Себастьян Барри

Бесконечные дни

Sebastian Barry

Days Without End

© Sebastian Barry, 2016

© Т. Боровикова, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство Иностранка®

* * *

Удивительное и неожиданное чудо. «Бесконечные дни» – яростный и совершенный лирический вестерн, рисующий зарождение Америки. Этот рассказ от первого лица цепляет каждой строкой – самое захватывающее повествование из всего прочитанного мною за много лет.

Кадзуо Исигуро

Раскопки собственной юности и собственной неумолкающей совести… В герое Барри сочетаются пьянящая острота слова и способность изумляться миру. Эта проза настолько прекрасна, что дрожь пробирает. В голосе рассказчика-иммигранта – певучесть, несвойственная американской речи, и юмор несгибаемой молодости. Но в стране, тоже переживающей подростковый возраст, герой находит все тот же неотъемлемый человеческий парадокс, разрывающий сердце: равную неискоренимость любви и страха.

The New York Times Book Review

«Бесконечные дни» наполнены любовью к жизни и благожелательностью… Барри наделяет своего героя – жителя американского фронтира – подлинной поэтичностью… Если кто-нибудь решит подчеркнуть в «Бесконечных днях» все фразы, обладающие грубоватой, природной, деревенской красотой, придется испещрить все страницы.

Time

Себастьян Барри – несравненный хроникер жизни, утраченной безвозвратно.

Irish Independent

Барри пишет невероятно красивым и живым языком, пульсирующим, подобно песне…

The New York Times

Пограничная сага Барри – головокружительное нагромождение зверства и таящейся от всех любви; кровавое и романтичное, жестокое и музыкальное. Грубоватый, но завораживающий голос персонажа-рассказчика проводит роман от хаотичного стаккато битвы до мечтательных гимнов юности… Книга, от которой невозможно оторваться, сопоставляет ужасы истории с утешениями и радостями домашнего очага.

The Wall Street Journal

То откровенно жестокая, то донельзя простонародная… Внезапные повороты истории главного героя, Томаса, виртуозны, но при этом абсолютно естественны и правдоподобны. Книга пропитана черным юмором… Персонажи Барри, обитающие «в сей юдоли, где подстерегает ненасытная смерть», настолько живые, что у читателя захватывает дух.

The Washington Post

Мастерски сплетенная история любви, войны, искупления – один из лучших романов года. Животная жестокость, душераздирающие чувства, умело очерченные фигуры персонажей и голос рассказчика, берущий читателя в плен, – гарантирую, вы не скоро забудете прочитанное.

Minneapolis Star Tribune

Роман Себастьяна Барри взял меня за горло первым же предложением, да так и не отпустил. Барри пишет так, как будто завтра никогда не наступит – как будто дни бесконечны. Он уверенно ориентируется в мире вымысла, одним взмахом сметает нас с ног – и мы оказываемся в плутовском романе: жанре, как нельзя более подходящем для описания жизненного пути этого героя.

Дэвид Гутерсон (автор романа «Снег на кедрах»)

Шедевр стиля и атмосферы… Отчасти похожий на книги Кормака Маккарти и Чарльза Портиса, роман «Бесконечные дни» – нестареющий образец исторической прозы.

Booklist

Невероятно… поэтично… замечательно… Потрясающая книга о любви, о грузе вины, о долге перед семьей.

Book Riot

«Бесконечные дни» – книга, потрясающая своей откровенностью; она составлена из предложений, ошеломительно красивых и таких емких, что их трудно выбросить из головы; повествование так динамично, что невозможно оторваться. На страницах романа возникает мир в миниатюре – замкнутый на себя, укрытый от внешнего, священный; и мир пространств столь огромных и границ столь далеких, что их трудно вообразить. В целом приключенческая сага о семье Макналти – экспериментальная, вечно новая, захватывающая дух. По всей вероятности, она еще не окончена.

Guardian

Проза Барри мрачна и блистательна; всем, кто появляется на его страницах, ежеминутно грозит смерть, но даже в самых гибельных моментах есть элегантность и красота.

Library Journal

Томас, от лица которого идет повествование, воспевает красоту мира и удивляется ей; изумляется он и месту человека в мире. Себастьян Барри уравновешивает жестокие описания резни, голода и битв Гражданской войны поэтической манерой изложения и всплесками радости – Томас дивится чудесам природы и бесценному дару жизни… мучительный и прекрасный роман.

Shelf Awareness

Яростная, лиричная, берущая за душу книга – история войны и история удивительной любви… Стиль Барри, ирландского автора, приводит на ум великих американских писателей от Уолта Уитмена до Стивена Крейна и Кормака Маккарти… Лирическая проза Барри – огневая и нежная, полная жестокости и сострадания – рисует широкую и в то же время детальную картину завоевания Америки и ее непрекращающихся поисков своего «я».

Richmond Times-Dispatch

Захватывающий роман… Все персонажи Барри – детально выписанные живые люди. Текст неизменно упруг и энергичен; предложения одно за другим выпрыгивают на читателя, полные сюрпризов.

The Bay Area Reporter

Есть романы, которые с первой же строки словно поют и с каждым словом взмывают все выше, чтобы наконец достичь обжигающей кульминации. «Бесконечные дни» – именно такая книга. В ней – величественная неизбежность лучшей прозы, несомненно историчной и при этом современной, ведь сегодня нас волнуют те же вопросы, что и героев книги. «Бесконечные дни» – совершенное творение, на сегодняшний день один из лучших романов года.

Observer

За один только потрясающий язык этот роман можно поставить выше других книг года. Эпическая по замыслу, но относительно небольшая по объему, книга Себастьяна Барри «Бесконечные дни» также подарила нам самого искусного рассказчика… Великий американский роман, который – так получилось – написан ирландцем.

The Times Literary Supplement

Назвать эту книгу современным шедевром – не преувеличение. Стиль автора нежен и экономен, как паутина паука. Повествование взбирается все выше и выше и в конце концов взрывается кульминацией, жестокой и эффектной, как удар под дых.

The Times

Феноменально… Эта книга – жизнеутверждающая в самом подлинном и истинном смысле этого слова.

Daily Mail

Эпичная книга, лиричная и удивляющая на каждом шагу… насыщенный и упоительный роман.

Independent

Тоби, моему сыну

Я видел усталого путника,

В лохмотьях одежда его.

Джон Матиас

Глава первая

Как в Миссури выкладывают покойников – любо-дорого поглядеть, не чета другим местам. Мы наших бедных солдат словно на свадьбу наряжаем, а не в гроб. Форма вычищена керосином, как при жизни они и не видывали. Лица чисто выбриты, будто бальзамировщик что-то личное имеет против усов. Кто при жизни знал рядового кавалерии Уотчорна, ни за что бы не признал его сейчас, без бакенбард на манер лорда Дандрири. И вообще, смерть делает из людей незнакомцев. Гробы, конечно, дешевенькие, но разве это главное. Поднимаешь тело в таком гробу, и дно провисает по-страшному. Дерево очень уж тонкое, скорей фанера, чем доска. Но покойники не возражают. Главное, чтобы нам было приятно на них посмотреть, хоть и в таких печальных обстоятельствах.

Это я рассказываю про самый конец моей первой военной кампании. Скорее всего, то был 1851 год. Пушок юности с меня уже постерся, и семнадцати лет, в Миссури, я записался добровольцем. Тогда брали всех, у кого руки-ноги целы. Даже одноглазого могли взять. Единственное место, где платили меньше самой скупой оплаты в Америке, была армия. И кормили там не пойми чем – сходишь до ветру после этой кормежки, и воняет просто жуть. Но тогда я и такому заработку рад был, потому что в Америке кто не работает хоть за гроши, тот голодает. Уж этот-то урок я усвоил. И мне уже до смерти надоело голодать.

Можете мне поверить: есть люди, которым по нраву солдатская жизнь, даже при скудном жалованьи. Во-первых, тебе дают коня. Пускай даже это кляча, замученная костным шпатом, пускай его мучают колики, пускай у него на шее зоб размером с глобус – но конь есть конь. Во-вторых, тебе дают форму. Пускай она не вершина портновского искусства, но все же это форма. Синяя, что твоя навозная муха.

Как на духу, в армии было славно. Мне стукнуло семнадцать или около того, точно не знаю. Не скажу, что в годы перед армией мне жилось легче. Но от всех этих танцев у меня мышцы наросли, и я стал этакий жилистый. Я худого не говорю про своих клиентов, наоборот. Бог свидетель, кто платит по доллару за танец, тот имеет право хорошенько пройтись по танцевальному залу и туда и сюда, и направо и налево.

Да, меня взяли в армию, и я этим горжусь. Благодарю Бога, что Джон Коул был моим первым другом в Америке, и в армии тоже, и последним, если уж на то пошло. Он был со мной на протяжении почти всей нашей чрезвычайно удивительной жизни на манер янки – отличной, куда ни посмотри. Он был всего лишь мальчишкой, как и я, но в шестнадцать лет уже выглядел мужчиной. Когда я его впервые увидел, ему было лет четырнадцать, совсем другой коленкор. То же сказал и владелец салуна. Время бежит, ребята, вы уже не дети. Смуглое лицо, темные глаза – индейские, как тогда говорили. Сверкают. Солдаты постарше во взводе говорили, что индейцы просто злые дети – злые мальчишки с пустыми лицами, готовые убить тебя на месте за просто так. Они говорили, что индейцев надо стереть с лица земли, что это наилучшая политика. Солдаты любят громкие слова. Наверно, так они храбрости набираются, сказал Джон Коул, понимающий человек.

Конечно, мы с Джоном Коулом вместе явились туда, где вербовали добровольцев. Два за одну цену, можно сказать. У него задница светилась из драных штанов, и у меня тоже. Как близнецы. Ведь из салуна мы ушли не в каких-нибудь там платьях. Вид у нас был как у маленьких нищих. Джон Коул родился в Новой Англии. Земля его отца вся истощилась, и двенадцати лет от роду Джон Коул пошел странствовать. Впервые увидев его, я подумал: вот мне приятель. Так оно и оказалось. Еще я подумал, что вид у него щеголеватый. Хоть лицо и обтянулось от голода. А встретил я его под изгородью в проклятом штате Миссури. Под изгородью же мы оказались оттого, что разверзлись хляби небесные. Мы были далеко от всякого жилья, на грязевых равнинах за Сент-Луисом. Там скорей утку на гнезде ожидаешь встретить, чем человека. Вот хляби разверзаются, я бегу в укрытие – и вдруг он там. А иначе я бы его ни за что и не увидел. Друг на всю жизнь. Странная, судьбоносная встреча, можно сказать. Удача. Но он первым делом схватился за острый ножичек, самодельный, из заточенной спицы. Собирался проткнуть меня, если бы ему показалось, что я хочу на него напасть. Он тогда, в тринадцать лет, был очень себе на уме, наверно. В общем, мы сидели под вышеупомянутой изгородью, разговорились, и он сказал, что его прабабка была индеанка. Ее племя давно выгнали с востока. И теперь оно живет на индейской территории. Он никого из своих индейских родичей никогда не встречал. Не знаю, зачем он мне это рассказал так сразу – может, потому, что я был очень дружелюбен, и, может, он решил, что потеряет внезапного друга, если сразу не расскажет о себе все плохое. Ну что ж… Я сказал ему, как лучше на это смотреть. Я-то – потомок уроженцев Слайго, которых постигла ровно такая же судьба. Нет, нам, Макналти, нечем особо кичиться.

Может, из уважения к беззащитной душе Джона Коула мне надо бы могучим прыжком скакнуть вперед и пропустить рассказ про наши ранние годы. Только, может, он бы согласился, что эти годы тоже были в каком-то смысле важны, и не то чтобы в это время мы подвергались какому-то особому позору и страданиям. Был ли это позор? Я бы не сказал. Буду называть их танцевальными годами. Почему нет, черт побери. В конце концов, мы были всего лишь детьми и нам приходилось выживать в неблагоприятных превратностях. И мы выжили, и, как видите, я дотянул до того времени, когда могу поведать нашу историю. Когда мы познакомились под безымянной изгородью, нам показалось – само собой разумеется, что теперь мы должны объединить свои усилия в постоянной борьбе за существование. Итак, Джон Коул в своем несовершеннолетии и я, мы направили свои совместные шаги по размытой дождем дороге и проследовали в ближайший городок пограничья – там на приисках работали сотни грубых старателей и полдюжины громогласных салунов, стоящих на грязном проезжем тракте, старались обеспечивать им рекреацию.

Конечно, мы об этом ничего не знали. В те времена Джон Коул был тощим мальчишкой, как я приложил старания вам объяснить, с глазами черными, как река, и худым лицом, острым, как у охотничьей собаки. А я был я, только помоложе. То есть, может, мне и стукнуло уже пятнадцать после всех моих приключений в Ирландии, Канаде и Америке, но выглядел я не старше его. Но я понятия не имел, как выглядел. Дети часто чувствуют себя эпическими героями исполинского роста, а со стороны посмотришь – фитюлька.

Надоело шататься. Вдвоем лучше, чем одному, так он сказал.

В общем, мы хотели найти заработок – чистить выгребные ямы или другую работу, за какую приличные люди не возьмутся. Мы мало что знали тогда о взрослых. Мы вообще, почитай, ничего не знали. Готовы были делать что угодно и даже радовались этому. Готовы были спускаться в отхожие ямы. Мы не знали, – может, мы бы даже согласились втихомолку убивать людей, если б нам за это ничего не было. Мы были как две человеческие щепки в безжалостном мире. Мы считали, что нас ждет пропитание и уж от нас зависит найти – где. Хлеб небесный, как сказал Джон Коул, он после смерти отца стал завсегдатаем в таких местах, где окормляли равно гимнами и скудной пищей.

Но в Дэггсвилле таких мест было не много. Совсем не было. Дэггсвилль весь бурлил: грязные лошади, стук дверей, дикие вопли. К тому времени своих биографических авантюризмов я, должен сознаться, носил мешок из-под муки, перевязанный на поясе веревкой. Он, конечно, походил на одежду, но не так чтобы. Джон Коул одевался чуть лучше – в старинный нелепый черный костюм, которому было лет триста, судя по дырам. В общем, ветерок там поддувал только так, особенно в области развилки, насколько я видел. Можно было протянуть туда руку и измерить его мужское достоинство, так что приходилось отводить глаза. Я разработал хороший метод для этого – изо всех сил смотрел ему в лицо, что, в общем, особых усилий не требовало, лицо было приятное. И тут мы увидели новехонький дом – дерево свежее и даже шляпки только что забитых гвоздей еще блестят. И вывеска: «Салун», ни больше ни меньше. А под ней – другая, поменьше, на веревочке: «Требуются чистые мальчики».

Глянь-ка, говорит Джон Коул – ученостью ему было не тягаться со мной, но какая-никакая все же была. Клянусь любящим сердцем моей матери, говорит он, мы подходим под половину этих требований.

Мы прямиком вошли, и внутри был весьма приятный показатель темного дерева – панели от пола до потолка и длинная барная стойка, черная и гладкая, как выход нефти. Мы оказались ровно клопы на девичьем чепчике. Не у места. По стенам картинки про величественные моменты американской жизни – из тех, что лучше наблюдать со стороны. За стойкой бара мужчина, вооруженный замшей, философически полировал поверхность, которая в полировке не нуждалась. Ясно было, что заведение совсем новое. Лестницу, ведущую в комнаты на верхнем этаже, еще заканчивал плотник – прилаживал последнее звено перил. У бармена, похоже, глаза были закрыты, а то бы он нас раньше увидел. Может, даже выставил бы. Тут глаза открылись, но сей проницательный индивидуум не отпрянул с руганью, как мы ожидали, а даже обрадовался при виде нас.

– Это здесь нужны чистые мальчики? – спрашивает Джон Коул, препоясав чресла воинственным духом и все еще прорицая угрозу.

– Да, добро пожаловать, – говорит мужчина за стойкой.

– Это вы нам? – спрашивает Джон Коул.

– Да, вам. Вы как раз то, что нужно, особенно вот ты, что поменьше. – Это он про меня. Потом, словно испугавшись, что Джон Коул обидится и потопает прочь: – Но и ты тоже подойдешь. Я плачу пятьдесят центов за ночь, каждому по пятьдесят, и выпивка бесплатно, ну, если вы пьете, и можете спать в конюшне на задворках, да-да, уютно, удобно и тепло, как кошке в лукошке. Это то есть если вы окажетесь удовлетворительны.

– А что за работа? – подозрительно спрашивает Джон.

– Работа – проще не бывает.

– А именно?

– Ну как же, танцевать. Танцевать, и все тут. Больше ничего.

– Мы не танцоры, насколько я знаю, – отвечает Джон, растерянный и сильно разочарованный.

– А вам и не нужно быть танцорами в полном смысле этого слова, по словарю, – объясняет бармен. – Тут вам не канкан.

– Ну хорошо, – говорит Джон, окончательно растерявшись в аспекте смысла, – но у нас и одежды для танцев нету, это уж точно. – И он продемонстрировал свою партикулярную диспозицию.

– Это все предоставляет заведение, все предоставляет заведение, – говорит бармен.

Плотник к этому времени приостановил работу и сидел на ступеньках лестницы, ухмыляясь до ушей.

– Пройдемте со мной, джентльмены, – говорит бармен, а скорее всего, он же и владелец, судя по тому, как уверенно он держался, – и я покажу вам вашу новую рабочую одежду.

И он прошествовал по новенькому полу в шумных сапогах и открыл дверь к себе в контору. Там на двери была надпись «Контора», поэтому мы догадались.

– После вас, мальчики, – сказал он и придержал нам дверь. – Я не забываю про хорошие манеры. Надеюсь, вы тоже обучены хорошим манерам, потому как даже грубые старатели любят хорошие манеры, еще и как.

И вот мы входим и глядим во все глаза. На длинную стойку с вешалками – будто виселицу с казненными женщинами. Потому что одежда на вешалках – женская. Платья. Никакой другой одежды не было – мы смотрели как следует, это уж точно.

– Танцы начинаются ровно в восемь, – говорит он. – Выберите что-нибудь, что вам по мерке. Пятьдесят центов каждому. И все чаевые, какие получите, – ваши.

– Но мистер… – говорит Джон Коул, словно с прискорбным сумасшедшим разговаривает. – Мы ведь не женщины. Вы разве не видите? Я мальчик, и этот вот Томас – он тоже мальчик.

– Нет, вы не женщины, и я вижу, что вы не женщины. Я это понял сразу, как вы вошли. Вы – хорошие молодые мальчики. На вывеске написано, что мы ищем мальчиков. Я бы с радостью нанял женщин, но в Дэггсвилле их нету, кроме жены лавочника и маленькой дочки владельца конюшни. Кроме них, тут все мужчины. Но мужчины без женщин чахнут. Такая вроде как печаль заползает к ним в сердца. А я хочу ее прогнать и на этом сделать немножко денег, да, сэр, на пути к великой американской мечте. Им только иллюзия нужна, только иллюзия прекрасного пола. Вы и будете иллюзией, если возьметесь за эту работу. От вас требуется только танцевать. Никаких поцелуев, объятий, лапанья и прочего. Только приятнейшее, жантильнейшее танцевание. Вы не поверите, как мило, нежно танцует самый грубый старатель. Прямо слезы на глаза наворачиваются. А вы в своем роде хорошенькие, надеюсь, вы не в обиде на меня за такие слова, особенно тот, что поменьше. Но и ты подходишь, и ты подходишь, – говорит он, видя, что в Джоне Коуле вспыхнула только что обретенная профессиональная гордость. И поднимает бровь, вопросительно так.

Джон Коул смотрит на меня. А мне все равно. Всяко лучше, чем дохнуть с голоду и ходить в мешке из-под зерна.

– Лады, – говорит Джон Коул.

– Сейчас распоряжусь, чтоб вам налили ванну в конюшне. Дам вам мыла. И нижнее белье дам, muy importante[1]. Я его привез из Сент-Луиса. Вы отлично его заполните, мальчики, отлично заполните, а после пары стаканчиков никто из моих клиентов возражать не будет. Новая эра в истории Дэггсвилля. Когда одинокие мужчины обрели девушек для танцев. И все весьма пристойно, весьма пристойно.

И мы вышли обратно из конторы, пожимая плечами, будто говоря: да, это безумный мир, но иногда и в нем везет. Пятьдесят центов каждому. Сколько раз, во скольких пристанищах, где мы пристраивались на ночлег в армейские годы – в прерии под открытым небом, на одиноких наклонностях, – мы с Джоном повторяли эти слова, снова и снова, и каждый раз хохотали. «Пятьдесят – центов – каждому».

В ту же ночь, потерянное достояние мировой истории, мистер Титус Нун, ибо таково было его имя, со своего рода мужественной стыдливостью помог нам облачиться в платья. Надо отдать ему должное, он разбирался в пуговицах, лентах и тому подобном. Он даже имел предусмотрительность побрызгать нас духами. Таким чистым я не бывал в последние три года, а может, и никогда в жизни. В Ирландии я не отличался чистотой, – правду сказать, там бедные фермеры купанья не видят. Когда нечего есть, первым делом жертвуешь жалкими потугами на гигиену.

Салун быстро наполнялся. По городу немедленно развесили афиши, и старатели откликнулись на призыв. Мы с Джоном Коулом сидели на стульях у стены. Очень по-девичьи, чинно, спокойно, мило. Мы даже не смотрели на старателей, а только прямо перед собой. Мы в жизни видали мало чинных девочек, но тут на нас напало вдохновение. Мне дали парик с желтыми волосами, а Джону – с рыжими. Наверно, сидя рядом, от шеи кверху мы были похожи на флаг какой-нибудь страны. Предусмотрительный мистер Нун напихал нам в корсажи ваты. Все хорошо, только мы босые – он сказал, что забыл купить обувь в Сент-Луисе. Может, это будет последующее дополнение. Он велел нам беречься, чтобы старатели не оттоптали нам ноги, и мы обещали. Странно, как все сразу изменилось, когда мы влезли в эти платья. Я никогда в жизни не был таким довольным. Все мои беды и несчастья упорхнули прочь. Я стал новым человеком, новой девушкой. Меня словно отпустили на свободу, как рабов после той войны, которая вскоре началась. Я был готов ко всему. Я чувствовал себя изящным, сильным, совершенным. Это правда. Не знаю, как чувствовал себя Джон Коул, – он никогда об этом не говорил. Этой чертой я в нем восхищался – умением молчать кой о чем. Он говорил много полезного. Но никогда ни слова не сказал против этой работы, даже когда она для нас печальным образом кончилась. Нет. Мы были первыми девушками в Дэггсвилле, и не худшими.

Каждый знает, что среди старателей попадаются самые разные люди. Старатели являются на место и сдирают с него всю красоту – вонючая черная грязь заполняет реки, и деревья чахнут, как поруганные девы. Старатели любят грубую еду, грубый виски, грубые ночные развлечения. Правду сказать, если ты – индейская девушка, они и тебя полюбят, только так, что тебе это совсем не понравится. Старатели являются в палаточные городки и творят непотребство. Таких насильников, как старатели – во всяком случае, некоторые, – мало где сыщешь. Среди старателей попадаются бывшие учителя, университетские преподаватели из более цивилизованных краев, отпавшие священники, разорившиеся лавочники, брошенные женами бесполезные мужья. Все сорта и градации душ, как сказал бы весовщик, принимающий зерно. Но все они приходили в Нунов салун и там менялись, сильно менялись. Потому что мы были хорошенькие девушки, зеница их ока. И, кроме того, мистер Нун за стойкой держал у себя под рукой, на видном месте, дробовик. Вы не поверите, какую свободу предоставляет американский закон владельцу салуна, когда дело касается убивания старателей. Очень большую.

Может быть, мы напоминали этим людям какую-то другую жизнь. Может быть, мы напоминали им юность и первую любовь. Мы были такие милые и чистенькие – я бы сам не отказался встретить такую девушку. Может, кое для кого из старателей мы и стали первой любовью. Мы танцевали с ними каждую ночь два года подряд, и ни разу никто из них не обидел нас ни единым движением. Это правда. Может, вам интересней было бы прочитать, что в нас тыкались неудобьсказуемым местом, или совали язык нам в рот, или хватали за воображаемые груди мозолистыми пятернями, – но нет. В том салуне собирались джентльмены пограничья. Они всю ночь накачивались виски до помрачения рассудка, они ревели песни, порой палили друг в друга из-за карточных ссор, молотили друг друга железными кулаками, но в танцах они были галантны, что твой д’Артаньян из романов про старинные годы. Свиное брюхо во время танца втягивалось, так что его обладатель напоминал уже какое-то более изящное животное. Эти мужчины мылись для нас, брились для нас и для нас облачались в свой лучший наряд, уж какой у кого был. Джона звали Джоанна, а меня – Томасина. Мы танцевали и танцевали. Кружились и кружились. Надо сказать, под конец мы стали хорошими танцорами. Мы могли вальсировать быстро и медленно. Осмелюсь сказать, что мальчиков лучше нас в Дэггсвилле не бывало. И чище нас. И красивей нас. Мы кружились в платьях, и жена лавочника мистера Кармоди (миссис Кармоди, разумеется), будучи портнихой, месяц за месяцем отпускала подолы. Наверно, не стоило кормить бродяжек – мы росли в основном вверх, а не в стороны. Может, мы и менялись, но в глазах клиентов мы были все теми же девушками. О нас шла добрая слава, и мужчины приезжали за много миль посмотреть на нас и записаться на картонки, где мы вели список партнеров. «А что, барышня, не окажете ли любезность потанцевать со мной?» – «А как же, сэр, у меня есть свободные десять минут в одиннадцать сорок пять, если желаете». – «Буду весьма признателен». Двум бесполезным мальчишкам, выросшим в грязи, никогда не жилось так весело. Нам предлагали руку и сердце, или лошадь с упряжкой, если мы согласимся пойти в лагерь с таким-то, или другие дары, которые не посрамили бы и араба в его Аравии, выкупающего невесту. Но конечно, мы знали подоплеку своей истории. Теперь я думаю, что и они тоже знали. Они так свободно предлагали нам тюремные узы матримонии, поскольку знали, что она будет лишь понарошку. Это все были аспекты свободы, счастья и радости.

Ибо жизнь старателя грязна и уныла, и, правду сказать, лишь один на десять тысяч находит золото. Конечно, в Дэггсвилле искали свинец, так что все было еще хуже. Жизнь состояла из грязи и воды. Но в салуне мистера Нуна блистали два бриллианта – так говорил мистер Нун.

Но природу не выбросишь в окошко. Мало-помалу пушок юности с нас постерся, и мы уже больше походили на мальчиков, чем на девочек, – больше на мужчин, чем на женщин. Особенно сильно за эти два года изменился Джон Коул. В смысле роста он бы и с жирафами потягался. Мистер Нун никак не мог подыскать ему платья по росту, и миссис Кармоди не успевала шить. Бог свидетель, то был конец эпохи. Одно из самых счастливых для меня мест работы. И вот пришел день, когда мистер Нун вынужден был поговорить с нами. Мы пожали ему руки на рассвете и даже пролили слезы, и в Дэггсвилле осталось лишь воспоминание о бриллиантах. Мистер Нун сказал, что будет посылать нам письма в дни наших святых, со всеми новостями. И мы должны были делать то же самое. И мы отправились в путь с деньгами, которые отложили, надеясь поступить в кавалерию. И странное дело – Дэггсвилль в то утро был пуст, и никто не вышел проводить нас. Мы знали, что мы – лишь куски легенды, и на самом деле нас в этом городе никогда не было. Нет лучшего чувства, чем это.

Глава вторая

Короче говоря, мы записались в армию вместе. Что поделать, для прежней работы мы больше не годились – так уж устроила природа человеческое тело. Нас обучили и погнали по Орегонской тропе в Калифорнию. Мы должны были ехать много недель, а потом свернуть налево, чтобы не оказаться в Орегоне. Ну, как предполагалось, так и вышло – много недель. Сначала мы ехали по Миссури и видели упадочных индейцев: они сплавлялись по рекам и вообще мотались с места на место, а кое-кто из них ехал за ежегодным пособием – некоторые даже из Канады. Жалкие, грязные на вид люди. И множество народу из Новой Англии шло на запад – попадались скандинавы, но в основном американцы, снялись с места и поехали. Нам велели держаться подальше от мормонов, направляющихся в Юту, – этим чокнутым нельзя было доверять. О них шла слава, что они – сами дьяволы. Наш сержант говорил, что, если с ними подерешься, их надо обязательно убить, но я не знаю, доводилось ли ему самому такое делать. Потом мы въехали в пустыню, но вроде как не настоящую. Впрочем, там валялись кучи костей от скота, принадлежавшего переселенцам, а время от времени по пути попадалось выброшенное пианино или шкаф – их выкидывали, облегчая ношу слабеющим быкам. Хуже всего был недостаток воды. Ужасно странно видеть пианино посреди наполовину всамделишной пустыни.

– Эй, Джон Коул, что, во имя всего такого-сякого, делает пианино в пыли?

– Должно быть, ищет свой салун, – отвечал он.

Ох, как мы хохотали. Сержант мрачно взглядывал на нас, а вот майор не обращал внимания – должно быть, сам думал про пустыню. Откуда мы будем брать воду через несколько дней, когда фляги опустеют? Мы надеялись, что у него есть карта и на ней что-нибудь отмечено, надеялись. По этой тропе ходили уже несколько лет, и люди говорили, что тропа все время расширяется – грязная полоса на прерии, в милю шириной, каждый раз, как тут проходила армия. Половину отряда составляли заскорузлые старики – мы не понимали, как иные из них еще держатся в седле. От верховой езды болят яйца и нижняя часть спины, черт побери. Но чем еще им зарабатывать на жизнь? Езжай либо подыхай. Этот путь всегда был опасным. Один из наших ровесников, уже упоминавшийся Уотчорн, в прошлом году видел тут на тропе сотни фургонов и ополоумевшее стадо бизонов, которое пронеслось прямо сквозь них и многих переселенцев затоптало до смерти. Он сказал, что сейчас, когда мы проезжаем, бизоны держатся подальше – он не знал почему. Может, не любят таких людей, как мы. Вот против индейцев они ничего не имеют. Может, потому, что белые люди – шумные, вонючие говнюки, предположил Уотчорн. И дети у них вечно скулящие, крикливые, сопливые, и все едут в Калифорнию или на север в Орегон. Но все равно, сказал рядовой Уотчорн, я бы хотел сам когда-нибудь завеяти детишек. Он сказал, что хочет четырнадцать, как у его мамки. Он был католиком – в Америке мало попадается католиков помимо ирландцев, но он и был ирландцем, – во всяком случае, его отец был, давным-давно. Так он сказал. У него было красивое лицо, изящное, он выглядел как президент на монете, но был ужасно мал ростом, может пять футов и один жалкий дюйм, но когда сидишь на лошади, это все равно, он просто укорачивал стремена, и все устраивалось отлично. И у него был чрезвычайно покладистый характер, да-да.

Мы были где-то в прерии, где трава повыше, – ближе к горам, на пути. Мы должны были подойти куда-то и там получить дальнейшие приказы. Джон Коул сказал, впрочем, что майор уже знает, – он подслушал его разговор ночью. По ночам мы спали на земле – в чем были, и наша форма страшно провоняла. Часовые сторожили лошадей, и лошади что-то бормотали всю ночь – Джон Коул говорил, что они беседуют с Богом. Он не мог понять их языка. Нам, трем сотням душ, предстояло ехать еще неделю, но тут вернулись наши разведчики, два индейца-шони – они объяснялись знаками, но у них это выходило не хуже слов, – сказали, что видели стадо бизонов в семи милях к северо-востоку, так что мы должны были завтра собрать охотничий отряд, отправиться на север и попытаться убить нескольких. Я был лучшим стрелком из всех трех сотен, вот не совру. Не знаю почему – я в руки не брал ружья до того, как попал в армию. У тебя глаз яснехонький, говорил сержант, который нас учил. Скоро я запросто попадал в зайца с сотни футов, точно в середину головы. Лучше не голодать до того, как начнется наша настоящая работа. В глубине души мы знали, что нашей работой будут индейцы. Народ Калифорнии хотел от них избавиться. Чтобы их вообще не было. Конечно, по закону солдаты не могли получать награду за убийство индейцев, но кто-то в верхах согласился помочь. Штатским платили по два доллара за скальп, господи боже. Странный способ зарабатывать себе на игру в карты. Добровольцы выходили на охоту, отстреливали голов шестьдесят самцов и привозили тела.

Майор сказал, что не имеет ничего против индейцев, не видит никакого вреда от копателей[2], как он их назвал. Они не такие, как индейцы с равнин, сказал он. У копателей даже лошадей нет, и в это время года они все собираются в одно место и молятся. Все это майор говорил с меланхолическим видом, словно сболтнул лишнего или, может, знал слишком много. Я смотрел на него. Сержант, его фамилия была Веллингтон, только фыркнул сквозь пыльные ноздри. Чертовы индейцы, мы им покажем, сказал он – почти неслышно, ухмыляясь, словно чувствовал себя в кругу друзей; на самом деле это было не так, потому что никто не стал бы дружить с человеком, у которого язык как комок ножей. Он ненавидел ирландцев, англичан считал дураками, а немцев – еще хуже. «Сам-то откуда, черт побери?» – спросил Джон Коул. «Маленькая деревня, вы про нее не слыхали». Может, он сказал «Детройт»? Мы и половины не разбирали из того, что он говорил, потому что он все время вроде бы похохатывал – кроме как когда отдавал приказы. Вперед! Наступай! Вольно! Спешиться! От его приказов наши ирландские, английские и немецкие уши болели.

Ну так вот, на следующий день я, Джон Коул, сам Уотчорн и еще один приятный человек, сукин сын по имени Перл, – мы поехали вместе с разведчиками искать то стадо. Сначала мы въехали в заболоченное место, но индейцы-шони знали дорогу, и мы оттуда выбрались без потерь. Повар накормил нас жареными воробьями. Мы искали дичь покрупнее. Шони, хладнокровные парни с кожей цвета дерева – я вроде припоминаю, что одного из них звали Птичья Песня, – накануне собрали молитвенные мешочки, информируя друг друга на своем непонятном языке. Это что-то вроде талисманов, разные штуки, сложенные в потертые кисеты из мошонки бизона. Сейчас индейцы ехали без седла, привязав эти кисеты к шеям своих коняшек. Задолго до того, как мы что-то заметили, индейцы стали притормаживать и отвели нас примерно на милю вбок, чтобы приблизиться к бизонам с подветренной стороны. Перед нами был большой холм в форме серпа, покрытый темной травой; там было тихо и почти безветренно, слышался только один звук – его можно было принять за шум моря. Но мы знали, что моря поблизости нет. Мы поднялись на холм, откуда было видно мили на четыре вокруг, и я ахнул, потому что прямо под нами было стадо из, наверно, двух или трех тысяч бизонов. Они, должно быть, в то утро дали обет молчания. Шони перевели своих коней на деликатную рысцу, и мы тоже – нам надо было подобраться к бизонам как можно ближе, не спугнув их. Может, бизоны и не самые умные твари. К тому же ветер дул от них к нам. Как только они заметили нас, мы поняли, что без фейерверка не обойдется. И верно, ближайший десяток зверей вроде как почувствовал, что мы тут. Они внезапно подались вперед, спотыкаясь и чуть не падая. Наверно, мы для них пахли смертью. Во всяком случае, мы на это надеялись. Птичья Песня ударил коня пятками по бокам, и мы тоже пришпорили своих. Джон Коул, прекрасный наездник, пролетел меж двух индейцев и помчался за самой большой бизонихой, какая попалась ему на глаза. Я тоже выбрал себе большую бизониху, – наверно, мы предпочитали мясо самок. Тут земля пошла под уклон, ближайшие к нам бизоны привели в движение все стадо, десять тысяч копыт забарабанили по утоптанной земле, и вся кавалькада ринулась вперед по склону. Нам казалось, что земля поглотила их всех до единого – а потом поднялась волной перед нами, и они снова предстали нам, потоп из бизонов, как огромный вскипающий пузырь черной патоки на сковороде. Они были черные, как ягоды ежевики, вот какие черные. Моя корова бешено кинулась вправо, желая прорваться через все стадо своих сородичей, – не знаю, может, ее ангел-хранитель предупредил, что я у нее на хвосте. Бизон – смертельное животное, все равно что гремучая змея, только с ногами; он хочет убить тебя раньше, чем ты убьешь его. Еще он хочет тебя заманить, а потом вдруг налететь сбоку, на скаку опрокинуть твоего коня и тут же быстренько вернуться назад и затоптать тебя до смерти. Когда охотишься на бизона, падать нельзя – если желаете принять от меня такой совет. И моя бизониха вела себя точно так же, но мне надо было подобраться к ней поближе, чтобы выстрелить в голову как можно метче, а держать ружье на изготовку непросто, когда твой конь с завидной последовательностью не пропускает ни одной кроличьей норы в округе. Лучше бы ему не спотыкаться. Может, мы уже несемся со скоростью тридцать-сорок миль в час, может, мы стелемся по ветру, может, стадо рокочет, как огромная буря, идущая с гор, но у меня сердце пело, и мне было все равно, что будет, – лишь бы всадить пулю в мою бизониху. В голове у меня расцветали картины: как солдаты жарят ее на костре и нарезают из нее огромные порции мяса. И кровь течет по мясу. Я уже улюлюкаю во всю глотку и вижу второго шони, забыл, как его звать, – он преследует великолепного быка, сидя верхом по-индейски, и пускает в быка стрелы, а тот – ревущая масса мяса и шкуры. Но это зрелище пролетает и исчезает, как мимолетная секунда. Меня ждет собственная задача. И точно, бизониха гениально бросается на меня сбоку как раз в тот момент, когда я вроде бы зафиксировал цель и готов стрелять. Но мой конь не впервые сталкивается с бизонами – он отступает вправо, как хороший танцор, и вот я уже наставил мушку, и жму на спусковой крючок, и прекрасное оранжевое пламя толкает вперед пулю, и жгучая черная сталь впивается бизонихе в плечо. Вся она – одно сплошное плечо. Мы несемся вместе, прожигая траву, а стадо, кажется, берет резко влево, словно пытаясь избежать надвигающейся судьбы, я стреляю снова, стреляю снова, потом вижу, что правый окорок бизонихи вроде как приседает, всего на полфута, благодарение Господу, это хороший знак, сердце мое разбухает, гордость расцветает внутри, вот она падает, падает в облаке пыли и мощи и тормозит лишь через пятнадцать футов. Должно быть, я ей в сердце попал. Вот мертвая бизониха. Тут мне надо скакать дальше, скакать, а то стадо развернется и убьет меня. И вот я скачу, скачу, вопя и улюлюкая, – похоже, меня охватило безумие, и еще я почти плачу от счастья. Была ли когда в моей жизни такая радость. Вот я уже в четверти мили оттуда, и мой конь совсем загнан, но, кажется, я различаю и запах победы, и я разворачиваюсь и занимаю наблюдательный пост, поднявшись немного по склону. Мой конь надрывает грудь, пытаясь перевести дух, и я чувствую могучее торжество и безумие. А потом стадо умчалось совсем – очень быстро полностью скрылось за горизонтом, – но я, Джон Коул и Птичья Песня убили шестерых, и они остались лежать, как мертвые солдаты после боя, и высокая трава вытоптана, как шерсть на паршивой собаке, и Птичья Песня смеется, я вижу, а Джон Коул, адепт тишины, вроде как смеется не смеясь, даже не улыбается, странный он такой, и мы знаем, что через минуту встанем на колени и примемся свежевать и разделывать, и возьмем лучшее мясо с костей, пристегнем его к лошадям большими влажными пластами, а огромные головы оставим гнить на месте, такие благородные, такие потрясающие, что сам Господь им изумился бы. Вот просверкали наши ножи. Птичья Песня резал лучше всех. Он знаками показал мне, смеясь, что это женская работа. Сильных женщин, если так, ответил я ему знаками, насколько мог. Птичьей Песне это показалось ужасно смешно. Он гогочет, а сам, наверно, думает, вот же дураки эти белые. Может, мы и правда дураки. Ножи вскрыли плоть, словно рисуя пейзаж новой страны, огромные темные равнины с красными реками, выходящими из берегов, и вот мы уже плещемся бог знает в чем, и сухая земля превратилась в шумную грязь. Шони ели легкие сырыми. Рты их были как провалы темной крови.

Только рядовой Перл был уныл, как хворый младенец, оттого что не убил. Но он получил первый кусок у костров той ночью, сырое мясо, что шкворчало и плевалось, обугленное на огне. Люди сгорбились у костров, веселые оттого, что сейчас наедятся вволю, и пустая черная равнина простиралась вокруг нас, и странная ткань мороза и ледяного ветра накрывала нам плечи, и великое черное небо, полное звезд, висело над головами, как огромный поднос, полный драгоценностей и бриллиантов. Шони всю ночь пели у себя в лагере, пока наконец сержант Веллингтон не встал, откинув одеяло, и не выразил намерения пристрелить их.

Глава третья

В армии за месяц встречаешь не меньше дюжины ирландцев, но они об этом, как правило, не говорят. Ирландца узнаёшь, потому как на нем прямо написано, что он ирландец. Он и разговаривает не как все, и волосы обычно не очень-то стрижет, и вообще в ирландце, когда он пьет, есть что-то такое, отчего он не похож на всех других людей. Не говорите мне, что ирландец – пример цивилизованного человека. Он может быть ангелом в обличье дьявола или дьяволом в обличье ангела, но, как бы там ни было, говоря с ирландцем, говоришь сразу с двумя людьми. Он лезет из кожи вон, чтобы тебе помочь, и в то же время лезет из кожи вон, чтобы тебя обмануть. В битве ирландец – первый храбрец и в то же время первый трус. Я не знаю, что это такое. Я видел ирландцев-убийц и ирландцев-добряков, но они одинаковы – и у того и у другого внутри пылает ужасный огонь, словно это не человек, а ходячая оболочка печи. Таковы ирландцы. Если обсчитаешь ирландца на полдоллара, он в отместку сожжет твой дом. Он будет трудиться до упаду, чтобы тебе напакостить. И я такой же и завсегда был такой.

Я сейчас быстренько расскажу, что случилось со мной и как я оказался в Америке, но не хочется слишком долго об этом говорить. Чем меньше скажешь, тем меньше потом расхлебывать, если верить старой пословице. И это правда, будь оно все неладно.

Мой отец был мелким экспортером масла – он отправлял партии масла в бочонках из порта Слайго в Англию. Все хорошее отправлялось в Англию. Коровы, говяжьи туши, свиньи, овцы, козы, пшеница, ячмень, английское зерно, свекла, морковь, капуста и прочие принадлежности существования. Ирландии перепадала лишь картошка на пропитание, а если картошке случалось не уродиться, старушке Ирландии вовсе ничего не оставалось. Она голодала без башмаков, в одних чулках. Да и чулок-то у нее не было. Тряпье. Мой отец был побогаче других и носил высокий черный цилиндр, но даже и этот цилиндр явно знавал лучшие времена, поскольку уже прожил долгую, полную превратностей жизнь в Англии. Мы посылали в Англию провиант, а она нам взамен – тряпье и поношенные шляпы. Я не знаю, я был совсем ребенком. В сорок седьмом вышел такой недород, что даже у моего отца ничего не было. Моя сестра умерла, и моя мать тоже умерла, на каменном полу нашего дома в Слайго, на улице, называемой Ланге. По-ирландски это имя звучит как Луайгне – если верить моему отцу, так называлось королевство, которым правили мои предки. Он был полон жизненных сил, пока не умер. Он любил петь, отменно танцевал и обожал торговаться на пристани со своими капитанами.

Экспорт масла не прекращался и в голодные времена, и как это случилось, что мой отец выпал из жизни, – я не знаю, но он потерял свое дело, и, как я уже сказал, моя мать и сестра умерли. Умерли, как подыхают бродячие кошки, – всем на них было наплевать. Но в это время умирал весь город. На берегу реки, в порту, суда еще заходили в гавань и швартовались, но уже не с фрахтом моего отца. Старые корабли начали перевозить в Канаду разорившихся людей – таких голодных, что в трюмах они едва ли не жрали друг друга. Я не говорю, что сам это видел. Но мне было тринадцать лет, и я душой и сердцем знал, что нужно бежать. Я прокрался в темноте на один из кораблей. Я рассказываю как могу. Это было давно, задолго до Америки. Шесть недель я провел среди самых нищих, разоренных, голодающих. Многих из них пришлось спустить за борт. Вот как это было.

Сам капитан умер от лихорадки, и когда мы достигли Канады, то были кораблем без кормчего. Нас отправили в бараки для больных, и там умерли сотни. Я просто записываю все как было. Суть в том, что мы были ничем. Никому не нужны. Канада нас боялась. Мы были чумой. Крысиным народом, разве что на двух ногах. Голод забирает у тебя самость. Все, чем мы были, стало тогда ничем. Разговоры, музыка, Слайго, истории, будущее, прошлое – все это обратилось в ничто, стало как навоз. Вот кем я был, когда встретил Джона Коула, – человеческой вошью; меня чуждались даже злодеи, а добрым людям я был ни к чему. Вот с чего я начинал. Это поможет вам понять, какой победой была для меня встреча с Джоном Коулом. Я впервые опять почувствовал себя человеком. И хватит, я сказал. Не хочу больше говорить об этом. Рот на замок.

Я это все только потому рассказываю, что без этого нельзя как следует понять всего остального. Как мы могли смотреть на резню не моргнув глазом. Потому что мы и сами были ничем, начинали с полного ничтожества. Мы знали, что делать с ничем, мы были в ничтожестве как дома. Я с трудом могу это произнести, но мой отец тоже умер. Я видел его тело. Голод – это вроде огня, как в печи. Я любил отца – раньше, когда еще был человеком. Потом он умер, а я был голоден. Потом корабль. Потом ничего. Потом Америка. Потом Джон Коул. Я любил Джона Коула. Только его и любил на всем свете.

Вернусь к первым дням в армии. Мы достигли форта Кирни, он стоял возле нового поселения старателей, в северной Калифорнии, по большей части безлюдной. Дикая местность, гористая, по слухам – битком набитая золотом. Она принадлежала индейцам племени юрок. Может, форт назывался и не Кирни, я уже не помню. Кирни – ирландское имя. Память – ужасная лгунья, и я не верю ничему из того, что она подсовывает. Раз уж я взялся рассказывать, то вынужден доверять ей, но должен официально предупредить, как предупреждает кассир, продавая билет на Западную железную дорогу, что поезд пойдет через глушь, где индейцы, бандиты и бури. В городке было ополчение из горожан и золотоискателей, рассеянных по заявкам. Они просто жить не могли с мыслью, что где-то рядом есть индейцы, и делали вылазки, обшаривали холмы, чтобы всех индейцев перебить. Они могли бы захватить мужчин в плен и приставить их к работе – копать, мыть золото, – таковы были законы в Калифорнии. Могли захватить детей и женщин в рабыни и наложницы, но в те времена предпочитали просто убивать всех, кто попадется.

В форте Кирни в ту ночь, когда мы смахнули пыль с коек и заморили червячка, пришли горожане и рассказали нам о последних ужасных деяниях индейцев. Они сказали, что на дальнем конце поселения жил один старатель, и индейцы юрок украли у него мула. По словам горожан, это был лучший мул на всем белом свете. Индейцы украли мула, а его хозяина привязали в пыли и слегка побили. Они объяснили, что он копает на старом индейском кладбище и должен немедленно перестать. Индейцы-юрок были собой небольшие, невысокие. А их женщины, по словам горожан, – страшней греха. Так сказал один человек из Новой Англии, по фамилии Генрисон, и ужасно смеялся над своими словами. Майор слушал довольно терпеливо, но когда Генрисон сказал про женщин, майор велел ему заткнуться – мы не знали почему. Генрисон, впрочем, охотно заткнулся. Он сказал, что рад приходу кавалерии. Это хорошо для города. От этих слов мы стали очень горды. Что ж, гордость – завтрак дурака.

Сержант во все это время молчал, только сидел на двуногом барном табурете и злобно скалился, глядя в землю, как будто не мог дождаться окончания всех этих элоквенций, занять позиции и сделать то, для чего нас сюда послали. Иными словами, закончить то, что было начато ополчением. Генрисон сказал, что они хотят окончательно очистить эти земли, а майор тогда промолчал. Он только кивнул без единого слова, по своему обыкновению, и лицо у него было вроде как красивое и благородное, особенно если сравнить с Генрисоном, у которого лицо было очень странное и почернелое, словно он слишком много капсюлей с порохом перекусал. Потом горожане преподнесли кавалеристам бочонок виски, и мы допоздна пили его и играли в карты, и, конечно, между нами вспыхивали драки, и людям было нехорошо, как отравленным псам.

Мы с Джоном Коулом поплелись, шатаясь, на жесткие койки, но, зная, что подушкой нам будет виски, притормозили у места, где нам велено было справлять нужду, у внешней стены форта. Наверху стены стоял часовой, но мы видели только черную сгорбленную спину. Может, он вообще спал, судя по этой спине. Майор как раз закончил и затягивал шнурки ширинки.

– Спокойной ночи, майор, сэр, – сказал я, обращаясь к темному очертанию его плеч.

Он посмотрел на нас. Я отдал ему честь, как положено. Он так наклюкался, что голова нетвердо сидела на плечах. Он, кажется, был в ярости. Он кое-как отсалютовал в ответ, потряс головой, а потом посмотрел наверх, на звезды.

– Вам нехорошо, майор, сэр? – спросил я.

– Далековато идти ради краденого мула, – произнес он с яростью, что твой актер на сцене.

Потом он забормотал, я расслышал имя «Генрисон» и что-то про письма к полковнику, варварское обращение, убийство поселенцев и проклятую ложь. Но эта речь, похоже, была обращена к стене. Майор неловко перешагивал, стараясь не попасть ногами в раскисшую грязь. Три сотни человек могут ту еще трясину развести. И запах был ужасный, я не знал, как часовые это выдерживают.

– Далековато идти ради краденого мула и взбучки, – сказал майор с ударением на последнее слово, как будто взбучку хотел устроить Генрисону.

Мы помогли ему добраться до его собственной койки, а потом направились к своим.

Хороший он человек, этот майор, изрек Джон Коул с непререкаемостью пьяного.

Потом мы тихо потрахались и уснули.

Наутро мы встали с первыми лучами, несмотря на варварство, которому подвергли свои тела в прошедшую ночь. Было холодно, как в темном сне, потому что год подходил к концу и солнце не так уж старалось светить, как раньше. На всей земле, куда хватало глазу, лежал иней, и мы видели огромные саваны изморози на секвойях, растущих поблизости. Длинные низкие холмы поросли колышущейся травой, где деревья попа́дали или их порубили, кто там разберет. Нам сказали, что ехать часов четырнадцать. Разведчики, похоже, знали дорогу – получили указания от ополченцев вчера вечером. Нам сказали, что ополченцы выехали вперед еще затемно, и это сильно разозлило майора. Он тряс головой и проклинал штафирок. Ну что ж, наши мушкеты были заряжены, желудки полны, и мы в целом одобряли предстоящее нам дело. Будущая боль в спине после долгого путешествия на запад нас как-то не очень беспокоила. Когда долго едешь верхом, хребет стачивается, пока в ягодицах не накопится запас костяной муки. Во всяком случае, такое у меня было ощущение. Каждая яма на дороге, каждый неверный шаг коня посылает тебе в спину разряд боли. Но подо мной тогда был гладкий серый скакун, не на что пожаловаться. А вот под Джоном Коулом – унылая кобыла, натуральная кляча. Приходилось рвать ей рот удилами, чтобы добиться своего. Она умудрилась где-то в пустыне скинуть шпрунт, так что теперь могла задирать и опускать голову как угодно. Но Джон Коул терпел. Лошадь была черная, как ворона, и ему это нравилось.

