Не кричи, кукушка

Повесть

1

Вадим нещадно гнал своего «Жигуленка», то и дело рискованно выскакивая на встречную полосу. Колеса на поворотах визжали от перегрузки, но он не обращал на это внимания. Он торопился. Люська уже должна была прилететь и он не хотел скандала. А в том, что она его закатит, не было никаких сомнений. Вадим понимал, что она вымоталась за дорогу и потому будет нервной и злой и всю эту злость может выплеснуть на него. Надо было упредить и успокоить ее. Люська того заслужила.

Он вспомнил, как познакомился с ней и улыбнулся. Люська была похожа на сдобную булочку. На ее круглое лицо, обрамленное мелкими кудряшками, и такие же круглые темно-карие глаза, взгляд которых казался по-детски наивным, нельзя было не обратить внимания. Она выглядела деревенской простушкой, впервые оказавшейся в большом городе и не перестающей удивляться всему, что попадалось на глаза. Увидела женщину в красивом платье — и удивилась. Повернула голову, наткнулась глазами на Вадима и тоже удивилась. Он смотрел на нее, а она не отводила глаз и забавно хлопала ресницами. Сразу было видно, что Вадим ей понравился и Люська ни от кого не скрывала этого.

В Люськину фирму Вадима притащил друг и сокурсник Сема Ляпунов. Он, словно Бог, подвернулся в минуту, когда Вадимом начало овладевать безысходное отчаяние. После института со своей специальностью конструктора станков с числовым программным управлением Вадим нигде не мог найти работу. Ни станки, ни их конструкторы никому не были нужны. Вадим обстучал пороги многих фирм, кое-где его встречали приветливо, но как только он называл свою специальность, лица разговаривавших с ним людей становились скучными и унылыми. Словно на них натягивали специальные маски. И если бы не Сема, ему бы пришлось ходить еще неизвестно сколько.

Как оказалось, Сема еще год назад пристроился в торговую фирму на разные работы. Чаще всего развозил товар по точкам, но иногда сопровождал грузы от Москвы до Новосибирска. Рейсы были опасными, потому что в любом месте дороги можно было нарваться на рэкетиров, однако платили неплохо и Сема сознательно шел на риск. Миллионером он не стал, но на жизнь хватало. Сема и привел Вадима в фирму, где Люська была товароведом.

А через месяц после того, как Вадим устроился на работу, у Семы был день рождения. По сложившейся традиции всем сотрудникам фирмы подобные праздники отмечали в конце рабочего дня. Протокольное мероприятие было стандартным и на редкость скучным. Выпив по две-три рюмки водки, тут же разливали чай и резали большой торт. Закончив с десертом, расходились.

Вадим попал на такое застолье впервые. И уходил с него неудовлетворенным. Ему показалось, что оно было лишь для затравки, настоящая гульба начнется после конторского междусобойчика. Но Сема куда-то слинял, разошлись и остальные, и Вадим остался на тротуаре у дверей конторы вдвоем с Люськой. Он нерешительно потоптался на месте, посмотрел на девушку.

— Ну и что ты думаешь делать? — спросила Люська и он увидел в ее круглых глазах таинственную загадочность.

— Засадить бы еще, — сказал Вадим, — да жаль не с кем.

Он разочарованно щелкнул пальцами и еще раз посмотрел на девушку. Несмотря на чрезмерную полноту, в ней было что-то привлекательное. У нее были добрые глаза и мягкая улыбка, да и вся она в отличие от современных тощих и вертлявых фифочек, у которых через слово изо рта вылетает мат, казалась кроткой и невероятно домашней. Люська опустила голову, ковырнула носком узкой туфли камешек на асфальте и заметила:

— Ну, конечно. Я для тебя — пустое место. — Ее карие глаза смотрели на Вадима почти наивно.

— А где мы можем выпить? — спросил он, уже заранее зная, что она ответит.

— Если хочешь, у меня. — Люська смущенно улыбнулась и снова опустила голову. — Я живу одна.

Остаток вечера и ночь он провел у своей новой подруги.

В постели она оказалась искуснее и трепетнее его невесты Тамары, на которой он собирался осенью жениться. И он подумал, что к Люське можно будет иногда забегать на вечерок.

Утром они пошли в контору вместе. В конце рабочего дня Люська подошла к Вадиму, взяла его за рукав, отвела в сторону и сказала:

— Давай поужинаем у меня? Я купила отличные отбивные.

Вадим еще вчера обещал прийти к Тамаре и мучился, не зная, как объяснить свое отсутствие. А тут предстояло пропустить еще один вечер. Ревнивая Тамара наверняка закатит скандал. Но Люська смотрела на него с такой выжидательной преданностью, что он, замешкавшись лишь на мгновение, согласился. Оправдание перед совестью пришло само собой: объяснения с Тамарой все равно не избежать, так что один день отсутствия или два, теперь уже не имеет значения.

Ужин вышел на славу. Люська приготовила хороший салат, поставила на стол тарелку с прозрачно-розовыми, сочащимися капельками жира ломтиками семги и блюдо с горкой аппетитных, подрумяненных отбивных. Она, оказывается, не только любила поесть, но и умела хорошо готовить. Над тарелками стройными башенками возвышались две бутылки французского бордо и переливались тонкими гранями высокие хрустальные фужеры. Чуть в стороне стояла ваза с фруктами. Едва уселись за стол, Люська кивнула Вадиму:

— Наливай!

Он разлил вино по фужерам и спросил:

— В честь чего этот праздник?

— Хочу обсудить с тобой одну идею. — Она подняла фужер, чокнулась с Вадимом и неторопливо, маленькими глотками выпила вино. Поставила фужер на стол, пальцами подвинула к Вадиму, чтобы он снова наполнил его.

Разговор начала, когда они открыли вторую бутылку и хмель понемногу ударил обоим в головы.

— Что ты скажешь о нашей фирме? — спросила Люська, поворачивая в ладони рюмку и глядя на Вадима сквозь хрусталь.

— А что я могу сказать? — пожал плечами Вадим. — Фирма, как фирма. Деньги платит, значит, держится на плаву.

— Вот именно на плаву, — скривила Люська полные губы.

— А ты можешь предложить что-то лучше? — Вадим слегка улыбнулся. Сама мысль о том, что в Люськиной голове могут бродить какие-то здравые идеи, казалась ему смешной.

— Могу. — Люська поставила фужер и посмотрела на него сквозь полуопущенные веки. — Собственное дело хочешь?

Вадим никогда не думал о собственном деле. Считал, что пока у него для этого нет опыта, да и денег тоже. А без капитала свое дело не начнешь. Поэтому молчал, не зная, что ответить.

— Налей еще, — попросила Люська, пододвигая фужер.

Вадим протянул руку к бутылке, наполнил оба фужера до половины.

— Ты обратил внимание, чем торгуют челноки? — Она подняла на него глаза и он отметил, что в них не было наивности. Они отражали холодную сосредоточенность. Не дождавшись ответа, продолжила: — Китайской дешевкой с фальшивыми этикетками. Весь этот товар рассчитан на самых бедных. А на них много не заработаешь. Надо ориентироваться на богатых.

Вадим отпил глоток вина, стараясь понять, куда она клонит. Китайских товаров действительно было много, но раз рынок завален ими, значит они пользуются спросом. Но, оказывается, гадать не было нужды. Люська свою мысль выложила сразу.

— Я отложила на черный день шесть тысяч баксов, — сказала она, сложив на груди пухлые руки и глядя на него все тем же сосредоточенным взглядом. — Давай пустим их в оборот. Слетаем в Грецию, там можно по дешевке купить норковые шубы. На нашем рынке их пока нет.

Вадим наморщил лоб, пытаясь определить свою роль в этом деле. На билет до Греции и обратно он наскребет. А вот норковую шубу ему купить не на что. Люська и тут обошлась без загадок.

— Шубы покупаем на мои деньги, — сказала она. — Прибыль пополам.

Партнерство оформилось тут же, ни о какой любви не было и речи. Из фирмы они уволились после того, как купили билеты в Грецию. Норковые шубы продали быстро и заработали вдвое больше, чем истратили. В следующий рейс Вадим отправился один. Люська доверила ему свои деньги. Да и как было не доверить, если он поселился у нее и теперь все повседневные расходы стали общими. Объяснение с Тамарой произошло неожиданно легко.

— Понимаешь, — сказал Вадим, возвратившись из очередной поездки. — Я завел свое дело и на встречи с тобой просто не остается времени. Ты не сердись, я буду звонить, как только появится возможность.

Тамара все поняла и попыталась посмотреть ему в глаза, но он отвел взгляд. За последнее время Вадим неузнаваемо изменился. Вместо заношенных джинсов с кроссовками носил дорогие рубашку и брюки, на ногах — модные ботинки, а на шее — толстую золотую цепь. Изменил Вадим и прическу. Теперь он был подстрижен коротко, почти под ноль. Но Тамару удивила не его внешность, а откровенная ложь. Она поняла, что он продался обеспеченной женщине. В этом убеждало еще и то, что от него несло стойкими горьковатыми духами, которыми пользуются только женщины. Раньше он никогда не душился, горьковатый запах раздражал ее. Прикусив нижнюю губу, Тамара подыскивала самые злые слова, которыми могла бы ответить. Залилась краской, разжала побелевшие губы и сказала:

— Ну и мразь же ты, Вадик. — Дернула плечом и добавила: — Ничтожество.

Повернулась и зашагала прочь. Он хотел ответить грубостью, но сдержался, рассудив, что все вышло как нельзя лучше. Ни слез, ни упреков. Томка оказалась молодцом, ушла гордо. Вадим проводил ее взглядом, несколько мгновений слушая, как она стучит по асфальту стертыми каблуками туфель и неторопливо направился к Люське. На ужин его ждал хороший бифштекс и бутылка бордо. Но есть не хотелось. Он чувствовал себя, словно человек, спасшийся после кораблекрушения. Жить остался, а все, чем дорожил, утонуло. Такое состояние лишало душевного комфорта и навевало грусть. Вадим выпил вина и, отказавшись от ужина, сел на диван смотреть телевизор. С Тамарой он решил поговорить позже, когда бизнес встанет на широкую ногу. Подумал, что никуда она не уйдет, ведь на деловой партнерше жениться он не собирался.

Дело, которое предложила Люська, быстро пошло в гору. Через год они продали ее однокомнатную квартиру и купили трехкомнатную. Еще через год обзавелись «Жигуленком» и импортной мебелью. А совсем недавно стали арендовать отдел в приличном магазине, наняли продавщицу. Она была молоденькой, но ушлой. Знала, где стрельнуть глазками, сделать так, чтобы как бы невзначай почти на всю длину обнажилось оголенное бедро, а где держать дистанцию. Люська сразу усекла это, но отказывать девушке в работе не стала. Однако дома, бросив взгляд на мускулистую фигуру Вадима, сказала:

— Застукаю с продавщицей, кастрирую.

Заводить шашни с продавщицей Вадим не собирался. Женщин ему хватало. Во время челночных рейсов за товаром всякий раз была новая, а то и две. Подсчитывая вырученные после таких поездок деньги, Вадим с благодарностью смотрел на Люську и думал о том, как бы он жил сейчас, не встреть ее. А то, что она такая толстая (за это время Люська потолстела еще больше, ее короткая шея почти исчезла, а раздобревший подбородок лежал на груди, под ним все время потело, поэтому Люська носила закрытые кофточки и платья), так не всем же иметь стройных. Во всем остальном Вадим был счастлив. Как ему казалось, он имел все, что мог пожелать смертный человек. Тамара как-то сама собой забылась, за все это время он не вспомнил о ней ни разу.

Но вчера после полудни он встретил Сему Ляпунова, которого не видел почти два года. Зашли в летнее кафе выпить по кружке пивка, сели за круглый пластмассовый столик. Сема работал все в той же фирме и был чрезвычайно доволен. Фирма помимо других приобретений купила макаронную фабрику, Сему назначили ее коммерческим директором. Однако главная новость была не эта. Полгода назад Сема женился и его женой стала бывшая невеста Вадима — Тамара.

От этой новости Вадим ощутил состояние, близкое к шоку. Жизнь, минуту назад казавшаяся сплошным праздником, вдруг потеряла смысл. Ведь он зарабатывал деньги не для того, чтобы, набив ими подушку, с благоговением ложиться на нее каждую ночь. Деньги не делают человека счастливым, если их не на кого тратить. Между тем, Сема говорил, не останавливаясь, и, в основном, о Тамаре.

— Ты знаешь, — захлебывался он восторженным откровением. — Если бы не Тамара, я бы никогда не стал коммерческим директором. Она максималистка. Для нее деньги — не самое важное. Для нее главное — положение человека в обществе, среда, в которой он вращается. И потом она такая красивая. Ей даже руку приятно поцеловать. Разве это не счастье? Мы же живем ради баб. Не так ли? — Он наклонился почти к самому лицу Вадима, дохнув на него запахом свежего пива. Вадим осторожно отодвинулся в сторону.

За все время жизни с Люськой Вадим ни разу не целовал ей руку. И не понимал, какое удовольствие может получить мужчина, прикасаясь губами к толстой, потной, постоянно пахнущей то селедкой, то луком, то еще чем-нибудь руке женщины.

Сема еще что-то долдонил, но Вадим уже пропускал это мимо ушей. Сидеть за столиком с мужем той, которую ты любил, и слушать его рассказы о том, как он целует ее руки, расхотелось, Вадим расплатился за свое пиво и, сославшись на дела, ушел.

Дома было одиноко и неуютно. Вадим достал из холодильника бутылку водки, налил почти полный стакан, выпил залпом, нехотя пожевал оставшийся от завтрака и уже немного подсохший ломтик ветчины. Думал, что после этого станет легче, но хмель не брал. Вадим допил водку, посидел немного и выпил еще несколько бутылок пива. Облегчение не приходило.

Надо было перед кем-то выговориться, облегчить душу, но друзей у Вадима не осталось. Он включил телевизор. На экране показывали американскую жизнь. Кто-то кого-то убивал, кто-то насиловал, кто-то убегал от погони. Вадим выключил телевизор, достал из холодильника еще одну бутылку водки, налил половину стакана, выпил. Не раздеваясь, лег на диван и провалился в бездну.

2

Утром Вадим прибрал комнату, выбросил в мусоропровод пустые бутылки и поехал встречать Люську. Настроение было отвратительным. Он глянул на себя в переднее зеркальце. Лицо помято, словно скомканная, а затем разглаженная на колене бумага, глаза заплыли, вместо них — узкие щелочки. В голове слегка постукивает, во всем теле вялость. Типичное состояние человека с похмелья. А все потому, что позавидовал женитьбе Семы Ляпунова. Он только сейчас понял, что приобрел совсем не то, к чему стремился. Сытая жизнь хороша только для желудка. Душе нужно другое.

Он ругал себя за то, что напился, похмелье вызывало физическую боль. Вадим потрогал пальцами затылок, затем глянул на часы. Самолет уже прилетел, а до аэропорта еще пилить да пилить. Придется сказать Люське, что менял по дороге колесо. Она, конечно, не поверит и скандала не избежать. Но в нем не будет злобы и неприязни. Пока доберутся из аэропорта до дому, удастся помириться. Тем более, что коньяк для встречи стоит в баре, а в морозилке лежат пельмени. Он их купил в кулинарии еще вчера. Люська не виновата в его душевных страданиях, она честно отрабатывает обязанности партнера.

При мысли о том, что придется пить и сегодня, Вадим снова посмотрел на себя в зеркало. Лицо было все таким же помятым, а глаза заплывшими. «И зачем надо было напиваться? — подумал он, погладив пальцами кожу на щеке. — И еще эта Тамара… Ну вышла замуж, и пусть выходит»… Он досадливо сморщился, пытаясь отогнать саму мысль о ней. Вадим исключил Тамару из своей жизни еще два года назад. Тогда почему же она не выходит из головы, почему так ноет сердце при одной мысли о ней? Он вдруг представил, как Сема целует ей руку и неосознанно тряхнул головой, словно пытался отогнать кошмарный сон. Он сам целовал руки Тамаре, даже сейчас помнил ее узкие ладони с тонкими, длинными пальцами и необыкновенно нежной кожей. Такие руки бывают только у настоящих женщин. У Люськи они грубые, а кожа на ладонях жесткая, как фанера.

