Терская коловерть. Книга вторая.

Светлой памяти партизана Великой Отечественной войны, верного сына осетинского и белорусского народов Плиева Николая Даниловича, с любовью и признательностью посвящаю.

Автор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Даки подбрасывала в печь сухие стебли перекати-поле, когда в саклю вошел Данел.

— Зачем топишь печь, мать наших детей? — удивился он, расстегивая бешмет, полы которого были так истерханы, словно они побывали в зубах целой своры свирепых псов.

Даки взглянула на мужа, подоткнула под платок поседевшую прядь волос, мужественно проглотила готовый вырваться из груди вздох.

— Соседи могут подумать, у нас не из чего варить обед, отец наш, — ответила она нарочито бодро, — они ведь не знают, что в нашей кладовой полно муки и жира. Пусть видят, у нас тоже идет дым из трубы.

Данел гмыкнул, почесал ногтями волосатую, не прикрытую ничем, кроме бешмета, грудь, скользнул взглядом голубых глаз по пустым чашкам, стоящим на почерневшем от времени кусдоне [1].

— Я давно не видел Аксана Каргинова. Пойти, что ли, его проведать? —остановил он взгляд на ссутулившейся раньше срока женщине, родившей ему шесть дочерей и сына. Четырех из них он уже выдал замуж, но так и не разбогател от полученного калыма — нужда проклятая, как дырявый бешмет: в одном месте зашьешь — в другом прорвется. Вся надежда на сына: вырастет — кормильцем будет. Надо отдать его в школу, пусть из него получится ученый человек, как Бимбол у Латона Фарниева. Ведь не зря он в годовщину своего рождения, сидя на полу с разложенными на нем разными вещами, схватился ручонками не за кнут, не за ножницы и даже не за кинжал, а за книгу.

Даки вместо ответа пожала плечами: «Делай как знаешь, хозяин души моей».

— Почему я не вижу в хадзаре наших дочерей, быть бы мне жертвой за них? — вновь нарушил тишину глава семейства, застегивая бешмет и направляясь к выходу.

— Они ушли в степь собирать бурьян для топлива.

— А где наш сын?

— Ох-хай! Если бы я сама об этом знала, — сокрушенно вздохнула женщина.

— По теленку узнают будущего быка, — насупился Данел, задерживаясь у порога. — Мальчишка прожил уже девятую зиму, а до сих пор еще не знает, как держаться за плуг.

— Он мал ростом и слаб телом, — заступилась мать за своего любимца.

— Э... — скривился Данел, — не то говоришь. Другого от тебя не услышишь, хоть простоишь рядом целый год. Ты мне лучше скажи, где у нас спрятана баранина, из которой ты собираешься сварить похлебку?

Даки дернула краем губ.

— Вон лежит на кусдоне, отец наш.

Данел подошел к посудной полке, взял в руку помазок — обгорелый кусочек бараньего жира — провел им по своим усам, заговорщицки подмигнул супруге:

— Пусть соседи знают, что Данел Андиев любит есть на праздник не только малай [2], но и баранину.

— Смотри, наш мужчина, чтобы не разболелся у тебя живот от жирной пищи, — усмехнулась Даки, наблюдая искоса, как муж подкручивает перед осколком зеркала залоснившиеся от жира усы.

— Воллаги! — поднял к потолку руки Данел. — У женщины язык все равно что жало у гадюки, — с этими словами он вышел из хадзара на улицу.

Хорошо–то как вокруг! Небо синее, солнце яркое, воздух свеж и резок от запаха дымящихся навозных куч и тающего снега. Звонко и радостно журчит в лужице сбегающая с крыши капель, словно поет о наступающей весне, о всепобеждающей силе жизни. «Клянусь небом, мы еще будем петь песни в нашей сакле», — подумал Данел, направляясь мимо хуторского колодца к дому Аксана Каргинова. Если у Данела пусто в кабице, еще не значит, что сам он пустой человек. Не случись тогда беда с зятем Степаном, не шел бы он сейчас за мукой к богачу Аксану. Ай-яй, какого дурака свалял он в казачьей станице! И зачем набросился на этого хестановского выродка? Подвел зятя. Подвел богомаза. Теперь зять в тюрьме сидит. Богомаз сидит. Сам Данел тоже целый месяц под стражей находился. Спасибо дочери: выпросила ему прощение у начальника полиции. Наложили штраф, взяли подписку о невыезде и домой отпустили. Пришлось корову продать, коня продать... до сих пор жалко Витязя, Степанова подарка.

— День твой да будет добрым!

Данел повернулся на приветствие: по одной из тропинок, что сходились со всех сторон хутора к колодцу, словно спицы в ступице колеса, брел ему наперерез старый бобыль Чора. В узких глазах его выражение суровой решимости, в руках — дохлая кошка.

— Пусть и тебе, наш брат, принесет этот день одни только радости, — прикоснулся к своей груди ладонью Данел и остановился, поджидая, когда родственник подойдет поближе. — Куда ты несешь эту падаль?

Чора переложил кошачий хвост, из правой руки в левую, прежде чем пожать руку повстречавшегося родственника, и ответил с гневным презрением в голосе:

— Я несу ее на могилу Вано Караева, пускай отведает дохлятины, раз его сын Мате совсем потерял совесть.

— Да что он такое натворил? — удивился Данел. — Может быть, он украл у тебя барана?

Чора с укоризной взглянул, на насмешника, снова переложил из руки в руку кошачий хвост:

— Он украл у меня веру в человеческую справедливость: вот уже сколько лет не отдает мне долг.

— Что ж он тебе задолжал?

— Новую шапку и таск [3] кукурузы.

— Зачем же ты отдал ему новую шапку, когда сам в облезлой ходишь?

— Пустое говоришь, — поморщился Чора, — Я не шапку ему давал, я целых полдня рассказывал этому бесчестному человеку про то, как живет в Стране мертвых его отец. За это он пообещал мне новую шапку. Пообещал и не дал — все равно что украл. Вот отнесу его отцу на обед дохлую кошку, пускай тогда покрутится этот старый мошенник Мате.

«Не у одного меня подвело живот от голода», — усмехнулся в душе Данел и, уступив дорогу старшему по возрасту, продолжил прерванный путь. Ему повезло: Аксан Каргинов не успел еще уйти на кувд, устраиваемый Тимошем Чайгозты в честь своего сына Микала, получившего на германском фронте за ратные подвиги четвертый Георгиевский крест. Он стоял, большой и нарядно одетый, посреди своего обнесенного новым плетнем двора и что–то говорил работнику-ногайцу Джаныму. Тот в ответ покорно кивал широкой, как пивной котел, шапкой и угодливо улыбался.

— А... это ты, Данел, — оглянулся хозяин на голос незваного гостя. — Каким счастливым сквозняком занесло тебя на мое подворье?

Данел проглотил насмешку, только скулы у него заметно порозовели от прилившей к лицу крови.

— У меня к тебе, Аксан, небольшая просьба, — начал он подчеркнуто веселым голосом: — Дай мне, пожалуйста, немного муки в долг, пока я смелю свою пшеницу на мельнице Захара Хабалонова.

— Уж не ту ли самую пшеницу, которую я дал тебе в прошлом году? — прищурился Аксан.

Румянец на впалых щеках Данел а стал еще ярче. «Надо было пойти к Латону Фарниеву», — с запоздалым раскаянием подумал он. С трудом изобразив на лице подобие улыбки, продолжил разговор:

— Прости, пожалуйста. Сам знаешь, какой плохой урожай был в прошлом году, рассерчал на нас за что–то святой Уацилла. В этом году обязательно отдам, пусть меня похоронят рядом с ишаком, если не сделаю как говорю.

— Хорошо, Данел... — посерьезнел Аксан и погладил роскошную, тронутую дымкой времени бороду, — я дам тебе муки, но за нее нужно отработать на моем дворе.

Данел сдвинул брови в сплошную черную линию.

— Зачем обижаешь? Никогда Данел не был и не будет батраком. Ты, наверно, забыл, что моя фамилия — Андиев. Мой прадед был беком...

— Пусть подо мной земля провалится, если я хотел тебя обидеть, Данел, — всплеснул руками Аксан. — Зачем тебе самому работать? Пришли ко мне своего сына.

— Но он еще слишком мал... — возразил Данел. — Какой из него работник?!

— Хе! — усмехнулся Аксан и поиграл серебряным набором на своем поясе. — Разве мне его запрягать вместо быка в мажару? Ай-яй, Данел! ты всегда был несправедлив ко мне. Пусть только смотрит на базу, чтоб телята не пососали маток — вот и вся работа. Чем целыми днями гонять по хутору без дела, лучше пусть отцу поможет. Ну разве я неправильно говорю?

Данел поскреб пальцами под папахой. Правильно говорит Аксан, ничего не сделается этому сорванцу, если поглядит за чужими телятами.

— А сколько ты мне дашь муки, Аксан, если я приведу к тебе моего сына?

— Клянусь Уациллой, это деловой разговор! — воскликнул Аксан. — Возьмешь столько, сколько он поднимет за один раз.

— Но он, наверно... не сможет поднять больше пуда, — возразил разочарованный отец будущего батрака.

— А разве этого мало? — сделал удивленные глаза хуторянин-богач.

Хоть и мало, но все же лучше чем ничего. Повеселевший Данел едва не бегом направился домой: уже сегодня к обеду у них будут пшеничные лепешки. Боже великий! Помоги Казбеку поднять мешок потяжелее.

Не доходя до центрального колодца, Данел снова увидел Чора. Он шел в обнимку со своим должником Мате Караевым и пел песню. Мате подтягивал ему дребезжащим басом и в такт песне размахивал дохлой кошкой.

— Куда это вы направились, да будет вам попутчиком сам Уастырджи? — крикнул Данел, прикидывая на глаз, сколько примерно выпили араки эти люди, достигнув за довольно короткий срок такого отменного состояния духа.

Ковыляющий из стороны в сторону дуэт остановился. Запевала сделал неопределённый жест рукой, с трудом заворочал языком:

— Мы идем на могилу Алы... (и-ык!) Чайгозты, чтоб накормить его (и-ык!) дохлой кошкой.

— Ангелы святые! — Данел воздел руки к небу. — Ты же хотел накормить ею совсем другого покойника.

Чора прищурил и без того узкие глаза:

— Я передумал. Зачем обижать хорошего человека, — тут он хлопнул по плечу своего неуверенно стоящего на ногах спутника, — он же не виноват, что сам всю жизнь ходит в старой шапке.

* * *

Казбек уселся на жердь загородки, отделяющей коров-маток от новорожденных телят, вынул из кармана обтрепанных штанов кусок просяного чурека и, болтая дырявыми чувяками, принялся его смаковать. Синие глаза его при этом блаженно щурились, а медная серьга, продетая в мочку правого уха повивальной бабкой Мишурат Бабаевой, пускала по стене сарая веселых зайчиков. Ах, как вкусно! Не зря, выходит, пупок надрывал в тот день, когда хозяин рассчитывался с его отцом за приобретенного работника. Целых два пуда просяной муки приподнял над землей юный батрак, стараясь принести своей семье как можно больше пользы. «Смотри, килу нарвешь», — скосоротился тогда хозяин. А отец облегченно вздохнул и сказал с гордостью: «С виду дохлый, а жилистый — весь в меня».

К загородке подошел Гаги, младший сын Аксана Каргинова с куском уалибаха в руке. Он покрутил пирогом перед носом сверстника и сказал, роняя изо рта сырные крошки:

— Тебе, небось, тоже хочется уалибаха?

Казбек смерил хозяйского сына презрительным взглядом и еще усерднее заработал челюстями, разжевывая черствый хлеб.

— Может быть, твой просяной чурек вкуснее пшеничного пирога с сыром? — не унимался Гаги.

— Каждый ест то, что ему по зубам, — ответил Казбек; стараясь не глядеть на аппетитно желтеющую из надкушенного пирога начинку.

— Думаешь, у меня зубы слабые? — перестал жевать Гаги. — Вон посмотри какие.

— Были бы крепкие, не ел бы старушечью еду, — отвернулся от собеседника Казбек, так ему было противно смотреть на человека, роняющего в его глазах мужское достоинство.

— Это уалибах — старушечья еда? — изумился Гаги, вытаращив черные и круглые, как у отца, глаза.

— А то нет, — прищурился Казбек. — Мне не веришь, спроси у моего деда Чора. Ты видел у него зубы? Почему, думаешь, они у него такие, блестящие и крепкие? Да потому, что он никогда не ест пирогов.

— А что же он ест?

— Чурек и мамалыгу. А еще — фасоль.

— Может быть, фасоль вкуснее шашлыка? — ухмыльнулся Гаги, считая что крепко поддел этого задаваку Казбека, от которого не однажды получал тумаки в уличных потасовках.

— Я разве сказал вкуснее? — пожал плечами Казбек. — Настоящие мужчины едят и пьют не всегда то, что вкусно. Вот скажи, что слаще: арака или молоко?

— Молоко, конечно.

— А что любит пить больше твой отец: молоко или араку?

— Араку...

— Вот видишь?

Дело сразу приняло другой оборот. Гаги, словно, завороженный, уставился на просяной хлебец.

— Давай поменяемся, — протянул он Казбеку пирог.

Но тот отрицательно покачал лохматой шапкой.

— Ну что тебе стоит, — наморщил нос Гаги. — Дай хоть маленький кусочек.

Казбек был неумолим. Он с хрустом продолжал дробить зубами твердую корку.

— Эй-ех! Хочешь, я тебе принесу немного колбасы?

У Казбека сверкнули глаза в просветы между завитушками папахи:

— Ладно, неси, но только побольше.

Спустя минуту Гаги уже сидел рядом с Казбеком и, сияя от наслаждения, хрустел выменянным на колбасу сухарем.

— Ну как, правда, вкусно? — подмигнул ему сотрапезник, жуя самодельную баранью колбасу и заедая ее пшеничным уалибахом.

— Правда. — не слишком уверенно согласился Гаги. — Горчит только.

— Это без привычки, — успокоил его Казбек.

— Я бы и еще ел, — выпятил грудь Гаги, с трудом проглатывая последний кусок.

— Ты маму свою пошли к моей маме, у нее много таких чуреков, пускай обменяет на пироги.

— Ладно, пошлю, — пообещал Гаги, довольный, что так легко добился желаемого. В сущности, человеку не так уж много нужно для того, чтобы стать счастливым.

На следующее утро как всегда Казбек пришел на каргиновский двор и принялся выполнять свою несложную работу. Почистил в телячьем хлеву, набросал под ноги животным свежей соломы, зашел в стойло к племенному жеребцу Ястребу, расчесал ему гриву и угостил корочкой от уалибаха, полученного матерью в обмен на чурек от Каргинихи. И в это время за стеной конюшни он услышал стон:

— Ой, нана, больно!

Казбек прислушался: это плакал хозяйский сын Гаги. Возле него хлопотала мать, время от времени призывая несчастья на чью–то голову:

— Чтоб ему так же заложило и даже крепче! Чтоб ему мой уалибах скрутил кишки и проткнул живот!

— Ой, нана! — заглушали ее голос вопли Гаги. — Не меняй больше у Андиевых пироги на чуреки. Ой, не могу!

«Будешь теперь знать, чем питаются настоящие мужчины», — позлорадствовал Казбек, зная по собственному опыту, как жестоко крепит без привычки от просяных лепешек.

До чего же медленно тянется время, если ты обязан находиться весь день на одном месте. Ребята, наверно, уже играют в абреков возле Священного кургана, а тут сиди на соломе и гляди, чтоб какой–нибудь теленок не умудрился дотянуться сквозь загородку к коровьему вымени. Скучно. И как это взрослые целыми днями все работают, работают... Неужели им никогда не хочется поиграть в абреков или покататься по замерзшей Куре на самодельных деревянных коньках?

— Эй, Казбек! Иди скорей, что я тебе скажу...

Казбек оглянулся: между кольями плетня светилась на солнце курносая рожица его закадычного дружка Басила Татарова.

— Ну что тебе? — словно нехотя, подошел к плетню Казбек, хотя сердце его прыгало в груди от радости — так надоело сидеть на чужом дворе в одиночку.

— Ты, наверно, забыл, что сегодня праздник святого Уацилла?

— Ну и что?

— Как что? — у Басила из–под потрескавшегося козырька огромной не по росту фуражки вытаращились глаза. — Да ведь сегодня кто вволю не наестся, тот весь год будет ходить голодным. Или тебя уже накормили твои хозяева?

— Накормят, жди, — ухмыльнулся Казбек и сплюнул. — Они лучше кобелю выбросят, чем тебе дадут — такие жадные.

— Так чего ж ты сидишь? Айда в саклю деда Хабалонова. Там у него всякой еды целая гора: фасоль, пышки, рыба копченая — вкусно страсть!

— Ты что, пробовал?

— Нет, в окно видел, — вздохнул Басил и проглотил слюну. — Так пойдем?

— Нельзя мне, — вздохнул и Казбек. — Аксан узнает — плохо будет.

— Хе, узнает... Как он узнает, если Джаным на Бугулов хутор его повез, сам видел.

— Гаги расскажет...

— Пусть только попробует, — просунул Басил между кольями смуглый кулак.

— Э, была не была, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин, — махнул рукой Казбек, употребив любимое выражение отца, и вскоре его лохматая, наполовину облезшая шапка уже мелькала рядом с Басиловым картузом в зарослях прошлогоднего бурьяна. Если бы Казбек оглянулся в ту минуту, он увидел бы, как из того же бурьяна вышел, держась за штаны, бледный от перенесенных страданий Гаги и с чувством погрозил кулаком ему вдогонку.

* * *

Возле хаты Якова Хабалонова полно молодежи, преимущественно мальчиков-подростков: взрослые парни на войне, а их невестам какой же праздник без женихов? Мальчишки толпятся у порога и ждут, когда им позволят перешагнуть через него старшие. Скорей бы уж вырасти, чтобы можно было вот так же сидеть за столом с мужчинами и есть копченую рыбу — сколько захочется.

— Заходите, дети мои, да будет к вам милостив Уацилла, — это Яков Хабалонов, седой и важный, появился на пороге.

Казбек с толпой сверстников протиснулся в душное от множества людей помещение, стараясь не попадаться на глаза сидящему за столом отцу. Правду сказал Басил: на столах полно еды и выпивки. Вокруг столов чинно сидят мужчины. В руках у старшего, возглавляющего стол Михела Габуева большая румяная пышка.

— Боже! тебе мы поручаем себя, святой Уацилла. Сегодня народ тебе молится, и ты дай им жизнь, сытую хлебом, чтобы могли они справлять свадьбы и приносить тебе жертвы, — поднял он пышку на уровень груди и повернулся к замершим у порога юным согражданам: — Уа, ребята, вам что надо?

— Хор-хор [4]! — дружно прокричали в ответ мальчишки, а звонче всех прозвучал в этом хоре голос Казбека.

Михел удовлетворенно огладил бороду и, захватив горстью фасоль из миски, трижды осыпал ею головы мальчишек со словами: «Пусть бог вас всегда оставляет сытыми хлебом». Проделав эту процедуру, он предоставил слово старшему хуриевского рода, в чьем доме будет отмечаться праздник Уацилла в следующем году. Тот поблагодарил собравшихся за оказанную ему честь и, взяв в руки чашу с брагой, поднёс ее к своим усам. В это время сосед по столу взял другую чашу и стал лить ему на бритую голову брагу с таким расчетом, чтобы она стекала по лбу в чашу пьющего. После чего ее отдали ликующим от такого щедрого подношения мальчишкам. Они гурьбой вывалились из хаты во двор и принялись пировать, по примеру взрослых сопровождая питье браги тостами: «Пусть вас, друзья, каждый день угощают родители вкусными пирогами, а не палками».

Тем временем мужчины в доме принялись за араку. Пустили турий рог по рукам пирующих — зарумянились у них лица, пустили второй — расправились согнутые тяжелой работой плечи, пустили третий — засверкали вдохновенно глаза.

— Хе! Разве мы сейчас живем так, как жили наши предки, — рокочет в ухо деду Чора раскрасневшийся от выпивки старик Гиши Кельцаев. — Клянусь Уациллой, мой дед был самым богатым человеком на Кавказе. Какой у него был большой дом! Ах, дом так дом! А какая красивая у него была конюшня, цэ, цэ! Такая длинная, что когда в одни двери загоняли жеребых кобылиц, то в другие двери их жеребята выходили уже взрослыми конями. Их прямо у дверей седлали джигиты и сразу — в поход.

Чора восхищенно крутит круглой, заметно полысевшей за последние годы головой и рассказывает в свою очередь, какая красивая и длинная палка была у его деда. Когда, бывало, во время уборки хлебов небо заволакивали грозовые тучи, дед надевал на палку шапку и разгонял их во все стороны. — Куда же он ставил на ночь такую длинную палку? — удивляется Гиши.

— Клал на крышу вашей конюшни, — сощуривает и без того узкие глаза Чора, из которых так и сыплются в собеседника смешинки-искры.

За столом — шум, смех, возгласы одобрения.

— Давайте, братья, споем песню! — кричит, перекрывая этот шум, Мате Караев. — Запевай, Чора.

Чора поднялся, приложил растопыренные пальцы к разнокалиберным газырям своей видавшей виды черкески:

— Спасибо, братья, за высокую честь, но я уже не гожусь в запевалы. Мой голос стал шершав и груб, как вот эта кукурузная кочерыжка в горле графина. Позовите лучше другого певца.

— Кого же мы позовем? — вскричали пирующие. — Кто лучше Чора сможет нам спеть «Песню одинокого»?

— Позовите Данелова сына, знаю что говорю.

Привели Казбека, поставили у стола — садиться за стол ему не положено, — налили вместо араки в рог пива: пей и пой. И Казбек запел про одинокого джигита, не имевшего родственников. Звонкий голос его взметнулся к потолку весенним жаворонком. Ах, как хорошо поет этот тонкошеий, худенький мальчишка! Даже слеза прошибает от его песни. До чего же жалко одинокого джигита, на которого напали с кинжалами семеро гордых братьев из чужого рода.

— Ма хур, — обратился к певцу Михел Габуев, когда тот закончил песню, — ты хорошо усладил наши сердца, да будет твоему отцу за это милость божия.

При этих словах сидящий за столом Данел гордо развернул плечи. Ему и в голову не пришло, что сын пришел на праздник без разрешения хозяев.

— Отдохни немного, прежде чем ты нам споешь песню про Батрадза, и возьми вот это, — закончил свою речь старший стола и, взяв со стола кусок пышки с рыбой, протянул малолетнему солисту. Казбек взял угощение, незаметно сунул рыбий хвост в карман длинного до колен дырявого пиджака, заменявшего одновременно бешмет и черкеску, сам принялся есть пышку, время от времени отламывая от нее куски и пряча туда же.

К нему снова подошел Михел.

— Лаппу, зачем ты кладешь в карман хлеб? — спросил он строго.

Казбек покраснел, опустил голову.

— У меня товарищ голодный, ему хочу дать, — ответил тихо.

У Михела разгладилась на лбу суровая складка.

— За то, что любишь товарища, ты молодец, — он взял со стола хлеб. — Вот тебе целая пышка, иди к товарищу и накорми его.

— А кто будет нам петь песни? — раздались голоса.

Михел поднял руку.

— Он вернется к тому времени, а пока, братья мои, — тут он прошелся взглядом по опорожненным бутылям, — проведем суд над провинившимися хуторянами... Латон Фарниев купил тачанку, он должен принести четверть араки и миску фасоли.

— Ау, господин судья, — удивился Латон. — Да ведь тачанка давно уже развалилась, от нее осталось только одно колесо.

У судьи дрогнули уголки губ от сдерживаемой улыбки.

— Вот за то, что не сберег остальные колеса, и принесешь штраф, — ответил он, а все остальные участники праздничного суда зашлись от хохота.

Хорошо, если бы праздники — каждый день. Вот так бы всегда есть вволю пшеничные лепешки с копченой рыбой, петь песни — и ничего не делать.

Казбек обсосал рыбью косточку, вытер пальцы о штаны, со вздохом посмотрел на солнце: оно еще высоко, а ему нужно возвращаться на каргиновский двор.

— Зачем спешишь? Может быть, ты будешь играть в абреки со своими телятами? — удерживал его Басил. — Пойдем лучше на Священный курган, все мальчишки туда идти собрались.

— Боюсь, Басил, — снова вздохнул Казбек. — Что если Аксан вернется, а меня нет.

— Хе! Как он вернется, если в Бугулове тоже Уацилла празднуют. Пойдем на Священный курган. Я тебе дам свою шашку, которую мне сделал старший брат. И ребятам скажу, чтобы тебя сегодня Зелимханом выбрали.

Это уж было слишком. Такого соблазна не способно выдержать человеческое сердце.

— Э, была не была, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин, — сморщил Казбек тонкий, как у отца, нос и махнул рукой. Ничего не случится с этими телятами. Они отгорожены от своих матерей прочной загородкой. Под ними сухая подстилка, а над ними теплое солнечное небо — что им еще надо? А что сам он ушел с база без спроса, так сегодня же праздник да и самого хозяина нет дома — не у кого было отпроситься. Можно бы, конечно, подойти к хозяйке, но она зла на него за просяные чуреки и вряд ли уважила бы его просьбу.

