернее, только об одном соседе, и дядюшка не обошел своим вниманием интересующий Лиду предмет.

Выходило, что Протасов был ближайшим соседом Карамзиных – до его имения было не более часа быстрой езды. Родители его умерли, жениться он до сих пор не удосужился, поглощен был развитием хозяйства, а в доме всем заправляла его бабушка Анаисия Никитична, которую домашние и близкие друзья звали просто бабуля Никитишна. Оказывается, сам Василий Дмитриевич называл ее так еще в детстве, оно и привилось, и повелось. Анаисия Никитична держала все в доме в ежовых рукавицах, и горничные девки, а также лакеи у нее по струночке ходили!

В другой стороне от Карамзиных, но также неподалеку жил Филимон Валерьянович Самсонов, старший брат Авдотьи Валерьяновны, имевший единственного сына-недоросля[35], как его назвали бы в минувшем веке. Прочие же обитатели Вязниковского уезда находились на более дальних расстояниях от Березовки, что, впрочем, не мешало им всем жить дружно, по-соседски ладить и частенько собираться как по веселым, так и грустным поводам: и праздновать вместе, и поминать умерших, и просто так, без особого на то повода, устраивать небольшие провинциальные балы. Дом Протасова был самым просторным и удобным для этого, оттого танцевали обыкновенно у него, тем паче что он и сам слыл великолепным танцором.

Лида при этих словах дядюшки так и встрепенулась! Родители ее, некогда впервые увидевшие друг друга именно на балу, считали, что своим счастьем обязаны не в малой степени своему танцевальному мастерству, а потому несколько лет подряд Лида брала уроки танцев. Ради этого дважды в неделю по вечерам приходил в дом знаменитый в Москве французский maotre а danser[36] Фома Антонович (так преобразовалось на русский лад имя его собственное, Тома́, и его отца, которого звали Антуаном). Учитель имел типический облик иностранного танцмейстера: с непременной скрипочкой в руках, маленький, сухонький, легонький, обладающий подпрыгивающей походкой, но не по причине веселого и неугомонного нрава, а из-за нажитых годами и весьма болезненных мозолей на ногах. Наигрывая какой-нибудь веселый мотив, он писклявым голосом выкрикивал:

– En dedans! En dehors! Allongee! Pas chassé en avant![37] – и прочее в этом же роде.

Лида его обожала и очень старалась на уроках, отчего Фома Антонович называл ее лучшей своей ученицей и предсказывал ей изобилие бальных кавалеров. И хотя на настоящем большом балу побывать ей пока не удалось, на семейных танцевальных вечерах пророчество вполне сбывалось.

…Едва ужинавшие разделались с амбигю и жданиками, как под окном задребезжали колеса какой-то повозки и зафыркала лошадь. Лида решила, что это вернулся человек, посланный с дрожками за Степаном и ее кофрами, однако вошедший лакей доложил, что прибыл Модест Филимонович.

Авдотья Валерьяновна при этих словах вскочила, уронив стул, и бросилась в двери, а через минуту вернулась в сопровождении невысокого и узкоплечего молодого человека в поношенном и слишком просторном для него зеленом сюртуке, ярко-желтом жилете, панталонах цвета блёд-амур[38] и черном цилиндре-шапокляк[39].

– А ведь не раз говорено ему было, что головной убор еще в сенях снимают и лакею отдают! – пробормотал дядюшка себе под нос, и по тональности его Лида сразу поняла, что гостя сего он терпеть не может, а вот Авдотья Валерьяновна, напротив, его обожает – судя по радостной улыбке, очень украсившей ее неприветливое лицо.

– Привет сей компании! – с пафосом провозгласил гость неплохо поставленным голосом, снимая шапокляк и складывая его с такой силой, что тот громогласно оправдал свое название.

– Здравствуй, Модест, – довольно кислым голосом ответил Иона Петрович и повернулся к Лиде: – Позволь представить тебе, душенька, племянника супруги моей, Модеста Филимоновича Самсонова, – и поджал губы, не в силах скрыть явное недовольство этим визитом.

Модест Филимонович поспешил приложиться к руке Лиды, а потом уставился на нее с непомерным восхищением.

Лиде же смотреть на этого господина не слишком хотелось. Мало того, что одет он был нелепо! Черты лица его были хотя и правильны, однако незначительны: в них начисто отсутствовали одухотворенность и сила, которые привлекают пуще всякой красоты. Кроме того, Модест Филимонович был родственником пренеприятнейшей Авдотьи Валерьяновны, и одно это заведомо настраивало Лиду против него.

Между тем Авдотья Валерьяновна подтолкнула племянника к столу и, перехватив у Касьяна блюдо с остатками амбигю, все его поставила перед племянником, отдав ему свой прибор, до того не востребованный, ибо ела она, как уже было сказано, ложкой.

Лида была несколько покороблена такой простотой в поведении, однако куда больше коробили ее назойливые взгляды Модеста Филимоновича. Не сводя с девушки глаз, он опрокинул большой бокал мадеры, налитый Авдотьей Валерьяновной, закусил добрым куском буженины и, еще жуя, пробормотал:

– Ах, тантинька[40], ну что за чудо эти кринолины, что за элегантность! После них женщина в любом другом платье выглядит как унылая плакучая ива!

Лида незамедлительно ощутила ненависть к своему кринолину.

Громко жуя, Модест Филимонович меж тем огляделся и обратился к хозяину дома:

– Любезный дяденька, уже когда вы внемлете моему совету и переделаете эту неуклюжую печь в элегантный камин… в стиле «вампир»[41], примерно говоря?

– Когда рак на горе свиснет, – спокойно ответил Иона Петрович. – И отчего вампир? Говори уж – в стиле «упырь»!

Лида чуть не подавилась от смеха, а Авдотья Валерьяновна явственно перекосилась, однако ничего не сказала.

– Мэ сэт импаябль…[42] – обиженно пробормотал Модест Филимонович, немилосердно коверкая французские слова, однако на время умолк и принялся подбирать все, что еще оставалось на блюде.

– Касьян, неси битки, – приказал Иона Петрович. – Семеро или даже трое одного не ждут, тем паче незваного! Ах да, скажи, брат ты мой, не воротился ли еще посланный за Степаном и вещами Лидии Павловны?

– Покуда никто не возвращался, – ответил Касьян.

– Бедный Степан, – пробормотала Лида. – Он, наверное, там от страха помирает, все ждет, когда Маремьяна с ним расправится.

– А, так ты уже наслышана о наших достопримечательностях! – оживился Иона Петрович.

– Я даже видела сороку, – сообщила Лида. – Только удивилась, отчего именно сороку считают воплощением Маремьяны? Я читала, что черные кошки – непременные спутницы ведьм, значит, в них те и перевоплощаются.

– Ведьмы могут принимать любой образ, – серьезно ответил Иона Петрович. – Хоть кошки, хоть птицы, хоть крысы, хоть свиньи! Я слышал даже историю о ведьме, которая обратилась стогом сена и придвинулась было к корове, чтобы отдоить у нее молока, как это принято у ведьминского сословия, да тут корова принялась сено щипать, так что наутро одна из деревенских жительниц оказалась с выщипанной начисто головой, а корову нещадно рвало волосами.

– Фи, дяденька! – скривился Модест Филимонович. – За едой этакое… аппетит портите!

– Касьян, битки Модесту Филимоновичу не накладывай, – распорядился Иона Петрович. – У них аппетиту нету.

– Мэ комант донк…[43] – пробормотал Модест Филимонович на том наречии, которое он считал французским языком, в расстройстве ахнул еще бокал мадеры, но тут Иона Петрович рассмеялся, показывая, что пошутил, Модест Филимонович успокоился, на радостях осушил новый бокал и, уставившись за Лиду несколько разбегающимися глазами, пробормотал:

– Надобно нам с вами выпить на рудер… брадер… брундер…

– На брудершафт! – рявкнула Авдотья Валерьяновна.

– Браво, тантинька! – зааплодировал Модест Филимонович. – А пуркуа бы па[44]?

Лида сделала вид, что не расслышала этого диалога, однако при следующей реплике едва не подавилась.

– Вообще, я подумываю жениться, – неожиданно заявил Модест Филимонович. – А жениться, конечно, надобно на хорошенькой да взять за ней несколько тысяч капиталу!

При этих словах он воззрился на Лиду, и та сердито подумала, что Модест Филимонович отнюдь не оправдывает своего имени[45].

– А все-таки нам непременно надобно выпить на брундер… шарф! – не унимался несносный Модест. – И я своего добьюсь! Я своего всегда добиваюсь!

– Касьян, подавай рыбное, – приказал Иона Петрович, – да покличь Феоктисту.

Появилась горничная, расточая умильные улыбки Модесту Филимоновичу.

– Ты вот что сделай, Феоктиста, – приветливо сказал Иона Петрович. – Сей же час в мезонине застели постель и перенеси туда саквояж Лидии Павловны из той комнаты, что ей отвели по соседству с обиталищем Модеста Филимоновича. Если понадобится, покличь в помощь кого-нибудь из девичьей.

Феоктиста открыла было рот, но перечить не осмелилась, только покосилась на Авдотью Валерьяновну. Та гневно посмотрела на мужа, после чего опять последовала битва взоров, вновь окончившаяся победой хозяина дома.

– Делай что велено, Феоктиста, чего стала?! – прошипела Авдотья Валерьяновна, яростно раздувая ноздри, а Иона Петрович с удовольствием принялся есть заливного сома, который оказался так вкусен, что им все увлеклись, забыв о перепалке, то и дело нахваливая искусство поварихи Марковны.

Лида, не едавшая ничего подобного, сама захотела поблагодарить ее. Авдотья Валерьяновна презрительно скривила губы: видимо, любезность к слугам была ей несвойственна, – однако Иона Петрович не нашел ничего удивительного в желании Лиды и решил сам сопроводить ее на кухню, помещавшуюся в правом крыле дома.

Касьяна он оставил служить за столом, пойти решился сам, опираясь на костылик, и впрямь неплохо держался на ногах.

– Вот ведь чудеса, – бормотал он по пути, – травки для «ерофеича» дала мне Маремьяна, и как выпью рюмок пять, так все боли прочь. Пил бы с утра до вечера, ходил бы своими ногами, но ведь и спиться этак-то недолго!

– Дядюшка, – спросила Лида шепотом, – а отчего вы распорядились меня в мезонин переселить?

– Оттого, что не хочу, чтобы ночевала ты поблизости от этого хлопотуна беспутного, который в жизни не сказал не только ни одного умного, но даже мало-мальски путного слова! – резко пояснил дядюшка. – Давно бы отказал ему от дому, да Авдотья Валерьяновна тогда мне точно хрип перегрызет, – невесело усмехнулся он. – Модест большой охотник девок портить, горничных и деревенских, а уж спьяну на любую дурь способен, я-то знаю, потому что и сам в ранние года таким же был, за что и пострадал. Тебе наверху спокойней будет, только не забудь запереться покрепче. И вот еще что… – Иона Петрович махнул Лиде наклониться к нему и шепнул чуть слышно: – Возле левой ножки той кровати, что в мезонине стоит, плашечка есть, посветлей прочих. Ты на нее двумя руками надави да сдвинь влево – увидишь, что будет. А заодно и услышишь! Поняла? Только потише, смотри, не шуми там! Да на ночь дверь запереть не забудь!

Лида кивнула, хотя не поняла ровным счетом ничего, но переспрашивать не стала, во-первых, потому что Иона Петрович приложил палец к губам, а во-вторых, потому что они уже дошли до кухни.

Глава пятая. О пользе кринолинов для ночных полетов

Ужин затянулся чуть ли не до полуночи, и когда все простились и Феоктиста повела Лиду наверх, в мезонин, девушка мечтала только об одном: поскорей уснуть после этого тяжелого и непомерно длинного дня.

Новая комната оказалась очень уютной, хоть и не такой просторной, как первая, предоставленная Лиде раньше, да и совсем скудно меблированная: большой платяной шкаф, узкая кровать да зеркало, висящее на стене. Одно окно выходило на лужайку перед фасадом, другое – в сад, откуда сладко пахло недавно распустившейся белой сиренью.

Феоктиста, которая вдали от своей госпожи вела себя с Лидой вполне по-человечески, пояснила, что летом в этой комнатушке очень даже уютно, однако печки в ней нет, так что ближе к холодам всяко придется перебираться вниз.

– Ох, а ведь бедный Степашка до сих пор не воротился! – вздохнула Феоктиста, топчась у двери.

Лида молча кивнула – ей не терпелось остаться одной, чтобы последовать дядюшкиному совету.

Наконец Феоктиста ушла, и Лида только теперь вспомнила, что ей некому расстегнуть корсет и вообще помочь раздеться. Она хотела было окликнуть Феоктисту, но любопытство пересилило.

Потом разденется, а сейчас сначала надо сделать то, что советовал дядюшка!

Дождавшись, пока перестанут скрипеть под спускавшейся Феоктистой старые, расшатанные ступени и настанет тишина, Лида пала на колени возле кровати на наборный пол, отыскала более светлую плашечку и, надавив на нее, сдвинула без труда, а потом и вытащила.

Открылось пространство между полом и потолком, густо уложенное для тепла паклей, однако снизу начали доноситься неразборчивые голоса. Лида сначала пыталась вслушиваться, да толку с того вышло мало. Поэтому она разгребла паклю в разные стороны – и увидела еще одну точно такую же светлую плашечку, какая лежала рядом с ней. Надавила и на нее, сдвинула – и в образовавшейся щелке увидела прямо под собой не кого иного, как Авдотью Валерьяновну!

– Что за гадость с потолка вечно сыплется? – своим зычным голосом вопросила супруга Ионы Петровича, поднимая голову и глядя, как показалось Лиде, прямо ей в глаза. Она даже отпрянула на мгновение, но тут же снова придвинулась в потайному отверстию. – Не пойму, что за глупые фантазии были потолок деревянными вставками уродовать? Небось там поверху крысы бегают да мусорят.

– Крысы? – послышался недовольный голос Модеста Филимоновича. – Мэ комант донк…

Лида чуть не прыснула, поняв, что запас «французских» слов Модеста Филимоновича весьма ограничен, а потому они повторяются, в зависимости от потребности, кстати или некстати.

Тем временем девушка приспособилась к своему смотровому отверстию и разглядела, что Авдотья Валерьяновна возлежит на оттоманке, крытой суровой тканью с турецким узором, вполне подходящим к ее названию[46], и усыпанной множеством подушек и подушечек.

Тут же к ней подошел и сел рядом Модест Филимонович, уже снявший свой нелепый фрак и переодевшийся в яркий архалук с турецкими же «огурцами», папуши[47] из узорчатой кожи, а также феску с кисточкой. Подобный наряд устарел уже лет тридцать как, вдобавок феска была сдвинута не на лоб, а на затылок, и это придавало и без того нелепому лицу Модеста Филимоновича вовсе презабавное выражение, так что Лида еле удержалось от смеха. В следующее мгновение, впрочем, ей стало не до веселья, потому что Авдотья Валерьяновна закинула руки на шею Модеста Филимоновича, привлекла его к себе и принялась жарко, со звучным чмоканьем лобызать, причем он пытался вырваться, да никак не мог.

Лида брезгливо сморщилась. Да что ж это за паноптикум?! Воистину – паноптикум, а не дом!

Наконец Авдотья Валерьяновна оттолкнула племянника так сильно, что он свалился на пол, и с протяжным вздохом откинулась на подушки.

– Ах, Модестушка, – протянула она мурлыкающим голосом, причем язык ее слегка заплетался после изобилия выпитого за ужином, – до чего же ты хорош, голубчик, ну я прямо не могу! Так бы и съела тебя!

Лида едва не подавилась – враз от смеха и отвращения.

– Ну уж увольте, тантинька, – негодующе ответил Модест Филимонович, поднимаясь и вновь усаживаясь на оттоманку, правда, на сей раз он предусмотрительно устроился подальше от загребущих «тантинькиных» ручек. – Возьмите своего Протасова и ешьте его сколько влезет, а меня оставьте для невинных поцелуев милых красавиц, вроде нашей новой родственницы.

Сердце Лиды так и сжалось при этих словах, причем она сама не знала, что поразило ее болезненней: словосочетание «возьмите своего Протасова» применительно к Авдотье Валерьяновне или претензии Модеста Филимоновича на поцелуи «новой родственницы», то есть ее самой, Лиды.

Впрочем, продолжение диалога заставило ее отвлечься от этих мыслей.

– Ты больно губу-то на новую родственницу не раскатывай, Модестушка, – бесцеремонно заявила Авдотья Валерьяновна, – неужто не видел, с каким норовом девка? Ежели ее не укротить, она и тебя с носом оставит, и меня.

– И вас оставит с носом? Неужто… неужто и она уже положила глаз на вашего любовника? – возмутился Модест Филимонович.

– Можно сказать, что она на него оба глаза положила, – сокрушенно вздохнула Авдотья Валерьяновна. – Но хуже всего, что Иона, этот старый дурень, на все готов, чтобы их свести!

«Так господин Протасов любовник тетушки?! – словно бы взрыдало Лидино сердце. – Ах они греховодники, бесстыдники, предатели! Оба!.. Но раз так, пускай Авдотья Валерьяновна и впрямь берет его себе и хоть в самом деле съест всего, и даже косточки обглодает! Мне он не нужен! Буду счастлива не видеть его больше никогда! Презираю его от всего сердца и от всей души!»

При этом она почувствовала себя отчаянно несчастной именно оттого, что может больше не увидеть столь сильно презираемого ею господина Протасова.

– Так что тебе, Модест, мешкать не следует, – наставительно произнесла между тем Авдотья Валерьяновна. – Нынче же ночью надлежит тебе добраться до этой девки и возобладать над ней. Тогда ей придется идти с тобой под венец, желает она этого сейчас или нет. И все ее приданое твоим будет, а значит, ты и тантиньку свою любящую не забудешь! Я поначалу огорчилась, что Иона ее в мезонин переселил, а теперь вижу, что старый дурень сам себя перехитрил: наша спальня далеко, там не услышать, даже если она кричать начнет.

– А почему бы ей начать кричать? – самодовольно вопросил Модест. – Чай, обучен я любовным премудростям!

– Ну мало ли, – с туманным выражением пробормотала Авдотья Валерьяновна. – Из скромности…

«Ах вы мерзкие! Отвратительные! Да как вы смеете?!» – чуть не завопила Лида, но вовремя прикусила язык.

Мысль о том, что по какой-то несчастной прихоти судьбы ей придется вдруг оказаться в объятиях Модеста Филимоновича, наполняла ее такой же гадливостью, какую испытывает человек, если на него, к примеру, вдруг сваливается сороконожка или еще какая-нибудь мерзопакостная ползучая тварь.

Лида вспомнила, до чего же ей было не по себе остаться в обществе Авдотьи Валерьяновны и ее племянничка, когда Иона Петрович в разгар ужина, еще до того, как подали сладкое, с помощью Касьяна поднялся со своего места и вышел, объяснив, что вспомнил о каком-то неотложном деле. Он вернулся через каких-то четверть часа, однако они показались Лиде вечностью, потому что Модест Филимонович во что бы то ни стало хотел осуществить свое намерение выпить с ней на брудершафт, и Лиде пришлось пригрозить, что она уйдет немедленно, если только Модест Филимонович к ней приблизится. Причем Авдотья Валерьяновна крайне забавлялась ее возмущением, явно принимая ее за глупое жеманство. Словом, Лида вздохнула с облегчением, только когда вернулся дядюшка, правда, в сопровождении не Касьяна, а какого-то другого лакея, который и прислуживал за столом до конца ужина. Впрочем, похоже, на это никто не обратил внимания, кроме Лиды: и Авдотья Валерьяновна, и Модест Филимонович были уже в порядочном подпитии, она смотрела только в тарелку и на племянника, а он – только в тарелку и на Лиду.

И вот теперь этот отвратительный Лиде человек строит планы, как будет обладать ею, и даже не по любви, что было бы хоть как-то извинительно, а для того, чтобы завладеть ее деньгами?! Гнусность, эдакая же гнусность!

Не бывать тому! Не бывать!

– Ладно, пошла я скучать в супружескую постель, – уныло зевнула в эту минуту Авдотья Валерьяновна и скатилась с оттоманки. – Ах, кабы не нужно было твое будущее устраивать, ни за что бы я тебя, Модестушка мой, не покинула!

– Что, изменили бы обожаемому своему господину Протасову? – самодовольно хихикнул Модест.

– Неужто мне впервой? – порочно промурлыкала Авдотья Валерьяновна, а потом Лида услышала звук закрывающейся двери, что означало: тетушка оставила любимого племянничка в покое.

Несколько мгновений Лида находилась в оцепенении, ибо те бездны преисподние порока и разврата, кои открывались ей в этом доме, были ее невинной душе непостижимы и уму ее девичьему казались немыслимыми. Ей было только бесконечно жаль Иону Петровича, принужденного с утра до вечера и с вечера до утра вдыхать тлетворные миазмы той гнусной плесени, которая захватила его дом волею его же собственной жены. Противно было также думать, что Василий Дмитриевич Протасов, который произвел на девушку столь огромное впечатление, этими гнусными миазмами уже отравлен и даже находит в обонянии их немалое удовольствие. И в то же время Лида чувствовала огромную благодарность дядюшке за то, что он в самом деле спас ее от ночного визита Модеста Филимоновича. Ведь если бы она не подслушала этот мерзкий разговор, она могла бы оставить дверь в свою комнату открытой – просто потому, что отроду не имела привычки запираться на ночь! Ну вот не было у нее такой надобности в родительском доме! А значит, она оказалась бы беззащитна перед мерзкой похотью Модеста Филимоновича…

Лиде сделалось до дрожи страшно при мысли о том, в какой ужасный грех она была бы ввергнута против своей воли. У нее даже руки тряслись, пока она скрывала тайник, благодаря которому оказалась извещена о грядущей угрозе.

Потом девушка кинулась к двери, чтобы запереть ее, да так и ахнула, обнаружив, что в замке нет ключа. А между тем ключ был, был, Лида знала это доподлинно! Ведь, помня о предупреждении дядюшки, первое, что она сделала, войдя в комнату, это убедилась, что ключ торчит в скважине со стороны комнаты. Но потом… потом Феоктиста какие-то секунды топталась у двери, заговаривая Лиде зубы болтовней о все еще не вернувшемся Степане… И вот ключ пропал! Неужели его стащила Феоктиста? А Лида-то по глупости и наивности решила, что горничная переменила свое с ней обращение! Нет, получается, что Феоктиста по-прежнему оставалась верной исполнительницей приказов своей госпожи, а уж Авдотья Валерьяновна, даром что вроде бы напилась до чертиков, вовсе не помрачилась от этого умом, а сохранила ясность рассудка и изощренность своей коварной души – благодаря, конечно, привычке к возлияниям, которые любого, более слабого человека, свалили бы с ног неминуемо!

Внезапно до Лиды долетел какой-то шум, и все ее напрягшееся тело так и задрожало.

Что это?.. Неужели стукнула внизу дверь? Неужели кто-то неторопливо, стараясь ступать как можно тише, поднимается по скрипучим, пляшущим ступенькам? И Лида знает, кто это…

Модест Филимонович отправился осуществлять свой и своей «тантиньки» гнусный замысел!

Боже мой, боже мой, что же делать?!

Спрятаться в комнате решительно негде. В обширном гардеробе и под кроватью Лида будет обнаружена в две или три минуты. Поднять крик, когда на пороге появится Модест Филимонович? Но ведь позору, позору-то всяко не оберешься: в комнате молодой девушки ночью появился мужчина! Можно вообразить, какую окраску придаст этому пассажу Авдотья Валерьяновна… Начнет снова вопить о разврате, о полюбовниках… Конечно, дядюшка поверит, что Лида тут совершенно ни при чем, не зря же он предупреждал ее о том, что от Модеста можно ждать чего угодно, но даже у него возникнет вопрос: что же ты, душа моя, не заперла дверь своей комнаты? Ведь была предупреждена – отчего не вняла предупреждению?.. Лида может сколько угодно твердить о том, что ключ стащила Феоктиста, да кто поверит, если на защиту своей горничной встанет ее госпожа? К тому же вполне возможно, что ключ вовсе не украден, а припрятан где-нибудь здесь же, чтобы быть предъявленным в том случае, если Лида начнет кого-то обвинять в его краже.

Господи, какой шум, какой шумище поднимется, и дворня, конечно, разнесет слухи по всей округе, и спастись от позора можно будет только одним способом: выйти замуж за «хлопотуна беспутного».

Нет, лучше смерть!

Все эти пронеслось в голове за какую-то долю секунды, и Лида огляделась поистине безумным взором, как если бы мечтала отыскать в комнатушке средство немедленно прервать свою жизнь, однако ни картиночки по стенам, ни скромный оловянный подсвечник не были для этого предназначены. И ведь обороняться совершенно нечем!..

Она попыталась сорвать со стены зеркало в громоздкой раме, однако оно оказалось привинчено наглухо. А между тем осторожные шаги приближались.

Ну, что делать? Кричать, чтобы навлечь на свою голову позор и вернее себя погубить, или…

Взгляд Лиды упал на открытое окно, и она кинулась к нему, полная решимости бежать этим способом. Дядюшкин дом был поднят на довольно высокий фундамент, поэтому мезонин тоже находился высоко над землей. Одно окно смотрело на двускатный фронтон над крыльцом, и Лида поняла, что даже если сможет спуститься на него, то непременно свалится на крыльцо мало того что с шумом и грохотом, но еще и причинив себе немалый вред. Увы, платье с кринолином нимало не было приспособлено для таких эскапад! Снимать юбку с привязанными к ней металлическими обручами уже нет времени, да и что, если даже ее снять?! Бегать вокруг дома в белых панталонах?!

Лида метнулась к противоположному окну, выходившему в сад. Луна сияла в чистом, безоблачном небе. У Лиды оставалась какая-то минута для того, чтобы разглядеть залитые лунным светом цветочные клумбы внизу, а в следующий миг она уже взгромоздилась на подоконник, облившись холодным потом, когда кринолин не пожелал складываться и застрял было в не слишком-то широком окне; затем села, свесив ноги, – и, торопливо перекрестившись, прыгнула в лунный свет, как в воду.

Она приготовилась ушибиться о землю, однако ничего подобного не произошло: юбки, поддерживаемые кринолином, поднялись ей под самые плечи, наполнились воздухом, и Лида не свалилась, а мягко опустилась на землю. Мысленно возблагодарив Бога за помощь, она кинулась прочь, укрываясь за раскидистыми кустами благоухающей сирени.

Сначала девушка намерена была обежать дом и вернуться в него через главную дверь, однако быстро сообразила, что дверь может быть уже заперта, придется стучать, то есть опять же поднимать шум, а значит, предавать случившееся огласке. К тому же вовсе не исключено, что растреклятый Модест, сообразив, что произошло, подстережет ее у парадной двери, накинется… и Лида опять же окажется опозоренной.

Поэтому она решила спрятаться где-нибудь в саду, который – Иона Петрович обмолвился за ужином – был весьма велик, запущен, с заросшими, порой непроходимыми дорожками. Лида, городская жительница, предпочитала, конечно, природу ранжированную, усмиренную, выдрессированную, однако сейчас любая, самая дремучая лесная чаща казалась ей предпочтительней, чем общение с «хлопотуном».

Впрочем, побежала она не прямиком в сад, потому что Модест Филимонович немедленно увидел бы ее, глянув в окно, на этих дорожках, залитых лунным светом, а метнулась сначала под стены дома и, только выждав порядочно, понеслась в темноту сада, под прикрытие раскидистых сиреней и каких-то неведомых пород деревьев.

Юбка ее немедленно принялась цепляться за разросшуюся траву, потому что дядюшка не солгал – сад и впрямь оказался запущенным просто вопиюще! Лида попыталась развести траву в стороны, однако немедленно обстрекалась крапивой и вскрикнула, тотчас зажав себе рот обожженной рукой. Воображение ее распалилось и наделяло омерзительных ей Модеста Филимоновича и Авдотью Валерьяновну чертами вовсе уж сверхъестественными и почти дьявольскими! Ей уже чудилось, что эта парочка провинциальных интриганов выбралась из дома и, ведомая тем чутьем, которое особо присуще людям безнравственным и преступным, несется по ее следам, причем глаза обоих обладают умением видеть в темноте, а руки приобретают способность вытягиваться в длину непомерную, чтобы настигнуть Лиду, на какое расстояние от дома она бы ни удалилась.

Стиснув зубы, перепуганная девушка кое-как смогла усмирить полет своих разнуздавшихся фантазий, а потом заставила себя закрыть глаза и так постоять полминуты. Ей не раз приходилось убеждаться, что таким образом быстрее привыкаешь к темноте и обретаешь способность проницать ее взором.

Конечно, страшновато было стоять в садовой глуши с зажмуренными глазами, но Лида старательно сосчитала до тридцати, прежде чем открыла их вновь.

Ну что сказать – знакомый способ не подвел. Однообразная, сплошная тьма как бы разделилась на составные части. Стали видны стволы: узловатые – фруктовых деревьев, скорее всего яблонь, и прямые белесоватые с черными продольными крапинами: Березовка оправдывала свое название! Кое-где завиднелись округлые купы цветущей белой сирени и калины, и Лида пошла на сладкий аромат, безотчетно находя в нем успокоение.

Вдруг резко шумнуло над головой. Видимо, всполошилась уснувшая ночная птица. Ничего страшного в этом, конечно, не было, однако Лида снова перепугалась. Вспомнилась сорока – ведьма Маремьяна… Легко было не верить в нее днем, легко было посмеиваться над застольными рассказами дядюшки, однако сейчас Лиде совершенно не было смешно. Расширенными глазами она вглядывалась в темноту, и ей уже мерещилась согбенная (ну ведь все ведьмы старые и горбатые, как Баба Яга!) фигура, пробиравшаяся от куста к кусту, припадая на одну ногу и опираясь на непременную клюку…

Лида снова зажмурилась на мгновенье, а когда открыла глаза, никого меж кустов не обнаружила.

«Померещилось!» – мужественно уверила она себя, однако тут же ей пришло в голову, что ведьма могла просто присесть и теперь только и выжидает удобного мгновения, чтобы наброситься на Лиду.

На вопрос, зачем вообще она сдалась ведьме, девушка ответить не смогла бы, однако страх вновь помутил ей рассудок, и она побежала в глубину сада, поддернув кринолин повыше и призрачно белея панталонами.

Очень скоро трава перестала цепляться за ноги, идти стало легче, и Лида поняла, что выбралась на какую-то тропинку.

Она перевела дух и пошла куда глаза глядят, вполне доверившись прихотливым изгибам тропинки. Та не подвела: совсем скоро заросли перед Лидой расступились, и она оказалась на небольшой полянке, в центре которой стояло небольшое сооружение под округлой крышей.

«Беседка!» – обрадовалась порядком уставшая Лида и ринулась вперед, предвкушая мгновение, когда сможет присесть на лавочку, которая непременно должна оказаться в этом легоньком строении. Может быть, ей даже так повезет, что она сможет прилечь на этой лавочке и хоть немного поспать?

Она опрометью вбежала в беседку, уронила поднятую юбку и только собралась перевести дух, как вдруг в темноте, заполнявшей беседку, ей померещилось какое-то движение.

То есть Лида попыталась было уверить себя, что это ей мерещится… Однако же рассудок убеждал, что нет, в самом деле из темноты выступает какая-то неясная фигура, протягивает к Лиде руки…

Неужто Модест Филимонович умудрился обойти ее, обхитрить, угадать, что она непременно ринется в беседку, и подстерег здесь? И теперь от него нет спасения, несмотря на все ее старания!

