Джули Си Дао

Лес тысячи фонариков

Julie C. Dao

FOREST OF A THOUSAND LANTERNS

This edition published by arrangement with Philomel Books,

an imprint of Penguin Young Readers Group,

a division of Penguin Random House LLC.

Copyright © 2017 by Julie C. Dao

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

© А. Т. Лифшиц, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Маме.

Посвящаю тебе свою первую книгу, с благодарностью за твою любовь и поддержку

Действующие лица

ДЕРЕВНЯ

Сифэн

Гума, тетка Сифэн

Минчжу, мать Сифэн

Хоу, фамилия семьи Сифэн

Вэй, возлюбленный Сифэн

Нин, помощница в доме Гумы и Сифэн

ПУТЕШЕСТВИЯ

Сиро, посланник Камацу

Хидэки, солдат из Камацу

Исао, солдат из Камацу

Королева Тэнгару

Акира, женщина-врач

ДВОРЕЦ

ЧЛЕНЫ ИМПЕРАТОРСКОЙ СЕМЬИ

Император Цзюнь, правитель Фэн Лу, второй муж Императрицы Лихуа

Императрица Лихуа, супруга Императора Фэн Лу

Наследный принц, старший сын Императрицы Лихуа, командующий Императорской армией

Второй принц, средний сын Императрицы Лихуа, порывистый и храбрый воин

Третий принц, младший сын Императрицы Лихуа, слабый и болезненный юноша

ПРИДВОРНЫЕ ДАМЫ И НАЛОЖНИЦЫ

Мадам Хун, фрейлина Императрицы Лихуа

Госпожа Сунь, любимая наложница Императора

Госпожа Ман, бездетная наложница

ЕВНУХИ

Господин Юй, главный евнух Императорского Дворца

Кан, евнух, преданный друг Сифэн

ПРОЧИЕ ПЕРСОНАЖИ

Бохай, императорский лекарь

Койчи, сын Сиро

ЦАРСТВО ПОВЕЛИТЕЛЯ ДРАКОНОВ

Фэн Лу, континент

Царь Драконов/Владыка Леса

Подвластная территория: Царство Великого Леса

Стихия: Дерево

Владыка Моря

Подвластная территория: Царство Безбрежного Моря/Камацу

Стихия: Вода

Владыка Пустыни

Подвластная территория: Царство Зыбучих Песков/Сурджалана

Стихия: Огонь

Владыка Четырех Ветров

Подвластная территория: Царство Четырех Ветров/Даговад

Стихия: Металл

Владыка Степи

Подвластная территория: Царство Священной Степи

Стихия: Земля

1

Процессия растянулась вдоль вымощенной булыжником дороги – змея, состоящая из мужчин в красных и золотых одеждах: цвета Императора. Они вышагивали, не обращая внимания на разинутые рты городского люда, глазеющего на знамя с императорским гербом: дракон, обхвативший загнутым когтем изображение леса. Показались задрапированные алым шелком носилки, их тащили на плечах четверо слуг. Люди вытягивали шеи в попытке разглядеть ту, что находилась внутри, однако сквозь развевающиеся занавески лишь на мгновение мелькал и вновь исчезал дразнящий воображение образ: алые губы, золотые цветы в блестящих волосах и одеяния, стоившие столько, сколько ни один из них не смог бы заработать во весь свой век.

– Новый день – новая наложница, – сгорбленная старуха обнажила немногие оставшиеся у нее во рту зубы.

– Похоже, у него есть аппетит на хорошеньких деревенских девчонок. Да будут благословенны его дни, – добавила она поспешно, на случай, если какой-нибудь солдат услышит, как она осуждает своего господина.

– Император не должен придавать значение происхождению, когда речь идет о красоте, – согласилась находившаяся поблизости женщина, которая выглядела моложе первой, но имела столь же согнутую спину. Всем своим весом она опиралась на здоровую ногу, в то время как ее вторая, скрюченная нога безжизненно висела наподобие высохшей ветки дерева. Женщина перевела проницательный взгляд с процессии на стоящую рядом с ней девушку.

Впрочем, она была не единственной, кто смотрел на девушку. Сразу несколько марширующих мимо них солдат останавливали на ней свои восхищенные взгляды.

Одежда девушки была такой же выцветшей и ветхой, как и у окружающих ее людей. Однако лицо ее было так прекрасно, словно она сошла с картины: совершенный овал, похожие на лепестки лотоса губы и хорошенький прямой носик. На вид она была само послушание и невинность, но во взгляде, живом и умном, читался совсем иной характер. Казалось, сияние ее глаз будет заметным даже в темноте.

– Он не должен придавать значения, – повторила женщина. – Что ты на это скажешь, Сифэн?

– Я желаю счастья Императору, Гума. Она, должно быть, особенная, раз Император выбрал ее для себя, – почтительно ответила девушка, но ее блестящие черные глаза при этом загорелись.

Во дворце рабы омоют ступни юной наложницы в воде с лепестками цветов апельсина. Каждая складочка ее тела будет благоухать жасмином и, когда Император коснется губами нежной кожи, он ничего не узнает о пережитых ею бедности и невзгодах, тех, которые, подобно поту, проступали на теле Сифэн.

– Она не более особенная, чем ты.

Слова Гумы не были продиктованы любовью: всего лишь констатация факта. Однако это были просто слова, вроде тех, что она повторяла годами. Шаркая, она придвинулась к Сифэн и подхватила ее под локоть своей птичьей лапкой.

– Пойдем. У нее, возможно, впереди шелка и богатство, ну а нам с тобой надо возвращаться к своим иголкам. Сегодня вечером опять погадаем на картах, – добавила она, вложив в свой голос всю нежность, на которую только была способна.

Сифэн знала, что подобные проблески доброты со стороны тетки в любой момент могут смениться мрачным настроением. Она склонила голову с выражением благодарной покорности, подхватила корзинку со скудными покупками, и пара побрела домой.

Они жили неподалеку от центра городка, впрочем, для обозначения покрытой грязью площади слово «центр» казалось чересчур пышным. Здесь крестьяне в лохмотьях и беззубые старухи высматривали убогие товары, знававшие лучшие времена: червивые овощи, треснутую посуду, тупые ножи и дешевую рогожную ткань.

Накануне ночью прошел дождь; ранний весенний ливень был, несомненно, полезен для посевов риса и прочих злаков, но он же оставил после себя потоки жидкой грязи и мусора. Несколько тощих цыплят носились по полю, отмечая свой маршрут следами жидкого помета; из сырой хижины выглянула женщина и стала визгливо кричать на это неуправляемое отродье.

Случались дни, когда Сифэн хотелось, чтобы опостылевший городок сгорел дотла. Она жаждала оставить его навсегда и никогда не вспоминать. Больно было даже думать, что она может застрять тут до конца своих дней, в то время как императорский паланкин уносит ту, другую, девушку прямо в устланную лебяжьими перинами императорскую постель.

Почувствовав на себе зоркий взгляд Гумы, девушка тут же придала своему лицу безразличное выражение. Покажи она, что несчастлива, тетка воспримет это как черную неблагодарность в ответ на все принесенные ею жертвы. И впрямь, Гума вовсе не обязана была брать на воспитание незаконнорожденную дочь своей сестры, покрывшей позором доброе имя семьи и покончившей жизнь самоубийством. А еще, хотя Сифэн и исполнилось уже восемнадцать, она знала, что при малейшем знаке недовольства с ее стороны ее тут же наградят дюжиной ударов бамбуковой палкой. Она внутренне вздрогнула, подумав о шрамах у себя на спине, которые только сейчас начали заживать.

И тут появился он, шедший им навстречу, как будто ее мысли магическим образом вызвали его.

Вэй. Из-за него она и заработала эти шрамы.

Его гордо посаженная бритая голова была повернута в сторону, он загляделся на ссору хозяина таверны с постояльцем на противоположной стороне улицы. В профиль черты его лица казались более резкими, воинственными и прекрасными; он продирался сквозь толпу, и мужчины уступали ему дорогу. Мощные бычьи плечи, бугрящиеся мышцы на обнаженных руках и свирепый взгляд делали его живым воплощением бога войны. Но эти огромные, могучие руки, в которых сейчас он нес охапку ржавых мечей, нуждавшихся в починке, – о, Сифэн знала, какими нежными они могут быть! Ее кожа помнила их прикосновение, и девушке пришлось приложить усилия, чтобы не выдать охватившую ее при этом воспоминании дрожь, поскольку Гума по-прежнему не сводила с нее проницательных глаз.

– Что бы вы хотели сегодня на ужин? – голос Сифэн был ровным, словно она вовсе не была знакома с приближающимся к ним мужчиной.

Вэй повернул голову. Теперь он их заметил, и от этого по телу девушки пробежали мурашки. Она замерла: вдруг он сейчас скажет что-нибудь?

Ему казалось, что раз он физически сильнее Гумы, то в состоянии одержать над ней победу и освободить Сифэн из-под ее власти. На самом же деле сила бывает разных сортов, и вовсе не в их интересах было сердить Гуму: неизвестно, кто вышел бы победителем.

Сифэн погладила напрягшуюся руку тетки, стараясь изобразить свою к ней безграничную привязанность.

– Хотите, я сварю суп из этих креветок? Или, может, лучше пожарить репу?

Напряжение спало. Вэй прошел мимо, не произнеся ни звука. Сифэн подавила вздох облегчения, отложив его до того момента, когда она наконец останется одна в кухне.

– Приготовь креветки, – невозмутимо сказала Гума, – а то они вот-вот испортятся.

Спустя несколько минут они были уже дома.

Когда-то весь этот дом с красивым фасадом из темного дуба и массивными воротами с вырезанным на них изображением взлетающего феникса принадлежал деду и бабке Сифэн. До войны они держали процветающую портняжную мастерскую; в этом доме выросли Гума и ее младшая сестра Минчжу. Правда, для Сифэн было легче вообразить прошлое великолепие этих обветшалых стен, нежели представить то время, когда Гума была ребенком.

Несмотря на убогое состояние дома, им удалось сдать нижний этаж некой супружеской паре под чайную. Гума и Сифэн жили на продуваемых сквозняком верхних этажах вместе с Нин – девчонкой, нанятой для помощи в их ремесле, вышивке и шитье. Нин ждала их у ворот, и, хотя ей было всего пятнадцать, взгляд, которым эта тощая пигалица проводила удалявшуюся крепкую спину Вэя, был совершенно взрослый и женский. Сифэн не раз замечала, как Нин глазела на него, но никогда еще во взгляде девочки не читалось такого необузданного и страстного желания. Она почти физически ощущала исходившую от Нин волну вожделения.

В глубине души Сифэн чувствовала прилив растущего гнева.

Однако прежде, чем она она смогла как-либо выразить переполнявшую ее ярость, Гума высвободила свою руку и наградила Нин увесистой пощечиной.

– Ты почему здесь болтаешься? Я тебе плачу не затем, чтобы ты тут прохлаждалась и глазки строила! – вопила она, в то время как девица, шмыгая носом, терла покрасневшую щеку. – Живо наверх!

Прежде чем выполнить приказ, Нин перевела заплаканные глаза на Сифэн, но та, хоть ее и кольнула мгновенная жалость, промолчала. Она знала, что на самом деле пощечина предназначалась для нее самой, но, поскольку девушке удалось глубоко запрятать свои чувства, Гуме пришлось сорвать гнев, переполнявший ее, как пар переполняет кипящий чайник, на служанке. Сифэн провожала взглядом уныло карабкавшуюся вверх по лестнице Нин со смешанным чувством жалости и удовлетворения: девица не имела никакого права претендовать на Вэя и получила по заслугам.

Тем не менее успокаиваться было рано. Гума вновь схватила Сифэн за руку, да так крепко, что едва не оставила синяк. Лицо ее сморщилось наподобие сушеной груши, что заставило ее выглядеть старше своих сорока лет.

– Не воображай, пожалуйста, будто я не знаю, что у тебя на его счет те же планы, – прошипела она, обдавая Сифэн кислым дыханием. – Не думай, что мне неизвестно, куда ты бегаешь тайком, сколько тебя ни лупи.

Сифэн стояла с опущенными глазами, прикусив щеку от боли, которую ей причиняли вцепившиеся в руку ногти Гумы, а в душе у нее клокотала ненависть. Как бы тяжко она ни трудилась, как бы послушно себя ни вела, в ответ ей доставались лишь презрение да побои.

– Неужто ты не понимаешь, что он тебя не достоин? Ты заслуживаешь лучшего! – и, хотя одной рукой тетка по-прежнему цепко держала Сифэн за локоть, другой она нежно погладила ее по щеке.

Этот простой материнский жест мгновенно растопил всю ненависть. Сифэн прильнула щекой к теткиной руке, позабыв о боли.

– Ну а теперь иди помоги мне наверху, дитя.

Даже сейчас уже выросшей Сифэн верхняя часть дома, как и в детстве, представлялась бесконечным лабиринтом. Каждое помещение когда-то имело определенное предназначение. Сухие цветы по-прежнему устилали пол одной из комнат, где много лет назад они свисали с потолочных балок над чанами с кипящей водой, готовые превратиться в красители для тканей. В соседнем помещении обрывки нитей все еще льнули к заброшенным ткацким станкам, словно отказываясь расстаться с прошлым. Большой зал в задней части дома был когда-то заполнен целой армией наемных работниц, чьи быстрые умные руки покрывали вышивкой бесконечные аршины шелковых тканей, предназначавшихся для знатных заказчиц.

Те времена давно остались в прошлом. Теперь они пользовались только четырьмя комнатами: в двух они спали, в третьей – готовили, а в последней – обедали и шили. Сифэн подвела Гуму к ее стулу в этой последней комнате, где уже сидела надувшаяся Нин, подрубая голубой нитью квадрат хлопковой ткани.

– Следи за стежками, – сказала ей Сифэн, получив в ответ злобный взгляд.

Нин была родом из пропахшей рыбой и бедностью деревушки на побережье. Гума наняла ее, предварительно проверив, как та владеет иголкой. С тех пор девчонка стала тенью Сифэн, вроде надоедливой младшей сестры, которой у девушки никогда не было. Нин следовала за ней повсюду, задавая вопросы, подражая ее движениям, манере говорить, копируя прическу. Во всем этом была и доля соперничества; Сифэн подозревала, что теперь девица переключилась с попыток понравиться Гуме на то, чтобы понравиться Вэю.

Нин бросила на Сифэн испуганный взгляд, и та поняла, что смотрела на девочку слишком пристально. Девушка тут же отвернулась и разложила на коленях у Гумы кусок бледно-розового шелка.

Вот уже несколько недель они украшали ткань вышивкой из цветов сливы. Тетка высмеивала выбор цвета и фасон, которые выдавали низкое происхождение женщины, заказавшей одеяние для званого обеда. По-настоящему родовитая женщина предпочла бы шелк более дорогой и темных оттенков. Но Сифэн подумала с тоской, что с радостью надела бы одежду из самого дешевого шелка, лишь бы попасть хоть на какой-нибудь праздник.

– Иди приготовь еду и не задерживайся, – сердито приказала Гума. – У нас всего два дня, чтобы закончить работу, а ты потеряла уйму времени, глазея на новую наложницу.

Сифэн промолчала в ответ на несправедливое замечание. Ведь это Гума заставила ее стоять в ожидании процессии холодным весенним утром: тетке хотелось сравнить свою племянницу с новым приобретением для императорского гарема.

– Она красивая? – робко спросила Нин.

– Само собой, – отрезала Гума, хотя ей удалось разглядеть не больше, чем кому бы то ни было в толпе. – Неужто ты думаешь, что Император может выбрать уродину вроде тебя, чтобы она рожала ему детей?

Сифэн отвернулась, пытаясь скрыть улыбку, и направилась с корзиной по коридору. Гума права. Вэй никогда не взглянет на такую простушку с лицом круглым как луна. У него ведь есть она.

– Но ведь Нин не выбирала свою внешность, – подумала девушка, вновь испытав прилив жалости. – Так же как и я не выбирала свою. Сифэн поставила на огонь горшок с водой, разглядывая в нем свое отражение.

Каждый день, вот уже восемнадцать лет она, умываясь, видела на поверхности воды это лицо. Ей никогда не требовалось ничего говорить. От нее вообще ничего не требовалось. Стоило ей с этим лицом просто выйти из дому, как девушке уже подмигивал хозяин таверны, мясник отрезал для нее лучший кусок мяса, а торговец на площади выбирал для нее одну-две хорошенькие бусины. Однажды ей даже подарили гранат. Вэй пришел в ярость, когда она об этом рассказала, и хотел заставить ее выбросить гранат, но Сифэн уже отнесла его домой Гуме.

– Я ничего ни у кого не прошу, – протестовала она, сравнивая свою полученную от природы внешность с его природным талантом в обработке металла. Городские ремесленники часто нанимали его, так как он умел изготовить красивейший меч из любого уродливого куска бронзы. Как бы то ни было, Вэй сердился и с угрюмым видом отказывался принимать ее объяснения.

Возможно, у новой наложницы Императора было такое же хорошенькое личико, как и у Сифэн. Наверное, даже красивей, ведь благодаря ему она получила для себя место в Императорском Дворце.

Вода закипела, и Сифэн, с досадой отвернувшись от своего отражения, стала готовить заправку для супа из креветок. Она шинковала остатки имбиря и зеленого лука, надеясь про себя, что заказчица останется довольна изделием из розового шелка и сразу же заплатит за работу. До этого момента они не смогут позволить себе купить еще овощей, а необходимость питаться пустым рисом – как это часто с ними случалось в прошлом – всегда заставляла Гуму злиться.

Сифэн понесла приготовленную еду в гостиную. Трапеза прошла мирно, лишь однажды прерванная ворчанием Гумы по поводу неправильно сваренных креветок, после чего они снова принялись за работу и закончили ее после захода солнца.

За работой Сифэн декламировала стихи, Гума требовала, чтобы девушка делала это как можно чаще. Тетка с детства вбивала в голову племяннице, что знания поэзии, каллиграфии и музыки отличают женщин благородного происхождения, поэтому Сифэн пришлось провести много бессонных ночей за учением. Она бы, может, и сопротивлялась этому, если бы не понимала, что Гума желает для нее лучшей доли и рассчитывает, что девушке удастся выбиться в свет.

Луна льет на нас свой свет, возлюбленная,

Вода – бескрайнее вечное зеркало,

Шепчут нежные ветви.

Отверни свой лик от хрупкости этого мира

в яблоневом цвету

И прими в свои объятья вечную ночь.

Рука Гумы, вышивавшая лепесток цветка сливы, замерла, ее ноздри затрепетали.

– Откуда ты это взяла? – требовательно спросила она.

– В одной из ваших книг, – Сифэн жестом показала на пыльную горку сочинений в углу – то немногое, что сохранилось от школьных дней ее матери и тетки. Она часто задумывалась о том, насколько состоятельны были родители ее матери, если могли позволить себе покупать такие дорогие вещи даже для детей.

– Покажи-ка это мне.

Тон, каким тетка это произнесла, заставил Сифэн немедленно отложить в сторону иголку. Она нашла нужный том, который был тоньше и новее остальных, и принесла его женщине. Гума внимательно рассматривала книгу. Поджав губы, она провела пальцами по простому корешку и повернула том, чтобы посмотреть на название: «Песни любви и верности».

Она поспешно, как будто книга жгла ей пальцы, сунула ее обратно в руки Сифэн.

– Нин, не пора ли тебе идти спать?

Пока Нин складывала свою работу и зажигала красные сальные свечи, Сифэн не спускала глаз с тетки. Она не отдавала себе отчета, что солнце уже зашло, до тех пор пока свет от свечей не принес облегчение уставшим от работы в сумерках глазам.

– Гума, скажите, стихи вам о чем-то напомнили? – спросила она, как только Нин ушла.

Ее тетка часто говорила о прошлом – в основном, чтобы пожаловаться, что ее прежнее богатство сменилось теперь бедностью, – но сестру свою она почти никогда не упоминала. Единственное, что Сифэн знала о своей матери и что ей было рассказано лишь однажды, – это что Минчжу была красивая, но безмозглая: попала в беду, забеременев от знатного человека, и была им оставлена. Напряженное выражние лица Гумы наводило на мысль, что она сейчас думает о сестре, однако когда женщина наконец заговорила, то даже не упомянула о ней.

– Я знаю эти стихи. Их мне… рассказали много лет тому назад.

Она облизнула пересохшие губы, взгляд ее, перебегавший с книги на племянницу и обратно, был исполнен ужаса.

Всего два раза в жизни Сифэн приходилось видеть ее в таком состоянии: однажды, когда Гума, приковыляв домой, стала в исступлении безо всяких объяснений спешно закрывать все окна и двери, и в другой раз, когда в ночном кошмаре ей привиделись извивающиеся черные змеи.

В комнате повисло долгое молчание.

– Пора идти гадать на картах, – произнесла наконец Гума.

2

На верхнем этаже дома была еще одна комната, они о ней никогда не упоминали. Когда-то здесь хранились важные инструменты: чаны для приготовления красителей, бамбуковые прищепки для сушки тканей, коробки с иголками, нитками и ножницами. Гума однажды с горечью заметила, что ее родители, наверное, в гробу переворачиваются оттого, что она превратила эту комнату в храм своего тайного искусства.

В недалеком прошлом члены семейства Хоу были искусными мастерами, обладавшими редчайшим талантом, – к ним съезжались заказчики со всего континента Фэн Лу. Обитатели пустыни преодолевали огромные расстояния, чтобы доставить тонкие как паутина шелковые нити, из которых они ткали прозрачные вуали. Охотники спускались с гор, привозя с собой меха, предназначавшиеся для оторочки капюшонов и плащей; они рассказывали истории об удивительных существах, о которых живший на равнинах люд слыхал только из легенд.

О портных из семьи Хоу ходили всякие фантастические слухи: дескать, своими стежками они могут пришить к одежде удачу и благосклонность судьбы, если заказчик им щедро заплатит, ну а скупердяйке отомстят, наслав на нее неукротимый зуд, заячью губу у первенца или ревнивого мужа. Родители Гумы молчаливо поощряли эти слухи, благодаря которым у них всегда хватало средств на праздничные застолья и на уроки музыки для дочерей, однако, если их спрашивали напрямую, все опровергали. Подобные способности могли довести их до беды, особенно если учесть, что некоторые члены рода в прошлом подвергались казни и за меньшие прегрешения. Столетиями члены семьи Хоу, как проклятие, несли в своей крови магическую силу, и лишь несколько последних поколений усилием воли и строжайшей дисциплиной сумели подавить в себе колдовскую сущность.

– Лицемеры, – с насмешкой говорила Гума, когда речь заходила о ее родителях. – Как можно было отказываться от дара, принесшего им славу?!

В то время как другие члены семьи стремились обуздать или смягчить свои колдовские способности, Гума принимала их с религиозным пылом.

Сифэн последовала за теткой в другую комнату, обе несли с собой по сальной свече. Комнатка была настолько мала, что они едва смогли в ней поместиться вдвоем, тем не менее Гума умудрилась впихнуть в это помещение все необходимое для их тайных занятий. С потолка свисали связки сухих растений, наполняя воздух ядовитыми ароматами, стены были покрыты причудливой резьбой. На покосившейся полке размещалась коллекция из ржавых ножей и стояли чаши с мерзкими на вид пятнами от жидкостей, похожих на зелья. Посреди этой темной каморки помещался забрызганный кровью стол, под которым Гума хранила свое самое драгоценное имущество.

Сифэн наблюдала, как та раскладывала по столу содержимое маленькой дубовой коробочки: девятнадцать прямоугольников из дорогого желтого дерева с изображениями, нанесенными темно-бордовыми чернилами. Здесь были императоры и императрицы, драконы в коронах, пустынные рисовые поля и монах, держащий над головой череп. Сифэн не умела читать по ним, но знала, что в них был заложен глубокий смысл, и этот смысл был многослойным: каждый последующий слой содержал в себе еще более сложный ответ. Когда же карты складывались в сочетания, предсказание вновь менялось.

Пока Сифэн разглядывала изображения, ее тетка ковыляла по комнате, расставляя дополнительные свечи и зажигая благовония в большой курильнице. Дверь была закрыта, и в неподвижном воздухе клубились волны тяжелых, пьянящих, ядовито-сладких ароматов. Сифэн терпеть не могла этот запах, от него у нее кружилась голова, а в мозгу рождались странные образы, но Гума настаивала на необходимости курений для каждого сеанса гадания. Было неясно, хотела ли она просто доставить Сифэн ненужные страдания, или же эти ароматы были необходимой частью ее искусства.

Эти иноземного происхождения карты появились у Гумы много лет назад. С той поры она отказалась от традиционных деревянных палочек, которыми пользовалось большинство предсказателей, предпочитая им «истину крови». Она объяснила Сифэн, что духи магии не желали давать ответы без предварительной кровавой жертвы.

Гума перетасовала карты и, разложив их рисунками вниз, потянулась за ножом. Схватив левую кисть Сифэн, она повернула ее ладонью вверх и сделала надрез у основания указательного пальца. Девушка не вздрогнула, когда лезвие вонзилось в ее плоть: она знала, что Гума не выносит слабости. Курения, похоже, помогали переносить боль, затуманивая сознание, в то время как кровь, вытекая из ее пальца, произвольно попадала на некоторые из карт.

Гума, улыбаясь, перевернула их лицом вверх. Когда бы карты ни пили кровь Сифэн, духи всегда выбирали для нее все те же шесть изображений. А карты действительно пили кровь: капли ее уже почти растворились на поверхности дерева.

– Я тебе говорила, – ликовала тетка, постукивая пальцем по первой карте с изображением высохшего поля. На второй, лежащей рядом, был нарисован конь с вонзенным в его сердце мечом.

– Высохшее рисовое поле означает безнадежность, если только в пару к нему не выпадет конь, как он изображен здесь. Когда дух уходит, тело питает высохшую землю. Ты полна жизненных сил. Ты преодолеешь разочарование и найдешь выход из безвыходного положения.

Такие знакомые слова. Снова обещание таланта и величия, в которые Сифэн так хотелось верить. Но как бы пристально ни искала она в себе эти качества, найти их никак не удавалось.

Девушка прикусила губу, наклонившись над картой, чтобы скрыть от Гумы свои сомнения. Ей чудилось сияние в том месте, где лезвие вошло в тело коня. Сифэн представляла, как его сердце разрывается от удара и жизненная сила уходит, и чувствовала неодолимое желание приникнуть к ней губами и пить, прежде чем дух уйдет в землю.

Жизненная энергия, наполняющая сердце, – источник самой сильной магии из всех возможных на этом свете. Гума учила ее с почтением относиться к сердцу, ведь даже сердца животного было достаточно для самого изощренного колдовства. Владея им, искушенный в искусстве магии может призывать на помощь тех, кому известны запретные приемы колдовства, или даже может с помощью чар сделать себя неотразимо привлекательным для людей.

Сифэн перешла к двум следующим картам. На одной из них было изображение раскрывающегося под луной цветка лотоса, на другой – мужчина с вонзенным в спину кинжалом, плоть клочьями свисала с лезвия.

– Судьба остановила на тебе свой взор, – сказала Гума, барабаня пальцем по лотосу, – однако не обманывай себя. Ты ее рабыня. Не позволяй никому становиться у себя на пути. Люди будут попадать в плен твоей красоты. А того, кто отвернется от тебя, ты наградишь ударом кинжала в спину.

Лицо Гумы приобрело мрачное выражение при взгляде на пятую карту. На ней был изображен мчавшийся навстречу врагу прекрасный всадник с даром своей возлюбленной – цветком хризантемы, на лепестках которой застыли капли крови. Его крутые плечи были совсем как у Вэя, и Гума молча отодвинула от себя карту. Именно из-за этой карты она не слишком сурово наказывала Сифэн за встречи с ним: ведь та ясно указывала, что Вэю еще предстоит сыграть какую-то важную роль в жизни ее племянницы независимо от желания тетки. Бамбуковая палка наносила болезненные удары, но это не останавливало молодых людей от тайных свиданий, и Гуме это было прекрасно известно.

Жертва.

Казалось, это слово эхом отдавалось в темноте, когда Сифэн разглядывала принадлежащий воину кровавый цветок. Гума однажды объяснила ей, что эта карта обозначала жертву. Отказ от чего-то – или кого-то – дорогого, как плата за величие. Сифэн отвела глаза в сторону – сейчас она не в силах была думать о том, кого или что ей, возможно, предстоит потерять.

И вот наконец опять эта, шестая, карта: голова женщины, повернутая к зрителю затылком, без короны, со струящимися волосами, слившимися в темное пятно.

– Императрица, – выговорила Сифэн.

Сузившимися глазами Гума следила за племянницей, за тем, как та принимает свое будущее. Эта карта была главнее других, этот деревянный прямоугольник предсказывал истинную судьбу Сифэн. Это именно то величие, за которое ей придется заплатить.

Сифэн взяла карту и пальцами ощутила льющийся из нее поток энергии, но все еще колебалась, как будто ища в прядях и локонах женских волос подтверждения правдивости предсказания.

– Ты сомневаешься, – произнесла недовольная Гума.

– Нет-нет, – поспешно ответила племянница, чувствуя слабость под суровым взглядом тетки. – Я нисколько не сомневаюсь в могуществе магии. Просто… мне сложно вообразить такое будущее для себя.

– Значит, ты сомневаешься в моей способности объяснять послания духов?

Мало кто мог вскипать столь же мгновенно, как Гума, при малейшем подозрении на скепсис со стороны племянницы. Рот женщины исказил гнев, и она выхватила карту с Императрицей из рук Сифэн.

– Любая другая девчонка ноги бы мне целовала, предскажи я ей, что в один прекрасный день она станет императрицей всей земли Фэн Лу! Только ты плюешь мне в лицо своими сомнениями!

Она замахнулась на племянницу тонкой костлявой рукой.

Сифэн съежилась.

– Пожалуйста, тетушка, я нисколько не сомневаюсь в ваших способностях! Если вы говорите, что я стану Императрицей, значит, так и будет.

Ее слова немного успокоили Гуму, хотя уголки ее рта все еще оставались опущенными. Она выровняла карты в угрюмом молчании, которое, как хорошо было известно Сифэн, могло затянуться на несколько дней, если тетка захочет ее хорошенько наказать.

– Я просто привыкла жить так, как мы живем. Мне трудно представить себя в окружении слуг, в шелках, вроде тех, которые мне приходилось вышивать для богатых заказчиков. Только и всего.

– Карты всегда нам предсказывали, что судьба приведет тебя в Императорский Дворец, – Гума стиснула зубы. – Иначе зачем мне было тебя учить поэзии и каллиграфии? С какой стати я бы стала посвящать тебя в историю нашего мира и в государственную мудрость царей? Другие женщины мечтают о теплом доме и толковом муже для своих дочерей. Я же мечтаю о том, что ты будешь жить рядом с Императором, и вот что получаю в ответ. Ты мне не веришь!

Сифэн молча слушала разглагольствования тетки. Будь она посмелее, попросила бы Гуму взглянуть на предсказания еще раз. Может быть, карта означала, что она будет прислуживать Императрице, а вовсе не станет ею. Это больше похоже на правду, да и звучит гораздо менее пугающе. К тому же это бы объяснило, как Вэй сможет остаться частью ее будущего – возможно, жертва означала для нее всего лишь отказ от привычной жизни, а не от него.

Тем не менее затянувшееся молчание Гумы лишало Сифэн храбрости. Да и едкий запах курений вызывал у нее слабость, так что не хотелось спорить. Глаза слезились от дыма, но, сморгнув, она внезапно заметила еще на одной карте каплю не до конца впитавшейся крови.

– Гума, тут есть еще седьмая карта.

– Не будь дурочкой. Их всегда бывает только шесть, а на этой слишком мало крови, чтобы она была твоей.

Однако она явно была заинтересована, и Сифэн перевернула карту рисунком кверху.

На ней был изображен худощавый юноша в крестьянской одежде, почти мальчик, бледный и неестественно хрупкий. За спиной он нес котомку, а глаза его были устремлены на звезды над головой. Он так сосредоточенно вглядывался в небеса, что не замечал, что одна нога его повисла над обрывом.

– Что это значит? Кто этот юноша? – у Сифэн закружилась голова. Она почувствовала, что может упасть со стула, и ухватилась за край стола, чтобы удержаться.

Жесткий взгляд Гумы остановился на карте. Молча и сосредоточенно она перевернула карту. Капля крови исчезла, как будто ее и не было.

– Это Шут, карта, сулящая неисчерпаемые возможности. Мальчик означает удачу.

Дрожь возбуждения пробежала по спине Сифэн. В этом мускусном тумане вдруг показалось, что в жизни нет ничего невозможного. Еще мгновение назад она сомневалась в правдивости теткиного прочтения карты с Императрицей. Однако теперь она не могла понять, как можно было не поверить. Их гадания всегда включали в себя только шесть карт, но cейчас ей было даровано семь. Несомненно, сами боги подавали ей знак. Женщина, изображенная на деревянной дощечке, – это была она, и никто иной; это был ее собственный силуэт.

– Духи покровительствуют мне, – сказала она сонно.

Но резкий голос Гумы опроверг ее открытие.

– Это не твоя удача… чья-то еще. На этой карте нарисован незнакомец, рожденный под счастливой звездой.

Теперь она пристально разглядывала отодвинутую карту с таким выражением, будто Сифэн была в чем-то виновата.

– Кто-то замыслил дурное против тебя, против всего, к чему мы стремимся.

Сифэн вновь вгляделась в лицо юноши, и внутри у нее все сжалось. Художник наделил его такими длинными ресницами. Подобно кронам деревьев они отбрасывали тень на его лицо. Интересно, если он снимет шляпу, будут ли его струящиеся волосы столь же прекрасны, как ее собственные?

– Скрытый враг, – вымолвила Гума, и казалось, что эти слова произносят не ее губы – будто они исходят от самой карты. Гума замерла.

– Змея в траве. Сумрачный мир пещеры.

Комната поплыла, и перед глазами Сифэн закружились образы: море колышущейся желтой травы и тревожный образ змеи, напоминающий чернильный штрих на бумаге. Она скользила ко входу в пещеру с невыразимой грацией, будто темный шелк свивался вокруг манящей мужской руки.

– Змеиный бог, – пробормотала Сифэн, в то время как змея принимала облик худощавого, неестественно высокого мужчины. – Истинный бог для нас всех.

Внутри нее звучал голос, мягкий, нежный и очень знакомый, тот, что слышался ей столько раз, где-то на периферии ее сознания, но не так отчетливо, как сейчас.

– Луна льет на нас свой свет, возлюбленная…

Образы смешивались у нее в голове, но краем глаза Сифэн все-таки могла видеть Гуму, упавшую на колени, простершую руки в молитве… или в мольбе о прощении.

Что-то ворочалось у нее в груди. Ранее, когда девушка увидела Нин, глазевшую на Вэя, она почувствовала клокочущую внутри ярость, но сейчас это было что-то совершенно новое: ленивое, удовлетворенное самолюбование; Сифэн чувствовала себя так, будто нежилась в солнечных лучах. Закрыв глаза, она даже могла наблюдать, как, извиваясь спиралью и сворачиваясь в кольца, существо проникает в ее грудную клетку.

– Прими в свои объятия вечную ночь, – нежно произнес голос.

– Оставь ее, – прошипела Гума с того места, где она все еще стояла на коленях. – Не отнимай у нее жизнь!

Сифэн почувствовала, что падает, и стукнулась лбом о край стола. Но до того как девушка потеряла сознание, ей привиделась поразительная картина: тетка склонилась над ней со слезами на глазах, как если бы и вправду любила свою племянницу.

Сифэн закрыла глаза и погрузилась в темноту.

3

На следующее утро Сифэн проснулась в комнате, в которой они жили вдвоем с Нин. Некоторое время она лежала неподвижно, голова болела, и в ней роились обрывки тревожных сновидений, в которых Сифэн целиком проглотила змею. Девушка до сих пор чувствовала ее у себя в горле, ощущала, как змея, извиваясь, вызывая удушье, вползает в нее, и поэтому, когда Гума, хромая, вошла в комнату и поставила возле тюфяка дымящуюся чашку с бульоном, Сифэн вздрогнула и тут же попыталась сесть.

– Простите меня, я проспала. Что произошло прошлой ночью?

– Ты не помнишь, как упала в обморок?

Сифэн пронзила резкая боль чуть выше того места, где находится сердце, она оттянула вырез рубашки у горла и ахнула, увидев на коже ярко-красный крестообразный надрез. Это был след острого лезвия.

– Мне пришлось пустить тебе кровь, чтобы избавить от избытка наполнявшей тебя магии, – Гума повернула к себе ее голову – Ты и в самом деле не помнишь, что случилось?

– Я помню карту, которую вы мне показывали, – Шут, юноша, выглядевший как переодетая девушка – он… или она – мой враг. Гума кивнула, хотя в словах Сифэн не было вопроса.

– Но мне не скажут, кто она? И когда я ее повстречаю?

– Духи послали нам предостережение. Нам надо быть бдительными. Не доверяй никому, поняла? Ничто не должно стоять у тебя на пути, когда ты найдешь дорогу в ближний круг Императрицы.

Гума с трудом опустилась на стул и принялась внимательно рассматривать каждую черточку лица племянницы.

Сифэн часто казалось, что ее глаза, нос, рот были не частями целого, а отдельными объектами – имуществом, стоимость которого Гума оценивала так же, как она делала это с жемчугами, гребнями и шелками. Кто будет больше страдать, если девушка разобьет нос или получит ссадину возле глаза, – она или Гума?

– Во дворце ты будешь в большей безопасности, – в теткином голосе слышался тот же страх, что и при виде книги со стихами.

Сифэн вспомнила, как ночью видела Гуму, упавшую на колени, с простертыми в мольбе руками.

– Кто был тот человек, явившийся мне в видении?

Два слова возникли в ее сознании, но она не решилась сказать их вслух: Змеиный Бог.

Гума произнесла эти слова много лет назад, когда Сифэн пробудилась от ночного кошмара и описала свое сновидение.

– Лучше тебе о нем забыть, – Гума быстро переключилась на другую тему. – Духи с помощью карт всего лишь дают подсказки и наставления, но твоя судьба – в твоих собственных руках. Если Император не пришлет за тобой, придется идти во дворец самой.

Сифэн мелкими глотками пила бульон. Теперь, когда вокруг не было ароматов курений, мысль о том, что она может стать Императрицей, снова казалась смешной.

– Но, собственно, почему? – тут же спросила она себя. Благодаря Гуме Сифэн была прекрасно образована, получше любой аристократки, и к тому же обладала несомненной красотой.

– Я сегодня сама закончу работу над розовым шелком. Причешись, умойся и пойди подыши утренним воздухом. Ты очень осунулась, – неодобрительно произнесла Гума, шаркая к выходу. – И покрой голову от солнца. Мы не можем позволить тебе выглядеть как какая-нибудь деревенская девчонка с загорелой кожей, коли ты собираешься отправиться во дворец. Императрица и ее придворные дамы никогда не бывают на открытом солнце.

Потирая синяк на лбу и морщась от боли, Сифэн поднялась со своего тюфяка. Отражение в тазу с водой подтвердило, что вид у нее действительно был болезненный, так что, хорошенько умывшись, ей пришлось ущипнуть себя несколько раз за щеки, чтобы вызвать румянец. Согласно ожиданиям людей вокруг и, прежде всего, Гумы, она всегда должна была выглядеть красиво, а значит, следить за своей внешностью. Стоило бы ей однажды утром не умыться и не причесаться как следует, как ее тут же обвинили бы в лени и неряшливости.

Выйдя из дома и вдохнув прохладный весенний воздух, девушка почувствовала себя лучше. Промытое дождем небо сияло голубизной, и в городке царило оживление.

Живущая внизу пара распахнула двери своей чайной, и несколько посетителей уже сидели здесь, переругиваясь по поводу того, кто кому должен и правильно ли были сделаны ставки в игре. Снаружи курили двое сидящих на корточках стариков. Завидев Сифэн, они прервали разговор, с вожделением глазея на нее. Один из них высморкался прямо на мостовую, и она с отвращением отвернулась, но тут же ее взгляд натолкнулся на женщину, выливавшую содержимое ночного горшка прямо перед своим домом. Ее маленький сын едва успел увернуться, с визгом отскочив в сторону.

Сифэн направилась к площади, мысленно перечисляя вещи, которые ей не придется больше наблюдать, если удастся попасть во дворец. Список был длинный. В него входил помощник мясника, хромой и косоглазый, но, тем не менее, имевший наглость облизываться на нее. Жена аптекаря, часто лупившая свою девчонку-прислугу якобы за плохую работу, хотя все знали, что дело не в этом: аптекарь на нее заглядывается. Рассыльные, почесывавшиеся в неприличном месте, а затем запускавшие те же руки в чаны с мукой и рисом, которые продавали семьям для вечерней трапезы.

– Доброе утро, – с вожделением глядя на нее, произнес вышедший из бани человек. – Нос задрала, не здороваешься?

– Ты что, сдурел? – зашипел на него стоящий рядом приятель. – Хочешь, чтобы Вэй тебя прикончил?

Сифэн смотрела прямо перед собой, не отвечая на взгляды и вопросы. В иные дни она ничего не имела против оказываемого ей внимания. Но сегодня мысли были заполнены тем, что предрекли ей карты, поэтому хотелось побыть одной и обдумать все, держась подальше от городского люда и пристальных взглядов Гумы. Девушка свернула в сторону пологих холмов, окаймлявших край Великого Леса, сожалея о том, что у нее нет такого же, как у императорской наложницы, паланкина, в котором можно было бы спрятаться от чужих глаз.

Вскоре толпа стала редеть, теперь ей навстречу попадались лишь женщины, идущие от реки с корзинами стираного белья. На соседнем поле Сифэн увидела фехтовальщиков. Пришлось прикрыть глаза ладонью, чтобы разглядеть двоих сражавшихся мужчин, чьи мечи то и дело вспыхивали на солнце. Они остановились, поменялись оружием, а затем продолжили поединок, но уже медленнее. Девушка узнала ремесленника, на которого работал Вэй; возможно, он с заказчиком испытывал новый клинок. А это означало, что Вэй был где-то поблизости…

У Сифэн перехватило дыхание от увиденного. Он был обнажен по пояс, тело после фехтования лоснилось от пота. Могучие руки были испещрены черными следами от ударов раскаленного меча – Вэй требовал, чтобы кузнец наносил их ему, чтобы сравняться выдержкой с солдатами свирепых армий юга. Любая девушка пожертвовала бы ради него своей невинностью, но он принадлежал ей.

Его судьба переплелась с ее судьбой, и только с ее.

Девушка вышла на поле – ей хотелось дышать с ним одним воздухом. Вэй повернулся, чтобы быстро ответить кому-то рядом, и тут она заметила Нин.

С недавних пор Сифэн слишком часто замечала эти жесты со стороны девчонки: трепет опущенных ресниц, жеманно склоненная к плечу голова, движения кистей рук, прикрывающих зубы во время смеха. Вэй относился к этому пренебрежительно, но она держалась так, как будто они были уже почти влюблены друг в друга.

Сифэн вдруг показалось, что земля уходит у нее из-под ног, в ушах раздалось громкое шипение.

– Пожалуйста, не надо, – застыв, умоляла она, обратившись мыслями к событиям прошлой ночи, которые она не могла восстановить в памяти, – и о человеке-змее, которого она вспомнила. Она почувствовала нечто извивающееся в глубине своего тела, как будто тварь оборачивалась вокруг ее сердца, и внезапно ее охватил гнев.

Луг замерцал у нее перед глазами, появляясь и вновь исчезая, пока не превратился в болото, находившееся к югу от города. Возможно, это был мираж, но выглядело все как в реальной жизни. Она слышала хлюпанье болотной жижи у себя под ногами. Пахло сыростью, а возле ее лица кружилась стая комаров. Нин шла позади Сифэн, почти вплотную, и Сифэн вела ее к темной гнилой воде.

Тварь внутри нее обнажила ядовитые зубы в предвкушении жертвы. Сифэн казалось, что она видит блеск лишенных век змеиных глаз, словно составленных из бисера. О, это существо, тоже знало, что прячется в тумане среди тростника: рама из канатов, натянутых на крепкие кипарисовые ветви, и два ряда смертельно опасных деревянных зубьев. Каждый остро заточенный зубец был длиной с руку Сифэн от локтя до плеча.

– Остановись, – умоляла Сифэн, – я не хочу этого видеть!

Но то было непроходящее видение, а не сон, который можно стряхнуть с себя. И какая-то тайная часть ее души обрадовалась при виде западни, разинувшей свою крокодилью пасть в ожидании добычи. Сифэн склонилась, будто навстречу возлюбленному, отступив в сторону, чтобы подпустить Нин поближе; кожей она ощущала легкие прикосновения влажной травы. Через мгновение Нин наступила на канат, и западня резко захлопнулась. Все застыло вокруг, даже птицы замолкли.

Нин вскрикнула – или вопль исходил от твари? – и при виде ее растерзанных ног Сифэн охватили ужас и боль, но к этим чувствам примешивалось неприличное ликование. Она протянула трясущуюся руку к мешанине из плоти и белых костей, ощущая тепло, все еще исходившее от изуродованного девичьего тела. Внутри себя девушка услышала голос.

– Никогда больше она не посмотрит на то, что принадлежит нам.

– Нет, – громко простонала Сифэн.

– Никогда больше она не захочет того, чем владеем мы.

– Нет! – кричала она с колотившимся в груди сердцем.

Когда девушка подняла голову, болота больше не было. Она стояла на коленях посреди поля. Ее окружали мужчины с опущенными мечами в руках, женщины с разинутыми от удивления ртами и Нин с застывшим лицом и целыми, невредимыми ногами.

Вэй склонился над Сифэн, держа ее лицо в своих ладонях, и повторял имя возлюбленной. Та все еще не могла сказать ни слова, и тогда он молча подхватил ее на руки и понес прочь от потрясенной толпы.

4

Они зашли в пронизанную солнечными лучами тень на краю леса, и Сифэн почувствовала себя лучше. Легкий бриз освежал разгоряченное лицо, и сердце уже не колотилось как бешеное. Вэй осторожно опустил ее на землю, прислонив к дереву, и тревога смягчила его суровые черты.

– Что произошло? – спросил он.

Сифэн поднесла руку к щеке, с удивлением обнаружив, что та мокра от слез.

– Я видела ужас. Образ смерти.

Она кусала дрожащие губы и чувствовала его взгляд, подмечавший каждое ее движение. Он ловил каждое ее движение, даже трепет ресниц.

– То же самое случилось со мной прошлой ночью, когда Гума гадала на картах.

– Карты, – Вэй отогнал от себя это слово как комара. – То-то мне показалось, что от тебя исходит ее демонический запах. Опять ты больна из-за ее колдовской чепухи.

– Это не чепуха, – возразила Сифэн, хотя в голосе ее слышалось сомнение. Кошмары со страданиями и смертью, исходившие от этой твари внутри, мучили ее годами. При этом курения Гумы оказывали на нее странное воздействие, перенося ночные видения в дневную реальность, смешивая сны с явью.

– Если ты так хочешь во что-то верить, поверь, что тебе нужно освободиться от тетки. Зачем тебе с ней оставаться?

Сифэн понимала, что он прав, но в то же время не могла забыть Гуму, с нежностью гладившую ее по щеке.

– Тетя вырастила меня, я ей всем обязана, – мягко сказала Сифэн. – Другой матери у меня нет.

– Матери могут быть строгими со своими детьми, но никогда не будут жестокими, – возразил Вэй. – Гума никогда не будет тебя любить, что бы ты ни делала.

Он обнял Сифэн, и она прильнула головой к его сильной груди.

– Позволь мне забрать тебя от нее. Пожалуйста.

– Но куда мы пойдем?

– Разве это имеет значение, пока мы вместе?

Она подняла голову и прижалась губами к его твердому неулыбчивому рту. Вкус его губ был такой же, как и его запах: смесь пота, дыма и металла. Вэй ответил ей страстным поцелуем, нежным вначале, а потом все более пылким, неистовым. Не нужно было слов – этот поцелуй сказал все о его чувствах к Сифэн, – и она прижалась к нему всем телом в молчаливом согласии. Этот мужчина всецело принадлежал ей, кто бы что ни говорил. Карты об этом знали. Об этом знала Вселенная.

– Я люблю тебя, – вымолвил он.

Один выдох. Три простых слова.

Вэй всегда был рядом – ее спасение и прибежище. Он знал Сифэн лучше, чем ее мать, когда та была жива, лучше, чем тетка, как бы та ни старалась. И он отдал девушке свое сердце. Но когда она спросила свое сердце о нем, ответом стало молчание. Как только слова любви были готовы слететь с ее языка, из глубины тела послышался голос: Помни, ты предназначена другому.

Она никогда не рассказывала ему о предсказании Гумы, о том, что однажды ей предстоит стать Императрицей. Ведь если этому пророчеству суждено свершиться, то настанет день, когда Сифэн воссядет на троне и подле нее будет находиться мужчина, но этим мужчиной будет не Вэй. Как бы девушка ни старалась убедить себя в обратном, каждый раз, когда на свет являлась карта с воином, она все яснее осознавала, что жертвой, которую требовали от нее духи, был Вэй.

Но если пророчество не сбудется, тогда… она впустую откажется от единственной радости в своей беспросветной жизни. Чем легче пожертвовать: короной или человеком, который для нее дороже всего на свете?

Сифэн прижалась к нему еще крепче и губами прикоснулась к щеке. Запах его кожи помог ей отвлечься от тревожных мыслей о том, что, возможно, у нее никогда не будет свободы любить – свободы, которая другим достается так просто.

– Я достану для тебя луну с неба, если ты только пожелаешь. Мне никто не нужен, кроме тебя. – Вэй зарылся лицом в ее волосы, ее согревало его дыхание, он был как рыба, запутавшаяся в темной сети ее волос. –   Я люблю тебя с нашей первой встречи. Тебе было восемь лет, а мне – девять, то утро было самым холодным из всех, что я помню. Ты обмотала голову коричневым шарфом, чтобы согреться.

Сифэн была поражена.

– Это было десять лет назад.

– Ты была с ней, она бранила тебя и щипала. Дрожа от холода, ты сняла с себя шарф и отдала ей, чтобы она успокоилась. Затем укутала ее шарфом, заправив концы, чтобы ей было тепло. Я видел это, и мне так хотелось оказаться на месте твоей тетки, чтобы испытать на себе эту ласку.

Своим поцелуем Вэй, казалось, выжег, заставил испариться мучившие ее ужасные видения и позволил на какое-то время забыть о существе, жившем внутри.

– Ты – самый важный для меня человек, – сказала Сифэн и, оторвавшись от него, усмехнулась. – Но ты думаешь обо мне лучше, чем я есть на самом деле. Когда сегодня я увидела Нин рядом с тобой, мое воображение нарисовало, как я мучаю ее.

Он взглянул на Сифэн, прищурившись.

– Ты меня приревновала?

– Это не повод для шуток, – резко ответила она. – Вэй, я представила, что убиваю ее. Мне хотелось, чтобы она умерла. И я видела это очень ясно в своем воображении.

Вэй всегда считал, что ее видения происходят от дурманящих курений, и винил Гуму в том, что она подвергает Сифэн воздействию этого отвратительного зелья. Девушка рада была ухватиться за эти объяснения, как за соломинку, ведь они давали ей слабую надежду. То, что видениям может быть другое объяснение, пугало Сифэн, так что она старалась об этом не думать.

– Что я за человек, если могу совершать такие мерзости?

– Все происходило только в твоем воображении, – он гладил ее по щеке, уже высохшей от слез. – Твои дурные мысли и зловещие сны… все это дело рук Гумы. Только эти слезы – твои собственные.

Сифэн хваталась за его слова как утопающий за брошенный канат. Ее переполняли чувства, выразить которые не хватало слов.

– Ты видишь во мне только хорошее и внушаешь надежду, что я могу стать лучше.

– Ты на самом деле хорошая. Я безо всякого колдовства знаю, что со мной твоя жизнь изменится. – Вэй прижался подбородком к ее макушке. – Мы можем отправиться в Императорский Город, ты же всегда о нем говоришь. У нас будут еда, жилье, которое защитит от зимнего холода, и толстые, довольные жизнью ребятишки.

– Это звучит восхитительно, – ласково прошептала Сифэн, засмеявшись при мысли, как просты были его желания: дом, очаг, жена, ребенок. Его наивность разрывала ей сердце. Вэй был так уверен, что они всегда будут вместе… Она прятала горькую правду за улыбкой, чтобы избавить его от боли, но боялась, что это принесет еще больше страданий в будущем.

– Мне нравится, как ты описываешь нашу с тобой жизнь вдали отсюда.

– Я так долго уговаривал тебя сбежать, что наконец уговорил? – радостно спросил он. – Я предлагал тебе это каждый год с тех пор, как нам исполнилось тринадцать.

– Я не забыла.

Со временем он становился все более настойчивым, но при этом более сильным и гневным. Сифэн наблюдала, как он обучался искусству владения мечами, которые сам же изготовлял, и ей рисовалось изящное и смертоносное лезвие, приставленное к обнаженному горлу Гумы. Порой ночами, когда девушке приходилось спать на боку, свернувшись калачиком, так как лежать на исполосованной спине было слишком больно, эта воображаемая картина даже приносила ей некоторое удовлетворение.

Пальцы Вэя, лаская, спустились от ее щеки к ключице, и внезапно она почувствовала, как он напрягся, уставившись на крестообразную рану в области сердца, которую обнажил распахнувшийся ворот платья. Сифэн попыталась прикрыть рубец, но Вэй остановил ее. Его челюсти сжались, гневно сверкая глазами, он разглядывал огромный воспаленный надрез на нежной коже. При дневном свете рана выглядела чудовищно.

– Это сделала Гума? – спросил он низким сдавленным голосом.

– Вэй… – в отчаянии начала Сифэн. Она всегда тщательно скрывала от него следы побоев, что было нетрудно, так как тетка никогда не била ее по лицу. Однако сейчас он спустил платье с ее плеча, обнажив бесчисленные синяки на боку и руке. Вэй резко повернул девушку, пальцы его скользили по неровным краям шрамов, оставленных на спине тростью Гумы. Когда он вновь взглянул в глаза Сифэн, та не узнала своего нежного возлюбленного; перед ней стоял тот мужчина, который когда-то избил до полусмерти грабителя.

– Почему ты никогда не говорила мне про побои? – Он трясся от ярости. – Считай, что ее больше нет! Я убью эту ведьму, пока она спит.

– Вэй! – кинулась к нему Сифэн, но он стряхнул ее с себя.

– Я придумал лучше, – сказал он со свирепой улыбкой, – сломаю ей здоровую ногу. Посмотрим, как она будет уползать. Пусть до конца жизни живет на холодной жесткой земле, она это заслужила.

В прошлом Сифэн не раз думала о том, как можно наказать тетку, однако сейчас эта мысль была ей противна. Самой представлять избитую, скорчившуюся на полу Гуму – одно, но слышать, с какой безжалостной интонацией произносит свои угрозы Вэй – это совсем другое. Кроме того, страшно было даже думать, какого рода месть выжившая из ума тетка может изобрести для них в своей тайной комнате, полной заклинаний.

Девушка знала, что Вэй всегда держит слово, а сейчас в его лице читался приговор. И Сифэн произнесла единственную вещь, которая могла спасти жизнь Гумы или его собственную.

– Забери меня отсюда. Я хочу уехать вместе с тобой.

Сифэн показалось, что странное эхо сопровождало ее слова, как будто она говорила в унисон с кем-то еще.

– Да, – прошептал голос, – встань на тропу, которая приведет нас к нашей судьбе…

Вэй перевел на нее взгляд.

– Что ты имеешь в виду?

– Хватит побоев, – решительно сказала Сифэн. – Хватит обвинений и поучений, ночей без еды и сна.

– И не будет больше редких проявлений доброты, – добавила она про себя с тихой печалью. – Не будет неожиданной ласки, не будет мимолетного одобрения.

Но слова были произнесены, и Вэй уже согласился с ними.

Он помог ей подняться на ноги.

– Иди домой и собери свои вещи. Встретимся здесь сегодня вечером, – сказал он, его глаза горели. – И если она попробует тебя остановить и ты не появишься здесь к заходу солнца, я сам приду. И уничтожу ее.

5

Перед тем как вернуться домой, Сифэн тщательно оттерла с ног пятна травы, хотя Гума все равно, конечно, догадается, она всегда знала, когда девушка встречалась с Вэем. Но Сифэн подбадривала себя мыслью, что это будет последнее наказание в ее жизни. Она могла бы даже засмеяться, если бы ей не было так страшно.

– Я ухожу, – громко сказала она самой себе. – И я никогда не вернусь. Я свободна.

Произносить такие слова было опасно, все равно что пройти по краю пропасти. Но она выбрала для себя прыжок в неизвестное, решив и вправду начать новую жизнь – как того хотела Гума. Если Император не пришлет за тобой, тебе придется идти самой. Кроме того, если Сифэн не уйдет, Вэй выполнит свое страшное обещание и убьет ее тетку.

Наверху Гума и Нин были заняты шитьем. Сифэн мгновенно определила по испуганной, угодливой позе Нин, что та боится, как бы тетка не узнала о ее флирте с Вэем.

– Ты выглядишь получше.

Взгляд Гумы остановился на зеленом пятне над щиколоткой племянницы – Сифэн казалось, что она сумела его оттереть.

– Нин рассказала мне, что, когда ходила по моим поручениям, видела, как ты упала в обморок.

Нин сгорбилась над своим шитьем, напоминая сжавшегося в комочек кролика, но у Сифэн не осталось и следа от душившего ее ранее гнева. В конце концов, перед ней был всего лишь ребенок, не всегда знающий, как себя вести.

– Да, это случилось на рынке, – солгала она, и Нин от удивления оборвала нитку.

– Повнимательней, дурища, – проворчала Гума. – Будешь переводить нитки – будешь меньше есть.

Нин пробормотала извинения, густо покраснев, и бросила на Сифэн благодарный взгляд.

– Я перегрелась на солнце, – продолжила Сифэн, переключив на себя внимание Гумы. – Если вы позволите, я немного отдохну, а потом займусь ужином.

Ноздри тетки затрепетали, вынюхивая истинную причину сказанного.

– Нин приготовит ужин, – наконец сказала она. – Иди отдыхай.

Сифэн послушно кивнула и покинула комнату. Странно было вернуться после встречи с Вэем и избежать побоев; девушка некоторое время посидела на своем тощем продавленном тюфяке – Гума не появлялась. Тогда она тихо, как только могла, приподняла угол тюфяка и отодвинула находившуюся под ним половицу.

С тех пор как пять лет назад Вэй впервые предложил ей бежать, она прятала здесь мешок из грубой ткани. В нем хранились свернутое тонкое одеяло, немного одежды и бронзовая шкатулка, которую она нашла много лет назад в одной из заброшенных комнат. Ей хотелось думать, что предметы из шкатулки когда-то принадлежали ее матери: украшенный драгоценными камнями кинжальчик для затачивания перьев и янтарная заколка для волос с ободком из зеленого, как лес, нефрита.

– Я знала, ты что-то затеваешь.

Обернувшись, Сифэн увидела тетку, ее глаза сверкали от негодования. Хромая, она вошла в комнату, и каждый ее неровный шаг нес в себе угрозу. Пальцы Гумы крепко сжимали бамбуковую трость.

– Я ухожу, – со всей возможной твердостью выговорила Сифэн, хотя при виде трости у нее мгновенно вспотели ладони. – Отправляюсь во дворец, как вы хотели. Я сделаю все, о чем вы говорили, но сделаю это самостоятельно.

– Неужели? Какое послушание. Какое чувство долга.

Губы тетки растянулись в фальшивой улыбке. Она нависла над Сифэн, упираясь в пол концом трости. Со стороны могло показаться, что палка нужна Гуме для поддержки больной ноги, но девушке было хорошо известно, что тетя уже приготовилась нанести удар.

– Полагаю, ты отправляешься не одна? Берешь с собой этого неуклюжего быка, Вэя, чтобы было на ком пахать?

– Он любит меня. И я…

– Правда? Ну, продолжай, – хмыкнула она, но Сифэн молчала.

– Ты даже не в состоянии произнести это, не так ли? Ты не можешь любить его в ответ. Я не ожидала, что ты так хорошо усвоила мои уроки.

– Я на самом деле люблю его! – гневно выпалила Сифэн, отбросив все опасения. – И вы не могли научить меня тому, чего никогда не испытывали сами.

Тетка замолчала, как будто, сказав о своей любви, Сифэн призналась в омерзительной непристойности.

Затем Гума подняла трость и концом ее нежно провела по щеке племянницы. Девушка окаменела. Капельки пота стекали у нее по спине, но она не отвела взгляда от пожилой женщины.

– Дворец, – сказала Гума дружелюбным тоном, как если бы они, сидя за чаем, болтали о погоде. – Значит, ты решила мне поверить? Ты будешь Императрицей. Я довольна, что моя племянница наконец приняла серьезное решение.

– У меня никогда не было сомнений в том, что вы говорите. Но я не была уверена, что выбрала бы для себя такую жизнь, будь у меня возможность, – Сифэн облегченно выдохнула. – Я и теперь не знаю, но очень хочу понять.

Гума опустила трость и оперлась на нее.

– У женщин не бывает свободного выбора. За них решают отцы, матери и мужья, но, поскольку, никого из них у тебя нет, ты должна слушать меня. Не так ли?

– Да, Гума.

– Скажи, каким образом ты намереваешься добраться до Императорского Города?

– Не знаю. Думаю, мы возьмем лошадь. – Сифэн вновь перевела взгляд на трость.

– А где вы найдете деньги на все необходимое?

– Я не знаю.

– А как ты войдешь в город или во дворец без документов?

Теткина ухмылка заставила Сифэн покраснеть. Это все такие очевидные вещи, им следовало обсудить их с Вэем. Девушка предположила, что у него в голове существовал какой-то план. Но почему он не поделился им с ней?

– Я могу продать на рынке несколько своих вышивок, – произнесла она. – Этого хватит, чтобы купить еду на день-два. Что касается входа в Город, мы можем упросить какого-нибудь купца позволить нам присоединиться к каравану. Вэй в уплату наточит его оружие и прочие инструменты.

Гума мягко высказала свое неодобрение.

– Ты говоришь, этот юноша любит тебя, но он даже не продумал ваше путешествие. Он совсем не заботится о тебе.

Ее голос стал еще нежнее.

– Позволь мне поехать вместе с тобой, помочь тебе.

Внезапно Сифэн открылось то, в чем она боялась себе признаться: Гума досконально знала, как ею манипулировать. Одно ласковое слово, и Сифэн уже готова выполнить любое ее желание. И так будет продолжаться бесконечно: брань, побои, въедливый контроль за каждым кусочком, который она съедает, за каждой минутой ее жизни. И никакой разницы, будут ли они жить в убогом городишке или в Императорском Дворце.

– Нет, – услышала она свой голос. – Моя жизнь и моя судьба принадлежат только мне.

Бамбуковая трость опустилась на нее с тошнотворным хрустом. Сифэн упала, прижимая к телу мешок, зажмурившись от ужасной боли в плече. Гума вцепилась в нее острыми пальцами, стараясь перевернуть, щипая и царапая ногтями кожу.

– Ты должна любить меня! – рычала тетка, сопровождая каждую фразу беспощадным ударом тростью. – Ты всем обязана мне. Кто может любить тебя больше, чем я? После всего, что я для тебя сделала, ты готова отказаться от меня ради блуда с этим ничтожеством?!

Она на минуту остановилась, бормоча:

– Ты такая же, как твоя мать.

Сифэн зарыдала: эти слова ранили ее сильнее, чем любые удары. Вот каким на самом деле было мнение Гумы о ней: слабая, никчемная, достойная презрения.

– Я так старалась угодить вам, – всхлипывала девушка. – Делала все, что вы мне велели.

– Жаль, что Нин не такая красивая, как ты. Она была бы в сто раз лучшей племянницей.

Сифэн почувствовала, как гнев внутри нее вытесняет скорбь. Это придало девушке храбрости прямо взглянуть тетке в глаза, и жестокая улыбка на губах Гумы только укрепила уверенность Сифэн, что пора дать отпор.

– Я была бы только рада, если бы вашей племянницей являлась Нин, – выпалила она. – Лучше умереть, чем быть прикованной к вам до конца жизни. Я не хочу стать такой же озлобленной, высохшей и ядовитой, как вы!

Трость взметнулась вверх, и Сифэн получила удар под подбородок. Затем Гума слегка, почти нежно дотронулась концом трости до ее лица.

– Полегче, детка, – прошептала тетка. – Одно движение, и я могу оставить тебя без глаза… или сломать нос. И куда ты денешься без своей красивой внешности? Думаешь, твоя жизнь будет такой же легкой, как сейчас, а мужчины по-прежнему будут осыпать тебя подарками? Надеешься, что, потеряв хорошенькое личико, ты все еще будешь нужна Вэю?

Гума надавила на трость, и Сифэн вскрикнула от боли. Конец трости проткнул ее нежную гладкую щеку, и что-то теплое потекло вниз по подбородку.

– Я тебе открою маленький секрет, цветочек лотоса. Твоя красота – это все, что ты имеешь. Твое единственное оружие.

Стиснув зубы, Сифэн стояла перед Гумой, которая, подавшись вперед и сжимая в руке конец трости, изготовилась, чтобы нанести племяннице удар по голове.

– Интересно, – проворковала тетка, – что произойдет, если я избавлю тебя от твоей замечательной внешности?

Ярость захлестнула Сифэн, и это дало ей силы. Чувствуя, как трость все сильнее впивается в щеку, она, развернувшись всем телом, ногой ударила тетку в мягкий живот. Раздался звук как от удара кулаком по мешку с рисом, и Гума, сложившись пополам, повалилась на пол, со стуком отбросив в сторону бесполезную теперь трость. Ее лицо исказилось от боли и потрясения.

– Гума, – выдохнула Сифэн, чей гнев испарился в ту же секунду. – Что я натворила?

Но тетка ползком, вытянув руку, уже пыталась дотянуться до трости, и Сифэн поспешным движением подняла ее. Держа трость так, чтобы Гума не могла выхватить ее, она стояла над женщиной, вырастившей ее, и ощущала в себе привкус вины.

– Вы больше не будете бить меня, – тихо сказала она.

– Ты – все, что у меня есть, – прохрипела Гума. – Я была тебе… лучшей матерью, какую только можно себе представить.

– Настоящая мать меня бы любила. И лелеяла.

Слезы жгли рану на лице Сифэн.

– Для тебя я всегда была всего лишь собственностью, которую ты использовала в своих интересах.

– Сифэн…

– Мне страшно остаться без тебя. Я боюсь оказаться лицом к лицу с Шутом без твоей поддержки, – призналась девушка, – но я хочу верить в то, что сама смогу следовать за своей судьбой.

Сифэн видела отчаяние в Гуминых глазах, однако ей было ясно, что не любовь была его причиной. Гума скорбела лишь о невозможности стать богатой, что могло бы осуществиться, сумей она попасть во дворец. Тогда одной рукой она бы подталкивала Сифэн к Императору, а другую протягивала бы за вознаграждением для себя.

– Прости, что сделала тебе больно. – Трясущимися руками Сифэн коленом переломила трость пополам.

– Мы с тобой принадлежим друг другу, больше у нас никого нет на свете, – умоляла Гума. – Ты – все, что у меня осталось… дочка.

У Сифэн защипало в глазах, и она закрыла их, чтобы не видеть молящего выражения на лице тетки. Она схватила мешок и прижала его к себе как щит.

Видя ее решимость, Гума тут же оставила свой вкрадчивый тон.

– Ты всегда будешь принадлежать мне. Тебе никогда от меня не избавиться, – прошипела тетка и перевела взгляд в сторону. Сифэн напряглась, зная, что раненый зверь особенно опасен. Этому ее тоже научила Гума.

Однако та всего лишь искала глазами стоявший на полу сосуд с водой. Сифэн увидела в воде свое отражение: овальное личико, раскосые глаза, волосы цвета воронова крыла, спадающие на плечи. Отметила свою осанку, вздернутый подбородок, отведенные назад плечи, подчеркивающие стройность шеи и маленькую высокую грудь. Все, как учила ее Гума: невинная и послушная до последней минуты кукла.

Девушка повернула голову и ахнула при виде воспаленного красного пятна, изуродовавшего ее левую щеку.

– Что ты наделала? – прошептала она, прикрывая рану дрожащими пальцами.

– Ты сама виновата в том, что меня разозлила, – в теткином тоне вновь послышалась нежность. – Иди сюда, дай мне смыть с тебя кровь и нанести бальзам на это место. Ты мое дитя, Сифэн, и я всегда буду о тебе заботиться.

Даже поверженная на спину, скорчившаяся от боли, Гума сохраняла над ней власть, и Сифэн хотелось сдаться, дать тетке еще один шанс и броситься к ней в надежде, что на сей раз эти руки не изобьют, а обнимут. Но порез на лице и обломки трости в руках напомнили ей горькую правду.

– Прощай, Гума, – произнесла Сифэн, смесь ярости и сожаления переполняла ее. – Я передам от тебя привет Змеиному богу, если он снова мне повстречается.

– Надеюсь, у тебя останется шрам, неблагодарная маленькая змея! – завопила ей вслед тетка. – Ты мне ничего не принесла, кроме огорчений!..

В коридоре Сифэн протиснулась мимо Нин, и та с расширенными от страха глазами протянула ей матерчатый мешочек, в котором угадывалось что-то округлое; молча приняв его, Сифэн проследовала к выходу. И вскоре она навсегда покинула этот дом, сохранив в памяти исполненное ужаса выражение лица Гумы, как будто пламя вырвалось из ее черного сердца.

6

Восемнадцать лет этот пыльный, всеми забытый городишко был для Сифэн единственным известным ей миром. Ветхие домики, болота, в которых прятались хищные аллигаторы, покрытые твердой как броня шкурой, да река на краю леса – вот и все, что она видела в своей жизни. Теперь же, путешествуя на старой лошади Вэя, она с высоты оглядывала расстилавшийся перед ней настоящий мир. Она могла отправиться куда угодно и делать все, что только пожелает.

– Ты хотел бы увидеть пустыню? – спросила она Вэя, держась руками за его талию. Уткнувшись лицом в его плечо, девушка вдыхала привычный запах кузницы и травы. Он пах домом, и мысль о том, что она берет с собой кусочек прежней жизни, делал расставание менее пугающим.

– Полагаю, это будет подальше отсюда, чем Императорский Город.

По тону Вэя было понятно, что он улыбается, и Сифэн захлестнул прилив беззаботного счастья.

– Так ты не жалеешь, что уехал вместе со мной?

– Ведь это я уговаривал тебя бежать отсюда, – засмеялся он, переплетая ее пальцы со своими. – Мой дом и моя жизнь – это ты, где бы ты ни была.

– А моя – это ты, – слова вырвались у нее прежде, чем она успела подумать. Вдыхая его запах, она старалась не думать о жестокой реальности, с которой должна будет столкнуться его любовь. Пока между ними была дистанция, чувства Вэя давали ей утешение и защиту. Но подпустить его ближе означало дать надежду, которая, возможно, никогда не оправдается, если предсказаниям Гумы суждено сбыться.

При мысли о тетке Сифэн слегка дотронулась до щеки и вздрогнула от жгучей боли. Каждый шаг лошади уносил ее все дальше от дома, а душа все больше разрывалась между радостью и печалью.

– Как твое лицо, сильно болит? – спросил Вэй, почувствовав ее движение.

Она закрыла рану ладонью:

– Все хорошо.

– Я понимаю, вначале тебе будет ее не хватать. Но со временем станет легче.

– Знаю, тетя меня никогда не любила, но она будет переживать оттого, что потеряла меня. Теперь у нее осталась одна Нин.

Сифэн вдруг вспомнила про мешочек, который вручила ей Нин, и с любопытством развязала его.

– Она положила нам немного еды. Морковь, две сливы, несколько грибов и горсть каштанов.

– Это половина ужина для одного из нас, – поддразнил ее Вэй, и Сифэн шутливо толкнула его.

– Она, должно быть, стащила, что смогла. При том, что знала: с Гумой шутки плохи.

Фрукты были подгнившими, грибы сморщенными, но все равно они вызвали у Сифэн теплую улыбку. Бедная маленькая Нин хотела отплатить добром за добро.

– Она ужасно любила сладости, готова была отдать за них все пять царств Фэн Лу. Если я декламировала стихи о Сурджалане, она забывала о своем шитье. Как же Гума ее за это бранила!

– Сурджалана, – Вэй как будто попробовал слово на вкус, – звучит как название восхитительного пирожного.

Сифэн засмеялась. Ее всегда занимали истории о царстве раскаленного песка и злом владыке Сурджаланы— божестве, которое когда-то правило там.

– Я прочитала о нем все книги, какие только можно было достать. Мне хотелось убежать и бродить среди этих мраморных городов, спать под звездами вместе с караванами, перевозящими товары…

– Тебе повезло. Тетка дала тебе хорошее образование, – угрюмо признал Вэй.

Все детство он провел, работая на ферме своих стареющих родителей, которые не могли обойтись без его помощи; ни на что другое времени не оставалось. Он был последним и лучшим из четырех сыновей. Его братья покидали родительский дом в надежде разбогатеть, но домой возвращались в саванах, повстречав на своем пути саму Смерть, прятавшуюся под личиной болезни или войны. После кончины родителей Вэй стал работать в городе. Его образование заключалось в постижении искусства создавать с помощью огня клинки да стрелы и в умении ковать доспехи. Для него оружейное мастерство было так же увлекательно, как для Сифэн – истории о далеких землях. Это была его отрада.

– Я, может, и не слишком образован, но найти работу в Императорском Городе мне будет нетрудно. Устроюсь к какому-нибудь ремесленнику, а потом и сам приобрету известность, – Вэй сделал паузу. – Это ведь Гума хотела, чтобы ты туда отправилась? Что она для тебя задумала?

– Отправиться во дворец и стать… служанкой или придворной дамой, – солгала Сифэн, довольная, что он не видит ее лица. – Деньги и прочное положение в обществе там будут обеспечены.

– Тебе не надо будет работать. Я об этом позабочусь.

Она обняла его вместо ответа и стала смотреть на деревья, стремясь успокоить свое сердце. Дорога огибала южную оконечность леса. До нее уже доносились запахи сырой древесной коры и тучной земли, питающей бесчисленные безымянные растения в лесной чаще. Легкий ветерок раскачивал верхушки деревьев, и они манили к себе, простирая ветви словно руки.

Вэй посмотрел на небо.

– У нас остался час до захода солнца. Тут недалеко стоянка, где можно заночевать, – он похлопал узел, притороченный возле ноги, и оттуда раздалось нежное металлическое позвякивание. – Через несколько дней нам попадется фактория, где я смогу продать эти мечи. На выручку мы купим провизии, которой нам хватит до конца пути.

– Ты, видно, раньше с ними имел дело.

– Много раз. Я хорошо знаю эту дорогу, – произнес он уверенно. – Это самый большой торговый путь, пересекающий весь континент Фэн Лу. Нам повстречаются люди со всех земель, о которых ты читала.

Как он и обещал, по дороге им попадалось множество всадников, и некоторые везли с собой семьи. Сифэн разглядывала их с жадным любопытством, особенное внимание обращая на жен.

Им навстречу попалась кибитка, в глубине которой восседала женщина, прижимающая к груди двоих детей. Ее волосы были покрыты ярко-голубым шарфом с золотой каймой, который красиво сочетался с ее кожей глубокого темно-коричневого оттенка. Обведенные сурьмой глаза, уставившиеся на Сифэн в ответ на ее взгляд, были удивительного янтарно-коричневого цвета, как верхушки колышущихся трав. Их взгляд был пристальным и, как показалось Сифэн, надменным, поэтому она поспешно прикрыла волосами рану на щеке. Внезапно властное чувство всколыхнулось у нее под ребрами, необузданная, грубая жажда охватила ее, но лишь на мгновение, исчезнув, как только кибитка скрылась из виду.

Незнакомка несла свою красоту так естественно, как будто в ней не было ничего особенного. Словно внешность определяла лишь часть женской сущности, а не всю ее целиком. Значит ли это, что Сифэн испытывает раздражение оттого, что ее красота значит больше, чем она сама? Но если красота говорит сама за себя, то, может, все остальное неважно, поскольку ничто другое для людей не имеет значения?

Ее размышления прервал голос Вэя:

– Вот стоянка, о которой я тебе говорил.

Они спускались с гребня холма в долину, посреди которой была расчищена окруженная кустами можжевельника площадка. Ветер доносил до них запах жарившегося мяса. Кто-то срубил две крепкие ветви и, забив их вертикально и пристроив в их развилки вертел, развел между ними веселый костер. На вертеле жарился дикий кабан, стекающий вниз жир шипел на огне.

От голода у Сифэн заурчало в животе. Она с облегчением отметила открытые, дружелюбные лица людей, встретивших их возле костра. Четверо мужчин в иноземных доспехах жарили мясо; на краю площадки молчаливо сидели двое монахов в унылых коричневых одеяниях.

– Друзья, не найдется ли у вашего костра место еще для двоих путников? – вежливо обратился Вэй к стоящему ближе всех высокому бородатому воину – на вид ему было около сорока.

Мужчины заговорили между собой на странном певучем языке; Сифэн уже приходилось однажды слышать его от купцов, остановившихся у них в городе. Они были родом из Камацу, лежащего за морем царства, и присматривали недорогую гостиницу, чтобы заночевать на пути в Императорский Город.

Самый юный солдат не принимал участия в разгоревшейся дискуссии. Его голова была обрита, как у Вэя, но если Вэю это придавало грозный вид, то у молодого человека лишь подчеркивало его мальчишеский облик. Он поднял на Сифэн ясные глаза.

– Не думайте, что мы не хотим, чтобы вы присоединились к нам, – сказал он уже на общепринятом языке. – Мои начальники просто обсуждают, где найти еще две тарелки.

Он в совершенстве изъяснялся на диалекте Великого Леса, царства, находившегося в центральной части империи. Сифэн иногда хотелось, чтобы ее образование включало изучение языков иных земель, но Гума не считала это необходимым.

– У нас есть свои, – быстро сказал Вэй, – но мы не рассчитывали остаться…

– Конечно, вы не рассчитывали, – ответил старший, бородатый воин. – Присоединяйтесь, отдохните у нашего костра, друзья, и разделите с нами трапезу – мы почтем это за честь.

Сифэн спешилась и застенчиво улыбнулась юному солдату, не забывая при этом следить, чтобы волосы прикрывали портящую ее лицо рану на щеке. При ближайшем рассмотрении она увидела, что на его доспехах было выгравировано изображение странного колючего морского существа, похожего на рыбу, но при этом с лошадиной головой.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – сказал парень, по-прежнему не сводя глаз с Сифэн, – мой друг Хидэки сейчас подаст вам еду. И вашему… мужу.

В его голосе был слышен вопрос, но, заметив, что Вэй не расположен к откровенности, девушка придвинулась ближе к огню и стала молча греть озябшие руки.

Все мужчины, включая монахов, смотрели на нее, исключая разве что Хидэки, бородатого воина, накладывавшего путникам мясо. Вэй передал Сифэн тарелку с едой и обнял ее за плечи своей мощной рукой. Девушка знала: он сделал это не для того чтобы ее согреть, а чтобы показать, что она принадлежит ему – так же как лошадь или меч.

Когда она успела перейти из собственности Гумы в собственность Вэя?

Вкус только что снятого с вертела мяса с золотистой хрустящей корочкой заставил ее забыть о своих мыслях. Солоноватая, ароматная, сытная пища – за всю жизнь у Гумы Сифэн не пробовала ничего похожего. Она с трудом удерживалась от соблазна облизать пальцы.

– Не ешь слишком много, – прошептал Вэй, – ты не привыкла к такой пище. Тебе может стать от нее плохо.

Сифэн проигнорировала его совет, и он обиженно пожал плечами.

– Вы направляетесь на побережье, друзья? – спросил он у воинов.

– Нет, мы едем в противоположную сторону, – ответил Хидэки. – Мы сопровождаем ко двору императора Цзюня нашего посланника, ему поручена важная миссия.

Он почтительно указал на человека, сидевшего у костра напротив них, и Сифэн на мгновение забыла про еду.

Она в жизни не видела взрослого человека такого маленького роста. Его руки и ноги были короткими, как у ребенка, но при этом выражение и черты лица выдавали в нем мужчину. Он показался ей довольно привлекательным. Отблески костра выхватывали из темноты его мохнатые брови, волевой подбородок и элегантную линию носа, а одеяния из дорогого шелка свидетельствовали о его богатстве. Подле него лежали доспехи и меч, но, скорее всего, их назначение было чисто декоративным. Она не могла представить себе, как он может сражаться с мужчинами намного крупнее себя.

– Для меня это путешествие сочетает в себе деловую необходимость и удовольствие. Я наслаждаюсь красотой окрестных земель, – любезно сказал карлик. У него был спокойный низкий голос человека, привыкшего повелевать; вся компания и впрямь затихла, как только он заговорил. Сифэн заметила, что его люди относятся к нему с чрезвычайной почтительностью.

– Меня зовут Сиро, я посланник царя Камацу.

Он представил Кэна, самого молодого солдата, и Исао, шелковистые усы которого напоминали оперение какой-то несуразной птицы. Сифэн подумала, что, вероятно, он придает им форму с помощью лезвия своего меча.

– Как долго вы уже путешествуете? – спросил Вэй.

– Месяц. Мы обогнули западную границу Чешуи Дракона. Это поистине величественные горы, и название к ним очень подходит, – сказал Сиро. – Представляешь себе, что проходишь рядом с Повелителем Драконов прежних времен. На нашем острове нет таких красот.

– Если не считать нефритовые залежи, – с горечью произнес Хидэки. – Если бы не моя безграничная вера в вашу неподкупность, Посланник, я ни за что не стал бы вас сопровождать на подписание этого мирного договора.

– Но ведь хорошие отношения с Императором Цзюнем пойдут нам на пользу, – воскликнул Кэн, и его детское личико осветила надежда.

– Император Цзюнь, – фыркнул Хидэки. – Он получил трон только благодаря женитьбе. Он всего лишь дальний родственник Императрицы и не может похвастаться даже чистотой царской крови, в отличие от самой Императрицы или ее покойного мужа.

Предостерегающе кашлянув и подняв бровь, Сиро мельком взглянул на Вэя и Сифэн.

– Мы должны радоваться, что война между нашими землями наконец закончилась.

– Надолго ли? – спросил Хидэки. – Этот мир мимолетен, как задержанный вдох. Довольно скоро все вернется на круги своя.

Обладатель необычных усов Исао проворчал:

– Я до смерти устал от всех этих владетельных князей, царей и императоров. Они заняты только своими играми, а их подданные вынуждены платить за это своей кровью. – Нам нечего делить между собой, – добавил он, жестом указывая на себя и Вэя. – Только цари чересчур заносчивы и считают, что мир слишком тесен, чтобы вмещать других людей.

