Красневская Зинаида Яковлевна

Переводчики, которым хочется сказать «спасибо» . Вера Николаевна Маркова

Зинаида КРАСНЕВСКАЯ

ПЕРЕВОДЧИКИ, КОТОРЫМ ХОЧЕТСЯ СКАЗАТЬ «СПАСИБО»

Вера Николаевна МАРКОВА

(3 марта 1907 года —

9 марта 1995 года)

Поэзия должна быть высокой, как небо,

И земной, как хлеб насущный.

В. Н. МАРКОВА

Ах, какая жалость, что статья о Вере Николаевне не подоспела к мартовскому номеру журнала: была бы такая своеобразная дань восхищения незаурядной женщиной и великим переводчиком по случаю Дня 8 марта. Что, впрочем, отнюдь не умаляет нашего восхищения ею и в другие одиннадцать месяцев года. А потому все равно пишем о Марковой и при этом обязательно стараемся сохранить женскую составляющую в ее биографии. Ведь, как ни верти, а Вера Николаевна Маркова — единственная женщина среди героев моих очерков о переводчиках, которым хочется сказать «спасибо».

Правда, некоторую толику своих восторгов я уже успела излить на страницах журнала «Нёман» (№ 9, 2016), в котором был опубликован очерк, посвященный Сэй-Сёнагон и ее великому творению под названием «Записки у изголовья». Которое все мы сегодня имеем возможность читать по-русски именно в переводе Веры Николаевны Марковой и именно благодаря ее превеликим трудам и талантам. Самое время напомнить широкой публике, что на протяжении всего девятнадцатого века, да и в самом начале века двадцатого, японские стихи и проза если и переводились на русский язык, то главным образом с немецкого или французского, но никак не с языка оригинала. А потому вклад переводчика Марковой в дело популяризации японской культуры поистине бесценен. Словом, восторгов, тем более, заслуженных, которых, как и денег, тоже никогда не бывает много, эта женщина достойна как никто.

Но прежде чем начать озвучивать свои восторги, одно небольшое отступление. Наш выдающийся советский ученый-ориенталист, замечательный переводчик и несравненный интерпретатор японских художественных текстов, академик Николай Иосифович Конрад, с именем которого вполне обоснованно связывают инициацию сближения русской и японской культур (процесс этот начался в двадцатые годы прошлого столетия), когда будущий академик, можно сказать, самолично поучаствовал в открытии необъятного мира японской литературы русскоязычному читателю, так вот он именовал произведение прославленной японской писательницы несколько иначе: «Из- под подушки».

Вот что писал Николай Иосифович о Сэй-Сёнагон и ее записках в своем послесловии уже к собственному переводу японской лирической повести начала Х века «Исэ моногатари».

«Придворная дама, фрейлина императрицы, из аристократической семьи, сама — дочь поэта, прошедшая весь курс литературного образования, постигшая все тайны поэтического искусства, воспринявшая целиком всю эту утонченную культуру, — Сэй-Сёнагон как нельзя лучше подходила к созданию этого вида художественной прозы. Наблюдательный, меткий, склонный к сарказму, иронии, насмешкам ум способствовал выпуклости, четкости и яркости ее набросков».

«Из-под подушки» — озаглавила она эти наброски: хотела сказать, что это все ей так близко, так дорого, что может быть доверено лишь изголовью, этому постоянному поверенному и мечтаний о счастье, и стенаний в бедах, тайных и скрытых. Тишь и покой. Сёнагон у себя в комнате: у изголовья, рядом с подушкой маленький прибор с тушью и кистями, свиток бумаги тут же, около. Поднимается рука и набрасывает две-три фразы, мысли, свидетельства памяти, что-нибудь еще; записывается, свертывается и... суется под изголовье, под подушку».