Дыхание трехсот коней в холоде раннего ноября образует странный клубящийся туман. Теплые тела исходили паром от усилия. Нам велели держать строй, но древним секвойям на это было наплевать. Они разделяли нас, отрезая друг от друга, словно сами двигались с места на место. Иные были так велики, что можно полсотни лошадей привязать. Неведомые американские птицы кричали меж ветвей, и мириады крупиц инея сыпались с высоты. То и дело в лесу что-то трещало, словно из мушкета стреляли. Мы тут совершенно не были нужны этим деревьям. Они явно занимались своими делами. Мы страшно шумели, лязгая на ходу сбруей, шпорами, снаряжением – чем попало; копыта скользили и колотили по земле, но сами кавалеристы почти все время молчали – по большей части мы ехали в безмолвии, словно сговорившись заранее. Но это деревья заставляли нас молчать. Майор сигналил руками, и его команды передавались дальше по линии. Впереди что-то происходило – мы это почувствовали раньше, чем увидели. Нас вдруг охватила ужасная нервозность – я будто слышал, как наши кости стягиваются, закрываются, сердца стали пленниками в груди, рвущимися на волю. Люди кашляли, желая очистить горло от слизи испуга. Мы слышали впереди могучий шум огня, словно десять тысяч скворцов трещали одновременно, и сквозь деревья виднелись яростные желтые и красные языки пламени и огромные выбросы черного и белого дыма во все стороны. Наконец мы выбрались из лесу. Огонь горел на дне широкой низины. Там стояли четыре или пять больших домов из бревен секвойи, и только один из них горел, в одиночку создавая бурю огня и дыма. Майор велел нам рассыпаться по низине, словно собирался пойти в атаку на пожар. Затем нам велели спускаться вниз медленно, шагом, с мушкетами на изготовку. Горожане, кажется, были повсюду – они бежали вдоль индейского укрепления, крича друг на друга, и скоро я увидел Генрисона с горящим факелом в руке. Уж не знаю, что там была за работа, но все суетились, как законники. Скоро мы приблизились, и Генрисон подошел к майору поговорить, но я не слышал его речи. Затем нас разбили на отряды и сказали, что индейцы засели в рощицах по правую сторону. Мы пришпорили лошадей, а земля шла под уклон, и нам казалось, что мы летим. Рядовые Перл и Уотчорн были рядом со мной, как обычно, а потом начался густой подлесок, и нам пришлось спешиться, и несколько десятков человек двинули в лес ногами. Потом раздались крики, кто-то звал, кто-то отчаянно визжал. Мы примкнули штыки к мушкетам и помчались вперед, стараясь избегать пружинистой поросли. Дым от горящего индейского дома заполнил все кругом, и рощу тоже, каждый уголок, так что мы почти ничего не видели и глаза ужасно щипало. Мы видели силуэты индейцев и кололи их штыками. Мы сноровисто кололи кишащие кругом тела, стараясь убить все, что двигалось в дыму. Два, три, четыре тела упали под моими ударами, и я был изумлен, что в меня никто не стреляет, изумлен скоростью и ужасом своей работы и упоением – сердце уже не колотилось, а пылало у меня в груди, как огромный уголь. Я колол и колол. Я видел, как колет Джон Коул. Я слышал, как он пыхтит и ругается. Мы хотели обездвижить, уничтожить врага, чтобы самим остаться в живых. Каждый миг я ждал, что вот сейчас знаменитый томагавк раскроит мой ирландский череп или расплавленная пуля пронзит мне сердце. Но ничего не происходило, кроме нашего дикого сопения и ударов штыка. Мы боялись стрелять из мушкетов, чтобы не перебить друг друга. Потом вся работа как будто оказалась сделана, и тогда мы услышали плач выживших и ужасные стоны раненых. Дым рассеялся, и мы наконец начали различать что-то на поле боя. И тогда мое сердце сжалось в клетке из ребер. Нас окружали только женщины и дети. Ни одного воина среди них не было. Мы ворвались в укрытие скво, где они пытались спастись от пожара и резни. Я был испуган и странно зол, но больше на себя, зная, что испытал странное удовольствие от атаки. Я словно выпил шесть стаканов виски за раз. Уотчорн и Перл тащили женщину в кусты. Я знал, что они хотят ею потешиться. Я хорошо знал. Младенцев, выпавших из рук матерей, теперь тоже кололи и убивали, как всех остальных. Солдаты трудились, пока у них не устали руки. Уотчорн и Перл вопили, удовлетворяя свою похоть, а потом снова безжалостно убивали. Пока не примчался майор, вопя громче всех, с подлинным ужасом на лице; он яростно выкрикивал приказы, желая положить конец происходящему. И вот мы все встали, переводя дух, холодный пот лился по усталым лицам, глаза сверкали, ноги подгибались – словно псы, которые только что зарезали стадо ягнят.

Усталые, усталые побрели мы назад. Горожане стояли в двадцати футах от горящего дома. Пожар все еще бушевал в полную силу, с дымом и языками пламени, и смола сверкала и плевалась из огня, как на старинной картине, изображающей ад. Кавалеристы сбились в кучу, пока еще не говоря ничего, глядя на пламя и на горожан. Мы сами не знали, где находимся. В те минуты мы и имен своих не знали. Мы были иные – другие люди. Мы были убийцами, не подобными никаким другим убийцам на свете. Потом с громким странным вздохом крыша дома обрушилась. В небо взлетел столб дыма и огромный сноп искр. Искры полетели вверх и закувыркались – радостные, черные, красные. Огромное облако искр. Потом обрушились и стены дома, и в темноте яростно запылали тела воинов, наваленные друг на друга в шесть слоев, – мы видели изуродованные лица и чуяли запах жареной плоти, и тела странно изгибались в огне, падали, выкатывались на обугленную траву, больше не удерживаемые стенами. Опять взлетели искры, это была точнейшая картина ада и смерти, и в эти минуты я больше не мог думать – голова моя, лишенная крови, пустая, грохочущая, потрясенная. Кавалеристы рыдали, но не теми слезами, которые я знал. Другие швыряли шляпы в воздух, будто на некоем безумном торжестве. Третьи повесили головы, словно только что узнав о смерти близких. Казалось, в округе не осталось ничего живого, включая нас. Нам не было места, мы были не здесь, мы теперь стали призраками.

Глава четвертая

Горожане решили закатить огромный пир в знак признательности. Весь городок был – одна короткая улица с горсткой новых домов по обе стороны. Рядовых Перла и Уотчорна майор потихоньку задержал, и теперь они сидели под замком в форте, порой жалуясь через окно для подачи еды. Майор сказал, что разберется с ними в свое время. Если не считать этого, городок весь был полон приготовлений и общей суеты в предвкушении завтрашнего дня. Предстояло забить и разделать медведя и оленей, а еще у них была свора собак. Оказалось, что индейцы держали собак, и горожане сбили их в кучу, как овец, и пригнали в город под дикий лай и тявканье.

Майор тем временем распорядился насчет доставки лопат из скобяной лавки, и мы выкопали две траншеи в диком месте за покинутым поселением и стали сволакивать туда тела и скидывать вниз. Майор ни за что не хотел, чтобы до них добрались волки, хотя горожанам, кажется, было все равно. Они очень удивлялись усердию майора, но он не собирался думать так же, как все, хотя при этом сохранял вежливость и не повышал голоса. Майор высказал нам свое мнение, когда мы неохотно выстроились в этом ужасном и навеки про́клятом месте с лопатами для похоронных работ: по-евойному выходило, что у индейцев есть душа, как и у всех остальных людей. Я бы и хотел рассказать вам, что чувствовал, да только это все меня вернуло в Канаду, в чумные бараки, а я считаю, что незачем туда возвращаться. Тогда тоже были ямы, и туда бросали людей. Тысячами. И младенцев тоже. Я сам все это видел ребенком. Темное это дело, когда мир не видит проку в тебе и твоих близких, а потом за вами является Смерть в окровавленных сапогах.

И вот мы копали, как напуганные герои. Я заметил, что Джон Коул копает лучше всех, – видно было, что он не впервые взял в руки лопату. И я стал все делать как он. До сих пор мне приходилось только выбирать картошку из земли, которую мой отец растрясал лопатой. На маленьком участке позади нашего дома – отец не был настоящим фермером. На земле все еще лежал иней, и из-за температуры уже начала замерзать речка, что вилась мимо лагеря, – я думаю, из-за нее это место и выбрали для стоянки. Травы, уже сухие, равнодушные, царапали небесный горизонт острыми стеблями. Небо было чистое, высокое, очень светло-голубое. Мы копали канавы уже четыре часа. Солдаты пели за работой – похабные песни с плохими словами, которые мы все знали. Мы потели, словно окна зимой. Майор подгонял нас в своей странной манере, какой-то сухой и равнодушной, как те травы. Он решил что-то сделать и вот делал. Он попросил городского священника прийти к могилам, но горожане запретили. Мы копали несколько часов, а потом нас отправили за телами, и мы притащили тела женщин и детей в ямы, а потом пошли на пепелище дома, и стали рыться в развалинах, в черной грязи, и собрали что могли из костей воинов – головы и все такое. Тоже побросали в ямы. Вы бы, может, забеспокоились, видя, как осторожно, ласково бросали иные. Другие просто так швыряли, как будто ничего особенного. Но кроткие люди и бросали кротко. Джон Коул, например. Что же до разговоров, мы лишь кидали друг другу отдельные реплики из тех, что ничего не значат, но помогают не пасть духом и скрашивают весь день. Мне стало ясно, что многие скво и дети смогли убежать из рощи, – я видел затоптанный подлесок. Я поймал себя на надежде, что многие самцы тоже успели убежать, но, может, такими мыслями только искать себе неприятностей. Такое было красивое место и такая поганая работа. Поневоле в голову лезли и такие, и едва ли не более человечные мысли. Природа манит отступить на шаг и забыть кой о чем. Она проникает тебе под заскорузлую шкуру, вгрызаясь, как крот. Когда все тела оказались в ямах, мы засыпали их оставшейся землей, словно крышку из теста приладили на два огромных пирога. Плохое дело. Потом мы встали и сняли шляпы, как велел майор, а он произнес короткую речь. Благослови Господь этих людей, сказал он, а нас, хотя мы выполняли свою работу согласно приказу, Господь да простит. Аминь, сказали мы.

Стемнело, нам предстояло много часов дороги, и мы без сожалений вскочили в седла и поехали назад.

На следующий день в форте устроили побудку рано, и мы смыли с себя грязь у бочек с водой и оделись в парадное для торжественного обеда. То есть мы оделись в свои же формы, но почистили их как могли, и цирюльник Бейли подстриг кого успел и побрил тоже на кого времени хватило. К нему стояла большая очередь, все в нижних рубахах. Волосы собрали в полотняный мешок и сожгли, потому что гниды там пировали. И вот мы были совсем готовы и поехали с элегантной выправкой – ну, как могли – назад, в город. Прекрасное это зрелище – триста человек в седле, и мы все это чувствовали, ну я так думаю. Кое-кто из нас пил так сильно, что перепил пополам свою печень, хотя все мы были еще молоды. Мне еще даже восемнадцати не было. Зады у нас были в хлам сточены жесткими седлами. Когда ходишь, болит все и всюду. Но величие, уж какое было, нашего строя всадников подействовало и на нас. Мы служили людям, что-то сделали для людей. Наподобие такого. От этого почему-то огонь загорается в груди. Ощущение правильности. Не то чтобы справедливости. Выполнение воли большинства, что-то в этом роде, не знаю. Так было с нами. Наверно, все это осталось в прошлом. Хотя оно и до сих пор прямо как сейчас стоит перед глазами.

Майор выпустил Уотчорна и Перла ради праздника – ему казалось, что так будет правильно. Мол, разберется с ними позже. Куда им было сбежать? Вокруг нас ничего не было, одно только ничего.

Надо сказать, что городок чудно принарядился в нашу честь. Горожане натянули плакаты через всю маленькую главную улицу и зажгли фонари, вырезанные из старой упаковочной бумаги. Свечи пылали в них, как души. Пастор закатил большой молебен под открытым небом, и весь город попадал на колени прямо там и возблагодарил Господа. На этой земле теперь отдается предпочтение вот такому разряду человечества. Индейцам тут больше места нет. Их билеты на проезд были аннулированы, и бейлифы Господни забрали обратно вольные, выданные их душам. Мне в душу, правду сказать, просачивалась капелька печали о них. Мне в душу, правду сказать, просачивалась капелька странной, неусыпной печали о них. Семь часов как погребены в ямах, секвойи возвышаются над ними, тишину тревожат птицы и проходящие звери. Может, вся торжественная ужасность этого. Над ними никакой пастор не молился о вознесении душ. Им при сдаче пришли плохие карты. Когда все положенные слова были сказаны, город поднялся с колен и разразился приветственными криками, а потом начался водоворот мяса и пива и вся обычная при таком деле суматоха. Мы танцевали, хлопали по спинам, повествовали старые истории. Люди слушали, навострив уши и ожидая, когда можно будет выпустить на волю гогот. Тогда мы не думали, что времени когда-нибудь будет конец, – мы думали, оно будет идти и идти себе, вечно, расслабленное и остановленное, как в тот момент. Я сам не знаю, что хочу этим сказать. Оглядываешься на все бесконечные годы, когда такое и в голову не приходило. Как я сейчас оглядываюсь, когда сижу в Теннесси и пишу эти слова. И думаю о бесконечных днях своей жизни. Но сейчас это совсем не так. И я думаю о словах, которыми мы беспечно разбрасывались в ту ночь, о бодрой чепухе, которую мололи, о пьяных криках, которые испускали, о глупой радости, что охватывала нас при этом, и о том, как Джон Коул тогда был всего лишь юнец и красивей всех когда-либо живших на этом свете. Он молод и всегда останется молодым. Сердце поднимается, душа поет. Жив на всю катушку и доволен жизнью, как ласточка под стрехой.

Армейское командование велело нам зимовать в форте, а потом, как придет весна, посмотреть, что еще можно сделать для замирения страны. С моих слов получается, что индейцы-юрок были мелким, слабым народом, но, слушая горожан, мы стали подозревать, что индейцы не всегда таковы. Повсюду шли рассказы об изнасилованиях, грабежах, жестоких набегах на жилье, стоящее на отшибе. Но если ты сам не был свидетелем такого, откуда знать, что это правда. Как бы там ни было, в свое время армейское снабжение пригнало нам из южной Калифорнии табун в несколько сот голов скота. Это для нашего пропитания. В день святого Иоанна я получил письмо от мистера Нуна, как он и обещал. Все его новости. Лед на реке утолщался, и вода под ним была свежая. В холоде лучше сохранялись припасы. Рядом был целый лес, который можно было пустить на дрова. Мы стирали свои рубахи и штаны, а когда выходили их снимать, они были окоченелые, как трупы на холоде. Несколько бедняжек-коров замерзли на месте, словно заглянули в лик старухе Медузе. Люди проигрывали в карты жалованье за три года вперед. Они ставили на кон свои сапоги, а потом умоляли победителя о милости. Моча застывала, только вылетев из писюна, и горе тому, кто не мог или не хотел посрать быстро, ибо скоро у него из задницы вырастала бурая сосулька. Мы продолжали гробить свою печень с помощью виски. И жизнь была хороша – лучшей, пожалуй, большинство из нас не видывало. Уотчорн и Перл жили вместе со всеми, словно майор забыл об их проступке. Люди из Миссури пели свои миссурийские песни, грубые канзасцы – свои, а эти странные типы из Новой Англии пели, наверно, древние английские, кто их там разберет.

Потом начал падать дождь в экстравагантной истерике. Хоть мы и были высоко в горах, каждый ручеек превратился в огромную мускулистую змею, и вода хотела выведать все – например, что значат наши жалкие крыши, что значат наши койки, которые уже начали превращаться в шлюпки. У нее был верный расчет, что, если дождь будет идти день и ночь, ни один смертный свою форму не высушит. Мы промокли до самых ребер.

«Чокнутая погода в этой Калифорнии, что люди вообще здесь делают?» – сказал Джон Коул тоном человека, которому не приходится выбирать пункт назначения.

Мы лежали на вышеупомянутых койках. Предположительно уже наступала весна, и хорошо, потому что денег на проигрыш в картах не осталось уже ни у кого, кроме чертова сержанта, который бо́льшую часть этих денег и выиграл. В других ротах были свои акулы, Паттерсон и Уилкс, оба грозные картежники. Теперь им, наверно, приходилось потрудиться, чтобы сохранить выигрыш в сухости. Доллары янки были склонны ржаветь. Снег в горах растаял, и эта вода тоже пошла вниз.

Наутро Джон Коул разбудил меня, тряся за руку. Нельзя тут лежать, надо что-то делать, сказал он. И точно, вода уже покрыла его койку и собиралась поглотить мою. Воняло крысиной мочой, этот запах ни с чем не перепутать. Теперь я припоминаю, что мы видели и самих крыс, десятками – они плыли, спасая свою жизнь. Мы выбрели вброд на так называемый плац. Люди выбегали из бараков, пристегивая на ходу подтяжки. И оказалось, что поблизости нету высокого места. Как это у нас тут потоп, почему, спрашивали мы. Что за гений построил этот форт. И правда, теперь, когда дождь и паводок нам намекнули, стало ясно, что лагерь расположен очень странно. Представьте себе огромную ракушку, а за ней холмы, и то, что раньше было удобным маленьким ручейком, перехлестывало через окружающую лагерь стену. Которая уже исчезла. Ночные пикеты с растерянным видом стояли на стенах. Какой-то бравый горнист протрубил побудку, но мы, черт побери, уже и без этого все пробудились. Майор, прямо сказать, плыл. Теперь все три сотни солдат вознамерились залезть на крыши бараков – похоже, ничего больше не оставалось, – а десятки других вскарабкались на деревья – если они и боялись высоты, то ничем этого не показывали и облепили деревья, как обезьяны, только что в форме. Мы с Джоном Коулом пробуравили тяжелую как свинец воду и тоже вскарабкались на дерево.

Мы еще даже доверху не долезли, как в отдалении зашевелилось что-то странное. Ни один из нас никогда ничего подобного не видел. Похоже было, как будто кто-то вылил океан на лес сверху, взял и выплеснул туда, и теперь океан делал то, что ему положено с научной точки зрения, и несся, перемалывая все на своем пути, вниз, к нам. Тут мы были как три сотни очень маленьких и глупых зверьков, которые попытались спастись, забравшись на низенькие крыши. Майор выкрикивал приказы, почти срываясь на визг, и сержанты повторяли за ним, а люди пытались повиноваться. Но что же приказал майор? Что кричали сержанты? Куда нам идти? Мы уже стали обитателями мелководного моря. Идущая на нас волна казалась двадцатью футами смерти. Потоп пришел так стремительно, что мы не успели бы и пари на него заключить. Не успели бы книгу открыть, чтобы записать туда ставки. И вот это злобное дикое чудище достигло лагеря и разлилось по нему, притащив с собою половину леса. Стволы, ветки, кусты, медведей, оленей и бог знает еще каких тварей, птиц и аллигаторов, хотя, по правде сказать, аллигаторов я тут, наверху, не видел. Волков, барсов и змей. А потом вода прихватила все с собой – все, что ей удалось отшвартовать и сдвинуть. Ребятам на крышах пришли самые плохие карты – их словно сама природа рукой смахнула со стола. Я чувствовал, как наше дерево гнется от силы воды, а было оно двенадцати футов в поперечнике у основания. Ох, как оно гнулось. А потом разогнулось. И мы были как стрелы, когда их толкает тетива. Держись, Джон Коул! Держись, Томас! И мы держались, цеплялись, впивались изо всех сил, а огромное старое дерево звенело в бурлении воды, – наверно, я больше никогда не услышу такого звука, в нем была почти музыка.

Утонули, наверно, десятки солдат. Уотчорн и Перл, может, и хотели бы быть среди них, но выжили. Я и Джон Коул. Благодарение богу, Джон Коул. Майор и две сотни прочих. Спаслись по большей части те, кто залез на дерево. Крыши были слишком низкие. Потом вода спадала неделями, и мы подбирали тела в низинах. Горожане приходили и помогали хоронить. У них-то хватило ума не ставить город на пути паводка. Тогда мы догадались, почему земля в этом месте имеет форму ракушки. Проклятые строители.

Потом по лагерю прошло странное поветрие. Может, это была желтая лихорадка или вроде нее – такая, что любит сырость. Наш скот, конечно, весь погиб, а сухие припасы стали мокрыми. Горожане делились с нами чем могли, но майор сказал, нам нужно возвращаться в Миссури, несмотря на то что трава в прериях только проклюнулась.

Наш вояж окончен, сухо сказал он. Остроумие майора. Кроме него, ничего сухого в лагере не было.

Зима снова начала затягивать петлю у мира на горле, а мы направились обратно в Миссури. Сказать, что мы были сборищем оборванцев, – значит не сказать ничего. Может, это была кара, посланная нам за нехорошие дела. На этот раз у подножия гор не попадалось никакой дичи, и скоро голод уже глодал наши желудки. Ехать предстояло много недель, и мы заранее боялись того, что он может сделать с нами. А я как знаток голода боялся больше других. Я был свидетелем его холодных деяний. У мира много народу, и, когда доходит до резни и голода, миру плевать на то, выживем мы или умрем. У него людей столько, что ему их больше не нужно. Мы могли бы умереть с голоду на тех бесплодных равнинах, в пустыне, которая была не совсем пустыней, в походе, который был не столько походом, сколько бегством на восток. Люди постоянно умирают повсюду, тысячами. Миру это все равно, ему попросту наплевать. Такую его особенность я подметил. Слышится плач и рыдания, а потом умиротворяющие воды смыкаются над всем, и старик Время умывает руки. И пошел с этого места на другое. Нам подобает знать такие вещи, чтобы приложить усилия и выжить. Просто выжить – уже победа. Теперь, когда я больше не способен прилагать такие усилия, я вспоминаю тот одинокий отряд, пробирающийся домой. Мы были в отчаянии, мы потеряли многих, но что-то хорошее у нас было. Что-то такое, чего не удалось погасить потопу и голоду. Человеческая воля. Надо отдать ей дань уважения. Я много раз такое видел. Это не редкость. Но она – лучшее, что в нас есть.

Теперь мы молились, как жрецы или девственницы, о том, чтобы встретить какие-нибудь фургоны, идущие на запад. Конечно, к тому времени, как мы их встретим, возможно, что и у них припасы подыстощатся. Но нам очень нужно было увидеть другие человеческие лица. Миля за милей мелких сухих американских кустиков и чахлая равнина, идущая то вверх, то вниз. Вдалеке на юге, кажется, что-то виднелось – квадратные горы, нагроможденные друг на друга, и мы знали, что туда нам нельзя. То была наверняка территория апачей и команчей. Эти ребята только увидят тебя, как сразу попадешь им на ужин. Майор сказал, что знает этих поджарых апачей, воюет с ними уже пятнадцать лет. Они такие злобные дьяволы, что подобия им нигде больше не увидишь и не услышишь. Он сказал, что они совершают регулярные налеты на Мексику, на фермеров. Убивают всех, кто попадется, забирают с собой скот, лошадей, женщин и часто детей. Пропадают на месяц, движутся, как призраки, по призрачным землям. Можешь за ними гоняться с солдатами и ружьями, но ни за что не найдешь. Даже не увидишь. Утром проснешься, а стреноженные кони все пропали, пятьдесят голов или больше, и часовые мертвы – прямо на месте, где сидели. Майор сказал, что, если апачи тебя захватят в плен, пожалеешь. Они забирают пленных к себе домой, чтобы позабавиться: женщины маленькими острыми ножичками надрезают тебя в тысяче мест, это самая медленная смерть, какая только бывает. Истечь кровью на теплую пыль прерии. А еще могут зарыть тебя в песок, чтобы муравьи съели твое лицо, а собаки отгрызли уши и нос, если женщины не отрезали их раньше. Дело в том, что, по-ихнему, воин не должен кричать. Так он показывает свою храбрость. По-ихнему, только такая смерть – достойная. Но белые мужчины, солдаты, начинали орать, лишь завидя женщин с ножичками. Да и как бы там ни было, все равно умирать. Но дело в том, что если у воина не хватает чего-то важного – например, голова отделена от туловища, – индейцы считали, он тогда не сможет попасть после смерти в счастливые охотничьи угодья. Поэтому они отрезали понемногу. Маленькие кусочки. Скажем, ухо и глаз или яйца. Чтобы ты все-таки мог попасть на небо. Но беда в том, что мексиканские бандиты, и белые бандиты тоже, всякие там разбойники, убийцы, похитители скота – все эти дикие классы, вездесущие в то время, они считали, что, убив индейца, надо его порезать на куски. Сначала волосы – волосы для индейца были большим делом. Снимали скальп. Длинные черные шелковистые волосы до пояса, на куске кожи с головы. Отрубить голову тесаком. Отрубить руки. Так они показывали неуважение, им было плевать на то, что станет с воином после смерти. Такие штуки злили апача-команча, и он выходил мстить. Отрубал пленному пальцы один за другим. На руках, потом на ногах. Потом яйца, потом писюн. Медленно-медленно. Лучше им не попадаться.

Белые не понимают индейцев, а индейцы – белых, сказал майор обычным ровным голосом, качая головой. От этого вся беда.

Ну вот, теперь мы боялись индейцев не меньше, чем голода, хотя и голод нас начинал побеждать.

Глава пятая

Представьте же наш ужас и отчаяние, когда эти оглала, конные, показались на горизонте. Две сотни, три – они никуда не двигались. От наших коней уже остались кожа да кости. Мы их поили, но кормить их нам было нечем. А ведь коням нужно вовремя поесть, травы и всего такого. У моего бедняги кости торчали, как железные рычаги. Уотчорн раньше был полноват, но теперь уже нет. Джон Коул стал такой тонкий, что, если б только вставить в него грифель, получился бы карандаш. Мы всего день как выехали в прерию, и коням там было нечего есть, разве кое-где пощипать только что проклюнувшихся зеленых травинок. Полдюйма. Слишком рано для травы. Мы жаждали увидеть фургоны, у нас была безумная мечта встретить стадо бизонов, они нам снились, стада из тысяч голов неслись, топоча, в наших снах, а потом мы просыпались в лунном свете и видели только месяц – желтый, как моча, и тонюсенький в холодной тьме. Температура падала в самый конец стеклянной трубки, и уже было так холодно, что трудно дышать. Ручейки пахли железом. По ночам солдаты спали, сбившись в кучу и завернувшись в одеяла, – мы выглядели как колония луговых собачек, спящих кучей в гнезде, чтобы выжить. Сопели через заиндевелые ноздри. Лошади топали ногами, топали и выдыхали щупальца морозного пара, цветы дыхания в темноте. А в этих иных краях солнце всходило на самую чуточку раньше, охотней, немножко похоже на пекаря, разводящего огонь в печи, чтобы городские хозяйки получили хлеб на восходе. О господи, это солнце, оно всходило, привычное и сухое, ему было плевать, кто его увидит таким – голым, круглым, белым. Потом пришли дожди, они шагали по земле, возбуждая новые травы, рушась с грохотом, молотя, как страшные пули, так что осколки и испыления земли танцевали яростную джигу. Семена травы напивались и пьянели от замыслов. Потом, после дождя, солнце лило свои лучи на землю, и широкая бесконечная прерия исходила паром, – куда хватает глаз, везде поднимается белый пар, и стаи птиц кружат, по миллиону в каждой туче, без мушкетона не достать, маленькие черные быстрые чудесные птички. Мы ехали себе дальше, и все это время, десять-пятнадцать миль, оглала двигались вместе с нами, наблюдая. Может, они удивлялись, почему мы не делаем привал, чтобы поесть. Ежева-то у нас и не было. Это Перл понял, что индейцы – сиу. Сказал, что узнал их. Не знаю, как ему удалось, ведь они были так далеко. Наших индейцев-шони, а они бы точно знали, забрал потоп. Теперь нас, поредевших, стало меньше, сотни две, может, без малого. Майор уже много дней не делал перекличку. Похоже, одному сержанту Веллингтону все было нипочем. Он знал сотни песен из горных краев Виргинии, вот право, сотни. И из них едва не тысяча – про бедную мать, умирающую в одиночестве, в разлуке с детьми. А голос у него был пронзительный, пронизывающий, скрипучий, аж душу продирал. И так миля за милей. И проклятые оглала-сиу, или кто они там были, двигались за нами, за каждым отдающимся болью шагом. Я уже начал думать, что лучше пусть они сейчас на нас бросятся и все будет кончено. Хотя бы мерзкие завывания прекратятся.

Ближе к полудню этого ужасного дня сержант вдруг встрепенулся и перестал распевать. Он показывает на равнину, где от группы всадников отделился один. У него высокий шест с флажком, который развевался на ветру. Майор остановил весь наш отряд и велел сгрудиться. Он построил нас в десять рядов по двадцать всадников в каждом, с мушкетами наизготовку, нацеленными на приближающегося индейца. Индеец на это вроде и внимания не обратил, а продолжал ехать к нам, и теперь мы видели его яснее. Потом он остановился на полпути. Просто сидел на лошади, а она слегка пританцовывала на месте, лошади так делают. Грызла удила, отступала на шаг, всадник ее снова придерживал. Он стоял ровно за пределами мушкетного выстрела. Сержант хотел попробовать, но майор его остановил. Потом майор как пришпорит лошадь и выехал из строя, поехал вперед по скудной траве. Сержант кусал губу, ему это не нравилось, но он не мог выразить возражение. Только прошипел: «Майор думает, что индейцы – джентльмены, как он сам».

И вот мы стояли там, и, конечно, мухи нас отыскали мгновенно – это нам в прерии нечем поживиться, а им очень даже. Они тут же пошли по ушам, лицам, тыльным сторонам ладоней. Проклятые мелкие черные черти. Но мы их почти не чувствуем, все подались вперед, словно желая подслушать переговоры, которые вот-вот начнутся, но на это надежды нет. Там, в прерии, майор как раз доехал до всадника, вот остановился, вот задвигались губы индейца, голова закивала, руки зашевелились, разговаривая знаками. Воздух так напряжен, что даже мухи, кажется, кусаться перестали. Лишь бесконечные травы сгибаются и распрямляются, показывая темное подбрюшье – спрячут, покажут. И от этого тихий шорох. Но главное – небо. Огромное бескрайнее небо – должно быть, до самого рая. Майор с индейцем проговорили минут двадцать, потом майор вдруг разворачивается и едет шагом обратно. Индеец смотрит на него, сержант уже начинает наводить мушку на индейца, как тот вдруг натягивает поводья и спокойно поворачивает к своим. Майор возвращается к нам – вроде бы бодро, конь у него хороший, дорогой скакун, хоть и отощал теперь.

– Какие новости? – спрашивает сержант.

– Он хотел знать, что мы тут делаем, – отвечает майор. – Похоже, мы отклонились на север, не заметив. Эти индейцы – не участники договора.

– Проклятые чертовы сукины сыны, вот они кто такие, – говорит сержант и сплевывает.

– Ну что же, он сказал, что у них есть мясо и они поделятся с нами, – говорит майор.

На это у сержанта, похоже, не нашлось ответа. Люди были изумлены, рады. Неужели правда? И верно, вскоре индейцы у нас на глазах оставили мясо. К тому времени, как мы подъехали забрать его, они совсем пропали из виду. Просто исчезли, как они умеют. Костровые и повара занялись делом, и скоро у нас была жареная бизонятина. Мы таскали ее из огня еще полусырой, но не важно.

Какое это было безумное, дикое наслаждение – просто есть. Жевать что-то питательное. Мы ели будто впервые в жизни. Материнское молоко. Все, чем мы были и что начало уже ускользать из-за голода, возвращалось. Люди снова говорили, снова начали смеяться. Сержант напустил на себя злость и непонимание. Говорил, что мясо наверняка отравлено. Но оно не было отравлено. Он говорил, что никому на свете невозможно понять индейцев. У них, черт возьми, была возможность нас убить, а они ею не воспользовались. Проклятые идиоты эти индейцы, у койотов и то больше мозгов. Майор, видно, решил не отвечать. Он молчал. Две сотни пар челюстей жевали напропалую. Глотали большие почернелые куски под урчание в животах.

– Ну что тут говорить, – сказал рядовой Перл. – Теперь я буду думать об индейцах хорошее.

Сержант только посмотрел на него волчьими глазами.

– Я сказал, буду думать о них хорошее, – повторил Перл.

Сержант надулся, встал, отошел чуток и сел сам по себе на пригорок.

Ничего не скажешь, удачный день выдался.

Мы были в четырех или пяти днях от границы, и до Миссури и того, что мы звали домом, оставалась еще самая малость пути, когда налетела буря. Такая мрачная зимняя буря, она леденит все, чего касается, в том числе и части тел, которые торчат наружу. Мне в жизни не доводилось ездить верхом в таком холоде. Нам негде было укрыться, оставалось лишь продолжать путь. После первого дня буря еще усилилась. Она привела с собой вечную ночь, так что, когда пришла настоящая ночь, температура еще упала, может до минус сорока, мы точно не знали. Кровь стыла так, что это точно был самый низ термометра. Странное, дикое чувство, когда замерзаешь. Мы повязали платками рот и подбородок, но вскоре это уже не помогало. Перчатки заледенели, и скоро пальцы так сомкнулись на поводьях, словно наши руки уже померли и отлетели на небо. Мы их совсем не чувствовали – что, может, было и к лучшему. Ветер резал, как ледяные бритвы, – он начисто сбрил бы нам усы и бороды, да только они сами еще раньше замерзли и превратились в металл. Мы все побелели, замерзнув от макушки до пят, и все вороные, гнедые и серые кони тоже стали белыми. На всем лежали слои холодного белого гноя, и они тоже не согревали. Представьте, как мы, две сотни человек, пробивались через этот ветер. Сами травы хрустели под копытами. Наверху, в черном небе, изодранном невидимой яростью, время от времени пролетал пылающий белый шар луны. Мы боялись открывать рты даже на миг, чтобы влага в них не застыла, оставив рот зиять. У бури впереди была огромная прерия и нескончаемое время мироздания, чтобы ее пересечь. Она, должно быть, накрывала сразу две страны. Она прошла над нами и сквозь нас. Если бы не индейские припасы, мы бы погибли на второй день. А так нам как раз хватило топлива для брюха, чтобы выбраться на другую сторону. Но тут пришла другая беда. После бури пригрело солнце, и наша одежда стала вроде таять, как расползающийся фетр. Многие, как только с них стаял лед, стали мучиться ужасной болью. У рядового Уотчорна лицо было красное как редиска, а когда он стянул сапоги, то мы поняли, что и ноги у него не в лучшем виде. На следующий день нос у него почернел как сажа. Будто он что-то приклеил на нос – нашлепку, горящую темным и кровавым цветом. Он не смог снова надеть сапоги ни за что на свете, и он был не единственный, кто так мучился. Таких были десятки. Скоро мы оказались у реки, по которой в этих местах проходила граница, и въехали прямо на мелководье. Река была мили две шириной, а глубиной везде не больше фута. Кони подняли тучу брызг, и скоро мы все промокли. Это не пошло на пользу рядовому Уотчорну – он уже выл. В нем была такая боль, что человеку не снести. Были и другие, кому пришлось так же худо, но Уотчорн, похоже, ушел куда-то далеко у себя в голове, и, когда мы доехали до того берега, майор велел стянуть Уотчорна с коня и как-нибудь связать, потому что он уже был не человек, Уотчорн-то. Мы были адски напуганы. И его воем, и болью, такой болючей, что она и нам уже начала передаваться как-то. Его связали, потому что он молотил себя руками по лицу, и ему пришлось терпеть, что его положили брюхом на конскую спину и пристегнули ремнями. Потом по странному милосердию он погрузился в ступор, и в таком виде мы достигли места назначения, весьма ободранные и загнанные. Потом несколько месяцев в лазарете форта многим солдатам доктора отрезали пальцы рук и ног. Доктора называли это обморожением, а я бы назвал ледяной резней. Рядовой Уотчорн и двое других не дотянули до конца лета. У них началась гангрена, а с этой плясуньей мало какой кавалерист захочет хороводиться. А потом они лежали в похоронном заведении, с чего я и начал свой рассказ, все парадно одетые в запасную форму, потери восполнены – Уотчорну дали восковой нос, – и выбритые гладко, что твой камень, заботами бальзамировщика. Но вид у них был вполне элегантный. Да, как говорится, лучше не придумаешь.

Я бы сказал, что рядовому Перлу повезло меньше. Майор, как выяснилось, не забыл. Последовал военный трибунал, и, хотя заседающие в нем офицеры понятия не имели, что такого натворил Перл, учитывая его победоносное участие в сражениях с индейцами, моральное негодование майора сообщилось членам трибунала, и песенка Перла была спета. Отправить его выпало мне и пяти другим рядовым. Он держался весьма достойно. Стал немного похож на Иегову, потому что, пока сидел взаперти, у него отросла большая черная борода, прямо до груди. Мы стреляли через эту бороду, чтобы попасть в сердце. Так погиб Джо Перл. Его отец приехал из Массачусетса, где жила семья, и забрал тело домой.

Джон Коул сказал, что ему, пожалуй, надоело воевать с индейцами, но нам надо было отслужить установленный срок, и мы против этого не роптали, ибо иного было не дано. Конечно, в армии мы становились еще бедней и безобразней, но это лучше, чем расстрел, сказал он.

Глава шестая

Бывает, человеку до смерти надоело что-нибудь, но Судьба велит ему опять к этому возвращаться, прямо носом его тычет. Отчего мы покинули уютный Джефферсон и потащились назад практически тем же путем, каким так тяжело добирались сюда? Мы могли бы задать этот вопрос, но так уж заведено в армии. Ну что ж, у нас было три месяца в казармах, считай – повезло. Опытные старые солдаты прихватили с собой медвежьи шубы. Они не собирались больше мерзнуть, как замерз рядовой Уотчорн. У армии не было для нас хорошей теплой одежды. Нам собирались дать шерстяную форму, да так и не собрались. Сначала проклятый сержант Веллингтон обозвал нас пёздами и сказал, что, если мы сдохнем от обморожения, так нам и надо. Потом каждому из нас выдали бумажку со списком обмундирования, которое вот прямо сейчас привезут в казармы. Но так и не привезли. Картинку на себя не наденешь, сказал Джон Коул, мой любимый.

Но настала пора всем окрыленным надеждой отправляться за золотыми самородками, которыми, как думалось, усыпана земля в богом забытых местах. В этом году искателей было больше обычного. Если вы когда-нибудь видели три тысячи мальчиков с нежными лицами, в сопровождении семей, вы знаете, о чем я. Они будто на пикник собрались, но лужайка для пикника была в шести неделях пути, и многих на этом пути подстерегала смерть. В Сент-Луисе нам велели по дороге забирать к северу, потому что между Миссури и фортом Ларами подъедена каждая травинка. Тысячи тысяч коней, коров, быков и мулов. Множество новых мальчиков в Шестом полку, печальных потерянных ирландцев – как водится, высоких, темноволосых. Они шутят и поддразнивают друг друга, как свойственно ирландцам, но откуда-то из глубины смотрят черные волки – волки голода под голодной луной. Мы должны были усилить военное присутствие в форте Ларами, потому что на равнинах намечалось большое сборище индейцев. Майор и полковник собирались их попросить не убивать, черт бы их побрал, переселенцев.

Полковник посылает гонцов во все известные ему племена, с которыми когда-либо скрещивалась тропа белого человека. Явились тысячи, гонимые нуждой и голодом. Сборище назначили в нескольких милях к северу от форта, в месте, называемом Конский Ручей. Полковник поставил армию на низком берегу реки. Мы воздвигли ряды палаток. Летнее солнце жарит все подряд, пропекая холст, – кто может спать в таком даже ночью, тот уже покойник. Река в этом месте славная, небыстрая, перейти ее легко, и полковник собрал правительственных чиновников и торговцев, не упускающих своего шанса, за много миль вокруг и потребовал, чтобы индейцы поставили свои вигвамы там же, на другой стороне реки. Должно быть, три или четыре тысячи остроконечных жилищ высятся там, красуясь расписанными шкурами и флагами. Знаменитые шошоне, высокомерные сиу – и тетоны, и оглала, – арапахо, ассинибойны из самой Канады красуются в полуденный зной во всем своем облачении. Майор знает оглала – это то самое племя, что накормило нас в час испытаний. И вождь с ними тот же, его зовут Поймал-Коня-Первым. И шум, издаваемый всей этой толпой, – сам по себе музыка. Воздвигается особый навес, и офицеры в парадных распашонках рассаживаются под ним на стульях. Наконец в тени темнеют покрытые плащами спины вождей, и красные от солнца лица офицеров как-то мрачно выглядывают из-под полей шляп. Все накрахмалились до смертельной серьезности. Толкают важные речи, инфантерия и кавалерия в седлах почтительно стоят поодаль, а на другом берегу племена рассаживаются в тишине, какая бывает перед бурей, когда земля набирает воздуха в необъятную грудь и задерживает дыхание, и по долине разносится голос полковника. Индейцам предлагают ежегодные выплаты и провизию за то, что они пропустят переселенцев через свои земли. Переводчики делают свое дело. Соглашение достигнуто. У полковника очень довольный вид. Мы все думали, что на равнинах занимается заря нового дня, и были рады видеть, что это и впрямь может случиться. Индейцам не грозит резня, и нам тоже.

Старлинг Карлтон, один солдат из нашего отряда, говорит: полковник так надут, что удивительно, как его не уносит ветром. Но солдаты любят все видеть в черном цвете. Им от этого легчает. Я не буду говорить вам, что обо всем этом сказал сержант, единственный подлинно несчастный человек в тот день.

Одетые в багряницу экстатические холмы, и долгий день мазок за мазком дегенерирует в темноту, и костры расцветают на темной, ни зги, равнине. В прекрасной синей ночи – сплошное хождение в гости, и воины горды и готовы предложить одинокому солдату скво на столько времени, на сколько у него хватит пыла. Мы с Джоном Коулом нашли лощинку подальше от любопытных глаз. И с легким сердцем, подобно человеку, сбросившему с себя заботу, мы стали прогуливаться меж индейских шатров, слушая дыхание спящих младенцев и наблюдая за удивительной породой, которую индейцы называют уинкте, а белые – бардашами: это мужчины, одетые в женские наряды. Джон Коул разглядывает их, не слишком подолгу, чтобы не оскорбить. Но он как пахотная лошадь, зачуявшая сено. Весь встрепенулся – таким я его раньше не видел. Бардаш надевает мужскую одежду, когда идет на войну, – это я знаю. Потом, после войны, он снова облачается в яркое платье. Мы трогаемся в путь, и Джон Коул весь трясется, как зябкий ребенок. Два солдата идут под блестящими гвоздяными шляпками звезд. У Джона Коула длинное лицо, широкий шаг. Лунный свет не добавляет ему красоты, потому что он и так прекрасен.

На следующее утро индейцам вручили прощальные подарки. Прибыл человек по имени Тициан Финч – с машинкой, которая делает дагеротипы, – чтобы запечатлеть эти безмятежные дни. Племена фотографируются при большом стечении народа. Майор и Поймал-Коня-Первым снимаются вместе, словно старые друзья. Солнце – белое, как девичья грудь, – заливает землю. Им нужно встать совсем близко. Майор, весь в галунах, и голый индеец. Они стоят рядом, спокойно и серьезно, индеец правой рукой вцепился в шитый серебром рукав майора, словно желая предупредить об опасности или оградить от нее. Тициан Финч велит обоим стоять неподвижно, как камни, и на один вечный момент они рядом, воплощенная человеческая невозмутимость и благодарность.

По окончании всех этих дружественных изъявлений индейцы рассеялись, а мы вернулись к обычному распорядку. Натан Ноланд, Старлинг Карлтон, отличный стрелок Лайдж Маган – эти ребята из полка сблизились в те дни со мной и Джоном Коулом. Потому что именно тогда у Джона Коула впервые проявилась болезнь, что поразила его. Ему приходилось по целым дням лежать неподвижно, потому как весь пар из него вышел, даже полстакана не осталось. Полковой лекарь не подыскал названия этой хвори. Даже если б по нему гремучая змея ползла, он бы ничего не мог поделать. Вышеперечисленные парни – вот кто ухаживал за Джоном Коулом на одре болезни. Красавчик Джон Коул – так они его звали. Ходили к поварам, чтобы те варили ему бульон и всякое такое. И подносили ему этот бульон, что твоему императору. Это не значит, что Лайдж Маган и остальные не превращались по временам в стонущих пьяных скотов, изъеденных дурной болезнью. Мужчины есть мужчины. Скажу, что Лайдж Маган мне нравился больше всех. Илайджа было его полное имя – стало быть, Илия-чудотворец. Хороший парень лет сорока пяти из Теннесси. Его родня там разводила свиней, пока со свиньями не приключился кризис. Как я посмотрю, в Америке вечно кризисы – не с одним, так с другим чем-нибудь. Так уж устроен мир, покоя в нем нет, и он вроде как жесток. Идет вперед, и хоть бы что ему. Никого не ждет. Потом Джон Коул оклемывался – и как ни в чем не бывало. Потом опять ложился. И снова вставал. У нас аж голова шла кругом.

Время потихоньку ползло к осени, и договорным индейцам пора было возвращаться в свои деревни, к старому убийце – Голоду. Гнусному костлявому созданию с черным сердцем, берущему выкуп человеческими жизнями. Потому что еда, обещанная правительством, то ли опаздывала, то ли вовсе не собиралась прибывать. У майора вид был сердитый и загнанный. Он дал обещания от честного сердца, вот как он на это смотрел.

И вот, когда пришла шумная погода, пришла и первая беда. Мы поехали ей навстречу. Грозы вспарывали воздух и опрокидывали с небес ведра света на пейзаж без стен, без краев. Господь в фермерском фартуке разбрасывал огромные семена слепящей желтизны. Долины за горами выдыхали раскаленное добела. Нежный слух Натана Ноланда, уже пострадавший от многих лет стрельбы из мушкета, вернулся только через три дня. Мы выехали в побитый притихший зазор между этим яростным дивертисментом и наступающим треском дождя. Потом дождь пригнул и сплющил травы, как пригибаются к черепу волосы скво, намазанные медвежьим салом. Сержант Веллингтон был теперь счастлив, потому что сиу из какой-то деревни к западу от нас напали на заблудившихся поселенцев и вырвали у них надежду жизни. Так что полковник дал сержанту пятьдесят человек и велел положить этому конец. Кажется, то были те самые оглала, друзья майора, но это не помешало ему отдать приказ.

Первым делом лейтенант разделил нас на два отряда, сам взял двадцать человек и поехал прямо на запад, по компасу, а мы с сержантом отправились по овражку, вдоль ручья, у которого, по загаду сержанта, лежала та деревня. Ручей десять миль бежал вроде как на северо-восток. Вся округа начала исходить паром, потому как солнце жарило, выпаривая дождь. Травы снова стали распрямляться, почти что на глазах. Как подымающийся великан. Будто три тысячи медведей скидывали с себя зиму. Сам ручей обезумел и метался, как бешеные быки, меж мокрых скал. Жаворонки жаворонкали повсюду, явно довольные жизнью, а уж комары летали просто оптовыми партиями. Нам-то было невесело, потому как скалы над головой – верный приют врага. Так во всей истории было. Мы ежеминутно ожидали, что вот сейчас на нас выскочат сержантовы дикари. Но мы продолжали путь – весь тот день, и потом дальше, туда, где ручьев уже не было, лишь молчание жарящихся на солнце равнин. Потом сержант сердито приказал вернуться той же дорогой, ругаясь, что позволил лейтенанту забрать всех новых разведчиков-поуни. Те очень элегантные парни, форма у них лучше моей. Но их забрал с собой лейтенант.

Белые люди не умеют так читать следы по всей равнине, сказал он, и мы удивились. Это было похоже на похвалу.

Мы встали лагерем там, где наши пути разошлись с другим отрядом, и спали как могли – в ночных колпаках из комаров. Мы были рады вылезти из одеял при первых лучах зари. Умыли усталые лица в ручье, который за прошедшие часы подуспокоился. Видно, дожди, которые его питали, ушли к реке Платт и скоро начнут подливать воды в реку Миссури. Странно было думать об этом, бреясь тупыми бритвами в сверкающих водах. Красавчик Джон Коул насвистывал застрявший в нем вальс из Новой Англии.

После этого мы только слонялись кругом, ожидая возвращения лейтенанта. Сержант велел вытирать с сабель дождевую воду, а не то они наверняка заржавеют. Потом мы покормили коней как могли. Не бывало еще на свете конника, чтобы не любил своего коня. Хромого, с костным шпатом – любят. После этого у нас уже не оставалось занятий. Лайдж опять блеснул своим искусством картежника и обчистил Старлинга Карлтона. Но мы играли на травинки, денег ни у кого не было – нам должны были заплатить в конце месяца, да и то не наверняка. Разведчики-поуни чуть не сбежали в прошлом месяце, потому что их жалованье не пришло, но потом они увидели, что нам тоже ничего не платят, и успокоились. Порой, если ты вдали от сладкозвучных городских колоколов, тебе ничего не светит. И кажется, что про тебя забыли. Чертовы парни в синей форме.

И вот сержант приказывает по коням, и мы седлаем и трогаемся в ту сторону, куда уехал лейтенант, кое-как выискиваем следы подков, по которым прошелся великанский ластик дождя. Дождь любит хранить секреты, не показывать дороги. Но мы едем вот так, и сержант ругается не переставая. Нынче у него живот большой и тугой, он говорит – это все печень. Он так хлещет виски, что вполне возможно. Как бы там ни было, юность из него ушла, и с виду он теперь старик. Как будто каждому на жизнь выдается десять лиц и мы носим их одно за другим.

Через две мили нас опять сковал кандалами зной – так жарко, что земля мерцает, как мираж в пустыне. Солнце ушло назад, теперь оно у нас за спиной и сбоку, с юга, так хоть чуточку легче. У нас у всех до единого нос облезал уже сто раз. От этого хорошо помогает медвежье сало, но оно воняет как из жопы, да и медведей поблизости не видно.

Господисусе, говорит Старлинг Карлтон, ну и жарища.

Потом стало еще жарче. Спина уже поджариваться начинает. Щепотку соли и веточку розмарина – и ужин готов. Боже милосердный, как жарко. Моему коню жара тоже не нравится, он уже начал спотыкаться. Сержант едет на отличном муле, которого взял в Сент-Луисе, – он говорит, что мулы лучше всего, и он прав. Мы тащимся вперед, и солнце молотит нас с высоты, и некому нас защитить. Можно арестовать солнечный свет за попытку убийства на равнинах. Черт бы его побрал. Тут Старлинг Карлтон берет и валится с коня. Знай он, когда родился, и имей при себе метрику, в ней значилось бы совсем немного лет. Он как есть валится с коня на пороховую землю. И вот сержант и еще один солдат втаскивают его обратно в седло, дают ему воды из бутылки, а он весь ошарашен и пристыжен, как девица, пёрнувшая в церкви. Но нам слишком жарко, нет сил его дразнить. Мы едем дальше. Тут сержант вроде бы что-то завидел на горизонте. Правду сказать, он зоркий, не хуже разведчика, но мы не любим ему об этом говорить. Так что мы спешиваемся и ведем коней в поводу, прячась кое-как за линией из низких кустов и чепуховых камней, которая вьется себе к месту, где сержант чего-то видел. Ноги в сапогах разбухли, и каждый дюйм дается страшным по́том, – кажется, с ним и глазные яблоки вытекают.

Через четверть мили сержант останавливается на рекогносцировку. Он говорит, что движущегося ничего не видно, зато видно много вигвамов, и мы теперь тоже их видим, черные силуэты, направленные в охренительные белые акры неба. Сержанту все это не нравится. Он рявкает короткий приказ, и мы снова в седлах и уже не чувствуем жары. Сержант строит нас в двойную линию, а потом, клянусь Богом, велит идти в атаку. Перед нами молчаливая прерия, где вместо музыки только вечный ветер, а сержант велит идти в атаку. Как там было, в той старой книжке про мельницы? Но мы вонзаем шпоры, пока кровь не выступает бисером. Лошади пробуждаются от ступора и улавливают атмосферу. Сержант кричит, сабли наголо, и сам обнажает свою, и вот мы демонстрируем тридцать сабель солнечному свету, и солнечный свет пожирает каждый дюйм каждой сабли. За все время нашей службы сержант никогда не отдавал такого приказа, потому что обнажить саблю на ярком солнечном свету – все равно что костер разжечь, в смысле сигнала. Но что-то в нем встрепенулось. В нас вдруг хлынуло прежнее ощущение жизни, давно забытое. Дух мужественности наполняет наши шкуры. Кое-кто из солдат вопит, не в силах сдерживаться, а сержант орет, чтобы мы не портили строя. Мы ломаем головы, что он задумал. Скоро мы уже на краю палаточного городка, миг – и мы пробиваемся насквозь, как всадники в старой книге, идем лавой. Внезапно мы в центре. Внезапно мы разом натягиваем поводья. Лошади танцуют, фыркают, возбужденные, крутятся на месте, и трудно разглядеть, что вокруг. А вокруг лежат наши двадцать товарищей – и, похоже, мертвые. Они все мертвые, лежат в центре лагеря кучей, – видать, их перестреляли неожиданно, так что почти все головы повернуты в одном направлении. У лейтенанта голова отрезана. Шляп, поясов, мушкетов, сапог и скальпов тоже нет. Натан Ноланд с медной бородой, глаза распахнуты навстречу солнцу. Высокий жилистый солдат из Новой Шотландии. Покойтесь с миром. Нимбы из черной крови. Индейцев только двое, и тоже мертвы, что твой доллар. Мы удивляемся, что индейцы не забрали своих покойников с собой. Наверно, тут какая-нибудь непростая история. За вычетом трупов, лагерь пуст. Видны следы шестов там, где ушли индейцы. Им пришлось убираться так быстро, что они не все вигвамы сняли. Котлы стоят там и сям, и под ними еще горит огонь. Сержант спешивается и отпускает мула, который бредет прочь. Пускай хоть в Иерихон убредет. Сержант снимает кепи и правой рукой чешет лысину. В глазах слезы. Господи помилуй.