Вэй весь подался вперед, вбирая в себя его слова.

– Но ведь это большая честь – сражаться за своего повелителя и страну. Два года назад к нам заезжали люди Императора, рекрутировавшие мужчин в его войско. Я мог бы прибавить себе возраст, чтобы меня записали, но мои родители… – Он умолк. Сифэн помнила, как семнадцатилетний Вэй сгорал от желания поучаствовать в войне между Камацу и Великим Лесом, когда два камацуйских вельможи, нарушив волю царя, подняли армию на борьбу с Императором, надеясь отстоять независимость своего царства.

– Довольно. Мирный договор будет подписан, и мы должны на этом успокоиться, – Сиро повернул красивую голову к Сифэн: – Долго ли вы и ваш спутник находитесь в пути?

– Наш городок всего в нескольких часах езды отсюда, – она заметила, что Сиро больше не называл Вэя ее мужем. Воины разом повернулись в ее сторону, как только она заговорила, так же, впрочем, как и монахи.

– Мы едем в Императорский Город.

Лицо Кэна вспыхнуло от радости.

– Значит, нам с вами по пути.

– Ваш путь тоже лежит мимо фактории? – спросил Вэй, придвигаясь еще ближе к Сифэн. – Моя лошадь не сможет переплыть реку, а ваши, наверное, смогут, тем более что это самая короткая дорога.

Он посмотрел на пасущихся неподалеку прекрасных черных коней. Даже в темноте они блестели как живой антрацит, от них исходили жизненная сила и энергия.

– Они выросли в полях и горах Даговада, так что нам тоже придется выбрать дорогу подлиннее, – сказал Сиро.

Глаза Вэя округлились:

– Так это кони Даговада?

Он поднялся, чтобы погладить одного из них; грива под его рукой была наощупь как тончайший шелк. Большие влажные глаза коня глядели на Сифэн с почти человеческим выражением.

Пока Хидэки обсуждал с Вэем коней, а Сиро и Исао тихо беседовали о чем-то своем, Кэн, воспользовавшись случаем, подсел к Сифэн.

– В детстве мне приходилось много слышать о Великом Лесе, но я и представить не мог, какой он, оказывается, пугающе огромный, – сказал он. – Бабушка рассказывала мне истории о том, как люди в нем пропадали. Она говорила, что стволы деревьев передвигаются и сбивают странников с пути, и те погибают от голода.

Его глаза лукаво блестели, но Сифэн не могла справиться с охватившей ее дрожью. Даже здесь, на краю леса, она ощущала чье-то неусыпное внимание, как будто деревья и правда наблюдали за ними.

– Мне попадались стихи об особом свечении в лесу, которое обманывает зрение. Из-за него путнику может показаться, что впереди течет ручеек, который на деле оказывается мчащимся потоком воды.

– А еще здесь обитают тэнгару, злые духи, охраняющие лес. Они способны принимать облик рогатого коня с горящими глазами.

Взглянув друг на друга, рассказчики разразились веселым смехом.

– Я тоже слыхала истории о вашей земле, – сказала Сифэн, – об изменчивой природе моря, которое бывает то ласковым, то свирепым.

– Говорят, что наш царь умеет повелевать океаном, – ответил Кэн. – Он специально вызывает шторм перед прибытием кораблей, так что измотанным и потрепанным непогодой пассажирам Камацу представляется раем на земле. Как бы мне хотелось вам его показать!

Он покраснел, внезапно осознав скрытый смысл своих слов.

– Вы давно женаты?

– Если спросить у Вэя, он скажет, что восемь лет.

– Но вам не может быть больше восемнадцати, – воскликнул он в изумлении.

Сифэн засмеялась:

– Он попросил меня выйти за него замуж, когда мне было десять.

Она вспомнила, как поцеловала Вэя в тот день – то был их первый поцелуй и ее единственный ответ на его предложение. Все годы он так и оставался единственным, когда бы Вэй ни заговаривал о женитьбе. Выросший Вэй не изменил своему детскому желанию, но сердце Сифэн молчало.

Вэй со скрещенными на груди руками направился в их сторону, тогда Кэн отошел и сел подле Сиро.

Сифэн прикрыла глаза, с наслаждением ощущая у себя на лице тепло от огня. Гума теперь, конечно, уже зажгла в доме свечи, и круги света теснят по углам темноту. Несмотря на все обиды, нанесенные теткой, она не могла не молиться о том, чтобы та простила ее. Сифэн казалось, что, если напрячь слух, она сможет различить шепот Гумы.

Ты никогда не будешь свободной.

Внезапно девушка широко открыла глаза.

Один из монахов повернул к ней свое лицо, но он был весь в тени, и она не смогла разглядеть его целиком. В отблесках костра сверкали только его глаза – лишенные век бусины, похожие на черные драгоценные камни.

Она судорожно вздохнула, отчего встрепенулся лежащий рядом с ней Вэй, и внезапно поняла, что спала, вероятно, в течение уже нескольких часов. Монахи неподвижно лежали на земле, неподалеку от них, завернувшись в одеяла и плащи, спали солдаты. Она разглядела маленькую фигурку Сиро, темный комочек подле затухающего костра.

– Мне снился сон, – сказала она. – Я давно заснула?

– Довольно-таки давно. – Вэй притянул ее поближе к себе. – Закрой глаза и поспи еще.

Примостившись в его объятиях и чувствуя себя в безопасности, Сифэн уснула снова.

Но если в новых сновидениях ее и преследовали немигающие глаза и клубящиеся курения, они исчезли вместе с луной к тому моменту, когда она вновь открыла глаза.

7

Сифэн проснулась до рассвета. Вэй и воины все еще спали, а монахи покинули стоянку среди ночи. Она подкралась к дремлющей лошади Вэя, чтобы достать из тюка теплую одежду и укрыться от утренней прохлады. Внимание девушки привлек щит одного из воинов, прислоненный к лежавшей на земле поклаже. Небо уже посветлело, и в полированной поверхности щита она смогла разглядеть свое отражение.

У нее был усталый и неприбранный вид, волосы беспорядочно торчали во все стороны. Встав на колени, она взглянула на свою щеку и ахнула. За ночь огромный красный рубец, образовавшийся в том месте, где трость Гумы вонзилась ей в кожу, стал еще заметнее и начал кровоточить. Он смотрелся неестественно, наподобие третьего глаза, который зловеще выглядывал из недавно безупречно гладкой щеки, портя гармоничные черты ее лица.

Сифэн с бешено колотящимся сердцем прикоснулась к ране дрожащей рукой. Останется ли у нее шрам, как надеялась Гума? Вчера вечером темнота помогала скрыть изъян, но скоро совсем рассветет и его уже невозможно будет спрятать.

Девушка лихорадочно терла рубец в надежде, что он исчезнет, но от этого кожа вокруг покраснела, а рана стала еще сильнее кровоточить. Проклиная Гуму, Сифэн перевязала мокнущую рану; ее охватила паника. Тетка всегда была безжалостной, когда наказывала ее, но при этом никогда не трогала лицо.

– О боги, – прошептала девушка. Существовал единственный способ, с помощью которого, как она надеялась, можно будет быстро избавиться от уродливого шрама. Она принялась рыться в сумках в поисках кинжала, с которым Вэй обычно охотился за мелкой дичью, и когда нащупала, тот, соприкоснувшись с мечом, издал легкий лязгающий звук. Сифэн в страхе оглянулась на спящих мужчин, однако никто из них не проснулся, и она поспешила вглубь леса.

Убедившись, что находится достаточно далеко и ее не услышат, девушка взялась за работу. Собрав и обстругав тонкие упругие прутья, она сплела нехитрые силки и скрепила их с помощью нарезанных из платья ленточек ткани. Получившуюся западню Сифэн прикрыла сухими листьями, как учила ее когда-то Гума, и спряталась. Следующая часть задачи была самой трудной, так как здесь от нее уже ничего не зависело: надо было просто терпеливо поджидать свою жертву.

Взошедшее на небо солнце начинало припекать. Над верхней губой Сифэн выступили капельки пота, но она удержалась от того, чтобы смахнуть их. Казалось, время тянется бесконечно, но вот наконец послышался треск сучьев. Девушка застыла, вслушиваясь в звук, но его перекрыл другой: топот ног по веткам у нее над головой. Сифэн пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не посмотреть вверх. Она находилась не слишком далеко от стоянки воинов, но спряталась так хорошо, что, если бы кто-то напал на нее, мужчины, возможно, не сразу услышали бы крик.

Она напрягала слух, но звук больше не повторился. Вместо этого девушка услышала шелест листьев, и перед ее глазами появилась пара серых жирных кроликов. Сифэн следила, как они прыжками приближались к спрятанной западне.

– Подойдите поближе, – подбадривала она их про себя. – Ну же, еще немного.

Ловушка захлопнулась, и оба кролика оказались в западне; дрожа, она смотрела на зверьков, прижатых к деревянным прутьям. С кинжалом в руках Сифэн приблизилась к силкам, внутри у нее все переворачивалось от ужаса. Даже сейчас пришлось сделать над собой усилие, чтобы не думать о том, какая у них мягкая шкурка и живые блестящие глаза. Подавив в себе слабость, девушка сосредоточилась на единственном желании: ей нужна была их плоть.

Быстро, пока решимость не оставила ее, Сифэн заколола зверьков кинжалом.

Когда она вытаскивала безжизненные тушки из западни, память услужливо разворачивала перед ней картины из прошлого.

Ей было двенадцать, и она, рыдая, прижимала к себе белку, попавшуюся в силки. Бедняжка пыталась вырваться у нее из рук, и пальцы Сифэн ощущали, как бешено колотится ее сердечко.

– Пожалуйста, Гума, – молила она, – прошу, не заставляй меня убивать ее.

– Дурочка, – рычала в ответ Гума, – вспомни, что случилось, когда ты выпустила предыдущую.

От этих слов Сифэн ощутила острую боль в спине, вспомнив, как тетка секла ее до тех пор, пока она не лишилась чувств. До сегодняшнего дня ей не приходило в голову, что у шрамов есть память.

– Сверни белке шею, а не то я сломаю тебе палец.

Гума никогда не бросала слов на ветер. С болью в сердце Сифэн судорожно схватила белку за шею. После нескольких попыток безжизненное тельце лежало наконец в ее трясущихся руках. Одной жизнью на земле стало меньше из-за нее.

Тогда она впервые ощутила тварь внутри своей грудной клетки… сворачивающееся кольцами существо, рожденное от первого совершенного ею убийства.

Гума похвалила девочку и вручила ей нож.

– Сердце животного, каким бы маленьким оно ни было, содержит в себе квинтэссенцию его души, – сказала она благоговейно. – Если ты впитываешь в себя источник жизненной силы другого существа, твоя собственная сущность укрепляется. Магические силы внутри тебя возрастают, становятся более мощными, восстанавливая снаружи и изнутри. Эти знания и возможности открыты только перед нами. И только наша кровь может принять в себя животную энергию. Этому меня научили много лет назад, а теперь я передаю это знание тебе.

Сифэн повиновалась, продолжая плакать, хотя белка не испытывала больше страданий. Вкус ее маленького сердца отдавал железом и гнилым мясом, оно скользнуло вниз по ее горлу как горячий червяк. Она жалобно пыталась подавить подступившие к горлу спазмы, но ужас улетучился, когда Гума положила ладонь на ее снова гладкую, лишенную шрамов спину. Жизненная энергия белки исцелила ее раны – все до единой.

Глядя на мертвых кроликов, Сифэн вспоминала тот день.

С той поры ей приходилось убивать трижды, но только по требованию Гумы, для приготовления необходимых ей эликсиров и колдовства. Тетка не позволяла ей самой лечиться таким способом. Раны, наносимые ей, должны были напоминать о необходимости повиновения, – но теперь, освободившись от власти Гумы, она могла поступать как считает нужным.

Пытаясь справиться с растущим волнением, она закрыла глаза в молитве.

– Простите меня, Великие боги, – молила она. – Простите меня за отнятые мною жизни.

Но она не услышала ответа, ей не было дано прощения… только страх, от которого ее кожа покрылась липким потом, поднимался из глубины ее души.

Посреди этого молчания всю ее вдруг охватил голод – глубинный, первобытный и свирепый, сильнее ярости, неодолимее похоти. Тварь внутри встрепенулась, охорашиваясь; ее ядовитая ласка пронизывала каждую клеточку тела Сифэн, вызывая в нем трепет неутолимого желания. Девушка была бессильна перед этой страстью, так как вожделение твари было одновременно и ее собственным. Она чувствовала, что, утолив этот голод, очистится. Лицо вновь станет совершенным, каким и должно быть на пути к осуществлению ее предназначения.

Пальцы Сифэн вонзались в тельца кроликов, круша их кости в поисках маленьких сердечек. Наконец она достала и положила в рот еще слабо трепетавшие сердца зверьков. Их кровь обжигала горло, но лавина нахлынувшей радости эхом отзывалась из глубины ее тела. Чувство удовлетворения и ленивого блаженства переполняло девушку.

Ее пальцы пробежались по лицу – оно было столь же безукоризненно, как и прежде. Щека на ощупь казалась гладкой и чистой, как будто с нее просто соскребли рану как грязь. Сифэн знала: если она сейчас посмотрит на свое отражение, личико, как и раньше, будет сиять красотой, свидетельствуя о внешнем и внутреннем здоровье его обладательницы. Мысль о том, что она владеет тайными знаниями и может использовать их, когда только пожелает, пьянила и кружила голову, как вино.

– Госпожа?

Застигнутая врасплох, Сифэн отскочила, выронив из рук тушки.

Рядом с ней стоял Сиро. Его взгляд выражал не обожание или страсть, которые она привыкла видеть на лицах мужчин, смотрящих на нее, а ужас, подобный тому, который девушка испытывала, когда Гума впервые заставила ее съесть беличье сердце.

Еще минуту назад этот взгляд заставил бы ее содрогнуться, но сейчас она чувствовала себя сильной и неуязвимой.

– Я поймала их нам на завтрак, – спокойно, сохраняя самообладание, сказала она. – Мне хотелось отплатить вам за кабана, которым нас угощали вечером.

Он продолжал пристально смотреть на нее. Сифэн догадалась, что, по-видимому, ее губы перепачканы кровью, а следы окровавленных пальцев остались на щеке в том месте, где она к ней прикасалась. Но он не произнес ни слова, глядя, как она вытирает лицо, так же беспечно, как если бы она смахивала с губ хлебные крошки после еды.

– Позвольте я понесу их, – сказал Сиро галантно.

Неясно было, обратил ли он внимание на то, как растерзаны тушки кроликов, – он принял их не разглядывая и без дальнейших комментариев, от которых вряд ли воздержался бы Вэй, не отличавшийся тактом.

Сифэн вытерла кинжал о свое платье и спокойно вложила его в ножны.

– В местах, откуда я родом, кролики считаются деликатесом, – продолжил Сиро, как будто не произошло ничего необычного. – На нашем острове их немного.

– Зато, думаю, дары моря у вас в изобилии и они наверняка очень вкусны, – как ни в чем ни бывало, все таким же ровным голосом отозвалась она, кашлянув, чтобы прочистить горло от крови. – Мы с моей теткой Гумой никогда не могли себе позволить купить хорошую рыбу или креветок.

– Я вырос в области, которая знаменита добычей морского жемчуга. Ныряльщики достают раковины на большой глубине и часто охотятся за ними часами, всплывая на поверхность всего лишь несколько раз, чтобы глотнуть воздуха. Этим всегда занимаются женщины. Так что для меня нет ничего необычного в том, что женщина охотится и добывает для меня пищу, – добавил он, улыбаясь. Теперь его глаза не выражали ничего, кроме дружелюбия и восхищения. Возможно, он и не заметил ничего странного.

По мере приближения к месту ночлега напряжение между ними таяло.

– Я читала рассказы о жемчуге Камацу, – сказала Сифэн. – Это правда, что одеяния королевы расшиты сотнями жемчужин?

– Да, это так. А принцесса обычно вплетала их в волосы ее величества.

– Вплетала? А теперь?

– Она умерла, – коротко ответил он, и Сифэн не стала дальше расспрашивать.

Когда они подошли к стоянке, все мужчины были уже на ногах. Хидэки разжигал костер, чертыхаясь и стряхивая пепел с бороды. Вэй и Исао кормили лошадей, а Кэн паковал вещи. Все глаза немедленно устремились на Сифэн, она притягивала их как огонь притягивает мотыльков; лица мужчин при виде ее просветлели. Вэй нахмурился, заметив в руках у Сиро окровавленных кроликов.

– Юная дама любезно обеспечила нас всех завтраком, – возвестил Сиро, и во взглядах мужчин обожание сменилось изумлением.

– Что вас так потрясло? Неужели так странно, что я могу сама охотиться? – спросила Сифэн со смешанным чувством удовольствия и досады. Но в их глазах ясно читалось недоумение: все эти воины были уверены, что ее красота или, возможно, присутствие могучего мужчины рядом означали, что она ничего не может делать самостоятельно. Вежливо поблагодарив девушку, они вернулись к своим занятиям, однако, как она и предполагала, Вэй был недоволен.

– Ты сама их убила? – спросил он низким голосом, между его бровей пролегла глубокая складка. – Ты же знаешь, я не хочу, чтобы ты убивала. Оставь это мне или еще кому-нибудь из мужчин.

– Но это так легко. Позволь и мне поучаствовать. Я хочу быть полезной.

– Но ведь ты плакала каждый раз, когда Гума заставляла тебя убивать. Ты всегда огорчалась, даже если это было необходимо, чтобы добыть себе пищу. Разве не так? – Он изучал ее лицо, его взгляд надолго задержался на безупречно гладкой щеке.

– Твоя рана исчезла, – заметил он, и Сифэн услышала нотки недоверия в его голосе. – Каким образом?..

Сифэн уперла руки в бока:

– Я вылечила ее с помощью растений, которые нашла в лесу. И не стоит переживать из-за того, что я убила двух небольших кроликов.

Вэй посмотрел через ее плечо на мужчин, которые явно прислушивались к их разговору.

– Тебе хочется думать, что я слабая и хрупкая. Но я не нуждаюсь в твоем разрешении, если я пожелаю что-нибудь сделать. Ты мне не муж, – сказав это, Сифэн немедленно почувствовала укол совести.

Вэй отвернулся от нее, его голос был еле слышен, и ей пришлось напрячься, чтобы разобрать его слова:

– Раньше ты испытывала боль, если приходилось забирать чью-то жизнь. Она и от этого тебя отучила?

Сифэн подвинулась к Вэю и положила голову ему на плечо.

– Я такая же, как раньше, – прошептала девушка, но он отошел, не произнеся больше ни слова.

Крольчатина получилась очень нежной на вкус, Хидэки приправил ее душистыми травами и солью, взятыми им с собой из Камацу. Вэй ел молча, не вступая в общий разговор, и Сифэн тяжело было видеть его таким печальным. Она подсела к нему поближе, ругая себя за вырвавшиеся у нее недобрые слова. Он так ее любил и верил в то, что она – само совершенство. Каждый недостаток, каждую совершенную ею ошибку он приписывал только Гуме, а не ей самой. Девушка обвила его рукой и попыталась вернуть его расположение. Он подвинулся к ней и грубоватым жестом вручил лучший кусок крольчатины.

Между тем Кэн с горящими от возбуждения глазами разглагольствовал о Чешуе Дракона.

– У нас не так много времени, чтобы ехать через горы, да и экипировка не та. Но какой бы это был восторг, если бы мне удалось проделать этот путь и остаться в живых!

– Это не игрушки, – усмехнувшись, возразил ему Сиро, а Исао саркастически добавил: – Ты можешь отправиться туда самостоятельно на обратном пути, а потом расскажешь нам об Алом войске… если воины отпустят тебя живым.

– Их не существует. Это все легенды, – пояснил Хидэки Вэю и Сифэн.

– Мне эту легенду слышать не приходилось, – призналась девушка.

– Откуда вам известно, что все это сказки, если вы отказываетесь там проехать? – с негодованием воскликнул Кэн. Он пылко обратился к Сифэн: – Они живут в пещерах среди горных вершин, не служат никому, даже Императору Цзюню, и никому не подчиняются. Но их можно уговорить сражаться за вас, если у вас есть то, что им надо.

Исао хмыкнул:

– Ты имеешь в виду мужей? Если их всех выдать замуж, они прекратят эту чепуху.

– Они женщины? – удивленно моргая, спросила Сифэн.

– Все до единой. И самые беспощадные убийцы на всем континенте, – Кэн, не обращая внимания на насмешки, приложил палец к губам. – Говорят, что, отправлясь воевать, они окрашивают губы кровью в ярко-красный цвет. Оттого их и зовут Алым войском.

– А может, так говорят, потому что они становятся сердитыми раз в месяц, когда Луна стоит высоко и из них вытекает их собственная кровь? – развязно заметил Исао.

– Довольно, – резко оборвал его Сиро. Нам пора ехать. Через неделю доберемся до главных ворот Великого Леса, а оттуда еще несколько дней езды до Императорского Города.

Поднявшись, Вэй приторочил тюки к седлу старой серой лошади, взобрался на нее и подал руку Сифэн. Подпрыгнув, она уселась позади него, крепко обхватив за талию. Этот мужчина, сидящий на лошади, смотрел на возлюбленную такими глазами, будто она была самой яркой звездой на небе. Он так хотел видеть в своей спутнице совершенство, что посвятил ей всего себя, не получая в ответ ни обещаний, ни даже надежды.

– Любовь погубила твою мать, – всегда остерегала Сифэн тетка. – Отдав свое сердце, ты потеряешь душу.

Гума была убеждена, что любить кого-либо – все равно что ходить по краю бездонной пропасти, поэтому поклялась, что никогда не позволит Сифэн упасть в эту пропасть. Тем более что судьба уготовила девушке гораздо более высокое предназначение.

– Да и будет ли Вэю лучше от моей любви? – думала Сифэн со смешанным чувством печали и страха. Она видела, что его гнев смягчился в ее объятиях.

– Пожалуйста, не надо больше на меня сердиться, – прошептала она.

– Я не сержусь. Во всяком случае, на тебя.

И этого, думала Сифэн, в то время как кони уносили их прочь от стоянки, будет достаточно.

8

Неделя пролетела без особых происшествий, и в последнее утро перед тем, как достичь наконец ворот Великого Леса, они спешились, чтобы размять ноги, болевшие от непрестанного нахождения в седле. С лошадьми в поводу, они поднимались к вершине холма по направлению к фактории, где им предстояло пополнить запасы.

Вэй и Хидэки ушли вперед, и Кэн немедленно оказался рядом с Сифэн.

– Нам уже недалеко осталось до Императорского Города, – успокоил он, заметив у нее на лице болезненную гримасу. – К тому времени, когда мы доберемся туда, вы уже будете опытной наездницей.

Она засмеялась:

– Ну что ж, если новая императорская наложница преодолела такое расстояние, значит, и я смогу… хотя она-то путешествовала в паланкине. Интересно, как она сейчас поживает.

– Скорее всего, лучше, чем раньше. Вы ей завидуете?

– Почему вы так говорите? – спросила Сифэн с легкой обидой в голосе.

– Я не уверен, что ей в ее положении стоит завидовать. Мне кажется, у наложниц просто нет выбора. Если они понравились Императору, им ничего не остается, кроме как подчиниться его воле.

В улыбке Сифэн чувствовался легкий налет горечи.

– Женщина рождена, чтобы повиноваться.

В этом отношении она ничем не отличалась от наложниц, за исключением того, что ее хозяевами были Гума и потусторонние силы.

– Нет, не Гума, – напомнила она себе. – Гума больше не имеет над ней власти.

Фактория оказалась маленькой, но была заполнена покупателями, вероятно, из-за хорошего выбора товаров. В шести или семи палатках и лотках можно было найти вещи на любой вкус. У одного торговца прилавок был завален рулонами грубой ткани, предназначавшейся для чепраков и мешков, другой выставил на продажу туфли и башмаки из мягкой кожи. В следующей палатке шла торговля всеми видами зерна, какие только можно было себе вообразить: дикий рис, просо, гаолян, сорго и пшеница.

– Хотела бы я, чтобы Гума на все это посмотрела, – подумала Сифэн. Однако девушку тут же кольнула мысль, что та, кого она должна была больше всех ненавидеть, до сих пор занимает так много места в ее душе. Подошедший Вэй отвлек Сифэн от мыслей о тетке.

– Мне бы хотелось здесь поселиться, – беззаботно сказала она. – У нас было бы все, что нам нужно.

Он усмехнулся:

– Вряд ли бы тебе понравились здешние грабители. После наступления темноты это место становится опасным: возможность поживиться деньгами и товарами привлекает сюда лихих людей.

Сиро и Кэн отправились взглянуть на кожаную обувку, а внимание Хидэки привлек прилавок, где продавец бойко торговал ароматным жареным мясом. Вэй остановился у лотка с изделиями из металла искусной работы: отполированные до блеска котелки и кастрюли соседствовали здесь с оружием из железа, стали и бронзы. В дальнем углу прилавка даже красовалась тигровая шкура, оказавшаяся под пальцами Сифэн удивительно мягкой и теплой. Ей в жизни не приходилось видеть ничего столь прекрасного: в совершенных, разнообразных по очертаниям полосках как будто смешались огонь и чернила.

– Во время битвы такие шкуры накидывают на лошадей, чтобы предохранить их от ран, – объяснил Вэй.

Девушка представила тигриное сердце, бьющееся под этой великолепной шкурой. Сожалел ли убийца о погубленном звере? Или он забрал эту жизнь, не обременяя себя излишними размышлениями, как поступила она с кроликами несколько дней назад?

Пока Вэй торговался о цене клинка, Сифэн, обернувшись, обнаружила палатку с блестящими изделиями из металла. Протиснувшись сквозь толпу потных тел, она оказалась перед целой коллекцией из сверкающих на солнце бронзовых зеркал. Они манили к себе – зеркала всех видов и размеров: некоторые, украшенные замысловатой резьбой, другие – простые и удобные. Некоторые из них были достаточно велики, чтобы висеть на стене, но по большей части на прилавке лежали ручные зеркальца.

– Тебе помочь? – Похотливая улыбка ремесленника обнаружила отсутствие пяти передних зубов, его налитые кровью глазки шарили по ее телу. – С таким личиком, как у тебя, и зеркало должно быть не менее прекрасным. Что бы ты ни выбрала – отдаю за полцены, а если хорошенько попросишь – так и вовсе бесплатно.

Подошли две женщины с кожей бронзового оттенка, они болтали между собой на незнакомом языке, и торговец нехотя повернулся в их сторону. Казалось, он понял их слова, однако ответил им на общепринятом языке:

– Я скидок не делаю. Все продается за полную цену.

Женщины скривились и что-то проворчали, а продавец открыто и нагло подмигнул Сифэн, давая понять, что его предложение для нее остается в силе.

Не обращая на него внимания, девушка разглядывала простое маленькое зеркальце в круглой оправе. Из-под тонкого слоя пыли на нее глядело отражение, настолько искаженное полированной бронзовой поверхностью, будто это было лицо незнакомки.

Сифэн дотронулась до своей гладкой, нежной щеки и тут увидела в зеркале нечто странное.

У нее за плечом, среди снующей толпы, стоит наблюдающий за ней человек. Лысый, крепко сбитый, в простом монашеском одеянии и с глазами, сверкающими, как темные кристаллы.

Она обернулась с бешено колотящимся сердцем – позади нее не было никого похожего на этого человека. Снова глянув в зеркало, девушка едва не закричала: он не только был там, но теперь стоял прямо позади нее, настолько близко, что от его дыхания шевелились волосы на ее лице.

Ее лице…

Мерзкий, отвратительный рубец, как и прежде, свирепо сверкал на левой щеке Сифэн. Он был втрое больше прежнего, тянулся от глаза к подбородку и сочился зеленоватым гноем. Рот девушки открылся в беззвучном крике, рука задрожала, и отражение затуманилось. Но ее пальцы по-прежнему прикасались к гладкой и лишенной изъянов коже, какой та всегда и была. Стоявший сзади монах поклонился и растворился в толпе.

– С тобой все в порядке, красавица? – спросил ремесленник. Он и двое покупателей уставились на нее. – Можно мне поймать тебя, если надумаешь падать в обморок?

Сифэн отшвырнула зеркало и кинулась прочь. В голове прокручивались мысли о двух монахах, заночевавших с ними на стоянке и исчезнувших до рассвета. Ей снился один из них, но то был всего лишь ночной кошмар.

Но что же случилось на этот раз? Еще одно зловещее видение средь бела дня, вдали от Гумы с ее ядовитыми курениями?

Девушке не стоило обольщаться: она знала наверняка, что Гума найдет способ отомстить. Возможно, тетка отправила вслед за ней монаха, чтобы тот повсюду следовал за Сифэн и пугал ее – таким образом Гума могла выполнить свое обещание «никогда не оставлять Сифэн в покое».

Сифэн проталкивалась сквозь толпу, ее глаза застилали слезы. Она хотела сделать все, чтобы убежать от проклятого зеркала так далеко, как только это возможно.

9

Вечер и следующее утро, которые они провели в дороге, прошли без приключений. Сифэн постоянно дотрагивалась до лица, чтобы убедиться, что рана не вернулась на прежнее место; она также время от времени оглядывалась назад, отчасти опасаясь, что монах может скрытно следовать за ними. Но тот больше не являлся ни во сне, ни наяву, и девушка старалась выбросить этот образ из головы: все, что каким-то образом связано с Гумой, могло только обеспокоить и разозлить Вэя.

После полудня они наконец оказались перед величественной, уходящей далеко ввысь аркой, украшенной резными изображениями летящих драконов. Сифэн запрокинула голову, чтобы полюбоваться этим грандиозным сооружением. Меньше чем через пару недель, они достигнут ворот Императорского Города – сердца Империи и алмаза в короне Царства Великого Леса. Она прочла столько книг об этом центре торговли, культуры и традиций и о великолепном дворце, из которого Император Цзюнь диктовал свою волю всем царям континента Фэн Лу. Скоро Сифэн увидит все это собственными глазами.

Сиро внимательно всматривался в уходящую вглубь леса узкую тропу.

– Нам придется растянуться цепочкой. Впереди на своем коне поедем мы с Хидэки, затем Кэн. Вэй, вы можете ехать перед Исао…

– Мы возьмем на себя задний фланг. – Твердый, полный достоинства голос Вэя сразу же отметал всякие возражения, и посланник только кивнул в знак согласия.

Они проехали через ворота, и их мгновенно поглотила лесная чаща. Дыхание деревьев окутывало леденящим туманом и тенью, от каждой покрытой росой ветви исходил древний, затхлый запах земли. Сифэн думала о том, сколько веков простоял этот лес и свидетелем каких ужасных событий в человеческой истории ему пришлось стать.

Они ехали, почти не прерывая молчания, – казалось, сам Великий Лес требовал от них тишины; лишь раз путники сделали привал, чтобы дать передохнуть лошадям. Наступила ночь; им чудилось, что лес наполнен неведомой жизнью. Все застыло в недвижной тишине, и все же то тут, то там веточка отодвигалась, чтобы не попасть Сифэн в уголок глаза, будто кто-то маленький и невидимый двигался вместе с ними. А затем слышалось мягкое шуршание, как будто крохотные ножки стремительно убегали по древесному стволу. Звук был похож на тот, который она слышала, когда подкарауливала кроликов.

Вэй застыл позади нее: он тоже это слышал. В густом полумраке они разглядели Исао, который, обернувшись к ним, приложил палец к губам; Вэй ответил ему коротким кивком.

Сифэн обернулась назад: ее беспокоило, что монах может преследовать их. Могла ли Гума послать его вслед за ними? Возможно ли, что могущество тетки простирается даже вглубь Великого Леса? Девушка сожалела, что, по настоянию Вэя, они замыкали процессию; черт бы подрал его гордость. Они были бы под защитой Исао, находись он позади них. Если сейчас кто-нибудь нападет, они с Вэем погибнут первыми. И лучше бы вместо Исао рядом с ними ехал Кэн: его рассказы могли бы ее хоть немного успокоить.

Вэй успокаивающе погладил ее руку, и она вдруг осознала, что ее кисть сжата в кулак. Маленькие ступни по-прежнему семенили над головой, короткая тишина наступала лишь, когда создание перепрыгивало с одного дерева на другое.

– Кто это может быть? Правильно ли мы поступаем, путешествуя ночью?

– Конечно, правильно, – ответил Вэй, и Сифэн попыталась найти утешение в его уверенности.

Она знала, что деревья в этом глухом, темном, древнем лесу были необычные. Они обладали способностью преломлять свет для достижения каких-то своих целей. Будь их маленький отряд попредставительнее, это не имело бы значения: всегда нашелся бы кто-нибудь более внимательный и чуткий, чем остальные, кто мог бы предупредить их об обманчивом видении или о затаившемся в засаде хищнике. Но одинокие путники двигались в темноте, так что им ничего не оставалось, кроме как довериться этому лесу.

– Впрочем, довериться – неподходящее слово, – решила про себя Сифэн.

Неожиданно Вэй резко осадил лошадь. Всадники впереди них столь же внезапно остановились. Кэн и Исао поворачивались во все стороны, вглядываясь во тьму леса, а Сиро, сидящий на коне позади Хидэки, пригнул голову, внимательно прислушиваясь.

Откуда-то сзади донесся резкий, пронзительный свист. В мгновение ока Вэй, соскочив с лошади, выдернул Сифэн из седла и затолкал ее между деревьев. Знаками он велел ей лечь, и девушка повиновалась, припав к земле и прижавшись к шершавому еловому стволу. Хидэки также снял Сиро с коня и подтолкнул его к Сифэн. Коротышка встал на колени, положив руку на висящий на поясе кинжал.

Сквозь деревья в их сторону несся нарастающий звук, в воздухе запахло горячим металлом. Свист становился все громче, замелькали красные и оранжевые вспышки света, выхватывающие из тьмы дюжину конных воинов в масках. Некоторые из них держали в руках факелы, открывая взгляду оружие, которое вращал у себя над головой их предводитель, – огненные блики сверкали на зловещем кривом лезвии длиной с человеческий торс. Острое как бритва, оно крутилось на черном канате, с пронзительным свистом разрезая воздух.

– Великие боги у нас над головой, – прошептал Сиро, не отрывая взгляда от сверкающей косы.

Вэй, Кэн и Хидэки обнажили свои клинки и встали перед нападавшими. Сифэн, вцепившись ногтями в древесную кору, смотрела на Исао, выступившего впереди других мужчин. Ей не нравилось его тщеславие, но отсутствие скромности в нем с лихвой восполнялось его несомненной храбростью.

– Кто вы? – прокричал он. – Чего вы хотите?

В мгновение ока коса опустилась вниз и Исао упал. Верхняя и нижняя части его разрубленного пополам тела разлетелись в разные стороны. На папоротники, за которыми прятались Сиро и Сифэн, брызнуло что-то влажное, и от этого в холодном воздухе поднялся пар.

Взревев, Хидэки бросился вперед, и окровавленная коса, описав круг, с чудовищной силой обрушилась на его меч. Схватившись обеими руками за рукоять, Хидэки атаковал нападавшего, и тот спрыгнул с лошади, чтобы увернуться от меча. С тошнотворным хлюпающим звуком лезвие вонзилось в стоящего позади него человека. Сразу несколько убийц, спешившись, кинулись к Вэю и Кэну, которые с трудом пытались сдержать нападавших.

– Я должен им помочь, – проговорил Сиро сквозь стиснутые зубы. – Я не могу отсиживаться здесь как трус.

– Вас убьют, – зашипела на него Сифэн, видя, как меч воина с закрытым лицом просвистел мимо головы Вэя. Ее взгляд невольно возвращался к разрубленному и затоптанному в пылу битвы телу Исао. Его голова была неестественно вывернута, открытые глаза безжизненно смотрели в ее сторону. Она представила Вэя на его месте – ослепшего, безгласного, навсегда потерянного для нее, и, едва дыша, вцепилась в руку Сиро.

Увернувшись от направленного на него копья, Вэй приставил меч к груди противника, и двое мужчин закружились в смертельном танце. Вэй бросил врага наземь и навалился всем весом на рукоять меча, пронзая клинком плоть и кости поверженного.

Он не видел приближавшегося человека с косой, чья рука, раскрутив канат, уже занесла лезвие над спиной Вэя.

Выругавшись на своем родном языке, Сиро выдернул руку у вцепившейся в него Сифэн. Он ринулся на тропу и глубоко вонзил свой меч в икру левой ноги атакующего Вэя воина. Воздух наполнился металлическим зловонием крови и раненой плоти, и воин издал ужасающий воющий вопль, заставивший Сифэн похолодеть. Вэй, сверкнув глазами, развернулся, мощным ударом меча отсек голову воина, и кровь водопадом обрушилась на Сиро.

– Я в порядке, – прорычал Сиро в сторону Вэя, отплевываясь от крови. – Позаботься о Кэне.

Сифэн вскрикнула от ужаса, видя, в каком положении оказался юный воин. Он стоял в круге из пылающих веток, загнанный в угол врагами с факелами в руках. На мгновение ей показалось, что один из них пытается спасти Кэна, поливая его жидкостью из металлической фляги.

Но, когда стоявшие вокруг поднесли факелы к телу юноши и пламя взвилось еще яростнее, Сифэн поняла, что для воды жидкость была чересчур густой – убийца поливал его маслом.

Хидэки и Вэй ринулись к нему на помощь, но было слишком поздно. Через несколько мгновений тело Кэна охватил огонь. Красно-оранжевые языки адского пламени лизали его кожу, а Сифэн, подавляя душившие ее рыдания, беспомощно смотрела, как он корчится от боли в заволакивающей все кровавой мгле и как падает в конце концов в поглотившее его пламя. Кэна – с его застенчивыми манерами, фантастическими историями и мальчишеской любовью к приключениям – больше не было на свете.

Сиро выкрикнул его имя и повернул к Сифэн искаженное страданием лицо, но вдруг взгляд его, направленный куда-то вверх над ее головой, застыл от ужаса. Она услышала громкий шорох и на этот раз не сдержалась. Запрокинув голову, девушка посмотрела вверх и вскрикнула от представшей перед ней картины.

Лица, тысячи уродливых, отвратительных лиц глядели на них с верхушек деревьев. Они не принадлежали к человеческому роду – нет, существа были красными как огонь, как любовь или смерть, и висели между листьями как кровавые плоды. С одинаковой ненавистью взирали они на Вэя с его спутниками и на атакующих их воинов в масках.

Вэй и Хидэки все еще сражались с оставшимися в живых убийцами, но даже металлический звон их мечей был не в состоянии заглушить вдруг раздавшийся звук: в ветвях деревьев послышался громкий вздох, как будто все лица там, наверху, вдохнули воздух одновременно.

Сифэн отползла от дерева, на верхушке которого мерцала дюжина лиц, напоминая демонические звезды. Ей хотелось быть подальше от них в момент, когда эти твари снова сделают выдох.

– Тэнгару! – закричал Сиро, и слезы потекли по щекам Сифэн: она вспомнила о Кэне.

В наступившей краткой передышке она подумала, что судьба жестоко посмеялась над юным воином: он погиб за мгновение до появления фантастических существ, о которых ему рассказывала бабушка. Охвативший девушку истерический смех оборвался, потонув в яростном, бурном порыве ветра – это, как она и предвидела, был общий выдох – а затем тэнгару прыгнули вниз с деревьев.

Мужчины на тропе разом повернулись в их сторону. В свете костра лики демонов явились в их подлинном, рождающем ужас обличии: древние и дикие, они напоминали лошадей, однако в них было и нечто человеческое. Их вытянутые угловатые головы заканчивались парой узких ноздрей и прорезью рта с острыми зубами и были увенчаны двумя угрожающе выгнутыми рогами цвета слоновой кости. Глаза пылали подобно ночным кострам, полные жизни, ума и злобы, вспыхнувшей, когда их заостренные уши уловили громкий звук струи, пущенной от страха одним из убийц.

Худощавые красно-оранжевые тела существ пахли как пахнет сам лес, как пахнет почва, извлеченная из глубин Земли. Сифэн била дрожь от их неестественного вида: лошадиная голова и шея были посажены на гибкое кошачье тело, заканчивавшееся угольно-черным змеиным хвостом с колючками.

Сиро сделал шаг вперед, оставив позади Вэя и Хидэки.

– Мы не замышляем ничего дурного, – сказал он спокойным твердым тоном. Рука его сжимала кинжал, но острие было направлено вниз, к ногам. – Мы всего лишь путники, направляющиеся в Императорский Город.

Напротив него сгрудились сотни тэнгару, каждый размером с крупную собаку. На их могучих лапах красовалось по пять выпущенных острых когтей. От одного их смертельного прикосновения падали срезанные под корень папоротники и кусты, и у Сифэн не было сомнений, что подобная участь может постичь и человека.

Один из них, по-видимому, предводитель, выдвинулся вперед и остановился, когда его свирепое лицо со смышлеными глазами оказалось в нескольких дюймах от носа Сиро. Мышцы подрагивали на его изящных бедрах, он угрожающе расправил хвост и произнес голосом, древним, как ветер:

– Мы демоны, хранители леса. Защищаем его от людей вроде вас, безрассудно сжигающих наши деревья.

– Мы не замышляем ничего дурного, – повторил Сиро, и уши демона дрогнули в ответ на его почтительный тон. – Наши воины попали в засаду, и напавшие на нас, как вы можете видеть, имеют при себе факелы.

Тэнгару образовали тесное кольцо вокруг людей в масках, и те сбились в кучу, в то время как демоны, сердито рыча, обнюхивали их щиколотки. Несколько чудовищ окружили Вэя и Хидэки, а один из них сквозь завесу из папоротников и трав следил за каждым движением Сифэн. Вэй обернулся в ее сторону, губы парня беззвучно произнесли ее имя, и ее сердце сжалось от ужаса.

– Изо дня в день, – проскрежетал тэнгару, – мы наблюдаем, как вырубают наши деревья, как топчут листья. Красота этого мира исчезает слишком быстро из-за жестокости и безрассудства человека.

– Вот люди, убившие наших друзей и поджегшие ветви ваших деревьев, – непреклонно произнес Сиро, свободной рукой указывая на разбойников. – Мы всего лишь проходили мимо. Нам нужно доставить важное сообщение Императору Цзюню от царя Камацу.

При слове Камацу, произнесенном Сиро с характерным ритмичным акцентом, глаза существа блеснули. Предводитель повернулся к ним спиной, и Сифэн с облегчением поняла, что тэнгару поверил посланнику. Теперь он сосредоточил свое внимание на разбойниках в масках, и, пока демон произносил приговор, один из напуганных мужчин стал панически размахивать мечом, сразив при этом нескольких чудовищ. Волна гнева, вибрируя, пронеслась по рядам существ, как будто у них было одно тело на всех, и рты демонов одномоментно изрыгнули яростный вопль. Бросившись на нападавших, они когтями стали в клочья разрывать их плоть.

Сиро, Хидэки и Вэй поспешно отступили, спотыкаясь о ветки и останки Исао. Вэй раскрыл объятия, и Сифэн бросилась к нему, уткнувшись лицом в могучую грудь. Девушка знала, что после этой ночи у нее в ушах еще долго будут стоять непрекращающиеся вопли и звук от раздираемой острыми когтями плоти.

Однако мучительные крики прекратились спустя несколько мгновений. Приоткрыв один глаз, Сифэн увидела, как последний оставшийся в живых разбойник проткнул тэнгару копьем. Четверо демонов немедленно прижали нападавшего к дереву, а пятый хлестнул его израненное тело своим покрытым колючками хвостом. Безжизненное тело упало, превратившись в неподвижную кучу из мяса и костей.

Тэнгару как по команде медленно повернулись к Сифэн и оставшимся воинам, а затем двинулись в их сторону, почти синхронно переставляя окровавленные лапы, словно все эти существа слились в одно.

10

У Вэя от напряжения побелели костяшки пальцев, которыми он сжимал рукоять меча.

– Отпустите нас.

– Отпустить вас? – усмехнулся предводитель демонов. – Отпустить вас, в то время как наши павшие лежат на земле подобно растоптанным цветкам мака?

Лес превратился в кровавую могилу людей и тэнгару. Повсюду на земле были разбросаны темнеющие во мгле растерзанные тела. Внезапно демоны, стоявшие поблизости от трупов, завертелись, окутавшись красно-оранжевым туманом. Образовавшийся вихрь унес останки и погасил тлеющие угли, после чего все исчезло. Перед выжившими оказалось лишь трое тэнгару, с недоверием уставившихся на путников.

– Мы не сделали вам ничего плохого, дорогие хранители, – тихо сказал Сиро.

– Вы так считаете? Вы навлекли на нас зло и смерть, – отвечал предводитель. – Эти разбойники были посланы, чтобы убить вас всех до единого. Нас прислали, чтобы вам помочь.

Правдивость этих слов заставила Сифэн вздрогнуть. Если бы тэнгару не вмешались, они, имея только Вэя и Хидэки, способных оказать сопротивление, были бы повержены и уничтожены один за другим. Но кто узнал, что им нужна помощь?

– Нас заботит только спасение леса, а вовсе не вы, – продолжал тэнгару. – Нам было бы проще убить вас и на этом закончить все дела.

Сиро наморщил лоб:

– Мы признаем свою вину. Я посланник царя Камацу. Возможно, некий противник мирного договора между нами и Императором Цзюнем подослал сюда этих разбойников.

Сифэн изумило его предположение. В глубине души девушке казалось, что, согласно предсказанию теткиных карт, убийцы были отправлены именно к ней. Что это было первое препятствие, устроенное Шутом, – происки врага, который пытается помешать исполнению предначертанного ей. Теперь же Сифэн понимала, что ее собственное предположение могло оказаться ошибочным, ведь возможность стать Императрицей представлялась в этих таящих смерть лесах столь же далекой, как ее старый дом.

– Кто бы ни был причиной произошедшего, теперь это не имеет значения, – заключил тэнгару. – Сегодня все мы понесли большие потери. Наша королева хочет с вами поговорить.

На мгновение его глаза встретились с глазами Сифэн, в них читалось такое глубокое и древнее знание, что, ощутив пробирающий до костей озноб, девушка отвернулась к Вэю.

– Посланник, – протестующе начал Хидэки, но Сиро остановил его жестом руки.

– Мы поедем. Если королева этого хочет, мы предстанем перед ней.

– Я не предлагал вам выбора, но, в любом случае, это мудрое решение, – согласился тэнгару. – Вон там вас ждут ваши лошади.

Три даговадских коня сгрудились вокруг старой кобылы Вэя, как будто желая защитить ее. Хидэки помог Сиро взобраться на одного из них и сам сел на другого. Вэй посадил Сифэн на свою серую лошадь, но, когда он собрался вскочить в седло позади нее, демоны протестующе зашипели.

– Каждый из вас должен ехать один, – скомандовал предводитель, и Вэю пришлось сесть на жеребца, принадлежавшего Кэну.

Один из тэнгару возглавил процессию, заняв место подле Хидэки, за ними следовал Сиро, затем Сифэн. Двое других демонов, по одному с каждой стороны, сопровождали замыкавшего цепочку Вэя. Время от времени на пути через темную лесную чащу слышался шелест, производимый их колючими хвостами. Сифэн понимала, что это предупредительный сигнал: они умели быть бесшумными, когда хотели.

Солнце начинало подниматься, и его бледные лучи озаряли верхушки деревьев – они окружали путников со всех сторон, и Сифэн не могла определить, откуда исходит свет. Это сбивало ее с толку, и ощущение зыбкости только возрастало от пятен света, пляшущих на покрытой росой листве и смолистых стволах елей, наполняя воздух слепящим мерцанием.

Вэй тихо пробормотал ее имя, и девушка устало кивнула, показывая, что с ней все в порядке. Сифэн вдруг захотелось оказаться в своей старой комнате рядом с Нин и уснуть. У нее болела голова, ныли кости, а по телу пробегала дрожь при мысли, что, может быть, конец уже близок. Казалось, все, чему учила ее Гума, пропадет теперь втуне, ведь не исключено, что тэнгару собираются их убить. И Сифэн умрет в восемнадцать лет, не успев увидеть этот мир, потерянная для него, даже не начав жить. Возможно, именно такой судьбы хотела для нее Гума, а вовсе не той, что она предрекала; возможно, Сифэн совершила ужасную ошибку, покинув ее.

– Вот уж действительно, Императрица, – прошептала она. Тэнгару, идущий впереди, обернулся и окинул ее взглядом, хотя, скорее всего, он не мог ее услышать. Девушка притихла, стараясь не думать о том, как именно он, возможно, ее умертвит.

Часом позже они увидели пробивающееся сквозь подлесок массивное гранитное сооружение. Некоторое время Сифэн разглядывала расположенные высоко в скальной стене произвольно прорезанные щели, и наконец любопытство победило в ней страх.

– Скажите, пожалуйста, что это за отверстия? – обратилась она к тэнгару.

При свете дня демон выглядел не так устрашающе – скорее, как странная маленькая лошадь. Однако взгляд его по-прежнему рождал тревогу, так как выдавал в нем обладателя сверхъестественных знаний, и от этого взгляда по коже девушки вновь забегали мурашки.

– Гробницы, – ответил он. – Места последнего упокоения людей, давно позабытых. Много веков тому назад на этом месте произошла великая битва.

Сифэн представила, как должна была выглядеть эта битва: кровавая бойня вроде той, что ей пришлось увидеть вчера, только гораздо масштабнее: земля, заваленная изуродованными трупами, деревья, окропленные свежей кровью, – и у нее задрожали руки.

– Моя тетка, Гума, всегда сердилась, если я не хотела охотиться. Кажется, я теперь понимаю почему.

– Понимаешь?

– Жизнь, отнятая у маленького существа, – ничто в сравнении с жестокостью мира.

Сифэн отвела взгляд от всепонимающих глаз тэнгару, подозревая в глубине души, что он сурово осуждает ее за такие мысли, и, сожалея, что начала этот разговор, потерла левую щеку.

Они ехали весь день и весь вечер, и, когда снова наступила полночь, клочки неба, проглядывавшие сквозь ветви деревьев, изменили цвет с золотого на темно-синий, словно кто-то поставил чернильное пятно на листе бумаги. Слепящие солнечные зайчики, игравшие на листве и стволах деревьев, исчезли, и Сифэн вздохнула с облегчением, когда наконец они остановились среди деревьев, чтобы отдохнуть под пристальными взглядами не спускающих с них глаз тэнгару.

Несколько долгих дней пути прошли как в тумане, путники едва не падали от изнеможения. Отдых разрешался лишь по усмотрению демонов, и они ехали почти в полном молчании, произнося лишь изредка по нескольку слов, – казалось, тэнгару так же, как и деревья, требовали полной тишины. Наконец к вечеру десятого дня пути через лес между деревьями появились просветы и трава под копытами лошадей стала мягче. Ехавшие впереди Хидэки и Сиро выпрямились в своих седлах и огляделись.

– Мы уже приехали? – спросил Сиро, и демон ответил ему коротким кивком.

Лес расступился, и их взглядам открылась огромная поляна. Ароматные травы покрывали ее сплошным ковром, а в центре находился великолепный пруд, его спокойная и ясная поверхность была столь же прекрасна, сколь и отражавшиеся в нем звезды. Ивы грациозно склонялись к воде, и откуда-то из ветвей раздавалось нежное пение птиц. Легкий ветерок был наполнен ароматом лотосов лунного цвета, покоившихся на поверхности пруда, словно это не растения, а спящие девы.

В центре пруда находился остров, его укрывали от слишком яркого солнца кроны четырех дубов, изогнутые ветви которых были украшены гирляндами белых цветов. Все это напоминало пагоду, сотворенную самой природой, отдыхающей в этом потаенном царстве безмятежности. Эта красота наполнила душу Сифэн страстной жаждой покоя и одновременно странным щемящим предчувствием, что обрести его ей не суждено.

– Что это за место? – прошептал Хидэки.

– Это святилище нашей королевы, – возвестил тэнгару. – Она старейшая и мудрейшая среди нас и живет на Фэн Лу еще со времен, предшествовавших эпохе Владык Драконов.

Сифэн соскользнула с лошади и ступила на сочную траву. Ей ужасно хотелось скинуть обувь и охладить усталые ступни, но под суровым взглядом тэнгару она не осмелилась этого сделать. Демоны провели их мимо широкого деревянного помоста со стоящими на нем четырьмя зажженными светильниками. На низком столике, что находился на помосте, стояла приготовленная еда, тут же были устроены постели.

– Нас здесь ожидали, – шепнула она Вэю, и он устало кивнул в ответ.

Они прошли по перекинутому через пруд горбатому мостику, и, по мере их приближения к фигурке, маячившей под сенью пагоды из деревьев, цветочный аромат усиливался.

Королева тэнгару устремила на них глаза, похожие на две луны, сияющие на древнем ночном небе ее лица. Элегантно удлиненная лошадиная голова и изящная форма конечностей придавали ей сходство с более молодыми демонами, но рога напоминали оленьи, а шерсть вокруг рта и носа была темной как оникс. Ее хрупкое тело покоилось на ложе из кремовых цветов, похожих на нежнейшие облака.

– Вы принесли с собой смерть и разрушение. Страх и ненависть.

В ее голосе была сила, удивительная для такого старого хрупкого тела. Казалось, ее глаза-луны смотрели сквозь Сифэн, и той пришлось заставить себя встретить этот взгляд; королева ответила ей слабой довольной улыбкой.

– О Нежнейшая, мы уничтожили убийц, которых они привлекли в Великий Лес, – доложил ей предводитель тэнгару. – Один из них был вооружен смертельным лезвием, а другие повредили горящими факелами множество деревьев. Многие из нас были убиты. Это ужасная потеря, но нам не удалось ее избежать.

Королева заговорила низким, полным печали голосом:

– Мы не можем мириться с жестокостью и войнами людей в священном Великом Лесу.

– Мы относимся к Великому Лесу с бесконечным почтением, ваше величество, – сказал Сиро. – Полагаю, эти люди пришли сюда из-за меня. Я посланник Бескрайнего Моря, выполняющий важное поручение нашего царя.

Сифэн была раздосадована. Ведь она, с той судьбой, которая была ей обещана, с неменьшей вероятностью могла оказаться мишенью для подосланных убийц. Однако досада очень быстро сменилась стыдом за подобные мысли. Девушка почувствовала, что королева вновь внимательно на нее посмотрела.

– Нам следует казнить их, чтобы умилостивить богов, – провозгласил один из тэнгару.

Вэй напрягся, но королева лишь покачала своей изящной головой.

– Я не намерена никого казнить. Отпущенный мне на этой земле срок почти подошел к концу, а их – только начинается. И каждому из этих людей еще предстоит сыграть свою роль в истории.

Она с трудом поднялась со своего места. Эта женщина была крупнее остальных тэнгару, ее голова доходила до локтя Сифэн, но при этом силы в ней было не больше, чем у котенка. Казалось, каждый шаг отдавался болью в ее теле.

– Война между лесом и морем закончилась, но напряжение нарастает, – продолжала она. – На Фэн Лу не будет прежней безмятежной жизни. Я видела, как люди привыкают к жестокости этого мира. Я наблюдала, как этот континент покоя и изобилия превращается в полное алчности и насилия место – именно таким он стал сейчас.

Глаза Хидэки засверкали:

– То, о чем вы говорите, – совершенная правда, ваше величество. Нам казалось, что мирный договор с Императором Цзюнем справедлив и у нашего царя будут равные права с ним. Мы думали, что сможем оставлять нефрит у себя на острове. Тем не менее нас вынудили выплачивать Императору проценты. Они открыто грабят, забирая себе наши богатства, и все это – лишь пародия на дружбу, наш народ этим не обманешь.

Сиро покачал головой, но воин, тряся бородой, продолжал свою обличительную речь.

– Камацу и Великий Лес всегда были отдельными государствами, Цзюнь всего лишь называется нашим Императором. Его упования на то, что мы примем нечестные условия без возражений, означают, что впереди нас ожидает война даже более кровопролитная, чем прежняя.

– Вояки… – В голосе королевы сквозила насмешка. – Жажда кровопролития в мирные времена и желание иметь больше, когда и так всего хватает. Имейте в виду: к вам призвали моих тэнгару, но они явились только для того, чтобы защитить лес.

– Кто вызвал вас к нам на помощь? – спросил Вэй, но королева лишь покачала головой с загадочной улыбкой.

– Откуда вы узнаете обо всех этих вещах, великая королева? О том, что происходит в мире? – Сиро жестом указал на окрестности, и Сифэн поняла, что он имел в виду. Святилище тэнгару казалось удаленным от мира и от всех тревог людского племени.

– Мои сыновья и дочери приносят мне новости. Кроме того, у меня есть и иные способы добывать знания.

Королева повернулась к пруду, в котором отражалась красота мерцающего звездного неба, и Сифэн уловила легкую дрожь на его поверхности. Ей не требовалось быть столь же опытной, как Гума, чтобы понять: загадочные темные глубины пруда таят в себе самую искусную магию.

– Война за войной сотрясали этот континент с тех пор, как Владыки- Драконы покинули Фэн Лу и своих человеческих потомков, так что после них здесь остались лишь распри и ненависть.

Глубокое отчаяние слышалось в словах королевы, помнившей этот мир зеленым, наполненным радостью и песнями, когда боги еще ходили по земле, как люди.

– И все-таки теплится еще слабая надежда на мир среди пяти царств Фэн Лу. Слыхали ли вы о храме, находящемся в Горах Просветления?

– Это был символ единения между Владыками-Драконами, – ответила Сифэн, вновь почувствовав боль при воспоминании о Кэне, которому так нравилась эта история. – В древности каждый из сыновей Неба правил одним из пяти царств Фэн Лу. Они сотворили этот континент, соединив стихии, из которых состоит мир: дерево Великого Леса, землю Священной Степи, огонь Зыбучих Песков Сурджаланы, металл Даговада, страны Четырех Ветров, и воду Камацу, Царства Безбрежного Моря.

– Каждый из них пожертвовал храму драгоценность в залог дружбы, – добавил Хидэки. – Но она продолжалась недолго, и они забрали из храма реликвии.

– Но почему? – впервые подал голос Вэй, и Сифэн стало стыдно из-за его невежества.

– Зависть, – быстро ответила девушка, чтобы отвлечь от него презрительные взгляды тэнгару. Но успела заметить, как качнула своей великолепной, увенчанной рогами головой королева, от внимания которой ничто не могло укрыться.

– Владыка Сурджаланы завидовал Царю Драконов, самому могущественному из пятерых правителю Великого Леса. Он считал, что титул принадлежит лишь ему, и эта ревность отравила остальных. Братья вступили между собой в жестокую битву, а затем забрали свои сокровища и вернулись на небеса с разбитыми сердцами и горечью в душе.

Королева демонов подняла лицо к небу, в ее глазах отражалось мерцание звезд.

– И все же, может быть, еще настанет тот день, когда царства вновь соединятся. Когда великий человеческий правитель объединит их в союз против зла. Впрочем, возможно, это только надежда моего сердца, лелеющего счастливую мечту.

Она обернулась, и каждый проследил за ее взглядом.

Еще один арочный мостик через пруд заканчивался на противоположном краю поляны, где величавые дубы стражами стояли у каменных ворот. За ними находился еще один пруд, похожий на первый как две капли воды; посреди него росло молодое деревце. Одна половина деревца была зимней, здесь его ствол окутывал слой снега, в то время как другая половина купалась в весеннем воздухе, а его непорочные ветви были покрыты бело-розовыми бутонами.

Деревце напомнило Сифэн стихи, так напугавшие Гуму:

Луна льет на нас свой свет, возлюбленная, Вода – бескрайнее вечное зеркало, Шепчут нежные ветви. Отверни свой лик от хрупкости этого мира в яблоневом цветуИ прими в свои объятья вечную ночь.

Королева ответила на незаданный вопрос:

– Вот уже более тысячи лет на континенте нет яблоневых деревьев, надо спасти это… последнее.

У Сифэн по коже побежали мурашки. Согласно старым легендам, Царь Драконов, возвращаясь на небеса, не оставил и следа от этих деревьев.

– Но каким образом все это связано с тэнгару, явившимися, чтобы спасти нас, ваше величество? Или с тем, кто попросил прийти нам на помощь? – спросила девушка.

Острые ушки королевы повернулись:

– Все это связано с вами.

Она воздержалась от дальнейших объяснений и вернулась на свое ложе, в изнеможении опустив голову на цветы.

– Сегодня ночью вы мои гости. Вы сможете поесть, испить воды из моего пруда и выспаться – будьте уверены, здесь вам ничего не угрожает. Но, когда солнце снова взойдет, я прошу вас покинуть этот лес.

Она закрыла глаза, и исходивший от них свет погас.

Поднялся легкий ветерок, подхватив длинные волосы Сифэн.

На мгновение у нее перехватило дыхание: девушке показалось, что на поверхности пруда она видит два лица рядом – свое и Гумы – в окружении звезд. Но Сифэн моргнула, и образы исчезли, оставив на воде лишь отражение неба.

11

Их ожидал простой и сытный ужин: лесные орехи, ягоды, коренья и тающая во рту жареная рыба из пруда. Путники ели при свете ночников и беседовали приглушенными голосами, хотя поблизости больше не было следящих за ними тэнгару. В безмятежности сумерек поляна казалась наполненной жизнью. Ночью ее сущность, как и сущность всего Великого Леса, проявлялась особенно отчетливо.

С гримасой неудовольствия Хидэки принялся за коренья.

– Я не понимаю, зачем они притащили нас сюда. Мы не виноваты в том, что произошло.

– У них, должно быть, есть на то свои причины, – возразил Сиро. – Но меня тревожит, что мы так и не узнали, кто и почему прислал их нам на помощь.

– Королева сказала, что причина в тебе. – Вэй повернулся к Сифэн.

Девушке стало не по себе под обращенными на нее взглядами.

– Она имела в виду всех нас, – не раздумывая ответила она.

Хидэки вздохнул:

– Что касается воссоединения пяти царств Фэн Лу, то этого никогда не случится, пока на свете существует людское племя. Они ни за что не объединятся под знаменем одного человека, так же как сотни лет тому назад они не подчинились Царю Драконов.

– Напрасно ты начал разглагольствовать по поводу перемирия, – заметил Сиро. – Не нашего ума дело решать, какими должны быть торговые соглашения. Немного нефрита – очень небольшая цена для мира, даже если он и не просуществует долго.

Сифэн подалась вперед всем телом:

– Мне кажется, это такая захватывающая вещь: политика царей.

– Представляю, каково это: быть Императором. – Глаза Вэя блеснули, и он вонзил нож в свой кусок рыбы так, будто в руках у него был меч:

– Вторгнуться на территорию более слабого врага, с помощью подкупа и угроз получить то, что хочешь. А там, где слова не действуют, – приказать армии силой добиться исполнения твоих желаний…

– Это так, но нельзя все время использовать только силу, – отозвался Сиро. Политика царей, как выразилась Сифэн, требует определенного баланса сил. Никто не пошел бы на этот договор, если бы он не был выгоден обеим сторонам.

– Но в большей степени – его собственной, – прибавил Хидэки, и карлик вздохнул.

– Это, наверное, похоже на использование аптекарских весов, – предположила Сифэн. – Когда обе чаши выравнивают, так что они кажутся на одном уровне, хотя на одной из них может быть просто грязь, а на другой – золотая пыль.

Сиро посмотрел на нее с удивлением:

– Да вы – поэтесса.

– А вы аристократ, – хихикнула она, указывая на его тарелку. – В бедной семье никто не рискнет есть так медленно.

– Я уже трижды опустошил свою тарелку, – согласился с ней Вэй, и все рассмеялись.

– Моя семья пользуется большой благосклонностью нашего царя, – признался Сиро, – но среди моих братьев я один нахожусь у него на службе, остальные живут в свое удовольствие. Когда кому-то не везет и он рождается карликом среди высоких и статных, приходится доказывать, что он чего-то стоит всеми доступными способами. И что, в таком случае, может быть лучше политики – удела могущественных?

– Вы работаете непосредственно с царем? – спросил Вэй.

Сиро кивнул:

– Мне пришлось приложить вдесятеро больше усилий, нежели обычному чиновнику, чтобы попасть на это место. Но я добился своего. Не обращая внимания на насмешки, я сосредоточился на том, чтобы заслужить уважение людей в нашем царстве. Моя собственная семья не стала относиться ко мне более снисходительно, но что мне до этого, когда сам царь прислушивается к моему мнению?

Вэй слушал его, опустив голову:

– Но ведь вы – аристократ, и одно это уже ставит вас на недосягаемую высоту по сравнению с юношей из бедной семьи. Я не утверждаю, что ваша жизнь была легкой, но близость семьи к царю открывала для вас все двери.

Хидэки посмотрел на него с интересом:

– Ты хочешь стать посланником?

– Я хочу стать бойцом. Воином Императорской армии.

– И выполнять желания Императора, когда слова не приносят результата? – улыбнулся Сиро, повторив высказанную Вэем ранее мысль.

– Когда требуется, мечи звучат сильнее слов. Но вряд ли мне предоставится такая счастливая возможность.

– Кто знает, быть может, ты обретешь ее во время нашего путешествия, – в голосе карлика слышалась доброта. – Возможно, ты достигнешь своей цели к концу нашего пути, но сейчас, я думаю, всем нам пора спать.

Он поморщился, дотронувшись рукой до плеча, но, видя общую обеспокоенность, добавил:

– Это пустяки. Коса поцарапала меня, когда я нанес рану разбойнику. Пойду помоюсь в пруду. Его воды, должно быть, прохладные и целебные.

– Я обязан вам жизнью, посланник. Если бы не вы, он бы меня убил.

Сиро отмахнулся от благодарности Вэя:

– Любой сделал бы для товарища то же самое.

Они низко поклонились друг другу.

Сифэн улеглась на приготовленное ложе, вдыхая сладкие ароматы жасмина и бамбука. Вэй притянул ее к себе, накрыв их обоих одеялом, и девушка мгновенно уснула. Но, несмотря на усталость и удобную постель, она просыпалась несколько раз за ночь с бешено колотящимся сердцем от преследовавшего ее ночного кошмара: пещеры, в которой угольно-черные змеи с глазами, подобными каплям крови, скользили в ее сторону.

Проснувшись в третий раз, Сифэн села в постели. Вэй спал как ребенок, подложив сложенные ладони под щеку, неподалеку от них мирно почивали Хидэки и Сиро. Звезды все еще сияли на небе, хотя низкие облака уже начали затуманивать луну. Девушка спустилась к пруду, по пути с наслаждением ощущая мягкость травы между пальцами ног, и ополоснула водой воспаленное лицо.

– Ты плохо спала. – Древний голос звучал как шелест листвы осенью или как падающий снег зимой.

Королева тэнгару с ее хрупким до прозрачности телом приблизилась к Сифэн. В темноте ее рога и хвост были почти незаметны, ее можно было принять за маленькую старую лошадь. Но человеческий разум, светившийся в ее глазах, развеивал эту иллюзию.

– Мне снились сны, только и всего.

– Только и всего? Ничего больше? – Бездонный взгляд королевы проникал в душу. – Ты мне любопытна. Ты разделена. Я это поняла, как только увидела тебя.

– Разделена?

– Посмотри на свое отражение, возможно, тогда поймешь…

Сифэн медленно наклонилась к своему отражению на поверхности пруда, так что ее волосы свесились через плечо. В лунном свете она могла разглядеть только правую половину своего лица. Другая половина была скрыта тенью, виднелся лишь глаз, исступленный и черный, как ночь.

– Я вижу два лица. В тебе обитают два существа, и они борются между собой за власть. Сердце одного из них радуется тьме, и боль слабых душ служит для него пищей. Другое тянется к свету, жаждет жить и любить, как все люди. Неужели ты этого никогда не чувствовала?

Сифэн вглядывалась в поверхность воды с рассыпанными по ней звездами и видела свое лицо: одна половина его была светлой, другая – темной и скрытой. Она приложила руку пониже сердца, и пот выступил у нее на лбу. Сейчас тварь была неподвижна и молчала, но девушка знала, как быстро змеиная сущность может ожить, корчась в темнице ее тела.

– Воины убивают каждый день. – Перед глазами Сифэн встало кровопролитие на лесной тропе: Сиро, пронзающий мечом владельца косы, и Вэй, единым взмахом руки отсекающий голову своему противнику. – Почему я разделена, а они – нет? Почему судьба предназначила мне носить в себе эту тварь? Карты предсказали, что мое назначение – быть выше других, но…

– Здесь нечем гордиться, – резко оборвала ее королева, и Сифэн обернулась к ней, пораженная и пристыженная. – Твоя… тетка лишь навредила, забив тебе голову мыслями о твоем предназначении. Нет, это не ложь. Тебе действительно предстоит триумф, о котором она говорит, но только если ты сама выберешь этот путь. А не лучше ли ничего об этом не знать? Не лучше ли просыпаться каждый день, живя настоящим, нежели подчинить себя ожиданию будущего?

Сифэн с облегчением выдохнула и расправила плечи. Если в прошлом она не до конца верила Гуме, то теперь, услышав правду из уст королевы, можно было отбросить все сомнения. Захлестнувшую ее радость, однако, омрачала мысль о том, что это предназначение может таить для нее и Вэя.

– В таком случае мне придется продолжать хранить это знание втайне, – ответила девушка.

Тэнгару величаво подняла голову:

– Ты станешь Императрицей только в том случае, если по своей воле изберешь темный путь к этой цели. Имей в виду: ты не исключительна и не единственная на этом свете, чьи достоинства может оценить Император. Чем быстрее ты это поймешь, тем более правильный выбор сделаешь.

– Я была раздосадована на Сиро, потому что он решил, будто на нас напали из-за него, – призналась Сифэн. – Вы усовестили меня, и были правы. Я сомневалась в верности пророчества Гумы, но при этом всегда хотела, чтобы это было правдой. Мне хочется… нет, мне необходимо стать чем-то большим, чем я есть сейчас.

– Это возможно, – сказала королева, глядя на нее своим нежным взором. – И для этого тебе вовсе не обязательно следовать предложенным тебе сумрачным путем. Твоя Гума хочет власти и богатства, но ты желаешь стать Императрицей для чего-то другого. В чем причина, по которой тебе хочется оказаться в царской клетке?

– Клетка дает защиту. Она словно отделяет того, кто в ней находится, от остального мира… – Сифэн замялась: – Я устала быть никем и хочу что-то значить для людей. Став Императрицей, я смогу распоряжаться собой. Гума не посмеет мне приказывать, а Вэй не будет считать меня своей собственностью.

– Но другой человек – будет.

– Если я стану Императрицей, – возразила Сифэн, – меня начнут почитать и бояться. Я не хочу быть столь же незначительной и жалкой, как Гума или моя мать. Мне хочется сделать счастливыми тех, кого я люблю.

Она представила тетку, имеющую возможность отдыхать и есть досыта, вместо того чтобы горбиться над шитьем, и Вэя, занимающего высокий пост во дворце. Сифэн даже могла бы найти мужа для бедной маленькой Нин.

– Я буду Императрицей не только для себя, но сделаю так, чтобы и им было хорошо. У меня будет цель в жизни, для этого я готова на все.

Губы королевы искривились:

– Как легко ты готова отказаться от тех счастливых даров, которые у тебя уже есть. Но ты молода и еще многого не знаешь – того, что может заставить тебя пожалеть о своем выборе. Нам всем приходится через это пройти.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – сказала Сифэн уже не столь самоуверенно. – О каких счастливых дарах вы говорите?

– Подлинные любовь и дружба редко достаются тем, у кого есть власть.

Королева склонила голову, и, когда ее рога коснулись поверхности пруда, по отражавшемуся в нем ночному небу пробежала красивая волнистая рябь. Она проскользнула через весь пруд в сторону второго мостика, ведущего к яблоневому деревцу, и ветви яблони засверкали.

– Это дерево – самая большая драгоценность Фэн Лу. Все эти века я хранила его для того, кому оно предназначено.

– Для того, чья судьба – объединить царства и установить на континенте мир? – Сердце Сифэн забилось сильнее при мысли, что этим человеком может оказаться она. Возможно, именно ей выпал этот славный жребий, и Гума говорила о нем, когда предрекала девушке судьбу Императрицы.

– Воды говорят о двух переплетающихся великих предназначениях. Одно из них может стать спасением для Фэн Лу, другое может привести его к гибели. Это дерево, возможно, предназначено для тебя… или для нее.

Для нее. Всего два слова, но в них так много смысла.

Первое значение: оно может быть не для тебя. Второе значение: есть другая женщина. И третье: ее судьба может быть более великой, чем твоя.

– Шут, – твердо произнесла Сифэн. Ее глаза застилала пелена, как в тот день, когда ей привиделось, как она уничтожает Нин. Внезапно каждую клеточку ее тела пронизала неодолимая жажда сжечь деревце до корней, поднести к его ветвям горящий факел и с наслаждением наблюдать, как пламя превращает их в осыпающийся пепел. Еще мгновение назад хранимая тэнгару величайшая святыня, а теперь – горстка тлеющих угольков, чья жизнь мимолетна. А там посмотрим, сможет ли Шут – этот прелестный мечтательный Шут с длинными ресницами – помешать Сифэн воплотить ее великое предназначение.

Однако мысли ее вскоре прояснились и от злобы не осталось и следа. Представив умирающими эти чудесные бело-розовые соцветия, она почувствовала, как по щеке ее катится слеза.

– Если это дерево предназначено для нее, надеюсь, она сможет его найти.

– Ах! – Улыбка королевы таила в себе невыразимую печаль. Она положила лапку на руку Сифэн.

– Боюсь, вся твоя жизнь будет сражением с собой, но ты должна всегда помнить об этой, светлой стороне своей натуры. Позволь ей победить живущую в тебе тьму, и тогда, кто знает, быть может, именно ты принесешь спасение для всех нас.

– Я не знаю, как победить, – прошептала девушка, слезы обожгли ей глаза. – Как уничтожить эту тварь… это чудовище, которое сидит внутри и не отпускает меня, куда бы я ни шла?

– Тебе придется выбирать, – королева впилась в нее исступленным, неистовым взглядом. – Ты хочешь стать Императрицей, чтобы обрести власть над своей жизнью, но она у тебя и так уже есть. У тебя есть яд, но есть и противоядие, и ты не отступишь, если таким будет твой выбор. И помни: это будет жестокая битва, если в дело вмешается он.

Внезапно Сифэн уловила движение на поверхности пруда. Вода все еще была покрыта легкой рябью, и вдруг на ней появилось темное пятно. Оно напоминало распахнутый зев пещеры, внутри которой скрывался кто-то – девушка это чувствовала – уже давно ее поджидавший. Она в страхе отвернулась, узнав существо, притаившееся внутри.

– Кто он, этот Змеиный Бог? – спросила Сифэн, и ветви деревьев, несмотря на отсутствие ветра, затрепетали.

– Гума ни за что не признается, как много он для нее значит, – ответила королева. – Сифэн, опасайся колдовства, которое кажется слишком легким. Все имеет свою цену, она теперь знает это, узнаешь и ты. Для некоторых видов колдовства нужна кровь. Но есть и такое, для которого необходима часть тебя самой и которое съедает твою душу.

Лапка королевы напряглась, прижавшись подушечками к руке Сифэн.

– Он научил ее всему, но твоя тетя еще не полностью с ним расплатилась.

Инстинкт подсказал Сифэн, что тэнгару подразумевала не деньги. В таком случае, что же Гума была должна этому человеку? По траве пробежал ветерок, и девушке показалось, что травинки зашептали: тебя, тебя, тебя.

Пруд снова покрылся рябью, и на его поверхности отразилась Гума, она глядела вверх и, кажется, узнала Сифэн. Губы тетки печально и беззвучно назвали племянницу по имени, и покрывало из воды, разделявшее их, затрепетало.

– Ты на нее очень похожа. В вас обеих вода – стихия, которая дает вам волю принимать решения и действовать самостоятельно. Вас влечет друг к другу, словно два потока, сливающихся в одну реку.

Королева направилась к своей пагоде между деревьев. Тени от мостика нарисовали полосы на ее медного цвета фигурке.

Сифэн поднялась, во рту у нее пересохло:

– Пожалуйста, не уходите, не оставляйте меня одну.

Тэнгару обернулась с выражением сострадания на древнем лице.

– Ты не одна. Со временем ты получишь ответы на все свои вопросы, но не от меня. И все же, я дам тебе один последний совет.

– Я с почтением его выслушаю.

– За колдовство и знание часто приходится платить кровью, у которой тоже есть цена. И ты расплачиваешься каждый раз, когда добываешь кровь из бьющегося сердца. Постарайся не заплатить слишком высокую цену, ведь ты пока не понимаешь, что сколько стоит. Красота не стоит твоей души.

Она знала про кроликов. Сифэн охватило негодование. Что может знать демон о притягательной силе ее лица, единственного дара, которым наградили ее боги? Однако, когда королева приблизилась к ней, окутанная ароматом белоснежных цветов лотоса, ее раздражение сменилось раскаянием. Кончики рогов тэнгару легонько коснулись исцеленной щеки Сифэн.

Вблизи усталость во взгляде тэнгару была особенно заметна, так же как и слабость ее тела, напоминающего нежные веточки яблоневого деревца. Земля и Фэн Лу осиротеют без нее и уже никогда не будут прежними.

– Кто будет хранить эту поляну в ваше отсутствие? – спросила Сифэн, с удивлением почувствовав печаль в собственном голосе.

– После меня будет другая. Не бойся. Мы все должны охранять дарованные нам сокровища и сражаться за них, – ее взор проник в место под мятежным сердцем Сифэн.

– Спасибо, ваше величество, за доброту.

– Хотела бы я знать, доброта ли это? Спокойной ночи, Сифэн, – мягко промолвила королева демонов, возвращаясь под сень своих деревьев. – И если однажды ты вернешься в Великий Лес, отнесись к нему с почтением. Мое тело скоро обратится в прах. Мы не встретимся больше.

12

Сон Сифэн был крепок, но все же на следующее утро она чувствовала себя разбитой, вспоминая загадки и недосказанность в речах королевы. Даже если у нее и была способность уничтожить находившееся внутри нее, это не меняло того факта, что она приютила в себе чудовище.

Она присоединилась к сидящим за столом, на котором были вновь разложены коренья, орехи и сладкие красные вишни. Однако Вэй и Хидэки мало обращали внимания на еду: их больше беспокоило состояние Сиро. За ночь рана на плече посланника изменилась в худшую сторону.

– О боги, ваша одежда намокла от крови, – не обращая внимания на возражения, Хидэки стянул мундир с плеча Сиро, обнажив рану с неровными краями, которая приобрела зловещий желто-зеленый оттенок.

Хотя в прошлом Сифэн приходилось ежедневно перебинтовывать гниющую кожу на поврежденной ноге Гумы, она в ужасе отпрянула.

– Рана заражена. Коса была отравлена, – печально сказал Вэй. – Если б не я, вас бы не ранили.

– Вы все совершенно напрасно беспокоитесь. Это все пустяки. – Сиро натянул мундир обратно. – Вы ведь не просили, чтобы я вас спасал.

– Как бы то ни было, вы его спасли, и поэтому мы оба – ваши должники, – сказала Сифэн. – Позвольте, я принесу воды, чтобы промыть рану.

Она намочила ткань в пруду, с облегчением заметив, что при свете дня вода отражает лишь прибрежные растения – и ничего более.

Сифэн наложила на рану компресс, и Сиро вздохнул с облегчением.

– Благодарю вас, дорогая. Мне так лучше. Но я уверен, со временем все пройдет.

Через час они были готовы к отъезду. Пока Вэй и Хидэки собирали вещи, Сиро наполнил сумки запасами фруктов и воды. Сифэн соорудила метелку из упавшей ветки и подмела помост, на котором они ели. Каковы бы ни были подлинные чувства тэнгару по отношению к людям, они вели себя с ними справедливо и щедро, и Сифэн старалась отплатить им тем же, насколько это было возможно.

Вэй подошел с цветами, окраска которых напоминала небо на рассвете: розовые с золотистым оттенком и лиловые – со всем тщанием он сплел их в гирлянды.

– Я сделал их рано утром. Для королевы, – объяснил он, и Сифэн ощутила прилив нежности, растроганная тем, что их объединил общий порыв.

Один из тэнгару приблизился к их маленькому лагерю.

– Наша королева желает вам счастливого пути. Рядом с местом, где пасутся ваши лошади, вы снова увидите тропу. Двигайтесь по ней на север в сторону города.

Сифэн и Вэй переглянулись.

– Мы сошли с тропы примерно неделю тому назад. Значит ли это, что она придвинулась ближе для нашего удобства? – спросил Вэй.

Хидэки хмыкнул, но тэнгару окинул их ледяным взглядом.

– У вас есть кое-что, чтобы передать королеве, давайте я ей это отнесу.

Он наклонил голову так, чтобы Вэй смог обернуть цветы вокруг его гривы.

– Так мы больше не сможем повидаться с Ее величеством? – спросил Сиро.

– Она устала. Но она желает вам удачи и просит, чтобы вы не забывали с почтением относиться к лесу.

Не сказав больше ни слова, демон исчез, и Вэй подсадил Сифэн на старую серую кобылу. Пока мужчины заканчивали последние приготовления, прежде чем сесть на своих коней, Сифэн, обернувшись, смотрела на озеро. Сегодня гирлянды из цветов вокруг пагоды выглядели увядшими, кремовые лепестки пожелтели на солнце, и нигде не видно было никаких признаков присутствия королевы демонов. Возможно, ее не стало этой ночью… или, может быть, своим глубоким, непроницаемым взглядом она наблюдает за ними из-под своего укрытия под сенью деревьев.

– О Великие небесные боги, – шептала Сифэн, прикрыв глаза, – примите дух королевы под свою защиту и позвольте ей найти покой в ваших вечных чертогах.

Никогда прежде боги не благоволили ответить на ее молитвы, но сегодня она надеялась на их снисхождение.

Вновь поглядев на воду, настолько зеркально гладкую, что она сама казалась кусочком неба, Сифэн задумалась о том, суждено ли ей когда-нибудь еще увидеть это место. Какая-то часть ее души жаждала остаться здесь.

Но вскоре все сели на своих коней и вновь оказались посреди Великого Леса, на тропе, вьющейся среди деревьев, и поляна исчезла как прекрасное сновидение.

К ночи они достигли Императорского Города.

Тропа превратилась в широкую мощенную булыжником дорогу, по сторонам которой через каждую милю были установлены императорские стяги. Сифэн разглядывала изображения дракона с заключенным в окружности его согнутого когтя лесом и вспоминала, что три недели назад уже видела эту эмблему во время процессии с наложницей. Они обгоняли людей, ведущих под уздцы ослов или толкающих тележки с товарами. Вскоре на их пути оказался широкий каменный мост. Внизу стремительно неслась вода, и люди грузили небольшие суда мешками с углем, дровами и рисом, предназначавшимися для городских обитателей. За рвом в отдалении Сифэн рассмотрела еще два таких же моста.

