Pax Blank

В ШТОРМЕ

«Новые начала куплены за счет конца»

Фрагмент из Пророчества о Сыне Солнц (перевод Мастера Джедая Эгорина Доваса; 3 / 14, 159 — минус), выгравированный на Троне Солнечных лучей (Место Пророчества приблизительно 23, 711 — минус)

Глава 1

Будущее.

Судьбы.

Каждый сделал свой выбор. Каждый встал на свой путь.

Действительно ли будущее — неизменное событие, предопределенное и неизбежное?

Или оно может быть изменено одним единственным действием — одним мгновением, переламывающим его ход, разрушающим все, что идет после, разбивая вдребезги, словно стекло о камень.

Может ли судьба быть изменена?

* * *

Ветер неистово хлестал и толкал его, завывая словно привидение банши, предвещающее смерть, пока он пятился над пропастью по узкой балке из гладкого пластила — борясь за удержание равновесия против опасности бесконечного падения.

Он устал, был изранен и избит, и испытывал адскую боль.

И он понятия не имел, куда он будет двигаться дальше… потому что дальше двигаться было просто некуда.

— Люк, ты еще не понимаешь своей значимости. Ты только начал познавать свою мощь. Присоединись ко мне, и я завершу твое обучение… объединив наши силы, мы сможем закончить этот разрушительный конфликт и принести порядок в галактику.

Избитый, раненый, но не побежденный.

— Я никогда не присоединюсь к тебе!

Он повернулся, стараясь изо всех сил схватиться за поддерживающую трубу, прижав к себе искалеченную руку, часто и коротко дыша от боли.

— Если бы ты узнал могущество Темной Стороны…

Люк не смотрел, не слушал — что такого мог сказать Дарт Вейдер, что он захотел бы услышать?

— Оби-Ван никогда не говорил тебе, что случилось с твоим отцом…

Это заставило его поднять сверкающие от негодования глаза:

— Он сказал мне достаточно!

Держась за трубу, он скользнул на тонкие механические лопасти, висящие над бездной — и замер, ощутив, как подскочило к горлу сердце, когда лопасти сомнительно закачались, приспосабливаясь к весу, к которому они никогда не предназначались. Вокруг по-прежнему завывали ветры, пытаясь заполучить его.

Поднимая голову, Люк бросил в Вейдера обвинение, ненавидя его в тот момент каждым фибром своего существа:

— Он сказал мне, что ты убил его!

Это было его правдой, его мантрой. Это знание давало ему силу для борьбы и дух для сопротивления; оно было самой сущностью причины того, что он делал. Самое значащее событие в его жизни — основа, вокруг которой были построены все остальные убеждения.

Он был одинок в этой галактике — и он был одинок всю свою жизнь. Из-за этого… человека. Можно ли его было даже называть так? Он был воплощением всего, что Люк ненавидел — воплощением того, против чего боролся. Самой Тьмой и персонификацией смерти.

И с пронизывающей его сейчас окончательностью Люк абсолютно верил в то, что никогда не сдастся этому…

— Нет… Я — твой отец!

Слова походили на мощнейший физический удар, сокрушая и потрясая так, что в легких не осталось воздуха. Все остальное — все — просто отпало…

Вся сила, все убеждения… вся ложь.

Он мотал в отрицании головой, в то время как уже знал — знал — что это была правда.

Но, тем не менее, слова упали с его губ, отчаянные, задыхающиеся:

— Нет… ты лжешь. Это невозможно…

— Прислушайся к своим чувствам — ты знаешь, что это так!

Все… все было потеряно для него; тяжесть сдавила ребра так, что он едва мог дышать, ноги подогнулись, и он уперся коленями в лопасть. Если бы ее там не было, он просто упал бы, свалился, из-за мучения, что он испытывал.

Горе вырвалось из него в крике — нескончаемом, безудержном:

— Не-е-ет… Нет!!

Он потерял своего отца. Потерял его снова, самым безжалостно-возможным способом — человек, которому он поклонялся, был разорван в клочки… человеком, которым он действительно был.

Что оставалось? Что оставалось от его верований? Что оставалось от него самого?

— Люк, ты можешь уничтожить Императора. Он предвидел это. Это — твоя судьба.

Люк повернул лицо к Вейдеру, хотя в действительности не слышал, что тот говорил. Все, что он слышал, было штормом, бушующим вокруг, и кровью, мчащейся внутри. Он смотрел, как Вейдер сжал свой кулак, высказывая бесформенные слова, как протянул руку над пропастью, предлагая Люку добровольно взять ее.

— Присоединись ко мне, и вместе мы сможем управлять галактикой, как отец и сын.

Люк колебался, потерянный… и, когда он взглянул вниз, то увидел избавление. Свободу. Затишье от шторма, который свирепствовал сейчас в нем, сжигая и разъедая душу. Горькой правдой — слишком большой, чтобы ее вынести.

Пустота манила его, обещая спокойствие… и с этим пришло странное ликование, взрыв адреналина, дающего безупречную ясность. Время замедлилось, сердце забилось быстрее; ум и душа пришли к соглашению.

Он смотрел на существо, которое так легко разорвало его внутри, понимая, что улыбался ему.

Он украдет победу из этих рук, в тот самый момент, когда они протянулись схватить ее.

— Идем со мной. Это — единственный путь.

Спокойствие, эйфория, тихая безмятежность заполнили его душу легким принятием. В тот момент смерть была легка — жизнь была намного труднее, чтобы продолжать ее.

Он разжал пальцы…

Падая в бесконечность.

* * *

В момент, когда мальчик упал, Вейдер ощутил и спокойствие его духа, и сложное завихрение выбора и капитуляции, и душу Джедая в мире с его судьбой.

Он стоял абсолютно тихий, потерянный в этом мгновении, и почтительный, и уязвленный.

В следующий миг реальность обрела краски, и в алой вспышке ужаса единственный факт взорвался в его голове: мой сын!

Он протянулся Силой, надеясь замедлить падение мальчика, спасти возможность, которую он нашел и потерял, но расстояние было слишком большим, а страх и сомнение омрачали восприятие… и затем его сын исчез.

В течение долгих секунд Вейдер неподвижно стоял у ограждения, тревожно протягиваясь… в поиске…

Вот!! Живой!

Далеко внизу… слишком далеко, чтобы достать до него. И тогда вновь он потерял связь с ним, ощутив лишь судорожный шок от продолжившегося движения.

Но мальчик жив.

Судьба еще не закончила с его сыном… так же, как и он сам… Вейдер чувствовал и знал это.

Разворачиваясь, он решительно направился к шаттлу, имея перед собой новую цель.

* * *

— Они будут в диапазоне нашего тракционного луча через несколько минут, милорд.

Адмирал Пиетт топтался рядом, стремясь отложить исполнение своего приговора после последней неудачи с этим ветхим повстанческим фрахтовиком.

Вейдер не потрудился ответить, пристально всматриваясь в сумрачную атмосферу Беспина и напрягая чувства в поиске мальчика. Этот проклятый корабль снова был здесь, явно собираясь извести Вейдера. Это было немыслимо — особенно после того, как он разделался с тем самоуверенным пилотом.

Но он слышал своего сына, взывающего в Силе; и как только «Экзекутор» повернул, в области передней части корабля показался мчащийся через тонкую атмосферу газового гиганта к нижней стороне города фрахтовик. Двигаясь через открытое пространство едва вне силы тяжести Беспина, суперзвездный разрушитель был слишком медленным и тяжелым, чтобы успеть развернуться раньше, чем крошечный и маневренный фрахтовик достигнет города и вырвется в открытый космос.

Но Вейдера это не беспокоило — он подготовился к любой неожиданности. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы рисковать.

— Ваши люди дезактивировали гипердвигатель на «Тысячелетнем Соколе»?

«Если они не…»

— Да, милорд, — резко подтвердил Пиетт.

Он улыбнулся — Вейдер улыбнулся под своей маской.

— Хорошо. Подготовьте абордажную команду… и установите оружие на ошеломление.

— Да, милорд.

Пиетт развернулся к молодому офицеру, стоящему поблизости, чья нервозность отчетливо ощущалась в Силе.

— Лейтенант…

— Да, сэр, — энергично ответил молодой человек, и Вейдер почувствовал его страх и рвение поскорее убраться отсюда.

Слабак. Все слабаки. Кто из них обладал силой духа — достаточной, чтобы быть умереть за свои убеждения?

Целый корабль их ничего не стоящих шкур не мог сравниться с душой одного джедая. Его сына…

* * *

Люк лежал один в полном опустошении; боль терзала руку, от последствий падения нестерпимо жгло позвоночник.

Ни одна последовательная мысль не могла сформироваться в его хаотичном, потрясенном сознании; некогда спокойная и надежная обстановка трюма «Сокола» казалась неясной и отдаленной. Он слепо смотрел перед собой, в абсолютной тишине — не в силах обработать масштаб того, что узнал…

* * *

«Люк».

Слово появилось из ниоткуда, в глубине его разума — обладая странной в тот момент убедительностью.

— Отец?

Неужели он сказал это слово? Произнес его вслух?

«Сын … пойдем со мной».

Вжимаясь спиной в койку, Люк замотал головой. Разбитый и потерянный.

— Бен… почему ты не сказал мне?

Два сильнейших толчка сотрясли Сокол, и Люк заставил себя подняться вопреки изнурению и боли, неспособный выносить голос в этой изолированной тишине своего одиночества — не желая думать о последствиях произошедшего.

Он тихо прошел мимо сердитого Чуи, скрытого наполовину нижней палубой и рычащего в бормочущий комм. Практически в бездумном состоянии, ощущая реальность, как отдаленный шепот, он шел к кабине, странно успокоенный тем бедламом, что творился вокруг — никак его не затрагивая; простое действие — пройти пешком, оставшись при этом в вертикальном положении, требовало от него настолько полной концентрации, что все остальные размышления попросту блокировались.

К нему повернулась Лея. А где Хан? Незнакомец, помогший ему забраться в «Сокол», коснулся его руки, с беспокойством глядя на защищающее ее теперь стерильное устройство.

Люк кивнул ему, гадая, должен ли он знать его — прямо сейчас он не имел никакого понятия по этому поводу. Затем Люк поднял глаза вверх.

Суперзвездный разрушитель закрывал половину небес; и крошечный «Сокол», как блоха на банте, изо всех сил пытался опередить своего внушительного противника.

Люк вздохнул, исчерпанный для любого чувства волнения — ощущая только пустую покорность. Как они могли сражаться с этой силой? Как он мог когда-либо верить, что они могли победить?

— Это Вейдер, — услышал он свой низкий и хриплый голос, понимая, что на него смотрит Лея.

«Люк, это — твоя судьба…»

У Люка перехватило дыхание. Не в силах остановить слова, пылающие в его голове, он отшатнулся. В них по-прежнему циркулировала Тьма, но теперь она ощущалась по-другому… странно знакомой, отталкивающей и заверяющей одновременно. Зовущей и тянущей его к себе…

Он медленно помотал головой, борясь с напряжением, изнуренный, опустошенный, подавленный.

Почему ему лгали? Зачем? Почему обучали его, не предупредив о правде — подведя его к тому, что он оказался перед врагом с такой огромной, отчаянной и обессиливающей уязвимостью?

Преданный теми, кому он доверял больше всего.

— Бен, почему ты не сказал мне?

«Сокол» встряхнуло — СИД-истребители изводили его огнем.

Чуи завыл в расстройстве на непокорный, неподдающийся механизм.

Трипио балансировал у переборки с разъединенной ногой в руке, тогда как Арту тревожно сигналил, пока катился через палубу к центральному системному блоку, игнорируя чередующиеся брань и мольбы его коллеги.

Арту — тот, кто тремя годами ранее находился в заднем коридоре на борту «Тантива», когда Лее необходимо было спрятать планы «Звезды Смерти». Арту — тот, кто нес сообщение к Кеноби. Арту — тот, кто показал Люку Скайуокеру фрагмент того послания и изменил его жизнь навсегда.

Изменил его жизнь навсегда…

— Арту! Возвратись сейчас же! Ты еще не закончил со мной. Ты не знаешь, как починить гипердвигатель — Чубакка может сделать это. Я стою здесь, разобранный на части…

Арту продолжал решительно следовать через трюм, безразличный к повторяющимся мольбам и требованиям. Трипио засуетился, металлическая рука скользнула по гладкой поверхности, и он рухнул спиной назад в суматошном грохоте.

— Артууу!!

Отвлекшись, Арту чуть задержался на своем пути к нефункционирующему звену гипердвигателя — на мгновение забыв о своем намерении воссоединить его поврежденный контакт, указанный ему беспинским центральным компьютером. Куполообразная голова повернулась назад…

Вселенная наклонилась.

…На борту звездного разрушителя, подняв в уведомлении руку, старший офицер запросил дальнейшее подтверждение приказа:

— Подтверждаю захват. Адмирал?

— Действуйте, — приказал Пиетт, не отрывая глаз от уносящегося вдаль крошечного корабля.

Долгие секунды в атмосфере напряжения и выжидания тянулась тишина…

— Положительный замок, сэр. Установление резервной копии.

Разрушитель привел в действие силовой привод, крепко удерживая невидимым лучом пойманный корабль; произошел мгновенный оптический обман — когда Пиетту показалось, что фрахтовик мятежников полностью изменил курс, двигаясь к ним на большой скорости.

— Подтверждение вторичного замка. Поставьте его в девятый передний отсек.

Слова произносились уже автоматически, все шло под контролем.

Однако Пиетт ждал, когда офицер подтвердит корабль на борту — только тогда он посмеет отвернуться…

— Судно находится в F-9, сэр. Полная строгая изоляция. Абордажные команды на палубе.

Пиетт с облегчением развернулся и поспешил за лордом Вейдером; его работа была закончена. Все, что бы ни случилось с этого момента, будет теперь головной болью генерала Вирса.

* * *

«Сын…»

Люк беспомощно наблюдал, как разрастаясь в размерах, на них надвигается суперзвездный разрушитель, пока к нему неумолимо притягивается «Сокол».

Давший крен удар сдернул их всех с места — резким хлопком принося Люка в жестокую и суровую действительность. И спустя лишь несколько секунд функция гипердвигателя возвратилась в рабочее состояние, огни статуса на мгновение вспыхнули зеленым светом — и сразу же сменились красным, показывая неспособность двигателя работать против силы тракционного луча… Слишком поздно.

С выбросом адреналина, гальванизируясь к действию, Люк развернулся волчком и на полной скорости бросился бегом из кабины, по-прежнему прижимая раненую руку к груди.

Он находился на полпути по коридору, видя Чуи, мчащегося с противоположной стороны, когда боль взорвала позвоночник, сшибая с ног и роняя его с воплем на пол.

Завывая, Чуи кинулся к нему; Люк безмолвно сжимался на палубе. Отдаленно он слышал голос Леи, зовущий его по имени, но у него не было сил даже повернуть голову — против разрушительных, разрывающих волн боли.

Чуи поднял его на руки, и позвоночник Люка рассекло ножом — невыносимым, нестерпимым мучением, заставляя кричать, прежде чем в глазах все померкло.

Последнее, что он почувствовал, когда темнота накрыла его, было ментальное прикосновение Вейдера…

— …к …юк …мож… слы…

— …ты …оч… …нись …давай…

— Люк… Люк… …можешь… ты слышишь меня?

Он медленно открыл глаза — не осмеливаясь двигаться. Лея сидела рядом, в медицинском отсеке, держа руку на его щеке; где-то позади пыхтел Чуи, наклоняясь поверх смуглого незнакомца, который…

С некоторым опозданием к Люку пришла мысль, что Хана по-прежнему не было с ними. Ранее он просто полагал, что тот был где-то в другом месте «Сокола», но сейчас, когда он автоматически протянулся Силой в поиске друга, понимание поразило его.

— Хан? — спросил он. — Где…?

Лея отвела глаза, избегая его взгляда; он повернулся к Чуи, и тот, запрокинув голову, запричитал в протяжном и горестном рыке. Никаких дальнейших объяснений было больше не нужно.

Хватаясь за край койки, Люк приподнялся, задыхаясь от пронзающей спину боли. Лея мягко нажала рукой на его грудь:

— Нет, Люк. Падение повредило твой позвоночник, тебе нужно отдохнуть. Лежи…

Тяжелый двойной лязг посадочного механизма «Сокола», грубо устанавливающегося внизу, был той дальнейшей поддержкой, в которой он нуждался.

— Черта с два! — Люк уже сидел на краю койки, сдерживаясь от взрывающихся при его движениях фейерверков боли. — Чуи, мне нужен бластер.

Не думая спорить, Чуи немедленно развернулся — практически отшвырнув в поспешности незнакомца.

Из главного трюма послышался звук резаков, привлекая своим свистом всеобщее подавленное внимание и поворачивая в свою сторону головы.

— Три минуты. Может, меньше, — предположил незнакомец, смотря в коридор темными острыми глазами. Затем, поворачиваясь к другому проходу, громко крикнул: — Чуи, возьми два!

— Три! — стальным голосом закончила Лея.

Она развернулась к Люку, наблюдая, как тот вставал. Качающийся и слабый. Прижимающий к себе горящую искалеченную руку, пульсирующую от изменений положения тела в такт биения сердца.

— Вейдер, — проговорила она, направив на него проницательный взгляд, — что он хочет?

— Где Хан? — уклонился Люк.

— Вейдер… протестировал на нем промышленную карбонитовую заморозку в Облачном городе. Чтобы использовать потом на тебе.

— Но он жив? — так или иначе, эта мысль вытеснила большую часть его мучения в тот момент. Старина Хан, пронырливый кореллианец, был жив — чтобы сражаться в другой битве в другой день.

Лея кивнула, хотя голос ее был тихим:

— Вейдер отдал его наемнику — чтобы тот доставил его Джаббе Хатту.

Хатт. Люк знал, что Хан был должен тому. Он все время грозился улететь, чтобы рассчитаться с долгом, но очередной ремонт «Сокола» постоянно останавливал его.

Люк снова взглянул на хорошо одетого незнакомца, когда Чуи примчался назад с охапкой бластеров в руках и арбалетом на плече.

Первые искры актиничного света озарили ангар позади них. Не медля ни мгновения, Трипио в ужасе помчался прочь.

Люк взял бластер и встал, пытаясь обрести равновесие, у переборки, едва находящейся за пределами прямой линии входящего огня. Он чувствовал себя отчаянно слабым, от напряжения кружилась голова. Перед глазами зажглись крошечные плавающие точки, и он был не уверен, откуда они появились: от резака в ангаре или от его собственной слабости. Он надеялся на первое, но подозревал второе. Тело вопило, чтобы он немедленно отдохнул — настолько сильно, что он боялся просто напросто в любой момент рухнуть на пол.

Игнорируй это — у тебя будет время отдохнуть, когда все закончится.

Где-то в глубине души он смутно знал, что ничего не закончится в течение очень долгого времени…

Краем глаза уловив некое движение, переключившее на себя часть его внимания, он высказал рассеянную мысль:

— Чуи, дезактивируй дроидов. Их оставят на корабле.

Как будто все это было преходящим, кратковременным осложнением — как будто они вернутся примерно через час или когда закончат дело. Как будто.

Однако Чуи прорычал согласие и направился к Арту и Трипио.

Лея встала у дальней стены, пристально смотря на Люка тяжелым, измученным взглядом.

— Что он хочет? — повторилась она.

— Меня, — просто ответил Люк.

— Зачем?

В ливне искр взорвалась дверь. Звуковое давление едва не разорвало барабанные перепонки Люка, резко уклонившегося в сторону от полетевшей внутрь шрапнели.

Взрывчатка.

Он посмотрел на Лею — удостовериться, что она в порядке, оглянулся на остальных…

Затем повернулся и открыл огонь.

* * *

Вейдер стоял в ангаре, генерал Вирс рядом с ним — оба наблюдали, как внутрь фрахтовщика полились штурмовики.

Навстречу им открылся усиливающийся огонь бластеров…

Штурмовики, идущие впереди по узкому проходу трапа корабля, заколебались, не желая рисковать под прямым обстрелом и мешая продвижению тех, кто шел за ними. Слегка повернувшись, Вейдер сердито посмотрел на Вирса, который морщился от какофонии шума в прижимаемом к уху наушнике.

— Лейтенант, отступите. Используйте шоковые гранаты… нет, нет, поставьте их на ошеломление!

— Отправьте их, — произнес Вейдер, заставляя Вирса резко взглянуть на него.

— Милорд?

— Пошлите их внутрь. Я хочу увидеть, что он сделает, — Вейдер вновь повернулся к кораблю, не чувствуя необходимости обосновывать свой приказ дальше.

Он ощущал Люка сейчас, его негодование, отчаяние, боль от предательства. Можно ли было протолкнуть эти чувства к ярости?

Его собственный гнев кипел также — в расстройстве на решительный отказ мальчика в Облачном Городе, на его открытый вызов здесь. Он предложил мальчику все — все — и тот отклонил это, отвернулся. Сделал свой выбор очень ясным.

Безрассудный — отказаться от столь многого из-за простых сантиментов.

Вейдер нахмурился, размышляя… это было неприятием его предложения — или его самого? Мысль, что мальчик действовал из отвращения к нему, причиняла боль. Мысль, что кто-то судил его и посчитал неподходящим, несоответствующим. Это глубоко уязвило и ужалило, как никогда прежде.

Внутри поднялась ярость — его собственный сын делает это; его собственная кровь.

Как смеет он судить его…

Вейдер шагнул вперед, и штурмовики немедленно спустились, уступая ему место.

* * *

Шум в пределах трюма «Сокола» стоял невероятный; к уровню крыши, обжигая горло, вздымалось облако едкого дыма.

Где-то на краю сознания Люк понимал тщетность своих действий — они сделали все, что могли, дальнейшее сопротивление не даст им никакого спасения, статус-кво останется прежним. Еще несколько бронированных солдат упали в трюме, замедляя других, пытающихся через них пробиться. Переборка рядом с Люком и Леей была испещрена тлеющими дырами от бластеров.

Бластер самого Люка плавился в руке, становясь все ближе к истощению заряда.

Практически оглушенный, он отметил, что стать хуже уже не может…

Тогда солдаты в спешке отступили, и огромная, темная фигура, окутанная плотным дымом, уверенно и целеустремленно шагнула внутрь.

Лея отшатнулась. Чуи издал истошный рев.

На несколько долгих секунд все бластеры замолкли.

По воздуху потянулся звук громкого и тяжелого дыхания Вейдера. Люк сделал два длинных шага вперед — и выстрелил.

И еще раз… и еще раз… и еще…

Он понимал, разумеется, что это бесполезно против Вейдера. Выстрелы даже не замедляли его; тот, подняв руку в черной перчатке, легко отклонял и отбивал их в сторону — взрывая о стены ливнями сверкающих искр.

Но Люк не переставал стрелять.

А Вейдер не переставал идти вперед.

Лея наблюдала разворачивающуюся сюрреалистическую картину: клубящийся густой дым с яркими, горящими вспышками, неумолимо приближающийся Вейдер, продолжающий стрелять Люк. Продолжающий стрелять… как одержимый человек.

Наконец Вейдер остановился, возвышаясь над Люком. Держа бластер в вытянутой руке, Люк указывал им прямо на Темного Лорда — фактически упираясь дулом тому в грудь.

В течение мучительно тянущихся мгновений они замерли в этом положении; после стоящего шквала шума вокруг, звеня в ушах, пронзительно кричала тишина.

— Стреляй, — пророкотал Вейдер глубоким, низким голосом, перетянутым едва управляемым гневом.

Лея видела, как дрожала рука Люка, как напряглось все его тело от необходимости действовать.

И все же он стоял — просто стоял, держа неподвижно бластер.

Она хотела вопить, кричать, чтобы он выстрелил.

Убей его! Он не сможет отклонить выстрел в упор. Стреляй! Нажми на курок!

Но, несмотря на то, что он должен был знать это, Люк по-прежнему колебался — так или иначе неспособный в тот момент действовать, по причине, которую она не могла постичь. Люк боролся против этой немезиды все то время, что она знала его — против Вейдера, против убийцы его отца и прихвостня Императора.

Нажми на курок!

Оба оставались неподвижными — Люк, держащий палец на спусковом крючке, и Вейдер, пристально смотрящий на него в безмолвной тишине; момент, простирающийся вечность…

Последовавшее движение было ужасающе в своей скорости.

Рука Вейдера яростно хлестнула по кисти Люка, выбивая из нее бластер, загремевший вдалеке о палубу. Люк никак не отреагировал; его глаза оставались прикованными к темной маске, словно он как-то мог видеть через нее — человека, скрытого внутри.

И опять они застыли, погрузившись в некое личное сражение.

Со скоростью гадюки в тяжелом мощном размахе Вейдер вернул свою руку — наотмашь ударяя Люка тыльной стороной по лицу, откидывая его голову и с силой отбрасывая в переборку. Тем не менее, каким-то образом, Люк сумел остаться на ногах. Лея в шоке выкрикнула.

— Никогда больше не направляй оружие на меня, — с холодной яростью произнес Вейдер.

Медленно, очень медленно, Люк поставил себя обратно, шагнув точно на то место, где был — опустив руки и не сводя прямого взгляда с Вейдера.

Без колебания тот нанес второй удар — не дерганым взмахом кулака, а движением, комбинирующим всю значительную силу его плеча и руки, вновь отшвыривая Люка назад.

Лея выкрикнула его имя, порываясь к нему, но Ландо твердо схватил ее за руку. Глаза каждого из присутствующих были захвачены неестественной сценой, теряющей для них всякий смысл.

Долгие секунды Люк стоял, опираясь спиной о переборку, тяжело дыша, опустив голову. Несколько вязких капель глубокого алого цвета упали на палубу к его ногам. Тишина натянулась тетивой через перегруженные нервы Леи, звенящие от ожидания и шока.

Наконец Люк снова заставил себя встать прямо, закачался, держась рукой за переборку, постоял, и вновь повернулся, ступая на то же место перед Вейдером, подняв подбородок в решительном вызове; через разбитые губы из глубокой раны темно-красной струей стекала кровь, расцветая на изодранной куртке увеличивающимся пятном.

Они стояли друг перед другом, в хрупкой, напряженной неподвижности…

Рука Вейдера поднялась снова.

Не моргая, Люк напрягся в ожидании удара.

Вейдер остановил удар в дюймах от его лица, и Лея не могла вообразить ни одной причины, почему он сделал это. Темный Лорд не был известен ни своим милосердием, ни своим состраданием.

Еще какое-то время они оставались в неподвижности, в том же самом частном сражении — стремясь довести его до конца.

Затем, медленно, рука Вейдера опустилась, и плечи Люка немного расслабились. Лея смотрела на все в потрясенном молчании, неспособная даже начать рассуждать, что здесь происходило, понимая только, чего это должно было стоить Люку.

Зная, что он не сможет выдержать это долго… и, зная, что он не отступит.

В конце концов, чуть вздохнув, Люк слегка повернул голову… и, потеряв сознание, резко начал падать вперед.

Вейдер шагнул к нему, протягивая руки — зачем, Лея понять не могла…

…Он мягко поймал Люка — одной рукой за грудь, другой за руку — беря его вес на себя и плавно укладывая на пол, присев рядом на колено и поддерживая его голову огромной черной рукой.

— Люк… — тихо произнес он голосом, терзаемым в тот момент неким чувством — подлинной, человеческой эмоцией.

Лея могла только наблюдать, глядя с недоумением и растерянностью, как Дарт Вейдер повернулся назад к стоящему у двери «Сокола» офицеру.

— Где врачи!? — прошипел он резко, напряженным от противоречивых эмоций голосом. Офицер побледнел и, резко развернувшись, выкрикнул что-то на палубу.

Они прибыли мгновенно — три врача засуетились около Люка, как только Вейдер от него отстранился. Мгновенно… Они уже ждали? Если так, то для кого они были здесь… для Люка? Зачем бы Вейдер стал вызывать медиков для мятежника?

Все случилось слишком быстро — вращаясь с головокружительной скоростью и ускользая от понимания Леи. Штурмовики ворвались внутрь, окружили ее, Чуи и Ландо, связали их руки, и, толкая в спины, повели к выходу мимо собранных у бессознательной фигуры Люка врачей.

— Люк! — Лея наконец обрела дар речи, понимая, что их вот-вот разделят.

Вейдер развернулся и взглянул на нее своей безликой маской.

Она резко рванула держащего ее солдата, заставляя того остановиться.

— Куда вы забираете его?!

— Подальше от вас, — пророкотал Вейдер, пренебрежительно отворачиваясь.

Солдат вновь потащил Лею вперед — шокировано замолчавшую от осуждающего яда в голосе Вейдера.

Глава 2

Заключенный неподвижно лежал в медицинском блоке сканирования, дыхание его было редким и слабым, лицо разбито и покрыто бесчисленными ссадинами, а через изодранную ткань куртки на теле, особенно на плече и руке, виднелись раны. Глаза закрыты, мышцы расслаблены, человек был без сознания.

— Ну? — коротко запросил Вейдер.

Доктор Халлин нервно взглянул на лорда Вейдера, не совсем понимая, почему этот заключенный был здесь, а не в лазарете тюремного уровня, куда доставили всех остальных. Доктора вызвали вместе с маленькой бригадой травматологов к стыковочной платформе, куда насильственно сажали дряхлый фрахтовик. Не получив никаких дальнейших объяснений, они сначала наблюдали за оглушительно-сверкающей перестрелкой, а затем, после мучительных минут абсолютной тишины, им было приказано взойти на корабль для лечения того, кто очевидно, судя по его униформе, был мятежником.

Халлин состоял в личном штате Вейдера меньше трех месяцев, будучи выбран им лично для замены сотрудника, чьи навыки он превосходил. И хотя доктор был не совсем в курсе всех тонкостей своего продвижения по службе, он быстро все схватывал.

— Кроме… очевидного… — Халлин заколебался, но затем все-таки пояснил, — кроме потери его руки — у него еще несколько глубоких рваных ран, а также ушибы и сотрясение мозга. Более серьезно острое повреждение нервов в верхнем отделе позвоночника, сжатие и смещение дисков, последовавших от удара или падения. Ничего непоправимого — если начать лечение немедленно.

— Из-за чего он потерял сознание? — спросил Вейдер.

— Из-за повреждения нервов. Достаточно существенного, чтобы вывести из строя любого. Я понимаю, что он только что получил несколько… серьезных ударов по голове, которые, по-видимому, ухудшили травму верхнего отдела позвоночника. Вероятно, его нервная система не смогла больше обрабатывать это и попросту отключилась.

Сознавая напряженно повисшее молчание от огромной фигуры рядом, худой и невысокий доктор пошел на попятный:

— Честно говоря, я удивлен, что он вообще каким-то образом смог стоять, учитывая его травмы. Плюс его сотрясение. И принимая во внимание все… раны…

Халлин затих, понимая, что он копал себе яму все глубже.

Наконец, не в силах больше выносить тишину, он добавил:

— Мы должны… начать лечение, чтобы снять давление на нервы вдоль позвонков V-четыре и V-восемь на спине. Это требующая немедленного лечения травма, милорд. Рука — в меньшей степени; хотя, чем скорее мы подведем AR-нервы к биологическим, тем легче им будет объединиться — что в свою очередь поможет пациенту быстрее адаптироваться.

С запозданием ему на ум пришла мысль, что ни одна из этих процедур не могла быть предметом выбора, так как пациент был, безусловно, заключенным — судя по количеству солдат, размещенных внутри и вокруг медицинского модуля. Халлину гораздо лучше было бы узнать — исходя из его пока небольшого опыта службы у лорда Вейдера — что было неприемлемо, а не то, что могло бы быть сделано для лечения. Если молодой человек мятежник, как предполагал Халлин, тогда, в любом случае, его ждет смертная казнь, которая сделает лечение пустой тратой — как всеобщего времени, так и значительного таланта Халлина…

— Лечите его, — сказал Вейдер, заставляя доктора повернуть от неожиданности голову, — независимо от того, что потребуется.

— Да, милорд, — подтвердил Халлин, пытаясь скрыть свое потрясение.

Вейдер почти сделал движение уйти, когда следующая мысль пришла ему в голову:

— Могут возникнуть какие-либо осложнения?

— Осложнения? — пытался прозондировать почву Халлин, неуверенный, что именно подразумевал Вейдер; разумеется, его вопрос не был вызван беспокойством? Доктор вновь повернулся к заключенному, рассматривая его:

— Процедуры на нервах позвоночника несут риск с точки зрения возможного их вторичного повреждения, а также долгого времени под анестезией. Однако дроиды, которые выполняют операцию, очень компетентны. Замена кисти — только под местным обезболиванием и не несет таких рисков, хотя это долгая процедура. Если мы используем элементарную замену…

— Нет. Используйте лучшее из доступного. У вас есть все необходимое здесь?

К Халлину пришла мысль, что возможной причиной все-таки явного беспокойства лорда Вейдера и того, почему этот человек был здесь, а не в тюремном блоке, могло быть то, что он являлся имперским шпионом. Может, даже солдатом 501-ого, собственного полка лорда Вейдера.

Могло бы это оправдать такое волнение со стороны главнокомандующего? Если так, то тогда и Халлин, как ожидалось, проявит не меньшее.

— Конечно, милорд. Я должен использоват… — Халлин запнулся, сомневаясь, как спросить, — стандартный медицинский штат?

— Имеется более компетентный?

— На борту есть несколько специалистов в вашей команде — если вы желаете гарантировать образцовую работу.

— Используйте их. Независимо от того, что вам нужно, используйте это, — Вейдер повернулся всем своим корпусом к Халлину, подступая ближе и возвышаясь над стройным врачом. — Я поручаю его здоровье вам, Халлин. И не потерплю ошибок. Я буду раздосадован любой оплошностью.

— Да, лорд Вейдер, — в отличие от всего остального это звучало абсолютно ясно. — Нужно ли мне… у него есть имя? Как бы вы хотели указать его в файле регистрации?

Халлин теперь совершенно определенно чувствовал, что ужасно раненый человек был неким важным агентом Вейдера — и это наводило на сомнения о желании главкома вносить данные пациента в медицинскую регистрационную карту корабля.

Вейдер молчал в течение долгого времени, обдумывая его слова и не сводя пристального взгляда с бессознательного человека.

— Его зовут Люк. Он — мой сын.

От шока глаза Халлина расширились, хотя к его чести, он больше ничем не выдал своей реакции. Вейдер практически видел, как разум доктора стопорится от данной информации, и, тем не менее, быстро переключается на ее осознание в ускоренном режиме.

— Я понимаю, лорд Вейдер. Я полностью понимаю, — заверил Халлин.

Чувствуя, что теперь он очень ясно дал понять и ответственность, и последствия, Вейдер оставил доктора его работе.

Шагая прочь от медицинского отсека, с адмиралом Пиеттом на буксире, Вейдер рассматривал свои действия. Это был важный поступок для него — признать его сына, как сына. И теперь он чувствовал… что? Неудобные противоречивые эмоции, давно потерянный шепот в глубине души, тусклые воспоминания о далеком прошлом, отвержение его сыном.

Понимание планов своего Мастера — и неизбежной части мальчика в них. Сколько потребуется от его сына, и сколько это заберет у него.

И некоторое более глубокое нахлынувшее чувство — питаемое близким присутствием мальчика…

Он знал, конечно, о своем сыне, в течение уже почти года — с момента, как шпионы Императора разыскали имя пилота, разрушившего «Звезду Смерти». Редкая фамилия, туманные чувства, которые он ощутил, преследуя тот Х-истребитель на станции, факт, что неизвестный пилот сделал тот невозможный выстрел — было нетрудно прийти к очевидному выводу.

За прошедший год Вейдер поочередно чувствовал себя то уверенным в том, что это был его сын, которого он потерял со смертью матери мальчика, то погрязшим в сомнениях о невероятности того, что это было правдой, что такие вещи могли иногда позволяться судьбой. Он боялся обеих мыслей, и того, что это была ложь, и того, что это была правда.

И потом Люк прилетел в Облачный Город — его присутствие сияло в Силе, и Вейдер знал — способом глубже, чем любые факты, которые его шпионы могли принести ему. Это был его сын. Его ребенок — его наследие.

И сказать об этом — произнести вслух…

Было так… хорошо.

Хотя и не могло объяснить сути более глубоких и противоречивых чувств.

Зато данный факт, без сомнения, прояснял всем окружающим значительность ожидаемых от них обязательств. Именно этого он хотел, произнося те слова — решил Вейдер, легко отгораживаясь от мгновенной вспышки сентиментальных чувств. Этого, и ничего больше. И если Император пожелает, чтобы данная информация осталась закрытой — что ж, незаменимых людей не бывает.

* * *

Было раннее утро, когда сканеры зарегистрировали изменения в мозговой деятельности и сердечном ритме молодого человека. Он начал приходить в себя.

Смертельно уставший Халлин быстро подошел ближе. Он до сих пор не спал — ожидая, когда к его пациенту вернется сознание, дабы удостовериться, что все в порядке. Только тогда он посмел бы уйти. Нервно глядя, он начал проверять показатели на экране считывающего устройства — остающиеся тревожно нестабильными после длительной операции. Рука протянулась к одному из 4-1В дроидов, чтобы взять у него маленький переносной сканер. Второй дроид в это время удалял кислородную подушку.

Неожиданно, в момент, когда Халлин поднес сканер к виску больного, тот поднял левую руку и слабо обхватил запястье доктора, попытавшись его отодвинуть.

— Люк, вы слышите меня? Меня зовут Халлин, я — врач. Вам только что была сделана сложная операция, и вам необходимо стараться лежать очень спокойно. Вы понимаете?

Веки молодого человека затрепетали и он ненадолго открыл глаза, неуклюже при этом пошевелив своей присоединенной к капельнице оперированной рукой; однако больше не показал никаких признаков реального понимания. Халлин повернулся к медицинскому дроиду:

— У тебя есть ЕМ-сканер?

— Нет, сэр. Я пойду…

— Не нужно, у меня есть один в офисе. Я буду через минуту.

Когда доктор вернулся буквально одной или двумя минутами позже, он застал картину мистифицированного беспорядка; в течение нескольких мгновений он даже не понимал этого — усталый мозг изо всех сил пытался зафиксировать невероятное.

4-1В стоял точно в том же месте, где доктор оставил его — замерший, с потухшими глазами, склонивший голову в сторону пациента… которого там больше не было. В панике Халлин помчался к кровати и обнаружил на ней только измазанную несколькими пятнами крови простынь с лежащими поверх сорванными датчиками и проводами. В течение долгих секунд Халлин просто смотрел на это, неоднократно переводя взгляд с выключенного дроида на пустую кровать…

Два выстрела бластера, послышавшиеся за дверями, заставили его сердце пропустить удар и привели наконец в движение застывшее тело. Ворвавшись сломя голову в ярко освещенный коридор, Халлин увидел фигуру своего пациента. Тот тяжело опирался на стену левым боком, едва держась на ногах; штурмовики поднимали свое оружие.

— НЕТ! — что есть силы закричал Халлин, выбегая вперед. — Не стреляйте!

К тому времени, как он подбежал к полусознательному человеку, тот сделал несколько шатающихся шагов по коридору; солдаты с бластерами наизготовку сформировали широкий полукруг.

— Не трогайте его! Он только что очнулся после операции. Он просто…

— У вас одна минута, чтобы вернуть его в лазарет, доктор. После нее мы будем действовать своим методом, — через коммуникацию маски командный голос штурмовика был глух, но нисколько не потерял своей угрозы.

— Хорошо… хорошо… только стойте позади, — Халлин подошел ближе. В этот момент из медицинского блока появились еще три врача.

— Сэр, два медицинских дроида…, - начал один из них, прежде чем понять, что происходит вокруг и замолчать.

— Принесите мне инъектор с дозой синорина. Быстро! — прошипел Халлин в лицо потрясенного медика.

Перед тем, как отдать следующий приказ, Халлин заколебался… но штурмовики действовали законно по отношению к нему, и он знал, что все это могло быстро перерасти в ситуацию, которой он не сможет управлять — в то время как лорд Вейдер лично сделал его ответственным за молодого человека. Он повернулся ко второму доктору, в голосе звучала безотлагательность:

— Свяжитесь с лордом Вейдером по моему комлинку в офисе. Скажите ему, что происходит.

Доктор побледнел, кивнул и кинулся в медицинский блок.

Пациент сделал еще несколько дрожащих шагов, игнорируя солдат, удерживающих вокруг установленную дистанцию. Остановился, чтобы передохнуть, опираясь плечом о стену и оставляя на ней алое пятно, затем вновь начал передвигать босые ноги. Избитое и израненное тело покрывали только белые больничные брюки.

Как он делает это?!

Сомневаясь, что предпринять дальше, не видя раньше никого, так быстро отходящего от глубокого наркоза, Халлин ступил к нему. Глаза тревожно потянулись к длинному свежему шраму, пересекающему голую спину чуть выше лопаток. Любое напряжение после данного вида хирургического вмешательства было опасно осложнениями.

Как он стоит, как он вообще может быть в сознании?!

Поравнявшись с ним и боясь, что он упадет в обморок в любой момент, еще больше травмируя себя, Халлин мягко положил руку на плечо молодого человека.

— Пожалуйста, остановитесь. Вы причиняете себе вред — вам нужно остановиться.

Человек вновь прислонился к стене, опираясь на нее всем своим весом, расслабив плечи и прижимая больную перевязанную руку к тяжело вздымающейся груди.

Солдаты немного сократили дистанцию, и его голова вскинулась снова — вспыхнувшие опасным блеском глаза сфокусировали на них свой взгляд. Все штурмовики держали оружие поднятым — невероятно осторожно наблюдая за стоящим в их окружении человеком.

Поднимая свою руку, чтобы остановить их, Халлин повернулся и впервые понял, что у противоположной стены на полу лежат четыре солдата с раскиданными вокруг бластерами. Неужели этот человек сделал такое? Ну, конечно же, нет — как бы он смог…? Халлин вспомнил о выстрелах, которые слышал…

Из лазарета прибежал доктор, протягивая из-за спины инъектор. Наконец-то! Халлин схватил его и быстро обернулся назад к больному, держа большой палец на выпуске…

И случилось что-то необъяснимое.

Почему-то… как-то, когда он поворачивался, он… его рука изогнулась назад, словно под давлением и закончила движение инъектором в собственном теле, выпуская себе полную дозу транквилизатора. Ему лишь удалось обернуться к другому доктору, прошептав: «Нейтрализатор», прежде чем колени подломились, и Халлин рухнул вниз.

Когда он очнулся, он сидел спиной к стене и два доктора стояли рядом на коленях; один повторял его имя, другой хлопал по лицу.

— Я… дайте мне… — сумел он сказать, все еще борясь против эффекта синорина с помощью начавшего действовать в организме нейтрализатора.

Через силу он повернул голову и увидел по-прежнему толпящихся на осторожном расстоянии от его пациента штурмовиков; молодой человек немного отошел от стены и теперь стоял на месте, качаясь и не имея сил двигаться дальше.

— Не позволяйте им стрелять… держите их…, - Халлину удалось приподнять руку, чтобы указать ею одному из докторов. Тот, поняв его, немедленно встал.

— Не дайте ему упасть…, - голос был слабым и задыхающимся, и он попробовал еще раз, изо всех сил пытаясь встать. — Не дайте ему…

Затем, он боковым зрением уловил, как скользнула в сторону дверь турболифта, и огромная черная фигура вступила в ярко белый коридор звездного разрушителя. Лорд Вейдер охватил все одним взглядом, моментально овладевая ситуацией.

— СТОЙТЕ! — громкий, низкий голос не давал ни единого шанса быть понятым неправильно. Все замерли в тишине.

— НАЗАД! — Рявкнул он на штурмовиков, и те немедленно отступили, опуская оружие.

Издав слабый вздох, в изнеможении и расстройстве молодой человек повалился на колени, резко садясь на пятки и опуская голову — дрожа всем телом от напряжения.

Вейдер шагал по коридору, мимо лежащих на полу солдат, ни разу не взглянув на них, мимо Халлина, сумевшего наконец встать на ноги, мимо тихих врачей и мимо вооруженных штурмовиков, отступающих, как можно дальше от своего внушительного начальника. Когда он достиг сгорбленного на полу человека, то присел перед ним на колено и молча смотрел на него в течение долгого времени. Мощный, широкий торс затмевал собою человека гораздо меньшей комплекции. Одетый в одни белые брюки, босой, с голой грудью, обессиленный, с еще незажившими ранами и свежими послеоперационными швами, он казался невероятно уязвимым перед черной строгостью брони его антагониста.

— Куда ты идешь? — спросил, в конце концов, Вейдер; его тихий упрек был все же странно умерен полной бесстрастностью перед лицом очевидной боли упрямого и борющегося человека.

Юноша тревожно поднял голову; усилие остаться даже в этом положении явно истощало его. Слабость становилась все более и более очевидной, все запасы сил были потрачены.

Странно, хоть Халлин и не слышал, чтобы его пациент что-то сказал, Вейдер все же ответил ему, как будто тот это сделал:

— Они целы. Было бы гораздо больше толка, если бы ты волновался о себе самом.

На сей раз Халлин услышал слово — немногим большее, чем вздох.

— …Хан?..

Снова Вейдер молчал в течение долгого времени, слегка наклонив голову набок. Затем, тоном, указывающим на некоторую уступку, на которую он шел, заверил:

— Я найду его.

Он протянулся к тяжело сидящему человеку, дыхание того становилось все более рваным.

— А ты отдохнешь.

Это прозвучало не как предложение, а как бесспорное утверждение.

Голова Люка повисла, тело дрожало от усталости.

Тем не менее, он отстранился от протягивающейся к нему властной эбеновой тени, безуспешно пытаясь поднять руку — хотя все мысли о каком-либо реальном противодействии уже ушли, вся сила иссякла. В глазах мелькали рваные пятна света, вокруг все начало медленно и плавно вращаться — словно в один миг была отключена сила тяжести. Его голова вращалась, стены вращались, все крутилось во всех возможных направлениях одновременно.

Сконцентрируйся! Останови это!

Он призвал к себе то единственное, чему он мог всегда доверять.

И Сила тут же ответила прохладным взрывом мимолетной ясности — но на краях ее он ощутил давящую и тянущуюся Тьму.

Тянущуюся к нему…

Он попытался поднять голову, чтобы сосредоточиться на темной неповоротливой фигуре перед ним, но даже это было за пределами его сил сейчас. Дыхание стало чаще и тяжелее, давая понять, что ему не хватает воздуха; затем, не сумев ничего сделать, чтобы удержаться, он повалился вперед — ощущая, как сворачивается окружающая действительность.

Сильные руки поймали и подняли его, словно он был ребенком, вдоль позвоночника полыхнуло цепью огня — но ни то, ни другое уже не беспокоило его. Все плавало и кружилось в тумане, утратив всякую координацию пространства в волнах понимания происходящего между пустыми и темными провалами сознания.

Голоса стали громче и беспокойнее, хотя он, казалось, не мог уловить их смысл — пустота простиралась через толстый унылый туман, который окутывал и сдавливал его, крадя любую мысль. Все звуки слились в голове в гудящий сплошной тон, сердце колотилось, сотрясая тело с каждым тяжелым ударом. Слишком трудно стало дышать, слишком трудно стало даже пытаться делать это, каждый вздох требовал невероятных усилий.

С каждой секундой грудь сдавливало все больше и больше, пока он не сдался темно-красной пустоте, не имея ни сил, ни желания продолжать борьбу.

* * *

Халлин склонился, поддерживая голову молодого человека, в то время как Вейдер клал его на диагностическую кровать; адреналин вынудил доктора полностью оправиться и прийти в себя; медицинские дроиды подсоединяли активизирующиеся экраны считывания так, чтобы вся информация начала появляться на мониторе в конце кровати. Беря предлагаемую дроидом капельницу, вставляя в руку больного иглу и быстро просматривая показатели сканеров, Халлин целиком представлял собой профессионала своего дела.

Вейдер же полностью игнорировал его, держа ладонь на груди потерявшего сознание человека.

Халлин как раз вновь повернулся к главному экрану, когда с него прозвучало предупреждение: «Пациент входит в шок».

В этот момент подающее устройство капельницы заполнилось необходимым раствором, и веки Люка на мгновение затрепетали.

— НЕТ! — рука Вейдера протянулась и схватила трубку, перекрывая ее. — Вытащите это!!

От такой неожиданной и свирепой реакции Халлин буквально подпрыгнул:

— Что?

— Вытащите. Никаких наркотиков. Они помешают его связи с Силой.

Расширив глаза, Халлин отступил назад. Но, несмотря на свой довольно сильный испуг, доктор повиновался чувству своих основных обязательств:

— Он… после операции, милорд; ему нельзя было ни двигаться, ни вставать — поэтому сейчас он входит в шоковое состояние. Состояние очень серьезное…

Будто в поддержку его слов со стороны экрана начал звучать низкий предупреждающий сигнал. Халлин взглянул на дисплей, затем на руку Вейдера, пережимающую трубку капельницы, и заставил себя произнести:

— Давление понижается к критическому пределу. Препараты должны помочь стабилизировать его, пока организм сам не может справиться с этим.

— Нет. Он — джедай. Он войдет в транс и излечит себя сам. Если вы не вмешаетесь.

Халлин нахмурился, он был человеком науки и медицины, и для подобных глупостей у него попросту не было времени.

— Делайте, как я говорю, — пророкотал Вейдер с явной угрозой в голосе.

Доктор колебался; насколько он знал, Сила была мифом и развлечением для чересчур легковерных людей, не желающих видеть правду. Он слышал, конечно, различные слухи о Вейдере и Императоре, идущие от их окружения, но сам он за два месяца службы в штате лорда Вейдера не видел ничего, что хоть бы немного изменило его убеждения.

Однако он также был военным и подчиненным лорда Вейдера. И, если Вейдер желал проверить некую теорию, это было его правом, и, разумеется, никто не собирался мешать ему в этом.

Итак, почему Халлин продолжал стоять, замерев на месте?

Сигнал тревоги усилился, требуя решительного вмешательства. Разве этот молодой человек не был сыном Вейдера? Как тот мог так рисковать? Зачем?

Черная маска повернулась к нему. Тоном, не принимающим никаких дальнейших возражений произнесла:

— Вытащите это.

— Конечно, — согласился наконец Халлин плоским и натянутым от поражения голосом. — Вы понимаете… он еще глубже впадет в шок; без некоторой формы вмешательства и стабилизации вероятна остановка сердца…

По мере того, как он говорил, он снимал капельницу, попеременно смотря на считываемые показатели в ожидании неизбежности.

Вейдер не поворачивался и вообще не смотрел на дисплей. Он только пристально вглядывался во все более слабеющего юношу.

И им не пришлось долго ждать… Сигнал сканера перешел на постоянно устойчивый тон, и данные на экране начали вспыхивать красным цветом.

— Его показатели ниже допустимых уровней, — категорически заявил Халлин.

Его собственное сердце буквально выпрыгивало из груди. Просто стоять рядом и наблюдать за происходящим — в то время как он мог так легко это предотвратить, шло против всего, чему его учили и против всего, во что он когда-либо верил.

— Сердце входит в фибрилляцию…

Невыносимо долго тянулись секунды.

Халлин взглянул на черного гиганта, не сводящего глаз с умирающего человека. Голос того был низок и тих, но, тем не менее, доктор услышал его. Откровенная эмоция была скрыта маской, но слишком хорошо чувствовалась в хриплом шепоте:

— Борись!

Однако сканеры регистрировали признаки теряющего жизнеспособность организма, и Халлин, оборачиваясь назад к пациенту, чувствовал, как его начинает трясти. Не в силах остановить себя, он положил руку на лоб молодого человека — понимая, что это ничем не поможет, но желая и нуждаясь хоть как-то облегчить эти последние мгновения.

Наконец Вейдер смягчился и, отстраняясь, быстро повернулся к Халлину:

— Помогите ему!

Доктор не нуждался в повторении. Моментально переходя к действиям, он протянул вперед руку, указывая мед-дроиду:

— Адреналин 240 в ДР-игле! Срочно!!

Другой рукой он автоматически нащупывал место между ребрами пациента, надеясь, что еще не было слишком поздно и боясь, что было.

Как только он взял иглу, изменение сигнала сканера заставило его повернуться…

Два показателя поднялись с критической нижней черты к пределам нормы. Нахмурившись, он уставился на экран в полном замешательстве…

Как…?

Третий показатель вернулся к допустимым границам, и все жизненные показатели начали стабилизироваться.

Вейдер поднял руку и мягко отстранил Халлина от пациента, нерегулярное дыхание которого стало выравниваться. Онемевший и насупившийся доктор наблюдал, как покраснели синие губы больного и как его восковая кожа вновь обрела свой нормальный цвет.

Что, черт возьми, происходит здесь?!

Потребовалось меньше минуты, чтобы стабилизировались все жизненно-важные показатели; не пришли в норму — человек все еще оставался в серьезном состоянии — но отодвинулись от критических пределов. Это изумляло и поражало, и находилось за всякой гранью понимания.

Некоторые показатели — мозговая деятельность и уровни кислорода — находились на невероятно высоком уровне…

Это была…? Халлин едва смел думать об этом.

Вейдер повернулся к доктору и громко пробасил ровным и уже совершенно сухим, бесстрастным тоном:

— Учитесь и приспособьтесь, раз вы должны служить ему. Он — джедай, и все ваши предыдущие знания и их границы должны измениться. Вы правильно сделали, что связались со мной, но в следующий раз делайте это быстрее.

С этими словами он развернулся и вышел. Халлин проводил его взглядом — темный силуэт, вступивший в яркий свет коридора. И затем доктор остался в тишине — чтобы в немом изумлении смотреть на джедая.

Глава 3

Беспокойный, рваный сон Люка был окончательно прерван пониманием того, кто находится рядом.

Он провел ночь в камере, в которую накануне его притащил Вейдер — после того, как Люк попытался сбежать из медицинского блока второй раз, спустя лишь день после первого.

К моменту прибытия Вейдера он уже был вынужден остановиться — окруженный со всех сторон штурмовиками. Но на сей раз Люк прошел намного глубже внутрь корабля. Все еще тяжело дышащий, медленный и слабый, но полностью в сознании и ясном уме, чтобы суметь запомнить и выяснить, где точно он находился и куда ему нужно добраться, и самое важное — как. В следующий раз.

Люк стоял, прислонившись к стене и беспомощно наблюдая, как к нему идет Вейдер. Кипятясь, тот схватил его за руку, развернулся и рванул за собой по коридору. А у пленника уже не было никаких сил для хоть какого-то маломальского сопротивления: ни чтобы вырваться, ни чтобы выкрикнуть — пока Вейдер, держа его мертвой хваткой, полутащил, полувел через корабль. И к тому же, судя по звукам ботинок позади, их сопровождало весьма немалое количество штурмовиков. Вся энергия Люка уходила на то, чтобы просто удержаться на ногах.

По-прежнему босой, в одних белых больничных брюках, он буквально был брошен в маленькую пустую камеру, чьей единственной достойной внимания особенностью являлся находящийся в центре здоровый толстый столб, идущий от пола до потолка. Люк рухнул на пол рядом с ним, почти теряя сознание от изнурения после принудительного марша. С затуманенным взором и тяжело вздымавшейся грудью, он смутно ощутил завозившихся рядом техников-дроидов и тщетно попытался найти силы, чтобы подняться.

— Если ты ведешь себя, как заключенный, тогда тебя и будут рассматривать, как заключенного, — наконец резко обвинил его Вейдер, в расстройстве и раздражении.

Люк мысленно задался вопросом: а что Вейдер, интересно, думал о его положении здесь?

Он был солдатом мятежного Альянса, пленником, удерживающимся Империей, и это естественно, что он воспользуется любой предоставленной возможностью, чтобы сбежать или по крайней мере нанести какой-нибудь ущерб.

Жалящая боль притянула взгляд Люка к лодыжкам; техдроиды с помощью некого переносного устройства запечатывали вокруг них тонкие металлические кольца, скрепленные длинным кабелем со столбом в центре.

— Их невозможно сломать, — сказал Вейдер — хотя это было понятно и без пояснений. — Ты можешь, конечно, с помощью Силы разрушить столб, но так как на нем держится потолок, я бы этого не советовал.

Затем он долго смотрел в тишине на Люка — и Люк не мог понять, чего тот от него ждет. Не имея сил, чтобы даже говорить, тяжело дыша, он просто смотрел в ответ, с откровенной враждебностью в глазах. Наконец Вейдер развернулся и вышел. Массивная дверь закрылась за ним, шипя герметичными замками в сопровождении звуков второй внешней двери, делающей то же самое с тяжелой, неоспоримой окончательностью.

Вейдер — и только; ничего большего, никакой связи между ними, это не его…

Люк по-прежнему не мог даже начать думать о нем тем термином, и было гораздо легче просто игнорировать это. Он знал, кем был Вейдер, каков он был. И он точно знал отношение Вейдера к нему — отношение к вражескому солдату, отношение имперца к мятежнику. И он не хотел, не видел необходимости изменять это восприятие.

Таким образом, сейчас, когда Люк неохотно признал знакомое ощущение того, кто приближался к камере, он лишь слегка приоткрыл глаза, не делая больше никаких движений — оставаясь лежать спиной к двери на твердом полу, где проспал всю ночь.

Послышался скрежет внешней двери. За ним, через несколько секунд, последовал скрежет внутренней. Звуки тяжелых шагов приблизились и замерли.

Тишина. Стискивая челюсть, Люк вынудил себя ровно и размеренно дышать.

— Я знаю, что ты не спишь, — произнес в конце концов Вейдер тихим и спокойным голосом, не потерявшим при этом своей твердости и прямолинейности.

— Оставь меня, — ответил Люк, не поворачиваясь.

— Я хочу говорить с тобой, — пророкотал Вейдер, словно одно его желание было достаточной причиной для согласия Люка.

— А я не хочу говорить с тобой.

— Тогда ты будешь слушать, — коротко ответил Вейдер.

Имея фактически небольшой выбор, Люк мучительным рывком заставил себя встать, опершись плечом на толстый столб. Кабели скрутились вокруг лодыжек.

— Прекрасно, начинай, — уничтожающе язвительная ярость, с которой он произнес эти слова, удивила его самого.

И он получил мгновенное вознаграждение при виде пришедшего в замешательство Вейдера — засомневавшегося, как вести себя дальше.

— Начинай, — процедил Люк вновь сквозь зубы. — Ты хотел, чтобы я слушал — я слушаю.

— Ты не слушаешь, — произнес Вейдер, слегка помотав головой. — Ты не собираешься слушать ничего из того, что я скажу.

— Ты закончил?

Вейдер не ответил, только посмотрел на мальчика.

— Отлично. Теперь оставь меня.

— Ты судишь меня, не зная фактов.

— Нет, я сужу тебя по фактам, — отрезал Люк. — Я нахожусь в камере, взятый против моего желания к Имперскому Центру. Человек, который поместил меня сюда, причинил вред моим друзьям — лишь по одной причине: привлечь мое внимание, и теперь он собирается предоставить и меня, и их человеку, который определенно убьет нас всех, когда я не соглашусь делать то, что он хочет. Человек, который поместил меня сюда, знает это точно так же, как и я, и всё же та дверь остается запертой. Вот человек, которого я сужу.

— Ты настолько упрям, — сказал Вейдер, качая головой — больше от расстройства, чем от несогласия.

— А ты слеп, — гневно обвинил Люк. — Причем сознательно. Поскольку я не верю в твою неспособность видеть то, что случится.

— Выбор того, что случится, принадлежит тебе.

— Я сделал свой выбор. Я сделал его несколько лет назад. Ничто из всего того… — даже сейчас он не мог заставить себя произнести это вслух. — Не изменит его.

— Твой выбор был сделан без необходимых знаний.

Люк только отвел взгляд, несогласно качая головой.

— Я знал то, что имело значение.

— Только для тех, кто лгал тебе.

— И я предполагаю, что ты будешь говорить мне правду? — голос был полон сарказма.

— Почему ты веришь, что я менее способен к этому, чем Оби-Ван?

— Потому что я здесь, — ответил Люк недоверчиво, поражаясь, как Вейдер мог даже спрашивать такое. — В этой камере. Потому что мои друзья здесь…

— Тебе будет лучше, если ты забудешь о них. Они — ненужная слабость, — Вейдер тут же понял, что не стоило говорить этого мальчику, несмотря на правдивость данных слов. Люк впился в него возмущенным взглядом. — Император будет использовать их, чтобы управлять тобой. Именно поэтому они здесь.

— Тогда позволь им уйти, — это было частично просьбой, частично вызовом. Это был первый раз, когда он обращался к глазам своего отца.

— Я не могу.

Люк отвернулся, не удивленный.

— Ты делаешь все, что он говорит тебе?

— Ты не знаешь его, — тон голоса Вейдера раскрывал немного, но на короткий миг — лишь на миг — взгляд Люка смягчился, отразив нечто похожее на сострадание. Затем он моргнул и вновь отвернулся, устало потирая виски.

— Что ж, скоро это изменится, — произнес он опустошенно, сквозя разочарованием и расстройством через недвусмысленность своих слов.

— Это необязательно. Предложение, которое я сделал тебе на Беспине, остается в силе — оно всегда будет в силе. Я могу обучить тебя, открыть тебе мощь, которая сделает тебя неуязвимым. У тебя есть сила уничтожить его, Люк.

— Откуда ты можешь знать это? — ответил Люк уставшим и пренебрежительным тоном.

— Я знаю, кто ты. Я знаю, кем ты являешься — правду. Тебе показали только часть того, на что ты способен — по их личному выбору. Я знаю твои способности… твои возможности. Твои учителя могли преподавать тебе только ремесло — потому что это все, что они знают. Я могу показать тебе мастерство.

— Для чего? Чтобы реализовать твои амбиции? — вызывающе бросил Люк.

— Чтобы реализовать свой потенциал, — возразил Вейдер.

— Потому что это соответствует твоим желаниям.

Вейдер снова затих. Если бы мальчик смягчился, хоть немного — если бы он только допустил мысль, что Кеноби мог ошибаться, а Вейдер был прав. Как это объяснить, как заставить мальчика понять это?

— Люк, ты не похож на них. Мы не похожи на них. — Мальчик оставался неподвижным, упрямо отвернув лицо. — Я хочу, чтобы ты понял, кем являешься, узнал то, к чему способен, свое происхождение, свое наследие. Я могу дать тебе эти знания, раскрыть твои врожденный потенциал.

— Зачем?

Это одно слово, сказанное так спокойно, без всякого оттенка враждебности, поставило Вейдера в тупик:

— Разве ты не хочешь знать, кто ты? — спросил он недоверчиво, в искреннем замешательстве.

Конечно же, это было то, что мальчик должен был хотеть знать. Сталкиваясь с проблесками правды после стольких лет лжи, как он мог не стремиться узнать ее? Всю правду, что скрывали от него — каждый факт.

Но мальчик тряхнул головой в добровольном отказе.

— Я так долго жил без твоей правды. В любом случае я скоро буду мертв. Какая разница.

Люк был утомлен и искренен в своем намерении прекратить обсуждение вопроса; гнев спал и заменился пустой горечью и принятием того, что он никогда не узнает настоящей правды — не тогда, когда им хотели управлять через нее. И, как бы там ни было, правда была слишком тяжелой, слишком убийственной для него. Особенно сейчас, от этого источника. Он не хотел больше ничего знать — не мог принять и справиться с большим. Слишком уставший и разбитый для этого, как физически, так и душевно.

Однако Вейдер продолжал давить — словно он предлагал Люку некий подарок, не обрекая его при этом на Тьму.

— Ты должен знать, кто ты. Твое наследие — это твое неотъемлемое право.

Вейдер выдержал проницательный и пристальный взгляд повернувшегося к нему сына. Голубые глаза, так сильно похожие на его собственные. Обеспокоенные, потерянные и глубоко удрученные. Такие же, как его собственные…

Это было ценою мощи? Истинным наследием Скайуокеров? Неужели они все были прокляты — приговорены к жизни, полной страдания и горя?

— Я в самом деле не хочу этого, — прошептал Люк тихим, уничтожающим надежду голосом, более осуждающим, чем любой предыдущий гнев. — Пожалуйста, оставь меня.

И против этого — против решительного и твердого отказа — что еще можно было сказать?

Вейдер направился к массивной двери камеры.

Прежде чем выйти, он обернулся и опустил к своим ногам маленький, размером с ладонь, голопроектор, шумно покатившийся по твердому полу. Ни один из них не взглянул на него.

— Твоя мать, — сказал Вейдер просто. Затем отвернулся и вышел без дальнейших разъяснений.

* * *

Оставшись один, Люк уставился на маленькое устройство, лежащее в стороне на полу. Секунды переросли в минуты. А он только пристально смотрел на него. Темный цвет проектора на фоне белых стен отпечатался в сознании так, что его изображение оставалось даже тогда, когда Люк закрывал глаза.

От главного пульта наблюдения опс-комнаты Вейдер наблюдал за камерой и за безмолвно смотрящим на проектор Люком в течение долгого, долгого времени.

Так сильно желая, чтобы он поднял устройство…

Наконец Люк протянул левую руку, и проектор мгновенно пронесся через свободное пространство камеры, аккуратно приземляясь к нему в ладонь. Снова он смотрел на него в течение долгих, бесконечных секунд, борясь со своими внутренними демонами: желанием, необходимостью, тягой «знать», несмотря на недавно сказанные слова и с негодованием и горечью, заставляющими его отклонять даже это.

Вейдер ощущал путаницу противоречивых эмоций мальчика — разрывающих душу в разные стороны.

Верность его друзьям и его убеждениям.

Страх, что его скрытое прошлое станет слабостью — средством управления.

Отчаянное желание увидеть лицо матери… Хотя бы раз…

Люк пристально смотрел на устройство в своей руке — понимая, что за ним наблюдают, но нисколько не волнуясь об этом; значимость момента была слишком большой, чтобы пренебрегать им.

Его мать. Его прошлое. Двадцать один год жизни, в которые он был оставлен и покинут, сжимались в этот один момент… целая жизнь надежды, тоски и поиска любой родственной связи, неважно насколько слабой…

И теперь — наконец — правда предлагалась ему.

По цене… ее принятия.

Принятия того, кем он был… того, кем он мог стать.

Глубоко вздыхая, он хватался за эту возможность — возможность увидеть ее — лишь каких-то несколько секунд…

Но только цена была слишком высока.

Он повернул устройство набок — так, чтобы три тонкие трубки, проецирующие образ, попали под большой палец. Без видимых эмоций он отломал каждую из них — делая проектор бесполезным… и затем, раскрыв ладонь, уронил его на пол.

* * *

Люк знал. Прежде чем открылись обе двери, он знал.

Даже при том, что камера была звуконепроницаемой, он знал о волнении, происходящим снаружи…

Послышался скрежет внутренней двери.

— …вашу мать!! — провопил Хан, когда его швырнули внутрь.

— Хан!

— Люк! Малыш!! — Хан выкрикнул его имя, поворачиваясь и часто мигая, словно пытаясь сфокусироваться на окружающем мире. Он прошел вперед с широко разведенными руками, встречая и обнимая Люка.

Резко вздохнув, Люк вздрогнул — Хан задел шрамы на спине; но ничто не могло испортить этот драгоценный момент.

Они чуть отстранились друг от друга, и Люк получил возможность рассмотреть Хана. Тот выглядел уставшим и изможденным, со свежим рассечением над левым глазом и длинной открытой раной на темном от кровоподтека подбородке.

Люк улыбнулся:

— Смотрю, ты довольно недурно выглядишь.

Хан усмехнулся:

— А!.. Ты, наверное, смотришь на другого парня.

— Да ну! И на кого же он похож? — засмеялся Люк.

— Понятия не имею — я ничего не вижу, проклятье! — бойко ответил Хан, но за его словами Люк ощутил скрытую панику.

— Ничего не видишь?

— Ну, я могу видеть светлые и темные… неясные очертания.

Он прищурился в сторону Люка, склонив голову, словно это могло помочь:

— Но ты выглядишь просто… как очень большой палец.

— Знаешь, мне это уже говорили раньше, — слегка кивая, согласился Люк.

Даже сейчас они шутили; что еще им оставалось?

— Где остальные? — спросил Хан.

— Они в порядке, — торопливо заверил Люк. — Я думаю, они находятся на несколько уровней выше нас. И явно с другой стороны корабля. Ближе к носу.

— Почему вы не вместе? — нахмурился Хан.

Люк пожал плечами:

— Думаю, имперцы знают, что мы не уйдем друг без друга. А значит, если мы с тобой каким-то образом выберемся отсюда, нам все еще придется пробиваться через весь корабль — прежде чем думать о побеге. Довольно много времени, чтобы остановить нас.

— Ух, как они постарались. Неплохо.

— Наверняка это придумал Вейдер.

— Ага, мы уже успели встретиться сегодня — когда меня размораживали. Он схватил меня за шиворот и предупредил, что вывернет мне лицо наизнанку, если я причиню какие-то проблемы. Полагаю, он точно не ранняя пташка — судя по его настроению.

Хан наклонился к Люку с широкими открытыми глазами:

— Знаешь, ты фактически похож на большой палец с двумя черными глазами. Похоже, ты уже доставил ему парочку неприятностей, да?!

Хан усмехнулся.

Почувствовав неудобство, Люк отвел взгляд:

— Думаю, мы оба постарались.

Хан на мгновение стал серьезным:

— Слушай, спасибо, что прилетел за нами.

— Много пользы это принесло.

Хан продолжал держать оптимистичный тон:

— Зато мы теперь вместе. И можем начать планировать, как свалить отсюда. Нам нужно успеть добраться до Чуи и принцессы раньше, чем они доберутся до нас.

Люку оставалось лишь улыбнуться самоуверенности своего друга — только теперь понимая, как сильно ему ее не хватало.

— Слушай, а тот другой парень с ними, это кто? Такой темнокожий, в хорошей одежде?

— Ландо здесь!? — ощетинился Хан, услышав новость. — Он тот, кто втянул нас всех в это. Он сдал нас Вейдеру.

Люк нахмурился:

— Ну, он не работал на Вейдера, когда я его видел. И сейчас он в камере, вместе с остальными.

— Угу. Наверняка клеится к Лее, — прорычал Хан.

— Что с вами произошло? — спросил Люк, с запозданием понимая, что ничего об этом не знает.

— А-а… нам нужно было приземлиться на Беспин для ремонта — мы ковыляли туда от Хота несколько недель. Там нас встретил вечно безмятежный Ландо и пообещал полностью восстановить Сокол — дескать, только подождите, когда придут запчасти. Ну, мы и ждали там еще несколько недель. Жили в роскоши, по правде говоря. А Ландо постоянно оправдывался, что детали прибудут со следующим транспортом. Потом её высочество не выдержала и начала биться в истерике — решив в конце концов связаться с Акбаром, чтобы попросить поставку у него; ну и почти сразу же после этого появился Вейдер. Нас отправили по камерам; меня сначала привязали к стойке допроса, а потом запихнули в карбонитовую заморозку. Не лучший был день.

Внезапно, кое-что вспомнив, Хан поднял голову:

— Я думал, он пришел за принцессой, но Ландо сказал, что он искал тебя, а мы были только приманкой. Какого дьявола он хочет от тебя?

Не желая обсуждать это сейчас, Люк со вздохом вернулся к столбу и осторожно сел рядом, стараясь не задеть швы.

— Я скажу тебе попозже, — уклонился он, скрывая свою реакцию встречным вопросом: — Что полетело у Сокола на этот раз?

— Гипердвигатель. Мы даже не дотянули до общего места сбора. Напрочь застряли в системе Хот. Плюс у нас на хвосте была половина Имперского флота…

Другая мысль пришла Хану в голову, разрешая наконец загадку:

— Так они думали, что ты у нас на борту!

— Разрушитель снес гипердвигатель?

— Не-е-т, Хот сделал это. Мы попробовали замкнуть провода для запуска и только разорвали всю систему коммуникации дальнего действия. Ты знаешь, нет ни одной проклятой вещи на той планете, которую бы я полюбил, — Хан шлепнулся на жесткую койку.

Люк пожал плечами:

— Она держала Империю подальше от нас.

— Ну да, это великолепно удалось, — бесстрастно ответил Хан, внимательно озираясь вокруг. — Где, черт возьми, мы находимся?

— На суперзвездном разрушителе. На линкоре Вейдера, я думаю.

— Восхитительно. То есть за Чуи и Леей придется бежать в два раза дольше, — произнес Хан с сухим сарказмом. — Сколько ты уже здесь?

— Мы в камере, в гиперпространстве. Откуда мне знать?

— Сколько раз кормили? — рассуждал Хан.

— Едва ли достаточно. По моим ощущениям — норма одного дня. Значит, я здесь… дня три. Плюс два дня в другом месте. Но перед тем я был без сознания — и понятия не имею, сколько времени.

Хан вопросительно нахмурился.

— Я был в медблоке. Меня определили сюда, когда я попытался прогуляться.

— В медблоке? Что случилось?

Люк пожал плечами:

— Вейдер.

Хан не мог не отметить дискомфорт в голосе малыша:

— Ты в порядке?

— Жить буду, — успокаивающе заверил Люк. Но было что-то еще — что-то еще в его голосе…

Продолжая хмуриться, Хан расстроено наклонился ближе к ссутулившейся на полу фигуре малыша, сидящей у здорового, доминирующего в пространстве маленькой камеры столба.

— Люк?

Он сумел рассмотреть, как малыш поднял голову, расплывчатую и неясную, и как тихо протянул свою руку. Хан прищурился; белая повязка на фоне белых стен, мешающих видеть точно, что…

Воздух оставил его в порыве сострадания. Он покачал головой и отвел взгляд, не зная, что сказать.

— Это не настолько плохо, — произнес Люк спокойно. — Уже не болит так сильно.

— Как это произошло, черт возьми?

— Вейдер, — повторился Люк странно нейтральным голосом.

— Почему?

Люк пожал плечами:

— Я… зацепил его лайтсейбером.

Хан был тих в течение долгих секунд:

— Ты ударил его… лайтсейбером?

— Да.

Ясно, что малыш не хотел вдаваться в подробности. И довольно долго Соло осмысливал услышанное, прежде чем наконец кивнуть и спокойно произнести:

— Я впечатлен.

Странно, но малыш не ответил; только тихо отвел взгляд.

Медленно, в течение нескольких следующих часов, перемежающихся продолжительными и сдержанными паузами, Хан добился от Люка тщательно им отредактированных основных моментов случившегося: борьба, падение, луч захвата, медблок.

И ничего больше; сознательно.

Люк понимал, что он должен будет сказать больше — ведь Хан понимал, что кое-что он скрывает, но не мог. По крайней мере, пока. Некоторые вещи были по-прежнему слишком тяжелы, чтобы не только говорить о них, но даже думать. Он взглянул на перевязанный обрубок, который был его рукой — некоторые раны по-прежнему продолжали кровоточить.

* * *

— Думаю, я стал видеть лучше, — заявил Хан, лежа на койке и махая рукой перед своим носом.

Он находился там уже два приема пищи, которые определенно равнялись двум очень долгим дням, заставляющим его живот рычать.

Люк взглянул с того места, где он обычно сидел — прислонившись к столбу, в центре камеры.

— Сколько пальцев я держу?

Хан посмотрел, сощурился:

— …Я… хочу сказать… три…?

— Вообще-то, у меня нет руки, — невозмутимо сообщил Люк.

— О, это низко, — ответил Хан сухо.

— Ты не готов, — с легкостью сказал Люк, перемещаясь и неловко задевая шрам на спине — возможно, он не был готов тоже.

— Да, но если мы пойдем сейчас…

— Если мы пойдем сейчас, мало того, что я буду тащить тебя, пытаясь стрелять из бластера одной рукой и останавливаясь каждый раз, чтобы сказать: «Один шаг туда, другой шаг сюда…». Так еще, после того, как ты будешь без конца ворчать — убеждая меня, насколько лучше ты теперь видишь — и я дам в итоге тебе бластер, ты, вероятно, выстрелишь мне в спину, — добродушно рассуждал Люк.

— Эй, я знаю, как выбирать свою цель!

— Сколько пальцев я держу? — вновь повторился Люк.

— Парень, ты хуже Чуи, — проворчал Хан.

Люк устало улыбнулся:

— Мы пойдем, как только у нас будет шанс. В любое время.

— Это все, что я хотел услышать, — усмехнулся Хан.

Тишина…

— И ты не так плох, как Чуи.

— Спасибо.

— И ты летаешь лучше, чем он. Только не говори ему это.

— Спасибо.

— И ты не воняешь, как тонтон, когда мокрый — что точно делает Чуи.

— Всегда приятно знать.

— За исключением того раза, когда я укрывал тебя в кишках тонтона.

— Да, спасибо за это, — невозмутимо ответил Люк; улыбка коснулась уголков губ.

— Эй, ты не жаловался тогда, приятель. Это я должен был провести ночь в крохотной снежной землянке, лежа рядом.

— Месть сладка.

— Да ладно, это не было настолько плохо. Попытайся застрять в маленьком фрахтовике с влажным вуки.

Тишина… Малыш был ужасно тих в эти дни.

— Слушай, на таком расстоянии я могу видеть, сколько пальцев я поднимаю, — заявил Хан, взмахивая перед собой рукой.

— Я надеюсь, что так — это твоя рука, — мягко указал Люк.

— Давай. Ставлю пятьсот кредитов, что смогу сказать тебе на этот раз.

— Ты уже дважды должен мне «Сокола», — вздохнул Люк, но тем не менее поднялся, устало прислонившись к столбу для поддержки.

— Хочешь удвоить?

— У тебя есть четыре «Сокола»? — с сухим сарказмом поинтересовался Люк.

— Эй, есть только один «Сокол». И мы возьмем его с собой, когда будем выбираться отсюда.

Наклонившись к нему поближе, Люк протянул руку. Хану все время казалось, что тому неловко стоять — когда он подходил к центру комнаты со своей по-прежнему прижатой к груди перевязанной рукой.

— Сколько? — спросил Люк.

— Два!

— Поздравляю. Ты можешь видеть, — ровно проговорил Люк.

— Теперь мы можем идти? — нетерпеливо спросил Хан, словно его зрение было единственной преградой.

— Безусловно. Ты открываешь дверь, и мы выходим отсюда, — согласился Люк, поворачиваясь, чтобы вернуться на свое место.

— Ты…, - Хан наклонился вперед, подозрительно наблюдая за Люком. — Ты привязан к этому столбу?

— Слегка, — признал Люк сухо.

— А ты не думал сказать об этом раньше? — спросил Хан, вставая. Подойдя к нему, он неуклюже захватил металлический тонкий кабель и поднял его в свое ограниченное поле зрения.

— Из всех проблем, что мы обсуждали, я думал, эта была наименьшей. Ты не прекратил бы натягивать эту штуку? Я привязан к другому концу! — Люк дернул назад своей лодыжкой и скатился вниз по столбу, усаживаясь вновь на пол.

— Вау, они реально хотят, чтобы ты остался здесь, не так ли? — Хан невозмутимо присел на корточки перед Люком, изучая кабель, — Военный… высшего качества. Довольно мощный материал, четырьмя такими штуками можно поднять «Сокол», — он посмотрел на Люка взглядом большого брата, совмещающим упрек и беспокойство одновременно. Тон его был частично покровительственным, частично шутливым — приносящим Люку неудобство:

— Что ты сделал на этот раз?

Люк вздохнул — понимая, что у него не было абсолютно никакой идеи того, как сообщить кому-либо новости о своем обучении; особенно Хану. Он подозревал, что из всех циничный контрабандист примет это с наименьшим восторгом. Но он должен привыкнуть к таким объяснениям — многие люди просто не верили, что джедаи когда-то существовали. Империя приложила массу усилий, чтобы превратить их в обманщиков и оппортунистов, поглощенных политической властью. Некоторые купились на эту ложь, некоторые нет. А некоторые никогда не верили в них изначально — эта мысль вернула Люка к Хану. Он поднял голову и в очень серьезной манере взглянул своему другу в глаза.

— Ты слышал все эти… разговоры о Силе, в которую ты не веришь? — Люк должен был признать, что вступление удалось не самое лучшее…

— Да, слышал… — медленно проговорил Хан, понимая, к чему тот ведет. — Пожалуйста, только не говори мне, что ты забил голову всей этой чепухой, о которой разглагольствовал старик, и поверил, что это реально.

— Это реально.

— Послушай, это не…

— Хан… — прервал его Люк.

Хан не собирался останавливаться:

— Нет, послушай: люди, говорящие, что это реально и носящие лайтсейберы, заставляют других людей делать тебе вот это, — он поднял кабель, наглядно демонстрируя свою мысль. Казалось, что Люк слегка как-то сгорбился вниз — в тех очертаниях, что видел Хан.

— Хан…

— Люк, Кеноби был просто… — он смущался продолжать, зная, как малыш поклонялся старику, но верил, что сказать это важно, — он был просто одним сумасшедшим…

— Хан, посмотри вниз.

Хан нахмурился и быстро взглянул вниз.

— Хо!! Эй!! Оу!!!

Оставаясь сидеть на корточках, он мягко планировал приблизительно в футе от пола, не касаясь его ногами. Он быстро наклонился вперед, вытягивая руки, чтобы удержать себя… но не упал.

— Какого черта!?

— Когда ты сопротивляешься, очень трудно держать тебя ровно, — мягко сказал Люк.

— Серьезно?… Это делаешь ты!?… Серьезно?? — лепетал Хан, разводя и поднимая руки в стороны, словно он сам теперь удерживал равновесие. — Как, черт возьми…

— Это все реально, Хан, — спокойно произнес Люк.

— Опусти меня тогда!

Медленно освобождая Хана, чтобы тот принял обратно свой собственный вес, Люк мягко опустил его на пол. Уставившись на Люка, тот долго сидел в полной тишине.

Наконец, когда Люк больше не мог молчать и открыл рот, ему навстречу поднялся направленный в лицо указательный палец — заставляя его молчать.

— Окей, предположим — только предположим — что я признаю, что это реально, на минуту… — Хан многозначительно поднял брови на последнем слове. — То есть я не говорю сейчас о том, что вообще признаю это… Ты можешь делать что-нибудь еще?

Люк скромно пожал плечами:

— Я могу ускорить свои реакции, ускорить исцеление, увеличить физические способности, прочитать намерения, видеть…

Хан откинулся назад, сдернул с ноги ботинок и поставил его на пол:

— Подними его.

— Хан, я только что поднял тебя. Какой…

— Я хочу видеть, что ты делаешь это с чем-то еще. С чем-то, что я называю.

Вздыхая, Люк поднял ботинок Силой и плавно повернул его в воздухе на уровне глаз. Даже от этого маленького усилия он чувствовал себя хорошо; он так давно не предпринимал ничего большего, чем пассивный контакт с Силой — с тех пор как прибыл сюда — испытывая неудобство делать это в такой близости к Вейдеру. Зная, что тот ощутит любое его взаимодействие с Силой.

Необъяснимо, но у Хана возникла потребность проверить пространство вокруг ботинка, проводя там рукой. Что именно Люк мог бы изобрести и использовать в этой имперской тюремной камере по мнению Хана, Люк не представлял.

— Это не трюк, — сказал он, давая своему другу время, чтобы согласиться с этим — пока тот подозрительно проверял ботинок.

Авантюристу, каким был Хан, времени потребовалось не слишком много.

— Ты можешь открыть дверь?

— Нет. Я могу открыть нормальную дверь нормальной камеры — просто вышибая ее. Но здесь все по-другому. Я проверял дверь Силой много раз — в ней нет никаких механических замков, только автоматизированный стержневой механизм, чтобы открыть дверь, когда нет препятствия для ее движения. Я думаю, что между двумя дверями находится вакуум, он полностью окружает всю эту камеру. Скорее всего, мы находимся в комнате внутри комнаты. Поэтому здесь две двери — вакуум запечатывает их, втягивая внутрь; одну дверь тянет от коридора, другую от этой камеры. В принципе, я уверен, что смог бы взломать дверь — но полагаю, это приведет нас к вакууму. Вероятно, эта камера специально разработана для заключения джедаев.

Для заключения джедаев…

— Именно поэтому ты им и нужен, так?

Люк медленно кивнул.

— Именно поэтому за тобой послали Вейдера.

— У Вейдера есть и собственные причины, — уклончиво ответил Люк, заставляя Хана хмуро взглянуть на малыша.

Так или иначе, он стал другим — с тех самых пор, как Хан прибыл сюда. Он списывал это на их меньше-чем-благоприятные обстоятельства, но теперь…

Хан присмотрелся ближе — малыш казался старше, производя более внушительное впечатление, чем раньше…

Люк собирался сказать что-то еще, когда его лицо внезапно изменилось, сменяясь настороженной маской и поворачиваясь в сторону.

— Вейдер, — прошептал он.

Хан в замешательстве взглянул на глухую стену, на которую уставился малыш:

— Что?

Послышалось приглушенное шипение впускаемого воздуха, сопровождаемого тяжелым скрежетом внешней двери. Хан рывком вскочил на ноги, и Люк поднялся за ним вслед, когда внутренняя дверь отворилась и Вейдер широкими шагами прошествовал внутрь, направляясь прямиком к Люку; не удостоив Хана ни единым взглядом. В дверях толпились штурмовики.

— Что ты делал? — прорычал Вейдер без всякого вступления.

Малыша невероятно охраняли теперь, но он был до странности не напуган этим, даже больше — антагонистичен. Хан мог видеть это весьма отчетливо.

— С какой стати я должен отчитываться? — бросил Люк вызов.

Даже его голос был другим теперь, нетипично острым и резким.

Вейдер ступил на шаг ближе и поднял руку, предупреждающе указывая пальцем:

— Не играй со мной в игры. Что ты делал?

Тем не менее Люк не собирался отступать. Хан взглянул на солдат у вновь закрытой двери. Малыш что, был склонен к суициду!?

— Почему бы тебе не проверить записи безопасности? Или спросить у своих солдат в комнате наблюдения. Это их работа, чтобы следить за нами, не так ли?

Хан посмотрел вокруг, косясь и ища камеры безопасности, несмотря на то, что ничего не мог рассмотреть так далеко.

— Я спрашиваю тебя, — рявкнул Вейдер, не отрицая ни одного из обвинений Люка.

Люк молчал, воздух между ними буквально гудел от напряжения. Хан никогда не видел малыша таким прежде — он был практически неузнаваем.

— Проверьте ограничения, — приказал Вейдер. Немедленно подчиняясь, солдаты помчались вперед, чтобы осмотреть кабели, связывающие Люка с толстым центральным столбом.

— Они в порядке, лорд Вейдер. Никаких повреждений, — прибыл приглушенный ответ.

— Дверь, — не отводя взгляда, сказал Вейдер.

Солдаты двинулись мимо Хана, отталкивая его в сторону.

— Эй, поосторожней!

— Чисто, сэр.

Вейдер поднял голову, изучая столб, к которому был привязан Люк, затем медленно осмотрел всю комнату перед возвращением взгляда к Люку. Тот по-прежнему был тих, натянут и явно кипел враждебностью, стоя с чуть прикрытыми глазами.

— Если ты сделаешь что-нибудь, что угодно — пострадает он, — прорычал Вейдер, указывая на Хана. — Так же, как и другие. Они все могут быть пущены в расход. Помни об этом.

Он повернулся к выходу, плащ взметнулся волной вслед. Когда Вейдер был почти у двери, Люк ответил низким натянутым голосом:

— Я буду помнить.

Было кое-что в этом — кое-что, звучащее гораздо больше как угроза, чем согласие.

Хан напрягся, смотря на Вейдера.

Тот остановился, медленно повернулся назад и пристально смотрел на Люка в течение долгого-долгого времени. Хан почувствовал, как напружинились мускулы — он фактически был уверен, что Вейдер накинется на Люка, а малыш набросится в ответ, при малейшем движении первого; и сомневался, что тогда делать ему: схватить и держать своего друга или наоборот помочь ему.

И тогда Вейдер просто развернулся и вышел… дверь закрылась за ним, издавая шипящий звук герметизации — единственный звук в течение долгих секунд.

— Парень, ты верно знаешь, как выбирать себе врагов, — прохрипел Хан, высвобождая слова в длинном хриплом вздохе.

Люк в ответ лишь начал медленно расслабляться, успокаивая дыхание и постепенно скидывая напряжение с мышц. Однако еще долго он смотрел на дверной проем с таким бурлящим накалом в глазах, какого Хан у него никогда прежде не видел.

В конечном счете Люк сел и, сгорбившись, тихо замер, потерянный в своих мыслях, и Хан не смел его спрашивать, что, черт возьми, только что произошло.

* * *

Никто не входил в камеру в течение следующих трех дней. Еда прибывала раз от разу через узкий люк, открывающийся в стене, и Люк всегда знал об этом приблизительно за минуту — пристально глядя на стену, как будто это было окно; он также объявлял о прибытии новых охранников или о смене существующих, о любых изменениях в их рутине.

Хан не спрашивал малыша, откуда он знает это, но начинал признавать, что тот точно мог делать такие штуки — независимо от того, как неудобно Хан себя при этом чувствовал. Люк был всегда прав о времени, когда приносили еду, минута в минуту фактически.

Они также долго изучали стены, пытаясь понять, какой величины была комната, которая их окружала; основываясь на кратких взглядах в глубину пищевого люка, они пытались решить, насколько большое пространство заполнял вакуум и могли бы их легкие выдержать декомпрессию, если бы Люк взломал дверь.

Хан хотел сделать это, рискнуть, но малыш разумно замечал, что если они и решатся на такое, потеря сознания вряд ли будет тем, что им необходимо. Хан вынужденно признавал, что да, это будет явной оплошностью, но все же, вспоминая их невозможный успех на «Звезде Смерти», желал попробовать.

Изрядное количество времени также было потрачено на попытки определить, сколько времени оставалось до их прибытия в Имперский Центр.

После горячего спора относительно того, сколько дней требуется, чтобы добраться от Беспина до Корусканта по Кореллианскому Торговому пути, Люк выиграл спор по умолчанию, указав на тот факт, что они оба были без сознания в начале их пути — и это определенно мешало понять, как долго им еще предстоит лететь; и это предполагая, что они не делали остановок и шли на постоянной пятой сверхсветовой скорости — и то, и другое было довольно значащими допущениями.

Слишком много переменных и недостаточно информации; а времени оставалось все меньше.

* * *

Звук циркулирующего давления, опережающий открытие внешней двери, вытянул Хана из сна. Он чувствовал себя пьяным — похоже, была середина ночи; хотя им никогда не выключали свет здесь. Однако в своей жизни он слишком много раз вынужден был быстро просыпаться, чтобы это обеспокоило его сейчас — поэтому к тому времени, когда проскрежетала внутренняя дверь, он уже вполне очнулся от сна и принял вертикальное положение.

Внутрь камеры начали вливаться штурмовики — слишком много, чтобы их можно было сосчитать.

Периферийно Хан заметил, что Люк уже бодрствовал, стоя перед столбом, к которому он был привязан. Но тем не менее он не разбудил Хана. Когда в голову пришел вопрос о причине этого, один из солдат уже толкал Хана назад, поднимая к его лицу бластер.

— Эй, полегче, приятель, — сказал Хан, ощущая всплеск адреналина в крови.

Еще какое-то время продолжалось беспокойное движение; несколько солдат выстроились в линию на пути к малышу, направляя на него оружие. Люк не сводил с них пристального взгляда. Когда он заговорил, голос его был спокоен и бесчувственен.

— Сделайте это, — просто сказал он.

Хан тревожно нахмурился…

Три солдата, стоящие в непосредственной близости от малыша, выстрелили. От неожиданности Хан закричал. Выстрелы отбросили малыша в столб, и затем он всем своим весом рухнул на пол.

— Люк!!!

Много рук грубо потянули Хана назад; в живот ткнули стволом бластера, заставив задохнуться и взглянуть вниз.

— Он не поставлен на ошеломление, — подчеркнуто предупредил солдат.

Глава 4

— Лея?! Лея! — закричал Хан, увидев в ночном освещении Лею, вытянутую из шаттла на окруженную солдатами широкую платформу, пока его самого толкали вниз по трапу другого судна.

— Хан! — она попыталась безуспешно вырваться из рук ее охранников. — Пусти меня! Ты, глупый…

И тут же ее голос утонул в оглушительном вое разглядевшего Хана Чуи.

— Чуи! — ликуя, завопил Хан в ответ. — Эй ты, большой…

Штурмовик рядом ткнул ему в ребра бластер:

— Закрой свой рот, пират, или я закрою его за тебя.

Но Хану было все равно — ничто не волновало его в этот момент, кроме факта, что Лея и Чуи живы. И с ними все в порядке!

Даже присутствие Ландо со связанными руками фактически не интересовало его.

— Ты тоже был на борту? — спросила Лея, расплывшись в сияющей улыбке и ничуть не беспокоясь, что это едва ли выглядело по-королевски. — Давно?

— Ты же знаешь меня, золотце, я не могу оставаться далеко от твоего прекрасного личика, — усмехнулся Хан, приподняв брови.

Лея закатила глаза, в то время как Чуи бормотал что-то о своем беспокойстве за Хана, но тот только легко отмахнулся:

— Это был лучший сон в моей жизни.

Штурмовик, ответственный за пленных, повернулся к ним:

— Если вы все не заткнетесь…

Он не закончил свою речь — широким шагом, в развевающемся от ночного ветра плаще, по трапу спускался тот, кто представлял намного большую угрозу. Внушительные ряды войск тут же вытянулись по команде «Смирно!».

В наступившей тишине Хан оглянулся вокруг, пытаясь сориентироваться.

Они находились на огромной посадочной платформе, расположенной на крыше высокого и массивного монолитного здания, которое было окружено четырьмя выходящими из него шпилями, простирающимися ввысь в совершенных пропорциях. Ночь была освещена тысячами огней, идущих от лежащего на расстоянии города и отраженных в блеске довольно большого количества тусклых звезд; однако Хан не нуждался в них, чтобы признать Корускант. Эта планета всегда будет Корускантом для него — независимо от того, сколько раз имперцы будут переименовывать ее.

Он так же узнал эти шпили — Дворцовые Башни; он видел их сотни раз издалека. С безопасного расстояния. И никогда не ожидал увидеть их так близко. С другой стороны: кто же ждет такого?

Даже здесь, на крыше, демонстрировалось легендарное богатство Императорского Дворца; зритель буквально погружался в его небрежное изобилие, призванное заверить в колоссальном императорском достатке — на планете, где возмутительная роскошь была нормой.

Как бы она ни была огромна, платформа составляла только часть крыши монументального Главного Дворца; величественные жилые Башни, расположенные по углам здания, были окружены освещенными садами, высоченные деревья в них раскачивались на ветру, но даже самые высокие всецело подавлялись внушительной тяжестью массивных строений. Полированный пол платформы был сделан из плит обсидиана — вулканического темного стекла, изящно инкрустированного узорами из тонко скрученного металла, расходящимися лучами в сложном рисунке — скрытом множеством блестящих ботинок штурмовиков. Замысловато-высеченная каменная кладка Башен, этаж за этажом, отчетливо вырисовывалась в ярких прожекторах, направленных как от краев платформы, так и из пышных садов. В сильнейшем накале огромных преломляющих линз шипел и дымился моросящий дождь.

Вейдер шагал вперед абсолютно непринужденно, нисколько не тронутый окружающей обстановкой и показом императорского могущества. Позади него тянулась группа офицеров с мрачными лицами…

На полпути через платформу он остановился; мимо промаршировали отряды алой императорской гвардии — личного полка Императора, выравнивая двойной кровавой линией белые ряды штурмовиков.

— Император, — пробормотала Лея, чуть отступая, чтобы пропустить вытягивающего шею Хана.

Они увидели, как сделав еще несколько шагов, Дарт Вейдер опустился на колено и склонил голову; его внушительная фигура исчезла за рядами внемлющих в тишине солдат.

Ожидание заставило сердце Хана колотиться быстрее — он увидит Императора — Императора! Никто не видел Императора Палпатина вот так, во плоти. Скорее всего, он не доживет до момента, когда сможет рассказать об этом кому-нибудь — да даже если бы и рассказал, кто бы ему поверил — но все же…

Вокруг опустилась тишина, внушительная, выжидающая тяжесть которой не миновала никого, включая Соло.

От высоких двустворчатых дверей Южной Башни медленно шел человек; тяжелый плащ с капюшоном полностью окутывал его фигуру, и он казался сразу маленьким и хилым и все же имеющим абсолютную власть — осознающим свой статус и ожидающим этого признания от других.

На почтительном расстоянии за ним следовало небольшое окружение — четверо пожилых мужчин в богатых темно-красных одеждах, два императорских гвардейца и потрясающая шатенка с фарфоровой кожей в черном комбинезоне — явно военная, судя по ее выправке.

Странно, но, несмотря на шум ветра и расстояние, Хану казалось, что он слышит «щелк, щелк» скрюченной черной трости, которую Император использовал во время ходьбы, при каждом своем шаге вперед.

Более того, впервые за многие годы, присутствие какого-то человека заставляло Хана подавленно и тревожно молчать.

.

.

.

Палпатин вынуждал себя замедлять темп, но когда наконец достиг лорда Вейдера, он все же был не в силах скрыть пылкое нетерпение в голосе:

— Встаньте, встаньте, друг мой. Ваша миссия была успешна.

Это был не вопрос.

— Да, мой Мастер.

Палпатин ощутил толику нежелания и тщательно скрытую неловкость в этих словах — что принесло медленную, едва уловимую улыбку на его узкие потрескавшиеся губы; не потому, что Вейдер испытывал подобное, а потому, что испытывал и тем не менее ничего не предпринял. Контроль любого уровня приносил удовлетворение — а контроль кого-то со способностями Вейдера приносил еще и безмерное удовольствие.

— Хорошо. Очень хорошо. Вы преуспели, — легко похвалил Палпатин, переводя взгляд на шаттл.

Вниз по трапу спускались медицинские репульсорные сани; их пассажир был присоединен к специально встроенной капельнице, удерживающей его в бессознательном состоянии.

Палпатин ждал, не сводя с саней пристального взгляда. Когда они стали приближаться, он ощутил кое-что — некую сильную вспышку беспокойства и заботы. Он тотчас взглянул в сторону источника, находящегося позади нескольких рядов штурмовиков.

— Его компаньоны, — явно ощутив то же самое, просто пояснил Вейдер.

Палпатин нахмурился… Он ощутил нечто важное — что-то далекое и знакомое.

— Лея Органа, — понял он, улыбнувшись — вспомнив девушку по ее нечастому присутствию во дворе; ее отец всегда сильно ограждал ее. Должно быть, он был таким же предателем, как и она. Но как бы там ни было, она лишь на миг завладела его вниманием; желтые болезненные глаза жадно вернулись к саням. Он когда-то хотел, чтобы ее привели к нему в оковах, чтобы она ответила за свои преступления — теперь же она фактически не стоила его внимания, будучи полезной только для одного. Но очень полезной — как он надеялся. Да, у него были планы насчет этой маленькой мятежной принцессы.

Он злобно улыбнулся, не сводя взгляд со своего большого приза.

Он очень давно ждал этого момента, с тех самых пор, как узнал о существовании Скайуокера. Он готовился к нему, предвкушал и тщательно планировал — составляя планы внутри планов и страстно ожидая, когда их можно будет претворить в жизнь. Прошло долгое время — но так было с большинством важных вещей в его жизни. Он был терпеливым человеком. И знал, что это осуществится точно так же, как и все остальное, несмотря на лучшие усилия джедая.

Полностью забыв о своей трости, он сделал три быстрых шага к приближающимся саням и склонился к неподвижному человеку, так долго бывшему отравой его жизни — предзнаменованием, висящим цепью на шее.

Единственной реальной угрозой его господству…

Долгие секунды Палпатин безмолвно вглядывался в мальчишку, склонив набок голову и впитывая желтыми глазами черты его лица. Закрытые веки слегка задрожали — возможно, при некотором отдаленном ощущении.

— Он едва вырос — чуть старше, чем падаван, — Палпатин обратился к Вейдеру, говоря насмешливым и презрительным тоном. — Как он так долго мог ускользать от вас?

Затем он протянул руку, резко контрастирующую своей пепельной бледностью на фоне темных кровоподтеков мальчика, почти касаясь его виска и замечая, как тот вздрагивает.

— Но какая сила… — Палпатин поднял злобный, ядовитый взгляд на Вейдера, переходя от язвительности к понукающему шепоту, который слышали лишь они двое: — Все, чем когда-то был ты.

Вейдер оставался тихим — безразличным. Он знал, что его Мастер будет стремиться как можно скорее вбить клин между ним и сыном. И он знал почему.

Палпатин отвернулся, удивленный нарочитым спокойствием Вейдера, понимая, что его слуга попытается использовать мальчишку против него — и, вероятно, уже пытался это сделать. Но Вейдер всегда был крайне нетерпелив, крайне порывист. Слишком груб для достижения какого-либо результата в такой щепетильной ситуации — кроме результата, служившего целям Палпатина, разумеется; Вейдер всегда служил им, хотел он этого или нет.

Как будет делать и его сын.

Палпатин вновь стал разглядывать мальчишку, более внимательно… и остановился; скрипучим, низким от недовольства голосом произнес:

— Вы повредили моего джедая, лорд Вейдер.

Вейдер чуть приподнял подбородок:

— Его было… трудно сдерживать.

— Он — джедай, — ответил Палпатин презрительно.

— Он — куда больше, — парировал Вейдер, понимая, что Император знал это, но все же осторожно пряча любые вызывающие интонации в своем голосе. Любую гордость.

Несколько долгих секунд Палпатин держал на нем свой взгляд, потом отвернулся, чувствуя отвращение.

— Доставьте в его комнаты, — и глядя наконец на компаньонов мальчишки, — а этих отправьте на тюремный уровень. Если вы еще способны к этому.

Он развернулся и ушел, не потрудившись ответить на глубокий поклон Вейдера.

.

.

.

Палпатин нетерпеливо шел в комнату, где был устроен его новый джедай; пламенно рыжеволосая Мара Джейд следовала в двух шагах позади; ее недовольство новым «проектом» Мастера буквально трубило в Силе — и, безусловно, стало причиной, почему он взял ее с собой. Ее работа состояла в точном следовании его приказам и требованиям — что хотела или предпочитала она, не имело значения. Так было всегда.

Палпатин не намеревался возвращаться к «этому» сегодня, желая оставить его в беспокойном одиночестве, пока он сам наслаждался бы удовлетворением от владения им — пусть пока только телом, а не духом.

Но тяга прийти сюда была слишком велика, поэтому он сделал это под предлогом проверки предпринятых медиками мер — зная, что на самом деле он просто хотел быть здесь и наблюдать за «этим». Он был похож на ребенка, разглядывающего новую игрушку, которой ему еще не позволено коснуться.

Сравнение вызвало улыбку на бледных губах — от осознания, что уже очень и очень давно он не чувствовал ничего подобного.

Тщательно укрепленное жилище его джедая располагалось внутри огромных, изящно пропорциональных апартаментов. Высокие декоративно-резные панели дверей прятали за собой тяжелую, противовзрывную конструкцию, темные, полированные макассаровым маслом стены скрывали плиты из особого сплава металла, а в рамы больших бронированных, но свободно пропускающих свет окон были установлены прочные стержни арматуры военного образца.

Тюрьма для джедая.

Красиво украшенная и роскошно обставленная, но тюрьма, тем не менее.

Несомненно, его джедай тоже увидит это. Одна из любимых игр Палпатина — послание на подсознательном уровне, разъясняющее, что в данном контексте открытый вызов не нужен и все эти усилия предприняты, чтобы сделать их столкновение цивилизованным. Как долго просуществуют эти правила игры, зависело от его нового джедая.

Пройдя две большие комнаты, он оказался в спальне, которая к этому моменту уже напоминала медцентр, полностью оборудованный и стонущий под различными сканерами и средствами жизнеобеспечения — никто не хотел рисковать здесь, цена за неудачу была слишком высока. Палпатин предпринял много усилий, чтобы дать понять это максимально ясно.

Неподвижное тело джедая лежало на высокой кровати, опутанной проводами и сканерами, связанными с медицинскими мониторами; несколько врачей — исключительно людей, толпящихся вокруг — повернулись и отвесили почтительный поклон вошедшему Императору.

Здесь не было никаких разумных дроидов, нечитабельных в Силе — Палпатин не доверял им и никогда не позволял находиться внутри жилых Башен.

— Оставьте нас, — приказал он врачам, проходя вперед.

Приученные к сухости Императора, они тихо вышли друг за другом. Последний из уходивших был заметно моложе и спортивнее — в униформе флота, с темными волосами и оливковой кожей.

— Вы — Халлин, — просто произнес Палпатин, отмечая про себя необходимость запомнить его имя.

Человек запнулся и остановился, нерешительно кланяясь:

— Да, Ваше Превосходительство.

Палпатин слегка кивнул, не сводя с него глаз:

— Лорд Вейдер сказал мне, что вы — образцовый доктор.

— Он очень любезен, Ваше Превосходительство, — ответил Халлин, не находя других слов.

Император улыбнулся:

— Нет, он не любезен. Однако он заслуживает доверия. — Палпатин подался немного вперед, подчеркивая свои слова. — Это то, что я ценю больше, чем что-либо еще.

Халлин кивнул в понимании и сделал шаг назад — не в силах не отступить перед Императором.

— Конечно, Ваше Превосходительство.

Несколько долгих секунд Палпатин молчал, буравя взглядом взволнованного человека — оценивая его…

Прежде чем заговорить снова, он подошел еще ближе. Его низкий голос зазвучал странно приглушенно в большой, отражающей эхо комнате:

— Вы хорошо преуспели и должны быть вознаграждены. Скайуокер имеет… большую ценность для меня. Вы назначаетесь главным врачом сына лорда Вейдера; его свита должна быть восстановлена после такого длительного отсутствия. Вам будут выделены комнаты во Дворце — для проживания и для работы. Вам так же будет назначен помощник, но остальной штат вы сможете выбрать сами.

На сей раз доктор не отступил, растерявшись от почестей, которыми его удостаивали. Наконец, справившись с собой, он произнес:

— Бл… Благодарю вас, Ваше Превосходительство.

Император слегка сощурил глаза:

— Вы понимаете серьезность обязательств своей должности? Я делаю это, потому что моя вера в вас велика.

— Я… попытаюсь не разочаровать вас, Ваше Превосходительство.

— Служите так, — проскрипел Палпатин, — как будто сама ваша жизнь зависит от этого.

Доктор низко поклонился, и Палпатин отвернулся — довольный собой. Он, конечно же, внимательно изучил файл человека, прежде чем принять это решение — хотя тот факт, что лорд Вейдер доверял ему настолько, что назначил сначала в свой штат, а затем и на лечение сына, был уже значительным аргументом.

Император, давший сейчас почесть такой должности, сделал это способом, который часто применял в своих целях: личное признание и несколько добрых слов со стороны монарха создавали лояльного слугу на всю жизнь — особенно, когда они совмещались с тонкой угрозой.

Именно в таких людях нуждался Палпатин, размещая их в окружение нового джедая — в верных вассалах, преданных Палпатину и потому непоколебимых — рано или поздно мальчик проверит каждого из них.

Эта мысль направила внимание Палпатина к Маре, остающейся рядом с дверью после того, как вышел доктор; ее красновато-каштановые волосы смотрелись яркой вспышкой в приглушенных тонах комнаты.

— Это не относится к тебе, дитя, — скомандовал Палпатин, когда она также повернулась, собираясь уйти.

Небольшое сжатие челюсти было единственным видимым признаком ее расстройства, хотя она повиновалась без возражений — как всегда.

Палпатин вступил на приподнятое основание, на котором располагалась кровать; на фоне темных богатых покрывал израненная, покрытая синяками кожа мальчишки казалась бледной.

От Вейдера действительно потребовалось много усилий, чтобы подчинить своего сына.

Он рассматривал его, склонив голову, когда Мара подошла ближе.