Вадим вспомнил взгляд Тамары, когда разговаривал с ней последний раз. Сначала она смотрела на него с брезгливым отвращением, но потом брезгливость вдруг сменилась непонятной, пронзительной жалостью. Тогда он не придал этому значения, а сейчас понял, почему она пожалела его. Так смотрят на убогих, бросая в их кружку звякающую монету. Он непроизвольно сжался и отвел взгляд. «Все в мире вершится по одному закону, — подумал Вадим. — За каждое приобретение нужно платить. Неважно чем — деньгами, удовольствием, любовью. Тамара, конечно, красивая, но Люська — несгораемый сейф. Что выбрал, то и досталось».

Он пытался успокоить себя этой мыслью, но успокоения не пришло. Мстительная память вдруг ни с того, ни с сего вызвала из небытия еще одну девушку, прекраснее которой он не встречал никого в жизни. Может быть потому, что это была первая любовь. Перед глазами вдруг встала деревня, неширокая, спокойная речка с песчаным пляжем и густыми тальниками по берегам и Катя в голубом купальнике на белом песке. Картинка предстала так явственно, что на Вадима даже пахнуло запахом свежей воды и чистого женского тела. В тот день Катя впервые поцеловала его. Такую девушку Господь Бог посылает только раз в жизни. Вот за кого он отдал бы и «несгораемый сейф» и все благополучие. Но прошлое не возвращается. «Может быть и к лучшему», — подумал Вадим. Он сбросил скорость и осторожнее повел автомобиль. Ну ее к черту, эту скорость. В таком состоянии недалеко до беды. Обгоняя очередную машину, он едва разминулся с летевшим навстречу «Фордом».

А Катя не уходила из памяти. Она словно спрашивала, нашел ли он счастье после того, как трусливо предал ее? «Какое там счастье? — мотнул головой, отвечая сам себе Вадим. — Счастливыми чаще всего оказываются не предающие, а преданные». При этом вслед за Катей ему снова вспомнилась Тамара.

В аэропорту ему удалось поставить «Жигуленка» почти у самого выхода из здания аэровокзала. Свободное место было здесь всего одно и на него уже нацелился старичок на «Запорожце». Но пока он, высунув голову из кабины, выруливал, стараясь не задеть стоявший рядом «Мерседес», Вадим проскочил на незанятое место, торопливо, по-воровски захлопнул дверцу и бегом кинулся в здание аэровокзала. Когда старичок сообразил в чем дело, Вадим уже исчез.

У самых дверей аэровокзала он чуть не сшиб с ног бомжа, пытавшегося поднять с пола пластмассовую бутылку из-под газированной воды, оставленную кем-то из пассажиров. Бомж поднял на Вадима глаза, полные испуга. Очевидно, ему показалось, что тот хочет отобрать трофей — бутылка была выпита только наполовину. Вадим оторопело остановился. Перед ним было подобие человека, возраст которого затруднился бы определить самый опытный судмедэксперт. Лицо бомжа было покрыто толстым слоем грязи, сквозь которую проступала такая же грязная, клочкастая щетина. Его руки тряслись, выглядывавшие из-под рукавов драного пиджака кисти были покрыты не то ошметками грязи, не то коростами. Вадим хотел извиниться, но вдруг услышал позади себя трескучий, надломленный голос:

— Давай сюда! Чего остановился.

Он обернулся. За его спиной стояла такая же опустившаяся женщина и протягивала руку к бутылке, которую прижимал к груди бомж. У нее был щербатый рот и разбитое, в засохших кровоподтеках лицо. Вадиму стало жутко от этой, невесть откуда взявшейся пары и он рывком дернул на себя дверь, чтобы быстрее скрыться от кошмарного видения.

Самолет из Эмиратов прилетел вовремя, но пассажиров не выпускали из зала таможенного контроля. Как оказалось, вчера вечером, который уже раз за последний месяц, были изменены таможенные правила, и теперь за каждый килограмм груза надо было вносить дополнительную плату. Таможенный зал был наглухо закрыт, но сквозь его стены доносилось недовольное гудение челноков. Вадим понимал, что сколько бы они не гудели, деньги с них все равно сдерут. Он даже обрадовался задержке: не придется оправдываться перед Люськой за опоздание. А что касается дополнительной оплаты, ее возместят покупатели. Государство дерет с челноков, челноки — с трудового народа. Таков закон рынка.

Вадим огляделся. В зале было немноголюдно. Лишь у одной секции собрался народ, там начиналась регистрация на очередной рейс. Когда он входил в здание, дикторша как раз объявляла об этом. Самолет авиакомпании «Люфтганза» отправлялся из Новосибирска во Франкфурт-на-Майне.

Из дверей таможенного зала никто не выходил и Вадим решил пройти в буфет, выпить стакан пепси-колы. С похмелья всегда хочется пить. Он уже почти дошел до буфета, когда увидел недалеко от очереди, выстроившейся на регистрацию, девушку в широкополой черной шляпе и элегантном темно-сером пальто. Ее загорелое, красивое лицо, на котором выделялись большие глаза и чуть припухшие, сочные губы, невольно задерживало на себе взгляд. В нем отражались уверенность и большое чувство собственного достоинства. Он старался не обращать внимания на таких девушек, потому что наметанным глазом сразу определял: они не для него. Они совсем из другого мира, в который ему нет и, по всей видимости, никогда не будет доступа. Но эта поразила его. В ней все было настолько совершенно, что не заглядеться на нее было невозможно. Вадиму показалось в ней что-то неземное. И еще подумалось, что где-то он ее уже видел. Но рассматривать незнакомую девушку, стоявшую в одиночестве посреди зала, было неудобно. Проскочив мимо нее, он подошел к стойке буфета и попросил стакан пепси-колы.

Напиток был холодным и приятно освежал. Неторопливо потягивая его, Вадим повернул голову, чтобы еще раз посмотреть на девушку. Но ее уже не было. Он обвел взглядом огромный зал и увидел, что она стоит около газетного киоска и разговаривает с Семой Ляпуновым. «А этот пройдоха откуда здесь взялся?» — с неприязнью подумал Вадим и почувствовал, что на сердце заскребли кошки. Он второй раз позавидовал Семе. Первый раз вчера, когда узнал, что тот женился на Тамаре. Тамара не Люська, с которой можно пить водку и разговаривать матом. У нее совсем другие интересы в жизни. Она и прочитала больше, и в музыке разбиралась лучше, иногда заставляя его слушать свою игру на пианино, и все человеческие поступки делила на дозволенные и те, что грех совершать. Этот «грех» смешил его. Вадим не понимал, зачем отказывать себе в чем-то, если у человека всего одна жизнь и то, что не сделал на этом свете, на том уже не совершишь никогда. Да, Тамара была из другого мира, как и эта девушка, с которой разговаривал Сема.

«О чем они могут говорить?» — невольно подумал Вадим, в котором начала закипать злость против Семы, и, поставив стакан с недопитой пепси-колой, он уже хотел направиться к своему дружку, но увидел, что к ним подошел высокий парень в длинном черном пальто из дорогого кашемира. Вадим хорошо знал цену шмоткам и сразу прикинул, что пальто стоит не меньше пятисот долларов. Парень что-то сказал девушке, та понимающе кивнула, пересекла зал и пристроилась к очереди улетавших во Франкфурт-на-Майне. Теперь девушка встала лицом к Вадиму и, хотя она находилась далеко, он готов был поклясться, что где-то видел ее. И мучительно, до боли в голове, стал вспоминать. Так бывает, когда на ум неожиданно придет забытый мотив. Ты начинаешь воспроизводить мелодию, а из какого музыкального произведения она вырвана, не можешь вспомнить. Девушка тоже посмотрела на Вадима. И его сразу обожгло: «Неужели Катя? Откуда ей взяться? Да и как она могла преобразиться в такое чудо?»

Вадим почувствовал, как зашлось сердце и пересохло во рту. Вокзал, Люська, Сема с Тамарой провалились в небытие, осталась одна Катя. Воздух наполнился ее дыханием и теплом. У него ослабели ноги, он сделал порывистое движение в ее сторону. Но внутренний голос тут же осадил: «Зачем?» Вадим нерешительно остановился и произнес: «Чтобы искупить вину, хотя бы через столько лет». Но в словах не было уверенности, Вадим почувствовал это сам. Да и чем ее можно было искупить? Начать жить сначала, забыв все, что было после того страшного дня? Но как? Кому это удалось?

Не отводя взгляда от Кати, он протянул дрожащую руку к стакану с пепси-колой, отпил глоток и поставил стакан на место. Очередь, в которой стояла Катя, продвинулась вперед. На месте остались лишь два широкоплечих амбала, одетых в черные костюмы с одного прилавка, оба под два метра ростом, мускулистые, с короткими прическами. У их ног стояли два больших пластиковых чемодана на маленьких колесиках. Один из амбалов сделал шаг к Кате и, низко наклонив голову, начал что-то говорить ей. До Вадима дошло: это охрана. Второй амбал не спускал глаз с парня, с которым беседовал Сема.

Разговаривать с Катей расхотелось. Тем более, что она, бросив на него единственный взгляд, отвернулась и больше не смотрела в его сторону. «Не может простить, — подумал Вадим. — Я бы тоже не простил». И тут же пришла успокоительная мысль: «А, может, это не она? Может я ошибся? Ведь на земле столько людей, похожих друг на друга. Спрошу потом у Семы, он ее знает, скажет, кто такая».

Вадим снова протянул руку к пепси-коле. В это время распахнулась дверь таможенного зала и сквозь проем стали протискиваться люди, толкая перед собой огромные сумки и тюки. Аэровокзал сразу наполнился разноголосым гомоном. Челноки, прилетевшие из Эмиратов, рвались на свободу. Где-то среди них была Люська. Он представил ее потную, взъерошенную, озлобленную неожиданной задержкой и нехотя двинулся навстречу вываливающей толпе. Надо было встречать подругу. Тем более, что Люська с тюками уже оказалась в зале и, вытирая платочком пот с лица и загривка, нервно озиралась, ища глазами Вадима. Он оторвался от стойки и, понурив голову, пошел ей навстречу, согнувшись и опустив плечи, словно раб.

Проходя мимо очереди улетающих во Франкфурт, Вадим поймал на себе взгляд элегантной девушки. Их глаза встретились и он услышал, как она громко и отчетливо спросила:

— Вадим?

Звук голоса потряс его. Он никогда не слышал, чтобы она произносила хотя бы одно слово. Вадим обмер, увидев Катины глаза, и сразу перестал ощущать себя. Все, что жило в подсознании долгие годы, заполнило душу. Он словно вернулся в прошлое. Вадим непроизвольно шагнул навстречу и произнес высохшими губами:

— Катя?

3

Ночью над поселком бесновалась гроза. Молнии, взрываясь огромными всполохами, рвали на части небо, высвечивая крыши домов и силуэты деревьев, на землю с шумом обрушивались потоки дождя. Но в доме было тепло и уютно и бушевавшая непогода делала этот уют особенно замечательным. Крыша гремела, оконные стекла при каждом раскате грома слегка позвякивали, а стоявшая под окном береза, сгибая при порывах ветра раскидистую верхушку, жалобно шелестела холодными, мокрыми листьями. Всполохи молний выхватывали ее из темноты и освещали кухню. И тогда Федор видел сидевшую рядом Катю, которая, подперев рукой подбородок, смотрела в окно. Он чувствовал, что ей нравится сидеть в темноте и слушать бушующую за окнами непогоду.

Отец еще с обеда уехал на станцию получать инструмент и не вернулся. Последний пригородный поезд давно прошел, а пассажирские здесь не останавливались. Так что приехать он мог не раньше обеда следующего дня. Такие отлучки отца случались не первый раз и дети привыкли к ним. Однажды Федор слышал, как их соседка, рыхлая женщина лет пятидесяти, которую за большие выпуклые глаза и жирный отвисший подбородок в поселке прозвали Жабой, говорила старухе Редкозубовой, что отец завел на станции женщину. Она работала в отделении дистанции пути то ли кладовщицей, то ли учетчицей. Может быть отец остался у нее. Федор, считавший себя в свои пятнадцать лет уже взрослым, не осуждал отца за это. Мать умерла семь лет назад и с тех пор отец жил вдовцом.

Катя появилась на свет через год после Федора, росла озорной и чрезвычайно подвижной, но в день смерти матери стала немой. Отец обвинял в этом Руфину. Та первой увидела, что их мать попала под проходящий через разъезд товарняк. Хотела проскочить пути перед самым тепловозом, но оступилась, упала на рельсы и ей отрезало ноги выше колен. Мать вгорячах на руках поползла от еще грохотавшего состава, а обе ее ноги остались лежать между рельсов. Все это случилось на глазах соседки, оказавшейся около железнодорожной насыпи. Ей бы бежать в конторку, звать на помощь врача, а она, ополоумев от страха, понеслась первой сообщить страшную весть детям.

Дома была одна Катя. Запыхавшаяся Руфина рывком отворила дверь, тяжело дыша, повалилась на косяк и, сорвав с головы платок, закричала, срывая голос:

— Беги на станцию. Там твою мать зарезало поездом.

Катя, побелев и почувствовав, что от страшных слов останавливается сердце, уставилась на соседку расширившимися зрачками.

— Беги, чего стоишь, — мотнув головой, повторила Жаба и вытерла платком пот с лица. — Может еще живую застанешь.

Катя попыталась что-то ответить, но у нее отнялся язык. Она долго не могла оторвать от пола ноги, потом, наконец, сдвинулась с места, проскочила мимо соседки и, часто-часто перебирая локтями, побежала на станцию. Еще издали увидела на краю насыпи толпу людей. Мать лежала в огромной луже почерневшей крови, но была еще жива. Толпа расступилась и пропустила Катю. Мать посмотрела на нее широко раскрытыми, затуманенными глазами и попыталась произнести какую-то фразу, но не смогла. Ее фиолетовые губы слегка шевельнулись, но рот не открылся. Катя отвела взгляд от глаз матери и увидела лежащие между рельсов ноги. Она качнулась, словно потеряв опору, почувствовала, что земля поплыла из-под нее и упала рядом с матерью.

Очнулась Катя дома на своей кровати. В комнате было полно людей, в том числе совершенно ей незнакомых. Из кухни доносились два голоса, мужской и женский.

— Ну и что вы сделали, когда увидели? — спросил мужчина и его голос показался Кате сухим и неприятным.

— Как что? Побежала сюда, сообщить детям, — ответила женщина и Катя по голосу узнала Руфину.

— Почему детям, а не дежурному по станции? — снова спросил мужчина.

— Да я разве знаю, почему? — дрожащим голосом сказала Руфина. — Увидела — мать помирает, вот и понеслась.

Катя приподнялась на локте, чтобы рассмотреть через дверной проем тех, кто разговаривает и увидела спину человека в милицейском кителе. Руфину допрашивал милиционер. Он сидел за столом и, задавая вопросы, что-то писал на большом белом листе бумаги.

— Ты лежи, лежи, — услышала Катя над собой женский голос и почувствовала, как мягкая рука прикоснулась к ее плечу.

Сидевшая рядом с кроватью женщина погладила Катю по голове и натянула на нее одеяло до самого подбородка. Катя не сопротивлялась. Она чувствовала такую слабость и безразличие ко всему, что у нее не было ни сил, ни желания возражать. Несколько минут она лежала с закрытыми глазами не шевелясь, не слушая доносившийся из кухни глуховатый разговор. И вдруг вспомнила об отце. Его не было ни в комнате, ни на кухне. Катя откинула одеяло, села на кровати, свесив тонкие босые ноги, затем соскочила и, не глядя ни на кого, вышла на улицу.