Глава седьмая

Мы бродим по лагерю, пытаясь понять, что случилось, ища улики. Мы не знаем, близко ли индейцы, вернутся ли. Потом находим солдата – в вигваме; должно быть, заполз туда. Это как чудо, и на миг меня распирает от радости. У него в щеке дырка от пули, но он еще дышит. Калеб Бут жив, кричит нашедший. Мы все сгрудились у входа в вигвам. Мы приносим Калебу воды попить, и сержант придерживает ему голову и вливает в него воду, но она по большей части выливается через дырку в щеке. Мы нашли их сегодня рано утром, говорит Калеб. Он молод, как я и Джон Коул, так что не понимает смерти. Наверно, думает, что оклемается и будет в порядке. Хочет рассказать нам всю историю. Говорит, что разведчики-поуни отчего-то ускакали прочь, а лейтенант прямо въехал в поселение и спросил у вождя, участвовал ли он в убийстве переселенцев. Вождь ответил, что да, ведь они бродили по земле, которая по договору была для них запретной, и с чего это они, и разве у него не было Богом данного права убить их? Калеб Бут сказал, что лейтенант попросту взбесился при упоминании имени Божьего всуе и пристрелил человека, стоявшего рядом с вождем. Тут вождь закричал, и из палаток повыскакивало еще с десяток воинов, до того не заметных, и они прибежали и начали стрелять, и лейтенант успел пристрелить только еще одного индейца, как всех солдат перебили. А Калеб залег в траву лицом вниз, не подавая голоса. Индейцы свалили очень спешно, а Калеб заполз в вигвам, когда солнце стало подниматься, – не хотел поджариться. Он сказал, он знал, что мы придем, просто знал. И чертовски рад нас видеть. Тут сержант пощупал рану, чтобы понять, куда делась пуля, и сказал, похоже, она прошла навылет и теперь где-нибудь валяется. Летела, как драгоценный камень, над равниной. И сержант кивнул, как будто его кто-то что-то спрашивал.

Копать ямы для девятнадцати человек в земле, сроду не паханной, – тяжелый труд. Но тела уже разбухают, а у нас нет телег, чтобы отвезти их домой. Мы собрали все вигвамы, все барахло, свалили в кучу и подожгли разом. Лайдж Маган сказал: хорошо бы индейцы увидели дым и прибежали обратно спасать свои отрепья. Он сказал, что лучше всего – похоронить наших, а потом броситься в погоню за убийцами. Перебить их всех до единого, для разнообразия. Я подумал, но не сказал, что у нас нету для этого припасов и еще у нас на руках Калеб Бут. До индейцев может быть целый день пути, и, более того, кавалерия ни за что не найдет индейцев просто так: они хитрей волков. Лайджу это тоже известно, но он продолжает распространяться о том, как нам хорошо бы поступить. Рассказывает, что́, по его мнению, мы сможем сделать с индейцами, когда найдем их. Похоже, у него богатые планы. Сержант, скорее всего, слышит, но стоит сейчас один поодаль, за вигвамами. Трава так опалена солнцем, что кажется голубой, и сверкает, как голубые лезвия, рядом со старыми сапогами сержанта. Он стоит к нам спиной и ничего не отвечает Лайджу. Лайдж качает головой и продолжает копать. Старлинг Карлтон побагровел лицом и дышит тяжело, как старый пес, но все так же работает лопатой. Вбивает ее ногой в землю и откидывает комья. Говорят, Старлинг Карлтон в свое время противу закона убивал людей, но точно никто не знает. Иные говорят, он был ловцом детей, ловил индейских детей и продавал в рабство в Калифорнию. Он точно может дать раза, если на него косо посмотришь. С ним надо поступать осторожно. Он не сердится, проиграв в карты, и порой добродушен, но не стоит вызнавать, что его злит, – это может оказаться последнее, что ты вызнаешь в своей жизни. Ни один человек на земле не скажет, что Карлтон учтив. Как он таскает свою огромную тушу, особенно на такой работе, – загадка. Он вроде бы ест не больше других, но при этом все время потеет, как срезанный кактус. Вот и сейчас пот струится по лицу Карлтона, и он стирает его грязными руками. Он копает едва ли не лучше Джона Коула, у него явная сноровка к этому делу, и когда смотришь на него, душа радуется, хоть мы и скорбим. Мы не знаем, что делать с мертвыми индейцами, и оставляем их так. Вдруг сержант подходит к ним и отрезает носы: хрен им, а не великие охотничьи угодья на небе, говорит он. Носы он зашвыривает подальше в прерию, словно боится, что покойники встанут и приставят их обратно. Наших парней он обшаривает, забирает у них бумаги и маленькие карманные Библии и все такое. Чтобы отправить женам и матерям. Мы продолжаем копать, потом почтительно опускаем трупы в ямы, покрываем слоем земли; вот уже каждый укрыт холмиком из той же земли, словно периной в дорогом отеле. Сержант, отвечая велению минуты, произносит несколько подобающих слов, велит нам садиться в седла, и Лайдж сажает Калеба Бута позади себя, потому что его мерин самый сильный. И мы едем прочь. Не оглядываясь.

В казармах висит плакат, на котором написано, что Поймал-Коня-Первым и его племя – преступники в розыске. Сержант самолично прибил этот плакат. Приказ подписал полковник. Ужас и горе от этого не исчезают, но к ним добавляется третий брат – жажда мести. Как пиво, в которое добавили виски. Разведчики-поуни в конце концов возвращаются, но не могут нормально объяснить, почему оставили отряд, полковник объявляет их дезертирами, и их расстреливают. Майор этим недоволен и говорит, что разведчики – не солдаты, их расстреливать нельзя. Но, кроме известного и полезного слова «нахвах», означающего «здравствуйте», никто из нас не знает языка поуни, а в языке знаков нет таких понятий. Индейцы недоумевают, удивлены и оскорблены, что их собираются расстрелять, но, должен сказать, по пути к стенке держатся весьма достойно. На войне ничего не добьешься, если не наказывать виновных, говорит сержант со свирепым лицом, и никто ему не перечит. Джон Коул шепчет мне на ухо, что сержант часто не прав, но время от времени бывает прав, и сейчас как раз такой случай. Наверно, я согласен с Джоном Коулом. Потом мы напиваемся, и сержант весь вечер держится за брюхо, и потом в голове все стирается до того момента, как просыпаешься ясным солнечным утром с желанием поссать, и тут память разом возвращается, погребая тебя под обвалом, и сердце скулит, как щенок.

Но хотя бы Калеб Бут выздоравливает в лазарете – может, благодаря своей невинной вере в незыблемость жизни, черт бы ее побрал.

Но я вспоминаю в особенности Натана Ноланда, который был приятелем мне и Джону Коулу. Помню, как Джон Коул положил рядом с ним в могилу какую-то ветку и назвал ее «волкоборец», но я сказал, что это обыкновенный паршивый люпин, ты что, цветов никогда не видел? Он сказал, что вырос на ферме и разбирается в цветах получше моего, но сейчас мы в чужой земле и здесь все называется по-другому. По его словам, в Новой Англии этот самый волкоборец используют как яд, чтобы травить пойманных волков. Его надо растолочь и дать волку вместе с мясом. Я сказал, что он может толочь эту штуку сколько душе угодно и попробовать травить ею волков, но волк его просто покусает, потому что это обыкновенный люпин. Тогда Джон Коул засмеялся. Мы очень сильно скорбели по Натану Ноланду, и я был рад, что цветок лежит у его окровавленного лица, как бы он там ни назывался – люпин, волкоборец или еще как-нибудь. Цветок казался струйкой фиолетового дыма, и рядом с ней страшное разбухшее лицо Натана почему-то становилось не таким страшным. Джон Коул закрыл глаза, нам было очень жаль видеть кончину Натана.

Опять вернулась ужасная зима, и мы законопатились в форте, надеясь, что наши тела восстанут по весне, как медведи из берлоги. У перезимовавших солдат всегда бывают такие красные слезящиеся глазки, как у пьяниц. А кожа бледная, из-за плохой еды. Бесконечные ярды сушеного мяса из длинных погребов, и, может, недолго картошка из Нью-Йорка и Мэна, ее привозят в огромных фургонах, и даже апельсины из Калифорнии, с противоположной стороны. Но по большей части – такая дрянь, что ее и собаки есть не станут, разве что с крайней голодухи. Но индейцы в это время тоже залегают куда-то, и одному Богу известно, как им хватает припасов с осени до весны, потому что индеец сроду не умеет планировать. Есть у него куча еды – он ее разом съедает. Есть бочонок виски – разом выпивает. И падает пьяный, что твой шмель, обожравшийся пыльцы. Мы надеемся, что Поймал-Коня-Первым сейчас чувствует тот же убийственный голод, что и мы. Только разбухшее брюхо сержанта, как у девки, беременной на шестом месяце, никуда не девается, и, конечно, Старлинг Карлтон не теряет в весе ни унции. Форт кишит другими индейцами, они сидят на крышах, как императоры, а их женщины ложатся под солдат. У солдат уды красные, а что там у скво – одному Богу известно. А те солдаты, которым даже на скво денег не хватает, ложатся с другими солдатами, к еще большему осквернению ихнего хозяйства. Но об этом лучше не думать. Майор учредил индейскую школу для шмыгающих по форту детишек и для потомства солдат, которые взяли себе индейских жен. Дешевые шулера, торговцы-лоточники, гробовщики, продавцы противоядий от змеиных укусов, целители-чудотворцы, ополченцы-дружинники, посредники-на-все-руки и прочие кандидаты на звание худшего отброса человечества сваливают на восток, как только столбик в термометре падает. Сам майор уехал на восток практически в одиночестве – всего с десятью солдатами, – потому что, как стало известно, собирается жениться на одной бостонской красавице; так утверждает Лайдж Маган, хотя откуда он это узнал, мы понятия не имеем, разве прочитал в какой-нибудь древней газете из тех, что доползают до нас вместе с переселенцами. Горнисты и барабанщики провожали майора с музыкой, и мы прокричали ему на счастье троекратное «ура». Переселенцев в форте много, они тоже откусывают от нашего пайка, а сколько из них решило вернуться на восток – не знаю, но почти все они побывали в Калифорнии либо Орегоне, ничего хорошего там не нашли и поплелись обратно, но успели добраться только до нашего форта, как ударила зима. Видно, земля обетованная не так уж хороша, если посмотреть поближе. Сделать что-то из ничего нелегко, сам Господь это подтвердит. Я, снайпер Лайдж Маган, восставший из мертвых Калеб Бут, Старлинг Карлтон и красавчик Джон Коул – мы промеж себя вроде как понимали, что мы особенные друзья, касательно игры в карты среди всего прочего. Мы подозревали, что Старлинг, все такая же гора жиру, в самое тяжелое зимнее время, когда мы и крыс ели с радостью, плутовал против себя. Ну или вдруг разучился играть, одно из двух. Но как бы там ни было, наша отдельная экономика жила себе, и жалкие гроши и цацки кочевали из одного кармана в другой и обратно, и та зима помнится мне прежде всего оглушительным смехом. Мы были лучшими друзьями, потому что вместе видели бойню. Калеб среди солдат считался едва ли не святым. Человек, прошедший убийство и всякие ужасы, – особенный; на него все смотрят, когда он проходит мимо, и судачат: вот идет Калеб Бут, везунчик. Всякий хочет сражаться рядом с везунчиком; при виде его чувствуешь, что мир полон загадок и чудес, а без этого чувства человеку нельзя. Это больше тебя, больше всей грязи и крови, которые ты перевидал. Чувствуешь, что, может быть, где-то там есть Господь и Он присматривает за тобой. Солдаты – грубые люди; наверно, обычному священнику от нас мало радости. Но даже у нас в душе есть то, что нам дорого. Истории, которые всю дорогу рассказывают другие истории. То, что нельзя прямо вот так увидеть и показать на него пальцем. Каждый когда-нибудь задавался вопросом, зачем он живет на земле и какая в этом может быть цель. Когда мы увидели, как Калеб Бут вернулся обратно с того света, после смертельной раны, где-то там к незнанию примешивалось знание. Я не говорю, что мы что-то определенное узнали. Я не говорю, что Старлинг Карлтон, или Лайдж Маган, или кто-нибудь другой вскочил со стула и заявил, что он что-то знает. Я этого не говорю.

Нет, сэр.

Поздней весной появились первые фургоны переселенцев, а также майор со своей молодой женой. Она не ехала боком. На ней были настоящие дамские штаны. Она въехала в ворота, как послание из далекой-далекой страны, где все по-другому и люди едят с красивых тарелок. Равнина раскрывается, как огромный сверток, и сверкает десятью тысячами цветов, и дни несут с собой первые капли микстуры целительного тепла. И вот по этому огромному разноцветному ковру приехали майор и его супруга. Боже всемогущий. Он перенес ее через порог, согласно обычаю, и мы все встали перед его апартаментами, и закричали «ура», и подкинули шляпы в воздух. Мы не знали, что еще делать. Мы так радовались за майора, словно это мы на ней женились, а не он. Джон Коул сказал, что сроду не видел женщины, которая ей в подметки бы годилась. И он прав. Майор нам не сообщил, но затесавшийся в форте журналист сказал, что до брака ее звали Лавиния Грейди, так что, я думаю, в ней ирландская кровь. Фамилия майора Нил, так что теперь, надо думать, она миссис Нил. Я очень удивился, узнав, как зовут майора, потому что его имя я, кажется, до того не знал. Тилсон, черт побери. Тилсон Нил. Для меня это была новость. Но наверно, так и узнаешь новое.

Ну и вот, майор теперь совсем новый человек и счастлив, как утка под дождем, вот не совру. Радостно видеть, как пользителен может быть брак для такого человека, который тащит мир, словно тяжкое бремя, в одиночку. Новобрачная даже на следующий день не вышла в платье, так что, я думаю, она собирается так и ходить в этих штанах. Я к ним присмотрелся – они на самом деле вроде юбки, но разделенной пополам. Я сроду подобного не видал. Похоже, восток стал очень передовой и там появляются всякие новые штуки. И еще жена майора любит этакие маленькие мексиканские курточки, и, наверно, у нее их десяток, потому что она каждый день выходит в новой, другого цвета. Я как бывшая профессиональная девушка не мог не интересоваться ее нижним бельем. В мое время дамские панталоны были сплошные рюшечки и сатинированный хлопок. Она вся какая-то гладкая, обтекаемая, как форель, режущая воду. Волосы блестящие, как сосновые иглы, черные как смоль, уложенные под сеточку всю в ромбиках, словно хозяйка волос готова в любую минуту засучить рукава. За поясом у нее новомодный кольт. Она вооружена лучше нас. Наверно, мы все думаем, что миссис Нил – дамочка что надо. У меня теплеет на сердце, когда я вижу, как она добра к майору. Они ходят под руку по всему форту, и она говорит – просто фонтанирует словами, как гейзер. И не просто так говорит, а с грамматикой, что твой епископ. Я видел их первую встречу с полковником – он мямлил, как мальчишка. И я его не виню. Просто глядеть на нее было все равно что купаться в языках пламени. А я ведь даже не из тех, кому хотелось бы ее поцеловать. Это все равно что попасть в ураган. Который дует тебе в лицо. Она, я бы сказал, персик среди женщин. В форте есть и другие жены офицеров, и даже у сержанта – сварливая старуха, за его грехи. Но жена майора на них не похожа. Безусловно, все на свете делится на классы.

Я так пристально слежу за ней, что даже странно. Но мне хочется кое-что выяснить. Я хочу увидеть, как она держит руки, как переставляет ноги, – мелочи, которые, наверно, больше никого на свете не заботят. Надо думать, она меня заворожила. Как она задирает подбородок, когда разговаривает. Как сверкает глазами – может, сама того не замечая. Как будто в них свечи вставлены. А грудь у нее – как небольшой редут. Гладкая, неприступная. Эти ее мексиканские курточки – жесткие, потому что простеганные все насквозь. В них она как что-то мягкое, доброе, но окруженное броней. В бытность свою девушкой я размышлял над фразой «загадка женственности», поскольку по должности обязан был ей соответствовать. И вот теперь передо мной чистейший образец этой, черт бы ее побрал, загадки женственности.

Настоящая леди, пропади все пропадом, говорит Джон Коул. Думаю, он прав.

Поймал-Коня-Первым, видно, ушел делать набеги в Мексику или Техас, потому что мы долгое время о нем не слыхали. Жизнь шла вперед. Бо́льшая часть жизни так и устроена. Я смотрю назад, на прошедшие пятьдесят лет, и удивляюсь: куда ушли эти годы? Наверно, так и ушли, а я особо не обращал внимания. У человека в памяти отчетливо сохраняется, может, сотня дней, хотя прожил он тысячи. Тут ничего не поделаешь. Каждому отпущен запас дней, и мы тратим их, как забывчивые пьяницы. Я против этого не ропщу, просто говорю как есть. Проходят два года, три, и единственное, по чему заметно течение лет, – это девочки майора. Дочки, которых выродила миссис Нил. Она их выродила и всего лишь день спустя уже расхаживала по форту, будто она скво, у которой много работы. Девочки – близняшки, но не похожие друг на друга: у одной волосы черные, а у другой – песочно-желтые, как у майора. Я сейчас даже не помню, как их звали, – такие они были маленькие. Черную потом прозвали Галкой за то, что она любила таскать блестящие вещи. Нет-нет, конечно, я помню их имена. Черноволосая – Хефциба, а светловолосая – Ангел. Ангел я забыть не мог. Майор, бывало, сидел на крыльце и ворковал над колыбелькой. Отчего бы нет, они же его дети.

Потом пришли вести от новых разведчиков – дружественного племени индейцев-кроу, живущего по дороге на Йеллоустоун, – что Поймал-Коня-Первым появился к северо-западу от Ларами. Они последовали за ним, и через день он, не заметив слежки, въехал в новую деревню, вигвамов на тридцать – кроу посчитали. Сержант, видно, этого ждал – у него на руках было требование на полевую пушку, датированное прошлым годом, и он тут же подал его начальнику артиллерийского снабжения, который по ровности духа превосходил самого Цезаря. Нет нужды беспокоить майора. И к рассвету следующего дня мы в бодром расположении двинулись в путь, желая отыскать ту деревню, и изящная пушечка весело грохотала за нами.

Глава восьмая

Лук согнут, и лучник изо всех сил натягивает тетиву, а потом, хорошо нацелившись, отпускает стрелу на волю. Есть странный, напряженный момент, когда рука уже не в силах тянуть и ничего не остается, как отпустить; поэтому лучник должен знать, что идет за чем, иначе испортит выстрел и сам покалечится. Я об этом думал, пока мы выступали почти совсем ровными рядами по следам наших разведчиков-кроу. Поймал-Коня-Первым – хитрец, и нам непросто будет отыскать его и отомстить его душе. Сержант считал, что по праву именно те, кто год назад нашел убитых, должны сейчас отправиться на поиски деревни. Калеб Бут тоже был среди нас, как воскресший Христос. За это время Калеб отрастил большие усы и обзавелся маленьким сыном от красивой индеанки-сиу, причем из племени оглала, и мне кажется это странным. Наверно, любовь умеет подшутить над историей.

Этот год не прошел незамеченным для сержанта. Несмотря на свою молодость и невежество, мы знали, что сержанта подтачивает не только возраст. Он стал тощий, как сухая ветка. Его прежнее тело поусохло, и даже воинственные разговоры сошли на нет. Человек, которого я считал чудовищем и злодеем, стал в моих глазах другим. Повадки у него были грубей Черных Холмов, а мозг пуст – там остались только приказы, выпивка и курево. Все, что он говорил, было приперчено сквернословием. Но это лишь наружность. Заглянув внутрь, можно было увидеть другое – не скажу, что розовый сад, но некую странную тишину, которой я со временем научился восхищаться. И даже наслаждаться – так что порой я сознательно искал общества сержанта. Он муштровал нас на раскаленном летнем плацу, словно хотел, чтобы американское солнце сожгло нас, как костер листья. Он был жёсток и жесток, если кто-то неправильно понимал приказ или поворачивал направо, когда команда была налево. Он мог ударить подчиненного саблей плашмя, а как-то раз он при мне стрелял под ноги солдату, который сбился с ноги, и тот приплясывал, подвывая, чтобы остаться в живых. Но сержант был ходячим справочником по военному делу и ни разу не завел нас в ловушку. И хотя он был не виноват в гибели отряда год назад, он взял на себя долю вины, и все его планы мести служили для того, чтобы восстановить потерянное из-за его ошибки в расчетах.

Я уже говорил, что пел он просто кошмарно, но хочу еще раз это повторить – лишь от воспоминания о его омерзительном голосе. И я молю Бога, чтобы в раю было разрешено петь только ангелам.

Вот проходит день, а затем ночь, и сержант гонит нас вперед и не дает спать. Он думает, мы уже так далеко забрались на север, что эти чертовы кроу, видать, тащат нас к себе домой, в Йеллоустоун. В странные земли, о которых рассказывают всякое. К утру второго дня мы достигаем леса, начинается подъем, и майор мощно распекает индейцев-кроу. Мне еще не приходилось следовать за такими бешеными волками, говорит он. Как я, по-вашему, потащу пушку через эту гору? Так что пушка с десятком людей остается позади – им придется поднимать ее фут за футом с помощью блоков и вообще делать тяжелую работу на жаре. Мулов, которые тащат пушку, погоняет негр по имени Боэций Дильвард – говорят, он лучший погонщик мулов в полку, но все равно. Мулы, как и люди, любят ровную землю. Боэций Дильвард тоже качает головой, глядя на кроу. Ты сделай что можешь, Боэций, говорит ему сержант, а я извиняюсь перед тобой за эту глупую историю. Ничего, сэр, отвечает Боэций, я втащу эту пушку наверх, можете не волноваться. Только смотри, Боэций, чтоб вы двигались неслышно, как лани, понял? Да, сэр, будет сделано. Черт возьми, говорит сержант.

Всего четыре-пять часов пути – и нам начинает открываться земля такой красоты, что пробирает до костей. Когда я говорю «красота», я и имею в виду красоту. В Америке часто кругом себя видишь такое уродство, что спятить можно. Трава, на тысячи миль – трава, и хоть бы тебе один холмик для разнообразия. Я не говорю, что в равнинах нет красоты. Есть. Но когда путешествуешь по равнине, совсем немного времени проходит, и у тебя начинает ехать крыша. Можешь взлететь с седла и посмотреть сверху на себя, едущего верхом. Как будто от безжалостного однообразия этой езды умираешь, оживаешь и снова умираешь. Мозг плавится в своей костяной миске, и повсюду видишь чудовищные чудеса. Комары сжирают тебя на ужин, и становишься галлюцинирующим лунатиком. Но вот вдалеке мы видим пейзаж, который как будто кто-то намалевал огромной кистью. Он взял голубой цвет – яркий, как вода в водопаде, – для гор, а зеленый – для лесов, такой зеленый, что хватило бы на десять миллионов изумрудов. Реки прожигают лес синей эмалью. Огромное огненное солнце со всей силы выжигает эти роскошные краски и уже расчистило десять тысяч акров неба. Совсем рядом сгрудились черные утесы – они поднимаются, гладкие и странные, из расплавленной зелени. Дальше по небу проходит огромная красная полоса, такая красная, как штаны зуавов. Потом другая огромная лента, бирюзовая, как яйцо малиновки. Господне творение! Тишина такая огромная, что от нее болят уши, цвет такой яркий, что от него болят жадные глаза. Мерзкий грехопадший человек заплачет при виде такой красоты – она вроде как говорит ему, что его жизнь не похвальна. Останки невинности жгут ему грудь, словно уголек от того самого солнца. Лайдж Маган поворачивается в седле и смотрит на меня. Он смеется.

Какие приятные места, говорит он.

Да уж, отвечаю я.

А почему ты мне этого не говоришь, возмущается Старлинг Карлтон с другого бока Лайджа. Я способен восхититься хорошим пейзажем ничуть не меньше рядового Макналти.

Какая красота, правда, Старлинг, говорит Лайдж, будто не знает, что вопрос Старлинга – с подковыркой. Он, конечно, знает. Но Старлинг уступает и решает ради дружбы поддержать болтовню Лайджа.

Еще и какая, говорит Старлинг. Умереть не встать.

И у него становится по-настоящему счастливый вид. И у Лайджа – тоже.

Черт побери, говорит сержант, тихо вы там, черт бы вас побрал.

Есть, сэр, отвечает Старлинг.

Спускаются сумерки, и тот же самый Бог медленно задергивает свою работу рваной черной занавеской. В спешке и облаке пыли возвращаются индейцы-кроу, деревня оказывается всего в четверти мили впереди, сержант велит нам спешиться, и теперь мы в незавидном положении – тяжелые на ногу белые люди рядом с деревней, где живут гении разведки и бдительности. В эту ночь нам придется превзойти самих себя, а лошадям – вести себя очень тихо, что слабо согласуется с большой книгой правил поведения для лошадей. Более того, мы надеемся и молимся, чтобы пушка нагнала нас в темноте бесшумно, а не с грохотом, как семь видений Иезекиилевых. Повар раздает нам сухой паек, и мы сидим на корточках, как бездомные, и едим, боясь разжечь костер в этой полной опасностей ночи. Мы говорим мало, в основном это обычная болтовня – так мы поддерживаем друг друга против страха. Страх – он как медведь в пещере из легкомысленной болтовни.

Мы уже две ночи без сна, и сейчас, когда надежный шар солнца опять поднимается на горизонте, кости у нас болят, а в голове вместо родных мозгов что-то незнакомое, холодное. Часа в четыре ночи по карманным часам сержанта пушка явилась у нас за спиной со скрипом и лязгом, и сержант отправил весь отряд назад, чтобы перенести пушку на позицию. То была не работа, а чистое безумие. Надо было снять колеса, разобрать лафет, снять пушку и перетащить эту тяжесть, равную десяти трупам, через колючие кусты по каменистой земле. Потом – порох, огромные пули и капсюли – великанские двойники тех, что мы использовали в своих мушкетах. Боэций, он отвел лошадей и мулов назад на милю. Только мы – на своих култышках. На своих двоих. Мы слышим, как чертовы сиу поют и завывают, будто сотня сирот, оставшихся без матерей. От таких звуков на душе спокойней не станет. Не я один задавался вопросом: какого черта мы тут делаем? Собираемся отомстить, это понятно, но можно ли отомстить таким образом? Чертовская глупость, с какой стороны ни посмотри. Но все молчат. Мы помним, как сержант стоял один на месте бойни и как он резал носы. Калеб Бут наверняка помнит и другое, ведь он там был и сам все видел. Он лежал один в вигваме, и все его товарищи были мертвы, но он знал, что мы придем. Он рассказал нам: он знал, что мы придем, и мы пришли. В этом есть что-то такое, что нас теперь связывает. И вот мы трудимся в темноте, спотыкаемся, как пьяные, готовя пушку, и сержант шепотом отдает другие приказы – мы должны выстроиться в форме полумесяца, чтобы захватить как можно бо́льшую часть деревни, когда пушка сделает свою черную работу. Кроу говорят, что за палатками индейцев – темный глубокий овраг, так что мы сможем накрыть бегущих и влево и вправо. Скво попытаются увести детей в безопасное место, а мужчины будут прикрывать их. Если Поймал-Коня-Первым не изменился, он будет драться яростно, как горный барс. Нам предстоит нелегкое дело. Если сиу одержат верх, мы все пойдем на корм свиньям. Жалости можно не ждать, ведь мы и раньше никакой жалости не видели.

Сержант – не новичок. Даже в темноте он поставил пушку на возвышение, зная, что делает, и мы видим его правоту, когда землю заливает слабый золотой свет утра. Красота этих мест теперь кажется нам коварной, и сердца наши болят от страха. Мы никак не можем согреться, хотя бодро бегаем туда-сюда, и тощая фигура сержанта расхаживает взад-вперед, шепча приказы, делая знаки руками, – он ни минуты не стоит спокойно. Из индейского лагеря поднимается дым только что разведенных костров, и нам вдруг кажется, что мы – адовы отродья, забредшие в рай.

Так что же такое эта печаль, эта тяжесть печали? Она давит на нас. Пушка готова, заряд забит. Артиллерист – Хьюберт Лонгфилд из Огайо. Половина длинного худого лица у него синяя от давнего несчастного случая при стрельбе. Пушки взрываются когда хотят, заранее не предскажешь. Он обихаживает пушку, словно танцуя странный старинный танец. Он взводит, заталкивает, открывает и наводит. Он стоит наготове со шнуром в руках, испещренных синим. Теперь он ждет приказа, теперь он жаждет его. Еще два артиллериста наготове, чтобы подносить боеприпасы. Все взгляды солдат обращены на пушку – длинный тонкий полумесяц людей. Уже, должно быть, шесть утра, и все дети в лагере проснулись, и все скво подвесили котелки на огонь. Мы видим – четко, словно бумажные силуэты, – две бизоньи шкуры, черные и жесткие, распяленные на деревянных рамах. Одному Богу известно, где добыли этих бизонов, – должно быть, охотничья партия ушла очень далеко от деревни. А теперь эти шкуры сушатся со скоростью сушащихся шкур, то есть медленней, чем течет маленькая струйка времени. Вигвамы изукрашены, в них нет той нищеты, которой режут глаза вигвамы к востоку отсюда. Жизнь этих мест еще не тронута нами. Мужчины не откажутся от виски, если вдруг оно им попадется, но все выпьют в один присест. Индеец сиу пролежит день пьяным, но наутро снова готов совершать подвиги, что твой Гектор у Гомера. Индейцы, что перед нами, подписали договор с полковником, но как только жалкие статьи договора оказались забыты, люди вернулись к привычной жизни. Если бы они ждали правительственных припасов, то вымерли бы с голоду.

Сержант шепчет приказ, как признание в любви, Хьюберт Лонгфилд дергает за шнур, и пушка взрёвывает. Она ревет, как сто львов в маленькой комнате. Мы бы с радостью заткнули уши, но наши мушкеты заряжены и нацелены на линию вигвамов. Мы ждем, пока выжившие побегут, как крысы. Проходит время – примерно столько, сколько прошло от Сотворения мира, – и я слышу свист снаряда, сверлящий, пронизывающий звук, а потом доносится привычное бум-бум, и снаряд дергает небеса за брюхо и творит вокруг себя хаос, борта вигвамов содраны, как лица, другие вигвамы опрокинуты яростным ветром взрыва, и мы видим людей в разнообразных позах удивления и ужаса. Немедленно воцаряется убийство и смерть. Вигвамов здесь около тридцати, и единственный снаряд сделал огромную черную раковую язву в середине. Скво собирают в кучки разноразмерных детей и дико озираются, словно не зная, в какой стороне спасение. Сержант опять командует – теперь в полный голос, поскольку о нашем визите уже объявлено, – мы разом стреляем из мушкетов, и пули злобно вгрызаются в дерево, шкуры и плоть. Штук десять скво сразу падают, а дети цепляются за них или пытаются бежать. Человек двадцать воинов уже несутся с ружьями, но Хьюберт снова готов стрелять и стреляет. Длинный сегмент лагеря уже оторван, как отрывают кусок картины. Наши пули, похоже, устали и ослабли – мы, кажется, ранили вдвое больше индейцев, чем убили. Многие бродят по лагерю, шатаясь, зажимая раны руками и крича, – но воины, видно, поняли, что к чему, и пытаются увести скво и детей через задворки деревни. Огонь, огонь, кричит сержант, и мы как сумасшедшие перезаряжаем и стреляем. Порох, пуля, шомпол, капсюль, курок, огонь. Порох, пуля, шомпол, капсюль, курок, огонь. Снова и снова и снова и снова Смерть без устали трудится над деревней, собирая души. Мы работаем, все в мыле и в странной скорби, но мы охвачены жаждой мести, яростной, солдаты, нацеленные на прекращение жизни, полное уничтожение. Ничто меньшее не утолит нашу жажду. На горячем летнем ветру мы дописываем конец к истории наших убитых товарищей. Мы стреляем и смеемся. Стреляем и кричим. Стреляем и рыдаем. Прыгай, Хьюберт, тяни за шнур. Навостри слух, Боэций, отведи лошадей назад. Поднимай мушкет, Джон Коул, стреляй и снова стреляй. Строй солдат в синем, ходи веселей, ибо Смерть – переменчивый союзник.

Сержант велит примкнуть штыки, и мы бежим вперед, чтобы проткнуть всех, кого минули пуля и снаряд. Может, воины и сопротивлялись, но мы этого даже не заметили. Нас переполняет сила мести, и мы, похоже, неуязвимы для пуль. Наши страхи сгорели в горниле битвы, и осталась лишь убийственная храбрость. Мы как небесные дети, что совершают налет на яблоки в саду Господа, – бесстрашны, бесстрашны, бесстрашны.

Наша скорбь вздымается спиралью к небу. Наше мужество вздымается спиралью к небу. Наш позор запутался в скорби и мужестве, словно они – колючие плети шиповника.

Мужчины сиу спрятались, присев за какой-то преградой, но, когда мы входим в деревню, они без колебаний встают и с голой грудью бросаются на нас. У каждого из нас мушкет заряжен, и этот заряд надо приберечь, чтобы бить наверняка, если вообще возможно стрелять наверняка в такой битве-неразберихе. Краем глаза я вижу, как Калеб Бут падает под огнем индейцев. Они вытаскивают из-за пояса ножи и вопят в бешеном радостном отчаянии, зажигающем в сердце безумный огонь. Мы не любовники, что спешат слиться в объятии, но все равно я чувствую, что мы неразрывно и пугающе связаны, будто храбрость жаждет соединиться с храбростью. Ничего другого я не могу сказать. На свете нет воинов бесстрашней сиу. Они отвели женщин и детей в укрытие и теперь, в последний отчаянный момент, желают рискнуть всем, чтобы защитить их. Но снаряды принесли в лагерь ужасное разрушение. Теперь я отчетливо вижу переломанные тела, кровь, ужасную мясницкую лавку, бойню, что натворили эти расцветающие металлические лепестки. Молодые девушки распростерлись кругом, как жертвы смертельного танца. Мы словно взяли живые ходики деревни и остановили их. Стрелки встали, времени больше не будет. Воины налетают на нас, как образцовые демоны, но великолепные, в этом им не откажешь, и живо идут на приступ. У нас в сердцах скопилось столько крови, что они тоже вот-вот взорвутся. Теперь мы боремся, падаем, встаем, нас тридцать против шестерых или семерых – всех, кого пощадили наши бомбы и снаряды. Это яростные воины, и в животе у них горечь от бесполезных договоров. Даже среди вспышек и искр битвы я вижу, как они истощены – бронзовые тела костлявы, с длинными мускулами. Мы всех их убиваем просто численным перевесом. Теперь остались только скво и те, кто с ними в укрытии. Сержант, пыхтя, как запаленная лошадь, приостанавливает суматоху смерти и велит двум солдатам идти в овраг и пригнать оттуда женщин. Что он собирается с ними делать, мы не знаем, потому что как раз в это время женщины вырываются из своего травяного укрытия и бросаются на ошарашенных солдат с пронзительными воплями и такими же острыми ножами, и нас охватывает вихрь колотых ран. Другие солдаты подбегают и убивают этих женщин. Теперь мертвы четверо или пятеро наших и все индейцы. Мы осторожно подходим к краю оврага. Заглядываем вниз, в крутые каменные глубины, и видим там, в гнезде, человек тринадцать детей, они смотрят вверх, словно молятся, чтобы ихние родители вернулись за ними. Но этому уже не бывать.

Теперь у сержанта дым идет из ушей – разведчики-кроу сказали, что Поймал-Коня-Первым не найден среди мертвых. Судя по всему, мы перебили его семью, в том числе двух жен. И похоже, единственного сына. Сержант явно доволен, но Джон Коул шепчет мне, что, может, тут и нечему радоваться. Сержант не всегда все досконально понимает, говорит он, но только мне на ухо. Сержант хочет побросать детей в овраг, но Лайдж Маган и Джон Коул предлагают лучше угнать их с собой. Отвести в форт и там воспитывать. Их можно учить в школе, говорят Лайдж и Джон Коул. Я знаю, без тени сомнения, что они вспомнили про майора и миссис Нил. Все, что сегодня произошло, было сделано без согласия майора, а прибытие миссис Нил заставило каждого солдата кое о чем задуматься. Я просто рассказываю, как все было. Сержант может убивать воинов сколько его душе угодно, но вот за скво ему уже придется давать ответ. Чертыхайся сколько хочешь, но это правда. Эти проклятые идиоты с востока ни шиша не понимают, черт бы их побрал, говорит он. Но мы все молчим и ждем приказа. Старлинг Карлтон не говорит ни слова. Он стоит на коленях, закрыв глаза, на краю оврага. Ссохшееся лицо сержанта явно сердито, но он велит нам согнать детей. Мы так устали, что не понимаем, как теперь возвращаться в форт. Мы не потеряли ни капли крови, но кажется, что она вся медленно вытекает из нас и впитывается в землю. Нам предстоит похоронить немногочисленных убитых солдат. Двух человек из Миссури. Молодого парня из Массачусетса, он был погонщиком мулов – подмастерьем при Боэции Дильварде. И Калеба Бута. Сержант берет себя в руки, откладывает всю свою злость в долгий ящик и произносит короткую ободряющую речь. Вот поэтому мы до сих пор повинуемся сержанту. Каждый раз, когда кажется, что он уже окончательно сверзился в ад, он показывает, что на самом деле он человек не из худших.

Глава девятая

Но смерть и за сержантом явилась. Он лежал в лазарете, где когда-то оттаивал Джон Коул, и мы могли приходить и навещать его. Сперва он почти все время молчал, но мало-помалу вроде как разговорился. Больничный санитар – он у нас был за доктора – делал что мог, но мог он разве что горшки выносить. У сержанта все трубы в брюхе прогнили, и говно иногда шло горлом, словно заблудилось на просторах тела. Он все еще был сержант, мы не смели ему слова вякнуть поперек, и нужно было поступать очень осторожно, чтобы не получить нахлобучку. Седой старый негодяй вроде него не устроит преображения на смертном одре. Но в самом конце он сказал мне вот что. Что он не знает, для чего эта жизнь. Вот так просто взял и сказал. Что жизнь выглядит очень короткой, когда смотришь назад, – хотя, когда ее живешь, она кажется нескончаемой. Еще он сказал, что у него брат в этой самой деревне, в Детройте, но писать ему толку нет, наверно, потому как он неграмотный. Весь этот разговор случился однажды вечером, поздней осенью, когда последние остатки летней жары пытались кое-как задержаться, цепляясь слабеющими пальцами за ветер. Санитар только что закрыл окно, но меж деревянных стен еще веял вольный воздух. Холодные пространства дворов между домами. Сержант уже был больше похож на мешок костей, чем на человека. Он походил на вырезанного из дерева старинного святого в церкви, но сквернословил по-прежнему, от всей своей зловонной души. Я не имею в виду ничего плохого. Да, он был с причудами, это точно. Жестокий и не заботливый, но какая-то скрытая жила проходила у него в душе. Я сидел с ним один, глядел на его усохшее лицо в сумерках. Узкие глаза еще сверкали. От болезни лицо его почернело. Он заговорил про вождя Поймал-Коня-Первым, надеялся, что мы его все-таки достанем. Я сказал, что, конечно, мы будем держать ухо востро. При этом подумал, но про себя, что, может быть, мы уже сравняли счет. Потом разум сержанта начал блуждать: ему казалось, что он в Детройте, во времена своей юности, когда его брат как раз начал подниматься в бизнесе, а он убил человека. Избежал петли благодаря призракам слов – все потому, что свидетелей не было. Впал в меланхолию, так сказал сержант. Говоря о брате, он казался другим человеком. Мать была неласковая старуха, а отца убили на войне с индейцами в 1813 году на тогдашней границе, в Кентукки. Сержант сказал, он сожалеет только об одном: что женился на женщине, которая его не любила, и так и не развелся с этой мегерой и не попробовал обзавестись второй миссис Веллингтон. Ну сержант! Все это меня удивило, скажу я вам. Но умирающий имеет право говорить что хочет. Не обязательно правду.

И тут он умер. Хотя бы не придется больше слушать его пение, сказал Лайдж Маган.

Еще в это время миссис Нил взяла пленных индейских малых к себе в школу. Оказалось, дочь Поймал-Коня-Первым зовут Винона, и на языке сиу это значит Перворожденная Девочка, по словам мистера Грэхема, переводчика. Ей, может, лет шесть или семь, но кто знает, потому как индейцы считают годы нисколько не лучше моей собственной родни в Ирландии.

Вышло, не я один думал, что, может быть, счет между вождем и нашей такой-сякой армией сравнялся. Сержант совсем недолго пролежал в своей скромной могилке, когда мистер Грэхем получил какое-то сообщение и мы узнали, что Поймал-Коня-Первым желает нанести нам визит. Полковник и майор имели по этому поводу совещание и решили принять вождя, надеясь, что это улучшит отношения между нами и племенем. Все были ужасно взбудоражены, и полковник боялся открытой войны на равнинах, так он сказал. А майор, может, вспомнил, как вождь спас нас от смерти в голодном походе, и, хотя учитывал резню, все же не забыл и о трудах покойного сержанта, приведших к гибели жен и сына вождя. Я полагаю, сердце майора всегда стремилось к справедливости, и, будучи весьма низкого мнения о человечестве в целом, он, однако, готов был делать послабления где можно. Сами солдаты, когда выходили поразвлечься, любили выпить и пошуметь, и порой даже в самом лагере вспыхивали беспорядки, в которых шумом и синяками дело не ограничивалось. Но как мрачные Черные Холмы, по слухам, местами пестрели золотыми самородками, майор верил, что так же устроено и сердце человека. Кроме того, на него действовало мощное цивилизующее средство в лице миссис Нил, женщины, что могла бы стать проповедником, не будь она раздвоена снизу. Красота и вера сошлись в ней так, что солдаты слабели от чувства, которое только и можно назвать любовью. Может быть, и похотью.

Если б сержант все еще ходил по земле, он бы всего этого не потерпел. Но я так думаю, в это время он дрожащей рукой подавал свиток со своим именем у перламутровых врат.

Назначенный день выдался холодным, сухим и темным. Река, текущая мимо форта, была сыра и уныла, а землю вокруг – лысую, как говорил про нее Джон Коул, – пещрили случайные пятна льда и снега. Под стенами форта, снаружи, выросло немало домов. Мастерская седельника, выкрашенная мертвенно-зеленым, и фактория, где сидел агент, торговавший с индейцами, – она жалась у крепостной стены, словно обрывок поэзии посреди теснящей со всех сторон прозы. Почему-то штукатуры и плотники приехали украсить этот маленький дворец аж из Гальвестона в Техасе. Что же до самого форта, он местами совсем обветшал, но полковник держал его в порядке, на сколько денег хватало. Огромные ворота со старой аркой из крученой сосны словно уходили назад в забытые времена. И вот в самую рань наша сильно поредевшая кавалерия выстроилась перед жильем майора, то есть в дальнем конце плаца. Нам велели зарядить мушкеты, но закинуть их за спину, как по команде «вольно». Боэцию приказали вытащить обе пушки и поставить за конюшней, но я знаю, майор ни минуты не думал, что они и впрямь могут понадобиться. Нет, сэр. Майор верил, что читает в сердцах, как в раскрытой книге, и толкует прочитанное самым верным образом. Началось с того, что часовые, стоящие на стене над воротами, закричали о приближении всадников сиу. Те ехали вдали – не торопясь, вежливо – и остановились примерно в полумиле. Мистеру Грэму велели выехать верхом им навстречу и разузнать, что к чему, и вот он влез в седло и выехал в ворота в сопровождении двух слегка дрожащих кавалеристов. Я заметил, что ворота раскрыл для них Старлинг Карлтон, а потом плотно закрыл у них за спиной. И они поехали с видом людей, к которым Смерть должна прийти куда раньше Рождества. Сиу ждали поодаль на небольшом пригорке – ровно такой высоты, что нам было их видно. Во всей крепости не нашлось никого желающих отправиться с мистером Грэхемом и его эскортом. Мистер Грэм был маленький и лысый, ни для кого не опасный. Солдаты, что поехали с ним, – черноглазые техасцы, с виду похожие на испанцев, и, если б их убили, по ним никто бы скучать не стал. Во всяком случае, я так думал. Наверно, я просто пытался развлечь себя в напряженном ожидании. В общем, мистер Грэхем доехал до отряда сиу и, наверно, стал чесать языком, как выражается Джон Коул. И вот так они какое-то время чесали языком, а потом мистер Грэхем приехал назад, что твой король, только маленький. И такое облегчение было на лицах у двух его спутников-солдат, что мы все обрадовались как не знаю что. Он сказал, что вождь хочет приехать один в знак своих мирных намерений и поговорить с майором. Тогда кое-кто из солдат засмеялся – видно, подумав, что пускай едет, тут мы его и пристрелим, чокнутого. Но они не знают майора. И может, Поймал-Коня-Первым так же хорошо читает в книге майора, как майор – в его книге. От такого договора сердце трепещет. Нельзя не восхищаться тем, кто выезжает к крепости белого человека один, оставив позади вооруженных товарищей. Старлинг Карлтон, впустив мистера Грэхема, оставил ворота нараспашку, и мы все видим, как приближается вождь. Издали лучше всего видна роскошная краса его головного убора и развевающихся одежд. На груди металлический пластрон, сделанный, конечно, белыми из какого-то сплава, но видно, что для вождя он – скорее дорогое украшение, чем доспех. Вождь приближается, и я вижу кое-что еще. Поскольку на дворе сырая зима и от дичи остались одни слухи, меня совершенно не удивляет, что щеки у вождя запали и лицо осунулось, как у самой богини зимы. Ноги всадника на конских боках как странные палки, и конь тоже костляв и болен. Голод проник в сердце этого человека. У ворот он спешивается – ловко, хотя стремян у него нет, – и сдает ружье и нож Старлингу Карлтону. Одной рукой оглаживает лицо и шествует вперед, на мрачный плац. С реки в это время налетает поземка, противный ветер змеей вползает в форт и ноет меж домов. Майор, в свою очередь, тоже выступает вперед безоружный, а с ним мистер Грэхем, который, видно всякому, вне себя от беспокойства и расстройства. Его несчастное личико покрывается каплями пота, как холодная стена. Вождь толкает длинную речь, а мистер Грэхем переводит. В двух словах выходит, что вождь хочет получить обратно свою дочь. Миссис Нил, кстати говоря, стоит на крыльце школы, а все индейские детишки прилипли к окнам, и их лица – как маленькие луны на темном. Вождь снова начинает возвышенно говорить – о любви, достоинстве, войне и всяком таком. Индейцы всегда разговаривают как древние римляне, это уж точно. Майор тоже отвечает речью, и похоже, что он намерен отдать вождю дочь. Назревает сделка, а солдатам не все равно. Они, конечно, видят, как отощал вождь, – воин теперь из него никакой. Я думаю о том, что все это печально. Что и сказать, печально. Мы знаем холодную жестокую войну, знаем, каково ее вести, – ведь мы сами ведем ее на этих вот равнинах. У любого солдата в сердце есть маленькое чудно́е местечко для врага – это факт. Может, просто потому, что он тут и жив – там же и тогда же, что и ты, и все мы лишь жертвы шулера с тремя картами. Что уж там, никто не знает всей правды. Майор поворачивает голову, зовет жену и велит ей выпустить девочку из школы. Миссис Нил всплескивает руками, но слушается и быстренько делает что велено. Девочка вылетает коричневым языком пламени, бросается стремглав и встает рядом с вождем. Он очень спокоен, наклоняется к ней, поднимает, сажает к себе на правое бедро. Майор Нил констатирует завершение встречи, как говорится, и вождь со своей ношей поворачивается, чтобы уйти восвояси. Старлинг Карлтон стоит с мушкетом и ножом, как негр-вышибала в старом салуне в Дэггсвилле. Метель – лишь обрывки истертых вуалей, и нам все хорошо видно. Мы напряглись, словно велено стрелять, но причины стрелять нету. Перед нами один-единственный индеец, которому нечем стрелять в ответ. Может, у нас черные сердца, когда дойдет до дела, но в сердцах проходит жила, называемая справедливостью, и она никогда не выгорает до конца. Поймал-Коня-Первым доходит до Старлинга Карлтона, и тот ему что-то говорит. Конечно, вождь его не понимает, и Старлинг повторяет погромче. Он говорит что-то вроде: «Твое ружье лучше моего, может, ты мне его подаришь?» Что за черт, чего это он, говорит Джон Коул. Он говорит, что у вождя ружье лучше, отвечаю я. Что за черт, повторяет Джон Коул. Тут Старлинг вроде подуспокаивается, майор трогается в ту сторону – наверно, чтобы уладить дело, – но останавливается, увидев, что Старлинг отдал ружье. Вождь берет ружье левой рукой и опирает о предплечье – у него нет выбора, потому что правая рука занята девочкой. И тут, в этот самый миг, Старлинг Карлтон выхватывает старый индейский нож и бросается на вождя. Никакая сила на земле не может противостоять атакующему Старлингу Карлтону, потому что он весит как молодой бизон. И как Бог свят, он вгоняет нож в бок вождю. Девочка кричит и падает из рук отца. Тут ружье вроде как выстреливает само, и Старлинг Карлтон прыгает на одной ноге и орет – пуля попала ему в ступню. Я так думаю, что он будет хромать на эту ногу до конца своих дней. У вождя нож торчит из раны, как у мексиканского быка на арене, но он подбирает дочь, кидается вместе с ней в седло, разворачивает коня кругом, пинает его ногами, как сам дьявол, и скачет прочь бешеным галопом. Видно, что конь удивлен не меньше нас. Один-два солдата решают пострелять вслед вождю, но, я думаю, в него не так просто попасть, и вообще они стреляют через зазор в воротах. Старлинг Карлтон орет, чтобы они перестали. Он уже получил пулю в ногу – не хватит, что ли? В отдалении воины сиу прямо бурлят на своих конях, как масло в маслобойке. И тут наш снайпер Лайдж Маган бежит по плацу, взлетает по ближайшей лестнице на стену и наводит мушку на скачущих сиу. Майор кричит, чтобы Лайдж перестал, но Лайдж, похоже, вдруг разучился понимать по-английски. Все прекрасно понимают, что ни в кого он не попадет. Но тут происходит престранная вещь. Поймал-Коня-Первым вроде как останавливается на скаку и разворачивает коня вполоборота к нам. В кого-то явно попали, но это не вождь и не конь. Миссис Нил вскрикивает и подхватывается бежать к воротам, и майор бросается наперерез и ловит ее в охапку, не давая ходу. Время словно остановилось, буря утихла, и ничего больше не продолжается. Майорская жена теперь навек застынет в объятиях майора, а вождь будет вечно сидеть вполоборота и глядеть на нас, держа на руках мертвую дочь. Старлинг Карлтон будет вечно реветь от боли как дурак, миссис Нил – рыдать, и черные тучи этого дня навек застрянут на небесной тверди, и Господь снова удалится от нас.

Но заклятие разбивает Боэций – он бежит из-за угла, чтобы узнать, не пропустил ли он команду к стрельбе.

Майор решает не выяснять, что это взбрело в голову Старлингу Карлтону, и на следующее утро на плацу перед общим строем признает, что из его плана так или иначе не могло выйти ничего хорошего. Теперь он это понимает, но уже поздно. Снег падает манной небесной, но ей не напитать ни одного израильтянина. Может быть, майор чувствует, что старое время умирает и приходит новое. Лайдж говорит, что просто хотел стрельнуть за Калеба Бута и вовсе не собирался убивать никаких девочек. Все это понимают. Майор вроде бы решает оставить дело так. Но это не мешает Джону Коулу пару дней спустя спросить Старлинга Карлтона вечером в казарме, какого черта на него нашло. Старлинг Карлтон – его друг и, видно, понимает, что обязан ответить. Он говорит, что увидел ружье вождя, новенькую винтовку Спенсера, и ему прямо желчь в голову ударила. Он вдруг весь вспыхнул, как пожар в подлеске. Отчего он должен таскать дурацкий мушкет на перевязи, а этот индеец расхаживает с королем винтовок. Прямо так и сказал, «с королем винтовок». И так далее. Так что тебе вздумалось его пырять, спрашивает Джон Коул. Да разве это не очевидно? Черт побери, ты что, не видел, как этот проклятый вождь наставил на меня винтовку? Ты еще скажи, что он в меня не стрелял! Чего? А скажи, красавчик Джон Коул, разве это не факт, что в тебе есть индейская кровь? Небось жалеешь своих, чтоб те пусто было. Джон Коул растерялся ненадолго, и я тоже. Я не могу припомнить, когда был выстрел – до удара ножом или после. Пытаюсь воскресить все это у себя в голове. Наверно, выстрел был после, но я уже не уверен. О господи. У Джона Коула такой вид, будто Старлинг Карлтон и его пырнул ножом, и тут Старлинг Карлтон подходит к нему близко и говорит: «Я на тебя не сержусь, Джон Коул, не сердись и ты на меня». Ладно, говорит Джон Коул, и только я вижу, что у него глаза на мокром месте. Джон Коул может прослезиться, если с ним обошлись благородно. Тут Старлинг Карлтон его облапливает по-медвежьи. Небось теперь Джон Коул чует, как воняет от этого типа, думаю я. Все происходит очень быстро, но все же происходит. Потом, видно, мы все решаем, что теперь можно жить дальше, как будто ничего не было.