Вначале мальчишки играли на Священном кургане, потом перебрались на Куру, где повстречались со сверстниками из армянского села Эдиссии и в непродолжительном, но жарком бою с ними выяснили, что последние имеют такие же права на эту мелкую степную речушку, как и джикаевцы, о чем красноречиво свидетельствовал синяк под глазом у Басила Татарова, полученный им от противной стороны при решении этого спорного вопроса. Одним словом, когда Казбек, пытаясь оставаться незамеченным, перелезал через каргиновский плетень, солнце уже так низко висело над землей, что живущим у горизонта людям, по всей видимости, нужно было нагибаться, чтобы при ходьбе не задевать за него головами.

О, лучше бы ему вовсе не родиться под этим солнцем, ибо то, что он увидел во дворе, показалось страшнее самой смерти: по всему свободному от сельскохозяйственного инвентаря пространству, разбившись парами, стояли коровы, каждая со своим теленком, и предавались родительской любви и ласке. Они тщательно вылизывали дрожащих от слабости и нетерпения детенышей, а те поддавали им в пах крутыми лбами и счастливо вертели упругими хвостиками.

— Уй, шайтан! — вскричал обеспамятевший от страха работник и, схватив хворостину, бросился загонять коров на баз через разобранную кем–то загородку. Это оказалось нелегким делом. Пока он отделял одну корову от присосавшегося к ней теленка, другая снова сходилась со своим малышом, движимая могучим материнским инстинктом.

— Чтоб вам никогда молоком не напиться! — Казбек хватал теленка за шею, оттаскивал прочь от матери. Та возмущенно трясла рогатой головой и тревожно мычала. И так — без конца, без передышки. До хрипоты в голосе. До одури.

Солнце, сплющившись о землю под собственной тяжестью, лопнуло и растеклось по степи золотой лужей, в бирюзовом небе заискрились первые звезды, а во дворе Каргиновых все еще слышался топот коровьих копыт и надорванный мальчишеский голос:

— Чтоб вас привязали к шесту кзабах!

Но вот к мальчишескому голосу присоединился мужской голос, и тотчас в темнеющее небо взвился полный ужаса вопль:

— Ой, не надо, я больше не буду!

От этого вопля вздрогнула в небесной синеве звездочка и заморгала испуганно, а в конюшне ударил копытом Ястреб и вздохнул на весь хутор:

— Иох-хо-хо-хо!

Затем снова раздался мужской, наполненный бешенством голос:

— Голодный сын голодной собаки, раскололась бы твоя голова на куски, почему так плохо смотрел за телятами?

В стороне послышалось злорадное хихиканье:

— Он, баба, ходил петь на кувд к Хабалоновым.

— Клянусь небом! — взревел мужчина голосом Аксана Каргинова. — Этот андиевский щенок своим голосом перепортил всех моих коров, хочу теперь послушать, как запоет он у меня не своим голосом.

В воздухе свистнула плеть.

— Ой, больно! — взвыл Казбек.

— Что твоя боль в сравнении с той, которую ты причинил моему доверчивому сердцу, — зло рассмеялся Аксан, полосуя плетью ветхий пиджачишко своего малолетнего батрака, и вдруг сам взвыл от боли: — Уй, проклятый змееныш! Я тебе покажу, как кусаться, чтоб тебя самого так укусила гадюка. Держи его!

Но где там! В следующее мгновенье только лохматая Казбекова шапка мелькнула между плетневыми кольями на пурпурном фоне зари да некоторое время еще доносился из вечернего сумрака затихающий топот его резвых ног.

* * *

Снова — полнейшая свобода: иди куда хочется, делай что нравится. Правда, недешево досталась Казбеку эта свобода: отец жестоко выпорол его ремнем в тот злополучный вечер. Но разве впервые ему расплачиваться за свои проступки соответствующим местом. Кто только не упражнял свою силу и гнев на этой многострадальной части его тела. Шлепала по ней мать полотенцем, шлепали сестры ладонями, стегал прутом сторож с бахчи, уча уму-разуму за сорванные без спроса арбузы. В общем, учили все, кто был старше и сильнее. И не только за провинность. Однажды, когда Казбеку исполнилось пять лет, отец решил, что настала пора делать из него джигита. С тем посадил на Красавца, сунул повод в руки: «Крепче держись, ма хур!» Но Казбек не удержался и при первом движении лошади свалился на землю. «Клянусь небом, ты позоришь род Андиевых», — сказал отец и, снова усадив ребенка за конскую гриву, огрел плеткой вначале наездника, а потом его колченогого скакуна. На этот раз Казбек не упал с него.

Куда бы сходить сегодня вечером? К Басилу поиграть в прятки? Или, может быть, подкараулить у мельницы Гаги Каргинова и оттузить его как следует за то, что разобрал загородку на коровьем базу? Вот только каким образом незаметно улизнуть от матери? Она сидит на нарах и, перебирая натруженными пальцами овечью шерсть, тихонько поет о том, как у одной девушки погибли на войне все семь братьев и как она, надев мужскую одежду, поскакала на отцовском коне мстить за них проклятым немцам.

И отец сегодня почему–то не идет к Коста Татарову. Казбек посмотрел в запотевшее окошко: вон уже заблестели звезды в небе, а он все стоит с Красавцем у колодца и разговаривает с каким–то проезжим мужчиной. Интересно, к кому он приехал? Неужели к ним? Ну так и есть: отец, дернув за повод Красавца, направился к дому, а следом за ним застучала колесами телега незнакомца.

— Нана! К нам гость едет! — крикнул Казбек, срываясь с лавки и бросаясь к выходу.

— Ма хадзар! — всплеснула руками Даки, отставляя в сторону решето с шерстью и поднимаясь с нар. — Нам только не хватает сегодня гостей. Чем я его угощать буду? Лучше бы я послала напоить Красавца нашу младшую дочь.

Но вздохи вздохами, а встречать гостя — священный закон для хозяев дома. Пока мужчины управлялись на дворе с лошадьми, Даки разожгла в печи огонь, замесила на скорую руку тесто. Подошла к кусдону, взглянула на помазок: слава богу, еще не весь вытопился из него жир, хватит смазать сковородку. Но тут же нахмурилась, вспомнив, что уже вторую неделю идет Великий пост и, следовательно, сковородку лучше бы смазать подсолнечным маслом. «Не обдерет горло и несмазанным чуреком», — после некоторого раздумья решила женщина и послала старшую дочь Гати к Кельцаевым за аракой — свою–то гнать давно уже не из чего.

— Здоровеньки булы! — это в дверь вместе с клубами пара и запахом карболки ввалился незваный гость в высокой островерхой шапке и овчинном полушубке. У него красное, словно лаваш, намоченный вином, лицо с вислыми запорожскими усами под носом-свеклой и такие же большие и сизые, как свекла, кулаки. Голос у гостя — словно гром из тучи: «Гур-гур-гурр!» Он снял шапку, перекрестился на образ Спасателя, одновременно запустил левую руку в карман полушубка, выудил из него пряник, протянул зардевшемуся от счастья мальчишке: «Покоштуй, хлопче».

Следом вошел хозяин дома, подмигнул супруге: готовь, дескать, угощение, сам стал хлопотать вокруг гостя.

— Проходи, дорогой гость, к очагу, да останутся все твои беды за дверью моей сакли. Снимай свою шубу и будь здесь хозяином.

Казбек смотрел на незнакомца во все глаза, даже забыл про пряник: до чего же здоров этот русский дядька! Он на целую голову выше отца, и плечи у него, как у того борца, которого он видел в бродячем цирке, когда был в гостях у Сона в Моздоке. И какая на нем богатая одежда — все кожаное и все блестит! Кожаная куртка подпоясана кожаным поясом, усыпанным блестящими бляхами. На поясе висит кожаный чехол, в котором спрятан большой кривой, как коса, нож с ручкой, обшитой кожей. Штаны тоже из кожи, и на них так же сияют медные бляшки. Они заправлены в сапоги-вытяжки с длинными, смазанными дегтем голенищами. «Наверно, алдар какой–нибудь, — подумал Казбек. — Вот только почему от него так сильно несет карболкой? Точь-в-точь, как от ногайца Гозыма, когда тот купает овец Тимоша Чайгозты в большом деревянном корыте, чтобы у них не заводились в курдюке черви». Догадка, что незнакомец знатный человек, еще больше укрепилась в Казбеке, когда последний, прежде чем усесться за фынг, сходил к своей телеге и принес оттуда кожаную сумку с хлебом, селедкой и бутылкой настоящей городской водки с золотыми медалями на зеленой этикетке. Такую водку даже Тимош Чайгозты не пьет, обходится домашней аракой, а ведь он самый первый богач на моздокских хуторах.

Между тем приезжий любовно повертел в руках запотевшую поллитровку и вдруг так ударил по ее дну своей широкой ладонью, что пробка пулей выскочила из горла и запрыгала по полу.

— Хай вона сказыться! — покрутил круглой головой хозяин бутылки. — Знов улитила, чертяка, — он пошарил глазами по земляному полу, но не найдя на нем пробку, махнул рукой.

— Можно бумажкой заткнуть или тряпкой, — подсказал Данел, заметив выражение досады на лице гостя.

— Ни, — потряс головой тот. — Сдается мэни, друже, шо затыкать нам цю посудину не придется.

— Пусть меня назовут женщиной за то, что спрашиваю, но почему, ма халар, ты жалеешь о пробке? — изогнул Данел брови в крайнем удивлении.

Гость понимающе покивал головой:

— Бачишь, яке дило.... На пробци е така тонюсенька бумажка. Казав мени один ученый человек, що як попадется кому ця бумажка с царским патретом, то получит вин выигрыш — золотой червонец.

— Боже великий! — не удержался от возгласа Данел. — За бумажку — десять рублей! Еще столько — и можно купить корову. Куда же она закатилась, да пропал бы я сам вместо нее? Эй, эта женщина! — крикнул он стоящей у печи Даки. — Я, что ли, должен искать эту золотую пробку? А ну, наш сын! — метнул одновременно огненный взгляд в Казбека, — посмотри хорошенько под нарами.

Казбек стремительно бросился выполнять распоряжение отца.

— Вот она, баба, — протянул он спустя минуту отцу драгоценную находку.

Тот взял пробку, с благоговением передал соседу по фынгу:

— Смотри, ма халар...

Гость отколупнул от пробки бумажку, посмотрел сквозь нее на лампу и огорченно вздохнул:

— Нэма патрета, хай ему грец. Мабуть, ции патреты уси в нужники отнесли.

Данел, услышав такие кощунственные слова, оторопело воззрился на гостя.

— Нельзя так говорить про царя-батьку, — нахмурился он. — Пристав услышит — в тюрьму посадит. Нельзя так говорить, — повторил он и невольно посмотрел на дверь.

Гость рассмеялся, обхватил медвежьей лапищей хрупкий стакан.

— Ото ж и видать сразу, друже мий, шо ты ничегусеньки не знаешь. Скинулы твоего царя-батьку к бисовой маме ще на прошлой недили.

— Воллахи! — вылупил глаза Данел и даже на ноги вскочил. — Что ты такое говоришь? Разве можно скинуть царя? Все равно, если б овцы скинули своего чабана.

— Народ не вивцы, — возразил гость. — И ты меня не равняй с царем. Я, братику мий, пока чабаном стал, в гарбичах да в подпасках во як находился. Уси буруны от Гашуна до Астрахани вдоль и поперек истоптал вместе с баранами. А що твий царь? Из люльки — разом на трон. И просидел весь свой вик на нем, як тый кот на печке. Где вин був, шо бачив? Вырастил за всю жизнь хоты один кавун? Выкохав хоть одного ягненка? От безделья войну затияв. Да, бач, штука яка: з нимцем воюваты — надо трохи в голове маты. А ежли тут не хватает, то туточки не визьмешь, — показал он левой рукой на ту часть своего обширного тела, из которой, по его мнению, нельзя пополнить пустую голову. — Скильки народу дуром положив на цэй войне. Давай выпьемо, друже, за то, щоб на великой Руси никогда бильш не было таких хреновых царей.

— Давай, ма халар, — охотно согласился хозяин дома.

Выпили. Потрясли головами не то от удовольствия, не то от омерзения. Закусили селедкой. Дали кусок селедки и Казбеку: не каждый день перепадает мальчишке такое лакомство. Закусив, снова вернулись к неоконченному разговору о царе.

— А кто же будет теперь вместо него? — спросил Данел.

— Якось Временное правительство, — ответил словоохотливый собеседник, вновь наполняя стаканы водкой. — Мне давче в Моздоку говорил один добрый знакомый, що власть эта народная: теперь, значит, як народ захочет, так и будэ.

— Э... — скривился Данел. — Народ это... один плясать хочет другой — плакать. Как сделаешь, чтоб все одинаково захотели. Степан тоже говорил: «Народ, народ...»

— Кто ж це такый?

— Зять мой. В тюрьме уже четыре года сидит. Ты мне лучше скажи, это твое Временное правительство отпустит его из тюрьмы?

— А за що вин сидит?

— Сказал же, за народ.

— Политический, значит. А раз политический, то, стал быть, против царя. Вот и выходит, друже мий, що его должны отпустить в першу очередь. Ну, давай выпьемо за то, щоб вин скорийше вернулся.

— Давай, ма халар.

Снова выпили. И снова поморщились, как будто пить водку их принуждали из–под палки. Так, по крайней мере, показалось Казбеку. Он ел селедку с настоящим городским хлебом, а не с домашним просяным чуреком, и старался понять, о чем говорили взрослые. Побежать к Басилу и сообщить ему, что царя сбросили к «бисовой маме» и что отныне можно делать все что захочется — хоть на голове ходи, потому что власть теперь народная, а они с Басилом ведь тоже народ, но вовремя вспомнив, что на голове ходить им не запрещалось и при царе, решил повременить немного и дослушать до конца интересный хабар. Да и селедка еще не вся съедена на фынге.

— Що лупаешь на мэнэ, як тый богомолец на икону чудотворную? — подмигнул ему приезжий дядька. — Небось, по-русски не бельмеса, а?

— Сам бельмеса, — огрызнулся Казбек и тотчас получил от отца подзатыльник.

— Ишь, гордый какой, прямо князь да и только, — рассмеялся гость. — Сказано, кавказец: чисто порох.

— А он князь и есть, — вступил в разговор Данел, и в голосе его не слышалось иронии. — Дед его дедушки был ингушским беком.

— О цэ варэныкы! — воскликнул пораженный такой новостью чабан, с недоверчивой улыбкой разглядывая рваный, висящий едва не до колен пиджак на юном «князе». — Як же так получается, друже мий, шо прадед твий був ингуш, а ты осетином оказался?

— Из–за кровной мести, — охотно ответил Данел и, так как гость приготовился слушать, то и рассказал ему вкратце семейную историю, довольно–таки обычную для здешних нравов.

...Дзаху Яндиеву было всего семь лет, когда его отца нашли убитым на вершине Девичьего кургана, что стоит древним памятником посреди долины, раскинувшейся цветистым ковром возле аула Плиево. Давным-давно, если верить преданию, на этом кургане татаро-монгольский хан заставлял покоренных кавказцев принимать новую веру. Тем же из них, кто проявлял строптивость при совершении этого унизительного акта, тут же на краю вершины рубили кривыми саблями непокорные головы, и они катились вниз, оставляя на траве кровавые следы. Не потому ли так буйно цветут по склонам кургана алые тюльпаны и розовые бессмертники?

Позднее этот курган стал излюбленным местом гуляния молодежи. Здесь–то, на плоской, как крыша в сакле, вершине древнего исполина и нашли однажды утром после какого–то праздника пробитое пулей и исколотое кинжалом тело молодого вдовца-красавца Элсана Яндиева.

Аульцы недолго терялись в догадках относительно убийцы. Ни для кого не было тайной то обстоятельство, что дочь одноглазого Мусы черноокая Мэдди охотнее танцует лезгинку с высоким и стройным Элсаном Яндиевым, чем с низкорослым и неуклюжим Ушурмой Буцусовым.

— Когда ты вырастешь и станешь мужчиной, да пошлет тебе аллах здоровье и силу, — сказала старая Деши своему внуку-сироте и показала трясущимся пальцем на кремневое ружье, висящее на огромном текинском ковре, — тогда ты возьмешь его и застрелишь презренного убийцу твоего отца, как бешеную собаку.

Целых семь лет ждал маленький Дзах, когда станет мужчиной. Все эти годы он мысленно убивал своего кровника то кинжалом, то шашкой, то из ружья. И вот час возмездия настал: ему исполнилось четырнадцать лет. Старой Деши уже не было в живых, она ушла в Страну мертвых, так и не дождавшись сладкой минуты отмщения за безвременную смерть любимого сына. Поэтому мальчик заявил о своем решении отомстить убийце отца ближайшему родственнику — двоюродному дяде Бехо.

— Но ты еще мал для того, чтобы сразиться с Ушурмой, — возразил дядя, отводя в сторону глаза под пылающим взглядом племянника. — У него много родни, где тебе тягаться с ними.

— Кабаны целым стадом ходят по лесу, но волк один их может разогнать в разные стороны, — гордо сказал Дзах и, сняв со стены ружье, направился к Девичьему кургану. Взойдя на вершину, он положил ружье на место, где когда–то лежал убитый отец, и поднял перед лицом сложенные лодочкой ладони.

— Воллаги азим, биллахи азим [5]! — проговорил он горящими от волнения губами. — Я Дзах, сын Элсана, клянусь этой горой и солнцем, что не взойдет еще три раза на небе луна, как я найду и застрелю убийцу моего отца, если он даже спрячется от меня под землю!

Он сдержал клятву в тот же день.

Ушурма спал на мешках с зерном, которое он привез молоть на мельницу, когда его разбудил звонкий мальчишеский голос:

— Эй, трусливый шакал! Смотри за собой: я пришел за долгом!

Убийца, продрав глаза и увидев перед собой мальчишку, презрительно рассмеялся:

— Ты, наверно, забыл дома свои усы? Сходи за ними и по дороге вытри нос.

Мальчик еще плотнее сдвинул брови, выставил перед собой старую кремневку:

— Я твои усы положу под ноги моего отца, чтобы ему в Стране мертвых было обо что вытирать ноги.

Грохнул выcтрел. Убийца отца повалился с мешков на землю...

— Вот оно висит на стене, это ружье, — закончил рассказ Данел и стал набивать табаком трубку.

А гость крякнул и принялся оглаживать свои запорожские-усы.

— Ну ладно, — нарушил он первым затянувшееся молчание. — Месть — это понятно: у вашего брата-горца принято, щоб друг-дружку калечить, а як же вин, твой прадед, осетином сделался?

— Очень просто, — пыхнул табачным дымом Данел. — После того, что случилось, оставлять парня на родине уже было нельзя. Вот взрослые и отвезли Дзаха на моздокский хутор к знакомым осетинам, чтобы спасти от кровников. Там он вырос, женился на осетинке. У него родился сын Хаси. Хаси принял православную веру и, когда у него родился сын, назвал его Федором. Вот этот Федор и стал моим отцом, да будет он вечно в царствии небесном, — Данел с чувством перекрестился на образ Спасителя.

«Ну и князь! Живет хуже чабана», — усмехнулся гость и, скользнув взглядом по бугристым стенам жалкого турлучного жилища, остановил его на рваном пиджаке хозяйского отпрыска.

— Черкеску бы тебе надо, княжий сын, — подмигнул он ему дружески, — и ремень с наборами.

— Ремня он уже получил, клянусь прахом предков моих, — прищурился Данел. — А черкеска его осталась на дворе у Аксана Каргинова. Лето бы поработал хорошо, я б ему не только черкеску — сапоги купил и новую шапку. Не захотел — пускай в рваном пиджаке ходит.

Казбек при этих словах отца нагнул голову и переступил на глиняном полу обутыми в дырявые чувяки ногами.

— А що случилось? — заинтересовался гость.

— Э... на злосчастного камень и снизу катится, — вздохнул Данел и рассказал гостю о том, как появилось было в трудную минуту счастье в его хадзаре, а глупый сын взял да и выбросил это счастье за порог. — Аксан теперь назад муку требует, а что есть будем? — закончил он печальное повествование.

Чабан сочувственно покачал круглой головой.

— Знаешь шо, друже мий, — притронулся он рукой к колену хозяина дома, — давай своего хлопца мне в гарбичи. Ей-богу, дюже гарно получится. Походит вин с отарой весну да лето, заробит грошей, хлиба, а осенью до хаты вернется, в школу пойдет в новой черкеске с серебряным ремнем. Ну что, княже, поихалы со мною, чи як? — поглядел с добродушной усмешкой в Казбекову сторону.

Тот вместо ответа прошелся кулаком под своим носом.

— Клянусь небом, у тебя, ма халар, доброе сердце! — воскликнул Данел, бросив косой взгляд на побледневшую жену. — Но сможет ли наш сын быть полезным тебе?

— Вин хлопец шустрый. Запрягты в гарбу ишака да сварить кулеш на костре в степи дело немудрящее — справится.

— А далеко отсюда твоя отара, ма халар?

— Ни. За Курой, насупротив станицы Курской в бурунах.

— Платить ему будешь сколько?

— Пять рублей в мисяц и харчи хозяйские с билой кухни.

— Святой Уастырджи знал, в чей хадзар направить такого хорошего человека. Эй, наша хозяйка! — крикнул весело Данел. — Сходи к Хуриевым, возьми у них кувшин араки и заодно попроси Георга подковать утром коня нашего дорогого... Как тебя зовут, добрый человек? — повернулся он снова к гостю.

— Дядька Митро, — улыбнулся тот и огладил вислые, как у запорожца, усы.

* * *

Степь. Без конца, без края. Ровная, как доска, на которой мать раскатывает лапшу, и звонкая, как фандыр, на котором играет отец по праздникам. Звенит скованная утренником дорога под копытами коня, звенит жаворонок в голубом поднебесья и даже, чудится, сама даль с розоватыми от только что взошедшего солнца облаками звенит едва уловимым хрустальным звоном — то мелькают темными точками над горизонтом спешащие к своим гнездовьям журавли.

В душе у Казбека тоже звенит — он едет с этим здоровяком дядькой Митро в новую жизнь. Правда, радость поездки несколько омрачает разлука с матерью, но не к Барастыру же он уехал из родного дома, как сказал при прощании отец. Что ж тут страшного? Поживет лето с чабанами, заработает много денег — и снова в свой хутор.

— О чем задумался, княжий сын? — прервал его размышления рокочущий голос возницы. Он сидит в передке телеги, свесив обутые в огромные сапоги ноги к хвосту бегущего ленивой рысцой коня, и блаженно щурится на заглядывающее ему сбоку под шапку шаловливое солнце. — Не журысь, сынку, с дядькой Митром не пропадешь на этом свете. Ты погляди вокруг — до чего ж вольготно здесь душе человеческой! Ото я був в Моздоку — шагу не сделаешь, щоб кому не наступить на черевик. И як воны, бидны люды, живут в такой толкотне — ума не приложу...

— Что такое «не журысь?» — спросил Казбек.

Дядько Митро обернулся к своему пассажиру:

— Як бы тебе объяснить, щоб уразумел... Не печалуйся, стал быть, не горюй.

— А я и так не горюй, — весело сверкнул из–под лохматой шапки синими глазами мальчик. — Я с тобой ехат, дядька Митро, хоть на край света, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин.

— Кто ж це такый — Кузьма Жилин? — поинтересовался взрослый.

— Я не знай, так отец говорит. Наверно, ево начальник, когда армия служил.

— Молодец! Хорошо по-русски говоришь. Я вчера думал, что ты не бельмеса.

— Бельмеса, — улыбнулся Казбек.

— Кто учил, отец?

— Ага, отец. А еще сестра. Ево в город живет, очин много знает.

— Не «ево», а «вона», — поправил осетина украинец.

— Вона, — кивнул облезлой шапкой Казбек и снова улыбнулся.

— Сестра, это у которой муж в тюрьме?

— Да.

— За что ж вин сидит?

— За буква.

— За якусь таку букву?

— Который книга пишет, газэта пишет. Мой отец Данел эта буква Степану вез из станица, а Микал эта буква забирал, отца в тюрьма сажал.

— Это кто ж — Микал?

— Наш кровник, сын Тимоша Чайгозты. Очень плохой человек. Когда стану мужчиной, застрелю его из ружья.

— Ишь ты, — усмехнулся дядька Митро. — Сказано, кавказец: чуть что — за ружье или кинжал. Твоего предка-князя случаем не на той горци убили? — показал он пальцем на желтеющий прошлогодней травой одинокий холм.

— Нет, это Священный курган, там наши мужчины богу жертвы приносят. Моего предка убили в Ингушетии.

— А твий батько давче казав, шо убили его возле Пиева.

— Плиев, а не Пиев, — поправил взрослого мальчишка.