Отец сидел на крыльце и докуривал сигарету, огонек которой светился у самых кончиков пальцев. По всей видимости, он не чувствовал его. Кате бросилось в глаза почерневшее, состарившееся лицо отца и совершенно отсутствующий взгляд. Его глаза были устремлены на баню, которая находилась за огромной цветочной клумбой, разбитой матерью. Катя проследила за его взглядом и увидела стоящий прямо на траве гроб из белых свежеоструганных досок. Дверь бани была открыта, в ней суетились женщины. Шестым чувством Катя поняла, что мать находится там. Она вспомнила ее, всю в крови, лежавшую рядом с рельсами, и у нее так больно сжалось сердце, что из груди вырвался невольный стон. Она сделала шаг к отцу, открыла рот, чтобы крикнуть: «Папа»! — но язык не шевелился. Это было так неожиданно, что она замерла от ужаса. Катя попыталась сделать усилие, чтобы произнести заветное слово, но оно застряло в горле и никакие силы не могли вытолкнуть его наружу. У нее от страха подкосились ноги, она упала на плечо отца, беззвучно заплакав и содрогаясь худеньким тельцем. Отец широкой ладонью привлек дочь к себе и прижал к теплому боку. Катя уткнулась лицом в отцовскую грубую, пропахшую мазутом и крепким потом рубаху, и не видела, как из бани выносили отмытую от крови, одетую в чистое платье мать, и укладывали в гроб.

Мать похоронили на следующий день перед обедом на станционном кладбище, расположенном сразу за околицей. Кладбище окружали раскидистые березы с тонкими, как ниточки, ветками, покрытыми маленькими, круглыми листьями. Мать лежала в гробу, сложив на груди руки и лицо ее было белым, как береста. Никогда Катя не видела такого белого лица. И еще запомнилось ей. Когда гроб опускали в могилу, на одной из берез закуковала кукушка. Она куковала все время, пока засыпали могилу и устанавливали на свеженасыпанном холмике крест. И Кате показалось, что это не кукушка, а мама плачет, расставаясь с ней.

С кладбища возвращались молча. Справа от отца шел Федя, слева — Катя. На поминках собралось много людей. Руфина села на лавку рядом с Катей. Опрокинув «на помин души» в круглый, обрамленный тонкими, сухими губами рот первую рюмку, она положила шершавую, морщинистую ладонь на Катину голову и произнесла:

— Сиротка ты наша, кто же теперь будет за тобой смотреть?

Может быть она хотела выразить таким образом сочувствие, но от прикосновения холодной руки Кате стало неприятно. Она дернулась, сбросив с головы чужую ладонь, встала и вышла из-за стола.

— Ишь какая, — сказала Руфина, проводив ее взглядом. — Нервная вся.

Утром семья впервые села завтракать без матери. Отец встал раньше обычного, сам подоил корову. Выгнал ее вместе с теленком за ограду пастись на свежей траве и стал жарить картошку. Он приготовил ее так, как больше всего любили ребятишки — чтобы она была золотисто-поджаристой и слегка хрустела. Сковородка уже стояла на столе, но картошка в ней еще продолжала шипеть, когда он разбудил детей.

— Вставай, Федя, — произнес отец, слегка дотронувшись рукой до плеча сына. — А то мне идти на работу.

Дети встали, озираясь спросонья, наскоро умылись из рукомойника, висевшего на стене над тазом, уселись за стол и оглянулись, ища глазами мать. Ее не было. Все трое молчали, время от времени бросая взгляд на дверь. Есть никому не хотелось, не было аппетита. Молчание было тягостным. Отец первым не выдержал и, тяжело вздохнув, сказал:

— Теперь вот так и будем куковать втроем.

Он поперхнулся, опустил глаза и замолк. Федя заметил, как резко постарело лицо отца всего за один день. Щеки ввалились, под глазами появились черные полукружья. Широкие, иссеченные мелкими шрамами, ладони отца вздрагивали. Он был растерян, не знал, что сказать и что сделать.

— Чего молчите? — спросил отец, глядя на детей.

— А чо говорить? — ответил Федор. — Иди на работу. За коровой я посмотрю. За ней — тоже. — Он кивнул в сторону Кати.

— А ты что молчишь? — обратился отец к Кате.

Она так же, как и вчера, попыталась что-то сказать, но из гортани вырвался только нечленораздельный звук. Катя опустила голову и заплакала.

— Она и вчера весь день не разговаривала, — заметил Федор.

— Ничего, отойдет немного и заговорит. — Отец погладил Катю по голове. Потом посмотрел на сына, намереваясь что-то сказать, но только махнул рукой, повернулся и, скрипнув дверью, вышел из дома.

Катя не заговорила ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю. Сначала этому не придавали значения. Думали — пройдет потрясение, и речь вернется. Однако день шел за днем, а речь не возвращалась. Через месяц отец повез дочь в городскую больницу. Там Катю водили от врача к врачу, но ни один не находил отклонений в ее здоровье. Медицина оказалась бессильной перед немотой девочки. Между тем, лето кончалось, приближалось начало школьных занятий. Катя должна была идти во второй класс. Отец хотел оставить ее дома, но Катя заупрямилась и сама пошла в школу.

— Что же я буду с тобой делать, девочка моя? — сказала учительница Клавдия Ивановна и на ее глаза навернулись слезы.

Она обняла Катю, постояла с ней некоторое время у стены в школьном коридоре, потом взяла ранец девочки и отвела ее в класс. Клавдия Ивановна посадила Катю на первую парту напротив своего стола и сказала:

— Слушай, что я буду говорить на уроке и запоминай. Если что не поймешь, запиши в тетрадку и покажи мне. Я объясню тебе снова. Гуманитарные предметы ты освоишь, а большего девочке и не надо. — Клавдия Ивановна потрепала Катю по голове и улыбнулась. Катя тоже улыбнулась ей.

Начальную школу Катя закончила с отличием. У нее появилось упорство, какого не было раньше. Девочка компенсировала им физический недостаток. За это время отец не раз возил ее в больницу, врачи снова осматривали, прослушивали, заставляли открывать рот, снимали энцефалограмму, не находили никаких патологических отклонений, но речь не вернули.

В пятый класс отдавать Катю Клавдия Ивановна не посоветовала.

— Занятия там будут вести предметники, — сказала она отцу. — На индивидуальную работу с учениками у них времени нет и если Катя станет хронически отставать, это будет дополнительной нагрузкой на психику. Лучше оставьте ее дома, пусть с девочкой занимается Федя. Литературу, историю, географию она с ним освоит, а остальное как получится.

Отец так и поступил. Катя помогала готовить уроки Феде и одновременно кое-чему училась сама. Математику она осваивала с трудом, зато много и с удовольствием читала и очень любила писать письма отцу и Феде. В них она рассказывала обо всех происшествиях за минувший день, но никогда не показывала письма ни тому, ни другому.

После смерти матери отец остался бобылем и все тяготы хозяйки дома легли на Катины плечи. В десять лет она уже научилась подтирать полы и управляться со стиральной машиной, готовить нехитрые обеды. Стесняясь своей немоты, Катя почти перестала встречаться со сверстниками, шумные детские игры выпали из ее жизни.

Единственным ее другом был брат. С ним она разговаривала без слов. Достаточно было сделать жест или бросить в его сторону взгляд и он уже понимал, что это означает, чего она хочет. Она любила сидеть с братом на крыльце, смотреть на ровную, выкошенную отцом полянку с клумбой посередине, и слушать, как прямо у ограды поют птицы или кукует кукушка. Кукованье всегда навевало на нее печаль. Оно напоминало о страшной смерти матери, ее похоронах. В такие минуты на глаза Кати наворачивались слезы, она поднималась с крыльца, уходила к себе в комнату и, упав лицом на подушку, беззвучно плакала. Ее острые, худенькие плечи вздрагивали, слезы текли по лицу, в эту минуту она не хотела видеть никого, даже Федю.

В четырнадцать лет с Катей произошли разительные перемены. Ее плечи слегка округлились, резкие движения уступили место плавным и осторожным, крепкие ноги приобрели стройность, платье на груди стало топорщиться, словно под ним лежали два маленьких яблочка. Но особенно изменился ее взгляд. Он стал мягким и задумчивым, в нем появилась глубина, отражающая переживания обретающей зрелость души. Несколько дней назад, когда они всей семьей сидели на диване, отец, посмотрев на дочь, как бы мимоходом обронил:

— А ты у нас заневестилась. Скоро приданое собирать придется.

Катя почувствовала, как екнуло сердце, а лицо обдал нестерпимый жар. Она подумала, что отец узнал ее тайну. Закрыв лицо руками, она встала с дивана и вышла на улицу.

4

Случилось это два дня назад. Федя с Катей пошли купаться на речку. Стоял жаркий день. Белое солнце висело над самой головой, выгоревшее небо утратило синеву и было похоже на много раз стиранную, подсиненную простыню, воздух дрожал, растекаясь тягучими струями, а песок был горячим, как раскаленные угли. Спастись от такой жары можно было только у реки.

Катя сбросила на песок цветастый ситцевый сарафан, с разбегу прыгнула в воду и, выбрасывая вперед руки, размашисто, по-мальчишечьи поплыла к другому берегу. Речка была неширокой, но с быстрым течением и глубокими омутами. На дне било несметное количество ключей, поэтому вода в ней состояла как бы из двух разных слоев — верхнего, теплого, и нижнего — обжигающе холодного. Катя хотела нырнуть в глубину, чтобы обжечься холодом родников и потом с уханьем выскочить на поверхность, но раздумала. После ныряний приходится долго сушить волосы, к тому же они становятся непослушными, не поддаются расческе. Она с удовольствием проплыла вверх по течению, потом встала в воде столбиком и, едва шевеля руками, стала ждать, когда течение поднесет ее к тому месту, откуда она прыгнула в воду. Выбравшись на берег, она легла на раскаленный песок, закрыла глаза, расслабленно раскинула ноги и руки и отдалась солнцу. Федя сел рядом, набрал полную горсть горячего песка и тоненькой струйкой стал высыпать его себе на ногу. Искрящиеся на солнце песчинки прилипали к мокрой коже, покрывая ее тоненькой перламутровой корочкой. Вскоре ему это надоело и он тоже лег. Но полежать спокойно им не удалось. Из-за кустов тальника раздался заливистый свист.

Катя приподнялась на локте и повернула лицо в ту сторону, откуда свистели. От тальников, с кромки которых начинался пляж, по горячему песку торопливым шагом к ним приближался Вадик. Катя хорошо знала его. Он жил в большом городе Новосибирске, но каждое лето, хотя бы недели на две, приезжал на станцию к деду с бабкой, большой деревянный дом которых с зеленой железной крышей и раскидистой рябиной у окон стоял на самом краю поселка. Далекий Новосибирск казался загадочным и Катя мечтала хотя бы раз побывать в нем. Ей непременно хотелось, чтобы на вокзале ее встретил Вадик. Они бы пошли на главную улицу, где находится самый большой театр, изображение которого она видела на открытках, а потом Вадик пригласил ее к себе домой и они пили с ним чай с сахарным печеньем. По такому случаю Катя надела бы самое красивое платье.

Вадик дружил с Федей, они вместе ходили на рыбалку и нередко возвращались домой с хорошим уловом. По всей видимости, он шел искупаться и договориться о рыбалке. Катя посмотрела на него и снова расслабленно легла на песок. Федя, поздоровавшись с другом, сел.

Вадик подошел к Кате, остановился около ее головы и она сквозь прищуренные ресницы увидела его загорелые ноги, покрытые белыми волосками. Вадик перехватил ее взгляд и покачнулся, словно натолкнулся на невидимую стену. Он видел Катю много раз, но сегодня впервые за все время их знакомства от ее взгляда ему стало не по себе. Катины глаза показались ему странными, хотя, если бы спросили, в чем заключается эта странность, он не ответил. От всей Кати исходило необыкновенное обаяние, которого раньше не было или он его не замечал.

Вадик стал рассматривать Катю, будто увидел ее впервые. Ее тонкую чистую шею, стянутую узким голубым лифчиком грудь с двумя маленькими, четко обозначенными холмиками, длинные, стройные, словно выточенные умелым резцом, ноги. Но тут же почувствовал неловкость из-за своего любопытства и, чтобы избавиться от него, спросил, повернувшись к Феде: «Вода сильно мокрая?» И, рассмеявшись глупому вопросу, прыгнул в речку, словно старался побыстрее смыть охвативший его жар. За ним с криком, будто пытаясь поймать, прыгнул Федя.

Мальчишки, поднимая высокие брызги и весело крича, стали гоняться друг за другом. Выпрыгивая из воды почти до пояса, они снова уходили вглубь, пытаясь донырнуть до песчаного дна. Вытянув вперед руки, они усиленно работали ногами, но дна так и не доставали. Речка в этом месте была глубокой. На берег они выбрались изнемогая от усталости и тяжело дыша. Медленно передвигая ноги, Вадик подошел к Кате и упал около нее на песок. Несколько минут он лежал на животе, не шевелясь и не открывая глаз. Потом повернулся на бок и посмотрел на Катю. Раскинув руки, она лежала на спине, подставив себя жаркому солнцу. Ее глаза были закрыты. Вадик видел профиль, на котором выделялся красивый тонкий нос с розовыми, трепещущими при каждом вздохе ноздрями и длинные, слегка загнутые кверху ресницы.

Вадик видел много девичьих лиц и в школе, и на улице, но они никогда не привлекали его внимания. И Катино не привлекало тоже. Но сегодня ее лицо было особенным. Вадику показалось, что таких изящных ресниц, таких очаровательных чуть припухших губ он не видел ни разу в жизни. А когда Катя, не открывая глаз, провела по губам кончиком языка, словно слизывала оставшийся на них малиновый сок, Вадик еле сдержался, чтобы не потянуться к ним. Такими сочными и ароматными были ее губы.

От Кати пахло свежей водой и солнцем. Все вокруг было наполнено ее дыханием, запахом чистого и здорового девичьего тела. Чем больше вдыхал этот аромат Вадик, тем больше начинал волноваться. Он попытался унять себя, но не мог. Смотрел на Катю и помимо воли чувствовал, что голова начинает кружиться, а сердце бухать, как колокол.

Вадик прижал ладонь к груди, боясь, что эти удары услышит Катя. От этого прикосновения ему стало горячо, кровь хлынула к лицу. И все потому, что рядом было необыкновенное существо, которое могло сейчас делать с ним, что угодно. Для него было бы счастьем выполнить любое желание девушки. От одного вида Кати душу переполняла не знакомая раньше сладостная нежность. Катя казалась ему красивой, как божество.

Она почувствовала пристальный мальчишеский взгляд, открыла глаза и, плавно согнув в локте левую руку, повернулась на бок, лицом к Вадику. Он перехватил ее взгляд и его снова обдало жаром, а сердце бухало и бухало, готовое разорваться на части. Темные Катины глаза поглощали Вадика, растворяли волю. Он перестал ощущать себя. Во рту пересохло и, едва шевеля негнущимся, шершавым, словно рашпиль, языком, он шепотом выдавил:

— Катя, давай с тобой дружить?

Он сам не знал, почему вдруг ни с того, ни с сего произнес такие слова. Ведь они и без этого дружили. Вместе ходили на речку, вместе играли на улице. Но эти слова ошеломили Катю. Вадик увидел, как расширились ее зрачки и краска начала заливать загорелые бархатистые девичьи щеки. Катя оцепенела, а Вадик растерялся. Ему вдруг стало стыдно за свои чувства. Он готов был провалиться сквозь землю, и в то же время не мог оторвать взгляда от прекрасного Катиного лица, огромных, манящих неизведанной глубиной темных зрачков, от ее тонкой, необыкновенно изящной руки, находящейся всего в нескольких сантиметрах от его губ.

Катя тоже сгорала от стыда. Она понимала, что должна ответить Вадику, и ответила, если бы не ее немота. Вадик давно нравился ей. Нравилась его мужественная фигура с играющими под кожей мускулами, его широкое, чистое лицо, высокий лоб с непослушным, словно зализанным в одном месте вихром, золотистые, со светящимися искорками глаза. Особенно умилял ее белый пушок, пробивающийся над верхней губой. А волшебная, не произнесенная, а выдохнутая едва слышным шепотом фраза: «Катя, давай с тобой дружить?» обожгла, но еще больше смутила, поставила Катю в тупик.

