ПЕНУМБРА

Шесть готических рассказов

А. Г. Блэквуд

«Случай в съёмном доме»

В бытность свою, будучи студентом, — начал доктор, повернувшись в пол оборота так, чтобы видеть помимо яркого, алого пламени камина ещё и лица своих слушателей. — На моём жизненном пути мне повстречалось не так уж и много поистине интересных людей; но всё же был один человек, навсегда занявший в моей памяти особое место, поскольку, я полагаю, он вызывал у меня самое сильное, и самое что ни на есть истинное чувство неприязни, на которое я только был способен.

В течение многих месяцев я знал лишь его имя — Смит, и тот факт, что он был моим соседом сверху. Вполне очевидно — мне было абсолютно наплевать на него. Более того, я всегда был при деле — перечитывал лекции, делал заметки, занимался врачебной практикой и многим другим прочим, априори, у меня банально не хватало времени даже на мысли о том, чтобы заводить знакомства с кем-то их моих соседей. Тогда мелодия судьбы прозвучала в первый раз, устроив нашу с ним встречу и, значится, этот человек, Смит, смог произвести на меня неизгладимое впечатление. В то время для меня было загадкой, что послужило причиной моего интереса, но вспоминая тот случай теперь, с высоты прожитых лет, я могу с уверенностью утверждать, что его персона была крайне любопытна мне; но в то же время моё любопытство в равной степени сочеталось с нарастающим ужасом — потаённым страхом, нашедшем в моей душе своё высшее проявление — каким-то загадочным образом переплетаясь между собой, медленно перетекая друг в друга, будоража особую систему нервных окончаний, которая была мной.

Я не знаю, откуда и как он узнал о моём безобидном увлечении — в свободное время я изучал языки, но однажды вечером, бесцеремонно, без какого-либо приглашения, он тайком пробрался в мою комнату, и, не прибегая к правилам хорошего тона, с ходу спросил, в достаточной ли степени я владею ивритом, чтобы помочь ему с произношением некоторых слов. Он знал, как убедить меня помочь ему, посему он пошел по линии наименьшего сопротивления с моей стороны — лесть подействовала на меня именно так, как он и ожидал, потому я без промедления предоставил ему желаемую информацию, но лишь когда он, поблагодарив меня, скрылся в проёме двери, я осознал, что мне довелось побывать в обществе крайне неординарной личности. Я жил обычной жизнью — ни приключений, ни интриг, ничего такого — посему имел полное право считать себя заурядным человеком, но уже тогда я понимал, что он разительно отличается не только от меня, но и от всех наших сверстников в целом. Его разум следовал по пути, лежащим далеко за пределами пяти человеческих чувств, и областью его интересов были те сферы, которые, словно незримая вуаль, роднили его с чем-то холодным, далёким и великим.

Едва он покинул меня, как я в тот же миг определил для себя две негласные цели — я страстно желал узнать как можно больше об этом человеке, и о том, чем в действительности он занимался, и, во вторых — почему у меня увеличилась скорость обмена веществ — мои поверхностные ткани и волосы стали регенерировать чрезвычайно быстро.

Врач прервался, целеустремлённо набивая трубку, которая, однако, не менее целеустремлённо не желала набиваться без помощи спички. В глубокой тишине, явственно свидетельствовавшей о том, что доктор всецело завладел вниманием своей аудитории, кто-то разворошил длинной кочергой угли, и в тот же миг один, а быть может и сразу пара человек, резко оглянулись через плечо, пристально всматриваясь в зияющую тьму за своими спинами, смолистым мраком осевшую там, в отдалённых от яркого света огня углах большого зала.

Оглядываясь назад, — продолжил он, на мгновение задержав свой взгляд на яркой вспышке пламени за кованой решеткой камина. — Перед своим мысленным взором я вижу невысокого, тучного мужчину, приблизительно лет так сорока пяти с широкими плечами и маленькими, худощавыми руками. Отличия в пропорциях были очевидны, поскольку я помню, как подумал, что столь громадное тело и такие тонкие кости пальцев едва ли могли сочетаться друг с другом. Его голова тоже была большой и как бы чересчур вытянутой, притом форма черепа была самая обычная, за исключением того факта, что челюсть была мощнее, чем у обычного человека. Кроме того, его подбородок тоже в значительной степени был удлинён. И вновь меня мучили противоречия, хотя теперь я понимаю, в чём тут было дело, поскольку ныне имею большой опыт в оценке особенностей физиогномики. И всё же его создала природа, как в прочем и всех нас; и никому не удастся понять, будь он хоть мечтателем, хоть провидцем, почему она избрала для него именно такой облик.

Я был уверен, что границы его возможностей были гораздо шире и это, хоть и очень отдалённо, можно было сравнить разве что с маятниковым механизмом в часах, если бы амплитудой колебания были его способности — она была бы значительно больше, чем у прочих. Его волосы лоснились, отливая серебром, что свидетельствовало об их прекрасном состоянии, а тонкие черты лица, его нос и губы были словно вырезаны острым, стальным инструментом на воске. Его глаза я оставил напоследок. Они были необычайно большого размера и как будто непрерывно трансформировались, меняя не только свой цвет, но и характер взгляда, размер, а так же форму глазницы. Иногда мне казалось, что его глаза не принадлежат ему, если вы, конечно, понимаете, что я имею в виду; и в тоже время в их переливающихся оттенках синего, зелёного, и безымянного тёмно-серого, порой проскакивали зловещие огоньки, придающие всему его облику почти животный, устрашающий вид. Более того, они как будто были подсвечены изнутри, и это были, пожалуй, самые яркие глаза, которые я только видел.

Впрочем, опустим пространное описание Смита и подробности того зимнего вечера, когда я впервые увидел его в своей весьма скромной студенческой комнатушке в Эдинбурге. Оставим ненадолго в покое так же его сущность, поскольку в любом случае она всё равно не поддаётся описанию и является тайной для человеческого восприятия. Я уже упоминал о его зловещей вуали, сшитой из скрытой, потусторонней угрозы и отчуждённого равнодушия, что тенью следовала за ним. Невозможно в точности воспроизвести в памяти и сделать последующий анализ тех мелких потрясений, которые посещали моё сознание, едва я ощущал его присутствие неподалёку. Вы подумаете — ерунда, но это было так — он как будто заставлял меня чувствовать его, и в эти моменты моё нервное напряжение достигало пика, и мои нервы натягивались, словно струны. Я чувствовал нервную дрожь, и, казалось, сотня колоколов одновременно звенела в моей голове. Нет, я отнюдь не хочу сказать, что он делал это злонамеренно, дело было, скорее всего, в том, что за его спиной стоят некие иные, более могущественные, нежели он сам, силы, на которые, собственно, и реагировала моя нервная система, чтобы я не терял свою бдительность.

Со времени моего первого знакомства с этим человеком, я пережил множество приключений и повидал не меньшее количество удивительных вещей, но будет ложью с моей стороны сказать, будто я знаю и понимаю всё на свете. Это был единственный случай в моей жизни, когда я встретил человека, имеющего возможность столь тесно соприкасаться с миром тёмным, зловещим, нечестивым; и кто бы мог заставить меня испытывать слабость и страх лишь одним своим присутствием. Этим незавидным знакомством был господин Смит.

Мне не дано было знать, чем он занимается целыми днями за запертыми дверьми своей комнаты. По-моему, он спал вплоть до захода солнца. Никто и никогда не сталкивался с ним на лестнице и не слышал, чтобы он издал хоть какой-нибудь звук из своей комнаты в течение всего дня. Он был созданием тени, что страшатся света, отдавая своё предпочтение тьме. Хозяйка дома ничего не знала, или просто не хотела говорить. Она не имела к нему претензий, и с тех пор я часто задавался вопросом, с помощью какой магии Смит смог превратить обычную, общительную женщину, хозяйку целого дома в замкнутого и необщительного человека. Это само по себе было признаком каких-то необычных способностей.

Он жил здесь, со мной, много лет — задолго до вашего приезда. Я не вмешиваюсь в чужие дела и не задаю лишних вопросов о том, что в сущности своей меня не касается, но ровно до тех пор, пока люди исправно платят мне аренду. Это было всё, что мне удалось узнать, и хозяйка ясно дала мне понять, что больше не желает подымать эту тему. Я не настаивал, поскольку вряд ли она могла знать что-то ещё.

Экзамены, и множество других важных и волнительных событий в жизни студента, на время полностью очистили мою голову от мыслей о злополучном Смите. Долгое время я вообще не вспоминал о нём, и у меня не было ни желания, ни мужества напрашиваться в гости к этому человеку, чтобы узнать еще, что-нибудь новое о нём.

Однако в тоже время произошли некоторые разительные изменения в жизни тех, от кого зависели мои скромные доходы, и я был вынужден покинуть свою комнату на первом этаже, переместившись в ещё более скромную клетушку на чердаке. Здесь я был в непосредственной близости со Смитом, ведь чтобы добраться в свою комнату, мне каждый раз нужно было проходить мимо его двери.

Так сложилось, что примерно в это же время, меня часто отвлекали от учёбы, а то и вырывали из цепкой хватки сна ночные вызовы, чтобы я мог улучшить свои врачебные навыки посредством анализа состояния беременных и принятия родов. Весь четвёртый курс я должен был заниматься этим некоторое время, так что возвращаться домой поздно было обычной практикой для меня. Так случилось и на тот раз. Я вернулся с одного из вызовов, где-то около двух часов ночи, и был крайне удивлён, услышав звук голоса, источник которого, очевидно, был комнате Смита. Чудесный, сладковатый запах, нечто на подобии фимиама сочился из-за его двери в коридор.

Пока я тихо поднимался по лестнице — мои мысли снедало любопытство — что же всё-таки происходит за закрытой дверью его комнаты в столь позднее время? Насколько я знал, у Смита никогда не бывает посетителей. Я промедлил, поставив одну ногу на первую ступеньку лестницы, ненадолго задержавшись у двери. Мой интерес к этому загадочному человеку воспылал с новой силой, быстро разгораясь в яркое пламя, требующее от меня немедленных действий. Это был мой шанс узнать хоть что-то об этом странном человеке, предпочитающим проводить время в объятьях богини ночи.

Звук голосов был слышен чётко. Голос Смита звучал настолько громко, что я не мог в сущности своей разобрать почти ничего из того, что говорит ему его собеседник, изредка прерывающий его речь. Я не понимал ни слова не потому, что не слышал их — голоса были громкие и чёткие — а потому, что язык, на котором они разговаривали, был иным, незнакомым мне наречием.

Я так же чётко слышал звуки их шагов. Они ходили по комнате, расхаживая взад и вперёд возле двери. Шаг одного из них был лёгким и пружинистым, другой же был тяжелым и грузным. Смит говорил без остановки. Слова лились с его уст монотонным, неудержимым потоком, подобно молитве то ближе, то дальше от меня — в зависимости от того, насколько близко он подходил к двери. Его собеседник тоже двигался, но по совершенно неведомой мне траектории; он ходил быстрым, семенящим шагом, то и дело спотыкаясь о какую-то мебель, которую он тут же сильным и резким броском отшвыривал в сторону, после чего был слышен глухой удар чего-то деревянного о стену.

Чем дольше я слушал голос Смита, тем сильнее мной овладевал страх. В этом низком, гортанном звуке было нечто такое, что заставляло волосы на затылке вставать дыбом, едва Смит проходил рядом с дверью; в то же время, воспользовавшись моей глупостью, или возымевшей силу храбростью, во мне зрела иная мысль — а не постучаться ли в двери, тактично спросив, не нужна ли кому-нибудь моя помощь?

Но едва я мысленно взвесил все за и против, сознательно решившись на подобное действие, в воздухе возле себя я услышал голос — едва уловимый, тихий, призрачный шепот — который, вне всякого сомнения, принадлежал Смиту. Это точно была не галлюцинация — источник звука определённо был рядом со мной, а не за дверью. Смит шептал мне на ухо, будто находился на расстоянии дыхания рядом со мной. Я испугался, и подстёгнутый своим страхом, вцепился в перила, шумно и проворно поднимаясь по лестнице, чтобы как можно быстрее добраться до своей комнаты.

«Ты ничем не можешь помочь мне, — отчеканил голос, — и, для твоего же блага, тебе лучше будет вернуться в свою комнату».

Мне до сих пор жаль, что тогда, поддавшись трусости, не разбирая дороги в темноте коридора, я вихрем влетел в свою комнату, и непослушными, трясущимися руками зажег несколько свечей. Но что сделано, то сделано.

Это странное ночное происшествие, в сущности своей не имеющее ничего необычного для уставшего человека, ещё больше заставило меня интересоваться Смитом. Теперь, в моём сознании его образ чётко и вполне аргументировано ассоциировался с чувством страха, сомнений и тревоги. Я никогда не видел его, но зачастую случалось, что словно ощущал его тягостное присутствие в каждом тёмном, укромном уголке, в каждом проёме съёмного дома. Смит, чёрт бы его побрал, с его таинственным modus vivendi и не менее загадочным родом деятельности, каким-то неведомым для меня образом заставлял меня строить логическую цепочку своих мыслей так, чтобы его образ постоянно удерживался в моей голове, или, по крайней мере, я не переставая думал о нём, вспоминая мелкие детали наших прошлых встреч, которые в последствии я пытался как можно быстрее забыть, поскольку они нарушали сложившийся порядок, гармонию мыслей в моей голове. Повторюсь, я никогда не видел его, ровно как и не разговаривал с ним, но мне кажется, что его разум был способен на некий резонанс, образуя своего рода психическую связь с моим разумом. В результате — чуждые, неведомые силы из потустороннего, неизвестного для человека мира просачивались в моё естество, что и лишало меня покоя. Тьма, в которую погружался дом после наступления сумерек, словно оживала, подобно дикому зверю, преследуя меня. Хоть и нити наших судеб никогда не пересекались в повседневной жизни, я стал невольным участником некого рода определённых размышлений, на которых сосредотачивался Смит. Я чувствовал это, поскольку он использовал меня в качестве своего инструмента помимо моей воли; способом, который стоял превыше моего понимания.

Стоит так же учесть тот факт, что в то время я был закостенелым, убеждённым материалистом, что во многом вполне свойственно студентам-медикам, как только они худо-бедно начинают разбираться в анатомии и устройстве нервной системы человека, после чего сразу же мнят из себя невесть что, истинных гениев, перед которыми открыты все тайны мироздания. Они начинают истово верить в то, что могут всецело подчинить себе природу, словно серафимы предсмертного часа, от чьего последнего слова будет зависеть чья-то жизнь… или смерть. Я тоже был таким, и считал веру во всё, что не подчиняется законам материального мира заблуждениями невежд, романтиков, и глупцов, далёких от науки и здравого смысла. Контраст моих убеждений и пережитого опыта, само собой, усилили мой страх, который теперь медленно овладевал мной тем сильнее, чем гуще были тени в сумерках.

Я никогда не вел дневник, но моя память остаётся верной мне, потому что я точно помню последовательность происходивших со мной некогда событий. Я могу крутить их в памяти, как калейдоскоп, потому без труда воспроизвожу в памяти любой инцидент, связанный со Смитом, поскольку их количество с того момента постоянно росло.

Прежде чем продолжить свой рассказ, врач замолчал и, повернувшись в пол оборота, положил трубку на стол за своей спиной. Пламя в камине теплилось едва-едва, постепенно превращаясь в мерцающие, алые угольки. Тишина в большом зале была настолько густой, что едва трубка коснулась поверхности стола, звучное эхо пронзило зал до основания, пробравшись даже в дальние, тёмные углы, полные чёрных, как зола, теней.

«Одним вечером, когда я проводил время за книгами, дверь комнаты отворилась, и Смит зашел ко мне, даже не сочтя нужным как-то оповестить о своём присутствии. Было уже часов десять, и я в достаточной степени устал, но присутствие Смита резко заставило меня оптимизировать свои жизненные ресурсы. Мои попытки призвать его к банальной вежливости были проигнорированы, поскольку он сразу перешел к делу. Он просил меня вокализировать, а затем озвучить для него некоторые слова на иврите. Едва я выполнил его просьбу, он внезапно спросил, есть ли в моей библиотеке крайне редкий древнееврейский трактат, название которого он тут же озвучил»

Не имею ни малейшего представления, откуда он узнал, что у меня есть данный труд, чем очень озадачил меня; но моему удивлению не было предела, когда я наблюдал за тем, как он спокойно пересёк мою комнату, подошел к книжной полке и взял книгу в руки ещё до того, как я дал ему на это своё согласие. Было абсолютно очевидно — он точно знал, где я храню его. Я решил, что с меня довольно неведения, и начал задавать вопросы. Проявляя уважение к собеседнику, я не давил на Смита, деликатно продумывая каждый вопрос, дабы наш разговор хоть немного напоминал светскую беседу, меж тем он отвечал скупо и неохотно. Он перевёл свой взгляд на меня, оторвавшись от раскрытой книги, которую он читал с выражением полного понимая сути написанного, после чего слегка склонился надо мной и серьёзным тоном сказал:

«Ваши вопросы, само собой, вполне имеют смысл» — это был единственный ответ, которого я сумел от него добиться.

Он задержался у меня где-то на четверть часа, после чего незамедлительно покинул меня, спустившись к себе, сжимая в руке мой еврейский трактат, но о чём-то вспомнив, остановился и вновь начал подниматься по лестнице. Выявив его намерения, я быстро закрыл дверь на засов.

Но несколько мгновений спустя, прежде чем я успел вновь открыть книгу, или хотя бы отправиться от столь неожиданного визита, я услышал, как дверь в мою комнату снова открылась и Смит вновь взгромоздился надо мной. Он стоял рядом со стулом, на котором я сидел и смотрел сверху вниз. Он не нашелся как-то оправдать своё присутствие, склонившись над моей лампой для чтения так, чтобы сквозь горящее пламя он мог видеть мои глаза.

«Надеюсь, — прошептал он. — Надеюсь, вас никто не беспокоит ночью?»

«А? — пробормотал я. — Беспокоить ночью? О нет, спасибо за беспокойство, во всяком случае, я не знаю об этом».

«Я рад, — искренне ответил он, игнорируя моё удивление пополам с замешательством от столь неожиданного вопроса. — Но помните, если вдруг что-то всё-таки нарушит ваш покой, вам стоит немедленно сообщить мне об этом».

Он вновь спустился по лестнице и вернулся в свою комнату. Несколько минут я находился в прострации, пытаясь сделать логические выводы из недавних событий. Я был уверен, что он не безумец, скорее он был жертвой каких-то несущественных заблуждений, которые постепенно культивировались в нем вследствие замкнутого образа жизни. Я читал в прошлом те книги, к которым Смит проявлял наибольший интерес. Все они, так или иначе, имели непосредственное отношение к средневековой магии или были связанны с каббалой. Слова, которые он просил меня правильно произнести для него, были, скорее всего, «словами власти» — изречения, которые должны были произноситься с должным усилием воли за спиной жертвы, ставя за цель вызвать практический результат или создать некие особые вибрации духовной, внутренней энергии, чтобы снять завесу ограничений и расширить пределы собственного восприятия действительности.

«Я сидел, размышляя о человеке, о том, какая судьба ему выпала, и о его вероятных опасных экспериментах, которыми он занимается не первый год. Я разочаровался в нём, как только осознал, что все его странности — всего лишь аномалии мировосприятия. В тот же миг я потерял к нему всякий интерес.

Некоторое время я был погружен в себя, сортируя в голове свои мысли по этому поводу. Длилось это минут десять, а быть может и полчаса. Вынырнуть из океана своих пространных размышлений меня заставило чувство, что кто-то вновь оказался в моей комнате и находиться в непосредственной близости от меня. Сперва мелькнула мысль, что это Смит невразумительным образом опять проник ко мне в комнату, но почти сразу же я отвергнул это предположение, поскольку чувствовал, что это совсем не он. Запор ни на дюйм не сдвинулся с места, следовательно, дверь не могла открыться снова.

Не смотря на это, в комнате кто-то был, плавно перемещаясь по ней, блуждая из стороны в сторону, наблюдая и легонько прикасаясь ко мне. С уверенностью могу сказать, что я испытывал не столько страх, сколько приступ слабости. Кроме того, моё тело страстно не желало, чтобы я обернулся, что и стало зловещим вестником паралича в преддверии настоящего ужаса. Мне хотелось спрятаться, и я бы так и сделал, будь у меня на то возможность. Например, в один из тёмных углов, или за дверь — да куда угодно, лишь бы скрыться от незримого взора.

Не без усилия воли я преодолел свой нервный приступ. Я резко встал со стула и поднял свою лампу для чтения повыше — что бы она освещала всю комнату, как прожектор.

Комната была совершенно пуста! По крайней мере, для человеческого взора, в то время как нервные окончания, особенно чувствительные к спектру эмоционального восприятия, проанализировав множество факторов, безустанно твердили, что сейчас в комнате вместе со мной был ещё один человек.

Я говорю „человек“ потому что не могу придумать более подходящее слово для обозначения этого существа. Если бы это был человек, а судя по моим ощущениям, им он не являлся, у меня не появилось бы этого странного чувства, следовательно — это явно иная форма жизни, совершенно неизвестная мне как по своей сути, так и по своей природе. В тот же миг я испытал на себе силу, колоссальное могущество этого существа. Я помню свой страх, когда понял, что оно могло уничтожить меня так же легко, как я бы мог убить муху. Оно видело и контролировало каждый шаг, меж тем оставаясь невидимым для меня.

К приступу ужаса примешалась моя искренняя уверенность, что „существо“ преследует меня с определённой, конкретной целью. Я в равной степени так же был уверен, что эта цель, вне всякого сомнения, имела непосредственное отношение к тому, буду ли я жить или нет. Я почувствовал растущее внутреннее истощение — жизненные силы медленно, но уверенно покидали моё тело. Моё сердце начало биться прерывисто, после чего резко замедлило свой ритм. Всё это время я был в сознании, наблюдая за тем, как медленно угасаю. Я не мог контролировать это — мощная волна усталости и бескомпромиссной апатии накрыла меня с головой.

Не было ни то, чтобы желания, даже мысли о том, чтобы попытаться сопротивляться невидимому нечто, меж тем его сила и пагубное влияние на мой разум только усиливались. Дверь с грохотом, резко открылась, и я услышал властный, не терпящий возражений, знакомый тон человеческого голоса, произносившего слова на том самом, неизвестном мне языке. Без сомнения, это был Смит. Он стоял прямо на лестнице. Его голос звучал не более чем несколько мгновений, когда я почувствовал облегчение, поскольку незримая сущность покинула меня; оно больше не терзало мою душу и не имело власти над моим телом. Воздух дрогнул, и словно большая птица, нечто вихрем промчалось у меня за спиной. Я почувствовал облегчение, будто избавился от непосильной ноши; в груди больше не щемило. Всё вернулось на круги своя. Я услышал, как Смит вернулся к себе, громко захлопнув дверь своей комнаты. Я шумно выдохнул, и ещё дрожащими руками поставил лампу на прежнее место. Я не знаю, что это была за чертовщина. Но в чём я был точно уверен, так это в том, что теперь я действительно был в комнате один. Моё состояние с каждым мгновением становилось всё лучше, и вскоре от былого бессилия не осталось и следа.

Я встал, прошелся по комнате, встряхнул головой и посмотрел на себя в зеркало. Моё лицо побледнело, а глаза словно потеряли свой цвет. Меня знобило, а пульс был слабым и неравномерным. Но эти небольшие изменения в моём организме были сущим пустяком в сравнении с тем, что мне пришлось пережить несколько мгновений назад. Со стороны не было заметно, но я был напуган, потрясен, нет, просто ошарашен!»

Доктор встал с кресла и подошел к затухающему камину. Алые, блекнущие угольки почти потухли, поэтому никто не видел выражение его лица, когда он повернулся спиной к камину и продолжил свой рассказ.

«Мне было бы скучно» — продолжил доктор, уже более низким голосом, смотря невидящим взором сквозь свою аудиторию. Он словно вернулся во времени и вновь видит перед собой верхний этаж, затхлого, грязного, ветхого дома в Эдинбурге. «Мне было бы скучно всё это время заниматься рефлексией, анализируя все некогда происходящие события. Каждый из вас вполне может справиться с этим самостоятельно, если конечно на то будет ваше желание; но вы не поймёте меня до конца, пока вам не с чем сравнивать, пока у вас нет опыта наблюдения подобных явлений. На самом деле, чтобы меня понять, достаточно лишь испытать ярость. После всего пережитого, я был исполнен ярости… на самого себя. Я потерял контроль, оказавшись в плену страха и предубеждений. В свою защиту могу лишь сказать, что я старался, правда, старался защититься от них. Я не был рад тому, что всё закончилось, поскольку не так важны (и страшны) причины моего состояния, как выводы, сами по себе напрашивающиеся после него.

Это была не последняя моя встреча с неизведанным в ту ночь. Глубокой ночью, около трёх часов, меня разбудил странный, едва уловимый шорох. После, раздался такой звук, будто кто-то разом сбросил на пол все мои книги и они упали с глухим стуком.

В этот раз я решил отринуть свой страх. Разразившись праведным гневом, я громко выкрикивал проклятья и прочие уместные в данной ситуации слова, которые только приходили на ум. Первым делом, вскочив с кровати, я решил зажечь свечу. Я чиркнул спичной; и в первой, разрезавшей темноту вспышке света, ещё до того как я успел поднести спичку к фитилю, я увидел гротескную, невнятную, тёмно-серую тень, отдалённо напоминающую силуэт человека, тут же юркнувшую к противоположной от меня стене, после чего незамедлительно растворившуюся во мраке в тёмном углу возле двери.

Несколько мгновений ушло, чтобы зажечь свечу, после чего я незамедлительно бросился за тенью. Но я не сделал и пары шагов, как споткнулся обо что-то тяжелое, лежащее прямо на ковре. Мне хватило реакции, чтобы удержать вес своего тела, и мне удалось избежать падения. Я твёрдо стоял на ногах когда обнаружил, что на полке, мысленно мной обозначенной как „языковая“, на месте не было ни одной книги, и теперь все они были разбросаны по полу. Я быстро осмотрелся, но не обнаружил никого… и ничего. Комната была совершенно пуста. Я прошерстил каждый угол, заглянув даже под кровать, но вы и сами понимаете, что в съёмной клетушке студента на чердаке за двадцать шиллингов в неделю, было не так уж и много мест, где можно было бы спрятаться.

В принципе, всё было просто. Кто-то просто смахнул все книги с моей полки. Это факт. Наведя порядок, вернув книги на их законное место, я мысленно задался вопросом — как какой-то незадачливый шутник (а я воспринимал это именно как шутку) смог беспрепятственно проникнуть в мою комнату, а после столь же легко покинуть её? Я ведь точно помню, что запирал дверь на засов».

В памяти всплыл странный вопрос Смита о том, не тревожит ли меня что-нибудь по ночам и его не менее странное предписание о том, чтобы я немедленно оповестил его, если вдруг всё-таки что-нибудь случится. То, что это было первое, о чём я подумал тем утром, исходя мелкой дрожью, стоя на шерстяном ковре, было вполне логично. Хоть это было и тяжело, но всё-таки я был вынужден признать, что мой ночной кошмар и слова Смита были как-то связаны. Я предпочёл бы пережить ещё сотню этих таинственных и жутких посещений, нежели единожды обратить к Смиту, с целью выяснить причины этих странных событий.

Стук в дверь прервал мои размышления. Я взял в руки свечу и подошел к двери.

«Впусти меня» — раздался голос Смита.

Я отпер дверь. Он стоял на моём пороге в уличной одежде. Его лицо было бледным… и загадочным. Мне даже показалось, что на фоне царящей вокруг темноты оно, как собственно и его глаза, светится.

Мне стало любопытно, что он скажем мне, и чем оправдает свой визит в столь поздний час. Но вместо этого, не проронив ни слова, он закрыл за собой дверь и почти вплотную подошел ко мне.

«Ты должен был сообщить мне сразу» — сказал он тихим шепотом, уставившись на меня своими большими глазами.

Я пробормотал что-то невразумительное о приснившемся мне кошмаре, но он как будто не слышал того, что я ему говорил. Он не обращал на меня внимания, шарахаясь взглядом по комнате — если движения его глаз вообще можно хоть как-то охарактеризовать. Я заметил, как его взгляд остановился на книжной полке. Тут же я осознал, что сам не в силах отвести свой взор от него. По какой-то неведомой, сверхъестественной причине, в тот момент он полностью завладел моим вниманием. Чёрт побери, почему?! Почему он был здесь, на моём пороге, в три часа ночи? Мои размышления прервал вновь прозвучавший шепот Смита.

«Какое удивительно упорство… Собственные предубеждения идут в разрез с неоспоримыми фактами, отчего вы и чувствуете себя так неуютно» — сказал он, вновь переведя свой взгляд на меня.

У меня перехватило дыхание. Моя кровь застыла в жилах. Что-то было в его голосе, а быть может в интонации.

«Это всё весьма любопытно, — продолжил он. — Но если вы вознамерились поступать так и впредь, вам, я думаю, лучше покинуть этот дом».

Я растерялся. Я не мог подобрать слова, что бы хоть что-то ответить ему. У меня пересохло в горле. Словно загипнотизированный, я смотрел на него и задавался лишь одним вопросом — И что теперь? Что ещё он скажет мне? Я был словно во сне… он вновь попросил меня позвать его сразу же, если что-нибудь случится вновь, затем он прошелся по моей комнате, издавая странные звуки, периодически сочетая их с забавными пассами руками, пока не дошел до дверного проёма. Затем он покинул меня, быстро спустившись по лестнице, после чего шумно запер дверь своей комнаты.

После этого, эта нездоровая ситуация со Смитом вовсе вышла из-под контроля, быстро достигнув максимума в своём абсурде. Спустя неделю, или две, я поздно вернулся к себе после визита к родителям, у которых я провел практически целый день. Было около двух, или трёх часов ночи. Странные и причудливые образы овладели моим разумом, поэтому, погруженный в свои размышления, я прошел мимо двери Смита, даже не вспомнив о нём.

Газовые лампы всё ещё горели, но настолько тускло, что едва ли их свет мог разогнать густые тени, которые отбрасывала лестница, и почему-то они напоминали мне зверей в засаде. Небо заметно посерело — скоро настанет утро. Несколько предрассветных звёзд сияло на небосводе. Дом был нем, как могила, и единственным звуком, нарушавшим всеобщую тишину был шум ветра, гуляющего в проёмах флигеля и в перекрытиях на крыше. Это был порывистый, то внезапно нарастающий, то столь же внезапно сходящий на нет ветер, подобно прибою, от чего тишина, казалось, была ещё звонче, чем это было на самом деле.

Я был всего в нескольких шагах от своей двери, как внезапно меня обуяло чувство тревоги. Это чувство было по большей части подсознательного, нежели рационального характера. Я долго провозился с дверью, пытаюсь дрожащей рукой попасть ключом в замочную скважину. Внезапный приступ паники заставил меня быстро соображать, где я могу спрятаться в случае появления реальной опасности, и внезапно, в воздухе рядом со мной раздался голос. Он точно был знаком мне, я уже слышал его ранее, и мне показалось, что он просит о помощи. Я всё-таки открыл дверь и вошел в комнату, твёрдо решив, что не буду обращать на него внимание, ведь это просто моя фантазия, просто скрип гнилых досок, проседающих под мои весом или ветер, да, точно, это просто шум ветра, который попросту одурачил меня.

Но едва я подошел к столу, чтобы зажечь свечу, звук повторился, в этот раз на много отчетливее чем раньше:

«Помогите! Помогите!» И на этот раз он сопровождался ни чем иным, что я могу описать лишь как чрезвычайно реальную осязательную галлюцинацию. Я напрягся. Моя рука непроизвольно сжалась в кулак.

Некая сила тянула меня камнем вниз, заставляя клониться к земле, словно гравитация взбесилась и сконцентрировала все свои силы на моих ногах. Тяжелой поступью, опираясь о стены, я добрался до двери Смита. Я отринул свой скептицизм и решил прислушаться к его увещеваниям, поскольку я не знал, что делать и мне действительно требовалась его помощь. Дверь поддалась сразу, и я ворвался в комнату, наполненную удушливым дымом, что облачками скапливался под потолком. Вначале я ровным счётом почти ничего не видел, разве что череду огромных теней, которые выходили из тумана. Затем, когда мои глаза привыкли, я постепенно начал различать весьма аскетичную меблировку помещения и единственный источник света в комнате — красную лампу.

Ковёр был скомкан и как тряпка, и валялся в углу. На белых досках пола был нарисован большой круг чёрными чернилами из какого-то странного, люминесцирующего материала, поскольку круг слабо светился и, похоже, был источником дыма. Внутри окружности, а так же через почти равные промежутки по периметру располагались любопытные приспособления, так же заполненные и покрытые этим странным, дымящимся веществом. И как ни странно, они тоже испускали слабое свечение.

Когда я только вошел в комнату, моя первая мысль была о том, что в ней, должно быть много людей; но как выяснилось позже — это были отнюдь не люди. Какие-то существа там определённо были, но они не давали даже шанса причислить себя к человеческому роду. Я определённо столкнулся с живыми, разумными существами — в их уровне развития я не сомневаюсь, и точно могу сказать, хотя не могу быть до конца уверенным, что эти существа были продуктом эволюции абсолютного иного рода, поскольку не имели ничего общего с человеком, являясь в своей сути бесплотными воплощениями, духами, если угодно.

Чем бы они ни были, видимый их облик был доступен моему взору лишь на мгновение. После я не видел ИХ, но всё равно знал, что они всё ещё рядом со мной. Это были те самые существа, один из представителей которых посещал меня несколько ночей назад. Они так близко… Их так много… Теперь, когда тварь была не одна… хор голосов внушал мне жуткие, впечатляющее разум и воображение видения, выходящие за рамки человеческого восприятия. Меня знобило, как в бреду, и пот ручьями струился по моему лицу.

Они плясали вокруг меня. Они были рядом со мной; и позади меня; толкали меня под локоть; шевелили волосы на затылке; их хоровод вращался вокруг меня, но никогда они не прикасались ко мне, меж тем подбираясь всё ближе и ближе. Воздух над моей головой бурлил, кипел, извивался, вибрировал от многоголосого роя путаных шепотов. Пространство будто рвалось на лоскутки, едва с их уст срывались очередные слова. Слава богу, я не понимал их языка, воспринимая это как звук ветра, что-то усиливался, то внезапно ослабевал — это самое точное сравнение, на которое я только способен.

Но природа этих «существ», перевернувших моё представление о мире и из-за которых некоторые детали повествования стёрлись из моей памяти, впечатляла, прежде всего, тем, что каждый из них обладал некой… хм… силой. Она была источником их могущества, тем, что помогало им рассекать воздух и пулей пролетать возле меня. Пространство было наполнено множеством мелких, свистящих, жужжащих вихрей, исторгающих силу. Едва кто-нибудь из этих тварей приближался ко мне слишком близко, я чувствовал, как сжимается моё сердце, как я лишаюсь сил, как это существо наполняет меня своей пустотой — мёртвой, слабой, бесполезной.

Затем мои глаза впервые заметили Смита. Он сидел на полу, упершись в стену, справа от меня, и по его виду было ясно, что он как-то пытался противостоять им, но был сломлен и теперь находится в крайней отчаянном положении. Ужас не коснулся его лица, там было нечто другое… Он плотно сжал зубы и сомкнул уста, что свидетельствовало, что он ещё не сломлен и не потерял контроля над собой. Он был полон решительности, на высшую степень которой был способен человек. Да, он загнан в угол, но он не сдался, не ринулся в объятия страха, он просто ждал возможности… возможности расквитаться.

Я же, в свою очередь, столкнулся с тем, что превосходило не только моё знание, но и моё понимание. Я был в равной степени беспомощен, как и бесполезен.

«Помоги мне вернуться… быстро… в круг…» — услышал я его сдавленный крик, шепотом донесшийся до меня через вихрь дыма.

Моей единственной силой было то, что я не боялся последствий. Я ничего не смыслил в тех силах, с которыми столкнулся, потому не знал, что нахожусь в смертельной опасности. Это и помогло мне. Я выскочил вперёд, и схватил Смита за руку. Из последних сил он сделал рывок ко мне, и благодаря нашим совместным усилиям, он смог отползти от стены и подвинуться поближе к кругу. Из пропитанного дымом воздуха сначала соткалась, а через мгновение — взревела сила, которую можно сравнить только с сильным порывом ветра в горах. Это было сродни взрыву, по крайней мере, тело отреагировало именно таким образом. Жуткий шум наполнил мои уши, на мгновение мне даже показалось, что ветхое здание дома не выдержит такого натиска. Меня отбросило к стене, и тогда я понял, чего добивается ветер — он страстно не желает дать нам шанс вернуться в круг.