— Он совсем не похож на мать, только на отца, — в конце концов произнес Император, понимая, что ему это нравится, и зная, что она не поймет.

Она, разумеется, даже не предполагала, кем он был — ничего, кроме того, что он джедай. Как бы Палпатин ни доверял своей привилегированной «руке», он не имел привычки разбрасываться ценной информацией. Он предоставлял ей лишь то, что необходимо для работы — а данная информация пока такой не являлась. Знание давало власть, а Палпатин никогда не наделял властью без надобности.

Особенно, когда это могло помешать его целям — выбор времени для открытия этой специфической части информации являлся весьма деликатным; Мара была нужна ему для достижения определенного результата — и такое знание сейчас лишь исказило бы ее мнение относительно джедая и их взаимодействия.

.

Мара молчала, глядя с глухим равнодушием на лежащего без сознания человека; не понимая, почему он вообще здесь, а не в тюрьме с его компаньонами.

Она знала, конечно, что он был джедаем; она отметила и одержимое внимание учителя к планированию каждой детали его заключения, и возрастающее волнение при ожидании его прибытия. И она хорошо помнила дурное обращение с такими же предателями в прошлом — весьма опасными, хотя не для ее Мастера, конечно.

Их держали день, иногда два или три — пока Палпатин не начинал скучать, мучая их. Тогда он отдавал их Вейдеру; для тренировки, как утверждал Мастер — для забавы, как часто подозревала она. Впрочем, это едва ли можно было назвать справедливой борьбой.

Несколько раз она видела, как он сам побеждал джедаев, и с помощью лайтсейбера, и без него. Мастер преподавал ей, как сделать то же самое, хотя у нее и близко не было ничего похожего на его способности в Силе. Но определенные вещи она все же могла изучить, и вначале никогда не было дефицита для оттачивания ее навыков, и только в последние годы практическое рвение лорда Вейдера в конечном счете начало давать о себе знать: джедаев становилось меньше, а промежутки между ними увеличивались — за последние несколько лет не было ни одного. Странно, но каким-то образом она скучала по тем временам.

Понятие вины давно было утрачено ею — оно не удовлетворяло требованиям учителя.

Но никакие соображения не объясняли лечения этого особого врага. Возможно, у джедая было что-то, в чем нуждался Император или, возможно, все это было частью некой большой игры.

Она взглянула на Мастера, потерявшегося в мыслях и очаровании лежащим перед ним человеком — сосредоточив на нем все свое внимание. Что он замышлял, что он хотел от джедая?

.

Чувствуя неуемное любопытство Мары, Палпатин быстро взглянул на нее, и она тут же, опустив глаза, отвернулась. Это сражение давно было выиграно им.

Удовлетворенный, он вновь вернулся к своему приобретению. Перед ним была угроза, которая нависала над всем, чего он достиг — последний большой протест Ордена Джедаев, исполнение их драгоценного пророчества, его уничтожение.

Сын Солнц.

Они думали, что это был лорд Вейдер, но с замечательной кривой иронией Палпатин доказал им, как сильно они ошибались — таким образом они, вероятно, возложили свои надежды о возмездии на его сына.

Как они лгали, чтобы управлять им. Как манипулировали. Как они прогнули и деформировали свою драгоценную этику джедаев, чтобы удовлетворить свои потребности, называя все это необходимостью… и какую силу они вручили этим Палпатину.

Потому что теперь… теперь наконец он ограничивал и удерживал эту угрозу, теперь наконец он получил возможность разрушить ее — и обнаружил, что не может сделать этого.

Он знал, что должен — должен уничтожить «это» сейчас. Знал абсолютно точно, встретившись наконец с ним лицом к лицу.

Но не мог заставить себя. Не предприняв усилий, чтобы завладеть «этим». Как и с Вейдером, искушение управлять такой огромной мощью было слишком велико.

И действительно, разве не это всегда предназначал для себя Палпатин? Обладать этой мощью?

Находилась она в руках Вейдера, либо его сына — не имело значения. Значение имело то, что он будет обладать ею. «Это» — этот мальчишка — едва только повзрослевший драгоценный Сын Солнц джедаев мог с легкостью выполнить пророчества ситхов, ибо он мог стать одним из них так же, как и его отец.

Во всех далеко идущих планах Палпатина эта деталь была недостающим звеном, без которого все остальное рассыпалось в пыль.

Возможность, которой Кеноби лишил его так давно своим поединком с Энакином, была вновь предоставлена ему, и опять же — рукою Кеноби. Как чудесно нелепо. Что делало владение «этим» куда более сладким.

Но как добиться полного обладания? Как заставить «это» подчиниться новому Мастеру?

Если бы он взял его десятью годами ранее, как это было с его отцом, не было бы никаких вопросов относительно его лояльности сейчас. Но та возможность была потеряна, украдена джедаями, отравившими все тщательные планы Палпатина.

Так как склонить этот ум к его собственным целям теперь? — он еще не знал. Изучение займет немало времени — но позволит затем использовать эти знания. Создать сети, которые свяжут мальчишку.

Ему не внушат страх способности или положение Палпатина — а тщательное исследование донесений шпионов за последние три года приводило к мысли, что чем больше давления оказывалось на это маленькое своенравное существо, тем больше оно противилось в ответ. Если ситх и нуждался в других доказательствах — то столкновение мальчишки с лордом Вейдером в Облачном Городе было главным из них.

Палпатин мог бы предложить тому власть — даже больше власти, чем сейчас держал его отец; станет ли это стимулом? Общественное положение, возможно; признание, несравнимый статус?

Активы и богатство? Хотя, если бы джедай стремился к подобному, он давно бы достиг этого в изобилии.

И одна только боль не поколеблет его — будь это возможно, Вейдер уже одержал бы победу; уж в чем-чем, а в этом он был силен. Нет, мальчишка не подчинится под принуждением боли, сейчас насилие только напитает его решимость.

И Вейдер, по-видимому, пробовал сделать это; Палпатин не был слеп к его амбициям, однако знал, что тот не представляет настоящей угрозы — без этого мальчишки. Слабость Вейдера всегда скрывалась в его жажде власти: власти превосходства, власти изменять события, чтобы удовлетворить собственные страсти, власти подняться над своим скромным происхождением. Это ослепляло его для любых других суждений. Но ему не хватало решимости осуществить те амбиции при Палпатине; цепи, которые связывали его, были слишком старыми — слишком глубоко врезавшимися. И именно поэтому он нуждался в мальчишке — достигнуть с ним того, чего не смог сам, как психологически, так и физически.

И как бы там ни было, у Вейдера была возможность предложить на Беспине больше, чем мог когда-либо сделать Палпатин — и этот мальчик не отказался ни от своих принципов, ни от своих друзей…

Возможно, это было слабостью сына Вейдера… сострадание джедая — он слишком много заботился о других. Ужасный и мешающий недостаток. Сострадание всегда было слабым и уязвимым местом джедаев. Понимал ли он это?

Вероятно, нет — каждое действие мальчика демонстрировало верность его мотивам, потребности защищать то, за что он переживал. Его Восстание, его товарищей, даже принципы джедаев, которые так связывали и стесняли его. Да — сострадание заставляло его доверять, а доверие вело к слабости.

Когда Палпатин разъяснит ему степень обмана Кеноби — то, как далеко тот пошел в своей лицемерной жестокости от имени их драгоценного Ордена Джедаев… заставит ли это отвернуться мальчишку от них?

Конечно. Конечно, мальчишка должен оставить любую мысль о преданности — в его положении Палпатин бы помог врагам Кеноби только из чувства злости. Отомстил бы тем, кто так бездушно использовал его.

И Палпатин примет такой мотив — пусть это не будет лояльностью, но это станет началом, переломным моментом, средством для дальнейшего продвижения. Он подойдет на шаг ближе к тому рычагу силы… Тренированной силы. Мальчик был обучен больше, чем он ожидал. Вейдер столкнулся с ним первый раз три года назад, у Альдераана, и затем у Явина, и утверждал, что Оби-Ван только начал его обучение; но сейчас это не было неуклюжим, неотполированным потенциалом, который он ожидал. «Это» было во всех отношениях джедаем.

Палпатин улыбнулся тонкой удовлетворенной улыбкой, нисколько не смягчающей его ядовитый и пристальный взгляд — прошло так много времени с тех пор, как он ощущал другого джедая. И намного, намного больше с тех пор, как он ощущал форсъюзера такой мощи. Он хихикнул в понимании, что фактически прошло время длиной в целую жизнь мальчика.

И еще более долгое время прошло с тех пор, как у него была возможность по-настоящему бросить вызов своим способностям — ибо те, кто не обладал Силой, были слишком легкой добычей для контроля и манипуляций, для управления каждой их эмоцией… Но теперь предстояла битва двух воль, двух характеров, двух разумов. Ибо джедай прочтет его намерения так же ясно, как он сам читал их.

С его отцом Палпатин обладал неоспоримой роскошью — временем, имея возможность годами опутывать его тонкими манипуляциями. Формируя взаимоотношения, зависимость и прочную связь. Теперь у него не было такого удобства — сын Вейдера являлся практически взрослым человеком, выросшим со своими собственными убеждениями и желаниями. Он никогда не станет доверять Палпатину так, как его отец.

Но доверие и не было необходимо. Только повиновение.

Непредвиденный факт, что он обучался, был любопытен, но не слишком важен. Палпатин обращал джедаев и раньше. Уж насколько упрямым был граф Дуку, насколько непокорным перед лицом Тьмы. Но у всех были слабости. И как только эти слабости находились и использовались — железная решимость джедаев чудесным образом рушилась и разламывалась.

Но, как и Дуку, Скайуокер, разумеется, будет понимать, что делает Палпатин — обычная проблема с джедаями. Именно по этой причине было так полезно дать Вейдеру свободу действий. Прежде чем жизнь мальчика падет к ногам Палпатина, ее необходимо жестоко препарировать. И необходимо обеспечить Скайуокера кем-то, против кого он будет протестовать — врагом, на котором он сможет сконцентрировать свое упрямство и своенравие. И Палпатин должен сделать это так, чтобы всегда сохранять главенствующее влияние — тщательно направляя все внимание и энергию джедая в другое место.

Задача требовала огромного напряжения сил — тем лучше, но Палпатин никогда не верил в старт с единственного игрового поля, это было не в его природе.

Он снова ощутил на себе взгляд Джейд и, придав лицу нейтральное выражение, вернул мысли к более неотложным вопросам.

— Скажи им восстановить руку, — сказал он о врачах, указывая на перевязанную культю джедая.

— Сегодня вечером? — спросила Мара.

— Разумеется, сегодня вечером, — резко бросил Палпатин, раздражаясь, что ей нужно было спрашивать об этом.

— Рука нужна для… временного использования?

Он понимал, о чем она спрашивала, и понимал, почему.

Поэтому он улыбнулся ее осторожности, вознаграждая прямым ответом:

— Нет, моя дорогая, он останется здесь надолго — как мой гость. Позаботься, чтобы ему подобрали самое лучшее. Ничто меньшее не подойдет для моего нового джедая.

Он снова повернулся в сторону спящего и по-прежнему болезненного существа, сопротивляясь убеждению встряхнуть и разбудить его. Несомненно, когда оно проснется, оно сразу даст знать об этом.

— Мара, помести второе отделение моих гвардейцев за дверью вместе с дворцовой стражей — он более силен, чем я думал. Не должно быть никаких просчетов.

— Да, Мастер, — подтвердила она. — Но замок невозможно разрушить. Это место — тюрьма, он не…

Императору нужно было лишь чуть повернуться к ней, не потрудясь даже взглянуть, чтобы она немедленно замолкла.

— В ближайшем будущем ты останешься здесь, во Дворце, — продолжал он, словно она ничего не говорила. — С этого момента ты ответственна за его заключение — пока у меня не будет уверенности, что он останется там, куда я его поместил.

Это было азартной игрой — сделать Мару ответственной, когда действительно только Вейдер мог бы контролировать мальчишку. Но она была способной и преданной, и хоть вовлечение Вейдера и являлось существенной частью его большого плана, Палпатин не горел желанием держать Вейдера в такой близости к джедаю, пока у него самого не будет гораздо лучшего понимания ситуации.

Мара нахмурилась, сощурив в отвращении изумрудно-зеленые глаза — ей не нравились обязанности няньки, они были ниже ее достоинства. Особенно, когда у этого джедая не было никакого будущего, независимо от того, что утверждал сейчас ее учитель.

— Нет, не у этого, — улыбнулся Мастер ее мыслям, выглядя более живым, чем Мара видела его за многие прошедшие годы. — Этот продвинет мою Империю. Он станет всем, чем должен был стать его отец.

Морщась, она взглянула на Мастера.

— Ты не ощущаешь этого? — тон его был, как всегда, наполовину вызывающим, наполовину разочарованным.

— Я знаю, что он джедай, — сказала она.

Он засмеялся, забавляясь ее пренебрежительным выражением лица:

— Нет, дитя, он больше, чем просто джедай. Всё подчиняется могуществу Силы.

Испытывая теперь крайнее любопытство и зная, что Мастер почувствует его, она ждала пояснения.

— Его родовая линия по отношению к джедаям следующий эволюционный прыжок, моя дорогая, вызванный прямым вмешательством Силы — вне всего, что предполагали джедаи. Я удивлен, что Кеноби преподавал ему — видимо, он, в самом деле, находился в отчаянии.

Сузив в размышлении зеленые глаза, Мара холодно взглянула на покрытого кровоподтеками и ссадинами худощавого человека, пересматривая свое мнение о нем.

Палпатин улыбнулся, и нетерпеливое предвкушение окрасило его слова темным намерением:

— Я чувствую, что передо мной стоит грандиозная задача.

Он уже забыл острые ощущения от столкновения с достойным противником, с подлинной и непредсказуемой угрозой. Управление Империей бледнело в сравнении с этим.

Неспособный устоять он протянулся дрожащими пальцами к вискам мальчика; и это действие непроизвольно заставило вспомнить о его отце — о дне, когда он нашел того на Мустафаре, сожженного и искалеченного.

Он точно так же протянулся к нему тогда, чтобы проверить, что его новый ученик будет жить — не только физически. Если связь Энакина с Силой была бы слишком ослаблена ранами… что ж… как тогда Палпатин смог бы использовать его? Он просто ушел бы прочь, оставив мальчика гореть дальше. Тому, очевидно, не удалось поразить джедая, приходившего за ним, и, если его связь с Силой была бы существенно разорвана — как нередко бывало при таких предельно критических ранах — использовать его дальше не имело смысла.

Но этого не случилось. Энакин многое потерял, но его связь с Силой всегда была чрезмерно интенсивна — настолько, что он все еще обладал большей мощью, чем любой джедай. И у него появилась причина для ненависти; цель Энакина совпала с целью Палпатина, пусть и по другим мотивам — уничтожение джедаев. Действия Кеноби связали Энакина с Палпатином больше, чем все, что он мог сделать сам. Неспособность Кеноби завершить начатое — то ли от сострадательной слабости к другу, то ли от ненависти, питаемой предательством — дала Палпатину самый существенный инструмент, которым он когда-либо обладал. И он использовал его без раскаяния.

И сейчас — невероятно — действия Кеноби принесли гораздо лучший инструмент в пользование Палпатина. Линия, о которой он думал, как о безвозвратно нарушенной, была восстановлена. Давно потерянная возможность вновь очутилась в его руках.

Осознавал ли это Вейдер? Видел ли в своем сыне своего преемника?

Понимал ли, что желанием вернуть то, что он считал принадлежащим себе, он дал шанс достичь этого Палпатину, создав слабое и уязвимое место, которое позволит Палпатину нарушить непоколебимую оборону джедая?

Понимал ли, что Палпатин с готовностью пожертвует Вейдером, чтобы получить Скайуокера — так же, как когда-то он пожертвовал Дуку, чтобы получить Вейдера?

Если понимал, то он ничего не говорил, повинуясь до конца. Будет ли его сын столь же податлив, столь же покорен?

Рука легла на лоб мальчика — Палпатин потянулся в Силе, чтобы коснуться того источника мощи… и был отброшен назад, как ментально, так и физически, словно коснувшись оголенного провода; находящийся без сознания мальчишка буквально оттолкнул его.

Мара кинулась было к Императору, однако тот устоял на ногах и указал ей отстраниться, усмехаясь и ступая обратно, вновь кладя руку на лоб своего джедая — на этот раз, используя все свои ментальные способности для подчинения мальчишки.

Веки того затрепетали, и мгновение он сопротивлялся. Хотя в его наркотическом состоянии это сопротивление не являлось какой-то сознательной защитой, лишь внутренним инстинктом, противостоящим другому источнику Силы — слишком инородному для контакта; все равно, что соединение нефти с водой. И под усиленным давлением Палпатина сопротивление было сломлено, и мальчик вновь затих и успокоился.

Но как было замечательно, что он боролся с ним даже в этом состоянии, без надежды на победу, одним простым рефлексом. Будет ли он бороться, когда придет в чувство? Противостанет ли ему? И поймет ли, как бессмысленна его борьба?

Поймет ли, что в любом случае проиграет сражение?

Сказали ли ему, что чем больше он будет бороться, тем ближе ко Тьме он продвинется, потому что с огнем можно бороться только огнем — огнем, в жаре которого он сгорит сам?

Когда джедай наконец основательно ослаб, Палпатин отпустил свою хватку, проведя длинными пальцами по щеке мальчишки.

Должен ли он все-таки убить его?

Какая трата… но если он сделает это, то гарантирует тому достойную смерть. Пламя славы.

Подходящий конец для последнего джедая.

.

.

.

Дверь камеры скользнула вверх, и Лея быстро приняла вертикальное положение, принимая угрюмый и сердитый вид — для кого бы то ни было.

Однако двух вступивших внутрь имперских офицеров ее вид никак не впечатлил.

— Вставайте, вы пойдете с нами, — сказал старший, поворачиваясь сразу же к выходу.

— Где мои друзья? — оставаясь на месте, спросила Лея.

— Не имею понятия, меня послали не за ними, — ответил он; холодное незаинтересованное выражение не изменилось ни на йоту.

— Я никуда не пойду, пока не узнаю, где они, — она держала голос ровным, приняв решение, что им придется нести ее на руках, если они хотят, чтобы она двинулась куда-либо.

Офицер вздохнул, мельком взглянув на своего компаньона.

— Коммандер предупреждал, что с вами будут затруднения. И он сказал, что вы измените свое настроение, если мы скажем, куда вы идете.

Лея изогнула тонкие брови, явно сомневаясь в этом.

— Он просил пояснить, что вас отведут к тому раненому человеку, что прибыл с вами на шаттле.

Раненому?… Имеется в виду…

— К Люку? — Лея встала в волнении и надежде, сменившими неуступчивость. — Где он?

— В своих апартаментах. Мне приказано отвести вас туда.

В предвкушении момента Лея не обратила внимания на эти слова — и, подчиняясь ради возможности увидеть Люка, вышла из камеры.

.

Штурмовики и охранники с холодной безучастностью следили за ней весь путь от турболифта до второго контрольно-пропускного пункта между тюремным уровнем и находящимся выше него Дворцом, тщательно проверив и подтвердив ее допуск.

Затем в сопровождении четырех штурмовиков и двух офицеров она поднялась во Дворец и прошла длинный пустой коридор, выходящий на другую его сторону. Все было точно так же, как она помнила по своим редким визитам сюда с отцом. Уровень за уровнем суетящихся, раздувающихся от чувства собственной важности чиновников, слепых к ежедневно причиняемому ими страданию жизням простых людей или даже хуже — равнодушных к нему, имеющих власть преодолевать любое препятствие на своем пути, невзирая на то, каково оно.

Она всегда ненавидела подобное в этом здании зеркал и манипуляций — задолго до того, как узнала что-либо о сопротивлении, о Палпатине, о тайных политических взглядах своего отца; она всегда ненавидела это.

Она шла через все это единоличное богатство и возмутительную роскошь, не глядя по сторонам — c благодарностью ощущая себя здесь неуместной.

Прошло много времени, прежде чем она и ее сопровождение достигли вершины Главного Дворца, в которой размещался обширный шестиуровневый холл с великолепными мраморными и украшенными ковкой лестницами, любезно приводящими поворот за поворотом к усиленно охраняемому узкому коридору — расходящемуся ко входам в Башни. Этот крестообразный коридор, со сводчатыми потолками и высокими колоннами, связывал между собой все Башни. Охранники в обычной белой броне штурмовиков сменились на дворцовых стражников в синей ливрее, на смену которым в свою очередь пришли алые императорские гвардейцы.

Сейчас Лея находилась в жилой Башне — дальше, чем она бывала когда-либо — в частных уровнях с наиболее тщательными проверками безопасности. Несмотря на свою неловкость, Лея не смогла не отметить, что разрешение для ее входа в Башни было отмечено вторым уровнем допуска — что означало разрешение от высокопоставленного члена личного окружения Императора. Она прокрутила список этих людей в голове — чуть больше дюжины — начиная сильно сомневаться, что ее действительно вели к Люку, судя по роскошной окружающей обстановке.

Наконец они остановились около величественных двустворчатых дверей огромных частных апартаментов высоко в… Западной Башне — как она думала, пытаясь воспользоваться своим умением ориентироваться. Апартаменты выглядели богатыми и расточительными — светлый, выровненный мрамором холл был необыкновенно хорошо обставлен и спроектирован, и фактически был настолько большим, что позволил бы пролететь вдоль него на драгоценном «Соколе» Хана, не оставив и царапины… Лея пыталась сдержать учащенное от волнения дыхание, теряясь в догадках, кто располагает таким привилегированным положением в свите Императора.

Стройная рыжеволосая женщина кошачьей походкой подошла к ней от того места, что было похоже на крыло для штата — только внутри апартаментов. Она была поразительной красавицей — огненно рыжие волосы и фарфоровая кожа, нежного цвета щеки и полные рубиново-красные губы, и все это безупречное совершенство подчеркивалось яркими изумрудно-зелеными глазами; однако чувствовалась в ней неприветливость, ощущение настороженной отчужденности — такой обычной для большинства здесь. Она пристально посмотрела на Лею, оценивая ту ледяным взглядом.

Лея ответила ей тем же самым.

— И что это? — потребовала рыжеволосая, поворачиваясь к охране Леи.

— Лея Органа. Коммандер просил привести ее, — энергично ответил старший офицер; хотя на женщине не было униформы, она явно была главной здесь…

— Когда? — нахмурилась рыжеволосая.

— Час назад.

— Тогда вы опаздываете, — ответила женщина, резко разворачиваясь и входя в центральный коридор апартаментов.

Лею подтолкнули не слишком нежным тычком сзади. Она только мельком успела оглядеть широкий коридор, который привел их к круглому перекрестку внутри апартаментов — высокий потолок над ним представлял собой огромный стеклянный куполообразный атриум, различные срезы и грани которого формировали сложный узор, отражающийся и преломляющийся на геометрически подобранной плитке бледного мрамора на полу. Оттуда открывались четыре длинных коридора, простирающихся так далеко, что было понятно: апартаменты покрывают весь этаж Башни. Лея быстро проходила мимо разных комнат, располагающихся с каждой стороны коридора — открытые двери показывали большие, просторные помещения с длинными рядами высоких окон, из которых потоком лился яркий дневной свет весеннего утра. Мимо роскошных залов ожидания, мимо кабинетов с темными стенами, мимо библиотеки со старомодными печатными книгами, ровно стоящими на полках от пола до высоченного потолка, мимо библиотеки с более современной системой хранения, занимающей целую стену и светящейся голубыми кромками сотен чипов данных, мимо комнаты с небрежно размещенными художественными и историческими артефактами. Залы заседаний, залы приемов, внушительный официальный обеденный зал — куда они вошли — темные, чернильные стены которого были обшиты тропическим деревом хлорофомы с красивым рисунком птичьего глаза, а полированный пол был покрыт широкими плитами темного ильма.

И затем начался ряд частных комнат, расположенных за пределами общественной зоны апартаментов. Первая комната была также обшита древесиной — темные резные стены черного дерева макассар достигали высокого сводчатого потолка из мраморного алебастра темнейшего сливово-красного цвета, глянцевый мраморный пол был испещрен сливочными прожилками, связанными с плавными линиями медной инкрустации.

Невероятное пышное богатство, показанное не из реального желания произвести впечатление в этом личном пространстве, а просто потому, что к нему был приучен обитатель этих комнат. Повседневное изобилие, удобное и естественное, указывающее на проходящую внутри привилегированную жизнь.

Гладкий тисненый серебром датапад и несколько чипов памяти были небрежно оставлены на краю шикарного стола частной столовой, тяжелый резной стул чуть отодвинут назад.

Затем Лея прошла через огромный по своим масштабам высокий арочный зал, по одной стене которого шел ряд усиленно защищенных окон и глубокий балкон, обнесенный каменной балюстрадой, дающий возможность непрерывно наслаждаться как садами на крыше Дворца внизу, так и видом города вдали.

В этой комнате также находился высокий, полностью стеклянный шкаф с печатными книгами. И вся мебель здесь была на порядок больше обычной, соответствуя внушительным пропорциям комнаты. Стены были обделаны роскошным рифленым, темно-коричневым шелком, а на мраморном полу лежали тяжелые меховые ковры. В массивном камине был разведен огонь, спасающий от прохлады весеннего утра.

И при входе в следующую комнату офицеры почтительно остановились вместе с ведущей их стройной женщиной. Лея прошла в спальню, разделенную на два уровня — более низкий, куда она попала при входе, встав близко к длинному изогнутому ряду высоких окон с захватывающим дух видом, и находящийся в дальней части комнаты более высокий уровень, плотно покрытый коврами. Ближе к нему пол был выложен полированным камнем цветов песка и темного шоколада, простираясь в открытый коридор на противоположной стороне. Стены внутри покрывала прекрасная мозаика богатого коричневого и черного, как смоль, тераццо.

Мебель здесь была эстетичной и основательной — явно мужской — значительной, тяжелой, сделанной из дерева, на крепких полированных медных ножках; полностью и безупречно соответствующей стилю. Повсюду были рассеяны различные безделушки со множества планет. Довольно очевидно, что это была очень частная, личная комната.

Хмурясь, Лея взглянула на большую кровать в центре приподнятой области; белые льняные простыни покрывали лежащего на ней человека. Он был окружен различной аппаратурой и медицинским оборудованием, встроенным в изголовье и находящимся в диссонансе с органичным обликом комнаты.

Не желая идти дальше, Лея слегка вытянула шею… и поняла, кто это был; надломленным от внезапного узнавания голосом она произнесла:

— Л..люк?

Ноги тут же понесли ее вперед, и, моментально оказавшись рядом, она протянула руку к его плечу, надеясь разбудить и глубоко внутри зная, что это бесполезно.

Затем она мягко коснулась края его глаза и веки лишь слегка дрогнули в ответ.

— Что вы сделали с ним? — Лея обвиняюще взглянула вверх.

— Избавьте меня от вашего возмущенного гнева, — парировала рыжая, нетронутая ее эмоциями. — Вы изменили бы свой тон достаточно быстро, если бы знали…

И, как будто понимая, что она сказала свои слова не думая, женщина нерешительно начала подбирать другие:

— …это… мы… заботились о нем. Его прооперировали вчера вечером — по-видимому, уже в третий раз, начиная с Беспина.

Лея смотрела на нее, пытаясь понять, что та хотела скрыть.

Невысокий темноволосый доктор вошел в комнату с медицинский сканером в руках. Нахмурившись, он взглянул на рыжую, указывая на двери позади него:

— Что происходит? Все было… с кем вы говорите?

Посмотрев в направлении кровати и заметив Лею, он пошел к ней, размахивая руками:

— Нет, нет. Я сожалею, никаких посетителей пока.

Лее понадобилось несколько секунд, чтобы узнать в нем врача, который первым примчался на помощь Люку, когда тот потерял сознание на борту «Тысячелетнего Сокола» после… после Вейдера…

Он уверенно приблизился, явно знакомый со всем этим странным сценарием.

— Это распоряжение коммандера, — кратко ответила рыжая, останавливая доктора и заставляя того озадаченно перевести свой взгляд на Люка.

— Коммандера? Когда?

— Около часа назад, по-видимому. Сказал, что хочет ее видеть. Понятия не имею, зачем, — сухо добавила она.

— Нет, он не мог, — возразил доктор, поворачиваясь к Люку. — Он еще не просыпался.

Лея хмурилась в замешательстве, оглядываясь на рыжеволосую. Кто был этот коммандер? Почему он позволил ей видеть Люка?

Рыжая сощурила свои зеленые глаза, смотря на дверь.

— Ждите здесь. Наблюдайте за нею.

С грозным выражением лица она многозначительно шагнула к выходу, оставляя Лею с отчетливым чувством, что ей ничего не остается, кроме как быть сопровожденной обратно в камеру.

Она поспешно повернулась к Люку, снова шепча его имя, касаясь щеки. Никакого ответа. Зная, что на нее смотрит доктор, она резко обернулась к нему. Он улыбнулся и невозмутимо шагнул вперед.

— Пожалуйста, простите меня, протокол — не сильная моя сторона; боюсь, это болезнь, присущая большинству докторов. Я — Халлин, врач коммандера.

Он сделал еще один шаг, продолжая улыбаться с искренним, выжидающим выражением.

И Лее пришло в голову, что он не узнал ее — здесь не было никаких охранников, а она до сих пор была одета в свое гражданское платье; он не вспомнил ее. Она тихо отвела взгляд — он был так же и врачом Люка, раз находился здесь? Почему Люку назначили доктора, не говоря уже о статусе этого доктора? Что еще более важно, почему Люк вообще был здесь, а не на тюремном уровне?

Она любезно шагнула навстречу, с намерением выяснить это.

— Лея. Я — подруга Люка. Близкая подруга.

— Ах, — признал доктор. — Из Дворца?

Лея с трудом поборола хмурое выражение — как этот человек мог подумать, что у Люка могли быть друзья во Дворце?

— Вы… Вы знаете, кого вы лечите здесь?

Доктор удивленно поднял брови, словно разделяя с ней некую тайну.

— Да… а вы?

Лея заколебалась, сомневаясь, как ответить на это — тем не менее ее тон остался возмущенным, нисколько не передающим ее замешательство:

— Конечно, я знаю — я же только что сказала вам, что мы старые друзья.

Доктор полностью стушевался:

— Конечно. Простите меня. Боюсь, я плохо знаком с жизнью Дворца, с протоколом и тому подобным — кто знает, и кто не знает.

Пуская в ход свой наиболее королевский и авторитетный вид, Лея милостиво улыбнулась, прежде чем вновь начать говорить. Если и было что-то, что она могла использовать здесь, так это ее величественная манера:

— Я понимаю. Как он?

Халлин подошел ближе, по-прежнему мучась в догадках, кем была эта чудно-одетая женщина — по языку, осанке и воспитанию признавая в ней одного из членов высшего сословия, которых он не раз уже встречал с тех пор, как прибыл сюда. Он начинал привыкать к всевозможным манерам разных личностей, встречаемых им здесь, в коридорах власти. Возможно, она была еще одним «военным помощником», как коммандер Джейд — у нее определенно был необходимый острый нрав для этого.

— Он, гм… он стабилен сейчас. И комфортно чувствует себя.

Лея на мгновение нахмурилась, хоть и всеми силами старалась этого не делать. Комфортно..? Для чего Империи нужно, чтобы их самый разыскиваемый враг, враг номер один, чувствовал себя комфортно? Почему они поместили его в эти огромные и пышные частные апартаменты императорского Дворца без всякой охраны и с широко распахнутыми дверями? Она уставилась на доктора, безуспешно пытаясь связать все вместе.

— Простите меня, но почему он здесь? — выпалила она в конце концов, не в силах больше скрывать свое замешательство.

К счастью, Халлин понял ее абсолютно неправильно, поворачиваясь для проверки медицинских считываний.

— О, Император приказал, чтобы его вернули в личные апартаменты — для поправки. Я уверен, вы знаете, что он был на длительной миссии — по-видимому, далеко от Дворца. Император весьма правильно предположил, что для коммандера лучше выздоравливать в более привычной обстановке — теперь, когда завершилась последняя операция.

Он многозначительно взглянул на правую сторону Люка, и Лея, все еще ошарашенная происходящим, только сейчас обратила внимание на сделанный протез его отрубленной руки; вокруг места, где искусственная кожа прививалась к реальной плоти находилась чистая белая повязка. Она робко протянулась, чтобы коснуться его новой руки, и почувствовала тепло кожи под своими пальцами.

— Это самая последняя разработка протезирования; почти столько же нервов, как в реальной кисти. А кожа подобрана в лаборатории. Совершенно поразительно, — доктор пришел в восторг, и происходящее полностью утратило для Леи смысл.

— Но зачем вы это сделали? — все-таки она нахмурилась.

— О, мне очень жаль, коммандер потерял руку… в недавних… событиях. Вы не знали?

Доктор был прав — дипломатия не была его сильной стороной.

— Нет, я знала — и я знаю, кто сделал это. Я знаю все, — Лея не смогла сдержать гнев на тщательно смодулированный ответ доктора — словно Империя не имела никакого отношения к ранам Люка.

— Вы знаете? — доктор явно подстраховывался, сомневаясь, как реагировать на такую прямую манеру, не будучи уверенным, как много она действительно знала.

— Вейдер обладает многими вещами, но сдержанность не одна из них, — ответила Лея.

— …Да, — при прямом упоминании Вейдера Халлину стало очень неудобно. Ему ясно дали понять, что личность и происхождение Скайуокера, включая даже его имя, не являлись достоянием общественности… и было весьма очевидно, что Император намеревался оставить этот факт неизменным.

И все же эта женщина, казалось, знала правду. На мгновение Халлин задался вопросом, насколько близкой «подругой» она была, чтобы знать о нем так много. Сам он не знал ничего из охраняемого прошлого Скайуокера сверх того, что изучил за последние несколько дней — главным образом от командующего Рииса, бывшего императорского охранника, назначенного адъютантом Люка — и даже эти сведения были секретны. Некоторые из них требовалось не упоминать даже в разговоре с самим Скайуокером, и уж явно гораздо больше скрывалось от Халлина.

Может, эта женщина могла бы несколько просветить его…

— Отношения коммандера с отцом довольно… не постоянны, вам не кажется?

Лея мигнула:

— Простите?

Прерывая их, в комнату вошли высокий синекожий чагрианин и одетый в форму человек в сопровождении двух имперских офицеров. Лея сузила глаза при их появлении — опознавая только Маса Амедду, канцлера императорского двора, хорошо известного спецслужбам Альянса. Неизвестный человек заговорил сразу же, как вошел.

— Халлин, вы уверены, что коммандер не просыпался этим утром? — он оживленно шел вперед, полностью сосредоточившись на деле и лишь кратко взглянув на Лею.

— Вполне уверен, — доктор вновь повернулся к медицинским показаниям, активизируя дисплей, чтобы проверить факты. — Да, совершенно уверен.

Лея перевела глаза на Люка, плавая в своих беспорядочных мыслях и пытаясь понять значение предыдущих слов доктора, произнесенных им так буднично. Странное, целиком и полностью ирреальное утро. Очевидным вытекающим умозаключением было то, что Люк и Вейдер… но это было не так, конечно — доктор ошибался, или она неправильно поняла. Да, она неправильно поняла. Вокруг продолжался отдаленно слышимый разговор.

— Я же объяснял вам, канцлер, Кордо сказал, что он был здесь утром и говорил с ним, — произнес старший офицер, и по его тону было понятно, что его просили подтвердить одно и то же много раз.

Амедда хмуро взглянул на него:

— Помощник Императора?

— Да. Он сказал, что коммандер бодрствовал и приказал доставить сюда Лею Органу. Я только выполняю то, что мне сказали.

Странно, но это, казалось, заставило канцлера колебаться в течение какого-то времени, переведя взгляд на Люка. В конце концов он решил:

— Хорошо. Теперь я говорю вам вернуть ее обратно. Если коммандер проснется и вновь попросит увидеть ее, в чем я очень сомневаюсь, я сам подниму ее сюда.

Наконец до потрясенного разума Леи дошло … Коммандер… Этот коммандер — они говорили о Люке! Не было никакого другого коммандера, который дал приказ привести ее сюда. Они говорили о Люке, как будто он мог отдавать распоряжения… как будто они знали его!

Офицер склонил голову и щелкнул каблуками на военный манер, подтверждая получение приказа. Затем он развернулся и двинулся в направлении Леи. Она же в шокированном молчании не сводила глаз с Люка, пока офицер не взял ее за руку и не потянул прочь, оставляя Халлина тревожно смотреть, как ее фактически тащили из комнаты.

Изумленный доктор обратился к Масу Амедде, который также собирался уйти:

— Простите, разве она не друг коммандера?

Чагрианин уставился на него ледяными глазами.

— Она была другом. Теперь уже нет, — сказал он просто, отворачиваясь и не дожидаясь ответа.

.

.

Как ей было приказано, Мара дождалась Амедду за пределами апартаментов, прежде чем вернуться с ним в оперативный центр наблюдения двумя этажами выше; Император все еще смотрел на экраны, показывающие комнаты Скайуокера с различных точек обзора — Халлин в данный момент склонился над своим пациентом, забыв о происшедшем.

— Ваш выбор времени был безупречен, как всегда, Амедда, — отдал должное Палпатин, как только они вошли, поклонившись ему.

— Еще неизвестно, поверит ли она этому, Ваше Превосходительство. У нее есть только слова доктора и пока нельзя знать наверняка, — ответил канцлер, взглянув на изображения экранов.

Мара сузила глаза в уверенности, что кое-что скрывалось от нее — какое беспокойство заставило именно Амедду остановить визит мятежницы, когда сама Мара могла легко вернуться туда?

— Она сложит все части вместе — она всегда была мыслящей девушкой, — улыбнулся Палпатин, наблюдая за другим экраном, где он нашел ее — идущую вниз по коридорам главного Дворца в направлении тюремного уровня, хмурившуюся в замешательстве; впереди и позади нее неплотно шли бронированные штурмовики. Один из офицеров схватил ее за руку, так как она ушла слишком далеко вперед, и она дернулась, высвобождаясь и резко высказывая некую неслышную критику в адрес ее стражников.

— Я думал, мы будем ждать вечно, когда же доктор скажет ей, — произнес, развлекаясь, Палпатин.

Мара вновь отвлеклась от экранов — скажет ей что? Что должно было убедить мятежную принцессу, что ее драгоценный джедай фактически был имперским агентом, посланным Палпатином, чтобы внедриться в Восстание — хотя почему это было так важно, Мара не понимала.

— Что он должен был сказать? — спросила Мара, по-прежнему испытывая дискомфорт от того, что ей приказали скрыть всю охрану и разблокировать все двери в его апартаментах, представляя их как настоящее жилье, а не усиленно охраняемую тюрьму.

Что, если бы он проснулся? Именно ей пришлось бы нести ответственность за обуздание разгневанного джедая, неистовствующего во Дворце. Халлин рассказал, что он просыпался дважды на борту «Экзекутора», несмотря на действие наркоза.

— Ты слишком много волнуешься, дитя, — произнес Палпатин, не скрывая тот факт, что читал ее мысли — как обычно.

Она никогда и не скрывала их — не от него; именно поэтому он доверял ей. Хотя в любом случае она не могла скрыть их. Он научил ее всему, что она знала о Силе, научил ее устанавливать щиты вокруг своего разума, скрывать свои знания и намерения — даже от лорда Вейдера, но он не научил ее, как скрывать их от него.

— Этот способ был наилучшим… немного спонтанности… Она не найдет уловок в действиях доктора — потому что их там не было. Ты выполнила свою задачу, Амедда — свою; и я уверен, что и дальше ни один из вас никогда не разочарует меня.

Он не смотрел на нее при этих словах, доверительных и требовательных, содержащих скрытое предупреждение и все же совершенно ясных — как и всегда. Мара не реагировала, она слышала эти замысловатые угрозы, начиная с детства — как только она была доставлена во Дворец; ее редкие способности сделали ее идеально подходящей жестким требованиям Мастера.

— Но этого достаточно, чтобы заставить ее поверить, что он имперский агент? — спросила Мара.

По сведениям разведки было известно, что Органа знала Скайуокера слишком хорошо — знала в течение многих лет — было бы нелегко поколебать ее.

— Передаст ли она все лидерам мятежников? — добавил наконец Амедда, притягивая к себе любознательно пристальный взгляд Мары.

Император уверенно улыбнулся, дав достаточно неопределенный ответ, одинаковый и для вопроса Амедды, и для вопроса Мары:

— О, я уверен, что поначалу она найдет бесчисленные причины не делать этого. Но я предоставлю ей равные причины, чтобы подвергнуть ее убеждение сомнениям. Она поверит в конечном счете; и скажет своему драгоценному Восстанию — она слишком предана ему. Тем более у правды есть свойство выходить наружу; Скайуокер — доказательство этого.

Мара кивнула — в полной уверенности, что планы ее Мастера, независимо от того, какими они были, осуществятся в заданном им темпе. Так было всегда.

Глава 5 (часть 1)

Палпатин целеустремленно шел вдоль широких и высоких коридоров роскошной Западной Башни; постоянно увеличивающееся количество охраны свидетельствовало о его приближении к апартаментам Скайуокера. Пульс стал чаще, чувства обострились — в реакции на предстоящую задачу.

Сегодня — больше, чем когда-либо — он был исполнен темными намерениями. Сегодня он окажется перед своим джедаем. Сегодня будут проведены линии фронта — пусть и едва ощутимо. Он изучал этого мальчишку лишь по информации из отдаленных источников различных агентов и шпионов, из докладов, полученных из вторых рук, но тем не менее имел ясное чувство и понимание, как нужно вести с ним борьбу. Никаких открытых действий, никаких излишних откровений. Это должна быть более тонкая игра, медленная подрывная деятельность. Смерть от тысячи порезов. Планы, скрытые внутри других планов. Некоторые из них были долгосрочны, некоторые — незамедлительны.

Некоторые уже в стадии реализации — если едкая маленькая принцесса будет столь хороша, чтобы донести нужную информацию до Восстания, когда Палпатин обеспечит ее возвращение туда. Он тщательно рассеял подсказки и следы, которые они найдут — и в своем мелком драгоценном Восстании, и далеко за его пределами, где они в конце концов начнут искать. Для возвращения его нового джедая не останется ни одной возможности. Он гарантирует это.

Мысли Палпатина вернулись к принцессе, к ее смутному, слабому присутствию в Силе, очень похожему на присутствие Мары — его замечательной и безжалостной убийцы, его «руки», когда та выполняла его распоряжения, находясь далеко от Основных Систем, разбираясь с деликатными ситуациями, требующими определенного… расстояния.

Он обучал много «рук» в течение прошедших лет — людей исключительной способности чувствительности к Силе — агентов, которые передвигались по Империи и выполняли его желания, слыша его голос, где бы они ни были и отвечая таким же образом.

Но он следил за тем, чтобы дать им только те познания, которые будут достаточны для служения ему — ничего большего, ничего, что могло бы принести ему в будущем какое-либо осложнение.

Лею Органу можно было бы обучить при желании. Не слишком многому — только тому, что сделало бы ее полезной.

Но не сейчас — сейчас она послужит его планам намного больше, убегая назад к своему Восстанию и распространяя там подозрения. Она занимала достаточно высокое положение в иерархии мятежников, чтобы они доверяли ей даже в отношении их драгоценного героя — их превознесенного «Разрушителя Звезды Смерти».

Для этого требовался кто-то именно ее статуса — чтобы преодолеть их нежелание верить; кто-то, кто на самом деле хорошо знал его и у кого были бы свои собственные сомнения в нем.

Когда идет большая игра, необходимо быть готовым сдать несколько пешек, и Палпатин, без сомнения, был согласен потерять возможность обучения еще одной «руки» ради обрезания связей его джедая с Восстанием. У него была Мара, и этого было пока достаточно.

Ей также отведена роль в его будущих планах.

Именно поэтому она была нужна здесь, рядом с его джедаем. Естественно, ей это не нравится, но она никогда не выскажет недовольство.

Таким образом, Палпатин сконцентрировался на Скайуокере. На изощренной войне слов и воли, которая должна начаться сегодня. На сетях, которые он начнет плести вокруг мальчишки, втягивая того, как можно глубже различными противоречиями и инсинуациями — хотя в этом случае они едва ли необходимы. Собственная искривленная, разрушенная жизнь Скайуокера уже была достаточно пустынной — осознание им холодного и расчетливого предательства джедаев, которым он так охотно доверял, несомненно, должно ощущаться ножом в сердце.

Потому что это предательство было правдой — подлинной, замечательной, великолепной, ироничной правдой.

Сами джедаи преподнесли Скайуокера Палпатину. Вручили на блюдечке, вместе с ключом, открывающим путь вниз — в темноту его собственных теней, так заботливо обеспеченных Кеноби.

Поскольку Кеноби лгал ему, совершил самый большой возможный грех, украв и лишив ребенка отца, а затем усугубил это тем, что лгал не только о происхождении мальчишки, но, что еще более важно, и о своей личной причастности к произошедшему — ради возможности им управлять.

Неужели Кеноби верил, что мог удержать правду в тайне?

О, мальчишка, конечно, еще будет сопротивляться, Палпатин знал это. Но это сопротивление будет просто рефлексом, заключительным фрагментом разрушенной жизни. Бледной тенью его былого непреодолимого убеждения. Его протест не выдержит долго этой зияющей раны, этой глубокой душевной слабости, перекраивающей все, во что он верил.

Потому что теперь, когда они наконец встретятся друг с другом, внутри джедая будет находиться ужасный, разрушающий его изнутри изъян.

Слишком большой, чтобы даже начать осмысливать его; и Палпатин не даст мальчишке времени для этого — не будет никакой отсрочки, чтобы прийти к соглашению в его хаосе замешательства. Он будет отчаянно одинок и потерян — утратив веру в тех, кому доверял, утратив свою самоидентичность перед лицом холодной действительности и подвергая сомнению собственную веру в свою способность противостоять Тьме…

Вот что было задачей Палпатина, когда они наконец встретятся — использовать то, что так заботливо обеспечил Кеноби и найти еще больше слабостей — любую трещину, которую можно было бы использовать. Осторожно, мало-помалу, начать подталкивать его джедая вперед ко Тьме.

Уничтожить последние обломки надежды — сейчас — пока мальчишка будет слушать. Разбить его уверенность, что желания Палпатина необязательны, а затем каким-либо образом разрушить последние остатки самоконтроля, чтобы посмотреть, как отреагирует мальчишка, что он сделает — посмотреть течет ли кровь отца в его венах.

Азартная игра. Если толкать слишком сильно и быстро, получишь лишь отчуждение — тогда как Палпатину будет необходимо поддерживать открытый диалог между ними, установить прецедент, который останется неизменным, несмотря ни на что.

Но в то же время, с самого начала, необходимо установить правила их будущих отношений. Дать уяснить, что он был Мастером, неукротимым и неприступным, и любое отклонение от его правил будет стремительно и яростно пресечено.

Никаких предупреждений, никаких оправданий.

Он был Мастером, и его слово являлось абсолютом.

Эти сложные противоречия сливались в осторожную линию шагов для их первых встреч. Но такие вещи всегда были сильной стороной Палпатина — поработить и доминировать, манипулировать в своих интересах и сломить к своему желанию, инстинктивно зная и анализируя мысли оппонента.

Ломка разума была проста и ужасно забавна — подталкивать к краю, снова и снова, физически и умственно. И смотреть, кто сколько продержится.

Это было искусством игры. И он насладится ею.

.

Он вошел в апартаменты Скайуокера — вновь усиленные интенсивной охраной — осмотрелся и немедленно ощутил присутствие джедая в двух дальних закрытых комнатах, понимая в тот же момент, что и тот знал о его присутствии. Хотя мальчишка был еще слабым и уставшим, не восстановившимся после операций и наркотического снотворного. Он только недавно проснулся и не имел разрешения покидать комнату.

Однако он никак не среагировал на запрет — не боролся и не возражал — возможно, потому что знал, что еще не способен к этому. Возможно, он понимал, что Палпатин находится рядом. Или такое спокойствие было следствием окружающей обстановки, которую едва ли можно было оценить неправильно?

Возможно, он просто признал неизбежность.

Ощущение Палпатина потускнело — мальчишка поднял ментальные барьеры для защиты. Палпатин улыбнулся, забавляясь: как будто они имели значение. Но он позволил мальчишке чувствовать себя в безопасности — пока.

.

.

Спокойно сидя на стуле перед окном толщиной в несколько дюймов, одетый в единственную одежду, что ему дали, Люк пристально всматривался вперед, наблюдая, как тускнеет с приходом ночи вечерний свет. Потерянный в мыслях, он рассеянно тер рукой лоб, пытаясь ослабить постоянно находящееся там давление.

Он был одет в черное — цвет, который носил редко. Соответствующая его размеру рубашка с замысловато вышитым, высоким воротником-стойкой была сшита из гладкой, изысканной ткани, приносящей прохладу коже. Крошечные, ручной работы, шелковые узелки формировали пуговицы, идущие по центру груди до половины длины рубашки. Плетеные петли для них были сделаны из такой же декоративной и скрученной в точном и сложном узоре тесьмы, идущей также по краям рубашки. Он оставил их всех расстегнутыми — изнемогая от своей высокой температуры и боясь закрытого пространства, несмотря на огромные размеры комнаты. Брюки были тоже черными и безупречно скроенными, из более тяжелой и плотной ткани. И даже ботинки из мягкой, податливой кожи, с тончайше прошитыми швами, совершенно подходили ему по размеру, являясь явно ручной работой высшего качества.

Он чувствовал себя крайне неловко в этой одежде, неуклюже и застенчиво, осознавая, что только одна рубашка, вероятно, стоила больше, чем тетя Беру и дядя Оуэн зарабатывали за год на Татуине. Это было той же игрой с его разумом, какой несомненно была и вся эта комната? Предназначенной заставить его чувствовать себя глубоко некомфортно — или же просто демонстрируя то, что ему предлагалось?

И он задавался вопросом, что сделает ситх, когда Люк откажется от этого.

Он и раньше знал, что Палпатин был ситхом — а теперь убедился окончательно. Об этом всегда шептали в окружении сил разведки — в течение многих лет этот факт являлся секретом полишинеля. И сейчас, находясь здесь, пользуясь возможностью, которой у него раньше не было, он знал это наверняка.

Он ощущал, как нечто… проживало здесь. Оно нависало и в мертвой темноте ночи, и в ярком свете дня, доминируя над всем остальным своей интенсивностью. Не как присутствие Вейдера — хотя оно было массивным расположением в Силе, неповоротливым сгустком темных намерений, слишком большим, чтобы игнорировать его. Но эта тень корчилась и искривлялась, бросая вызов определению количества, одновременно и массивная, и неосязаемая — и бесконечно опасная. Она окружала и окутывала собой все — как изменяющееся давление, как давящая тишина перед штормом.

Что он должен сделать? Что он мог сделать?

Он понятия не имел… абсолютно никакого понятия.

— Бен …

Он протянулся своими чувствами, но только Тьма ответила ему — бесцеремонная и самодовольная, полностью уверенная в себе. Полностью чуждая — он не имел никакого опыта столкновения с ней и никакой идеи, как сражаться с ней. Она находилось здесь повсюду, покрывая все плотным, непроницаемым туманом, изолируя и сковывая, изощряясь и препятствуя. Противостоять ей — только ей, только чтобы не подпускать к себе — забирало каждую унцию его концентрации. Казалось, что его способности были странно приглушены здесь — было трудно держать связь с Силой, далеко затерявшейся от него в море толкающей и беспрестанно давящей Тьмы, ищущей любое слабое место, любой доступ.

Столкновение с этой постоянной, гнетущей тяжестью заставило его в который раз потереть виски, однако это никак не помогло ослабить давление; он напряженно сфокусировался, чтобы укрепить концентрацию. И тем не менее шторм подходил ближе…

Что я делаю?

Он опустил свою руку, все еще дрожащую от слабости.

Что мне нужно сделать?

Больше всего остального его мысли занимали друзья. Понимание слов Вейдера о том, что они были слабостью, полностью дошло до сознания. И от страха жгло сердце. Страха, что Император использует их — страха, что это сработает.

Как это может не сработать?

Звук открывающихся замков тяжелых двустворчатых дверей вытащил его из задумчивости. Поворачиваясь, он увидел рыжеволосую женщину, впившуюся в него жестким взглядом.

— Император требует твоего присутствия, — она многозначительно подняла свою руку, указывая на дверь.

Сглатывая пересохшим горлом и собирая все изнуренные ментальные способности, что у него были, Люк поднялся и прошел вперед, зная о высоких и безмолвных имперских гвардейцах, что расположились в шаге позади него, как только он пересек порог.

Он прошел вторую комнату, холодную и неприветливую, несмотря на щедрую обстановку. Второй комплект высоких дверей заскрежетал, открываясь — слишком тяжело для простых деревянных панелей, как это казалось издалека.

Войдя в третью комнату вместе со своим тихим и внушительным эскортом, он ощутил, как в Силе буквально взревело присутствие ее обитателя — концентрация мощи был настолько сильной, что Люк непроизвольно вздрогнул.

Тьма, густая и мутная, была почти материальной здесь — так близко к ее обладателю, затеняя все вокруг.

Обширная комната никоим образом не уменьшала сгорбленную фигуру ситха, непринужденно стоящего в стороне недалеко от камина, в тенях — так родственных его духу.

В камине был разожжен большой сильный огонь; белые, как кости, дрова раскалывались и трещали, делаясь ломкими в пламени. Люк ступил ближе. Янтарные вспышки огня преобладали над тусклыми лампами огромной комнаты, создавая тем самым танец теней в темноте.

Странно, но длинный стол был накрыт к ужину; два стула размещались с двух его противоположных концов. Рядом стояли нервно ожидающие лакеи.

Император-ситх повернулся, как только он вошел… чтобы милостиво улыбнуться, но тени от пламени играли жестокие проделки на его изуродованных чертах лица, придавая выражению опасную грань. Тем не менее он слегка склонил голову в приветствии… и Люк, полностью потерявшись для слов и сомневаясь, как ему поступить, сделал то же самое.

— Джедай, — признал ситх, режущий слух голос звучал тонко и пронзительно.

Он носил длинные богато отделанные широкие одежды темнейшего рубинового оттенка и тяжелую мантию цвета вороного крыла. Высокий воротник обхватывал бледную, восковую шею; белая костлявая рука держала гладкую изогнутую трость, опираясь ею на каменный пол для поддержки — хотя Люк подозревал, что, как и Мастеру Йоде, она нужна была больше для эффекта.

Хромая, ситх шагнул вперед, вслед по мраморному полированному полу прошелестела волна соболиной мантии; затем он приостановился, пристально всматриваясь в своего пленника.

Мертвенно бледный и слабый, сознающий, что усилие для короткой «прогулки» ослабило его до неудержимой дрожи и сердечного обстрела в ушах, Люк задавался вопросом, насколько ничтожный образ он создавал.

— Тебе нужно сесть, — любезно произнес Император, поднимая на себя пристальный и удивленный взгляд Люка.

Палпатин повернулся и сел на дальний от Люка стул, кивая рыжеволосой женщине, которая в ответ поклонилась и вышла, предоставляя Люку краткий обзор ярко освещенного коридора снаружи. Весь его разум обострился, протягиваясь в Силе и обрабатывая возможности.

Шесть.

Шесть охранников стояло у противоположной стены коридора, с поднятым в направлении открытой двери оружием — но Люк был уверен, что ощущал намного больше этого количества. Они должны быть и с обеих сторон дверей.

— Ты слышал меня? — вопрос был задан не совсем с вызовом, но тем не менее вернул взгляд Люка к Императору.

— Я слышал вас.

Неужели он сказал это? Так небрежно? Эти первые произнесенные им слова получились смелыми, так как мысленно он был в другом месте. И он по-прежнему не двигался.

Палпатин наклонил голову, не впечатленный его дерзостью — фактически забавляясь:

— Тогда стой. Посмотрим, кто из нас упадет первым.

Еще несколько секунд Люк стоял тихо, голова кружилась. Как ему уже удалось войти в это сражение воль?

Не нужно. Не начинай борьбу, когда не можешь ничего выиграть.

.

Палпатин отметил, как мальчишка пытался скрыть степень своей слабости, пока довольно шатко шел к стулу — левая рука протянулась к спинке, прежде чем он добрался до него.

Абсолютно истощенный джедай резко сел, наблюдая из-под тяжело прикрытых век за подступившими с каждой стороны высокими гвардейцами.

Император довольно улыбнулся.

— Двенадцать. — И в ответ на мгновенный хмурый взгляд, коснувшийся настороженного выражения мальчика, разъяснил: — Двенадцать охранников, полный состав. Дальше по коридору еще двадцать четыре гвардейца. Они меняются каждые девять часов. И они знают, кто ты и к чему способен. Ни один из них не будет колебаться при необходимости.

Он продолжал весьма благодушно и добровольно давать эту информацию — предоставляя ее как свою первую награду за то, что мальчишка поступил так, как хотел Палпатин; в ней было немного пользы — кроме разъяснения, насколько маловероятным был побег. Соревнование происходило между ним и его джедаем, меньшие существа имели мало значения — они служили лишь для придания большей ясности решениям Палпатина.

— Есть еще восемнадцать батальонов, назначенных в эту Башню, и столько же во всех остальных. Эти комнаты спроектированы специально для тебя — тюрьма для джедая. Моего джедая. Чтобы держать его именно там, где я хочу.

Игнорируя очевидную колкость, Люк откинулся назад, расслабляя больную правую руку на резной ручке стула и чувствуя себя смертельно усталым. В течение долгого времени они молчали, Палпатин просто наблюдал за ним. Установилась безмолвная тишина, и Люк медленно мигал, не чувствуя потребности ее нарушать.

Время сочилось в тихом ожидании…

Он поднял тяжелые дрожащие пальцы к виску, чтобы привычно потереть его, и резкий удар боли пронзил руку до самого плеча, вспыхивая в голове фейерверком; тогда невольные воспоминания притянули взгляд к правой кисти…

.

Он очнулся после операции от прострелов в руке, с белой повязкой от кисти до локтя. Тот же самый доктор со звездного разрушителя вновь увещевал его быть осторожным, пока он изо всех сил пытался поднять и удержать перед собой дрожащую руку, неуклюже поворачивая и рассматривая сделанный протез — абсолютную копию потерянной кисти. Через несколько секунд он был вынужден опустить ее, придерживая левой рукой из-за невероятно дубовой тяжести. По осязаниям протез был теплым, хотя он никак его не ощущал, кроме лишь тонких покалываний боли там, где касался искусственной руки…

.

Сейчас он вновь попробовал шевелить пальцами — и вновь ощутил покалывания, уже более острые, словно от игл или булавок, но тем не менее каждый нерв ощущался странно оцепенелым, словно он носил толстую тяжелую перчатку, притупляющую чувства и ограничивающую движения. Пальцы — одновременно полностью знакомые и все же тревожно чужие — сгибались неуклюжими судорожными движениями.

Мысли прервал голос Палпатина:

— Чувствительность вернется через несколько недель — когда приживутся нервы, и мозг поймет, как взаимодействовать с ними. Я уверен, ты быстро учишься.

От двойного смысла последнего комментария в голосе прозвучало ехидство.

Люк взглянул на него, не совсем понимая, как реагировать на это.

Палпатин благодушно улыбнулся:

— Лорд Вейдер… действует эффективно, но едва ли тонко. Он похож на грубый инструмент. Я приказывал ему лишь привести тебя сюда.

Он что, ожидал благодарности? Люк вознегодовал, принимая угрюмый вид, натянувший тонкие лучики вокруг глаз.

Разум прояснялся; изначальная волна слепой паники спала под гневом на последнее замечание Палпатина и растворилась в собственном упрямстве, заставляющим не поддаваться запугиваниям и приносящим взрыв адреналина.

Однако сказывалось его недолгое обучение у Йоды — раньше Люк немедленно бы пошел в наступление, но сейчас ему хватило изящества найти свой центр спокойствия и расслабить напрягшиеся мышцы, пережидая вспышку эмоций.

Палпатин отметил все это: и молниеносную реакцию мальчишки, и то, как быстро он ее подавил — быстрее, чем ожидал ситх.

В размышлении Палпатин прищурил глаза, и мальчишка в ответ сделал то же самое — настороженно, понимая, что его изучали.

И наблюдая за ним, Палпатин ощущал в джедае то же знакомое упрямое желание начать действовать, которое было у его отца.

— Поешь, — произнес он наконец, небрежно протягивая ладонь к столу.

— Я не хочу есть, — просто ответил Люк, даже не взглянув на предлагаемые яства.

Казалось, эти слова очень развлекли Палпатина — словно перед его глазами разыгрывалась некая шутка.

— Конечно же, ты хочешь. Я думал, ты служил солдатом в своем маленьком мелком Восстании. Разве тебя ничему не научили там? Солдат ест всегда, когда есть возможность — потому что он никогда не знает, когда представится следующая.

Люк только моргал, без всякого движения, отказываясь втягиваться в этот разговор.

— Прекрасно. Выбор за тобой, — Палпатин отклонился, поворачиваясь и кивая слуге. Тот сразу же вышел вперед и заполнил бокал перед ним вином; другой слуга сделал то же самое рядом с Люком.

Когда они отстранились, Палпатин посмотрел на них и на алых гвардейцев, стоящих позади Люка.

— Оставьте нас, — скомандовал он кратко, вновь поворачивая взгляд к Люку, пока охранники и кланяющиеся слуги выходили друг за другом.

В течение долгого времени тянулся момент ожидания.

Разумеется, Люка посетила мысль, что теперь рядом нет никакой стражи, которая остановит его. Он мог бы попытаться спастись или броситься через стол на своего тюремщика. Предпочтительно и то, и другое.

Но факт, что Палпатин позволил эту ситуацию, означал, что он также и запланировал ее. Никто не поднялся бы до управления Империей, не будучи в состоянии просчитать последствия своих действий, а независимо от того, что он думал об Императоре, Люк ни на мгновение не полагал, что тот глуп.

К тому же, если смотреть правде в лицо, в настоящее время он очень сомневался, что смог бы достигнуть двери на противоположной стороне комнаты — даже без постороннего вмешательства.

Потому он оставался тихим.

Наконец, когда Палпатин увидел, что Люк проработал этот момент, он поудобнее устроился в стуле, удовлетворенный.

— По-видимому, ты изучил кое-что.

Люк продолжал безразлично сидеть, позволяя Палпатину говорить. Тот привел его сюда, чтобы что-то сказать, и он примерно предполагал, что именно это будет. Однако ситх больше не произнес ни слова, и на долгое время повисла тяжелая тишина, пока Люк в конце концов не почувствовал, что должен все же что-то сказать.

И соответствуя своему характеру, он перешел прямо к сути:

— Что вы хотите?

Палпатин многозначительно улыбнулся:

— У меня есть все, что я хочу.

Люк слегка дернулся при этом ответе, но все же сохранил спокойствие, удивляя им сам себя.

— Тогда я предполагаю, у вас есть что-то, что вы должны сказать мне? — спросил он, желая, чтобы Палпатин поскорее задал вопрос, а он смог бы отказаться. Никаких игр, никакой отсрочки неизбежного. Он предпочитал решить проблемы сразу, а не играть в эти дразнящие игры.

— Нет, — сказал Палпатин, никак больше не поясняя свой ответ.

От растерянности Люк нахмурился.

— Тогда что я здесь делаю? — спросил он, спустя время.

— Я просто хотел встретиться с сыном лорда Вейдера, — внимательно наблюдая за ним, ответил Палпатин.

Услышав такое определение, Люк автоматически и зло напрягся.

Палпатин отметил и чуть заметные изменения в его положении, и более очевидную игру эмоций в Силе.

Да! Вот то, что нужно!

— Я так понимаю, ты не знал о своем происхождении? — ища дальнейшее подтверждение, подтолкнул он.

На этот раз мальчишка не выказал ничего явного кроме сжатия челюстей — однако его чувства буквально кипели в Силе.

— Кажется, это довольно… изрядное упущение со стороны твоего предыдущего учителя, Кеноби, — продолжал Палпатин, добавляя: — Ты знал, что раньше он был Мастером твоего отца…

Люк не ответил, но это и было сказано больше как утверждение, а не вопрос.

На лице Палпатина появилась издевательская насмешка:

— Следует задаться вопросом, намеревался ли он вообще когда-нибудь рассказать тебе о твоей родословной. Может… после того, как ты совершил бы отцеубийство для него.

Глаза мальчика закрылись, челюсти сжались еще больше.

— Вы ничего не знаете об этом, они не…

— Он использовал тебя, — обрезал его Палпатин. — Не будь наивен. Это неуместно в твоем положении.

Люк замер, но не по той причине, что предположил Палпатин. Он произнес то, что не должен был говорить ни при каких обстоятельствах, и теперь был сильно напуган, что ситх поймет это.

Упрекая себя за импульсивность и принуждая разум работать, он решил укрепить предположение Палпатина — чтобы скрыть свою ошибку.

— Я не наивен. Я понимаю, что он сделал, и понимаю — почему.

— Следует ли тогда считать — раз ты его защищаешь — что ты оправдываешь его? — нажал Палпатин, пытаясь определить, на что был направлен гнев мальчишки: на лживые манипуляции Кеноби или на жестокую правду Вейдера.

И впервые Люк тоже улыбнулся. Едва уловимо. На мгновение. Понимая. Понимая, что Палпатин не был всезнающ и всевидящ и тоже мог ошибаться; и это дало Люку некоторый проблеск уверенности в себе, даже здесь. Он слегка откинулся назад, почти неощутимо расслабляясь.

— Считайте, что хотите, — сказал он.

Ничего не дающий ответ.

Палпатин промолчал, никак не комментируя эти слова, отмечая в мальчишке перемены и понимая, что кое-что — некоторое его восприятие — неуловимо изменилось. Что его джедай произвел переоценку.

Какое-то время он тихо наблюдал; огонь потрескивал за решеткой, испуская резкое шипение, когда сжигал попадающуюся на дровах влагу. Мальчишка не говорил больше — не чувствовал потребности заполнить тишину или разъяснить свой неопределенный ответ.

Не желал больше говорить.

Император мысленно переиграл свою собственную стратегию.

— И за неимением любой информации, утверждающей противоположное, я так и сделаю, джедай.

— Вы ошибаетесь, я — не джедай.

Палпатин поднял брови, склоняя голову набок.

— Он ничему не научил тебя, твой жалкий Мастер? Ты — джедай, когда ты признан им равными тебе в возможностях Силы. — Он сделал паузу, и тонкая улыбка открыла темные, изъеденные зубы. — Хотя это забавно, что твоя компетенция должна быть признана ситхом.

— Я прошу меня извинить, но я не считаю ваше мнение особо значимым в этом вопросе, — ответил Люк, не зная, лгал ему ситх или нет, но в любом случае уверенный в своих словах.

— Тогда, чье благословение ты ищешь, джедай? — спросил Палпатин, сознательно усмехаясь молчанию мальчишки. — Кеноби? Я уверяю тебя, ты уже более силен, чем когда-либо был он.

— Сила — не все.

— Разве? Именно она держит тебя здесь.

— Я не пробовал уйти, позвольте.

Палпатин рассмеялся, отдавая должное духу мальчика — учитывая серьезность его ситуации; возможно, тот больше похож на отца, чем ситх даже думал.

— Что же мне делать с тобою, друг мой? — спросил он наконец, в ответ на настороженное выражение Люка; любезный голос будто потворствовал старому знакомому, совершившему некоторый незначительный проступок. — Что я должен сделать с известным мятежником, который открыто ведет войну против меня, бросает вызов моему порядку и уничтожает мои войска?

— Я полагаю, наказание за мятеж — смерть, — ответил Люк, сам удивляясь, как мало эмоций прозвучало в его ровном голосе.

Забавляясь и вновь почти смеясь, Палпатин откинулся назад:

— Да… но какая трата!

Люк ничего не ответил, поэтому Палпатин наклонился к нему, по-прежнему улыбаясь:

— Какая потеря для нас обоих.

— Это зависит от того, что вы должны будете потерять.

— И от того, что ты мог бы получить.

Люк облокотился на спинку огромного резного стула, опираясь руками на подлокотники; взгляд стал твердым:

— Что вы предлагаете?

Император почти — почти — начал отвечать ему… и остановился; глаза опасно сузились и выражение лица мгновенно изменилось:

— Никогда не думай лгать мне.

Угроза, подразумеваемая его словами, замораживала кровь, несмотря на жар пылающего рядом огня.

Однако Люк даже бровью не повел:

— Я думал, такова игра.

— Ты не должен так стремиться играть в игры, когда на чаше весов лежит твоя жизнь, друг мой.

— Я не ваш друг.

Палпатин смотрел на него в течение нескольких секунд, затем вздохнул; на бескровных губах вновь появилась легкая, никогда не достигающая глаз, улыбка:

— Ты все усложняешь для себя самого, дитя.

— Что именно?

— Я предлагаю тебе все. Все, что ты когда-либо хотел. Все, что ты даже не понимал, что хочешь.

— У вас нет ничего, что я хочу, — ответил Люк, просто и в полной уверенности.

Палпатин медленно покачал головой, снова используя возможность медленно втянуть его джедая в дискуссию, подвергающую сомнению тех, кому он доверял. Ничего слишком спорного в начале — он не хотел оттолкнуть того, только соблазнить дальше. Достаточно запутать его, заставить обдумывать и задаваться вопросами. Это будет медленным истощением, тысячей тщательно расположенных намеков и инсинуаций о его прошлом, призванных всегда оставлять мальчишку в ожидании и желании узнать больше.

— У меня есть правда — о том, кто ты на самом деле. Это не я лгал тебе и предавал тебя. Верь мне, в том, что ты здесь — точно такая же вина Кеноби, как и твоего отца; и во всем этом есть намного больше глубоких причин и фактов. — Откинувшись на спинку стула, Палпатин перешел на снисходительный тон, полностью убежденный в своей правоте:

— Задай любой вопрос, и я честно отвечу тебе.

Секунда шла за секундой, и ни один не отвел пристальный взгляд от другого, смотря глаза в глаза, читая намерения.… Наконец, слегка улыбнувшись, Люк осторожно покачал головой.

— Я не верю вам, — сказал он, отказываясь быть втянутым в разговор.

— Зачем мне лгать? Уверяю тебя, правда заслуживает гораздо большего осуждения, чем любой обман, который я мог бы наговорить. Прошлое шепчет о будущем. Твоя судьба бежит в твоей крови.

— Я не верю вам, — повторил Люк резко, еще более убежденно.

Но только в голосе, в своем намерении — не в вере. Хотя он хорошо скрыл это, признал Палпатин. Тем не менее слова ситха сильно задели его.

— Это неблагоразумно. Неблагоразумно подвергать сомнению мое слово, и более того — пытаться искушать меня. Ты знаешь, на что я способен?

— Я полагаю, вы способны на что угодно для достижения своих целей, — откликнулся мальчишка, явно используя это убеждение для основания своего недоверия.

— Да… это так.

Палпатин позволил угрозе висеть в воздухе в течение долгого времени…

— Но я никогда не буду лгать тебе, — продолжил он твердо, усиливая соблазн мальчишки, прежде чем вернуть разговор к тому, что так очевидно нарушило его спокойствие чуть раньше — к выводу о предопределенной судьбе, о том, что судьба его отца будет его собственной. — Так же, как я не лгу тебе сейчас, когда говорю, что может быть только один результат твоего нахождения здесь.

Люк ощутил давление этих слов — сказанных в такой уверенности — настолько сильное, что потребовалось время, чтобы сплотить свой разум против возрастающей массы замораживающей мысли опасности. Он понимал, что знание о Вейдере было его парализующей сомнениями слабостью. И все же, вспомнив упражнение для дисциплины мыслей, он справился с этим — Мастер Йода гордился бы им:

— Действительно? Я вижу три.

Палпатин улыбнулся, снисходительно качая головой, словно учитель, объясняющий путь вселенной запутавшемуся ребенку:

— Ты встанешь на колени передо мной.

— Или я не уступлю, и вы убьете меня. — Затем Люк слегка приподнял брови, предлагая третью альтернативу: — Или вы ослабите свою защиту, и я убью вас.

Палпатин засмеялся в искреннем веселье:

— Я думаю — нет.

— И именно поэтому я сделаю это.

— Нет, друг мой. Меня трудно убить.

Люк мрачно кивнул:

— Я буду помнить об этом.

— Надеюсь, у тебя долгая память.

— Для этого — долгая.

Палпатин улыбнулся, забавляясь — улыбкой банты, которую предостерегает блоха.

— Едва ли подходящие слова для типичного рыцаря-джедая. Но, впрочем, ты — едва ли типичный… тебе говорили, кто ты действительно, джедай? Или эту информацию упустили так же?

Вновь растерявшись, Люк не ответил, силясь проигнорировать давящую усталость и сконцентрироваться, невзирая на тяжело осевшее тело и голову, начавшую падать в истощении даже от этого короткого, но чрезмерно интенсивного напряжения. Он вспомнил слова Вейдера на борту звездного разрушителя — о его наследии, его родословной.

Палпатин наблюдал, как на лице мальчика отразилось ничем неприкрытое хмурое выражение — мгновением прежде, чем на него вновь упала нейтральная маска; однако в Силе его интерес был очевиден — болезненное любопытство, желание знать и одновременное нежелание слышать.

Прекрасное начало.

— Но ты устал, друг мой. Тебе нужно отдохнуть. Мы поговорим завтра.

Палпатин снисходительно улыбнулся, желтые глаза отразили мерцающий свет камина, понимая, что значит для мальчишки остановить сейчас разъедающий мысли разговор. Он сам получил уже все, что требовал от этой встречи, и остановить ее на данном месте было только в его интересах.

Знание было силой — а сила всегда имела цену. Если его джедай хотел больше информации, он должен будет сесть за этот стол снова.

И он вернется, добровольно. Только Палпатин и Вейдер знали правду — а, судя по реакции мальчишки, Палпатин понял, что тот ни за что не пойдет за ней к Вейдеру. Фактически он рассчитывал на это.

Здесь, за этим столом, была единственная возможность Скайуокера положить конец скрытому и преследующему его прошлому.

Как он мог отказаться от нее?

Глава 5 (часть 2)

* * *

Массивные двустворчатые двери с тугим скрежетом ползли по скрытым направляющим полозьям.

«Надо же, какие тяжелые двери здесь», — с сарказмом подумал Люк, сидя на стуле рядом с большими бронированными окнами.

…Он был оставлен в покое со своими мыслями весь день; не совсем один — иногда заходила рыжеволосая, с серьезным холодным взглядом, а у дверей несли пост два алых гвардейца. Поначалу он испытывал неудобство от их постоянного наблюдения, но в конечном счете пришел к выводу, что они не собираются ни общаться с ним, ни вмешиваться во что-либо; поэтому он попросту решил игнорировать их и бродил по большой двухуровневой спальне, не обращая на них внимания. Выход с противоположной стороны комнаты переходил в коридор, выложенный замысловатыми мозаичными узорами и ведущий к просторным гардеробной и освежителю.

В гардеробной аккуратно висели пять комплектов одежды, все темных оттенков: глубокого темно-синего, мрачного грифельно-серого и абсолютно черного, отлично подходящих ему по размеру.

Он ушел оттуда, не желая обдумывать это в настоящий момент.

Назад — в темную, глухую спальню; комнаты за ней были по-прежнему недоступны ему, двери охранялись неусыпными охранниками. Он внимательно рассмотрел окна. Высокие щиты транспаристила, пронизанные двумя слоями переплетающегося тонкого и сверхпрочного волокна — настолько жесткого, что его нити было видно невооруженным глазом. Такого не было даже в зданиях военных судов.

Он снова бродил по комнате, проводя как бы случайными, небрежными движениями по стенам, поражаясь и недоумевая, насколько толстыми они были. Он подходил близко, насколько только позволяли ему его настороженные охранники, к огромным резным дверям — уже зная, что они не из дерева. Прошлым вечером он видел, как они открывались, и помнил их толщину. Теперь он обдумывал, как были устроены замки.

Затем он задался вопросом, накормит ли его здесь кто-нибудь.

Он сидел, скрестив ноги, на полу перед окнами и медитировал, пытаясь определить через Силу, где находятся остальные. Неожиданное обнаружение Леи принесло улыбку на его лицо, и он почти — почти — позвал ее, чтобы попробовать установить связь, как это получилось у Беспина. Но затем испугался, что таким образом раскроет свои возможности, даст понять, что способен контактировать с ней — даже если она не ответит — и тогда ее упрячут еще дальше.

Однако он прошел по ее следу… вниз… далеко-далеко вниз. Много, много уровней ниже и далеко в сторону. И раз он нашел там ее, наверняка сможет найти и других. Таким образом, используя свое расположение относительно позиции Леи и смутное представление о расстоянии, он сделал первую ментальную карту здания, в котором находился…

И потом он снова пристально смотрел в окно, опираясь лбом о толстый транспаристил. Он смотрел на монолитные башни дворца, на отдаленные вершины города внизу. Миллионы существ проживали в нем свои жизни, обычные, нормальные жизни… Как он жаждал этого теперь… с тем же пылом, с каким когда-то жаждал волнующих приключений подальше от Татуина.

Он наблюдал пламенный закат и огромную луну, краснеющую от тлеющих угольков дня.

Затем вновь задался вопросом, накормит ли его кто-нибудь, и понял, как это маловероятно — с тех пор, как он отказался есть за столом Палпатина вчера. Челюсти напряглись — в понимании, что теперь этот отказ стал сражением одной воли с другой. Глупым, маленьким сражением, только с одним реальным результатом.

У него хватило здравого смысла сесть вчера, так почему логика подвела его, когда он отказался есть? Глупо. Тем более глупо, что он знал — знал — что, если вернется к тому столу, он опять откажется есть. Абсурдно, упрямо, злобно…

Он медленно покачал головой, отчитывая себя — ибо Мастера Йоды больше не было рядом для этого. Снова и снова он упрекал себя за негативное состояние духа…

И потому, сейчас, когда двери начали открываться, последовательно высвобождая звуки многократных задвижек, он был благодарен за это вмешательство. Немногословная рыжая энергично вошла в комнату и немедленно повернулась к нему, еще до того, как двери до конца открылись.

«Слишком быстро. Она уже знала, где я. Значит, в комнате наблюдение.»

Холодные зеленые глаза зафиксировались на нем.

— Император требует твоего присутствия.

Несколько долгих секунд он оставался сидеть на месте, любопытствуя, что она предпримет, если он откажется идти. И одновременно задаваясь вопросом, зачем ему это — когда у него уже есть одно бессмысленное сражение, продолжающееся прямо сейчас; еще одно такое же вряд ли было тем, что ему нужно.

Он получал уроки — но оставался вопрос, кому они выгодны?

Понимая, что он пристально смотрит на нее, рыжая немедленно насторожилась и прищурила ярко-зеленые глаза. Люк понаблюдал за ней еще немного — всматриваясь в холодное, осторожное выражение лица своей тюремщицы и силясь понять, что он видел: защитную реакцию или реальную эмоцию. Задавая себе жгучий вопрос: что происходит на самом деле позади того ледяного взгляда.

— Как тебя зовут?

Она ничего не ответила, лишь отвела глаза. Люк наклонил голову и потер виски:

— Отличное имя. Разве что немного короткое.

Со временем она должна будет расслабиться, смягчиться немного. Надави слишком сильно сейчас, и она только отступит дальше.

Кроме того он чувствовал, что у него еще будет время установить отношения с ней, чувствовал, что по каким-то причинам должен наладить их именно с ней. В конце концов, весьма очевидно, что она была главной здесь, неся ответственность за его охрану и безопасность — за то, чтобы держать его внутри. Даже если его усилия ничего не дадут, они отвлекут его от мыслей о дотошных и мелких манипуляциях Императора — а это уже хорошо.

Наконец он встал и свободно прошел вперед; рыжеволосая тут же осторожно отступила — чтобы остаться вне его досягаемости.

— Немного щекочет нервы, да? — беспечно пробормотал он, проходя мимо.

Она склонила голову набок, холодные глаза остались подчеркнуто равнодушными.

Он вновь прошел через большой сводчатый зал, двое охранников следовало за ним, мимо тяжелой, массивной мебели, отвечающей пропорциям комнаты. Шесть имперских гвардейцев стояло в дверях, через которые он вышел, еще шесть — в дверях, в которые он вошел.

В огромный зал, точно такой же, как накануне; тусклые тени, освещенные алым огнем, длинный заставленный едой стол.

И те же желтые глаза, впившиеся в него из-под темного капюшона, то же холодное развлечение, ясно написанное на лице Императора.

Люк ощутил, как поднимается внутри гнев — и снова заставил себя успокоиться силой воли. Хотя он не смог остановить ни напряжения челюстей, ни сужения глаз — что только принесло широкую улыбку на тонкие, бескровные губы старика.

Палпатин улыбнулся мгновенно вспыхнувшим эмоциям мальчишки — тому, как он афишировал их на лице, как заявлял о них в Силе.

Понимает ли он это?

Как освежающе наивен он, как чудесно не затронут и прост. Какая жалость, что это будет потеряно, пожертвовано Тьме. Но как полезно это здесь и сейчас, вся эта страсть и рвение — как легко будет их крутить и использовать.

Поскольку любая интенсивная эмоция была слабостью — особенно по отношению к отцу мальчишки. Он ощутил эти чувства на их первой встрече: весь этот гнев, замешательство и чудесное, страстное опровержение; не неверие, нет — мальчишка знал, что это правда, но определенно не принимал ее.

И эти эмоции были ведущими сейчас. Как и верность, конечно, — его друзьям и его делу, но она была бесполезна для Палпатина. Она могло послужить его целям, но только в более ограниченном смысле. Он нуждался кое в чем большем, кое в чем более глубоком. Верность была силой — он же нуждался в недостатке. И теперь он нашел его, тот самый, что так заботливо был обеспечен Кеноби.

Мальчишка боялся. Не Палпатина, хотя он и должен бы был. Но этот урок можно будет преподать позже, так, что Скайуокер никогда его не забудет.

Нет, этот страх был совсем другим. Чудесным и разрушительным.

Мальчишка боялся повторить судьбу своего отца. Потому что та же самая слабость бежала в его крови. Этот страх ярко горел в Силе во время их недолгого разговора вчера. Страх, что его падение неизбежно, что так же было с его отцом. И все эта эмоция страха искривлялась через призму возмущения и горькой, настоящей ненависти к Вейдеру. И через предательство Кеноби — тот так легко лгал ему об отце, которого мальчишка никогда не знал, никогда не имел, которого нашел и потерял в единственном ударе оскорбленного сердца.

Замечательные главенствующие эмоции. Сильные и бесспорные.

Если бы у мальчика было время, то он, конечно, постепенно достиг бы согласия со своим наследием — время и расстояние всегда предоставляли перспективу видения. Но у Палпатина не было никакого намерения дать ему это. Он заполучил Скайуокера в идеально подходящий момент и собирался использовать данный факт по максимуму. Он толкнет мальчишку, пока тот еще качается, подчеркивая его связь с отцом, подчеркивая его настолько ощутимую слабость. Убеждая в ее действительности и в неизбежности судьбы, наследия в его крови. Держа их близко — отца и сына — держа в оппозиции. Постоянно подталкивая и понукая, не давая времени, чтобы примириться, чтобы разобраться со всем этим. Вызывая все деформирующие душу страхи и сомнения, питающие негодование Скайуокера, и затем спуская его против отца.

Великолепная зияющая уязвимость.

Были и другие слабые места, разумеется, и Палпатин использует каждое из них — но ничто не могло сравниться с этим. С тем, что уже предоставило ему джедая. Осторожными манипуляциями это даст ему ситха.

Мысль принесла улыбку на его лицо, что еще больше выбило джедая из колеи.

Палпатин отвернулся, пытаясь скрыть свое веселье, медленно прошел к стулу и, устроившись на нем, снисходительно взглянул на мальчишку:

— Сядь.

Люк немедленно ощутил, как взбрыкнуло его упрямство. Приглашение было простым, но оно подразумевало, что у ситха были замыслы на их встречу, как бы тот ни пытался их завуалировать. Однако он подошел к стулу и сел — у него тоже была повестка дня на сегодня.

Палпатин кивнул в сторону накрытого стола:

— Поешь.

Худшим было то, что Люк знал, что Палпатин прав — ему нужно поесть. Каждый солдат знал: ты спишь, когда можешь, и ты ешь, когда можешь, потому что не знаешь, когда это будет доступно тебе вновь. Два дня без еды; уже и так ослабший от ран и операций, он чувствовал, как сдает физически, если не умственно. Ему нужно поесть. Если появится шанс побега, он будет слишком слаб, чтобы воспользоваться им. Он должен поесть.

Не будь упрям. Ешь.

— Нет.

Люк поник от собственного выбора.

Палпатин мельком взглянул на слуг, и те сразу вышли вперед — заполнить высокие дымчатые бокалы темным рубиновым вином. Ситх видел, как джедай одно мгновение смотрел на еду и затем решительно отвел взгляд в сторону, уставившись на огонь в камине. Он должен хотеть есть к этому моменту; Вейдер был проинструктирован кормить его по минимуму, а с тех пор, как мальчишка прибыл сюда, он не ел вообще. Палпатин хотел, чтобы его джедай оставался голодным и видел спасение только за этим столом — хотел, чтобы это дикое существо научилось есть из руки своего нового Мастера.

Мальчишка выбрал ошибочный путь для борьбы и знал об этом — Палпатин отлично читал его чувства в Силе — но тем не менее он продолжал сопротивляться, не мог поступить иначе. Решительный и упрямый, как его отец. Сила, которая могла стать слабостью при небольшом осторожном управлении. И слабость, которая могла стать силой, если он не будет сдерживать ее. Однако, если все пойдет по плану, это специфическое сражение будет закончено уже этим вечером.

Палпатин кивнул — и слуги вместе с теневыми охранниками Люка, поклонившись, тихо вышли из комнаты.

Люк вновь поймал дразнящий проблеск свободы из наружного коридора, увидев также и принятые меры у дальней стены, и поднятое в направлении открывшегося проема оружие.

Палпатин подвинулся ближе к спинке стула, чем привлек внимание Люка к текущему моменту.

— Я хочу знать, где мои друзья, — произнес он ровным голосом.

Император только пристально взглянул в ответ.

— Я знаю, что они здесь, в Главном Дворце, внизу, — продолжил Люк твердо. — Я хочу видеть их.

Палпатин хранил молчание, и на этот раз Люк был готов переждать повисшую тишину.

Наконец Император произнес:

— У тебя есть еще какие-либо явные слабости, о которых ты хотел бы объявить?

Его джедай только приподнял подбородок, отказываясь сходить с намеченного пути:

— Я хочу видеть их.

Палпатин слегка улыбнулся перемещаемым линиям сражения — если мальчишка думал, что мог направить их разговор, он был неправ.

— Они — предатели, их дела находятся в юрисдикции твоего отца, — ответил он, немедленно поворачивая дискуссию туда, куда предназначал сам.

— И кто командует Вейдером? — парировал Люк.

Палпатин проигнорировал вызов.

— Мне любопытно… кажется, тебе… неудобно признавать своего отца отцом, дитя.

Люк довольно долго молчал, стискивая зубы, чтобы не ответить то, что рвалось наружу — концентрируя мысли на своей цели.

Выражение Палпатина не изменилось ни на йоту — однако он внимательно наблюдал за трением челюстей мальчишки. Мысли о родстве с Вейдером уже замучили Скайуокера, и Палпатин не собирался упускать возможность провернуть этот нож глубже, расширяя рану. Тем не менее мальчишка превосходно сохранял концентрацию.

— Я хочу видеть своих друзей.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что они в порядке.

— Ты можешь сделать это, не видя их. Эта способность — часть твоего наследия.

Глаза мальчишки лишь немного ужесточились.

— Тебе… неудобно, что они здесь, — Палпатин произнес это больше как утверждение, чем вопрос, заставляя Люка сомневаться: прочитал Император его мысли или просто сообщил очевидное. В любом случае он не ответил.

Палпатин сделал паузу, взял бокал вина, и затем, как если бы чувствовал, что его последующее утверждение понятно, но нуждается в разъяснении, добавил:

— Их свобода продается, конечно. По определенной цене.

— Очень сомневаюсь. Если только их свобода не послужит вашим собственным целям.

Палпатин улыбнулся:

— О, ты судишь меня слишком резко, джедай.

— Не думаю, что это возможно.

Палпатин только засмеялся — словно разделяя шутку со старым другом:

— За прожитые годы я пришел к заключению, что у всего есть цена.

Люк не упустил значения сказанного, однако решил проигнорировать его. В течение долгого времени он позволял тяжелой тишине висеть между ними, пока Палпатин пристально и стойко смотрел на него…

Наконец, с тихим вздохом от нежелания уступать, но зная, что ему не оставалось ничего другого, Люк спросил:

— И какова цена?

— Хорошо сделано, джедай, — Император поставил бокал и подался слегка вперед, как если бы игра наконец пришла в движение. — Какова цена?

Он театрально заколебался, не сводя дразнящих желтых глаз с Люка и демонстрируя покрытые пятнами зубы — словно это был вопрос, над которым он задумался только сейчас. Но, даже зная его столько, сколько знал Люк, он понимал, что это неправда — и в отвращении резко откинулся назад, в отвращении от необходимости соблюдать вежливость с этим существом, от необходимости вообще находиться здесь.

В своем волнении ситх, казалось, не заметил этого:

— Так сколько… сколько стоит твоя маленькая принцесса? — И, сделав вид, что он мгновение обдумывал это, продолжил: — Ах… но она — мое исключение. Я думаю, ничто не спасет ее от плахи палача.

Люк почувствовал, как сердце пропустило удар.

— Они нужны вам живыми.

Палпатин дьявольски усмехнулся:

— Мне нужен только один из них, чтобы держать тебя, джедай. А Лея Органа слишком долго была для меня занозой. Теперь, когда она наконец в моих руках, я накажу ее для примера остальным. Мои враги долго будут помнить об этом.

От слов Палпатина, так небрежно произнесенных — словно жизнь Леи была лишь малозначительной деталью намного большей игры — Люку сдавило грудь.

— Вуки пойдет в шахты Кесселя. С его силой он сможет продержаться там год. Калриссиан пойдет с ним — хотя я сомневаюсь, что его хватит настолько же. Кореллианец останется пока здесь. Твой отец считает, что его будет достаточно, чтобы удерживать тебя.

— Вейдер ничего не знает обо мне.

— Он сказал, что ты спрашивал о нем, когда был ранен, — ответил Палпатин, легко вовлекая Вейдера в свой заговор.

— Потому что я знал, что его единственного не было на корабле.

— Тем не менее ты переживал о нем и хотел освободить от Хатта.

— Я попросил бы это для любого из них.

— Достаточная причина, чтобы полагать, что кореллианец важен для тебя, — Палпатин намеренно пожал плечами. — Если это не так, скажи мне, и я казню его этим вечером. Возможно, тогда я должен буду вернуться к твоей маленькой принцессе. Только смерть Соло может удержать ее голову от плахи. Пока.

Люк поднял руку, потирая висок. Что он должен ответить на эту провокацию? Скажет: «Да, Хан ничего не значит для меня» и рискнет тем, что Император осуществит свою угрозу только для того, чтобы раскрыть блеф Люка. Он понимает, что у него еще есть Лея для управления им…

Слишком высоки ставки, чтобы делать обманный маневр, и он не ответил ничего вообще.

Палпатин сложил пальцы домиком, ожидая ответа; атмосфера вокруг была буквально пропитана его развлечением, и Люк мог только стискивать зубы перед лицом этих непрерывных манипуляций.

Ситх еще долго продолжал смотреть на него.

— Так что? Свобода кореллианца имеет ценность для тебя?

— Сначала Лея, — ответил Люк, и глаза Императора сузились.

— Нет. Нет — у меня есть планы насчет твоей маленькой принцессы, — медленно проговорил Палпатин, устанавливая щиты, чтобы скрыть свои истинные намерения — хотя не слишком крепкие и не слишком быстрые: прямая ложь могла обнаружиться фактом, что она слишком сильно ограждена. Впрочем, Палпатин редко прибегал к такой грубости. В этот момент он очень желал исполнить свою угрозу — девчонка была надоевшим источником неприятностей, и в будущем будет постоянным стимулом для сопротивления Скайуокера.

И именно на это желание рассчитывал Палпатин: на свое подлинное стремление удалить ее в любом случае; именно поэтому он позволил сейчас мальчишке так много ощутить от него.

— Вы сказали, что все может быть куплено, — Люк понимал, конечно, что им управляли, но он так же и знал, что угроза Лее была очень и очень реальной.

Палпатин не сумел сдержать крохотной улыбки, изогнувшей уголки бледных губ.

Каким уязвимым друзья сделали его, и он ведь понимал это, и всё же продолжал защищать их.

— По определенной цене. Ты не сможешь заплатить ее.

— Получается, что она у вас есть.

Если бы Люк смог получить для Леи хотя бы отсрочку казни, это дало бы ему время придумать какой-то план, как им выйти отсюда. Или купить шанс сделать это ей и Хану.

Взгляд Палпатина переместился к огромному пламени камина, пока он взвешивал то, что собирался сказать дальше. Люк в выжидании затаил дыхание.

Император встал и сделал несколько шагов к огню. Непринужденная манера его действий противоречила важности, придаваемой им этому разговору. Все будущие планы зависели от того, как все пойдет сейчас.

Когда он заговорил, голос его звучал тихо и продумано:

— Двенадцать недель… да, думаю, это справедливо. Двенадцать недель твоего безраздельного внимания. Я не пойду на меньшее — не за нее.

Он обернулся к джедаю, который, нахмурившись, довольно долго пытался постичь сказанное; затем его глаза расширились, и Палпатин знал, что тот понял. Мальчишка почти немедленно отказался… но заколебался — на долю секунды — и Палпатин знал, что получил его.

— Двенадцать недель твоего согласия, джедай. По их завершению я позволю ей уйти.

Люк откинул голову и засмеялся в сомнении — не в силах поверить, что он вообще обсуждал это. Наблюдая за ним, Палпатин спешил, желая заключить сделку, прежде чем мальчишка будет слишком долго думать над ней. Если он даст ему время для этого, тот просто решит, что лучшим выбором будет начать свои собственные попытки спасения, и хотя Палпатин не боялся, что мальчик убежит, он все же не хотел прямого противостояния с ним — пока.

Он должен был пресечь такие мысли сейчас, чтобы гарантировать, что Скайуокер останется достаточно покорным в ближайшие недели. В мальчишке уже были заметны первые следы негодующего сопротивления, день, другой, и его ум будет отравлен и недостижим, он упрется и вызовет конфронтацию ничем иным, как своим собственным врожденным упрямством. Это случится в итоге в любом случае — Палпатин был уверен — но пока он не хотел этого, имея в запасе такое количество еще неиспользованных опыта и навыков, принуждений, скрытых внутри добровольных соглашений, и манипуляций внутри установленного рутинного порядка.

Необходимо было заключить некий взаимно обязывающий договор, способный связать Скайуокера откровенными и согласованными с обеих сторон условиями. Обязательством, которого его новый джедай, будучи скованным высокими моральными принципами, будет придерживаться, как только на него согласится.

Как бы ни хотел Палпатин казнить надоедливую экс-сенаторшу, отрезав тем самым одну из голов Восстания, ее жизнь принесет ему больше выгоды. Если мальчишка не уступит, то да — он выполнит свою угрозу, он не мог позволить себе поступить иначе; но тогда в игру вступят другие альтернативы.

Но эта была самой выгодной — если все пойдет, как планировалось.

И для этого было необходимо, чтобы мальчишка согласился на его условия прямо сейчас. И для этого Палпатин должен помешать ему увидеть картину целиком, должен вынудить его увязнуть в деталях.

— Я позволю ей уйти. В любое место, какое она выберет, с моей гарантией безопасного прохода.

— Ваша гарантия ничего не стоит, — возразил джедай, все же не отказываясь от сделки.

— Мое слово ситха.

— Оно стоит еще меньше.

Люк тотчас знал о нанесенном им оскорблении — хотя Палпатин довольно убедительно казался неоскорбленным.

— Тогда, что ты предлагаешь, джедай?

Попросит ли он очевидное? Договор должен казаться выбором Скайуокера в равной степени с выбором Палпатина. Если именно мальчишка предложит сейчас условия, ему останется потом обвинять только себя.

Люк молчал — частично понимая, что его ловко вели в нужном направлении, но тем не менее соглашаясь обсудить условия, чтобы увидеть, насколько многого он мог бы добиться. Если сделка будет достаточно хороша, то, возможно, ему следует обдумать ее.

Годы торговли в глубокой пустыне научили его торговаться, начиная с высокой ставки. Понимая и возмутительный характера того, что он собирался просить, и факт, что ему в сущности нечего проигрывать, он предложил:

— Отпустите их сейчас — всех. Дайте им уйти… и я останусь. На двенадцать недель.

Палпатин рассмеялся, но продолжил переговоры, закрепляя их прецедент:

— Вне рассмотрения. Я похож на дурака?

Люк принял торжественное выражение:

— Я даю вам слово. Слово джедая.

— И я должен принять его? — недоверчиво спросил Палпатин. — Когда ты отверг мое?

— Мое слово, — повторился Люк в ответ.

Палпатин сузил глаза и повернулся к Люку спиной. Спустя какое-то время он произнес:

— Я не отдам тебе всех четверых. Кто-то должен остаться.

— Не Лея, — голос Люка был тверд.

— Кореллианец, — ответил Палпатин с равной твердостью.

Люк задумался: у Палпатина все еще будет рычаг для управления им…, но получить свободу для всех остальных, он не надеялся даже на значительно меньшее.

— Как я узнаю, что они в безопасности?

Палпатин обернулся к нему:

— Ты — джедай. Разумеется, ты будешь знать это.

Люк молчал с настороженным выражением в глазах. Тогда Палпатин обезоруживающе пожал плечами:

— Я уверен, ты сможешь расторгнуть договор без всяких угрызений совести, если будешь полагать, что им причинили зло.

— В чем точно состоит договор? — спросил Люк.

— Я просто хочу продолжить наши беседы, — небрежно ответил Палпатин, словно он вообще ничего не просил. — И мне нужно твое слово — не слово джедая и не слово солдата, а твое слово — что ты сделаешь это. Что ты останешься здесь на двенадцать недель без всякого сопротивления. Добровольно. Никаких попыток бегства, никакого предумышленного неповиновения. Никакого препятствования или неподчинения. Цивилизованный диалог, с обеих сторон.

— Только это, — сухо произнес Люк.

— Только это.

Мальчишка затих, и Палпатин вынудил себя поступить так же — действовать, как если бы все это было незначительно для него.

— Двенадцать недель — долгий срок.

Палпатин видел, как мальчик обдумывает предложение, взвешивая преимущества против недостатков.

— Чтобы купить три жизни? Думаю, это довольно дешево.

— Но, видимо, не для вас. Иначе вы попросили бы больше, — почти сразу и с явной недоверчивостью ответил Люк.

Беспокоясь, Палпатин только пожал плечами, не желая подтверждать верность его предположения.

— Чем мои условия отличаются от того, что мы делаем прямо сейчас, джедай? Я сказал тебе, что желаю просто продолжить диалог. И чтобы сделать это, я хочу предложить перемирие — как жест доброжелательности.

Люк приподнял брови:

— Я не верю, что вы сделаете хоть что-то, не отвечающее вашим интересам. Эта сделка значит для вас намного больше.

— Как бы там ни было, я держу все карты.

— Кроме той, что имеет значение, — с нажимом парировал Люк.

— Даже она находится в моих руках.

— Но вы не управляете ею.

Палпатин громко рассмеялся:

— Никто не будет управлять тобой, джедай, если ты не позволишь этого. Я покупаю твое внимание, а не волю. И даже его — лишь на двенадцать недель.

Люк по-прежнему колебался. И Палпатин чуть подтолкнул его дальше:

— У тебя так мало веры в свои убеждения — раз ты опасаешься, что на тебя можно будет легко повлиять?

Люк не хотел отвечать на это.

— Что будет по истечению срока?

Понимая, что он добился своего, Палпатин мысленно улыбнулся.

— Как только договор будет выполнен — мы оба больше ничего не должны друг другу.

Двенадцать недель более чем достаточно. Более чем достаточно, чтобы привязать к себе мальчишку, чтобы поднять все его слабости и использовать их. Получить ситха.

Впервые он подошел к нему почти вплотную, встав над сидящим юношей.

— Ты боишься?

Люк стойко держал его пристальный взгляд.

— Не вас.

Он смотрел, не моргая, в те ядовито желтые глаза, хотя знал, что говорит ложь — он был бы глупцом, если бы не боялся Палпатина.

Тот смотрел в ответ с вожделением желанного; раздумывая, понимал ли Скайуокер глубину своей ошибки, ни на мгновение не сводя с него пристальных глаз. В тишине Палпатин протянул руку…..

Давление, что испытывал в тот момент Люк, фактически не давало воздуху поступать в легкие. Неужели он действительно должен согласиться на это? Его согласие купит так много, но не станет ли эта цена слишком высокой?

Знал ли Мастер Йода, что его друзья будут его слабостью? Он говорил ему, предупреждал перед тем, как Люк оставил Дагобу, чтобы тот позволил им бороться самостоятельно. Фактически он просил, чтобы Люк пожертвовал ими ради более важной цели.

Неужели он так плохо понимал его? Размышляя, Люк слегка покачал головой: он не мог оставить их тогда и не может оставить их сейчас. Он был просто не способен на это; поступить так — шло против самой его сущности. Он уже потерял так много, так много было оторвано от него, и он добровольно собирался отдать еще больше…, но он не мог не согласиться на эту сделку. Не мог бросить тех, кто был так близок ему.

Он знал — знал — что это будет дорого стоить ему…

Император протягивал белую, смертельно бледную руку, длинные, острые ногти искривлялись в виде когтей. И Люк ничего не видел кроме этой руки — сжимающейся вокруг его горла…

И он не мог остановить ее.

Сердце тяжело стучало, но он понимал, что уже сделал выбор — сделал его в тот момент, когда оставил Дагобу.

Однако, когда в тихом согласии он взял руку старика, по позвоночнику прошла невольная дрожь и его слегка затрясло от шокирующих колебаний, идущих в Силе — как будто все повсюду насильственно переворачивалось и искривлялось в конвульсивных судорогах. Рефлекторно он резко дернул ладонь назад, но ситх держал ее крепко в безжалостном и холодном, как могила, рукопожатии.

— Мы заключили договор, джедай, — сказал он серьезно. Он не отпускал Люка в течение еще долгих секунд — и даже потом сделал это весьма неохотно.

* * *

Люк беспокойно мерил шагами свою роскошную тюрьму, фактически больше не обращая внимания на охранников в дверях. С равными долями тревоги и воодушевления он ждал своего посетителя.

Его раздражительная рыжая тюремщица перестала занимать позицию у дверей и провела все утро, сидя на одном из стульев перед окнами; однако жесткий взгляд фиксировал каждое его движение. Наконец, в полдень, когда ее вызвал Император, она приказала сменить ее, а затем, вернувшись, коротко сообщила, что просьба Люка с предыдущего вечера — видеть своего друга — удовлетворена.

И Люк в который раз ощутил от нее встречное течение в Силе, некий шепот — полностью скрытый, когда она находилась рядом с Императором, задушенный всеобъемлющим покровом Тьмы.

Но здесь, когда она была одна… на самом краю своего восприятия Люк различал едва прослеживаемое средоточие Силы, настолько легкое, почти незаметное.

— Кто ты? — спросил он в конце концов, зная, что она поймет вопрос.

— …Вряд ли тебе это понравится, — она подняла подбородок.

С открытым выражением лица Люк слегка склонил голову в сторону.

— Ты не джедай… и не ситх.

— Думаешь, это ставит меня ниже тебя? — спросила она с вызовом, пылая зелеными глазами.

— Кажется, это у тебя здесь оружие.

— Верно. И тебе не стоит забывать об этом.

Он спокойно посмотрел на нее, с легкой улыбкой на губах, и она отвела взгляд, показавшись внезапно смущенной своей ненужной угрозой.

— Я приведу твоего посетителя, — пробормотала она, оставив Люка смотреть на закрывающиеся двери.

И вот прошло уже полдня, но до сих пор никто не появился. А терпение точно не было добродетелью Люка.

Он сидел на подлокотнике стула, пристально вглядываясь в отдаленный город и потирая виски от постоянной головной боли, не оставляющей его все три прошедших дня. Вначале он пытался отнести ее на счет Корусканта — возможно, что-то на планете могло так действовать на него, что-то типа атмосферного давления — но постепенно понял, что боль усиливалась как с близостью Палпатина, так и в случаях его собственного использования Силы. Она накатывала волной и сжималась вокруг тяжелым обручем сконцентрированного давления.

Сосредоточенным, сознательным действием. Направленным препятствием Императора против использования Силы Люком. Или, возможно, Император так узнавал, что именно делал Люк? Хотя он не чувствовал такой боли от своего от… Вейдера.

Правда состояла в том, что он не имел абсолютно никакого понимания происходящего, и это было реальной проблемой; ни Бен, ни Йода никогда не упоминали о таких вещах или упоминали очень немного, никакого настоящего практического знания о Темной стороне, только различные отговорки, чтобы любой ценой уклониться от этого обсуждения.

И тем самым они оставили его сейчас с одними предположениями — в месте, где догадки были очень опасной вещью. Оставили его в неопределенности — в ситуации, где достоверность каждого убеждения значила все.

Он вздохнул, протирая закрытые глаза с такой силой, что в них появились сверкающие мушки — пытаясь сделать хоть что-нибудь, чтобы уменьшить давление, чувствуя себя уставшим и опустошенным.

Он проснулся очень рано, перед рассветом, в абсолютной уверенности, что кто-то звал его по имени. В потрясении, очнувшись от сна, он всматривался в темный полумрак большой чужой комнаты, ища, кто это был. Но, разумеется, никого не увидел — только вялые тени его напряженного, уже ускользающего кошмара.

Не в силах снова уснуть, он встал и встретил рассвет, одеваясь перед высоченными окнами из транспаристила. Ужасно голодный.

Медитация давалась с трудом; это раздражающее давление угнетало его, притупляя мысли и чувства и делая беспокойным и разбитым. В конечном счете он прекратил свои попытки и улегся спиной на холодный мраморный пол. Ощущаемая через тонкий шелк графитовой рубашки прохлада приносила успокоение заживающим швам. Согнув колени, он всматривался в высокий и резной, украшенный кессонами потолок, обдумывая, как много камер наблюдения было в них спрятано и были ли в комнате «слепые» места. Размышляя, что его наблюдатели думают сейчас о его причудливом поведении; переживая, как он объяснит заключенную сделку своим друзьям и как объяснит Хану, что тот должен остаться, спрашивая себя, должен ли он отступить, сейчас, пока еще есть время — понимая, что именно это они ему и скажут сделать.

Будут ли они правы?

Двери разъехались, и внутрь шагнула рыжая, смотря на него с удивленно поднятыми бровями. Очевидно она решила, что он полностью спятил.

Люк быстро вскочил на ноги.

— Я… А! В любом случае твое мнение обо мне уже не может стать хуже, — громко рассудил он, вызывая тем самым крохотное подобие улыбки на ее губах, которую она тут же прогнала, садясь на стул перед окнами.

День уже близился к вечеру, когда двери наконец отворились, и внутрь промаршировали восемь штурмовиков — первые штурмовики, которых Люк увидел с тех пор, как прибыл сюда. Затем они энергично развернулись кругом и вышли обратно — оставляя в комнате одинокого, связанного и напряженного Хана Соло.

— Хан! — Люк кинулся вперед, забывая от радости о всех своих виноватых чувствах.

— Люк! Малыш! — Хан тоже помчался вперед, но неловко остановился в двух шагах перед ним и вытянул вперед связанные руки. Действительность их ситуации быстро и эффектно напомнила о себе.