— Ну ладно: Плиев так Плиев. Твоего прапрадеда хучь из ревности застрелили, из–за бабы, а мово подпаска Гришку. — просто так, за здорово живешь. Стоял вин вот на таком кургане с герлыгой под мышкой (с кургана–то далеко видать, где вивцы ходят), а мимо на тачанках катила свадьба (мий хозяин Холод выдавал дочку замуж). Рядом с ним в тачанци сидив наурец-скотовод Шкудеряка. Вот вин возьми и скажи, моему хозяину: «А що, Вукол Емельяныч, попав бы ты из ружжа вон в то чучело? А Вукол Емельяныч в ответ ему: «Ежли на спор, с одного выстрела срежу». «Сто карбованцев ставлю», — подзадоривает Шкудеряка. «Ни, — говорит Вукол Емельяныч, — давай побьемос об заклад на твоего племенного мериноса». «А ежли промажешь?» — спрашуеть Шкудеряка. «Визьмешь моего лучшего жеребца», — отвечает Вукол Емельяныч и достает из–под ног винтовку.

— И он стрелял ево? — Казбек даже ухватился за рукав чабанского полушубка.

— Зризав бедолагу с першего выстрела, так и покатился кулем с горцы.

— Насмерть? — сжал руку чабану Казбек.

— Наповал, — подтвердил рассказчик, — Схоронили несчастного на тим кургане и крест на могилу поставили, щоб далеко видать було.

— И за его смерть никто не отомстил? — округлил глаза Казбек. — У него нет родни, чтоб застрелить твой хозяин?

— Не принято у нас мстить за убитого, — вздохнул дядька Митро. — Брат Гришкин ездил в Моздок до прокурора. Вызвали хозяина в суд, думали, посадят за убийство. Да где там... Видно, откупился. — Ведь у него одной тильки шпанки [6] шестьдесят тыщ. Богач на всю ставропольщину.

— А как же ты, дядька Митро, не боишься жить у такой плохой хозяин?

— А чего мэни бояться, я ж первостатейный чабан. Таких чабанов не густо в бурунах да и бачишь, яка у меня гуля? — поднес «первостатейный» чабан к Казбекову носу похожий на свеклу кулачище. — И ты не бойся. Я тебя, друже мий, в обиду никаким Вуколам не дам.

Так и ехали они, большой и малый, по широкой, как море, степи под тарахтенье тележных колес и заливистое пение жаворонков. И не было конца дороге, протянувшейся золотой лентой через эту необъятную, почерневшую за зиму степь, и не было конца разговорам двух так не похожих друг на друга людей, случайно повстречавшихся на перекрестке жизни.

К хутору — одному из хозяйских поместий — подъехали на закате солнца. Вначале из–за горизонта показались макушки деревьев, затем — скирды соломы и, наконец, — большой недостроенный дом под железной крышей. Его кирпичные стены пылали в красном свете догорающего солнца огромным костром, а пустые, незастекленные окна казались в нем обгоревшими головешками. Из–под скирды с разноголосым лаем выскочило до десятка лохматых псов-волкодавов и вмиг окружило телегу.

— А ну, геть видциля! — крикнул Митро, и собаки, услышав, знакомый голос, поплелись с виновато опущенными головами следом за телегой, которая, протарахтев мимо строящегося дома и двух-трех хат-мазанок, остановилась под чахлой акацией неподалеку от колодца. Казбек с любопытством уставился на невиданное до сих пор сооружение, состоящее из деревянного барабана и пристроенного к вертикальной его оси тоже деревянного ворота. Слепая лошадь ходила по кругу, приводя в движение барабан с намотанным на него канатом и привязанными к его концам двумя огромными бадьями. Пока одна из них опускалась в глубь колодца, вторая, наполненная водой, устремлялась кверху. Старик-водокат выливал из нее воду в приемник, откуда она по желобу стекала в длинное, выдолбленное из целого древесного ствола корыто.

— Сдается мне, что это ты, Митрий, приехал, — сложил дед козырьком порепанную ладонь над подслеповатыми глазами.

— Вин самый, диду, — пробасил, спрыгивая с телеги, дядька Митро.

Слепая кляча тотчас остановилась, тяжело поводя худыми боками.

— Хозяин в Гашуне, чи тут? — спросил дядьку Митро.

— Тут, хай ему черт, — ответил старик и опасливо оглянулся на одну из мазанок. — С той поры, как приехали сюда столяры, он целыми днями возле них торчит. А вот он и сам, легок на помине. Но! Чтоб тебе вытянуться, — прикрикнул старик на лошадь и схватился руками за край бадьи.

Казбек взглянул на своего нового хозяина, который, перешагнув через порог мазанки, широко расставил ноги, а руки заложил за спину. У него красное бородатое лицо с маленькими сердитыми глазками под кустистыми бровями, на которые надвинут картуз с суконным козырьком. Одет он в чумарку — особого покроя бекешу с меховой опушкой. Короткие ноги его обуты в блестящие сапоги, похожие на поставленные горлом вниз бутылки.

— Где ты подобрал цього оборванца? — устремил хозяин колючий взгляд на сжавшегося под этим взглядом мальчишку.

— На Джикаевском хуторе. Будет у меня за гарбича, — ответил Митро.

Хозяин поморщился.

— Невжлэ не найшов трохы посправней да покрашче? Ото поглядят добры люды и скажуть, що Холод своих работникив голодом уморыв. А ну, геть до мэнэ! — хлопнул он себя ладонью по бедру, словно подзывая собаку.

— Подойди к хозяину, — буркнул своему подопечному на ухо дядька Митро.

Казбек слез с телеги, втянув голову в плечи, направился к владельцу хутора.

— Ты, мабуть, из цыган? — уставился на него Холод презрительно-насмешливым взглядом.

— Я — осетин! — гордо вскинул голову Казбек и тоже презрительно изогнул тонкие, как у отца, губы.

— А почему у тебя серьга в ухе?

— Серьгу бабка Мишурат повесила, чтоб здоровый был.

— Та-та-та! — вытаращил глаза тавричанин в ложном удивлении. — А я всэ сгадую, як зробыты так, щоб мои телята росли здоровы и телом крепки. Треба повесить им в ухи серьги. А воровать ты вмиешь? — сощурил он снова глаза-угли.

— Я работать ехал, не воровать, — вспыхнул краской стыда Казбек и отвернулся от насмешника.

— Ну ладно, не ершись, я пошутковал трохы, — сказал примирительно хозяин. — Иды на черну кухню, там тоби даст поисты старая Оксана.

Но тут к разговаривающим подошел дядька Митро:

— Ни, Вукол Емельянович, вин пиде со мной на билу кухню.

Подобной вольности Холод не ожидал даже от такого независимого чабана, как Митро. Он на некоторое время потерял дар речи и только наливался, подобно пиявке, кровью и, открыв рот, тяжело дышал.

— Это ты мэни сказав таке? — выдавил он из себя наконец. — Своему хозяину? Да ведь я для тебя царь и бог, поняв?

— Царей нынче скидают, Вукол Емельяныч, аль не слыхал? — усмехнулся чабан. — Шуганулы твоего царя с трону, тильки пыль заследом.

— Зазнался? — надвинул Вукол Емельянович на горящие, ненавистью глаза кустистые брови. — Забув, кто тэбэ освободыв от фронту?

— Да лучше на фронт, чем вот так...

— Досыть! — крикнул хозяин. — А то не погляжу, шо ты Митро, выгоню за таки слова с хутора в шею.

— Ни, — потряс в ответ головой дерзкий чабан. — В шею не дозволю. А шо касаемо миста, так его в бурунах ого-го скильки: у Бабанина, говорят, тоже вивцы есть да и у Рудометкина. Пошли, хлопче, — взял он рукой-лапищей хрупкое плечо мальчишки и повел его к другой мазанке, возле которой толпились сгорающие от любопытства кухарки, скотницы и прочие обитательницы хутора. Ну и ну! так еще никто не позволял себе разговаривать со степным королем — Вуколом Холодом.

В белой кухне за длинным, давно не скобленным столом с широкими, черными от набившейся грязи щелями сидело человек десять одетых так же, как и дядька Митро, мужчин. Они густо дымили махоркой и вели промеж собой ленивый разговор. Увидев в дверях незнакомого мальчишку, нахмурили брови:

— Откуда взялся этот господин, что с нами за один стол садится?

— Здоровеньки булы, господа чабанове, — снял шапку дядька Митро и подтолкнул Казбека к длинной во весь стол скамье. — Цэ мий новый гарбич.

Все сидящие за столом удовлетворенно покивали головами, а самый ближний к Казбеку чабан, маленький, белобрысый, похожий на растрепанного ерша, которым моют бутылки, подвинулся в сторону, освобождая место.

— Оказывается, это не с простой собаки шерсти клок, — подмигнул он весело. — Так и быть, садитесь со мной рядом, ваше сопливое степенство, да набирайтесь ума.

— У тебя, дядька Василь, столько ума, как на колене шерсти, — усмехнулась вошедшая кухарка, молодая, крепко сбитая женщина с круглым белым лицом, и поставила на стол широкую доску с нарезанным хлебом. — Разве что матюкаться научишь, на такое дело ты мастер.

— И матюк пригодится в жизни, — осклабился Василий, провожая статную молодайку похотливым взглядом. — Кусочек, а? — подмигнул он сидящим напротив пришлым столярам, которых хозяин нанял достраивать свой новый дом, и, взяв с доски ломоть хлеба, стал его жевать.

— Да, кусочек что надо, — усмехнулся один из них, худой и длинный, с такой же длинной, похожей на утиное яйцо головой и, притворно вздохнув, толкнул локтем рядом сидящего товарища: — В Егорлыцкой, небось, тоже некоторые куски подбирают, покель мы по заработкам шляемся, а, брат Клева?

— Витчипись, пустомеля, — огрызнулся тот, в отличие от приятеля низкий ростом и чрезвычайно широкий в плечах. Он походил на домашнего покроя чувал, в который насыпали пудов восемь пшеницы.

«Этим дядькам, видно, тоже очень хочется есть», — подумал Казбек, глотая слюну при виде кусков хлеба, горой наваленных на круглую доску.

Снова вошла кухарка, поставила на стол две расписные глиняные миски с дымящейся лапшой. Чабаны и мастеровые не сговариваясь дружно заработали ложками.

— Ешь, хлопец, — погладила кухарка Казбека по курчавой голове. — Набивай живот, пока очкур не лопнет. Только на сладкий пирог оставь немного места.

Казбек благодарно улыбнулся доброй женщине и запустил ложку в общую посудину. Ох, до чего ж вкусна чабанская пища!

— Гляжу я на вас, братцы чабаны, и дивуюсь, — не выдержал затянувшейся паузы в прерванном разговоре столяр Клева: — с виду вы будто бы православный народ, а леригию не дюже чтите, пост не соблюдаете и молитвой себя не обременяете.

— Гляди, какой божественный выискался, — засмеялся Василий. — У нас, чабанов, братец, вера — степь широкая, церква — гарба походная, а крест — герлыга крючкатая. Ты спроси вот у него, — ткнул он пальцем в дядьку Митро, — когда он последний раз в церкви был. Расскажи–ка, брат Митро, как ты у попа в Курской прикурить попросил из кадила...

— Да ну тебя к шуту, — отмахнулся от него дядька Митро.

— Ведь мы, добрый человек, даже на праздник пасху не заглядываем в церкву — некогда, — продолжал Василий, раскрасневшийся от обильной пищи и еще больше разлохматившийся от духоты. — Люди говеют, исповедаются, причащаются, а мы, как те басурмане... Привезут тебе в степь кулич да крашеные яйца, скажут, через сколько дней разговляться, а мы еще и не заговляли. Вот придется какие дни побывать на хуторе, так и тут не подступись ни к какой бабе: «От тебя карболкой воняет». За человека не считают. Вот иной раз и закрутишь на всю губу с горя да обиды. Эх, и добре я гульнул в Моздоке...

— И как же ты, Василь, гулял? — не утерпела убиравшая со стола кухарка.

— Тебе такая гульня, Христина, и во сне не снилась, — потер руки Василий.

— А все же?

Василий пожал плечами:

— Известно, как чабаны гуляют... Рассчитался я за прошлый год с Вуколом, получил три сотни чистыми и пошел в Моздок. Перво-наперво — к Армянской церкви, что на Большой улице. Там стоят фаэтоны. Я выбрал какой покраше и сел в него. А кучер говорит: «Чего вам угодно?» «Угодно мне, — отвечаю, — чтоб отвез ты меня в такое, место, где могли бы мы отдохнуть». «Абы ваши денюжки, а то будут и девушки», — засмеялся кучер и только вожжами пошевелил — понеслись вороные кони. Народ смотрит с плетуаров, дивится, а я сидю, как пан, и герлыга рядом. Привез мени кучер к какой–то хате недалеко от Терека и кричит: «Эй, хозяйка, отчиняй ворота!», а мне на ухо: «Тута, господин, можете жить, гулять, выражать свои чувства, как дома в своей хате». А у меня хат, как у той собаки... Тут и хозяйка навстречу: «Милости просим!» Поглядел я на нее: баба шо надо, вроде нашей Христи...

Дальше Василий принялся живописать свои похождения такими прозрачными красками, что мужчины хватались за животы от смеха, а женщины, плюнув в сторону рассказчика, дружно выкатились из кухни на свежий воздух.

— И долго ты так гулял? — спросил у него другой чабан Селивестр.

— Нет, не долго: дней на пять хватило. А потом очухался на полу у своей мадамы. В голове гудит, а в кармане — тихесенько. Герлыга и все причиндалы в коридоре валяются. «Пора, — говорит моя мадама, а у самой строгость в глазах, — уходить тебе, Василий Лексеич». Дала мне на дорогу стакан водки, и пошел я снова к Вуколу Емельянычу наниматься еще на срок...

— Сдается мне, Василь, — подал голос молчавший до сих пор свинопас Мартын, — что погулял ты в Моздоке, как тот воробей на свадьбе. Послухайте теперь мою байку... Гуляли добры-люди, оправляли свадьбу. Добре выпили, заспевали песню, начали танцевать. Все это видел воробей. «Дай и я напьюсь, загуляю хоть раз в жизни по-людски». Залетел на стол и из чужого стакана выпил араки — разве много воробью надо... Остальные воробьи сидят на ветках и дивятся: «Вот молодец воробей! Смотри, как напился!» А наш воробей то на тот бок, то на этот падает, что–то бормочет, ругается по-воробьиному. Откуда взялся ястреб, ухватил того воробья, только перья из него полетели по ветру. Зачирикали воробьи, а самый старый покачал сивой головой и говорит: «Вот так пьяных и берут». Нашему Василю еще повезло: хоть перья оскубли, да живой остался — слава богу.

Все засмеялись. И только дядька Митро не улыбнулся.

— Байка добрая, — сказал он, не глядя на старого свинопаса, — Для горобцив вона подходяща, а мы — не горобцы. Хоть пять днив побув и Василь человеком, а не скотом, и господа ему прислуживали, и он потешался над ними, як хотив. Пущай он не нажил себе отары и хутора, зато никто на него не робыть, и он не дерет шкуры с своего брата. Лыхо нам живется, да ничего, доживем и мы до своего часу, будэ и на нашей улице праздник. Небось, слыхали, як царя нашего с трону сбросили? Ото скоро и остальных кровососов скинемо.

— Да невжли, Остапович, цэ правда? — вылупил глаза Василий. А все остальные разом заговорили, перебивая друг друга.

— А колы я брехав? — погладил усы дядька Митро. — В Моздоке своими ушами слыхал, як в газете про то читалы.

— А про землю ты ничего не слыхал? — вытянул насколько можно короткую шею столяр Клева, и маленькие, добродушные глаза его светились надеждой и затаенной радостью. — Нарежут теперь земли иногородним?

— Про то точно сказать не могу, — развел ручищами дядька Митро. — Но казав мэни один ученый армянин, шо землею будет займаться учредительное собрание.

— А что это такое — учредительное собрание?

— Не знаю. Должно быть, сход якысь народный, як у казакив в станице.

— Ну, ежли як у казакив, то дождешься от них черта лысого, а не земли. Эх, мне бы такие деньги, якы ты, Василь, дуром провел в Моздоке, — мечтательно зажмурился Клева. — На шиша б мэни тогда и твое учредительное собрание. Бросил бы я мотаться по хуторам, зараз бы вернувся до дому к жинци...

— А у нее сидит в горнице Гришка, атаманов сын, — докончил за него его земляк Сухин.

У Клевы словно от боли перекосилось лицо.

— Плетешь ты, Серега, черт знает то, — оказал он с сердцем. — Сам знаешь, моя Настя не позволит баловства, як и сам я не позволяю.

— Не позволяешь, а на кухарку Оксану всякий раз облизываешься. Вот я расскажу твоей жинке... — произнеся эти слова, Сухин облизал тонкие, спрятанные в черной густой бороде губы. Эта же борода прикрывала его постоянную, часто ядовитую усмешку.

— У дурного попа дурна и молытва, — махнул рукой Клева и встал из–за стола. Он был однолюб и не выносил скабрезных шуток своего приятеля.

Встали из–за стола и остальные участники затянувшегося ужина.

— Пидемо, княже, спаты, — взял за плечо своего подопечного дядька Митро. — Ты хоть шо–либо понял из нашей брехни?

— Ага, понял, — кивнул головой Казбек, отчаянно зевая и натирая кулаком покрасневшие глаза. — Хорошо на фаэтон катать. Я, когда стану мужчиной, каждый день на фаэтон ездить буду.

* * *

Разбудил Казбека петух. В поисках корма он забрел через открытую дверь в чабанскую спальню и загорланил свое извечное «кукареку». Увидев на нарах зашевелившегося человека, недовольно забормотал что–то и выскочил наружу. Следом за ним, щурясь от солнца, вышел и Казбек.

— Не знаю, як в чабаны, а в пожарники ты, княже, сгодишься, — усмехнулся ему навстречу дядька Митро. Он стоял возле своей гарбы — небольшой тележки на двух огромных в человеческий рост колесах под двускатной камышовой крышей — и что–то складывал в нее.

— А зачем меня не разбудил? — улыбнулся Казбек, подходя к гарбе и берясь за бутыль с какой–то черной жидкостью, чтобы подать ее своему новому хозяину.

— Да думаю себе, хай поспит дытына, пока не наступив ему на ногу черный вал.

— Какой вал? — не понял Казбек.

— Вырастешь — узнаешь, — потрепал его по курчавой голове дядька Митро и забрал бутыль. — Я сам положу, а ты — геть до тетки Христины, возьми у ней харч на дорогу.

— А где вона? — спросил осетин, учтя вчерашнее замечание украинца.

— Мабуть, в Холодовой хате, туда давче с ведром отправилась.

Казбек побежал разыскивать кухарку. «Но! холера тебе в бок!» — неслась ему в спину ругань старика-водоката, погонявшего слепую клячу у колодца. «Талды-галды — наделаю беды!» — выскочил ему навстречу из–за угла хаты черный до синевы индюк с воинственно распущенным хвостом. Казбек обошел стороной взъерошенного, как чабан Василь, индюка, осторожно перешагнул порог мазанки и на цыпочках прокрался по земляному полу сеней к двери, ведущей в горницу. Она была открыта. Казбек заглянул в дверной проем: тетка Христина стояла на крашеном деревянном полу в подоткнутой выше колен юбке и, выжимая мокрую тряпку, смотрелась в висящее на стене большое овальное зеркало.

— Неужели я такая страшная? — донесся к нему ее задрожавший голос. Бросив тряпку на край стоящего на полу ведра, она взялась обеими руками за свой округлый подбородок. — Потому он и не глядит на меня, что я такая некрасивая.

Женщина покачала из стороны в сторону головой и вдруг, высунув язык, показала его зеркалу.

— Да брешешь ты, проклятое стекло. Если б я была такая поганая, разве цеплялись ко мне в Гашуне парни? А чабаны? Каждый старается меня обнять да ущипнуть за что не надо. Хозяин — тоже. Один только Митро не трогает. Дурной: небось, тоже, как и Василь, к мадамам за гроши его чума носит, а я вот она — под боком, некупленная.

Кухарка нагнулась над ведром с водой, и улыбка разгладила собравшиеся было морщинки на ее лбу.

— Я ж говорю, что брешет это зеркало — рассмеялась она счастливо, еще ниже склоняясь над ржавым ведром. — Вон какие у меня глаза — как звездочки. А какие губы — будто ягодки. Хороша! Хороша Христя — как цветок лазоревый! — вскричала она и, подхватив ведро, закружилась по комнате. Тут только заметила она выглядывающего из–за косяка мальчишку.

— Что тебе тут надо? — нахмурила Христина черные брови и подошла к свидетелю своего разговора с зеркалом.

— Дядька Митро сказал: «Возьми харч», — ответил Казбек и ткнул пальцем в сторону зеркала. — Можно я поглядеть немножко?

Христина рассмеялась.

— Погляди, ежли такой смелый, — разрешила она.

Казбек подошел к зеркалу и в ужасе отшатнулся: из золоченой рамы уставился на него диковинный урод с непомерно большой головой на тонкой шее. Правый глаз у него был с чайное блюдце и таращился огромным бельмом, едва удерживаясь в глазной орбите, левый наоборот сплющился едва заметной щелью, наискось перерезав щеку и чуть не прикасаясь к вздутой, как от чирья, губе; длинный, как у старого Османа Фидарова, нос опустился на подбородок. Казбек даже оглянулся, думая, что этот урод стоит у него за спиной.

— Что, и ты испугался? — снова рассмеялась Христина. — Не бойся, хлопче, это зеркало какое–то ненормальное. И зачем только хозяин привез его сюда? Мордашка у тебя славная и волосья курчавые. Вырастешь — от девчат отбою не будет. Наша сестра дюже курчавых любит. Только одна я, бедолага, присохла к белобрысому да плешивому, как грязь к коровьему хвосту...

— К дядьке Митро? — уточнил Казбек. А тетка Христина удивленно всплеснула руками:

— Вот же въедлив, нечистая сила! А ну марш, отсюда, пока я тебя мокрой тряпкой не уважила. Я б твоему Митру не токмо хлеба или сала — конских яблок не положила в торбу — пусть бы ел в степи катран да купыри [7], с них не побежал бы в Моздок к своим чертовым мадамам. Ну, пошли в кухню, чего своими нерусскими буркалами лупаешь?

Глава вторая

Сона собиралась идти на дежурство в лазарет, в котором работала вот уже третий год сестрой милосердия, когда в калитку вскочила запыхавшаяся и раскрасневшаяся Ксения Драк.

— Ой, Сонечка! — крикнула нежданная гостья, подбегая к веранде и чмокая в щеку спускающуюся по ступеням порожка молодую женщину.

— Что случилось? — опросила Сона, не очень удивившись возбужденному состоянию своей взбалмошной приятельницы, знакомство с которой завязалось с того памятного званого вечера у купца Неведова.

— Как, ты ничего не знаешь? — переводя дух зачастила пришедшая, — И вы не знаете? — перевела она взгляд широко распахнутых глаз на хозяина дома, сидящего на веранде с дырявым чувяком в руке.

— Должно, бабка Макариха двойню родила? — ухмыльнулся Егор Завалихин, с озорной веселостью глядя на расфранченную — «драчиху», как он ее называл за глаза. — Или на Тереке знов голую бабу видели?

Ксения досадливо поморщилась, протестующе, махнула в его сторону рукой, обтянутой перчаткой:

— Да ну вас, право, Егор Дмитрич, вы только про гадости... Революция произошла в Петрограде, вот что!

Завалихин очумело похлопал круглыми глазами, а Сона порывисто ухватил а Ксению за руки:

— Откуда узнала? Кто тебе сказал?

Ей вдруг сделалось жарко, несмотря на свежий мартовский ветерок, долетающий сюда из–за рощи с Терека.

— Весь Моздок уже знает об этом. Ты куда собралась, в лазарет? Ну тогда пошли быстрей. Там возле казачьей конюшни митинг собирается. Все туда идут, — и Ксения, подхватив Сона под руку, потащила ее к незакрытой калитке.

А на улице и вправду сегодня творится что–то необычное. Куда ни глянь — всюду толпятся люди, возбужденно крича и размахивая руками. Даже старухи, забыв на время свои насиженные завалинки, выбрались поближе к проезжей части. Опершись на костыли и палки, пережевывают беззубыми ртами небывалую новость: «Осподи! Пресвятая богородица! Царя с престолу скинули! Как же жить без царя?»

Но больше всего собралось люду в конце Успенской площади возле казачьей конюшни. Окружив сломанную, без одного колеса тачанку, которую, по-видимому, выволокли из–под конюшенного навеса, горожане самозабвенно слушают взобравшегося на нее оратора, подогревая его и без того горячую речь восторженными возгласами.

— Граждане! — донесся с тачанки к остановившейся в толпе обывателей Сона звонкий голос худощавого с маленькими усиками на бледном лице мужчины, и она без труда узнала в нем чиновника из Казначейства Игната Дубовских, одного из тех молодых людей, что довольно часто встречались с ее мужем в то время, когда он был еще на свободе. При воспоминании о муже у Сона болезненно отозвалось в груди.

— Кончился многовековой царский деспотизм, — продолжал свою речь Дубовских. — Отныне мы свободные граждане свободной России. Да здравствует буржуазно-демократическая революция! Да здравствует Временное правительство!

От рева и аплодисментов толпы взвились над крышей конюшни голуби.