– Я и подумать не могла, что на свете может быть столько народу, – сказала она Хидэки, посторонившемуся, чтобы пропустить большой караван. Сопровождавшие караван люди глазели на его изящного даговадского коня и переговаривались между собой на незнакомом языке.

– В городе много разных возможностей. Здесь люди мечтают найти для себя лучшую долю. Видите этих людей с грубыми деревянными пиками? Скорее всего, это рекруты, надеющиеся присоединиться к Императорской армии.

Сифэн обратила внимание, что среди путников было много молодых женщин. Некоторые из них явно были швеями, они были нагружены рулонами материй и корзинами с готовыми вещами. Она узнала дешевый шелк, какой они обычно использовали с Гумой.

– Они, как видно, покупают это на загородных рынках. Думаю, в городе шелк стоит гораздо дороже.

– Наверняка так оно и есть. Чем ближе ко дворцу, тем выше пошлины, по крайней мере, в Камацу дело обстоит именно так. – Хидэки проследил взглядом за девушкой, с трудом тащившей на себе сразу четыре рулона ткани. – В моей стране шелк стоит огромных денег.

Сифэн согласно кивнула. Шелк производился только в Царстве Великого Леса, императорские законы запрещали вывозить шелковичных червей за его пределы. Гума вечно ворчала по поводу абсурдных пошлин, которые им приходилось платить за материю, хотя прибыль, получаемая государством, была и без того велика.

У остальных юных путешественниц, как и у самой Сифэн, имелись при себе весьма скромные пожитки. Может, и они направлялись в Город с такой же, как у нее, надеждой на удачу?

– Шут, – пробормотала она, изучая их лица, но все они были простенькие и ничем особенным не выделялись, так что вскоре ей наскучило это занятие, и она сосредоточила свое внимание на воротах.

Город был окружен каменными стенами высотой в несколько сот футов. Воины несли дозор на верхушках башен, возвышавшихся над блестящими золотыми воротами, украшенными резными изображениями стоящих на задних лапах драконов. Огромные створы ворот были распахнуты, по сторонам их стояла вооруженная охрана, наблюдающая за толпой.

Мужчины с самодельными копьями сгрудились возле одного из стражей. По-видимому, он объяснял им дорогу. Сифэн разобрала слова поле для учений и завтра после полудня и поняла, что предположение Хидэки было верным: они пришли, чтобы попытаться получить место в войске Императора Цзюня. На ее взгляд, со своими хворостинами, претендующими на звание копий, они выглядели до смешного по-деревенски.

Она посмотрела на Вэя: с выражением мрачного восторга на лице он изучал оружие императорских гвардейцев – изящно выделанные арбалеты, стрелы с железными наконечниками и ножны, выкованные из лучшей бронзы. Ей легко было представить его в доспехах, вооруженного таким же прекрасным и смертоносным оружием. Она не сомневалась, что, окажись он на поле для учений, он с легкостью затмит всех этих надеющихся на удачу рекрутов.

Каких высот он мог бы достичь, если бы только у него была возможность учиться! – думала Сифэн.

Сиро показал страже свиток с печатью царя Камацу, и их пропустили без затруднений. Сифэн заметила, как заинтересованно стражи разглядывали черных коней ее спутников. Никто из них не обратил внимания на ее старую кобылу, а значит, и на нее саму. Сифэн на мгновение пожалела, что не настояла на том, чтобы самой ехать на одном из даговадских коней.

Дорога расширилась, превратившись в оживленную улицу, окаймленную фруктовыми деревьями и изящными постройками, и сразу же уши Сифэн наполнились разнообразными звуками, а глаза начали разбегаться от множества впечатлений. Ей никогда не приходилось видеть одновременно столько народу: мужчины и женщины, молодые и старые, с волосами самых разнообразных оттенков между черным и каштановым, с кожей золотистой, желтовато-коричневой или черной, как эбеновое дерево. Здесь были монахи, чиновники, купцы и портнихи в шелках всех возможных оттенков, идущие пешком, едущие верхом или ведущие лошадей, быков, овец или верблюдов. Они высыпали из таверн и постоялых дворов с покатыми кровлями, из ворот монастырей и складских помещений, наполненных громоздкими ящиками и мебелью.

От тележек со снедью, стоящих по обочинам, доносились запахи жарящихся чеснока, лука и перца, а на многочисленных прилавках были выставлены на продажу все мыслимые виды ароматных специй: шафран и ваниль, гвоздика и мускатный орех, имбирь и корица. На площади был устроен помост, на котором выступали танцоры; старый человек аккомпанировал им на чужеземном инструменте, похожем на скрипку. Струны его были сделаны из скрученного шелка, и, когда старик проводил по ним смычком со струнами из конского волоса, возникала ритмичная мелодия.

Сифэн обернулась к Сиро, чтобы спросить, есть ли у них в Камацу похожие скрипки, но увидела, что лицо его покрыто стало болезненно-бледным. Он еле удерживался в седле, на лбу выступил пот.

Хидэки с угрюмым выражением усадил его покрепче.

– Поддержи его, Вэй. Я разузнаю насчет врача.

Он отъехал, но спустя несколько минут вернулся, запыхавшийся.

– Мы находимся в торговом районе, довольно далеко от лучших городских докторов, здесь есть только один в конце улицы. Но тут вот какая вещь: это женщина.

– Вы имеете в виду, что она – знахарка? – спросила Сифэн. В бедных деревнях в окрестностях ее городка встречались женщины, искушенные в целительстве с помощью лечебных трав. Но в большинстве случаев их звали при трудных родах или чтобы помочь избавиться от нежелательной беременности. Если же случалось что-либо действительно серьезное, люди приглашали искусного и дорогостоящего мужчину-врача.

Вэй покачал головой.

– Нельзя ли найти кого-нибудь еще? Наверняка тут поблизости есть другой врач.

– Она настоящий врач и до нее ближе всего, но все-таки… – Хидэки закусил губу.

Сиро повис на руках у Вэя, и Сифэн издала неодобрительный возглас. Мужчины посмотрели на нее с удивлением.

– Она для нас сейчас – наилучший шанс. Надо посмотреть, сможет ли она помочь, это лучше, чем стоять тут на месте и ждать, пока Сиро станет еще хуже. Не захочешь же ты рисковать его жизнью? – Вэю не понравилась ее напористая манера говорить, но при этом обоим мужчинам нечего было ей возразить по существу.

– Ну что ж, тогда едем к женщине-врачу, – подытожил Хидэки.

Они отыскали аккуратный домик, стоящий в тихом переулке позади главной улицы. Домик был двухэтажный, выступающая вперед изогнутая кровля затеняла открытую веранду. Им навстречу вышла высокая женщина, на вид она была старше Сифэн, но все еще молода, волосы ее были столь черны, что в тени отдавали синевой.

– Ваше имя Бохай, госпожа? – обратился к ней Хидэки. – Мы ищем врача для нашего раненого друга.

– Да, моя фамилия Бохай, – у женщины был низкий мелодичный голос. К удивлению Сифэн, она говорила на общепринятом языке с тем же певучим акцентом камацуйского наречия, что Сиро и Хидэки. У Хидэки также был изумленный вид, но он не произнес ни слова и лишь наблюдал, как женщина, подойдя к Сиро, изучает его лицо. Сифэн сразу же пришла к заключению, что женщина не отличается красотой. Тем не менее что-то располагающее было во взгляде ее умных глаз, плоском прямом носе и крупных губах, которыми она прикоснулась ко лбу Сиро.

– Этот человек опасно болен. Занесите его в дом. Вы можете привязать лошадей позади дома.

Хидэки мгновенно спрыгнул с коня и внес Сиро внутрь, положив его на один из нескольких чистых тюфяков в помещении рядом с передней комнатой. Сифэн последовала за ним, с любопытством оглядывая полки, уставленные банками с корешками, травами и порошками, на каждой из которых была этикетка с надписью, сделанной аккуратным каллиграфическим почерком образованной женщины.

Врач посмотрела на Сифэн, как будто собиралась что-то сказать, но затем повернулась к Хидэки:

– Не могли бы вы принести мне банки с корнем пиона и волчьей ягодой? Они в передней комнате на нижней полке.

Сифэн, слегка раздосадованная, наблюдала, как он ринулся доставать необходимое. Возможно, женщина полагает, что Сифэн не умеет читать?

– Могу я чем-нибудь помочь? – спросила она с вызовом.

Женщина склонила над Сиро свою иссиня-черную голову, исследуя его рану. Его глаза были закрыты, он тяжело дышал.

– Не сейчас, благодарю вас, – последовал ответ безразличным тоном. Она оттянула одежду у него на плече, и Сифэн увидела, что его рана приобрела еще более угрожающий вид. Ее неровные края сочились бледно-зеленым гноем, и исходящий от нее кисловато-сладкий запах заставил Сифэн зажать нос.

Хидэки ворвался в комнату с двумя маленькими банками, за ним следовал Вэй.

– С ним все в порядке? – спросил Вэй у Сифэн, погладив ее по плечу.

– Я не знаю.

Глаза Сиро были по-прежнему закрыты, он морщился и скрипел зубами от боли, пока врач прочищала его рану с помощью кусочка влажной ткани. Затем, с помощью ступки и пестика, она стала готовить лекарство, смешивая и растирая корни, порошок и другие ингредиенты. Некоторые из составляющих она при этом взвешивала на весах, и, когда смесь превратилась в белую пасту, она осторожно наложила ее на рану.

– Это старинное средство, которое очистит рану, – объяснила она Хидэки, по-видимому, почувствовав, что именно в его ведении находится забота о здоровье Сиро. – Корень пеона устранит заражение. Это должно занять несколько дней, а затем я добавлю мазь, которая ускорит заживление кожи.

Своей манерой говорить, спокойной, свидетельствующей об уме и образованности, она напоминала Сиро.

– Для меня оказалось приятным сюрпризом узнать, что лечением моего друга занимается наша соотечественница, – благодарно произнес воин. Он, казалось, напрочь забыл о своих сомнениях в правомерности обращения к женщине-врачу.

– Вижу, что меня выдал мой акцент, – женщина одарила его быстрой улыбкой.

– Поскольку лечение займет несколько дней, мы должны найти, где остановиться. Вернее, думаю, это я должен, – Хидэки взглянул на Сифэн и Вэя. – Мне не хотелось бы вас обоих задерживать. Вы и так были к нам чрезвычайно добры и потеряли много времени.

– Это самое малое, что мы можем сделать. Мы ведь теперь друзья, – ответил Вэй.

Сифэн колебалась. Она только теперь начала осознавать, что находится чрезвычайно близко от дворца. Ей следовало найти способ проникнуть туда, а также придумать, что делать с Вэем. Она вспомнила, с какой завистью он разглядывал доспехи городских стражей и о том, что завтра состоятся военные учения. Отсрочка может помочь ей найти решение.

– У меня никогда не было много друзей, – призналась она, глядя на бледное, осунувшееся лицо Сиро. – И теперь я понимаю, насколько они мне дороги. Я хочу остаться с вами до его полного исцеления.

Хидэки просиял:

– В таком случае договорились. Я отправлюсь поискать, где можно остановиться.

– Что до этого, – сказала врач, бинтуя плечо Сиро мягкой тканью, – вы все можете здесь пожить, пока ваш друг полностью не выздоровеет. Я буду рада, если вы здесь остановитесь.

– Это так благородно с вашей стороны, госпожа, – Хидэки полез за кошельком, но врач остановила его.

– Я не беру плату то тех пор, пока мой пациент полностью не поправится. И, пожалуйста, зовите меня Акира.

13

Акира предложила им остановиться у себя в доме, но было ясно, что в обмен на это она ожидает от них участия в домашних делах. Она отправила Хидэки за водой к колодцу, Вэя – на рынок, чтобы купить еды на ужин. И снова она первым делом повернулась к Сифэн, как будто хотела ее о чем-то попросить, но опять передумала. Слегка обиженная, Сифэн, не дожидаясь просьб, принесла с улицы их вещи, нужные для ночлега. Когда Сиро заснул со спокойным лицом, теперь уже не таким бледным, Акира обратилась к Сифэн:

– Сегодня Хидэки останется рядом с Сиро на ночь. Если вы поможете мне приготовить комнату наверху, вы с Вэем можете спать там.

Сифэн последовала за ней, попутно отмечая про себя, что повсюду в доме необычайно чисто и аккуратно. Врач, по-видимому, жила небогато, но также было ясно, что голодать ей никогда не приходилось.

– Вы давно переехали сюда из Камацу?

– Моя мать родом из Камацу, но я родилась здесь, в Императорском Городе. Во дворце.

Сифэн вздрогнула.

– Так вы – аристократка?

– К сожалению, нет. Но мой отец занимает определенное положение при дворе. Можно сказать, что он настоящий доктор.

Акира изучающе смотрела на нее со странным выражением, смесью жалости и раздражения.

Она заговорила медленно, как с ребенком:

– Я имею в виду, что он – личный врач Императора и Императрицы.

– Да, спасибо. Я поняла, – ответила Сифэн, ошеломленная настолько, что не почувствовала досады от того, что эта женщина считала ее глупой. Минуту назад она ломала голову над тем, как проникнуть во дворец, и вот теперь у нее в руках, возможно, оказался ключ к решению этой задачи: дочь императорского врача.

– Вы предпочитаете жить самостоятельно, а не во дворце со своим отцом?

– Кто находится ближе к Императору, чем тот, кто заботится о нем во время болезни? Человек, занимающий столь высокое положение, никогда не признает внебрачную дочь, однако, пусть и нехотя, он может помогать ей выжить, – ее взгляд резанул Сифэн. – Извините, если это вас как-то задевает.

Сравнив грязную развалюху Гумы с ухоженным домиком Акиры, Сифэн подавила в себе раздражение. Она была гостьей под этой крышей, и совершенно неважно, что она чувствует на самом деле.

– Меня это совершенно не задевает, поскольку я и сама незаконнорожденная, – сказала она, стараясь не сбиваться с вежливого тона. – Только моему отцу никогда и в голову не приходило помочь мне хоть в чем-то.

Врач, следовало отдать ей должное, покраснела.

– Простите меня. Я не собиралась жаловаться. Я отдаю себе отчет, насколько мне повезло, что я могу содержать себя, не имея мужа. И, в любом случае, кто бы взял меня в жены? Мне не выпало счастья родиться такой же красавицей, как вы.

Улыбка смягчила горечь ее слов.

– Вы позволите мне загладить свою вину, предложив вам чаю?

Сифэн согласилась, довольная тем, что, казавшаяся столь уравновешенной, Акира ни в чем не была похожа на женщин из их городка – завистливых и всегда готовых осудить ближнего.

Внизу Акира налила ей чаю и положила для нее на тарелочку сладкий рисовый пирог.

– Множество раз я представляла в своем воображении встречу с отцом, но ему не дозволено покидать дворец. Он подобен соловью из старой легенды, запертому в золоченой клетке, чтобы петь лишь для одного Императора.

Она рассматривала Сифэн:

– Ваша кожа такая же бледная, как, должно быть, у Императрицы. Мне приходилось слышать, что она и ее придворные дамы никогда не бывают на солнце без того, чтобы их не окружала сотня слуг, держащих над ними шелковые покровы.

– Я всегда надевала шляпу, если мне приходилось выходить на улицу. Моя тетка вечно опасалась, что, вместо того, чтобы выглядеть как знатная женщина, я буду похожа на деревенскую девчонку, загорелую от работы в поле.

Сифэн погладила нарисованного на ее чашке кролика. Капля чая стекала по изображению, напоминая кровь, изливающуюся из его сердца.

Возвратился Хидэки, и Сифэн почувствовала облегчение оттого, что Акира переключила внимание на него.

– Для меня честь принимать у себя гостей с родины моей матери. Я полагаю, вы и посланник Сиро приехали из Камацу по государственным делам.

Она посмотрела на Сифэн:

– А с какой целью путешествуете вы с мужем?

Сифэн опять столкнулась с предположением, что она принадлежит Вэю, что у нее нет собственной воли. Ее забавляла мысль о том, что бы они сказали, если б услышали от нее, что они, возможно, сидят сейчас в присутствии будущей Императрицы Фэн Лу.

– Моя тетка хотела, чтобы я попытала счастья при дворе… постаралась стать придворной дамой. Это моя судьба.

Хидэки поперхнулся чаем.

– Я этого не знал. Я думал, что Вэй хочет открыть свое дело в городе. Ваша Гума разъяснила, хорошая это судьба или плохая?

– Даже величайший ясновидец не способен предугадать, чем закончится история какого-либо человека. В любом случае мы с Вэем этого еще не обсуждали, – у Сифэн все сжалось внутри. Именно такого рода разговоров она стремилась избегать, но на этот раз не смогла.

– Придворным дамам Императрицы не позволено общаться с мужчинами. Возможно, вам придется расстаться с ним навсегда, – заметила Акира. Правдивая мысль, высказанная посторонним человеком, вызывала еще большую боль.

– Императорский двор – опасное место, – угрюмо сказал Хидэки. – Это гнездилище власти и тех, кто ею отравлен. Оно как песчаная яма в пустыне: вы не замечаете ее до тех пор, пока в нее не попадете, а тогда уже бывает слишком поздно. Вы изо всех сил пытаетесь найти опору, но очень скоро скатываетесь на самое дно.

Сифэн перевела взгляд на Акиру, и та глубокомысленно кивнула, хотя вряд ли могла знать о придворной жизни намного больше, чем Сифэн. Сифэн с трудом удерживалась, чтобы не возвести глаза к потолку, показав свое пренебрежительное отношение.

– Что бы вы ни делали, за вами следит десяток других придворных в надежде, что вы потерпите неудачу и они получат свой шанс, – продолжал Хидэки. – Это сумасшествие: отчаянно пытаться взобраться на вершину, каким бы коварным и скользким не оказался путь к ней.

– Так вот что вы обо мне думаете, – Сифэн со стуком поставила чашку на стол. Они смели сомневаться в ней. – Что я глупая, пустоголовая и моя Гума отправила меня ко двору, не подготовив сперва.

– У меня нет сомнений, что она хотела для вас лучшей доли, – встревоженно сказал он. – Однако в моей стране матери прилагают все силы, чтобы держать своих дочерей подальше от дворца. Мне приходилось наблюдать, что придворная жизнь делает с человеком с добрым сердцем. Я видел, как обращались с Сиро просто потому, что он ростом ниже других мужчин. Придворные со своими собаками ведут себя добрее, чем с ним.

– Даже Императрице не удается избежать жестокого отношения, – добавила Акира. – Она дала короне троих сыновей, но очень хочет иметь дочь, хотя ей уже почти пятьдесят. Сплетники говорят, что она отмечает каждый праздник выкидышем.

– О, если бы я была Императрицей, – тихо, с угрожающей интонацией произнесла Сифэн, – я бы научила их уважать себя. Я бы казнила каждого, кто осмелится сказать хоть слово против меня. И это распространялось бы и на тех, кто посмеет говорить дурно о моих друзьях.

Она посмотрела на неподвижную фигуру Сиро, лежащего в соседней комнате. Он был таким добрым и кротким, и он спас Вэю жизнь. Да, она с наслаждением приговорила бы его мучителей к жестокой медленной смерти.

В комнате повисло долгое напряженное молчание, в ее ушах звенели только что произнесенные ею беспощадные слова. Откуда они пришли к ней? Не тварь ли, живущая в ней, снова выдохнула эти чудовищные мысли из ее рта?

– Я также была бы милостива к тем, кто этого заслуживает, – поспешно сказала она. – Я бы возвысила своих друзей и была бы добра к подданным.

Лицо Хидэки разгладилось, хотя губы были все еще поджаты.

– В таком случае с вами бы считались при дворе.

В эту минуту в комнату вошел довольный, порозовевший Вэй, и Сифэн радостно поднялась ему навстречу. По просьбе врача он занес купленную еду в соседнюю комнату. Раскладывая покупки по полкам, он взглянул на Сифэн:

– У тебя все в порядке?

– Со мной все хорошо. Просто досадно, что каждый берется осуждать меня и то, к чему я стремлюсь. Я рассказала им о желании Гумы, чтобы я служила во дворце.

Оживление Вэя испарилось.

– Тебе не следовало начинать этот разговор. Хидэки очень мрачно смотрит на все, что связано с Императором, включая его армию. Я слыхал на рынке, что завтра на учебном плацу они будут отбирать солдат для службы в армии…

– У Сифэн чаще забилось сердце.

– Да, я знаю. Я думаю, ты мог бы пойти и…

– Но это все старые мечты. Я бы предпочел остаться здесь, в городе, вместе с тобой.

«Но как же я, – беспомощно думала она. – Как насчет того, что я предпочитаю?»

– По дороге на рынок я прошел через кузнечный квартал. Там будет несложно найти работу.

– Но это не то, чем ты на самом деле хотел бы заниматься, – заспорила она, видя, что он колеблется и его страстная мечта до сих пор при нем. Если бы только ей удалось убедить его, что его подлинное предназначение связано с армией! А если, получив доступ в Императорский Дворец, он поможет и ей попасть туда, обратившись к вышестоящим офицерам и их женам, которые, возможно, упомянут ее в разговоре с Императрицей, так это еще лучше!

Однако Вэй решительно замотал головой:

– Изготовление мечей – это ремесло, которому я обучен, и, кроме того, оно приносит деньги. Я смогу заботиться о тебе. Тебе не придется служить при дворе, как хотела эта ведьма.

– Королева тэнгару сказала мне, что все равно однажды я попаду во дворец. – Сифэн положила руку на сердце. – И она сказала, что это правда. Что-то, что живет внутри меня, угрожает меня отравить.

Вэй взял ее лицо в свои ладони:

– Помимо того, что вложила в тебя твоя Гума, в тебе нет никакого зла. Вот что, скорее всего, имела в виду королева.

– Она сказала, что, по своему выбору, я могу перестать слушать тварь, и тогда она покинет меня, – по ее щеке скатилась слеза. – Я могла бы спасти себя, но и других тоже. Но я боюсь, Вэй. Я боюсь, что мне не хватит сил и чудовище поглотит меня.

Мозолистой рукой он нежно вытер ее слезы.

– Ты достаточно сильная. Не ты ли решила оставить Гуму и уехать вместе со мной? Она пыталась сделать из тебя такую же ненормальную, как она сама, но ты этого не видишь, потому что по каким-то причинам любишь ее.

– Вэй…

– Выслушай меня. Она тебя растила, как крестьянин растит скот. Для определенной цели, а не для любви. Она никогда тебя не понимала. Ты должна от нее избавиться, Сифэн, и стать свободной.

– Тебя послушать, так все так просто.

– Это и правда просто. Забудь про нее и про то, чему она тебя учила. – Вэй указал рукой на ее сердце: – Не позволяй никому, кроме меня, владеть им. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Я много лет стараюсь донести это до тебя.

Сифэн прикрыла глаза, пытаясь представить себе жизнь, которую он ей описывал: тихий дом, в котором они будут растить детей с таким же, как у него, сердцем, сердцем, умеющим глубоко и преданно любить. Она могла бы навсегда забыть о Гуме и о своем предназначении.

«Но чего хочу я сама?»

Выбрав Вэя, она выберет безвестность. Он оградит ее от мира, и вся ее жизнь будет протекать в стенах собственного дома. Каждый день ее будут мучить подозрения, что их дети могли унаследовать от нее ее внутреннее чудовище. Вэй навсегда будет принадлежать ей, но это не принесет ей славы: не к чему будет стремиться, никто не будет ею восхищаться, не за что будет сражаться. Любовь к Вэю может означать конец ее свободы, которая еще даже по-настоящему не началась.

Однако любовь к Гуме может означать для нее потерю рассудка.

Тварь будет отравлять ее изнутри, она будет слабеть с каждым днем, пока наконец не потеряет волю к сопротивлению. И даже если она сбежит на край света, чудовище все равно будет с ней, рождая в ней темное, злое отчаяние, преследуя ее во сне и вселяя в нее ужас при пробуждении. Тэнгару предсказала, что два предназначения изменят их мир, но которое из них принадлежит ей? Спасет ли она себя и Фэн Лу, или приведет его к разрушению?

По утверждению королевы тэнгару, Сифэн несет в себе одновременно яд и противоядие. Каким-то образом она должна обнаружить в себе противоядие, что бы это ни было, и она должна все выдержать.

– Я боюсь, – снова сказала она.

Вэй погладил ее по голове.

– Я знаю. Но я с тобой, и всегда буду.

«Если бы ты только знал», – хотела она сказать, но не смогла».

Вместо этого она промолчала, позволив ему верить в сказанное им. И это было самое лучшее из того, что она могла для него сделать.

14

На следующее утро Сифэн отправилась в сад Акиры и, встав на колени, стала рвать цветы, чтобы украсить ими комнату Сиро. Тяжелые облака, закрывшие солнце, предвещали дождь, однако Сифэн, подняв лицо к небу, с наслаждением вдыхала запахи приближающейся грозы.

– Хмурая сегодня погода, – сказал Хидэки, кормивший на дворе лошадей. – Неужели вы с Вэем, несмотря на это, собираетесь в город?

– Надеюсь, что да. Мне бы хотелось увидеть и разузнать побольше.

На самом деле в мыслях у нее была совершенно определенная цель. Она ухватила стебель цветка и выдернула его из земли, чувствуя удовлетворение от преодоленного сопротивления. Если Вэй отказывается ухватиться за собственную мечту, что ж – она сделает это за него. Ей стало больно при мысли, что, помогая ему, она, возможно, его теряет и должна будет расстаться с ним навсегда.

«Но я люблю его, – уговаривала она себя, – а значит, если это сделает его счастливым, я должна буду отпустить его от себя. Я делаю это ради Вэя».

Она старалась не обращать внимания на тихий насмешливый голос внутри себя, для которого эти ее мысли были неубедительны, которому была прекрасно известна неприглядная правда: на выбранном ею пути ее собственное счастье всегда будет на первом месте.

Шаркая сапогами по грязи, к ней подошел Хидэки.

– Простите, если я вас вчера обидел. Я этого не хотел, – неуклюже произнес он. – Вы раньше никогда не упоминали о том, что направляетесь ко двору, поэтому ваши слова застали меня врасплох. Я просто хотел вас предупредить об опасностях, которые могут вам встретиться на этом пути.

Сифэн сосредоточенно разглядывала цветы перед собой.

– Мы с Вэем тоже не обсуждали это между собой. Но мне хочется исполнить волю своей тетки.

Он прочистил горло:

– В таком случае я позволю себе дать вам один совет. Не знаю, какие тут порядки, но в Камацу евнухи обладают очень большой властью.

– Полумужчины?

Воин вздрогнул от неожиданности:

– Вообще-то это довольно серьезное оскорбление.

– Моя Гума их так называла, – вспомнила Сифэн. – Но она всегда утверждала, что наложницы опасней. Я знаю, что евнухи охраняют царский гарем и что во дворце у них много других обязанностей. И все же, так ли много власти может сосредоточить в своих руках всего лишь слуга?

– Вы будете удивлены. Некоторые из них пользуются при дворе большим уважением и даже обучают принцев. У нашей царицы есть фаворит, которому она доверяет секреты. Если вы отправитесь ко двору, постарайтесь подружиться с евнухами. Эта дружба может оказаться для вас полезной.

Он подбодрил ее кивком головы, и ей стало стыдно из-за своей презрительной манеры в обращении с ним накануне.

– Хотите присоединиться к нам с Вэем для прогулки? Я только отнесу это Сиро, и можно идти.

Она просияла в ответ на его согласие и отправилась в комнату с лежаками, найдя там Сиро сидящим на постели и беседующим с Акирой. При виде цветов лицо его просветлело.

– Вы принесли мне целый сад. Спасибо, дорогая.

– Это только справедливо, ведь вы не можете сегодня выйти вместе с нами из дому, – ответила Сифэн.

– Вам следует захватить с собой зонт, – с натянутым выражением произнесла Акира, вручая его Сифэн и при этом не глядя на нее. Отодвинув в сторону вазу с цветами, она стала поправлять подушку в изголовье у Сиро.

– Акира чрезвычайно заботлива, – заметила Сифэн, обращаясь к ожидавшим ее снаружи Хидэки и Вэю. – Кажется, она приревновала, когда я принесла Сиро цветы.

– Лучше не становиться между целителем и пациентом, – ответил Вэй. – В какую сторону мы идем?

– Мне хотелось бы увидеть кузнечный квартал, о котором ты рассказывал.

По его виду она старалась определить, понимает ли он ее намерения, но он лишь с благодушным видом повел их в указанном направлении, по дороге болтая с Хидэки о видах щитов. Она полагала, что поле для тренировок должно находиться неподалеку от мастерских, изготовляющих мечи, и – о чудо, – на пути через квартал им навстречу стали попадаться мужчины с самодельным оружием вроде того, что она видела накануне.

– Пойдемте в ту сторону, – предложила она, желая не отставать от рекрутов. – Мне хочется посмотреть на городской сад.

Несмотря на надвигающийся дождь, торговцы выложили на прилавки свой товар, раскрыв над ним маленькие зонтики в надежде уберечь выставленные изделия от воды. Спустя мгновение открылся вид на тренировочное поле, занимающее большую часть квартала и окруженное школами и городскими учреждениями.

Сифэн посмотрела на Вэя. Он замолк на полуслове, устремив взгляд на мечи, мишени и арбалеты.

– Императорская армия тренируется здесь? – наивно спросил он. – Разве они не тренируются втайне, на дворцовой территории, чтобы не раскрывать врагу свою тактику?

– Скорее всего, здесь отрабатывают элементарные приемы, – несмотря на неодобрительное отношение к Императорской армии, Хидэки, казалось, был заинтересован не меньше Вэя. – Похоже, они сегодня устроили испытания для желающих поступить на службу.

Не составляло труда отличить новобранцев, стоящих, тараща глаза, со своим самодельным оружием, от настоящих солдат – обнаженных по пояс, бритых наголо, в одинаковых, свободного покроя, красных с золотом штанах. Несколько солдат высыпали на поле из ящиков копья, мечи и гранитные валуны; по периметру площадки расположились всадники, наблюдая за происходящим. Эти сидящие на конях воины были полностью облачены в доспехи, на вид казавшиеся выкованными из чистого золота.

– Это капитан? – спросила Сифэн, найдя среди них глазами самого старшего по возрасту.

Вэй восторженно помотал головой:

– Капитаны не носят такие дорогие доспехи. Это, должно быть, сам генерал, производящий смотр своих младших офицеров.

Солдаты на поле разделились на четыре группы для показательных учений. Одна группа бегала по краю поля, их руки и ноги двигались в едином ритме; другое подразделение сосредоточилось на дальнем конце площадки, поочередно бросая булыжники как можно дальше. Третья группа метала копья в наполненные песком мешки, а четвертая, разобравшись на пары, занялась фехтованием.

Сифэн опять взглянула на Вэя: блестящими глазами он следил за поединком на мечах. Что бы он ни говорил, его мечта о карьере воина никуда не исчезла. Его тело, разбуженное звоном мелькающих мечей, распирала рвущаяся наружу энергия. Видя его радость, она ощущала борьбу в своем сердце.

«Я делаю это для тебя, любимый», – думала она, вновь оставляя без внимания идущий из глубины тихий сардонический смех твари.

– Присоединись к ним, – подзадорила она его.

Он громко расхохотался в ответ:

– Ты это всерьез? Эти люди тренировались годами. Они меня заколют как дикого кабана.

– Ты не хуже любого из них, – твердо сказала она.

Не отрывая глаз от площадки, Вэй губами коснулся ее лба.

Бегущие солдаты с блестящими от пота телами, не сбавляя темпа, поравнялись с ними. Они были разного роста, многие – ниже и коренастее Вэя, но у каждого из них был вид настоящего воина. Их плечи бугрились мышцами, дыхание было легким, несмотря на скорость, с которой они бежали. Вместе они составляли громаду, состоящую из силы и крепости, мощную и не знающую усталости, обученную побеждать на поле боя во имя Императора. Их глаза на бегу были устремлены вперед, к горизонту.

Кто-то захихикал поблизости, и Сифэн, обернувшись, увидела стайку девчонок примерно того же возраста, что и Нин, разглядывающих воинов с нескрываемым вожделением.

– Вот для чего, на самом деле, стоит поступить в войско, – пошутил Вэй, и Сифэн нахмурилась.

– Да, у нас такого не встретишь. По крайней мере, мне не приходилось, – с ухмылкой поддакнул ему Хидэки.

Офицеры в золотых доспехах спешились и зашагали вдоль рядов желающих поступить в войско, внимательно их рассматривая. Время от времени они указывали на подходящего кандидата и велели ему присоединиться к группе уже отобранных. У самого молодого из офицеров было открытое, дружелюбное выражение лица, глядя на него, Сифэн вспомнила Кэна. В отличие от остальных, у него были длинные густые волосы и аккуратно подстриженная бородка. От Сифэн и ее спутников его отделяло не более десяти шагов, и Сифэн молила про себя, чтобы он обернулся и указал на Вэя.

– Он не сильно старше нас с тобой, – сказала она Вэю. – По-видимому, он на очень хорошем счету у Императора, раз его облачили в золотые доспехи.

Офицеры постарше уже отобрали по меньшей мере дюжину рекрутов, но юноша медлил, наклонив голову и о чем-то задумавшись.

«Ну обернись же», – мысленно твердила Сифэн, грызя ногти от волнения. Свободные места в ряду новобранцев быстро заполнялись, а он все так же стоял, повернувшись к Вэю спиной. Много ли еще осталось незанятых мест?

– С вами все в порядке? – посмеиваясь, спросил Хидэки. – У вас вид не менее взволнованный, чем у этих претендентов.

Она опустила руку, но взгляд ее был по-прежнему прикован к молодому офицеру. Даже его манера скрещивать руки на груди напоминала ей Кэна. Он определенно выглядел добрее и уступчивее, чем его суровые старшие сослуживцы. Офицеры в золотых доспехах собрались в кружок, о чем-то тихо переговариваясь. Еще минута, и они дадут отбой и велят тем, кого не отобрали, расходиться по домам. В голове у нее колоколом звучали слова Гумы, как будто перенося ее в прошлое:

– Ты сама должна взять судьбу в свои руки.

И вот сейчас наступил этот момент.

– Я нижайше прошу меня извинить, господин, – громко сказала она, подойдя к юному офицеру.

– Сифэн, что ты делаешь? – воскликнул Вэй, но она оставила его слова без внимания.

Офицер обернулся с удивленным видом. Взглянув на него вблизи, она удостоверилась, что ему никак не больше двадцати, и снова изумилась тому, что Император мог назначить на столь высокую должность такого юнца.

– Да, в чем дело? – спросил он; его спутники с подозрением взирали на происходящее.

Сердце Сифэн бешено колотилось, ей казалось, что она теряет сознание, но она продолжила:

– Позвольте спросить, господин, не найдется ли у вас еще одного места среди бойцов-меченосцев?

В ушах у нее пульсировала кровь, в ожидании ответа она почтительно склонила голову. Он был обут в сапоги из толстой коричневой кожи, мягкой, прочной и очень красивой, глядя на которую она вспомнила о грубой обуви Вэя, вечно набивавшей ему волдыри на ногах.

– Уж не собираетесь ли вы сами поступить ко мне в войско? – в голосе юного офицера слышалась легкая ирония, но в нем была также и доброта.

Сифэн набралась духу и хотела продолжить, но тут к ним подошел другой офицер. На вид ему было около пятидесяти, и было очевидно, что улыбка – нечастый гость на его лице; строгим, с примесью недовольства тоном он обратился к молодому офицеру:

– Господин, у нас мало времени.

– Мне это известно, заместитель командующего, – спокойно ответил молодой человек и снова обратился к Сифэн: – Мне очень жаль, госпожа, но все вакансии уже заполнены.

– Но это невозможно, – заговорила она с чувством растущего отчаяния, – мой друг…

– Многие стремятся попасть на эти места. Мы не в состоянии принять всех. У нас нет возможности обучать и кормить такое количество людей, – в его голосе слышалось искреннее сожаление. – Мне не хотелось бы вас огорчать, но мы уже отобрали всех, кто нам нужен. Возможно, ваш друг сможет прийти на будущий год.

Целый год? Сифэн следила за его удаляющейся фигурой в сияющих, несмотря на отсутствие солнца, доспехах; внутри у нее как будто все оборвалось. Это был окончательный отказ.

Внезапно тварь внутри нее зашевелилась, и она заговорила помимо собственной воли:

– Неужели вы отвернетесь от подлинного мастерства?

Юный офицер остановился и медленно обернулся в ее сторону, остальные офицеры молча уставились на нее, потрясенные ее бестактностью. Сифэн сжала зубы, на лбу у нее выступили бисеринки пота. Она почти желала, чтобы тварь подсказала ей, что говорить дальше, но шевеление у нее за грудиной прекратилось так же внезапно, как и началось.

– Простите меня, господин, – запинаясь, с пылающим лицом произнесла она, – но дарование моего друга столь велико, что он заслуживает возможности продемонстрировать, на что способен. И потом, я не видела, чтобы вы выбирали кого-либо, как другие командиры. Вы носите такие же доспехи, как они, и мне кажется, что вы тоже имеете право выбирать, даже если они и старше вас по званию.

Едва произнеся эти слова, она осознала свою ошибку: заместитель командующего, обращаясь к нему, называл его «господин», а значит, был рангом ниже юноши.

Вопреки ее ожиданиям, офицер не рассмеялся в ответ на ее слова. Она стояла, опустив голову, чувствуя на себе его изучающий взгляд. Затем он с усмешкой обратился к ней:

– Вы действительно так думаете? Вашему другу повезло: вместо того, чтобы сражаться за себя самому, он перепоручил это вам.

– Он сражается сам, господин, – быстро сказала она. – Я всего лишь его посланник.

– Ну что ж, мой маленький посланник, где же он?

Сифэн повернулась к стоявшему со смущенным видом Вэю, и тот вместе с Хидэки выступил вперед.

Молодой человек оглядел их обоих:

– Вам нравятся показательные выступления?

Складка между бровями Вэя стала глубже.

– Я надеюсь, что вас не оскорбила бесцеремонность этой женщины. Я не просил ее говорить от моего имени.

Сифэн спрятала свою досаду, зная, что рано или поздно он поймет, что, благодаря ее смелости, его судьба приняла правильное направление.

– Это не оскорбление для меня. Мне понравилось, как она отстаивает ваши интересы.

Молодой человек перевел взгляд на Хидэки:

– Вы – солдат, это видно по вашей выправке. Полагаю, вы из Камацу, прибыли к нашему двору с поручением, – добавил он без тени осуждения, и пораженный Хидэки кивком подтвердил правоту его догадки.

Офицер вновь обратился к Вэю:

– С другой стороны, вы – сын Великого Леса. И, коли вы находитесь в такой компании, вы, по-видимому, и впрямь искусно владеете мечом и эта женщина говорит правду.

Вэй расправил плечи, но речь его была сдержанна:

– Я не профессионал в этом деле, господин. Я работал на ремесленника, и мне часто приходилось фехтовать с заказчиками.

После некоторого колебания он продолжал:

– Я полагаю, что у ваших людей мечи очень хорошего качества. Тем не менее по звуку, который они издают, я могу сказать, что им следовало бы быть более острыми. При ударах меча о меч звук получается слишком низкий.

Юный офицер с интересом выслушал, как Вэй описывает сорта кожи, более других подходящие для заточки и полировки клинка.

– Ну что ж, как я уже сказал вашему маленькому посланнику, наше войско полностью укомплектовано. Но, должен признаться, мне любопытно узнать, так же ли вы искусны в фехтовании, как в вашем ремесле.

– Даже лучше. Он выигрывал состязания, – выпалила Сифэн. Это было некоторое преувеличение, поскольку лишь однажды Вэю пришлось участвовать в неофициальном состязании. По правде говоря, это больше было похоже на пьяную браваду, когда молодые горожане, выпив дешевого вина, взялись за мечи, однако Вэй и в самом деле вышел из этого соревнования победителем.

– Вэй, почему бы тебе не присоединиться к нам на поле и не показать, что ты умеешь?

Ноздри Вэя трепетали, его жажда принять участие в поединке была очевидна.

– Но никто меня формально не обучал…

– Что может дать формальное обучение, если нет природного таланта? – молодой человек оглядел его снова. – Солдаты Императора, которых вы видите на поле, сражаются под стягом красного цвета. В их обязанности входит обучение новобранцев для войска под зеленым стягом.

Сифэн пыталась вспомнить, что Вэй рассказывал ей о знаменах, по цветам которых различались полки Императорской армии. Воины, происходившие из знатных, занимавших высокое положение семей, набирались под знамена полков, традиционно находящихся на вершине армейской иерархии; очевидно, что одной из этих элитных групп было войско под красным стягом. А раз так, это значит, что присутствующие здесь воины принадлежат к наизнатнейшим семействам.

– Господин, – вмешался в разговор заместитель командующего, – решение, конечно, зависит от вас, но, все же, стоит ли нам это делать, ведь мы уже набрали необходимых нам воинов-меченосцев?

Бросив на него быстрый взгляд, Сифэн заметила, что рот его искривлен неодобрительной гримасой, и снова задумалась над тем, какую позицию может занимать молодой человек. Странным казалось, что опытные офицеры были ниже его по своему статусу.

Тем не менее юный офицер ответил старшему в спокойной властной манере:

– Я так хочу.

Оборвав разговор и не глядя на заместителя командующего, он повел Вэя на поле. Фехтовальщики прервали свои занятия и почтительно вытянулись перед ним, затем один из них, выйдя вперед, протянул Вэю меч. Через мгновение Вэй смешался с ними – так же, как они, он бегал, наносил и парировал удары, хотя и делал это менее искусно.

С лица Сифэн не сходила улыбка: только она знала, как долго он мечтал об этом. Она почувствовала на себе взгляд Хидэки и ждала, что он скажет что-нибудь неодобрительное, однако она ошибалась.

– Это было смело с вашей стороны, – сказал он. – Если Вэй произведет на него хорошее впечатление, я не удивлюсь, если его возьмут в войско.

Она не нуждалась в подтверждении от Хидэки: она нутром чувствовала, что на молодого человека Вэй произведет надлежащее впечатление. Иначе и быть не может! Вэй поступит в императорское войско, а затем она воспользуется его связями, чтобы проникнуть во дворец. Если же этот замысел не удастся, можно будет попытать удачи с Сиро с его статусом посланника. Правда, он родом из Камацу, его государство только что вышло из войны с Великим Лесом и вступило в период весьма неустойчивого мира.

– Акира, – прошептал голос.

Ну что ж, если ее планы относительно Вэя провалятся, она сможет использовать Акиру в качестве связующего звена с дворцом. Друг императорского врача определенно может рассчитывать на достойное место в придворных кругах.

Существует так много путей, так много открытых дверей – Сифэн лишь должна быть твердой и сосредоточенной. А затем, когда они с Вэем оба окажутся во дворце, их судьбы переплетутся, как это предсказывают карты.

– Совпадений не существует, – всегда говорила Гума. – Все, что происходит, должно было случиться.

Сифэн снова прислушалась к голосу, но он молчал; тварь также не подавала признаков жизни. Она пробудилась во время ее разговора с офицером, когда Сифэн казалось, что она потеряла надежду помочь Вэю. И она разбудила тварь… или, возможно, судя по дерзости ее слов, чудище разбудило ее. Впервые к испытываемому ею ужасу примешивалось любопытство.

Могло ли так случиться, что тварь действует в ее интересах? И если она решится на то, чтобы смириться с ее присутствием, будет ли чудище появляться, исчезать и помогать ей, если она того пожелает? Эта мысль ужасала и одновременно увлекала ее.

Начал накрапывать теплый дождик, вскоре превратившийся в сильный ливень, и им с Хидэки пришлось спрятаться под зонтом. Солдаты, не обращая внимания на дождь, продолжали учения, но старшие офицеры также раскрыли над головами зонтики.

– Нам надо идти, – сказал Хидэки. – Они, по-видимому, будут заниматься до темноты; к тому же мне ужасно хочется пить.

Они пошли в сторону дома, обходя бегущих им навстречу людей, укрывающихся от дождя поднятыми над головой куртками. Хидэки нырнул в одну из попавшихся на пути чайных, и Сифэн в одиночестве подошла к домику Акиры. На крыльце она сложила зонт и вошла внутрь.

Сиро и Акира по-прежнему сидели, беседуя, в комнате с лежаками; казалось, что с тех пор, как Сифэн со спутниками оставила их, они так и не двинулись с места. Сиро сидел в постели с чистой повязкой на плече, на щеках его играл здоровый румянец. Оба были так захвачены разговором, что даже не заметили остановившуюся в дверном проеме Сифэн. Тема их беседы была вполне нейтральна: они говорили о торговых судах, курсировавших между Камацу и материком, но Сифэн больше заинтересовало выражение, с которым карлик подался навстречу Акире, и то, как раскраснелась женщина-врач, отвечая на его речи.

Было очевидно, что ревность, с которой относилась к ней Акира, не имела ничего общего с ее врачебным долгом, это была чисто женская ревность.

Сифэн покраснела, поняв, что стала свидетелем сцены, не предназначенной для посторонних глаз, но ее ноги как будто приросли к полу.

«Вот так начинается любовь», – мечтательно говорила она себе. Робкая встреча взглядов, обмен улыбками, нерешительные прикосновения рук. В сердце у нее росло возбуждение, не имевшее ничего общего с существом внутри нее, это была жажда, страстное желание, столь же явственное, как физический голод.

Она не могла припомнить, как это произошло между ней и Вэем. Ей казалось, что он был всегда, постоянно в ее жизни, столь же неизменный, как смена времен года. И, несмотря на любовь к нему, она всегда держала его на некотором расстоянии. Она жила, повинуясь предсказаниям Гумы, не позволяя себе полностью отдаться любви, даже когда ей отчаянно этого хотелось. Но, наблюдая за Сиро и Акирой, она чувствовала, что душа ее тянется к любви, как озябшие руки к огню.

Какова она, взаимная любовь?

Она попятилась, чувствуя одиночество и холод в душе и надеясь, что они не заметили ее. Однако звук ее шагов нарушил очарование. Сиро и Акира инстинктивно отпрянули друг от друга. Врач, извинившись, со все еще сияющими глазами, покинула комнату, и Сифэн села на ее место у постели Сиро.

– Акира рассказала мне о ваших планах попасть во дворец, – сказал он, скрестив руки на животе. – Я не стану вас отговаривать, как Хидэки, но при этом я надеюсь, что вы как следует взвесили свое решение. Однажды попав ко двору, бывает чрезвычайно трудно вернуться в прежнюю жизнь.

– Вам, должно быть, это хорошо известно.

Свет от свечи подчеркивал изящество черт его лица. Сифэн подумала, что печальное выражение не вяжется с его молодостью.

– Мой отец был главным советником нашего царя. По рождению я принадлежал к высшим придворным кругам и женился на женщине еще более знатной, чем я сам. На дочери царя.

– Это была принцесса, о которой вы упоминали раньше, та, что вплетала жемчуг в свои косы?

– Да, это была она. Одна из многих дочерей, которые не были особенно нужны царю, но которых он, тем не менее, должен был выдать замуж. Поэтому ее и отдали этому ни на что не годному существу, – он указал на себя таким жестом, как будто он был не человек, пусть и маленького роста, а животное.

– Ему хотелось сделать приятное моему отцу, а тому хотелось породнится с царской семьей, но еще больше не терпелось избавиться от меня. Мы с женой переехали в небольшой дом за городом.

Его красивое лицо исказила боль.

– Что произошло?

– Она покончила с собой. Она предпочла умереть, лишь бы не быть женой существа вроде меня.

Скорбь и гнев в его голосе глубоко тронули Сифэн.

– Вы хороший и достойный человек, и вы заслуживаете иметь лучшую семью, чем та, что у вас была.

Сиро поднял на нее свои прекрасные печальные глаза:

– Некоторым из нас порой приходится полагаться на друзей, которые помогают нам увидеть в себе то лучшее, что в нас есть. Благодаря этому удается удерживать равновесие в жизни.

Он попытался улыбнуться и сменил тему разговора:

– А равновесие будет необходимо вам, чтобы добиться успеха при дворе… как тем аптекарским весам, которые вы так метко привели в пример.

– Равновесие?

– Равновесие между вашими амбициями и вашей душой. Между силой и добротой, которую некоторые считают слабостью.

– Наверное, это похоже на игру, – отважилась высказаться Сифэн. – Поддерживать отношения при дворе и с иностранными государствами. Позволять другим царям считать себя сильными, имея при этом на руках все карты.

Он наклонил голову, разглядывая ее:

– Вы считаете такую жизнь приятной?

Она уклонилась от ответа:

– Я приму любую судьбу, которую назначат мне боги, это долг каждого из нас.

Его мягкие манеры вызывали у Сифэн желание рассказать ему все то, что она не могла сказать Вэю.

– Во мне есть черты, которые мне неприятно признавать за собой. Я не такой человек, каким мне хотелось бы быть… какой, я думаю, хотела бы видеть меня моя мать.

– У всех у нас есть свои искушения, но по своей воле мы можем преодолеть их. Я вижу, как сильна ваша любовь к Вэю, хотя вы и стараетесь не показывать ее. Почему?

– Я боюсь. Моя мать так горячо любила моего отца, что, когда он ее оставил, это убило ее. Гума хотела защитить меня, чтобы никто не смог установить надо мной свою власть. Она хотела, чтобы я сама выбрала для себя путь и чтобы меня не сдерживали никакие оковы. Помимо тех, которые она сама наложила на меня. Возможно, будет лучше для него, если он пойдет своей дорогой, а я – своей.

– Но вы и Вэй так очевидно любите друг друга. Как такая любовь может нести в себе опасность?

Она вздрогнула:

– Я могу его потерять, и что тогда со мной станет?

– Возможно, для вашей матери самое счастливое время в жизни было, когда она была с вашим отцом. Не лучше ли отказаться от части своей свободы в обмен на многократно превосходящее ее счастье, даже если оно дается вам на короткое время?

Но, хотя тоскующее сердце Сифэн отозвалось на его слова, она почувствовала что-то еще – как будто маленькая, но властная рука тянет его обратно, на место. Она покинула Сиро, чтобы дать ему отдых, но его вопрос звучал у нее в ушах, пока она поднималась к себе наверх.

15

Всю следующую неделю Вэй тренировался вместе с солдатами. На седьмой день их житья у Акиры он объявил, что Командующий велел ему явиться еще раз.

– У него есть для меня предложение, – сказал он будничным тоном, но глаза его при этом сияли и он даже не притронулся к еде. Мне предстоит встреча с их оружейником.

У Сифэн упало сердце, и она сжала его руку. Оружейник, после всей ее отчаянной борьбы за то, чтобы обеспечить ему поддержку офицера!

– Не трудно догадаться, что именно он тебе предложит. Я-то думала, что тебя по меньшей мере примут в войско.

– Другие офицеры возражали против решения Командующего, – объяснил Вэй со слегка погрустневшим лицом. – Они говорят, что у них и так уже достаточно солдат-меченосцев, но я соглашусь на любое их предложение.

Глаза Сиро округлились:

– Вы сказали Командующий?

Вэй кивнул:

– Он молод, ему столько же лет, сколько мне, но он великолепен. Сифэн и Хидэки видели его в первый день. Он сказал, что у меня прирожденный талант в изготовлении мечей.

– Но Командующий армией – это старший пасынок Императора. Наследный принц собственнолично принял участие в вашей судьбе. Вы ничего об этом не знали? – Сиро и Акира расхохотались, увидев, какое выражение приобрело лицо Вэя.

Не принимая участия в общем веселье, Сифэн застыла в своем кресле. Пасынок Императора, наследник трона Великого Леса. Вот чем объясняется его очевидное старшинство над другими офицерами, несмотря на столь юный возраст. Она покраснела, припомнив его добродушный смех в ответ на ее промах.

– Сами Владыки-Драконы подают тебе знак, – шепнула она Вэю, глядевшему на нею с выражением необузданной радости. – Это твоя награда за упорный труд.

– Почему бы нам всем не пойти и не поддержать Вэя? – спросил Хидэки. – Как, по-вашему, Акира, Сиро уже достаточно поправился?

– Пожалуйста, ответьте «да», – Сиро сложил ладони в шутливой мольбе. – Я тут толстею от безделия, не имея других занятий, кроме сидения в постели и любования вашим хорошеньким личиком.

Акира густо покраснела:

– Я не смогу пойти, поэтому мне придется доверить заботу о вас вашим друзьям. Имейте в виду, если вы вернетесь со вновь открывшейся раной, вам придется лечиться самостоятельно.

– Я приготовлю для него эту дурнопахнущую мазь, – предложил Вэй, и все расхохотались.

Подойдя к тренировочной площадке, они увидели, что солдаты уже начали пробежку и фехтование на мечах. Наследный принц – теперь им уже был известен его настоящий титул, – заметив Вэя, подошел к ним. Из-за излишней мягкости черт его нельзя было назвать красавцем, но лицо его оживляла дружелюбная улыбка. Он приветствовал каждого из них кивком головы, по мере того, как они, низко кланяясь, представлялись ему.

– Посланник Сиро, это честь для меня. Буду ждать вашего визита во дворец, – сказал он и затем с улыбкой посмотрел на Сифэн, – Итак, вы снова пришли сюда со своей прелестной женой и верной посланницей, Вэй.

– Да, ваше императорское высочество, я верная посланница Вэя, – подтвердила Сифэн.

– Но не его жена? – переспросил Наследный принц, заметив неполноту ее ответа. Подняв бровь, он взглянул на переминающегося с ноги на ногу Вэя, а затем с возросшим интересом посмотрел на Сифэн.

Сифэн постаралась обратить его любопытство в свою пользу. Девица привлекательнее замужней дамы, а ей очень хотелось произвести впечатление на пасынка Императора.

– Не его жена, – согласилась она, проигнорировав потрясенное выражение на лице Хидэки. – Я путешествовала в сопровождении посланника Сиро. Моя тетушка была нездорова и поручила ему оберегать мою невинность.

Мужчины замерли, слыша эту бессовестную ложь.

– Прошу извинить мою ошибку.

– Вам не за что извиняться, ваше высочество, это я должна просить у вас прощения. Я не знала, кто вы при нашей первой встрече, и разговаривала с вами чересчур дерзко.

Милостивым жестом он остановил ее:

– Правда не может быть дерзкой. А вы сказали правду о талантах Вэя. У него есть дар, и я могу предложить ему работу.

Напряжение слегка спало, когда Хидэки и Сиро пробормотали свои поздравления Вэю, а он в ответ благодарно склонил голову. Его мужественное лицо отражало борьбу противоположных чувств, и Сифэн захотелось взять его за руку. Однако она понимала, что Вэй будет недоволен, нельзя было позволить себе такое перед лицом Командующего армией. Она уже собиралась поклониться Наследному принцу в знак благодарности, хотя и ощущала покалывание у себя под сердцем. Это было не то, чего Вэй на самом деле хотел. Он был готов ограничиться изготовлением мечей, поскольку это, как ему было известно, представляет собой надежный способ обеспечить для нее безбедную жизнь.

Сифэн набралась храбрости:

– Если мне будет позволено вновь проявить дерзость, ваше высочество, я должна сказать, что самая большая мечта Вэя заключается в том, чтобы вступить в ряды Императорской армии. Его ремесло состоит в изготовлении оружия, и он будет счастлив воспользоваться вашим щедрым предложением. Но он страстно желает стать воином, меченосцем… и мне хочется надеяться, что вы соблаговолите помочь ему в осуществлении этой мечты.

Она избегала взгляда Вэя, зная, что прочтет в его глазах неудовольствие от того, что она позволила себе говорить от его имени, и подозрение, что ее целью было избежать замужества с ним.

Наследный принц молча смотрел на нее.

– Я понимаю, что, по мнению ваших офицеров, все вакансии уже заполнены, но я умоляю вас сделать для Вэя исключение. Ваше высочество, я уверена, что вы об этом не пожалеете, гораздо большее сожаление вызовет потеря такого дарования.

Она почтительно сосредоточила взгляд на поле за его спиной, надеясь про себя, что не зашла слишком далеко, и внезапно заметила компанию монахов, остановившихся, чтобы посмотреть на тренировку солдат. Один из них коротко посмотрел в ее сторону, и она вздрогнула, вспомнив монаха в зеркале.

– Ваши доводы звучат убедительно, Сифэн, – проговорил наконец принц, – и ваша забота о друге достойна похвалы. Вы справедливо говорите о присущем Вэю таланте. Но я не знал, что он так горячо желает поступить в войско, мне казалось, что он с удовольствием готов был принять место оружейника.

Он посмотрел на слегка покрасневшего Вэя:

– Я выполню вашу просьбу, если он действительно этого хочет. Я могу уговорить своих офицеров принять его на испытательный срок. Если он хорошо себя проявит, то в дальнейшем станет одним из солдат.

Забыв о почтительности, Сифэн смотрела принцу прямо в лицо, у нее перехватило дыхание. Неужели он и вправду произнес эти слова?

У Вэя вид был настолько ошеломленный, как будто Командующий предложил ему занять свое собственное место.

– Я действительно этого хочу, в-ваше высочество, – заикаясь, выговорил он.

Наследный принц улыбнулся:

– В таком случае решено. Следуйте за мной.

Сифэн провожала их взглядом, ее щеки все еще пылали от собственной дерзости. Ей казалось, что внезапно разверзлись небеса. Ее бы не удивило, если бы сами боги вдруг появились перед ней на поле.

– Правда ли, что я уговорила принца предоставить ему это место? – спросила она, все еще держа ладони на своем разгоряченном лице. – И он согласился, вместо того чтобы приказать меня казнить?

Сиро и Хидэки рассмеялись.

– Я знал, что вы смелая, но не представлял, до какой степени, – сказал карлик.

– Я был не прав, когда предупреждал вас об опасностях придворной жизни. Думаю, не вы, а вас будут остерегаться, – поддержал его Хидэки и добавил, повернувшись к Сиро: – Она даже еще не попала во дворец, а уже отдает приказы члену королевской семьи.

От нервного потрясения Сифэн покрылась липким потом.

– Я должна была воспользоваться моментом. Я знаю, что сам он принял бы любое предложение принца и никогда не попросил бы о большем.

– Солдатское жалованье вряд ли сделает его богатым, но он приобретает уверенность в завтрашнем дне и определенные удобства, под каким бы стягом ему ни пришлось служить. Теперь вы можете пожениться и в самом деле стать мужем и женой, – пробасил Хидэки, направляясь в сторону поля, чтобы, подобно старшему брату, с гордостью понаблюдать за успехами младшего.

Устремленные на Сифэн глаза Сиро были серьезны.

– Правильно ли я понял, что то, что вы сейчас сделали, означает, что вы приняли решение? По поводу того, что мы с вами обсуждали вчера?

Она отвела взгляд, чтобы не видеть печального выражения на его лице, он печалился не о ней.

– Я не могу загнать себя в ловушку. Есть вещи, касающиеся моего будущего, о которых я знаю… но я не могу рассказать о них Вэю. Пока не могу.

– Будущее все еще можно изменить. Подумайте об этом, прежде чем променять определенность на вероятность.

Отвернувшись от нее, Сиро последовал за Хидэки.

Сифэн переплела руки, сквозь пелену слез следя за Вэем на поле.

«Я предназначена для другого, – мысленно говорила она ему. – Я никогда не смогу стать твоей, потому что ты не можешь привести меня туда, куда я хочу попасть».

Карты говорили, что Вэй всегда будет частью ее судьбы, несмотря на предсказание о том, что она станет Императрицей. Возможно, они всегда знали, что он будет связан с ней через боль и безнадежность, всегда находясь на расстоянии вытянутой руки от нее, что он станет окончательной жертвой, которую она принесет, чтобы воплотить предназначение, которое они для нее провидели.

Она закрыла глаза, горько сожалея о том, что когда-то его повстречала.

16

Этой же ночью всплыла тема, которой она так опасалась.

– Я довольна, что Сиро наконец выздоровел настолько, что может отправиться во дворец, хотя, кажется, Акира не слишком этому рада, – заметила Сифэн. – Как ты думаешь, он вернется?

– Да, если она ему на самом деле нужна. – Выражение лица Вэя испугало ее, она знала, что оно означает.

– А теперь я скажу тебе, чего я на самом деле хочу. То, чего я хотел с того дня, когда встретил тебя в первый раз.

– Тебе было девять, когда мы встретились, – сказала она с улыбкой, хотя ужас сдавил ей горло.

– Довольно с меня шуток, Сифэн, – угрюмо сказал он. – И хватит оправданий. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я не могу попросить тебя об этом в возвышенном поэтическом стиле. Мне не довелось получить такое же хорошее образование, как у Сиро. Но я любил тебя все эти десять лет, и теперь у нас не осталось никаких препятствий.

Ей хотелось разрыдаться не из-за нежности в его глазах, а потому, что она также его любила, но не могла себе в этом признаться. Если она поддастся, если она вручит ему свои сердце и судьбу, она уподобится собственной матери. А ведь королева тэнгару подтвердила ее предназначение, она почти подтвердила, что Сифэн придется пожертвовать Вэем.

– Ты предназначена для гораздо, гораздо большего, – донесся шепот из глубины ее существа, но он не принес ей успокоения.

– Ты произвела впечатление на его высочество, – продолжал Вэй. – Он сказал, что твоя манера говорить такая же, как у любой знатной дамы, а твоя красота не уступает твоему красноречию. Он хочет предложить тебе поступить в услужение к Императрице, поскольку ты пока не замужем. Он уверен, что ты понравишься его матери.

У нее пересохло во рту. У нее подгибались колени, и ей пришлось ухватиться за край стола. Она дерзнула вступить в борьбу за удачу для себя и Вэя, и небеса наградили ее.

– Он правда так сказал? – прошептала она; сердце ее выскакивало из груди от восторга.

– Да, но у тебя больше нет необходимости этим заниматься. Зачем тебе горбатиться на Императрицу, когда ты можешь стать хозяйкой в нашем с тобой доме? – убежденно произнес он. – Каждый солдат получает небольшой земельный надел и жалованье. У меня не будет богатства, Сифэн, но оно мне никогда и не было нужно. Мне нужна ты.

Она прильнула к нему головой, зная, что ему особенно нравилось видеть ее нежной и тихой, но внутри у нее все переворачивалось. Заставить его что-то понять, казалось ей, все равно что, стирая пальцы в кровь, цепляться ногтями за каменную стену.

– Ты для меня – все, – сказала она, но в ее голосе он уже мог расслышать отказ.

Он отшатнулся от нее с потемневшим лицом.

– На свете для меня нет никого дороже тебя.

– Тогда в чем же дело? – спросил он требовательно. – Почему ты мне все время отказываешь?

– Я тебе не отказываю. Я тебе никогда не отказывала.

– У тебя всегда находится причина тянуть. Это одно и то же, – он уклонился от ее протянутых с мольбой рук. – Если бы ты и вправду любила меня, ты бы дала согласие много лет назад. Так что же ты делаешь? Ждешь, что тебе попадется кто-нибудь получше? Это так?

С каждым вопросом его голос звучал все громче. Он вгляделся в нее, умолкшую, подавленную.

– В этом все дело. Ты бережешь себя для кого-то другого.

– Прекрати, Вэй.

На его шее билась жилка:

– Кто? Кто он?

Сифэн посмотрела на дверь:

– Пожалуйста…

Но гнев, вызревавший и бродивший в нем все эти десять лет, не давал ему теперь остановиться.

– Скажи, что мне еще сделать, чтобы стать достойным тебя? – он выдернул свою руку из ее. – Может, тебе не хватает побоев от твоей Гумы, чтобы разглядеть, что происходит прямо перед тобой, так я расскажу тебе. Я порядочный человек, Сифэн. Я не буду тебе препятствовать, если ты хочешь идти своей дорогой, выскажи, чего ты хочешь…

– Думаешь, я этого не знаю? Что я слепа и глупа?

– Да, я так думаю, – закричал он с налитым кровью лицом. – Я предлагаю тебе целый мир…

– Да, но мир такой, как ты его видишь!

– Я спас тебя от этой злой женщины!

– Только для того, чтобы самому заманить меня в ловушку.

Она наблюдала, как он, отвернувшись, схватился дрожащими руками за голову.

– Я принадлежала Гуме, а теперь ты хочешь, чтобы я принадлежала тебе. У меня есть своя душа и своя судьба, и я устала быть собственностью других людей.

Ярость во взгляде Вэя заставила ее отступить назад.

– Я знаю, в чем причина. Это она тебя запугала, уверяя, что ты сойдешь с ума как твоя мать.

Сифэн впилась ногтями в ладони. Он почти нащупал правду, был слишком близок к ней.

– Она всегда считала, что я тебя недостоин, – говорил он, скрипя зубами. – Поэтому она выдумала историю, что ты мне не предназначена, так ведь? Какой же ты ребенок, если веришь в эти россказни. Единственная магия, известная этой стерве, – это ее дурацкое вранье.

– Ты никогда не понимал и никогда не поймешь. Когда речь идет о тебе, Гума ничего за меня не решает. Знаешь, сколько побоев я вытерпела из-за свиданий с тобой? – она обессиленно прикрыла глаза. – Но я не могу полностью отдаться тебе, не рискуя потерять при этом себя.

– Ты ненормальная, – выдохнул Вэй срывающимся от потрясения голосом. – Ты готова выбросить то, что имеешь, из боязни в любом случае это потерять. Видишь, что она с тобой сделала? Ты творение ее рук.

Он был страшен в отчаянии и гневе, ничем не напоминая нежного влюбленного, каким она его всегда знала.

– Может, мне ее надо убить? Сделать так, чтобы освободить тебя от этого наваждения? Может, вот этими руками мне надо схватить эту никчемную шею и так сдавить, чтобы из нее дух вышел вон?

– Она не имеет отношения ни к тебе, ни ко мне.

– Она как раз имеет отношение и к тебе, и ко мне, – прорычал он. С судорожно сжатыми плечами он ринулся к дверям. Затем, остановившись, он заговорил, теперь так тихо, что она с трудом могла разобрать слова:

– Ты думаешь, я всегда буду рядом, буду ждать бесконечно. Это не так, Сифэн. Это не так.

В его голосе были слезы, и она почувствовала боль, как будто меч вонзился ей в грудь.

– Только из-за тебя у меня хватило храбрости уйти от нее. Ты – смысл моей жизни, – молила она, отчаянно пытаясь поверить собственным словам, хоть в них и не было правды.

Опершись о дверной косяк, он заговорил странным сдавленным голосом:

– Но не единственный смысл. Цель твоей жизни в том, чтобы осуществить некое предназначение, о котором она тебе нагадала.

Сифэн прикрыла воспаленные глаза, и перед ней предстала карта с изображением прекрасного воина с окровавленным цветком в руках. Эта карта неизменно выпадала в конце каждого из гаданий Гумы. Но правильно ли они истолковывали ее значение? И если жертвой, которую она должна была принести, был Вэй, значило ли это, что ей следовало отказаться от него так скоро, еще до того, как она проникнет во дворец?

Ведь если эта часть ее судьбы исчезнет раньше, чем предназначено, невозможно предугадать, не испарится ли и все остальное. И тогда в будущем у нее вообще ничего не останется.

– Ты часть моей судьбы, – сказала она, захлебываясь слезами. – Ты всегда был ее частью и всегда ею будешь. Если ты уйдешь, Вэй, все пойдет не так.

Своими словами она как будто старалась накинуть на него канат, чтобы удержать, но он отдалялся, и они оба это чувствовали.

Он прислонился лбом к стене.

– Я сказал сегодня Наследному принцу, что ты примешь его предложение. Он ждет тебя завтра во дворце, чтобы представить своей матери.

Сифэн уставилась на его опущенные плечи и покрасневшие уши.

– Ты знал. Ты знал, что я не скажу «да».

– Я знал.

– И ты все-таки спросил меня об этом.

– С меня хватит. Ты свободна.

Его слова опустошили ее. Она опустилась на колени, и перед ее закрытыми глазами развернулась бесконечная череда бессмысленных лет, которые ей предстоит прожить без него. Лет, в течение которых он не будет просыпаться с первой мыслью о ней, как он делает это сейчас. Он продолжит жить без нее и, возможно, полюбит другую, ту, что свободно и бесстрашно отдаст ему свое сердце без остатка. В эту минуту ей показалось, что она поняла, от чего пыталась освободиться ее мать, предпочтя смерть.

Сифэн почувствовала жжение в груди. Он нужен ей. Это он был воином на карте, и их судьбы были реками-близнецами, глубоко и навсегда врезанными в земную поверхность. Она горела решимостью.

– Мы найдем выход, как нам, несмотря ни на что, остаться вместе, – молила она.

– Теперь у тебя есть то, чего всегда хотела Гума, – с горечью сказал он. – И ты узнаешь, что это гораздо больше похоже на тюрьму, чем то, какой была бы твоя жизнь, выйди ты за меня замуж. Тебя запрут в этом гареме навечно.

– Я в это не верю. Не могу.

Подойдя к нему, она силой повернула его к себе, в сердце ее бушевала буря.

– Сейчас не подходящее время для нашей женитьбы, но это не значит, что она никогда не случится.

Ложь легко, как яд, соскользнула с ее губ. Она не может его потерять. Она не потеряет свою судьбу.

Он усмехнулся и хотел отвернуть от нее залитое слезами лицо, но она вцепилась в него, впиваясь ногтями в его кожу.

– Все, что я ни делаю, я делаю для тебя. Ведь это я помогла тебе поступить в войско? Находясь при дворе, я смогу сделать для тебя больше. Разве это не любовь? Почему, чтобы доказать, что все мои мечты и надежды связаны с тобой, мне непременно нужно быть твоей женой?

Ее слова, полные обещаний и соблазна, лились как будто помимо ее воли. Она обернется вокруг него кольцами, взяв его в нежный плен, и будет не его пленницей, но его тюремщиком. Она почувствовала, что он, хоть и противится изо всех сил, начал воспламеняться от бушующего в ней огня.

Схватив ее за запястье, он рывком притянул ее к себе, глядя на нее в упор полными ярости глазами.

– Мне не нужны твои мечты и надежды. Мне нужна ты вся, без остатка. Чтобы мы были одинаково зачарованы друг другом.

Она не должна его потерять, думала она, взяв его за руку и ведя его к постели. Она не отпустит его от себя, как бы сильно он ни желал получить от нее то, чего она не может ему дать. Их тела переплелись как сцепленные пальцы. И ему ни к чему было знать, что для нее он был не более чем собственностью: плащом на ее плечах, перьями в ее крыльях. Он был ей необходим, но без нее он был бесполезен. Пусть себе верит во что хочет, она ему это позволит.

Позднее он лежал, положив голову ей на грудь, слезы высохли у него на лице.

– Я всегда найду способ быть рядом с тобой, – нежно шептала она ему. – Я вышибу для этого дворцовые ворота, если потребуется.

Но он ничего не ответил.

А наутро, когда Сифэн проснулась, она лежала в постели одна, и все его вещи исчезли.

17

Императорский дворец показался Сифэн земным воплощением небесных чертогов Драконов-Владык. Он мерцал сквозь решетки ворот, колоссальное сооружение с золотыми кровлями, колоннами и внутренними каменными двориками. Она разглядывала его со странным чувством: как будто дворец тоже глядел на нее, узнавая. Ее судьба находится здесь, в этом огромном городе, состоящем из соединенных между собой построек, связанных крытыми переходами, и сюда ей предстояло войти через мгновение.

«Суждено ли мне когда-нибудь выйти отсюда?»

Она расправила плечи и приблизилась к стражам.

– Наследный принц велел мне явиться во дворец, – обратилась она к ним. Они разглядывали ее с пренебрежительным выражением. Один из них, с дергающимся глазом, имел особенно подозрительный вид.

– Его высочество велел вам сказать, что я ищу Маленького Рыболова.

Она понятия не имела, что это означает, помимо того, что это был своего рода пароль, оставленный для нее Вэем. Но он, похоже, сработал, так как стражи расступились, чтобы пропустить ее внутрь.

– Тебе нужен господин Кан, ищи его в Пагоде Вечерней Зари, наверху той лестницы, – высокомерным тоном изрек страж с дергающимся глазом. – Его высочество распорядились, чтобы он отвел тебя к господину Юю и к мадам Хун.

Сифэн держалась с независимым видом. Она не даст себя запугать ни их презрительным отношением, ни именами важных особ, которыми они выстрелили в нее. Во всяком случае, она не покажет виду, что на нее это подействовало.

Она пересекла внутренний двор, мощенный серыми овальными камнями, где ее встретила абсолютная, звенящая пустота. Несмотря на присутствие многочисленной стражи в нарядных доспехах, здесь царила сверхъестественная, жуткая тишина. Это заставило ее почувствовать свое полное одиночество, отсутствие Вэя ощущалось так, как будто у нее недоставало руки или ноги.

Охватившая ее боль была такой острой, что ей пришлось остановиться и сделать глубокий вдох, его лицо стояло у нее перед глазами. Он всегда был рядом, нить радости в обтрепанном полотне ее жизни, и вот теперь он ушел, чтобы начать новую жизнь без нее. Правильно ли она поступила, заставив его выбрать иной путь? Если бы только у нее хватило смелости признаться ему, что она была недостойна его. Просто-напросто она была себялюбивой и малодушной, будучи не в состоянии ни ответить на его любовь, ни отпустить его от себя.

Она презирала себя за это. Но теперь у нее не было выбора, ей придется с этим жить.

Сифэн с трудом вскарабкалась по длинной лестнице к первому ярусу дворца. Царская семья явно любила природу: повсюду, куда ни падал взгляд, суровость каменных стен и колонн была смягчена цветниками с пионами, прудами, в которых обитали голубые и оранжевые рыбки, а на траве пестрела россыпь маленьких павильонов с красными кровлями. Каждая арка, каждый цветник были украшены фонариками, и она представила, как ночью они будут сверкать среди цветов, подобно упавшим с неба звездам.

Ей навстречу попадались степенные, важного вида мужчины, в разнообразных головных уборах, с вышитыми на одежде значками, символизирующими их чин и занимаемую должность. Она не имела понятия, кем были эти люди, но все они выглядели опрятными, сытыми и довольными жизнью.

Пагода Вечерней Зари стояла в глубине сада. Это было сооружение примерно двадцатифутовой высоты, его сводчатый потолок поддерживали девять крепких столбов, на каждом из которых было высечено священное изречение или молитва. Перед пагодой находился еще один пруд, в котором резвилось множество рыбок солнечного цвета.

Подойдя ближе, Сифэн увидела внутри пагоды стоявшего к ней спиной мужчину. На мгновение ее охватил необъяснимый, всепоглощающий страх: его лысая голова и крутые плечи напомнили ей чудовище, увиденное ею однажды в бронзовом зеркале, ветер развевал края его коричневого монашеского одеяния. Однако, когда он повернулся к ней, его лицо оказалось таким приятным, что ей сразу же стало стыдно за свой испуг, и она приблизилась к нему, отбросив сомнения.

– Вы господин Кан? – спросила она.

Его гладкое, без морщин лицо расплылось в белозубой улыбке, глаза искрились, как камешки на дне мелкой быстрой речки.

– Он самый, – у него был живой, певучий голос, более высокий, чем у обычных мужчин. – А вы – девушка, о которой так хорошо отзывался Наследный принц. Сифэн, не так ли? Царственное имя.

По его высокому голосу Сифэн поняла, что он – один из евнухов, с которыми ей советовал подружиться Хидэки. Он извлек веер из складок своего одеяния и начал им обмахиваться, его запястья совершали при этом изящные кругообразные движения. На вид он был немного старше нее, скорее всего, ему было двадцать с небольшим. Она старалась почтительно смотреть вниз, но не могла удержаться от того, чтобы время от времени не бросить быстрый взгляд на волны блестящего шелка, из которого были пошиты его одежды – они были мягкого коричневого оттенка, как горы летней порой.

– Красиво, правда? – он с довольным видом перебирал складки своей длинной одежды с вышитыми на ней черепахами. – Наши портнихи очень искусны. И хотя они и уверяли меня, что этот цвет мне не пойдет, посмотрите, насколько они ошибались.

Сифэн спрятала улыбку. Ей трудно было поверить, что это человек коварный и могущественный, как изображал ей евнухов Хидэки. Однако Гума предупреждала ее, что при дворе хитрость намного важнее физической силы, и Сифэн, глядя на этого человека, чьи легкомысленные манеры не могли полностью скрыть проступавший за ними ум, без труда могла в это поверить.

– Боюсь, что ваша красота полностью соответствует описанию его высочества, – заметил евнух, продолжая дружелюбно ее разглядывать. – Знаете ли, все дамы только об этом и говорят. Должен с сожалением отметить, что вы вряд ли будете пользоваться их особой благосклонностью.

Его прерывистый переливчатый смех вызывал мысль о стрекозе, скользящей над поверхностью пруда.

– Для меня важно лишь одобрение Ее Императорского Величества. И ваше, конечно, если вы меня им удостоите, – добавила она после короткой паузы.

Кан прищурил глаза:

– О да, ваше лестное обращение завоюет мое сердце, но меня тут не слишком любят, поэтому я не пользуюсь влиянием. Я здесь живу вот уже десять лет, и они до сих пор не могут мне простить, что я происхожу из семьи простого рыбака.

Он подозвал ее движением веера, и они стали прогуливаться вокруг пагоды.

– Расскажите мне о себе, прежде чем я заброшу вас в гнездо этих гадюк.

– Мне нечего особенно рассказывать.

Сифэн кратко рассказала о своем путешествии и о новых друзьях.

– Посланник Сиро приехал наконец-то, – повторил Кан, подняв бровь. – Император ожидал его с нетерпением. Я слыхал, что он привез с собой важные документы.

Евнух сделал паузу, ожидая, что она разовьет тему, но она промолчала. Сифэн понимала, что, несмотря на свой безобидный облик, он, возможно, пытается выудить из нее информацию в собственных интересах, но она не желает быть ее источником, поскольку речь идет о Сиро. Достаточно и того, что ее собственное положение неопределенно.

– Откуда вы родом? – спросил он, меняя тему.

– О, из маленькой деревушки в богами забытом месте.

Он подмигнул ей:

– Они не любят, когда люди вроде нас с вами поднимаются до их положения, хотя в большинстве своем они тоже появились на свет отнюдь не во дворце. Вот почему нам с вами суждено подружиться.

Сифэн вежливо засмеялась, тем не менее решив про себя, что будет помалкивать. Легко было подружиться с чуткими, откровенными Сиро и Хидэки. Но евнух, при всем изяществе жестов его рук, может оказаться человеком совсем иного сорта.

Они миновали оранжереи с фруктовыми деревьями и аптекарские сады, благоухающие ароматами мяты, шалфея и лимонника. Каждое здание на их пути было украшено окнами с пышной резьбой и дверями из драгоценных пород дерева с замысловатым узором. Сифэн не сомневалась, что цена лишь одной из них была такова, что на эту сумму можно было бы прокормить все население ее городка в течение целого года. В примыкающем дворе находилась еще одна постройка со сценой для дворцовых театральных представлений, а за ней располагались помещения для музыкантов и ученых.

– Здесь живут математики, законодатели, поэты и другие творцы, которые служат Императору, – объяснил Кан.

Он провел ее по крытому мосту, с которого открывался вид на Императорский Город и на лес, окружающий город наподобие свернувшегося кольцом изумрудного змея. Они оказались перед воротами в очень высокой каменной стене, за которой перед Сифэн открылось скопление покатых багряных крыш.

– Город женщин, так мы его называем, – сказал Кан. – Женщин Императора охраняют, как драгоценности. Наземных входов, ведущих в гарем, не существует, кроме личного прохода Императрицы. Мы не можем позволить гадким мужчинам проникнуть сюда, чтобы осквернить то, что принадлежит лишь одному Императору.

Возможно, Вэй был прав, называя это место тюрьмой. Но всегда можно найти выход, успокаивала себя Сифэн, вытирая об одежду взмокшие ладони. Королева тэнгару говорила ей, что в ее теле главный элемент – Вода, а это означает, что она чрезвычайно находчива и изобретательна.

Несмотря на это, ей было трудно сохранить присутствие духа, когда они подошли к лестнице, ведущей в подземелье.

– Существует всего три входа, и это один из них, – сообщил ей Кан. – Длинный туннель соединяет его с другим проходом, который заканчивается где-то в Императорском Городе. А третий – это проход, о котором я уже упоминал. Он самый величественный, им пользуются только Императрица и ее свита, когда она посещает царские приемы в главном дворце. Все пути находятся под строжайшей охраной.

Сифэн и без него это видела. Пара вооруженных евнухов стояла по сторонам лестницы, другая пара открыла для них ворота, потом заперла их за ними на множество засовов. Внезапно их с Каном поглотила тьма. Он снял со стены факел и, подняв его над головой, освещал их путь сквозь подступающий со всех сторон мрачный сумрак.

Длинный каменный коридор был довольно широк, так что, раскинув руки, Сифэн едва касалась стен кончиками пальцев. В гулкой тишине слышны были только их шаги и звук падающих водяных капель. Их окружал сырой спертый воздух. Время от времени они проходили мимо уходящих в темноту боковых ответвлений коридора.

– Я бы не решился бродить по этим туннелям. У некоторых из них обвалились своды, к тому же воздух иногда бывает отравлен ядовитыми газами, но, если вы идете с факелом и он внезапно гаснет, это предупреждает вас об опасности. Тем не менее вам нечего бояться, главный коридор абсолютно безопасен, – добавил Кан, когда она в испуге схватилась за его плечо.

– Я понимаю, Император хочет, чтобы у женщин была надежная защита, – дрожащим голосом сказала Сифэн. – Но зачем эти туннели построили под землей?

– Думаю, для того, чтобы их было легче охранять. К тому же земля сама по себе является дополнительным препятствием.

Подступающая отовсюду тьма и колеблющийся, искажающий предметы свет вызывали в ней тошнотворное чувство. Услышит ли она звуки, издаваемые скользящими змеиными телами, если постоит здесь некоторое время неподвижно?

Наконец они подошли к еще одной лестнице, ведущей наверх к тяжелым воротам, и Кан вывел ее наружу, в прелестный, обнесенный стеной сад. Следуя за ним, Сифэн с облегчением разглядывала окружающую их пышную, освещенную солнцем растительность. Ивы манили к себе сладким ароматом своих стволов, в окраске цветов были представлены все возможные оттенки спектра. Над кристально чистым потоком, достаточно широким, чтобы кататься по нему в лодке, порхали бабочки. В центре всего этого великолепия стояли три изумительной красоты здания, в несколько этажей каждое; они соединялись между собой изящными галереями и балконами.

Поляна тэнгару очаровывала своей природной красотой. Но здесь было великолепное зрелище, демонстрация несметного богатства, которое не суждено увидеть никому, кроме императорской семьи и царства женщин внутри этих стен.

– Проходите. Господин Юй ожидает вас.

Сифэн последовала за Каном, и они вошли внутрь через двери с резным изображением феникса, летящего к солнцу. Они оказались в комнате, устланной бамбуковыми матами, мягкими, чистыми и теплыми на ощупь. Комната была обставлена мебелью из светлого дерева, на подносах из серого и зеленого камня стояли кремовые светильники.