Взамен объятий Хан огляделся вокруг.

— Ничего себе. Поменяться не хочешь? Думаю, моя комната такая же большая, как эта кровать, а моя койка сделана из каменного выступа в стене, со встроенной душевой в конце.

— Отлично, — сказал Люк, легко подключаясь к знакомой манере мышления. — Шикарно просто.

— И удобно, — язвительно заметил Хан. — Не нужно слишком далеко ходить посреди ночи.

Люк кивнул, усмехаясь:

— Опять же хорошее преимущество.

— Я тоже так думаю. Может… Эй, твоя рука!

С запозданием Хан понял, что Люк придерживает свою правую руку левой, машинально оберегая ее. Малыш взглянул вниз и произнес сдержанным голосом:

— Да, мне… заменили ее.

Он вытянул руку вперед, неловко шевеля пальцами, пока Соло изучал протез.

Хан сдержал себя, чтобы не спросить очевидное: почему ему сделали это; если малыш и знал, сам он не спешил с ответом.

— Как ощущается, странно? — спросил Хан вместо этого, по-прежнему не сводя глаз с руки. Точная, совершенная, скрупулезно детализированная копия. Очень дорогой протез.

Люк только беспокойно пожал плечами, явно не желая сейчас обсуждать это.

Улавливая намек, Хан снова огляделся вокруг:

— Я думал, что иду к Палпатину, судя по обстановке. Не ожидал увидеть тебя здесь.

Прозвучавший немой вопрос стер улыбку с лица Люка:

— Возможно, он думает, что может купить меня…

Хан кивнул: это имело смысл — и, вероятно, так же объясняло и руку. И одежду, которая заставила бы даже Ландо казаться бедняком в сравнении с малышом.

Следующий вопрос потряс Люка, хотя Хан на самом деле не подразумевал то, что спросил:

— А он может?

— Нет! — защищался Люк, сильно задетый словами Хана.

— Просто…

Хан остановился, не зная, зачем он вообще это спросил — понимая, что только что больно задел малыша.

— Прости. Я знаю…

Люк уставился в пол, и обеспокоенный Хан сменил тему:

— Ты видел Чуи и Лею?

— Нет. А ты? — голос Люка сейчас же встревожился.

— Нет. Нас разделили по разным камерам. Я наорался до хрипоты, пытаясь до них докричаться. Но камеры звуконепроницаемы, скорее всего.

— Они где-то здесь. Но я… — Люк замолчал, внезапно делаясь виноватым.

Хан нахмурился:

— Люк?

Люк колебался, пытаясь найти силы, чтобы договорить:

— Я… заключил сделку. С Палпатином. Взамен…

Дальше он сказать не успел.

— Ты заключил сделку? С Палпатином!? Какого… — на секунду слова подвели Хана — но лишь на секунду. — Малыш, он не будет придерживаться никакой сделки.

Люк помотал головой, торопясь объяснить:

— Сначала он выполнит свою часть, или сделка не имеет силы. Хан, я должен был.

— Должен был? Что, черт побери, это означает? Ты только что сказал мне, что он не может купить тебя, и теперь ты говоришь…

— Хан, послушай… пожалуйста, — Люк прекрасно понимал, что он спорил не только с Ханом, но и со своими собственными сомнениями. Если он сможет убедить Хана, то тогда, некоторым образом, он докажет правильность своих действий и себе самому. — Палпатин согласился освободить всех, кроме одного, в обмен на мое добровольное нахождение здесь.

— Нахождение? — огонь поутих в глазах Хана при понимании того, что сделал Люк, хотя и было видно, что он все еще кипел.

— В течение двенадцати недель. Я останусь здесь на двенадцать недель.

— И что потом? Он просто возьмет и отпустит тебя?

— Нет. Но он не сделал бы это в любом случае, — ответил Люк искаженным голосом.

Хан немного смягчился, понимая, что у ребенка реально не было выбора — понимая, что он пытался взять лучшее из рискованной сделки в скверной ситуации. Получить хоть что-то из ничего.

— Да. Но двенадцать недель — долгий срок, Люк.

Люк молчал. Только теперь, когда кто-то еще высказал этот страх, он осознал, насколько долгим действительно будет это время.

В голову Хана пришла следующая логичная мысль:

— А кто останется?

Люк не смог посмотреть на него, не в силах встретиться с другом глазами — стыдясь, что решение уже принято, что Люк дал на него согласие. Желая, надеясь, что Хан сам…

— Я останусь, — твердо произнес Хан, имея в виду именно то, что сказал.

Люк облегченно и тихо выдохнул, будучи благодарным за сердце Хана. Медленно моргая, он молча кивнул, все еще мучимый чувством вины и не в силах что-либо сказать в тот момент.

Понимая, что он принял невозможное для друга решение, Хан обнадеживающе положил руку на плечо Люка; другая рука из-за наручников была вынуждена подняться следом — создавая несколько комичное зрелище.

— Эй, это будет точно, как в прежние времена, а? Помнишь ту дрянную тупиковую планету, на которой нам пришлось торчать? Ту, где мы устраивали пикники каждую ночь, «потому что твой глупый друг опоздал на пять дней с отгрузкой детонаторов»?

Люк мог только рассмеяться на это.

— Ты тогда представил все в очень розовом свете, — ответил он с сарказмом.

— Ну, я знаю… что это было не так. Но мы хорошо справились. Ты и я. Мы — хорошая команда.

Внезапно, сильно смутившись нахлынувшего на него духа товарищества, Хан вновь перешел к своей шутливой манере:

— И, кроме того, я выставлю счет Альянсу. В почасовой ставке. И после десяти первых часов у меня идет сверхурочное время. Плюс надбавка за риск.

Люк улыбнулся:

— Ты можешь выставить счет мне.

— Угу, любопытно, где ты возьмешь такие деньги, — легко отклонил его предложение Хан, вновь озираясь вокруг. — Впрочем, видишь ту картину? Если возьмем ее с собой, когда будем уходить, то я даже скажу тебе ее название.

Люк взглянул на огромную картину вечерней битвы под лунами и звездами, понимая, что он очень смутно узнает ее — что означало, что это невероятно известная вещь.

— По рукам, — произнес он, оценивая размер огромного холста: в два роста высотой и в четыре раза больше длиной. — Но понесешь ее ты.

Глава 6

— Нам нужен комлинк, — с трудом произнесла Лея, запыхавшись от бега; голова до сих пор шла кругом от безумных событий дня.

— Нам нужен корабль, — исправил Ландо, многозначительно оглядываясь на космодром из полумрака переулка, где они прятались.

— Если ты достанешь комлинк, я достану нам корабль, — парировала Лея.

Ландо повернулся к ней:

— Мне трудно спорить с этими большими карими глазами, но хочу заметить: чтобы достать комлинк, мне нужно украсть его, а если я смогу украсть комлинк ради нашего спасения, то я смогу украсть и корабль, не так ли?

Он обратился за поддержкой Чуи и вуки кивнул, признавая здравый смысл его слов.

— Кража комлинка и кража корабля — не одно и то же, — отчеканила Лея.

— Позволю себе не согласиться: если найти кого-то, кто был бы достаточно глуп и оставил стандартную блокировку в… — начал Ландо, но Лея резко перебила его:

— Просто достань мне комлинк, хорошо?

Ландо довольно долго смотрел на нее, совершенно убежденный в своей правоте…, но в конце концов согласился:

— Хорошо. Чуи?

Они исчезли из поля зрения Леи, и она осталась одна, прячась в тенях довольно оживленного переулка космопорта Като Неймодии — постоянно нервно озираясь в ожидании увидеть знакомую белую броню.

Переживая о Хане и Люке…

Ее, Чуи и Ландо вывели из камер на рассвете и посадили вместе на тюремный корабль. Испытав облегчение от вида друг друга и перекинувшись шепотом несколькими возбужденными фразами, они попытались подслушать разговор пилотов и штурмовиков, стоящих снаружи.

Вскоре стало понятно, что им предстоит долгий путь.

— Двадцать четыре дня, — прошептала Лея.

— Двадцать четыре?! Не может быть… может, это путь туда и обратно? — пробормотал сморщившийся Ландо.

Чуи что-то пропыхтел в ответ — первый раз Лея видела, что он делает что-то спокойно; Ландо кивнул в понимании.

— Это расстояние до Кесселя, учитывая маленький размер корабля, — с тревожным напряжением перевел он.

При упоминании «привилегированного» имперского гулага Лея нахмурилась, впившись взглядом в солдат у подножия трапа корабля. Почему? Почему Кессель? Она ждала публичной показательной казни, разъясняющей всем, что никто не может избежать имперского правосудия. Какой смысл отправлять ее на Кессель? Какой смысл в ее исчезновении с лица галактики в глуши тюремной планеты?

Дальнейшее обсуждение было прервано прибытием в трюм восьми штурмовиков, которые, казалось, были примерно так же счастливы по поводу этого полета, как и Лея.

Двенадцать часов спустя они сделали остановку в месте, оказавшемся космопортом Като Неймодии — штурмовики спустились по трапу, чтобы переговорить с парой других ожидающих их штурмовиков, приведших с собой заключенного ботана; и Лея решила, что это тот самый шанс, которого они ждали.

— Чуи…

Несмотря на то, что они были единственными на корабле заключенными, их посадили вместе в один ряд, оставив вокруг пустые жесткие сидения — и это была невероятная возможность. Вдоль всего ряда, через замки, сковавших их запястья наручников, шел длинный металлический стержень; таким образом руки заключенных были эффективно связаны, а сами они могли находиться только в сидячем положении. Лея располагалась в центре, и у нее не было ни единого шанса сломать свои наручники, как и у Чуи — сломать свои, значительно более толстые; но Лея провела последние четыре часа, задаваясь вопросом, а сможет ли Чуи сломать те, что на ней, предназначенные для человека — в конце концов она попыталась выяснить это у него, толкая локтем и бросая многозначительные взгляды.

Когда Чуи понял ее, он протянул свои лапы, передвигая наручники вдоль перекладины, она сделала то же самое ему навстречу — они могли двигать наручниками до края своего места. Взяв ее крепления, он начал их разделять, огромные мускулы на могучих руках налились глыбами…

Понадобилось четыре попытки, прежде чем замки поддались, и Чуи сломал их, рванув изо всех сил запястьями в собственных наручниках… Все замерли, нервно глядя на трап…

Подняв над головой свободные руки, Лея будто танцовщица, исполняющая шимми, проворно соскользнула вниз, поворачивая голову набок и с силой протискивая плечи под перекладиной.

Освободившись, она тут же направилась в кабину, зная, что оба пилота вооружены, но предпочитая использовать свой шанс против них, чем против штурмовиков снаружи.

Оставленный не у дел Ландо, взглянул на Чуи…

— Думаешь, она сделает это шимми еще раз, если я любезно попрошу ее? — спросил он наконец, вызывая усмешку вуки.

Спустя всего несколько секунд автоматизированная система управления щелкнула, и замок, держащий их перекладину, открылся; Ландо с Чуи смогли свободно передвигаться, скользя наручниками так тихо, как только это было возможно.

Ландо устремился к кабине и примчался обратно вместе с Леей. В руках она держала два бластера, один из которых бросила Чуи.

— Эй! Разве второй не для меня? — спросил Ландо.

— Я уверена, что внизу стоит десять парней, которые могут помочь тебе, — прошептала Лея, продвигаясь вперед.

Фактически не было никакой борьбы. Никто не ожидал, что они будут свободны и тем более вооружены; все закончилось еще до того, как прохлаждающиеся штурмовики подняли свои задницы с трапа. Единственным оставшимся стоять был пленный ботан.

Ландо пошарил по ремню одного из штурмовиков, ища магнитную карту, открывающую наручники. Найдя и используя ее для себя, он бросил ключ Лее, которая в свою очередь, освободившись от сломанных остатков на запястьях, повернулась, чтобы помочь Чуи.

— Быстро, — приказала Лея. — С минуты на минуту появится подкрепление.

И они были довольно быстры, но едва ли спокойны.

Ландо наклонился подобрать бластер. Выпрямляясь, он уткнулся в потрясенные глаза ботана, чей мех пошел беспорядочной рябью, выказывая его крайнее замешательство.

— У тебя удачный день, приятель, — подмигнул Ландо, заставляя Лею закатить глаза, пока она вручала ботану ключ.

— Ландо, мы уходим, — объявила она, и они покинули ангар, торопясь затеряться в суете космопорта и оставляя бывшего пленного смотреть им вслед с открытым ртом, все еще держа в лапах ключ…

Ландо тихо подошел к Лее взади, заставив ее подпрыгнуть:

— Вот и комлинк, золотце.

— Не называй меня так, — ответила она, словно ошпарила кипятком. Мысли тут же понеслись к Хану, мешая сосредоточиться на перенастройке комлинка. — Это девять-девять-два-ноль-пять. Я нуждаюсь в немедленной эвакуации. Повторяю — в немедленной эвакуации. Свяжитесь со мною на этом канале, как можно быстрее.

Она отключила связь и повернулась к выжидающему взгляду Ландо.

— Что теперь? — спросил он.

— Будем ждать, — ответила она просто.

Ландо нахмурился:

— Сколько?

Комм загудел в руке Леи, и она, изогнув тонкие брови, ответила:

— Не очень долго.

* * *

Чуть позже Лея спокойно сидела в дымной забегаловке и потягивала напиток, купленный ей Ландо — настолько крепкий, что фактически, казалось, он сам испаряется из стакана, избавляя ее от необходимости объяснять, почему она не пила «это». Ранний вечер уступил позднему и темному времени суток в кантине «Удачливое Вымя» в Като. Внутри было жарко и пыльно, что очень отражало то, как она чувствовала себя сама — ожидая транспорт и нерешительно обдумывая, как высказать изводящие ее мысли.

С неослабевающим азартом группа посетителей начала новую партию в сабакк, и Лея, осмотревшись вокруг, вернулась к разворачивающейся перед ней игре. Играл Ландо. Где он взял кредиты, она спрашивать не хотела — вероятно, у того же самого вынужденного дарителя их комлинка.

Ссутулившись, Лея уперлась подбородком в кулак и наблюдала, как Ландо, объявив высокую ставку, вынуждает всех в досаде бросить карты. Двое из игроков встали из-за стола, несмотря на его протесты.

Ему надо поиграть с Люком как-нибудь — все говорили, что Люк был прирожденным игроком в сабакк. Даже Хан не хотел играть с ним больше.

— Эта леди приносит Удачу, — сказали незадачливые игроки.

Она кисло засмеялась в теплый напиток: «Явно не тогда, когда удача имеет значение».

— Ты когда-нибудь… разговаривал с Люком, Ландо? — спросила она так небрежно, как только могла.

Ландо оторвался от нового расклада карт:

— С Люком? Нет, нам не представилось шанса сделать это. Но он показался мне хорошим малым.

— Да, — она медленно кивнула. — Он — …

— Безошибочно выбирает себе врагов, — добавил Ландо сдержанно, складывая свои фишки одной рукой.

Лея кивнула, потерявшись в мыслях…

— Да… А Вейдер упоминал его когда-нибудь при тебе?

— Вейдер? — он повернул голову, ощущая беспокойство и неудобство от обсуждаемого вопроса. — Нет, не совсем. Только сказал, что хочет вернуть его, и что Скайуокер прилетит на Беспин, если там будете вы трое.

Лея повернулась к Ландо, понимая, что Чуи прислушивается к их беседе.

— Что он хочет вернуть его? — подчеркнула она, желая убедиться.

Осознавая ее серьезность, Ландо задумался, копаясь в памяти.

— Что для него пришло время вернуться, — поправил он, не понимая точно, что она хотела. — А что?

Лея быстро помотала головой, отворачиваясь.

— Ничего. Просто так.

Чуи провыл длинное предложение, обращая к себе внимание Ландо.

— Он спрашивает, мы… вернемся за ними? — перевел Ландо, явно сомневаясь, какой бы ответ он хотел сам.

— Как только у нас будет возможность, — твердо сказала Лея, смотря теперь на Чуи. — Но для начала нам нужен план. И помощь.

— Не хочу отговаривать тебя от забавы, но… вспомни, что ты рассказывала о том, что заявил тебе тот любезный пилот — о том, что Хан и так скоро будет освобожден.

— А ты всегда веришь тому, что говорят тебе имперцы? — презрительно спросила Лея. — И в любом случае, что насчет Люка?

Пока Лея находилась в кабине корабля, надежно держа в руках бластер первого пилота, она рискнула потратить время на вопросы второму, пока тот снимал блокировку запирающей перекладины.

— С нами было двое мужчин — почему их нет на корабле?

— Кого именно?

— Кореллианца. Где он?

Пилот нервно посмотрел на нее:

— Он во дворце. Коммандер оставил его там.

— Почему?

— Я не знаю, — он дернулся назад от бластера, которым Лея безмолвно поощряла его говорить дальше. — Я не знаю! Его хотели… он нужен для чего-то, я не знаю зачем. Но его собирались освободить — думаю, это будет довольно скоро.

— А другой? Где другой заключенный?

— Другой? — пилот неуверенно нахмурился. — Больше не было… не было никакого другого.

— Люк Скайуокер! — процедила Лея сквозь зубы.

Человек только помотал головой, уставившись на дуло бластера.

— Он был с нами в шаттле! Его вывезли в медицинских санях.

— Не было никакого… — человек поднял на нее глаза, замешательство сменилось пониманием. — Оу! Да. Держу пари, вам бы хотелось достать его. — Было кое-что в том, как он произнес это: некое искаженное развлечение, некое осознание того, что он неправильно понял сначала ее желание. — Запишите это, как очко в пользу опыта, — добавил он, заставляя ее нахмуриться.

И в этот момент в дверь кабины осторожно заглянул Ландо:

— Лея, нужно идти. Чуи немного волнуется о том, чтоб побыстрей убраться отсюда.

Когда она по-прежнему не двинулась с места, уставившись на пилота, Ландо взял ее за руку и мягко потащил за собой, взывая к ее разуму:

— Мы вроде как торопимся…?

Комлинк Леи загудел, возвращая ее к настоящему моменту — в сомнительную среду «Удачливого Вымени».

— Девять-девять-два-ноль-пять, — отозвалась она просто; на открытых каналах связи имена не использовались.

— Ваш транспорт доставлен в док сорок два на Южном Уровне, — прибыл ответ.

— Скоро будем. — Лея взглянула на остальных: — Вперед!

И затем поднялась, поняв наконец-то, что она скажет, когда вернется к командованию Альянса: попросту говоря — ничего.

Разумеется, все это было ложью. Должно ею быть — она ведь не настолько глупа. Все это было ложью, чтобы подставить Люка, и она не скажет никому ни слова. Она не будет играть в их игры — в независимости от того, понимала ли она их. Они потратили впустую свое время, и когда она вернет назад Люка, она все расскажет ему, и они вместе посмеются над этими возмутительными утверждениями. Они выбрали не того болвана, если надеялись, что она будет даже раздумывать о продажности Люка — основываясь просто на их словах.

Глава 7

Удивительно, как быстро был установлен распорядок дня. С наступлением сумерек Люк уже терпеливо сидел, ожидая визита Палпатина; ожидая рыжеволосую, которая войдет и объявит ему об этом.

Что она и сделала, как по нотам.

Со звуком поочередно открывающихся замков двери раздвинулись в стороны, и Люку впервые удалось подсчитать количество блокировочных болтов в них.

Она вошла с грозным выражением лица, и он улыбнулся в ее холодные глаза:

— Привет, Рыжая.

— Им… — она запнулась, застигнутая врасплох его обращением, но уже через мгновение справилась с собой: — Император требует твоего присутствия.

— В общем-то я подозревал это, — ответил Люк, направляясь к выходу и не понимая, для чего он все это говорит; однако он наслаждался тем, что вывел ее из равновесия. Сказывалось еще приподнятое настроение от встречи с Ханом.

— И не называй меня Рыжей, — отрезала она, подстраиваясь под его шаг вместе с идущими позади охранниками.

— Как насчет Ржавой? — спокойно поддразнил он. — Мне нужно называть тебя как-то — а ты не говоришь свое имя. Так что выбираешь?

— Я — коммандер Джейд, — надменно произнесла она, смотря вперед.

Люк ждал, пока они фактически не подошли к последним дверям, чтобы оставить последнее слово за собой:

— Хм… думаю, мне больше нравится «Рыжая».

Затем он прошел дальше, а она осталась стоять у дверей; и Люк напомнил себе о необходимости сконцентрироваться — игра закончилась.

Глаза Палпатина были опасно сужены, взгляд холоден и зловещ. Однако направлен не на Люка — на Джейд, согнувшуюся в глубоком поклоне с затаенным, но хорошо читаемым чувством страха. Она распрямилась, потупив глаза, Палпатин пристально продолжал смотреть на нее. И Люк, осознав, что именно он был причиной такой реакции ситха, почувствовал внезапное желание защитить свою тюремщицу.

— Ваше Превосходительство, — поприветствовал он так, как слышал от других, переводя на себя мрачные охровые глаза Императора.

Палпатин взглянул на него, и впервые Люк распознал в Силе индивидуальное присутствие Императора, будто тот забыл полностью скрыть его. Императора мутило от ярости к женщине — в ревнивом чувстве нарушенной собственности.

И затем это ощущение полностью ушло, скрылось, когда ситх сосредоточил внимание на настоящем моменте. Он повернулся и медленно прошел к стулу — не торопясь, чтобы успеть восстановить самообладание, прежде чем сесть и вновь взглянуть на мальчишку.

— Сядь, — скомандовал он просто.

И мальчишка сел без возражений. Может, и не будет никакой борьбы, чтобы добиться его повиновения.

— Ты говорил сегодня со своим другом? — спросил Палпатин.

— Да… — ответил Люк и, сомневаясь, что еще сказать, добавил: — Благодарю вас.

Ответ понравился Палпатину, но он продолжал смотреть на джедая жестким взглядом.

— Я… хотел бы увидеть остальных, если можно? — неуверенно спросил Люк, опасаясь, что Палпатин захочет что-нибудь взамен.

— Остальных?

Люк нахмурился.

— Лею и Чуи.

— Они улетели, джедай, — самодовольные ноты в голосе смешались с притворно вежливым замешательством.

— Улетели? — тревожно переспросил Люк, повышая голос.

— Конечно. Это наш договор. Ты остаешься здесь на двенадцать недель, а им позволяется свободно уйти. Сегодня на рассвете они отправились на Неймодию и оставили корабль в космопорте Като. Их никто не сопровождал там, как мы и договорились, поэтому у меня нет никакой информации как, куда и где они сейчас. Но я уверен, что твоя маленькая принцесса уже…

— Сегодня на рассвете?! — было глупо спрашивать это после такого потока информации, но Люк был искренне удивлен, что их больше нет здесь — а он не осознавал этого.

Он немедленно протянулся Силой, в безотлагательности легко прорезаясь сквозь темный туман, что омрачал все вокруг, но не смог найти никакого следа Леи. Тут же его поразили воспоминания — о своем пробуждении перед самым рассветом, будучи уверенным, что его кто-то звал по имени. Не в страхе, а только… в понимании. Должно быть, это была Лея — видимо, она поняла, что они разделялись, и думала о нем в тот момент.

Люк упрекал себя, что не признал ее, не понял, что они улетали — сердясь на ослабление своей бдительности и решая, что больше этого не допустит. Он позволил статичному туману Тьмы сдерживать его способности — разрешил ему власть над собой, когда должен был знать, что происходит. Больше этого не случится — урок был изучен.

Слова Палпатина ворвались в поток его мыслей:

— Мы заключили соглашение, джедай. Я охотно выполнил свою часть, в точности и без задержки — и теперь ожидаю того же от тебя.

И внезапно Люк понял, что сделал Палпатин — он форсировал сделку, выполняя немедленно свою часть. И этим фактически связал Люка, не давая ему по-настоящему обдумать последствия.

Теперь договор вступил в силу — он дал свое слово.

Палпатин наблюдал за ходом этих мыслей и эмоций на лице мальчишки, наблюдал, как тот ищет какой-либо выход и понимает, что его нет. И прежде чем эта реакция перешла бы в гнев, ситх проговорил тихим, похожим на шорох гравия голосом, нейтральным и спокойным:

— Поешь.

Внимание джедая переключилось, и снова Палпатин наблюдал ряд размышлений, мелькающих на его лице, пока тот осмысливал все факторы: договор, по которому он остается здесь без сопротивления, свой голод и то, что он пойман в ловушку собственной рукой.

И вопрос, соблюдать ли этот договор вообще…

Все эти соображения крутились в голове Скайуокра, затягивая момент.

Наконец он протянулся, взял одну маленькую лепешку из горячего сервировочного блюда и положил себе на тарелку.

Палпатин не позволил своему выражению измениться ни на йоту. Вместо этого он кивнул слугам, которые заполнили бокалы вином, поклонились и вышли; императорские гвардейцы, окружающие Люка, последовали за ними.

Император позволил тишине висеть в течение долгого времени, задаваясь вопросом, почувствует ли его джедай себя вынужденным заговорить. Но Скайуокер оставался тихим; он лишь неподвижно смотрел на стол отсутствующим взглядом, блуждая где-то далеко в мыслях.

Секунды перешли в минуты, а ни один из них по-прежнему не двигался.

Наконец Палпатин проговорил:

— Положить пищу в тарелку не обозначает поесть, джедай.

Резко выдернутый из своих размышлений мальчишка вздрогнул и поднял глаза. Взглянул в тарелку, подумал… отломил кусочек лепешки и съел — ни неохотно, ни покорно.

Палпатин улыбнулся, устраиваясь поудобнее в стуле — это сражение было закончено. Будет его джедай есть потом или нет, было уже несущественно, и они оба знали об этом. Войну необходимо вести последовательно, сражение за сражением.

И сегодня Палпатин одержал звучную победу в течение нескольких минут после начала их встречи.

— Возможно, для тебя лучше, что они улетели, — предложил он наконец, старательно не допуская триумфальных нот в голосе. — Они были веревкой на твоей шее, связывали тебя и удерживали. Твоя хорошенькая маленькая принцесса использовала тебя. Использовала, чтобы вести бои, которые сама вести не в силах.

— Вы ничего не знаете о ней, — ответил Люк, чувствуя себя оскорбленным.

— Напротив, я знаю ее очень хорошо. Прежде чем она, спасаясь, бежала к слепо преданной ей кучке мятежников, она была сенатором здесь, в Имперском Центре. Уже тогда она неусыпно пеклась только о своих интересах. Знай своих врагов, джедай, — начал лекцию Палпатин.

— И своих друзей?

Император только снисходительно улыбнулся:

— У тебя нет никаких друзей, джедай. Настало время понять это. Есть лишь те, кто в любом случае будут использовать тебя. Только равным себе можно доверять — только они не зависят от твоих способностей.

— Лея ни в чем не зависела от меня.

— Конечно же это не так, — легко оспорил ситх. — Ее мелкое маленькое Восстание ничего не представляло из себя до твоего появления там. Его жалкие остатки должны были быть уничтожены вместе с Явином. Для моей Империи они были меньшей угрозой, чем блоха для банты. Но она понимала, что если они заполучат джедая — того, кто сможет представить реальную угрозу, того, вокруг кого можно будет сплотить недовольных галактики — они станут силой, с которой придется считаться. Именно поэтому она оставила тебя там.

— Я остался по собственному выбору.

— Да, разумеется, — Палпатин улыбнулся. — Вопрос — почему? Я уверен, что она действовала непривычным для себя способом, чтобы побудить тебя к этому решению. Принцессы вообще-то не общаются с пилотами, друг мой. Разве ты не замечал этого? Скольких еще пилотов она знала по имени? Она нуждалась в тебе и прекрасно понимала это. Ей был необходим контроль над тобой — так же, как и Кеноби.

— Она даже не знала о моих способностях.

— Ты так уверен? Ты путешествовал с мастером Кеноби, носил лайтсейбер. И я полагаю, ты обеспечил ее массой других разных намеков. Какие выводы она, по-твоему, должна была сделать? Окажи ей немного уважения, джедай. Этого было достаточно, чтобы увидеть, кем ты являешься и какую ценность представляешь.

— Вы не правы, — голос Люка понизился от гнева.

— Я прав, — возразил Палпатин тоном, не принимающим никаких аргументов. — Все существа стремятся управлять тобой — силой, которой ты обладаешь. Твой учитель-джедай, твое драгоценное Восстание… и твоя маленькая принцесса, которую ты так хотел спасти. — Палпатин склонил голову набок в своей характерной ласковой манере, однако глаза оставались все такими же жесткими: — Только они облекают свое стремление в сострадание, дружбу и ложь.

Люк помотал головой, не в силах сказать ни слова.

— Я говорю тебе это, джедай. И это правда. Твои доверенные союзники, твоя драгоценная принцесса… они все еще набросятся на тебя. Она будет держать оружие у твоей головы и жаждать нажать на курок.

— Нет.

— Она будет готовить твое уничтожение с точно таким же рвением, как сейчас готовит мое. Ты был ничто для нее — только возможность для ее целей, пища для ее идей. Как только она поймет, что больше не управляет своим ручным джедаем, она захочет избавиться от тебя.

— Вы лжете!

— И твой «учитель», — Палпатин плюнул последним словом в насмешливой издевке, — разве он не оставлял тебя гнить в пустыне, пока не понял, что я найду тебя? А затем потащил за собою ложью и полуправдой, дав тебе только ту информацию, которая нужна была для манипулирования тобой?

— А вы? — бросил Люк вызов.

Император откинулся назад, выдерживая паузу — обеспечивая его джедаю мысленное и физическое пространство, отделяющее Палпатина от предательства других. — Я предлагаю тебе понимание. Такое же, как я дал твоему отцу. Ты и он не так уж сильно различаетесь.

Люк сдерживал себя — но на лице вырисовывалось опровержение.

Невзирая на это, Палпатин продолжал давить, говоря убеждающим, не принимающим никаких возражений голосом — начиная связывать Скайуокера с собой:

— Да. Мы принадлежим к одной линии. Я понимаю тебя, как никто больше. Никто. Я понимаю, сколько требует от тебя каждая секунда, чтобы сдерживать свою силу, которую ты наконец начал высвобождать; я понимаю, чего это уже стоило тебе — а ты знаешь, что требования будут только расти.

— Мы ничем не похожи, — неистово прошипел Люк. — Ничем!

— Тогда, почему ты жив, джедай? Почему ты не мертв, как очень многие до тебя? Почему я потратил столько сил, чтобы находиться здесь сейчас, произнося эти слова? Если бы ты был любым другим джедаем, уверяю, я бы убил тебя к этому времени… но я вижу то, что ты намеренно отказываешься признать. Я вижу то, кем ты являешься…

Он позволил фразе зависнуть в воздухе на несколько секунд, не спуская глаз со своего джедая и держа того в тревожном ожидании…

— Тьма всегда признает свое.

Он видел реакцию мальчишки — как расширились его глаза — и знал, что выиграл этот удар.

— Я — не мой отец, — справился наконец Люк почти сорванным от эмоций голосом.

— Ты уверен?

— Абсолютно, — железно отрезал мальчишка, практически перебивая ситха; но в Силе Палпатин ощущал его колебание, вспышку сомнений, которые там не так легко было скрыть.

И чтобы дать Скайуокеру время для размышлений, он долго хранил молчание — в притворной задумчивости хмуро смотря на джедая, который в ответ сверлил его пронизывающим взглядом, очень смело и уверенно… внешне.

— Ты действительно ненавидишь его? — в итоге спросил ситх. — Или ты ненавидишь то, что знаешь, кем он заставит тебя стать?

— Он не заставит меня стать кем-либо.

— Но осознание того, что ты…

— Я представляю собой сущность моей жизни. Вейдер не участвует в ней.

— О, нет. Он участвует. Либо своим присутствием, либо своим отсутствием.

— Не так сильно, как вы полагаете, — защищался Люк.

— Но намного сильнее, чем думаешь ты, — Палпатин снова выдержал паузу. — Ты веришь в судьбу, джедай?

— Нет, — твердо сказал Люк.

— И все же ты признаешь знание будущего — у тебя самого есть способность видеть его.

— Будущее не определено, — ответил Люк. — Оно постоянно меняется согласно действиям настоящего. Я вижу это.

— Некоторые события подвижны, — признал Палпатин. — Но некоторые зафиксированы. Неизбежны.

— Ничто не неизбежно.

— Это то, чему ты веришь — или на что надеешься?

— Это то, чему меня учили.

— И конечно же ты веришь всему, чему тебя учили, — высмеял Палпатин. — А здесь ты ничему не научился?

— Многому, — многозначительно ответил Люк.

Палпатин только улыбнулся, качая головой в явном развлечении:

— Ты настолько непреклонен. Я могу научить тебя намного большему, чем когда-нибудь смог бы Кеноби. Он был глупцом и слепцом — по собственному выбору. И ты был наивен, что слушал его.

Скайуокер сохранял сдержанное выражение, но Палпатин чувствовал, что сказанное оскорбило его, поэтому продолжил провокацию:

— Ты услышал точку зрения одного человека и теперь держишь ее на вооружении. Но твой учитель был одиноким стариком, просидевшим в пустыне два десятилетия — полностью удалившись от дел. Джедаев убивали сотнями, а он не сделал ничего, чтобы помочь им — ни детям, ни юнглингам, ни падаванам, ни мастерам. Ни разу не вернулся, чтобы помочь им в борьбе. Ты уверен, что он вообще говорил, как джедай? Ты принимаешь его слово как абсолют, но ты никогда не сможешь действительно узнать так ли это. В лучшем случае твое обучение было испорчено его ограниченностью, в худшем — все, что он преподавал тебе, было не более чем мелкое сумасбродство дряхлого безумца.

Люк гневно помотал головой, возмущаясь клевете и грязи, выливаемым на Кеноби.

— Он остался, чтобы помочь мне. Чтобы защитить меня.

Палпатин приподнял брови:

— И все же, когда его помощь действительно имела бы значение, он оставил тебя одного.

— Не одного. Мастер Й… — Люк остановился — но было слишком поздно.

От удивления Палпатин встал.

— Мастер Йода?

Сердце Люка пропустило удар, живот скрутило узлом в этом ненамеренном предательстве, мгновенном промахе — и тяжело изученном уроке.

— Мастер Йода, — медленно повторил ситх, уставившись на Люка — как если бы все наконец встало на свои места. — Вот, кто стал твоим учителем, когда умер Кеноби. Вот, почему твой отец не смог повлиять на тебя.

Палпатин прошел вдоль длинного стола. Люк смотрел прямо перед собой, потрясенный своей ошибкой. Но он заставил себя думать — признать ошибку, оценить урон — у Императора было имя, но не место. И Люк глубоко запер и похоронил его название.

Однако он был разъярен своим промахом, своей слабостью в концентрации, тем, что так легко позволил себе быть раздраженным — в итоге открывая так много Палпатину.

Остановившись рядом, ситх протянул руку к упрямому подбородку мальчишки и повернул его к себе. Смотря прямо в глаза Скайуокера, он наклонился ближе с абсолютно сосредоточенным и смертельно опасным выражением на лице.

— Где он? — низкий голос, пропитанный Тьмой. Люк только тряхнул головой, попытавшись отвернуться — но Палпатин не отпускал его, впившись ногтями в плоть. — Где? — повторил ситх, однако мальчишка лишь тихо и настороженно смотрел ему в глаза, устанавливая один ментальный щит за другим.

— Ты не сможешь обезопасить его. Ты уже подвел его и сделаешь это снова. Это только…

Он внезапно замолчал, и Люк ощутил…

Как мгновенное изменение в Силе накренило все вокруг, смещая силу тяжести, словно наклонилась ось вселенной, и реальность переместилась вместе с остекленевшими глазами ситха…

Будто очнувшись, Палпатин сфокусировался на Люке, произнося эйфоричным, почти восторженным голосом, снижающимся к ликующему шепоту:

— Однажды ты скажешь мне — добровольно. Ты будешь искать меня в своем рвении предать его. Ты видишь это?

Мышцы вокруг глаз джедая напряглись в ужасающем понимании, как бы сильно он ни пытался скрыть его…, и этого было достаточно.

Достаточно для Палпатина, чтобы быть уверенным, что Скайуокер признал предоставленную Силой правду — и ее значение.

Смотря на эту вспышку эмоций, пересекающих его лицо, Палпатин улыбнулся. Голос стал крайне уверенным и удовлетворенным. Даже ласковым — наблюдая, как часто поднимается грудь джедая, как растерянно и несогласно смотрят его глаза, как он борется против внезапно сместившегося восприятия.

Ситх выпрямился, выпуская подбородок мальчишки и кладя руку ему на плечо — в пустом утешении. Торопясь использовать эту волну неожиданного откровения Силы, он впился ногтями в тонкий шелк рубашки Скайуокера.

— Он отказывался учить тебя, друг мой? А объяснял, почему? Он говорил, что видит твое будущее, как и я? Твоя судьба на моей стороне, не на его. Это написано в каждой клетке твоего существа, в крови, которая дает тебе жизнь, неизбежно, неотвратимо.

Люк оставался тихим, глядя вниз, потерянный в осознании того, что должно произойти: неужели он предаст Йоду? Это казалось настолько реальным в тот момент — момент неоспоримой ясности и знания, вызванного и вывернутого Силой. Никакого видения, как такового, никакого разъяснения — только этот факт, абсолютный, неопровержимый, внедренный в сознание, как удар под дых.

А Палпатин продолжал давить, задавая так много вопросов и не давая времени для ответов, озвучивая самые глубокие, самые темные страхи Люка.

Ситх медленно убрал руку с плеча и коснулся щеки джедая пепельными, костлявыми пальцами — в ложном сострадании. Пытаясь справиться с морем сомнений, Люк даже не заметил этого.

Император криво улыбнулся, приподняв бледные губы над желтыми зубами: этот момент абсолютной ясности дал ему уверенность — одновременно отобрав ее у мальчишки.

— Он отговаривал тебя идти к Вейдеру? Пытался оставить рядом с собой, где он смог бы контролировать тебя и ограничивать, держать в подчинении и изоляции? Чтобы ты никогда не достиг полноты своей мощи — потому что тогда она стала бы больше, чем у него, а он ни за что не позволил бы это.

Люк опустил голову, смотря в пустоту в отчаянном недоумении. Палпатин вновь протянул руку к его подбородку и, мягко поворачивая его податливую голову, прошептал:

— Как легко ты отдал ему контроль над собой, джедай. И как глупо ты должен чувствовать себя теперь, понимая, что был полностью предан тому, кто хотел только управлять тобой, используя ложь и ограничения.

Замешательство и сомнения разрывали ум Люка противоречивыми эмоциями, бушующими и питаемыми той вспышкой знания в Силе — тем эхом будущего. Адреналин толкал его действовать, кричать, защищать обвиняемых, но более глубокие страхи шептали о предательстве и подозрениях, и этот хаос буквально парализовал его.

— Они не стремились контролировать меня, — в конце концов прошептал он — как себе, так и Палпатину. — Они не…

Император только кивнул, спокойно, с ледяной уверенностью.

— Ты знаешь, что это не так. Какие бы слова сейчас ты ни произносил, друг мой, я знаю, что находится в твоем сердце.

Сказав это, Палпатин медленно обошел стул Люка, проводя бледной рукой по гладкому шелку на его плечах.

Он отдернулся — стиснув челюсти в упрямом несогласии с этой пустой софистикой, предлагаемой ему; Император только улыбнулся в ответ:

— Я могу понять твой дискомфорт, дитя. Любому на твоем месте было бы трудно признать это; признать, что он был обманут, неуместно отдав свою лояльность. И все же это очень легко можно исправить… если приложить усилие.

— Нет ничего, что нужно исправлять, — проговорил Люк, не в силах удержаться от ответа. Он так сильно старался хранить молчание, не реагируя на обвинения Палпатина… и вновь был втянут, несмотря на все свои усилия. Он понимал это, и все же был не способен полностью сдержать себя.

— Ты получил редкий подарок, дитя — знамение будущего. Он дается так немногим, не трать его впустую.

Люк не ответил, все еще пытаясь осмыслить этот жестокий момент правды в Силе — абсолютную уверенность, что однажды он добровольно выдаст потайное место Мастера Йоды отвратительному и манипулирующему ситху, стоящему сейчас рядом с ним. Действительно добровольно — по собственной инициативе, а не под давлением или принуждением. Он знал это, просто знал. Мастер Йода утверждал, что будущее всегда в движении и тяжело предсказуемо до своего наступления — однако это вызванное Силой понимание казалось жутко неоспоримым.

Зафиксированным событием. Таким, как утверждал Палпатин. Есть ли другие такие же события? Была ли его судьба так же неизбежна?

Палпатин спешил, не давая времени для обдумывания; задевая лежащую на столе руку Люка, он мягко провел по ней ногтями — изящно ломая ход его мыслей.

— Как это замечательно: увидеть свое будущее, даже если это только доля секунды. Один момент разъяснил тебе то, на что я, возможно, потратил бы впустую тысячу слов.

— Я не предам его.

— Ты знаешь, что это не так — ты знаешь, что предашь его. Ты слышал то, что прошептала Сила — правду. Да… возмездие. Как хорошо ты будешь чувствовать себя… когда воздашь тем, кто так черство тебя использовал.

Палпатин медленно остановился, пристально вглядываясь в яростный огонь, голос его был тихим и уверенным:

— Это неизбежно, ты останавливал руку судьбы слишком долго — теперь она хочет плату за силу, которой наделила тебя, за силу, которой наделила твою линию крови. И цена неизменно все та же. Судьба твоего отца — твоя судьба, она всегда была предназначена для тебя. А Судьбу, друг мой, нельзя обмануть.

— Я не… верю…

О, сколько сомнения было теперь в его голосе — насколько шатка та ранее непоколебимая вера.

Этот прекрасный момент, видение, вспышка абсолютной ясности одарили Палпатина невероятным убеждением. И относительно мальчика, и относительно себя. Он никогда не сомневался, конечно, что сможет управлять Скайуокером, всегда верил, что должен управлять им. Но это было первым подтверждением, что так будет — ясно прозвучавшим и отразившимся в Силе пониманием вне всех суждений, уверенностью вне всех сомнений.

И все, что это дало Палпатину, было забрано у мальчишки.

Находясь в отчаянной борьбе, раздираемый неуверенностью, Люк медленно покачал головой; затем приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог ничего вытянуть из суматохи вопящего внутри замешательства.

— Я…

Так близко, так сильно близко к этому опьяняющему безумству неистовых эмоций; Палпатин смог только хрипло прошептать:

— Больше не может быть никаких слов, друг мой. Только правда… и Тьма.

* * *

Мара терпеливо ждала своего Мастера в широкой прихожей за пределами апартаментов Скайуокера и низко поклонилась, когда Палпатин наконец появился. Он прошел мимо, даже не взглянув в ее сторону, погруженный в свой триумф, в потерю мальчишкой веры — не в его союзников, а в кое-что намного более важное: в себя самого.

Она подстроилась под его тихий темп, идя неподалеку, и он остановился, ощущая… кое-что. Некое встречное течение эмоций…

Каким-то образом Мара была затронута произошедшим, он довольно сильно ощутил это в ней — и это не касалось поставленной перед ней задачи. Но Джейд всегда расстраивалась, когда должна была остаться во дворце — он обучал ее быть орудием действия, путешествуя и выполняя его требования по всей Империи, будучи способной слышать и общаться с ним через Силу, быть его глазами и ушами, его волей…

Император слегка нахмурился: могла ли она ощущать Скайуокера в Силе? Он научил ее слышать свой голос, но Мара никогда не слышала лорда Вейдера — хотя она никогда и не пробовала, эти двое были подозрительны и враждебны друг к другу, что весьма устраивало Палпатина. Но могла ли она теперь чувствовать джедая? И если да — то почему?

«Ты слышишь его, моя слуга?»

Нахмурившись, Мара взглянула на Мастера:

— Слышу его?

«Джедая — так же, как ты слышишь меня сейчас».

Она смотрела на своего Мастера в течение долгих секунд…

— Нет, Мастер. Я ничего не слышу.

Он подозрительно заглянул в ее душу, ища ложь. Но в такой близости к джедаю он ощущал только его, только огонь неопытной мощи — одержимо гипнотической даже в страданиях отчаяния — сжигающий все меньшие огни так, что о Джейд было немедленно забыто.

В любом случае это не имело значения — она будет покорно играть свою роль. Как всегда.

Палпатин пошел дальше, и Джейд возобновила свой шаг рядом с ним — ее неясное, тусклое ощущение в Силе заставляло еще более страстно желать реализации мощи Скайуокера. Это он должен сейчас покорно идти позади своего Мастера — а не Джейд. И даже не Вейдер, уже нет. Сопротивление мальчишки только усиливало желание Палпатина победить, подчинить, завладеть.

Да, мальчишка намного лучше обучен, чем он ожидал, но конечно же еще в досягаемости, Сила заверила его в этом.

Однако это не означало легкой задачи впереди. Скайуокер каким-либо образом достигнет принятия неожиданного видения и, вероятно, попытается логически объяснить его, отодвигая подальше. Мальчишка был крайне упрям. Даже если он не сможет — даже если он будет знать, что это правда, он все равно будет бороться. Потому что это тоже в его крови. Джедай будет сопротивляться, потому что верит, что прав — и все еще по-дурацки верит, что у него есть какой-то иммунитет от Тьмы.

Он будет сопротивляться, потому что верит, что это необходимо — потому что Кеноби и Йода вдолбили в него важность влияния даже самого малого промаха.

Мальчишка будет сопротивляться из-за своих друзей, полагаясь на их благочестивое, незначащее мнение, как на свое собственное. И он будет сопротивляться от негодования на то, что заперт здесь в клетке, находясь под манипуляциями Палпатина; и просто потому, чтобы не сделать так, как хочет Палпатин.

Вызов состоял в том, чтобы обратить Скайуокера, несмотря на все эти убеждения — и даже больше — повернуть их против него. Спроектировать ситуацию, в которой, понимая, что он идет к Тьме, джедай все же продолжит идти.

В тот заключительный момент его нельзя будет толкать туда — он должен будет сделать это добровольно, соглашаясь открыть свой разум и свою душу.

Но можно было подтолкнуть его к самому краю — измотанного, спровоцированного, управляемого — к той критической точке перелома… Когда он возьмет Тьму и использует ее, как собственную.

* * *

Люк сидел в тишине своей мрачной неосвещенной комнаты, подтянув ноги на край стула и обхватив голову руками — борясь против непрерывно находящегося в ней давления и пытаясь рассуждать о видении, которое перевернуло его восприятие вверх дном.

Даже не о видении; не было никакого видения, как такового — только знание, глубокое и бесспорное, что он предаст Мастера Йоду. Правда — столь же абсолютная, как смерть.

Люк пристально вглядывался в яркие, отдаленные огни города, разбрасывающие рассеянные тени по спальне, которая подавляла своим размером и напоминала этим, как отчаянно одинок он здесь был.

Как он мог бороться теперь? Как мог удержаться против всего?

Ему нужно найти путь. Не позволить проглотить себя этим предзнаменованием.

Если бы только он смог…

Люк оторвался от своих мыслей, признавая волнение Силы, нахлынувшее во Тьме еще до того, как услышал голос снаружи: низкий бас, раздающий приказы, словно это было его божественное право.

«Только не сейчас», — подумал он. Но было без разницы, что он думал: даже если бы Вейдер услышал его, он не замедлил бы свой шаг.

Люк знал, что должен встать, но вместо этого только еще ближе притянул к себе колени, обхватывая их руками в необыкновенно по-детски непосредственном жесте.

В комнате зажглись лампы — даже они находилось вне его контроля здесь; с тяжелым свинцовым звуком последовательно отодвинулись блокировочные болты.

Вейдер вошел один и встал, ожидая пока грохочущие двери с тяжелым скрежетом сдвинутся обратно.

Повисла тишина. Люк не поворачивался, хотя он был не в силах проигнорировать тяжелое режущее дыхание маски своего от… Вейдера.

— Твои спутники свободны, — наконец заявил тот.

Люк промолчал, пристально глядя в ночь, разрываемый расстройством и своею неспособностью действовать. Он хотел кричать, вопить на это… существо, чтобы оно оставило его в покое, ушло и никогда не возвращалось. И все же, когда он в итоге, не оборачиваясь, заговорил, он задал лишь один спокойный вопрос:

— Что ты хочешь от меня? Я понятия не имею, зачем ты здесь.

— Я тоже, — признал Вейдер без злобы мрачно растерянным в тот момент голосом.

— Тогда уйди. Оставь меня одного. Просто… оставь меня.

Почему он не мог сделать это? Зачем продолжал возвращаться, напоминая о слабости, которую Люк нес в себе?

— Ты уже один. По своему собственному выбору, — прогрохотал Вейдер.

Люк развернулся:

— Моему выбору? Выбору!? Мой выбор — выйти отсюда и никогда не оглядываться. Мой выбор, чтобы ты… — он остановился, потирая пульсирующие от боли виски, мертвенно усталый. Какой был смысл во всем этом?

— У тебя по-прежнему есть выбор, — напомнил ему Вейдер.

— Я сгнию, прежде чем помогу тебе, — утомленный глухой голос, наполненный горячим убеждением.

— Тогда он победил. Ты станешь служить ему еще до окончания года.

— Потому что ты сделал так?

— Потому что это то, что делает он. Он уничтожил Сенат и Орден Джедаев. И разрушил Республику. Ты думаешь, что сможешь один выстоять против него?

Голос Вейдера был странно тихим, побежденным. Практически опечаленным, как показалось Люку. Или, возможно, он был просто уставшим.

— Ты видишь будущее? — спросил Люк в конце концов, вновь отвернувшись от него.

— Я получил видение сегодня, — ответил Вейдер на невысказанный вопрос сына.

Мальчик довольно долго молчал в тишине, потерявшись в мыслях. И Вейдер знал, как сильно произошедшее беспокоит его; возможно, поэтому он и пришел сюда. Даже учитывая, что теперь, когда он был здесь, Вейдер совершенно не знал, что сказать и как предложить какую-либо поддержку.

— Ты думаешь, Мастер Йода ощутил это? — Люк понимал, что этот вопрос испытывает расстояние, которое он стремился удержать между ними, но в эту секунду не был способен остановить себя — отчаянно нуждаясь в заверении, что Йода был предупрежден.

Вейдер молчал в течение долгого времени — что уже было ответом. И когда он наконец ответил, пытаясь сильно смягчить свой тон, Люк услышал в нем только пугающую окончательность.

— Нет, — ощущая отчаяние мальчика, Вейдер добавил: — Но ты не виноват. — Люк слегка повернулся, однако это было от неверия — не от надежды. — Ты говорил мне, что принял в жизни свои собственные решения, — продолжал Вейдер, — тогда ты должен признать и то, что Мастер Йода принял свои. Когда забрал тебя от меня. Когда лгал тебе. Когда он…

— Не надо, — тихо произнес мальчик надломленным от усталости и сожаления голосом; он не мог снова говорить об этом. Не этим вечером.

Вейдер затих, неспособный гневаться на него. Но под конец он должен был сказать еще кое-что — может, именно для этого он и пришел:

— Я не бросал тебя. Тебя украли у меня. Помни это.

Люк мотнул головой, не желая размывания границы между ними, никакого послабления.

— Ты хотя бы пытался найти меня?

— Я думал, что потерял тебя, когда умерла твоя мать. Я думал, что потерял вас обоих.

— Но ты не знал наверняка.

— Ты думаешь, что я оставил бы собственного сына? — Вейдер был потрясен обвинением. — Если бы я знал, что ты все еще жив, ничто не остановило бы меня найти тебя. Никто не смог бы скрыть тебя от меня.

Люк отвернулся, не в силах слушать это сейчас. Не желая. Гневаться было легче — так же, как и видеть гневного Вейдера; восстановить границу между ними и не разбираться со всем этим.

— И что бы ты сделал, если бы нашел меня… привел бы сюда?

Вейдер промолчал — понимая, что именно это было бы его намерением.

Голос Люка снизился к горькому, обвиняющему шепоту:

— Какой отец сделал бы такое своему сыну? Когда-либо.

— Ты находился бы там, где тебе надлежало быть — со своим отцом.

— Какая же это защита? — мрачно спросил Люк с явным и глубоко язвительным упреком. — Я очень устал, — добавил он в конечном счете, утомленно отворачиваясь и давая понять, что разговор закончен — по-прежнему потирая голову от туманного давления.

— Это постоянно здесь, — сказал Вейдер, — но это можно отодвинуть. Ты найдешь пространства внутри и вокруг. Именно там ты научишься существовать.

Люк оглянулся, понимая, что Вейдер говорит не об усталости.

— Существовать недостаточно.

— Бывают времена, когда существовать — просто выжить — самая большая победа из всех.

Люк помотал головой:

— Это не победа. Лишь оправдание неудачи.

— Это — то, во что ты веришь, когда смотришь на меня? — тембр в голосе Вейдера нес недвусмысленную угрозу, и Люк знал, что внезапно скользнул очень близко к краю.

Но там он и хотел находиться — по крайней мере, с Вейдером. Он не желал никакого понимания, никакой общности; никаких оттенков серого.

— Да, это.

— Я командую миллионной армией, я стою вторым после Императора. Моя воля диктует судьбы народов, планет и систем. Два десятилетия мое слово — закон.

— И ты потратил все это впустую, — обвинил Люк. — Потому что ты становишься на колени — бесхребетный, готовый продвигать амбиции безжалостного, мстительного старика…

Прежде чем он понял, что делает, Вейдер резко ступил два шага вперед, схватил Люка за руку и рванул вверх, разворачивая к себе… и затем застыл — когда его разум догнал его действия и понял, что он собирается сделать.

— Здесь твое слово — не закон, — с ядом в голосе и явной ненавистью в глазах произнес его сын. — Мною ты не командуешь.

Вейдер отпустил его, почти отбросив от себя.

— Ты — глупый ребенок. Ты ничего не знаешь о том, о чем говоришь.

— Если тебе не нравится то, что я говорю, тогда уйди, — прошипел Люк.

Не желая продолжения этой тирады, Вейдер отвернулся и направился к дверям. За долгие секунды, прошедшие пока открывались замки, его гнев стих, оставляя недоумение, каким образом они вновь пришли к тем же отношениям.

— Почему ты всегда пытаешься спровоцировать меня? — в тишине спросил Вейдер.

— Чтобы напомнить нам обоим, кто ты на самом деле, — ответил Люк, не утруждаясь повернуться.

В конце концов двери с глухим звуком закрылась, и Люк снова остался в безмолвной темноте. Он раздумывал долгое время, но не смог найти в себе сожаления ни об одном своем слове.

Глава 8

— Лея! — Мон широко улыбнулась, распахивая объятия для принцессы, мчавшейся с транспорта на палубу калмарианского крейсера «Дом Один» — главного крейсера Альянса. За ней следовали Ландо и Чуи.

— Мон, — улыбнулась Лея, искренне обнимая старшую женщину — прошло так много времени с тех пор, как она видела ее и с тех пор, как чувствовала себя в безопасности.

Мон Мотма крепко держала Лею в течение долгих секунд, радуясь, что та благополучно вернулась назад. Они всегда были близки, фактически были семьей, будучи хорошо знакомой с ее приемными родителями, Мон знала Лею с пеленок, и теперь у них не осталось никого, кроме друг друга. Мон уже прочла рапорт Леи, написанный той в течение недельного полета возвращения к флоту, и так же говорила с ней несколько раз, пока оба их корабля одновременно находились в реальном пространстве между прыжками — но о шпионе она не упоминала. Некоторые вещи лучше делать наедине, лицом к лицу.

— Лейтенант Грейд проследит, чтобы твои друзья были устроены в каютах… а у нас есть кое-что, о чем нужно поговорить, — сказала она серьезно, уводя Лею.

.

.

.

— Разрешите, — сухо проговорила Лея, беря в руки прозрачный пакет с лежащим в нем комлинком, не веря своим глазам и поворачиваясь от Мон к Криксу Мадину, чье лицо было скрыто в слабом освещении тщательно освобожденного коммуникационного блока.

— Мы не обвиняем, пока, — нейтрально произнес Мадин. Он также знал Люка, и поначалу не мог принять правду, что лежала прямо перед ним. Но по мере увеличения фактов в нем росло негодование, и сейчас, будучи вынужденным излагать их отрицающей все Лее, Мадин и сам начал убеждаться в верности своих слов.

— Что мы действительно знаем наверняка — это то, что с этого комлинка посылались закодированные сообщения. С этого устройства мы можем отслеживать их более точно.

— Все отсылают несанкционированные передачи, — запротестовала нисколько не убежденная его словами Лея.

— Они закодированы, — мягко ответила Мон. — Как только у нас появился этот комлинк, мы проследили более сорока передач с его диапазона частоты за последний год — и все закодированы. Это стандартный комм, Лея — у него вообще не должно быть способности работать на такой сжатой частоте.

— Вы даже не уверены, что этот комм — его, — парировала Лея, не желая сдаваться так легко, и все же внутри вновь зашептал тот тихий голос, что мучил ее раньше.

— Этот комм находился в его контейнере, — спокойно произнес Мадин.

— Мы не говорим, что он принадлежит ему, — возразила Мон, желая дать Лее время, чтобы принять очевидное, — мы только ищем ответы.

— Если бы я была имперским агентом, не думаю, что я бы оставила свой переделанный комлинк в моем собственном контейнере, — ответила Лея, подразумевая большой персональный ящик из пластила с написанным сбоку по трафарету именем владельца. Контейнеры перевозились с корабля на корабль при каждом перераспределении. В них содержалось все личное имущество — ничтожно малое в случае Люка: униформа, рабочая и гражданская одежда, дека, масса, связанных с работой информационных чипов… и этот комлинк.

— Мы тоже не слепы, — мягко заверила Мон, успокаивая гнев принцессы. — Лея, мы знаем, что у нас был шпион — знаем это уже почти год.

— Люк был с нами три года, Мон, — прервала Лея.

Мадин покачал головой:

— Мы лишь узнали о шпионе год назад — но он, наверняка, действовал до этого.

— Он? — спросила Лея многозначительно. Она думала, что из всех присутствующих Мадин будет настаивать на обвинениях в последнюю очередь, так как он сам являлся имперским невозвращенцем и так же находился раньше под подозрением.

— Последняя закодированная передача с этого комлинка вышла меньше, чем за два часа до имперской блокады Хота, — сказал Мадин серьезно. — Одна была послана за три недели до установки последнего базисного оборудования на планете, еще одна — отправлена за день до прибытия туда первых подразделений для установки лагеря, включая Разбойную эскадрилью. Хоть мы и не знаем, что они содержали — у нас не получается взломать код — но, думаю, что даты в значительной мере сами говорят за себя.

— Да, я не сомневаюсь, что это оборудование шпион использовал для передачи информации — я только подвергаю сомнению личность владельца, — Лея слышала, как повышается тон ее голоса. Руководитель комотдела нервно обернулся — в конце концов, это именно он объединил все части, когда получил данный табельный комлинк для установки переназначения.

Все медленно доходило до сознания Леи… И она почувствовала себя больной и усталой.

Мадин был прав, конечно: около года они просто знали о существовании шпиона, сливающего информацию — и все это время пытались поймать его. Но тот всегда избегал всех их тонких уловок, всех тщательно расставленных ловушек, в мельчайших деталях разработанных штатом командования — членом которого был и Люк.

Неужели он предал их? Сидел на тех заседаниях со своей искренней улыбкой, всегда фонтанируя предложениями и всегда расстраиваясь при неудачах…, неужели он сидел среди них и смеялся, зная, как близко они находятся к тому, кого ищут и как все же световыми годами далеко?

Она покачала головой, тщательно рассматривая факты и сильно обкусывая при этом ноготь — до тех пор, пока не пошла кровь. Боль странным образом успокоила ее, отвлекая от холодной действительности.

Это не мог быть Люк — это был не Люк — тот, о ком они говорили, не так ли?

Но было слишком много обстоятельств и фактов, которые медленно и неотвратимо складывались, как кусочки мозаики.

Именно его подразделение, казалось, всегда было вовлечено во все острые ситуации. Разбойная эскадрилья в первую очередь оказывалась в гуще событий, влетая из одной неприятности в другую. А потом, когда Люка назначили коммандером эскадрильи — именно его подразделение всегда проходило на волосок от гибели. Только Разбойная эскадрилья уходила от преследования так, что Империя дышала ей прямо в затылок, как это было на Хоте.

Хан постоянно говорил, что Люк был магнитом для неприятностей.

Хан. Лея почувствовала жжение в горле при мысли о нем. Что с ним сейчас? Потому что, если Люк действительно был имперским оперативником, тогда…

Она нахмурилась, сомневаясь снова: нет, он не был. Он не был. Независимо от того, что происходило, это было не тем, чем казалось. Люк никогда бы не предал их. Он никогда бы не предал ее. Она слишком хорошо знала его.

— …пытались взломать его в течение трех недель, но это — подвижный код, — извиняющимся голосом объяснял родианец, руководитель комотдела, говоря на общегалактическом с сильным акцентом. — Он переписывает себя каждый раз во время передачи. Ключ к изменяющемуся алгоритму находится где-нибудь в предыдущей коммуникации, но без ключа к ней, у нас нет никакого способа связать все это.

— Как давно? — просто спросила Лея, не в настроении для оправданий.

— Я сожалею, но мы точно не знаем. Если бы нам удалось сломать один ключ — хотя бы один ключ — тогда мы смогли бы в итоге расшифровать все, но у нас нет никакой отправной точки, а передачи очень короткие — очень небольшой продолжительности. И они посылались внутри действующих сообщений — обычных коммуникаций внутри флота. И, возможно, имеется больше дюжины сообщений, которые мы попросту не нашли — те, что не были автоархивированы. А любой разрыв в порядке ломает последовательность ключа и возвращает нас назад в исходную позицию.

— Спасибо, руководитель, — выразила признательность Мотма. — Пожалуйста, продолжайте свои попытки — я уверена, что нам не нужно подчеркивать, насколько это важно.

— И насколько важно, чтобы эти факты пока не разглашались, — добавила Лея, все еще цепляясь за надежду и не желая утечки любой информации, где фигурировал бы Люк. Она вернула положенный в пакет комлинк оправдывающемуся от ощущения своей вины родианцу. Пришедшая в голову мысль повернула ее к Мадину:

— Но как бы там ни было, почему вы обыскивали вещи Люка?

— Мы… — Мон заколебалась, и Лея мысленно приготовилась к новому удару. — Коммандер Скайуокер был причислен к погибшим, Лея. После сражения на Хоте.

Лея побледнела.

— Что?!

Мадин начал было говорить, но Мон подняла руку, останавливая его — желая, чтобы Лея услышала это от нее.

— Люк пропал без вести и считается умершим. Вот почему освобождали его контейнер — именно так мы нашли комлинк, который вернули руководителю ком для служебного переназначения. И когда он проверял его — тогда-то и нашел некоторые вещи.

Лея только уставилась на Мон, неспособная принять еще больше подобной информации.

— Когда Люк впервые вышел на связь с вами после Хота? — спросила Мон.

Изо всех сил Лея пыталась вспомнить — казалось, это было целую жизнь назад.

— Мы… Гипердвигатель «Сокола» был поврежден еще в системе Хота. И мы ползли к системе Беспина на главном двигателе несколько недель. Потом ждали запчасти для ремонта; я не доверяла Ландо, чтобы рисковать связью с вами, кроме того одного сообщения. Я думаю… возможно… пять недель — может, семь?

— Он не вернулся, Лея, — сказала Мон мягко. — Он не воссоединился с флотом.

— …Где он был? — все, что она смогла произнести.

— Как раз это мы и хотели бы выяснить, — зловеще пробормотал Мадин.

— Он рассказывал тебе о том, где был? — нажала Мон. — Хоть что-то?

— Нет, я думала, он прибыл из-за сообщения, что я послала вам… — Лея затихла. — Откуда он узнал о нас, если не был с флотом? И зачем ему вообще прилетать, если он имперский агент? Зачем все это?

— Мы предполагаем… мы думаем, что у него, возможно, была определенная задача, — ответил Мадин.

— Какая?

Мон выдержала паузу, глядя на Мадина, затем сказала:

— Мы предполагаем, что эта задача — ты, Лея. А может, и все мы — руководители штаба.

— Я?! — сердце пропустило удар и зашлось в бешеном ритме в ответ на это обвинение — подразумевающее настоящее предательство.

Мадин вышел вперед.

— Подумайте. Если бы он смог передать одного из лидеров Альянса имперцам, а потом, казалось бы, вызволить ваших спутников, он смог бы по-прежнему вернуться к нам с неповрежденным прикрытием. Возможно — чтобы поймать второго руководителя; и, конечно же, чтобы продолжать передавать информацию.

Лея помотала головой.

— Я уже была у них.

— Но у них не было способа его возвращения к Альянсу, — возразил Мадин.

— Зачем ему бы это понадобилось? Когда он мог просто вернуться сразу после Хота.

— Нет, если бы он следил за «Соколом» на своем крестокрыле. Его истребитель улетел одним из последних — практически одновременно с вами. И что удивительно, имперский флот сразу же прекратил блокаду, чтобы пойти за вами — за «Соколом». Чуть ранее Соло послал передачу, говоря, что он выведет вас на «Соколе»; это было на закодированной частоте, но любой с кодами командования Альянса мог принять ее, узнать, где вы были и передать на имперский флот — включая Скайуокера.

Прикладывая все силы, Лея пыталась найти изъяны:

— Если бы он преследовал неисправный «Сокол», он мог бы сообщить о нашем местоположении в любое время — Империя взяла бы нас гораздо раньше.

— У нас нет всех ответов, Лея, — признал Мадин. — Мы думаем, что он мог приземлиться на одном из звездных разрушителей, которые преследовали вас, а затем потеряли. Может, он принял решение остаться с имперским флотом, чтобы использовать свое знание капитана Соло, как отправную точку для вашего поиска — зная, что вы не сможете быстро возвратиться к Альянсу. Вы сами сказали, что Облачный Город принадлежал другу Соло — мы полагаем, что и Скайуокер мог знать об этом. Учитывая ваши координаты на момент потери флотом и факт, что у «Сокола» не было гипердвигателя, он мог легко вычислить ваше направление, — Мадин слегка склонил голову. — Или у вас есть лучшее объяснение того, как он просто взял и нашел вас спустя семь недель?

— Он был ранен, ужасно, — сказала Лея. — На Беспине. Вейдер… отрезал ему руку. Вы сделали бы такое кому-нибудь из своих?

В наступившей тишине Мон повернулась к Мадину, но выражение того не смягчилось ни на йоту:

— Вы видели рану?

— Да, видела. Я сама занималась ею, на борту «Сокола».

Мадин некоторое время обдумывал это.

— Она кровоточила?

— Что? — нахмурилась Лея.

— Была ли рана свежей — насколько сильно она кровоточила?

Лея была безмолвна в течение долгих секунд.

— Она… она не кровоточила. Она была обожженной…

— Словно ее прижгли? — уточнил Мадин.

— К чему вы клоните?

— Я спрашиваю, эта рана была действительно свежей или же просто специально обработана, чтобы выглядеть так? Поверьте мне, кровотечение из обрубленной руки ужасно. Если же вы просто удалите протез с места старого ранения…

— Это не было старым ранением! Рука не кровоточила, потому что Вейдер отсек ее лайтсейбером.

— Я думаю, это очень удобно, — возразил Мадин.

— Вы думаете, мы думаем… — парировала Лея, которая была доведена до предела его поведением. — Кажется, мы думаем слишком много. Но пока вы не можете доказать, что этот комлинк использовал он, и пока вы не можете доказать, что он был агентом, я думаю, что имею право ставить это под сомнение, не так ли?

— Лея, пожалуйста… — начала Мон, неизменно взывая к голосу разума.

Лея развернулась к двери и вылетела как ураган; усталая, раздраженная, желающая защитить Люка. Мучимая собственными невысказанными сомнениями.

.

.

.

Люк уставился на коммандера Джейд поверх своей бумажной печатной книги, размышляя о том, что ему необходимо лучше узнать свою тюремщицу. Необходимо узнать, как она мыслит, как она будет реагировать в сложной ситуации, на что обратит внимание, и что пропустит мимо.

Крайне очевидно — его больше никогда не оставляли одного; кроме того времени, когда он спал. Кто-то всегда был рядом «при исполнении служебных обязанностей», как они поясняли, в дополнение к скрытым линзам наблюдения. Иногда охранник или два, иногда человек возраста Хана, именуемый лейтенант-коммандер Риис — еще один агент в штатском, как и Джейд, но главным образом сама коммандер Джейд, к ее заметному неудовлетворению и досаде. Его оставляли в покое только ночью, когда он удалялся в спальню за огромные и намертво запирающиеся укрепленные двери — тогда дюжина или около того охранников оставались в гостиной снаружи. Но камеры продолжали работать — в этом он был совершенно уверен.

И каждый раз, рано утром, рыжая возвращалась, нарушая его уединение, отключала затемнение окон вне зависимости от того бодрствовал он уже или нет и затем тихо всматриваясь в отдаленный город, пока он вставал и одевался.

Всегда рядом; невооруженная больше, но постоянно держащая связь по комлинку с охранниками снаружи, неустанно принимающая все их сообщения в свой наушник.

Из ее односторонних разговоров было очевидно, что она была главным ответственным лицом здесь. И это означало, что именно ее мыслительные процессы управляли его заключением, и именно они будут управлять его поиском в случае бегства.

Несмотря на козни Палпатина, Люк не намеревался оставаться здесь навсегда. Как только договор закончится, он начнет действовать — и тогда первым человеком, мимо которого ему нужно будет пройти, станет Джейд.

После трех недель расхаживания по своей тюрьме, огромные комнаты начали казаться решительно меньше. Ему разрешили выходить за пределы его спальни в так называемую «комнату дневного пребывания», связывающую спальню с частной столовой, в которой каждый вечер он встречался с Императором — все за тем же изысканно сервированным столом; иногда в течение часа, иногда в течение трех или четырех часов. Каждый вечер подавался ужин, и каждый раз ни один из них не ел. C оттенком сухой иронии Люк задавался вопросом, не думали ли повара уже, наконец, перестать готовить.

Но теперь он, по крайней мере, питался в течение дня — признав, что проиграл это сражение, завтракая и обедая, и привыкая жить без ужина. И он даже кое-чему научился из этого поражения: выбирать свои поединки с большей осмотрительностью — думать, прежде чем открывать свой рот. Он понял, что Палпатин не допускает слабостей или ошибок, и потому сам Люк должен уделять больше внимания каждой их встрече, каждому отдельному слову, которое говорит.

И он учился этому; весь его день теперь формировался знанием того, что с наступлением сумерек к нему придет Палпатин и чертовски лучше быть готовым к встрече с ним — потому что не было никаких поблажек и никаких выходных дней. Изредка, только изредка, слова задевали его за живое, достигая цели — и когда это происходило, он учился не зацикливаться на них, не позволять себе никаких моментов слабости, никакой передышки, ибо Палпатин всегда бил в то же место с удвоенной силой.

Но между встречами, в перерывах между этим интенсивным давлением, долгие дни тянулись в отупляющей неподвижности — не было ничего, чем можно было бы заняться в этой роскошной клетке, кроме всякой бессмысленной ерунды. Поэтому, несмотря на то, что он жил здесь на острие ножа, его начала изводить скука, делая каждый день мучительно более долгим, чем предыдущий и заставляя отчаянно нуждаться в чем-то, что могло бы занять разум.

В конце концов он обратился к высокому книжному шкафу в гостиной.

Он просил авточитатель, но Джейд решительно отказала ему. Что она думала о его возможности совершить успешный побег, отразив действия многочисленных сил имперской охраны с помощью пятибитового авточитателя — осталось для него загадкой. Однако от нечего делать он направился к бумажным печатным книгам… и почувствовал, как упало сердце.

«Организованное Исследование Иерархии Флота и Командующих Структур»

«Культурное Сходство Различных Обществ»

«Этикет и Протокол Современного Двора»

Список продолжался… Он скривился, поворачиваясь к рыжей:

— Тут вообще есть нормальные книги?

— Это и есть нормальные книги, — ответила она ровно, не отвлекаясь от чтения на собственном посеребренном датападе.

— Я подразумеваю книги, которые я действительно захочу читать, — он повернулся обратно к книжному шкафу.

— Это полезные книги. Важные.

— «Психология Массового Восприятия»? — недоверчиво спросил Люк. — Ты читала это?

— Император выбрал их, — парировала она, игнорируя вопрос. — Когда ты прочтешь все, я проинструктирована дать тебе больше.

— Все?! Тут около сорока книг, — мгновенная вспышка упрямства заставила Люка сделать шаг назад, но факт, что Джейд, а не Палпатин, сказала ему об этом, смягчил удар; и по правде говоря, чем еще он мог здесь заняться?

Он вытащил книгу наобум. «Качественные Тактические Данные для Планетарных и Межсистемных Наступлений».

Поставил ее назад.

— Тогда, наверное, тебе нужно уже начинать, — туманно ответила коммандер, взглянув поверх своего датапада.

— Что, ты будешь проверять меня? — поддразнил он, повернувшись к Джейд и пытаясь вытянуть из нее хоть что-нибудь — больше от скуки, чем по какой другой причине.

— Нет, я буду наблюдать за тобой, — ответила она равнодушно, не поднимая головы.

— Фантастика! — кивнул он с удивленным сарказмом. — Только одна вещь хуже, чем скучать до слез, читая эти книги — это наблюдать за кем-то, скучающим до слез при их чтении. Мои соболезнования.

Она вновь взглянула на него, не поднимая головы — с еле заметным в глазах оттенком разделяемой с ним иронии.

— Итак… с чего начнем? Твой выбор, Рыжая.

.

Таким образом, спустя неделю и пять прочтенных книг, он уставился на свою тюремщицу, задаваясь вопросом, как проникнуть внутрь ее головы. Разум буквально оцепенел от трехчасового чтения мучительно сухого тома «Политическая, Социальная и Экономическая Структура в Основных Системах».

— Как насчет колоды карт? — спросил Люк, хлопком закрывая книгу. — Мне разрешат колоду карт — или в хороших руках это смертоносное оружие?

Оторвавшись от датапада, Мара изогнула бровь:

— Думаю, это зависит от того, насколько хороши твои руки.

— Мои ни на что не годятся. Теперь разрешат?

— С кем ты собираешься играть, пилот? — спросила Мара, зная ответ.

Он усмехнулся:

— Хочешь сказать, что ты никогда не играешь?

— Играю во что? — У нее была догадка…

— В сабакк.

— Так и знала, что ты был сабакк-игроком.

Если вам вдруг понадобится пилот, нужно просто пройтись до любой ближайшей кантины космодрома и оглядеться внутри: те пять парней, что сидят кружком за сабакк-столом, будут пилотами. Пилоты всегда играли в сабакк — это было у них в крови точно так же, как полет.

Люк пожал плечами.

— Летать и ждать, — произнес он уклончиво.

— Что?

— Летать и ждать — жизнь пилота. Ты либо на вылете, и кто-то очень настойчиво пытается убить тебя, либо в корабельном доке в ожидании вылета, думая о том, что скоро кто-то очень настойчиво попытается убить тебя. Не совсем приятные вещи для размышления — поэтому берешь колоду карт.

— Или ты мог бы пойти и заняться любой другой работой, — пикировала Мара.

Люк отрицательно мотнул головой.

— Запрещено оставлять летную палубу, когда находишься в состоянии боевой готовности. Иногда мы помогаем техникам и механикам, но у них есть различные роботизированные системы для этого. Фактически, думаю, мы только мешаемся у них под ногами. Они выглядят довольно нервными, когда замечают нас рядом с техникой.

— Захватывающе, — насмешливо произнесла Мара и отвернулась. — Никакого сабакк-стола тебе здесь не позволено.

— Почему?

— Слишком технологичное устройство. Мне бы не хотелось, чтоб ты начал разбирать его.

— Почему? Что можно сделать с разобранным сабакк-столом?

— Думаю, ты никогда не узнаешь об этом, — она по-прежнему не смотрела на него.

— Тогда обычную колоду.

Мара вздохнула: обычная колода использовалась для игры в сабакк без электронных импульсов, изменяющих чип-карты. Пилоты часто играли так на летных палубах; учитывая сосредоточение боевой техники, большая часть которой была активизирована, производящие импульсы технологии находились под благоразумным запретом.

— Я не играю обычной колодой, — уклончиво ответила она.

— Неправда, — он был совершенно уверен.

Мара взглянула на него, гадая, прочитал ли он ее мысли. В голову пришла идея, что с помощью игры она сможет лучше понять суть его мышления… А значит и он мог думать о том же по отношению к ней и потому пытался уговорить ее.

Люк сложил руки на груди.

— Что, боишься, я обыграю тебя?

Она сузила изумрудные глаза:

— Ты настолько хороший игрок?

— Я — пилот, — ответил он просто, как будто эти два понятия были синонимами.

.

.

.

— Наконец кто-то, с кем можно сыграть в сабакк! — провозгласил Люк с усмешкой, смотря на идущего к нему Хана.

Он прибыл с его регулярным еженедельным визитом — как обычно, абсолютно не торопясь, измеряя шагами расстояние и отмечая проблемные и безопасные участки, а так же количество охраны и наблюдения.

Медленно — очень медленно — они разрабатывали кодовую систему общения; после того, как им запретили что-либо, кроме самой бессмысленной болтовни. Раздражительная охранница Люка, как правило, всегда слонялась поблизости, Хан хорошо видел это, да и сам Люк упоминал, опять же — в весьма расплывчатых и просторных выражениях, что никогда больше не остается один. Но они учились обходить и это. Заключая друг друга в медвежьи объятия при встрече, они располагали несколькими секундами для обмена информацией, звук их сердечных похлопываний по спинам заглушал шепот для микрофона камеры в потолке.

— В Башне — охрана, — прошептал Хан на сей раз, отвечая на предыдущий вопрос Люка, полученный во время прощальных объятий на прошлой неделе.

На него ответить было намного легче, чем на вопрос предшествующей недели о линзах наблюдения. Определить их количество в окружающем великолепии императорского Дворца, чтобы не остановиться и не начать разглядывать высоченные своды, как идиот, было невозможно трудно — или же оставалось идти с постоянно поднятыми вверх глазами, умудряясь при этом не спотыкаться и не сбиваться с пути. Хан отказался от первого варианта в пользу второго и был теперь уверен, что охранники считали его неспособным к ходьбе по прямой без посторонней помощи.

Он догадывался, что вопросом этой недели, заданным при душевном прощании — еще одном моменте, когда они могли переговариваться шепотом — будет вопрос о точках безопасности и контрольно-пропускных пунктах; при этом Хан волновался, что охранники могут подумать, что они слишком много обнимаются…

Соло небрежно прошел к вытянувшимся в ряд укрепленным окнам — армированным до абсурда, — заметив лежащую на столе Люка книгу. Подойдя ближе, он поднял ее и взглянул на титульный лист.

«Осуществление Преобразований: Формирование Социологической Архитектуры Новой Империи» — гласило мрачное название. Брови Хана взметнулись вверх. Он с сомнением посмотрел на Люка.

— Тебя что, заставляют читать это?! — спросил он тоном, каким обычно проверяют выбор чтения ребенка.

Люк пожал плечами — уклончиво, как всегда. Как всегда. Хан не мог не заметить, как много носил в себе малыш в эти дни, пряча все под плотной маской отстраненного равнодушия. Впрочем, а что еще он мог сделать? Находясь пять недель в этой странной роскошной тюрьме, никогда не оставаясь в покое, постоянно встречаясь с Палпатином и Вейдером, ничего удивительного, что он развил несколько своеобразную защиту. Так что чем скорее они выйдут отсюда, тем лучше.

— Довольно интересно, на самом деле — если помогает справиться со скукой, — ответил Люк, забирая у него книгу. — И я изучил кое-что. — Хан вопросительно поднял подбородок, пока Люк клал книгу обратно, аккуратно придерживая страницу, на которой остановился. — Когда тебя так достают, что угодно может стать интересным.

Соло чертыхнулся от сухого, бесстрастного тона. Он с удивлением посмотрел на Люка, оценивающе разглядывая стоящего перед ним друга — отделяемого сейчас парсеками от обсыпанного песком татуинского паренька, и в прямом, и в переносном смысле, затем перевел взгляд к массивному книжному шкафу со стеклянными створками. Малыш, казалось, поставил себе монументальную задачу прочитать все книги, стоящие там, несмотря на их тяжелую тематику. Возможно, это была своеобразная форма вызова.

— Докуда ты дошел? — спросил Соло, подходя к шкафу и ощущая на себе неодобрительный взгляд Джейд.

Он не нравился ей — впрочем, насколько успел понять Хан, находиться здесь с малышом нравилось ей еще меньше.

— До половины четвертой полки снизу, — ответил Люк, скосив глаза на стоящий у дальней стены шкаф.

Размер комнаты подразумевал, что эта полка находится на достаточно большом расстоянии от пола — там, где картонные корешки сливались в мрачно-окрашенные длинные полосы.

Хан открыл стеклянные створки и потянулся вверх.

— Значит, ты прочел «Инфраструктура Командования и Установленные Военные Фонды — Вскрытые Противоречия»? — процитировал он.

— К сожалению, да, — насмешливо отозвался Люк.

— Как насчет… Что за черт? «Королевская Кровь: Генеалогическое Оправдание за Автократию»?

— Очень, очень долгая книга, — с чувством произнес малыш. — И полнейший бред.

Последние слова, казалось, были больше нацелены на Джейд — чтобы посмотреть на ее реакцию. Но если она и была как-то задета, то хорошо это скрыла.

— Хочешь что-нибудь взять с собой? — спросил Люк. — Я могу порекомендовать тебе… ну… ничего из этого, фактически. Может, что-нибудь о структурах командования флотом? Возможно, пригодится когда-нибудь.

— Спасибо, — ответил Хан с сарказмом, отрицательно мотнув головой. — Не думаю, что мне очень поможет знать, кто приказывает стрелять в меня, если пальба от этого не прекратится.

— По крайней мере ты будешь знать, кому посылать проклятья.

— А! мне не нужно знать звание для этого, я проклинаю в вольном стиле, — криво ухмыльнулся Хан, возвращаясь к столу и вытаскивая стул. — Ты будешь сдавать карты или как?

Малыш уселся напротив, перетасовывая колоду.

— Сабакк или астер?

— Астер для начала. Потом я покажу тебе, как надо играть в сабакк.

Люк озорно улыбнулся:

— Ты обещал это на прошлой неделе.

— Я усыплял тебя ложным чувством безопасности, — ответил Хан, беря искусно сделанные, инкрустированные фишки из слоновой кости, заботливо предоставленные небольшой эбеновой коробкой со старинными картами. Он очень надеялся забрать это чудо, когда они уберутся отсюда.

Сомнительно подняв брови, Люк раздал карты — и игра началась. Только вот это была совсем не игра — или во всяком случае не та, что действительно требовала карт.

— Окей, тогда… я ставлю сразу двадцатку, — насмешливо произнес Хан и выдвинул из сложенной перед ним груды парочку изящных фишек — после того, как изучил и перестроил в руке восемь карт. Люк поднял голову, бросив на него внимательный взгляд. «Сразу» обозначало «прямо за дверью», фишки же были охранниками. — Хан усмехнулся: — Понимаю, ты думал, я поставлю около дюжины, да?

— Это обычная ставка.

— Что ж, позволь мне сказать тебе, приятель, что я собираюсь вышвырнуть все свои фишки сегодня — судя по тому, как я оцениваю свой расклад. Ставлю на палки красной масти.

Красной.

Это значит, все охранники были императорскими гвардейцами, никакой дворцовой стражи в синем обмундировании — тоже необычно. Люк пододвинул в банк четыре собственных фишки с пятью единицами, затем перевернул одну карту из центральной колоды лицевой стороной вверх, изучил свои карты и взял ее, заменив одной из своих.

— Слушай, это мне ни к чему, зачем ты положил ее? — нахмурился Хан. — Нет, подожди — я возьму.

— Думаю, мы должны засчитать это, как пас, — сказал Люк, но Хан уже брал карту.

— Нет, нет — видишь, у меня первоклассная карта, — Хан поместил карту с фигурой Мастера вниз, что означало, что он говорил о центральной лестнице в Главном Дворце. Постепенно и кропотливо каждой фигурной карте было назначено определенное место во дворце, а фишки этим вечером были охранниками, посчитанными Ханом по пути сюда. Хан двинул три фишки с десятью единицами в банк — в общей сложности получалось тридцать, что заставило Люка удивленно поднять брови.

— Ты серьезно? — спросил он.

— Эй, я думаю, что могу подсчитать свои карты, — оскорблено ответил Хан.

— Скажи мне, что ты до сих пор не держишь ставку на палки.

— Ха! Уже на фляги, — с насмешкой ответил Хан. Дворцовая стража.

— Это большая ставка, — задумчиво отозвался Люк.

— Да-а, — согласно протянул Хан. — Я думаю, иногда так бывает — ты платишь свои кредиты, а потом пользуешься случаем и рискуешь.

— Значит, ты собираешься держать высокую ставку всю игру?

— Боюсь, что так. Подожди, пока я не получу туза.

Туз был главным входом в Башню, который всегда хорошо охранялся. Люк тревожно поднял брови.

— Я запросто удвою это, — предупредил Хан, взглянув на банк, где лежали фишки.

— Есть какая-то особая причина, почему ты держишь сегодня такую ставку? — небрежно поинтересовался Люк; хотя он очень сомневался, что Хан это знает, он все же пытался выяснить причину такой большой охраны.

Хан помотал головой:

— Как я сказал — я ставлю только то, что лежит передо мной. Возможно, тебе следует быть осторожнее.

— Верь мне, я осторожен.

— Да, брось! Это же забавная игра, — переиначил Хан свое излюбленное выражение для обозначения смехотворно нелепых возможностей: «Забавная прогулка по Звезде Смерти».

— Ты вообще видел банк? — Люк многозначительно взглянул на груду сложно-тисненных фишек на столе, представляя, что это только часть охранников, через которых они должны будут пройти к выходу из Дворца.

— Просто ты смотришь сразу на весь банк, — ответил Хан.

— У нас нет столько фишек, чтобы увидеть весь банк, — подчеркнуто произнес Люк.

— Эй, пятьдесят процентов любой игры это карты, которые ты получил именно в этот день.

— Я не верю в удачу, — ответил Люк. — Мы сами делаем свою удачу.

— Чертовски правильно, — согласился Хан. — Я предпочту подтасованные карты удаче любого дня.

— Что, если не получится подтасовать карты?

— Всегда есть какой-нибудь способ подтасовки, — сказал Хан и поднял верхнюю карту колоды, держа ее рубашкой к Люку — сам же смотря на лицевую часть.

— Что это за карта, скажи?

Люк взглянул на Хана — и этого было достаточно для ответа.

— Восьмерка, палки.

Хан опустил карту на стол лицом вверх: восьмерка палок.

— Видишь? Вот, что я называю подтасовкой карт.

Люк задумчиво посмотрел на Соло.

— Это, конечно, замечательно — если ты единственный за столом, способный провернуть такую уловку.

— Эй, даже если ты не единственный, это все равно чертовски большое преимущество, — Хан хлопнул по картам, понимая, что их беседа становится немного слишком определенной. — Ты играешь или нет?

— Я играю, — сказал Люк, все еще размышляя о бо́льшей картине. — Я просто жду правильных карт. Они придут.

— Но не на этой неделе?

— Слишком много фишек на столе, — объявил Люк, сбрасывая свои карты.

— Мудрый выбор, приятель. Ты не мог оценить это лучше меня, — усмехнулся Хан, таща к себе фишки. — К тому же, я думаю, мне они понадобятся сегодня.

— Превосходно, — нахмурился Люк, уставившись на груду фишек перед Ханом, пока тот раздавал следующую партию в этой несуществующей игре. — Я думаю, мне действительно нужно начать подтасовывать карты.

.

— Стало быть, тебе дали чуток больше пространства для прогулок, — кивнул Хан в сторону свободно открытых дверей гостиной, ведущих в столовую. Эти три комнаты были всем, куда у малыша был доступ.

— Угу, — неопределенно ответил Люк, перестраивая свои карты без какого-либо порядка с изображаемой заботой. Они играли уже в течение часа, передав разными способами большую часть информации. — Хотя не настолько больше, чтобы включить туда посадочную площадку.

— Ну, это вряд ли. Тебе нужно было бы пройти еще четырнадцать этажей вниз для этого, — небрежно произнес Хан, не поднимая глаз.

Оба замерли в тишине на несколько долгих секунд, ожидая, что Джейд прервет их, но если она и заметила сказанное, то оставила это без каких-либо комментариев.

Наконец Люк взглянул на Хана, и тот небрежным кивком головы указал в сторону, по-прежнему расставляя свои карты: площадка находилась на восточной стороне башни.

— Хм… — просто откликнулся Люк и выдвинул десять изощренно украшенных фишек в центр стола, вопросительно поднимая брови.

Хан фыркнул:

— Как хочешь. Давай попробуем это удвоить?

Он пододвинул двадцать своих фишек, заставляя Люка сильно нахмуриться.

— Это… тридцать или это двадцать на мои десять?

Теперь нахмурился Хан:

— Это тридцать. В целом.

— Тебе нужно перевернуть карту, — неопределенно сказал Люк, выглядя потерявшимся в своих размышлениях.

Хан протянул руку и перевернул верхнюю карту. Люк взглянул на него:

— Ты видел саму колоду? (используется игра слов: «deck» обозначает, как «колоду карт», так и «палубу» — прим. перев.)

— Что?

— Колоду, — многозначительно повторил Люк. — Ты видел колоду?

— Эту колоду? — Хан нахмурился, с сомнением смотря на стопку карт перед собой.

Но Люк лишь молча продолжал сверлить его взглядом, желая, чтобы тот понял его.

— Колоду, на которую ты только что ставил.

— Слушай, теперь я не понимаю, о чем ты говоришь, — растерялся Хан, наклоняясь вперед.

— Как ты можешь не понимать, о чем я говорю?

— Ты спрашиваешь, не жульничал ли я?

Как он мог жульничать в несуществующей игре?!

Люк сосчитал до десяти, и затем положил руку на выдвинутые фишки…

— Я говорю…, ты просто предлагаешь тридцать — или ты видел колоду?

Рыжая теперь смотрела на них, начиная проявлять любопытство.

Хан таращил глаза в течение еще нескольких секунд… затем понимание ударило его: малыш говорит о летной палубе — посадочной площадке.

— О… нет, нет, — Хан сделал паузу, снова входя в роль. — Нет, я не видел колоду, я сделал ставку, основываясь только на том, что передо мной.

Люк, забавляясь, покачал головой, стараясь не встречаться с Ханом глазами.

— Парень, мы должны прекратить эту игру.

— Или найти лучший способ для нее, — Хан подавил усмешку.

Некоторое время они не смотрели друг на друга — боясь, что если они это сделают, то начнут смеяться — гадая, пытался ли кто-нибудь, просматривая кадры наблюдения, следовать за этой абсурдной игрой высокой ставки.

.

.

.

Лея стояла одна в темноте своей каюты, закрывая руками рот. Она просто стояла, неподвижно и очень тихо.

Прошло время — долгое, долгое время, в течение которого она мучительно наблюдала тянущиеся в иллюминаторе звезды. В конце концов выпустив долгий, утомленный вздох, она очень спокойно вышла из комнаты и направилась к офису Мон.

— Мне нужно кое-что рассказать вам, — сказала она просто.

Понимая по дрожанию голоса, что это было очень важно, Мон беспокойно нахмурилась.

Она повернулась к Харлину, своему помощнику:

— Можете дать нам несколько минут, пожалуйста?

Тот дипломатично кивнул и вышел, оставив их наедине.

Лея долго не решалась начать, и Мон никоим образом не торопила ее, давая время собраться с духом — пока она изо всех сил пыталась заговорить.

— Я… думала о передаче наших данных… и о Люке, — она знала, что ей не нужно уточнять детали.

.

Предыдущим вечером, когда уже заканчивалась ее смена, Мон вновь вызвала Лею к блоку коммуникаций, заставив сердце колотиться по дороге туда в нехорошем предчувствии.

— Лея, пройди сюда, пожалуйста, — жестикулировала Мон, указывая на маленькую заднюю комнату, в которой руководитель комотдела и два его лучших специалиста провели последние четыре недели, работая над расшифровкой старых автоматически заархивированных передач, прослеженных от комлинка, найденного в вещах Люка.

При ее появлении руководитель ком опустил глаза и отступил на полшага назад.

Конечно же там были и Мадин, и Акбар со своим скрипучим, громким дыханием в ограниченном пространстве.

Лея напряглась — все это выглядело плохо.

— Лейтенант Лимэрит, пожалуйста, — попросила Мон.

Тот, тихо кивнув, повернулся к Лее:

— Я… сожалею, мэм.

Он протянул свои длинные, тупоконечные пальцы к пульту управления и включил сообщение, обрезанное и искаженное помехами, прерывающееся шипением…, но тем не менее ясно распознаваемое: «…все шансы, что в ближайшее время мы будем перемещаться. Разведывательные корабли, включая меня, послали в системы на Кореллианском Торговом Пути; это на таком же расстоянии, как и Внешнее Кольцо. Там будет располагаться полупостоянная база, поэтому вам необходимо обеспечить наилучшую возможность, когда все будут на месте. Координаты дам позже, когда получу подтверждение.»

Было хорошо — пусть и странным, искривленным способом — услышать снова голос Люка, даже при таких условиях. Он продолжал говорить, сделав лишь краткую паузу, словно раздумывал, не упустил ли чего:

«Насколько я знаю, Мон Мотмы не будет на этой базе. Ни Мадина, ни Акбара. Там будет находиться Лея Органа при поддержке генерала Риикена. На данный момент информации больше нет. Свяжитесь со мной в течение трех недель.»

Вот и все. Вероятно, потребовалось меньше секунды, чтобы сообщение было заново сжато и закодировано. И потребовалось меньше секунды, чтобы проклясть человека, которому она безоговорочно доверяла три года. В наступившей тишине Мон начала говорить — тоном человека, который не хочет продолжать, но знает, что это необходимо:

— У нас есть четыре расшифрованных сообщения. Мы дали фрагмент одного из них ботанам, не говоря им, кто на нем, и попросили проверить голос по их независимым агентским базам данных. Они пропустили его через свое оборудование. — Она замолчала, и затем мрачно забила последний гвоздь: — У них есть этот голос, проходящий, как голос имперского агента под именем Волк; нет никакого визуального удостоверения его личности, но известно, что он — тот, кто заново выстраивал сломанные связи между Черным Солнцем и Империей после массового убийства фаллиенов, вербуя Ксизора для работы на Императора. Фактически у них ничего нет на него, кроме информации, что он сын чрезвычайно высокопоставленной персоны в личной свите Императора. Одно время предполагалось, что он сын Оруса Кардо — его единственный сын причислен к императорской гвардии, и он подходящего возраста, на четыре года старше, чем заявлял о себе Скайуокер. Но шпионы ботанов во дворце заявили, что сын Кардо все еще там. Кто бы он ни был, контакт ботанов в Черном Солнце утверждает, что этот агент — Волк — пропал, оборвав с ними связь около трех лет назад после одной из успешных миссий Черного Солнца. Единственное описание, которое у них есть говорит о том, что он был человеком среднего роста, спортивного телосложения, двадцати с небольшим лет, со светлой кожей, светлыми волосами и голубыми глазами.

Лея не стала спорить по тонкостям описания — это было мелко, она понимала это.

— Я сожалею, Лея, — проговорила Мон, нежно кладя руку ей на плечо.

— Если это будет хоть каким-нибудь утешением для вас — то он долгое время дурачил нас всех, — добавил Мадин.

Лея посмотрела на него застывшим взглядом:

— Нет. Не будет.

— Кажется, этот вопрос… решен теперь, — произнес Акбар в тишине. — Нашим новым приоритетом, думаю, является необходимость рассмотрения ущерба. Нужно произвести изменения всех кодов и протоколов связи, как можно быстрее. У него был доступ к именам наших собственных агентов и их местонахождению?

— К некоторым, — признал Мадин. — Он также был иногда ведомым для моего оперативного спецотдела. Мы уже начали отзывать некоторых агентов — в качестве предосторожности, разумеется.

На последних словах он взглянул на Лею, но та никак не среагировала на сказанное.

— Вероятно, это повлияет на наш собственный сбор разведывательных данных? — спросила Мон, уже полностью погрузившись в дело.

— До некоторой степени. Замена отозванных агентов займет время, но мы во многом полагаемся на ботанов в настоящий момент. Они придерживаются своих собственных сетей, как вы знаете — и так как у нас нет никаких детальных сведений об этом, у него также ничего не было, — ответил Мадин. — В любом случае мы предупредили их — и всем, с кем у него был контакт, было назначено перераспределение.

Все продолжали говорить вокруг Леи, все было решено, все было урегулировано. И все вращалось вокруг одного жизненно важного факта… Один из самых близких людей в ее жизни — тот, кому она слепо доверяла, за кого отдала бы свою жизнь, чтобы защитить его — лгал.

Он предал ее веру, обманул и дезориентировал. Он продал ее; он стал ее другом, несомненно уже зная и намереваясь сделать все это.

На ум пришли слова имперского пилота на Кэт Дато, когда она спросила его, где Люк, и хотя он не признал его как заключенного, он явно понял, о ком она говорила. Теперь, оглядываясь назад, вспоминая выражение, с которым он говорил, будто бы думая, что она ищет врага — все это приобретало смысл.

«Да-а, я держу пари, что вам хотелось бы добраться до него.»

Он знал — знал, что Люк был имперским шпионом. Он знал!

Неужели все это было правдой? Коммандер, апартаменты… его происхождение! Ботаны сказали, что он был сыном кого-то высокопоставленного в личной свите Императора — и она знала… они все знали, какие способности у него были!

Лея продолжала молчать, глядя на все широко раскрытыми глазами, полностью потерянная в мыслях, не зная, что ей теперь делать.

— Я думаю, в ближайшее время мы должны все суммировать и подвести итог. Вероятно, необходимо провести встречу старших членов Совета, чтобы согласовать наши действия, — произнесла Мон в наступившем молчании.

— Я хотел бы… поднять вопрос о целесообразности раскрытия этих фактов за пределами Совета, — тревожно пробормотал Акбар, — последствия могут очень пагубно сказаться как на моральном духе, так и на общей репутации Альянса.

— Конечно. Думаю, нам нужно вынести все вопросы и предложения на вечернем собрании?

Пробежавший легкий гул согласия подтвердил, что никто не хочет обсуждать все детали прямо сейчас. Никто не хочет сейчас встречаться глазами с Леей, поняла она. Комната опустела и затихла, оставляя внутри только Лею и руководителя комотдела.

— Мы еще все проверим, мэм, — наконец произнес родианец слабым тонким голоском. — Возможно, это не то, чем кажется — возможно, мы все поспешили с выводами.

— Спасибо, Лимэрит. — Что еще она могла сказать? Он, в самом деле, никогда ей не нравился, раньше он всегда… до крайности раздражал ее. А теперь, как казалось, стал ее единственным союзником.

Был ли в этом действительно смысл, рассуждала Лея — или это было простой формальностью перед лицом фактов?

Тем не менее, руководитель комотдела тянул время, не желая оставлять этот вопрос:

— Я… я не думаю… ну, я знал коммандера — посредством его репутации, главным образом, но… он был хорошим человеком, хорошим пилотом. Хорошим командиром. Он заботился о своих людях — о своей команде. Я не могу поверить, что он сделал бы это, госпожа. Не похоже, что такой человек способен на подобное.

Лея смотрела на напряженного родианца — так сильно желая верить ему.

Он покачал головой, быстро мигая огромными глазами.

— Эти сообщения — просто один факт, мэм. Лишь один единственный факт. Я знаю, что все это кажется достаточно изобличающим, я не слеп. Но… тем не менее это только один подтверждающий факт. По правде… я бы хотел что-то еще, чтобы поверить, что это правда. Мне нужно знать что-то еще. Больше, чем только эти сведения. Их одних недостаточно.

Он отвел взгляд, затем вновь посмотрел на нее — и только потом молча вышел.

Лея тихо шла назад к своей каюте; стоящий гул активной деятельности на борту казался отдаленным и призрачным. Когда она пришла к себе, то долго и неподвижно стояла в темноте, закрывая руками рот и пристально смотря на звезды.

Потому что она знала… знала, что это был не единственный факт.

.

Прошло более двух часов мучительных сомнений, прежде чем она приняла решение…

В конце концов, выпустив долгий, утомленный вздох, она очень спокойно вышла из комнаты и направилась к кабинету Мон, зная, что должна сказать правду. Как бы сильно это не разрывало ей сердце.

Известные ей одной факты были слишком значащими и слишком важными, чтобы промолчать о них, и она была слишком близка к тому, чтобы оправдать это молчание — давая ему рациональное объяснение.

Потому что даже теперь, даже со всеми этими изобличающими доказательствами… она все еще сомневалась…

Глава 9 (часть 1)

Дни плавно перетекали из одного в другой. Часы различались лишь страницами бесконечных книг, читаемых Люком. Время угнетало своей повторяющейся монотонностью.

Каждый день, около полудня, доктор Халлин приходил к нему с проверкой здоровья, оставаясь с ним на довольно короткий промежуток времени. Всегда дружелюбный, странно открытый и словоохотливый, он весьма свободно шел на легкую светскую беседу, одновременно стремясь понемногу пойти дальше, используя свою искренне общительную и в то же время профессионально вежливую манеру. Кроме еженедельных посещений Хана, эти визиты были единственным не конфронтационным общением, имеющимся у Люка, и он, разумеется, не мог не попытаться получить из него хоть какое-нибудь представление бо́льшей картины происходящего.

— Ну, как мой подопечный сегодня? — добродушно спросил Халлин, доставая из чемоданчика переносной сканер.

— В общем-то так же, как и последние семь недель, — ответил Люк просто, пытливо смотря на этого невысокого, худощавого человека, подходящего к нему с протянутым медицинским сканером.

— И как вам жизнь в таком ритме? Насыщена событиями? — уточнил Халлин, считывая показания.

— О, сами знаете, ни минуты для себя, — с сарказмом ответил Люк, ища способ узнать от доктора какую-либо информацию, но чтобы это было не слишком очевидно. — Как там жизнь в реальном мире?

— Если бы я знал, — сдержанно ответил доктор, смотря на показания. — Нам не слишком позволяют выходить наружу.

Люк приподнял брови:

— Да что вы? Не могу представить, каково это.

— Как идет чтение? — посмотрел Халлин на оставленную открытой книгу на инкрустированном перламутром деревянном столике рядом с ними — тем самым аккуратно уклоняясь от смысла сказанного Люком.

— Ну, я закончил вчера последнюю книгу из шкафа, а утром обнаружил, что он уже заполнен полностью заново. Похоже на какое-то волшебство.

— Может, здесь побывала «книжная фея», — весело предположил Халлин.

— Она могла бы оставить мне пару кредитов, — откликнулся Люк в том же духе. — Или хотя бы записку, написав что-то типа: «Ты — молодец».

Доктор взглянул на него с напускной серьезностью, на лице играла лишь чуть заметная улыбка:

— Ты — молодец.

— Спасибо, — мрачно ответил Люк. — К сожалению, новые книги, как бы это ни было невероятно, еще более скучны, чем прежние. Поэтому я полагаюсь на вас в том, чтобы услышать хоть что-то мало-мальски интересное о происходящем за этими дверями.

Халлин вернул взгляд к сканеру, направляя его к месту соединения синтетической плоти протеза с кожей пациента, на губах появилась настоящая улыбка:

— Вы же знаете, что я не должен говорить об этом. Такие разговоры никак не помогут вам.

— Если они никак не помогут, почему бы тогда не перекинуться парой слов?

Халлин поднял на него глаза, выговаривая твердым, но искренним голосом:

— Мы стараемся помочь вам, Люк. Вы понимаете это?

Люк не смог удержаться от резкого вызова в ответе:

— Я понимаю, что вы держите меня под замком в этих комнатах изо дня в день.

— Что ж, если это поможет вам чувствовать себя немного лучше, то это весьма большие комнаты, — с легкостью заметил доктор, оглядывая крайне внушительные размеры жилья Скайуокера и надеясь рассеять его мрачный тон.

Одна только эта комната была близка к размеру всей квартиры Халлина, а если добавить к ней еще и крайне просторный освежитель, и изящную гардеробную, то, вероятно, она будет намного больше. Так что недавно полученная квартира доктора в Северной Башне в сравнении сразу казалась весьма миниатюрной. Внезапное вхождение в этот исключительный мир великолепия и избытка заставляло даже Халлина, выросшего в богатой среде столичной планеты, испытывать небольшую благоговейную дрожь и страх.

Но будучи сыном Вейдера его новый пациент на каком-то подсознательном, инстинктивном уровне должен быть привычен ко дворцу. К его непринужденно пышным стандартам и масштабам жизни, даже если он не помнил о них. Возможно, именно поэтому неприятие им роскошных, богатых комнат по-настоящему не трогало доктора.

— Поразительно, но это не помогает мне чувствовать себя лучше, — ответил Люк без колебаний.

— И это не кажется знакомым? — рискнул Халлин.

— Быть запертым? Теперь чертовски знакомо.

— Нет, я имею в виду комнаты, — поправил доктор. — Хотя лейтенант-коммандер Риис думает, что вы не очень хорошо можете помнить их — ваши предыдущие апартаменты находились в Северной Башне. А здесь, по его словам, вы жили меньше года до того, как уйти.

Люк растерянно уставился на доктора.

— Видите ли, я в смущении…

— Да, как и я в этом месте, — не поднимая глаз, бойко перебил худощавый доктор. — Это, кажется, естественное явление здесь. Тот, кто заявляет, что знает во дворце всё — или лгун, или шпион — и, судя по моему опыту, лучше избегать и того, и другого… но я уверен, что вы конечно же знаете об этом.

Люк нахмурился — чувствуя, что разговор резко ушел чёрт знает куда.

— Почему?

— Почему что?

— Почему я должен знать об этом?

Халлин взглянул на него.

— Ну, это не я живу здесь. То есть я живу сейчас — но относительно недавно…

— Подождите. Я не живу здесь. С чего вы взяли это?

— Ну… это ваши апартаменты — и вообще…

Люк решительно помотал головой:

— Нет, это не так — я никогда не был здесь раньше. Кто вам сказал такое?

— Ваш помощник, — сказал доктор, оправдываясь. — Я думал, что он уж должен знать.

— Мой кто?!

— Ваш помощник — или адъютант, или еще кто-то в этом роде — лейтенант-коммандер Риис. Человек из главного офиса в передней части ваших апартаментов, — пытался объяснить Халлин, несомненно веря, что Люк уже понял его.

— Это не мои апартаменты, и он не мой помощник, и я понятия не имею, о чем вы говорите.

Халлин пытался найти ложь в голубых глазах, но видел только ошеломленное замешательство. Однако коммандер Риис объяснял ему причины такого поведения сына лорда Вейдера: тот был имперским агентом, попавшим из-за предательства в плен во время засекреченной миссии среди группы мятежников. Где-то через год, как он исчез, был пойман лидер этих мятежников, он-то и указал Вейдеру, где искать сына. Но когда тот был найден, стало очевидно, что мятежники промыли ему мозги, занимаясь идеологическим внушением — вероятно, в течение многих месяцев.

Халлина заверили, что для выхода из этого состояния необходимо простое консультирование: некий вид контролируемого депрограммирования; никакой дополнительной помощи доктора на этом этапе не требовалось — никакой вообще, акцентировал помощник. И Халлин был согласен, что его вмешательство могло бы оказаться довольно вредным.

После разъяснения всех фактов лейтенант-коммандер Риис потратил время и усилия, чтобы крайне многозначительно подчеркнуть, насколько секретна эта, несомненно, деликатная информация, ограниченная самым узким кругом представителей наивысшего эшелона власти во дворце. Да и то в него входили только те, кто имел прямой контакт со Скайуокером — и потому обнаружил бы правду в любом случае. То, что все факты должен знать и доктор, решил сам Император, пояснил Риис.