Глава десятая

Дальше мой рассказ перескакивает года на два. Единственное, что за это время случается из общего течения жизни, – одна из индейских малявок привязывается ко мне, и, по мере того как она учится английскому у миссис Нил, я узнаю разные подробности из ее жизни. Свою историю, какую можно было бы изложить на своем языке, она, надо полагать, помаленьку запамятовывает, потому как все ее разговоры – только про миссис Нил и про дела внутри форта. Я так понял, что она двоюродная сестра покойной Виноны. Я, хоть убей, не могу выговорить ее индейское имя, притом что, кроме него, от меня ничего не требуется, поэтому извиняюсь перед девочкой и спрашиваю, нельзя ли мне звать ее Виноной. Она вроде бы не возражает. У ее старого народа в обычае разные нарекания имен, поэтому, может, ей кажется в порядке вещей, что я даю ей новое имя. Старлинг Карлтон злится и говорит, что нечего заводить дружбу с крысами, – так и сказал. При этом он весь дрожал, и подбородки его вибрировали, словно грудка певчей птицы. Он говорит, что ирландцы и так не подарок, а африканцев, по его мнению, можно всех разом скормить свиньям, но индейцы – хуже всех, и это верно, как в учебнике. Я не могу понять, всерьез он или нет, потому что, когда он все это говорит, его лицо неподвижно. Джон Коул считает, что у Старлинга Карлтона не все ладно в голове. Скорей всего, он кончит в Олд-Блокли. Это известный приют для душевнобольных. Я говорю, что Виноне всего восемь лет и она никакая не крыса. Ничуточки. Старлинг Карлтон распространялся об этом еще с полгода, а потом заткнулся.

Но вот у красавчика Джона Коула не все ладно в теле. И майор решил, что Джон Коул не может завербоваться на новый срок: когда его нынешний контракт выйдет, ему надо будет увольняться со службы. Поскольку мы с Джоном Коулом записывались вместе и на одинаковый срок, стало быть, я смогу уйти вместе с ним. «Отряд из двух солдат», – зовет нас майор и улыбается по-доброму. Мы получим свое жалованье плюс немного денег для проезда на восток, и нам оставят шляпы, штаны, рубахи и подштанники. Майор говорит, что лучше всего нам сейчас уйти, а если от болезни найдется лекарство, тогда вернуться. Он сказал, что мы отличные драгуны и место наше в армии. Но он не может держать на довольствии человека, что все время болеет, это перечит и уставу, и здравому смыслу.

Все время, пока майор это говорит, Джон Коул смотрит на него с таким лицом, как будто уже умер. Я думаю, Джону Коулу просто невмоготу вдруг представить себе жизнь без армии. Он говорит, его как будто изгоняют из рая. Не найти больше такого отличного места нигде, от Дана до Вирсавии. Майор говорит, что знает и что с болью приносит нам эту весть. Полковник очень высокого мнения о Джоне Коуле, особенно по опыту стычек, в которых он дрался.

Я иду к миссис Нил и прошу выдать нам Винону в ученицы служанки. Миссис Нил говорит, что Винона к этому готова. Девочки поступают в услужение как раз лет девяти, а Винона умеет хорошо говорить и уже почти совсем хорошо читает. И считает тоже. «Я научила ее всякой простой готовке – всему, что сама умею. Она отлично готовит на водяной бане. Вы ведь любите белый соус?» – говорит миссис Нил. Мы беседуем у нее в темной парадной гостиной. Миссис Нил хорошо меня знает, но все-таки строжит и задает трудный вопрос. Думаю, она единственная женщина во всем божьем свете, которая способна спросить такое. И это кое-что говорит о ней. «Я не успокоюсь, пока не спрошу. Мужчины думают, что могут взять индейскую девушку для своего удовольствия, и я не собираюсь подобное терпеть, поэтому пообещайте мне честно, рядовой Макналти, что вы берете эту девушку только для того, чтобы она у вас работала прислугой». Я отвечаю: «Как весь мир перед нами, можете положиться на мое слово. Я буду беречь ее, что собственное дитя». – «А отчего вы так уверены?» – спрашивает она. «Ну просто уверен», – говорю я. «Ну смотрите, если я что иное услышу, пошлю солдат, и они вас накажут». И я снова чувствую, как от нее исходит странный яростный жар, словно у нее под корсетом печка с дровами.

Когда мы добираемся до Миссури, Джона Коула нагоняет письмо – его отец умер. Но Джон Коул не знает, что с этим делать, – не на что заявлять права, нет ни фермы, ничего. Наверно, он просто подумал, что отец умер и все на этом. Он говорит, что, конечно, хотел бы повидать отца перед смертью, и удивлен, что отец умер в Пенсильвании, и не возьмет в толк, кто написал письмо, а оно не подписано. Он не видался с отцом уже лет десять, и распрощались они не так чтоб по-хорошему. А как же твоя мать, спрашиваю я Джона Коула, удивляясь, что не спросил раньше. Я и не помню, чтоб у меня была мать, отвечает Джон Коул, но я вижу, что он хотел бы ее помнить. Сколько лет было отцу, спрашиваю я. Не знаю, говорит он. Мне двадцать пять или около того. Ему, может, было сорок пять – пятьдесят.

Деньги-то у нас есть, так что мы снимаем дом в Лемэе, у реки, в нескольких милях за околицей Сент-Луиса. Интересно заметить, что Джон Коул совершенно здоров и скачет как заяц, – он думает, что, может, это от мерзкой воды в Ларами ему было худо. Джон Коул говорит, что обдумывает план. Он пишет нашему старому другу славных дэггсвилльских времен, мистеру Нуну. Письмо кружит по стране, совсем как то, что сообщало о смерти отца, и Джон Коул получает ответ только через месяц с гаком. Мистер Нун верно сдержал обещание и писал каждому из нас в день именин, и потому мы знаем, что он уехал из Дэггсвилля, когда там стало слишком цивильно. Но мы запамятовали, хоть убей, куда он перебрался. Оказалось, у него теперь новое заведение в Гранд-Рапидс – театр с минстрел-шоу[3], где, может быть, найдется работа и для Томаса Макналти, если его красота не пострадала в боях. В эту ночь мы лежим, грудью к груди, у себя в койке, Винона мурлыкает во сне в соседней комнате, и мы чувствуем, как в наши кости проникает тяга к еще незнаемому будущему.

– Я бы сказал, твоя красота никуда не делась, – заявляет Джон Коул, разглядывая меня в полутьме. – По-моему, ты ничего так.

– Думаешь? – говорю я.

– Мне, во всяком случае, нравится. – И он целует меня.

Нам обоим еще в новинку жить в доме, а не слоняться по казарме, как привидения. Виноне все равно, что двое мужчин спят в одной кровати, – такое можно увидеть на любом постоялом дворе или в пансионе, когда коек не хватает. Да для Виноны и кровать-то диковинка – в Ларами она спала на полу. Теперь у нее своя кроватка. Она и города сроду не видала, а теперь любит прогуляться с нами до реки и поехать на пароме в лавку за припасами. Винона умеет готовить простое, как нам было обещано, и говорит очень хорошо, и я уж не знаю почему, но встречные, что погрубей, не часто к ней цепляются с оскорблениями. Может, по нам видно, что мы за это вломим. А мы точно вломим. В Джоне Коуле росту шесть футов три дюйма, так что его не каждый рискнет задирать. Я-то ростом мал, но иногда короткий кинжал лучше всего. Я всегда ношу свой кольт на виду, на брючном ремне. Наверно, Виноне скучновато и нечем заняться; я купил ей три платья, когда мы проезжали через Сент-Луис, так что теперь у нее целый гардероб. Из этих платьев мне больше всего нравится розовое, с оборками. Продавщицы в магазине собрали ей комплект нижнего белья – я не видел, потому что мне велели отвернуться. Еще мы ей купили обувку и всякое такое. Рядом живет прачка-негритянка, она берет у нас стирку каждую неделю. И даже крахмалит. Она говорит, что негритянский молитвенный дом в Сент-Луисе раньше постоянно сгорал, но в последнее время пожаров не было. Мы красиво подстригли прямые черные волосы Виноны и купили ей гребни и расческу, так что теперь она все время причесывается перед зеркалом на подставке. Винона. Фамилии у нее нет, во всяком случае такой, чтобы можно было выговорить, и мы спрашиваем, хочет ли она зваться Коул или Макналти, и она отвечает, что «Коул» звучит лучше, – может, так оно и есть.

Поэтому когда мы идем покупать билеты на поезд, на новую ветку до Гранд-Рапидс, то записываем ее Виноной Коул. Это кажется нам так же естественно, как плевать в плевательницу.

Мы едем в Гранд-Рапидс через Каламазу и останавливаемся на ночь в отеле Суита, а наутро старый друг Титус Нун приходит нас повидать. Все время, пока мы ехали в поезде – шипящем, пыхтящем, скрежещущем, – Винона сидела прямая и бессонная, словно во чреве демона, в ожидании смерти. Ее нисколько не занимали картины-карты красот и ужасов Америки, что разворачивались и сворачивались за окном. Древние озера, подобные морям, древние леса, темные, как детские страхи, и внезапные города – одна спесь и грязь. Мистер Нун, оказалось, совсем не постарел. Он щеголеват, что твоя макрель. Черная шуба лоснится странностью – она из меха черных медведей. Галстук, синий, как сойка, тоже блещет птичьей жизнью. Запонки выловлены из австралийских рек, по его словам – темные изумруды, как выковырянные глаза. Цирюльник побрил его лицо так, что вышли сплошные прямые линии, черные заплатки бакенбард, незапятнанность. Кожа вся – следы былых улыбок. Похоже, Титус Нун – мужчина в расцвете лет. Джон Коул смотрит на него, на меня и смеется – с восторгом и облегчением. Мистер Нун глазеет на нас и хлопает в ладоши, обтянутые перчатками, – как шулер, играющий с лохами в три карты, но он не шулер, и он тоже смеется. Наверно, тут мы вспоминаем, что он сделал для нас в Дэггсвилле, а он, может, вспоминает, что мы его ни разу не подвели. На таких вещах строятся деловые отношения. Винона, хоть и измучена длинным путешествием, окончившимся лишь вчера, присоединяется к нашему смеху. Не совру, смех у нее – что ручеек на летнем лугу. Только войдя к нам в номер, мистер Нун поклонился ей, взял ее руку, нежно потряс и спросил, как она поживает. Я поживаю хорошо, отвечала она с безупречным бостонским выговором, перенятым у миссис Нил. Просто миг, но он кое-что да значил. У меня прямо сердце встрепенулось. Очень редко случается то, отчего сердце встрепенется, и эти случаи нужно сохранять в памяти, чтобы потом найти, а не потерять. Это дочь Джона, говорю я, особо не думая. Я до тех пор не думал об этом именно такими словами, насколько помню. Джон Коул ничего поперек не сказал. Только просиял. Ну, говорит Титус Нун, я так думаю, матушка ее была красавицей. И он склоняет голову, выражая скорбь о вероятной кончине этой самой матушки, и не собирается ни о чем спрашивать, если мы сами не скажем. И мы на этом закрываем тему, словно на последней ноте баллады.

Маленькая горничная, черная, как точило, приносит чай и виски. Мы, словно создание с одной головой и восемью глазами, устремляем взгляд на поднос с чайником и чашками и снова хохочем. Бог знает почему. Может, нам просто в голову ударило. Мистер Нун говорит, что у него заведение на полном ходу, театр на Грэб-Корнерс. Лучшее минстрел-шоу от Тимбукту до Каламазу. Все актеры без затей, кроме одного, звезды первой величины, – его зовут Соджорнер Ратолл, и он играет все женские роли. Гений, животики надорвешь. Пиздюк первосортный, извиняюсь за мой французский. А вы, мальчики, что собираетесь делать в городе? Ну, говорит Джон Коул чуть застенчиво, мы приехали с вами поговорить. Ну конечно, ребята, ну конечно, отвечает Нун. Видите ли, говорит Джон Коул, мне о прошлом годе пришла в голову эта мысль. Мы были в индейском лагере у форта Ларами, и там были эти воины сиу – они одевались женщинами, и выходило очень странно, иные из них были весьма хороши собой, так что аж коленки подгибались. И я все это время думал, что, раз Томас у нас больше не девочка, можно одеть его в женское платье и посмотреть, что выйдет. Я просто подумал, ну понимаете, может, это подействует на зрителей, как на меня тогда, в прериях. Ну что ж, говорит Титус, а он сможет гримироваться, как положено в минстрел-шоу, и играть женские роли? Еще и как, отвечает Джон Коул, и я все лелеял эту мысль, как проповедник – видение свыше: Томас – в платье, и манеры этакие деликатные, как у дамы, только еще деликатней, туалет в полном порядке, и выйдет просто красота, ведь он у нас красавец, Томас-то. Мы посмеялись, и он продолжил: ну вот, я подумал, что мы можем попробовать и здесь, у вас в театре, потому как вы знаете нас и знаете, что мы не какие-нибудь бездельники. И что же он будет делать – петь, танцевать или что, спрашивает мистер Нун, подавшись вперед, с живым интересом. Будь у него на голове усики, как у большого пустынного муравья, они бы сейчас шевелились как бешеные. Я вот что подумал, говорит Джон Коул. Может, его можно выпускать на сцену в маленьких пьесках, или он может выходить как красивый молодой человек, скрываться за ширмой, в это время кто-нибудь еще поет и танцует, а он потом выходит в виде сногсшибательной красавицы. И посмотрим, что скажут зрители. А может быть, это красавица в будуаре, шнурует корсет, и я вхожу как ее любовник, и мы беседуем, потом поём… ну, я не умею петь, так что… в общем, вы поняли. Ну хорошо, а юная дама чем будет заниматься, спрашивает Нун, кивая на Винону. Не знаю, отвечает Джон Коул. Я не думал и ее туда вставить. Может, детские роли, подсказывает Титус Нун. Она поёт? Ты поёшь, спрашивает Джон Коул, понятия не имея. Да, я умею петь, отвечает Винона. А что ты можешь спеть? «Розалия, цветок душистых прерий», – отвечает она, меня научила миссис Нил. Это про умершую девочку, говорит Титус Нун, одобрительно кивая. Мы можем начернить Виноне лицо, она будет играть горничную и петь эту чертову «Розалию». Зрители придут в восторг. А тем временем Томас в платье и ты в роли возлюбленного, и вы будете расхаживать по сцене, Томас весь в виде утонченной дамы, прелестен, как ты сказал, ну что ж, ну что ж, я думаю, это может иметь успех. Если зрителям понравится, я буду платить вам двадцать пять долларов в неделю на троих. Подходит? Подходит просто как галоша по ноге, отвечает Джон Коул. Ну что ж, говорит Титус, у меня большие надежды. Я отлично помню, как обожали старатели вас двоих, когда вы были девушками. Давайте за это выпьем, черт побери. И мы так и сделали – выпили за это.

Мистер Нун говорит, что в Гранд-Рапидс старатели тоже есть, только они не золото ищут, а разрабатывают жилы гипса вдоль реки. В старателях есть что-то такое, из них выходят отличные зрители. Во всяком случае, мы на это надеемся. С поклоном и взмахом фетровой шляпы Титус Нун удаляется. Назавтра мы – Джон Коул, я и Винона – выходим в город и тратим все свои сбережения на сценические костюмы. Джон Коул говорит, надо купить лучшее, на что у нас хватит денег. Мы должны одеваться шикарно. Мы ведь не в балагане играть будем. Он хочет, чтобы я был одет роскошно, как самая знатная аристократка. Ну хорошо. Нам предстоит нелегкая задача – купить все нужное в дамской галантерее, – но продавщицы оказываются очень любезны. Мы говорим, что будем играть в минстрел-шоу, и они решают, что это просто шик, так что история у нас подходящая, можно рассказывать.

В Гранд-Рапидс уже наступает вечер, когда мы плетемся обратно в суитовский отель. Мы устали, как индейские воины. В тавернах и харчевнях зажигаются огни, тротуары пружинят и щелкают у нас под сапогами, продавщицы закрывают витрины ставнями, и холодный ночной воздух заполняет улицы. У нас нет денег даже на извозчика, и мы тащимся на своих двоих и тащим покупки. Мешки словно свинцом набиты – столько всего нужно благородной даме. Красота не дается легко, а мы поставили на свой театральный номер все, что у нас было. Если дело у нас не выгорит, придется срочно искать работу. Господь сотворил целый мир за семь дней, говорит Джон Коул. У нас все получится, говорю я.

Мы возвращаемся к себе в номер, зажигаем керосиновую лампу и стягиваем сапоги. Мы не смеем послать Винону за едой, так что придется ложиться на голодный желудок. Винона готовит постели и устраивается на диванчике, приставленном к изножью нашей кровати. Сегодня мы будем непорочны, как обычные попутчики. Скоро ее маленькую аккуратную фигурку обволакивает сон, грудь поднимается и опускается в тихом дыхании, так что через кровать словно пробегает бурный ручеек. Мы лежим в темноте бок о бок, и левая рука Джона Коула просовывается под простыней и сжимает мою правую руку. Мы слушаем вопли ночных гуляк под окнами и конский топот на дорогах. И держимся за руки, как влюбленные, которые только что встретились. Или как воображаемые влюбленные в неведомой стране, где им можно не прятать свою любовь.

Глава одиннадцатая

В решающую ночь мистер Беула Максуини, привратник при служебном входе театра, открывает служебную дверь (натурально) и впускает нас туда, куда публике ходу нет. Мистер Максуини – чернокожий из Толедо, восьмидесяти девяти лет от роду. Мы всю неделю репетировали свой небольшой номер, мистер Делахант, уроженец измученных голодом холмов Керри, руководил малярами, рисующими наши декорации, а сам мистер Нун разметил наши шаги на сцене и, удалившись в темные глубины зрительного зала, решил, где именно должна стоять и петь Винона, пока мы исполняем свои немые роли в огнях рампы. Больше всего мы спорили о том, должен ли Джон Коул до меня дотрагиваться или даже целовать, и Титус Нун решил, что лучше всего импровизировать по ходу дела и быть готовыми сбежать в ночь, если что-то пойдет не так. Вот мы уже в длинной гримерной, в глубинах театра, здесь мы – лишь один атом среди неразберихи десятка персонажей, малюющих себе лица черным. Маленькие костюмерши зашивают толстых девиц в костюмы, и кругом гремит восхитительная смесь разговоров по делу и смеха. В труппе есть два настоящих негра – мистер Нун зовет их африканцами; они тоже красят свои черные лица черным и малюют себе большие белые губы – так певца лучше видно публике в туманном желтом свете огней рампы. Фитили, плавая в керосине, образуют туман, вроде как в утренней долине прекраснейшего места, Йеллоустоуна. Винона тоже рисует себе черное лицо. Она в восторге смотрит на себя в зеркало. Кто я теперь, спрашивает она. Певцы распеваются. Отхаркивают мокроту из забитых табаком горл. Комические девицы сидят перед зеркалом и тренируются – корчат странные рожи. Скоро мы услышим со сцены первые скетчи, они вкусными яблоками покатятся в зал через рампу. Зал ревет, как река, внезапное молчание – и снова рев, будто река низвергается водопадом. Нам в душу вливается эликсир, как всегда, когда ставишь себя в опасность – подобно тому, кто решает нырнуть в водопад и остаться в живых. Джон Коул прихорашивается так, что щеки его светятся не хуже лампы. Я никогда не видел его таким красивым. Костюмерша заходит ко мне за ширму и помогает с черным делом – надеванием нижнего белья. Что идет сначала, что потом, как в загадке. Корсет, и корсаж, и бюстгальтер, и подушечка на задницу, и пакетики ваты для грудей. И мягкая нижняя сорочка, и нижние юбки, и само платье, жесткое, как крышка гроба. Платье желтое, как вода в лунном свете. Богатая вышивка, кружева, вытачки, бока, простеганные крест-накрест. Облачко из печатного муслина в цветочек – спереди и сзади. Мы верим, что в свете рампы все это хорошо. Огни рампы – наши союзники, они пресуществят нас в иных людей, в чудо для зрителей. Управляющий подает нам знак. Мы стоим за кулисами, слушая скетч, который идет перед нами. Съеденный ужин просится из желудка на волю. Мы напряжены, как проволока забора. Номер завершается смешной песней и танцами – быстрый негритянский говорок, радостный гогот публики. Толпу взвинчивают – от легкого ветерка до урагана. Сцена пустеет, и пианист начинает тихо играть музыку, что мистер Нун подобрал для нашего номера. В эту страшную минуту я внутренним взором вижу своего покойного отца на одре в Ирландии. Декорации уже на месте, и Джон Коул с Виноной выходят на сцену. Она очаровательной походкой приближается к рампе и поет. Я слышал ее пение на репетициях, но сейчас песня звучит с новой силой. И к ней примешиваются какие-то другие звуки, словно мышь прокралась. Это зрители смеются и хлопают в безыскусном восторге. Я выступаю на сцену, свет бьет мне в лицо и в то же время тянет вперед. Я как обломок кораблекрушения после бури. Бестелесен, хрупок. Я словно под водой в луже света. Я медленно, медленно иду вперед, приближаясь к зрителям. Происходит что-то странное: зал затих. Но эта тишина говорит больше, чем любые звуки. Я думаю, зрители сами не знают, что видят. С одной стороны, это правда, что они видят прелестную женщину. С мягкими грудями. Словно с картинки. Меня охватывает наслаждение, равное лишь тому, которое дарит опиум. Мне кажется, что я – один из огней рампы, с фитилем вместо сердца. Я ни слова не произношу. Винона порхает кругом, изображая, что прибирается в этом таком-сяком будуаре. Джон Коул, лощеный красавчик, идет ко мне с дальней стороны сцены, и мы слышим, как зрители втягивают воздух – словно море отступает перед приливом, обнажая гальку пляжа. Джон Коул все приближается. Они знают, что я мужчина – на афише было написано. Но я подозреваю, что каждый из них хочет меня коснуться, и Джон Коул сейчас – посол, несущий их поцелуи. Он приближается – медленно, медленно. Он протягивает ко мне руку, так открыто и просто, что я, кажется, сейчас умру. Зрители затаили в груди втянутый воздух. Проходит полминуты. Наверняка они не могли бы даже под водой задержать дыхание так надолго. Они открыли новое измерение в своих легких. Мы погружаемся все глубже, глубже в воды желания. Все до единого зрители, молодые и старые, хотят, чтобы Джон Коул коснулся моего лица, сжал мои узкие плечи, прижал губы к моим губам. Красавчик Джон Коул, мой любимый. Наша любовь – у всех на виду. Тут легкие зрителей не выдерживают; хриплый шум выдоха. Мы достигли границы своего номера, странной пограничной зоны. Винона убегает со сцены, и мы с Джоном Коулом разрушаем чары. Мы разделяемся, как танцоры, мимоходом кланяемся зрителям, поворачиваемся и исчезаем. Словно бы навсегда. Зрители видели что-то непонятное им и в то же время отчасти понятное – на протяжении одного вдоха. Мы сотворили нечто, непонятное нам и в то же время отчасти понятное. Мистер Нун на седьмом небе от счастья. Он дрожит от радости за кулисами, выглядывая в зрительный зал. Свет течет по его лицу. Толпа по ту сторону занавеса хлопает, ухает, топает. Она охвачена безумием, знаменующим восхитительную свободу. Понятия отброшены. Пускай лишь на миг. Люди увидели мерцающую картину красоты. Весь день они трудились на приисках, вырубая и подбирая гипс. От этой работы ногти у них странно белые. Спины болят. Утром снова тащиться на работу. Но в течение минуты они любили женщину – не настоящую, но это совершенно не важно. На один безумный туманный миг в театре Титуса Нуна воцарилась любовь. И в этот мимолетный момент она была вечной.

Назавтра мы отчасти раскаиваемся, что заставили Винону работать. Джон Коул ведет ее к мистеру Чизбро и спрашивает, не согласится ли тот взять к себе в школу индейскую девочку, если она – полукровка и его собственная дочь. Этот джентльмен держит небольшую школу в каменном домике на задворках Перл-стрит. Он отвечает, что в городе этого не потерпят, и Джон Коул приводит Винону обратно и говорит, что порой ему хочется кого-нибудь убить, чтобы объяснение было доходчивей. Сам он, конечно, сроду в школу не ходил. Я, может, считал себя великим ученым, потому что в Слайго учился в школе несколько лет. Да, наверно, я так думал. Ну, говорит Джон Коул, как ты думаешь, ты сможешь научить ее чему-нибудь такому, чего она не узнала у миссис Нил? Я сказал, что вряд ли. Индейских школ в этих местах нету, поскольку индейцев отсюда выгнали много лет назад. Здесь, похоже, когда-то было главным племя чиппева. Черт возьми, говорит Джон Коул, как это в городе нет места для Виноны? В тот же вечер он упоминает об этом в беседе с элегантным Беулой Максуини, и тот говорит, что может учить Винону. Он говорит, что его прозвище – «поэт Максуини» и что он самолично сочинил штуки три песен, которые теперь исполняются в минстрел-шоу. Клянусь Богом, неужели, говорит Джон Коул. Да, отвечает Максуини, и я могу учить Винону три утра в неделю, потому что я работаю только вечером. Лучше и не придумаешь, говорит Джон Коул, а как это вы стали таким джентльменом, мистер Максуини? Отец мой был свободный человек, отвечает тот, он работал на Миссисипи на пароме и чего только не возил от англичан к испанцам и обратно. А где теперь ваш отец, спрашивает Джон Коул. Он уже упокоился, отвечает Беула, так давно, что, когда его хоронили, год еще начинался с цифр один и семь. Боже милостивый, восклицает Джон Коул.

Так ознаменовались лучшие времена в маленьком королевстве, которое мы построили, защищаясь от тьмы. Похоже, нам суждено, чтобы любое наше жилье располагалось у воды. Мы находим дом с видом на реку, с четырьмя спальнями, с крыльцом на улицу, это не лучшая часть города, и мы к ней подходим, как перчатка к руке. Как перчатка. Вы и не знаете, какая пестрая толпа составляет американский город. Во-первых, нищие ирландцы, всезнайки чертовы, они живут под протекающей лестницей и считают, что это дворец. Потом полукровки – индейцы, смешанные бог знает с чем. Потом черные, которые приехали, может, из Каролины или откуда-нибудь вроде. Потом китайские и испанские семьи. Мы поселились там, куда все эти люди возвращаются вечером с работы, – в основном с разработок гипса или после уборки домов у голландцев на другом конце города. Наш домовладелец – сам поэт Максуини. Он ведь копит деньги уже семьдесят пять лет, и теперь у него пять или шесть домов.

Но это не главное. Главное то, что мы живем как семья. Джон Коул знает или смутно помнит, что родился в декабре. Я вроде как помню, что у меня день рождения в июне, а Винона говорит, что родилась в полнолуние месяца Оленя. В общем, мы складываем все вместе и назначаем всем троим день рождения первого мая. Мы решаем, что Виноне девять лет. Джон Коул выбирает двадцать девять. Мне, стало быть, двадцать шесть. Что-то вроде этого. В общем, сколько бы там лет нам ни было, мы молодые. Джон Коул – самый красивый мужчина во всех христианских странах, и сейчас он в расцвете красоты. Винона – самая прелестная дочь, мечта любого отца. У нее потрясающе красивые черные волосы. Глаза синие, как спинка макрели. Или как перья на крыле у селезня. Милое личико прохладно, как арбуз, когда держишь его в ладонях и целуешь девочку в лоб. Одному Богу известно, что она перевидала и в каких передрягах побывала. В кровавой резне – это точно, потому что мы сами ее учинили. Среди крови и трупов своих родных. Ребенок, переживший такое, наверняка будет просыпаться ночью в холодном поту. Вот и Винона просыпается. Тогда Джону Коулу приходится прижимать к себе ее дрожащее тельце и убаюкивать ее колыбельными. Точнее, он знает только одну и поет ее снова и снова. Нежно держит девочку и поет ей. Где он этой колыбельной научился, никто не знает, даже он сам. Как будто птица случайно залетела из далекой страны. Он ложится на кровать Виноны, и она всем телом жмется к нему, как жмутся к матерям медвежата или волчата зимой в берлоге. Жмется изо всех сил, будто Джон Коул – островок безопасности, до которого она пытается доплыть. Тихая гавань. Потом ее дыхание выравнивается, и она начинает тихонько сопеть. Джон Коул возвращается ко мне в постель и в темноте или услужливом полумраке свечи взглядывает на меня и кивает. Убаюкал ее, говорит он. Это точно, говорю я.

Что еще нужно двум людям для счастья.

Через несколько месяцев работы у мистера Нуна мне уже кажется естественным не переодеваться по часам. Мне приятнее носить дома платье какого-нибудь незатейливого цвета и не таскать на себе штаны все время. Вне дома – одно дело, внутри – другое. Винона об этом ни слова не говорит. Как будто видит только мое лицо, а не то, что на мне надето. Уж не знаю, что она там видит у меня в лице. Тогда не знал и сейчас не знаю. Но в платье мне больше по себе – это все, что я могу сказать. Готов поклясться, что в платье я шучу смешнее, – мой любимый Джон Коул от моих шуток ржет как конь. Винона готовит свои простые блюда, и мы сидим втроем в тусклом свете: летом мы загораживаем окна от ужасной жары, а зимой – от крыс или холода, который просачивается всюду, стоит только щелочку оставить. Дома Винона поет песни не из минстрел-шоу, а другие, которые уносят ее в прошлое, в невинное детство. Нам страшно думать, что мы даже не знаем, кто была ее мать – может, та самая женщина, которую мы убили. Бог свидетель, порой мы думаем, что совершили чудовищное преступление. И если кто подсчитывает на счетах, то, может статься, это не единственное наше преступление против нее. По совести, она вправе как-нибудь ночью перерезать нам обоим горло, чтобы красная кровь брызнула на подушки. Но нет. Она поет, мы слушаем, и все трое возвращаемся мыслями в прерию. Винона – в край своего детства, а мы – в те минуты, когда стояли, глядя на просторы безлюдной красоты.

Мы по-всякому меняем, подгоняем и кроим свой номер, пока из одного сюртука не выходит десять. Мы учимся слушать зал и менять курс согласно ветрам и течениям каждой ночи. Билеты в раек дешевы, и многие зрители приходят по три раза в неделю. Огромная перемена в зале – стали приходить и женщины. Красивые яркие девушки из низов. Продавщицы. Торговки рыбой. И девушки с приисков, упаковщицы гипса в мешки. Они приходят посмотреть на странную даму, женственную, словно одна из них. Они хотят увидеть, хотят постичь тайну. А я хочу им ее показать. От этого порой наступает безумная тишина, а порой – странные моменты, будто падаешь с огромной высоты. Когда все валится в слепящую темноту. Когда у меня желудок уходит в пятки, прямо в аккуратные блестящие туфельки. Странное это дело в Гранд-Рапидс, и я так и не понял его досконально. Единственный неприятный момент – после представления мне надо быстро переодеваться в штатское, и мне теперь нельзя уходить через дверь мистера Максуини, но Джон Коул выводит меня через театральное фойе, и мы идем, как два безымянных незнакомца, и выходим в проулок, где кучи бутылок и подтеки жижи – ополоски плевательниц. Пистолет у Джона Коула за поясом штанов сидит аккуратно, как белка в гнезде. Потому что кое-кто из зрителей влюбился в блеск и откровенную странность нашего номера. Наверно, они хотят на мне жениться. Или просто меня хотят. А тем временем Джон Коул говорит, что любит меня, как никто никого не любил за всю историю, с тех самых пор, как землей владели обезьяны. Это в «Курьере Гранд-Рапидс» напечатали новость: оказывается, люди раньше были обезьянами. Джон Коул сказал, что его это совершенно не удивляет, после всего, что он перевидал.

Помимо объяснений мне в любви, Джон Коул попросил Винону написать Лайджу Магану в форт Ларами, узнать, как он там поживает. Она научилась хорошо писать у Максуини. Лайдж Маган написал в ответ, что у него все тип-топ, и у Старлинга Карлтона тоже. Еще Винона сама от себя написала миссис Нил, потому что вспоминает ее с теплотой. Почта старательно возит все эти послания туда-сюда по опасным тропам. Кажется, ни единого письма не потеряли. Миссис Нил написала в ответ, что в форте по Виноне скучают, что другие ученики из школы переехали в Сан-Франциско и нашли себе места в домашнем услужении. Дальше она пишет, что на равнинах назревает большая буря и Винона хорошо сделала, что уехала оттуда. И еще она передает, что, по мнению майора, назревает другая большая война в других местах. Я не могу понять, что она имеет в виду, и пишу майору напрямую. Он отвечает, что идут худые вести с востока, и спрашивает, что слышно там, где живу я. И только тогда я начинаю замечать, куда ветер дует. Наверно, мы с головой ушли в собственные дела – театральные, и просто жизнь и любовь, и все такое. Кругом идет могучее брожение, с обеих сторон формируются новые полки, защищать то или се. Я раньше и слова-то такого не слышал – «Союз»[4], пока не прочитал о нем в «Курьере». Я так понял, что нам судьба сражаться на стороне Союза, поскольку мы пели с голоса мистера Максуини. Он сказал, Америки не станет, если мы не пойдем за нее воевать. В тот вечер я попросил его просветить меня. И вдруг меня всего наполнило светом и даже жаром. Странная нежность сердца, что пробуждается в ответ на высокие слова. Он говорил о рабстве, об истинной и достойной любви к своей стране, о воззвании мистера Линкольна. У нас головы кружились от патриотических чувств и порывов. Джон Коул сидел с круглыми глазами.

Скоро все началось всерьез, и ряды наших зрителей поредели. Там и сям зияли просветы, как в ношеном носке. Эти сволочи-зрители все пошли добровольцами. Хлынули в казармы, набравшись боевого духа на полях. Обрывки громких речей из Вашингтона долетали в наше захолустье, словно куски корма, что роняют птицы. Мистер Максуини признает, что слишком стар для войны. Я слишком стар, говорит он, хотя у меня все на месте и работает.

Тут майор пишет нам снова и спрашивает, не хотим ли мы поступить в его новый полк, который он сейчас собирает в своем родном Бостоне. Он говорит, что оставит миссис Нил и девочек в форте Ларами безопасности ради, а сам отправляется на восток, и, если мы явимся к нему через неделю, он нас завербует. Теперь он подписывается «полковник», очень важный чин, так что, значит, он теперь полковник, но Джон Коул говорит, что мы будем его по-прежнему звать майором, удобства ради. Поэт Максуини вызывается взять Винону к себе и следить, чтобы она была одета и накормлена, и мы отдаем ему часть своих накоплений. Мы запираем свое имущество в большие ящики, похожие на гробы, – мои платья, шикарные сценические костюмы Джона Коула и все прочее, – целуем Винону и отчаливаем. Несомненно, мы скоро вернемся, говорит Джон Коул. Если не вернетесь, я сама поеду вас искать, говорит Винона. Джон Коул смеется, а потом плачет. Он обнимает Винону и целует ее в лоб. Мистер Максуини трясет мне руку и говорит, чтобы мы не беспокоились, но чтобы возвращались скорей по причине его преклонного возраста. Я обещаю иметь это в виду. И мы уезжаем.

Глава двенадцатая

Весна приходит в Массачусетс, ранняя, дружная весна. Господне дыхание выгоняет зиму отовсюду. Это что-нибудь да значит для тысячи парней, собравшихся в лагере в месте, называемом Лонг-Айленд, за городской чертой старого Бостона. Только на нас падают бесконечные ярды дождя – пелена воды, толстая, как сукно. Дождь молотит по палаткам. Но у нас есть новое дело в мире, и самые наши сердца горят им. Так кажется нам, когда мы выступаем на войну.

В основном мушкеты, очень мало винтовок Спенсера – таких, как та, что когда-то в руках вождя разозлила Старлинга Карлтона. Пистолеты, кое у кого – знаменитые револьверы Ле Ма и Кольта. Сабли. Штыки. С этим нам идти против мятежников. Какие-то новые пули, мы таких не видали в пору войн с индейцами. Они не круглые, а заостренные, вроде церковной двери. Майор в новом обличье полковника приводит целый косяк ирландцев из бостонских глубин. Портовые грузчики, землекопы, возчики, негодяи, сквернословы и мелкие парнишки, похожие на мышек. Годятся все, ведь нам нужно разрастись в огромную армию, такова главная задача. Нас с Джоном Коулом произвели в капралы, потому как мы настоящие солдаты, служилые. Майор и Старлинга Карлтона привез, и тот теперь сержант, и Лайдж Маган тоже. А он старше нас, и потому его сделали старшим сержантом, знаменщиком, он будет нести знамя. Лайджу, должно быть, лет пятьдесят. Все прочие поступают рядовыми – добровольцы, сторонники Севера, искатели удачи. В полку тысяча лиц, а знакомые нам – в роте D. Мы подписываем контракт на три года – все думают, что война больше не продлится, иначе какие же мы есть христиане. Большинство рядовых записываются на девяносто дней. Они хотят отдать свой долг и с гордостью вернуться домой. Нас муштруют, гоняют взад-вперед по неровному плацу, и сержанты как могут учат новобранцев заряжать мушкет, но, Бог свидетель, те схватывают не быстро. Хорошо, если один заряд из десяти вылетает нормально. Шеридан, Дигнэм, О’Райли, Брейди, Макбрайен, Лайсет – список ирландских фамилий длиной с реку Миссури. Кое-кто из них побывал в массачусетских ополченцах, от этих чуть больше толку. Но все-таки, боже милостивый. Может, мистеру Линкольну пора уже начать беспокоиться, говорит Джон Коул, и вид у него растерянный как не знаю что. Они даже самое простое не умеют, говорит Старлинг Карлтон. Он приехал вчера – весь прямо такой смущенный и дружелюбный, и вот он обнимает Джона Коула и, я клянусь, чуть не целует с радости. Потеет, как сырая стена. Лайдж Маган трясет нам руки и говорит: вот же катавасия с этой новой войной, и как вы поживали, парни? Мы говорим, что поживали хорошо. А как та индианочка, спрашивает Старлинг. О, она тоже неплохо, говорю я. Майор взмылен, как Иисус на свадьбе, но все равно подходит, улыбается нам прежней улыбкой и говорит, что миссис Нил передавала привет своим старым солдатам. Это нас рассмешило. Старлинг Карлтон считает шутку намного смешней, чем она есть, и долго ржет, запрокинув лицо к небесам. Майор совсем не обижается, да Старлинг Карлтон и не хочет его обидеть. Вот он оглядывается, моргая и стряхивая пот со старой фуражки. Вы сделаете все, что в ваших силах, ребята, я знаю, говорит майор. Да, сэр, отвечает Лайдж. Черт побери, еще бы мы не постарались, говорит Старлинг Карлтон. Я знаю, что вы постараетесь, отвечает майор в красивой полковничьей форме. Идите за своим капитаном, ребята, говорит он нам. Это он про капитана Уилсона – тихого рыжеволосого ирландца. Еще у нас есть лейтенант Шоннесси и лейтенант Браун. Похоже, приличные люди, дублинцы. Сержант Маган. Два капрала – я и Джон. Ирландское рагу из уроженцев Керри и прочих голодающих с запада, только что с корабля. Парни с лицами словно из черного, моренного в болоте дуба. И парни помоложе – сплошные улыбки и гримасы. Они слушают. Глаза и носы и рты самые разные. Материны сыны. Они уже видели смерть своего мира и теперь испрашивают прощение у Судьбы, чтобы она разрешила им драться за новый. Все эти лица. Капитан Уилсон произносит неплохую речь прямо в день нашей отправки в Вашингтон – как сейчас вижу его на седельном ящике и все поднятые к нему лица. Черт побери, от таких воспоминаний любой расплачется, у кого есть разум. «Мы просим только об одном, – сказал тогда капитан, – чтобы вы хранили Союз в своем сердце и держали курс по этой путеводной звезде. Ваша страна требует от вас нечто превыше обычных человеческих сил. Она требует от вас мужества, силы, преданности – и возможно, что взамен вы получите только Смерть». Может, он это в каком-нибудь учебнике вычитал. Говорит, как древний римлянин, замечает Старлинг Карлтон, – у него самого вид ошарашенный, как у покинутой девы. Но как-то эта речь все же ранила нас, чтобы мы поняли. Солдаты обычно сражаются за доллары, каковых в этом случае им полагалось тринадцать. Но тогда все было по-другому. Мы готовы были сожрать головы своих врагов и выплюнуть волосы. А с виду – приятный человек из Уиклоу с музыкальным голосом, с выговором янки.

Потом, радостные, что кончилось сидение в лагере, мы маршируем в Вашингтон шумной синей рекой из четырех полков, и нас сгоняют в одно место, потом нас инспектируют важные шишки – черные точечки вдали, и мы ни слова не слышим изо всех таких-растаких речей. Та же ерунда, говорит Старлинг Карлтон, но любому дураку видно, что он все равно горд. Вся огромная армия, черт бы ее побрал, выстроилась вокруг, и пушки сверкают экстазом сияющей славы, не говоря уже, что все солдаты почистились и побрились как могли. Двадцать тысяч душ – это немало. Что ни говори, немало.

К нашим картежным забавам прибивается хороший мальчик по имени Дэн Фицджеральд, и всё точно как в старые добрые дни в Ларами, только звезды над бивуаком немножко по-другому расположены и кругом все в синих мундирах. Жены стирают наши формы в баках, и еще у нас есть отличные мальцы для пения и даже барабанщик, Маккарти, ему всего одиннадцать лет, и он презабавный парень. Фамилия у него ирландская, но на самом деле он чернокожий из штата Миссури. Штат Миссури никак не может определиться, за Союз он или за мятежников, так что Маккарти решил свалить, а они пока пускай решают. В следующем ряду палаток живут высокие крепкие мужчины – это артиллеристы, что ведают мортирами. Я сроду не видал ни таких огромных толстых рук у мужчин, ни таких огромных толстых дул у пушек. Это пушка, но такая, будто ее целый год кормили одной только патокой. Она раздулась, как уд великана. По слухам, пушки понадобятся под стенами Ричмонда, но Старлинг Карлтон говорит, что у Ричмонда нет никаких стен. Так что эти слухи нам непонятны. У нас в роте люди в основном из Керри, а Фицджеральд – он из Бундорраги, это, по его словам, в самой нищей части графства Мейо. Я мало встречал ирландцев, готовых говорить о мрачных делах, но Фицджеральд беседует о них охотно. Для всех остальных разговоров у него есть вистл[5]. Фицджеральд говорит, что вся его семья перемерла в голод, а он пошел пешком в Кенмар, через горы, ему было всего десять лет, а потом он перебрался в Квебек, как и все мы, и там чудом не умер от лихорадки, совсем как я. Я спросил его, видел ли он, как люди в трюме ели друг друга, и он сказал, что этого не видел, но видел похуже. Когда в Квебеке открыли люки, выдернули длинные гвозди и в трюм впервые за четыре недели проник свет. Во все это время у них была только вода. И вдруг в этом новом свете он видит, что в трюмной воде всюду плавают трупы, и умирающих, и что все вокруг – скелеты. Поэтому никто не говорит о таких вещах. От них болит сердце. Мы покачали головами и раздали карты. Некоторое время все молчат. Трупы, черт побери. Это потому, что нас считали бесполезными. Люди-ничто. Наверно, потому. Эти мысли прожигают мозг. Ничто, отбросы. Но теперь мы препоясали чресла оружием, и мы вырвем победу у врага.

Иногда в лагере вспыхивают жестокие драки, но не с мятежниками. Местные боятся ирландцев, черт побери, – ирландец, когда он не в духе, может сбить противника с ног и топтаться у него на голове, пока самому ирландцу не полегчает, а противнику – наоборот. Ирландские ребята набиты гневом. Огнеопасны. Кто знает. Я как капрал стараюсь их утихомирить. Но это непросто. Кто не перестанет кипятиться, того я могу и на гауптвахту отправить. Но они злопамятны – берегут обиду, как собака кость, так что мне приходится быть справедливей Соломона. Но вообще ирландец может быть кротчайшим существом во всем Господнем творении. Дэн Фицджеральд, он способен себе руку отрезать, чтобы накормить голодного товарища. Капитан Уилсон, он только о прошлом годе уехал из дому. Он говорит, что там все по-прежнему катится в ад. Но сам он отличный человек. Он был майором в ополчении в Уиклоу. Похоже, он из знатной семьи, но не заносчив, и рота им довольна. Если он чего прикажет, мы, по всей вероятности, послушаемся. Старлинг Карлтон говорит, что вся беда с ирландским солдатом: когда ему приказывают, он начинает думать. Обдумывает приказ. Смотрит на офицера и думает, приятно будет выполнять приказанное или нет. Для солдата это никуда не годная черта. Каждый ирландец считает, что он всегда прав, и готов убить весь мир в доказательство. Старлинг Карлтон говорит, что ирландцы просто бешеные псы. Потом хватает меня за руку и гогочет. Чертов Старлинг Карлтон, тучный, как медведь гризли. Он сержант, поэтому я не могу дать ему в морду, а иногда хочется.

Дэн Фицджеральд и юный барабанщик Маккарти сдружились, и Дэн учит Маккарти ирландским песням. Он сделал ему ирландский бубен из высушенной шкуры мула и расщепленной клепки от бочки. Выстругал барабанную палочку, и дело в шляпе. Теперь они вдвоем наяривают плясовые, так что, когда в лагере затишье, нам немного веселей. Хотя это теперь редко. Мы мало-помалу перебрались в Северную Виргинию и надеялись услышать, что там уже проложили железную дорогу, но зря надеялись. Так что мы идем пешком.

Небольшое подразделение Лайджа Магана несет знамена, и это, я вам доложу, зрелище. Отличный флаг, вышитый монахинями где-то в монастыре, как говорят. Мои люди должны идти впереди и позади, а я слежу, чтобы они шли хорошим строем. У Джона Коула тоже есть подчиненные, и, надо признать, Старлинг Карлтон армейское дело знает туго, и капитан, что командует нашей ротой, тоже неплох. В общем, надо сказать, мы все в отличном расположении духа и ждем не дождемся схватки с мятежниками. Старлинг тащит собственную тушу, но даже без лошади он силен, как речное течение на самой стремнине. Он могучей бычьей поступью прет вперед. Мы не скучаем по пению прежнего сержанта, но Маккарти отбивает нам марш на барабане. Левой-правой, левой-правой. Солдаты были на свете спокон веку, и этот ритм всегда один и тот же. Солдаты должны перемещаться из одной точки в другую, и нет другого способа, кроме как маршировать под навязанный ритм. Иначе все начнут волочить ноги, один отбежит попить из ручейка, другой решит заглянуть на ферму по пути – вдруг там добрая хозяйка напекла пирогов. Это не годится. И вот мы входим маршем в двуличную страну, это Северная Виргиния, и мы не знаем, на чьей она стороне. А расспросы могут обернуться смертью. Надо сказать, в Виргинии красиво. К западу стоят огромные горы, поросшие древними лесами, которые о нас вовсе не думают, ни минуты. Говорят, что фермы тут бедные, в упадке, но выглядят они богато. Четыре полка – это шумная людская река, но все же песни птиц проникают через наш шум. Местные собаки выбегают на край своих владений и лают на нас, лопаясь от натуги. Укладку, мушкет, грубую форму надо носить весело. Иначе все это тебя раздавит. Лучше всего научиться думать, что ты сильный. Так легче. Никто не хочет быть отчисленным из полка лишь потому, что не вынес небольшой прогулки в Виргинию, как называет это Дэн Фицджеральд. И вообще, мы ведь идем туда, чтобы доказать мятежникам, как они не правы. Чтобы они осознали свои заблуждения. Нам выдали отличное оружие, и теперь от нас зависит – показать мятежникам, что оно умеет делать. Знать приказы, которые гонят нас вперед, – не наше дело и нам незачем. Покажите нам, где мятежники, – и этого довольно, говорит Дэн Фицджеральд. Иногда мы на ходу поем громкие песни; однако птицы Виргинии слышат не те слова, что исполнялись по печатным листам у мистера Нуна в мюзик-холле, а новые, весьма непечатные. Со всеми грязными, низкими, непристойными, бордельными словами, какие мы только знаем.

Перед тем как нас отправили на фронт, я послал мистеру Максуини письмо с выражением надежды, что Винона поживает хорошо. Надеюсь, он его получил. В первые два месяца нам не платили, но потом заплатили, ко всеобщей радости, и тогда все солдаты стали посылать деньги своим семьям, и мы тоже. Католик-капеллан отнес наше жалованье на почту и отослал вместе, мое и Джона Коула, в Гранд-Рапидс армейской бандеролью. Он не задавал нам каверзных вопросов о женах. Слова «дочь Джона Коула» его вполне удовлетворили. Но он из добросердечных итальянских пасторов, его любят солдаты всех чинов и всех религий. Доброму сердцу забор не преграда. Отец Джованни. Мал ростом, в бою от него толку не было бы, но отлично умеет подтянуть винты, скрепляющие сердце, – они, бывает, разбалтываются, когда человеку предстоит бог знает что. После нескольких дней на марше меня назначают ночью в караул, и я сменяю капрала Деннехи и ясно вижу, что его трясет. Он не в себе, это заметно даже при лунном свете, пока мы обмениваемся паролем и отзывом. Так что не все жаждут поскорей ринуться в бой. Но к нему подбирается отец Джованни и принимается укреплять его дух. И наутро капрал Деннехи уже выглядит заметно лучше. Так что, капрал, говорит мне отец Джованни, если кто повесит нос, посылайте его ко мне. Непременно, святой отец, говорю я.

Когда мы добираемся до места, где должны развернуть строй, нас охватывает страшная тревога. Оказывается, парни в серых мундирах рассыпались по огромной полосе лесов, пересекающей эту местность. Три больших длинных луга ведут на голый унылый холм. На лугах густая трава в три фута, радость любой коровы. Наши батареи развернуты стратегически, и ко второй половине дня наша часть уже отлично стоит на позициях. Что-то нарастает в сердцах у солдат, и если б эту штуку можно было увидеть, оказалось бы, что у нее удивительные крылья. Что-то трепещет у них в груди, и крылья хлопают. Наши мушкеты заряжены. Пятьдесят человек стоят на коленях, еще пятьдесят за ними – во весь рост, а дальше – заряжающие, а еще дальше – другие, взволнованные и молчаливые, готовые заступить в открывавшуюся брешь. Полевые пушки начинают палить в лес, и вот мы уже изумляемся разрывам, подобных которым сроду не видали. Огонь и чернота вспухают в вершинах, и зелень ветвей качается туда-сюда, закрывая урон. Все это творится в четверти мили от нас, а потом солдаты в сером появляются на изодранной опушке леса. Капитан глядит в подзорную трубу и что-то говорит, я не слышу, оттуда передают по цепочке, и выходит, что силы противника около трех тысяч. Это кажется очень много, но нас на тысячу больше. Мятежники сбиваются кучей на верхнем лугу, и наши батареи пытаются по ним пристреляться. Тут мятежники уходят с высоты, потому как невесело получить по башке снарядом из хорошо пристрелянной пушки. Они бегут к нам, вниз, совершенно неожиданным манером, во всяком случае, я такого не ожидал, и, когда они оказываются на дальности выстрела, командиры велят нам наводить, а потом кричат «огонь», и мы стреляем. Мятежники падают пачками, а потом, совсем как тот лес, смыкают бреши с новой безумной храбростью, вставая на место павших, и продолжают наступать. Наши линии перезаряжают и стреляют, перезаряжают и стреляют, но вот начали стрелять и мятежники – кое-кто остановясь на миг, а иные прямо так, на бегу. Это вовсе не медленный марш, какому нас учили, а дикий дерганый галоп – на нас несется человеческое стадо. Мы перебили их столько – не верится, что они после такого еще наступают, но внезапно вокруг нас люди тоже начинают падать: кто ранен в руку, кто в лицо. Маленькие злые пули, что раскрываются в бедном мягком теле. Тут капитан кричит, чтобы мы примкнули штыки, потом командует встать, а потом – идти в атаку. Из моего небольшого взвода один все еще стоит на коленях с обалделым видом, и я метко пинаю его, чтобы встал, и мы бежим в атаку. Мы движемся, как будто у нас одно сердце на всех, но трава пучковатая и густая, и по ней очень тяжело бежать как следует; мы спотыкаемся и бранимся, как пьяные. Но все-таки мы напрягаем силы и удерживаемся на ногах и вдруг загораемся желанием сцепиться с врагом, и трава вдруг перестает мешать, и отряд единодушно кричит «Фог а баллах!»[6], а потом у нас из глоток вырывается звук, какого мы сроду не слыхали, и нас гложет великий голод – мы сами не знаем по чему, разве по тому, чтобы всадить штыки в серую волну впереди. Но не только это – есть и другое, другие вещи, для которых у нас нет имен, потому что обычно о таком не говорят. Ведь мы бежим в атаку не на индейцев, людей чужой породы, а как будто на зеркало, в котором отражаешься сам. Эти Джонни-мятежники – ирландцы, англичане и все в таком духе. Вперед, вперед, труба зовет. Но вдруг мятежники сворачивают вправо и несутся атаковать через луг. Они увидели огромную толпу наших солдат, подошедшую сзади, и, может быть, орудие смерти, готовое к убийству, – как бы там ни было, мы слышим, офицеры кричат, командуют в общем гаме. Мы прекращаем наступать, опускаемся на колени, заряжаем и стреляем в бок вражеской армии-многоножке. Наши батареи снова изрыгают снаряды, и конфедераты шарахаются, как огромный табун диких коней, – отбегают назад на десять ярдов, потом снова на десять ярдов вперед. Они жаждут укрыться в дальних лесах. Батареи так и рыгают за спиной, так и рыгают. Порой снаряды летят так низко, словно хотят проложить тропу среди нас, и многие в наших рядах падают, когда через них пропахивают кровавую борозду. Злая усталость заползает в самые кости. Мы заряжаем и стреляем, заряжаем и стреляем. В нарастающем шуме десятки снарядов бьют во врага, кромсая и разметывая. Внезапное чувство, что все плохо, катастрофа. И тут луг дружно занимается, словно цветами по весне, и превращается в ковер огня. Трава загорелась, горит жарко, добавляя пламя к пламени. Она такая сухая, что пылает как порох, и такая высокая, что возгорается большими снопами, и пламя омывает ноги бегущих солдат – не мягкие травы, а темный огонь, полный ревущей силы. Раненые падают в печь и кричат от ужаса и бессилия. Боль такая, что и зверь не выдержит, чтобы не вскричать диким голосом, не раздирать когтями, не встать на задние лапы. Солдаты в большинстве достигают спасения под деревьями, побросав своих раненых на почерневшей земле. Но отчего это капитан прекращает огонь и передает по цепочке команду пушкарям – тоже прекратить? Теперь мы только стоим и смотрим, а ветер раздувает воспламенение по лугу, оставляя за собой множество раненых – воющих и молчаливых. Молчаливые уже укутаны черными складками смерти. Другие, которых не коснулся огонь, – только стонут, изувеченные. Нам велят отступать. Наша синяя волна откатывается на двести ярдов, и с тыла приходят взводы без пушек, и санитары, и капеллан. Из леса, где укрылись мятежники, слышатся похожие звуки, и заключено перемирие без слов. С обеих сторон мушкеты летят на землю, и взводы посылаются на поле уже не стрелять и убивать, но вытаптывать черные акры остаточного огня и подбирать умирающих, искалеченных и обожженных. Словно танцоры пляшут на обугленной траве.