«Что значит дружить?» — подумала она и отвернулась, почувствовав, что горло сжимают спазмы, а на глаза наворачиваются слезы. Катя вспомнила, как два года назад покупала в магазине спички. На витрине их не было и продавщица злилась, не понимая, чего хочет девочка. Катя долго чиркала двумя пальцами по ладони, показывая, что ей надо. Продавщица, вытаращив глаза, смотрела на нее, словно ящерица на насекомое, потом нетерпеливо дернув костлявым плечом, с которого, жужжа, слетела жирная муха, сказала:

— Иди домой, пусть родители напишут. Я тебя не понимаю.

Катя схватилась ладонью за горло и выбежала из магазина. Ее душила обида. Больше она не ходила за покупками.

Вадик, затаив дыхание, ждал, что ответит Катя. Она снова повернулась к нему. Ее глаза лихорадочно блестели, щеки из пунцовых стали чуть розоватыми, затем совсем побледнели, грудь от волнения ходила ходуном. В душе Кати бушевали два чувства. Она боялась снова ощутить себя девочкой у прилавка, за которым роль продавщицы будет исполнять Вадик. И в то же время уже давно призналась себе, что отчаянно, до последнего вздоха любит его. О вздохе она вычитала в какой-то книжке и это выражение ей безумно понравилось. Кате показалось, что только оно и выражает настоящую любовь.

Вадик вытянул шею, глупо моргнул, зажмуривая глаза, и снова спросил еле слышным шепотом:

— Ну?

От этого короткого «Ну?» Кате показалось, что она полетела в бездну. В груди появился холодок, от которого остановилось сердце. Она прикрыла глаза, перевернулась на живот и спрятала лицо в неожиданно вспотевших ладонях. Несколько мгновений Катя лежала неподвижно, затем оторвала лицо от ладоней, повернула голову к Вадику и, посмотрев на него, зажмурила глаза.

По движению Катиных век Вадик понял, что она ответила согласием, но как поступить дальше, не знал. Может, следовало взять ее за руку или обнять за плечо, но никакая сила не заставила бы его сейчас сделать это. Он не мог пересилить себя, не мог вот так сразу перешагнуть рубеж, который отделяет знакомство от близости. Да и Федя был рядом. А как решиться на первый жест сближения при свидетелях? Тут и без этого не знаешь, куда себя деть.

Домой с речки шли молча. Катя неторопливо шагала по узкой, протоптанной в высокой траве тропинке, задевая босыми ногами траву и не поднимала взгляда ни на Вадика, ни на Федю. Когда вышли на поросшую муравой деревенскую улицу и Вадику нужно было сворачивать к своему дому, он незаметно дотронулся кончиками пальцев до Катиного локтя и, глядя на Федю, сказал:

— Ну я пошел. Вечером зайду.

— Иди, — махнул рукой Федя.

Но Катя поняла, что слова Вадика обращены не к брату, а к ней. Сворачивая в переулок, Вадик бросил на нее быстрый взгляд и отвернулся. В этом взгляде было все: и нежность, и ласка, и ожидание скорой встречи. И Катя почувствовала, что у нее снова начинают гореть щеки и сладостно замирать душа. Но к ее удивлению, ей нисколько не было стыдно. Ей было хорошо.

5

Вечером, когда жара спала и из леса потянул освежающий ветерок, Катя пошла поливать огурцы. Вообще-то это было обязанностью Феди. Но его позвал сосед Тима — Косиножка, которому потребовалось завести свой инвалидский «Запорожец». Запуск мотора всегда был событием для всей округи, потому что заводился он только от рукоятки, причем на это иногда уходил целый день. Тиме всегда требовался помощник. Косиножкой Тиму прозвали за хромоту. В молодости он переболел энцефалитом и с тех пор ходил, заплетая ноги и волоча носки ботинок по земле. Отправляясь к соседу, Федя как бы мимоходом обронил:

— Ты полей сегодня… Меня Тимофей зовет мотор завести.

Катя не успела ответить, как Федор исчез. Поливать грядки он тоже не любил.

Зачерпывая очередной раз воду из бочки, Катя увидела около ограды Вадика. Он помахал ей рукой, торопливо открыл калитку и направился к бочке. Катя отпустила лейку. Вадик тут же подхватил ее и пошел к грядке. Катя смотрела на него и улыбалась еле заметной улыбкой. Сердце было таким легким, что, казалось, могло полететь, стоило только пожелать. После смерти матери Катя еще ни разу не чувствовала себя такой счастливой.

Опорожнив лейку, Вадик снова направился к бочке, Катя, отставая всего на шаг, пошла следом. Она ни о чем не думала. Ей хотелось только одного — видеть Вадика, его круглый затылок с коротко остриженными темно-русыми волосами, его спину с выпирающими из-под тонкой клетчатой рубашки лопатками, ощущать запах его горячего сильного тела. Но больше всего ей хотелось прижаться к нему, погладиться щекой о его плечо, хотелось, чтобы он ее обнял. Она находилась в сладостном оцепенении, которого не испытывала раньше. И страшилась встретиться с Вадиком взглядом, боясь, что он разгадает ее желание. Ей было так совестно, словно она задумала что-то нехорошее.

Закончив поливку, Вадик сорвал с грядки зеленый пупырчатый огурец, вытер его о рубаху и протянул Кате. Она взяла его слегка дрожащей рукой. Он был шершавым и холодным. Вадик тут же сорвал другой, также вытер о рубаху и с хрустом откусил. Потом взял Катю за руку, подвел к крыльцу и усадил на ступеньку.

— Ты чего не ешь? — спросил Вадик, удивившись, и снова с хрустом откусил от своего огурца.

Этот вопрос, вернее не вопрос, а голос Вадика успокаивающе подействовал на Катю. Она улыбнулась и тоже откусила от огурца. В лесу переливчато засвистела иволга. Вадик затих, прислушиваясь к птичьему свисту, потом спросил:

— Ты видела ее?

Катя кивнула. Иволга была красивой ярко-желтой птицей с черными крылышками и такой же черной шапочкой на голове. Больше всего иволги любят петь по утрам и Катя часто слушала их, сидя на крыльце.

— Я тоже видел, даже гнездо одно нашел, — сказал Вадик.

Катя посмотрела не него, широко раскрыв глаза. Иволгиного гнезда ей видеть не доводилось.

— Вон там, — Вадик показал рукой в сторону леса. — На березе. Если хочешь, я тебе покажу. Хочешь?

Катя кивнула. Ее глаза радостно заблестели, она легко соскочила с крыльца и остановилась в ожидании. Ее тонкие розовые ноздри подрагивали от каждого вздоха, выдавая нетерпение.

— Пойдем, — сказал Вадик и направился к калитке.

Катя поправила на плече платье, сквозь вырез которого неожиданно высунулась брителька, и направилась за ним.

За огородом было небольшое болотце, поросшее тонкими березами и кустами калины, густо покрытыми белыми мелкими цветами, источавшими густой, дурманящий аромат. На вершине одной из берез сидела и крутила головой сорока. Увидев людей, она с громким стрекотом сорвалась с дерева и, торопливо махая культяпистыми крыльями, шарахнулась в глубь леса.

Сразу за болотом начинался смешанный лес. Высокие белоствольные березы росли вперемешку с соснами, блестевшими на солнце золотистой корой. От них терпко пахло разогретой смолой. В траве валялось много шишек и, когда на них наступали, они хрустели, словно яичная скорлупа. Вадик, насторожившись, остановился. Впереди подала голос иволга. Катя напрягла зрение, стараясь увидеть птицу, сидевшую между ветвей, но ничего не заметила.

Вадик предупреждающе поднял руку, сделал несколько осторожных шагов и снова остановился. Катя старалась не дышать, чтобы не спугнуть птицу. Иволга опять подала голос. На этот раз Вадик увидел ее. Птица сидела высоко на березе, ее ярко-желтая грудка выделялась среди веток и зелени листьев. Вадик замер, не сводя с нее глаз. После первой пробы голоса птица на несколько мгновений замолкла. Потом запрокинула голову и, надувая горлышко, начала выводить мелодии флейты. Вадик сделал знак рукой и Катя на цыпочках, стараясь не наступать на шишки, подошла к нему. Иволга пела, упоенная своим голосом и теплыми лучами клонившегося к горизонту солнца. Так продолжалось долгую минуту. Потом птица замолкла и наклонила голову, словно пыталась уловить блуждающее по лесу эхо своего голоса.

Внезапно вдалеке раздалась флейта другой иволги. Та, за которой наблюдали Вадик с Катей, застыла, словно пораженная тем, что кто-то пытается передразнить ее. Но флейта тут же замерла. Наступила тишина. Она длилась несколько секунд. Иволга на березе снова запрокинула голову и засвистела. Когда она смолкла, ее пение тут же подхватила другая. Завороженные птичьим концертом Вадик с Катей стояли не шевелясь. Но стоять было неудобно, Катя боялась опереться на всю ступню, чтобы не нарушить лесной покой. Наконец, она решила переменить позу, но сделала это так неуклюже, что наступила не только на шишку, но и оказавшуюся рядом с ней сухую ветку. Раздался громкий треск. Иволга тут же сорвалась с ветки и исчезла за деревьями. Вадик укоризненно посмотрел на Катю, но не осудил ее неловкость, а только спросил:

— Слышала?

Катя кивнула. Он дотронулся до ее локтя и сказал:

— Пошли, покажу гнездо. — Вадик потянул Катю за руку.

Через несколько шагов остановился, поднял голову и, вытянув вверх руку, спросил:

— Вон оно, видишь?

Катя проследила взглядом за его рукой, но ничего не увидела.

— Да ты не туда смотришь, — горячо сказал Вадик. — Видишь вон те тонкие ветки? А в развилке между ними — гнездо.

Катя увидела. Гнездо располагалось высоко, почти у самой верхушки на веточках, которые держали его каким-то чудом. Птичье жилье было старым, птенцы давно покинули его.

— На следующий год иволги прилетят сюда снова, — сказал Вадик, словно угадав мысли Кати. — Если хочешь, я тогда достану тебе птенца.

Катя кивнула и неуверенно улыбнулась. Отказать Вадику было неудобно, но она не знала, что делать с птенцом. Ведь для него надо мастерить специальную клетку, иначе его утащит кошка. Катя еще раз посмотрела на гнездо и вдруг изменилась в лице. Что-то удивило девушку до такой степени, что она замерла, подняв голову и отставив в сторону руку. Вадик проследил за ее взглядом, но ничего не увидел. А Катя стояла, как завороженная.

Солнце отходило ко сну, заваливаясь одним боком на верхушки деревьев. Лучи воспламенили макушку березы с птичьим гнездом. Крохотные круглые листья заблестели, словно покрытые лаком. Казалось — дунь ветерок и они отзовутся звоном. Стало так тихо, что Кате показалось, будто она услышала стук собственного сердца. Она недоумевала, почему Вадик не замечает этой красоты. Посмотрев на него, она еще раз показала рукой на верхушку березы, но Вадик только пожал плечами.

У Кати подкатил комок к горлу. Надо было объяснить все словами, а она не могла этого сделать. Немота проложила водораздел между ней и остальными людьми. И Катя с болью поняла, что никогда не сможет стать такой, как все, и потому не будет счастлива. На глаза навернулись слезы, она опустила голову и медленными шагами направилась к дому. Вадик, удивившись поведению Кати, зашагал следом. Он не мог понять, почему так изменилось настроение девушки. Ведь они только что видели иволгу и Катя, слушая ее пение, улыбалась. А тут вдруг сразу сникла. Около дома он попытался взять Катю за локоть, но она выдернула руку и, опустив голову, торопливо, почти бегом прошмыгнула в калитку. Вадик проводил ее взглядом, пожал плечами и пошел домой.

Катя подошла к крыльцу, оперлась плечом о перила и неслышно заплакала. Слезы текли по лицу, она непрерывно шмыгала носом, время от времени вытирая его тыльной стороной ладони. Ей казалось, что несчастнее ее нет никого на свете. Ведь она даже не может сказать Вадику, что любит его. «Зачем мне жить?» — подумала Катя и от этой мысли ей стало так жалко себя, что она перестала сдерживаться и разрыдалась. Спазмы перехватывали горло, она опустилась на колени и закрыла лицо ладонями. Истратив все слезы, подошла к бочке и долго плескала в лицо холодной водой.

6

На следующий день Катя проснулась поздно. Она открыла глаза и увидела, что комната залита солнечным светом. Через открытую форточку входил свежий утренний воздух, доносивший запах росы и цветущих трав. Недалеко от дома пела птица. Катя не знала какая. Но то, что это была не иволга, точно. Голос, который выводил мелодию, был тоньше, трели короче, а каждая музыкальная фраза заканчивалась звонким прищелкиванием. «Наверное, соловей», — подумала Катя и закрыла глаза.

Ей не хотелось вставать. Разнежившееся тело еще не совсем отошло от сна. На душе было необыкновенно легко, а сердце переполняла сладостная, невесть откуда взявшаяся радость. Тело казалось воздушным, готовым вот-вот подняться и парить под самыми облаками. И Кате захотелось взлететь. Все люди, задрав головы, смотрели бы в небо, показывали на нее руками и спрашивали:

— Кто это?

Среди толпы, собравшейся на улице и смотрящей на парящую в небе девочку, Катя почему-то представила старуху Редкозубову и стоявшего рядом с ней Вадика. Он, приставив руку козырьком ко лбу, спрашивал всех, что за девочка летит в небе. Старуха Редкозубова, жившая на самом краю деревни, но прибежавшая по такому случаю на главную улицу раньше других, укоризненно посмотрев на Вадика, сказала:

— Как кто? Андел. Не видишь, что ли?

— Какой тебе ангел? — возразила Редкозубовой Жаба. — Это же Катя Голицына, Семенова дочка.

— Вот я и говорю, андел, — стояла на своем Редкозубова. — Катя Голицына и есть андел.

Кате было приятно ощущать себя ангелом. Ангелов все любят, каждый хотел бы подружиться хотя бы с одним из них. И потом у них такие большие, белые, сказочно-красивые крылья. Катя зажмурилась от очарования, представив, что такие крылья могут быть у нее за спиной. Она бы летела над лесной тропинкой, помахивая ими, а Вадик бежал за ней, задрав голову. Потом бы она опустилась на землю, подождала, когда к ней подойдет Вадик и разрешила ему потрогать свои прекрасные белые крылья. Он тоже замер бы от счастья, дотронувшись до них.

Катя еще долго лежала в постели, продолжая мечтать и блаженно улыбаться. Потом встала, заправила кровать, сунула босые ноги в шлепанцы, стоявшие у порога, и вышла на крыльцо. День был удивительно прозрачным. Солнце еще не поднялось над верхушками деревьев, но его лучи, пронизывая лес, высвечивали стволы и неподвижную, серебристую от росы листву. Трава на поляне тоже была серебристой, но когда солнечный луч, выскользнувший из-за березы, коснулся капелек росы, они вспыхнули перламутром и Кате показалось, что она расслышала их тонкий, переливчатый звон.

Она оглянулась, ища глазами Федю, но его нигде не было. По всей вероятности, брат погнал в стадо корову. Отец уже давно ушел на работу, Катя была одна во всем доме.

Делать ничего не хотелось и Катя стояла на крыльце, наслаждаясь летним утром. Солнце выкатилось из-за леса и, зацепившись за верхушку раскидистой березы, окрасило нижнюю часть неба золотистым светом. Даже роса на листьях берез стала искристо-золотой.

К окраине села, с той стороны, где жила старуха Редкозубова, примыкал широкий луг, окаймленный с трех сторон соснами. Над лугом клубился туман, его сгустки, похожие на огромные ватные шары, цеплялись за траву, но солнечные лучи поднимали их все выше и выше и шары расползались, превращаясь в длинные, белесые нити.

Солнце отделилось от леса и позолотило полянку перед домом, крыльцо и саму Катю. Девушка закинула руки за голову и потянулась, приподнимаясь на цыпочках и стараясь разнять пальцы рук, сцепленных в замок. Ее охватило томительно радостное предчувствие. Оно толкнулось в сердце давно, едва Катя раскрыла глаза. Но тогда ей было просто хорошо, а сейчас душа наполнилась счастьем. Кате казалось, что и всем остальным людям в эту минуту так же радостно, как и ей.