И хотя он больше ничего не добавил, Халлин умел читать между строк, иначе он бы не поднялся так высоко в имперских вооруженных силах: сам Император утвердил его, как личного доктора Скайуокера, сам Император посчитал его достойным знать эту информацию — и сам Император спросит с него за любые нарушения. Довольно отрезвляющая мысль.

Поэтому прямо сейчас ему следовало бы разумно проглотить свои вопросы, как он делал ежедневно, коротко кивнуть в знак согласия, а затем вежливо извиниться и уйти. Вернуться в свою смехотворно роскошную квартиру в жилой башне столичного Императорского Дворца, сесть, налить выпивку и поздравить себя с безумной удачей находиться здесь.

И все же… Халлин не мог остаться равнодушным к этому молодому человеку, смотрящему на него сейчас с такой надеждой в поиске какого-то ответа… казалось, что он просто ждет — как будто знает, что учитывая все факты, доктор сделает правильный выбор. Видимо предполагая, что раз у него самого хватает смелости и характера противоречить Императору и приводить в замешательство Дарта Вейдера, то и остальные, без сомнения, сделают то же.

Халлин смотрел в эти пронзительные глаза…

«Не делай этого. Не втягивайся. Просто развернись и уйди. Тебе сказали, что этим уже занимаются. Ты ничего не должен делать.»

Но, если этим и занимались, они не продвинулись слишком далеко — и кто вообще были эти «они»? За все время, что Халлин бывал здесь, кроме коммандера Джейд он никого больше не видел. Никогда.

Он опустил взгляд и приглушил голос:

— Что вы делали в это время в прошлом году, можете вспомнить?

— Не точно, — Люк нахмурился, сбитый с толку вопросом, понижая собственный голос в ответной реакции. — Думаю, я был… в секторе Сесвенна. Зачем вам это?

— С кем?

— С Разбойной эскадрильей. Я боевой пилот, — пожал он плечами вместо дальнейших объяснений; он мог бы кое-что доверить доктору, но прекрасно знал, что все эти комнаты прослушиваются и делиться деталями с кем-то еще не собирался.

— Под прикрытием?

Люк колебался, не понимая, куда клонит Халлин.

— Видите ли… как это ни странно, но когда мы признавали себя частью мятежного Альянса, имперцы тут же пытались нас найти, чтобы открыть по нам стрельбу. Так что, да. Мы действовали под прикрытием.

— Я имел в виду тайно — как имперский шпион в Восстании.

Люк застыл.

— Что?!

Голос Халлина оставался ровным и спокойным.

— Люк, год назад ваше прикрытие было раскрыто, и мятежники взяли вас в плен. Они пропитали вас своими идеями, чтобы перевоспитать вас. Мы полагаем, что они…

— Подождите… что?! — это было все, что Люк смог произнести в тот момент.

Доктор нахмурился: безусловно, пациенту должны были сказать об этом — как можно проводить лечение в его состоянии без данного основного фактора?

— Никто не… объяснил вам это?

— Так вот, что вы думаете. Кто вам сказал такое? — Люк не знал, следует ему возмутиться, оскорбиться или просто рассмеяться. Он даже не собирался оспаривать это — настолько абсурдным было утверждение.

— Неважно. Главное то, что мы пытаемся пройти через…

— Это важно для меня, — упрямо сказал Люк. — Я хочу знать, кто состряпал такой идиотизм.

Халлин терпеливо вздохнул. Скайуокер, несомненно, говорил с акцентом систем Внешнего Кольца и к тому же использовал непривычный сленг.

— Как вы думаете, почему ваше передвижение здесь ограничивается?

— Почему я заключен здесь в тюрьму? — исправил Люк. — Потому что я — член мятежного Альянса, потому что… я — джедай.

— Я понимаю, — произнес Халлин ровным голосом. Он выдержал паузу, прежде чем выдать свой следующий вопрос, хорошо осознавая, что Скайуокер становится все более разгневанным. Однако он не ощущал никакой угрозы для себя. — Могу я спросить — вы… знаете о своем происхождении? О том, кто ваш отец?

— Я в курсе, да, — Люк не мог заставить себя уточнять это вслух. — Я также знаю, что двери, через которые вы вошли, толщиной в один фут и запираются ступенчатым блокировочным механизмом, а стены укреплены проходящей через них арматурой, окна сделаны из транспаристила военного образца и только в этой комнате установлены, по крайней мере, четыре камеры наблюдения. Вам это кажется нормальным?

— Нет. Но как я уже сказал, ваше суждение… компрометирует и ставит вас под угрозу в настоящее время. Подумайте, учитывая ваше происхождение, как бы вы могли стать членом организации мятежников?

— Мое происхождение, как вы выразились, является единственной причиной того, почему я нахожусь сейчас не в камере вместе с Соло или, что более верно, почему мы оба уже не мертвы.

Пока он говорил, дверной замок начал открываться, и Скайуокер, наклонившись вперед, тихо добавил:

— Вот видите, мы пересекли черту — добрались слишком близко до правды. Вас выведут отсюда и скажут, чтобы вы помалкивали, Халлин. Вам скажут, что я ошибаюсь, а они правы, потому что именно эта история выгодна им, и они будут придерживаться ее, держа ваш рот на замке. Неужели вы верите им?

Люк буквально чувствовал покалывания внутри быстрого, живого разума доктора, его сомнения.

Халлин посмотрел на дверь, затем обратно на Скайуокера, голубые глаза пригвоздили его открытым, неотразимо пристальным взглядом.

Неужели это правда? Все, что он утверждает?

Проведя здесь меньше двух месяцев, Халлин успел уже понять, что дворец был скопищем игр власти и обмана.

Неужели это правда?

Наблюдая игру сомнений на лице доктора, Люк почувствовал внезапный приступ вины из-за того, что столько сказал ему — понимая, что подверг его опасности. Он должен был молчать. Как бы там ни было, какое ему дело, что доктор думает о нем? А если это не имеет значения, он не должен был вступать в спор, но даже если и имеет… Люк все равно не должен был ничего рассказывать — это ничего не меняло, кроме того, что он подверг доктора риску, открыв тому правду.

Вот, в чем была его проблема: если он не играл в мелкие игры Палпатина, людям причиняли вред. Не ему, а тем, кто находился рядом. Тем, кто не имел никакого отношения ко всему происходящему. Люди были лишь пешками в игре беспринципного ситха — как например этот небольшой темноглазый человек, стоявший сейчас перед Скайуокером с напряженным от неуверенности лицом. Если бы Люк, играя на условиях Палпатина, нарушил правила и вынужден был лично заплатить за последствия, он принял бы удар, не задумываясь. Но этого не случалось.

Всегда был кто-то третий, кем играл Палпатин, с самого первого дня, как Люк оказался здесь — а почему бы и нет, когда это так хорошо срабатывало… и будет срабатывать и дальше.

И тот, и другой замолчали, глядя на шестерых алых гвардейцев, шагнувших в комнату по обе стороны двери, с оружием наготове, и Люк склонился к доктору, выпуская расстроенный вздох:

— Просто… согласитесь — согласитесь с ними, если хотите увидеть завтра. Но верьте мне, когда я говорю, что они лгут. И доверяйте мне, когда я говорю, что если они подумают хоть один миг, что вы верите мне, вы не увидите завтрашний день.

Высокий, широкоплечий и одетый в безукоризненную форму человек, вступил между настороженными охранниками и, остановившись на пороге, сделал вежливый ожидающий жест.

— Примите слова благодарности, доктор. Следуйте за мной, пожалуйста.

Халлин нахмурился, глядя на коммандера Рииса, затем повернулся обратно к Скайуокеру, не уверенный, что происходит на самом деле.

— Кто вы?

— Следуйте за мной, пожалуйста, — повторил Риис, тон его был учтив и вежлив, но при этом тверд, как дюрастил, намекающий на то, что он не привык, чтобы его заставляли ждать.

Халлин покорно кивнул, но пока шел в сторону высоких, завернутых в алые плащи гвардейцев — его фигура казалась карликовой на фоне их угрожающей массы — он оглянулся на Скайуокера, внезапно, начиная верить ему.

Люк молча смотрел ему вслед; когда двери закрылись, пройдя полный цикл блокировки, он схватил со стола книгу и в отчаянии швырнул ее через комнату.

.

.

.

Ранний вечерний сумрак посылал тусклые тени медленно ползти через комнату, в которой сидел Люк, спокойно ожидая возвращения Джейд. Его внимание разделилось между наблюдением за скучающим охранником у двери и концентрацией на тщательно скрытой связи с Силой.

Он был безупречно одет, в рубашку и брюки темно-синего цвета; элегантная, сделанная на заказ одежда была теперь весьма привычна для него, а изысканные ткани представлялись совершенно обычными — так что больше не они носили его, а он носил их, чувствуя себя достаточно уверенно и удобно, чтобы оставлять манжеты и воротник небрежно расстегнутыми.

Он находился в гостиной, двери в столовую были сейчас заперты — слуги накрывали там стол для ужина, которого никто никогда не касался. Только слуги, никаких дроидов, отметил Люк. На ум кратко пришла мысль об Арту и Трипио: до сих пор ли они на «Соколе»? Он очень сомневался, что когда-нибудь снова увидит их.

Люк поднялся и подошел к высоким окнам, прозрачным и свободным от всяких преломлений, несмотря на солидную массу и толщину; он пристально вглядывался в город, такой близкий и вместе с тем настолько далекий — до такой степени, что казался ему нереальным. В памяти всплыл похожий на полузабытый сон Татуин.

В безупречных стеклах транспаристила отражался призрачный образ огромной бездушной комнаты, в которой он стоял — ее высокий сводчатый потолок и громоздкие размеры, такие привычные ему теперь; однако память о его тесных, маленьких, но уютных комнатах на множестве различных кораблей и планет заставила сердце тоскливо сжаться.

В целом ему был разрешен доступ к трем наиболее укрепленным комнатам, которые, как он знал теперь из расплывчатых намеков, сделанных мимоходом в случайной законспирированной манере доктором Халлином, были частью гораздо больших апартаментов. Апартаментов, комплектованных помещениями для слуг и помощников, приемными аудиториями, тренировочными залами, комнатами отдыха, библиотеками, залами заседаний, офисами и бесчисленным множеством других бессмысленных комнат, которые умудрялись составлять растянувшуюся на огромное расстояние резиденцию.

Поверил ли доктор Люку после их короткого разговора несколько дней назад или просто потакал ему из-за его расстройства ограничениями, Люк не знал. Они не возвращались к той теме, но Халлин, казалось, по-настоящему желал сделать пребывание Люка немного легче, хотя у этого желания тоже были свои пределы.

Успев уже немного изучить Императора, Люк также понимал, что манипулирующий всеми ситх вполне способен ввести в его окружение кого-то, кому Скайуокер сможет доверять, предлагая ему тем самым иллюзию некоторой связи. Но это была бы именно иллюзия, поскольку Халлин готовый, с одной стороны, рассказывать интересующие Люка факты из мира за границами его тюрьмы, с другой — твердо полагал, что это место именно то, где Люк должен находиться и сейчас, и впредь.

Джейд, несмотря на весьма очевидное знание правды, по крайней мере, ее части, внешне также поддерживала этот фарс насчет его тщательно созданного прошлого и ожидаемого здесь будущего — решительно именуя его тюрьму, как «твои апартаменты», доставляя ему книги из его библиотеки, пищу из его кухни, приносимую членами его штата, которые вежливо ему кланялись и никогда не задавали вопросов, что, вероятно, и было причиной, почему они здесь служили. Если бы Люка назначили сюда на работу, его первым вопросом стал бы: «Почему на этих дверях замки, способные выдержать армию?».

Но никто не спрашивал этого. Слуги лишь приносили ему безупречно выстиранную одежду и декоративно украшенные подносы с едой, а когда он спрашивал, как их зовут, они безучастно улыбались и нервно смотрели на Джейд, если та находилась в комнате. И, как правило, она там находилась — а если не она, так кто-нибудь еще.

Как ни странно, он привык к чьему-то постоянному присутствию довольно быстро, оно не имело больше никакого значения — в любом случае он находился под объективами обширной системы слежения. Люк проводил небольшие эксперименты с нею: когда Джейд ненадолго покидала комнату, он как бы случайно перемещался туда, где его не было видно через дверной проём — и затем наблюдал за направлением её взгляда по возвращении.

Джейд без промедления поворачивала голову в нужную сторону — она всегда знала, где он. Пока он нашел только одну мертвую точку. И та срабатывала в течение двух дней, но когда он вновь попытался использовать ее через неделю, она уже перестала быть слепой. Люк мог бы, конечно, легко повредить камеры с помощью Силы, разорвав провода или нарушив схему, но пока это было бессмысленно: через несколько часов их все равно поменяли бы и он только привлек бы внимание к тому, что может это.

Нет, это будет одноразовый сюрприз, который он отложил про запас для более решающего случая.

Он и Джейд начали периодически играть в сабакк, уже несколько недель; и оба, по-видимому, играли по одинаковым скрытым мотивам. Джейд была хороша, но ей явно не хватало опыта — в отличие от Люка, который вплоть до недавнего времени, застряв на Хоте, играл по паре часов почти каждый день.

Сначала он чередовал победы и поражения, затем в качестве теста старался упорно побивать ее три дня подряд — в итоге следующие несколько дней Джейд отказывалась с ним играть, поэтому Скайуокер подолгу играл один или читал, пока она не сдалась своему отчаянному желанию попытаться снова у него выиграть. И он позволил ей это — чтобы посмотреть, как она будет действовать.

Конечно же игра не всегда шла, как планировалось: карты не занимали чьей-либо стороны, а Джейд оказалась довольно способной к блокировке, когда он старался прочитать ее. Тем не менее Люк очень внимательно наблюдал за нею, одновременно изучая, как незаметно пройти через ее ментальные щиты — получая от карт подтверждение, когда у него это получалось.

И она изучала его тоже — он видел, как она наблюдает за ним. Постоянно следит за любыми знаками и жестами, могущими помочь просчитать его, безусловно полагая, что рано или поздно все это пригодится. Она была крайне тщательна, основательна и доскональна — его тюремщик.

И это нравилось ему в ней.

Теперь он мог следовать за ее отдаленным присутствием в Силе, когда она спускалась на несколько уровней Западной Башни. Всегда на одинаковое количество, ровно на девять уровней. Она была человеком порядка, приверженным установленным правилам — ее первая настоящая слабость, недостаток. Если, конечно, не считать невероятно резкие манеры; но они были не столько недостатком, сколько… просто явлением, данностью.

Теперь он легко выделял ее в толпящемся скоплении умов, ее расплывчатое ощущение в Силе распознавалось даже на расстоянии — как только он стал лучше знаком с нею. В целом Люк знал ее уже семь недель своего заключения.

Семь недель… еще пять до начала действий. Договор был заключен на двенадцать недель повиновения.

Три недели, как он начал готовить путь для спасения Хана.

И Мара была его ключом — хотя, разумеется, не осознавала этого. Он проводил по несколько часов каждый день, спокойно прослеживая ее шаги по индивидуальному присутствию в Силе, перемещающемуся вниз и вверх по коридорам и этажам всякий раз, когда она покидала его тюрьму.

Он ощущал, как она концентрируется на одних участках и как проверяет и командует на других. Как почтительна становится рядом с Императором. И таким образом он постепенно создавал в голове карту Башни, в которой находился — чтобы точно знать, куда ему нужно будет идти. Информация формировалась в план.

И все это скрывалось позади ментальных щитов.

Поскольку каждый вечер к нему приходил Император. Каждый вечер велись одни и те же разговоры, звучали одни и те же аргументы — жестокие и бескомпромиссные, подстрекающие и провоцирующие, бросающие вызов и оспаривающие его ответы, проверяющие его пределы.

И сегодняшний вечер не будет исключением…

.

.

Палпатин расположился на стуле, изучая тихо сидевшего напротив джедая — устанавливающего слой за слоем свои защитные барьеры в подготовке к вечернему нападению. Он очень быстро научился, как это делать — как не допускать Палпатина до определенных частей своего разума, как скрыться в тенях при свете дня. Необходимость всегда была сильным учителем.

Но Палпатину не нужно было никакого особого знания для понимания, что готовит его джедай — что он попытается бежать. Это было неизбежно. Фактически Палпатин был бы разочарован, если бы тот не предпринял такой попытки.

Но мальчишка стал умнее и опытнее — и он не сделает никакого глупого, импульсивного рывка к свободе. Он понимает, что, скорее всего, получит только один шанс и потому выстраивает более тщательные планы. Тем более что на карте стоит жизнь его друга.

На его месте Палпатин бы уже давно попытался бежать, несмотря на данное слово, оставив кореллианца гнить здесь, но мальчишка так не поступит. Он сдерживал себя и тем самым рисковал — что было очень предсказуемо — потому что попросту не мог бросить друга. Потому что по-прежнему был верен ценностям, с которыми Палпатину пока не удалось ничего сделать — хотя по его напряженности становилось видно, что джедай борется против этих укоренившихся ограничений, понимая, что они только мешают и стесняют его здесь. Вся эта сила — вся эта интенсивность духа, решимость и смелость — растрачивалась впустую на какое-то благочестие и чахлую сторону Силы, заставляющую молить обо всем, что ты получал от нее, и даже тогда позволялась только крупица того, на что ты способен в самом деле. Его джедай будет благодарен ему после того, как поймет это…

Когда Мара выходила из комнаты, мальчишка вновь кинул взгляд на открытые двери — на предполагаемую за ними свободу.

— Ты ошибаешься, если считаешь, что это я держу тебя здесь в плену, — начал Палпатин.

— Тогда отоприте замки, — Люк повернулся к ситху.

Палпатин улыбнулся:

— И куда ты пойдешь, джедай?

— Подальше отсюда.

— Побежишь назад к своему драгоценному Мастеру Джедаю?

Мальчик поднял подбородок, но ничего не ответил. Он редко заглатывал приманку в последние дни — он учился, когда нужно спорить, а когда позволить провокации пройти мимо. Ценные уроки для его будущего положения — Палпатин вновь улыбнулся.

— Он не примет тебя обратно, джедай. Не возьмет. Ты испорчен, и ваша связь теперь разорвана. — Мальчишка промолчал, и Палпатин продолжил — нанося удар, доказательств которого ждал несколько недель. Никакой лжи. — К твоей маленькой принцессе? Эта связь тоже разорвана, джедай. Она не примет тебя. — Мальчик остро взглянул на него, чуть заметно нахмурив брови, но вновь ничего не ответил. — Я говорил тебе, что однажды она спланирует твое уничтожение? Ты не верил мне. Мои шпионы сообщили, что она прибежала к своему Восстанию с рассказами о твоем происхождении и родословной. Ты, правда, думаешь, что сможешь возвратиться к той жизни?

— И как она узнала? — прозвучал требовательный напряженный голос.

Император расплылся в широкой улыбке, демонстрируя темные, испорченные зубы:

— Не суди меня слишком строго, джедай. Я преподношу тебе подарок, разъясняя, насколько ограничена была дружба находящихся рядом с тобой. Из страха они подавляли тебя. Вынуждали действовать так же, как они. И ты сдерживал и сковывал себя, скрывал свою силу, словно должен был стыдиться ее. Но когда им нужны были твои способности, они ждали, что ты в полной мере используешь их, не так ли? Они связали и заперли тебя в клетке мнимыми обязательствами и проецированными на тебя ожиданиями. Они требовали слепой преданности… и вот всё, что тебе дали взамен. Вот всё, что ваша дружба значила для неё. Она предала тебя, джедай, не я. Она одна знала эту информацию — и у неё одной был выбор, что с ней делать: защитить тебя или отказаться от тебя. И она выбрала. Она обеспечила то, что теперь никто не придет за тобой и никто не спасет тебя. Она оставила тебя, когда ты выбросил свою свободу ради неё.

Пока Палпатин говорил, мальчишка отвернулся и уставился на огонь; игра теней, мерцающая на лице, подчеркивала, как застыли его черты, как сжались челюсти. Замолчав, Палпатин долго ждал в тишине, когда его джедай осмыслит это предательство — это клеймо изгоя, поставленное теми, ради кого он с готовностью отдал бы жизнь. Это понимание должно было сжигать изнутри.

И все же он сохранял самообладание, сидя спокойно и молча, не отводя глаз от огня.

— Там нет никаких ответов, дитя, — сказал ситх наконец, несмотря на то, что мальчишка молчал. — Ты в самом деле думал, что они помогут тебе, сыну их врага? Они судят тебя по действиям твоего отца. Ты виновен в их глазах в той же степени, что и он — точно так же, как ты был виновен в глазах джедаев.

Хмурый взгляд мальчишки стал глубже, выражение на лице — темным и штормовым… и в том лице Император впервые увидел резкие, жесткие черты его отца — холодный неистовый потенциал для опустошительного разрушения. От удовольствия Палпатин облизнул тонкие губы — наконец-то часы тщательно продуманных манипуляций начинали приносить плоды.

— Они были не нужны тебе, джедай. Они только мешали.

— Они научили меня всему, что, похоже, вы сейчас цените во мне.

— Я ценю способности, что находятся в твоей крови. Я ценю тебя за то, кто ты есть. Всё, что они сделали, — это попытались изменить тебя, твою естественную природу. И теперь мне приходится разъяснять это тебе — как ты заблуждаешься, какими цепями связан.

Люк медленно помотал головой:

— Нет. Это вы заблуждаетесь.

— А твой отец? Тебя не удивляет, что он видит с такой же полной ясностью то, что никак не увидишь ты? Поскольку ему точно так же не доверяли — хотя он верно служил им много лет. И в качестве единственной награды его пытались заставить шпионить за тем, кого он уважал. Они не доверяют никому из вашей линии, дитя. Ваша связь с Силой и упорство воли неудобны для них. Они предпочитают покладистых лакеев.

— Я не похож на него, что бы вы ни думали, — отверг мальчик с негодованием, начавшим стягивать голос.

— Я дал ему свободу и власть, которые он заслуживал. Они же только сдерживали и душили его.

— Он был ситхом, — сдавленно прошипел Люк, раздраженный подразумеваемой ассоциацией.

Палпатин мотнул головой, торопясь, пока его джедай захвачен мыслями и чувствами, питаемыми Тьмой.

— Он был чудом, наделенным необыкновенной связью с Силой, которую они не понимали — и потому пытались ограничить его так же, как это делали с тобой. Но их мелкие законы подчиняют только слабоумных и неспособных думать за себя. Правила предназначены, чтобы управлять массами — чтобы задушить необычное и исключительное и предложить поддержку и равенство слабому. Они пытались удержать тебя на своем непритязательном уровне — но их законы не для тебя. Они пытались помешать тебе, ограничить и спрятать, набросить цепь на шею… но у них этого не получилось.

Скайуокер отрицательно покачал головой, но Палпатин продолжал, не обращая внимания на этот нерешительный протест, говоря низким настойчивым голосом, совершенно уверенным и гипнотическим в своем стремлении.

— Ты был слишком своенравным и диким, слишком сильным для того, чтобы управлять тобой. Да и как они могли контролировать то, что не могли понять? Они никогда бы не смогли понять тебя… и ты хорошо знал это, хотя и не мог объяснить. Ты не знал, почему слышишь вой, похожий на завывания волка в ночи. Зовущий тебя вернуться к своей стае. Ты ощущаешь эту примитивную тягу каждым фибром своего существа. Этот инстинкт пропитывает каждую клетку твоего тела. Именно поэтому Тьма отвечает на твое малейшее требование. Именно поэтому ты здесь. Я говорил тебе — если бы ты был просто еще одним джедаем, я давно бы убил тебя, но Тьма признает своё. Я понимаю тебя так, как никто и никогда не сможет понять.

Мальчик закрыл глаза, закрываясь от слов, разъедающих душу непоправимыми сомнениями. Но он впервые не опроверг и не отказался от них.

— Загляни внутрь себя и увидишь правду — почувствуешь ее. Ты родился для Темной Стороны. Ты был создан ею. Судьба требует тебя — и ты разрываешь себя на части, пытаясь отрицать это. Ты так отчаянно цепляешься за Свет, но живешь ложью, и это разрушает все и всех вокруг тебя.

— Лжец… — прошептал Люк, больше в глухой надежде, чем в обвинении.

— Тогда где они сейчас, друг мой? Все те, кто стремился использовать тебя? Их нет здесь. Когда они увидели, что упустили свой шанс, они отвернулись от тебя и обвинили в том, что ты никогда не делал. И если ты не испытываешь к ним ненависти за это, тогда ты преднамеренно слеп. Если ты не хочешь возмездия, тогда ты лжешь — и мне, и себе самому.

Терзаемый возражениями и сомнениями, ни на йоту не смягчая выражения своего лица, джедай отвел взгляд.

— Чего ты хочешь — на самом деле — в этот момент? — надавил ситх.

Мальчишка вновь взглянул на него. Измученные глаза сверкнули пламенем, не имеющим ничего общего с мерцающим светом камина; это был его собственный огонь, дикий, безумный и жестокий — и он накормил душу Палпатина.

— Что ты чувствуешь сейчас, джедай? Что ты чувствуешь действительно в своем сердце? Скажи мне, что ты прощаешь их, что оправдываешь. Скажи мне, что их предательство не сжигает тебя. Скажи мне свою ложь… хотя мы оба знаем правду.

Люк оставался тихим, погруженным в себя, пытаясь не слушать. Логика и эмоции боролись друг с другом под обвиняющей тирадой Палпатина, питаемые страхом — настоящим страхом. Поскольку, если Палпатин был прав… даже если он просто понукал им… но что, если он все же был прав? Его предали? Использовали? …И судьба поместила его сюда — именно в то место, где он и должен находиться?

В первые минуты после того, как Лея спасла его у Беспина, он наивно полагал, что произошедшее там было самым ужасным событием в его жизни — что ничего уже не могло стать хуже. И теперь… теперь судьба вмешалась, чтобы доказать, как сильно он ошибался. Она забрала у него все — друзей, убеждения, самопонимание, свободу — все было жестко отнято у него, и он оказался один. По-настоящему один.

Ему оставили отца — чтобы разъяснить, кем он фактически был.

И оставили Палпатина. Его голос. Всегда жестокий, черствый и непреклонный.

Он всматривался в эти злобные желтые глаза, и слова подвели его.

Все, что он мог сделать в этот момент, — это встать и, шатаясь, выйти из комнаты, осознавая — ощущая — удовлетворенную, самодовольную ухмылку ситха в спину.

.

.

.

Мара вздрогнула от того, как вскочил Скайуокер, отбрасывая книгу, в которую пялился все утро, ни разу не перевернув страницы. Быстрые, яркие и несопоставимые эмоции пробежали через его лицо, начиная с мрачного опасения и заканчивая чем-то похожим на возмущение и негодование, глаза сузились, челюсти сжались. На что он так реагировал, Мара не имела понятия…

Комлинк на ее ремне подал сигнал — что снова практически заставило ее подпрыгнуть, и пока она возилась, чтобы ответить, Скайуокер не сводил взгляд с дверей.

— Джейд, — произнесла она.

— К вам направляется лорд Вейдер, — приглушенный голос в наушнике ответил на все ее вопросы, кроме одного: почему он так реагировал. Почему он ненавидел Вейдера настолько сильнее, чем Палпатина.

— Принято, — она отключила связь, по-прежнему глядя на Скайуокера. Послышался глухой лязг отодвигающихся замков, сигнализирующий о прибытии Вейдера во внешнюю комнату.

Лорд Вейдер был единственным человеком, наравне с учителем, имеющим свободный доступ к Скайуокеру, хотя у Мары были строгие инструкции немедленно сообщать о его визитах Палпатину. При этом в ее обязанности входила срочная проверка ведения всех записей наблюдения — что, впрочем, делалось всегда и так, каждый час, каждый день.

Через несколько секунд тяжелые, прочные двери раздвинулись, и Мара услышала шипящий звук регулируемого дыхания Вейдера.

— Лорд Вейдер, — она слегка склонила голову, не опуская глаз.

— Коммандер, — он не соизволил даже взглянуть на нее, ступая в сторону в ожидании, что она уйдет.

Мара шагнула к выходу.

— Нет, Рыжая, останься, — быстро произнес Люк, пристально глядя на Вейдера.

Мара нерешительно остановилась, вынуждая Вейдера повернуться к ней.

— Она уходит, — подчеркнуто пробасил он, понукая Мару возобновить движение.

— Нет. Останься, — отрывистый, напряженный голос Скайуокера вновь заставил ее в тревоге остановиться; однако, когда Мара повернулась к нему, его взгляд оставался на Вейдере. — Я уверен, нет ничего, что мой отец не может сказать при тебе.

Отец! Мару ошеломила твердость, с которой он произнес это и, не сумев скрыть свой шок, она перевела хмурый взгляд Скайуокера на себя.

Вейдер медленно повернул к Люку свою пустую, безликую маску, но не стал ничего отрицать.

И смотря на них, Мара внезапно поняла настолько больше всего… о Скайуокере, о том, что происходило здесь, о большой игре, в которую играл ее мастер.

Но вместе с тем возникало еще больше вопросов: если он действительно сын Вейдера, то где он был раньше?

И что относительно его истории, его связей с Восстанием, с джедаями? Было ли всё это правдой?

Конечно же да. Она видела сотни чипов данных с информацией спецотдела, следящего за ним — о его прошлой и настоящей деятельности. Он больше года находился на вершине списка наиболее разыскиваемых Империей лиц — с первого дня, как они получили его имя. На момент его поимки на Беспине Мара знала о семнадцати независимых операциях по его захвату, финансируемых Империей — и это кроме их собственных совместных усилий, возглавляемых Вейдером… — его…

Мысли мчались, складывая все кусочки. Сотни чипов данных, бесконечные усилия и часы, посвященные поиску пилота, разрушившего любимый проект Императора… И наконец, когда они получили его имя — все вдруг изменилось.

Команда разведки, занимавшаяся им, была срочно увеличена в четыре раза за одну ночь, сформировавшись затем в специальный отдел, не имеющий больше ничего общего с другими подразделениями по антимятежной деятельности. Вейдеру поручили возглавить поиск…

.

Они не знали — они не знали о его существовании.

Она вспомнила слова Палпатина, когда он впервые пришел к своему новому джедаю — его очарование им, его предвкушение: «Он нисколько не похож на свою мать — только на отца».

Его мать… кто она? И где она? Он вырос один на какой-то захолустной, пыльной планете Внешнего Кольца — если это правда? Снова одни вопросы.

Но одна вещь стала совершенно ясной — причина, по которой Скайуокер был здесь. Причина, по которой Палпатин так жаждал заполучить его с момента обнаружения его существование.

— Я что-то не то сказал? — хладнокровно спросил Скайуокер, глядя на своего отца.

— Да, — просто ответил Вейдер.

Эти двое оставались стоять на месте, отказываясь уступать друг другу. Между ними почти осязаемо трещал воздух.

Наконец Мара обрела дар речи:

— Я должна уйти.

— Нет. Останься, — властно повторил Скайуокер, и от неожиданного требования в его голосе Мара неловко замерла.

— Ей приказано уйти, — налитый свинцом тон Вейдера не принимал никаких возражений, хотя это, казалось, ничуть не беспокоило Скайуокера. Но теперь — теперь она понимала, почему.

— Кем? — вызывающе спросил Люк.

— Императором, — ответил Вейдер.

Люк тут же взглянул на Мару; его властное, требовательное выражение лица сменилось вспыхнувшим горьким сожалением, будто он только сейчас вспомнил, кем она была. Мара отвернулась, пытаясь избежать его взгляда и чувствуя сильное неудобство.

— Конечно, — произнес он спокойно, не спуская с нее глаз. — Вы ведь все делаете в точности, что он приказывает.

— А ты, значит, нет? — ответил Вейдер, возвращая к себе взгляд Люка. — Тогда, почему ты здесь?

Люк безрадостно рассмеялся и отвернулся в искреннем презрении.

— Вы должны уйти, коммандер Джейд, — сказал он наконец сухим, бесчувственным голосом. — Впрочем, я уверен, вы сделаете это в любом случае.

Слова ужалили её. Хотя Мара понимала, что этот упрёк нисколько не должен задевать её: у неё не было лояльности к нему и её не должно волновать, что он думает о ней. Её не волнует, исправилась она, не волнует.

Она быстро прошла между ними, крепко стиснув челюсти и опустив голову. Сердитая, взволнованная и задетая одновременно. Когда тяжелые двери закрылись позади, ее разум все еще приходил в себя от внезапного открытия. Мара медленно остановилась посреди длинного великолепного холла, не обращая внимания ни на множество глаз расставленных повсюду охранников, ни на камеры наблюдения, записывающие каждое ее движение.

Сын Вейдера… сын Дарта Вейдера. Она сидела с ним в комнате, говорила с ним, наблюдала за ним и слушала его. Играла с ним в сабакк. С сыном Вейдера. И не поняла.

Не поняла, с кем она находилась.

А она, как считалось, была лучшей — профессионалом, обученным с детства улавливать каждый нюанс, замечать мельчайшие детали… и все же она не поняла.

Но они были такие разные… или не совсем — только несколько минут назад абсолютное требование в тоне Скайуокера заставило ее замереть.

Почему Император не сказал ей? Почему он не разъяснил этот один немыслимый факт, когда все остальное сделал таким ясным? Почему поставил перед ней задачу охранять его, когда знал, как она относится к Вейдеру — насколько невелика ее симпатия к нему, насколько мало она доверяет ему?

Почему он дал ей возможность узнать Скайуокера, прежде чем эта бомба разорвется под ней?

Ведь он понимал, что в любом случае наступит момент, когда она узнает об этом; возможно он настал немного раньше, чем Император предназначал, но эффект был практически тот же.

Как он любил свои маленькие игры. Это было так похоже на него — играть ради собственного развлечения.

Не спеша, она возобновила шаг — намереваясь проверить, что ее учитель знал о визите Вейдера. По правде говоря, не имело никакого значения, кем был её заключенный — он всё равно будет уничтожен, так или иначе. Потому что рано или поздно, терпение её мастера закончится, и он набросится на Скайуокера…

И разорвет на части.

Где-то, в какой-то момент, она забыла об этом — забыла, что у Палпатина был мотив, который не изменится. И понимание личности Скайуокера только подчеркивало этот жестокий факт. Палпатин сломает его или убьет, пытаясь сломать, — и любой связанный с ним, любой вовлеченный им, независимо от своего желания, будет втянут и погребен — побочным эффектом.

И это не должна быть она. Это не будет она. Возможно, именно это и было уроком, который учитель хотел преподать ей — поскольку она сама, несомненно, забыла об этом.

Она ускорила шаг до военного темпа, сердитая на себя за то, что позволила осторожности подвести ее, пусть даже немного. Сердитая на Скайуокера, пробравшегося мимо ее защиты — и благодарная мастеру за разъяснение ее слабости — присущей любому человеку эмоции, особенно этой.

Глава 9 (часть 2)

После того, как Джейд ушла, они ещё долго стояли в тишине, смотря друг на друга; выражение Скайуокера было нечитаемым, чувства скрыты и защищены — в чём-чём, а в этом он становился исключительно хорош.

Наконец Люк повернулся и спокойно прошёл к высокому окну, молча вставая к отцу спиной.

Вейдеру оставалось только стоять и наблюдать за ним, осознавая, что его визит уже перерос в конфликт и совершенно не зная, как рассеять его. Не зная, зачем он вообще продолжает приходить сюда.

Что-то приводило его обратно, более сильное, чем любые стены, возводимые мальчиком. Некая вызывающая привыкание потребность, более мощная, чем любое враждебное неприятие. Даже притом, что он понятия не имел, как выразить или даже назвать это, оно возвращало его сюда снова и снова…

— Люк…

Мальчик продолжал молчать.

— Кто дал тебе это имя? — спросил в конце концов Вейдер, заставляя Люка чуть повернуть к нему голову.

— Я… не знаю. Я никогда не спрашивал.

Снова потянулась тишина….

Испытывая неудобство от долгого молчания и не зная, как продолжить разговор, Вейдер направился к дверям. И тогда услышал очень тихий голос сына:

— Каким было… твое имя?

— Что? — он слышал вопрос, но был настолько не уверен, как с ним быть, что буквально застыл на месте.

Оставаясь у окна и глядя на опускающийся сумрак, его сын повторил:

— Твое имя?

Вейдер молчал в течение долгих секунд.

— Энакин. Энакин Скайуокер.

Прошла целая жизнь с тех пор, как он произносил это имя, с тех пор как он даже думал о нем — длиною в жизнь его сына.

Он чувствовал себя очень неудобно, говоря это — неуклюже и неестественно. И чувствовал что-то еще, что-то более глубокое, похожее на сожаление…

От того, что открыл свое имя сыну при таких обстоятельствах: словно сделал признание, что он больше не тот человек, которым когда-то был. Не тот человек, которым его сын гордился бы.

Несмотря на то, что Люк стоял, наполовину отвернувшись, Вейдер видел, как его губы повторяют фамилию и понял, что до сих пор сын даже не знал, была она его настоящей фамилией или же просто очередной ложью — одной из многих.

— Ты… служил Императору, когда я родился? — голос снова был тих, не передавая ни одной эмоции, которые Вейдер так ясно читал в Силе. Отчаянная жажда знать правду, сдерживаемая колеблющимся нежеланием… и страхом. Страхом, что это знание потянет и потащит его вниз — туда, куда он не хотел. И все эти чувства искривлялись через жестокое внутреннее опустошение, через еще открытые и кровоточащие раны.

— Да. — Что ещё он мог ответить?

Волна горячего сожаления наполнила Силу, останавливая дыхание Вейдера, хотя внешне Люк только очень медленно кивнул, все так же стоя спиной к отцу.

— У меня была… — Люк не договорил. Но в этом и не было необходимости. Надежда.

Надежда… на что?

Что тот Энакин был жив, пусть и недолго, на момент его рождения. Надежда, что человек, память о котором он лелеял все эти годы, был еще жив тогда. Его настоящий отец.

Понимание пришло к Вейдеру не сразу, но было настолько сильным, что скрутило его изнутри.

Вейдер не был его отцом — им был Энакин Скайуокер.

И Вейдер уничтожил того человека — предал и разрушил его. Добровольно пожертвовав Энакином ради мощи Дарта Вейдера, которой он владел теперь без всякого сожаления.

— Я делал то, во что верил. Верил, что это правильно, — пророкотал он басом.

Его сын вновь слегка обернулся, но глаза не поднял.

— И до сих пор поступаешь так?

Это было предложение перемирия. Не понимания или принятия и, безусловно, не примирения. Но предложение попытаться найти какую-то среднюю позицию для начала. До этой минуты Вейдер даже не осознавал, как отчаянно хотел этого. Возможность свободно разговаривать с Люком походила на дождь в глубокой пустыне.

И он так сильно хотел ответить «да» — чтобы ответить на это предложение, чтобы сохранить его. Чтобы сказать все, что его сын хочет услышать.

Но вместо этого, не желая лгать, он обошел вопрос:

— Почему ты уверен, что я не прав?

Наконец его сын полностью повернулся к нему, голубые глаза смотрели уныло и удручённо.

— Как ты можешь даже спрашивать такое…

Это был не вопрос, только скорбное искреннее признание величины пустоты между ними.

— Ты изменишься, — сказал Вейдер. — Придешь к большему пониманию своего места в галактике, своего права.

— Как ты? — горько поинтересовался Люк.

— Как я, — ответил он без сомнения. — Ты поймешь со временем.

Люк покачал головой.

— Я уже понимаю тебя — и это пугает меня больше всего.

Вейдер ступил на полшага вперед, злясь, что его сын вынужден чувствовать себя так — чувствовать так из-за джедаев, которые сначала украли его, а затем пытались управлять им.

— Тебе не нужно бояться себя. Ты должен гордиться этим.

— Чем? — спросил Люк с искренним презрением.

Вейдер сердито посмотрел на него, не в силах понять это отторжение.

— Своей силой, своими способностями. Признай то, кто ты есть.

— Я больше не знаю, кто я… — прошептал сын, отступая назад, чтобы сохранить расстояние между ними. Одинокий, безнадежно запутанный.

Хорошо, сказал себе Вейдер. Хорошо, что мальчик начинает ставить под сомнение слова джедаев о нём и его предназначении. Вот он шанс, их шанс. Всё, что хотел Вейдер, могло быть достигнуто. И все же… что-то внутри него, не могло не откликнуться на мольбу души Люка.

— Ты — мой сын. И это никогда не изменится, — произнес он сильным, твердым голосом.

— Я чувствую себя потерянным… — Люк поднял глаза на отца в тяжелом, неохотном признании. — А ты хочешь лишь еще дальше потянуть меня от света.

— Я хочу привести тебя к истинному пониманию.

— Я понимаю, — ответил Люк, — я просто не могу согласиться с этим.

— Значит, не понимаешь. Император покажет тебе истину — он заставит тебя принять ее.

Люк опустил голову, впервые признавая возможность своего поражения, хотя бы частично.

— Он заставит меня повиноваться. Возможно. — Имеющее значение признание или только моментная слабость? Люк не знал: так много всего, в чем он когда-то был уверен, так много истин, на которых он строил свою жизнь, превратилось в призрачный дым. Но кое-что еще оставалось, то, во что он верил всем сердцем и душой. — Но я никогда не соглашусь с тем, что Палпатин прав — я никогда не поверю, что он делает что-то бо́льшее сверх простого удовлетворения собственного тщеславия и корысти. Никто не сможет заставить меня сделать это — ни ты, ни он. Никто.

— Ты просто…

— Нет. Хватит, — твердый голос Люка полностью подавил недавний проблеск хрупкого колебания. — Я больше не буду искать тебе оправдания, пока ты задабриваешь свою совесть и находишь причины для моего пребывания здесь.

Вейдер неловко замолчал, не зная, что сказать против этого исчерпывающего заявления, не желая сводить все к очередному конфликту.

— Ты должен уйти. Пожалуйста, оставь меня, — Люк отвернулся, унылый и отрешенный.

Сгорая от расстройства, Вейдер все же стоял на своем — не собираясь быть отвергнутым махом руки.

— Нет. Я не уйду — я не оставлю тебя.

Люк не поворачивался.

— Ты уже сделал это — двадцать два года назад.

— Ты был отнят у меня — я не оставлял тебя, — Вейдер сделал сильный упор на последние слова.

— Я не говорил, что физически, — парировал Люк, нанося острую, глубокую рану и демонстрируя, каким изменчивым становится его характер.

— Я сделал свой выбор. И я поклялся, что не пожалею о нем.

— Что же тогда ты делаешь здесь? — проговорил Люк. Еще одно едкое замечание, брошенное так небрежно с невозмутимо спокойным лицом.

— Потерять тебя — никогда не было моим выбором.

— Лишь привести сюда — было.

Еще один удар попал в цель без всяких усилий, с холодной режущей точностью, заставляя Вейдера задаться вопросом, не учился ли мальчик у Палпатина слишком многому.

— Я сказал тебе — я не жалею о своих решениях.

Люк пристально взглянул на бесчувственную маску, пытаясь найти за ней глаза отца, но видел только собственное отражение, темное и искривленное.

— Я жалею о них, — прошептал он снова тоскливым голосом, сокрушая Вейдера в этот безусловно искренний момент своими быстрыми и резкими переменами. — Я надеялся… — он коротко рассмеялся без всякого намека на веселье, без всякого защитного выражения на лице, перетянутом горечью поражения, перейдя в одно мгновение биения сердца от острой презрительной манеры к полной открытости, сняв внезапно все свои щиты. — Так глупо… наивно, слепо, безрассудно. И каждый раз, когда ты возвращался, какая-то крошечная часть меня надеялась снова. Глупо — потому что все, на что я когда-либо надеялся, я потерял.

Он отвел взгляд, не в силах поверить, что сделал это признание своему отцу — но он был опустошен, исчерпан и утомлен от одних и тех же игр, идущих по кругу, с постоянно скрываемыми чувствами и намерениями. Что-то побуждало его к правде в эту минуту — говоря, что это был последний предоставляемый шанс.

— И каждый раз, когда ты возвращаешься, ты только напоминаешь мне об этом. — Люк обессиленно покачал головой, смотря на Вейдера мучительным и смирившимся наконец взглядом. — Я не могу больше продолжать это.

Люк ожидал хоть какую-нибудь реакцию от отца, какое-нибудь признание — любое вообще. Что-то, что дало бы ему понять, что он значит для своего отца нечто большее, чем только возможность для достижения целей.

— Тебе в самом деле плевать на меня? — еле слышно прошептал он.

— Ты — мой сын, — Вейдер не знал, что еще сказать.

Люк снова безрадостно рассмеялся, по-прежнему всматриваясь в маску — пытаясь увидеть за ней человека…

Может быть, он ничего не видел, потому что там ничего не осталось?

— Тогда не приходи больше, — сказал он, придавая словам весомую значимость простым, искренним тоном.

Внутри Вейдера все оборвалось — от понимания, что его сын принял только что некое всеобъемлющее решение. Тяжесть его слов уничтожила всю надежду. Однако Вейдер не сделал ни одного движения, передающего его чувства — слишком гордый, чтобы показать свою слабость, даже сейчас. Люк держал его взгляд в течение долгих секунд, прежде чем отвернуться. И не представляя, что еще можно сделать, дабы закрыть брешь между ними, Вейдер молча повернулся и вышел из комнаты.

Люк стоял неподвижно, с натянутой, напряженной спиной, наблюдая в окне отражение своего отца — наблюдая, как тот тихо смотрит на него, как разворачивается и уходит. Тогда он расслабился, но не обернулся, зная, где скрыты камеры — и не желая разделять с ними этот крайне личный момент.

Долгое время он стоял так, уставившись в темноту.

Вейдер шагал прочь, еле сдерживая эмоции, потрясенный заявлением своего сына, сказанным с таким непримиримым убеждением.

Несмотря на то, что он уже знал, Вейдер только сейчас понял, как сильно Люк лелеял и дорожил памятью своего отца — добродетельного джедая, боровшегося за те же свободу и справедливость, что и Люк. Как сильно он восхищался им, уважал и любил.

Как сильно он теперь ненавидит его. Презирает и чувствует отвращение.

Только сейчас Вейдер понял, как разрушающе подействовали на сына слова, сказанные им на Беспине. В одно единственное мгновение он уничтожил в сознании Люка все опоры и убеждения, раскалывая основание, на котором тот стоял и оставляя его с открытой, кровоточащей раной, которая никак не могла зажить.

Как Вейдер мог думать, что эту жестокую, изобличающую, переворачивающую жизнь Люка действительность можно изменить простыми словами? Что можно вернуть себе сына, чью душу он разрушил и чью надежду полностью уничтожил?

Но он не собирался брать всю вину на себя. Если кто и виноват — так это Оби-Ван. Ему показалось недостаточно обмануть и повернуть против Вейдера его жену, запутав ее нереалистичными идеалами, благочестием и самодовольными обвинениями. Ему было недостаточно, что он привел ее сначала на Мустафар, а потом набросился там на Вейдера, раскромсав на части и оставив гореть живьем.

Нет, он ко всему прочему взыскал свою последнюю безжалостную месть — украл у него сына, не только физически, но и морально. Спрятал его, наполнил голову всякой ложью — точно так же, как сделал с Падме. Обеспечивая для Вейдера невозможность достичь своего сына даже сейчас.

Финальное карающее возмездие Оби-Вана за то, что Энакин бросил вызов джедаям.

Ему пришлось долго ждать, но как он должен был смаковать это ожидание, зная, что его месть обожжёт Вейдера со всей яростной силой мустафарского огня. Что он будет продолжать гореть каждый раз, видя сына, потому что он ничего не мог сделать, чтобы изменить это.

Раскаленная волна ярости хлынула через него, сжигая полностью чувство вины и раскаяния, любого признания своей собственной причастности к этому. Только Оби-Ван — всё Оби-Ван.

Он не мог простить Энакину, что тот встал между ним и Квай-Гоном. Никогда не мог признать, что Энакин был более силен, чем он. И он всегда сдерживал его, контролировал и стремился управлять так, как и говорил Палпатин. И когда Энакин вырвался на свободу, Оби-Ван забрал у него всё, что имело значение в его жизни.

И вот теперь этот последний беспощадный удар. Нанесенный прямо в сердце Вейдера. С холодным, жестоким расчетом.

Как отчаянно он ненавидел его в этот момент…

Вейдер остановился, неподвижно застыв в богатом, роскошном холле. Черный, похожий на вороново крыло плащ, обвился вокруг; темная фигура, укрытая тенью…

В этот момент — как он ненавидел себя.

* * *

Наступил еще один, бесконечно тянущийся в бездействии день. Люк стоял в длинном затененном обеденном зале, размышляя над сомнениями, семена которых так тщательно были посажены Палпатином. Возможно, эти раздумья в отсутствии какой-либо другой деятельности и были причиной того, что Люка оставляли в покое в течение долгих, тоскливых часов. После трех лет непрерывного адреналина, питаемого фронтовыми действиями в бою с более сильным противником, берущими каждую унцию его изобретательности и способностей, как умственных, так и физических, после трех лет его полной отдачи борьбе — только бы выжить день изо дня, час за часом — это вынужденное спокойствие было вялым, цепенящим мучением.

Игнорируя взгляды охранников, Люк долго и безучастно смотрел на главное здание Дворца за окном, вспоминая, как маленьким ребенком он наблюдал по холовидению торжественную церемонию завершения его строительства, вспоминая, как далеко и нереально для него это было, будто некая картинка в холофильме.

К тому времени, как ему исполнилось шестнадцать, он исполнился решимости когда-нибудь увидеть эти шпили в действительности. Достигнуть Корусканта, столицы Империи, и встать перед Императорским Дворцом, смотря на уходящие в небо башни.

Чуть больше года спустя он встретил Бена Кеноби.

Бена, который с такой легкостью лгал ему. Смотрел в глаза и бессовестно лгал. Почему? Он мог бы сказать Люку правду — и верить, что тот примет правильное решение и совершит правильные поступки… Неужели Бен был такого невысокого мнения о нем, думая, что Люк не способен к этому? Что он не заслуживает такой веры?

«А я верил тебе… Я бы умер ради служения твоему делу, но все, что ты сделал, — это лгал и использовал меня. Ты не заботился обо мне… как и все остальные. Все только использовали меня.»

Он медленно моргал, отрешённо смотря перед собой, пока небо полностью не стемнело, став в его глазах слепым пятном. А лгал ли Бен вообще? Конечно же это Вейдер и Палпатин лгали ему.

С какой стати он даже предположил такое о Бене? Люк знал правду — Палпатин изворачивал ее в своих собственных целях, но она все еще оставалась правдой, он просто не хотел верить ей.

Потому что, если он примет ее…

Это будет означать, что слабость, потянувшая вниз Вейдера, находится и в его крови. Что он потерпит неудачу. Что бы он ни сделал… его ждет медленное, неотвратимое падение во Тьму…

Бег от правды ничего не менял. Опровержение не было защитой. Казалось, что он просто бежит по все более сужающемуся кругу… и будет делать это до тех пор, пока бежать будет некуда. Но по-прежнему в тени его ждала реальность — в его тени.

Здесь, так близко ко Тьме, она выла, как волк в ночи, и он слышал ее призыв — чувствовал его.

Он вспомнил свои детские сны — ночной кошмар, постоянно один и тот же: он в черной, как смоль, ночной пустыне, во впадине каньона, слышит позади себя звук обсыпающегося по склону сланца, заставляющий сердце сжиматься и выскакивать от страха… и замечает едва-едва различимый силуэт, скользнувший в пределах его видимости, черный на черном.

Волк во мраке, охотящийся на него… Он помнил, как поворачивался и бежал, слыша позади себя бег по хребту каньона, стук когтей по камням, близкое — всегда близкое — частое и тяжелое дыхание, резкое и сбивающееся, переходящее в рычание по мере того, как оно приближалось, настолько близко, что находилось в его тени….

Люк заморгал, прогоняя прочь воспоминания, все еще достаточно яркие, чтобы сдавить ему грудь.

Неужели Палпатин был прав — и Тьма признавала то, что принадлежит ей?

Слишком много всего — слишком много, чтобы поглотить и усвоить все сразу. Слишком много, чтобы найти путь в одиночку. Он чувствовал, как все это жестоко перемалывает его каждый день; чувствовал, что его решимость колеблется и его опровержение слабеет. Какой был смысл в оспаривании? Кто слушал его? Даже он сам больше не делал этого.

Наполненный разочарованием и расстройством, он опустил взгляд. В глазах мерцало остаточное изображение окна.

Окно.

Слова Палпатина эхом отозвались в голове: «Тюрьма для удержания джедая».

Он снова взглянул на окно, пытаясь сморгнуть свою слепоту, уставившись на транспаристил и видя моноволокна, пронизывающие толстое стекло. В течение уже нескольких недель он изо всех сил пытался обойти одно единственное, самое большое препятствие в своем плане, чтобы выйти из этих комнат. Люк вновь внимательно рассмотрел тяжелое, небьющееся стекло.

И все же, почему он верил словам Императора, что эта тюрьма удержит его? Почему он верил словам Императора вообще?

Потому что это, наверняка, правда.

«Какая разница? Почему ты просто сидишь здесь и делаешь в точности то, что он хочет? Почему ты не борешься, почему не пытаешься добраться до Хана — почему ты не пытаешься выйти отсюда?

Куда я пойду?

Сейчас не имеет значения, где ты ЕСТЬ — имеет значение лишь то, где тебя НЕТ. Без разницы, говорит ли он правду. Правда не означает, что ты должен делать то, что он хочет.»

Находясь наедине с мыслями, Люк впервые обдумал идею о том, что одной только правды недостаточно. То, что Палпатин говорил ее, не делало его правым. Он возмущенно нахмурился.

«Правда не дает ему власти над тобой. Прекрати делать то, что он хочет. Начни сопротивляться.

Как?

Просто СДЕЛАЙ что-нибудь.

Я дал слово.

Ты дал слово, чтобы остаться. Слушать. Чтобы не пытаться бежать… Он придерживается лишь буквы сделки — поступи так же. Если ты фактически не пытаешься уйти, то просто… проверь теорию… Он играет с тобой в игры разума — не позволяй ему этого.»

Люк взглянул на транспаристиловое окно с новой целью; стекло было абсолютно свободно от всякого преломления и искажения, мешая тем самым судить о его толщине, но это можно было сделать по тяжелой раме, скрывающейся внутри декоративного камня, ее противоположные стороны хорошо были видны. Довольно прочный, толстый транспаристил, более толстый, чем даже в больших обзорных иллюминаторах космических кораблей. Подойдя ближе и взглянув немного искоса против света, Люк увидел, что стекло пронизывают два слоя тонких прозрачных моноволокн, созданных из того же сплава, что и оконная рама, из которой они выходили.

У всех окон на звездолетах эти моноволокна служили защитой против взрыва, но обычно они делались настолько тонкими, что были невидимы невооруженным глазом и состояли лишь из одного слоя. Люк не помнил, чтобы он видел где-нибудь еще два слоя — фактически он вообще видел эти моноволокна только стоя очень близко к окну и только на самых крупных военных кораблях. Если они видимы с того расстояния, на котором Люк стоит сейчас, значит стеклянный щит как бы то ни было полностью неуязвим.

Необходимо было что-то способное перерубить эти волокна — само же стекло он, наверняка, сможет разрушить твердым ударом Силы, несмотря на толщину.

А можно ли только Силой перерубить и их? Почему бы и нет…

Но он должен убедиться…

Люк отвел взгляд, понимая, что простоял, уставившись на окно, подозрительно долго и теперь надеялся, что охранник в углу и тот, кто следит за ним по видеонаблюдению, подумают, что он просто смотрел вдаль — не заподозрив его ни в каком преступном намерении.

Но он дал слово…

«Не разрушай его тогда до конца — только… проверь.»

Хорошо, но в тот день, когда у него получится разрушить окно по-настоящему — если, конечно, получится — что он предпримет дальше? Выпрыгнет из окна и потом с балкона? С двадцатого уровня? Он вроде уже доказал на Беспине, что не может справиться с такой высотой.

И снова сомнения. Неуверенность в себе. Он может справиться с такой высотой, на самом деле он тогда справился с нею.

Но если и так, если каким-то чудом он сделал это — что из того? Здесь ему еще нужно будет пройти мимо явно очень сложной системы наблюдения, не имея точного понимания, где находится Хан и как до него добраться.

Он знал, что Хан находится в нижней части основы Главного Дворца. И… что каждый служащий там заработал свое место фанатичной преданностью Императору.

Безоружный. При таком количестве охранников «прогуливающихся» по Дворцу. Он прекратил свои попытки сосчитать их, когда счет дошел до двух сотен — точное число становилось уже формальностью.

Не было абсолютно никакой логики, никакой причины, чтобы ломать окно.

За исключением той, что он устал вестись Палпатином.

Устал сидеть здесь и ничего не делать.

Устал находиться под наблюдением и…

«Находиться под наблюдением — под наблюдением камер и под наблюдением охранников. Которых было так много, что их счет становился формальностью… Слишком много охранников — слишком много, чтобы их вообще можно было сосчитать…»

Ему не нужно выпрыгивать из окна — он может выйти отсюда через дверь… Просто спокойно выйти.

Люк слегка кивнул сам себе, вновь оглядываясь на транспаристиловое окно.

Ему обязательно нужно проверить свою теорию… но он должен скрыть эту проверку позади чего-то еще… позади бо́льшего заявления.

Глаза тщательно прошлись по огромной мрачной столовой и остановились на проклятом столе…

Он улыбнулся.

Мара шла по темному богатому холлу, направляясь от главной комнаты наблюдения двумя этажами выше апартаментов Скайуокера к информационному модулю несколькими этажами ниже, куда была вызвана Императором. Это был обычный марш от уровня Скайуокера до любого места — этажи, находящиеся непосредственно выше и ниже его апартаментов оставлялись пустыми, частично для безопасности, частично из-за чрезмерных укреплений, которые развернул ее мастер, дабы удержать своего драгоценного джедая. Хотя ей всё это казалось излишним.

Кроме странного, отдаленного контакта, который она иногда ощущала от Скайуокера, похожего на ментальный шёпот, она ни разу не видела ничего, что подтвердило бы веру ее учителя хотя бы в то, что Скайуокер вообще был джедаем, не говоря уже о том, что для его охраны требовались такие чрезвычайные меры.

Впрочем, узнав тайну его происхождения, она твердо решила не терять бдительности как по отношению к его способностям, так и по отношению к нему самому. И все же…

Даже сейчас, размышляя об этом, Мара знала, что несмотря на ее лучшие усилия, напряженность рядом с ним начинала спадать в ответ на его открытую, миролюбивую манеру поведения. Почему он был так… дружелюбно настроен? Он был опытным военным — таким же, как и она — и он знал, что ничто не заставит ее колебаться в кризисной ситуации; так что он пытался сделать?

Его искренний вид… беспокоил ее. Ей не нравилось это — не нравилось, что он заставлял ее смотреть ему в глаза.

Не нравилось, что она думала о нем прямо сейчас.

Мара видела, как менялось выражение его лица, как менялось все его поведение, когда рядом находился Император — да даже, когда просто другие охранники. Видела, как тут же поднимались его щиты. Было нечто, что он разделял только с нею. Нечто… волнующе подлинное. Искренняя попытка установить отношения — некую связь.

Но ничто и никак не объясняло ей, зачем он это делал. И так как ему удавалось каким-то образом быть и общительным и осторожным одновременно, она очень сомневалась, что когда-нибудь это узнает.

Осторожным… она вновь задалась вопросом о его прошлом, о том, о чем он никогда не упоминал; где, например, он обучался? Люк был примерно ее возраста — родившись во времена истребления джедаев. Но судя по тому, что он все же где-то обучался, он нашел способ для этого, нашел учителя.

Очень немногие существа были способны противостоять властному ментальному присутствию ее учителя, и все же он держался уже очень долго. Для этого был необходим хорошо натренированный ум — чтобы суметь концентрироваться, несмотря на тщательно создаваемую вокруг атмосферу хаоса и замешательства. Такая концентрация должна была отнимать много сил.

И исходящее от него спокойствие сильно тревожило ее, его открытость, его нежелание судить ее. Она была имперцем, его тюремщиком — это, как ничто другое, давало ему право иметь самое низкое мнение о ней. Однако через туманный контакт, что она ощущала от него, Мара никогда не чувствовала осуждения за это.

Такое сознательное отсутствие предубеждения против нее было непонятным, волнующим. Мысли ее учителя о ней всегда были окрашены недовольством и разочарованием, словно она постоянно не соответствовала его ожиданиям. В мыслях Скайуокера она чувствовала только… принятие.

Джейд понимала, конечно, что видит лишь поверхность — лишь то, что он позволяет ей видеть… но и в этом была та же честность, что пронизывала все их отношения. Тем не менее было похоже, что она смотрит на поверхность глубоких вод. И её влекло в эту глубину…

Она задрожала от холода, взглянув на покрытое облаками солнце, еще виднеющееся над зубчатым горизонтом далеких зданий. Ее срочно вызывал Император — вероятно желая сделать приготовления к своему ежедневному посещению джедая.

Мара не завидовала Люку: он был пойман в ловушку ее мастером — с только одним возможным исходом. И зная об этом, как он мог держаться, не падая духом? Какой был смысл?

Джейд молча разразилась проклятиями, понимая, что нарушила одно из своих собственных основных правил: назвала пленника по имени.

Мара остановилась у входа в информационный центр, ожидая, когда охранники откроют двери. Ее мастер даже не взглянул на нее, но тем не менее она поклонилась ему, прежде чем войти.

Палпатин пристально смотрел на ряд нескольких двух-и трехмерных экранов, спроецированных в пространстве перед ним; с места на котором она стояла, информация на них была не читаема.

Наконец он взглянул на нее сквозь экраны.

— Почему ты здесь, когда Скайуокер бодрствует?

Никакой преамбулы — он редко утруждал себя любезностями.

Мара нахмурилась:

— Мне доложили, что вы хотите видеть меня немедленно, мастер.

— Я предупреждал тебя никогда не оставлять его одного, когда он не спит. Всегда оставаться поблизости от его комнат.

— Охранники при своих обязанностях — один из них находится с ним в комнате, — осторожно ответила Мара, пытаясь не допустить в голос слишком раздражительные интонации.

— Он — джедай. Охранники нужны только, чтобы замедлить его. Остановить его в том, что он задумает, они никак не смогут.

Палпатин замолчал, и в наступившей абсолютной тишине Мара поняла, что он призывает к себе Силу.

Широко улыбнувшись и продемонстрировав желтые зубы, он произнес:

— Ах, похоже, мой джедай собирается сделать что-то довольно опрометчивое…

Последнее слово было заглушено громким ревом общей тревоги, заставившим Мару в шоке подскочить. Комлинк на ее ремне настойчиво заверещал несколько секунд спустя.

В досаде она оглянулась на мастера — казалось, его все это лишь развлекает.

«Твоя ошибка, дитя. Пойди, исправь ее.»

Он говорил через Силу, поскольку рев сирены не давал произнести что-либо вслух. Проклиная все на свете, Мара развернулась, и, сломя голову, помчалась к апартаментам Скайуокера.

К тому времени, как она достигла его комнат, в прилегающем коридоре столпилось уже около четырех десятков вооруженных охранников, нацеливших свое оружие в сторону открытых дверей частной столовой. Мара протолкнулась через них внутрь, приводя в готовность собственный бластер. И попала в обстановку контролируемого хаоса.

В комнате было приблизительно две дюжины охранников, представляющих собой смесь дворцовой стражи с бластерами в руках и алых гвардейцев, держащих либо силовые пики, либо маленькие высокомощные пистолеты, обычно скрываемые под их церемониальными плащами. Все стояли к ней спиной, повернувшись к противоположной от входа стене, рядом с камином. Проталкиваясь, Мара взглянула направо и остановилась перед окном — бесценный старинный стол превратился в дрова для растопки.

Транспаристиловое окно было сильно выгнуто наружу, а его поверхность испещрена трещинами, настолько густыми, что стала полностью непрозрачна; разрушенные остатки держались только за счет сетки моноволокн. Тяжелая армированная рама частично деформировалась, в месте, куда пришлась основная сила удара, металл был разломан — но она все же удержалась, независимо от того, что ее поразило. Потому что, разумеется, это был не один стол — каким бы тяжелым он ни был, с его помощью невозможно было даже поцарапать поверхность. Нет, стол по большей части просто оказался между ударной силой и окном — щит транспаристила мог выдержать трехступенчатый взрыв детонатора.

Мара думала, что такие меры сильно завышены, когда Император создавал эту тюрьму. Даже большие обзорные окна таких военных кораблей, как звездные разрушители, были сконструированы только против двухступенчатого удара.

Ее учитель всегда говорил, что Орден Джедаев был увядающим и слабым в управлении Силой, тогда как Тьма приобретала все большую власть, делая их неспособными восстановить баланс — но эта демонстрация грубой мощи конкурировала со всем, что она видела от Императора.

Впервые к ней пришла мысль, волнующая и тревожная в своих последствиях.

Равнялись ли способности Скайуокера способностям Палпатина?

Действительно ли он представляет угрозу?

Отвернувшись, она быстро проложила себе путь к переднему ряду охранников, найдя Скайуокера спокойно стоящим лицом к стене с заложенными за голову руками.

— Привет, Мара, — голос его был спокоен и почти что весел, словно он был удивлен спровоцированной им крайней реакцией.

Мара фыркнула: очевидно, теперь они называли друг друга по именам. Только откуда он узнал её имя?

— Не хочешь отослать своих дрессированных нерфов? — предложил он.

Она почти услышала прошедший по комнате гневный шум.

И почти увидела, как он улыбнулся ему.

— Ладно, все успокойтесь, — сказала Мара как охранникам, так и Скайуокеру.

Его голова слегка повернулась влево, тон внезапно полностью изменился:

— Даже не пытайся… я серьезно.

Мара повернулась и увидела дворцового стражника в синем обмундировании, нацеливающего на спину Скайуокера специальное стрелковое оружие — чуть больше газовой трубки, с пусковой кнопкой. Охранник на мгновение заколебался, но затем вновь прицелился.

Послышался щелчок, дротик вылетел из пистолета быстрее, чем мог проследить глаз… чтобы остановиться, вращаясь в воздухе, недалеко от плеча джедая. Прежде чем у Мары был шанс среагировать, дротик дернулся в обратную сторону и пулей вонзился в незащищенную шею взвизгнувшего стрелка, отбрасывая его назад.

Этот транквилизатор был сделан на заказ генетиками Императора, чтобы воздействовать на Скайуокера в течение нескольких секунд, но охранник, естественно, был простым человеком, поэтому лишь успел выдернуть дротик из своей плоти и тут же потерял сознание.

Все подались немного вперед. И без того напряженная атмосфера повысилась еще на несколько градусов.

— Я думаю, все должны успокоиться, — сказала она твердо, осознавая, что ей в любом случае необходимо восстановить контроль; хотя где-то внутри начало тревожно шевелиться первое нервирующее предчувствие.

Внезапно она перестала иметь дело с простым заключенным — теперь она имела дело с джедаем. Каким-то образом, где-то в пути, она позволила себе отклонить и игнорировать этот факт, тщательно поощряясь повседневным спокойствием Скайуокера вкупе с его нежеланием открыто использовать Силу. Это был старейший трюк в мире — оставаться податливым и сговорчивым, чтобы привести врагов в чувство ложной безопасности. Она была и сердита, и смущена, признавая, что это сработало.

— Я спокоен, — в голосе Скайуокера звучал редко слышимый резкий тон, спровоцировавший новый всплеск адреналина в крови Мары. — Я предупреждал его не делать этого.

Убрав бластер, Мара сняла с пояса маленькую медицинскую капсулу, вынула оттуда ампулу и загрузила ее в инъектор. Затем она вручила его стоящему рядом охраннику и указала головой на джедая. Сама она отступила, вновь доставая и нацеливая оружие.

— Нет, — произнес Скайуокер, чуть повернув к ней голову. — Ты сделаешь это.

Мара настороженно нахмурилась:

— Почему?

— Потому что я доверяю тебе.

Это было самое странное, что можно было сказать в данных обстоятельствах, но звучало необъяснимо правдиво, заставив Мару почувствовать себя крайне неловко.

Но она вызывающе подняла подбородок, словно он предложил ей сложную задачу, вручила свой бластер охраннику, взяла инъектор и шагнула вперед, прекрасно понимая, что если он захочет убить ее, никто не успеет помешать этому. Но, судя по поврежденному окну, если бы он хотел убить ее, он мог это сделать давным-давно.

И только приблизившись к нему, Мара поняла, что у нее совсем другая проблема.

Стиснув зубы, она вплотную подошла к его спине, взяла за левую руку и потянула к себе без всякого сопротивления с его стороны, одновременно опираясь на него всем весом — прижимая к стене и нажимая ступней так, что если бы он попытался обернуться, она смогла бы повалить его. Затем она повернула его податливое запястье, подняла тонкую ткань рукава и поднесла иглу к вене, понимая, что от напряжения момента у нее дрожат руки, заставляя трястись и наконечник иглы.

— Проклятье!

— Все в порядке, Мара, — он чуть повернул голову, говоря очень тихим, для нее одной, голосом.

— Заткнись! — яростно прошептала она, не зная, почему все это так сильно задевает ее. Это не был страх, это было… она моргнула, пытаясь сдержать расстройство от нахлынувших противоречивых эмоций, пытаясь не думать обо всем этом.

Игла скользнула в вену, окрасив содержимое инъектора мутным алым цветом за мгновение до того, как она нажала на поршень. Несколько секунд спустя Джейд почувствовала, как его мускулы начали расслабляться. Понимая, что теряет сознание, он облокотился правой рукой на стену, чтобы не упасть; тело быстро слабело, дыхание стало медленным.

Не зная, зачем она это делает, Мара подхватила его за руку и, удерживая, мягко скользнула вместе с ним на колени. Глаза его уже затуманились и потеряли концентрацию.

— Почему ты доверяешь мне?! — срочно прошептала она, отчаянно желая знать ответ в этот момент. Он мягко улыбнулся, но уже начал «пропадать». Джейд подвела руку к его падающей голове, удерживая его взгляд. — Почему?!

— Я вижу… мимо… твоей…

Но глаза его уже закрылись, и она опустила Скайуокера на пол, садясь на корточки на расстоянии вытянутой от него руки.

Вспомнив, где находится, Джейд взглянула на наблюдающих за ними охранников:

— Вернитесь к своим обязанностям. Я доложу Императору.

Охранники потянулись прочь из комнаты, перешептываясь при разглядывании сломанного окна, которое совершенно выбивало их из колеи. У таинственного заключенного внезапно обнаружились способности, о которых раньше мало кто знал. И даже те, кто знал, признавали, что слышать об этом, и видеть доказательство собственными глазами две очень разные вещи. Присутствие здесь джедая делало все явно очень тревожным.

Наблюдая за его дыханием и не осознавая уход охранников и течение времени, Мара качалась на пятках.

Как ему удавалось это? Как он пробирался мимо всей её защиты?

Волнующие эмоции, давно забытые и тихо тлеющие в глубине души, зажглись смутным шепотом его присутствия в Силе. Что она чувствовала? Когда закрывала глаза и ощущала этот рассеянный, неясный резонанс, что дергало ее мысли? Это было… сочувствие? Вина? Почему он делал это? Почему она позволяла ему?

Теперь, когда Мара осталась одна, невнятные звуки схватили ее горло, наполовину ярость, наполовину рыдание. Чтобы прекратить это, она сильно ударила его кулаком в грудь, хоть и понимала, что он ничего не почувствует, что так и будет лежать в этой неловкой позе, без сознания.

— Дурак! — обвинила она. — Ты дурак, раз доверяешь мне, Люк Скайуокер. Вот, что ты получишь! — Вскочив на ноги, Джейд отшатнулась от него, устанавливая расстояние между ними, ментальное и физическое. — Я воткну тебе нож в ребра, как только это будет нужно. Помни это!

Она шагнула к нему, намереваясь жестко и зло пнуть в бок, но замерла, не в силах сделать это.

Осознавая, что кричит на того, кто не слышит ее, Джейд наконец взяла себя в руки и переступила через тело Скайукера, не смотря на него — решительно закрывая доступ к этой крошечной уязвимой части своей души, которая так охотно откликалась на его гипнотически завораживающее присутствие.

Она не могла перестать чувствовать его — но она могла перестать слушать.

Мара остановилась около разрушенных остатков оконного щита, сделанного из военного транспаристила, и провела пальцем по разбитой и растрескавшейся поверхности, отмечая, что многие из моноволокн фактически рассечены и полностью переломаны силой того невидимого удара. Понимая, что второй удар, вероятно, сломал бы окно полностью, открывая проем.

Она прикрыла глаза, потерявшись в мыслях и впервые испугавшись за своего учителя.

— Ты волнуешься слишком много, дитя.

Мара в шоке обернулась, ее и так раскромсанные нервы ужалило с новой силой. Император спокойно прошел через комнату и протянул руку к выгнутому ударом окну.

— Какой мощью он обладает, — голос был полон признания и восторга.

Когда Мара была моложе, ей доводилось видеть и других джедаев, конечно. Но не таких, как этот.

В первые годы Империи немногие оставшиеся в живых джедаи скрывались в маленьких группках мятежников, разбросанных по галактике без всякого реально организованного сопротивления, а к тому времени, как она заняла положение Руки Императора, их стало еще меньше.

Но она помнила их, обычно доставляемых во Дворец лордом Вейдером. Он словно хищник приносил добычу домой, своему Мастеру. Они держались день, иногда больше, прежде чем Император уничтожал их. Иногда Мару вызывали, чтобы она стала свидетелем их конца, чтобы поняла способности, которыми они обладали, поняла, как можно противостоять им, поняла, что такое вообще — находиться в присутствии джедая. Иногда он давал им оружие, иногда нет. Часто Император давал им лайтсейбер и обращал против них Вейдера — особое шоу для развлечения ее учителя.

Некоторые из них были более сильные, чем другие, некоторые были чуть старше возраста падаванов, и те, и другие сражались с отчаянной страстью. Некоторые были мастерами — те дрались и умирали со спокойным достоинством, хотя Палпатин утверждал, что это было несущественно — раз в конце все они все равно погибали.

Но ни один из них не обладал такой мощью; иначе они, безусловно, бросили бы ее против врага в свои последние отчаянные мгновения. И ни один из них никогда не обладал такой властью над ее мастером, становясь ведущей и навязчивой идеей, ослепляющей его к любой опасности.

Она чуть не произнесла это — чуть не озвучила свои страхи вслух. Чуть не спросила, является ли Скайуокер угрозой.

Но удержала язык за зубами, зная, что учитель расценит это как сомнение в его способностях — что было, конечно, недопустимо.

Палпатин резко отдернул руку от сломанного окна; на кончике бледного, как полотно, пальца появилась крошечная алая капля.

Мара смотрела на нее, красно-рубиновую на белом. Глубоко тревожное зрелище, никогда прежде она не видела крови своего мастера.

Эта темная капелька крови на бледной коже потянула ее сознание к обволакивающей сверхъестественной неподвижности, как будто само время прекратило существовать …

… … …

… … … … … … …

Что-то… Что-то приближалось, похожее на шторм, бушующий в ночи; темные тучи, стирающие лунный свет.

Двуличие, предательство… лояльности, которым брошен вызов, решительная преданность. Все в движении, неустойчивое.

Все изменялось, даже она сама. Ничто не могло остаться незатронутым, сама судьба уступала…

Кроваво-красное солнце, холодное, как смерть. Оно тотчас разделилось и стало двойным в её затуманенном видении; тишина, шепчущая загадки:

«Сын Солнц…»

Небо стемнело, и солнце стало блекнуть, изменяясь в мертвенно-бледную луну, и она услышала — почувствовала — что-то дикое и первобытное в безысходности кромешной ночи, словно волка, бродящего во тьме…

Пепельная луна вновь зажглась кроваво-красным, с неба упала единственная алая капля, приземляясь в ногах ее мастера, впитываясь в подол его длинной, соболиной мантии…

…Это мгновение, этот туго натянутый отдельный момент…

Многочисленное развитие возможностей запутывалось между собой, все будущее циркулировало в одном моменте.

Одно решение, одно несгибаемое желание.

Слабость, которая является силой…

… … … … … … …

… … …

Завывание волка в темноте заставило ее резко вздрогнуть, рывком приводя к чувству реальности.

— Что ты видела? — голос учителя был мгновенен и требователен.

Мара медленно покачала головой — чем бы ни было её сюрреалистическое видение, оно уже рассеивалось в воздухе, как эфир, как сон после пробуждения.

— Я видела…, - она изо всех сил пыталась вернуть что-нибудь из своего видения, но только одно было в памяти, горело там, как образ, который остается, когда слишком долго смотришь на солнце, — …волка. Волка во мраке… на охоте.

— На охоте на кого?

Она почти что ответила: «На вас».

Но когда Мара открыла рот, понимание этого убежало от нее, как тот волк во мраке, и ей осталось только безучастно смотреть в пятнисто-желтые глаза ее мастера.

В конце концов она отвела взгляд, рассредоточено просматривая глазами комнату, пытаясь вызвать хоть какие-то моменты ясности. У нее был опыт лишь нескольких видений в жизни и все они были похожи: изломанные, фрагментированные, крайне реальные, но моментально рассеивающиеся в памяти, как только заканчивались.

Джейд помотала головой, и только затем обрела дар речи, вспомнив, с кем говорила:

— Я не знаю, учитель, я сожалею…

Она знала, что это рассердит и расстроит его — то, что ее способности так ограничены — поэтому попыталась быстро перевести разговор к другой, более достижимой задаче.

— Я распоряжусь немедленно заменить окно.

— Да, иди, — тон его был нетерпелив и раздражителен.

Мара поклонилась, оглянулась на лежащего без сознания человека и направилась к дверям, чтобы позвать охрану — но затем развернулась и, не поднимая глаз, кающимся тоном произнесла:

— Мастер… я приношу извинения. Я не должна была оставлять его. Он — слишком большая опасность, я понимаю это теперь.

— Только теперь? — знакомое жало разочарования в голосе.

Однако когда она взглянула на него, глаза и внимание Палпатина уже полностью сосредоточились на неуклюже лежащей фигуре его джедая. О ней было забыто.

Глава 10 (часть 1)

— Император требует твоего присутствия, — произнесла Мара без всяких эмоций, ни разу не взглянув на него.

По его предположению прошло около девяти дней с тех пор, как он разрушил окно.

Больше недели наркотик держал его одурманенным — в сознании, но не способным ни стоять, ни ходить, ни собраться с мыслями, ни даже просто реагировать на что-нибудь вокруг себя.

Независимо от того, что это был за наркотик, Люк не мог нейтрализовать его Силой, что при размышлении об этом сейчас наводило на мысль о самовоспроизводимости препарата — в противном случае у него получилось бы очистить свой организм. Вещество должно было дублировать себя быстрее, чем он справлялся с его удалением, постоянно держа тем самым Люка в туманном сознании пустоты наркотического дурмана. Память об этих днях состояла из неясных обрывков никак не связанных между собой различных образов.

У него были лишь отдаленные, искаженные воспоминания о приходящих и уходящих людях, о вездесущей Маре, смотрящей на него, когда он наблюдал за ней, медленно открывая и закрывая глаза, не в силах сделать что-то большее, чем просто сидеть в кресле у окна. Книги оставались непрочитанными, карты на столе нетронутыми. Бесконечно тянущаяся болезненная неподвижность. Он помнил о повышенных голосах и резких словах, когда в зоне видимости проплывал Вейдер. Помнил о Палпатине, который, сидя в большом и тяжелом кресле напротив, всегда что-то говорил, укорял, бранил, всегда слишком быстро, чтобы успеть за смыслом его слов. Люк помнил его тонкие, бледные губы, шевелящиеся над гнилыми зубами, и не имел ни малейшего понятия о сказанном им.

Помнил только, как смотрел на него в тупой, монотонной тишине…

И когда в итоге, собрав до последней капли свою волю и концентрацию, он пробормотал: «…остановите…» — одно только слово — злобный старик прервал свою обличительную речь с холодной усмешкой в глазах.

— Остановить что, джедай?

— Это… — проговорил Скайуокер, понимая, что тратил слишком много сил на то, чтобы открыть тяжелые веки.

— Ты усвоил урок? — с ядовитым безразличием спросил ситх.

Люку потребовалось много времени для ответа. Много времени, чтобы осмыслить вопрос и еще больше, чтобы понять, что у него не было никакого выбора — либо он согласится, либо останется в том же состоянии. Он понимал, как много времени уходило на его ответ, понимал, как много требовалось, чтобы собраться и сконцентрироваться для этого, остро ощущая насмешку смотрящего на него Палпатина.

Вероятно, прошли целые минуты, прежде чем ему удалось произнести:

— Да…

В комнату тот час была вызвана Мара для введения ему противоядия, что она и сделала, ни разу на него не посмотрев — хотя он постоянно наблюдал за ней мутными от наркотика глазами.

И затем Люк уснул — надолго ли, он не имел понятия.

Но, когда он проснулся, был поздний вечер. Скайуокер лежал в широкой, высокой кровати на совершенно гладких простынях — словно он ни разу не шевельнулся за все время, что спал.

Он прекрасно понимал, что ему дали совершенно прозрачное предупреждение: имелся наркотик, с помощью которого его можно контролировать, фактически помещая в «мертвое» состояние.

Было ясно, что и Мара, и некоторые охранники носили этот наркотик с собой, чтобы в случае необходимости выстрелить им из специального стрелкового оружия — очевидно наркотик нельзя было распространить с помощью газа, иначе бы они воспользовались этим.

И было ясно, что у Мары был доступ к противоядию.

Сейчас она держалась на осторожной, сознательной дистанции, отвергая любую попытку контакта. А ее ощущение в Силе было так холодно, жестко и закрыто, как никогда раньше.

Он помнил… как она ввела ему наркотик в самом начале, когда на него наступала забавная по своей величине толпа охранников… Помнил, как она говорила с ним, как поворачивала к себе его лицо. Но ее слова потерялись в наркотическом тумане, как и понимание, смог ли он ответить ей что-нибудь.

Однако он понимал, что встревожил ее — испугал, возможно. Отдалил от себя — что никогда не было его целью.

Из всех находящихся здесь людей Мара была единственной до кого, казалось, он мог дотянуться, чтобы наладить какую-то связь. Единственным человеком, с кем он хотел попытаться сделать это. Было что-то… резонирующее в ее присутствии.

Но теперь она больше не смотрела ему в глаза. Никто здесь не делал этого. Никто, кроме Палпатина.

Он перекатился на бок и стал ждать, когда комната прекратит вращаться. Затем заставил себя подняться и сесть на краю кровати, стараясь удержаться посреди тошнотворно плывущей вокруг реальности.

— Как долго меня не было? — спросил он наконец, надеясь втянуть ее в разговор.

Из-за пересохшей гортани голос получился грубым и рваным, тело била дрожь, то ли от холода — на нем были только одни брюки для сна, то ли из-за остаточного действия наркотика.

Она не отвечала ему, не смотрела на него.

Мысль о том, чтобы встать, казалась сейчас нереальной.

— Ха, ты не разговариваешь со мной? — пробормотал Люк, протирая «набитые песком» глаза и продолжая свою попытку. — Перестань, не похоже, чтобы тебе так уж нравился тот стол.

Однако она не поворачивалась к нему. Скайуокер провел дрожащей рукой по волосам, довольно ясно осознавая, каким слабым он был.

— Тебе разрешено дать мне воды?

Никакого ответа.

— Тогда, видимо, вопрос о еде не стоит вообще? — Он наклонил голову, пытаясь поймать ее взгляд. — Да брось, Рыжая! Ты единственная, с кем здесь стоит разговаривать.

Люк ощутил какой-то глубокий дискомфорт в ней, какое-то неловкое замешательство и удивление на эти слова.

Она чуть повернула голову, взглянув на него сощуренными зелеными глазами, и он сумел усмехнуться в ответ, кривой, утомленной улыбкой — но это только заставило ее нахмуриться еще больше.

— Ну давай, одно слово? Тебе будет легче, если я скажу, что чувствую себя не лучше того стола?

— Нет, — сверкнула глазами Джейд; голос прозвучал резко и обвинительно, но без обычной язвительности.

И тем не менее она заговорила.

— Видишь, как легко ты поддаешься, ты совсем не можешь сопротивляться мне, — улыбнулся он, поддразнивая ее, наполовину закрыв глаза от усталости.

Ее нефритовые глаза чуть-чуть смягчились, встречаясь с его, она качнула головой, и самая маленькая из возможных улыбок коснулась уголков ее губ.

— Мара!

Ломая мгновение, в комнату хлынула волна Темной энергии, охватывая их обоих, словно меняющееся давление в воздухе. Голос Палпатина был жестким и резким, наполненным до краев раздражением, глаза уставились на Люка, черные вороньи одежды колыхались на фоне сумрачного красного неба в окнах.

Джейд низко поклонилась, ощущая всплеск раскаяния.

Люк остался сидеть на месте, все еще слишком слабый, чтобы встать. Однако глаза его вспыхнули, и все ментальные щиты, на которые он только был способен сейчас, тут же поднялись.

Палпатин пристально и долго смотрел на него, и Люк ощутил то же самое пылающее чувство нарушенной собственности, что он чувствовал от Императора раньше — хотя, обстоятельства того события ускользали от его пока медлительного ума.

— Иди за мной, — коротко приказал Палпатин, поворачиваясь и выходя из комнаты.

Люк продолжал сидеть на кровати еще в течение долгих секунд, по-прежнему дрожа и задаваясь вопросом, что предпримет ситх, если он останется здесь. Но тот уже был в дурном настроении, а Люк был слишком уставшим и слишком опустошенным, чтобы усугублять ситуацию дальше.

Единственным его желанием было продержаться этот вечер.

Он подтянул к себе халат из темного виссона, не завязывая, накинул его на плечи, медленно встал и направился к гостиной, держась рукою за стены. В дверях он остановился, чтобы собрать силы для оставшегося пути по прямой, решительно не желая показывать свою слабость перед ситхом, хотя тот в любом случае наверняка знал о ней.

Палпатин молча сидел в кресле рядом с высокими окнами гостиной, второе кресло стояло напротив. Джейд прошла вперед, заняв неподвижную позицию у закрытых дверей в столовую.

— Ты свободна, Мара, — властно бросил Император, не оглядываясь на нее.

Кипя от гнева, он не спускал злобных глаз со стоящего в дверях спальни джедая, понимая, как сильно тот будет гневаться на дурное с ним обращение и как максимально долго попытается протянуть, прежде чем начать разговаривать.

— Сядь, — кратко указал он, кивая головой на свободное кресло.

Ощущая сильную слабость, мальчишка даже и не думал отказываться. Тяжело дыша и спотыкаясь, он прошел вперед и протянул к креслу руку, чтобы удержать равновесие. Затем сел, плотно сжал губы и уставился в пустоту негодующими глазами.

Но он сел.

Палпатин наблюдал за ним, испытывая злость и раздражение, но совсем по другой причине.

— Ты пытался вести беседу, джедай? Надеялся найти родственную душу? Может, даже союзника?

Мальчик не отвечал, даже не смотрел на него.

— Я бы искал его в другом месте, джедай. У нее нет никакого сострадания — никакой слабости.

Это был выпад в сторону Люка. Но тот продолжал молчать, как и женщина, что покорно вышла, закрыв за собой тяжелую дверь.

В огромном сумеречном зале повисла тревожная тишина. Палпатин сузил глаза.

— Какой ты тихий сегодня. Одно единственное слово от другого существа дает тебе такую решимость? Может мне нужно вернуть ее и разорвать на части? И тогда ты поймешь, что если я хочу, чтобы ты был здесь один, то так и должно быть. Мне сделать это, джедай?

Палпатин ждал, по-прежнему кипя от злости.

Потребовалось несколько секунд для слабого, еще не пришедшего в себя человека перед ним, чтобы осознать серьезность данной угрозы. И еще чуть больше времени для понимания, что он должен что-то сказать, чтобы спасти свою тюремщицу — человека, так усердно несущего ответственность за его сохранность в пределах досягаемости Императора.

Люк ничего не ответил.

Возможно, он усвоил урок, что сострадание всегда будет его слабостью, которую Палпатин будет использовать против него.

Пока он сам не отринет это чувство, пока сам не решит избавиться от него.

Он уже продвинулся настолько, чтобы уничтожить этот дефект?

Но молчание Люка объяснялось другой причиной. Его притупленное восприятие внезапно поразило ясное понимание, что это не Мара была нарушенной собственностью Императора и ее отчитывали не за то, что она с кем-то разговаривала. Ее упрекали за то, что она разговаривала с Люком.

И именно Люк был собственностью ситха, на которую покушались.

Это противное осознание совершенно парализовало его, пока он не почувствовал, как усик Темной энергии прорезается через сковавшие его мысли.

Люк почувствовал, как Палпатин зовет через Силу Мару. И хоть он и знал, что она была немного чувствительна к Силе, он все же вяло этому удивился.

Они, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза в течение долгого времени.

Пристальный, без эмоций взгляд Люка и выжидающе возбужденный остротой момента взгляд Палпатина.

Оба не произнесли ни слова, и только звук открывающихся дверных запоров нарушил безмолвную тишину.

Когда двери с лязгом открылись, Мара уверенно вошла внутрь и склонилась в ожидании.

Палпатин не смотрел на нее, его глаза оставались на Скайуокере.

С ничего не выражающим лицом Люк отвел взгляд, переводя его на кроваво-красный закат.

Он смутно начал ощущать характерное формирование Темной мощи вокруг, тянущееся сопротивление энергии, похожее на прохождение стали сквозь сталь, и затем необыкновенный приток Силы, когда Палпатин призвал ее к себе, заставив нервы Люка натянуться до предела.

Он видел, как руки Палпатина начали подниматься…

— Нет, — он сказал это тихим, низким голосом, но знал, что Император услышал его.

Мгновение он думал, что Палпатин все равно сделает то, что задумал — не захочет отказаться от того, чему так отдался.

Но в следующий момент ситх расслабился — мало-помалу рассеивая энергию в тумане сознательной ментальной неразберихи. Он легко улыбнулся женщине, показывая разрушенные зубы.

— Спасибо, Мара. Ты можешь идти.

Та нахмурилась, явно понимая, что только что произошло нечто важное, во что она не была посвящена. Но она была хорошо обучена и, не сказав ни слова, лишь низко опять поклонилась, попятилась назад и вышла. Двери сомкнулись за ней.

— Было бы жалко потерять ее, она отменный ассасин. Я обучал ее с детства.

Люк медленно моргал, абсолютно точно зная, что тот убил бы ее; хладнокровно убил бы женщину, которую воспитывал с детства.

Как он мог сражаться с ним, с тем, кто так легко и небрежно обращался с жизнями?

Что могло устоять против подобного? Ситх точно знал, как манипулировать им.

Неужели тот был прав? И сострадание является слабостью?

Палпатин вновь поудобнее устроился в кресле; алый закат за окнами омывал его бледную кожу кроваво-красным заревом.

— О чем ты думаешь, джедай?

— Разве вы не знаете? — Люк слышал горечь в собственном голосе.

Палпатин спокойно встретил его прямой взгляд:

— Сострадание — твоя самая большая слабость, как я только что продемонстрировал тебе. В твоем положении я охотнее позволил бы ей умереть, чем просил бы за нее, за моего врага.

Разве мальчишка не понимал, насколько он уязвим? Понимал — и всё же продолжал удерживать эту слабость, зная, что Палпатин будет использовать ее против него.

Это было сильной стороной Палпатина — видеть слабость в каждой душе — и он восхищался ею. Даже малейшая трещина могла быть взломана и использована. Сострадание могло быть так легко превращено в парализующее бессилие.

И он вылечит своего джедая от этого самого большого человеческого недостатка, несоответствующего их природе.

Люк ощетинился на небрежное вторжение Императора в его мысли, но не так сильно, как раньше. Оно больше не оскорбляло его, он предполагал и ожидал, что ситх сделает это. Его мысли больше не были его собственностью, усилие по их ограждению сейчас было слишком тяжело для него. Ему удавалось благополучно удерживать лишь самую сокровенную и малую их часть.

— Мне это ничего не стоило, — ответил он наконец.

— И все же.

Люк пожал плечами в согласии:

— Если, по-вашему, я настолько слаб, тогда почему я здесь?

— Это развлекает меня. И я вижу необработанный потенциал.

— Я не перейду, — тон был абсолютен, хоть и без своей обычной резкости. Сказывались усталость и болезненность от последствий наркотиков.

— Я не прошу тебя об этом.

— Лжец.

Палпатин молчал, и на мгновение Люк напрягся, ожидая интенсивной ответной реакции. По его мнению — это было худшее оскорбление, которое он мог бросить Императору, однако Палпатин казался нисколько не оскорбленным.

— Нет. Мне не нужно этого — мне достаточно, что ты здесь. Со мной.

Лицо Люка пересекло хмурое выражение, и он едва не задал вопрос, но Палпатин видел, как он все же сдержал себя, отведя взгляд. Тем не менее ситх ответил — было важно, чтобы мальчик знал это.

— Потому что ты — мой. Ты всегда был моим, вне зависимости от того, где тебя скрывали и какой изменой и ложью пичкали голову. Я исправляю то, что принадлежит мне по праву.

Снова пристальный взгляд мальчика встретился с его, но Люк снова ничего не спросил.

— Я не перейду.

Палпатин отметил эту упрямую, противоборствующую позицию, в которой его джедай так непреклонно стоял с тех самых пор, как попал сюда, несмотря на все изысканные рассуждения и уговоры Палпатина, несмотря на все его острое, жесткое высмеивание.

Все их встречи были похожи, и Палпатин смаковал каждую из них, наслаждаясь возможностью постепенно проводить в жизнь свои доктрины, сосредотачивая свои намерения в борьбе против этих несгибаемых принципов, вскрывая и поднимая каждую слабость и, зная, что он медленно и безвозвратно разрушал основания. Отравлял надежду и иссушал убеждения мальчика до тех пор, пока у того не осталось ничего кроме упрямой, ничем неподкрепленной воли, ищущей цель — готовой быть направленной туда, куда считал нужным Палпатин.

Ситх дико улыбнулся:

— Тогда это твоя жизнь теперь. Эти комнаты, наши разговоры.

Он наблюдал за реакцией мальчика, побледневшего и отчаявшегося, но…

— Я не перейду.

— Ты находишься в тюрьме внутри тюрьмы внутри ещё тюрьмы. Эти комнаты предназначены для удержания джедая. Штат Башни состоит только из моих самых преданных охранников и верного персонала. Дворец — крепость, ее границы никогда не нарушали. Никто на этой планете не поможет тебе, всё здесь происходит по моей воле. Всё здесь — всё — находится под моим прямым контролем. Ты никогда не увидишь больше ни одного другого существа. Только ты и я, только эти комнаты.

— Зачем? Почему вы просто не убьете меня? — это была почти просьба.

— У меня нет никакой необходимости в твоей смерти, это будет лишь ненужной тратой.

— Я убью вас, как только получу шанс.

Факт, что он был изнурён настолько, что с трудом сидел, нисколько не уменьшил враждебной решимости слов.

Да, было нечто от отца в мальчике… немного больше с каждым днем. Изменение было чудесным, почти незаметным, но непреклонным, день за днем, неделя за неделей. Палпатин улыбнулся про себя, понимая, каким истощенным был сейчас его джедай и понимая, что тот тоже осознавал это, несмотря на показываемую решимость. И его готовность пожертвовать собой или вынудить Палпатина сделать это только подчеркивала его отчаяние.

— Со временем твои чувства изменятся, — уверенно гарантировал ситх.

— Нет.

— Ты настолько упрям, друг мой. Настолько целеустремлен. Это очень полезные качества для служения мне.

— Вы сказали, что не нуждаетесь во мне, — Люк не взглянул на него, однако в голосе ясно слышался вызов.

— Я не нуждаюсь в тебе, я хочу, чтобы ты служил мне. Есть различие. Я нуждаюсь в Вейдере, чтобы держать мою Империю в подчинении, но ему недостает проницательности и тонкости, чтобы быть полезным мне дальше. Он… — Палпатин сделал паузу, закатывая бледно-желтые глаза в надуманном размышлении, — …как я уже говорил тебе, схож с грубым инструментом.

— Я думал, вы одобряете такой подход. «Звезда Смерти» едва ли была утонченной. — Люк получил удовлетворение, увидев краткую тень, пробежавшую по лицу Императора при упоминании его дорогостоящей неудачи, однако длилось это лишь мгновение.

— Как и лорд Вейдер, она была оружием своего времени, — он улыбнулся. — И она принесла гораздо больше пользы, когда была уничтожена. Гораздо больше той, что могла принести, если бы использовалась дальше.

Люк недоумевающе смотрел на него.

— Её уничтожение вывело тебя из укрытия, — Император наклонился вперед, будто бы делясь тайной. — Я обменял бы половину своего флота на это.

— Вам нужно было сказать мне об этом, — тон Люка был полон сарказма.

— Ты должен был сообразить, — возразил Палпатин.

Люк только снова отвернулся.

— Но сейчас время для таких обширных зачисток закончено. У меня есть моя Империя…

— Не совсем такая, какой вы ее представляете.

— Напротив, — уверенно заявил ситх, — очаги сопротивления становятся все меньше и меньше. Характер моей Империи изменяется. Я больше не нуждаюсь в грубом инструменте, я хочу что-то с более высокой точностью. Что-то, способное двигать мою Империю вперед — мое творение… мой замысел. Ты — уникальный джедай от беспрецедентной линии, завершающее поколение подобного рода. Огромная мощь в балансе с великолепной проницательностью — более тонкое оружие. Я нахожу эту комбинацию… интригующей.

Именно это дискомфортное сочетание похвалы и обесчеловечивания теперь часто применял Палпатин, зная, сколько неловкости и беспокойства оно приносило джедаю. Зная, что у того не было никакого ответа, никакого представления, как реагировать на это.

— Я не перейду, — Люк понимал, что он стал часто повторять эти слова — когда поддерживать диалог становилось слишком утомительно или когда он попросту хотел бросить вызов.

— А я думаю, ты сделаешь это. Я уже долго наблюдаю за тобой, друг мой, и хорошо знаю тебя. Знаю, как работает твой ум. Знаю, что побуждает тебя и что сдерживает, что беспокоит и что волнует. Я знаю твои границы и пределы, к которым ты еще должен подойти. И я вижу, как рушится твоя защита… Ты станешь большим приобретением, когда начнешь повиноваться мне.

— Я не…

— Ты уже говорил, — Палпатин чувствовал, как внутри начинает расти раздражение; он понимал, что делает мальчик и не желал так легко давать ему контроль над разговором. — Я хочу твою силу и твое повиновение. Но я не нуждаюсь в них. И я могу ждать столько, сколько потребуется. Мне приносят удовольствие наши маленькие дискуссии.

Выражение лица его джедая оставалось спокойным, глаза смотрели в сторону, не поддаваясь на провокацию:

— Я не перейду.

Император уже ощущал, как разгорается гнев на упрямство мальчика.

— Конечно же, ты перейдешь, — буквально выплюнул он. — Ты сам знаешь, что твои слова — обман. Повторение не сделает их верными и не поможет защититься против меня.

Заявление Палпатина пробило брешь в решимости утомленного противостоянием Люка.

Неужели это было правдой?

Люк знал, что его резервы, используемые им, начиная с Беспина, как физические, так и душевные, истощаются.

Он ощущал убежденность Палпатина, его уверенность… неужели это было правдой?

Он больше не был ни в чём уверен. Он устал, и запутался, и был разочарован, и изо всех сил пытался просто бодрствовать. Он устал от борьбы, когда всем было плевать на нее. Никого это больше не беспокоило.

Неужели это было правдой?

Он дал Палпатину контроль над собой, придерживаясь бесполезной этики? Должен ли он бороться с огнем только огнем?

Неужели это было правдой?

Он ожидал быстрого конца — сказать «нет» и быть убитым. Не этого, не изоляцию и не безоружность, к которым привело его собственное решение — принятое им обязательство, связавшее руки и держащее здесь более крепко, чем все стены.

И постоянно назидающий, постоянно провоцирующий Палпатин. Постоянно сеющий крохотные семена сомнений, наблюдая потом, как они прорастают вопреки всем усилиям Люка игнорировать и опровергать их. Всегда такой рациональный, такой логичный. Такой безжалостный. Смерть от тысячи порезов.

Люк мог развязать свои руки и остановить это в любое время, он знал… но ценою будет жизнь Хана.

.

Палпатин улыбнулся, внимательно наблюдая и наслаждаясь, как все больше и больше уменьшается решимость его джедая, понимая, что и его джедай также осознает это.

Это была долгая и трудная задача — выкорчевать и отделить его от среды союзников, которые сами же и поспешили покинуть его, после того, как их маленькая драгоценная принцесса прошептала им о его происхождении.

Трудная задача — разрушить слепую веру в собственных учителей, которые показывали ему лишь один путь, боясь того, что большее соблазнит и испортит его. И тем самым создали преграды для единственного, кто, вероятно, мог спасти их — полностью ограничив столь мощный потенциал из-за своих собственных фанатичных и параноидальных опасений.

Он покажет им всю невероятную мощь, которую они бессознательно удерживали. Мощь, которая могла бы свергнуть его Империю, если бы у них хватило духа для ее использования.

И его джедай — каким глупцом он должен чувствовать себя, что доверял им, насколько сильно должно быть чувство, что его предали.

Все, что у него осталось — это он сам — его вера в собственную способность отличать правду от несправедливости, вера в собственный самоконтроль. И даже она рушилась здесь, в этой тщательно управляемой обстановке.

Настало время начать испытывать эту последнюю опору. Увидеть, что может спровоцировать его джедая. Это было финальной задачей Палпатина.

Он уже видел, на что мальчик способен, теперь осталось выяснить, как вызвать необходимую реакцию.

— Почему ты разрушил окно? — спросил он с нескрываемым любопытством.

Люк устало и тяжело откинулся назад, поддерживая голову рукой.

— Это причинило вам беспокойство? — произнес он язвительно.

— Никакого беспокойства, джедай, — ответил Палпатин, забавляясь. — Но это прояснило степень твоих способностей — я был не уверен в них. Теперь я знаю, что ты можешь, а что нет.

Люк долго молчал, не позволяя себе отключиться, направляя все свое сознание на защиту и укрытие собственных мыслей. Ему было необходимо уйти от этого обсуждения — в таком состоянии он боялся невольно выдать что-либо.

— Я сказал бы то же самое насчет вас — ваши врачи весьма интенсивно поработали. Откуда они получили мой образец крови? У них должно было быть время, чтобы синтезировать такой наркотик — я предполагаю его разрабатывали специально?

— Да. Отрадно было видеть, как хорошо он сработал… Вероятно, ты ощущал нечто прямо противоположное.

Палпатин знал, что наркотик стал неожиданностью для мальчишки. Он получил удар по своей уверенности, поняв, как легко Палпатин мог при желании им управлять и боялся, что это средство будет вновь использовано против него. Такое чудесное негодование от осознания факта, что его можно так сильно контролировать.

— Образец? — напомнил Люк, не позволяя втягивать себя в иное обсуждение.

Палпатин отметил это, мальчишка вдруг начал активно участвовать в разговоре — не уклоняясь от него, но сознательно пытаясь направить беседу. Почему?

— Ты бы удивился, узнав, где у меня размещены агенты и шпионы, — ситх презрительно пожал плечами. — Алчность всегда была частью естественной природы, именно она — ключ ко множеству замко́в.

— Не в Альянсе, — с полной уверенностью заявил Люк, постукивая пальцем по ручке кресла в раздумье. Другая рука по-прежнему подпирала обессиленную голову.

— Неужели? К этому времени у меня бы должен быть агент там.

Поймет ли он масштаб игры? …не в этом состоянии. Однако Палпатину было любопытно, что тот сможет распутать.

Люк раздумывал довольно долго.

— Не среди тех, кого я знаю.

— Конечно, нет.

— Не врач. Альянс использует дроидов, а вы не доверяете искусственным машинам, плюс в них слишком легко обнаружить любые изменения в программе.

Он обдумывал, искал… Несмотря на огромную усталость, ум его мчался, как и всегда, соединяя части друг с другом, помня о нераскрытом агенте в высокопоставленных рядах Альянса.

— Весь командующий состав имеет доступ, но… — он отклонил версию, как неправдоподобную, раньше, чем договорил, выискивая другие вероятности.

— Может, кто-то из технических специалистов, кто-то, у кого есть доступ к полному хранилищу данных. У него должна быть возможность вытащить медицинские файлы и получить расшифровку кодов. Отдел информационной поддержки, может быть… кто-то, размещенный в комотделе… слайсер мог бы довольно успешно вытащить данные из проходящих передач.

— Отличная работа, джедай, — поздравил Палпатин с примесью оценивающей окончательности в голосе.

Долгие секунды Люк наблюдал за стариком… тот знал его теперь — но и Люк знал его тоже. И ощущал его внезапное желание завершить эту игру, усиленно пытаясь это скрыть.

Было что-то большее… что-то, чем тот не желал делиться…

— Если это был кто-то из информационной поддержки, то у него был полный доступ к существующим материалам, — глаза Люка сузились в понимании. — Это означает, что он без проблем мог изменить прошлые записи.

Глаза Палпатина сощурились в ответ, мальчишка додумался до слишком многого, сложив больше частей, чем ожидалось.

— Твоя принцесса все еще предала тебя.

И наконец всё сошлось: необъяснимые кусочки головоломки встали на свои места, составив для Люка безупречную картину. Он знал основные факты — те, что ему давал Палпатин — но их было недостаточно, чтобы связать всё воедино. Должно было быть что-то еще. Ситх хотел не только достигнуть своей главной цели, но и развлечься. И сделал так, что Люк заключил сделку на освобождение Леи, отдав собственную свободу в обмен на свободу женщины, которая доставила Альянсу осуждающую его информацию. Всё встало на место.

— Именно поэтому вы хотели освободить ее, — это был не вопрос, не обвинение, только констатация факта. — Вы связали меня со шпионом, не так ли? Поместили что-то в существующие материалы данных, но знали, что этого недостаточно. Вам был нужен кто-то пользующийся безупречным, безоговорочным доверием. Тот, кто принесет информацию, достаточную для того, чтобы смешать вашу ложь с настоящей правдой, и заставить всё казаться истиной. И именно поэтому вы освободили остальных — освободить только ее было бы слишком подозрительно. Но вы вынудили меня бороться за это, не так ли? Все это было частью вашей маленькой схемы.

Теперь он пришел в себя, чувствуя бодрость и слыша обвинение и горечь в своем голосе — глухом и странно пустом при этом. Как будто он говорил все это автоматически, испытывая на самом деле немного истинных чувств.

— Ничто из этого не меняет того факта, что она предала тебя. Я дал ей информацию, но у нее был выбор, джедай. И она могла выбрать молчание.

Люк протер рукой сухие, словно набитые песком глаза, удивляясь, как мало гнева он ощущал — гораздо больше было разочарования и покорности.

— Вы сделали это, чтобы держать меня здесь — оторвать как можно дальше от Альянса.

— Чтобы разъяснить тебе истинную степень их лояльности.

— И где находится ваша лояльность? — обвинил Люк.

— Я не даю лояльность, джедай. Я требую ее.

Люк помотал головой.

— Я — не мой отец.

Это был первый раз, когда он назвал так Вейдера, первый раз, когда он признал какую-то связь со своим отцом — понял ли он это сам в такой напряженный момент? И не давая Люку времени для раздумий, Палпатин поспешил извлечь больше пользы из ситуации:

— Разумеется, ты похож на него. Намного больше, чем ты думаешь. У тебя его своенравие и его упорство, его решимость, его прямота… Ты даже внешне похож на него. И ты идешь путем, который он выбрал…

— Я не ситх! — закричал Люк, приподнимаясь в свирепом опровержении.