Обливаясь солёным потом и срывая дыхание, напрягая каждую жилу в своём теле до предела, нам всё же удалось добраться до круга. Едва мы вошли за его черту, препятствующий нам поток стал настолько силён, что я больше не смог держать за руку Смита. Меня подбросило в воздух и закрутило в неистовом круговороте, отшвырнув в сторону ставень. Этот вихрь… словно был частью большого механизма, целью которого было разорвать меня на кусочки. Я упал, сильно ударившись о стену, но Смиту всё же удалось добраться до центра круга, и даже более того — он медленно поднимался на ноги, принимая вертикальное положение. Я как завороженный смотрел на него в течение следующих нескольких минут.

Он поднялся в полный рост, расправив широкие плечи и откинув голову немного назад. Выражение его лица решительно изменилось. Там не было и следа страха. Он был полон решительности, свойственной хорошему лидеру. Его взгляд словно прожигал комнату, а после он начал говорить… и его голос резонировал с гремящим потоком. Сначала это было больше похоже на хриплый шепот, но постепенно сила его тембра росла, пока он не вернул себе прежнюю интенсивность, свойственную тому его нормальному голосу, которым он разговаривал со мной в ночь, когда впервые навестил меня в моей комнате.

Это был очень странный звук, похожий на звучание дивного, экзотического музыкального инструмента, но никак не на человеческий голос. Чем сильнее была сила звука, тем более я убеждался в том, что вихрь медленно слабеет. Медленно, но верно. Какофония звуков в сочетании с порывами ветра смешивалась с чередом ритмичных колебаний воздуха, и исходный звук был похож на тот, что воспроизводит орган на высоких нотах. Воздух понемногу перестал бурлить, пока вовсе не остановился. В то же время свет, излучаемый кругом, стал мерным и сильным, больше не мерцал и поднимал свои лучи вверх, к потолку, образуя крайне необычный, но прекрасный оптический эффект. Голос Смита тоже понемногу стихал, но в нём чувствовалась такая сила, такое могущество, основанное на подлинном знании тайного искусства, коим он владел без сомнения в совершенстве, будучи мастером, способным подчинить своей воле любую стихию, против которой неведомые твари не могли ничего противопоставить. Это продолжалось до тех пор, пока комната вновь не погрузилась в тишину, вернувшись к своему обыденному состоянию.

Огромный камень упал с моей души. Самое худшее уже позади, поскольку я понимал, что Смит полностью контролирует ситуацию.

Но едва я начал мысленно праздновать победу, и собирался поделиться своей радостью со Смитом, как в тот же миг раздался громкий крик, и я увидел, как Смит рванул из круга и взмыл в воздух — как мне тогда показалось — прикоснувшись к самой пустоте. У меня сперло дыхание от ужаса, и я надеялся, что он всё же опуститься на землю, но вместо этого он глухо ударил кого-то в воздухе, и это переросло в некое подобие сражения, с кем-то, абсолютно незримым для меня. Комната сотряслась от звука мощных ударов.

Они носились по комнате, бросаясь из одного угла в другой, порой в опасной близости от меня. В такие моменты я как можно сильнее вжимался в стену. Нервная дрожь не оставляла меня, потому я по-прежнему наблюдал за столкновением исключительно со стороны.

Весь бой длился всего пару минут, и закончился так же внезапно, как и начался. Смит поднял руки с облегчением, шумно выдыхая воздух через нос. Воздух пронзил дикий, рвущий перепонки визг, и что-то большое юркнуло мимо нас, словно стайка бойких птиц. Задрожали стёкла, готовые в любой момент выпасть из рамы. Всё стихло, уже насовсем, и теперь я понял, что всё кончено.

Смит повернул ко мне своё мертвенно-бледное лицо, и, скорчив кривую улыбку, обратился ко мне.

«Господи! Если бы ты не пришёл… Ты нарушил связь, прервал её… — прошептал он. — Ты спас меня».

Доктор сделал длинную паузу. Он слепо водил руками по воздуху, пока, наконец, не нащупал то, что искал — свою трубку, лежащую на столе. Все пытались соблюдать тишину, боясь внезапного взгляда, который они обязательно увидят, если доктор зажжет спичку. Даже угольки в камине уже угасли, и в зале воцарилась тьма.

Но рассказчик не стал зажигать спичку. Он подбирал момент, чтобы осуществить свои, ведомые только ему замыслы. Он продолжил свой рассказ тихим, спокойным тоном.

«Я совершенно забыл, — сказал он. — Как я вернулся тогда к себе в комнату. Я точно помню, что не спал всю ночь, взирая на пламя двух зажженных мною свеч; и первое, что я сделал утром, так это оповестил хозяйку о том, что я покидаю её дом в конце недели.

Мой древнееврейский трактат так и остался у Смита. Во всяком случае, он так и не вернул мне его в то время, а я больше никогда не видел его с тех пор, чтобы спросить об этом».

Р. У. Чамберс

«Создатель Лун»

Вступление

Ведь во мне уживается и добро и зло, как во всей моей нации, — и я утверждаю, что зло относительно.

(А если оно и существует, то я утверждаю: оно неотъемлемая часть бытия нашего, и моего и страны моей.)

Ничего не существует ради самого себя,

Я утверждаю, что вся земля и все звёзды в небе существуют ради религии,

Я утверждаю, не бывало на земле истинно верующего. И никто ещё не склонился в почитании колен и не вознес молитв достойных,

И никто ещё даже отдалённо не помышлял, сколь прекрасен он сам и сколь надежно будущее.

Я слышал, о чем говорили говоруны, их толки о начале и конце.

Я же не говорю ни о начале, ни о конце.

Уолт Уитмен.

Часть первая

Что же касается Лунного старца и Синь, я не могу поведать соискателю знания больше, чем знаю сам. Ныне меня преследуют лишь глубочайшие сожаления, поскольку в своё время я не разобрался со всем, как бы мне стоило это сделать. Эти строки, возможно, смогут спасти множество жизней, в том числе сотрудников правительства Соединённых Штатов, не исключено так же, что и учёную интеллигенцию. В любом случае, по крайней мере, пара человек сможет обрести душевный покой, покинув чертоги томительного ожидания. Конкретность враг неопределённости.

Если же правительство всё же посмеет проигнорировать мои увещевания, и откажется собрать хорошо подготовленную группу специалистов для выполнения операций особого назначения, люди одного из ваших штатов без промедления заставят вас расквитаться за вашу недальновидность, уничтожая всё и всех на своём пути, разоряя поля, сжигая дома превращая всё, к чему бы они не прикоснулись в горстку пепла, чтобы в конце концов не осталось ничего, кроме бесплодной, выжженной пустыни. Мёртвая земля будет там, где ныне раскинулись зелёные леса и бескрайние цветущие луга вокруг кристально чистых озёр в Кардинал Вудс.

В какой-то степени вы уже осведомлены о сути происходящего — все газеты Нью-Йорка пестрили как реальными, так и мнимыми подробностями этого странного дела.

Это правда: Баррис поймал свою удачу за хвост, поскольку большого везения требовалось, чтобы поймать человека, у которого руки по локоть в крови, вернее даже будет сказать в золоте — поскольку карманы его одежды, и его ботинки были набиты золотом, да что там — даже в его зажатом кулаке был золотой самородок. Я заранее обусловил, что это именно золото. Вы же можете назвать данный материал так, как сами сочтёте нужным. Вы также вполне осведомлены, что за человеком в сути своей является Баррис, тем не менее, я начну с самого началу, поскольку имею веские причины опасаться, что не будь у вас полной картины происходящего, вы сделаете не те выводы, которые бы следовало сделать.

Третьего августа сего года я был в мастерской «Тиффани» и консультировался с Джорджем Годфри, занимающегося созданием и разработкой ювелирных украшений. На стеклянной витрине между мной и Годфри лежал, свернувшись в клубок, змей из чистого золота — образец истинного мастерства обработки благородного металла.

— Нет, — отрицательно ответил Годфри на мой вопрос. — Это не моя работа. Но я бы отдал всё, что у меня есть лишь бы научиться делать так же. Это ведь, чёрт бы меня побрал — настоящий шедевр!

— Тогда кто его сделал?

— Я бы тоже хотел узнать хотя бы имя мастера, не говоря уже о большем. Я купил это чудо с рук, у старого прохвоста который живёт в каком то захолустье в Кардинал Вудс. Там, по-моему, ещё Озеро звёзд должно было бы быть неподалёку.

— Озеро звёзд? — переспросил я.

— Я не знаю, как оно называется на самом деле — это местное название. Это не суть важно. Этот потрёпанный жизнью старый койот утверждал, что является представителем мастера, создавшего этот шедевр, этаким бизнес партнером. Я хорошо ему заплатил. И теперь я надеюсь, что наше сотрудничество продолжится и перерастёт во что-то более значительное, на много более значительное. Я уже договорился и считай, что уже продал это столичному музею.

Я медленно склонился над стеклянной витриной, наблюдая со стороны за тем, как мастер своим опытным взглядом, полным восхищения, внимательно осматривал поверхность драгоценного гада.

— Превосходно! — продолжал бормотать он, ласково лелея змея, поглаживая по чешуйкам. — Нет, ну вы только посмотрите на этот рельеф!

Но я уже потерял интерес к змею, поскольку моим вниманием завладело нечто иное. Что-то двигалось, абсолютно точно двигалось в кармане длинного пальто Годфри, вот оно, выглядывает из левого кармана. Оно постоянно шевелиться, болтает крабовидными ногами, и вся поверхность его тела покрыта жестким, желтоватым ворсом.

— Ради всего святого — сказал я, жадно глотая ртом воздух. — Что у вас в кармане? Годфри, это… эта тварь ползёт по вашему пальто!

Он быстро осмотрел себя и взял существо в левую руку.

Я инстинктивно отпрянул, едва он вытащил гадкое создание, держа передо мной так, чтобы я мог внимательнее рассмотреть его. Наблюдая за моей реакцией, его губы расплылись в улыбке, после чего он искреннее рассмеялся и положил неведомое нечто на прилавок.

— Неужели вы никогда не видели ничего подобного?

— Нет, — оправдывая свою впечатлительность, ответил я. — И я очень надеюсь, что не увижу ничего подобного вновь. Что это вообще такое?

— Понятия не имею. Даже если перерыть весь архив музея естественной истории вы всё равно ничего не найдёте, ровно как и не один специалист не поможет вам. Есть ещё, конечно, учёные из Смитсоновского университета, но все они сейчас заняты своими морскими экспедициями. Лично я предпочитаю думать, что это нечто среднее между морским ежом, пауком и самым настоящим исчадием ада, если эти три существа вообще могут как-то сочетаться между собой. Возможно, оно даже ядовито, но я не смог найти ни клыков, ни выделяющих яд желёз. Да что там — я даже не могу в точности сказать, как и чем оно питается, если питается вообще. Как думаете — оно видит, что-нибудь или слепо как крот? Я чего спрашиваю — может эти странные чёрные точки — это его глаза? Хотя у меня странное чувство, что их как будто нарисовали гуашью. Мне проще было бы поверить, что это плод больного воображения какого-нибудь японского мастера-резчика, поскольку только у такого человека хватило бы фантазии создать такое вот чудо-юдо. Я пытаюсь себя заставить думать, что его создала природа, но у меня слабо получается. Если бы он был резной фигуркой, я бы сказал, что ему не хватает деталей. Я понимаю — это звучит как бред, но, по-моему, это существо — лишь часть, или, что ещё более невероятно, одна из частей впечатляющего воображение гротескного симбиота. Иногда мне кажется, что ей одиноко, и она очень сильно жаждет вновь стать единым целым с чем то, от чего зависит. У вас есть какие-нибудь догадки? Я хочу использовать этот экземпляр как образец, чтобы создать что-то по истине уникальное. Я — не я буду, если не смогу превзойти этих чертовски смышлёных японцев!

Существо медленно поползло по витрине в мою сторону. Я сделал ещё шаг назад.

— Годфри, — начал я. — Я готов выполнять любую работу, которую бы вы мне не предложили — я не буду привередничать, но всё же… вы действительно хотите запечатлеть в камне это существо? Я разбираюсь в особенностях восточной культуры, но я всё же до сих пор не могу взять в толк как этот паук…

— Это краб.

— Краб, паук, да хоть кольчатый червь! Б-р-р-р… Вот зачем вам это нужно? Ведь это существо — словно порождение дурных грёз! Оно просто отвратительно!

Мне хватило одного взгляда, чтобы пропитаться искренней ненавистью к «этому». Это было первое существо, которое я возненавидел просто по факту его существования. Некоторое время назад я почувствовал едкий, резкий, неприятный аромат в воздухе, но Годфри успокоил меня, объяснив, что источник запаха — это загадочное существо.

— Если от него столько хлопот, убейте «это» и закопайте где-нибудь подальше от чужих глаз, — предложил я. — И да, к слову, где вы вообще это раздобыли?

— А я откуда знаю?

Годфри опять рассмеялся.

— Я обнаружил этого красавца прилившим к деревянной коробке, в которой лежал золотой змей. Полагаю, старикашка точно в курсе, что это такое и по любому может рассказать гораздо больше.

— Я что-то очень сомневаюсь, что в Кардинал Вудс водятся подобные создания. А если даже и водятся, что-то я совсем перестаю быть рад тому, что мне придётся ехать туда.

— Правда? — спросил Годфри. — Есть желание поохотиться?

— Да, с Баррисом и Пирпонтом. Нет, ну всё-таки, почему вы не предали милосердной смерти это существо?

— Отстаньте от меня — вас охота уже заждалась, не заставляйте ваших друзей ожидать вас, — сказал Годфри, вновь засмеявшись.

Я ещё раз скептически покосился на то, что он называл крабом, и попрощавшись, покинул «Тиффани». Теперь, я навещу его не раньше декабря.

В ту же ночь мы с Пирпонтом и Баррисом курили и перекидывались словами, вальяжно гуляю по перрону Квебекского экспресса, как раз в то время, когда вагоны длинной чередой покидали Центральное депо.

Старина Девид осматривал вагоны с собаками. Не повезло им — они ненавидели путешествовать в багажном вагоне. К их несчастью, ни в Квебеке, ни на Северной колее не было вагонов для животных, или хотя бы охотников; и Девид вместе с тремя сеттерами мистера Гордона, вынуждены были ютиться в узком пространстве багажного вагона почти всю ночь. Кроме меня, Пирпонта и Барриса в вагоне никого не было.

Баррис — аккуратный, упитанный, с красноватым румянцем на лице человек с медным цветом кожи сидел рядом с окном, которое постоянно подпрыгивало в раме в такт движению поезда. Баррис не обращал на это внимание, поскольку он был занят раскуриванием своей душистой, короткой трубки. Его пистолет в кожухе лежал на полке рядом.

— Будучи юнцом с белой шевелюрой и отсутствием благоразумия, — начал сонным, усталым голосом Пирпонт. — Мне так и не довелось по ухлёстывать за молоденькими студентками. Может тебе повезло больше моего, а, Рой?

— Нет, — отрезал я, глядя на Барриса.

— Тебе, я так понимаю, приглянулась та молодая особа в спальном вагоне, я прав? — спросил Баррис.

— Абсолютно верно, — ответил Пирпонт.

Я плотоядно оскалился, поскольку она тоже привлекла моё внимание. Баррис провел большим пальцем по своим жестким усам, и, устало зевнув, сказал:

— Вам, ребятки, давно пора спать. Это милое создание, по совместительству проводница, работает на Службу.

— О, — сказал Пирпонт. — Полагаю это твоя коллега? — Если так, то ты бы мог и представить её нам. Ты же понимаешь — дорога ещё длинная, а приятная компания могла бы скрасить нашу… скуку.

Баррис достал телеграмму из своего кармана и долго и так и сяк вертел её в руках, сидя на своём месте, притом странно улыбаясь. Через мгновение он передал её Пирпонту, который спустя пару строк удивлённо приподнял брови.

— Этот сумбур, стало быть, имеет тайный смысл. Это определённо шифр — сказал он. — Судя по подписи, генерал Драмонд имеет к этому самое непосредственное отношение.

— Драмонд — шеф правительственной Службы, — сказал Баррис.

— Что-то интересное? — спросил я, закурив сигарету.

— Что-то интересное, — подтвердил мою догадку Баррис.

— Раз это так интересно — позвольте мне взглянуть.

— Я нарушил вашу идиллию — охотников то всего должно было бы быть трое.

— Ни сколько. Или ты хочешь поговорить об этом? Ммм, Билли? — спросил Баррис.

— Хотелось бы, чтобы с нами не было того очень «перспективного» молодого человека, — ответил Пирпонт.

Баррис проигнорировал его слова. Он достал свой носовой платок, протёр им свой мундштук, несколько раз прочистил сдвоенное дуло ружья проволокой, после чего устало откинулся на спинку стула.

— Пирпонт — обратился он к Билли. — Ты помнишь тот вечер в клубе в США, когда генерал Майлз, генерал Драмонд и я впервые увидели тот странный самородок, который был у капитана Махана? Полагаю, тебе уже известно о нём.

— Да, конечно, — сказал Пирпонт.

— Насколько я помню, это ведь было золото? — спросил Баррис, барабаня пальцем по стеклу.

— Да, это так, — ответил Пирпонт.

— Я был тому свидетель, — добавил я. — Это определённо было золото.

— Профессор Ла Гранж тоже его видел, — сказал Баррис. — Он тоже был уверен, что это золото.

— А в чём суть вопроса тогда? — спросил Пирпонт.

— Ну, понимаешь… — начал Баррис. — Всё же это было не золото.

После нескольким минут тишины, где каждый был погружен в собственные мысли, Пирпонт спросил, какие тесты были проведены.

— Самые обычные — ответил Баррис. — Монетный двор США сделал вывод, что это чистое золото, после них ещё не меньше полусотни специалистов его видели, и все утверждали, что это золото. И всё же это не оно — вернее оно — но как бы ни совсем.

Мы с Пирпонтом обменялись взглядами.

— Теперь, — сказал я. — Специально для Барриса вопрос, столь пораженного «обычными» тестами — что такое золотой самородок?

— Это практически чистое золото, но, — Баррис запнулся, подбирая слова. — Но, это всё равно было не золото. Пирпонт, вот ты мне скажи, что вообще такое золото?

— Золото — элемент периодической системы. Металл.

— А вот и нет! Глупый Билли! — раздраженно сказал Баррис.

— Не знаю как сейчас, а во времена, когда я ходил в школу, это вроде было так, — сказал я.

— Это вещество не было металлом в течение двух недель кряду, — сказал Баррис. — И кроме генерала Драмонда, профессора Ла Гранжа и меня — вы, — он указал на присутствующих указательным пальцем, — единственные люди, которые знаете об этом. Есть ещё один человек, посвящённый в это… вернее сказать, уже, наверное, был.

— Вы же не хотите сказать что золото — композитный материал?

— Думаю именно так. Ла Гранж пришел к такому же выводу. Его прошлый эксперимент не дал результатов, но позже у него получилось создать чистое золото. Тот образец, самородок, был изготовлен им лично.

«Это что, шутка такая, Баррис решил развеселить нас? — подумал я. — Или это просто мистификация и манипуляция фактами?»

Я посмотрел на Пирпонта. Он что-то невнятно проговорил о том, что скоро вопрос с серебром решится сам собой и повернулся лицом к Баррису, на лице которого не было и намёка на шутку, поэтому мы с Пирпонтом крепко задумались.

— Даже не стоит спрашивать меня о том, каким образом они делают это, — сказал Баррис. — Я не знаю толком тонкостей производства, я вообще почти ничего не знаю. Но вот в чём я уверен точно — где-то в пределах Кардинал Вудс есть некая негласная группа людей, подполье, которая знает, как делать это золото и что самое важное, кто придумал метод его производства. Господа, вы и сами должны понимать, какую опасность это может нести для всего нашего государства в целом. Процесс производства такого золота нужно остановить. Мы с Драмондом решили, что я вполне подхожу для выполнения данной задачи. Кем бы ни были эти люди и где бы они не прятались — они знают, как изготавливать золото, следовательно, каждого из них следует изловить, после чего — поставить к стенке и пустить пулю в затылок.

— Пулю в затылок… — повторил Пирпонт, являющийся владельцем золотого прииска, который он сам считал убыточным.

— Профессор Ла Гранж конечно сохранит благоразумие. Наука не должна делать открытий, которые бы противоречили устоявшимся правилам этого мира!

— Билли, вам не о чем волноваться. Ваши доходы под надежной защитой.

— Я думаю, — сказал я, — всё же есть какой-то недостаток в методе профессора Ла Гранжа.

— Именно. Он не счёл нужным сообщить о нём до того, прежде чем его отправили на анализ. Он пытался усовершенствовать формулу, разделяя золото на три элемента.

— Он великий человек, — признал Пирпонт. — Но он станет величайшим, если будет держать свой язык за зубами.

— Кто? — спросил Баррис.

— Профессор Ла Гранж.

— Профессор Ла Гранж был убит несколько часов назад. Пуля попала прямо сердце. — Не обращаясь ни к кому конкретно, медленно констатировал Баррис.

Часть вторая

Шел уже пятый день нашего пребывания в охотничьих угодьях Кардинал Вудс, когда Баррис получил телеграмму от конного курьера, прибывшего утром с Кардинал Спрингс — ближайшей к нам телеграфной станции и одноимённой небольшой деревушки, располагающейся по пути следования железнодорожной колеи, соединяющей Квебек с одной стороны, и пересекая чуть севернее три речных потока с другой стороны, в тридцати милях ниже по течению.

Мы с Пирпонтом сидели под кронами роскошных, высоких деревьев, ради забавы заряжая в ружья орехи, камушки и прочую мелочь, годящуюся под шрапнель. Баррис стоял рядом — высокий, загорелый, возвышающийся над нами как гора. Он курил свою небольшую трубку, прикрывая её время от времени рукой, чтобы искры не смогли добраться до наших запасов пороха. Цокот копыт по ещё влажной, утренней траве заставил нас насторожиться. Вскоре курьер уже стоял у нашего порога, привязывая свою лошадь за узду к коновязи во дворе. Его встретил Баррис и взял у него из рук запечатанную телеграмму.

Он небрежно разорвал конверт и вернулся в дом. Когда через пару минут он вновь вышел на улицу, в руках его был новый конверт, вероятно — ответ на послание.

— Доставить как можно скорее, — сказал Баррис, прищурено всматриваясь в лицо курьера.

— Так точно, полковник Баррис, — устало протянул юноша.

Пирпонт смерил курьера взглядом и иронично улыбнулся, провожая взглядом курьера, который к тому моменту уже сел на лошадь, ловко опираясь на стремя.

Баррис вручил ему конверт и жестом попрощался. Раздался глухой ступ копыт, несущийся по лугу, перешедший в звонкий цокот — курьер уже выехал на усыпанную гравием дорогу, отбрасывая большую тень, которая тоже вскоре исчезла.

Баррис вытряхнул пепел из своей трубки, снова набил её и, встав с подветренной стороны, вновь раскурил её.

— Никому не показалось странным, — начал я. — Этот твой курьер — с виду прожженный провинциал — говорит так, словно учился в Гарварде.

— Так он и так учился в Гарварде, — констатировал факт Баррис.

— Всё интереснее и интереснее, — многозначительно протянул Пирпонт. — Здесь, в Кардинал Вудс, и шагу нельзя ступить, чтобы за тобой не наблюдала служба, верно я говорю, а, Баррис?

— Нет, — бесцветно ответил Баррис. — Ты и сам лучше меня знаешь, что тут сплошь зелёная пустошь да одна телеграфная станция на всю округу. Рой, ты сколько пороха используешь для заряда?

Я показал ему свободной рукой на меру сечения в стальном тигле, который я использовал как мерную чашку. Он одобрительно кивнул, сел рядом и взял щипцы.

— Драмонд передаёт привет, — обратился он к нам. — Курьер — мой человек, а вы парни, — Баррис указал пальцем на нас с Пирпонтом, — чертовски смекалисты. Чтоб вас! Бьюсь об заклад, что если бы он говорил на местном диалекте, вы бы точно ни о чём не догадались.

— Ну, он старался, — не без иронии сказал Пирпонт.

Закончив обжимку гильз, Баррис посмотрел на результат своей работы — горстку готовых к бою патронов. Затем он взял оттуда один патрон и ещё раз хорошенько обжал его.

— Я думаю хватит. — сказал Пирпонт. — Пережмёшь ещё.

— А ты что, стрелять будешь хуже, если патроны будут отжаты чуть лучше? — заботливо спросил Баррис. — В таком случае — сам бы этим и занимался, а ещё лучше — припахай своего бесполезного служку.

«Служкой» при Пирпонте был чопорный, слегка эксцентричный, тщательно подобранный Пирпонтом в качестве ассистента, молодой британец по имени Хоулетт. Будучи его камердинером, оруженосцем, поваром и личным слугой, Хоулетт делал за Пирпонта почти всё, разве что не дышал за него, хотя и это ставилось под большое сомнение. Однако в последнее время ироничные насмешки Барриса по этому поводу заставили его заниматься некоторыми вещами самостоятельно. К своему удивлению, ему очень даже понравилось чистить своё ружьё от нагара длинным шомполом, хотя раньше он бы не смог назвать это занятие хоть сколько-нибудь интересным. Он зарядил ружьё сначала одним патроном, затем вторым, после обжал ещё несколько гильз, и с чувством выполненного долга отправился завтракать — работа очень способствовала аппетиту. Поэтому, когда Баррис в очередной раз спросил, где его «служка», Пирпонт не стал ничего ему отвечать. Вместо этого он демонстративно порылся в своей сумке, извлёк оттуда мерную чашку для пороха и торжествующе — мол, я и сам всё могу — высыпал чёрный порох в пустую гильзу.

Старик Девид решил проверить собак, и добродушно улыбнулся, когда увидел как Волли, пёс Гордона, возбуждённо махая хвостом, расхаживал грязными лапами по столу, увлечённо сбрасывая со стола патроны, которые катились по траве, рассыпая порох и мелкую дробь.

— Дайте собакам милю-другую — пусть разомнутся, — сказал я ему. — Слышите, Девид? Мы будем охотиться в роще, где-то часа четыре.

— В два ствола, Девид. — добавил Баррис.

— А разве ты не с нами? — спросил Пирпонт, глядя вверх, когда Девид с собаками уже покинул нас.

— У меня своя игра, — лукаво сказал Баррис.

Он взял полную кружку эля с подноса, который принёс Хоулетт, сел рядом с нами и начал медленно, с наслаждением, потягивать пенный напиток. Мы, собственно, занимались тем же и не были настроены на беседу. Пирпонт допил своё пиво и, поставив свою пустую кружку прямо на траву, вновь вернулся к своему монотонному занятию.

Позже мы обсуждали убийство профессора Ла Гранжа, и о том, как достопочтенные власти Нью-Йорка замяли всё это резонансное дело с подачи генерала Драмонда. Теперь, по всей видимости, люди, что были причастны ко всем этим странным событиям, связанным с золотом, скорее всего ещё очень не скоро заявят о себе.

— Я больше чем уверен — Драмонд уже сел им на хвост, — сказал Баррис. — Пусть помнят — бог правду видит, да не скоро скажет.

— Билли, я забыл свой револьвер в твоей комнате. Может, одолжишь мне с…

— Одолжи себе сам, — грубо ответил Пирпонт.

— Мне нужно будет уйти ночью — продолжил Баррис, как бы ни заметив слов Пирпонта. — Своё пончо и запас провизии я тоже заберу с собой — я заберу всё, ну, кроме собак, разумеется.

— Я надеюсь, они не будут скулить всю ночь? — спросил я.

— И я на это очень надеюсь. По крайней мере, пару дней они без меня должны обойтись. Я и сам «нюхач» не самый плохой. Рой, тебе не кажется странным, что в таком чудесном, замечательно месте, филиале рая на земле, так мало живых?

— Здесь прекрасные озера и шумные водопады, которые должны быть полны косяков рыбы, форели какой-нибудь, но, тем не менее, рыбы тут нет, — продолжил за него Пирпонот.

— И только одному Богу ведомо почему, — сказал Баррис. — Я полагаю, люди избегают этого нарочито спокойного, сельского пейзажа по той же таинственной причине.

— А вот для охоты — места лучше и сыскать нельзя, — сказал я.

— Охота превосходна, — согласился со мной Баррис. — Ты видел куликов на берегу озера? Эти бурые, мельтешащие точки — это по любому птицы! А какие здесь поляны…

— Вполне очевидно, что это птицы — сказал Пирпонт. — Ни один человек ещё не осквернил своим присутствием эту землю.

— Вообще-то это не нормально, — сказал Баррис. — Пирпонт, хочешь пойти со мной?

Пирпонт, чьё лицо ещё с ужина налилось хмельным румянцем, заплетающимся языком сказал:

— Я думаю… Это было бы вполне не плохо…

— Это глупо! — сказал я, раздосадованный тем, что он позвал Пирпонта, а не меня. — Разве от этого жирного борова может быть хоть какая-то польза?

— Более чем, — серьёзно ответил Баррис. — Ты же и сам должен понимать — Хоулетт мне тут не помощник. Пирпонт, похоже, тоже был не в восторге, он пробормотал что-то невразумительное и единственное что я разобрал, это невнятные пару букв — г-м…

— В таком случае, — сказал я. — На сегодняшнюю охоту, по сути, отправится лишь один. Превосходно, приятно провести вам время в обществе консервов и комаров. И да, Билли, не забудь взять что-нибудь кинуть на землю, ты ведь у нас неженка — куда тебе спать на сырой земле.

— Билли всё равно пойдёт со мной, — сказал Баррис. — Сейчас вообще не твоя очередь, Рой. Ты пойдёшь в следующий раз.

— Ну, окей — ведь у меня ещё будет шанс?

— Пойду с тобой…? — спросил печально Пирпонт.

— Да, со мной, мой друг. И вообще — хватит уже препираться! Аккуратнее с Хоулеттом, Билли, когда будешь укладывать его в свой мешок — не вздумай положить его рядом с бутылками — перезвону на весь лес будет, — не без удовольствия съязвил Баррис.

— У меня нет бутылок, — процедил сквозь зубы Пирпонт, и отправился собирать вещи для ночной охоты на «плохих людей».

— Всё равно не понимаю… — сказал я. — В этих землях почти никогда не было поселенцев. Сколько человек вообще живёт в Кардинал Спрингс, а, Баррис?

— Человек двадцать, считая телеграфиста, ну и не считая заезжих лесорубов. Они приезжают сюда заработать и столь же поспешно покидают эти места. Их всегда не больше полдюжины.

— И у вас тоже здесь есть «свои люди»? По идее тут под каждый кустом можно роту спрятать…

— Да, мои люди тут тоже есть — наш общий друг, Билли, даже не догадывается об этом. Если вы были достаточно наблюдательны, вы могли их видеть сегодня утром. Затем мы поговорили о здешней растительности и о болоте неподалёку отсюда, пока Пирпонт не вышел из дома с большой сумкой в руках, и не пришло время расстаться.

— Au revoir — сказал Баррис, поправив своё снаряжение. — В путь, Пирпонт. И не ходи по влажной траве — простудишься.

— Если вы не вернётесь до завтра, — начал я. — Мы с Хоулеттом и Девидом пойдём вас искать. Вы же направляетесь на север?

— Угу, на север, — буркнул Баррис, сверяя компас. — Есть тропа в двух милях отсюда и пункт нашего назначения ещё в двух милях сверх того, — констатировал Пирпонт.

— Но, конечно же, зачем нам карта, мы и так найдём путь туда, куда нам нужно, — иронично добавил Баррис. — Не волнуйся Рой, и не теряй самообладание; нам ничего не грозит.

Я понял, о чём он, потому смог привести себя в порядок. Когда походный плащ Пирпонта скрылся в роще, я оказался с Хоулеттом один на один. Он пристально смотрел на меня, а после опустил глаза.

— Хоулетт, — распорядился я. — Возьми патроны и наше оружие — и отнеси в оружейную. И ради всего святого, не урони ничего. Ты ведь не специально выпустил Волли, чтобы насолить нам?

— Нет, что вы. Мистер Карден, сэр… — начал бормотать Хоулетт.

— Тогда будь так любезен — сделай всё, как я сказал, — бросил я и ушел, оставив его в недоумении, поскольку от него никогда не было проблем. Бедный Хоулетт!

Часть третья

Примерно около четырёх часов вечера я встретил Девида в сопровождении своры его собак в зарослях леса. Три сеттера — Волли, Гамин и Миоче от лап до макушки были в перьях. Утром Девид подстрелил пару сонных птичек и одного лесного кулика. Собаки охотились в небольшой рощице и не отходили далеко от Девида, и когда я подошел к ним, Девид как раз пытался зажечь свою трубку, стараясь не выпускать из рук ружьё.

— Девид, как охота? — спросил я, пытаясь удержать равновесие — собаки вились у меня в ногах и скулили, пытаясь выпросить что-нибудь вкусное. — Привет, Миоче. — Я почесал собаку за ухом. — Что с тобой?

— У него в ноге заноза. Я перевязал рану и остановил кровь, но, я думаю, рана всё равно воспалилась. Если ты, конечно же, не будешь против, я бы предпочёл чтобы ты забрал его с собой.

— Я не против, — ответил я. — Возьми Гамина тоже — мне хватит одной собаки, чтобы закончить охоту. Что-то не так, это доставит излишние хлопоты?

— Отчасти.

Птицы гнездились в пределах четверти мили от невысоких зарослей молодых дубов. Тетерева в частности, в основном живут в ольховой роще. Кулики же беспрепятственно бродили по зелёным лугам. А в озере… в озере было ещё что то. Я не могу сказать с уверенностью, что это было, но когда я гулял по чаще, стайка каролинок резко встрепенулись, и тут же ринулась в лес, как будто за ними гналась стайка лисиц, что так и норовили бы ухватить птиц за пёстрые перья.

— Лисы, точно лисы, — подумал я. — Я возьму Волли, остальными собаками занимайтесь сами — у них плохо с дисциплиной и они должны научиться выполнять команды. Я вернусь к обеду.

— И ещё один момент, сэр, — сказал Девид, зажав ружьё подмышкой.

— Да?

— Я видел человека в лесу. Он был там — в дубовой роще — по крайней мере, я думаю, что видел кого-то там.

— Лесничий? Или дровосек?

— Я сомневаюсь, сэр. Во всяком случае — много ли видели узкоглазых дровосеков в наших-то краях?

— Человек восточной внешности? Нет. А ты видел кого-то?

— Я… я не могу быть уверен, что я видел. Не могу сказать точно. Его уже не было, когда я подошел к нему поближе.

— Его собаки учуяли?

— Этого я тоже не могу сказать точно. Собаки… вели себя странно. Гамин лежал на земле и рыл носом листву — думал, почуял живность какую, али ещё чего, а Миоче как раз начал скулить, и думаю, именно в этот момент Волли подцепил занозу.

— А Волли, он тоже скулил?

— Он вёл себя вообще очень странно. У него шерсть встала дыбом от страха, и он даже не погнался за сурком, что быстро юркнул на ближайшее дерево.

— Я думаю тогда понятно — он испугался силуэта в зарослях. Девид, я не хочу вас оскорбить, но ваш азиат — какой-нибудь трухлявый, старый пень или кочка, или куст… Давайте сюда поводок.

— Наверное, вы правы, сэр. Доброго вам дня, — сказал Девид и ушел вместе с остальными собаками Гордона, оставив меня и Волли наедине.

Я смотрел на собаку, собака не отводила своих глаз от меня.

— Волли!

Пёс сел, после чего юлой закрутился на месте, быстро переставляя лапы. Его яркие, карие глаза блестели.

— Ах ты, мохнатый обманщик! — сказал я. — Ну, друг, расскажи, что это было? Дерево? Холм? Холм! Хороший мальчик! А теперь давайте поймаем что-нибудь, и чтобы сделать это — ты должен вести себя максимально тихо.

Волли развернулся на месте и направился в сторону леса. Я последовал за ним. Пёс прислушался ко мне и благородно игнорировал наглых барсуков и ещё тысячу и один запах животных, которыми были исполнен лес. Обычная собака не успокоилась бы, пока не выяснила источник каждого их них. Пожухлые, похоже, не истлевшие до конца ещё с прошлой осени листья шуршали под ногами, путаясь в мелкой листве и сухих ветках, которые с треском ломались под ногами, когда мы шли по роще. Каждый маленький ручеек стремился слиться в один поток, стремясь к озеру, весело подхватив падающие листья, разноцветными корабликами унося алые листья клёна и желтые листья дуба своим юрким потоком вперёд. Прямые лучи солнечного света отражались от глянцевой поверхности озера, пытаясь пробить призрачный барьер, и озарить своим цветом тёмную глубину, где на самом дне, среди мелких, шлифованных водой камешков, сновали туда-сюда занятые своими делами пескари. Сверчки пели в густой, терпкой, зелёной траве. Здесь не было той тишины, которая была в роще.