— Какое у него одухотворенное лицо! Ты посмотри, Сонечка, как он прекрасен, этот молодой казначей! — вскричала Ксения, аплодируя вместе со всеми побледневшему от волнения оратору.

А на тачанку уже вскарабкался поддерживаемый под локти своими приближенными городской голова Ганжумов. Сняв шляпу, он неуклюже поднял перед собой толстую черноволосую руку.

— Господа! Дорогие граждане! — воскликнул он с заметным армянским акцентом. — Революция произошла — это хорошо: да здравствует революция! Но зачем нарушать порядок в общественных местах? Зачем ругаться матом и бить стекла в подвалах? Я как глава городской управы призываю вас соблюдать порядок и впредь до установления новой власти в городе выполнять распоряжения управы и Казачьего отдела.

Окружившая тачанку толпа глухо загудела. Послышались угрожающие выкрики:

— К черту управу! Долой царских атаманов!

Ганжумов хотел еще что–то сказать, но поперхнулся и, втянув голову в плечи, поспешно сполз с тачанки. А вместо него вспрыгнул на продавленное сиденье Аршак Ионисьян, старший сын известного в городе фотографа.

— Товарищи! — крикнул он, окидывая участников стихийно возникшего митинга восторженным взглядом, темно-карих глаз. — Местные власти и печать всячески старались скрыть известие о восстании питерских рабочих и свержении царского правительства. Лишь третьего марта газета «Терские ведомости» вынуждена была сообщить, что де «в Петрограде произошли события, вызвавшие перемену высших правительственных лиц». Какую перемену, каких лиц — оставалось только догадываться. И лишь сегодня, восьмого марта, мы наконец узнали: в России совершилась революция! Однако она совершилась не для того, чтобы мы по-прежнему выполняли распоряжения царских чиновников и генералов. Только что получено сообщение из Владикавказа: арестован начальник Терской области генерал Флейшер и вся власть в области передана Гражданскому исполнительному комитету.

— Ура! — всколыхнулась толпа в новом порыве всеобщего ликования.

Кто–то сорвал висевший над входом в казачью казарму, расположенную по соседству с конюшней, царский трехцветный флаг. Обломав древко и перевернув полотнище оранжевой полосой кверху распустил его по ветру над головами митингующих.

— Да здравствует революция!

— Долой атамана!

— Айда в Отдел!

Толпа всколыхнулась, и потекла бурлящей рекой по Алексеевскому проспекту, пополняясь на каждом перекрестке ручьями новых и новых демонстрантов.

— Смело, товарищи, в ногу,

— запел кто–то в первых рядах образующейся на ходу колонны, и влекомая ее безудержной силой Сона подхватила вместе со всеми волнующий мотив:

Духом окрепнем в борьбе!

«Где сейчас Степан? Как он ждал этого дня...».

— Ксеня, — сжала она локоть подруги. — А Степана отпустят теперь домой?

— Конечно, милочка, — прижалась Ксения на ходу к щеке подруги своей разгоряченной щекой.

— А почему же его нет до сих пор?

— Мало ли что... Может, дела какие, а может, далеко ехать. Да ты не волнуйся. Вернется твой Степан, еще надоест... Не понимаю я такого постоянства. Взять хотя бы Дмитрия Елизаровича. Так любит тебя. Ну ладно, ладно... знаю, что недотрога. Пошутила... Твой–то скоро придет, а мой когда вернется — один бог знает, — вздохнула Ксения.

— Разве твоего мужа нет дома? — удивилась Сона. — Он уехал куда–нибудь?

Ксения от души рассмеялась, благо, вокруг стоит несмолкаемый гул от множества поющих и кричащих голосов и никто на ее смех не обращает внимания.

— Я разве о муже говорю? Я, Сонечка, говорю о Темболате.

— Ты... ты любишь Темболата? — удивилась Сона.

— А ты и не знала? — снова усмехнулась Ксения и зачастила своей обычной скороговоркой: — Представляешь, какой кошмар! Мой Драк недавно перехватил через этого орангутанга Сусмановича Темболатово письмо, а в нем: «Дорогая Ксюша...», и тому подобное. Какую великолепную сцену ревности устроил мне супруг. Кричит: «Твой учитель — большевик! Как ты могла влюбиться во врага отечества?» А мне он будь хоть Али-баба с сорока разбойниками — люблю и все. Ты знаешь, где он сейчас?

Сона покачала головой.

— В Пскове, в «дикой дивизии». Сотник.

— И давно ты... — Сона опустила ресницы, — любишь его?

— Давно. С тех пор, как и тебя полюбила.

В это время впереди крикнули: «Стойте!», и Сона ткнулась носом в чью–то спину. Поднявшись на носочки, она заглянула через плечо впереди стоящего мужчины и увидела преградившую путь демонстрантам рослую женщину в кожаной куртке.

— Товарищи! — крикнула женщина властно и весело. — Что же вы делаете?

Колонна, сбившись с ритма, затопталась на месте.

— А что мы делаем? Идем, не видишь? — ответили из колонны.

— Да как же вам не стыдно: революция, а вы — с царским флагом.

— Фу, черт! — выругались в колонне. — А мы думаем, чего это она. Флаг–то у нас вверх ногами: вроде как красный.

— А ну дай сюда, — женщина в куртке решительно направилась к знаменосцу и выхватила у него сломанное древко. Надкусив зубами полотнище, она с треском оторвала от него белую с синей полосы, а оставшуюся оранжевую протянула назад заулыбавшемуся такой находчивости знаменосцу. — Вот теперь он действительно красный.

Приумолкнувшая было колонна вновь забурлила весенним потоком:

— Ну и баба! Не баба, а конь... с копытами.

— Такой попадись — самого раздерет пополам, как тую тряпку.

Главную улицу, вновь огласила песня:

И водрузим над землею

Красное знамя труда.

И словно подтверждая, что именно так и будет, струилась над головами поющих в солнечных лучах оранжевая лента импровизированного пролетарского стяга.

— Кто эта смелая женщина? — спросила Сона у Ксении.

— Клавка Дмыховская. Секретарша из «Товарищеского общества», Моздокская Жанна д’Арк.

Сона не знала, кто такая Жанна д’Арк, но спросить постеснялась, решила, что спросит на дежурстве у главного врача Вольдемара Андрияновича — тот все знает.

Между тем людской поток, прокатившись по Алексеевскому проспекту, свернул на Ольгинскую улицу и вскоре под хлынул к парадному входу Казачьего отдела или, как его еще называли, Атаманского дворца. В дубовую дверь забухали тяжелые рабочие кулаки:

— Открывай! Чего заперся?

— Хватит, поатаманили!

В дверях показался казак в звании подъесаула. Спросил, в чем дело.

— Атамана давай! Народ говорить с ним хочет.

— Сейчас доложу его высокоблагородию, — пообещал подъесаул, скрываясь за дверью.

Вскоре на крыльцо вышел сам атаман Отдела полковник Александров:

— Я вас слушаю, господа, — сказал он, с трудом удерживая на лице спокойное выражение.

Ему навстречу выступил Ионисьян.

— Гражданин полковник, — сказал он, выговаривая каждое слово с торжественной расстановкой. — Мы требуем немедленной передачи Отдела представителям народа.

У полковника от возмущения встопорщились седые усы.

— Да как вы смеете! — повысил он голос, закладывая руку за борт черкески. — Кто вас уполномочил производить такого рода узурпации?

— Революция, гражданин бывший атаман, — все так же чеканя каждое слово, ответил Ионисьян. — Или вы не в курсе событий?

— Да что с ним долго разговаривать! — подскочил к атаману киномеханик Кокошвили и сунул ему под нос револьвер: — Именем революции вы арестованы! Прошу сдать оружие.

Тотчас к атаману подошли еще несколько человек в рабочей одежде, среди которых Сона узнала слесаря с завода Загребального Терентия Клыпу. Последний под свист и улюлюканье толпы сорвал с плеч атамана погоны и бросил под ноги в непросохшую лужу.

У атамана страдальческой гримасой перекосилось лицо. В одно мгновение он как бы слинял, утратил офицерскую выправку и начальственную спесь.

— Господа... — сложил он умоляюще руки на газырях черкески, — пожалейте мою седую бороду, повремените до получения указаний из Владикавказа.

Но ему никто не посочувствовал. Лишь Сона вздохнула украдкой.

— Куда его, Аршак, в камеру? — ткнул Кокошвили револьвером в сторону невидимой отсюда тюрьмы.

— Ну что ты, Саша, — по лобастому лицу Ионисьяна скользнула улыбка. — Отведите атамана домой и посадите под домашний арест.

Атаман, поникнув головой, молча подчинился красноречивому жесту вооруженного киномеханика. Толпа, не утолившая до конца своего любопытства и жажды действия в связи с такими важными переменами, устремилась вслед за необычным конвоем. Но тут путь ей преградили вылетевшие — иначе не скажешь — из ближайшего переулка всадники. Впереди — офицер без папахи и в распахнутой черкеске. В руке у него хищно сверкала шашка.

— Кто вам дал право, сволочи, изгаляться над казачьим атаманом?! — крикнул он сдавленным голосом. — И вы, братцы! — обвел он острием шашки ряды демонстрантов, среди которых находились и казаки, — позволяете арестовывать свою власть. Да как же вам не стыдно, мать вашу перетак!

Толпа на этот его не совсем приличный монолог ответила не более учтивыми выражениями:.

— Метись, Пятирублев, отседа к такой–то матери! Ишь, глазья выпучил, холуй царский. Сдернуть его, суку, с седла, чтоб не лаялся.

— Зарублю-ю! — Пятирублев задрал над головой шашку, пришпорил коня, направляя его в человеческую гущу. Следовавшие за ним рядовые казаки вскинули перед собой карабины, лязгнули затворами.

Грохнул выстрел. Это Кокошвили взмахнул револьвером перед мордой казачьего коня. Тот, заржав, взвился на дыбы.

— Господи Исусе! — вздохнули рядом с Сона. — Вот тебе и революция! Беги, Нюрка, а то убьют...

Толпа плеснулась во все стороны, словно лужа, в которую бросили булыжник. Раздалось еще несколько выстрелов. Кто–то пронзительно закричал не то от боли, не то от страха. У Сона от этого крика похолодело под ложечкой, и она, охваченная паническим страхом, побежала прочь, позабыв про Ксению, лазарет и про все на свете.

— Хватайте его! — кричал кто–то за спиной, и ей казалось, что хватать должны ее.

Опамятовалась возле паперти Духосошественского собора, что возле базарной площади. С трудом перевела дух, подоткнула растрепавшиеся волосы.

— Софья Даниловна, что с вами?

Сона повернулась на голос: к ней подходил со стороны полицейского участка сам пристав, безукоризненно одетый, выхоленный, по-прежнему похожий как две капли воды на царя Александра.

— Ой, господин пристав! — вымученно улыбнулась Сона и прерывающимся от волнения голосом рассказала о событиях, происшедших у Казачьего отдела.

— O fallacem hominum spem, — сокрушенно покивал головой пристав.

— Что вы сказали? — не поняла Сона.

Пристав снисходительно усмехнулся:

— Я говорю об обманчивости человеческих надежд. Жалкие люди. Они думают, что, совершив революцию, стали свободными. Какое наивное заблуждение.

— Но почему же? — удивилась Сона, окончательно приходя в себя после перенесенного волнения, и повернулась, чтобы идти к лазарету. Пристав пошел рядом.

— Да потому, что свободных людей не может быть ни при какой власти, будь то Николай Романов, князь Львов [8] или Емеля Пугачев. Любая власть есть насилие, или вы этого не знаете? Примером может служить сегодняшний случай. Новая власть еще не сформировалась толком, а уже производит аресты.

— Но ведь атаман мо... монархист, — запнулась Сона на непривычном, услышанном на митинге слове.

— Всегда одно и то же, — вновь усмехнулся пристав. — Нынче берут монархистов, а завтра, глядишь, опять за большевиков примутся. Вы, случайно, не большевичка? Уж вас–то, видит бог, я взял бы с удовольствием. Хе-хе...

— Хватит того, что вы взяли моего мужа, — нахмурилась Сона.

Пристав деланно рассмеялся.

— Но ведь я человек службы, — возразил он. — Приказано было брать большевиков — я брал. Впрочем, дело прошлое, но в аресте вашего мужа не сколько повинен я, сколько... Хотя вы мне все равно не поверите.

Сона остановилась, взмахнула перед выпуклыми глазами спутника мохнатыми ресницами:

— Кто этот человек? Ну, пожалуйста.

Пристав достал из кармана портсигар, закурил папиросу.

— Я вас очень прошу, господин пристав, — Сона продолжала глядеть в глаза своего провожатого.

— Ну зачем же так официально? — поморщился пристав от попавшего в глаза дыма и решительно махнул рукой: — В конечном счете rahi sua quemque vobuptas [9]. Помните знаменитого разбойника Зелимхана?

Сона с готовностью кивнула головой.

— Он был убит в 1913 году зимой. Тогда же были схвачены и посажены во владикавказскую тюрьму его приспешники. Всех их ожидала виселица... Однако пойдемте, а то здесь много народу, — сказал пристав, взглянув на витрину магазина Марджанова, у входа в который они остановились.

— Да-да, — согласилась Сона, — пойдемте скорей, я опаздываю на дежурство.

— И вот однажды приходит на мое имя пакет из жандармского управления области, — продолжил рассказ начальник полиции, — в нем мне предписывалось взять на поруки из тюрьмы некоего Хестанова, бывшего писаря станицы...

— Микала? — поднесла конец платка к губам побледневшая Сона.

— Даже так? — удивился рассказчик. — Вы его знаете?

Сона покивала головой.

— Он с нашего хутора, бывший жених мой, — сказала со вздохом.

— Теперь ясно, почему он с такой злобой говорил о вашем муже, — усмехнулся пристав. — Так вот этот молодчик, будучи переведен в моздокскую тюрьму, поставил мне условие: если я спасу его от виселицы, он мне поможет разоблачить главаря тайной большевистской организации, действующей в Моздоке и его окрестностях. Я принял условие: голова врага отечества дороже головы казачьего атамана, убитого этим разбойником в порыве ревности. Ну, а служба у Зелимхана, и вовсе не в счет. Тогда он указал место в Стодеревской, где был рассыпан шрифт из иконы. Остальное вам известно.

— Подлая собака! — стиснула Сона кулаки, и пристав не сразу понял, к кому относится это гневное ругательство: к его бывшему арестанту или к нему самому.

— И вы отпустили на свободу этого негодяя? — продолжала Сона, сверкая глазами — прямо дикая кошка да и только.

— Я должен был сдержать свое слово, — пожал плечами пристав. — Притом, как вы сами, наверное, поняли, мои действия определялись не только личными соображениями... А вот и ваше обиталище, — подвел он свою спутницу к дому купца Шилтова, в котором временно расположился лазарет.

— Спасибо, Дмитрий Елизарович, — сказала Сона, протягивая руку к дверной ручке. Но пристав опередил ее.

— Прошу вас, — распахнул он дверь — Мне нужно повидаться с вашим шефом. И потом... Я не успел сказать вам, Софья Даниловна, самого главного.

«О чем он еще хочет говорить?» — подумала Сона с невольной тревогой, поднимаясь по ступенькам лестницы на второй этаж.

Быховского, начальника лазарета, с которым хотел повидаться начальник полиции, в приемном покое не оказалось, тем не менее пристав не спешил уходить.

— Мне пора к моим больным, — сказала Сона.

— А мне остается лишь ревновать вас то к вашему мужу, то к вашим больным, — отозвался будто в шутку пристав, усаживаясь поудобнее на казенном скрипящем от старости стуле и морща нос от специфического больничного духа. — Почему вы так холодны со мной? Вот уже два года как умерла моя жена, царствие ей небесное, — он небрежно перекрестился, — а вы все еще продолжаете избегать меня и не отвечаете на мои к вам чувства!

— Не надо, господин пристав, — попросила Сона, и тень грусти прошлась по ее лицу. — Вы же знаете, что я не вдова, слава богу. Ну зачем вы так?

— Опять — «господин пристав»? Вы что, забыли как меня зовут? — привскочил на стуле пристав и стукнул кулаком по служебному столу. — Поймите, я же не виноват, что не могу жить без вас.

— Потише, прошу вас. Во-первых, за дверью больные, а во-вторых, все это я уже слышала.

— Знаете, о чем я больше всего жалею сейчас?

— О чем?

— Что, мои люди не застрелили его при попытке к бегству.

— Вы и так много причинили ему зла. И мне тоже...

— Я находился при исполнении служебных обязанностей, как вы знаете.

— Поэтому я не отворачиваюсь от вас при встрече, Дмитрий Елизарович. И еще из благодарности за моего отца. Прощайте.

Из двери, ведущей в палаты, выглянула пожилая няня.

— Ты пришла, Сонечка! — обрадовалась она. — Ну и слава богу. А то Катерина, холера ей в бок, завьюжилась куда–то вслед за теми, что давче с флагом, а про ранетых забыла, А им порошки время подавать.

— Я сейчас, тетя Поля, — Сона подошла к шкафу, достала из него больничный халат и косынку. Обернувшись, смерила нежеланного гостя выжидающим взглядом: пора, мол. Тот нехотя встал, не глядя на нянечку, направился к двери.

— До свидания, несносная женщина, — пробурчал он на ходу, и, уже скрываясь за дверью, добавил погромче: — Скажите Быховскому, что я зайду к нему попозже.

— Чего это ему понадобился наш Вольдемар? — полюбопытствовала нянечка, когда за начальником полиции закрылась дверь.

— Кто его знает, — пожала плечами Сона. На что нянечка погрозила ей толстым пальцем:

— Гляди, девка... у энтих бугаев одно на уме: как бы половчей подъехать к красивой бабенке. Сама, чай, была молодой — знаю. Вон в Катькино дежурство тоже бесперечь приходит.

— Кто, пристав? — усмехнулась Сона, надевая халат.

— Не пристав, а купец. И как не стыдно такому старому. Тьфу! И правду говорят: «Седина в бороду...» Да и Катька хороша...

— Да причем тут Катерина? Неведов с Вольдемаром Андрияновичем старые приятели.

— Приятели–то приятели, а Катьку этот толстопузый походя щиплет за что не надо. Все они — приятели. Так что, голубушка, дай Бурыкину порошок, а то страсть как мается человек, — переменила разговор нянечка и скрылась за дверью.

Сона повязала косынку, поправила ее на лбу перед стоящим на тумбочке зеркалом и, усевшись за стол, принялась подбирать для раненых назначенные врачом лекарства. Но не успела проделать и половины работы, как раздался стук в дверь и на ответное «да-да» вошел в приемный покой пристав.

— Быховский не появился? — опросил он, пожирая глазами глядящую на него с недоумением сестру милосердия.

— Нет еще, — ответила Сона, чувствуя, что краснеет от догадки об истинной причине возвращения пристава.

— Гм... — пристав потоптался на месте. — Что я хотел еще спросить... У вас когда кончается дежурство?

— В полночь, а что?

— Так, ничего... Если позволите, я провожу вас домой. В городе неспокойно. А ночью, сами понимаете...

— Спасибо, я не боюсь ходить одна в ночное время, — ответила Сона и вновь склонилась над столом.

— Прошу прощения, — пристав на этот раз сильнее хлопнул дверью.

«Лупоглазый ишак, надоел» — сказала Сона про себя, однако чувствовала, что самолюбию ее льстит внимание этого солидного мужчины. Не выдержала, подошла к зеркалу. Оттуда улыбнулось ей обрамленное косынкой худощавое, тронутое весенним загаром лицо с прямым тонким носом и длинными ресницами вокруг лукаво прищуренных карих глаз.

В дверь вновь постучали. Ну, уж это слишком! Кто дал право этому человеку так бессовестно навязываться к ней со своей любовью. Ведь она не какая–нибудь капхай [10]. Сона решительно направилась к двери.

— Ну что вам еще нужно?! — рванула на себя дверную ручку и... обомлела: за поротом стоял большой, улыбающийся Степан. В грязной, пропахшей табаком стеганке. В рваном, засаленном картузе.

— Наш мужчина... — произнесла Сона упавшим голосом и уронила на грудь мужа закружившуюся от счастья голову.

* * *

Степану не дали отдохнуть с дороги. Первым взял над ним шефство хозяин квартиры Егор Завалихин. Он вышел на стук в залатанной ситцевой рубахе и опорке на босой ноге — другой ноги у него не было, вместо нее торчала под согнутым коленом неуклюжая, наспех оструганная деревяшка.

— Вот так хрен с редькой! — вскричал он обрадованно, увидев в проеме калитки своего квартиранта. — Мы думали, к нам бабушка Ненила, а это... Настя! — обернулся он к веранде, — ты погляди, кто к нам припожаловал!

— Ой, мать моя, святая богородица! — отозвался из глубины дома болезненный женский голос.

А Егор уже тискал в объятиях дорогого гостя, крича но обыкновению на всю Форштадтскую улицу:

— Ах, еж тебя заешь! Сколько радости от подобной гадости! Да заходи же, заходи, чего стоишь как не родной... Настя! У нас закусить чего–нибудь найдется?

— Нету, Егорушка, — донеслось из дома.

— А выпить?

— Откуда же...

— Ну не беда, — потер ладонью об ладонь Завалихин. — Можно к Макарихе послать. Эй, Федька!

— Убег твой Федька на революцию.

— Вот черт! Ну, сходи сама. Четвертак у тебя найдется?

— Два белых, а третий — как снег. Тут хлеба купить не за что...

Степан, розовея от неловкости, достал из кармана рубль, протянул хозяину. У того от удовольствия так и поплыло в стороны его круглое лицо.

— Значица, так... — он ухватил себя пальцами за подбородок. — Возьмешь одну «Сараджевскую» и бражки полведра. Не маловато ли?

— Захлебнуться, что ль? — съязвила супруга, появляясь на веранде в «выходном» наряде: заштопанной на груди кофте и стоптанных туфлях неопределенного размера.

— Ну-ну, поговори еще, — цыкнул на нее глава семьи. — Ты нам пока сготовь чего–либо, а мы с ним в баньку сходим, приложимся, так сказать, к ликсиру жизни. Ты как насчет баньки? — обратился он к Степану.

— Да не мешало бы, — усмехнулся тот, поражаясь в душе той легкости, с какой иные люди вот так стремительно и бесцеремонно прибирают к рукам ему подобных.

Баня находилась недалеко, всего через пять дворов от двора Завалихина. После духана Макарихи она по праву считалась самым авторитетным заведением на Форштадте. Здесь горожане смывали с себя накопившуюся за неделю от трудов праведных пыль и копоть, попутно лечились от ревматизма, зуда, застоя крови и даже от бессонницы. Панацея от всех недугов дымилась в трехведерном котле, вмазанном в печь. То был вскипяченный на табаке и перце чихирь. Перед тем, как отправиться на полку с веником в руке, любители париться зачерпывали ковшом из котла «элексира жизни», выпивали его единым духом и только после этого кричали хозяину бани:

— Хомич! Поддай!

Хозяин, тем же ковшом зачерпнув воды из стоящей возле печи бочки, выплескивал ее на раскаленные камни. Клуб пара, шипя раздразненной гадюкой, устремлялся к блестящему от копоти потолку. Залети туда случайно индюк — он бы в этой адской атмосфере облез в несколько мгновений, но форштадтцы чувствовали себя в ней подобно рыбе в воде. Покряхтывали на полках, задрав кверху ноги, и изо-всех сил стегали себя вениками.

— Хомич! Плесни ликсиру. Нехай лишний жир из костей выйдет.

— Давай гривенник.

— У голого, как у святого. Гривенник–то, чай, в кармане. Буду одеваться — отдам.

Хомич выполнял просьбу: черпал ковшом чихирь и поддавал им пару. Одуряющий аромат вина, табака, мяты и еще черт знает чего разносился по парной, вызывая у моющихся слезы, кашель и чиханье.

— Болезнь выходит... — констатировали любители острых ощущений.

Несмотря на стоящий в бане удушающий туман, Степана узнали:

— Гля, братцы, — Степан!

— Какой Степан?

— Орлов, релюцинер. Да той самый, что за листовки посадили. У Неведова на просорушке в машинистах служил.

— Здравствуй, Андреич. Вернулся, говоришь?

— Ага, — улыбался Степан, одной рукой держа деревянную шайку, а другой пожимая разопревшие ладони уличных соседей.

— Истинно сказано, нет худа без добра, — прохрипел с полки, старческий голос. — Спробуй узнай где твоя счастья. Не попал бы в тюрьму — на хронт забрали. А так: отсидел свое — и целехонек. Не то, что мой Федек: пришел весь изранетый. Какой из, него теперь работник? Или вон Егор: чикиляет на деревяшке...

— Ты мою деревяшку не трожь, — огрызнулся Завалихин, — и не гавчь зазря на человека. Он, что ли, виноват, что нас с твоим сыном покалечило. Уступил бы лучше место человеку, чай, четыре года пару не видевши.

— А что... я ить к слову, — проскрипел старик, сползая с полки. — Залезай, парень, распарь косточки.

Степан, надев на голову прихваченную из дома шапку, полез на дубовую полку.