Искренне очарованный, Палпатин пристально и долго вглядывался в штормовое выражение его лица… и когда ситх продолжил говорить, его голос был спокоен, как будто Люк вообще никак не отреагировал.

— У тебя его глаза… такие же гневные и такие же жесткие, такие же холодные. Изумительной пронзительной синевы, похожей на лед в темноте.

Люк заморгал в замешательстве, полностью растерявшись от столь неожиданного наблюдения.

— Разве Кеноби не говорил тебе этого? — спросил Палпатин, скорее обвораживающим, чем осуждающим голосом. — Я удивлен. Оби-Ван и твой отец… они были похожи на братьев, фактически они ими и были… Однако когда твой отец бросил вызов Кеноби, тот выследил его без…

— Я не хочу слушать вашу ложь, — зло вмешался Люк.

— Правда — трудная вещь для…

— Ваша версия правды.

— Правды.

Люк только покачал головой.

— Я не верю ни одному слову, которое вы говорите.

— Я когда-нибудь лгал тебе, джедай?

— Вы лгали о Лее, — обвинил Люк.

— Я сказал правду.

— Я понял правду. Вы сказали мне только то, что было нужно для манипулирования мной.

— Я прояснил правду для тебя — настоящую правду, — Палпатин сделала паузу, понимая, что мальчик вновь уводил его от темы. Он становился все лучше в подобных отвлечениях, уклоняясь более тонко и вынуждая Палпатина либо отвечать ему, либо уступать в споре. Он замолчал, ища путь, как вытащить мальчишку в нужное ситху направление.

— Как правда может быть манипуляцией? Ты свободен делать собственные выводы.

— Я никогда не буду свободен здесь, — отклонил Люк, вызывая улыбку Палпатина признанием этого факта.

— Ты никогда не был бы свободен и с Кеноби, — легко и уверенно произнес он. — Твой старый учитель просто по-другому скрывал свои манипуляции. Это удел всех из твоей линии крови. Сила требует цену — так же, как она потребовала ее от твоего отца. — Палпатин отвел взгляд, всматриваясь вдаль, как если бы он что-то вспоминал, голос стал мягким и зачаровывающим, притягивая к себе Люка. — Оби-Ван был учителем и другом твоего отца — его наставником. Твой отец доверял ему так же всецело, как сейчас это делаешь ты. И тем не менее раны, которые у него… Оби-Ван разрезал его — весьма буквально — на части. А потом стоял в стороне и наблюдал, как твой раненый и беспомощный отец горит. Разве он не рассказывал это тебе, твой почтенный Рыцарь Джедай?

В изнеможении откинувшись назад и неохотно слушая, Люк молчал, не в состоянии отвернуться.

— Я спас твоему отцу жизнь. Оби-Ван же оставил его медленно и мучительно умирать на Мустафаре. Оставил — чтобы пойти за тобой и за твоей матерью.

Он вновь повернулся к мальчику, встретившись с ним глазами и видя, как скептицизм и подозрение в них уступили место более элементарным эмоциям — эмоциям ребенка, потерявшего мать.

Более примитивному и естественному страху.

Желтый взгляд держал в плену холодно-синий так, как никогда раньше — потому что это было глубже любой доктрины, глубже любого сознательного принятия или отрицания. Это было тем самым моментом — моментом, чтобы подтолкнуть. Сломать те хрупкие барьеры — раскромсать их, пока он колеблется, ибо все его щиты, вся его оборона были бессильны против этого самого разрушительного и опустошающего оружия — правды…

Сейчас… он будет слушать.

— Ее похоронили… всего несколько дней спустя. Ты никогда не упоминался — и ты не был причиной ее смерти.

Палпатин оставил заключение висеть в воздухе, давая мальчику возможность для собственных выводов…

Масса противоречивых эмоций в тех синих глазах вознаграждала без слов. Палпатин тщательно сохранял нейтральное выражение, не давая мальчишке ничего, чем тот мог бы воспользоваться, ничего против чего он смог бы реагировать. Это должен был стать его ответ, его чувства…

— Я не верю вам, — наконец прошептал он, потерянный и опустошенный.

— Каждое слово — правда.

Мальчик смотрел — просто уставился — на Палпатина; и позади того неподвижного взгляда боролась за освобождение неистовая буря хаотичных эмоций, тело напряглось, мускулы затвердели.

Все эти чувства, все эти дико конфликтующие эмоции удерживались так жестко под контролем того, кто был так слаб и неустойчив сейчас. Это было опьяняюще для ситха, восхитительно.

Как близко Скайуокер находился сейчас к границе потери контроля, как подчинял эти эмоции, испытывающие все его самообладание. Палпатин мог только наблюдать за этим в тихом очаровании и восторге. В уверенности, что тот даст им волю и власть в любой момент…

Мальчишка не двигался в течение долгого времени; напряженная, предвещающая неподвижность, смешанная со всей его кинетической энергией, походила на спокойствие перед штормом. В увлеченном предвкушении Палпатин наблюдал, как руки сжимаются в кулаки и как ногти оставляют тонкие углубления в полированных ручках кресла…

Очень медленно и сосредоточенно, используя каждую унцию воли и выдержки, Скайуокер встал и тихо вышел из комнаты, бесшумно закрыв тяжелые двери позади себя.

Долгие минуты Палпатин ждал в глухой тишине, рассеяно смотря на место, где сидел его джедай, слыша лишь сильное биение собственного сердца. Хрупкое спокойствие пьянящего, неистового ожидания.

Прошло много времени, прежде чем он ощутил необходимость подняться, с неохотой оставляя высокое напряжение момента, зная, что ожидаемое им еще не произошло.

Затем, не оглядываясь, он ушел.

.

Палпатин почти достиг своих апартаментов, когда ощутил нечто, похожее на безмолвный крик, на шторм, выпущенный в темноту. Распространение Силы, глубокое и необузданное, продлившееся не больше секунды, но дикое и безудержное, и отчаянно потерянное.

Выжидающая усмешка превратилась в развращенный наслаждающийся смех.

В тот же момент от неукротимой мощи произошедшего вздрогнула Мара.

Глава 10 (часть 2)

* * *

Мара Джейд вернулась утром, испытывая определенный трепет. Выход Силы, который она почувствовала накануне, обладал исключительной мощью — а значит сопровождающее его действие, выраженное в поступке или в эмоции, должно было быть очень весомым, и она терялась в догадках, что такое мог сделать джедай и какие доказательства потери его контроля она увидит.

Мара шла через длинный, еще сумрачный холл, погруженный в беспокойную тишину — жалея, что у нее не хватило духа изменить свой обычный порядок, дабы зайти сначала в оперативку и просмотреть данные видеонаблюдения за прошлый вечер. Удивляясь, почему с первыми лучами солнца она помчалась прямо сюда.

Лязг тяжелых замков за спиной, мрачная глухая столовая, опять звук замков, гостиная и алые охранники впереди, скрежет отодвигающихся цилиндров, блокирующих вход в спальню, неповоротливые, тяжелые двери раскрылись…

…на сцену полного разрушения.

Мара нерешительно вступила в неузнаваемую, разоренную комнату.

Все — каждый предмет — было превращено в обломки. Внутренность спальни заполняла масса беспорядочных, раздробленных осколков, ни одной уцелевшей, узнаваемой детали, ничего крупнее лучины для растопки. Стулья, столы, кровать, шкафы… одеяла, шторы — все было уничтожено, штукатурка вырвана из стен, переломанные обломки вмурованы в них, от комнаты остался лишь остов с грудами развалин.

И в центре всего этого — скрестив ноги и медитируя, все в том же длинном, темном халате и брюках для сна, в которых он был вчера — тихо сидел Скайуокер.

Он повернулся, мягко и спокойно, словно ничего не изменилось.

— Привет, Рыжая.

И в нем — в нем самом — было изменение. В его отрывистом голосе, в глазах, во всем его тщательно выдержанном поведении.

Она замерла, почувствовав, как бегут мурашки по спине, когда он поднялся и с легкостью пошел к ней. Распахнутый халат волочился изодранным подолом, а груды мусора сметались с пути без жеста и взгляда с его стороны.

— Я должен увидеть Соло сегодня. Устрой это. И мне нужно подстричься.

Сдержанное хладнокровное самообладание солдата после сражения, борющегося за возврат в нормальное состояние. На лице и шее несколько мелких, с запекшейся кровью порезов.

Подойдя к ней, он остановился и наклонил голову, чтобы встретиться с ней глазами. В этот миг они были невероятно синие, отчаянные, безрассудные и сильные сразу — лишающие Мару уверенности и понимания, что он будет делать дальше.

Люк склонился к ней и его близкое властное присутствие забрало у нее каждую каплю решимости не отступить перед ним и она шагнула назад, не зная, как обращаться с ним в этом состоянии.

— Наверно, тебе нужно убрать тут, — заговорщически прошептал Скайуокер, словно разделяя с ней некую шутку, понятную только им двоим.

Затем он прошел дальше, к высоким окнам гостиной и встал к ней спиной, глядя на рассвет.

— Похоже, дождь, — небрежно заметил он, ни к кому не обращаясь.

* * *

Когда Хан подошел к знакомому входу роскошной тюрьмы Люка, он застал картину приводимого в порядок бедлама. Обе группы входных бронированных дверей были против обыкновения заперты и находились под более усиленной, настороженной охраной; количество охранников вообще повсюду возросло раза в три. Вдоль широкого главного холла стояли большие контейнеры, наполненные чем-то похожим на мусор, оставшийся после взрыва — мелкими нераспознаваемыми обломками. Пока с него снимали наручники и открывали тяжелые блокирующие замки столовой — первой из трех комнат Люка — Хан оглянулся по сторонам: просторная неиспользуемая комната справа была точно так же заполнена ящиками с мусором.

— Ха! Малыш был занят, да? — спросил он охранников, смотрящих перед собой в гробовом молчании.

Последние две недели Хан провел то сходя с ума от тревоги за малыша, представляя, что с тем малышом случилось нечто непоправимое, то заверяя и воодушевляя себя мыслями о том, что все нормально — ибо Император по какой-то адской причине нуждается в Люке. Так проходили день за днем, он бродил по камере, стучал в дверь, страдал от бессонницы, лежа с открытыми глазами и прокручивая всевозможные сценарии, а к нему никто не приходил.

И когда сегодня дверь наконец открылась, он так сильно стремился увидеть Люка, что шел к нему с протянутыми в наручниках руками и ухмылялся, как идиот.

К тому же он по-прежнему мучился от беспокойства, подготавливая себя весь путь к любой возможной ситуации.

Кроме этой, конечно.

Проходя через пустой обеденный зал к запертым дверям следующей комнаты, он замедлил шаг, чтобы рассмотреть массивное повреждение в центре длинного ряда высоких окон. Отсутствовало три оконных щита, из-за проходящих ремонтных работ под сбитой штукатуркой хорошо было видно тяжелую, сложную структуру из стальных перекладин и массивных плит; транспаристил соединялся с этой конструкцией, проходя тонкими моноволокнами не только через сами стекла, но и через каркас рамы. Охранники нервно пихнули его в спину и перед тем, как открыть двери, заняли позиции по сторонам от них.

Он вошел в большую гостиную со сводчатыми потолками. Привычная гнетущая тишина безличного зала была разорвана непрерывным шумовым потоком, идущим из спальни, вместе с приглушенными звуками множества голосов.

Сидящий у окна Люк небрежно повернулся и взглянул на Соло.

Что-то изменилось — Хан сразу увидел это, хотя и не понял, что именно. Что-то в Люке… он выглядел… другим. Не только в том, как был одет — Хан уже привык к Люку в дорогой, безупречно скроенной и отлично сидящей одежде. В ботинках ручной работы, в роскошных рубашках из тончайшего шелка или льна, создающих полное впечатление состоятельного, ухоженного человека; слишком многое вокруг него соответствовало самоуверенной чрезмерности дворцовой жизни, хотел этого малыш или нет.

Волосы Люка были коротко подстрижены, очень коротко.

Но не стрижка заставляла его казаться настолько другим сегодня. Это были его движения, его глаза, осторожность охранников, ходящих вокруг на цыпочках.

И что-то подсказывало Хану, что он должен сделать то же самое.

Затем малыш встал и подошел к нему, широко улыбаясь… и снова стал Люком… просто… возможно, с некой острой гранью в манерах.

Хан автоматически раскрыл в ответ объятия. Это были те несколько секунд, когда они могли тихо обменяться краткой информацией, обнимаясь и хлопая друг друга по спинам.

— На этой неделе мы уходим. Поздно, — пробормотал Люк, и Хан тихонько кивнул, отстраняясь.

— Смотрю, ты был занят? — усмехнулся он, указывая на ближайшую комнату.

— Нет. Нисколько.

Было что-то трудно уловимое в поведении малыша — что-то неустойчивое и резкое. С близкого расстояния стало заметно, что его лицо покрыто мелкими порезами и ссадинами, и Хан нахмурился в немом вопросе.

Люк просто отвернулся в ответ — как будто не заметил — в беспокойном, напряженном движении.

— Входи. Что за сомнения, Рыжая? — проговорил вдруг он, не оборачиваясь.

Хан оглянулся и увидел стройную, подтянутую фигуру рыжеволосой в проеме спальни, собирающейся как всегда контролировать их разговоры. Но его взгляд пошел дальше, заметив туман пыли в полностью пустой спальне.

Когда двери спальни закрылись, он кивнул на сделанную в военном стиле короткую стрижку Люка:

— Похоже, кто-то добрался до тебя с садовыми ножницами?

Люк только снова отвел взгляд и с неопределенным пренебрежением ответил:

— Думаю, это единственная стрижка, которую здесь известна.

«Об этом тоже не хочет говорить.»

Хан нахмурился:

— Ты в порядке?

Голос малыша оставался полностью нейтральным:

— Да. Все хорошо.

— Кажешься немного… напряженным, — надавил Хан.

— Это не так, — весь ответ Люка.

Хан тревожно посмотрел на Джейд. Она выдержала его взгляд целую секунду, прежде чем отвести глаза — слишком долго для нее.

Голос Люка вернул Соло к нему:

— Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как ты был здесь — есть, о чем поговорить.

Хан не упустил смысла: у них было большое дело, которое нужно обсудить за короткую встречу, не упоминая ни о чем напрямую.

— Как идет жизнь на нижних уровнях? — спросил Люк.

— Хм… неплохо. Утром меня перевели из крохотной коробки девятого уровня в такую же на седьмом… ничего так вариант.

— Ну, ты же знаешь, что говорят о важности разнообразия, — откликнулся Люк. — Возможно, я сам навещу тебя в следующий раз.

Хан чуть приподнял брови, понимая, что Люк говорит о побеге. Это казалось странным и окольным способом действий, учитывая, что Хан часто проделывал путь через весь дворец, а Люк никогда не бывал за пределами этих трех комнат.

— Лишишь меня моей регулярной прогулки?

Люк немного помолчал, раздумывая.

— Мы можем встретиться на полпути — уверен, что смогу устроить это. — Он слегка повернулся к своей настороженной тюремщице: — Что скажешь, Рыжая? Побежишь за мной вприпрыжку на следующей неделе?

Она только молча изогнула брови.

— Ей нравится эта идея, — сказал Люк, возвращаясь к Хану. — Она очень взволнована.

Соло не спускал глаз с Джейд.

— Откуда ты знаешь?

— Она подняла обе брови.

Джейд отвернулась и плавно прошла к стоящему поодаль стулу, чтобы создать им иллюзию частной жизни, которой здесь конечно же не существовало. Как малыш выдерживал это? Постоянную слежку каждую минуту?

Когда Хан обернулся к Люку, глаза и мысли ребенка были все еще на ней.

— Рыжая думает, что я собираюсь сделать какую-нибудь глупость сегодня, — заметил он с забавляющимся сарказмом — больше дразня молчаливую Джейд, чем разъясняя это Хану.

Соло невольно подумал, как бы отреагировал малыш, если бы Хан сказал, что согласен с ней… Люк тотчас повернул голову и уставился на него острым пронзительным взглядом, давая понять, что не обязательно говорить это вслух. Но дальше ничего не последовало, гнев Люка исчез так же быстро, как и возник, он только рассмеялся, делая шаг к огромным, уходящим ввысь окнам.

— Что ж, вы оба не правы, — легко произнес он, смотря на горизонт. — Со мной все в порядке.

На долгое время повисла хрупкая тишина…

— Итак, — Люк внезапно вернулся к разговору, — как тебе жизнь на уровне…?

— Седьмом, — повторился Хан, стараясь, чтобы его тон звучал естественно и непринужденно. — Минус седьмом, подозреваю, учитывая явную нехватку окон. Так что цени, здесь у тебя и свежий воздух, и дневной свет. На нижних ярусах таких привилегий нет.

— Зато ты каждую неделю получаешь прогулку по дворцу. Это десять изрядных минут свободы.

Уловив в последних словах вопрос, Хан соответственно среагировал:

— Я бы сказал, даже минут двадцать — и верь мне, я использую их на полную катушку. Если бежать во весь дух, то будет и десять. Хотя решетки на входе в башню здорово тормозят меня — зато дают время осмотреться вокруг. Плюс посты безопасности каждые три…

— Достаточно, — просто сказала Джейд.

Оба замолчали на несколько секунд, Люк полуобернулся к комнате.

Не поднимая головы, Соло исподтишка пытался рассмотреть мелкие ссадины по всему лицу малыша, ощущая тревогу от его изменчивого поведения.

— Выглядишь усталым, — сказал он наконец, с искренним беспокойством в голосе.

— Просто надоело сидеть взаперти, — уклонился Люк. — Хочется глотнуть свежего воздуха.

Хан кивнул, ничуть не успокоившись.

— Знаешь, — сказал он в итоге, повернувшись к городу за окнами, — в последний раз, когда я был на Корусканте, я жаловался, что мне негде остановиться. А сейчас я нахожусь в Императорском Дворце. Не в лучшей комнате, конечно, но все же…

Люк резко повернулся, понимая его.

— Сколько прошло уже?

— Четыре или пять лет.

Не очень далеко — был вывод.

— Что ты делал?

— Доставку, — неопределенно ответил Хан.

— Куда?

— На Тиренские Острова, это район практически на экваторе. Там есть несколько пригодных мест.

Сейчас было не время для уточнения координат.

— Но мне не понравилось там. Может, и неплохо для короткой остановки, но слишком жарко, чтобы задерживаться там, — многозначительно произнес Хан.

— Мне нравится жара, ты же знаешь, — заверил Люк.

— Ты просто слишком часто попадаешь в нее. Куда деваться, — ответил Хан, сохраняя непринужденный тон.

Люк улыбнулся, понимая, о чем тот говорит, но чтобы чуть разбавить эти слова для Мары, произнес:

— Нет. Я был рожден в пустыне. И воспитан в ней. Помню, как я увидел первый снег, на Хоте, он перестал быть очаровательным, едва мы спустили трап «Сокола».

— Ха! То-то ты постоянно вызывался там на проверку периметра, таща меня за собой, — добродушно обвинил Хан, довольно глядя, как малыш улыбается, пусть и совсем немного.

— Я соблюдал график дежурств, — ответил Люк с легкостью, смотря в окно.

— Да ладно, ты был коммандером подразделения и мог не включать себя в него.

Люк небрежно пожал плечами:

— Мне нравилось на Явине и Киркапусе. Люблю растительность, — его взгляд опустился к зеленым садам на крыше Главного Дворца. — Как в местных садах. Хотелось бы как-нибудь побывать там.

Хану потребовалась секунда, чтобы понять его, и он мельком взглянул вниз, принимая равнодушный вид.

— Ну, в отличие от меня, ты в правильном месте. В них нельзя попасть из Главного Дворца, они полностью ограждены. Думаю, ты даже не сможешь пройти через…

— Прекратите это, — вновь прервала Мара, корректируя их беседу.

Люк вопросительно повернулся к ней, с насмешливым выражением лица. Но ее это не забавляло.

— Прекратите обсуждать, как добраться от башен до дворца.

— Я уже знаю, как добраться от башен до дворца, — небрежно сказал Люк, вновь отворачиваясь.

Мара сощурила глаза:

— И как бы ты узнал это?

Он указал глазами в сторону спальни:

— Тебе иногда нужно использовать дроидов, а не разумных существ. Все, кто находится в той комнате, поднялись в башни, пройдя через дворец — и этот маршрут в сознании каждого пришедшего сюда, Рыжая. Включая тебя.

Это не был настоящий вызов, но и Мара, и Соло отчетливо слышали ноты сдерживаемой агрессии — и это было настолько необычно для Хана, что заставило его беспокойно поежиться.

— Ты не можешь читать мои мысли, — отклонила она, хотя в голосе слышалась толика неуверенности.

— Думаешь, твои щиты останавливают меня? Нет.

— Лжец.

Люк полуобернулся к ней, скрывая лицо в яркости дневного света:

— Я когда-нибудь лгал тебе, Рыжая?

Она ничего не ответила, не желая быть втянутой в спор, когда он был так необычно изменчив. Но Скайуокер не позволил ей так легко отделаться:

— Боишься? — спросил он со злой усмешкой.

— Едва ли, — солгала она, не собираясь быть запуганной им.

— А должна, — сказал он просто ломким, насмешливым голосом. И неловкая правда в его следующих словах полностью заморозила ее: — Я боюсь.

И затем он сосредоточил все свое внимание на Соло. И пораженной Маре осталось лишь внимательно смотреть на него, не слыша больше ни слова из того, что они говорили.

Он соскальзывал. Незаметно. Бесконечно малыми шагами. Находясь слишком долго под давлением ее мастера, разбитым и связанным, в окружении неустанных провокаций; он потерял видение и продвинулся к краю, став быстро изменчивым, неустойчивым и непостоянным.

И он осознавал это.

* * *

Вейдер шел через высокие, роскошно отделанные коридоры, ведущие к Тронному Залу, в отвращении скрипя челюстью на советников, сенаторов и моффов, прекращающих все свои злобные сплетни, чтобы успеть вежливо поклониться ему — хотя он никогда не признавал их в ответ.

Его вызвали ко двору — в место, которое он ненавидел; пышность и торжественность, раздуваемые его Мастером в своем правлении, были противны ему.

Вейдер не был глуп — и не был слеп к тому, что делал его Мастер. Запутанные формальности и этикет двора предназначались прежде всего для запугивания и смущения, для внушения неуверенности любому, вступающему в это исключительное окружение — чтобы пресечь любую дерзость и злоупотребления. Таким образом формировалась элита, имеющая личную заинтересованность в удержании своего положения — а значит, в более широком смысле, и положения Императора, поскольку Палпатин держал рядом с собой всех, кто имел какую-либо власть. Он сделал это своей работой: знать каждого из них.

Прежде, чем войти в Тронный Зал, необходимо было пройти Зал Ожидания — такое же большое и расточительное пространство, состоящее из трех уровней и захлебывающееся в постоянной болтовне на множестве языков. Всегда переполненное буквально сотнями лакеев и подхалимов, просящими о входе в следующий зал в надежде на получение покровительства Императора. А оно всегда было строго нормировано. Хотя, когда тот был в благосклонном настроении, его щедрости не было пределов. Но чтобы получить должность или любую другую выгоду, необходимо было пройти по голове кого-то другого, никогда не зная, позабавит это Императора или разгневает. Это называлось «башмаками мертвеца» — дожидаясь обуви потенциального покойника, можно было надолго остаться босым.

Огромный зал затих, наблюдая за решительно идущим и не смотрящим по сторонам Вейдером, не имеющим времени для мелочных игр всех этих презренных паразитов.

Когда-то он надеялся, что Мастер избавится от всего, что они собой представляют, надеялся, что он сам истребит их, получив власть. Но с каждым днем их становилось все больше и больше, они набивали собою стены этих залов и этого дворца, обменивая власть на деньги или деньги на власть. Он ненавидел их всех, их слабости вызывали отвращение — но не большее, чем его согласие терпеть их.

Грандиозные, от пола до потолка двери Тронного Зала распахнулись, и алые императорские гвардейцы шагнули в стороны, пропуская Вейдера — его никогда не заставляли ждать.

Он прошел вперед, не нарушая шаг и оставляя позади шуршащие тени. Собравшиеся внутри повернулись, чтобы рассмотреть вошедшего и опустили головы в вежливом признании его статуса.

Тронный Зал включал в себя палату для аудиенций, отличительной чертой которой были резные, рифленые столбы и арки, отделанные тысячами и тысячами маленьких листочков розового и желтого золота, отражающих сияние даже при самом слабом свете, тончайшие алые и сине-кобальтовые бороздки пронзали металл плавными линиями и завитками, превращаясь в рисунок грандиозного масштаба. Высокий сводчатый потолок был отделан мозаикой самого темного синего цвета с тонким золотым орнаментом, давая совершенное представление ночного неба.

По обе стороны этой основной палаты шли ряды позолоченных от пола до потолка раздвижных панно, за которыми находились менее официальные, но одинаково роскошные частные приветственные комнаты, в которые допускалось очень малое количество избранных.

В дальнем конце внушительного и напыщенного зала находилось богато украшенное возвышение.

На этом возвышении стоял драгоценный Трон Солнечных лучей Палпатина, хваленое «место пророчества» потухшего Ордена Джедаев, взятое из Храма перед его разрушением. Трон преломлял едва различимый рядом с ним свет за счет кованой чеканной поверхности драгоценного металла из которого были сделаны солнечные лучи, формирующие спинку сиденья. На них было выгравировано печально известное пророчество о Сыне Солнц; прекрасный, древний подлинник и единственный экземпляр. Если бы у Вейдера был выбор, он уничтожил бы его — это пророчество, висящее цепью всю его жизнь на шее; уничтожил бы вместе со стулом, на котором оно было вырезано.

На полу широкого, огромного возвышения, где стоял трон, располагался полукруг, зеркальная половина которого лежала уже на полу самого зала. Мозаичный узор создаваемого круга был выложен из сливочного мрамора терассоти, когда-то такого естественного на Корусканте и теперь давно ушедшего в небытие. По окружности внешнего края узор составляли серо-голубые цвета, в центре же находилось светлый красновато-коричневый меньший круг, сложная филигранная работа.

Вейдер часто задавался вопросом, признавал ли кто-нибудь еще этот пол, как пол почтенной Палаты Совета Джедаев; вероятно, нет — кто мог остаться в живых из видевших его?

Он хорошо понимал, как много удовлетворения приносит его Мастеру такое осквернение — осознание, что его трон опирается на пол, на котором ему когда-то не позволялось стоять.

Сейчас Вейдер сам ступил на ближний полукруг, становясь на колено перед своим Мастером — опустив глаза, согнув спину и пристально глядя в пол, на котором он когда-то стоял, как джедай.

Наполняло ли это также его Мастера холодным развлечением?

Вейдер всегда клялся, что если он когда-нибудь поднимется до Императора, то выкорчует этот пол и превратит в пыль. Если он поднимется до Императора.

Но пол оставался на месте, а он по-прежнему сгибался на одном колене каждый раз, когда приходил сюда.

И он знал теперь, что его желание никогда не исполнится. Этот пол пережил сотни поколений джедаев — переживет и двух ситхов, включая его Мастера.

Мысль приносила маленькую толику удовольствия.

— Лорд Вейдер.

Палпатин расслабленно сидел в своем троне, когда все остальные были вынуждены стоять. Никому в его присутствии сидеть не разрешалось. Он любил свою власть. И ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем пускать ее в действие.

— Каковы ваши распоряжения, мой Мастер? — спросил Вейдер, уставившись глазами в этот давно знакомый пол.

— Встаньте, друг мой, встаньте, — великодушно предложил Император. — Все идет, как планировалось.

Вейдер молчал, точно зная истинный предмет их разговора. Не желая играть в эти бессмысленные словесные игры, он не знал, почему все же втягивается в них, учитывая контекст. Но понимал, что Палпатин прав — мальчик балансировал на грани… Хотя что-то еще удерживало его, некое чувство долга или самоограничения, всегда избегавшее Вейдера, или, может, простое упрямство — в этом они с сыном были очень похожи.

С каждым днем он видел все бо́льшее отражение себя в сыне. Видел его уязвимость, быстрое колебание настроения, несмотря на все усилия сохранить контроль. Ощущал изменение чувства мальчика в Силе.

Люк понимал это тоже — и он боролся с этим, всеми силами пытаясь удержать связь с тем, чего больше не существовало. Не могло существовать здесь, в такой близости к Императору.

Вейдер посмотрел на своего Мастера, сидящего в молчаливом ожидании. Чего он ждал? Какого-то ответа? Подтверждения своей оценки? Если так, то это было впервые.

Но у Вейдера было преимущество: уникальное восприятие Люка. Бесспорная… личная связь.

— Да, Мастер, — сказал он наконец. — Хотя кое-что остается незыблемым — какую-то границу еще нужно преодолеть.

Палпатин прищурил глаза в раздумье, наклоняясь вперед и медленно кивая. Однако он продолжал молчать, уставившись на своего слугу в течение долгого времени, и размышляя больше не о его словах, понял Вейдер, а о нем самом.

Вейдер сохранял спокойствие, не желая участвовать в этом дальше и уже сожалея о том, что сказал — чувствуя, что некоторым образом предал мальчика.

Раньше, до прибытия сюда его сына, он заговорил бы сейчас — не выдержав дискомфорт от пристально-пытливого взгляда Мастера. Теперь же он чувствовал себя необычно спокойным — близкое присутствие сына, его родство и способности, давали Вейдеру уверенность там, где прежде ее не было совсем — не перед его Мастером.

И как Вейдер ни пытался скрыть эти чувства, Палпатин их понял.

Он тревожно шевельнулся, поднимая щит за щитом, но знал, что уже поздно — он уже слишком много отдал тем, что смело стоял перед лицом Мастера, тем, что высказал свои мысли и тем, что вообще имел это близкое понимание своего сына.

Палпатин расслабился. Приняв какое-то решение.

— Вы преуспели в последнее время, лорд Вейдер, и я хочу вознаградить вас, — объявил Император, быстро и решительно произнося слова.

Глаза Вейдера сузились. Вознаградить? Его Мастер не вознаграждал. Что делал коварный старый ситх?

— Я реструктурирую Флот, чтобы он лучше отвечал потребностям моей Империи. Вы получите новые обязанности и полномочия, друг мой — в знак признания вашей образцовой службы.

— Да, Мастер, — беспокойно произнес Вейдер в поиске ловушки, слыша осторожные ноты в собственном глубоком голосе.

— Моя Империя и мой Флот выросли до небывалых размеров, лорд Вейдер. Я установил Декрет о разделении Флота для большей эффективности на два отдельных формирования. Одно будет называться Центральным Флотом, ответственным за все аспекты поддержания стабильности в Центральных мирах и Колониях. Второе будет называться Флотом Внешнего Кольца, контролирующим все другие территории и несущим обязанности как по дальнейшему расширению Империи, так и по ее охране от всех мятежей и подрывной деятельности. Территории Внешнего Кольца требуют сильной руки, верности и приверженности имперской политике. Ваш опыт и усердие в этих областях заработали вам право командовать Внешним Кольцом от моего имени, друг мой. Я не могу назвать никого, кому доверял бы больше, чем вам.

А, вот он — поворот ножа.

Его ссылали, понял Вейдер. Подальше от дворца и подальше от сына. Его Мастеру нужно время, чтобы полностью склонить мальчика на Темную Сторону Силы — гарантируя при этом его преданность себе. Присутствие Вейдера теперь расценивалось как осложнение и потому стало нежелательно. Территории Внешнего Кольца были громадны, и без законной причины привести флот к Центральным Системам Вейдер будет оставаться вдали в течение долгого времени. Мастерски сделано… Впрочем, от человека, поставившего на колени Республику, он и не ожидал меньшего.

Палпатин растянул тонкие губы в торжествующей улыбке:

— Вы должны немедленно отправиться в сектор Меридиана, друг мой. Вашему флоту будет приказано присоединиться к вам в ближайшие дни.

Вейдер шокировано поднял подбородок:

— Прямо сейчас?

Император молчал, пристально смотря сверху на Вейдера, жестким, горящим взглядом, в течение долгих секунд, пока тот не сдался; держащие его цепи были слишком старые и глубоко врезавшиеся, чтобы он мог сопротивляться им.

— Как пожелаете, Мастер.

Палпатин продолжил говорить, словно не было никакой заминки:

— Поступило сообщение, что большая группа мятежников скрывается в астероидном поясе Гиона. Выследите их от моего имени так, как это можете только вы, лорд Вейдер. Уничтожьте их. Это первая миссия для вашего нового флота, друг мой, и вы должны полностью посвятить себя ей. Я уверен, что вы не подведете меня.

Окончательность последних слов указала на то, что Вейдер свободен. Он низко поклонился в ответ, развернулся и пошел прочь.

Шелест голосов на его обратном пути заставил в раздражении стиснуть зубы. Слепые, властолюбивые дураки, они видели только то, что Император вознаградил верность своего избранного слуги.

Но Вейдер знал правду — эта пустая честь забирала у него сына… а также все возможности по обеспечению лояльности мальчика.

Странно, но в эту минуту, первое значило для него гораздо больше второго.

Глава 11

Одиннадцать долгих недель — будоражащих, напряженных, изнуряющих.

И вот все скрытые надежды и ожидания из выстроенных мысленно планов превращались в реальность. Наконец сквозь появившиеся под давлением трещины наружу проступали знакомые врожденные черты.

Палпатин встал и прошествовал вокруг безупречно накрытого к ужину стола, за которым никогда не ели, кладя протянутую руку на плечо Скайуокера и моментально ощущая его натянутость и настороженность, наэлектризовавшие атмосферу комнаты.

Присутствие его джедая в Силе проревело едва сдерживаемым от возмущения гневом, угрожающим попрать всякий здравый смысл.

— Именно поэтому они не стали бы учить тебя, друг мой. Именно поэтому они спрятали тебя в той пустыне, оставляя там гнить. Наверняка ты спрашивал себя, почему они отложили твое обучение?

Палпатин остановился позади стула, по-прежнему держа руку на плече Скайуокера, в тесной близости к этой дикой подвижной мощи, влекущей и подстегивающей его. Он снизил голос до шипящего шепота, будто бы разделяя оскорбление, нанесенное джедаю.

— Они боялись тебя. Того, кем ты мог стать.

Он замолчал, понимая, что шагает по тонкой грани. Подталкиванием и провокациями ситх стремился вызвать реакцию, которая продемонстрировала бы способности мальчишки; чтобы увидеть это своими глазами — ощутить. Узнать степень мощи, которой мог управлять сын Вейдера, узнать была ли она равна мощи его отца. Но в то же время он хотел, чтобы джедай потерпел неудачу — признав тем самым ограничения преподававшихся ему уроков и необходимость в помощи Палпатина, чтобы выйти за их пределы.

Пришло время взять управление на себя и увеличить свое преимущество, направив разговор в нужное русло, хотя мальчишка явно противился этому.

— Зачем обучать того, кого, возможно, придется уничтожить? Почему бы не подождать и не понаблюдать? С нетренированным умом гораздо легче… справиться — если бы возникла такая необходимость. Как ты думаешь, почему Кеноби жил тихо в пустыне, пока ты рос?

Ситх склонился к нему настолько близко, что волосы Скайуокера буквально шевелились от его дыхания, вынуждая чуть отодвинуть голову. Палпатин прошептал:

— Желаешь ли ты узнать правду, друг мой?

Джедай вздохнул, собираясь с ответом, но Палпатин спешил, не давая ему такой возможности — сжимая напряженными пальцами плечо и заставляя молчать.

— Правду — настоящую правду. Твой драгоценный учитель был послан туда, чтобы быть твоим судьей, присяжными и палачом.

Люк покачал головой в отрицании, но не стал вырываться из его хватки.

— Это неправда…

— Тогда почему он не учил тебя? — потребовал Палпатин, точно зная по напрягавшимся плечам мальчишки, что нанес ему удар.

Тем не менее тот сидел прямо и неподвижно, глядя перед собой голубыми глазами в поиске ответа:

— Чтобы защитить меня.

— От ситхов? Мы не ощущали Кеноби, обученного Рыцаря Джедая, и все же мы должны были ощутить тебя? Ты знаешь, что это невозможно. Ты знаешь правду, — прошипел Палпатин. — Кеноби спрятал тебя в пустыне и затем отстранился, чтобы наблюдать с расстояния, как ты растешь и как борешься, пытаясь жить обычной ограниченной жизнью. Зная, как сильно это мешает тебе — и все же он не раскрывал правды о твоем наследии. Не давал тебе никакой информации, никакого объяснения, хоть какого-нибудь — неважно. Почему?

Палпатин обеими руками надавил на плечи Скайуокера, удерживая его на месте и требуя полного внимания, говоря убийственно осуждающим голосом:

— Ты говоришь, он хотел защитить тебя, но что может быть лучшей защитой, чем знание, дитя? Потенциальных джедаев обучали с младенчества — но Кеноби никогда не пытался сделать это, никогда не предлагал тебе свое руководство, хотя он знал — знал — что когда-нибудь это случится… это было неизбежно. Нет, он не учил тебя, потому что он выжидал, друг мой. Выжидал, чтобы посмотреть с кем ему придется иметь дело, будет ли он в состоянии управлять тобой — потому что при отрицательном ответе его задачей было уничтожить тебя; лишь бы не оставить вне его контроля.

По крайней мере Палпатин на месте Кеноби поступил бы именно так.

— Но он учил меня.

— Да. Потому что они пошли ва-банк, решив сыграть в азартную игру — рискнуть наполнить твою голову их ложью и манипуляциями получить контроль над тобой — прежде чем я найду тебя.

Чувствуя, как играют от напряжения мускулы на плечах мальчишки и видя его замешательство, Палпатин улыбнулся… Словно поняв это, не вставая с места, джедай вырвался от него с чувством отвращения и негодования. Ситх позволил ему, с той же улыбкой на лице — стремясь разжечь его эмоции.

Никакой прямой лжи — только правда, которую видел всегда логичный и убедительный Палпатин.

Шепчущие сомнения начали крепко обосновываться в голове Скайуокера, несмотря на его попытки противостоять им и отрицать их. Тысяча крошечных порезов от тысячи быстрых ударов делали свое дело. И если хоть один из них кровоточил, значит, удар достиг цели.

И они кровоточили, Палпатин знал это. Его голос перешел к торжествующему шепоту:

— Но они не могли контролировать тебя полностью. Не могли изменить твое происхождение и потому не могли изменить твою судьбу. Ничто не может изменить ее.

Он оставил эту мысль висеть в мрачной тишине, освещенной больше танцующим огнем, чем садящимся на горизонте солнцем, понимая, что острое, как лезвие ножа, молчание мальчика, говорило красноречивее всяких слов.

Отвернувшись, он отошел к камину, всматриваясь в яркое и разрушительное мерцание пламени, хотя каждая частица его сознания была сосредоточена на сдержанном, тихом джедае за спиной. Объявший его хаос сомнений затмевал собой все доводы разума, всю ясность мышления, приводя в движение острые грани его характера, этот чудесно изменчивый потенциал.

Продолжая пристально смотреть на огонь, Палпатин покачал головой, говоря пронизанным напускным сочувствием и пустым возмущением голосом:

— Как жестоко — утаивать от осиротевшего ребенка знания о его прошлом, о его родителях. И наблюдать, как он изо всех сил пытается выжить, брошенный на какой-то забытой всеми планете. — Он медленно повернулся к мальчишке, чей взгляд был намертво прикован к столу. — Именно так они поступили с тобой, джедай, сознательно, преднамеренно. Они использовали созданную ими изоляцию для управления тобой. Они забрали у тебя все, не я. Они отняли тебя у отца и спрятали от меня — отказали тебе в твоем неотъемлемом праве. Ты был бы воспитан, как преемник — как наследник Империи. Они знали это. Ты обвиняешь меня в том, что я заточил тебя здесь, я же верю, что освобождаю тебя от ограничивающей среды, которую тебе навязали… Я даже не могу описать жизнь, которой тебя умышленно лишили.

Палпатин подошел и в пустом участии вновь положил руку на плечо джедая. Опустив голову и потерявшись в мыслях, мальчишка никак не реагировал.

— В своей корыстной попытке управлять тобой, думая, что они полностью контролируют тебя, они затянули тебя в центр их ничего нестоящего Восстания, зная об опасности, в которой ты будешь находиться и зная о глубокой уязвимости, с которой тебя оставляли. Это легко можно исправить, конечно, но все же печально, что последствия их действий привели тебя сюда связанным и разбитым, преданным теми, кому ты доверял.

Палпатин ступил ближе, довольный тем, что мальчишка позволил ему говорить так долго, без любого автоматического опровержения. Долгие недели тщательных манипуляций приносили свои плоды; безусловно, его слова разжигали в Скайуокере все бо́льшие сомнения, практически лишая силы сопротивляться.

— Но, возможно, я понимаю, почему они сделали так. Остаться рядом с тобой значило подвергнуться риску, что ты начнешь задавать слишком много неудобных вопросов о своем прошлом — в котором они принимали самое непосредственное участие ради возможности завладеть тобой. И это конечно же ставило их в довольно трудное положение. Ставило перед необходимостью обосновывать свои… сомнительные действия.

Малейшее напряжение плеч мальчика было его единственной видимой реакцией. Однако Император ощутил, как в его мыслях мелькнула мгновенная защитная реакция, и знал, что в них должна быть его мать. После предыдущих откровений Палпатина в них обязаны быть вопросы, обжигающие сердце. Вопросы, которые мальчишка должен страстно желать задать…

Тем не менее он не сделал этого — поэтому Палпатин молчал. Он знал, что мальчик спросит, когда будет готов услышать ответ… а что может быть лучше для голоса обвинения, чем добровольный слушатель?

— Они использовали тебя. Более бездушно, чем ты предполагаешь. Использовали и не дали ничего взамен, даже правды. Ты не был достоин даже ее в их глазах. — Он понизил голос в жалости и отвращении: — Как ты можешь защищать их, зная это? Почему ты оправдываешь их?

Скайуокер вызывающе поднял подбородок, но против этой лавины обвинений не нашел никаких слов в их защиту.

Палпатин удовлетворенно улыбнулся, но мальчишка не видел этого.

— Оби-Вана, может, и давно нет, но я хорошо знал его и могу сказать тебе без тени сомнения, что он нисколько не заботился о тебе. Он слепо служил своей идее и пожертвовал бы чем угодно ради нее, не колеблясь. И все же он прятался в пустыне, вместо того, чтобы встать передо мной, лицом к лицу. Вот — правда о человеке, чью память ты так блюдешь. Совет Джедаев, которому он принадлежал, скрывал их истинные намерения позади высокой морали и возвышенных идеалов, которые, возможно, они когда-то и символизировали, в минувших поколениях, но затем они стали далеки от этого. Совет, которым так умело управлял Мастер Йода, жаждал все большего влияния. Они контролировали все — политику, торговлю, планетарную защиту — манипулируя событиями в галактическом масштабе.

— А вы не делаете этого? — голос Люка был тих и ровен, но все же содержал вызов.

Палпатин улыбнулся: это был первый, прорвавшийся за долгое время упрек — испытывающий недостаток обычного яда, но по-прежнему такой же спокойный и решительный, как всегда.

— Я руковожу своей Империей, — ответил без всякого чувства раскаяния ситх. — Я делаю то, что необходимо и ничего не скрываю. Я говорил тебе, что я не лгу. Я не скрываю свои цели. Совет Джедаев не искал ничего более духовного, чем власть. Республика рушилась — а они боролись со мной за управление… и они проиграли. В тебе Мастер Йода видел способ вернуть свой утраченный статус. Это была азартная игра, но он с готовностью на нее согласился, потому что ему нечего было терять. Но сам он не стал бросать вызов моей власти — он боролся со мной раньше… и знал, что не сможет победить. Поэтому взамен он нашел другого, стороннего человека. Незначащий и расходный материал в его глазах. Его вполне устраивало, скрываясь в тени, послать тебя на резню — невинно осужденного его личным соображением, послать тебя сделать то, на что сам он был не способен. Пожертвовать тобою и всеми вокруг тебя без малейшего…

— Я думаю, наш разговор закончен, — произнес Люк просто, отворачивая голову. Тихим, но твердым голосом.

— НИКОГДА не прерывай меня! — закричал Палпатин, звучно хлопая мальчишку по плечу и сотрясая все его тело толчком Темной мощи.

Реагируя на такой свирепый упрек, сердце Люка буквально застучало по ребрам, тело вызывающе напряглось, а руки сжались в кулаки.

— Я думаю, наш разговор закончен, — он услышал подрезанный тон собственного голоса, наполненного расстройством и враждебностью, но в тот момент это не волновало его.

Он чувствовал себя больным и уставшим от постоянных манипуляций и принуждений. От соблюдения договора, который он не должен был заключать, от борьбы, когда всем было плевать на него, от сдерживания себя, когда он знал, на что способен.

— Нет. Наш разговор не закончен, джедай — он только начался.

— Тогда я закончил вас слушать, — от едва контролируемого гнева голос стал резким. Люк встал и направился к выходу. Огромные двустворчатые двери, идущие в гостиную, качнулись и закрылись перед его лицом, резонируя многократными хлопающими задвижками.

— Сядь!

— Откройте двери, — с холодной яростью приказал Люк.

— Сядь, — прошипел Палпатин с недвусмысленной интонацией.

Но Люк не поворачивался. Позади он услышал тяжелый шелест одежд Императора, и Сила неожиданно ворвалась в его разум, давая совершенный образ стола за его спиной и каждого лежащего на нем ножа, фактически вибрирующих от окружающей их энергии.

Отвечая на его требование — не Палпатина. И в тот момент он понимал, как легко может достичь этого.

Громыхнувший удар кулака Палпатина о стол заставил его немного вздрогнуть. И разозлившись на себя за такую реакцию, он только сильнее сжал челюсти.

— СЯДЬ!

Но Люк молча смотрел вперед.

— Двери не откроются лишь потому, что ты уставился на них, — бросил Палпатин.

Презрительный, ироничный тон Императора зажег огонь внутри Люка, сметающий прочь все мысли и соображения. Сузив глаза, он обратился к огромным, тяжелым, обитым деревом дверям…

И призвал Силу…

Пришедший наплыв энергии ощущался, как изменение давления, как первый вдох при выныривании из глубин, как кислород, которым он дышал. Естественный, живительный, мощный.

Эта интенсивная волна фактически затопляла Люка, погружая его в незнакомое завихрение необузданной мощи, в которой ничто не было скрыто — давая настолько глубокое восприятие, что ему были видны малейшие частицы окружающей обстановки. Мощь Силы нарастала, сосредотачивая и объединяя энергию в единый поток, используя его расстройство и слепую ярость, как никогда раньше.

Он потянул к себе этот огромный источник мощи, с абсолютной точностью заставляя его концентрироваться в кристально острый фокус. Задавая направление, определяя цель и разрешая ему контроль в одно и то же время… позволяя все, что было необходимо…

Отдаваясь ему полностью…

Внутри полыхало пламя, сводящее мышцы в борьбе за управление этим необъятным наплывом невероятной мощи.

Он увидел двери — впервые по-настоящему увидел их — каждое тончайшее древесное волокно обивки и каждую бороздку плотных плит сплавов под ней. Увидел ряды тяжелых стержневых цилиндров, внедренных в укрепления из органической стали, которые в свою очередь были связаны и скреплены тросами из перенниума от пола до потолка и установлены в решетке из массивных балок под безобидной штукатуркой стен. Все эти немыслимые укрепления были тщательно разработаны, чтобы только удержать его.

И эта преграда стала для него ничем — совершенно.

Он швырнул в нее Силу — стену плотной, неостанавливаемой энергии — и тяжелая деревянная обшивка, скрывающая истинную природу дверей, просто исчезла под этим ударом. Сначала ушла тонкая резьба, а затем и вся масса дерева, сжимаясь и превращаясь в пыль под продолжающимся давлением.

Но он нажимал и давил дальше.

Находящийся внутри металл начал скрипеть и стонать, сдаваясь под брошенной в него мощью — нагреваясь до красного каления так, что остатки древесины на нем начали тлеть и обугливаться.

Люк наклонил голову, полностью отдаваясь своей задаче, устанавливая цель для неразборчивой ярости, никогда им прежде не испытываемой, бросая все свое разочарование против того, что стояло на его пути.

Сотрясаясь, двери вывернулись назад на несколько дюймов, каменная кладка вокруг разлетелась в пыль, и в тот же момент тяжелые замочные цилиндры начали терпеть поражение, таща за собой массивные балки и натянутые тросы блоков укреплений в стене.

Следующий толчок и визг пытаемого металла, поверхность уже полностью черных дверей начала разрываться, покрываясь трещинами и сдаваясь этому невыносимо тяжелому неустанному прессу.

Наконец, Люк выбросил перед собой руки с открытыми вперед ладонями.

Окружающие стены взорвались под невидимым ударом, и массивные двери оторвались, словно были сделаны из соломы. Вспахивая огромные борозды на своем пути, они с немыслимой силой ударились о противоположную стену и упали грудой искореженного металла, разбивая и превращая в осколки роскошный мраморный пол.

После такой слуховой и ментальной какофонии наступившая тишина фактически зазвенела в ушах Палпатина.

Люк стоял совершенно неподвижно в облаке кружащей и оседающей на черный мрамор пыли.

Он не оборачивался, смотря вперед на огромное, зияющее отверстие в стенах футом толщиной, на место, где раньше стояли тяжелые противовзрывные двери, на лопнувшие толстые тросы и разорвавшиеся сплавы металла.

— Очевидно, они все-таки откроются, — сказал он наконец.

…И спокойно вышел в гостиную, пройдя мимо разрушений, не удостоив их взглядом, к следующей смежной комнате, чьи собственные огромные двери сдержанно закрылись за его спиной.

Лицо оставшегося в одиночестве Палпатина, оценивающе разглядывающего невероятное разрушение, вызванное его джедаем, медленно разошлось в широкой коварной улыбке. Он знал мощь, которую потребовало это действие; мощь, которую Скайуокер призвал к себе так легко и естественно.

Медленно, в гулкой тишине, он начал смеяться.

В безмолвии все еще пустой спальни Люк резко упал на колени. Темный момент безупречной ясности ушел, и все его тело колотила дрожь — от холодного осмысления этой краткой близости. Во мраке огромной, мертвой комнаты он взглянул на свободу за толстыми стеклами высоких окон, отчаянно боясь, что она потеряна для него. Возможно, что никогда и не могло быть по-другому.

Возможно, это все, чего он заслуживал.

Неужели это была судьба?

Глядя в немой тишине на луну над башнями, чувствуя воющее требование Тьмы, как никогда прежде, он вспомнил снова свой детский сон — волка в тенях ночи, рыскающего в одиночестве и проскальзывающего мимо любой охраны.

Всегда охотясь… рыча и выпуская заиндевелое дыхание в холодной полумгле.

Охотясь на него, как он думал.

Но теперь… теперь, когда он спал, был только он сам в тех черных, как вороново крыло тенях, и Тьма цеплялась за него и удерживала, обвиваясь вокруг, как плащ.

Оставляя его бродить в одиночестве бесплодной ночи.

Глава 12 (часть 1)

Двенадцать недель — двенадцать недель заключения в одних и тех же комнатах. Двенадцать недель выматывающего, изнуряющего давления. Двенадцать недель неуверенности, и сомнений, и неустанных провокаций.

И все это не прекратится с окончанием договора. Не для него.

Но чертовски ясно, что это скоро изменится. К лучшему или худшему, но изменится.

Большую часть дня Люк провел в медитации, сидя на коленях, в темной пустой спальне. Поднимая щит за щитом, возводя незаметные барьеры, скрывающие его намерения.

Он понял, что мог сделать это спустя несколько дней, как оказался здесь — уловив смутный след того, как Мара ограждала свой разум во время разговора с ним. Используя это открытие, как шаблон, он начал собственные попытки, вкладывая в них много времени и усилий — улучшая и шлифуя свой навык, неделя за неделей. И теперь он вполне был уверен, что сможет не только оградить свои мысли от Палпатина, но и скрыть сами щиты, чтобы ситх не знал о них.

Найденная Люком уловка заключалась в том, чтобы всегда оставлять несколько заметных щитов — что-то, на чем можно бы было сосредоточить внимание. Таким образом, он скрывал гораздо больше, чем показывал и был уверен, что Палпатин, зная, что он что-то скрывает, понятия не имел, что именно и как много.

Он делал большую ставку на эту теорию сегодняшним вечером.

Люк открыл глаза и пристально взглянул в наступающий сумрак. Смотря на тяжелые, скрепленные волокнами прозрачного транспаристила окна.

Сможет ли он сломать их?

Да. Он мог. Он знал.

Окно — это ничто; пять дней назад он сломал гораздо более тяжелые двери… и в этом заключалась дилемма.

Он разрушил двери, потому что коснулся Тьмы; позволил ей завладеть им в его досаде и гневе. Но он осознавал, что теперь его способности росли без всякого побуждения подобных чувств; как будто он открыл некие двери или, возможно, у него просто появилась вера в свои силы, которую так стремился развить в нем Мастер Йода.

Или, может, он оставался в контакте с Тьмой… мысль заставила его нахмуриться; быстрая, легкая мощь — именно это говорил Йода.

Но было ли так ужасно использовать ее, как средство спасения — чтобы получить свободу для Хана? Что могло быть темным в этом намерении? Он снова взглянул на окна, отклоняя свои минутные сомнения перед лицом большей необходимости.

В своем медитативном состоянии он легко распознал присутствие Палпатина, двигающееся по дворцу в направлении комнат Люка: сосредоточенное, наполненное решимостью, целенаправленное, нетерпеливое и возбужденное, и абсолютно самоуверенное.

Когда тот вошел в зал, на расстоянии двух комнат от Люка, он сделал последний глубокий вдох, успокаивая дыхание.

Ночь будет долгой.

.

.

Палпатин декламировал речь, предавая и посвящая себя ей с особым упоением; манипулируя мстительными обвинениями, слова которых Люк даже не разбирал, безучастно глядя на старика и слыша только гул собственной крови в ушах.

Время шло, и он попытался слушать, попытался реагировать — скрыть, как он напряжен.

Протянув руку к высокому, гравированному бокалу, Люк на мгновение упрекнул себя за то, что не делал этого чаще — для того, чтобы сейчас его действие казалось естественным; он небрежно перехватил бокал левой рукой и поднес к пересохшему рту. Жаль, что вино не очень крепкое, подумал Люк, делая большой глоток — понимая, как сильно колотится его сердце. Затем поставил бокал на место, не убирая с него пальцев; ожидая, обращая свое внимание к Палпатину.

«Сконцентрируйся!..»

— …сказали мне, что ты был исключен из списков Восстания — они отрекаются от тебя, друг мой.

— Они не отказались бы от меня так скоро, — покачал Люк головой.

— Тебя уже нет, джедай, — улыбнулся Палпатин, он явно получал удовольствие от ситуации.

— Тогда, кто же уничтожил «Звезду Смерти»?

— Пилот, разрушивший «Звезду Смерти», погиб в сражении у Хота. Это официальная версия. Он умер героем, пожертвовав жизнью за цели Восстания. Ты — имперский агент. Шпион, проникнувший в их самые высокие ряды и полностью предавший их доверие. Мне сказали, что они с крайним энтузиазмом отказались от тебя, друг мой; отвергли все отношения и связи с человеком, которого так быстро осудили. Это степень их лояльности — и она всегда была такой.

Люк напрягся в ответ на этот последний выпад, сузив глаза и стиснув челюсти.

— У вас нет никакого… — бокал разлетелся вдребезги в его ладони. Он вскочил, опрокидывая стул и хватаясь за раненую руку: из глубокой раны текла кровь, смешиваясь с красным вином, испортившим безупречно белую скатерть. Сжав зубы, он осторожно вытянул большой осколок, положил его на стол и занялся вторым, таким же острым как лезвие.

Император наблюдал за всем этим с поглощающим интересом, не говоря ни слова, словно за некой забавой, разыгрываемой для его увеселения.

Люк сжал руку, пытаясь остановить кровь, чуть вздрогнул и вытянул еще один злостный ярко-алый осколок, засевший в одной из глубоких ран. Потом вновь стиснул руку — темная, вязкая кровь сочилась между пальцами на его уже запачканную одежду. Он пристально смотрел на кулак несколько долгих секунд, прежде чем поднял наконец голову к Палпатину, бросая на него горящий, обвиняющий взгляд.

Император только улыбнулся, подняв брови в вежливом ожидании:

— Может, хочешь другой бокал?

Какое-то время Люк продолжал гневно смотреть на него, затем язвительно ответил:

— Пожалуй. Ведь вы хотели рассказать мне что-то еще, не так ли?

Император ненадолго задумался — как будто рассматривал серьезную просьбу.

— Нет… думаю, на сегодня мы закончили, друг мой.

Он поднялся, тяжелые двери начали свой медленный цикл открывания — Люк подсознательно отсчитывал секунды, как уже делал сотню раз раньше. Вошла Мара, в сопровождении шести императорских гвардейцев, шагавших парами в плотном строю и затем расступившихся в стороны, давая Императору прошествовать между ними.

Небрежно оглянувшись, Палпатин бросил Джейд:

— Осмотри его руку.

И затем быстро вышел из комнаты; двери с шумом закрылись, замки поэтапно задвинулись.

Мара направилась к Люку, но он отвернулся от нее.

— Ничего страшного, — солгал он, выходя в темную гостиную.

«Проверь это…»

— Дай мне проверить, — она последовала за ним.

— Я сказал, ничего страшного, — повторил Люк, небрежно опуская руку, чтобы оставить след рассеянных рубиновых капель на каменном полу по пути в спальню и затем в освежитель в конце роскошного мраморного коридора.

Войдя за ним, Мара увидела раковину, забрызганную кровью.

Он тихо вздохнул, словно не зная, что делать дальше. Тогда она взяла его руку и раскрыла податливую ладонь, исследуя глубокие порезы взглядом профессионального солдата.

Люк долго молчал, прежде чем сказать тихим голосом:

— Кажется, есть еще какой-то осколок, но я не могу найти его.

Медленно всматриваясь в кровоточащие раны, Мара поднесла руку ближе.

— Я ничего не вижу, — она осторожно раздвигала края каждого пореза, обследуя его и пытаясь сомкнуть обратно. — Но нужно наложить швы. Я пошлю за Халлином.

— Глупо, — Люк слегка отстранился, раздраженно отводя взгляд. — Как глупо.

По какой-то причине Мара продолжала держать его пострадавшую руку.

— Я думаю, у вас обоих есть способы пробить оборону друг друга, — ответила она, не смотря на него.

— О да, только не заметно, чтобы он звал доктора.

— Ты выиграл несколько ударов, поверь мне, — признала Мара, гадая, какого черта она говорила все это. — Он думал, к этому времени ты уже будешь хорошо обучен им.

Люк промолчал, и все оставшееся время, что Мара тщательно изучала его ладонь, оставался тихим. Когда она наконец подняла голову, Мара наткнулась на его нахмуренный взгляд. Люк явно задавался тем же вопросом, что и она.

Она держала этот острый взгляд в течение долгих секунд…

И когда он в итоге решил что-то ответить, быстро вмешалась:

— Я пойду… вызову того врача.

Отпустив руку Люка, она задела его, проходя мимо, несмотря на то, что он уступил ей.

— Спасибо, — тихо проговорил он, и потом: — Мара…

Она оглянулась, удивленная; он очень редко звал ее по имени.

— Что?

— Прости, — сказал он; странное, сердечное извинение.

— За что?

Он пожал плечами:

— Просто… прости.

Она недоуменно смотрела на него еще какое-то время, но он перевел взгляд на окровавленную ладонь, пряча ее в другой руке, и Мара повернулась, чтобы уйти, зная о камерах наблюдения и желая дать себе по лбу за свои действия.

.

Люк был необычно молчалив, пока Халлин обрабатывал и зашивал его рану, сидя на подлокотнике кресла в запертой гостиной, поближе к источнику света.

Доктор привык к тому, что его вызывали для исполнения служебного долга в любое время и в любое место, где бы ни находился его единственный подопечный; поэтому ему вовсе уже не казалось странным, что его вытащили поздним вечером из квартиры в Северной Башне, заставив пройти через немыслимую охрану Южной — чтобы заботиться о сыне Вейдера в едва стерильных условиях и при слабом освещении, имея только тот инструмент, что он принес с собой. Все это представлялось лишь небольшим неудобством.

Стало ясно, что Скайуокер занял странно неоднозначное положение во дворце. Фактически он выглядел заключенным, за всеми этими запертыми дверями и с бесчисленными охранниками; но в то же время, казалось, занимал место в личном окружении Императора и держал завидное звание коммандера, имея апартаменты, штат и все сопутствующие права.

И все же он всегда находился под невероятной охраной, большая часть которой была хорошо скрыта от тех немногих приближенных, кто был наделен правом проходить так далеко, в эту очень ограниченную территорию Южной Башни.

Никто во дворце, кроме тех, кто был связан с ним ежедневно, не имел ни малейшего представления о том, кем он был, и Халлин был подвержен изощренным и многочисленным попыткам выяснить это. Почему решили, что именно он должен знать все, было загадкой — так как он был почти так же несведущ, как и все остальные, хорошо понимая теперь, что его снабдили только формально принятой версией о прошлом Скайуокера. А еще ему дали совершенно ясно понять, что упоминать имя Люка Скайуокера вне обстоятельств, когда они находились наедине, являлось абсолютным запретом. Его предписывалось называть «коммандер». Когда бы то ни было. Только «коммандер».

Халлин много раз слышал о том, что Люк был одним из тайных хваленых агентов Императора — таким же, как, предположительно, коммандер Джейд — обученным с юного возраста незаметно передвигаться по всей Империи, выполняя приказы своего господина в «деликатных» ситуациях. Согласно другому слуху, этот человек служил раньше императорским гвардейцем — специалистом по проникновению, который, как и лейтенант-коммандер Риис, находился теперь в отставке и занимал более обыкновенное положение в свите Императора. Любая из этих версий могла быть правдой, что бы ни думал Халлин, но ничто не объясняло охранников у дверей — более нервных сегодня, чем обычно.

По какой-то причине Скайуокер вновь был ограничен только двумя комнатами: гостиной и спальней — или, скорее, по очень очевидной причине: было трудно не заметить внушительных ремонтных работ вокруг двери из столовой в гостиную; массивная армированная клетка базовой защитной конструкции, окружающая проем, была тщательно восстановлена, но пока еще не скрыта.

Плюс ко всему у него попытались забрать скальпель на главном входе; это казалось чрезмерным даже здесь — несмотря на то, что охранники и раньше были крайне осторожны. Пришлось энергично спорить и доказывать, что короткий медицинский лазер вряд ли может представлять угрозу, пока коммандер Джейд не дала наконец своего разрешения. По мнению Халлина все это походило на маниакальную крайность. Хоть Скайуокер и был заключенным, он вел себя довольно вежливо и кротко — никогда не совершая чего-либо угрожающего.

Он был одного роста с Халлином, но в отличие от доктора, проводившего дни в спокойном изучении хирургии и медицины, обладал твердой развитой мускулатурой, сформировавшейся за годы военной службы. И он всегда казался очень невозмутимым и сдержанным. Ни разу Халлин не чувствовал, что бы тот представлял опасность для него, как это было в присутствии его отца; даже, когда у них были разногласия в ходе их обсуждений — что было почти всегда; для человека, живущего в императорском дворце, Скайуокер имел слишком радикальные взгляды.

Доктор часто испытывал желание спросить самого Скайуокера о том, что происходит… но после одного их неосторожного разговора, в котором тот кратко разъяснил несколько моментов, вызвав только еще больше вопросов, Халлину убедительно дали понять, что его недавно приобретенное положение сильно зависит от его сотрудничества — тогда как любое полученное знание может представлять для него опасность; по отчетливому впечатлению Халлина — смертельную опасность.

Скайуокер ворвался в ход мыслей доктора, пока топ работал, начав одну из их обычных дискуссий; всегда сходных по духу, несмотря на разные мнения.

— Вы когда-нибудь спрашивали себя о том, что вы делаете, Халлин? Правильно ли это?

— Нет, — многозначительно ответил доктор, — и именно поэтому я нахожусь не здесь, в отличие от вас.

— Тогда вы — дурак, — не задумываясь, парировал Скайуокер с краткой, напряженной улыбкой. — Если я выйду отсюда — я свободен; вы же останетесь в своей тюрьме навсегда.

— Как чудесно вы убеждены в своей правоте, — беззлобно и легко возразил Халлин. — Но думаю, это все, что у вас есть в распоряжении.

— У меня есть честность, — Люк не смотрел на доктора, зашивающего порезы на его руке.

— Честность не открывает двери, — отклонил Халлин дружественным тоном. Ему нравился Скайуокер, несмотря на расхождения взглядов, и по правде, он наслаждался их небольшими дебатами.

— Честность нельзя приковать цепью, — любезно ответил Люк.

— Но вас, очевидно, можно.

Скайуокер только улыбнулся на это, ничуть не обидевшись:

— Ваша правда.

Он повернулся, чтобы посмотреть на руку, когда Халлин распылял туда какую-то жидкость; три самые глубокие раны пришлось зашить, остальные обошлись пластырем.

— Спасибо, — сказал Люк рассеянно, лишь мельком взглянув на швы.

— Попытайтесь держать ладонь открытой — чтобы швы не разошлись до утра. И держите ее в сухости, — сказал Халлин, собираясь. — Жаль, что это оказалась не другая рука — было бы намного проще.

— Но тогда, вероятно, вас позвали бы только утром, — ответил его пациент, будто искал подтверждения.

— Скорее всего. — Халлин нахмурился, смотря на маленький ручной сканер с показаниями данных крови его подопечного. — У вас очень высокий уровень адреналина, — продолжал он хмуриться, читая данные. — И сердцебиение выше нормы. Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Спасибо, Халлин, — Скайуокер встал, вежливо давая понять, что доктор свободен, и тот отступил, вновь начав укладывать инструменты в чемодан и карманы.

— Если вам нужно что-то для сна…

— Нет. Спасибо.

Халлин пожал плечами и подошел к дверям, ожидая, когда они откроются. Два алых гвардейца расступились по сторонам, пропуская его.

— А-а!

Услышав вскрик, доктор обернулся и увидел своего пациента, неловко держащегося за раненую руку.

— Швы… разошлись… — он шел к Халлину, вытянув перед собой руку, и тот сделал полшага ему навстречу.

Скайуокер достиг дверей, протянул ему руку… и доктор нахмурился — все швы были в порядке…

Это случилось в одно мгновение, в одном сплошном пятне действий — Халлин едва успел зафиксировать их до того, как они закончились.

Скайуокер резко повернул больную руку в сторону, и длинная силовая пика вырвалась из захвата ближайшего охранника, совершая короткий прыжок к уже ступившему вперед Скайуокеру.

Он схватил пику в воздухе и, быстро провернув вокруг, с силой ударил надзирателя в грудь; активизированная пика выпустила ослепительный мощный заряд, укладывая человека без единого звука.

Не останавливаясь ни на миг, чтобы убедиться, что тот упал, Скайуокер тут же направил пику в другую сторону, на второго стражника, используя противоположный конец для скорости; таким образом, оба гвардейца были на полу, прежде чем Халлин даже понял, что случилось.

Два охранника, стоящие у дверей столовой, начали двигаться вперед, доставая скрытые бластеры, в то время как Скайуокер, перебросив пику в другую руку, протянул перед собой левую ладонь, раскрывая пальцы…

И каким-то образом охранники были отброшены назад; оторвавшись ногами от пола и размахивая руками, они поразили дальнюю стену со зверским хлопком, который мог быть как звуком брони, так и звуком костей, или и того, и другого вместе.

— С-стой!

Полностью проигнорированный Скайуокером, Халлин шагнул назад, нащупал в кармане медицинский скальпель и, включив крошечное лезвие, начал размахивать перед собой.

Скайуокер просто взглянул на него.

— Серьезно? — спросил он, все еще держа пику в руке.

Теперь, внезапно, в этой резкой перемене — в его позиции, намерении и небрежно угрожающей манере — он очень был похож на своего отца.

Доктор посмотрел на пику и на четырех охранников, лежащих без малейшего движения, затем взглянул в глаза человека перед ним…

И отступил, опуская скальпель, тогда как Скайуокер, взяв за шиворот одного из гвардейцев, быстро тащил того к огромным окнам столовой, громко считая при этом в обратном порядке.

Входные двери, бесспорно скрывающие за собой большое количество охраны, ждущей возможности попасть внутрь, находились в процессе открытия.

— Пятнадцать, четырнадцать…

Халлин повернулся вслед Скайуокеру; тот невозмутимо подошел к окнам, остановился, словно собираясь с мыслями… и выбросил открытую руку перед собой.

Нечто… что-то рвануло в воздухе с мощью, заставившей болезненно натянуться барабанные перепонки, и в то же самый миг тяжелые укрепленные окна взорвались наружу ливнем острых, мелких осколков; пронзительный звук рвущихся волокон транспаристила конкурировал с одновременно раздавшимся оглушительным сигналом тревоги.

Халлин видел, как шевелились губы Скайуокера, считая в обратном порядке, когда тот перешагнул через еще падающие обломки и скрылся в темноте балкона, продолжая тащить за собой потерявшего сознание охранника.

Доктор стоял, замерев в течение нескольких долгих секунд, и когда наконец двери закончили свой сложный многоступенчатый цикл открывания, понял, что это именно то, что считал в обратном порядке Люк.

Охранники в ярко-красных одеждах потоком хлынули в комнату, держа активизированные пики. Халлин без надобности жестикулировал к огромному зияющему отверстию в стене — к дико качающимся массивным кускам армированных перемычек, удерживающихся на месте лишь за счет нескольких неповрежденных волокон транспаристила.

Он отошел подальше, наблюдая, как все больше и больше гвардейцев проникает внутрь, затопляя комнату алым цветом. На мгновение он увидел темный экипированный комбинезон и горящие рыжие волосы коммандера Джейд, когда та проталкивалась вперед, затем она снова затерялась в толпе.

Забавно, но в ту минуту, окруженный диким хаосом из шума и людей, с сердцем, отбивающим стаккато в груди, единственная мысль, пришедшая в потрясенный разум Халлина, перед лицом невероятного открытия истинных способностей Скайуокера, была: «Так вот почему они хотели забрать у меня скальпель!»

.

Мара стояла на балконе, пристально всматриваясь поверх резной каменной балюстрады, пытаясь обнаружить Скайуокера в густой темноте; гигантские лучи света, освещающие стены Башни и делающие их тем самым видимыми на много миль вокруг, сейчас полностью ослепляли ее.

Вскоре она отвернулась, жмурясь от яркого пятна перед глазами, предусмотрительно проверив пространство выше, ниже и по бокам от нее, но его нигде не было видно. Она знала, что джедаи могли преодолевать в прыжке значительные расстояния, без вреда для себя, но балкон находился двадцатью четырьмя ярусами выше крыши монолитного Главного Дворца… как он мог прыгнуть с такой высоты?

Она пошла обратно, проталкиваясь через толпу алых гвардейцев и пробираясь через переполненный главный коридор, примыкающий к столовой, спеша со всех ног в опс-комнату и извергая проклятия по пути.

.

— Статус, — приказала Мара, едва прибыв на место и восстанавливая дыхание.

Четыре опс-офицера сидели с замогильным выражением лиц: все знали, что их головы были под угрозой плахи.

— Пока ничего. Все изображения камер наблюдения чистые, никаких свидетелей. Если он хочет спуститься во Дворец, он так или иначе должен вернуться в перекрестный коридор в основании башни. Входы уже запечатаны. Решетки на переходах активны, противовзрывные щиты на месте. Мы заперты внизу — нет никакого способа попасть во Дворец.

Мара хотела верить, что это так…

— Откройте несколько первых дверей на Северной Башне — те, которые видно с перекрестного коридора. Посмотрим, клюнет ли он. Расположите там дополнительные отряды, вне зоны видимости. И начните перегруппировку штурмовиков вокруг лестничных пролетов Главного Дворца.

Дежурный опс-офицер кивал, быстро говоря в комлинк, пока Мара заставляла себя успокоиться, бегло просматривая глазами изображения на дисплеях… ничего.

Она разбито покачала головой.

— Он не вернется сейчас. Пока его не заметили, он будет оставаться снаружи — постарается попасть на крышу Дворца. Но это замедлит его; что бы он ни делал, в конечном счете он вынужден будет вернуться — он не сможет обойти главный вход Дворца — он должен будет пройти через него.

Но Скайуокер не знал этого — он мог попытаться поискать путь на крыше, на его месте она бы сделала именно так. Но это означало, что он подберется так близко к пересекающемуся коридору в основаниях башен, как только это возможно снаружи, и затем попытается войти, но не обратно в Южную Башню. А это значило, что он должен быть на крыше Главного Дворца следующие несколько минут… на предельно малом расстоянии от расположенных на ней посадочных площадок.

— Закройте все площадки на крыше. Сколько транспорта там?

Дежурный офицер нахмурился:

— Только два. Оба — шаттлы.

— Вы в курсе, кто сейчас там на вахте?

Опс-офицер кивнул.

— Скажите ему немедленно идти к ним с бластером и выстрелить по пультам управления, скажите — это мой приказ. Я хочу, чтобы через минуту они были непригодны к полету. — Человек кивнул, понимая, что два шаттла являются маленькой ценой для их цели. — Затем отправьте все резервные группы в сады на крыше. Включите весь имеющийся там свет — я хочу, чтобы они горели так же, как взлетная полоса. Вызовите подразделения четыре, пять и девять из его апартаментов и направьте туда. Сколько…

«— Мара.»

Она вздрогнула, зная, что приближалось…

«— Мы найдем его, Мастер.»

Она знала, что Император уже поднимался, направляясь к ней. И что ее ждет адская расплата за случившееся. Палпатин знал, разумеется, что Скайуокер в итоге сделает это — попытается освободиться каким-нибудь образом. Но он прогнозировал, что еще не время — был совершенно уверен в том, что это произойдет завтра вечером, по истечению срока их договора; и Мара спланировала все, основываясь на этом знании, распорядившись разместить всюду дополнительные подкрепления — с рассвета завтрашнего дня — уверенная, что ее Мастер не мог ошибаться.

Уверенная, что Скайуокер будет держать свое слово.

Но Скайуокер менялся; становился более неустойчивым, менее предсказуемым. Она знала об этом, наблюдала эти перемены — так почему не учла их?

Глупо, глупо, глупо…

В памяти щелкнуло воспоминание — о том, как Скайуокер ругал себя теми же словами, пока она рассматривала его раненую руку.

Как он извинялся за то, что она не могла понять…

Это все было спланировано! Его рука, доктор — все!

— Поднимите запись из гостиной прямо перед случившимся!

Прищурив глаза, она тщательно просмотрела запись…

— Еще раз.

Вот! Это не было случайно использованной возможностью. Он шел вперед так естественно, смотря на руку, не поднимая глаза.

И затем с невероятным взрывом скорости вырвал силовую пику, почти одновременно сваливая обоих охранников, и, поменяв руки для использования Силы, отбросил к стене вторую пару гвардейцев… потом Скайуокер схватил одного за шиворот и небрежно, невозмутимо потащил к окнам…

Окна! Это была проверка! Несколько недель назад, когда он ударил их Силой, Мара считала, что они устояли против него… но он не разрушил их до конца специально! Он хотел убедиться, что способен сломать их, но не хотел, чтобы их укрепили после этого еще больше; это была просто проверка! Она покачала головой, сжимая губы в расстройстве.

И затем всё остальное встало на свои места… всё. Он также хотел узнать, какой будет реакция — что случится, если он в самом деле сломает окна; сколько времени потребуется на реагирование, какова будет численность охраны. Это все было пробой его побега.

— Ты, сукин сын… что ты делаешь…? — она пристально вглядывалась в изображение, в алую массу нахлынувших в комнату гвардейцев… — Ну, Люк… что ты запланировал?…

— Отойдите, — нахмурилась она, подаваясь вперед, чтобы управлять записью. Изображение вернулось к моменту, где Скайуокер взглянул на доктора. Что он говорил? Она пододвинулась ближе. — Что он говорит?

Все в опс наклонились к изображению.

— Он считает, — медленно произнес один из офицеров. — Видите? Он считает в обратном порядке…

— Он считает время… — сказала Мара, понимая. — Дверное время! Время до полной разблокировки замков!

— Но он фактически уже снаружи… — сказал дежурный.

— Да, — гортанный голос Императора был жесток и резок; все тотчас развернулись к нему и низко поклонились — включая Мару, ощущающую, как Палпатин впился в нее взглядом.

— Почему ты до сих пор не поймала его? — спросил он, переходя, как всегда, сразу к сути.

— У нас некоторые затруднения с определением, где он точно находится…

— Переиграйте запись, — перебил Палпатин, не интересуясь оправданиями.

Офицер опс бросился выполнять приказ, включая запись с момента, где заключенный шел к дверям гостиной.

— Где сейчас размещена охрана? — спокойно спросил Палпатин, глядя на изображение сощуренными глазами.

Мара проверила экраны текущего статуса.

— Главным образом на нижних уровнях. Несколько подразделений обыскивают сады на крыше. Он до сих пор снаружи — сигнала тревоги на несанкционированный вход не было. Я послала вниз оружие с транквилизатором, плюс там находятся три подразделения, которые всегда носят его в…

— Введите их внутрь, — прервал Палпатин. — Он в башнях.

Мара нахмурилась:

— Мастер?

— Он находится в башнях, переодетый в императорского гвардейца. Вероятно, вместе с теми, кого ты так предусмотрительно послала вниз к пересекающемуся коридору, именно туда, куда ему нужно было попасть. Переиграйте запись.

Мара повернулась к экрану, сосредотачиваясь на происходящей там сцене; в голове зашумело от скачка адреналина.

— Здесь — замедлите изображение, — холодно произнес Палпатин.

Это был момент, когда в комнату ворвалась первая волна охранников… Мара внимательно смотрела на ползущее изображение.

— Стоп, — кратко приказал Император, шагнув вперед и указывая длинным белым пальцем в картину алого моря на экране. — Вот он.

Посреди хаоса, облаченного в красный цвет императорской гвардии, наполнившей комнату и устремившейся, в том числе, на балкон, один охранник спокойно шел в противоположном направлении, к входным дверям, держа пику в руке…

— Это одежда охранника, вытащенного на балкон, — безжизненным голосом сказала Мара. — Он считал время, за которое должен переодеться.

Император обратил к ней жесткие желтые глаза.

— Охранники все еще в садах? — спросил он многозначительно.

Мара бросилась выполнять приказ, отзывая войска, перегруппировывая синюю дворцовую стражу и давая новые назначения офицерам в серой униформе; каждого императорского гвардейца необходимо было теперь проверять.

Глава 12 (часть 2)

.

Люк разгладил на себе оливково-серую офицерскую форму, провел пальцами по коротким, недавно подстриженным на военный манер волосам и бросил быстрый холодный взгляд на неуклюже лежащую в углу фигуру — всегда находился кто-то, решивший искусить судьбу — затем вновь повернулся к стоящему перед ним напуганному имперцу, у которого только что забрал одежду.

— Отлично, вот наш договор. Ты исполняешь в точности то, что я говорю, и получаешь очень интересную историю для рассказа за обедом. Делаешь по-другому, вмешиваешься или не подчиняешься — я отправляю тебя в морг и нахожу того, кто будет более сговорчив. Мы поняли друг друга? — голос звучал ровно, тихо и смертельно серьезно.

Мужчина нервно кивнул.

Столкнувшись с вопящим в Силе страхом, Люк попытался найти в себе хоть какой-нибудь след вины, но в ту минуту подобное чувство было недоступно ему. Все, что он видел — было его планом, все, что он чувствовал — было холодной, целеустремленной решимостью.

— Одень это, — он пнул собственные брюки, тщательно выбранные им на этот вечер. Человек, которому он приказал одеть их, был выбран с не меньшей тщательностью — чуть выше Люка, с короткими темными волосами, в черных брюках и белой рубашке, оставшейся от его формы, он легко мог быть принят на расстоянии за Хана.

Люк поспешил избавиться от формы императорской гвардии так быстро, как только мог — она была нужна ему лишь, чтобы выбраться из комнаты; продолжать носить ее дальше, передвигаясь везде, как проклятый охранник, под прицелом камер наблюдения, было бы самоубийством. Однако алые одежды выполнили свою задачу: Люк прошел в них четыре уровня, пока гвардия Палпатина казалась уместной — а затем лихорадочно начал искать другое облачение, на правильном человеке. Ему нужен был офицер с высоким званием — для доступа к высшему уровню безопасности, не слишком старый и довольно быстрый, чтобы не тормозить его — хотя Люк и не собирался идти далеко; и это все помимо того, что его внешность должна была быть схожей с внешностью Хана. Для поиска, по подсчетам Люка, было всего около трех минут, тогда и появился этот парень…

Связав узлом тяжелый красный плащ и жесткий капюшон-шлем, единственные части обмундирования, которые он успел присвоить, Люк осмотрелся вокруг и остановил свой взгляд на низком потолке. Он почти использовал Силу, чтобы притянуть к себе пику и засунуть ее вместе с кулем одежды в полость потолка, но остановил себя в последнее мгновение — можно было неплохо запутать Палпатина насчет своего нахождения, если не применять активно Силу. Поэтому он быстро забрался на стол, отодвинул потолочную плитку, убрал ставшую ненужной маскировку и спрыгнул назад, не спуская при этом глаз с офицера.

— Как тебя зовут?

— Арко.

— Имя у тебя есть?

Человек осторожно посмотрел на него:

— Андориус.

Люк поднял брови:

— Окей… будем придерживаться Арко. И когда я задаю вопрос, ты должен отвечать немедленно и говорить правду, потому что я реально не тот человек, кому ты можешь солгать — не сегодня.

Он поднял отобранный бластер и ткнул им имперца в плечо.

— Давай сделаем нашу первую попытку, да? Мне нужна самая близкая опс-комната наверху, которая предоставит доступ к тюрьме под Главным Дворцом.

Люк знал, что Мара Джейд спускалась для этого еще на несколько уровней, но он спускаться не собирался…

Имперский офицер решительно напрягся:

— Выше нет ни одной. Самая близкая…

Люк резко шагнул вперед, дернул человека за руку и хлопнул его ладонь об стол. Затем упер сверху дуло бластера.

— Думаю, тебе нравится пара одинаковых рук? Позволь сказать, что операция по замене одной из них будет весьма неприятна, не сомневайся…

Арко сжал губы, и Люк напряг палец на спусковом крючке. Он не хотел стрелять — в основном из-за шума, который может выдать его, чем по какой-то другой причине — но он был уверен, что выстрелит, если нужно. И не рука имперца примет этот выстрел…

Где-то в подсознании зазвучала тревога, но он тут же отклонил ее, сосредотачиваясь на цели.

— Последний шанс — затем я избавляюсь от тебя и бужу того парня в углу.

Даже через пассивное ощущение Силы он чувствовал, как рушится сопротивление офицера…

— Что ж, — удерживая руку человека, Люк без колебания поднял бластер к его лбу.

— Подождите! Ладно, ладно… Два уровня, два уровня отсюда.

— Ты умный человек, Арко. Веди.

Люк был удивлен, насколько легко это получилось. Насколько легко он смог бы…

.

Мара сидела в опс-комнате, обрабатывая потоки информации, идущие от каждого подразделения, прочёсывающего нижние уровни башни; она тщательно располагала каждую единицу войск, отдав распоряжение убрать всех алых гвардейцев с двух последних уровней над перекрестным коридором и выставляя везде дворцовую стражу.

Главный Дворец, находящийся уровнем ниже перекрестного коридора, был отделен от него девятью метрами взрывостойкой органической стали и был абсолютно недосягаем при опущенных в основаниях башен щитах. Но, несмотря на уверенность, что Скайуокер не сможет преодолеть энергетические щиты, Мара все же разместила перед ними солдат. Она привыкла делать все основательно.

К тому же ей не хотелось принести Императору трофей в виде порезанного на куски джедая. И ради своего учителя, и ради своей профессиональной гордости — как она себя уверяла. Джейд закрыла глаза, слушая поступающие рапорты: никакого следа, до сих пор.

— Где ты? — прошептала она. — Как ты спустился, как прошел мимо нас?

Люк продолжал идти вверх, незаметно удерживая имперца и осторожно проходя под камерами наблюдения — пытаясь поворачиваться к ним спиной и опуская аккуратно голову. Размышляя, сколько серьезной огневой мощи концентрировалось на более низких уровнях башен, чтобы остановить его, и желая знать, когда они начнут искать наверху.

Он надеялся, что Мара начала перемещать штурмовиков и дворцовую стражу к верхним уровням Главного Дворца — сделав ставку на то, что они не рискнут показать свою слабость, закрыв основное здание дворца полностью, думая, что он все еще в башнях…

— Здесь, — спокойно произнес офицер, останавливаясь перед дверью с надписью «Опс 90».

Люк смотрел в глаза имперца несколько долгих секунд, но тот не отвел взгляд.

— Сколько там человек? — спросил он, беспокоясь, что они стоят в коридоре, но не желая входить недостаточно подготовленным.

— Двое обычно, в это время. Но был сигнал для сбора, поэтому может и больше.

Люк указал головой на дверь:

— После тебя.

Арко прерывисто вздохнул, нажал на дверь и шагнул внутрь. В этот момент Люк хорошенько толкнул его в спину — так, чтобы все взгляды обратились к спотыкающемуся имперцу, и Люк успел войти вслед, вынимая из-за спины бластер, прежде чем кто-то обратил на него внимание.

— Встать! — закричал он. — Отойти назад к …

Первый человек подпрыгнул, сваливая стул и выхватывая свой бластер… Он был снят единственным коротким выстрелом в его направлении.

Второй человек неуклюже вытаскивал оружие, и Люк стремительно повернулся к нему, делая выстрел практически в упор, имперца отшвырнуло назад. Дуло бластера немедленно развернулось к Арко, который стоял совершенно неподвижно, с закрытыми глазами…

Загремел ударившийся о пол стул, и Арко дернулся в предвидении чего-то ужасного.

Люк держал направленное на него оружие несколько долгих секунд, выравнивая дыхание.

— Открой глаза, — произнес он небрежно, поворачиваясь к столу.

Когда стоящий в шоке человек не двинулся с места, Люк резко схватил его и дернул за собой, сажая за пульт управления.

— Войди в систему. И если ты издашь хоть один звук, да поможет тебе…

Он не закончил угрозу, это было не нужно — подтверждение валялось у дальней стены, которую Арко хорошо видел.

— Я в системе, — произнес он тихо. — Что вы хотите?

— Тюремный блок. Уровень семь, — Люк подтащил к себе опрокинутый стул. — Мне нужен доступ к записям охраны и системе управления.

Арко взглянул на него, но ничего не стал спрашивать.

.

Хан лежал на спине, на своей жесткой койке, и за неимением лучшего смотрел в потолок. Он неправильно понял? Сегодня последняя ночь — сегодня заканчивается неделя.

Он понятия не имел, сколько сейчас времени, но прошло всего несколько часов после еды — поэтому, вероятно, полночь еще не наступила — значило ли это, что сегодня закончится скоро? Или оно считается до рассвета?

— Нам нужно разработать более совершенную систему, — объявил он пустой комнате.

Дверь камеры поползла вверх…

Нахмурившись, Хан сел, смотря на открытую дверь и сомневаясь, кого он больше ожидает увидеть: парочку штурмовиков или же малыша. Несколько долгих секунд прошли в тишине, прежде чем он наконец встал и прошел вперед, высовывая голову в длинный тюремный коридор…

Никого.

Первое правило сабакка — никогда не отбрасывай свободную карту…

Он осторожно шагнул наружу; бронированная дверь в конце коридора единственного доступного ему коридора была закрыта, по другую сторону слышались приглушенные голоса.

— Великолепно, — пробормотал он. — Это просто…

Внезапно открылась ближайшая камера напротив — заставив Хана подпрыгнуть, как сумасшедшего.

Он медленно подошел к ней — нервничая по поводу находящихся вблизи охранников, чьи голоса он так хорошо слышал, и осторожно наклонился внутрь, осматривая по-видимому пустую камеру.

Ничего. Что, черт возьми, происходит здесь? Может, это просто сбой?

Он отстранился, оглядываясь вокруг — и дверь пустой камеры наполовину закрылась и открылась опять. И еще раз.

.

— Давай, Хан, войди в проклятую камеру, — бормотал Люк, стараясь заставить подозрительного контрабандиста шагнуть внутрь.

Смотря на холоэкраны наблюдения, расположенные в опс-комнате, Люк разделил внимание между изображением трех охранников на посту, которые уже начали задумываться, действительно ли их закрытая дверь это сбой, как он только что заверил их, и изображением коридора с другой стороны, где нерешительно топтался Хан.

— Может, соизволишь войти, Хан?! — призывал он раздраженно.

Наконец Хан шагнул вперед, наклоняясь, чтобы аккуратно пройти под полуопущенной дверью, которую Люк тотчас закрыл за его спиной… Хан быстро развернулся — но не настолько быстро, чтобы успеть вернуться. Отступив на три шага назад, он впился взглядом в запертую дверь.

— Если это не ты, малыш, я буду выглядеть очень, очень глупо.

Он стоял и ждал несколько долгих минут… за которые ничего не произошло…

Кроме понимания, что он смотрит настолько напряженно, что его брови скоро будут находиться на затылке.

И затем, без всяких фанфар, дверь скользнула вверх.

Подходя ближе, Хан услышал голоса охранников в коридоре с левой стороны, более того — бронированная дверь справа перед ним была тоже поднята. Медленно выглядывая наружу, он увидел охрану в дальнем конце коридора, проверяющую другую открытую камеру. Не торопясь, он тихо вышел из камеры и проскользнул под тяжелой дверью в главный выход, немедленно вставая и двигаясь боком — уходя с линии видимости солдат.

Как только он сделал это, дверь начала закрываться — штурмовики ринулись к ней, но было поздно, слишком далеко они находились.

Скрытый от их взора, Хан быстро прошел мимо главного пульта к закрытому турболифту.

— Давай! — убеждал он его; не было никаких панелей или кнопок вызова рядом — очевидно его посылали вниз только по запросу.

Пульт позади него подал звуковой сигнал. Он проигнорировал его, быстро вспомнив свое фиаско, когда он разговаривал через такую штуку на Звезде Смерти.

Двери турболифта оставались плотно закрытыми. Комм настойчиво продолжал сигналить…

— Открывайтесь…

Хан крутанулся волчком, понимая, что ему нужно все же активировать комм на главной консоли.

— Наконец-то! — протрещал из динамика нетерпеливый голос Люка.

— Эй, я не умею читать мысли! — защищался Хан, широко улыбаясь и смотря на камеры наблюдения, расположенные на стене. — Где ты?

— Я иду вниз. Тебе нужно достать комлинк и установить его на 2372.

— И где я возьму его?

— Эй, я вывел себя, вывел тебя, мне нужно перекричать трех очень сердитых охранников на тюремном уровне — а тебе нужно достать только один паршивый комлинк.

— Ладно, сделаю, — Хан маниакально усмехнулся, чувствуя, как кровь буквально кипит адреналином. — …Какая частота?

Он услышал вздох малыша:

— 2372. Не забудь. Я могу следовать за тобой на экранах наблюдения. Давай, вперед.

Двери турболифта уже открывались, и Хан поспешил к ним. Наконец! Небольшая пробежечка!

.

Мара покачала головой. Всё проверили — всё.

— Он уже не в форме гвардейца, — заявила она совершенно уверенно, не отводя взгляда от экранов. — Он снял ее.

— Значит он опять в своей одежде, — медленно проговорил Палпатин, раздумывая.

Мара чуть вздрогнула от мощного наплыва Силы, которую он собирал к себе, острой, как бритва, и бескомпромиссно точной…

Она повернулась в ожидании.

— Он все еще довольно близко… не у Главного Дворца.

Мара вернулась к изображению схемы башни, по-прежнему пытаясь выяснить, как он спускался, совершенно никем незамеченный.

Южная Башня была полностью закрыта, весь персонал заперт в комнатах, но ни на окнах, ни на дверях ни разу не сработала сигнализация… как он прошел мимо всего?

— Он не снаружи? — спросила она неуверенно.

Палпатин открыл холодные желтые глаза и взглянул на нее. Понимая, что она сделала ошибку, осмелившись подвергнуть сомнению его слова, Мара потупила взгляд, извиняясь. Он не удостоил ее ответом.

— Он не оставит кореллианца.

Как бы сильно Скайуокер ни продвинулся за последние несколько недель, Палпатин был уверен, что эта цель мальчишки осталась неизменной — он не бросит своего друга.

И это был ответ — прямо перед ним. Император улыбнулся, снова обращаясь к Джейд, чье озадаченное выражение только подчеркивало его собственное удовлетворение.

— Поднимите кореллианца к апартаментам Скайуокера. В сопровождении целого отделения.

Мара кивнула, сразу понимая, что задумал учитель.

Палпатин еще обдумывал тонкости своего плана — как лучше заставить пирата кричать, чтобы его реакция дошла до Скайуокера чудесной и невозможной для игнорирования рябью в Силе — когда мысли прорезала тревога Джейд.

— Мара? — быстро спросил он низким, угрожающим тоном.

Она медленно повернулась:

— Его нет. Он наверное…

— Что?

.

С принудительной беспечностью Хан пробирался по широким проходам Главного Дворца, направляясь к указанному ему уровню девяносто один.

Мундир, который он снял со своего лежащего сейчас без сознания дарителя комлинка, оказался ему мал приблизительно на три размера, но Хан все же хранил ему верность — главным образом потому, что его рубашка была полностью заляпана черной смазкой, когда он пролезал через эксплуатационный люк наверху шахты лифта.

С присущей Хану удачей турболифт тюремного блока остановился на один уровень ниже, чем начинались уровни открытого доступа — очевидно, в Империи все же была парочка умных проектировщиков. Они даже поместили энергетический щит над открывающим шахту дроидом — которого малыш уже отключил, позаимствовав заодно у того допуск разрешения службы безопасности. Вариант остаться в турболифте, пока не откроются двери на охраняемый уровень между тюремным блоком и дворцом не рассматривался — с тех пор как его лишили бластера, это было не лучшей идеей, да и в любом случае их затея, по-видимому, задумывалась, как тихое бегство.

Судя по нескольким служебным каналам, которые он смог настроить, в башнях, казалось, разверзся настоящий ад, но здесь, на административных уровнях Главного Дворца — официального лица Центра Империи — все было в полном порядке, разумно и мирно.

Не очень много людей вокруг — хотя одежда персонала высшей администрации вместо белой брони довольно сильно смущала его. Или это потому что… внезапно происходящее начало казаться слишком правильным, слишком спокойным…

Что бы там ни делал малыш, это определенно привлекало большое внимание — что делало успехи Хана значительно легче, но цена этого ему не нравилась.

Однако Люк по-прежнему казался довольно уверенным и держащим все под контролем, и единственной задачей Хана на данный момент было добраться до девяносто первого уровня.

Все шло слишком гладко…

.

Император оставался тих и безмолвен, пока Мара медленно сопоставляла факты.

Охранники тюремного уровня сказали, что они были в контакте с Опс 90, зарегистрировавшей ошибки бронещита и пославшей им команду все проверить. Для них не было ничего необычного в том, чтобы получать команды с подобных уровней; коммандер Джейд часто требовала обновления по обстановке и отдавала приказы о перемещении какого-либо заключенного, делая это из любой опс-комнаты.

Все верно; но откуда Скайуокер знал об этом…? В голове резко всплыло воспоминание о стоящем у окна гостиной Люке, на утро после того, как он разгромил свою спальню — о его холодном, спокойном заявлении, что он может читать ее мысли, в обход щитов. Неужели его слова были правдой? Или это просто совпадение?

Он казался настолько неустойчивым в тот день, таким нехарактерно резким и язвительным, что она отклонила его слова, как издевку — как попытку достать ее, заставив нервничать. Она, в конце концов, научилась скрывать свои мысли от Вейдера, Палпатин приложил много усилий для этого, и Мара знала, что никогда не позволяла себе терять бдительность в присутствии Скайуокера до такой степени.

— Дайте изображение Опс 90, - запросил Император, возвращая ее мысли к настоящему моменту.

— Эта камера наблюдения неисправна, Ваше Превосходительство, — еле слышно произнес дежурный офицер.

Что объясняло один важный факт…, поняла Мара.

Причина, по которой они не могли понять, как он спустился незамеченным через всю башню, была очень простой: он не делал этого, не спускался вообще. Почему — был другой вопрос.

— Значит, он пошел вверх, а не вниз, — проговорил наконец Палпатин тяжелым, как свинец, от едва сдерживаемого гнева голосом.

Мара потянулась к пульту и вывела записи изображений ведущего к Опс 90 коридору, прокручивая их назад на высокой скорости. Краткая вспышка двух фигур заставила Джейд остановить запись, воспроизводя несколько раз, пока она ошарашено изучала ее. На первый взгляд на записи были офицер и кто-то похожий на его помощника в гражданской одежде — но явно не Скайуокер.

Тем не менее, когда она рассмотрела изображение ближе, эти двое оказались последними, кто должен был входить в ту комнату. Не потребовалось много времени, чтобы понять, что офицером был Скайуокер… но другой человек…

— Это Соло? — щурясь, спросила она — отдавая себе в итоге отчет, что кореллианца больше нет в камере.

Она нажала паузу: человек стоял спиной к камере наблюдения, рука Скайуокера лежала у него на поясе, и он был чертовски похож на Соло. Но как Скайуокер поднял его туда?

И что, черт возьми, они делают сейчас?

Палпатин прерывал ее мысли:

— Начни поднимать гвардейцев с более низких уровней. Не меньше, чем десять человек в подразделении — если он решил биться за свой выход, тогда, по крайней мере, я хочу услышать это. Не размещай их слишком близко к нему, пока у тебя не будет достаточного количества, чтобы сдержать его — пошли их всех вместе. И никто ничего не предпринимает, пока я не доберусь туда.

Мара поклонилась своему учителю. Когда он развернулся к дверям со штормовым выражением лица, к ней пришла мысль:

— Мастер, а что насчет Соло?

— Его жизнь — плата за действия Скайуокера, в любом случае. Это было ясно с самого начала, оставался лишь вопрос: когда. Если сможешь взять его живым, чтобы я смог сам расправиться с ним, тем лучше. В противном случае сделай то, что нужно, чтобы управлять Скайуокером. Если подстрелить Соло, не убивая его, это замедлит их обоих.

Джейд кивнула, возвращаясь к операционной панели, чтобы снова перенаправить охранников. Когда она организовала их продвижение командами к Опс 90, Мара сняла усиленный режим безопасности с Главного Дворца и начала передвигать штурмовиков оттуда в Южную Башню. Ей был нужен каждый имеющийся в распоряжении отряд, чтобы окружить Скайуокера.

Вся эта ситуация обернулась серией фиаско под руководством джедая, от одного тщательно выверенного курса действий до другого — а Палпатин даже еще не начал понимать степень ее личной причастности к этому помимо воли; и Мара не собиралась позволять Скайуокеру снова уйти.

.

.

— Люк? — Хан старался бежать изо всех сил и в то же время выглядеть безобидно — он не совсем преуспевал, но, в принципе, справлялся и с тем, и с другим достаточно неплохо.

— Что? — беспокойный голос малыша отразил чувства Хана.

— Мне кажется что-то происходит, но не здесь. Здесь внезапно появилось намного больше людей. И намного меньше брони.

Наступила долгая пауза, и Хан хотел знать, почему у него прошел мороз по коже и почему сжалось сердце в этот момент. Прозвучавший наконец ответ малыша ничуть не успокоил его.

— Это нормально — это запланировано. Ты должен беж… к уров… девяносто… дин. Давай быстрее.

Хан нахмурился:

— Ты пропадаешь. Твой комлинк в порядке?

— Вполн… Да, я дума… прост… мощность падает. Мне повезло получ… умирающ… комлинк. Мо…. тишь……. рее.

— Ага, я не понял ни одного слова в конце.

— Я сказал, мож… если ты прекрат… жаловаться, ты доберешься до мес… быстрее.

— Я на месте — передо мной дверь в посадочный отсек. Видишь, некоторые из нас могут делать сразу две вещи, малыш, — кричал Хан, несясь вперед на полном адреналине в предвкушении неких завершающих и активных действий. — Где ты?

— Наверху, в опс-комнате, — Люк перестал держать палец на микрофоне комма. — Я на сороковом уровне Южной Башни, прямо внутри того посадочного отсека, который ты видел. — Люк был рад, что разговор шел по комлинку, он не был уверен, что смог бы так легко лгать Хану в лицо. Даже ради него. — Дверь должна быть открыта — я недавно отключил там защиту.

Игнорируя пристальный и любопытный взгляд Арко, Люк проверял включенные заранее изображения северного посадочного отсека девяносто первого уровня дворца; Хан вошел внутрь, держа у рта свой комлинк, широкие двери тут же плавно закрылись за ним.

— Люк? Я… эй, где «Сокол»?

Люк спокойно улыбнулся; он ждал этого, планировал — понимая, какое количество трудностей, он получит, если не найдет способ убедить Хана, что его драгоценный «Сокол» тоже свободен.

— Я смотрю на него прямо сейчас — он здесь, в башне, — солгал Люк.

— Ты смеешься надо мной?!! Оставайся на месте, я иду к тебе!

Люк практически видел заразительную усмешку друга, готового устремиться к нему, но он не мог позволить себе поддаться сейчас чувствам, не мог допустить, что бы они вмешались в его план — и в его решение.

— Ты не сможешь добраться сюда и за миллион лет, Соло. Ты же знаешь, какая охрана в башне.

Пока он говорил, он вновь закрывал пальцем микрофон комлинка — так, чтобы сигнал прерывался. Но Хан услышал достаточно.

— Что? Я не уйду без него.

— Я полечу на нем. Ты должен взять что-то из того, что видишь — именно поэтому ты там, — сказал Люк, имея в виду маленькие шаттлы, расположенные на площадке, на которую он привел Хана.

— Это?! Здесь шаттлы для детей и надоедливых торгашей.

— Точно. Никто не обратит внимания на них. Теперь поторопись и выбери один — я могу не уложиться в график.

Наблюдая за маленьким изображением Хана, Люк опустил комлинк в сторону и расстроенно покачал головой. Но он точно знал, что уж лучше так, чем спорить в нашпигованном штурмовиками здании.

— Как там «Сокол»?

— Я еще не на борту. Я крикну тебе, когда буду там, — продолжал лгать Люк. — Давай, выбирай побыстрей одну из тех игрушек и выходи. Я открыл для тебя шлюзы три, семь и девять. На любой вкус.

Он по-прежнему прикрывал микрофон, ощущая на себе озадаченный взгляд Арко. Люк мельком взглянул на него, удерживая комм у рта, и заговорщицки подмигнул — больше ради собственного здравомыслия, чем для чего-нибудь еще — испытывая глубокий дискомфорт от лжи, но веря, что она необходима.

.

Соло только забрался в самое быстрое на его взгляд судно, мучительно выбрав его из четырех типичных шаттлов, когда его комлинк вновь ожил.

— Хан, я на «Соколе». Начал пробный полет. Думаю, мне нужно убираться отсюда на полной мощности как можно скорее.

— Эй! Не повреди мой корабль! Ты слишком жестко водишь!

— Я?! Уж кто бы говорил!

— И не давай никому стрелять в него.

— Спасибо — я постараюсь помнить это, — возвратился иронично сухой голос.

— Эй, прецедент есть, — защищался Хан, устанавливая комлинк в месте пилота и дергая к себе панель управления.

— Два инцидента — не прецедент, — прибыл прерывистый голос малыша.

— Три. Даже четыре, если считать то, что случилось у Орд Мантелл, — кричал Хан в сторону комма, вытаскивая тщательно отобранные провода из-под пульта управления.

Малыш не соглашался:

— Они стреляли тогда в тебя — я прос… случ… управл… им.

— Как он там? — спросил Хан, сдирая зубами изоляцию с проводов.

— Большинство систем неис…вно — что … возьми, ты делал на Беспине? Гипердрайв… вся ком систе… навиг… щиты, квадровое оруж… все поврежд… И он иде… на низкой мощности. Я думаю, что-т… не так с главными двигателями. Но он полетит.

— Что?! Он был в порядке на Беспине. Все, кроме гипердвигателя.

— Эй, я не …рогал его — я еще даже не летал.

Хан нахмурился, выплевывая кусочки изоляции и соединяя обнаженные провода, совершенно несчастный, что он сейчас не на «Соколе».

— Люк? Приводи его вниз и подбери меня.

— Я же сказа… тебе, что я уже в «Соко…», — повторил Люк. — У меня нет доступа к кодам управл… или к опс-системе, чтоб… дезактивировать щит вокр… башни и Главного Дворца. Я могу попроб… привес… «Сокол» к тебе, если хочешь, но с его щитами двигатель мож… приказать долг… жить.

Хан расстроено вздохнул, зная, что малыш прав.

— Ладно, ладно. Ты можешь увести его оттуда?

— Да, я уже разблокир… этот отсек. У меня есть прямо… направл… отсюда, свободн… от полетов… к югу.

— Отлично — давай, иди по прямой, встретимся там. Не доведи «Сокол» до состояния хуже, чем уже есть.

.

Люк облегченно вздохнул. Он волновался, что Хан будет упрямее. Однако Люк должен был знать: они всегда подшучивали и дразнили друг друга, когда нервничали, но контрабандист был достаточно умен, чтобы не спорить о тактике в такой ситуации — главное сейчас было выйти, все остальное можно отложить на потом.

— Я открыл щиты твоего отсека перед тем, как уйти из опс. Бери шаттл и иди к северу, я догоню тебя.

— Я уже замкнул провода у одного. Маленькая спортивная безделушка — думаю, если продам ее, хватит на ремонт «Сокола».

Люк усмехнулся:

— Великолепно. Ты уже вылетел?

— Эй, даже я не могу так быстро!

Повисла долгая пауза, и Люк использовал ее, чтобы сосредоточить внимание на наружных коридорах — желая знать, поднялись ли штурмовики из Главного Дворца в башню.

Скорее всего, уже выяснили, где он, и Люк очень надеялся, что они решили, что Хан с ним — иначе они не стали бы уводить штурмовиков из Дворца, как сказал Соло, а все еще искали бы его. И, вероятно, нашли бы в конечном счете, учитывая их количество. Сейчас путь для Хана был абсолютно свободен, и Люк переживал, когда они…

Сердце пропустило два удара в ответ на ошеломляющее понимание.

Повсюду, вокруг него, находились охранники. Не меньше сотни. Уровнем выше, ниже, по сторонам. На отдаленном расстоянии, но явно в ожидании…

— Ты не мог бы поторопиться там, Хан? — Люк затаил дыхание.

— Что у тебя за проблемы? — протрещал среди помех голос Хана. — Ты в «Соколе» — взлетай.

— Уже. Разворачиваюсь к северу. Ты выходи все-таки?

Хану пора было двигаться.

Люк наблюдал, как маленький скиммер шатко поднялся под прямым углом, и затем выстрелил вперед, как напуганная вамп-крыса.

На мгновение Люка поразило паническим страхом — при мысли, что исходящие из Опс 90 команды могли быть проверены и щиты отсека, где находился Хан, уже закрыли….

Но скиммер взлетел целый и невредимый — и Люк выпустил длинный облегченный вздох.

Ему нужна была еще только минута, чтобы завершить все…

— Люк? Я сканирую область, но не могу найти тебя. Ты знаешь, в каком ты коридоре? — раздался озабоченный голос Хана.

Люк вынудил себя сконцентрироваться — все остальное могло подождать. Он хотел убрать Хана на безопасное расстояние. Разумеется, он знал, что шанс выйти ему самому равнялся практически нулю — знал, что, если он попытается разделить свое внимание между своим освобождением и освобождением Хана, он не достигнет ни того, ни другого.