— Вперёд! — скомандовал я Волли.

Собака устремилась вперёд, сделала оборот вокруг себя, потом круг по зарослям вокруг нас, и в какой-то момент замерла на месте, словно окаменела, и покрылась бронзой, как статуя. Я сделал шаг вперёд, взял пистолет обеими руками, один шаг, второй, третий… может быть, я сделал шагов десять, в то время как огромный рябчик промелькнул в зарослях, устремившись куда-то вглубь леса. Из моего пистолета вырвалось воющее, алое пламя, разнося жуткий грохот по всему лесу, и сквозь тонкую вуаль пороховых газов тёмный силуэт упал с ветки, подняв в воздух облако перьев, таких же бурых, как и листья под ногами.

— Взять!

Волли принялся выполнять приказ. В какой-то момент он остановился, принюхался, выгнул шею, напряг хвост, но тут же преодолел своё желание устремиться вперёд, поднял с земли комок бронзовых перьев, аккуратно сжимая в пасти тушку. Жадно, по-собачьи дыша, он положил птицу мне под ноги и сел рядом, поджав под себя лапы и положив голову на землю. Я уложил тушку в карман, склонился над Волли и почесал его за ухом. Затем, зажав пистолет под мышкой, я жестом указал собаке двигаться вперёд. Должно быть, было уже около пяти, когда я нашел небольшой разлом в скале, устроился на привал и сел на камень, чтобы перевести дух. Волли нагнал меня и сел рядом, устроившись прямо на траве недалеко от моих ног.

— Чего? — спроси я.

Волли поднял лапу, которую я взял.

— Мы так точно не успеем вернуться к ужину, — сказал я. А ведь мы могли бы успеть раньше, если бы не ты. Ты ведь понимаешь о ком речь? Ох, ладно… Как твоя нога, ммм? Посмотри — вот! — Я достал тушку из кармана. — Это наш пернатый друг — если хочешь — можешь поиграть с ним. Просто высуни язык и… ну ты понял, о чём я. Я положу его сюда, на камень, среди веток и мха. Разве ты не хочешь перевести дух? Нет, уже бесполезно брать след и искать путь среди зарослей — запах табака уже перебил остальные запахи леса. Думаю, нам стоит немного вздремнуть, и отправится домой, когда уже взойдёт луна. Ты только представь, какой роскошный нас ждёт ужин! Подумай, как будет волноваться Хоулетт, если мы не вернёмся домой к ужину! Представь, сколько разного и интересного ты сможешь рассказать своим друзьям, Гумину и Миоче! Ты ведь хороший, хороший пёс. И, надо признать — ты утомил меня — я очень устал. Я едва ли стою на ногах и приходится прилагать уйму усилий, чтобы не заснуть прямо здесь.

В отличие от меня, Волли не сильно устал. Он лёг на листья у моих ног, но я всё же подождал, пока он не уснёт, чтобы задремать самому. Вскоре он заснул, действительно заснул, шевеля задними лапами во сне — ему наверняка снилась охота. Я и сам не заметил, как задремал, и мне показалось, что солнце так и не зашло, когда я закрыл глаза.

Волли поднял голову, посмотрел на меня, надеясь, что я проснусь, нервно ударил хвостом с полдюжины раз, надеясь привлечь моё внимание, шуршал сухой листвой, и, увидев, что это не возымело успеха, снова лёг на землю.

Я устало осмотрелся, и только сейчас заметил, в какое чудесное и прекрасное место я выбрал для привала. Это была идеальная, как на картине, круглая поляна, с ровным слоем зелёной одинаково высокой травы. Деревья, что нависали надо мной, казались огромными зелёными великанами. Они окружали поляну сплошной стеной зелени, вычеркнув из поля моего зрения всё, кроме маленького клочка бирюзово-синего неба надо мной. И только теперь я заметил, что я упустил кое-что еще — по центру поляны была довольно большая лужица, озерцо, с прозрачной, кристально чистой водой, на поверхности которой, отражалась, как в зеркале, зелёная трава и большой камень, что стоял прямо на его берегу. Едва ли можно было предположить, что эти деревья, травы, это озеро, эти блики в ветвях надо мной были созданы природой случайно. Я никогда раньше не был здесь, и не Пирпонт, не Баррис точно никогда не рассказывали мне об этом месте. Это было настоящее чудо, эта кристально чистая гладь озерца, изящная в своём великолепии, словно фонтан в римском соборе, словно жемчужина в раковине из зелени. Эти огромные деревья некогда раньше не росли здесь и не характерны для пейзажа Америки. Они подходят для волшебного, французского леса, где поросшие мхом стволы деревьев, а в чарующим полумраке шелестят ветки на безлюдных, одиноких, мрачных полянах, и в сумерках в размашистых кронах нашли свой приют феи и строгие, угрюмые фигуры безгласных теней.

Я лежал и смотрел, как солнечный свет просачивается сквозь запутанную паутину веток, как сияют большие цветы багровых обелий, и лучи солнца скользят по зелёному рельефу листвы, касаясь кристальной глади и превращая воду в чистую, платиновую позолоту, словно философский камень. Птицы тоже были здесь — они блуждали по ведомым лишь им тропам меж крон деревьев, подобно струям пламени, паря и кружась в своих пышных, малиновых одеждах, что носили имя леса, и деревни, и всего что было в округе на пятнадцать миль в любую сторону — вся округа носила гордое имя — Кардинал.

Я перевернулся на спину и посмотрел вверх. Солнце было бледно, как мертвец — да, оно было именно таким. И мне казалось, что я лежал на дне колодца, окруженный зеленью, что словно стены цитадели взгромоздилась надо мной. Я лежал, вдыхая её сладкий аромат, что становился всё слаще, и слаще, и слаще, и я начал думать о том, что за волшебный ветер мог принести запах лилий в такую даль?

Но ветра не было. Воздух был спокоен и нем. Медовая, позолоченная муха села мне на руку. И не было на свете ничего более тревожного, чем эта душистая тишина. Затем, я услышал, как позади меня зарычала моя собака.

Сначала я сидел неподвижно, едва дыша, но как я не старался, я не мог оторвать свой взор от того, что двигалось по краю поляны среди густых зарослей зелени. Собака перестала рычать, она лишь неуверенно поскулила, после чего насторожилась и ощетинилась от страха. Наконец я нашел в себе силы встать на ноги и быстро приблизился к водной глади. Моя собака немедленно последовала за мной. Женская фигура медленно и грациозно повернулась к нам.

Часть четвёртая

Едва я подошел к пруду, тень остановилась. Лес вокруг был настолько глух, что звук моего собственного голоса напугал меня.

— Нет, — сказала она, будто читая мои мысли, и голос её был, звонкий и чистый, как проточная вода. — Я не заблудилась. Твоя прекрасная собака… можно, она подойдёт ко мне?

Прежде чем я смог что-то ответить ей, Волли подошел к ней и потерся своей мордой об её колени.

— Но, ты ведь, конечно, здесь не одна? — спросил я. — Так ведь?

— Одна? Я пришла одна…

— Но… ближайшее к нам поселение — Кардинал, вероятно, более чем в двадцати милях от нас.

— Я ничего не знаю об этом месте, я даже не слышала о нём.

— Сейнт Крокс в Канаде, по меньшей мере, в сорока милях — как ты вообще попала сюда, в саму чащу? — спросил я удивлённо.

— В чащу? — повторила она немного торопливо.

— Да.

Сначала она ничего не говорила, и молча чесала разнеженную собаку за ухом, сопровождая свои действия соответствующими фразами и жестами.

— Мне нравится твой пёс — он так добр ко мне, но… мне не нравится отвечать на вопросы, — тихо прошептала она. — Меня зовут Изольда, и я пришла к источнику, что бы увидится с ним… — она посмотрела на Волли.

Я облегчённо выдохнул. Через пару минут я сказал, что чуть позже станет ещё темнее, но она не только не слышала, она как будто смотрела сквозь меня.

— Это… — невнятно начал я, решив продолжить беседу. — Это прекрасное место. Ты называешь его источником. Он восхитителен, не так ли? Я никогда не видел ничего подобного. Трудно поверить, что природа может создать нечто вроде этого.

— Этого? — спросила она.

— Но разве ты так не думаешь?

— Я не хочу думать. Я хочу, что бы ты оставил меня наедине со своей собакой.

— С моей с… собакой?

— Если ты, конечно, не возражаешь, — сказала она ласково, и впервые посмотрела на меня.

На мгновение наши взгляды встретились, выражение её лица стало серьезным, и понял, что она пристально смотрит на меня. Внезапно она сдвинулась с места и подошла ко мне, не отрывая взгляда от моего лица. Да, там действительно было кое-что. Крошечный полумесяц. Прямо над моей бровью. Это была родинка.

— Это шрам? — требовательно спросила она.

— Эта отметина в форме полумесяца? Нет.

— Нет? А ты уверен? — настаивала она.

— Прекрасно… — протянул я, изумлённо.

— Это родинка?

— Вообще-то да, а почему тебе это так интересно?

Когда она отошла от меня, я увидел, что её лицо было бледно, как мел. На мгновение мне показалось, что она закрыла лицо ладонями; но затем она опустила свои тонкие руки и села на квадратный, плоский камень, который, как оказалось, был почти вдвое меньше озера, и я очень удивился, заметив на нём резьбу. Волли вновь подошел к ней, и положил свою голову ей на колени.

— Как тебя зовут? — наконец решилась просить она.

— Рой Карден.

— Моё имя — Изольда. Я вырезала стрекозу на камне. И этих рыбок, и эту ракушки, и этих бабочек тоже.

— О, ты… Они прекрасны, — но это не американские стрекозы.

— Нет, зато они гораздо красивее. Видишь, у меня есть молоточек и долото.

Она вытащила из маленького мешочка небольшой молоточек и зубило и показала их мне.

— У тебя, несомненно, талант, — сказал я. — Ты где-то училась?

— Я? Меня никогда никто не учил — но я знаю, как это делать. Я вижу вещи, и вырезаю их на камне. Тебе нравится? Подожди немного, и я покажу тебе кое-что интересное. Если бы только у меня было достаточно материала, я могла бы сделать статую столь же прекрасную, как и ваш пёс.

Её молоточек упал в озеро, я наклонился и погрузил руку в ледяную воду, чтобы вытащить его.

— Он там, блестит в иле, — сказал она, наклоняясь ко мне.

— Где? — спросил я, заворожено глядя на её отражение в воде. Поскольку только в отражении я осмеливался смотреть в её глаза. Вода отражала прекрасный опал её лица, густую копну её волос и такие глубокие глаза. Я услышал шелест её одежды, взмах руки и молоток с брызгами вынырнул из воды. Водная гладь снова стала спокойной, и я вновь увидел в отражении её глаза.

— Послушай, — сказа она шепотом. — Ты… ты придешь ещё раз ко мне? К моему источнику?

— Я приду, — пообещал я.

У меня был усталый, слабый голос. Шум воды заполнил мои уши, затем тень стремительно скользнула подле озера. Я протёр глаза руками. Её отраженное на поверхности воды лицо поплыло изломанной рябью, и её отражения больше не было в воде; в воде вообще ничего не было, лишь розоватое вечернее небо и одна единственная, первая, мерцающая звезда. Я встал и осмотрелся. Она ушла. Я видел блеклое мерцание мёртвых звёзд на закате; я видел высокие деревья; я чувствовал неподвижный ночной воздух; и я видел спящего у моих ног пса.

Сладкий запах растворился в ночи. Страх овладел мной и я, выхватив пистолет, рванул через сумерки, не разбирая дороги. Волли следовал за мной, не отставая. На периферии зрения я увидел слабое свечение, но у меня не было ни сил, ни воли остановиться. Пот градом лил с моего лица и всклокоченных волос; в моём разуме царил хаос. Я не помню, как вышел обратно в рощу. Когда я шел по тропе вверх по склону, я увидел силуэт — очертание человеческого лица, смотрящего на меня из тёмной чащи — жуткий звериный оскал, желтого, с высокими скулами и узкими проёмами глаз. Я оцепенел. Волли вновь зарычал позади меня. Затем я споткнулся на ровном месте, когда в темноте пробирался сквозь чащу. Ночь быстро прибывала, и я почувствовал, что задыхаюсь. Мне не хватало воздуха в извилистом лабиринте кустарников и колючей лозы, неспособный найти ту самую поляну, что и загнала меня в эту ловушку. С бледным лицом и весь в ссадинах и мелких порезах, я вернулся домой уже многим позже ужина глубокой ночью. Хоулетт, хоть и позаботился обо мне, но в его глазах всё равно читался упрёк. Он приготовил ужин и для меня, дичь меж тем никто не трогал — тушки так и остались неразделанные.

Девид привёл собак домой сразу после ужина. Я сел на стул подле огня, поставив бутылку с элем на столик рядом. Собаки свернулись клубком у моих ног, устало уставившись на яркое, алое пламя и на красные, словно гроздья калины, стремящиеся вверх, искры, что ливнем брызнули из массивных берёзовых брёвен.

— Девид, — сказал я. — Ты говорил, что сегодня видел азиата?

— Да, сэр.

— Ты до сих пор уверен в этом?

— Быть может, это была лишь игра света и моего воображения.

— Но ты ведь так не думаешь, верно? Какой виски ты налил сегодня в мою флягу?

— Обычный, сэр.

— Больше обычного?

— Около трёх глотков, сэр, как обычно.

— Ты же не хочешь сказать, что в моём виски было что-то ещё, помимо напитка? Например, в него попало какое-нибудь лекарство… случайно, разумеется.

Девид улыбнулся и сказал:

— Нет, сэр.

— Ну… — сказал я. — Это был очень необычный сон.

Когда я сказал слово «сон» — эта мысль успокоила меня. Я умел себя успокоить. Мне тяжело было найти этому такое логическое объяснение ранее, ещё тяжелее признаться в своей слабости.

— Необычный сон… — задумчиво протянул я. — Я заснул в лесу около пяти часов, на той красивой поляне, с источником — в смысле с озером. Ты знаешь, где это место?

— Я не знаю, сэр.

Я попытался описать место как можно подробнее, дважды, но Девид всё равно отрицательно качал головой.

— Вы сказали, вырезанные на камне рисунки? Да, сэр? Я никогда ничего подобного не видел. Если вы имеете в виду новое водохранилище то…

— Нет, нет, нет! Эта поляна многим выше по течению. Может ли такое быть, что люди всё ещё живут между этим местом и Канадой?

— До Сейнт Крокс ничего нет. — По крайней мере, я ничего об этом не знаю.

— Да, конечно, — согласился я. — Когда я подумал, что видел лицо азиата — эта была лишь усталость и игра моего собственного разума. Я был всего лишь перевозбуждён историей, которую ты мне рассказал. Конечно же, никого ты не видел, Девид.

— Наверно нет, сэр, — сказал неуверенно Девид.

Я отправил его спать, распорядившись, что собаки будут ночевать со мной весь остаток ночи. И когда он оставил меня, я налили себе изрядную порцию эля, порция, как бы обозначил её Пирпонт «дабы раскрепостить душу» и зажег папиросу. Затем я подумал и о Баррисе и Пирпонте, и о том, как они проводят эту холодную ночь, поскольку я был точно уверен, что они не станут разжигать огонь, чтобы не привлекать внимания, и не смотря на жар, который исходил от огня, я содрогнулся.

Я расскажу Баррису и Пирпонту эту историю и отведу их к источнику, туда, где камень с резьбой… — подумал я. Какая прекрасная мечта… Изольда… Как жаль, что это был лишь сон…

Затем я встал и подошел к зеркалу и посмотрел на бледное родимое пятно над бровью.

Часть пятая

На следующий день я проснулся около восьми часов, и, сонно прищурившись, флегматично хлебал горячий, терпкий кофе, заботливо приготовленный для меня Хоулеттом. Внезапно Гамин и Миоче начали носиться по комнате и заливаться лаем; и через несколько мгновений я услышал на веранде тяжелые шаги и прерывистое дыхание Барриса.

— Утро доброе, Рой, — сказал Пирпонт, протискиваясь в слишком узкую для него дверь гостиной. — Так! — Пирпонт размял костяшки рук. — Хоулетт! Сегодня я хочу завтрак с восточным акцентом! Эй?! Хоулетт?! А почему ты не сделал кофе для меня? Слышишь? Я хочу сочную отбивную и омлет! Пёсик, милый пёсик, смотри, как он виляет хвостом — он рад моему возвращению!

— Пирпонт. — сказал я. — Это так интересно — слушать тебя и твою болтовню, но всё же — доброе утро. Где Баррис? Видок у тебя, мягко говоря, не очень. Ты что, в озере искупался?

Пирпонт сел на стул и не без усилий и сдавленной брани снял влажные, прилившие к телу носки.

— Баррис за каким-то чёртом звонил в Кардинал Спрингс. Он что, правда не понимает, что привлекает слишком много внимания к себе, да и к нам! Гамин, отвали, тупая псина! Хоулетт?! Ты оглох? Три яйца всмятку и побольше тостов. Так, о чём это я… А, точно, Баррис. Он уже просто помешался на этих златогонах, только про них и судачит, ты понимаешь, часами… Нет, поначалу это было даже забавно, но слушать это в который раз я предоставлю тебе, Рой — для меня это уже за гранью добра и зла.

— Билли, ты начинаешь меня удивлять. Оказывается, ты можешь строить такие длинные фразы и даже верно произносить их? — сказал я с восхищенной иронией. — Неужели ты хочешь сказать, что ещё и сам заряжаешь своё ружье и, боги, — сам стреляешь из него?! Это ты так, чего доброго, и готовить сам начнёшь.

Появившийся из-за двери Баррис подавился от смеха.

— О, привет, — поздоровался я.

Баррис был по уши в грязи.

— Господа, я ни на что не намекаю, но как бы так по мягче… вам бы переодеться. От псины и то лучше пахнет, чем от вас!

— Да уж, пожалуй, — согласился Баррис, подошел к огню и бросил что-то в горящее пламя. Нечто начало извиваться, подобно змее, корчась в предсмертной агонии.

— Я нашел «это» в лесу, не далеко от озера. Рой, видел когда-нибудь такое?

К своему удивлению, и не меньшему отвращению, я уже рассмотрел то существо, что принёс с собой Баррис. Это был брат близнец того странного, паукообразного, юркого создания, что показывал мне Годфри, когда я был в «Тиффани».

— Тяжело не узнать характерный «амбре» — сказал я.

К горлу медленно подкралась тошнота.

— Баррис, чёрт бы тебя побрал! Какого чёрта ты это вообще сюда приволок… Хоулетт! Я есть не буду! Перебили аппетит…

— Это всё здорово, но всё же — это что вообще такое? — спросил Баррис, снимая с плеча бинокль на кожаном ремешке и свою кобуру с револьвером.

— После завтрака я расскажу тебе всё, что знаю, — пообещал я. — Чёрт, дохлое оно воняет ещё хуже… Хоулетт!

— Да, сэр.

— Возьми метлу, совок, и прибери вот это — я показал на обуглившиеся останки в камине. — Делай с этим что хочешь, но сделай так, чтобы я эту мерзость больше не видел. На дорогу выкинь, утопи — только убери с глаз моих!

Пирпонт улыбнулся.

— Что смешного, Билли? — зло спросил я.

Хоулетт вытащил кочергой обугленные останки и, подметя их, удалился. Тем временем Баррис и Припонт уже переоделись и сушили свои промокшие вещи в другой комнате. Девид вышел во двор — собак требовалось выгулять с утра. Закончив с вещами, Баррис вновь занял своё место, сев во главе стола.

— Ну… — начал было я. — Теперь я могу начать свой рассказ?

— Да, Рой. Только одна деталь — покороче, если можно конечно. Эти, как их там, златогоны, на другой стороне озера, за лесом. Сегодня вечером я точно изловлю кого-нибудь из этой «лесной братии». Я не знаю, кто у них там главный. Подай, пожалуйста, поднос с тостами. Спасибо. Но даже если я выбью информацию хоть из одного из этих мешков с дерьмом, ему всё равно не жить. Пирпонт к слову не так бесполезен, как ты думаешь. Хороший парень, хваткий. Тоже хочет в Службу. Рой, как думаешь, осилит?

— Ну, Билли, ну, жучара…

— В точку. Не волнуйся — я ему устрою испытательный срок — быстро передумает. Ладно, забудем пока о нём, ты мне лучше вот что скажи — что это за тварь я притащил с утра пораньше? Интересно, Хоулетт уже избавился от того что от неё осталось?

— А вот мне не интересно, — сказал я безразлично. — Эта тварь мне спокойно поесть не дала.

— Забудь, — сказал Баррис, одним большим глотком выпив свою чашку кофе до дна. — Это вообще не имеет отношения к делу. Лучше поделись информацией.

— Если хочешь, я могу попросить Хоулетта приготовить тебе сандвич с этой тварью. Я думаю, к тостам будет самое оно. Отличная будет закуска под скотч! — огрызнулся я, не найдя понимая в лице Барриса.

Пирпонт пришел довольной и посвежевший после ванны.

— Давай Рой, не томи, — попросил Пирпонт. — Ты вроде вскользь упоминал Годфри и эту тварь? Они как-то связаны? Что этот чудила вообще в ней нашел?

Моя папироса догорела, и я бросил окурок в камин.

— Может это наши узкоглазые друзья развлекаются, а, как думаете?

— Нет, — уверенно сказал Баррис. — Это нечто большее, чем художественный гротеск, не знающий меры ни в своей пошлости, ни в своей жути. Тут другое… что-то гораздо, гораздо большее.

— Это очень похоже на американский юмор — в нём тоже не хватает деталей.

— Согласен, — сказал Пирпонт. — Это лишь осколок… А что там слышно про золотого змея?

— Годфри продал его музею в столице. Вам двоим нужно обязательно видеть его — это настоящее произведение искусства.

Баррис и Пирпонт закурили свои папиросы, а через несколько минут все встали и вышли во двор, расположившись под кронами высоких клёнов, куда Хоулетт ранее принёс стулья и обустроил несколько гамаков. Пришел Девид, как обычно с ружьём на плече. Волли вился у его ног — псу стало намного лучше.

— Итак, вчера вечером, около четырёх часов, мы явно не досчитались кого-то, — начал издалека Пирпонт.

— Рой, — спросил Баррис когда Девид поздоровался и ушел восвояси. — Так чем ты говоришь, занимался вчера вечером?

Я ждал этого вопроса. Всю ночь мне снилась Изольда и та странная, волшебная поляна в лесу, где в прозрачной воде озера я впервые увидел её глаза. Всё утро, даже когда я умылся и привёл себя порядок, я не переставал убеждать себя, что это сон — лишь грёзы, и мне даже думать не стоит искать то самое место с источником и тот камень с искусно выполненной резьбой. Если это лишь сон — разве это не глупо? Но теперь я был в относительном порядке, поэтому, когда Баррис задал свой вопрос, я решил рассказать ему всё, как есть.

— Ладно, парни, тогда слушайте, — начал я. — Я поведаю вам нечто очень, очень странное. Вы можете не воспринимать мои слова всерьёз, и даже можете придумать пару шуток по этому поводу, но прежде я задам вопрос Баррису — Ты ведь был в Китае?

— Да, — сказал Баррис, глядя мне в глаза.

— Много ли ты видел китайцев, которые бы занимались лесозаготовкой?

— Эээ… ты видел китайца? — спросил Баррис в полголоса.

— Я не знаю, что я видел. Мы с Девидом думаем, что не исключено.

Баррис и Пирпонт обменялись взглядами.

— Вы оба ведь тоже что-то видели? Я прав? — потребовал ответа я.

— Нет, — медленно сказал Баррис. — Я не знаю, кого ты там видел, но то, что там точно кто-то был — я уверен абсолютно.

— Вот, дьявол… — сквозь зубы процедил я.

— Что-то вроде того, — серьёзно сказал Баррис. Дьявол, бес, чёрт если угодно. Он из Кюэнь-Ёиня.

Я пододвинул свой стул поближе к гамаку, на котором, растянувшись во весь рост, раскачивался Пирпонт. Баррис протянул мне обеими руками идеально отшлифованную сферу из чистого золота.

— Э-э-э? — протянул я недоумённо, пристально разглядывая удивительный предмет, гладкая поверхность которого были искусно расписана изображениями странным, извивающихся, подобно змеям, существ, как мне тогда показалось — китайских драконов.

— Вот. — Баррис положил сферу мне в ладони, — это сфера, которую ты сейчас держишь в руках, почти полностью покрытая странными гравюрами загадочных существ и китайскими иероглифами — не что иное, как символ культа Кюэнь-Ёинь.

— Где ты вообще достал это? — спросил я, исполненный чувства, что прикоснулся к тайне.

— А кто сказал, что я? Это Пирпонт нашел сегодня утром у озера перед самым рассветом. Так, о чём это я… а, это символ Кюэнь-Ёиня. — повторил Баррис. — Страшнейшего из культов — группы восточных чародеев, и самой жестокой и кровожадной секты, представляющей интересы самого Сатаны на земле.

Мы молча курили наши папиросы, пока Баррис не встал со стула, и не начал ходить по саду взад-вперёд, задумчиво поглаживая свои усы.

— Кюэнь-Ёинь — чародеи, — констатировал он факт, остановившись у гамака, на котором лежал Пирпонт, окинув его взглядом. — Вы не ослышались — я имею в виду именно то, о чём говорю — они чародеи. Я привык верить собственным глазам — я самолично видел, на что они способны, поскольку был невольным свидетелем одного из их дьявольских ритуалов, и клянусь своей честью джентльмена — коль есть и ангелы на свете — и демоны найдут здесь свой приют. Эти люди — уже не люди — они демоны, что продали свои души за обладание силой. Они колдуны.

— Эй, вы меня вообще слушаете? — воскликнул он, хлопнув в ладоши. Вы что, и вправду думаете, что я буду вам лгать? Я что, похож на торговца с центрального рынка, который за десять долларов обещает открыть вам тайны индийской магии, секреты йоги и прочую лабуду? Вы что, думаете это шутка такая? Рой, вот ты умный человек, ты думаешь, я бы стал распинаться тут перед вами по мелочам? Вы должны понять — Кюэнь-Ёинь имеет власть над сотнями тысяч человеческих умов, что незабвенно служат ему, поскольку культ владеет не только телами своей паствы, но и их бессмертными душами. Знаете ли вы оба, что происходит внутри страны, в Китае? Можете ли вы вообще хоть отчасти вообразить, какую опасность несёт это змеиное гнездо для всей цивилизованной Европы? Нет, не задумываетесь. Вы верите газетам, вы слушаете эту дипломатическую дребедень о Ли-Ханг-Чанге и о его Императоре, вам рассказывают истории о столетних битвах на море и на суше, и внушают, будто Япония первая подняла эту локальную «бурю в стакане» в отношении всё участившихся случаев проявления сверхъестественной природы. Но это не так. Вы слышали обо всём этом, но никогда не слышали ни о каком Кюэнь-Ёине. В Европе нет веры — разве что пара бродячих, полубезумных миссионеров. Прислушайтесь к моим словам — как только эти адские врата будут открыты — огненная чума захлестнёт всю Европу от побережья к побережью, подчинив себе больше чем полмира, — и да поможет Создатель оставшейся половине!

Пипронт докурил свою папиросу; он зажег другую и пристально посмотрел на Барриса.

— Им, — сказал Баррис тихо. — Хватило бы и суток для осуществления своих тёмных замыслов, но они ещё не готовы. Я не собираюсь никого из вас убеждать в этом, я лишь предупреждаю вас. Ведь вам кажется, что то, что я только что вам сказал — настолько же не реально, как то, что солнце может погаснуть за один миг. То, что я вам предлагаю — лишь предположение, некая возможность с долей вероятности, что наш азиатский гость, который бегает по лесам — член Кюэнь-Ёиня.

— Предположим, это так, — сказал Пирпонт. — Тогда логично так же сделать вывод, что он как то связан с златогонами.

— Вот и я о чём, друг мой! Я не сомневаюсь в этом не на секунду! — сказал Баррис.

Я покрутил небольшую сферу в руках и внимательно осмотрел узоры, выгравированные на поверхности.

— Баррис, не пойми меня превратно, — сказал Пирпонт. — Но я не могу, правда, не могу поверить в колдовство. Пока у меня за плечами пять лет учёбы Стенфорде, а в кармане — пачка «Герцеговины Флор», я никогда не поверю в это.

— Как и я, — поддержал я Пирпонта. — Я каждый день читаю «Ивнинг Пост» и прекрасно знаю, что мистер Годкин не приемлет… Какого…?! Что с ней не так?

— Что случилось? — мрачно спросил Баррис.

— Почему… почему сфера меняет свой цвет? Фиолетовый, нет, уже малиновый, нет… зелёный! Ради всего святого, эти драконы… они живые! Я чувствую, как они скользят по поверхности сферы!

— Быть не может! — сказал Пирпонт, склонившись надо мной. — И к слову, это не драконы.

— Да, это не драконы! — вскрикнул я. — Это те твари, да, те твари, одну из которых приволок Баррис, смотрите, смотрите… они живые, живые…

— Брось! — властно приказал Баррис. — И я просил сферу на землю. Тяжелый шар почти на половину увяз в топком, влажном торфе.

Все кинулись к сфере, посмотреть, действительно ли она ожила, но она была всё той же — золотой, странной, испещрённый символами и изображениями непонятных существ. Пирпонт, слегка раскрасневшийся от внезапного рывка, тяжело дыша, передал сферу Баррису. Он положил её на стул и сел рядом со мной.

Я присвистнул, вытирая пот со лба.

— Как ты это сделал, Баррис? Это что, какой-то трюк? — спросил я.

Баррис презрительно прищурился. Я посмотрел на Пирпонта. Моё сердце сдалось. Но если это не ловкий трюк, тогда… что?

Пирпонт уловил мой взгляд и тут же понял, в каком неловком положении находится, но всё, что он нашелся сказать, было:

— Это… чертовски странно.

И Баррис ответил ему:

— Ага, чертовски.

Затем Баррис вновь попросил меня рассказать ему мою историю, что я и сделал, начиная свой рассказ с того момента, как встретил Девида с собаками в роще, и заканчивая моментом, как я забрался в тёмную, ночную чащу и то жуткое лицо напугало меня, оскалившись зловещей, призрачной улыбкой.

— Теперь… мы ведь попытаемся найти это место, ведь так?

— О да, и прекрасную леди… Иди на зов сердца, мой милый друг — начал паясничать Пирпонт.

— Не будь козлом, Билли, — грубо бросил я. — Знаешь ли, я лично тебя с собой и не приглашал.

— О, теперь я обязательно пойду, — сказал Пирпонт. — И если ты думаешь, что я совсем уж не знаю правил хорошего тона…

— Завались уже, — прорычал Баррис в сторону Пирпонта. — Это не шутки. Что же касается поляны, о который ты говорил, Рой, я ничего не знаю ни о ней, ни о источнике; правда как и в том, что никто из нас толком не ориентируется в этом лесу. Думаю, нам стоит попытаться её отыскать. Рой, ты ведь помнишь дорогу? Ну, хотя бы навскидку?

— Да, вполне, — ответил я. — Когда выдвигаемся?

— Тебе придётся совершить подвиг, — взялся за старое Пирпонт. — Ты рискнуть своей жизнью, но наградой будет девушка из твоих грёз.

Я встал, преодолев желание врезать ему, и тут же остановил себя в надежде, что он сейчас извинится; но он не чувствовал, что перегнул палку. Он как-то противно, неопределённо захихикал.

— Она твоя по праву первого, — сказал он. — Я обещаю не вторгаться в твои фантазии — я буду мечтать об иных, но зато настоящих дамах…

— Ходу, ходу, — поторопил его я. — Хоулетт сейчас соберёт всё за пару мгновений. Баррис, если у тебя нет других планов — в путь, и тогда мы как раз успеваем к обеду.

Баррис поднялся и пристально посмотрел на меня.

— Что-то не так? — срывающимся голосом спросил я, поскольку заметил, что он внимательно всматривается в моё лицо, и я сразу вспомнил об Изольде и белом полумесяце.

— Это родинка? — спросил Баррис.

— Вообще-то да. А что?

— Ничего. Просто забавное стечение обстоятельств.

— Каких ещё обстоятельств?!

— Твой шрам, то есть, твоя родинка — эта отпечаток когтя дракона, символ полумесяца Лунного старца.

— Что ещё за грёбаный Лунный старец? — спросил я, резко покраснев от гнева.

— Лунный старец, Создатель Лун. Дзил-Нбу. Кюэнь-Ёинь — все до одного герои китайской мифологии. И говорится, что Лунный старец вернётся, чтобы править Кюэнь-Ёинем.

— Простите меня конечно, но это разговор ни о чём, — прервал нас Пирпонт.

Видимо он думал, что чума бредовых мыслей настигла нас обоих, и теперь потешался над нами.

— Господа, ну что же вы — вперёд, навстречу своим мечтам. Баррис, кажется, я слышу всадников. Это по твою душу.

Два потрёпанных, забрызганных грязью странника действительно стояли на крыльце, и как раз собирались спешиться, когда увидели Барриса. Я заметил, что каждый из них был хорошо вооружен — у обоих было по винтовке, и на поясе у каждого находился кольт.

Баррис повёл их в столовую, и теперь мы слышали звон посуды и бутылок, перемежающийся с низким, музыкальным голосом Барриса.

Через полчаса они вышли, козырнули мне и Пирпонту и, лихо оседлав лошадей, поскакали в сторону Канадской границы. Прошло минут десять, Баррис всё не появлялся, и мы с Пирпонтом решили, что стоит найти его. Он молча, с невидящим взором, сидел за столом, гипнотизируя взглядом золотую сферу, что пылала огнём в его руках, и была похожа на раскалённый уголёк.

Хоулетт, по всей видимости, впечатлённый таким действом, широко открыл глаза и слегка приоткрыл рот, восхищённо наблюдая со стороны.

— Можно… войти? — спросил неуверенно Пирпонт, слегка напуганный состоянием друга.

Баррис не проронил ни слова. Сфера вновь вернулась в своё привычное состояние, вновь сдав золотой, но лицо Барриса, обращённое к нам, было бледно, как мел. Затем он встал и выдавил из себя нечто на подобии улыбки, от чего нам с Пирпонтом стало совсем не по себе.

— Принесите мне карандаш и бумагу, — попросил он.

Хоулетт немедленно исполнил его пожелание. Баррис подошел к окну, что-то быстро написал на клочке бумаги, сложил его пополам, после чего открыл верхний ящик стола и положил послание туда, предварительно закрыв его на ключ, который он отдал мне и жестом указал на дверь, мол, пора в путь.

Когда мы снова стояли во дворе в тени клёнов, он как-то странно посмотрел на меня.

— Ты поймёшь, когда придёт время им воспользоваться, — сказал он, ударив ногтем по только что переданному мне ключу.

— Шевелись, Билли. Мы должны найти как можно скорее то место, о котором нам рассказал Рой.

Часть шестая

Было около двух часов дня, когда мы, воспользовавшись предложением Барриса, отправились на поиски таинственного источника. Мы договорились собраться на той самой лесной поляне, в роще, где Девид и Хоулетт уже ждали нас с нашим оружием и тремя сеттерами. Пирпонт периодически подтрунивал меня, без устали рассказывая свои уместные, и не очень фантазии по поводу «леди из сна» — так он её величал. Не смотря на то, что Баррис и Изольда задали мне один и тот же вопрос, касательно моего родимого пятна в форме полумесяца, я всё равно желал получить доказательство, что это был лишь сон, обман, иллюзия, чтобы развеять сомнения в своём собственном сердце.

Как бы там ни было, этому не было иного, рационального объяснения. Мы так и не нашли нужную поляну, хотя в очередной раз проходя мимо, как мне казалось, знакомой местности, мне чудилось, что я вот-вот настигну свою цель. Баррис был спокоен, и не сказал мне ни слова упрёка, пока мы блуждали по зарослям. Нет, даже не так — он был подавлен, что само по себе стало для меня неожиданностью — я никогда не видел его в таком состоянии. Однако, стоило нам провести немного времени в обществе собак, хрустящего, жареного рябчика и бутылки красного, бургундского вина, как его настроение практически сразу же вернулось в норму, поскольку он вновь мог радовать нас своими глупыми, но иногда очень смешными шутками.

— За деву из грёз! — сказал Пирпонт, высоко понимая свой бокал с вином.

Мне это не понравилось — в последнее время Пирпонт действовал мне на нервы. Даже если это был сон — пора бы ему уже успокоиться — его насмешки здорово достали меня за день. Не могу сказать точно, но, похоже, Баррис понял моё состояние, потому попросил Пирпонта выпить свой бокал без излишнего шума, мол, чтобы тот не привлекал внимания хищников, и Пирпонт, с наивность юнца подчинился ему, чем вызвал у Барриса искреннюю улыбку.