— Вам как: по-простому или с ликсирчиком? — услужливо вытянул вслед ему шею хозяин бани.

— Давай хоть с самим дьяволом! — рассмеялся Степан и принялся истязать себя горячим веником. Ах, как хорошо! После промозглой камеры в тюрьме. После ночевок в холодных вокзалах и езды в переполненных пассажирами вагонах. Одно плохо: долго еще ждать Сона из лазарета — целых шесть часов.. Милая! Как она побледнела при встрече. Какие у нее были глаза, обрадованные и испуганные вместе. А может быть, только испуганные? При этой мысли у Степана перехватило дыхание. Странно, однако, что открывая дверь, Сона предполагала увидеть за нею пристава. И хотя по тону ее вопроса можно судить об ее отношении к этому полицейскому ловеласу, все равно на душе царапнула кошка ревности. Что если она?.. Новый, еще более жесткий комок ревности подкатил к горлу. Степан остервенело хлестнул себя веником по лицу: на тебе, скотина, за твои гадкие мысли о самом дорогом тебе человеке.

— Слышь, Андреич, — донеслось к нему с верхней полки, — тебя, стал быть, революция ослобонила из тюрьмы?

— Ага, революция, — отозвался Степан, продолжая отгонять веником от себя липучие мысли.

— А царя посадили?

— Выходит, так.

— Кто ж теперь будет править вместо него?

— Народ.

— Та-ак... Сами себе хозяева, значит? Сам впрягусь и сам себя погонять буду: «Цоб-цобе!» А как насчет земли? Дадут ее иногородним? Или, как прежде, у казаков в аренду брать?

— Земля будет распределена по справедливости.

В ногах у Степана зло хохотнули:

— Как же, поделятся с тобой казаки. Жди, сват, поросят. Видал давче, как они с нашим братом разговаривали. Как начали лупцевать шашками по спинам, так куда и народ подевался. Не трожь, дескать, ихнего атамана.

— А ты б разве не заступился за своего хозяина? — спросили со смешком в голосе с верхней полки.

— Энто за Загребального? Да я б этого живоглота первый порешил, кабы моя власть, — не принял шутки лежащий в Степановых ногах.

— Вот и иди выбирай свою власть, — предложили сверху все тем же насмешливым голосом.

— Куда это я пойду?

— В городскую управу. Там седни, бабка Макариха сказывала, собрание сбирается, какой–то комитет выбирать будут.

— А что, и пойду, — вызывающе ответил сосед Степана по полке.

— Иди, иди, может, тебя выберут. Дадут портфелю, кожаную, и будешь ты как Дубовских из Казначейства.

— Пошел ты...

«Сегодня собрание, а меня по баням черти носят», — подосадовал на себя Степан. Ему бы после встречи с женой к товарищам податься, узнать у них что и как, а он — скорей на квартиру, успею, мол. Одурманенный жаром и запахом «элексира жизни», он сполз с полки, окатился из шайки холодной водой, направился в предбанник.

— Что так скоро? — крикнул ему в спину Егор.

— Хватит, а то угореть можно, — ответил Степан.

— Подожди меня, я вот еще разочек с ликсирчиком и...

— Не спеши, парься раз охота. А мне нужно срочно сходить в одно место.

— А как же «после бани»? Там же у нас припасено.

— Выпей сам за мое здоровье.

— А ты, стал быть, не того? За ради встречи, а? Ну, да я тебе оставлю. Гляди, только не забудь Хомичу двугривенный за ликсир отдать.

— Хорошо, — засмеялся Степан, закрывая за собой дверь парной...

Он шел по Алексеевскому проспекту, всматриваясь в лица горожан с надеждой встретить кого–нибудь из своих друзей по подполью. На улице, как и прежде. Гремят по булыжной мостовой пролетки и фаэтоны. Предвечернее солнце, заглядывая на проезжую часть через крыши домов и сквозь голые сучья акаций, тускло отсвечивает в лакированных бортах экипажей. Среди пешеходов нередки подвыпившие мастеровые и приказчики. Все по-прежнему. И только красный флаг, вывешенный аптекарем на балконе своего заведения, свидетельствует о том, что и в Моздоке произошла революция.

Приближаясь к лазарету, Степан чувствовал, что не удержится и забежит на минутку в приемный покой, чтобы еще раз прижать к сердцу жену. Всего на одну минуту! Он уже потянулся к дверной ручке, как она вдруг сама метнулась, ему навстречу и на пороге появился его бывший хозяин купец второй гильдии Неведов Григорий Варламович, несколько обрюзгший и постаревший, но все такой же хмельной и самоуверенный, как в прежние времена.

— Те-те-те, — выкатил он серые глазки. — Никак мой машинист заявился. Сколько лет сколько зим! Ну, здравствуй, мастер!

— Дед ваш был мастер, — ответил в тон купцу Степан, не замечая протянутой руки с рыжеволосыми пальцами и не останавливаясь.

— Ха! Не забыл, Гордыня Бродягович, — сипло рассмеялся Неведов. — Тебя, я гляжу, и тюрьма не обломала: ершист, как и прежде. Ну погоди, чего понесся?

— А что? — приостановился Степан, с усмешкой глядя на старого знакомого. — Может быть, десятку предложите?

— Ха-ха-ха! — закатился на этот раз Неведов, и даже слезы выступили от смеха на его глазах. — Не забыл, варнак. Я тоже не забыл, до сих пор жалею.

— Десятки?

— Да нет... Десятку я у тебя из жалованья вычел. А жалею я, что не раскусил тебя тогда до конца, Большевик Эсерович.

— Насчет большевика не возражаю, а вот эсеров мне не приплетайте, у нас с ними разные платформы.

— Все вы одним миром мазаны, — махнул рукой Неведов. — И платформа у вас одна — смуту в народе сеять да революции устраивать. Пойдем–ка спустимся в подвал к Гургену зверобойной настоечки тяпнем, за ради встречи.

Степан покачал головой:

— Некогда, господин купец второй гильдии, спешу в городскую управу.

— За каким лешим?

— Новую власть выбирать.

— Думаешь, новая будет лучше? Один черт, и при новой власти кто–то будет хрип гнуть, а кто–то его погонять.

— Ну не скажите.

— Чего там, — скривился Неведов и подмигнул своему спутнику круглым, как трехкопеечная монета, глазом. — Пошумите чуток, пошляетесь по проспекту с флагами да с песнями, а потом, когда жрать захотите, пожалуете к Неведову: «Не найдется ли какой работенки, Григорий Варламович?» А то, может, завернем к Гургену?

Степан снова покачал головой.

— Ну как знаешь, — огорченно вздохнул Григорий Варламович. — Пойдем, в таком разе, в управу. Поглядим на твою новую власть, Революционер Демократович.

Степан пожал плечами: вот еще навязался попутчик.

Весь оставшийся путь до управы Григорий Варламович пытался продолжить разговор, но Степан на все его вопросы отвечал холодно и односложно.

— К жене давче не зашел, аль рассерчал за что? — сделал еще одну попытку втянуть в разговор бывшего работника Григорий Варламович.

— Не за что мне серчать, просто не хочу мешать ей работать, — отозвался Степан безразличным тоном, но брови у него сами собой сдвинулись к переносью: неспроста упомянул купец, про его жену.

— Ну да, конечно, — согласился Григорий Варламович, сощурив глаза. — Благородствие души, надо полагать. А вот некоторые не понимают такого обхождения, заходят в лазарет когда вздумается.

— Кто заходит? — у Степана ежом к горлу подкатилось ревнивое чувство.

— Да хоть бы наш начальник полиции. Нянька говорит, что и сегодня дважды зашагивал. Ловок господин пристав, — Неведов язвительно похихикал. — Мужа, значит, — в места не столь отдаленные, а сам — к его супруге.

У Степана потемнело в глазах от такого чудовищного намека.

— Слушай ты, Купец Торгашевич! — остановился он, смерив спутника испепеляющим взглядом, — еще одно худое слово о моей жене — и я не посмотрю, что ты второй гильдии, набью морду, понял?

— Чего ж тут не понять, — дурашливо развел руками в стороны Григорий Варламович. — Оно завсегда так: ты к человеку со всей душой, а он тебе за это...

Но Степан уже не слушал «душевного» купца. Раздвигая пленом столпившихся на крыльце управы зевак, он стал протискиваться внутрь набитого до отказа людьми помещения. Ого! Вот это духотища. Как в парной с «эликсиром жизни».

— Да прекратите же дымить, граждане! — взмолился кто–то в самой середине общегородского собрания.

Стоящий по соседству со Степаном мастеровой швырнул на паркетный пол окурок, растер его подошвой сапога.

— Кончай кадить, а то лампы тухнут! — заорал он весело и тут же, достав кисет, снова скрутил «козью», похожую на слоновью, ножку.

— Господа! То есть, прошу прощения, граждане!

Это голова городской управы Ганжумов, поднявшись со стула, выкатил на председательский стол свой круглый, как арбуз, живот и потряс в сизом от табачного дыма воздухе колокольчиком. — Общегородское собрание разрешите считать открытым.

Дружные аплодисменты всколыхнули табачное облако.

— Предлагаю избрать почетными членами нашего собрания следующих граждан: всеми уважаемого Мелькомова Богдана Давыдовича...

В ответ раздались неуверенные хлопки. Набитая битком аудитория тревожно зашелестела голосами.

— Быкова Николая Павловича, — продолжал называть городской голова «уважаемых» моздокчан.

Хлопки прекратились, а голоса зашелестели тревожнее.

— Цыблова Степана Егоровича, его высокоблагородие полковника Рымаря Тихона Моисеевича, Шилтава Карпа Павл...

И тут зал взорвался, словно бомба, у которой догорел наконец–то фитиль.

— Долой! Не надо нам толстосумов и казачьих офицеров!

Ганжумов захлопал толстыми губами, словно сазан, вытащенный из воды на сушу.

— Граждане!... — выговорил он наконец с укоризной в голосе.

Но ему не дали закончить мысль.

— Наших давай! — крикнул из задних рядов.

— Терентия Клыпу! Петрищева! Дубовского! — понеслось со всех сторон.

«А я еще хотел зайти к нему домой», — усмехнулся Степан, глядя на усаживающегося за стол президиума Терентия, красного от жары и всеобщего внимания.

Первым подошел к трибуне гласный Думы Авалов. У него красный бант на груди и золотой перстень на пальце. Он поздравил собиравшихся с долгожданной революцией, насулил им всяких благ в ближайшем будущем, а покамест попросил не самоуправничать и во всем полагаться на старую власть, разумеется, контролируемую Гражданским комитетом, который они сегодня, выберут из числа, самых достойных представителей всех слоев общества. Он тут же назвал фамилии в большинстве своем чиновников и старых городских заправил. С его предложением согласились и даже похлопали, когда он, поклонившись, отошел от трибуны. «Хитро сработано: и овцы сыты, и волки целы», — переиначил на свои лад пословицу Степан, подразумевая под волками царских чиновников.

Потом один за другим выступили представители от партии эсеров и меньшевиков. В первом Степан узнал сына богатея с Русского хутора Александра Пущина, а во втором — адвоката Елоева. Пущин с ходу призвал присутствующих присягнуть на верность Временному правительству и не спешить с заменой властей на местах до указания свыше, а Елоев предложил наряду с Гражданским комитетом создать комитет Казаче-крестьянский.

Выступали и другие ораторы. От товарищеских обществ, артелей, партий, сословий. Говорили взволнованно, горячо, опровергая друг друга и не предлагая собранию ничего конкретного. Всем им охотно аплодировали — очень уж понравилась игра в демократию. Тем неожиданней показался для опьяневших от хмельных речей слушателей вырвавшийся из толпы одинокий трезвый голос:

— А для чего все–таки совершена революция?

На мгновение в зале воцарилась тишина. Но ее тотчас разнесли вдребезги злорадные крики:

— Кто это там еще пикает?

— А ну покажись, умник!

— Пропустите его к трибуне!

Подавший реплику, сопровождаемый незлобивым смехом и свистом, направился к столу президиума.

— Степан! — вытаращил глаза Терентий Клыпа. — Разрази меня гром, если это не он!

И сразу по всему залу: «Какой Степан? Откуда взялся?» Терентий вскочил с места, бросился к другу, облапил при всем честном народе.

— Товарищи! — повернул к участникам собрания счастливое лицо. — Это же Степан Орлов, вернее, Журко, руководитель нашего подполья, член партии большевиков...

— С тысяча девятьсот пятого года, — закончил за него Степан, направляясь к трибуне.

— Для чего же все–таки была совершена революция? — повторил он вопрос, обращаясь к замолчавшему в ожидании ответа залу.

— Вам никто не давал слова, молодой человек, — вновь выкатил на стол свой обтянутый жилетом живот председатель управы.

— Так дайте, — улыбнулся ему самозванный оратор. А из зала в адрес председателя полетели колкие советы типа «заткнись, пузан!» и «не мешай человеку!»

— Революция — это свобода, ведь так? — снова обратился Степан к залу.

— Та-ак! — откликнулся зал.

— А о какой же свободе можно говорить, — если все останется по-старому: старая управа, старый суд, старая полиция?

— Но ведь под контролем Гражданского комитета! — выкрикнули из президиума, и Степан краем глаза заметил, что это крикнул Игнат Дубовских. «Поборник культурного капитализма», — усмехнулся про себя, а вслух сказал:

— Гражданский комитет — это ширма, прикрывшись которой, господа Мелькомовы и иже с ними будут проводить свою прежнюю эксплуататорскую политику.

— Ну, уж это слишком! — крикнул впереди сидящий какой–то чиновник с пенсне на бугристом носу.

— Я лишаю вас слова! — взвизгнул ему в тон городской голова и потряс колокольчиком.

— Вот видите, — усмехнулся Степан, кивнув головой в его сторону, — сегодня он лишает слова, а завтра лишит и свободы.

Зал зашевелился, не зная, как отнестись к брошенной реплике.

— Что же вы предлагаете, анархию? — выкрикнул все тот же чиновник в пенсне.

Степан смерил его насмешливым взглядом, неспеша откашлялся в кулак:

— Зачем анархию? Я не анархист, слава богу. А предлагаю я избрать истинно народную власть — Совет рабочих и крестьянских депутатов.

Собрание зарокотало котлом, в который вдруг кинули раскаленный докрасна камень. Все заговорили разом, перебивая и не слушая друг друга. Одни поддерживали предложение и кричали: «Даешь Совет!» Другие опровергали, доказывая чуть ли не на кулаках, что такая власть не способна соблюсти интересы всех слоев общества, и кричали: «Долой!» А когда шум в зале мало-помалу стих, то вновь зазвучали с думской трибуны пламенные речи, накаляя в зале атмосферу разноречивых настроений.

Уже над стоящей неподалеку тюрьмой поднялся в темное небо согнувшийся от старости месяц, а в зданий управы все еще раздавались крики: «Харю вначале умойте, а потом уж за власть хватайтесь!» «Гляди, как бы сами кровью не умылись, буржуи проклятые!» И только когда на куполе Стефановского собора сторож пробил одиннадцать раз в многопудовый колокол, участники собрания наконец разошлись по домам, так и не придя к единому мнению.

Степан вывалился из человеческой гущи на свежий воздух, с облегчением вдохнул его в разгоряченную грудь. Его тотчас обступили старые знакомые и друзья по подполью. Среди них он без труда узнал братьев Аршака и Сумбата Ионисьянов, Николая Близнюка, Савельева, Протасова. С чувством обнял каждого, расцеловал по христианскому обычаю.

— Что так мало выступали? — попенял им с ходу.

Друзья стали оправдываться неожиданностью происшедшего переворота, своей недостаточной подготовленностью.

— А это кто такая? — спросил шепотом у Терентия, указывая глазами на стоящую, в сторонке женщину. Даже при неясном лунном освещении было видно, какая она рослая и красивая.

— Клавдия Дмыховская, — ответил Терентий тоже одними губами. — Эсерка, но своя в доску. Что ж ты ее не целуешь?

— Иди к черту...

— А вот познакомься, — обрел прежний голос Терентий, представляя Степану худощавого мужчину примерно равного с ним возраста в чиновничьей фуражке и такой же форменной тужурке. — Дорошевич Федор Иванович. Служащий почты и по совместительству председатель нашей партийной организации.

Степан назвал себя, пожал горячую руку с тонкими нервными пальцами, вгляделся в узкое аскетическое лицо с завитыми в колечки усиками — нет, кажется, раньше не приходилось видеть. Тем больше он удивился, когда франтоватый чиновник сказал, улыбнувшись:

— А я вас, Степан Андреевич, и так знаю.

— Откуда? — спросил Степан, доставая портсигар и закуривая.

— Оттуда, — мотнул Дорошевич большим пальцем руки себе за плечо в сторону Терека. — Мне о вас Мироныч говорил.

— Какой Мироныч? — спросил Степан скорее по инерции, чем по необходимости, ибо уже сердцем почувствовал, о ком идет речь.

— Киров.

— Вы знаете Кирова? — еще больше удивился Степан.

— Представьте себе, — снова улыбнулся Дорошевич. — Вам, кажется, в сторону Успенской площади? Если разрешите, я составлю вам компанию.

— Буду рад, — согласился Степан, — только вначале давайте договоримся с товарищами, где мы завтра встретимся.

— В доме кузнеца Амирова, как всегда, — предложил стоящий рядом с Близнюком парень с типичным лицом грузина. «Этого я тоже не припомню», — отметил про себя Степан. На душе у него было празднично: не всех его соратников похватала царская охранка, есть с кем продолжать завоевания революции. Новые силы вливаются в их пусть поредевшие, но не расстроенные ряды.

— Ну как он там, жив-здоров? — возобновил Степан разговор со своим новым знакомым, когда, простившись с товарищами, они вышли из Алдатовского сквера на главную улицу. — По-прежнему служит в редакции?

— В ней самой, — сразу поняв, о ком говорит его спутник, отозвался Дорошевич, — Базаров, его хозяин, крепко за него держится, хотя и частенько платит штрафы за его статьи. Кстати, это Мироныч направил меня в Моздок. Сусманович-почтмейстер до сих пор удивляется, мол, чего меня занесла нелегкая из Владикавказа в такую дыру с инженерным дипломом в кармане. Приходится говорить, что вынужден был сменить сырой горский климат на сухой степной из–за болезни легких. Даже покашливаю в его присутствии.

— Кто этот молодой грузин?

— Александр Кокошвили? Киномеханик из «Паласа». Наш товарищ. Энергичен и изобретателен по части конспираций.

— А где Битаров?

— Я лично с ним не был знаком, но знаю, что он находится где–то в Карпатах в «дикой дивизии».

— Его, что, мобилизовали? Ведь он учитель.

— Ушел добровольцем.

— Не может быть!

— По совету Мироныча.

— А... тогда другое дело, — усмехнулся Степан. — Картюхов Вася тоже на войне?

— Да. Георгия получил за ратные подвиги. О нем вам лучше расскажет Клыпа, он с ним переписывается.

— Вася не может без подвигов, — снова усмехнулся Степан, замедляя шаг возле дома купца Шилтова. — Вы меня простите, но мне нужно зайти за женой: у нее кончается дежурство. — Он протянул руку. — А вас, Федор Иванович, я попрошу обдумать кандидатуры членов Совета от социалистического блока, в частности от нашей фракции.

— Хорошо, Степан Андреевич. Очень рад был с вами познакомиться. Уверен, что с вами у нас дела пойдут успешнее. До завтра.

Дорошевич тряхнул протянутую руку и пошел дальше по проспекту, а Степан, скрипнув дверью, едва не бегом устремился по лестнице на второй этаж. Вот она, страда революционная: скоро уже сутки, как он в Моздоке, а еще жены путем не видел!

— Думала — не дождусь, — метнулась к нему с верхней площадки женская тень. — Почему так долго шел?

— Родная... — Степан подхватил жену на руки, прижав к груди, понес вниз к выходу.

— Пусти, сумасшедший, — дохнула она ему в ухо, а сама еще крепче обхватила упругую шею.

Потом, когда, несколько успокоившись, шла рядом со своим единственным по проспекту мимо Стефановского собора, спросила:

— Наш муж, а кто такая Жанна д’Арк?

— А от кого ты слышала о ней, наша жена? — ответно пошутил Степан.

— Ксения говорила, — Сона подняла на мужа счастливые глаза, в которых двумя сияющими заковычками отразился месяц, и рассказала ему о своем участии в демонстрации.

«И что у нее общего с этой пустоголовой Ксенией? — вновь обожгло Степана ревнивое чувство. Но он тут же взял себя в руки.

— Жанна д'Арк — это французская девушка-патриотка, которая повела за собой правительственные войска против захватчиков-англичан, — ответил он на вопрос жены и, помолчав, добавил изменившимся голосом: — Она была бесстрашна, мужественна и... целомудренна.

— Бамм! — донесся с макушки Стефановского собора удар колокола, будто подтверждая истинность только что произнесенных слов. А висящий над ним месяц еще больше скорчился, беззвучно смеясь над извечной людской суетой.

* * *

Степан соскочил с пролетки, расплатился с кучером и вошел в красивое двухэтажное здание, парадная дверь которого открывалась сразу на две улицы — Московскую и Мещанскую.

— Вы по какому делу, гражданин? — повернулся к нему сидящий слева за столом русоголовый крепыш в простом довольно потертом пиджаке и рубашке-косоворотке с расстегнутой верхней пуговицей.

Степан снял картуз, конфузливо смял его в ладонях.

— Нам бы объявление насчет лошади.... — промямлил он, перебегая взглядом с сотрудника редакции на сидящего перед ним причудливо одетого посетителя с полным, лоснящимся от жира и здоровья лицом. На нем какой–то вычурный, времен Степана Разина кафтан, такого же фасона ухарски заломленная набок мерлушковая шапка и сафьяновые сапоги с загнутыми вверх носками — словно сам знаменитый атаман сошел с картины Сурикова, оставив на время в челне плененную княжну, и уселся на стул перед столом сотрудника редакции владикавказской газеты «Терек».

— Пропала, что ли? — улыбнулся сотрудник редакции, блеснув крупными белыми зубами.

— Ага, пропала. Уж вы постарайтесь, — просительно ухмыльнулся Степан и полез во внутренний карман пиджака, намереваясь достать не то объявление, не то деньги.

— Одну минуточку, — остановил его сотрудник редакции, улыбаясь пуще прежнего. — Будьте добры, возьмите стул и подождите, пока я освобожусь. Так что вы хотели сказать, Михаил Александрович, в отношении Библии? — повернулся он снова к двойнику Разина.

— Что у святого духа, диктовавшего всем этим Моисеям и Павлам свои нелепые россказни, весьма ограниченное воображение и скудные познания в области истории, географии и естественных наук. Ведь это же бред сумасшедшего, а не священное-писание, — поднял над столом пухлые белые руки названный Михаилом Александровичем.

— Позвольте, — возразил сотрудник редакции, продолжая удерживать на широком, слепка побитом оспой лице благодушную улыбку. — Может быть, в этом, как вы изволили выразиться, бреду заложен тайный смысл, какая–то недоступная человеческому уму аллегория...

— Полноте, — поморщился Михаил Александрович, — никакой аллегории, все в буквальном смысле и все гнусно до омерзения. Прочтите Библию внимательно и вы убедитесь, что сие, с позволения сказать, произведение противоречит себе на каждом шагу и смакует сплошь и рядом половые извращения и зверские убийства. Полистайте ну хотя бы главу о подвигах Самсона или Давида.

— А как же понимать то обстоятельство, что величайшие гении человечества, будь то в литературе или в живописи, черпали из Священного писания сюжеты для своих бессмертных творений. Например, «Сикстинская мадонна» Рафаэля...

— Или «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи? Во-первых, эти мастера свято верили в библейские благоглупости, а во-вторых, художнику ведь нужен только импульс, толчок. Вглядитесь хорошенько в мадонну. В ней нет ничего божественного, кроме приторных ангелочков с пухлыми ручками. Перед вами обыкновенная человеческая мать с ребенком на руках, которую Рафаэль встретил однажды где–нибудь на улице в Риме или Неаполе.

— Да вы же отпетый атеист, Михаил Александрович. Зачем же, в таком случае, посещаете Кафедральный собор?

— По привычке, батенька Сергей Миронович, по привычке. Очень люблю церковное пение. Соблюдаю, так сказать, традиции прадедов наших.

— Ваш костюм, стало быть, тоже дань традиции? — рассмеялся Сергей Миронович.

— Пожалуй, — согласился Михаил Александрович. — Мой кафтан — это символ свободы и независимости казачества. Видеть его вновь вольным и героическим, как в былые времена, — моя мечта и, если хотите, жизненная программа. Кстати, вы читали последнюю мою книгу по истории терских казаков?

— Да, разумеется.

— И как вы ее находите?

— Весьма интересной в беллетристическом отношении, но несколько субъективной в политическом плане. Вы идеализируете уклад жизни казаков и преувеличиваете их военные возможности. В конечном счете, не они совершили в России революцию.

— Зато они наведут в ней порядок. Запомните, оздоровление России начнется с окраин, — подмигнул собеседнику Михаил Александрович и поднял кверху палец.

— Вы так думаете?

— Так думает военный министр Гучков.