И еще он знал, что тактически выбросил свою единственную реальную возможность бежать; Мастер Йода был бы в отчаянии от его поступка, а Хан ни за что не пошел бы на это, если бы знал.

Но это была его борьба, не Хана; и при всем желании, Люк не мог стоять в стороне и наблюдать, как в это втянут Хан. За несколько лет они прошли вместе через слишком многое, и Хан всегда был ему старшим братом, присматривающим за ним; что ж, теперь настала очередь Люка.

Вывести Хана — было его постоянной и неизменной целью с тех пор, как они попали сюда.

И Люк не собирался отказываться от нее в последний момент.

Тем более у него была и совершенно рациональная причина для этого — как он убеждал себя — он хотел стать свободным от рычагов воздействия на него. Его отец был прав, когда сказал, что друзья его слабое место — а Палпатин будет безжалостно использовать любую его слабость.

Но в глубине души что-то шептало ему… И он не мог удержаться от мысли, что только что сделал самую большую ошибку в своей жизни — обменяв собственный шанс на свободу Хана.

— Люк? Малыш? — Хан по-прежнему трещал по комму, раздраженный и нервный.

Люк улыбнулся, вновь обретая спокойствие при звуках голоса друга — слыша, как тот волнуется за него и, твердо веря, что Соло на его месте поступил бы точно так же. Веря, что Хан поймет его в конце концов. Он кратко вздохнул, переводя дыхание, в непринужденности от своего решения и своей судьбы.

— Мне жаль, Хан, но мой комлинк на исходе, — он продолжал все чаще закрывать микрофон. — У тебя есть позывные твоего скиммера? Нет, не говори их по открытому комму. Слушай, ты помнишь тот безопасный порт? Я легко доберусь туда. Встретимся там?

— Мне понадобится пара дней для этого, — голос Хана наполнился тревогой.

— Так все же будет лучше, — твердо сказал Люк и предложил альтернативный вариант, чтобы побудить Хана согласиться. — В любом случае, мы можем нагнать друг друга, когда выйдем из загруженных трасс. Я найду тебя первый — хотя, более вероятно, ты сделаешь это.

— Я думаю, что… — Хан затих на несколько секунд. — Я тебя там все хорошо?

— Сейчас да, — заверил его Люк; и в этот момент он искренне подразумевал именно это. — У тебя есть частота для базового контакта, да? — он не желал произносить слово «Альянс» вслух, будучи уверенный, что все каналы проверяются.

— Разумеется. Но ты будешь на месте на день раньше, как ни крути.

Теперь, отбросив все сомнения, лгать было легко:

— Ты забыл, что связь на «Соколе» неисправна? Я врублю автопилот, как только смогу, и поковыряюсь немного в системе; если удастся исправить ее, я первый свяжусь с тобой. Но ты все равно должен связаться с ними, как только будешь в безопасности. Проверь, что Лея и Чуи в порядке. Хотя, может, ты доберешься туда передо мной — «Сокол» идет где-то… — он сделал паузу, делая вид, что проверяет статус. — Ну, судя по показаниям, на пятидесяти четырех процентах мощности горизонтальной тяги. Странно, что ты не видишь меня. Ты точно летишь на север?

— Я думаю, что знаю, как лететь на север, малыш, — оскорбился Хан в ответ на сомнения в его летных навыках, что на какое-то время перекрыло его опасения. — Слушай, там есть кантина недалеко от главной площади. Называется «Третья Стачка». Я буду искать тебя там, хорошо?

— Хорошо, Хан, — улыбнулся Люк, слыша, как в голосе Соло зазвучали защищающие ноты — снова старший брат.

— Тебе нужно связаться со слуисси по имени Каррик и спросить у него «тихую пристань» — именно так. И сколько бы он ни попросил за стоянку в доке, предложи ему ровно половину. Не стесняйся делать тот джедайский трюк с его умом, если нужно. И никакой платы вперед — скажи ему, что ты не вчера родился.

Люк улыбался, но он знал, что время заканчивается, как бы сильно ему ни хотелось просто стоять здесь, в укрытии, и продолжать этот разговор — вероятно, это был последний дружественный голос, который он слышал.

— Не волнуйся, — сказал он, как себе, так и Хану.

— Я всегда волнуюсь за тебя, — сказал Хан, сидя за панелью управления маленького тесного скиммера, тщательно придерживаясь положенного ограничения скорости и линии полета. Он понял, что по-прежнему просматривает горизонт, надеясь увидеть «Сокол» — и не потому, что беспокоился за корабль.

— Возможно, ты — единственный, Хан, — ответил малыш, и Соло нахмурился, уловив печаль в его голосе.

Комм потрескивал в течение долгих секунд, прежде чем Люк заговорил снова:

— …Слушай, я думаю м… комм наконец сдох … если … можешь ещ …увидимся… пару дней…

Береги себя, Хан…………….……..

Сигнал исчез во внешних помехах; не в силах стряхнуть беспокойное чувство, образовавшееся внизу живота, Хан хмуро смотрел на комлинк.

Как он мог позволить малышу уговорить себя проделать этот путь в одиночку? Им нужно было просто сесть где-нибудь, чтобы он смог перебраться на «Сокол» — вместе они наверняка отремонтировали бы его, как это бывало обычно.

Теперь, с неисправным коммуникатором «Сокола», не было никакого способа связаться с Люком, пока они оба не доберутся до кантины «Третья Стачка».

Вдруг Хан увидел вдали фрахтовщик YT-класса и рванул рычаг в вертикальное положение — поняв в следующую секунду, что это намного более современная модель, чем «Сокол».

— Прекрати паниковать, Соло, — резко отругал он себя, прежде чем заявить пустой кабине:

— Что, черт возьми, за проблема мешает догнать малыша за один день?

.

Люк долго смотрел в никуда; в конце концов он аккуратно положил дезактивированный комлинк на стол и взглянул на офицера, который молча наблюдал за ним, понимая, что тот сделал.

Здесь не было никакого наружного наблюдения, и когда кораблик Хана покинул док, Люку осталось лишь смотреть на внутренние изображения опустевшего дока, осознавая только сейчас, насколько одиноким он теперь был.

Он не переживал, что Хан вернется за ним; тот полетит до конца к Тиренским островам и будет ждать там Люка, как они условились. Пока он ждет, он свяжется с Альянсом, понимая, что им нужно покинуть планету, как можно скорее… — и потом Лея скажет ему правду.

Она скажет, кем в действительности был Люк, и, возможно, Хан выйдет из себя и разразится шумной, неистовой тирадой, но он вернется к Альянсу, чтобы взять с собой Чуи и тем временем успокоится, а Лея сможет привести его в чувство и уговорить остаться… в конечном счете. И он останется, надеялся Люк. И Чуи согласится с этим.

Забавно — он все для всех распланировал, но понятия не имел, что он будет делать дальше. Поразительно, как быстро разваливались в этой точке все его планы…

Все, что он знал — это то, что он снова совершенно один во вселенной.

Он пытался подавить тревожное чувство гордости пополам с расстройством — после такого легкого достижения своей цели, он ощущал и облегчение, что вывел Хана, и смутное сомнение, что должен был попробовать сделать больше.

Но он понимал, что все это прошло настолько гладко только потому, что он придерживался реалистичных, осуществимых целей. Тех, что от него не ожидали.

Все очень легко могло обернуться провалом — так что не было никакого способа самому выйти отсюда, он знал это. Никакого способа пройти вниз и добраться до Хана, прежде чем того увели бы и поставили массу охранников на пути Люка — достаточную, чтобы остановить его. Просто он ощущал странную пустоту от того, что все его тщательные планы сработали так отлично… а он все же оставался здесь.

Люк провел порезанной рукой по своим коротким волосам… и резко отдернул ее, внезапно понимая, насколько она болезненна — теперь, когда адреналин пошел на спад.

Понимая, насколько опустошен и утомлен, и мысленно, и физически.

Он действительно ничего не планировал дальше этого момента — здесь была его конечная цель…

Что ему делать теперь?

Ответ, как ни странно, был — упасть. Это предупреждение грянуло в Силе четко и громко, и он без вопросов повиновался ему, хватая Арко за шиворот и таща вниз под стол с пультом…

Стена рухнула в яростном взрыве летящих кусков и обломков, мелкие осколки жалили лицо и тело, несмотря на защиту стола, удушающая туча пыли заполнила комнату, погружая ее в темноту и запуская спринклерную противопожарную систему.

В ушах Люка монотонно звенело, перед глазами вспыхивали яркие искры, реальность растворилась в дымке на долгие секунды.

Наконец он медленно поднялся, таща за собой и ставя впереди качающегося Арко, направив ему в голову бластер.

Прошло достаточно много времени, прежде чем спринклерам удалось рассеять туман мелкой и грязной пыли, сбивая ее вниз — и еще больше, прежде чем Люк смог, проморгавшись, ясно видеть своими глазами.

Стена опс-комнаты была полностью уничтожена, открывая находящийся за ней широкий коридор, точно так же покрытый мусором и пылью. C оружием наготове, в три ряда, наталкиваясь друг на друга, коридор заполняли императорские гвардейцы.

— Мы оба знаем, что ты не выстрелишь в него, и мы знаем, что я не позволю тебе использовать его, как щит. Я сам убью его, — голос Палпатина был жестким и скрипучим, еле удерживающим яростный гнев.

Он медленно ступил в зону видимости, черный как ворон, на фоне кровавого моря алых плащей; устрашающе тихая сцена для ошеломленных взрывом ушей Люка. Но на самом деле ему не нужно было слышать голос Императора, чтобы знать его слова. Или его характер.

— Где твой драгоценный друг? — вымучил из себя Палпатин, и Люк понял, что тот только сейчас осознал, что Хана с Люком нет.

Он взглянул на пульт управления — от того остались лишь искореженные остатки. Либо Люка избавили от необходимости уничтожать единственное средство, с помощью которого можно было отследить Хана, либо данные того, что он делал, уже вытащили перед тем, как подорвать взрывчатку — что казалось маловероятным, судя по вопросу Палпатина.

— Так он не с тобой?

Глаза ситха сузились в злой насмешке:

— Ты должен был бежать.

— Я знаю, — сказал Люк, абсолютно точно уверенный в этом, но твердо решивший ни о чем не жалеть.

Что-то должно случиться…

Он провел взглядом по находящейся в полной разрухе комнате, ища то, что не понимал…

Палпатин сделал полшага вперед, и Люк вновь поднял бластер, нажимая им на горло Арко.

Император только улыбнулся:

— Стреляй в него, если хочешь. Может, по крайней мере, ты получишь хоть какое-то удовлетворение от всего.

Люк слышал, как тяжело захрипел мужчина, понимая эти слова, чувствовал, как он напрягся от страха…

Он уменьшил давление на бластер.

— Я не убийца.

— Никогда не оставляй врага за своей спиной.

Он хочет, чтобы я убил его!

Люк ослабил хватку и почувствовал, как слегка опустились перенапряженные плечи Арко.

Он почти, почти вступил в спор. Но какое-то крошечное тревожное ощущение никак не оставляло его…

Почему Палпатин не подходит ближе? Почему продолжает разговор?

Он снова взглянул на ситха, протягиваясь Силой, чтобы коснуться той мрачной, безжалостной Тьмы, которая больше не шокировала его так резко и не была так полностью чужой — и ощутил… ожидание, подготовку… Тьма собиралась вокруг, сохраняя предупреждение… о защите…

Покалывающее предостережение в подсознании Люка превратилось в рев, и он отшатнулся, наклоняясь и бросая Арко на пол, выталкивая инстинктивно щит Силы; Палпатин поднял собственный щит в тот же самый миг…

Стена, находящаяся сразу за спиной Люка взорвалась, падая всей своей массой на его торопливо выставленную защиту; невероятная мощь и энергия, удар феноменальной силы, вышибающий напрочь все мысли…

И затем чернота……

Глава 13

Люк медленно приходил в себя; в ушах по-прежнему звенело, кожу саднило от сотни крошечных порезов и царапин.

Он лежал на чистом белом полу, в чистой белой одежде, руки и ноги обнажены, алое пятно отмечало место, где израненные лицо и рука касались пола. Он перекатился на спину и в глазах взорвались фейерверки режущего света.

— Ты нарушил договор, — без предисловий обвинил Палпатин, кипя от еле контролируемого гнева.

Люк посмотрел в сторону, Император сидел на единственном одиноком стуле в яркой, пустой камере. Он поразмыслил о попытке сесть, но остался лежать на спине, подняв руку, чтобы защитить глаза от неумолимого света, в голове пульсировала боль.

— Договор закончился. Я больше ничего не должен вам, — в холодном, заставляющем дрожать, воздухе слова превращались в облачка пара.

— Договор заканчивается сегодня на рассвете — точно через двенадцать недель с освобождения твоих спутников.

— Договор вошел в силу поздним вечером в тот день, когда мы обменялись рукопожатием. Когда вы освободили своих заложников, не имело значения, — пренебрежительно возразил Люк, понимая, что скользит по острию ножа.

Глаза ситха сузились, но ярость умерилась удовлетворением от оправдания мальчишки. Скайуокер не столько нарушил правила, сколько изогнул их под себя — и это было доказательством того, что Палпатин получит его. Рациональное обоснование средств и способов, необходимых для достижения целей было медленным падением многих хороших людей, включая его отца. Он не отличался от них.

Уже сейчас Палпатин мог видеть, как заострялось это новое лезвие под высокой температурой давления, как формировалось это острие, эта грань, каким внезапно переменчивым становился характер джедая, как ужесточались его суждения, как размывались границы его драгоценных принципов.

Захватывающее, постепенное изменение взглядов…

— Я не собираюсь обсуждать здесь детали с тобой, — наконец резко ответил ситх.

И Люк сказал то, что хотел сказать долгие двенадцать недель, зная, что это не останется безнаказанным, но понимая, что ему придется заплатить за все в любом случае.

— Тогда заткнитесь.

Ответ пришел мгновенно; никаких предупреждений, никаких угроз, никакого второго шанса.

Император рывком встал на ноги и ударил яркой белой энергией, приливающей молниями из его рук. С неистовой силой, будто тряпичную куклу, Люка швырнуло в стену, со звучным треском выбив из легких воздух.

В течение секунды перед глазами стояла пелена; затем, ощущая в горле кровь и напрягая грудную клетку, он изо всех сил попытался вдохнуть, потрясенный внезапной жестокостью случившегося. C трудом глотая воздух, он перекатился на колени и согнулся, пытаясь облегчить дыхание. С каждым вздохом грудь разрывала боль, давая понять, что треск при ударе означал перелом ребер. Он никогда даже не слышал о таком извращенном применении Силы, не говоря уж о том, что понятия не имел, как противостоять ему.

— Очень, очень глупый поступок, — произнес Палпатин охваченным огнем голосом. Он был чересчур снисходителен к мальчишке, позволяя тому слишком много свободных мыслей и слишком много свободной воли. Пора положить этому конец. — Я дал тебе все шансы — все возможности принять изящно свою будущую роль — но ты отказался от них. Конечно же ты понимал, что все придет к этому? Мое терпение не бесконечно.

Люк втянул воздух, голова по-прежнему шла кругом от того, что сделал Палпатин. Но даже не думая, удивляясь собственным словам и содержащейся в них угрозе, он прохрипел:

— Как и мое.

Новый удар последовал молниеносно, вновь впечатывая его в стену. От довольно сильного сотрясения головы реальность на миг исказилась, приглушая все звуки и затмевая зрение. Затем пронзающая боль в груди резко привела его в себя, и он рухнул вперед в коротком остром удушье, борясь за дыхание.

На полу, там где он тяжело и хрипло дышал, можно было рассмотреть крошечные брызги крови, его отбитые легкие начало сводить спазмами от перенапряжения, скрученные ударом мышцы отказывались подчиняться, сковывая грудь.

И затем следующий удар, не дающий времени подготовиться — ни секунды, чтобы собрать хоть какую-то ментальную защиту.

И следующий.

Все было болью; белый свет обжигал глаза, интенсивный жар и чрезмерный холод парализовали легкие и сводили мышцы. Никакой передышки, никакого понимания происходящего, только адская мука, сжигающая все остальное дотла.

Палпатин атаковал безжалостно, не сдерживаясь, в дикой ярости на долгое и умышленное сопротивление мальчишки, вымещая весь свой мстительный гнев.

Он выпускал наполняющую его Тьму с разрушающей силой, питаемой расстройством и безудержной злобой — бросая ее в Скайуокера. Остроконечные световые дуги швыряли и преследовали его, неистово стегая и раня пока он не закричал, но ситх только смотрел, как тот истекает кровью — надавливая Темной мощью на кости, неимоверно медленно и преднамеренно, пока они не треснули и не сломались. Пока его джедай больше не мог издать ни звука, и лишь тихое дыхание вырывалось наружу под неустанными ударами. Пока из него не были выбиты вся сила и дух.

В последовавшей долгой тишине был слышен отражающийся от стен пустой комнаты звук вымученного дыхания Скайуокера, в камере повис тяжелый металлический запах обожженного воздуха и обожженной плоти.

— Никогда даже не думай угрожать мне, — прошипел Палпатин с абсолютной окончательностью. — Никогда.

Еще несколько долгих минут он молча наблюдал за мальчишкой, дрейфующим между провалами сознания: то приходя в себя, то вновь впадая в беспамятство. Наконец, насытившись зрелищем, Палпатин подошел к нему и присел, склоняя голову набок и изучая его с тихим, беспристрастным вниманием.

.

Медленно всплывая на поверхность сознания, приходя в себя от мучительного страдания, ощущая резкий вкус теплой крови во рту, Люк открыл болезненные от жжения глаза, чтобы только увидеть, как Палпатин протягивает к нему руку; нежно, почти сочувственно.

Если бы он сумел, Люк отвернулся бы. Но все, что он мог, это с трудом удерживать сознание, когда ситх взял его голову и легко повернул к себе, произнося спокойным, холодным и смертельно опасным голосом.

— Я предложил тебе всё, и ты отказался от этого. Но теперь я вижу, что это была моя ошибка — я не разъяснил тебе альтернативу. Не проиллюстрировал последствия вызова. Я постараюсь исправить это. Ты растратил всю мою благосклонность, дитя. Растратил все свои возможности. С этого времени каждое решение, которое ты примешь, будет иметь последствия. Каждое слово, которое ты произнесешь. Выбирай их тщательно — так же, как я буду выбирать свое возмещение.

Палпатин поднялся, шелестя своими черными вороньими одеждами, и прошел к открывающейся двери, одновременно принимая видимость сдержанности и цивилизованного спокойствия. Задержавшись у выхода, он повернулся к человеку, лежащему в углу пустой камеры почти без сознания.

— Больше никаких игр.

.

.

.

Хан сидел в кантине «Третья Стачка», цедя уже третью по счету выпивку посреди непрерывно жужжащей утренней суматохи, и изо всех сил пытался подавить внутри себя мерзкое предчувствие.

Что-то было неправильным.

Люк до сих пор не прилетел. Этим утром он уже должен был быть здесь. Должен был исправить комсистему на «Соколе». И они должны были вместе улететь отсюда.

Хан уже видел Каррика — дважды. Он блуждал по стыковочным докам всех трех связанных друг с другом островов — которые, разумеется, никакими островами в действительности не были. Тиренские острова являлись группой массивных жилых платформ, находящихся поверх трех высоченных промышленных зданий. Первоначально здесь было довольно низкобюджетное жилье, но, как часто бывает в подобных местах, постепенно им завладели мелкие и пронырливые арендаторы. И именно здесь находилась кантина «Третья Стачка», в которой сидел Хан и ждал… ждал.

Он вновь перебрал в памяти события их побега — он был уверен, что назвал «Третью Стачку», уверен. И малыш был осторожен, он вырос на весьма неприветливой планете, где люди были научены не рисковать понапрасну. Не имея возможности связаться с ним, Люк точно бы следовал их плану и дал бы знать о себе, как только добрался сюда. И даже, если бы он не смог… Хан был абсолютно уверен, что Люк нашел бы способ сообщить об этом — если бы его схватили, он вызвал бы столько проблем, что сейчас все только бы об этом и говорили.

Но что-то было не так.

Поздним вечером, накануне, Хан отослал короткий запрос по чрезвычайной частоте, отправив лишь сигнал своего комма — зная, что Альянс свяжется с ним. Это была стандартная процедура Альянса: никаких названий, никаких мест, только контактный сигнал и активный код.

Он полагал, что к тому времени, как они свяжутся с ним в ответ, Люк уже доберется сюда.

Он хотел поменять роскошный маленький скиммер на детали для «Сокола». И затем, исправив все неполадки, вырваться наконец на свободу. Как можно дальше и выше…

Хан прервал свои мысли, вновь ощущая тошнотворное чувство… Скиммер. Он хотел поменять скиммер…

На память рассеянно пришли вчерашние слова Люка: «У тебя есть позывные твоего скиммера? Нет, не говори их по открытому комму.»

Позывные твоего скиммера…

«Идиот!» — обругал себя Хан. — «Как ты не понял это?»

Откуда Люк мог знать? Как он мог знать, что Хан утащил скиммер? Хан ни разу не упомянул это — ни разу. В ангаре стояло множество различного транспорта. Спидеры, скайпреи, шаттлы — откуда бы малыш знал, что он взял скиммер, если бы не смотрел за ним через систему наблюдения?

Это означало, что Люк по-прежнему находился в опс-комнате, из которой по его утверждению ушел — и это означало, что он не был ни в каком стыковочном доке рядом с «Соколом» и не имел никакой возможности для спасения.

Мысли Хана мчались, составляя вместе детали их разговора.

«Ты помнишь тот безопасный порт?… Встретимся там?»

Встретимся там… Как? Хан никогда не давал координаты Тиренских островов.

Он никогда не давал их.

Качая головой, Соло тяжело вздохнул. С расстройством и тревогой он начал понимать, что сделал малыш.

— Ты должен был вывести себя… — пробормотал он тихо, понимая, почему малыш пошел этим путем, и отчаянно сожалея об этом.

Когда зазвучал комлинк, он все еще безучастно сидел за столом.

На долю секунды внутри вспыхнула надежда, что это Люк — что он был неправ в своих выводах, и «Сокол» просто с трудом тащится в порт где-нибудь поблизости, немного сломанный и потрепанный, как и его пилот — но целый, и главное здесь, рядом.

Он сорвал комм со своего ремня:

— Да?

— Сэр, мы получили сигнал по этой линии. Идентифицируйте себя, пожалуйста.

Погас последний проблеск испаряющейся надежды.

— Мое удостоверение личности 77285. Подразделение один-ноль-девять. Мне необходима погрузка и канал к «Дому Один». Как можно скорее.

— Подождите минуту, сэр. Нам нужно подтвердить ваше удостоверение.

Хан ждал, заставляя себя думать о том, что делать дальше.

Все было не так плохо — он может справиться с этой задачей. Он вернется на базу, соберет команду и вернется назад в течение недели. Он знал планировку дворца, знал примерное местонахождение Люка… да, это вполне может сработать. Даже если важные шишки будут говорить, что это невозможно — скорее всего, так и будет — Хан может собрать диверсионную группу из друзей Люка. Малыш часто проводил засекреченные операции со спецотрядом Мадина, и они не останутся в стороне. Люк был достаточно популярен, а значит у Хана будет хороший выбор среди лучших ребят.

— Держись, малыш, — пробормотал он, переживая о наказании, перед которым тот теперь мог оказаться. — Держись.

Глава 14

— И как ты сегодня, друг мой?

Легкие, дружественные слова проплыли сквозь туман смутного понимания, пока Люк медленно приходил в себя. Осознавая, что лежит на мерзлом полу, где вчера потерял сознание, он попытался повернуть голову в сторону голоса; тело затрясло от резкой боли.

Пытаться отвечать Люк не стал.

Вместо этого он сфокусировал зрение на центре тусклой комнаты, не сразу понимая, почему там настолько темно. Над ним нависали неясные очертания, в которых он смог наконец разобрать возвышающуюся фигуру Палпатина. Тот стоял настолько близко, что одеждами, густого темно-багряного цвета, задевал лицо Люка.

Все, что Люк знал в этот момент — всем своим существом — это то, что он должен закрыть глаза и отдохнуть. В такт биения сердца левую руку и правую лодыжку пронзала острая боль. Рука была сломана около запястья, как и воспаленные, горящие пальцы. Он медленно закрыл-открыл глаза, и за это время ситх уже каким-то образом оказался сидящим на стуле в нескольких шагах от него.

Люк резко вдохнул, ощутив очередной прострел в стиснутой груди, и попытался моргнуть более активно: как долго он держал глаза закрытыми? Он понятия не имел, никакого вообще.

— Ты использовал исцеляющий транс, — бесстрастно заметил Император, вызывая у Люка туманные воспоминания о своем пробуждении в полной темноте несколько часов назад — о том, как собрав все силы, он погрузил свой разум в медитационное состояние.

Мастер Йода провел много времени, вытачивая в Люке способность делать это в любом месте и при любых обстоятельствах. В один из таких уроков к нему пришло видение Облачного Города — когда он балансировал вверх тормашками на усталых, изнывающих от боли руках, с пульсирующей от сильнейшего притока крови при таком неестественном и долгом положении голове. И теперь наконец он понял причину тех уроков — понял, как важно уметь легко входить в это особое состояние мышления, инстинктивно создавая связь с Силой без всяких сознательных усилий.

— Это недопустимо, — плоским голосом сообщил ему мрачный ситх, словно констатируя факт. — Больше этого не повторится.

.

Палпатин проснулся в ранний утренний час от резко диссонирующего тембра Светлой стороны, раздражающе действующей на фоне Тьмы, в которую он так долго был окутан. Зная, что это не мог быть никто другой, кроме мальчишки, ситху сразу же стало понятно, что тот делал. Несмотря на почти неосознанность действий, контроль Скайуокера был точен и безупречен. Прекрасное созвучие с Силой, даже в таком состоянии.

Что конечно же было совершенно недопустимо для планов Палпатина — ибо слишком бы замедлило их; а значит, с этим требовалось безжалостно разобраться.

— Если ты сделаешь это снова, я просто раню тебя еще сильнее… и еще, пока ты не потеряешь способности к исцелению.

Мальчишка не реагировал, не двигался. Оставаясь лежать на спине, он прижимал к животу сломанную руку и дышал так тяжело, что с расстояния в несколько футов Палпатин мог и слышать его одышку, и видеть биение сердца в груди.

В любом случае он собирался разрушить джедая жестоким способом, но было важно, чтобы мальчишка чувствовал, что он не может ничего контролировать, особенно свою связь с Силой — пришло время для наркотика, в создание которого Палпатин так много вложил.

Наркотики, основанные на ДНК, были обычным явлением, так же, как и самовоспроизводящиеся препараты, но этот специфический наркотик удерживал постоянный уровень химического вещества даже в крови джедая, которая содержала мидихлорианы. Разработка его заняла два года. По иронии судьбы, Палпатин сначала снабдил своих химиков образцом крови Вейдера — для данных исследований кровь форсъюзера была необходима, но свою кровь он давать не желал. А с открытием происхождения мальчишки стало понятно, что образец, с которым они работали, немногим отличается от необходимой им формулы.

Такие насмешки всегда делали жизнь интересней — а задача, которая стояла перед ним сейчас, делала ее и вовсе захватывающей.

Наркотик должен был гарантировать, что Скайуокер будет лишен доступа к своей драгоценной Силе, если Палпатин этого не позволит; плюс его мыслительные процессы будут так же весьма рассеяны. Препарат мог обеспечивать специфически точные уровни состояния — можно было ввести джедая в седативное состояние, на время отсутствия Палпатина, или просто сделать апатичным, вялым и дезориентированным, как сейчас.

— Сядь, — приказал Палпатин, и не был удивлен, что, несмотря на действие наркотика, мальчишка проигнорировал его слова. Фактически ситх даже был рад этому — как чему-то, потакающему его желанию.

Он склонил голову набок, по-прежнему рассматривая лежащего перед ним Скайуокера. Потерявшая свой белый цвет одежда была измазана грязными пятнами засохшей крови, обнаженные руки и плечи покрыты ссадинами, лицо ободрано, нос разбит.

Именно сегодня начиналась игра. Истинная игра — разум против разума, воля против воли, и все средства для победы в ней будут оправданы.

Сколько он продержится? День? Может, даже неделю?

Как много пройдет времени, прежде чем исчезнет вся его воля к борьбе, оставляя только это чудесное своенравное упрямство в качестве стимула, чтобы просто вынести — выдержать происходящее; и Палпатин сможет вторгнуться внутрь этого буйного сознания, чтобы извернуть и переломить его под своим тщательным наблюдением.

Мальчик повернулся — возможно, он ощутил некоторую тень этого нетерпеливого желания, и Палпатин позволил себе тонкую, порочную улыбку на бескровных губах. Позволил игре начаться.

.

Желтые глаза столкнулись с голубыми, когда Люк повернулся, ощущая искривленное завихрение Тьмы — в то время как все внимание ситха сосредоточилось на нем. Сквозь Силу прошла вспышка сдерживаемой острой, как нож, энергии, вынуждая Люка вздрогнуть в ожидании.

Но это было направлено не на него, оказавшись лишь неким приказом, нацеленным в другое место. Он вновь задышал, хотя и оставался напряженным.

«Мара, — понял Люк, — Мара за дверью».

Дверь скользнула в сторону, и тяжелыми широкими шагами внутрь вошли два охранника. Люк продолжал смотреть, ожидая Мару, и замечая, что коридор за дверью камеры такой же темный, как и она сама. Только тогда его усталый мозг сообразил, что этот тусклый свет находится в его глазах, а не в комнате.

Сильные руки схватили его и резко рванули вверх, вынуждая мышцы завопить от череды чрезмерной боли; когда сломанные кости лодыжки начали тошнотворно тереться друг об друга, он фактически задохнулся.

Под холодным и поглощающим взглядом Палпатина его посадили на второй стул, который предварительно приволокли, скребя им через запятнанный кровью пол.

Затем гвардейцы, промаршировав обратно, оставили их вновь наедине.

Люк резко осел на стуле напротив Императора. От усталости и напряжения голову слегка мотало, тело били приступы дрожи. Он не хотел ничего большего, кроме как снова улечься на холодном жестком полу и спать. Взглянув вниз на свои лежащие на столе израненные и окровавленные руки, он пристально рассматривал их в течение долгих секунд, прежде чем понял, что они связаны длинным, тонким кабелем, образующим петли вокруг каждого запястья…

Он смутно помнил, что видел такой кабель раньше, хотя не мог вспомнить, где…

.

В натянутой тишине Император ждал, когда его джедай придет в себя.

— Ты должен понять, — сказал он наконец, — то, что я сделал тебе вчера, я сделаю и сегодня.

Мальчишка поднял на него глаза. И Палпатин сделал паузу, давая тому время, чтобы обдумать это, прежде чем продолжить. Он не ждал ни ответа, ни подтверждения, только понимания, которое увидел в тех тусклых, настороженных глазах.

— Как только ты бросишь вызов мне, я ударю в ответ. Помни мое предупреждение и думай очень тщательно о своих действиях. Как ты знаешь, я не буду колебаться.

Слова звучали размеренно и спокойно, однако угроза, заключенная в них, подняла волну адреналина в крови заставлявшего себя бодрствовать мальчишки — что было ясно видно по его расширившимся глазам.

Удовлетворенный, что теперь получил внимание своего джедая, Палпатин откинулся назад, не сводя с него глаз.

— Я полагаю, мы должны прояснить нашу ситуацию. Видишь ли, ты — не первый джедай, которого я сломал, — он усмехнулся. — Хотя, рассматривая нынешнее положение дел, думаю, мы с успехом можем сказать, что ты станешь последним.

Улыбка исчезла с лица ситха, оставляя лишь холодный, безжалостный взгляд:

— Но ты должен знать, что те другие, кого я сломал, были такими же решительными и преданными, как ты. И я ни разу не потерпел неудачи. Я слишком хорош в этом. Можно сказать, это моя сильная сторона и моя страсть… каприз, который я позволяю себе.

На несколько долгих секунд он замолчал. Глаза цвета охры горели в сравнении со слабым освещением камеры, все их внимание сосредоточилось на пленнике — посылая по спине Люка волну озноба в скручивающем его мрачном предчувствии.

Медленно, казалось, Палпатин вспомнил, где он был; глаза сузились, и голос вернулся к спокойному, невозмутимому тону, ни на йоту не ставшему менее опасным.

— Но из-за твоего отца — из-за того, что он хорошо служил мне без применения этих мер, я хочу дать тебе еще один шанс сделать то же самое. Его верность — только она — подарила тебе эту возможность. Но я хочу, чтобы ты понимал, что это твой последний шанс и я хочу, чтобы ты точно понимал, что поставлено на карту.

Ситх выдержал небольшую паузу.

— Ты можешь остаться здесь, день за днем подвергаясь медленной и долгой ломке, раз за разом подвергаясь избиениям — до тех пор, пока в этих стенах не останется лишь моя воля… или ты можешь выйти отсюда сегодня. Сейчас. Ты можешь положить конец этой бесполезной и глупой, обманчивой оппозиции и ответить на вопрос, который я задам тебе. Если ты сделаешь это, та дверь откроется, и ты вернешься в свои комнаты и будешь повиноваться моим приказам, явным и неявным, и построишь будущее, которое изначально тебе предназначено. И будешь думать, что тебе очень, очень повезло. Это твой выбор: либо ты сам повинуешься, либо я заставляю тебя повиноваться. В любом случае ты уступишь. По-другому быть не может. Это случится… Ты понимаешь?

Мальчишка сидел с опущенной головой, уставившись на свои избитые руки с нейтральным выражением лица. Он ничего не отвечал, не отказываясь и не соглашаясь.

Палпатин откинулся на спинку стула, давая Скайуокеру время осмыслить сказанное. И затем произнес:

— Я ищу кое-кого. И только ты знаешь, где он.

И опять Император позволил тишине тяжело повиснуть между ними, понимая, что его джедай уже знал вопрос, который скоро услышит.

Это был тест на абсолютную преданность, выбор, который должен быть сделан — не оставляющий никаких сомнений, никакой двусмысленности. Мальчишка либо ответит, либо нет — что тоже будет ответом.

— Где Мастер Йода?

Скайуокер колебался долю секунды, прежде чем помотать головой — медленно, но очень сознательно. И все же сначала он колебался, Палпатин видел это.

— Ты точно уверен? Уверен, что это твой ответ? Подумай тщательно, спроси себя: почему это имеет значение для тебя? Он предал тебя — он лгал тебе и управлял тобою. И ты защищаешь существо, планирующее послать тебя в сражение, которое могло закончиться неосознанным убийством собственного отца. Существо, которое полагало, что ты испорчен еще до того, как ты родился. Так почему ты защищаешь его?

Но Люк лишь медленно моргал, продолжая смотреть на свои сломанные пальцы.

— Мне необходимо только одно слово. Место — планета, скажи мне его и больше тебе ничего не нужно будет делать. Никто и никогда не узнает о твоей причастности к этому. Я предлагаю тебе выйти из этой ситуации без всяких дальнейших условий и без позора.

Палпатин наклонился, схватил тонкий проволочный кабель, связывающий руки Люка и дернул к себе через стол. Без всякого сопротивления Люк упал плечами вперед, делая резкий вдох и смотря на свое сломанное запястье.

— Я предлагаю тебе возможность, друг мой — возможность выйти из этой камеры, пока ты еще способен к этому. Больше такого предложения не будет, верь мне. Ты на самой грани физических пределов и ты знаешь это. Не жертвуй собой из упрямства и слепой неуместной преданности. Хорошо обдумай, что ты собираешься сделать и что я тебе предлагаю. Рассмотри альтернативы.

Люк по-прежнему не двигался, однако тело напряглось в сопротивлении.

— Одно слово купит тебе свободу от этой камеры. И от этого приговора.

Наконец мальчишка поднял голову, чтобы взглянуть в глаза Палпатина:

— И от вас?

Ситх улыбнулся и отпустил наручники, откидываясь назад; темные тени падали на его бледное лицо.

Когда он заговорил, его голос был удивленным и снисходительным:

— Одно слово купит для тебя очень многое, друг мой. Но не это, пока нет. Зато оно купит доверие.

— Я не думаю, что вы способны к нему.

На некоторое время воцарилась тишина. Император уставился на мальчишку, который, несмотря на свою борьбу с тупой тяжестью от наркотика и болью от ран, ровно смотрел ему в глаза, хотя Палпатин и видел едва заметное покачивание головы.

Упрямое маленькое существо, которым он был, не мигало под жестким взглядом Палпатина.

Глупый, безрассудный — бросить вызов из-за такой незначительной вещи, зная, какими будут последствия.

Джедай вновь отрицательно помотал головой, стойко держась против требовательного взора Палпатина:

— Я не скажу вам, где он.

Сощурив глаза, Палпатин протянулся в Силе, пытаясь прочесть те упрямые мысли — зная, что если в них сейчас есть Йода, то есть и место его укрытия. Но мальчишка собрал всю концентрацию, которой еще обладал, слегка склонив голову от усилий и ставя барьер, который подавил и фактически блокировал вход Палпатина.

Какое-то время они были захвачены этим молчаливым противостоянием; вокруг, резонируя, вибрировал воздух.

Внезапно Палпатин встал и Скайуокер немного вздрогнул. Император резко отвернулся и быстро прошел вглубь теней маленькой комнаты.

Он говорил, не оборачиваясь, скрывая лицо под капюшоном тяжелого плаща — казалось, его бестелесный голос принадлежит самим теням:

— Ты действительно веришь, что можешь остановить меня?

Люк снова заколебался — и снова не смог удержаться от прямой конфронтации:

— Я верю, что если бы вы могли взять эту информацию силой, вы бы уже сделали это.

Это не был вызов, но Палпатин не мог позволить никаких суждений ни о своей слабости, ни даже просто об их равенстве.

— Время игр закончено, — предупредил он.

Люк ощутил, как воздух вокруг сгущается, обдавая кожу холодным наплывом мощи, заставляющим шевелиться волосы на затылке. Очередной всплеск адреналина заставил сердце колотиться еще тяжелее, напрягая все мышцы против невидимой угрозы, руки сжались в наручниках, дыхание участилось. Но он не собирался отступать, не перед этим.

Опустив лицо и смотря прямо перед собой, он сделал несколько коротких вздохов, зная, что Палпатин ждет… его дерзости. Зная последствия…

— Я думал, мы уже не играем в иг…

Слова были потеряны в ярком взрыве кинетической энергии, выбившей воздух из легких с большей мощью, чем это сделал бы любой физический удар, отбрасывая со стула на расстояние в несколько футов и оставляя задыхаться на полу, лишь свернувшись на нем для защиты — на большее Люк просто не был способен.

В наступившей тишине, громыхая о твердый пол, упал стул.

Палпатин бесчувственно наблюдал, как мальчишка изо всех сил пытается дышать, не в силах сделать что-либо большее.

— Где Мастер Йода? — просто проговорил ситх, и руки снова поднялись к задыхающемуся от сковавшей ребра боли Скайуокеру.

Без колебаний Палпатин бросил очередную молнию Силы, швыряя мальчишку назад и заставляя его вскрикнуть.

— Где Мастер Йода? — повторил он, сохраняя поднятое положение рук, окутанных бело-голубым свечением от сдерживаемого заряда мощи.

Он дал своему джедаю несколько секунд, чтобы убедиться, что тот понял его, и затем вновь бросил в него молнию, жестко откинув к стене, резко оборвавшей его крик.

Спокойно опустив руки, Император медленно прошел к мучающемуся Скайуокеру, дыхание которого сопровождалось резкими звуками; любая мысль не только о сопротивлении, но и о какой-либо защите, была теперь полностью невозможна для него.

Палпатин присел перед мальчишкой, приподнимая его голову. Он наблюдал, как тот глотал воздух и как текла из его носа кровь, видел содранную о жесткий пол кожу и старые, вновь открывшиеся раны.

Когда Император заговорил, его голос звучал ровно, тихо и абсолютно безжалостно.

— Где Мастер Йода, дитя?

Отведя взгляд, мальчик закрыл глаза. Палпатин мягко положил руку на тяжело вздымавшуюся грудь, второй рукой удерживая его голову за челюсть.

— Где?

Удар скрутил мышцы джедая в судорогах, выгибая все тело и откидывая в мучении голову так, что тот закричал; яркий актинический свет на мгновение осветил темную камеру дневным светом. Сфокусированная энергия, иссушающая холодный воздух и оставляющая металлический запах обнаженной мощи.

Когда ситх остановился, мальчишка резко упал назад, едва находясь в сознании.

И снова Палпатин поднял его голову.

— Где Мастер Йода?

Он приложил руки к лицу Скайуокера, чуть улыбаясь тому, что тот судорожно затаил дыхание — удовлетворенный его упорством и удивленный стойкостью. Сжимая ладонями его обожженные, изодранные щеки в подготовке для следующего удара, ситх провел большими пальцами по закрытым глазам мальчишки; свечение вокруг рук становилось ярче и устойчивее.

— Ннн…

Это была не совсем мольба, которой Скайуокер просил пощады, но в любом случае еще один удар оставил бы его без сознания, поэтому Палпатин остановился, позволив энергии рассеяться лишь с мягким толчком, заставившим мальчишку все же сильно вздрогнуть, хватая в ожидании воздух.

— Не надо больше?… Нет? Как же ты слаб, ребенок. Твою решимость так легко расколоть?

Правда была в том, что ребенок еще не дал бы ему информацию — так что Палпатин решил больше не спрашивать, не позволяя тому ощутить победу. Вместо этого ситх пытался обернуть момент так, чтобы его джедай верил только в свою неудачу.

Он склонился к нему, шепча вблизи израненной, кровоточащей кожи, вытирая рукой разбитые губы — пустым, не встретившим сопротивления жестом.

— Как ты хрупок, джедай. Как легко теряешь контроль. У тебя есть сила остановить все, ты знаешь. Это внутри тебя… воет, как волк в ночи. Ты говоришь, что хочешь свободы — и все же отказываешься от одной вещи, которая предоставит тебе власть взять ее. Я не твой враг, дитя, я — твой спаситель… и независимо от того, что будет необходимо, я сниму с тебя бремя, которое мешает тебе и приведу к прозрению.

Борясь за дыхание, Люк отдаленно слышал его слова, мутные от интенсивной, изнурительной боли, поразившей все чувства — требующие, чтобы он только закрыл глаза и упал в желанное забвение.

Тяжелый, скрипучий звук открывающихся дверей прошел к нему вибрацией по холодному полу, заставляя ощутить новую вспышку перекрывающей дыхание боли.

На мгновение Палпатин протянул к нему руку, касаясь щеки и задевая ногтями саднящую кожу:

— Однажды ты будешь благодарить меня за это.

Краем глаза Люк различил туманный образ вошедшей Мары Джейд, которая склонилась в почтительном поклоне перед Императором. Тот встал, закрывая обзор Люка тяжелыми складками кроваво-красного плаща.

— Введи ему наркотик, — просто произнес Палпатин, направляясь к выходу. Потянувшийся позади алый плащ зашелестел по полу.

Мара подошла ближе и присела, попав в поле зрения Люка; в зеленых глазах на миг отразилось… что? В тот момент его истощенный болью мозг не мог ничего расшифровать. Она обернулась, чтобы взглянуть на Императора, но тот уже был в дверях, походя в глазах Люка лишь на пятно.

Люк почувствовал, как Мара взяла его сломанную руку, отводя ее в сторону; от резкого скачка боли в глазах потемнело, все тело, от лодыжки и до запястья, вспарывало ножом, снова и снова, а у него не было сил даже закричать.

Мара положила его податливую голову так, чтобы он не задохнулся, открыла маленький чемоданчик и наполнила инъектор. Всякая мысль о сопротивлении давно растаяла в темноте, когда Люк почувствовал острый, но едва ощутимый на фоне его ран, укол. Мышцы расслабились в тяжелом подчинении действию наркотика, и последнее, что запечатлелось в его памяти, были ее лицо со странно сосредоточенными на нем глазами и нерешительно протягивающаяся к нему рука…

Затем тьма окутала его, оставляя только шум собственного рваного дыхания в потрясенном сознании.

.

Палпатин шел, не оглядываясь, довольный результатом этого столкновения — тем, что он в очередной раз смог установить свое господство над джедаем, тем, что еще немного смог подтолкнуть того ближе к необходимому краю. Правда, он не смог получить название места, где скрывался Йода, но эта проблема была такой же мелкой, как и сам мастер джедай — приносящей лишь чуть больше, чем незначительное раздражение.

Более того, это играло на руку Палпатину в контексте иллюстрации последствий от принятого мальчишкой решения — позволяя дать тому понять, на что будет похожа его жизнь с этого времени, когда он сделал выбор в пользу безрассудного и упрямого пути.

Все имело цену, и с этого времени Скайуокер хорошо изучит это. Любой отказ, любое сопротивление будут встречены абсолютной и непреклонной силой.

Узнал Палпатин потайное место Йоды или нет, было несущественно. Ну… возможно, не совсем так. Возможно…

Палпатин улыбнулся. Да, финальное наказание за этот вызов осуществится через некоторое время — и тем более ценно оно будет…

Когда он обратит мальчишку к Тьме, когда он полностью будет управлять своим новым ситхом, тот скажет ему сам — Сила прошептала об этом. И первая задача, которую он поручит своему новому ситху, будет состоять в том, чтобы возвратиться в укрытие Йоды и уничтожить его.

Да. Мальчишка уже обладал мощью справиться с надоедливым мастером джедаем — он нуждался только в убеждении. И Палпатин обеспечит это. Его желание и его слово — закон.

Он засмеялся в радостном предвкушении.

Глава 15

Вейдер прекрасно осознавал, что Джейд, «рука» Императора, неотрывно смотрит на него сощуренным взглядом, пока они оба ожидали приема в вестибюле огромных апартаментов Палпатина в Южной Башне. Он вернулся на Имперский Центр только несколько часов назад и понимал, что Мастер найдет ему любую другую задачу, лишь бы вновь отослать его, подальше отсюда. Император не желал присутствия Вейдера пока имел дело с его сыном. Не хотел осложнений.

И Вейдер собирался с большой охотой согласиться на это — находиться здесь сейчас было… неудобно. Если бы только мальчик уступил.

Вейдер знал своего Мастера — знал, к чему тот стремится. И знал, что он будет делать, чтобы добиться своего.

.

Мара кипела, наблюдая за этим неповоротливым скотом, безразлично застывшим на месте, не обращающим внимания на ее презрительный взгляд.

Как он мог находиться здесь сейчас? Как мог стоять так спокойно и равнодушно, зная, что происходит с его сыном?

Когда ее позвали вниз — на тюремный уровень — спустя несколько часов после истечения срока договора, держащего Скайуокера здесь в неловком перемирии, Мара знала, что столкнется с последствиями гнева Палпатина, видя в каком бешенстве тот пребывал. Знала, что вся его ярость будет направлена на Скайуокера.

И не потому, что он бросил вызов Палпатину — а потому, что так легко преуспел.

Но Мара не была готова к его ранам. Должна была быть готова — зная своего Мастера. Но состояние Люка вызвало в ней совершенно непредсказуемую реакцию, которой все тяжелее и тяжелее получалось пренебрегать.

Мара не просто могла это так оставить, не могла промолчать.

— Вы навестите своего сына, милорд?

— Нет, — ответил тот, не глядя на нее.

— Как удобно, — пробормотала она презрительно.

Вейдер развернулся к ней — застигнув врасплох силой своей злости:

— Ты ничего не знаешь об этом!

Несмотря на шок, Мара не испугалась, ее положение обеспечивало защитой даже от Вейдера, и, как бы там ни было, она не собиралась вступать с ним в честное противостояние, в котором не могла бы одержать верх. Нет, она никогда не сражалась по правилам. Ни в физической борьбе, ни в словесной.

— Я знаю Императора, и знаю, что он сделает. Так же, как и вы.

Но и Вейдер безусловно был готов следовать ее примеру:

— И почему это волнует тебя?

Не зная, как резонно ответить, Мара надолго замолчала. Чуть подождав, Вейдер отвернулся; в его интересах было закончить разговор.

В интересах Мары было его продолжить.

— В любом случае я сомневаюсь, что он узнал бы вас сейчас.

О, это был сокрушительный удар. Она удовлетворенно наблюдала, как он напрягся, услышав ее небрежно язвительные слова.

В течение долгих секунд Вейдер смотрел на нее; но как раз, когда она думала, что он может действительно проявить какую-то каплю человеческого сострадания к сыну, тот вновь отвернулся, произнося слова каменным голосом:

— Если бы он сделал, как я сказал ему, я бы смог защитить его. Я привел бы его сюда как ситха, обладающего мощью устоять перед любым врагом.

Весь ее гнев и расстройство вспыхнули при этом безучастном отказе:

— Для вас! Чтобы удалить последнее препятствие к вашему приходу к власти. Единственное препятствие, на которое нет ни сил, ни решимости убрать самому.

— Будь осторожнее, — проворчал он, подходя близко к ней. — Ты не настолько вне моей досягаемости, как считаешь.

— Ни вы вне моей, — заверила она, не собираясь отступать перед лицом этой вырисовывающейся угрозы. — Я знаю, что вы хотите — чего вы всегда хотели.

— Я служу своему мастеру, — пророкотал Вейдер басовым тоном, ударяющим ей в грудь.

Но она стояла на своем:

— Для чего?

— Для всего, что он пожелает, — ложь прозвучала легко и естественно, он говорил ее очень много раз и верил ей сам. Пока не появился его сын, запуская старые амбиции с новой силой.

— И жизнь вашего сына не имеет особого значения при этом? — спросила Мара.

Она знала Вейдера слишком хорошо — знала точно, как его спровоцировать и как сломать защиту — так, как она сделала сейчас.

— Возможно, ты просто не способна понять. Это — его судьба. Он станет более могущественным, чем любой джедай, чем любой ситх. Более могущественным, чем Император.

Она склонила голову:

— Это — измена.

— Это — судьба. Даже Император соглашается с этим. Даже Люк, в конечном счете, должен будет подчиниться ей. Он не может больше избегать своего предназначения…

— Нет никакой судьбы. Мы сами создаем ее. Не пытайтесь оправдать свои действия.

— Он создал эту судьбу? По своему выбору он сейчас здесь? — понукал Вейдер, заставляя ее замолчать. — Ты думаешь, мне хотелось видеть, как ему причиняют боль?

Последние слова смутили Мару — расстройством в голосе, неловкостью. Это смягчило ее собственный голос в ответ, хотя она и не смогла скрыть вызов в нем.

— Вы доставили его сюда — к Императору.

Вейдер отвернулся, сохраняя все те же эмоции:

— Если он сделает так, как ему приказывают, ему больше не причинят никакого вреда.

— Вы же знаете, что он не станет подчиняться, — Мара шагнула в сторону, чтобы попасть в поле зрения Темного Лорда, требуя к себе внимания. — Я знаю, что он не сделает этого, а я — только наблюдатель. Как можете вы думать по-другому!

— В конечном счете он подчинится, — невозмутимо ответил Вейдер. И Мара знала, что он прав — но она знала и цену этого.

— Да. Что бы Император ни хотел от него, он сделает это, — согласилась она в протяжном вздохе. — Но это будет не Люк Скайуокер. Люк Скайуокер исчезнет, вытесненный новым ситхом Императора.

Вейдер медленно повернулся к ней, хотя Мара понятия не имела, смотрит он на нее или нет позади своей обсидиановой маски. Было непонятно, чувствовал ли он вообще что-нибудь, слыша правду в ее словах — вину, сострадание, потерю.

И было непонятно, почему она чувствовала все это.

На долгое время повисла тяжелая тишина, измеряемая ритмом неестественного дыхания Вейдера…

— Судьба требует цену от нас всех, — пробасил он наконец.

И внутри Мары все оборвалось; унылым голосом, пронизанным поражением, она спросила:

— Вы позволите Палпатину разрушить его, не так ли?

— Император даст ему все — мощь, власть, положение, — от тона Вейдера шла сдержанная уверенность в своей логике.

— А то, что он сам не хочет ничего этого, не играет никакой роли, да?

— Он должен хотеть.

— Почему? Потому что вы хотите?

— Потому что это его право.

— Его право? Вы видели его? — выпалила Мара. — У вас есть хоть какое-нибудь понятие, через что он проходит — какими правами он там пользуется?

Вейдер только отвернулся, хладнокровно и сознательно отклоняя ее слова.

— Вы понятия не имеете, что Палпатин… — она остановилась, неспособная обвинить своего учителя, несмотря на то, что знала, несмотря на то, что когда закрывала глаза, она видела избитого, истерзанного Скайуокера. Скайуокера, которому она сочувствовала. Его присутствие в Силе преследовало ее во снах, изломанное и измученное, потерянное и одинокое.

— Это равнозначная цена, — бесстрастно произнес Вейдер. — Он поймет это однажды. Необходимое зло.

— Для чего?

— Для того, чтобы он мог служить, стать достойным в глазах Императора. Унаследовать то, на что имеет право.

И в этом все дело, поняла Мара. Для своего сына Вейдер хотел то, чего никогда не получит сам — Империю. И эта амбиция ослепляла его ко всему остальному — даже к тому, что происходило сейчас.

Палпатин полагал, что Вейдер уже попытался, безуспешно, перевести Люка на свою сторону, обратить его для собственной выгоды. Теперь у него, казалось, появилась новая цель — реализовать все свои амбиции в сыне, получить для него то, чего не смог достигнуть сам.

В этом не было ничего нового — сколько раз Мара наблюдала, как далеко заходили чрезмерно рьяные родители, подталкивая своих детей к вопиющим крайностям в усилии заработать для них высокое положение при дворе Императора. Но такое было презренно даже по их стандартам.

Как далеко находится «слишком далеко»? Если Вейдер хотел всех эти «подарки судьбы» для своего сына, значит, он должен чувствовать что-то к нему. Если бы он только увидел его… В груди мгновенно вспыхнула искра надежды.

— Вы должны увидеть его, — очень спокойно произнесла она.

И снова Темный Лорд колебался в течение долгого времени, и потом:

— В этом нет необходимости.

«Трус…», — подумала Мара, разочаровываясь так же сильно от собственной немощи и бесхребетности, словно это она была Вейдером.

— Я надеюсь, вы понимаете, насколько высока будет эта цена — для вашего сына и вас самих. Или вы серьезно полагаете, что останетесь в фаворе?

Вейдер взглянул на нее и вновь, нанося удар, Мара почувствовала, как на ее губах появилась жестокая незваная улыбка:

— Вы — устаревшая модель, Лорд Вейдер. Мода вчерашнего дня. Необязательная. Ваш сын может прийти к трону, но вы никогда не увидите этого.

Высокие двухстворчатые двери распахнулись, и длинный алый строй императорской гвардии выровнялся в главном холле. Кордо, помощник Императора, жестом пригласил Вейдера войти. Мара поклонилась с ложной любезностью:

— Император принимает вас…, пока.

Для нее не стало неожиданностью, что в течение часа Лорд Вейдер ушел со своим флотом во Внешнее Кольцо, сразу же после аудиенции у Императора.

Он не пытался увидеть своего сына.

.

.

.

Хан сидел в тесном, маленьком фрахтовике на пути к флоту Альянса, предаваясь горестным мыслям о потерянном «Сокола» и строя планы, как его вернуть.

Корабль был его первой настоящей любовью — и пусть Хан не был первым у корабля, он находился с ним дольше всех, и был чертовски уверен, что вложил в него самую большую сумму кредитов.

И все инструменты остались на борту… Он вздохнул, закатывая глаза. Боукастеры Чуи в «Соколе», оба. Вуки убьет его. Лицо Хана дернулось очередной раз — от понимания, что и снайперская винтовка там же, и его микробластер.

— Парень… — громко простонал он.

Пилот-иридонианка, сидящая рядом, оглянулась, вопросительно подняв брови.

— А-а, я только сейчас понял, что все мои вещи остались на «Соколе» — моем корабле. Империя прибрала его себе.

Женщина тряхнула в утешение склоненной набок головой.

— Скажи своей пташке «прощай», приятель.

Она была молода, возможно, того же возраста, что Люк и Лея, по прикидкам Хана, с оливковой кожей и темными глазами, волосы забраны на затылке в хвост, а многочисленные тупые рожки напоминали пока что маленькие шишечки.

Хан взглянул на звездное пространство перед собой — чувствуя некую странность в том, что не он вычисляет сейчас следующий прыжок и что сидит он в чужом фрахтовике.

— Нет, моя пташка — домашняя птичка, я верну его. Тем более мой второй пилот убьет меня, если я этого не сделаю.

— Я уверена, что ты можешь постоять за себя, — усмехнулась девушка.

— Он — вуки, — многозначительно отозвался Хан.

— О! — девушка продолжала улыбаться, и словно слова Хана лишь подтвердили ее догадки, добавила: — Тогда я полагаю, что ты и есть Хан Соло, верно?

При их встрече в посадочном доке Хан представился ей только по имени, иридонианка сделала то же самое — Астридж.

Едва они оставили атмосферу, Астридж связала Хана с «Домом-Один» по безопасному каналу — пояснив, что это входит в ее инструкции, как и распоряжение оставить его одного на время разговора.

Он проговорил с Леей всего ничего, минуту — и та показалась ему напряженной — но главное, они говорили, чертовски здорово было видеть ее снова, пусть даже такой. Затем она улыбнулась, и они перешли на шутки:

«Ты похудел».

«Да, тюремные повара старались. Хотя ты выглядишь прекрасно».

«Я? Ты — старый льстец».

«Чуи в порядке?»

«В полном. Он тут на днях помогал двум техникам — или терроризировал их — смотря, чью версию слушать».

Странно, она ни разу не упомянула Люка — не спросила, где он и видел ли его Хан; ничего. Затем, в конце разговора, она попросила, чтобы он не говорил о Люке ни с кем… ни о чем, что касается его. Попросила довольно настойчиво. Он задался вопросом, что, черт возьми, происходит, но согласился, ответив ей: «Хорошо». Возможно, у них был в разработке какой-то план, чтобы вывести его. Да, точно: у них уже было что-то на уме, почему она и попросила не упоминать малыша.

Хан сломал голову, пытаясь придумать, как неупоминание Люка поможет освободить его, но на ум ничего не шло. Но это не имело значения — главным было то, что в ближайшем будущем он услышит нечто обнадеживающее и оптимистичное.

Поэтому сейчас он пристально взглянул на Астридж и с легкой усмешкой ответил:

— Да, я — Соло. Моя репутация бежит впереди меня.

— Похоже на то, — весело фыркнула она, и потом ее лицо стало серьезным: — Я сожалею о Скайуокере.

Хан посмотрел в сторону, не зная, что ответить, когда его только что попросили ничего не говорить.

Очевидно, не все получили таковой приказ, потому что девушка на этом не остановилась:

— Мой брат летал с ним несколько раз, он рассказывал, что Скайуокер был выдающимся пилотом и выдающимся командиром. Прирожденным. Что он всегда шел на шаг впереди и всегда искал другой угол зрения. Он был быстрым прежде всего вот здесь, да? — она постучала себя по лбу, иронично взглянув на Хана. — Именно от этого все зависит. Мой брат летает на В-винге — тяжелом бомбардировщике, знаешь такие?

Это был вопрос, и Хан кивнул:

— Да. Хорошие корабли.

B-винги были большими, тяжелыми истребителями, напичканными мощными вооружением и щитами; они предназначались для уничтожения довольно крупных кораблей, включая фрахтовики и малые фрегаты. Когда Хан пришел пилотом в имперский флот, оптимистично рассматривая сей поступок, как путь добродетели, все пилоты, управляющие тогда шаттлами, фрахтовиками и корветами, были напуганы новыми тяжелыми истребителями Восстания. Впрочем, СИДы вскоре нашли их слабые места: В-винги были быстрее и маневреннее, чем их намеченные жертвы, но слишком медленные, чтобы противостать СИД-истребителям — это была цена за возможность нести тяжелое вооружение, способное разрушить корпус корвета.

Девушка-пилот кивнула, явно гордясь братом:

— Он летает на них уже три года. А я жду перевода в Золотое Крыло.

Хан легко поддержал разговор:

— На A-4 или С-3?

— С-3. Мне нравится компания во время полета.

Хан снова кивнул, радуясь, что они ушли от темы Люка.

— А мне нравятся корабли побольше, чтобы было много пространства вокруг. Нравится думать, что при случае до меня доберутся не сразу.

Она небрежно пожала плечами, такая же уверенная в своей неуязвимости, как все летчики-истребители. Эта уверенность была необходима, если вы хотели летать в маленькой железной коробке, позволяя при этом стрелять в вас.

— Чесси — мой брат — рассказывал о поминальной службе после Хота. Многие сильно горевали по коммандеру Скайуокеру. Я сама никогда не встречала его, но… хотела бы этого, хотя бы раз. Просто, чтобы иметь возможность сказать, что я знала его, понимаешь? Парня, который разрушил «Звезду Смерти».

Сконфуженный ее словами, звучащими, как панегирик, Хан резко повернулся к ней, но Астридж этого не заметила — навигационный компьютер выдал сообщение об окончании расчетов.

— Прыжок, — объявила она, потянув рычаг и выводя корабль на сверхсветовую скорость.

.

.

.

К моменту их прибытия на «Дом Один» Хан буквально горел от желания узнать, что, черт возьми, происходит. Но как только он ступил на трап корабля и увидел Лею, Чуи и Ландо, все остальное было временно забыто.

Он сделал три больших шага и сгреб принцессу в объятиях, захватывая ее рубиновые губы в долгом поцелуе. Хан обещал себе сделать это сразу, как только увидит ее, полагая, что так сломает любой лед между ними — иначе потребовались бы дни, прежде чем Лея позволила бы ему вновь быть рядом с ней.

Какое-то время принцесса отвечала на поцелуй, подчинившись нетерпению Хана, но затем оттолкнула его, взволнованная и смущенная; большие карие глаза с опаской взглянули на переполненную палубу.

— Не волнуйся так, золотко, я поцелую следом вуки, — заверяюще усмехнулся Хан и повернулся к Чуи, оставляя однако руку на ее изящной спине.

— Чуи! Черт возьми, это ты, большой коврик?

Обхватив руками голову от радости, вуки завыл в приветствии.

Хан слегка откинулся назад в притворной задумчивости:

— Клянусь, ты стал больше. — Он подождал, пока Чуи задаст ему вопрос, чтобы ответить: — Нет, я имел в виду твой живот, приятель.

Вуки в ответ только добродушно сжал Соло в едва не задушивших того объятиях.

Наконец, зная, что в любом случае ему придется это сделать, Хан повернулся к Калриссиану.

— Ландо, — с ничего не выражающим лицом произнес он.

— Послушай, Хан… — начал тот.

Но Хан резко прервал его, не готовый слышать никаких объяснений:

— Даже не пытайся, Ландо. Ты загнал нас всех в большие проблемы, приятель. Серьезные проблемы. Я не могу просто взять и забыть об этом. Не тогда, когда Люк до сих пор на Корусканте. Он пришел к нам на выручку, а не ты. Он заплатил за твои ошибки, — на последних словах Соло ткнул Калриссиана пальцем в грудь.

Лея вмешалась в разговор:

— Хан, Ландо вывел нас из Облачного Города. Он помог нам бежать.

— Вот как. Не очень-то удачно это вышло, да? — отозвался Хан, не спуская с Калриссиана глаз.

Чуи многоречиво завыл; только он, имеющий за плечами опыт многих лет дружбы с Соло, мог снять сейчас напряжение. Продержав Ландо еще немного взглядом, Хан обернулся к старому другу, пытаясь рассеять свой гнев:

— Я? Ты о чем? Ты — последний управлял им, не так ли? Помнишь, где оставил его?

Чуи разразился длинной тирадой, сетуя, что он ясно все помнит и в этом-то и проблема.

— А! По любому мы вернем его. Ты, я и Люк пойдем и заберем его. У нас выйдет хороший уикенд — практически семейный пикничок.

И все затихли, отводя взгляды. Хан тревожно нахмурился:

— В чем дело?

.

.

.

— Ты, знаешь… я даже… у меня просто слов нет! — гневно и недоуменно воскликнул Хан. — Вы все спятили? Может, что-то в воде?

— Мне жаль, — это было единственное, что Лея смогла придумать в этот момент — не в последнюю очередь из-за того, что ей действительно было жаль. Зная, как Хан воспримет новости о Люке, Лея благоразумно привела его сначала в свою каюту.

— Он… — Хан покачал головой. — Да, брось, Лея, ты же знаешь, что он не имперец. Ты же видела, на что они пошли, чтобы схватить его.

— Есть мнение, что это было разыграно для нас. Чтобы сохранить его прикрытие.

— Дерьмовое мнение, и ты знаешь это, — голос Хана стал тверже.

Лея не была удивлена; все, кто находился рядом с Люком, прошли через одно и то же: потрясение, отрицание, гнев, разочарование…, но в итоге — принятие; слишком много фактов, говорящих против Люка, слишком много, чтобы игнорировать их.

Хотя о происшедшем мало кто знал, конечно. По официально принятой версии коммандер Скайуокер погиб в битве у Хота. Имперский агент остался неназванным — его имя не имело больше значения; объявили, что шпион был раскрыт и бежал при отступлении, во время тех же событий.

Озвучивание правды привело бы только к ненужной демонстрации бреши в безопасности на высшем уровне командования, к тому же это подорвало бы моральный дух повстанцев и репутацию самого Альянса.

— Я понимаю, что это трудно…

— Трудно!? Я знаю малыша лучше, чем кто-либо, как оказалось. Я знаю его с тех пор… Как ты объяснишь Татуин, а? Что, черт возьми, там произошло?

Лея вздохнула.

— Им нужно было знать, где находится база мятежников, Хан. Они не смогли вытащить это из меня под допросом — поэтому и ввели Люка, с хорошей, убедительной легендой. Ему даже удалось присоединиться к генералу войн клонов, который тоже поверил ему. Имперцы, должно быть, захватили Арту сразу же на Тантиве, а потом стерли ему память об этом, когда увидели, какая у него информация. Я вложила в него все, что им было нужно для разработки своего сценария, включая имя Кеноби и его местожительство. Что могло бы лучше заставить меня доверять имперскому агенту, как ни его появление вместе с генералом Кеноби? Я сама привела имперцев к генералу Кеноби и затем к Явину 4. Из-за Люка. Подумай, Хан, кто был единственным человеком, несумевшим сбежать со «Звезды Смерти»? Разве ты не видишь, как это удобно? Что весь этот план был разработан только, чтобы заманить Кеноби на борт «Звезды Смерти» — и что единственный человек, которому нельзя было позволить уйти оттуда, не сделал этого.

— Тогда это казалось не очень удобно, — прорычал Хан. — Нет, я не куплюсь на это.

— Хан, установлен голос Люка — на комлинке Люка.

— Голос можно сфальсифицировать, — ответил Хан.

— И затем загрузить в его комлинк? Когда? Контейнер Люка был заперт, а над шифром сообщений работали одновременно трое техников. Ботаны идентифицировали его голос, как голос агента Империи, не зная, ни откуда мы его взяли, ни кому он принадлежит. Они не идентифицировали его, как голос Скайуокера — потому что мы впервые попросили прогнать его через базу имперских агентов. Мы были обмануты, Хан. Все мы…

— Хорошо. Тогда, какого черта его держат сейчас в заключении?!

Лея покачала головой:

— Я не знаю. Я не знаю, что у них на уме. Есть несколько теорий. Но, когда его видела я — он не был ни в каком заключении.

— Ты видела его? На Корусканте?

Лея устало кивнула:

— Да, я видела его на следующий день после нашего туда прилета. Он был еще без сознания, но я поняла, что он ненадолго приходил в себя и просил меня видеть.

— Где он находился?

Лея нахмурилась, вспоминая:

— Он был в частных апартаментах в Южной Башне. По-видимому, это его апартаменты — они выглядели достаточно обжитыми.

— С огромным длинным холлом и стеклянным куполом посередине?

Лея удивленно взглянула на него:

— Да.

— Там его и держат. Все время, что я находился у него, ему не разрешали выходить за пределы трех комнат в конце одного из коридоров. Там повсюду охранники.

Лея покачала головой, смягчаясь против решительного упрямства Хана.

— Я не видела никаких охранников, когда приходила к нему. И все двери были открыты. Как часто ты бывал у него?

Хан нахмурился, зная, как она рассудит его ответ.

— Раз в неделю, практически. За небольшим исключением. Не было никаких установленных дней или времени.

— И как надолго тебя оставляли с ним?

— На час где-то. Иногда меньше.

Лея опустила глаза, качая головой:

— Этого недостаточно, Хан. Недостаточно, чтобы подвергнуть сомнению все остальное. — Она указала на лежащий в пакете комлинк, заимствованный ею у службы разведки, на чипы с расшифрованными сообщениями и на стопку копий документов, полученных от ботанов. — Это слишком…

— Что ж, тогда какого черта он помог мне бежать?

Лея взглянула на него, явно испытывая неловкость.

— Я должна осмотреть тебя. — Она повернулась к двери, сняла с нее потертую медсумку и выудила оттуда переносной ручной сканер. Делая усилие, чтобы сохранить голос ровным, спросила:

— У тебя есть какие-нибудь порезы, Хан? Какие-нибудь раны, которые ты не можешь объяснить?

— Ты думаешь, они пометили меня?

Лея промолчала; стараясь не смотреть ему в глаза, она устанавливала параметры поиска на сканере.

— Перестань, невозможно скрыть метку в теле человека с таким диапазоном слежения.

— Да. Но с более коротким вполне возможно. К примеру, чтобы выяснить, есть ли явочная квартира на Корусканте.

Хан нахмурился, почувствовав беспокойство.

Лея наконец взглянула на него:

— Ты говорил что-нибудь — о любом безопасном способе выйти из столицы?

— Про явочную квартиру ничего, я даже не знаю такой на Корусканте. Я говорил, что есть место, в котором мы можем переждать, пока не получим помощь в ответ на наш экстренный запрос. Но это место контрабандистов.

— Тиренские Острова, — кивнула Лея. — Мы использовали их несколько раз. Теперь все.

Хан замер, обводя глазами комнату, пока вспоминал их разговоры — он никогда не упоминал Люку точные координаты островов… но зато чудесным образом получил транспорт, чтобы полететь туда. Ему могли подсунуть корабль… напичканный любыми устройствами слежения; такими, что в довольно близком диапазоне с помощью ретранслятора они могли бы отследить его и после покидания корабля. Разве Люк не ограничил его выбор транспорта двумя-тремя кораблями в ангаре, хотя тот был полностью заполнен. Хан не думал об этом тогда, конечно, — не обратил внимания.

И где были все штурмовики? Он был чертовски уверен, что никто не гнался за ним, пока он разгуливал по дворцу. Хан нахмурился, потеряв уверенность…

— Нет, — в конце концов проговорил он. — Нет, я знаю его. Малыш — не тот человек.

— Сними свою куртку.

— Ну ладно. А зачем было ждать двенадцать недель? — спросил Хан, пожав плечами в одолженной одним из повстанцев куртке. У него не было больше даже собственной одежды.

Лея вздохнула:

— Мы провели с тобой вместе несколько недель перед тем, как попали в плен — возможно, имперцы решили, что смогут выудить у тебя какую-нибудь информацию, которой я поделилась с тобой. Поддерживая все эти ваши встречи и разговоры, они поддерживали твое доверие.

— Если им нужна была информация, почему они не проделали всю эту комбинацию с тобой?

— Потому что я уже знала, кто он, Хан. Они допустили ошибку, приведя меня к нему на второй день; они позволили мне понять, кто он на самом деле. Я просто знаю, кто он.

Последние слова были произнесены с нажимом, заставляя Хана склонить голову набок.

— О чем ты?

Лея вздохнула и подступила ближе, останавливая на время работу сканера.

— Это закрытая информация. То, что я скажу тебе, останется между нами, понял?

Хан напряженно кивнул, ожидая следующего удара.

— Ты знаешь, что Люк… иногда делал кое-что… необъяснимое. Какая у него была реакция, как он использовал интуицию…

— Я знаю, что он был… чувствительным к Силе, джедаем… — Хан по-прежнему испытывал неловкость от высказывания таких вещей вслух. — В общем, как Кеноби.

— Нет, — ответила Лея серьезным, мрачным тоном. — Не как Кеноби.

— Что ты хочешь сказать? — Хан услышал, как в его голосе прорезались воинственные ноты.

Совершенно не зная, как это все объяснить, Лея просто произнесла:

— Он — сын Вейдера. Мы думаем, что Люк — сын Дарта Вейдера.

Хан ничего не ответил — и это было хуже, чем любая взрывная реакция.

— Это пока не подтвержденные данные — их довольно сложно проверить. В Империи явно не заинтересованы, чтобы это стало общеизвестно. Ботаны сейчас пытаются получить ключ к ДНК крови Вейдера — у нас в досье уже есть ДНК Люка, но получить то же самое на Вейдера оказалось слишком трудно. Но мы уверены, безоговорочно, что он сын кого-то из личного окружения Императора — это информация из отдельного, надежного источника.

— Кто сказал, что Люк — сын Вейдера? — спросил наконец Хан низким голосом.

Лея сглотнула, все еще чувствуя свою вину по этому поводу.

— Я. Я узнала об этом, когда нас держали на Корусканте. Кое-кто сделал ошибку, сказав это — я услышала. Хотя не должна была.

Хан взглянул на нее потемневшими от ярости глазами:

— И ты вернулась сюда и рассказала остальным.

Он обвинял ее в предательстве, она знала.

— Да, — ответила Лея, повышая собственный голос и решая больше не испытывать сожалений по этому поводу. Люк был шпионом, имперским агентом. Она ничего ему не должна.

Возобновив сканирование, Лея повернула Хана спиной, слушая его грубый, наполненный гневом голос:

— Тебе лучше быть чертовски уверенной в том, что сделала — даже если это правда, ты взяла огромный груз…

Сканер завизжал, и Лея вернула его к месту чуть ниже лопаток Хана. Сигнал повторился — указывая на положительный результат. Хан затих.

— Жучок среднего диапазона. Новый тип, мы не видели таких раньше. Довольно короткий срок работы. Что-то около четырех-пяти недель до истощения заряда. У нас с Чуи и Ландо обнаружили точно такие же, когда мы вернулись.

— Мы думали, что нас хотят доставить на Кессель, — объяснила она ровно в ответ на его вопросительный взгляд. — И, как нам казалось, мы бежали на Неймодии. Там мы связались с подразделением Альянса, прося у них помощи. Меньше, чем через час, после того, как мы улетели оттуда, имперские войска провели большую зачистку — они разрушили две из трех наших баз на планете. Мы потеряли около пятидесяти человек. Это были базы, через которые мы прошли — я, Чуи, Ландо.

Она не смотрела на Хана, пока рассказывала это, не в силах взглянуть ему в глаза. Он провел ладонью по волосам и твердо помотал головой.

— Я не могу, Лея, — я не пойду на это… Я не отвернусь от него. Ты не права.

— Что еще нужно, чтобы убедить тебя, Хан? — Лея чувствовала себя полностью разбитой. — Взгляни на факты! Ты что, не поверишь, пока сам Люк не скажет тебе этого?

— Да, черт возьми! Тебя послушать, так это плохо!

— Хан, он продал нас — он никогда не был одним из нас, с самого начала! — она почти кричала в ответ. Ни один их них не желал уступать.

— Верьте, чему хотите, Высочество, но я знаю, что прав.

— Вопреки всему!

— Да, вопреки всему! И ты знаешь, почему? Потому что все это — подгон фактов и предположений! А он стоит больше того, что сообщает ваша драгоценная разведка и больше того, что внезапно раскапывают ботаны, потому что я знаю его. Он как брат для…

Не закончив, Хан только махнул рукой и ураганом вылетел за дверь.

Лея осталась одна; отдавшись собственным мыслям, она не сразу услышала легкий стук в дверь. На пороге переминался Хан, со смешанным выражением досады и замешательства на лице.

— Мне некуда больше идти, — спокойно произнес он. — У меня больше нет корабля.

Уступая и приглашая его обратно в комнату, Лея печально улыбнулась:

— Мы найдем тебе койку, лётчик.

— Только не с Чуи, — криво усмехнулся Хан, когда она взялась за комлинк. — Он храпит, как бортовой мотор.

Улыбка продержалась на его лице не больше секунды — когда Лея взглянула на него, та уже расстаяла.

— Что мы будем делать со всем этим? — спросила она, подразумевая сам факт их спора. Она не хотела терять то, что у них только-только начиналось, и надеялась, что Хан тоже не хочет этого.

Он вздохнул, уткнувшись взглядом в пол:

— Я не знаю, Лея. Я, правда, не знаю. Думаю, нам остается только ждать — а там будет видно.

Глава 16

Палпатин сидел в тускло освещенной камере, пристально наблюдая, как приходит в себя мальчишка и не обращая внимания на кланяющуюся перед уходом Джейд.

Он прекрасно знал о борющихся в ней эмоциях, но они нисколько не волновали его — Император был уверен в своей «Руке», в том, что она всегда будет исполнять то, что он приказывает. На самом деле ее чувства даже забавляли его, став этаким бонусом — дополнительным развлечением в игре. В будущем он сможет использовать их для своих целей; пока же ее эмоции не несли никакой практической пользы, разве что подтверждали, что все далеко идущие замыслы Палпатина осуществимы.

При условии, что он создаст ситха из своего упертого джедая.

Он бесстрастно смотрел на мальчишку, холодным, оценивающим взглядом, пока тот изо всех сил пытался прийти в себя после наркотического дурмана. Выглядел он плачевно: сломанная рука прижималась к телу, раздробленная лодыжка потемнела и раздулась, а все его тело и лицо были покрыты массой воспаленных, болезненных ран и мелких ссадин. И все же он не уступал. Джедай был намного лучше обучен, чем ожидал Палпатин — и, конечно же, намного более упорен. Однако это не означало, что Палпатин не справится с ним. Каждый новый день приближал их к предсказуемому финалу.

Ощущая взгляд Палпатина, Люк перевернулся на спину — пытаясь игнорировать острую боль в ребрах и жгучие, резкие прострелы по всему телу, напоминающие ему о вчерашнем противостоянии.

И напоминающие о том, что будет сегодня. Он медленно расслабил жесткие, болезненные мышцы, стараясь не вздрогнуть, хотя и знал, что это бесполезно — Палпатин все поймет, в любом случае.

Всегда ли теперь будет так? Всегда ли теперь он будет оказываться перед своей Немезидой, едва проснувшись, и находиться в ее присутствии каждую минуту, пока в сознании, без какой-либо передышки?

Люк понимал, что Палпатин стремится сломать его, разбивая его решимость час за часом, день за днем, не давая времени, чтобы перевести дух и собрать силы. Никакого времени для восстановления.

Ты ведь знаешь, что он будет делать дальше и знаешь, к чему все приведет.

От понимания этого, в его уже и без того хрупком состоянии, у него зашлось сердце и скрутило живот, и на доли секунды страх поражения придавил его, сокрушая смутно вырисовывающимися последствиями.

Нет. Ты не дашь ему так легко победить. Если он хочет получить контроль над тобой, ему придется забрать этот контроль у тебя. Ты ведь знаешь, как это работает, да, — как много зависит от разума. Не теряй контроль.

Люк понимал игру, которую вел Палпатин и понимал, что ему грозило… однако он понятия не имел, как противостоять этому, фактически он не знал, можно ли вообще что-нибудь сделать… Силой воли Люк заставил себя прервать эту мысль, не желая думать о сражении, как об уже проигранном.

Стоял ли его от… стоял ли Вейдер перед таким выбором раньше — перед подобным принуждением? Бен говорил, что когда-то тот был джедаем. Что наводило на следующий вопрос — унаследовал ли он слабость своего отца?

Или Палпатин лгал? Если да, то Люк не мог обнаружить этой лжи.

Впрочем, его ум до сих пор находился в оцепенении от наркотиков.

Что мешало концентрировать мысли. Он мог бы с помощью Силы разрушить их эффект, очистив свой организм, чтобы хоть на мгновение сделать голову ясной. Но ему не удавалось удержать это состояние — наркотик самовоспроизводился вновь, постоянно возрастая до уровня, на котором Люк оставался лишь на краю сознания. И, как только это происходило, его связь с Силой слабела, концентрация рушилась, а точный, тщательный контроль над разумом, так нужный для медитации и исцеления, разбивался вдребезги.

Люк вновь сфокусировал взгляд и сделал усилие, чтобы приподняться и сесть, прислонившись к стене в ожидании, когда комната прекратит вращаться… и понял, что он до сих пор смотрит на Императора, и что Император по-прежнему смотрит на него.

Он все время слушал размышления Люка, будто это его полное право.

— Так и есть, — властно произнес Палпатин, — я говорил тебе, теперь ты — мой.

Внутри Люка вспыхнуло мгновенное упрямство, игнорирующее все наркотики и истощение и дающее необходимую концентрацию, чтобы он, призвав Силу, смог поднять свой ментальный щит.

Глаза Императора сузились, хоть он и не удивился тому, что мальчишка сумел вернуть свою потерянную было решимость — он был слишком тверд и непокорен, чтобы позволить Палпатину так легко одержать победу, даже под действием наркотиков. Взгляд ситха стал мрачнее и жестче, а в голосе явственно послышалась нарастающая угроза.

— Хорошенько подумай, прежде чем бросить мне вызов. Я остановлю тебя. У тебя нет сил бороться со мной.

Какой-то момент Люк колебался, но врожденное упрямство лягнуло его снова, давая силу для увеличения концентрации, и он вытолкнул из головы шипящее и злорадное присутствие Палпатина — успев на мгновение удивиться, как легко это получилось…

Молния невероятной сверкающей энергии ударила ему в грудь, откидывая назад, головой о стену. Раскаляясь добела, тело и разум пронзала непрерывная, разрывающая боль.

Когда это наконец закончилось, так же внезапно, как и началось, Люк упал, задыхаясь и не издавая больше ни звука, лежа лицом на залитом кровью полу и испытывая благодарность за ледяной холод твердой поверхности.

Смутно он вновь ощутил в разуме проникновение Палпатина. И слабо сплотил мысли обратно под щит.

Тут же его швырнуло обратно в стену, лишая остатков кислорода. На легкие давила безумная тяжесть, не давая ему возможности сделать вдох. Сознание начало меркнуть. Грудь буквально разрывалась в отчаянной борьбе с невидимым весом. Реальность все больше превращалась в размытый туман.

Что-то шептало ему потянуть к себе Силу, повернуть ее внутрь…

Сконцентрировавшись на мгновение, он сумел это сделать, и давление, удерживаемое ситхом, исчезло. Подавшись немного вперед, Люк втянул воздух в горящие легкие, не в силах сделать ничего большего, кроме вздоха.

— Я сомневаюсь, что ты рассчитываешь выиграть при данных обстоятельствах.

Небрежно, сидя на расстоянии трех метров и явно развлекаясь, Палпатин изучал его:

— Ты действительно полагаешь, что можешь оградить от меня свои мысли? Ты не можешь. И никогда не сможешь. Возможно, ты думаешь, я буду уважать твое бунтарское упрямство? Мне ничего не нужно от тебя кроме повиновения. Или, может, ты надеешься, что я сжалюсь и остановлюсь? Конечно же, нет. К этому времени ты должен знать, что я не испытываю сострадания. Так скажи мне, джедай, зачем ты борешься, когда знаешь, что можешь только проиграть?

Палпатин улыбнулся, забавляясь дуальности вопроса.

Насколько слабым могло быть это могущественное существо, скованное навязанными ему ограничениями и правилами. Он покажет ему силу и вырвет на свободу из всего, что держит его. Учителя мальчишки боялись, что он повторит своего отца, и попытались одеть на него короткий поводок правил и запретов, которым он не мог сопротивляться. И с помощью которых они хотели управлять им. И именно эти ограничения — ставшие настоящими слабостями мальчишки, использует теперь Палпатин, чтобы вырвать его из паранойной хватки джедаев.

Как поэтично. Когда Палпатину, уже владевшему телом и разумом мальчика, будет принадлежать его поразительная и несгибаемая воля, его новый ситх оценит эту иронию.

Дыши. Просто дыши.

Ничего не видя, кроме алых пятен перед глазами, Люк с колоссальным усилием вынудил себя на секунду удержать вдох, чтобы при выдохе, мускулы его груди наконец скоординировались и начали вбирать в легкие воздух, направляя по изнывающему телу кислород и заставляя содрогаться от кашля и боли.

Палпатин наблюдал за всем по-прежнему бесстрастным взглядом, самоуверенно и равнодушно, со слабой снисходительной улыбкой на бледных губах.

В конце концов он встал и медленно подошел к своему джедаю, намереваясь понукать им дальше, чтобы спровоцировать ответ, позволивший бы ему вновь принять меры и восстановить свое господство над этим потенциально опасным существом.

— Ну?

— Иди к черту.

Палпатин открыто засмеялся:

— Это все, что ты можешь сделать? Вся твоя борьба?

Он присел перед затаившим дыхание, истерзанным мальчишкой, говоря с презрением и провокацией:

— Бедный маленький джедай. Слова не защитят от меня. Ты еще понимаешь это? Ты понимаешь, что нет никакой защиты против такой мощи, и что спастись от нее можно только использовав ее самому? Чтобы победить меня, чтобы даже просто попытаться остановить меня — тебе нужно стать мною, потому что только Тьмой можно бороться против Тьмы, только огнем можно противостать огню. Либо ты возьмешь эту Тьму и овладеешь ею, либо она раздавит и разрушит тебя, а затем изменит и восстановит так, как я считаю нужным.

— Нет, — это было все, что Люк смог выдавить из себя, цедя сквозь зубы и делая очередной судорожный вдох.

Иссохшей рукой Палпатин схватил его за горло и с неожиданной силой рванул вверх, вдавливая спиной в стену и заставляя опереться на единственную непокалеченную ногу. Изнемогая от слабости и удушья, Люк ничего не мог сделать, чтобы вырваться от склонившегося к нему на расстояние в несколько сантиметров Палпатина.

— Тогда сделай то, что ты можешь, джедай. Останови меня.

Люк замер, и мысленно, и физически, напрягшись в нерешительности. От понукающих слов Палпатина внутри вспыхнул яростный гнев. Гнев, который обещал достаточно мощи, чтобы уничтожить зло перед ним — легкодоступной мощи. Нужно только призвать ее к себе и использовать — не взирая на совесть и принципы и не думая о последствиях. Никак не ограничивая ее.

Но нет, он не станет использовать Тьму для борьбы с Тьмой. Не из-за Бена или Йоды, а потому что он знал… знал в своем сердце, что это неправильно.

Палпатин смог забрать у него все — веру, надежду, друзей, и единственное, что у Люка осталось — это он сам. И он все еще знал, что было правильно, а что нет.

— Ну? — дыхание ситха касалось кожи Люка, глаза горели в злом ликовании.

Он не станет использовать Тьму для борьбы с Тьмой. Он скорее умрет.

Тогда умри. Просто закончи все. Зачем позволять этому продолжаться?

Сколько еще ты жаждешь просыпаться в этой комнате? Чего ты ждешь? Никто не придет за тобой, никому больше нет дела до тебя.

Насколько легко будет спровоцировать этого извращенного и жестокого Мастера ситхов выйти за пределы разумного? Легче, чем жить дальше, легче, чем бороться с Тьмой, вползающей без приглашения в каждую опрометчивую мысль, зажигая ее своей соблазнительной мощью.

Победа по умолчанию.

От его короткого смеха на бледную кожу Палпатина брызнули темные капли крови — настолько близко было лицо ситха. Люк встретился с ним взглядом с как никогда твердым и живым выражением, внезапно очень уверенный в том, что делает.

Закрыв глаза, он с силой ударил головой, попадая костью в кость.

Палпатин отшатнулся назад, и в этот момент Люк ощутил волну восторга, что смог ранить того, кто так жестоко и долго издевался над ним. Пустил кровь тому, кто обескровил его, отняв все, что у него было. И он знал, чего это будет стоить.

Глава 17 (1)

Лея ступила на бурлящую деятельностью летную палубу, ища глазами привычную, синюю среди оранжевой, летную форму Хана, пытаясь различить его каштановую шевелюру. Он стоял, опираясь на свой А-Винг, и явно очень горячо спорил о чем-то с механиком. В руке у него пугающе болтался на ремне шлем, казалось Хан в любой момент размахнется и ударит им своего оппонента по голове.

Лея обошла механика со спины, чтобы Хан ее заметил. Он взглянул на принцессу и опять уставился на механика:

— А я говорю, что его дергает, в тяге — дефект.

Хан неофициально летал на A-Винге уже несколько недель, он без проблем обосновался в команде и успокаивающе быстро знакомился заново с особенностями истребителей. Чуи прикрепили к той же летной группе в качестве техника — и они были, как всегда, неразделимы.

Лея не знала точно, почему Хан делал это: из-за переживаний о безопасности Альянса, когда у него теперь не было «Сокола» для бегства или же он просто не мог жить, не летая — хоть на чем-нибудь. В любом случае было приятно видеть его таким заинтересованным и вовлеченным. Приятно видеть его золотое сердце. Внезапно на память пришла мысль о том, что у Люка всегда была вера в Хана, в добро в нем. Но Лея с той же скоростью отбросила ее.

— Я проверял тягу, когда мы получили его, — механик стоял на своем. Нрав летного экипажа всегда отличался особой горячностью. — Нет никаких неисправностей.

— Тогда это какая-то чехарда. Что-то заставляет его дергаться. Я два часа держал рычаг только для того, чтобы удержать курс прямо.

— Хорошо, — раздраженно согласился механик. — Я проверю сборку. Хочешь взять другой корабль?

— Нет, я справлюсь с этим. Только проверь его. — И в приступе вины Хан добавил: — Позови, если нужно, я помогу, хорошо? — Успокаиваясь, механик кивнул, и Соло, похлопав его по руке, быстро направился к Лее. — Привет, красавица, — подмигнул он, — пришла поцеловать меня на прощание? Я могу привыкнуть.

— У ботанов есть кое-что, — тревожно сказала Лея. Она никак не могла говорить спокойно, если дело касалось Люка.

Они с Соло довольно крепко уяснили, что единственный способ справиться с их разногласиями заключается в том, чтобы как можно меньше упоминать о случившемся; и это с каждым днем становилось все легче — по мере того, как общая реакция на события с Люком стала ослабевать.

У всех кроме Хана. И кроме Чуи, как подозревала Лея — хотя тот и сохранял спокойствие.

Стиснув челюсти, Хан взглянул на переданный ему датапад. Информация исходила от шпионской сети ботанов, поддерживающей тесные рабочие отношения с Альянсом. В ней сообщалось, что их личные шпионы в императорском дворце видели фрагмент документа, удостоверяющий факт, что агент по имени Волк был отозван с военной службы одновременно с запросом на удаление всех документов, содержащих его имя. Не было указано никакой причины для этого — только приказ о его возвращении.

Хан прочитал все молча и вернул датапад Лее.

— Отлично. Мне нужно идти.

— Хан, — она схватила его за рукав. — Скажи мне, что ты не отправишься за ним.

Нахмурившись, Хан обернулся:

— Что?

Лея склонила набок голову:

— Что ты не собираешься спасать его. Я знаю, что ты запланировал что-то.

Хан сжал губы, но ничего не ответил. Лея вздохнула:

— Хотя бы подожди, еще несколько недель. Посмотрим, смогут ли ботаны подобрать ключ к ДНК Вейдера?

— Я не могу больше ждать, Лея. Я просто не могу. Я ждал до этого, потому что ты просила меня, ты сказала, что они найдут доказательство. Но его не нашли.

— Что может быть еще большим доказ…

— Это не доказательства, Лея. Что, если все это просто игра Палпатина, а? Что, если ты ошибаешься?

В его голосе не было никакого вызова — только подлинное, искреннее волнение.

— И зачем ему это, Хан? — спросила она — и он отвел глаза, не зная ответа. Лея снова вздохнула: — А что, если мы правы? Что, если мы правы, а ты вернешься туда и окажешься перед ним?

— Что ж, по крайней мере я буду знать наверняка. И тогда я поверю.

— Не думаю, что это будет большим утешением — когда ты окажешься в имперской тюрьме. И для тебя, и для меня.

Он поднял на нее глаза, и Лея почувствовала, как к щекам прилила кровь — от того, что она произнесла это вслух. Но она продолжала стоять на своем, ради него. Лея знала, как сильно Соло хотел полететь за Люком — и знала, что она была единственной причиной, удерживающей его; и она абсолютно верила, что права в этом.

— Подожди еще немного. Пожалуйста?

Хан отвернулся, и она знала, что он подождет, на этот раз.

— Мне надо идти, — сказал он, ступая на подъемник и взбираясь в тесную кабину — не смотря ей в глаза.

Лея отошла назад, двигатели истребителя вспыхнули, и корабль покинул ангар.

И не первый раз Лея задавалась вопросом… вдруг он попросту не вернется?

* * *

Мара вошла в темную холодную камеру, где лежал истерзанный и избитый Скайуокер. Точно на том же месте, где она оставила его накануне. От его рваного дыхания в морозном воздухе повисали маленькие облачка пара. Ощутив очередной приступ запутанных и незнакомых ей эмоций, Мара поставила на пол медицинский бокс и дала знак тюремному охраннику принести воду и губку. Войдя, тот в замешательстве осмотрел пустую комнату и вопросительно взглянул на Мару.

— Поставь сюда, — кивнула она на место перед Скайуокером.

Держась на осторожном расстоянии от бессознательного человека, охранник как можно тише поставил чашу с водой на пол, чуть подтолкнул ее рукой к пленнику и быстро вышел за дверь.

Мара хмуро наблюдала за этим, пока подготавливала ампулу антидота.

Он что, действительно боялся Скайуокера? Если кого и нужно было бояться — так это Императора. Люк не стал бы… Она резко оборвала свою мысль — словно та ударила ее.

Почему она защищает его?

Почему это затрагивает ее так сильно, несмотря на всю выстроенную защиту?

Мара много раз без всяких эмоций наблюдала, как ее Мастер вымещал свой гнев на других. Много раз. Она сама охотно выслеживала и доставляла ему его врагов, зная, что их ждет ужасная смерть — Император не был известен милосердием.

Так что же теперь было не так? Почему этот человек пробрался сквозь все ее защитные барьеры?

Может, причина была в том, что он — джедай, в том, что он стал первым человеком, кроме Императора, кого она могла ощущать в Силе? Или причина была в том, что Джейд всегда чувствовала на себе выразительный взгляд его голубых глаз, всегда вопрошающих, но никогда не осуждающих ее.

Возможно, она испытывала сочувствие к нему, потому что он был так одинок.

Потому что Мара знала, что если она окажется в его положении, лишенная свободы и надежды, то к ней также никто не придет на помощь.

Потому что, оставляя роскошную гостиную его апартаментов несколько недель назад, она слышала, что Палпатин сказал Скайуокеру о Маре — он сказал, что ей чуждо любое сострадание. И то, что раньше показалось бы ей самой лучшей похвалой от Мастера, являясь принципом жизни, тогда обожгло и оскорбило ее.

Если она не чувствовала сострадания, тогда что она чувствует сейчас?

Прошло чуть больше недели после того, как от Скайуокера убрали медицинское оборудование и, не приводя в сознание, вернули на холодный пол камеры по приказу ее учителя.

Скайуокер находился под постоянным наблюдением медиков восемь дней — начиная с того дня, когда Палпатин, доведенный до крайности поступком джедая, набросился на него со всей своей мстительной яростью.

С того дня, как Палпатин вызвал ее в камеру, где ей открылась шокирующая сцена.

Когда она увидела учителя, спокойно размышлявшего о чем-то, ее глаза невольно расширились. Когда она увидела его окровавленное лицо. Испачканное его собственной кровью. Никто и никогда не ранил ее Мастера прежде. Никто и никогда даже не надеялся угрожать ему. Никто. Понимание последствий скрутило узлом ее живот, пока она осматривала комнату в поисках тела Скайуокера, уверенная, что тот мертв. И в дальнем углу, в тени, она разглядела его истерзанную фигуру, неловко скорчившуюся и полностью неподвижную.

Мара ясно помнила, как у нее перехватило дыхание.

Потерянный в своих мыслях Император молчал, а она, замерев на месте, не знала к кому первому броситься. И только после долгих секунд оцепенелой, парализующей нерешительности направилась к Мастеру; но тот, вырвавшись из задумчивости, указал ей на джедая. Ее сердце буквально подскочило, когда присев рядом, Мара увидела, что Люк все еще дышал и, выпуская вздох облегчения, она поняла, что сама практически сдерживала дыхание до этого момента.

Он был жив, но жестоко и очень сильно изранен. Дыхание было поверхностным и рваным, а из носа и рта на белый холодный пол капала кровь, сливаясь с темным вязким пятном рядом. Была это кровь от внутренних повреждений или от бесчисленных, зверских ран, обильно покрывающих его тело, — трудно сказать.

Мара не могла представить, о чем думал Скайуокер, нападая на Императора, когда знал, что получит в ответ лишь неудержимую беспощадную жестокость.

Ему повезло, что он остался жив.

И тут же понимание поразило ее — он и не ждал, что выживет, он сделал это преднамеренно.

Он хотел все закончить — и сделал все, чтобы так и было, ожидая финальной реакции ситха.

Поднимая свой капюшон, дабы скрыть лицо, Император молча прошел к двери. Там он остановился и, не поворачиваясь, прохрипел абсолютно безжалостным и спокойным голосом:

— Распорядись, чтобы врачи осмотрели его. Не Халлин. — И затем подчеркнуто добавил: — Только то, что опасно для жизни, Мара. Ничего большего.

Мара безмолвно кивнула его спине. Странный холодный озноб прошел по сердцу, переворачивая все внутри — впервые затрагивая сомнениями ее моральные устои, пока она пыталась отвернуться от избитого и искалеченного человека.

Восемь дней для лечения опасных для жизни ран. Четыре дня в бакте и еще три под максимальным контролем и полной зависимостью от оборудования. Только для того, чтобы в последний день отключить его от машин и бросить обратно на пол камеры, словно ничего не было. За все восемь дней он ни разу не проснулся, так и не узнав, что оставлял камеру. И доставившие его обратно медики прекрасно понимали, что он еще не готов к этому и что в течение недели, так или иначе, его придется забрать снова. Склонившись тогда к Скайуокеру, чтобы вколоть инъекцию, которая разбудит его и заставит вновь очутиться перед своим мучителем, она чувствовала… что-то. Чувствовала, как что-то рушится внутри нее самой… От своего участия в происходящем.

От его знания об этом.

От факта, что она снова должна оказаться перед ним. И снова, и снова…

Если Мара не чувствовала сострадания, то что это было?

* * *

Она затихла перед неподвижной фигурой пленника, пытаясь не смотреть на его кровь и ушибы.

После своей яростной мести, едва не убившей Скайуокера, ее учитель какое-то время был «не здоров» — впервые за пятнадцать недель не посещая своего джедая.

То ли из-за того, что был еще слишком сердит, чтобы вернуться к нему, то ли просто давал тому время для восстановления, Мара точно не знала.

Возможно, ситх обдумывал свою непредвиденную потерю контроля — он должен был понять, что джедай намеренно спровоцировал его на такое нападение. А любое явление, способное разрушить тщательно выстроенные планы Палпатина, должно было серьезно взволновать его — того, кто управлял и манипулировал всем миром.

И вскоре правила изменились. Все обострилось. Весь предыдущий уклад был нарушен. Когда Палпатин наконец вернулся, частота его посещений увеличилась до нескольких раз в день. Находясь на наркотиках между этими визитами, не получая практически пищи и воды, Скайуокер понятия не имел о времени, проведенном здесь. Ни намека, день сейчас или ночь, или, на какой промежуток его оставляли в покое… между возвращениями его палача. Если он бодрствовал, то оказывался перед Палпатином… или гвардейцами. Теперь каждый раз ее мастер приводил с собой гвардейцев, вооруженных силовыми пиками и другим подобным оружием. Одеты они были чаще в форменные куртки, а не в их обычные церемониальные плащи. Стоя за дверями камеры и наблюдая с каменными лицами за регулярной охраной, они ждали, когда Император поговорит со своим заключенным и позовет их внутрь. Он делал это в конце почти каждой беседы, иногда до того, как уходил, иногда — после. В любом случае джедай уже лежал на полу, жестоко избитый.

Ей не нужно было следить за ними, чтобы знать их цель.

И каждый раз, как Император и его гвардейцы уходили, ей приказывали немедленно ввести средство, оживляющее действие наркотика в организме Скайуокера.

Она ненавидела обязанность ждать в коридоре — пока ее мастер вел свои «переговоры» с джедаем. Их голоса всегда были тихи, часто едва слышимы — в течение часа или больше, пока Скайуокер наконец не начинал упираться и делать что-то, что вызывало гнев Императора.

Тогда они все слышали это, и она, и неотлучные охранники. Слышали его крики, слышали, как Император бросает в него молнии Силы; звуки вызывали отвращение, никогда не оставляя сомнений в их источнике проникающими в пол потрескивающими вспышками.

И когда крики затихали, в камеру звались императорские гвардейцы.

В течение первых нескольких дней это не беспокоило дюжину или около того гвардейцев. Они все ждали, что джедай будет довольно скоро убит — что Император устанет пытать его. Но ему это не надоедало — казалось, с каждым днем он получает все больше удовольствия.

И теперь, когда Император прибывал в камеру, все тревожно замирали, боясь смотреть даже друг на друга, слушая холодную тишину длинного невыразительного коридора, зная, что сейчас последует и… ожидая этого.

* * *

Мара присела и осторожно взяла руку Скайуокера, стараясь не повредить давно сломанное запястье и пытаясь найти еще нетронутую на венах кожу среди многочисленных следов от игл инъектора. Сердце разрывали противоречивые эмоции.

Где-то в глубине, в запрятанном углу ее души, который она считала мертвым, Мара ощущала неправильность происходящего. Или ее чувства были более личными? И именно это пугало ее? С каждым днем тот далекий внутренний голос становился все яснее и ощутимее.

У нее действительно никогда не было совести, ряд правил — да, но ничего большего; совесть никогда не была значима для ее учителя. И поэтому, возможно, этот голос вообще не имел к ней никакого отношения, но тем не менее она слышала его. Шепот на краю сознания, приходящий в ее сны по ночам.

Не настоящий голос. Не слова — не то, как Палпатин говорил с нею в Силе, но все же. Более простой, менее настойчивый и… сочувствующий.

Она должна уйти; все становилось слишком запутывающим и слишком тяжелым, выходя из-под контроля. Ей нужно попросить у Палпатина другое назначение.

Но как только она подумала об этом, Мара поняла, что он не согласится на это. Если у нее были эти мысли, тогда ее мастер, конечно же, знал о них — он всегда знал, о чем она думает.

Разве он не спрашивал ее раньше, слышит ли она Люка, ощущает ли его в своем ограниченном восприятии Силы? Разве ее ответ не был полуправдой? Она не слышала его в тот раз, когда мастер задавал вопрос, поэтому ее ответ был правдой — на тот момент. Но она слышала Люка до того, и много раз после. Ощущала его на краях своего восприятия, как движущееся тепло солнечного света — трепещущую близость, как умственную, так и физическую. И это привлекало ее — как бы сильно она не пыталась сопротивляться.

Было ли это назначение проверкой для нее? Проверкой ее лояльности, ее преданности? Ее учитель любил проверять тех, кто находится рядом с ним. Но у него не было никакой причины сомневаться в ней — ее верность была абсолютной, в любом случае. Сколько она себя помнила, она служила ему.

Она решительно повернула запястье Скайуокера и ввела инъектор в вену на тыльной стороне, жестко отклоняя побуждение держать его за руку, когда он проснется, чтобы он ощутил хоть какое-то подобие комфорта.

Но было неправильно давать ему ложную надежду. Для него было лучше, как можно быстрее сдаться и подчиниться воле Палпатина. Так или иначе он уже был близок к этому. Человек, которого она знала… которому, возможно, сопереживала, признавая в каком-то смысле в нем равного себе и уважая его, независимо от того, кому он служил — возможно, ощущая даже нечто большее… хотя, какое это имело значение — человек этот теперь исчезал, разрушаясь и меняясь день за днем, превращаясь в то, что желал видеть ее Мастер.

Вся эта ломка была настолько необязательной. Мара могла доставить Скайуокера в императорский «Поведенческий модификационный центр», существование которого долгое время отрицалось. В его стенах Палпатину предоставили бы полностью порабощенного джедая. С вытертым и чистым, как сланец, разумом. Стерильно и надежно.

Но ее Мастер хотел не этого.

Он хотел именно сломать джедая, умственно и физически. Хотел сделать все сам, достигнув абсолютного контроля — не меньше. Это была навязчивая идея. Она никогда не видела Палпатина таким раньше — столь мстительным, столь одержимым, столь направленным, столь…

Испуганным.

Глаза Мары расширились от понимания — он боялся. Ее мастер был напуган этим джедаем.

Действительно ли Вейдер был прав? И Скайуокер являлся реальной угрозой для Императора? Действительно ли его способности были равны способностям Мастера — и именно поэтому он не мог управлять джедаем, не мог предсказать его действия?

И именно это пугало и очаровывало ее учителя? Это так было похоже на него — быть неспособным сопротивляться притяжению большой мощи, не в силах заставить себя разрушить ее источник, даже зная, что тот может уничтожить его.

Вот, почему ему было необходимо установить контроль над Скайуокером. Даже больше. Угроза, которая так долго висела над головой Императора, была предсказана. Это было единственное, чего он боялся. И источник этой угрозы находился теперь в его власти. И Палпатину было недостаточно управлять ею — ему нужно было растереть ее ногами и разорвать на части, получив полное господство над ней.

Скайуокер издал слабый звук, приходя в себя, не двигаясь и не открывая глаз.

Увидев все в новом свете, Мара внезапно ощутила такую сильную жалость к нему, что ее всю скрутило внутри — Палпатин не остановится ни перед чем, чтобы превозмочь свой страх. Он сломает его, а если нет, то разорвет на части в попытке. Понимал ли это Скайуокер? А Вейдер?

Его отец бросил его второй раз?

* * *

Люк лежал все на том же месте и прикладывал все усилия, чтобы полностью прийти в себя. Согнув колени, он резко замер… и затем медленно опустил ногу со сломанной лодыжкой, боль в которой, горя и пульсируя, никогда теперь не оставляла его. Смотря прямо перед собой, он дождался, когда комната прекратит лениво вращаться — с каждым разом это становилось чуть труднее, по мере того, как его физические резервы истощались.

Лежа на полу еще довольно долгое время, крайне измученный жаждой, он наблюдал за облачками пара от своего дыхания — здесь всегда было холодно. Это тоже истощало его, делало медленным и тяжелым.

Он снова услышал хрип из собственного горла и тихо закрыл глаза, пытаясь отсрочить пытку действительностью на несколько мгновений дольше.

Мара мягко подтолкнула его, зная, что ее мастер должен уже быть на пути сюда.

— Сядь. Это поможет очистить голову.

Он медленно распрямился, холодный пол и раны делали его движения жесткими и неуклюжими, израненные руки обернулись вокруг сломанных ребер. Мара помогла ему подняться, поддерживая за спину, и избегая его глаз — чувствуя вновь тот странный резонанс с ним и впервые не отклоняя его.

— Здесь есть вода. Можешь вымыть лицо.

Кровь вокруг его ран засохла, и Мара предположила, что ее учителю захочется видеть своего джедая умытым — или, может, она сделала это из-за своего собственного беспокойства — больше она ни в чем не была уверена.

Мара наблюдала, как Скайуокер натянуто повернулся к яркой изящной чаше из драгоценного камня — настоящему произведению искусства, как и все в императорском дворце — такой неестественной здесь, в этой холодной, пустой и суровой камере; красочный мазок посреди бледной безликости. Она смотрела, как он провел сломанными зашибленными пальцами по золоченому краю, и знала, что он думал то же самое. Небольшая улыбка на мгновение затронула его черты. Затем он протянул руку в воду, придав ладони чашеобразную форму.