Низкорослый евнух в небесно-голубых одеждах поднял голову им навстречу. Он писал что-то за элегантным дубовым столиком, в одной руке он держал кисть, уже обмакнутую в тушь, другой придерживал рукав. На вид ему было за пятьдесят, и на лице у него застыло недовольное выражение. Острым взглядом блестящих как черное стекло глаз он окинул Сифэн с головы до ног.

Кан отвесил ему низкий поклон.

– Господин Юй, старший евнух Императрицы, – сказал он для Сифэн. – Господин, я привел к вам девушку, о которой говорил Наследный принц.

Сифэн наклонила голову, чувствуя на себе неодобрительный взгляд евнуха. На столе перед ним она заметила каллиграфию – кружение темных строк на девственно чистом листе бумаги. Он сочинял стихи; ей бросились в глаза слова голубь и сумерки лет.

– Ну-с, вот что поймал для нас Маленький Рыболов, – сказал господин Юй, и Сифэн, услышав пароль, на мгновение подняла глаза. – Странный выбор со стороны Наследного принца.

– Странный? Ведь она красавица, господин? – спросил Кан.

– Красота – это, конечно, хорошо. Но это не более, чем блеск меча, – сказал старший евнух. Ум – только его можно сравнить с острым лезвием, а без него – ну что сказать… Перед нами красивый кусок металла, но это отнюдь не оружие.

Сифэн узнала метафору – он стащил ее из стиха, который ей когда-то пришлось выучить наизусть, – но не подала виду.

– Сделай шаг назад, – приказал господин Юй, и она повиновалась. Он кружил вокруг нее наподобие хищной птицы, от его одежд пахло лимонником, но сладкий аромат не мог заглушить исходивший от него неприятный кислый запах.

– Нет, – сказал он, снова обращаясь к Кану, – меня удивляет, что Наследный принц решил ввести девушку столь низкого происхождения в круг приближенных Ее Императорского Величества. Но, может быть, из нее получится неплохая горничная? Опорожнять ночные вазы, стирать пыль с мебели и тому подобное?

– Его высочество не давали мне точных указаний, господин. Но, возможно, вы посчитаете нецелесообразным использовать ее для подобной работы. Она хорошо образованна.

Господин Юй поднял аккуратно выщипанные брови.

– Образованна? Она одета как нищенка. Где ты получила образование, Сифэн?

Ей стоило труда сохранять безучастное выражение лица. Изнеженный коротышка не стыдился вставлять в разговор строки из чужих стихов как собственные мысли. Как будто это может ее запугать. Она заговорила вежливым нейтральным тоном.

– Моя тетка научила мня всему, что я знаю, господин. Я умею читать и писать, знаю историю и немного – географию, мне хорошо знакома поэзия прошлых веков, и я изучала каллиграфию. Кроме того, я шью, вышиваю и умею играть на чужеземной скрипке как настоящая музыкантша.

Старший евнух сложил руки на жирной груди.

– Ну что же, это уже кое-что. Большинство придворных дам и наложниц происходит из знатных семей, приятно, что ты не опозоришься из-за полного невежества. Что именно тебе известно из поэзии? Прочитай что-нибудь.

Было очевидно, что он привык к тому, что люди ему кланяются и расшаркиваются перед ним. Но какого бы высокого мнения он ни был о своем уме, он явно сделал глупость, недооценив ее. Сифэн сосредоточила взгляд на его толстых ногах, втиснутых в шелковые шлепанцы. Она точно знала, какие стихи сейчас продекламирует.

У блестящего лезвия есть две стороны, Красиво наточенные, чтобы радовать глаз. Но гораздо важнее, как работает меч, ведь чего стоит отблеск солнца на металле Без его разящей силы?

Последовала долгая пауза, и ей стало казаться, что, возможно, она перестаралась. Поймет ли он, что она смеется над ним, выбрав стихи, из которых он стащил метафору? Его самолюбие столь огромно, что он с легкостью может вышвырнуть ее из города женщин. Прикусив губу, она ждала, когда он наконец прервет молчание.

Господин Юй развел руками.

– Ну что ж, должен сказать, что, хотя предпочтения Наследного принца и кажутся удивительными, они, как правило, верны, будь то женщины или военное дело, – наконец выговорил он. – Ты достаточно умна и смогла узнать стихи, которые я упомянул. Ты производишь приятное впечатление. У тебя неплохие манеры. Как ты считаешь, Кан?

– Я полагаюсь на ваше мнение, господин.

Господин Юй снова обратился к ней:

– Тебе повезло, что я беспристрастный человек. Кто-нибудь более предвзятый мог бы тебя прогнать. Но, поскольку я вижу в молодой женщине определенные способности, я должен посоветоваться с некоторыми важными лицами прежде, чем принять ее официально.

«Это те, кто на самом деле принимает решения», – думала Сифэн.

– Следуйте за мной, – приказал он.

Итак, она преодолела первые врата, ведущие в город женщин.

18

Сложив влажные от волнения ладони, Сифэн последовала за господином Юем и Каном, и вскоре они оказались в гостиной. Несмотря на светлое время суток, комната была наполнена теплым золотисто-розовым светом от свисающих с потолка расписных фонариков. Повсюду были расставлены сосуды с водой, на поверхности которой плавали цветки жасмина; пол был усыпан лепестками цветов, при каждом ее шаге издававших пьянящий аромат.

В центре комнаты на деревянном возвышении среди парчовых подушек сидели за шитьем четыре женщины. Глаза их немедленно устремились на Сифэн.

Она пыталась определить, которая из них – Императрица – та, которую ей суждено сменить, и у нее засосало под ложечкой. Здесь, среди изящества и роскоши, при столкновении с реальностью, ей стало мучительно ясно, что ее жребий – это всего лишь глупое наваждение. В конце концов, кто она такая? Всего лишь швея перед лицом женщины, по прямой линии происходящей от Царя Драконов; вся выучка Гумы не могла ей помочь унять трясущиеся руки.

– Ваше Императорское Величество, – в глубоком поклоне господин Юй почти коснулся носом пола, – я имею честь представить вам девицу, о которой говорил ваш сын.

– Спасибо, – отозвался нежный мелодичный голос. – Подойди ближе, дитя, и назови свое имя.

Сифэн, молясь про себя, чтобы голос не дрогнул, ответила:

– Ваше величество, меня зовут Сифэн.

Последовало долгое молчание, во время которого она ощущала на себе пристальные взгляды женщин. К ее щекам прилила кровь, но она решительно вздернула подбородок. Чего ей стыдиться? Кан говорил ей, что некоторые из них также происходят из незнатных семей. Это определенно относилось к последней наложнице, и, скорее всего, она не получила такого хорошего образования, как Сифэн.

Одна из женщин шумно вздохнула, и Сифэн машинально подняла глаза.

Две из них были слишком молоды для Императрицы: одной было около тридцати, с волосами черными, как вороново крыло, она была одета в платье из шелка гранатового цвета; другой было на вид лет двадцать, лицо ее овалом напоминало персик. Инстинктивно Сифэн поняла, что тощая дама с кислым выражением лица не могла быть Императрицей. Поэтому она сосредоточилась на четвертой женщине и была вознаграждена улыбкой.

– Я Императрица Лихуа, – интонации знатной дамы были изысканны, она выговаривала слова отчетливо и красиво.

Она выглядела так, как и должна выглядеть настоящая царица. В ее волосах блестели седые нити, при каждом ее движении в надетых на ней драгоценных украшениях преломлялся свет. На ней было одеяние из матового шелка цвета утренней зари, у нее были очень белые руки, и она держала себя с поистине царственным достоинством. Глядя на нее, Сифэн ощутила болезненный прилив зависти. Каково это: жить в роскоши с момента появления на свет, обладать привилегиями по праву рождения? Перед ней была женщина с более высоким предназначением, чем у нее.

– Таковы пути этого мира, – эхом отозвался в ней голос Гумы. – Одним дается веревочная лестница, чтобы добраться до луны, а другие должны сами карабкаться к небесам.

Сифэн посмотрела на грязь у себя под ногтями, представив, что это обрывки ночного неба, разодранного, когда она по нему карабкалась.

– Расскажи, Сифэн, каким образом ты повстречалась с моим сыном? Ты, кажется, его заинтересовала.

Сидящая подле Императрицы молодая девица с персиковым лицом беспокойно заерзала.

– Подними голову, девушка, когда обращаешься к Императрице, – рявкнул господин Юй.

– Наследный принц заинтересовался не мной, а моим другом, ваше величество.

Сифэн быстро взглянула в лицо Императрице, на котором сквозь благожелательность проступало испытующее выражение. Ее лицо и фигура были напряжены, но после слов Сифэн она расслабилась.

– Твоя скромность заслуживает похвалы. Тем не менее, хотя мой сын заинтересовался твоим другом, но именно о тебе он говорит без умолку.

Девушка с персиковым лицом снова задвигалась, сверля Сифэн пронзительным недоверчивым взглядом.

– Принц никогда не ошибается в своих суждениях, – с гордостью добавила Императрица. – Он умеет распознавать в людях скрытые возможности. По этой причине за ним сохранилось его детское прозвище – Маленький Рыболов.

– Его высочество, как всегда, проницателен и мудр, – плавно вступил в разговор господин Юй. – Манеры этой девушки нуждаются в усовершенствовании, шлифовке, ваше величество, но, побыв при дворе, она изменится. Она неплохо образованна и немного знакома с поэзией.

Сифэн вновь почувствовала на себе пристальный взгляд Императрицы. Всего лишь одно слово этой изысканной прелестной дамы может изменить направление всей ее жизни. О, вот что значит – иметь власть! Никто в мире не в состоянии отказать такой женщине; даже поляна тэнгару с ее мистическим деревом может принадлежать ей, если только она того пожелает. Эта мысль вонзилась глубоко в сердце Сифэн, и одно слово плавало в ее мозгу, как лист на неподвижной поверхности пруда: Шут…

– Откуда девушке из бедной семьи быть знакомой с поэзией? – спросила старшая из женщин с кислым выражением лица.

– Неважно, мадам Хун, – ответила Императрица. – Я хочу послушать стихи, Сифэн. Не можешь ли ты прочитать нам какое-нибудь стихотворение?

Сифэн сложила руки, в ее мозгу проносились стихотворные строки, которые Гума на протяжение многих лет заставляла ее учить наизусть. Она вспомнила, как засветились глаза Императрицы, когда та заговорила о своем сыне, и в памяти ее всплыло безыскусное маленькое стихотворение, которое всегда трогало ее тоскующее по материнской ласке сердце:

Нити шелка в натруженых руках

Превращаются в одежды для озорного ребенка,

И, порванные о камни и ветви,

Они вновь нуждаются в починке. —

Но стоит ли сожалеть о затраченном труде, —

вздыхает мать, —

Если весна кончается так скоро?

Господин Юй уставился на нее с явным неудовольствием, но глаза Императрицы сияли.

– Прелестные стихи. В них есть правда о том, что для матерей дети слишком быстро становятся взрослыми. Мне кажется, что мои мальчики едва выросли из пеленок, а они уже командуют армиями.

– Эти стихи должна слышать каждая мать, – льстиво сказала женщина в платье гранатового цвета, искоса взглянув на девушку с персиковым лицом. – Как вы считаете, госпожа Ман?

– У меня нет детей, как вы знаете, – ответила девушка с резким, странно знакомым акцентом. Она с остервенением пыталась вытащить из своего шитья зацепившиеся нитки.

– Позволь представить тебе двух фавориток Императора. – Императрица указала на даму в гранатовом платье. – Это госпожа Сунь, в дальнейшем ты, возможно, познакомишься с ее дочерьми-близнецами. А это – госпожа Ман, она присоединилась к нам месяц назад.

– Мы счастливы, что она с нами, – губы госпожи Сунь растянулись в коварной кошачьей улыбке. Приторная сладость ее речей была обильно сдобрена ядом. –   Напомни-ка опять, из какой маленькой деревушки ты родом? Ее величество так прочувствованно рассказывала о том, как они проезжали через нее… и увидали тебя.

– Даже если бы я ее назвала, вы все равно о ней ничего не знаете, – ответила девушка, но госпожу Сунь нисколько не задел ее невежливый тон, она улыбнулась еще шире.

Сифэн, пораженная, подняла на нее глаза. Так вот она, самая последняя из взятых во дворец наложниц, девушка, которую пронесли через их город в паланкине. Ее интонации все еще были такими же, как у деревенского простонародья, потому и акцент ее показался Сифэн знакомым. Она и впрямь очень хорошенькая, с ее круглыми розовыми щеками и похожими на цветочные лепестки губами, не могла не признать Сифэн. Нетрудно понять, почему она привлекла внимание Императора Цзюня, выглянувшего из окна своего императорского паланкина. Но у нее были скучные глаза и вялые движения, и шила она так, что видно было, что она с большим удовольствием занималась бы чем-то иным и в другом месте.

– Это мадам Хун, моя старшая фрейлина, – продолжала Императрица Лихуа, указав на даму с кислым выражении лица. – Со временем ты с ней лучше познакомишься, поскольку все мои дамы поручены ее заботам и руководству.

От намека, что ее тут могут оставить, сердце Сифэн радостно забилось, но, не показав виду, она лишь низко поклонилась каждой из женщин. Выпрямившись, она впервые заметила на стене за спиной Императрицы великолепную шпалеру. В ней преобладали изумрудные и оливковые тона, а также цвета папоротника и мха, и у Сифэн перехватило дыханье, когда она вгляделась в запечатленый на шпалере пейзаж: лесная поляна и пруд, из которого росло цветущее деревце.

– Тебе нравится? – спросила Императрица Лихуа, проследив направление взгляда Сифэн. – Эту шпалеру заказал мой дед, чтобы отметить пятисотлетнюю годовщину со дня основания царства.

– Она очень к-красива.

Сифэн была недовольна собой из-за запинки, особенно ей не понравилось самодовольное выражение, появившееся при этом на лице госпожи Сунь. Она сделала над собой усилие и заговорила медленно, размеренным тоном:

– Она напомнила мне о поляне, которую мы видели на пути сюда. Я видела там дерево, похожее на это.

Госпожа Сунь презрительно рассмеялась:

– Таких деревьев нет на Фэн Лу вот уже целое тысячелетие. Ее величеству недосуг выслушивать твои фантазии.

Однако Императрица отмахнулась от ее слов, как от надоедливых насекомых:

– Не утруждайте себя, госпожа Сунь, высказываясь от моего имени, особенно когда речь идет о предмете, вам незнакомом.

Замечание Императрицы заставило наложницу умолкнуть, однако взгляд, которым она наградила Сифэн, не утратил своего хищного блеска.

Императрица Лихуа подалась вперед со своих подушек.

– Я хочу услышать твою историю, Сифэн. Наедине, – добавила она. – Кан, останься на минуту.

Все остальные разом поднялись со своих мест и вышли с явной неохотой; процессию в разноцветных шелках возглавила недовольная госпожа Сунь.

Императрица не отрывала от Сифэн пристального взгляда, и та почувствовала, как капелька пота скатывается у нее по шее вниз. С ними был один Кан, но, когда он уйдет, она останется наедине с супругой Императора. Во рту у нее пересохло, и она ощущала, сколь безнадежно дурны ее манеры перед лицом этой безупречно элегантной женщины.

«Дыши ровно, – сказала она себе. – Все твое будущее зависит от этой встречи».

– Пошли, пожалуйста, за чаем, – обратилась Императрица к Кану, и, прежде чем покинуть комнату, евнух послал Сифэн ободряющий кивок.

– Он хорошо знает свое дело, не правда ли?

– Он был очень добр ко мне сегодня, – собственные слова показались Сифэн бесцветно-скучными. Она тщетно пыталась придумать, что бы такого умного сказать, но мысли путались. Разговаривать с Наследным принцем было нетрудно. Но отчего беседа с Императрицей кажется такой пугающей?

– К сожалению, господин Юй недооценивает его.

– Иногда даже к лучшему, когда тебя недооценивают, – сказала Сифэн. – Это порой дает нам возможность удивить тех, кто не ценит тебя по достоинству.

– Хорошо сказано.

Императрица указала на подушку подле себя, на которой прежде сидела госпожа Ман. Для Сифэн это обстоятельство было особенно значимо: она помнила, как всего несколько недель назад она завидовала этой девушке в ее паланкине, и вот теперь она сидит на ее месте.

Двое вошедших слуг поставили перед ними тарелку со сладкими пирожными из хурмы и чашки с шариками из листьев гибискуса. Когда слуги налили в чашки горячую воду, шарики, распустившись, превратились в цветки апельсинового дерева.

Сифэн откусила лишь маленький кусочек пирожного, хотя с удовольствием съела бы его без остатка. Она наблюдала за Императрицей, пока та отпускала слуг.

Лицо и шея Ее величества были лилейно-белые – кожа богатой женщины, у которой не было нужды проводить часы под палящим солнцем. У нее были широко открытые доверчивые глаза, но сеть легких морщинок вокруг них выдавала ее истинный возраст. Имея троих сыновей, она, тем не менее, казалась одинокой. Акира говорила, что, хотя возраст Императрицы приближается к пятидесяти, она все еще мечтает родить девочку. Эта женщина была закутана в свою печаль, как в плащ, и она понимала, что такое сердечная боль. Сифэн отметила деликатную хрупкость фигуры Императрицы, скрытой под элегантными шелковыми одеждами; вряд ли с таким болезненно-тонким телом она будет в состоянии выносить еще одного ребенка.

«Кто знает, быть может, она умрет в родах. Она так страстно желает иметь дочь, что готова рисковать жизнью», – думала Сифэн. Таким образом, судьба естественным образом расчистит путь для новой царицы, более молодой и здоровой… для Сифэн. У нее запылали щеки, когда она почувствовала на себе ответный внимательный взгляд Императрицы Лихуа.

Смех царицы был похож на легкий ветерок в кронах деревьев.

– На меня можно смотреть, за это не предусмотрено наказания.

В задумчивости она стряхнула крошку с рукава Сифэн, и это прикосновение привело Сифэн в восторг, хотя ей и стыдно было за свою грубую одежду. Императрица тоже положила себе пирожное, но, по-видимому, у нее не было аппетита: она не притронулась к пирожному и не сделала ни глотка чая.

– Боюсь, ваше величество, господин Юй был прав. У меня нет ни благородных манер, ни утонченности, ведь единственное воспитание я получила от своей тетки.

– Так тебя воспитывала тетка? А где же твоя мать?

– У меня нет матери. Она умерла много лет назад, и я ее не помню.

Сифэн не смогла скрыть тоску в своем голосе, и, к своему удивлению, в глазах женщины она увидела ответную печаль. Ей хотелось, чтобы на рукаве у нее было больше крошек и чтобы Императрица снова прикоснулась к ней. Что-то в этой взаимной симпатии как будто открыло шлюзы, и Сифэн поведала позорную историю своей семьи. Императрица сосредоточенно слушала ее рассказ о путешествии, а, когда повествование коснулось встречи с наемными убийцами, пальцы, в которых она держала чашку, сжались и побелели.

– Но ты говоришь, что вас спасли тэнгару, – в голосе ее величества послышалась нотка облегчения, как будто она получила подтверждение чему-то. – Демоны-стражи имеют для меня особенное значение. Немногим повезло повстречаться с ними, и уж тем более погостить на их поляне, пользуясь их покровительством. Я люблю их королеву, она хранит царство, в котором правит моя семья, и поэтому человек, которому она благоволит, является для меня другом.

Сифэн смотрела на цветок у себя в чашке, вспоминая гирлянду, которую сплел для королевы Вэй.

– Ее больше нет на этой земле.

Императрица сделала жест Владык-Драконов, коснувшись пальцами лба, губ и сердца; в ее глазах стояли слезы.

– Место, которое тебе пришлось увидеть, – священное, и оно неразрывно связано с моей семьей и моим будущим. Тебе оказали честь, дав возможность увидеть это дерево, и это накладывает на тебя особую отметку на всю оставшуюся жизнь.

После некоторого колебания она добавила:

– У меня странное чувство, что ты предназначена для этого места и что наша встреча с тобой была предопределена.

От пророческого звучания этих слов и от пугающей тьмы, открывающейся за ними, у Сифэн похолодели руки.

– Надеюсь, ваше величество, я стану вашим другом.

– Я тоже на это надеюсь.

Казалось, взгляд Императрицы пронизывал ее насквозь.

Сифэн опустила голову, в мыслях у нее было смятение. Ее пока что не сочли достойной приблизиться к яблоневому деревцу; королева тэнгару сказала, что эта честь может принадлежать другой – вот он, Шут! Не является ли Императрица этой женщиной? Если это так, Сифэн следует быть осторожной. Она представила себе стену из шипов, растущую вокруг ее сердца, отгораживающую его от этой ее глупой тоски по материнской ласке.

– Твоя тетка, как видно, очень тебя любит, – теперь в тоне Императрицы Лихуа была только сдержанная вежливость. – Мало кто видит смысл в обучении девочек. Почему она не приехала вместе с тобой?

– Моя тетка меня любит, – повторила Сифэн, взвешивая на языке каждое слово. Эти слова звучали для нее чужеродно. – Она была нездорова, поэтому не смогла отправиться вместе с нами.

Императрица протянула в сторону Сифэн руку с дрожащими пальцами:

– Мне очень жаль, дорогая. Я вижу, как тебе ее не хватает.

«Вот как я смогу завоевать ее расположение, – поняла Сифэн. – Используя ее страстное желание иметь дочь… и мое – иметь мать».

На глазах ее, не без ее собственного желания, показались слезы.

– Я так сожалею о многих словах, которые я не должна была ей говорить, – искренне сказала она.

На этот раз Императрица не устояла. Она робко взяла Сифэн за руку.

– Не суди себя слишком строго. У меня никогда не было дочери, поэтому я испытываю материнские чувства по отношению ко всем девушкам здесь, даже к госпоже Ман, хотя она – наложница моего мужа.

Она несколько раз открывала и закрывала рот, явно пытаясь победить в себе беспокойство.

– Я хочу сделать это место для тебя домом, Сифэн, и стать для тебя тем человеком, с которым ты можешь откровенно поговорить в минуту, когда тебе не будет хватать твоей тетки.

Доброта в ее голосе проделала небольшую брешь в стене из шипов вокруг сердца Сифэн. Но одновременно с этим часть ее беспристрастно констатировала, что жажда иметь дочь ослабляла Императрицу Лихуа. Эта женщина происходила из рода царей, она должна была быть сильной и обладать несокрушимой волей. Сколько людей уже воспользовалось в своих целях этой ее уязвимостью?

Пораженная бессердечием собственных мыслей, Сифэн склонила голову:

– Спасибо, ваше величество.

На этот раз слезы, капавшие у нее из глаз, были искренними.

«Спаси меня, – думала она. – Спаси меня от этого долгого и страшного пути».

19

Возбужденная, с путающимися в голове мыслями, Сифэн последовала за служанкой, которая вывела ее обратно в сад. Ей с трудом удавалось поспевать за стремительно идущей девушкой. Они прошли мимо фонтана, возле которого в одиночестве сидела за шитьем госпожа Сунь. Она кивнула со снисходительной грацией, однако по ее поджатым губам можно было понять, что она испытывает к Сифэн глубочайшее отвращение. Сифэн, заметившая, что даже служанка была одета в более приличную одежду, чем у нее самой, отвернулась с пылающими щеками.

Они миновали роскошно убранные покои, украшенные колоннами, картинами и шелковыми коврами. Их великолепие казалось Сифэн сном, и она с любопытством думала о том, как будет обставлена ее собственная комната. Когда служанка наконец привела ее к открытой двери, она с трудом скрыла свое разочарование.

Комнатка была маленькая, очень просто обставленная: всю мебель составляли два стула и столик с тазом для умывания. Свет из окна падал на три встроенные в стены кровати с простыми шторками из некрашеного полотна. Служанка жестом указала Сифэн на ближайшую к двери кровать. Сифэн заметила сложенное платье, гребень с застрявшими в нем длинными волосами и фарфоровую чашку.

– С кем я буду жить?

– С двумя другими горничными.

Служанка вручила Сифэн ее мешок и сложенную в стопку одежду с матерчатыми тапочками поверх нее. Как бы просто ни выглядела эта одежда, она была лучше, чем то, что Сифэн приходилось носить до сих пор.

– Ее величество велели тебе явиться к мадам Хун после того, как ты умоешься.

Оставшись наконец в одиночестве, Сифэн в изнеможении повалилась на кровать. Последний час вымотал ее больше, чем все путешествие через Великий Лес. Но она проникла в Императорский дворец. Она произвела впечатление на старшего евнуха, очаровала Императрицу Лихуа и получила должность – в точности как было предначертано ей Гумой и судьбой.

При мысли о том, как круто изменилась ее жизнь за такое короткое время, у нее кружилась голова.

Мешок с ее пожитками выглядел странно без вещей Вэя по соседству. Он бы посмеялся над ее ожиданиями получить для себя роскошную комнату и пошутил бы по поводу мрачной перспективы выслушивать наставления от старой противной мадам Хун.

Благодаря ему это место казалось бы ей более похожим на дом.

Сифэн достала из мешка бронзовую шкатулку с принадлежавшими ее матери кинжалом и булавкой для волос. Она спрятала шкатулку под подушкой, решив, что позднее найдет для нее более надежное место, и собралась убрать мешок, когда вдруг нащупала внутри него незнакомый предмет.

Нахмурившись, она вытащила его на свет, и у нее вырвался сдавленный крик: она узнала связку трав для курений и дешевую металлическую курительницу. Даже не будучи зажженными, тонкие бамбуковые палочки издавали тошнотворный аромат черного гриба и болотных трав, и этот запах перенес Сифэн домой, в тайную комнату ее тетки.

Гуме было известно о мешке, который прятала от нее Сифэн. Она заранее знала о том, что племянница оставит ее, и позаботилась о том, чтобы та всегда о ней помнила.

Ощущая, как запах просачивается сквозь поры ее кожи внутрь, Сифэн на мгновение почувствовала себя так, как будто никогда не расставалась с Гумой.

Вымыв лицо и руки и забрав волосы в узел, Сифэн предстала перед мадам Хун, ожидавшей ее на Южном балконе. На ней была новая чистая одежда, но, тем не менее, она чувствовала себя не на своем месте в изысканной обстановке перед лицом старшей дамы Императрицы.

Балкон был затенен ветвями плетистой весенней розы, перила увиты душистой азалией. Со взором, устремленным в пустоту, мадам Хун восседала за столом из камня, ее болезненно-желтое лицо оттеняла вышитая кофта кораллового цвета. Вся сцена казалась тщательно продуманной, как для представления.

– Известно ли тебе, сколько девушек мечтает оказаться на твоем месте? – спросила она, не глядя на Сифэн. – Но боги, тем не менее, выбрали тебя, и ты оказалась на пути у Наследного принца, а вследствие этого – и у его матери.

Господин Юй, стоявший позади нее, облокотясь на перила, добавил:

– Ты везучая девушка. Сядь.

Сифэн повиновалась, сожалея про себя, что рядом нет Кана. В его присутствии ее положение перед лицом евнуха и придворной дамы, уставившихся на нее с противоположной стороны стола, не казалось бы столь безысходным.

– Ты находишься здесь в качестве служанки Императрицы и будешь подчиняться непосредственно мне и господину Юю, – объявила мадам Хун. – Ты должна усердно трудиться и выполнять любое данное тебе поручение, будь то украшение покоев цветами, починка одежды или опорожнение ночных горшков, если горничные не успели сделать этого вовремя. Ты не найдешь никого, кто стоял бы ниже тебя, потому что нет никого, кто стоял бы ниже тебя.

– Ты всегда должна быть почтительной. Не допускается никакая дерзость и демонстрация твоих познаний вышестоящим, – рявкнул господин Юй. Было очевидно, что он не настолько глуп, чтобы не понять ее поэтический выпад против себя.

– Ты не имеешь права разговаривать с ее величеством или беспокоить ее ни при каких обстоятельствах. Тебе не разрешается покидать город женщин без нашего позволения.

– Ну, девушка, – отрывисто проговорила мадам Хун, – ты все поняла?

У Сифэн чесались руки отвесить этой женщине хорошую оплеуху, чтобы стереть с ее лица напыщенное выражение. Она почувствовала шевеление твари у себя под ребрами и сжалась от страха.

«Прошу тебя, не сейчас, – молила она. – Я не могу себе позволить с первых же дней заводить себе врагов».

– Отвечай, когда с тобой говорят! – завопил господин Юй так громко, что даже мадам Хун вздрогнула от его крика. Было видно, что ему доставляло удовольствие демонстрировать свою злобу в присутствии старшей придворной дамы.

Сифэн припомнила когда-то прочитанную историю о сосуществовании слона и луговой птички. Птичка склевывала с тела слона мелких насекомых, добывая таким образом для себя пищу, а слон также получал от этого пользу, очищаясь от паразитов. Она вообразила мадам Хун в виде морщинистого неуклюжего слона и евнуха в облике лысой раздражительной птицы и еле удержалась от того, чтобы не рассмеяться вслух.

– Я поняла, мадам Хун, – сказала она, стараясь успокоить подрагивающие губы.

Женщина нахмурилась.

– Дамы просыпаются перед рассветом, моются, причесываются и одеваются. Затем они отправляются в храм, где проводят час в молитве, во время которой они превозносят благодеяния Владык-Драконов.

Она сделала молитвенный жест, такой же, какой раньше в присутствии Сифэн сделала Императрица.

– Между трапезами каждая из дам прилежно работает над полученным заданием. Вечером они в течение часа читают, музицируют или упражняются в каллиграфии, а затем, перед сном, еще один час посвящают молитве.

– Фонари, которые ты видишь здесь повсюду, нужны не только для красоты, но и для того, чтобы по ним узнавать время, – отрывисто проговорил господин Юй. – Ты будешь сверять по ним свою работу. Мы не потерпим присутствия глупых и ленивых женщин вблизи Императрицы.

– Каково будет мое задание? – спросила Сифэн так вежливо, как только могла.

– Ты не получала разрешения говорить, девушка, – нахмурилась мадам Хун.

Усилием воли Сифэн удержала руки лежащими на коленях. Она представила, что возвращается в дом Акиры и ей приходится объяснять, что ее выгнали из дворца за то, что она дала пощечину старшей придворной даме Императрицы. Ей все труднее становилось сдерживать смех, к тому же шевеление у нее в грудной клетке усиливалось. Не успев остановить себя, она дерзко произнесла:

– Мое имя Сифэн, а не девушка.

Евнух наклонился вперед и, сделав плавный взмах сложенным веером, нанес ей удар по плечу. Ощутив в месте удара жгучую теплоту, Сифэн изумленно уставилась на него. После Гуминых изощренных побоев с помощью трости, включая обливание спины водой, чтобы усилить боль, ей было смешно думать, что этот жирный коротышка всерьез надеется сломить ее дух.

– Они все так себя ведут, когда только сюда попадают, – с гнусной усмешкой сказал господин Юй, обращаясь к мадам Хун. – Из-за доброты и приветливости Императрицы Лихуа они воображают, что они не такие, как все. Особенные. Заносчивые и обидчивые, воображающие, что могут подняться наверх, подобно пене на океанской волне.

– Какое прелестное сравнение, господин, – сахарным тоном произнесла Сифэн, не обращая внимания на боль в плече, и он изучающе вгляделся в ее лицо, пытаясь понять, нет ли тут нахальства. Догадывается ли этот идиот, сколько его высказываний украдено из известных стихов?

Губы мадам Хун растянулись в злорадной улыбке.

– Мой дорогой Юй, вы помните, как сегодня утром госпожа Сунь жаловалась на свою горничную? Почему бы не отправить туда Сифэн, пусть она… поможет, пока госпожа найдет для себя замену.

– Вы всегда умеете найти верное решение. Я поговорю с ней вечером, а ты, девушка, приступишь со следующей недели. Тебе следует сперва поучиться, мы не можем послать к ее светлости совершенно необученную горничную.

Сифэн поднялась со своего места, наслаждаясь растерянным выражением на их лицах при виде своей сияющей улыбки.

– Спасибо за время, которое вы мне уделили. Когда я вновь увижу Наследного принца, я расскажу ему, как вы со мной поступили.

Она поклонилась, забавляясь их шокированным видом. Очевидно, они позабыли, что принц рекомендовал ее для определенной должности. И хотя вряд ли ей удастся встретить его снова, но, всемогущие боги тому свидетели, она получила удовольствие. Она удалилась с беспечным видом, и по веселому выражению ее лица невозможно было догадаться, что за минуту до этого с ней обращались как с грязью под ногами. Все как учила ее Гума: соблюдать внешнюю благопристойность при любых обстоятельствах, какая бы буря ни разыгрывалась у нее при этом внутри.

Кан ждал ее внизу. Несмотря на всегдашнюю ухмылку, взгляд, которым он быстро окинул ее, был проницателен и серьезен.

– Вы выстояли. Им не удалось укротить вас, как жеребенка на конюшне?

– Меня невозможно сломать.

– Отлично. Я знал, что у вас есть характер, – мягко сказал он. – Они запугивают новеньких, утверждая таким образом свое превосходство. Императрица дала им над нами власть, и они хотят, чтобы мы всегда об этом помнили.

– Почему вы не боитесь свободно о них высказываться? – спросила Сифэн, приподняв бровь. – Уж не собираетесь ли вы вызвать меня на откровенность, чтобы потом передать мои неосторожные слова господину Юю?

Кан вытаращил на нее глаза.

– Ну что вы, дорогая. Я говорю с вами откровенно, потому что хочу, чтобы, чтобы мы стали друзьями… я никогда не хотел вас на чем-то подловить.

Сифэн смотрела на него, взволнованная его искренностью. Если это игра, то он просто замечательный актер. Инстинктивно она не доверяла ему, но, в то же время, совсем не лишним было бы заполучить союзника.

– Мне хотелось бы, чтобы мы были друзьями, – осторожно сказала она, и его лицо просияло.

Однако услышав взрыв смеха, донесшийся из соседнего здания, он тут же помрачнел.

– Евнухи, – пробормотал он. – Опять играют в свои настольные игры.

– Почему вы не с ними?

– Они меня презирают. Они ненавидят молодых и честолюбивых, да к тому же еще и талантливых, – просто сказал он. – Они не знают, откуда я, но они знают, к чему я стремлюсь, потому что у меня есть для этого способности.

– И какова ваша цель?

– Я стану одним из Пяти Тигров, самых могущественных евнухов Императорского двора. Этот идиот – господин Юй – худший из них. Они стареют, но, как видно, надеются жить вечно и ревностно охраняют свою должность. Они никогда не приглашают кого-нибудь помоложе присоединиться к ним.

Сифэн нахмурилась.

– Но обладают ли они какой-нибудь реальной властью?

– Вы не поверите. Отец Императрицы Лихуа часто отправлялся на войну, и в его отсутствие правил его доверенный евнух Тао. Именно Тао сочинил договор о Ничьих Землях между Даговадом и Царством Священной Степи.

– Земли подле Залива Когтя, – машинально продекламировала Сифэн, как будто отвечая Гуме урок. – Варварское племя, явившееся из Моря Теней, целый век населяло эти земли. Царица Даговада и Царь Степи объединили усилия и собрали войско, которое изгнало их оттуда.

Кан ухмыльнулся:

– Мне следовало помнить, что вам все это хорошо известно.

– Я не слишком много знаю об этом договоре, – призналась она. – Так же как и о завоевателях. Гума рассказывала, что много веков назад они населяли Камацу и Великий Лес.

Ее всегда интересовали эти воины, проводившие жизнь в море, среди бушующих волн, и вызывавшие в людях страх и трепет. Их уничижительно называли варварами, хотя при этом материковые жители переняли у них искусство строить суда и даже их музыкальные инструменты. Возможно, думала она, они, в свою очередь считали варварами обитателей континента.

– Изгнав завоевателей, как вы об этом уже упоминали, два царства пошли войной друг на друга, сражаясь за присвоение этих земель. Плодородная почва, знаете ли, да еще и порт. Люди и за меньшее убивали. Поэтому евнух Тао от имени старого Императора выступил в качестве посредника и составил десятилетний мирный договор, по которому произошел раздел богатства между ними.

Он сделал многозначительную паузу:

– Этой зимой действие договора подошло к концу.

– Что же теперь будет? – зачарованно спросила Сифэн. – Они подпишут новый договор? Или один из них потребует себе все земли целиком?

– Боюсь, что второе. Царица Даговада с каждым годом ведет себя все более дерзко, особенно сейчас, когда после смерти своего престарелого супруга она стала править самостоятельно. Она нажила себе множество врагов, включая даже собственную сестру.

– Сестру?

– Царицу Камацу. Они с детства враждовали, и мирный договор Императора Цзюня с Камацу многим не нравится, но особенно – Даговаду, – Кан поджал губы. – Война на востоке станет для Императора Цзюня серьезной проблемой. Но хотя бы действия Тао дали нам десятилетие мирной жизни, Даговад этого не забудет.

– Как удивительно, что кто-то может править от имени Императора.

«Но евнух, тем не менее, мужчина, – думала Сифэн. – А как они себя поведут, если это будет женщина?»

Кан отвел ее в сторону от здания, костяшки его пальцев, сжимающих веер, побелели.

– Вы со временем узнаете, что евнухи обладают не меньшей властью, чем дамы, и столь же вероломны. Это все игра.

– Почему вы решили, что мне можно довериться? Как, к примеру, вы можете быть уверены, что я не передам все, о чем вы сейчас говорите, господину Юю?

– Потому что вы не такая.

– Но откуда вы знаете? – не отставала Сифэн. – Мы только что познакомились.

– Я хорошо разбираюсь в людях, а кроме того, чувствую себя немного одиноким.

Жестом руки в развевающемся на ветру шелковом рукаве он обвел окрестности:

– Это место предназначено для тайных союзов. У каждого здесь есть кто-нибудь, с кем можно пошептаться и поделиться подслушанными новостями, и мне тоже хочется иметь друга. И сказать по правде, Сифэн… если говорить о том, кто сможет добиться успеха при дворе, я бы поставил на вас.

Они остановились возле деревянной арки с вырезанными на ней словами: гордость, успех, упорство.

– Вы настолько во мне уверены? – беспечно спросила она, притронувшись к последнему слову.

– В вас есть безжалостность. Неготовность смириться с отказом или принять поражение. Да, дорогая, я хочу быть вашим другом, и я хочу быть с вами, когда вы добьетесь своего.

Его абсолютная честность поразила ее, но была ей приятна.

– Вы собираетесь меня использовать, – полушутя сказала она.

Евнух подмигнул в ответ:

– Со временем вы, возможно, тоже начнете мне доверять.

– Может быть, – уклончиво ответила Сифэн, несмотря на то, что немного оттаяла благодаря его доброжелательному отношению. Ей никогда не встречалось подобное дружелюбие. И все же что-то в игривой манере Кана не давало ей полной уверенности в серьезности его намерений.

– Ну что ж. Если они захотят утопить нас в этом пруду с привязанными на шее камнями, мы хотя бы окажемся там вместе.

– Вы слишком громко говорите о таких вещах. Никогда ведь не узнать, кому может понравиться ваша идея.

Они рассмеялись.

– Наложницы тоже во все это вовлечены. Госпожа Сунь, если бы только могла, с удовольствием выцарапала бы глаза госпоже Ман, чтобы Император принадлежал ей одной. После первого мужа Императрицы Лихуа остался целый гарем, но, к счастью, Император Цзюнь предпочитает только двух наложниц.

– Госпожа Ман кажется такой несчастной, – сказала Сифэн. – Знаете, ее пронесли через мой город по пути во дворец, и я завидовала ее счастливой судьбе.

– Ей следует изменить свое поведение, а не то ее сошлют в монастырь. Но, должен признать, не каждому подойдет такая жизнь, особенно если тебе приходится проводить все свое время в компании госпожи Сунь.

Он нахмурился:

– Госпожа Сунь – фаворитка его величества, поскольку она родила ему двух дочерей и сына. Она обладает абсолютной властью. Я был бы не прочь увидеть кое-кого на дне пруда.

Сифэн вспомнила раззолоченный паланкин и бледную вялую девушку, которую ей пришлось потом встретить.

– С моей стороны было глупостью завидовать госпоже Ман. Мне не приходило в голову, чем это может для нее обернуться.

– О, вас бы не устроила судьба наложницы, не правда ли? Вы хотите, чтобы мужчина был предан вам одной, как этот ваш воин.

Он расхохотался, увидев ошарашенное выражение ее лица.

– Я просто сложил два и два после вашего замечания о том, что ваш друг Вэй первым привлек внимание Наследного принца.

Сифэн молчала, замкнувшись в себе. Ее отношения с Вэем не касались никого, кроме нее самой.

– Послушайте, – добродушно сказал Кан, – вы не должны мне ни о чем рассказывать. Я просто вас немного поддразнивал. Давайте поговорим о чем-нибудь другом, а сердечные дела оставим на потом, когда больше подружимся.

Весь вечер они гуляли по окрестностям. Он показал ей бани и комнаты, наполненные переплетенными нитью книгами, камнями для перемешивания краски и остро заточенными для письма перьями. В комнате для музыкальных занятий она увидела лютни, барабаны и трубы.

– В городке, откуда я родом, людям показалось бы смешным называть занятия с книгами и музыку работой, – сказала она Кану. – Как так получается, что одни гнут спину, обрабатывая каменистую почву, а другие, сидя в уютной комнате, размышляют о звездах и поэзии?

Евнух пожал плечами:

– Это происходит согласно воле Владык-Драконов. Вы должны об этом знать.

Они непринужденно болтали, осматривая город женщин, и Сифэн думала о том, как много времени она потеряла, запертая в своем всеми забытом городке. Не успела она его покинуть, как у нее появились друзья, и Кан вскоре тоже может стать одним из них. Ей нравились его озорной юмор и острый язык.

– О чем вы думаете? – спросил он, когда они направлялись на ужин.

– О друзьях. У меня их никогда не было, – призналась она. – Юноши хотели… другого, а девушки меня избегали. Но я наблюдала, как между ними завязывалась дружба, а потом они ссорились. Я видела, как долго между женщинами устанавливаются доверие и привязанность друг к другу и как легко они разрушаются.

– Женщины – сложные создания.

Она оглядела его.

– Вы один из немногих мужчин, с которыми я по-настоящему могу подружиться. В конце концов, ничего другого вам от меня не надо.

Кан наградил ее неотразимой улыбкой.

– Почему вы думаете, что, если я не хочу с вами спать, мне не требуется от вас ничего другого?

С его загадочной манерой говорить смешные вещи невозмутимым тоном ей трудно было понять, являются ли его слова шуткой.

20

Когда-то Сифэн казалось, что каждый день в Императорском Дворце будет особенным, наполненным каким-то важным значением. Однако оказалось, что дни здесь текут так же, как в ее родном городке. Она должна была следовать заведенному порядку, который в основном включал в себя шитье; при этом ей приходилось терпеть презрение и брань не меньше, чем от Гумы. Единственное отличие заключалось в том, что по ночам она спала в чистой мягкой постели и носила свежую сухую одежду.

Она держалась настороже, выискивая знаки присутствия Шута. Однако после того первого дня она больше ни разу не видела ни наложниц, ни Императрицы, остальные же женщины по большей части не проявляли к ней интереса.

В первый день следующей недели ее разбудил удар гонга. Даньдань и Мэй, девушки, жившие с ней в одной комнате, уже встали и умывались.

– Доброе утро, – сказала Сифэн, но они только молча моргали. Она вздохнула. Всю прошлую неделю было точно так же.

– Послушайте, вам не надо меня бояться.

Она причесывалась, почти скучая по нескончаемой болтовне Нин по утрам. Возможно, Даньдань и Мэй не велено было с ней разговаривать. Одним богам известно, что им наговорила про нее мадам Хун.

– Мерзкая старая ворона, – пробормотала она.

Тем не менее это, возможно, и к лучшему: держаться ото всех подальше. Ей необходимо было собраться с силами, чтобы во всеоружии встретить любые превратности, предстоявшие ей на службе у госпожи Сунь. Она припомнила жестокую кошачью улыбку этой женщины, когда та, стремясь уязвить госпожу Ман, насмехалась над ее низким происхождением. Уж если худшим наказанием, которое могли изобрести для Сифэн мадам Хун и господин Юй, была служба у любимой наложницы Императора, у них наверняка была для этого причина, и ей следовало быть начеку.

Здание, в котором обитали Императрица и наложницы, находилось рядом с воротами в стене, окружавшей город женщин. Покои Императрицы располагались на двух верхних этажах, а госпожа Сунь занимала весь нижний этаж. Жилище наложницы было богато украшено алой парчой и атласом. Евнух провел Сифэн сквозь лабиринт занавешенных альковов и коридоров, и наконец она оказалась в огромной ванной комнате.

Госпожа Сунь, возлежавшая в занимавшей почти всю комнату позолоченной ванне, окинула ее ленивым взглядом. Поверхность наполнявшей ванну до краев горячей воды была усыпана толстым слоем пунцовых розовых лепестков, аромат от которых вместе с клубами пара поднимался к выложенному фарфоровыми плитками потолку. Замысловатые складные ширмы не скрывали наготы лежавшей в ванне женщины. Она томно раскинула руки по краям ванны, безо всякого стеснения выставив из воды обнаженную грудь.

– Подойди поближе, – проворковала она. – Чего ты боишься, детка? Я не кусаюсь.

Сифэн приблизилась к ней с опаской, как к тигрице. Чувствовалось, что сцена, как и с мадам Хун, была заранее продумана с тем, чтобы усилить в ней ощущение растерянности.

Собранные в красивый узел волосы госпожи Сунь на свету казались то черными как смоль, то отливали красновато-коричневым. Своими раскосыми, с тяжелыми веками, глазами она оглядела Сифэн с головы до ног.

– Должна сказать, – продолжала она, шевеля в воде тонкими пальцами, – я была приятно удивлена, когда мадам Хун предложила прислать тебя ко мне. Надеюсь, это даст мне возможность познакомиться с тобой поближе. Сифэн, не так ли?

Сифэн молчала, нервы ее были натянуты как струна. Что это за игра? Она видела, как эта женщина, не смущаясь, осыпала насмешками другую наложницу в присутствии самой Императрицы. Она сосредоточила взгляд на розовых лепестках, которые казались морем живой крови, плещущейся вокруг алебастровой кожи госпожи Сунь.

Наложница с наслаждением выгнула спину, как прихорашивающаяся дикая кошка. Ее тяжелые груди покачивались в воде.

– Поговори со мной, – сказала она, поглаживая край ванны, как будто это была обнаженная мужская грудь. – Возьми себе стул и съешь хурму, если ты ее любишь.

Сифэн повиновалась, но не притронулась к еде: жаренному в остром соусе тофу, зеленым овощам в кипящем бульоне и ароматной хурме в хрустальной вазе. Она догадывалась, что наложницы едят не то, что она, однако Сифэн удивило огромное количество еды.

– Я была не одна, – растягивая слова, проговорила госпожа Сунь, угадав ход ее мыслей. – Со мною был Император. Благодаря мне по утрам у него бывает хороший аппетит. Однако я не должна говорить о таких вещах в присутствии невинной девицы. Ведь ты девица, не так ли? У тебя ведь не осталось какого-нибудь влюбленного крестьянина в этой жуткой деревне или откуда ты там на нас свалилась?

– Нет, госпожа.

Женщина сверлила ее прищуренными хищными глазами.

– Я заметила, что вы с Каном стали друзьями. Интересно, что, пока ты не появилась, он ни с кем близко не сходился, а тут вдруг не может без тебя обойтись. До чего же мужчины не могут устоять перед хорошеньким личиком, даже если уже ни на что не способны.

Она засмеялась гортанным смехом.

– Мой тебе совет, милая. Не доверяй никому из евнухов, а особенно – Кану. Никто не знает, откуда он здесь появился, и, видишь ли, не зная начала, ты не угадаешь, каков будет конец. Не правда ли?

Сифэн понимала, что с помощью туманных намеков госпожа Сунь пытается ее запутать и запугать, что все это часть ее хитрой игры.

– Я понимаю, что мне следует быть осмотрительной в дружеских отношениях.

– Вот как? – томным голосом госпожа Сунь выразила высшую степень восторга, как будто перед ней была обезьяна, только что совершившая какой-то немыслимый трюк. – Очень разумно с твоей стороны. Как бы то ни было, все евнухи одинаковы. Как мужчины они неопасны, но они по-прежнему хотят, чтобы женщины были у них в услужении. Мне бы не хотелось, чтобы ты оказалась в такой роли.

Она положила голову на шелковую подушку и прикрыла глаза.

Сифэн смотрела на нее со смешанным чувством презрения и зависти, понимая, что сама она гораздо красивее. Тем не менее именно госпожа Сунь сумела укротить самого Императора. Она командовала им так же, как он командовал своими войсками; используя свой чарующий взгляд и гибкое тело, она могла заставить его склониться к своим ногам.

Гума учила Сифэн, что подобные женщины таят в себе мощную энергию, что они заряжены неистовой жизненной силой. При этом она рассуждала о них как о кроликах, которых вполне допустимо поймать и убить, и тогда их драгоценная живительная влага превратится в теле того, кто ее выпьет, в источник могучей силы. Эти речи всегда внушали Сифэн ужас, однако сейчас она поймала себя на том, что рисует в своем воображении роскошное, пылающее сердце госпожи Сунь, бьющееся под ее пышной, жемчужно-белой грудью. На нее накатил острый приступ голода.

– Вы защитница женщин, госпожа, – быстро сказала она, чтобы отвлечь себя от этих мыслей.

Госпожа Сунь открыла глаза.

– Естественно. Ты, возможно, заметила, что я сама женщина. Уверяю тебя, твое благополучие для меня значит не меньше, чем мое собственное. Но мои разговоры, наверное, тебе наскучили. Давай я покажу тебе, как ты можешь мне помочь.

Не дожидаясь, пока Сифэн принесет для нее халат, она вылезла из ванны и встала перед ней мокрая, с капающей с нее на пол водой, не имея на теле ничего, кроме прилипших к коже розовых лепестков. В отличие от Императрицы Лихуа с ее тонкой и хрупкой фигурой, наложница обладала здоровым, полным телом.

– Пойдем со мной.

Оставляя за собой мокрые следы, она устремилась к дверям.

Сифэн заметила, что на лицах стоящих на страже евнухов застыло каменное выражение, взгляд их упирался в стену, что, несомненно, было результатом длительной тренировки. По-видимому, при посещениях Императора, когда он вместе с госпожой Сунь резвился в ванне, они оставались столь же неподвижными.

Госпожа Сунь проследовала по коридорам, не обращая внимания на суетящихся служанок, прерывающих свои дела, чтобы поклониться ей. Часть их направлялась в сторону ванной, возможно, чтобы убрать там месиво из розовых лепестков.

– Вот кого я хотела тебе представить. Подойди поближе.

Сифэн последовала за ней через завешенную тяжелыми шторами дверь в комнату, освещенную нарядными светильниками. Здесь не было окон; вместо этого по стенам была развешана сотня бронзовых зеркал, в которых тускло отражались покрывающие пол роскошные шелковые ковры, темная мебель из розового дерева и стоящая в центре комнаты великолепная резная дубовая кровать.

Женщина наклонилась, чтобы поднять что-то с пола, одновременно любуясь отражением своей пышной, упитанной фигуры в зеркале. Она повернулась, и Сифэн увидела прижатую к ее влажной груди дрожащую массу сероватых волос: тощую и противную маленькую собачонку. На шее у нее был повязан лоскут пунцового шелка.

– Это Шэньши, мой младший сын.

Госпожа Сунь, смеясь, целовала его неопрятную макушку, не спуская при этом глаз с зеркала и вертя бедрами, чтобы выбрать наиболее выгодный ракурс для отражающихся в нем ягодиц.

– Это подарок от Императора на мой день рожденья. Не правда ли, он милашка? Хочешь его подержать?

Сифэн этого точно не хотелось, но женщина уже сунула его ей в руки. Сифэн стояла, стараясь держать дрожащий комок как можно дальше от себя, наблюдая, как госпожа Сунь охорашивается перед зеркалом, поглаживая свой пухлый живот. От собаки несло так, как будто она извалялась в собственных испражнениях. Появившееся на рукаве у Сифэн склизкое коричневое пятно подтвердило ее подозрения.

– Я забыла тебе сказать, Сифэн, он немного нездоров.

Госпожа Сунь закуталась в полупрозрачный халат из оранжевого атласа и бросилась на кровать, болтая свесившимися с нее голыми ногами и наблюдая за Сифэн.

– Твое дело будет ухаживать за ним, пока я не найду для этого другую горничную. Та, что у меня была… не подходит. Ты такая прелесть, что помогаешь мне.

В появившейся у нее на лице коварной улыбке сквозило обещание, что забавы еще только начинаются.

Они обе знали, что Сифэн никому не сможет пожаловаться – ни мадам Хун или господину Юю, которые и послали ее сюда, ни, конечно же, Императрице.

Ничего, я справлюсь с этим сама.

Сифэн посмотрела на мерзкую собачонку.

– Сочту за честь, госпожа Сунь. Надеюсь, я смогу исполнять ваши поручения так, как вы этого заслуживаете.

Лицо наложницы приобрело ледяное выражение.

– Ты настоящее сокровище, – выдохнула она, и в ее устах эти слова прозвучали как угроза. – Ты можешь начать с уборки в этой комнате. Шэньши оставил здесь несколько кучек, и мы не можем позволить, чтобы Император наткнулся на них, когда придет сюда сегодня вечером. Когда закончишь, найдешь меня на балконе.

Она поднялась с кровати и скользнула прочь в распахнутом халате, беспечно демонстрируя нагое тело.

Сифэн отбросила от себя животное, которое потрусило вслед за своей хозяйкой, оставляя за собой вонючие следы на полу. «Несколько кучек», как назвала это госпожа Сунь, оказались жидким собачьим пометом и следами рвоты, покрывавшими весь пол. Интересно, чем она кормила это безмозглое существо?

– Ведро воды и тряпки – отрывисто приказала она евнуху за дверью. – Живо.

Хотела бы она, чтобы Гума посмотрела на то, как она отскребает полы – словно какая-то горничная. Что бы она ей посоветовала: защищаться или смириться? Она почти, почти уже созрела для того, чтобы возжечь курения и попытаться найти ответ на этот вопрос и чтобы почувствовать себя ближе к Гуме.

– Вот уж действительно блестящая судьба, – кипя от ярости, бормотала Сифэн.

Работая, она представляла себе целую череду всевозможных жестоких казней для госпожи Сунь: ее можно сварить заживо в золотой ванне, наполненной вместо воды кипящим маслом, или, того лучше, выпустить из нее кровь, всадив в ее безупречно белый живот острый осколок одного из этих зеркал. Тщеславная шлюха.

Сифэн увидела в зеркале собственное отражение. Вот что им всем угрожает – ее идеально прекрасное лицо – эти широко открытые яркие глаза и прелестные пухлые губки, но также и то, что скрывается за красивой внешностью: блеск клинка и его смертельно острое лезвие – два в одном. Вот что они ненавидели, именно это они хотели в ней подавить. Но как бы сильно госпожа Сунь ни желала ее унизить, она не поддастся, она не позволит им победить себя или запугать.

Она подошла ближе к зеркалу, бронзовые светильники отбрасывали на ее фигуру тени, своим узором напоминающие чешую. Над щекой, которую она залечила при помощи животворящей крови, зависла тень, как кровоподтек.

– Будь осторожна, играя с клинком, не поранься сама, – прошипела она.

В ответ ее отражение обнажило клыки в гротескной улыбке.

Госпожа Сунь во все так же широко распахнутом халате сидела на балконе, забросив ноги на перила. Рядом с ней сидела служанка, накладывавшая что-то на ее лицо. Мерзкое животное, Шэньши, лежал, свернувшись, у ее кресла и при появлении Сифэн оскалил на нее желтые зубы.

– Уже закончила?

Когда женщина повернулась к ней, Сифэн увидела, что служанка покрывает ее лицо грязью. Вид у нее был нелепый, как будто она только что выползла из болота. Несмотря на свой измазанный самой натуральной грязью лоб, она позволила себе с отвращением посмотреть на испачканную собачьим пометом одежду Сифэн.

– Мне придется найти для тебя какое-нибудь более ответственное задание.

Сифэн одарила ее нежной улыбкой, представляя себе, как она душит ее этой грязью, запихивая ей в глотку земляные комья, чтобы перекрыть воздух. Про себя она рассмеялась от удовольствия.

– Уйди, – сказала госпожа Сунь, обращаясь к служанке. – Почему бы тебе не закончить эту работу, Сифэн?

– С радостью.

Сифэн взяла оставленную служанкой кисть и с отвращением ввинтила ее в содержимое фарфоровой миски. Судя по запаху и консистенции, это действительно была грязь.

– Метод, которому я научилась, когда впервые попала во дворец, – самодовольно сказала госпожа Сунь. – Свежая грязь, смешанная с кое-какими снадобьями из аптеки императорского врача. Она смягчает кожу и делает ее гладкой, помогая мне сохранять молодость для его величества. Когда-нибудь, когда ты станешь женой вроде меня, ты поймешь, что я имею в виду.

Она рассмеялась, демонстрируя, что не может вообразить человека, который захотел бы жениться на Сифэн.

– Вы имели в виду наложницей, госпожа? – спросила Сифэн, полоснув кистью по лицу женщины. – Жена Императора – Императрица Лихуа.

Покрытое затвердевшей грязью лицо госпожи Сунь застыло.

– Это ко мне он приходит по ночам. Я подарила ему троих детей, в то время как она не родила ему ни одного, – произнесла она низким голосом. – Ее три сына от первого мужа уже почти все выросли. Какая от нее польза, если она не может родить ему Наследного принца? У него есть собственный сын, мой сын.

– Да, госпожа. Вы, несомненно, можете гордиться тем, что Император соизволил включить его в очередь на престол. Следом за тремя пасынками, конечно, детьми Императрицы.

Ей доставляло удовольствие смотреть на искаженный злобой рот женщины. Она нашла трещинку под слоем внешнего лоска в неуязвимой на вид госпоже Сунь: понимание того, что, даже будучи фавориткой Императора, она и, как следствие, ее сын всегда будут на втором месте по отношению к ее величеству и принцам.

– Я горжусь тем, что могу предложить ему нечто большее, чем дети другого человека, – отрезала наложница. – Возможно, в один прекрасный день он это поймет.

Сифэн безмятежно продолжала обмазывать лицо наложницы грязью, но в голове у нее лихорадочно теснились мысли. Было ясно, что госпожа Сунь хочет отстранить от престола Императрицу и Наследного принца и вместе со своим сыном занять их место. Но были ли ее надежды чем-то подкреплены? Хидэки рассказывал, что Император Цзюнь был дальним родственником Императрицы и женился на троне. Он был обязан короной своей супруге – наследнице драконов; отстранив ее и наследника, он рискует получить мятеж среди подданных.

Внезапно Сифэн осознала, что у нее есть нечто общее с госпожой Сунь. Наложница стремилась к той же цели, какую судьба приуготовила для Сифэн: она хотела стать Императрицей Фэн Лу. Неужели рядом с Сифэн сидел Шут, враг, о котором предупреждали ее карты? Ей потребовалось огромное усилие, чтобы продолжить спокойно перемешивать грязь, преодолевая ужас оттого, что внутри у нее зашевелилась тварь.

– Список наших врагов растет с каждым днем, – зашептал голос внутри. – Они хотят нас уничтожить. Они мечтают нас сломить.

Сифэн быстро взглянула на госпожу Сунь, хотя та никак не могла услышать эти слова. Тем не менее наложница уставилась на нее проницательным взглядом, и у Сифэн невольно дрогнула рука. На стол брызнуло несколько капель грязи.

Госпожа Сунь сдавила ее запястье своей рукой. Для такой изнеженной, избалованной женщины ее хватка была на удивление сильной.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Что, раз мой богатый отец отдал меня в наложницы его величеству и я всю жизнь провела в роскоши, жизнь была ко мне добра и все мне давалось без труда.

– Я не могу себе позволить думать о вас, госпожа.

– Жизнь трудна в этом мире, если ты родилась женщиной, – приглушенно сказала она. – Ты вступаешь в игру, в которой невозможно выиграть. Мужчины устанавливают правила, а нас используют, или же нам приходится карабкаться, стирая в кровь руки, чтобы ухватить жалкие крохи, которые остаются после них. Думаешь, мой отец отдал меня Императору, потому что любил меня? Что он переживал, вырвав меня из материнских объятий? Он бросил меня в эту яму со скорпионами, чтобы они меня жалили, всеми забытую.

Она отпустила руку Сифэн и, взяв салфетку, стала стирать грязь с лица. Постепенно на свет стала появляться ее молочно-белая кожа, как жемчужина, которую освобождают из-под слоя грязи.

– Но у меня было вот это, – она дотронулась до своего лица. – Вот так женщина играет в эту игру. Это делает мужчин слабыми, и они забывают, что должны устанавливать правила. Она становится игроком, а они – пешками.

Сифэн, помешивая кистью в миске с грязью, сама того не желая, внимательно слушала ее слова. В них была правда: ей вспомнился ужас, охвативший ее при виде своей изуродованной щеки.

– Вот почему, цветочек мой, я не должна отпускать тебя от себя. Чтобы защитить тебя.

Или для того, чтобы быть уверенной в том, что я не вырву твой жалкий успех у тебя из рук. Глупая женщина, признающаяся в своей уязвимости. Если, так же как господин Юй, она недооценивает присущую Сифэн силу, она начнет совершать грубейшие ошибки.

– Вы рассуждаете мудро, госпожа, – сказала Сифэн, хотя внутри у нее проснулось страстное желание заполучить мощную жизненную силу, которой, как говорила Гума, наделены такие женщины. Как жаль, что ее нельзя использовать кому-нибудь, кто действительно этого заслуживает. Она вздрогнула, сама не зная: от ужаса или от предвкушения.

– Тебе холодно, малышка? – спросила, заметив, что она дрожит, госпожа Сунь; глаза ее при этом вспыхнули.

Сифэн отрицательно покачала головой. Пускай эта женщина верит, что она ее боится.

– Нисколько. Что еще я могу для вас сегодня сделать?

Вызов брошен.

Наложница наградила ее медлительной зловещей улыбкой.

– О, я, без сомнения, смогу для тебя что-нибудь найти.

Вызов принят.

21

На смену прохладной весне пришло теплое влажное лето, и однажды утром Сифэн, проснувшись, увидела за окном стену дождя. Сегодня исполнялся ровно месяц с того дня, когда она начала свою изнурительную службу у госпожи Сунь, и, несмотря на обещание наложницы найти для нее замену, ничего не менялось. Не вызывало сомнения, что целью всего, что госпожа Сунь заставляла ее делать, было помучить Сифэн и сломить ее волю: уборка за отвратительной собачонкой наложницы, мытье ее ночного горшка и стирка ее белья после ежемесячных кровотечений.

Сифэн спустила ноги с постели. Не явиться означало бы признание своего поражения, и Сифэн не желала доставлять госпоже Сунь такое удовольствие. Если наложница действительно была Шутом, Сифэн ни при каких обстоятельствах не должна была показывать свою слабость. Ей следовало быть сильной и бдительной и при этом продумать свой план нападения. Она провела рукой по щеке, в который раз убедившись в ее совершенстве, и встала.

– Доброе утро, – произнес тихий голосок, и Сифэн в изумлении посмотрела на Даньдань и Мэй. Было неясно, которая из двух заговорила, потому что они обе были красны как маки.

– Доброе утро, – ответила она, не решаясь сказать больше, чтобы не спугнуть их.

– Вы смеялись во сне, – сказала Даньдань, покраснев еще сильнее.

Сифэн на минуту замолчала. Всю неделю ей снилось, как она убивает наложницу, каждый раз каким-нибудь новым жестоким способом, и потом хоронит ее в змеиной пещере.

– Прошу прощения. Меня мучили кошмары, – солгала она.

– Это не было похоже на кошмар, – сообщила Мэй.

Сифэн пожала плечами и, отвернувшись, заметила нечто, выглядывающее из-под ее подушки. Это была связка черных трав для курений. Может быть, она сжимала ее во сне? Она поспешно засунула ее поглубже под подушку, подальше от посторонних глаз, и у нее в памяти мелькнул обрывок сновидения: тот же монах, которого она видела на фактории, только на этот раз он наблюдал за ней из комнаты госпожи Сунь с бронзовыми зеркалами. Она провела рукой по лицу: во сне рана, полученная ею от Гумы, вернулась во всем своем кровавом великолепии.

Под непрекращающимся дождем она поспешила на утреннюю молитву, а затем направилась в банкетный зал, где двое евнухов устанавливали в светильники новые восковые свечи, чтобы обозначить начало часа. Она увидела сидящего в одиночестве Кана, сердито поглядывающего на стол, за которым веселые евнухи играли в свои игры. Каждый раз, когда один из них катал пару каменных фишек, они взрывались стонами и радостными криками.

Кан воткнул ложку в кашу.

– У них сегодня ежемесячный выход в Императорский Город. Избранная кучка отправляется на рынок, чтобы закупить шелка и пряности. Меня, конечно же, никогда не выбирают, хотя я лучше их всех разбираюсь в шелках.

– Ну что же ты сидишь и ждешь? Почему бы тебе самому не попросить, чтобы тебя взяли с собой?

– Я сто раз просил, – возразил он. – Еще до того, как ты здесь появилась, и они мне ответили, что я – позорище, от которого воняет мочой.

Сифэн подняла брови; она знала, что многие евнухи страдают недержанием мочи. Это было неприятное последствие произведенной над ними операции, особенно если кто-то из них по несчастью попадал в руки неопытного хирурга.

– Это оскорбление прежде всего можно отнести к господину Юю, – не подумав, сказала она, вспомнив тяжелый запах, исходивший от старшего евнуха, и Кан разразился громким хохотом.

– Не смей никому рассказывать про мои слова.

– Кому я могу рассказать? Императрице, которая, единственная из всех, не презирает меня?

– Я не знаю, но мне не хочется еще больше раздражать его или мадам Хун. Я единственная, кому они не предложили помочь ее величеству с подготовкой к празднику.

Приближающийся Праздник Летней Луны устраивался в честь первого летнего полнолуния. Это было важное событие, во время которого Императрица и избранные ею дамы и евнухи присутствовали вместе с Императором на званом обеде в главном дворце и на церемонии любования луной. Сифэн видела, что другие девушки заняты шитьем костюмов и разучиванием музыки для представления.

Кан невесело улыбнулся:

– Ты слишком занята, убирая дерьмо за Шэньши, не так ли?

Сифэн нахмурилась.

– Я должна быть придворной дамой, а не чертовой прислугой. Не удивлюсь, если сегодня она заставит меня чистить ее балкон кисточкой. Она пытается меня сломать, но у нее ничего не получится.

– Она думает, что уже стала Императрицей, – усмехнулся евнух. – Все время угрожает бросить Императора. Угрожает ему. Вечно обвиняет его в ухаживаниях за своими дамами.

– Бросит Императора? Но куда же она пойдет?

– Она всегда это говорит, когда хочет получить от него больше знаков внимания. После каждой ее истерики он всегда посылает ей подарки.

Играющие евнухи снова взорвались смехом, и лицо Кана потемнело.

– Однажды из-за нее меня побили бамбуковой палкой. Господин Юй исполнил это с большим энтузиазмом.

Сифэн содрогнулась.

– Что такого ты ей сделал?

– Ты знаешь, что такое черные пряности?

Она отрицательно покачала головой.

– Их получают из растений мака, которые выращивают на берегах Залива Когтя; они стоят больше, чем наши жизни, вместе взятые. В маленьких количествах их используют в медицине при болях. Они действуют успокоительно, дают ощущение хорошего самочувствия. Но если их курить в больших количествах, у человека возникают… видения.

В памяти Сифэн проносились картины: затемненная комната, наполненная дымом, и клубы курений, подсвеченные огнем. По ее спине пробежал холодок.

– Какого рода видения?

Кан подался вперед.

– Некоторые говорят, что можно увидеть будущее. Но я никогда не был настолько глуп, чтобы так накуриться. И я никогда не слонялся вокруг шкафов императорского врача в поисках этого зелья, но, несмотря на это, госпожа Сунь все равно меня обвинила.

– Но зачем она это сделала?

– Она меня терпеть не может, потому что я не превозношу ее, как другие евнухи. Госпожа Сунь, конечно, заносчива, но она отнюдь не глупа. Она прекрасно знает, когда кто-то ее не любит. Она не умеет располагать к себе людей и мстит им за это.

– Она оклеветала тебя, обвинив в краже, и подвела тебя под наказание… ни за что.

Наложница была ей отвратительна, но при этом Сифэн не могла не восхититься ее наглостью. Она умела расправляться с врагами.

Кан спустил одежду с плеча и показал ей длинные выпуклые шрамы, белеющие у него на коже.

Сифэн присвистнула. Сочувствуя Кану, она припомнила боль от шрамов на спине, которые сохранились у нее от побоев Гумы.

– Но почему ее нельзя остановить?

– Ее все боятся из-за ее влияния на Императора. Даже Императрица не имеет над ней власти, чему вот это служит доказательством, – Кан жестом указал на свои раны. – И она отлично знает, что ее величество не выносит, когда людей избивают.

В памяти Сифэн возникло усталое, нежное лицо Императрицы. Сколько же ей требуется терпения, чтобы выносить госпожу Сунь, которая вертит ее мужем как хочет и нацеливается на ее трон.

– Я очень сочувствую ее величеству. Неудивительно, что у нее такой болезненный вид. Когда я у нее была, она даже не притронулась к еде.

– У нее давно уже нет аппетита. Не тебя ли я видел вчера у ее дверей, когда ты там что-то передавала?

– Ты, похоже, следишь за каждым моим шагом. Я приготовила сбор трав, чтобы улучшить ее аппетит. Я прежде делала такой для своей тетки.

Гума, когда заболевала, всегда требовала, чтобы Сифэн ей его готовила. Он представлял собой простую успокоительную смесь из имбиря и плодов шиповника, аккуратно зашитых в мешочек из хлопка; такой мешочек надо было опустить в чашку с чаем.

Она ожидала, что Кан будет ее дразнить из-за желания угодить Императрице, но он и не подумал этого делать.

– Ее величество будет тебе признательна. Боги знают, сколько сил ей требуется, чтобы выносить это бельмо на глазу – госпожу Сунь. Но у этой наложницы нет ничего, кроме ее детей и красоты, чтобы надолго привязать к себе Императора. Она ему скоро наскучит.

– Не так уж она и красива, – гневно сказала Сифэн. – Она унижает меня, а теперь я вижу, что она делает то же самое с тобой. Честно говоря, я бы с радостью посмотрела на ее труп.

В глазах Кана сверкнула нескрываемая злоба.

– Обещай только быть осторожной. У нее есть дар доставлять другим неприятности, и мне не хочется, чтобы ты из-за нее пострадала.

– Обещаю, – ответила она, и он потрепал ее по руке.

Она понимала, что вступает в опасную игру против любимой наложницы Императора. Но, если госпоже Сунь никто еще до сих пор не бросал вызова, значит пришло время, чтобы кто-нибудь преподал ей урок. А кто может это сделать лучше, чем Сифэн?

Удар железом по железу способен высечь искру, а искра может быть как раз тем, что ей нужно, чтобы изменить свою судьбу.

Спустя час, сидя на корточках под проливным дождем, Сифэн обдумывала еще более жестокие мучения, которым ей хотелось бы подвергнуть госпожу Сунь.

С милой улыбкой женщина послала ее в бурю собирать грязь для своих омолаживающих процедур, заявив, что размокшая от дождя грязь более всего подходит для сохранения цвета ее лица. Она не снабдила Сифэн ни плащом, чтобы защититься от дождя, ни инструментом, чтобы копать. Сифэн пришлось, скорчившись в углу сада, скрести грязь ногтями и бросать ее в ведро, брызги из которого летели на ее лицо и одежду. Но все-таки это был теплый летний дождь и, к тому же, она была на свежем воздухе, вдали от приторных ароматов жилища наложницы. И было что-то успокаивающее в хлюпанье грязи у нее между пальцами.

Сифэн встала и потянулась, оглядывая пустой сад. Она была бы не против, если бы злобная тварь, Шэньши, явился сюда справить естественные надобности – она могла бы добавить результат его усилий в грязевую маску наложницы. Ведро было уже полным, но ей не хотелось возвращаться. Она поставила ведро под стол, чтобы в него не попадал дождь, и подошла к стене. Камни наверху стены слегка выступали, образуя некоторое укрытие от дождя.

Она прикрыла глаза, размышляя, как долго она сможет здесь прятаться, пока госпожа Сунь не пошлет кого-нибудь за ней. Если, конечно, к ней не наведается Император, и его визит не заставит наложницу забыть о Сифэн. Какого рода мужчина может привязаться к этой жестокой, отвратительной женщине? Хотя не исключено, что госпожа Сунь не показывает ему эту сторону своей натуры.

Прошло уже много недель со дня появления Сифэн во дворце, но она еще ни разу не видела Императора Цзюня. Ближе всего к нему она оказалась, когда он пришел навестить Императрицу в сопровождении свиты из сердитых евнухов, укрывавших его от посторонних глаз с помощью сборчатых шелковых экранов. Кто знает, возможно, он был жирным, с тремя подбородками и старческими пятнами на коже, и поэтому предпочитал передвигаться незаметно.

Сифэн усмехнулась при мысли о госпоже Сунь, вынужденной изображать страсть перед грузным стареющим Императором с громкой дурно пахнущей отрыжкой. Правда, если предсказанная ей судьба станет реальностью, уже самой Сифэн придется притворяться.

Да, пора уже наконец узнать, каков на самом деле прославленный Император Цзюнь.

Однако, прежде чем она успела додумать до конца эту мысль, ее ноги начали уходить в землю. Сначала медленно, потом быстрее и быстрее, как будто намокшая почва заглатывала ее. Она взвизгнула, охваченная ужасом, погружаясь в топкую воронку по грудь, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь руками.

– Помогите! – кричала она, но поблизости не было ни души.

Она лихорадочно схватилась за пучок травы, но при этом ноги ее болтались без опоры. Но она не может умереть… не здесь, не сейчас. Невозможно умереть такой нелепой смертью, не завершив того, что она начала, и когда столь многое еще предстоит сделать. Скрипя зубами, напрягая все силы, она попыталась вытащить тело из засасывающей ее почвы.

Однако руки ее соскользнули, и она с криком провалилась сквозь землю.

Она с размаху приземлилась на твердый каменный пол и застонала от боли. Сверху доносился приглушенный шум дождя, как из-за закрытого окна; из дыры наверху ей на лицо упало несколько грязных капель. Сифэн с трудом поднялась, морщась от острой боли в ноге, хотя, похоже, кости у нее остались целы.

В проникающем сверху свете был виден каменный туннель, похожий на тот, по которому они с Каном проходили месяц назад. Правда, этот туннель был построен более примитивно, с земляным потолком и стенами, кое-где небрежно выложенными камнем.

Каким-то образом она оказалась в одном из туннелей, расположенных под городом женщин. По-видимому, именно о таких опасных старых коридорах предупреждал ее Кан, говоря, что они могут обрушиться или воздух в них может оказаться ядовитым. Она с опаской взглянула на земляной потолок, надеясь, что он не обрушится на нее целиком, размокнув от дождя.

– Есть тут кто-нибудь? – позвала она, но ответом было молчание. Насколько далеко отсюда располагается главный туннель? Извилистый коридор уходил в темноту. В ней нарастала знакомая тревога – тошнотворный ужас от попадания в земляной плен, и она, чтобы успокоиться, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Кан говорил ей, что существует три выхода из города женщин, и она непременно должна была вскоре найти один из них.

Она провалилась в дыру прямо возле стены. Ей было неизвестно, куда идет туннель справа от нее, но туннель слева скорее всего приведет ее ко входу, через который она вошла в самый первый день. Она похромала в этом направлении, жалея, что у нее нет с собой фонаря.

Если воздух в этом туннеле ядовитый, пройдет много времени, прежде чем найдут ее тело.

Двигаясь по коридору, Сифэн продолжала звать на помощь в надежде, что ее услышит кто-нибудь из евнухов. От туннеля отошла боковая ветка, но она продолжала идти в направлении, которое, как ей казалось, сможет вывести ее ко входу. Было ли это ее воображение, или по мере ее продвижения вперед пол туннеля действительно уходил вниз? Камни под ее тонкими полотняными туфлями были теплыми и склизкими от сырости. Воздух в туннеле был тяжел и плотен, и ее лоб и верхняя губа покрылись капельками пота. Откуда-то снизу поднимался первобытный земляной запах.

Неожиданно ее нога повисла в воздухе. Вскрикнув, она вцепилась ногтями в земляную стену. Однако, осмотревшись, она поняла, что перед ней был не обрыв, а уходящие вниз, в темноту, каменные ступени. Она застыла в изумлении. Кто мог соорудить лестницу в таком месте?

Здравый смысл подсказывал ей, что следует повернуть назад и пойти по другому туннелю, но внутри у нее заговорил иной голос. Он напоминал ей, какие чувства она испытывала, когда Гума объясняла значение выпавших ей карт, или когда она разговаривала с королевой тэнгару, или когда Вэй сказал ей, что Наследный принц пригласил ее во дворец. И она почувствовала, что ее судьба здесь, что она странным образом принадлежит этому месту.

– Сифэн, – промурлыкал голос. Тварь зашевелилась у нее под сердцем, ее движения были нежны.

Нечто ожидало ее внизу, и она хотела – ей необходимо было – узнать, что это.

Спускаясь вниз, она хваталась за стену, стараясь не поскользнуться. Ей казалось, что темнота рассеивается, или, быть может, ее глаза к ней привыкли. Еще дюжина ступеней, и тепло и звук падающих вниз капель усилились. Внезапно ступени закончились, и она оказалась на плоском каменном полу; перед ней лежало широкое пустое пространство.

Сифэн стояла в пещере с неровными каменными стенами. Сквозь отверстия в каменном потолке, находившемся на огромной высоте у нее над головой, пробивались мерцающие лучи солнечного света, освещая край водоема – медлительный поток, кружащийся на глубине, с поднимающимися от него клубами пара. Струи горячей воды, вытекая из расщелины в потолке, веером стекали вниз по одной из стен. У Сифэн вырвался изумленный вздох, когда она увидела свое отражение на поверхности этого водопада; оно было столь четким, что, казалось, она видит себя на поверхности стоячей воды… или в зеркале.

– Горячий источник, – пробормотала она, не веря своим глазам; по коже у нее пробежали мурашки. – Что же это за волшебство?

Рассказы о подобных чудесах она считала баснями, не веря, что в природе может существовать нечто похожее. Реки и болота вблизи ее городка были прохладными даже летом. Правда, в прочитанных ею историях утверждалось, что некоторые источники берут свое начало в глубине Земли, где в далекие времена Владыки-Драконы хранили огонь, от которого произошло все человечество. Привилегия купания в этих водах принадлежала только царям и царицам.

Вода здесь не была спокойной, как в Императорских прудах высоко на поверхности. Она не блестела и не журчала, как в ручьях Великого Леса. Эта вода клокотала. Она бурлила. Она прорывалась сквозь трещины и расщелины в скалах, пробивая себе путь с восхитившей Сифэн свирепой силой. На ее поверхности кипели и лопались пузыри, она была великолепна в своем уродстве, казавшемся почти красотой.

Сифэн осторожно вскарабкалась наверх по выступающим из скалы валунам рядом с водопадом. Сверху, как с балкона, можно было оглядеть всю пещеру.

«Мой личный царский двор», – думала она.

Часть воды задерживалась в чаше, образованной валунами, превращаясь в довольно большую тихую заводь, защищенную от бурного потока. Сифэн потрогала воду пальцами. Она была горячей, но не слишком – ее прикосновение к огрубевшей коже действовало успокаивающе. Тогда Сифэн решительно опустила в водоем всю руку, с наслаждением пропуская сквозь пальцы шелковистую на ощупь воду и растворяясь в безмятежности этого затерянного тайного места.

Сидя на булыжнике, Сифэн смотрела на ревущий поток, ее тревога таяла. Пол пещеры покрывал толстый слой пыли, на котором отпечатались только ее собственные следы. По-видимому, сюда годами никто не наведывался… или, может быть, веками.

Ступени означали, что в свое время этот источник был кому-то известен. Скорее всего, в давние времена здесь совершал омовения один из предков Императрицы, но потом про источник забыли, или же он стал недосягаем.

Сифэн было приятно думать, что никто не сможет отыскать ее в этом месте, что это скрытое ото всех святилище принадлежит ей одной. Она сняла с себя мокрую от дождя одежду, разложив ее на камнях для просушки, горячий воздух ласкал ее кожу. Опустив ноги в водоем, она нащупала пальцами неглубокое дно, затем погрузилась в воду всем телом, ловя ртом горячий воздух. Привыкнув к тяжелому, резкому запаху воды, Сифэн ополоснула ею лицо и волосы.

– Это моя собственная позолоченная ванна, – сказала она в темноту.

Ей показалось, что льющийся из трещин в потолке свет замигал, и по коже у нее пробежал холодок – ощущение было похожим на то, что она в свое время испытала на поляне тэнгару. Это было древнее место, хранящее память о былом, – пещера, высеченная в скале в те времена, когда боги сотворили мир и царства рождались и исчезали. Под водой вибрировал поток магии, и ей казалось, что, если она позволит, этот поток может проникнуть к ней в тело и слиться с ее кровью.

Нагая, она вышла из заводи и, глядя на водопад, повторила жест госпожи Сунь, погладив свой гладкий обнаженный живот. Пар клубился вокруг ее тела, и она вглядывалась в зеркальную гладь воды, уверенная, что нет никого на свете прекраснее того отражения, которое она в ней видела. Лицо, подобное цветку ранней весной, плавные линии грудей и бедер, напоминающие силуэт драгоценной мраморной вазы.

Никто, даже госпожа Сунь в своей соблазнительной притягательности, не мог соперничать с ней.

– Прекраснейшая, – произнес голос внутри нее.

Лицо Сифэн, отражаясь в воде, казалось бледной луной в вечернем небе. В мерцающем свете она ощущала себя богиней. Она была ожившей поэмой, а каждая жилка в ее теле – строкой.

Как не права она была, сомневаясь в своем предназначении, думая, что карты могут ошибаться. Борьба, трудное начало были лишь испытанием ее воли, ее решимости на пути к трону.

Наипрекраснейшая из всех.

– Тебе нечего бояться, – проворковала она. Хотя она произнесла эти слова сама, но явились они из иного места, из другого мира.

Кружение потока отзывалось скольжением внутри нее.

– Ты должна лишь слышать меня и делать то, что я прикажу. Доверься мне. Я помогу тебе, дитя, – произнес голос, и он так был похож на Гумин, что Сифэн зарыдала, простирая руки к лицу во тьме, испытывая только любовь и страстное желание увидеть тетку.

Ее тетка была здесь, и она хотела ей помочь. Она никогда больше не будет ее бить, она полюбит ее материнской любовью. Вместе они победят всех врагов. Сифэн жалела, что у нее нет с собой связки курений, спрятанной под подушкой, ведь дым от них, смешавшись с паром, быть может, помог бы ей увидеть Гуму еще раз.