Пространность цитаты имеет свое логическое обоснование, но об этом чуть ниже. А пока лишь переведу восхищенный вздох и замечу попутно, что эти строки писались не где-нибудь, а в Петрограде, и не когда-нибудь, а в холодный, голодный 1923 год. Когда в серии «Всемирной литературы», основанной А. М. Горьким почти сразу же после Великой Октябрьской революции, и была опубликована повесть «Исэ моногатари» в переводе двадцативосьмилетнего на тот момент Николая Конрада. А еще ранее, в 1919 году, в самый разгар Гражданской войны, было выпущено специальное уведомление о готовящейся к печати книге, в котором особо отмечалось, что «русские востоковеды охотно откликнулись на призыв передать понятной русской речью замечательные и характерные произведения восточных писателей...»

И чего стоят после этих строк рассуждения некоторых современных культурологов и иже с ними, с упоением рисующих нам ужасы первых лет советской власти со всем ее якобы мракобесием и уничтожением всяческой культуры как таковой? Нет, господа хорошие! Нарождающееся новое общество с самого начала сделало ставку именно на культуру, на высокую культуру, способную не только просвещать народные массы, но и вести их вперед и вверх. Как в той песне — все выше, и выше, и выше... По-моему, пробил час, когда нам, сегодняшним, стоило бы крепко задуматься над тем, а куда тянет народ уже нынешняя культура во всех ее проявлениях и смыслах. «Вот в чем вопрос», как говаривал незабвенный Гамлет. Во всяком случае, главный принцип советской образовательной системы — «элитарность знаний при тотальной возможности их получать» (цитирую по памяти мысль, вычитанную в одной давней статье), так вот, этот принцип утерян, и как мне кажется, безвозвратно и навсегда. Ведь ныне на гребне славы и на повестке дня всяческие матерные «баттлы», приблатненный шансон и глупейшие детективы, которые почему-то сплошь и рядом именуются не иначе как «ироничными».

Но вернемся к нашей героине. Нет, совсем не случайным кажется упоминание академика Конрада в контексте биографии Веры Николаевны. Ибо именно Конрад определил и ее профессиональную стезю, и последующий творческий выбор. Но обо всем по порядку.

Несмотря на множество отсылок к имени Марковой в интернете, общие сведения о ней довольно скудны и хаотичны. Ибо всю свою долгую жизнь (целых 88 лет!) Вера Николаевна свято исповедовала принцип древних: живи незаметно. Впрочем, как и положено настоящему переводчику, никогда не выпячивающему себя и свое творчество и не претендующему на первые роли в мировой и отечественной культуре. А потому и мы постараемся соблюсти этот принцип незаметности в жизнеописании нашей героини, коротко ограничившись главными вехами.

Итак, в графе «Дата и место рождения» значится короткое: Минск, Российская империя, 3 марта 1907 года. В графе «Дата и место смерти» — город Москва и уже просто «Россия». Умерла в том же месяце, в каком и родилась: 9 марта 1995 года. Что ж, всем нам, жителям современной Беларуси, и всем минчанам в частности, можно гордиться такой великой, без всякого преувеличения, соотечественницей и землячкой. Хорошо, если бы наши местные краеведы озаботились поисками следов пребывания семейства Марковых в городе Минске. А то все больше рыщут, родимые, по задворкам польской культуры на просторах столь желанных для западных соседей «Усходіх крэсау»: Монюшко, Радзивилы и прочие. Но это так, к слову.

О детских годах будущего переводческого корифея сведений почти не сохранилось. Известно лишь, что отец Веры Николаевны был инженером и работал на железной дороге. Скорее всего, с началом Первой мировой войны, когда территория современной Беларуси вплотную приблизилась к театру военных действий, Марков вывез семью подальше от линии фронта.

После окончания школы Вера Маркова поступила на филологический факультет тогда еще Петроградского университета, который окончила в 1931 году, но уже — внимание! — не филологический факультет, а японское отделение восточного факультета и уже Ленинградского университета. Такой крутой вираж имеет свою подоплеку. Еще будучи студенткой первого курса филологического факультета, Вера Маркова прослышала от старшекурсников, что самые увлекательные лекции по филологии читает молодой профессор, востоковед Конрад. Сходила, послушала и увлеклась. Троекратное действие, почти как у Цезаря, того, который Гай Юлий: veni, vidi, vici. Что, впрочем, совсем неудивительно. Конрад мог с легкостью заразить своим энтузиазмом кого угодно. Словом, встреча с будущим академиком решила судьбу молоденькой студентки. Едва ли на тот момент юная Вера предполагала, что когда-нибудь, по истечении многих и многих лет, ее имя будет стоять в ряду самых прославленных востоковедов страны, причем сразу же после имени Конрада, ее учителя и главного наставника, бесспорного основателя русской школы японоведения.