Это было уже слишком для Лиды! Силы как-то враз кончились, страх и разочарование подкосили ее. Ноги подогнулись, она начала падать… Кто-то ее подхватил… Краем меркнущего сознания она успела услышать сначала чьи-то шаги, а потом возмущенный голос:

– Что это значит, милостивый государь? Потрудитесь объясниться!

Голос был знакомым, но вспомнить, кто это, Лида уже не могла, потому что окончательно лишилась чувств.

Глава шестая. Благородный жених

– Возьми подушку, слышишь? – прошипел рядом чей-то голос, и Лида почувствовала, что выплывает из той темноты, в которую погрузилась в садовой беседке. Правда, она не вполне понимала, где находится и кто это говорит. Хотела открыть глаза, однако веки оказались слишком тяжелы, и она осталась лежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к незнакомому голосу и постепенно понимая, что не такой уж он и незнакомый: это Авдотья Валерьяновна с кем-то беседовала… С кем? Неужто они с Модестом Филимоновичем снова обсуждают грядущее насилие над Лидой? Или оно уже перешло из разряда ужасного будущего в не менее ужасное настоящее?!

Эта догадка повергла Лиду в еще более глубокое оцепенение, и она только и могла, что продолжать слушать. Но то, что она слышала, звучало совершенно кошмарно. Лида не могла поверить в то, что это происходит наяву! Гораздо легче было считать, будто ей все это снится. Так она и решила поступить.

– Тебе только и придется, что ее подушкой прикрыть да подержать немного! – шипела Авдотья Валерьяновна. – Слышишь, Касьянушка?

«Как же это Касьян, дядюшкин камердинер, в моем сне оказался? – изумилась Лида. – И кого подушкой надо прикрыть? Да и зачем?»

– Что это ты такое говоришь, Дунюшка? – послышался тихий, но возмущенный голос Касьяна. – Побойся Бога!

Лида удивилась было, что дядюшкин камердинер осмеливается тыкать его жене, но потом вспомнила то сходство, которое усмотрела в их лицах, и подумала, что, вполне возможно, они росли вместе. И тут же Авдотья Валерьяновна прошептала, подтверждая ее догадку:

– Да тебе ли не знать, что я Бога никогда не боялась. С самого детства!

– Ох, Дунюшка! – жалобно простонал Касьян. – И впрямь, мне ли этого не знать…

– Что, помнишь, как мы на сеновале резвились? – сладко выдохнула Авдотья Валерьяновна. – Помнишь, как юбку мне задрал и девичество мое похитил?

– Да не больно ты берегла его, это девичество! – ухмыльнулся Касьян. – Только и искала, кому бы его на потеху предложить! Кабы я не подвернулся, твою юбку и Федька-конюх мог задрать, и Илюшка-кучер, и Савка-пастух… Да мало ли их было, горячих молодцев, которым ты головы кружила да перед которыми задом голым вертела!

Чем более откровенным становился разговор, тем менее реальным он казался Лиде. Она только дивилась тому, что ей – ей! – может сниться такое гнусное распутство!

– Но все-таки, Касьянушка, первым мою девичью кровь ты пустил, неужто не помнишь? – сердито вопросила Авдотья Валерьяновна.

– Я, я… – согласился Касьян. – Но сколько потом по проторенной дорожке пошло?

– Тобой проторенной! – настаивала Авдотья Валерьяновна. – Я тебе самое дорогое когда-то отдала, а ты теперь такой малости для меня сделать не желаешь!

– Малости?! – чуть ли не возопил Касьян. – Неужто для тебя живую душу погубить – такая малость?!

– Да эта девка мне поперек дороги такую яму вырыла, что как бы туда не свалиться! – взрыдала Авдотья Валерьяновна. – Касьянушка! Ведь ты любил меня, я знаю! Думала, и по эту пору любишь, а ты, видно, ради тех денег, что мой супруг тебе платит, все забыть готов!

– Любовь любовью, – рассудительно ответил Касьян, – а ею одной сыт не будешь. Ты вон тоже не по любви за Иону Петровича замуж выскочила!

– Да, я ради денег за этого старика вышла, – согласилась Авдотья Валерьяновна. – Только ошиблась – не столь уж он и богат, к тому же скуп, отвратительно скуп! – В голосе ее зазвучала лютая ненависть. – А вот кто богат, так это его мерзкая племянница. И если она умрет, все унаследует мой муж. И вот тогда-то я смогу все к рукам прибрать! И отблагодарю тебя щедро, очень щедро!

– Ну, коли ты до сих пор то, что есть, прибрать не смогла, то и потом не сможешь, – рассудительно ответил Касьян. – Чего же ради мне грех на душу брать, сама посуди?

– Да разве тебе впервой, Касьянушка? – вкрадчиво спросила Авдотья Валерьяновна.

– Ты о чем? – враз охрипнув, спросил Касьян.

– Как о чем? – изумилась Авдотья Валерьяновна. – О Савке-пастухе, конечно. Разве не ты его кулаком пришиб да закопал под коряжиной в прибрежной роще, где мы с ним на траве валялись, а ты увидал да взревновал? Думал, я прочь убежала, а я за кустами спряталась и все видела!

– Молчи! – с трудом выговорил Касьян.

– Не бойся! – хихикнула Авдотья Валерьяновна. – Если я тогда об том промолчала, если столько лет тебя не выдавала, то и сейчас не выдам… если ты мне поможешь, то и я тебе помогу, не сомневайся! Ну а если не захочешь сделать по-моему, тогда не взыщи. Косточки Савкины, наверное, еще можно отыскать! А то ведь, когда он исчез, Маремьяну едва не утопили, решив, что она виновница! Савка-то ведь с ее дочкой хороводился, да…

– …да бросил ее, потому что ты его поманила, – договорил Касьян. – Неужто выдашь меня, Дунюшка?

– Как ты ко мне, так и я к тебе! – пропела Авдотья Валерьяновна.

– Да я и подступиться к смертному делу не знаю как… – нерешительно пробормотал Касьян.

– Да что ж тут хитрого? – хмыкнула Авдотья Валерьяновна. – Возьми подушку да накрой ее сверху. А сам немного придави. Она хлипкая, быстро задохнется.

Касьян тяжело вздохнул, сделал несколько тяжелых шагов, и Лида почувствовала, что он стоит рядом. И вдруг осознала, что этот разговор, который она слышала как бы в полусне, воспринимая его как нечто не вполне реальное, – да-да, этот разговор, напоминающий диалог двух разбойников-убийц из авантюрного романа какого-нибудь Эжена Сю или Понсон-дю-Террайля[48], не снится ей, а происходит наяву… Более того, разговор этот и намерения собеседников касаются ее!

Она так и обмерла от ужаса, и в это мгновение Касьян отпрянул со стоном:

– Нет, не могу!

– Ты сможешь, сможешь, Касьянушка, – сладострастно выдохнула Авдотья Валерьяновна. – Вот я сейчас тебя приободрю!

В следующее мгновение послышался шелест ее платья, а потом и звук тяжелых шагов Касьяна, который отходил от Лиды.

Она приоткрыла глаза и обнаружила, что находится в какой-то незнакомой спальне и лежит на чужой кровати – как была, одетая, только в расстегнутом на груди платье. Ворот платья и волосы Лиды были влажными – видимо, ее пытались привести в сознание, брызгая воду в лицо. И тут же она забыла о себе, потому что увидела, что Касьян держит в объятиях Авдотью Валерьяновну, а та покрывает его лицо поцелуями, оглаживает его тело, да так жадно, так дерзко, что у Касьяна вырвался почти звериный стон. Он швырнул Авдотью Валерьяновну на пол, заставил встать на четвереньки, опустился рядом на колени и принялся одной рукой задирать ей юбку, а другой с лихорадочной спешкой развязывать вздержку своих портков.

– Скорей, скорей! – глухо, задыхаясь, бормотала Авдотья Валерьяновна, уткнувшись в пол лицом и опираясь на руки. – Давай как раньше, да покрепче, покрепче, чтоб насквозь пробрало! Да скорей же, Касьянушка!

Дольше наблюдать эту отвратительную сцену Лида была не в состоянии. Она сорвалась с кровати, на которой лежала, и кинулась к двери. Ударилась в нее всем телом, но дверь оказалась закрыта на засов.

Лида дернула его в сторону, выскочила из комнаты и оказалась в коридоре, куда выходило еще несколько дверей. Откуда-то издалека доносился голос Ионы Петровича, и Лида бросилась туда.

За спиной что-то нечленораздельное завопила Авдотья Валерьяновна, и Лида побежала со всех ног, понимая, что если Касьян бросится за ней, то нагонит в два счета. Оглянулась, увидела его темную, огромную тень, которая появилась в глубине коридора, – и вдруг налетела на что-то. Да ведь это стулья, стулья, которые окружали стол в гостиной! В две секунды Лида разметала их по полу, мельком изумившись, откуда взялись силы швырять тяжелые дубовые стулья как перышки, а сама понеслась вперед.

Грохот и ругань, раздавшиеся за спиной, свидетельствовали, что ее усилия достигли успеха. Лида ринулась по коридору дальше, а Касьян все еще возился среди стульев.

– Да будь ты проклят! – раздался истошный визг позади, и Лида поняла, что Авдотья Валерьяновна тоже помчалась за ней в погоню и тоже застряла в разбросанных стульях.

Голос дядюшки звучал все громче, он с кем-то яростно спорил, и вдруг Лида представила, как врывается к нему и с порога обличает его камердинера и жену и в прелюбодеянии, и в намерении совершить убийство.

У нее сжалось сердце. Каким горем это будет для добрейшего Ионы Петровича! А главное, можно не сомневаться, что Авдотья Валерьяновна от всего отопрется. В самом деле, в то, что наблюдала и слышала Лида, поверить почти невозможно!

Полно, да случилось ли это на самом деле? Уже не было ли сие бредом, не привиделось ли? Уж не помутился ли у Лиды рассудок с перепугу из-за дурацкого желания Модеста Филимоновича непременно овладеть ею?..

– Теперь тебе придется жениться на ней! – вдруг выкрикнул за дверью дядюшка, и у Лиды в очередной раз за этот бесконечный вечер подкосились ноги. – Причем немедленно! Неужели ты думаешь, что я позволю своей племяннице отныне мучиться оттого, что она опозорена? Ты вел себя гнусно, вот уж чего я не ожидал никогда в жизни! И не выдумывай, что у тебя была невинная причина оказаться в той беседке, все равно не поверю. Ты подстерегал ее там, и если бы я не заметил, как ты крадешься по саду, ты надругался бы над девочкой и скрылся. Молчи! Тебе не удастся избегнуть ответственности! Мы прямо сейчас поедем в Спиридоньевку, и отец Епифаний вас обвенчает. Бабуле Никитишне скажешь, что ты боялся, что я не отдам Лидушу за тебя, поэтому и решил сделать то, что ты сделал. А соседям скормим рассказ о том, что бедная девочка в трауре, оттого вам и пришлось обвенчаться украдкой. В конце концов, она и в самом деле в трауре!

Если Лиде почти удалось убедить себя в том, что сцена с участием Касьяна и Авдотьи Валерьяновны ей примерещилась, то голос дядюшки она точно слышала наяву. Значит, он разгадал гнусный замысел Модеста Филимоновича и теперь убежден, что должен спасти репутацию племянницы, немедленно выдав ее замуж за человека, который покушался на ее честь. Но более ужасной участи, чем стать госпожой Самсоновой, Лида просто не могла себе представить!

Да что за злая судьба?! Приехав к дядюшке и мечтая найти здесь тихую, любящую семью, она оказалась буквально между Сциллой и Харибдой!

Лида рванулась вперед и, распахнув дверь, выкрикнула:

– Нет! Нет! Я ни за что не выйду за него замуж! Да лучше мне умереть, чем…

И язык присох к гортани, когда девушка увидела того, с кем говорил ее дядюшка, сидевший в кресле.

Это был отнюдь не Модест Самсонов.

Посреди комнаты стоял Василий Дмитриевич Протасов.

– Полно дурить! – выкрикнул Иона Петрович. – Я обещал брату Павлу заботиться о тебе, как о родной дочери, ты обещала повиноваться мне, как родному отцу! А раз так, вот тебе моя воля: пойдешь за Василия Дмитриевича добром, не то тебя силком поволокут под венец! Я не допущу, чтобы имя наше было покрыто позором. Поняла?

– Поняла, дядюшка, – слабо выдохнула Лида, не вполне понимая, что говорит.

– Умница, дитя мое! – растроганно пробормотал Иона Петрович. – Иди сюда, я тебя благословлю! И ты подойди, Василий Дмитриевич!

Лида, не чуя ног, подошла к дядюшке, рухнула на колени; рядом, после некоторой заминки, опустился Протасов.

Иона Петрович благословил их и, все еще держа руки на головах, закричал на весь дом:

– Касьян! Вели закладывать!

Глава седьмая. Тайное венчание

Эта ночь тянулась бесконечно…

Вот Иона Петрович что-то пишет торопливо, скрипя по бумаге стальным пером и разбрызгивая по сторонам чернила, а потом отправляет заспанного мальчишку в соседнее сельцо к священнику, отцу Епифанию, и скоро топот копыт лошади, на которой умчался посланный, стихает вдали.

Вот незнакомый Лиде старый лакей и Феоктиста, у которой глаза, казалось, вот-вот вылезут на лоб от изумления, снимают со стен иконы Спасителя и Божьей Матери – венчальную пару – и заворачивают вместе с новыми свечами в чистое полотенце.

Вот Иона Петрович отпирает ключом, висящим на его шее, какую-то шкатулку и достает оттуда два кольца, обернутых шелковым платком, объяснив Лиде:

– Твой отец, когда мне писал о своей скорой кончине, понимал, что под венец тебя буду я провожать, а потому прислал мне кольца наследные, венчальные – родителей наших. Они в мире и согласии прожили пятьдесят пять лет, успели сыграть золотую свадьбу. Дай Бог, чтобы их кольца вам счастье принесли, к миру да любви расположили, от бед охранили!

Лида только кивнула, не в силах сказать ни единого слова. Протасов тоже молчал мертво. Она по-прежнему мало что понимала в происходящем и понять не пыталась: неслась по воле волн судьбы, словно некий утлый челн, многократно помянутый поэтами, и, подчинившись стремительности, с какой происходили события, знала только одно: выбора у нее нет, если хочет остаться живой. Откажись она выходить за Протасова, который немедленно увезет ее из этого дома, неистовая Авдотья Валерьяновна рано или поздно найдет способ сжить ее со свету, и скорее рано, чем поздно. Конечно, дядюшка цену своей супруге знает и будет оберегать Лиду от ее зловредных посягательств, но ведь человек он больной и немолодой – что станется с Лидой, если Иона Петрович скоро умрет?! К тому же, вполне возможно, что Авдотья Валерьяновна решит заодно и его со свету сжить, чтобы прибрать к рукам и состояние мужа, и деньги ненавистной племянницы…

Лида, правда, никак не могла взять в толк, что такое приключилось с Протасовым, по какой причине он безмолвствует и никак не возражает против скоропалительного бракосочетания. Впрочем, кое-какие догадки ее посещали, и они казались ей вполне правдивыми. Василий Дмитриевич оказался в чужом саду, в чужой беседке посреди ночи. Зачем он туда явился? Да уж, верно, не с благой целью, и не Лиду он там поджидал, потому что никто на свете не мог знать, что она там окажется: ее привела туда цепочка совершенно безумных случайностей. Наверняка у него было там назначено свидание с Авдотьей Валерьяновной, которая, как Лида уже могла убедиться, была беспутна и сластолюбива до совершенно непристойной степени и ни единого мужчины не пропускала. Можно было не сомневаться, что Протасов не впервые приезжал к ней на тайные свидания, и вряд ли Иона Петрович об этом не знал. Не в силах сладить с безудержным распутством жены, он с этим смирился (Лида помнила, с каким равнодушием, а вернее, как покорно, даже обреченно наблюдал он в окно за «родственными» объятиями жены и Протасова!), однако не до такой степени, чтобы не воспользоваться первым же удобным случаем и не пресечь это. Как и почему оказался дядюшка в саду той ночью, Лида не знала, да и знать не хотела. Главное, что он повернул позорные обстоятельства в свою пользу – и в пользу доверенной ему племянницы.

Почему он так поспешил сбыть ее с рук? Ради своей собственной пользы или ради самой Лиды?

Неведомо…

Точно так же были непонятны ей собственные чувства. От всего свершившегося она не то чтобы отупела, а как бы духовно остолбенела и даже не пыталась разобраться в своих мыслях и размышлениях.

Старый лакей уже стоял с факелом на крыльце. Рядом позвякивала бубенцами тройка; кони рыли копытами землю, воротили шеи, сверкая глазами и скаля зубы: рвались вскачь, однако их сдерживал сидящий на козлах Касьян.

Увидев его, Лида споткнулась и чуть не упала. Протасов, доселе молчаливо и словно бы безучастно шедший рядом, успел ее поддержать.

Она покосилась на Василия Дмитриевича, не осмеливаясь взглянуть открыто. Свет факела плясал на его лице, придавая резким чертам вовсе уж разбойничью дикость, лицо же Касьяна выглядело кошмарно свирепым.

– Нет, нет… – застонала было Лида, охваченная жутким страхом перед этим чернобородым мужиком, однако ковылявший рядом Иона Петрович вцепился в ее плечо, с неожиданной силой заставил наклониться к себе и прошипел, почти не размыкая губ:

– Не ерепенься, глупая! Посчастливилось тебе, так держись за свое счастье, не выпускай из рук!

Лида обреченно села в повозку. Дядюшка, поддерживаемый Протасовым и лакеем, оказался рядом, швырнув Лиде на колени совершенно забытую ею шаль; на облучке рядом с Касьяном притулилась Феоктиста – по-прежнему с вытаращенными глазами, одной рукой прижимавшая к себе сверток, в котором находились необходимые для венчания принадлежности.

Авдотья Валерьяновна так и не появилась, даже в окошко не выглянула; впрочем, Лиде прощанье с ней было нужно меньше всего.

– Позволительно ли будет мне ехать верхом? – раздался вдруг голос Протасова. Это были первые слова, которые услышала от него Лида за ночь.

– Нет! – непримиримо свел брови Иона Петрович. – С нами поедешь! А Эклипса твоего сзади привяжут.

Он отдал приказ конюху, тот поспешно повиновался и привязал к задку повозки великолепного гнедого, а может, вороного (в ночи было не разобрать) жеребца. Это его, как поняла Лида, и звали Эклипсом – в честь того знаменитого скакуна, на котором в 1814 году государь Александр Павлович въехал в Париж через ворота Сен-Мартен и который был подарен ему Наполеоном в 1807 году – в честь заключения Тильзитского мира… Правда, тот Эклипс, как всем известно, был белоснежным.

Василий Дмитриевич сел с другой стороны от Лиды. Чувствуя исходивший от него жар – уж наверное был он возмущен до крайности! – Лида отодвинулась и прижалась к Ионе Петровичу, который приобнял ее одной рукой и едва слышно шепнул в самое ухо:

– Терпи! Для твоего же блага! – и тут же, едва отвернувшись, вскричал так громко, что у Лиды заложило уши: – Погоняй, Касьян!

Тройка взяла с места, да так стремительно, что седоков откинуло назад и вдавило в спинку сиденья.

В минуту господский дом и подъездная аллея остались позади – тройка очутилась на проселочной дороге. Касьян круто поворотил, встал на козлах, закрутил над головой кнут да взвизгнул разбойничьим посвистом.

Феоктиста завизжала было со страху, однако тут же смолкла, словно подавилась, и коренной пошел, пошел вымахивать копытами с такой силой, что топот их доносился до Лиды как солирующая партия барабана в оркестре, отчетливо выделяясь меж несколько менее яростным перебором прочих ударных – копыт пристяжных.

«А ведь ничто не мешает Касьяну сейчас заворотить тройку так, что мы все вылетим вон и расшибемся насмерть, – мелькнула ужасная мысль. – Кто знает, какой приказ получил он от Авдотьи Валерьяновны?!»

Но тотчас Лида подумала, что вряд ли Авдотья Валерьяновна хочет гибели Протасова, за которого она, конечно, мечтала бы выйти замуж, если бы овдовела; да и Касьяну, небось, жизнь дорога, а устроить такой аксидан[49] без того, чтобы и самому шею не сломать, не смог бы никакой, даже самый умелый кучер!

На душе стало чуть легче.

Спящие леса, пронизанные кое-где лунным светом, летели мимо с невиданной, невообразимой быстротой, сливаясь в одну черную полосу, словно бы подернутую бело-голубоватой дымкой.

Касьян изредка приподнимался и горячил коней диким визгом и посвистом, тройка неслась с невероятной быстротой, и вот уже чуть в стороне завиднелись освещенные луной домики небольшого села, на окраине которого притулилась небольшая церковка, а рядом – погост, смыкавшийся с березовой рощей, стволы которой призрачно, пугающе белели в темноте.

Ворота были распахнуты и подперты колами для надежности, тройка влетела в них, и Касьян не без труда осадил коней у самого крыльца.

Выбежал седенький попик в простой черной рясе, даже без ризы; только епитрахиль[50] сверкала серебряным шитьем, и это было единственной данью грядущему торжеству.

– Ох, погубите вы меня, Иона Петрович, благодетель! – пробормотал он, низко кланяясь и помогая Карамзину выйти.

– Ништо, отец Епифаний, все там будем, да ведь за мной и впредь не постоит, – дружески усмехнулся тот, опираясь на его руку. – Не медли, батюшка, совсем скоро заутреет, а молодые наши должны оказаться в Протасовке до света.

– В Протасовке?! – изумленно повторил отец Епифаний и воззрился на Василия Дмитриевича и Лиду, словно только сейчас заметил жениха и невесту, и приоткрыл было рот, чтобы что-то сказать, однако Протасов только шевельнулся – и скромный попик, приняв у Феоктисты сверток, попятился обратно в храм, бормоча: – Грядите, чада, грядите!

Василий Дмитриевич выскочил из повозки, похлопал по шее своего коня, который, видимо, недовольный тем, что пришлось мчаться без хозяина, да еще привязанным к какой-то пошлой телеге, заворотил строптиво морду и начал было скалить зубы, норовя сердито цапнуть Протасова за руку, однако тот лишь процедил:

– Дуришь, Эклипс?! – так злобно, что конь нехотя понурил голову.

Протасов не обращал на Лиду никакого внимания до тех пор, пока Иона Петрович не окликнул его самым что ни на есть ласковым и вместе с тем угрожающим голосом. Только тогда Василий Дмитриевич подал ей руку, чтобы помочь выйти.

Дядюшка повел Лиду, торопливо накинувшую на голову шаль, в церковь, одной рукой сильно опираясь на девушку, а другой на костыль. Двигались они медленно. Протасов шел сзади; замыкали процессию Феоктиста и мальчишка, которого Иона Петрович посылал с запиской к священнику.

Вступили в полутемный храм; свечи были зажжены только возле алтаря. Иона Петрович в роли посаженого отца поставил Протасова напротив образа Христа, виднеющегося вдалеке на иконостасе, а Лиду – напротив иконы Пресвятой Богородицы.

Появился священник с кадилом, за ним худенький дьячок нес венчальные свечи. Протасов и Лида взяли их, священник махал кадилом вокруг всех, находящихся в храме, диакон торопливо пробормотал ектению[51], и начался обряд.

Протасов и Лида ступили на разостланное пред аналоем полотенце, привезенное из дядюшкиного дома. Священник взял одно из колец, заранее переданных ему, и начертал им крест над Протасовым, возгласив:

– Венчается раб Божий Василий рабе Божией Лидии во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Потом подошел к Лидии со словами:

– Венчается раба Божия Лидия рабу Божию Василию…

Тут он сделал попытку надеть Лиде на палец широкое кольцо, предназначавшееся жениху, а ему – ее золотое колечко гораздо меньшего размера. По обряду следовало такую перемену осуществить троекратно, однако Иона Петрович прошипел:

– Не тяни, отче! – И отец Епифаний, испуганно вздрогнув, сразу надел каждому свое кольцо.

– Имеешь ли, Василий, желание доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в жены сию Лидию, которую перед собою видишь? – вопросил он Протасова.

Воцарилось молчание, которое длилось не более нескольких секунд, однако показалось Лиде бесконечным, и вот наконец Протасов промолвил с откровенной неохотой:

– Да.

Когда такой же вопрос был задан Лиде, она тоже хотела затянуть молчание, однако дядюшка сильно ткнул ее в бок, и она от боли и неожиданности почти выкрикнула:

– Да! – краем глаза заметив, как Протасов повернул голову и уставился на нее не без удивления.

Диакон явился с венцами, поскольку у жениха и невесты не было дружек, то и держать венцы над их головами было некому: священник надел венцы Протасову и Лиде на головы, а потом завел Прокимен[52]:

– Положил еси на главах их венцы от камений честных[53]. Живота просиша у Тебе, и дал еси им…

Далее следовало Апостольское чтение из Послания Павла к Ефесянам, и Лида слушала эти прекрасные слова с таким чувством, будто перед ней разверзается некая пропасть, однако неведомо, что там на дне – смерть или жизнь, ясно и понятно только одно: свершается безвозвратное!

– Жены, своим мужем повинуйтеся, якоже Господу, зане муж глава есть жены, якоже и Христос глава Церкве, и той есть Спаситель тела: но якоже Церковь повинуется Христу, такожде и жены своим мужем во всем. Мужие, любите своя жены, якоже и Христос возлюби Церковь, и Себе предаде за ню… Тако должни суть мужие любити своя жены, яко своя телеса: любяй бо свою жену, себе самаго любит. Никтоже бо когда свою плоть возненавиде, но питает и греет ю, якоже и Господь Церковь: зане уди есмы Тела Его, от плоти Его и от костей Его. Сего ради оставит человек отца своего и матерь, и прилепится к жене своей, и будета два в плоть едину. Тайна сия велика есть… Обаче и вы, по единому кийждо свою жену сице да любит, якоже себе; а жена да боится мужа…[54]

Священник соединил руки Протасова и Лиды, накрыл их епитрахилью и повел новобрачных вокруг аналоя, на котором лежало Евангелие, бормоча:

– Благоденственное и мирное житие, здравие же и спасение и во всем благое поспешение, изобилие плодов, взаимную любовь и согласие подаждь, Господи, рабам Твоим, ныне браковенчанным Василию и Лидии, и сохрани их на многая лета!

– Многая лета! Многая лета! Многая лета! – провозглашали в один голос диакон, Иона Петрович, Феоктиста и мальчишка-конюший.

Обряд был окончен.

Глава восьмая. Первая брачная ночь господ протасовых

Священник сунул венчальные свечи Ионе Петровичу и со множеством телодвижений, означающих почтение и уважение, однако же непреклонных, буквально выдавил и новобрачных, и всех прочих из храма. Как только они оказались на ступеньках, двери церкви были мгновенно закрыты и заложены изнутри засовами, как если бы священник опасался вражеского штурма.

– Ну что, дети мои, – ласково сказал Иона Петрович, глядя то на Лиду, то на Протасова, чьи освещенные луной лица выражали какие угодно чувства, только не счастье и блаженство, однако это мало смущало дядюшку, потому что его собственное лицо, пусть даже и донельзя усталое, выражало искреннюю радость. – Вот вы и повенчаны, вот и соединены на вечные времена! И пусть сейчас вам кажется, что судьбина слишком уж своевольно вами распорядилась, да и я подстегивал ее с неподобающей ретивостью, поверьте, настанет день – и вы поблагодарите меня, ибо не зря и не нами сказано: кто дольше живет, тот и видит дальше.

– Благодарствуем, – церемонно, с полупоклоном, заявил Протасов. – Поверьте, что мы с новобрачной супругой моей, Лидией Павловной, будем вечно Бога молить за вас и за ваши старания по благоустройству нашей судьбы! – Лида даже вздрогнула: звучавшая в этих словах злая, бессильная ирония могла прожечь даже каленое железо, а не только ее чувствительную душу, однако Иона Петрович не проронил ни слова, лишь улыбнулся – добродушно, по-отечески. – А теперь, ежели позволите, мы отбудем в Протасовку.

– Свадебные подарки передам вам несколько позже, – сказал Иона Петрович. – Тебе, Лидуша, достанется драгоценное зеркальце, кое носила некогда моя мать, а твоя бабушка, – это наша семейная реликвия. Ну а вы, Василий Дмитриевич, получите то, чем так долго мечтали завладеть. Ну а пока сочту за честь доставить вас к родному порогу и самолично объясниться с Анаисией Никитичной!

С этими словами Иона Петрович заковылял к тройке.

– Благодарствую, – снова поклонился Протасов. – Однако же сейчас еще ночь, и подымать бабулю Никитишну ради такой безделицы, как мое тайное венчание с девушкой, о которой она прежде и слыхом не слыхала, я не намерен. Засим прощайте!

С этими словами он подбежал к тройке, выхватил из кармана складной нож, одним взмахом рассек веревку, которой был привязан к задку повозки Эклипс, вскочил в седло – от радости вновь почуять на своей спине любимого хозяина конь радостно заржал и взвился было на дыбы, однако был немедля укрощен, – потом рывком, с легкостью впечатляющей, подхватил с земли Лиду, а эту девушку, между нами говоря, назвать пушинкой не смог бы даже самый романтический из поэтов! – плюхнул ее в седло перед собой, даже не дав помахать на прощанье дядюшке, тем паче проститься с ним теплее, – и свистнул не менее разбойничьи, чем это делывал Касьян. Эклипс осел было на задние ноги, запрядал ушами, однако тотчас Лиде почудилось, что конь оторвался от земли и полетел, расстилаясь над дорогой, настолько стремительным сделался его скок.

Лиде Карамзиной никогда еще не приходилось сидеть в седле перед всадником. К тому же рука Протасова, придерживавшая ее, была жестка, жестока и немилосердна, супруг меньше всего заботился об удобстве Лиды. Ветер бил в лицо, высекая слезы, да еще Протасов поворотил коня с проезжей дороги на какую-то лесную тропу, и ветки так и норовили хлестнуть Лиду по лицу, одна даже вцепилась в шаль и чуть не сорвала ее. Протасов, впрочем, и не подумал остановиться, и Лида совсем прилегла к шее коня, уповая только на милосердие Божие.

На счастье, эта безумная скачка довольно скоро окончилась, и впереди под луной сначала мелькнул серп окружающей имение реки, потом показались купы пронизанных бледным светом садовых деревьев и клумб, а за ними – стоящий чуть на взгорке барский дом.

Бешеный бег Эклипса замедлился, он пошел медленной рысью, а затем и вовсе шагом. Лида, забыв страх, неотрывно смотрела на двухэтажный деревянный дом с портиком, украшенным колоннами, с пятиаршинными окнами. На всех были ставни: некоторые закрыты, а некоторые так и оставались распахнутыми, отчего окна казались заполненными лунным сиянием. С обеих сторон к дому примыкали каменные галереи с деревянными пристройками и флигелями. Перед фасадом лежали пышные клумбы с фигурными цветниками, позади виднелся немалый сад. Словом, по общему типу усадьба Протасова слегка напоминала Березовку, вот только дом оказался двухэтажным, да и вообще все было устроено с куда большим размахом.

Василий Дмитриевич направил коня вокруг дома, минуя парадное крыльцо, и вскоре остановился у черной лестницы. Спешился сам, снял с седла Лиду, которая чуть не упала и схватилась за рукав мужа… Когда это слово пришло на ум, она снова чуть не упала.

– Держитесь, ради бога, Лидия Павловна, – холодно проговорил Протасов, – понимаю, что вы устали до изнеможения, однако скоро сможете отдохнуть.

Дверь приотворилась. Сердце Лиды пропустило один удар, когда она вообразила появление незнакомой старухи, этой самой бабули Никитишны, которая сейчас устроит дикий скандал. Отчего-то ей казалось, что эта самая Анаисия Никитична, бабка Протасова, окажется престарелым подобием Авдотьи Валерьяновны… Однако на крылечко выскользнул заспанный парнишка-конюшонок, который принял поводья Эклипса и повел его куда-то к пристройкам, – как легко можно было догадаться, к конюшне.