Глава тринадцатая

Умереть за свою страну – нет ничего легче. Самое простое блюдо в меню. Господь свидетель. Молодой Сет Маккарти, он приехал из Миссури, чтобы стать барабанщиком в федеральной армии. И за свои труды он только остался без головы – ее оторвало федеральным снарядом. Мы это увидели наутро, когда пошли по полю, ища бумаги и прочее, что можно отослать родне. И там Сет – барабан еще прихвачен ремнем к мальчишескому телу. А головы нету. Но это не худшее, что мы видели после битвы. Первым номером я бы назвал обугленные тела. Отчего это Бог хочет, чтобы мы сражались как герои, черт побери, и превратились в куски обугленной плоти, что даже волки есть не станут. Погребальным командам велено хоронить равно синих и серых и читать над ними молитвы. Отец Джованни вытащил четки, и мы слышим, как он бормочет по-латыни. Из парней-новобранцев иные повесили нос. Такое зрелище бьет человека словно пыльным мешком по голове. Кое-кто из солдат просто сидит в палатке и трясется, и сколько ни корми их солониной от пуза, сколько даже виски ни пои, не помогает. Их потом отошлют куда-то в тыл, но сейчас на поле битвы им делать нечего. Они и ложку не удержат, куда там мушкет. Джон Коул очень беспокоится за них по доброте сердечной. Двое его рядовых мертвы, как выковырянные из ракушек улитки. Попали под огонь собственных пушек, что палили сзади. Так оно и бывает часто. До меня только сейчас доходит, какое странное, темное дело – битва. Кто-нибудь знает, прах побери, что вообще происходит? Сын моей матери – точно нет. Но я, и Джон Коул, благодарение Господу, и старина Лайдж Маган, и Старлинг – все живы, и Дэн Фицджеральд тоже. А то как бы мы в карты играли, черт побери все на свете.

В ту ночь, поставив часовых, я иду один в небольшую рощицу. И там какое-то время сижу в одиночестве. Лунный свет льется сквозь кроны чахлых дубов, как тысяча платьев. Я думаю о том, что в человеке есть что-то от волка, но есть и что-то еще страннее. Еще я думаю про Винону и все превратности ее судьбы. Не знаю, кто я сам в этот отрывок времени. Слайго кажется очень далеко – всего лишь еще один мазок темноты. Свет – это Джон Коул и вся его изобильная доброта. Но перед моим внутренним взором неотступно стоит убитый барабанщик, и я не могу от него отделаться. Он плавает, как мушка в глазу. По совести ему должно было достаться от жизни больше. Храбрый парнишка из Миссури, бодрый, ничего для себя не ждал. И голова его катится по несчастному лугу в Виргинии. Глаза блестели, а теперь его кладут в яму. Как перед Богом, по нему и плакать без толку. Нам не сосчитать все души, которым предстоит погибнуть в этой войне. Я трясусь, как последний сухой лист на зимней ветке. Зубы стучат. Я за свою жизнь, наверно, не встретил и двух сотен человек так, чтобы узнать их по имени. Человеческие души – не как большая река, что потом, когда приходит смерть, низвергается водопадом вниз, в глубину. Души не таковы, но эта война требует, чтобы они такими стали. Есть ли у нас столько душ, сколько потребуется отдать? Как это возможно? Я спрашиваю у пустоты меж дубов. Через минутку надо уже вставать и разводить караул на втором посту. Смена, стой! Оружие на ГРУДЬ! От но-ги! На пле-чо! Вперед, шагом марш!

Так тихо – можно поклясться, что луна подслушивает. Совы слушают, и волки тоже. Я снимаю фуражку и скребу вшивую голову. Через несколько дней, когда мы уйдем, волки спустятся с гор и начнут рыться в кучах камней, что мы накидали. Я ни в чем так не уверен, как в этом. Именно поэтому индейцы водружают своих мертвых на столбы. А мы – зарываем в грязь, думая, что это уважительно. С разговорами об Иисусе. Иисус сроду ничего не знал про эту землю. Вот какие мы дураки. Потому что это просто неправильно. Огромный мир зажигается, как бедная лампа, – это снег начинает падать на прогалину. В восточном углу смутно проступают очертания огромного черного медведя. Наверно, он там все время был, искал личинок и съедобные коренья. Я его и не слышал. Может, он тоже повиновался этой странной тишине. Теперь он меня увидел и повернул ко мне тяжелую голову – медленно, по дуге, чтобы разглядеть получше. Он обдумывал меня. Глаза у него были спокойные и умные, и он очень долго ко мне примеривался. Потом развернул все тело разом, словно на веревках подвешенный, и с треском ушел в лес.

Снег идет все гуще, а я пробираюсь обратно к лагерю. Обмениваюсь паролем и отзывом с часовым. Иду на ощупь по линии «Е» между палатками. Полковники, майоры и прочие шишки живут в большом офицерском шатре. Саван покрышки тускло светится. И впрямь, внутри горят настоящие лампы. Сидят силуэты офицеров, черными спинами ко входу. Снаружи, на свежевыпавшем снегу, немо стоят часовые. Я слышу, как офицеры тихо переговариваются. Не могу сказать, о семье ли, о войне ли. Ночь свалилась в полную темноту, и командование взяла на себя самая сердцевина, хоть глаз коли. Жалобный козодой кричит над палатками со спящими людьми. Короткая нота и длинная. Козодой будет вечно кричать над этими заснеженными лугами. А палатки – временны.

Мы переехали ближе к реке, где должны устроить себе зимние квартиры. Скуку и тоску этой поры ни за что не понять тому, кто сам ее не пережил. Уж лучше шрапнель и град ядер. Ну ладно, может, и не лучше, но уж ненамного хуже. Нас с Джоном Коулом немало веселит, когда солдаты устраивают блэкфейс для развлечения. Известно, что мы выступали в мюзик-холле, но здесь мы поем как двое мужчин – порой исполняем «Дядю Тома» или «Старый дом мой, мой Кентукки», и хватит. То, что парни в армии Союза развлекаются блэкфейсом, может, и странно. Кентукки в этой войне сидит на двух стульях, так что мы должны поступать очень осторожно. Однажды вечером Дэн Фицджеральд, не мысля ничего худого, одевается в платье, и, хоть лицо у него зачернено, он поет «Ирландскую девицу», и, Бог свидетель, наклонности многих мужчин при этом возбудились. Старлинг Карлтон заявил, что женился бы на ней. Это мы тоже пропустили мимо ушей. Что до всего остального, то ноги согреть нам негде, черт побери, и до нас не доходят даже обрывки новостей, так что, может, уже был конец света и ангел вострубил, а мы тут сидим и ничего не знаем. Вестовые начали к нам пробиваться только тогда, когда уже потеплело. Среди солдат гуляет лихорадка, и некоторые прямо-таки сходят с ума. Даже плохой виски у нас весь вышел, и, если обоз с провиантом к нам не пробьется, будем варить собственные сапоги. Жалованье тоже не шлют; начинаешь сомневаться, живой ты или Смерть тебя уже перевела в свой батальон и назначила зыбким призраком. Когда приходит весна, земля еще твердая, и все же мы начинаем копать длинные одиночные окопы для стрельбы из винтовки и реданы для пушек. Кажется, в этой части реки под разливом прячется брод. Когда он вскоре покажется из-под воды, нас, надо думать, поставят его сторожить. Старлинг Карлтон радуется вслух, что он теперь сержант и ему не нужно копать. Он удивляется, зачем вообще приехал на восток – уж таково славно жить в форте Ларами и убивать индейцев. Разве вы не хотите помочь чернокожим, сэр, говорит Дэн Фицджеральд. Чего это, переспрашивает Старлинг. Помочь чернокожим обрести свободу и сохранить целостность Союза, сэр. Чего это еще там про ниггеров, говорит Старлинг Карлтон, я пальцем не двину ни для каких ниггеров. Он явно очень удивлен. Ты что, не знаешь, за что дерешься, спрашивает Лайдж Маган. Клянусь Господом, похоже, что не знаешь. Еще как знаю, говорит Старлинг Карлтон, но по голосу слышно, что нет. Так зачем же ты воюешь, спрашивает Лайдж. Как зачем, затем, что меня майор попросил, отвечает Старлинг таким голосом, словно это самая очевидная вещь в Божьем мире. Можно подумать, ты воюешь по другой причине.

Возвращаются всякие, черт их дери, птички-бабочки, а также высшее командование, которое, как те бабочки, при первом намеке на снег куда-то попряталось. Не могут же эти расфуфыры сидеть в лагере, что твои кочаны. Полковник Нил попытался пробраться на запад до самых сильных снегов, но говорит, что дальше Миссури не пробился. Теперь он беспокоится о близнецах и миссис Нил. Оттуда рапортовали о каких-то стычках, но полковник надеется, что армия с этим справится. Из-за войны солдат на востоке стало меньше, и бреши отчасти закрывают ополченцами. Полковник Нил не любит гражданское ополчение. А уж конфедераты-ополченцы хуже всего – они только и знают, что прочесывать местность да стрелять в сидячие мишени. Он говорит, что как откроется брешь, так ее и заполняют всякие мусорные людишки. В лагерь просачиваются новости снаружи. Война ширится повсюду. Но в лагере распорядок идет как заведено. Трубят и рявкают приказы. Быки втягивают в лагерь большие обозные телеги с провиантом. К этому времени мы уже чуть не проглотили по пуле. За лагерем выросло небольшое кладбище – зимний улов. Отец Джованни не дурак выпить, но мертвецов обязательно провожает. Горнист застывшими губами примерз к мундштуку. Губы кровят – все в мелких ранках, которые не успевают зажить.

Скоро до нас доходят слухи, что на юг движется большая армия и будет пересекать реку через наш брод. Наш капитан предполагает, что они хотят пройти к месту, называемому Уисвилл, и пересечь Голубой хребет. И всыпать мятежникам в Теннесси, говорит капитан Уилсон. Может, это правда, а может, и нет. Но вода и впрямь спала, и мели, где глубина фута два, теперь желтые и бурые от просвечивающих камней. Нам шлют пачками рекрутов на замену выбывшим – ирландцы, как всегда. Городские отбросы, ворчит Старлинг Карлтон. Но все равно, когда они приходят, мы кричим им «ура». Приятно видеть свежие листья и свежие лица. С приходом весны все оживилось, и мы как-то ожили. В людях тоже бродят соки, как в деревьях.

Наверно, мятежники думают, что если сгонят нас с берега, то смогут удерживать брод и не пустить федералов через реку. Теперь мы знаем, что они наступают большими силами с правого берега. За десять миль и слепой увидит пыль и толчею. Тысяч десять, не меньше. По крайней мере, дивизия этих героев в дырявых штанах. Нас только четыре тысячи, но мы окопались, что твои сурки. Ряд стрелковых ячеек тянется не меньше чем на милю, изогнутый коварными углами, и полные батареи по флангам, а снарядов у нас столько, что хоть египетскую пирамиду складывай. Один полк держит рубеж у нас в тылу, и с правого фланга тоже подобрались роты хоть куда. Старлинг Карлтон говорит, что двое ихних на одного нашего – это по-честному, в самый раз. Лайдж говорит, что Старлинг не умеет считать. Старлинг обзывает его лживым теннессийским предателем. Чего это ты сказал, говорит Лайдж. Ну разве ж ты не с Теннесси? Да, я оттуда. Так чего ж ты не на стороне мятежников, раз от тебя воняет ровно так же, как от них? Старлинг, услышал бы тебя мой батя, пристрелил бы на месте, говорит Лайдж, потому как ты ни шиша не знаешь, а стало быть, и не разевай свою пасть насчет Теннесси. Нет, уж я-то узнаю лживого перебежчика по виду. Отчего ж ты не подойдешь сюда и не скажешь это мне в лицо, спрашивает Лайдж. Да моя пасть и так в двух футах от твоего лица. Черт побери, Лайдж. Тут оба начинают гоготать, как обычно. Хотя только что, кажется, готовы были друг друга убить.

Полковники суетятся на рубеже в тылу, и сержанты прибегают оттуда с приказами. Кажется, доходит до дела. Скоро начнется. У Лайджа есть бумага, на которой написано его имя и название фермы, и он перед боем всегда прикалывает эту бумагу себе на грудь. Не хочет, чтобы его тело бросили неопознанным в какую-нибудь яму и папу не оповестили. Папе Лайджа восемьдесят девять лет, и он, наверно, уже одной ногой в могиле, кто его знает. Потом Лайдж идет и начинает заниматься знаменами. Достает наше знамя с ирландским клевером и арфой. Оно зеленое, как апрельская листва, но пыльное и рваное. Ветер с реки подхватывает знамя и разворачивает. Наступающие мятежники ужасно шумят, и надо сказать, что мы уже нервничаем и нас даже подташнивает от волнения. Все лица обращены на юг – надо же видеть, что там. Там небольшие холмы вроде кочек, чахлые рощицы, а потом, левее, – полноводная темная река, текущая на юг. Дружелюбная, прикрывающая нас река. Вот появляется полковник Нил верхом и, склонившись с седла, кратко говорит с капитаном Уилсоном, но никто из нас не слышит о чем. Кажется, они шутят. Полковник едет вдоль строя, кивая людям. Справа у нас большой отряд кавалерии, но он укрыт за деревьями, и пока нельзя сказать, будет он участвовать в бою или нет. Может, ему придется срочно затыкать брешь, если вдруг мятежники прорвутся где-нибудь. Мы не собираемся этого допускать. Мы набили брюхо соленой свининой и сухарями и не допустим, чтобы на север ушли вести о нашем поражении. Такие вот простые вещи сидят в голове. И еще – странный ужас, набухающий в животе; иногда вдруг срочно приходит нужда посрать, а сортиры оказываются слишком далеко в тылу. Рыгаешь, и еда подступает к горлу, будто снова хочет поздороваться с миром. И запросто в штаны нассать можно, не забудьте. Такова солдатская жизнь. Теперь войска мятежников уже лучше видно, там и сям можно разглядеть полковые знамена, и еще с пехотой медленно идет кавалерия. Они рассредоточиваются, и можно представить себе, как их полковники пытаются со всем этим совладать. Двоюродный брат порядка – хаос. Сам братец хаос. Мы уже почти чувствуем, как трясется земля под ногами, и бедный Старлинг Карлтон, хоть и успевает убедиться, что его солдаты расставлены по местам, выблевывает свою свинину в могучем приступе экспекторации. Впрочем, он даже с шага не сбивается – и ему плевать, кто на него смотрит. Он вытирает грязный рот и марширует дальше, не теряя ни секунды. Ужас, кстати, тоже двоюродный брат – храбрости. Во всяком случае, я на это надеюсь, поскольку охвачен именно им. Мы смотрим на мятежников – и, Бог свидетель, похоже, что мы ошиблись в счете и их больше десяти тысяч. Похоже, тут целая армия, черт бы ее драл. С обеих сторон лошади подтаскивают пушки, артиллеристы пристреливаются, и вот – кажется, двух секунд не прошло – первые снаряды уже летят, визжа, как Господни младенцы, у нас над головой. На нас собираются бросить четыре тысячи пехотинцев – огромный, страшный ком людей по центру. Вот они идут. Мы и опомниться не успели, как уже пристрелялись по ним из пушек и выпустили осиный рой снарядов. Расцветают взрывы, дымно-огненные деревья вдруг вырастают в гуще наступающих на нас мириадов. Сквозь гул слышно, как выкрикивают приказы наши артиллеристы, рявкают сержанты и капитаны, и все тело подбирается в тугой кулак испуга и страха. Матерь всемилостивейшего Бога. Густой черный дым от взорванных боеприпасов несет через реку, как речной туман. Старлинг Карлтон, распрощавшийся со своим завтраком, стоит рядом со мной и смеется. Почему смеется – не знает даже он сам, кто угодно знает лучше его. Капитаны командуют «огонь», и тысяча мушкетов подает голос, швыряя круглые пули в идущих на нас бесов, Джонни-мятежников на тощих ножках. Они в лохмотьях тыквенного цвета, а тыквы, которыми они думают, прикрыты разношерстными шляпами. У этих южан нет ни формы, ни жратвы, а часто – и обуви. Половина этих свирепых типов – босиком. Как будто они только что вылезли из трущобы в Слайго. Впрочем, наверняка есть и оттуда, черт их дери. Они всё идут. Уже лучше видно полковые знамена, и то, что в центре, – оно, черт побери, расшито четырехлистным клевером и арфами, точно как наше. Война, блин, что ты хочешь. Обычное безумие. Я вижу по крайней мере десять знамен. Простому солдату другого приказа не надо. Видишь свое полковое знамя – иди за ним. Умри, но не отдавай его проклятому врагу. Еще я теперь вижу, какие они все худые, прямо до странности, как призраки и упыри. Глаза как двадцать тысяч грязных камешков. Речная галька, думаю я и с каждой секундой все больше схожу с ума. Я так напуган и до того съехал с катушек, что обоссываю свои армейские форменные штаны. Так и льется по ногам. Словно кобыла раскорячилась в поле. Ну что ж, зато сапоги блестеть будут. Наш первый залп положил человек двести в рядах противника. Которому предстоит их всех хоронить. Кавалерия вырывается из укрытия восточней наших укреплений, и пятьсот коней врезаются в левый фланг мятежников. Одному Богу известно, чьи пушки косят их ряды. Снаряды летят без пристрелки, а дыма и крику теперь столько, что ничего кругом не видно. Прощай, Виргиния, здравствуйте, неразбериха и шум. Мы перезаряжаем быстро, насколько рук хватает. Спорим, Старлинг Карлтон сейчас не отказался бы от хорошего «спенсера», за какой он хотел тогда убить индейского вождя. Да я бы и сам не отказался. Стреляй еще, да чтоб попасть. Стреляй еще, да чтоб попасть. Наступление смято, и противник отходит назад. Ему неудобно стрелять, потому что мы за брустверами и реданами. Мятежники не могут нас перестрелять и не могут подобраться поближе, чтобы задавить нас массой. Поглотить нас, как разлив реки, и утопить в смерти. Не могут. Кавалерия сворачивает к центру и лавой несется на отступающих. Рубит саблями по головам и спинам, и вот теперь кавалерия мятежников бросается на нашу. Господи спаси. Они схлестываются, как два корчащихся дьявола, вертятся, поднимают сабли, палят из пистолетов друг другу в лицо – запросто, как «здрасте» сказать. Десятки солдат падают. Мешанина испуганных бегущих людей, лошадей, встающих на дыбы и скидывающих всадника, и бог знает еще какие опасности. Вот кавалерия скачет назад, позволяя проклятым мятежникам отступить за холмы. Черт побери, нет. У них там еще один кавалерийский полк, он несется прямо через отступающих, и те чуть не поворачивают обратно, чтоб их не растоптали свои. Вот они снова идут на нас. Мы палим, как одержимые лунатики. Палим и палим. Целое людское море снова поворачивает – будто старый король Кнуд совершил чудо, что не осилил в старину. Людской прилив уходит вспять. Минут пятнадцать мы их еще видим, и среди нас поднимается победный крик, и вот мы стоим или преклоняем колени, задыхаясь, как измученный жаждой скот. Разрази Господь меня и весь мир, Старлинг Карлтон наваливается на парапет и своим большим толстым лицом плюхает об землю, словно целует ее. Но он устал, как охотничья собака, что пробегала целый день. Таскал свою тяжеленную тушу и теперь шмякнулся как убитый. Я слышу, как он что-то бормочет в землю, рот забит ею, лицо облеплено. День выдался сухой, как печка, но с Карлтона столько поту натекло, что хватило бы горшок слепить. Приходит Джон Коул из своего отряда и опускается на колени рядом со мной. Упирается лбом в мое правое плечо и словно засыпает на миг. Погружается в сон. Как младенец после колыбельной. Весь полк вдруг словно засыпает. Никакая сила не сможет поднять нас вновь. Закрыв глаза, мы молимся о восстановлении сил. У кого есть Бог, те молятся Ему. И вот силы начинают возвращаться. Никакая благодарственная речь никакого капитана не передаст, как глубоко наше облегчение.

Глава четырнадцатая

Ближе к сумеркам эти засранцы опять лезут в наступление. Ветерок поменялся и теперь дует с востока, и на реке – миллион мелких волночек-оборок, словно работа миллиона белошвеек. Древние вестники сумерек – слепота мало-помалу наползает на землю, и в небо медленно просачивается длинная высокая полоса цвета яблок. Далекие горы, раньше голубые, темнеют и чернеют. Ртуть в термометре падает. Вероятно, мы уже не так готовы, как раньше; впоследствии будет сказано много резких слов о защитных укреплениях – там, где сортиры и полевой госпиталь. Должно быть, мятежники просочились там, как красная полоса – в небо. Первым делом на нас налетает кавалерия, но они, должно быть, нащупали слабину, и вот вливаются через то место, где у нас склады, и бросают лошадей на укрепленный рубеж в тылу. За этим рубежом – наши, черт бы их драл, полковники и все прочие. Мы все это видим, стоя как дураки на брустверах. Как дураки мы стоим из-за вечерней полутьмы. Мы чувствуем приближение бойни и, стараясь избежать ее, сами в нее бросаемся. Первые когорты темноты – тоже наши враги. Сам мир и природа его – против нас. Сотни наших отбивают атаку как могут, и кони разворачиваются и уносятся в кляксы новорожденной ночи. Дальше, видимо, полковник сообразил, что к чему, и нам велят вылезти из-за брустверов, и рассредоточиться по полям, и там встретить мятежников, если они снова придут. Ни единая душа среди нас не хочет вылезать из-за брустверов. Для чего мы их копали, черт возьми, и с какой стати нам их теперь бросать. Гущины и пустоши темноты нас не манят. Дэн Фицджеральд смотрит на меня в ожидании приказа, а я молчу. Нам идти или как, спрашивает он. Я бы не пошел, говорю я. Но похоже, надо, говорю я. За честь Бундорраги, смеется он. Что хорошего сделала тебе Бундоррага в твоей жизни, спрашиваю я. Ничего, отвечает он. Ну и вот, говорю я. С этими словами мы перебираемся через передовой ров, потом все дружно – с тысячу человек – бредем, спотыкаясь, по полю, и, к счастью, на этот раз мятежники посылают не целую армию, а лишь несколько рот. Может, прощупывают путь. Может, больше народу не спрячется за здешними невысокими холмами. Так что мы в десяти шагах от своих укреплений, среди сочной виргинской травы, и река безмолвно и величественно катит воды, обрамленные рюшами волн, и по воле случая отряд, выезжающий прямо на нас, – тот самый ирландский сброд, который мы заметили раньше. По воле случая, какие часто бывают на войне. Лайдж Маган поднял наше знамя и выступает вперед в середине отряда. Мы идем по травам твердым шагом, с примкнутыми штыками и нацеленными ружьями. Мы ничего не собираемся делать, пока тот, другой отряд не ускорит шаги. Вот они зашевелили ногами быстрее. Капитан Уилсон приказывает, и мы переходим на бег. Никто не хочет, но все делают. Вот уже слышится треск – мятежники начали стрелять, и поле вмиг занимается пожаром шума и ответных выстрелов. Перезаряжать некогда, и мы бросаемся в штыковую атаку. Крик зарождается у меня в горле – сперва маленький, потом все громче, и вот уже рев тысячи глоток, и капитан ревет громче всех. Напугали бы и архангела. Этот рев громче любого урагана, в нем слышится странная жажда и что-то близкое к жестокости. Наши противники расстреляли все заряды и попросту побросали мушкеты на землю, отомкнув штыки, – и вот теперь наступают со штыком в одной руке и ножом в другой. Мы про такое сроду не слыхали. Из дальней темноты доносится смятенный топот коней, и мы молимся, чтобы это оказалась наша кавалерия. Сабельная рубка, пистолетные выстрелы. Всадники склоняются с седла – перерезать сухожилия и мускулы. И все это в надвигающейся тьме. Атака в сумерки – что это, гений или безумие? Мятежники-ирландцы тоже кричат, грязно ругаются по-гэльски. Мы схлестываемся – борем, бьем, режем. Эти ребята здоровенные – потом мы узнаем, что их набрали на железной дороге и в доках Нового Орлеана. Крупные парни, привычные к месилову и мокрым делам. Они не для того бегут на нас в темноте, чтобы по головке погладить. Они хотят забрать нашу жизнь, вырезать сердце, убить, заткнуть, остановить. Огромный сержант пытается вонзить в меня нож, и я вынужден вогнать штык ему в брюхо. Благородные противники сражаются минут десять, и за это время сотни людей падают на землю. Десятки стонут и зовут на помощь. Темнота почти полная, и мятежники вновь разворачиваются, чтобы отступить, и кавалерия позволяет им уйти, потому что в этой ночи, густой, как суп, ничего не увидишь. Солдаты мятежников и солдаты союзников равно лежат, истекая кровью во мраке.

Воцаряется странное затишье. Раненые ревут, как неумело забиваемый скот. Кому-то перерезали горло, но не полностью. Глотки булькают, руки и ноги содрогаются в агонии, а многие ранены в живот, что сулит верную и чудовищно мучительную смерть. Потом тихо восходит луна, бросая на землю длинные пальцы почти бесполезного света. Мы плетемся обратно к брустверам, расталкиваем санитаров, и раненых тащат обратно в лагерь на новеньких носилках. Перевязочный пункт выжил после кавалерийской атаки, и хирург с бинтами и пилами уже на посту. Пулевых ранений больше, чем ожидалось, и, хоть я, по правде сказать, не слышал снарядных разрывов во время наступления, у многих раненых не хватает рук, или ног, или руки и ноги бессильно свисают. Помощники хирурга зажигают большие керосиновые лампы, и пилка начинается. Госпиталь в ближнем тылу еще не оборудован, поэтому – сейчас или никогда. Все, что можно забинтовать, туго бинтуют. Куча рук и ног у операционного стола растет, словно гора товара на прилавке зловещего мясника. Разводят огонь, калят железо, прижигают раны, удерживая силой кричащих солдат. Мы в душе знаем, что им не выжить. Начнется гниль, и, может, мы и дотащим раненых на север, но Рождества им уже не увидать. Проступит мерзкое черное пятно, и начнутся адские муки. Мы это уже сто раз видали. Но хирург продолжает работу – так, на всякий случай. Он потеет не хуже Старлинга Карлтона. Их слишком много, слишком много. Мы молимся, чтобы хоть кому-то повезло. Вот Лайдж Маган, из шеи торчит нож. Он, должно быть, без сознания – тело вялое, словно у спящего. Может, ему эфиру дали, дураку такому. Пропитанный кровью хирург перевязывает обмякшую шею Лайджа и велит отложить его в сторону. Следующего, следующего тащите. Да, доктор, но спасите нам старину Лайджа. Он самый лучший. Уберите этого дурака, говорит хирург. И его можно понять. Он будет трудиться еще семь часов. Господь да направит его окровавленную руку. Наши товарищи. Бедные, исковерканные тела бессильных людишек.

Когда рана у Лайджа зажила, его попытались вернуть в строй. Но оказалось, что он не может повернуть головы. Нож из Нового Орлеана стал для него все равно что гаечный ключ, засунутый в механизм. Но Лайдж сам не молоденький, так что его с почетом комиссуют посреди войны, и он говорит, что, по всей вероятности, поедет назад в Теннесси, доглядывать старика-отца. Так и будут коротать век вместе, два старых негодяя. Отец Лайджа по-прежнему возделывает три сотни акров, так что, может, ему пригодится лишняя пара рук. Лайдж говорит все это вроде как с радостью, но во мне живет и грусть. Джон Коул очень уважает Лайджа, и многие в полку – тоже. Один Старлинг Карлтон кривится и говорит гадости, но в его устах это все равно что хорошие вещи. Мы знаем, что Старлинг без Лайджа не будет и половиной прежнего себя. Наверно, люди с годами срастаются вместе. Подумаешь про Старлинга, и сразу в этой мысли возникает и Лайдж – как белка на дереве. Большому потному Старлингу придется искать себе другого приятеля. Судя по всему, это будет нелегко. Мне же Старлинг говорит, что беспокоится за Лайджа, – ведь тот не может повернуть головы, а значит, не увидит бандитов, если те начнут к нему подбираться. По-моему, Старлинга это очень беспокоит. И еще он говорит, что в Теннесси теперь неспокойно. Солдату в синем мундире не стоит туда возвращаться. Это правильно. Только Лайдж не будет в синем мундире. Ему дают какую-то поношенную штатскую одежду. В ней он совсем не похож на фермера, владеющего тремя сотнями акров. А похож на бандита из тех самых, которых боится Старлинг. Мы жмем Лайджу руки, и он отправляется в Теннесси – в основном пешком. По его прикидкам, через Голубой хребет должна быть дорога. Должна быть. Никто не знает. Но он все равно отправляется в путь. Напиши нам, когда сможешь, говорит Джон Коул. Не забудь. Я буду держать связь, отвечает Лайдж, я от вас так просто не отстану. Джон Коул становится очень молчалив. Джон – высокий и худой и, может, мало чего выдает лицом. Он бережет меня, хочет самого лучшего для Виноны и друзей своих не забывает. Но когда Лайдж Маган так явно выказывает любовь к Джону, у того все-таки что-то отражается на лице. Может, он вспомнил прежние дни, когда не мог и рукой пошевелить, а Лайдж ему служил верной нянькой. С какой стати один мужчина помогает другому? Незачем это, миру на это наплевать. Мир – лишь мимоидущая цепь кровавых мгновений и длинных нудных промежутков, в которых нет ничего, кроме цикорного кофе, виски и карт. Да мы ничего больше и не требуем. Мы странные люди – солдаты, застрявшие на войне. Мы не диктуем законов в Вашингтоне. Не ходим по тамошним бесконечным газонам. Нас убивают бури и битвы, и земля смыкается у нас над головой, и никто не скажет ни слова, да мы вроде и не хотим, чтобы было по-другому. Мы рады уже тому, что дышим, потому что видели ужас и страх, а потом ненадолго получили передышку. Библии писаны не для нас, и все остальные книги на свете – тоже. Может, мы для людей не совсем люди, ибо не вкушаем хлеба небесного. Но буде Господь пожелает найти нам оправдание, возможно, Он укажет на эту странную любовь между нами. Бывает, шаришь на ощупь в темноте, а потом зажигаешь фонарь, и свет приходит и все воскрешает. Обстановку комнаты и лицо человека, который для тебя все равно что найденный клад. Джон Коул. Он как еда для меня. Земной хлеб. Свет фонаря касается его глаз, и оттуда отвечает другой свет.

Армия мятежников сделала из нашего полка лепешку, так что нас сменяют на передовой и отводят немного на север. Полковник, однако, чрезвычайно рад, что мы отразили, как он это называет, атаку мятежников. Наверно, отразили, хоть и дорогой ценой. В месте, называемом Эдвардов Перевоз, мы пересекли реку, и это было странное, чудесное чувство – оказаться опять на землях Союза. Однако наша обувь – кошмарный ужас, и у Джона Коула ступня стерта до мяса из-за грязи и камней, попавших в сапог. Я, улучив минутку, стягиваю с него сапоги и обмываю его ноги в реке. Во всю дорогу через Виргинию мы не видали ни одного фермера. Они убегают и прячут все до единой нитки. В здешних местах фермеры не такие пуганые, и нам достается свежая еда, какой мы сто лет не тешили свои глотки. Пироги едва из печи, еще горячие. Если в раю так кормят, я, так и быть, согласен туда отправиться. Мы разбиваем лагерь вместе со всей армией – тысяч двадцать человек срут в одну и ту же яму. Словно огромный странный город вырос посреди холмов и ферм. Мэриленд – красивейшее место; спорить с этим – все равно что называть Господа девчонкой. Мы устали до мозга костей, а капитан Уилсон хочет нас снова взбодрить. Последней каплей становится Старлинг Карлтон – он нашел вишневый сад за три холма от нас и заявил, что отныне будет жить там. Нам велели взять веревку, пойти и привести его обратно. Когда мы пришли, он сидел на вишне. Какого черта ты там делаешь, говорит ординарец капитана Джо Линг. Я со всякими там рядовыми не разговариваю, отвечает Старлинг. Так что Джо Линг отправляется обратно в лагерь, и приходится идти самому капитану, и вот он стоит под деревом, машинально срывает вишни, жует их и выплевывает косточки. Хорошие вишни, говорит он. Отличная находка, сержант Карлтон. Покорно благодарю, стараемся, отвечает Старлинг, слезая с дерева. Прикажете его связать, спрашивает рядовой Линг. Связать?! – переспрашивает капитан. Нет, я приказываю вам снять фуражки и нарвать в них вишен. Так что мы идем обратно с грузом. Старлинг Карлтон, свободный и беззаботный, шагает рядом со мной. Говорят, что на Мэриленд надвигаются бури, но сегодняшний день словно дан земле в напоминание о том, какой может быть погода. Приятной и вроде бы жаркой, но ругать эту жару ни у кого язык не повернется. Поля, и узкие дороги между ними – зеленые, привольные, – и вишневые деревья, отягощенные маленькими красными планетами, и обещание яблок и груш – потом, если бури не загубят урожай. От такого солдату хочется уйти в фермеры и жить на одном месте до скончания дней своих. В изобилии и мирности. Мы бодро шагаем, и Старлинг рассказывает про места вокруг Детройта – каково там летом – и про то, что в детстве хотел стать епископом. Тут он вдруг встает на сухой дороге и смотрит вниз, на сухую землю, и я думаю, что он не захочет идти дальше и что, может, лучше все-таки принести веревку. Я думаю, что Старлинг Карлтон совсем чокнутый. Наверно, ты мне хороший друг, очень тихо говорит он. Тут капитан в нескольких ярдах впереди кричит нам, ну что, вы идете или как. Идем, идем сию минуту, говорю я.

Каждый месяц, если до нас добирается железный фургон с жалованьем, мы посылаем десять долларов поэту Максуини для Виноны Коул. Она снова работает в блэкфейсе у мистера Нуна, так что зарабатывает свое собственное сокровище. Наше же сокровище – это два с лишним десятка писем Виноны, перевязанные шнурком от ботинка. Она пишет нам красивым почерком про все свои новости. Выражает надежду, что мы вернемся и что нас 1) не застрелят мятежники и 2) не расстреляет полковник за дезертирство. Что нас снабжают провиантом и дают раз в месяц хорошенько помыться (на чем она всегда настаивала). Лучшего и король не мог бы желать. Максуини пишет, что она расцветает. Самая красивая девушка в Мичигане, равных ей нет. Еще бы, говорит Джон Коул. Неудивительно, говорю я, ведь она дочь Красавчика Джона Коула. Ну что ж, смеется Джон Коул. Он придерживается того мнения, что дни нашей жизни не бесконечны и что у каждого человека его счет в банке времени однажды иссякает. Джон Коул надеется до того еще раз повидаться с Виноной. Это, пожалуй, высшая степень набожности, какую можно от него ожидать.

Тут и нас самих отправили в Теннесси. Перед отправкой мы написали Лайджу Магану цидулю, чтобы он нас ждал, и получили в ответ грустное письмо с отчетом о кончине его папаши. Папашу забрали с фермы мятежники и повесили за то, что сын его надел синий мундир, и всех свиней перерезали. Даже не реквизировали мясо в армию. Должно быть, побрезговали федеральной свининой. Проклятые дураки и убийцы. Отец Лайджа освободил всех своих рабов и перевел их на издольщину. Мятежники заявили, что это – мятеж против Конфедерации. Так оно и есть. Лайдж написал, что шел пешком всю дорогу из Виргинии домой, потому что не мог поехать на поезде через Биг-Лик. Я ни разу не склонил головы, писал он. Это была такая шутка, потому что у него ведь шея не гнется. По его словам, железной дорогой владеют мятежники. Его ферма находится в местечке под названием Парис, округ Генри, но он там нашел лишь кости и скорбь. Все это мы рассказали Старлингу Карлтону, потому как решили, что ему будет интересно, но он только возбудился и не желал больше слушать. Он вылетел из палатки с такой скоростью, словно ему приспичило. Чего это с ним, черт побери, сказал Джон Коул.

Полковник Нил был нами очень доволен, но шишки наверху были не очень-то довольны им самим, и его сместили – капитана Уилсона повысили до майора, а полковника нам прислали нового, которому было все равно, что мы, что первый встречный. Полковник Нил опять стал майором и поехал обратно в форт Ларами, а Старлинг Карлтон хотел тоже поехать, но у него контракт не кончился, и он должен был исполнять свой почетный долг еще месяц. Полковник сказал, что рад будет нас видеть в Ларами, так что мы очень обрадовались. Джон Коул говорит, что, когда все это кончится или кончатся наши три года – смотря что будет раньше, – мы сможем забрать Винону и свалить туда. Почему бы нет? Ну, во-первых, потому, что тебе там отчего-то нездоровится, говорю я. Может, от тамошней воды. И вообще, как же наши платья? Ну тогда, говорит Джон Коул, мы можем доехать до самого ихнего сраного Сан-Франциско. Найдем театр по себе и будем вселять безумство в сердца простых людей. Или останемся с мистером Нуном, отчего бы нет, говорю я. Мир станет нам устрицею, говорит Джон Коул. И вот мы строим планы, как жених и невеста. Наш контракт на службу истекает месяца через четыре. Никто не думает, что война к тому времени кончится, а кое-кто говорит, что она затянется навечно. По слухам, мятежники все крепчают, а их кавалерия – как летучий смертельный огонь. Их не снабжают как следует, у них почти нет еды, лошади у них отощали, а глаза горят. Загадка. Может, они все – призраки и не нуждаются в питании.

Месяц прошел, и наш старый приятель Карлтон получает расчет. Он укладывает бумаги в заплечный мешок – это просто два квадратных фута мешковины. В пылающее жаркое утро ранней осени Старлинг Карлтон, уходя, вдруг раскрывает нам свое сердце. Мы вместе прошли через бойню, и вообще, пережив вместе все, что мы пережили, нельзя не привязаться друг к другу. Старлинг Карлтон – один из самых странных людей среди тех, кого я зову друзьями. Книгу его сердца не так легко прочитать. Буквы в ней все сбились в кучу, много клякс и помарок. Я видел, как он убивал и особо не жалел об этом. Убивай, или сам будешь убит. И все, что он, по его словам, ненавидит, он на самом деле любит всем сердцем и, может быть, знает это, а может, и нет. Джон Коул дарит ему на память охотничий нож с роговой рукояткой, и Старлинг смотрит на этот нож, как на корону в драгоценных каменьях. Спасибо, Джон, говорит он. И отправляется по следам своего обожаемого майора, и, может, это и есть истинная мера для сердца Старлинга Карлтона. То, что в сути своей он был верен.

Глава пятнадцатая

Тех из нас, кто еще не отслужил свое мистеру Линкольну, отправляют марш-броском в Теннесси, но там мы долго не можем даже отыскать противника. Что довольно странно – ведь говорят, что Джонни-мятежник вездесущ. Но там, где мы смотрим, его нет. Мы таскаемся по лесам и несчастным замученным теннессийским полям, но теперь нас уже не угощают пирогами. Одно дело, когда у тебя марш-бросок, а совсем другое – когда телеги с провиантом за тобой не поспевают. Мы шагаем и шагаем, как какие-то проклятые марионетки. Майор Уилсон командует теперь тремя ротами, A, B и C, но, может, и всем полком тоже, потому как новый полковник только ром пить умеет. Где он его достает, черт побери, вот вопрос. Но где-то достает и пьет. И по большей части спит – в глубине фургона знаменного отряда, и смотреть на него противно. Майор Уилсон, похоже, и без него справляется, но все-таки. Этого самого полковника фамилия – Каллахан. Возможно, это все объясняет. Очень хочется поставить свечку за здравие майора Нила в ближайшей церкви, которая попадется на дороге.

Так, в растерянности, проходит много дней, и вдруг прибывает кавалерийский отряд и привозит полковнику приказ, так что майор Уилсон его берет и читает, чтобы был хоть какой-то порядок. Впереди виден огромный балдахин вздымающегося дыма и шлеп-шлеп снарядов, словно великан шагает босиком по твердой земле. Видно, там большая битва, и мы должны сменить другую часть. Мы собираемся в бой. Дэн Фицджеральд кивает стайке новобранцев, которые жмутся к нему, – они сроду не бывали в бою. Все ли готовы, спрашивает он. Молодцы мальчики. Дэн ведь еще не офицер, и до офицера ему далеко. Но ребята совсем с лица сбледнули, гадая, что такое происходит. Скудные бороденки – словно поросль черники. Деревенские лица. Теперь, парни, заряжайте мушкеты, говорит Дэн – так просто, словно он ихний брат. Так новобранцы выживут. Кто-нибудь покажет им, когда надо быть храбрыми, а когда во имя Господа улепетывать, как застуканные воры.

Нам надо двигаться поживей, потому как наши солдаты там, впереди, удерживают линию уже три дня. Похоже, мы – их долгожданная подмога. Темные поля, потревоженные посевы, большое небо под вечер затягивается печалью. Наверно, в фермерских домиках, что прячутся в лесистых уголках, не зажигают свечей по вечерам. Не хотят привлечь еще и демонских солдат вместе с крупными теннессийскими ночными мотыльками. Когда утром просыпаешься, палатка вся заляпана этими сволочами. Мы – несколько тысяч человек – перелезаем через последние изгороди и шагаем дальше, слегка в гору. Усилие подъема ощущается в руках и ногах, и лица новых солдат выглядят странно – испуганно, словно их силой заставили бежать. Задача капралов – научить их держаться достойно. Внушить им, что это – дело мужчины. Их обучали шесть недель, учили протыкать мешки штыком и заряжать мушкет. Копать брустверы. Если эти новобранцы сейчас побегут, их все равно расстреляют капитаны, идущие позади. Лучше идите вперед, массачусетские ребята. Вскорости мы начинаем встречать парней в синих мундирах. Наверно, теперь, когда мы движемся к линии фронта, им дали приказ отходить. Это усталые мальчики и, наверно, самые мокрые солдаты в истории человечества. Дождь тут, в горах, льет так, словно плаваешь в ручье. Парни, вы кто, спрашивает один из них, ковыляя вниз. Мы ирландцы, говорит один из рекрутов скрипучим куриным голосом. Очень рад, что вы пришли, ребята, говорит встречный солдат. Я вижу, как воспрянул от этих слов наши новобранцы. Рядом со мной возникает Джон Коул и спрашивает, кто это был. Не знаю, Джон. Ты что, не узнал его? Нет, отвечаю я. Это же рядовой Уотчорн, как живой, говорит он. Рядовой Уотчорн мертв, говорю я, мы его расстреляли.

Мы идем. Навстречу попадается все больше солдат, уходящих в тыл. Там жаркое дело, ребята, смотрите в оба, говорят они. Фог а баллах. Кое-кто из них возвращается на спинах других солдат – из ран каплет кровь на безмолвную землю. Залпы и выстрелы становятся ближе. Мы вырываемся из леса и впереди на подъеме холма видим линию фронта, где скопились солдаты и стреляют. Мятежники недалеко – они зарылись в одиночные стрелковые окопы, вытянутые длинной линией. Они в гораздо большей безопасности, чем мы. Как это они так далеко дотащили свою артиллерию? Должно быть, пришли сюда другой дорогой. Наши солдаты в синих мундирах заряжают и стреляют. Теперь мы видим, что у нас есть хотя бы начерно сделанный бруствер для защиты. Уже что-то. С нашим прибытием начинается массовый обмен местами. Нас приветствуют солдаты с усталыми, покрасневшими или, наоборот, странно-белыми лицами. Слава богу, говорят они. Им дан приказ отходить в тыл прямо сквозь наши ряды. На ходу они вразнобой кричат нам «ура». Слава богу, слава богу.

День меняет свет на мрак, и яростный огонь прекращается. На рубеже мятежников все тихо, и у нас тоже. Темно, хоть глаз коли. Под тучами так темно, что даже взошедшая луна не может найти щелку и выглянуть. Как будто мы все разом ослепли в какой-то катастрофе. Господи Исусе, говорит Дэн Фицджеральд. Видал ли кто когда такую темную ночь? Тут мы вспомнили, что во весь божий день ничего не ели, и не догнала ли нас, случаем, солонина? Всем этим, кто сейчас пригнулся к земле, нужна кормежка. Но похоже что нет. Мы ставим часовых и патрули – густо, как забор. Не хотим, чтобы злобные мятежники подкрались незаметно. Пушки противника все еще в пределах выстрела и на всякий случай продолжают палить в нашу сторону. У нас, похоже, справа и слева артиллерийские батареи, видимо – на холмах поплоще, и какое-то время наши пушки отвечают, дуэтом с мятежниками. Потом в обширном мраке ночи все затихает, словно представление окончено и актеры смывают с лица черную краску, чтобы пойти домой. Майор Уилсон перечисляет недостатки нашей позиции. Хуже всего то, что у нас нет преимущества над противником – ни в высоте, ни в численности личного состава. Ужасная ничья, и, конечно, страдания этих дней были чрезвычайно велики, как и количество убитых и раненых. Мы слыхали, что их около двухсот. В основном убитых, что твои кролики. Ужас этого места ощущается на вкус, словно хлеб. Я костями чую, что у нас не хватит людей здесь удержаться. Такая удивительная чуйка приходит с годами службы. Как будто мы, синие мундиры и мятежники, – две чаши одних и тех же весов. Каждый человек – зерно. И, похоже, чашка южан перетянула. В таком положении не хочешь, чтобы наступало утро, ведь утром снова придется воевать. Мы не спим, хотя можно было бы попробовать поспать немного. Чтобы руки перестали сжимать мушкет с такой силой, словно душат его. Старайся дышать и молись, чтобы не вышла из-за туч луна. Всю черную ночь каждый из нас думает свои тайные мысли, и вот занимается заря и свет обливает все свое царство. Трогает кончики листьев и гладит лица людей. Кого же нам винить, когда мятежники бросаются на нас с обеих сторон, застав врасплох, как самых распоследних? И с зеленого склона впереди тоже льется на нас волна людей, для ровного счета. Мы кое-как стреляем, но атака внезапна и захлестывает все, как потоп. Никто не знает, сколько там мятежников. Одни тысячи идут за другими. Мы думали, против нас не больше двух бригад, но теперь капитан Уилсон выражает мнение, что нам противостоит целый корпус, и приказывает сдаваться. Сдаваться! Скажите это южанам, которые пронзают нас штыками и палят нам из мушкета прямо в лицо. Когда нет времени перезаряжать, они хватают мушкет за ствол и молотят нас по головам. Мы бы сразились в меру своих слабых сил, но по всему рубежу майоры и капитаны сдаются наперегонки, и вот мы тоже поднимаем руки, как одинокие глупцы. А то нас всех перебьют. Впрочем, за этим следует полчаса резни, в которой тысяча наших гибнет все равно. Десять тысяч демонов глодают наши кости. Помогай нам Господь, но я так думаю, что в этот день Он нам ничем не помог.

Джонни-мятежник, конечно, счастлив. Мало-помалу шум стихает, и мы имеем удовольствие, как говорят (то есть врут), видеть их лица вблизи. Ну, по правде сказать, они не слишком похожи на дьяволов. Кое-кто смеется над нами, целится в нас из мушкетов, чтобы потешиться. Никогда в жизни я не чувствовал себя до такой степени заблудшей овцой, черт меня дери. Толпа унылых синих мундиров, которую сбивают в стадо. Теперь мы знаем, что стыд и позор ранят больней любых пуль. Может, капелька облегчения, что нас не убили на месте. Говорят, в неприветливых местах мятежники любят убивать пленных, но эти сильно замерзшие на вид солдаты нас не убивают. Мы слыхали о мятежниках только плохое, и теперь нам не по себе рядом с ними. Оказалось, это – дивизия из Арканзаса или что-то вроде. Разговаривают они так, словно у них полный рот желудей. Черт побери. Дэн Фицджеральд говорит что-то своему конвойному и получает удар с маху в лицо. Дэн падает, встает и с тех пор помалкивает. Одна из наших рот укомплектована цветными, и их, как нитки другого цвета, старательно выпарывают из холста – пестрой толпы пленных. Нас окружают толстым слоем конвоиры, – похоже, нас куда-то погонят. Раздаются приказы, странный южный говор. Чтобы нами командовали мятежники! Господи Исусе. У нас все еще сердца свободных людей, хоть мы уже в плену, и эти сердца рвутся с несчастной силой. Мятежники выстраивают цветную роту в ряд, лицом к канаве. Человек сто. Они не знают, что происходит, – так же, как и мы. Звучит приказ, и пятьдесят мятежников палят в черных, и те, кого не застрелили, бегут и кричат, и пятьдесят других мятежников с заряженными ружьями выступают вперед, чтобы закончить дело. Солдаты падают в канаву, их приканчивают из пистолета, и мятежники отходят с таким видом, словно в птиц палили. Джон Коул смотрит на меня в немом изумлении. У одного-двух мятежников вроде бы тень неуверенности в глазах. Но у остальных – мрачная решимость, а кое-где и удовлетворение. Эти лица как будто говорят: вот работа, которую надо было сделать, и мы ее сделали. Нам, остальным, велят построиться в колонну и шагать, и мы шагаем.

Андерсонвилль. Вы когда-нибудь слыхали про такой город? Мы брели туда под конвоем пять дней, и если было когда на свете место, куда незачем попадать, то это вот оно самое и есть. Чтобы подкрепить силы на пути, нам дают только грязную воду и мокрые куски того, что мятежники называют кукурузным хлебом. В нем нет ни кукурузы, ни хлеба. Нас охраняет полк южан, и у них тоже нечего жрать, кроме той же гадости. Я сроду не видел таких негодных солдат. У одних трясучка, у других зоб, у третьих еще чего похуже. Как будто нас призраки конвоируют. Сотни солдат падают на дороге, а раненым суждено увидеть доктора только на небесах. Тела умерших на дороге сбрасывают в канаву, как тогда черных. Немало, должно быть, бедных солдат в синих мундирах упокоилось по канавам Теннесси и Джорджии. Ноги распухают до того, что уже боишься никогда в жизни не снять сапоги – и снимать боишься, ведь ни за что не наденешь обратно. Голод в животе – как растущий камень. И этот камень тянет тебя к земле, миля за милей. А в сердце живет тошнотворный страх. На третий день пути была большая гроза, но для нас она – лишь песня, громогласно выпевающая наше отчаяние. Тяжело выбить темноту из головы. Добрых десять тысяч акров черных и темно-синих туч, и молния бросает резко-желтый мазок через леса, а потом – яростный вопль и грохот грома. И льет с неба поток, как вестник надвигающейся смерти. А мы тащимся и тащимся вперед, босиком или в скрипучих сапогах. Лица круглые, сухие, выбеленные, как плоды лунарии. Будь у нас где-нибудь припрятаны ножи, мы бы этих мятежников на полосы порезали. Так на первый день и на второй. Мы озираемся, жаждем убить и погубить, подвернись только случай. Джон Коул говорит, что все время вспоминает лицо юного барабанщика Маккарти, который сделал все, что мог, и умер. А потом – снова и снова – видит, как тела цветных солдат мерзко сбрасывают в канаву. Только не вслух, Джон Коул, говорю я. Потом, на третий день, в грозу, мы чувствуем перемену. Солнце Смерти выжигает нам потроха, луна Смерти притягивает к себе нашу кровь, как прилив. Кровь замедляет бег. Нашей юности больше нет, мы чувствуем себя стариками, полными годов. Отчаяние и скорбь. Такой скорби еще не бывало в анналах войны.