Надо сказать, что Николай Иосифович тоже довольно быстро разглядел неординарные дарования своей новой ученицы. Он даже предрек ей большое переводческое будущее. Однажды Николай Иосифович обронил в разговоре с Верой Николаевной, что ее удел — заниматься переводами изящной литературы древней Японии, такими произведениями, к примеру, как «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон, которые — повторюсь, он сам называл несколько иначе: «Из-под подушки». А еще профессор посоветовал студентке обратить внимание на японскую поэзию, знаменитые хокку и танки, на тот момент совершенно не известные русскоязычному читателю. Это сегодня любой просвещенный читатель может с легкостью процитировать пару-тройку трехстиший (хокку) Мацуо Басе (1644—1694), кстати, в переводе Веры Марковой. Например, вот такие:

Рядом с цветущим вьюнком

Отдыхает в страду молотильщик.

Как он печален, наш мир!

Или:

Далекий зов кукушки

Напрасно прозвучал.

Ведь в наши дни

Перевелись поэты.

А вот пронзительные, хватающие за душу строки другого прославленного поэта Кобаяси Исса (1763—1828).

Печальный мир!

Даже когда расцветают вишни.

Даже тогда.

Но мы несколько опережаем события, ибо в те уже изрядно отошедшие в прошлое времена, в самом начале тридцатых прошлого века, мало кто в нашем тогдашнем отечестве подозревал о существовании такого богатейшего пласта мировой литературы, как японская поэзия или лирическая проза.

Итак. Казалось бы, цели определены, жизненная перспектива ясна. Словом, за работу, товарищи! К новым свершениям в области поэтического перевода. Ан нет! Вопреки пророчествам своего великого учителя, Вера Николаевна пришла к самостоятельной переводческой деятельности лишь спустя долгих двадцать лет после окончания университета. Все довоенное десятилетие, да и первые послевоенные годы, она прилежно занималась научными изысканиями в области японистики.

Вполне возможно, что на переводческую работу Маркову подвигли и некоторые перемены в личной жизни. Так уж случилось, что после войны Вера Николаевна перебралась на постоянное место жительства из Ленинграда в Москву. Сам переезд не в последнюю очередь был продиктован сугубо семейными обстоятельствами. Дело в том, что муж Марковой, известный художник и искусствовед Леонид Евгеньевич Фейнберг (кстати, он выступил в качестве художника-иллюстратора нескольких книг своей жены), был коренным москвичом, а потому и выбор местожительства был как бы предопределен заранее. Начался новый, уже московский период в жизни Веры Николаевны.

И именно в Москве в 1954 году выходит в свет первая книга переводов сорокасемилетней Марковой: сборник под названием «Японская поэзия». Малозначительное, на первый взгляд, событие, тем не менее, наделавшее много шума. Ведь именно с выходом в свет этой книги в стране начался самый настоящий бум интереса ко всему японскому, включая и японскую поэзию, разумеется. Буквально в течение нескольких лет хокку и танки завоевали сердца почитателей поэзии и самих поэтов, почти сравнявшись по степени известности с пресловутыми ямбом или хореем. Очень скоро имена Басе и Кобаяси Исса, которых особенно много переводила Вера Николаевна, стали не просто знакомы нашей публике, они прочно заняли свое место среди самых любимых поэтов отечественных читателей.

На голой ветке

Ворон сидит одиноко.

Осенний вечер.

Басе

Или вот еще строки из его «Предсмертной песни».

В пути я заболел,

И все бежит, кружит мой сон

По выжженным лугам.