– Милости прошу, – негромко сказал Протасов, придерживая перед Лидой дверь и подхватывая под руку, когда она споткнулась на пороге. – Думаю, чем скорей мы ляжем спать после этой безумной ночи, тем легче будет свыкнуться со случившимся.

Лида замерла, подняла к нему лицо, всмотрелась, пытаясь уловить выражение его глаз, однако в сенях было слишком темно.

«Чем скорей мы ляжем спать…» – сказал Василий Дмитриевич. Что он имел в виду? Он же не мог иметь в виду, что… что они лягут в одну постель! В одну супружескую постель, как и положено молодоженам… И только тогда вполне свершится таинство брака. «И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле!» – эти слова Священного Писания вдруг зазвучали в ее памяти, но никогда они не были наполнены таким смыслом, как теперь.

– Идемте же, ну? – нетерпеливо сказал Василий Дмитриевич и подтолкнул Лиду вперед.

Пройдя сквозь низенькую дверку, они попали из сеней в просторный зал первого этажа, из которого поднималась наверх широкая лестница.

– Моя спальня наверху, – сообщил Василий Дмитриевич, – ну а для вас покои, конечно, не готовы, так что придется вам заночевать в моих.

Лида не знала, как поднялась по лестнице. Возможно, она шла сама, возможно, Василий Дмитриевич тащил ее за руку и пихал в спину – нет, она не помнила и даже потом не могла вспомнить, как ни старалась!

От лестницы на втором этаже в обе стороны отходили два коридора, в каждый из которых смотрело несколько дверей. Василий Дмитриевич увлек Лиду в левый коридор и вскоре толкнул одну из дверей. За ней открылась комната с широко распахнутым окном. Занавеси разносило ветром по сторонам, и бледно-голубоватые, словно бы дымящиеся полосы лунного света лежали на полу.

– Ах, что за луна нынче, – пробормотал Василий Дмитриевич. – Отроду не помню такой луны! Так и следит за нами всю ночь, глаз не сводит! Надо будет ставни прикрыть, не то не удастся заснуть.

Он подошел к окну, высунулся, глубоко, шумно вдыхая посвежевший ночной воздух, поймал створки ставен и сомкнул их. В секунду стало темно: свет проникал теперь только в щели между плашками, из которых были собраны ставни. Горела только единственная свеча в тяжелом канделябре, с которой Василий Дмитриевич поднялся в комнату и оставил у двери. Теперь же он перенес ее на столик возле окна. И Лида наконец оглядела эту просторную комнату с большой кроватью в алькове и узким диваном под стеной. В комнате стояли также два кресла и платяной шкаф; в дальнем углу, между подвернутыми шторами, можно было разглядеть небольшую дверь.

– Извольте, Лидия Павловна, – проговорил Протасов, вручая ей подсвечник, которым только что зажег еще одну свечу, и Лида только сейчас сообразила, что, пока она осматривала его комнату, Василий Дмитриевич не сводил глаз с ее лица. – За той дверью моя гардеробная, где, надеюсь, вы найдете все для умывания. Думаю, мы оба порядком пропылились нынче. Быть может, вы голодны? Я могу позвать кого-нибудь принести ужин, хотя вряд ли он будет достоин называться праздничным…

– Благодарю, – шепнула Лида, продираясь сквозь комок в горле, – я не голодна. И правда, мне надо пойти умыться…

Протасов снова указал в сторону гардеробной. Лида вошла в нее и закрыла дверь за собой, поставила свечу и огляделась. Это была небольшая комнатка без окон: ножная каучуковая ванна на полу, какую незадолго до смерти купил и ее отец; в стеклянных вазочках бруски сладко пахнущего мыла; на лавках сложены полотняные полотенца, стоит несколько тазов и кувшинов; бочка в половину ее роста полна воды – конечно, холодной, однако Лиду теперь бросило в жар от волнения, и холодная вода была для нее благом.

Она принялась раздеваться, мучительно изгибаясь и выкручивая руки, чтобы расстегнуть крючки на спине, ломая пальцы, чтобы выбраться из перекошенного кринолина. Мелькнула мысль, что завтра ей будет совершенно не во что одеться, ведь все вещи остались невесть где при дороге, так что придется предстать перед пугающей бабулей Никитишной в самом неприглядном виде, однако сейчас у нее уже не было ни духовных, ни физических сил, чтобы переживать еще из-за этого. Мысли о том, что сейчас предстоит ей и Василию Дмитриевичу, поглощали ее совершенно. Почти не сознавая, что делает, Лида совершенно разделась, встала в ножную ванну и принялась поливать себя водой, щедро намыливаясь. Она не поленилась вымыть и голову, только позже спохватившись, что причесаться нечем: мелкий гребешок, найденный в гардеробной, сразу застрял в ее волосах, и Лида, побоявшись сломать, отложила его. Тогда она, постаравшись вытереть волосы как можно лучше, просто заплела их в две косы.

Теперь предстояло решить, в чем выйти из гардеробной. Не осталось ничего, как снова набросить на себя дневную сорочку, а плечи прикрыть все той же шалью, которая перенесла сегодня столько испытаний, даже побывав венчальной фатой.

Наконец Лида осмелилась приотворить дверь и выглянуть в комнату.

Свеча в ее руке дрожала так, что узкий язычок пламени вдруг погас, однако на прикроватном круглом столике горела еще одна свеча, и в полутьме и полной тишине слышалось сонное дыхание Протасова.

Лида подошла к кровати, но она оказалась пуста. Через минуту девушка обнаружила, что Василий Дмитриевич спит на диванчике – спит не раздеваясь, сбросил только сюртук. Возможно, прилег на минутку, ожидая, пока Лида выйдет из гардеробной, да и уснул, сраженный усталостью.

А Лида, слушая его сонное дыхание, вглядываясь в спокойное загорелое лицо со сведенными к переносице бровями, тоже ощутила, что она устала почти до потери сознания. Ничто не волновало ее сейчас, ничто не тревожило: ни прошлое, ни будущее, а в настоящем было только одно желание – лечь спать.

Она вернулась к постели и только тут увидела, что поверх подушки лежит ночная батистовая сорочка, щедро отделанная кружевом.

Интересно, откуда она здесь взялась? Уж не Протасов ли приготовил ее для Лиды, понимая, что ей не во что переодеться на ночь?

Лида задула свечу и в наставшей темноте сняла свою дневную сорочку и надела эту. Ткань была мягкая, легкая, и кружево сплетено с необычайным искусством, батисту под стать. Как попала в эту мужскую спальню такая сорочка? Сам Василий Дмитриевич уж точно не мог ее носить, значит…

Лида слишком устала, чтобы пуститься по тропе догадок, которая могла завести слишком далеко: подумала только, что не миновать ей оказалось того, чего она еще с утра опасалась: ночевать в чужой сорочке!

Она забралась на кровать, юркнула под одеяло, чувствуя, как предутренней прохладой повеяло из окна, и уже опустила было голову на подушку, однако спохватилась, что Василию Дмитриевичу будет зябко на его диванчике в одной рубашке, а потому соскочила с кровати и подошла к нему, размышляя, чем бы укрыть. Однако ничего подходящего не нашлось. Пришлось набросить на Василия Дмитриевича его же пыльный сюртук, ну а поверх – свою многострадальную шаль.

После этого Лида вернулась в постель, заползла под одеяло с головой, поджала озябшие ноги к подбородку, зевнула, вдыхая незнакомые запахи этой постели, этой комнаты, – и заснула прежде, чем успела подумать о том, насколько же странной выдалась ее первая брачная ночь.

Глава девятая. Бабуля Никитишна

– А это-то какое! Ну и наворочено… А под юбку, видать, надо эти обручи просовывать. Вот смех! Вот где смех-то!

Незнакомый голос разбудил Лиду. Несколько мгновений она не могла понять, где находится, потом вспомнила сумасшедшие события минувшей ночи – да так и обмерла.

Она заснула в спальне Василия Дмитриевича, в его кровати, а он лег на диванчике. Но кто болтает здесь так вольно и привольно, ничуть не стесняясь спящей Лиды и не боясь ее разбудить? Но о чем идет болтовня, вот вопрос? О каких-то нарядах? Но откуда здесь взялись наряды?!

Вообще-то на этот вопрос существовал только один ответ: Степан привез вещи Лизы в Березовку, а Иона Петрович отправил их в ее новый дом, в Протасовку. Однако и крепко же она спала, если даже не слышала, как их заносили в спальню! А потом горничная девка пришла сюда убирать, удивилась, откуда появилась тут женская одежда, и давай ее рассматривать и вслух обсуждать…

Ну и распустилась здешняя прислуга! А может быть, девка Лиду просто не видит? Не знает, что она здесь, не знают, что барин женился?

Или… или наоборот, ее появление служанку не удивляет? Или она привыкла к тому, что в постели Василия Дмитриевича появляются женщины? А они, конечно, появляются – иначе откуда взялась бы та ночная сорочка, в которой Лида спала?!

Неприятные догадки, которые ночью прогнала смертельная усталость, сейчас, на свежую голову, вернулись и принялись безжалостно жалить Лиду. У нее мигом испортилось настроение.

Ох, сейчас достанется от нее этой не в меру любопытной обнаглевшей горничной девке на орехи!

Лида высунула голову из-под одеяла и приподнялась на постели. Ну да, так и есть: у двери воздвигнута целая гора из ее кофров, частью еще запертых, частью уже открытых, а между ними снует и вынимает одно платье за другим какая-то сухонькая седая дама в белом чепчике и синем платье, но отнюдь не модного цвета е́lectique[55], а в каком-то роброне «времен очаковских и покоренья Крыма», как выразился бы Александр Грибоедов, если еще не более старомодном. И особа эта ничуть не похожа на служанку своим пусть старомодным и поблекшим, но все-таки затейливо сшитым муслиновым[56] платьем, маленьким, едва прикрывающим затылок, кружевным чепчиком и черепаховой лорнеткой[57] на золотой цепочке, с помощью которой она разглядывала Лидины наряды!

Старая дама была так увлечена этим занятием, что даже не заметила, как Лида села на постели, спустила ноги с кровати, поправила свалившуюся с плеч сорочку, пригладила волосы и потянула к себе шаль, которой она ночью укрывала Василия Дмитриевича и которая теперь оказалась висящей на спинке кровати.

Кто ее повесил туда? Да кто же, как не Василий Дмитриевич! Значит, он подходил, смотрел, как Лида спит…

Надо надеяться, у нее не был в эту минуту открыт рот? Или, не дай бог, не похрапывала ли она? Или, что еще хуже, не раскрылась, не лежала ли полуголой?!

А ведь если бы они вчера не были оба настолько измучены, если бы Василий Дмитриевич не уснул на диване, возможно, он лег бы в одну постель с Лидой – и тогда… Что случилось бы тогда? Достаточно ли им было просто лежать рядом? Или же Лиде нужно было раздеться догола, чтобы таинство брака свершилось?

А Василий Дмитриевич? Он тоже разделся бы? И Лида смогла бы увидеть его без одежды?

От этой мысли она так разволновалась, что обо всем прочем забыла и сильно вздрогнула, когда рядом прозвучал насмешливый голос:

– Так вы проснулись, милочка?

Лида оглянулась и обнаружила, что незнакомая старая дама в муслине стоит подпершись одной рукой, а другой поднеся к глазам лорнетку, и теперь объектом ее самого пристального внимания являются не Лидины наряды, а она сама.

– Здра… здравствуйте, – пробормотала Лида. – Кто вы, сударыня?

– А вы, значит, та самая малютка, которая умудрилась совратить моего внука, а потом женить его на себе? – не отвечая на вопрос, произнесла дама, продолжая лорнировать ее. – Вам удалось совершить подвиг, который до вас не удавался всем окрестным, уездным, волостным и даже губернским дамам!

– Что я сделала? – не веря своим ушам, переспросила Лида. – Совратила Василия Дмитриевича? Что вы такое говорите?! Никого я не совращала!

– А что в таком случае вы делаете в его постели? – вопросила незнакомка. – Да еще в сорочке его покойной матери?! По традиции, которая передается в нашей семье из поколения в поколение, мужчина из нашего рода отдает материнскую сорочку своей новобрачной жене в первую ночь!

– А, ну да, – спохватилась Лида, – мы в самом деле обвенчались, однако у меня и в мыслях не было совращать Василия Дмитриевича ни этой ночью, ни прежде!

– В самом деле? – ухмыльнулась старая дама. – А это что? – Она дернула Лиду за подол. – И это что? – Она с обвиняющим выражением указала перстом на постель.

– А что? – растерялась Лида. – Ну, сорочка, ну, простыни… что вас так удивляет, сударыня?

– Ах, вы не понимаете! – издевательски, несколько даже демонически захохотала дама. – Меня удивляет то, что они чистые! На них нет ни следа вашей девственной крови, то есть вы лишились девственности отнюдь не после первой брачной ночи, а гораздо раньше, бесстыдно совратив Василия – возможно, в той самой беседке, где вас застиг ваш дядюшка, после чего моему внуку и пришлось на вас жениться!

Ее внук? Василий Дмитриевич – внук этой старой ведьмы?! Стало быть, это и есть Анаисия Никитична по прозвищу бабуля Никитишна?

Добродушное наименование, впрочем, ей ничуточки не шло! Видно было, что это строгая хозяйка, которая всем заправляет в доме и у которой горничные и в самом деле по струнке ходят, как предупреждал дядюшка! Ну что ж, Лида – не горничная, ходить по струнке перед вздорной старухой она не намерена! С другой стороны, это бабушка ее мужа, а значит, к ней следует относиться с пиететом… Вот только где его взять после таких оскорбительных реплик?!

Стыдливость Лиды была возмущена до крайности. Однако сейчас было не до того, чтобы краснеть, охать, разражаться слезами оскорбленной невинности или вообще плюхаться в обморок, как следовало бы поступить непорочной девице, услышавшей такие речи! Надо защищаться от свирепой старухи!

– Видите ли, сударыня, – стараясь держаться хотя бы с относительной почтительностью, проговорила Лида, – вы лишены возможности увидеть то, что вам так хочется, просто потому, что никакой брачной ночи у нас с Василием Дмитриевичем не было. Мы спали врозь. Я – здесь, а он – там, – она указала на диван. – Кроме того, я увидела вашего внука впервые только сегодня, около пяти часов пополудни, так что у меня не нашлось бы времени совратить его, даже если бы я чувствовала такое желание, а его, признаюсь честно, я вовсе не чувствовала!

– Врете, милочка, – ухмыльнулась Анаисия Никитична. – Я еще не видела ни одной девицы или дамы, которая не желала бы совратить Васеньку!

– Мне остается лишь сожалеть, что круг ваших знакомств столь узок, – смиренно, однако с изрядной толикой ехидства проговорила Лида, в глубине души признавая правоту старой дамы.

Не то чтобы она об этом думала, увидев Василия Дмитриевича впервые… То есть, конечно, у нее и в мыслях не было ничего подобного… Однако, может быть, то волнение, которое охватило ее при встрече с ним, желание видеть его, прикасаться к нему и было намерением его совратить?..

Ну что же, так оно или нет, Лида намеревалась все отрицать!

Она ожидала нового нападения и набиралась сил для защиты, однако, к ее изумлению, старая дама расхохоталась во весь голос и сказала – не то с осуждением, не то с восхищением:

– А ты востра, оказывается! Вот и хорошо! Тебя зовут Лидия? Прекрасное имя. Но мне нравится, как называет тебя Иона Петрович – Лидуша. Я тоже буду тебя так звать. А мое имя – Анаисия Никитична, для самых близких – бабуля Никитишна. Очень немногие имеют право называть меня так! Твоя тетушка Авдотья Валерьяновна чуть не на коленях молила о разрешении, но я осталась тверда.

– А почему? – спросила Лида, растерянная и обрадованная той добросердечной интонацией, с которой вдруг заговорила Анаисия Никитична.

– Терпеть не могу всех этих вертихвосток, которые так и норовят совратить моего Васеньку! – свирепо произнесла Анаисия Никитична, и эта уже знакомая Лиде песня могла бы ее здорово насмешить, если бы она могла смеяться над отношениями Авдотьи Валерьяновны и Василия Дмитриевича… ее, Лидиного, собственного мужа!

– Думаю, ей-то это удалось! – глухо пробормотала Лида, удивляясь незнакомому чувству, которое внезапно куснуло ее за самое сердце. Ей и раньше больно было слышать об этой связи, но тогда Василий Дмитриевич был ей посторонним человеком, а теперь… Теперь она просто готова была убить Авдотью Валерьяновну!

– Не ревнуй, – добродушно посоветовала Анаисия Никитична. – Глупо ревновать мужчину к тому, что было до тебя! До свадьбы он должен хорошенько перебеситься, чтобы потом на сторону не тянуло, а вот после свадьбы все зависит от его жены! Жена должна быть такой, чтобы мужа влекло только к ней!

Лида беспомощно хлопнула глазами:

– Но как же… – Она развела руками, выразительным взглядом окидывая постель, где провела ночь в полном одиночестве.

Судя по всему, Василия Дмитриевича не слишком-то влекло к своей новобрачной супруге, а как сделать, чтобы это изменилось, Лида не знала.

– Помогите мне, бабуля Никитишна! – взмолилась она, бросаясь к старой даме, падая перед ней на колени и поднося к губам ее сухонькую ручонку, унизанную тяжелыми перстнями. – Вы так опытны… судя по вашим словам, вы, наверное, прожили жизнь, насыщенную любовными приключениями… вы так хорошо знаете мужчин… Помогите мне!

– Ты мне польстила, – усмехнулась Анаисия Никитична, отнимая у Лиды свою руку и заставляя девушку подняться. – Думаю, еще ни одна старая дева не получала таких комплиментов, которыми ты меня осыпала!

– Как – старая дева?! – во все глаза воззрилась на нее Лида. – Но ведь Василий Дмитриевич ваш внук!

– Точнее сказать, внучатый племянник, – смущенно улыбнулась Анаисия Никитична. – Его родной бабушкой была моя старшая сестра Анна. Именно она вышла замуж за бравого гусара Феденьку… за Федора Васильевича Протасова… – Легкий вздох приподнял худенькую грудь, затянутую муслином, и вздох этот очень многое сказал Лиде! – У нее родился сынок Митенька, но вскоре сестра моя умерла, и воспитывала Митеньку я. Федор Васильевич, едва сын родился, в полк уехал: на дворе был восемьсот двенадцатый год, француз с нами воевать пришел! Федор Васильевич из походов воротился без ноги, тяжко раненным, на сына поглядел, да недолго потом прожил. Вот я и осталась одна: Митеньку растила, потом Васеньку да с Протасовкой годами управлялась, потому что наше имение Самсоново досталось старшему брату моему.

– Да вы тут все кругом родня, как я погляжу, – подивилась Лида, вспомнив, что Авдотья Валерьяновна тоже была Протасова, а гнусный Модест Филимонович – Самсонов.

– Бывает такая родня, что не только хуже чужих, но и хуже врагов, – отмахнулась Анаисия Никитична. – Всю жизнь с братом и его детьми тягаемся из-за приданого моего! Он, против обычая, против воли покойных родителей, ничего мне не выделил, да и Аннушка бесприданницей замуж пошла. Но там любовь была великая, а мне за всю жизнь так и не посчастливилось…

– Откуда же тогда вы все знаете – про мужчин, про любовь, про то, что между мужчиной и женщиной бывает, и что муж должен сначала нагуляться? – жадно спросила Лида.

– Да из романов, откуда же еще?! – захохотала Анаисия Никитична. – Всю жизнь книжной мудростью жила. К тому же не забывай: мне пришлось и хозяйством в Протасовке заниматься. А где хозяйство, там и люди. А где люди, там и любовь, семьи, ссоры, смерть и жизнь… Бабы наши часто мне душу открывали, я и судила, и рядила, и мирила, и сватала, и детей крестила! На счастье, Василий заботливый хозяин, а вот отец его Митенька не бог весть каким был, поэтому и…

Она умолкла, махнула рукой.

– Что поэтому? – нетерпеливо спросила Лида.

– Поэтому каждый грош на устройство дел шел, – после небольшой заминки ответила Анаисия Никитична. – И не на что было мне такие наряды покупать, как у тебя. А что же это за диво! – воскликнула она и с девичьей легкостью бросилась снова копаться в ворохе верхних и нижних юбок, лифов с рукавами и без, разнообразнейших шалей, сорочек дневных и ночных, корсетов, панталон с кружевами и оборочками, чулок и туфелек, эскарпенов[58] с завязками и уличных кожаных башмачков, пелеринок, шляпок, чепчиков, перчаток, вееров…

– Что за чудо эти веера! – вскричала старая дама, хватая сразу два: один муаровый[59], переливчатый, зеленый, с наборным станком[60] из слоновой кости, другой из органди[61], расшитый крошечными разноцветными букетиками, на деревянном станочке.

Лида смотрела на нее с умилением, как на ребенка. Ну кто бы мог подумать…

– Зеленый веер подает надежду, – заявила Анаисия Никитична, – а вот это движение ее отнимает! – С этими словами она перехватила к веер в левую руку, раскрыла его и приложила к левой щеке. – Я говорю: «Нет!» А вот это – «Я вас люблю!» – Старая дама взяла веер правой рукой и указала на сердце. – «Я жду ответа!» – Сложив веер, она резко ударила им по ладони.

Лида таращилась во все глаза.

– Что, не знаешь языка веера? – засмеялась Анаисия Никитична. – Да я тебя в два счета научу, если хочешь!

И вдруг насторожилась, вслушиваясь в доносившийся откуда-то издалека бой часов. Отбросила веер, всплеснула руками:

– Боже мой, да ведь полдень бьет! Сейчас Васенька приедет! Обедать пора!

Лида почувствовала, что бледнеет.

– Я не хочу, – пробормотала она, чувствуя, как желудок сводит от голода, а сердце сжимается от страха.

– Ты не завтракала, и если не пообедаешь, у тебя не останется сил поехать с Васей. Он с утра до вечера в делах по имению, но я попрошу его на сей раз взять тебя с собой.

– Куда?! – перепугалась Лида. – Зачем?!

– Увидишь, – усмехнулась Анаисия Никитична. – Надеюсь, это вам поможет… поладить вечером.

Теперь у Лиды лицо запылало.

– Кстати, к ужину был зван Иона Петрович с супругою! – добавила Анаисия Никитична, и Лида почувствовала себя несчастнейшей на свете, однако бабуля Никитишна тотчас добавила: – К несчастью, Авдотья Валерьяновна занемогла, так что дядюшка твой приедет один.

Лида вздохнула с нескрываемым облегчением.

Анаисия Никитична понимающе хихикнула, а потом скороговоркой протараторила, выскакивая за дверь:

– Умывайся, одевайся пока здесь, комнату твою позже приготовят, горничную я к тебе пришлю. И через полчаса за стол!

– Я боюсь! – простонала Лида. – Я не хочу!

Но дверь уже захлопнулась.

Глава десятая. Встреча супругов Протасовых

Марфуша, горничная, присланная Анаисией Никитичной, оказалась красоты замечательной: рыжая, белокожая, немного похожая на козу своими широко расставленными, чуть раскосыми зелеными глазами. Но была она при этом настолько угрюмая и насупленная, что Лида украдкой вздохнула: не везло ей в этих краях с горничными! Сначала переменчивая Феоктиста, теперь эта нелюдимая Марфуша… Ну ладно, Феоктиста была верной служанкой Авдотьи Валерьяновны, а потому не могла не перенять некоторых отвратительных черт своей хозяйки, а этой-то с чего так коситься на Лиду и прислуживать ей швырком да рывком?

А что, если, вдруг подумала Лида, красавица не была обойдена вниманием холостого барина своего, Василия Дмитриевича? Наверняка влюблена в него, наверняка ревнует, опасаясь, что женатый господин перестанет ее замечать.

Ну что ж, пока ревновать не с чего… ведь женился Василий Дмитриевич на Лиде не по любви, а по принуждению! Вполне возможно, он и впредь не оставит Марфушу своими милостями! Это только по версии книжницы Анаисии Никитичны мужчина до свадьбы гуляет да перебешивается, а потом остепеняется и живет с одной лишь женой. А на самом-то деле вряд ли Протасов от такой сочной и яркой Марфушки-то откажется, какой бы красавицей жена его Лида ни была…

Настроение, которое улучшилось было после знакомства с веселой и добродушной Анаисией Никитичной, снова рухнуло в бездны преисподние, и Лида тоже приняла такой же угрюмый вид, как и Марфуша.

Наконец она была умыта, причесана, одета, но чуть ли не впервые в жизни собственный вид – тем более, в довольно унылом сером барежевом[62], расшитом крошечными черными цветочками, платье, надетым в уступку еще не кончившемуся трауру, – не доставил ей удовольствия. К тому же бареж был крайне непрактичен в носке, а платья другого не наденешь: вчерашнее все в пыли, а других у Лиды траурных нет, все они слишком яркие…

Тем временем Марфуша побросала некоторые платья в кофр и поволокла его куда-то – видимо, в ту комнату, которая готовилась для Лиды, как обещала Анаисия Никитична.

Теперь оставалось подобрать к платью шаль и украшения.

Из вороха шалей Лида снова выбрала куракинскую: на тончайшей тюлевой сетке был выполнен изысканный цветочный орнамент из шелковых нитей. Сетка была серая, цветы бледно-голубые, напоминающие лунный свет, и шаль подходила к платью идеально! Туфельки Лида надела тоже серые. Теперь украшения… Ах, да ведь они остались в саквояже, а саквояж – в мезонине в дядюшкином доме!

Лида огорченно огляделась – и тут же заметила свой саквояж, полузаваленный одеждой. Значит, дядюшка позаботился о том, чтобы его доставить! Она радостно распахнула саквояж, чтобы открыть секретное отделение и достать шкатулочку с драгоценностями, как вдруг заметила небольшой сверток пожелтевшего от времени домотканого кружева. Раньше у Лиды этого кружева не было…

Развернула его – да так и ахнула от удивления! Внутри оказалось маленькое зеркальце, отделанное дутым золотом и фальшивыми драгоценностями. Ах да, наверное, это то самое зеркальце, о котором говорил дядюшка! Странно, что у его матушки, то есть Лидиной бабушки, могла оказаться такая… вызывающая и даже вульгарная вещь. Но чем дольше Лида смотрела на зеркальце, тем больше оно ей нравилось. Да, оно выглядело вульгарным, но в то же время очень красивым. Нет, оно вовсе не вульгарное, а просто очаровательное!

Лида заглянула в зеркальце – и вздрогнула от восторга, до того красивой показалась она самой себе.

Вдоволь налюбовавшись и наконец отложив зеркальце, Лида снова опустила руки в саквояж, достала подходящие к платью скромные серьги и, закрывая секретное отделение, вспомнила о лежащих в нем деньгах, которые она брала с собой. Это лишь малая часть ее состояния, которое теперь должно принадлежать ее мужу…

Она невольно вернулась к мысли, которая подспудно терзала ее постоянно: почему Василий Дмитриевич ни словом не поперечился, когда Иона Петрович принудил его жениться на Лиде? Только из чувства долга, чтобы имя почти незнакомой ему девушки не осталось обесчещенным? Или ради какой-то своей выгоды? Сказал же тогда, после венчания, дядюшка, что Василий Дмитриевич в качестве свадебного подарка получит то, чем мечтает завладеть! Что это?

«Да что больше, чем мои деньги!» – с тоской вздохнула Лида, раздраженно захлопнув саквояж. Рассеянно взяла зеркальце, заглянула в него – и вдруг подумала с внезапно проснувшейся надеждой: «А что, если он не спорил, потому что и впрямь был не прочь на мне жениться? Что, если я ему понравилась? Что, если у противной Марфушки и в самом деле есть повод беситься от ревности?!»

Настроение взлетело, словно на качелях, и Лида решила взять зеркальце с собой. Если оно обладает дивным свойством придавать ей бодрость, будет совсем не вредно иметь при себе такое средство от уныния! В боковых швах ее платья таились довольно глубокие карманы, и в один из них было спрятано зеркальце.

Лида приготовила подходящие по цвету шляпку, перчатки и омбрельку, опасаясь, что потом, в новой своей комнате, она слишком долго их проищет, и, держа их в руках, вышла в коридор, затем спустилась по лестнице и очутилась на первом этаже. Здесь она приостановилась, оглядываясь и размышляя, куда идти теперь. Ночью Лида, конечно, ничего толком не видела вокруг себя, да и сейчас была слишком взволнованна, чтобы обращать внимание на обстановку, однако заметила, что у Протасовых все обставлено куда с большим вкусом, чем в дядюшкином доме, однако и здесь мебель выглядела обветшалой, штофные обои – выцветшими, картины – покоробленными, а позолота с их багетовых рам давно осыпалась.

«Деньги! – снова подумала Лида печально. – Василий Дмитриевич наслышан был о моем приданом… а если бы его у меня не было, мне бы досталось о любви только в романах читать, подобно Анаисии Никитичне… Хотя, впрочем, неведомо, ждет ли меня более счастливая участь, ведь пока супруг мой ни слова ласкового мне не сказал. Впрочем, спасибо и на том, что он покуда не потребовал у меня доверенности на получение средств в банке, а также ключей от сундуков, в которых хранятся драгоценности и картины!»

– Позвольте проводить вас в столовую, – раздался вдруг знакомый голос, и Лида едва не подпрыгнула, увидев Василия Дмитриевича.

Очевидно, он уже немалое время стоял здесь, незаметно наблюдая за ней…

И о чем он думал в эти минуты? О ее красоте или о ее деньгах?

– Хорошо ли вы спали, Лидия Павловна? – спросил Протасов, подавая ей руку. Таким голосом спросить и таким жестом пригласить в столовую он мог бы почтенную соседку, ровесницу бабули Никитишны, а не молодую жену.

«Почему, почему он на мне женился?!» – снова задумалась Лида, положив зонтик и шляпку на диван и едва находя в себе силы опустить свою руку на руку Василия Дмитриевича.

Показалось или он и в самом деле вздрогнул? Но отчего? Что, если от отвращения к ней?!

Не чуя ног, вошла Лида в столовую, думая, что, если будет сидеть рядом с Василием Дмитриевичем, ей кусок от волнения в горло не полезет. Однако Анаисия Никитична указала девушке место в конце стола – противоположном от того места, которое занял Василий Дмитриевич как глава семьи.

Какая-то старуха заглянула в дверь и неодобрительно посмотрела на Лиду и Анаисию Никитичну.

– Поди прочь, Фёкла, – засмеялась бабуля Никитишна, – все переменилось! Раньше здесь сидела я, но теперь в Протасовке появилась новая хозяйка. Отныне это место Лидии Павловны!

Фекла со вздохом юркнула прочь.

– Да что вы, нет, я не хочу, Анаисия Никитична, вы должны вернуться, – забормотала было донельзя смущенная Лида, однако в это время в столовую вступил старый лакей с супницей в руках, и пререкаться при слуге, да еще таком почтенном, Лида сочла неудобным.

Закуску здесь не подавали – сразу начали с расстегаев[63] и ухи из сома и налима. Расстегаи были начинены рисом и рыбным тельным[64].

– Они испечены только что, – гордо заявила Анаисия Никитична. – Постояли немного под полотенцам, а потом туда был влит рыбный бульон. Наш Фомич – великий мастер всякое рыбное готовить, что там Марковна твоего дядюшки!

Брови Василия Дмитриевича чуть взлетели, когда он услышал, что Анаисия Никитична с Лидой уже на «ты», однако тотчас лицо его приняло равнодушное выражение, и он с аппетитом принялся есть.

Все последовали его примеру, и скоро блюдо с расстегаями почти опустело.