Откуда-то донесся еле слышный звук. Сифэн быстро повернула голову, и магия рассеялась от ее движения.

Она снова была одна, в темноте никого и ничего не было.

22

– Ты что такая сонная сегодня? – рявкнула мадам Хун.

Сифэн терла слезящиеся глаза.

– Простите. Меня мучили кошмары…

– А ты работай прилежней, а не то я тебе предоставлю еще одну причину для кошмаров.

После чего женщина повернулась к другой девушке, чтобы и ей устроить выволочку.

Сегодня Сифэн работала с дюжиной других служанок в покоях госпожи Сунь, отскребая деревянные лакированные полы. Она опустила тряпку в ведро с водой; несколько капель, выплеснувшихся ей на лицо, возможно, помогут ей не заснуть за работой. Мадам Хун торопила их сегодня во время утренней молитвы и завтрака, так как надо было срочно навести образцовый порядок в жилище наложницы.

Сифэн подавила очередной зевок. С тех пор, как неделю назад она нашла горячий источник, у нее не было ни одной ночи нормального сна. Ей постоянно снилось водяное зеркало и шепот твари: прекраснейшая. В некоторых снах ей являлась Гума с кровоточащей раной на груди. В других – мужчина, слишком высокий, чтобы принадлежать к человеческому роду, вставал из воды и говорил ей о чем-то, но, проснувшись наутро, она никогда не могла вспомнить, что он сказал.

– Ни на что не годная тупица! – кричала мадам Хун на очередную девушку.

Сифэн принялась скрести пол с удвоенной силой, не желая стать очередной жертвой этой женщины. Работая, она вновь обратилась мыслями к горячему источнику. Найти выход из туннеля оказалось непросто. Она расцарапала руки, карабкаясь по скользким камням наверх, к главному коридору, кроме того, пришлось солгать страже о том, что ее послала с поручением госпожа Сунь, для того чтобы ее пустили обратно в город женщин; но оно того стоило. Она сделала бы это снова не раздумывая, чтобы только опять увидеть в удивительном водяном зеркале свое отражение – прекрасное, царственное и победоносное.

«Однажды я уже действовала решительно – для Вэя, – думала она. – Теперь я должна это сделать для себя».

Она получила доступ во дворец, дерзнув предстать перед Наследным принцем. На этот раз ей нужно проделать то же самое с Императором Цзюнем.

Пришло время встретить свою судьбу.

– Ты не выглядишь как служанка, – окинув ее подозрительным взглядом, прошептала одна из горничных, когда мадам Хун повернулась к ним спиной. – Ты новенькая?

– Можно сказать и так.

Сифэн не стала вдаваться в подробности. Никому, и уж тем более – уродливой служанке – не следовало знать, что она находится здесь с особенной целью. У госпожи Сунь не было для нее поручений на сегодня, поэтому она сама вызвалась участвовать в уборке, чтобы попасть в ее покои.

Мадам Хун захлопала в ладоши, чтобы привлечь внимание.

– Прекращайте работу. Берите свои ведра и уходите. Поторапливайтесь.

Она быстро взглянула на светильники: свечи в них догорали. Служанки в спешке повиновались, но, отвернувшись от них, мадам Хун заметила, что Сифэн, подхватив поднос с хурмой, направляется во внутренние покои наложницы.

– Куда это ты собралась?

– Госпожа Сунь проголодалась, – солгала Сифэн, держа в руках поднос, который она стащила на кухне, и, не говоря больше ни слова, удалилась.

Евнух, стоявший на страже в коридоре, насторожился, услыхав шаги, но, увидев ее, успокоился.

– Она куксится у себя в спальне, – сказал он, не скрывая удовольствия. – Разогревается перед очередной ссорой с Императором. Тебе лучше прийти в другое время.

– Я только отнесу ей это и сразу вернусь.

У нее не было никакого желания видеть наложницу в дурном настроении. Ей просто нужно было найти место, где она могла бы спрятаться, чтобы дождаться прихода Императора. Всю неделю она там и тут задавала наводящие вопросы, стараясь выяснить, когда его величество собирается навестить наложницу. Благодаря нескольким удачно продуманным ходам ей удалось узнать, что сегодня годовщина прибытия госпожи Сунь ко двору и что по этому поводу Император придет к ней отобедать; именно поэтому и была затеяна вся суматоха с уборкой.

Она встретила целую вереницу измученных служанок, торопливо снующих возле дверей спальни, откуда доносились громкие завывания госпожи Сунь. Судя по раздававшимся звукам, она к тому же еще и швыряла на пол предметы, разбивая их вдребезги.

– Бездельницы! – вопила наложница, с каждым словом ее голос становился все громче, как будто преследуя выбегавших от нее горничных.

Услышав, что госпожа Сунь выходит из спальни, визгливо призывая на помощь евнуха, Сифэн быстро поставила поднос на пол и, пробежав по коридору, нырнула в первую попавшуюся дверь. Не вызывало сомнений, что сегодняшний визит его величества будет кратким. Сифэн дождется момента, когда он будет уходить, и предстанет перед ним. Ей нужно будет пройти ему наперерез, посмотреть на его лицо и услышать его голос.

Ей необходимо получить хотя бы мимолетное впечатление о своем будущем.

От одной лишь мысли об этом у нее вспотели ладони, и перед ее мысленным взором предстало лицо Вэя.

– Он счастлив там, где сейчас находится, – решительно сказала она себе. А когда она станет Императрицей, она снова сможет с ним видеться, когда только пожелает, их судьбы вновь переплетутся, как предсказывали карты. У нее будет возможность делать все, чего бы ей ни захотелось.

Сифэн огляделась по сторонам. Комната, в которой она оказалась, была непохожа на другие покои наложницы. Она была обставлена просто, но изысканно, с небольшим количеством мебели, несколькими картинами на стенах и толстым, поглощающим звук шагов ковром на полу. Но больше всего ее заинтересовал стоящий посреди комнаты стол красного дерева. На нем была развернута великолепная карта континента с окружающими его островами; карта была нарисована на листе бумаги, столь огромном, что она не могла понять, какое дерево было использовано для его изготовления.

Дома в некоторых книгах ей тоже попадались карты, но ей никогда не приходилось видеть такого изображения Фэн Лу. Художник написал деревья Великого Леса в таких тончайших подробностях, что ей казалось, будто она слышит шелест их листьев от неощутимого легкого ветерка. От отмеченного красной булавкой Императорского Дворца она проследила свое путешествие в обратном направлении: через город и затем через лес.

Согласно карте, она проехала расстояние, которое укладывалось в две ее ладони – от основания до кончиков пальцев. Она дивилась необъятности мира, в котором все они жили. Поистине, они были всего лишь крохотными частицами на фоне гор и степей, океанов и рек.

На что это будет похоже: оказаться Императрицей всех этих земель? Она провела пальцами по изображению моря, представляя себе волны, бегущие под ее рукой. Ее душа ликовала.

– Тебе нравится? – спросил голос, и она отскочила и обернулась.

В углу сидел мужчина, его лицо было наполовину скрыто складной ширмой из слоновой кости. На нем было простое темно-синее платье, и на вид он не был ни молодым, ни старым. Он напоминал горы, изображения которых ей попадались в книгах: с острыми вершинами, с суровой красотой, отточенной ветрами и противостоянием с силами природы. Он встал и подошел ближе, разглядывая ее так же пристально, как она его. Почему-то его облик казался ей знакомым, хотя она была уверена, что никогда его не встречала. Он не мог быть евнухом с такими резкими мужественными чертами лица и глубоким низким голосом. Не был он и принцем, поскольку ей был знаком старший из них, Наследный принц, а этот мужчина явно был старше него.

– Я никогда в жизни не видела такой красивой карты, – осторожно ответила Сифэн.

В его движениях чувствовались уверенность и благородство. У него были вздернутый подбородок и твердые, сильные черты лица, указывающие на привычку отдавать приказания и уверенность в неукоснительности их исполнения.

Внезапно она поняла: это человек, встречи с которым она ждала, – Император Фэн Лу. Это мог быть только он: какой еще мужчина, не считая евнухов, мог быть допущен в женские покои? Кроме того, ей никогда не приходилась встречать кого-либо со столь властной осанкой. Его поступь была такова, как будто ему принадлежал не только дворец, но и весь остальной мир.

По-видимому, он незаметно вошел в комнату через другую дверь.

Ей потребовалось огромное напряжение воли, чтобы не пошатнуться или не упасть перед ним на колени.

Почему я должна кланяться? Мы с ним равны. Тихое одобрительное гудение донеслось до нее из темных глубин под ее сердцем.

Тем не менее ее смущало то, что ее одежда и прическа были слишком просты.

– Простите меня, господин, – сказала она почтительно, как говорила бы со священником или с высокопоставленным евнухом. – Я не заметила, что комната уже занята.

В его глазах мелькнула улыбка, на ее взгляд, неожиданная для безжалостного завоевателя чужеземных владений.

– Полагаю, ты пришла сюда по той же причине, что и я.

Кивком головы он указал на коридор, откуда все еще доносился визг госпожи Сунь.

Не выдавая своих чувств, Сифэн наблюдала за Императором, который, опершись руками о край стола, склонился над картой. Он был ниже ростом и не такой мощный, как Вэй; его стройная изящная фигура смотрелась более естественно в обстановке вроде этой комнаты, чем она выглядела бы на плацу. Короче, он ничем не был похож на человека, которого она ожидала увидеть. Сифэн изо всех сил старалась оставаться спокойной, чтобы не выдать бушевавшую внутри смесь нетерпения, смятения и узнавания.

– Это подарок ко дню рождения Императрицы. Евнух спрятал его здесь от нее.

– Это замечательный дар, и я думаю, он будет оценен по достоинству, – отвечала она.

Неужели человек с такими тихими, созерцательными манерами может быть несокрушимым правителем Фэн Лу? И тем не менее это определенно был он. Сифэн знала, что он был вторым мужем Императрицы Лихуа, но, несмотря на это, она ожидала увидеть кого-то сурового, толстого и в возрасте за шестьдесят. Человеку, которого она видела перед собой, было около тридцати, он был примерно ровесником госпожи Сунь, и в его манере держать себя не было ничего от чванливого солдафона, но чувствовались тихая вдумчивость и ум.

Она решила про себя, что своими ясно очерченными, резкими чертами он, может быть, напоминает ей птицу. Но если неистовый дикарь Вэй напоминал ей ястреба, то Император Цзюнь был больше похож на сокола: опытный, безупречный и точный. И, тем не менее, это тоже хищная птица. Он снова посмотрел на нее своими узкими проницательными глазами, и она отвела взгляд.

– Ты разговариваешь не так, как прислуга. Кто ты?

Она ответила, и он расхохотался звучным открытым смехом.

– Желаю тебе удачи на новом месте. Так ты считаешь, это подходящий подарок для ее величества?

– Мое положение не позволяет мне высказывать свое мнение о подарке, который ей предназначен.

– Ты точно новенькая во дворце? Ты высказываешься так осторожно, как будто всю жизнь провела при дворе.

– Это великолепный подарок для любой женщины, но особенно для той, кто царствует надо всеми.

Она посмотрела на его руки на карте. Его ногти были безупречны, большой палец задержался возле побережья Камацу. У Вэя руки всегда были грязные, в порезах и ссадинах – руки рабочего человека.

Император Цзюнь прищурился.

– Большинство женщин с тобой не согласится. Женщины, к примеру, такие как госпожа Сунь, предпочитают шелка и драгоценности.

Сифэн прикусила язык, чтобы не сказать о наложнице чего-нибудь такого, о чем впоследствии она может пожалеть.

– Это гораздо более романтичный жест.

– Почему?

– Любая богатая женщина может получить в подарок шелк или драгоценности, но многие ли из них могут сказать, что им подарили целый мир?

Его лицо расплылось в такой довольной улыбке, что она не могла не улыбнуться в ответ.

– Придворная дама, столь искусная в речах, – не думал, что такое бывает на свете, – поддразнил он ее. – Знаешь этого старшего евнуха, который воображает себя поэтом? Тебе надо с ним поговорить. Может, он тебя поучит.

«Если он не будет занят, воруя строчки у других поэтов», – подумала она, но увидела, что он все еще поддразнивает ее. Скорее всего, ему все известно о господине Юе. Она почти забыла, что разговаривает не с приятелем, а с самим Императором.

– Боюсь, он посчитает, что мое положение намного ниже, чем его, господин.

– Глупости, – он снова повернулся к карте и постучал пальцем по месту над Великим Лесом, где находилась самая северная оконечность континента. – Видишь эту горную цепь?

– Горы Просветления. Там находится святилище Владык-Драконов.

– Отлично, – сказал он, как будто похвалил ученицу. – Там есть еще и сотня монастырей. Этой зимой туда отправится посольство из дворца. Они приносят жертву в знак верности богам каждые девять лет. Когда они совершали это в последний раз, я только появился во дворце. Просто бедный дальний родственник Императрицы… почти ничего не значащий для нее или ее первого мужа, Тая. Они были двоюродными братом и сестрой, оба чистейшей крови, прямые потомки Царя Драконов.

Сифэн смотрела на него со все усиливающимся чувством узнавания. Возможно, это было обусловлено привкусом горечи в его голосе: не он, а другие по праву рождения наследовали этот трон; он был в какой-то степени чужаком здесь, как и она сама.

«Он – это моя судьба, – вдруг поняла она. – Он кажется мне знакомым, потому что на картах наши имена обозначены вместе».

– Жертва, приносимая в святилище, это жертва Императрице, ее детям и их божественной крови, – продолжал он.

– Но ведь святилище, должно быть, пусто?

– Да, там нет божественных сокровищ.

Он водил большим пальцем по очертаниям горных вершин на карте, лицо его снова приобрело спокойное бесстрастное выражение.

– Владыки забрали свои реликвии после того, как распался их союз. Некоторые говорят, что они унесли реликвии обратно на небеса, но другие считают, что они спрятали их где-то на Земле.

– А как вы сами думаете?

Император Цзюнь поднял брови:

– Думаю, что они до сих пор здесь, чтобы их можно было найти.

– Найти? Но кто их найдет?

– Ученые до сих пор рассказывают о легендарном умиротворении, царившем на Фэн Лу в те времена, когда в святилище были реликвии. Они говорят, что мир вернется в тот день, когда сокровища будут возвращены. Красивая идея, не правда ли?

Перед мысленным взором Сифэн предстали нестареющие глаза королевы тэнгару. Это дерево может быть предназначено для тебя… или для нее. Могло ли это быть всего лишь красивой идеей, если демоны-хранители верили в нее настолько, что много веков охраняли яблоневое деревце Короля Драконов?

– В святилище нет реликвий, но оно не пустует, – продолжал Император. – Послы из каждого царства на континенте приносят туда пищу, драгоценные камни и металлы как знаки своего поклонения.

– Как бы мне хотелось увидеть это своими глазами, – мечтательно сказала Сифэн. – Вы тоже отправитесь туда с ними?

Он помотал головой.

– Туда отправятся придворные чиновники. Министры и ученые под эскортом солдат Императорского войска. С ними, конечно, будет и наш посланник Ляо, и находящийся сейчас у нас посланник из Камацу.

– Сиро? – горячо воскликнула Сифэн, и он изумленно уставился на нее.

– Он был одним из моих спутников на пути сюда вместе со своим другом Хидэки. Собственно говоря, он был моим хранителем и наставником, – добавила она, вспомнив историю, рассказанную ею Наследному принцу.

– У них все хорошо, и они присоединятся к посольству, – сердечно сказал он. – Я бы взял их с собой сегодня, если бы я знал… – он остановился, устремив глаза на дверь.

Госпожа Сунь смотрела на них, трясясь всем телом.

– Почему, – спросила она угрожающе тихим голосом, – ты не на коленях, милая?

– В этом нет необходимости. Мы с Сифэн теперь друзья.

В устремленных на него черных как уголья глазах госпожи Сунь пылал гнев.

– Друзья? – прошептала она; в ее взгляде была такая ненависть, что Сифэн невольно отступила назад, но тут же устыдилась собственной слабости. – Вы, скорее всего, не поняли, ваше величество, что эта наглая девчонка – всего лишь моя горничная…

– Придворная дама, – улыбнувшись уголками губ в направлении Сифэн, поправил ее Император.

Ей хотелось послать ему ответную улыбку, но вместо этого она упала на колени.

– Умоляю простить меня, ваше величество. Я не узнала вас, – солгала она.

– Конечно, она узнала, – госпожа Сунь по-прежнему говорила тихо, но выглядело это как затишье перед бурей. – Ей с самого начала прекрасно было известно, кто вы такой. Она пыталась разузнать у разных людей, когда вы придете меня навестить!

– В этом месте повсюду есть уши, – предупреждал ее Кан, – и многие из них шпионят по ее поручению.

Сифэн подняла голову. На его суровом, напоминающем обветренные горные вершины лице не было удивления, скорее – веселая усмешка. Неужели все это время он знал, что ей известно, кто он? С пылающими щеками она снова уткнулась носом в пол. Но, в конце концов, что тут такого? Дай ему понять, что это сама судьба призывает его.

– Нахальная девчонка! – пронзительно визжала госпожа Сунь. Она налетела на Сифэн и изо всех сил залепила ей пощечину. Удар был настолько мощным, что у Сифэн зазвенело в ушах и из глаз посыпались искры; ей было уже не до смущения.

– Как ты смеешь стоять перед его величеством как равная?

Сифэн прикрывала лицо от продолжающей ее избивать женщины, которая, войдя в раж, больно щипала нежную кожу ее рук и шеи. Размахнувшись, наложница нанесла ей болезненный удар под ребра, и у Сифэн вырвались рыдания: ее затопили воспоминания о Гуминых побоях. Пронизывающая боль, теплая кровь, сочащаяся из ран. Но, по крайней мере, Гума била ее, чтобы преподать урок, здесь же не было ничего, кроме бессмысленной, вызванной ревностью жестокости.

– Немедленно перестань! – Император обхватил взбесившуюся женщину, однако в разбушевавшейся грозе он был не более чем гром, в то время как ее ярость была подобна ударам молний.

Она вырвалась из его рук и вновь налетела на Сифэн.

Каждый мускул в теле Сифэн напрягся в страстном желании отомстить. Ей было уже безразлично, что Император стал свидетелем этой безобразной сцены. Она собралась схватить госпожу Сунь за лодыжку и, потянув вниз, размозжить ей голову о край стола. Она отвела руку от лица, чтобы осуществить свое намерение, но наложница тут же впилась ногтями в ее правую щеку. Сифэн почувствовала обжигающую боль от пяти разодравших кожу глубоких царапин, протянувшихся от глаза к подбородку; она вскрикнула, на драгоценный ковер закапала кровь.

Два стоявших на страже евнуха вбежали в комнату и оттащили от нее госпожу Сунь, но Сифэн этого почти не заметила. Комната кружилась у нее перед глазами; она прикасалась к изуродованному лицу и смотрела на свои испачканные кровью пальцы. В сердце у нее раздавались глухие удары погребального барабана. Кто-то разговаривал с ней, ей помогли подняться, но она слышала только неразборчивый гул. Кругом были глаза, так много глаз было устремлено на нее. Пристыженная и подавленная, наклонив голову, чтобы прикрыть щеку плечом, она чувствовала, что пол уходит у нее из-под ног.

Евнух, помогший ей встать на ноги, встряхнул ее.

– Возьми себя в руки, девушка, – прошипел он.

Недалеко от нее в объятиях Императора, уцепившись за его одежду, рыдала госпожа Сунь.

– Она ведь сказала, что не знала, кто я, – говорил он ей голосом холодным, как северный ветер. – Ни к чему было так на нее нападать.

– Она мне безразлична, – стонала наложница. – Почему вы прятались от меня, любимый? Я вовсе не собиралась сердиться на вас из-за карты. Я только хотела, чтобы вы дарили подарки мне одной. Я никого не люблю, кроме вас…

Он осадил ее с искаженным гневом и стыдом лицом. Затем встретился глазами с Сифэн, и она инстинктивно скрыла волосами изуродованную половину лица.

– С тобой все в порядке?

– Отвечай его величеству, – рявкнул евнух, но Император Цзюнь покачал головой.

– Она в потрясении. Уведите ее и помогите ей умыться.

Евнух повел Сифэн к выходу, комната все еще кружилась у нее перед глазами. У себя за спиной она слышала, как Император устало выговаривал:

– Ты забываешь свое место, – и умоляющий голос госпожи Сунь:

– Мое место рядом с вами, но, если вы хотите, я уйду в монастырь и никогда не вернусь. Я уйду прочь. Я вас оставлю навсегда.

Сифэн обернулась и увидела, что Император Цзюнь уткнулся лицом в шею наложницы. По их виду было понятно, что в их отношениях это была обычная, регулярно повторявшаяся сцена.

В коридоре вокруг Сифэн сгрудилась толпа евнухов и служанок. Она смотрела на них как в тумане, слыша, как они бормочут и щелкают языками при виде крови на ее лице и одежде. Кто-то подал ей смоченную в воде тряпицу, и она, с благодарностью приняв ее, дрожащей рукой прикрыла тряпицей свою обезображенную щеку. Одна из девушек спросила ее, как она себя чувствует, и она пыталась ответить, но слова застряли у нее в горле как кусок, который невозможно проглотить.

Остальные, стоя вокруг, шептались, испытывая ужас и одновременно удовольствие от возможности оторваться от работы, чтобы помочь Сифэн успокоиться и преодолеть головокружение.

– Она прыгнула на нее как кошка… изуродовала девочке лицо…

– Слышали, как она опять грозилась от него уйти?

– Попомните мои слова, ему в конце концов надоедят эти игры…

Собрав в кулак все силы, Сифэн пробилась сквозь толпу и выбежала из покоев наложницы под дождь. Она остановилась возле цветущего куста, и ее вырвало; она давилась желчью, в ушах у нее все еще стоял звук от лопающейся под ногтями госпожи Сунь кожи. Ее одежда и руки были покрыты кровью. Под проливным дождем, встав на четвереньки, она подползла к ручью. От дождевых капель поверхность воды покрылась рябью, но и этого было достаточно, чтобы увидеть месиво из содранной кожи и крови, в которое превратилось ее лицо.

Она подняла лицо к небу, открыла рот и издала полный опустошающего отчаяния вопль. Даже в самых ужасных приступах ярости Гума никогда не уродовала ее лицо до такой степени. Сотрясаясь от рыданий, она прижалась обезображенной щекой к земле. Прохладная грязь слегка смягчила жгучую боль от царапин. Земля перестала уходить из-под ног, сердце уже не колотилось так отчаянно.

Не плачь, ведь слезы твои – не больше чем капли дождя на лике врага твоего.

Это была строка из стихов, которые когда-то ее заставили выучить. Если бы только Гума знала тогда, насколько важным оказался для нее содержащийся в них совет! Что бы она сказала, окажись она сейчас здесь?

Госпожа Сунь считает, что она играет в игру, в которой у нее нет противника. Она полагает, что Император никогда не оставит ее ради кого-нибудь моложе, умнее, красивее, чем она.

Вот что сказала бы ей Гума. И это было правдой – таковы царские привилегии в мире людей. Если наложница не понимает этого, она играет в опасные игры.

Хидэки однажды сравнил Императорский двор с ямой в песке. Сифэн представила госпожу Сунь, цепляющуюся за край этой ямы, но, жадно хватаясь за песок, она лишь скользит с еще большей скоростью вниз, а мягкие края ямы осыпаются и рушатся на дно. Так или иначе, но представится случай помочь ей упасть.

И, когда это произойдет, Сифэн не преминет этим воспользоваться.

23

Той же ночью в ее комнату ворвались евнухи. Они стояли возле ее кровати; моргая, Сифэн смотрела на слепящий фонарь в руках одного из них.

– Обыщите ее и все ее вещи, – скомандовал господин Юй.

– Что все это значит? – сердито спросила Сифэн, отталкивая от себя их руки. Она облокотилась на подушку в надежде, что они не станут под ней шарить и не найдут реликвии, принадлежавшие ее матери. Но им этого не потребовалось, поскольку евнух, рывшийся в ее сложенной на стуле одежде, издал победный возглас.

– Вы говорили про золотое украшение, господин Юй? – самодовольно спросил он. Из-под платья, в котором она ходила весь день, он извлек изящный золотой гребень в виде полумесяца.

– Так и есть, – сказал господин Юй. – Хватайте ее.

Сидя в кроватях, Даньдань и Мэй округлившимися глазами следили, как евнухи грубо схватили Сифэн и потащили ее к выходу.

– Отпустите меня! Я не сделала ничего дурного! – кричала она.

Господин Юй влепил ей полновесную пощечину, и ее пронзила острая боль в щеке со все еще свежей раной.

– Не смей говорить со мной, ты, гнусная маленькая деревенщина, – зашипел он. – Следует поучить тебя хорошим манерам.

Он вывел их во внутренний двор. Несколько придворных дам и евнухов в ночных одеяниях, почуяв скандал, следовали за ними; в их сонных глазах было любопытство.

Дождь закончился, но земля была еще сырая. Евнухи бросили Сифэн на землю, мокрые каменные плиты царапали ее голые ноги. В лунном свете в руке у господина Юй зловеще поблескивала длинная страшная плетка. Она пыталась вырваться, но евнухи лишь усилили хватку; в отчаянии она оглядывала лица стоявших вокруг нее людей, пытаясь найти поддержку. Но в глаза ей бросилось лишь одно бледное, как луна, лицо, при виде которого она снова почувствовала острую боль в щеке: госпожа Сунь, безмятежно взирающая на нее.

Ей мало было уничтожить красоту Сифэн. Очевидно, она подослала кого-то – Даньдань или Мэй? – подложить гребень к вещам Сифэн, пока она спала. Сифэн вертела головой в надежде увидеть Кана, но его не было. Не было ни единого друга поблизости, кто бы спас ее от унижения.

– Разденьте ее, – приказал господин Юй, и евнухи сорвали с нее одежду. Она упала на колени, нагая и беспомощная, прикрывая грудь тонкими руками, и евнухи прижали ее лицом к земле. Дрожа всем телом, она закрыла глаза, думая о предательстве Гумы, о магических духах, которые лгали ей и из-за фальшивых обещаний которых ей теперь предстоит эта пытка.

Она сделала последнюю безнадежную попытку вырваться из рук евнухов. Двое из них схватили ее за плечи и, распрямив ее спину, приготовили ее для экзекуции.

– Сотня ударов будет в самый раз, господин Юй, – распорядилась госпожа Сунь.

По тону его ответа чувствовалось, что он поражен:

– Сто ударов, госпожа? Я полагал…

– Вы собираетесь со мной спорить? Я сказала: сто.

– Я умру сегодня, – думала Сифэн. Она превратится в лужу крови и ошметок кожи на камнях мостовой. Она крепко зажмурилась, по щекам у нее катились жгучие слезы.

– Помоги мне, – умоляла она тварь, своего единственного союзника, – пожалуйста, помоги мне.

Господин Юй встал позади нее. Она слышала, как за ним волочится плетка и он со свистом замахивается ею, опуская ее вниз с чудовищной силой.

Жестокая жгучая боль разрывала ее нежную кожу. Раньше Сифэн казалось, что она знает, что такое боль, настоящая боль, но трость Гумы не шла ни в какое сравнение с тем, что обрушилось на нее сейчас. Она кричала, зажмурив глаза, пытаясь вывернуться из рук державших ее крепкой хваткой евнухов. Плетка засвистела, снова взвиваясь вверх, и затем со всей силы врезалась в ее тело. Ее била дрожь от невыносимой боли, все плыло и кружилось у нее перед глазами.

Как странно, что ей предстоит сегодня умереть от такого жестокого и знакомого наказания.

Плетка снова щелкнула, с резким, стремительным звуком она взметнулась вверх, чтобы снова опуститься ей на спину. Сифэн приготовилась принять на себя еще один удар, надеясь потерять от него сознание. Она уже чувствовала жжение в том месте, где плеть должна была вонзиться в ее кожу…

Но удара не последовало. Евнухи ослабили хватку, так что она смогла повернуть голову. Увиденное поразило ее.

Кан стоял рядом с гневно горящим взглядом, в руке он сжимал конец плетки. Позади него с побелевшим от ярости лицом стояла Императрица Лихуа.

– Сотни ударов будет более чем достаточно, чтобы несколько раз отправить на тот свет взрослого мужчину, не то что хрупкую девушку, вам так не кажется? – с отвращением произнесла ее величество. – Что она сделала, чтобы заслужить такое?

Госпожа Сунь с вызовом во взгляде расправила плечи.

– Она украла мой гребень, несмотря не только на мое присутствие, но также и на присутствие Императора. Я хотела преподать ей урок.

– Убив ее? Мертвое тело с трудом поддается обучению.

Императрица посмотрела на евнухов.

– Сейчас же наденьте на нее платье и позовите Бохая ко мне в покои. Всем остальным немедленно возвращаться в постели.

Зрители ретировались, суматошно отвешивая поклоны.

– Я имею право поступать так, как считаю нужным с любым, кто находится у меня в услужении, – в голосе госпожи Сунь слышалась такая неприкрытая ненависть, что даже господин Юй отшатнулся от нее.

– Сифэн не у вас в услужении, а у меня. Попрошу запомнить это, прежде чем вы предпримете попытку убить всех моих женщин.

Императрица смерила уничижительным взглядом старшего евнуха и мадам Хун:

– Мне передали, что вы определили Сифэн в горничные к госпоже Сунь. Полагаю, что, имея в своем распоряжении более двухсот слуг, вы можете найти кого-нибудь более подходящего, чтобы убирать за ее животными, чем придворную даму, рекомендованную Наследным принцем.

Она была великолепна, выражая свое неодобрение; в ее поднятом подбородке и сверкающих глазах читалось презрение.

– Дочь драконов, – думала Сифэн, пока Кан помогал ей подняться на ноги. Она прислонилась к нему; ее все еще трясло от боли. Он стал через голову надевать на нее платье, и Сифэн сжала зубы и застонала от прикосновения ткани к свежим ранам.

Императрица перевела на нее свой огненный взор.

– Ты действительно украла гребень, Сифэн?

– Нет, ваше величество, – ответила она прерывающимся голосом. – Мне незачем было это делать.

Тонкие губы Императрицы тронула улыбка.

– Ты не смогла бы его носить дольше пяти минут, тебя бы тут же поймали.

Она взглянула на покрасневшую госпожу Сунь.

– Господин Юй, мадам Хун, мы поговорим об этом утром. Сифэн, пойдем со мной.

Она повернулась, вышитый на ее платье золотой феникс мерцал, как будто объятый пламенем.

– Я подожду тебя за дверью, – пообещал Кан. Он помог ей подняться по ступеням на верхний этаж здания. Она ощущала жжение от ран на спине и боль от крепкой хватки евнухов у себя на руках – к утру на этом месте появятся фиолетовые синяки.

Она заметила госпожу Сунь, все еще стоящую на дорожке и наблюдающую за ней. Сифэн сжала зубы. Она поклялась себе, что в один прекрасный день настанет очередь наложницы сжаться перед ней от страха и боли – и Сифэн насладится каждой минутой этого зрелища.

Императрица привела ее в комнату, освещенную белыми светильниками. Если покои госпожи Сунь были тесно набиты мебелью и драпировками и поражали безвкусной пышностью, то жилище Императрицы отличали простота, изящество обстановки и любовь ко всему естественному. На столе из легкого светлого дерева стояло прелестное миниатюрное деревце не более пяти вершков высотой. Зелень на его ветвях была похожа на крошечные зеленые облака, среди которых светились маленькие белые цветы с красными сердцевинками.

– Дерево тысячи фонариков, – сказала Императрица, заметив ее интерес. – Подарок от дворцового садовника.

– Оно очаровательно, – ответила Сифэн. – Благодарю вас, ваше величество, вы сегодня спасли мне жизнь.

– Твоей благодарности более, чем кто-либо, заслуживает Кан. Он тут все перевернул, чтобы сообщить мне о том, что происходит.

Только сейчас Сифэн поняла, каких невероятных усилий стоило евнуху прорваться к Императрице через многочисленные заслоны из стражи. Если бы ему это не удалось, если бы он не привел вовремя ее величество… Она прикрыла глаза, вновь переживая ужас, но на этот раз к нему примешивалась благодарность.

На отмеченном печалью лице Императрицы Лихуа светились яркие молодые глаза.

– Я смотрю, тебя сегодня касалась не только плетка, – она провела пальцами над щекой, изуродованной госпожой Сунь. – Что ты сделала, чтобы вызвать к себе такую ненависть с ее стороны?

Сифэн опустила голову.

– Мне кажется, для этого не надо особенно стараться, ваше величество.

– Я обычно не считаю нужным вмешиваться в дела госпожи Сунь. Наложницы моего мужа пользуются большой свободой, но иногда бывает необходимо напомнить им, что они обязаны испрашивать также и моего одобрения.

Под скулами у нее набухли желваки, и она повернулась к миниатюрному деревцу.

Ощупывая омерзительные царапины у себя на лице, Сифэн вспоминала, каким усталым жестом Император обнимал госпожу Сунь.

– Для вас, должно быть, тяжело делить его с ними.

– Не мое дело жаловаться или выбирать. Мой муж – Император, и я должна ставить его интересы выше собственных. Я занимаю первое место в его сердце и в его доме, и я не могу просить о большем.

Однако на ее лице было выражение покорного терпения, которому она должна была научиться за долгие годы. Поколебавшись, она дотронулась до руки Сифэн своей нежной рукой.

– Не огорчайся из-за дурного обращения госпожи Сунь, дорогая. Она ведет себя так со всяким, кого считает своим соперником.

– Я ей этого не прощу, – прошептала Сифэн, умирая от желания положить голову на колени к Императрице и получить от нее утешение. – Она испортила мне лицо.

– Раны со временем заживают.

– Но они также оставляют после себя шрамы.

Она прикрыла глаза.

– Я жалею, что не понимала, что означают советы Гумы. Я не думаю, что напрасно попала во дворец… к вам. Но у меня чувство, что я не там, где мне следует находиться.

«Осторожно, не выпей собственный яд, – зашипела тварь в ответ на ее слова. – Ты можешь выиграть расположение Императрицы, изображая дочерние чувства, но помни: она не твоя мать».

Из-за двери послышались шаги. На пороге появился стражник, и у Сифэн широко распахнулись глаза.

– Императорский врач, ваше величество.

– Проводи его сюда.

Императрица, подняв бровь, посмотрела на Сифэн.

– Вот еще одно подтверждение, что боги были к тебе благосклонны. Сегодня у меня закончилась настойка для сна, которой я всегда пользуюсь, доктор сейчас принесет мне новую порцию. Если бы я приняла ее, как обычно по вечерам, никакая сила на земле не смогла бы меня разбудить.

Сифэн вздрогнула, когда в комнату вошел мужчина; на вид ему было около шестидесяти. Несмотря на поздний час, на нем была официальная одежда, свидетельствующая о его положении при дворе: голубой шелк с узором из золотых кругов и шапка. Он был маленького роста, плотный, с блестящими черными глазами и внушительной серебряной бородой, длинной и прямой. Итак, это был Бохай. Ничто в нем не напоминало его дочь, Акиру, до тех пор, пока он не улыбнулся, – тогда Сифэн поразило, насколько одинаковыми у отца и дочери были линии раздвинутых в улыбке щек и сияние глаз.

Она вспыхнула, поймав на себе его проницательный взгляд. Возможно, он почувствовал к ней жалость: такая красивая девушка с безнадежно изуродованным лицом.

– Ваше величество, я принес вашу настойку.

Императрица подняла руку.

– Пожалуйста, займитесь сначала Сифэн. Ей сейчас нужна помощь больше, чем мне.

Сифэн прикрыла изуродованную щеку волосами, благодаря богов за то, что в свое время предусмотрительно исцелила рану на другой щеке. Врач открыл черный саквояж с пузырьками и металлическими инструментами.

– Повернитесь ко мне спиной, пожалуйста, и нагнитесь, – велел ей врач, цокая языком при виде кровавых пятен у нее на одежде. – Разрешите?

Бохай приподнял ее платье, и императрица Лихуа положила руку Сифэн на плечо. Ей пришлось вытерпеть жгучую саднящую боль, пока врач промывал ее раны и накладывал прохладное лекарство на ее разодранную кожу.

– Эта мазь поможет залечить ваши раны. Постарайтесь неделю спать на боку.

Сифэн устало кивнула. От этого движения ее волосы, прикрывавшие щеку, отодвинулись в сторону, и внимательные глаза Бохая заметили царапины у нее на щеке.

– Позвольте также дать вам для вашего…

– Мерзкого уродства? – прошептала она.

Бохай и Императрица переглянулись.

– Все не так страшно, как вы думаете, и вы не первая молодая женщина, которую я от этого лечил.

В его манерах было столько доброты, что Сифэн решилась отбросить в сторону свои волосы и свою гордость.

– Я дам вам кое-что, чтобы смягчить боль, но бледные шрамы могут остаться.

Сифэн ахнула:

– Шрамы на всю жизнь?

– Даже если так, вы вряд ли сможете их заметить, – уверил ее Бохай, но от этих слов ей снова показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Она опустила голову, удрученная изъяном, полученным ею из-за госпожи Сунь, уязвленная жалостью, которая чувствовалась в отношении к ней со стороны Императрицы и Бохая. Он вложил ей в руку баночку с мазью, но она почти не слышала его советов.

– Спасибо, – пробормотала она, после чего врач обратился к Императрице Лихуа.

– Простите меня, ваше величество, за то, что я задержался с изготовлением лекарства. Мне пришлось изобрести новый рецепт, чтобы настойка вам не навредила. Он перевел взгляд на живот Императрицы.

Сифэн с трудом скрыла удивление: она не обратила внимания на слегка округлившийся живот Императрицы, скрытый под ее узорчатыми одеждами.

– Примите мои поздравления, ваше величество, – сказала она.

Императрица улыбнулась в ответ и отмахнулась от извинений Бохая.

– Вы делаете для меня одну и ту же настойку вот уже пятнадцать лет, со времени рождения моего младшего, – ответила она Бохаю. – Понятно, что вам требовалось время, чтобы поменять ее состав. Счастье уже то, что я ношу это дитя достаточно долго для того, чтобы мне потребовался новый рецепт.

– Я заменил черный гриб лакрицей, женьшенем и толченой брусникой, – сказал Бохай. – Этот состав будет таким же действенным снотворным, как и прежний. Как вы себя чувствовали на этой неделе?

– Я поела сегодня лучше, чем обычно. Но у меня болело вот здесь. – Императрица положила на живот бледную дрожащую руку. – И мне кажется, что ребенок шевелился и толкался меньше, чем раньше. Я его потеряла?

– С вашего позволения, ваше величество.

Бохай положил ей на живот свою опытную руку, нажимая то в одном, то в другом месте. С сосредоточенным лицом он водил пальцами поверх ее платья.

– Было ли у вас кровотечение?

– Нет, ни капли.

– А боль была острая?

Императрица отрицательно покачала головой.

– Вы не потеряли ребенка.

Императрица Лихуа прикрыла глаза и медленно выдохнула. Она протянула руку Сифэн, и та взяла ее, испытывая трепет от этого прикосновения.

– Так мне не о чем беспокоиться?

– Нам всегда надо беспокоиться при появлении каких-либо симптомов, ваше величество. Но не чрезмерно, – ответил Бохай с ласковой улыбкой, такой же, как у Акиры. Сифэн смотрела на него в изумлении, не понимая, как отец может иметь такую же улыбку, как у дочери, и при этом ничего об этом не знать.

– Вам надо продолжать хорошо питаться. От этого зависит здоровье ребенка. И если боль возобновится, пошлите за мной одну из ваших дам. Лучше будет, если я приду и скажу вам, что симптомы не вызывают беспокойства, чем если вы мне ничего не скажете, а они окажутся серьезными.

Он пожелал им доброй ночи и ушел.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Императрица у Сифэн, когда они остались одни. – Не волнуйся, дорогая. Несколько небольших шрамов не уменьшат твоей красоты.

Сифэн горестно покачала головой. Императрица не понимает; никто из них не понимает. Единым взмахом своих когтей госпожа Сунь уничтожила ее будущее. Из-за нее Император уже никогда больше не посмотрит на Сифэн. И теперь судьба, предначертанная ей звездами, наверняка изменится, ведь его величество видел кровь и царапины, погубившие ее красоту. Он не захочет, чтобы женщина с изъяном стала его царицей.

– Это все произошло оттого, что я разговаривала с Императором. Не зная, что это он, – быстро добавила она. – Я вовсе не хотела проявить неуважение. Я не знала, что должна была встать перед ним на колени.

Невидимый враг тайно угрожает тебе… Шут.

Поведение госпожи Сунь соответствовало представлению Сифэн о действиях Шута. Но в этой игре два игрока, и она не будет сидеть сложа руки, плача и рыдая. Она явилась во дворец, чтобы собственными руками воплотить свою судьбу. И теперь ей надо показать наложнице, что она совершила ужасную ошибку, приобретя себе наихудшего врага из всех возможных. Она должна нанести удар первой, прежде чем госпожа Сунь сделает следующий ход.

У нее задрожали руки. Рана, нанесенная Гумой, исчезла, то же произойдет и с царапинами, если ей удастся найти живую кровь. Она без труда сможет найти какую-нибудь маленькую беспомощную зверушку в саду. Но снова отнять жизнь у живого существа для собственной пользы… Она не сможет этого сделать. Она не должна. Перед мысленным взором Сифэн встали бездонные глаза королевы тэнгару в тот момент, когда она предостерегала Сифэн.

– Госпожа Сунь, дай ей волю, станет ревновать и к лошади Императора.

Императрица Лихуа поднялась со своего места и стала прохаживаться по комнате; она сделала символический жест владык Драконов, и брови ее распушились.

– Я не отдам тебя ей на растерзание. Я желаю, чтобы с завтрашнего дня ты служила только у меня. Я сообщу об этом мадам Хун, и она найдет для тебя подходящее занятие.

Сифэн ухватилась за край стола, все ее мысли о неодобрении тэнгару испарились.

– Правда, ваше величество? Вы удостоите меня такой чести?

Императрица Лихуа не улыбнулась.

– В тебе есть нечто не до конца понятное, Сифэн. Ты принадлежишь этому месту, но я не знаю, к добру или к худу. Возможно, ты явилась сюда, чтобы спасти меня.

Она показала на склянку, стоящую возле деревца тысячи фонариков: в ней была настойка, которую приготовила для нее Сифэн.

– Мой аппетит значительно улучшился. Но давай не будем обижать Бохая, он бился над этим значительно дольше, чем ты. Единственное, что я знаю, – это что, будь ты моей дочерью, я не позволила бы этой женщине даже подходить к тебе близко.

Сердце Сифэн радостно забилось. Она встала на колени, коснувшись лбом пола, ее глаза щипало от слез, по коже бегали мурашки. Все происходило, как и должно было, но так стремительно, что у нее не было времени, чтобы перевести дыхание. Вчера она встретила Императора, а сегодня узнала, что станет приближенной его жены – женщины, чье место ей предстоит занять.

Императрица протянула руку, и Сифэн, трепеща, прикоснулась к ней. Думать о будущем, о том, что должно произойти, было то же самое, что желать смерти этой женщины.

– Я не заслуживаю такой доброты от вас, ваше величество, – прошептала она.

Если бы ты только знала…

Императрица Лихуа заправила Сифэн за ухо выбившуюся прядку волос, и этот жест был таким естественным, что у нее снова полились слезы. На нее внезапно накатила страстная жажда материнской любви, ей казалось, она поняла дочерние чувства и то, какой нежной матерью для дочки может быть Императрица.

– Надеюсь, теперь твоя жизнь пойдет по-другому, – сказала старшая женщина. – Иди теперь спать, дорогая, и приходи ко мне завтра.

Переполненная радостью и благодарностью, Сифэн покинула царские покои, но, выйдя на улицу, она почувствовала, как сердце ее сжалось. Императрица думала, что просто проявляет доброту к одинокой, не имеющей друзей девушке, не зная, что невольно своими руками приблизила встречу со своим роком. У этой истории мог быть только один конец, лишь одна женщина может восседать на троне Фэн Лу.

И этой женщиной будет не Императрица Лихуа.

24

Выйдя на улицу, чтобы зайти за своими вещами и перенести их в свою новую комнату при покоях ее величества, Сифэн увидела ожидавшего ее возле пруда Кана.

– Я буду служить ее величеству. С завтрашнего дня, – сказала она ему, все еще ошеломленная.

В его смехе чувствовалась искренняя радость.

– Говорил я тебе, что ты добьешься успеха? Ты довольна, что тебе удалось ускользнуть от опасности?

– Тем не менее тигры ведь умеют лазать по деревьям.

Сифэн тронула щеку, и у нее снова защемило сердце.

– Как я могу преуспеть на службе у ее величества вот с этим? Бохай дал мне мазь от боли, но он предупредил, что у меня могут остаться шрамы.

Даже упоминание об этом заставляло ее физически страдать.

Кан наклонил голову.

– Теперь, поскольку ты стала одной из придворных дам Императрицы, за тобой будут постоянно пристально наблюдать, – согласился он. – Но, по крайней мере, ты теперь находишься под ее покровительством. Интересно, наша кроткая Императрица приблизила тебя к себе, потому что ты враг госпожи Сунь?

– Ты думаешь, Императрица замышляет что-то против госпожи Сунь? По-моему, она выше этого.

Ее интересовало, не наблюдает ли за ними госпожа Сунь из своего погасшего окна. У нее перехватило дыхание, когда они проходили мимо места, где она беспомощная лежала под плеткой господина Юя.

– Эти сто ударов не могли быть назначены за гребень, даже если бы я украла его на самом деле.

– Она омерзительна, – прорычал евнух. – Я бы с удовольствием сломал пополам эту алебастровую шейку.

– Скольку ударов ты получил?

Он посмотрел ей в глаза:

– Десять.

Только за то, что она разговаривала с Императором Цзюнем, наложница хотела назначить Сифэн наказание, десятикратно превышающее то, что получил Кан. Госпожа Сунь придумала для нее самое жестокое, чудовищное наказание; кто, кроме Шута, мог бы решиться на такое?

Сифэн заскрипела зубами.

– Она заплатит за то, что сделала с нами. Я уверена, что можно найти, как это сделать.

Госпожу Сунь ненавидели все, от Императрицы до самой последней служанки. Судьба этой женщины была подвешена на ниточке, но при дворе эта ниточка была самой крепкой: она тянулась к Императору. Именно эту нитку Сифэн предстояло выдернуть из полотна.

Сифэн закрыла глаза, представляя, что ей подмигивают изнутри. Раньше тварь заставляла ее испытывать такую всепоглощающую ярость… Она почти, почти желала, чтобы ее вновь охватил такой же гнев, ведь теперь он выглядел более чем оправданным. Какие мрачные видения могут ее посетить? Западня для крокодилов с острыми зубьями в распахнутой пасти, готовыми вцепиться в конечности наложницы? Факел, чтобы сжечь ее плоть до костей?

Ее глаза широко распахнулись от ужаса перед собственной жестокостью, охвативший ее было восторг испарился.

– Спасибо, друг, – сказала она Кану. – Ты сегодня спас мне жизнь.

– Значит, теперь ты и вправду поверила, что я твой друг? Ты не сомневаешься в том, что я буду тебя защищать?

– А я буду защищать тебя, если смогу, – пообещала она.

Когда Сифэн наконец добралась до постели и заснула, ее сновидения были наполнены ядовитыми курениями, кинжалами с острыми стальными клинками и забытыми во тьме веков источниками, ожидающими кого-то. Ожидающими ее.

Она чувствовала внутри себя дремлющую тварь, прижавшую к ее непроницаемому сердцу свою голову, полную ядовитых фантазий. И когда она пробудилась в чернильной темноте, задолго до первых рассветных лучей, она знала, что ей нужно поговорить с Гумой. Ей необходимо было увидеть ее, хотя бы в видении, и получить от нее совет.

По крайней мере, ей надо было хотя бы попробовать это сделать.

Она поднялась, достала из своего мешка несколько серных спичек, взяла незажженный светильник и палочки для курений. Немного подумав, она присоединила к ним украшенный каменьями кинжал и янтарную заколку своей матери – надежнее будет спрятать их под землей – и прокралась к выходу. Комнаты Императрицы находились под круглосуточной охраной, но в комнаты придворных дам вел отдельный вход, позволявший им, не тревожа покой Императрицы, выходить и возвращаться из храма и бань.

Сифэн, никем не замеченная, легко нашла нужное место в саду. Чиркнув спичкой о стену, она зажгла светильник. Он осветил поникшую от дождя траву, почти замаскировавшую отверстие в земле, через которое на глубине около двадцати футов можно было разглядеть каменный пол. Дворцовые садовники никогда не косили и не обрезали кусты в этом углу, зная, что Императрица Лихуа предпочитала иметь островки нетронутой природы посреди безупречно ухоженного ландшафта; таким образом, никто не обнаружил дыру. В прошлый раз Сифэн не обратила внимания, что камни в стене были уложены неровно, образуя подобие ступеней, благодаря чему у нее будет возможность выбраться из туннеля, цепляясь за растущие вокруг кустарники. Это было очень кстати, так как иначе ей пришлось бы вновь карабкаться вверх по направлению к главному коридору и вновь выдумывать объяснения для того, чтобы пройти мимо караулящей туннель стражи.

Она прижала к себе мешок и светильник и спрыгнула вниз. С каждым ее шагом по направлению к горячему источнику тварь внутри нее как будто стряхивала с себя сон. Сифэн чувствовала ее движение, словно она выпускала клыки, и, сквозь страх, стало пробиваться успокоение, в чем-то ей уже знакомое.

В свете фонаря пещера казалась еще более древней и таинственной, и Сифэн сразу почувствовала, что поступила правильно, придя сюда. Если ей суждено найти ответы на свои вопросы, сделать это она сможет только здесь.

Она подошла к удивительному водопаду, все еще смущенная тем, с какой четкостью было видно ее отражение на стене из стремительно сбегающей вниз воды. Чиркнув спичкой, она зажгла курения. Мощный аромат мгновенно заполнил ее ноздри. Она как будто перенеслась обратно в Гумино святилище с наглухо закрытыми дверями и открывшимися перед ней тайнами этого мира.

Сифэн встала на колени перед бурлящим потоком и закрыла глаза, погруженная в дым от курений. Когда-то этот удушливый приторный запах вызывал у нее отвращение, но сейчас, смешанный с поднимающимся от воды паром, он стал каким-то непреодолимо соблазнительным. Вдыхая, она полностью отдалась его власти.

– Прекраснейшая, – сказал голос внутри нее, и она открыла глаза.

Несмотря на то, что она стояла на коленях, на стене водопада она отражалась стоящей в полный рост, гордая и сильная, с расправленными плечами. Ее властно поднятая голова с черными шелковистыми волосами была увенчана короной с остриями из отточенной смертоносной стали. Она была окружена фигурами съежившихся, покорных ей мужчин, и ее глаза сверкали на лице белом, как луна, как снег, как цветы на дереве тысячи фонариков. У нее на груди, над тем местом, где таилась тварь, были видны очертания символа Императрицы Фэн Лу – феникса с хвостом, объятым языками пламени.

– Прекраснейшая из всех.

Из невидимой щели повеял ветерок, разгоняя волны курений, и на мгновение Сифэн завладел всепоглощающий страх. Где она? Кто она? Но затем клубы курений окутали ее снова и оттеснили охватившие ее ужас и смятение.

– Гума, – позвала она, сосредоточив взгляд на своем увенчанном короной отражении. Оно преобразовалось в тревожаще знакомый образ: море травы, волнующееся вокруг входа в пещеру, и скользящая фигура слишком высокого мужчины перед девушкой, похожей на Гуму. Он бросил ей гадальные карты, и она с восторгом поймала их, превращая их в различные предметы: змеиную кожу, украшенный драгоценными камнями кинжал, позолоченную книгу со стихами.

Мужчина протянул руку – за этими предметами или за чем-то еще, и девушка убежала. Изображение сменилось, теперь это был аристократ, склонившийся над рукой красивой девушки, а за ними подглядывала охваченная припадком ревности Гума. Сифэн в изумлении наблюдала, как Гума возвращается к пещере, умоляюще протягивая руки.

Отражение в водопаде снова превратилось в увенчанную короной Сифэн, с фигурой у ее ног, напоминающей госпожу Сунь. В груди у женщины пылало сердце, яркое, как луна, или как драгоценное красное яблоко.

– Это Шут? – с бешено колотящимся сердцем спросила Сифэн.

Внезапно образ превратился в карту: юноша, глядящий на звезды, в шаге от безжалостной смерти.

В ее голове роились воспоминания: вот она лежит в постели и не может уснуть от голода; вот Гума, сгорбившаяся над своей вышивкой; вот Вэй, отворачивающийся от туфель, в которых он нуждается, но не может себе купить. И затем: сама Сифэн, корчащаяся под рвущей ее тело плеткой, и раскрасневшаяся, торжествующая госпожа Сунь. Все, что пришлось ей вытерпеть, чтобы попасть сюда. Все муки, надежды и боль.

– Не для того я зашла так далеко, чтобы проиграть, – пробормотала она сквозь стиснутые зубы, сжимая кулаки. Это могло быть подтверждение от колдовских духов… Возможно, они сообщили ей, что госпожа Сунь – это враг, готовый одолеть ее.

– Есть лишь один надежный способ, – скрипуче произнес голос.

Стелющийся вокруг нее туман прорезала вспышка света. Она увидела принадлежавший ее матери кинжал: рукоятка и ножны из полированной бронзы, инкрустированные перьями зимородка и полосками густо-зеленой бронзы. Отражаясь в зеркале воды, его смертельное острие парило в нескольких дюймах от сердца госпожи Сунь.

Будь лезвием и его кромкой одновременно, светом и тьмой. У тебя два лица, Сифэн.

К ее горлу подступала тошнота, как в тот день много лет назад, когда Гума сунула ей в руки сердце той, первой белки.

– Это женщина, – протестовала она, охваченная отвращением, но к ней вернулась память о кроликах. Это было ее первое убийство вдали от Гумы. Она вспоминала, как их скользкие сердечки обожгли ее горло, как горячий металлический привкус крови вызвал в ней волну удовольствия, потряс все ее существо. Голод вернулся, первобытный и мощный, почти пересилив в ней отвращение.

Ветерок вновь рассеял туман, и она отшатнулась от смертельно поблескивающего кинжала.

– У крови есть цена. Она не стоит моей души, – она повторила слова королевы тэнгару, вложив в них всю доступную ей убедительность.

Клубы багрово-черного дыма поднялись и вновь окутали ее легкой тканью. Они напомнили ей серебристые одежды Императрицы. Уничтожив госпожу Сунь, она не только отомстит за себя и Кана, но и окажет услугу, докажет свою верность Императрице Лихуа, которая, возможно, полюбит ее материнской любовью.

Сифэн испугалась. Если Гума и в самом деле здесь, она могла услышать эту мысль. Но в гуле, наполнявшем ее уши, не было слышно упрека в предательстве. На ее глазах дым превратился в тысячи раздвоенных язычков, выползающих из клыкастых пастей.

– Ты знаешь, что делать. Ты просто должна сделать выбор. Это ее смерть… или твоя.

– Но должен быть другой выход, – закричала она в темноту. – Я найду другой выход.

– Есть лишь один выбор.

– Нет!

Падая, плача, вскрикивая, она прорвалась сквозь языки дыма и споткнулась о курения. Она швырнула горящие палочки в поток и в ужасе бегом вернулась к себе в постель, в безопасность высоко над городом женщин. Но когда наконец, измученная, она погрузилась в сон без сновидений, где-то на кромке ее сознания все еще присутствовал голос…

– Есть лишь один выбор.

И даже после пробуждения его эхо звучало, спрятанное в глубинах ее памяти.

25

Мытарства первого месяца во дворце остались в прошлом, и Сифэн смогла вздохнуть, оказавшись среди придворных дам Императрицы Лихуа. Эти женщины, чьи имена были ей неизвестны – они настаивали, чтобы она называла их «мадам», – были уже немолоды, и по этой причине не испытывали к ней неприязни. Они обучали ее всему, чем занимались сами: искусству составления букетов, наблюдению за ведением хозяйства во владениях Императрицы и пришиванию эмблем на церемониальные одежды ее величества. Последнему занятию они отдавали большую часть своего времени, так как до Праздника Летней Луны оставалось всего несколько дней.

– Ваша вышивка прелестна, – похвалила ее одна из дам, с которой они сидели за работой на балконе. – Кролик изображен настолько правдоподобно, что, кажется, может спрыгнуть с ткани.

Сифэн подняла голову от работы, стараясь не показывать щеку. Благодаря данной Бохаем мази рана на щеке зажила, но Сифэн была убеждена, что все к ней относятся с жалостью и сплетничают о ней в ее отсутствие.

– У меня есть в этом опыт, – сказала она, разглаживая небесно-голубую праздничную юбку, на которой она серебряной нитью вышивала радостно скачущих кроликов. – Моя тетка была довольно придирчивой. Сама-то она была великолепной вышивальщицей.

– В этом невозможно усомниться, глядя на вашу вышивку, – сказала женщина, и Сифэн улыбнулась ей в ответ.

– Для каждого дня недели у Императрицы будет другое платье, – обратилась к Сифэн розовощекая дама. – Три для молитвенных дней, одно для любования луной и три для карнавала – это мои любимые дни. Это традиция, дарованная городу Императором Цзюнем. Везде разворачиваются рынки, люди приходят продавать свой товар или делать покупки, едят и пьют. И даже Императорская армия устраивает парад.

Сифэн прервала работу.

– Императорская армия? И все солдаты будут участвовать?

– Конечно. Его величество хочет устроить запоминающееся зрелище. И музыка будет, и показательные выступления, а потом Император и Императрица будут награждать призами лучших.

Дамы продолжили обсуждение карнавала, но Сифэн их не слышала. Она теребила запутавшуюся нить, сердце ее ликовало при мысли о Вэе. Они не виделись почти два месяца, и она со стыдом подумала, что ей приходиться напрягаться, чтобы вспомнить его привычки: то, как он переплетал ее пальцы со своими, его поддразнивающий смех и медлительная теплая улыбка, которой он улыбался ей одной.

– Мы будем сопровождать Императрицу к воротам главного дворца, – сказала женщина с седыми волосами. – И будем там ждать, пока не покажут танец драконов.

– Вряд ли мы могли бы там остаться надолго, если бы это зависело от мадам Хун, – проворчала розовощекая дама. Видя, как остальные зашикали на нее и захихикали наподобие школьниц, Сифэн с удивлением поняла, что даже эти престарелые дамы ненавидят мадам Хун.

– Мне не терпится посмотреть, что будет надето на госпоже Сунь. Не исключено, что она привяжет на спину своего сынка как часть костюма, чтобы напомнить о нем Императору.

– И будет визжать, как поросенок, что ей положено занять покои Императрицы, – добавила с ухмылкой другая женщина. – Можно подумать, что у этой шлюхи когда-нибудь будет возможность украсить собой эти стены.

Сифэн уколола палец иголкой и поморщилась.

Она не видела наложницу уже несколько недель, но ее все еще преследовал неутолимый голод. Сифэн заталкивала его вглубь своего сознания и старалась сосредоточиться на своей злости. Шут, Шут, Шут. Именно госпожа Сунь, и никто другой, – враг; она ни перед чем не остановится, чтобы уничтожить Сифэн. Если бы она привела в исполнение свой замысел засечь Сифэн до смерти, между ней и троном сейчас оставалось бы на одно препятствие меньше. Если игра состоит в том, чтобы убить или быть убитой, она нанесет новый удар, и Сифэн дорого обойдутся колебания.

Но, в отличие от наложницы, Сифэн постарается больше не проливать крови. Твари может сколько угодно нашептывать ей злые мысли, но она будет следовать словам, услышанным от королевы тэнгару. Жестокость – не единственное средство, с помощью которого можно справиться с госпожой Сунь.

– Манера, в которой она разговаривает с ее величеством, – проворчала одна из женщин, выдергивая иголку из ткани с такой силой, как будто она тащила наложницу за волосы, – на месте Императора, я бы не позволила ей так себя вести со своей женой. Но мужчины все одинаковы: они думают не головой, а…

– Следите за своими словами, – пожурила ее седовласая дама.

– Это правда. Только благодаря ему она может позволить себе говорить и делать все, что пожелает.

Опустив глаза, Сифэн внимательно прислушивалась к разговору. Пожалуй, Император Цзюнь готов простить любые поступки своей любовнице. Если она хочет опозорить госпожу Сунь, ей следует сделать это на публике… поставить ее в затруднительное положение. При дворе все презирали эту женщину, даже ее собственные шпионы. Сифэн представила, как они показывают на нее пальцем и перешептываются и Императора в бешенстве…

– Замолчите вы все, наконец, – зашипела розовощекая женщина. – Посмотрите, кто идет.

Сжимая в худых руках свое рукоделие, к ним подошла госпожа Ман.

– Я подумала, что мне можно к вам присоединиться, – неловко сказала она.

Сифэн заметила, что в речи молодой наложницы все еще слышался невнятный, с проглатыванием звуков, говор, характерный для деревенских обитателей; в свое время Гума яростно выбивала его из Сифэн. После нескольких месяцев, проведенных в окружении образованных, воспитанных придворных дам, эта манера говорить резала ей ухо. Она вновь почувствовала сострадание к девушке, которой когда-то завидовала, с которой прежде рада была бы поменяться местами.

С робким, застенчивым видом девушка присела с ними рядом. Она была моложе госпожи Сунь и приятнее лицом, но ее манера держаться сразу выдавала разницу в положении обеих наложниц при дворе. По-видимому, и здоровьем она была не такая крепкая, как госпожа Сунь: у девушки были хрупкое, болезненное телосложение и узкие, как у Императрицы, бедра и плечи. В то время как госпожа Сунь походила на изготовившуюся к прыжку тигрицу, госпожа Ман выглядела как голубка в окружении хищников.

– Мы рады, что вы к нам присоединились, госпожа Ман, – сказала розовощекая дама. – Я как раз собиралась рассказать легенду о лунном дереве. Сифэн не знает историю, из-за которой мы отмечаем Праздник Луны.

Наложница перевела глаза на Сифэн, и ее рассеянный взгляд стал острым.

– Ах да, – сказала она тягуче, как будто не умея сразу подобрать слова, – вы та самая служанка, которую порекомендовал Наследный принц.

– Я – одна из придворных дам ее величества, госпожа, – сказала Сифэн после паузы, спрашивая себя, не жалеет ли Император Цзюнь о том, что взял себе в наложницы хоть и красивую, но такую странную, нескладную девушку. Госпожа Ман продолжала пожирать Сифэн глазами, а розовощекая дама начала рассказывать легенду.

– Жил-был кролик, на которого однажды напала собака. Она сломала кролику лапку, и он умирал от ран. Но его нашел мальчик и принес домой к своей матери; вместе они выходили кролика и делили с ним свою еду, хотя и были очень бедны. Вскоре кролик выздоровел, и мальчик отнес его в поле, чтобы выпустить на свободу. Но, прежде чем убежать, кролик положил мальчику в руки девять семечек. Мальчик отдал их матери, чтобы она посадила их в саду, и в ту же ночь из них выросло прекрасное дерево, на ветвях которого висели девять белых плодов, сверкающих, как луна.

Сифэн оставила иголку и сосредоточилась на рассказе, заметив, что так же поступила и госпожа Ман.

– Мальчик и его мать очень обрадовались, думая, что плоды должны быть очень вкусными. Но, разломив их, они нашли внутри не сладкую мякоть, а золото, серебро и драгоценные камни, которых было достаточно, чтобы до конца жизни они ни в чем не нуждались. Их сосед, видя, как они разбогатели, решил поступить так же. Он отправился в поле и сломал лапку первому же попавшемуся кролику.

– Идиот, – сказала седовласая дама, и все рассмеялись.

– После того, как сосед выходил кролика, тот тоже дал ему девять семечек. Но выросшее для него дерево было намного выше, чем у мальчика, и на нем висел только один огромных размеров плод. Когда он его разрезал, оттуда выскочил старик и велел ему следовать за собой. Вдвоем они целый день карабкались по стволу дерева вверх, и, когда наконец наступила ночь, сосед увидел, что они со стариком оказались на луне. Здесь было еще одно дерево, на котором вместо плодов росли драгоценные каменья.

– Если ты сумеешь срубить это дерево, – сказал старик, вручая ему топор, – все, что на нем растет, будет твое.

– Но оказалось, что дерево было заколдовано, и его невозможно было срубить, поэтому жадный человек понапрасну потратил на это целую вечность. Поэтому, как вы видите, урок, который можно извлечь из этой легенды, это…

– Никогда не ломайте кроличью лапку, – сказала другая женщина, вызвав в ответ взрыв смеха.

– Но почему этот человек не взобрался на дерево и не достал для себя драгоценности? – с печальным видом поинтересовалась госпожа Ман. – Он мог бы получить для себя такую же награду, как мальчик и его мать.

Воцарилось молчание, а затем рассказчица сказала:

– Наверное, на дереве не было веток.

– Но у него была целая вечность, чтобы придумать, как это сделать. Он мог бы соорудить веревочную лестницу или что-нибудь еще.

Сифэн увидела, как женщины обмениваются насмешливыми взглядами, даже те из них, которые сопровождали госпожу Ман. Девушка совершенно ничего не поняла в рассказанной истории.

Розовощекая женщина прочистила горло и поднялась.

– Я схожу принесу воды. От долгого рассказа у меня пересохло в горле.

– Я пойду с вами, – предложила Сифэн. – У меня закончились серебряные нитки.

По дороге женщина нашептывала ей о госпоже Ман:

– Мне ее жалко. Ей здесь не нравится, и Императрице об этом известно. Говорят, она чувствует себя ужасно одинокой, и поэтому старается найти утешение в вине. Она разговаривает сама с собой и бродит по ночам, когда все спят.

Сифэн молчала, не желая принимать участия в сплетнях.

– Император никогда не остается у нее на ночь, и я думаю, наша подруга, госпожа Сунь, приложила к этому руку.

Женщина покачала головой.

– Скорее всего, его величество скоро отправит бедняжку в монастырь. И он сделал бы это даже быстрее, если бы знал об ее чувствах к Наследному принцу. О, все об этом знают, – добавила она, заметив удивление Сифэн. – Его высочество был добр по отношению к госпоже Ман, когда она здесь появилась, одинокая и тоскующая по дому, и она к нему привязалась. Она предпочитает Императору его пасынка, но принц слишком осторожен, чтобы… ох!

Она вскрикнула, когда, повернув за угол, они лицом к лицу столкнулись с самим Наследным принцем, в сопровождении охраны из евнухов выходящим из покоев своей матери. Он выглядел таким, как она его запомнила, за тем исключением, что теперь на нем вместо доспехов была искусно пошитая одежда, а легкая бледность придавала ему болезненный вид. По его поднятым бровям было понятно, что он расслышал последние слова женщины. Та, разволновавшись, всплеснула руками, и Сифэн порадовалась, что не присоединилась к сплетням.

– О, вас-то я и надеялся повидать, – обратился к ней Наследный принц. – Я как раз спрашивал у матери, где вас можно найти.

Он пристально посмотрел на придворную даму, которая пристыженно поспешила скрыться, и усмехнулся. Затем он обратил свой взгляд на евнухов, и они, отступили назад на двенадцать шагов, чтобы не слышать разговора.

– Я рад видеть, что у вас появились друзья и вы хорошо выглядите. У меня будут хорошие новости, чтобы рассказать Вэю.

– Пожалуйста, расскажите, как у него дела.

Она, возможно, смутилась бы от страстного порыва в своем голосе, но она этого даже не заметила из-за затопивших ее чувств; однако принц с благосклонным видом погладил свою негустую бородку.

– Он учится быстрее, чем я ожидал, и, кроме того, взял на себя задачу усовершенствовать все имеющиеся у нас мечи. Он много работает, но выглядит очень одиноким, и, мне кажется, я знаю почему.

Она, залившись краской, опустила глаза. Значит, Вэй тоже по ней скучает.

– Он узнал, что сегодня я собирался навестить свою мать, и умолял меня передать вам весточку, – с ухмылкой продолжал его высочество. Я ничем не лучше местных сплетниц: не могу устоять перед любовной историей. Возьмите это и спрячьте как следует. Я не хочу, чтобы у вас были неприятности, и, конечно, Вэй этого не хочет.

Он подвинулся так, чтобы охрана не могла видеть, как он передает ей тонкий свиток, и Сифэн с благодарностью спрятала его, почувствовав, как в ней растет расположение к юному принцу. Если сплетни были правдивы, ей было понятно, почему его доброта привлекла к нему госпожу Ман.

– Как мне выразить вам свою благодарность, ваше высочество? Вы предоставили мне и Вэю место во дворце, и теперь опять вы сделали меня счастливой.

Он отмахнулся от ее благодарности, но его лицо побледнело еще больше.

– Но хорошо ли вы себя чувствуете?

– Я мало спал, – он провел рукой по усталому лицу. – На этой неделе Бохай навещал меня каждый день, мял, щипал и кормил меня всякими травами. Надеюсь, что поправлюсь настолько, чтобы возглавить Императорскую армию в первый день карнавала. Мой отчим любит грандиозные зрелища.

– А Вэй будет принимать участие?

Принц прислонился к перилам.

– Может быть. Вы будете смотреть?

– Это зависит от ее величества.

– Я поговорю с ней, – пообещал он. – Вы не должны пропустить ни минуты вашего первого Праздника Луны. Хотя я мало что о нем знаю. Мы с братьями всегда должны были в это время работать.

– Другие принцы тоже состоят в Императорской армии?

– Мой средний брат – командир Серебряного Стяга. Он сбежал из дому, когда ему было всего семнадцать, чтобы сражаться с разбойниками и завоевывать новые земли. Тому уже два года. Порой мне бывает страшно, что я никогда больше его не увижу. Противостояние на востоке становится все более жестоким, но разжигает споры именно Даговад. Люди моего брата там только для того, чтобы помочь.

Он потер набежавшие на лоб морщины и улыбнулся ей извиняющейся улыбкой.

– Думаю, я выдал вам больше подробностей, чем вам хотелось бы услышать.

– Почему Великий Лес должен защищать интересы Даговада? – спросила Сифэн, и он посмотрел на нее удивленно, но без неудовольствия.

– Даговад разводит лучших лошадей на континенте. Наша кавалерия зависит от их лошадей и от благорасположения их царицы, и она это тоже знает, – принц снова вздохнул. – Что до моего младшего брата, он должен был бы у меня учиться, но он вечно болеет и лежит в постели. Поэтому здесь остался только я, и мне приходится выполнять обязанности за всех. Должен сказать, что трон – это бремя, а не дар.

Сифэн следила, как он в задумчивости поглаживает перила. Ей никогда не приходило в голову, что принц может не хотеть править.

– Чем бы вы тогда занимались, если б смогли?

Наследный принц позволил себе слегка улыбнуться.

– Отправился бы вместе с братом на поиски приключений в неведомые земли. Заодно присмотрел бы за ним, чтобы он не наделал глупостей.

Он взглянул вниз на свои сложенные руки.

– Мне было двенадцать, когда мой отец, смертельно раненный на войне, лежал на смертном одре. У них с матерью был счастливый брак, хотя они и были двоюродными братом и сестрой, которых поженили, исходя из политических соображений.

У Сифэн перед глазами встало лицо императрицы Лихуа, более молодое, но столь же измученное заботами.

– Ваш отчим ведь тоже ее родственник?

– Очень дальний. Тем не менее он одной крови с нами, и он сразу же произвел впечатление на моего отца своей храбростью и умом. Я тогда был еще слишком мал, чтобы принять правление, и отец был поставлен перед выбором: назначить преемника или оставить царство в уязвимом положении, без правителя. Поэтому Цзюнь был объявлен Императором, а моя мать стала его супругой. Согласно законам Империи, сыновья, которые бы родились от брака с ним – здравствующим Императором, – отодвинули бы меня и моих братьев в очереди на наследование трона. Моего отца это устраивало.

– Но почему? Ведь тогда у сыновей другого мужчины будет больше шансов унаследовать трон, чем у его собственных?

Наследный принц улыбнулся, но глаза его были серьезны.

– У моей матери слабое здоровье, и она уже немолода. Рождение моего младшего брата едва не убило ее. Бохай конфиденциально уверил моего отца, что, скорее всего, она никогда больше не сможет выносить ребенка, хотя ей и очень хотелось бы иметь дочь. Поэтому я по-прежнему остаюсь Наследным принцем.

– Но если судьба свершится – если Лихуа умрет и я стану Императрицей – я, может быть, рожу Императору сына, – эта мысль заставила Сифэн пошатнуться: таким образом, одним махом она сможет закрепить свое положение и отстранить принцев от трона. Глядя на Наследного принца, на его мечтательный взгляд, устремленный на лес за стеной, она подумала, что его это вряд ли огорчит. Она никогда не связала бы свою жизнь с человеком настолько лишенным честолюбия, не имеющим никаких амбиций.

– Иногда меня посещают странные сновидения… сновидения о том, что я никогда не взойду на трон. Что мне не судьба стать правителем, – тихо сказал принц. – Для меня это не кошмары, а просто фантазии.

От его слов у нее зашевелились волосы на голове. Он печально посмотрел на нее.

– Моя мать не должна об этом знать.

– Я ей ничего не скажу, ваше высочество.

Сифэн с сочувствием подумала об Императрице. Неудивительно, что она мечтает о девочке: принцесса останется с ней в городе женщин вместо того, чтобы сражаться где-то вдали от дома или с головой погрузиться в дела управления государством.

– Я знаю, ей очень одиноко. Император ее обожает, но его часто… отвлекают.

Принц посмотрел вниз на женщин в саду; госпожа Ман бросила рукоделие и прохаживалась странными петляющими кругами. Она посмотрела на них, закинув голову, явно наблюдая за ними.

– Думаю, мы должны быть ему благодарны за то, что у него только две избранные наложницы, а не две дюжины, как было у моего отца.

– Вот он, мой счастливый случай, – подумала Сифэн.

– Надеюсь, ваше высочество, что вас не оскорбят мои слова, но вы и ваша матушка сделали для меня столько хорошего, что я чувствую себя обязанной говорить с вами честно. Я заметила, что одна из наложниц ведет себя с вашей матушкой чересчур вольно.

Наследный принц устремил на нее взгляд, в котором мгновенно вспыхнула настороженность, глубокая заинтересованность.

– Я полюбила Императрицу и испытываю к ней глубокое уважение. У меня нет матери, – мягко добавила она, – поэтому советы и расположение Императрицы для меня бесценны. Кроме того, она спасла меня от плетки.

– Полагаю, вы говорите о госпоже Сунь, – резко сказал принц.

Сифэн рассказала ему об эпизоде с наказанием плетью, не оставив без внимания ни одной подробности о поведении госпожи Сунь в отношении ее величества.

– Не столь важно, что она сделала со мной. Но ее наглое обращение с вашей матушкой… и, смею сказать, откровенная ненависть. Она уже считает себя чуть ли не Императрицей.

Уголком глаза она наблюдала за реакцией принца.

У него задергался подбородок.

– Отчим никогда не откажется от моей матери.

– Конечно, нет, ваше высочество. Но я опасаюсь, что госпожа Сунь в своей безудержной жажде власти может пойти на крайние меры, – она понизила голос, и принц придвинул к ней ухо – бывший Маленький Рыболов превратился теперь в рыбку у нее на крючке. – Ее слуги каждую неделю приносят ей различные снадобья из шкафа Бохая. Она собирает их и хранит в больших количествах.

Его глаза расширились, и она почувствовала удовлетворение. Если он захочет, он может проверить ее слова; он узнает, что она сказала правду, но никогда не поймет, что все эти ингредиенты госпожа Сунь использует в своих ритуалах для поддержания красоты. Он услышит историю о жестоком наказании Кана и свяжет ее с госпожой Сунь и украденными у Бохая черными пряностями. Сифэн не произнесла ни слова лжи. Она лишь подбросила принцу зерно сомнения, и теперь ждала, когда из него вырастет нужный ей плод.

– Сифэн, я поручаю вам заботу о своей матери, – угрюмо сказал принц. – Я не всегда могу быть с ней рядом. Пока я буду думать, как поступить, будьте моими глазами и ушами. Если я понадоблюсь, пошлите за мной евнуха.

– С радостью, ваше высочество.

Она посмотрела на госпожу Ман, следившую за ними немигающим взглядом; возможно, они беседовали чересчур долго.

– Мне надо возвращаться. Я буду вам вечно благодарна и буду молиться о вашем здравии.

Наследный принц кивнул.

– В таком случае увидимся на празднике. До свидания.

Сифэн, не желая возвращаться к шитью и женской болтовне, пошла в противоположном направлении. Она нырнула в беседку позади жилища евнухов, чтобы дождаться там Кана и, сгорая от нетерпения, поскорее прочитать послание от Вэя.

Знакомые небрежные каракули вызвали у нее на глазах слезы. Он написал всего несколько строчек.

Я тебя люблю и думаю о тебе каждый день. Я хотел бы снова убежать вместе с тобой.

Тут не было ни обещания встретиться, ни намека на то, что они соединятся вновь. Одни лишь простые слова из глубины сердца, которых она не заслужила. Он не рассчитывал на то, что снова ее увидит.

– Сифэн, с тобой все в порядке?

Когда Кан появился на дорожке, она вытирала слезы, и от доброты и участия у него во взгляде слезы закапали еще быстрее. Сифэн приникла к его руке, терзаясь желанием откровенно рассказать ему о том, что у нее на сердце, о предначертанной ей судьбе и о том, какую цену ей придется за это заплатить. Но даже Вэй не мог этого понять. Она не может – и не станет – рисковать единственной дружбой, которая у нее есть при дворе.

– Есть человек, который меня любит, а я не в состоянии ответить на его чувства. Ему нужна не трусиха вроде меня, а женщина лучше, чем я, чтобы подарить ему любовь, которую он заслуживает.

Она спрятала свиток в одежде, возле своего ноющего сердца.

– Гума говорила, что он мне не предназначен. И я никогда не могла через это переступить.

– Ты не можешь себя винить, ты просто поступаешь так, как она тебе велела, – евнух смахнул ее слезы своей большой доброй рукой. – Она желала тебе только добра. Мы должны прислушиваться к мнению тех, кто нас вырастил. Почтение к старшим и уважение их воли – наша святая обязанность.

Она почувствовала огромное облегчение.

– Значит, ты меня понимаешь. А у него не умещается в голове, что я следую наставлениям Гумы и одновременно с этим люблю его.

Кан наклонил голову и стал похож на добрую птицу.

– Ты ведь говоришь о своем друге, солдате Вэе? Может быть, вам стоит встретиться?

Сердце ее затрепетало.

– Но это невозможно. Я не могу оставаться наедине с мужчиной. Мадам Хун выкинет меня отсюда в два счета, а Императрица… она приютила меня и защитила от госпожи Сунь. Она заботится обо мне.

В голове у нее звучали слова ее величества: Будь ты моей дочерью, я не позволила бы этой женщине даже подходить к тебе близко.

– Я знаю, ее легко полюбить, – задумчиво сказал Кан, – но будь осторожна, дорогая. Она не такая, как мы. Она не обязана помнить о своих обещаниях, и ей нравится воображать, что все девушки – это ее дочери. Обычно это быстро кончается, и это все ненастоящее.

– Ты хочешь сказать, что чувства Императрицы неискренние?

Он погладил ее по руке.

– Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, если у нее родится настоящая дочь. Ну ладно, – добавил он, не дожидаясь от нее дальнейших вопросов, – у меня тут складывается план в голове. Боюсь, я неисправимый романтик. Я хочу помочь вам с Вэем встретиться.

– Перестань, – сказала ему Сифэн, но в душе у нее росло нетерпеливое желание увидеть Вэя. В конце концов, он тоже был частью ее судьбы – этот верный, надежный парень, который всегда был для нее нравственным ориентиром и при любых обстоятельствах видел в ней только хорошее. Если и есть на свете человек, который мог бы бросить вызов зловещему шепоту твари, то это он… Но она изгнала надежду из своего сердца.

– Я никогда себе не прощу, если из-за меня тебе снова придется пережить порку.

– Не волнуйся за меня, кроме того, я никогда не стану тебя уговаривать сделать что-то против твоей воли. Но я знаю, как можно это провернуть.

Видя, как он радостно потирает руки, Сифэн перестала хмуриться.

– А если, как ты говоришь, Наследный принц относится к вам с сочувствием, мы можем этим воспользоваться.

– Что ты имеешь в виду?

Кан ответил ей озорной улыбкой ребенка, таскающего сладости за спиной у взрослых.

– Я знаю туннели гораздо лучше, чем это представляет себе господин Юй. Мне столько раз за эти годы приходилось блуждать в них, выполняя всевозможные поручения, что теперь я их неплохо изучил, и это может оказаться полезным.

Сифэн колебалась. Ей трудно было подавить в себе желание вновь оказаться в объятиях Вэя, несмотря на очевидную опасность этой затеи.

– Я подумаю об этом. Спасибо, друг.

Он проводил ее обратно до балкона.

– Я придумал для тебя план… если он тебе понадобится, – сказал он, шаловливо подмигнув, прежде чем удалиться своей семенящей походкой.

Сифэн прижала ладони к свитку, размышляя о том, что, несмотря на все сомнения и дурные предчувствия, ее судьба, быть может, начинает меняться к лучшему.

26

Накануне первого праздничного дня перед ужином Сифэн отправилась в покои Императрицы, чтобы доставить туда пошитую одежду. Перед этим она помогала отнести церемониальные одеяния ее величества к дворцовым прачкам, которые отпарили каждую вещь над чанами с кипящей мятно-лимонной водой.

По дороге Сифэн восхищенно разглядывала праздничное убранство: перила, украшенные бумажными розовыми цветами, двери, задрапированные ярким шелком, и хризантемы в висячих горшках. По приказанию Императрицы евнухи принесли еще больше фонариков, чтобы развесить их на окружающих дворец деревьях, так что казалось, что сам великий Лес примет участие в праздновании.

Сифэн вошла в царские покои, и при виде ссутулившейся, сидя перед столиком, Императрицы Лихуа, у нее пересохло во рту. Лицо Императрицы было мертвенно-бледным, возле нее суетились, обмахивая ее веерами, две растерянные горничные.

– Ваше величество, – выдохнула Сифэн, думая, что что-то могло произойти с ребенком. Она гневно посмотрела на горничных.

– Сейчас же прекратите мельтешить. Если не знаете, чем заняться, уберите эту одежду и принесите холодную воду и полотенце.

Ей приятно было наблюдать, как они сжались от ее слов; выхватив у одной из них веер, она стала обмахивать воспаленное лицо Императрицы.

– Не беспокойся, – сказала Императрица слабым голосом, – я часто бываю в таком состоянии после визитов госпожи Сунь.

У сжимавшей веер Сифэн побелели костяшки пальцев.

– Чего она хочет?