Поразительное по своей глубине трехстишие. Лишь тот, кому довелось пережить тяжелую болезнь, с горячкой, полуобморочными состояниями, балансированием на грани бытия и небытия, сможет по достоинству оценить эти скупые строки, рисующие высшую степень физического истощения. Читаешь и буквально чувствуешь, как мороз пробегает по коже.

Или вот еще одно, не менее прославленное хокку под названием «Улитка», принадлежащее уже кисти Кобаяси Исса, разошедшееся в нашей отечественной культуре на самые разнообразные реминисценции.

Тихо, тихо ползи,

Улитка, по склону Фудзи вверх,

До самых высот!

Достаточно вспомнить, что под влиянием образа улитки известные фантасты братья Стругацкие даже назвали одну из своих повестей «Улитка на склоне», а культовая фигура отечественной рок-музыки Борис Гребенщиков использовал перевод Веры Марковой, включив его в качестве припева к своей песне «Пока несут саке».

Впрочем, количество музыкантов, обращавшихся к поэтическим переводам Марковой, черпая в них свое вдохновение, не ограничивается только бардами из числа научно-технической интеллигенции, особенно запавшей на японские поэтические миниатюры, или популярными рок-исполнителями. Между прочим, насчет особой популярности японской поэзии именно в среде научно-технической интеллигенции — это никакое не преувеличение. Еще большой такой вопрос для маленькой компании, как пелось в одной популярной бардовской песне, почему именно технари первыми откликнулись на зов восточной поэзии, открыв в ней некие глубинные, только им понятные смыслы. Но могу засвидетельствовать, как человек, несколько десятилетий проработавший в этой среде в качестве переводчика научно-технической литературы, что да, так оно все и было на самом деле! Отлично помню, что когда в 1977 году Торгово-промышленная палата БССР объявила о первом наборе студентов-японистов в Институт научно-технического перевода, то, к примеру, в нашей группе оказалось всего лишь четыре гуманитария, включая автора этих строк, а все остальные — ученые, физики, химики, радиоэлектронщики и инженеры всех мастей и направлений. Многие из которых (как мой давний друг Михаил Володин, известный в те годы бард) пришли изучать японский только затем, чтобы потом самим начать переводить эти самые хокку и танки.

Ну, а возвращаясь уже к серьезной музыке, назову вокальный цикл, написанный Микаэлом Таривердиевым на слова японских поэтов, под общим названием «Акварели». Да и наша соотечественница, известный белорусский композитор Галина Горелова, тоже создала под влиянием Басе и Исса цикл фортепьянных пьес «Японские миниатюры на шелке».

Дальше — больше. У прославленных японских поэтов, ставших трудами Веры Николаевны вполне «своими» на ниве отечественной литературы,появились не только многочисленные почитатели, но и огромное количество подражателей. Многие наши современные поэты тоже бросились сочинять хокку и танки. Дескать, а чем мы хуже? Есть таковые и среди белорусских поэтов.

Положа руку на сердце скажу, что пока никто из этих смельчаков не достиг уровня поэтического самовыражения, которого добились в своем творчестве японцы. И дело тут не только в их особой ментальности или иных культурных традициях и кодах. Как мне кажется, наших отечественных «подражателей» губит чрезмерное глубокомыслие и отсутствие той высшей, божественной простоты, которая является отличительной чертой и своеобразной визитной карточкой истинной японской поэзии. Впрочем, как и любой другой настоящей поэзии. И вот вам еще один пример из Басе.

Слово скажу,

Леденеют губы.

Осенний вихрь!

Какая изящная и законченная в своей лаконичной полноте картина, абрисно воссозданная поэтом. Легкое движение руки, взмах другой кистью — и все. Готово! И при этом никакой назидательности, никакой заумности, плюс полное отсутствие привычных всем нам традиционных поэтических средств, будь то метафоры, эпитеты и прочее. А общий смысл предельно ясен и понятен. Ведь он почти сродни нашей известной пословице: молчание — золото.