Вот нас пригнали в огромный лагерь, и мы видим огромную орду несчастных оборванцев. Бывших солдат Союза. Здесь, наверно, с тысячу палаток и шатров. Это наш город. Проспект из утоптанной грязи делит его пополам, и к удивительным жилищам ведут грязные тропинки. Пленных в лагере тысячи три. Может, больше. Сосчитать трудно. Деревья за высоким бревенчатым забором – унылые, ободранные и тоже похожи на пленных, взятых в неизвестной войне. С вышек смотрят часовые. Все мы, ирландцы, заходим в ограду. Повсюду стоят охранники с мушкетами, взятыми на плечо. Ружья на подставках, и при них солдаты Конфедерации – может, ждут приказа нас уничтожить. Мы не знаем. Воняет словно из задницы у дьявола. Все покрывает толстая кора грязи, слой грязи, убивший все, что могло тут расти. Мы видим, как солдаты присаживаются посрать над ямой – на виду у всех. Костлявые задницы светят, как луны. Потом нас распределяют по тринадцать человек на шатер – Джон и Дэн попадают вместе со мной. Дэн держится поближе к нам, потому что в голове у него темно от воспоминаний. Он говорит, что уже видел все это, и я не сразу понимаю, о чем он. Этап тяжело обошелся Дэну, ступни у него сочатся желтым, водянистым. Может, в лагере и есть врачи, но их, должно быть, отпустили в увольнение – мы ни одного не видим. Чертовы конвоиры сажают с нами двух чернокожих – судя по ухмылкам, им кажется, что это очень смешная шутка. У одного из чернокожих отваливается рука – кто-то отмахнул саблей – и пальцев на ногах не хватает. Этому парню нужен врач – он стонет день и ночь, валяясь на грязном полу. Я ничего не могу сделать, только смотреть. Его приятель пытается его как-то обмыть, но, похоже, у того кругом раны. Приятель говорит, что его зовут Карфаген Дейли, и смотрит на нас выжидательно, – может, мы недоброхоты. Наверно, нет, потому как он успокаивается и рассказывает нам, что они воюют уже год. Сражались в Виргинии, а потом под стенами, как говорится, Ричмонда. Вроде бы порядочный человек. Он старается помогать другу, которого, по его словам, зовут Берт Кэлхун. Юному Берту Кэлхуну, по моему мнению, больше всего нужен врач, но врача нет. Всему лагерю нужен врач. Мятежник, что командует нашей развеселой улицей палаток, – первый лейтенант Спрейг. Что его ни спроси, он смеется в ответ, словно говоря: ну и шутники вы, замарахи в синих мундирах. Мы кажемся ему очень забавными. Я спрашиваю охранника, можно ли что-нибудь сделать для Берта Кэлхуна, и он тоже смеется. Как будто мы комики на сцене у мистера Нуна. Судя по тому, как они веселятся, мы могли бы создать труппу и гастролировать на Юге. У этого парня рука висит на ниточке, говорю я. Неужели нельзя найти кого-нибудь, чтоб ему помочь? Врач не будет ходить за ниггером, отвечает охранник, рядовой Кидд. Он должен был раньше об этом подумать, допрежь чем идти с нами воевать. Чертовы ниггеры. С нами в шатре живет еще один темноволосый мальчик. Он хочет, чтобы мы перестали искать помощи для Берта Кэлхуна. Он говорит, южане стреляют всех, кто помогает ниггерам. Говорит, ниггеров нарочно поселили вместе с нами, чтобы узнать, как мы к ним отнесемся. Говорит, только вчера охранник застрелил сержанта северян, который просил того же, что сейчас Джон Коул. Я смотрю на Джона Коула – что он скажет. Джон Коул мудро кивает. Я, наверно, понял, говорит он.

Берт Кэлхун умирает, но он не один такой. Приходит мрачная зима с ледяным сердцем, а в лагере нет ни щепки дров. Половина пленных уже ходит босиком, и у всех у нас не хватает чего-нибудь из одежды. Поскольку мы шли воевать весной и летом, на весь лагерь не найдется ни одного зимнего мундира. Холод гложет кожу, как крыса. В восточном углу выкопали длинную широкую яму и каждый день сбрасывают туда мертвых. Человек по тридцать каждое утро. Может, больше. Еды у нас нет, черт ее дери, никакой, кроме этого проклятого кукурузного хлеба. И его-то на день положен кусок размером в три пальца. Как перед Господом, ни один зачатый женщиной на таком не выживет. Проходят недели, и мы молимся, чтобы мистер Линкольн нас обменял. Так делали раньше. Но лейтенант Спрейг со смаком докладывает нам, что мистер Линкольн сказал: ему ходячие скелеты без надобности. Это он про нас. Не хочет мистер Линкольн менять пленных мятежников, разжиревших от северной кормежки, на скелетов в синих мундирах. Вы ему больше ни к чему, говорит Гомер Спрейг. И снова хохочет. Мы для него такой источник веселья. Неиссякаемый, как река. Идут недели, а мы лежим. Нет смысла расхаживать – разве только до сортира дотащиться и назад. Сортир воняет так, что вам и не снилось. Его никогда не выгребают. Я клянусь, по нему можно изучать длинную ужасную историю кукурузного хлеба. Ночью уже сильно ниже нуля. Мы спим сгрудившись, что твой клубок слизней. С краю спит каждый из нас по очереди. Ночью, если холод охватит сердце, можно умереть. Многие и умирают. И их оттаскивают в яму. Через полгода мы становимся безразличней. Мы пытаемся жить, но где-то в глубине таится желание умереть. Красавчик Джон Коул, Красавчик Джон Коул. Дэн Фицджеральд превратился в мешок костей. Джон тоже. И я. Чудовищно, как может исхудать человек – и все еще дышать. В южном углу лагеря в отдельной палатке держат арестованных южан. Их выводят, судят и расстреливают. Своих расстреливают, так что у нас и вовсе шансов нет. Мистер Линкольн, пожалуйста, пришлите нам весточку. Мистер Линкольн, мы сражались за вас. Не бросайте нас тут. Лейтенант Спрейг, должно быть, дьяволово семя – он все хохочет и хохочет. Может, он потому хохочет, что иначе начнет терзать на себе волосы и сойдет с ума. Наверно, так. Охранникам в лагере самим почти нечего есть, так что одни скелеты охраняют других. Они не специально урезают наш паек – у них у самих еды нет. А иные охранники ходят босиком, я сам видел, клянусь. Что это за безумная война? Что за мир мы строим? Мы не знаем. Наверно, что бы это ни был за мир, он кончается. Мы подошли к концу света, вот он. Точно как в Библии, черт бы ее драл, говорит Джон Коул. Зачем это мы тут лежим, за высоким забором, зачем нас сторожит охрана, и зачем этот лагерь среди лесов, и зачем псы зимы гложут нам руки и ноги? Для чего, ради всего святого? Джон Коул – чисто из духа противоречия – заботится о Карфагене Дейли. Он не заступается за него и не нападает на него – но делит с ним свой хлебный паек, потому как охрана не дает Карфагену ни единого кусочка. Ни крошки. Джон Коул отдает по-братски половину от ничего. Отрывает половину своего кукурузного хлеба и тайком сует Карфагену. Я смотрю на это, день за днем, три-четыре месяца. Надо сказать, это диво, как могут торчать кости у живого человека. Я вижу его тазовые кости и кости в ногах, где они выпирают у коленок. Руки – как оструганные ветки сухого дерева. Долгие часы мы лежим рядом, и Джон Коул кладет руку мне на голову и держит. Джон Коул, мой любимый.

Глава шестнадцатая

Говорят, это самая холодная зима в истории человечества. Я готов поверить. Джон Коул говорит, что если что-нибудь не случится очень скоро, то он, как перед Богом, помрет. Я говорю ему, что он никогда не умрет, что он подписался не умирать и теперь должен выполнять обязательства. Но я вижу, что он плох. Он срет чистой водой, и, когда нам приспичивает на восток, к сортирной яме, мы поддерживаем друг друга на манер костылей. Но мы – двое среди тысяч. Нам всем нелегко приходится. Благородные воины, победители в свирепых битвах, – а рядом с ними, может, и трусы, чьи трусливые деяния прячутся в туманах военного безвременья, – все равны под солнцем и луной Андерсонвилля. Гомер Спрейг – он, надо думать, король этого безумного поселения – тоже голодает. Странно видеть. Все охранники и часовые тощают. Клянусь Богом. Говорят, что на Юге ничего нет. Войска Союза осенью пожгли весь урожай на полях, и всю землю, и жилища южан. И все же они долдонят нам, поверженным, о великих победах и что город Ричмонд пал вовсе не так, как Виксбург. Они могут нам что угодно рассказать, и мы не будем знать, правда это или нет. Они, кажется, сами верят своим словам. Нам больно все это слышать.

Видел ли когда этот прекрасный мир такое страдание, измерить которое – никакого аршина не хватит? Парни в лагере – со всех концов, в основном из восточных штатов, но есть и из тех, что трутся локтями с Канадой. Среди нас есть фермеры, бондари, плотники, первопоселенцы. Купцы и маркитанты, что служили войскам Союза. Теперь они все – одинаково граждане. Измученные голодом, прореженные болезнями. В лагере можно найти отборные образцы водянки, цинги и оспы. Болезни груди, костей, задницы, ног, глаз, лица. На сотнях лиц – огромные красные почесухи. Тела раскрашены лишаем, укусами вшей и миллионов клопов. Люди так больны, что умирают просто от смерти. А ведь поначалу они были сильные, из тех, кого так просто не убьешь. Получив свою скудную пайку, глотай ее тут же, на месте, а то сопрут. У нас нет ни карт, ни музыки, только молчаливое, упрямое страдание. Кто сходит с ума – и этим, считай, повезло. Кого расстреливают за вход в запретную зону – это значит, они забрели за ряд белых палочек, воткнутых у внешней стены. Есть люди, которые не понимают, где находятся. Они стоят, немые и чокнутые, обросшие бородой и усами, и заглядывают в жерла палаток. Стоят целый день – неделями подряд, – а потом лежат целый день. А черные, Джонни-мятежник прямо-таки ненавидит черных. Сорок ударов плетью – раненому. Или просто подходят и стреляют в голову. Джон Коул каждый раз хочет заступиться, но я раз за разом затыкаю ему рот.

И тут у нашего Абрахама, может, совесть взыграла – уж не знаю, – но кучку мятежников выпустили из лагеря в Иллинойсе и скинули на юг, а из нас столько же отправляют на север. Мистера Линкольна можно было понять – от нас остались кости да тряпье. Тысячи товарищей, брошенных позади, в Джорджии, мерцают у нас в мыслях. Дэна Фицджеральда не обменяли, и мы трясем ему руку на прощание. Парень, прошедший семь видов бойни. Лица тех, кого так и не обменяли, – обреченных на смерть. Мы лежим бок о бок в открытых телегах и чувствуем странную музыку – это стучат друг о друга кости наших ног. Нас довозят до территории Союза, перегружают в кареты «скорой помощи», и они везут нас на север – цок-цок. Везде – военный разор. Как будто мы решили стереть Америку с лица земли. Наверно, пока нас тут не было, наступил конец света. Спокойное лицо Джона Коула выглядывает из-под приподнятой покрышки фургона. Черные глаза – как речная галька. Это он не плачет беспрестанно – просто глаза слезятся. Наверно. Нас как будто пытали на дыбе и сломали, но мы все же стремимся увидеть Винону. Она – все, что у нас есть. Мистер Максуини переехал выше по реке, потому что выработки гипса расширяются. У него теперь дом на четырех сваях, на берегу реки. Две комнаты и веранда, где можно сидеть и смотреть на белый свет. Виноне теперь двенадцать лет, может – больше, и она ничего не говорит при виде нас, но у нее на лице написано все, что нужно. Нас вносят в дом и кладут на нашу общую кровать. У Джона Коула лицо так исхудало, что ясно, как он будет выглядеть в могиле. Мы с ним вроде живых покойников, желающих вернуться на этот свет. Говорят, у милосердия шесть дверей, и мы надеемся найти хотя бы одну, что откроется перед нами. Мы стали совсем хрупкие, как яичная скорлупа. Приходит мистер Нун, смотрит на нас и, клянусь Богом, плачет. Прямо там, на грязных водах реки. Джон Коул, он тогда смеется и говорит: Титус, дела не настолько плохи. Клянусь Богом, отвечает мистер Нун, я знаю, просто я стал слезлив. Все актеры и актрисы из блэкфейса носят нам пироги и кексы. Они нас балуют, чтобы мы окрепли, это точно. Нас можно показывать на сцене, говорит Джон Коул. Невероятные Живые Скелеты. Ни за что, отвечает мистер Нун, ни за что я не стану этого делать. Я знаю, что не станете, говорит, устыдившись, Джон. Не стану, говорит мистер Нун. Майор Нил прислал нам письмо. Он прочитал в газете, что нас выпустили, и посылает свои наилучшие пожелания. Пишет, что год назад обнаружил миссис Нил и девочек в добром здравии и они нам тоже шлют привет. Пишет, что из-за войны весь запад как с цепи сорвался и там идут нехорошие заварушки. Старлинг Карлтон снова в строю и поживает хорошо, он теперь сержант в (как выразился майор) настоящей армии. Да, наверно, есть настоящая армия и ненастоящая. Здесь, у реки в Гранд-Рапидс, все былое кажется сном, черт его дери. Идут месяцы, и Винона пытается вытащить нас обратно на этот свет. Приходит день, когда у нас получается натянуть одежду, и Джон Коул хохочет над тем, как она болтается. И впрямь смешно. Мало-помалу мы становимся опять людьми, а не упырями, годными детей пугать. Проходят еще месяцы, и вот мы уже сидим за обеденным столом, а потом – на веранде, на целительном солнце. Начинаем ощущать прежний, положенный нам зуд жизни. Обращаем свои мысли к будущему – строим планы. Однажды утром мы – медленно, как черепахи, – доползаем до цирюльни Эда Уэста, и там нам бреют бороды. Ну и ну, мы совсем не похожи на Джона и Томаса. Никоим образом. Куда только подевались те Джон и Томас, которых мы знали. Вид у нас старый и странный, хоть нам и тридцати еще нету вроде бы. Любой на нашем месте имел бы право проклинать жизнь, но нам что-то и не хочется. Похоже, мы с Джоном Коулом теперь наподобие близнецов, срослись боками. Вот и хорошо. Не верится, что нам удалось выхватить Винону из жизненных бурь, и она говорит то же самое и еще говорит, она очень рада, что мы вернулись. Это звучит музыкой – гораздо лучшей, чем стук берцовых костей в телеге. Мы готовы двигаться дальше. Почему бы и нет.

Если шахта сожрала землю по берегам реки в Гранд-Рапидс, любой догадается: это значит, что дела в городе идут хорошо, пока ярится ужасная война. Приходит день, когда солдаты кладут оружие, и в нашем узеньком городке кричат «ура», но мы не забываем, что сотни людей никогда не придут домой и заработки горожан уже совсем не те, что раньше. Стоит тишина, как в безлюдном лесу – как когда-то по берегам старухи Миссури, до того как она вся забилась человеческим веществом. Все взяли и держат длинную паузу – лавчонки замерли, улицы стали тропами былых времен. Мистер Нун вынужден закрыть театр и распустить свое сверкающее племя. Титус Нун явно растерян, прячет руки в карманы. Конечно, он любит своих актеров больше всего на свете, и ему до глубины души больно с ними расставаться. Но нет зрителей – нет и сборов.

В городе есть церковь под названием Бартрам-хауз, держит ее полуслепой проповедник. Я надеваю свое лучшее платье, и мы с Джоном Коулом идем туда и венчаемся. Преподобный Хиндл произносит ласкающие душу слова, Джон Коул целует невесту, и дело сделано, и кто теперь узнает. Можете прочитать в приходской книге, что Джон Коул и Томасина Макналти повенчались в этой церкви седьмого декабря года Господня одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого. Долгожданный мир всем кружит голову, и мы решили, что немножко безумия не помешает. Мы знаем, что Господь ничего не имеет против, – этот день глубокой зимы выдался ясным, безветренным и солнечным. Потом, словно знак милости Божией, получается письмо от Лайджа Магана. Мы переписывались с ним, пока наращивали себе мясо на костях. У него на ферме дела идут туго. Рабов, освобожденных его папой, давно убили ополченцы – только двоих оставили. Вся округа разорена войной и больше похожа на пустыню, по которой бродят призраки. Грядущий год кажется ему неподъемным, и как он будет сам-один выжигать землю в январе? Она стояла под паром шесть лет и теперь как раз готова под табачок. Если мы ничем особенным не заняты, то, может, приедем и поможем ему в час нужды? Соседи к нему относятся плохо, а он не доверяет им, зато доверяет мне и Джону. Впереди суровые годы, но, может, мы поверим, что на ферме можно кое-чего добиться. Родни у него не осталось, кроме нас. Он выражает надежду, что если мы приедем, то прихватим с собой хорошие пистолеты, а еще лучше – винтовки и по сотне патронов на каждого, как принято в армии. Соседи говорят, что он прихвостень северян, весь в папашу. Вся штука в том, что он такой и есть. Мы сидим на веранде у реки, и Джон Коул читает мне письмо Лайджа. Мы закутаны до ушей в старые дерюжные пальто, а на головах у нас шапки из медвежьей шкуры. Дыхание вылетает изо рта, как одинокие цветы, умирающие в воздухе. Глубокая река стала чище с тех пор, как прекратились разработки гипса. Зимние птицы поют мудрые старые песни на иссохших шестах, торчащих из воды. Винона в зимнем платье счастлива, как роза. Старик Время словно замер с косой и песочными часами в руках. Мистер Максуини слушает и курит семицентовую чируту. Теннессийский табачок хорош, говорит он.

Мы нижайше просим Беулу Максуини поехать с нами, но ему не хочется именно сейчас испытывать терпение южан против своей породы, да и как будет без него мистер Нун? Джон Коул шлепает пешком в Маскегон, где армия выгрузила десять тысяч мулов и лошадей – теперь, когда война кончилась, – и покупает четырех мулов за гроши. Мы послали ответ Лайджу, и он чертовски рад, что мы едем, и просит нас привести с собой мулов для пахоты, если удастся их достать. Он пишет, что лошадей всех съели и Теннесси голодает. Нам понадобится неделя, чтобы попасть на место. Может, две. Смотря что окажется по дороге. Беула дает нам десять двухдолларовых банкнот железнодорожного банка Эри и Каламазу – из своих сбережений. Нет, мы не можем это взять, говорит Джон. Еще как можете, отвечает Беула. Кроме этого, у нас есть пять золотых монет и две пятидолларовые бумажки – все, что мы получили за службу в армии, да немножко от мистера Нуна, он нам задолжал за работу еще до того, как мы ушли воевать. Нельзя назвать нас богатыми янки. На четвертого мула мы погрузим свои скудные пожитки. Запасное платье Виноны и мои личные платья, только их немного побила моль. Платье, в котором я венчался, отправляется обратно к костюмеру мистера Нуна. Джон Коул просит портниху, мисс Динуидди, зашить золотые монеты в причудливую штуку, украшающую корсаж Винонина платья. Это для того, чтобы их спрятать, но Винона улыбается и говорит, что ее дедушка делал то же самое давным-давно, когда ходил на войну. Зашивал себе в военное облачение старые испанские монеты. Это очень сильное шаманство.

Вечером мы пили виски с мистером Нуном и компанией и явно перебрали. Отлично провели время. Мистер Нун произносит речь про старые времена и новые. У нас изо рта вылетают слова прощания и обеты вечной дружбы, и лица от них мрачнеют.

Похоже, мы готовы двинуться на юг. Если опустить плотницкий отвес от Гранд-Рапидс, он ровнехонько попадет в Парис, штат Теннесси, так что, говорит Джон Коул, нам надо идти точно на юг по компасу через Индиану и Кентукки. Мистер Максуини кивает, словно мы говорим что-то такое, о чем ему не надо будет больше думать никогда в жизни. Он велит нам первее всего заботиться о Виноне. Мистеру Максуини добрых сто лет, но это не мешает ему чувствовать боль разлуки. Наверно, Винона проросла глубоко в его сердце, как и в наши. Наверно, она понимает, что она очень особенный человек. Награда и сокровище – за то, что мы живы. Беула Максуини протягивает морщинистую коричневую руку и пожимает ее гладкую ручку – коричневую, как полированная сосна. Спасибо за все, что ты для меня сделал, Беула, говорит Винона. Поэт Максуини опускает глаза. Наверно, не за что меня благодарить, говорит он. Нет, Беула, я тебе благодарна, говорит Винона.

Поскольку нам достались дешевые мулы, мы не можем доехать до Мемфиса на поезде. В дилижанс четырех мулов тоже не засунешь. Но это ничего. Мы поедем потихоньку, чтобы они не устали. Джон Коул говорит, что рад будет показать Виноне красивые виды. Мы обнаруживаем, что, похоже, самые ужасные дороги в божьем мире – те, что идут через Индиану. У них что, лопат нету, спрашивает Джон Коул. Сплошная грязь, мулы сразу как в черные сапоги обулись. Однако в городках Индианы жизнь кипит и жители вроде чем-то заняты. И города вроде отстроены только что. Для нас все эти места – безымянные; ну то есть наверняка у них есть какие-то имена, но мы их не знаем. Иногда, переправляясь через реку, мы спрашиваем ее название, просто так, для интереса, но нам оно без надобности, потому как мы тут проездом. Наше дело – двигаться на юг. Местные глядят на нас исподлобья, будто мы нежелательные создания. Мы проезжаем по главным улицам десятка захолустных городков, и в одном или двух Винону обзывают грязными словами. В одном городе здоровенный пьяный краснолицый амбал при виде нас заржал и крикнул, что мы, похоже, путешествуем с собственной шлюхой. Такое не часто увидишь. Джон Коул, не любящий таких разговоров, останавливает мула, медленно слезает и идет к этому верзиле. Ну а тот обращается в бегство, как жирный кролик, и еще повизгивает на бегу. Нахалов надо приструнивать, говорит Джон Коул. Вот так хорошо будет. Он возвращается к нам и залезает на своего черного мула. Кивает, и мы едем дальше. Может, самую чуточку ускоряясь, на случай если у этого амбала есть дружки. Но Винона сидит гордая, потому как Джон Коул поступил по справедливости. Наверно, так оно и есть. Мы замечаем, что в Индиане много так называемой цивилизации. Театры. Даже сожалеем, что мы больше не красавчики. Состарились прежде срока, но все равно тоскуем по прежней работе. Я все еще печален оттого, что мне не носить больше платьев. Никогда не забуду странную тишину в зрительном зале и осязаемое в воздухе, для которого нет слов. Безумные ночи. Странный способ зарабатывать себе на жизнь, но так уж мы зарабатывали. Интересно, если у Лайджа Магана на плантации растет хорошая еда, может, она вернет нам цвет юности? Может быть. Мистер Нун не заикнулся об этом, но мы-то знали, в чем беда. Красота живет на юных лицах. И тут ничего не попишешь. Еще не бывало на свете старухи, желанной для мужчин. Я не против стать почтенной матроной, если уж такова наша судьба. Наверно, такой переход совершает со временем каждая женщина.

И вот мы трусим вперед от городка к городку, по заснеженным декабрьским лесам, мимо замерзших ферм, и Винона порой поет песню, которой ее научил поэт Максуини, пока нас не было. Это полезная песня, потому как длиной она ровно в десять миль трусцы мула по дороге. Ни единая душа на земле не могла бы объяснить, что эта песня значит. Она называется «Славный цветок дружины»[7]. Но Винона поет, как будто щегол заливается. Наверно, если с кем Титусу Нуну и было жалко расставаться, так это с ней. Такие нежные, чистые ноты вылетают у нее из груди. Словно что-то драгоценное, редкое выливается в застарелую душу года. И даже места, что мы проезжаем, кажутся краше. Вдали земля плавится и переходит в небо, и крошки ферм раскиданы по безлюдным полям. Дорога – как протертый до дыр рукав, брошенный среди этих заурядных видов. Словно когда-то здесь пробежали три топочущих бизона и жители Индианы решили, что лучшего в смысле дороги и желать нельзя. Фермеры к нам самую чуточку дружелюбней городских жителей, но отголоски войны еще не затихли, а это значит настороженность и страх. Винона должна бы смягчать сердца, но, оказывается, индейцев тут не очень-то любят, хоть штат и называется Индиана. Как бы там ни было, мы извилистым путем пробираемся среди болот и рек. С наступлением ночи мы подходим к полуразрушенному дому и встречаем там человека, и он говорит, что может перевезти нас через реку, только утром. Ночью он не поедет, потому как это верное дело – сесть на мель. Он свободно обращается с нами. Как будто совсем не боится. Стреноживает наших мулов, словно всю жизнь за ними ходил, и говорит, что мы можем переночевать у него в хижине. Я не могу понять, почему он к нам так дружелюбен, но потом все объясняется. После того как мы с ним покурили и поели его угощения, в основном мидий из реки, он говорит, что он шони. Джо – его имя для белых людей. Эта земля принадлежала индейцам-шони, но их уже много лет как почти не осталось. Есть еще несколько душ, но правительство хочет, чтобы они тоже ушли. Слыхали про Индейскую территорию? В общем, он пока сидит тихо и ловит в реке ракушки – ищет в них жемчуг. Ракушки продает в соседний городок, там из них делают пуговицы. Зарабатывает мало. Он в самом деле был смуглый, хотя в Индиане такое лето, что любого превратит в индейца. Он спросил Винону, откуда она родом, и она ответила, что она дочь Джона Коула, а до этого была сиу в Небраске. Он попробовал заговорить с ней по-индейски, но оказалось, что ее прежний язык был другой. Мы с Джоном Коулом сидели, и время яростно неслось мимо оконца. Вместо стекла у него был натянутый на раму и высушенный коровий рубец. Шони рассказал, что его жену убили какие-то люди – судя по всему, дезертиры. В этих местах неспокойно, и нас он сперва тоже принял за убийц, но потом увидел девочку. В хорошем платье, с красиво заплетенными черными волосами. И это напомнило ему прежние дни, когда он был молод и жизнь была лучше. Похоже, мы тут надолго не задержимся. Он не сильно печалился, когда это сказал. Просто так, гонял воздух. Чтобы время провести. Старый индеец, вдовец, у реки, чьего имени мы не знали.

Глава семнадцатая

Всю ночь напролет москиты жрут наши истерзанные тела, и мы лишь изредка забываемся сном, а уже под утро нас будят разверзшиеся хляби небесные. Ветхое жилище Джо от них почти не защищает. На рассвете мы смотрим на разбухшую реку, обретшую новый, устрашающий вид. Огромные ветви с неизвестного берега плывут по ней, как рогатые быки. Дождь все льет, река все поднимается, и вот она уже касается стен хижины. Холодно, словно в леднике богатого дома, и Винона дрожит, как котенок. Мы промокли, как никто никогда на свете не промокал. Джо смотрит на реку и говорит: этот берег – Индиана, а тот – Кентукки, но нам так же не суждено туда попасть, как если бы то был берег рая. Потом дождевые тучи вроде как подхватились и побежали куда-то по срочному делу, небо подобрало пышные юбки, забрезжил бледный холодный свет и слабое солнце вновь воцарилось в своих пределах. Весь день мы сидели, промокшие до нитки, и ждали, чтобы вода спала. От мороза наши одежды встали колом. Уже под вечер Джон Коул и Джо вытащили рыболовный ялик Джо к воде. Шарахающихся мулов попросили перебираться вплавь, мы сели, как удивительные путешественники, и Джо оттолкнулся от берега. Мулу с поклажей приходится хуже всего – длинный мускул реки раскачивает его туда-сюда. А Джо гребет изо всех сил, словно долг обязывает его рискнуть жизнью и добраться до другого берега. На том берегу негде пристать, и нам приходится вылезать в бурлящую ледяную воду, тянуть мулов за веревки на берег, и вот мы уже в Кентукки. Джо отталкивается от берега, пускает лодку под углом к течению, дрейфует, находит заштиленный клочок под какой-то скалой и приподнимает шляпу, прощаясь с нами. Хорошо, что я заплатил ему в Индиане, говорит Джон Коул. Мы быстро успокаиваем мулов и вскоре въезжаем в морозный притихший сосновый лес, и Джон Коул велит Виноне переодеться в сухое платье, а мне швыряет мое – другого ничего нет. Сам он натягивает старые армейские штаны и рубаху зуава, которая досталась ему после одного сражения как сувенир. Пистолеты мы сохранили сухими, обернув их в просмоленный мешок, так что теперь я сую свой пистолет за пояс юбки, а Джон Коул – в сапог. Мокрое мы развешиваем по себе, как вымпелы и знамена какого-то безумного полка. Не представляю себе, в каком виде мы выезжаем с другого конца этого леса.

Два дня мы наслаждаемся красотами, если можно так выразиться, Кентукки, и Джон Коул прикидывает, что назавтра мы уже въедем в Теннесси. Дорога хорошая, твердая – мороз прошелся по ней трамбовкой. Мы едем просто чудесно. Правду сказать, я очень рад, что на мне платье, и не переодеваюсь обратно, хотя другая моя одежда высохла. Джон Коул рассказывает нам все, что знает про Кентукки, а это не бог весть сколько. Мы проезжаем городки – на вид тихие и чистые; на фермах топят печи, и клочья дыма летят из труб. Клянусь Богом, вон девушка доит корову. А вон мужчины с ведрами горящих углей расчищают поля от стерни. Птицы, тоже подобные огню, выклевывают последние семена из оставшейся травы. Они как черный пожар, который чуть подается то туда, то сюда, спасаясь от угроз. На дороге попадаются фургоны и телеги – возницы не замечают нас и не проявляют враждебности. Мужчина в дорогой одежде священнического покроя приветствует меня, приподнимая черную шляпу. Видно, для этих людей мы – обычная семья, куда-то едущая по своим делам. И это вроде как счастье. Теперь нам попадаются фермы покрупнее, изгороди уходят вдаль по мешанине холмов. Мне эти изгороди отчего-то напоминают колышки, какими помечают могилы. И точно, вскоре мы подъезжаем к ряду величественных деревьев, на которых, прямо у дороги, висят человек тридцать черных. Среди них две девушки. Мы едем мимо, и распухшие лица смотрят на нас сверху вниз. К каждому трупу пришпилена записка: «Свободен». Буквы нацарапаны углем. Голова в петле склоняется так, что человек кажется кротким, смиренным. Как старинные деревянные фигуры святых. У девушек вместо голов – огромные кровавые пузыри. Дует легкий ветерок, неся с собой зверский холод, и все тела едва заметно покачиваются – туда-сюда, это ветерок их перебирает. Винона уснула в седле, и мы не говорим ни слова, боясь ее разбудить.

Мы даже рады въехать наконец в Теннесси, но это лишь показывает, как мало мы знаем. Мы едем по этому штату целый день и уже начинаем гадать, хорошо ли готовит Лайдж Маган. Есть ли у него кровати, или нам придется спать на соломе. В любом случае мы очень рады, что езде на мулах придет конец. Мы страдаем не только «спиной кавалериста», но и «ногой кавалериста», и «задницей кавалериста» тоже! Но Винона ни разу не пожаловалась – а ведь ее едят комары, и я сроду не видал такого носа, красного и воспаленного от холода. Можно подумать, ей по нраву наше путешествие.

Мы едем помаленьку вперед, и вдруг на дороге возникают четверо мужчин в темной одежде. Ранний вечер, кругом никого – только черные деревья и десять миллионов акров алого неба. Декабрьские сумерки прямо созданы для призраков. Вот и они. Возникли на дороге – из кустов, ниоткуда. Бесшумные люди на хороших лошадях. Шкуры лоснятся. Всадники тоже явно не сброд, хорошо одеты – но, может, в последнее время ночевали под кустом, где пришлось. На одном плащ, подбитый медвежьим мехом или похожим, а под плащом короткий серый мундир. На всех шляпы не сильно устаревшего фасона, и в целом эти люди выглядят знакомо – как армейские. Но они не из армии. У человека в плохо замаскированном мундире мятежников – вислые усы и черная бородка конусом. Он похож на полковника, одетого не совсем по форме. Лошади переступают на обочине дороги, выдыхают большие клубы пара и фыркают, как положено лошадям. У каждого из четверых – приличная винтовка из тех, которым позавидовал бы Старлинг Карлтон. Похоже, «спенсеры». А у нас – только мушкет в сапоге Джона Коула. Хорошо, что мне недалеко лезть в юбку за пистолетом, если придет нужда. Джон Коул уже вытащил пистолет из-за пояса и этак свободно, дружелюбно положил между ушами мула. Как будто пистолет там живет порой. Как будто так и надо. Усатый смеется и кивает на нас. Остальные трое пялятся, пытаясь понять, что такое Винона, – как все белые мужчины. Куда вы направляетесь, спрашивает усатый полковник. Джон Коул не отвечает, только взводит курок, словно палец об него чешет. Куда вы направляетесь, повторяет полковник. В Парис, говорит Джон Коул. Ну вам еще далёко ехать, отвечает темный тип. Я знаю, говорит Джон. Это твоя баба, что ли, спрашивает другой, поменьше ростом, голодный на вид, с повязкой на глазу. Из-под шляпы у него торчат темные волосы – примерно две волосины. На вид он погрязней своих спутников. Еще с ними толстяк, не худее Старлинга Карлтона, но с красивым лицом. У четвертого шляпа сидит на копне рыжеватых волос. Одноглазый терпеливо повторяет вопрос, но Джон Коул решил, что отвечать не хочет. Вы северяне, спрашивает рыжеватый. Да, наверно, они синепузые, как вы думаете? Этот вопрос он обращает к своему спутнику, усатому полковнику. Не сомневаюсь, любезно отвечает полковник. Этот любезный тон не предвещает ничего хорошего. Беда в том, что у них «спенсеры». У Джона Коула одна пуля – для кого-то одного, у меня вторая. Может, пока я буду убивать кого-нибудь из них, Джон Коул успеет достать мушкет – это третья. Если, конечно, к тому времени мы не будем уже мертвей дохлых ворон. Нужно пошевеливаться. Но может, они не ожидают, что жена тоже будет стрелять. В любом случае надо что-то делать, потому что вопросами дело не ограничится – это ясно, как месса. Приятно было с вами побеседовать, заявляет Джон Коул, словно собираясь пришпорить мула. А что у вас во вьюках, спрашивает полковник. Тряпки и всякое барахло, отвечает Джон Коул. Может, золото, спрашивает полковник, просто как ребенок. Нет у нас золота, смеется Джон. Союзные доллары? Нет, и того нету. Ну а мы у себя в округе нищих не привечаем, говорит полковник. Все молчат. Лошади фыркают и пускают клубы пара. Порывистый ветер ощипывает голые кусты. Малиновка спархивает на дорогу перед одним из четверых, будто надеясь, что конские копыта выворотили из земли червяков. Малиновка – быстроглазая птичка. Малиновка – друг батрака. Как раз когда я замечаю малиновку, Джон Коул решает, что пора стрелять. Два коня шарахаются от внезапного испуга. Пуля пронзает правую руку полковника и бог знает что еще, и я, особо не думая, выхватываю пистолет и очень стараюсь всадить пулю прямо в повязку одноглазому. Это отличная мишень, и если я и промахнулся, то ненамного – он катится с коня, как с плахи. Тут Джон Коул стреляет из мушкета в рыжего. Все это за три секунды, рыжий и полковник успевают выстрелить в ответ, но в суматохе мажут. Наверно, они не ждали, что Джон Коул примется стрелять вот так вдруг. Я тоже не ожидал, но уже поздно. Полковник свалился с коня – видно, из-за той пули, которая прошла через руку. Рыжий на вид вполне мертв, а одноглазому я куда-то да попал. Остался лишь толстяк – он тоже за эти несколько секунд успевает выстрелить, но и в него попадает пуля, и мне на миг чудится, что один из наших мулов научился обращаться с оружием. Но это не мул, это Винона. У нее маленький дамский пистолетик, квадратный и остроконечный, и она только что выстрелила в толстяка, а он – в нее. Маленький «диллинджер» с пулей, которая и крупинку соли не убьет. Винона валится с мула, будто сбитая суком дерева на скаку. Господи Исусе, я спрыгиваю, хватаю ее, швыряю к Джону, снова взлетаю в седло, и мы скачем, подгоняя мулов и сами подгоняемые страхом. Полковник сидит, привалившись спиной к насыпи, и пучит глаза, словно на него напало само Святое семейство. Мы несемся вперед, благодаря Господа за мулов, которые бегут, если их подгоняешь. Всю дорогу от Гранд-Рапидс мы ехали самое большее трусцой, а теперь мы просим мулов стать газелями. Они любезно соглашаются, как перед Богом; вьючный мул и тот, что остался без седока, решают последовать за нами.

Мы ожидаем погони и плена, так что пришпориваем мулов со всей силы. В наших сердцах – ужас. Джон Коул держит поводья одной рукой, а другой обнимает тело Виноны. Мили через две мулы уже почти без сил, и по случайности мы как раз въезжаем в густой лес. Мы несемся через него, не обращая внимания на колючие плети, обдирающие нам руки и ноги. На прогалине мы спешиваемся и привязываем мулов. Уже совсем стемнело. Джон Коул велит мне перезарядить оружие, на случай если нас настигнут, и кладет Винону на мерзлую землю, как труп. Он полагает, что это ее труп. Глаза у нее плотно закрыты. Он бы вынес все смерти в мире, только не эту смерть. Он видит, где пуля прорвала платье, и расширяет прореху. Он ищет дырку в коже, чтобы как-то уврачевать ее. Сумерки – против него. Он видел десять тысяч дырок от пуль, но ни одна из них не была в Виноне. Лицо пустое, как от ночного сна. Она выглядит мертвой, но она не может быть мертвой, потому что грудь у нее поднимается и опускается. Он качает головой. Метки нет, говорит он. Мы должны ее спасти. Она – все, что у нас есть, мы должны ее спасти. Он уже совсем разорвал верх платья. И тут он видит золотые монеты, которые зашила туда мисс Динуидди. На одной из них – жестокая вмятина. Боже всемогущий, говорит он. Боже всемогущий.

Нам повезло, что наши мулы не упрямы как ослы и побежали с нами – ведь теперь мне надо снять платье и снова надеть штаны. Но я считаю, что мужчина может носить брюки и при этом не терять женственности. Похоже, для выживания в этом мире просто необходима капелька абсурда. Я открыл это для себя. Мулы, купленные в Маскегоне, тоже следуют этому правилу. Боэцию Дильварду не пришлось бы колотить их палками. Все говорят, что мулы упрямы, – а они верны, как собаки. Ясно и понятно, что природа – это еще не все. Джон Коул выглядит так, словно убьет любого и даже не почешется, но посмотреть, как он заботится о Виноне, – и про него сразу понимаешь столько, что в сотне томов не описать. Однако главное дело – то, что в нее стреляли из винтовки и пуля летела очень сильно, хоть монета ее и задержала. У Виноны будет большой синяк на животе, и вообще она до сих пор без сознания. Мы чувствуем нутром, как крысы, что по нашему следу, может быть, уже кто-то идет, так что надо отсюда убираться. Полковнику, похоже, досталось порядком, – может, мы ему даже в живот попали, и тогда он уже ни за кем не сможет погнаться, но мы не знаем этого наверняка. Я бы на его месте землю грыз, желая нас догнать. Может, он прямо сейчас черным аллигатором несется на нас сквозь колючий подлесок. Чертовы колючки, и ядовитый плющ, и, я бы сказал, гремучие змеи, если бы не мороз. Чертовы теннессийские дебри, в которых рыщут убийцы. Надо быстрей добраться до Лайджа. К счастью, тут Винона приходит в себя. Я умерла, спрашивает она. Нет, пока нет, отвечает Джон Коул.

Винона говорит, что может сидеть на муле, и я думаю, что она еще не чувствует боли – это придет позже. Проклятая отраженная пуля ее словно невидимым копьем пронзила. Боль скоро придет, это уж точно. Винона – девочка, ей лет тринадцать-четырнадцать, отчего же она такая храбрая? Где ты взяла пистолет, спрашивает Джон Коул. Беула подарил на прощание, отвечает она. Будь Винона в войсках мистера Линкольна, он бы куда скорей выиграл войну. Чертова, проклятая, поганая война, но воевать с ними надо было, я так думаю. Все плохое в Америке рано или поздно застрелят, говорит Джон Коул, и все хорошее – тоже. Взять хоть многими оплакиваемого мистера Линкольна, черт побери. Джон Коул ведет своего мула и мула Виноны, а я беру своего и вьючного. Если выберемся, угостим их чистым овсом. Мы выходим на темную дорогу, луна уже стоит высоко и освещает нам замерзший путь. Мороз развесил всюду серебристую иллюминацию. Все так странно, словно мы попали в старинную книгу сказок. Мы осторожно залезаем в седло, и Джон Коул, бросив взгляд на нашу мужественную Винону, велит ей ехать впереди – чтобы увидеть, если она вдруг свалится с седла в темноте. Я управлюсь, говорит она. Томас, а ты поглядывай назад на всякий случай, велит Джон Коул. Буду поглядывать, отвечаю я. Мы едем целую ночь и даже не думаем где-то остановиться и поспать. Ночное небо вдруг решает расчиститься ни с того ни с сего. Теперь на нем только луна – высокая, яркая, словно лампа, на которую смотришь через пыльное стекло. Вы никогда не задумывались, каково там, на ней? Кое-кто говорит, что луна – как монета, вроде той, что спасла Винону. Большой серебряный диск – целое сокровище. Кое-кто говорит, что луну можно поймать, если дотянуться повыше. Но она, должно быть, очень высоко. Холод заползает нам под шляпы и за воротники. Холодный равнодушный свет луны. Деревья под ней покрываются серебром, словно придворные серебряной луны. Все живые души в Кентукки и все ползучие твари, должно быть, спят. Может, даже деревья спят. Луна бодрствует, сна ни в одном глазу, как сова на охоте. Мы слышим, как кентуккийские совы ухают над холодными сырыми болотами к западу от нас. Пытаются найти друг друга в лесных дебрях. Мне вдруг становится легче, словно груз сброшен. Я быстро и яростно возношу хвалы за то, что Винона жива. Мулы ступают со своей особенной грацией, разборчиво, и слышны только их осторожные шаги. И еще – обычные звуки ночи. Кто-то ломится через лес – может, медведь, может, лось. Может, голодные волки несутся через кусты. Небо теперь тоже как кованое серебро, и луна чуточку меняет цвет, чтобы мы ее обязательно видели. Теперь она отливает желтизной, медью. Мое сердце полно Виноной, но и Джоном Коулом тоже. Чем мы заслужили, что у нас есть Винона? Не знаю. Мы прошли сквозь бойни – Джон Коул и я. Но у меня сейчас в душе мир и спокойствие, каких никогда не было. Страх упорхнул, и котелок для мыслей кажется легким. Я думаю о том, что Джон Коул слишком велик ростом для мула. Я думаю обо всех городах, где не побывал, и о том, что я не знаю тамошних жителей, а они меня. Да, он точно слишком велик ростом, чтобы ездить на муле. Как будто мул и он находятся не совсем в одном и том же мире. Тут он поплотнее натягивает шляпу. Ничего особенного. Просто тянет за поля, под луной. Среди черных деревьев. И сов. Это ничего не значит. Трудно было бы жить без него. Это я так думаю. В этих краях каждую минуту видишь одну-две падучие звезды. Должно быть, время года для них пришло. И они ищут друг друга, как и все на свете.

Винона все склонялась набок и сползала с седла, а потом совсем скрючилась и побелела от боли, так что на рассвете я срезал два шеста, привязал поперек третий и сделал волокушу, затянув ее тряпками, какие у нас были, прикрыл Винону своим платьем и повез ее дальше на этой штуке. Винона была такая легкая, что я словно листок волочил. И ни разу не застонала, хотя могла бы, учитывая, как ей было больно. Я бы на ее месте точно стонал от души, скажу я вам. Такой удар пули – считай, тебя братец Смерти навестил. Вот что.

В письме Лайдж Маган велел нам тихо обойти городок Парис под прикрытием леса, что растет к западу от него, и когда мы выйдем из леса, то увидим ручей, и тогда идти по тропе вдоль берега ручья на запад. Так мы и сделали.

Глава восемнадцатая

Уже с этой тропы видно, как велика нужда Лайджа. Красивейший ручеек – как бесконечная заиндевелая борода. Поле за полем неухоженной земли. Высокие почерневшие будыли сорняков и гниющий полусобранный урожай. Эта пожелтелая земля, а за ней – испуганное небо простирается всю дорогу наверх, до самого рая, а на горизонте торчат сучья и пни неизвестных черных деревьев. Дальше, на горизонте, мешанина холмов и упрямого леса, а еще дальше, может, горы в ермолках снега. Но в хозяйстве не хватает рук на поля, это уж точно. По ним видно, что за ними не ухаживают. Никакого порядка на них нет, ни армейского, ни еще какого. Мы медленно приближаемся к дому, и вот уже видим старину Лайджа, темечко, Господь его храни, совсем седое, а улыбка прорезает пегую от седины длинную бороду. Без шляпы, а волосы – как струйка дыма. Странно видеть его в штатском, это уж точно. Старший сержант Маган. Знаменщик полка. Он спустился с крыльца на утоптанный песок и взял нас за руки. Клянусь Богом, глаза у него заблестели. Эй, Лайдж, как жизнь? Ничего-ничего.

Потом мы рассказываем ему про Винону и усатого, и он говорит, что знает его. Этот человек вовсе не полковник, но какой-то чин в армии южан у него был. А эти люди с ним – его бывшие подчиненные. Они рыщут по округе, творят всякие непотребства и вешают черных. Мы говорим, что видели их рук дело по пути сюда. Оно самое, говорит Лайдж. Если он остался жив, то вы его снова увидите, это уж точно. Его зовут Тэк Петри. Кажется, Тэк Петри его кличут, говорит Лайдж.

Но, Бог свидетель, нам сейчас не до Тэка Петри и его возможной кончины или же воскресения. У Лайджа работает обходительная женщина, ее звать Розали, и она принимается ухаживать за Виноной. Приносит ее со двора и поднимает в дом. Ветерок эдак подхватывает мое платье, и оно падает на землю. Это чье, спрашивает Розали. Это миссис Коул? А она где? Мы не знаем, что ответить. Розали кладет Винону на скамью у большого длинного очага. Я не припомню, когда видел Лайджа таким счастливым. Наверно, у него камень с души свалился. У Розали есть брат, он работает на Лайджа. Теннисон Бугеро. Они освобожденные негры, и Теннисон держит пять акров в издольщину. Пока мы не приехали, у них с Лайджем не на чем было пахать, кроме запаленной кобылы. Мул в этих местах стоит втрое дороже лошади, говорит Лайдж. Мулы, они тут на вес золота. Он безумно счастлив, что мы привели сразу четырех. Я говорю, что это, как бог свят, лучшие мулы на свете. Рассказываю ему про вьючного мула и мула Виноны, оставшегося без всадника, – про то, как они побежали за нами. Разрази меня гром, говорит Лайдж. Кто бы знал, что такое бывает. Мы спрашиваем его, не слыхал ли он чего от Старлинга Карлтона и как тот поживает. Лайдж отвечает, что слышит любой шорох к западу от реки Норт-Платт и что на равнинах все полностью посходили с ума. Сиу ходят с набегами как у себя дома. Поймал-Коня-Первым появился снова, собрал себе новое племя. Короче, все катится к черту. Лайдж слыхал, что Дэн Фицджеральд выбрался из Андерсонвилля и теперь лесорубом на Аляске. Вот это хорошая новость, говорю я. Удивляет, впрочем. Я думал, он верный покойник. Угу, он выбрался, говорит Лайдж.

Так мы и осели в Теннесси, на манер поселенцев. Подхватили местные напевы. Вскоре ко мне в руки по случайности попала плачущая горлица. Джон Коул нашел ее в лесу раненую, с подбитым крылом. Он крадется по лесу так бесшумно, словно он вовсе куница, а не человек. Бывают дни, когда не слышно звуков. Когда прожилки длительного света слетают на торжественную землю. Иногда здесь бывает так тихо и недвижно, что я не слышу никого и мне кажется, что наступил конец света. И черт побери, в один беззвучный полдень во двор бесшумно прокрался Джон Коул с деревянным ящиком в руках. Он сидит со мной, болтает, и все это время за его болтовней я слышу из ящика непонятный лязг и шебуршение. Я поглядываю на ящик. Джону Коулу весело, что он сбил меня с толку. Он все это время говорит про новый оперный театр в Мемфисе и что нам надо туда поехать, посмотреть на этот театр. У Джона Коула к тому времени отросла такая огромная борода, как будто он сражался на стороне мятежников. Как будто он дрался при Аппоматтоксе под командованием генерала Ли или еще чего похуже. Его можно принять за чертова полковника южан, но я не хочу резать правду-матку. Потому что, каков бы ни был, он прекрасен. Время тянется, а он разглагольствует про певцов, которые гастролируют по стране, королевы и все такое, и вдруг расставляет руки и вроде как склоняет лицо набок, словно говоря: ну что, ты, должно быть, голову ломаешь, что это я такое принес? Ну да, я и правда голову ломал, немножко. И вот он открывает крышку, и высовывается голова: изогнутый клюв и глаз-бусинка. И спрашивает, хочу ли я ее выходить. Я сказал, что хочу или вроде того. А как бы ты ее назвал? Ну, я бы ее назвал Генерал Ли, потому как ты нынче в точности похож на него. Какой ты недобрый, говорит он. Генерал Ли выпрыгивает из коробки и принимает командование. А потом срет нам на стол.

Весь январь мы выжигаем землю для Лайджа. Делаем грядки для посева табака на рассаду и покрываем их длинными полосами полотна из рулонов – от холода. Потом нас самих накрывает снегом, как семечко на грядке, и Теннисон поет нам старинные песни, а Розали колотит по стиральной доске как заведенная. У Лайджа – скрипка. Вы сроду не слыхали такой топотни. Винона выздоровела и оказалась самой сумасшедшей танцоркой из всех – она вьется и переступает, как бронзовый огонек. У Лайджа есть запас солонины, а мулов мы поставили в большом табачном амбаре – он отлично проконопачен, и мулам, должно быть, кажется, что они на южных островах. Мы упоминаем про то, как выступали для мистера Нуна, и мне приходится натянуть панталоны в оборочку и фасонные туфли и показать наш номер. Вместо парика я нахлобучиваю пук соломы, так что это все в шутку. Этот номер – на две свечи, говорит Лайдж и зажигает вторую, чтобы хорошо видеть. От огня моя тень на стене очень вырастает. Не знаю, почувствовали ли наши зрители тот самый эффект, но Теннисон явно ошарашен. Я уже не тот, что был, но этот свет ко мне милостив. Наверно, загляни к нам в это время кто-нибудь чужой, он бы страшно удивился. Два негра и престарелый фермер глазеют на меня. Таинственная незнакомка, это уж точно. Меня охватывает странная радость.

Снег сходит, и мы начинаем пахать так, словно от этого зависит наша жизнь (а так оно и есть). Мы запрягаем всех четырех мулов, и они показывают, на что способны, и вспахивают сорок акров в обе стороны три раза. Мы размечаем рядки, приносим в поля маленькие растеньица, и один из нас делает лунку колышком, другой сажает туда росток табака, а третий сыплет удобрение и поливает водой. Теннисон поет свои африканские песни, и, когда в полдень мы присаживаемся обедать под деревьями, Лайдж часто играет на скрипке, так что ноты летят в лес и будоражат птиц во сне. Никогда еще мы не работали так тяжело и не отдавались работе так полно, и никогда не спали так крепко. Мы рыхлим землю между рядками табака и весь день шагаем по полю – прищипываем верхушки, срываем цветы, удаляем уродливые побеги. Винона безжалостно убивает гусениц бражника. Они такие жирные, зеленые. Приходит лето и обвевает землю жарой. Тут мы уже ходим в тонких рубашках, с грязными руками, и потеем. И дружба наша растет, как у однополчан. Папа Лайджа когда-то отправил Розали в школу, и она во многом мудра, как Сократ. Они с Виноной стали закадычными подругами, а что до Теннисона, уж он бы нам пригодился во многих боях. Я сроду не видал такого отличного стрелка, за вычетом самого Лайджа. Он втыкает веточку в верх столба ограды и с пятидесяти футов расщепляет ее надвое. Этак никто не может. Потом настает время собирать урожай – мы ломаем желтеющие листья один за другим, привязываем на шесты, шесты вносим в амбар и растапливаем там печку – мулы, должно быть, решают, что они теперь в аду. Целые копны искр летят из зева печи, а мы все подкидываем дров. Как будто наш амбар – огромный паровоз, которому пора в путь. Когда листья высохли как следует, мы распахиваем двери амбара, чтобы табачок дозрел на славном тяжелом осеннем воздухе. Потом листья связывают в пачки, а пачки трамбуют в тюки. Тюки отправляются на рынок в городок Парис, а оттуда большие телеги повезут их в Мемфис. Лайдж получает деньги, и нам перепадает попробовать по маленькому стаканчику виски – чистейшего, как соль. Мы носимся по Мемфису, разгоряченные, что твоя печь, творим что-то такое, чего потом никто не помнит, а затем отправляемся домой. Мы восхваляем мир за то, что в нем бывает хорошо. Лайдж покупает нескольких лошадей. И вот уже опять на дворе ноябрь. Табак – он самый трудный для фермера, но он же и самый благодарный. Лайджу платят золотом, потому что больше платить нечем. Банкнот на Юге полно, хоть печку ими растапливай пополам с дровами.