— Как там насчёт охоты, Девид? — спросил я. — Поля должны быть полны всякой дичи.

— Прошу меня простить, но на лугах нет птиц, — офицерским тоном заявил Девид.

— Да как это нет? Не может быть такого, — сказал Баррис. — Птицы не кошки — сами по себе уйти не могли.

— А вот и могли, сэр, — почти громогласно сказал Девид, голос которого я почти не узнал.

Мы всё трое с пытливым любопытством посмотрели на старика, ожидая услышать от него дурные, но очень интересные вести. Девид посмотрел на Хоулетта, Хоулетт смотрел в небо…

— Я гулял… — начал старик, отводя свой взгляд от парня. — Я гулял по роще с собаками, всё было как обычно, когда услышал, как кто-то ломится через кустарник. Это был Хоулетт и он быстро шел мне на встречу. Даже не так, он бежал мне на встречу, — продолжил Девид. — Хоулетт, ты ведь помнишь, как бежал, правда?

Хоулетт сказал «Да», откашлявшись в кулак.

— Прошу меня простить, — сказал Девид. — Но будет лучше, если мой рассказ продолжит Хоулетт — он свидетель, а не я.

— Хоулетт, продолжай, — приказал Пирпонт. В его глазах пылал неподдельный интерес.

Хоулетт вновь закашлялся, будто его поймали на месте преступления с поличным.

— Всё, о чём рассказал Девид, правда, сэр, — начал он. Мне было интересно, как Девид дрессирует собак, поэтому я решил проследить за ним. Девид стоял с биноклем в руках возле высокого дерева, когда я заметил, как тень мелькнула в чаще, скрипнула надломленная ветка и собаки тут же пришли в неистовство.

— То есть ты увидел, как кто-то ходить среди зарослей? — спросил Пирпонт.

— Фиг-г-гура, сэр, — объяснил Хоулетт. — Ветка т-т-треснула… т-т-так и было, сэр. Хоулетт подумал, что это странно, п-п-потому я сразу бросился за тенью, но никого не нашел, и решил, что мне лучше и с-с-с… вернуться к Девиду.

— Хэлло, Хоулетт. — сказал Девид. — Хэлло. Прошу прощения за него.

— Он с-с-спросил меня громко, з-з-зачем я пришел. Я б-б-бежал… б-б-бежал, потому что эти ж-желтолицых было м-м-много.

— То есть ты видел там китайца?

— Там был ч-ч-человек. С двуст… волкой. Затеч ч-ч-ч… он побежал, и я побежал за ним, но… когда я был в зарослях, его уже и с-с-след простыл.

Девид похлопал Хоулетта по спине.

— Я расскажу всё остальное, — сказал Девид, когда Хоулетт снова закашлялся и отошел в сторону.

— Продолжай, — сказал Баррис задумчиво.

— Хорошо, сэр. Мы с Хоулеттом ненадолго задержались на небольшом холме с видом на южные луга. Я заметил, что там было целое полчище птиц, как лесных, так и водоплавающих. Хоулетт тоже их видел. Затем, прежде чем я успел поделиться с ним впечатлениями от увиденного, что-то пронеслось под водной гладью и испугало всех птиц. Я испугался, и спрятался в заросли неподалёку, а Хоулетт присел на корточки, как внезапно из леса рванули птицы, заслонив собой почти всё небо. Они были напуганы. Очень напуганы. Все они летели на юг — будто уже была поздняя осень.

Девид сделал паузу и проверил собак.

— Продолжай, — сказал Баррис тем же голосом.

— А мне больше не о чем рассказать, сэр. Птицы так и не вернулись.

— А это странное… движение воды в озере?

— Я понятия не имею, что это было, сэр.

— Может косяк лосося? Хотя постойте, рыба не могла напугать птиц…

— Одумайтесь, сэр. Даже если сотня рыб промчится по водной глади они не вызовут подобного эффекта. Хоулетт, ты как думаешь, это возможно?

— Нет, — ответил Хоулетт.

— Рой, — обратился ко мне Баррис. — Девид ведь нам говорил, что подстрелил утку сегодня утром, поэтому нам не стоит беспокоиться о еде. Я собираюсь взять Пирпонта и пойти домой. Хоулетт, Девид и собаки тоже пойдут с нами — есть кое-что, что нам стоит обсудить. Если хочешь — можешь пойти с нами. Если же нет — можешь доесть ужин, и прогуляться по лесу. Единственное условие — вернись домой к восьми. Думаю, вам будет любопытно посмотреть, кого мы с Пирпонтом выловим этой ночью.

Девид позвал Гамина и Миоче, взял их за поводки и последовал за Хоулеттом, пробивающим себе дорогу через чащу к дому. Я решил взять Волли, взял его поводок, проверил свой пистолет и повернулся к Баррису.

— Я вернусь к вечеру, — сказал я. — Ты всё же надеешься поймать кого-нибудь из златогонов, правда?

— Да, — устало ответил Баррис.

Пирпонт начал что-то бормотать о китайцах, но Баррис велел ему заткнуться и живее идти вперёд, и, кивнув мне на прощание, пошел в след за Хоулеттом и Девидом. Когда они исчезли, я достал свой пистолет из кобуры, держа его на изготовке. Волли следовал за мной.

Эти странные появление китайцев с незавидной периодичностью здорово обеспокоили меня. Пусть только попробуют сунуться ко мне. Я, во что бы то ни стало, разберусь, что за чертовщина происходит в Кардинал Вудс. Если бы я смог поймать хоть одного из них… Для меня конечно пленник будет бесполезен, и я не получу ничего, кроме морального удовлетворения, вот Баррис был бы рад поработать с ним. — Я бы тут камня на камне не оставил — решительно подумал я. — Я избавлю лес от этих косоглазых ублюдков. Интересно, у Девида есть теория по поводу того, что же они с Хоулеттом всё же видели? Это, должно быть, рыба. А что ещё то? Конечно рыба. Лосось — подумал я. Вероятно нервная система Хоулетта и Девида была чересчур перевозбуждена после погони за призраками их воображения.

Лай собаки прервал мои пространные размышления, и я осмотрелся. Я был на той самой поляне. Собака уже мчалась к камню, по влажной, мягкой земле, туда, где сидела моя знакомая. Я увидел, как Волли, умастившись поудобнее, положил свою голову на подол её шелкового платья; Я видел, как она склонилась над ним, посмотрев в глаза. Я перевёл дыхание и начал медленно пробираться к центру поляны. Девушка робко протянула свою тонкую, белую руку.

— Теперь, когда ты вновь посетил меня, — сказала она, — Я могу рассказать тебе многим больше о своей работе. Помнишь, я говорила, что умею делать гораздо больше, чем просто вырезать на камне фигуры бабочек, стрекоз и прочего, что ты уже видел ранее. Почему ты так смотришь на меня? Тебе нездоровится?

— Изольда… — пробормотал я.

— Да, — отозвалась она. Под её глазами была лёгкая синева.

— Я… я думал, что никогда больше не увижу тебя, — сказал я неуверенно. — Ты… я… я… думал ты всего лишь мой сон.

— Ты думал, что я тебе приснилась? Тебе не кажется, что это немного… странно?

— Это? Странно…? Но куда ты делась так внезапно когда… после того как мы достали твой инструмент из воды? Я видел твоё лицо рядом с моим — оно отразилось в воде, а затем ты исчезла, и в отражении не осталось ничего, кроме клочка вечернего, тёмно голубого неба и первых, мерцающих огоньков звёзд.

— И поэтому ты подумал, что это был сон, да? — спросила она. — Ты ведь так думаешь?

— Я — сплю?

— Быть может… по крайней мере, это один из вариантов, ведь у тебя такой усталый вид… вот я и вернулась.

— Вернулась? Но откуда?

— Куда. Я вернулась сюда, что вырезать несколько новых узоров на камне. И вот ещё кое-что — сегодня я принесла с собой свою новую работу.

Я взял из её рук небольшую статуэтку — маленькая, но как для ящерицы довольно крупная золотая статуэтка с острыми коготками, покрытая золотой филигранью, что была настолько тонкой, что солнечный свет огнём вспыхивал на её поверхности, отбрасывая на землю рябь золотых бликов.

— Бог мой! Это же невероятно! Кто… кто научил тебя этому? Эта вещь, она… бесценна!

— О, я очень надеюсь, что это так, — сказала она искренне. — Я не могу сама продавать свои работы, поэтому мой приёмный отец делает это за меня. Это моя вторая работа для него, и вчера он сказал, что нужно, чтобы я сделала ещё. Наверное, он очень беден.

— Не понимаю, как он может быть беден, если он смог достать столько золота, чтобы ты могла сделать свою работу, — воскликнул я изумлённо.

— Золото! — сказала она. Золото! У нас в доме есть комната, полная золота! Он создаёт его.

Я, ошеломлённый, сел на землю прямо подле её ног.

— Почему ты так странно смотришь на меня? — спросила она обеспокоенно.

— Где живёт твой приёмный отец? — наконец решился спросить я.

— Здесь.

— Здесь?!

— В лесу у озера. Жаль, но ты никогда не сможешь найти наш дом.

— Дом?

— Конечно. Или ты подумал, что я живу на дереве? Глупо. Я живу со своим приёмным отцом в красивом доме, — он не очень большой, но очень красивый. Он создаёт там золото, но люди, которым он отдаёт его, никогда не заходят к нам домой, потому что не знают, где он, а если бы и знали, дом бы их не выпустил просто так. Мой приёмный отец носит им золото в своей большой сумке. Когда набирается полная сумка, он относит её в лес, туда, где живут эти странные люди, а что происходит потом, я не знаю. Хотелось бы мне поскорее продать всё золото, чтобы он стал достаточно богатым, чтобы мы могли вернуться в Айн, где вода в реках сладкая, как мёд и реки текут под тысячью мостов.

— Айн — это город? — спросил я в полголоса.

— Айн? Не знаю. Там всегда пахнет сладким нектаром и слышен звон тысячи серебряных колокольчиков. Вчера я принесла с собой цветок высушенного лотоса из Айна. Он был здесь. — Она прикоснулась к своей груди. — И весь лес пах им. Ты ведь тоже слышал его запах?

— Да.

— Ты ведь был удивлён прошлой ночью, не так ли. Какой хороший у вас пёс. Я люблю его. Вчера весь вечер только и думала, что о нём. И в предыдущий вечер тоже.

— В предыдущий вечер… — повторил за ней я.

— О тебе я тоже вспоминала. Почему ты носишь коготь дракона?

Я быстро прикрыл лицо ладонью, что скрыть отметину.

— А что такое коготь дракона? — спросил я.

— Это символ Лунного старца, а Лунный старец — глава Кюэнь-Ёиня. Так говорит мой приёмный отец. Это он меня всему научил. Мы жили с ним в Айне, пока мне не исполнилось шестнадцать лет. Сейчас мне восемнадцать. Мы два года уже живём в лесу. Смотри! Какие прекрасные, алые, пёстрые птицы! Интересно, как они называются? В Айне все птицы были одного цвета…

— Этот Айн, это где, Изольда? — едва сдерживая себя, спросил я.

— Айн? Не знаю.

— Но ты ведь там жила.

— Да, почти всю жизнь.

— Это за океаном, Изольда?

— Это через семь океанов и великую Реку, что длиннее, чем от земли до луны.

— Кто тебе это сказал?

— Как кто? Мой приёмный отец. Он мне всё рассказывает.

— Как его зовут, Изольда?

— Я не знаю. Мне достаточно знать, что он мой приёмный отец.

— А тебя как зовут?

— Это ты и так знаешь — Изольда.

— Да, но у тебя должна же быть фамилия?

— Я Изольда, и это всё. У вашего народа принято иметь два имени? Почему ты так нетерпеливо смотришь на меня?

— То есть твой приёмный отец делает золото, так? И ты тоже знаешь, как его делать?

— Разумеется. Он делает его там, в Айне. И мне нравится наблюдать за его работой — цветные искры такие красивые, особенно ночью. Они похожи на золотых пчелок. Айн так прекрасен… в нём множество зелени. Из моего сада открывался чудесный вид на тысячу мостов и белые горы.

— Люди. Изольда, расскажи мне о людях, — попросил я.

— Народ Айна? Я видела много людей, они как муравьи — их очень много! Их миллионы миллионов и каждый из них проходит свой путь по одному из мостов.

— Как они выглядели? Так же, как и я?

— Я не знаю. Они были слишком далеко от меня, чтобы я могла рассмотреть их. В течение всех шестнадцати лет я видела их лишь издалека, наблюдая за ними из своего сада; но я никогда не была на улицах Айна, поскольку никогда не покидала сада — мой приёмный отец запретил мне делать это.

— И там больше не было никого другого, с кем бы ты могла поговорить? — в отчаянии спросил я.

— Мои птицы. Такие большие и красивые птицы. Их перья розовые и серые.

Изольда склонилась над водной гладью и протянула свою нежную ручку к её поверхности.

— Почему ты постоянно спрашиваешь меня о чём-то? — спросила она. — Я чем-то обидела тебя?

— Расскажи мне о своём приёмном отце, — продолжил настаивать я. — Он выглядит так же, как и я? Он носит такую же одежду и говорит так же, как и я? Он американец?

— Американец? Я не знаю. Он не одевается так, как ты и говорит совсем по-другому. А ещё он стар. Очень и очень стар. Иногда он говорит так же, как и ты, а иногда так, как принято у нас в Айне. Я тоже так умею.

— Тогда скажи мне что-нибудь на языке Айна, — поторопил её я. — Давай, скажи. Почему ты… Изольда? Почему ты плачешь? Я обидел тебя? Прости меня, я не хотел… Я и подумать не смел сделать что-нибудь подобное. Прости меня. Видишь, я стою перед той на коленях и прошу прощения.

Я остановился — мой взгляд зацепился за маленький золотой шарик, который висел на блестящей цепочке на её поясе. Я видел, как он колыхается на её талии; я видел, как он меняет свой цвет, малиновый, теперь фиолетовый, и вот он вспыхнул алым… Это символ Кюэнь-Ёиня.

Она наклонилась ко мне и положила свою ладонь на мою руку.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом? — спросила она, и слёзы серебром блестели на её ресницах. — Мне больно здесь, — она прижала руку к груди. — И я не знаю, почему; ах… теперь твой взгляд холоден и твёрд; ты так пристально смотришь на золотую сферу у меня на поясе. Ты ведь хочешь знать что это, верно?

— Да, — честно сказал я, глядя на инфернальное, цветастое пламя, которое потихоньку угасало, когда я начал вновь говорить и теперь сфера была в своём обычном состоянии.

— Это символ Кюэнь-Ёиня, — сказала она дрожащим голосом. — Почему… почему тебя это так волнует?

— Это твоё?

— Д… Да.

— Где ты взяла это? — резко спросил я.

— Мой приёмный о…

Затем она изо всех сил, на которые была способна, оттолкнула меня от себя, и закрыла лицо руками.

Если бы я только тогда обнял её… привлёк к себе… Если бы только поцеловал её руки, по которым медленно катились её солёные слёзы… Если бы я сказал ей о том, как сильно я люблю её; и как больно было сердцу моему, когда я видел, как она несчастна; я ведь всего лишь исполнял свой долг… Когда она улыбалась сквозь слёзы… задорные огоньки плясали в её глазах, она любила меня, по настоящему любила… и это заставляло мою душу трепетать от счастья. Я чувствовал себя живым, поскольку внутри меня тоже разгоралось пламя, и было оно ярче, чем свет среброглазой луны и золотой диск солнца.

Затем, что-то юркнуло в траве у моих ног. Воздух наполнился влагой.

— Изольда! — крикнул что было сил я, но больше не чувствовал тепла её рук в своих ладонях — моя рука была холодной и скользкой от утренней росы.

— Изольда! — снова позвал я, но мой язык онемел от страха.

Это… это ведь сон, да? Всего лишь кошмар, ужасный кошмар… Я вдыхал этот влажный, сладковатый запах и почувствовал, как что-то больно вцепилось в моё колено. Почему так быстро наступила ночь? Где я? Моё тяжелое, окоченевшее, раненое и кровоточащее тело не желало подчиняться мне, будто я был мёртв, лежа на пороге собственного дома. Волли слизывал запёкшуюся кровь с моего лица; и Баррис склонился надо мной в свете масляной лампы, ярко горевшей в ночной тьме, что испускала в ночной воздух удушливый, серый дым, как смоляной факел. Чёрт! Едкий запах коптящей лампы привёл меня в чувство, и я из последних сил закричал:

— Изольда!

— Какого чёрта с ним произошло? — спросил Пирпонт, беря меня на руки, как ребёнка. — Кто сделал это с ним, Баррис?

Часть седьмая

Через несколько минут я смог заставить себя встать на ноги, чтобы самостоятельно дойти до своей комнаты, где Хоулетт уже подготовил для меня горячую ванну и стакан вязкого скотча. Пирпонт вытер полотенцем моё горло, чтобы убрать запёкшуюся кровь. Рана была лёгкая, почти не заметная и выглядела как угол от стилета. Искупавшись и помыв голову, я стал чувствовать себя намного лучше — холодная вода в сочетании со спиртовой растиркой сделали остальное.

— Теперь, — сказал Пирпонт, залпом выпив свой стакан огненной воды и сел рядом. — Хочешь жареную перепелку?

Я покачал головой.

— Хорошо, я думаю тебе гораздо лучше.

Баррис и Пирпонт пристально наблюдали за мной, когда я сидел на краю кровати, между тем поедая птицу и запивая её моим Бордо. Пирпонт тяжело вздохнул.

— Итак, — сказал он любезно. Ты ведь просто был пьян, упал где-то и порезался, верно? А то я уж грешным делом подумал, что тебя закололи…

— Я не был пьян, — сказал я, взяв с тарелки немного зелени.

— А ты уверен? — полным иронии голосом спросил Пирпонт.

— Бред, — сказал Баррис. — Отстань от него, Билли. Рой, может ещё зелени? Она поможет тебе заснуть.

— Я не хочу спать — отрезал я. Ну и как охота? Вы с Пирпонтом поймали хоть кого-то?

Баррис вынул из кармана свои механические часы, посмотрел на время и лязгнул металлической крышкой.

— Час ещё до охоты. Хочешь пойти с нами?

— Да, пожалуй… мне всего-то надо выпить чашку кофе. И тебе Билли тоже надо выпить кофе — у тебя совсем усталый вид. Хоулетт, где ты там? Принеси мне мою табакерку с импортными папиросами, и графин воды ещё в придачу. А теперь, Баррис, с твоего позволения я переоденусь, а ты Пирпонт просто сиди на месте, не рыпайся и просто внимательно слушай, что я буду говорить. Я надеюсь, дверь заперта?

Баррис запер дверь на засов и сел на своё прежнее место.

— Спасибо, — сказал я. — Баррис, ты когда-нибудь слышал о городе Айн?

Зрачки Барриса сузились, как будто он испугался, и я почувствовал, как на мгновение его дыхание прервалось.

— Такого города нет, — ответил Баррис. — А что, я разговаривал во сне?

— Это город, — спокойно продолжил я. — Где великая Река течёт под тысячью мостами, где сады наполнены сладким, пахучим нектаром, а воздух наполнен мелодией серебряных колокольчиков.

— Стоп! — выпалил Баррис, подскочив со стула. Сейчас он выглядел старше своих лет.

— Рой, — вмешался Пирпонт. — Что за чушь ты сейчас смолол Баррису?

Я посмотрел на Барриса, Баррис внимательно посмотрел на меня. Через секунду он вернулся на место.

— Хорошо Рой, продолжай, — сказал он.

— Я хочу сказать… — продолжил я. — Что я теперь полностью уверен, что всё, что со мной происходило, не было сном.

Я рассказал им всё. Но, как я и говорил ранее, мой рассказ был настолько расплывчатым, настолько невнятным, нереальным и невозможным, что время от времени я делал небольшие паузы, чтобы перевести дыхание и кровь могла отойти от моей головы, делая всё тише и тише звон в ушах. Казалось просто невозможным, что умные, образованные люди в год 1896 от рождества господа нашего, могли на полном серьёзе рассуждать о вещах, подобных этому. Кроме того, я начал опасаться, что Пирпонт вновь начнёт глумиться, но к моему удивлению, он даже не улыбнулся. Что же касается Барриса — он взял трубку обеими руками и, склонив голову к груди, жадно затянулся. Когда я закончил свой рассказ, Пирпонт медленно повернулся и посмотрел на Барриса. Дважды он безгласно шевелил шубами, видимо желая что-то спросить, но будто останавливал себя, так и не промолвив ни слова.

— Айн — это город, — сказал Баррис с улыбкой — видимо он вспоминал что-то хорошее. Господа, вы ведь хотите узнать что это, ммм, Пирпонт?

Мы молча кивнули.

— Айн — это город, — повторил Баррис. — Где великая Река течёт под тысячью мостов, сады полны душистых цветом, а воздух наполнен мелодией серебряных колокольчиков.

Мои губы задали немой вопрос: «Где это место?»

— Но это ведь не правда, — сказал Пирпонт. — Через семь морей и реку, что длиннее, чем расстояние от луны до земли. Что ты вообще хочет нам этим сказать?

— Ах… — вздохнул Баррис, прикрыв глаза. — Я использую аллегории для описания этого места. Иногда со мной бывает. Скоро пройдёт. Разве я не рассказал вам о Кюэнь-Ёине? Айн — его столица. Он скрыт в гигантской тени страны, что мы зовём Китаем, он так загадочен, так огромен, словно ночное небо. Terra incognita, terra impenetrabilis (земля не ведомая, земля непроницаемая).

— Непроницаемая… — повторил Пирпонт с придыханием.

— Я хочу увидеть это место, — мечтательно сказал Баррис. — Ибо я видел мёртвые земли пустошей Китая, я пересёк горы Смерти, чьи вершины поднимаются выше облаков. Я видел, как тень Шанги ускользнула от демона смерти Аббадона, вечного жнеца преисподней. Лучше тысячу раз познать физическую смерть от Йед в чернейших безднах этого мира, чем узреть при жизни как тень Шанги падает на белый лотос! Я спал среди развалин Шанги, где никогда не стихает ветер, и в ночном, холодном, разряженном воздухе слышны троекратные вопли мёртвых…

— И голоса Айна, — добавил я.

На лице Барриса были какие-то странные, непередаваемые эмоции, и он медленно повернулся ко мне.

— Айн… я жил и познал любовь там. Когда моё бездыханное тело покинул мой бессмертный дух, драконий коготь исчез с моей руки.

Он поднял руку, и мы увидели серебряный полумесяц под его локтем, сияющий, словно сталь.

Когда свет очей моих исчезла навсегда, тогда я поклялся, что никогда не забуду город Айн. Потому что это мой дом! Эта великая Река, и тысяча парящих в небесах мостов, белые пики гор за её пределами, душистый запах лилий, приятный шум летнего ветра, жужжание пчёл и колокольный перезвон — всё это было моим… Вы думаете, почему Кюэнь-Ёинь так страшился когтя на моей руке, когда срок моей службы истёк? Тоже считаете, что если Лунный старец имеет право дать всё, что пожелает, в равной степени он может и отнять всё, что посчитает нужным? Является ли от тем Шанги, что не даёт распуститься цветку лотоса. Нет! Нет! — взревел Баррис со всей возможной страстью. — Это не он, не Лунный старец, не этот проклятый чародей, Создатель лун был кузнецом моего счастья! Это было по-настоящему, это была не тень, что рассеивается как предрассветная дымка с первыми лучами солнца. Может ли чародей иметь власть дать смертному мужу ту, что будет венчана ему судьбой? Неужели Лунный старец так же велик, как и Шанги? Шанги есть Бог. В его собственном мире, где время течёт по-другому, а его доброта и милосердие не знает границ, он снова приведёт меня к моей суженной. И я знаю, что она ждёт меня у подножья трона Господа.

В напряженной тишине, которая охватила всю комнату, я отчётливо услышал двойной удар своего сердца, и увидел лицо Пирпонта, бледное и обессиленное. Баррис встал и встряхнул головой. Его лицо налилось яростью, и это испугало меня.

— Страшись! — сказал он мне, буквально испепеляя меня своим взглядом. — Ибо печать когтя дракона находиться на челе твоём, и Лунный старец знает об этом. И если суждено будет тебе любить, то ты полюбишь всем сердцем, всей душой, всей своей сутью; но помни, что тебе всё равно не миновать врат Ада, где твоя душа будет гореть вечно. Как имя твоей возлюбленной?

— Изольда, — ответил я.

Часть восьмая

В девять часов вечера нам удалось поймать одного из златогонов. Я не знаю, как Баррис сумел заманить его в ловушку — всё действо, которому я сам был свидетель, уместится в две минуты моего описания.

Мы вышли на широкую дорогу примерно в миле от нашего дома. Пирпонт и я заняли позицию с одной стороны дороги, расположившись под высокими орехами, Баррис же со своим помповым ружьём окопался с другой стороны. Я как раз хотел спросить у Пирпонта сколько времени, и он уже даже собирался мне ответить, оторвав свой взгляд от наручным часов, но мы едва успели занять позиции, прежде чем услышали цокот копыт и заметили приближающегося всадника. После из винтовки Барриса вырвалось грохочущее пламя, и тёмный силуэт всадника вместе с лошадью покатился по земле.

Пирпонту хватило пары секунд, чтобы скрутить оглушенного падением человека. Его лошадь была убита выстрелом наповал, и едва он успел зажечь спичку, чтобы посмотреть на лицо человека, которого им удалось поймать, из ночного воздуха соткалась ещё пара наездников.

— Понятно, — сказал Баррис с хмурым видом. — Это Шиннер, контрабандист.

Мы склонились над лежащим телом, чтобы получше рассмотреть, о ком он говорит. У Шиннера были рыжие, всклокоченные волосы, он был довольно упитан и его маленькие, поросячье глазки зыркали на нас в темноте; создавалось чувство, что мы заманили в медвежью яму огромного, злого борова. Баррис методично обыскал его, пока Пирпонт держал его тело в вертикальном положении, я же обеспечивал нам свет.

Шиннер был не иначе как из компании златогонов — карманы его плаща, рубашки, в его шляпе, за пазухой, и даже в его намертво зажатом, чёрно-бордовом от грязи и крови кулаке, был зажат самородок мягкого, чистого золота. Баррис решил допросить этого златогона — мы давно уже между собой их так называли. Мы сняли с Шиннера тяжелое, охотничье пальто, чтобы упростить процесс допроса. Баррис вернулся через несколько минут, жестом приказав своим людям разобраться с Шиннером. Мы с Пирпонтом наблюдали за ними из мрака ночи, нервно косясь на их оружие на поясе, и медленно уводя за собой лошадей.

— Кто такой Шиннер? — спросил Пирпонт, засунув пистолет обратно в кобуру.

— Златогон, фальшивомонетчик, лжец и просто нехороший человек с большой дороги, — ответил Баррис. — И чует моё сердце — наверняка ещё и убийца. Драмонд будет счастлив лично пообщаться с ним, так что он ещё пожалеет, что не стал отвечать на мои вопросы.

— Он так ничего и не сказал? — спросил я.

— Ни слова. Пирпонт, что ты там возишься? Хватит уже, дело сделано.

— А что на счёт меня? Разве ты не вернешься с нами?

— Нет, — отрезал Баррис.

Некоторое время мы шли по тёмной, ночной дороге не произнося ни слова, и я думал о том, что же теперь будет делать Баррис, но я решил, что не буду задавать ему лишних вопрос до тех пор, пока мы не придём домой. Едва мы пришли, он начал жать двумя руками руки Пирпонту, затем мне, прощаясь так, будто собирается в длинное и очень долгое путешествие, из которого он может и не вернуться.

— Как скоро ты вернёшься? — спросил я, когда он был уже возле калитки.

Он быстрым шагом вернулся к нам, крепко взял наши руки и начал трясти, что свидетельствовало о такой к нам привязанности, о которой даже не подозревал.

— Я ухожу, — сказал он. — Чтобы поставить, наконец, точку в этой истории. Я знаю, друзья мои, вы и подумать не могли, чем я на самом деле занимаю во время своих коротких прогулок после обеда. Я расскажу вам. По правде говоря, я избавил этот грешный мир от четырёх «златогонов» — мои люди настигли их чуть ниже по течению, у большого останца в четырёх милях отсюда. В живых осталось только трое: Шиннер — вы с ним уже знакомы, ещё один хмырь с погонялом «Желтяк», Яллер, если на местном наречии, а третий…

— Кто третий? — взволнованно спросил Пирпонт.

— Кто был третьим я и сам не знаю — я ещё не видел его. Но я догадываюсь, кем он может быть… нет, теперь я точно знаю. И если он человек, а не какая-нибудь сверхъестественная тварь, значит, у него тоже есть кровь, и она прольётся сегодня ночью. Когда Баррис закончил говорить, лёгкое колебание воздуха привлекло моё внимание. Высокий человек бесшумно шел по зелёному лугу в свете звёзд. Когда он подошел поближе, и Баррис поднёс факел, чтобы увидеть его лицо, мы заметили, что человек несёт на своём плече труп.

— Яллер, собственной персоной, полковник Баррис, — сказал мужчина, хлопнув по подошве ботинок мертвеца.

Эта мрачная картина заставила меня поёжиться, и после того как я вдоволь насмотрелся на бездыханное тело с неестественно широко раскрытыми глазами, я отступил на пару шагов назад.

— Опознан, — сказал Баррис. — Отвези тело в пост в четырёх милях отсюда — у него будет последнее путешествие в Вашингтон, так что Джонсон — головой за него отвечаешь.

Человек поудобнее взял жуткую ношу, и Баррис снова подал нам руки, уже в последний раз. Затем он ушел, весело присвистывая на ходу, и мы с Пирпонтом вернулись в дом.

В течение часа мы сидели, молча уставившись пустоту, предоставленные сами себе, и курили свои папиросы в зале перед огнём. Первым тишину нарушил Пирпонт, разразившись потоком слов:

— Да что это такое вообще?! Почему Баррис не взял одного из нас с собой сегодня ночью?!

Я задумался, и ответил:

— Баррис должно быть знает, что делает.

Эта мысль не утешила ни меня, ни Пирпонта, как и не помогла продолжить нашу беседу. Через несколько минут Пирпонт пожелал мне доброй ночи, и позвал Хоулетта, чтобы тот принёс ему горячей воды. Когда Хоулетт выполнил его просьбу, я зажег лампу, отпустил собак с Девидом и сказал Хоулетту, что он свободен до утра. Я был слишком перевозбуждён, и знал, что всё равно не усну. Я пытался почитать книгу, которая лежала на столе рядом с камином, и даже открыл её, прочитав пару страниц, но мои мысли всё равно упорно были направлены в другую сторону.

Шторы были раздвинуты, и я поднял свой взгляд на звёздное небо. Ночь была безлунной, но звёзд было так много, и горели они так ярко, что их блеклое сияние было на порядок ярче сияния полной луны, почти полностью освещая поля и лес. Из леса доносился голос ветра — мягкий, приятный, тёплый ветерок, что шептал мне её имя — Изольда.

— Слушай, — прошептал мне ветер.

— Слушай, — вторили его голосу листья деревьев.

И я слушал. Я не слышал стрекота стрекоз на лугу, но я чётко слышал, как ветер шепчет её имя — Изольда. Я слышал этот шепот даже в застывшем воздухе и порхании крыльев мотыльков. Я слышал это в каждой капельке зарождающейся росы, чьи тяжелые капли звонко падали на деревянный пол крыльца. Безымянный луговой ручеёк шептал мне её имя — Изольда, Изольда, Изольда.

Дрозд пел свою песню в чаще неподалёку, и я решил выйти на веранду, чтобы послушать его песню. Через мгновение всё повторилось, только на этот раз звук был немного дальше, и я решил отправиться в путь.

Я вновь услышал этот далёкий шепот в лесу, и я последовал за ним, потому что знал, что это поёт моя возлюбленная Изольда. Когда я вышел на тропинку, отходя от главной дороги чуть ниже подлеска, я начал сомневаться, но красота ночи уже почти поглотила все звуки, и ночные дрозды звали меня из глубины чащи.

В сиянии звёзд, среди зарослей травы, полевых цветов, блуждали странные тени, хоть и не было луны, чтобы окрасить их в полноценный чёрный цвет. Луг и ручей, поля и травы — всё вокруг было освещено бледным свечением. Подобно тысяче солнц, планеты свисали с высокого купола неба; они смотрели на округу, словно тысяча очей. Я шел по пояс утопая в мокрой, серебряной траве, пробираясь через отцветший клевер и сухие заросли овса, мимо сладкой, пурпурной, дикой сливы, пока низкий гул водопада, доносившийся с дамбы, не оповестил меня о том, что дальше ходу нет.

Но я и не подумал останавливаться, поскольку ночной, влажный, холодный воздух был наполнен ароматом лилий, что стайками роились на низких, извилистых склонах во влажном, исполненном росой, луговом грунте. Где-то вдалеке раздался сонный клич водоплавающих птиц. Я спустился к озеру. Путь бы ясен, и я не учёл лишь спутанную траву, что норовила сбить меня с ног, и мелкую живность, что сновала у меня под ногами. Ночные дрозды умолкли, но я не хотел оставаться один. Высокие, длинные, сочтённые тени преследовали меня, но это оказалась пушистая норка, что бежала рядом со мной, возможно возвращаясь к себе домой, или напротив, убегая от неминуемой смерти, или же вовсе сама выслеживала добычу. Я никогда не видел этих мелких лесных зверьков по ночам. Я начал задумываться — куда они все так торопятся и почему все бегут в одном направлении? Кусты дёрнулись и оттуда выпрыгнул заяц. Когда деревья вокруг меня стали чуть ниже, два лиса тихо пробежали по сухой листве. Чуть дальше целая толпа живности вывалилась из подлеска — за ними бежала рысь, сверкая своими глазами-угольками. Она не обращала внимания ни на крупного лося, ни на меня, флегматично устремившись на север. Она просто мчалась вперёд.

— Интересно, почему? — задал сам себе я немой вопрос, очень удивлённый таким поведением животных. Не было же вроде в округе никакого лесного пожара, или стихийного бедствия. Если Баррис был здесь до меня, мог ли он видеть тоже, что и я? Вряд ли. Даже два полка пехоты не могли напугать столько лесных жителей, чтобы заставить их вести себя подобным образом.

— Какого чёрта происходит…? — подумал я, разворачиваясь всем корпусом в пол оборота, чтобы лучше разглядеть убегающую кошку. — Что же всё-таки заставило зверей вести себя так странно в эту пору ночи?

Я посмотрел на небо. Его безмятежная пульсация мигающих звёзд успокаивала меня, и я смело шагнув в узкую полоску ельника, простирающуюся до самого береза Озера звёзд. Дикая клюква и какие-то высокие кустарники путались у меня под ногами, ветки мокрыми розгами били по голени, а толстые еловые иглы царапали лицо, когда я прокладывал свой путь через сплошные заросли мшистых стволов, спотыкаясь почти через шаг, пока не добрался до усыпанного мелкой галькой берега озера.

Хотя ветра и не было, мелкая рябь всё равно скользила по поверхности озера, и я слышал, как прибой бьёт о камни. В бледном звёздном небе тысячи лилий распустили свои бутоны, словно приветствуя небесный простор. Я пробежался по берегу, то и дело переводя дыхание, и посмотрел на противоположный берег. Брызги и всплески вдоль берега, всё выше, выше, и выше, пока водная гладь, которую будто покрывала невидимая, сверкающая плёнка, не растворилась, и брызги воды не стали доставать до моего локтя. Я не мог понять, что происходит. Уровень воды явно рос на глазах, но нигде точно не было дождя. Вода пребывала по всему берегу. Вот она уже на уровне осоки. Сорняки за моей спиной, что росли на берегу, тоже уже почти погрузились в воду. Лилии, словно лодки, качались на волнах, дрейфуя на поверхности воды, то утопая, то поднимаясь из воды пока всё озеро не превратилось в сплошное поле из лилий. Как сладок и глубок их аромат… А потом вода начала медленно уходить, и волны отступали, отливая от берега, пока снова не появились мелкие, шлифованные, белые камушки; их поверхность сверкала, и казалось, что это самоцветы. Ни одно животное, даже тяжелый лось не мог вызвать такой прилив, если конечно в озере не было кита, или большого судна. Может, озеро подпитывается ещё откуда-нибудь? Возможно, дождь был где-то очень далеко? Я не находил другого рационального объяснения этому, и всё же, когда я пересёк дамбу, я не увидел чтобы в её желобе было много воды. Когда я осмотрелся, подул слабый ветерок, и поверхность озера стала вновь наводняться бутонами лилий. Ольха шумела подле меня. Я слышал дыхание леса у себя за спиной. Ветки шумели, хлёстко наседая друг на друга.