На второе подавали куриный марешаль[65] с белым соусом и картофельным да морковным гарниром, а на сладкое – густой ягодный кисель с молоком.

– Не будем объедаться чересчур, – заявила Анаисия Никитична. – Вот на ужине, когда приедет Иона Петрович, наш Фомич воистину блеснет своим искусством! И тартинки[66] будут, и туроны[67], и много чего такого, что просто пальчики оближешь!

Анаисия Никитична с упоением потерла руки, и Лида поняла, что старая дама, несмотря на свое худощавое сложение, обожает поесть и является немалым знатоком всевозможных изысканных яств.

Лида заметила, что Василий Дмитриевич тоже ест с аппетитом, да и сама она воздала искусству Фомича должное.

– Да и так вкусно, – воскликнула девушка, обводя молочной дорожкой кисель в своей тарелке. – Прямо как в сказке: молочные реки, кисельные берега!

Василий Дмитриевич слегка усмехнулся, глядя на нее, и встал из-за стола:

– Что ты там говорила, бабуля Никитишна, куда я должен ехать?

«А что, если ему по нраву дамы, которые клюют как птички, чтобы оставаться субтильными и при талии?» – испуганно подумала Лида и, приняв самый привередливый вид, отложила ложку.

– Когда ты, Васенька, уехал в поле, приезжал Кузьма, счетовод из конторы, говорил, что пятеро парней пришли просить разрешения жениться, да, дескать, не на ком.

– Как это не на ком? – удивился Василий Дмитриевич. – А ткачихи наши нерадивые на что?

– Вот и я про их же подумала, – просияла Анаисия Никитична. – Так что поезжай, Васенька, да рассуди: они тебя будут в конторе ждать. И Лидушу с собой прихвати, пусть поглядит, какие дела тебе решать приходится. Надо же ей понять, что такое жизнь помещика среднего достатка, да еще в десятилетиями заложенном имении!

Василий Дмитриевич люто сверкнул на бабулю Никитишну глазами, но ничего не сказал ей, а, повернувшись к Лиде, промолвил с каким-то вымученным, как показалось ей, выражением:

– Не угодно ли вам будет, сударыня, отправиться со мной на прогулку?

Лида молча кивнула, надеясь, что ничем не выдает владевшего ею испуга.

– Омбрель не забудь, Лидуша, – ласково посоветовала Анаисия Никитична и заговорщически подмигнула. – На небе нынче ни облачка! Как бы хорошенькое твое личико не обгорело. Хотя немного солнышком облиться тебе не мешает – что-то ты побледнела…

Лида слабо улыбнулась и пошла к двери. Пока надевала шляпу и перчатки, заметила Марфушу, мелькнувшую в конце коридора. К ее ногам жался русоволосый малец лет семи.

Они низко поклонились проходившим мимо господам. Протасов слегка кивнул им, Лида последовала его примеру, а впрочем, ей сейчас было не до Марфуши и какого-то дворового мальчишки.

«В заложенном имении… – так и стучали в голове слова старой дамы. – В заложенном имении! Да, он согласился жениться на мне только ради денег! Но что бы он делал, если бы я не оказалась тогда в беседке? Зачем он туда пришел? Почему? Понятно: хотел встретиться с Авдотьей Валерьяновной. И что, она тоже стала бы его науськивать меня силком взять? А может быть, они убийство Ионы Петровича обдумывали? Тогда бы Авдотья Валерьяновна все деньги после него получила, замуж за Василия Дмитриевича выскочила, помогла бы ему имение выкупить. Ну а меня рано или поздно зацапал бы в свои лапы загребущие Модест Филимонович, и всем было хорошо… Господи, я будто в какую-то пьесу невзначай угодила, которую Островский с Шекспиром вместе сочинили! Но неужели такой человек, как Василий Дмитриевич, может быть подлым и коварным?! А почему нет? Чем он отличается от подлого и коварного Модеста Филимоновича? Только тем, что господин Самсонов мне противен и отвратителен, а господин Протасов до того нравится, что я в него влюбиться готова?»

Тут Лида задала себе серьезный вопрос: готова ли она влюбиться в Протасова или… или, Господи помилуй, это уже свершилось?!

Она настолько глубоко погрузилась в обдумывание этого пугающего вопроса, что почти не заметила, как села в двуколку Протасова, и тот легонько подхлестнул коня. На сей раз запряжен был не Эклипс, которого, очевидно, берегли для верховой езды, а Альзан[68] – тот же самый мерин, который вез их вчера, после происшествия под Вязниками, очевидно названный так именно из-за этой рыжей масти.

Неужели это произошло только вчера? Да ведь еще и суток с тех пор не прошло, а сколько событий приключилось! Неужели и дальше судьба Лиды будет разворачиваться столь же бурно и стремительно?

Она и сама не знала, хочет этого или нет и чего вообще хочет, поэтому постаралась отвлечься и принялась глядеть по сторонам.

Да, бабуля Никитишна оказалась права: жара стояла несусветная, однако в двуколке приятно обдувало ветерком. Лида посматривала по сторонам, любуясь и лесами, и полями, и блеснувшей в отдалении рекой. Она диву давалась: какая же кругом расстилалась красота, какими же ухоженными выглядели поля, богатыми – луга с пасущимися на них стадами, да и деревенька-другая, мимо которых они промчались, радовали глаз чистотой. Казалось, что имение Протасова достаточно богатое, что ему как хозяину не на что жаловаться. Лиде приходилось слышать от отца, который иногда читал ей вслух газеты, что дела очень многих дворян после отмены крепостного права поправились благодаря выкупным платежам, сумма которых частенько сильно превышала реальную стоимость земли и повинностей, подлежащих выкупу. Но если бы это было так, то Протасов мог бы на эти деньги выкупить свое имение из заклада!

В газетах также писали, что некоторые помещики, лишенные бесплатного труда крепостных, были не в состоянии обрабатывать свои владения и закладывали их в Дворянский банк. Уж не к их ли числу принадлежит Василий Дмитриевич?.. Однако даже если и так, он не мог заложить свое имущество раньше, чем год-полтора назад, а бабуля Никитишна говорила, что имение заложено в течение десятилетий… В чем же дело?

Лида никогда не интересовалась имущественными вопросами, до тех пор пока не пришлось заняться собственными финансами, и ей показалось это достаточно сложным, но интересным. Земли Протасова отнюдь не выглядели неухоженными, заброшенными, и если он в самом деле, по словам бабули Никитишны, с утра до вечера занят делами своего имения, значит, освобожденные крестьяне трудятся под его руководством. То есть они остались на выделенных им землях, бывших господских, однако не предоставлены сами себе, а по-прежнему подчиняются воле господина, хотя теперь вовсе не обязаны этого делать. Но если так, господину Протасову приходится очень непросто – ведь он не имеет права требовать с бывших крепостных ни барщины, ни оброка. На что же он живет? Почему по-прежнему занят присмотром за всем хозяйством, а не за той небольшой частью его, которая должна принадлежать ему после реформы? Или его крестьяне отказались воспользоваться предоставленной им волей? И что же, так поступили все до единого?!

Это с трудом укладывалось у Лиды в голове! Так называемые либеральные газеты, например «Голос» господина Краевского, которые иногда читал отец, уверяли, что всякий крестьянин ждал воли как манны небесной и только и мечтает взять выделенную ему часть помещичьей земли, а также собственную судьбу в свои руки! Газеты же более осторожные, их называли консервативными, например «Московские ведомости» господина Каткова, убеждали общество, что далеко не все крестьяне чувствуют себя в волнах воли как рыба в воде, что помещикам не следует спешить с тем, чтобы предоставить их самим себе, а надо на первых порах присматривать за теми, кто традиционно видел в господах «отцов своих».

Похоже, Протасов следовал именно этому совету. И у него, и у Ионы Петровича дворовые по струнке ходили перед господами, а если горничные дерзили, то ведь только перед Лидой, к которой они относились так, как их госпожи.

Хотя это Феоктиста относилась к ней так, как ее госпожа, а Марфуша явно не следовала примеру Анаисии Никитичны!

Лида вспомнила ее угрюмое лицо… с таким же выражением Марфуша появилась перед тем, как Протасов и Лида отправились в путь. И вдруг вспомнился жавшийся к ногам горничной русоволосый мальчишка, на которого озабоченная Лида в первую минуту не обратила никакого внимания. Кто отец этого ребенка? Замужем ли Марфуша или та благосклонность к ней барина, мысли о которой настолько встревожили Лиду, дошла и до того, что у Протасова появился внебрачный ребенок от горничной? Признан ли он отцом или растет с презрительным клеймом ублюдка? Англичане придумали таким отпрыскам куда более красивое название: бастард, однако это только для русского уха звучит красиво, а для английского, наверное, так же ужасно, как для нас – ублюдок…

Боже мой, внезапно осознала Лида, да ведь она совершенно ничего не знает о своем муже, о его характере, привычках, достоинствах и недостатках, возможно, пороках… о тайных сторонах его жизни, может быть, даже позорных… Для нее Василий Дмитриевич был только бесконечно обаятельным мужчиной, который взволновал ее сердце, заставил потерять голову и мечтать о нем самым непозволительным для юной невинной девушки образом!

А как быть, если эта юная девушка внезапно оказалась обвенчанной с этим волнующим мужчиной? Можно ли в таком случае назвать ее мечты о нем непозволительными?

– …или предпочтете подождать меня здесь? – вдруг прервал ее мысли голос Протасова, и Лида суматошно огляделась.

Оказывается, дрожки уже стояли перед низеньким зданием конторы посреди какой-то деревни, и Протасов протягивал ей руку.

Глава одиннадцатая. Сватья баба Бабариха

– Что вы сказали, простите? – неловко спросила Лида.

В глазах Василия Дмитриевича мелькнула улыбка:

– Я спрашивал, хотите ли вы пойти со мной или предпочтете подождать в коляске.

– Конечно, конечно, я пойду с вами, – привстала Лида и, опершись на руку Протасова, сошла на землю, придерживая юбки.

К окнам здания липли любопытные физиономии, однако, когда господа вошли, их встретили поклонами. В ножки, как в старые времена, никто из крестьян не падал, однако поклоны были весьма почтительными, хотя Лида заметила, что молодые крестьянки исподлобья разглядывают ее кринолин, зонтик, шаль, шляпку и украдкой подталкивают друг друга локтями.

Интересно, сюда уже дошли слухи о том, что барин тайно обвенчан? Или нет? И за кого в таком случае принимают ее эти девушки с любопытными глазами? За невесту Протасова? За его любовницу?

Были ли у него не такие тайные, как Авдотья Валерьяновна, а явные любовницы, которые езживали с ним по деревням и интересовались ведением хозяйства?

Нет, главный вопрос такой: есть ли у него сейчас такая любовница?!

«Не буду думать об этом! – внушала себе Лида. – Я от этих мыслей с ума сойду!»

Да, можно было и в самом деле сойти с ума от того, о чем ты никогда в жизни не думала, но что внезапно стало для тебя важнее важного!

Тем временем Протасов провел Лиду через сени, и они оказались в комнате конторского служащего – худющего молодого человека с пегими волосами, одетого в коричневый сюртук и плисовые штаны. Он низко поклонился Протасову, метнув на Лиду любопытный взгляд.

– Кузьма Иванович, мой помощник, счетовод, агроном, инженер, – словом, мастер на все руки, – отрекомендовал его Протасов. – А это супруга моя, Лидия Павловна.

– Мои поздравления, – пробормотал Кузьма Иванович, имевший такой вид, будто Протасов только что стукнул его кулаком в лоб. – А…

Конечно, он хотел что-то спросить, но перехватил холодный взгляд барина и прикусил язык в буквальном смысле слова и даже сморщился от боли!

Как ни была напряжена Лида, ей стало смешно. Она еле сдержала улыбку.

– Зовите их поочередно, – велел Протасов, и Лиде показалось, что он тоже чуть не рассмеялся.

Кузьма Иванович высунулся в сени, и Протасов с Лидой обменялись веселыми взглядами, но тут же словно бы отдернули их друг от друга.

Кузьма Иванович появился в сопровождении долговязого увальня в кумачовой косоворотке, мявшего в руках шапку.

– Барин тебя слушает, Ефим, – сказал Кузьма Иванович.

– К вашей милости… жениться желаю, – застенчиво сообщил Ефим, глядя вроде бы в упор на Протасова, но не забывая коситься и на Лиду.

– Это ты хорошо придумал, – усмехнулся Протасов.

– Он не один такой, Василий Дмитриевич, – сказал конторщик.

– Ткачих ты привел? – спросил Протасов.

– Конечно, как велено было, – заверил Кузьма Иванович.

– Ну так зови всех!

– Входите! – крикнул конторщик, снова высунувшись в сени, и отпрянул, пропуская в комнату еще пятерых парней и пять молодых девок. Все они тотчас встали под противоположные стены, подперев их и то опуская глаза, то стреляя ими по сторонам, причем парни в замешательстве так усердно мяли в руках свои картузы и войлочные шапки, словно непременно решили изорвать их в клочья.

– А, ткачихи-лентяйки, – весело сказал Протасов, глядя на девушек, и они ответили ему такими счастливыми улыбками, словно он назвал их красавицами, умницами и непревзойденными рукодельницами. – Вот что хочу вам сказать. Давно сердит на вас, потому что известно мне: вместо того чтобы своим делом заниматься у ткацкого станка, вы по целым дням болтаете с садовниками, да огородниками, да конюхами, да другими молодыми ребятами. От самих от вас толку нет, да еще их от дела отвлекаете. Я решил выдать вас всех за крестьянских ребят, у которых нет невест. Вас тут пять – и их пятеро. Сами себе пару выберете или мне вас рассудить?

– Рассудите, барин Василий Дмитриевич, – вразнобой заговорили парни и девушки, так и шныряя взглядами по лицам тех, кто стоял напротив.

Лида тоже перебегала глазами с одного лица на другое, и ей казалось, что она в жизни не видела картины ярче, чем эта мгновенная смена выражений в молодых глазах: от растерянности до радости, от смущения до страстной смелости. Однако никто не делал попыток тронуться с места или заявить о своем выборе.

– Ну, извольте, – пожал плечами Протасов и, взяв за руку Ефима, подвел его к маленькой пухленькой девушке с льняной косой, которую она теребила ловкими пальцами ткачихи, словно это были не пряди волос, а нити утка или основы[69].

На двух молодых лицах выразилось откровенное разочарование, однако ни жених, ни невеста не произнесли ни слова поперек господской воли.

– Погодите! – воскликнула неожиданно для себя самой Лида, которая многое приметила, пока наблюдала за парнями и девками. – Погодите, Василий Дмитриевич! Вы бы лучше этой девушке присватали вон того паренька в синей косоворотке…

– Да-да! – радостно воскликнула маленькая ткачиха. – Он мне по росту подходит, да и вообще… А с этим долговязым я не справлюсь!

Лида озабоченно взглянула на Ефима – не обидел ли его уничижительный отзыв? Однако он с нескрываемой радостью смотрел на высокую веснушчатую девушку с короткой, но очень толстой русой косищей, да и она так и поливала его ласковым взглядом.

– Ну, будь по-вашему, Лидия Павловна, – усмехнулся Протасов. – Ты, Фросенька, иди к… как тебя?

– Матвейка, – подсказал малорослый паренек.

– Иди к Матвейке, ну а Ефим возьмет за себя…

Протасов обвел было взглядом девушек, однако Лида подскочила к той, высокой, с косой, и подтолкнула ее к Ефиму.

– Вы согласны? – спросила она озабоченно.

– Премного благодарны, матушка Лидия Павловна! – радостно воскликнули эти двое, крепко берясь за руки.

– Ишь как! – удивился Протасов. – Ну, может быть, вы, Лидия Павловна, и прочие судьбы так же лихо решите?

Лида взглянула растерянно: не обиделся ли Василий Дмитриевич? – однако тот смотрел серьезно, выжидательно, и она решилась: быстренько соединила руки тех парней с руками тех девушек, с которыми парни обменивались взглядами накануне, и замерла, выжидательно оглядывая соединенные ею пары.

– Все ли довольны? – спросил Василий Дмитриевич со странным выражением и засмеялся, когда все принялись кланяться, выкрикивая вразнобой:

– Премного благодарны, барыня Лидия Павловна! Премного благодарны!

Фросенька радостно вскричала:

– Надо будет сегодня-завтра сбегать на кладбище, дедушку навестить да рассказать ему, что наконец-то замуж выхожу! Вот порадуется!

Лиду умилила эта привязанность к покойному деду. Видимо, ближе него не было у Фросеньки человека, если даже после его смерти маленькая ткачиха готова поделиться с ним самым радостным событием своей жизни…

И тут же Лида с опаской взглянула на Протасова – не досадно ли ему, что его люди благодарят только ее, забыв о нем, однако он смотрел на нее задумчиво, словно пытался что-то понять.

Лиде вдруг показалось, что еще никогда, даже во время венчания, когда они давали друг другу клятву вечной верности, они с Василием Дмитриевичем не были так близки друг другу, как в эту минуту.

Она робко улыбнулась ему – и он улыбнулся в ответ.

– Ну что ж, – сказал, подавая Лиде руку и оборачиваясь к парам, – если уж мы вас сосватали, не забудьте нас на свадьбы позвать.

– А то как же, барин и барыня! – загомонили женихи и невесты. – Не сомневайтесь!

Вышли на крыльцо – и Лида словно бы только что заметила, какое яркое нынче солнце, как сияют небеса, какие роскошные облака плывут там и сям по небу, напоминая то бесформенные горы снега, то чудесные замки, то головы чудовищных великанов, то невиданных зверей.

И она вдруг остро пожалела, что поедет отсюда в двуколке, так далеко от Василия Дмитриевича, а не впереди него в седле. Вчера она была слишком испугана, слишком ошеломлена случившимся, чтобы понять: да ведь он обнимает ее! Пусть и против воли, но обнимает!

Вот если бы сейчас снова оказаться в седле перед ним – может быть, его объятие было бы другим? И ее ощущения – совсем другими?

А вечером? А ночью? Что будет ночью? Они проведут эту ночь в разных постелях или в одной?..

Но сейчас нельзя было думать об этом. Можно было только ждать и надеяться.

– Ах, как ловко, как хорошо все устроилось! – тараторил Кузьма Иванович, провожая Протасова и Лиду к двуколке. – Необыкновенно, как в романе!

– Вы читаете романы?! – изумилась Лида.

– А как же! – гордо заявил тот. – Господ литераторов Станицкого, Панаеву[70] и Некрасова обожаю. «Семейство Тальниковых», «Мертвое озеро», «Три страны света» до дыр зачитал. Ну и господин Тургенев недурной писатель – роман «Дворянское гнездо» прямо за сердце берет!

– Мне тоже очень нравится! – согласилась Лида.

– Ах, Лидия Павловна! – воскликнул чувствительный Кузьма Иванович. – Как вы все хорошо понимаете! Дело в том, что я тоже холостой. Вот кабы вы и мне так же ловко жену сыскали, как этим парням!

– Ну вот и сыскалась в наших краях новая сватья баба Бабариха, куда до нее моей бабуле Никитишне! – расхохотался Протасов. – Беда в том, что Лидия Павловна в наших местах человек новый, она еще незнакома с другими невестами.

– В доме Василия Дмитриевича есть одна красивая горничная, ее зовут Марфуша… – начала было осмелевшая Лида, однако Кузьма Иванович даже попятился, и лицо его пошло красными пятнами, голос был едва слышен, когда он забормотал:

– Ах нет, сохрани Бог, Марфуша не про меня, я не посмею… Покорнейше благодарим, Лидия Павловна, Василий Дмитриевич, позвольте вернуться к делам, прощайте…

Бессвязно бормоча что-то, он попятился к конторе, чуть не упал, наткнувшись на крыльцо, и начал взбираться на ступеньки спиной вперед, не переставая кланяться.

– Да, прощайте, Кузьма Иванович, – сухо сказал Василий Дмитриевич, вскакивая на козлы и подбирая вожжи.

Лида глядела на него изумленно.

Мало того, что Василий Дмитриевич не позаботился подать ей руку, – он, кажется, вообще собирался уехать без нее!

– О, простите, – вдруг спохватился Протасов и спрыгнул наземь, подал Лиде руку, помог подняться в двуколку, однако не смотрел на нее и вид у него был такой хмурый, словно на его плечи вдруг обрушилась тяжкая ноша.

Лида села, Василий Дмитриевич устроился на своем месте, свистнул Альзану, который сразу пошел резкой рысью. Протасов взмахнул кнутом, и двуколка понеслась во всю конскую прыть.

Лида вспомнила, как не тряско, плавно ехали они вчера, но сейчас Василий Дмитриевич, чудилось, нарочно выбирал ухабы под колеса! Однако мысли мучили сильнее ударов, которым подвергалось тело.

«Что случилось, что?! – не могла понять Лида. – Что с ним произошло? Отчего он так переменился? Неужели… Неужели из-за того, что я заговорила о Марфуше? Что предложила ее в невесты Кузьме Ивановичу?! И он, бедный, перепугался чуть ли не до смерти, и Василий Дмитриевич вне себя от злости… Что же это значит? Да ясно, что! Она дорога Василию Дмитриевичу, настолько дорога, что это всем известно! Всем… кроме меня. Впрочем, теперь известно и мне!»

День, полчаса назад сияющий и многоцветный, в один миг померк, облака тусклой занавесью затянули небо, исчезли чудесные замки и невиданные звери…

Да ей и не хотелось видеть больше ничего, не хотелось ничему радоваться. В сердце ее воцарилась такая же серая печаль, как та, что затянула небо.

«Как же мы будем жить? – с тоской подумала Лида. – О какой любви возмечтала я? Какая может быть между нами близость, если за стенкой его поджидает Марфуша? А в беседке дядюшкиного дома – Авдотья Валерьяновна…»

При воспоминании о дядюшке Лида так и сжалась в комок. Ведь он зван на ужин. Удастся ли скрыть от него то горе, которым она охвачена? Удастся ли не показать, как она несчастна? Достанет ли для этого гордости? Или забыть о гордости, пасть дядюшке в ноги, взмолиться: «Заберите меня отсюда, заберите, не унижайте меня свыше возможного браком с человеком, который в доме рядом со мной держит и любовницу свою, и ребенка незаконного!»

Да, теперь нет сомнения, что русоволосый мальчишка, который жался к ногам Марфуши, – сын Василия Дмитриевича. Он очень красив, этот ребенок! Весь в родителей! Говорят, красивые дети в любви зачинаются…

Лида больше всего боялась, что Протасов вдруг обернется и увидит ее исполненное горя лицо. Нашарила в кармане зеркальце, поймала в нем свое отражение – и перепугалась на миг, увидев лицо черное, страшное… да полно, она ли это смотрит сама на себя, кривя в злорадной улыбке тонкие губы?!

Тут же морок ушел – в зеркальце отразилось безупречно красивое лицо, и Лиде стало легче дышать.

Померещилось! Какое счастье!

Хороша Марфуша, слов нет, но эта девушка, на чье отражение сейчас смотрит Лида – она сама! – во сто крат краше. К тому же она венчанная жена Василия Дмитриевича, а Марфуша кто? Всего лишь служанка! И ей придется узнать свое настоящее место и положение, каким бы оно ни было до той минуты, как Василий Дмитриевич привез Лиду в свой дом.

Благодарно улыбнувшись зеркальцу, Лида убрала его в карман, выпрямилась на сиденье, постаралась придать лицу самое что ни на есть безмятежное выражение – Протасовка уже промелькнула, завиднелся барский дом, а вот и Анаисия Никитична мечется по крыльцу, словно в приступе крайнего беспокойства.

Да что это с ней? Ведь до ужина еще далеко, они не опоздали… Неужто дядюшка приехал раньше времени и бабуля Никитишна не знает, чем его развлечь? Или, Господи, помилуй, с ним все-таки заявилась Авдотья Валерьяновна?..

Протасов остановил Альзана у крыльца и крикнул, видимо, тоже заметив беспокойство бабули Никитишны:

– Что случилось? Что с тобой?!

– Ах, Васенька! – возопила та, и слезы хлынули из ее глаз. – Ах, Лидушка, бедняжка моя! Только что прислали из Березовки верхового с известием: Иона Петрович расшибся до смерти. Поехал с Касьяном по хозяйственным делам в Спиридоньевку, да тот слишком круто коляску заворотил, вот бедный Иона Петрович и вылетел вон на крутом повороте… Да о дерево и убился. Горе, горе-то какое!

Глава двенадцатая. Убийство

Протасов гнал Альзана так, что Лида стала бояться, что конь просто не выдержит скачки. Даже ночной гон в Спиридоньевку, в церковь, теперь казался довольно спокойным передвижением. Особенно страшно было на поворотах, когда двуколку заносило, и Лиде казалось, что еще немного – и у нее не хватит сил удерживаться.

«Вот так, наверное, и бедный дядюшка не смог удержаться и погиб, – мелькнула мысль. – А что, если Василий Дмитриевич нарочно этак гонит? Что, если задумал меня погубить?»

И тут, словно почувствовав ее ужас, Протасов чуть сбавил ход коня, оглянулся через плечо, крикнув:

– Крепче держитесь!

«Он за меня беспокоится? – чувствуя, как судорогой сводит пальцы, вцепившиеся в сиденье, подумала Лида. – Или понимает, что два несчастных случая подряд, случившиеся в одной семье, покажутся подозрительными даже самому недалекому полицейскому? Благодаря одному убийству наследует вдова, благодаря другому – вдовец…»

Лида испугалась этих неожиданных мыслей, однако уже не могла избавиться от них.

Убийство? Почему вдруг пришло в голову это слово? С чего она взяла, что дядюшка был убит, а не погиб по несчастной случайности? Не потому ли, что вспомнился вчерашний разговор Авдотьи Валерьяновны с Касьяном? Если она могла подстрекать кучера на убийство Лиды, то почему не могла потребовать, чтобы тот совершил и убийство Ионы Петровича?

Могла, но… почему именно сейчас это произошло? Почему смерть мужа могла так неотложно понадобиться Авдотье Валерьяновне? Если из-за наследства, которое она должна была в этом случае получить, то отчего она не науськала Касьяна раньше совершить это страшное дело? Это как-то связано с появлением в Березовке Лиды? Или с ее скоропалительным замужеством? Может быть, Авдотья Валерьяновна не простила Ионе Петровичу, что он принудил Протасова безотлагательно жениться и тем воздвиг между Авдотьей Валерьяновной и ее любовником еще более высокую преграду, чем та, которая существовала раньше? Ведь Авдотья Валерьяновна мечтала выйти за Протасова замуж, если бы овдовела… Почему, в таком случае, она не расчистила дорогу к этому браку раньше?!

Лида так задумалась, что даже забыла о своем страхе. А между тем Протасов начал натягивать вожжи, замедляя скок Альзана, и Лида поняла почему. На дороге собралось десятка два мужиков и баб, которых было никак не объехать. Некоторые громогласно судачили, стоя или сидя на обочине, некоторые бестолково топтались прямо посередине, а некоторые лазили по кустам, окружавшим дорогу, что-то рассматривая на земле, на траве, на стволах деревьев.

Поодаль, на взгорке, за рощицей, виднелись домики небольшого сельца, солнце играло на купольном кресте церковки…

– Эй, Митяй! – крикнул Протасов, махнув рукой, и какой-то кряжистый малый кинулся к нему из толпы, стаскивая картуз.

Лицо мужика раскраснелось, глаза были возбужденно вытаращены.

– Здравствуйте, барин Василий Дмитриевич, – протараторил он, кланяясь. – И вам почтение, барыня! – последовал поклон в сторону Лиды, и она кивнула в ответ. – Слыхали про беду?

– Слыхал, – буркнул Протасов. – Правда, что беда… Вот едем в Березовку. А что народишко сюда набежал? Неужто это здесь случилось?

– Аккурат на этом самом месте! – ретиво закивал Митяй, еще больше выкатывая глаза. – Он, значит, Иона Петрович, в Спиридоньевку ехал, а вон там поворот крутенький, ну и…

Лида всплеснула руками. Так ведь село впереди – это Спиридоньевка, где они с Протасовым были обвенчаны минувшей ночью! Зачем помчался туда дядюшка – Бог весть, но вот этот и в самом деле крутой поворот оборвал его последний путь. И эти люди шатаются здесь, с любопытством рассматривая… что? Капли его крови?!

– Митяй, подержи коня, – распорядился Протасов, соскакивая с козел. – Я пойду погляжу. Крепче Альзана держи, чтобы не понес, он не любит галдежа, а тут будто стая сорок присела.

Митяй с готовностью вскочил на место кучера, натянул вожжи, да так, что Альзан недовольно задрал голову, но стоял как вкопанный.

Протасов мельком глянул на Лиду, но она успела заметить на его лице сочувственное выражение. Впрочем, он тут же отвернулся, бросив через плечо:

– Посидите здесь, Лидия Павловна, очень прошу никуда не ходить, делать вам там решительно нечего.

Лида и не собиралась выходить из коляски. Руки у нее были ледяными, ноги дрожали, и она понимала, что и двух шагов не сможет сделать по дороге. Молча смотрела вслед Протасову, который прошел под обочине, оглядываясь, потом подошел к толпе, поговорил с одним, с другим…

Митяй оглянулся на Лиду, покачал головой:

– Ох, барыня, вижу, неможется вам? Знавали покойного? Али просто жалеете доброго человека? Небось гостили у Василия Дмитриевича, на прогулку с ним поехали, а тут страсти-ужасти такие?

Лида кивнула, не в силах слова молвить, радуясь, что этот человек не знает, что погибший был ее родным дядюшкой, а у Василия Дмитриевича она совсем даже не гостит…

– Побледнели-то как! – пробормотал Митяй, по-прежнему не сводя с нее враз любопытного и сострадательного взора. – Ох, надо бы Василию Дмитриевичу поскорей вас отсель увезти, тяжкое зрелище!

Протасов, исчезнувший было в толпе, внезапно появился из гущи народа, словно услышал эти слова, и быстро пошел к двуколке. Лицо его было хмуро. Метнув взгляд на Лиду, он нахмурился еще больше.

– Спасибо, Митяй, – сказал он, принимая у мужика вожжи и сменяя того на козлах. – Поехали мы в Березовку, прощай.

– Прощайте, барин Василий Дмитриевич, – поклонился Митяй. – Да вы поглядывайте, барыня что-то плоха!

– Сам вижу, – буркнул Протасов, привставая на козлах и крича собравшимся: – Расступитесь! Пропустите!

Толпа послушно разошлась, Лида будто во сне видела людей, которые почтительно кланялись Протасову, а потом вновь принимались разглядывать дорогу, траву кусты, что-то обсуждать… она знала что!

Проехав с полверсты[71], Протасов остановил коня и, держа вожжи туго натянутыми, обернулся к Лиде. Она к этому времени немного пришла в себя, вдобавок успела снова посмотреться в заветное зеркальце и убедиться, что выглядит просто великолепно. И ее несказанно удивили первые слова Протасова:

– Возьмите себя в руки. На вас лица нет! Вы даже подурнели.

«Что, он ослеп?! – обиделась Лида. – Или это нарочно? Он на меня все еще зол из-за Марфуши? Но какое значение имеет моя несчастная обмолвка по сравнению с гибелью дядюшки?!»

– Бестолковый народ! – воскликнул Протасов сердито. – Все следы затоптаны! Теперь невозможно понять, что произошло на самом деле! Полиции здесь делать нечего.

– Какие следы? – изумилась Лида.

– По которым можно было бы понять, что здесь на самом деле произошло! – Протасов взглянул на нее, как на дурочку. – Неужели не понимаете? Вижу, что нет… Ну, если вы читаете романы любовные, то я – криминальные предпочитаю, про великих сыщиков.

– Криминальные? – тупо повторила Лида.