Вот и получается, что мало постичь форму и овладеть всеми видимыми секретами мастерства. Надо еще обладать и особым поэтическим слухом, чтобы уметь различать малейшие переливы чувств и настроений, которыми полнятся хокку и танки, написанные японскими авторами. Ну, а для того, чтобы сделать полноценный перевод этих шедевров на русский (или на какой другой) язык, надо иметь то, что сама Маркова именовала уже «переводческим слухом». Стоит ли говорить, что ее собственный переводческий слух был безупречен.

Много раз по самым разным поводам Вера Николаевна повторяла, что наиболее трудным в переводческой работе является не столько сам процесс перевода, сколько отбор материала для будущих переводов. Она совершенно справедливо полагала, что переводческая удача приходит лишь тогда и к тем, кто умеет точно определиться со своим выбором. А в результате отобранные стихи свободно и органично входят в состав того языка, на который они переводятся. Что ж, хокку Басе, которые Маркова отобрала для шестнадцатого тома «Всемирной литературы» под названием «Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии», оказались по-настоящему русскими. Эти переводы уже давно стали не только полноценным фактором русского языка, но и русской поэзии тоже. Кстати, с легкой руки профессора япониста Александра Николаевича Мещерякова коллеги Марковой любовно и ласково называют ее переводы «марковками». Согласитесь, такая милая дань уважения со стороны коллег, она ведь тоже дорогого стоит.

В своем предисловии к книге собственных переводов под названием «Японские трехстишия» (а надо сказать, что Вера Николаевна всегда в обязательном порядке сама писала предисловия к своим книгам, как это делал и Н. И. Конрад, — еще одна хорошая привычка, унаследованная от учителя) Маркова очень точно определила дилемму, которую берутся решать переводчики японской поэзии.

«Переводчики стремятся сохранить лаконизм хокку и в то же время сделать их понятными. Надо, однако, помнить, что японские трехстишия обязательно требуют от читателя работы воображения, участия в творческом труде поэта. В этом главная особенность хокку. Все растолковать до конца — значит не только погрешить против японской поэзии, но и лишить читателя большой радости вырастить цветы из горсти семян, щедро рассыпанных японскими поэтами».

И вот, к слову, весьма поучительный пример по поводу лишения читателя радостей делать собственные открытия в процессе постижения переводного текста, правда, несколько из другой оперы, но все равно в точку.

Недавно у меня зашел разговор с одной хорошей знакомой, ярой почитательницей переводческих талантов Самуила Яковлевича Маршака. Которые, несомненно, есть, кто бы спорил. Но и всевозможных ляпов в его творческом наследии тоже предостаточно. А иногда и откровенной заносчивости по отношению к переводимому автору, по принципу: «Я — Маршак, а ты — никто». Так вот! В качестве примера блистательных свершений Маршака на ниве поэтического перевода знакомая процитировала мне остроумный стишок Генри Олдрича, известного английского теолога и философа XVII века, о вреде пьянства.

— Представляешь, — заявила мне она с придыханием в голосе, закончив декламацию. — Олдрич назвал всего лишь пять причин для пьянства, а у Маршака их целых девятнадцать!

Я не стала спорить, говорить, что подобные переводческие вольности есть чистейшей воды отсебятина, и прочее. Но, оставшись одна, пошарила в интернете и нашла оригинал стихотворения. Прочитала и задумалась. То, что сам Олдрич, перечисляя поводы для пьянства, обозначил одной очень емкой строкой ‘Or — any other reason why'(то есть: для пьянства сгодится любой повод, было бы желание), у Маршака превратилось в скучное перечисление аж целых девятнадцати поводов для того, чтобы приложиться к бутылке. Судя по всему, наш прославленный мэтр начисто забыл о том, что поводов для питейных излишеств может быть сколько угодно. Вполне возможно, тысяча, а то и все две. И каждый читатель волен сам додумывать этот список, опираясь на собственную силу воображения или свой опыт. Но нет! Все разложил по полочкам, все растолковал до конца, цитируя ту же Маркову, и тем самым лишил читателя действительно по-настоящему большой радости самостоятельного постижения истинного смысла, сокрытого в поэтических строках. Кто прав? Ответ очевиден. Как меланхолично обронил когда-то Кобаяси Исса, хокку которого бережно-бережно перевела на русский язык Вера Николаевна.