Что-то — скорее всего это была сова, вынырнуло из сумрака и вернулось обратно, будто испугалось чего-то, и я услышал далёкий голос, как будто сдавленный крик, что разнесся по водной глади — Изольда!

Тогда, впервые за всё время, я решил быть честным с собой, поскольку моё сердце требовало, чтобы я дал выход своим чувствам; и я выкрикнул её имя. Мои глаза заливала вода, когда я снова поднял голову — прилив вновь настиг меня; и моё сердце бешено билось в груди.

— Хватит, хватит, — тверди я себе, но моё сердце не солгало мне, поскольку, когда я поднял голову к небу, я увидел, что она была рядом, стояла неподвижно, и всё ещё шептал её имя: — Изольда.

Она протянула ко мне руку.

— Мне было так одиноко — сказала девушка. — И я пошла на нашу поляну, но в лесу полно испуганных существ, и они напугали меня. Что случилось с ними? Почему все бегут в горы?

Взявшись за руки, мы гуляли по берегу, и шум дамбы был ниже звука наших голосов.

— Почему ты бросил меня, даже не объяснившись, там, у источника?

— Я оставил тебя?

— Да, ты сделал это. Ты и твой пёс довольно проворны — не всякий зверь так карабкается по склонам. Ох, как же ты тогда напугал меня.

— Я оставил тебя…

— Да, после…

— После?

— Ты ведь поцеловал меня…

Затем мы склонились над тёмной, мутной водой, усыпанной звёздами. Точно так же, как тогда мы сделали это над источником.

— Ты помнишь? — спросил я.

— Да. Видишь — звёзды растворились в воде. На её поверхности лишь лилии, а звёзды там, глубоко под толщей воды.

— Что это за цветок у тебя в руках?

— Это водяной лотос.

— Расскажи мне о Лунном старце, Дзил-Нбу и Кюэнь-Ёине. — прошептал я ей на ухо, поднимая голову, чтобы видеть её глаза.

— Тебе и правда так сильно хочется это узнать?

— Да, Изольда.

— Всё то, что я знаю, как и я сама, теперь принадлежит тебе. Подойди ближе. Что именно ты хочешь узнать о Лунном Старце? Лунный старец — Дзил-Нбу, и владыка Кюэнь-Ёиня. Он живёт на Луне. Он стар. Очень и очень стар. И прежде, чем он вернулся, чтобы вновь управлять Кюэнь-Ёинем, он так же был стариком, который связывал красной нитью судьбы души мужчин и женщин, которым суждено быть вместе, ведь как только он завяжет свой узел — ни что на свете больше не будет способно разлучить их. Но всё изменилось с тех пор, как он пришел править Кюэнь-Ёинем. Теперь он больше не следует этому пути, он изменил самому себе, самому свету, и он создаёт из частей своего тела ужасных монстров, которых он называет Синь. Это существо чудовищно, поскольку у него не одно тело, а сотни и сотни тысяч разных тел, живые существа без ртов, слепые и живущие по воле хозяина; они отчаянно сражаются за жизнь, как сверженный монарх цепляется за потерянную власть. Все они одно целое, и в то же время каждый из них вполне самодостаточен. Однако, если ранить хоть одно существо, все почувствуют его боль. Это мерзко — огромная живая масса этих существ, подчиняющихся воле своего владыки.

— Кто рассказал тебе об этом?

— Мой приёмный отец.

— И ты веришь ему?

— Да. Я тоже видела одно из этих существ — Синь.

— Где, Изольда?

— Здесь, в лесу.

— То есть ты хочешь сказать… тут есть Синь?

— Да, я думаю, в озере…

— Так Синь живёт в озере?

— Да, и в семи морях тоже. Но я не боюсь их.

— Почему?

— Потому что я ношу символ Кюэнь-Ёиня.

— Тогда мне, наверное, угрожает опасность — улыбнулся я.

— Да, но сейчас я защищаю тебя. Хочешь ещё что-нибудь узнать о Синь? Когда Синь намереваются убить кого-нибудь из смертных, летучие мыши снуют над озером всю ночь.

— Кто такие псы Йета, Изольда?

— Псы Йета — это собаки без головы. Это духи убитых детей, что в час ночной бродят по лесу и плачут, упиваясь своей печалью.

— И ты в это веришь?

— Да, потому что я ношу желтый лотос.

— Желтый лотос?

— Желтый — символ веры.

— Во что?

— В Айн — сказала она тихо.

Через некоторое время я спросил:

— Изольда, а ты знаешь что-нибудь о Боге?

— Бог и Ксанги — одно и то же.

— Ты когда-нибудь слышала о Христе?

— Нет, — ответила она тихо.

Ветер вновь загудел в кронах деревьев. Я почувствовал, что она крепче сжала мою руку.

— Изольда, ты веришь в чародеев?

— Да, Кюэнь-Ёинь — это чародеи. Лунный старец — чародей.

— А ты видела их колдовство?

— Да. Колдовство — спутник драконов Синь. Что-нибудь ещё? Мой амулет — золотой шар, символ Кюэнь-Ёиня. Ты ведь видел, как он изменялся? Как плясали драконы в алом пламени?

— Да, — коротко ответил я. А затем я понял, что кое-что упустил, поскольку внезапная дрожь во всем теле послужила первой ласточкой грядущего ужаса. Баррис так же чётко и зловеще рассказывал о культе этих чародеев, и тоже видел, как плясали драконы на золотой сфере.

— Тем не менее, — сказал я вслух. — Бог всюду, и чары — лишь одно из его воплощений.

Изольда тяжело вздохнула, и подошла ближе ко мне. — В Кюэнь-Ёине, да и в Айне, люди говорят что Бог — все лишь слово.

— Они лгут, — прошептал я яростно.

— Тебе стоит быть осторожнее, — уже умоляющим тоном говорила она. — Они могут нас услышать. Не забывай о метке дракона на своём лбу.

— Что это? — спросил я, вспоминая белый шрам на руке Барриса.

— Разве ты не знаешь, что те, кто избраны когтем дракона, становятся свитой Лунного старца, в сути своей не являясь ни добром, ни злом, но если ты выберешь путь зла, это означает твою смерть, ибо зло оскорбляет светлого владыку.

— Ты веришь в эту чушь?

— Я не верю, я знаю, — вздохнула она.

— Кто это тебе сказал? Твой приёмный отец? Ради всего святого — он же обычный человек! Китаец!

— Я не знаю кто он. Но он не похож на тебя.

— Ты… что-нибудь рассказала ему обо мне?

— Знает ли он о тебе? Нет. — Я ничего не рассказала ему о тебе. Ах, что это? Видишь? Ты видишь? Верёвка, верёвка на моей шее!

— Откуда это появилось? — спросил я удивлённо.

— Это должно быть… должно быть, Лунный старец, что связал наши судьбы, — мой приёмный отец говорил мне. Он говорил. Он говорил, что свяжет нас…

— Чушь! — сказал я почти грубо, и схватил конец верёвки, но, к моему удивлению, он испарился в моих руках, как дым.

— Что за фокусы? — сказал я сердито, но мой гнев превратился в страх, когда я понял, в чём тут дело. Отражаясь от поверхности озера, всего в паре шагов от него, стояла фигура, скрученная и склонившаяся к земле — невысокий старик, раздувающий искры от живого угля, который он держит голыми руками. Уголь пылал в его руках, освещая алым светом его чёрное лицо и желтый песок у его ног. Но его лицо! Жуткое лицо азиата, на котором играли тени. Сверкающие, змеиные разрезы глаз пылали ярче, чем уголь у него в руках. Уголь?! Нет, не уголь, это была та самая, раскалённая золотая сфера, это был символ Кюэнь-Ёиня.

— Ты видишь! Ты видишь! — сказала Изольда, дрожа от ярости. — Я вижу, как луна всходит в его руках. Я думала, что ты мой приёмный отец, а ты, оказывается, Лунный старец, Создатель Лун, нет, нет! Мой приёмный отец — Бог! Нет никакой разницы!

Застыв от ужаса, я упал на колени, нащупывая свой револьвер, который был у меня в кармане.

Но что-то не давало мне сделать это — что-то сковывало мои руки, мои мысли, словно плотная паучья сеть. Я пытался сопротивляться, и развернулся, но сеть стала сильнее. Это было над нами, и вокруг нас, в воздухе, она притягивала нас друг к другу, пока мы не соприкоснулись носами, сомкнули руки, тело и ноги, трепеща, задыхаясь, как пара пойманных в силки голубей.

И эти существа ниже по течению! Каковым был мой ужас, когда я увидел Луну, огромную, серебряную, словно диск между пальцев, что стремится вверх, взмывая в невесомый воздух, и поднимается на небосвод в ночном небе, в то время как ещё одна Луна поднималась от его пальцев, и ещё одна, и ещё, пока весь небосвод не был заполнен Лунами, а земля светилась, словно отшлифованный бриллиант.

Великий ветер начал дуть с востока и до моих ушей донесся далёкий скорбный вопль — крик на столь противоестественный, что казалось на мгновение моё сердце замерло в груди.

— Псы Йета! — всхлипнула Изольда. — Ты слышишь?! — Они идут по лесу. Синь рядом!

Тогда вокруг нас зашуршала сухая трава, словно заросли были полны мелких животных, и удушливый запах влаги наполнил воздух. Я чувствовал запах, я видел, как вокруг меня кружатся эти крабоподобные существа, похожие на раков без клешней, и их жесткая, желтая шерсть шуршит по траве. Они пришли, их было сотни, они отравляли воздух, урча, извиваясь, ползая с поднятыми, слепыми головами. Птицы, спящие во тьме, трепетали перед ними в беспомощном испуге, мелкая живность покидала свои убежища, ласки скользили как летающие тени. То, что осталось от живых существ, населяющих лес, поднялось и скрылось от зловещей опасности. Я услышал писк испуганного зайца, фырканье павшего оленя, и тяжелый галоп медведя. И всё это время я задыхался, наполовину задушенный отравленным воздухом.

После, я изо всех сил пытался освободиться от шелковой ловушки, которая уже подкралась к моему горлу, с неподдельным страхом я посмотрел на колдуна на другом берегу, и в тот же момент я увидел, как он повернул свой взор в другую сторону.

— Стоп! — раздался возглас из кустов.

— Баррис! — закричал я, на секунду позабыв, что нахожусь в ловушке.

Я видел, как колдун устремился вперёд, и услышал звук глухого удара, и стрельбы. Бах! Бах! Стрелял револьвер, и когда колдун упал у края озера, я увидел, как Баррис выпрыгнул на белый участок, и снова выстрелил один, второй, третий раз в корчащуюся фигуру у его ног. Затем произошло ужасное.

Из тёмных глубин озера выползла угрожающая тень, гротескная масса, безголовая, слепая, огромная, поглощающая всё на своём пути.

Приливная волна, вызванная тварью, ударила Барриса, он упал, и проехался телом по гальке, и волны снова накрыли его, а затем это упало на него — упал и я, потеряв сознание. Это то, что мне известно о Лунном старце и Синь. Я не боюсь насмешек учёных и прессы, поскольку знаю правду. Баррис покинул меня навсегда, и то, что убило его, всё ещё живо и по сей день и обитает в недрах Озера звёзд, а его спутники, эти гнусные твари, всё ещё ползают по окрестным лесам в Кардинал Вудс. Игры закончились, леса вокруг озера пусты от любых живых существ, кроме этих драконов, которые подчиняются зову Синя.

Генерал Драмонд знает, что потерял вместе с Баррисом, и мы, Пирпонт и я тоже знаем, что потеряли друга. Его последнюю волю мы нашли в ящике, я открыл его ключом, что он дал мне. Это было завёрнуто в клочок пергамент, на котором было написано:

«Лунный старец здесь, в Кардинал Вудс. Я должен убить его или он убьёт меня. Он создал и дал мне женщину, которую я любил — он сделал её — я видел это — он создал её из цветка белого лотоса, когда родился наш ребенок, он снова потребовал вернуть её, вернуть ту, которую я любил. Затем, когда я отказался, он ушел, и ту же ночь моя жена и ребенок исчезли из моего дома, и я нашел на подушке лепестки лотоса. Рой, женщина твоей судьбы, Изольда — может так статься, что она моя дочь. Бог поможет вам, ибо Лунный старец дал и отнял её у тебя, как если бы он был Ксанги, который и есть Бог. Я убью его, прежде чем он ускользнёт от меня, или же умру в попытке сделать это».

ФРАНКЛИН БАРРИС

Теперь мы знаем, что думал Баррис о Кюэнь-Ёине и Лунном старце. Я вижу, что газеты пестрят подробностями, которыми Ли-Хун-Чанг предоставил журналистам из подпольного Китая и Кюэнь-Ёиня. Змей Кюэнь-Ёиня зашевелился.

Мы с Пирпонтом забрали свои вещи из Кардинал Вудс. Мы морально и физически готовы к тому, чтобы присоединиться и возглавить первую правительственную операцию, которая будет направлена на Озеро Звёзд и очистит лес от этих крабов-драконов. Но для этого нужны люди, которые смогли бы составить конкуренцию этим тварям, поскольку мы так и не нашли тело колдуна, и я не знаю жив ли он или нет, я боюсь его. Всякое возможно…

Пирпонт, который нашел Изольду лежащей без сознания на берегу, не нашел ни следов крови, ни вообще каких-либо следов присутствия кого-нибудь, кроме нас. Быть может, он упал в озеро, но боюсь, что Изольда всё ещё думает, что он жив. Мы так и не смогли отыскать ни её дом, ни волшебную поляну, ни источник с камнем. Единственное, что осталось от её прежней жизни — это золотой змей в столичном музее и её золотой шар, символ Кюэнь-Ёиня; но последний больше никогда не менял свой цвет.

Когда я пишу эти строки, Девид и его собаки ждут меня во дворе. Пирпонт находится в оружейной, сортируя боеприпасы, а Холетт принёс только что ему холодного эля в большой деревянной кружке. Изольда склонилась над моим столом — она положила свою руку на мою и сказала: «Разве ты не думаешь, что сделал на сегодня достаточно, любимый? Довольно изводить бумагу своими домыслами».

Г. Б. Мэрриот Уотсон

«Оборотень»

Мой отец не из этих мест, и никогда прежде не жил в Харц-Маунтинс. В своей прежней жизни он был не более чем крепостным одного знатного венгерского дворянина, у которого было большое и богатое имение в Трансильвании, тем не менее, не смотря настолько, казалось бы, незавидную участь, он был хорошо образованным и состоятельным человеком. Я даже могу сказать более — он был на пути к богатству. Благодаря своему гибкому уму и врождённому благородству, которыми он сильно отличался от прочих, он был назначен своим господином ни много ни мало — на должность управляющего. Таков был закон — не важно, чего ты добился и каким количеством денег располагаешь: кто родился крепостным навсегда остаётся крепостным. Вот и отец мой был таким. Он был женат около пяти раз, и нас у него было трое: мой старший брат Сизар, Герман (это я) и наша сестра — Марселла. В той стране, где мы тогда жили, латынь всё ещё оставалась самым распространённым языком, по этой причине у нас были столь вычурные имена. Моя мать была очень красивой женщиной, но эта же ещё добродетель к всеобщему несчастью сыграла с ней злую шутку — её красоту приметил не только наш отец, но и господин, на службе у которого он был. Моего отца тогда отправили по какому-то делу, и пока его не было дома, моя мать, польщённая вниманием и ухаживаниями господина, дала ему то, чего он так хотел. Так сложилось, что отец вернулся раньше, чем его ждали, и увидел достаточно, чтобы понять что произошло. Свидетельство бесчестья моей матери было более чем красноречиво: он увидел их прямо в постели! Поддавшись порыву очевидных чувств, он быстро понял, что ему сейчас хотелось сделать больше всего на свете; и в тот же миг он решился убить свою неверную жену как и её любовника. Понимая, что он лишь крепостной и случись суд, вряд ли кто-то будет входить в его положение и разбираться в причинах его поступка — петля ему гарантирована, он спешно собрал все свои пожитки и накопленные деньги, которые успел заработать за годы службы, и тут же — как раз была середина зимы — запряг пару лошадей, подготовил нас к дороге и той же ночью мы покинули наш прежний дом, удаляясь всё дальше и дальше от нашего настоящего, которое медленно становилось прошлым. Отец опасался, что его будут искать, и если найдут, ему нечего им предложить что бы откупиться, поэтому нам пришлось уехать из той страны, где мы жили (местные власти всюду бы нашли его). Он гнал нашу повозку так долго, насколько смог, пока мы не вошли в лабиринт уединённый скалистых гор Харца. Разумеется, всё, что я вам сейчас рассказываю, сам я узнал многим и многим позже. Мои первые воспоминания о тех местах были связаны с пусть и немного ветхой, но уютной хижиной, в которой мы жили всей нашей семьёй. Располагалась она на границе трёх великих лесов, которые занимали почти всю Северную часть Германии. У нас был не большой участок земли, которую в летние месяцы возделывал отец, и хоть участок не давал такого уж богатого урожая, как бы нам хотелось, нам всего хватало. Зимой же мы почти никогда не выходили на улицу; и когда отец уходил в лес на охоту, он оставлял нас дома одних — снаружи было небезопасно, потому что в округе часть встречались волки. Мой отец купил этот дом у одного из местных охотников, которые жили в основном добычей зверя, а порой, когда подворачивалась такая возможность, подрабатывали кочегарами на здешней сталеварне. От нашего дома, до любого жилья в окрестностях, было около двух миль. Я до сих пор помню, как выглядело место, где он находился: высокие сосны, что росли выше по склону, прямо над нами, и широкая зелёная долина прямо под нами. Благодаря такому расположению, чтобы полюбоваться видом долины, не нужно было даже выходить из дому — склон под нами стремительно возвышался над округой. Летом пейзажи были просто потрясающие, а вот зимой всё прекращалось в настоящую ледяную пустыню. Я говорил, что отец охотился зимой. Каждый день он уходил, обязательно запирая за собой дверь, чтобы мы не выходили на улицу, пока его не было с нами. У него не было никого, на кого бы он мог нас оставить, или, по крайней мере, помочь с хозяйством — сами понимаете — довольно тяжело найти служанку в такой-то заповедной глуши; но было кое-что ещё. Даже если предположить, что он бы нашел подходящую кандидатуру, вряд ли бы он согласился на её присутствие, поскольку он питал явную неприязнь, не сказать даже — некое подобие страха пред всеми женщинами. Это сильно было заметно в отношении к нам, двум его сыновьям и нашей сестрёнке Марселле, которой доставалось сильнее всех. Вы можете подумать, что отец о нас не заботился. Это одновременно было и так, да и не совсем так. Нам всем было очень тяжело, потому, что отец, почему то был уверен, что мы можем причинить себе какой-то вред, потому он не позволял нам топить печь, пока его не было дома. Чтобы не замёрзнуть, нам постоянно приходилось находиться под тяжелыми медвежьими шкурами; и оставаться под ними столько, сколько сможем, пока отец не вернётся вечером домой. Мы очень радовались жаркому, пылающему, яркому пламени. Мой отец мог показаться странным в своей осторожности, но думаю, у него была тогда причина поступать именно так. Было ли это спровоцировано муками за совершенное им преступление, или таким образом он пытался привыкнуть к новой обстановке и ритму жизни, или и то и то в равной мере, но тем не менее он никогда больше не был счастлив, и чувствовал себя более-менее приемлемо, только когда занимался чем-то. Дети, которые много времени проводят наедине с собственными мыслями, начинают задумываться о том, о чём детям задумываться не свойственно. Мы были именно такими. В течении непродолжительных зим мы сидели в тишине, мысленно вспоминая те дни, когда снег растает, на деревьях появятся почки, затем листья, а птицы затянут свои трели, и самое главное — мы сможем гулять на улице.

Такова была наша не совсем обычная жизнь в лесу, пока нашему братцу Сизару не исполнилось девять лет, мне семь лет, а нашей сестрёнке — пять. Именно тогда случилось то, что стало основой для этого рассказа, с которым вы и ознакомитесь далее.

Однажды, отец пришел домой позже обычного; он вернулся с охоты ни с чем, потому что очень не вовремя рассвирепела буря — снег валил, не переставая, и теперь отец не только продрог, но и был в крайне дурном расположении духа. Он, наконец, принёс долгожданные дрова, и мы все втроём радостно принялись помогать ему, разжигать огонь, высекая кремнем искры. Внезапно, он схватил малышку Марселлу за руку, и отшвырнул её в сторону. Она упала и разбила губу, которая теперь сильно кровоточила. Мой братец побежал ей на помощь. Привыкшая к подобному, она побаивалась отца, но не решалась плакать при нём, но сейчас я видел, как её глаза наливаются слезами. Наш отец подвинул стул ближе к огню, пробормотав что-то не очень целесообразное к пересказу по поводу всех женщин, и занялся огнём, от которого мы с братом отошли, когда увидели, что произошло с сестрёнкой. Вскоре вспыхнуло яркое пламя; но мы, обычно всегда гревшиеся подле него, на этот раз держались в стороне. Марселла, чья губа всё ещё кровоточила, стояла в углу и мы с братом были рядом, в то время как отец в одиночестве угрюмо смотрел на огонь. Мы стояли так, где-то часа пол, когда внезапно услышали завывание волка во дворе, прямо под нашими окнами. Отец встал и взял ружьё, меж тем вой повторился ещё несколько раз. Отец замер, ещё какое-то время посмотрел на пламя, засыпал его землёй и поспешно покинул дом, закрыв за собой дверь. Мы все ждали (с тревогой прислушиваясь к каждому шороху), и нам казалось, что если ему удастся подстрелить волка, то он придёт домой в лучшем настроении. Он был очень суров с нами, и особенно с сестрёнкой, но мы все равно любили его. Лучше всего, когда он был весел и счастлив — чего ещё нам было желать? Тут я отступлю немного, и скажу, что может быть, не было на свете трёх детей, которые бы так сильно заботились друг о друге. Мы никогда не ругались между собой и не спорили, как другие дети; и если и возникали какие-то разногласия между мной и братцем Сизаром, сестрёнка Марселла подбегала к нам и целовала нас обоих, дабы своими устами установить мир между нами. Марселла была чудесной, милой девочкой. Я могу вспомнить её прекрасный облик даже сейчас… Ах! Бедная, бедная сестрёнка Марселла!

Мы ожидали какое-то время, пока прозвучит выстрел, но его не было, и тогда Сизар сказал:

— Отец, наверное, пустился в погоню за волком, и теперь не понятно когда будет дома. Марселла, позволь нам умыть тебя — у тебя все губы в крови. Хватит нам уже стоять тут — пошли, разведём огонь и согреемся.

Мы так и поступили, ожидая его до полуночи, каждую минуту всё чаще задаваясь вопросом, почему отец так и не вернулся домой. Мы не знали, грозила ли ему какая-то опасность, поэтому решили для себя, что он просто увлёкся охотой.

— Я только одни глазком взгляну, может папа идёт домой, — сказал Сизар, подходя к двери.

— Осторожно, — сказала Марселла. — Если там волки, мы не сможем защититься от них, братик.

Мой брат осторожно приоткрыл дверь, всего на пару дюймов, и выглянул наружу.

— Я никого не вижу, — сказал спустя некоторое время он, а после вновь присоединился к нам у огня.

— Мы не ужинали, — сказал я.

Еду всегда готовил отец. Он жарил мясо, как только возвращался домой. За время его отсутствия само собой у нас не появилось ничего — со вчерашнего дня осталось лишь пару кусочков.

— Когда наш папа вернётся с охоты, Сизар, — сказала Марселла, — я думаю, он будет рад тому что ужин уже готов. Давайте приготовим ужин для него и для себя.

Сизар встал на стул, чтобы дотянуться до полки, где лежало мясо — он уже точно не помнил, что это было, не то оленина, не то медвежатина. Мы поделили его на порции и сделали с ним всё тоже, что обычно делал папа. Мы все были заняты тем, что накрывали на стол, поджидая его прихода, когда мы услышали звук рога. Мы услышали какой-то шум снаружи, и через минуту зашел отец, пропустив вперёд себя девушку и высокого, черноволосого мужчину в охотничьей шубе.

Теперь, наверное, стоит рассказать вам о том, что тогда случилось. Когда мой отец вышел из дому, он сразу же увидел большого, белого волка примерно в тридцати ярдах от него. Как только зверь понял, что его заметили, он медленно начал отступать назад и скалить зубы, издавая угрожающий рык. Мой отец начал медленно подходить ближе. Волк не убегал, он скорее пытался держать его на определенной дистанции от себя. Мой отец был человеком действия — он не хотел стрелять, не будучи точно уверенным, что пуля попадёт в цель. Погоня продолжалась какое-то время, волк уже практически скрылся в заснеженной чаще; но вдруг остановился, обернулся в сторону преследователя и оскалился, повторяя всё как в первый раз. Пытаясь догнать зверя (белые волки для нашей округи — большая редкость), отец продолжал погоню ещё несколько часов, в течение которых ему постоянно приходилось преодолевать высокие заносы и взбираться на пологие склоны, прокладывая себе путь по пересечённой местности.

Вы, разумеется, слышали истории о том что в горах есть такие места, не совсем обычные, в которых, как говорили старики (и что докажет моя история) обитают злые духи. Местные прекрасно знают, где они, потому предпочитают обходить их десятой дорогой. Так вот, одно из таких мест — широкая поляна рядом с кромкой соснового леса — было именно таким, и мой отец точно слышал о нём от местных охотников; но он не придавал значения этим небылицам, то ли так увлёкся охотой, что позабыл о том, на чью землю ступает — теперь уже не узнать наверняка. Тем не менее, я не сомневаюсь, что волк целенаправленно заманил его туда, на открытый участок перед лесом, где он остановился, прекратив бегство. Мой отец приблизился к нему, выйдя на расстояние выстрела, поднял ружьё, и уже хотел было нажать на крючок, когда волк внезапно исчез. Отец подумал, что, стало быть, блики на снегу ослепили его, и он опустил ружьё и протёр глаза, но зверя уже нигде не было видно. Он искренне не понимал, как зверюга только ухитрилась скрыться в зарослях так, что он даже не заметил, что бы снег где-то падал с веток. Раздосадованный долгой и безрезультатной погоней, он хотел было пойти по своим следам обратно, когда услышал где-то неподалёку звук рога. Он не ожидал услышать этот звук в столь позднее время — да и ещё и в промёрзшей ледяной пустоши. Звук рога на мгновение заставил его забыть о досаде, и теперь он замер на месте, раздумывая, что же делать дальше. Через минуту звук рога повторился; и он точно был уверен, что его источник был ближе, чем в первый раз. Отец продолжил стоять на месте, вслушиваясь в порывы ветра, пока звук не раздался в третий раз. Я забыл, каким словом этот звук называют охотники, но мой отец точно знал его смысл, поскольку, таким образом дули в рог тогда, когда кто-то терялся в лесу. Через несколько минут мой отец увидел мужчину верхом на лошади и девушку за его спиной. Он выехал из зарослей на поляну и направил лошадь в его сторону. В памяти отца внезапно всплыли те самые «небылицы», повествующие о сверхъестественных созданиях, которые, как гласили здешние поверья, обитали в горах; но чем ближе путники приближались к нему, тем лучше он мог разглядеть их, пока он не убедился в том, что они такие, же люди, как и он сам. Как только они подошли достаточно близко, всадник обратился к нему.

— Друг охотник, вам тоже не повезло оказаться ночью в этой глуши? Впрочем, тем лучше для нас… Мы проделали долгий путь, и уже начали беспокоиться о сохранности своих жизней, поскольку умирать нам очень не хотелось бы. Горы разрешили нам уйти от погони; но если мы не сможем найти ночлег и еду, вряд ли это поможет нам избежать плачевной участи — мы замёрзнем раньше, чем умрём от голода. Моя дочь, девушка у меня за спиной, скорее мертва, чем жива… Скажите, вы можете помочь нам с нашей бедой?

— Мой дом находится в нескольких милях отсюда, — ответил отец. — Но мне нечего предложить вам, кроме приюта. Вы можете переждать непогоду у меня. Я знаю, это не много, но это всё что я могу сделать для вас, но прежде — могу я просить — что или кто преследует вас?

— Да, друг, теперь это не будет для вас тайной. Мы покинули Трансильванию, где честь моей дочери и моя собственная жизнь находились в равной степени под угрозой.

Такого ответа было более чем достаточно, чтобы мой отец проникся как минимум любопытством. Он вспомнил о том, как ему пришлось бежать самому; он вспомнил о потерянной чести его жены и трагедию, которая с ней произошла. Отец тотчас же радушно предложил любую возможную помощь со своей стороны, какую он только сможет оказать.

— Значит, нам не стоит тратить время, господин, — заметил всадник. — Моя дочь сильно замёрзла и уже едва держится в седле. Погода не была милостива…

— Следуйте за мной, — сказал отец, направив шаг к нашему дому.

— Я оказался тут потому, что был увлечён охотой на большого белого волка, — сказал отец. — Зверь бродил под самым моим домом. Я не привык бродить по округе в столько позднее время.

— Существо миновало нас, как только вы покинули пределы леса, — сказала девушка мягким, певучим голосом.

— Я разрядил в него почти все патроны, — сказал охотник; но раз он свёл нас с вами, он сослужил нам хорошую службу, и теперь я даже рад, что ему удалось скрыться. Примерно часа через пол, в течение которого отец шёл быстрым шагом, насколько позволял путь по сугробам и темноте, они прибыли к дому; и как уже было сказано мной ранее, вошли внутрь.

— Вижу, мы как раз вовремя, — сказал темноволосый охотник, почуяв в воздухе запах жареного мяса, едва он подошел к огню, где увидел моего брата, сестрёнку и меня.

— У вас есть поварята, господин.

— Я рад, что нам не придётся тратить время на ожидание, — ответил отец. Ну, госпожа, прошу садиться ближе к огню — вам нужно согреться. Вы, наверное, совсем замёрзли в дороге.

— Господин, а где я могу оставить свою лошадь? — спросил охотник.

— Я позабочусь о ней, — ответил отец, и вышел по двор.

Описание внешности нашей гостьи требует отдельного внимания. Она была юна, думаю, ей было где-то лет двадцать. Она была одета в тёплую одежду для странствий, с белым, меховым воротником, а голову венчала горностаевая шапка. Черты её лица были мягкими и привлекательными, по крайней мере, я думал именно так, и отец, похоже, разделял моё мнение. Её волосы переливались на свету; они были гладкими и блестящими, словно зеркало. Её губы, хоть и были всегда слегка приоткрыты, я мог разглядеть её белые зубы, и всё это определённо мне что-то напомнило; но что-то в неё взгляде было такое, не хорошее, что заставляло нас, детей, держаться от неё подальше. Взгляд её был лукавым и каким-то диким. Я не мог тогда сказать, почему нам так показалось, но я чувствовал, что в её глазах пылает ярость; и когда она попросила нас подойти к ней, мы двинулись вперёд с опаской и дрожью. Всё равно она была очень красивой, даже более чем. Она ласковым тоном говорила с моим братом и мной, и гладила нас по голове. Марселла же не подошла к ней. Напротив, едва увидев её, она убежала и спряталась под одеяло; и вся её радость по поводу грядущего ужина тотчас исчезла, хотя она очень сильно этого хотела всего около получаса назад. Когда мой отец оставил лошадь на привязи в притолоке между сараем и домом, ужин уже стоял на столе. Когда мы поужинали, мой отец настоял, что бы юная леди заняла его кровать, а он изъявил желание посидеть ещё у огня и пообщаться с её отцом. После некоторой неуверенности, она согласилась; и я, и мой брат присоединились к Марселле, поскольку мы были ещё детьми, и мы спали все вместе.

Но нам не спалось. Было что-то не так, и нас не только тревожил факт, что в доме были незнакомцы, но и то, что они остались ночевать с нами в одном доме, а мы не привыкли к тому, что в доме посторонние. Что же касается сестрёнки Марселлы, она хоть и ничего не говорила, я всё равно чувствовал, что она дрожала почти всю ночь под одеялом; а порой мне казалось, что я слышу её сдавленные всхлипы. Мой отец принёс бутылку, к которой он очень редко прикасался; и они вместе с этим странным человеком, который называл себя охотником, распили её за задушевной беседой у очага. Мы готовы были услышать любой, даже самый тихий шепот — нам очень сильно было любопытно, о чём они говорят.

— Вы сказали, что приехали из Трансильвании, — начал отец.

— Именно так, господин, — подтвердил охотник. — Я был крепостным в доме знатного вельможи. Мой господин требовал, что бы я отдал свою девочку ему на потеху. Всё закончилось тем, что я дал ему ответ в форме несколько дюймов моего охотничьего ножа, причём не единожды.

— Мы, похоже, земляки и товарищи по несчастью, — сказал отец, взяв охотника за руку и крепко пожав её.

— Правда? Значит вы тоже из Трансильвании?

— Да, я оттуда, и я тоже, как и вы, бежал оттуда, что бы спасти свою жизнь; но у меня несколько другая, более печальная история.

— Как ваше имя?

— Кранц.

— Да? Тот самый Кранц?! Я слышал истории о вас. Думаю, вам не стоит воскрешать в памяти призраков прошлого и теребить старые раны. Очень, очень приятно познакомится, господин Кранц; и я даже могу сказать вам больше — я как ни как тоже в какой-то степени часть твоей семьи. Я твой двоюродный брат, Уилфред из Вансдорфа, — промолвил охотник и встал, обнимая моего отца.

По старой немецкой традиции они наполнили свои рога (вместо кубков) и выпили на брудершафт. Затем они продолжили беседу, но теперь они старались говорить тише. Всё, что мы смогли извлечь из беседы, так это то, что он наш какой-то дальний родственник и ещё о том, что он и его дочь какое-то время поживут в нашем доме. Примерно через час они оба откинулись на стульях, и кажется, уснули.

— Марселла, сестрёнка, ты слышала? — прошептал Сизар.

— Да, — тоже шепотом ответила Марселла. Я всё слышала. Но братик, я не могу быть спокойной, пока эта девушка находится с нами. Я боюсь её.

Мой брат ничего не ответил ей, и мы все трое в скором времени уснули. Проснувшись следующим утром, мы увидели, что дочь охотника встала явно гораздо раньше нашего. Она была просто великолепна. Она подошла к Марселле, и приласкала её. Малышка плакала, у неё была практически истерика, как будто каждое прикосновение причиняло ей боль.

Но я не хочу утомлять вам излишне затянутой историей, охотник и его дочь остались с нами. Отец и его новый друг ходили на охоту каждый день, в то время как Кристина оставалась присматривать за нами; она занималась всем домашним хозяйством и была очень добра к нам; и со временем неприязнь Марселлы к ней угасла, а вот отец изменился сильно. Он, по всей видимости, преодолел свою неприязнь к женщинам; и был очень обходителен с Кристиной. Часто, как только её отец и мы уже были в постели, он перешептывался с ней сидя у огня. Я должен оговорить, что мой отец и Уилфред спали в другой комнате в доме, и что кровать, где всегда спал папа и принадлежа теперь Кристине. Они жили в нашем доме три недели, пока однажды ночью, после того как нас отправили спать не состоялась одна важная беседа. Наш отец сделал предложение Кристине, и хотел, что бы она стала его женой. Ему удалось получить как её согласие, так и благословение её отца. После этого состоялся разговор, а был он приблизительно таким:

— Ты можешь взять в жены мою дочь, господин Кранц, да будет благословенен ваш союз; и как только состоится церемония, я оставлю вас и найду себе какое-нибудь другое жильё.

— Почему бы тебе не остаться с нами, Уилфред?

— Нет, нет, нет. Сейчас я больше нужен в другом месте. Это всё, что я могу сказать, и больше не пытайтесь меня переубедить. Теперь моя дочь — твоя ответственность, господин Кранц.

— Я благодарю тебя за это, и клянусь заботиться о ней. Но всё же, есть один нюанс.

— Я понял, о чём вы. В такой глуши даже священника не найти. Нет длани Господа, что свяжет ваши души. Но всё вступит в силу только, когда церемония состоится. Ты не против, если священником буду я? Если так, то я прямо сейчас могу засвидетельствовать ваш союз.

— Я согласен, — сказал отец.

— Тогда, возьмитесь за руки. Теперь, господин Кранц, говорите слова клятвы.

— Клянусь… — начал отец.

— Всему духами гор Харц…

— Стоп, а почему не Небесами? — прервал мой отец Уилфреда. — Это совершенно не приемлемо, и если это шутка — то дурная.

— Если я предпочитаю свою клятву, может быть менее официальную, чем положено, у вас всё равно нет повода не принять её.

— Ладно, пусть будет по-вашему. Вы будете заставлять меня клясться на том, во что я даже не верю?

— Но многие прилежные христиане поступают так же, — возразил Уилфред. — Вы будете препираться со мной или жениться? Мне что, забрать свою дочь с собой?