Катя опустила руки и увидела Руфину, которая вышла из своего дома и, переваливаясь с ноги на ногу, направилась к огуречной грядке. Когда она раздвигала плети, Катя представила, как с них на руки сыплется холодная роса и передернулась, словно от озноба. Она недолюбливала соседку, хотя и не знала почему. Руфина Степановна не сказала ей ни одного не только оскорбительного, но даже грубого слова. Наоборот, она была приветлива и доброжелательна. Тем не менее Катя мысленно называла ее только Жабой. Руфина была одинокой и после гибели Катиной матери начала проявлять к отцу повышенный интерес. Несколько раз, настряпав блинов и сложив на тарелку высокой стопкой, она приносила их Кате с Федей. Но глядела только на отца, при этом говорила:

— Без хозяйки в доме и блинов испечь некому.

От блинов исходил аромат топленого масла и печеного теста. Федя с удовольствием уплетал их за обе щеки. А у Кати они не вызывали аппетита. Ей казалось, что Жаба хочет за блины купить отца. В душе Кати поднималась неосознанная ревность, она не хотела видеть в доме чужую женщину, тем более Жабу. Ведь это она принесла ей страшную весть о смерти матери.

Но сегодня Руфина показалась ей приятной. И то, что она ходила тяжело переваливаясь, даже огорчило Катю. Руфина была не то, чтобы толстой, но полноватой женщиной с пухлыми руками, круглым лицом и большими выпученными глазами. Однако, сколько ее помнит Катя, передвигалась она всегда шустро, была суетливой, вечно спешащей по каким-то делам. А вот сегодня, когда никуда не спешила, походка ее выглядела старческой. И Кате стало жалко Руфину. «Живет одна, даже поговорить не с кем, — подумала Катя. — Я вот встретила Вадика».

При мысли о Вадике она улыбнулась и обвела взглядом огород и поляну, словно он спрятался где-то здесь и должен вот-вот показаться. Но Вадика не было. Катя зашла в дом, умылась, достала из холодильника банку молока, а из кухонного стола полиэтиленовый пакетик с пряниками. Их принес вчера отец. Пряники были мягкими, с сахарной корочкой, посыпанной сверху маком и потому особенно вкусными. Катя налила в кружку молока, достала пряник, подвернув под себя ногу, села на стул и уставилась в окно. Оно выходило на усадьбу соседки.

Руфина была в доме, у крыльца на цепи одиноко скучал пес Дымок. Катя видела, как он зевнул, широко раскрыв зубастую пасть, повертелся на месте, и развалился на траве, положив тяжелую голову на лапы. Дымок Катю не интересовал.

Закончив завтрак, Катя поставила банку с молоком в холодильник и в это время услышала лай собаки. Она выглянула в окно. К дому соседки шли двое мужчин. Кате бросился в глаза один — высокий, широкоплечий, остриженный наголо. На нем были выцветшие джинсы и серая футболка с коротким рукавом. Второй был пониже, с густой темной шевелюрой. Он выглядел намного старше.

На лай Дымка вышла Руфина. Увидев гостей, она всплеснула руками, загнала собаку в будку и провела мужчин в дом. Кате показалось, что одного из них — того, кто был помоложе, она уже видела.

Поставив молоко, Катя прибрала на столе и вышла на крыльцо. У калитки показался Федя. Он бросил на траву длинный, тонкий прут, которым отгонял скотину, и, увидев Катю, поднял руку, словно говоря, что у него все в порядке.

— Ты уже завтракала, — спросил Федя, подходя к крыльцу. Катя кивнула. — А пряников мне оставила?

Катя улыбнулась и опустила веки. Федя прошел в дом, достал молоко и пряники, деловито сел за стол. Катя села напротив.

С приходом брата в доме появился хозяин.

— Что будем обедать? — спросил Федя, запивая пряник молоком.

Катя пожала плечами, ей не хотелось думать об обеде.

— Давай сделаем окрошку? — предложил Федя. — Ты свари картошку и яйца, а я пока полью капусту. А потом пойдем на речку.

Катя посмотрела на него, боясь спросить, придет ли на речку Вадик. Но Федя ответил и без вопроса.

— Прибери на столе, — бросил он, вставая. Помолчал и добавил: — Вадик тоже придет купаться.

Она вспыхнула и отвернулась. Вадик показался таким родным, что ей захотелось, сцепив руки у него за спиной, прижаться лицом к его груди и слушать, как пытается перескочить к ней его большое и горячее сердце. И еще ей хотелось, чтобы он поцеловал ее в макушку и, осторожно прижимая к себе, говорил ласковые слова. Единственные, которые на всем свете предназначены только ей…

Пока Федя поливал капусту, Катя выбирала себе наряд. Купальник у нее был один, поэтому она, не раздумывая, натянула его. Перед тем, как надеть лифчик, встала у зеркала и, уперев руки в бока, посмотрела на свои груди. Когда они начали оформляться, Катя почему-то стеснялась этого. Ей казалось, что груди могут быть только у женщины, а она еще считала себя девочкой. Но сегодня никакого стеснения перед собой у нее не было. Катя повела плечами, провела по одной груди ладонью и надела лифчик. Затем отложила сарафан, в котором вчера ходила на речку, и стала выбирать платье. Их было немного, но одно она любила больше остальных. Голубое крепдешиновое с розой на левой груди. Платье досталось ей от матери, а перешивала его Руфина. Катя надевала его только по праздникам. Она положила платье на кровать, разгладила пальцами и долго смотрела на него, словно раздумывая: надеть или нет?

На кухне раздалось дребезжание кастрюли и Катя, оставив платье, пошла туда. В кастрюле на газовой плите закипела картошка. Катя сняла крышку, бросила в кастрюлю щепоть соли, положила сверху картошки яйца. В сенях послышались шаги, дверь распахнулась, на пороге появился Федя.

— Ты что, еще не оделась? — удивился он, увидев сестру в одном купальнике.

Катя сделала ему рожицу и скрылась в комнате. Бросила взгляд на крепдешиновое платье и, оставив его на кровати, достала из шифоньера другое, тоже перешитое из материнского и тоже из ткани, похожей на шелк. Сегодня ей хотелось выглядеть взрослой. Девочка, жившая в ней до сих пор, вдруг повзрослела и превратилась в девушку. Повертев платье в руке, Катя натянула его на себя и вышла на кухню.

Федя, который стоял у плиты и следил, чтобы из кастрюли не убежала вода, открыл от изумления рот. Он никогда не видел сестру такой красивой. Она походила на только что распустившийся бутон, разве что на губах не хватало нескольких капелек росы. Катя оценила впечатление, которое произвела на брата, улыбнулась и мягкой походкой направилась к двери.

— Ты что, рехнулась? — не выдержал Федя, который все еще не мог прийти в себя. — В таком платье на речку?

Катя повела плечами и сделала удивленное лицо. Весь ее вид говорил: «Я всю жизнь ходила в таких платьях. Разве ты не замечал?»

7

Вадик нервно ходил по пляжу взад и вперед, не находя себе места. Он договорился с Федей встретиться здесь, чтобы искупаться. По правде говоря, Федя его совсем не интересовал. Ему нужно было увидеть Катю. Поэтому, встретив друга и договорившись с ним пойти на речку, Вадик как бы случайно спросил, придет ли купаться его сестра.

— Еще бы нет, — простодушно ответил Федя, не подозревавший, что между сестрой и другом возникли новые отношения. — Ее на речку хлебом не мани.

Вадик отвел взгляд и придал лицу выражение полного безразличия. Это далось ему с трудом, потому что больше всего на свете он хотел сейчас увидеть Катю. При одном упоминании о ней кровь приливала к лицу и приятно замирало сердце. Он рисовал в своем воображении самые разные картины их встречи. Больше всего ему хотелось сесть с ней на кромку крутого берега, опустить ноги в воду и, болтая ими, как бы нечаянно зацепить ногу Кати, чтобы она, испугавшись, ухватилась за него. Вадик стиснул бы ее в объятьях и, может быть, поцеловал. Хотя и не представлял, как это можно сделать, не стесняясь девушки, средь бела дня.

Катя заполнила все его существо. О чем бы он ни думал, мысли так или иначе возвращались к ней. В ней все было прекрасно. И большие темно-карие глаза, от взгляда которых кружилась голова и слабели ноги, и словно вычерченный по линейке нос с тонкими, розовыми, ноздрями, и нежные, чуть припухшие полуоткрытые губы, обнажающие белоснежные зубы, и небрежно спадающие на плечи темно-каштановые волосы. Когда она, глядя на Вадика, втягивала тонкими трепещущими ноздрями воздух, он видел, как билась у нее на шее тонкая голубая жилка. Ему хотелось приложить к ней ухо, не столько для того, чтобы услышать, как бьется ее сердце, но и понять, откуда в человеке берется любовь. Ведь эта жилка соединяется с душой, а душа находится в самой глубине сердца. И еще ощутить особый, никогда дотоле не знаемый запах чистой девичьей кожи. От Кати исходил особый аромат, от которого Вадик трепетал так же, как жилка на ее шее. А то, что она была немой, его ничуть не смущало. Катя разговаривала взглядом. По глазам, выражению лица можно было без труда догадаться о ее чувствах, желаниях, согласии или отрицании чего-то. Иногда Вадик даже забывал, что Катя не может говорить. Она была ангелом, а у ангелов нет недостатков.

Слоняться по пустому пляжу Вадику надоело. Он снял футболку, бросил на песок и, сев у самой воды, стал следить за ее движением. Вода торопливо бежала, иногда закручиваясь в маленькие воронки, которые притягивали к себе и кружили на одном месте оказавшуюся в реке соломинку или сорвавшийся с прибрежного тальника желтеющий лист. Вадик так засмотрелся на воду, что не услышал, как за его спиной появились Федя с Катей.

— Ну и как водичка? — спросил Федя, громко хлопнув ладошками над самым ухом приятеля.

Вадик резко обернулся на голос и вскочил. Но тут же остановился, обомлев от неожиданности. Перед ним стояла Катя в тонком сиреневом платье, облегавшем ее стройное, гибкое тело. Такой он ее еще не видел. Она была легкой, необыкновенно изящной и удивительно красивой. Девичья хрупкость только подчеркивала это. Глаза Кати светились загадочной радостью, на лице играла улыбка, обозначившая на щеках две маленькие круглые ямочки. Катя была босой, свои простенькие белые туфли на низком каблуке она держала в правой руке.

Вадик смотрел на нее и чувствовал, что ему становится жарко. Жар пошел от макушки, от корней волос, обдал лицо, разлился по груди. Сердце зашлось, грудь заходила ходуном, ноздри расширились, хватая воздух. Вадику показалось, что он всю жизнь ждал этой встречи. Катя походила на чудо. Счастьем было уже то, что она существовала, что на нее можно было смотреть, вдыхать воздух, которым дышала она, ощущать на себе ее необыкновенный, волнующий взгляд. Катя казалась родной до каждой кровинки и Вадику захотелось прижаться к ней, уткнуться лицом в шею или плечо, ощутить будоражащий запах ее волос.

И он бы прижался, если бы рядом не было брата.

— Ты еще не купался? — удивился Федя, глядя на Вадика глупыми круглыми глазами.

Такого глупого взгляда Вадику еще не приходилось видеть. Он не ответил. Он завороженно смотрел на Катю, как бы заново открывая ее для себя. И никак не мог понять, отчего она преобразилась таким необыкновенным образом. Почему вдруг стал таким таинственным и завораживающим ее взгляд, а в чуть приоткрытых, изогнувшихся волшебной дугой ярких и сочных губах поселилась тайна? Отгадать ее можно было, только прикоснувшись к ним своими губами.

Катя не отводила глаз от его взгляда и чувствовала, что возбуждение Вадика передается ей. Словно от его зрачков прямо к ее сердцу протянулись провода особого напряжения. Сердце как бы оторвалось и поплыло, подпрыгивая на волнах и проваливаясь в бездну, как бумажный кораблик. Но страха не было. Наоборот, ей было сладостно ощущать это падение. Несколько мгновений Катя и Вадик в оцепенении стояли друг против друга, потом Вадик сказал:

— Какое у тебя платье красивое. Как… кукушкины слезки.

Катя опустила глаза, посмотрела на платье и провела левой рукой по талии и бедру, словно оглаживала себя. Потом тряхнула головой, рассыпав волосы по плечам, и засмеялась легким, еле слышным смехом. И Вадику захотелось взять ее на руки, прижать к себе, уткнуться лицом в мягкие волосы. Он даже ощутил на губах их тонкий аромат, похожий на еле различаемый запах цветов. Он попытался вспомнить, каких именно, и тут же отгадал: кукушкиных слезок.

— Чо это с вами? — снова задал дурацкий вопрос Федя, бросив на песок рубашку. Сестра и друг показались ему странными.

Вадик, опустив глаза, ответил:

— Ничего особенного. Давайте купаться.

Федя пожал плечами, стянул брюки, положил их рядом с рубашкой и задумчиво пошел к воде. Катя взялась кончиками пальцев за край подола, но не подняла его, а посмотрела на Вадика. Он стоял, не мигая, молча глядя на ее стройные, загорелые ноги. Катя ладонью сделала ему знак отвернуться. Впервые в жизни ей стало неудобно раздеваться перед мальчишкой. Вадик не пошевелился. Она подошла к нему, взяла за плечи, развернула лицом к воде и коленкой легонько подтолкнула к кромке берега. Вадик, не оглядываясь, сделал несколько шагов вперед. Катя одним движением сдернула платье, легко оттолкнулась от земли и, пробежав мимо Вадика и Феди, прыгнула в воду. Мальчишки увидели только ее мелькнувшее тело. Вадик тут же издал воинственный крик и нырнул вслед за ней, обдав Федю фонтаном брызг.

Катя долго не показывалась над поверхностью. Наконец, она вынырнула, мотнула головой, отбрасывая прилипшие к лицу мокрые волосы, и, хлопая ладонями по воде, размашисто поплыла к противоположному берегу. Вадик погнался за ней, усиленно работая ногами и высоко выбрасывая руки. Он уже почти настиг ее, но Катя снова ушла под воду, проплыла под ним, вынырнула, громко вдохнула и в несколько взмахов достигла берега. Выскочила из воды, упала на горячий песок, широко раскинув руки. Вадик сначала кинулся за ней, но, увидев, что Федя все еще стоит на берегу, развернулся и поплыл на глубину. Федя неторопливо зашел в воду и поплыл за Вадиком.

На этот раз они не баловались в воде, как раньше. Не ныряли, не гонялись друг за другом. Поплавав немного, вышли на берег и улеглись на песок рядом с Катей. Федя слева, Вадик — справа. Вадик лег так, что его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от Катиной ладони и ему показалось, что она ощущает на ней его дыхание. Катя лежала с закрытыми глазами, прижавшись левой щекой к горячему песку. Вадик тоже закрыл глаза, но лежать спокойно не мог. Все его мысли были только о Кате, его бил озноб от ее близости. Он чуть приподнял голову, чтобы посмотреть, что делает Федя. Его друг лежал на животе, уткнув лицо в руки. Вадик опустил голову и как бы нечаянно коснулся носом Катиных пальцев. Она не отдернула руку. Тогда он вытянул губы трубочкой и неслышно поцеловал их. Катя открыла глаза, согнула тонкий пальчик и легонько щелкнула его по носу. Вадик поймал и крепко сжал ее узкую, еще не высохшую от воды ладонь. Катя попыталась высвободиться, но он не отпускал ее. Услышав возню, зашевелился Федя. Вадик выпустил Катину руку и замер. Федя приподнял голову, посмотрел на сестру и друга и, увидев их неподвижные позы, снова лег.

Вадику расхотелось купаться и бесцельно валяться на песке. Его сжигало желание уединиться с Катей. Ему казалось, что и она хочет этого. Без посторонних им было бы сейчас намного лучше. Но он не знал, как избавиться от Феди. Тот уже начал догадываться, что друг проявляет особое внимание к его сестре и удвоил бдительность. Недаром он приподнялся и, не скрывая подозрительности, так долго рассматривал их обоих.