Снова весна.

Приходит новая глупость

Старой на смену.

Говоря же о поэтических переводах Марковой, стоит отметить, что Вера Николаевна переводила не только японцев. Так, в числе первых советских переводчиков она обратила свое внимание на поэзию Эмили Дикенсон (1830—1886). Это сегодня американская поэтесса знаменита и прославлена на весь мир, занимая первые строчки во всевозможных поэтических хит-парадах и у себя на родине, где ее популярность просто зашкаливает, да и в других странах тоже. А при жизни из всего ее обширного литературного наследия (где-то около двух тысяч стихов) было опубликовано всего лишь восемь коротких стихотворений. Такая невеселая статистика, увы! И вот стараниями Веры Николаевны Эмили Дикенсон заговорила по-русски. И не просто заговорила, а снова (как это произошло и с японцами) стала «своей» в русской поэзии. Вначале отдельные стихотворения в переводе Марковой регулярно появлялись на страницах журнала «Иностранная литература», а в 1981 году вышел в свет уже целый сборник поэтических переводов из творческого наследия Эмили Дикенсон. Кстати, первая книга стихов замечательной американской поэтессы на русском языке.

Жизнь — только Жизнь. Смерть — только Смерть.

Свет — только Свет. Смерч — только Смерч.

Пусть карты их рассудят.

Ты побежден? Но мысль сладка:

Решилось все — наверняка —

И худшего не будет!

Хорошо! Правда ведь? Впрочем, чему удивляться? Вера Николаевна Маркова и сама была весьма незаурядным поэтом, просто никогда не мельтешила на публике с собственными опусами. Между тем многие исследователи творчества Марковой вполне обоснованно относят ее поэтическое наследие к вершинам русскоязычной поэзии ХХ века. Хотя и сегодня ее стихи вряд ли известны широкому кругу почитателей поэзии. Ведь единственный прижизненный сборник стихотворений Марковой под названием «Луна восходит дважды» был издан микроскопическим тиражом на собственные средства автора в далеком 1993 году. Остается лишь повторить вслед за Мариной Цветаевой: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед». А пока же привожу полностью одно стихотворение Марковой из этого сборника, датированное 1982 годом. Итак,

Молитва

Уже земле я неподсудна,

Дозволь из всех Твоих путей

Один мне выбрать, самый трудный:

Пошли меня хранить детей!

Когда дрожит небесный круг

От нестихающего крика,

Но мать не пробудил испуг,

Пошли меня, пошли, Владыко,

Принять дитя из мертвых рук.

Прекрасен труд мастерового,

Люблю игру его затей.

Отдай другим резец и слово.

Меня пошли хранить детей.

Кстати, как справедливо заметил кто-то из исследователей творчества В. Н. Марковой, тема нереализованного материнства (у Веры Николаевны никогда не было своих детей, и всю нерастраченную материнскую любовь она щедрой рукой изливала на детей мужа, а потом и на его внуков), так вот, эта тема красной нитью проходит через все (ну, или почти все) стихи Марковой. Отчего они порой приобретают такое возвышенно-трагическое звучание, пробуждая в душе читателя грустные сожаления о том, что жизнь их автора сложилась именно так, как сложилась.

Да, переводческое наследие Марковой обширно и разносторонне. Ведь она переводила на русский язык не только лирические повести древней Японии, хокку и танки таких прославленных поэтов, как Басе, Исса или Такубоку Исикава, но и современную японскую поэзию. Помимо прочего,на ее счету переводы многочисленных новелл современных японских авторов, включая новеллы Акутагавы и Сайкаку. Отдавая дань своему увлечению театром, Вера Николаевна перевела несколько драм Тикамацу и пьесы театра «Но». На ее счету также несколько сборников японских народных сказок для детей.