— Продолжайте, — нетерпеливо сказал отец.

— Клянусь духами гор Харца, всей силой его милостивой и не милостивой воли, что я возьму Кристину в жены. Что я буду всегда защищать её, заботиться о ней и любить её, и что моя рука никогда не повернётся против неё, чтобы причинить ей вред.

Отец повторил слова Уилфреда.

— И если я нарушу этот священный обет, пусть ярость духов обрушиться на меня и на детей моих. Пусть тогда их жизни заберёт птица, зверь или иное дитя леса. Пусть их плоть будет отделена от костей, а то, что останется, сгложет пустошь. Я клянусь, что это так.

Отец явно колебался, повторяя последние слова. Сестрёнка Марселла не могла сдержаться, когда слышала, как он говорит слова своей клятвы, и расплакалась. Это внезапное обстоятельство заставило моей отца промедлить, и это ему сильно не понравилось. Он говорил ей жестокие слова, пытаясь сделать так, чтобы она перестала плакать, в то время как она куталась в одеяло.

Таким был второй брак моего отца. На следующее же утро охотник Уилфред запряг свою лошадь и уехал.

Отец снова спал в своей кровати в той же комнате, что и мы; и всё было точно так же, как и до свадьбы, за исключением того что наша новая «мама» перестала проявлять к нам всяческие признаки доброты. Так всё и было, и когда отца не было дома, она часто колотила нас, особенно доставалось бедняжке Марселле. Глаза нашей мачехи горели ненавистью, когда она смотрела на нашу замечательную и милую сестрёнку.

Однажды ночью сестрёнка разбудила меня и Сизара.

— Что такое? — спросил Сизар.

— Она куда-то ушла, — сказала Марселла.

— Вот пусть и катится!

— Да, вышла через дверь в своем ночном наряде, — сказала девочка. — Я видела, как она встала с кровати, проверила, спит ли папа, а затем встала и пошла к двери.

Что могло заставить её встать и выйти из дома в таком-то виде, да ещё и в мороз, когда за окном метель, мы не могли дать ответа. Мы не смогли больше уснуть, и где-то через час услышали рычание волка под нашим окном.

— Это волк, — сказал Сизар. — Он её на кусочки разорвёт.

— Нет! — воскликнула Марселла.

Через несколько минут после этого появилась наша мачеха. Она была в одной пижаме, как и говорила сестрёнка. Она тихо опустила задвижку на двери, чтобы ни создавать лишнего шума, подошла к ведру с водой, умыла лицо и руки, а затем снова легла в кровать рядом с отцом.

Нам всем было очень страшно, мы не понимали почему, но мы решили всё разузнать следующей же ночью. Мы следили за ней все последующие ночи, и выяснили, что всегда примерно в одно и то же время, мачеха вставала с кровати и покидала дом — и после того, как она уходила, мы слышали неизменное рычание волка со двора. По возвращении она как обычно умывалась и ложилась обратно в постель. Мы так же заметили, что она редко садилась за стол; и что когда она ела вместе с нами, она, похоже, заставляла себя есть; но когда мясо для обеда только было подготовлено для жарки, она не редко засовывала целый его кусок себе в рот.

Наш братец Сизар был очень храбрым. Он не хотел ничего говорить отцу, пока не узнает больше. Он решил проследить за ней и выяснить, в чём же дело. Мы с сестрёнкой пытались отговорить его от этого замысла, но он не хотел нас слушать и сделал всё по-своему. На следующую ночь он специально лёг спать в одежде, и как только мачеха покинула дом, он встал, взял отцовское ружьё и последовал за ней. Думаю, вы можете представить, как волновались за него мы с Марселлой, терзаемые неизвестностью, в то время как с нами его не было. Через несколько минут прогремел выстрел. Это не побеспокоило сон отца, и мы сильно испугались. Сразу же после этого мы увидели, как мачеха возвращается домой — и подол её ночной рубахи был окровавлен. Я прижал ладонь к губам Марселлы, чтобы она ни крикнула, хотя я сам был напуган не меньше её. Наша мачеха подошла к кровати отца, проверила, спит ли он, затем склонилась над остывшим очагом, и всполошила слабо тлеющие угольки.

— Кто тут? — спросил отец, проснувшись.

— Отдыхай, милый, — сказала мачеха. — Это всего лишь я. Я разведу огонь — мне нужно вскипятить воду. Что-то мне совсем не хорошо.

Отец повернулся на бок и вскоре уснул, но мы продолжали наблюдать за мачехой. Она переоделась, и бросила ту одежду, которая была на ней ранее, в огонь; и тогда мы заметили, что её правая нога истекает кровью, как будто она получила огнестрельное ранение. Прежде чем переодеться, она перевязала её, и сидела перед пламенем до самого рассвета.

Бедная сестрёнка Марселла — её маленькое сердечко билось так быстро, что я обнял её чтобы успокоить. Куда пропал Сизар? Как наша мачеха получила свою рану? Не из отцовского же ружья?

Наконец, отец проснулся, и тогда я первым сказал.

— Папа, где наш братец, где Сизар?

— Сизар! — воскликнул он. — Где ты?

— Боже милосердный! Вчера вечером, когда мне не спалось, — заметила мачеха, — мне показалось, я слышала, как кто-то отпирал дверь. Милый, а где твоё ружьё?

Мой отец поднял взгляд на полку над камином и понял, что его там нет. Нам мгновение показалось, что он растерялся; а затем, взяв широкий топор, он вышел из дома, не сказав нам ни слова.

Он не успел уйти далеко. Через несколько минут он вернулся, неся на руках искалеченное тело нашего брата. Он положил его на пол и закрыл лицо руками. Наша мачеха поднялась и осмотрела тело, в то время как Марселла отшатнулась от неё в сторону, плача и громко всхлипывая.

— Все ложимся спать, — резко приказала она.

— Муж мой, — обратилась она к отцу. — Твой сын, стало быть, взял твоё ружье, чтобы поохотиться на волков, но животное оказалось ему не по зубам. Бедный мальчик! Он дорого заплатил на своё безрассудство.

Отец не проронил ни слова. Я хотел было высказаться, рассказать, как всё было, но Марселла, которая ясно поняла мои намерения, держала меня за руку, и по выражению её лица я понял, что не стоит этого делать сейчас.

Поэтому, тогда мой отец не узнал правды. Но сестрёнка и я, хоть и не имели доказательств, были уверенно в том, что наша мачеха как-то причастна к смерти Сизара.

В тот день он пошел в лес и выкопал там могилу; и когда он положил тело в землю, он положил над могилой несколько больших камней, чтобы волки не могли разрыть её. Шок от потери сына стал для моего отца сильнейшим ударом. В течение следующих нескольких дней он не охотился, хотя иногда на него находила ярость, он что-то бормотал про месть и шел в лес искать волков.

Но в то время, когда он держал траур, ночные прогулки нашей мачехи продолжались с той же регулярностью, что и прежде.

Наконец, отец взял своё ружьё и принялся за его починку. Но вскоре вернулся и был сильно чем-то не доволен.

— Кристина, ты поверишь, что волки — чума на весь их род — на самом деле умудрились выкопать тело моего бедного мальчика, и теперь от него не осталось ничего, кроме костей?

— Какой ужас! — ответила мачеха.

Мы с Марселлой переглянулись, и по выражение её красноречивого взгляда я понял, что она хотела сейчас сказать.

— Волки рыщут по нашему двору каждую ночь, отец, — сказал я.

— Да, правда? Почему ты мне не говорил ничего? Если снова услышишь — буди меня без промедления.

Я видел, как мачеха отвела взгляд. Её глаза вспыхнули яростью, и она скрипела зубами.

Отец снова вернулся на то место, где в первый раз похоронил сына, и обложил большим количеством камней то, что осталось от моего брата после того как им полакомились волки. Таков был первый акт этой трагедии.

Потом пришла весна: снег растаял, и нам разрешили выходить на улицу. Но я не на минутку не оставлял свою младшею сестрёнку, которая после смерти нашего брата была привязана ко мне сильнее, чем когда бы ни было. Я боялся оставлять её наедине с нашей мачехой, которая казалось, испытывала какое-то неестественное удовольствие от жестокого обращения с ней. Отец работал на нашем небольшом участке земли, и теперь я мог помочь ему с этим.

Марселла всюду сопровождала нас, пока мы с отцом работали, оставляя мачеху одну в доме. Я не мог не заметить, что по мере того, как приходила весна, наша мачеха уменьшила количество своих ночных прогулок, и мы всё реже слышали рычание волка под нашими окнами после того, как я рассказал о волках отцу.

Однажды, когда мы с отцом были на грядках, и Марселла тоже была рядом с нами, наша мачеха вышла их дому, и сказала, что собирается в лес, дабы собрать некоторые травы, о которых просил её отец, и что Марселле теперь придётся пойти домой и приготовить ужин на всех. Марселла пошла домой и мачеха вскоре скрылась в лесу, взяв направление совершенно противоположное от дома, оставив нас с отцом как бы между ней и сестрёнкой.

Примерно через час мы были напуганы жутким криком, раздавшимся из дома. Кричала, очевидно, Марселла.

— Марселла, наверное, обожглась, — сказал я, бросая лопату.

Отец тоже отвлекся, и мы вместе направились к дому. Прежде, чем мы успели зайти внутрь, из дома выскочил большой, белый волк, который тут же попытался скрыться в лесу. У моего отца не было при себе оружия. Он рванул в дом, где увидел на полу бедную сестрёнку Марселлу, истекающую кровью. На её теле были глубокие, рваные раны, и кровь что сочилась из них, образовала небольшую алую лужицу на полу. Сначала отец хотел схватить ружьё и ринуться в погоню за кровожадной тварью, но он слишком был поражен ужасом прошедшего. Он упал на колени перед телом своей умирающей девочки и разрыдался. Марселла смотрела на нас такими добрыми глазами ещё несколько секунд, а затем её веки закрылись навсегда.

Мой отец всё еще стоял на коленях перед телом моей сестры, когда мачеха вернулась домой. Увидев, что случилось, она выразила наигранное беспокойство, но, похоже, вид крови как и мёртвого тела отнюдь не напугал её, как испугалось бы большинство девушек.

— Несчастная малышка! — сказала она. — Должно быть, этот тот большой белый волк, который промелькнул мимо и очень меня напугал. Она мертва, Кранц.

— Я вижу! Я вижу! — рыдал отец, захлёбываясь слезами.

Я думал, что мой отец никогда не сможет оправиться от потери второго ребёнка. Он горько оплакивал свою милую девочку в течение несколько дней, так и не похоронив её за это время, хотя мачеха настаивала, чтобы он это сделал. Наконец, он уступил ей, и вырыл для неё могилу рядом с той, в которой лежали останки моего брата и принял все возможные меры, чтобы звери ни добрались до её тела. Теперь мне было очень одиноко, когда я лежал в кровати, которую я когда-то делил с братом и сестрой. Я не знаю почему, но я был уверен, что моя мачеха точно причастна к этим смертям, но у меня не было доказательств. Но теперь я её не боялся. Моё сердце переполняла ненависть к ней и жажда мести.

В ночь после того, как отец похоронил сестрёнку, я не мог уснуть. Я понял, что моя мачеха встала и покинула дом. Я выждал некоторое время, потом оделся и выглянул через щель в двери, которую я немного приоткрыл. Луна была полной и светила очень ярко, и я мог видеть место, где были похоронены мои брат и сестра. И как я был испуган, когда я увидел, как моя мачеха усердно выворачивает установленные камни над могилой моей сестры.

Она была в своём белом ночном платье, и луна освещала её. Она рыла руками землю, и бросала камни позади себя со свирепостью дикого зверя. Прошло какое-то время, прежде чем я смог собраться с мыслями и решить, что мне делать дальше. Наконец, я увидел, как она прекратила рыть — видимо добралась до тела — и вынула его из могилы. Я больше не мог на это просто так смотреть. Я побежал в дом, и разбудил папу.

— Папа! Папа! — сказал я, — Оденься и возьми ружьё.

— Что?.. — спросил отец. — Волки, да?

Он быстро поднялся, оделся, и в своём порыве беспокойства не заметил отсутствия жены. Как только он был готов, я открыл дверь, и последовал за ним. Представьте, какой ужас он испытал (он явно не был готов увидеть такое), когда подошел поближе к могилам, что не волк, но его жена, в ночной рубашке, стоя на четвереньках, над телом моей сестры отрывает большие куски её плоти и с наслаждением зверя пожирает их. Она была слишком увлечена трапезой, чтобы заметить нас. Мой отец уронил ружье, и его волосы встали дыбом, как и мои. Он тяжело дышал, а потом его дыхание будто остановилось вовсе. Я поднял ружьё с земли и положил ему в руки. Внезапно взгляд его стал как прежде, и он быстро преисполнился яростью, что оживила его. Он прицелился, выстрелил, и, издав громкий вопль, тварь упала, которую он пригрел на своей груди.

— Боже милостивый! — закричал мой отец, опуская ствол после выстрела. Прежде чем он пришел в себя вновь, я какое-то время прятался за ним.

— Где я нахожусь? — сказал он. — Что случилось? — О, да, да! Я всё вспомнил. Да простит меня небо!

Мы оправились и подошли к могиле. Каково же была наше удивление и ужас, когда мы обнаружили, что вместо трупа моей мачехи, который мы и ожидали найти, рядом с телом моей сестры лежал труп большой белой волчицы.

— Белый волк! — воскликнул мой отец. — Белый волк, который был тогда в лесу, — это точно был он. — Это был дух гор Харца.

Некоторое время отец не проронил ни слова, прибывая в глубоких раздумьях. Затем он осторожно приподнял тело моей сестры, положил его обратно в могилу, и закопав, как прежде, пнув пяткой сапога мёртвого зверя бубня себе под нос какую-то чушь, словно сошел с ума. Он вернулся в дом, закрыл двери и лёг на кровать. Я сделал тоже самое, поскольку увиденное так же сильно впечатлило меня.

Рано утром нас обоих разбудил громкий стук в дверь, и в дом ворвался охотник Уилфред.

— Моя дочь! Эй, ты! Моя дочь? Где моя дочь?! — воскликнул он яростно.

— Я думаю там, где и положено быть всем демонам, — ответил он с не меньшей яростью. Она должна сгореть в аду!.. Покиньте мой дом, или будет хуже.

— Ахахаха! — рассмеялся охотник. — И что же ты противопоставишь силе духов гор Харца? Глупый смертный, который женился на оборотне.

— Вон, демон! Я не боюсь ни тебя, ни твоей силы.

— Но ты знаешь, что теперь будет. Помнишь свою клятву? О, как это было торжественно… и моя рука никогда не поднимется против неё, чтобы причинить ей вред.

— Я не приносил клятв злому духу.

— И всё же ты это сделал. И если вы не смогли сдержать своё слово, духи желают получить обещанное. Ваши дети должны погибнуть от птицы, зверя или…

— Вон… ВОН, Демон!

— И кости их сгложет пустошь! Ахахаха…

Мой отец, переполняемый яростью, схватил свой топор и поднял его над головой Уилфреда, чтобы нанести удар.

— Я клянусь в этом, — продолжил охотник с издёвкой.

Топор упал ему на голову. Но он прошел сквозь него как прошел бы через воздух, и мой отец, потеряв равновесие, тяжело рухнул на пол.

— Смертный! — сказал охотник, расхаживая подле тела отца, — у нас есть власть над теми, кто совершил убийство. Ты виноват в убийстве двоих, — ты должен был оплатить свой долг, исполнить свою клятву. Ты потерял двоих детей. Третьему ещё предстоит дорога к духам, и они будут преследовать ЕГО потому что ТЫ дал клятву. Ты свободен, ибо было бы слишком милостиво убить тебя. Твоё наказание — твоя жизнь!

Ф. М. Кроуфорд

«Призрачная кукла»

Это было ужасное несчастье, и в одночасье, весь устоявшийся уклад жизни жителей поместья Кранстон-Хаус выбился из привычного ритма и замер на одно мгновение. Старый дворецкий после этого случая был вынужден выйти в отставку, поскольку в этот момент позволил себе бездельничать. Две служанки одновременно появились в холле. Они остановились у главной лестницы, и те, кто доподлинно помнит все дальнейшие события, утверждали, что их экономка, миссис Принглвас тоже была там.

Едва ли я могу передать те чувства, которые испытала старшая горничная, подотчётные ей служанки и няня. Старшая горничная положила одну руку на шлифованную мраморную балюстраду, и своим немигающим взором остановилась на лестнице. Одна из её служанок стояла позади неё с каменным, бледным, как мел лицом, прислонившись спиной к гладкой, холодной стене. Няня, едва не упав в обморок, присела на самый край белых ступеней, туда, где их не касалась бархатная ковровая дорожка — и заплакала.

Леди Гвендолин Ланкастер-Дуглас-Шрауп, младшая дочь девятого герцога Кранстона — шести лет и трёх месяцев от роду, подобрала подол своего платьица и села на третью ступеньку от подножья парадной лестницы в Кранстон-Хаусе.

— Ох! — воскликнул дворецкий, прежде чем уйти.

— Ах! — воскликнула прислуга и тоже поспешила убраться подальше.

— Это всего лишь кукла, — отчётливо послышался голос миссис Принглвас, наполненный нотками негодования. Служанки слышали её слова. Затем, все трое подошли к леди Гвендолин, утешительно поглаживая по спине, осторожно вытащили у неё из рук разбитую вещь и незамедлительно покинули дом настолько быстро, насколько смогли, поскольку знали, что это они позволили случиться тому, что случилось. Это они не уследили за юной леди Гвендолин Ланкастер-Дуглас-Шрауп и позволили ей упасть с парадной лестницы, и вместе с ней по мраморным ступеням покатилась и разбилась её кукла. Она была разбита почти вдребезги, и тогда одна из служанок собрала осколки и завернула их в шаль леди Гвендолин. Это случилось в окрестностях Гайд-Парка, и когда леди Гвендолин пришла в себя после падения, они тут же озаботились узнать как она — нет ли на ней синяков, и хорошо ли она себя чувствует. Ковёр, устилавшей парадную лестницу хоть и был мягкий, текстура его была довольно плотной, и это не делало твёрдый мрамор под ним многим мягче.

Леди Гвендолин Дуглас-Шрауп иногда повышала голос, но никогда не устраивала истерик. Она упала с лестницы потому, что одна из её служанок оставила её одну вместе с её куклой — Ниной, которую она держала в одной руке, положив вторую руку на балюстраду, и в тот же момент она оступилась, зацепившись за край ковра. Она упала с лестницы, и её кукла разбилась. Когда служанки были полностью убеждены, что с их госпожой было всё в порядке, они перевели свой взгляд на разбитую куклу, чтобы посмотреть что стало с ней. Это была очень красивая кукла: высокая, со светлой кожей и розоватым румянцем на щеках. Соломенные волосы были как настоящие, как и веки, которые могли открываться и закрываться, создавая видимость движения её больших, чёрных глаз. Более того, если поднять её правую руку вверх, она скажет «Па-па», а если опустить вниз, скажет отчётливое — «Ма-ма».

— Я слышала, как она сказала свой «Па», когда разбилась, — заметила одна из служанок, которая была свидетелем всего происходящего. — Но она должна была сказать «Па-па».

— Потому что её рука не до конца поднялась вверх во время падения, — сказала старшая горничная. Она скажет другое «Па» когда я подниму её руку до конца.

— Па, — сказала Нина, когда её рука была приведена в нужное положение. Звук её голоса исходил из её губ. Лицо было надтреснуто, и неказистый скол шел по лбу, через носик вниз до самого бледно-зелёного воротничка её шелкового, старомодного платья, а у самых её ног лежало несколько раскрошившихся осколков разбитого фарфора.

— Я думаю, это вообще чудо, что она всё ещё может говорить, будучи в таком состоянии, — сказала служанка.

— Тебе придётся отнести её мистеру Паклеру, — сказала старшая горничная. — Его дом неподалёку, но будет лучше, если ты поторопишься.

Леди Гвендолин в этот момент была занята флегматичным рытьём земли небольшой лопаткой, и, казалось, не обращала внимания на своих служанок.

— Госпожа, что вы делаете? — спросила служанка, глядя на неё в упор.

— Нина умерла, и теперь ей нужна будет могилка, — ответила её милость с многозначительным выражением лица.

— О, ну что вы такое говорите! Она снова оживёт, — уверила её служанка.

Она снова завернула Нину в шаль и поспешила удалиться. Очень к месту там оказался любезный служивый, который предложил проводить её к мистеру Паклеру и сопроводить обратно в поместье.

Мистер Бернард Паклер и его маленькая дочь жили в небольшом домике на уединённой аллее, которая выходила на спокойную, узкую улочку неподалёку от площади Балгрейв. Мистер Паклер был известным на всю округу кукольным мастером, и особенной популярностью пользовался его талант среди знати. Он чинил куклы всех размеров и возрастов, кукол мальчиков и кукол девочек, детские куклы в длинных одеждах и взрослые куклы в благородных одеяниях. Говорящие и обычные, немые куклы, и куклы, которые сами открывали и закрывали глаза, стоило только их положить на стол, и те, чьи глаза всегда должны были быть открыты с помощью удерживающего их в таком положении хитроумного проволочного механизма.

Его дочери, Эльзе, было всего двенадцать лет, но она уже была опытной и способной мастерицей по части кукольного ремесла и уже умела делать им причёски, что было гораздо сложнее, чем казалось обывателю на первый взгляд, хоть куклы и не двигались, когда она укладывала их искусственные волосы.

По происхождению мистер Паклер был немцем, но как и многие иностранцы, все его национальные черты канули в омутах Лондона, не оставив и следа. Но это никак не помешало ему завести пару приятелей-немцев. Они часто приходили к нему субботними вечерами: они курили, играли в «пикет» или «скат», пока кто-нибудь не набирал положенное ему количество очков. Они звали его просто — «герр Доктор» и это, похоже, очень ему льстило.

Он выглядел старше своего возраста. У него была очень длинная и косматая брода и редкие волосы, в которые уже влилась седина. А ещё он носил очки в роговой оправе.

Что же касается его дочери, она была очень худенькой, кожа её имела неестественно бледный цвет, но, тем не менее, она была прекрасна — у неё были тёмные глаза и длинные, каштановые волосы, заплетённые в хвост за её спиной, и перевязанные чёрной ленточкой. Она чинила одежду кукол и относила их заказчикам, когда они были уже готовы.

Их дом был хоть и не большой, но и не настолько маленький, чтобы жить в нём только вдвоём. В доме находилась уютная гостиная, окна которой выходили во двор, три комнаты на этаже и мастерская в задней части дома. Мастер и его дочь почти всё своё время проводили в ней, поскольку много времени посвящали работе, с раннего утра до самого вечера.

Мистер Паклер положил Нину на стол и долго разглядывал её. Он смотрел на неё до тех пор, пока горькие слёзы не начали наполнять его глаза за роговой оправой очков. Он был очень эмоциональным человеком, и часто влюблялся в своих же «клиенток», которые ему приходилось чинить. Ему обычно очень трудно было вновь расставаться с ними, когда они вот так, молчаливо улыбались ему в течение нескольких дней. В его глазах, это были настоящие маленькие леди, с собственным характером, мыслями и чувствами. Он трепетно, нежно и с любовью относился к каждой их них. Но некоторые западали ему в душу с первого раза, когда к нему приносили изувеченных и сильно поломанных кукол. Тогда, их состояние казалось ему настолько беспомощным, что слёзы наворачивались на его глаза сами собой. Вы должны понимать, что он жил среди кукол большую часть своей жизни, и потому отлично понимал их.

— Почему ты так уверена, что они ничего не чувствуют? — то и дело спрашивал он Эльзу. — Тебе нужно бережно и уважительно относится к ним. Тебе ничего не стоит быть милой с этими маленькими созданиями, и быть может, это имеет для них очень большое значение.

Эльза понимала его, и хоть была ещё ребёнком, она точно знала, что значит для отца гораздо больше, чем все эти куклы вместе взятые.

Он влюбился в Нину с первого взгляда. Может быть, это случилось потому, что у неё были красивые, карие, стеклянные глаза, так похожие на глаза его Эльзы, которая всегда была у него на первом месте, поскольку, он любил её всем сердцем и душой. Помимо этого, случай был более чем необычен.

Дело было в том, что Нина была ещё совсем новенькой. Цвет её лица был идеален, волосы были шелковистыми, там, где они и должны были быть шелковистыми и вились там, где и должны были быть кудряшки. Её шелковое платьице тоже было совершенно новым. Но её прекрасное лицо обезображивала жуткая рана, словно удар острого клинка, глубокая и тёмная внутри, но частая, с острыми гранями по краям. Когда он аккуратно соединил все кусочки её лица, что бы закрыть рану, тогда осколки издали чудесный скрежет, который было больно слышать. Тёмные зрачки её глаз подёргивались и чуть смыкались, и создавалось впечатление, будто Нина испытывала сильную боль.

— Бедная Нина! — печально воскликнул Мастер. — Я не причиню тебе вреда, но тебе понадобиться много времени, чтобы силы снова возвратились к тебе.

Он всегда спрашивал имена сломанных кукол, которых ему приносили. Иногда клиенты знали, какие имена их дети давали своим куклам, и тогда рассказывали об этом Мастеру. Ему нравилось имя «Нина». За эти годы через его руки прошло множество кукол, но не одна из них не нравилась ему также сильно, как Нина. Он испытывал к ней некого рода привязанность, и потому он дал себе слово, что обязательно починит и полностью вылечит её в не зависимости от того, сколько у него уйдёт на это времени.

Мистер Паклер работал спокойно, и некоторое время Эльза наблюдала за ним со стороны. Она ничего не могла сделать для несчастной Нины, чью одежду не было необходимости чинить. Чем больше времени старый Мастер уделял ей, тем больше влюблялся в её золотистые волосы и прекрасные, карие, стеклянные глаза. Он работал так увлечённо, что порой забывал про иных кукол, которые безвольно ждали своей очереди на починку. Они лежали бок обок на полке, и наблюдали оттуда часами, глядя на лицо Нины, в то время как Мастер ломал голову над тем, как преобразить ей облик так, что бы скрыть малейшие следы приключившегося с ней несчастья.

В конце концов, она была прекрасно отреставрирована. Мастер был вынужден признать это. Были соблюдены все, даже мельчайшие условия для успешной реставрации. Раствор клея был достаточно густой, и склеить удалось всё с первой попытки. Погода, в свою очередь, была тёплой и сухой, что имело очень большее значение в деле починки кукол в мастерской. Но шрам, едва ли заметная тонкая линия, протянувшаяся через всё лицо вниз, справа налево, — всё ещё была видна его опытному глазу.

Наконец, ему пришлось признать, что он больше ничего не может сделать, кроме того, служанка уже дважды приходила узнать, готова ли кукла, напрямую намекая на то, что работа над ней несколько затянулась.

— Нина ещё не до конца окрепла, — отвечал каждый раз мистер Паклер, потому что не мог решиться на прощание с ней. И, сейчас, сидя за своим рабочим, прямоугольным столом, Нина лежала перед ним в последний раз, а рядом стояла большая коричневая бумажная коробка для неё. При мысли о том, что ему придётся положить её туда, накрыв салфеткой её милое личико, закрыть крышкой и перевязать верёвочкой, его взор мутнел, а на глаза наворачивались слёзы. Он никогда не сможет больше заглянуть в её бездонные, прекрасные, стеклянные глаза и услышать как её нежный, пусть и ненастоящий голосок говорит ему «Па-па» или «Ма-ма». Ему было очень тяжело смириться с этим.

В тщетной надежде отсрочить время неизбежного расставания, он переставлял туда-сюда маленькие бутылочки с липким цементом, клеем, камедью и краской, тщательно рассматривая каждую, а затем возвращаясь взглядом к лицу Нины. Все его рабочие инструменты лежали перед ним, кропотливо уложенные в один ряд, и он понимал, что больше никогда с их помощью он не сможет помочь Нине. Она должна быть достаточно сильной, в стране, где ему бы хотелось, чтобы не было жестоких детей, которые могли бы обидеть её. Ему хотелось, чтобы она просуществовала ещё как минимум сто лет с этой едва заметной линией скола на своём лице, что была свидетельством печальной истории, которая приключилась с ней на мраморных ступенях Карстон-Хауса.

Внезапно сердце Мастера переполнилось чувствами. Он резко встал с кресла и отвернулся.

— Эльза, — позвал он дрожащим голосом. — Ты должна будешь сделать это за меня. Я не могу спокойно смотреть на то, как она снова возвращается в коробку.

Итак, он отошел к окну, повернувшись спиной к столу, в то время как Эльза сделала то, что не позволяло сделать ему его сердце.

— Ты сделала это? — спросил он, не оборачиваясь. — Тогда забери её, моя милая. Надень свою шляпку и поскорее верни её в Карстон-Хаус. Когда ты уйдёшь, я снова примусь за работу.

Эльза давно привыкла к такому весьма не обычному отношению своего отца к обычным куклам, и хотя она никогда не видела его настолько тронутым расставанием, она не была сильно удивлена этому.

— Возвращайся поскорее, — сказал он, когда услышал, как её рука отодвигает задвижку. — Сейчас уже так поздно. Я понимаю, что не должен посылать тебя в такое время, но я не могу больше терпеть это мучительно ожидание разлуки.

Когда Эльза исчезла в проёме двери, он отошел от окна и сел на своё рабочее место за столом, ожидая, когда девочка вернётся домой. Он прикоснулся к месту, где буквально только что лежала Нина, нежно проводя рукой по столу, и тут же вспомнил мягкое, матовое, розовое личико, стеклянные глаза и золотые локоны волос, пока почти по-настоящему не увидел их.

Время тянулось медленно, и вечер обещал быть долгим, поскольку на дворе стояла поздняя весна. Очень скоро совсем стемнело, а Эльза всё ещё так и не вернулась домой. Её не было уже полтора часа, что было уже на много дольше, чем он мог ожидать, поскольку от Белгрейв-стрит до Карлстон-Хаус было всего-то около полумили. Он, было, подумал, что малышку, должно быть, заставили подождать, но когда сумрак усилился, он не на шутку забеспокоился, и чтобы снять напряжение начал расхаживать туда-сюда в полумраке мастерской. Он больше не думал о Нине. Всего его мысли находились где-то там, с его, такой милой, такой живой девочкой, которую он так сильно любил. Неопределённое, тревожное чувство медленно нарастало в его сознании. Липкий холодок прошелся по спине, взъерошив волосы на затылке. Он был бы рад сейчас любой компании, лишь бы только не оставаться наедине со своими мыслями ещё дольше. Тревога медленно, но верно превращалась в страх. Он что-то бубнил себе под нос с сильным немецкий акцентом. Он говорил себе, что он старый глупец, который даже не может найти спички в своём собственном доме и тоже начал переживать по этому поводу. Он точно знал, где они должны были бы быть. Он никогда не перекладывал их, держа всегда в одном месте — рядом с небольшой жестяной коробочкой, в которой он держал куски цветного воска для опломбирования и пару рабочих инструментов. Но он всё равно не как не мог найти их.

Он был абсолютно уверен, что с Эльзой что-то случилось. По мере того, как его волнение нарастало, он чувствовал, что ему стало бы легче, если он сможет зажечь свет, и посмотреть который сейчас час. Он снова назвал себя старым глупцом, и звук его собственного голоса испугал его в сущем сумраке. Он не мог найти спички.

За окном всё было серое. Тем не менее, ему пришло в голову, что он сможет различить который сейчас час, если подойдёт к нему поближе. К тому же, это бы точно помогло ему достать спички из шкафа. Он отодвинулся от стола, встал со стула, и медленным шагом направился к окну.

Он остановился. Что-то преследовало его в темноте, барабаня по дощатому полу, словно это были чьи-то маленькие ножки. Он на мгновение замер и почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове. Нет ничего страшного. Он всего лишь старый глупец, и теперь у него было этому доказательство. Затем он сделал ещё два шага вперёд, и был вновь уверен, что слышал небольшие постукивания неподалёку. Он повернулся спиной к окну, плотно прислонившись к распахнутым створкам, пока стекло не лопнуло, и он не столкнулся лицом к лицу с темнотой. Всё было как обычно, и в комнате царила тишина: пахло клеем, цементом и опилками.

— Эльза, это ты? — спросил он, и был поражен тем, каким испуганным был у него голос. Ни кто не ответил. Тогда он подошел к часам, и попытался рассмотреть, сколько сейчас было времени, раз за окном уже серели такие глубокие сумерки. Он чувствовал, что это была не обычная тьма. Насколько он мог видеть, было три или две минуты чего-то. Он определённо был долгое время один. Его начало трясти. Он очень боялся за Эльзу, оказавшейся одной на улицах Лондона в столь поздний час. Он рывком метнулся через комнату к двери, и когда он лязгнул засовом, он вновь услышал звук маленьких ножек позади себя.

— Мыши! — тихо пробубнил себе под нос он, открывая дверь.

Он быстро закрыл дверь за собой, чувствуя, будто что-то холодное село на его спину и начало медленно извиваться вокруг его тела. В коридоре было темно, но всё же он машинально нащупал свою шляпу и через мгновение уже оказался в переулке. Прохладный ночной воздух наполнил лёгкие, хотя постойте… в следующий момент он очень удивился, обнаружив, что на улице было ещё достаточно светло. Он ясно видел вымощенную дорогу под ногами, и чуть дальше по аллее до него отчётливо доносился задорный детский смех. Дети играли так в какую-то игру. Он задался разумным вопросом — как он мог так перенервничать, и в какой-то момент он уже надумал возвращаться домой и спокойно подождать дочь там, но в то же время подсознательный страх похитил его решимость. Так или иначе, ему следовало бы лучше отправиться в Крестон-Хаус и самому расспросить слуг о девочке. Быть может, кому-то из женщин в поместье она пришлась по душе и сейчас её угощали горячим чаем с печеньем.

Он быстрым шагом направился на площадь Бэлгрейв, а затем по широким улицам, прислушиваясь к каждому звуку и шороху, на предмет соответствия ему другому звуку — семенящих крошечных шагов. Но ему так и не удалось ничего услышать, и он беззвучно рассмеялся над собой, как раз в тот момент, когда позвонил в колокольчик прислуги у задней двери поместья. Нет сомнения, девочка должна быть здесь.

Человек, который открыл ему дверь, был довольно таки весьма невысокого роста, и не смотря на то, что это была задняя, а не парадная дверь, он соблюдал все манеры приличия, глядя на мистера Паклера снизу вверх.

— Никакой маленькой девочки я не видел, — сказал он. — И знать ничего не знаю ни о какой кукле.

— Она моя дочь, — требовательно сказал мистер Паклер, поскольку его беспокойство усилилось десятикратно. — И я боюсь, что с ней могло что-то случиться.

— С ней ничего не могло случиться в этом доме, просто потому что её тут никогда не было, — грубо ответил карлик. Мистер Паклер вынужден был признать, уж кто-кто, а слуга должен был знать. Поскольку это была его обязанность впускать и выпускать гостей, поэтому он попросил, чтобы ему дали возможность поговорить с горничной, с которой он был знаком. Но карлик поступил ещё более грубо, чем до этого, громко хлопнув закрывающейся дверью перед его носом.

Когда Мастер снова оказался на улице, он держался за перила. Он чувствовал, словно ломается надвое — как ломаются иногда куклы — с середины позвоночника. Вскоре он подумал, что нужно придумать что-то ещё, чтобы помогло ему найти Эльзу, и это воодушевило его. Он начал идти так быстро, насколько только мог, мчась по улицам, исследуя глухие тупики и укромные переулки, по которым его малышка могла бы следовать в поместье, чтобы выполнить его поручение. Он так же спросил нескольких полицейских, видели ли они кого-нибудь похожего. Большинство из них отвечали ему уважительно, поскольку они видели, что он был абсолютно трезв и совершенно в своём уме, кроме того, у многих из них тоже были дети.

Был уже первый час ночи, когда он вернулся к двери своего дома: усталый, отчаявшийся, убитый горем. Когда он повернул ключ в замке, его сердце на мгновение замерло, потому что он знал, что это всё реально, а не его сон. Он действительно слышал это крошечные шажки, которые приближались к нему, стремительно приближаясь к нему по коридору. Но он был слишком несчастен, чтобы испугаться. Его сердце сжимала в тисках тоска, а в голову отдавала острая, пульсирующая боль. Объятый печалью, он вошел в дом, не глядя, повесил свою шляпу, нашел спички в шкафу и взял со своего места подсвечник в углу. Мистер Паклер так устал и так измучился, что сел в кресло перед своим рабочим столом и почти потерял сознание. Его лицо упало на раскрытые ладони. Рядом с ним мерно горела свеча. Её пламя было ещё слабым в тёплом воздухе.