– Ну да! Про Эдгара Аллана По слыхали? Про его сыщика Дюпена, про «Убийство на улице Морг»? А Уильяма Годвина читали – «Вещи как они есть, или Приключения Калеба Уильямса»? Главный герой там ведет себя как самый настоящий сыщик. А про Чарльза Диккенса слыхали? Про его роман «Холодный дом», например? Как же интересен инспектор Баккет, который раскрыл убийство юриста Талгхинкорна! Мемуары французского сыщика Видока я читывал с удовольствием… Да мало ли! Предсказываю этому литературному жанру блестящую будущность! Жаль, у нас в России он пока еще не развит, а ведь книги эти полезные, они учат обыкновенного человека развивать свою наблюдательность, выводы делать, сопоставляя факты… Я бы нашу полицию в обязательном порядке заставил про инспектора Дюпена читать и про инспектора Баккета!

– И какие же выводы вы сделали сейчас? – спросила изумленная Лида.

– Какие-какие, – буркнул Протасов, отворачиваясь и снова распуская вожжи. – Странные… неутешительные… Однако их проверить надобно. Пошел, пошел, Альзан, да ходу прибавь!

Двуколка снова понеслась, но уже не с такой одуряющей скоростью, как прежде.

Лида озадаченно смотрела на сильную прямую спину Василия Дмитриевича.

Выводы? Она тоже сделала кое-какие выводы… Вот только с кем об этом можно поговорить, посоветоваться с кем?

Может быть, раскрыть душу Василию Дмитриевичу?

Лида не успела ничего решить – двуколка Протасова уже промчалась по березовой аллее и остановилась у дома, который еще несколько часов назад принадлежал Ионе Петровичу. Все окна были закрыты ставнями.

Первым, кого увидели прибывшие, был Касьян, который угрюмо сидел на крыльце, свесив голову ниже плеч.

Из раскрытых окон слышно было, как голосят бабы над покойником, но их вопли перекрыл возмущенный крик Протасова:

– А ты что здесь делаешь, негодяй?!

Касьян вскинул голову, вскочил, резко побледнев.

Протасов выскочил из двуколки, швырнув вожжи Лиде, видимо не вполне отдавая себе отчет в том, что делает.

Она их изумленно перехватила, и Альзан, как ни странно, не шелохнулся – видимо, тоже был изумлен.

– Тебя в полицию надо отправить! – закричал Протасов, подступая к Касьяну. – Или запереть, пока сами оттуда не приедут! Хоть послали кого-то в уезд, что здесь убийство произошло?

– Какое убийство? – угрюмо спросил Касьян, поднимаясь. – Что я такого сделал?

– Да ты что, ополоумел? – спросил Протасов, глядя на него ошеломленно. – Из-за тебя погиб господин Карамзин!

– Да не из-за меня, а из-за себя! – прохрипел Касьян, и слезы показались на его глазах. – Я в чем виноват, что они плохо держались? Что кричали – гони, гони веселей? Ну, я и гнал… А на повороте как повело вбок, аж о дерево шарахнуло, ну, Иона Петрович вылетели… и убились до смерти… – Голос его оборвался рыданием, он снова плюхнулся на крыльцо, уткнулся в колени, и плечи его затряслись.

– На повороте вбок? – прищурившись, спросил Протасов. – И о дерево ударило? А в какой бок-то? В левый или в правый?

Касьян поднял голову, повел глазами по сторонам.

– Дык в этот, – поднял он левую руку. – Мы ж в Спиридоньевку мчались…

– А коли так, значит, что? – спросил Протасов.

– А что? – с тревогой уставился на него Касьян.

– Коли так, коляска должна быть с правой стороны сломана? – предположил Протасов.

– А это с чего? – нахмурился Касьян.

– Ты же сам только что сказал, что коляску о дерево шарахнуло, тогда Иона Петрович и вылетел из нее.

– Ну да, – не вполне уверенно кивнул Касьян.

– Где она? В каретном сарае? В конюшне? Проведи меня туда! – потребовал Протасов. – Посмотреть хочу!

– Да на что там смотреть… – пробормотал Касьян, и лицо его вдруг сделалось белым как мел.

– Что вам надо, Василий Дмитриевич? – раздался вдруг истерический женский голос, ставни одного из окон распахнулись, и оттуда высунулась Авдотья Валерьяновна.

Лида узнала ее только по голосу: лицо распухло от слез, черное платье, слишком узкое для ее полного тела, сидело в некрасивую обтяжку, черные волосы висели космами.

– Что вам надо от Касьяна? Он не виноват! Он за своего барина голову на плаху положил бы… – крикнула она так громко, что Альзан прянул было в сторону, но Лида натянула вожжи что было сил, и конь снова ее послушался.

– Касьян – лучший кучер в округе, а может, и во всем уезде! – ответил Протасов, даже не подумал соблюсти хоть какой-то политес, выразить вдове соболезнования, даже поздороваться. – Уж я-то знаю, как он со своей тройкой управляется! Езживал! Прошлой ночью он над землей взлетал, той же дорогой шел, и ничего – нас ни разу не занесло на обочину и ни о какое дерево не задело.

– Да вас же трое было, седоков-то, да еще конь ваш привязанным бёг, – прошептал Касьян, и Лида увидела, что его губы странным образом сделались такими же бледными, как щеки, резкие черты словно бы смазались, растеклись. Черные глаза казались двумя дырами, проделанными в этой белой маске, и в них клубилась тьма. – А Иона Петрович… они одни были, они легкие, вот и не удержались…

– Пошли, покажешь мне коляску, – приказал Протасов, дернув кучера за руку. – А вы, Авдотья Валерьяновна, примите наши с супругой соболезнования.

Авдотья Валерьяновна повернула голову к Лиде, с изумлением вгляделась в ее лицо – и губы ее расползлись в ядовитой усмешке:

– Коли ты после одной ночи так подурнела, что с тобой дальше будет? Ох, берегись, Васенька какую угодно кобылу уездит, не то что такую полудохлую клячу, как ты…

– Авдотья Валерьяновна, побойтесь Бога! – взревел Протасов. – В доме супруг ваш лежит мертвый, а вы… Стыдитесь!

Авдотья Валерьяновна закрыла лицо руками, провыла глухо:

– Простите… простите… я не в себе от горя! Простите меня! – и снова канула в окно.

Потом там появилась Феоктиста и, прежде чем закрыть ставни, прелюбезно улыбнулась Протасову но, всмотревшись в лицо Лиды, вдруг сморщилась.

Лида, впрочем, этого даже не заметила – она сидела почти бездыханная. Ах, чего бы она только сейчас не дала, чтобы дядюшка оказался сейчас жив, чтобы можно было броситься к нему в ноги и закричать: «Я не хочу ничего этого! Не хочу быть женой человека, которому нужны только мои деньги! Не хочу быть женой любовника вашей жены!»

Ах, если бы она знала… Если бы она только знала обо всем этом раньше! И если бы отец Лиды мог знать о судьбе, которую уготовил для своей дочери! Да ей было бы куда лучше в Москве выйти за первого встречного искателя приданого, чем…

Впрочем, так и оно и вышло – пусть и не в Москве, а в захудалой деревушке Владимирской губернии! Она вышла именно за первого искателя ее приданого. Вернее, за второго. Первым был Модест Филимонович… И еще неизвестно, кто хуже: этот пошлый провинциальный фат – или не менее провинциальный Дон Жуан по фамилии Протасов. И не повернуть вспять время, и не побороться против печальной судьбы, и не оживить дядюшку, и не найти счастья!

– Барыня Лидия Павловна, – вдруг послышался рядом чей-то несмелый голос. – Барыня, слышите ли меня?

Лида, словно из трясины, с великим трудом вырвалась из мрачных своих мыслей, повела глазами – и увидела рядом знакомого ей Степана, брата Феоктисты: того самого кучера, который какие-то сутки назад вез ее из Вязников в Березовку.

Всего какие-то сутки назад! Боже, ты все видишь!

– Ты, Степан? – проговорила она непослушными губами. – Что ты говоришь?

– Господин Протасов просит вас в каретный сарай зайти, – выпалил Степан. – А я Альзанку подержу. Ничего, не беспокойтесь, барыня, он меня знает! Ох, жаль Ионы Петровича, но всякому судьба своя, вот и Иону Петровича она нашла… Да не горюйте вы так, вас и не узнать!

Лида передала парню вожжи, с трудом сошла на землю и растерянно огляделась. Она не знала, где находится каретный сарай.

– Вон туда идите, барыня! – Степан махнул в сторону левого крыла дома, и Лида поплелась туда, не понимая, зачем идет, почему слушается Протасова, хотя больше всего на свете ей хочется оказаться как можно дальше и от него, и вообще отсюда. Может быть, она даже не удержалась бы и кинулась в бегство, если бы не хотела отдать последний долг дядюшке. Ей было за что упрекнуть Иону Петровича, однако поступить иначе она не могла и осталась бы здесь, даже если бы вдруг рядом возникла сказочная карета, которая была бы готова в мгновение ока вернуть ее не только в Москву, но и в счастливое, безмятежное прошлое, когда были живы родители и Лида слыхом не слыхала о Василии Дмитриевиче Протасове…

– Лидия Павловна, прошу сюда! – позвал ее Протасов, высунувшись из дверей приземистого обширного строения, стоявшего чуть позади флигеля.

Лида послушно вошла, стараясь не смотреть на него, однако Протасов схватил ее за руку и буквально подтащил к себе, показывая коляску – кажется, ту же самую, в которой минувшей ночью они мчались венчаться.

– Да смотрите же! – возбужденно приказал Василий Дмитриевич. – Вот этот бок, которым, по словам Касьяна, коляска врезалась в дерево. И что вы видите?

Лида добросовестно уставилась туда, куда указывал Протасов.

– Да ничего, – пожала она плечами. – Бок как…

И вдруг ее осенило:

– Постойте, но, если этот бок задел дерево, он должен быть хоть немного, да поврежден!

– Вот именно! – кивнул Протасов. – А здесь ни следа какого-либо повреждения. С противоположной стороны можно видеть – вернее, не видеть! – то же самое. И еще… Помните, я остановил нашу двуколку на том месте, где погиб Иона Петрович?

Лида кивнула.

– Мне показали дерево, о которое ударился бедный Иона Петрович. Ствол этой березы окровавлен. Я прошел по обочине, но не обнаружил поблизости ни одного ствола, который был бы поврежден ударом. А ведь если бы коляску занесло так неистово, как нам говорит Касьян, дерево было бы не просто поцарапано или согнуто – оно сломалось бы!

Он повернулся к кучеру и глянул обвиняюще, с ненавистью:

– Ты убил его, негодяй! Убил человека, который не сделал тебе ничего, кроме добра! Ступай в погреб. Я запру тебя до завтрашнего утра, а потом сдам полиции. В каторгу пойдешь, мерзавец!

– Не бывать тому! – хрипло выдохнул Касьян, проворно наклоняясь и хватая оглоблю, прислоненную к стене: очевидно, ею приподнимали повозки, если надо было отремонтировать колесо.

Лида слабо вскрикнула от страха. Протасов левой рукой схватил ее, отшвырнул себе за спину, а правой выхватил из-под борта сюртука револьвер с длинным стволом.

– Брось оглоблю, – приказал Протасов. – Или, клянусь, я пристрелю тебя как гнусного убийцу!

Касьян выронил оглоблю и упал на колени:

– Не губите, барин Василий Дмитриевич! Не виновен я, как Бог свят! Помилуйте, не губите, не отправляйте в каторгу!

– Не богохульствуй, – сквозь зубы процедил Протасов. – Выходи отсюда. Не мне твою судьбу решать – ты сам ее выбрал, когда руку на своего господина поднял. Ну, шагай! А вы, Лидия, идите в дом и подождите меня там. Да возьмите же себя в руки, у вас такой вид, словно вы в обморок сейчас упадете!

Глава тринадцатая. Тайны провинциальных интриганов

В гостиной стоял гроб с телом Ионы Петровича, а в столовой собрались участники этого печального и довольно скромного ужина: Авдотья Валерьяновна, Протасов, Лида и отец Епифаний из спиридоньевской церквушки, которому предстояло всю ночь читать над телом Ионы Петровича молитвы. Прислуга была занята обмыванием тела покойника, уборкой дома в траур, а Марковна уже начала готовить поминальный стол. Согласно обряду, похороны должны были состояться на третий день после кончины, а гостей ждали со всей округи. Видеть же посторонних помощников в своей поварне Марковна не желала и, обливаясь слезами, уже начала перебирать и мыть пшено для кутьи. Поэтому старый лакей подавал только то, что осталось от обеда, и у Лиды кусок в горло не лез, стоило вспомнить, что этими же щами, да котлетами, да кулебякой[72] сегодня днем обедал Иона Петрович…

Есть, впрочем, никому не хотелось, только отец Епифаний деликатно похлебал щи. Зато Авдотья Валерьяновна, как обычно, ела жадно и много, хоть иногда, словно бы вспомнив о том, что в соседней комнате стоит гроб с телом ее мужа, испускала громкое рыдание, отчего все за столом сначала вздрагивали, но потом попривыкли и уже не обращали внимания.

А Лида не могла избавиться от размышлений, убил Касьян своего хозяина по своей воле или по приказу этой провинциальной Далилы… Девушка слишком хорошо помнила настойчивый шепот Авдотьи Валерьяновны: «Тебе только и придется, что ее подушкой прикрыть да подержать немного! Слышишь, Касьянушка?»

Ах, если бы набраться храбрости и рассказать об этом Василию Дмитриевичу! Но разве он поверит? Ведь у Лиды нет никаких доказательств, кроме собственных слов…

«К тому же вполне может быть, это и впрямь было в бреду», – успокоила она себя так же, как вчера, потому что вся душа ее противилась признанию того, что это не было, не было бредом! Но устроить скандал над мертвым телом дядюшки? Нет, на это она не могла решиться! Может быть, потом, когда похороны останутся позади… потом, если Авдотья Валерьяновна станет защищать своего кучера и любовника… может быть, потом Лида наберется храбрости и все расскажет!

Однако она и сама не слишком в это верила.

Наконец печальная трапеза завершилась. Отец Епифаний, прихватив требник и поправив епитрахиль, отправился в гостиную.

Лида постояла рядом с ним у гроба. Отец Епифаний читал тропарь[73]:

– Со духи праведных скончавшихся, душу раба Твоего, Спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче. В покоищи Твоем, Господи, идеже вси святии Твои упокоеваются, упокой и душу раба Твоего, яко Един еси Человеколюбец. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу. Ты еси Бог, сошедый во ад, и узы окованных разрешивый, Сам и душу раба Твоего упокой. И ныне и присно и во веки веков. Аминь…

Лида закрыла лицо руками.

Вчера Иона Петрович вел ее под венец, а сегодня она стоит у его гроба! В это невозможно было поверить!

Послышались шаги, и Лида подняла голову. В гостиную вошел Василий Дмитриевич, и девушка испугалась, что она намерен увезти ее отсюда в Протасовку!

– Я бы хотела остаться и тоже читать молитвы у гроба, – решительно сказала она. – Возвращайтесь домой без меня.

– Я тоже намерен остаться, – проговорил Протасов, с какой-то особенной пристальностью всматриваясь в лицо Лиды. – Все решено. Мы заночуем здесь. Вам отвели комнату в мезонине, мне – внизу. Сейчас отчитывать покойного начинает отец Епифаний, после полуночи приду я, потом, под утро, разбужу вас, и тогда настанет час вашего бдения при покойном. Пока же идите наверх.

– Идите, дети мои, – перекрестил их священник и начал читать кондак[74]:

– Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…

Протасов проводил Лиду к лестнице, ведущей в мезонин.

– Сейчас вам надо отдохнуть и набраться сил перед этим печальным чтением, – сказал он сдержанно. – У вас такой вид, словно вы заболеваете.

– Я прекрасно себя чувствую, только душа болит, – прошептала Лида. – Неужто Касьян все-таки виновен?! Что с ним будет?

– Думаю, его осудят и сошлют в каторгу, – холодно проговорил Протасов. – Спокойной ночи, сударыня.

– Спокойной ночи…

Она поплелась наверх, цепляясь за перила, слушая скрип ступеней под своими ногами и отчаянно желая, чтобы они заскрипели под ногами Василия Дмитриевича, который поднялся бы вслед за ней.

«Я сама не знаю, чего хочу! – в смятении думала Лида. – То ли не видеть его никогда, то ли не расставаться с ним…»

Однако, судя по шагам, Протасов прошел дальше по коридору, и вдруг девушке пришло в голову, что ему вполне могли отвести комнату Модеста Филимоновича, коли уж племянник Авдотьи Валерьяновны по какой-то причине не появился в Березовке этим вечером. А если так…

Возможно, трудно представить себе что-нибудь более нелепое, чем жена, которая желает подсмотреть за своим мужем, однако Лида сейчас этой нелепости не чувствовала. Мысль о том, что Авдотья Валерьяновна, которая не знала ни стыда, ни совести, может нагрянуть к Протасову, чтобы утешиться, – а может быть, порадоваться свободе?! – в его объятиях, не давала Лиде покоя. И первое, что она сделала, поднявшись наверх, это притворила дверь, в которой по-прежнему не было ключа (видимо, Феоктиста, похитившая его вчера, так и не удосужилась его вернуть!), и опустилась на колени возле кровати, уже привычным движением бесшумно открыв тайник и припав к нему.

Она ошиблась! На достопамятной оттоманке полулежал Протасов, но он был один. Свеча озаряла его задумчивое лицо. По нему пробегали тени, но отбрасывало ли их мерцающее пламя или какие-то тяжкие раздумья не давали Протасову успокоиться, Лида угадать не могла.

Она смотрела и смотрела, вслушиваясь в каждый звук, в каждый шорох, раздававшийся в доме, и больше всего на свете боялась сейчас услышать звук открывшейся двери и увидеть Авдотью Валерьяновну, которая входит к ее, Лидиному мужу… к своему любовнику… не то что башмаков не износив, в которых шла за гробом, в чем некогда Гамлет упрекал королеву[75], но и даже вообще шагу не шагнув еще за этим гробом!

Однако никто не приходил, и Лида постепенно успокаивалась. Однако, как выяснилось, время для этого еще не настало! Внезапно Протасов поднялся и, прихватив подсвечник, вышел из комнаты.

Лида замерла. Он что, не выдержал ожидания и сам пошел к Авдотье Валерьяновне?! Какой позор…

Дрожащими руками она принялась было закрывать потайное отверстие, как вдруг услышала, что ступени лестницы заскрипели под чьими-то осторожными шагами.

Лида так и подскочила, не веря своим ушам. Василий Дмитриевич идет к ней! Он идет к ней!

Кажется, во всю жизнь она не чувствовала себя такой счастливой, как сейчас, и этот неистовый сердечный трепет многое открыл ее неопытному уму. Сердце – такой учитель, наставлениям которого противиться невозможно, который мгновенно торжествует над уроками жизненного опыта, осторожностью, страхом и недоверием.

В это мгновение Лида поняла, что любит Василия Дмитриевича. И ей безразличны все резоны, заставившие его жениться над ней. Главное, что они дали друг другу клятву перед алтарем, перед Богом поклялись не разлучаться вовек! И он идет, идет к своей жене, он хочет утешить ее этой печальной ночью…

Чувствуя, как подкашиваются ноги от страха и счастья, она рванулась к двери и замерла, комкая концы шали, вперившись взглядом в медленно отворявшуюся створку.

И вот дверь распахнулась, мужчина переступил порог… и Лида едва не лишилась сознания от негодования, увидев перед собой не Протасова… а Модеста Филимоновича.

Что?! Да откуда же взялся здесь, как посмел явиться он, этот проклятущий «хлопотун беспутный»?! Его ведь не было ни за ужином, и даже комната его была отдана Василию Дмитриевичу! И куда же тогда подевался Протасов?!

От изумления Лида онемела, и Модест Филимонович проворно метнулся к ней и схватил за руки.

– Не кричите! – возопил он хриплым шепотом. – Же вуз ан при![76] Я здесь затем, чтобы сообщить вам нечто очень важное. Никто не знает, что я в доме, и ни одна душа не должна узнать об этом, если вы не хотите моей погибели.

– Вы очень рискуете, – наконец обрела Лида дар речи. – Сюда должен прийти мой муж…

– Он не придет сюда! Он пошел к Авдотье Валерьяновне! Я сам видел! – выпалил Модест Филимонович, и Лида так и вспыхнула от негодования:

– Я вам не верю!

– Это ваше дело, – зачастил Модест Филимонович, – но я не могу видеть, как нагло вас обманывают. Вы не знаете столь многого, но я должен открыть вам глаза. Протасов женился на вас только ради того, чтобы получить закладные на свое имение!

– Но у меня нет никаких закладных, – растерянно пролепетала Лида.

– Натуральмент[77], их у вас нет! – фыркнул Модест Филимонович, и, как ни была Лида потрясена, она не могла в очередной раз не ужаснуться его жуткому произношению. – Они хранились у вашего Ионы Петровича, который некогда выкупил их у моего отца, родного брата Авдотьи Валерьяновны. И теперь ваш муж пошел к моей тетушке, чтобы заполучить эти бумаги. Только это его интересовало. Его холодное сердце и расчетливый ум не способны любить. А я… я люблю вас! Вы должны покинуть его и стать моей! Всем известно, что вы были обвенчаны с ним насильно, что отец Епифаний был подкуплен, а это страшное преступление – свершить незаконное венчание. Кроме того, – Модест Филимонович игриво хихикнул, – всем известно, что ваш брак пока что только формален, что он не осуществлен по законам человеческим. Вы можете расторгнуть его и принадлежать тому, кто вас истинно любит!

– Это вы, что ли? – с издевкой спросила Лида.

– Да, я! – страстным шепотом воскликнул Модест Филимонович.

– Вам ли говорить о любви?! – возмутилась Лида. – Неужто вы забыли, что не далее как вчера поднимались в эту комнату с надеждой завладеть мной, прибрать к своим рукам мое приданое и поделиться им со своей порочной тетушкой?! Я слышала ваш разговор. И после этого вы смеете обвинять кого-то в расчетливости и бессердечии? Да я не знаю человека расчетливей вас! Вашим обвинениям против моего мужа столько же цены, сколько вашим любовным клятвам! Пойдите вон!

Лида надеялась, что Модест Филимонович бросится прочь, она была готова услышать в ответ его угрозы или даже отразить попытку овладеть ею насильно, однако Самсонов не тронулся с места, не разразился оскорблениями, а только печально покачал головой:

– Мне жаль вас, Лидия Павловна! Вы даже не подозреваете, в какие бездны порока и подлости угодили, выйдя за Протасова. Единственное ваше спасение – любым путем расторгнуть брак с ним! Ничуть не удивлюсь, если узнаю, что это моя очаровательная тетушка заставила Касьяна убить Иону Петровича, а потом намеревается и вас извести, чтобы за Протасова выйти. Он на все согласится – для него закладные на имение важней всего на свете.

Этот человек вызывал у Лиды такое презрение, что она смогла даже обрести некое спокойствие и сказать с вызывающим хладнокровием:

– Если я погибну, Василию Дмитриевичу никакие закладные будут не нужны. Он получит такое наследство, что сам свое имение выкупить сможет, и у него еще на два таких имения денег останется.

Глаза Модеста Филимоновича затуманились, голос задрожал от жадности и зависти:

– Да еще неизвестно, сможет ли он хоть что-то получить после вас! Венчание ваше было тайное, священник за такие деяния вообще может быть от сана отлучен, а брак признан недействительным, я же вам сказал! Тогда все получит Авдотья Валерьяновна, как вдова вашего дядюшки и ваша ближайшая родственница. На это она и рассчитывает. И опять же тогда Протасова с потрохами сожрет… А мне ничего не достанется! – вдруг зарыдал Модест с детским отчаянием, и это стало последней каплей, переполнившей чашу Лидиного терпения, смешанного с отвращением.

– Всё! – закричала она. – Ни слова больше! Пойдите вон, жалкий человечишко!

Кровь бросилась ей в голову от гнева, она схватилась за виски, чувствуя, что сейчас набросится на этого мелкого интригана, на этого подлеца и разорвет его в клочки… ну, может, не разорвет, но гнусную физиономию его точно исцарапает!

– Силенсе! – испуганно зашептал Модест Филимонович, ломая руки. – Кальмез-вуз![78] У вас такой вид… да что с вами?!

Он схватил подсвечник и приблизил к Лидиному лицу. При этом его собственная физиономия вдруг исказилась страхом, он выронил подсвечник и бросился к двери, бормоча:

– Сет ан кошмар, жэ пёр![79]

Как только за ним закрылась дверь, Лида вцепилась в спинку кровати и рванула ее что было силы, чтобы придвинуть к двери. Каким-то чудом ей это удалось.

Дрожащими руками она поправила волосы, огляделась… Из головы не шло испуганное восклицание Модеста Филимоновича, и все эти многочисленные намеки на то, что она плохо выглядит, которые ей сегодня расточали, кажется, все кому не лень.

Она повернулась к зеркалу, однако оно, как и все остальные зеркала в доме, было плотно завешено. Лида знала, что это делается для того, чтобы душа покойного, которая бродит неподалеку от своего тела, не испугалась, увидев себя в зеркале. Впрочем, говорили также, что родственники покойного сами могут эту душу увидеть в зеркале, и тогда тот, кто встретится взглядом с мертвыми глазами, тоже умрет.

Лида достала из кармана зеркальце и заглянула в него не без опаски, поднеся свечу поближе к лицу, чтобы разглядеть себя как можно лучше. Тут легким ветерком понесло из окна, темные тени побежали по лицу, и Лиде показалось, что она и впрямь страшна как… как ведьма из сказок! Однако ветерок немедленно стих, и в зеркале отразилось прелестное девичье лицо.

– Ослепли они все, что ли? – пробормотала Лида, любуясь собой. – Я прекрасна как никогда!

Нет, ну в самом деле, она была настолько хороша, что даже мысль о том, что Протасов может увлечься кем-то другим, какими-то там марфушами или авдотьями валерьяновнами, показалась совершенно нелепой!

Она убрала зеркальце в карман, потянулась, зевнула… в самом деле, надо поспать, чтобы набраться сил перед предутренним бдением у гроба Ионы Петровича.

В эту минуту под окном, выходившим на главное крыльцо, раздались возбужденные голоса, крики, топот.

Встревоженная Лида перевесилась через подоконник и прислушалась.

– Повесился! Касьян повесился! – донесся до нее чей-то испуганный вопль, и тут же Протасов и Авдотья Валерьяновна вместе выскочили на крыльцо и побежали в сторону каретного двора.

Лида прижала руки к груди, зажмурилась. Касьян повесился, как бы подтвердив этим свою вину. Неужели Василий Дмитриевич не понимает, что кучер не мог совершить это преступление по своему умыслу? Нет, без сомнения, его науськала Авдотья Валерьяновна! Но Протасов сейчас рядом с ней… значит, Модест Филимонович был прав! Получается, они и в самом деле сообщники?!

Не помня себя, Лида вернулась к кровати и упала на нее. Было страшно за свою судьбу, было страшно за душу Касьяна, совершившего страшный грех самоубийства, и было так жаль несчастного кучера… Лида не сомневалась, что убил он дядюшку по воле Авдотьи Валерьяновны! Что она еще придумает, эта ужасная женщина, не знающая предела своим страстям и своим злодействам? Кто станет ее новой жертвой? Наверное, Лида… а не дойдет ли потом очередь и до Василия Дмитриевича?.. Или эти двое все же найдут общий язык – а может быть, давно уже нашли, если верить Модесту Филимоновичу?

Слезы полились из глаз, и Лида почувствовала, что они щиплют лицо, как если бы оно было покрыто глубокими царапинами. Однако на ощупь лицо оставалось гладким – о том же свидетельствовало и зеркальце.

От тревоги Лиду начал бить озноб. Она свернулась калачиком, натянула на себя одеяло.

Нет больше сил бояться, размышлять, недоумевать, гадать, страдать! Нет больше сил! Надо дать отдых разгоряченному мозгу и трепещущему сердцу.

Лида закрыла глаза. Сначала ее бил озноб, то и дело скручивая тело судорогой, но наконец девушка согрелась и даже не заметила, как уснула крепким сном.

Глава четырнадцатая. Чудище

…Луна освещала кресты, бросавшие строгие четкие тени на могилы. «Зачем я сюда пришла?! – в ужасе спрашивала себя Лида. – Зачем?! Здесь так страшно!» И все же она заставляла себя передвигать ноги, за которые иногда цеплялась затянувшая тропки трава, и тогда Лиде чудилось, будто из могил высовываются руки тех, кто погребен на этом старом деревенском кладбище во времена незапамятные, но по-прежнему не успокоился и только и ждет человека, который по глупости забредет во владения мертвых.

Это она, Лида, забрела… Только не по глупости, а… зачем? Почему? Она не помнит. Она знает только, что ей надо прийти туда, где белеет новый, лишь минувшим днем поставленный над могилой крест.

И вдруг кто-то кладет ей руку на плечо. Лида резко оборачивается, помертвев от ужаса, и видит…

Нет! Нет может быть! Она погибла, погибла, все кончено для нее!

Лида с криком рванулась, села, открыла испуганные глаза.

Где она находится? Куда подевалось кладбище, и трава, которая цеплялась за ноги, и рука на ее плече – рука, которая принадлежала, чудилось, самой Смерти?

Она в незнакомой спальне, сидит в алькове на пышной постели, среди сбитых простыней и подушек, отделанных кружевами. Солнце сияет в окне, небо голубеет, носятся ласточки мимо окна…

Сон! Это был только сон!

Девушка рухнула лицом в подушку, чуть не зарыдав от счастья.

Но что это вокруг? Заснула – она помнила! – в комнатушке в мезонине, не раздеваясь. А сейчас на ней уже знакомая рубашка – та же, в которой она провела прошлую ночь. Рубашка матери Василия Дмитриевича.

Где же она? Неужели в Протасовке? Но как попала сюда, если ничего не помнит?

– Ванька, теперь ты ищи меня! – долетел через окно звонкий детский голос.

– Не хочу больше играть, малины хочу! – ответил другой.

– Пошли вон, пострелята! – сердито зашипела какая-то женщина, судя по голосу, старуха. – Нечего шуметь, барыню разбудите!

Снова стало тихо.

Вообще кругом царила странная тишина, и казалось, что в доме, кроме Лиды, никого нет.

А между тем разгар дня… Где же Анаисия Никитична, где Василий Дмитриевич? Где слуги?

Лида дотянулась до колокольчика, который увидела рядом с кроватью, на круглом столике, и позвонила, но никто не отозвался, никто не пришел на зов. Она хотела встать, но почувствовала вдруг ужасную слабость. Закружилась голова, зашумело в ушах. На том же столике, рядом с колокольчиком, стоял большой стеклянный кувшин с каким-то розовым питьем и стакан, украшенный изящной белой росписью. Дрожащими руками Лида налила питье в стакан и сделала несколько глотков.

Это был малиновый морс, и Лиде показалось, что она в жизни не пила ничего вкуснее. Сил сразу прибавилось, и она смогла встать с постели и толком оглядеться.

Комната оказалась невелика, но была обставлена с прекрасным вкусом, и отнюдь не домодельной мебелью! Расписанный цветами и птицами потолок и обтянутые белым шелком стены выглядели просто очаровательно. Казалось, Лида попала во дворец, который оформлял сам знаменитый Штакеншнейдер на заре «второго рококо», когда вычурность еще не одержала победу над изысканной скромностью.[80] Сбоку виднелась дверь, ведущая в гардеробную, и Лида, открыв ее, ахнула от восторга: это оказалось нечто среднее между гардеробной и умывальной комнатой – тем, что французы называют salle de bain, потому что посредине стояла небольшая фаянсовая baignoire[81]. Ничего подобного Лида в жизни не видела! Здесь были розовые лохани и кувшины, розовые мягкие полотенца, розовые пуфики и туалетный столик, задрапированный рюшами и бантами, с зеркалом в фарфоровой раме, изготовленной с таким необыкновенным искусством, что цветы из порцелина[82] казались живыми. Бурдалю тоже выглядел истинным произведением искусства, и даже как-то неловко казалось осквернять его отправлением естественных надобностей.