И каждая новая книга в обязательном порядке сопровождалась обстоятельным, развернутым авторским предисловием, в котором Маркова не только знакомила публику с интересными и значимыми событиями из истории Японии, но и ненавязчиво подготавливала своего читателя к правильному восприятию японской литературы, могущей на первых порах показаться неискушенному человеку слишком сложной или чересчур заумной. Многие из этих предисловий вполне тянут на фундаментальные научные статьи по проблемам японистики (которых, к слову, на счету Марковой тоже немало), настолько они аргументированны и содержательны, настолько точно выверены в них все научные концепции и приведенные факты. Нет, что ни говори, а вклад Веры Николаевны в развитие русско- японских культурных и литературных связей поистине уникален. А потому стоит ли удивляться, что он был по достоинству оценен и правительством Японии, которое в 1993 году наградило переводчика В. Н. Маркову орденом Священного сокровища, присуждаемым редким иностранцам за их особый вклад в популяризацию японской культуры.

И все же, говоря о переводческой составляющей творчества Марковой, нужно признать, что в длинном ряду ее свершений и побед есть один совершенно особый перевод, который, по сути, и обессмертил ее имя, навсегда вписав его во все анналы нашей отечественной культуры. Разумеется, речь идет о «Записках у изголовья» Сэй-Сёнагон, той самой книге, на которую в свое время еще совсем юной студентке посоветовал обратить внимание сам Николай Иосифович Конрад.

Не растекаясь особо мыслью по древу, как говаривали в старину (вот, кстати, еще одна курьезнейшая переводческая ошибка, случившаяся при переводе «Слова о полку Игореве» на современный русский язык, но об этом как-нибудь в другой раз), скажу лишь, что Вере Николаевне действительно удалось сотворить самый настоящий шедевр. В чем загадка столь виртуозно вдохновенного перевыражения литературного памятника Японии Х или начала XI века, судить не берусь. Но лично мне кажется, что каким-то уникальным образом сработал пресловутый гендерный принцип. Женщина переводила женщину. И не просто женщина, и не просто женщину.

Ведь как заметила сама Сэй-Сёнагон в своих «Записках», «Но мужчины, они не способны почувствовать сострадание или понять сердце женщины». А тут такая удача. Через какое-то там тысячелетие (Сущий пустяк, не так ли? Особенно, если вспомнить, что у Бога и тысяча лет как один день.), так вот, через тысячу лет в культурном пространстве нашей планеты судьба свела воедино двух женщин, обладающих почти одинаковой ментальностью. Эти две, автор «Записок» и их переводчик, одинаковы, как мне представляется, даже на уровне подсознания. Они одинаково мыслят, они одинаково смотрят на окружающий мир, который, в сущности, остался все тем же. И люди все те же, независимо от того, ходят они в кимоно или щеголяют в рваных джинсах, и проблемы, с которыми они сталкиваются, не так уж кардинально поменялись за последние десять веков.

Вот такое счастливое во всех смыслах совпадение и обеспечило столь достойный результат на выходе. Как я уже писала в очерке о Сэй-Сёнагон, каждая строка буквально поет под пером переводчика, заставляя читателязабывать о том, что он держит в руках переводную книгу. Вы только вслушайтесь в эту музыку слова!

Холодом-холодом вея,

Стелется тонкий ледок.

Или вот еще отрывок, живописное описание зимнего пейзажа на излете ночи.

«Даже самые жалкие хижины казались прекрасными под снежной пеленой. Они так сверкали в лучах предрассветного месяца, словно были крыты серебром вместо тростника. Повсюду виднелось такое множество сосулек, коротких и длинных, словно кто-то нарочно развесил их по краям крыш. Хрустальный водопад сосулек! Никаких слов не хватает, чтобы описать великолепие этой картины».

Но вот, как оказалось, нужные слова нашлись не только в японском языке, но и в русском тоже.