— Эльза! Эльза! — зарыдал он, вытирая слёзы желтыми костяшками пальцев. Это было всё, что он мог сказать, но от этого ему не становило легче. Отнюдь — сам звук её имени отдавался в груди новым приступом острой и ноющей боли, которая проникала в его уши, голову и само его естество. Каждый раз, когда он повторял её имя, это могло значить, что его маленькая Эльза, возможно, могла быть уже мертва; и теперь, лежала где-то там, на одной из многочисленных улиц Лондона, одна, в темноте. Ему было до того нестерпимо больно, что он даже не почувствовал, как что-то украдкой тянет его за край длинного пальто так робко, что это было похоже на движения лапками маленькой мышки. Он мог действительно подумать, что это была мышь, если бы заметил это.

— Эльза! Эльза! — стенал он, закрыв лицо ладонями. Затем, прохладный ночной ветер взъерошил его седые волосы, и низкое пламя единственной свечи почти полностью угасло до алого уголька, более не мерцая, словно ветер намеревался покорить её; и пламя мерно затухло, будто устало повинуясь ему.

Мистер Паклер почувствовал, что его руки напряглись от страха. Затем, он услышал слабый шелест, словно на маленькую, шелковую ленточку подумал лёгкий ветерок. Он сел прямо, резко выпрямился и тут же содрогнулся, услышав в тишине знакомый голос.

— Па-па, — сказал он, делая остановку между слогами.

Мистер Паклер встал в одном прыжке. Его стул с грохотом упал на дощатый пол. Свеча уже почти погасла.

Это был голос той куклы, Нины. Он бы точно узнал его среди голосов сотни подобных кукол, но в тоже время было в нём нечто большее, нежели нотки одушевлённого жалобного возгласа, призывающем о помощи и казалось даже детский плач. Мистер Паклер встал, полный решимости, и попытался оглянуться, но у него ничего не получилось, потому что ему показалось, что он словно окаменел с головы до ног. Он приложил много усилий, чтобы поднести руку к своей голове, чтобы изменить положение своей головы так, если бы он сам был куклой. Свеча горела так слабо, что возможно, к тому моменту она уже совсем угасла. Сначала, комната казалось абсолютно чёрной, но после он всё-таки рассмотрел кое-что. Он не мог поверить, что был сейчас более напуган, чем когда-либо до этого. Его колени дрожали, потому что он увидел её — Нину, — стоящей посреди комнаты. Она светилась слабым и призрачным сиянием. Её красивые, стеклянные глаза пристально смотрели на него. На её лице светилась тончайшая линия скола, которую он тщательно скрыл, словно она была воссоздана загадочным светом горящего внутри неё былого пламени. Но было что-то в её глазах, что-то такое родное, человеческое, прямо как у Эльзы, но как будто кукла смотрела её глазами, а не сама девочка. Тем не менее, всё же это была в достаточной степени Эльза, что одновременно вернуло ему всю пережитую им боль, но и в тоже время заставило забыть свой страх.

— Эльза! Моя маленькая Эльза! — воскликнул он.

Призрак подался вперёд. Её маленькая ручка медленно поднялась вверх, и с грацией гильотины упала вниз.

— Па-па, — сказала она.

На этот раз ему показалось, что её голос был ещё больше похож на голос Эльзы, чьи нотки проскальзывали где-то между искусственным голосом куклы. Он доходили до его слуха отчётливо, но всё также недостижимо. Эльза звала его. Он был уверен в этом.

Его лицо было совершенно белым во мраке, но колени его уже не тряслись. Он чувствовал, как цепкие лапы страха постепенно отпускают его.

— Да, дитя! Но где ты? Где? — спросил он. — Где ты, Эльза?!

— Па-па!

Звук снова тихо распространился по комнате. Послышался лёгкий шелест шелкового платья, стеклянные, карие глаза медленно отворачивались, и мистер Паклер услышал быстрые шашки маленьких ножек, обутых в бронзовые туфельки, когда кукла побежала прямо к двери. Свеча снова горела мерно и высоко. Комната была полна света, и он был в ней один. Мисткр Паклер протёр глаза и огляделся. Но мог видеть всё довольно чётко, и он подумал, что должно быть, задремал, хотя он стоял, вместо того, что бы сидеть, как было бы, если бы он только что проснулся. Свеча теперь горела, как ей и положено — ярко. На полках всё ещё лежали куклы, которые нужно было починить, вытянув свои ручки вперёд. Третья справа потеряла свою правую туфельку, и Эльза уже делала для неё новую. Он точно знал это.

Как и знал, что это бы никакой не сон. Как и отнюдь не грёзами были те шаги за закрытой дверью, когда он вернулся домой после своим тщетных поисков. Он не уснул в своём кресле. Как он мог отдыхать, когда его сердце разрывалось от горя? Он всё время был в сознании.

Он перевёл дыхание, поставил упавший на пол стул на место и повторил с ещё большей решительностью, что был просто старым глупцом. Сейчас он должен быть там, на улице, разыскивать своего ребёнка, расспрашивать прохожих и задавать вопросы полицейским в своим участках, где и какие пришествия произошли, как только о них становилось известно, или, по крайней мере, обойти все близлежащие больницы.

— Па-па!

Тоскливый, жалобный стон знакомого уже голоса донёсся до него из коридора. Мистер Паклер застыл на мгновение. Его лицо вновь побелело, и он встал, как вкопанный. Через мгновение его рука оказалась на задвижке. Затем, он, шагнув в открытый дверной проём; и свет заструился из-за открытой двери позади него. На другом конце коридора он увидел маленький призрачный силуэт, ярко светившийся в полумраке. Его права рука, казалось, звала его, прежде чем снова подняться и упасть. Он понял всё, и это отнюдь не испугало его, меж тем кукла медленно удалялась. Когда она скрылась, он смело подошел к входной двери. Он знал, что она там, на улице, ожидает его.

Он тут же позабыл про свою усталость и том, что он ничего не ел на ужин, скитаясь целый день по улицам, поскольку внезапная надежда вдруг окрылила его, как золотой поток жизни. И, конечно же, на каждом углу улицы, и на каждом переулке и на площади Балгрэйв, он видел перед собой маленький призрак. Порой, это была лишь тень, особенно когда был иной яркий свет, но затем отблеск лампы начинал играть на её бледно-зелёном, старомодном, шелковом платье; а когда порой улицы становились тёмными и тихими, вся фигурка ярко светилась своими золотыми локонами и розовой шеей. Он, казалось, шел как маленький ребёнок по дороге усыпанной сладостями. Мистер Паклер едва улавливал стук её бронзовых туфелек, семенящий по вымощенной мостовой. Она двигалась так быстро, что он едва поспевал за ней, придерживая одной рукой свою шляпу на голове, чтобы проказник-ветер ни сорвал её с него. Его очки в роговой оправе крепко сидели на его носу.

Время от времени он даже не мог толком понять, в какой части города он был. Ему было по просто всё равно, поскольку он был уверен, что следует верному пути. Затем, наконец, на широкой, пустынной улице он остановился у большой, массивной двери у которой было две лампы с каждой стороны, и полированный латунный колокольчик, в который он тотчас же позвонил. Внутри, когда дверь оказалась распахнута перед ним, при ярком свете светильников, краем взгляда он заметил бледно-зелёный отблеск платья и тень золотистых локонов; и тогда сдавленный всхлип донесся до его ушей, менее жалостливый, но более тоскливый.

— Па-па!

Её тень резко стала густой и её яркие, красивые, карие стеклянные глаза радостно смотрели на него, в то время как её розовые губы улыбались так мило, что призрачная кукла выглядела почти как маленький ангел.

— Вскоре после девяти часов вечера сюда привели маленькую девочку, — сказал тихий голос вахтёра больницы. — Я думаю, что её просто оглушили, и она потеряла сознание. Она держала в руках большую, коричневую, бумажную коробку. Нападавшие так и не смогли отнять её. У неё была длинная коса из собранных в конский хвост каштановых волос — она свисала с носилок, когда её привезли.

— Это моя милая дочь, — сказал мистер Паклер, едва сдерживая слёзы. Он наклонился к знакомому лицу в мягком свете палаты, и когда он стоял там минуту, красивые карие глаза открылись и посмотрели на него.

— Папа! — воскликнула Эльза. — Я знала, что ты придёшь!

Мистер Паклер на несколько мгновений потерял контроль над собой, не зная что ему делать и что говорить, поэтому он бубнил что-то о том, что всё стоило того его страха, ужаса и отчаяния, которые чуть не убили его этой ночью. Но всё это время пока он говорил, она рассказывала ему свою историю. Медсестра позволила им поговорить, не смотря на то, что в палате было ещё двое детей, которые уже поправились и крепко спали.

— Это были высокие мальчики со злыми лицами, — сказала Эльза. — Они попытались отнять у меня Нину, но я держалась. Я сопротивлялась, как могла, пока один их них не ударил меня чем-то. Я больше ничего не помню, потому что упала. Полагаю, они сразу же убежали, а потом кто-то нашел меня на улице, но боюсь, Нина снова разбилась.

— Вот коробка — сказала медсестра. — Мы не могли забрать её у девочки, до тех самых пор, пока она не пришла в себя. Хотите взглянуть, что стало с куклой?

Он быстро развязал верёвку. Там лежала Нина, разбитая на множество осколков, и мягкий свет больничной палаты скользнул по складкам её бледно-зелёного, старомодного шелкового платьица.

Фиона Маклеод

«Зелёные ветви»

Уже год прошел с момента смерти Мануса МакКодрума, а Джеймс Эчанна никогда больше не видел своего брата Глума. Возможно, ему казалось, что теперь он остался совсем один; и у него больше не осталось ни друзей, ни знакомых, пока однажды ему не пришло письмо с Запада. Будучи честным с собой, он никогда не верил официальной версии событий о том, что якобы именно в ту ночь сразу оба его брата просто взяли и утонули разом, как раз той же ночью, когда Энн Гиллеспи и Манус собирались вместе покинуть Эиланмор.

Первое, что смущало его в этой истории, был факт того, с какой стороны Глум был причастен ко всей этой истории; и если отринуть факт того, что он слышал звук флейты, на которой кроме Глума играть никто не умел, кроме того, стоит отметить примечательный факт — это была та самая мелодия, которую он ненавидел больше всего на свете — Данс Макабр. Вряд ли есть ещё один такой человек в Эиланморе, кроме Глума, кто будет так хорошо играть ненавистную ему мелодию. Он не был полностью уверен в том, что мёртвые остались таковыми. Чем больше и дольше он думал об этом, тем больше Эчанна был склонен к мысли, что его шестой брат всё ещё жив. Тем не менее, он не стал ни с кем делиться своими подозрениями по этому поводу.

Как только он смог обрести свободу, претерпев годы долгого и терпеливого смирения со своей судьбой, он сразу же поспешил избавиться от всего, что было связано с Эчанна, и почти сразу покинул остров. Ему не нравилось вспоминать об этом. Погруженная в вечный сумрак болотистая местность, что медленно разрасталась и отравляла своим ядом новые клочки земли, что послужило причиной не одного потерянного урожая; непрекращающиеся дожди, которые обволакивали остров в сизую пелену туманов на долгие дни, недели и месяцы; надрывные всхлипы прилива днём и истошные стоны ветра ночью, тяжелое дыхание бриза и гробовая тишина отливов; глухой и неистовый рокот шторма, что словно тень неведомого, чёрного зверя вгрызалась своими когтями в берег — одно лишь воспоминание об этом месте вводило его в состояние глубокого уныния. Ему никогда там не нравилось, даже когда временами его устилал богатый, зелёный ковёр растительности; а в кристальной глади отражались белые облака и синее небо, дул лёгкий и приятный ветерок; и всё это место напоминало Рай, окруженный морским простором.

Ему ещё никогда не было так одиноко, и всё окружающее так не утомляло его. Он устал от гнёта той тени, что нависла над его родом. Его мало заботила судьба его братьев, всех, кроме старшего — ведь тень, словно не касалась его; он практически ненавидел Глума, который постоянно завидовал ему из-за его привлекательности. Кроме того, он был очень похож на Элисон, и всегда относился к ней с должным почтением. К тому же, с тех пор как он влюбился в Кетрин МакКартур, дочь Дональда МакКартура, дом которой находился в Небесном саду, ему всегда хотелось быть рядом с ней. Он знал, что Глуму тоже приглянулась эта девушка, и он желал, чтобы она была его не только потому, что она ему очень нравилась, но ещё и потому, что таким образом он желал задеть чувства брата.

Итак, когда он, наконец, покинул остров, он был рад отправиться на Юг. Он покидал Эиланмор. Ему очень нравился его новый дом в Небесном Саду и, возможно, он торопился к своему столь запоздалому, но такому долгожданному, счастью. Вот только Кетрин не была обещана ему. Он даже не мог с уверенностью сказать, испытывала ли она к нему подобные чувства. Он думал, надеялся, мечтал, и смог почти убедить себя в том, что это было так. Рядом с ней почти всегда был её двоюродный брат Ян, который уже долгое время ухаживал за ней, и старый Дональд МакКартур дал ему своё родительское благословение. Но всё же, на его душе было бы сейчас легче, если бы не два доставляющих хлопот его покою обстоятельства. Первое из которых — это письмо. Несколько недель назад он получил его, так и не разобрав, кто его автор, потому что ему не часто доводилось держать в руках письма и кроме этого, оно было написано изменённым почерком. Он смог с трудом понять, о чём шла речь, хотя всё было написано печатными буквами. Вот что там было:

«Ну, Шеймус, брат мой, думаю, тебе будет интересно узнать, мёртв я или нет. Может, это так, а может статься, что и нет. Но я посылаю тебе это письмо, чтобы ты знал, что я знаю, чем ты занят сейчас и что собрался сделать позже. Ты ведь собрался оставить Эиланмор без последнего Эчанна, не так ли? Задумал путешествие в Небесный Сад? Что же, тогда позволь тебе кое-что сказать. Не делай этого. Я знаю, что там прольётся кровь. И учитывай кое-что ещё: ни ты, ни кто либо ещё, не отнимете у меня мою Кетрин. Ты должен это принять. Ян МакКартур уже понял. И Кетрин тоже поняла. Я думаю, что для себя ты сам решишь, жив я или нет. Я предупредил тебя — не вздумай этого делать. Так будет лучше и для тебя, и для всех нас. Ян МакКартур отплыл в Северное море на китобое — судно недавно прибыло в Эиланмор, и не вернётся ещё три месяца. Будет лучше, если он вообще не вернётся. Но, если все, же это произойдёт, ему придётся считаться с интересами человека, который полагает, что Кетрин МакКартур принадлежит ему. Я бы предпочел не иметь дел сразу с двумя мужчинами, один из которых — мой брат. Тебя не должно заботить, где я. Сейчас я не нуждаюсь в деньгах. Но я хотел бы, что бы ты кое-что оставил для меня. Передай мне кое-что тогда, когда я об этом тебя попрошу. Когда этот день придёт, я не буду ждать долго, так что лучше подготовь всё заранее. Мне нравится то место, где я сейчас нахожусь. Ты спросишь: почему мой брат так далеко? (Я же отвечу тебе, что это не дальше на Север, чем Сент-Килд, и не Южнее Мыса Кентаир). Спросишь, почему так? Это лишь между мной и тишиной. Но, я думаю, ты иногда вспоминаешь об Энн. Ты же знаешь, что она лежит под зелёной травой? И Манус МакКодрум тоже. Говорят, он ушел в море и не вернулся. Люди шепчутся о кровавой печати и о гневе, что постиг его. По-моему он просто сошел с ума. Я понимаю природу его безумия, и я играл его мелодию на своей флейте. И ты само собой, Шеймус, спросишь меня — а что это была за мелодию, которую ты играл?

Твой брат, день которого настал.

Глум.

Не забывай кое-что: я бы предпочел не играть свою „Пляску смерти“. Это был тёмный час для Мануса, когда он услышал свой „Дар печали“. Это была песня его души, вот так вот… а песня твоей души — „Танец жизни“».

Это письмо никак не шло у него из головы. Кое-что случилось после, во тьме, когда он плыл в Сад, и что увидел он и ещё пара матросов, которые жили на Армандале в Небесном Саду. Как только судно медленно вышло из гавани, один из матросов спросил, уверен ли он, что на острове больше никого не осталось. Он вроде бы видел, какой-то силуэт на вершине скалы, который размахивал каким-то чёрным отрезом ткани, похожим на платок. Эчанна покачал головой; и как раз в тот же момент второй матрос повторил вопрос товарища, потому что он заметил то же самое. Шеймус отдал приказ выдвигаться, и они медленно двинулись через гавань, а сам взял небольшую плоскодонку и направился к берегу. Тщетно он бродил по острову, громко звал кого-то снова и снова. «Вряд ли это могло привидеться им обоим», — думал он. Если на острове не осталось людей, и если это был не обман зрения, кто же это мог быть? Призрак Маркуса, наверное. И это мог быть его старик (его отец) воскресший, чтобы проститься со своим младшим сыном, или же предупредить его о чём-то?

Медлить больше было нельзя, посему, часто оглядываясь назад, он снова сел в лодку и зашлёпал вёслами по направлению к своей шхуне.

Хлюп, хлюп, хлюп — раздался по водной глади, тихий, но и в тоже время очень звонкий звук, напоминающий ему мотив «Пляски смерти». Он испугался и погнал лодку так, что брызги разлетались во все стороны. Когда он вышел на палубу, он хриплым басом приказал матросу рядом с ним, чтобы он развернул штурвал и держал курс прямо по ветру.

— Там никого нет, Каллум Кемпбелл. — прошептал он.

— Тогда откуда доносится эта странная музыка?

— Какая музыка?

— Да, сейчас она уже смолкла, но мы слышали её так же чётко, как голос Эндры МакЭвана.

Это было похоже на голос флейты, и её мелодия была очень зловещей.

— Это была Пляска Смерти.

— Но кто играл на флейте? — спросил матрос, и я глазах его был заметен испуг.

— Мертвец.

— Мертвец?

— Нет. Я думаю, что это один из моих братьев, который прежде утонул в этих водах. Это Глум, потому что только он умел играть на флейте. Потому что, если это не то…

Матросы затаили дыхание в тишине, поскольку в сердце каждого из них проник древний, суеверный страх. Задающий ритм сделал знак капитану, что нужно продолжать путь.

— Тогда, пусть лучше это будет Келпи.

— Или… или это может быть одна из тех обитательниц карстовых пещер?

— Думаю, это всё же дух. Мы ведь знаем, что старый Келпи порой заводит свою песню, а случается, и играет на каком-нибудь инструменте, когда в море кто-нибудь гибнет; и в это мгновение чарующая, прерывистая мелодия громко и отчётливой музыкой окутала залив. Было в ней что-то жуткое, словно утопленники сновали под кормой судна, то жалобно всхлипывая, то заливаясь неистовым, демоническим смехом. Это было уже слишком. Матросы — Кэмпбелл и МакИван не могли сдвинуться с места, даже если бы Эчанна сейчас посулил им все богатства этого мира. И не он, и не матросы долго не могли прийти в себя, пока медленно не подошли к вёслам и не пустились прочь от этого гиблого места, до которого уже не доходил знакомый им шум порта в Эиланморе.

Они стояли как вкопанные в полной тишине. Сквозь загустевший сумрак на севере пробился алый блик. Это было похоже на око, что смотрела на них своим кроваво-красным, воспалённым зрачком.

— Капитан, что это?

— Похоже, кто-то развёл огонь в доме на вершине утёса. Вон там, на островке. Двери и окна распахнуты настежь. Тому, кто это сделал, наверняка бы понадобилось сухое дерево и немного торфа — иначе, пламя бы ни было таким ярким. Но там точно никого не было, когда я был там в последний раз. Насколько я помню, дерева, годного для растопки, там тоже нет, разве что пара полок и кровать.

— И кто тогда развёл это пламя?

— Не имею не малейшего понятия, Каллум Кэмпбелл.

Больше никто ничего не говорил, и от этого всем было легче. Последний алый отблеск канул во тьму. В конце путешествия Кемпбелл и МакИван были рады расстаться со своим капитаном. Не столько, потому что они считали, что он сумасшедший, и у него был очень склочный характер, а больше, потому что они боялись, что их тоже может затронуть его проклятие — и они будут так же обречены, как и он. Им не обязательно было произносить свои клятвы вслух о том, что они никогда больше не ступят на берег Эиланмора, и, если уж так всё-таки будет нужно, то сделают это только при свете дня, и даже в таком случае исключительно в компании ещё кого-нибудь.

* * *

Дела у Джеймса Эчанна складывались очень даже не плохо, после того как ему удалось сдать свой дом в Роуз-Уотер в Небесном Саду. Дом хоть и был небольшой, но в хорошем состоянии, и он уповал на то, что если он немного похлопочет, у него будет самый лучший дом во всём Саду.

Дональд МакКартур не позволял ему часто видеться с Кетрин, но теперь старик хотя бы не был против этих редких встреч. Шеймус как раз ожидал Яна МакКартура, который должен был вернуться в Сад буквально со дня на день. Джеймс Эчанна был самым младшим из Эчанна, представителем того самого первого рода, что некогда прибыли в Эиланмор. Старик никогда никому ни говорил, но любил представлять, как Кетрин свободно, и на правах хозяйки будет гулять по всем окрестным землям: от высоких вершин Ранз-Мор на севере, до выжженной пустоши Ранз-Бэг; и конечно он искренне верил, что если такому и правда когда-нибудь суждено сбыться, это будет и его заслуга тоже.

Но Эчанна оказался достаточно терпелив. Ещё до того, как Кетрин призналась ему в своих чувствах, он по сиянию её чёрных глаз знал, что она любит его. По прошествии нескольких недель после прибытия на остров, ему удалось, наконец, с ней встретиться, и именно тогда она сказала ему заветные слова: что она любит его, и не желает быть ни с кем, кроме него. Но она просила его подождать, пока Ян вернётся домой, потому что её отец дал ему обещание. Этот день был самым счастливым в его жизни. Он пробыл с ней весь день, до самого вечера, и возвращался домой с мечтательной улыбкой на лице. Всякий раз, когда он видел, как гнутся берёзы под мощными порывами ветра, или как у самого его дома волны подымаются над Лок-Лайтом, и, проходя мимо колючих зарослей диких роз, и когда видел лунный свет, освещающий белые стволы сосен — он думал о ней; о том, как была она мила, как грациозна, как точны и плавны были её движения; о её светлом личике, о копне её тёмных, волнистых волос; о её бездонных глазах, о рябиново-красных устах. Говорят, что Бог, облачившись в тени, ходит среди людей, молчаливо и с улыбкой даруя своим детям любовь, и два холодных дыхания могут согреть друг друга, и пред ними расступаются глубокие воды, потому что они вместе. Но тень его никто никогда не видел. Любовь же их росла подобно цветку, что был согрет солнцем и напитан дождём.

Когда наступило лето, и Ян Маккартур всё-таки явился, уже было слишком поздно. К тому моменту Кетрин принадлежала другому.

Летом Кетрин и ещё несколько местных девчушек поднимались на скалистый Майол-Ранза, где жили на ферме на Вересковых пиках; в этих местах располагались высокогорные пастбища для выпаса овец. Вересковые пики — кольцо усеянных валунами скалистых холмов, заросших вереском и образовавшие таким образом кресловину (чашу) с центральным пологим склоном — Лохан-Фраок., на дне которой располагалось озеро, окруженное тёмными, тенистыми лесами. На холмах и высоких плато паслись овцы. Каждые выходные Кетрин возвращалась вниз по склону в Ранза-Мор, а каждое утро понедельника возвращалась на Вересковые пики к своим обычным, не очень увлекательным занятиям. Именно в одно из таких своих прогулок она и была сильно пугана. Её отец сказал ей, что она должна вскоре выйти замуж, и ей определённо стоит поискать кандидатуру лучше Шеймуса Эчанна. Её отец аргументировал это тем, что он узнал что-то о Джеймсе, что сделало невозможным союз между ними; и он всячески намекал на то, что ему было бы неплохо вовсе покинуть Ранза-Бег. В конце концов, после давления со стороны дочери он рассказал ей, что слышал, что Эчанна как-то причастен к какому-то убийству, и что теперь он является чьим-то кровным врагом, а это бы значило, что он так или иначе скоро умрёт. Старик не смог внятно сказать, кем был тот человек, который рассказал ему это, лишь оговорившись, что незнакомец, скорее всего, был землевладельцем с соседних островов. Кроме того, он все ещё помнил об обещании Яну МакКартуру. Сейчас он в Тюрсо, что находилось чуть севернее от них, и вскоре прибудет в Сад; и что он — её отец, написал ему письмо с заверениями, что после прибытия сюда он немедленно женится на Кетрин.

— Ты помнишь, как выглядел тот человек, что рассказал тебе это? — только лишь и спросила она.

— Эй, милая, ты же должна понимать, что не можешь быть вечно вольной птицей.

— Как только он будет тут, я стану женой Яна МакКартура, но не раньше.

С этими словами она вышла из дому и направилась к Вересковым пикам. По дороге она встретила Эчанна.

В ту ночь он впервые преодолел Лохан-Фраук, чтобы встретиться с ней.

Самый быстрый способ добраться до горного пастбища — миновать озеро в центре долины, а затем подняться вверх по пастушьей тропе, что огибала ореховую рощу у самого подножья холма. Таким образом, можно было сэкономить полчаса, и избежать крутых и обрывистых склонов по ту сторону тропы. Для этого была специально припрятана лодка, привязанная железной цепью к неподъёмному валуну, а ключ к навесному замку был только у Дональда МакКартура. В последний раз он ни в какую не хотел отдавать его. Он не сомневался в том, что это поможет удержать Эчанна от совершенно нежелательных встреч с его дочерью. Юноша не мог преодолеть озеро так, чтобы его не заметили.

Той ночью, вскоре как взошла луна, Кетрин лежала на густой, усыпанной листьями траве и ждала своего возлюбленного. Озеро хорошо просматривалось с любой точки Вересковых пиков, а так же с Юга. Пересечь его незаметно, и при этом не привлечь ни чьего внимания, было практически невозможно, даже если добираться вплавь, кто-нибудь бы всё равно что-нибудь да заметил, разве что только не отважиться делать это после наступления сумерек под покровом ночи. Однако она заметила, как на середине озера зашевелились зелёные водоросли, и кто-то явно двигался по гладкой поверхности спокойного озера, и она поняла, что это был ни кто иной, как Шеймус, который спешил на свидание с ней. Вот только она не подумала тогда том, что бы случилось, если бы он запутался в зарослях на берегу, и они бы окутали и уволокли на дно её Шеймуса Эчанна.

Опасений не было, когда он прибыл к берегу, и спрятался в зарослях камыша, что рядом с подлеском орешника, где она ожидала его, и Кетрин смогла увидеть своего возлюбленного. Он стряхнул с себя прилипшую к одежде тину и с тоской и любовью посмотрел на её стройную, окутанную в пряный полумрак фигуру.

Так было и на следующий вечер, и во многие прочие вечера. Кетрин казалось, что она попала в чудесный сон. Даже возвращение её двоюродного брата Яна больше не беспокоило её.

И вот однажды, всё же наступила их неизбежная встреча. Она была в Ранма-Мор, и его длинная тень скользнула по стене сыроварни, где она работала. Она посмотрела вверх и увидела Яна перед собой. Ей показалось, что он был выше и сильнее чем прежде, и хотя он не был так же высок на Шеймус, который будет казаться стройным в сравнении с атлетически сложенным коренным жителем Сада; но когда она посмотрела на его чёрные волосы, и бычью шею, в его колючие и тёмные глаза на обветренном алом лице, она удивилась, как вообще могла раньше выносить одно его присутствие.

Он сразу же нарушил тишину.

— Скажи мне, Кетрин, ты рада снова меня видеть?

— Я рада, что ты снова дома в целости и сохранности.

— И сделаешь ли ты свой дом моим домом, будешь ли ты жить со мной, о чём я так долго прошу тебя снова и снова?

— Нет, как я и говорила тебе прежде.

Он был мрачен несколько минут, прежде чем заговорил снова.

— Я задам тебе лишь один вопрос, Кетрин, дочь брата моего отца: ты любишь того человека, Эчанна, что живёт в Ривер-Уотер?

— Ты можешь вопросить ветер, почему он восточный, а не западный, но он не даст тебе ответа. Потому что ты не можешь приказывать ветру.

— Ты глубоко заблуждаешься, если думаешь, что я позволю этому человеку забрать тебя у меня. Просто немыслимая глупость.

— Сейчас говоришь как глупец только ты.

— Да?

— Ах, ну конечно. И что ты сделаешь, Ян? В худшем случае ты мог бы перейти грань и убить Джеймса Эчанна. А дальше то что? Я тогда тоже жить не буду. У тебя не получится разлучить нас. Я бы не вышла за тебя замуж, даже если бы ты был последний мужчиной на земле, а я — последней женщиной.

— Ты просто дура, Кетрин МакКартур. Твой отец дал мне слово и вот что я тебе скажу: если ты и вправду так любишь его, твой единственный шанс сохранить ему жизнь — позволить ему покинуть это место. Я даю слово — надолго он тут не задержится.

— О да, ты даешь своё слово. Но ты не сможешь повторить всё то же самое в лицо Джеймса Эчанна. Потому что ты просто трус.

Он пробормотал себе под нос обещание и развернулся в пол оборота на каблуках.

— Пусть он остерегается меня, и ты тоже, леди Кетрин. Я клянусь могилой своей матери и Крестом святого Мартина, что ты теперь принадлежишь мне.

Девушка презрительно улыбнулась. Она медленно подняла ведро с молоком.

— Было бы жаль тратить такое хорошее молоко на тебя, Ян-тупица, и если ты немедленно не уйдёшь, я всё же вылью его тебе на голову, и ты будешь так же бел, как и твоё слепое сердце.

— Так ты считаешь, что я — идиот? Ян-тупица? Ну, это мы ещё посмотрим. И что касается молока, от него вы больше бы пострадали, чем я, леди Кетрин.

С того дня ни Шеймус, ни Кетрин ничего больше не слышали о нём, между тем время Эчанна подходило к концу. Они узнали об этом позже, чем их секрет был раскрыт, и тогда Ян МаКартур с диким упорством решил подчинить её себе, потому что им начал управлять гнев, и тогда он решил осуществить свою двойную месть. Он представлял, упиваясь злобой, погружаясь в свои чёрные мысли, которые сновали по его душе словно голодные звери по бесплодной пустоши. Но он не мог себе представить, что был ещё один мужчина, наполненный такой же яростью на возлюбленного Кетрин, ещё один мужчина, что так же дал клятву, что она будет его, человек, что всё это время предпочитал оставаться в тени, и был известен в Арманлейде как Дональд МакЛин, а на северных островах он был известен как Глум Эчанна.

В течение трёх дней он плыл под шквальным ветром и ледяным дождём. На четвёртый день море утихло и появилось солнце. Затем, последовал чудесный, тёплый, благоухающий вечер, тихий вечер. В сумерках ещё не было ни луны, ни звёзд, хотя зыбкая дымка тумана обещала осесть с наступлением ночи.

На южном склоне озера их было двое. Шеймус пришел раньше обычного. Он с нетерпением ждал наступлением вечера, и не мог спокойно сидеть на месте. Конечно, он думал, что у него есть право на такой риск. Вдруг он услышал, как кто-то тихо крадётся к нему. Может, это старый Дональд всё же прознал о том, что он всё равно встречается с ней, нарушив его строгий запрет; а может это Ян МакКартур, следит за ним, как если бы он был оленем, а Ян — охотником, что наткнулся на дичь во время водопоя? Он присел на корточки и замер в ожидании. Через несколько минут он увидел, как Ян крадётся через заросли. Мужчина замер, внимательно всматриваясь в зелёные заросли. Улыбаясь, и тихо шурша листвой, он подошел ближе и сорвал несколько ветвей.

Между тем ещё один человек молча, наблюдал и ожидал. Он ждал на другой стороне озера, там, в зарослях орешника. Глум Эчанна надеялся, и в то же время опасался, что Кетрин может прийти раньше. Было бы так чудесно увидеть её снова, заставить её смотреть, как он убивает её «возлюбленного», не смотря на то, что это был его родной брат. Есть риск, что она может узнать его, и так или иначе даст какой-то знак, что может, заставит его жертву скрыться.

Итак, он был тут, потому что решил прийти до заката, и теперь ожидал своего часа в зарослях густого папоротника, под заросшим мхом выступом у самого берега, куда вряд ли мог кто-то сунуться, и ещё менее вероятно, что она или кто-либо ещё заметит его.

Чем гуще были тени, тем громче становилась тишина. Не было ни намёка на ветер. Лишь только высоко над кронами вереска маячил ленивый поток прерывистого воздуха. Из тьмы доносился стрекот козодоев. Коростель где-то в зарослях завёл свою монотонную шарманку. Звук его тихого, но резкого голоса только подчёркивал царившую вокруг неподвижность. Множество мошек, парящих над осокой, заставляло тёплый, знойный воздух дрожать. Послышался всплеск, как будто проплыла рыба. И опять тишина. Потом тихие, непрерывные всплески, будто что-то двигалось под водой. Тихий, шелестящий шорох в толще воды.

Глум Эчанна, который лежал в тени папоротника, медленно поднял голову и посмотрел сквозь заросли, внимательно прислушиваясь. Если Кетрин и была где-то рядом, он её не видел.

Он украдкой двинулся к берегу. Когда он встал в полный рост снова, он был полностью окутан зелёными ветвями. Он специально сплёл их за три часа до этого. Он грёб левой рукой, медленно плывя вперёд, пытаясь сохранять равновесие. В правой руке он держал оставшуюся часть сплетённых веток рябины. В зубах он сжимал какой-то предмет — длинный и тонкий, с чёрной рукоятью, другой поблёскивал в тусклом солнечном свете, словно чешуя мёртвой рыбы.

Он двигался очень осторожно, медленно подплывая к середине озера, и со стороны казалось, что это ещё один комок зелёных водорослей. Несомненно, он был полон уверенности, что его никто не увидит.

Зелёные ветви приближались к берегу. Со стороны всё ещё казалось, что это оборванные штормом ветви, что прибило к берегу течением. Они погрузли в вязком иле и остановились. И странная, протяжная мелодия раздалась из-за зелёных ветвей.

Он расслабился. Две связки зелёных ветвей больше не двигались. Пока, наконец, они медленно не начали двигаться дальше. Пловцу было очень плохо видно, не спрятался ли кто-то позади него. Углубившись вглубь берега ещё немного, он сбросил маскировку.

Это выглядело так, словно большое животное вынырнуло из воды. Был всплеск, и что-то тёмное рвануло из омута. Что-то блеснуло в полумраке. Потом, началась какая-то возня. Неожиданно, зелёные ветви начали разлетаться в стороны, теряя листья. Кто-то жадно глотал ртом воздух. И снова, и снова что-то блестело. В третьем порыве тишину пронзил ужасающий крик. Это, отчётливое и ужасное трижды прокатилось по кресловине. Затем, после слабого всплеска вновь наступила тишина. Одна связка зелёных веток медленно плыла вверх по течению. Другая медленно двигалась к тому месту, откуда некогда приплыла вся связка.

Глум Эчанна неподдельно восхищался своим успехом. Он убил своего брата Шеймуса. Он всегда ненавидел его, потому, что он был лучше него во всём. А в последнее время лишним поводом для ненависти стало то, что он встал между ним и его Кетрин МакКартур, ибо он стал её возлюбленным. Теперь все они мертвы, все, кроме него, кроме Эчанна. Теперь есть только один Эчанна. Скоро настанет день, когда он вернётся в Геллоуэй, и на правой руке его будет сорока, сидящая на рябине, а на левой — ворон на ели. Они бы всё равно получили своё, даже если бы точно знали, что он жив! Он снова станет тем, прежним Эчанна. И пусть все, кто встанет у него на пути пожалеют об этом. Что же касается Кетрин — может, он заберёт её с собой, а может, и нет. Он улыбнулся.

Эти мысли навязчивой одурью роились в его голове, в то время как он медленно плыл обратно к противоположному берегу под покровом зелёных ветвей, и когда он снова освободился от них, вновь вернулся в свою лёжку в зарослях папоротника. Именно в этот момент появился третий действующий персонаж. Готовый к тому, что Кетрин может появиться в любой момент, Глум был озадачен тем, что на месте плотной тени от папоротника чья-то рука коснулась его плеча, и голос прошептал:

— Шеймус! Шеймус!

В следующий момент она была в его объятиях. Он чувствовал, как сильно билось её сердце.

— Что это было, Шеймус? Что это был за ужасный вопль?

Вместо ответа он приблизился к её губам и поцеловал её, снова и снова. Девушка отпрянула в сторону. Внутреннее предчувствие велело ей это сделать.

— Что случилось, Шеймус? Почему ты молчишь?

Он снова поцеловал её.