Вадик начал думать, как сплавить Федю с пляжа, но ничего путного в голову не приходило. Да и весь вид Феди говорил о том, что уходить он никуда не собирается. Федя поворочался на песке, перевернулся на спину, блаженно раскинул руки и ноги, как бы давая тем самым понять, что теперь ничто не сдвинет его с места. Катя тоже перевернулась и лежала, закрыв глаза. Можно было подумать, что она задремала. Но Вадик знал, что задремать она не может. Он чувствовал, что ее сердце стучит так же громко, как и его. И ему казалось, что она тоже хотела бы избавиться от Феди, но не знает, как это сделать. У Вадика начала расти неприязнь к закадычному другу. Ведь мог бы догадаться обо всем и оставить их одних. Но Федя не оставлял. Мало того, он время от времени бросал на них короткие внимательные взгляды. И Вадик начал думать, что неплохо бы устроить ему злую шутку. Но и здесь ничего путного в голову не приходило. Он начинал думать о Феде, а мысли невольно перескакивали на Катю.

На тропинке, ведущей к пляжу через кусты тальника, раздались голоса и Вадик поднял голову. К реке шли деревенские пацаны. Одного из них — Юрку Баскакова он знал хорошо. У Юрки был мотоцикл, подаренный отцом, и он нередко катал на нем мальчишек. Ездил с ним и Вадик. Правда, мотоцикл часто ломался и его приходилось ремонтировать. Но это даже доставляло удовольствие. Разбросаешь железяки у крыльца и от мотоцикла остаются рожки да ножки. Но когда их опять соберешь воедино, нажмешь на стартер, они вдруг оживут, издадут торжествующий, оглушительный рев и помчат тебя с сумасшедшей скоростью, оставляя за колесами длинное, белое облако пыли. Куры и собаки шарахаются в стороны, а ты летишь, как по воздуху, ощущая ветер в ушах и надутую за спиной пузырем рубаху.

Пацаны, не здороваясь, разделись и попрыгали в воду. Федя поднял голову и долго смотрел, как они резвятся, крича и поднимая над водой фонтаны брызг. Потом встал и, повернувшись к Вадику, сказал неожиданно возбужденно:

— Ты посмотри, что он делает.

— Кто? — не понял Вадик.

— Коршун, кто же еще. — Федя подался вперед, напрягшись всем телом.

Вадик приподнялся. Недалеко от галдевших пацанов коршун пытался выхватить из воды рыбу. По всей вероятности, она была раненой и то поднималась на поверхность, то уходила вглубь, оставляя за собой маленькую воронку. Коршун запускал когти в воду, но рыба постоянно ускользала от него. Он взлетал, тяжело хлопая широкими крыльями, делал разворот и снова бросался за добычей. Пацаны, подняв невообразимый крик, кинулись спасать рыбу. Размахивая руками и обгоняя друг друга, они уже почти подплыли к ней, но коршун изловчился, схватил ее когтями и, сверкнув при развороте ржавыми крыльями, понес добычу над самыми головами мальчишек.

— Видал? — спросил Федя, потирая от возбуждения ладони. — Такую я здесь сроду не ловил. Кило наверняка потянет…

Пацаны вылезли из воды и, перебивая один другого, начали спорить, что это была за рыба и сколько она могла весить. Одни говорили, что это язь, другие доказывали, что таких язей не бывает. Наконец сошлись на том, что рыба могла быть лещом.

И весила не килограмм (такую бы коршуну не утащить), а значительно меньше. Катя тоже прислушивалась к этим спорам, но с песка не вставала. Лишь следила за пацанами любопытным настороженным взглядом.

— Пойдем искупнемся? — Федя толкнул Вадика рукой в бок.

— Не хочется что-то, — вяло ответил Вадик и сел на песок.

— А ты? — Федя перевел взгляд на сестру.

Она отрицательно мотнула головой и рассмеялась, глядя на Вадика.

— Ну и жарьтесь, — с досадой сказал Федя, поворачиваясь к реке.

Он разбежался, оттолкнулся от берега, вытянувшись стрункой, пролетел над водой, словно брошенное сильной рукой копье, и ушел в глубину. Юрка Баскаков, стоявший в воде недалеко от берега, закрутился на месте, пытаясь отгадать, где вынырнет Федя и когда тот появился над поверхностью, поплыл к нему. Вадик облегченно вздохнул и подвинулся к Кате. Она по-прежнему лежала на спине, широко раскинув руки и прикрыв глаза. Он положил свою ладонь на ее пальцы. Катя не пошевелилась. Вадик осторожно погладил ее по ладони. Катя убрала руку, повернулась лицом к нему и открыла глаза. Они были темными и таинственными, как два колодца. В них хотелось нырнуть, даже не задумываясь над тем, удастся ли вынырнуть, чтобы вдохнуть хотя бы глоток чистого воздуха. В таких колодцах не страшно захлебнуться. Вадик чуть приоткрыл губы и, задержав дыхание, еле слышно произнес:

— Катя…

Она приподняла тонкие изогнутые брови и посмотрела на него. Он взял в руку ее узкую, холодную ладонь и легонько стиснул. Катя едва заметно улыбнулась. На правой ее щеке обозначилась маленькая ямочка.

— Ты самая красивая, — сказал Вадик, едва сдерживая дыхание.

Катя высвободила ладонь и кончиками пальцев провела по его губам. Ей было приятно слышать комплимент. Никто в жизни еще ни разу не говорил ей таких слов. Она закрыла глаза и замерла, оставив на лице еле заметную улыбку.

— Давай уйдем куда-нибудь? — предложил Вадик, прерывисто дыша.

Катя широко раскрыла глаза и, не скрывая удивления, несколько раз моргнула пушистыми ресницами.

— Ну что он таскается за нами, как хвост! — с горечью сказал Вадик, кивнув в сторону реки, где резвились пацаны.

Катя поняла, что он имеет в виду Федю. Она бы, конечно, хотела побыть с Вадиком вдвоем, но в отличие от него, брат нисколько не мешал ей. Наоборот, хотелось, чтобы Вадик и Федя стали еще большими друзьями. Такими, какими бывают братья. Катя обхватила руками колени, села и, сложив ладони лодочкой, показала, что собирается нырять. Вадик понял, что она приглашает его купаться. Он ожидал совсем другого и на его лице появилась кислая гримаса. Катя рассмеялась еле слышным коротким смешком, вскочила на ноги, не гася улыбки, легонько шлепнула его ладонью по макушке, и побежала к реке. Вадик нехотя встал и направился за ней. Купаться ему не хотелось.

Домой пошли перед самым обедом. Катя в своем нарядном сиреневом платье шла впереди, обнажая при каждом шаге из-под его кромки круглые красивые колени, мальчишки походили на ее босоногий эскорт. Вадик неосознанно бросал на эти колени короткие взгляды. Ему было почему-то приятно смотреть на них. Перед самой деревней Юрка Баскаков остановился и мимоходом заметил:

— На станции продавщица заболела, а я хлеба не купил. Придется ехать в деревню.

И тут Федя вспомнил, что ему тоже надо купить хлеба.

— Возьми меня, — попросил он Юрку.

— У меня аккумулятор сел, — ответил Юрка. — Мотоцикл разгонять надо.

— Я разгоню, — сказал Федя и сунул руку в карман, проверяя, есть ли деньги на хлеб.

Вадик обрадовался, что наконец-то может хотя бы на время избавиться от друга. Ему показалось, что Катя тоже обрадовалась. Когда Федя сказал, что поедет за хлебом в деревню, которая находится в двух километров от поселка, она бросила на Вадика быстрый взгляд и чуть притормозила, чтобы оказаться рядом с ним. На окраине деревни Федя, задержав сестру, сказал:

— Готовь окрошку. Мы с Юркой махом слетаем.

Катя кивнула. Федя направился с пацанами, а Вадик остался с девушкой.

У первых деревенских домов узкая проселочная дорога, заросшая травой и обозначенная лишь протертыми в ней автомобильными колеями, переходила в улицу. Надо было немного пройти по ней и свернуть в переулок, где жила Катя. Но и на улице, и в переулке могли встретиться люди, а Вадик хотел остаться с ней один на один. Слева от дороги тянулась забока — небольшая низинка, заросшая кустами калины и черемухи. Через нее в переулок вела узкая тропинка. Вадик взял Катю за руку и потянул в забоку. Она, не сопротивляясь, пошла за ним.

Когда они оказались среди кустов калины, Вадик остановился. С самого утра ему хотелось поцеловать Катю. Он был уверен, что настоящая любовь между мальчишкой и девчонкой начинается после того, как они поцелуются. Это было как бы их клятвой верности друг другу. И вот сейчас такое мгновение настало.

Для того, чтобы поцеловаться, надо было лишь наклониться и губы Кати оказались бы около его губ. Но Вадика вдруг начала бить нервная дрожь. Он смотрел на Катю, видел, что она ждала его действий и не мог пошевелиться. В нем все оцепенело и, как он ни пытался пересилить себя, не мог сдвинуться с места. Вадик видел перед собой бездонные Катины зрачки, ее красивые, чуть увлажненные губы, видел, как раздуваются от возбуждения ее тонкие ноздри, когда она втягивает ими воздух, и чувствовал, что цепенеет все больше и больше. И чем дольше он стоял, не предпринимая никаких действий, тем меньше смелости оставалось в его душе. Наконец, он потянул Катю за руку к себе и, когда ее грудь коснулась его груди, зажмурился и торопливо, пока не оставила последняя смелость, поцеловал. Вадик хотел поцеловать в губы, но промахнулся и поцелуй пришелся на нос.

Катя резко выдернула руку, он открыл глаза и увидел, что ее лицо покрылось пунцовой краской. Она закрыла его руками, торопливо повернулась и бросилась бежать. Вадик кинулся за ней. Выскочив из забоки, Катя остановилась. Он подбежал к ней, дотронулся кончиками пальцев до ее плеча и опустил голову. Потом поднял глаза. Она стояла перед ним раскрасневшаяся, с чуть приоткрытым ртом, ее глаза горели лихорадочным блеском. Он слышал возбужденное прерывистое дыхание, видел, как ходит ее грудь. Осторожно протянув руку, Вадик взял ее за ладонь, которая показалась ему горячей, и тихо произнес:

— Катя, не надо. Не обижайся, а?

Она молчала, ее тоже трясло. Вадику показалось, что она испугалась поцелуя.

— Ты не подумай что-нибудь, — сказал он, не выпуская ее руки и почувствовал, что снова начинает цепенеть. Даже язык и тот шевелился с трудом.

Вадик залился краской, пытаясь произнести фразу, которая вдруг застряла у него в горле. Переступив с ноги на ногу, чтобы пересилить волнение, он кашлянул и не произнес, а выдохнул:

— Я тебя люблю.

Катя закрыла глаза, долю секунды постояла, приходя в себя, резко качнулась и Вадик ощутил на своей щеке ее поцелуй. Затем выдернула руку и, не оглядываясь, юркнула в переулок.

Ошеломленный Вадик потрогал щеку, к которой только что прикоснулись Катины губы, и опустил руку. Оцепенение прошло и ему хотелось броситься вдогонку за ней. Но в это время на соседней улице раздался треск мотоцикла — Юрка с Федей поехали за хлебом. Вадик сообразил, что не успеет дойти до Катиного дома, как они вернутся. На мотоцикле дорога до магазина и обратно займет всего несколько минут. Если, конечно, нет очереди. И потому он решил зайти к Голицыным попозже.

8

Приезд родственника, да еще с незнакомым человеком, напугал Руфину. Хотя Витька был сыном ее двоюродной сестры, жившей в Барнауле, она не любила его. Последний раз она видела своего двоюродного племянника лет пять назад, когда он только что вышел из тюрьмы. Витек был бледным, остриженным наголо, с большими запавшими глазами и выпирающими скулами. Сейчас он выглядел точно так же.

— Чего это ты ко мне надумал? — спросила Руфина, унимая рвущегося с цепи кобеля.

— Воздухом свежим подышать, — ответил Витек, растягивая в наигранной улыбке тонкие синеватые губы. Руфина заметила, что несколько верхних зубов у него сделаны из металла. Когда она видела его последний раз, все зубы были целыми.

— Давно пришел-то? — спросила Руфина, в голосе которой проскальзывала плохо скрываемая нелюбезность.

— Да уйми ты этого кобеля! — вместо ответа произнес Витек, несколько озадаченный негостеприимным тоном тетки.

Руфина загнала Дымка в будку, закрыла вход в нее лопатой. Гости зашли в дом и остановились у порога. Оттолкнув локтем Витькиного дружка, Руфина прошла на середину кухни, спросила:

— Есть хотите?

— Да не отказались бы. — Витек шагнул от порога к столу. — Что у тебя?

— Что есть, тем и накормлю, — отрезала Руфина.

— Садись, — Витек кивнул своему приятелю на стоявшую около стола табуретку.

Тот посмотрел на Руфину, молча прошел к столу, сел. Руфина вышла в сени и вернулась с полной тарелкой малосольных огурцов. Поставила ее на стол. Молча достала из шкафа большую эмалированную чашку пирожков с картошкой, спросила:

— Квас будете?

— Кваску бы хорошо, — отозвался сипловатым голосом приятель Витька, облизывая сухие шершавые губы.

Руфина поставила на стол банку с квасом и два пустых граненых стакана. Витек взял огурец, с хрустом откусил его и, посмотрев в окно, спросил:

— А этот хромой когда на велосипеде научился ездить?

— Какой хромой? — не поняла Руфина, подходя к окну.

По улице ехал Тима-Косиножка. На руле его велосипеда болталась десятилитровая канистра. Тима направлялся на станцию.

— Он на велосипеде, как спортсмен, — ответила Руфа. — Никогда не подумаешь, что на пешем ходу у человека ноги заплетаются. — Она помолчала, посмотрела на Витька и повторила вопрос, на который он не ответил: — Давно пришел-то?

— Да уж вторую неделю. — Витек налил в стакан квасу, склонив стриженую голову, поднес его к губам. — А ты что, возражаешь, что мы к тебе зашли? — Он исподлобья посмотрел на тетку.

— Да нет, — ответила Руфа и села на табуретку, стоявшую у печки. — Все вот думаю, когда ты за ум возьмешься?

— Тебе-то что думать? — ответил Витек. — Моя жизнь, мне и думать.

Руфа не стала продолжать разговор. Витьку было двадцать семь лет, из них больше восьми он просидел в тюрьме. За это время несколько раз освобождался, но на воле больше месяца-двух не задерживался. Снова кого-нибудь грабил и его забирали. Позавчера они с корешом Сашкой, которого хорошо знал по зоне, ломанули комок, бойко торговавший фальшивым коньяком. Затаившись в кустах, с обеда до самого вечера ждали, когда из него выйдет продавщица. За это время сами несколько раз справили малую нужду, а продавщица не выходила. То ли научилась терпеть по целому дню, то ли имела внутри комка горшок. Дверь она открыла только вечером, перед тем, как прийти за выручкой хозяину. Витек одной рукой схватил ее за горло, другой зажал рот, чтобы не закричала. Сашка в это время кинулся в комок и выгреб в полиэтиленовый пакет всю выручку. Уходя, не удержался, прихватил пару бутылок коньяка. Поэтому-то и узнали, что он был фальшивым.

Если бы продавщица не сопротивлялась, Витек перед уходом стукнул ее по голове, чтобы отключилась минут на десять, и на этом все бы закончилось. Но она оторвала от губ ладонь Витька и попыталась закричать. Он обхватил ее шею обеими ладонями и стиснул с такой силой, что почувствовал, как под пальцами что-то хрустнуло. Продавщица сразу обмякла, безвольно опустила руки и стала сползать на землю. Витек затащил ее в киоск, прикрыл дверь и они с Сашкой, выскочив на тротуар, не торопясь пошли вдоль улицы. Когда отошли на безопасное расстояние, Сашка сказал:

— По-моему, ты ее придушил.

— Наверное, — ответил Витек и посмотрел на пальцы, которыми минуту назад сжимал горло девушки.