– Да все то же самое. Всего, что может повысить ее статус: моих придворных дам, часть моих покоев и мое место подле Императора во время праздника.

Как будто его величество уже отодвинул в сторону свою супругу. У Сифэн все переворачивалось внутри от гнева и неодолимого голода.

– Она обвиняет меня, что я притворяюсь беременной, чтобы удержать расположение мужа.

По лицу Императрицы скатилась слеза.

При виде страданий Императрицы у Сифэн сжалось сердце.

– Я понимаю, что не должна была позволять ей себя расстраивать, но как она могла распространять такие мерзкие сплетни о моем ребенке…

– Не слушайте ее злобные речи, ваше величество. Она безжалостная и подлая, но она дождется часа, когда все ее отвратительные дела обернутся против нее.

– Я потеряла так много младенцев, все они рождались раньше времени. Ей об этом известно, и она старается настроить Императора против меня.

Императрица прикрыла глаза, и Сифэн задумалась, только ли визит госпожи Сунь был причиной ее болезненной бледности.

– Не можешь ли ты немного посидеть подле меня? Для меня большое утешение знать, что ты рядом.

Ее слова развеяли все мысли о Кане и его предостережениях. Сейчас для нее существовало лишь настоящее, и Сифэн взяла в свои руки холодную руку Императрицы.

– Я вас не оставлю, – поклялась она. Сердце ее пело.

– Я должна быть благодарна богам за их щедрость ко мне, – сказала Императрица с бесконечной печалью в голосе. – Я была единственным ребенком у своих родителей, и они считали, что я не способна управлять государством, хотя в нашей семье в прошлом было несколько женщин-правительниц. Но они нашли для меня хорошего сильного мужа. Мне казалось, что я умерла вместе с ним, когда его не стало. – Она скорбно опустила глаза. – Люди видят только, что на мне надето, что я ем, сколько у меня слуг. Они не знают, что я с радостью поменялась бы местами с любой крестьянкой – единственной женой и матерью для своего мужа и детей. Как ты думаешь, я неблагодарная?

Сифэн сжала ее руку, выражая молчаливое сочувствие, хотя про себя она не могла не отметить иронии происходящего. Она отвергла такую жизнь, когда Вэй предложил ей ее, – жизнь, о которой так страстно мечтала Императрица Фэн Лу.

– Мы не можем выбирать, у нас есть лишь данность, – мягко сказала она. – Но вашему ребенку посчастливилось, что его матерью будете вы.

Ее воображение нарисовало пухленького младенца, желанного и горячо любимого, и она почувствовала укол ревности, которая сразу же прошла, как только Императрица потрепала ее по щеке.

– Ты так считаешь?

– Я не помню свою мать, но представляю, что она была похожа на вас.

Глаза Императрицы излучали свет.

– А я представляю, что, если у меня будет дочь, она будет похожа на тебя.

Сифэн почувствовала всепоглощающий прилив радости, но он тут же погас. Она встала и принялась обмахивать Императрицу веером, чтобы спрятать смятение от глумливого голоса, эхом отдающегося где-то у нее под ребрами:

– Она бы так не сказала, если бы ей было известно, кто ты на самом деле. Она бы так не сказала, если бы знала, что ее конец – это твое начало.

Вошла горничная с водой и полотенцем, и Сифэн поднялась, благодарная, что прервали ее мысли. Прикладывая ко лбу Императрицы влажное полотенце, Сифэн пыталась подавить комок ужаса у себя в груди. Вблизи слабость здоровья ее величества была еще более очевидной: ее сероватого оттенка кожа была тонкой и прозрачной, как пергамент. Сифэн заметила седые волосы у нее на висках; ей хотелось наклониться и поцеловать их и стереть следы тревог с ее лица, как поступила бы дочь. Никогда в прошлом ей не пришло бы в голову повести себя так с Гумой. Ее конец – твое начало. Гума ни разу не говорила ей о том, каково это: занять место жены Императора.

Ком в груди снова стал душить ее, и она судорожно вздохнула.

– С тобой все в порядке, Сифэн?

На нее внимательно смотрели глаза Императрицы, глаза, которым предстоит закрыться, прежде чем глаза Сифэн откроются навстречу трону Фэн Лу.

– Здесь немного жарко. Позвольте, я открою окно.

Сифэн пересекла комнату и, отодвинув бамбуковую створку, стала глотать свежий воздух. Неужели Гума хотела, чтобы она стала убийцей? Чтобы она оборвала жизнь этой доброй, нежной женщины, чьим единственным преступлением было по праву рождения унаследовать корону, предназначенную для Сифэн?

Императрица Лихуа у нее за спиной поднялась со своего места.

– Мне надо отдохнуть перед путешествием. Завтра мне предстоит паломничество к моему личному святилищу в лесу.

Сифэн припомнила шпалеру в зале для приемов, и перед ее мысленным взором, помимо ее воли, предстала поляна тэнгару.

– Вы отправитесь на большое расстояние?

– Это тихое озеро в дне пути отсюда. Мне нужно время для молитвы, размышлений и чтобы испросить наставления.

Погруженная в свои мысли, она отвернулась к деревцу.

Сифэн следила за ней со странным, беспокоящим чувством, спрашивая себя, не находится ли личное святилище Императрицы под покровительством демонов-стражей. Определенно, тэнгару не откажут ей в доступе к яблоневому деревцу, ведь, в отличие от Сифэн, она наверняка достойна этого. Тогда, может быть, она Шут – женщина, чья судьба несовместима с судьбой Сифэн?

– Не будь дурочкой, – упрекнула она себя. Императрица всегда была доброй и ласковой, благодаря ей Сифэн теперь оказалась гораздо ближе к исполнению предначертанного ей судьбой, в то время как госпожа Сунь пыталась столкнуть ее с этого пути.

– Позволит ли вам здоровье путешествовать сейчас, ваше величество, – обеспокоенно спросила она. – Не принесет ли вреда поездка верхом в вашем положении?

– Стража понесет меня в паланкине. Ребенок и я будем в полной безопасности.

Ее лицо просияло.

– Не тревожься обо мне, дорогая. И я надеюсь, что ты присоединишься ко мне в вечер любования луной. Кроме того, я хотела бы видеть тебя в своей свите в дни карнавала.

– Это огромная честь для меня, ваше величество.

Императрица, подойдя к ней ближе, погладила ее по щеке.

– Мне было одиноко до того, как ты появилась, – мягко сказала она. – Я рада, что ты здесь и заботишься обо мне.

Когда Сифэн покидала царские покои, у нее дрожали губы.

Если бы только она знала.

После трех долгих дней молитвы, в день праздника любования луной, в покоях Императрицы царило приятное возбуждение. Дамы совершали омовения в бассейне с розовой водой и помогали друг другу одеться. Сифэн расчесывала волосы щеткой до тех пор, пока они не заблестели, как река в лунном свете, а затем собрала их в тяжелый пучок и приколола к нему цветок жасмина. Когда она надела платье из простого золотистого шелка – так должны были быть одеты женщины из свиты ее величества – другие дамы оставили свои занятия, чтобы полюбоваться ею.

– Как же вы хороши собой! – невольно воскликнула одна из них.

Сифэн низко опустила голову, как будто показывая, что ничего не знает о той власти над людьми, которую дает ей ее красота. Она приложила все усилия, чтобы сегодня вечером все глаза были устремлены на нее, чтобы показать госпоже Сунь, что она не робкий цветочек. Она будет цвести там, куда ее посадили, и пустит корни, которые обовьются вокруг шеи ее врагов.

Дамы собрались в спальне Императрицы, чтобы помочь ей с одеванием.

– У вас свежий и отдохнувший вид, ваше величество, – обратилась к ней мадам Хун.

Императрица Лихуа выглядела так, как будто спала трое прошедших суток. Ее глаза были ярче обычного, кожа приобрела краски и свежесть, и она спокойно приветствовала своих дам, пришедших, чтобы нарядить ее для предстоящего торжественного ужина.

Мадам Хун взяла на себя расчесывание тонких волос Императрицы и укладывание их вокруг причудливого головного убора из дерева. Две дамы накладывали на ее прическу украшения, в то время как еще одна дама пудрила ее лицо шелковистой рисовой пудрой и красила ей губы багряной помадой.

Будучи моложе остальных, Сифэн стояла в стороне и лишь подавала дамам требуемые предметы, но Императрица Лихуа несколько раз встречалась с ней глазами и улыбалась.

– Принеси мне одежду, – резко сказала ей мадам Хун.

Сифэн вручила ей платье из серо-голубого шелка, переливающееся, как струи дождя, и украшенное спереди застежками в виде серебряных лягушек. Ворот был вышит крошечными нефритовыми бусинками, столь хрупкими и драгоценными, что мадам Хун, не доверяя никому, выполнила эту работу собственноручно. Серая юбка была более темного оттенка, как зимнее небо, ее украшали вышитые лазоревой нитью облака. Всю неделю дамы усердно трудились также и над другими нарядами Императрицы, перешивая их, чтобы в них мог поместиться ее выросший за четыре месяца беременности живот.

Небо наконец начало темнеть, и евнухи заполнили царские покои, чтобы зажечь фонари. Императрица Лихуа возглавила шествие, за ней попарно следовали четырнадцать дам в окружении караула из тридцати евнухов. Процессия подошла ко входу, которого Сифэн никогда прежде не видела; тяжелые дубовые двери распахнулись, и открылся роскошный широкий коридор, ведущий прямо к главному дворцу.

Сифэн не успевала охватить взглядом и осознать все увиденное. Они проходили мимо колонн из чужеземного мрамора, хрустальных фонтанов, коридоров, задрапированных золотым и алым шелком, и чаш, наполненных душистыми цветами из дворцовых садов. После двухмесячного затворничества среди женщин для Сифэн было удивительно и приятно оказаться в окружении большого количества мужчин. Видно было, что они принадлежали к высшим слоям общества: дворцовые чиновники, министры, ученые, дипломаты и аристократия.

Однако самое великолепное зрелище являл собой пиршественный зал. Он казался столь огромным, что, казалось, его мраморные с золотыми прожилками стены могли бы вместить в себя население всего Императорского Города. Искусно размещенные бронзовые зеркала отражали свет ламп и толпу придворных в нарядах из дорогого шелка и парчи. Ароматы жаренного с душистыми травами мяса, дымящегося риса и экзотических пряностей наполняли помещение.

– Ее Императорское Величество Императрица Фэн Лу, – объявил стоящий при дверях евнух, и Императрица Лихуа взошла на возвышение, где ее уже ожидал супруг.

Темные серо-голубые одежды Императора сочетались по цвету с одеянием Императрицы, простота его наряда была под стать его суровой красоте. Он повел свою супругу во главу стола, подле них сели Наследный принц и болезненного вида мальчик – Сифэн про себя решила, что это младший из принцев.

Сифэн заметила, что место госпожи Ман по-прежнему было рядом с любимой наложницей Императора, госпожой Сунь, хотя ее положение теперь могло измениться в любую минуту: об этом свидетельствовали носившиеся вокруг нее слухи о том, что его величеству скоро надоест ее безразличие. Девушка пустыми глазами уставилась в свою тарелку, в то время как госпожа Сунь ласкала сидящего у нее на коленях мальчика, которому на вид было лет пять. Это был, судя по всему, «принц», которого, как она хвасталась, она «подарила» Императору. Сифэн обратила внимание, что она не сочла нужным взять с собой дочерей.

Прозвучал гонг, и квартет придворных музыкантов заиграл нежную мелодию на четырех инструментах: флейте, варварской скрипке, губном органе и на продолговатом струнном инструменте, который, как объяснили Сифэн, назывался цитра. В зал вошла процессия из слуг, несших огромные чаши и плоские блюда. Императорский повар собственноручно нарезал поставленного перед Императором гигантского жареного кабана, а его помощники предлагали евнухам, придворным дамам и гостям рыбу, глазированную утку и перепелов.

Сифэн восхитил нежный вкус сочного мяса, приправленного летним луком и чесноком. Не менее изысканно были приготовлены и овощи: хрустящая свежая зелень, смешанная с имбирным соусом, и батат, жаренный с сахаром и порошком из красного перца.

– Приятно видеть даму с таким здоровым аппетитом, – одобрительно произнес один из евнухов.

– Как можно устоять перед такими деликатесами?

Она оглядела дам, клюющих свою еду, словно птички. Из двух наложниц с удовольствием ела только госпожа Сунь. Что касается Сифэн, она съела до последней крошки все, что находилось у нее на тарелке.

Она перевела глаза вверх и увидела, что на нее смотрит, улыбаясь, Император Цзюнь. В его взгляде была та же насмешливая искорка, которую она заметила во время их первой встречи. И вновь ее поразил его дружеский вид, как будто они были давно знакомы, и ее сердце неровно забилось. Сидящая рядом с супругом Императрица Лихуа также посмотрела на нее.

– Девушка, ты должна встать и поклониться, когда его величество обращает на тебя внимание, – прошипела мадам Хун.

Сифэн повиновалась. Когда она снова посмотрела вверх, Император кивал в чью-то сторону: это был низкорослый красивый мужчина с благородными чертами лица. Сияя улыбкой, к ней подошел посланник Камацу.

– Сиро, мой дорогой друг, – при виде его ее охватил восторг. – Я говорила его величеству, что мы путешествовали вместе. Как любезно с его стороны вспомнить об этом.

Сиро ласково оглядел ее.

– Я удивился, когда он вас упомянул. Вы замечательно выглядите, как, впрочем, и всегда, и смотритесь здесь на месте. Я всегда знал, что, несмотря на мрачные предостережения Хидэки, вы отлично приживетесь при дворе, – он сделал жест в сторону воина, сидящего на другом конце зала, и тот поднял им навстречу чашу с вином.

– Я чувствую здесь себя больше дома, чем в своем родном городке. Но не скажу, что это далось мне легко.

Она взглянула на Императора, который все еще наблюдал за ними.

– Вы, несомненно, выиграли расположение Императора. Это он настоял, чтобы я сегодня подошел к вам поговорить.

– Мне кажется, он добрый человек, – сказала Сифэн, но Сиро ничего не ответил. – Как ваши дела? Скучаете по дому?

– Хидэки с радостью подготовил бы корабль для нас хоть завтра, если бы я захотел. Но у меня есть причина, из-за которой я с удовольствием остался бы здесь еще на год. Неделю назад мы с Акирой поженились.

– Мои поздравления, – она сморгнула, чувствуя укол зависти при виде его гордо расправленных плеч и сияющих глаз. Как просто другие люди влюбляются и живут обычной жизнью – как удивительно легко им это удается!

– Я желаю вам обоим большого счастья. Почему она сегодня не здесь вместе с вами?

– У нее слишком много дел, хотя, несомненно, она бы с удовольствием с вами повидалась.

– Я разговаривала с ее отцом, – продолжала Сифэн. – Интересно, они когда-нибудь встретятся?

– Если это будет зависеть от моей жены, то нет.

Оттого как он горделиво, с расстановкой произнес слова «моя жена», она вновь ощутила болезненный укол.

– Он решил, что она не должна быть частью его жизни, поэтому она также не нуждается в нем. Ах да, я на днях видел Вэя.

У нее бешено заколотилось сердце.

– Как он?

– У него все хорошо. Он тренировался, чтобы принять участие в торжественной процессии. Если вы там будете, то, возможно, увидите его.

От нее не укрылось сожаление в его взгляде. Даже Сиро считает, что они никогда больше не встретятся.

– Его величество упоминали, что вы примете участие в посольстве в горы. Это длительное путешествие?

– Две недели туда и столько же обратно, но мы с Хидэки ничего не имеем против. Я не мог упустить возможность отправиться туда.

Он теребил край своего рукава.

– Вы знаете, у меня была не самая легкая жизнь. Меня спасла молитва, и я хочу принести благодарность богам за свою счастливую судьбу.

– Я так рада за вас, – мягко сказала она, и ее слова были искренними, хотя при этом к ней вернулась давняя обида на то, что боги, по-видимому, никогда не желали услышать ее.

– Вам понравились молитвенные дни? Мне кажется, вам они должны были прийтись по вкусу, так как молитвы напоминают поэзию и в них рассказываются истории о богах.

– Да, мне понравилось. Но мне всегда хотелось понять, почему мы включаем в молитвы Владыку Сурджаланы, в то время как именно он разорвал союз. Мне всегда казалось, что ему должно быть непросто с тех пор, как все они возвратились на небеса.

Карлик наградил ее заговорщицкой улыбкой и понизил голос.

– Некоторые придворные ученые считают, что он и не возвращался на небеса, а остался здесь, на Земле. Они утверждают, что он так хорошо спрятался, что никто не сможет его найти.

Он оглядел присутствующих, но все они были заняты едой и разговорами.

– Эта идея противоречит взглядам, общепринятым даже среди ученых, поэтому не надо об этом особенно распространяться. Я знаю, что Императрица Лихуа чрезвычайно набожна, и ей это не понравится.

По спине Сифэн пробежал холодок.

– Но для чего ему было здесь оставаться?

Сиро пожал плечами.

– Некоторые говорят, что он уже не может спастись, так как человечество отравило его завистью к Царю Драконов. Мне приходилось слышать мнение, что он спрятался под землей, соблазненный человеческой идеей об абсолютной власти.

– Под землей? Но почему?

– Чтобы создать для себя адское войско, с помощью которого он однажды сможет завоевать весь континент, царство за царством.

Он закатил глаза, демонстрируя ей, как он оценивает эту идею.

– Все эти рассуждения кажутся довольно беспочвенными, но теоретики полагают, что в этом лежит причина наших бесконечных войн и конфликтов. Они говорят, что его присутствие в нашем мире уничтожило любую надежду на мир и согласие.

– Это похоже на то, что мы слышали от Хидэки.

Они оба рассмеялись.

– Да, он все представляет в достаточно драматических тонах, – с усмешкой согласился Сиро. – Мне, пожалуй, надо идти спасать от него окружающих. Рад был повидаться с вами, дорогая. Возможно, мы еще встретимся во время карнавала.

Они обменялись поклонами, и она следила за его удаляющейся фигурой с разрывающей душу печалью и тоской по тем простым временам, когда они путешествовали вместе. Однако ее меланхоличное настроение продолжалось недолго, так как гонг возвестил об окончании пиршества.

На лице Сифэн появилась улыбка. У нее зародилось предчувствие, что вскоре перед ней развернется новое зрелище.

27

Процессия, возглавляемая Императором с Императрицей и следующими за ними принцами, наложницами и придворными, направилась к выходу. Они вышли на террасу, с которой открывался вид на западные границы Великого Леса; широкая, медленно катящая свои воды река, протекающая у подножия холма, на котором стоял дворец, терялась среди лесных деревьев. Солнце уже давно опустилось за горизонт, но в воздухе еще было разлито тепло, а на темно-синем ночном небе все еще видны были розовые отсветы. Слуги сновали среди толпы, предлагая гостям сладкое рисовое вино в изящных фарфоровых чашечках.

Сифэн, запрокинув голову, любовалась полной луной, ярко сияющей на ясном небе. Возле нее встал кто-то, прошуршав тяжелой парчой и обдав ее ароматами хвои и сандалового дерева, и она знала, кто это, еще до того, как он заговорил.

– В прошлом году, – сказал Император Фэн Лу, – было так облачно, что мы не могли разглядеть звезд.

– Ваше величество, – низко поклонившись, пролепетала она.

И, хотя все лица вокруг них были подняты к небу, она кожей чувствовала их обостренное внимание, направленное на Императора… и на нее, следующую в его кильватере, как игрушечная лодочка в море. Он был ненамного выше Сифэн, но величественнее людей она не встречала. Казалось, он наполнял собой всю террасу одним лишь своим присутствием здесь – еще одна луна, но только на земле.

– Лучшего вечера, чем сегодня, просто и быть не может. Это очень хороший знак.

– Хороший знак, ваше величество?

– Знак нового начала.

Он улыбнулся ей мальчишеской улыбкой, в его глазах отражались звезды. Она подумала, что он выглядит старше своих лет из-за бородки, на самом же деле он молод телом и душой. Взглянув через его плечо, она увидела госпожу Сунь с маленьким сыном на руках – ей единственной хватило смелости демонстративно наблюдать за ними. Сифэн с удовлетворением заметила стоящего поблизости от нее Наследного принца, не сводящего с наложницы острого взгляда.

Она улыбнулась его величеству своей самой очаровательной улыбкой.

– Дамы рассказали мне легенду о лунном дереве.

– Вон оно. А движение, которое вы видите, это жадный человек, рубящий ствол, – он сделал вид, что показывает что-то на луне, и они оба рассмеялись. Они следили глазами, как дюжина евнухов спускалась к берегу реки, держа в руках крошечные лодочки из рисовой бумаги и бамбука.

– В каждой из этих лодочек – капля пчелиного воска, – объяснил Император Цзюнь. – Евнухи зажгут эти свечи и пустят их по лунной дорожке вдоль реки, чтобы отметить новую многообещающую фазу Луны.

– Какая красивая традиция, – она перевела взгляд со сверкающих, как светлячки, лодочек на него. – Благодарю вас, ваше величество, за то, что вы позволили мне поговорить с посланником Сиро во время ужина.

– Сиро хороший человек. – Император скрестил руки на груди, и серо-голубой шелк его платья заблестел в свете луны. – Я это понимаю, даже если не во всем разделяю его взгляды. Он сторонник мира при любых обстоятельствах, даже когда, напротив, требуется применить силу.

– Это плохо?

Он долго не отвечал.

– Оба – и царь, и дипломат – заботятся о своем народе. Разница в том, что царю приходится принимать тяжелые решения и иногда рисковать жизнями людей.

В его глазах появился стальной блеск.

– Мир часто достигается ценой войны.

– Вы говорите о войне на востоке?

Император Цзюнь поднял брови.

– Да. Что вы об этом знаете?

– Только то, что это нужно Даговаду и что Великий Лес оказывает поддержку царице, чтобы сохранить ее расположение.

Уголки его рта медленно поползли вверх.

– Откуда вам известно об этих вещах?

– Я слышу разговоры евнухов во время трапез.

Он громко рассмеялся, и многие, включая Императрицу Лихуа, посмотрели в их сторону. Сифэн была странно счастлива и горда оттого, что сумела сказать ему приятное, несмотря на то, что плохо знала этого человека. Но в этом, как она полагала, сказывалось влияние царя.

– Будет ли заключен новый мирный договор по поводу Ничьих Земель? – спросила она, и он открыл рот, чтобы ответить, но в это время раздался оглушительный звон, прокатившийся по всей террасе. За ним последовал женский крик, музыка и разговоры смолкли, как по команде.

Обернувшись, Сифэн увидела на каменном полу поднос и раскатившиеся фарфоровые чашечки и гостей, забрызганных вином, включая Императрицу в ее драгоценных шелках. Наследный принц стоял перед своей матерью со все еще поднятой рукой, и Сифэн поняла, что он выбил поднос с вином из рук слуги. С красным от ярости лицом он смотрел на госпожу Сунь, стоящую от него достаточно близко для того, чтобы он мог ее ударить. Его грудь тяжело вздымалась, рука была занесена для удара, и на мгновение Сифэн показалось, что сейчас он обрушится на госпожу Сунь.

– Что все это значит? – громко спросил Император, гневно надвигаясь на Наследного принца. – Что ты сделал?

– Что я сделал? – повторил принц со сверкающими от ненависти глазами. – Я защитил свою мать, ваше величество, это мой долг.

Резкость в его голосе не смягчало даже то, что он обращался к Императору; в толпе пронесся ропот.

– Судя по твоему тону, ты считаешь, что я не выполняю свой, – Император Цзюнь говорил спокойно и, хотя он встал возле своей супруги, его взгляд был устремлен на наложницу. – Что тебе сделала госпожа Сунь, так, что ты даже пожертвовал этим хорошим вином?

– Это не хорошее вино, поскольку оно было отравлено, – ответил Наследный принц, и у толпы вырвался вздох. – Я видел, что она стояла возле чашки моей матери. И я видел, как она подняла рукав.

– Ваше величество, – залепетала госпожа Сунь с побелевшим как полотно лицом. Впервые, с тех пор как Сифэн узнала ее, она, казалось, потеряла дар речи, и Сифэн почувствовала ее растерянность. Маленький мальчик с расширенными глазами жался к ней, ухватившись за ее одежду.

– Я никогда… Наследный принц…

– Мне известно из надежного источника, что вы собирали у себя яды из аптеки императорского врача. Я не виню Бохая, так как всю свою жизнь он добросовестно и с любовью служил моей матери, – сказал принц ледяным тоном. – Извините меня, ваше величество, за эту сцену, но я не могу безучастно наблюдать, как эта женщина изыскивает пути, чтобы занять трон моей матери.

Сифэн восторженно сжала руки, хотя со стороны ее жест мог бы восприниматься как выражение глубочайшего волнения. Она внимательно вглядывалась в лицо госпожи Сунь: ей хотелось надолго запомнить отражавшиеся на нем потрясение и униженность.

– Когда принесли вино для моей матери, – продолжал Наследный принц прерывающимся от бешенства голосом, – я заметил, что эта женщина специально подошла и встала рядом, а затем провела рукой над чашечкой. Одни боги знают, что она подсыпала в чашечку Императрицы.

– Вы лжете, – зашипела госпожа Сунь и в отчаянии повернулась к Императору. – Он лжет. Я бы никогда не посмела ее отравить. Поверьте мне, любовь моя, пожалуйста…

Императрица Лихуа застыла, услышав нежные слова, обращенные к ее супругу.

Однако Император Цзюнь не посмотрел ни на одну из них, сосредоточив все внимание на своем старшем пасынке. Со своего места Сифэн видела только его профиль, но этого было достаточно, чтобы заметить, что только что беседовавший с ней веселый жизнерадостный человек исчез. На его месте стоял царь, на его лице отражался холодный, не знающий пощады гнев.

– Где твои доказательства? – спросил он, и, хотя он говорил тихо, его голос был отчетливо слышен каждому человеку в толпе. – Если я велю ее обыскать и не найду отравы, как я должен буду относиться к тебе, сын мой?

Наследный принц, к его чести, не дрогнул. Он вздернул подбородок и посмотрел отчиму прямо в глаза.

– Как к человеку, который, по крайней мере, пытался защитить то, что принадлежит вам.

Несколько придворных дам испуганно и одновременно зачарованно прикрыли рты ладонями, а евнухи стали быстрее обмахиваться своими веерами. Кан стоял среди них, жеманная улыбка сползла с его лица.

Император Цзюнь подошел ближе.

– Нет. Как к человеку, который осмелился осуждать меня. Когда ты выступаешь против госпожи Сунь, ты выступаешь и против меня. Ты обвиняешь ее в измене, в чудовищном преступлении против монарха, но она представляет меня. Видишь ли, это я ее выбрал.

При виде торжествующего выражения на лице госпожи Сунь у Сифэн упало сердце.

– У меня не было намерения вести себя непочтительно по отношению к вам, ваше величество, – с оттенком неуверенности произнес принц, он как будто начинал сомневаться в своей правоте.

– И тем не менее ты обвинил мою наложницу перед лицом всего двора, не имея ни малейших доказательств. Ты мог поговорить со мной наедине.

Император, наклонив голову, изучающе разглядывал молодого человека. Он угрожающе подвинулся к принцу на шаг, потом сделал еще один шаг вперед.

– Твое дерзкое поведение говорит мне о другом. Оно показывает, что ты не уважаешь меня должным образом, позволив себе оскорбить меня перед лицом моей семьи и двора.

Сифэн, застыв, наблюдала за ними. Принц разоблачил глубочайшие и сильнейшие устремления госпожи Сунь, произнес вслух правду, которая и так уже всем была известна, и, несмотря на это, Император встал на ее защиту. Он встал на сторону наложницы без малейшего желания вникнуть в доводы своего пасынка, даже не задумываясь о том, что жизнь его супруги и вправду могла подвергаться опасности.

План Сифэн провалился. Безнадежно.

– Дальнейшее мы обсудим без свидетелей, как мы и должны были сделать с самого начала.

Император, хлопнул в ладоши, давая знак музыкантам снова начать играть, но прошло несколько томительных минут, прежде чем придворные снова задвигались и зашептались между собой.

Госпожа Сунь, теперь улыбающаяся, подтолкнула к Императору своего сына:

– Любовь моя…

Однако его величество посмотрел на нее с каменным лицом.

– Обыщите ее, – тихо сказал он страже, не обращая внимания на исказившееся лицо госпожи Сунь, и быстрым шагом устремился назад во дворец.

Сифэн знала, что обыск не даст результатов, но все равно эти слова звучали музыкой для ее ушей, свидетельствуя о трещине в отношениях Императора Цзюня и его самой любимой наложницы.

Госпожа Сунь судорожно глотала воздух.

– Ваше величество, – кричала она ему в спину. Она посмотрела на Наследного принца и поймала его взгляд, устремленный на Сифэн. Она переводила глаза с него на Сифэн и обратно, и, когда стража сопровождала ее к дверям во дворец, на ее лице отразилась догадка.

К удивлению Сифэн, сразу после ухода Императора и госпожи Сунь на террасе вновь установилась праздничная атмосфера. Гости как ни в чем не бывало продолжали потягивать вино и переговариваться. Сифэн очень хотелось также исчезнуть и обдумать все произошедшее в одиночестве, но она не желала вызывать подозрение.

Вскоре возле нее очутился Кан.

– Да, определенно все это очень любопытно.

– Император знает, что принц сказал правду, – произнесла Сифэн, которая уже не чувствовала прежней горечи. – Госпожа Сунь ненавидит Императрицу и, если бы могла, уже завтра заняла бы ее место. Он всего лишь устроил спектакль для придворных, чтобы не уронить достоинство.

Тем не менее ничего хорошего не было в том, что его величество – мужчина, предназначенный ей судьбой, – встал на защиту Шута. Она наблюдала, как принц, сказав несколько слов своей матери, вернулся во дворец.

– Что за наслаждение было смотреть на хнычущую, съежившуюся госпожу Сунь! Хотел бы я знать, кому пришла в голову гениальная мысль сказать принцу об отраве, – прошептал он со злорадством в голосе, но Сифэн ничего не ответила. – Госпожа Ман опять пожирает тебя глазами.

Юная наложница стояла возле того места, с которого только что ушел принц, и пристально, не скрываясь, смотрела на Сифэн. Сифэн взглянула на нее со смешанным чувством жалости и презрения.

– Она всего лишь несчастная нелепая девочка, которой нужно на кого-то опереться.

– Кстати, о тех, на кого можно опереться, – продолжал Кан шепотом, – я доставил Вэю весточку от твоего имени.

Она уставилась на него, мгновенно забыв об Императоре и госпоже Сунь.

– Как ты мог пойти на такой риск? Ты что, хочешь, чтобы нас обоих убили?

– Поверь в меня хотя бы слегка, Сифэн. Неужели ты думаешь, что я способен поставить твою жизнь под угрозу?

У него был такой сердитый вид, что ей пришлось извиниться.

– Он будет ждать тебя завтра ночью в дворцовом саду, снаружи от входа, через который я провел тебя в твой первый день здесь.

Сифэн вытерла о платье вспотевшие ладони.

– Завтра ночью?

– Да, но ты можешь мне сказать, если это для тебя не удобно, – сухо сказал он.

– Прости меня, Кан. Я вовсе не хочу казаться неблагодарной. Мне просто не хотелось бы, чтобы из-за меня у тебя были неприятности.

Она повернулась лицом к реке, не видя ее. Она была в разлуке с Вэем целых два месяца, со времени той ужасной ссоры в доме у Акиры. Изменились ли с тех пор его чувства к ней… и хотелось ли ей этого?

– Ты напрасно беспокоишься обо мне. Если, после того, как у Императрицы в покоях все заснут, ты выйдешь оттуда никем не замеченная, ни одна душа, кроме нас с тобой, ничего не будет знать.

В глазах Кана заплясали чертики, и к нему вернулось его обычное шутливое настроение.

– В ближайшие три ночи я буду сторожить вход вместе с Чу, который питает слабость к рисовому вину. После первых же нескольких глотков он заснет.

– Почему же тогда господин Юй позволяет ему стоять в карауле? – ужаснулась Сифэн.

– Никчемная сушеная слива об этом знать ничего не знает. Наша главная задача в том, чтобы тебе пройти незамеченной мимо стражи в городе женщин, – Кан пожевал верхнюю губу. – У меня есть пара мыслей на этот счет…

Сифэн мысленно представила лаз в саду, и кровь запульсировала у нее в жилах. Если она сможет на обратном пути вскарабкаться по выступающим из стены камням, как в прошлый раз, ей не нужно будет встречаться со стражей.

– Не беспокойся об этом. Если ты обещаешь, что Чу будет спать, я оттуда выберусь.

Евнух просиял.

– Бога ради, не попадись никому на глаза.

– Если даже это случится, у меня наготове будет оправдание.

Нежная певучая мелодия лилась из того угла на террасе, где сидели музыканты. Берег реки был теперь ярко освещен огнями с лодочек.

– Спасибо, друг, – тихо сказала Сифэн. – Я не забуду, как ты мне помог.

Они молча следили за лодочками, уносимыми речным течением. Вскоре поверхность воды покрылась десятками мигающих огоньков, проплывающих мимо и один за другим исчезающих между деревьями.

28

На следующую ночь, после того, как Императрица и ее дамы отошли ко сну, Сифэн для надежности подождала еще час. Она ворочалась в постели и водила пальцами по своему почти незаметному шраму, попеременно то сгорая от нетерпения, то холодея при мысли, что Вэй заметит, что она изменилась… и не в лучшую сторону. Сумеет ли она спрятать постыдные мысли, владевшие ею в последнее время?

– Это не твои мысли, а Гумины, – возможно, скажет он.

Но может ли это служить оправданием теперь, когда Сифэн находится вдали от своей тетки? Можно ли ее простить за сжигающее ее желание увидеть мучения госпожи Сунь? Или за ее сумбурные чувства к супругу Императрицы, мужчине вне ее досягаемости, и все же…

Сифэн прикрыла глаза ладонью и вздохнула. Конечно, у наложницы не нашли никакого яда, и, тем не менее, Император простил Наследного принца. И, не считая того, что госпожа Сунь целый день не выходила из своих покоев, рассерженная и растерянная, все, казалось, вернулось на круги своя. И все же у Сифэн оставались сомнения: она помнила, в какое бешенство привела Императора сцена на террасе. Она полагала, что он вряд ли забудет принцу произошедшее. Она бы на его месте не забыла.

В покоях было тихо, лишь раздавался чей-то храп, и Сифэн, натянув платье, вышла на улицу через вход для придворных дам. Она старалась держаться в тени, чтобы не попасться на глаза караульным, несущим дозор у покоев Императрицы.

Как и накануне, ночь была ясная и теплая. В свете луны она различила силуэты двух стражей у входа в туннель. Прокравшись в темноте в сад, Сифэн проскользнула через отверстие у стены в туннель. Густые, теплые испарения от источника манили ее к себе, но, преодолев исходивший от него зов, она нашла дорогу через туннели к главному коридору.

Кан вглядывался в темноту, его лицо в свете фонаря казалось взволнованным.

– Это я, – прошептала она.

Он облегченно вздохнул.

– Я опасался, что Чу выйдет из своего пьяного оцепенения. У тебя на все есть час, но, пожалуйста, возвращайся обратно без задержки.

Сифэн порывисто чмокнула его в щеку, и он покраснел от удовольствия.

– Желаю счастья, – сказал Кан и затворил за ней дверь.

Теплый ночной воздух вновь принял ее в свои объятия, и прежние волнения оставили ее. Пышная растительность дворцового сада, его плакучие ивы, хор лягушек и стрекотание кузнечиков в камышах на пруду, ночной аромат цветов жасмина подействовали на нее успокаивающе. Поблизости громоздились скопления построек, из которых состоял основной дворец, и она не решилась окликнуть Вэя из страха привлечь внимание стражи. Однако, еще не дойдя до дерева, чтобы спрятаться в его тени, она почувствовала себя в его объятиях и услыхала его мягкий счастливый смех.

– Это ты, – вымолвила она, блаженство и недоверие смешались в одной фразе.

– Это я, – ответил он, целуя ее волосы.

Она приникла к нему, как будто утопая и ища спасения; у его поцелуев был вкус соли и металла. Как могла она забыть этот бегущий по жилам огонь, воспламеняющий все ее тело как удар молнии? Его горячие губы приникли к ее шее, изголодавшись за все эти недели разлуки, и он обхватил ее талию так крепко, как будто опасался, что залетевший сюда легкий ветерок может вырвать ее из его объятий и унести прочь.

На дорожке возле ближайшего здания послышались тяжелые шаги.

Она дернула его за руку, и они побежали по траве.

– Ты такая красивая, – выдохнул он, и она расцвела от улыбки. Они скрылись в спасительной глубине сада, в зарослях из деревьев, переплетающихся вьющихся растений и кустов с крупными, пышными цветами, укрывших их от посторонних глаз. На краю пруда стояла пагода. У нее не было стен, только колонны, поддерживающие кровлю.

– Здесь? – спросил Вэй. – Но кто-нибудь может пройти мимо и увидеть нас…

Сифэн лишь улыбнулась и потянула его внутрь, и он послушно последовал за ней.

Он поднял ее и прижал к колонне. Ему пришлось обойти низкую скамейку, и она с наслаждением вообразила себе некую персону, чинно восседающую днем на этой скамейке и не имеющую понятия о ней и Вэе, слившихся здесь в любовных объятиях ночью. Она обвила его руками и ногами и закрыла глаза, и он прижался губами к ее рту. Она чувствовала, как камень колонны дерет кожу у нее на спине. Завтра на спине будут синяки, но ни одна из благовоспитанных дам не догадается об этом, когда она будет с видом скромницы сидеть вместе с ними за шитьем.

На дорожке возле дворца послышались голоса, и Вэй замер, спрятав лицо у нее на плече. Затем снова настала тишина, и она заметила, что он трясется, не в силах остановиться, и, когда она поняла, что он смеется, ей пришлось прикусить язык, чтобы не присоединиться к нему.

Он опустил ее на землю, все еще не выпуская из своих объятий. Они облокотились на колонну, прислонившись друг другу лбами, она чувствовала тепло от его замедляющегося дыхания. Сифэн снова узнавала мельчайшие позабытые подробности его лица: веснушку под глазом, еле заметный шрам возле улыбающегося рта.

– Ты выполнила обещание, – сказал он. Ты говорила, что найдешь способ увидеться. Но как тебе это удалось?

– У меня есть друг-евнух.

Он потряс головой.

– Ты всегда придумаешь, как получить то, что хочешь.

Она притянула его еще ближе к себе.

– Мне хотелось бы забрать тебя с собой в мою спальню.

– А Императрица будет от нас на расстоянии нескольких комнат?

Он посмотрел на нее с таким уморительным видом, что она его поцеловала, чувства переполняли ее. Сняв с себя одежду, он расстелил ее на полу и лег, притянув ее к себе. Они лежали, обнявшись, глядя на замысловатую резьбу на потолке.

– Я тоже не смогу взять тебя туда, где живу. Со мной в комнате спят еще пятеро солдат.

Кончиками пальцев она водила по линиям его лица, и он губами поймал ее большой палец. Рядом с Вэем, впервые с тех пор, как она поселилась во дворце, Сифэн ощутила себя почти такой, как была прежде. Почти, но не вполне. Она пошевелилась, и полоска лунного света легла на ее платье над тем местом, где тварь спала или, быть может, молча слушала.

– Ты совсем не изменился, – сказала она Вэю, чтобы отвлечься от этих мыслей. – Ты такой, как я тебя представляю, думая о тебе. Все тот же парень из нашей деревни.

Он поцеловал ее в шею пониже уха, и от его слов ее охватила дрожь.

– Мне кажется, ты изменилась. Ты, конечно, всегда была красивой, но…

Он немного отодвинул ее от себя, внимательно изучая ее лицо, и к ней вернулся прежний страх. Может ли он в этом сумеречном свете разглядеть темные мысли, отравляющие ее душу? Поймет ли он, просто глядя на нее, что она позволила твари дать направление ее мыслям, когда она увидела в водяном зеркале пылающее сердце в груди у госпожи Сунь?

– Я теперь хорошо питаюсь, – она прижалась к нему спиной, чтобы скрыть лицо от его проницательного взгляда. – Сытная еда трижды в день может изменить женщину.

Его пальцы нежно гладили изгибы ее округлившегося тела.

– Да, наверное, все дело в этом. Я хотел бы…

– Что? Скажи мне.

Но, спрашивая его, она втайне страшилась того, что он может ответить… о чем он снова может ее попросить. По его глазам она видела, что он тоже не забыл об их ссоре.

– Я хотел бы, чтобы это мгновение никогда не кончалось.

Она с облегчением примостилась в его объятиях, слушая его рассказы об армии, учениях и о новом оружии, которым он научился пользоваться: о колесницах и катапультах, самострелах и осадных лестницах. Она закрыла глаза, наслаждаясь знакомым теплом его вздымающейся и опускающейся груди. На мгновение ей показалось, что, если он вновь попросит ее выйти за него замуж, она не огорчит его отказом. Она может ответить «да» и позволить ему вырвать себя из этого мира царей, предначертаний судьбы и коварных наложниц, прочь от того, чего она одновременно страшилась и что стремилась совершить, чтобы защитить себя, но также и его.

– Как ты жила все это время? – спросил он, и Сифэн задумалась, прежде чем ответить. Рассказывая ему о наложницах, она не смогла спрятать своих чувств. Вэй окаменел, когда она стала говорить о сотне ударов, которыми распорядилась ее наказать госпожа Сунь.

– Даже до меня дошли слухи о ней. Говорят, она считает себя неуязвимой и почти что Императрицей. Будь осторожна, постарайся больше ее не злить.

– Слишком поздно, – подумала она, припомнив догадку в глазах госпожи Сунь в тот момент, когда стражи уводили ее, чтобы обыскать.

Несмотря на это, она решительно произнесла:

– Это она должна быть осторожна со мной. Она первая попыталась мне навредить, а Гума всегда говорила, что, когда кто-нибудь творит дурное, оно к нему вернется в виде ответа.

Вэй приподнялся, и она немедленно пожалела о том, что упомянула тетку.

– Госпожа Сунь родила Императору сына, первого и единственного, в ком течет его кровь. В очереди к трону ребенок следует непосредственно за тремя принцами. Действительно ли она неприкосновенна, или нет, но этот факт дает ей большие преимущества.

Он нахмурился.

– Чего тебе насоветовала твоя Гума? Надеюсь, она не настолько сошла с ума, чтобы побуждать тебя плести интриги против любимицы Императора?

Сифэн недовольно огрызнулась:

– Ты всегда считал меня не самостоятельно думающим, распоряжающимся собой человеком, а взбалмошным, глупым творением моей тетки.

– Не кто иной, как она, настояла, чтобы ты отправилась ко двору… но что именно ты, по ее замыслу, должна здесь совершить? – настаивал он.

Она села и плотнее закутала плечи. Они подошли близко, слишком близко к правде, и, если позволить Вэю допрашивать себя и дальше, он может найти ответ, который она так тщательно пытается от него скрыть.

– Тебе никогда не приходило в голову, что это я хотела здесь оказаться? Что я способна самостоятельно принимать решения? После всего произошедшего, – произнесла она с горечью в голосе, – ты все еще считаешь меня наивной и беспомощной.

Он попытался ее обнять, но она отодвинулась.

– Если ты собираешься устраивать ссоры при каждой нашей встрече, нам лучше больше не встречаться.

– Сифэн, пожалуйста, не говори так, – умоляюще сказал он. – Прости. Я только хочу, чтобы ты освободилась от нее. Она имеет над тобой непонятную мне власть.

– Она моя тетка. Это моя семья. А твоя ненависть к ней не знает границ.

Его привычка винить Гуму за все дурные мысли и намерения Сифэн одновременно раздражала и трогала. Но в чем-то он был прав. Сквозь марево от курений водопад показал ей картины из прошлого Гумы, которые не вполне совпадали с историями, слышанными от нее Сифэн, в них содержалось слишком много загадок, слишком много вопросов оставалось без ответа.

– Все, что я делаю, это мой собственный выбор. Я делаю это для нас.

Он поцеловал ее в плечо.

– Я не хотел тебя расстраивать. Наша встреча так коротка, наше время вдвоем драгоценно. Пожалуйста, не сердись на меня.

– Я не сержусь. Но я хочу, чтобы ты в меня верил.

Она смягчилась и взяла в ладони его лицо; в его глазах читалось доверие. В конце концов, он все еще мальчик; даже перед лицом тьмы он видит перед собой свет.

Как верно сказал Император: некоторые люди ищут мира, не понимая его подлинной цены. Думать об очаровательном юморе и спокойном голосе Императора Цзюня, находясь в объятиях Вэя, было слишком тяжело, и Сифэн зарылась лицом ему в грудь.

– Я предназначена другому, – хотелось ей ему сказать, – и в нем причина, из-за которой мое сердце не может полностью принадлежать тебе.

– Мне хотелось бы проводить тебя обратно. Так не хочется с тобой расставаться.

Он снова притянул ее к себе и посмотрел на нее печально.

– Солдаты заинтересовались бы, откуда ты взялась.

– Мы скоро снова увидимся. Мой друг нам поможет.

– Обещаешь?

Она ответила ему поцелуем. Они стояли, держа друг друга в объятиях, и разомкнули их, лишь когда на дорожке возле дворца вновь послышались чьи-то шаги.

А затем был путь назад, сквозь душистые заросли Императорских садов; луна все еще светила с небес, когда она поцеловала Вэя на прощание и верный Кан отворил для нее дверь.

29

– Еще одно представление или парад, и я ухожу из дворца в монастырь. – Кан, картинно обмахиваясь веером, плюхнулся на скамью. – Праздник все еще не закончился?

Сифэн рассмеялась.

– Мне нравятся зрелища, но я ведь всего лишь простая деревенская девушка, я даже в воображении не могла себе такое представить. А ты, наверное, чувствуешь себя богом, взирающим сверху на людей?

Последние три дня они каждое утро в свите Императрицы стояли вместе с императорской четой на нависающем над дворцовыми воротами балконе, с которого открывался вид на город. Их приветствовали толпы народа, и Сифэн на мгновение вообразила, что, как в сказке, бурные рукоплескания предназначаются ей.

Впервые она примерилась к тому, каково это – быть Императрицей.

– Думаю, ты права, – согласился с ней Кан. – Я, наверное, просто устал от представления. Благодарение богам, кажется, их величествам оно понравилось. Мы целый год только и знали, что репетировали.

Накануне вечером он участвовал в спектакле, который евнухи ставили каждый год.

– Твоя игра была для меня самым сильным впечатлением за всю неделю.

Он шутливо погрозил ей пальцем.

– Я же тебе говорил, что неравнодушен к лести.

Она улыбнулась, наслаждаясь легким весенним ветерком, играющим прядями ее волос.

Царящее в городе оживление кого угодно могло бы привести в отличное настроение. Этим утром участники представления были облачены в костюмы, представлявшие каждое из царств; их сопровождали барабанщики, бившие в гигантские барабаны, которые везли на колесницах. Акробаты кувыркались и крутили в воздухе сальто одновременно с начавшимся танцем драконов: пять сделанных из шелка, металла и стекла змей, каждая длиной с городской квартал, скрывали двадцать танцоров, которые в такт барабанному бою встряхивали кольца мерцающих змеиных тел.

– Уверен, что, если бы нам удалось сегодня вечером попасть в город, эта часть праздника понравилась бы тебе больше всего остального.

Кан насупился при виде компании евнухов, горделиво прошествовавших мимо них, не удостоив его вниманием.

– После захода солнца все кварталы города обычно закрываются, но в последнюю праздничную ночь Император разрешает веселиться дольше. Говорят, рынок и съестные прилавки представляют собой нечто необыкновенное.

– Я не могу пойти, но ты можешь.

– Только с их разрешения, – он посмотрел на спины удаляющихся евнухов. – Кроме того, даже если они позволят мне пойти, они совсем не обязательно впустят меня обратно. Просто чтобы позабавиться.

– Они стали еще хуже с тобой обращаться?

– Не настолько, чтобы я не мог с этим справиться. Чем чаще они видят нас с тобой вдвоем, тем меньше они со мной общаются; таким образом они выслуживаются перед госпожой Сунь. Они ее боятся. И потом, они никогда не станут иметь дело с человеком, который не хочет перед ними пресмыкаться или может повредить их репутации. Но я никогда не отвернусь от тебя, ты мой единственный настоящий друг.

Сифэн ласково пожала ему руку.

– И я никогда этого не сделаю, милый Кан. Я перед тобой в неоплатном долгу. Самое меньшее, что я могу для тебя сделать, – это замолвить за тебя словечко Императрице. Уверена, она нам поможет.

– Ты настолько уверена в ее расположении?

– Доверься мне. Позволь мне сделать это для тебя в качестве благодарности за то, что ты для меня сделал.

Однако у Сифэн не было возможности поговорить с Императрицей в этот вечер, так как весь ее двор пребывал в суматохе, готовясь к заключительному праздничному ужину. К тому же Император попросил свою супругу явиться в зал для приемов несколько раньше. Дамы оделись с особой тщательностью и следовали позади Императрицы, облаченной в блестящие золотисто-красные шелка.

Когда они вошли в зал, там уже присутствовали принцы и наложницы. В волосах госпожи Сунь красовался золотой гребень в виде полумесяца, в краже которого она в свое время обвинила Сифэн. Негодующие глаза наложницы мгновенно нашли Сифэн среди толпы, ее рука крепче впилась в плечо стоящего рядом с ней маленького мальчика. В ее взгляде читалось обещание мести за испытанное унижение, но, хотя сердце Сифэн учащенно забилось, она не показала виду.

Император Цзюнь вышел вперед и обнял свою супругу, не обращая внимания на ее дам, и Сифэн испытала странное разочарование.

– Я хочу преподнести вам подарок по случаю вашего дня рождения, моя дорогая. Я заказал его пять лет тому назад, и вот наконец художник завершил над ним работу.

Глаза Императрицы засияли ему навстречу.

– Никто не в силах превзойти вас в щедрости, дорогой супруг.

Одна из стен зала была задрапирована тяжелой тканью. Повинуясь знаку его величества, четверо евнухов сдернули ткань, явив перед присутствующими карту Фэн Лу, которая ранее была спрятана в покоях госпожи Сунь; среди толпы пронесся восхищенный ропот.

Госпожа Сунь возмущенно наблюдала за происходящим, возвышаясь над головой своего сына, ее рука вцепилась в его плечо как когтистая лапа. Для женщины, недавно одержавшей победу и взятой под защиту самим Императором, у нее был слишком мрачный и подавленный вид. Сифэн заметила, что его величество ни разу не взглянул на наложницу. Видя это, она задавалась вопросом, почему из всех возможных мест во дворце Император выбрал именно покои госпожи Сунь, чтобы в течение долгого времени прятать там подарок. Это выглядело довольно жестоко, как будто Император желал уколоть свою наложницу. Сифэн перевела взгляд на Императора как раз в тот момент, когда он отводил от нее глаза, и сердце ее неровно забилось.

– Это роскошный подарок, – сказала Императрица, – я буду беречь его как величайшую драгоценность, любовь моя.

Император ласково погладил ее по щеке, и в ту же секунду госпожа Сунь подтолкнула к карте своего сына. Мальчик уставился на карту круглыми умными глазками и задал вопрос на своем невнятном ребячьем языке. Сифэн разобрала только слова «морские чудища» и, как и остальные, не могла сдержать смех.

– Видите, ваше величество, как умен ваш сын, – громко сказала госпожа Сунь. – Он уже знает, где находится царство Камацу.

Присутствующие обменялись неловкими взглядами, а Наследный принц поднял брови. Сифэн заметила, что он выбрал позицию между своей матерью и госпожой Сунь.

– Между нею и госпожой Ман не такая уж большая разница, – вдруг поняла Сифэн, глядя, как наложница умоляюще смотрит на его величество. Все ее разговоры об игре мужчинами были не более чем ширма, за которой она прятала свои страх и отчаяние.

– Меня уверили, что это подходящий подарок для вас, – сказал Император своей супруге, как будто ничего не слыша. – Он подойдет для вас больше, чем драгоценности, так как вы женщина умная и вдумчивая.

Не говоря ни слова, с пылающим лицом, госпожа Сунь схватила ребенка и, не спросив позволения, направилась к выходу. Всем стало ясно, что еще до этой сцены она каким-то образом вызвала неудовольствие Императора.

Сифэн стояла, опустив глаза, довольная, что ее план увенчался хотя бы и небольшой, но победой.

Император продолжал беседовать со своей супругой, демонстративно проигнорировав уход госпожи Сунь.

– Наследный принц лично согласился со мной, так же как и одна из ваших дам. Кажется, ее зовут Сифэн.

Император глазами нашел ее в толпе, и она застыла. Взгляды присутствующих обратились в ее сторону, даже госпожа Сунь с побелевшим лицом остановилась на пути к дверям.

– Выйдите, пожалуйста, вперед.

Сифэн повиновалась, и толпа замерла. Она поклонилась Императорской чете, краем глаза отмечая что-то бормочущую кому-то на ухо госпожу Ман и скривившего губы от отвращения господина Юя. Выпрямившись, она поймала взгляд Императрицы, разглядывавшей ее с таким видом, как будто она впервые ее по-настоящему увидела.

Лицо ее величества окаменело, а на стиснутых под шелковыми рукавами кистях рук побелели костяшки.

– Я не знала, что тебе было известно о подарке к моему дню рожденья, Сифэн. Как… мило с твоей стороны сохранить это в тайне, чтобы сделать мне сюрприз.

Ее голос был, как всегда, нежен, но у Сифэн все сжалось внутри, как от крика. Только дважды она разговаривала с Императором, и никогда между ними не было сказано ничего даже отдаленно похожего на предательство Императрицы, и все же от взгляда старшей женщины у нее засосало под ложечкой. Она смотрела на Сифэн совсем по-другому, когда благодарила ее за заботу о себе.

Ее конец – это твое начало…

– Сифэн оказалась рядом с картой случайно, делая свою работу, – беспечно сказал Император. – Я повторю вам ее слова, дорогая. На ваш день рождения я преподношу вам в подарок весь мир.

– Да, она поэтесса, – на лице Императрицы по-прежнему было странное растерянное выражение. – Когда мы впервые встретились, она продекламировала красивые стихи о материнстве.

Сифэн вспыхнула от взгляда Императора Цзюня. В его красивых глазах читались интерес и несокрушимая уверенность в себе. Было ясно, что он не сомневался, что она сдастся на его домогательства, что она уже принадлежит ему. Ее рассердила его высокомерная убежденность в том, что она, подобно какой-нибудь горничной, может упасть в его объятия, стоит ему лишь раз на нее посмотреть. Я не из таких.

Она не из тех, с кем можно поиграть, резвясь в ванне с розовыми лепестками, чтобы затем бросить, когда она наскучит. Она станет его Императрицей, равной ему во всем, и на меньшее она не согласна. Она посуровела под его взглядом, и в ответ в его глазах появился еще больший интерес.

– Не окажете ли вы нам честь, прочитав еще одно стихотворение в ознаменование дня рождения Императрицы?

Она набрала воздух в легкие и сосредоточила свое внимание на одной Императрице.

– Это будет честь для меня.

Взгляд Императрицы немного смягчился.

Возможно, оттого, что это был праздник полной луны, Сифэн пришло в голову прочитать стихи, найденные ею в принадлежавшем Гуме таинственном поэтическом томе:

Луна льет на нас свой свет, возлюбленная, Вода – бескрайнее вечное зеркало, Шепчут нежные ветви. Отверни свой лик от хрупкости этого мира в яблоневом цветуИ прими в свои объятья вечную ночь.

Император и Императрица вежливо зааплодировали, и к ним присоединились придворные. Облегченно выдохнув, когда внимание переключилось с нее на что-то еще, Сифэн спряталась среди дам. Тем не менее она по-прежнему ощущала, что за ней наблюдают, особенно госпожа Сунь, надолго задержавшаяся у дверей, прежде чем наконец покинуть зал.

Во время праздничного именинного пиршества и последовавшего за ним музыкального представления Сифэн не оставляли дурные предчувствия. Она заметила, что и Император, и госпожа Сунь отсутствовали.

– Она снова устроила его величеству сцену, – сообщил ей Кан. – Об этом толкуют все евнухи. Она визжит у себя в покоях, угрожая, что покинет его.

Сифэн пренебрежительно отмахнулась:

– В этом нет ничего нового.

– Она обвиняет его в том, что он не обращает внимания на их сына, увлекшись погоней за «юбками деревенских девчонок». Будь осторожна. Никто прежде не видел ее в таком отчаянии и ярости, и она будет целиться в тебя.

Сифэн невольно почувствовала, как от волнения руки у нее покрываются гусиной кожей. Наложница будет ей мстить, и перед Сифэн стоит выбор: ждать… или действовать первой.

30

На следующее утро их завтрак прервал подошедший к их столу евнух. Его лицо показалось ей смутно знакомым.

– Госпожа Сунь желает видеть вас у себя в покоях, – обратился он к ней.

Сифэн переглянулась с Каном. Вот откуда она его знала – он был одним из стражей в покоях наложницы.

– И что же ей от меня надо? – приподняв бровь, спокойным тоном спросила она, хотя сердце ее при этом бешено забилось.

– Она и госпожа Ман хотят с вами поговорить.

Госпожа Ман? Сифэн не знала, что они дружат. Более того, это противоречило здравому смыслу. Несмотря на усталость от происходящего, Сифэн почувствовала любопытство.

– Я пойду, если Кан пойдет вместе со мной.

– Госпожа Сунь велела, чтобы он ждал за дверью.

Кан окинул его презрительным взглядом.

– Я служу мадам Сифэн и буду там, где она пожелает.

Не вступая в споры, евнух поклонился и пошел впереди них по направлению к выходу.

– Видишь, какой ты теперь стала влиятельной? – зашептал Кан, следуя вместе с ней за евнухом. Всем известно об отношении к тебе Императора и Императрицы, а заодно они и ко мне стали относиться почтительней.

– Ты правильно поступил, подружившись со мной, – ответила Сифэн полушутя-полусерьезно, – но ты напрасно волнуешься за меня. Я пойду туда одна, чтобы показать госпоже Сунь, что я ее не боюсь.

Поднимаясь в покои наложницы, Сифэн сжала руки от волнения. Госпожа Ман неопасна, но относительно госпожи Сунь у Сифэн не было сомнений: она явно задумала ей на пагубу какую-то пакость. Сифэн надо быть готовой к любому развитию событий.

Госпожа Сунь сидела в гостиной, развалясь в кресле среди красных и золотистых парчовых подушек, а госпожа Ман в возбуждении бегала по комнате и застыла как испуганный кролик, когда вошла Сифэн. Сифэн не стала кланяться, но решила попридержать язык. Ее позвали сюда с определенной целью, и она не скажет ничего, что можно будет использовать против нее. Желая заставить ее подождать, госпожа Сунь молча разглядывала свои ногти, но госпожа Ман не была столь же терпелива. Сплетники утверждали, что она в отчаянии, и, судя по безумному блеску ее глаз, Сифэн легко могла в это поверить.

– Как давно вы стали любовницей Наследного принца? – выпалила она с усилившимся из-за ярости неразборчивым деревенским произношением. – Не изображайте оскорбленную невинность. Я видела, как он передал вам любовную записку.

От неожиданности Сифэн не могла скрыть своего изумления. Она посмотрела на госпожу Сунь, продолжающую с легкой улыбкой изучать свои ногти.

– Письмо было не от его высочества, и, уверяю вас, это было не любовное послание.

– Я вам не верю, – госпожа Ман так побледнела, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. – Я хочу увидеть его собственными глазами.

– Это было личное послание, к тому же я его уже уничтожила.

Воспоминание об исчезающих в огне признаниях Вэя до сих пор отзывалось в ней болью, но Сифэн поблагодарила богов за то, что предусмотрительно сожгла его записку.

– Клянусь вам, госпожа, Наследный принц всего лишь передал мне письмо от друга.

Юная наложница подскочила к Сифэн так близко, что почти соприкоснулась с ней носом.

– Кто из ваших друзей посмеет просить об одолжении его высочество? – настойчиво потребовала ответа госпожа Ман, к ее дыханию примешивался запах крепкого рисового вина.

– Посланник Камацу Сиро. – Сифэн осталась на месте, хотя с удовольствием отошла бы в сторону, чтобы не чувствовать на себе кислого дыхания девушки. – Меня ему поручили на время нашего путешествия через Великий Лес, и он хотел справиться о моем здоровье. Как вам известно, он не может посетить меня здесь.

Госпожа Сунь тихонько хихикала у них за спиной.

– Спросите кого угодно, госпожа, Наследный принц совершенно ко мне равнодушен, – ласково сказала Сифэн. Ей было жалко бедную девушку с ее грубым деревенским говором и неутешным горем. – Спросите сами у Наследного принца. Он всего лишь оказал любезность мне и посланнику Сиро.

Наложница удивленно, все еще с сомнением на лице, глядела ей в глаза:

– Почему же тогда он смотрел на вас во время Праздника Луны?

– Если вы помните, он был расстроен из-за того, что кто-то хотел причинить вред его матери, – взгляды Сифэн и госпожи Сунь пересеклись. – Я полагаю, он вглядывался в толпу, спрашивая себя, что за чудовище может желать ей зла.

Госпожа Ман, закусив нижнюю губу, обернулась к старшей наложнице.

– Вы мне лгали. Вы сказали, что читали любовное письмо принца к ней. Вы говорили, что он хочет убежать вместе с ней!

– А вы готовы поверить всему, что вам ни скажут, так ведь? – госпожа Сунь свесила руку со спинки своего кресла. – Пустоголовая дурочка. Но и от вас может быть польза.

– Вы обещали мне помочь. Вы говорили, что придумаете, как мне можно будет тайно встретиться с принцем.

Сифэн с сожалением смотрела на удрученное лицо девушки, будучи раздражена и в то же время чувствуя злое изумление от коварных закулисных интриг госпожи Сунь. Наложница не только использовала госпожу Ман, чтобы выведать у нее нужные ей сведения, но и сыграла на ее тайных чувствах к принцу, а кроме того, помучила ее для собственного удовольствия.

– На все нужно время, моя дорогая, – покровительственно сказала госпожа Сунь. – Не следует спешить в любовных делах. К тому же вовсе не я готова улечься в постель к Наследному принцу при первой возможности.

Растянув губы в коварной улыбке, она искоса поглядела на Сифэн.

Госпожа Ман раскачивалась на пятках, безумие было в ее мокрых от слез глазах. Сифэн подумала, что бедную девушку довели до отчаяния и она напала на нее из-за своего безысходного положения.

– Она лжет, как вы сами только что сказали, – ласковым голосом обратилась она к госпоже Ман. – Я никогда не позволю себе ничего подобного, тем более, что принц принадлежит не мне. Поверьте мне.

Однако девушка лишь молча смотрела на нее, по щекам ее текли слезы отчаяния, затем, так и не произнеся ни слова, она выбежала вон.

– С каких это пор ты стала столь щепетильна в отношении мужчин, которые тебе не принадлежат? – Выгнула бровь госпожа Сунь. – Очень благородно с твоей стороны проявить доброту к этой маленькой сумасшедшей. Я ей обещала уговорить Императора, чтобы он помог ей с Наследным принцем. Но она никогда не пыталась обдумать происходящее. Она принадлежит его величеству, так с какой стати он станет помогать ей понравиться другому мужчине? Мы с тобой, благодарение богам, умнее, чем она.

Сифэн рассердило употребление слова мы. У нее нет ничего общего с этой коварной женщиной.

– Скажите, что вам от меня надо. Если вы собираетесь мне что-нибудь подложить, чтобы потом меня за это высекли, боюсь, вы уже пытались это сделать.

– Ну что ты, красавица. У меня на тебя другие планы. И на Вэя тоже.

В ответ на ошеломленный вид Сифэн она улыбнулась своей кошачьей улыбкой.

– Ты думаешь, я получаю сведения только от спившейся идиотки Ман? Мне уже некоторое время известно, что Вэй не столько твой друг, сколько любовник. Мне стоит только пальцем пошевельнуть, и вы оба отправитесь в ту дыру, откуда явились.

У Сифэн застучало в висках.

Наложница по-прежнему улыбалась, но у нее в глазах появился металлический блеск. Исходившая от нее ненависть многократно усилилась по сравнению с теми временами, когда она заставляла Сифэн убирать за своей собачонкой.

– Ты здесь не так давно, так что выслушай меня. В городе женщин незамужние девушки не имеют права встречаться с мужчинами без разрешения. У меня кружится голова при мысли о том, с какой скоростью твоя драгоценная Императрица вышвырнет тебя на улицу, когда ей станет все известно.

У Сифэн все сильнее пульсировала кровь в висках и бешено колотилось сердце.

– Ты отлично умеешь лгать.

Наложница склонила голову набок, волна блестящих волос упала ей на плечо.

– Эта твоя способность достойна похвалы. Особенно мне понравилась твоя история про то, как тебя опекал карлик. Только представь, как этот коротышка может кого-то защитить от чего бы то ни было.

Она рассмеялась, запрокинув назад голову на длинной красивой шее.

Кровь бросилась Сифэн в лицо.

– Не смейте так говорить о моих друзьях! Вы не имеете права!

Глаза госпожи Сунь расширились: ей в голову пришла новая идея.

– А знаешь, Вэй довольно привлекателен. Я тебе не говорила, что видела его пару дней назад? – спросила она, накручивая пряди волос на свои тонкие пальцы. – Он ел меня глазами, как лакомство, которое ему очень бы хотелось попробовать на вкус. Ему, тем не менее, пришлось сдержаться, потому что со мной был Император. Не стоит зариться на то, что принадлежит его величеству, не так ли?

Кровь в висках запульсировала еще сильнее. Глаза застилала пелена, сквозь которую мелькали багряные вспышки – в ней нарастал уже знакомый жгучий гнев.

– Это ложь, – убеждала она себя, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. – Она пытается вызвать во мне ревность к себе наподобие той, которую сама испытывает ко мне.

Но воображение рисовало ей госпожу Сунь, зазывно глядящую на Вэя мерцающими глазами, ускользающую от его величества и увлекающую Вэя в сад, где он был с Сифэн…

– Не сомневаюсь, Императрице интересно будет узнать, чем ты занималась с этим бравым солдатом, – в игривом тоне наложницы появились жесткие нотки. – Уж не думаешь ли ты, что вечно сможешь изображать из себя дочь? Если каким-то чудом она сможет выносить и родить этого паразита, и окажется, что это принцесса, она тут же забудет о твоем существовании.

Кан предупреждал ее о том же самом, но в устах госпожи Сунь эти слова были подобны огненной стреле, поразившей ее в самое сердце. Сифэн пошатнулась, услышав в ее словах жестокую правду, ненависть этой женщины вонзалась ей под кожу как заноза.

– Ты, конечно, умна, – мягко сказала госпожа Сунь, – и ты, несомненно, умеешь располагать людей к себе, включая самого Императора, который, похоже, не видит, что ты не более чем никчемная рабыня. Но я посвятила ему всю свою жизнь. Я родила для него наследника. И завтра он об этом вспомнит.

Сифэн хотелось стереть самодовольное, хитрое выражение с ее лица.

– Завтра?

– Тебя и твоего любовника выкинут за ворота. Твое пребывание во дворце подошло к концу.

Теперь настала очередь Сифэн рассмеяться.

– Я знаю, вы на это надеетесь…

– О, это больше, чем просто надежда.

Наложница встала со своего места, скрестив руки на груди, в переливающемся на свету розовом атласном платье.

– Видишь ли, я написала генералу. Несколько минут назад мой евнух отправился к нему с письмом. Вэя выгонят за то, что он встречается с придворной дамой, а Императрица избавится от тебя.

У Сифэн все сжалось внутри.

– Вы ничего не сможете доказать.

– Моя дорогая, ты меня недооцениваешь. Мне известно все. Когда вы встречались, что ты говорила, что ты делала. У меня повсюду есть глаза и уши. Очень скоро генерал все узнает… и их величества тоже. Не беспокойся, – добавила госпожа Сунь. – Я описываю все очень… поэтично.

Сжигавший ее до того гнев превратился в лед, Сифэн трясло, как будто на нее вылили ведро холодной воды. Дрожь охватила ее с ног до головы, кровь стыла в жилах. Эта женщина – Шут – успешно выполнила свое предназначение, без особых усилий растоптав предначертанную Сифэн судьбу. Она во всем сумела переиграть, перехитрить Сифэн.

Вэй потеряет свое место, а Сифэн больше никогда не увидит Императрицу, никогда не услышит от нее ласковых слов, не сможет заслужить ее нежную улыбку. И Император с теплым взглядом его красивых глаз и читающимся в его взгляде обещанием уже никогда не будет принадлежать ей. Шут победил.

Как натянутая струна, зазвенела в ней ярость, ее уже ничто не могло остановить. Перед глазами Сифэн мелькали картины: белые выпуклые шрамы на теле Кана, рыдающая, положив руки на живот, Императрица Лихуа, замахнувшийся бичом господин Юй. Она представила, как Вэя, с его мужественной красотой и бешеной гордостью, выгоняют из дворца. Как оба они, изгнанные с позором, возвращаются домой, чтобы предстать перед разъяренной Гумой.

И она видела так ясно, как будто все уже почти произошло: кончик своего кинжала, вонзающийся в грудь наложницы, ее перламутрово-белая кожа среди окрасившегося алым потока. Вода стекала по ее груди, в которой обнажившееся сердце лежало, дожидаясь Сифэн. Сифэн взяла в рот скользкое от крови сердце, и квинтэссенция наложницы наполнила ее, как воздух. Источник жизненной силы госпожи Сунь был пьянящим, как вино, горячим и мощным, и Сифэн ощутила себя выше и стройнее – она чувствовала на себе восторженные, боготворящие взгляды придворных…

Внезапно госпожа Сунь упала на спину: в панике пытаясь убежать от Сифэн, она зацепилась за ножку стула. От ее презрительной усмешки не осталось и следа, ее сменил животный ужас от того, что она прочла на лице Сифэн.

– К-кто ты? – заикаясь, спросила она.

Соблазнительный образ лишенного сердца трупа наложницы исчез, но Сифэн не огорчилась.

– В чем дело, госпожа? – нежным голосом спросила она, с наслаждением смакуя страх женщины. Он был почти столь же восхитителен, как вкус гладкого, шелковистого сердца, скользящего вниз по ее горлу. Она сделала шаг вперед, поддразнивая ее, испытывая восторг от вида наложницы, прижавшейся к складной перламутровой ширме трясущимся телом.

– Стой на месте, – крикнула госпожа Сунь. – Не подходи ко мне.

Сифэн прижала кулаки к тому месту под грудью, где, наслаждаясь, извивалась тварь. Страх женщины подпитывал ее, и она становилась сильнее. Она – ничто, а ты – Все. А затем она своей волей открыла рот Сифэн и заговорила изнутри.

– Не вздумай угрожать мне, девушка, – проскрежетала она грубым гортанным голосом. – Ты не знаешь, с кем имеешь дело.

Госпожа Сунь упала на колени, с нее слетела всегдашняя уверенная, обольстительная манера держать себя.

– Кто ты? – повторила она.

– Я – луна и тьма, что ее окружает, – прошипела Сифэн тем же древним, вечным голосом. – Я – ветер, и дождь, и бескрайнее море. Я – само время, а твое время подходит к концу.

Ее грудь распирало от абсолютного, не имеющего пределов могущества. Ей никогда прежде не приходилось испытывать подобное, движения твари внутри были нежны, как материнское прикосновение.

Эта женщина и ее мелочный обман – не более чем насекомое, которое она раздавит своими ногами. Все пойдет так, как она надеялась – как они рассчитали.

Вперив в лицо Сифэн остановившийся взгляд, госпожа Сунь продолжала кричать, вцепившись руками в складную ширму. Ширма опрокинулась и с треском рухнула на пол.

Двери распахнулись настежь, и в комнату с порывом ветра влетели евнухи. Сифэн пришла в себя, чувствуя, как напряжение оставляет ее. Держась за саднящее, болезненное горло, она судорожно вздохнула. Все вокруг застыло – стража, комната, тварь у нее в груди. Госпожа Сунь рыдала, свернувшись калачиком возле стены.

– Она не человек, – выла наложница, – она ненормальная! Немедленно заберите ее отсюда.

Двое евнухов, схватив Сифэн за руки, вытащили ее наружу как безвольную тряпичную куклу. Она испытывала слабость и смертельную усталость, на свежем воздухе из нее как будто вымывалась прежняя сила. Несколько служанок госпожи Сунь, драивших перила, прервав работу, глазели на то, как она, тяжело привалившись к стене, закрыла глаза от света висящего рядом фонарика. Она не знала, куда спрятаться от этих проклятых фонарей, они были повсюду.

Рядом оказался Кан, он гладил ее лицо, на котором застыло потрясенное выражение.

– Что случилось? Что пошло не так?

Но она не могла найти ответ. Видения, в которых она представала сильной и могущественной, оставили ее, и реальность предстала перед ней с убийственной силой. Хотя она и напугала до смерти госпожу Сунь, это не отменяло того факта, что генералу будет доставлено письмо наложницы. Возможно, он читает его прямо сейчас и уже собрался вышвырнуть Вэя за ворота.

Мечте Вэя не суждено сбыться… так же как и ее собственной.

Все кончено. Ничего уже нельзя поделать. Она позволила Шуту одержать над собой победу.

Не обращая внимания на Кана, Сифэн задрала голову и издала яростный вопль, от которого в страхе отшатнулись служанки. Что бы сказала Гума, узнай она, как позорно провалилась Сифэн? Она представила сидящую на троне госпожу Сунь и возлагающего на нее корону Императора.

Корона, принадлежащая Сифэн. Трон, принадлежащий Сифэн. Они предназначены для нее, ей это обещали карты.

– Ты знаешь, что нужно сделать, – говорила ей тварь. – Другого пути нет.

На горячих источниках водяное зеркало показало ей мерцающее в груди сердце госпожи Сунь. Однако Сифэн в ужасе отшатнулась от этого видения, уверенная, что такое решение будет чересчур жестоким и она слишком слаба, чтобы его выполнить. Возможно, она ошибалась. Возможно, это идеально разрешило бы все проблемы. Если госпожа Сунь останется в живых, это будет означать триумф Шута.

Сифэн сжала кулаки. Она позволила событиям зайти слишком далеко.

31

Ее раны вернулись.

Сифэн легла в постель, ожидая, когда в покоях Императрицы все отойдут ко сну. Она не собиралась засыпать, но не заметила, как уснула, а затем внезапно пробудилась от невыносимого жжения на обеих щеках. Ощущение было таково, как будто Гума только что ударила ее тростью, а ногти госпожи Сунь прочертили кровавые полосы у нее на лице. Ее подушка намокла от крови, и она, держась за лицо, вылезла из кровати и трясущейся рукой зажгла свечу. На ладони у нее отпечатались кровавые следы от глубоких ран и царапин. Она вскрикнула и чуть не лишилась чувств, увидя в зеркале свое изуродованное лицо.

– В чем дело? – строго спросила ее живущая с ней в одной комнате придворная дама. – Ты знаешь, сколько сейчас времени?

– Мое лицо, – всхлипывая, сказала Сифэн, трясясь всем телом и глядя на свои испачканные в крови руки. – Как это могло случиться?

Живая кровь должна излечивать навсегда. Так ее учила, так ей обещала Гума. Шрамы никогда прежде не возвращались.

– За что? – стонала она, глядя, как кровь пропитывает ее одежду. – За что мне такое наказание?

Женщина сердито схватила ее за плечи и повернула к себе лицом.

– У тебя на лице ничего нет, – ровным голосом произнесла она.

Сифэн одернула на себе одежду и протянула вперед руку.

– Посмотрите на кровь!

Вместо этого женщина посмотрела ей в глаза.

– Тебе приснился дурной сон, дитя, – медленно выговорила она. – Постарайся снова уснуть, и утром тебе будет лучше.

Сифэн недоверчиво уставилась на нее, затем, посмотрев вниз, увидела, чистые ладонь и одежду. Ее отражавшееся в зеркале лицо было таким же безупречно гладким, как всегда, но взгляд ее был безумен.

– Как это могло случиться? – шепотом повторила она.

Ведь она ощущала у себя на ладони горячую кровь, она трогала края зияющих ран. Она видела их собственными глазами.

Женщина, ворча, вернулась к себе в постель, и Сифэн, пристыженная, тоже легла.

Ее подушка была в крови.

– Ну, что на этот раз? – резко спросила женщина, услышав сдавленный возглас Сифэн.

– Н-ничего. Извините, что разбудила вас.

Она разглядывала темно-красные липкие пятна, сердце так гулко и быстро стучало в груди, что она боялась потерять сознание. Она села на край кровати, отодвинувшись как можно дальше от подушки, стараясь дышать медленно и глубоко. Когда спустя минуту она снова посмотрела на подушку, наволочка из хлопка была белоснежной, как будто только что из стирки.

Чтобы снова не закричать, Сифэн кусала костяшки пальцев, боль от вонзавшихся в руку зубов приносила некоторое успокоение. Это не был сон: кровавые пятна и разодранная кожа на лице – она видела их наяву. Отвратительная рана в том месте, куда Гума нанесла удар своей тростью, и пять глубоких царапин, нанесенных ногтями госпожи Сунь. Что все это могло означать?

Она сгорала от желания увидеться с Гумой: ее тетка сможет объяснить значение происходящего, и она должна знать, как справиться с госпожой Сунь. Тогда Сифэн, возможно, найдет способ перехватить и уничтожить письмо наложницы. Генерал наверняка был слишком занят, чтобы прочитать его сразу; дамы Императрицы шушукались о том, что между Императором и Наследным принцем снова возникли разногласия, на этот раз из-за военных дел, по поводу которых был срочно созван военный совет. В груди у нее зародилась горячая надежда.

Глядя на белоснежную подушку как на ядовитую змею, Сифэн пробормотала извинения по поводу своих месячных кровотечений – хотя с кровати придворной дамы уже раздавался храп – и выбралась из покоев Императрицы.

Она проникла в туннель из сада, и на этот раз ощущение от туннеля было не такое, как всегда: он казался заряженным энергией и живым, как будто она случайно попала в вены какого-то хищного зверя. Казалось, что скользкие каменные стены пульсируют, когда она проводит по ним пальцами, хотя, возможно, она просто чувствовала глухие удары собственного сердца. Она вновь притронулась к гладкой коже у себя на лице, проклиная тот день, когда встретила госпожу Сунь. Ее босые ноги отбивали ритм на грязном полу: она должна умереть, она должна умереть…

У нее не будет пути назад, если она причинит зло этой женщине. Ей никогда уже не быть той девочкой, которая томилась и боролась, девочкой, которую обожал Вэй. Она снова и снова прокручивала в мозгу свои намерения, пока почти не поверила в их справедливость: она откажется от себя прежней, чтобы защитить его, чтобы не разбить его мечту. Если это не любовь, то тогда что же это такое?

Итак, ради любви она спустилась к горячему источнику.

Сифэн зажгла фонарь, встала перед самодельным алтарем с курениями и кинжалом и в ту же минуту почувствовала, что она здесь не одна. Кто-то знакомый присутствовал рядом – она слышала свое имя, шепотом произнесенное из темноты, и звук, похожий на слабое постукивание пальцами.

– Гума?

Она напрягла слух и сквозь клокотание воды уловила еле слышный ответ. Но звук был слишком тихим, неразборчивым, и, со стоном отчаяния, она наклонилась, чтобы зажечь курения, и закрыла глаза, вдыхая густые черные пары. Тонкая пелена по-прежнему отделяла ее от Гумы.

Вновь послышалось постукивание. Из темноты внезапно появилось округлое существо, и Сифэн в ужасе застыла. Существо приблизилось, и Сифэн готова была облегченно рассмеяться, увидев перед собой крысу с поблескивающими в свете фонаря бусинками глаз. Крыса бесстрашно остановилась рядом с ней, и Сифэн, казалось, слышала, как пульсировала кровь в ее теле.

Поглощая живую кровь другого существа, ты укрепляешь собственную жизненную энергию.

Хватит ли этого, чтобы помочь ей увидеть Гуму? Сифэн еще не успела додумать эту мысль, а ее пальцы уже молниеносно схватили крысу. Она аккуратно, так, чтобы крыса не почувствовала боли, сломала ей шею, удивляясь, почему раньше ей так сложно было убивать. В конце концов, животные останутся жить в ней, их жизнь продлится, укрепляя в ней жизненную и магическую силу.

Она положила мертвую крысу на землю у кромки воды и разрезала ей грудь с помощью кинжала. Пальцами с блестящими на них темными брызгами она проникла сквозь теплый мех в грудную клетку и нащупала комочек, горячий, как сами источники. Она положила сердце на язык и проглотила его целиком. У него был густой, металлический привкус, и оно опалило ее горло, скользя вниз; она содрогнулась, каждая клеточка ее тела трепетала от наслаждения и вновь обретенной силы.

– Сифэн.

Пораженная, она столкнула трупик крысы в воду. Перед ней была Гума, казалось, она, живая, стояла перед племянницей, магия в венах Сифэн прояснила ее зрение.

– Я знала, что вы здесь.

Сифэн бросилась к ней, но ее руки прошли насквозь через тело Гумы. Конечно, это был всего лишь воздух. Ее тетка выглядела состарившейся, худой и усталой; голова ее едва доставала Сифэн до подбородка. Неужели она и впрямь была в состоянии наносить Сифэн жестокие побои?

Гума тоже ее внимательно разглядывала, и в ее взгляде была гордость.

– Ты выглядишь такой, какой я мечтала тебя видеть.

С мрачным выражением она выслушала рассказ Сифэн об иллюзорных ранах.

– Это был не сон. Я трогала раны собственными руками, и на моей подушке была кровь, – Сифэн прикоснулась к груди, где ее слушала тварь. – Я схожу с ума?

Старшая женщина не сразу ответила.

– У всех наших поступков бывают последствия. Ты это знаешь, – вымолвила она наконец с печальной улыбкой. – Ты пришла сюда в поисках ответа. Много лет мне хотелось открыть тебе правду, и, кажется, время для этого пришло. Ты превзошла мои надежды. Ты усвоила все уроки.

После стольких лет она наконец дождалась похвалы. С языка Сифэн уже были готовы сорваться тысячи вопросов, но тетка сделала прозрачной рукой знак, чтобы она умолкла.

– У нас мало времени, это колдовство не продлится долго. Слушай внимательно. Мне известно о твоих видениях.

Она отвернулась, и, казалось, даже в воздухе чувствуется напряжение от всего невысказанного за долгие годы.

– Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, у нас в городке появился красивый молодой аристократ по имени Лун. Вся наша семья буквально влюбилась в него. Наши родители – потому что надеялись через него улучшить свою жизнь, моя сестра Минчжу – из-за его нежного к себе отношения, и я…

Сифэн обернулась к водопаду и увидела в нем свое маленькое и одинокое отражение.