Мара внезапно поняла, что, мучаясь от жажды много дней, он хотел воспользоваться шансом.

— Не пей ее! — предупредила она.

Люк на мгновение замер, но затем вновь потянул руку.

— Не пей — в этой воде антисептик.

Он снова остановился, обдумывая это, а затем явно решил, что ему все равно. Как она поняла это? Неужели теперь, когда она наконец позволила контакт с ним в Силе, она могла легко прочитать его? Слышать так же, как Императора?

— Я прикажу принести немного воды для питья. Просто вымой…

Люк слегка повернулся.

Когда?

Он сказал это или только подумал? Его голова свешивалась вниз, и она не видела губы.

Мара сняла комм с ремня:

— Принесите немного воды для него, — и чуть замешкавшись, добавила, — я беру ответственность на себя.

Затем, присев перед ним, она вручила ему белоснежную мягкую губку — и, очутившись в наибольшей близости к нему за все то время, что он здесь находился, в близости, которой она всегда избегала, сейчас, лицом к лицу с ним, она не могла понять, почему так боялась этого раньше.

Его выражение было таким же открытым и нисколько неосуждающим, как и всегда — он знал, что в происходящем не было ее воли. Тем не менее она отвела взгляд от этих внимательных голубых глаз, обрамленных темными кровоподтеками, вкладывая ему в ладонь губку, которая выглядела невозможно чистой в его израненной, окровавленной руке.

Он смотрел на Мару еще несколько секунд, затем перехватил губку правой кистью и опустил в воду. Поднял к лицу. Коснулся открытой, воспаленной раны ниже глаза и, вздрагивая, отнял руку. Взглянув на грязь и кровь на губке, не поднимая глаз, он произнес:

— Мне можно попросить зеркало?

Настолько близко к нему, Мара так сильно ощущала его… Она отвела взгляд, пытаясь сломать контакт.

Он был странно, болезненно любопытен, поняла Джейд — не насчет своих ран — насчет себя. Его сознательно лишали зеркала еще когда он жил в апартаментах, и он не видел свое отраженье так долго, что почти забыл, как выглядит Люк Скайуокер. И у него было угнетающее чувство, что если он посмотрит в зеркало, то увидит незнакомца.

Ее сердце вновь дрогнуло и открылось навстречу к нему, настолько одинокому здесь, знающему, что его мучениям не предвидится никакого конца…

— Нет, — быстро ответила она, чувствуя вину за это, но зная, что Палпатин никогда не позволит такой гуманности — когда он вложил столько труда в работу над разумом джедая.

Наклонившись ближе, она взяла губку из его руки и, ополоснув, начала вытирать ему лицо. Так мягко, как только могла. Он вздрагивал, но не пытался уклониться.

Чувствовать, как другой человек заботится о нем, касаясь его лица без угроз и злых намерений, было чудесным ощущением для него. Она совершенно точно знала это.

— Что я могу сделать? — спросил он тихо, закрыв глаза.

Мара замерла.

— Что?

— С зеркалом. Что я могу сделать с ним?

Она немного расслабилась — чувствуя облегчение, что в этом вопросе не было большего смысла.

Его лицо не изменилось, но на мгновение она услышала ноту веселья в его голосе:

— Как именно я могу спастись с помощью зеркала, если оно только не припаяно к лайтсейберу?

Мара улыбнулась:

— Ну, так получилось, что единственное зеркало, которое у меня есть, похоже, именно такое.

Люк чуть улыбнулся в ответ, хотя улыбка не достигала глаз.

— Спасибо.

— За что?

Он не ответил. Ему не нужно было отвечать — они оба точно знали, за что он благодарил ее.

Мара отвернулась; в еще большем замешательстве, чем когда-либо. Она не должна делать этого — не должна давать ему ложной надежды.

— Это не имеет никакого значения. Он все равно сломает тебя.

— Я знаю, — в сказанных так спокойно словах было крайнее опустошение.

И услышав это, Мара почти сказала ему, что Палпатин сам напуган им, но остановила себя: никакой ложной надежды.

— Тогда дай ему, что он хочет. Просто сделай то, что он просит.

Он помотал головой:

— Этого недостаточно.

И она понимала, что это правда. Палпатин должен был разрушить его полностью, разломав на части и собрав заново так, как считает нужным. Меньшее его бы не удовлетворило.

Они погрузились во всеохватывающую тишину холодной камеры, наблюдая, как смешивается пар от их дыхания. Мара понятия не имела, что сказать; да и зачем? Зачем ему ее слова? Они оба знали, что любое предложенное утешение, так или иначе, будет ложью. Маре просто нужно было быть здесь — ее присутствие давало ему достаточное успокоение, пусть и на мгновение.

Она взглянула на него.

Сгорбившись вперед, чтобы ослабить боль в ребрах, заплывшими от синяков глазами он уставился в пол; кровь покрывала его одежду, кожу, волосы — казалось, он уже был сломлен. Возможно, так оно и было.

Обжигающая боль пронзила сердце. Она больше не справлялась с этим. Слишком тяжело. Ей хотелось развернуться и бежать из этой камеры. И никогда больше не возвращаться. Никогда больше не сталкиваться с этой запутанной массой эмоций.

Но она не могла двинуться. Каким-то образом Мара была связана с ним, слыша его боль и отчаяние так ясно, как слышала уверенное превосходство Императора.

Но если та связь была всегда резкой и агрессивной, похожей на забивание гвоздей, то эта связь ощущалась очень комфортной, естественной и искренней.

И вскоре этого не станет — будет отнято у нее, вырвано прочь.

Слишком жестоко. Палпатин насладится своей иронией.

Почувствует ли она тот момент? Сможет ли ощутить, когда его душа разрушится?

Она больше не могла участвовать в этом. Не могла оставаться и наблюдать его разрушение и падение во Тьму. Но она и не могла помочь ему. Не могла помочь ему. Не могла пойти против своего Мастера.

Этот бушующий внутри конфликт заставил ее глаза наполниться слезами, и она часто заморгала, пытаясь избавиться от них, сердясь на себя за то, что позволила своим чувствам так действовать на нее.

— Я не могу, — еле слышно прошептала она, быстро поднимаясь, чтобы уйти.

Подав сигнал по связи, Мара торопливо прошла к двери, ни разу не оглянувшись — желая, чтобы охранники, как можно быстрее, открыли ей дверь и ощущая его покорное, тихое принятие. Даже сейчас он не судил ее.

* * *

Люк не смотрел на нее. Не мог заставить себя наблюдать, как исчезает последний якорь человечности в его жизни, сбегает, разрываемый противоречивыми эмоциями и привязанностями.

И движимый состраданием, он не посмел останавливать ее.

Глава 17 (2)

Мара быстро шла вдоль коридора, смотря вперед мутными от непролитых слез глазами; ощущая замешательство, страх, волнение… связь… C удивлением она увидела стоящего в дальнем конце Палпатина, в окружении ожидающих его распоряжений двенадцати гвардейцев. Тяжелые черные одежды ярко контрастировали с невыразительными белыми стенами.

Абсолютно тихий, в почти медитативном состоянии, он источал мощь, темную и властную.

Неужели он знал? Знал, что только что произошло? Ждал здесь, используя Силу, чтобы подслушать и убедиться, что Мара не подведет его?

Это было жестоким тестом. Она шагала к нему, ощущая волну смелости от наполнившего ее негодования. Набрав в легкие воздух, Мара приготовилась высказаться…

Он слабо двинул рукой в странно недовольном жесте, сломавшем ход ее мыслей и позволившим ему говорить первым:

— У меня есть задача для твоих особенных талантов, Мара. Сегодня ты должна улететь. Пойди, приготовься, я объясню все тебе позже.

И с этими словами он прошел мимо нее, не оглядываясь, явно сосредоточившись мыслями на Скайуокере.

Мара была оставлена одна в пустом коридоре, чтобы задаться вопросом: а было ли это вообще каким-то тестом? Не была ли она только пешкой в большей игре — финальным поворотом ножа в душе пленного джедая, еще одной возможностью показать ему, насколько одиноким он здесь был.

Холодная дрожь прошибла позвоночник; Мара списала ее на морозный воздух нижних подземных уровней. На мгновение в голову пришла мысль: если бы это был не императорский дворец, а какое-нибудь другое место, могла бы она вернуться к Скайуокеру? Чтобы закрыть глаза, отвернуться и прошептать ему: «Беги!»

Она быстро пошла вперед, спеша уйти из этого холодного подземелья. Не имело никакого смысла оставаться здесь дольше; скоро — возможно сегодня — джедай тоже уйдет, если не физически, то душой и сердцем точно.

Она должна позволить ему сделать это; если смотреть правде в глаза, он уже был потерян. Только не признавал этого. Но ее Мастер изменит его отношение, как изменил все остальное, чтобы удовлетворить свои желания и страсти. Да как Мара смела предположить, что могло выйти хоть что-то из того, о чем она сейчас подумала? Неужели она хоть на миг допускала подобное?

Мастер был прав. Сострадание несло в себе страшную, разрушительную слабость.

* * *

Люк спокойно сидел на полу мрачной камеры, когда туда вошел Император. Мощное присутствие в Силе ярко контрастировало с высохшей фигурой. Проходя мимо Люка, он задел тяжелым плащом его лицо — окутывая удушающей чернотой, словно погружая глубоко под воду. Но Люк не отреагировал, он потерял во тьме все, что у него было — возможно, ему уже было все равно.

Все его тело болело так, что стало невозможно выделять отдельные раны — все сливалось в одну сплошную боль, настолько интенсивную, что даже простое движение вызывало жесточайшую, пронзающую насквозь судорогу, с которой он ничего не мог сделать, кроме как просто застыть и переждать.

Странно, но избиения больше не добавляли боли. Точнее, боль была адской, но не сильнее пика того момента, когда ее причиняли. И он учился. Учился тому, что с болью можно справляться — не игнорировать ее, а в какой-то мере допускать, терпеть. Существовать. На память пришли далекие слова его отца, что иногда это было самой большой победой — просто существовать. Тогда он отклонил их — теперь же… понял. Понял, что триумфом могла быть способность просто остаться в своем уме еще один день.

От попытки сконцентрироваться болела голова — от одной лишь попытки следить за проходящими часами, чтобы как-то отметить время.

Или это было из-за наркотиков, которые подавляли его, но не давали отдыха. Люк смутно помнил свои мысли по этому поводу — помнил, что у Палпатина был наркотик, который самовоспроизводился, несмотря на применение Силы против него. Это было нормально? Ему было все равно. Его больше не волновал этот факт. Не волновало, что думает Палпатин. Разве это важно?

Он посмотрел на старика, на понукающую, довольную улыбку на бескровных губах, на победный блеск в злобных желтых глазах, и понял, что Палпатин слушает его мысли. Но разве это важно?

Все это больше не волновало его.

Ему было все равно, что он сидел сгорбленный на грязном полу, привалившись спиной к стене… как иронично…

Люк помнил, что это было важно для него когда-то. Это казалось настолько важным, что он выпрямлялся. Теперь он не мог вспомнить, почему. Теперь он просто неуклюже сидел на полу — потому что это было не важно.

Значит поднимись. Встань. Борись.

На какой-то момент он прекратил думать, пытаясь сплотить себя, чтобы забыть о боли, дрожи, голоде, разбитых мышцах — чтобы встать.

Но он не встал — какой был смысл? Его только вновь собьют с ног.

Вечность в этой камере, с постоянно провоцирующим Палпатином, толкающим его к пропасти, растирая в пыль его пошатнувшуюся решимость…

Он ожидал быстрого конца: сказать «нет» и быть убитым. Не того, что он будет изолирован и обезврежен, находясь с язвительным и озлобленным, беспощадным и неустанным Палпатином. Режущим его по частям. День за днем, день за днем. Смерть от тысячи порезов.

Вялое шипение замков прервало ход его мыслей. В камеру вошел охранник. Удивленный присутствием Императора, человек низко поклонился — и Люк увидел, что у него было в руке.

Он тотчас отвел взгляд, уставившись в пол, но было уже поздно — ситх конечно же понял. Он понимал и знал обо всем остальном — почему сейчас должно быть по-другому?

Не успел Палпатин спросить, почему ему помешали, как мгновенная вспышка эмоций джедая — немедленно погашенных и скрытых — заставила его улыбнуться. Жестокой тонкой улыбкой. Когда он увидел новую возможность для проверки уровня контроля над ослабевшим в своей решимости мальчишки.

— Поставь это здесь, — с легкостью произнес он, наблюдая за своим джедаем — не в силах сдержать удовольствия от предвкушения.

Люк смотрел перед собой, делая сознательное усилие не поднимать взгляд.

Присев, охранник поставил у ног Палпатина стакан, открыл серебряную флягу и стал переливать в него воду. Кристально чистая мелодия льющейся воды наполнила все вокруг.

Не удержавшись, Люк на мгновение бросил на нее взгляд. Охранник встал, поднял чашу для умывания и, отвесив еще один поклон, вышел.

Долгое время Палпатин ничего не говорил, наслаждаясь отчаянным желанием мальчишки, бушующим внутри, в резком контрасте с его спокойной, сдержанной маской.

Палпатин собирался сегодня подчеркнуть бегство Мары, но новая идея была гораздо лучше. Это было удобной возможностью посмотреть насколько его джедай готов уступить новому Мастеру. На что он безропотно согласится, а за что у него еще хватит духа бороться.

Поэтому ситх ждал, наблюдал, позволяя висеть тяжелой тишине — чтобы дать его пленнику время понять наступающую игру. И когда он стал вполне уверен, что тот понял, начал:

— Ты хочешь пить, джедай?

Находясь без сознания в отсутствие Палпатина, без еды и воды много дней, Люк знал, что находится на грани. Без еды он мог обойтись, но без воды… Он отчаянно нуждался в воде. И постоянное головокружение и мучимые судорогой мышцы напоминали ему об этом.

Император позволил ему промолчать, наблюдая, как мальчишка стиснул челюсти и решительно уставился в пол и как несколько раз, почти неощутимо, покачнулся вперед и обратно; каждой клеткой своего естества он был сосредоточен на стакане воды.

— Если хочешь пить, возьми стакан, — почти мягко предложил Палпатин.

Несмотря на все усилия, Люк не смог остановить себя. Против воли взгляд медленно потянулся к воде. Не двигаясь, он тихо наблюдал, как, собираясь вместе, по запотевшему стеклу сбегают мерцающие под резким светом капли. Он наблюдал крошечные блики в легком колебании воды и медленно увеличивающиеся, преломляющие свет лужицы. Он наблюдал, как отцепившись от стенок внутри стакана, головокружительно всплывают наверх последние пузырьки воздуха.

Он мучительно знал о своих треснувших губах и пересохшем горле — настолько сильно, что больно было даже говорить. Все его тело жаждало воды того стакана, вопя об облегчении — которое было прямо здесь, прямо перед ним.

Какое-то время он не двигался; лишь чуть покачивался от нерешительности.

Он должен пить, должен получить воду. Постоянная пульсирующая боль и дурман в голове, спазмы мышц — все говорило об обезвоживании. Люк знал эти симптомы — жизнь в пустыне научила его.

Он нуждался в воде.

Но он не решался — ожидая услышать, что потребует за нее Император, у которого все имело цену, включая и эту воду.

Медленно и демонстративно стакан заскользил к нему, дребезжа стеклом по затертому полу.

Используя Силу, Палпатин пододвинул его к центральной точке между ними и стал ждать дальше, смакуя происходящую перед ним борьбу.

Три раза пальцы его джедая дергались, почти протягиваясь к стакану, но останавливались, прежде чем сделать это. Наконец, нерешительно, зная, что им играли и зная, что он не мог больше сопротивляться, он все же протянул руку. Палпатин удовлетворенно улыбнулся.

— Но ты же понимаешь, что должен заплатить цену.

Мальчишка остановился, утомленный, осторожный. Не поднимая глаз, спросил:

— Какую? — тихий, хриплый и покорный голос.

Император не ответил, вместо этого он поднялся и медленно обошел Скайуокера, заходя ему за спину. Безмерно довольный, что джедай не возмутился и не разгневался — и даже не удивился, что Палпатин остановил его. Пленник не подверг сомнению ни факт, что должен остановиться, ни факт, что удовлетворение столь естественной человеческой потребности имело цену. Он только хотел знать ее стоимость.

Палпатин присел позади, положил руки на израненные плечи мальчишки и был вознагражден, почувствовав его напряженное тело. Склонившись, ситх прошептал:

— Встань на колени.

В такой близости, в прямом физическом контакте, Палпатин ощутил пьянящий взрыв эмоций джедая: и потрясение, и гнев, и отвращение.

Мальчишка попытался повернуться, но ситх обхватил руками его голову и вынудил вернуться к стакану.

— Смотри! Не прекращай смотреть на то, что желаешь — на то, в чем нуждаешься, чтобы выжить. То, что ты хочешь — это главное, как ты этого достигнешь — не имеет значения. Я прошу о такой мелочи. Единственное, что останавливает тебя — гордость и высокомерие. Которые…

— НЕТ! — Скайуокер вывернулся из его рук, дернувшись вперед. От слабости ему пришлось опереться всем весом на руки — выворачивая сломанное запястье и вопя от боли.

— Да уж, — глумился Палпатин, вставая и отходя от сгорбленного человека. — Это намного достойнее.

Скайуокер продолжил сидеть, сильно согнувшись, с низко повисшей головой, оперевшись одной рукой в пол и прижав другую к запыхавшейся груди.

Палпатин снова сел, черный плащ всколыхнулся волной.

— Посмотри на себя. От тебя осталась пустая оболочка. Несколько рваных воспоминаний о человеке, которым ты был. Ты — ничто.

Мальчишка не поднял головы и не отрицал слов, брошенных против него. Палпатин наклонился вперед и, будто откусывая слова, произнес с абсолютной, обвиняющей злобой:

— Ты — ничто.

— Тогда убейте меня, — голос был очень тихий, хриплый, фактически шепот.

Палпатин безжалостно засмеялся и вновь расслабился, восстанавливая самообладание.

— Я уже говорил тебе, что никогда не убью тебя. Что бы я с тобой ни сделал, я буду всегда восстанавливать тебя, постоянно, снова и снова. Ты принадлежишь мне.

— Тогда дайте мне воду.

— Ты получишь ее. Только встань на колени.

Джедай снова взглянул на стакан. Палпатин протянулся к нему Силой и слегка встряхнул — чтобы разъяснить: он запросто опрокинет его, если мальчишка решит пить без разрешения.

Люк опустил глаза, глядя на избитые руки, куда угодно, только не на стакан. И Палпатин видел, что тот был полностью потерян.

— Борьба закончена, друг мой. — Палпатин мягко коснулся ума мальчишки. — Ты же понимаешь все не хуже, чем я. Прими это, и сделай так, как я прошу.

Мальчишка медленно качал головой, но не поднимал глаз. Он был так близок сейчас — так близок к сдаче. Палпатин чувствовал его безысходность, опустошение, отчаяние. Это притягивало и опьяняло словно наркотик.

— Почему это так трудно? Это — пустяк; здесь только ты и я. Сидишь ты или стоишь на коленях — нет никакой разницы. Единственная разница в твоей голове.

«Нет! Не другое! Другое только в твоей голове», — внезапно в памяти Люка всплыл голос его старого Мастера, говорящего те же слова. Неужели он, и правда, говорил их? Казалось, это было так давно… в совершенно другой жизни. Он изо всех сил пытался вспомнить имя своего старого Мастера… но оно ушло, потерянное и забытое.

Будто читая его мысли, Палпатин спешил дальше, перейдя на великодушный тон:

— Сопротивление, которое ты чувствуешь, является пережитком старой жизни… жизни, которая теперь безвозвратно ушла. Ты уверен, что это вообще было твоим собственным, а не чьим-то сражением? Ты ведешь бои тех, кто оставил тебя бороться в одиночестве.

Мальчишка издал звук, похожий на удерживаемый стон. Усмехаясь, Палпатин подался вперед в восторженном ожидании.

Люк балансировал на самом краю. Было ли это так ужасно, встать на колени?

Да.

Да, но он хотел пить. Он нуждался в воде. Палпатин был прав, никто не заботился о нем; зачем он боролся, когда всем все равно?

Это был такой пустяк, встать на колени. Это было ничто, теперь. Он сам был ничто. Так какое это имело значение?

Только встань на колени и возьми воду.

Если ты сделаешь это, ты отдашь свою жизнь под его контроль. Навсегда. Если он побьет тебя раз, он будет делать это снова и снова. Ты хорошо понимаешь это.

Люк провел пересохшим языком по пересохшим губам — он нуждался в воде.

Комната кружилась вокруг, и он понимал, что это не только из-за наркотиков. Он вырос в пустыне и знал, что такое последовательное обезвоживание.

Он нуждался в воде.

И она была здесь… прямо перед ним!

Если ты сделаешь это, ты отдашь контроль над собой. И независимо от того, что случится потом, независимо от того, куда ты пойдешь, ты никогда действительно не оставишь эту камеру.

Ты никогда не оставишь эту камеру.

Люк смутно осознавал, что немного раскачивался, разрываясь от противоречивых эмоций — в отчаянии от невозможности принять решение.

Сделай выбор!

Возьми воду. Она перед тобой. Прямо здесь!

Встань на колени и выпей воду… какое это имеет значение? Ты все равно встанешь на колени в конечном счете — ты же знаешь это теперь — знаешь, что это правда.

Встань на колени — и ты выйдешь отсюда сегодня…

Он взглянул на Императора и увидел…

Увидел холодную черную душу позади тех жестоких желтых глаз. Увидел его наслаждение, удовлетворение, его экстаз от борьбы Люка, его предвкушение господства.

Возмущение, негодование и расстройство кристаллизовались в холодную ярость.

С потрясающей внезапностью Люк протянулся Силой и со свирепым неистовством швырнул стакан в стену, разбивая вдребезги на крохотные кусочки, взорвавшиеся вспышкой мокрых, острых осколков.

Император в неверии приподнялся, в гневе стал вскидывать руку… но Люк уже был почти на ногах навстречу удару молнии. И впервые он поглотил ее, направляя и толкая обратно так, что она затрещала, сталкиваясь со встречной энергией и зажигая тонкие разряды, прошедшие через защиту Палпатина и опаляющие его одежду и кожу. Оба толкали с яростью и силой, скользя ногами по гладкому полу.

Но шок от того, что он сделал такое, нарушил концентрацию Люка, и когда ситх потянул к себе больше мощи, бросая ее в противника со зверским неистовством, того отшвырнуло назад, вышибая прочь всякую мысль о дальнейшем сопротивлении.

Он был без сознания, прежде чем упал на пол — что никак не повлияло на безостановочный гнев Палпатина.

Когда алые гвардейцы открыли наконец дверь, Император все еще кипел от возмущения. Он повернулся к ближайшему из них и с холодной яростью произнес:

— Мой джедай хочет воды. Окуните его в нее. И затем вколите наркотик.

Люк пришел в себя от льющейся на него ледяной воды. Ошеломленно втягивая воздух, не в силах даже вскрикнуть от шока, он вскочил.

Но кто-то сзади тут же схватил его за руку, и он дернулся от пронзившей ее колющей боли и сжался в ожидании последующего избиения.

Но все закончилось так же внезапно, как началось; охранники вышли, оставляя за собой знакомый двойной лязг дверей и глухое шипение герметизации.

В течение нескольких секунд Люк мог только дышать — ледяная вода в холодной камере замораживала рассудок. Однако пульсирующая острая боль в предплечье постепенно начала брать верх. Вздрогнув, он нащупал обломок сломанной иглы, осторожно вытащил дрожащей рукой и бросил его в скопившуюся вокруг воду.

От нахождения с головы до пят в этой ледяной воде температура тела резко снижалась, и его начала колотить безудержная дрожь.

Обхватывая себя руками, Люк отполз в угол камеры. И только, когда он заметил там осколки стакана, оцепенелый ум понял больную иронию Палпатина.

Он хотел воды.

В этот мрачный момент в голову пришла мысль найти крупный осколок стекла, которым можно нанести себе смертельную рану — но он отказался от нее, понимая, что Палпатин не позволит этого, а он только жестоко поплатится за вызов.

Дрожа всем телом, Люк крепче сжался в углу, и серая мгла наркотического дурмана начала тащить его в забытье.

Он знал, что ему слишком холодно, знал, что не должен спать — сон ослабит те немногие силы, что у него еще сохранялись. Но он был слишком истощен, чтобы бороться с приближающейся темнотой.

Абсолютно белый цвет камеры — стен, пола, потолка — напомнил его расплывающемуся сознанию о Хоте, о снеге, падающем в ослепляющем вихре. Перед глазами темнело.

Не спать.

Разум медленно дрейфовал к воспоминаниям о Хане, отпаивающим его кореллианским бренди, чтобы справиться с холодом.

Люк понял, что глаза закрыты, и немедленно распахнул их.

Не спать.

Он вспомнил об уговорах Хана, когда тот нашел его в снегу: «Не спи, Люк. Борись!»

Зубы стучали… они реально стучали! Он рассмеялся вслух, и холодный туман от его дыхания разлетелся в разные стороны. Время замедлилось — мышцы расслабились, перестав поддерживать слишком тяжелое тело, голова свесилась на грудь. На полу перед ним появились две алые безупречные окружности — казалось, что капли стекающей по его лицу крови появляются из ниоткуда. Замерев, он смотрел на них.

По телу прошла очередная дрожь.

Не спать…

Не…

Развернувшееся видение властно оттолкнуло тусклую наркотическую мглу, расцветая в абсолютной тишине, словно цветок, спокойно и изящно.

Два пятна, безупречные окружности, глубокого алого цвета…

Кровь на снегу. Его кровь, давно… Раны, замерзающие прежде, чем покрыться коркой.

Холодный белый цвет сменялся теплым красным, окрашивая хрустящий чистый след.

Его кровь.

Его жизнь… Все исчезало.

Изморозь ледяной синевы в темноте.

Оставались только те рубиново-красные пятна…

В сильном порыве ветра снег превратился в пыль и песок, ураган в пустыне; два распаленных алых солнца стояли над горизонтом.

Татуин — вопиющий жар, достигающий костей, раскаленный песок в приятном тепле сумерек.

Два солнца, оставляющие пламенно-затухающий след на бледных небесах, корчась в мареве собственной температуры.

Люди, места, воспоминания — такие же бледные, как светлый песок…

Были ли они вообще? Так давно…

Его прошлое, его будущее; вся его жизнь исчезала вместе с заходящими солнцами…

Падение во Тьму…

* * *

После провалившейся попытки принудить Скайуокера встать на колени, Палпатин вернулся к нему с удвоенной решимостью заставить того сделать это силой — не в настроении больше играть в игры.

Едва войдя в камеру — прежде чем его изнуренный до крайности джедай даже попытался подняться — он швырнул в него молнию яркой раскаленной добела мощи, отбрасывая назад и заставляя кричать от шока.

Два алых гвардейца вытащили его в центр камеры, подняли вверх и пнули по ногам, вынуждая упасть на колени и держа на месте с вывернутыми за спиной руками. Палпатин присел перед кричащим мальчишкой — частично от негодования и досады, частично от невыносимой боли.

Схватив за пропитанные кровью волосы, он дернул его голову назад — сдерживая слабые попытки борьбы и смотря в те дикие, бурные глаза холодного синего цвета, полные возмущенного гнева.

— Ты должен становиться на колени перед своим Мастером.

— Вы мне не Мастер! — провопил он, но вышедшие из пересохшего горла слова получились сиплыми и нетвердыми.

— Тогда поднимись, — понукал Палпатин, и мальчишка высвободил животный крик досады и ярости — и полного поражения.

— Отпустите его, — распорядился наконец Палпатин, вставая и отворачиваясь, пока охранники не закрыли за собой дверь.

Скайуокер оставался на коленях, повалившись на пятку одной ноги. Пытаясь защитить сломанную лодыжку, он неловко повернул ее в сторону, одну руку плотно прижал к себе, второй опирался на холодный белый пол, запачканный темными пятнами давно высохшей крови.

Мгновение Палпатин думал, что тот понял урок, но резко опустившиеся плечи мальчишки и рука, на которую он опирался, чтобы не упасть, сказали о том, что сейчас он попросту не может сесть по-другому.

Ситх осторожно обошел своего пленника, пытаясь оставаться вне его досягаемости на случай, если тот набросится, как раненый зверь — зная теперь, что он был на это способен, когда балансировал так близко к краю…

Вчерашнее открытие — способность Скайуокера отразить молнию Силы, возвращая ее к источнику — потрясло их обоих. Но это свидетельство его мощи только увеличило маниакальную мстительную потребность Палпатина господствовать над ним.

Он понимал, что играл в опасную игру, рискуя собственной жизнью — и именно поэтому он должен был установить абсолютно полный контроль над этим джедаем.

Палпатин толкал и подгонял его к Тьме, зная, что в момент, когда мальчишка уступит, он будет владеть несравнимой мощью. Мощью, которая так легко может направиться на его нового Мастера.

Таков был путь Темной Стороны — Палпатин был научен этому на личном опыте, пройдя жесткий урок со своим собственным Мастером. Но теперь, со Скайуокером, риск был десятикратен, потому что его мощь будет абсолютной.

Так должно было стать еще с его отцом — но тогда невероятный потенциал пострадал из-за ослабленного тела.

С ребенком Вейдера будет по-другому; Палпатин будет обладать этой мощью, управлять и направлять ее так, как считает нужным. Сама мысль об этом вызывала головокружение, а дикий, изнуряющий страх в его черном сердце толкал к получению полного контроля над душой и разумом джедая.

Да, страх. Прошло так много времени с тех пор, как он ощущал его. Но здесь, перед этим существом, буквально пульсирующим мощью, он вновь испытывал резкий вкус кислоты в горле, и именно это заставляло его чувствовать себя живым. И чем больше он боялся, тем больше был ведом и вдохновлен жаждой обладать этим источником.

Он ощущал эту мощь внутри своего джедая — как нарастающее и взывающее об освобождении давление.

Еще немного. Нажать чуть сильнее.

Он снова присел, поднимая за подбородок окровавленное лицо Скайуокера, слыша частое рваное дыхание:

— Где твои силы, друг мой? Где теперь твоя железная воля?

Мальчишка был тихим, оцепенелым от истощения.

— У тебя больше ничего не осталось? Это все твои убеждения? Как легко рушатся твои принципы.

По-прежнему мальчишка был тих, не пытаясь даже отодвинуться, когда Палпатин, убрав руку с лица, провел бледными пальцами по его темным и спутанным от крови волосам, голова лишь обессилено свесилась на грудь.

В течение долгих секунд Палпатин ощущал барахтанье Скайуокера в безнадежном отчаянии, прежде чем упрямая и непокорная воля подняла упавшую голову. Палпатин только улыбнулся, демонстрируя желтые зубы на фоне пепельной кожи.

— Конец не за горами. Осталось немного, — очень уверенно обещал он и снова провел длинными пальцами по волосам джедая, царапая ногтями кожу и затем крепко схватывая их в кулак. — Ты чувствуешь это? Мы пойдем вперед?

Он склонился близко к своему пленнику, шепча и задевая дыханием его кровоточащую кожу:

— Теперь начинается истинное испытание, друг мой, — потому что я даже еще не начал ломать тебя. Я еще не начал рвать тебя по частям. Твой худший кошмар, воющий в ночах — ничто — бледное, блеклое сравнение с тем, что случится здесь, в этой комнате. И ты не сможешь проснуться от этого, не сможешь получить никакой передышки. Я не показал тебе и доли мощи, которую обрушу на тебя — того, что я готов сделать, чтобы освободить тебя. Не сдавайся еще, джедай — борьба только началась. — Удерживая голову мальчишки, чтобы она не упала, он спросил: — Чего ты боишься, джедай? Что ты видишь в темноте, когда приходят твои демоны?

Грудь Люка напряглась в попытке собраться с силами для ответа. Это заняло долгие секунды, но когда он заговорил, то был тверд, подняв окровавленное, израненное лицо и злобно кривя разбитые губы.

— Вы закончили? — выплюнул он, обретя в гневе голос и беря там же слова и мысли.

Палпатин смотрел на него в злорадной тишине, желтыми пылающими глазами.

Холодные, как лед глаза Люка сузились в ответ, и тихий ломаный голос, наделенный однако силой и убеждением, пленил внимание Палпатина:

— Я знаю… понимаю, что вы делаете. И знаю причину. Потому что я тоже вижу вас — я вижу вас. И знаю то, что видите вы — вашего демона в темноте. Он преследовал вас, часто преследовал с тех пор, как вы получили власть, и он до сих пор подкрадывается к вам. Всё, что вы сделали, должно было сдерживать и контролировать его — всё. Вы потратили целую жизнь, строя стены внутри стен, чтобы защититься от него. Вы потратили впустую десятилетия, поднимая укрепления и пытаясь сделать себя полностью неприступным… но есть одна крошечная искра сомнения в вашем разуме, и она пылает в вашей душе, воя во тьме ночей… Потому что ничто не смогло остановить вашего демона — ничто. Даже вы. Я знаю, что вы видите в темноте, потому что это горит в вашем взгляде, когда вы смотрите мне в глаза. Я знаю, кого вы видите, когда приходит ваш демон… Я знаю, что это — я.

Глава 17 (3)

Палпатин шел по пустым коридорам тюремного уровня, специально оборудованным для заключения его джедая. Двенадцать алых гвардейцев, оставивших вместе с ним камеру, следовали за ним на почтительном расстоянии. Он ощущал их чувства: жестокость и безразличие к боли, которую они причиняли по его команде.

Он оставался с джедаем около часа, насмехаясь и язвя, понукая и провоцируя, пока мальчишка не стал слишком изнуренным и оцепенелым, чтобы просто пытаться слушать его или как-то отвечать. Тогда, как обычно, охранники вошли внутрь и выбили из него то немногое сознание, что еще оставалось.

Через несколько часов, прежде чем мальчишка сможет отдохнуть, Палпатин вернется и начнет снова. С охранниками, ждущими своего выхода. И потом, возможно, еще один раз вечером — или на рассвете.

Или, может, он просто скажет ему, что вернется сегодня и оставит ждать…

Проницательные обвинения Скайуокера, мстительно бросаемые им теперь каждый день против того, кто ранил и мучил его, приносили Палпатину и удовлетворение, и беспокойство. Поскольку в мальчишке происходили перемены — его оскорбительные нападки стали более резкими, более острыми, нацеленными с холодной точностью, враждебностью и злостью. Это были больше не импульсивные вспышки, а подлинные, серьезные угрозы.

И снова Мастер ситхов знал, что должен идти по тонкой грани; он должен контролировать джедая, не душа при этом его неистовый гнев — который никак нельзя было нацеливать на себя. И так как Вейдер отсутствовал, выбор пал на ничего неподозревающих гвардейцев, ставших главным орудием наказания отчаявшегося мальчишки — питая тем самым его возмущение, его гнев, его огонь — концентрируя все на одном источнике.

Поскольку уже скоро эти чувства перерастут в ярость…

* * *

Что-то менялось.

Внутри дворца, вокруг него — он чувствовал это.

Съежившись в морозной темноте камеры, в глубоких недрах огромного массивного дворца, далеко от всего реального и существующего, он все же чувствовал это.

Все становилось сюрреалистичным, ненастоящим. Люк больше не был уверен, когда он находился в сознании, а когда нет. Единственным признаком, отделяющим реальность от кошмаров, являлось то, что реальность запоминалась с трудом, тогда как уродливые кошмары вспоминались очень легко.

Тьма, так долго бегущая за ним по пятам, выла теперь волком в мраке ночи.

Она коверкала действительность и искажала тени вокруг, окутывая его мысли и его сны — будучи всегда рядом и всегда в ожидании… что что-то произойдет.

Она льнула к нему, разжигая его злость и питая гнев. Питая его страх каждый раз, когда он слышал шипение открывающихся дверей и тяжелый шелест ткани по холодному твердому полу, когда возвращался его мучитель.

Ведомый чем-то более сильным, чем истощение, слабость и сломанные кости, он расхаживал по своей камере, как пленный зверь, как запертый в клетку волк — или это ему лишь снилось?

Что-то Темное, настойчивое и ужасно сильное лежало на его плечах, скрываясь в тени за гранью понимания. Толкающее, давящее, удушающее. Неумолимо близкое к нему — выжидающее своего момента; основного момента — точки перелома.

Он не обратится… или он уже сделал это?

Люк осознавал мощь, бегущую в нем, мощь, которую провоцировал Император. Он знал, что это была Тьма. И каждый раз, когда она так легко приходила в ответ на его злость и негодование, она оставляла небольшой отпечаток в его душе — след, который не мог сжечь никакой свет, миг, проигранный Тьме. Очень много проигранных мгновений…

Он отталкивал и отвергал ее…. но в суровые, дикие минуты она казалась настолько правой, давая абсолютную ясность среди неистового хаоса.

И теперь он не мог отодвинуть ее. Слишком много — слишком много мгновений, слишком много минут, чтобы помнить и разделять их. Они сливались в одну, размытую Тьмой, громоздкую массу в его тени, воющей в гнетущей тишине тюрьмы Люка.

Среди моря смятения в его душе Тьма манила к себе, как глаз в центре самого темного шторма, обещающий полный штиль.

Он так долго сражался один против бури — что за одно мгновение спокойствия заплатил бы своим разумом. Своей жизнью. Своей душой. Он охотно отдал бы их, без колебания, если бы Тьма предложила хоть один миг мирного забвения.

Он уже обратился?

Что-то менялось.

Люк очень боялся, что это был он сам.

* * *

Нестерпимый жар, пробирающий до костей. Он окутывал Люка как одеяло, обещая своей хорошо знакомой, комфортной близостью избавление и убежище. Успокаивал умиротворяющим теплом болезненные мышцы и приносил облегчение от тяжести и изнурения.

Он лежал на спине в пустыне, глядя на звезды и слыша краем уха знакомые бормочущие звуки фермы. Жужжание вапораторов и тихое шипение щитов по периметру. Кто-то пересек внутренний двор внизу, шелестя одеждой по сметаемому песку.

Он медленно моргал, наполненный миром и спокойствием, безмятежно смотря на раскиданные точки искрящегося света в бархатной темноте, далекие солнца, согревающие далекие миры. Песок под его спиной был мягким и податливым, и еще теплым, лишь постепенно отдающим температуру дня. Выжженный двумя солнцами воздух начинал охлаждаться в наползающем объятии ночи.

Открылись двери; звук неизвестного здесь трущегося дюрастила и шорох тяжелой ткани по пермакриту лихорадкой прошли по нему, вытаскивая из теплых воспоминаний и отрывая прочь от жара пустыни и комфорта дома — оставляя холодный, твердый пол под спиной и острую, как нож, боль при каждом вздохе в его избитых мышцах и сломанных костях.

Тяжесть реальности заставила его открыть усталые, словно набитые песком глаза. Люк моргнул несколько раз, но налитые кровью, они никак не могли сосредоточиться на темной тени, присевшей рядом с ним.

Но ему не нужно было видеть, чтобы знать кто это…

— Как ты этим вечером, друг мой? — с пустым, насмешливым состраданием проскрипел голос Императора. — Ты выглядишь усталым.

Люк не потрудился отвечать; он медленно мигал, а затем и вовсе позволил своим обрамленным синяками глазам закрыться, дрейфуя в тумане голода, жажды, боли и истощения.

Он почувствовал, как Палпатин предупреждающе положил руку ему на грудь, и напрягся в ожидании.

— Отвечай мне, когда я говорю с тобой, — незлобно произнес Палпатин.

— Вы знаете ответ, — хрипло пробормотал Люк пересохшим ртом.

Палпатин улыбнулся:

— Я хочу услышать его от тебя.

Он смотрел, как напряглись губы мальчишки в мгновенной вспышке упрямства. Люк колебался на самом краю сейчас, мысленно и физически. Его тело было покрыто массой кровоподтеков и ссадин, множеством неизлеченных, кровоточащих ран. Его глаза — его замечательные глаза холодного синего цвета — выглядели теперь мутными и красными от лопнувших сосудов, настолько ужасно, что в одном белого цвета не было совсем. Его лодыжка была сломана не один раз и до ступни ее покрывала темная опухоль. Хотя, при необходимости, он смог бы стоять на ней. Палпатин бесчувственно наблюдал, как затрепетали веки мальчишки, когда тот начал терять связь с реальностью, что вынудило ситха сильнее надавить джедаю на грудь, призывая к нему Тьму.

Глаза Люка резко открылись, и тело напряглось в ожидании подразумеваемой угрозы. Палпатин знал, что мальчишка не хотел отвечать, но за те двенадцать недель, в течение которых они говорили, неважно о чем, между ними закрепилась связь. Поэтому, даже сейчас, в этом жутком положении, установленное влияние ситха взяло верх, и, слегка вздохнув, Скайуокер отвернулся — отказываясь от борьбы.

— Как ты этим вечером? — просто повторил Палпатин, словно этого минутного неподчинения никогда не было.

— Я устал, — сказал Люк побеждено. — Очень устал.

Не в силах остановить себя, он посмотрел на дверь.

— Да, они там. Ждут, — откликнулся Палпатин, понимая, о чем думает мальчишка — ощущая его беспокойное мрачное предчувствие.

Все внутри Люка сжалось, грудь обожгло отчаянием; он закрыл глаза, борясь с этим знанием — единственное, чем он мог помочь себе. Но это не остановит их — ничто не остановит их. Разум оцепенел, не в состоянии справиться с действительностью неотвратимого мучения.

— Я позову их тогда… или мы будем говорить, друг мой? — спросил Палпатин.

Люк колебался, желая задержать неизбежность — зная, что это бессмысленно и не в силах поступить иначе.

— Говорить, — наконец прошептал он в одном покорном вздохе.

— И что мы обсудим? — снисходительно продолжил Палпатин, все еще держа руку на груди мальчишки.

Люк чуть мотнул головой на жестком полу, слишком усталый, чтобы играть в эти игры.

— Отвечай мне, когда я говорю с тобой, — голос стал низким, резким и требовательным.

— Мне все равно, — прошептал Люк.

— Хм. Вероятно, им все же нужно войти, — упрекнул Палпатин. — Да. Так будет лучше.

Люк сжался, отворачиваясь от двери. Он перестал спорить — от этого становилось только хуже.

Он вновь услышал шелест ткани, почувствовал касание плаща на плече — даже оно остро оцарапало его изодранную, саднящую кожу, заставив резко отдернуться — что тут же отозвалось жгущей болью в измученных мышцах.

Раздался знакомый звук скребущего дюрастила, и он напрягся, слыша подступающие тяжелые шаги и активацию силовых пик, их трущее гудение, прорубающее воздух…

Они собрались вокруг… и набросились на него.

* * *

— Хватит, — спокойно произнес Палпатин, и мир вокруг замер; Люк выпустил удушливый хрип — первый звук с момента, как его начали избивать. Он давно уже не кричал.

— Уйдите, — приказал ситх, и безмолвная стая охранников исчезла; ни следа вины, ни намека на сострадание. Только слепое повиновение.

Когда двери наконец закрылись, водворилась тяжелая тишина. Палпатин сохранял спокойствие, и Люк слышал только медленный, рваный стук своего сердца, рваное дыхание своих легких… Он тихо лежал, ожидая, когда затихнет ослепляющая боль, хоть немного.

В конце концов послышался все тот же шелест тяжелой ткани, заставляя Люка затаить дыхание. Но все, что ему оставалось — лежать, свернувшись на запачканном кровью полу и пытаться дышать, дрейфуя где-то между болью и беспамятством.

Палпатин присел рядом и, взяв Люка за плечо, повернул его лицом к себе, возобновляя сводящие с ума приступы боли.

— Мы будем говорить, друг мой? — спросил он снова.

— Что вы хотите? — задохнулся Люк в отчаянии и безысходности. В этот момент, чего бы ни хотел Палпатин, если бы Люк мог, он сделал бы это.

Палпатин был невозмутим и рационален, нисколько не затронутый болью, причиненной по его приказу без какого-либо настоящего вызова со стороны мальчишки — он больше не утруждал себя поиском причин или оправданий. Теперь это было лишним.

— Ничего. У меня есть все, что я хочу, — ответил он эхом слов их самой первой встречи. — Что хочешь ты?

Надежду.

Одно слово, отчаянно пришедшее к нему. Все, в чем он нуждался. Но он не сказал его.

— Я могу дать тебе это — если только ты прекратишь бороться со мной, — произнес Палпатин, и Люк знал, что тот слушал его мысли — другого он и не ждал.

Палпатин мягко убрал пальцем волосы с его глаз — самое близкое к подлинному состраданию действие, которое Люк когда-либо видел от него.

— Ты потерян, дитя… Но я верю в тебя. В то, кем ты можешь стать. Ты будешь моим самым великим учеником.

Люк не стал отвечать, он лежал на боку с полузакрытыми глазами. Что он мог сказать?

Палпатин равнодушно склонил голову к плечу.

— Я знаю, что прошу трудную вещь у тебя.

Мальчик перевел на него взгляд, и Палпатин снисходительно улыбнулся:

— Я говорил, что понимаю тебя. Ты так сильно похож на своего отца.

Люк медленно мигал, не собираясь спорить. Возможно, Палпатин был прав.

— Но эта борьба давно проиграна, друг мой. Ты знаешь это. Ты проиграл ее, как только прибыл сюда. Ты проиграл ее, когда коснулся Силы первый раз, в ту минуту, когда оставил Татуин, в то мгновение, когда ты родился. В мгновение, когда твой отец встал на колени передо мной.

Мальчик слабо вздохнул. Но, несмотря на его рассредоточенный взгляд, Палпатин знал, что он слушал.

— Твой отец сделал тебя тем, кто ты есть. Из-за него ты будешь служить мне — и ты знаешь это, — Палпатин выжидающе замолчал, однако его джедай только закрыл глаза. — Но я понимаю тебя — я знаю, почему ты делаешь. Даже если ты сам не понимаешь себя.

Мальчишка открыл глаза, и Палпатин заглянул в них, настолько апатичные и блеклые теперь, казавшиеся серыми на фоне темных синяков. Но ситх был уверен, что они зажгутся снова и станут яркими и холодными, как всегда. Его джедай боялся сейчас, боялся коснуться Силы — напуганный отвечающей ему Тьмой.

Настолько близкой теперь…

— Ты борешься, потому что именно для этого ты был рожден, дитя. Ты борешься, потому что это в твоей крови. Ты борешься, потому что не знаешь, как остановиться, — Палпатин мягко покачал головой, снисходительно продолжая говорить дальше. — Но у тебя больше нет ничего, за что бороться, друг мой — поэтому ты просто борешься против. Потому что это все, что тебе осталось. — Он взял мальчишку за подбородок, поднимая к себе его оцепенелый взгляд. — Позволь мне дать тебе что-то стоящее борьбы. Что-то стоящее любой цены, любого риска.

— Что? — утомленно и осторожно пробормотал Люк.

— Могущество, — прошептал ситх со вспыхнувшими глазами.

— Я не хочу этого могущества, — безнадежно слабо отказался мальчишка.

— Оно уже принадлежит тебе, дитя, — произнес Император, с напускной заботой вытирая кровь на его лице. — Эта мощь уже на свободе. У тебя больше нет выбора не использовать ее — так же, как нет выбора не дышать.

— Я могу выбрать… остановиться. Закончить это, — прошептал Люк.

Палпатин только покачал головой:

— Ты же знаешь, что я никогда не позволю тебе этого, друг мой. Ты слишком дорог мне.

Он вновь вытер медленно сочащуюся кровь из глубокого рассечения над глазом мальчишки — тот нисколько не вздрогнул; казалось, он вообще больше не замечает подобного.

— Ты никогда не мог позволить себе этого. Я говорю тебе: ты родился для борьбы. — Палпатин улыбнулся, держа испачканную алую руку перед потерянными голубыми глазами. — Это в твоей крови.

Люк не двигался, не говорил, вся сила для борьбы оставила его.

Да, он чувствовал это, завывание первобытной неукротимой мощи, более сильной, чем любой шторм, зовущей, чтобы он использовал ее — оборачиваясь вокруг него, как тяжелый плащ, давая власть над собой и душа одновременно.

Вся надежда покинула его в этом проклятом месте, отдавая теням его разум и душу. Он так давно был брошен и оставлен здесь. Один против всех атак. И стало слишком трудно держать свет внутри. И медленно, постепенно, делая едва заметные коварные шаги, создавая трещины и провоцируя ведомые гневом вспышки, Палпатин отрывал этот свет от него… пока вокруг не остались только тени.

Он принадлежал им теперь, и Тьма окутывала его, признавая своим созданием.

И Император знал это.

* * *

Они были вокруг, Лея чувствовала это — повсюду вокруг нее. Приближались. Охотничий клич стаи в темноте. Она не видела их, только слышала, слышала их дыхание по сторонам от нее, звериное ворчание в черной как смоль ночи, и вспышки глаз во мраке.

И затем она вновь оказывалась у края каньона, снова и снова, так же как раньше, скользя ногами и взрывая выбоины в мягком песке, распыляемом в пропасть бездонного колодца.

А стая приближалась, с тяжелым частым дыханием во тьме, подталкивая ее к ужасному падению…

Тело Леи дернулось с такой силой, что спящий рядом Хан вскочил, хватаясь с криком за неизменно лежащий под подушкой бластер.

— Что…?

Лея сдавленно зарыдала, и Хан понял, что ей снова приснился кошмар.

— Эй, ты в порядке? — мягко пробормотал он, обнимая ее.

Но она уже уклонялась от его рук, соскальзывая с кровати и закутываясь в покрывало в ночном холоде корабля.

— Все хорошо. Это был просто… — она не договорила, но ему это было и не нужно. Он знал, что ей снилось.

Каждую ночь теперь — каждую ночь они являлись в ее сны…

* * *

Дни проходили в сплошном потоке боли. Никакой передышки. И всегда гвардейцы — умы, наполненные насилием и враждебностью. И затем Император, проклинающий и умасливающий, капризный и переменчивый, решительный, злобный, жестокий.

И опять гвардейцы.

И потом другой день, точно такой же, как предыдущий.

И еще один.

И еще.

Сны стали острыми и колючими, как когти, рвущие его здравомыслие, как ногти Императора, царапающие кожу, когда он проводил костлявыми пальцами по его запутавшимся волосам.

* * *

Ослепительно белый свет кровоточил выгоревшими от солнца воспоминаниями о Каньоне Нищего, грозно вырисовывающимся среди далеких дюн Татуина.

Снова ребенком, не старше девяти-десяти лет, Люк сидел на самом краю пропасти, свесив ноги с крутого обрыва, и пинал пятками стену каньона, сбивая мелкие камешки, которые уносились в глубокую тьму разлома далеко внизу — в безжизненной, холодной скале, никогда не видящей дневного света.

Сверху упала тень — обжигающая жара немедленно сменилась прохладой — и Люк повернулся, жмурясь от ярких венцов двойного солнца. Он увидел позади незнакомого мальчика своего возраста — его одежда, обсыпанная песком пустыни, была похожа на одежду Люка, а копна каштановых волос выцвела под солнцами, как у всех татуинских ребят.

Он не смотрел на Люка, он смотрел дальше — всматриваясь в глубину пропасти, полностью очарованный…

В болезненном любопытстве Люк наклонился вперед, пытаясь увидеть то, что так захватило внимание мальчика…

Глубокий каньон погрузился в жуткую темноту, поднявшийся ветер хлестал раскаленный песок, закручивая его в вихри. Люк оглянулся, но мальчик уже ушел, а солнечное небо сменилось ночным, со вспыхнувшими на черном бархате знакомыми звездами.

Далеко внизу он услышал бросающее в дрожь завывание, дикое и первобытное — заставляющее вглядываться в дно каньона, где текла быстрая река, вытеснившая столетние сухие камни; звезды искаженно отражались в ее чернильных глубинах, а волны выбрасывали по краям белую пену. Далекая черная лента на фоне красной ржавчины высоких стен ущелья.

Ветер яростно завопил, сшибая и толкая Люка вперед, не давая никакой возможности ухватиться за скользящий под руками песок.

Он упал с отвесной стены, летя вперед с протянутыми руками и отчаянно крича в надежде, что хоть кто-то услышит его.

Во время падения он перевернулся лицом вверх, и весь его мир, вся его жизнь сжимались к далекой, узкой полосе звездного неба между границами каньона — в приближающемся все громче яростном рёве реки…

Тяжелый, потрясший тело удар. Он упал плашмя в ледяную, черную воду — моментально теряя небо в ее глубинах.

Задержать дыхание…

Однако его тянуло глубже, оставляя убегающий след воздушных пузырьков.

Не дышать…

Вниз. Ледяная, окутывающая тьмой вода давила на него, вопреки всем его усилиям бороться с ней.

Не дышать…

Вниз… давно ушедшая реальность, ноги, пинающие пустоту, без надежды всплыть наверх.

Не дышать… еще секунду…

Легкие горели, ни верха, ни низа, ни неба, ни света, только черная смоль.

Еще одну секунду…

Грудь поднялась в отчаянии, пытаясь втянуть воздух; пальцы напряглись, чтобы найти что-нибудь… хоть что-то.

Только еще секунду…

Легкие сжались в борьбе.

Не дышать…

Не…

Дышать.

Он закрыл глаза от усталости и головокружения… и прекратил бороться, прекратил сопротивляться, прекратил надеяться.

В удушье он потянул воздух — и только темная вода ответила ему, затопляя легкие и давя на него, как камень… и все остатки надежды ушли с этим вздохом, вытесненные чернильной, ледяной водой.

Он закрыл глаза и тонул…

* * *

Лея вскочила в кровати, цепляясь за простыни и судорожно дыша от нехватки воздуха; отчаянная, безумная, испуганная.

— О! Все хорошо! Все хорошо, Лея. Все хорошо… — Хан поднялся и обнял ее, пытаясь привести в чувство, пока она панически ловила ртом воздух. Голос его был потрясенным и успокаивающим одновременно. — Все в порядке, — повторил он много раз. — Все в порядке, Лея. Все хорошо… Все хорошо. Никто не обидит тебя. Никто не навредит тебе. Ты в безопасности… ты в безопасности… в безопасности.

* * *

Его встряхнули от сна, посадив вертикально, пока он силился открыть глаза, затем бросили вниз.

Пытаясь защититься, он сразу свернулся на полу — зная, что это не поможет и слыша шипящее гудение силовых пик.

Первый удар последовал тут же, как он упал — по пояснице, заставляя и без того больные мышцы яростно сокращаться. Второй обрушился на плечо, еще два — по рукам, сводя тело спазмами и выбивая из легких воздух. И слишком много ударов потом. Слишком много, чтобы различить их по отдельности. Только сплошная боль, неукротимая, жестокая, острая, она останавливала дыхание и забирала разум.

— Хватит, — голос Палпатина, бесстрастный, спокойный, холодный.

Хватит.

Воздух встал в горле, мышцы продолжали непроизвольно сокращаться.

Громче, чем крик, шелест плаща по гладкому полу, близкий как никогда.

У головы шаги остановились; воцарилась тишина.

И опять шорох одежд рядом с ним.

— Джедай?

Он не мог говорить.

— Джедай? — рука очень мягко провела по его лицу и волосам, заставляя вздрогнуть.

— Им продолжить?

Он не мог говорить, и только окровавленные губы сложились все в тот же отчаянный ответ: Нет.

— Думаю, им все же нужно вернуться, — голос стал жестким, полным разочарования.

«Нет, Мастер», — беззвучно шевельнулись в тишине губы.

Люк ощутил улыбку, наслаждение.

— Это было так трудно, друг мой?

Долгая тишина, тяжело бьющееся в груди сердце.

— Это было так трудно?

«Нет», — губы едва двигались.

Опять молчание. Он пытался дышать, игнорируя боль и сглатывая кровь, перекрывшую горло.

— Мне уйти, друг мой? Ты хочешь, чтобы я ушел?

«Да».

— Тогда я оставлю тебя. С ними.

Тяжелый, черный плащ оцарапал лицо Люка.

«Нет, подождите…»

Палпатин шел не оглядываясь.

«Нет… Мастер!»

Шаги слегка замедлились, и потом вновь начали удаляться.

«Пожалуйста!»

Они остановились. Люк потянул воздух, в безумном отчаянии находя силы для голоса, хриплого, ломаного:

— Нет, Мастер. Пожалуйста… не уходите.

Повторная улыбка ситха сожгла его душу. Он не должен был видеть ее, не должен был слышать ее в голосе Палпатина. Она сожгла его душу.

— На самом деле я никогда не оставлю тебя, друг мой. Никогда больше.

Его Мастер развернулся и пошел обратно, шурша своим черным плащом, заставляющим тело дрожать; присев рядом, он заговорил чуть слышным, чарующим голосом:

— Ты хочешь, чтобы они остановились? Ты ненавидишь их за то, что они делают? О, как сильно ты должен их ненавидеть. Как сильно бояться. Как легко ты позволяешь им контролировать тебя.

«И как легко ты можешь остановить их».

Это было сказано только для Люка.

— Я даю тебе подарок, друг мой. Тот, который не мог дать раньше. Подарок свободы.

Люк знал, что эта свобода была также рабством. Но это больше не было важно.

— Однако взять его ты должен сам. Свобода повсюду вокруг тебя, она лишь ждет, когда ты призовешь ее к себе, когда установишь над ней свою власть. Но ты должен сделать это. Ты один.

Голос его Мастера перешел к шепоту, когда он наклонился к Люку, болезненно проводя пальцем линию по запачканной кровью щеке:

— Призови ее к себе. Только ты один можешь закончить это.

И затем его Мастер встал и направился к двери, и Люк знал, что теперь ничто не помешает ему уйти. И что когда он уйдет…

Двери закрылись, лязгнули замки, и гвардейцы вновь окружили его.

Нет… не опять… не снова…

«Хватит».

Гнев и страх хлынули потоком, и Тьма ответила, мощная и знакомая, идя по огненному следу, вспыхнувшему в его сознании…

И он не отодвинул ее. Не сдержал.

Это не было случайностью или мимолетным промахом.

Он открыл себя ей, открыл свои разум и душу, позволяя наполнить себя…

Безошибочная ясность; знание абсолютной, безоговорочной мощи. Никаких ограничений, никаких последствий. В ожидании, что ее используют, указав направление и цель, она кричала об освобождении…

Воздух был заряжен, как в момент перед ударом молнии…

Сверху к нему надвигалась силовая пика — так медленно — очень медленно — как будто само время поклонилось Тьме. Люк изогнулся и легко поймал прямолинейный наконечник. Заряд прошелся по руке, но удар был поглощен Тьмой; боль по-прежнему ощущалась, но не имела больше значения. Его гнев обошел ее, сужаясь к абсолютному центру.

Он направил Тьму к человеку, держащему пику, и ударил его Силой, разрывая одновременно во все стороны. Органическое тело издало звук, похожий на треск шелка и водяной взрыв, наполняя пространство алым дождем.

И человека не стало.

Тьма продолжала литься в него, неукротимая и свободная, и он дал ей цель.

Голова Люка вскинулась, взгляд стал диким.

Охранники отпрянули от него, и он, перевернувшись, поднялся на ноги. Сила мчалась через него, не останавливаясь, давая жизнь разорванным мышцам, сплачивая сломанные кости, игнорируя раны и прорываясь через истощение и боль. Он ощущал их страх, и это только накормило его желание мести. Люк не смотрел на них, ему это было не нужно; Тьма пронеслась со скоростью мысли, от человека к человеку, от трупа к трупу.

Он прошелся сквозь них, как торнадо, как пожар, отдав каждый последний клочок контроля неистовой яростной мощи. Молниеносное возмездие, холодное, жестокое и беспощадное.

Когда в живых остался только один, колотя в дверь в поиске спасения, Люк сделал паузу…

И медленно повернулся. В кровавой маске лица сияли холодные синие глаза, похожие на сумеречный лед.

С абсолютным спокойствием он обернул Тьму вокруг гвардейца, заставляя того взглянуть ему в глаза, держа пронзающим взглядом несколько секунд — давая время понять…

Затем его глаза стали жестче, и Тьма ответила тем же; он сжимал ее очень медленно, сдавливая кости и легкие хрупкого тела, не спуская взгляда с тех испуганных глаз, пока жизнь не ушла из них.

Люк отвернулся и пошел прочь, полностью сворачивая Тьму внутри себя; искаженная улыбка удовлетворения чуть подернула окровавленные губы.

Очень тихо он сел на одинокий стул; охваченный холодным спокойствием и странно далекий от кровавой расправы вокруг — от влажных стен испещренных темно-алым цветом, от резкого металлического запаха свежей крови в воздухе.

Где-то глубоко внутри совесть завопила от ужаса и Люк на мгновение содрогнулся, понимая, что сделал. Но он призвал к себе Тьму, и она успокоила его, как бальзам — душа за горло тот крик.

О, и как хорошо он себя чувствовал.

* * *

Палпатин стоял в тенях коридора, прикованный к месту этим потворствующим ему вознаграждением — наслаждением от достижения так долго предвкушаемой цели. Такая мощь; такая адская агония была выпущена. Это был необыкновенный момент, превосходящий все его ожидания, стремительный и дикий, жестоко поэтичный, совершенно захватывающий и приводящий в восторг.

Его павшему джедаю потребовалась меньше минуты, чтобы убить их всех.

* * *

Люк тихо сидел на стуле, замкнутый и окруженный Тьмой. Мощный, властный и излучающий силу.

Его Мастер вошел в комнату в пылком экстатическом чувстве от своей победы, упиваясь неистовой мощью, циркулирующей вокруг. Она рикошетила между ними, от одного к другому, возрастая и увеличиваясь от их близости.

И сейчас, только сейчас, Люк понял, почему.

Тихо посмеиваясь, его Мастер прошествовал через кровавую сцену. Костлявые белые пальцы прошлись по волосам Люка, оставляя жгучие следы Тьмы при соприкосновении — мощь одного резонировала с мощью другого.

— Ты родился в этот момент, друг мой. Если когда-нибудь ты будешь сомневаться, помни это. Помни то, к чему ты способен. Теперь нет ничего, что было бы тебе не подвластно.

Сильные пальцы сжались в кулак, и голова Люка отдернулась назад.

— Ничего, кроме меня. Ты должен понимать это.

Это было сказано, как утверждение безусловного факта. Но Тьма шептала о страхе Палпатина — шептала правду.

Люк мгновение держал пристальный взгляд своего Мастера, обдумывая… И затем опустил глаза в подчинении. Пока.

— Я понимаю.

Он резко почувствовал усталость, тело начало оседать. Боль, так легко не замечаемая раньше, снова волнами нахлынула на него. Зрение затуманилось, размылось, дыхание стало рваным.

Но Люк ждал.

Он отчаянно хотел спать, отдохнуть. Но он ждал, пока его Мастер не даст позволения на это. Он ждал бы, сколько потребуется.

«Отдохни теперь, мой темный джедай».

С абсолютным облегчением и спокойствием Люк упал во Тьму, позволяя ей полностью окутать его своим холодным объятием.

Смутно он чувствовал на щеке руку Мастера и ощущал его смех в своем разуме.

И потом это тоже ушло; осталась только Тьма.

Глава 18

Слишком опустошенный, чтобы как-то осмысленно реагировать, Люк с готовностью скользнул в милосердное забытье, дарующее свободу от холодной, жесткой действительности; он уже не видел и не чувствовал окруживших его людей, которые, тихо ступая по залитому алой кровью полу, с огромной осторожностью и почтением подняли обессиленное тело и унесли его с места бойни.

Палпатин не пошел за ними — страстно желая продлить этот упоительный момент.

Отец мальчишки убивал Силой много раз, как и сам Палпатин, — но произошедшее сейчас было другим. Он уже и забыл, насколько это вдохновляло, какой экстаз приносило…

Первая кровь всегда была захватывающим, восхитительным событием — полной капитуляцией всех доводов разума перед неистовыми эмоциями, дающими могущество и снимающими ограничения.

Но сейчас Палпатин наблюдал кульминацию чрезвычайно долгой и отчаянной борьбы — ключевой, переломный момент, когда спали цепи всех предыдущих верований и убеждений; и это мгновение было прекрасно и… возвышенно, как произведение искусства.

Стоя каждой потраченной на него секунды.

Мальчишка был воплощением всего, чем должен был стать его отец — растущим неограниченным потенциалом. На этот раз не будет ни полумер, ни ошибок.

Задача подчинить такую мощь своей воле ужасала и возбуждала одновременно. Суметь управлять ею — а не дать уничтожить себя; все равно что укротить стихию, получив власть над нею. Все равно что приручить торнадо.

И только сейчас, после наивысшей точки этого удивительного «грехопадения» своего необузданного джедая, Палпатин начнет устанавливать над ним полный контроль.

Наконец-то он сможет двинуться дальше, начав обучать мальчишку путям ситхов и сделав его тем, кем должен был стать его отец — и стал бы, если бы не Кеноби.

Его отец…

Палпатин задумчиво вздохнул, выходя наконец из камеры и медленно шагая к турболифту, погруженный в размышления.

Было бы интересно попробовать оставить их обоих — отца и сына. Держать их в своей власти и играть ими друг против друга, пока один, в итоге, не покончит со вторым.

Но мощь Скайуокера была слишком большой, затмевая собой все другие факторы. Какое-то время все внимание Палпатина потребуется для контроля и обеспечения полного повиновения его темного джедая. Опасное время. Скайуокер был больше, чем джедай, но пока еще и не ситх, пока еще он не подчинялся воле своего Мастера беспрекословно.

Лучшим вариантом было порвать родственную связь окончательно, чтобы не рисковать эмоциональными осложнениями с тем, у кого привязанности всегда были недостатком.

И все же… К Палпатину взывало искаженное чувство собственничества.

Правило было установлено столетия назад: могут существовать только два ситха — Мастер и его ученик. Но Палпатин всегда ощущал себя выше таких крайних ограничений. Они были необходимы, как руководство, для менее способных, чем он.

Он мог достигнуть большего…

Он уже достиг очень многого. И теперь не было никаких сдерживающих препятствий; никаких джедаев, способных помешать его планам, никакого «Сына Солнц», угрожающего ему. Все пророческие предсказания были похоронены его собственной рукой.

Палпатин вошел в апартаменты джедая, простаивающие так долго холодными и пустыми, пока из их владельца создавали ситха. Он улыбнулся: не совсем еще ситха — но и джедаем тот больше не был. Хотя Палпатину нравилось называть Скайуокера «джедаем». Теперь в этом было так много иронии. Финальная месть тем, кто хотел укротить его.

В конце концов ему нужно будет как-то назвать своего нового ученика, почему бы и не так: дикий джедай, подчиненный ему; связанный и принесенный к ногам.

Палпатин вошел в темную комнату, где джедай спал наконец на огромной мягкой кровати — в отраженном мерцании и извивающихся тенях пламени, полыхающего в камине. Бледная, покрытая синяками и ранами кожа на безукоризненно белом фоне.

Он лежал настолько тихо и спокойно, что драпированные вокруг белые покрывала напоминали саван, и роскошное окружение резного дерева и богатых темных тканей было не в состоянии изменить гнетущую атмосферу — холодную, безмолвную и неподвижную, словно могила.

Тонкие губы Императора приоткрыли пожелтевшие зубы. Да — Лорду Вейдеру вскоре можно приказать вернуться; у его Мастера есть очень важная задача для него. И он единственный, кто сможет выполнить ее. Палпатин даст возможность своему новому джедаю разрубить последнюю веревку, которая связывает его; это будет заключительный тест на безусловную преданность Скайуокера и на безоговорочный контроль над ним Палпатина; на победу джедая над своей самой большой слабостью.

Серьезные испытания одаренных всегда были проверкой их самих — их способностей, их преданности, их убеждений.

Поединок.

До смерти? Возможно. Хотя бы в желании и намерении…

Ему так хотелось выпустить на свободу это дикое нечто, этого волка. Спустить его с привязи, чтобы увидеть сражение. И посмотреть, был ли тот достаточно укрощен, чтобы припасть к ногам хозяина при первом зове.

Необходимо немедленно начать обучение мальчишки; снарядить навыками, соответствующими его мощи. Одной только мощи ему будет недостаточно. Чистая мощь была путем Вейдера; он всегда шел напролом, пробиваясь с помощью неимоверной, грубой силы — что было действенно, но лишено ловкого изящества и проворства. Прямолинейный инструмент.

Невероятно сильный и бесконечно более опытный, чем его сын. Смертельная комбинация, которая множество раз доказала свою эффективность.

Чтобы противостать этому, Скайуокеру нужно очень многое. Но Палпатин давно наблюдал за мальчишкой — с тех пор, как выяснил имя пилота, уничтожившего «Звезду Смерти» единственным немыслимым выстрелом. Не открывая этого отцу, он изучал Скайуокера издалека: сначала, как нового врага, а затем, как возможного ученика — еще до попыток Вейдера скрыть за предложением обратить ребенка на их сторону свои зияющие слабости и едва заметные предательские намерения.

Палпатин наблюдал за продвижением мальчишки в рядах Восстания — отмечая скрытое проявление одаренности Силой: его быстрый ум, его уравновешенность под огнем, его концентрацию и способность бдительно следить до конца за своей целью.

Качества, которые очень пригодятся в искусстве поединка.

Великий дуэлянт сражался, как шахматный мастер, всегда видя перед собой большую картину, просчитывая на десять шагов вперед, сохраняя темп, ведя и постоянно проверяя противника, всегда упреждая его действия и вынуждая того реагировать и делать ошибки. Быстрый разумом и телом, совершенный в технике. Прекрасное отточенное лезвие.

Вейдер сообщал, что их поединок на Беспине выявил, что мальчик был намного более опытен и способен, чем ожидалось. Теперь Палпатин знал причину — мальчишку обучал Йода, коварный, старый Мастер джедаев, который всегда отличался искусством преподавания техники меча.

Но некоторым вещам научить невозможно. У мальчишки должны быть врожденные навыки — если он смог осадить и вывести из себя такого форсъюзера, как Вейдер, превращая почти в провал то, что должно было стать очень быстрой и решительной победой. Вероятно, это были те же концентрация и самообладание, те же живость и быстрота ума, что делали его достойным подражания боевым пилотом.

Учитывая это природное дарование и то, что Мастер Йода невольно, но очень существенно помог Палпатину завершить базисную подготовку Скайуокера, сейчас оставалось только заточить полученные навыки, научить находить и применять свои сильные стороны, а так же видеть и использовать слабости других.

У Лорда Вейдера слабостей было очень немного, и он хорошо маскировал их, но Император был спокоен и уверен в успехе. Он не хотел терять Вейдера; идея иметь и Вейдера и Скайуокера по-прежнему была заманчива. Но если будет необходимо пожертвовать одним, чтобы контролировать другого, то он отдаст Вейдера. Его новая Империя может быть построена со Скайуокером — так, как никогда бы не получилось с Вейдером. Мальчишкой будет труднее управлять, чем отцом, но выгода покроет риски.

В шахматной игре за неограниченную власть иногда приходится отдавать даже главные фигуры — в преследовании конечной цели. Он располагал достаточным временем для подготовки мальчишки, чтобы довести его навыки до уровня, способного противостать Вейдеру.

Да. Скорость и техника против грубой силы и опыта.

Его две фигуры наивысшей ценности; будет ли он вынужден отказаться от одной — ради обладания другой? Палпатин уже улыбался в предвкушении.

И если он должен будет пожертвовать Лордом Вейдером, чтобы обеспечить лояльность его сына, то это зрелище по крайней мере должно развлечь его. И если Скайуокер не сможет победить Вейдера, Палпатин ничего не потеряет — у него останется Лорд Вейдер и… тот самый момент. Достижение непревзойденного господства. Память о великолепном, взрывном и несравнимом падении его джедая была еще настолько свежей, что моментально вызвала волну возбуждающего адреналина.

И даже умерев, Скайуокер сможет послужить его цели…

Палпатин протянул руку ко лбу джедая — точно так же, как в первый день, когда мальчишку только доставили ему — желая вновь почувствовать это средоточие мощи, опьяняющей, могущественной, захватывающей.

Но теперь там было что-то еще, изолированное и особое, похожее на масло в воде.

Тьма пропитала связь его джедая с Силой, интенсивно увеличивая и расширяя острую, как бритва, концентрацию. На тонких губах Палпатина появилась довольная улыбка — тотчас исчезнувшая с внезапным приходом другой мысли, настойчивой и навязчивой.

Он должен убить его. Убить сейчас, пока тот спал.

Мальчишка был слишком силен — представляя чересчур большой риск. Император снова вспомнил едкие слова Скайуокера в камере — о том, что именно он бродил в самых темных кошмарах Палпатина, именно он был угрозой, так долго нависающей над головой ситха. Он был демоном Палпатина в темноте, волком, охотящимся в тенях…, и ситх знал об этом.

Он должен убить его. Разрушить то кошмарное видение раз и навсегда.

Мысли Палпатина направились в прошлое к его собственному Мастеру, убитому во сне своим учеником — слишком могущественным, чтобы тот смог обуздать его. Палпатин потер острым ногтем растянувшуюся в жестокой улыбке губу.

Но его Мастер был беспечен и неосмотрителен, когда с такой готовностью доверял ученику — позволяя тому слишком много свободной воли. Самонадеянность ослепила его к возможности предательства. Палпатин же никогда не сделает такой ошибки. Он будет пристально и тщательно следить за своим джедаем, полностью контролируя и безжалостно разбираясь с любым вызовом.

Да, он оставит мальчишку, позволит ему жить. Последние месяцы были такими бодрящими и воодушевляющими. Его неограниченная мощь и упрямое, своенравное нежелание подчиняться создадут немалые трудности в управлении им — но острые ощущения обладания учеником, способным повернуться против него так, как никогда не делал Вейдер, сами по себе уже были стимулом.

Слишком долго ему принадлежал обученный служебный пес, понял Палпатин; он был силен и безжалостен — но всегда готов идти у ноги.

Теперь у него есть волк. Дикий, непредсказуемый, жаждущий убежать.

Припадет ли он когда-нибудь к ноге, как его отец?

У Вейдера просто не было желания самому бросить вызов Мастеру — никогда не было. Палпатин держал его слишком крепкой хваткой, начав действовать когда тот был еще ребенком. Может Вейдер и хотел прибрать власть, может быть даже жаждал ее и делал некие скрытые шаги, но его желание и его смелость оставались обособленными мирами. Он никогда сам лично не бросал вызов власти Императора, никогда не запугивал его, никогда не пускал ему кровь, как это сделал его сын, и в буквальном, и в фигуральном смыслах.

И снова Палпатин дрогнул, колеблясь перед лицом настоящей угрозы… Но как он мог уничтожить эту неотразимую мощь — настолько захватывающую в своем своенравном вызове.

Крайне нестабильную, но… безудержную под давлением. Ищущую свой путь — путь, тщательно намеченный ей Палпатином. Не будет ли он учить своего палача, как это сделал Дарт Плэгас?

Сможет ли он навсегда обуздать и укротить эту мощь?

Однако это было так невероятно живительно. Провокационно. Чарующе.

Огромный риск ради огромной выгоды.

И какие уже были достижения! Ранее он хорошо ощутил, как его джедай призвал к себе яростную, штормовую Тьму, впервые по-настоящему используя ее сам, а не позволяя ей использовать себя.

Воздух буквально трещал тогда бушующей, неукротимой мощью. Новым потоком Тьмы, дикой и безудержной, открывающей новые двери. Стремительный наплыв энергии — и Палпатин купался в ее отраженной славе, чувствуя себя возрожденным и крепким в этой новой волне, чувствуя, как его вожделение мгновенно насытилось этой близостью к такому сконцентрированному и живому притоку мощи.

Мощи, которая скоро станет равносильна его собственной.

Мощи, которая уже была серьезной угрозой.

Снова Палпатина одолели сомнения…

Но он не хотел уничтожать того, в чье создание вложил так много. И хотя Палпатин хорошо осознавал, что его страстное желание может влиять на его решение, он был готов убить мальчишку, если это необходимо. Мальчишка был слишком силен, чтобы рисковать его неповиновением.

Палпатин научился этому на дорогостоящей ошибке своего мастера. В конце концов, именно Палпатин поднес нож к его горлу.

Бесшумное стальное лезвие — а не лайтсейбер, чей специфический звук сразу бы предупредил жертву. Будучи свободным от укоренившихся традиций обучающихся с детства форсъюзеров, Палпатин подобрал наиболее подходящее оружие для своей цели.

Факт, что Скайуокер также начал обучение, когда уже вырос, давал ему неожиданное преимущество — он не полагался исключительно только на Силу. Он предпочитал использовать более сбалансированный подход — применяя к ситуации свой быстрый и гибкий ум вместо того, чтобы немедленно погрузиться в Силу.

Да, Скайуокер будет также использовать хитрость, а не грубую силу, будет использовать все оружие из своего арсенала, что сделает его непредсказуемо опасным в любом столкновении.

Император улыбнулся — почти нежно — в этом они были очень похожи.

Он взглянул на мальчика, совершенно тихого и спокойного, как телом, так и разумом, потерянного в пустоте между забытьем и изнурением.

— Отдыхай, мой темный джедай. Завтра — начало новой жизни, — используя Силу, он подтолкнул мальчишку в глубокий сон.

И на сей раз джедай не сопротивлялся.

Неохотно убирая руку, глаза Палпатина задержались на двух темных капельках крови у лица мальчика — совершенных алых окружностях на фоне чистейших снежных простыней; манящих, гипнотизирующих…

Видение овладело им, развернувшись, как бесшумный взрыв — разрывающий в стороны действительность…

Он увидел волка ночью, дикое существо, которое часто приходило в его видения на протяжении двух долгих десятилетий, чуть слышимое во тьме, своенравное и непредсказуемое. Оно исчезло в волнении теней, как это было и раньше, и он уставился в пустое безмолвие…

Абсолютная тишина. Он нерешительно повернулся.

Около него, на коленях, в немой неподвижности стоял его падший джедай; в ниспадающем складками тяжелом плаще из густого и поглощающего весь свет черного меха. Покорно потупив глаза.

Волк в ночи… потяни слишком сильно его цепь — и он укусит.

Джедай встал, соболиный плащ скользнул вниз, открывая бессловесно протянутую руку с глубокими порезами, из которых сочилась темно-алая кровь, капающая с пальцев.

Глаза Палпатина были прикованы к протянутому сейберу, запачканному кровью — цвета гнева, страсти и предательства…

Это был меч Вейдера; мальчишка в конечном счете убьет своего отца?

Почему он давал меч Палпатину?

— Возьмите его, — проговорил его дикий джедай, хотя губы его не двигались.

Палпатин снова взглянул на лайтсейбер, на безупречные алые капли, стекающие по рукояти и падающие в ноги Палпатина, впитываясь в подол его плаща…

Жизнь, яркая и насыщенная.

Смерть, проливающая рубиновые слезы.

Смерть…

Видение исчезло, забирая воздух из легких Палпатина, и он вновь оказался в безмолвной тишине покрытой тенями комнаты — уставившись на пару капель крови.

Какое-то время он неподвижно стоял и размышлял над видением.

Значит, мальчишка убьет своего отца? Это неизменное, непреложное событие?

Зачем бы еще он отдавал сейбер Вейдера? Палпатин приказал ему сделать это, и он принес доказательство своего подчинения?

Что он видел? Возможное будущее или предупреждающий похоронный звон?

В любом случае он не слишком удивился — цена за большую власть и мощь требовала большего риска, большей бдительности и больших усилий для контроля. Это было нормально для него; он даже с нетерпением ждал этого.

Игра с высокой ставкой — единственная игра, достойная его внимания.

Было ли увиденное предупреждением, станет понятно в свое время. Видение всегда вооружало заранее — оно было даром просвещения. И теперь у него было знание, чтобы творить настоящее своими руками.

Глава 19

Люк медленно приходил в себя, абсолютно точно зная, что все изменилось. Не только он сам; всё. Ничто не больше не будет прежним когда-либо снова.

Он лежал с закрытыми глазами, несмотря на то, что окружающая реальность требовала его внимания — проникая сквозь веки мутным коричневым светом.

Повсюду витала Тьма, затрагивая и заполняя собой все вокруг, каждый предмет, каждую поверхность. Но она больше не выла в кромешной ночи, а съеживалась и скулила, ожидая команды.

Хотя он знал, какой великой мощью она обладала, как легко она могла высвободить свою силу. Знал, к чему она была способна… к чему был способен он.

Именно этот факт настолько изменял все?

Нет. Было что-то еще: неизбежное, предопределенное, неумолимо довлеющее и расставляющее все по своим местам, словно винтики в механизме.

Каждой своей клеткой он вслушивался в это глубокое безмолвие; ощущая его — древнее и первозданное, как дыхание галактики, как сама жизнь.

Все вокруг изменялось и эволюционировало — это было сущностью жизни. Быть живым означало быть в состоянии преобразования. Развития. Эта движущая сила медленно и неизменно перемещалась вперед, и он был бессилен против ее массы, против инерции, созданной с началом времени — это было все равно, как попытаться остановить вращение галактики.

Все изменялось. Ничто не могло избежать этого. Ничто не оставалось прежним. Ни даже Сила, ни Свет, ни Тьма.

Тьма наполняла его теперь. Она стала частью его. Он стал частью её, в созвучии.

Она гудела в воздухе, как столкновение атомов, мощная, убедительная. Невероятная, неограниченная сила, ищущая основание и желающая быть использованной, предлагая себя бесхитростно и безусловно.

Она ждала, выжидала.

Он ни звал, ни отклонял ее, слушая вместо этого звук своего дыхания, легкого и поверхностного. Слушая бушующий ветер снаружи, швыряющий град в толстые стекла окон. Помимо этого он слышал потрескивание огня в очаге и шелестящее перешептывание недалеко — может в этой комнате, может нет.

Он по-прежнему был абсолютно спокойным, и в теле, и в душе, странно отстраненным от факта своего крушения; все эмоции покинули его. Словно он был мучим так долго и много, что у него ничего не осталось — ни сожаления, ни позора, ни разочарования, ни раскаяния.

Да, он убил их, но… Что они ожидали? Разве они не заслужили своей судьбы? Он ненавидел их, ненавидел свою слабость — совесть, связывающую его руки, когда он знал, что мог остановить их в любое время.

Палпатин был прав — то, что находилось в его крови, сдерживалось слишком долго.

В конечном счете было неизбежно, что он набросится на них; оставался только вопрос: «когда», и «как».

Он не чувствовал себя виноватым, не мог; его действия находились слишком далеко от таких личных и ограниченных эмоций, поэтому любая реакция попросту игнорировалась. Никакие чувства не были равнозначны тому, что он совершил… поэтому он не чувствовал ничего вообще.

Смутно он признавал, что некоторая жизненно важная часть его самого закрылась, не в силах справиться с чудовищностью его действий. И на ее смолкнувшем месте зияла только ледниковая пустота — неподвижная, как деготь ночи; потеря была настолько глубокой, что Люк не мог думать о ней.

Но даже это знание не трогало его; он рассматривал себя словно с расстояния, как будто сам он находился в другом месте и наблюдал некий сюрреалистический сон, оставаясь в стороне от разворачивающихся событий, окутанный пустотой, покорностью и принятием, отстраненный и изолированный.

Он должен чувствовать горечь? Гнев? За то, что у него все было отнято? Что его разрезали с безупречно хирургической точностью, мучительно, по частям, в безукоризненном исполнении? Безжалостно и беспощадно: каждый разрез и разрыв проникал глубже прежнего, калеча и обескровливая, пока не осталась лишь пустая раковина далеких воспоминаний — сухая, как пыль пустыни.

Не осталось ничего. Ничего вообще — он не мог заставить себя даже попытаться вспомнить то, что потерял, не мог ни то, что вслух, но даже мысленно произнести свое имя. Он был ужасающе пуст и абсолютно спокоен одновременно.

И некоторым странным образом свободен; все кончилось. Все наконец кончилось. Факт, что он до сих пор жив, был… неожиданным. Нежелательным. Но все закончилось, признал он.

Означало ли это, что он сдался; означало ли это принятие? Он думал, что такие мысли будут горькими, мучительными, острыми и жалящими, раздирающими душу.

Но на самом деле он не чувствовал ничего. Абсолютно.

Только усталость — глубокое изнурение, проникающее до костей от самого основания души. Тупая, вызывающая судороги боль измученного тела, так долго находившегося на самом краю своей выносливости, теперь была странно желательна — как единственная константа, единственный способ убедиться, что он вообще жив.

Тихий воздух тепло касался кожи, а поверхность, на которой он лежал, была мягкой и податливой. Прошло так много времени с тех пор, как он лежал на чем-то другом, кроме холодного твердого пола, что сейчас подобное ощущение было неестественным и неудобным. Он знал, что эта мысль должна наполнить его негодованием, но этого не случилось. Был просто факт — ничего незначащий в масштабах мироздания.

Теплота убаюкивала его, и он не хотел ничего иного, кроме как следовать за ее соблазном в пустой комфорт сна; но Тьма нагнеталась вокруг, словно темнеющее небо перед штормом, насыщаемое заряженными частицами и потоками ищущей направления энергии; и он знал, что это было — хотя никогда раньше не ощущал такого.

Звук шороха тяжелой ткани по жесткому полу все еще имел власть над ним: по телу пробежал острый, мучительный трепет, заставив челюсти сжаться, а сердце колотиться барабанной дробью, уступая темным воспоминаниям.

При приближении к нему, вступив на мягкий ковер, легкие шаги стихли, и он знал, что теперь за ним наблюдают, однако не чувствовал особой необходимости открывать глаза. У него была вся информация, в которой он нуждался, не прибегая к таким грубым органам чувств.

Поэтому он по-прежнему не двигался, позволяя Силе действовать, никак на нее не влияя и довольствуясь пассивно полученными сведениями. Долгое время фигура рядом с ним оставалась стоять, изучая его и хорошо зная, что он бодрствовал.

В конце концов, понимая, что от него ожидалось, он неохотно подчинился и открыл сухие, словно набитые песком глаза, вынужденный моргать, чтобы справиться с тяжестью накатившего сна.

— Оденьте его, — резкий и бесчувственный голос Палпатина словно состоял из гравия и был холоден, как могила — точно такой, каким он его помнил.

Император повернулся и вышел из комнаты; плащ потянулся по тяжелым коврам, лежащим поверх холодного мрамора.

Он лежал еще несколько секунд, по-прежнему отчаянно желая спать; упасть в безжизненную пустоту, охватывающую разум и тело. Но это бы только задержало неизбежное, а он был научен горьким опытом бессмысленности подобных вещей. Поэтому он мучительно повернулся на бок и сел на краю высокой кровати; мышцы заломило в стонущем протесте, пока он оглядывал комнату — впервые признавая, где теперь находится.

Его спальня. В его апартаментах, в императорском дворце. Его собственный личный гулаг.

По крайней мере, раньше его тюрьма была размером с эту комнату. Теперь она тесно свернулась вокруг его разума, душа его мысли, не оставляя места ни для прощения, ни для надежды — но он и не заслуживал лучшего.

Комната была заново богато обставлена все теми же угрюмыми, темными тканями и тяжелой напыщенно-витиеватой мебелью; огромные картины висели на стенах темно графитового и синего цветов. И даже этот угнетающий вид казался невероятно насыщенным после такого долгого времени в той пустой белой камере, цвета конечной роскоши.

За решеткой большого камина был разожжен огонь — впервые с тех пор, как он был здесь — коптя камень и посылая горячие потоки к его обнаженной коже, высушивая и без того безжизненный воздух.

Он отметил все вялым, отстраненным взглядом — это все было незначительно.

В комнате находилось трое одетых в темное слуг, взирающих на него с тихой надеждой.

— Уйдите, — приказал он просто; из крайне пересохшего горла вышел низкий ломаный голос.

Они поклонились, сделали несколько шагов назад, отвернулись, и затем вновь остановились у дверей в почтительном поклоне, прежде чем тихо закрыть их позади себя, несмотря на приказ Императора.

Так легко видя их мысли, он не ожидал от них ничего другого: они боялись того, что не могли постичь, стремясь услужить и снискать расположение у тьмы в любом ее проявлении: запугивании или притеснении, силе или преследовании. Он отослал их под недовольство Императора — они представляли слишком малую значимость, и не стоили его внимания.

Затем он встал на ноги, и мир на мгновение поплыл перед ним, прежде чем он ухватился за Тьму, чтобы не упасть. Она немедленно ответила наплывом силы к ослабшим мышцам, сдерживая острые, как нож судороги. Боль не оставила его, но она больше не имела значения.

Он неловко прохромал вдоль изысканного мозаичного коридора к выложенной темным мрамором ванной и вымылся, задевая пальцами рубцы шрамов, отмечая, что раны зашиты, а сломанные кости вправлены и срощены. Но даже это не трогало его, не давая ни облегчения, ни заверения; кости могли быть сломаны снова.

Это он знал также из опыта.

Одежда в его гардеробе была богатой и тяжелой, роскошной, но изысканной, цветов синей полуночи и черного воронова крыла. К тому времени, как он оделся, он забыл, на что она похожа.

Зеркала не было — но он и не хотел больше видеть свое отражение; было сомнительно, что он вообще узнает его.

Он прошел к резным двустворчатым дверям на противоположной стороне спальни, и они распахнулись без видимой помощи; прошел через темную гостиную, ни разу не посмотрев по сторонам, и затем пересек гулкий темный и пустой зал, высокие двери которого впервые были открыты для него. За ними начался главный холл, который до этого он видел лишь однажды.

Не оглядываясь вокруг, он прошел по нему к расположенному у главного выхода приемному залу; помпезные двери были распахнуты в ожидании. Бросив короткий взгляд на главный выход, он отвернулся и вступил в зал, где на высоких сводчатых потолках танцевали тени, бросаемые тусклым светом камина.

Император стоял перед возвышающимся рядом узких окон, спиной к нему, смущая своим пристальным взглядом бушующий снаружи яростный шторм.

Пройдя вдоль длинного зала к Императору, Люк Скайуокер встал на одно колено перед своим Мастером, склонил голову и опустил глаза.

Глава 20

Мара Джейд возвратилась поздним вечером, приземлившись на полированной черной площадке, расположенной на огромной крыше дворца недалеко от Южной Башни. Это немедленно напомнило ей о нем — о ночи, когда он бежал. Маленькая улыбка коснулась губ Джейд при мысли, как легко он обошел все тщательно разработанные системы безопасности дворца.

И тотчас улыбка исчезла — при воспоминании, чего ему это стоило. И при воспоминании, как она попросту сбежала от происходящего.

Не думай об этом.

Не думай… но, казалось, только это она и делала все последнее время — думала о нем. Впрочем, это можно было легко объяснить — так как ее задание, в сущности, было связано именно со Скайуокером; уже второй раз за год Мара выполняла его. И конечно же именно поэтому она о нем и думала — никаких других причин.

Заполнив свой разум сотней тщетных мыслей и не признавая единственную волнующую ее, Мара вошла в башню, гудящую жизнью даже в этот поздний час. Императорский Дворец никогда не спал — как и сама Империя. Он бодрствовал круглосуточно; необыкновенно интенсивная действительность, существующая внутри, была полностью изолирована от настоящей реальности за его неприступными стенами. Можно было прожить здесь всю жизнь, ни разу не рискнув выползти за пределы основной части Главного Дворца, если бы кто этого захотел. От множества мелких гражданских служащих и дворцового штата мандат попросту требовал оставаться исключительно в пределах дворца, пока они находились на службе у Императора — таким образом создавались целые общины и инфраструктуры, уровень за уровнем, в нижней части Главного Дворца.

Башни же были предназначены строго для элиты императорского штата — обеспечивая избранных привилегированным жильем. К тому же в них располагалось рабочее пространство в виде церемониальных и общественных палат, как официальных, так и нет, предназначенных для военных и планетарных лидеров, дипломатов, представителей систем и конечно же Королевских Домов. Все уровни чиновников вышестоящей власти несли службу здесь; ничто не избегало тщательного наблюдения Императора.

Несмотря на позднее время, Мара совершенно точно знала, что сессия Суда, проходившего при императорском дворе, еще идет, и Мастер ожидает ее немедленного присутствия.

Она шла по коридорам башни ровным шагом, останавливаясь на всех контрольно-пропускных пунктах — как на привычных, так и на новых, застигнувших ее врасплох. Но она отсутствовала четыре месяца — почти столько же, как и Лорд Вейдер — поэтому изменения в системе безопасности ее не удивили; Палпатин всегда был крайне бдителен в таких вещах.

Но метод размещения этих новых КПП представлял интерес; они находились не в обычных очевидных местах — входах и специальных караульных помещениях — а в узких проходах и поворотах с плохой видимостью, легко уязвимых точках. И все КПП были расположены так, что в случае перекрестного огня они были прикрыты углами, исключая опасность попадания друг в друга. К тому же наметанный глаз Мары легко определил охранников в штатском, слоняющихся среди персонала дворца, ведя только наблюдение, а не проверяя удостоверения личности. Это смахивало на какие-то партизанские методы, отметила Мара.

Несомненно — новый начальник службы безопасности Дворца. Она сузила глаза, мысленно пробегая в памяти список многочисленных имперских офицеров, карабкающихся по служебной лестнице. Джейд могла назвать по крайней мере дюжину оригиналов среди них — но ни один не учредил бы такие порядки.

Погрузившись в размышления о личности ее нового конкурента — мастеру всегда нравилось держать руководящий штат в оппозиции друг с другом — она добралась до десятого уровня, где проводился Суд.

Миновав еще три новых поста безопасности, Мара вошла в зал для свиты, полный шума и красок; ее незатейливый черный комбинезон выглядел блеклым и серым в сравнении. Однако этот факт никак не влиял на ее положение — обеспечившее ей несколько любопытных взглядов, пока она пробивалась через собравшуюся толчею.

Различные разумные существа проводили годы своих жизней в этом зале, шепчась о тайнах, давая обещания и заключая союзы — так ни разу и не получив вход в желанный Тронный Зал. Мара также провела годы своей жизни, блуждая здесь в бесчисленных маскировках, чтобы подслушать эти разговоры для своего учителя. Использование личных автоматических устройств по созданию помех и подавлению сигналов против средств прослушки было обычным делом, особенно в этом зале шепотов — поэтому единственно надежный и практичный способ получить информацию состоял в поиске тех, кто согласился бы обменять ее на малейший шанс их представления при дворе Императора.

Сейчас она быстро шла мимо, признавая многих и признанная лишь несколькими — которые были слишком хитры, чтобы делиться этим знанием с другими.

У величественных, идущих от пола до потолка дверей она приостановилась — кивнув императорским гвардейцам, несущим здесь постоянную вахту вне зависимости от нахождения внутри Императора. Большего делать не было необходимости; ее приход был отмечен, как только она попала в коридоры наивысшего уровня безопасности, где спрашивала разрешения на вход в Зал Свиты. Если Мастер потребовал ее присутствия, ее пропустят; в противном случае она будет ждать.

Помпезные двери распахнулись, и множество голов повернулось ей навстречу, щурясь на ворвавшийся в деспотично-мрачный зал свет — богатые золотом стены засверкали словно всполохами огня; собравшиеся желали рассмотреть нового участника, имевшего привилегию входа в Тронный Зал.

Во главе зала находилось возвышение — полукруг из светлого мрамора террасоти, другая половина круга была выложена на полу перед ним; таким образом формировалась похожая на бледную луну окружность. На возвышении, на которое запрещалось ступать без особого позволения, располагался Трон Солнечных Лучей — древнейший артефакт, забранный Палпатином из разоренного Храма Джедаев; восседая на нем, Император и вершил свой суд.

Спинку трона — поднимающуюся высоко над головой Палпатина — формировало солнце из литого чеканного золота, края которого расходились оправленными драгоценностями лучами; роскошное золотое обилие ярко сияло во всем своем великолепии даже в сильно приглушенном свете — открывая детально проработанную гравировку.

В подножье трона стояла тяжелая скамеечка для ног. Император всегда использовал ее здесь — опираясь ногами на прочную резную поверхность, изображающую галактику, которой он управлял; едва ли тонкий намек.

Мара шла вперед, не смотря по сторонам, сосредоточив взгляд и внимание исключительно на своем мастере.

За пять шагов до возвышения ее уверенный шаг сбился…

Чуть позади, в стороне от трона, гордо и прямо, смотря на нее с безразличным выражением лица, стоял Скайуокер.

Он был одет в темный простой костюм, застегнутый сбоку на военный манер, без всякого обозначения звания или каких-либо других регалий, безупречных ткани и покроя, идеально подогнанный и создающий впечатление небрежного богатства, привычного и самоуверенного.

Цвета дворцовой ливреи были богаты и насыщенны: ярко-синий для охраны, алый для императорской гвардии; членам же личного окружения Императора — и только им — позволялось носить темно-красный, черный — предпочитаемый Марой, и темно-синий кобальт — который сейчас был на Скайуокере; густой цвет неумолимой полуночи, прерванный только узенькой белой полоской на высоком стоячем воротнике — даже его руки были покрыты тонкими кожаными перчатками.

Он наблюдал за ней еще несколько секунд, пока она восстанавливала темп, продолжая идти вперед, а затем его голубые глаза безучастно уставились в сторону, на собранную толпу.

Когда Мара достигла бледно-сливочного полукруга, примыкающего к возвышению, она изящно опустилась на колено перед своим мастером и опустила взгляд в мраморный пол, пытаясь вернуть самообладание, прежде чем посмотреть на Императора — хорошо понимая, насколько удивлен он ее неловким замешательством.

Она доложила, что ее миссия прошла успешно — публично ее мастер хотел услышать только это — и заняла свое место, встав с одной стороны зала недалеко от возвышения.

Никто не сидел в Суде кроме Императора. Никто не приближался к возвышению без его личного приглашения. И никто никогда не стоял позади Императора — кроме нее, Лорда Вейдера, нескольких избранных гвардейцев… и теперь, очевидно, Скайуокера.

Следующие два часа она провела, уставившись на Скайуокера и задаваясь вопросом: что это значит? Все закончено, — предположила она. Почему он находится здесь? Что ее учитель сказал своему окружению? Как давно он свободен?

Его шрамы поблекли, но по-прежнему были видны — для нее, по крайней мере.

Значило ли это, что Палпатин наконец сломал своего джедая? Конечно, да; в ином случае он никогда не позволил бы тому появиться в Суде.

Сколько было потеряно? — спрашивала она себя. Ее мастер доверял ему стоять так близко к себе… Сколько же осталось от настоящего Люка Скайуокера?

В голову ворвался образ, каким она видела его последний раз, несколько месяцев назад: сгорбленный от боли в сломанных костях, израненный и покрытый засохшей кровью… Она помнила его избитое лицо, когда он повернулся к ней, потерянный и одинокий, уже так много вынесший и прекрасно понимающий, что будет дальше; и глаза, такие выразительные, полностью открытые даже тогда…

Сегодня вечером он ни разу больше не посмотрел на нее, ни разу не ответил на ее прикованный к нему взгляд, хотя должен был, наверняка, чувствовать его.

Или, может, он потерял все свое внимание в толпе — Скайуокер появился при дворе из ниоткуда и немедленно занял очевидное положение власти и исключительности, ясно выставленное Императором на показ; все должны были перешептываться и сплетничать, безумно желая знать: кто этот незнакомец, что он собой представляет и почему он здесь находится.

Она не сомневалась, что всё — каждый аспект его прибытия — тщательно контролировалось Палпатином. От выбора дня появления в свете до лакеев, обслуживающих его гардероб, от его поведения при дворе до размещения у трона.

По дворцу должна гулять масса безумных сплетен и предположений. Никто, появившись из ниоткуда, не получал мгновенно такого выдающегося положения и привилегий. Она жалела теперь, что так быстро прошла через Зал Свиты — не узнав последние новости. Множество россказней часто провоцировалось самим Императором, подкидывающим толпе удовлетворяющие его целям факты.

Она смотрела и слушала на протяжении всего вечера; Скайуокер стоял прямо и спокойно — однако выглядел изможденным и усталым. Мара рассматривала исчезающие шрамы на его лице, гадая, какую причину привел для них ее мастер — если он вообще это сделал? Иногда десять теорий, придуманных в кулуарах, были намного полезней и действенней, чем одна ложь — или одна правда.

Суд шел своим чередом: ходатайства о помощи, об уменьшении непомерных налогов, о разрешении на выработку новых шахт и земель, о получении полномочий на соседних планетах, пустых и населенных, о военных контрактах, о введении или снятии коммерческих ограничений; все это тщательно регистрировалось для дальнейшего рассмотрения. Разрешения и правомочия выдавались только при достаточном стимуле, когда просимое в конечном счете служило интересам Палпатина.

Скайуокер по-прежнему оставался статуей, смотрящей с безразличным лицом в центр зала. Если у него и был малейший интерес к происходящему, то он его очень хорошо скрывал. Но он всегда делал так, размышляла Мара, что никогда ничего не означало — этому она научилась.

В конце концов Суд завершился, и Император поднялся, чтобы с неискренней милостью прошествовать мимо кланяющихся придворных, приостановившись лишь раз в выражении признательности кому-то конкретно — он часто так делал.

Скайуокер следовал позади, на близком расстоянии, держа руки за спиной и глядя перед собой. Когда императорская процессия проходила через высоченные двери, открывшиеся в громадный Зал Свиты, склонившийся в беззвучном почтении, Мара присоединилась к ней вместе с Кордо, мажордомом Императора, и Амеддой, его канцлером; закрывали шествие алые гвардейцы.

Выйдя затем в грандиозный, просторный холл, Мара понадеялась наконец попасться на глаза Скайуокера, но как только она подошла ближе, к ней тут же повернулся Император.

— Ты преуспела, Мара. Пойди вместе с Кордо в мой главный офис и составь полный доклад. Я позже прочитаю его.

И все. Без какого-либо изящества она была отослана. Палпатин продолжил путь к длинной лестнице, ведущей к частным жилым уровням, Скайуокер ни разу не оглянулся.

Было уже хорошо за полночь, когда Мара, как можно естественней и небрежней, проходила через элитные жилые уровни, направляясь к Перлемианским апартаментам, бывшим раньше тюрьмой Скайуокера — теперь же числившимся, как его официальное жилье.

У главного входа стояло четверо алых охранников, из личного полка Императора.

Апартаменты всех вышестоящих лиц охранялись. Для безопасности жильцов, конечно же; для дополнительной страховки. Хотя по какой точно причине это было необходимо в элитном анклаве надежно защищенного дворца, никто спрашивать не хотел. И если случалось, что не пуская посторонних, охранники заодно удерживали внутри самих жильцов, это было просто стечением обстоятельств, не больше.

Одно было отличным у апартаментов Скайуокера — в дверях стояла бдительная и настороженная алая гвардия, а не синяя дворцовая стража. Сами двери были открыты — как здесь было принято — показывая тусклую полосу света, идущую из широкого главного коридора за ними.

Достав совершенно неуместную здесь копию своего рапорта Императору и стуча по нему ногтями в попытке выглядеть официозной и раздраженной, она уверенно подошла к дверям и кивнула охранникам — полагаясь на свой статус и тесное с ними знакомство, чтобы ее беспрепятственно пропустили.

Никто не остановил ее, и она быстро прошла в главный холл, чуть смешавшись, когда из двери в далеком конце коридора случайно вышел обычный дворцовый слуга.

Близкий голос слева заставил ее повернуть голову.

— Я могу вам помочь, коммандер? — это был высокий и широкоплечий брюнет, старший помощник Вэз Риис.

Посмотрев на бюро штата неподалеку от входа, Мара заметила выглядывающего, откинувшись на спинку стула, незнакомого ей второго помощника. В конце коридора, переходя из комнаты в комнату, с любопытством оглядывался слуга. Все казалось странно улаженным, создающим видимость, что такой уклад существует уже давно — и тем не менее некоторая зыбкость и нервозность не укрылись от ее глаза.

В комнатах не было видно никакого света, но она знала, где он; и знала, что он еще бодрствовал, размышлял…

Риису удалось встать на пути Мары, вежливо протягивая руку, чтобы проводить в комнату ожидания напротив — хотя ему хватило благоразумия не касаться ее. Несмотря на то, что он являлся высокопоставленным чиновником, он никоим образом не имел ее статуса в свите Императора.

— Нет, — ответила Мара просто, обходя его стороной и не чувствуя необходимости объясняться дальше, учитывая их разницу в ранге.

Однако было интересно, что он находится здесь — насколько она знала, он был бывшим военным спецслужб, телохранителем и адъютантом, его высокий ранг при дворе Императора хорошо отражал это. И теперь, очевидно, его назначили к Скайуокеру. И далеко не обычным личным помощником.

Она сразу же подумала о Мовеле, мажордоме Лорда Вейдера — тоже бывшем военном. Но различие состояло в том, что Мовель был абсолютно предан Вейдеру, который сам нашел его и взял к себе на службу; лояльность Рииса так же принадлежала человеку, принявшему его на службу — и это был не Скайуокер.

— Вы здесь по официальному делу? У меня нет никакого зарегистрированного назначения, — упорно проговорил он, неуловимо ступая поперек ее движения, чтобы оставаться у Мары на пути.

Мара нахмурилась, в голосе начало звучать раздражение:

— Нет.

Она сделала еще шаг, вновь обходя Рииса и он вновь попытался ступить против ее хода; их своеобразный танец медленно продолжался вдоль широкого холла.

— Извините меня, коммандер Джейд, но коммандер не принимает неофициальных посетителей. Я, конечно, сообщу ему, что вы…

На сей раз Мара попросту двинулась прямиком на него, и надо отдать ему должное, Риис продолжал стойко держаться. Однако Мара искусно запутала свою ногу между его лодыжками, заставляя того споткнуться назад — когда она в фальшивом покачивании протянулась к нему, чтобы якобы сохранить равновесие, но в итоге подталкивая его еще сильнее. Он крепко схватил ее за руку, намереваясь потянуть за собой, но эти навыки уже давно не практиковались им, тогда как Мара интенсивно тренировалась фактически всю свою жизнь по сей день.

Это был изощренный балет скрытого боя, и как бы хорош ни был Риис, Мара справилась с ним за несколько секунд, а затем, пробормотав быстрое и бесхитростное извинение, продолжила свой путь вглубь апартаментов, пока Риис что-то выкрикивал запоздало спешащему второму помощнику.

Мара находилась уже на полпути по коридору, собираясь свернуть в частную столовую, когда что-то заставило ее повернуться налево к чуть приоткрытой двери кабинета и, несмотря на темноту внутри, она поняла, что Скайуокер был там. Внезапно сомневаясь, что делать дальше, Мара остановилась — нужно ли ей постучать? Конечно же он знал о ней, даже без всей этой суматохи в холле…

В конце концов, видя, что Риис поднимается на ноги, она ступила внутрь темной комнаты, шепча его имя:

— Скайуокер? Люк?

Странно, несмотря на беспорядок снаружи, он все же стоял спиной к двери, пристально глядя на далекие огни бесконечного города, никак не отреагировав, когда она сделала еще один неуверенный шаг во мрак. Темный идеально подогнанный под его фигуру мундир был снят, и его безупречно чистая белая рубашка с высоким воротничком, казалось, ярко светилась в свете тусклых огней.

Он полуобернулся, и глаза Мары поймали слабый блеск металла на его бедре. Она быстро взглянула вниз, поддавшись пришедшей в голову мысли — которую она фактически тут же отклонила… Но нет! На его бедре… висел лайтсейбер.

Темный и матовый, сделанный из чистого перенниума — судя по цвету сплава; гладкая гравированная поверхность была тонко инкрустирована сливающимися вставками из белого и желтого золота. По наконечнику можно было сказать, что он уже использовался — хотя Мара была уверена, что Скайуокер получил сейбер новым. Как и во всем остальном, Палпатин одаривал своего джедая, посылая тонкие сообщения даже в таких вещах; новое начало, новая жизнь.