— Отрада сердца моего, это я, я, я люблю тебя, я люблю тебя больше всего на свете, это я, Глум Эчанна!

С криком она ударила его по лицу. Он подался назад, и она вырвалась из его объятий.

— Ты трус!

— Кетрин, я…

— Только попробуй подойти ко мне ещё раз. Если попытаешься, я прикончу тебя на месте!

— О, смерть!.. Ах, глупышка, разве я недостаточное количество раз умирал?

— Эй, Глум Эчанна, сейчас я закричу, и Шеймус придёт и спасёт меня. Он убьёт тебя как шавку, если узнает, что ты навредил мне.

— Но его тут нет, как и нет никого, кто бы мог сейчас помешать мне, кто бы мог встать между мной и тем, что я желаю!

— Может я всего лишь женщина! Но если ты прикоснёшься ко мне, я задушу тебя своими волосами и если нужно, стисну зубы на твоём горле.

— Я не знал, что ты так строптива, словно дикая кошка. Но я приручу тебя, моя милая! Да, моя дикая кошечка! — сказал, он, низко хихикая.

— Вот твоя суть, твоё истинное «я», Глум. Да, я дикая кошка, и как дикий зверь я не должна сдаваться пред лицом опасности. Я клянусь всеми святыми, тебе придётся за всё ответить! А теперь — прочь с дороги, брат моего возлюбленного!

— Твой возлюбленный… Аха-ха-ха!

— Что тебя так веселит?

— А с чего мне не смеяться, если такая живая, тёплая девушка как ты предпочитаешь общество мертвеца?

— Какого… ещё… мертвеца?

Ответа не последовало. На девушку накатило новая волна страха. Она медленно подошла ближе, пока её дыхание не коснулось его лица. Наконец, он сказал:

— Да, он мёртв.

— Ты лжёшь!

— Ну и где же ты была, раз не слышала, как он громко сказал своё «Прощай!»? Я думаю, это было довольно громко!

— Ты всё врёшь, врёшь!

— Нет, это не ложь. Шеймус теперь холоден, как лёд. Теперь он не будет нам мешать: он там, в озере.

— Что… ты дьявол! За что ты убил собственного брата?

— Я никого не убивал. Он умер уже давно. Может, в холодной воде у него свело ногу. Может, на дно его утащил Келпи. Я видел. Я видел его внизу увитым зелёными ветвями. Он был уже мёртв. Я видел его бледное лицо. Я дал тебе клятву. И теперь ты моя. Конечно, ты моя, Кетрин! Я люблю тебя! Теперь у нас начнётся новая жизнь, и она будет словно глоток свежего, морского воздуха! Смотри, я покажу тебе, как я…

— Прочь… убирайся… убийца!

— Прекрати нести эту чушь, Кетрин МакКартур. По правде, я устал от этого. Я люблю тебя, и теперь ты принадлежишь мне! Если ты не пойдёшь со мной по своей воле, я заставлю тебя сделать это силой!

Он набросился на неё. Напрасно она сопротивлялась. Его руки держали её, как горностай держит в захвате кролика.

Он откинул его голову назад и начал целовать её шею, пока её удушливое дыхание не превратилось в сдавленный плач. Из последних сил она выкрикнула имя мертвеца:

— Шеймус! Шеймус! Шеймус!

Человек, который боролся с ней, засмеялся.

— Эй, ну где же ты, отзовись! Твоя госпожа ждёт тебя, поэтому ты должен к ней прийти! Аха-ха, ты моя, Кетрин! Он мёртв и холоден, а у тебя есть я, и я живой…

Она упала, поскольку не смогла сохранить равновесие, когда вырвалась из его хватки. Что всё это значит? Глум всё ещё стоял там, но она не могла сдвинуться с места. Сквозь полумрак она увидела, как кто-то взял его за плечо, позади него стояла чья-то тень.

Некоторое время царила абсолютная тишина. Затем из тьмы послышался хриплый голос:

— Думаю, ты знаешь, кто я, Глум Эчанна!

Это был голос Шеймуса, который должен лежать мёртвым в озере. Убийца дрожал, и не смел двинуться с места. С огромным усилием он медленно повернул голову назад. Он увидел покрытое пятнами лицо мертвеца; в белом пятне лица горели яростью два красных глаза, сущность души его брата, которого он убил.

Он отшатнулся, как подкошенный, едва не упав на землю в приступе ужаса. Шеймус медленно поднял руку и указал в сторону озера. Всё ещё указывая это направление, он быстро шел вперёд.

С воплем, как загнанный зверь, Эчанна качнулся в одну сторону, споткнулся, поднялся и нырнул в темноту. Несколько минут Шеймус и Кетрин стояли молча, только слушая звук его полёта со скалы — убийца пытался убежать от настигающей его костлявой тени.

Дж. Ш. Ле Фаню

«Пьяные сны»

Дуду была ужасно смущена

(Конечно, в результате сновиденья,

Которого разгадка неясна),

И мне знакомо странное явленье

Таинственно-пророческого сна:

Быть может, это просто совпаденье;

Но совпаденьем люди в наши дни

Считают все, что тайному сродни

Байрон

О, Грёзы! Кто, в какую эпоху, и в какой стране мира хоть раз в жизни не задавался вопросом: где начинается и когда исчезает та тонкая грань, что стоит между сном и реальностью? Я, как и прочие, тоже думал об этом. Этот вопрос часто тревожил мои мысли и лишал меня покоя, а порой, случалось так, что я не мог думать не о чём ином, что было совсем мне не свойственно; но как я не пытался постигнуть истинный смысл этого загадочного явления, в конце концов, мои измышления так и не смогли привести меня к точному и чёткому ответу; и моё любопытство так и не было удовлетворено. Думаю, такой сложный психический процесс, как сон, не может быть изучен однобоко — лишь теоретически, и как для многих прочих дисциплин — обязателен практический подход. Достоверно известно, что в былые времена, ещё в древности, люди думали, что сны — есть средство общения между ними, смертными и их бессмертными покровителями — Богами; Я часто вижу сны, порождённые моим спящим разумом, по всей видимости, безнадёжно помешанном на всякого рода обсценностях, после которых моё состояние истомы было настолько сильным и долгим, что даже подавлялись мои внутренние, нравственные установки, привнеся заметное разнообразие в жизнь закоренелого одиночки вроде меня, и как следствие из этого, мы можем сделать вывод, что никакие ограничения, которые бы имели место в сознании, не работали в мире сна ровным счётом никак, превращаясь в нечто иное, более значительное, более экспрессивное, нежели просто обычный, незатейливый сон, поскольку такие сны допускают даже то, на что порой бы не решилось самое смелое воображение; но мне всё же тяжело представить, что я вижу всё это по воле Господа, по воле его тайного и великого замысла.

Наш разум отвергает суеверия, поскольку находит их несостоятельными; но было место версии, что якобы бывают такие сны, что предшествуют некоторым грядущим событиям; и хоть это кажется нам глупостью, но наш разум, причём без какого-либо ущерба для логики, признает факт того, что даже в самых странных, невообразимых и безымянных скитания по царству Морфея, среди тысяч образов, что мы увидим, и слов, что мы услышим, будет таиться скрытая угроза, заставляющая нас испытывать страх, предупреждая нас о чём-то таком, что требует от нас предвосхитить события, и побуждая к активным действиям. Нет причины сомневаться, что если вовремя и правильно трактовать все эти образы, как было некогда в эпоху великих пророков и оракулов, что имело в глазах людей большое значение в немалой степени благодаря великому дару красноречия и убеждения, подкреплённое цепью неслучайных событий и обстоятельств, что были загодя упреждены снами и видениями накануне, и люди вполне разумно для той эпохи видели в этом высшую, божественную волю, что было свидетельством бесконечного могущества богов и их несомненного существования. Мой разум был настолько глубоко погружен в изучение данного явления, что дальнейшие события, о которых я расскажу ниже, не могли не произвести на меня неизгладимое впечатление. Я расскажу, что знаю сам, а так же дам свою оценку происходящему, и хоть она может вам показаться несколько экстравагантной, но, тем не менее, все моим выводы АБСОЛЮТНО ВЕРНЫ.

В семнадцатом году, когда я только переехал в К-Ж по назначению и арендовал небольшой домик в городке с таким же названием. Однажды утром, в ноябре месяце, мой слуга быстрой, порывистой походкой вошел в мою спальню, чтобы сообщить мне о том, что меня вызывают к больному. Как хороший пастырь ведёт свою мессу до тех пор, пока последний безбожник не проникнется его благоговейно речью — хотя, хочу уверить вас — все служители Церкви довольно пунктуальные люди — я потратил чуть более пяти минут на то, чтобы одеться — ведь мне, очевидно, предстоял путь — обуться, и накинуть на свои плечи походный плащ. Я спустился по узкой лестнице в гостиную, в которой меня уже ждала девочка, которая и должна была стать моим проводником. Она явно ждала именно меня; и я увидел, насколько она была печальна и несчастна, поскольку она навзрыд плакала у парадной двери, и, уделив ей должное внимание, я понял лишь то, что её отец либо уже прибывал в Боге, либо только находится на пороге его вечной обители.

— И как же зовут твоего отца, бедное дитя? — спросил я.

Она неловко склонила голову. Я повторил свой вопрос, и маленькое, заплаканное существо рядом со мной разразилось новым потоком слёз, ещё более горьких, чем ранее. Наконец, у меня начало заканчиваться терпение, и хоть мне, правда, было искреннее жаль бедняжку, сил моих больше не было выносить её всхлипы, потому я жестко сказал:

— Если ты не скажешь мне имя того, кто требует меня к себе, твоё молчание может стать для меня причиной, почему бы я мог отказать и ему и тебе в этой услуге.

— Не говорите так! Не говорите! — сквозь слёзы промолвила девочка. — Господин, я была так взволнованна, так напугана, что не успею, что не смогла сразу сказать вам его имя. Я и сейчас боюсь, что когда вы узнаете, кто это, вы не согласитесь пойти со мной; но теперь уже нет причины таиться — его имя Пэт Коннелл, плотник, ваше святейшество.

Она смотрела мне прямо в глаза, и я видел искреннюю тревогу, словно само её существование на этой грешной земле зависело сейчас от того, какой ответ она найдёт в моих глазах; и я тут же поспешил успокоить её. Имя это было действительно мне знакомо, и вызывало неприятные воспоминания; но, какими бы ни были мои прежние визиты к нему в иное время, реальность внушала мне, что мои прошлые выводы об этом человеке были несколько, если не говорить в корне, не верными. Конечно, я всё ещё сомневался, если толк с ним говорить и хочу ли я вообще это делать в принципе, поскольку, мне казалось, что он глух к моим словам, но в глубине души во мне теплилась надежда, что осознание неизбежной участи заставит его быть более лояльным, готовым слушать и быть услышанным. Соответственно, я велел девочке вести меня к нему, и последовал за ней, храня молчание. Она быстро преодолела длинную, узкую улочку, что ветвилась и соединялась с центральной улицей городка. Чем дольше мы шли, тем гуще становился мрак вокруг; в особенности это касалось района старых, обветшалых лачуг, что располагались по обе стороны от нас и источали какой-то странный, почти таинственный ореол. Сырость и липкий холод, присущие раннему утру, заставили меня поёжиться и быстро прогнали мою дрёму, а если ещё вспомнить, что сейчас я иду к смертному ложу отходящего в мир иной безбожника, дабы внушить ему даже против моего собственного желания надежду, что его душу ещё можно спасти, мне казалось что дело не стоило того — пьяница, скорее всего, найдёт свою смерть в объятиях алкогольной одури. Вся эта царящая вокруг атмосфера, да и осознание того, на что мне придётся тратить своё время, сплетаясь в одно целое, усиливало и без того мрачное и непреклонное в своей унылости настроение, поэтому я и пытался ничего не говорить своей маленькой проводнице, которая сейчас быстрым шагом семенила по неровно вымощенной мостовой центральной улицы. После пяти минут быстрого шага, она свернула в узкий переулок: невзрачные и неуютные трущобы были привычным атрибутом любого достаточно старого города. Удушливые и зловонные миазмы насквозь пропитали вязкий воздух над грязными, поросшими серым мхом и утопающих в гнили косоватых хибар, что были не просто запущены — они вот-вот грозились упасть на головы здешним прохожим.

— Твой отец живёт сейчас в несколько иной обители, нежели тот дом, в котором он жил раньше — когда я в последний раз навещал его, и, боюсь, это совсем не оказывает ему чести, — сказал я.

— Вы правы, господин, но мы должны быть благодарны даже за это, — ответила она. — Мы должны благодарить Господа, что у нас есть кров над головой и хоть и скудная, но пища на столе, ваше святейшество.

«Бедный ребёнок!» — подумал я. Сколько же в её словах было мудрости, дойти до которой может не всякий старик — даже не всякий философ, знающий толк в ремесле проповедника, но никогда не знавший истинной нужды, не смог бы вложить столько чувств и смысла в эти смиренные слова! Манера и стиль речи этой малышки был далеко за рамками её возраста и социального положения; и, в самом деле, когда заботы и горести предвосхищают своё обычное количество, и всё это разом сваливается на голову ребёнка, обычно ему приходится взрослеть раньше положенного срока. Исходя из своего опыта, скажу, что так было почти всегда. Юный ум, в котором не было места радости и состраданию, привыкший к трудностям и самоотрешенности с самого детства, вызывал во мне такое уважение и почёт, какое не мог вызвать не другой, и, говоря касательно этого ребёнка, не смотря на всю её удивительную образованность, что объясняет её манеру речи, в этом особенном способе говорить была сокрыта некая грусть, обычно не свойственная детскому голосу. Мы стояли у грубо сколоченной, едва держащейся на своих петлях двери, которая запиралась снаружи с помощью защёлки. Мы стали подниматься по крутой, витой лестнице наверх, туда, где вероятно находилась комната больного. Чем выше мы поднимались по скрипучим ступеням, тем отчётливее я слышал короткие обрывки фраз разных голосов. Среди них особенно можно было выделить сдавленное рыдание какой-то женщины. Мы поднялись на крышу — в самую верхнюю комнату, и я уже хорошо мог слышать её надрывные всхлипы.

— Сюда, ваше святейшество, — сказала моя юная проводница; и в тоже мгновение распахнула заплатанную и полусгнившую дверь, открывая передо мной путь в убогую обитель страданий и смерти. Источником всего света в помещении была всего одна свеча, что горела в руках испуганного, сильно отощавшего, словно иссушенного изнутри ребёнка. Свет был настолько тусклым, что почти всё вокруг было окутано густым сумраком, хотя мне на ум приходило скорее слово «тьма», поскольку я буквально чувствовал на себе её опустошающее присутствие. Однако, не смотря на всё это, я смог различить силуэт умирающего и его предсмертного ложа. Я поднёс переданную мне свечу ближе, и её свет явил мне ужасающую действительность — нездорово синее, опухшее лицо пьяницы. Я не мог себе вообразить, что человеческое лицо может быть настолько пугающим. Его почерневшие губы были слегка приоткрыты, а зубы плотно стиснуты. Глаза тоже были приоткрыты, но я не мог рассмотреть ничего, кроме белков. Вся эта картина моментально отпечаталась в моей памяти. На его лице тугой, неподвижной, каменной маской застыло выражение немого ужаса, отчаянного, чистого страха, такого, какого мне ещё не приходилось видеть, а уж тем паче испытывать. Руки его были скрещены и крепко прижаты к груди; он выглядел как покойник, или скорее мумия — отрезы белой, мокрой ткани венчали его лоб и виски. Как только я заставил себя перевести взгляд от этого ужасающего зрелища, я заметил, что мой друг, доктор Д. — один из самых уважаемых и лучших представителей своей профессии, стоит у изголовья его кровати. Похоже, он пытался пустить кровь, но у него явно ничего не получилось, и теперь он приложил палец к сонной артерии, чтобы проверить пульс.

— Есть ли какая-нибудь надежда? — спросил я шепотом.

В ответ он помотал головой. На мгновение доктор замер, продолжая держать пациента за запястье — но и там он тщетно пытался найти пульс — его там уже не было; и когда он отпустил руку, она вернулась в прежнее положение, безвольно упав на грудь.

— Этот человек мёртв, — заключил врач, отойдя от кровати, где лежала жуткая, гротескная фигура мертвеца.

«Мёртв!» — подумал я, едва решаясь взглянуть ещё раз на потрясающее в своей отвратительности тело. Просто умер! Даже не совершив покаяния, даже не исповедавшись; умер, так и не дождавшись обязательно процедуры, которая должна была состояться; разве ему есть теперь, на что надеяться? Белые зрачки, сардоническая улыбка, деформированная от опухоли голова — и этот жуткий, едва уловимый взгляд, похожий на то, как бы хороший художник изобразил истинное в своей постоянности отчаяние, свойственное душе, стоящей на пороге Ада. Таков был мой вердикт. Убитая горем жена сидела подле него, и слёзы капали из её глаз, а сердце её было разбито. Маленькие дети обступили кровать, разглядывая мертвеца, и с явным любопытством взирали на невиданную ими ранее форму, которую приняла смерть. Когда первая волна скорбных чувств сошла на нет, и все хоть немного успокоились, пользуясь моментом тишины и относительного порядка, я пожелал, чтобы скорбящие родственники покойного присоединились ко мне во время молитвы; и все преклонили колено, в то время как я торжественно и страстно читал некоторые из тех молитв, которые были наиболее уместны в данной ситуации. Я вёл себя таким образом в надежде, что мои речи не были бесполезны для живых. Они внимательно слушали меня в течении десяти минут, и выполнив свою задачу, я был первым кто встал. Я окинул взглядом несчастных, заплаканных, беспомощный созданий, которые, как смиренные овцы стояли на коленях вокруг меня, и моё сердце обливалось кровью, когда я видел их такими. Повернувшись в пол оборота, я перевёл свой взор на кровать, где лежало тело; и, о Боже милосердный! Что за жуткая и омерзительная картина предстала перед моими глазами, поскольку сердце моё наполнил ужас, когда я увидел труп, сидящий на своём смертном одре, повернувшись лицом ко мне. Белые повязки, обмотанные вокруг его головы, теперь частично отпали и обвисли, словно чудная поросль омелы, свисая с лица и плеч, в то время как воспалённые глаза таращились на нас из-за них.

«Зрелище, которое возможно вообразить, но невозможно описать».

Мои ноги словно вросли в пол, и я был не в силах пошевелиться. Фигура качнула головой и подняла руку, как мне почудилось, в угрожающем жесте. Тысячи спутанных и ужасных мыслей пронеслись в моей голове в мгновение ока. Я как-то читал в книгах о том, что тела самонадеянных грешников, которые добровольно отдали свои бессмертные души Нечистому, духом попадали в ад, в то время как их тело становилось сосудом для новой демонической сущности — иначе говоря, становилось одержимым.

Из оцепенения, в котором я прибывал некоторое количество времени, меня вывел истошный крик матери, которая теперь тоже заметила разительные перемены, произошедшие с почившим. Она бросилась к его кровати, но, так же как и я, оцепенев от ужаса и явного перевозбуждения, упала бесчувственной на пол, прежде чем в достаточной степени близко подойти к нему. Я почти уверен, что если бы я не утратил на некоторое время контроль над своим телом, поддавшись приступу страха, я бы тоже имел глупость сразу подойти к нему ближе, чтобы хотя бы из любопытства посмотреть что с ним стало, и тогда бы точно на полу сейчас лежало бы два тела. Однако, иллюзия всё же была рассеяна, и разум возобладал над предрассудком: человек, которого все считали мёртвым, был всё ещё жив. Доктор Д., который стоял к его кровати ближе всех, быстро и бегло осмотрел его, и обнаружил, что из раны, оставленной скальпелем, внезапно потекла густая, почти чёрная кровь; и я решил, что это, несомненно, было прямым свидетельством его сверхъестественного возвращения в мир живых из мест, откуда, по всеобщему убеждению, возвращения нет. Он был всё ещё нем, но, кажется, уже вполне понимал всё, что говорил ему врач, который тут же запретил ему делать бесполезные попытки заговорить, и он послушался его. Доктор поставил своему пациентов пиявок на виски, что теперь слабо кровоточили, и вызвали у него явный приступ сонливости, который обычно предшествует апоплексическому удару. Доктор Д. объяснил мне, что он никогда прежде за все годы своей богатой практики не встречал такого странного, не однозначного состояния, симптомами напоминая многого чего, тем не менее, ничем из них при этом не являясь. Это был точно не апоплексический удар, не каталепсия и не белая горячка — это было сразу всё это одновременно и по чуть-чуть. Это было чрезвычайно странно, но не более тех событий, что случились многим после.

В течение нескольких дней Доктор Д. не позволял своему пациенту произносить ни слова, поскольку ему это давалось с большим трудом и требовало от него траты большого количества энергии. Он просил его, чтобы, если тот и хочет что-то сказать, использовать короткие фразы, а ещё лучше — простые слова, который бы ёмко выражали его непосредственные желания; и только на чётвёртый день после моего преждевременного к нему визита, доктор счёл целесообразным разрешить мне посетить его, но я не встретился с ним тогда лишь потому, что доктор ещё колебался, и велел ещё немного обождать, поскольку если бы тогда наша встреча всё же состоялась, то он, несомненно, восстанавливался бы гораздо больше должного, и короткий разговор явно того не стоил. Думаю, мой друг питал некие надежды на то, что исповедь может облегчить тяжкий груз, довлеющий над душой его пациента, и вывести оттуда некий яд, своеобразную скверну что имела место быть, и сейчас мучила его; и без неё он стал бы восстанавливаться гораздо быстрее, чем сейчас.

Человек лежал в своей постели, и казался слабым и нервным. Едва завидев, как я вхожу в его комнату, он поднялся с кровати и неразборчиво пробормотал несколько раз:

— Слава Богу! Слава Богу!

Я попросил членов его семьи оставить нас наедине — в комнате всё ещё было несколько человек; и когда они ушли, я взял стул, поставил рядом с кроватью и сел. Едва мы остались одни, человек взбодрился и сказал:

«О, прошу, не надо рассказывать мне сейчас о том, что я грешен и всё такое прочее — я знаю и понимаю даже получше вашего. Я знаю, точно знаю, до чего может довести человека грех. Я видел всё своими глазами, так же ясно, как вас сейчас, святой отец». Он покрутился в постели, как будто стремясь спрятать лицо под одеялом; а затем резко вскочил и воскликнул с поразительной для его состояния горячностью:

«Смотрите же, господин священник! Нет в вашем ремесле сейчас никакого смысла! Я уже отмечен адским клеймом! Я был в аду… и знаю что это такое. Что вы скажите мне на это теперь, а? Там, в бездне… Я потерялся в её лабиринтах навсегда, и у меня теперь нет больше шансов. Я уже проклят… проклят… ПРОКЛЯТ!»

В конце своей речи его изначально спокойный голос сорвался на истошный крик; и та интонация, тот смысл, что он вкладывал в каждое произносимое слово — это было просто поразительно; он откинулся назад, распростёр руки на кровати, рассмеялся и нервно заскулил. Я налил в кружку немного воды, и подал ему. После того, как он выпил жидкость, Я сказал, что если он хочет поговорить со мной — ему пора бы уже начать нашу беседу. Я поступил так потому, что я хотел избежать повторения такой ситуации, когда бы мне пришлось вновь выслушивать его тёмные проповеди; в тоже время предупреждая, что если он намерен продолжать в том же духе, я оставлю его, хотя по правде, я и не собирался так делать, но это был мой единственный веский аргумент на случай, если он опять начнёт делать нечто подобное.

— Всё это не имеет смысла, — продолжал он. — Нет толку мне выражать вам свою благодарность за то, что вы явились к такому малефику, вроде меня. Бесполезно желать вам добра или давать своё благословение, поскольку, у таких, как я, нет никакой благодати.

Я сказал ему, что я не более чем исполняю свой священный долг, и вновь призвал его исповедаться, чтобы снять груз со своей души. Затем, он начал говорить следующее:

— Я как всегда пришел домой в стельку пьяный вечером, в пятницу и лёг спать прямо тут. Я не помню, как я попал домой. Ночью, мне показалось, что я проснулся, и, чувствуя нужду, я встал с постели. Мне нужно было на воздух, но окна открывать я не стал, поскольку это могло вызвать много шума, а у меня не было намерения кого-то будить. Было очень темно; и я не сразу смог найти дверь; но потом я её таки нашел, открыл, и стал спускаться по ступенькам вниз. Я считал ступеньки, когда спускался. Это помогало мне сохранять концентрацию, чтобы случайно не оступиться.

Когда мои ноги уже было коснулись дощатого пола — да прибудет с нами Бог! — всё поплыло у меня перед глазами, и я начал медленно, очень медленно сползать на пол, пока почти у самой его поверхности чувства не покинули меня. Я не знаю, сколько это заняло у меня времени, но мне показалось с того момента прошла как минимум вечность. Когда я наконец очухался, я сидел на большой скамье. Я не мог полностью оценить площадь её поверхности, но могу с уверенностью сказать, что это была точно скамья, хоть всё и плыло перед глазами; а ещё там было много людей. Много-много людей; и они тоже сидели рядом со мной. По каждую руку от меня они бесчисленной вереницей тянулись куда-то вдаль. Сначала я толком не понял — я был на улице, или в каком-то помещении; но мою шею словно сдавливала невидимая удавка, и это явно не было моим обычным состоянием; а ещё там был этот свет, в таком алом, зыбком спектре который я раньше никогда не видел. Я долго не мог понять, откуда он вообще исходит, пока не поднял свою голову вверх, и не обнаружил, что его источником были большие, кровоточащие сгустки пламени, которые быстро метались у меня над головой и издавали странный, низкий, вибрирующий звук. В этом месте они парили под каменным потолком, чьи высокие своды заменяли в этом месте нам небо. Когда я понял это, я смутно начал подозревать, куда попал, поэтому я встал и промолвил:

«Я не должен быть здесь, я должен уйти». На это человек, сидевший слева от меня, как-то нехорошо улыбнулся и сказал: «Сядь на место. Ты НИКОГДА не сможешь выбраться отсюда». И голос его был настолько звонок, что мне показалось, что со мной говорил ребёнок, но не один ребёнок не может говорить с такой интонацией. Когда он произнёс это, он снова осклабился.

Тогда я поступил со своей стороны очень смело и громко сказал: «Именем Господа всемогущего, выпусти меня из этого скверного места». Был там ещё какой-то очень высокий человек, которого я раньше не видел, и сидел он на противоположной стороне скамьи, за которой сидел я. Рост его был выше роста дюжины взрослых мужчин, а его лицо было надменным и жутким. Он встал и протянул свои руки вперёд, ко мне; и когда он встал в полный свой рост, все эти люди, склонились перед ним с тяжелым вздохом, и на меня накатила волна дикого страха, и пока он взглядом изучал меня, я не мог выдавить из себя ни слова. Я чувствовал, что принадлежу ему, и он будет делать со мной то, что ему заблагорассудится, потому что я сразу понял, кто предстал предо мной. Он сказал: «Если ты поклянёшься, что вернёшься сюда, я могу позволить тебе… ммм… погулять какое-то время».

Голос его был густым и вязким, и эхо его прокатилось и тысячекратно усилилось этой бесконечной пещерой, растворившись в завывании пламени под сводом. Пока он сидел на своём месте, я почти не слышал этого звука. Он словно сдерживал его, но теперь он был повсюду, словно выла гигантская домна; и я ответил, израсходовав весь запас своих душевных сил, что у меня был: «Я обещаю, что вернусь! Во имя Господа, отпусти меня!» Потом всё померкло перед глазами и звуки все разом резко исчезли. Когда я снова начал осознавать себя, я сидел в этой самой постели и мои раны кровоточили, а вы и остальные в это время как раз молились.

Затем он замолк, и тыльной стороной ладони вытер со лба холодную испарину. Некоторое время я сидел молча. Видение, что настигло тогда его, и которое он только что так подробно мне описал, взбудоражило моё воображение, причём довольно таки сильно; и это заставило меня вспомнить одну арабскую сказку, повествующую о неком халифе и мрачных и бесконечных залах Иблиса, великолепием которых он так восхищался История, которую поведал мне этот человек, подстегнула моё любопытство, поскольку она была настолько пугающая в своём великолепии, что у меня не возникало сомнения в том, что создана она была подлинными чувствами и впечатлениями очевидца, ибо его тело, и его дух пережили всё это по-настоящему. Был во всём этом какой-то неприкрытый страх, свойственный человеку, когда он прикасается к чему-то не ведомому. И хотя соответствий его словам сказке оказалось не так уж и много, и само место вечного наказания выглядит несколько стандартно, им явно руководила чужая воля, что заставила испугаться даже меня, по крайней мере, я считал, что это именно страх. Наконец, он нарушил тишину. Его лицо исказила гримаса подлинного, неумолимого ужаса, которую я никогда не забуду.

— Ну, ваше святейшество, есть ли ещё надежда? Есть ли хоть какой-то шанс? Или моя душа навсегда заложена и обещана быть Его вечно? Теперь я полностью в Его власти? И, как бы я не старался, мне придётся вернуться обратно?

Я просто не находил для него нужных слов, потому что как бы ни были сильны мои порывы уверовать в искренность его слов и слёз, как бы ни были сильны мои сомнения касательно всего его рассказа, тем не менее, я чувствовал, что и его сердце съедают противоречия, и результатом этого стало его укоренившееся смирение перед грядущим, неизбежным ужасом. Теперь он был готов, чтобы я начал полноценно работать с ним. Теперь я мог простить ему его грехи, и он теперь даже может вернуться к своей обычной жизни, нормальной жизни, прибывая в вере.

Поэтому, я сказал ему, что он должен рассматривать свой сон как некое предупреждение, нежели как действительно пророчество его судьбы; что спасение его души зависело не от слов или того, что он делал сейчас, а от всей его жизни в целом; и что было бы уж совсем не плохо, если бы он забыл своих товарищей по бутылке, и бросил пагубную привычку, твёрдо став на путь трезвой, трудолюбивой, исполненной верой жизни; и что силы тьмы не могут просто так претендовать на его душу, пока есть более высокая, высшая истина, что не может быть до конца осознана человеком, и сулила спасение каждому, кто покаялся и начал новую, совсем другую жизнь.

Мои слова утешили его, и ему стало заметно лучше. Я ушел от него с обещанием вернуться на следующий день. Я сказал, и после признал, что его общество было гораздо приятнее мне, когда его эмоциональное состояние пришло в норму, и маска печали и скорби сошла с его лица, поскольку её источником было его отчаяние. Его обещания измениться были даны с тем искренним намерением, которое присуще лишь священной решимости. Я с немалым восхищением наблюдал за тем, как в течение не одного уже посещения, он старался измениться, и отнюдь я хочу сказать не без успеха, но на всё требовалось время. Я видел, что он позабыл свою праздную и испорченную компанию, чьё общество годами отравляло его жизнь и обрекало на неминуемую гибель. Он вновь вернулся к своим старым интересам — он снова занимался ремеслом и больше никогда не брал ни капли в рот. В душе я был уверен, что для него всё произошедшее являлось нечто большим, нежели обычным сном.

Однажды, уже после того как он был полностью здоров, я был удивлён, поднимаясь по уже знакомой лестнице, когда в очередной раз посещал его. Я искал его в доме, и он точно был тут и очевидно был занят починкой пола в гостиной. Всюду лежали обструганные доски. Ему снова приснился вещий сон, в котором он увидел, что скоро умрёт. Он чинил пол, чтобы избежать подобной участи, и я вряд ли мог сдержать улыбку, когда сказал:

— Да благословит Бог твою работу.

Он понял, о чём я, потому сразу же ответил:

— Я больше никогда не смогу спокойно, без дрожи в коленях спуститься по этой лестнице. Я бы покинул это место, если бы только мог, но пока что я не могу себе позволить что-то более приличное, и никто в городе не сдаст мне ничего подобного по такой же низкой цене, к тому же я решил с Божьей помощью погасить свои долги, и я не могу спать спокойно, пока не укреплю половицы так крепко, как смогу. Вы вряд ли поверите мне, ваше святейшество, что в то время, как я занят на работе, я всегда переживаю, когда иду с неё домой, поскольку в любой момент, когда я переступлю порог и сделаю два шага, часть пола может провалиться и поглотить меня, поэтому, ваше святейшество, нет ничего странного в том, что я решил обезопасить себя от такой возможности, укрепив свой пол любой имеющейся у меня древесиной.

Я одобрил его решение погасить все свои долги, и похвалил его упорство, с которым он добросовестно исполняет задуманное, благословив его. Прошло много месяцев, но в его жизни в целом ничего особо после не поменялось. Он был талантливым мастером, потому быстро вернулся в строй. У него было много работы, и она приносила вполне себе неплохой доход. Казалось, дела идут на поправку. У меня есть, что ещё добавить, но я расскажу вкратце.

Однажды вечером я встретился в Пэтом Коннеллом, когда он шел с работы домой, и, как обычно, обменявшись любезностями, я сказал ему несколько слов поддержки и одобрения. Я видел его трудолюбивым, здоровым, одним словом — живым, но не более чем через три дня после этого он уже был мёртв.

Обстоятельства, предшествующие его смерти были несколько странными, если не сказать — зловещими. Несчастный человек по воле случая встретил своего старого друга, только вернувшегося в город после длительного отсутствия; и в момент душевного подъёма, забывая всё в теплоте его радости, он поддался соблазну пойти с ним в трактир, который был как раз неподалёку от места встречи. Коннелл, всё же, входя в таверну, сразу сказал, что не намерен напиваться.

Но ох! Кто может быть целеустремлённее пьяницы, который цепляется за бутылку всю жизнь? Он может покаяться — даже измениться — он даже может смотреть с презрением на старую версию себя самого; но на фоне таких перемен и угрызений совести, кто может дать гарантию, что он не сорвётся и всё вновь не станет как было, и весь триумф, раскаяние и стыд — всё сойдёт на нет, ибо он склонится пред своим пороком вновь, что может быть ужаснее и отвратительнее этого?

Бедный человек покинул таверну в состоянии полного беспамятства. Его привели домой почти без сознания; и положили в его постель, где он лежал, прибывая в глубоких недрах алкогольной комы. Было поздно и дети пошли спать. Но бедная жена осталась сидеть у очага, слишком опечаленная и удивлённая тем, чего она совсем не ожидала, и думала, что всё закончилось; усталость, однако, всё же одолела её, и она постепенно погрузилась в беспокойный сон. Она не могла сказать, как долго она спала, но когда проснулась, то едва открыв глаза, она увидела слабый алый свет тлеющих углей и двух человек, в одном из которых она узнала своего мужа, бесшумно покинувшего комнату.

— Пэт, дорогой, ты куда? — спросила она.

Ответа не последовало, и дверь закрылась за ним; но через мгновение она была напугана и удивлена громким и тяжелым хрустом, как будто чьё-то тяжелое тело упало с лестницы. Сильно встревоженная, она подскочила, и, подойдя к краю лестницы, неоднократно звала его, но никто не отзывался. Она вернулась в комнату, и попросила дочь, о которой я уже упоминал ранее, чтобы она нашла и зажгла свечу, с которой она вновь поспешила к лестнице.

Внизу лежал, казалось, ворох каких-то тряпок — скомканных, безжизненных, неподвижных — это был её муж. При спуске по лестнице, зачем теперь уже сказать трудно, он неосознанно и сильно приложился головой о пол, она была откинута назад. Позвоночник не выдержал удара, и тут же был сломан, после чего должна была наступить мгновенная смерть. Тело лежало там же, как и было в его сне. Едва ли можно что-то объективно сказать в подобной истории, где вопросов на много больше, чем ответов, и всё, что не происходило, было, так или иначе, окутано мраком тайны; тем не менее, я не мог не подозревать, что второй силуэт, который видела жена Коннелла в ночь его смерти, была ничем иным, как его собственной тенью. Это довольно противоречивое объяснение; но она сказала мне, что неизвестный был значительно выше её мужа; и, дойдя до двери, повернулся назад, как будто говорил что-то своему спутнику. Что он сказал ему, так и осталось тайной.

Сон был и вправду вещий? Куда подевался бесплотный дух? Кто знает наверняка? Мы так точно и не узнаем. Но я покинул тот дом после его смерти в состоянии, исполненном неподдельного ужаса, которое я даже не знаю, как описать. Я словно всё ещё спал. Я видел и слышал всё, будто находясь под чарами кошмара. Совпадение было чудовищным.

Content

ПЕНУМБРА
Шесть готических рассказов

А. Г. Блэквуд «Случай в съёмном доме»

Р. У. Чамберс «Создатель Лун»

Вступление

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвёртая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Г. Б. Мэрриот Уотсон «Оборотень»

Ф. М. Кроуфорд «Призрачная кукла»

Фиона Маклеод «Зелёные ветви»

Дж. Ш. Ле Фаню «Пьяные сны»