Лицо у Лиды отчего-то горело и чудилось как бы стянутым какой-то пленкой, поэтому первым делом она налила воды в хорошенькую лоханку, которая тоже составила бы честь salle de bain самой привередливой модницы двадцатилетней давности, и с наслаждением умылась. Однако стоило вытереться, как неприятные ощущения вернулись. Обеспокоившись, Лида заглянула в зеркало – и не смогла сдержать крик ужаса!

И тому была причина… Из зеркала на Лиду смотрела совершенно жуткая уродина: с перекошенными чертами лица, с одним заплывшим, а другим нелепо выпученным глазом, с покрытой коростой кожей.

Лида отпрянула, крепко зажмурилась, ущипнула себя, потом открыла глаза и снова взглянула в зеркало.

Нет, кошмарная рожа по-прежнему смотрела на нее – только стала еще кошмарней!

«Это зеркало! – подумала Лида. – Это кривое зеркало! Такие бывают в увеселительных заведениях – для потехи!»

Но кто и зачем вставил потешное кривое зеркало в раму туалетного столика?!

Впрочем, сейчас не это заботило ее. Лида кинулась обратно в спальню, распахнула дверцы огромного платяного шкафа, равнодушно отметила, что чьи-то заботливые руки развесили здесь все ее наряды, а внизу стоит саквояж, и торопливо переворошила платья, отыскивая то, в котором была вчера.

Или позавчера? Или еще раньше? Сколько времени она провела в этой постели? Все тело затекло, слабость от голода, живот к спине присох…

Но сейчас другое главное – где серое платье?

Да вот оно! А вот и карман. И в нем зеркальце, подаренное дядюшкой!

Лида посмотрелась в него – и чуть не зарыдала от облегчения.

Красавица, по-прежнему красавица, писаная… нет – просто неописуемая!

Переведя дух, Лида вернулась в гардеробную, причесалась и кое-как уложила, не глядя в зеркало, волосы, освежилась, забравшись в ванну и поливая себя прохладной водой из кувшина, потом вытерлась и надела дневную сорочку, а сверху – только утреннее платьице[83]. Сунула ноги в первые попавшиеся туфельки. Конечно, уже за полдень, время требует более тщательного туалета, но надо же найти горничных, чтобы помогли одеться!

Однако ни единой души не встретилось Лиде в доме. Все комнаты оказались пусты. Несколько устав от бесплодных поисков, она опустилась на диван в гостиной первого этажа – и взгляд ее случайно упал на зеркало, висевшее над камином…

Лида с криком отвернулась. Из зеркала на нее смотрела та же ужасная рожа, ставшая еще страшней, чем в «кривом зеркале» умывальной комнаты!

Девушка достала из кармана маленькое зеркальце, которое сунула туда совершенно безотчетно, – и снова увидела свое прелестное, нежное лицо.

Что происходит?! Она заболела? Сошла с ума? У нее обман зрения? Кто-то коварно заменил зеркала во всем доме на кривые?

Лида бросилась по комнатам, которые только что обошла, но на сей раз она разыскивала не людей, а зеркала. Их нашлось с десяток, и каждое было кривее предыдущих! Лиде приходилось то и дело смотреться в маленькое зеркальце, чтобы снова и снова убеждаться в своей красоте…

Наконец она опять рухнула на диван в гостиной и стиснула голову руками, пытаясь осмыслить происходящее и хоть что-то в нем понять.

Вдруг вспомнилось, как вчера – или когда там это было, уже не вспомнить! – чуть ли не все, кого она встречала, говорили, что она плохо выглядит, подурнела, а Модест Филимонович так и вовсе кинулся прочь от нее, поближе вглядевшись ее лицо.

– Они сговорились! – твердо сказала Лида. – Они сговорились, чтобы…

Чтобы – что? Свести ее с ума? Уверить в том, что она внезапно сделалась уродиной? И с этой же целью подменили все зеркала в доме Протасова?!

Но как же это возможно? Где набрать столько зеркал – десяток! – которые с одинаковой настойчивостью лгали бы Лиде?

А может быть, лгут не эти десять зеркал, а только одно из них? Вот это чудесное, маленькое, оправленное в фальшивое золото и фальшивые самоцветы?..

Лида выбежала на крыльцо и увидела дремлющую на ступеньках старуху-служанку. Кажется, она ее видела прежде… кажется, Анаисия Никитична называла ее Феклой…

– Где господа, Фекла? Где все дворовые? – спросила Лида негромко, чтобы не перепугать старуху.

– Да они всем миром на похороны подались, в Березовку, значит, – зевая, сообщила еще не вполне проснувшаяся Фекла. – Остались только мы с Марфушкой – барыню больную стеречь.

– На похороны?! – в ужасе воскликнула Лида, забыв об осторожности. – На похороны дядюшки?! А меня почему не взяли?!

Фекла всполошенно подскочила, уставилась было на Лиду во все глаза, но тотчас зажмурилась и кинулась прочь с воплем:

– Сгинь, пропади, порченая! Свят, свят!

Поскольку бежала Фекла вслепую, ничего не видя перед собой, то очень скоро споткнулась и упала, однако тут же подскочила и снова помчалась невесть куда, то размахивая руками, то крестясь и крича во весь голос:

– Сгинь, пропади, порча порченая!

У Лиды подкосились ноги, и она плюхнулась на ступеньку. Похороны должны пройти на третий день после смерти. Значит, она пролежала в постели весь вчерашний день и половину нынешнего.

Сейчас погребают дядюшку, единственного родного ей человека, а ее не взяли с собой… Почему? Она заболела? Ну да, ведь она не помнила, как попала в Протасовку из мезонина дядюшкиного дома. Или… или сочли ее слишком уродливой? Побоялись, что люди, собравшиеся на похороны, разбегутся при виде ее страшного лица, как бежит сломя голову увидевшая ее Фекла?

– Нет, нет, – отчаянно вскричала Лида, – не может быть! Они все в заговоре, и эта старуха тоже! Надо найти кого-то постороннего… чужого человека!

Надо пойти в деревню, вот куда. Уж там, среди крестьян, небось отыщется хоть кто-нибудь, кто скажет ей правду… скажет, что маленькое зеркальце не лжет, что она по-прежнему несказанно хороша?

Но она уже не верила в это, и в красоту свою не верила.

«Порча порченая!» – вспомнились слова старухи.

Что это значит? Может быть, на нее и вправду навели порчу? И вправду испортили?

Но кто это сделал?

Лида не понимала, не знала ничего, кроме одного: все беды начались, когда она нашла в саквояже маленькое зеркальце, обернутое в кусок старого домотканого кружева, которого у нее никогда не было. Но могло ли зеркальце нести на себе порчу, если его подарил ей дядюшка, сказав, что оно принадлежало его матери?!

«Нет, погоди… – мысленно шепнула она себе, – разве дядюшка сказал эти слова, передавая тебе это зеркало? Может быть, он имел в виду совсем другое. А это… а это кто-то другой подсунул в саквояж?»

Кто?!

Лида вспомнила, как проснулась и увидела в комнате Анаисию Никитичну.

Что, старая дама подбросила страшное зеркало? Нет, непохожа она на старую ведьму, а ведь такие проделки вполне могут быть названы ведьминскими. Но потом появилась Марфуша, которая начала прислуживать Лиде швырком да с ворчаньем. А что ей известно про Марфушу? Что у той, вполне возможно, ребенок от Протасова, – значит, наложница не может не желать зла жене своего господина. Но главное – то, о чем говорила Феоктиста! А говорила она, что Марфуша – дочка Маремьяны, ведьмы!

Ну, вот и ответ!

Надо как можно скорей найти Марфушу и молить ее…

Что?! Молить ее? Она, Лидия Карамзина (ладно, Протасова, но это сути дела не меняет), будет молить любовницу своего мужа о пощаде?! Пресмыкаться перед ней?!

Ну нет! Лучше умереть!

Возможно, конечно, сам Василий Дмитриевич не захочет быть женатым на жуткой уродине и попросит свою наложницу…

Лида чуть не взвыла от ярости, вообразив эту унизительную сцену. Но еще большее унижение испытала она, когда подумала, что Василий Дмитриевич, очень может быть, и не пожелает просить за нее. В самом деле – а зачем? Он все равно получит все Лидины деньги на правах ее супруга, ну и будет пользоваться ими в свое удовольствие, оставляя нелюбимую, навязанную ему жену дома в одиночестве – вот как оставил сегодня, даже не взяв с собой на похороны ее собственного дядюшки!

Наверное, таким образом Протасов отомстил и Ионе Петровичу, оскорбив его память – память человека, который навязал ему нелюбимую, да еще и уродливую жену.

Самые горькие, самые черные, самые ужасные мысли кружились в голове Лиды и жалили ее, словно залетевший туда бродячий осиный рой. Ни один мужчина не смог бы понять, что значит для красавицы внезапно утратить свою красоту, а вместе с ней – и все надежды на счастье. Только женщина способна была бы понять Лиду и то помрачение, которое овладело ею!

Сбежав с крыльца, вырвавшись за ворота, она неслась не зная куда, не разбирая дороги, ничего не видя перед собой, и остановилась, только когда ветви деревьев начали хватать за волосы и рвать их.

Лида отерла слезы, которые, оказывается, лились неостановимо, огляделась – и поняла, что находится в лесу, куда неведомо как забежала. Сейчас было даже трудно понять, где находится Протасовка и как туда вернуться.

Впрочем, возвращаться ей не слишком хотелось.

Она заметила, что стоит возле изрядных зарослей дикой малины, и начала рассеянно обрывать ягоды с куста.

Что делать дальше? Как жить… и жить ли вообще? Греховные, пугающие мысли посещали ее – мысли о том, чтобы разом прервать все счеты со своей запутавшейся жизнью, ставшей невыносимой.

Откуда-то повеяло речной сыростью, и Лида не без труда сообразила, где находится. Чуть северней от Протасовки протекала речка Вязня, о которой рассказывала ей Феоктиста. Может быть, пойти туда и…

И утопиться?..

Но тогда Лида попадет в ад, и единственной знакомой душой, которую она встретит там, будет Касьян – убийца ее дядюшки. А все остальные, все, кого она любила, и все, кто любил ее, будут блаженствовать в раю и горевать о том, что их милая девочка взяла на душу страшный грех самоубийства…

Внезапно что-то затрещало рядом, и Лида испуганно отпрянула.

Уж не медведь ли, Господи помилуй?..

А может быть, пусть не милует? Не лучше ли сделаться добычей голодного медведя и погибнуть, не взяв греха на душу? Тогда она увидится и с Ионой Петровичем, и с отцом, и с матушкой, и со всей своей родней в раю! Конечно, Лида попадет в рай – ведь ни единого греха она еще не успела совершить.

Ох, какой мучительной будет ее смерть в когтях медведя, какую боль придется испытать! Мороз прошел по коже, однако Лида все же собралась с духом и полезла прямо в гущу колючих зарослей. Раздвинула высокие ветви, отягощенные тяжелыми темно-розовыми ягодами, которые так и сочились спелость и сладостью, – и вдруг увидела мальчика лет семи, русоволосого, в рубашонке, сейчас изрядно перепачканной малиновым соком.

При взгляде на Лиду зеленые настороженные глаза мальчика стали огромными от страха. Дико закричав, он рванулся прочь, спиной вперед выламываясь из зарослей, размахивая перед собой руками и что-то бессвязно выкрикивая. Рот его был набит малиной, поэтому Лида с трудом разбирала слова, но вот мальчишка выплюнул ягоду и завопил:

– Чудище! Чудище!

А потом повернулся и бросился бежать.

Глава пятнадцатая. Вязни из Вязни

Конечно, Лиде бы следовало уже немного свыкнуться со своим уродством, однако слезы так и хлынули из глаз при этом слове, горло так и стиснуло от ужаса, который звучал в голосе мальчишки. А главное огорчение состояло в том, что мальчишка – не медведь, от мучительной жизни он ее не избавит! Лида согнулась в три погибели и заплакала. Однако тут же до нее донесся плеск воды и новый крик мальчишки:

– Спасите! Помогите! Тону!

Неужто он с перепугу в реку угодил и теперь не может выбраться? Если так, то Лида в этом виновата. Значит, ей и помогать мальчишке.

Она кинулась через кусты напролом и почти сразу вылетела на обрывистый берег, с которого непременно сорвалась бы, если бы не ожидала чего-то подобного. А мальчишка не ожидал, поэтому и очутился в реке.

А вот и он – стоит по пояс в воде, пытается сдвинуться с места, но не может. Рвется, машет руками, однако только сильней погружается в глубину, как будто кто-то тянет его вниз.

И в Лидиной голове словно бы зазвучал голос Феоктисты: «Речка Вязня – ох, опасная! Есть места чистые, а есть такие, что в травах подводных да иле увязнуть можно запросто. А еще говорят, будто чудища там живут, имя которым и есть вязни. Оттого и название река получила, да и всем Вязникам его дала».

То, что представлялось какой-то сказкой-байкой, вдруг показалось правдой! Мальчишку явно затягивала в глубину какая-то неведомая сила. Неужто и в самом деле какие-то вязни его схватили?!

Лида на миг замешкалась – да ведь и в нее вцепятся вязни, если она туда бросится! – но тут же она прыгнула с берега в воду. Вцепятся – ну и ладно, знать, судьба такая, тем более, она смерти ищет, но если повезет, мальчишку она все же успеет спасти. Именно его она видела рядом с Марфушей. Значит, это сын той, которая подсунула Лиде зеркальце с порчей… ведьмин внук! Но он-то в этом не виноват, неужто ему жизнью платить за грехи бабки и матери? Если он сын Протасова, тому, наверное, жалко будет его потерять. Пусть это даже бастрад служанкин, а все родная кровь!

Лида чувствовала, как под ногами с каждым шагом все глубже проминается илистое дно, затягивая то по щиколотку, то по колени, и вдруг вспомнила – это же просто чудеса, что только не вспоминается в самые тяжелые, а может быть, и последние минуты жизни! – книжку, которую читала некогда, помирая от смеха, вместе со своей подружкой Наденькой Самохваловой.

Книга это была старая, выпущенная еще в 1802 году, и называлась она «Искусство сохранять красоту. Подарок российским дамам и девицам». Как раз в это время из моды мгновенно вышли пышные платья и тем паче кринолины (которые воротились в нее лишь спустя почти шестьдесят лет!), а носить стали платья в стиле antique[84] и туфельки на плоской подошве без каблучков. Держались такие туфли на ноге с помощью лент, обвивавших щиколотку. Для дам, привыкших к обуви на каблуке, ходить в новомодных туфельках с лентами оказалось необычайно трудно, потому что они требовали плавной, скользящей поступи. Дамы с непривычки смешно, как гусыни, переваливались с ноги на ногу и тяжело, грузно ступали на полную ступню. А движения в модных платьях и узких туфельках должны были походить на скольжение в танце. Многие дамы и девицы обратились тогда за помощью к учителям, которые давали теперь не только уроки танцев, но и правильной походки. Вот и «Искусство сохранять красоту» советовало, «каким образом ступать прилично», и наставляло: «При каждом шагу ногу должно подавать вперед, держа пяту вверх приподнявши, носки протянуть вниз и не спускать пяты прежде носков. Неся ноги вперед, утверждать тело на бедре, не шататься и не торопиться». Также советовалось, «каким образом женщины должны держать себя в походке и поклонах». Оказывается, «надобно нести тело прямо и непринужденно, крепко утвердивши оное на бедрах, голову поднять вверх, свободно и непринужденно двигать шею, плечи как можно опустить и подать назад, руки держать вдоль тела несколько впереди; локти прижать к бедрам, а кисть руки положить в другую перед собою. Чтобы поклониться по правилам, надлежит подать тело несколько назад, держа голову как можно прямо, нагнуть коленки весьма низко, ровным движением и без торопливости и подняться таким же образом».

Смех смехом, а внезапно вспомнившиеся советы очень Лиде пригодились! Как только она начала двигаться не тяжело, вытаскивая одну ногу и перенося вес на другую, отчего только проваливалась сильнее, а вытягивая носок и как бы скользя по дну, как «вязни» отвязались и она довольно быстро добралась до мальчика и протянула к нему руки. Однако он совершенно перестал соображать от страха – причем неизвестно, кого больше боялся, «чудища», то есть Лиды, или той силы, которая затягивала его в топь.

Рвался, брыкался, махал руками, орал благим матом, а уж когда Лиде удалось его схватить и потянуть к себе, дернулся так, что они разом ухнули в воду, и подняться им никак не удавалось.

– Ванятка! Сыночек! – раздался вдруг истошный крик с берега, а потом что-то тяжелое ухнуло в воду, оказалось рядом с Лидой и принялось вырывать у нее из рук мальчика, крича: – Пусти его! Пусти, ведьма проклятущая!

Это была Марфуша! Она с такой силой дернула сына, что вырвала-таки его из Лидиных рук, и девушка завалилась было в воду, но тут же, поднявшись, ощутила под ногами твердое дно! То ли случайно попала на место, где не было зыби, то ли вязни оставили ее в покое, решив заняться более легкой добычей. А добычей этой стали Марфуша с Ваняткой. Марфуша как упала на колени, так и не могла больше подняться, и Ванятка бился с ней рядом, пытаясь вырваться из воды, но силы его уже были на исходе, и он только слабо хрипел, пуская пузыри.

Лида все той же скользящей походкой придвинулась как можно ближе к нему, каждую минуту ожидая, что дно снова уйдет из-под ног, однако под ними по-прежнему был плотный песок.

Не обращая внимания на старания Марфушки удержать ребенка, Лида, сильно перегнувшись, дотянулась до ребенка, выдернула его из ослабевших Марфушиных рук и поставила рядом с собой.

– Стой на месте! – крикнула она сердито. – Шагнешь в сторону – вязни снова привяжутся. Понял?

Ужас в глазах мальчика сменился если не спокойствием, то хотя бы желанием понять, что ему говорит «чудище». Наверное, сообразил, что если оно его спасло, то не собирается губить и впредь.

Теперь хорошо бы образумить Марфушу, которая все еще орала благим матом, билась, погрузившись в топь почти по плечи.

– Скажи ей, что ты стоишь на твердом дне, – приказала Лида Ванятке, рассудив, что его слова быстрее подействуют на Марфушу, чем увещевания «проклятущей ведьмы».

– Мамынька! – закричал мальчишка, мигом смекнув, что от него требуется. – Мамынька, мы на твердом песочке стоим! Чудище меня спасло! Ты не бойся, ты послушай!

Марфуша недоверчиво таращилась на сына и Лиду, потом, видимо, до нее тоже стало доходить, что лучше в самом деле послушать, что ей говорят, чем рваться бестолково.

Лида с трудом стащила с себя платье, промокшее насквозь и липнущее к телу, и крикнула Марфуше:

– Сейчас тебе платье брошу, держись за край, а мы с Ваняткой постараемся тебя вытянуть. Поняла?

– Поняла, – прохрипела Марфуша, и Лида, свернув платье жгутом, метнула конец его в сторону тонущей женщины.

Вытянувшись всем телом, та поймала край жгута и ухватилась за него.

– Ну, Ванюша, теперь давай матушку твою тянуть, как рыбаки сети тянут. Видал? – спросила Лида.

– Видал, – кивнул мальчик, который на диво быстро очухался от страха. – Давай тянуть.

– Ты только смотри, Ванятка, крепче на ногах держись, – велела Лида. – И старайся с песка ни на шаг не сойти, а то опять увязнешь и матушке не поможешь.

– Не сойду! – решительно мотнул головой Ванятка. – Давай! Тянем-потянем! Тянем-потянем! А ну! А ну-ка!

– Тянем-потянем! А ну-ка! – подхватила Лида, дернув к себе платье изо всех сил.

Марфуша смогла чуть приподняться, после второго рывка еще, после третьего встала на ноги и замерла, тяжело переводя дыхание.

– Иди как по льду! – крикнула Лида, сообразив, что наставления «Искусства сохранять красоту» вряд ли будут поняты Марфушей. – Скользи, а не топай! Поняла? Медленно скользи!

– Мамынька, скользи, да помедленней! – завопил и Ванятка.

Неведомо, кого из них послушалась Марфуша, однако она начала двигаться плавно и медленно. Чувствовалось, что каждый шаг дается с трудом, однако наконец она оказалась рядом с Лидой и схватила сына на руки:

– Ванятка! Ванечка! Родимый мой! Родненький!

– Мамынька! – голосил мальчишка. – Ты не бойся чудища! Оно доброе! Оно и меня спасло, и тебя спасло!

Марфуша кивнула, глядя на Лиду все еще с опаской, но не проронила ни слова.

– Пока мы еще не спаслись, – буркнула та, обиженная этим недоверчивым взглядом. Вот так и выручай из беды любовниц мужа! – Надо еще на берег выбраться. Вы плавать умеете?

Марфуша кивнула, Ванятка тоже.

– Хорошо, – пробормотала Лида, обхватывая себя за голые плечи: озноб так и пробирал. – Теперь вспоминайте, где у берега дно твердое и надежное. Ванятка, наверняка ты не раз купался тут. Где можно на берег выбраться, чтобы в топь не ухнуть?

Ванятка немного подумал, потом махнул рукой в сторону противоположного пологого бережка:

– Да вон там.

Лида прикинула на глаз расстояние. Саженей[85] пять, ничего страшного… особенно для тех, кто умеет плавать.

– Доплывете? – спросила она.

– Доплывем! – бодро заявил Ванятка.

Марфуша кивнула.

– Ну, тогда плывите! – приказала Лида.

– А ты, чудище? – заботливо спросил Ванятка.

– А я тут буду выбираться, – пожала плечами Лида. – Я… плавать не умею. Так что… как повезет.

– Ты что?! – вскрикнул Ванятка. – Тебя вязни ухватят и утащат в топь!

– Авось не утащат, – криво улыбнулась Лида. – Может, испугаются… Я ж чудище.

У Ванятки глаза вдруг заплыли слезами.

– Нет! – крикнул он. – Ты меня спасло, и я хочу тебя спасти! Мамынька! Что делать?

– Я знаю что, – решительно сказала Марфуша. – Ты стой здесь…

Она как начала «тыкать» Лиде, бранясь и проклиная ее, так, видать, не могла остановиться. Впрочем, Лиде тоже сейчас было не до политеса.

– Стой здесь, а мы до того берега доплывем и сюда вернемся. Вон ту березку видишь? – Марфуша показала на тонкую березу, которая клонилась с обрыва к воде. – Пригнем ее к тебе, да и вытащим. Обязательно вытащим! А потом к матушке моей тебя сведу. Слыхала про нее?

– Про Маремьяну-то? – с усмешкой глянула на нее Лида. – Конечно, слыхала! Это она тебе помогла на меня порчу навести?

– Я в этом не виновата! – замотала головой Марфуша. – Вот те крест святой, истинный! Матушка – да, руку приложила… Но как навела, так и снимет!

– Зачем? – тихо спросила Лида. – За что порчу навела? Из-за Ванятки? Ведь он сын Василия Дмитриевича, да?

– Христос с тобой! – вытаращилась на нее Марфуша. – Ванятка – сын… – Она нервно сглотнула. – Он сын Кузьмы Ивановича, управляющего из барской конторы.

– Да что ты говоришь! – всплеснула руками Лида. – Быть того не может! А ведь я ему жениться на тебе предлагала, а он отказался!

– Еще бы он не отказался! – зло хохотнула Марфуша. – Ведь матушка пригрозила всю его родню под корень извести, коли он ко мне посватается!

– Всю родню под корень?! – изумленно воскликнула Лида. – За что, Господи помилуй?!

– А об этом пускай она сама тебе расскажет, – уклончиво ответила Марфуша. – Все про себя пускай сама расскажет! Может быть, тогда ты поймешь!

– Мамынька, я замерз! – начал стучать зубами Ванятка. – Поплыли скорей! Нам ведь еще надо чудище спасать!

– Какое это тебе чудище? – легонько дернула его за ухо Марфуша. – Это барыня наша, Лидия Павловна! Понял? А теперь мы и впрямь поплыли. – Но, прежде чем опуститься в воду, она снова повернулась к Лиде: – Ты жди! Мы вернемся за тобой!

– Мы вернемся за тобой, чудище! – крикнул и Ванятка.

Лида только улыбнулась, пытаясь распутать жгут, в который стянулось ее платье. Ладно, туфли она утопила, придется идти босиком, но полуголой к ведьме являться было бы, ей-богу, как-то невместно!

Глава шестнадцатая. История ведьмы Маремьяны

– Знаешь ли ты, откуда берутся ведьмы? – спросила Маремьяна, хмуро глядя в глаза Лиде.

Лида воображала ее совсем иной: костлявой сгорбленной старухой с растрепанными, выбившимися из-под платка волосами, с косящими глазами, один из которых черный, другой серый, и в сером непременно два зрачка. И она никогда не взглянет прямо в глаза человеку! Еще у ведьмы должен быть острый, выступающий подбородок, крючковатый нос и тонкие злые губы, с одной стороны которых торчит клык, будто у зверя или упыря. Ну и, хоть это на первый взгляд и не видно, у нее хребет порос черным волосом и заканчивается небольшим хвостом.

Однако Маремьяну старухой никто бы не назвал! Это оказалась ладная, хотя и худощавая женщина с бледным, без морщин лицом, и впрямь немного похожая на сороку своими легкими, стремительными движениями и гладкими черными волосами без малейших признаков седины, так и обливавшими голову и скрученными в узел на затылке. Возраст ее выдавали только глаза: очень уж проницательные, черные. А имелись ли в каком-нибудь из них два зрачка, разглядеть в мятущемся свете двух факелов, которыми освещалась ее избушка, Лиде не удавалось.

– Откуда берутся ведьмы? – удивленно повторила Лида. – Рождаются, наверное, откуда же им еще взяться? Не из яиц же они вылупляются!

Маремьяна слегка усмехнулась и пояснила:

– Если у колдуна родится дочка, и она тоже дочку тоже родит, а та – еще одну, а та девка – тоже девку родит, вот она на возрасте сделается природной ведьмой. И эта из всех ведьм будет самая злющая!

– Значит, так вы и родились? – спросила Лида. – И стали злющей ведьмой поневоле?

Она с опаской смотрела на хозяйку этой пропахшей сухими травами избенки, обиталища той, кто, если верить народным сказаниям, способна причинять людям всякое зло. Ведьмы доят по ночам чужих воров, причем выдаивают их до крови и тем портят навсегда. Они «скрадывают» с неба дождь, а с травы поутру – росу, все это сливают в принесенные с собой корчаги или стеклянницы, а потом, натуго завязав вощеной бумагой, утаскивают посудины с собой. Дождевую или росную воду они каким-то образом используют то для того, чтобы вызвать засуху, то, напротив, неудержимый дождь и град. Тем и другим они уничтожают крестьянские посевы и посадки.

Также они делают «закрутки», еще называемые «заломами», на нивах, чтобы повредить им или их хозяину.

Нападают на людей, принимая образ самых разных животных, пугая несчастных до смерти, а если ведьме попадется мужик, она вскочит ему на загривок и заставит носить себя до самого до утра. Она-то потом исчезнет, а несчастный упадет замертво!

Ведьмы горазды готовить всевозможные зелья, как целительные, успешно соперничая в этом со знахарями и знахарками, так и приворотные, отворотные, на лихо между мужем и женой, на изведение врагов, привлечение денег и годные на прочие колдовские нужды.

Ну и, самой собой разумеется, они большие мастерицы наводить порчу, в чем Лида могла убедиться на собственном опыте!

– Стала ведьмой поневоле? – задумчиво повторила Маремьяна. – О нет, эту участь я сама выбрала!

– И как же это случилось? – жадно спросила Лида. – Где-то я читала, что некоторых девушек или вдовиц навещает сам дьявол в образе Огненного змея, совращает их, от него они рождают малорослую кособокую чернявую уродину, которая называется кикимора, а потом вынуждены продать дьяволу душу и сделаться ведьмой. Кикимор же они отдают домовым в жены. Неужто с вами было именно так?!

– Мою дочь ты видела, – расхохоталась Маремьяна. – Неужто она на кикимору похожа?!

– Нет, Марфуша красавица, – со вздохом призналась Лида. – Писаная красавица. Трудно поверить, что ее отцом был дьявол!

– Конечно, трудно, – согласилась Маремьяна. – Потому что был им не дьявол, а человек. Марфуша – единокровная сестра Василия Дмитриевича Протасова и незаконная дочь его отца, Дмитрия Федоровича.

– Боже ты мой… – простонала Лида, оглядываясь на широкую кровать, на которой спали, накрывшись лоскутным одеялом, Марфуша и Ванятка. Их одежда все еще досушивалась на улице. Там же были развешаны и Лидины вещи, а сама они сидела укутанная в такое же лоскутное одеяло, только поменьше. Мать и сына разморило после похлебки, которой накормила их Маремьяна, а Лиде кусок в горло не лез, потому что всякий аппетит отбивали мысли, то исполненные надежды, то безнадежные. – Боже мой, а я-то думала, она любовница Василия Дмитриевича и Ванятка его сын!..

– О чем думала, я и так знаю, – усмехнулась Маремьяна. – Ну так ошибалась ты! Из-за Дмитрия Федоровича я и стала ведьмой – именно по доброй воле, а не неволею!

– Как же это вышло? – не сдержалась Лида.

– Да так, – вздохнула Маремьяна. – Была я девка как девка, ну, может, покраше иных-прочих, и вот повадился ко мне хаживать твой дядюшка, Иона Петрович.

– Да что вы говорите?! – вскрикнула недоверчиво Лида.

– Что слышишь, то и говорю, – жестко усмехнулась Маремьяна. – Проходу мне не давал. У него самого первая жена в то время умерла, он вдовствовал, ну и, понятное дело, скучал телесно. Про меня же слух шел нехороший, будто я ко всякому добра. А распустил этот слух именно Дмитрий Федорович Протасов, потому что я ему от ворот поворот дала. А потом я Иону Петровича тоже заставила оглобли заворотить. И вот эти двое сошлись однажды в кабаке и начали друг дружке на судьбу жаловаться. Ну и на меня заодно. И захотелось им мне отомстить. Дмитрий Федорович предложил меня подстеречь и силком взять – дескать, от меня не убудет, если они вдвоем мною попользуются. Ионе же Петровичу это не понравилось. То ли подлость замысла его смутила, то ли не хотел он моим телом с другим делиться, однако же примчался он ко мне той же ночью и сообщил, чтобы я береглась Протасова. Показалось мне, что он на награду от меня рассчитывал, но чего ждал, не получил, убрался восвояси, и с тех пор я от него ни зла, ни добра не видывала, хотя его за то предупреждение потом отблагодарила и вылечила, когда он занемог. Но это уже потом случилось, когда я вовсе ведьмой стала.