Кажется, после всех излитых восторгов пора бы уже поставить точку, в полном соответствии с рекомендациями самой Сэй-Сёнагон, утверждавшей, что «немногословие прекрасно». Но тут как нельзя кстати в памяти всплыл весьма дельный совет от Маши из мультика про Машу и Медведя. Помните? «Больше чувства! Больше страсти и огня!» Действительно, так и просятся еще несколько легких штрихов, раскрывающих уже личностные качества моей незаурядной героини, а заодно и утепляющих ее образ. А потому еще одна цитата, на сей раз из очень симпатичных воспоминаний московского литератора Александра Трофимова, посвященных Марковой. Трофимов близко знал Веру Николаевну и даже дружил с ней в последние годы ее жизни. По моему разумению, он рассуждает именно о чувствах в самом высоком понимании этого слова.

«Мы пили чай, беседовали, и мне так не хотелось уходить из этого дома. Ее квартира — это что-то необычное для людей моего поколения. Здесь ощущалась связь времен, особенно передаваемая через вещи: старинная мебель, картины, красота обстановки, множество книг — старинных и новых. Здесь человек попадал в иной, отличный от нашего быта мир — мир гармонии и красоты».

Что ж, гармония в доме — это верный признак того, что и в душе его хозяйки тоже царила такая же гармония. Все, кто был знаком с Верой Николаевной, в один голос утверждают, что по жизни она была предельно скромным и порядочным человеком, охотно откликавшимся на любую просьбу о помощи.

«Сострадание — вот самое драгоценное свойство человеческой души. Это прежде всего относится к мужчинам, но верно и для женщин», — утверждает Сэй-Сёнагон в 261 дане своих «Записок». И далее: «Казалось бы, небольшой труд — сказать несколько добрых слов, а как редко их услышишь! Вообще, не часто встречаются люди, щедро наделенные талантами — и в придачу еще доброй душой. Где они? А ведь их должно быть много...»

Наша героиня как раз из числа тех немногих. А еще всю свою жизнь Вера Николаевна была глубоко верующим человеком, что особенно заметно при чтении ее стихов. Впрочем, вера этой женщины была такой же чистой, незамутненной и ненавязчивой, как и она сама. Не мелькала она в храмах на праздничных службах, не старалась протиснуться в первые ряды прихожан с самой массивной свечой в руке, не поучала никого из ближних, как именно надо правильно верить и что надо делать, чтобы спасти собственную душу. Словом, верила так же, как и жила: скромно, безизлишнего пафоса, не привлекая к себе внимания и ни от кого не ожидая каких-то особых преференций и наград за свою веру. Что ж, как сказано в одной Вечной Книге, «по вере вашей да будет вам» (Мф. 9:29).

Заканчиваю свое повествование еще одной цитатой из Сэй-Сёнагон. 266 дан под названием «То, что радует».

«Кончаешь первый том еще не читанного романа. Сил нет, как хочется достать продолжение, и вдруг увидишь следующий том».

Когда-то много-много лет тому назад и я испытала подобную радость, когда впервые взяла в руки перевод Веры Николаевны Марковой «Записок у изголовья» Сэй-Сёнагон. Помнится, как читала взахлеб и не могла остановиться до тех пор, пока не перевернула последнюю страницу книги. Но и сегодня готова воскликнуть с тем же прежним чувством внутреннего ликования. Какое же это счастье, что в нашей культуре есть такие личности, как Вера Николаевна Маркова, стараниями которой Сэй-Сёнагон заговорила на полноценном русском языке. Вечная память этой скромной труженице перевода и огромное ей спасибо.

P S. Все никак не доберусь до финальной точки. Тут вот подумала и решила озвучить еще одну свою мысль из числа, так сказать, сокровенных. Словом, есть у меня идея. Хорошо бы установить на одном из зданий города Минска памятную доску в честь нашей землячки Веры Николаевны Марковой. На каком именно здании? Да хоть бы и на Доме литераторов. Почему нет? Вполне оправданный шаг, справедливая, заслуженная дань скромному и не падкому при жизни на искус славы человеку. К тому же, этот памятный знак стал бы первым наглядным памятником переводчику из числа тех корифеев перевода, кому действительно хочется сказать «спасибо». Дай Бог дожить мне до такого дня.

Content

Красневская Зинаида Яковлевна Переводчики, которым хочется сказать «спасибо» . Вера Николаевна Маркова