— Он весьма разбирается в военном деле?

— Как свинья в апельсинах. Но в отношении окраин он прав: только казачество сможет удержать нашу несчастную родину от развала.

— Говорят, Казачий круг ходатайствует перед Временным правительством о присвоении вам звания генерала? — перевел Сергей Миронович разговор на другую тему.

У Михаила Александровича еще больше залоснилось его полное лицо. Он разгладил в стороны усы, развернул широкие плечи.

— Полковника, Сергей Миронович, — уточнил он, вставая и кривя губы. — Всего лишь полковника. Ну, я, пожалуй, пойду в свой курень. Не забудьте, сегодня идет в драматическом «Царская невеста». Будет петь Елена Венецкая — прелесть актриса, — человек в наряде Степана Разина величественно кивнул головой и, даже не взглянув на сидящего в сторонке Степана, вышел из редакции.

Тотчас последний вскочил, со стула, кинулся к сотруднику редакции:

— Мироныч!

Они обнялись, радостно смеясь и обмениваясь восторженными междометиями.

— Отпустили? — спросил наконец Мироныч, усаживая гостя на место, где только что сидел стилизованный под лихого атамана посетитель, и садясь рядом с ним на другой стул.

— Со скрипом, Мироныч, — усмехнулся Степан. — Очень уж не хотело расставаться со мной тюремное начальство. Представляешь, уголовников освобождают, а нас, политических, стерегут пуще чем при царе. А это что за тип сидел у тебя?

— Караулов, атаман Терского войска. На днях выбран Казачьим кругом.

— Вот бы не подумал. Для чего он так вырядился?

— Ты же слышал, для символа. Олицетворяет собою казачью вольницу. А вообще–то он большой оригинал с университетским образованием и природным остроумием. Слыхал, как он разделывал Священное писание? Зато поглядел бы ты на него, как ратовал он на заседании Гражданского комитета за новые правила об устройстве митингов. Уважаю умных и деятельных врагов. Недаром говорят в народе: «Лучше иметь умного врага, чем дурака друга»!

— А со стороны посмотреть — вы с ним закадычные приятели, — заметил Степан.

— Он тоже со стороны принял тебя за мужика, потерявшего лошадь, — рассмеялся Мироныч. — Соблюдаешь все еще правила конспирации?

— По привычке, на всякий случай.

— Вообще–то правильно. Ну, давай рассказывай о себе.

— Что много говорить? Жив-здоров, чего и вам желаю. А вот с Советом у нас что–то не клеится. Как в крыловской басне: лебедь в облака норовит, щука — в воду, а рак — сам знаешь куда.

— Ты, конечно, в этой тройке лебедь? А кто же рак?

— Не знаю, лебедь я или еще какая птица, но наша упряжка топчется на одном месте — это факт. Не дают ей ходу меньшевики с эсерами. Пока они разглагольствуют о свободе личности и всеобщем равенстве, местные воротилы и казачья верхушка прибирают власть к своим рукам. По существу в уезде правит старая администрация, а наш Совет лишь занимается организационными вопросами да создает проекты по организации милиции, например.

— Сколько у вас в Совете большевиков? — спросил Киров, когда Степан закончил свою исповедь.

— Восемь человек.

— А эсеров?

— Двенадцать. И меньшевиков чуть меньше.

— Да-а... — протянул Киров, потерев пальцами свой широкий подбородок. — Соотношение сил явно не в вашу пользу. Ничего не поделаешь, до поры до времени придется с ними считаться. Как говорится: «Ближняя соломка лучше дальнего сенца». Какие ни есть, а все же союзники. Сейчас как никогда требуется полное сплочение всех революционных сил пролетариата. Но плавный упор — на передовых рабочих. На них опирайтесь при проведении своих решений в жизнь, с их помощью осуществляйте постепенную большевизацию Совета. Рабочий контроль — везде и во всем — так стоит вопрос на повестке сегодняшнего дня.

Киров встал со стула, заходил туда-сюда по кабинету.

— Кого выбрали председателем Совета?

— Дорошевича.

— Надо было тебя. Дорошевич хороший конспиратор и преданный нашему делу человек, но для председателя Совета, пожалуй, жидковат.

— Хватит мне и военного отдела, — возразил Степан.

— Ну ладно, — согласно кивнул головой Киров, — Федор, в конечном счете, мужик с головой. Он должен справиться, если вы ему все поможете. Первое, что нужно предпринять немедля, это распустить Думу и городскую управу. Второе — взять под свой контроль казначейство. Третье — создать свою рабоче-крестьянскую милицию или другую какую вооруженную силу для охраны города и завоеваний революции. В Моздоке это тем более необходимо, что он находится в окружении казачества — реакционной по своей сущности части терского населения.

— А где же взять оружие для такой милиции? — спросил Степан.

Киров остановился, достал из кармана портсигар, предложил Степану и сам закурил.

— А черт его знает, — виновато улыбнулся он, — Надо подумать. Знаешь что? Вечером сходим в наш Совет, я познакомлю тебя с двумя Георгиями — Ильиным и Цаголовым. Они только что приехали из Москвы и многое знают. Оба студенты университета. Такие молодые и кипучие, что просто зависть берет.

«Тебе ли занимать кипучести?» — подумал Степан ласково.

На столе зазвонил телефон. Киров снял трубку.

— А, это ты, Маша? — проговорил он ласково. — Приду, конечно. А что будет вкусненького? Чучхели и косхалва? — Киров сморщил нос. — А украинский борщ? Тоже будет? Ну, хорошо. Приду с гостем. Кто? Увидишь. Да не забудь позови к обеду Якова. Обязательно.

Киров положил трубку, энергично потер руки.

— Жена приглашает к обеду, — подмигнул он собеседнику, — Она у меня хоть и не из местных, а любит кавказскую кухню... А твоя что любит?

— Моя? — усмехнулся Степан. — Она у меня осетинка, а любит русские блины и вареники.

Глава третья

Степь, бескрайняя — иди на все четыре стороны. Ровная — хоть ложись боком и катись. Тревожно-сладко сжимается человеческое сердце от ее неохватного простора, от манящей за горизонт сиреневой дали.

Медленно двигаются по ней овцы, выбирая на ходу из скудной бурунской растительности съедобную траву. Поскрипывает колесами вслед за ними неуклюжая чабанская гарба. Иногда из–под ног впряженного в нее ишака с треском взлетит пара стрепетов или выскочит, как ошалелый, заяц-русак. На передке гарбы сидит Казбек с вожжами в руках. Рядом с гарбой вышагивает дядька Митро с длинным, как удав-желтопуз, арапником на плече.

— Дядька Митро, а зачем ты не смотрет на тетку Христину? — вдруг спрашивает мальчуган и хитро прищуривает глаза, глядя на своего задумавшегося покровителя.

Дядька Митро повернул вислоусое лицо, с удивлением взглянул на гарбича.

— А для чего мэни глядеть на нее? Шо вона, божья маты, чи картина якась?

— Вона красивая, и добрая, как моя сестра Сона. Крепка тебя любит, дядька Митро.

Чабан еще больше удивился:

— А ты почем знаешь?

— Слыхал, как вона с зеркалом говорил, — и маленький возница рассказал о том, что случайно увидел и услышал в Холодовых покоях. — Зачем не хотел ево замуж? — закончил он рассказ вопросом.

Дядька Митро вздохнул, сдвинул в волнении шапку на затылок.

— Не «ево», а «ее», — поправил он мальчишку и еще раз вздохнул. — Не можно мне жениться.

— Зачем не можно?

— А затем, что некуда чабану девать свою жинку. Це ж не бутыль с креолином, не покладешь в гарбу.

— Зачем в гарбу? — с живостью возразил Казбек. — Пускай в хутор живет.

— Ничего ты не смыслишь в этом деле, — усмехнулся чабан и надвинул Казбеку на глаза его рваную шапку. — Слыхал, як столяр про кусочки говорыв?

— Слыхал, — утвердительно кивнул головой Казбек. — Он хлеба хотел. Я тоже люблю хлеб.

— Так вот я не хочу, щоб якысь сукин сын Сухин облизывался на мий хлиб, пока я в степу с вивцами турбуюсь. Э, да что с тобой толковать, когда у тебя еще молоко на губах не обсохло. Вырастешь — тогда поговорим, — и дядька Митро оглушительно «выстрелил» своим арапником по отставшим от отары овцам. — Геть, проклятущи!

Так началась для Казбека новая жизнь. Днем он управлял гарбой, вечером распрягал ишака, разводил костер, варил кулеш, несложному приготовлению которого научил его дядька Митро, а когда наступала ночь, сладко засыпал рядом с ним под открытым, усеянным звездами небом, укрывшись овчинным, пропахшим дымом и всеми бурунскими ветрами тулупом. Хорошо! Вот только не хватает Басила Татарова, не с кем поиграть среди песчаных барханов в абреков. И вообще плохо в степи без мальчишек.

Но однажды появились и мальчишки. Вместе с хозяином Вуколом Емельяновичем, решившим, по-видимому, посмотреть мимоходом, как обстоят дела в отарах дерзкого чабана.

— Где отара? — опросил он у Казбека, приподнимая грузное тело над сиденьем тачанки и сверля сердитым взглядом сидящего у костра малолетнего гарбича.

— Вон затем юром пасется, — показал рукой Казбек на желтеющие вдали песчаные холмы.

— А це шо таке? — нахмурился Холод, указывая на овечью шкуру, лежащую на крыше гарбы.

— Сдохла вчера. Дядька Митро говорит, гадюка укусила.

— Знаемо мы цих гадюк, — перекосился в ухмылке хозяин и потянул в себя воздух. — Небось, шулюм [11] из нее варите?

— Я варю кулеш, а не шулюм, — сдвинул брови Казбек и помешал палкой в кипящем котле.

— А где же дохлая вивца?

— Закопали, — ответил Казбек, не поднимая на хозяина глаз.

— Ишь ты, якый басурманин, — прищурился Вукол Емельянович. — Слова им не скажи —сразу в пузырь. Такие все гордые сволочи. Давай к отаре, — ткнул он кулаком в спину кучеру. Но тут же остановил тачанку, толкнул локтями своих сидящих по обе его стороны юных спутников. — Побудьте, хлопцы, туточки, поглядить за гарбичем, щоб вин мясо из котла не сховав.

Мальчишки спрыгнули на землю, молча подошли к костру. В руках у них было по плетке, искусно оплетенной из разноцветных сыромятных ремней — это первое, что бросилось в глаза Казбеку. Потом уж разглядел на гостях-сверстниках настоящие сатиновые рубашки, подпоясанные шелковыми поясами, новые, без единой дырки плисовые штаны и башмаки с блестящими пистонами.

— Ты кто — ногай? — презрительно перекосил губы один из них, белобрысый, как чабан Василь, и густо усеянный веснушками.

— Сам ты ногай, — полыхнул в него синим, пламенем глаз Казбек, подкладывая под казан пучок сухой травы.

— А кто ж ты? — спросил второй мальчишка, поменьше ростом и почище лицом.

— Осетин.

Приезжие переглянулись.

— А ты лезгинку плясать вмиешь? — усмехнулся первый и поиграл плеткой.

Казбек утвердительно кивнул головой.

— А ну, спляши, — предложил второй и тоже поиграл плеткой.

— Тебе надо, ты и пляши, — огрызнулся Казбек, продолжая сидеть на корточках и подкладывать в костер сухой бурьян.

— Ты у меня запляшешь, вонючий чабан, — рассмеялся первый и хлестнул плетью по Казбековым голым ногам.

Казбек подпрыгнул, словно ужаленный змеей.

— Брось, а то морда побью! — крикнул он, перекосив лицо от боли и сжав кулаки.

— А ты станцуй нам, мы и не будемо, — предложил второй и тоже щелкнул плетью.

— Ый! Я станцую на ваших могилах, подлые собаки! — крикнул побелевший от гнева Казбек и бросился на своих истязателей. Головой ударил в живот одного, перевалил и бросил через ногу другого, вырвал у него из руки плеть и что было силы опоясал ею вскочившего на ноги зачинщика драки.

— Ратуйте! — завопил тот дурным голосом и бросился со всех ног навстречу возвращающейся тачанке — Диду! Вин нас убьет, этот сказывшийся чабан!

Холод на ходу вывалился из тачанки, горой навис над щуплым гарбичем.

— Ты за шо их бьешь, собачий сын? — выкатил он глаза и схватил Казбека за ворот холщевой рубахи. — Ты знаешь, вражья твоя душа, шо воны мои внуки?

— Они сами меня плеткой били! — крикнул Казбек, стараясь вывернуться из крепких рук хозяина.

— То ж воны игрались с тобой, а ты — в драку. Ось я тебя зараз. — Холод полоснул нагайкой по Казбековым плечам. От жгучей боли у Казбека потемнело в глазах. И тут он вспомнил, как однажды рассказывал ему про подобный случай из своего детства Степан, муж старшей сестры Сона.

— Не трожь! — крикнул он звонким от страха и ненависти голосом.

— Шо? — не поверил своим ушам Вукол Емельянович и во второй раз замахнулся плетью. — Шо ты сказав?

— Не трожь, а то хутор спалю!

У Холода от бешенства запрыгала челюсть. Его черные глаза, казалось, сейчас вывалятся из расширенных орбит и шлепнутся на землю.

— Цэ ты мэни таке говоришь, телячья блевотина? А ну, повтори!

— Хутор спалю! — повторил мальчишка, с яростью и ужасом глядя снизу вверх в искаженное бешенством лицо взрослого.

— Убью змееныша! — заорал Холод и в третий раз взмахнул плетью. Но чья–то рука перехватила ее у него за спиной.

— Не треба, Вукол Емельяныч, — сказал дядька Митро спокойным голосом. — Я обещал его батькови, шо вин вернется домой живым. Ты ж сам бачив, шо не вин первый затияв драку.

Холод смерил чабана свирепым взглядом.

— Зараз ж пущай убирается витциля к чертовой матери, щоб и духом его здесь не смердило.

— Надо бы его рассчитать, як положено, Вукол Емельяныч, — хмуро Сказал дядька Митро. — Вин таки добре отчабановал со мною.

— Хай скаже спасибо, шо я его живым отпускаю. Ото так и знай, побачу возле хутора, застрелю из ружжа, як собаку, — с этими словами хозяин ввалился в тачанку, усадил рядом с собой своих внуков и вскоре пропал из виду в клубах дорожной пыли.

— Зверь-человек, — сказал дядька Митро ему вслед. — И почему его самого не заризалы тогда в Моздоке? Полгода провалялся в ростовской больнице. Уж мы думали, шо дасть ему на цей раз жаба цицки, а вин взяв тай вылечился. Здоров, чертяка, як тый боров.

Он подошел к Казбеку, потрепал ему черные кудри и направился к казану с дымящимся варевом.

— Ты тоже хорош, — проворчал он несердито. — «Спалю да опалю». Сбегай покличь подпаска, пообидаем с тобой, княже, в последний раз.

После обеда долго молчал, отдыхая в тени гарбы. Потом вынул из кармана смятую десятку, вложил в Казбекову руку и вздохнул:

— Дюже я жалкую, шо так получилось, ну да ничего не подробишь. Иди, хлопче, до дому, пока солнце высоко в небе, тут не дюже далеко. А я, должно, к Рудометкину подамся... До Привольного дойдешь, заночуй там, ночью не блукай в степи, а то пропадешь. Батьку своему Даниле поклон передай. Он у тебя добрый дядько. Ну, гайда, сынку, не поминай лихом. Пойдем провожу тебя трохи.

И они пошли рука об руку, большой и маленький, по редкой, обожженной суховеями и солнцем траве. До самых бурунов, поросших чахлым, корявым кустарником. Наконец дядька Митро остановился на одном из них, крепко притянул к себе полюбившегося мальчугана с холщовой сумкой через плечо и затем легонько подтолкнул его в спину:

— Иди все прямо по дороге, до самой Куры.

И Казбек пошел, часто оглядываясь на одиноко стоящего на песчаном холме чабана. В горле у него кипели слезы. Они подкатывались к глазам, и тогда дорога под его ногами расплывалась желтой лужей, а на ум невольно лезла песня батрака, которую часто пел под балалайку подпасок Андрейка:

Я с хозяином расчелся,

Ничего мне не пришлось,

Еду-еду по дороге,

Плачу-плачу я без слез.

* * *

Казбек не остановился на ночь в селе Привольном. Перейдя в сумерках кишащую лягушками и змеями Куру, он взобрался на ее правый обрывистый берег и вдруг увидел вдали лежащий посреди степи хлебной ковригой Священный курган. Сердце запрыгало у него под рубашкой от радости — никогда раньше он не испытывал подобного состояния: курган да и курган — что в нем особенного?

К хутору добрался в темноте. Проковылял на усталых ногах мимо центрального колодца к своей покосившейся от старости сакле, постучал в освещенное керосиновой коптилкой окно:

— Открой, нана.

До чего же хорошо! Среди родных людей, глядящих на тебя с любовью и восхищением. Даже скупой на ласку отец и тот не удержался, прижал к груди сына, покосившись на темное окно: не заглядывают ли в него соседи?

— На праздник Успенье пришел? — спросил он, набивая табаком трубку. — Хозяин отпустил на побывку?

— Нет, баба, совсем пришел, — опустил голову Казбек и рассказал о том, что произошло между ним и хозяином возле чабанской гарбы.

Отец крякнул, в волнении походил по хадзару.

— Круто берешь, сын наш, — сказал он спустя некоторое время. — Как дальше жить будешь? Каргинов прогнал, Холод прогнал. Я думал, деньги зарабатываешь в степи, а ты там с хозяйскими мальчишками драки устраиваешь. Совсем плохо. Через три дня начинается в Моздоке ярмарка. Хотел тебе рубашку купить, сестрам твоим платья купить. Э... с чем теперь поеду?

— Я принес деньги, баба, — поднял голову Казбек и вытащил из–за пазухи смятую десятку.

У отца резко изменилось настроение. Его голубые глаза засияли. Он взял деньги, молодцевато подмигнул стоящей рядом жене, не спускавшей с возвратившегося сына счастливых глаз.

— Слыхала, мать наша, какой смелый у тебя сын? Двоих побил! Клянусь прахом отца моего, Андиевы умеют постоять за себя. А ну, расскажи, ма хур, еще раз, как ты ответил этому старому кабану Холоду, будь проклят его род по седьмое колено.

Казбек повторил рассказ.

— Молодец! — похвалил его отец и разгладил в стороны усы. — Возьму тебя с собой в Моздок на ярмарку. Эй, наша дочь! — крикнул он весело черноглазой Млау, — принеси–ка из кабица графин, надо спрыснуть возвращение твоего брата.

Вот и попробуй предугадать, с какого боку подвалит тебе счастье. В Моздок на ярмарку! О чем большем можно еще мечтать на десятом году жизни. Ведь там, на ярмарке, чего только нет: и красивые глиняные свистульки, и резиновые чертики, и сладкие пряничные лошадки, и силачи в цирке. Все оставшиеся до Успенья дни Казбек только и думал что о предстоящей поездке в город, даже к Священному кургану не пошел с Басилом — не было охоты: какой там еще курган, если он с отцом и дедом Чора на ярмарку едет.

Наконец настало долгожданное утро. Жалобно простонали ворота, и нагруженная недавно обмолоченной пшеницей арба затараторила о чем–то разомлевшей во сне дороге своими расшатанными колесами.

— Ачу! — шлепнул вожжой вислопузого Красавца сидящий на мешке Казбек, жалея, что не видит его в этот момент Басил — лопнул бы от зависти. Дрыхнет, поди, на своих нарах и не чувствует даже, как кусают блохи. Казбек и сам не чувствует их укусов, когда спит: за день так набегаешься с мальчишками, что потом ночью хоть из пушки стреляй над ухом. Спасибо матери, разбудила сегодня вовремя.

На дворе еще не рассвело. И если все же видна дорога и плетень Бимбола Бицаева, так это потому, что их освещает месяц. Он тонкий, как серп, которым мать жнет траву для коровы, и бледный, словно сопливый Бето Баскаев, перенесший какую–то болезнь. Месяц поднимается все выше и выше, а вслед за ним из–за сакли Чора расползается по небу алая, как маки в степи, заря. Сам Чора шагает между арбой и отцом, его круглое узкоглазое лицо светится розовой от зари улыбкой.

— Наш брат, — говорит он отцу, — ты забыл сказать молитву перед дорогой.

Отец удивился. Это было заметно по тому, как у него взметнулись к папахе брови.

— Разве ты не стоял рядом со мной в сакле, когда я говорил молитву?

— Ты говорил одному только богу, — возразил Чора, — но ничего не сказал его помощникам-святым. Уастырджи обидится, не пошлет нам счастливой дороги.

— Гм... — Данел в замешательстве почесал у себя под бородой. — Если я иду с просьбой к нашему старшине в Пиев, то при чем тут его писарь?

— А при том, что если писарь не захочет, то тебе и сам атаман Отдела не поможет.

— Ты правду говоришь, — согласился Данел и, остановив Красавца, снял папаху. — Святой Уастырджи, покровитель воинов и путников, обратил он равнодушный взор к выползающей из–за края земли малиновой макушке солнца, — очень прошу тебя: сделай, пожалуйста, так, чтобы дорога наша была легкой, а торговля удачливой, чтобы, продав зерно на ярмарке, мы могли приносить тебе жертвы и прославлять твое имя. Оммен.

— Оммен! — одобрил дипломатическую молитву родственника Чора. А Казбек нетерпеливо заерзал на мешке с зерном: ну, чего так долго молятся эти взрослые? Так и на ярмарку опоздать можно.

Многолюдно сегодня на степной дороге. Чем ближе к городу, тем больше народу движется по ней: на телегах, тачанках, бричках и просто пешком. И жарко очень. Солнце еще не поднялось и на треть своего небесного пути, а уже на дороге от духоты и пыли дышать нечем. Кого только здесь нет, на этой дороге! Широколицые, с глазами-щелками на коричневых лицах калмыки восседают на верблюдах и равнодушно поглядывают по сторонам. Из–под широких верблюжьих ступней, словно вода, брызжет на придорожный бурьян горячая пыль. Разодетые в тройки с чужого плеча чернобородые цыгане садят на передках своих возов-фургонов библейскими патриархами. На темных скуластых лицах блестят огромными белками, плутоватые глаза да ядреные, как зерна, в кукурузном початке, зубы. Худой, как виноградная лоза, ногаец, с широкой шапкой на голове, в необыкновенно грязной рубахе с зашитым раз и навсегда воротом и в опорках на тонких, как палки, ногах лежит в арбе, предоставив лошади регулировать скорость своего движения.

— Эй, отвали в сторону!

Это мимо арбы с дремлющим ногайцем промчалась тройка вороных коней, запряженная в такую же черную, блестящую лаком тачанку. В тачанке, сдвинув, на глаза белый чесучевый картуз, подбоченился помещик-тавричанин. Молодцеватый кучер, оскалив в озорной улыбке зубы, свесился с передка тачанки и с наслаждением вытянул кнутом ногайца по его линялой рубахе. Тот взвился над арбой потревоженным ужом.

— У, яракал! [12] Зачем твоя бьет?

Но тройки уже и след, простыл.

— За что он его ударил? — спросил Казбек у присевшего на арбу деда Чора.

— А так, ни за что, — ответил Чора. — Ради шутки.

— За такие шутки убивать надо! — сверкнул глазами Казбек, вспомнив, как с ним самим «шутили» возле чабанской гарбы Холодовы внуки.

Особенно много народу собралось у переезда через железную дорогу, по которой бегает туда-сюда паровоз, недовольно отдуваясь и пронзительно свистя. Над переездом протянута длинная жердь — шлагбаум. Ее держит за веревку сердитый дядя в форменной фуражке и с разноцветными флажками в руке.

— Ну куда ты, станичник, прешься? — кричит он казаку, лошадь которого надвинулась грудью на полосатую жердь. — Аль тебе жизня надоела?

— А что в ней хорошего, в жизни? — спрашивает в свою очередь у железнодорожника казак. — Пока молод — дурак-дураком, а как малость поумнел — на кучки [13] пора. Все тлен на этом свете. — Он поворачивается к сидящей позади него молоденькой девушке-казачке: — Думает, чертов кацап, што ежли он с флажком, так и дюже важнющая птица.

— Да не связывайтесь вы с ним, папаша, а то рассерчает не дай бог, не пропустит вовсе, — шепчет казачка в ответ и поправляет узкой загорелой рукой выбившиеся из–под платка волосы.

— А я и не связуюсь, нужон он мне больно...

«Ворчливый, как Бехо Алкацев», — подумал Казбек о казаке, разглядывая на его возу поклажу — накрытые рядном сапетки с торчащими между прутьями индюшиными головами.

— Талды-балды, — сказал индюкам Казбек «по-индюшиному» и показал язык.

— Не дразни птицу, — сказал родитель и стукнул кнутовищем по пыльному лапуху своего отпрыска.

Казбек втянул голову в плечи, ожидая повторного удара, но его не последовало.

— Великий боже! — услышал он радостный возглас и в следующее мгновенье увидел, как отец кинулся с поднятыми руками к стоящему впереди возу.