Маремьяна перевела дух и, глядя в очумевшие глаза Лиды, которая слушала ее затаив дыхание, продолжала:

– Да… Предупредил меня, значит, Иона Петрович, а я была девка привередливая, горделивая, нос задирала выше чем надобно, и зазорно стало мне осторожничать. А может, не поверила, что барин дворянского звания меня сильничать решится. Но все же он решился! Слуги его подстерегли меня, скрутили, к нему привезли и неделю держали на хлебе и воде связанной в подвале, развязывая лишь тогда, когда припадала Дмитрию Федоровичу охота натешиться моей плотью. Надо сказать, охота эта припадала частенько… И в конце концов сказал господин Протасов, что любит меня и жить без меня не может, готов даже под венец повести, только бы я всегда его была – по доброй воле, а не по принуждению. Кто знает, другая на моем месте давно бы смирилась, а вот я не смогла. Не люб он был, к тому же скотского над собой насилия стерпеть не могла. И тогда в ярости крикнула я ему, что отныне он меня силком взять не сможет, потому что я на него невстаниху напускаю. Ты знаешь, что такое невстаниха? – с какой-то вдруг опаскою спросила Маремьяна Лиду, и та растерянно покачала головой. – Ну, не дай бог узнать, – усмехнулась Маремьяна. – Хотя судя по тому, что я про младшего Протасова слышала, этим он никогда не страдал. В общем, невстаниха – это когда хочет мужик бабу взять, а не может. Уд его мужской бездействует! Ни тпру ни ну!

Лида с непониманием пожала плечами, силясь представить, что собеседница имеет в виду. Маремьяна поняла это, хохотнула и снова заговорила:

– Сказать правду, крикнула я это больше со зла, просто так, чтобы его попугать, ан нет – вышло в точности по-моему. Как ни бился господин Протасов, как ни возился в тот день, пытаясь мною овладеть, а все попусту. Тогда, озлившись до умопомрачения, вознамерился он меня убить, да тут один из его слуг, убоявшись такого греха, убежал из подвала и все рассказал старой хозяйке, бабуле Никитишне. А она, чтоб ты знала, только с виду такая пташка Божия, чик да чирик, а характером покрепче любого мужика будет. Схватила она кочергу, которой в печках истопник шуровал, в одну руку, топор в другую – и примчалась в подвал, как раз когда присные протасовские меня вздернуть на потолочном крюке, куда окорока подвешивали, собрались. Бабуля Никитишна разогнала мужиков, а племянника своего умудрилась уговорить успокоиться и отпустить меня, воззвав к его совести. Однако нельзя воззвать к тому, чего нет! И хоть в тот день Дмитрий Федорович послушался тетушку и выпустил меня из подвала, он затаил против меня мстительный умысел и начал ждать часа для его осуществления.

Лида слушала, боясь упустить хоть полсловечка, и, кажется, ни один из ее любимейших романов не заставлял ее сердце так трепетать от сочувствия героям, не заставлял ум так напрягаться, предугадывая те тропы, на которые может повернуть прихотливый сюжет, подвластный воображению автора. Но здесь воображение было ни при чем – сама жизнь разворачивалась перед нею!

– На ту беду, – продолжала Маремьяна, и по лицу ее прошла тень тягостных воспоминаний, – разразилась засуха. Урожай сгорал на корню. И не нашлось Протасову случая удобнее, чтобы обвинить меня. В Спиридоновке в то время жил дед Михайла – вот кто был самым настоящим колдуном, вот кто умел и зажины делать, и заломы, и тучи дождевые вспять поворачивать! Но о нем и не вспомнил никто, потому что барину Дмитрию Федоровичу хотелось, чтобы виноватой сделали меня. Но он действовал похитрее, чем просто решился напрямую обвинить меня. Дмитрий Федорович начал баламутить народ слухами, мол, одна из баб или девок в Протасовке – ведьма. У ведьмы, известное дело, хвостик должен быть сзади. Созвали всех баб, привезли из Спиридоновки подкупленную повитуху, отвели в избу к старосте и велели бабам к ней заходить да юбки задирать, чтобы она посмотрела, есть ли у которой-нибудь хвостик. И меня повитуха осмотрела, и, как только я после этого вышла на крыльцо, она крик подняла: хвостик-де у этой девки, хвостик есть! Я кричу: «Врешь, нету у меня хвоста!» Тогда меня с ног сбили да оголили перед всем миром… И начал народ на меня глазеть со всей пристальностью… Кто кричит – есть хвостик, кто кричит – нету… Порешили тогда водой попытать, ведьма я или нет. Связали, начали в воду швырять да на берег вытягивать, требуя сказать, где я спрятала дождь. А что я могла сказать, коли я его не прятала?! На мое счастье ехал мимо Филимон Валерьянович Самсонов, он меня и спас.

– Брат Авдотьи Валерьяновны?! – изумленно воскликнула Лида. – Отец Модеста Филимоновича?! Он вас спас?!

– Да! – вызывающее воскликнула Маремьяна. – Пригрозил привезти полицейского исправника, который привлечет к суду всех участников сего злодейства. Народ испугался было, но Протасов неистовствовал и не мог остановиться. А у Самсонова уже тогда были закладные на Протасовку… Ну он и пригрозил Дмитрию Федоровичу, что их на торги отдаст – и тот имения и всего имущества лишится, да еще и в долговую тюрьму угодит. После этого Протасову ничего не оставалось, как начать народ против прежнего поворачивать. Все в конце концов свалили на повитуху, которой померещился этот несчастный хвостик. Ну ей что оставалось делать, кроме как ошибку признать? Она и пикнуть не смела: столько ей заплачено было! Отпустили меня. Чуть живая от стыда да боли домой воротилась… А поскольку народу все же надо было кого-то в краже дождя обвинить, толпа к деду Михайле в Спиридоньевку бросилась. Били его смертным боем – только потому и отпустили живым, что дождь пошел. После тех побоев стал дед Михайла помирать. А когда колдун помирает, смерть его не берет до тех пор, пока он силу свою кому-то другому не передаст.

– Как же можно силу передать? Что это, сабля, что ли? – недоверчиво спросила Лида.

– Надо что-нибудь из рук колдуна принять – что угодно, неважно что, и с этой вещью колдовская сила к другому человеку перейдет, – пояснила Маремьяна.

– И вы решились это сделать? – испуганно уставилась на нее Лида.

– Михайла за мной послал и сказал, что Протасов мне все равно покою не даст, со свету сживет. Или ты, говорит, помрешь, или он. Не думай, что за тебя вечно господин Самсонов будет заступаться! Поэтому надо тебе такую силу обрести, чтобы и себя защитить, и ребенка, которым ты чревата. Так я впервые об этом узнала… Михайла получше любой повитухи женское чрево насквозь видел! Он сказал, что Протасов на все пойдет, чтобы этого ребенка извести, потому что это для него позор несказанный. И ты, говорит, или сама его вытрави, или прими мою силу, чтобы и себя защитить, и его на всю жизнь. И я… – замялась Маремьяна, точно еще не до конца уверенная, надо ли это Лиде рассказывать, но все же решилась, – и я приняла из его рук «Травник» – это такая книга старинная с описанием лечебных трав и зелий из них. Михайла сразу после этого умер, а с этой книгой ко мне его сила перешла.

– И в этой книге было сказано о том, как порчу наводить? – резко спросила Лида.

– Нет, – усмехнулась Маремьяна. – И об этом, и о многом другом, например, как в сороку перекидываться, я узнала… сама не пойму как. Это та сила, которая ко мне от Михайлы перешла! А может быть, она у меня и раньше была, только спала, да потом проснулась.

– А почему все же сорокой ведьмы оборачиваются? – пробормотала Лида угрюмо. – Ладно бы вороной, они хоть черные… Они беду могут накаркать…

– Ну, ведьмы-сороки исстари ведутся, – пояснила Маремьяна. – Я еще девочкой слышала, мол, если сорока прокричит на крыше дома, то быть в нем покойнику. А еще рассказывают, что царь Иван Васильевич Грозный как-то решил вывести всех ведьм, которых на Русской земле много расплодилось. Собрал их на Красной площади, велел обложить соломой и поджечь. Но когда пламень разгорелся, все ведьмы обернулись сороками и улетели. Царь их вслед проклял, ну и с той поры всякая ведьма умеет сорокой оборачиваться – мы же церковью проклинаемы! Церковь учит своих врагов прощать, но мы прощать не умеем. Помирал Дмитрий Федорович – я и пальцем не шевельнула, чтобы его от болезни спасти, хотя было у меня такое средство. Повитуха, которая меня оговорила, тонула в Вязне, а я только смеялась, на нее глядя. И хоть дочь моя глупа да гульлива – вся в отца своего! – ни за что не позволю ей выйти за повитухиного сына, за этого Кузьму-управляющего! Только и проку с него было, что сынка хорошего ей заделал, но замуж за него – нет, не дозволю!

– Да он и сам не хочет, – вздохнула Лида. – Он от одного имени Марфушки шарахается.

– Что?! – возмутилась Маремьяна. – Трусливый дурак! Знать, не любит он ее. За такую трусость надо будет на него порчу покрепче навести!

– Я так посмотрю, это ваше любимое занятие – порчу на невинных людей наводить! – зло воскликнула Лида. – Со мной вы так ужасно поступили – за что, ну за что?! Или вы по-прежнему Протасовым мстите? Но ведь ваша дочь у Василия Дмитриевича в доме живет, и внук тоже, и сам барин молодой перед вами ничем не провинился!

– Грех на него жаловаться, – кивнула Маремьяна. – Он вину отца своей добротой к Марфуше и Ванятке искупил. Но я по гроб жизни перед семьей Самсоновых в долгу за то, что меня тогда Филимон Валерьянович от смерти спас! Потому и помогла Авдотье. Но я и дядюшки твоего добро помню. А потому порчу на тебя не наводила.

– А это что?! – возопила Лида, тыча пальцами в лицо. – Это что?!

– Порча, но не моя, – твердо ответила Маремьяна.

– А чья?

– Цыганская.

– Господи, – простонала Лида, – какая еще цыганская?!

– Да что ты все Его здесь поминаешь! – рявкнула Маремьяна. – Вот не скажу тебе больше ни слова!

– Да и не говорите! – Лида так разозлилась, что у нее вдруг весь страх прошел. – Я и сама знаю, как дело было. Авдотья Валерьяновна узнала, что дядюшка хочет подарить мне зеркальце своей матушки, выкрала его, принесла сюда, вы на него и навели цыганскую порчу. Разве не так дело было? И нечего врать, будто вы здесь ни при чем!

Маремьяна поджала губы и молчала.

– Понятно, – пробормотала Лида. – Значит, придется мне все-таки вернуться к Вязне. Я, собственно, туда и шла, когда Ванятку встретила… Жить вот такой, чтобы мой муж видеть меня не хотел, я не смогу. Прощайте. Только знаете что… Все-таки выдайте Марфушу за Кузьму. Он очень хороший, добрый, умный. И Ванятке отец непременно нужен…

Она отбросила одеяло, вышла из избенки – и ночная прохлада так и вцепилась в ее согревшееся тело. На кольях у костра были развешаны ее сорочка и платье – Лида сгребла их, еще не совсем просохшие, и принялась натягивать, не чувствуя сырости, озабоченно думая о том, что идти в темноте босиком к озеру трудновато. Сюда-то и при свете еле дошла, а уж в темноте, наверное, ноги в кровь изранит…

Ну да ладно, недолго мучиться! Вот будут рады вязни из Вязни, когда она снова к ним в лапы попадет!

Маремьяна стояла на пороге, сложив руки на груди, и молча смотрела, как Лида одевается. Лицо ее в лунном свете казалось высеченным из белого мрамора, и ни одна черточка в нем не шевельнулась.

– Прощайте, – буркнула Лида, подбирая подол, ступая на утоптанную тропинку и задевая мизинцем какой-то предательски вылезший корень. Она даже зашипела от боли, и тут Маремьяна наконец-то разомкнула губы:

– Погоди. Возьми лапти, не то до кладбища не дойдешь.

– До какого еще кладбища? – огрызнулась Лида. – Что мне делать на кладбище? Мне бы до реки дойти да утопиться поскорей. Но за лапти спасибо, – пробормотала она, усаживаясь на обочину тропинки и неумело оплетая ногу завязками.

Лапти она надела без онучей[86], на босу ногу, и липовое лыко, из которых те были сплетены, довольно сильно кололо и щекотало ноги. Ну и ладно, как-нибудь потерпит!

Обуваясь, Лида вдруг вспомнила сон, который видела еще в поезде. Про то, как красавица в красном платье чиркнула ее крест-накрест концом своей омбрельки, а потом бросилась в объятия медведя и принялась с ним целоваться.

Да, Авдотья Валерьяновна уже почти добилась своего… Лиду она погубила, погубит и Протасова!

Ах, как же сердце защемило! Как вдруг встало перед глазами его лицо с этими стрельчатыми ресницами и удлиненными глазами, лицо, которое так поразило ее с первой же минуты, показалось таким родным… Теперь скрывать нечего: Лида влюбилась в Протасова с первой же минуты. И как близко было счастье, да вот беда: было, да сплыло, да мимо рук уплыло!

Не судьба, не судьба…

Лида почувствовала, что сейчас зарыдает перед этой злобной ведьмой. Хотела броситься прочь, но вдруг повалилась на колени:

– Ты многое знаешь! Скажи, правда, что Касьян по наущению Авдотьи Валерьяновны убил моего дядюшку?

Маремьяна не произнесла ни слова, однако что-то дрогнуло в ее лице, и Лида поняла, что не ошиблась. Впрочем, она и так знала, что не ошиблась!

– Молю вас… умоляю… предупредите об этом Василия Дмитриевича. Убедите его, чтобы остерегался Авдотьи Валерьяновны. Не он ей нужен – ей нужно то богатство, которое он после моей смерти получит. Сердца в ней нет, может быть, и не было никогда… Спасите его! Хоть одно доброе дело сделайте, простите старые обиды – глядишь, Он… ну, тот, имени кого вы так боитесь, и заступится за вас, когда ваш срок придет. А ведь такой срок придет, но тогда уже поздно будет каяться и пощады просить… Помогите Василию Дмитриевичу спастись, а я даже из ада, куда все самоубийцы попадают, буду за вас молиться и пощады вам просить! Исполните предсмертное желание… умоляю вас…

Маремьяна молчала, и Лида поняла, что слова ее не дошли до этого оледенелого сердца. Но может быть, потом… может быть, потом ведьма-сорока все же одумается?!

А сейчас пора уходить, пока есть силы сделать то, что сделать давно пора.

– Я лапти на берегу оставлю, – сказала она, поднимаясь с колен. – Утром заберете. Надеюсь, их не смоет волнами и вязни не украдут!

– Вязням лапти ни к чему, – произнесла Маремьяна, и Лиде послышалась усмешка в ее голосе. – И к реке тебе идти не нужно. Я ведь правду сказала, что не наводила на тебя порчу! Если бы так было дело – я бы ее и сняла. Но когда Авдотья принесла зеркало твоей бабки, я увидела, что ничего не смогу с ним сделать, столько в нем таилось любви и света. Вот оно. Посмотри!

И Маремьяна достала из складок юбки маленькое зеркальце, отделанное жемчугом – пусть не скатным[87], а речным, однако необыкновенной красоты и качества. К зеркальцу была прикреплена золотая, тоже украшенная жемчугом, цепочка, чтобы носить его на поясе. Такие зеркала и в самом деле были модны лет пятьдесят назад, во времена молодости Лидиной бабушки…

– Оно должно было тебя защитить, а не навредить тебе, – продолжала Маремьяна. – Однако Авдотья настаивала, просто требовала, заклиная именем своего брата, который когда-то спас мне жизнь… Я не могла ей отказать! И вдруг вспомнила, что несколько лет назад одна цыганка, которой я помогла разродиться, оставила мне зеркальце из фальшивого золота и самоцветов, сказав, что оно поможет извести самого лютого врага. Женщину изуродует, мужчину обессилит навеки. Я и дала Авдотье то зеркало и сказала, что это последнее, что я для нее делаю, чем помогаю, что нельзя вечно так страшно долги отдавать – платить за добро злом, которое я другим причиняю! Авдотья вряд ли это слышала, а если и слышала, вряд ли поняла. Главное для нее было, что страшное зеркало в руках держит. Ох, как Авдотья тебя кляла! Отродясь не слышала, чтобы женщина такими матерными словами сыпала! Это же она заманила тайной запиской Василия Дмитриевича в беседку той ночью, посулив, что закладные у мужа выкрадет и ему отдаст.

– Для чего заманила? – перебила Маремьяну Лиза.

– Да на свидание, я так полагаю, – ответила Маремьяна, – потому что как-то он в эти дни сразу к ней охладел. Ты ж ведь тут появилась, точно с дерева свалилась! Врала Авдотья, конечно, да за вранье и была наказана. Вот и осталось только тебя погубить. Авдотья хотела, чтобы Марфуша тебе это зеркало подсунула, но я сказала, что моя дочь чужой бедой рук не запачкает. Тогда она сама бегом домой бросилась, чтобы успеть его в те вещи подложить, которые Иона Петрович тебе отправлял…

– Понятно, – кивнула Лида. – Значит, твоя вина в моей смерти не столь уж велика? Но все-таки – зачем ты меня на кладбище отправляешь?

– Неужели ты думаешь, что я настолько жестока, что ненависть моя десятилетия длится? Да за то, что ты сегодня дочь мою и внука моего спасла, я бы все у́роки да призо́ры[88], на тебя напущенные, уже давно сняла! – горячо воскликнула Маремьяна. – Но от цыганской порчи нет моих сил отчитать ни тебя, ни кого другого. Есть только два средства тебя исцелить.

– Есть такие средства?! – дрожащим голосом повторила Лида, не смея поверить в то, что слышит.

– Да. Одно из них – ночь провести с тем мужчиной, которого ты любишь. Ты ведь любишь своего мужа?

Лида почувствовала, что у нее дрожат губы.

– Любишь, я знаю! – настойчиво сказала Маремьяна. – Иначе ты не просила бы за него, думая, что идешь на смерть!

– Люблю, – выдохнула Лида. – Но я не смогу… он не захочет…

– Ты должна будешь молить его, молить дать тебе эту ночь, чтобы поутру ты проснулась в его объятиях такой же красивой, как была! – горячо воскликнула Маремьяна.

– Ну уж нет, – прошептала Лида. – Я не унижусь перед ним и его перед собой не унижу. Я не очень хорошо поняла, что такое невстаниха, но, думаю, если ему придется обнимать и целовать такую уродину, как я, она у него уж непременно сделается. Этого он мне никогда не простит… Да и я такое испытать не хочу. Говори, какой второй способ!

– Ну что ж, слушай, коли хочешь, – медленно проговорила Маремьяна. – Только если погибнешь, меня в том не вини!

Глава семнадцатая. На кладбище

Идти через березняк было не страшно. Ни тучки не затемняло небо, луна сияла, ее свет дробился в вершинах деревьев, длинными полосами ложился на траву, оплетал березовые ветви, будто легкие белые ленты, и Лида вспомнила рассказы няни о русалках. И про Русальную неделю, и про то, как они качаются на березовых ветвях, вплетая в свои длинные косы солнечные лучи и лунный свет, как завлекают и губят путников, и особенно молодых красавцев, но иногда и девушек, готовых покончить с жизнью от несчастной любви, но красавиц, только красавиц…

Вот показалась церковь, в которой венчались Лида и Протасов, но сейчас от нее следовало держаться подальше! Как и от кладбищенской часовенки, увидев которую Лида хотела по привычке перекреститься, но сразу вспомнила, что Маремьяна настрого запретила это делать, запретила и молитвы читать и даже велела Лиде снять и оставить у нее нательный крестик. Лида послушалась: она готова была на все, чтобы избавиться от той беды, которая к ней подступила и едва не довела до смерти, а может быть, и вновь постарается довести. Поэтому она только взглянула на белеющий в лунном свете образок на часовенке – и поскорей отвела глаза.

Рядом Лида увидела серые щелястые ворота. Эти ворота выглядели тем более странно, что огорожено кладбище не было. Вообще говоря, попасть сюда можно было как угодно, в любом месте, однако, как говорила Маремьяна, все желающие навестить дорогих покойников своих проходили только через ворота, как если бы соблюдали некий ритуал или словно бы иной путь был запретным. Впрочем, кто знает, что творилось в душе каждого посетителя этого смиренного погоста и почему он норовил пройти именно через ворота!

Лиде и в голову не пришло бы нарушить традицию, тем паче что Маремьяна велела пройти именно воротами. Наверное, в этом и впрямь было что-то таинственное, заповедное… уж Маремьяна-то должна была знать доподлинно!

Лида проскользнула меж никогда не запиравшихся створок, заметив, что их уж оплело понизу травой, что означало одно: их никто не открывал и не закрывал с очень давних времен!

Вроде бы ничего не произошло. Лида всего лишь прошла через ворота, и под ногами та же земля, та же трава, по которой она шла в березняке, и так же побеги куманики и дикой малины. Но из чьих костей проросли их корни, не дают ли таким образом о себе знать древние мертвецы, хватая за юбку, за плечи, норовя хлестнуть упругим побегом по лицу… Подумав так, Лида в ужасе дрогнула всем оледеневшим вмиг телом. Вот оно, подворотное колдовство! То самое, когда проходишь в особые ворота – и как в другой мир дальше шагаешь, сам иным становишься… Стало быть, теперь, поняла девушка, из мира живых она перешла в мир мертвых, которым здесь принадлежало все: и земля, и трава, и эти цепкие, приставучие ветви, которые тянулись к ней…

У Лиды подкосились ноги, захотелось остановиться хоть на минуточку, чтобы дух перевести, но останавливаться Маремьяна не велела ни в коем случае, да и страшно было, ой как страшно: пока идешь, они, эти кладбищенские жители, до тебя, может быть, и не дотянутся, а только замри, они тут как тут!

Вот до чего же странно: еще совсем недавно Лида так мечтала о смерти, что утопиться вознамерилась, и, кабы не Ванятка, лежала бы сейчас на дне Вязни под толщею воды, а теперь не хотелось умирать, ни за что не хотелось! Надеждой живет сердце, и эта надежда заставляла Лиду идти и идти меж могил, лишь изредка передергивая плечами, чтобы унять озноб, стараясь не глядеть по сторонам и уж конечно не оглядываться.

Но не только лишь потому, что Маремьяна и это накрепко запретила! Всякому известно, что в таких местах злая сила непременно крадется по следам неосторожного смельчака, и лишь он обернется, как такое увидит, что из него сразу дух вон. О том, как она, исполнив то, что велела сделать Маремьяна, будет возвращаться той же тропой, девушка старалась не думать.

Впереди из лунного света выступал черный, обугленный остов старой часовни. Пожарище заросло бурьяном и крапивой, особенно охочей до мест, прежде людьми обитаемых, а потом заброшенных. Где-то неподалеку от него выкопали могилу для Ионы Петровича Карамзина, куда и решила прийти Лида, чтобы исполнить то, что приказала Маремьяна.

Да, Лиде было очень трудно подойти к могиле родного дядюшки и начать раскапывать ее, но желание вернуть былую красоту – да что там красоту, хотя бы обычный человеческий вид лицу – давало ей сил идти вперед.

И пусть мертвые, известное дело, всегда враждебны живым, Лида надеялась, что дядюшка будет к ней милостив. В конце концов, если начать распутывать тот узел, в который завязалась нить жизни Лиды Карамзиной, выяснится, что и дядюшка его завязывал, а значит, должен племяннице помочь. Он ведь и сам, конечно, не хотел бы, чтобы замысел его злонравной супруги осуществился, и наверняка сам, конечно, желал бы ей помешать!

Так убеждала себя Лида, приближаясь к кресту над могилой дядюшки. Рядом она увидела другие могилы, где прочла имена первой и второй дядюшкиных жен, их умерших во младенчестве детей и его старого тестя Евлампия Ивановича Давыдова, которого Иона Петрович любил как отца родного. Над этими могилами были воздвигнуты роскошные надгробья, однако земля на свежем холмике еще не осела, а потому рано было и памятный каменный крест ставить, и плиту надгробную класть.

Внезапно Лиде послышался легкий шелест за спиной. Мгновенно оледенев душой и телом, девушка с превеликим трудом подавила желание обернуться, призвав на помощь даже не смелость, а рассудок.

Первое дело, Маремьяна оглядываться не велела. Затем – потому что страшно до жути, ибо неведомо, кто и чем там шелестит. К тому же ежели, обернувшись и оказавшись лицом к лицу с этим неведомым, Лида лишится рассудка от ужаса, то не добьется того, что ей так нужно. Вот радости-то будет Василию Дмитриевичу оказаться на всю жизнь связанным не просто с уродиной, но и с обезумевшей уродиной!

Поэтому, скрепившись духом, Лида решительно опустилась у могилы на колени и, сдвинув в сторону стебли цветов, которыми холмик был усыпан, принялась руками разрывать землю по его краю.

Земля была теплая, нагретая жарким дневным солнцем и не успевшая остыть, однако Лида докопалась наконец до прохладного слоя и решила, что этого довольно. Корни трав, покоившиеся в земле, обвивались вокруг пальцев, и это вызывало дрожь ужаса: а что, если это могильные черви выползли из гроба и решили угоститься живой плотью?

И все же она не отдернула руку, а, вырыв достаточно глубокую ямку, положила туда зеркальце, стараясь ни в коем случае не взглянуть в него, и снова засыпала ямку.

Страх не проходил, Лизу держало в рассудке только присутствие духа и горячее желание победить порчу, наведенную проклятой Авдотьей Валерьяновной!

– Дядюшка, – прошептала Лида, чувствуя, как шевелятся на шее завитки волос – то ли от пробежавшего по кладбищу ветерка, то ли от страха, – дядюшка, простите, что тревожу ваш покой, но помогите мне, Бога ради! Если не верну себе прежнюю красоту, Василий Дмитриевич вовсе от меня отвернется, а мне тогда лучше умереть! Жизни мне нет без его любви, нет мне без него жизни! Сама не пойму, как так вышло, что полюбила я его… Вы сказали, что мне посчастливилось… так пусть же мне и в самом деле посчастливится! Помогите мне, дядюшка!

Вдруг ей послышалось за спиной какое-то стремительное движение.

Лида вскрикнула, резко выпрямилась, попыталась броситься наутек, однако чья-то рука накрепко обхватила ее сзади за горло.

Лида рванулась, с силой взмахнула руками, задев нападавшего локтем.

Раздался злобный хрип, и девушке послышался какой-то звук, как если бы что-то металлическое ударилось о камень соседнего надгробья.

Лида рванулась, попыталась обернуться, но не смогла, потому что теперь нападавший крепко сжимал ее горло двумя лапами. Она силилась их разнять, но не могла – только попусту царапала эту шелковистую, скользкую кожу. Да нет, это не кожа, а ткань… это шелк… перчаточный шелк!

Да, краем помутившегося сознания Лида вдруг поняла, что это были перчатки! Руки в перчатках!

Если бы она могла перевести дух, она бы вздохнула с облегчением, потому что мертвецы перчатки не носят, а значит, на нее накинулся не какой-то обитатель этого кладбища. Хотя кто знает – вдруг кого-то похоронили в перчатках, в них он и набросился на ту дерзкую, которая решилась нарушить покой здешних насельников?..

И все-таки Лида знала, чувствовала, что на нее напал вполне живой и очень сильный человек. Вырваться от него не удавалось нипочем: крепко держа Лиду за горло, он швырял ее тело, которое становилось все более бессильным, из стороны в сторону. Однако Лида все же понимала, что единственное спасение – не потерять сознания, продержаться до тех пор, пока злодей не обессилет, и только тогда вырваться, чтобы или спастись бегством, или самой наброситься на него.

И вдруг… вдруг все кончилось. Руки убийцы разжались, и Лида грянула наземь. С хрипом вздохнув, она вскочила, обернулась и закричала бы от ужаса во весь голос, если бы могла, потому что перед ней стояло страшное, ужасающее существо! Конечно, это был не человек, а именно существо! Низкорослое, плотное, облаченное в черное, с мертвенно-бледным лицом и кроваво-красными губами, с такими же бледными руками и скрюченными пальцами, оно стояло неподвижно, уставившись куда-то в пространство, и хрипело:

– Нет… этого не может быть… изыди… изыди!

Глава восемнадцатая. Призраки старого кладбища

Лида, ничего не понимая, желая только спастись от этого ужасного кладбищенского обитателя: очевидно, упыря, вурдалака, восставшего из земли, который напал на нее по неведомой причине и по такой же неведомой причине ее отпустил, – метнулась в сторону, поскользнулась на чем-то, бросила нечаянный взгляд на землю – и в слабом свете луны вдруг увидела там нож. Острейший кухонный нож.

Так вот что она выбила из скользкой руки, схватившей ее!

Нож…

Это как-то не укладывалось в голове: упырь, вооруженный кухонным ножом?! Каждый, кто хоть что-нибудь самое мало-мальское знал о потустороннем мире, кто читывал «Мельмота Скитальца» Чарльза Мэтьюрина, «Франкенштейна» Мэри Шелли, «Дом с призраками» Чарльза Диккенса, «Гузлу» Проспера Мериме, «Легенду Сонной Долины» Вашингтона Ирвинга[89], да Пушкина и Гоголя читал, в конце концов! – не мог не понимать, что такие явления, как существо из потустороннего мира и железо никак не могут сочетаться.

А может быть, это и в самом деле никакой не упырь, а человек?..

Ну да, и говорит-то он языком вполне человеческим:

– Иона, прости! Прости! Это не я… это Касьян тебя убил!

Иона? Касьян?..

Да ведь это голос Авдотьи Валерьяновны! Это никакой не призрак, это она!

Но почему в таком виде? И с кем она говорит?

Лида повернула голову и не закричала во весь голос только потому, что онемела от ужаса.

Над могилой Ионы Петровича, рядом с крестом, появилась призрачно-бледная человеческая фигура.

Старик с длинными седыми волосами, облаченный в белое, брел между могил, грозя клюкой тем, кто нарушил его вечный покой… Не отрывая от него глаз, с криком: «Ионушка, прости!» – его убийца рухнула на колени и громогласно, хоть и весьма торопливо, принялась обвинять в преступлении Касьяна, который ненавидел своего хозяина, Иону Петровича, ненавидел и Протасова, который бросил Авдотью Валерьяновну ради богатой невесты, ненавидел саму эту невесту, то есть Лиду, которая и молода, и красива, и богата, а потому заслуживает за это самой страшной кары! И даже уродства, которое на нее наслано волею Авдотьи Валерьяновны, отвратительной Лиде Карамзиной мало – она непременно должна погибнуть!

Этим признанием Авдотья Валерьяновна, как стало понятно Лиде, полностью выдала себя. Рьяно обвиняя мужика Касьяна в ненависти к своему любовнику, мужу, его племяннице, она раскрыла все собственные замыслы. Совершенно некстати Лиду посетила мысль о том, как прав был Василий Дмитриевич, осматривая место гибели ее дядюшки и делая вывод о том, что Иона Петрович умер совсем не так, как пыталась представить это всем Авдотья Валерьяновна. Исполнил, стало быть, Касьян ее злую волю, да не выдержала душа его греха убийства… Эх, Касьян, как же ты любил эту жуткую женщину, если решался на такие преступления ради нее…

– Зачем ты мне помешал, Иона! – пока размышляла Лида, со страшным ревом рыдала Авдотья Валерьяновна. – Воротись в могилу, а я эту девку прикончу!

И она принялась, не отводя взгляда от призрака, шарить в траве между могилами. Легко было догадаться, что она ищет, и Лида ногой отшвырнула нож подальше. Он блеснул в лунном свете и канул в траву.

И в это мгновение…

– Барыня-матушка, о чем же это вы толкуете? – дребезжащим старческим голосом пробормотал призрак. – И пошто на кладбище ночью заявились? Только минувшим днем муженька схоронили, а уже стосковались по нему?

Авдотья Валерьяновна замерла, вытаращив глаза, безотчетно сдирая с рук длинные белые перчатки, но не закончила и повалилась в траву, видимо потеряв сознание с перепугу.

«Зачем она перчатки-то надела? – сосредоточенно подумала Лида, будто о чем-то чрезвычайно важном. – А, понятно… значит, она решила меня удушить, но боялась, что я буду отбиваться, поцарапаю ей руки, и тогда кто-нибудь может догадаться, откуда взялись царапины? Наверное… А почему призрак Ионы Петровича называет Авдотью Валерьяновну барыней-матушкой?.. И почему на нем… Почему на нем не саван, а исподнее?!»