– Я была простенькая и нескладная. В отличие от тебя и Минчжу, я, с моим лицом, никогда не привлекала мужчин, – с горечью сказала Гума. – Но у меня было кое-что другое. Видишь ли, девочкой я любила играть возле реки. Однажды я увидела черную змею и, следуя за ней, пришла к пещере, где… она превратилась в мужчину. Он рассказал мне, что у меня есть задатки для того, чтобы стать великой колдуньей, и научил меня всему, что я знаю о ядах и поэзии. Он подарил мне книги со стихами и мою первую колоду карт. Он научил меня черной магии, связанной с живой кровью; он не делился этим знанием ни с кем, кроме меня.

– Змеиный Бог.

– Он велел мне так себя называть, – с гримасой сказала тетка. Он не разрешал мне никому рассказывать о наших встречах и на протяжении многих лет брал с меня плату за свои уроки. Вещами, которые, как он говорил, не имеют для меня ценности. Мои способности к музыке. Воспоминания о детстве. Мое умение ориентироваться в пространстве. Мою способность видеть в темноте. Мне не жалко было расстаться со всем этим, если взамен я смогу стать такой же привлекательной, как Минчжу.

– Он забрал у вас все это, и вы ни о чем его не спрашивали?

– Поначалу нет. Я была слишком юной, и мне страстно хотелось изменить свою жизнь. Со временем я начала подозревать, что происходит что-то неправильное, но я чувствовала себя ему обязанной и, кроме того, желание стать чем-то большим – гораздо большим – чем я была на самом деле.

Сифэн медленно кивнула. Ей было очень хорошо знакомо это желание.

– Он заботился обо мне как отец. Он единственный видел во мне нечто достойное внимания, – с каждым словом плечи Гумы опускались все ниже. – Поэтому я очень старалась, чтобы он был доволен. Я училась настолько успешно, что он обещал исполнить одно мое большое желание. Любое. Но я должна была знать, что и за это желание мне придется заплатить. Мне придется лишиться чего-то еще, и на этот раз я это замечу.

– Вы захотели, чтобы вас полюбил Лун, – спросила Сифэн, испытывая при этом страх от возможного ответа и от того, что он может означать… от того, что он может изменить.

С каждой минутой фигура Гумы становилась все прозрачней, но гримаса на ее лице была отчетливо видна.

– Мои родители так сильно хотели, чтобы он женился на Минчжу, что подкупили сваху и астролога, чтобы те объявили этот союз благоприятным. Итак, я знала, что время настало. Но мое желание состояло в том, чтобы провести с Луном одну ночь, чтобы убедить его, что мы должны быть вместе. У меня была собственная гордость. Я хотела быть с ним, но только в том случае, если мне удастся самой завоевать его любовь.

Она стиснула зубы.

– Эта ночь была худшей в моей жизни. Он ни на минуту не переставал верить, что перед ним Минчжу. Он пришел ко мне, когда стемнело, опьяненный страстью, убежденный, что я – это моя сестра. Когда все свершилось, он понял, что это я, и вскрикнул. И мы оба увидели, что произошло с моей ногой. Реки крови. Непереносимая боль. Это случилось внезапно, как только Лун обнаружил, что это я, и наша ночь вдвоем на этом закончилась. Как видишь, заплатить пришлось сразу.

Несмотря на поднимающееся от воды тепло, Сифэн почувствовала, как кровь стынет у нее в жилах.

– Лун в ужасе покинул нас, убежденный, что мои родители использовали черную магию, чтобы вовлечь его в отношения со своими дочерьми. Минчжу всегда была слишком впечатлительной, а в нашей семье безумие было наследственным, и горе уничтожило ее.

– Наследственное безумие? – переспросила Сифэн. – Вы говорили мне, что в нашей семье наследственное колдовство.

– Хотела бы я знать, есть ли между ними отличие. Мои родители так и не смогли окупить целое состояние, потраченное ими на то, чтобы устроить брак между ним и Минчжу. Они умерли один за другим, а за ними последовала и моя сестра. Твоя тетка, Минчжу.

У Сифэн закружилась голова, она в упор разглядывала лицо этой женщины… своей матери.

– Все мое детство я тосковала о матери, а вы все время были со мной.

Королева тэнгару знала.

– Вы стремитесь навстречу друг другу, – сказала она, – два течения одной реки.

– Когда у меня родился ребенок, я написала родителям Луна. Они ответили, что он умер, и просили больше их не беспокоить. Они не хотели иметь ничего общего ни со мной, ни со своей внучкой, – Гума тряхнула головой. – Но был кое-кто еще, кто мог мне помочь, кто сотворил это со мной, чтобы я от него зависела. Он снова позвал меня к себе, уверяя, что от чистого сердца наградил меня особыми дарованиями и талантами. Однако эти дарования и таланты теперь помогли мне разглядеть, кто он был на самом деле: злой дух, использовавший меня для непонятных мне целей. Он открыл мне свою тайну.

– Владыка Сурджаланы, – прошептал голос внутри Сифэн.

Это было одно из многих имен завистливого бога, который правил в пустыне и возжелал превзойти Царя Драконов в богатстве и могуществе. Сифэн помнила рассказ Сиро о теории, согласно которой этот бог, прельщенный властью, не вернулся на небеса, а остался на земле.

– Змеиный Бог – это Владыка Сурджаланы, – Сифэн охватил озноб. – Все эти мучившие вас кошмары… Или когда вы в страхе прибегали домой, чтобы запереть все окна и двери…

– Я готова была голодать и видеть, как от голода умирает мое дитя, но только не возвращаться в эту пещеру, к этому существу, сгубившему мою жизнь, – Гума встретилась с ней взглядом. – Я сожгла все его подарки. Каждую книгу стихов, все, что он мне давал… даже колоду карт. Я сама купила новую колоду, хотя она обошлась мне очень дорого. Я не желала иметь с ним ничего общего, ведь теперь мне надо было заботиться о своем ребенке.

У Сифэн ком подступил к горлу, как будто крысиное сердце так и застряло там.

– Я пообещала себе, что твоя жизнь сложится счастливее, чем у меня, – говорила ей мать, глаза ее сияли. – Когда карты предсказали мне твою судьбу, я знала, что так и будет, хотя поначалу мне было страшно. Вдруг, если я буду подталкивать тебя к тому, что тебе суждено, он повстречается на твоем пути? Но потом я задалась вопросом: какое место на этой земле самое безопасное для моей дочери? Где она будет обладать наивысшей властью и могуществом и не будет над нею правителя, кроме нее самой?

О, только если она станет Императрицей Фэн Лу под покровительством Великого Леса. В точности как предсказывали карты. Женщина, обладающая несокрушимой силой, с войском у себя за спиной.

– Но вы служили ему так долго. Вы были в его власти, – возразила Сифэн. – Откуда вы знаете, что он и сейчас не руководит вами?

– Он не может. Нет. Я была очень осторожна… Я от него отказалась…

– Как вы могли отдать ему все, не зная цены, которую придется заплатить? Не зная, за что вы платите?

– Разве ты не делаешь то же самое? – возмутилась Гума. – Ты следуешь предначертанному, не зная, во что это тебе обойдется. Чтобы достичь своего, ты готова заплатить за это жизнями других людей. Не смей судить меня, доченька, прежде чем оценишь собственные поступки.

– Нет, – прошептала Сифэн. – Это не одно и то же.

Ее мать скривила уже почти невидимый рот.

– Видишь теперь, как я была права, когда пыталась внушить тебе: любовь – это слабость. Она толкает тебя к поступкам, которых ты никогда бы не совершила, если бы твое сердце принадлежало только тебе самой.

Она придвинулась к Сифэн в отчаянной попытке объяснить.

– Мне было стыдно. Я не хотела, чтобы ты стала такой, как я. Я предпочла быть для тебя ненавистной теткой, а не вызывающей жалость матерью. И я очень боялась, что он сможет тебя найти.

Чудовищная ярость поднялась откуда-то из глубины и накрыла Сифэн.

– Вы навязали мне эту судьбу, чтобы разлучить меня с ним. Вы знали, что я оставлю вас, чтобы следовать за ней.

Печальное лицо Гумы теперь почти растворилось, как завиток дыма.

– Я желала для тебя лучшей жизни.

– Почему вы так уверены, что не связаны с ним до сих пор?

Сифэн нравилось наблюдать, как Гума вздрагивает от ее жестоких слов. Она бросала их как кинжалы, желая причинить Гуме такую же боль, какую испытала сама.

– Почему вы думаете, что он не мог говорить с вами посредством этих карт? Или с помощью курений?

– Я знаю, ты никогда не простишь меня за то, что я сделала. Но я делала это для тебя, а теперь мое время почти истекло. Береги себя, дитя. Избавься от Шута, кто бы им ни был, – взгляд матери скользнул по невидимым ранам у нее на щеке. – Пока ты этого не сделаешь, ты не можешь считать себя в безопасности, и ты все время будешь получать об этом напоминания. Это последствия, как и все остальное.

– Это было напоминание? – Сифэн дотронулась до безупречной кожи у себя на лице в том месте, где совсем недавно были глубокие царапины. В нашей семье безумие было наследственным.

– Я хочу, чтобы ты знала. Я хотела, чтобы тебе принадлежал мир.

– Мое предназначение, о котором вам сказали карты, это, может быть, то, чего хочет он.

Сифэн выкрикивала обвинения, глядя на исчезающий силуэт матери. Она надеялась, что Гума все еще слышит ее, что боль, которую несет ей это откровение, станет местью за все пережитые Сифэн годы жестокого обращения и издевательств. Теперь, наверное, они будут квиты.

– Откуда у тебя уверенность, что он не живет во мне и что его глаза не смотрят сейчас на тебя?

Тварь внутри нее взыграла, подтверждая правдивость сказанного. Гримаса отчаяния от осознания правды исказила исчезающее лицо Гумы: Змеиный Бог в конце концов получил от нее последнюю плату.

Ему досталась Сифэн.

Она почувствовала, что он вырвался наружу, и, хотя ее мать исчезла, хотя Сифэн стояла сейчас одна, в диковинном водопаде теперь отражался некто, слишком высокий, чтобы быть человеком; тьма, жившая внутри нее, теперь радостно вышла наружу. Она смотрела на свое отражение рядом с ним – высокая, царственная, блистающая божественной красотой – и ее охватил непередаваемый восторг.

– Моя сумеречная богиня. Моя темная королева. Моя прекраснейшая, – произнес он. – Гума была только средством для достижения цели. Моя награда – ты.

Она слизала кровь из уголка рта, ненасытно желая большего. Отражавшийся в зеркале водопада человек гладил длинными тонкими пальцами ее шею, и она прикрыла глаза, как будто чувствуя его ласку наяву.

– Луна льет на нас свой свет, возлюбленная…

– Наша с вами сделка не такая, как была у нее, – обратилась к нему Сифэн, все еще испытывая боль от Гуминых обвинений. – Я знаю, что со мной произойдет. Я понимаю, какова моя судьба. Я не такая, как она.

– Прекраснейшая. Вода – бескрайнее вечное зеркало…

В водяном зеркале появилось новое отражение: госпожа Сунь одна в туннеле. Госпожа Сунь, как будто в трансе спускающаяся по ступеням к горячему источнику.

– Она здесь? Но как?..

– Мой слуга привел ее к тебе, моя королева, – ответил человек голосом твари. – Она угрожает нам, тебе надо ее прикончить.

– Отверни свой лик от хрупкости этого мира в яблоневом цвету, – покорно, тихим голосом произнесла она, – и прими в свои объятия вечную ночь.

И все-таки, несмотря на то, что она ждала этого момента и знала, что ей необходимо уничтожить госпожу Сунь, услышав свои тайные мысли произнесенными вслух, Сифэн почувствовала дурноту. Ее отражение в водяном зеркале выглядело бледным и испуганным. Одна за другой сочащиеся гноем раны вновь появились у нее на лице, они выглядели намного хуже того, что она помнила… они расползались по ее прежде безупречному лицу до тех пор, пока она не перестала себя узнавать. Рядом с блистательной красотой госпожи Сунь она казалась пораженной чудовищной проказой.

– Которая из вас выглядит как царица? – шепот мужчины уязвил ее.

Сифэн представила бьющееся сердце наложницы, ее густую и чистую кровь, текущую под безупречно гладкой кожей, и почувствовала, что теряет сознание от неукротимого голода. Она, казалось, чувствовала вкус ее живой крови у себя на языке, ощущала на зубах ее скользкое, молодое и свежее сердце.

– Избавься от Шута, кто бы им ни был, – повторила она слова Гумы.

Может ли она принять помощь Змеиного Бога в уничтожении госпожи Сунь, даже зная, как он поступил с Гумой? Сифэн внезапно поняла, что у нее нет выбора. Но она – не Гума. Она не согласится на подобную судьбу. Карты обещали ей победу, обещали, что она станет Императрицей… великое предназначение, несомненно, убережет ее от горького поражения, которое испытала Гума.

Она десять лет укрывала в себе дух Змеиного Бога, она страдала из-за темной стороны своей натуры, и теперь он должен вознаградить ее за это. В водовороте тьмы божество ждало ее ответа.

И Сифэн сделала выбор.

Она схватила кинжал и затаилась у подножия лестницы подобно мстительной древней богине. Она пряталась в тени, прислушиваясь к шагам наложницы. Сумрачный слуга Змеиного Бога, кто бы это ни был, оказал ей услугу, вручив Сифэн ее награду. Она засмеялась тихим леденящим душу смехом, который, казалось, исходил не от нее. Этой ночью, похоже, все принадлежало не ей – ни ее голос, ни ее слова, ни тонкие пальцы, сжимающие клинок. Возможно, так было лучше. Возможно, она предпочитала ощущать себя за пределами своего тела, отстраненно наблюдая за крадущейся за своей добычей новой Сифэн.

Появилась госпожа Сунь, и воздух наполнился окутывавшим ее острым запахом страха. Еще до того, как женщина достигла нижней ступеньки, голод Сифэн стал столь сильным, что ей захотелось кричать от этой жажды почувствовать, как в нее вливается кровь наложницы, заполняя пустоту ее черной души.

Но так же, как и в первый раз, когда Гума заставила ее убивать, Сифэн еще могла слышать мольбу той частицы, которая еще оставалась в ней от прежней Сифэн:

– Отпусти меня. Не принуждай меня делать это.

У нее дрожали руки и ноги, она беззвучно молила о милосердии, о спасении, но в ответ слышала лишь гулкие удары собственного сердца.

– Спаси меня, – вслух произнесла Сифэн в последний раз, прежде чем позволила тьме полностью завладеть собой. Теперь она не чувствовала ничего, кроме неукротимого голода.

Госпожа Сунь спустилась в пещеру, не видя Змеиного Бога, рядом с которым теперь стояла закутанная в черное фигура, из-под надвинутого капюшона были видны только сверкающие глаза. Его слуга.

– Есть тут кто-нибудь? – позвала госпожа Сунь тонким высоким голосом. Ее фигурка на лестнице казалась хрупкой и трогательной, у мужчин вроде Вэя или Императора она обязательно вызвала бы желание защитить ее, оградить от опасности. Ее прелесть могла бы даже отвлечь их от Сифэн, но она сказала себе, что скоро не останется никого, чьи глаза не будут прикованы к ней одной. И тьма шепотом ободрила ее.

Тень госпожи Сунь дрожала на сырых древних камнях, замерев, она стояла перед водопадом. Было ли ее отражение в водяном зеркале столь же прекрасным, как отражение Сифэн, видела ли она в его струях образ вечной совершенной красоты? Если бы только, думала Сифэн, они могли остаться такими навсегда.

И выскочив с криком из тени, она вдруг поняла… она может.

– Цена этому – магия крови, – думала Сифэн, вглядываясь в искаженное ужасом лицо наложницы и вонзая кинжал ей в грудь. Женщина упала, крик застрял у нее в горле, глаза глядели на Сифэн с выражением жалобной невинности.

Даже в смерти она оставалась лгуньей.

Сифэн смотрела, как она умирает, и вспоминала, какой она сама была когда-то, – девочкой, мечтавшей любить, как все люди, молившей богов о том, чтобы они указали ей путь. И вот наконец один из них откликнулся на ее молитвы. Теперь она одна отражалась в водяном зеркале, госпожа Сунь больше не шевелилась.

– Я была рождена в этот мир женщиной, – повторила она слова наложницы. – Я буду играть в эту игру, но я не позволю себя обыграть.

Темный слуга Змеиного Бога выступил вперед, от его одежды пахло сырой древней землей. На вытянутых вперед огромных хищных руках он держал свиток с печатью. Что-то знакомое было в том, как он склонил голову и отступил назад, когда она взяла свиток. Она сломала печать и, развернув свиток, увидела письмо, отправленное госпожой Сунь генералу, с описанием ее любовных отношений с Вэем.

– Я спасена, – прошептала она. – Ты похитил письмо до того, как генерал смог его прочесть.

Слуга вновь поклонился, затем склонил свою массивную фигуру над безжизненным телом госпожи Сунь. Он погрузил свои чудовищные руки в ее грудную клетку, с треском ломая ей ребра, и Сифэн безучастно следила, как брызнувшая фонтаном кровь, темная почти до черноты, окрасила пол пещеры. Он отошел в сторону, открывая ей путь к награде.

– На свете нет ничего, что бы я ни сделал для тебя, – сказал ей Змеиный Бог. – Теперь для тебя не останется ни одной закрытой двери. Мир принадлежит тебе.

Сифэн захлестнуло ликование от одержанной победы. Это была ее судьба. Это было будущее, которое напророчили ей карты: немыслимые могущество и красота, оплаченные жизнью менее значимых женщин. Впереди ее ждал трон Фэн Лу, радостно готовый принять ее. Она встала на колени возле мертвой наложницы и погрузила кинжал в ее грудную клетку, нащупывая его кончиком свою добычу. И вот наконец оно – сердце госпожи Сунь – совершенное, мерцающее в тусклом свете. Острый металлический запах смешался с дымом курений, опьяняя Сифэн, когда она поднесла сердце к губам.

Отражаясь в водопаде, Змеиный Бог следил, как она откусывает кусочек сердца.

Мощный поток энергии, разлившийся по жилам, заставил ее закричать. Она откусывала снова и снова, насыщаясь победной силой. Естество этой женщины было крепче вина, пьянило сильнее курений. Она трепетала от этого великолепия. Никогда даже в самые страстные моменты с Вэем она не чувствовала себя настолько живой, заряженной такой физической энергией. Она запрокинула голову, захлебываясь льющейся вглубь ее горла кровью. Госпожа Сунь текла в ее венах, соблазнительная и манящая, сумевшая покорить Императора. Но Сифэн теперь знала, как привязать его.

Неземная красота, за которую заплачена столь малая цена. Жизнь с вечной красотой, красотой навсегда, купленная ценой другой жизни.

Никогда снова раны не будут преследовать ее.

Сифэн остановилась только, когда от сердца не осталось ничего. Пещера гудела от энергии, вибрируя в унисон с ее внутренней силой. С перемазанными кровью руками и губами, она подтащила выпотрошенное тело к воде и столкнула его вниз, глядя, как оно плавает рядом с убитой ею крысой. Наложница лежала на воде лицом кверху, волосы струились вокруг ее лица, как лепестки цветка. Ее кожа была белоснежна, а губы красны, как кровь, все еще сочившаяся из ее разверстой груди.

Со временем эта красота померкнет. Она теперь живет внутри Сифэн, пляшет в ее жилах. Она, по правде говоря, преподнесла госпоже Сунь подарок, ведь та продолжит жить в Сифэн, укрепляя ее могущество. И на свете так много других сердец, которые можно использовать так же, – так много других врагов, которые не умрут впустую, вместо этого они пожертвуют свои сущности, чтобы питать ночь, которая теперь поселилась в ней.

Теперь у нее не было пути назад и не было колебаний.

Мир принадлежал ей.

32

Осознание вины. Ненависть к себе. Страх.

Сифэн не испытывала ничего подобного. Проснувшись, она встретила наступающий день с легким сердцем. Она и Вэй были вне опасности, Кан был отомщен, а Императрица избавлена от издевательств. Госпожа Сунь исчезла, а значит, была устранена исходившая от нее угроза.

– Говорят, она наконец исполнила свои многолетние угрозы покинуть его, – сказал ей за завтраком Кан, евший с еще большим воодушевлением, чем обыкновенно. – Она даже не побеспокоилась взять с собой своего драгоценного сыночка.

Сифэн вспомнила маленького мальчика, разглядывающего карту и лепечущего что-то о морских чудищах, и заставила себя забыть про жалость.

– Что станет с ее детьми, если она не вернется?

Евнух пожал плечами:

– Полагаю, их отправят к ее семье.

Этим утром обеденный зал казался еще более шумным, чем обычно. Сифэн смотрела на сплетничающих между собою придворных дам, суетящихся служанок и на бросающих игральные кости евнухов в углу. Жизнь для той женщины закончилась, но для всех остальных, включая ее саму, она продолжалась.

Она не испытывала ни малейших опасений. Никто не знал, что на самом деле произошло, кроме нее, Змеиного Бога и его слуги, который вряд ли заговорит. Ее занимало, кем был этот слуга мрачного божества. Судя по его телосложению, он мог быть воином или стражником. Человеком, который днем, следуя присяге, охранял Императора… а ночью выполнял приказания божества.

– Говорят, его величество допросил всех евнухов и стражей в городе женщин и многих из них выгнал, – сказала Сифэн.

– Его рассердило то, что все они говорили противоречащие друг другу вещи: то ли они видели госпожу Сунь в туннелях, то ли она покидала свои покои, то ли нет. Меня тоже спрашивали, но даже господин Юй поручился за меня, – жизнерадостно добавил Кан. – Я славлюсь своим храпом и, говорят, в ночь, когда исчезла госпожа Сунь, я выводил носом особо впечатляющие рулады.

С этого дня Сифэн стала ощущать себя по-другому. Каждое утро она встречала наступающий день, чувствуя в своих жилах жизненную силу наложницы, готовая завоевывать мир. Ее кожа стала особенно гладкой, черные волосы – необыкновенно густыми и блестящими; придворные дамы и евнухи не могли отвести от нее глаз, восхищенные ее цветущей красотой. К ней часто возвращались раны, и тогда ее щеки горели, как будто с них снова была содрана кожа. Но она напоминала себе, что раны не настоящие, что кровь исчезнет и ее лицо станет, как обычно, безукоризненным.

Теперь, если она говорила, даже самые родовитые женщины останавливались, чтобы послушать ее, их притягивали ее голос, красота и новообретенная мощная энергетика. Их неведение вызывало в ней жалость. Они были такими завистливыми, так жаждали найти объяснение ее внезапной популярности.

– Его величеству просто захотелось чего-нибудь новенького, – шептали они, – однажды она ему наскучит и снова превратится в ничто.

Им было невдомек, что ее секрет хранился в их собственных сердцах, они не знали, что магическая сила сердца госпожи Сунь теперь струится в ее жилах, распространяя на них свою власть.

Им не могло прийти в голову, что Сифэн останется здесь навсегда и что она только что устранила со своего пути последнее препятствие.

Наступила осень, расцветив красными и золотыми огненными красками листву в садах, и Сифэн вдруг поняла, что утратила благосклонность Императрицы. Ее величество больше не звала ее к себе и для Праздника Лодок выбрала себе в свиту других дам. Сифэн мучительно переживала, что больше не чувствует на себе ее материнской заботы, но в то же время была обижена. В конце концов, это она, уничтожив госпожу Сунь, оказала Императрице неоценимую услугу.

– Ее величество знает, что госпожа Сунь начала вызывать у Императора раздражение, – сказал ей Кан. – Тем не менее она, должно быть, очень довольна, что впервые оказалась без соперницы.

– И всем известно, что дни госпожи Ман при дворе сочтены, – добавила Сифэн. Евнухи делали ставки в споре о том, какое решение примет Его величество: отошлет ли ее обратно в деревню или же сошлет коротать свой век в монастырь.

– По-моему, дорогая, глаза их величеств прикованы к тебе.

– Сомневаюсь. Император неделями не появляется в городе женщин, и от него даже нет никаких вестей.

Она чувствовала себя задетой, и ей неприятно было говорить об этом. Если бы он хотел повидать Сифэн, он бы, наверное, дал ей знать? Или появился под предлогом визита к своей супруге?

– Императрица вряд ли видит во мне соперницу. Но даже если это так, когда-то она относилась ко мне как к дочери. Она должна была дать мне возможность все объяснить, вместо того чтобы делать скоропалительные выводы.

– Царицы могут делать любые выводы на свое усмотрение. Многие поплатились за их выводы головами.

– Она может так поступить? – спросила Сифэн.

– Что, обезглавить тебя? – он пожал плечами. – Она оставила в живых госпожу Сунь, не так ли?

По мере того, как укорачивались дни, у Сифэн нарастали сомнения. По ночам она просыпалась с мокрой от пота подушкой: ее мучили ужасные видения госпожи Сунь, возвращающейся из своей водяной могилы. Иногда привидение с торжествующим видом нашептывало что-то на ухо Императрице, как будто они обе что-то замышляли, и Императрица улыбалась Сифэн кошачьей улыбкой наложницы. Госпожа Сунь умерла…А Шут? Возможно, догадка Сифэн была неверной. Возможно, таким образом она оставила в живых настоящего Шута. Она одержала победу над госпожой Сунь, но приблизило ли ее это к трону хоть на йоту?

Она проводила ночи в тягостной неопределенности, а дни – в одиночестве, занятая шитьем, в то время как всех прочих придворных дам Императрица приглашала к себе.

Когда наконец однажды утром ее позвали в спальню Императрицы, она была удивлена. Ее величество сидела в постели, подле нее на стуле примостилась седая согбенная старуха в простой одежде из хлопка, какую носят служанки.

– Заходи, Сифэн, – ласково произнесла Императрица, как будто между ними никогда не было и не могло быть никакого охлаждения. Она, казалось, была в прекрасном настроении, но бледность ее осунувшегося лица, ее болезненный вид свидетельствовали о тяжело переносимой беременности.

– Ты как раз вовремя, чтобы послушать историю. Я рассказываю ее ребенку каждый день, а когда она появится на свет, ее няня, Ама, поможет мне, тоже рассказывая ее.

– Она, ваше величество?

Императрица погладила свой округлившийся живот.

– Это будет девочка. Я слышу, как она разговаривает со мной. Она говорит, что она – та, которую я так долго ждала… которую все мы так долго ждали. А я, в свою очередь, рассказываю ей о том, кто она такая. Я рассказываю ей о Владыках-Драконах, которые сотворили наш мир, и о Царе Драконов, кровь которого течет в ее жилах.

Сифэн представила дитя, свернувшееся в животе у Императрицы, ее крошечное сердце, гоняющее по тельцу самую драгоценную живую кровь Фэн Лу. Но живую кровь можно легко добыть.

– И еще я рассказываю ей историю о двух влюбленных в Великом Лесу. Знаешь ее?

– Моя… тетка редко рассказывала мне истории, – голос Сифэн дрогнул, она не в силах была произнести слово мать. Много недель назад Императрица Лихуа, быть может, отозвалась бы на тоску в ее голосе. Однако теперь ее глаза и сердце были полностью сосредоточены на нерожденном младенце у нее в животе.

– В давние времена, – произнесла ее величество с мечтательным выражением, – когда драконы еще ходили по земле, жила-была царица, любившая свою дочь больше, чем все драгоценные камни ее царства. Она исполняла все ее желания, а в ответ просила лишь об одном: чтобы принцесса вышла замуж за того, кого ей выберут. Но принцесса уже отдала свое сердце бедному музыканту. Он пел как птица и научил ее понимать и любить песню, которую пели окружавшие дворец деревья. Она поклялась, что станет его женой, хотя он и просил ее отказаться от этой мысли, так как жил в нищете.

– Они придумали план: он спрячется в лесу, оставляя за собой след из фонариков, по которому она сможет его отыскать. Некоторые из фонариков будут задрапированы красной тканью, и именно их она должна будет держаться, чтобы найти его и присоединиться к нему. Но еще до того, как она выполнила их уговор, нареченный ей жених узнал об их любви и последовал за своим соперником в лес. Он убил его одним ударом меча прежде, чем музыкант успел задрапировать фонарики, и его кровь забрызгала один из фонариков.

Сифэн неосознанно подалась вперед, чтобы лучше слышать, но потом заметила, что за ней наблюдает Ама. На лице женщины появилась улыбка, на которую Сифэн не стала отвечать.

– Принцессу убедили, что возлюбленный отказался от нее, – продолжала Императрица Лихуа, – и что его нежелание оставить позади себя красные фонарики было способом отговорить ее следовать за собой. Поэтому она вышла замуж за выбранного ей матерью жениха, но стала очень печальной и молчаливой. Она приказала зажечь все фонарики в лесу и целыми днями бродила между ними.

– В один из дней она набрела на единственный красный фонарик, который ей до того не попадался. Она обрадовалась, поняв, что возлюбленный ее не отверг и хотел быть с ней. На ветку рядом с фонариком села серенькая птичка и стала насвистывать песенку, которую музыкант когда-то сочинил для нее. Из глаз птички текли кровавые слезы, и птичка знаками попросила принцессу выпить их, но та отказалась.

– Трижды приходила она, чтобы послушать птичку, и, слушая знакомую мелодию, все больше убеждалась, что птичка – это ее возлюбленный. Она рассказала обо всем царице, и та, зная, насколько несчастлива принцесса, посоветовала ей выпить слезы. Принцесса, увидев, что ее мать наконец уступила, попрощалась с ней. Она вернулась в лес и выпила кровавые слезы птички, после чего ее руки превратились в крылья, а волосы – в перья. Она взлетела на ветку возле красного фонарика, на которой сидел ее возлюбленный, и, говорят, они до сих пор живут там, соединившись в вечной любви.

Сифэн чувствовала огромное нервное напряжение. Сама по себе эта история была не более чем глупой сказкой, но ее по непонятной причине затронуло что-то в упоминании о фонариках в лесу, в этом было предупреждение.

Она прикрыла глаза, и перед ее мысленным взором замелькали живые образы: ароматы от клубящихся курений; водоем, наполненный неподвижными телами женщин, лишенных сердец; карта с изображением переодетой девушки с ногой, занесенной над краем обрыва. И фонарики, тысяча фонариков, до которых невозможно дотянуться. Но она не могла догадаться, в чем их значение и как они связаны с ней. В этом была тайна, в которую, как она чувствовала, ей необходимо было проникнуть.

Императрица Лихуа отослала служанку.

– Мне хочется, чтобы ты осталась и поговорила со мной, Сифэн, как это раньше бывало.

– Почту за честь, ваше величество.

– Бохай говорит, что я рожу здорового ребенка. Это настоящее чудо. Он удивлен не меньше моего, – сказала Императрица. Нежная удовлетворенная улыбка смягчила ее черты, казалось, она радовалась, что опровергла опасения врача.

– Дитя появится на свет в первые дни зимы, когда посольство отправится в горы. Возможно, я буду в состоянии проводить их и попросить, чтобы они помолились о здоровье принцессы.

– Я сделаю то же самое.

Однако Сифэн сама слышала пустоту в этом своем обещании. Она теперь не видела пользы в богах, которые так долго пренебрегали ею. Только один из них ответил на ее молитвы, и он заботился о ней, а не о каком-то избалованном молокососе, об отродье, даже еще не родившемся.

Императрица медленно кивнула, глядя на Сифэн так, как будто видела перед собой незнакомку. Она отпила из узорчатой чашки, держа ее обеими руками.

– Я терпеть не могу вкус нового снадобья, но Бохай не должен об этом знать. Это все равно что ругать кушанье в присутствии повара.

Наблюдая за отхлебнувшей еще один глоток Императрицей, Сифэн ощущала леденящую пустоту. Как будто ее величество оставила огромную брешь в ее сердце, которую ничем уже невозможно заполнить.

– У всех наших поступков бывают последствия, – сказала ей Гума. Даже – и, может быть, особенно, – если это расплата за то, как смотрел Император на Сифэн в вечер празднования дня рождения его супруги.

Судя по дрожи поставивших чашку на стол рук Императрицы, ее мысли текли в похожем направлении.

– Его величество увлекся тобой, – прямо сказала она. – Исчезновение госпожи Сунь, к моему удивлению, не слишком его огорчило, и он не единожды хвалил тебя в моем присутствии.

– То, что он помнит обо мне, свидетельствует лишь о его доброте и милосердии.

– Ты запоминающаяся женщина. Достойная внимания мужчин и даже Императора. И тебе уже девятнадцать, ты достаточно взрослая. Хочешь ли ты выйти замуж?

По ее глазам Сифэн видела, что она знала или, по крайней мере, подозревала, что Сифэн имеет какое-то отношение к исчезновению госпожи Сунь. Она определенно считала, что Сифэн займет место этой женщины; возможно, она даже надеялась на это, полагая, что сможет держать ее подле себя и приглядывать за ней, как ей годами удавалось это с госпожой Сунь.

– Я бы хотела выйти замуж, если меня посватает подходящий мужчина. Но я хочу быть женой, как вы. У госпожи Сунь были богатство и комфорт, но не брак, который подразумевает товарищеские отношения, союз равных.

Сифэн вспомнила и о госпоже Ман, оказавшейся в западне, принадлежащей одному мужчине и при этом тоскующей о другом.

– И ты считаешь, что этого заслуживаешь?

– Да.

Впервые с момента, когда Сифэн вошла в комнату, Императрица по-настоящему посмотрела на нее, не сосредоточиваясь на собственных размышлениях или на ребенке.

– Брак царицы не столь надежен, как ты думаешь. Супруг может отодвинуть ее в сторону в любое время, если он даже слегка недоволен ею. А за дверью всегда уже ждет подходящего момента кто-нибудь готовый к прыжку, – Императрица опустила глаза на свой живот. – Тэнгару годами предупреждали меня о враге, ждущем у моего порога. О замаскированной узурпаторше. Эта женщина, говорили они, постарается прервать мою династию с помощью тьмы и огня. Она выступит орудием древней вражды.

У Сифэн побелели костяшки на крепко сжатых руках. Гумины карты предостерегали против Шута, а тэнгару, похоже, предостерегали Императрицу против Сифэн. Таким образом, нет никакого сомнения, что Императрица Лихуа и есть Шут.

Шут. Она припомнила пронзительный свист чудовищной косы, разрубившей человека пополам, Сиро, вонзающего меч в ногу убийцы, чтобы спасти жизнь Вэя, и, по-видимому, также и ее жизнь. Не исключено, что ее величество серьезно отнеслась к предостережениям тэнгару. Возможно, она хотела руками убийц в масках уничтожить врага еще на подступах к ней. У Сифэн перехватило дыхание при мысли о том, как она когда-то мечтала быть дочерью этой женщины. Женщины, которая, может быть, хотела прикончить ее еще до того, как они встретились.

– Ты побледнела, – резко сказала Императрица Лихуа.

– Со мной все хорошо, ваше величество.

Сифэн старалась казаться спокойной, пока Императрица разглядывала ее как будто в поисках чего-то неподобающего в ее одежде или манерах. По-видимому, даже ее величество оказалась подвержена ревности и отчаянию, вроде тех, что преследовали госпожу Сунь. Она тоже была частью игры, в которой для женщин единственной надеждой удержаться на плаву было умение отодвинуть соперницу.

– Давай вернемся к нашей теме. Ты можешь остаться служить у меня, если решишь не выходить замуж, – Императрица сделала паузу. – У меня не было выбора. Я была единственным ребенком у своих родителей. Дочери могут править самостоятельно, если родители считают их подходящими для этого, но мои родители думали, что я слишком нежна и способна лишь на то, чтобы стать супругой Императора. Возможно, они были правы.

Слаба, иными словами. Сифэн было приятно чувствовать презрение к Императрице. Так легче было справиться с разочарованием, с тем, что у нее не оставалось надежды на любовь этой женщины.

– Но даже если бы у меня был выбор, я бы выбрала замужество. Есть что-то священное в объединении двух жизней, в любви, которую пара, создавшая союз, приносит в мир.

Сифэн отогнала от себя возникший перед глазами образ Вэя.

– Любовь и брак не одно и то же, ваше величество. Замужество может сделать женщину сильнее, но любовь ослабляет ее. У нее становится больше того, что можно потерять.

– Но в слабости ты находишь силу. Требуется немало храбрости, чтобы открыться навстречу другому человеку, – ласково сказала Императрица. – В любимого человека ты вкладываешь частицу своей души. Разве в том, чтобы выстрадать это, не содержится великая сила?

– Я не знаю, – тихо ответила Сифэн. – Может быть, и не узнаю никогда.

В лице Императрицы Лихуа вновь проступили материнские черты, хотя на этот раз она не взяла Сифэн за руку, как делала прежде.

– Я привязалась к тебе с тех пор, как ты здесь появилась, потому что я чувствовала, что твоя забота обо мне была искренней. Ты нуждалась во мне так же, как я нуждалась в тебе, никто и никогда при дворе не вызывал во мне таких чувств. Им всем нужно что-то от меня, а не я сама. Мы с тобой были честны друг с другом, насколько это возможно.

В ее голосе было прощание, и расстояние, на котором стояла от нее Сифэн, подтверждало это. Теперь между ними была пропасть, которую невозможно преодолеть.

Императрица указала на красивый бронзовый ларец в углу комнаты.

– В нем находится кое-что принадлежащее тебе. Открой его.

Сифэн повиновалась, с любопытством взяв в руки сверток, перевязанный золотым шнуром. Она онемела при виде завернутых в него драгоценностей: заколки для волос из золота и слоновой кости в виде цветущего дерева; ожерелья из переплетающихся драгоценных камней, сверкающих как капли крови; брошей, инкрустированных перламутром; и свитка в императорских цветах с несломанной алой печатью Императора Цзюня.

– Это подарки от его величества. Для тебя, – Императрица смотрела в стену остановившимся взглядом. – Их месяцами постоянно доставляли сюда, но я приказала евнухам приносить их ко мне. Я надеюсь, что ты простишь меня, и также надеюсь, что ты поймешь причину. Но совесть не позволяет мне откладывать это и дальше.

Сама того не желая, Сифэн почувствовала, что от боли в голосе женщины у нее защипало в глазах. Она сморгнула слезу, перебирая вещицы в свертке, пальцы ее задержались на императорской печати. Девочка, какой она была когда-то, которая могла понять этот скользкий ревнивый страх, теперь осталась лишь в отдаленных воспоминаниях. Эта девочка теперь исчезла, и Императрица тоже об этом знала.

Вот почему она простилась с ней.

Императрица Лихуа вновь сосредоточила все внимание на своем животе, как будто он единственный мог утешить ее.

33

В свитке содержалась просьба о чести встретиться с ней наедине. Просьба, а не приказ. Сифэн приняла приглашение, довольная тем, что Император обратился к ней уважительно. Она собрала волосы в незатейливый пучок, украсив их одной лишь заколкой из золота и слоновой кости, его подарком, надела платье простого покроя из золотистого шелка и отороченную мехом накидку, так как зимние дни уже становились холоднее.

– Ты обратил внимание, как на нас смотрят дамы? – спросила она у Кана, сопровождавшего ее в главный дворец через туннель Императрицы.

– Тут нет ничего удивительного. Ты выглядишь как царица.

Евнух отвесил ироничный поклон женщинам, глазевшим на них из окон Императрицы. Дамы нахмурились и спрятались за непрозрачными ширмами.

Казалось странным и одновременно естественным использовать вход Императрицы Лихуа, видеть, как игнорировавшие ее прежде евнухи почтительно приветствуют ее. Странно и естественно проходить через позолоченные залы, одетой в шелка, с украшениями из слоновой кости, в сопровождении верного слуги, слыша за спиной шепот и восхищенные возгласы.

– Знатные семьи тебя уже знают, – шепнул ей Кан. – Они размышляют, как себя с тобой вести: отвергнуть с презрением или добиваться твоей благосклонности.

– Если они умны, они сделают правильный выбор, – высокомерно произнесла Сифэн, и он улыбнулся ей в ответ. – Я собираюсь попросить Императора об одолжении. С тех пор, как госпожа Сунь покинула двор, господин Юй впал в немилость. Он теперь недолго будет предводителем Пяти Тигров. Я попрошу, чтобы ты занял его место.

Кан посмотрел на нее с торжествующей гордостью и поклонился до земли, как если бы она уже была Императрицей. Он еще не разогнулся, а она уже входила в покои Императора.

Вход в главный зал был задрапирован тяжелыми парчовыми шторами. Стражники, пряча усмешку, поспешили раздвинуть их для нее. Они, несомненно, ожидали, что из-за драпировок вскоре раздадутся характерные звуки, полагая, что она ничем не отличается от остальных женщин. Легко доступных и с легкостью отодвигаемых. В этом была их ошибка, и, если Император думал так же, он тоже ошибался.

Она позаботилась донести это до него своей скромной одеждой, быстрыми живыми манерами и сдержанностью поклона. Ни трепещущих ресниц, ни кокетливо склоненной головки. Она как равная посмотрела прямо в глаза Императору Фэн Лу.

Его величество указал рукой на одно из нарядно изукрашенных кресел.

– Благодарю за то, что вы пришли, мадам Сифэн. Садитесь, пожалуйста.

Его официальный тон идеально сочетался с ее манерами.

– Проницательный человек, – подумала она, присаживаясь. Затем, увидев, как блеснули его глаза, она поняла, что он заметил заколку из золота и слоновой кости у нее в волосах.

– Я велел принести нам чаю, – добавил он.

Он сел на расстоянии нескольких стульев от нее, тщательно оправляя складки своего простого темно-синего платья. Он выглядел так же, как во время их первой встречи: слишком мужественный, чтобы быть евнухом, слишком холеный, чтобы не быть, по крайней мере, аристократом, и слишком молодой и ненапыщенный, чтобы соответствовать ее представлениям о том, каким должен быть Император Цзюнь.

Внезапно Сифэн поняла, что он внимательно ее разглядывает, но не отвела глаз. Она опускала взгляд только перед вышестоящими, а его величество к ним теперь не относился.

– Вы художница? – спросил он с еле заметной улыбкой в уголках губ.

– Что вы имеете в виду, ваше величество?

– Вы изучаете меня, как будто собираетесь меня изобразить. Я подумал, что вы, возможно, не только поэтесса, но и художница.

Выражение его лица смягчилось, он показывал, что не ставит ей это в вину.

– Давайте. Нарисуйте картину, которая продемонстрирует, что вы обо мне думаете.

Сифэн настороженно посмотрела на него.

– Я не художница.

– Я подразумевал, что вы сделаете это с помощью слов, – в его глазах зажегся веселый огонек. – Вы, несомненно, умеете мыслить самостоятельно, вы, в отличие от придворных дам моей жены, не кланяетесь и не расшаркиваетесь. Давайте попробуйте.

– Я представляла себе Императора Цзюня совсем другим.

– Будьте осторожны, – его улыбка стала шире. – Не забывайте, у меня целая армия к моим услугам, так что будьте благожелательны, сравнивая меня с плодом своего воображения.

Она не удержалась от ответной улыбки.

– Я представляла себе крупного лысеющего мужчину с импозантной бородой, пахнущего утиным жиром и с вечно угрюмым выражением лица.

– Утиным жиром? – он громоподобно расхохотался.

Сифэн смотрела, как он трясет головой, все еще с улыбкой до ушей, и не могла поверить, что видит перед собой могущественного государя, хладнокровного завоевателя чужих земель. Он удерживал Фэн Лу в одной руке, а другой призывал к себе на службу тех, кто стоял ниже его, чтобы они помогали ему хранить страну. Но, несмотря на войны, которые он вел, несмотря на царства, которые он держал в повиновении, он умел веселиться так, как будто в жизни не знал никаких забот и тревог.

Он наконец унял смех.

– Расскажите тогда, что вы видите на самом деле. Что вы думаете обо мне сейчас? Можете ли вы описать, каков я есть на самом деле, судя по моей внешности и обстановке, меня окружающей?

Она в упор посмотрела на него.

– Это игра, ваше величество?

– Я люблю игры. А вы?

Его интонация была все так же приветлива, но улыбка сошла с его лица, и черты приобрели гранитную твердость. Тем не менее таким он ей нравился больше: его вид полнее отражал его истинную сущность; его очаровательные жизнерадостные манеры были, на ее вкус, чересчур обезоруживающими.

Сифэн снова внимательно его оглядела. Он по-прежнему напоминал ей хищную птицу, серебристую и изящную, идеальное сочетание мышц и перьев. У него были высокий открытый лоб и мягкие губы, но резкие линии носа и подбородка выдавали его истинный темперамент.

– И не беспокойтесь по поводу армии, – добавил он с веселой искоркой в глазах. – Я не велю им атаковать вас. Мне хочется услышать правду.

– Вы уверены, что весь мир послушен вашей воле. Любое ваше распоряжение должно исполняться неукоснительно.

– Так можно сказать про любого государя.

– В вашей жизни все очень четко, но при этом ваша душа отзывчива к искусству и красоте.

Император Цзюнь проследил за ее взглядом в сторону столика с коллекцией трубок, слишком драгоценных, чтобы их можно было доверить слугам. Он разложил их с математической точностью, так что кончик каждой из них находился на одной линии с остальными. Рядом с ними в столь же безупречном порядке располагались книги и свитки со стихами. Вся обстановка комнаты подтверждала ее предположение: он был скорее ученым, нежели воином.

– Продолжайте, – сказал он с непроницаемым выражением лица.

– У правителя нет времени для доброты. Он ничего не дает безвозмездно. Он не может себе этого позволить.

И он не назначает встреч, не имея цели. Она понимала, что эта аудиенция наедине была ему нужна, чтобы оценить, что она собой представляет, и ей необходимо было произвести на него впечатление своим острым умом, не ранив себя при этом чрезмерной остротой.

– Вы советуетесь с Императрицей по всем важным вопросам. Вы хотите, чтобы она чувствовала себя причастной к вашим решениям, даже если предмет обсуждения достаточно незначителен.

– Незначителен?

– Ваше величество в этом году заключили мирный договор с Камацу, другие правители недовольны им. К примеру, царица Даговада, которая поставляет для вашего войска прекрасных лошадей в обмен на вашу поддержку в войнах за восточные земли. Она и ее сестра, царица Камацу, не общаются друг с другом в течение уже очень долгого времени.

Уголки его рта поползли вверх, как во время их разговора в Праздник Любования Луной.

– Каким образом вам стали известны эти незначительные обстоятельства? Вы снова слушали разговоры евнухов?

Она не снизошла до ответа на этот вопрос.

– Царица не посмеет начать с нами войну. Она знает, что наше войско численно намного превосходит ее армию, тем не менее мы не можем позволить, чтобы она стала нашим врагом.

– Ее подданные выращивают лучших коней на континенте, – Император погладил короткую бородку. – Тем не менее в качестве контраргумента в споре она может созвать племена и посадить их на этих лошадей. Она все еще в состоянии выставить довольно многочисленное войско.

– В любом случае мы не можем настраивать ее против себя, так же как не можем нарушить договор с Камацу. Оба решения приведут к войне и разорвут торговые соглашения о покупке слишком важных для нас товаров. Нам необходимо сделать жест в сторону Даговада, показывающий, как высоко мы ценим дружбу с ними. Продемонстрировать, что мы уважаем царицу, но наши отношения с другими царствами касаются только нас.

Император Цзюнь, как она и предполагала, казался удивленным из-за использования ею слов «мы» и «наш».

– Поэтому вы устраиваете праздник в честь царицы и собираетесь послать к ней весной посольство с дарами вроде пряностей и древесины.

Сифэн подняла бровь.

– Это хорошее решение, ваше величество, и я думаю, что ваши советники сразу же с ним согласились. Тем не менее вы нашли время, чтобы узнать мнение Императрицы, зная, что она не скажет вам ничего нового по сравнению с тем, что вы и так уже решили. Умение поддерживать хорошие отношения – часть стратегической игры, и вы владеете им в совершенстве.

Его глаза засияли, и она тихонько выдохнула.

Некрасивая курносая служанка принесла чай.

Она споткнулась, от счастья оказаться в присутствии Императора вид у нее был одновременно восторженный и испуганный. Она не отрывала от него полных восхищения и обожания глаз, но он смотрел только на Сифэн.

Когда служанка вышла, он пересел поближе к Сифэн и настоял на том, чтобы самому налить ей чаю. Он передал ей чашку из тонкого фарфора, коснувшись пальцами ее руки.

– Могу ли я теперь рассказать вам, какой вы мне представляетесь?

Он изучал ее так же, как она его. Его блестящие влажные глаза, казалось, оставляли теплый след у нее на коже, однако, она сумела сохранить самообладание.

– Ваше величество вольны делать все, что только пожелаете.

– Я вижу гордую женщину, уверенную в себе и смелую. Возможно, немного замкнутую. Я слышал, что вы происходите из бедной семьи, но при этом вы разговариваете со мной на равных.

Когда он наклонился вперед, Сифэн уловила знакомый запах хвои и сандалового дерева, как будто она находилась посреди леса, а не рядом с мужчиной.

– Вы созданы для великих дел, и вам это известно. Так же как и я, вы понимаете, что богатство и происхождение ничего не значат, если человек не способен сам доказать, чего он стоит, – продолжая разглядывать ее, Император Цзюнь поставил на стол чашку с нетронутым чаем. – Я наблюдательный человек, Сифэн. Люди думают, что из-за своей молодости и положения, которое я занимаю, я не замечаю разных частностей. То, как глядит на меня ученый, спрашивающий себя, известно ли мне и заботит ли меня, что у его семьи осталась еда только на один раз, после чего им придется голодать. Или как мои министры шушукаются у меня за спиной о том, что мои приказания слишком суровы. Однако великими нас делают трудные решения. Благодаря им мы становимся тем, что мы есть.

Он сидел достаточно близко к ней, чтобы прикоснуться, провести пальцами по нежной коже запястья. Его умные глаза вглядывались в ее лицо, суть которого была скрыта бархатистой тьмой, но он не дрогнул от увиденного.

А потом в уголках его глаз появились морщинки, и перед ней опять оказался привлекательный мужчина с насмешливым взглядом, которого она однажды видела склонившимся над картой.

– Я тоже не могу похвастаться знатным происхождением. Я принадлежу к захудалому дворянскому роду из Священной Степи, и во мне имеется не более одной-двух капель царской крови, той, что, неразбавленная и чистая течет в жилах моей жены, – заговорил он снова. – Мой отец отправил меня ко двору в надежде, что я сделаю карьеру министра, но мой взгляд был устремлен выше. Не правда ли, я превзошел его ожидания?

Сифэн не удержалась от ответной улыбки. Они были похожи как два кусочка ткани, вырезанные из одной штуки материи: хлопок, стремящийся стать шелком.

– Вы сумели расположить к себе старого Императора.

– В достаточной степени для того, чтобы он назначил меня своим преемником перед смертью, завещав мне жениться на его вдове. Но я никогда не достиг бы таких высот, не будь у меня веры в себя. Я знал, что достоин этого, несмотря на низкое происхождение, – он пристально посмотрел на нее. – Моя душа чувствовала, что моя судьба – стать правителем этого царства. Судьба дала мне троих пасынков, никто из которых не желает принять корону, даже наследник не хочет этого. Вы верите в судьбу?

– Она управляет моей жизнью, – честно ответила она. – Я верю, что все в нашей жизни изначально предопределено, и наша цель состоит в том, чтобы делать каждый раз правильный выбор, который приведет нас в конце концов к осуществлению предсказанной судьбы.

Теперь его взгляд стал серьезным. Ей хотелось провести пальцами по его щеке. У нее никогда не было никого, кроме Вэя, ей и не нужен был никто другой. Но сейчас она с легкостью могла представить себе вкус его поцелуя, силу и властность, с которой этот мужчина будет целовать ее. Он перевел взгляд с ее губ на глаза, и ей стало любопытно, не задумывается ли и он о вкусе ее губ.

– Хотите знать правду? – прошептал он. – Даже по прошествии стольких лет у меня нет чувства, что здесь мое место. Моя кровь осквернена родством с обычными людьми. Я не являюсь прямым потомком Царя Драконов и не слишком истово поклоняюсь богам.

Сифэн опустила глаза, обдумывая правильный ответ, как будто его можно было отыскать в некоем пыльном уголке ее сердца. Но ответ не приходил. Он умер той ночью возле горячего источника, когда она отдалась тьме; теперь ее сердце заполняла одна лишь пустота.

– Моя семья никогда не была набожной, – сказала она. – Моя тетка… моя мать молилась только, если ей было что-нибудь нужно. И у меня никогда не было ощущения, что Владыки-Драконы слышат меня, как бы горячо я ни молилась, пытаясь через молитву найти в себе лучшую сущность.

– Я тоже стараюсь идти по этому пути. Через месяц я отправляю посольство в горы, но до сих пор не могу решить, о чем я должен просить. Мира и изобилия? Или как заставить людей думать, что я столь же благочестив, как моя супруга?

– Я знаю, о чем будет просить ее величество, – мягко сказала Сифэн.

– При этом она забудет попросить о здоровье для себя. Навязчивое желание непременно родить девочку преследует ее с первых дней нашего брака. Но ради нее я, конечно, тоже молюсь о рождении принцессы.

– А также о вашей роли любовника и супруга.

Император перевел свои красивые глаза на чашку.

– Супруга – да, но уже не любовника. Между нами никогда не было… огня, вроде того, о котором мы читаем в старинных стихах.

– В его взгляде Сифэн прочитала то же томление, что испытывала сама. Их руки, не соприкасаясь, лежали рядом, она чувствовала исходящий от него жар, его энергию.

Но раздался удар гонга, и Император встал.

– К сожалению, мне надо идти. Спасибо за компанию, Сифэн. Наша беседа доставила мне большое удовольствие.

Он медленно поднял руку и коснулся заколки из золота и слоновой кости у нее в волосах. От этого прикосновения она почувствовала покалывание в шее, как от множества острых иголочек.

К своему удивлению, поднимаясь со своего места, она ощущала разочарование. Ей не хотелось уходить от него.

– Благодарю вас, ваше величество, за честь быть приглашенной вами.

Проходя сквозь тяжелые драпировки на дверях, она чувствовала у себя на коже его обжигающий взгляд, ей казалось, что она оставляет позади частицу собственной души.

Но она знала, что очень скоро вернется за ней.

34

В течение нескольких следующих недель Император призывал к себе Сифэн почти каждый день. Вэй старался прятать ее от людей, ему хотелось, чтобы она принадлежала ему одному; Цзюнь, напротив, пользовался любой возможностью, чтобы продемонстрировать ее окружающим. Видя ее интерес к внешней политике, он начал брать ее с собой на различные советы и обсуждения, и ее удовольствие от участия в них свидетельствовало, что он не ошибся.

Как-то ей пришлось с едва скрываемым изумлением выслушать, как свора высокопарных сановников спорила о том, следует ли снизить налоги на поставляемый в другие страны шелк.

– Существуют способы вырабатывать дешевый шелк. Шелковичных червей кормят листьями ядовитого растения, и от этого они производят больше нитей. Это жестоко, но выгодно, – сказал один из министров. – Нам следует сохранять пошлины на высоком уровне, чтобы получать больше прибыли.

– Но если мы снизим налоги, спрос за границей будет выше, – не согласился с ним другой советник. – Конечно, это всего лишь уловка, и мы, таким образом, сможем поднять стоимость шелка…

– Люди на это не купятся. И мы потеряем деньги.

– В таком случае мы поднимем налоги на шелк у себя в стране и благодаря этому покроем издержки!

Сифэн не смогла сдержаться и насмешливо фыркнула. Все двадцать находившихся в зале государственных мужей возмущенно повернули головы в ее сторону, но Император Цзюнь, затаив в уголках губ усмешку, кивком приказал ей высказаться. У нее складывалось впечатление, что он привел ее сюда, чтобы устроить представление. Ну что ж, он его получит.

– Ваши споры нелепы, – громко сказала она, наслаждаясь видом их вытянувшихся лиц. – Единственно возможная вещь, которую вы должны предпринять, – это повышение пошлин на вывозимые за границу товары. Если вы снизите пошлины где бы то ни было, вы одновременно снизите налоги у себя в стране.

– Ваше величество, – сказал один из советников, делая вид, что не слышит Сифэн, – разумно ли допускать на наш совет посторонних? Мне неприятно задавать вам этот вопрос…

– Тогда не задавайте. – Цзюнь продолжал смотреть на Сифэн.

– Простите, господин?.. – пролепетал вельможа.

– Тогда не задавайте мне вопросов, – отрезал Император, – и дайте ей закончить мысль. Продолжайте, мадам Сифэн.

Она кротко сложила руки на коленях.

– Возможно, я кажусь вам посторонней, господа, но я теснейшим образом связана с торговлей шелком. Я была швеей, – сказала она, повысив голос, чтобы перекрыть гул негодующих голосов, – и я выросла, работая с шелком. Это скользкий материал, он требует специальных навыков и большого мастерства при шитье из него. Вот что я хочу сказать: наши люди лучше всех понимают в нашем шелке. Мы знаем, как с ним надо работать и каким образом придать ему дорогой и привлекательный вид.

Советнику хватило наглости картинно закатить глаза. Его имя Йе, припомнила она, сузив глаза и запечатлевая его облик в памяти. Она разберется с ним позже.

– Какое решение вы предлагаете? – Цзюнь, опустив подбородок, смотрел на нее, как если бы она была одним из его министров. Сейчас в его манере не было никакой игривости, лишь уважительное внимание, и Сифэн увидела, что на других мужчин это произвело отрезвляющее действие, насмешки прекратились.

– Сделайте цены на шелк доступными для наших швей и портных. Укрепите нашу экономику, дав работу беднякам. Если они в состоянии будут покупать больше материи, они принесут больший доход в казну.

Сидящие вокруг стола государственные мужи начали перешептываться, некоторые неодобрительно, другие – неохотно соглашаясь.

Министр Йе фыркнул:

– Это мягкосердечное дамское понимание политики…

– А затем, – переплетя пальцы, продолжила Сифэн, – заставьте их выплачивать более высокий процент от их возросших доходов в казну, как это делают крестьяне. Таким образом, они будут зарабатывать не больше, чем раньше, несмотря на то, что будут больше работать, а мы извлечем из этого выгоду.

В комнате воцарилась тишина.

Император Цзюнь поглаживал бородку.

– Что же касается иноземных купцов, удвойте пошлины. Если люди в состоянии покупать дорогостоящий шелк, они будут состоянии платить сборы. У них не будет выбора, – Сифэн спокойно посмотрела на их потрясенные лица. – У нас имеется монополия на шелк. Согласно императорским законам, перевоз шелковичных червей через границу нашего царства запрещен. Если они не будут покупать у нас, у них вообще не будет шелка.

Локоть Цзюня лежал на спинке ее кресла, его рука была так близко, что она чувствовала исходящее от нее тепло.

– Вы упомянули, что сами когда-то были бедны, – заметил один из престарелых сановников, разглядывая ее лицо. – Неужели вы готовы приговорить людей своего сословия к более тяжелой работе за то же вознаграждение? Это жесткий план.

Сифэн улыбнулась ему нежной улыбкой.

– Мягкость никогда не помогала наполнять казну, министр. Царскую или какую-либо другую.

Пользуясь тем, что комната наполнилась ропотом и спорами, Цзюнь, нащупав под столом ее руку с бешено колотящимся пульсом, стал успокаивающе поглаживать ее большим пальцем.

С этого дня он всегда брал ее с собой в совет. И это была первая перемена.

Второй переменой стала полная и окончательная потеря расположения Императрицы Лихуа. И по мере того, как дни становились короче и снег припорашивал землю, Сифэн стала замечать знаки других перемен.

К примеру, женщина, делившая с ней спальню, внезапно переехала в другую комнату, забрав с собой все свое имущество и оставив спальню в полное распоряжение Сифэн. В то же время занимающие высокое положение евнухи, прежде никогда не удостаивавшие ее разговором, начали относиться к ней с почтением и даже приглашать ее на свои небольшие вечеринки.

– Благодарю вас, но, к сожалению, не могу принять ваше приглашение, – благосклонно отвечала она им. – Я уже обещала Кану.

Так она показывала им, кто пользуется ее доверием: единственный евнух, даривший ей свою дружбу до того, как она приобрела расположение его величества.

– Ты так красиво умеешь поставить их на место, – поддразнил ее как-то Кан.

– Это умение, которому можно научиться. Теперь и ты должен его приобрести, поскольку ты стал важным человеком.

Император Цзюнь охотно выполнил ее просьбу дать Кану более высокую должность, соответствующую его возросшему влиянию.

Прогуливаясь по заснеженным садам, они повстречали Бохая, снова спешащего по аллее Императрицы в сторону ее покоев.

– На этой неделе Бохай навещает Императрицу каждый день, – заметил Кан. – Все ли с ней в порядке?

В эти дни Императрица Лихуа редко покидала постель, но если она все же выходила, то двигалась медленно, с нежной заботой поддерживая свой живот, чтобы не потревожить дитя.

– Как глупо, – думала Сифэн, – когда ребенок появится на свет, окружающий мир в любом случае будет наносить ей раны. Если только она не родится достаточно сильной, чтобы преодолевать боль, как Сифэн.

– Надеюсь, что у нее будет девочка. Мне, конечно, все равно, – быстро произнес Кан. – Но все-таки несправедливо так страдать ради всего лишь мальчика.

– Всего лишь мальчика. Знаешь ли ты, сколько женщин готовы убить ради всего лишь мальчика, – Сифэн следила, как Бохай входит в покои Императрицы. Мальчик – это безопасность, защищенность и уважение к выносившей его царице.

Дочь не научится ничему стоящему от Императрицы, чересчур мягкой и нежной, не имеющей представления о борьбе за существование. Она будет учить девочку всяким бесполезным вещам, вроде названий цветов и небылиц о звездах, или любви к свету фонариков. Она могла бы обладать огромной властью, родив трех сыновей царской крови, но не пожелала ею воспользоваться.

– У нее завидное положение. Она выполнила свою обязанность – родить наследников престола, а теперь, когда сыновья выросли, она может сосредоточиться на себе и на заботе о счастье Императора. Он никогда не променяет ее на другую женщину.

Она замолчала, осознав содержащуюся в ее словах иронию. Раньше она ненавидела госпожу Сунь за то, что та причиняла боль Императрице Лихуа, отняв у нее мужа. А теперь Сифэн идет по той же неверной дорожке.

– Нет, – сказала она себе, – не вполне по той же.

– Как поживает его величество? Я гляжу, его подарки становятся все дороже.

Сифэн искоса посмотрела на него.

– Вчера это была варварская скрипка, одна из всего двух, сделанных из сосны, растущей в Горах Просветления. За день до этого он подарил мне коробку цветочного чая с Летних Островов, думая, что чай может мне понравиться.

Невзирая на холод, евнух от восторга начал обмахиваться веером.

– Не забудь про красивое шелковое платье и еще про стеклянные цветы. Но главное, конечно, твоя свобода.

Он был бесконечно счастлив, что Сифэн, так же как Императрица и наложницы, имела теперь право в любое время покидать город женщин, единственным условием было иметь при себе евнуха в качестве защиты.

– А как насчет этого твоего друга?

– Что насчет него? – огрызнулась Сифэн.

Каждое утро она просыпалась с мыслями о Вэе, все усилия забыть боль не помогали. Она любила его, и она отреклась от него. Он выполнил свою роль и не мог больше быть ей полезен, настала пора отпустить его от себя. Ее будущим был Цзюнь, а не какой-то возлюбленный из времен детства; его возможности помочь ей воплотить свою судьбу примерно такие же, как помочь ей взлететь к звездам. Однако, как бы часто она ни напоминала себе об этом, ей больно было оттого, что уже несколько месяцев она не имела от Вэя никаких вестей. Об ее многообещающем романе с Императором было известно всем и каждому, и это не могло оставаться секретом для Вэя.

Она взяла Кана за руку.

– Извини. Я не хотела тебя обидеть.

– Ты не должна передо мной извиняться. Ты выше этого. Я упомянул его только потому, что он сегодня передал для тебя записку.

Он вытащил из рукава свиток и передал ей.

Сифэн взяла его со смешанным чувством страха и облегчения и прочитала короткое послание:

– Жди меня сегодня вечером в саду.

Здесь не было слов о любви, только одна лаконичная фраза.

– До чего же он, должно быть, меня презирает, – прошептала она, вспоминая их последнюю встречу в саду. – Ты ведь не винишь меня так же, как он, правда?

– За то, что ты хочешь для себя лучшего будущего? – евнух покачал головой. – Возможно, тебе не стоит ходить туда сегодня вечером, а может, и вообще лучше никогда больше с ним не встречаться, Сифэн. Ты теперь вознеслась над ним слишком высоко.

– Это то, чего он боялся больше всего на свете, – тихо сказала Сифэн. – Ему всегда хотелось спрятать меня и уберечь от опасностей.

– В таком случае ты можешь порадоваться, что сделала правильный выбор. Есть люди, умеющие воспользоваться случаем, а есть те, кто боится ухватиться за подвернувшийся шанс. Не дай им повиснуть у себя на крыльях.

Хидэки когда-то сравнил Императорский Двор с песчаной ямой. Сифэн находила это описание довольно точным, однако Хидэки не знал, что карабкаться по стенам этой ямы было легко. Единственное, что нужно сделать, – это выпустить шипы… позволить длинным смертоносным остриям вырасти из кожи. Нужно впиваться ими в других людей и карабкаться по ним, скользким от крови, потому что на вершине светит солнце и только это важно в одинокой и тошнотворной жизни.

Сифэн спрятала свиток в одежде. Кан был прав: она стала недосягаемой для Вэя. И все-таки она не перестала тосковать о нем, ей хотелось его увидеть, и она решила встретиться с ним, чтобы убедиться, что у него все хорошо. В конце концов, она обязана это сделать по отношению к другу детства, не более того.

Они проходили мимо полузамерзшего пруда, и Сифэн увидела свое отражение, оживившее стынущую воду рубиново-черными отблесками. Она остановилась, чтобы полюбоваться собой.

– Даже ты не можешь устоять перед собственной прелестью.

Сифэн лукаво улыбнулась в ответ:

– Если мое главное оружие – красота, то тщеславие – это оберегающий меня щит.

Кан жеманно улыбнулся и поднял обе руки в знак того, что не осуждает ее, и она вновь повернулась к своему отражению. С такой внешностью ее чарам не сможет противостоять ни один мужчина, у нее не может быть соперниц. Она не повторит ошибки Гумы и Минчжу. Из-за их слабодушия и жалости к себе Луну удалось ускользнуть; даже Императрица Лихуа терпела других «жен» своего супруга.

– Я никогда не потерплю возле себя наложницу, – пообещала она своему изысканному отражению. – Мой муж может ублажать себя чем угодно другим, но я буду его единственной спутницей и супругой, а прежде всего – царицей.

Она знает себе цену. Она вцепится в свою судьбу со всей присущей ей силой и решительностью и всех подчинит своей воле: каждого мужчину, которого она заставит встать на колени, и каждую женщину, которую она затмит.

Сифэн подняла лицо к солнцу, тепло от его лучей на коже было как обещание.

35

Шагая по туннелю в сопровождении Кана и еще троих евнухов, Сифэн плотнее закуталась в отороченную мехом шелковую накидку цвета сливы.

В спертом воздухе она распознавала теплую струю, поднимающуюся от горячих источников, и чувствовала их зов. Возможно, ей следует еще раз попытаться вызвать Гуму заклинаниями. Несмотря на произошедший между ними той ночью тяжелый разговор, Сифэн несколько раз пробовала войти в контакт с Гумой, спросить у нее совета. Она даже, невзирая на издержки, послала в родную деревню деньги и несколько полученных от Цзюня подарков. Однако, сколько бы курений она ни возжигала, сколько бы подарков ни отправляла, ответа от Гумы не приходило.

– Позже, – сказала она себе.

Первым делом ей следует выяснить, для чего Вэй захотел с ней встретиться.

Евнухи остались ждать ее у входа, и Сифэн вошла в дворцовый сад, пытаясь отыскать глазами знакомый силуэт Вэя. Она понимала, почему его записка была такой короткой и простой, без слов любви, но, тем не менее, это причиняло ей боль, в горле застрял ком. Она не заслуживала его любви ни сейчас, ни прежде, и теперь, очевидно, он это понял.

– Я здесь.

Обернувшись, она увидела смотрящего на нее из темноты Вэя. Он шагнул ей навстречу, но, вместо того, чтобы, как всегда, протянуть к ней руки, держал их за спиной. Они стояли друг против друга, как актеры в трагической пьесе.

– Рада тебя видеть, – она подвинулась ближе и хотела дотронуться рукой до его лица, но он вздрогнул и отвернулся. – Что произошло? Почему ты хотел со мной встретиться?

Он потер лоб, опустив глаза в землю.

– Через неделю я, по приказанию генерала, отправлюсь сопровождать посольство Императора. Она смотрела, как он ходит взад-вперед с судорожно сведенными плечами. В холодном воздухе от его дыхания поднимался пар, и он смотрел куда угодно, но только не на нее.

– Я рада за тебя, Вэй. Он, должно быть, очень тебя ценит, раз поручил тебе участвовать в такой важной миссии.

– Он сказал, что назначит меня капитаном, если я вернусь.

Сифэн на мгновение замолчала.

– Если ты вернешься? Сиро говорил, что вы все вернетесь через месяц.

– Нет.

Она ответила коротким огорченным смешком.

– Так когда же вы тогда вернетесь?

Вэй наконец посмотрел на нее, и она увидела, что он плачет. От этого он стал казаться меньше ростом, моложе, и смех замер у нее на губах.

– Я не вернусь.

Она проглотила застрявший в горле комок.

– Что ты имеешь в виду?

– Говорят, здоровье Императрицы ухудшилось, она не переживет этих родов. А когда ее не станет, ты заполучишь его, и твое пребывание в его постели станет законным.

Ее испугал его бесцветный надломленный голос. Это было непохоже на их давнюю ссору у Акиры, когда она чувствовала, как он отдаляется от нее, на этот раз он был уже на противоположном берегу с удаляющейся от нее спиной. Ей хотелось, чтобы он кричал от ярости, бил кулаком по стволу дерева, угрожал разорвать Цзюня на части. Таким был Вэй, которого она знала. Таким был Вэй, готовый драться за нее с богами на небесах.

Отчасти она чувствовала благодарность… облегчение. Оба они наконец-то знают правду. Между ними больше нет лжи, нет непонимания. Отныне они будут свободны друг от друга. Она станет Императрицей Цзюня, а Вэй заживет где-то вдалеке, там, куда она не сможет до него дотянуться.

Но другая часть ее души не хотела расстаться с памятью о его любви, о том, что когда-то он был для нее единственной звездой на сумрачном небе. И если этот свет покинет ее, в ней уже совсем ничего не останется от той девочки, какой она была когда-то.

Она заговорила тихим, полным отчаяния голосом.

– Я ни единого раза не была в постели с Императором. За кого ты меня принимаешь, за одну из его шлюх? Ты должен бы знать меня получше.

Он резко повернулся и придвинул к ней свое лицо.

– Должен? – прорычал он. – Знаю ли я тебя вообще, Сифэн? Расскажи мне, куда пропала госпожа Сунь? Никто не видел ее ни в Императорском Городе, ни в монастыре, ни в чайном доме, ни в трактире. Неужели она отправилась одна, пешком, поздней ночью в Великий Лес и сгинула там? Изнеженная и избалованная, она вдруг решила, оставив своего драгоценного сыночка, бежать сломя голову в чащу?

– В чем конкретно ты меня обвиняешь? – спросила она, не отодвигая от него своего лица.

– Я только знаю, что ты стала другой. Ты изменилась.

– Снова ты об этом! – насмешливо произнесла Сифэн.

– Ты превратилась в нее! – рычал Вэй. – Она все время жила внутри тебя, отравляя тебя своим ядом, подначивая тебя делать зло другим людям. Думаешь, я не знаю, почему ты меня не любишь? Потому что все это время тебя отравляла эта змея. Внутри тебя нет никакой твари, кроме Гумы.

У нее дыхание перехватывало от безнадежности и мучительной боли, которые она видела в его глазах. Они теперь никуда не исчезнут, что бы она ни делала, что бы ни говорила, и от этого понимания у нее щемило сердце. Она обвила его руками, его трясло, но он не отодвинулся.

– Я делаю все возможное, чтобы закрепить свое положение и чтобы быть в состоянии помочь тебе, если понадобится, – она сама почти верила в то, что говорила. – Неужели ты сомневаешься, что что́ бы ни случилось, где бы я ни была, я употреблю все свое влияние, чтобы и тебя возвысить?

– Но где в твоих планах мы – ты и я? Думаешь ли ты обо мне хоть в малейшей степени, когда все мысли у тебя заняты коварными планами и интригами? Как ты представляешь себе будущее, в котором мы можем быть вместе? Я совместного будущего для нас не вижу. Для меня это больше невозможно.

– Я люблю тебя, Вэй. Я люблю тебя насколько умею…

Он покачал головой.

– Этого недостаточно.

Она вцепилась в его одежду.

– Я никогда и никого не буду любить так сильно, как тебя.

– Невозможно иметь все сразу, Сифэн. Ты не можешь быть одновременно и с ним, и со мной. Он не станет делить тебя ни с кем, но и я не соглашусь на такое.

Впервые он осторожно, но твердо отодвинул ее от себя.

– Ты никогда не была моей, но ты будешь принадлежать ему. И я не стану спокойно смотреть на то, как ты связываешь свою жизнь с другим мужчиной. Даже если этот мужчина – Император. Даже если ты думаешь, что я могу тебе тут чем-то помочь.

Сифэн чувствовала, что теряет почву под ногами, что ей не за что ухватиться. Он был с ней честен, как, впрочем, и всегда. После всего, через что они прошли вдвоем, он уходит от нее навсегда. Она знала, что настало время отпустить его, но теперь, когда перед ней во весь рост встало реальное положение дел, ей казалось, что, расставшись с ним, она может умереть.

Ее охватила дрожь. А вдруг Гума ошиблась? Вдруг все, что они вдвоем надумали, было неправильно? Сифэн так сосредоточилась на желании стать Императрицей, что забыла о карте с изображением воина, которая обещала переплетение ее и Вэя судеб? Каким образом он может быть принесен в жертву, будучи одновременно неразрывно и навечно с нею связанным? Если он покинет ее, если эта часть предсказания изменится… что еще может измениться? Сбудется ли тогда ее судьба?

Вэй, видя происходившую в ней борьбу, медленно покачал головой.

– О чем ты думаешь, Сифэн? Что будешь наслаждаться жизнью с ним, а я останусь при тебе, наблюдая за тобой издалека и отправляя тебе любовные записки? До чего же ты себялюбивая и жестокая! До чего тщеславная!

Она взяла в ладони его искаженное мукой лицо.

– Ты знаешь меня лучше всех на свете, – с мольбой в голосе произнесла она. – Ты знаешь меня даже лучше, чем Гума, и все равно любишь меня. Мне никогда в жизни не найти такого, как ты. Я не могу отпустить тебя, Вэй. Ты принадлежишь мне.

– Ты говоришь мне это, – прошептал он, – но веришь ли ты сама сказанному? Придет время, и ты, возможно, даже не вспомнишь обо мне. Много ли тебе надо, чтобы забыть о моем существовании?

– Я тебя никогда не забуду.

По его мужественному лицу катились слезы.

– Тем не менее ты выбрала не меня. Глупо было с моей стороны отдать свое сердце женщине, которая никогда не станет моей. Я готов был на все для тебя, только бы ты меня любила.

Она все еще держала его лицо в ладонях, и он накрыл ее руки своими.

– Мы слишком долго играли с тобой в эту игру, любимая. Пора положить этому конец.

Он нежно отвел от себя ее руки и пошел прочь, его дыхание повисло в холодном воздухе призрачным паром.

Каждая клеточка в ее теле молила о том, чтобы догнать его, упасть к его ногам, умолять. Он всегда олицетворял в ее жизни постоянство. Как бы больно она ему ни делала, Вэй всегда был рядом, он всегда возвращался к ней. Потому она удерживала себя от того, чтобы не побежать за ним. Он в любую секунду может повернуть назад и заключить ее в свои объятия. В любую секунду он вернется и скажет, что все, что он ей наговорил, не имеет значения.

– В любую секунду, – говорила она себе, глядя на его исчезающую в ночной зимней мгле спину.

Она стояла и ждала в морозной тишине.

Он не вернулся.

36

Посольство покидало дворец ясным утром. Сифэн, щурясь от отражающегося от снега яркого солнечного света, наблюдала, как солдаты седлают коней. Императрица Лихуа отсутствовала после бессонной ночи, не было и ее супруга, занятого по военной части. Сифэн это было на руку, так как давало возможность сосредоточить все свое внимание на Вэе.

Он был занят, приторачивая к седлу свои пожитки; линии его подбородка затвердели, он намеренно не обращал на нее внимания. И, несмотря на то, что он все еще был здесь, ей стало больно, как будто его по живому оторвали от нее. Пока она флиртовала с Цзюнем и пила с ним чай, Вэй, мучаясь, собирался с силами для решающего разговора с ней. У нее разрывалось сердце от воспоминания о струящихся по его лицу слезах. Хотя Сифэн все еще сердилась из-за сказанных им слов, в глубине души она знала, что, говоря о ее жестокости, себялюбии и тщеславии, он был прав.

Ведя в поводу лошадь вдоль ограды, возле которой она стояла, к ней подошел Сиро.

– Я отправляюсь в горы, – сказал он с наигранной веселостью. – Молитесь о нашем благополучном возвращении.

– Как дела у Акиры? – стараясь быть вежливой, осведомилась Сифэн.

– У нее будет ребенок, – отвечал Сиро с полуулыбкой, и Сифэн вновь почувствовала болезненный укол. Почему у других людей все так просто в жизни и в любви? Если бы она вышла замуж за Вэя, она, быть может, тоже ждала бы сейчас его ребенка, и он бы ее не покинул.

– Осталось всего несколько месяцев, но ей было непросто все это время. Она плохо себя чувствует. Мне страшно не хочется уезжать, но у меня нет выбора.

– Его величество не позволил вам остаться с беременной женой?

Карлик вновь слегка улыбнулся.

– Не все из нас могут похвастаться влиянием на него.

Сифэн хватило совести покраснеть.

– Пока вас не будет, я каждую неделю буду посылать кого-нибудь проведывать Акиру. Обещаю, о ней позаботятся.

– А вы? – ласково спросил он. – О вас позаботятся?

Она взмахом ресниц смахнула слезы.

– Не так, как я привыкла. Теперь нет.

Он ждал, но Сифэн не могла продолжать. Она знала, что если она скажет что-нибудь еще, то заплачет, и ей не хотелось огорчать Вэя еще больше. Да и что она может сказать?

– Я любила его и изо всех сил оттолкнула от себя свое счастье.

Но Сиро, казалось, понял то, что она не смогла выразить словами. Он коснулся ее руки, и успокаивающее тепло его пальцев дало ей некоторую иллюзию утешения.

– Прощайте, дорогая, – сказал он мягко, и, когда он отвернулся, она на мгновение встретилась глазами с Вэем. Ей показалось, что она вот-вот упадет под его не оставляющим надежды взглядом.

Процессия повернула и выехала за дворцовые ворота, и среди отъезжающих находился человек, который более, чем кто бы то ни было, был достоен ее любви. Она представила, как они возвращаются и в их рядах насчитывается одним всадником меньше, представила, как она пытается отыскать глазами знакомую фигуру и не может. Никогда не сможет вновь увидеть его.

Она приложила к губам стиснутую в кулак руку, страстно желая, чтобы он обернулся.

– Мое сердце принадлежит тебе, – скажет она ему одними глазами так, что он увидит, он поймет, как ей тяжело. – Мое сердце всегда принадлежало тебе.

Но он, не оборачиваясь, смотрел перед собой, пока они не исчезли из виду. И она знала, что юноша, любивший ее, вплетавший полевые цветы в ее длинные черные волосы, оставил ее навсегда.

Госпожа Сунь не умерла.

Она определенно выглядела как живая. Нечто, содержавшееся в воде горячего источника, способствовало сохранности ее тела, и оно оставалось таким же свежим, как три месяца назад, когда Сифэн столкнула его туда. Со своим бледным умиротворенным лицом в ореоле угольно-черных волос и слегка приоткрытыми, словно ожидающими поцелуя, губами, она казалась просто спящей, лежа в воде.

Сифэн почти ожидала, что она в любую минуту может открыть глаза. Она вновь и вновь возвращалась в пещеру, проверяя, не проснулась ли наложница. По утрам она обычно просыпалась в холодном поту, воображая, что ночью это наконец случилось, что в следующий раз, придя в пещеру, она не найдет там госпожи Сунь, которая выйдет наверх, чтобы рассказать правду о произошедшем в ночь ее исчезновения.

– Неудивительно, что ты преследуешь меня, – говорила она наложнице. – В моей жизни это обычная история.

Боль от того, что Вэй оставил ее, никогда полностью не отпускала Сифэн. В этом состояла неопределенность ее собственной судьбы, которая с каждым днем вместо того, чтобы становиться яснее, казалась все более непрочной. Императрица Лихуа, несмотря на свою болезненность и слабость, продолжала жить. Женщина, которая, скорее всего, представляла наибольшую угрозу для Сифэн, – царица, к которой благоволили тэнгару, Шут – продолжала жить.

К этому добавлялось продолжающееся молчание Гумы, с которой Сифэн, несмотря на все старания, не могла связаться. Об этом свидетельствовали истощающийся запас курений и растущее число мертвых крыс в воде, но никакое количество живой крови не способно было вновь развеять отделяющую их друг от друга пелену тумана. Однажды она даже задумалась о возможности найти еще одно человеческое сердце, но риск был слишком велик. Кроме того, в то время, как госпожа Сунь была для нее угрозой и заслужила свою участь, Сифэн не находила оправдания для использования с этой целью чьей-то невинной жизни.

Что произошло с ее матерью? Быть может, Гума умерла в этом обветшалом доме, не имея рядом с собой никого, кроме служанки Нин, чтобы прийти на помощь? Одинокая и забытая, как и сама Сифэн.

– Нет, не одинокая, – раздался шепот. – Никогда не одинокая.

Но ей не хотелось сейчас разговаривать со Змеиным Богом, видя перед собой его проницательные глаза, поэтому она поднялась и вышла из святилища. Она вошла через ворота в город женщин, натягивая на уши меховой капор. Это был очередной подарок от Цзюня, которому хотелось встречаться с ней чаще раза в неделю.

Издалека пришли вести, что на другом континенте наемники захватили в плен второго сына Императрицы Лихуа. Наследный принц настаивал на том, чтобы лично отправиться на переговоры об освобождении брата, и Императору пришлось применить всю свою власть, чтобы удержать его дома. Младший принц был смертельно болен, и, если бы Наследный принц не послушался, Цзюнь рисковал потерей всех троих наследников.

– Как бы ты радовалась, – шептала Сифэн, обращаясь к слушающей ее из своей водяной могилы госпоже Сунь. – Если умрут все сыновья Лихуа, твой будет следующим в очереди к трону. Конечно, если на свет не появится четвертый законный наследник, которого благополучно родит Императрица Лихуа.