— Ма халар Денис! Да быть мне жертвой за тебя, — прижался он щекой к щеке хозяина воза. — Какому святому я должен поставить свечку за такую хорошую встречу! Ты тоже едешь на ярмарку?

— Надо же, какая хреновина! — покрутил кудлатой головой казак, названный Денисом. — Как говорит наш дед Хархаль: «Ты его ждешь с гор, а оно снизу подплыло». Годков, небось, пять не видались с тобой, брат Данила. Аль помене? Богомаза нашего помнишь, Тихон Евсеича? Пришел надысь из заключении. Худой, как шкилет, еще худее меня. Про тебя интересовался. А что я ему скажу, ежли тебя с тех пор не видел вовсе. Кто зна, можа, ты сам сидишь за буквы теи... Меня ить тоже таскали в Моздок к приставу. «Зачем, — спрашуеть, — к машинисту ездил?» «Яичков, — говорю, — отвез хорошему человеку, ваше благородие, за то, что излечил от болести». «Знаю, — кричит, — ваши яички!» — и в нос мне сует энти самые буквы. Думал — каюк: загремлю вместе с богомазом в Сибирь. Да бог миловал. Поорал, потопал ногами и отпустил домой, чтоб он так топотал перед своей смертью.

— Какие буквы? — спросил Данел.

— Да из иконы, что тебе тогда богомаз на Крещенье дал. Минька Загилов нам с Кондратом обо всем рассказал апосля. Ну так вот... Весной тринадцатого прикатил этот самый пристав к нам в Стодерева и давай со своими помощниками ковырять землю возле богомазовой фатеры. Буквы, стал быть, искали.

— Ну и нашли?

— Чуток нашли.. Тихона Евсеича посля того в моздокскую тюрьму отправили. И вот ты погляди, как везет иным людям, — Денис завистливо покрутил головой. — Сам, можно сказать, сгинул, а память о себе в народе оставил.

— Какую память?

— А такую. Дереву, тую самую, под которой нашли энти буквы, с той поры «богомазовой» зовут. Ей-инстинный Христос, своими ушами слыхал, так и говорят: «Пойдем, Нюрка, посидим под богомазовой акацией». А ты говоришь...

Денис вздохнул, снял с головы шапку и отер со лба рукавом чекменя обильно выступивший то ли от жары, то ли от огорчения пот.

— У тебя, ма халар, тоже память есть, — прищурился Данел.

— С чего ты взял? — встрепенулся Денис.

— А ирдань, в которой ты крестился зимой, разве не назвали твоей фамилией?

— Как же, назовут — подставляй карман шире, — болезненно усмехнулся Денис. — Весна пришла, лед снесло к ядреной матери — и нет ее, ирдани. Зря только муки терпел... Или взять арбузы... Всех задарма наделял семенами: сажайте, мол, люди добрые, — не жалко, только называйте арбузы «невдашовскими», сорт, дескать, такой. Так что ж ты думаешь, и с ними мне дюже не повезло.

— Да ладно бы вам, папаша, рассказывать про всякое. Неинтересно ить, — поморщилась казачка.

— А ты не ладняй к стенке горбатого и не встревай в мужской разговор, — огрызнулся отец, и дочка недовольно отвернулась в сторону.

— Год, что лича, выдался дурной или сглазил кто мои арбузы, — продолжал Денис свой грустный рассказ, — а только повырастали они у всех с хренову душу: корявые, желтые, сморщенные — страм один, а не арбузы. Как–то встрела меня Недомеркова Агафья. «Чтоб тебе, Денис, такая смерть была, как эти арбузы», — говорит, а у самой губы трусются. Это мне, стал быть, вместо благодарностей...

В это время поднялась полосатая жердь, и тележный поток хлынул через железнодорожный путь. Затарахтели по деревянному настилу колеса, зацокали копыта, зазвенели на мохнатых шеях верблюдов медные колокольца.

— Кондрат тоже приедет на ярмарку? — крикнул Данел вслед Денисовой телеге.

— А то нет, — обернулся Денис. — Только он, должно быть, на станцию поначалу завернет.

— Зачем на станцию?

— Там наших «крестиков» [14] седни на войну провожают. Я ить тоже сейчас туда: надо проводить кума свово Ивана Бучнева. Он хучь не казак, а тоже человек. Но! Холера тебе в бок, — прикрикнул Денис на лошадь и взмахнул кнутом.

Данел вернулся к арбе.

— Завернем и мы на станцию, — оказал он своим спутникам.

Первое, что бросилось в глаза Казбеку при въезде на запруженную людьми и телегами привокзальную площадь, — это большая красочная картина, наклеенная на стене вокзала. На ней изображен донской казак с Георгиевским крестом на груди и длинной пикой в правой руке, на которой, как шашлык на шампуре, нанизаны скорчившиеся немцы в железных с высокими шишаками шлемах. Перед картиной стояло несколько пожилых бородатых солдат с крестами вместо кокард на фуражках. Они хмуро поглядывали на бравого казака и вели между собой неторопливый разговор.

Казбек прислушался.

— Похоже, не мы его, а он нас на пику вздрючил, — говорил один, бросая косой взгляд на лихого донца.

— И когда только кончится эта проклятая война? — вздохнул другой солдат. — Двух сынов проводил на фронт, теперь самого взяли за жаберья. Ну какой из меня вояка, когда у меня коленки скрипят от старости?

— А вот германец смажет тебе коленки ружейным салом, будешь скакать как молодой конь, — засмеялся третий.

— Думали, царя сбросили — шабаш войне, а оно, гляди, как повернуло. «До победного конца!» — кричал даве тот плюгавый, — снова заговорил первый. — Эх-ма! Люди сегодня на ярмонке веселиться будут, а нас, как баранту, — на убой.

— Да разве нынче — ярмарка? Жалость одна, поглядеть не на что. Вот до войны — это была ярмарка...

Скучный разговор. Казбек обвел глазами площадь: ого, сколько народу — и военных, и штатских! Стоят кучками у подвод, сидят на лавках и сундучках. На площади, на перроне, в привокзальных сквериках. Одни смеются, другие плачут, третьи пляшут «наурскую» или поют хрипатыми голосами под рыдающую гармонь:

Последний раз я выпиваю

Стакан зеленого вина,

А взавтри рано уезжаю

На хронт германский воевать.

— Да на кого же ты нас, родимый, спокидаешь?! — вырывается из толпы припевом к этой песне тонкий, надорванный горем женский голос.

— Тише, граждане!

Казбек оглянулся: из дверей вокзала выскочил офицер и протянул руку в сторону от себя.

— Ррота! — рявкнул он весело, — в две шеренги становись!

Солдаты, втаптывая на ходу окурки и поправляя ремни, нехотя выполнили команду.

— Смирррно! — еще звонче гаркнул офицер, — Напррра-аво! К вагонам шагом марш!

Солдаты вразнобой ударили подошвами сапог о пыльную землю и заколыхались в проходе между вокзалом и сквером.

— Прощай, Иван! — крикнули из толпы провожающих, и Казбек узнал в крикнувшем того самого казака, с которым разговаривал его отец на переезде.

— Да на кого ж ты нас, родимый, спокидаешь! — рванулся ввысь душераздирающий женский вопль, и толпа провожающих хлынула вслед за «родимыми».

Казбек, подхваченный этой живой волной, выкатился на твердый и гладкий, как молотильный ток, перрон и замер перед поездом, который своими распахнутыми настежь вагонами-теплушками напоминал длинное многоротое чудовище, приготовившееся проглотить всю эту разношерстную людскую массу.

Вдруг слева раздался пронзительный свист, и, оглянувшись, Казбек увидел, как с первого пути все бросились врассыпную — к вокзалу со стороны Прохладной, сердито ухая паром, подкатывал паровоз. «Так-так!» — приговаривал он колесами, глядя огромным стеклянным глазом на то, как шарахается в стороны от него все живое.

— Раненых! Раненых привезли! — понеслось над перроном, и толпа устремилась к санитарному поезду. Казбек тоже побежал. Из вагонов уже выносили раненых.

— В сторонку, в сторонку, граждане! — покрикивали на любопытных суровые санитары, бесцеремонно расталкивая толпу ручками носилок. Их сопровождали сестры милосердия в серых форменных платьях с белыми передниками и с красными крестиками на груди и косынках.

— Эк их сколько! И за что только люди мучаются, — послышались из толпы сочувственные восклицания и вздохи. — Гляди, волокут совсем без ног. Кому он теперь, горемыка, нужен?

— Матери, кому ж еще...

— Жена тоже не откажется.

— Смотря какая жена, а то и с ногами не примет.

Казбек протиснулся к повозкам, на которые укладывали раненых вместе с носилками. Возле повозок ходил туда-сюда здоровяк-офицер с белыми узкими погонами на плечах и черными лихо закрученными усами на румяном от избытка жизненных сил лице.

— Накромсали вас на мою голову, — ворчал он, хмурясь и указывая пальцем, в какую повозку класть того или иного раненого, — Где я вас размещать буду, ума не приложу. Эй, станичник! — поманил офицер все тем же пальцем казака, которого отец при встрече называл Денисом.

— Чего надо, ваше благородие? — подошел Денис к санитарной повозке и вдруг расплылся в улыбке. — Надо же, такая хреновина,..

— Чему обрадовался, любезный? — спросил офицер.

— Да это... вашблагородь, лечили вы меня от раку. Аль не признаете? На фатеру к вам приезжали со Стешкой, супружницей нашей.

Офицер, напоминавший своим залихватским видом скорее гусара, чем доктора, с удивлением воззрился на своего давнего пациента.

— Гм, живой, значит?

— Живой, господин дохтур.

— Чем же ты лечился, мадерой?

— А что это за лекарствия такая?

— Вино. Очень, знаешь ли, великолепное.

— Нет, ваше благородие, — осклабился Денис. — Где нам... Мы больше чихирем да арачишкой, а еще капустой квашеной.

— Чудеса... — доктор удивленно перекосил широкие черные брови. — Даже не верится, что в чихире скрыта такая могучая целебная сила. А закусывал, говоришь, капустой?

— Ею самой, мне один хороший человек присоветовал.

— Удивительно, — потряс головой доктор. — Я вон скотопромышленника Зверилина самым лучшим коньяком пользовал, да видно, не в коня корм.

— Преставился? — догадался Денис.

— Натянулся, — подтвердил его догадку доктор. — Видно, скота и лечить нужно скотским средством. А ты зачем сюда приперся, забыл как тебя звать?

— Денис, вашблагородь. А фамилия Невдашов. Мой прадед с самим Пугачевым из моздокской тюрьмы бежамши...

— Зачем, спрашиваю, сюда приехал? — перебил казака врач.

— Земляка провожал, Ивана Бучнева. Он хучь и иногородний...

— Вот что, брат Денис, — снова перебил его доктор, — за то, что я тебя вылечил, должен ты мне сослужить одну службу.

— Это какую же?

— Помоги перевезти раненых в лазарет. Видишь, их сколько, а у меня транспорта — раз-два и обчелся.

— Дык, это можно... только у меня на телеге индюки.

— Одного-двух посадишь, ничего твоим индюкам не сделается. Лады?

— Лады, — согласился Денис, поражаясь в душе ловкости, с которой прибрал его к рукам этот чертов доктор. — Кого везти–то?

— А хотя бы этого, — указал врач на прыгающего по перрону с костылем под мышкой молодого казака. У него забинтована левая нога, на ней видны пятна крови. «Осетин», подумал Казбек, глядя на его тонкий прямой нос и энергичный раздвоенный подбородок.

— Здравствуйте, — улыбнулся раненый, подходя к казачьей телеге.

— Здоров, служивый, — ответил Денис и обратился к сидящей на возу дочери: — Ну, чего расселась? Ослобони место для ранетого героя.

В это время кто–то дернул Казбека за руку.

— Ма хур, пойдем скорей к нашей арбе, а то твой отец уже посылает проклятья на твою голову, — сказал дед Чора и потащил любопытного внука сквозь галдящую толпу.

* * *

Устя краем глаза взглянула на сидящего рядом пассажира: такой же черный, как Петька Ежов, уехавший прошлой осенью воевать с турками, и глаза у него такие же черные. Только лицо поуже и без рябинок, да нос попрямей и потоньше. Вспомнив Петьку, почувствовала, как вспыхнули щеки и загорелась шея под праздничным полушалком. «Гляди, Устя, — сказал в тот прощальный вечер мельников сын, провожая ее с посиделок домой, — не вздумай выйти за кого другого, вернусь с войны — убью и тебя и твоего мужа». «Тю на него! — рассмеялась тогда в ответ на угрозы Устя. — С чегой–то ты взял, что я тебя дожидаться должна? Пущай тебя ждет Марфа Бачияркова, она — атаманская дочь, а я тебе, Петюня, не пара».

Устя снова скосила глаз на соседа по телеге. «Осетин, должно, хоть и в казачьей одежине», — подумала она и решила, что он красивый парень.

— Ты не из Черноярской родом? — спросил у раненого Денис, бросая на его забинтованную ногу нахмуренный взгляд.

— Нет, — улыбнулся раненый и тоже взглянул на свою ногу, лежащую березовым поленом между хозяином подводы и его дочерью. — Я моздокский. А родом с Джикаева хутора. Мальчишкой еще в Моздок переехал.

— К сродственнику аль ишо к кому?

— Считай что к родственнику. Один хороший человек к себе взял вместо брата. На работу устроил и грамоте обучил. Очень хороший человек, — повторил раненый и вздохнул.

— Хорошие люди, они редко в жизни встречаются, — вздохнул и Денис.

— Почему редко? — не согласился раненый. — Вот ты, например, тоже хороший человек.

Денис обернулся к пассажиру, дернул щетинистой впалой щекой:

— Хм... С чего ты взял?

— Тебе на ярмарку нужно, а ты меня в больницу везешь. Значит, ты хороший человек. И дочка у тебя славная.

При этих словах Устя резко обернулась, смерила парня насмешливым взглядом.

— Ишь, глазастый какой: в одночас разглядел всех. С папахой гутаришь, ну и гутарь, а других дуром не замай.

Денис весело подмигнул опешившему от такой отповеди седоку:

— Что, брат, отхватил горячего до слез? Вот так кажный раз: ты им по-хорошему, а они тебе: «Гыр-гыр-гыр!» Сказано, яблочко от яблоньки недалеко котится. Их у меня шестеро, и все как одна в мамашу удались характером. Курская порода, хохлячья, провал их возьми.

— А вы, папаша, лучше про свою породу гутарьте, — огрызнулась Устя и, соскочив с телеги, пошла рядом, гордая, независимая.

— Во-во, — ухмыльнулся отец, — правильно сделала: кума пеши — коню легше.

— А у нас говорят: «На мать смотри, а на дочери женись», — рассмеялся раненый. — Я бы тоже пешком потопал, да вот нога подвела.

— До свадьбы загоится, — успокоил его хозяин телеги. — Тебя как звать–то?

— Оса, Осип, — по-русски.

— Где ж тебя, Осип, подловила вражья пуля?

— В автомобиле снарядом.

Раненый стал рассказывать про свой последний бой, а Устя шла рядом и старалась не пропустить ни единого его слова. «Красиво рассказывает, как богомаз Сюркин, — невольно отметила про себя, бросая на рассказчика быстрые взгляды, — на автомобиле ездил, а по виду — джигит». На сердце у нее почему–то было неспокойно. Неужели оттого, что телега приближается к Стефановскому собору, рядом с которым находится лазарет, и что этот красивый чернобровый парень сейчас скроется в нем? Вот же холера, и откуда он взялся такой улыбчивый да приятный?

Между тем телега, громыхая колесами по булыжной мостовой, подкатила к лазарету — большому двухэтажному зданию. У его входа суетились санитары с носилками в руках. Между ними ходил тот самый офицер-доктор с лихо закрученными усами.

— Полегче, полегче, охломоны! — покрикивал он на санитаров, — не дрова ведь таскаете.

Заметив подъехавшего Дениса, дружески подмигнул ему:

— Вот так–то, любезный... Ты, что ль, сейчас на ярмарку?

— А куда ж еще?

— Может, прихватишь с собой? А то меня там один человек ждет по очень важному делу. Что ж ты, красавица, не поможешь слезть с телеги пострадавшему за веру и Отечество? — переключился тут же доктор с отца на его юную дочь.

Устя смутилась. Нагнув голову, подошла к раненому, неловко просунула ему руку под мышку:

— Давай помогу...

— Тебя, как звать? — шепнул ей раненый, опираясь правой рукой на костыль.

— Феклой, — усмехнулась Устя, поддерживая его за предплечье и ведя к распахнутым настежь дверям лазарета.

— Хорошее имя, — снова шепнул раненый. — Когда поправлюсь, приеду к тебе свататься. Куда приезжать, Фекла Денисовна? .

— В Кудыкину станицу, — ответила сердито Устя, но сама залилась-зарделась степным тюльпаном.

— Найду и там, — блеснул зубами беспомощно ковыляющий на одной ноге жених и вдруг оторвался от своей хрупкой опоры, протянул руку вперед и кверху. — Сона! — крикнул он зазвеневшим ст радости голосом и запрыгал подбитым журавлем навстречу молодой, такой же чернобровой, как сам, женщине в сером больничном халате. — Клянусь матерью, это ты, ма цастыты рухс [15], — перешел он на осетинский язык.

Женщина вздрогнула, широко распахнула окаймленные длинными ресницами глаза.

— Оса! — крикнула она ответно, прижав руки к груди и заметно побледнев. — Боже мой! Неужели это ты?

У Усти дрогнуло сердце: как обрадовалась эта красивая осетинка, вон как прижала к груди его голову. И слезы текут по щекам. Свататься, говорит, приеду, а сам другую облапил — парой быков не отдерешь.

— Софья Даниловна, — донесся к ней голос доктора, — вы тут распорядитесь без меня.

Сам он уже уселся на телегу и бесцеремонно разглядывал возвращающуюся казачку.

— Поворачивайте, папаша, ну чего стоите? — не обращая внимания на нового пассажира, обратилась та к отцу. — А то индюки от жары подохнут, продать не успеете.

— Зараз, Устя, — схватился за вожжи отец. — Загляделся на чужую радость. Но! Чума тебя задави.

Услыхав стук колес, раненый оторвался от женщины, шагнул вслед отъезжающей телеге.

— Куда же вы? Дядька Денис, Фекла! Подождите, я вас с Сона познакомлю, с сестрой моей.

— Бывай здоров, казак! — махнул Денис ему тощей рукой. — Поправишься, приезжай в станицу, чихирем тебя долечивать буду. Вот дохтур говорит, в нем могучая сила заложена, враз на ноги встанешь.

— А в какую станицу?

— В Стодеревскую!

«Не жена она ему вовсе» — улыбнулась, трясясь рядом с доктором на телеге, словно в лихорадке, Устя и прощально помахала загорелой рукой.

* * *

Вот она — ярмарка!

Начинается сразу же за Армянским кладбищем с торчащим из кустов сирени у самой ограды черным гранитным памятником, на котором выдолблены большие буквы. Если бы Казбек умел читать, он прочел бы на этом памятнике следующее:

Прохожий, остановись!

Не спеши в сей земной юдоли,

Я был таким, как ты,

А ты будешь таким, как я,

Но Казбек не умел читать и потому без содрогания скользнул взглядом по этой зловещей эпитафии и тотчас перевел его на раскинувшуюся впереди не то военным лагерем, не то огромным цыганским табором ярмарочную площадь, густо поросшую по краям колючкой и бурьяном. Целые улицы из полотняных ларьков, навесов, шашлычных, духанов — заходи в любой, покупай все что хочешь. Целые горы арбузов на возах, а также на земле блестят под ослепительным августовским солнцем, словно пушечные ядра, сложенные в пирамиды для обстрела остатков старой крепости, за которой, если верить деду Чора, в былые времена укрывались от абреков приезжие купцы.

— Эй, сторонись, народ, — дерьмо плывет! Давай дорогу, православный люд: разгорелась душа, простору просит! — мимо въезжающей в ярмарочную сутолоку осетинской арбы прошелся на заплетающихся ногах обнаженный до пояса мужчина, потрясая над головой какой–то рванью. — Налетай кто с деньгами! За полбутылки новый кустюм с собственного плеча! Эх, раздень голого, разуй босого...

— Чора, зачем он бешмет продает, если сам голый? — спросил Казбек у своего деда.

— Подрастешь чуть-чуть, узнаешь, — ответил Чора.

Наконец арба втиснулась между казачьими телегами. Отец подвесил к морде Красавца торбу с овсом и, развязав один из мешков с пшеницей, чтобы показать покупателям, какая она хорошая, обратился к Чора:

— Наш брат, пока я буду продавать зерно, поводи мальчишку по ярмарке, пусть поглядит.

— Хорошо, Данел, сделаем, как ты сказал, — кивнул Чора и, взяв Казбека за руку, повел по торговым рядам. У Казбека разбежались глаза, не зная на чем остановиться в первую очередь. Тут тебе и сверкающие бусы, и разноцветные ленты, и белоснежные кружева.

— Ну как, идет мне? — спрашивает у своих подруг юная моздокчанка, поворачиваясь перед зеркалом с накинутым на голову цветастым полушалком.

— Еще бы, — щурит плутоватые глаза пожилая торговка. — Крас-савица! Вот сняла платок — и уже не та. Бери, душа моя, не раздумывай — последний ведь.

Платок продан, и на его месте уже висит еще один «последний», точно такой же.

Ох, и жара сегодня! Словно весь божий мир превратился в адскую парилку, в которой банщик-черт поддает постоянно пару, черпая ковшом воду из Терека и плеская ее на раскаленные булыжники Кавказских гор.

— Дада, я пить хочу, — пожаловался Казбек, облизывая пересохшие губы.

— Я тоже не против бы выпить, — посочувствовал старик мальчику и вдруг стремительно опустился на корточки, словно сам был мальчиком. — Хвала всевышнему! — воскликнул он полушепотом, тревожно озираясь по сторонам и показывая малолетнему спутнику зажатый в кулаке большой орластый пятак. — Да стану я жертвой за того, кто его потерял.

— Дада, купи мне чертика, — попросил Казбек.

Чора выпрямился, с наслаждением втянул в себя пахнущий вином воздух, исходящий от близстоящего духана.

— Нельзя, зерно души моей, эти деньги отдавать черту, — вздохнул он, благочестиво сложив на груди руки, — Их надо отдать богу. Но где же подевался этот старый мошенник Мате? Целый час уже ищу, а он будто сквозь землю провалился, да простятся ему грехи его.

— Клянусь небом, я тоже давно тебя потерял, — послышался голос Мате Караева, и тощая фигура его с палкой в руке протиснулась между возами навстречу гуляющим землякам.

— А Бехо где? — спросил Чора.

— Там, — показал Мате палкой на духан. — И Михел там, и Яков Хабалонов. А это что у тебя такое? — ткнул он палкой в медный пятак.

— На земле нашел.

— Обмыть надо, — вздохнул Мате, — а то не будет с него проку.

— Надо, — согласился Чора. — Пойдем в духан.

Пока взрослые «обмывали» найденный пятак, Казбек ходил вокруг духана и изнывал от ожидания. И тут его внимание привлек громоподобный голос:

— Последний день! Уникальная цирковая программа с участием всемирно известных борцов «Железной маски» и «Свирепого зулуса».

Казбек оглянулся и увидел высокого мужчину в чудной, похожей на паровозную трубу шляпе, шагающего во главе необычной процессии, состоящей из полураздетых мужчин и женщин.

— Покорнейше просим, милостивые государи и государыни, продолжал кричать горластый мужчина, — посетить наше единственное в своем роде представление.

У Казбека сладко заныло сердце: цирк! С борцами и медведями! С порхающими, как мотыльки, наездницами на красивых белых лошадях! Он взглянул на своего деда: сидит под парусиновым навесом с кружкой в руке и что–то оживленно рассказывает раскрасневшимся от жары и смеха приятелям. «Не скоро уйдут отсюда», — решил Казбек, и в следующую минуту он уже вышагивал позади замыкающего цирковую труппу жонглера, манипулирующего на ходу пустыми бутылками. Унылое выражение на его испитом, морщинистом лице красноречиво свидетельствовало о том, что бутылки — это все, что осталось у него от прежних выступлений на арене жизни.

Вскоре Казбек остановился вместе с толпой перед огромным, увешанным яркими афишами балаганом, в котором скрылись артисты. У входа на невысоком помосте стоял толстый с круглой головой и бычьей шеей дядя, одетый, как и борцы, в короткие штанишки с узкими помочами на плечах, и подбрасывал в воздух двухпудовую гирю, принимая ее всякий раз на плечи, на грудь, а то и на голову.

— Какое трудолюбие! — воскликнула стоящая перед помостом пожилая женщина с зонтом над головой.

— Вы правы: удивительное твердолобие, — отозвался на ее восторженный возглас мужчина, и Казбек узнал в нем того самого офицера-доктора, что руководил на вокзале транспортировкой раненых.

— Ха-ха-ха! — расхохотался сипло другой мужчина, приземистый и круглый, как гиря, с которой упражнялся цирковой силач: — Остер ты на язык, Вольдемар Андрияныч, люблю таких.