В голове немедленно возник вопрос: насколько сильно должен быть уверен в нем ее мастер, чтобы позволить ему такое оружие…

И наконец осознание реальности ударило по ней — понимание того, кем он является, понимание того, что собой представляет. Поскольку такому подарку могло быть только одно объяснение.

Она все еще смотрела на сейбер, когда Скайуокер заговорил:

— Да? — ровный тон и лицо, покрытое тенями, не отражающее ни радости, ни раздражения на ее вторжение.

Внезапно растерявшись и не зная, что сказать, Мара подняла глаза. Она вообще не знала точно, зачем пришла — она только знала, что должна прийти.

Ища от него какого-то признания или приветствия, она сделала еще один неуверенный шаг. Все время, что Мара знала его, он всегда облегчал для нее такие ситуации — будучи открытым и дружелюбным даже в самых жестоких обстоятельствах. Сейчас она пыталась найти что-нибудь — хоть что-то — что позволило бы ей узнать в нем человека, которого она знала… но он ничего не выказал ей.

Нерешительно она взглянула ему в глаза:

— Я… хотела… удостовериться, что ты в порядке.

Он знал правду… должен был знать.

Скайуокер оставался спокойным и замкнутым, с полностью лишенным эмоций лицом; голубые глаза стали темными при слабом свете, а голос прозвучал ровно и бесстрастно:

— Все хорошо. Спасибо, коммандер Джейд.

Коммандер Джейд. Только однажды за все время, что она знала его, за все долгие часы и бесконечно тянущиеся дни, что они провели вместе в вынужденной компании, за все ужасные и безжалостные испытания, которые он переносил, когда его бросили в камеру, только однажды он назвал ее по званию.

Сейчас он смотрел, просто смотрел на Мару, не делая больше никакого движения, даже не поворачиваясь к ней полностью.

И когда она застыла, чувствуя себя прикованной к месту и судорожно ища, что еще можно сказать, чтобы пробиться к нему, он отвернулся, вновь уставившись на город вдали. И Маре осталось только смотреть на его спину, в полной растерянности.

— Ты… кажешься…

Он не повернулся к ней, никак не реагируя на ее сбивчивые слова. Ей хотелось, чтобы он закричал, обвинил ее — даже это было бы лучше, чем такая безучастность, полностью лишенная какого-либо интереса к ее внезапному приходу. Если бы он осудил ее, она по крайней мере могла бы защититься, объяснить ему, получить какую-то надежду на прощение, принятие. Она мысленно протянулась через безмолвную пустоту, пытаясь найти их несомненную интуитивную связь. Что-то — какой-нибудь намек, скрытую тень на эмоции, на эмпатию — что-нибудь, что было бы похоже на Люка.

На ее пути встали непроницаемые, обернутые вокруг него щиты. Броня.

— Все хорошо, спасибо, — повторил он все тем же ровным голосом, по-прежнему не поворачиваясь к ней.

— … Я… думала…

Что она думала? Реально, что?

Теперь, стоя здесь, перед ним, зная, кем он стал и на что был способен… Мара фактически беспомощно заикалась, потому что мысли разбегались от нерешительности — когда она не имела больше понятия, на что надеялась, что чувствовала и что хотела.

И прежде чем она смогла составить хоть какое-то связное предложение, в комнату ворвался Риис с двумя охранниками позади.

— Сэр… — проговорил он, затаив дыхание.

— А, Риис, — невозмутимо произнес Скайуокер, так и не поворачиваясь, словно это был нормальный способ вхождения в комнату. — Коммандер Джейд как раз уходит. Возможно, вы могли бы проводить ее.

Мара в изумлении повернулась к Люку, открыв рот, чтобы возразить…

Он не дал ей такой возможности.

— Спокойной ночи, коммандер Джейд, — произнес он, все так же вглядываясь в темноту и остро жаля ее окончательностью своих слов.

Любая возможность продолжить разговор была фактически отнята присутствием Рииса; расстроенная и выбитая из колеи Мара направилась к выходу, размышляя, доложит ли покорно этот адъютант Императору о ее маленькой опрометчивости. Размышляя, определил ли этот разговор рамки ее отношений со Скайуокером.

* * *

Как оказалось, увидеть Скайуокера было очень трудно, увидеть одного — практически невозможно; Палпатин охранял свое новое чудо со всей ревностью, удостоверяясь, что ни с ним никто не разговаривал, ни он ни с кем.

Иногда Мара видела его в личных апартаментах Императора, когда их обоих туда вызывали, или в Суде, когда он входил туда в свите Императора, не смотря ни направо, ни налево, идя сразу позади своего Мастера к возвышению и ожидая всегда следовавшее приглашение встать около трона.

Она никогда не замечала, чтобы он носил там лайтсейбер, однако часто видела, что он носил его в присутствии Императора при различных частных обстоятельствах; к тому же Палпатин ежедневно приходил на его тренировки в учебном зале. А это значило, что в Суде он не носил сейбер не из-за нехватки доверия; было совершенно ясно, что это сознательное решение со стороны Императора, для которого у того обязательно имелись причины, даже если Мара их не понимала.

Естественно, все при дворе изводились любопытством в попытках узнать, кто он. Безрезультатно конечно же — Палпатин позаботился об этом. Никто даже не знал его имени.

И не узнают — Маре лично была поручена задача уничтожения каждого упоминания о нем из всех существующих данных. И последние несколько месяцев она провела, перебираясь из одного внешнего региона в другой, с одной пыльной планеты на другую, обеспечивая, чтобы все файлы и другие материальные сведения, ссылающиеся на Скайуокера, независимо от того, насколько маленькими или частичными они являлись, были уничтожены без возможности восстановления. В конце своей миссии она объединила несколько уже активизированных команд, чтобы проникнуть в строго охраняемую разведывательную систему ботанов — единственный надежный источник по-настоящему независимой информации в Империи — проверяя, что все детали, подкинутые к ним «Черным Солнцем» несколько месяцев назад, были на месте, и что любые остающиеся независимые разведданные, кроме нескольких незначительных ссылок на имя Люка Скайуокера, исчезли.

Не должно было остаться ничего; ей было приказано проделать идентичную работу еще за несколько месяцев до того, как она встретила его — еще до того, как он прибыл во дворец — работая с независимыми источниками информации. Большинство данных, указывающих на него, было уничтожено еще тогда. Оставались лишь маленькие ниточки, проследив которые, понять что-то полностью было невозможно.

Теперь были только слухи. Направленные в нужные уши и легко распространяющиеся сплетни — фактически превращающиеся в паранойю.

Только фанатично преданная императорская охрана, стерегущая его в камере под дворцом, и несколько высокопоставленных личностей знали правду о нем; и ее мастер сделал все возможное, чтобы подчеркнуть свое желание их молчания по этому вопросу — в этом она была уверена.

Он стал тайной, загадкой. Тенью.

Точно такой же, как она.

Глава 21 (1)

Стояла середина утра. Унылый зимний свет вливался в высокие окна тренировочного зала — огромного пространства с деревянным полом; когда-то Мара использовала его для своих тренировок с лайтсейбером. Теперь оно было закрыто для нее. Ходили осторожные слухи, что уже больше четырех месяцев там занимается Скайуокер, каждый день, от рассвета до заката, один или с Палпатином; отдавая себя упорным, неизменным тренировкам.

Час за часом, день за днем, неделя за неделей. Беспрерывно. На грани одержимости.

Мара прошла мимо шести алых гвардейцев у дверей зала, задаваясь вопросом, для чего именно они здесь стоят: чтобы удерживать Скайуокера внутри или чтобы не пускать к нему других. Вероятно, второе, решила она; что такое шесть человек охраны против вооруженного ситха, если тот решит уйти?

Да, ситха. Не смотря на то, как называл его публично Император. Но и с этим она постепенно свыклась, одновременно подмечая все больше новых черт в этом замкнутом Скайуокере; было что-то неустойчивое в его манере поведения, что-то указывающее на изменчивый взрывной темперамент. Она свыклась и с его новым статусом, и с его положением и находила всю эту ситуацию даже интригующей; разумеется, в строго профессиональном — ни в коем случае не личном — плане.

Мысль увидеть, что он делает и как ведет себя, когда его внутренний огонь вырывается наружу, пленяла ее. Но за прошедшие две недели после ее возвращения он оставался холодным и сдержанным со всем, что его окружало — включая ее — несмотря на довольно очевидный острый, как лезвие ножа, нрав. Поэтому Маре не удалось узнать о нем что-либо существенное с той самой ночи, когда ее выпроводили из его апартаментов.

А она действительно хотела иметь больше представления о нем.

И сегодня ей представилась такая возможность — Палпатин приказал Маре доставить ему сообщение. Да, она могла бы сделать это по комлинку или через его адъютантов, но теперь у нее была официальная причина говорить со Скайуокером — и она не собиралась тратить ее впустую.

Не имея понятия, что ожидать, Мара вошла в огромный, величиной с ангар зал, смотря на его противоположную сторону.

Там, окруженный шестью боевыми дроидами, стоял Скайуокер, одетый в великолепно сидящие на нем спортивные бриджи и майку, безукоризненно белого цвета.

— Стоп программа, — произнес он спокойно, дезактивируя свой меч; дроиды замерли на месте.

Мара прошла вперед, нисколько не удивляясь дроидам — в целом они были запрещены в дворцовых башнях, но так как никто из простых смертных не мог противостоять форсъюзеру, ее учитель держал их здесь для себя. Мара также, время от времени, использовала их — по одному за раз, устанавливая уровень их реакций на приближенный к мастерству нормального человека. Лорд Вейдер же сражался с несколькими на их максимальной мощности. Она видела, как и Палпатин делал то же самое.

Но Скайуокер… Мара беспокойно нахмурилась, сгорая от любопытства и расстройства, что Люк сразу же остановился, как только она вошла в зал.

Он повернулся… Сейчас, на этом расстоянии, глубоко и часто дыша, со спутавшимися волосами, он был очень похож на человека, которого она впервые увидела много месяцев назад, и, не отдавая себе отчета, Мара легко улыбнулась ему.

Но он только свел брови в ответ, явно опасаясь ее неожиданного прихода. Улыбка Мары спала, но дрожь в груди унять было не так легко.

— Император требует твоего присутствия в пять часов в Государственной Комнате, — произнесла она на ходу, голос эхом прокатился по пустому залу.

— Ясно, — ответил он кратко, и тут же повернулся обратно к застывшим дроидам.

Однако Мара продолжила идти дальше, остановившись лишь в нескольких шагах от него.

Он не смотрел на нее, она не уходила. Продолжая стоять на месте, Мара отметила глубокие тяжелые шрамы на его руках и спине, до сих пор воспаленные и красные.

Когда она наконец собралась говорить, он повернулся и отрезал:

— Что-нибудь еще?

Усилием воли Мара подавила желание высказаться в том же духе, понимая, что именно этого он и добивался — пресечь разговоры и как можно дальше отдалить ее от себя; поэтому она последовала менее предсказуемым путем:

— Устраивает, как они работают?

Люк вновь нахмурился, натягивая на лице тонкие, видимые только вблизи шрамы:

— Что?

— Дроиды. Как они?

Он медленно вздохнул, словно считая внутри до десяти, и ровным сдержанным голосом произнес:

— Неплохо.

— Всего шесть?

Он оглянулся, раздосадованный и с весьма скромным выражением, что сделало его очень похожим на старого Люка:

— Это все, что здесь пока есть.

Мара улыбнулась, понимая, что он не уловил ее сарказма.

— Как насчет человека в качестве противника?

Пожав плечами и не дожидаясь ответа, она расстегнула свой изящный короткий жакет.

Люк смотрел на нее несколько долгих секунд, и снова у нее было отчетливое чувство, что он считал до десяти, прежде чем ответить.

— Я бы отказался, но очевидно у меня нет выбора, — иронично произнес он, пока Мара шла к арсеналу оружия в боковой стене. Однако она успела заметить его быстрый взгляд к высокому потолку, к точному месту, где была скрыта камера наблюдения.

— Ты знаешь, как пользоваться мечом? — спросил он, не выказывая ни интереса, ни равнодушия.

— Я много чего знаю, — не оглядываясь, ответила Мара.

Дойдя до арсенала, она увидела, что все шесть тренировочных сейберов находились на месте; в руке Скайуокера было его личное боевое оружие. Взяв два тренировочных меча, способных нанести крепкий удар, не разрезая при этом плоть, она пошла назад:

— Но я не играю в игры с настоящими клинками, — сказала она.

— Я не играю в игры, — ответил он просто, без всякой угрозы.

Подойдя к нему, она тихо протянула сейбер.

— Я не ударю тебя, — заверил он.

— Ты можешь передумать, когда получишь пару хороших ударов от меня, — поддразнила Мара, чувствуя себя вновь более комфортно в его присутствии.

Скайуокер приподнял бровь, показывая, что очень сомневается в этом, и Мара позволила себе тонкую улыбку: его ждет сюрприз. Интенсивно тренируясь с юных лет со своим мастером — который учил ее, как противостать обученному джедаю — она была уверена в себе.

Наконец, неохотно, явно действуя против своего убеждения и принципа, но слишком любопытный, чтобы отказаться, Скайуокер отбросил темно-матовую рукоять своего сейбера в сторону. И она полетела не по дуге, а очень ровно и плавно, мягко опускаясь на пол в углу.

Взяв тренировочный меч, он последовал за Марой в центр зала, где она встала перед ним в боевой стойке, зажигая чистый белый клинок. Он сделал то же самое — в очень мягкой, небрежной манере.

Мара изогнула бровь:

— И никаких примочек Силы — разных сальто, прыжков, ускорений скорости, усилений реакций и уловок с моим восприятием.

— Есть что-нибудь, что я могу сделать? — любезно осведомился он.

— Тебе лучше знать, — парировала Мара. — На «один»?

— Тебе нужен счет?

Мара сузила глаза: о, она насладится его взглядом, когда нанесет ему удар.

— Три, два, o…

Это было все, что она успела сказать. Крученым движением он резко ударил по ее клинку, делая полувыпад вперед и заканчивая наконечником своего сейбера в паре сантиметров от ее горла. Ее собственное оружие бесполезно валялось далеко в стороне.

— Ты мог бы дать мне сказать «один», — проговорила она, слегка смутившись и пытаясь ни за что не показать это.

— Ты сказала «на один», а не «после», — возразил он ровно, отстраняясь и вновь занимая начальную позицию. — Еще?

Стискивая челюсти и собрав всю концентрацию, Мара встала в стойку.

— Будешь считать? — поинтересовался он иронично.

— Повторишь тот же трюк?

— Нет, попробую что-нибудь новенькое.

— Отлично, — едко ответила Мара. — Три, два, o…

На этот раз она крепче сжала сейбер, отводя оружие по направлению к клинку противника, чтобы остановить его крученый удар, но и это не помогло: он опустил наконечник своего меча и, используя ее направленное давление, скользнул клинком частично вниз, чтобы затем высвободить и резко поднять его для горизонтального удара на линии плеч, шагнув при этом вперед. Итогом была Мара, уставившаяся на клинок у своей груди.

Вместо того чтобы признать поражение, когда было понятно, что он легко мог продвинуть клинок дальше, она отшатнулась и в неистовом порыве отбила его сейбер боковым ударом.

Он был быстр. Не позволяя ее удару сдвинуть его, Люк вращал клинок по широкой дуге для более мощной атаки. Сделав три коротких, быстрых шага, Люк направил меч в ту самую сторону, откуда получил удар, зная, что Мара уже не справится там с защитой. Тяжелый удар буквально снес всю ее оборону, подминая под себя ее меч. И хотя он остановился, прежде чем завершить удар, ее собственный клинок здорово саданул Мару по ногам, едва не сшибая с них.

— Сукин с… — она сделала быстрый круг, встряхивая дрожащей ногой — к очень большому развлечению Скайуокера, хотя он и не позволил этому отразиться на его лице.

Прищурив глаза, Мара вновь встала к нему лицом.

— Знаешь, смысл тренировок с сейбером состоит в фактической тренировке, а не просто в одном ударе.

— Смысл тренировок с сейбером состоит в изучении самого эффективного способа сражения в поединке. А смысл поединка в том, чтобы как можно быстрее устранить противника, прежде чем он сам сделает это с тобой, — в голосе слышался легкий юмор, несмотря на усилия Люка подавить его.

— Отлично, — прорычала Мара сквозь зубы. — На этот раз…

— Может, тебе нужно попробовать без счета.

— Может.

— Просто предложение.

— Я не нуждаюсь в твоих предложениях.

— Тогда ты должна прекратить говорить и начать драться.

— Возможно, ты должен…

Она пошла на попятный, поскольку он шагнул вперед со взрывной скоростью, делая пять быстрых ударов — нисколько неутомленный, заметила она — но при этом, смягчая движения, чтобы дать ей шанс. Что было еще хуже, чем быть просто побитой.

Наконец, увидев свою первую возможность, она качнула клинок в высокой вертикальной дуге к точке пересечения с его подбородком…

Приводя ее в полное изумление, он легко ушел в сторону, схватил ее за запястье и, дергая вниз, притянул к себе. С отведенным от него сейбером, Мара столкнулась с его плечом, остановленная твердым телом Скайуокера.

— Не пользуйся очевидными возможностями, — прошептал он, удерживая ее рядом. — Скорее всего, это только видимость.

С возмущенным воплем она вырвалась на свободу и занесла сейбер в широком круговом размахе, вынуждая Скайуокера отскочить, чтобы успеть блокировать удар. Острые ощущения от того, что ей удался достаточно быстрый маневр, заставивший его напрячься, вызвали усмешку на ее лице, пока она, отстранившись, медленно обходила противника.

— Ты на полшага ближе, чем нужно, — сказал он, усмехаясь в ответ, полностью увлеченный игрой.

— Не для м…

Люк метнулся вперед с высоко поднятым мечом, опуская его в тяжелом ударе. Мара сделала движение для парирования, но он изменил угол направления, ведя клинок почти горизонтально уровню ее шеи. Потребовалась каждая толика навыков Мары, чтобы успеть переместиться для блокировки — и как только она это сделала, сразу увидела свою ошибку.

Не имея альтернативы, она встретила его клинок основанием своего сейбера, отталкивая вниз.

Скайуокер проворно отстранился и, держа вес на той же самой ноге, прокрутился на триста шестьдесят градусов и ударил наотмашь в сторону ее лодыжек, получив импульс для удара от собственной защиты Мары.

Она отпрыгнула назад, но недостаточно быстро, чтобы успеть нанести встречный удар — потратив слишком много сил для отражения его предшествующей атаки.

Люк остановил направленный вниз клинок почти у самой ее лодыжки. Взглянув на него, она увидела склоненную набок голову в жесте «говорил же тебе»; в уголках глаз собрались редкие морщинки сдерживаемого смеха.

Испустив еще один разъяренный вопль, она рванулась вперед, делая несколько быстрых легких ударов, обходя его, чтобы получить преимущество. Скайуокер точно следовал каждому ее движению.

Наконец он стремительно отбил в сторону ее тяжелый нисходящий удар и, делая выпад, схватил Мару за предплечье, вновь притягивая к себе.

— И не раздражайся, позволяя эмоциям управлять тобой, — легко прошептал он, достаточно близко, чтобы его дыхание шелестело в ее красно-каштановых волосах. — Не набрасывайся вслепую только потому, что ты злишься.

— Ты — ситх, разве не так вы и поступаете? — выпалила она и немедленно пожалела об этом.

Его лицо тут же изменилось, и вся шутливость исчезла, сменяясь знакомым отстраненным спокойствием. Замкнутым бесстрастным щитом, который она видела всякий раз, когда он был рядом с Палпатином.

Отпуская ее, он шагнул назад и дезактивировал сейбер.

— Скайуокер… — начала она.

— Мои поздравления, Мара. Ты нанесла удар.

Он повернулся и ушел, не оглядываясь.

Глава 21 (2)

* * *

Люк стоял в тишине пустого Тронного Зала — громадной комнаты, лишенной своей обычной хаотичной толчеи; было еще слишком рано для собрания двора.

Он не мог сказать точно, что привлекло его сюда, однако это было именно влечение. Некий постоянный шепот в подсознании в течение уже нескольких месяцев после его освобождения из камеры, неустанно напоминающий о себе и чего-то требующий.

Люк пересек внешние залы, не глядя по сторонам — идя через угодливо расступавшиеся толпы источающих любопытство существ с завистливыми умами. Он не замедлял темп и не смотрел на них; в его восприятии они все сливались в одно грязное пятно, не стоящее сил для разделения.

Гвардейцы в кровавых одеждах, легко преграждающие всем путь, уступили ему, как только он приблизился к высоким помпезным дверям — вертикально подняв пики и встав по стойке «смирно».

Люк беспрепятственно вошел внутрь; не то, что охрана могла бы остановить его, но борьба принесла бы ему некое удовлетворение, некий выплеск энергии после слишком долгой, застойной оцепенелости в этом приторно-надоедливом месте, похожим на склеп, ставший домом для нравственно мертвых существ, на монумент жадности и корысти.

Двери закрылись, оставляя позади беззвучное перешептывание и суету лживых, властолюбивых интриганов, сводя все вновь лишь к глухому, фоновому шуму, кормящему тени и темноту.

И затем он различил тот самый одиночный вибрирующий тон, расплывающийся шепот. Люк провел взглядом по этому скучному до зевоты месту: пепельные линии слабого света, падающего из высоких узких прорезей на дальней стене, вычерчивая контуры зала, едва доходили до конца возвышения.

Он беззвучно пошел через широченное пустое пространство, погрузившись в приводящую в восторг тишину — потянувшись к источнику этой странной исключительной вибрации… и остановился, когда ноги коснулись края полукруга, выложенного перед подиумом.

Люк никогда не ощущал этого раньше — но и зал никогда прежде не был пустым, чтобы резонировать с его чувствами. Камень, из которого была выложена окружность, разделенная сейчас на две половины, был довольно древним: полированный мрамор бледно-сливочного цвета с красновато-коричневым тонким узором. Эта часть пола выглядела обособленной и изящной в отличие от всего остального напыщенного зала и явно старше — словно бы ее вырвали из недр скрытого прошлого и доставили сюда; вероятно, по приказу его Мастера. Люк замер, как вкопанный, прислушиваясь к Силе…

Вспыхнул иллюзорный образ круглого зала с величественными видами на городской пейзаж Корусканта; по периметру на одинаковом расстоянии друг от друга стояли стулья, вливающийся в окна свет отражался от бледного мрамора, выложенного в центре целостным кругом…

Тот же самый бледный мрамор… Люк нахмурился, пытаясь повторно вызвать образ, но он исчез — оставляя все ту же звучащую вибрацию на краю его восприятия, связанную в какой-то мере с этим полом под его ногами, но принадлежащую чему-то другому.

Взгляд притянуло многогранное великолепие Трона Солнечных Лучей, неуловимо напоминающего о солнцах Татуина. Этот Трон в сознании Скайуокера всегда был связан с Палпатином, с местом его правления. Люк видел трон по холо еще ребенком, учась в школе, и смутно помнил, что это был некий древний и бесценный артефакт.

Массивный трон с невероятным мастерством был изготовлен из цельного куска драгоценного металла. Огромное круглое солнце, формирующее спинку, окружалось яркими солнечными лучами, чеканная поверхность которых отражала даже унылые блики умирающего дневного света, преломляющегося во множестве крошечных граней. Перед троном стояла замысловато сделанная низкая скамеечка для ног из похожего металла оттенка розового золота. Выгравированное на ней представление галактики, находящейся под ногами Палпатина, было украшено темно-синей глазурью и драгоценными камнями.

Несмотря на ее очевидную ценность, Люк взглянул на скамейку только мельком, ровно столько, сколько потребовалось для понимания, что изначально она трону не принадлежала; она была простым безжизненным предметом, о котором он тут же забыл. Трон же… стоящий в тяжелой, косной неподвижности… именно трон был источником той особенной вибрации, зовущей мелодии, резонирующей до глубины души Люка.

Влекомый вперед, он медленно вступил на возвышение и обошел трон на некотором расстоянии — не испытывая желания подходить ближе и впервые замечая, что громоздкое солнце было зеркально продублировано сзади, как самостоятельная, отдельная часть, нижние лучи которой опирались на мрамор в качестве ножек. Два солнца, расположенные вплотную друг к другу, спина к спине, в прекрасном соответствии. Он не смотрел и не хотел смотреть на все это раньше — жесткая аура Палпатина подавляла столь неуловимое и призрачное явление в Силе.

Замедлив шаг, Люк отошел в тень позади трона и замер, поглощенный и очарованный — замечая едва различимые надписи, вырезанные тончайшими изломанными символами некого архаичного языка. Поначалу он не мог распознать его — пока эти странные письмена не растеклись в неровных изгибах окружности солнца, становясь видимыми в отдельных бликах света.

В состоянии, близком к трансу, словно под гипнозом, Люк уставился на вырезанные слова, выхватывая их под слабыми лучами света, пробивающимися сквозь закрытые ставни.

Единственным звуком в глубокой тишине был стук колотящегося в ушах сердца…

Раздавшийся из теней голос заставил его буквально подскочить, разворачиваясь и напрягая все мышцы; рука автоматически схватилась за лайтсейбер.

— Строишь планы… или просто мечтаешь? — сверкая желтыми глазами, Палпатин вышел из чернильной темноты, и Люк вдруг осознал, что во всем зале стало темнее; совершенно незаметно для него наступил вечер.

Он вынудил себя успокоиться, отвешивая легкий поклон:

— Нет, Мастер. Только изучаю часть истории.

Император прошел вперед, поглощая своими черными одеждами и без того унылый свет, словно сами тени следовали за ним. В собственническом жесте он протянул бледную руку и провел ею по краю трона; безмолвие тишины нарушилось звучным царапаньем ногтей.

— И что конкретно ты изучаешь?

Люк нерешительно помедлил, вновь смотря на вырезанный манускрипт:

— Читаю надписи.

Палпатин нахмурился, прослеживая взгляд Люка.

Трон в прошлом был так называемым Местом Пророчества джедаев — священным артефактом, принадлежавшим им с древнейших времен. Ситхи давно жаждали получить его, и когда Палпатину удалось это осуществить, забрав многовековое седалище вместе с другими реликвиями из разрушенного Храма Джедаев, он переименовал его в Трон Солнечных Лучей. Слова скрытого священного писания ревностно хранились некой тайнописью, настолько старой, что джедаи посвятили годы ее изучению и расшифровке — о чем свидетельствовало множество тщательно задокументированных различных вариаций, поправок и перестановок.

— Пророчество, — загадочно произнес Палпатин, внимательно наблюдая за мальчишкой.

Считалось, что в пророчестве, вырезанном в лучах солнца, находится ключ к мощи, способной изменить курс галактики, путь для неограниченного использования Силы.

Повернувшись и сосредоточив взгляд на своде чеканного солнца, Люк прочел слова:

— Сын Солнц.

Подбородок Императора чуть вздернулся, глаза сощурились, пальцы властно сжались на краю трона. Скрытая тайнопись, на древнем непонятном языке, мальчишка никак не мог прочитать ее…

Тем не менее Палпатин приказал:

— Прочти это громко.

Люк нахмурился:

— Что именно?

Губы Палпатина скривились в улыбке:

— Сколько ты видишь?

— Несколько надписей — или только одну. Разные части одной и той же загадки.

— Прочти, — повторил Палпатин более стянутым от напряжения голосом.

Люк на секунду пристально взглянул на него и затем вернулся к вырезанным символам. Какой-то момент они вновь казались чуждыми, нечитабельными, но так же, как и раньше, всматриваясь в многогранную золотую резьбу, Люк ощущал, как замыкалось и обострялось его восприятие, резонируя в Силе — и слова легко потекли в сознание, строфа за строфой, обретая смысл. Он читал, не прилагая усилий, лишь прослеживая глазами резные кривые и чувствуя, как взывает к нему значимость образовывающихся слов:

Этот путь — желание Силы.

Все разрушится.

Стремления и империи, союзы и родство.

Амбиции истощатся.

Жажда господства рассыплется в прах.

Только желание Силы останется.

Начала куплены за счет конца.

Новая надежда даст жизнь, когда все остальное будет потеряно.

Из темноты прибудет свет; из краха придет спасение.

Сын солнц, Сила, обретающая форму.

То, что упало, возвысится к доминиону,

То, что раскололось, излечит отчуждение.

То, что стало негодным, выйдет за пределы.

Тот, кто будет колебаться, уравновесит путь…

Люк остановился, сдержанный и задумчивый, прежде чем прочитать последнее:

Ибо края теней определяют свет

На границе рассвета и темноты.

На границе… Палпатин чуть склонил голову, охровые глаза вспыхнули, остро и проницательно:

— И где стоишь ты, мой волк?

Люк повернулся к своему Мастеру; но теперь он был хорошо знаком со словесными играми Палпатина, чтобы не теряться от них. Чуть заметная улыбка коснулась уголков его губ, когда он предложил сразу и абстрактный, и буквальный ответ, смотря себе под ноги:

— Я стою прямо здесь, Мастер. Позади трона.

* * *

— Лорд Вейдер, мы приняли коммюнике из Дворца. Император приказывает вам завтра проследовать на частную аудиенцию с ним сразу после церемонии вашего прибытия.

Это был адмирал Пиетт, один из немногих офицеров, кому доверял Вейдер — пока.

Между Вейдером и Мастером непрестанно велась скрытая борьба: Палпатин тщательно размещал шпионов в руководящий состав его звездного разрушителя, Вейдер постоянно находил причины избавиться от них — навсегда.

— Спасибо, адмирал, — пророкотал Вейдер с ясно звучащим раздражением.

Пиетт осторожно поклонился и поспешно ретировался, оставляя Вейдера пристально вглядываться в широкий обзорный иллюминатор на мостике Экзекутора, обдумывая различные варианты.

Если ему разрешили вернуться к Имперскому Центру, значит, его сын в какой-то степени подчинился. Но Вейдер знал об этом и так, не только Палпатин располагал сетью шпионов. Вейдер знал о новом человеке при дворе Императора — молчаливом и замкнутом юноше, всегда держащимся рядом с Палпатином, который относился к тому с собственническим и бдительным вниманием. Только сам Император говорил с юношей — явно обескураживая и останавливая любого, кто пытался к нему подойти. И сам молодой человек ни с кем не заговаривал — ведя себя отстраненно и обособленно. Он никогда не покидал своих апартаментов, кроме как по приказу Императора. Его видели лишь в тронном зале и на пути к тренировочному залу, который он ежедневно посещал в сопровождении четырех алых гвардейцев. Как предполагали источники Вейдера, охрана нужна была больше для препятствования всяким любопытствующим, чем для контроля над загадочным незнакомцем. По их же сообщениям выходило, что за этим видимым замкнутым фасадом скрывается резкий и взрывной характер.

Занятно, что шпионы Вейдера не располагали ни именем незнакомца, ни даже идеей, кем тот является, несмотря на широкую агентурную сеть.

Вейдер не посчитал нужным сообщать им свои сведения; для него намного интересней было, чтобы они питались информацией из дворца. Но он знал правду — и догадывался о причине, по которой Император вызвал его назад.

Новый ситх Палпатина нуждался в испытании. Примерно так же Палпатин некогда проверял Энакина, направив его на графа Дуку, своего предыдущего сторонника, чтобы избавить себя от неотъемлемых осложнений при наличии двух последователей, служащих одному Мастеру.

С безупречной болезненной ясностью он помнил, как держал пересеченные у горла Дуку мечи.

Помнил, как шипел Палпатин, подстрекая его к убийству.

Помнил изумленную растерянность от предательства на лице Дуку.

Вейдер всегда верил, абсолютно, что умрет по собственным причинам — никак не связанным с холодными амбициями своего мастера. Он поклялся, что не предоставит тому роскоши уничтожить его чужими руками. И если Палпатин захочет избавиться от Вейдера, то должен будет оказаться перед ним лично.

Но как бы там ни было, сейчас, словно обученный пес, он по-прежнему возвращался к своему хозяину.

Не потому, что он хотел встречи с Палпатином… а потому что ему было необходимо увидеть сына. Несмотря ни на что, Вейдеру нужно было увидеть его.

Для чего — он не знал, или, скорее, не хотел слишком углубляться в размышления об этом.

Вейдер понятия не имел, насколько Палпатин исказил разум мальчика, но знал, что и раньше — дай Люку меч в руки в любую минуту их бурных отношений и тот, без сомнений, набросился бы на него. И сейчас Палпатин без особых усилий сможет перевести эти эмоции в действие.

В более спокойные и ясные моменты Вейдер понимал, что Палпатин не станет просто так разменивать его жизнь на нового ситха, или, скорее, верил в это; он хорошо знал своего Мастера, знал его самоуверенность и его взгляды, знал, что тот считает себя выше ограничений, установленных ситхами за прошлые столетия, выше правила о том, что могут быть только два ситха — Мастер и ученик.

Именно по этой причине Вейдер сам изначально рискнул взять мальчика к Палпатину.

Ему не нравилась необходимость такой рискованной игры, но Люк своим упрямством в Облачном городе практически не оставил ему выбора. И после двух десятилетий рабства Вейдер довольно хорошо понимал Императора, чтобы пойти на этот шаг — зная, что тот также был искушен потенциалом мальчика и что соблазн неограниченной власти сильнее оков древних правил и архаичных предостережений.

Если бы Вейдер смог обратить сына сам, он бы это сделал, но подобное не было его сильной стороной. Это требовало изощренных средств и хитроумных манипуляций, которыми Вейдер к своей гордости не пользовался — и которые в изобилии применял Палпатин.

Он понимал, конечно, что Император постарается сделать мальчика как можно более чуждым ему — меньшего от коварного старика Вейдер и не ждал. Но он знал и то, что между ним и сыном есть некий резонанс. И Люк, несомненно, тоже чувствовал это, что бы он ни говорил.

То, что Палпатин отослал Вейдера с Корусканта, было неожиданно — он надеялся находиться рядом все время преобразования своего сына, чтобы поддерживать их связь. Но даже, если Мастер действительно хочет спровоцировать борьбу между ними, Вейдер был уверен в своих силах: он уже побивал мальчика раньше — и без колебаний сделает это снова.

Хотя, возможно, не так сильно. Он не намеревался заводить поединок на Беспине так далеко, как это вышло — не думал, что настолько потеряет контроль. И впоследствии не хотел ранить Люка еще больше, когда поймал его на корабле контрабандиста. Но сдержанность и Тьма едва ли были тождественны друг другу, а мальчик, казалось, обладал врожденной способностью досаждать настолько, что все намерения Вейдера терялись в наплыве раздражения и злости.

Как мальчишке удавалось проделывать это с такой безошибочной легкостью — оставалось загадкой; возможно, причина состояла в том, что они были слишком похожи, или — что более тревожно — в том, что впервые на памяти Вейдера ему не было наплевать, как кто-то думает о нем…

Он обдумывал эту мысль в течение долгих секунд и затем решительно отклонил ее, как неуместную.

Как бы далеко не зашел Вейдер в своих размышлениях, ответ на проблему сохранения самоконтроля в присутствии сына был очевиден — Люк должен прекратить противиться ему. Мальчик нуждается в дисциплине. Представление Вейдера о том, что он сам осилит что-то большее в их конфронтации сверх жесточайшего самообладания, было явно смехотворным; особенно теперь.

Поскольку он знал потенциал Люка — тот был кристально прозрачен.

Он знал, к чему способен мальчик — достаточно лишь аккуратно подтолкнуть его в нужном направлении. И целью Вейдера сейчас стало обеспечение гарантии, что, когда все сведется к выбору, лояльность Люка будет на стороне отца. Для достижения этой задачи он нуждался в свободном доступе к сыну, который в настоящее время осуществлялся полностью на условиях Палпатина. Но пока и этого было достаточно. Достаточно, чтобы присматривать за мальчиком, незаметно направлять и вести его. Якобы следуя интересам Мастера, на деле же — своим собственным.

Где-то в глубине души пробивалась маленькая червоточина — о том, насколько нелепо будет, если мальчик сейчас убьет его. Если оружие, которое он стремился использовать против Мастера, станет оружием, которым тот уничтожит его.

О том, что он будет уничтожен тем, кому дал жизнь.

О том, что ему все еще нужно искать прощения у мальчика, который хочет убить его.

Но такие мимолетные приступы растерянности легко игнорировались перед лицом больших доводов. Было нечто взывающее громче этих мыслей, нечто внутри него… То, что низводило и делало незначительными все его тщательные планы…

Факт, что это был его сын. Его сын. Его плоть и кровь. Инстинктивная связь. Независимо от того, как упорно они оба пытались отрицать ее. Независимо от того, как Император пытался разорвать и разделить их, независимо от его планов и манипуляций.

Все предыдущие замыслы Вейдера претыкались об этот простой факт и всё — всё — перестраивалось вокруг него помимо воли, сбивая с толку и мешая. Менялось всё; взгляды, убеждения и жизненные устои подвергались испытанию самим существованием его сына.

Он хотел изменить мальчика ради мощи, заключенной в нем, ради возможностей, которыми тот располагал. До того, как Вейдер увидел сына, не возникало никаких вопросов, не было и тени сомнения относительно роли Люка в его большом плане. Либо он согласился бы с целью Вейдера, либо был бы уничтожен.

Сейчас… все, что Вейдер знал наверняка — это то, что он мог убить мальчика на Беспине и избавиться от осложнений. И Люк… Люк мог нажать на курок и убить отца, когда тот дал ему такой шанс на борту «Тысячелетнего Сокола». Должен был нажать — зная, что в противном случае Вейдер получит контроль над ним.

Ни у того, ни у другого не хватило духа для этого.

И независимо от того, что случилось потом, эта связь осталась между ними — Вейдер верил в это безоговорочно. Потому что он знал, что чувствует…

Он мог позволить Палпатину сделать худшее — позволить тому предать его, настраивая Люка против него или его самого против мальчика. У Вейдера была более крепкая хватка, более глубокий резонанс.

Самая естественная связь, самое прочное давление, вне всякого сознательного выбора, вне всяких манипуляций. То, что было между ними, не зависело от планов и расстояния, ненамеренное, инстинктивное, близкое… это текло в его крови. Его сын…

То, что он не мог отрицать…

Глава 22

Многочисленные ряды штурмовиков собрались на огромной посадочной платформе далеко внизу, созванные по приказу Палпатина для торжественной встречи Лорда Вейдера с обширной миссии у пограничных миров.

Палпатин стоял в одном из частных залов Южной Башни, в удалении от церемонии, разделив свое внимание между нею и практически бесшумными шагами, сопровождающимися резким преломлением в Силе по мере их приближения.

Он шел вдоль длинного зала к своему Мастеру, солнечный свет, поглощаемый его неизменно темными одеждами, оставлял ему лишь тень впереди, рука слегка касалась лайтсейбера, заверяюще покачавшегося на бедре.

Достигнув Мастера, стоявшего к нему спиной, он легко опустился на колено. Император не стал утруждать себя поворотом и ограничился лишь жестом руки:

— Встань, друг мой.

Скайуокер поднялся и встал рядом с Мастером, наблюдая за церемониальными приготовлениями внизу.

— Твой отец приземлится в течение часа. Я приказал ему явиться в мою частную палату для аудиенций. Ты тоже будешь там.

Не отводя взгляда от происходящего внизу, бесстрастным и сдержанным тоном Скайуокер спросил:

— Зачем?

— Затем, что я приказал, — членораздельно и жестко обрезал его Мастер сиплым от досады голосом, также не сводя глаз с главной посадочной платформы.

Какое-то время они молчали; Люк знал, что у Императора есть что еще сказать, и охотно ждал, когда тот заговорит…

Палпатин чуть повернулся и произнес напряженным от нетерпеливого ожидания голосом:

— Ты будешь драться с ним?

— Вы хотите этого? — немедленно откликнулся Скайуокер.

Не было ни страха, ни желания в его словах, но Палпатин знал, что находится в его сердце.

— Ты волен поступить, как пожелаешь, — Император позволил своему разрешению повиснуть в воздухе на долгое время, однако его павший джедай даже не шевельнулся. — Но ты не можешь убить его.

Глаза мальчишки взметнулись к Палпатину, и хотя лицо и голос оставались осторожными и нейтральными, не выражая непочтения, все же его слова были близки к открытому неповиновению:

— Вы непрерывно обвиняете меня в том, что я еще не ситх, и тем не менее, когда я хочу вонзить свои зубы, вы накидываете мне намордник.

Палпатин не обернулся:

— Ты сделаешь так, как я приказываю.

Его дикий джедай промолчал, явно не впечатлённый этим. С тех пор, как он был освобожден из камеры, прошло долгих четыре месяца, некоторые его шрамы за это время поблекли и исчезли, другие были настолько свежими, что все еще темнели кровоподтеками, являясь свидетельством продолжающихся сражений.

Но Палпатин знал, что война давно выиграна. Сейчас лишь происходило повторное обозначение линий, проверка пределов и границ.

И, по правде говоря, он наслаждался этим — игра не закончилась, она просто перешла на более изощренную арену.

Палпатин повернулся, впиваясь глазами в своего джедая на несколько долгих секунд — подчиняя его своей воле. Скайуокер отвернулся, молча, стиснув челюсти, чтобы удержать рвущиеся слова.

— Ты понял? — с нажимом спросил Палпатин.

— Да, Мастер, — ответил наконец мальчишка, глухо и напряженно. — Хотя я не понимаю, почему.

Палпатин улыбнулся на такую явную, неугасающую досаду. Но не уступил и не смягчился — у него была своя задача.

— Потому что он нужен мне.

— Для чего? — вновь бросил вызов Скайуокер почти срывающимся голосом.

— Для того, к чему ты кажешься не способен, — обвинил Палпатин, смотря на него жестким взглядом. — Для беспрекословного повиновения моим приказам.

Те чудесные, замечательные глаза холодного синего цвета закипели от подавляемого гнева в ответ на провокацию, но джедай промолчал.

Палпатин поднял брови:

— Когда ты сможешь это, я отдам тебе его голову.

Скайуокер разочарованно отвернулся. Палпатин знал, что тот пытался повиноваться, но попросту не был способен к этому, несмотря на причиняемый себе вред. И это было одной из причин, по которой Император ценил его, получая удовольствие от его общества. Волк, берущий пищу из руки своего Хозяина. Припадающий к ногам Хозяина — почти.

Порой он все еще стремился убежать — образно, если не буквально — и Палпатин все еще дергал за цепи, которые держали его. Но это не останавливало Скайуокера от попыток.

И это не останавливало руку Палпатина в ответ.

Глава 23 (1 часть)

Вейдер целеустремленно шел по длинному коридору жилой резиденции Императора в Восточной Башне; хорошее знание дворца придавало его широкому шагу еще большей уверенности. Хотя обычно Мастер не вызывал его в эти комнаты — и уже одно это было предупреждающим сигналом. Но гораздо больше настораживало отсутствие охранников у входа в зал, ведущий в частную палату для аудиенций, называемую Красной Комнатой.

Вейдер сощурил глаза, но все же вошел через высокие резные двери в обширный и неосвещенный зал репрессивно алого цвета; последние лучи вечернего солнца падали из узких прорезей окон, цепляясь за декоративное золочение на стенах и заставляя искриться красные прожилки на черном мраморном полу. Вдоль стен на расстоянии друг от друга располагалась дюжина высоких стульев темно-рубиновой расцветки. Сам зал был разделен глубокими ступенями на три отчетливых уровня таким образом, что только поднявшись на самый верхний, можно было достигнуть присутствия Императора.

Постоянные манипуляции, скрытые или очевидные, служащие целям Палпатина.

Мысленно Вейдер уже был готов и прокручивал в голове все возможности, пытаясь понять, как его Мастер поведет игру.

Но ничто не могло подготовить его к тому, что находилось за этими дверями.

В стороне огромного пустого зала стояла одинокая фигура…

Одетый в полуночно-синее человек был практически затерян в тенях, стоя спиной к комнате. Он смотрел на отдаленный город за окном, на сумеречное небо, полыхающее огненно-темными красками, дающими единственный свет в сгущающемся мраке.

Человек никак не отреагировал на появление Вейдера: даже услышав тяжелую поступь Темного Лорда по гладкому мрамору, он оставался неподвижен.

В течение долгого времени Вейдер попросту не узнавал своего сына, не ощущая знакомого присутствия в Силе — настолько непроницаемы были щиты вокруг его разума.

И затем — когда Вейдер понял, кто это — он замер на месте.

В полумраке зала по-прежнему висела тяжелая выжидающая тишина…

Его сын повернулся — и все надежды Вейдера, все его стремления, все его намерения рухнули, разбились, словно стекло о камень резкой правдой, представшей перед ним.

Его сын… полный идеалов, решительный и безрассудный юноша, сражающийся с ним на Беспине с горячей страстью и верой… его сын исчез, был уничтожен реалией судьбы, сожжен и похоронен под затененными лохмотьями человека, который наблюдал за ним сейчас с таким холодом, повернувшись изможденным лицом, отмеченным многочисленными и едва излеченными шрамами.

Истощенный телом и душой, с темными кругами под глазами; все свидетельствовало о болезненной слабости, несмотря на то, что он стоял уверенно и прямо. Те когда-то выразительные синие глаза были замкнутыми и настороженными, жесткими и пустыми, не выказывая ничего, ни надежды, ни ненависти.

Но в момент, когда он повернулся, и их глаза встретились, на секунду щиты Люка дрогнули, и Вейдер увидел то, что находится под этим взглядом.

Сердце пропустило удар и его совершенно отрегулированное дыхание нарушило на мгновение темп от внезапно нахлынувшего сочувствия, от полностью инстинктивной потребности отца защитить своего сына.

Ощутив это, Люк резко отвернулся в отвергающем неприятии, не желая и не нуждаясь в заботе своего отца. Было слишком поздно для какой-либо помощи, если она вообще могла быть.

Насколько Люк знал, Вейдер ясно дал понять свое отношение к нему на Беспине. И заявить сейчас о каком-либо беспокойстве было бы лицемерием, граничащим с оскорблением.

Вейдер стоял, как вкопанный, обуреваемый противоречивыми эмоциями при виде своего сына. Он чувствовал Люка в Силе, изолированного и обособленного, опустошенного и разбитого, физически и морально, окунувшегося во Тьму. Ощущал его шрамы, которые никогда не исчезнут, а будут только сильнее углубляться — уничтожая остатки надежды.

И ясно видел руку Палпатина во всем.

Это было знакомо ему — чувства собственной опаленной души.

Но он никогда не хотел видеть таким своего сына.

И затем этот момент был сломлен. Отвернувшись, Люк вышел из сумеречных теней — хотя в восприятии Вейдера остался окутанным Тьмой — и направился к высоким дверям палаты для аудиенций, тихо открывшимся в приглашении.

Вейдер автоматически последовал за ним, догоняя его у дверей и пытаясь придумать, что сказать — хоть что-нибудь; какую-то причину, какое-нибудь оправдание в защиту своих высоких целей.

— Не смей. Даже не пытайся, — надрывно и едва сдерживая злобу, тихо проговорил Люк, не поворачивая головы.

Это был его сын. Его сын произнес слова с такой ледяной враждебностью, замораживающей Вейдера. То, ради чего он вернулся, исчезло — не было никакого отклика, никаких точек соприкосновения, давших бы ему признание и терпимость, на которые он рассчитывал. Никакой перспективы, видимой раньше.

И сейчас Вейдер спрашивал себя, как он, вообще, мог ожидать этого. К принятию не вынуждали, его заслуживали.

После двух десятков лет затворнической, одинокой пустоты Вейдер обнаружил родственную связь, истинную близость — возможность вернуть так многое из утраченного им; ему был дан бесценный подарок… и он отказался от него. Разрушил, как разрушил и все остальное, имеющее значение в его жизни. Он потерял сына, которого так стремился иметь, своею собственной рукой — рукой Императора при его добровольном сотрудничестве. Это понимание, пришедшее в смешанном наплыве мыслей, ударило и скрутило изнутри, зажигая запал его темперамента.

Затем он оказался в палате для аудиенций, такой же темной, как душа его Мастера, и столь же мрачной, как осознание собственной жестокой потери. Его сын шел относительно рядом — на расстоянии вытянутой руки.

Император сидел напряженно и прямо в тяжелом, богато украшенном кресле, размещенном на небольшом возвышении в дальнем конце зала. Кресло было единственным предметом обстановки, заставляя роскошные кроваво-красные и декорированные золотом стены казаться кричащими и безвкусными, неуместными. Поза Императора указывала на испытываемые им эмоции — хотя это могла быть как нервозность, так и возбуждение.

Вейдер равномерно шагал вперед, пытаясь вспомнить, когда в последний раз он видел хоть намек на то, что коварный старик нервничал.

Темный Лорд крайне опасался огромной мощи, содержащейся внутри Императора — особенно здесь, будучи полностью окутанным его темным и властным присутствием.

Они достигли трона вместе, отец и сын; на бледном лице Палпатина отразились острые ощущения от переживаемого им чувства предвкушающего ожидания. Вейдер вынес ногу вперед и опустился на колено перед своим Мастером, как он делал уже тысячу раз раньше — это ничего не значило для него теперь, только пустой жест заверения для параноидального Императора.

Опершись локтем о колено и опустив голову… он испытал шок — его сын сделал то же самое, с той лишь разницей, что держал спину прямо, положив на колено ладонь и согнув лишь шею.

Его сын стоял на коленях. Разум Вейдера буквально оцепенел, ошеломленный этим простым действием, подобные которому он наблюдал тысячи раз, как составляющую этикета двора. Но сейчас это был его сын.

И Палпатин подчинил его себе, получив над ним контроль.

Вейдер знал, что так будет, но видеть своими глазами это завершающее действие, это доказательство сдачи его сына было слишком тревожно и глубоко затрагивало те струны души, существование которых он раньше даже не признавал.

Исполненный чувства истинного удовлетворения Император вздохнул и растянул бледные тонкие губы в усмешке, смакуя момент, задуманный им, как только он узнал о мальчишке.

Кто бы мог подумать, что сын Вейдера выжил? И сам Вейдер окажется настолько глуп, что передаст своего сына Палпатину? Что мальчишка воплотит в себе всю мощь, которую потерял его отец, и даже больше. Целая галактика возможностей стояла теперь на коленях в ногах Палпатина; давно разрушенные и уничтоженные планы вновь стали реальностью.

Он откинулся назад, делая еще один глубокий вздох — торжествуя и наслаждаясь моментом. Полное безграничное господство; не осталось ничего, что могло бы серьезно воспрепятствовать его целям. Много лет лицемерные и пекущиеся только о своих интересах джедаи мешали Палпатину, стремясь свергнуть его. И наконец он истребил их, даже больше — они принадлежали ему теперь. Подчинялись.

И ему нужно благодарить за это Вейдера. Вейдер послужил и приманкой, и камнем преткновения, давшим ключ к своему сыну, к победе над его верованиями и убеждениями. Уже ради этого нужно сохранить пока Вейдеру жизнь.

Но у всего есть цена; если Палпатин оставит в живых и отца, и сына, между ними не должно быть никакой родственной близости. Эту связь необходимо до конца и безвозвратно разрушить.

Было много причин для поединка сегодня. И каждая из них служила целям Императора. Как и непосредственно сам Вейдер. Хотел он этого или нет.

Именно Вейдера необходимо будет понукать к сражению, а не его сына. Его сын хотел этого очень долго — испытания силы, когда они теперь стояли на равных, шанса взять реванш за поражение на Беспине. Финальной мести тому, кого он считал ответственным за огромное количество потерь и боли в своей жизни.

Джедаи удержали бы его от этого, требуя, чтобы Скайуокер сражался только по их праведным ханжеским причинам, подрезая в корне стремление, которое вело его и давало силу. Но Палпатин вскармливал и лелеял эту страсть, оберегал и восстанавливал, укреплял и усиливал. Это отлично удавалось Мастеру Ситхов… и теперь пришло время дать его джедаю то, что он жаждал — награду за лояльность, возможность подтвердить свои силы. И что еще более важно, этот поединок стал бы проверкой установленного Палпатином контроля.

Но для этого нужен был Вейдер, согласный сражаться в полную силу своего дарования. Иначе эта борьба не подтолкнет джедая к необходимому краю и не станет настоящим испытанием. Однако Палпатин был уверен, что, если он сможет спровоцировать первый удар, врожденный темперамент Вейдера возьмет свое — и мальчишка естественно ответит. Он был сыном своего отца, в конце концов.

Исход их поединка виделся опасным и непредсказуемым — ибо невозможно спрогнозировать, как поведет себя выпущенный против Вейдера Скайуокер, сможет ли новоявленный джедай Императора повиноваться ему на пике своей ярости. Он выпустит волка, которым по-настоящему пока не управляет, не зная, подчинится ли тот приказу своего хозяина оставить Вейдера в живых.

Сердце Палпатина забилось быстрее от волнующей перспективы, выбрасывая в кровь адреналин и заставляя руки дрожать. Он закудахтал в знак своей благосклонности, обращая внимание к мальчишке и слегка жестикулируя одной рукой в сторону трона.

— Сюда, — приказал он просто, и Скайуокер покорно ответил на небрежно уверенный жест Императора, ступая вперед и поднимаясь на возвышение, чтобы занять свое место рядом с Императором, с безразличным, как всегда, выражением и чудесным холодным взглядом.

Палпатин улыбнулся, возвращаясь к Вейдеру и зная о его беспокойстве — ему нравилось, как все начиналось.

— Я хотел видеть вас здесь в этот благоприятный день, Лорд Вейдер. Вы должны гордиться своими достижениями — сегодня мы отмечаем подъем новой мощи в галактике. Нового ситха.

Палпатин глубокомысленно посмотрел на мальчишку, встал и повернулся к Вейдеру спиной. Затем медленно подошел к его сыну — прекрасно зная, как кипят чувства Вейдера — нежно поднял дрожащую руку к лицу мальчика и, почти касаясь, провел похожим на коготь пальцем невидимую линию к подбородку, до которого все же дотронулся, и это заставило Люка перевести пристальный взгляд от отца к Императору, слегка сузив глаза.

Палпатин склонил голову набок под этим пронзающим синим взглядом:

— Однако пока что у него нет имени — у моего дикого джедая. Возможно, так и лучше… это служит моей цели, так же, как и он сам.

Вейдер смотрел на сына и видел скрытое отвращение от прикосновения Императора к его лицу — может, мальчик все же еще не был так недосягаем для влияния отца…?

Стоя спиной к Вейдеру, Палпатин улыбнулся так легко читаемым сейчас мыслям старого ученика — Вейдера всегда было легко прочесть, и легко управлять.

— Ты будешь драться? — неровным шепотом спросил Палпатин своего джедая.

— Вы хотите этого? — даже сейчас мальчишка не велся так легко, не соглашался быть используемым — как всегда использовался его отец.

Палпатин улыбнулся этому забавному различию.

— Ты будешь драться? — повторил он…, и мальчишка медленно перевел глаза на отца.

Вейдер взглянул вниз…

Он носил лайтсейбер — он носил меч в присутствии Императора.

В зале, когда они встретились, Люк стоял к нему другим боком, и потом — когда шли сюда — тоже, поэтому, возможно, Вейдер и не заметил меча, и сейчас ему только оставалось упрекать себя за глупость и за нехватку концентрации, за то, что позволил потрясению от случившихся в сыне перемен ограничить понимание ситуации.

Император улыбнулся, ощущая эту досаду; ему даже не нужно было поворачиваться к старому приспешнику, чтобы посмотреть на него — зачем полагаться на столь ограниченные органы чувств? Сила давала более объемное зрение, более глубокое понимание эмоций и наступающего осознания Вейдера.

— Боюсь, вы позволили своим желаниям затуманить ваше восприятие, Лорд Вейдер. Ваша постоянная слабость, — дал быструю оценку Палпатин — он всегда прибегал к этому приему, чтобы усилить чувство ничтожности в тех, кто был рядом и подчеркивая тем самым свое превосходство. Он произнес это, не оборачиваясь и не спуская глаз со Скайуокера, зная, что его близкое нахождение к мальчишке выбивало Вейдера из колеи.

— У вашего сына нет такого недостатка, хотя он очень своенравен и упрям, и весьма неуступчив. Он так тяжело и долго боролся. Потребовалось очень многое, чтобы сломать его.

Вейдер хранил молчание, желая избавиться от навалившегося пресса самобичевания и беспокойства при виде стиснутых челюстей сына и едва уловимой вспышки эмоций в ледяных глазах.

Палпатин улыбнулся — да, так легко ведомый и настолько предсказуемый. Но он всегда был таким. Его сын был другим — он требовал постоянной борьбы, неся в себе захватывающее противоречие и обладая непредсказуемым диким нравом.

— Разве вы не ощутили этого, Лорд Вейдер? Момента, когда ваш сын сбился с пути истинного? Это было так… возвышенно, — задумчиво протянул Палпатин, не в силах отвести восхищенный взгляд от своего джедая, вновь погрузившись в те переживания. — Первая кровь всегда так вдохновляет, друг мой. Вы помните?

Он помнил. Помнил слезы вины и ее отрицания, оставляющие жгущие следы на лице в безмолвии пустынного, разрушенного Храма, когда внутри не осталось ни одной живой души, ни одной мысли, способной сломать душащую тишину — способной заглушить вопль, идущий изнутри. Помнил ужас от осознания того, что сделал, помнил, как упал на колени от чувства бесповоротного краха и оцепенелого принятия своей судьбы, в тиски которой загнал себя.

Он увидел, как едва заметно напряглись мышцы его сына, и ощутил новый беспокойный укол острой боли, узнавая те же шрамы, свежие и кровоточащие, и выжигающие душу.

Вейдер так хорошо знал эти чувства; знал, как сила, теряясь в шипящей массе Тьмы, вкрадчиво окутывающей тех, кто касался ее, становилась слабостью. Шрамы были слишком глубокими, чтобы соскоблить их с совести, чтобы убрать вину и отделить действия от последствий, и Тьма избавляла от этих мучительных, сковывающих эмоций.

Но взамен она забирала все остальное — жизнерадостность, спокойствие, безмятежность. Все убеждения и все свое милосердие отдавались в поисках утешения и смягчения боли, и ты оставался изолированным и отчужденным, навсегда одиноким в пустоте Тьмы.

Все это, каждый свой вынужденный шаг по тому пути, он видел теперь отраженным в глазах сына, одновременно неистовых от обвинения и все же лишенных настоящих эмоций, провалившись в пустоту души.

Взгляд Вейдера перешел к обтянутому болезненной кожей Мастеру. Тот пристально наблюдал за ним, ожидая… некой реакции, понял Вейдер — и вспомнил, что здесь происходило. Почему он здесь. И что Палпатин в действительности хочет от него.

— Мы не будем драться ради вашего развлечения, — вымученно, но совершенно уверенно произнес Вейдер.

— Моего? Вы неправильно понимаете ситуацию, Лорд Вейдер. Я здесь только в роли наблюдателя, — улыбнулся Палпатин. Насколько предсказуем стал Вейдер — возможно, действительно, пришло время для перемен. — Не я выбрал это поединок, друг мой.

Император многозначительно взглянул на мальчика, зная, что Вейдер сделает то же самое. Скайуокер не двигался и не реагировал вообще под напряженным взглядом отца. Ни малейшего следа вины в великолепных глазах цвета синего льда.

И когда Вейдер взглянул в них — в эти глаза, так похожие на его собственные… понимание почти физически ударило его, кроша последние черепки надежды в душе… Он побледнел под маской, и знал, что Император ощутил все это.

Прекрасно оценивая обстановку, Палпатин продолжил:

— Для моего павшего джедая пришло время идти вперед. Обрезать последние нити, связывающие его со старой жизнью, и вырубить себе место в моей Империи — которой он принадлежит.

Вейдер не спускал глаз с Люка, зная, что Император говорил как с ним, так и с мальчиком. И хотя лицо Люка оставалось твердым и суровым, не выказывающим никакого страха, он все же был вовлечен в то, что происходило. Храня молчание, он стоял, повернув плечи, в настороженной, боеготовой позиции.

Но большего не предпринимал…

— Этого хотите вы — а не он, — обвинил Вейдер Палпатина, не в силах остановить легкое движение руки по направлению к сейберу в ответ на язык тела мальчика.

Увидев это, его сын скорректировал собственную позицию. Напряжение нарастало. Вейдер чувствовал, как меняется, натягиваясь струной положение его тела, как бы сильно он ни пытался сбросить накал эмоций.

— Мы не будем драться, — он вложил всю свою мощь в эти слова, жаждуя всем сердцем, чтобы они стали реальностью, и пытаясь обрести контроль. Но это намерение оттолкнулось от ментальных щитов сына, нисколько не затронув того.

Он будет драться?

Мальчик знал и силу Вейдера, и его мастерство. Знал, с чем столкнется. И конечно же он понимал, что не сможет выиграть в этой борьбе? Понимал ли? Палпатин фактически вбил клин между ним и сыном, и если Вейдер сейчас не остановит это, их отношениям придет конец. Но у него не было никакого желания драться с сыном — чтобы его Мастер ни предпринял, он не заставит его.

Чтобы ни предпринял его Мастер… но выражение в глазах сына…

Мысли бешено стучали в голове Вейдера, пока он пытался проникнуть за ментальные щиты Люка. Сомнение и замешательство мешали логике и давали господство эмоциям.

Он будет драться?

Бесконечно медленно рука Вейдера двинулась к рукояти сейбера — и мальчик повторил это движение, предупреждающе наклонив голову и скривив губы в понимающей улыбке.

— Зачем вы пришли сюда сегодня, Лорд Вейдер? — подначил Палпатин. — Если не драться?

Все внимание Вейдера оставалось на мальчике. Именно там была его борьба — как бы Император не стремился отвлечь его.

Он будет драться?

— Не делай этого, — проворчал он, пытаясь осадить Люка. — Я не буду сдерживать себя, как на Беспине.

— Ты сдерживал себя? — сухо спросил мальчик.

— Я не убил тебя.

Его сын улыбнулся, реально улыбнулся в ответ на эти слова — хотя улыбка не достигла глаз.

— Ты должен был сделать это. То был твой единственный шанс.

Угроза и ответная угроза. Вейдер должен был понимать, что не запугает мальчика. Тот был слишком сильно похож на своего отца. И сейчас больше, чем когда-либо.

Одним плавным движением Люк снял меч с ремня и повернул его в сторону Вейдера.

— Разве ты не понимаешь… что не сможешь просто уйти? Ты должен закончить то, что начал.

Мальчик чуть продвинулся вперед, держа незажженный сейбер рукоятью вниз в ожидании реакции Вейдера.

Он будет драться.

Глава 23 (2 часть)

Понимание того, насколько сын хотел поединка, заставило сердце Вейдера сумасшедше биться. Понимание того, что мальчик будет наступать и провоцировать его для получения желаемого.

Понимание того, насколько сын находится вне его досягаемости, влияния и контроля.

Это было подлинной угрозой.

Поскольку перед ним стоял больше не тот мальчик, что был на Беспине. Палпатин потратил долгие месяцы на его разрушение и изменения, вкладывая все силы и используя всё оружие из своего арсенала, всё свое давление — и моральное, и физическое. Без жалости и угрызений совести он создавал ситха.

В глазах Люка Вейдер видел большую часть себя — смотря в них словно в старое зеркало собственных разбитых идеалов и потерянных воспоминаний, пылающих в недавно разожженном огне. Он видел всё возрастающее понимание краха и ненависть к своим действиям, медленную эрозию взглядов и принципов, крошащиеся уверенность и самообладание… Палпатин обеспечивал и вел каждый шаг на этом пути, искусно и умело — так, как был способен только Мастер Ситхов.

Перед Вейдером стоял человек, охваченный Тьмой. Замученный, искривленный — и заточенный, как клинок, в высоком жаре огня. Абсолютная мощь. Без ограничений.

От осознания насилия и произвола, которыми Палпатин добился таких фундаментальных перемен, мгновенно вскипела кровь, обжигая внутренности яростным огнем и пробуждая желание защитить — и другие давно забытые, чужеродные эмоции, приносящие беспокойство. Но эта реакция умерилась тем, что в итоге задушило замысловатую вспышку отеческого сострадания почти так же быстро, как она возникла. Он почувствовал то, что не ощущал тоже очень давно.

Страх.

Реальный страх, смотря как Люк перебирает рукоять меча в руке — для более удобного хвата, смотря как он чуть склонил вперед голову и как ни на миг не оставляет взглядом своего отца. Острейшая концентрация посреди ледникового спокойствия. Прошло очень много времени с тех пор, как Вейдер стоял против настоящего, полного сил джедая, и еще больше времени после его последнего поединка с ситхом.

Палпатин хихикнул, зная о наборе эмоций Вейдера.

— Вы колеблетесь, друг мой. Возможно, перспектива справедливой борьбы несколько обескураживает?

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросил Вейдер сына. — Я не буду сдерживать себя.

Краем сознания он отметил, что Император отступил немного назад — освобождая поле боя.

— Я тоже, — холодно пообещал его сын, уже находясь достаточно близко для удара.

Момент напряженного ожидания, растягивающийся в вечность…

— ДЕРИСЬ! — провопил Скайуокер, одновременно делая выпад. На расстоянии шага он принужденно опустил ногу и остановил маневр…

Но Вейдер уже среагировал.

Доведенный до предела накаленной обстановкой, он сорвал с пояса сейбер — повинуясь инстинкту — и активизировал его в широком размахе, способном разрезать противника пополам, если бы тот оказался ближе.

Люк, оставшийся вне этого диапазона, слегка кивнул и усмехнулся:

— Вот отец, которого я знаю.

В опущенной и чуть отведенной назад руке вспыхнул темно-красный меч. Знакомая мощь дернула рукоять в ладони и низкий гул клинка разошелся вибрацией до самой груди. После долгих часов, дней и месяцев неустанных тренировок, стремясь к бескомпромиссным и жестким стандартам Императора, Люк чувствовал себя неполноценным без этого оружия. Маниакальное обучение стало его единственным способом выживания и спасения здесь.

Он сделал выпад без всякого страха — или он победит или проиграет, или убьет или умрет сам — но, так или иначе, сегодня освободится от тени своего отца…

Что бы там ни приказал Император.

Освещенный мистически-адским светом вспыхнувших клинков, Палпатин довольно и радостно закудахтал.

Вейдер уклонился от очевидного удара Люка, предназначенного лишь сократить расстояние. Мгновенно вмешался долгий опыт — и Темный Лорд непроизвольно начал искать слабые стороны мальчика, внимательно следя за его движениями пока они осторожно кружили напротив друг друга. Ни один не давал противнику преимущества.

И затем Вейдер шагнул вперед, производя четыре быстрых проверочных удара — по верхнему и нижнему с каждой стороны; удары легко блокировались — на что и был расчет. Из ответных движений Люка Вейдер отметил, что сын преодолевает хромоту, а его спина, плечи и шея не так свободны, как должны, и что он принимает основную тяжесть ударов правой кистью — пальцы другой руки скованы. Безусловно, последствия работы Палпатина. Как и старые, исчезающие шрамы, подсвеченные алым жаром клинков, и свежие, только затянувшиеся раны… Так много…

Вся эта боль от ран сдерживалась внутри остро сосредоточенной Тьмы. Никуда не подевалась — но сдерживалась. И нисколько не замедляла Люка, он попросту не позволял ей этого. Не поддавался. Не обращал внимания. Такой же упрямый, как его отец.

Они двигались осторожно: Вейдера держало нежелание драться — и против своей воли его сын отвечал тем же.

Стало понятно, что глубоко внутри Люка сохранялось некое крошечное сомнение, влияющее на его действия, как бы хорошо он ни скрывал это; оно тормозило его сейчас на расстоянии вытянутой руки — вопреки первоначальному потоку агрессии.

Но такая проницательность Вейдера только разозлила Люка; презрев собственные слабость и нерешительность, он бросился вперед с молниеносной серией ударов. Жесткая завеса света заставила Вейдера отпрянуть и потребовала полной концентрации для парирования. Он отступил, но Люк не пошел дальше, давая понять, что защита Вейдера также проверена. Ничто в позиции мальчика не выдавало его мыслей или намерения, едва ощутимое движение по кругу позволило ему встать спиной к окнам, лицо и глаза оказались затенены рассеянным ореолом приглушенного света городских огней и были абсолютно нечитабельны.

Теперь они проверили и оценили друг друга. И следующий удар станет настоящим.

Люк ступил вперед с высоко поднятым сейбером, но когда Вейдер поднял клинок навстречу, мальчик внезапно остановился и, вращая рукоять в ладони, увел меч в сторону, принуждая противника к еще одному шагу назад для блокирования удара. С помощью этого обманного маневра Люк использовал мощную защиту Вейдера для получения импульса при отталкивании клинка — качнув меч дугой вниз в противоположном направлении, он заставил противника поспешно отступить.

И тогда Люк ринулся на него, крутя меч и стремясь прорвать защиту. Без действенной силы для контратаки, Вейдер вновь отстранился, отбивая клинок в сторону. Имея теперь достаточно опыта, Люк сдержал себя — не идя под ожидающий его удар; вместо этого он проворно ступил вбок и попытался переместить клинок Вейдера так, чтобы получить преимущество — больше принимая импульс оружия на себя, чем борясь против, и лишая тем самым мощи любую возможную атаку. Вейдер вынужденно отступил еще на шаг, мальчик держал сейбер в эффективной защите.

В следующее мгновение Люк атаковал с разрушительной, холодной точностью, невероятно быстро, каждым ударом обеспечивая импульс для следующего и заставляя Вейдера вновь и вновь отступать в обороне, пока за его спиной фактически не оказалась стена. Не было никакой возможности переломить этот поток движения, лишь возможность удержать защиту…

Но выцепив миг — ничтожную долю секунды — когда Люк замахнулся слишком далеко, Вейдер шагнул навстречу и перехватил клинок сына, используя силу против скорости. Тяжелый мощный удар нарушил баланс Люка, ломая наконец атаку и замедляя меч — немного — но достаточно, чтобы заблокировать его своим мечом.

Через жар клинков они смотрели друг на друга…, лучше понимая, какого рода схватка ждет их впереди. Израненное лицо сына было сосредоточенно и невозмутимо. Он сдерживал гнев, чтобы тот лучше служил ему; взгляд охватывал Вейдера целиком — стремясь прочитать язык тела: наклон головы, линию плеч, распределение центра тяжести.

Этот ли мальчик стоял перед ним на Беспине? Если у Вейдера еще и была какая слабая вера, что это так и что он сможет получить контроль над ситуацией, то эта точная и выверенная атака, когда он едва успевал думать между ударами, развеяла все надежды.

Как они дошли до этого? Вейдер расцепил мечи, отстраняясь назад и теряя свои намерения в разъедающем душу смятении.

Но разве не этого он и хотел?

Тьма взыскивала цену, он знал это. Лучше всего остального, он знал именно это. И тем не менее он желал этой мощи для сына. Не смотря ни на что, Вейдер хотел повернуть сына против Императора. Предвидя, что это сделает Люка недосягаемым, он все же связал и загнал мальчишку в угол, когда доставил сюда.

Разве он не понимал, что может случиться? Что вся эта сила и мощь могут точно так же направиться на него, как только Люк обратится к Тьме; что Палпатин, как и всегда, возьмет контроль, начнет манипулировать и строить козни?

Да, это было рискованной игрой — но он делал ставку на их биологическую связь, на узы крови, надеясь, что это гарантирует ему добрую волю сына; на деле же вышло прямо противоположное.

Потому что Вейдер сам задал тон! Люк обратился к нему на борту «Экзекутора», прося об уступке, об освобождении своих спутников — взывая к этой же связи, к их родству — и Вейдер отвернулся без единого угрызения совести, видя перед собой только собственные цели.

Так по какому праву он теперь мог надеяться на кровные узы? Это дело его рук, и сейчас он платит цену.

Или это было делом рук Императора? Разве не он разжег и направил весь этот гнев против единственного человека, который потенциально стоял между Палпатином и его целью… Разве не он хотел получить ситха и избавиться от осложнения одним ударом?

.

Люк снова рванулся вперед, ломая ход мыслей Вейдера и вынуждая сосредоточиться на том, чтобы лишь противостоять атаке. И мальчик тоже сконцентрировался, находя свой темп… Который был быстр. Очень быстр.

Быстрым было его тело, его скорость, с которой Люк перемещался как в нападении, так и в защите. Быстрым был его разум, который непрестанно искал открытые возможности и просчитывал на несколько ударов вперед — испытывая Вейдера и стремясь подвести его к ошибке.

Вейдер потянулся Силой за спину — до стены оставалось несколько шагов; учитывая проворство и скорость Люка, он не мог себе позволить риск оказаться прижатым к стене без пространства для маневра.

Зал вообще был довольно тесен для схватки на мечах, но это отвечало интересам Вейдера. Его сын был быстр, но Вейдер обладал грубой силой, и в замкнутом пространстве ей было трудно противостоять. Пришло время ввести это преимущество в игру.

Удерживая занимаемую позицию, он впервые предпринял умышленную атаку, дважды попытавшись блокировать клинок Люка без особого успеха. Но во время второй попытки, отбивая удар, он вынудил Люка опустить клинок вниз и тут же шагнул вперед, оттесняя мальчика и снимая с рукояти сейбера одну из рук, которая тут же сформировалась в кулак.

Уходя от бокового удара, Люк сильно прогнулся назад и, понимая что теряет равновесие, отпрыгнул в низком тяжелом сальто, касаясь одной рукой пола, а другую резко выкидывая позади, чтобы прикрыть себя мечом. Вейдер продвинулся еще на полшага, но мальчик без видимых усилий уже кувыркался вновь, в высоком прыжке, приземляясь в присед вне досягаемости и ведя клинок в горизонтальной дуге. Затем Люк медленно встал, повернулся боком и завел руку с мечом назад — приглашая к нападению.

Но Вейдер был слишком опытен, чтобы поддаться на такую провокацию; вместо этого он переместился подальше от стены и встал в ожидании, тяжело дыша и удивляясь неожиданным навыкам и ловкости мальчика — как в технике, так и в реакции: каждое движение было выверено до долей секунды.

Не было никакой необходимости спрашивать, откуда это появилось — Палпатин не позволил бы мальчику сражаться, пока не удостоверился бы, что тот способен к такой дуэли. Коварный ситх наверняка выбирал этот момент, тщательно взвешивая все «за» и «против».

Если бы ситуация не была настолько неуправляемой, Вейдер позволил бы себе некоторую толику гордости за сына, наблюдая его расцветающее мастерство; пусть даже оно было нацелено острозаточенным лезвием против него.

Но сейчас на гордость не было времени. Сейчас способности сына вынуждали тратить все внимание на удержание позиции, и Вейдер просто фиксировал неожиданные таланты Люка в памяти для обдумывания после.

Оба оставались на месте, ожидая атакующих действий друг друга. Позади сына Вейдер мог различить фигуру Императора, вновь усевшегося на свой драгоценный трон; сверкая глазами в тусклом свете, тот находился в полном восторге от происходящего.

Продолжая держать сейбер одной кистью, Люк потянул свободную руку, чуть отводя назад плечо — явно поврежденное еще до поединка.

— Мое слабое место, — признал он, улыбнувшись. Странно искреннее действие.

— Я знаю, — Вейдер тяжело взглянул в сторону Палпатина.

— Тогда используй его.

Когда Вейдер ничего не ответил, Люк сделал несколько быстрых шагов в сторону, не подходя ближе. Вейдер повернулся, чтобы не упустить его из поля зрения.

— Твой обзор ограничен, — спокойно произнес сын. — Особенно на небольшой дистанции. Свое преимущество в силе ты теряешь за счет суженного угла зрения.

— Твоя правая нога повреждена, — парировал Вейдер. — Ты приземлился с высокого прыжка в наклон, чтобы смягчить удар. И ты ни разу с тех пор не опирался на нее всем весом.

— Она продержится.

— Как долго?

— Достаточно.

Вейдер начал медленный полукруг, мальчик вынес лайтсейбер вперед, дистанция между ними осталась прежней.

— Ты не здоров и изможден, — пробасил Вейдер. — И вынудил себя принять бой, непосильный для твоего тела. Ты сказал, что хотел. Теперь уходи!

— Ты стар и медлителен, отец. И я еще не все сказал.

В Вейдере всколыхнулась ярость:

— Отступись, или я заставлю тебя сделать это!

Его сын лишь улыбнулся в ответ:

— Меньше слов, больше де…

Сейбер Вейдера вспахал воздух, описывая петлю бесконечности и вынуждая Люка отступить. После двух поспешных шагов назад он ответил тем же движением, идущим в том же направлении. Два алых клинка преследовали друг друга, создавая ослепляющий барьер света, который ни один не мог прорвать, не нарушив свою защиту.

В конце концов Люк с яростным неистовством схватил меч второй рукой и блокировал клинок Вейдера, сотрясаясь всем телом от мощи перехваченного удара, пробившей его через рукоять.

Люк рисковал, дав Вейдеру пространство для маневра, но тем самым он избежал сражения на ближней дистанции, где сила его отца была огромным преимуществом. И сейчас он ожидал, что Вейдер попытается вновь приблизиться к нему, чтобы перевести бой на более физический уровень — и тот не разочаровал его.

Получив краткий контроль над обоими клинками, Вейдер сбил их вниз, прорываясь при этом вперед и фактически толкая мальчишку плечом — заставив пятиться под натиском грубой силы. Люк даже не пытался удержаться против этого, уступая и отказываясь бороться с силой отца.

Вейдер занес руку для удара наотмашь, и Люк, чей сейбер был по-прежнему заблокирован внизу, смог лишь подставить плечо для защиты.

Свирепый удар заставил его отшатнуться, однако изменившийся хват позволил освободить клинок, и в тот момент, когда Вейдер сжал руку в кулак, целясь ему в голову, Люк вскинул сейбер в широкой дуге, способной разрубить противника от бедра до плеча — если бы тот поспешно не отдернулся.

И вместо того чтобы взять секунду на передышку, Люк метнулся вперед и резко ушел прыжком в сторону за пределы обзора Вейдера, чтобы внезапно появиться позади. Таким образом он надеялся сбить отца с толку.

Вейдер мгновенно обернулся, проводя слепой размашистый удар в горизонтальной дуге по направлению к Люку, пока их клинки не встретились, и затем резко развернулся полным оборотом в другую сторону, продолжая держать сейбер перед собой в том же положении.

Это был неожиданный маневр — первый, которым его отец застал Люка врасплох, вынуждая низко присесть. Клинок просвистел лишь в нескольких сантиметрах от его головы — Люк смог бы достойно парировать удар, только если бы сейбер был в другой руке.

Используя всю силу своего предплечья, Вейдер мгновенно остановил движение и повел клинок обратно в низкой дуге, способной снести Люку голову.

Пространства для ответного маневра не было. Люк успел лишь поднять меч без всякой реальной силы, и клинок Вейдера скользнул вдоль, в сторону незащищенной руки, настолько близко к лицу, что оно ощутило жар заключенной в сейбере энергии.

Игнорируя шипение опаленных кончиков волос, Люк что есть мочи толкнул Вейдера в ноги и тут же кувыркнулся назад.

В попытке устоять Вейдер неловко отступил на несколько шагов. И в этот момент Люк, позабыв, что только что почти потерпел поражение, вновь решительно ринулся вперед, намереваясь совершить быструю контратаку.

Движимый по инерции назад, под тяжестью собственного веса, Вейдер оказался в опасном положении — ему надо было сохранять равновесие и при этом держать защиту.

И Люк знал это. Он теснил его, нанося короткие и разнообразные удары, стремительные и точные, направленные на потерю Вейдером равновесия и толкающие того к ошибке. Не в силах оставаться на ногах под таким напором, Вейдер рухнул на пол, и Люк сделал выпад, держа перед собой меч. Вейдер отчаянно извернулся, откатываясь в сторону и оставляя за собой шипящее отверстие в полу.

Клинок Люка задел перчатку и оставил разрез на плотном плаще, но Вейдер в тот же миг пнул его по больной лодыжке; нога Люка подвернулась, заставляя отшатнуться.

Вейдер моментально вскочил, вынося перед собой меч, и Люк зло ударил по нему, без какой-либо настоящей мощи; оба пытались вернуть самообладание, начав осторожно обходить друг друга. Начиная лучше понимать навыки и способности противника.

Палпатин восторженно аплодировал под гудящее шипение клинков, выказывая восхищенное одобрение дуэлянтам, словно это была просто игра — безобидное развлечение для его увеселения.

Это осознание резко прояснило разум Вейдера: он делал то, чего не хотел всей душой, когда шел сюда. Этот бой служил только целям Палпатина. Ситх, удовлетворяя желание ведомого им Люка, стремился к большему контролю над ним и полному разрыву между отцом и сыном, усугубляя их и без того бурные отношения.

— Этого он и добивается, — тихо проговорил Вейдер, пытаясь скрыть голос за звуком мечей. — Он хочет развести нас по разные стороны. Вместе — мы угроза для него, и этого он боится.

— Вместе!? — насмешливо прошипел мальчик.

— Он использует тебя. Он всегда будет лишь использовать тебя.

— А ты так сильно отличаешься от него?

Обвиняющие слова словно острым ножом врезались в тусклую совесть Вейдера.

Чувство, с которым они произнеслись — чувство предательства и гнева — глубоко коснулось Вейдера… и было до боли знакомо. Видя таким своего сына, с выражением слепого осуждения, он видел отражение Энакина Скайуокера на Мустафаре — такого же потерянного и иступленного, как сейчас Люк — и понимал, что все, абсолютно все, что было ему дорого, ускользает из рук.

Клинок Люка взметнулся — такой же острый, как его слова, и такой же быстрый, как его разум — вынуждая Вейдера защищаться со все возрастающим пониманием смертоносного мастерства сына.

И волна разочарования накрыла его: от неспособности управлять ситуацией — от неспособности управлять Люком. За ней пришло негодование и вспыхнула ярость, сжигающая все упреки совести и отталкивающая все мысли на задворки сознания. Перед ним встала только одна цель.

Мальчик полностью посвящал себя поединку, это было весьма очевидно, — и означало, что Вейдер должен сделать то же самое.

Он должен одержать победу над своим сыном, как было раньше. Но на этот раз ему предстоит намного более серьезный бой — перед ним уже не тот неуклюжий и неотесанный мальчишка, с которым он бился на Беспине. Вейдеру будет необходимо использовать всю свою мощь, чтобы остановить намерения и решимость сына… и без ранения сделать это будет невозможно.

В этот предоставленный Тьмой момент истины схватка между отцом и сыном переросла в поединок между ситхами. И этот накал между ними теперь мог только возрасти.

Они прошли определенную черту — и ни один из них уже не мог отступить.

Признав наконец, что эта ситуация по-настоящему опасна, и он никак не может контролировать ее, Вейдер атаковал Люка, ударяя сейбером на уровне груди. Имея долю секунды для реагирования, Люк успел блокировать выпад, но шагнул при этом назад, поместив весь свой вес на больную ногу, и это заставило его, прихрамывая, отступить еще немного в сторону — ослабив тем самым защиту.

Вейдер воспользовался этой слабостью и сделал рывок, тесня сына дальше чередой мощных ударов. В глазах Люка вспыхнул настоящий гнев.

За звуком яростно сталкивающихся клинков терялся холодный смех Палпатина, который слышал только он сам.

Стиль борьбы Вейдера обострился, его удары стали сильнее и быстрее, и реакция его сына возрастала в ответ. Долгие месяцы интенсивных тренировок давали о себе знать. Жесткие уроки и наставления, неумолимость и неустанная придирчивая критика Палпатина вынуждали мальчишку работать над всеми своими слабостями. Деспотичная дисциплина и передаваемые Мастером Ситхов знания и опыт заставляли Скайуокера, как одержимого, шлифовать технику до совершенства.

Прекрасный клинок Палпатина. Уникальный и изящный. Безжалостный и смертоносный. Безупречное произведение искусства.

Глава 23 (3 часть)

В движениях Люка не было ни капли сомнения, нерешительности или волнения. Он знал, что Вейдер прав: реальными слабостями Люка были травмы, причиненные его Мастером и общее измождение организма после долгих месяцев неослабевающего давления, без возможности восстановиться — ни духовно, ни физически. Но все эти переживания, все горькое разочарование и возмущение направлялись в энергию, которая давала силу израненному и усталому телу.

Он не боялся. Возможность смерти воспринималась теперь легко.

За последние месяцы он так часто стоял на самом ее краю, что она больше не пугала его. Но он не собирался умирать, не забрав источник своих мучений с собой.

Исполненный решимости добиться этой цели, он двинулся вперед и атаковал Вейдера, направляя того в сторону главного зала — огромного, пустого и мрачного, как древняя пещера.

Оказавшись под градом молниеносных ударов, Вейдер был вынужден отступать в направлении высоких двустворчатых дверей. На мгновение ему показалось, что это лишь совпадение, но удары были слишком прицельны, любая попытка уклониться в сторону многозначительно пресекалась.

Люк пытался оттеснить его в сторону просторного, широкого зала, намереваясь перевести бой в более подходящие для себя условия. Он уже приспособился к стилю отца, изучив его слабые и сильные стороны. Теперь он хотел установить контроль над поединком.

Но в ограниченном пространстве этой комнаты у него не было возможности противопоставить свою маневренность и проворство силе отца, и он чувствовал себя стесненно и некомфортно, Вейдер понимал это. Скорость и ловкость Люка приносили здесь слишком маленькое преимущество — когда Вейдеру долгие минуты удавалось держать его в ближнем бою, зная, что у того нет реальной защиты против огромной физической силы.

Однако Вейдер также понимал, что недооценка Люка может стать фатальной — невозможно было не видеть отточенных навыков и мастерства сына — и сейчас Люк стремился перевести сражение на более широкую арену, где в игру вступят его сноровка и скорость.

Технически они были достойными соперниками, но Вейдер только начинал понимать, насколько более быстрым был Люк, насколько более подвижными и гибкими были и само его тело, и стиль ведения боя.

С классической техникой и годами укоренившихся тренировок Вейдер вел бой, используя довольно узнаваемые приемы, как в защите, так и в атаке — и Люк уже начал использовать это против него. С дикой непредсказуемостью и крайней расчетливостью, Люк использовал малейший шанс, любую выпадавшую возможность, чтобы обмануть Вейдера обычными приемами, изменяя их так, что у того не было гарантированно правильного ответного действия.

Мальчик вел бой с открытым разумом человека, который только недавно приобрел эти навыки, вне рамок традиций и стереотипов. Без сомнений Император вложил огромные силы в его обучение, чтобы сейчас он был способен драться на таком уровне, будучи при этом свободным от всяких устоявшихся привычек.

Главным оружием Вейдера были сила и опыт — и Люк много работал, чтобы суметь противостать им.

Но если Люк надеялся, что перевод сражения в более просторное место даст ему преимущество, то он ошибался, мрачно размышлял Вейдер. Темный лорд провел слишком много боев в помещениях, подобных этому, против несметного количества противников, каждый из которых думал, что сможет таким образом переломить ход борьбы в свою пользу.

Вейдер отступал в большой длинный зал, настраиваясь на предстоящее сражение и наблюдая за языком тела Люка, пытаясь просчитать последующее направление атаки. Император пока оставался на месте, не собираясь вмешиваться.

Ибо именно здесь должен будет начаться настоящий бой. И здесь он должен будет закончиться.

Здесь не было места никакому колебанию, никакой нерешительности. Возросшее мастерство сына свело на нет практически все варианты. Поединок шел слишком на равных, чтобы можно было расслабиться. Неожиданное и неприятное осложнение.

Холодная действительность привела к выбросу адреналина и желанию как можно скорее покончить с этим, оставив на потом все тщательные размышления.

Вейдер взмахнул сейбером вокруг себя и отвел его вниз, намереваясь использовать тот же маневр, что и в Облачном Городе, чтобы заставить Люка подойти ближе, блокировать его клинок дугой по спирали и ударить ногой.

Но Люк был слишком быстр. Он добавил собственную скорость к спирали, затем резко опустил конец клинка — освобождая его — и сделал рывок вперед, нанося рубящий удар в направлении плеча Вейдера. От армированной кордитом задетой брони посыпались искры.

Вейдер отпрянул назад, и Люк проворно ушел в сторону, пропав из диапазона видения. Краткая вспышка паники заставила прибегнуть к удару Силой, которому мальчик легко противостоял.

Жесткое понимание, что они дерутся на равных — грубая сила против скорости — снова наполнило разум Вейдера. О легкой победе не было и речи, и чем дольше они сражались, тем больше была вероятность, что один из них ошибется.

Он должен победить Люка сейчас, каким угодно способом — и разобраться с последствиями позже. Лишь одна эта мысль гудела в голове под ритм ударов сердца, затмевая собой все остальные соображения.

Люк снова пошел вперед. Ревущие удары сейберов наполняли своими звуками пещероподобное пространство длинного и пустого приемного зала, погруженного в зарево танцующих кроваво-алых теней, кислотно-яркий жар которых был в нем единственным источником света.

Вейдер отступал, ища способ помешать мальчику, который вовсю использовал полученные возможности этого места, моментально тесня отца назад, как только тот колебался.

Но не только Люк был способен к этому.

Когда он приступил к очередной атаке, Вейдер протянулся Силой к одному из тяжелых резных стульев, стоящих под окнами вдоль стены, и с огромной, подобной молнии скоростью швырнул его в сына.

В последний момент Люк был вынужден остановить атаку, чтобы выбросить руку в сторону и одним резким жестом изменить направление стула, отправляя его нестись прочь по гладкому мраморному полу.

Он едва успел среагировать, чтобы встретить клинок Вейдера, несущийся к нему в горизонтальном мощнейшем ударе и вынуждающим отступить. Вейдер двинулся вперед, продолжая контратаку и все больше тесня Люка; тому лишь оставалось бороться за то, чтобы оставаться на ногах. Он понимал, что отец хочет прижать его к стене и тем не менее под непрерывным тяжелым натиском двигался именно туда.

Но как только Люк увидел возможность изменить ситуацию, он без колебаний ухватился за нее.

Встречая удар Вейдера и отстраняясь назад, когда тот шагнул к нему, Люк отвел клинок в сторону и в тот же миг резко опустил сейбер. Вейдер не смог остановить импульсное движение, и Люк, воспользовавшись этим, ушел на два шага в сторону, избежав ловушки у стены и выиграв время, чтобы собраться для следующей атаки.

Но почти тут же Вейдер запустил еще один стул, вынуждая вновь отвлечься и прервать нападение, чтобы остановить несущийся в спину снаряд.

На этот раз Люк разбил массивный стул на части, однако только-только, благодаря лишь своей стремительности, успел повернуться и подставить клинок под тяжелый удар Вейдера, заставивший попятиться, скользя ногами по гладкому мрамору.

Еще один спешный шаг назад и он оказался там, где недавно Вейдер пытался удержать равновесие.

А тот вновь обрушил на него серию мощных ударов, толкая и загоняя в угол.

Тогда Люк отступил еще на три легких шага, рассчитывая, что отец воспользуется шансом ударить по ногам, и как только вражеский клинок устремился туда, прыгнул вверх, скручивая сальто над головой Вейдера, прежде чем тот успел поднять меч.

Люк был еще в воздухе, когда его отец уже развернулся, однако проворство и скорость вынудили именно Вейдера защищаться сначала от рубящего верхнего удара, а затем от нижнего по ногам, понимая, что сейбер сына первым найдет свою цель.

Люк метнулся в сторону, производя три быстрых удара, чтобы выиграть время для подготовки атаки — но как только он начал ее, Вейдер вновь запустил очередной массивный стул…

Раздался вопль ярости и досады, Люк остановился и резко, на мгновение, повернул голову в сторону, глаза вспыхнули огнем…

Взрыв Темной мощи потряс зал, уходя за его пределы, выбивая воздух из легких Вейдера и отзываясь мучительной болью в ушах. Ударная волна, пронесшаяся мимо, с невероятной силой врезалась в уходящие ввысь окна, издавшие единодушное «вамп!» и расколовшиеся со сводящим с ума оглушительным визгом лопнувшего плексигласа.

И стоявшие под ними стулья, оказавшиеся такими полезными, чтобы отвлечь Люка… разлетелись в щепки, оставив после себя облака древесной пыли.

К этому моменту Люк уже ринулся вперед, занося сейбер для жесткого удара и отбивая встречный блок Вейдера. Второй незамедлительный удар фактически пришелся бы по спине Темного лорда, если бы он не успел, пересилив себя, сместить собственный центр тяжести — что однако оттеснило его на прежние позиции. Защита Вейдера стала медленней, а Люк уже искал новое открытое место для удара.

Вейдер отступал под натиском сына, пытаясь найти хоть какую-нибудь брешь, увидеть какую-нибудь ошибку, любую возможность. Люк рвался вперед, нанося удар за ударом, держа прекрасную защиту и ведя атаку.

Он добился наконец, что бой перешел в свободное для маневров место, и полностью использовал это преимущество, постоянно передвигаясь и изменяя угол нападения, навязывая отцу свой, непривычный для того, темп, забирающий силы.

Слишком быстрый. Если Вейдер ступал назад, Люк немедленно занимал его место, производя около пяти молниеносных ударов и контролируя схватку, затем отстранялся обратно и вынуждал вести сражение Вейдера, а потом внезапно и свободно делал сальто в сторону. Когда Вейдер снижал скорость, он перемещался вокруг, ища слепую точку в его ограниченном обзоре — заставляя снова отступать и передвигаться на большие расстояния. Слишком большие расстояния.

Наконец Вейдер сломал этот темп и, тяжело дыша, отступил на безопасную дистанцию. Люк остановился и начал медленно обходить отца, ища возможность пробить его защиту — физическую или ментальную.

— Ты измотан, — произнес Люк, одновременно поднимая и опуская руку, чтобы расслабить больное плечо, в другой, вынесенной вперед руке покачивался сейбер.

— Ты ослаб, — с трудом парировал Вейдер, понимая, что мальчик прав.

— Не в решимости.

— Тебе не обязательно следовать его приказам…

— И это мне говорит человек когда-то сказавший, что я не понимаю того, что он должен повиноваться своему Мастеру, — презрительно ответил Люк. — Не смей читать мне нотации.

— Ты не раб, Люк, — ни Палпатина, ни Тьмы. Ты не принадлежишь им. Пойми это!

— Ты так думаешь? Из-за тебя? Из-за того, что это ты привел меня сюда? — Люк вызывающе поднял подбородок, слова прерывались частым дыханием. Когда Вейдер не ответил, в его глазах вспыхнуло понимание. — Вот, чего ты хотел! Так? Этого ты хотел для меня?

— Я хотел для тебя лучшего. Я заплатил бы любую цену…

— Но ты не заплатил. Я сделал это, — голос Люка был полон гнева и обвинения, напряженный, как оголенный нерв. — Я заплатил за твои амбиции. Твои, не мои.

— Люк, послушай меня, — Вейдер взглянул на двери, зная, что скоро в них войдет Палпатин, и пытаясь даже сейчас использовать возможность заставить Люка понять его. — Мощь, которой ты обладаешь, способна дать тебе всё. Целую Империю, когда ты решишь взять ее.

— Мне не нужна твоя Империя!

— Тогда зачем ты боролся в Восстании? Если не перевернуть ее и не взять на себя управление? Я сделал возможным для тебя всё, что ты хотел тогда. Всё.

Люк провел сломанными, скованными пальцами через пропитанные потом волосы, говоря с накаленными до предела эмоциями:

— Ты понятия не имеешь, что я хотел! Я боролся за свободу, а не управление! От тебя, от него, от этого… — Он исступленно жестикулировал к роскошному убранству огромного дворца, олицетворявшего собой алчность и эгоизм Корусканта. Это был страстный крик — отчаянный и обвиняющий — секундный проблеск того стремящегося к идеалам юноши, которого Вейдер встретил на Беспине. Доказывающий, что он все еще где-то существует, несмотря на то, как сильно изувечен. — Ты сделал из меня то, против чего я боролся, и теперь я не могу отступить. Я никогда не смогу вернуться! Человек, которым я был — мертв! Твой сын умер здесь, разве ты не видишь этого?

Вейдер в отрицании покачал головой, понимая, что Палпатин мог войти в зал в любое мгновение:

— Ты по-прежнему мой сын. И более сильный, чем когда-либо.

Люк помотал головой в ответ, сначала энергично, а затем медленно и холодно — полностью подавив предшествующую вспышку необузданных эмоций:

— Это не спасет тебя.

— Я не думаю, что ты убьешь меня. Я не верю, что Император сумел полностью разрушить нашу связь. — Вейдер сделал ставку на то, чтобы высказать наконец свои запутанные мысли, понимая, что должен был сделать это уже давно. — Все, чем ты являешься, есть во мне. Я переживал каждое чувство, которое сейчас раздирает тебя. Но посмотри на то, где ты находишься… на власть, которая принадлежит тебе. Я сделал это для тебя — для тебя! Тьма не смогла уничтожить то, что я чувствую к своему сыну. Неважно, насколько сильны наши разногласия, насколько сильна Тьма, я не могу отрицать эти чувства. Они сильнее всего остального. И я знаю, что все это ты чувствуешь тоже. Именно поэтому ты не сможешь убить меня.

Люк тихо стоял в течение долгих секунд, опустив голову и напряженно дыша… Дикие, неуправляемые эмоции вновь хлынули огненной рекой, испепеляя надежды Вейдера:

— Ты! Из всех людей галактики именно ты привел и оставил меня здесь! И тебе хватает смелости говорить о какой-то близости, о какой-то связи, заявлять право на свои амбиции от моего имени? Ты — ничто для меня! НИЧТО!

Он швырнул эти слова в отца вне себя от горького чувства предательства и боли разрушенных надежд, не оставляя Вейдеру ничего для возражения.

И затем с высоко поднятым мечом кинулся вперед и с огромной скоростью опустил его на блокирующий клинок отца, заставив того отшатнуться от силы удара, чтобы устоять на ногах. Однако Люк продолжал нажимать на сейбер, и они застыли на месте, скрестив оружие.

Люк бесстрашно наклонился ближе к безудержно пылающим клинкам, озарившим ярко красным светом глубокие шрамы, покрывающие его бледное лицо, словно рваная черная паутина.

Вейдер буквально оторопел от необузданных эмоций в смотрящих на него глазах, жестких и холодных, и в этот момент Люк сломал блокировку. Тьма полностью наполняла его, отвечая всем его действиям и превращая все его чувства, всю его страсть в абсолютную мощь.

Гнев и возмущение дали ему скорость, которой Вейдер даже не надеялся соответствовать. Каждый удар был началом следующего, каждое движение все более непредсказуемым, вынуждающим уйти в глухую оборону, и любая попытка остановить натиск заставляла еще более защищаться.

Он искал ошибку, способ сдержать Люка, чтобы пустить в ход свою силу. Но Люк был чрезмерно быстр, противостоя каждому парированию и не давая шанса для маневра. Мгновенные, доведенные до абсолютной точности движения.

Осознание реальной ситуации нахлынуло волной жгучей паники. Они не были равны.

Сейчас его сын был сильнее его.

Тогда Люк отвел сейбер и вскинул руку с выставленной вперед ладонью, выпуская ураган мощи, сжатой в одном сокрушительном ударе.

Понимая, что тот делает, Вейдер поднял собственную руку, призывая Силу в ответ, и на какое-то время они замерли на месте, пытаясь преодолеть ударную волну друг друга, скользя ногами по мраморному полу. Мощь против мощи, неодолимая сила встречала непреодолимый отпор.

Темный лорд возвышался своей массой над худой фигурой сына, почти соприкасаясь с ним ладонями, пока каждый из них наращивал поток неукротимой энергии. И натужный хрип вырвался из горла, когда Вейдер пустил в ход последние остатки предоставленной Тьмой энергии.

Люк наклонил голову, сузил глаза…

Мощь, брошенная в Вейдера в тот момент, в едином порыве ненависти и ярости, была абсолютно неостанавливаемой. Безупречно управляемая и направленная к цели энергия. Неистовая эмоция, облаченная в физическую форму. И даже противостоя той же самой природой, у Вейдера не было ни одного шанса нейтрализовать или как-то сдержать ее.

Он пошатнулся, чувствуя, как его толкает назад, ноги оторвались от пола, и его с огромной силой швырнуло в стену далеко позади, выбивая воздух из груди. С подкосившимися ногами он повалился вниз, не выпуская из руки меч. В глазах потемнело, голова разрывалась от боли. Отчаянно призывая к себе Силу, чтобы восстановиться, он увидел приближающегося Люка с горящими мрачным намерением глазами.

Вейдеру потребовалась секунда — секунда, не больше — чтобы привести себя в чувство, возвращая бдительность и энергию, несмотря на понимание поражения… Звук гудящего лайтсейбера заглушил шипение респиратора.

Над ним, тяжело дыша, стоял его сын. Шрамы на бледном лице придавали его чертам резкий, подсвеченный алым жаром контур, волосы слиплись от пота. Руки, державшие сейбер, дрожали.

Перед горлом Вейдера покачивался ярко кровавый клинок.

Палпатин застыл в дверях, напряженно ожидая, что сделает его неприрученный джедай: отступит, как ему было приказано, или даст выход своей ненависти, в создание которой Палпатин вложил так много сил, и тем самым проявит открытое неповиновение Мастеру, вызвав вновь на себя его гнев.

В ушах звучал гулкий стук темного сердца, бескровные губы тронула крохотная улыбка. Он ждал…

Клинок джедая слегка приподнялся, перемещая вес…

— Оставь его, — глухо проскрипел Император, обуздывая и угрожая одновременно.

Люк стоял неподвижно.

— Отступись, джедай, — совершенно тихо приказал Палпатин, захваченный борьбой своей воли с другой — финальной возможностью возобладать своим несгибаемым решением над своенравным и упрямым нравом Скайуокера, заставить повиноваться ситха, которого он сам создал, столь же дикого, опасного и непредсказуемого, как волк из его видений.

Скайуокер колебался долгие томительные секунды. Алый клинок дрожал перед лицом Вейдера…

Нестерпимая тяга опустить сейбер горела в каждой клетке существа Люка, от напряжения сводило мышцы. Слова Мастера были лишь отдаленной абстракцией, не более значимой, чем шепот. Ведущие мысли и мотивы разрывали внутри, сводя с ума своим противоречивым и хаотичным криком, каждый бешеный удар сердца сотрясал тело.

Вокруг медленно закровоточила жесткая, бескомпромиссная реальность, холодная и липкая; интенсивный накал Темной решимости ушел, оставляя тяжелое и сковывающее смятение.

Палпатин наблюдал, как его джедай моргнул, потом моргнул еще раз и… сделал шаг назад, дезактивируя сейбер. Раздосадованный, неистовый, смертоносный, почти безумный, но тем не менее контролируемый. Возможно, волк все же ляжет к его ноге.

Скайуокер споткнулся, сделал еще шаг назад и отвернулся, кипя внутри от эмоций.

Палпатин стоял твердо и спокойно, не позволяя себе триумфальной улыбки.

И в этот момент Вейдер вскочил на ноги, разгневанный, с поднятым высоко мечом, направляющимся вниз… Не имея времени на разворот, Люк вскинул рукоять сейбера за голову и, зажигая его, блокировал атаку прежде чем повернуться на импульсе движения, чтобы отбить клинок Вейдера. Глаза были возмущенными, дикими, негодующими, чувства взвинчены до предела.

Удар был невероятно быстр и совершенно безупречен.

Затем Люк отступил и сделал замах вверх, но когда Вейдер начал парировать, резко повернул рукоять меча в ладони так, что клинок его противника прошелся по воздуху — в то время как оружие Люка направилось к голове отца. Тот наклонился в попытке увернуться — точно зная, что не успевает; удар прошел мимо на расстоянии волоса.

Вейдер вернул клинок в отчаянной защитной дуге, но Люк перехватил его и, крутя петлю своим сейбером, отбил в сторону, лишив всей мощи. И внезапно защита Вейдера была прорвана, и Люк взмахнул своим алым клинком в финальном движении…

Прекрасная стратегия, безукоризненное исполнение.

Мощно и яростно он пнул ногой по ребрам Вейдера. Тот тяжело упал назад, борясь с удушьем.

И Люк мгновенно оказался рядом, согнувшись и уперев колено в грудь отца; сейбер поднялся над ненавистной черной маской, клинок, направленный ровно вниз, приготовился опуститься в последнем смертельном ударе.

— Скайуокер! СТОЙ! — выкрикнул Палпатин, совершенно не предвидевший скорости этой последней атаки.

Люк вонзил клинок, слыша как его Мастер кричит: «Нет!»

Он вложил в этот удар всю свою ярость, весь гнев и все возмущение, все свое желание, преобладавшее над остальным — уничтожить это существо, освободить себя от ежедневного напоминания о своей врожденной слабости, своем проклятии.

В неистовом ударе объединились горечь, ненависть и мучительное отвращение к своему отцу… и к себе.

Находясь слишком далеко, чтобы вмешаться, Палпатин вскинул руку и протянулся Силой, когда сейбер начал опускаться, пытаясь остановить удар, но его энергию откинуло в сторону волной дикой мощи, брошенной джедаем, чтобы устранить любую помеху.

Алый жар клинка исчез без видимого сопротивления, послышался твердый звук ударившейся рукояти.

Люк истошно выкрикнул, вскочил на ноги и, резко повернувшись, не останавливаясь, рванул прочь из огромного зала, растворившись тенью в темноте…

Оставив меч погруженным в пол — в миллиметре от головы Вейдера.

Эпилог

Домыслы.

Слухи.

Они ходят по всему Альянсу, особенно в нижних рядах. Особенно сейчас.

Появился новый ситх. Это не слух.

Новый враг, служащий Императору на Корусканте с большей готовностью, чем это когда-либо делал Вейдер, пока последний вместе с флотом продолжает выслеживать нас для своего Мастера.

У нового ситха нет никакого имени, никакого прошлого.

И Палпатин как всегда играет, называя его то своим диким джедаем, то своим чистокровным ситхом, то своим прекрасным оружием.

Говорят, нет никакой надежной информации насчет того, кто он такой, хотя есть слухи, что высшей иерархии Альянса известна правда.

Теории, сплетни, мнения, доходящие через вторые руки…

Шепчут, что этот новый ситх — сын Вейдера. И есть предположение, что он — сын Палпатина.

Ходят слухи, что раньше он был мятежником. И возмущаются, что он был шпионом. Есть даже намеки, что он был внедрен в руководство Альянса.

Говорят, до этого он служил в элите алой гвардии на Корусканте, пока обучался Палпатином.

Есть также домыслы, что он сопровождал Вейдера, входя в состав имперского флота в качестве боевого пилота.

Есть намеки, что он рос тайно на одной из планет Внешнего Кольца, получив еще совсем молодым жесткие уроки жизни.

Говорят, он такой же холодный и бессердечный, как его Мастер. Говорят, это хорошо, что он остается в Основных системах, Императору нравится держать его рядом.

Есть предположение, что не все так гладко в Императорском Дворце; шепчут, что новый ситх обеспечивает себе собственную политическую поддержку и добивается независимого положения, противясь слепому рабству.

Однако именно этот новый ситх возглавляет теперь силы Императора в Основных системах.

Этот новый ситх — тот, кто стоит по правую руку от Императора.

Говорят, что Палпатин характеризует лорда Вейдера, как своего цепного пса, а этого нового ситха, как своего волка.

Именно так сейчас называют его — даже здесь, тайно, внутри Альянса. Волк.

Говорят, он будет управлять Империей уже в этом десятилетии.

Говорят, это не догадка.

Content

Pax Blank
В ШТОРМЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5 (часть 1)

Глава 5 (часть 2)

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9 (часть 1)

Глава 9 (часть 2)

Глава 10 (часть 1)

Глава 10 (часть 2)

Глава 11

Глава 12 (часть 1)

Глава 12 (часть 2)

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17 (1)

Глава 17 (2)

Глава 17 (3)

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21 (1)

Глава 21 (2)

Глава 22

Глава 23 (1 часть)

Глава 23 (2 часть)

Глава 23 (3 часть)

Эпилог