– Дедушка, ты чего не спишь? – раздался вдруг испуганный девичий голос. – Куда поплелся-то в таком виде? Ты ж кого угодно до смерти перепугать можешь! Простите, ради Христа, Лидия Павловна! Деду спросонья, небось, почудилось, что тут покойники перессорились, вот он и отправился их мирить!

Невысокая девушка в одной сорочке, на которую была наброшена старая кацавейка, бежала меж могилами так бесстрашно, словно гуляла в собственном саду. И она ничуть не напоминала призрак. Ее милое, озабоченное личико было почему-то знакомо Лиде.

Да ведь это Фросенька – та самая ткачиха, которую только вчера… или позавчера… или в какой-то другой жизни?! – Лида так удачно сосватала с парнем по имени Матвейка!

– Фросенька? – изумилась Лида. – Что ты здесь делаешь?!

– Так деда навещать пришла, – пояснила Фросенька. – Кладбищенского сторожа! Кроме него, у меня никакой родни нет.

– Ох, Боже мой, – не зная, смеяться или плакать, пробормотала Лида. – Ты же про это еще тогда, в конторе, говорила, дескать, навестить деда собралась, радостную новость сообщить, да я не поняла: решила, ты к нему на могилку собираешься пойти… а твой дед кладбищенский сторож, оказывается!

– Очень строгий сторож, – хихикнула Фросенька. – Что ни ночь, порядки среди местных жителей наводит!

– А что, озоруют? – хихикнула Лида, с удовольствием рассматривая старика, который уже казался ей не страшным, а забавным.

– А то как же! – прошамкал тот. – Как при жизни враждовали Кураевы с Назаровыми, так и после смерти враждуют! А протасовские на давыдовских как хаживали стенка на стенку, так и теперь хаживают! Ужо я вам! – вдруг погрозил он своей клюкой в пространство. – Чего развоевались? Чего растопались?! Неужто опять черный всадник прыть своего коня показать решил?

Лида растерянно моргнула, но тут Фросенька выразительно кашлянула, а когда Лида посмотрела на нее, сделала витиеватый жест около головы, означающий, что у деда наблюдается некое завихрение в мозгах.

Так-то оно так, однако Лиде тоже послышался топот, доносившийся то ли издалека, то ли из-под земли. Неужто и у нее началось завихрение в мозгах?!

Впрочем, это неудивительно – после всего пережитого за какие-то несчастные два-три дня!

– Какой еще черный всадник? – опасливо спросила Лида.

– Какой-какой, – пробурчал сторож. – Был такой, он еще князя Кия в Вязню загнал в давние времена!

– Кий – это который в Киеве? – уточнила Лида, которая как девушка начитанная была знакома не только с произведениями изящной словесности, но и с некоторыми историческими сочинениями. У них в семье глубочайшим уважением пользовалась «История государства Российского» Карамзина – их знаменитого однофамильца, а может статься, и дальнего-предальнего родственника! И Лида с самого детства помнила приведенную Карамзиным цитату из летописи Нестора: «Братья Кий, Щек и Хорив с сестрою Лыбедью жили на трех горах… Они построили город и назвали оный именем старшего брата, то есть Киевом». – Тот самый Кий? Но как он тут оказался?

– Да неужто один Кий был на свете, который в Киеве? – снисходительно ухмыльнулся старик. – Вот меня, к примеру, Захаром звать, так неужто других Захаров нигде нету? В наших местах тоже княжил Кий, злобен нравом и жесток, и не было от него людям спасения. Однако явился однажды Черный всадник на черном коне и загнал его в самые глубокие топи Вязни, где вязни его и затянули на дно.

Лида вспомнила, что Феоктиста тоже рассказывала о каком-то злом князе, которого утопили вязни.

– А Черный всадник откуда взялся? – допытывалась она.

– А кто же его знает? – пожал плечами старик. – Говорят, это был воин из княжеской дружины, коего предательством князь Кий погубил, чтобы его женой завладеть. Ну тот и сделался оборотнем. Князя покарал, а покоя на том свете так и не нашел. Иногда на этом кладбище является. Эта земля ведь сыздавна погостная. Одни говорят, всадник могилку своей жены ищет, в стародавние времена похороненной здесь. А иные рассказывают, будто он по-прежнему норовит злодеев покарать. Я-то сам, слава богу, видеть его не сподобился, однако отец мой – а он тоже кладбищенским сторожем служил, – рассказывал: иной раз среди могилок вдруг отыщется чье-то тело мертвое, невесть откуда взявшееся, никому неизвестное. Ну, тут и гадать нечего: это непременно какой-нибудь злодей, которого покарал Черный всадник да тело его сюда привез ради похоронения в каком-нибудь жальнике[90].

Фросенька, которая, очевидно, подобных баек за жизнь наслушалась с лихвой, зевнула и снова сделала витиеватый жест вокруг головы, как бы успокаивая Лиду, однако та не чувствовала никакого спокойствия, потому что топот раздавался все отчетливей и отчетливей. Вот уж и недоверчиво настроенная Фросенька его расслышала, потому что принялась беспокойно озираться, и старик воздел руку, пытаясь сотворить крестное знамение, а потом…

– Никакой Черный всадник тебе уже не поможет! – раздался вдруг злобный крик, и Лида увидела, что Авдотья Валерьяновна, только что валявшаяся в обмороке, восстала от него, бросилась вперед с тем же ножом, который Лида незадолго до этого отбросила в сторону.

Плохо, знать, отбросила – надо было подальше!

Раздался испуганный Фросин вопль. Лида отпрянула было, однако Авдотья Валерьяновна вцепилась в ее плечо, подтянула к себе, замахнулась – да так и замерла с занесенным для удара ножом, глядя в пространство.

Черный конь, бока которого отливали серебром в лунном свете, вздыбился рядом с Лидой, всадник в черном плаще склонился с седла, выхватил нож из руки обезумевшей женщины и отшвырнул его куда-то за могилы.

Авдотья Валерьяновна покачнулась и тяжело рухнула наземь. Тело ее вздрогнуло несколько раз и замерло.

Всадник спешился, одной рукой придержал коня за узду, другой обхватил Лиду, крепко прижал к себе.

Ноги ее подкашивались; боясь упасть, не сознавая, что делает, она обняла всадника…

– Барин Василий Дмитриевич! – завопила Фросенька. – Дедушка, это никакой не Черный всадник, это господин Протасов!

Черный конь тревожно заржал, попятился, и хозяин приказал сердито:

– Стоять, Эклипс!

Однако конь продолжал беспокоиться, перебирал копытами, словно хотел во что бы то ни стало оказаться подальше отсюда.

– Ну я же говорил, – раздался надтреснутый, но спокойный голос кладбищенского стража. – Как Черный всадник появится, так ищи на кладбище мертвое тело какого-нибудь злодея. Вот и оно!

Василий Дмитриевич, по-прежнему поддерживая Лиду, обернулся, да и она осмелилась выглянуть из-за его плеча.

Авдотья Валерьяновна лежала на спине, широко открыв глаза и рот, и в том, что она мертва, не было никаких сомнений.

Очевидно, явление двух призраков разом оказалось для нее слишком сильным потрясением!

Василий Дмитриевич склонился над телом Авдотьи Валерьяновны, провел рукой по лицу, нажал на шею.

– С детства сердце у нее было слабое, – проговорил он, – сама удалая да безудержная, а сердце, как говорили, жиром зарастает, оборваться может в любую минуту. Не слушала Авдотья никого… Не хотела знать меры – ни в сластолюбии, ни в ненависти…

Лида снова вспомнила неромантичную картинку – как много ела и пила эта безудержная Авдотья, как налетала с ласками на своего племянника, как целовала Василия Дмитриевича. А тот охотно отвечал!

– Ой, беда… – прервав Лидины мысли, простонала Фросенька. – Да что за беда, опять наша с Матвейкой свадьба отложена будет! То Иона Петрович, то вот… барыня…

– Ничего, не огорчайся, – сказал Василий Дмитриевич, поднимаясь от тела Авдотьи Валерьяновны. – Смерть злодейки и убийцы не стоит того, чтобы из-за нее люди исполнение своих заветных мечтаний откладывали, пусть это даже и была чья-то там барыня. К тому же вы теперь люди свободные, и это ваше дело решать, когда свадьбы играть. Да и в прежние времена, еще до того, как волю дали, вы были протасовские, а не давыдовские, не карамзинские, и я, как ваш прежний барин, позволяю вам свадьбу сыграть хоть завтра.

– Ах, спасибо, барин Василий Дмитриевич! – обрадовалась Фросенька. – И вам спасибо, Лидия Павловна, не только от нас, а от всех, кого вы так преудачно сосватали. В деревнях только и разговоров о вашей доброте и прозорливости. Только уж, господа, не откажите, честь окажите, будьте нашими почетными гостями! И вы, Василий Дмитриевич, и Лидия Павловна…

И только тут Лида вспомнила, где она, что с ней и зачем пришла на кладбище. Да что же, они издеваются, что ли? Она ведь уродина… она чудище! Наверное, лунный свет сгладил ее кошмарные черты. Но сейчас Василий Дмитриевич отстранится от нее, взглянет пристальней…

Она рванулась, загораживая лицо руками, но Василий Дмитриевич по-прежнему держал ее крепко.

– Мы непременно будем на свадьбе, Фросенька, – сказал он. – А сейчас надо заняться менее веселыми делами. Вы с дедом последите, чтобы никто не подходил к мертвой и не трогал ее, а я отвезу жену домой и отправлю посыльного в волость, за исправником. Наверное, вам придется потом рассказать, как все было: как Авдотья Валерьяновна хотела мою жену убить, а я вырвал нож из ее руки…

– Я еще расскажу, как она, Авдотья Валерьяновна-то, душила вашу супругу, – вдруг сказал сторож. – Я вышел, значит, за нужным делом, а потом, возвращаючись в избу, глядь – смертоубивство замыслено! Ну я и прикинулся призраком, чтобы убивцу-то попужать…

Лида, как ни была потрясена, не удержалась от того, чтобы не взглянуть на Фросеньку.

У той глаза были на лбу!

Да… вот тебе и завихрения в дедовой голове! Ясности его мыслей и храбрости любой молодой позавидует!

– Дед, ты моим посаженым отцом будешь! – восторженно завопила девушка. – Езжайте, барин! Мы тут за всем присмотрим, не сомневайтесь!

Василий Дмитриевич на мгновение выпустил Лиду из объятий, вскочил в седло, склонился было, чтобы подхватить ее, однако она отпрянула и кинулась бежать.

Глава девятнадцатая. Вторая первая брачная ночь супругов ПРОТАСОВЫХ

Лида неслась, не разбирая дороги, петляя меж могилами, перескакивая через них, загораживая лицо рукавом и почти ничего не видя от слез.

В седле она оказалась бы слишком близко к Василию Дмитриевичу… Он смог бы рассмотреть лик чудища… Да он просто сбросил бы ее с коня! Отшвырнул бы от себя, как тот нож!

Это бы она не пережила бы. Умерла бы на месте, как Авдотья Валерьяновна, только не от страха, а от горя. И у Черного всадника появилась бы еще одна жертва.

Так быстро, как сейчас, Лида не бегала никогда в жизни…

– Да стойте же! – кричал вслед Протасов.

Топот копыт приближался, приближался, потом вдруг стих.

Лида вбежала в рощу, все еще полную теней и лунного света, и замедлила было шаги, понимая, что Василий Дмитриевич решил ее больше не преследовать, и чувствуя себя от этого в сто крат несчастней, как вдруг он набежал сзади, повалил ее на землю, рывком повернул на спину, навис над ней – злой, бледный, яростно сверкающий глазами:

– Что случилось! Что опять?! Мало того, что я спас вам жизнь? Каких доказательств моей любви вам еще нужно?!

– Я такая страшная! Я такая страшная! – рыдала Лида, не понимая смысла его слов, закрываясь руками.

– Перестаньте рыдать и послушайте меня! – сердито приказал Василий Дмитриевич. – Я вернулся из Березовки, не нашел вас в доме, бросился разыскивать и встретил Марфушу с Ваняткой. Он мне и сказали, где искать чудище…

Лида рванулась с истерическим воплем и чуть не сбросила Протасова.

– О, черт! – зло пробормотал он и снова придавил Лиду к земле. – Вы мне не дали договорить! Ванятка сказал мне, где искать чудище, которое спасло ему жизнь. Я бросился к Маремьяне. Она объяснила, что произошло, сообщила, куда вы отправились, и заклинала поспешить, потому что, оказывается, ваш с ней разговор подслушивала Авдотья Валерьяновна! Явилась к Маремьяне за каким-то очередным гнусным зельем – ну и все слышала. Пригрозила, что расправится и с вами, и с ней, схватила нож Маремьяны и кинулась на кладбище. Маремьяна передала мне для вас маленькое зеркальце, которое осталось у нее… Именно это зеркало должен был вручить вам Иона Петрович в качестве свадебного подарка. Вот оно. Можете посмотреться в него и убедиться, что ваша красота вся при вас.

– Да я никогда в жизни больше не взгляну ни в одно зеркало! – крикнула Лида. – Я же знаю, что мне не удалось снять порчу! Маремьяна говорила, что мне нужно не только закопать цыганское зеркало в могилу, но и трижды произнести заговор. А мне помешала Авдотья Валерьяновна! Поэтому я как была чудищем, так и оста…

Она не договорила – губы Василия Дмитриевича помешали ей это сделать.

Первый в жизни Лиды поцелуй начинался нежно, однако очень скоро перестал быть таким. Василий Дмитриевич то впивался в ее губы до боли, то отрывался и что-то бормотал, потом снова начинал ее целовать. Кровь стучала в висках, и Лида понимала только отдельные слова:

– …потащилась на кладбище… выбрала самое страшное… не верила мне… решила сама… думала, не соглашусь… глупая… люблю… докажу… узнаешь… надо было сразу ко мне… люблю… красавица моя ненаглядная!

Лида вдруг с изумлением ощутила его руки на своем теле… Платье оказалось скомкано, сорочка тоже, руки Протасова очутились между ее ног, и Лида замерла, ловя незнакомые сладостные ощущения, которые ее пугали, но которым не хотелось сопротивляться. Она почувствовала, что задыхается, что умирает от поцелуев и от того, что делали с ней эти руки. Захотелось слиться с Протасовым не только губами, но и всем телом, и она покорно впустила в себя то, что настойчиво рвалось к ней.

В полубеспамятстве ощутила она легкую боль, услышала свой стон, слившийся с блаженным мужским стоном, а потом новые, бесконечно нежные прикосновения рук и губ подчинили ее себе, и, содрогаясь от счастья, она сама принялась целовать мужа, благодаря его за эту ночь любви, которую он так щедро подарил ей.

– …Теперь решишься посмотреть в зеркальце? – спросил Василий Дмитриевич минутами, а может быть, и часами позже, когда они лежали рядом, отдыхая от объятий.

Лида тихо засмеялась, утыкаясь губами в его шею. Она и сама знала, что красота вернулась к ней… Но гораздо важнее было то, что она поняла: даже «чудище» не смогло спугнуть той любви, которую испытывал к ней Василий Дмитриевич… испытывал, оказывается, с самой первой встречи, как рассказал он в кратких паузах между поцелуями.

– О Боже! – простонал он вдруг, отстраняясь от Лиды. – Не целуй меня больше, я теряю голову от твоих поцелуев! Забыл обо всем на свете! Мне ведь нужно послать кого-то в волость, чтобы с самого утра приехала полиция! Делать нечего, придется возвращаться домой, хотя я готов провести здесь всю ночь. Мы запомним это место навсегда, правда? В конце концов, кто сказал, что первая брачная ночь должна проходить именно в постели? На траве тоже было прекрасно!

Лида кивнула, скользя рукой по его полуобнаженному телу.

– Нет! – Протасов вскочил, рывком поднял Лиду с земли. – Нам пора! Я отвезу тебя, а сам займусь делами.

– Хорошо, – пробормотала она, с трудом усаживаясь перед ним в седле и морщась от боли в ногах. – Только мне надо добраться до своей комнаты как можно тише, чтобы никто не увидел меня в таком виде. Подумают, что на меня напали лесные разбойники или какие-нибудь медведи и чуть не разорвали на части.

– Тогда мне придется тебя проводить, чтобы все смогли увидеть этого лесного разбойника или какого-нибудь медведя! – засмеялся Протасов. – Вперед, Эклипс! Домой!

Да, им удалось добраться до комнаты Лиды незамеченными, но как-то так вышло, что уйти Протасов сразу все-таки не смог.

– Там, в роще, я толком и не рассмотрел твоей красоты! – пробормотал он, обнимая Лиду и увлекая ее к кровати. – Придется закончить здесь!

Словом, уехал он только под утро, покачиваясь в седле от усталости, то и дело оборачиваясь с таким счастливым выражением лица, что Лиде оставалось лишь надеяться, что он успеет придать себе более или менее приличный вид, когда окажется лицом к лицу с полицейскими.

Она долго глядела вслед мужу из окна, потом решила и сама позаботиться о приличиях. Никому на свете, даже Марфуше и, уж конечно, Анаисии Никитичне не хотела бы она показаться в таком растерзанном, пусть и бесконечно счастливом виде!

Кое-как помывшись холодной водой и с изумлением разглядывая в фарфоровом зеркале свое лицо, которое теперь выглядело не просто красивым, но и счастливым, Лида начала причесываться. Однако волосы оказались так спутаны и оплетены травой, что разобраться в этих кудлах обычными гребнями, которые нашлись на туалетном столике в гардеробной, Лиде не удалось. Она вспомнила, что в саквояже у нее лежит отличная brosse а cheveux[91] из такой жесткой щетины, которая продерет самые спутанные кудри на свете.

Вернулась в комнату, в которую уже смело заглядывали первые рассветные лучи, достала из шкафа саквояж, открыла его. Щетка куда-то завалилась, Лиде пришлось выложить все вещи, чтобы найти ее, и вдруг она увидела свернутые трубкой бумаги, которых здесь не было раньше.

Развернула их – да так и ахнула. Это были закладные на Протасовку! Те самые закладные, которые хранились у дядюшки и которыми так мечтала завладеть Авдотья Валерьяновна, чтобы навсегда привязать к себе Василия Дмитриевича!

Итак, дядюшка выполнил свои обещания насчет свадебных подарков, а то, что один из них оказался страшным зеркалом, было не его виной.

– А может быть, это даже к лучшему, – пробормотала Лида. – Иначе я бы никогда не узнала, что первая брачная ночь не обязательно должна проходить в постели!

Примечания

1

Русальная неделя (она же Троицына неделя) идет в народном календаре вслед за Троицей, которая отмечается на пятидесятый день после Пасхи, а оттого зовется еще Пятидесятницей. – Здесь и далее прим. автора.

2

Так в народе иногда называют ежевику.

3

Ретирадное место, ретирад (от франц. retirade – отступление) – то же, что и отхожее место.

Бурдалю (от франц. bourdalou) – подкладное судно, которое стало очень популярно у дам, когда в XVIII веке начали носить кринолины, и вернулось в 60-х гг. XIX в. вместе с возвращением этой моды.

4

Кринолин – широкая нижняя юбка колоколом на тонких обручах. С 1859 г., когда нижние юбки стали не в моде и дамы начали носить панталоны, кринолином стали называть собственно каркас из обручей, на который надевалась верхняя юбка.

5

Саквояж – (от франц. sac de voyage – сумка для путешествия) – мягкая, обычно кожаная сумка среднего размера с небольшой ручкой и замками.

6

Слово «одеколон» (eau de Cologne) – в переводе с французского означает «кёльнская вода».

7

Пудрёз (от франц. poudreuse) – пульверизатор, опрыскиватель, устройство для распыления жидких ароматических веществ.

8

Пантуфли (от франц. pantoufle) – легкие домашние туфли без задников, шлепанцы.

9

Совершеннолетие в Российской империи определялось возрастом применения прав состояния, то есть распоряжения имуществом и средствами: с опекуном в 17 лет, без опекунов (как в ситуации нашей героини) – в 21 год.

10

Блонды (от франц. blonde – белокурый) – дорогое, очень тонкое плетеное кружево из шелка-сырца цвета слоновой кости.

Мода на эти тончайшие кружева пришла из Франции еще в XVIII в., однако в России их плели на коклюшках из особого шелка, привезенного из Китая.

11

Куракинская шаль – изготовленная на кружевной мануфактуре А. Куракина в Малоархангельском уезде Орловской губернии. Эти шали были необычайно модны в России в описываемое время.

12

«Аделаида» – красный с лиловым оттенком цвет.

13

Омбрель (от франц. ombrelle) – небольшой складной зонтик от солнца.

14

Писательница А. Я. Панаева в соавторстве с Н. А. Некрасовым написала романы «Мертвое озеро» и «Три страны света», бывшие необычайно популярными в описываемое время.

15

Становой пристав – полицейское должностное лицо в Российской империи. Он возглавлял стан – полицейско-административный округ из нескольких волостей. Под его началом были сотские, десятские и полицейские урядники.

16

Стрелы – стреляющие боли, стрелы составные – боли в суставах (устар.).

17

Роклор или рокелор (от франц. roquelaure) – просторная мужская накидка-плащ без рукавов и с большим воротником, бывшая очень популярной среди путешественников и провинциальных помещиков в описываемое время.

18

Имеется в виду подавление мятежа в Польше в 1831 году.

19

Фронтон – верхняя часть фасада здания, ограниченная округлой или двускатной крышей.

20

Архалук – легкий кафтан из цветной шелковой или шерстяной ткани, присобранный у пояса, – обычная мужская домашняя одежда помещиков и дворян России в прошлые века.

21

Чувяки – мягкие сапожки без каблуков у народов Кавказа и Крыма. Чувяки стали в XIX в. в России мужской домашней обувью.

22

Ермолка – в России так называли небольшой головной убор без полей: что-то вроде войлочной или матерчатой маленькой шапочки. Ермолку носили дома, надевая только с халатом, архалуком или шлафроком (домашним пиджаком).

23

Аршин – старинная мера длины, бытовавшая в России еще и в начале XX в.: примерно 70 см.

24

Амбигю (от франц. ambigu – смесь) – разнообразные холодные закуски, подаваемые на одном блюде.

25

Дафния – так в России в старину называли лавровый лист.

26

Битки́ – старинное русское название отбивных котлет, как правило бараньих.

27

Жданики – пироги, испеченные для долгожданных, особенно дорогих гостей.

28

Битый пирог – воздушные русские пироги, тесто для которых взбивалось на яичных белках.

29

Испанский ветерок – так в описываемое время в русской провинции называлось пирожное безе.

30

Право первой ночи, в буквальном переводе – предварительное право (франц.).

31

Бастард – незаконнорожденный, внебрачный ребенок.

32

Поставец – небольшой шкаф для посуды (устар.).

33

Ле́дник – погреб, наполненный льдом, в деревенских и помещичьих домах (устар.).

34

«Ерофеич» – спиртовая настойка на травах.

35

В России XVIII – нач. XIX в. так назывался молодой дворянин, не достигший совершеннолетия и не поступивший еще на государственную службу; но и позднее, с легкой руки М. Фонвизина, написавшего сатирическую комедию «Недоросль», это слово употребляли как прозвище молодых бездельников.

36

Maotre а danser – учитель танцев (франц., устар.).

37

Танцевальные термины: en dedans – внутрь: в круг (франц.).

En dehors – наружу: из круга (франц.).

Allongee – удлинить, вытянуть: взмах кистью руки (франц.).

Pas chassé en avant – шассе вперед (шассе́ – танцевальное движение: шаг-приставка-шаг) (франц.).

38

Блё-д-амур (от франц. bleu d’amour) – голубовато-серый цвет.

39

Шапокляк (от франц. chapeau á claque – «шляпа с хлопко́м») – складной цилиндр.

40

От франц. tante – тетя.

41

Модест Филимонович имеет в виду ампир (от франц. style Empire – «имперский стиль») – стиль меблировки, оформления комнат и архитектуры, возникший во Франции еще при Наполеоне I и вышедший из моды уже к 40-м годам XIX в., в том числе и в России.

42

Искаж. Mais c’est impayable… – Это забавно… (франц.).

43

Искаж. Mais comment donc… – Но как же… (франц.).

44

Искаж. Pourquoi pas? – Почему бы нет? (франц.).

45

Модест – скромный (лат.).

46

Оттоманка (от франц. ottomane, из тур. Othman – Осман) – мягкий низкий диван в турецком стиле (Турция называлась также Оттоманской или Османской империей) с изогнутыми короткими ножками, как правило, без спинки, но с двумя боковыми цилиндрическими валиками.

47

Папуши (бабуши) – восточные туфли без каблуков с загнутыми носками и заправленными внутрь задниками.

48

Знаменитые французские писатели, создатели многотомных авантюрных романов, которые были необыкновенно популярны в России в описываемое время.

49

От франц. accident – происшествие, несчастный случай на дороге.

50

Риза – облачение священника для богослужения; епитрахиль – принадлежность богослужебного облачения: длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь.

51

Ектения – призыв к Богу во время венчания; «протяжное моление» (греч.).

52

Неоднократно повторяемая при церковной службе песнь, состоящая из одного стиха псалма.

53

Венцы от камений честных – то есть драгоценные венцы (церк.-слав.).

54

Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела; и вот, как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее… Так должны мужья любить своих жен, как свои тела; любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь: потому что мы члены Тела Его, от плоти Его и от костей Его. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будет двое одна плоть. Это великая тайна… Так каждый из вас да любит свою жену как самого себя; а жена да боится (т е. трепетно да чтит) своего мужа (церк.-слав.).

55

Électique (электрик) – синий цвет с особым сероватым оттенком, особенно популярный в описываемое время (франц.).

56

Муслин – очень тонкая легкая шерстяная или хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения, популярная до середины XIX века. Иногда при ее изготовлении использовалась и льняная или шелковая пряжа. Слово «муслин» происходит от названия города Мосула в Ираке, где в древности находились знаменитые текстильные мануфактуры.

57

Лорнет, лорнетка (разговорн.) – складные очки в оправе, однако не с дужками, а с ручкой. Их не надевали на нос, а прикладывали к глазам, когда нужно было что-то разглядеть.

58

Эскарпен – легкая обувь без каблуков, лайковая или атласная. Ее носили на балах. Мужские эскарпены были черными, под цвет фрака, а женские – разноцветные, с завязками.

59

Муар – однотонная, переливающаяся шелковая ткань с волнообразным отливом, полученным за счет обработки специальными валиками-каландрами.

60

Станок веера – планки, на которых крепится ткань.

61

Органди – очень тонкая, прозрачная, довольно жесткая хлопчатобумажная ткань. В далеком прошлом была завезена из Восточной Индии.

62

Бареж – сорт шелковой ткани, изготовленной в так называемой газовой технике, когда при переплетении нити основы и утка не прибиваются плотно друг к другу, а только слегка соприкасаются. Шелковый бареж в XIX веке был одной из самых дорогих тканей. Название происходит от города Бареж во Франции, места первоначального изготовления ткани.

63

Расстегай – печеный пирожок с отверстием сверху. Их принято было подавать к различным супам, к каждому виду – с особенной начинкой.

64

Тельное – филе рыбы, цельное или мелко нарубленное (устар.).

65

Марешаль (от франц. mareghal – «маршальский») – мясные блюда, для которых использовалась только филейная часть.

66

Тартинками в описываемое время называли маленькие горячие бутерброды, которые подавали как закуску перед ужином.

67

Туроны – мелкое, очень легкое печенье по испанскому рецепту с лимонной, миндальной, апельсиновой эссенцией.

68

От франц. alezan – рыжий (о лошадиной масти).

69

В ткачестве уто́к – это поперечная (горизонтальная) система направления нитей в ткани, с параллельными нитями утка сплетаются нити основы, расположенные к утку под прямым углом, но тоже параллельных друг к другу. Переплетение ниток утка и основы образует ткань.

70

Под псевдонимом Н. Станицкий писательница А. Я. Панаева написала роман «Семейство Тальниковых».

71

В версте примерно 1006 м.

72

Кулебяка – длинный закрытый пирог из дрожжевого теста с мясом, рыбой, грибами или капустой и непременным добавлением почечного сала. Название происходит от слова «кулебячить», то есть мять, лепить руками.

73

В православии это краткое песнопение, посвященное богослужению в честь того или иного события, святого, богослужения и т. п.

74

Кондак – небольшое песнопение (в одну-две строфы), параллельно с тропарем раскрывающее сущность события, которому посвящена служба.

75

Имеются в виду слова Гамлета из одноименной трагедии В. Шекспира: «Башмаков еще не износила, в которых шла за гробом мужа, Как бедная вдова, в слезах… И вот – она… жена другого!» (перевод Н. Полевого).

76

Искаж. Je vous en pris! – Молю вас! (франц.)

77

Искаж. Naturellement – натурально, естественно (франц.).

78

Искаж. Silence! Calmez-vous! – Тише! Успокойтесь! (франц.)

79

Искаж. C’est un cauchemar, j’ai peur! – Это кошмар, мне страшно! (франц.)

80

А. И. Штакеншнейдер – знаменитый в середине XIX в. архитектор, известный также изысканным оформлением как дворцов царственных особ, так и средней знати. Среди русских помещиков стиль «второго рококо», в котором работал Штакеншнейдер, был особенно популярен и часто копировался до малейших деталей. «Второе рококо» или неорококо – популярный в XIX в. стиль архитектуры и оформления, возникший в 40-х гг.

81

Salle de bain – ванная комната, baignoire – ванна (франц.).

82

Порцелин (от франц. porcelaine) – старинное название фарфора.

83

В XVIII–XIX вв. – домашнее простое платье, которое носили без корсета; иногда его путают с пеньюаром, однако в утреннем платье дама могла сойти к завтраку и даже встретиться с гостями, тогда как пеньюар – что-то вроде халата, «платье, в котором причесываются», – был уместен только в спальне и в гардеробной.

84

Antique – античный (франц.).

85

Сажень мерная – русская мера длины, чуть больше двух метров.

86

Онучи – длинная полоса ткани, шириной примерно 30 см, которой перед тем, как надеть лапти, обматывали ступни и голени до колен (устар.).

87

Так назывался отборный жемчуг идеально круглой формы, который скатывался с гладкой поверхности (устар.).

88

Разные виды порчи у русских ведьм и колдунов.

89

Все перечисленные произведения были изданы к описываемому времени и частично переведены на русский язык, так что были хорошо известны, особенно образованному читателю.

90

Жальник – общая могила либо при дороге, либо близ кладбищ, на неосвященной земле, яма, куда в старину сбрасывали трупы злодеев или самоубийц, умерших без покаяния и похороненных без отпевания.

91

Щетка для волос (франц.).

Content

Елена Арсеньева
Нечаянная свадьба

Пролог

Глава первая. Дальняя дорога

Глава вторая. Появление «Медведя»

Глава третья. Дядюшкин дом и его обитатели

Глава четвертая. Племянничек

Глава пятая. О пользе кринолинов для ночных полетов

Глава шестая. Благородный жених

Глава седьмая. Тайное венчание

Глава восьмая. Первая брачная ночь господ протасовых

Глава девятая. Бабуля Никитишна

Глава десятая. Встреча супругов Протасовых

Глава одиннадцатая. Сватья баба Бабариха

Глава двенадцатая. Убийство

Глава тринадцатая. Тайны провинциальных интриганов

Глава четырнадцатая. Чудище

Глава пятнадцатая. Вязни из Вязни

Глава шестнадцатая. История ведьмы Маремьяны

Глава семнадцатая. На кладбище

Глава восемнадцатая. Призраки старого кладбища

Глава девятнадцатая. Вторая первая брачная ночь супругов ПРОТАСОВЫХ

Примечания