Цветы привлекают пчел, а золото – воров. Наверно, это правило такое. Закон. Наверно, они как-то узнают, когда ты едешь домой с заработанными деньгами. Так что мы зарядили мушкеты, и Лайдж, прислушиваясь к своему страху, держит две винтовки – так, на всякий случай. Мы постоянно вооружены и всегда готовы. Ферма стала хрусткой от мороза, и длинные сорняки, что свешиваются в ручей, почернели. Медведи ищут берлоги для зимовки. Птицы, что не любят зиму, пропали, а вот малиновки не сдают позиций. Наша гордость коренится отчасти в Виноне, отчасти – в нашем труде и нас самих. Может, мы с Джоном Коулом воспрянули. Мы сильны и упорны. Наши лица теперь чисты, как два выжженных поля.

Часто, лежа в кровати под периной гусиного пуха, мы беседуем о прошедших днях. Лежим бок о бок, пялясь в потолок, заросший паутиной. Вспоминаем всякое былое и проговариваем с того времени до нынешних дней. Мы немало повидали, это уж точно. Всякого – и хорошего и плохого. Джон Коул все время думает, что нам делать с Виноной. Он говорит, что ей нужно обучиться ремеслу. Блэкфейс – это все же не то. Где-то должны быть колледжи, куда принимают таких, как она. В начале осени Джон Коул, помимо прочих наших занятий, пытался определить Винону в ученье, но школы в Парисе ни в какую не берут индейских девочек. А ведь она, как заявляет Джон, лучшая девочка в Америке. Проклятый жестоковыйный мир. Проклятый тупоголовый мир. Слепые души. Как они не видят, что она такое?

Тэк Петри является в свой срок. Это я так думаю. Я думаю, ему надо было раны залечить. Как-то спозаранку мы видим его издали – он стоит на землях фермы, у рощицы старых деревьев. Мы на кухне у Розали, пьем кофе стоя. Вчера выпал крупнейший град – такие глыбы льда, что, пожалуй, собаку пришибут, а сегодня все растаяло, как не бывало. Тэк Петри смотрелся одиноко – в черных одеждах, ружье нацелено через руку. Стебли табака еще торчат на поле, ждут нового огня. Скоро мы приступим к выжиганию, и вся работа начнется заново. Она нас не пугает. Помню, я смотрел и думал, что это Тэк Петри, но как я мог знать? Память не любит никого, кроме себя самой. Он приближался, но справа и слева от него выросли двое других. Внезапно, как призраки. Может, решили разведать обстановку. Еще рано – мы вполне могли спать, – но все равно он остановился как раз за пределами винтовочного выстрела. Он точно знает дальнобойность винтовки, все равно что линейкой померить. Пуля долетит до него, отскочит от куртки и свалится на землю, как желудь. Лайдж говорит, что Петри слывет трусом, но в это холодное ясное утро он не похож на труса. У нас две винтовки, два наших мушкета, Розали и Виноне велено перезаряжать. Винтовки попросту быстрей, и запас стрельбы у них больше. Лайдж и Теннисон берут их и наводят, оперев на бочонки, усевшись на старые стулья; со спины, так притулившись, они похожи на детей, спящих на отцовском плече. Но на самом деле они следят за Тэком. Лайдж – стрелок, славный на весь мир, и в нем нет ни капли сомнения. Три человека умрут, и ни одного ему не жалко. Идиоты-южане, черт их дери, говорит он. Проиграли войну, и на этот раз тоже проиграют. И тут за спиной у Тэка Петри откуда ни возьмись вырастают еще человек шесть. Лайдж поднимает голову от ружья. Ни слова не говорит об этих. Проверь-ка за домом, командует он Розали. Выгляни осторожно – не поджаривают ли нас с обоих концов. Розали шлепает к задней двери. Вот теперь страх заползает в душу голодным тараканом. Сосет под ложечкой. Кажется, я сейчас выблюю тот кофе. Наши мушкеты наставлены на крайних с правого и левого флангов, но у нас нет подкрепления, чтобы разобраться с новыми превосходящими силами противника. Мы все-таки под прикрытием, в доме. Наверно, они будут счастливы, если получится убить нас сегодня. Наверно, от той встречи у них остался неприятный осадок. Меня посещает безумная мысль – не надеть ли платье. Безумная голова и мысль безумная. Тэк Петри все ближе. Это похоже на военные действия. Вот наступающие залегают, движутся перебежками под прикрытием упавших деревьев, заборов, поленниц и всего прочего. Теперь их, может быть, получится достать выстрелом. Возвращается Розали и говорит, что ничего плохого не видела. Заднюю дверь она заперла на засов. Окна закрыла ставнями. Недавно прошли дожди, и ручей так сильно разлился, что земля за домом совсем раскисла. По этому склону ни один человек не полезет. Верно, говорит Лайдж. Но это не человек, это дьявол и убийца людей. Розали Бугеро прижимает руку к груди. Пусть так, пусть так. Теперь на обширном пространстве перед фермой не видно ни души. Куда делись эти парни? Просто так ждать – холодно, огонь в очаге не горит. Мы подняли рамы в окнах, чтобы стрелять, и морозный ветер врывается в дом. Фасад дома прикрыт козырьком веранды, и мы надеемся, что снаружи не видно ни света, ни движения. Потом замечаем человека – он сигает кроликом из одного укрывища в другое. Исчезает. Вот еще один. Крадется, словно в детской игре. Лайдж уже нацелился ему в морду, голову склонил набок – неподвижный, как картинка. Нет, он не будет стрелять, пока не увидит по меньшей мере троих – и вот тогда с удовольствием даст им знать, что мы не спим. Они, наверно, и не догадываются. Во всяком случае, хочется верить. В общем, в этот миг Лайдж стреляет. Отличный дальний выстрел сносит шляпу с бегущего – и полголовы заодно. Издалека видно, как брызжет кровь. Тело тяжело падает, и тут Теннисон выцеливает своего и тоже стреляет. Кто попадает в прутик с пятидесяти футов, не промахнется по бегущему человеку. Уже двое, думаем мы. Костер снова разгорелся, и охотник надеется добыть кролика голыми руками. Все ненадолго стихает, и я вижу, что трое уже добежали до табачных амбаров. Исчезают за скосом крыши. Длинная туча темного дождя не вовремя обесцвечивает весь мир. Он вдруг становится черно-коричневым, лишь на амбарах – красный потек. Время и непогода – могучие растворители краски. Мы сразу понимаем: кто-то должен пойти в амбары и выбить оттуда противника. Чтоб не подкрадывался и не поджидал. Нам надо захватить новый плацдарм. Похоже, остальные четверо рассредоточились. Но тех троих, что скрылись в амбарах, не видать – значит пробираются задворками. Похоже, это работенка для меня, раз уж мне пришла такая мысль. Джон Коул знает, что я задумал. Даже без слов. Так что я, пригибаясь, пересекаю комнату, поднимаю засов на задней двери, и Розали его за мной закрывает – слышен громкий скрежет. Пути по открытому пространству – всего ничего. Я намерен обойти большой амбар – и думаю, что за ним увижу этих, которые подкрадываются. У меня мушкет, а еще – пистолет-репетир Лайджа, так что я не голый. Я хладнокровен и спокоен, будто иду ловить форель. Форель, что прячется под темными камнями, а не шумит на берегу. Иди, иди, иди. За спиной грохочет – большая перестрелка, пули свистят и от дома, и с поля. Мои раны растравляет уксусом. Где эти сволочи? Сволочи, что ползут к нашему дому, и почему им мамы в детстве не объяснили, что людей убивать нехорошо? Высовываюсь на дюйм из-за скоса амбарной крыши. Вижу тех троих, они смотрят в сторону – на девяносто градусов. Вдруг начинается дождь, их головы и моя исходят паром. Я в затишье, а они нет, и ветер хлещет их, как мой союзник. Только у одного длинное черное пальто, а остальные мерзнут, как сироты. Я стреляю в черного из мушкета, роняю мушкет, выхватываю пистолет и стреляю во второго. Кажется, только ранил, а теперь надо бросаться на первого, или моя песенка спета. От дома по-прежнему слышен грохот, но я не могу туда смотреть. У меня нету договора ни с каким Богом, и я никак не Божий солдат, но сейчас я молюсь, чтобы Он сохранил и спас Винону. Сидишь посреди свиста пуль и думаешь только о Виноне. Джон Коул сам за собой присмотрит. Он изворотлив. Лайдж и Теннисон. Розали, она взрослая и в разуме. Но Винона, нежный цветок, врученный нам… Ясней различаю человека, на которого нацелился. Оборванец, мутноглазый, из бродяг. Вроде у него где-то была какая-то жизнь, и он ее покинул. Ирландец, бог знает откуда. Покинул старую жизнь и пришел сюда, а тут какой-то безумец, вовсе незнакомый, на него бросается. Я успеваю выстрелить дважды, но мой скиталец быстр – он ныряет за колоду, из которой поят мулов. Теперь я на виду, как сидячая утка на окне, и мне придется пролететь по воздуху, чтобы попасть в укрытие. Огромная железная штуковина, бывший кожух какого-то котла. Пули бьют в железо, раз-два, с гулом – получается вроде шумного аккорда. Теннессийский дождь враз перестает, и любой бы поклялся, что это мистер Нун или же его брат на небе поднял огромный занавес над сценой убийства. На сцену проливается яркий теннессийский свет. Поток белизны и серебра. Из дома несется канонада, словно там целый полк отстреливается, и я вижу между сараями и амбаром Тэка Петри – он бежит и машет своим людям, скрытым от моих глаз. Отсюда из пистолета в него не попасть. Придется штурмовать эту чертову колоду и ту свинью, что за ней засела. Господи, помоги мне и в этом, думаю я. Я играю с теми картами, что пришли. Вот мне досталась одна большая карта – жизнь. Господи, помоги. Я взмываю вверх и перелетаю проем. Пуля рвет мне плечо. А может, ухо. Не знаю. Или голову. Но вот я уже приземлился. Проклятый дурак. Пистолет выбило у меня из руки, и он с лязгом отлетает. Противник выскакивает из укрытия и бежит, пригнувшись, на меня. Не двигаться, не двигаться, кричит он. Шипит и ругается. Наступает ногой на мою руку и говорит: двинешься – и ты покойник. Вот эту руку подвинешь хоть на дюйм – и ты покойник. Я ему верю. Я смотрю вверх, а его темное, озлобленное лицо смотрит вниз. Странные глаза, лицо все сосборено шрамами. Как будто сметано худшим в мире портным. У дома еще палят, но вдруг все стихает. Только двинься, и ты покойник, повторяет он. Я изумляюсь его милосердию. Почему он меня до сих пор не убил? Но люди вообще странные, а те, кто убивает, – еще страннее. Тут пальба начинается вновь, и в проеме амбара мелькают бегущие, – может, Тэк Петри и его люди решили пойти на приступ. Стрельба, стрельба, крики. Странно сидеть тут, в глубине амбара, под новым небом, встающим на дыбы, как кони. Мы словно дышим лужицей тишины – я и этот косой. Если тут все кончится, то я не хочу жить без Виноны и Джона Коула. Опять грохот выстрелов и снова тишина. Мой противник быстро взглядывает налево, желая понять, что происходит. Он об этом знает не больше моего. Эй, Тэк, окликает он. Тэк Петри? Но никто ничего не отвечает. Тэк Петри, черт тебя дери! Но тут происходит чудо. Из-за сараев выходит еще один человек. Другой, не наш и не ихний. Большой, серьезный, увесистый мужчина с потным лицом. Крупные бычьи глаза, неподвижный взгляд. Это лицо мне знакомо. Мой враг его даже не видит. Толстяк стреляет. Сносит моему новому приятелю пол-лица. Кровь брызжет на меня и мешается с моей. Господи Исусе. Откуда он взялся? Это Старлинг Карлтон.

Он, даже «здрасте» не сказав, идет к щели между сараями и амбаром и начинает стрелять. Я стираю кровь с глаз, весь мир как звенящий колокол, но я подтаскиваюсь к его большой спине, выглядываю и вижу Теннисона: он стоит во весь рост на крыльце, наставив винтовку, и палит через поле в людей, бегущих к укрытию – чахлой рощице. Рядом Розали с коробкой патронов, и Теннисон прекращает пальбу лишь на перезарядку «спенсера». А потом стреляет, как заправский солдат. Старлинг тоже палит, и, может, Теннисон думает, что это я. Один противник почти добрался до дома, но лежит, раскорячившись в смерти, и вон еще один, подальше, как черный мазок на снегу. Падающий дождь замерз на земле и рассказывает все как есть. Воцаряется странная тишина, выстрелы еще отдаются эхом в мозгу, и мы как будто считаем мгновения до наступления смерти, но она решает отступить. Я жажду знать, что там в доме и почему Джон Коул не сделал свою долю выстрелов с крыльца. Откуда взялся наш старый друг, это еще один вопрос. У меня из уха течет кровь, колокол времени отбивает что-то странное, и тут я, кажется, падаю. Но не успеваю совсем упасть – Старлинг наклоняется, вздергивает меня вверх и вскидывает к себе на плечо. Чертовы ирлашки, говорит он, сроду терпеть их не мог.

Глава девятнадцатая

Мы со Старлингом обходим амбар с другой стороны – не хотим, чтобы Теннисон и нас пристрелил для ровного счета. Так что в дом мы попадаем с заднего хода. Внутри Лайдж Маган стоит на коленях у тела Джона Коула. Сперва я решаю, что Джон Коул мертв, но оказалось, он лишь глаза смежил в ту минуту, как я вошел. Тут он открывает их и видит Старлинга. Господи Исусе, говорит он, сержант, ты откуда взялся? Он возник как ангел, говорю я. Если ангелы такие, чур, не берите меня в рай, отзывается Лайдж Маган. Сержант, откуда ты взялся, во имя того-сего? У Джона Коула из бедра льется кровь. Уж не знаю, как он умудрился схлопотать пулю в бедро. Должно быть, пуля пролетела через дырку от сучка в стене дома. Господи, говорю я, Джон Коул, ты сильно ранен? Вижу Винону, она привалилась к стене кухни. Бледна, как летнее небо. Возвращается Розали, а Теннисон, должно быть, остался дежурить на крыльце на всякий случай, потому что его с ней нет. Я ковыряюсь в ране щипцами для подков, чтобы достать пулю, а потом Старлинг и Лайдж садятся на него верхом, а я тычу в рану дымящейся кочергой и слышу запах горящего Джона Коула. Он взревывает, что твой осел. Господи боже милосердный, говорит он. Надеюсь, эти убийцы не вернутся, говорит Лайдж. Не вернутся, потому как мы их перебили, говорит Розали. Я думаю, мы почти всех достали, говорит Теннисон, входя. Уж Тэка Петри я точно пристрелил. Ты молодец, говорит Лайдж.

Часом позже мы все еще пялимся на кофе, приготовленный Розали. Никто не пьет. Скажи, Старлинг, кой черт тебя сюда принес, спрашивает Лайдж. Старлинг не из тех, кто любит рассусоливать. Он выкладывает все. Я здесь по другому делу, говорит он. Простите, ребята, я не затем сюда явился, чтоб вас спасать. Я, по правде, удивлен, что вы тут живете рисковой жизнью, с негодяями-убийцами и прочим подобным. Так что за дело-то, Старлинг? Сейчас расскажу все как есть. И рассказывает. Поймал-Коня-Первым захватил миссис Нил и ее девочек. Потом его видели в землях кроу. Земли кроу обширны, но майор с двумя сотнями войска ехал много дней. Ни следа сиу. Назавтра в форт явился немецкий торговец с посланием. Поймал-Коня-Первым велел передать, что убил женщину и черноволосую девочку. Он требует обратно дочь своей сестры и отдаст взамен вторую дочь майора. Тогда он заключит другой договор и на равнинах настанет мир. Старлинг говорит, что у майора было лицо словно известкой беленое. Сроду не видал живого человека таким белым и странным. А кто эта чертова дочь его чертовой сестры, спрашивает Лайдж Маган. Вот эта индейская девчонка, вот она, говорит Старлинг. И вот, продолжает он, майор спрашивает, где она есть, и я говорю, что знаю – она в Теннесси с Джоном Коулом и Томасом Макналти. Ну что ж, говорит майор, поезжай в Теннесси и попроси их привезти ее обратно – молю Бога, чтобы они согласились. Джон Коул стонет на кровати. Такой ерунды я в жизни не слыхал, восклицает он. Черт побери все на свете. Старлинг Карлтон орет на него, Джон Коул орет в ответ. У меня екает в животе. Тут Винона подходит к нему вплотную, трогает руку, лежащую на рваной простыне. Мне надо ехать обратно, говорит она. Джон Коул смотрит на нее и молчит. Наверно, чувствует странную справедливость ее слов. Он белый, как яблочный огрызок. Я тебя не пущу, говорит он. Миссис Нил была добрая и хорошая, говорит она. Я перед ней в долгу. Бог свидетель, ты хорошая девочка, Винона, говорит он, но ты никуда не едешь. Но я должна ехать, говорит она. Но не поедешь.

Все решается на следующее утро, когда мы обнаруживаем, что Винона и Старлинг Карлтон исчезли. Она взяла лошадь с поля. Должно быть, уехали потихоньку еще затемно. Джон Коул прикован к постели, так что я беру у Лайджа другого коня и пускаюсь в погоню. Они не могли меня опередить больше чем на шесть часов. Я скачу как дьявол, но потом умеряю шаг, боясь загнать коня. На дворе глубокий декабрь, не время для поездки в Вайоминг – так теперь называются те места. Три дня спустя я въезжаю в Небраску. Конечно, я вижу следы на жиденьком снегу – отпечатки подков, или мне так кажется, но это могут быть чьи угодно. В Миссури на каждой ферме, что попадается на пути, я спрашиваю, не проезжал ли тут толстяк, а с ним скво. Старлинг явно скачет во весь опор. Через четыре дня я понимаю, что мне его не догнать, и, когда темнеет, я неохотно встаю на ночлег, понимая, что мне тоже нужен сон. Я все-таки человек, и природа требует свое. По дороге я охочусь как могу, но попадаются в основном птицы и кролики, и хорошо, что у меня с собой запас сушеного мяса. Однажды после полудня я вижу вдалеке низкое пыльное облако – блин дыма, оно поднимается от чего-то вроде облака клубящихся черных призраков. Это стадо бизонов, и его вид отчего-то вселяет надежду. Их там, должно быть, тысячи, но это слишком далеко на юг, чтобы я мог попытать счастья. Большая река Платт протекает где-то к северу отсюда, и я знаю, что на каждого бизона приходится ирландец, работавший на строительстве железной дороги за последние годы. Говорят, в этих землях живут поуни со свирепым характером, и мне даже не хочется чиркать «люциферками», разводя костер, но по ночам термометр в здешних местах падает до отметки «смерть». Надеюсь, Старлинг найдет воду и еду – хотя бы ради Виноны. Потом начинается метель. Горестная метель, и ветер такой резкий, что кажется, сбреет бороду с лица. Я ничего не вижу, кроме луны своего компаса. Метель длится пять дней, и когда прекращается, я по-прежнему не знаю, куда ехать. На пути кое-где попадаются фермы и дома, что меня немало удивляет – в западной-то Небраске, где раньше, кроме чуждого моря травы, ничего не было. Я выхожу на главную тропу, но в это время года никто не гоняет по ней быков. Если их вообще теперь гоняют. Новая железная дорога уходит в бесконечность, но рельсы молчаливы, как камни. Земля вся серебристо-белая, а небо высокое и отвратительно темное. Не видно ни души. Слой снега – в два фута глубиной, и моей бедной коняшке это совсем не нравится. Я проезжаю через небольшое кладбище, где лежат ирландцы и китайцы. Клочок земли за деревянным забором, а кругом мерзлая тишина. Ночью начинается веселье – вспышки молний, грохот. На горизонте выступают очертания гор, черные, как подгорелый хлеб, и я вынужден стреножить коня и укрыться под какой-то скалой. Гром так грохочет, что выгоняет весь сон у меня из головы. Воспоминания тоже вылетают прочь. Я помню только одно – что нужно вернуть Винону. Горе майора гложет мне сердце. Но мне нужна Винона.

Я наконец добираюсь до форта, и мне становится чуточку легче на душе. Охрана пропускает меня без звука. Я даже не пытаюсь искать Старлинга, а сразу иду в кабинет к майору. Надо идти туда, где принимаются решения. Так уж заведено. Вхожу и вижу майора. Лицо у него худое и белое. Он совсем не похож на того человека, которого я знал. Он сразу поднимается из-за стола, обходит его кругом и берет мою правую руку в свою. Он даже не говорит ничего. В морщинах высохшего лица притаилась краснота, словно его разрисовали. Видно, что ему очень плохо. Как будто он проглотил живую гремучую змею и она бьется внутри его и кусает. Укус, еще укус, а майор даже не дернется. Он что-то говорит про свою благодарность. Про то, что на завтра уже все условлено и гонцы отправлены. Если я хочу записаться в армию на девяносто дней, он меня запишет, а когда дело будет сделано, отменит мой контракт. У меня не поворачивается язык сказать, зачем я здесь. Он, наверно, решил, что я приехал вместе со Старлингом. На столе стоит дагеротип миссис Нил, сделанный, видно, около того времени, когда они поженились. Может, это сам Тициан Финч снимал. Майор ловит мой взгляд. У него в глазах – отголоски прежнего себя. Он что-то говорит про Ангел, свою дочь, а я отвечаю: никак не могу поверить, что миссис Нил больше нет. Миссис Нил точно больше нет, говорит он, и Хефцибы тоже. Верно, ты совершенно прав. Все это время я жил только мыслью, что капитан Карлтон поехал за вами. Молю Бога, чтобы завтра нам вернули Ангел. Мы одели Винону в форму барабанщика – чтобы выразить наше восхищение. Я просто не могу найти слов, которых ожидает от меня Джон Коул. Я молча смотрю на майора, отдаю честь и выхожу. Возвращение в форт словно омывает меня былыми временами. Чуждые тени и голоса крутятся в водовороте прошлого. Солдаты, которых я когда-то знал, ужасное пение и мерзкий характер сержанта Веллингтона. В любой жизни есть минуты счастья, даже если твой жребий чудовищен. Я перевидал множество людей, превратившихся из благородных существ во что-то такое, о чем даже думать не хочется. Но этот оструганный судьбой майор к ним не относится. Наверно, так я думаю. Этот прямодушный человек, никогда в жизни не терпевший несправедливости.

Теперь моя задача – найти Винону и посмотреть, как она там. Две недели в обществе Старлинга Карлтона измочалили бы и святого Павла. А я так голоден, что съел бы и голову Иоанна Крестителя, но сначала иду искать. Старлинг – капитан роты А; там я Винону и нахожу. Она сидит у печки в новом наряде, и, клянусь Богом, попервости я принимаю ее за мальчика. Блестящие черные волосы убраны под фуражку. Но она вскакивает и бросается ко мне. Самый нежный барабанщик во всей армии. Как этот Старлинг с тобой обращался, спрашиваю я. Он за весь путь не сказал ни слова, отвечает она. Не сказал ни слова? Только приказы отдавал – где сесть, где лечь. Про́клятая Богом, странная и больная душа, говорю я. Тут врывается сам Старлинг, топая так, что деревянный пол пружинит. Окидывает меня взглядом и достает револьвер. А ну, отойди от нее, говорит он, или я тебя пристрелю на месте, иуда поганый. Господи Исусе, Карлтон, не гони лошадей. Я ни слова против тебя не сказал.

Странным и мрачным шагом иду я в каптерку и получаю капральскую форму. Одеваюсь прямо там, среди стеллажей; писарь каптенармуса старается как может найти мой размер, который разве что на воробья налезет; он выдает мне ремень и прочее, а ботинки я оставляю свои. Не собираюсь я мучиться в армейских стандартных. В арсенале я получаю винтовку и револьвер. Когда заправляю рубашку и яйца в штаны, сам не знаю, что на меня находит. Годы спадают шелухой, и это будто опять мой первый день в казарме, с Джоном Коулом. В Сент-Луисе, тысячу лет назад. Но мысленным взором я вижу и Джона Коула в постели, с простреленным бедром. Вижу и мальчишку в лохмотьях, каким впервые встретил его под кустом в Миссури. От призраков Джона Коула у меня кружится голова. Я пытаюсь понять, не предаю ли этого человека – самого дорогого на свете для меня. Может, и предаю. Может, и предаю. Но еще я молюсь о том, для чего у меня даже имени нет, о неведомом, что сидит у меня в темных глубинах души.

Немецкий торговец весь день хлопотал, как навозная муха. Он должен отвести нас к месту встречи. Не знаю, что он сам будет с этого иметь. Он маленький, сердитый, лысый, в шляпе иностранного вида. Мне говорили, что он владеет акциями новой железнодорожной станции Ларами, выросшей в ста милях к югу отсюда, но я не верю. На нем белый костюм в полоску, не стиранный, верно, со времен Ноева потопа. Кто-то сказал, что его зовут Генри Сарджон, – как-то не очень по-немецки звучит. Как бы там ни было, мистер Сарджон явно любит табачок – у него постоянно мокрый пенистый шмат во рту. Говоря с майором, Сарджон все время отворачивается и сплевывает. До места встречи два дня пути верхом, и, насколько я вижу, мы не берем с собой пушку. В форте пять полков, укомплектованных доверху, потому что наше правительство до усрачки боится индейцев. В шестьдесят восьмом с ними заключили новый договор, но тут на эти земли стала наползать железная дорога. Я бы охотно проехался в компании пяти полков. Но Поймал-Коня-Первым допустил на ассамблею лишь две роты. Это двести человек, а в его племени, говорят, уже триста. Но майора это не волнует. Он намерен забрать свою дочь. Может, он думает – не важно, сколько солдат в поле. Он будет рад умереть. В это веришь, глядя на него, – такой у него вид, отчаявшийся и собранный. Как у человека, что стоит на высоком мосту и собирается прыгнуть. Его почти боишься. Старлинг Карлтон взгромоздился на большого серого коня. Сегодня самый холодный день в году, и Старлинг Карлтон, конечно, потеет. Пот стекает ему за ворот и застывает сосульками на бровях. Этот человек точно самая ненатуральная скотина во всем божьем свете. Мы едем в арьергарде, и Винона жмется к нам. Ты уверена? – все повторяю я. Ты уверена? Я живо уберусь отсюда и тебя прихвачу, дай только знак. Я уверена, говорит она и дарит мне улыбку. Я чертыхаюсь. Тебе что, не дали барабан ко всей этой одежке? Нет, не дали, отвечает она. И смеется. А я не смеюсь. Я не смеюсь. Если у меня еще осталось сердце, оно рвется на куски.

Я пытаюсь понять, что будет дальше. Винону вернут дяде и заберут обратно Ангел Нил. А что будет с Виноной потом? Они думают, она готова напялить индейские юбки и снова заговорить на языке сиу? Похоже, до нее попросту никому дела нет. Я знаю, что нет. Старлинг Карлтон обожает только своего майора и сделает все, чтобы ему угодить. Не сомневаюсь. Майор – самый справедливый человек из всех, кого я встречал, но он выпотрошен ножом скорби. Люди, которых я близко знал в былые дни, все еще служат в роте, и мне так странно, что я снова одет в синюю форму. Коротышка Сарджон едет впереди, подпрыгивая на спине мула. Будто знает, что делает. Знакомые холмы сейчас облачены в кружева и пушистые шали зимы. Даже в го́ре эта земля как будто утешает. Наверно, черная истина – в том, что это проходит через наши сердца.

Старлинг Карлтон теперь командует моей старой ротой, а мне надо делать, что положено капралу. Во главе роты А – странный желтолицый тип, капитан Соуэлл. Щеки у него словно выструганы из дерева, а на них растут бакенбарды «дандрири», как у рядового Уотчорна много лет назад. Вы бы решили, что у него справа и слева от носа торчит по терновому кусту. Старлинг Карлтон не расположен со мной беседовать, так что я у него ничего не спрашиваю. Он мне наверняка не доверяет, но я ничего такого не задумал – хочу только позаботиться, чтобы Винона была невредима. Ей теперь приказывают ехать рядом с майором, который сидит на отличной вороной кобыле. При виде ее понимаешь, что сам проехал через Небраску и Вайоминг на жалкой кляче. Шкура майоровой кобылы лоснится в серебристом волшебстве снежного света. Давно я не ехал верхом рядом с майором, и прежний бальзам верности вливается потоком мне в сердце. Я вдруг остро ощущаю скорбь от четырех или пяти потерь. Старые товарищи, что пали в былых битвах. Убийство миссис Нил, кроткой женщины. И где-то на заднем плане – другие дела. Зыбкие призраки моей семьи, давно умершей в Слайго. Слайго. Это слово я уже лет десять не произносил даже в тайных мыслях. Перед глазами проплывает запачканное платье матери. Погубленный смертью передник сестры. Худые холодные лица. Отец, вытянутый вдоль, – как мазок желтого масла. Пятно. Черный цилиндр смят, словно аккордеон. Временами понимаешь про себя, что неумен. Но, тоже временами, внезапный порыв ветерка разума прогоняет туман обыденных мыслей, и тогда на миг все видишь ясно – словно землю, которую очистили от сорняков огнем. Мы бредем наугад и называем это мудростью, но это не она. Говорят, что мы христиане и все прочее, но это не так. Говорят, что Бог поставил нас над зверями, но любой, кто жил на земле, знает, что это наглая ложь. В тот день мы едем, чтобы молчаливо осудить Поймал-Коня-Первым, назвав его убийцей. Но ведь это мы убили его жену и дочь. Первую Винону. И многих других его родичей. Нашу Винону вырвали с этих равнин. Мы взяли ее к себе, как родную дочь, но она нам не дочь. Что она такое теперь? Разрывается надвое. Вот она – одетая мальчишкой-барабанщиком из армии Соединенных Штатов – смеется легким смехом. Она до глубины души рада, что может утишить боль майора, потому что жена майора когда-то обошлась с ней по-доброму. Винона, королева этой потрясающей душу земли. Черт возьми, капралу нельзя плакать. А Джон Коул сейчас лежит дома, на нашей с ним кровати, и гадает, чем занят я. Не предал ли я его, не изменил ли своему честному слову? В жизни нужно не только хватать и делать. Иногда приходится и думать. Но у меня нету столько мозгов, чтобы все продумать как следует. На мое черное безумие начинает сыпать снег – большей частью черные провалы да ветер. Отряд едет вперед, немецкий шут в авангарде. Но самый главный шут здесь я.

Поймал-Коня-Первым показывается нам не сразу. Его парни ждут в дальнем конце глубокой лощины. Склоны поросли лесом – такие крутые, что удивительно, как это деревья там держатся. Темные хвойные рвутся к небу, как неподвижный огонь. Ближе к дну лощины – холодная стайка серебряных берез, как девушки на свадьбе. Сиу, мне кажется, изменились. Наряды больше не украшены перьями, а волосы будто парикмахер подстригал. Одеты они в чрезвычайно странный набор обносков белого человека – сплошные лохмотья. Здесь и там попадаются нагрудные пластины из тонкой стальной проволоки. Эти сиу не помогали нам в войне, и теперь их никто не любит. И все недавние дела тоже не добавили им популярности. Но майор сидит в седле прямо, вглядываясь – словно надеется увидеть дочь где-то рядом. Странная атмосфера окутывает нас – индейцев и солдат. Словно мы в мюзик-холле у мистера Нуна и сейчас начнется представление. Солдаты бегло переглядываются: никому не нравится блестящая обширная коллекция оружия в руках у индейцев. В том числе кинжалы и пистолеты. У этих индейцев какой-то такой вид, словно перед нами толпа бродяг. Никудышников. Их отцы владели всеми здешними землями, когда про нас тут и слыхом не слыхивали. А теперь по этой земле бродят сто тысяч ирландцев, китайцы, сбежавшие от жестоких императоров, и немцы, и голландцы, и уроженцы восточных штатов. Льются потоком, как бескрайнее стадо бизонов. Каждый, кто стоит перед нами, выглядит так, словно ему отвесили оплеуху. И не одну, а много, раз за разом. Темные лица щурятся из-под полей дешевых шляп. Бродяги – вот кто они такие на самом деле. Конченые люди. Так я думаю про себя. Тут из-за соседней рощицы выезжает Поймал-Коня-Первым. Я его уже много лет не видел. На нем военный головной убор с перьями и хорошая одежда. Должно быть, постарался особо ради важного дня. Лицо гордое и строгое, как у Иисуса в иерусалимском храме. Он едет на отличном, красивом коне и даже не старается сдержать его. Сарджон, оказывается, говорит на языке сиу. Он толкает какую-то речь. Майор в это время просто сидит в седле, благодушно и спокойно, словно парад на плацу принимает. Мне виден только его затылок. У него тоже форма почищена и вся как новенькая. Субалтерн как следует закрутил ему поля шляпы. Вероятно, спал на форме майора прошлую ночь, чтобы ее разгладить. Даже когда ряды индейцев слегка вздрагивают, расступаются немного и через этот проем выводят дочь майора, он не шевелится. Это осиное гнездо, и майор не намерен его ворошить.

Сарджон возвращается за Виноной, Старлинг Карлтон выходит вперед вместе с ней, и вот на полоске побитой морозом травы посередине обмен совершается. Поймал-Коня-Первым разворачивает своего жеребца и бьет его голыми пятками по бокам. Он, как солдат Конфедерации, бос. За ним трусит Винона. Индейцы текут прочь во внезапном единстве, словно воздух – толкающий их потоп. Вот Ангел Нил. Ей лет восемь-девять, не больше. Горящий лес и маленькая девочка. Она одета как молодая скво племени сиу. Майор пришпоривает коня и наклоняется к дочери. Хватает ее, как плохо перевязанный сверток, и забрасывает в седло, себе за спину. Все, кто хочет, могут слышать ее рыдания. Мы все как один разворачиваемся и едем назад.

Глава двадцатая

В крови бывает старая печаль, уже ставшая второй натурой, и новая печаль, наполняющая безумием палаты рассудка. В моих палатах сейчас ярится хаос. Я покидаю Винону. Я думаю о том, что не смогу больше взглянуть в глаза Джону Коулу. Как я найду слова, чтобы рассказать ему? Если у тебя только нули, то, как ни складывай, единицу все равно не получишь. Этим вечером мы делаем привал – уже на полпути назад. Для офицеров ставят палатку, и она скоро наполняется светом ламп. Вокруг тянутся холодные черные равнины, и часовые тихо выпевают свои песни, словно приглушенные парящей над ними ночью из погашенных и непогашенных звезд. Отряды ложатся на ночлег – они по-человечески довольны. Сделано великое дело, спасено сердце их майора. Я вижу, как майор делает какие-то пометки на картах, а дочь сидит рядом. На складном походном столике – бокал вина, и свет играет в нем, словно рубин завис в воздухе. Время от времени майор взглядывает на дочь. Я рад, что вижу это. Но в голове у меня ярится хаос.

Мы уже два дня как вернулись в форт. Майор отослал дочь на сто миль к югу, в новый город при железной дороге, под охраной молодого лейтенанта и двух рядовых. Они будут сопровождать девочку всю дорогу до Бостона, а там передадут под крыло родни с материнской стороны. Ходят слухи, что майор намерен подать в отставку и переодеться в штатское. Наверно, ему надоели умученные суп-лимированные овощи. Что намерен делать я – разрази меня гром, не знаю. Я послал телеграмму с молодым лейтенантом, чтобы он отправил ее Джону Коулу. «Задержался делам тчк жди новостей тчк винона безопасности тчк». Три вранья за семьдесят пять центов.

Старлинг Карлтон теперь высокопоставленный офицер, так что поймать его непросто. В роте есть парень по имени Поулсон, капрал, как и я, родом из Джексона. Он из тех самых «прихвостней северян», воевал за Союз. Хороший мальчик с копной рыжих волос, такой густой, что фуражка на голове еле держится. Франтом его не назвать, но он честный парень. Субалтернам у капитана Соуэлла живется легко. Он религиозен и не любит божбы и ругани, так что разговаривать с ним порой бывает непросто. Я пытаюсь нащупать путь. Увидеть, куда идти. У майора Нила лицо все красное, и солдаты говорят, что он частенько упивается до потери рассудка. Наверно, ищет лекарство в бутылке. Он получил обратно свою дочь, но еще он получил две могилы, что день ото дня подтачивают его волю. Форт за эти годы разросся. В нем полно жен, полковых шлюх, опустившихся индейцев. Тысячи коней и конюхов. Армия по-прежнему держит разведчиков-кроу, и они отличные ребята. Сегодня вечером я отправляюсь выпить с ними – выведать, не знают ли они чего. Дружелюбные, спокойные парни. Весь вечер напролет они только шутят. Рассказывают анекдоты – длинные, закрученные, на смеси английского и кроу. Я не очень понимал, о чем идет речь. Но я понял, что про Винону они ничего не знают.

Еще день спустя я слоняюсь по лагерю, и вдруг что-то начинает происходить. Целых четыре полка поднимают и приводят в готовность. Только что отдыхали, а теперь все в строю. Роты собраны, кони бьют копытами и фыркают. Полки поведет майор, потому что полковник в отъезде, в Сан-Франциско. Так сказал Поулсон. Но куда мы, спрашиваю я. Никто не знает, отвечает он, приказы получим позже. Только один полк остается – оборонять крепость. Все остальные валят из ворот. Шеренга за шеренгой кавалеристов. Синяя змея в одну восьмую мили длиной. У нас пять новых орудий Гатлинга и целая батарея наполеоновских двенадцатифунтовок. Но погода стоит неподходящая для военных действий. Земля твердая и голая, и травы нет даже на равнинах. Должно быть, сделаем быструю вылазку и вернемся. Но точно никто не знает. Еще хуже то, что крысообразный немец Генри Сарджон до сих пор с нами. Он явно о чем-то страдает – едет, глядя в землю. Поулсон говорит, что майор не любит Сарджона, а я говорю, что его и мать родная, пожалуй, любила скрепя сердце. Мы едем точно тем же путем, что и раньше, и я не знаю, радоваться этому или бояться. Похоже, мы скоро снова увидим те же сосны и березы в том же овраге. Спускается ночь, но майор гонит нас вперед. Мы следуем своим путем под холодными звездами. Я пытаюсь что-то вытянуть из Поулсона, но он ничего не знает. Надо снова попытать счастья со Старлингом. Подъезжаю к нему. Эй, Старлинг, куда это мы едем? Ни слова в ответ. Он только смотрит вперед, но все же не удержался и метнул взгляд в мою сторону. Кое-как взошла робкая тусклая луна. Как лампа, в которой керосин на исходе. С первыми перстами восхода мы как раз подъехали к той самой V-образной лощине, что и в прошлый раз. Въезжаем через проход в верхней части. Дальше – склон из серого камня и крапчатый снег. На средней дистанции от нас – ручеек, изо всех сил ловящий лучи солнца. Ниже ручейка лежит палаточная деревня, где живет Поймал-Коня-Первым. Что все это значит, во имя долготерпеливого и многомилостивого Господа?

Поймал-Коня-Первым, видно, готовится к заключению договора, поскольку над городком реет флаг янки. Он привязан к верху самого большого типи посреди деревни. В нашем войске начинается шевеление, ряды сплетаются и расплетаются. Очень скоро пушки и «гатлинги» уже стоят на позициях. Мы едва ли в двухстах футах, и если артиллеристы выстрелят, то уж ни за что не промахнутся. Винона, Винона! Должно быть, она там, в этом чертовом шатре. Майор отдал приказы, капитаны командуют ротами, и все встают по местам. Мы видим, как индейцы ходят по лагерю, скво разводят первые утренние костры. Кое-кто встает и смотрит на нас через расселину. Они, похоже, сильно удивлены – не меньше моего. Судя по количеству викиапов и типи, в лагере человек пятьсот. От ручейка бесшумно поднимается дымка. Дальше склон идет вверх, к лесу, потом – темно-зеленые просторы леса, и за ними – нагромождение высоких черных гор с шевелюрами снега на макушках. Тишина расползается по нашему войску, и по деревне, и по лесу, и по горам. Все Божье творение в растерянности и не знает, что сказать. Вот рядом возникает Поулсон и косится на меня. Вдоль строя едет майор Нил. Он выкрикивает приказ, повторяясь перед каждой полусотней солдат. Тут из деревни выбегают человек двадцать воинов и несутся к нам. Они даже не вооружены. Просто бегут. Поймал-Коня-Первым бежит впереди. Он снял флаг с типи и теперь бежит с ним. Размахивает, будто хочет сказать какое-то слово. Майор Нил как раз дошел до нас. Вперед, солдаты, говорит он. Не оставляйте в живых ни единой души. Чтобы трава не росла. Убивайте всех. Но таких слов нет в лексиконе майора.

Тут выезжает вперед капитан Соуэлл и начинает спорить с вышестоящим офицером. Солдату невыносимо на такое смотреть. Битва – это и так тяжело, не хватало еще, чтобы командиры друг на друга орали. Все солдаты, четыре тысячи или около того, глядят на них потрясенно. Поймал-Коня-Первым добегает до края армии. Он тоже кричит, и майор кричит на капитана Соуэлла. Что отвечает капитан, мы не слышим.

Все войско будто вздрагивает от решимости. Мы видим других воинов – они бегут по деревне с ружьями. Мы видим, как женщины и дети начинают уходить из деревни задворками. Скво клубятся и гомонят. Их вопли и визг доносятся до нас. Капитану Соуэллу ничего не остается делать, как вернуться к своей роте. «Гатлинги» начинают стрелять в дальних женщин. Мы видим, как они падают – словно где-то в ином мире. Двенадцатифунтовки открывают огонь, и десяток снарядов, тоже с визгом, летит и взрывается в деревне. Теперь солдаты начинают делать, что им было велено. Если велено устроить ад, кто-то должен выполнить приказ. А не то как бы самим не умереть. Вот Поймал-Коня-Первым заколебался. Он зовет воинов обратно и сам бежит назад. Бегает он хорошо, как молодой. Ноги мощно топчут полынь. Майор поднимает «энфилд», целится и стреляет. Великий Поймал-Коня-Первым падает – его убила растерянность. Никого не оставляйте в живых, снова кричит майор. Убейте их всех. И мы несемся по склону вниз, как тот давний речной потоп.

Кто объяснит, отчего приключился этот день? Уж точно не Томас Макналти. Видно, то, что делает людей дикарями, вселилось тогда и в наших солдат. Знакомых мне с незапамятных времен – и тех, кого я знал лишь несколько дней. Несутся на деревню, как стая койотов. Воины бегут за ружьями и выскакивают из вигвамов уже вооруженные. Женщины кричат и зовут. Солдаты орут как демоны. Стреляют и стреляют. Старлинг Карлтон – в авангарде своей роты, указывает саблей на врага. Лицо красное, как рана. Он весь подобрался, тело напряжено и опасно. Он сосредоточенно танцует смертоносный танец. И повсюду – сила, мощь и ужас. Даже в сердце каждого солдата. Страх перед гибелью и страх, что выстрелишь не первым. Пуля войдет в мягкое тело. Убейте их всех. Неслыханный приказ. Я бегу со всеми и, добравшись до типи, спрыгиваю с коня. Понятия не имею, что мне делать, и пробиваюсь в середину. Молюсь душе Красавчика Джона Коула, чтобы Винона оказалась там. Если ее там нет, мне нет искупления. Я бегу меж типи и ощущаю странную легкость. Как будто у меня скорости прибавилось – я сроду так быстро не бегал. Вот я уже у пестрого вигвама вождя и влетаю внутрь. Он больше, чем кажется снаружи, и в него втекает первый холодный свет утра. Тут на мне кто-то повисает. В вигваме с десяток скво, но та, что висит на мне, – это Винона. Боже милосердный, говорю я, никуда не девайся. Нам надо отсюда выбираться. Томас, говорит она, пожалуйста, спаси меня. Я все сделаю, что могу. Я даже не смотрю на всех остальных женщин. Им я никак не помогу. Они пятятся на меня с открытыми пустыми лицами беды. Вокруг трещат выстрелы, визжат и ругаются пули. Пули пролетают вигвам насквозь. Я здесь всего две секунды или около того, а две-три скво уже упали. Это родня Виноны, и мой мозг охватывает пламя. Мне что-то сжимает горло – это любовь. Не к ним, а к ней. Мне все равно, что она не моя дочь; все, что я знаю, – это огонь в сердце.

Я выбираюсь из вигвама, прикрывая Винону своим телом. Но куда теперь – не знаю, хоть жгите меня в Божьем аду. Может, рискнуть и взобраться назад по склону. Туда, где «гатлинги». К счастью для меня, Винона все еще в армейской форме. Меня это удивляет, но сейчас я равно готов принять помощь от Бога или дьявола. В отряде ехали два мальчика-барабанщика на пони, но, кажется, ни один из них не пошел с нами вниз. Это вроде как не всамделишная атака. Но может быть, то, что Винона осталась в форме, нас спасет. Даже если флаг не спас. Бог свидетель, солдаты не любят стрелять в синюю форму. Мы уже почти выбрались из деревни. Пальба и драка в разгаре. Трупов и живых уже, пожалуй, поровну. Я не то чтобы их считаю, но вижу все, что творится вокруг, – словно у меня сотня глаз. Солдаты прорвались насквозь, рубя саблями и паля во все стороны. Ни один солдат не лежит убитым или раненым. Теперь многие уже спешились и убивают из пистолетов и саблями. Почему воины индейцев не стреляли в ответ? Может, у них пуль не осталось, черт их дери. Может, и вообще не было. Я по-черному ругаюсь про себя и молю, чтобы это была моя последняя битва. Только бы увести отсюда Винону. Вот толстяк Старлинг Карлтон – он стоит в пяти футах от нас. Капитан, говорю я, помогите нам, пожалуйста, очень вас прошу. Это дочь Джона Коула. Никакая она ему не дочь, рычит Старлинг. Старлинг, это его дочь, и я прошу тебя, иди с нами и помоги мне. Томас Макналти, ты что, не понимаешь? Теперь уже не те времена. Мы должны выполнять приказ. Нам было приказано убить всех и никого не оставлять в живых. Но это же Винона, ты же знаешь Винону. Это скво, и ничего больше. Ты что, капрал, не знаешь? Они убили миссис Нил. Они убили ее дочь. Отойди, Томас, я сейчас погашу ее жизнь. У нас приказ, и, черт подери, мы его выполним. Его тело кажется огромным, разбухшим. Он словно гадюка, готовая к броску. Потеет, будто библейский потоп с него льется. Ной, где твой ковчег? Старина Старлинг решил утопить весь мир. Я же люблю этого человека. Мы с ним вместе прошли через тысячу боен. Вот он поднимает свою гордость – блестящий «смит-вессон». К поясу у Старлинга прицеплен красавец «спенсер». Значит, его мечта сбылась. Старлинг Карлтон – ничто, и он же – весь мир. Каждая душа – Божье творение. Он поднимает сверкающий револьвер. Сейчас он выстрелит. Я вижу. Бог свидетель, я вытаскиваю саблю, как доктор выдирает занозу, и она пересекает небольшое расстояние в три фута, и половина лезвия встречается с большим лицом Старлинга и входит в него, все глубже и глубже, пока у него не выпучиваются глаза, он даже выстрелить не успел, и вот он падает, мой старый безумный друг. И я проталкиваюсь мимо него и не оглядываюсь назад, только по сторонам озираюсь безумными, как у него, глазами, чтобы увидеть, не покушается ли на Винону еще какой аспид или убийца.

Мы бежим как можем между вигвамов и вырываемся на простор, на примороженную траву. Я ищу глазами своего коня, но он, должно быть, свалил отсюда к черту, и я его не виню. Нам нужно добраться до верхней части склона, выше батареи. Эта далекая цель мне сейчас кажется домом. Я держу Винону за руку, и мы бежим – два солдата. Правду сказать, она ненамного ниже меня ростом. Если до нас сейчас и долетают какие пули, то лишь редкие, шальные. Никто из индейцев уже не стреляет. Ни единый человек. На подходе к «гатлингам» лежит Поймал-Коня-Первым, мертвый. Убийца миссис Нил и Хефцибы, заплативший за их смерть такую невероятную цену. Какое милосердие в этом или у Господа, я не могу вам сказать. Никакого.

Похоже, в этот день все дьяволы вырвались из ада. Убивайте всех. Никого не оставляйте в живых. Убили всех. Не оставили никого, кто мог бы рассказать. Четыреста семьдесят душ. А когда солдаты закончили убивать, то принялись кромсать. Они вырезали у женщин пёзды и натягивали себе на шляпы. Отрезали яички у мальчиков – на кисеты для табака. Отрубали головы, руки, ноги, чтоб никому уже не гулять по небесным охотничьим угодьям. Солдаты возвращались вверх по холму, перемазанные кровью и кишками. Облепленные щупальцами жил. Счастливые, как бесы, проделавшие бесовскую работу. Они перекрикивались, пьяные от счастья. Окропленные кровью на бойне славы. Я сроду не слыхал такого странного смеха. Громкого, вышиной с гору, шириной с небо. Они хлопали друг друга по спинам. Слова такие черные, черней засохшей крови. Ни капельки сожалений. Восторг, жизнь хороша. Отличная бойня. Бодрость и полнота жизни. Сила и радость сердца. Высший момент солдата. День праведного воздаяния.

Однако в последующие дни, пока мы возвращались назад, была лишь глубокая усталость и странная тишина. Мулы старательно тащили пушки. Погонщики нахлестывали мулов. Солдаты устало ехали за ними на отысканных конях. Коню достаточно было попасть копытом в сусличью нору и споткнуться – и солдат валился с седла, как новобранец. Солдаты даже молиться про себя уже не могли. И на привале им кусок не лез в горло. Убийство вредит сердцу и грязнит душу. Капитан Соуэлл с виду зол, как Зевс, и ему тошно, как больному псу. Он ни с кем не говорил, и с ним – никто.

Молчал и еще один человек – Винона. Я не отпускал ее от себя ни на шаг. Не доверял никому. Вокруг нас убили ее народ. Стерли, как стирают проволочной щеткой засохшую грязь и кровь с солдатского мундира. Щеткой непонятной и неумолимой ненависти. Даже майор. Все равно как если бы солдаты напали на мою семью в Слайго и стали из моих родных вырезать куски. Когда в древности Кромвель явился в Ирландию, он сказал, что никого не оставит в живых. Сказал, что ирландцы – крысы и дьяволы. Вычистить страну, освободить место для хороших людей. Сотворить рай. Надо думать, сейчас мы творим такой рай в Америке. Наверно, странно, что в этом занято так много ирландцев. Но ведь так устроен мир. Не бывает праведных народов. Винона – единственная душа, не брошенная в общий костер. Она видела худшее, что только бывает, – и сейчас, и раньше. И поэтому теперь она молчит – и рядом с ее молчанием тишина зимы подобна лязгу. Наверно, в ней не осталось слов. Я должен держать ее при себе. Вернуться к Джону Коулу и держать ее при себе. Я спрашиваю ее в лоб, чего она от меня хочет – что я должен сделать. Спрашиваю три раза, ответа нет. Пробую в четвертый раз. Теннесси, Теннесси, говорит она.

Глава двадцать первая

На открытых равнинах идет снег, укрывая толстым белым одеялом место бойни – в двух днях езды к северу. Укрывая мертвых сиу до весны. Нескольких убитых солдат мы взяли с собой еще до снега, и похоронная команда упокоила их на кладбище. Волынщики выдули свои морозные мелодии. Холод зажимает тисками и нагорья, и долины – тиски у него прочней железа. Останавливает напор деревьев и заставляет умолкнуть ручьи. Загоняет медведей в берлоги, надо думать. Об это время из земель подальше – из Монтаны – придут, может быть, белые волки, песцы, а может, даже белые медведи. След, ведущий на юго-восток, исчез, и с ним – все оставленные человеком царапины и ссадины. Это еще не мир, поскольку бури бешено топчут землю, а в небе словно кузню открыли, судя по вспышкам и грохоту. Но это и не наша яростная война.

Форт полон слухов. Я не могу уехать, пока майор не аннулирует мой контракт. Так что Винона пока живет у майора в холодных покоях, где не осталось ничего дорогого его сердцу. Мне кажется, он считает, что все-таки должен защитить ее. Она снимает одежду барабанщика и снова облачается в свое дорожное платье. Майор говорит ей взять любые вещи его покойной жены, какие подойдут по размеру, – ему ничего из этого теперь не нужно. Он говорит это, не выказывая печали, и от этого моя душа становится печальней морды бульдога. Все это дело очень несчастное и странное. Потом из Калифорнии возвращается полковник, и все становится еще странней. Оказывается, капитан Сайлас Соуэлл – его зять, так что полковник к нему прислушивается. Капитан Соуэлл до сих пор зол – красная маска ярости. Гарри Сарджон тоже зол, что его репутация в глазах индейцев погублена. Похоже, они будут злиться все вместе. Все это я узнаю от своего друга Поулсона. Слухи, слухи ураганом ходят по форту. Мне не терпится сесть в дилижанс и уехать в новый город. Дилижанс останавливается прямо у ворот – шесть бодрых лошадок и разбитая карета. Армия держит дорогу свободной – это хорошо. Армии нужно беспрепятственно возить запасы с железнодорожных складов. Похоже, к зиме нас тут занесет и зима будет долгой. Тут вопреки всяким ожиданиям арестовывают майора. Капитан Соуэлл говорит, что майор спятил там, в индейской деревне, и недопустимо превысил полномочия. Выместил на сиу свою скорбь. Сиу как раз готовились к заключению нового мирного договора, о чем говорил поднятый ими флаг. Поймал-Коня-Первым должен был прибыть в Вашингтон вместе с другими вождями с равнин. Теперь заключение договора возмутительным образом поставлено под угрозу. Да, это так. Деяние майора было убийством, это святая правда. Ему никто не приказывал так поступать, кроме собственного горя, и это вполне вероятно.