Над замерзшим садом уже опустилась ночь; Сифэн пропустила ужин и решила распорядиться, чтобы слуга принес ужин к ней в комнату. Может быть, Кан захочет присоединиться к ней. Заняв более высокий пост, он стал пользоваться большей популярностью, но, если она пожелает, он с радостью променяет азартные игры и сплетни, которыми заняты евнухи, на ее компанию.

На тропинке, ведущей к покоям Императрицы, она заметила двоих помощников Бохая. Одного из них, хорошо обученного молодого человека, Бохай согласился, по просьбе Сифэн, посылать раз в неделю в Императорский Город, чтобы навещать Акиру. Сифэн забавляло, что, сам того не зная, он таким образом заботится о собственной дочери.

Войдя в комнату, Сифэн отряхнула снег с плаща и капора.

– Эй, послушай, – позвала она стражника, – принеси в мою комнату еще свечей.

Но вышедшая из тени фигура не была евнухом. В руке у нее был длинный кухонный нож, чье лезвие поблескивало в тусклом свете, и Сифэн с трудом понимала, что происходит, когда кончик лезвия вонзился в нее один за другим три раза.

Распростертая на полу, она ощутила жжение и почувствовала, как из ран хлынула теплая кровь. Ослепляющая, рвущая на части боль пронзила грудь и плечо, и свет померк в ее глазах.

37

Придя в сознание уже в постели, Сифэн обнаружила, что у нее спущено платье с плеча, а само плечо перебинтовано. На повязке краснело пятно от просочившейся крови, и над Сифэн склонилась встревоженная придворная дама. Двое тихо переговаривавшихся в углу евнухов приблизились, видя по ее подрагивающим ресницам, что она сейчас откроет глаза.

– Как вы себя чувствуете, госпожа? – спросил один из них. – Бохай дал вам какое-то снадобье от боли перед тем, как отправиться к ее величеству.

Сифэн села в кровати и ощупала плечо. Лекарство, данное ей Бохаем, подействовало: в плече не чувствовалось острой боли, только тупо отдавало, когда она шевелила рукой.

– Со мной все в порядке.

Она спустила ноги на пол, увидев при этом на столе гору окровавленных бинтов.

– Где Кан? И еще: они нашли нападавшего?

– Кан шел к вам, – объяснил евнух. – Он увидел, как она на вас набросилась, криком позвал на помощь и побежал за ней. Прошел почти час, но они до сих пор не вернулись.

От слов «за ней» у Сифэн упало сердце.

– Кто это был? Кто так неловко пытался меня убить?

Евнухи переглянулись.

– Госпожа Ман. Она была пьяна, убежала босая по снегу, думаю, не составит большого труда ее поймать. Правду говорят, что она… не в себе. Мы слыхали, как она что-то выкрикивала на бегу, – добавил он, покраснев. – Не помню, что именно.

Сифэн подняла глаза к потолку.

– Так что же?

– Она к-кричала, что вам мало Наследного принца, поэтому вы, к тому же, стали новой… шлюхой его величества. И что вы настраиваете его против нее и требуете, чтобы он от нее избавился.

– Она обо мне чересчур высокого мнения. Я должна найти Кана. Я пойду одна.

Не обращая внимания на их протесты, Сифэн натянула толстый халат и в шлепанцах выбежала из комнаты в холодную темноту.

На свежевыпавшем снегу четко отпечатались две цепочки следов: одна – крупных и глубоких, другая – миниатюрных, оставленных босыми ступнями. Они вели к подземному ходу, перед входом в который не было стражи, и Сифэн охватило дурное предчувствие.

Она знала, куда они направлялись… как бы невероятно это ни выглядело, ведь ни одной душе она не обмолвилась ни словом о горячих источниках.

Пещера была ярко освещена зажженными фонарями, и в их свете перед Сифэн предстала сцена: стоящий к ней спиной Кан над распростертым на земле телом госпожи Ман. В руке он сжимал нож, и, подойдя ближе, Сифэн увидела на теле мертвой женщины множество колотых ран. Вспоротая грудная клетка напоминала цветок, острые лепестки ее ребер вздымались, как будто тянулись к невидимому солнцу.

Источник бурлил, на его поверхности лопались пузыри.

– Кан? – выдохнула она.

Чудовище обернулось к ней.

Ничто в его лице не напоминало ее друга. На нем застыло хищное звериное выражение, непристойная кроваво-красная прорезь рта изображала улыбку. Глаза не имели ни век, ни белков, это были две блестящие во тьме черные дыры. Перед ней был монах с лагерной стоянки, из ее снов, из кошмарного бронзового зеркала на рынке. Когда-то она думала, что, возможно, Гума отправила его за ней вслед, но как же она ошибалась: это существо не может быть подвластно человеку.

Сифэн не дрогнула, хотя у нее вспотели ладони, а сердце стучало так гулко и сильно, что она вновь почувствовала жгучую боль от раны в плече.

– Ты, – с трудом выговорила она, – ты был со мной все это время?

Чудовище глядело на нее не мигая.

– Я твой раб, темнейшая царица. Твой ревностный хранитель и наперсник, – сказало оно голосом Кана и указало на труп госпожи Ман. – А теперь я еще и твой охотник. Помнишь ли ты, когда видела меня в последний раз?

Закутанная фигура со сверкающими из-под надвинутого капюшона глазами, грубо раздирающая ребра госпожи Сунь…

– Ты слуга Змеиного Бога, – выдохнула она, и его отвратительный рот растянулся еще шире.

Он протянул вперед руки, и его длинные рукава заколыхались, как знамена войны.

– Так я выгляжу на самом деле. Мне приходится тратить свою магическую силу, чтобы выглядеть безобидным неуклюжим человеком. Я беру на себя этот труд во дворце, но мне хочется, чтобы ты знала… мне хочется, чтобы ты увидела меня таким как есть.

Она сделала неуверенный шаг вперед, и монах-чудовище положил на землю принадлежавший наложнице нож. Он учтиво отступил назад, чтобы Сифэн могла разглядеть тело. В смерти когда-то хорошенькое личико госпожи Ман напоминало высохшую сморщенную дыню. Кан нанес ей дюжину ножевых ударов в грудь, и хлынувшая кровь окрасила ее темно-синее шелковое платье в черный цвет.

Казалось, прошли годы с тех пор, как Сифэн, глядя на паланкин с госпожой Ман, который проносили через ее деревню, оплакивала свою судьбу.

– Я видел ее с ножом и знал, что она идет к тебе. Но я не успел ее остановить, – он опустился на колени. – Прости меня, моя царица, и прими ее сердце в качестве искупительного дара.

Сифэн закрыла глаза. Безжизненное личико девушки слишком напоминало ей о возможном повороте ее собственной судьбы. Тогда у себя в городке она мечтала оказаться на месте госпожи Ман. Если бы исполнилось ее тогдашнее глупое желание, она тоже могла бы стать наложницей, она также могла бы впасть в отчаяние, будучи связанной с мужчиной, который не любит и не ценит ее. Безнадежно тоскуя о другом, ощущая свою полную, абсолютную ненужность.

Но теперь Сифэн вертит Императором как хочет, а госпожа Ман мертва.

– Как щедра судьба, – думала она. – И как жестока.

Она наклонилась, чтобы закрыть глаза девушки, и почувствовала, как из-под жалости прорастает неутолимый голод, как он пульсирует в ее жилах.

– Расскажи мне все, – обратилась она к Кану.

– Я родился в бедной семье деревенского рыбака неподалеку от твоего городка, – тихо сказал он. – Когда мне было двенадцать, черная змея заманила меня в пещеру, как твою мать. Она превратилась в человека, который пообещал мне богатство и могущество, о каких я не смел и мечтать. Он предложил мне присоединиться к нему и его жрецам.

Кан рассказал о пещере, которая служила входом в огромный подземный мир. В этом мире были сырые леса, густые заросли с пряным запахом ядовитых цветов, пылающий океан горячее костра и острые как кинжалы горы, вонзающиеся в темноту. В этом лабиринтообразном мире находился дьявольский монастырь Змеиного Бога.

– Это отвратительное отражение небесного мира, – почтительно прошептал Кан, – противоположность всего доброго и светлого, уравновешивающая мироздание. Когда мне исполнилось пятнадцать, он выпустил меня из этого мрачного мира, чтобы я поступил на службу к Императрице и ожидал здесь тебя. Я притворялся слабым. Я позволил госпоже Сунь подвергнуть меня наказанию, чтобы все увидели, как безобиден и глуп толстый бедняга Кан.

Его губы растянулись в лишенную веселости улыбку.

Сифэн заглянула в его бездонные глаза.

– Я видела тебя на стоянке и на рынке.

– Когда пришло время, он поручил мне охранять тебя и сделать так, чтобы тебя приняли при дворе. Змеиному Богу известно, что у тебя есть могущественные враги. Кое-кто за стенами дворца так сильно хотел тебя уничтожить, что готов был, если представится случай, убить также и всех до единого твоих спутников.

У Сифэн кровь застыла в жилах.

– Убийцы, напавшие на нас в лесу и убившие двоих из свиты Сиро. Их послали за мной. Но кто их послал? Я думала, Императрица Лихуа…

– Это была не она, а сила более могущественная, чем любая земная сила. Это все, что мне известно. Змеиный Бог послал меня за тэнгару, чтобы они предотвратили неминуемую расправу в лесу и спасли тебя. Мне нужно было доставить тебя во дворец живой.

Так вот почему тэнгару отнеслись к их компании со страхом и недоверием.

– Демоны почуяли в тебе что-то странное, что-то неправильное. А следовательно, и во мне.

Кан усмехнулся.

– Эти ослы бахвалятся своими способностями в магии, когда на самом деле они бы подчинились Змеиному Богу в момент, если бы только он снизошел до того, чтобы испытать их, – его ноздри трепетали. – Моя царица, в подземном мире есть целая армия, темное войско из созданных им людей и тварей. При свете солнца они являются в образе черных змей, извивающихся в глубинах. И все они в твоем распоряжении.

От этих слов у нее по телу пробежали мурашки.

– Армия… в моем распоряжении?

Во рту монаха-чудовища открылась бездна, заполненная острыми зубами и алым языком.

– Ты – супруга, избранная Его Темнейшим Величеством. Он увидел тебя в песках времен и ветрах судеб. Он всегда ощущал твое присутствие, – сказал он. – Великая царица, которая поможет ему завоевать континент, тот, что должен был принадлежать ему с самого начала. Его знаком отмечены каждое царство, гора, океан. Этот заносчивый владычишко, назвавшийся Царем Драконов, и подумать не мог, что низкородный Владыка Сурджаланы окажется столь достоин этого титула. А Владыка Сурджаланы, Змеиный Бог, в свою очередь, мечтал о царице, достойной того, чтобы править бок о бок с ним.

Сифэн ощущала, как его слова обволакивают ее словно мягкие объятия.

Голод пульсировал у нее во всем теле, она высунула язык изо рта, облизывая губы, как будто они были вымазаны сладчайшей живой кровью. На мгновение где-то на периферии ее сознания возникло видение яблоневого деревца. Каким далеким казалось оно ей теперь, каким несущественным! Возможно, оно ей и не было предназначено, а может быть, она и сама этого не хотела. Она была избрана для чего-то гораздо, гораздо более великого.

– Он нашел ведьму на роль твоей матери и устроил твое появление на свет. Он снабдил ее курениями из змеиной кожи и черных пряностей и подбросил ей книгу со стихами как напоминание о том, что она его должница.

Кан продолжал рассказ, и перед мысленным взором Сифэн проносились образы: женщина, стонущая, лежа на забрызганной кровью траве, молящая о смерти, и рождающееся из ее чрева дитя.

– Когда она обучала тебя своему искусству, она, сама того не зная, попутно вселяла в тебя его дух. А ты позволила ему поместить внутри себя его мысли и силу.

– Но она отвергла его. Она сожгла его дары и отвернулась от него.

Монах-чудовище тихо рассмеялся.

– Она воображала, что освободилась от него, глупая женщина. Но ее душа принадлежала ему с момента, когда она приняла его учение. Даже если бы она выбросила гадальные карты в глубочайший океан, это ничего не изменило бы. Того, кто попал в его власть, он уже никогда от себя не отпустит.

– Значит, это правда, – выдохнула Сифэн. – Я говорила Гуме, что он мог руководить ею… руководить мною и моей судьбой все это время.

– Но ты сама сделала свой выбор, чтобы попасть сюда. Ты сделала все, чтобы попасть во дворец, одержать победу над своими врагами, предстать перед Императором Цзюнем. Ты сама, своими ногами пошла по этой темной дороге, как и надеялся Змеиный Бог.

Кан подвинулся к ней, его мертвые глаза мерцали.

– Он твой отец, твой возлюбленный, твой истинный царь и творец твоей судьбы. Он любит тебя так, как никто никогда не любил и никогда не будет. Каждое сердце, которое ты поглощаешь, каждая капля живой крови, которую ты пьешь, приближает тебя к нему. Тьма, которую ты ощущала в себе, была его защитой для тебя. Он будет с тобой всегда и навечно.

– Что он хочет, чтобы я сделала?

Чудовище склонилось к Сифэн, его ледяные пальцы гладили ее щеку.

– Стань величайшей Императрицей надо всем Фэн Лу. Укрепляй себя, используя сердца тех, кто ниже тебя, и позволь ему говорить и действовать через тебя. В обмен на это к твоим услугам будет все его могущество, – шептал Кан. – Есть лишь один истинный бог, и это он. Ты приобретешь власть над континентом, бросишь в бой свою армию, и вдвоем вы завершите дело, которое он начал. В этом твоя судьба. Именно этот замысел пыталась воплотить твоя нелепая мамаша, полагая, что это ее собственное желание.

Взглянув на водяное зеркало, Сифэн увидела плавающее в нем отражение Гуминого лица.

Лицо Кана исказила зловещая улыбка.

– Она была весьма полезна для Его Темнейшего Величества. Но теперь ее время подошло к концу, и тебе не следует больше о ней думать. Она выполнила свое предназначение.

– Что ты имеешь в виду?

Видение в водяном зеркале изменилось, теперь это был Вэй. Он скакал во весь опор на своем черном коне, как исчадие мира тьмы, сквозь Великий Лес, на пути к Гуме. В руках он сжимал сверкающий как свет луны меч и окровавленную хризантему – Воин с гадальной карты, чья судьба была переплетена с ее судьбой.

– Я использовал его, чтобы завоевать твое доверие, – сказал Кан. – Я устроил для тебя свидание с ним, чтобы ты стала относиться ко мне как к другу. И теперь он исполнит то, для чего был нужен. Он все еще любит тебя, честный дурак. Он думает, что может спасти тебя и что для твоего спасения необходимо прикончить Гуму. Он думает, что таким образом ты наконец освободишься.

Он впился в нее своими лишенными век глазами, и его следующая фраза была как острие, пронзающее ее тело.

– Он оставил посольство, чтобы убить твою мать.

– Нет, – вскрикнула Сифэн, панический ужас охватил ее горячей волной и вырвался из ее губ воплем. – Нет!

Рука монстра сжала ее плечо, как тиски.

– Мы ничем не можем ей помочь, и она нам ни для чего больше не нужна, – произнес он успокаивающе. – Ее время закончилось.

Гума, кормившая и одевавшая ее, отдавшая ей все, что могла, и научившая ее всему, что знала. Именно это мать делает для своих детей – учит их быть сильными и противостоять лишениям и жестокости жизни. Гума знала боль и страх, то это не помешало ей вырастить Сифэн. Я хотела, чтобы тебе принадлежал мир. Нежная, ласковая мать – в этом образе она представляла Минчжу и Лихуа – была не более чем ребяческой мечтой. У нее была настоящая мать, и Сифэн отказалась от нее.

– Почему? – всхлипывала она. – Почему я должна так страдать? Почему именно я всегда несу утраты, почему меня окружает тьма?

Она чувствовала себя опустошенной. Она покинула Гуму и теперь уже никогда не услышит от нее долгожданных слов о том, что она любит Сифэн. Вэй лишил ее этого, этот пылкий воин, так горячо ее любивший. Когда-то ее возлюбленный, он теперь превратился в ее смертельного врага.

– Вэй, – выдохнула она, и это звучало как проклятие. Она царапала пальцами землю, представляя, что вонзается в его золотистую кожу и рвет ее в клочья. Воин на карте держал в руке окровавленную хризантему… но чья была эта кровь?

Кан встал перед ней на колени, сжимая в руке нож наложницы.

– Ты стала избранницей Змеиного Бога и тьмы, и это делает тебя особенной, – сказал он низким голосом. – Это возвышает тебя над людьми. Почему же ты хочешь быть как все?

За его спиной в водяном зеркале она увидела свое красивое лицо. Оно постепенно превращалось в нечто отвратительное: морщинистая рябая физиономия, которую не пощадило жестокое время. Дрожа всем телом, она смотрела, как безжалостное водяное зеркало лишает ее красоты. Она была уверена, что Вэй не полюбил бы ее, не будь она красива. И она не смогла бы расположить к себе Лихуа, и Цзюнь не заинтересовался бы ею.

– Твоя красота – это то, что ты собой представляешь, и это все, что у тебя есть, – сказала ей однажды Гума. – Это твое единственное оружие.

– У тебя есть выбор, – голос Кана показался ей до боли знакомым.

Однажды Сифэн уже решилась принять помощь Змеиного Бога. Она позволила ему содействовать устранению госпожи Сунь. На этот раз он, в свою очередь, просил ее о чем-то, о том, что, в конечном итоге, пойдет на пользу им обоим.

Она может ответить ему отказом. Она может вернуться в свой городок, в нищету и безвестность. Она состарится в одиночестве и превратится в безобразную старуху, а тела наложниц навечно останутся прекрасными, в водах горячего источника на них не будет действовать время. И все пережитое ею, включая утрату Вэя и смерть Гумы, окажется бесполезной жертвой.

С другой стороны, Сифэн может принять его предложение, и тогда сбудется ее судьба, которую даже Гума не могла до конца осмыслить. Она сможет навсегда остаться юной и прекрасной, могущественной Императрицей и супругой Змеиного Бога, процветая за счет сердец своих врагов. Она может отказаться от остатков света в себе, света, который видели в ней люди и который, покидая ее, унес с собой Вэй. Она может полностью, без остатка отдаться тьме, отказавшись от себя прежней.

– Не противься мне, – эхом отозвался голос, так хорошо ей знакомый.

Она вновь должна была сделать свой выбор. И Сифэн выбрала.

– У меня нет намерения противиться вам, – сказала она.

– Почему ты хочешь быть как все? – повторил Кан.

И она согласилась с ним. Ее согласие было в том, как она сжала в пальцах рукоять клинка, как она вонзила его в грудь госпожи Ман и как сомкнула губы вокруг обжигающе горячего сердца наложницы. Каждый кусочек, который она от него откусывала, каждая струйка крови, вытекающая из ее ненасытного рта, делали ее особенной. Она стала чудовищем, невестой тьмы, и она поднялась навстречу своей судьбе, как будто навстречу кроваво-красному восходу наступающего дня.

38

Возвращаясь в покои царицы, Сифэн услыхала крики, доносившиеся из спальни Императрицы Лихуа. Возле ее дверей сновали горничные и придворные дамы с бледными лицами и округлившимися от страха глазами. Императорский лекарь, стоя в коридоре, отрывисто отдавал приказания своим помощникам, и те со всех ног кидались выполнять его поручения.

– Началось? Скоро мы увидим дитя? – спросила она у одной из дам.

– Нет, – последовал угрюмый ответ. – Ее величество отравили.

Рядом с ней возник Кан в его человеческом облике. И хотя у него было такое же, как обычно, круглое дружелюбное лицо, отныне, когда бы она на него ни посмотрела, она всегда будет видеть эти лишенные век глаза и чудовищную щель рта. Несмотря на пронзительные крики Лихуа, на лице его было бесстрастное выражение, из-под которого, впрочем, проглядывало удовлетворение.

Госпожа Сунь и госпожа Ман поплатились своей жизнью. И теперь следующей жертвой Кана, а следовательно, и Сифэн, будет Императрица – женщина, которая когда-то относилась к ней как к дочери.

Но ее огорчение и негодование быстро испарились. Лихуа – это Шут, а значит, ее следует удалить любой ценой. Никто с будущим, как у Сифэн, не смог бы позволить себе такие чувства, как сострадание и любовь, ведь речь идет о защите того, что по праву принадлежит ей. Любовь – это слабость. Гума была совершенно права.

– Это твоя работа? – шепнула она Кану.

– Я говорил тебе, что госпожа Сунь однажды обвинила меня в краже черных пряностей. Признаться, она подала мне идею. Позднее я зашел в аптеку к Бохаю и взял себе некоторое их количество, хотя, несомненно, я не позволил бы наложнице действительно поймать меня за этим занятием, – добавил он, хихикая.

Сифэн медленно кивнула. Если курить черные пряности в больших количествах, они могут вызвать длительный, похожий на смерть, сон, но, принятые внутрь, как в случае Лихуа, они превращаются в сильнодействующий яд. Кан постепенно отравлял ее величество в течение года или даже дольше, по-видимому, подсыпая ей яд в микроскопических, неопределяемых количествах. Сифэн вспомнила, как часто она замечала бледность Императрицы Лихуа, ее трясущиеся руки, отсутствие аппетита. В течение многих месяцев мало-помалу вещество накапливалось в ее теле, симптомы ухудшались… и вот результат.

Новый вопль прорезал воздух. Войдя вместе с Каном в императорскую спальню, Сифэн увидела ужасающую сцену. Императрица Лихуа была привязана к кровати с помощью простыней и покрывал. Глубокие красные царапины покрывали ее руки и ноги, это были явно следы ее собственных ногтей. Она скрежетала зубами, ее простыни были забрызганы кровью, горничные пытались поменять их, держась в то же время подальше от ее извергающего пену рта.

Она посмотрела на Сифэн, как будто увидела ее в первый раз. Она ничем не напоминала нежную мягкосердечную женщину, доверительно рассказавшую Сифэн о своем страстном желании иметь дочь. Сейчас это было дикое, неукротимое животное, ее глаза сверкали как у тэнгару. Огромный раздутый живот выглядел неестественно и почти неприлично на ее хрупком теле, и он затрясся вместе с ней, когда она заметила Сифэн.

– Убийца, – взвизгнула Императрица. – Ты меня отравила. Ты… отравила меня!

В исступлении она вывернулась из державшей ее простыни и высвободила руку. Она немедленно воспользовалась этим и стала ногтями расчесывать бедра и колени, оставляя при этом багровые царапины. Двое евнухов бросились к ней с новой простыней, извиняясь перед ней и одновременно приматывая к кровати ее руку.

Бохай стоял подле нее с выступившими на лбу бисеринками пота и толок в ступке какие-то листья.

– Вы должны успокоиться, ваше величество, – умолял он. – Я делаю лекарство, которое поможет вам уснуть.

Императрица металась и вырывалась из рук слуг, ее глаза лихорадочно блестели.

– Это она, это она, это она.

– Сифэн вряд ли могла сделать то, о чем говорит ее величество, – тихо, но твердо сказал Кан, обращаясь к Бохаю и мадам Хун. – Императрицу всегда охраняет стража, а при Сифэн безотлучно находятся ее собственные стражники, в том числе и я.

Бохай кивнул с извиняющимся видом.

– Ее величество слишком больны, поэтому она не отдает себе отчета в том, что говорит.

Он влил лекарство в рот Лихуа, голову которой поддерживал евнух. Спустя несколько минут Императрица перестала метаться и затихла. Ее голова склонилась в сторону, и все наконец немного успокоились.

– Теперь поменяйте простыни и принесите мне бинты, чтобы перевязать расчесы, – вытирая лоб, приказал горничным Бохай и затем вновь обернулся к Сифэн: – Как ваше плечо?

Сифэн уже забыла о своих ранах.

– Со мной все в порядке. Что случилось с императрицей?

– Я не знаю, – пробормотал врач. – Каждый день я собственноручно приготовляю ей лекарства. Я не позволял ни единой душе дотрагиваться до него, а всю еду, прежде чем подать для нее на стол, пробует слуга.

– Вы уверены, что ее отравили? – ломая руки, спросила мадам Хун.

Бохай огорченно кивнул.

– У нее все признаки отравления, которое продолжалось на протяжении длительного времени. Дозу наращивали очень медленно, постепенно. Все было очень умно продумано таким образом, чтобы я не мог распознать симптомы, пока не станет слишком поздно.

– Какой ужас, – прошептал Кан. – Помнится, Наследный принц обвинил госпожу Сунь в отравлении Императрицы перед тем, как она сбежала. Может быть, его обвинения были справедливы?

Сифэн одобрительно кивнула.

– Теперь, возможно, мы сможем понять, почему она оставила двор. Сейчас она, вероятно, находится где-то очень далеко, куда не может дотянуться императорское правосудие. (На самом деле в смерти она еще дальше.)

Врач поджал губы.

– Госпожа Сунь или кто-то другой, но это продолжалось месяцами… возможно, годами. В организме ее величества наблюдается явная несбалансированность элементов. Тонус кожи, рвота, судороги и потеря ориентации, – он вздохнул и повернулся к Кану. – Вы нашли госпожу Ман?

– К несчастью, она утопилась, господин. Я нашел ее наполовину вмерзшей в пруд. К сожалению, ее лицо было… – евнух посмотрел на Сифэн и мадам Хун, изобразив боязнь ранить их чувствительность. – Она чересчур много выпила. В исступлении она изуродовала себя ножом, но я узнал ее по одежде.

Сифэн спрашивала себя, кого он мог убить, чтобы выдать ее за госпожу Ман. По-видимому, какую-нибудь ничего не подозревавшую служанку, которой не повезло оказаться в неподходящем месте в неподходящее время. Еще больше жизней погублено, чтобы отвести подозрение от убийств, которые они совершили. Больше смертей, которые, как саван, скроют их вину.

Бохай тяжело вздохнул.

– Я осмотрю ее позже, когда закончу здесь. Императора надо поставить в известность, как только он проснется.

– Я позабочусь, чтобы ему немедленно сообщили, – пообещал Кан.

– Вам необходимо отдохнуть, – обратился Бохай к Сифэн. – Сегодняшней ночью вам пришлось достаточно всего пережить.

– Если б только он знал о том, что на самом деле мне пришлось пережить, – думала она, послушно покидая комнату.

Если бы он знал, что Сифэн, с которой он только что разговаривал, ничем теперь не была похожа на ту, которой он сегодня бинтовал плечо.

39

Император пришел к Сифэн сразу, как только освободился. Он отослал евнухов и осторожно, чтобы не потревожить раненое плечо, обнял ее. Его объятия казались ей одновременно странными и привычными: ощущение обвившихся вокруг нее рук, не принадлежащих Вэю, исходившая от них теплота у нее на спине – не его. И когда он отстранился, она, взглянув вверх на его лицо, на мгновение поразилась, что это не Вэй.

Он вгляделся в ее лицо и затем выругался, переведя обеспокоенный взгляд на ее перебинтованное плечо.

– Бедняжка, что тебе пришлось перенести! Благодарение богам, что она не сотворила чего-нибудь еще хуже.

– Мне ее жаль, – искренне сказала Сифэн. Последним жестом доброты с ее стороны по отношению к госпоже Ман было закрыть ей глаза, чтобы хотя бы в смерти оградить ее от необходимости взирать на этот бессердечный мир.

Цзюнь опустил руки, кажется, осознав, как близко оказались они друг к другу, и почтительно отступил назад.

– Бохай рассказал мне о том, что говорила тебе Императрица в горячечном бреду. Я прошу простить ее несправедливые обвинения.

– В этом нет вашей вины.

– Так ли это? – он обернулся к окну, за которым с ледяного серого неба непрерывно валил снег. – Иногда я спрашиваю себя, не я ли развратил этих женщин, просто будучи таким, каков я есть. Я потерял двух наложниц, а теперь могу также потерять свою жену. По-видимому, во мне есть нечто, что губит их, – он тяжело вздохнул. – Мой младший пасынок болен и умирает, а теперь я отправил своего наследника, Наследного принца, навстречу его смерти.

– Его высочество настаивал на том, чтобы самому участвовать в переговорах об освобождении своего младшего брата, – мягко сказала Сифэн. – Он сам мне говорил о том, как сильно беспокоится о среднем принце, сражающемся за морем. Он не остановится, пока не найдет его и живым не вернет домой.

– Он не сможет этого сделать.

– Но он очень убежденно говорил об этом на совете…

– Он не сможет этого сделать, – повторил Цзюнь и надолго замолчал, прежде чем снова заговорить. – Несколько месяцев назад я получил письмо. Его брат был убит взявшими его в плен наемниками. Они пришлют мне его голову как доказательство его гибели.

Сифэн смотрела на его напрягшуюся спину, на опущенную голову.

– Я скрыл это. Я не стал разубеждать придворных, включая и Наследного принца, зная, что он настоит на том, чтобы ехать, полагая, что его брат все еще жив. И теперь он плывет в сторону вражеской территории, чтобы спасти того, кого уже нет на свете, – у Цзюня побелели костяшки крепко сцепленных рук. – Скажи, Сифэн, я дурно поступил? Станешь ли ты теперь осуждать меня, зная, что я убил своего наследника?

Она молчала, но положила руку на его теплую спину. Его плечи поднимались и опускались в такт его судорожному дыханию.

– Он никогда не хотел наследовать трон. Не то чтобы он говорил об этом при мне, но мы все это знали, – Цзюнь помотал головой. – Но с тех пор, когда он прилюдно обвинил госпожу Сунь на Празднике Луны, я стал размышлять, не передумал ли он. Я знал, что он ее ненавидит из-за неуважительного отношения к своей матери. Но я заподозрил, что он, таким образом, и на меня напал. Возможно, он решил, что все-таки хочет стать Императором, и искал возможности опорочить меня и, в конце концов, изгнать.

– И поэтому его следовало уничтожить.

Перед ее закрытыми глазами проплыло мертвое лицо госпожи Сунь. Сифэн вполне понимала его – о, как она его понимала!

– У меня старая больная жена и двое пасынков – уже мертвых или умирающих. Со временем, если Лихуа не выздоровеет, я смогу выбрать себе молодую Императрицу, которая родит мне сыновей одной со мной крови, которые станут моими наследниками. Наследный принц оставался последним препятствием у меня на пути.

Сифэн подошла ближе и обвила вокруг него руки, прижавшись щекой к его спине. Возможно, она никогда не будет по-настоящему любить этого мужчину, как и он ее, но они нужны друг другу – две безжалостные души, ведомые судьбой.

– Вы сказали мне однажды, что трудные решения делают нас великими, – мягко заговорила она. – Я не откажусь от вас из-за того, что вы поступаете так, как должны. И вы спасли Наследного принца от его участи, так как он никогда не хотел становиться Императором.

Он разнял свои руки и накрыл ими ее ладони.

– Порой бывает необходимо совершать сомнительные поступки, чтобы исполнить волю небес, – сказала Сифэн, думая о том, что сотворила сама. – Но, теряя, мы можем найти себя. Мы берем то, что принадлежит нам, и находим утешение в тихой гавани среди смертей и разрушений.

Цзюнь обернулся, взял ее лицо в ладони и поцеловал ее. Она не чувствовала страсти в его объятиях, как это бывало с Вэем. Но в его поцелуе было обещание, как и в его подарках. Сифэн воспринимала их как должное, как плату за услуги, которые она будет оказывать ему в качестве жены. Это были деловые отношения, взаимовыгодная сделка: он возведет ее на трон, а она возвысит его царство с помощью своей красоты и коварства. Их поцелуй скрепил договор.

Император провел пальцем по ее щеке.

– Тебе следует иметь собственное хозяйство и покои, так будет безопасней. Евнухи обустроят для тебя нижний этаж.

Нижний этаж.

Он даже не посчитал нужным упомянуть имя госпожи Сунь, и она посчитала это правильным.

Наложницы и Императрица Лихуа остались в прошлом, а Сифэн была его будущим.

40

В день возвращения посольства у Императрицы начались роды. Раздался первый удар гонга, призывающий к завтраку, но в царских покоях, где все были охвачены страшной суетой, никто не обратил на него внимания. Несколько евнухов отправились с известием к его величеству, а повитухи принялись за работу. Они выпроводили всех придворных дам, оставив при себе только нескольких служанок, чтобы те снабжали их горячей водой и чистыми простынями.

Сифэн, в любом случае, предпочитала держаться от всего подальше. Она закуталась в меха и вышла прогуляться рядом со своими покоями, внутри которых все еще трудилась целая армия евнухов и ремесленников. Она велела им уничтожить всю обстановку внутри и, прежде всего, золотую ванну, а затем обставить покои новой мебелью. Император дал ей право, невзирая на расходы, воплощать любую свою прихоть, и главным ее желанием было уничтожить все, включая любую мелочь, что могло бы напоминать о некогда жившей здесь госпоже Сунь.

Прогуливаясь, она поймала себя на том, что бессознательно ломает руки, выпростав их из-под теплой накидки. Она не могла понять причину своего беспокойства. Стоял ясный зимний день, впервые за всю неделю на небе засияло солнце. В ее покоях вот-вот будут закончены работы. И, наконец, Император Цзюнь пожелал, чтобы она восседала с ним рядом на завтрашнем пиршестве, как будто она уже стала его супругой.

– Чудесный день, – громко произнесла она, но эти слова не помогли умерить ее странное возбуждение.

Было что-то зловещее в этих прозрачных небесах, пении птиц и насыщенном ароматами цветов воздухе, хотя сейчас, среди зимы, весна была не более чем полузабытым воспоминанием.

Гума всегда говорила, что решения приходят вместе с ответственностью за них. Любой выбор, даже по незначительному поводу, имеет последствия. Сам воздух рождал в ней какое-то смутное чувство, наподобие того, что вызвал у нее в свое время рассказ императрицы Лихуа о тысяче фонариков. Чувство, что нечто, над чем она не властна, подчинило себе все вокруг. Как будто она столкнула вниз с горы тюк сена, и теперь, несмотря на все усилия, никогда уже не сможет его поймать. Она сделала свой выбор, и последствия его начали сказываться, хотя она еще не знает, какими они будут для нее.

Появился Кан в мрачном темно-коричневом одеянии, соответствующем образу монаха-чудовища, каким она теперь его знала.

– Посольство уже прибыло к воротам Императорского Города. Хочешь ли ты, чтобы я тебя сопровождал?

– Конечно, – легко согласилась она. Она привыкла к его искусно придуманному непритязательному образу, умело маскирующему его истинную сущность. В определенном смысле она ведь и сама делала то же самое. Она позвала двух других евнухов и в их сопровождении направилась по переходу Императрицы в сторону главного дворца.

– С тобой все в порядке? – спросил Кан.

Смутная тревога пульсировала в ней как напоминание о старой ране, и она думала, что это может быть связано со все еще незажившим плечом.

– У меня все прекрасно, – ответила она, но к тому моменту, когда они вышли на дворцовый балкон и увидели вереницу всадников, проезжающих сквозь ворота, Сифэн уже не сомневалась, что ее волнение было отчасти связано с прибытием посольства.

До этой минуты она не осознавала, что в ней все еще жила надежда на возвращение Вэя. Возможно, к надежде примешивались страх и понимание, что они никогда уже не смогут вернуться к прежним отношениям после того, как он лишил ее матери.

Она наблюдала, как солдаты спешиваются с лошадей, болтая и смеясь, радуясь возвращению домой после долгих месяцев отсутствия. Сифэн заметила Хидэки на черном даговадском коне с сидящим позади него Сиро. Она помахала им в ответ на их приветствие, но глаза ее были прикованы к воротам, она вглядывалась в лицо каждого проезжающего через них всадника. Она ждала, задержав дыхание, но Вэя не было среди них. Она почувствовала холод во всем теле, и прохладный зимний воздух был тут ни при чем; она думала, что наконец поняла, что такое настоящая любовь. Она подобна захлопнувшимся челюстям крокодильей западни, ножу, вонзившемуся ей прямо в сердце. Подобна мгновенной утрате всей своей жизненной силы.

Он выполнил свою угрозу. Он покинул ее навсегда.

К ней подошли Сиро и Хидэки, и она с трудом выдавила из себя приветливую улыбку в ответ на их поклоны.

– Я рада вашему благополучному возвращению, – сказала она.

– Мне понравилось путешествовать, – сердечно отвечал Хидэки, но Сиро не мог дождаться, когда мы вернемся.

Сифэн посмотрела в распахнутые глаза Сиро, в них читался вопрос.

– У Акиры все хорошо, – успокоила она его. – Дважды в неделю я посылаю к ней помощника Бохая. Он дает ей укрепляющее средство, чтобы улучшить аппетит и сон, и она неплохо себя чувствует.

– Спасибо, Сифэн, – сказал он хрипло. – Если позволите, я пойду к ней прямо сейчас.

– Да, конечно, – с удовольствием ответила она, и он, попрощавшись, ушел.

Хидэки затряс бородой.

– Вэй просил вам кое-что передать, – он полез за пазуху и извлек на свет завернутую в кусок материи вещицу. – Он проехал с нами полпути через Великий Лес, а затем свернул на запад. Он сказал, что хочет обрести покой.

Покой через смерть моей матери. Сифэн взяла в руки предмет, ненавидя себя за надежду на возвращение убийцы своей матери. Под тканью оказался плоский отполированный камень, круглый, как шляпка гриба. У него и цвет был, как у гриба, но, разглядев его поближе, она заметила в нем голубые, золотистые и пурпурные вкрапления. Он был красив, как упавшая с неба звезда.

Хидэки смотрел на нее с состраданием.

– Вэй нашел его на руинах монастыря и попросил меня передать его вам как память о нем. Мне кажется, он решил стать монахом.

Она с горечью разглядывала камень.

– Вэй – монах? Я не могу вообразить менее подходящего для него занятия.

Обет молчания, молитвы, простая пища. Тем не менее он всегда хотел простоты, не так ли? Это она желала большего.

– И у меня есть для вас еще кое-что. Он прислал это позже с посыльным, когда посольство возвращалось обратно через лес.

Еще до того, как Хидэки передал ей их в руки, она уже знала, что это будет: девятнадцать прямоугольников из дорогого золотистого дерева, перевязанных полоской грубой ткани, выгравированные на них изображения были ей знакомы как линии на собственной ладони.

Она закрыла глаза и покачнулась, прижимая к себе Гумины гадальные карты.

Высохшее поле, умирающий конь, мужчина с вонзенным в спину ножом.

Хидэки назвал ее по имени, и его голос звучал как будто издалека.

Лотос, открывающийся навстречу луне, карающий воин, Императрица с распущенными волосами.

– Сифэн? – с тревогой повторил Хидэки.

И переодетая девушка с глазами, устремленными к звездам, и отмщением в сердце…

– Гума ни за что не отдала бы эти карты, будь она жива.

Сифэн прижала колоду к сердцу. Еще один человек, потерянный для нее. Человек, которого уже не вернешь.

Хидэки вертел в руках рукоять меча, переминаясь с ноги на ногу.

– Мне очень жаль. Иногда те, кого мы любим, покидают нас…

– а иногда мы покидаем их, – перебила его Сифэн, пряча вещи в складках одежды. Она не желала выслушивать общие фразы с пресными утешениями, даже если они были продиктованы самыми лучшими побуждениями. Вэй и Гума оставили ее, и этим было все сказано.

– Вы по-прежнему собираетесь возвратиться в Камацу весной?

Видно было, что воин благодарен за перемену темы разговора.

– Я собираюсь. Мы слишком долго были вдали от дома, и мое сердце тоскует по открытому морю. Сиро надеется убедить Акиру, что там будет лучше растить ребенка; весной море спокойнее, и женщине с младенцем легче будет перенести путешествие.

Представив их всех, уплывающих прочь, Сифэн почувствовала свое безнадежное одиночество. Счастливая семья, последнее звено, связывающее ее с той девочкой, какой она была когда-то и никогда уже не будет вновь.

– Мы обязательно устроим обед в вашу честь, – пообещала она с натянутой веселостью. – Вы будете у нас почетными гостями.

Но даже после того, как они простились и евнухи сопроводили ее обратно в город женщин, тревога не оставляла ее. Она вышла с рукодельем на балкон в надежде, что ледяной воздух поможет ей успокоиться, но необычное для этого времени года птичье пение не давало ей сосредоточиться, и она сдалась. Она провела день, бесцельно прохаживаясь взад-вперед по саду, и с каждым ее шагом камень Вэя и Гумины карты давили на нее все тяжелее.

Этим вечером Кан с мягкой настойчивостью сопроводил ее в обеденный зал.

– Ты должна что-нибудь съесть. За весь день я ни разу не видел, чтобы ты хоть что-нибудь взяла в рот.

– Я не голодна, – отвечала она, и в эту минуту оглушительный грохот заставил замолчать всех присутствующих.

Эти звуки издавали все до единого гонги в городе женщин: радостный ритмичный стук, которому эхом отзывались гонги из главного дворца. Ритмичный стук, состоящий из пяти ударов, повторился пять раз, и затем все смолкло. Все по-прежнему молчали в ожидании. Однако, когда и спустя несколько минут ничто не прервало тишину, движение и разговоры возобновились.

– Родилась принцесса, – прошептал Кан. – Если бы родился принц, мы бы услышали фейерверк. Ее величество, должно быть, вне себя от радости.

Сифэн молчала, ее переполняли эмоции. Злость и обида смешивались в ней с невольной радостью за Императрицу Лихуа, которая так горячо мечтала об этом ребенке, но к этому чувству примешивалось отчаяние, ибо она знала, как мало времени отпущено матери и дочери, чтобы быть вместе. Сифэн сама ни разу не притронулась к яду, но выбор, ею сделанный, – и тьма, которой она посвятила свою душу, – уже сами по себе могли отравить лекарство Императрицы.

Жизнь за жизнь. Потеря Гумы за потерю Императрицы.

Матери и их любовь так легко уходят от нас.

Одна из придворных дам подошла к ней.

– Нас всех зовут в покои Императрицы, чтобы засвидетельствовать почтение Императрице и ее дочери.

– Значит, она жива, – прошептала Сифэн. Императрица пока еще не умерла ни от яда, ни в родах.

Однако, увидев ее, Сифэн подумала:

– Она чудом осталась на этом свете.

В лице Императрицы не осталось и следа былой красоты. Но, несмотря на то, что она казалась белее шелковых подушек, на которых лежала ее голова, взгляд ее излучал непередаваемое счастье. Она прижимала к себе крошечный шевелящийся сверток, издававший слабый писк. Кровать была застелена чистым покрывалом, вокруг бесшумно сновали слуги со скомканными простынями в руках.

Мадам Хун зажгла ароматические палочки с запахом гвоздики и вручила их каждой из дам, стоящих на коленях у постели ее величества. Она начала, а остальные подхватили краткую молитву о здоровье и даровании счастливой судьбы принцессе и, хотя Императрица улыбалась, она ни на мгновение не отрывала глаз от лежащего у нее на руках ребенка.

– Поздравляем, и да благословят боги ваше величество и ее высочество, – бормотали они.

Императрица Лихуа заговорила слабым голосом, почти шепотом:

– Спасибо за ваши добрые пожелания. У меня чувство, как будто я проснулась и увидела, что нахожусь на небесах.

Она снова улыбнулась, и Сифэн поняла, что ошибалась. Красота Лихуа никуда не делась. Она была по-прежнему прелестна, но в более пастельных, спокойных тонах; на смену давно ушедшему лету пришла дымчато-серая осень.

– У меня появилась дочь, о которой я так бесконечно долго мечтала. Мы были в разлуке в течение всей моей жизни, моя радость, но теперь я знаю, для чего живу. Боги ответили на мои молитвы.

Императрица осторожно подвинулась, чтобы присутствующие смогли разглядеть новую принцессу Фэн Лу. Сифэн увидела выглядывающее из одеяльца бледное круглое личико с пухлыми щеками, плотно зажмуренные глаза и крошечные красные губы. Из-под одеяла выпростались несколько драгоценных, искусно вылепленных пальчиков, а над сморщенным лобиком чернели прямые волосы.

– Это Нефрит, – Императрица Лихуа окинула свою дочь лучистым взглядом. – Белый Нефрит – я назвала ее так, потому что она столь совершенна и драгоценна для меня. Ее кожа чиста и бела, как снег зимой.

– Она прелестна, ваше величество, – сказала мадам Хун, и Сифэн впервые услышала искреннее чувство в ее сердитом грубом голосе. – Принцесса царской крови во всех смыслах этого слова.

Стоящий при дверях евнух возвестил о приходе Императора Цзюня, и Император вошел в спальню. На его красивом лице лежала печать усталости, но глаза сияли, когда он склонился над своей супругой и ребенком. Он тихо сказал несколько слов Лихуа, потом провел пальцем по атласно-гладкой щечке младенца.

На мгновение Сифэн представила себя на месте Императрицы, но с крошечным сыном на руках – наследным принцем, в котором течет ее кровь. Никогда прежде она не воображала себя в роли матери – младенцы казались ей слишком беспомощными, слишком зависимыми – но сейчас она видела себя в этой постели со склонившимся над нею, улыбающимся ей – своей супруге, своей Императрице – Цзюнем. Ее ребенок будет законнорожденным сыном, продолжателем его династии, о котором он так долго мечтал. Он будет проводить с ними целые дни, невзирая на важность всех прочих дел, и его интерес к ним не угаснет, как это случилось сейчас. Он уже отвернулся от Лихуа и Нефрит, приласкав их на прощание.

– Продолжайте сообщать мне о состоянии здоровья ее величества, – велел он упавшему перед ним ниц евнуху, после чего покинул комнату.

Императрица казалась безмятежно равнодушной к его безразличию и даже не заметила, как придворные дамы покинули спальню. Сифэн еще с минуту понаблюдала за ней и ее дочерью, заметив, что даже дышат они обе в такт. В сердце у нее пробудилась старая боль – тоска о чистой, всепоглощающей любви, не прячущейся и ничего не просящей взамен. Принцесса Нефрит еще ничего не совершила, она едва появилась на свет, но у нее уже были могущественный отец и готовая умереть за нее мать. Ей безраздельно принадлежала любовь Лихуа, и в ней текла унаследованная от Императрицы царская кровь, а у Сифэн никогда не будет ни того, ни другого, независимо от того, сколько еще сердец она съест.

– Все эти вещи, что мне пришлось совершить, чтобы быть здесь, – подумала она с внезапной, доводящей до сумасшествия ненавистью. Она лгала и несла потери, жульничала и убивала, а это крошечное, беспомощное и слабое создание безо всяких усилий со своей стороны родилось принцессой.

Лихуа резко подняла голову, как будто прочитав ее мысли. Безмятежное выражение ее лица резко контрастировало с лицом пронзительно визжавшей женщины, обвинившей ее в отравлении.

– Сифэн, останься на минуту, я хочу с тобой поговорить. На прошлой неделе я была очень больна. Я не отдавала себе отчета в том, что говорю.

– Вашему величеству нет нужды извиняться…

– Я не извиняюсь, – ответила Императрица с едва заметной улыбкой. – С некоторых пор я чувствую, что твое отношение ко мне изменилось. – Она вгляделась в лицо Сифэн и затем быстро перевела взгляд на ребенка, как будто желая очистить его с помощью этой крохи. – Но я надеюсь, что, как бы дурно ты ко мне ни относилась, ты не перенесешь эти чувства на мою Нефрит. Я знаю, что его величество скорее всего выберет тебя в качестве своей жены, когда я умру.

Сифэн была застигнута врасплох ее прямотой.

– Ты удивлена. Из-за моей хрупкости и деликатности ты полагала, что я к тому же глупа и бесхребетна и не замечаю, что творится вокруг меня. Мои родители совершили ту же ошибку. Да, Сифэн, я знаю, что Император имеет в отношении тебя серьезные намерения. Ты бы ему уже давно наскучила, если бы твои желания ограничивались стремлением прыгнуть к нему в постель.

Сифэн молчала, следя, как Императрица поглаживает крошечные совершенные пальчики ребенка.

– Роды были трудными, – сказала Императрица Лихуа. – Я ненадолго задержусь в этом мире и не прошу тебя любить мою дочь. Но я надеюсь, что ты не сделаешь ей зла.

Да, ты можешь надеяться. Для чего Сифэн понадобится никчемная дочь умершей царицы, когда она родит собственных сыновей?

Императрица еще раз пристально посмотрела на нее. В этот краткий миг Сифэн поняла, что то, что она ошибочно принимала за слабость, было на самом деле спокойной силой.

– Я никогда не оставлю Нефрит и буду наблюдать за ней, – тихо сказала Лихуа. – Если боги будут милостивы ко мне, я буду знать, в чьих сердцах есть добрые намерения, и я уберегу ее от зла.

Это звучало как угроза, Сифэн отчетливо это поняла. Не кланяясь, она выскочила из комнаты, но Императрице это было безразлично. Цзюнь тоже совершенно отдалился от нее, оказался полностью под обаянием Сифэн и теперь вряд ли когда-нибудь посмотрит на свою супругу, но у Лихуа отныне была дочь, и ничто другое ее больше не интересовало. Она вновь обернулась к крошечному личику Нефрит, как будто видела в нем отражение божественных небес.

– Давным-давно, когда драконы ходили по земле, – услышала Сифэн, – жила-была царица, которая любила свою дочь больше всех сокровищ на свете…

Снаружи Сифэн увидела великолепное темно-синее небо, раскинувшееся над миром.

Тысячи звезд мерцали на небе, как будто танцуя в честь праздника, но Сифэн шла, опустив голову, чтобы не видеть того, что не могло ей принадлежать.

41

Императрица Лихуа прожила еще два года.

Два года, за которые она превратилась в собственную тень, ведя жизнь затворницы за плотно закрытыми дверями своей спальни. Она допускала к себе только свою дочь, няньку и Бохая, которому так и не удалось разгадать, каким образом она была отравлена. Он, однако, полагал, что металл, из которого была сделана ее чашка, нейтрализовал большую часть подсыпанного ей яда. Это обстоятельство даровало ей два драгоценных года с Нефрит, в течение которых младенец превратился в здоровую веселую девочку, обожающую свою мать и очень смышленую. Каждый вечер, приходя к Императрице, она слушала историю о принцессе и ее возлюбленном, который развесил в лесу тысячу фонариков, чтобы она могла найти к нему дорогу.

Сифэн было не до них, она была слишком занята. Все дни она проводила с Императором Цзюнем, посещая дворцовые церемонии в качестве его неофициальной супруги. Младший принц умер от своей болезни, а о Наследном принце уже больше года не было никаких вестей. С каждым днем Сифэн все сильнее ощущала, что ей необходимо родить нового наследника престола, однако Император не торопился со свадьбой. Он мог быть бесчувственным негодяем, когда ему это было удобно, но при этом он настаивал на почитании Лихуа в качестве Императрицы, сколь бы долго она ни прожила, и не желал брать новую жену, пока она жива. Возможно, он опасался возмездия со стороны Владык-Драконов.

Сифэн убеждала себя быть терпеливой, зная, что такое положение дел не может продолжаться долго. Императрица более не была для нее угрозой, а Цзюнь не слишком интересовался своей дочерью. Сифэн была бы только счастлива, если бы они обе сгнили в этой своей смертной обители. Лихуа давно исторгла ее из своего сердца, и она не видела смысла в том, чтобы испытывать к Лихуа какие-либо добрые чувства.

Весной, когда Нефрит пошел третий год, Императрица тихо покинула этот мир, чтобы воссоединиться со своими предками в небесном дворце Царя Драконов; со дня рождения принцессы и до смерти Императрицы между нею и Сифэн не было сказано ни единого слова. Сифэн была на торжественном обеде, и поэтому не могла с ней проститься, о чем почти жалела. Было что-то незавершенное в невозможности сказать прощальные слова, как будто осталась открытой дверь, ведущая в ледяную ночь.

Тем вечером она долго не ложилась в постель, будучи не в состоянии уснуть. На каждом шагу ей попадались хризантемы, фонарики и развевающиеся жемчужно-белые драпировки, вывешенные в знак траура по усопшей Лихуа. Возле каждой двери были помещены зажженные ароматические палочки, источавшие ароматы аниса, гвоздики и ванили, чтобы помочь ее духу проститься с этим миром на пути в свой небесный чертог. Воздух был наполнен запахом белого жасмина – любимого цветка Лихуа. Из-за этого аромата Сифэн казалось, что, обернувшись, она может увидеть Императрицу, такую, какой она была когда-то: нежную и изящную. Подлинную царицу.

– Нет, – поправила она себя, теперь существовала только одна подлинная царица.

В часовне она зажгла в честь Лихуа свечу и, поместив ее на алтарь, склонила голову.

– Прости меня, – шептала она, – ведь когда-то я была для тебя почти как дочь.

Она представила, как дух Императрицы слушает ее и смотрит на нее во время своего восхождения на небеса.

На пути обратно она остановилась у садовой решетки. Теперь днем можно было часто видеть Аму, старую няньку, ковыляющую вслед за маленькой девочкой, чьи глаза сияли как звезды. Не имеющей матери, как Сифэн, и ставшей теперь единственным живым отпрыском Императора при дворе.

– Это не всегда будет так, – пообещала себе Сифэн.

Девочку вместе с нянькой отошлют при первой возможности. Куда-нибудь в бедную деревушку, чтобы приучить ее к покорности, или, может быть, в монастырь. Это не столь важно, лишь бы Сифэн и Цзюнь забыли о ее существовании. Император согласится на любое решение Сифэн, как поступить с девочкой. Нефрит принадлежит прошлому, и память о ней испарится, как только Сифэн родит Цзюню законных сыновей. Принцы царской крови, крепкие и здоровые мальчики, в тысячу раз ценнее одной никчемной принцессы.

Через год, когда закончится траур, во дворце пройдет церемония возведения на трон.

Через год Сифэн коронуют Императрицей Фэн Лу.

Войдя в залу, Сифэн увидела, что Император уже одет и ждет ее. Он выглядел величественно в золотисто-пурпурном одеянии, его гордую голову венчал императорский головной убор. Слуги почтительно отступили на десять шагов назад, чтобы не слышать их с Сифэн беседу.

Для сегодняшнего вечера она одевалась тщательнее обыкновенного, что означало, что уже с раннего утра она начала готовиться к торжественному пиршеству. Сегодня начинался Праздник Летней Луны, первое торжество, на котором она будет присутствовать не как придворная дама, а как будущая Императрица. Она выбрала для этого события шелковое платье из огненно-красного шелка с изысканным золотым шитьем на стоячем воротнике, подоле и рукавах.

Он, любуясь, глядел на ее лицо.

– Ты выглядишь как подлинная царица.

– Ваше величество, – склонилась перед ним Сифэн, зная, что шелка на ней, отражая падающие от светильников лучи, создают впечатление языков пламени, пляшущих вокруг ее фигуры. Ее дамы соглашались с ней, что наряд был потрясающе эффектен, особенно, в сочетании с символом Императрицы, вышитым золотыми нитями на спине: феникс, взмывающий в небеса, с хвостом, оставляющим огненный след на шлейфе ее платья.

Цзюнь прикоснулся к заколке из золота и слоновой кости у нее в волосах.

– Я помню эту вещицу. Это был один из первых моих подарков тебе. Она тебе идет, хотя такая красавица, как ты, может позволить себе носить что угодно.

Она лучезарно взглянула на него. Она знала, насколько неотразимо она выглядит, с белоснежными цветами в волосах, своей безыскусностью подчеркивающими золотые блестки вокруг ее глаз и в середине кроваво-красных губ. У нее не было нужды изображать скромность, и Цзюню это было хорошо известно. Он тоже был воплощением молодости, красоты и жизненной силы – они были как две стороны одной монеты.

Император вздернул подбородок.

– Я горжусь, видя тебя рядом с собой.

– А я горжусь возможностью быть здесь, – ответила она, беря его руку в свои. – Я полностью предана вам. Ваша счастье – главная цель моей жизни.

– А твое – моей.

Он поглаживал ее пальцы, легонько, как будто касанием соловьиного крыла, и она почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Она до сих пор носила маску невинной девственницы, но у нее не было сомнений, что, когда придет время, он покажет себя опытным любовником. Внезапно его пальцы сомкнулись крепче вокруг ее руки, и лицо приобрело серьезное выражение.

– Перед тем, как мы выйдем отсюда, я хочу поговорить с тобой о моей дочери, – сказал он.

Сифэн растерянно моргнула. Прошел почти год с тех пор, как девочка вместе с нянькой оставили двор, и Цзюнь никогда прежде не упоминал о ней в присутствии Сифэн.

– Да, конечно. Что вы хотели обсудить?

Все еще держа ее руку в своей, он присел на край стола.

– Ама, нянька, прислала весточку, что принцесса довольна жизнью в монастыре и благополучно развивается, хотя и скучает по лесу. Она ведь все-таки дочь своей матери.

– Несомненно.

Он прочистил горло.

– Она дочь своей матери, и я должен сдержать свое обещание, данное мной Лихуа на ее смертном одре. Она пожелала, чтобы Нефрит была добавлена в очередь престолонаследия. Я не увидел причин для отказа.

У Сифэн появилось чувство, как будто какая-то железная рука зажала ее внутренности в крепкий кулак.

– В нашей истории уже были женщины-правительницы, – продолжал Цзюнь. – Мои министры рассказали, что дочери царя никогда не назначались наследницами престола до достижения двадцатилетнего возраста. Таким образом, у их родителей было достаточно времени, чтобы определить, насколько они годятся на эту роль. Так что это особый случай, ведь Нефрит нет еще трех лет.

Это было решительное, дерзкое требование, и Сифэн на мгновение лишилась дара речи, сраженная бесстрашием Лихуа.

– В слабости найдешь ты силу, – сказала ей однажды прежняя Императрица. Даже на смертном одре, медленно угасая из-за подсыпанного ей Каном яда, она нашла в себе силы, чтобы сохранить трон для своего горячо любимого ребенка – последнего в роду прямых потомков Царей Драконов.

– Я знаю, любимая, что тебя это огорчает, но хочу напомнить тебе и обещать, что собственные дети будут предварять ее в линии престолонаследия. В конце концов, они будут сыновьями моей здравствующей Императрицы, – продолжал Цзюнь, тревожно заглядывая ей в лицо. – Мы молодые и здоровые, я не сомневаюсь, что ты подаришь мне множество наследников. Таким образом, желание Лихуа никак на нас не повлияет.

Он говорил так, как будто смерть Наследного принца была уже доказанным фактом. Сифэн, понимала, что со стороны это выглядит бессердечным, но она поднесла к губам его руку и поцеловала, тронутая его уверенностью. Он также был убежден, что она сделает все, чтобы немедленно закрепить свое положение, а она знала, что обожание в его глазах от этого только усилится.

В конце концов, Император Цзюнь ничем не отличался от прочих мужчин, он был настолько уверен в собственном превосходстве, что просто не понимал, с какой легкостью она будет руководить всеми его поступками. Она посадит своего сына на трон и воспользуется могуществом Змеиного Бога, чтобы навеки утвердить во власти над царством собственный род.

– Ну что же, хорошо, – сказала она, глядя на него сквозь ресницы. – Я с нетерпением буду ждать дня, когда смогу подарить вам наследника.

Высоко держа голову, рука об руку с Императором, она вошла в пиршественный зал. Придворные при виде их поднялись со своих мест и поклонились, как по команде. Юный евнух упал на колени, делая руками замысловатые жесты.

– Их Величества, Император и Императрица Фэн Лу! – провозгласил он.

Сифэн расслышала несколько судорожных вздохов и ропот, поскольку траур по Лихуа еще не закончился. Однако Цзюнь, по-видимому, не обратил внимания на оплошность молодого евнуха и повел ее к столу.

Императрица Фэн Лу. Казалось, эти слова эхом отдавались в зале; она шествовала с гордо расправленными плечами, глядя придворным прямо в глаза. Она слегка наклонила голову, как будто уже увенчанную тяжелой короной, наслаждаясь восторженным ропотом присутствующих, сопровождавшим ее по мере того, как она выступала под руку с Императором в сопровождении своих придворных дам, которые следовали за ней как гусыни за величавым лебедем. Ее волосы были черны, как ночь, ее кожа светла, как рассвет. Один ее взгляд заставлял других почтительно отводить глаза.

Слуги роем носились вокруг, спеша подать на столы угощения, затем последовала музыка и несколько придворных дам исполнили танец.

К их столу приблизилась знакомая фигура: Сиро, как всегда красивый, несмотря на тронувшую его волосы седину и озабоченное выражение лица. Он вел за руку маленького мальчика примерно того же возраста, что и Нефрит, с ясным смышленым личиком. Глазами мальчуган походил на свою мать, Акиру, но от отца он унаследовал маленький рост и короткие руки и ноги. Он вырастет таким же красивым, как Сиро, но тоже будет карликом.

Бывший посол Камацу поклонился Цзюню и Сифэн.

– Ваше величество, мадам Сифэн, позвольте представить вам моего сына Койчи.

Он пошептал ребенку на ухо, и тот, глядя на Императора своими прекрасными глазами, отвесил ему церемонный поклон.

Цзюнь смотрел на него с довольным видом.

– Какой прелестный у вас ребенок, Сиро! Он пойдет ко мне на руки?

Широко распахнутыми глазами малыш глядел на протянутые ему навстречу руки Императора. Отец подбодрил его, и ребенок, ковыляя на своих пухлых маленьких ножках, подошел к Цзюню и позволил ему посадить себя на колени. Он застенчиво посмотрел на Сифэн.

– Это Императрица, малыш, – объяснил ему Император; при этих словах Сиро приподнял бровь, но промолчал. – Она тебе нравится, правда? Ты с нее глаз не сводишь, как и все прочие мужчины в этом зале.

Сифэн ответила мягким благодарным смехом, но под пристальным взглядом ребенка она чувствовала себя неловко. Он, несомненно, унаследовал глаза от своей матери, в них даже читалось такое же бескомпромиссное осуждение, какое Сифэн запомнила в глазах Акиры. Чтобы замаскировать свое замешательство, она отпила немного рисового вина. Когда она снова подняла голову, уже освоившийся с Цзюнем Койчи держал в руках маленькую деревянную игрушку.

– Вот так, мы уже друзья, – с видом любящего отца Император взял протянутую ему игрушку и, к удовольствию мальчугана, забавно прищелкивая языком, стал катать ее по столу.

– Намек на ваше вероятное будущее, – сказал Сиро, обращаясь к Сифэн, и она благосклонно улыбнулась в ответ.

– Как вы поживаете? Вы хорошо выглядите.

– Ну, мне до вас далеко. Вы одна из тех красавиц, красота которых, кажется, неподвластна времени, – галантно ответил он, но глаза его при этом были безрадостны. – У меня все неплохо. Я счастлив, что у меня есть мой мальчик, хотя я и в страшном сне не мог вообразить, что мне придется растить его в одиночку.

Сифэн сочувственно коснулась его руки.

– Вчера я зажгла в храме свечу в память об Акире. Неужто минуло уже два года со времени ее смерти?

– Кажется, прошел целый век, – вздохнул Сиро. – Вам не кажется глупостью с моей стороны, что, вместо того, чтобы вернуться с сыном в Камацу, я остаюсь здесь? Хидэки часто мне пишет, уговаривает вернуться. Наш царь недоволен мною из-за того, что я вышел в отставку. Но у меня там ничего не осталось. Моя семья никогда мною не интересовалась, а здесь я чувствую себя ближе к Акире, – он следил, как Цзюнь подбрасывает кверху заливающегося смехом Койчи. – Мне хочется, чтобы мой мальчик был поближе к своей матери.

– В этом нет ничего глупого. Нужно следовать велению своего сердца. Кроме того, у вас здесь есть дом и прочное положение среди министров его величества.

– А вы? Вы следуете велению своего сердца? – он жестом обвел пышный двор, ломящиеся от яств пиршественные столы, музыкантов и танцоров.

Сифэн наблюдала, как Койчи катает свою деревянную игрушку вдоль рукава Императора.

– Когда-то я боялась, что у меня не осталось сердца, – тихо сказала она, – но время от времени я слышу, как оно говорит со мной, и, думаю, это то, чего оно хочет. Место, которое мне предназначено.

Сиро окинул ее пытливым взглядом и как будто хотел добавить что-то еще. Однако его отвлек подбежавший к нему и с размаху бросившийся к нему на шею малыш Койчи, и Сиро заулыбался ему в ответ.

– Благодарю вас за милостивое внимание к моему проказнику, ваше величество.

– Вы счастливый человек, Сиро, – ответил Цзюнь, искоса поглядев на Сифэн. – То же могу сказать и о себе.

Бывший посланник поклонился и, с сыном на руках, возвратился к своему столу. Сифэн следила за его удаляющейся фигурой, его присутствие вызвало в ней смешанное чувство успокоения и одновременно неловкости. Что он должен о ней думать, видя, как быстро она променяла на другого мужчину преданно любившего ее всю свою жизнь Вэя?

– Но в этом состоит привилегия Императрицы, – решила она. – Я могу поступать, как мне угодно, и совершенно неважно, что об этом думают другие.

Весь вечер придворные, подходившие на поклон к Императору, вели себя с ней как с Императрицей. Ни один из них не только ни словом не упомянул Лихуа, но, казалось, никто и не вспомнил о ней. Внутренне торжествуя, Сифэн, однако, с легким сожалением думала об этой женщине, которую она когда-то ценила столь высоко. Каждый день она вспоминала об обещании Лихуа всегда следить за Нефрит и отводить от нее всякое зло.

– Но она не может не одобрить то место, куда я отправила девочку, – думала она. Монастырь находился на южной границе Великого Леса, недалеко от Змеиной бухты. Лихуа несомненно будет довольна красотой и гармонией окружающей природы, настраивающей на благочестивый лад.

Да и вообще, так устроен мир, не так ли? Старый дракон умер, чтобы на смену ему пришел новый, и солнце село, чтобы назавтра снова взойти. Время Лихуа истекло, и при дворе Императора начался новый блистательный рассвет, великолепный рассвет, о котором пророчили карты.

Сифэн оставалось лишь ждать, когда закончится ночь.

42

Теплым весенним утром придворные дамы разбудили Сифэн еще до рассвета. Сифэн проследовала за ними в купальню, где слуги уже наполнили ее фарфоровую ванну нагретой водой из Великого Леса. Над ванной поднимались клубы полупрозрачного пара, и она улыбнулась при мысли о другом купанье, которое предстояло ей этой ночью в горячих источниках в то время, когда ни у кого при дворе не возникнет сомнений в том, что она сладко спит в объятиях его величества.

Она залезла в ванну, с удовольствием окунувшись в горячую воду. Женщины умащивали ее кожу лосьонами и кремами: душистым маслом из распускающихся по ночам в пустыне Сурджалана роз, настойкой из тысяч лепестков белых лилий и сливками для смягчения кожи. Это было церемониальное купание, предназначенное для того, чтобы смыть с нее все несовершенное, загрязняющее царскую природу, и затем погрузить ее в воды ее царства. Сифэн вышла из ванны мокрая и ярко-розовая от обжигающе-горячей воды, думая, что ее тело, безусловно, очистилось. А что касается несовершенной, загрязненной природы… ну что ж, это еще предстоит выяснить.

Она удобно устроилась в позолоченном кресле, отдавшись в руки дам, припудривающих ее кожу душистой золотисто-розовой пудрой, которая в свете ламп делала ее похожей на древнюю богиню. Затем женщины занялись ее руками, украсив каждый палец длинными, острыми как кинжалы, накладками на ногти из чистого золота, и уложили ее иссиня-черные волосы в замысловатую прическу. Она выбрала дюжину драгоценных украшений, чтобы придать завершенность своему облику: сверкающие золотые гребни, украшенные драгоценными камнями булавки для волос, перевитые свежими желтыми цветами, нефритовые броши цвета лесной зелени и несколько вещиц из слоновой кости со вставками из эмали, которые на протяжении многих поколений принадлежали семье Лихуа.

Ее одеяния были столь же роскошными: тончайшие шелка всех оттенков багряного и шафранового цветов, насыщенные тона, подобающие для самой могущественной женщины континента. Красиво задрапированная вокруг ее фигуры ткань продолжалась тянущимся позади нее мерцающим шлейфом, делающим невозможным для следующих за ней придворных дам приблизиться к ней более чем на пять шагов.

Сегодня Сифэн предстояло пройти в одиночестве.

Когда наконец ее туалет был полностью завершен, к ней вошли Кан и двое вельмож. Через туннель Императрицы они эскортировали ее вместе с придворными дамами и евнухами в Императорский дворец. С каждым ее шагом украшения на ней позванивали как колокольчики; шелестящий шелк ее одежд был подобен реке, текущей к назначенной ей цели. Процессия подошла к дверям тронного зала, из-за которых доносились невнятные приглушенные голоса.

Один из придворных вручил Сифэн зажженную палочку сандалового дерева. Сосуды с ароматными курениями были выстроены в линию, ведущую от дверей до самого трона, который теперь будет принадлежать ей. Возле каждого сосуда была помещена реликвия или изображение одного из Владык-Драконов. Сифэн кланялась каждому из них, шепча при этом короткую молитву, выученную ею в предшествующие церемонии недели, после чего зажигала курения в сосудах. Это заняло довольно много времени, так как протянувшийся через весь тронный зал роскошный алый ковер был уставлен несколькими дюжинами таких сосудов. Император Цзюнь ожидал ее, восседая на большем из двух мерцающих в солнечном свете золотых тронов. Сифэн зажгла курения в последнем из сосудов и вернула придворному сандаловую палочку. Подобрав подол, она осторожно поднялась на три из девяти ведущих к тронам ступеней и преклонила колени, встав на алую подушечку. Прислонившись лбом к следующей ступени, она слышала шелест золотых одежд вставшего со своего места Императора. Придворные замерли, слушая произносимую им нараспев, обращенную к Драконам-Владыкам священную молитву.

– Мы клянемся восходящим солнцем и блеском луны служить вам всегда. Мы ваши дети и ваше сердце, а вы – наша жизненная сила и сам воздух, который мы вдыхаем, – торжественно произнес Цзюнь, заканчивая молитву. – Мы храним веру в вашу мудрость и величие.

– Мы храним веру в вашу мудрость и величие, – шепотом отозвались придворные.

Сифэн поднялась, и вельможа переместил подушечку тремя ступенями выше, после чего Сифэн вновь встала на нее на колени. На этот раз молитву прочитал главный советник Императора. Когда он ее закончил, Сифэн поднялась на помост и преклонила колени непосредственно перед Императором.

– Я дарую Фэн Лу и Царству Великого Леса Императрицу, которая будет служить вам со всем доступным ей усердием.

Он поднял со стоящего рядом со своим трона искусно изукрашенную корону. Она состояла из массивного золотого обруча с пятью зубцами, увенчанными драгоценными самоцветами.

– Я дарую Фэн Лу и Царству Великого Леса Императрицу – дочь деревьев и ветра.

На голову ее опустилась тяжелая золотая корона.

– Встань, моя Императрица, и правь вместе со мной.

Она поднялась, и одновременно с этим евнухи, министры и придворные затянули тихие песнопения, один из вельмож горячо произнес молитву, и несколько придворных осыпали ее лепестками жасмина.

Император и Императрица, встав на колени, отвесили в сторону тронов девять поклонов.

Когда они вновь поднимались на ноги, Сифэн встретилась с ним взглядом и заметила слегка приподнявшийся уголок его рта. Под продолжающиеся песнопения придворных и молитвы одного из вельмож они воссели бок о бок на золотые троны.

Длившаяся часами церемония включала в себя музыку и речи, а также процессию из детей аристократов. Но Сифэн казалось, что она с радостью так и сидела бы всегда на троне подле Императора. Ощущая на голове тяжесть короны и прохладное золото трона под собой, изучающе глядя на толпящихся вокруг придворных, она чувствовала в себе необыкновенную легкость и уверенность, что она наконец-то попала на принадлежащее ей по праву место.

– Свершилось, свершилось, – казалось, пел ветер в ветвях деревьев снаружи.

Двор переместился в пиршественный зал, где была сервирована праздничная трапеза. После торжественных молитв и речей общее настроение стало теперь гораздо более веселым и легким.

Сифэн чувствовала, что в обращенных к ней поклонах и почтительных речах было подлинное преклонение перед ее властью. Она улыбнулась Цзюню, и он ответил ей широкой улыбкой; она почти готова была заплакать о той девочке, которой была когда-то.

Больше всего на свете эта девочка страшилась, что может на всю жизнь застрять в омерзительном Гумином городишке, что предсказанная картами судьба никогда не сбудется. Эта девочка пересекла когда-то насквозь Великий Лес и повстречала королеву тэнгару, которая разглядела в ней больше того, что она о себе знала. Эта девочка любила когда-то бедного парня так, как она не могла любить больше никого на свете, и мечтала о жизни в солнечном краю где-нибудь далеко-далеко.

И вот теперь на ней корона Императрицы.

И рука ее вложена в руку самого могущественного человека на континенте.

Теперь она наблюдает, как придворные едят и пьют, поют и танцуют в ее честь. В честь нее одной.

Последний остававшийся в живых пасынок Императора был отправлен навстречу собственной смерти в далекие земли. Дочь Императора отослали из дворца, и теперь она влачит где-то жалкую жизнь, до которой Сифэн нет никакого дела. А что касается двух избранных наложниц, она уничтожила их обеих. Цзюнь изгнал наложниц, принадлежавших когда-то первому мужу Лихуа, и поклялся никогда не заводить новых, потому что он готов с радостью исполнить любое желание своей новой красавицы-Императрицы.

Она будет править единолично, ведь не осталось никого, абсолютно никого, кто мог бы бросить ей вызов.

Неудивительно, что после дня, насыщенного столькими замечательными событиями, Сифэн удалилась в императорские покои с легким сердцем и в приподнятом настроении. Цзюнь ожидал ее в огромной великолепной спальне, освещенной сотней красных свечей, возлежа на грандиозных размеров кровати, украшенной свежими пионами. Сифэн было приятно ощущая на себе его взгляд, не торопясь, распускать волосы, выпутывая из них драгоценные украшения, как будто вылавливая самоцветы из темных речных вод. Она пропустила между пальцев пряди волос и, неслышно напевая, накинула халат цвета песка в пустыне, такой тонкий, что он казался почти прозрачным. В бронзовом в полный рост зеркале мягкие очертания ее нагого тела напоминали золотисто-розовый плод с нежной тонкой кожицей.

Направляясь к Цзюню, она приостановилась у окна, чтобы насладиться видом лесного царства – ее лесного царства. Это была ее первая ночь Императрицы, владеющей всеми этими землями, хозяйки каждого прутика, листика или ветки, каждого журчащего ручья, каждой пещеры и горы.

Но то, что она увидела и почувствовала, было не просто прохладным и свежим ночным воздухом ранней весны. И это не было перешептыванием верхушек деревьев в отходящем ко сну мирном темном лесу. И не было безмятежным ночным небом с рассыпанными по нему звездами – глазами небес.

Нет, Великий Лес полыхал странным зловещим светом. Она слышала доносившийся снизу гул голосов людей, высыпавших на улицу, чтобы посмотреть на деревья. Они громко перекликались, указывая на таинственное, невероятное зрелище; они задирали головы, и в их восклицаниях слышались смятение и страх.

Прижав руку к сердцу, Сифэн смотрела на фонарики, и, казалось, они смотрели на нее в ответ: тысяча сияющих, ослепительно белых фонариков каким-то образом оказались висящими на деревьях Великого Леса. Они повисли на самых верхних ветках, слишком высоко, чтобы туда мог забраться человек; они весело раскачивались от легкого ветерка, их свет отражался в каждом листе, превращая деревья в гигантские светильники.

И Сифэн понимала так ясно, как если бы перед ней явился дух Императрицы Лихуа и сообщил ей об этом, что это была тысяча фонариков, обещающих одинокой принцессе, что любовь и торжество справедливости еще ждут ее впереди. Тысячу фонариков развесила рука той, чья любовь пережила даже смерть, потери и поражение, чья самозабвенная преданность укажет путь. Это была тысяча фонариков из старой сказки, из истории, рассказанной царицей с печальными глазами, которой пришло время умереть.

Фонарики светили Сифэн прямо в глаза, и их сияние было грозным и прекрасным.

Благодарности

Как бы горячо ни мечтала я о той минуте, когда наконец, смогу поставить последнюю точку в этой книге, временами мне, по правде говоря, казалось, что это никогда не случится. Согласно поговорке, иногда нужно «взяться за дело всем миром», и я должна сказать спасибо множеству людей, благодаря которым я смогла закончить эту работу.

Прежде всего мне хочется выразить любовь и благодарность своей семье, особенно моей маме, Мэй, которой я посвятила эту книгу. Ее поддержка в течение последних нескольких лет значила для меня очень много, ее щедрость и ободрение очень помогли мне. Спасибо тебе, дорогая, только такая мама, как ты, смогла вдохновить меня к написанию целой серии книг. Спасибо также моим любимым братьям, Джону и Джастину, ставшим моей личной командой поддержки, за их веру в меня и за постоянную готовность посмеяться вместе. Я люблю вас, ребята!

Многие люди хвалят своих литературных агентов, но, думаю, не будет преувеличением с моей стороны сказать, что Тамара Радзински – настоящая суперзвезда. Два года назад она разглядела во мне нечто, чего никто больше не замечал. Именно благодаря ей моя мечта воплотилась в жизнь, и я верю ей, уважаю и восхищаюсь ею всей душой и сердцем. Спасибо за то, что сражались за меня, были для меня одновременно адвокатом и другом и в трудные, и в победные для меня моменты! Спасибо Лоре Дэйл и всем сотрудникам LDLA (Литературное Агентство Лоры Дэйл), особенно замечательным стажерам, прочитавшим мою книгу, а также моим киноагентам из CAA (Creative Artists Agency) – Джону Кассиру и Саре Лючано.

Эта книга не могла бы состояться в ее настоящем виде без Брайена Джеффена, моего блестящего и мудрого редактора, с самого начала отнесшегося с любовью и пониманием к образу Сифэн. Его острый глаз и бескомпромиссная честность помогли моему повествованию обрести окончательную форму, а его доброта и терпение сгладили для меня полный ухабов путь к писательской карьере. Для меня большая честь назвать вас, Брайен, не только своим издателем, но и другом! Спасибо также великолепным сотрудникам Philomel Books и Penguin Young Readers за их усилия и оказанную мне поддержку, особенно моему издателю Майклу Грину, техническим редакторам Лорел Робинсон и Джанет Розенберг, сделавшей макет книги Дженнифер Чанг, дизайнеру обложки Линдси Эндрюс и иллюстратору обложки Джейси.

Мне выпало счастье иметь рядом замечательных друзей – истинное благословение для начинающего писателя: Маризу Хопкинс, оказывавшую мне огромную поддержку с первого дня работы, чье ободрение и потрясающие живописные работы давали мне силы работать над своим замыслом; Мелоди Маршалл, моего дорогого Фродо, с которым мне не страшно будет сколько угодно раз карабкаться на Роковую гору; Эрин Флетчер, чей оптимизм и дружбу я ценю столь высоко; Диану Салерни, моего надежного наставника, на чьи дельные советы я всегда могла рассчитывать; и Лолу Алесси, чей талант и благородная душа светили мне даже в самые трудные для меня дни. Все вы очень дороги моему сердцу.

Спасибо Бренде Дрейк и объединению «Авторские баталии», которые вселили в меня уверенность, что следует использовать каждый шанс, который дает мне жизнь. Благодаря состязаниям, которыми руководит Бренда, в моей жизни появилась не только Тамара, но и два очень дорогих для меня друга и учителя: Стефани Гарбер и Н. К. Трэвер, выпестовавших меня от писательского младенчества до состояния оперившегося автора, не жалевших времени и сил на вдохновляющие речи, мудрые советы, а при необходимости, и всегда готовых подставить плечо, чтобы на нем поплакать. Стеф и Нат, мы вместе прошли через сложные времена, но вы всегда верили, что этот счастливый день для меня настанет. Вы мои кумиры!

Мне хочется выразить свои самые добрые чувства всем членам блогерского сообщества; здесь невозможно назвать всех поименно, но, поверьте, все вы для меня дороги. В особенности мне хотелось бы поблагодарить своих самых первых критиков, Сьерру Годфри и Дона Хаммонса, подтолкнувших меня к тому, чтобы начать писать.

Если писательское сообщество было для меня Хогвартсом, то Kidlit Authors of Color group (группа представителей национальных меньшинств, пишущих книги для детей) стала, без сомнения, факультетом Гриффиндора. В нее входят самые отважные люди, ежедневно вступающие в бой на стороне авторов и подающие пример другим издателям в умении видеть потенциал в разнообразии. Особое восхищение хочется выразить Таре Сим, Хейди Хелиг, Энджи Томас, Кэй М., Кларибель Ортега, Швете Такрар, Мередит Айлэнд, Синди Пон, Лори Ли, С. Джей-Джонс и Катрине Лим – женщинам, на которых мне хотелось бы быть похожей, когда я вырасту.

Я бесконечно благодарна Эмили С. Р. Пань, Венди Сюй и Эйлин Ли за помощь с правильным произношением китайских имен моих героев, Алис Фанцян за предварительное прочтение книги и многолетнюю дружбу, а также К. Б. Ли и Райли Редгэйт, моим вдумчивым, внимательным и чутким читателям. Все они оказали мне неоценимую помощь в воспроизведении особого мира Фэн Лу в аккуратной и уважительной по отношению к традиции манере.

Спасибо также моим друзьям из Ireland Writer Tours, и особенно неподражаемой Сюзан Спанн, которая подала мне идею для заключительной сцены книги; друзьям по Твиттеру, чья доброта ежедневно помогала мне удерживаться на плаву, и прежде всего – Эрин Бэй, Алшайе Раман, Джанелле Анджелес, Кэт Чо и Патрисе Колдуэлл; а также моим любимым Счастливым 13-ти, включая Хезер Качински, Остин Джилксон, Мару Фитцджеральд, Джесс Рубинковски, Кэти Гарднер, Джордан Виллегас и Кевина ван Вай.

Обнимаю и благодарю всех повстречавшихся на моем пути людей, которые с ангельским терпением выслушивали мои тирады. Невозможно назвать всех, но особенно хотелось бы отметить Нэнси Брукман, которая помогла мне с системой архивирования ARC, поделилась издательским опытом и позитивным отношением к жизни; Аллегрию и Матта Коэнов, всегда проявлявших интерес к тому, как продвигается работа над книгой, Патрика Лонга за поддержку и советы, которые он давал мне во время наших совместных ланчей; Джоанну Осиас Бернард, Вилла Бернарда и Меган Бенчжаа, которые всегда болели за меня и проявляли искренний интерес к моим историям, а также Терезу «ТК» Бейкер, с которой мы дружим с третьего класса школы, за прочтение и высокую оценку моих предыдущих писательских опытов.

И, наконец, хочу обратиться ко всем молодым авторам, в особенности к тем, кто не имеет столь необходимой для них поддержки: вы замечательные, за вами будущее. Никогда не позволяйте другим сломать крылья вашей мечты. Мир жаждет услышать ваши истории.

Content

Джули Си Дао
Лес тысячи фонариков

Действующие лица

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Благодарности