В кассе оказалось три тысячи сто двадцать четыре рубля. Грабители надеялись, что будет больше. Но переживать по этому поводу не стали. О продавщице не жалели: ни тот, ни другой не знали, что такое жалость. Милиции тоже не боялись. Знали, что милиция сегодня разыскивает только тех, за кого заплатили. Единственный, кто немного беспокоил их, это хозяин комка. Если тот под крышей братвы, могут быть крупные неприятности. Братва таких вещей не прощает. Поэтому решили на некоторое время залечь на дно. Витек сразу же вспомнил двоюродную тетку. В ее деревне их искать никто не будет, поэтому недельку-другую можно перекантоваться там. Причину для этого выдумать не трудно.

— Решил отдохнуть немного, — сказал Витек, исподлобья глядя на Руфину. Та сидела на табуретке, положив руки на колени, и смотрела, как едят гости. — Тебе по хозяйству помочь. Дровишек на зиму наколоть. Кореша с собой для этого взял. Его Сашкой зовут. — Витек кивнул в сторону товарища. — Он по специальности лесоруб. Так колуном махать научился, что чурки не успеваешь подставлять.

— Дрова-то колоть мне уже не по силам, — согласилась Руфина, тяжело вздохнув. — Спасибо Федька соседский помогает. А так бы не управиться.

— Чего это он в канистре везет? Бензин, что ли? — сказал Витек, который снова смотрел в окно. Хоть и глухая была деревня, а полностью избавиться от страха он не мог. Все время боялся, что за ним приедет братва или милиция.

Со станции возвращался Тима-Косиножка. Канистра все так же висела у него на руле велосипеда. Но потому, как вихлял руль, можно было догадаться, что канистра была полной.

— Какой еще бензин? — удивилась Руфа, поднявшись с табуретки. — Откуда на станции бензину взяться?

— Ну тогда, наверное, молоко.

— Не дури, — впервые за все время Руфа улыбнулась самым краешком губ. Ее обрадовало, что племянник решил помочь по хозяйству. — У Тимофея от своей коровы молоко девать некуда. Как мать-то?

— Ничего, — ответил Витек. — А что ей сделается?

— Она ведь вроде болела. — Руфина вспомнила сестру и подобие улыбки слетело с ее лица. Сестра тоже жила без мужа и Руфина сочувствовала ей.

— Ничего она не болеет. — Витек достал из кармана сигареты и стал шарить глазами по припечку, ища спички.

Руфина протянула руку к шкафу, достала спички, подала их племяннику и встала, чтобы прибрать со стола. Огурцы и пирожки были съедены, она взяла пустые тарелки и пошла с ними в сени. Через некоторое время вернулась. Витек, куривший у окна, удивленно воскликнул:

— Ты смотри! Хромой-то уже с флягой едет.

Тима-Косиножка, бороздя носками ботинок по земле, торопливо толкал впереди себя тачку, в которой лежала сорокалитровая фляга. Около калитки Руфиного дома он остановился и утер рукавом старой, выцветшей рубахи лицо. Тиме было жарко.

— Нет, что ни говори, а бензин в таких флягах не возят, — сказал Витек, соскакивая со стула. — И молоко тоже.

Он рванулся к порогу, толкнул ладонью дверь и выскочил наружу. Руфина увидела, как он кинулся к калитке. Тима в это время покатил свою тачку дальше.

— Стой! — крикнул Витек, но Тима, услышав окрик, только прибавил шагу. — Стой, тебе говорю! — повторил Витек, выскакивая на дорогу.

Тима остановился. Витек подскочил к соседу, схватил флягу за ручку и, почувствовав, что она пустая, опустил ее в тачку.

— Куда едешь? — спросил он тоном, каким обычно его допрашивали следователи, когда теряли терпение.

— Куда надо, туда и еду, — ответил Тима, исподлобья глядя на Витька. Тима был неделю не брит, его лицо выглядело сморщенным и старым. — Тебе-то что?

— Здесь вопросы задаю я, — ледяным тоном произнес Витек и Тима увидел в его желтоватых хищных глазах беспощадность волка. Ему сразу стало не по себе.

— Не твое ведь оно. Чего ты разоряешься? — примирительно произнес Тима, швыркнув носом. — Цистерна со вчерашнего дня бесхозная. — Он снова вытер рукавом рубашки пот с лица. — Все берут и я тоже.

— Чего берут? — дожимал соседа Витек, воровским нутром чуя близкую и легкую поживу.

— Вино, — ответил Тима, переступая с ноги на ногу.

— Где? — не произнес, скорее выдохнул подавшийся всем корпусом вперед Витек.

— В тупике. Сразу за станцией.

Витек махнул рукой и кинулся к Руфине. С силой рванул дверь и, ступив одной ногой на порог, крикнул:

— Фляга у тебя есть?

— Какая фляга? — не поняла Руфина, разведя руки в стороны.

— Обычная. Какая же еще?

— Нету.

— А канистра? — Витек обшарил глазами кухню.

— И канистры нету. Зачем она тебе? — не переставала удивляться Руфина.

Витек шагнул к скамейке, на которой стояли два эмалированных ведра с водой, схватил их и кинулся из избы. Уже на пороге обернулся и нетерпеливо крикнул корешу:

— Сашка, за мной!

Оба пулей вылетели из дому. Выплеснули воду на траву и побежали к станции. Ошарашенная Руфина, выйдя на крыльцо, увидела только, как они, размахивая ведрами, заворачивали за угол.

Назад вернулись минут через двадцать, запыхавшиеся, но радостные. Поставили на скамейку ведра, наполненные темной жидкостью. Витек взял кружку, зачерпнул из одного ведра и торопливо, жадными глотками, стуча зубами о край и проливая жидкость себе на грудь, осушил ее до дна. Вытер ладонью губы, зачерпнул снова и протянул кружку корешу. Руфина, уперев руки в бока, молча стояла у порога, потом кивнула на ведра и спросила:

— Сок, что ли?

— Какой тебе сок? — усмехнулся Витек. — Портвейн. Давай закуску.

— Не ври, — Руфина картинно махнула ладонью. — Золотой колодец нашел. Портвейн ведрами черпать можно.

Витек взял кружку, которую уже опустошил Сашка, зачерпнул из ведра, протянул тетке:

— Попробуй.

Она поднесла кружку к лицу, понюхала, отпила глоток и, округлив от удивления глаза, сказала:

— И правда вино. Где вы его взяли?

— Сидишь дома и ничего не знаешь, — наставительно произнес Витек. — На станции в тупике цистерна стоит. Там вся деревня выстроилась в очередь.

— Откуда она взялась?

— Вчера из Новоалтайки пригнали. Говорят, бесхозная.

— Бесхозных цистерн с вином не бывает, — заметила Руфина. — Хозяин все равно найдется.

— Пока найдется, от нее уже ничего не останется. — Витек рассмеялся, оскалив железные зубы. Хмель уже слегка ударил ему в голову.

Руфина отпила еще несколько глотков и сказала:

— Сейчас салат сделаю и яичницу с салом пожарю. — Она заторопилась в сени, где у нее стояла газовая плита и загремела чашками.

Через десять минут на столе стояла сковородка с шипящей яичницей, салат из огурцов и редиски и вино, налитое из ведра в трехлитровую банку. Все трое чувствовали себя, как на празднике. После второго стакана Руфина расслабилась и смотрела на Витька ласковым материнским взглядом.

— Живи у меня хоть все лето, — говорила она ему, подставляя свой стакан поближе к банке. — Я тебе тут найду и работу, и невесту. — Руфина раскраснелась и окончательно подобрела.

При слове «невеста» его кореш сразу оживился и, наполнив всем стаканы, осторожно спросил:

— А что, здесь и невесты водятся? — при этом он окинул с ног до головы Руфину, задержавшись взглядом на ее полной груди.

— А где их нет? — кокетливо передернула плечами Руфина и, не скрывая улыбки, впервые с интересом посмотрела на Витькиного друга.

Он был старше Витька лет на десять, не шибко широкий в плечах, но гладок кожей. Левую его бровь рассекал белый шрам. У Сашки были приятные темные глаза и красивые губы. Сашка не скрывал своих намерений. Он смотрел на Руфину с такой откровенной плотоядностью, что она опустила глаза. Руфина уже не помнила, когда последний раз была с мужиком, откровенный раздевающий взгляд смущал ее.

— Может сала подрезать? — спросила Руфина. После выпитого она ощущала приятное головокружение.

— Мы еще это не съели, — сказал Сашка, поднимая стакан. — Давай выпьем.

Руфина выпила. Сашка положил на ломоть хлеба кусок яичницы, протянул ей. Она отставила в сторону стакан, взяла закуску. Витек тоже выпил полный стакан и тут же налил себе снова. Он видел, что его дружок откровенно клеит тетку, но это не вызывало в нем никаких чувств. Ему было абсолютно безразлично, что произойдет у них дальше. У самого Витька, несмотря на двадцать семь прожитых лет, никакого опыта с женщинами практически не было. За все это время он один раз переспал с пьяной бомжихой, да еще неделю прожил у непросыхающей алкоголички. В зоне женщин нет, там мужики пользуют мужиков. А Витек со дня своего совершеннолетия на воле прожил всего несколько месяцев.

Сейчас он впервые подумал о женщине. Посмотрел на Руфину с Сашкой и почувствовал себя лишним. Поднял стакан с вином, покрутив в пальцах, посмотрел сквозь него на свет, неторопливо, маленькими глотками выпил. Закурил сигарету, сделал несколько затяжек и, немного качнувшись, встал из-за стола.

— Ты куда? — спросил Сашка, подумав, что Витек специально оставляет его вдвоем с Руфиной.

— Подышу волей.

Витек направился к двери, остановился у ведра с вином, протянул руку к кружке. Зачерпнул из ведра, толкнул ногой дверь и осторожно переступил через порог, стараясь не расплескать вино. Сел на крыльцо, поставив кружку рядом с собой. В голове шумело, но пьяным он себя не ощущал, движения и мысли контролировал четко. На улице было жарко и он подвинулся в сторону, так, чтобы сесть в тень, которую отбрасывал козырек крыльца.

Спрятавшись от солнца, Витек осмотрелся. У тетки был большой огород, протянувшийся до самой опушки леса. Главную его часть занимала картошка, уже выбросившая над зеленой ботвой маленькие и невзрачные белые и сиреневые цветочки. В десяти шагах слева от крыльца тянулась невысокая ограда, отделявшая Руфину усадьбу от соседей. К ней вела узкая тропинка, обрывавшаяся у калитки. Дом соседей был с большой верандой и высоким крыльцом.

Витек затянулся сигаретой, выпустил дым, протянул руку к кружке. С наслаждением отпил несколько глотков и блаженно прикрыл глаза. Он был абсолютно счастлив. Сегодня у него имелось все, что он когда-либо мог пожелать: вдоволь вина (столько не было еще ни разу), царская еда (за восемь лет отсидки яичницу с салом он видел несколько раз только во сне), деньги в кармане (кассу убитой продавщицы они с Сашкой поделили пополам), ласковое летнее солнце и даже кукование кукушки. Он услышал его в тот момент, когда ставил кружку на крыльцо. Витек снова затянулся сигаретой и закрыл глаза, мысленно произнеся: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить?» и начал считать. Досчитав до десяти, открыл глаза и увидел, как к соседнему дому подошла удивительной красоты пацанка. Длинноногая, стройная, в изящном сиреневом платье — будто картинка с обложки дорогого заграничного журнала. Кукушка продолжала куковать, но Витек уже не слушал ее, а смотрел только на пацанку. Остановившись у крыльца, она нагнулась, достала из-под нижней ступеньки ключ, легко вспорхнула на крыльцо и скрылась в доме.

Витек помимо своей воли подался вперед и чуть не свалился с крыльца, зацепив локтем кружку. Она со звоном опрокинулась, вино разлилось по крыльцу и тонкой струйкой сначала потекло, а затем закапало на ступеньки. Приподнимаясь, он оперся о ступеньку, попав ладонью в разлившееся вино. Машинально вытер ладонь о рубашку, инстинктивно пригнулся и в несколько прыжков оказался у калитки, разделяющей усадьбу соседей. Не сводя глаз с двери, за которой скрылась девушка, начал на ощупь искать крючок. Нашел его, приподнял, калитка подалась вперед. Он уже хотел сделать шаг, чтобы оказаться на чужой территории, но в это время девушка вышла из дома и встала на крыльце. Увидев у ограды незнакомого человека, она удивленно подняла брови. Витек дрожал всем телом, от нетерпения у него стучали зубы. Боясь спугнуть жертву, он сиплым, сдавленным голосом произнес только одно слово: «Девочка!» и махнул рукой, подзывая ее к себе.

Катя спустилась с крыльца и направилась к калитке, чтобы узнать, чего от нее хотят. Но когда подошла к Витьку, ей стало страшно. В лице незнакомца не было ничего необычного. Но его неподвижные желтые глаза смотрели на нее с такой лютой безжалостностью, что она невольно сжалась. Такого звериного взгляда ей еще не приходилось видеть. Катя инстинктивно отшатнулась и кинулась бежать. Витек распахнул калитку и прыгнул, стараясь сбить девушку с ног. Катя упала на бок, Витек растянулся на траве, пытаясь достать ее руками. Он схватил ее за туфлю, но Катя вырвала ногу и с силой ударила его в лицо. Соскочила и побежала к дому. Но тут же поняла, что не успеет закрыть за собой дверь. Она испуганно обернулась, ища глазами укрытие, и бросилась к коровьей стайке. Там была прочная дверь, рядом с ней всегда стояли вилы. Она уже миновала порог, когда Витек догнал ее. Одной рукой схватил за платье, которое тут же треснуло, расползаясь по шву, другой с размаху ударил в лицо. Катя упала и поползла внутрь стайки. Витек тоже упал, схватил ее за ногу и попытался подтянуть к себе, но она вывернулась и снова ударила его ногой в лицо. Он подался вперед, схватил девушку за руки и навалился на нее всем телом, прижимая к мокрым, грязным доскам пола.

9

Вадик был уже почти у дома, когда ему в голову пришла неожиданная мысль. Если он придет к Голицыным, когда Федя вернется из магазина, договориться с Катей о встрече не удастся. Федя помешает этому, он ни за что не оставит их одних. Вадик еще раз осторожно дотронулся до щеки, в которую его поцеловала Катя, и остановился. В душе появилось раздражение самим собой. «Разве так целуются, как я?» — недовольно подумал он, вспомнив затяжные до изнеможения поцелуи киногероев. Он не мог понять, почему оказался таким скованным. Сейчас скованность прошла и он бы поцеловал Катю по-другому. Не так, как получилось в первый раз, а по-настоящему. Вадик в раздумье поколебался несколько мгновений, повернулся и побежал к Кате. Свернув в переулок, где жили Голицыны, он услышал приближающийся со стороны проселка шум мотоцикла. Вадик остановился, но тарахтение внезапно оборвалось и он прибавил ходу.

Подскочив к дому, в два прыжка поднялся на крыльцо, открыл дверь, окликнул Катю и прислушался. В доме было подозрительно тихо. Вадик вышел наружу, спустился с крыльца, окинул взглядом поляну и огород. Катя должна была быть где-то рядом. Он даже подумал, что, увидев его, она решила поиграть и спряталась. Он внимательно осмотрел усадьбу. На огороде ее не было, туалет закрыт на вертушку, баня — тоже. Открытой была лишь стайка. Вадик направился туда и вдруг услышал стон. Сердце его екнуло, в два прыжка он достиг двери стайки и остановился, потрясенный увиденным. На полу лежала Катя с разбитым лицом, на ее ногах сидел мужик. Он задрал подол платья и, сопя, пытался стянуть с Кати трусики. Катя обеими руками ухватилась за них, сопротивляясь изо всех сил. Она пыталась кричать, но лишь раскрывала разбитые, окровавленные губы и стонала. Крика не получалось.