Странный поворот, который приняли слухи, также вплел в общую историю Старлинга Карлтона. Храброго вояку нашли мертвым, и Гарри Сарджон говорит, что видел своими глазами, как его убил солдат. Саблей. Он не kennt[8] этого солдата, но опознает его в лицо, может быть. Я, вообще-то, не видел Сарджона нигде поблизости. Но он проныра, это точно. Насчет сабли-то он верно говорит, разрази его Господь. Мог бы и обрадоваться, что я защищал индейскую девушку, – ведь другие его жалобы касались обиды, нанесенной индейцам. В общем, нас должны выстроить на плацу. Конечно, Сарджон там увидит много разных лиц. Но я решаю не рисковать. Я должен вывезти отсюда Винону, должен. Так что я отправляюсь к лагерному брадобрею – хороший человек, знакомый мне еще с прежних времен, звать его Джордж Вашингтон Бейли. Он черный, и лучшего брадобрея еще свет не видал. Я попросил его выбрить меня очень чисто, как ему и раньше приходилось делать, сбрить все до единого волоска. Волосы я ношу на манер, называемый «южная длина», то есть ровно настолько длинные, чтобы не возмущать окружающих. Затем я иду по мрачному, исхлестанному ветрами форту поднимать Винону. Дилижанс отправляется в четыре. У нас осталось два часа. Я даже не иду за своими походными вещами, бросаю коня и седло. Винона тоже. Видно, теперь армия заберет наших лошадок. Прощайте. У нас есть деньги, чтобы добраться домой, – это уже половина дела. Я пробираюсь в апартаменты майора через заднюю дверь. Он сам теперь квартирует в другом месте, под замком. Наверно, во всем, даже в несчастье, свои светлые стороны. В голове крутятся дурацкие мысли – про то, как будут хоронить Старлинга Карлтона: то-то большую могилу придется копать. Я никогда в жизни не желал этому подлецу смерти, а теперь вышло, что я сам его убил. Мелочь посреди того дня, полного смерти.

У майора в комнатах тихо и холодно – Винона ни печку не затопила, ничего. Я говорю ей, что мы наконец уезжаем, но сначала мне нужно найти платье, а потом она должна будет мне помочь накраситься. Винона знает, где спальня майора, и мы идем туда – это все равно что влезть в чужой склеп на кладбище. Я нисколько не желаю этого делать, но нужда заставляет. Все вещи миссис Нил на месте, не убраны. В модном гардеробе висит ряд платьев. У меня такое чувство, что мы сдираем эти платья с ее мертвого тела. Я снимаю платье с вешалки и, господи прости, собираюсь найти себе чулки. В панталонах и прочей чертовой дряни я не нуждаюсь, потому как платье длинное, но все равно беру их. Я не обкрадываю бедную миссис Нил – ее ведь, по правде, уже нет. Потом я стягиваю волосы в пучок на затылке, и мы выбираем шляпку попроще среди целого птичника модных причуд. Натягиваю шляпку. Ежеминутно чувствую себя вором. До чего, черт возьми, докатилась моя жизнь, что приходится обирать мертвых? Надо сказать, я вижу, что Винона думает об этом по-другому. Она к миссис Нил относилась хорошо – может, даже любила ее. Наверно, для Виноны платье миссис Нил – это как памятка от ее души. Винона сажает меня у туалетного столика и принимается за работу. Как в театре в Гранд-Рапидс перед спектаклем, но мы точно не в Гранд-Рапидс. Она замазывает мне лицо, подводит глаза сурьмой, красит губы, в сомнении смотрит на меня и все щедро посыпает пудрой. Теперь я похож на шлюху, что дает по-быстрому за десять центов. Огни рампы нас не выручат, так что краситься надо хорошо. Винона стирает сурьму, и становится похоже, что мой альфонс подбил мне оба глаза. Но это не важно. Винона приглушает яркость помады. Похоже, мы готовы – то есть готовей уже все равно не будем. Я запихиваю барахло в саквояж и вынужденно краду у майора бритву. Не знаю, сколько времени займет путешествие таким новомодным способом, но мне никак нельзя превращаться в бородатую даму.

Снаружи большое тяжелое небо нависло и грозит снегом. Огромная черная туча лежит прямо на крышах. В гарнизон как раз входит отряд, лязгая по мерзлой земле. Эти ребята явно провели в седле несколько дней – вид у них усталый, измотанный. Но они подтянуты и вроде как ухоженны. Мне вдруг приходит в голову, что в этой работе есть какое-то безумное благородство, – я никогда не думал о ней именно такими словами. Не явно. Во мне вскипает любовь к ним, бурлит, словно форель бьет в реке хвостом, идя на нерест. Они отдали этой работе свою красоту и юность. Солдатам платят жестяными обрезками. Так раньше было, так и теперь. Они выезжают на бой с хаосом, и никакие отсветы славы на них не ложатся. Первый лейтенант, едущий во главе отряда, отдает мне честь, и я чуть не вскидываю руку в ответ, разрази меня гром. Рука остается в муфте. Да, я еще и муфту и шубу украл вдобавок ко всему прочему. Винона взяла что-то вроде плаща – в нем, видно, дочь ходила. Он на ней плохо сидит, руки торчат из рукавов, но холод – злобная тварь. Мы выходим в ворота – часовой тоже встает во фрунт и отдает честь. Он не то чтобы узнал меня, но, наверно, думает, что любую женщину следует поприветствовать. Я потею хуже Старлинга. Дилижанс уже стоит у ворот – не такой уж роскошный, просто крытая повозка. Внутри уже кучка пассажиров. Кучер не пускает Винону внутрь, и она лезет на крышу, а я с ней. Платье просто опасно, если карабкаешься на верхотуру. Вы можете ехать внутри, мадам, говорит кучер. Только этой скво нельзя. Ничего-ничего, говорю я, я посижу наверху. Теперь я вижу рыщущих повсюду капралов. Как будто я перепил плохого виски и теперь у меня кошмары. Форт просто кишит капралами. Это ищейки, я клянусь. Надо полагать, все ищут убийцу Старлинга Карлтона. Я устремляю глаза вперед. Ну давай уже, трогай свой чертов дилижанс. Огромную тучу прорывает, и снег устремляется потоком вниз. Он закручивается винтом. Дилижанс рывком трогается, и моя прежняя жизнь – побудки, вши, сабли – исчезает за спиной.

Зверски неприятно, когда тебя сто миль подряд швыряет из стороны в сторону. Можно слезть на привале – перекусить, – но вскоре приходится лезть обратно и снова трястись по ухабам. Тебя трясет и швыряет, и наконец желудок начинает бунтовать и съеденные селедки вырываются обратно на сладкий воздух Вайоминга. Трое других бедолаг, что сидят с нами наверху, уже беззвучно воют – так им худо. Один работает на каких-то старателей – он проверял, нет ли золота на дальних холмах. Удачи тебе, скоро попадешь к индейцам в котел. Другой – индейский разведчик, я его узнал – он попал в программу так называемого перемещения. Винона, стуча зубами, беседует с ним на своем языке. Я спрашиваю, о чем они говорят, и она отвечает, что о снеге. Вы с ним говорите о погоде? – переспрашиваю я. Да, сэр, отвечает она.

На станции большой поезд дымит и разводит пары. Он как живое существо. У него внутри – постоянный взрыв. Огромное, длинное, мускулистое тело, и четверо крепких мужчин кидают уголь в топку. Есть на что посмотреть. Этот паровоз потащит на восток четыре вагона, и говорят, что он пойдет во всю мочь. Легкий снежок вскипает на обшивке котла. Хотел бы я что-нибудь хорошее сказать о вагоне третьего класса, но там зверски холодно и сыро, и мы с Виноной жмемся друг к другу, как кошки. Мы не можем сдвинуться ни на дюйм, поскольку другие пассажиры, кажется, все свое имение с собой везут. Кто-то даже козла прихватил, а козла, как известно, узнают по запаху. Рядом со мной сидит кто-то в кошмарной куче пальто. Я бы не мог сказать, какого размера это бездыханное тело, – так оно закутано. В Ларами мы купили каких-то пирожков и пакет ихнего знаменитого кукурузного хлеба. Знаменитого тем, что от него кишки узлом завязываются. Нам сказано, что остановок будет сотня или около того, но поезд летит что твой танцор, даром что так тяжел. Спереди на нем приделан снегоочиститель, и он взрезает снег, как нос корабля в кипящей пене. Снег взлетает, струится назад, по крышам, и влетает к нам в незастекленные окна – брат сажи и сестра удушливого дыма. Такова, видно, эта новомодная роскошь. Мы летим – на коне этот путь занял бы долгие утомительные часы, но поезд несется, как перепуганный бизон. Через два-три дня мы увидим Сент-Луис. Мы движемся так быстро, что кажется, оставили рассудок где-то позади и вперед летят лишь наши избитые тела. Нас тошнит и морозит. Будь у нас деньги на проезд в первом классе – клянусь Богом, мы бы купили туда билет, даже если бы это были наши последние в жизни доллары. На пронизанных дрожью остановках мы покупаем еду, а огромный паровоз пьет, лязгает и трясется. Эта лошадка – самый мужественный зверь, точно вам говорю. Мы с Виноной коротаем мили за болтовней. Она больше всего на свете хочет быть с Джоном Коулом. Да, в нем есть что-то успокаивающее, это точно. Для меня, после всех этих долгих лет, он как святыня. Я никогда не думаю о нем плохо – просто не могу. Я даже не знаю доподлинно его характер. Он для меня вечный незнакомец, и я этим счастлив.

Каждый день мы находим укромный уголок, и я орудую бритвой. Я забыл взять ремень, и бритва помаленьку тупится. Теперь у меня все лицо покрыто штрихами порезов, словно я болею желтой лихорадкой. Винона меня умело гримирует. Безумное дело: мне холодно, мокро, все болит, но я счастлив, потому что мы удаляемся от Смерти. Так мне кажется. Винона тоже чуть приоткрылась, снова начала смеяться. Она еще девочка, ей положено смеяться все время. Ей положено играть – если она еще не слишком взрослая для этого. Но она определенно ведет себя как взрослая дама и знает, как это делается. Мы с ней как мать и дочь – такую роль мы и разыгрываем. Я возношу хвалу за это. Может, где-то в самых глубинах души я верю собственному обману. Как-то так. Я чувствую себя женщиной в большей степени, чем когда-либо ощущал себя мужчиной, даром что бо́льшую часть жизни я был солдатом и сражался. Может, те индейцы в женских платьях показали мне путь. Они могли облачиться в мужские штаны и пойти воевать. Это в тебе просто есть, и ты не можешь уже сказать, что этого нету. Может, я принял на себя судьбу своей сестры, когда – в незапамятные времена – увидел ее мертвой. Неподвижна, как обрывок водоросли. Торчащие тонкие ноги. Изодранный фартучек. Я никогда не видел такого и не подозревал, что на свете бывает такое страдание. Это была истина и всегда будет истиной. Но может, сестра заползла в меня и угнездилась. Это как огромное утешение, как мешки золота в подарок. Кажется, сердце у меня бьется медленно. Наверно, «почему» темно, как преисподняя, но я лишь свидетельствую все как есть. Я спокоен как женщина и напряжен как мужчина. Мне-мужчине переломали руки и ноги, и на мне-женщине все зажило как новое. Я ложусь спать с душой женщины и встаю с ней же. Я не предвижу времени, когда будет по-другому. Может, я родился мужчиной и постепенно перерос в женщину. Может, мальчик, которого встретил Джон Коул, уже был девочкой. Сам-то Джон Коул точно девочкой не был. Может, то огромный грех, величиной с гору. Я не читал, что про это сказано в Библии. Может, рука человеческая еще не написала правду об этом. Я сам никогда не слыхал о таких делах, кроме как в театре, от других актеров. У мистера Нуна каждый был тем, кем казался. Актерство – это не фокус, не тайный обман. Это странная магия, которая меняет то, что есть. Думаешь по-новому и сам становишься чем-то новым. Я знаю только, что, пока мы неслись в поезде и Винона прикорнула у меня на груди, я был самой натуральной обыкновенной женщиной. У себя в голове, продуваемой ветром. Пускай грудь эта и состояла из двух заткнутых за пазуху армейских носков.

Вот мы уже в Сент-Луисе и видим, как он переменился с прежних времен. Огромные портовые склады вышиной с гору. Все вольноотпущенные рабы собрались сюда, как выводок душ, и все лица, что видишь у реки, – черные, коричневые, желтые. Нет ни одного места, которого не коснулась бы их работа. Они таскают, кантуют и стропалят. Но выглядят уже не как рабы. Их десятник – черный, и командный рев вырывается из черных легких. И прежних кнутов больше нет. Уж не знаю, но мне кажется, так лучше. Но все-таки ни одного индейского лица мы с Виноной не видим. Мы не задерживаемся, чтобы отыскать червоточину в этом новом процветании. Нет, мы проносимся по городу, и что-то в нем есть неплохое, хотя, по всей правде, Сент-Луис обнищал из-за прошедшей войны, там и сям еще стоят разбитые снарядами дома, хоть и строительство в городе идет. У меня такое чувство, что здесь соприкасаются два мира. Американец ли я? Не знаю. Мы с Виноной занимаем свои места в отсеке пятого класса вместе с другой нечистой публикой. Путешествовать по реке – сплошное удовольствие. Старушка Миссисипи по большей части покладиста, и шкурка у нее ровная и мягкая. Что-то очень старое и все же такое юное. Река никогда не покрывается морщинами, разве в шторма. Нам выпадает хорошая погода, хоть леса вдоль реки и скованы льдом, по берегам тянутся бесконечные мили белых листьев-фестонов. Лианы оплетают замершие деревья, изморозь обертывает их, и уже начинаешь думать, что в этом лесу водятся ледяные змеи. Потом начинаются огромные просторы ферм и хлопковых полей в ожидании заблудшего солнца и земля под табак, расчищенная огнем. Эти небеса, которые Господь охотно показывает и не может не приукрасить роскошным бледным светом. Хоть я и озираюсь по-прежнему, боясь, что за нами следят, но не могу не найти утешение в этих мощных водах.

Моя милая Винона исцеляется от ужасного зрелища бойни, снова начинает разговаривать – теперь она как цветок, что своей красой посрамит и весну. Знаменитый цветок, который, видно, распускается в морозы. Прелестное дитя с ароматным дыханием, ее руки и ноги благоухают любовью и красотой. Я думаю, ей, моей дочери, пятнадцать лет, но кто скажет. Я зову ее так, хоть и знаю, что она мне никакая не дочь. Ну хорошо, скажем, приемная дочь, подопечная, плод странного, запрятанного глубоко в душе инстинкта, который даже от несправедливости урывает себе крупицу любви. Ее ладони как две карты родной земли – линии старыми тропами тянутся к дому. Ее прекрасные мягкие руки с изящными пальцами. Ее прикосновения, подобные правдивым словам. Дочь, которая мне не дочь, но которой я как могу стараюсь быть матерью. Разве не это – моя задача в сей юдоли, где подстерегает ненасытная смерть? Наверно, так. Не иначе. Грудь у меня раздувается от безумной гордости, что я возвращаю Винону домой. Мы отбили телеграмму из Сент-Луиса, что едем, – после того, как мы достигли реки, я уже не решался подавать знаки. Так и вижу Джона Коула – как он получил весть и стоит с трепещущим сердцем, надеясь на приезд Виноны. На крыльце, вглядываясь в даль – не летят ли домой две пташки. Часть пути из Мемфиса нам предстоит проделать пешком – есть перегоны, где дилижанс не ходит. Но мы будем идти вперед, разглядывая фермы и зная, что с каждым шагом становимся все ближе и ближе к дому. Какие бы опасности и ловушки нас ни подстерегали, мы достигнем момента будущей встречи. Так думал я про себя. Широкая река скользила назад под плоским днищем парохода. Хоровое пение пассажиров и молчание карточных игроков. Всю работу на пароходе исполняли чернокожие, словно везли избранные белые души в рай. Момент, когда что-то остановилось, зависло в воздухе. Сладостный путь по реке.

Добрались до Мемфиса. Я знаю, что моя одежда страшно воняет. Панталоны пропитаны мочой и калом. Ничего не поделаешь. Но мы ночуем на постоялом дворе, моемся, а на следующее утро, собираясь снова в путь, чувствуем, как вши выползают обратно на чистое тело. Ночью они прятались в швах нашего платья, а теперь, словно эмигранты по старой Орегонской тропе, ползут по странной Америке наших тел.

Долгий холодный путь до Париса. Вот уже ферма виднеется вдалеке. И мы в объятиях Джона Коула.

Глава двадцать вторая

Это Джон Коул говорит Розали и Теннисону, что мне теперь придется ходить в платье. Я рассказал ему все перипетии в нашей постели – все, что случилось, все мелкие подробности и все крупные. Рассказал ему все, описал печальную кончину Старлинга Карлтона. Джон Коул говорит, что в делах человеческих часто соперничают три вещи. Истины борются между собой. Такова жизнь, говорит он. Лайдж Маган любил этого потного толстяка и сильно опечален его смертью, но Джон Коул не говорит ему, что это я прикончил нашего товарища. Джон Коул встал бы драться плечом к плечу с этим человеком, да часто и вставал, и закрыл бы его собою от беды, но тот был не прав, когда надумал и решил убить Винону. Чертовски, по-черному не прав. Джон Коул говорит Лайджу – мы не знаем, что грядет, но лучше всего, если никакого Томаса Макналти здесь не будет. Розали не поднимает шуму из-за этого. Теннисону вроде бы наплевать. Он по-прежнему разговаривает со мной, но так, словно я женщина. Очень вежливо и приподнимает шляпу, когда со мной здоровается. Доброе утро, мэм, и все такое. Доброе утро, мистер Бугеро. Так мы и живем. Плачущая горлица находится в цветущем здравии, но пока не покидает нашего обиталища. Джон Коул таскает ей контрабандой лакомые кусочки со стола. Это не преступление.

Мы сидим, законопатившись в доме, до весны. Снаружи ярятся обычные злые бури. Джон Коул взялся учить Винону – для этого он купил две книги: «Современный письмовник американских дам и джентльменов для дел коммерческих, гражданских, любовных и брачных» и «Улучшенную грамматику английского языка». Винона будет говорить и писать не хуже императора. Сугробы нарастают у стен амбара. Прикрывают могилы, в которых кое-как зарыты Тэк Петри и его ребята – уготованные им для долгого сна. Прикрывают спящие корни вещей. Прикрывают сбежавших преступников, сирот, ангелов и невинных. Прикрывают долгие леса.

Потом приходит весна, и из лесов слышатся зовы других горлиц. Генерал Ли склоняет голову набок. Ко-ко-ко-рико, скоро она будет искать себе пару. Когда крыло заживет, я ее, конечно, отпущу. Ко-ко-ко-рико. Горлицы ищут друг друга, как падучие звезды. Как совы в Теннесси. Как любая тварь, черт бы ее побрал.

Когда наступает настоящая весна, приходят вести из далекого Вайоминга. Капитан Соуэлл убит неизвестно чьими руками, и в отсутствие обвинителя майора Нила освободили. Мы узнаем, что его отпустили в отставку с почестями и он уехал домой в Бостон. Наверно, решил послать к черту такую армию, которая сажает его под замок. Мы не знаем, что случилось с предъявленными ему обвинениями, и совсем ничего не знаем о том, как идет расследование смерти бедного Старлинга. Может, на немца всем плевать. Мы смотрим на дело со всех сторон, как Генерал Ли, когда она что-нибудь разглядывает, склонив голову набок. В конце концов мы начинаем надеяться, что это хорошие новости. Джон Коул очень обеспокоен – ему кажется, что Сайлас Соуэлл был в какой-то степени прав. Индейцы не вши, которых нужно выжигать из швов одежды по всему миру. Свидетель тому – его собственная прабабушка у него в нутре. А я, как всегда, еду прицепом к Джону Коулу. Не будь я снайпером, мы бы, может, никогда этой беды и не увидали, говорит Лайдж Маган. Я вовсе не хотел стрелять в девочку. То было давно, говорит Джон Коул, то было давно. Много воды утекло, черт ее дери со всеми потрохами. Майор кричал, чтобы я перестал, так почему я, будь я проклят, не перестал? – спрашивает Лайдж. Забудь об этом, вот и все, отвечает Джон Коул. Я думаю об этом каждую божью ночь, отвечает Лайдж, можешь не сомневаться. Я не знал, говорю я. Да, говорит он, каждую божью ночь.

В этом году мы намерены сеять пшеницу и кукурузу и дать земле отдохнуть от табака. Заодно и год выйдет покороче. И не нужно будет ни выдерживать листья в амбарах, ни сортировать, ничего. Я подтыкаю юбки не хуже любой фермерши и работаю вместе с мужчинами. Винона ездит на телеге в город за тем и сем; вроде бы жители Париса уже привыкают к ней. Видят уже не индеанку, а Винону. Джон Коул полагает, что к ней неровно дышит мальчишка-продавец из бакалеи. Джон Коул говорит, будет неплохо, если у Виноны появятся связи в мире коммерции. Я, как испокон веков положено матери, говорю, что Виноне еще рано замуж. И тут глядь, Винона-то поступает на работу писарем к распроклятому крючкотвору по фамилии Бриско. У нее лучший почерк во всем округе, говорит он. Он приезжает в экипаже, на нас посмотреть. Наверно, мы выглядим вполне респектабельно. Белая пара, старый армейский ветеран. Воспитанные негры. Это он так видит, я думаю.

Как-то летним вечером мы с Джоном Коулом сидели на веранде, глядя, как удлиняются тени. Лайдж спал в своем кресле. Чокнутые козодои беспрестанно выкрикивали обычную тоненькую жалобу. Винона на кухне переписывала бумаги для Бриско. Странно как, вот сидишь и чувствуешь, еще даже не видя, – сейчас кто-то появится. И они появляются – вдали, на тропе, идущей вдоль реки. Человек десять всадников. Свежая темнота прикрывает их, хотя на западе огромное трепещущее солнце еще выгорает в пепельном небе. Выше небо окрашено бледным цветом птичьего яйца. Надо отдать миру должное – что-что, а красоту он умеет. Всадники неуклонно приближаются. Едут так уверенно, будто знают дорогу. Вскоре мы уже различаем, что это военные. Такие мундиры мы когда-то носили сами. Винтовки болтаются за спиной. Похоже, там два офицера, остальные солдаты. Да разрази меня гром, это же капрал Поулсон там, вдалеке. Я так и говорю Джону Коулу. Лайдж Маган шевелится во сне и просыпается. Ничего не говорит. Винтовки у нас, как обычно, лежат на веранде, но так, чтобы их было видно снаружи. Знаменный сержант и два капрала не испугаются одного вида военных. Те все приближаются. Джон Коул встает, совсем как хозяин при виде гостей. Прислоняется к столбику веранды этак небрежно. Стягивает шляпу. Жарко, рубашка у него на груди пропотела насквозь. Я сижу и только надеюсь, что выбрит как следует. Провожу по щеке пальцем, проверить. В любом случае темнота уже дошла до нашей веранды и вместилась туда рядом с нами. Козодои умолкают. Далеко над холмами раскатывается летний гром. Я думаю, что эта гроза до нас не дойдет. Слишком далеко. Главное, не отдать честь Поулсону – когда я так одет, я с ним не знаком. Вот уже щелкают копыта и звук не стихает, кони приближаются. Кроме Поулсона, никого из пришлецов я не знаю. У одного-двух лица смутно знакомые. Не припоминаю.

Добрый вечер, говорит капрал Поулсон Джону и Лайджу. Мэм, обращается он ко мне и приподнимает шляпу. По какому вы делу, капрал, спрашивает Лайдж, полный дружелюбия, словно квакер. По делу поиска дезертиров, отвечает Поулсон. Мы едем из самого Сент-Луиса. Это сержант Маган, это миссис Коул, говорит Джон Коул, а я – бывший капрал Коул, из вашего же полка, верно? Вы те самые, кого мы ищем, те самые, говорит Поулсон. Нам выпала прискорбная задача – найти капрала Томаса Макналти, дезертира. И нам сказали, что он может быть где-то рядом с вами. Я знал его, он хороший человек, но дело в том, что он покинул армию до срока. А вы знаете, что за это полагается. Так, думаю я, это вовсе не из-за Старлинга Карлтона. Проклятый майор так и не подписал мои бумаги, перед тем как его арестовали. Так что, видали вы его? Может, он где-то на поле работает или что-нибудь вроде? Бог свидетель, мы хотим все сделать лепо и с вежеством. Но нас ведет долг. У нас тут список из тридцати с лишком беглецов. Полковник хочет, чтобы мы его расчистили. Иначе как прикажете воевать? Никак, говорит Джон Коул. Я приведу вас к тому, кого вы ищете. Когда Джон Коул это говорит, я аж вздрагиваю. Неужели он хочет меня выдать? Задрать на мне юбку, чтобы стали видны яйца? Джон Коул спускается по ступенькам с веранды, а капрал Поулсон спешивается. Сердечно благодарю вас за помощь, говорит он. Не стоит благодарности, отвечает Джон Коул. Мне, может быть, приготовиться к стрельбе, спрашивает Поулсон. Нет-нет, отвечает Джон Коул, он довольно тих. И вот он их ведет между сараями на задворки и приводит на маленькое кладбище. И кивает Поулсону. Здесь он лежит, говорит Джон Коул. Ктой-то, спрашивает Поулсон. Капрал Макналти, кто ж еще. Он тут лежит, переспрашивает Поулсон. Ну надо думать, что так, отвечает Джон. Как же его убили? На нас напали бандиты. Видите другие могилы – там нынче покоятся трое из них. Томас убил всех троих. Защищая свой дом. Это точно тот человек, которого я знал, говорит Поулсон, достойный солдат. Все это весьма печально, Бог свидетель, но избавляет нас от необходимости совершать прискорбный труд. Воистину, говорит Джон Коул, воистину. А что же вы не пометили могилу, спрашивает Поулсон. Ну, мы-то, надо думать, знаем, кто там лежит. Надо думать, что так, говорит Поулсон.

Тут выходит Винона – она все пропустила, зарывшись в счета Бриско. При виде солдат у нее делается испуганное лицо. Но их кротость ее успокаивает. На ночь они устраиваются в амбаре, и к утру их уже нет.

Быстро соображаешь, Джон, говорит Лайдж. Я бы скорей выхватил ружья и попробовал бы от них отбиться.

Так что теперь, насколько мы знаем, Томас Макналти официально мертв. Он прожил на свете всего сорок лет, а теперь упокоился. Так мы смотрим на это дело. Меня охватила странная грусть, когда я думал про Томаса, его ратные труды и вообще тяготы жизни. Думал о его трудном детстве в Ирландии, о том, как он стал американцем, и о всех препятствиях, что жизнь ставила перед ним и что он опрокидывал. О том, как он защищал Винону и как любил Джона Коула. Как старался быть верным другом всем, кто его знал. Одна крохотная душа среди миллионов. В ту ночь я лежал в постели рядом с Джоном Коулом и вспоминал про себя так, словно я умер и на моем месте лежит совсем новый человек. Джон Коул, похоже, думал о чем-то близком к этому: он сказал, что надо зайти в мастерскую каменщика в Парисе и заказать камень с надписью «Тут покоится Томас Макналти». И поставить его за амбаром. Так, на всякий случай.

Пора отпустить Генерала Ли на свободу. Я выпускаю ее на следующее утро, поскольку на дворе лето, а лето – подходящее время, чтобы попытать счастья в лесу. Она прямо вылетела из викиапа, который мы для нее соорудили. И, как размытая стрела, полетела в лес. Так ей не терпелось на волю. Зажившее крыло отлично держало ее в воздухе.

Должно быть, на свете существует адрес «Рай дурака». И под этим адресом значится как раз наша ферма в Теннесси. Через несколько дней почтальон приносит нам письмо из Париса. Мы смотрим на подпись и видим, что это от капрала Поулсона. Я прочитываю письмо и отношу его Джону Коулу, который чистит бойлер в амбаре – на будущий год мы опять намерены сажать табак. Джон Коул собрал всю сажу на себя, и теперь он черный как уголь. Руки перемазаны хуже угольного совка, и он велит мне прочитать это проклятое письмо. Меня знобит в палящей жаре этого дня, наполнившей даже темный амбар. И я читаю вслух письмо. Первая плохая новость – то, что оно адресовано мне. Капралу Томасу Макналти. Дорогой капрал Макналти, написано там. Признайтесь, вы, должно быть, считаете меня самым большим глупцом в Божьем мире, если думаете, что я не разглядел вас в обличье бородатой дамы. Но я увел своих парней, поскольку разглядел также винтовки на веранде, и разрази меня гром, если ваш друг мистер Маган не похож на снайпера. Я знаю, что вы храбро сражались и у вас за плечами долгий срок службы. Как вы знаете, я дрался за Союз, хотя сам я южанин, и я знаю, что вы также положили свою жизнь на весы, чтобы выровнять чашки в пользу свободы. Поэтому я не хочу делать ваших друзей преступниками, каковыми они стали бы, открыв стрельбу по офицерам, выполняющим свой законный долг. Поэтому я прошу вас и, могу сказать, даже умоляю надеть брюки, как подобает мужчине, и приехать в город, где мы ждем, чтобы вас арестовать. Поскольку вам есть за что ответить, и я полагаю, что вы сами с этим согласитесь. Засим остаюсь вашим смиреннейшим и покорнейшим слугой. Капрал Генри Поулсон.

Хорошо пишет, замечает Джон Коул. Черт возьми, что нам теперь делать? Наверно, я пойду и сделаю, как он говорит. Чего это, даже не думай, говорит Джон Коул. Мне надо с этим разобраться, говорю я. Меня не за беднягу Старлинга тянут к ответу. Я попрошу майора Нила за меня заступиться. Я завербовался на короткий срок, и он собирался подписать мои бумаги, но тут его арестовали. Теперь его освободили от обвинений, и он даст показания в мою пользу. Это просто недоразумение. Они поймут. Скорей они тебя вздернут, говорит Джон Коул. Дезертиров обычно расстреливают, говорю я. Южане расстреливают, северяне вешают. Как бы там ни было, ты никуда не едешь. Но я не намерен делать Винону преступницей, говорю я. Если я не пойду, Поулсон придет за мной. Это затыкает ему рот. Мы можем уйти в бега все трое, предлагает он. Нет, сударь, не можем. Это будет ровно то же самое. Ты отец, Джон Коул. Он качает черной головой. Сажа слетает черными снежинками. Так что ты говоришь, ты намерен взять и уехать и покинуть нас? У меня нет выбора. Солдат может попросить своего командира о заступничестве. Спорю на семь серебряных долларов, что майор согласится. Знаешь что, говорит он, мне надо чистить бойлер. Я знаю, отвечаю я. И выхожу из темноты амбара на пылающий воздух. Я бы поклялся, что сам Господь растапливает бойлер на небесах. Свет хватает мое лицо, как осьминог. Я чувствую себя настоящим покойником. В майора у меня веры нет, он чокнутый. Тут я слышу за спиной голос Джона Коула. Возвращайся как можно скорей, Томас. У нас куча работы, и без тебя мы не управимся. Я знаю, отвечаю я. Я скоро вернусь. Да уж, смотри у меня, говорит он.

Скорее в печали, чем во гневе, я снимаю платье и надеваю мужскую одежду. Разглаживаю платье, чищу его щеткой, а потом вешаю в старый кедровый шкаф, принадлежавший матушке Лайджа Магана. Там еще висят ее деревенские платья. Грубые одежки, что она носила. Наверно, Лайдж заглядывает в шкаф, и мать для него снова ненадолго становится живой. Время, когда он был маленький и цеплялся за эти подолы. Должен признаться, что слезы текут потоком. Я не равнодушен. Я не каменный. Я рыдаю как дурак, и тут в прямоугольник двери входит Винона. Она стоит в раме косяка, словно портрет принцессы. Я знаю, что ей уготована славная жизнь. Яростный свет дня проникает в гостиную и пытается оттуда заползти в спальню. Он окружает хрупкую фигурку Виноны мягким белым ореолом. Винона. Дитя моего сердца. Так было раньше. Теперь я погибший, несчастный человек. Мне надо в город, говорю я. Хочешь, я тебя подвезу, спрашивает она. Нет, спасибо, я сам управлюсь. Возьму гнедую. Может, потом мне придется ехать дилижансом в Мемфис. Утром заберешь лошадь. Я ее привяжу у бакалейной лавки. А зачем тебе в Мемфис? Я хочу купить билеты в оперу, Джон Коул любит оперу. Какой смелый план, смеется она, какой смелый план. Веди себя хорошо, девочка, говорю я. Буду, отвечает она.

И я еду в город. Гнедая лошадка бежит резво. Лучше, чем любой другой конь из тех, что подо мной ходили. Цок-цок-цок, цокают копыта по сухой земле. Милая жизнь. Я был безнадежно влюблен в свои теннессийские труды. Тутошняя жизнь была мне по нраву. Вставать с петухами, ложиться с наступлением темноты. Круг, который никогда не кончается. А когда кончится, я буду знать, что это справедливо. Тебе был отпущен срок. Повседневная жизнь, от которой мы, бывает, воротим нос, как от помоев. Но, кроме нее, на свете ничего нет, и ее довольно. Я знаю. Джон Коул, Джон Коул, Красавчик Джон Коул. Винона. Старина Лайдж. Теннисон и Розали. Славная гнедая лошадка. Дом. Наши богатства. Все, чем я владею. Довольно.

И вот я еду. Отличный денек для повешения – есть такое присловье.

Глава двадцать третья

Поулсон неплохой парень. Но что-то меняется, если взять несколько человек и одного из них заковать в цепи. Наверно, так. В Парисе они раздобыли переделанную карету «скорой помощи», в ней меня довезли до Сент-Луиса, а оттуда в армейском вагоне – в Канзас-Сити. В такую даль за день не доедешь. Поначалу я вроде как шучу с ребятами, но потом – наверно, из-за цепей – становлюсь молчалив. Поулсон говорит, что меня будут судить в форте Ливенворт. Я спрашиваю, знает ли обо всем этом майор Нил, и Поулсон говорит, что сам без понятия, но поскольку я на хорошем счету как солдат, то, конечно, суд будет искать смягчающие обстоятельства. Я очень надеюсь, что так. С этой минуты я начал верить, что, может, мне повезет, и подумал, что вдруг да и вернусь обратно в Теннесси. Если с вами такого не бывало, я не смогу вам описать, каково это, если голова как арбуз, полный сахара и воды. Я спрашиваю Поулсона, может ли он отправить мое письмо, и он говорит, почему бы и нет. Говорит, что майора наверняка так и так вызовут, ведь он был моим командиром, когда произошло преступление. Предполагаемое преступление, добавляет он. Дезертирство. А что за это бывает, если человека признают виновным, спрашиваю я. Наверно, по большей части расстреливают, отвечает он. В вагоне ребята все время играют в карты, травят анекдоты, стараясь рассмешить друг друга, и ржут, как любые солдаты, а поезд все мчится в Канзас-Сити.

По прибытии в форт Ливенворт я настроен уже не так оптимистично, как это называл один человек. Наручники вгрызаются мне в плоть, и цепи на ногах стараются брать с них пример. Я уже начинаю думать, что лучше было бы уйти в бега вместе с Джоном Коулом и Виноной. Я храбрился поначалу, но теперь уже не хорохорюсь. Мое тело устало, а Поулсону с ребятами, похоже, не терпится вскочить в седло и дать себе волю. Они этого заслуживают. Путь был долгий, и они не сделали ничего плохого. Поулсон говорит, что ему дадут тридцать долларов за мою поимку. Это справедливо. Он сдает меня под расписку, словно армейское имущество, и вот я сижу в своих новых апартаментах, как только что купленный пес, и мне хочется выть. Но я не вою. От воя никакой пользы не предвидится. Я думаю – может, написать Джону Коулу, чтобы приехал с Лайджем и украл меня отсюда. Форт огромный, кишит солдатами и прочими всякими прихлебателями при армии – целое библейское столпотворение. Мне сказали, что суд будет недели через две, а до тех пор жри свою баланду из утки и помалкивай. Черт побери. Они обращаются ко мне «капрал», и, принимая во внимание обстоятельства, это звучит зловеще. Коротышка, что заведует ключами от моей камеры, говорит, что все обойдется. Но я думаю, он это говорит всем тутошним обитателям, повесившим нос.

Я ничего не знаю о том, что творится на воле, – меня засунули подальше, как тюк табака в сушильне. Так что, когда приходит главный день, у меня громадный камень с души падает при виде майора Нила, сидящего в зале, куда меня притащили судить. Там большой длинный блестящий стол и за ним несколько офицеров сидят веселые, и майор Нил треплется с каким-то капитаном. Оказалось, что это председатель военного трибунала. А я, надо полагать, некий капрал Макналти, рота B, Второй кавалерийский полк. Ну то есть они говорят, что это я. Я решил, что сейчас не стоит им рассказывать про Томасину. Мне зачитывают обвинение, и должен заметить, что тут офицеры поджимают ноги под себя, а до того они у них были выставлены вперед. Бумаги шуршат, как сухие листья, и надо сказать, кое-что в комнате съеживается. Наверно, это я. Дезертирство. Они рассказывают, что́, по их мнению, я сделал, а потом спрашивают, как я себя признаю – виновным или невиновным. Я говорю, что невиновен. Майор Нил выступает в мою защиту и рассказывает про то, как устроил мне временную службу, когда я благородно пришел на помощь в деле спасения его дочери. Что-то в этом роде. Тут он упоминает собственный арест и произносит имя капитана Соуэлла этаким жестким голосом, и в зале начинается странное шевеление. Словно каплю чернил уронили в стакан воды. Майор говорит, что ничего не знает про капитана Соуэлла, за исключением того, что он умер. И с большой натугой пытается вернуть на рельсы огромный тяжелый поезд, говоря, что именно из-за всего, что с ним, майором, случилось, он не успел подписать бумаги по демобилизации капрала Макналти. Он говорит, что капрал Макналти ценой большой опасности для себя помог ему в час тяжкой нужды, дорогой ценой заплатив задаток надежды против его, майора, тогдашнего отчаяния. Тут я вижу, какая плохая у майора стала кожа. Она красная, как клешни краба. Похоже, не потому, что он чего-то стыдится, а потому, что нездоров. Тут председатель суда спрашивает, нет ли другого свидетеля, который мог бы еще что-нибудь показать по делу, и майор говорит, что не знает. И тут майор опять ведет нить не туда и сердито говорит, что этот самый капитан Соуэлл обвинил его вместе с другим свидетелем в чрезмерной жестокости в ходе кампании против сиу, которые забрали и убили дорогую жену майора и одну из его дочерей, а вторую дочь, по имени Ангел, взяли в заложницы. Когда он это говорит, лицо у него багровеет, так что это не только из-за болезни.

Капитан Секстон – я наконец расслышал его имя – теперь так же завелся, как и майор, и ему совсем не нравится повышенный тон майора, вот ничуточки. Я приехал отсюда из самого Бостона, чтобы помочь своему капралу и высказаться в его защиту. Подсудимый здесь не я. Я такого и не утверждал, говорит председатель. А однако, черт побери, прозвучало это именно так, говорит майор. И как треснет кулаком по столу. Бумаги и стаканы аж подскочили. Кто был вторым свидетелем против вас, спрашивает председатель суда. Какой-то немчишка по фамилии Сарджон, отвечает майор. О, я его знаю, говорит капитан, это ведь Генри Сарджон? Да, говорит майор. Генри Сарджон – лейтенант разведчиков в форте Ливенворт, как же, говорит капитан. Вызову-ка я его. И Секстон приостанавливает рассмотрение моего дела до тех пор, когда можно будет вызвать Сарджона. Господи милостивый.

Думаю, будь на месте председателя сам Вельзевул, я бы и то так не тревожился. На всем божьем свете есть один человек, которому я не хотел попадаться на глаза, и это Сарджон. Почему, во имя всего такого-сякого, он должен был оказаться в этом самом форте? Но наверно, даже будь он за сто миль отсюда, его бы все равно вызвали. Разрази меня гром. Так что я еще несколько дней хлебаю баланду и высираю съеденное. У человека может быть сколько угодно высоких мыслей, и они теснятся в голове, как птицы на ветке, но жизнь не хочет просто так смотреть, как они там сидят. Она их обязательно перестреляет. Все снова собираются на суд, и Сарджон тоже. Клянусь Богом, Сарджон теперь лейтенант, а говорят, что здешние разведчики в основном полукровки – от ирландских отцов и индеанок-матерей. Это должно быть смешно, но мне как-то не хочется смеяться. Майор Нил на новое заседание не приходит – мне сообщают, что он имеет право так поступить, поскольку находится в отставке. Председатель суда спрашивает Сарджона, что он знает об этой истории и что случилось с Соуэллом, черт его дери. И коротышка-немец рассказывает, что знает – а именно то, что он ничего не знает. Против майора Нила завели дело, арестовали его, а потом Соуэлла нашли убитым и суд объявил о прекращении дела. Больше ему, Сарджону, ничего не известно. Тут он смотрит на меня – пристально, как карточный шулер. И придвигается ко мне совсем близко, чтобы разглядеть. Я чуть не закричал «Черт побери», хотя мне запрещено подавать голос. Ибо дыхание немца смердит, как дохлый труп. И тут он говорит: это человек, который убил капитана Карлтона. Кого, переспрашивает очень удивленный председатель суда. Капитана Старлинга Карлтона, у меня на глазах, говорит немец, и я давно высматривал его убийцу. Я не сомневался, что узнаю его, когда увижу, и пожалуйста, вот он. Температура в суде опасно понизилась, и я понял, что мое дело плохо. Меня отвели обратно в камеру, а суд, надо думать, продолжал совещаться, и через несколько дней мне предъявили новое обвинение, на этот раз – в убийстве. Суд решил, что я виновен. Так мне сказали.

Ну надо полагать, я и впрямь виновен. Не знаю, сколько людей любили Старлинга Карлтона, но даже если совсем немного, я был одним из них. Но он поднял руку на Винону. Я не видел другого выхода и сейчас не вижу, как ни кручу в голове тот день. Капитан Руфус Секстон объявляет, что суд признал меня виновным, так что меня будут держать в цепях, а когда придет время, выведут и расстреляют. Никто не заступается за меня – что можно сказать в мою защиту?

То были страшные дни. Мне позволили написать Джону Коулу и сообщить ему эту новость, и он приезжает из Теннесси, но ко мне его не пускают, так как я осужденный преступник. Я горько сожалею об этом, но, наверно, в конечном счете это ничего не меняет – ведь, если вдуматься, я ношу Джона Коула в себе. Я воображал его рядом с собой, представлял себе, как целую его лицо. Воображал, как он говорит мне ласковые слова, а я отвечаю, что лучше его нет никого на свете. Я не собирался покинуть этот мир, не сказав напоследок еще раз, что люблю Джона Коула, пускай даже его нет рядом и он не слышит.

Злоба пожирает того, кто злится. Но будь я убийцей, я хотел бы убить того немца. Я так говорю, потому что это истинная правда. Иные скажут, что он выполнял свой долг – каким его видел. А я скажу, что он просто любитель совать нос не в свое дело, черт бы его побрал, и все тут. А кто убил до смерти капитана Соуэлла? Никто не знает, и я так думаю, что никто никогда не узнает. Как сказал Джон Коул, капитан имел право на свою точку зрения, и это следует уважать. Нельзя просто так прийти и всех перерезать, как толпа королей Генрихов. Господь не таким задумывал этот мир.

И вот мне обсказали приговор, а за окном лето вовсю. Огромный драгоценный камень солнечного света висит высоко на стене. И я вспоминаю, как часто ехал через подобный жар с жаждой в сердце, желанием встретить то, что принесет мне грядущий день, и больше ни с чем. Я слышу, как по пятницам заключенных выводят и расстреливают. И меня расстреляют на рассвете, «из огнестрельного оружия», так они приговорили. И будет день без меня, а потом ночь без меня, и с тех пор меня уже никогда не будет. Я так понимаю, жизнь хочет, чтобы мы страдали и умирали. И от этого уже приходится плясать. Еще ребенком выходишь в круг и пляшешь, огибая препятствия, пока не дойдешь до скрипучей кадрили старости. Но я пытался понять, как это все случилось, и почему все кончилось именно так, и в какой момент меня столкнуло с истинной тропы, но ничего такого не видел. Что я сделал, на самом-то деле? Я спас Винону. В этом было утешение. Если б у меня был какой-то способ спасти ее, не разрубая лицо Старлингу, я бы так и поступил.

Я написал Джону и еще – поэту Максуини, просто попрощаться, но получил ответ от нашего старого товарища мистера Нуна, что поэт Максуини покоится с миром и весьма прискорбно слышать, что скоро то же случится и со мной. Он не стал называть, что именно. Джон Коул написал мне письмо, от которого разорвалось бы сердце и у палача, а вместе с ним засунул в конверт послание Виноны, на какие она мастерица. Она вложила туда какой-то полевой цветок. Образцовый почерк. Ферма Магана, Парис. Третье июня тысяча восемьсот семьдесят второго года. Дорогой Томас, мы в Теннесси по тебе очень скучаем. Лайдж Маган говорит, что, если только армия тебя отпустит, мы зарежем упитанного тельца. Он вспахал ближние поля, и ему тебя ужасно не хватает, потому что никто не умеет управляться с этими негодяйскими лошадьми так, как ты. У меня времени осталось только сказать, что я тебя люблю, потому что Джон Коул уже грызет удила, так ему не терпится ехать в город. Я ужасно по тебе скучаю. Душа у меня болит. Твоя любящая дочь Винона.

До этого я еще как-то держался.

Не знаю точно, но, скорей всего, мне сорок. Помирать вроде рановато, но многие, кто пал на войне, были и моложе. Я много видел, как молодые умирают. Об этом особо не думаешь, пока не приходит твой собственный час. Я знаю, что числюсь в расстрельном списке и что рано или поздно дойдет черед и до меня. Ну вот, мой день приближается. К двери прибивают печатное извещение. Вы не поверите, какой пот меня от этого прошиб. На сердце лежит камень боли и тоски, и вообще христианину такое совсем негоже. Теперь меня пожалела бы даже крыса, что крадется вдоль стенки. Я сам ничего не стою даже в собственных глазах. Ни даже линденмюллеровского цента. Голову заливает потопом страх, а ноги ледяные. Тут я начинаю выть. Приходит тюремщик. Его зовут Плезант Хейзелвуд, и он, как я полагаю, сержант. Нечего тут выть, это все равно не поможет, говорит он. Я раскачиваюсь взад-вперед, как пьяный. Страх прожигает мне брюхо, словно там поселилась семья мексиканских перцев. Я ору на тюремщика. Почему никакой Бог мне не поможет? И никакой человек тоже, говорит он. Я бегу вдоль стены, как слепая крыса. Будто жду, что наткнусь на нору. У меня все отняли. Стою, тяжело дыша. Нет битвы тяжелее этой. Сержант Хейзелвуд становится вплотную ко мне, стискивая ладони, похожие на двух новорожденных щенков, а потом хватает меня за руку. Я тысячи таких, как ты, перевидал, и это вовсе не так тяжело, как кажется. Добряк, а уж безобразен, что твой лось. Вроде ангела, посланного ко мне в обличье жирного ключаря, воняющего говном и луком. Но это не помогает. Если честно. Дьявол уже прокомпостировал мой билет, а Бога тут и близко не было. Как мне с Ним примириться, если Его здесь нет? Я снова погружаюсь в яростное уныние, словно камень, брошенный в пучину.

Как-то вечером, вскоре после этого, меня приходят навестить. Я знаю, что это не Джон Коул, но сержант Хейзелвуд меня предупреждает. Говорит, что ко мне джентльмен. Ну, я мало знаю джентльменов, кроме разве что офицеров. И точно, это майор Нил.

Только он уже не майор, верно ведь? Он явился в прекрасном костюме, сшитом, должно быть, на заказ в Бостоне. И выглядит он теперь гораздо лучше. За эти несколько месяцев, значит, поправился. Говорит мне, что Ангел очень хорошо учится в школе и он хочет, чтобы она теперь пошла в университет, пусть порадует матушку. Это хорошо, говорю я. У майора при себе здоровая пачка бумаг. Он повидал всех, кто был в той битве, и попросил каждого рассказать, что тот знает или слышал. И наконец, говорит он, я дошел до капрала Поулсона. Он рассказал вроде бы то же самое, что немец Сарджон, но с одной разницей. Он говорит, что капрал Макналти пытался предотвратить убийство индейской девочки. Старлингу Карлтону кровь ударила в голову, и он не слушал никаких резонов, только хотел ее пристрелить. Конечно, думаю я, он верный старый пес, он твой же приказ выполнял, – но, конечно, вслух я этого не произношу. Поулсон говорит, что видел все, но держал язык за зубами, пока майор его не спросил. Так уж заведено в армии. Что бы ты ни говорил, не говори ничего, а то мало ли что. И вот майор Нил едет в Вашингтон и там занимается моим делом. А потом доходит до главнокомандующего армией штата Миссури. Ну и вот, говорит он, замедляя свой рассказ, отменить твой приговор они не могут. Закон не позволяет. Когда он это говорит, у меня сердце падает в пятки. Но, продолжает он, они могут заменить его на сто дней тяжелых работ, а потом отпустить тебя. Так что если ты не возражаешь дробить камни в течение некоторого времени, то можешь выбрать этот исход. Майор, сэр, благодарю вас, говорю я. От всей души. Не благодари меня, отвечает он, это я должен тебя благодарить. Ты спас мою дочь – единственную, что у меня осталась, – и храбро сражался на войне, и под моим командованием всегда был образцовым солдатом. Я говорю, мне очень жаль, что его жены нет на свете, и он говорит, что ему тоже очень жаль. Он кладет правую руку мне на плечо. Я не мылся месяц, но майор не воротит лица. И говорит, что никогда меня не забудет и что, если он сможет в будущем быть чем-то мне полезен, я знаю, где его найти. На самом деле я не знаю, где его найти, но молчу, поскольку это просто выражение такое. Еще одно, что я не произношу вслух, – это вопрос: а кто убил капитана Соуэлла, не вы ли? Я говорю, что буду рад вернуться в Теннесси, к своим, и майор отвечает, что они уж точно будут рады меня видеть.

И вот я сто дней дроблю камень – делаю из крупных кусков мелкие. Во времена голода в Слайго этим многие зарабатывали хоть гроши для семьи. Называлось «работы для облегчения». Ну а я сейчас чувствую просто колоссальное облегчение. Я рад колотить по этим камням, и заключенные, что работают рядом, сильно удивляются моей радости. Но как же мне не радоваться? Мне предстоит вернуться в Теннесси. Приходит день, когда моя работа кончена, и мне выдают одежду и выпускают за ворота тюрьмы. Одежда рваная, но срам прикрывает, едва-едва. Выпустили, как горлицу. С радости я забываю, что у меня нет ни гроша, но это ничего – я знаю, что по пути могу рассчитывать на людскую доброту. Те, кто не попытается меня ограбить, меня накормят. Так уж обстоят дела в Америке. Я никогда не был так счастлив, как в те дни, когда шел на юг. Никогда не горел такой чистой энергией, таким огнем. Как будто меня не просто помиловали, но выпустили на свободу из моего собственного вывихнутого «я». Я ничего не желаю, кроме как дойти до нашей фермы и увидеть воочию, как Джон Коул и Винона выходят меня встречать. Весь мой путь сверкает красотой лесов и полей. Я написал им, что иду и скоро буду. Так и вышло. После небольшой прогулки по чудесным штатам Миссури и Теннесси.

Примечания

1

Очень важно (исп.).

2

Копатели – другое название индейцев-пайютов, нескольких племен, обитающих на юго-западе США, данное им за привычку добывать съедобные коренья. Сейчас это название считается оскорбительным. – Здесь и далее примеч. перев.

3

Минстрел-шоу – форма американского народного театра XIX в., в котором загримированные под чернокожих белые актеры (так называемый блэкфейс) разыгрывали комические сцены из жизни негров, а также исполняли стилизованную музыку и танцы африканских невольников.

4

Имеется в виду федерация 24 северных штатов в составе США, противостоявшая южным американским штатам (так называемой Конфедерации) во время Гражданской войны в США. Сейчас Союз чаще называют просто Севером, в противоположность Югу.

5

Вистл – музыкальный инструмент из Ирландии, диатонический духовой свистковый инструмент с шестью отверстиями.

6

Фог а баллах (Faugh a Ballagh) – традиционный ирландский боевой клич, означающий «Дайте дорогу» (искаж. ирл.).

7

«Славный цветок дружины» («А Famous Flower of Serving Men»), известная также под названием «Плач вдовы с пограничья», – народная шотландская песня, одна из «Баллад Чайлда». Героиня баллады теряет мужа и ребенка – они предательски убиты. Она стрижет волосы, переодевается в мужскую одежду и под именем «милый Уильям» идет служить в дружину короля. В конце песни король узнает тайну «милого Уильяма» и женится на ней.

8

Знает (нем.).

Content

Себастьян Барри
Бесконечные дни

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Примечания