Вадик не видел лица мужика, тот сидел к нему спиной, но и со спины он был страшен. Сопя, насильник издавал нечленораздельные звуки и походил на разъяренное животное. Катя извивалась, стонала, моля о помощи, но ее никто не слышал. И вдруг она увидела Вадика. Она уставилась на него молящими глазами и попыталась вывернуться из-под насильника. Это ей не удалось и она мотнула головой в сторону дверей. Вадик понял, что этот жест предназначался ему. Но он оцепенел от страха и долю секунды стоял, не двигаясь. Потом повернул голову и увидел у дверей вилы с отполированной деревянной ручкой. Вадик коснулся ручки ладонью. В это время насильник навалился на Катю и вытянул ногу, зацепив ей вилы. Они упали ему на плечо и скатились на пол. Он вздрогнул от неожиданности и схватил вилы рукой. Вадик побелел, как парное молоко, и одним прыжком выскочил из стайки. Его пронзил неописуемый ужас. Он вдруг представил, как холодная, острая сталь, разрывая кожу, вонзается в его живот. На лбу у Вадика выступил пот, он кинулся сначала к дому, потом к калитке, ведущей на улицу, и, что есть мочи, понесся, сам не зная куда. Ему хотелось лишь одного: как можно дальше убежать от гибельного места, где он только что находился. На углу переулка Вадик чуть не сшиб с ног старуху Редкозубову, которая несла со станции трехлитровую банку дармового вина. В страхе он не увидел даже Федю, показавшегося на улице и размахивающего полиэтиленовым пакетом с булкой свежего хлеба.

Редкозубова подозрительно посмотрела на убегающего Вадика, поставила банку на землю и торопливо замахала рукой, подзывая Федю к себе.

— Беги домой, там, однако, худое деется, — сказала Редкозубова, когда Федя подошел к ней. — Я сегодня варнака Руфкиного видела. Он к ней с дружком приехал.

— Какого варнака? — не понял Федя.

— Племянника ейного, который у меня сметану из погреба воровал. Из тюрьмы, видать, вышел, — бабьим сердцем чуя неладное, взволнованно сказала Редкозубова.

У Феди кольнуло сердце. Несколько дней назад отец купил ему и Кате импортные кроссовки. Сразу подумалось, что если в дом залезет вор, он в первую очередь унесет их. О том, что может что-то случиться с сестрой, ему даже не пришло в голову.

— Беги! — Редкозубова подтолкнула Федю в спину маленькими, сухими кулачками. — Я за тобой.

Она подняла с земли банку, прижала ладонью пластмассовую крышку и мелкой старушечьей рысцой затрусила к дому Голицыных.

Федя слету распахнул дверь дома, обежал комнаты и кухню, на ходу проверяя, не украдено ли что-нибудь. Заглянул в ши-фоньер, кроссовки были на месте. Да и остальные вещи вроде бы тоже. Не было только Кати. В душу Феди стало закрадываться смутное подозрение. Он вышел на крыльцо и, так же, как и Вадик, обвел взглядом огород и дворовые постройки. Соскочил с крыльца и побежал к стайке.

Витек уже сорвал с Кати трусики и пытался сделать свое гнусное дело. Но то ли он слишком перевозбудился, то ли потому, что чересчур спешил, у него это не получалось. Штаны Витька сползли до колен, он кряхтел то поднимая, то опуская омерзительный голый зад. Эта картина ошеломила Федю. На какое-то мгновение он оцепенел. И когда увидел выглядывавшее из-за плеча Витька окровавленное, распухшее лицо Кати с закрытыми глазами, сначала не узнал ее. Лишь бросив взгляд на изорванное сиреневое платье, понял, что изнасиловать пытаются его сестру. Федя машинально протянул руку за дверной косяк, куда он обычно ставил вилы. Их там не оказалось. Он повернул голову и увидел, что они лежат на полу. Когда Витек понял, что уронил вилы сам, нечаянно зацепив их ногой, он успокоился. Лишь отодвинул их чуть в сторону, чтобы не мешали. Федя молниеносно, словно выскочивший из засады зверь, рванулся вперед, схватил вилы и с размаху вонзил их в спину Витька. Он услышал, как они стукнулись о позвоночник, со скрежетом пропороли его и вошли в тело. Витек сразу обмяк, вытянулся во весь рост и начал скрести пальцами доски пола. Федя напрягся, поддел его на вилы, сбросил с Кати и пришпилил к доскам. Кровь ручьем потекла по спине Витька, на губах показалась красная пена. Он пытался повернуть голову, чтобы увидеть того, кто расправился с ним, но голова тяжело упала и лишь пальцы продолжали скрести доски.

Федя нагнулся, схватил Катю за руку, резко поднял ее на ноги.

— Пойдем! — крикнул он, выталкивая ее из стайки.

Она пошла, всхлипывая и не пытаясь высвободить свою руку из жесткой ладони брата. По ее распухшему, окровавленному лицу текли слезы. У калитки показалась Редкозубова с трехлитровой банкой в руках. Увидев Катю, она поставила банку на траву и кинулась к ней. Запнулась обо что-то, упала, вскочила и побежала снова.

— Это что же за выродок такой! — заголосила она на всю улицу, повернувшись к Руфиному дому. — И как только Бог позволяет им появляться на свет!

Федя хотел завести Катю в дом, но, оказавшись у крыльца, она беспомощно опустилась на ступеньку. Он сел рядом, погладил сестру ладонью по голове. Она прижалась к его плечу и заплакала навзрыд.

— Пусть выплачется, легче будет, — сказала Редкозубова, присаживаясь рядом с Федей. — А где упырь-то этот?

Федя кивнул в сторону стайки. Старуха проследила за его взглядом, вздохнула и перекрестила стайку широким крестом. Катя заплакала еще сильнее. У Феди начали трястись руки. До него только сейчас стало доходить, что он расправился с человеком, пусть и преступником.

— Пойдем в дом, — сказала Редкозубова, глядя на Катю. — Тебе надо вымыться и переодеться.

Федя обнял сестру за плечо и попытался поднять ее с крыльца, но она не вставала. В это время с опушки леса раздался громкий и надрывный голос кукушки. Она словно звала кого-то. Катя на минуту затихла, убрала голову с Фединого плеча и отчетливо произнесла:

— Не кричи, кукушка!

— Что, что ты сказала? — спросил Федя, тряхнув сестру за плечо.

— Не кричи, кукушка! — шепотом повторила Катя, встала и медленно пошла в дом.

Старуха Редкозубова, широко открыв рот, посмотрела ей вслед и перекрестилась.

10

Измотанная дикой давкой в таможне, мокрая от пота Люська наконец-то увидела Вадима и, высоко подняв руку, нервно замахала зажатым в ладони платком. Она даже попыталась подпрыгнуть, чтобы он заметил ее поскорее. Но Вадиму не хотелось идти к ней. Он посмотрел на Люську и повернулся к Кате, не зная, с чего начать разговор. Первым делом, конечно, нужно было попросить прощения и объяснить, почему он тогда не заступился за нее и сбежал из стайки. Но Вадим боялся начинать разговор, потому что прекрасно видел тот водораздел, который пролег между ними за эти годы. Катя из деревенской девочки превратилась в леди, к которой боязно подойти, а он стал лишь челноком. А что может челнок? Предложить леди, чтобы она купила у него букетик фиалок? Этого не понимала Люська, истерически кричавшая на весь зал:

— Вадим! Я здесь!

Люська кричала так, что можно было подумать, будто с нее сдирают кожу. Вадим сделал ей знак рукой, давая понять, что сейчас подойдет. Катя, смотревшая на Вадима с радостным ожиданием, повернула голову, увидела Люську и мгновенно изменилась в лице. Ее красивые губы плотно сжались, а взгляд стал растерянным. Но Вадим не заметил этого.

— Катя, — сказал он, отворачиваясь от Люськи, как от назойливой мухи.

Это имя Вадим произнес не голосом, а сердцем. Он вспомнил, как лежа на пляже, целовал ей пальцы и от этого воспоминания сразу исчезла нерешительность. Темно-карие Катины глаза были такими родными, смотрели так тепло, что Вадим увидел перед собой другую жизнь, полную чистой любви и света. И от этого видения почувствовал, как отряхнулась душа, сбрасывая с себя ошметки грязи, и потянулась к другой душе, недосягаемой и потому казавшейся еще чище. Потянулась, чтобы, пройдя через ее свет, никогда больше не коснуться никакой скверны. Ему показалось, что и Катя сейчас чувствует то же самое. Но Вадим ошибся. Кончиками пальцев Катя поправила шляпу, перевела взгляд с него на Люську и сказала тоном, от которого у Вадима побежали по спине мурашки:

— Извините, я спутала вас с другим.

— Да ты что? — Вадим не мог поверить тому, что она говорила. — Я же приезжал к вам в деревню.

Вадим, как утопающий, пытался ухватиться за последнюю соломинку, все еще надеясь, что она может спасти.

— Я никогда не видела вас ни в какой деревне, — ледяным тоном произнесла Катя. — Извините.

Она отвернулась. Между ней и Вадимом тут же вырос широкоплечий амбал, скорее всего из ее личной охраны. Но страшен был не амбал, а то, что Катя объяснилась так холодно и жестко. Все эти годы она постоянно жила в его душе. Были женщины, которыми он увлекался, были те, которых, как ему казалось, любил. Но ни об одной из них он никогда не думал так трепетно и нежно, как о Кате. Он готов был на коленях вымаливать у нее прощенье за предательскую трусость. Ведь после того, как проскочив от страха мимо Редкозубовой, Вадик пришел в себя, он хотел позвать кого-нибудь на помощь и спасти Катю. Но рядом никого не оказалось. Все взрослое население, попрятавшись в укромных местах, пьянствовало. Даже деда с бабкой не оказалось дома, они тоже пошли на станцию за дармовым вином. Вадик прошел в комнату, упал на кровать и заплакал от бессилия. Утром он уехал в Новосибирск и больше никогда не возвращался в деревню. Но все эти годы, кляня себя за трусость, думал о Кате. Ведь ему не надо было бросаться на насильника. Достаточно было закричать, позвать на помощь и тот, спасая свою шкуру, сам сбежал бы из стайки. А Вадик оцепенел от страха, который парализовал волю. Впрочем, он всегда верил, что Катя поймет и простит его за минутную слабость, только бы им удалось встретиться. Плохое забывается, остается лишь хорошее. Но Катя не забыла и не простила.

А ведь сейчас это прощение, может быть, более всего было необходимо ему. Он понимал, что у Кати другая жизнь и ему в ней уже нет места. Пусть так. Ему и не надо от нее больше, чем несколько в общем-то ничего не значащих слов или хотя бы жеста, которые дали бы возможность начать жить сначала. Может быть обрести свою любовь. Настоящую, от которой замирает сердце и удесятеряются силы. Он бы выбился в люди, может быть даже попал в тот круг, в котором вращается Катя. Лишь бы она освободила душу от камня, который многие годы тянет к земле…

Но для Кати, в отличие от Вадима, каждое слово и каждый жест имели значение. Она никогда никого не предавала и потому не могла простить предательство, тем более такое, которое перевернуло всю жизнь. Прощение надо вымолить или искупить, может быть, даже ценой жертвы. Но Вадим не умел совершать искупление. Он никогда не вставал на колени, его душа не знала слез покаяния. Только сейчас, глядя на чужую и холодную Катю, в его голове впервые пронеслась мысль об искуплении. Но он тут же понял, что никакое искупление теперь уже не изменит ничего. «Всему свое время, — как говорил мудрец. — Время любить и время ненавидеть».

У Вадима затряслись губы. Он опустил голову и медленно пошел к таможенному залу. В глазах было темно, в голове стучало.

Он оглянулся. Катя смотрела на него, но в ее взгляде уже не было ни холода, ни неприязни. Вадим остановился, прикрыл веки и перед глазами встала речка, белый песчаный пляж, Катя в сиреневом платье, похожая на цветок. Он вдруг увидел, как она кончиками пальцев чуть приподняла подол своего платья, намереваясь раздеться, но застеснялась и заставила его отвернуться. А через некоторое время поцеловала его в щеку. От этого воспоминания замерло сердце. Вадим осознал, что уже никогда не будет счастлив. Если бы сейчас не встретил Катю, могло случиться, что еще обрел бы свою любовь. А теперь — нет. Теперь будет любить только Катю. Будет жить воспоминаниями о ней. О первом поцелуе и этой встрече. Потому что лучше Кати нет никого…

Вадим не знал, сколько простоял с закрытыми глазами. Открыл их, когда услышал рядом знакомый голос, который спросил: «Тебе помочь? У меня машина».

Вадим вздрогнул. Рядом стоял Сема Ляпунов. От него пахло хорошим одеколоном, он был в дорогом костюме и модном французском галстуке. Сема явно причислял себя к тому кругу людей, в который входила Катя. Еще немного и у него появится личная охрана. Вадим подумал, что и Тамара сейчас относит себя к людям высшего круга и так же, как Катя, по всей видимости, считает его ничтожеством. И помощь Сема предлагает не от искреннего великодушия, а чтобы подчеркнуть свое положение.

Не обращая внимания на бывшего друга, Вадим посмотрел туда, где несколько минут назад стояла Катя. Теперь ее там уже не было. В дверь, ведущую на посадку, входили последние пассажиры. Ему показалось, что душа его бросилась вдогонку за ней. Он стоял измученный и опустошенный. Такой опустошенности он не ощущал никогда. Ему не хотелось жить. Все, к чему он стремился последние годы, оказалось суетным и ничтожным. «Что же мне делать»? — думал Вадим и не находил ответа. Тяжело подняв голову, он покачнулся и нехотя направился к таможенному залу, где его ждала изнервничавшаяся Люська. Но вдруг остановился и, повернувшись к Семе, глухо спросил:

— Куда они полетели?

— В Мозамбик, — ответил Сема, поняв, что Вадим спрашивает о Кате. — А где ты с ними познакомился?

— Я с ними не знаком, — сказал Вадим. — Кто они такие?

— Ты что, не знаешь Виктора Шелехова? — удивился Сема. — Он же работал в институте горного дела. Главный специалист по добыче драгоценных металлов. Сейчас работает в Мозамбике главным специалистом по добыче золота. — Сема нагнулся к Вадиму и полушепотом сказал: — Самый богатый человек из всех, кого я знаю.

— А эта?… Которая с ним…

— Катя? — Сема повернулся к двери, за которой скрылись пассажиры, отлетающие во Франкфурт. — Жена его. По-французски и испански говорит лучше, чем мы с тобой по-русски.

— А ты-то откуда их знаешь? — спросил Вадим.

— Просил Шелехова узнать, нельзя ли нам поставлять в Мозамбик свои макароны. Бизнес надо ставить на широкую ногу. — Сема щелкнул пальцами. — Жить надо высокими целями, старик.

Вадим окончательно сник. Теперь для него недосягаемым стал и Сема. А ведь до женитьбы на Тамаре никаких разговоров о высоких целях он не вел. «Неужели женщина так меняет мужчину? — думал Вадим. — Неужели счастье и все, что с ним связано, зависят только оттого, на ком ты женился или кого ты любишь?» Вадим не мог ответить на эти вопросы.

Кто-то неловко толкнул его в плечо, он обернулся и увидел бомжа, спешащего к буфетному столику. К тому самому, на котором Вадим оставил недопитую пепси-колу. Она все так же стояла там, но теперь рядом с бутылкой лежала недоеденная куриная ножка. Какой-то пассажир, торопясь на самолет, не успел обглодать ее. За бомжом торопливо семенила его избитая, оборванная подруга.

Вадим оцепенел. Ему показалось, что он увидел самого себя. Ведь и у бомжа когда-то была другая жизнь. Ведь и он, по всей видимости, кого-то любил и мечтал о счастье. Но то ли предал свою любовь, то ли струсил, а дальше все покатилось само собой. Сломаться, как и изменить любимому, трудно только первый раз. Потом этого уже не замечаешь. Вот и у него сначала была Катя, затем Тамара, теперь Люська. Он не хотел думать, что будет дальше. Изнервничавшаяся Люська, поджидая его, уже кипела от ярости.

Вадим подошел к ней, не глядя, взял за ручки две огромные сумки, и двинулся к выходу.

Content

Не кричи, кукушка