От смеха у него выступил пот на лбу. Он достал из кармана носовой платок, вместе с ним вывалилась синяя бумажка. Казбек нагнулся, поднял с земли, — протянул смешливому владельцу.

— Потерял совсем, дядька, — улыбнулся приветливо.

Дядька скользнул по нему круглыми серыми глазами.

— Гляди–ка, — просипел он, обращаясь к офицеру-доктору. — Честный какой нашелся, Сопля Слюнтяевич. Другой бы на его месте с этим билетом уже в цирке сидел. — Он сунул в карман долгополого пиджака рыжеволосую ручищу, вынул из него монету, повертел ею у себя перед глазами, протянул было мальчишке, но передумал и снова опустил в карман.

— Что ж не отблагодарил за честность, Григорий Варламович? — усмехнулся офицер.

— Дюже жирно ему будет, — проворчал в ответ Григорий Варламович. — Он ведь, гривенник, на земле не валяется — его заработать нужно. Пацан–то, вишь, по ярмаркам бегает, а я в его годы не бегал, а кожи таскал за милую душу. Бывало, прешь ее, проклятую, задыхаешься от тяжести да смраду...

— Ну, и скупой же ты человек, Григорий Варламович, — заметил доктор.

— Ха... скупой, — осклабился Григорий Варламович. — А если б не было нас, скупых, как бы заметили вас, щедрых? То–то же. Пойдем, что ль, глядеть представление?

— Что, брат, отхватил на чай? — подмигнул Казбеку молодцеватый доктор и щелкнул его по лапуху твердым, как пятак, ногтем. — У купца Неведова не очень разживешься. Ну, а я и рад бы дать тебе на билет, да у самого нет ничего, кроме щелбанов, — продулся вчера в карты начисто. Хочешь еще один дам? — оттянул он средний палец большим — словно курок взвел у пистолета.

Но Казбек не захотел второго щелбанца. Почесывая под лапухом голову, он поспешил отойти от этого здорового дядьки на безопасное расстояние.

В балагане загремел духовой оркестр. На помост вышел длинный мужчина в шляпе-трубой и взмахнул руками.

— Почтейнейшая публика! — крикнул он, обворожительно улыбаясь и кланяясь, — Сейчас состоится гала-представление с участием всей труппы. Будут показаны неповторимые номера: хождение по канату, смертельный полет под куполом цирка, человек-вулкан или пожиратель огня! — тут он пустил в толпу изо рта струю пламени, от которого она охнула и качнулась назад. — Поспешите занять места согласно купленных билетов!

Так как у Казбека билета не было, он поспешил занять место не внутри балагана, куда хлынула «почтеннейшая публика», а с внешней его стороны, за круглой стеной, вокруг которой уже стояло, уткнувшись носами в дырявую от старости парусину, множество безденежных, но, пожалуй, самых ревностных почитателей циркового искусства. Ему повезло: он устроился по соседству с таким же босоногим зрителем, великодушно поделившимся с ним прорехой в парусине. И вовремя: между затылками зрителей, сидящих внутри балагана, появились под звуки вальса, стоя на крупах белых, как лебеди, лошадей, две наездницы в коротеньких кисейных юбочках. Они одновременно сделали сальто-мортале и послали зрителям по воздушному поцелую.

— Что значит хороший вистибулярный аппарат! — прогудел левый, аккуратно подстриженный затылок.

— У какой? — спросил сипло правый затылок, складчатый и плешивый, по которому Казбек тотчас узнал купца, пожалевшего дать ему гривенник.

— У обеих, — ответил левый, принадлежащий, без сомнения офицеру-доктору с крепкими, как пятаки, ногтями.

— Вообще–то да... — согласился правый, — только, на мой взгляд, у передней покруглей как бы...

— Да ты про что, Григорий Варламович? — удивился доктор и рассмеялся.

— Да про то же самое, — хохотнул купец и вытер платком мокрую от пота шею. — Наш батюшка отец Феофил сказал бы: «Сии дочери богопротивной Иезавели и Ахова не покаялись наказанию, постигшему их проматерь Еву.» Вот бы их крапивой по этим самым вистибулярным аппаратам, чтоб не соблазняли грешников.

В это время кто–то дернул Казбека за воротник рубахи. Казбек оглянулся: перед ним стоял мальчишка одного с ним роста, только на вид покрепче телом. На голове у него такой же грязный лапух, под лапухом горят углями дерзкие глаза.

— Чего твой надо? — спросил Казбек, недовольный тем, что его оторвали от захватывающего зрелища.

— Поглядел чуть — дай теперь и другим поглядеть, — невозмутимо ответил незнакомец и плюнул себе под ноги, такие же, как и у Казбека, черные от грязи и солнца.

— Найди свой дырка и гляди, пожалуйста, — предложил Казбек миролюбивым тоном, полагая в простоте души, что возникший конфликт можно уладить без драки, и снова приник глазом к заманчивой прорехе.

— Ну ты, орда-кабарда! — толкнул его локтем в бок претендент на смотровую щель. — Убирайся отсюдова, пока цел. Аль не видишь, с тобой казак гутарит.

Казбек выпрямился. Синие глаза его потемнели от гнева.

— Сам убирайся, — сказал он, сжимая кулаки и раздувая тонкие ноздри. — Не видишь, осетин я.

— Мне таких осетинов на одну руку десяти мало, — согнул в локте руку «казак».

— А мне такой казак два раза по десять надо на один палец, — прищурился «осетин» и показал противнику палец, по которому явно истосковались горячая вода и мыло.

— Вот понюхай, чем пахнет, — претендент поднес к носу осетина тоже не сверкающий белизной кулак. И в следующее мгновение оба мальчишки, сцепившись клубком, покатились по горячей пыли на потеху большим и малым зрителям, не сумевшим попасть на представление внутрь балагана.

— Бей свой своего, чтоб чужой боялся! — крикнул голый до пояса бродяга, потрясая в воздухе до сих пор не проданным «кустюмом».

Тотчас вокруг дерущихся образовалась толпа.

— Кого бьют? Что украл? — лезли сквозь нее запоздавшие на даровое зрелище.

— Под микитки его, Нестеров, под дыхало! — советовал кто–то казачонку срывающимся баском.

— А ты не учи, пока сам под дыхало не хотел! — прикрикнул на советчика юный кавказец, не то осетин, не то чеченец с блестящими от возбуждения глазами.

— Это ты мене, да? — окрысился на него советчик, и теперь видно было, что это подросток-казачонок с едва пробивающимися усами на детски-румяном, круглом лице. — А ну подойди, я погляжу, какая она у тебя, юшка, красная ай нет.

— Уо! Проклятый гяур. Чтоб тебе скорей попасть туда, где твой дед живет! — вскричал юноша-чеченец и грудью полез сквозь толпу на своего обидчика.

— Братцы, наших бьют! — взвился над ярмаркой бешеный крик. — На помощь!

— Правоверные! Или вы превратились в женщин, что боитесь показать своим врагам кинжалы! Бей неверных! — устремился вслед за первым призывом другой на непонятном для многих языке, но с понятной для всех интонацией.

— Митяй, покличь батяку!

— Гасан! Во имя аллаха, беги скорей за Абубакаром!

— Черти гололобые!

— Собаки неверные!

В одну минуту торговые ряды возле балагана превратились в рычащую свалку. То, над чем трудилась не покладая рук матушка-природа, стремясь довести свое любимое творение до совершенства, разлетелось в одну минуту: человек, с таким трудом поднятый ею с четверенек на ноги, опустился до уровня зверя.

— Бей его, Леха!

— Клянусь богом, я напьюсь твоей крови!

Драка разгоралась подобно пожару при ветреной и жаркой погоде. Били друг-друга чем попадя: кулаком, палкой, а то и оглоблей. Сверкали на солнце выхваченные из ножен кинжалы. С хрустом разбивались о разгоряченные вином, и солнцем головы спелые арбузы, и розовый сок, стекал по загорелым, перекошенным злобой лицам.

— Караул, зарезали!

Тщетно старались прекратить побоище городские милиционеры, так назывались теперь бывшие городовые.

— Господа граждане! — взывал к совести дерущихся Змеющенко, раздавая налево и направо зуботычины, — очень вас прошу ради успения нашей божьей матери разойтись к чертовой матери!

Но его никто не слушал. И только когда на толпу драчунов, обрушилась тугая струя из брандспойта, направленная руками вызванных к месту происшествия пожарников, она с воплями и матерщиной шарахнулась в разные стороны.

— Тю на него, лешего! Неначе в Тереку скупал, анафема — хоть выжми, — тряс головой казак.

— Черт паршивый! Бадрачжаны в кисель превратил! Ой, лышенько! — причитала возле своего воза с помидорами старая бабка.

Над ярмаркой — ругань, стон, хохот.

* * *

Данел отер ладонью кровь с разбитой скулы, окинул глазами сидящих вокруг него арестантов: ого сколько! Человек пятьдесят, не меньше. Осетины и русские, чеченцы и кумыки и даже цыган в разодранной до пояса рубахе — сидят кучками и в одиночку на грязном, заплеванном полу большого сарая с зарешеченными окнами, используемого городскими властями в ярмарочный сезон в качестве полицейского участка, и ждут каждый своей очереди на допрос в дежурку к «фараонам».

— Чора, — толкнул он локтем своего не менее воинственного родственника с заплывшим глазом, — скажи мне, брат наш, из–за чего началась на базаре драка?

— Я почем знаю, — скривился Чора, прикладывая к огромному синяку «обмытый» в духане пятак. — Спроси вон у того, за что бил меня в глаз? — показал он пальцем в сидящего неподалеку казака.

Данел взглянул на казака, и удивление, смешанное с радостью, отразилось на украшенном ссадинами лице его.

— Клянусь Георгием, это мой стодеревский друг Калашников! — воскликнул он и вскочил на ноги с такой прытью, словно ему было двадцать лет, а не пятьдесят с гаком. — Ма халар Кондрат, тебя тоже посадили сюда за драку?

Казак поднялся навстречу осетину, смущенно улыбаясь, обнял его за плечи.

— Вот так номер, чтоб я помер! — рассмеялся он, сверкнув синеватой полоской зубов под черными, слегка тронутыми возрастным морозцем усами. — Стал быть, это я с тобой даве сражался?

Приятели взглянули друг па друга и от души расхохотались. Все находящиеся в помещении обернулись в их сторону.

— Кто кого смог, тот того и с ног, как говорил мой вахмистр Кузьма Жилин, — перестав смеяться, вновь заговорил Данел. — Но скажи мне ради бога, ма халар, из–за чего началась драка?

Кондрат пожал плечами, искоса взглянул на прислонившегося к стене сарая чеченца.

— Чума ее знает, должно, вот эти затеяли, — кивнул он головой в его сторону. — Такой, мать их черт, задиристый народ.

Чеченец, казалось, только и ждал повода для возобновления ссоры.

— Сам мать твой черт!! — вывернул он в бешенстве белки глаз. — Жалко, кинжал отобрал проклятый милиция, а то б я тебе показал, как ругать мой мать.

— У меня кинжал тоже отобрали, — усмехнулся казак, — да заодно и гроши... А мать я твою не трогаю, это у нас поговорка такая.

— Плохой поговорка, — не унимался чеченец, сверкая сердитыми глазами. Сам он небольшого роста, взъерошенный, как воробей. — Когда где что случится — чечен виноват, ингуш виноват. Почему он не виноват? — указал пальцем на Данела. — Не люблю... — закончил он свою отрывистую речь и отвернулся.

— За что ж ты его не любишь? — заинтересовался Кондрат и незаметно подмигнул Данелу.

Чеченец помолчал, затем, смерив Данела неприязненным взглядом, произнес:

— Осетин моего кровника в свой сакля прятал — теперь он тоже мой кровник.

— Да не он ить? — продолжал дурачиться Кондрат.

— Конечно, не он, — согласился чеченец. — Тот осетин давно уже помирал. И сын его помирал. И внук помирал.

— Ого! — не удержался от возгласа Кондрат. — Неужто ты их всех кончал?

— Э... не то говоришь, — поморщился чеченец. — Как я мог их кончать, если меня тогда совсем на свете не был.

— Ничего не понимаю...

— А чего тут понимать, это было так давно, что и мой отец не помнит. Ему его отец говорил, как его отца стрелял мальчишка из чужого рода, будь он проклят. С тех пор позор лежит на наш род, — скроготнул зубами рассказчик и замолчал.

— Да при чем тут осетины? — не унимался Кондрат, крайне заинтересованный рассказом соседа по камере о кровной мести.

— Ты совсем мальчик, да? — взмахнул руками чеченец и сплюнул. — Убийцу отца моего деда спрятали у себя осетины, и смерть нашего предка осталась неотмщенной. Его кровь, как камень на мой шея. Отец умирал — говорил: «Найди любой мужчина из рода Яндиева, убей кинжалом». А где я его найду?

И тут раздался зазвеневший от напряжения голос Данела:

— Если ты Буцусов, то мужчина, которого ты ищешь, перед тобой: я — Андиев, продолживший род Дзаха Яндиева, отомстившего отцу твоего деда Ушурме Буцусову за смерть своего отца Элсана Яндиева.

Все находившиеся в арестантской снова повернулись на этот торжественно прозвучавший голос: такое не часто увидишь, чтобы встретились кровники спустя сто, а может, и больше лет со дня совершенного убийства.

— Баркалла, алла [16]! —вскричал обрадованно чеченец, вскакивая на ноги с такой стремительностью, словно под ним воспламенились половые доски. — Ты услыхал мой молитва, — и он снова перешел на родной язык, взглядывая при этом на Данела чуть ли не с любовью и нежностью. Так смотрит чабан на ягненка, из которого решил приготовить похлебку, — Как жалко — кинжала нету, отобрал проклятый урус, — вздохнул он, возвращаясь к русскому языку, и всверлился взглядом острых горячих глаз в глаза своего так счастливо найденного кровника. — Скажи свой имя, чтоб я мог назвать его мой предок, когда буду на его могила говорить про твой смерть.

— Меня зовут Данел. Мой предок был беком, — гордо ответил осетин, заложив руку за наборный пояс с потрескавшейся от старости кожей и зелеными от плесени бляхами. — Ему тоже будет приятно услышать твое имя.

— Сипсо мой имя, — сказал чеченец и, еще раз окинув врага внимательным взглядом, чтобы не забыть ни одной его черты, отвернулся к стене и уже больше не оборачивался.

В сарай вошел милиционер. На нем та же самая полицейская форма, что была и при царе, только без кокарды на фуражке.

— Вот ты, — ткнул он в Кондрата пальцем и затем провел им по своим желтым, как подопревшая солома, усам, — иди в дежурку к начальнику милиции. Он тебе счас покажет, как учинять драки в общественных местах.

Кондрат усмехнулся, прежде чем выйти из сарая, положил Данелу на плечо руку, сказал вполголоса:

— Зачем признавался? Аль у тебя своих врагов мало? Ну ладно, не петушись, сказано — горец. Дурака свалял, так теперь уж помалкивай и слушай, что умные люди гутарят. Ежели меня счас отпустят из тюгулевки, то я со своим парнишком буду ждать тебя возле крепости, понял? Прямо туда и подавайся. Дюже я по тебе соскучился, брат Данила. Поедем ко мне в Стодеревскую в гости. Ты один, ай с кем ишо?

— Вот с ним, — показал Данел на Чора, — родственник мой. А еще сын есть.

— Должно, тот самый, что с моим Трофимкой крестился?

— Ага, он самый, да сохранит его на ярмарке святой Георгий — один там остался. Боюсь заблудится, пока мы здесь сидим, будь проклята эта милиция-полиция, за что посадили хороших людей?

Глава четвертая

Боясь быть раздавленным в разгоревшемся вокруг цирка побоище, Казбек забрался под чью–то телегу и сидел под нею до тех пор, пока вызванная на ярмарку вслед за пожарниками местная команда казаков-пластунов не угомонила разбушевавшиеся страсти. Когда последний драчун был эвакуирован в сарай-участок и ярмарочная площадь вновь огласилась вытьем резиновых чертиков и шарманок, Казбек вылез из–под спасительного укрытия и побежал к духану, где оставил деда Чора, обмывавшего с приятелями найденный пятак. Однако деда там не оказалось. «К арбе ушел», — решил Казбек и побежал разыскивать свою арбу. Но куда же она подевалась? Кругом десятки таких же арб — попробуй найди. Нет, лучше и не пробовать. Поесть бы сейчас. Всюду куда ни посмотри лежат кучи всякой вкусной пищи, а не возьмешь, потому что без денег брать чужое нельзя. Казбек подтянул спадающие штаны и побрел с ярмарки к городу: нужно найти сестру Сона с зятем Степаном, пока сияет в небе солнце. Отец с дедом Чора тоже к ним приедут, когда продадут пшеницу. Отец говорит, что Степан стал в городе большим начальником — комиссар называется. Может быть, он ему подарит настоящий револьвер, какой он видел на ярмарке в руках у милиционера. Размечтавшись о подарке, мальчик перешел вброд ручей, отделяющий ярмарочную площадь от города, и побрел по главной улице, лавируя между встречными горожанами.

Сзади зацокали копыта.

— Эй, берегись, худая жисть!

Казбек оглянулся: посредине улицы, шурша о камни мостовой резиновыми колесами, мчался блестящий черный фаэтон, запряженный парой серых лошадей. На передке одетый в кумачовую шелковую рубаху восседает лихой кучер, за его спиной полулежит на кожаном сидении, раскинув в стороны руки, седок в высокой кожаной шапке.

— Чабан гуляет! — услышал Казбек рядом с собой завистливый голос. — Должно, деньжищ у него пропасть.

И правда: сидит в фаэтоне чабан и не просто чабан, а дядька Митро — собственной персоной, как бы сказал Василь. А где же ярлыга? Выглядывает блестящей закорючкой из другого фаэтона. Ого! Да их, этих фаэтонов, штук пять! Несутся один за другим, и на каждом лежит что–либо из чабанских принадлежностей.

— Дядька Митро! — крикнул Казбек и побежал следом за фаэтонами.

Чабан оглянулся на звонкий мальчишеский голос, повел по толпе обывателей мутным взглядом и отрешенно махнул рукой.

— К Каспарке в «Сан-Рено» покатил! — решили в толпе.

Остановился Казбек возле кинотеатра, над входом в который была нарисована на бумажном листе красивая тетя с кинжалом в груди. С трудом отдышался после быстрого бега. Огляделся по сторонам: где же живет этот Каспарка, к которому умчался дядька Митро? К нему подошел мальчишка, лупоглазый, как рак, и длинный, как цапля, — на целую голову выше его самого. На нем белая рубашка, подпоясанная ремнем с блестящей пряжкой, и такая же белая фуражка с блестящим черным козырьком.

— Ты зачем взял гнездо от нашей курицы? — спросил он строго.

— Какое гнездо? — изумился Казбек.

— Вот это, — незнакомец схватил с его головы лапух и потряс им в воздухе.

— Отдай мой шапка! — крикнул Казбек, бросаясь к обидчику, но тот еще выше поднял шляпу и засмеялся от избытка игривого настроения.

— Поцелуй, тогда отдам, — протянул он под Казбеков нос ладонь.

Казбек плюнул в ладонь и в ту же секунду скорчился от боли — то незнакомец ухватил его за продетую в ухо серьгу:

— Я тебя научу хорошим манерам, дикарь.

— Пусти! — крикнул Казбек, перехватывая руку мучителя своими руками.

— Проси прощения, — приказал незнакомец.

— Пусти, Фараон, — произнес кто–то сбоку, и Казбек увидел еще одного мальчишку в донельзя рваной рубахе и таких же штанах. У него на голове копна черных, давно нечесаных волос, по бокам которой торчат в стороны большие уши. Он мал ростом и слаб телом, но в зрачках его по-кошачьи зеленых глаз светится неиссякаемая жизненная сила.

— Тебе–то что? — повернулся к нему названный Фараоном. — Иди своей дорогой, мазурик.

— Брось, тебе говорят, — строже прежнего произнес маленький оборвыш, и его тонко очерченные брови гневно сошлись к такому же тонкому носу.

— А если не брошу? — вызывающе ухмыльнулся Фараон и еще сильнее потянул за серьгу, отчего ее владелец заорал не своим голосом.

— Мишке скажу! — закричал заступник, закатывая на худых черных от загара руках остатки рукавов.

— Боялся я твоего Мишки, — перекосил Фараон в презрительной ухмылке губы, но серьгу выпустил.

— Отдай чепчик и канай отсюда, — не унимался заступник.

— Пожалуйста! — лупастый верзила поддал Казбеков лапух ботинком и, засунув руки в карманы брюк, зашагал прочь.

А оборванец подошел к Казбеку.

— Больно? — спросил участливо.

— Чут-чут, — благодарно улыбнулся Казбек сквозь застилавшие глаза слезы.

— Тебя как зовут?

— Казбек.

— А меня — Шлемка. Чего это он к тебе привязался?

Казбек пожал плечами:

— Не знаю. Я шел, а он говорит: «Зачем взял наш курица?» Какой курица? Я не видал никакой курица. Кто это такой?

— Димка Негоднов, нашего пристава пацан. Вредный до нет спасу.

— А почему ты его Фараон назвал?

— Я же говорю, что батька у него пристав, начальник полиции — самый главный фараон у нас в Моздоке. Вот и Димку мы так прозвали. Он в реальном учится, задавала тот еще. А ты зачем это носишь? — прикоснулся к серьге Шлемка.

— Э... — поморщился Казбек, вновь и вновь прикладывая к горящему уху ладонь. — Не сам повесил — бабка Мишурат на счастье повесила, чтоб ей самой повесили на ухо камень от мельницы.

— Ты не моздокский?

— Нет, с Джикаев-хутор. На ярмарку приезжал, — и Казбек, движимый хорошим чувством к новому знакомому, рассказал все, что с ним произошло в этот последний день ярмарки.

— Так мы враз сеструху отыщем. Зайдем только вначале ко мне, — в зеленых глазах Шлемки сверкнули веселые чертики.

Казбек было заколебался, но Шлемка уже свернул в переулок.

— Да найдем твою сестру, не бойся, — сказал он бодро. — Очень уж есть охота, а дед, небось, лапшевник приготовил — такой цимес [17]!

Вскоре они подошли к хворостяной калитке, сквозь прутья которой виднелась в глубине заросшего бурьяном двора маленькая саманная хибарка с камышовой крышей. Рядом с нею стояла телега с закрепленной на ней бочкой, а чуть в стороне под таким же камышовым навесом лежала на соломе тощая маклакастая лошадь. Неприятный запах струился оттуда в нагретом солнцем воздухе. Казбек сморщил нос, проходя по двору вслед за своим вожатым.

— Это без привычки, — усмехнулся Шлемка. — А я принюхался, так мне — все одно что ладан.

— А что это воняет? — поинтересовался Казбек.

— Бочка. У меня дед золотарь. Ты б послушал, как его соседи проклинают. Сколько лет живут рядом, а до сих пор не могут привыкнуть.

Несмотря на яркий солнечный свет, в хибарке было сумрачно. Небольшая русская печь в углу, покрытый рваным лоскутным одеялом топчан у задней стены. Колченогий стол у единственного окна и два деревянных обрубка вместо табуретов — вот и вся обстановка. На одном из обрубков сидит дед и задумчиво смотрит в пустой стакан. У него, как у Шлемки, близко посаженные к носу глаза, только они не зеленые, а какие–то водянисто-лиловые. Услышав у порога шорох, он не без труда оторвал мутный взгляд от стакана, скользнул им по опорожненной более чем наполовину водочной бутылке и, порыскав по стенам, наконец остановился на вошедших мальчиках.

— Шлема, это, ты, да-а? — спросил старик с подвывающей интонацией в голосе.

— Я, дедушка, — ответил Шлемка, подходя к столу и берясь за бутылочное горло. — Ты же говорил, что больше в рот не возьмешь эту гадость.

Дед засмущался, ухватился костлявой рукой за длинную неопределенного цвета бороду, стал нервно закручивать, словно хотел сделать из нее штопор и ввинтить в крышку стола.

— Ох ун вей мир, — бормотал он при этом. — Я, наверное, единственный на всем свете еврей, которого бог проклял по-настоящему. Ведь это же смешно сказать: еврей — пьяница, Мойше Пиоскер, владелец комиссионного магазина стал золотарем.

— Дедушка, — перебил его внук, — ты говорил, что сегодня у нас будет лапшевник.

— Ну да, говорил, — согласился дед. — Я говорил тебе, дитя мое, что отвыкну от этой пагубной страсти, и я сдержу свое слово. О! Мойше Пиоскер еще вернется к прежней роскоши, и мы посмотрим, кто из нас настоящий коммерсант, — он поднял кверху желтый палец. — Он думал, этот пархатый жид Шейнис, что уничтожил меня навсегда. Ха-ха-ха! А вот этого ты не хотел? — вывернул он в лицо Казбеку уродливую фигу. — Вот подберу помещение под магазин, съезжу за товаром в Петербург, тогда посмотрим, кто из нас настоящий коммерсант. Ого! Как мы еще заживем с тобой, дитя мое. Ну–ка, подай сюда бутылку...

— Не дам, дедушка, — спрятал Шлемка бутылку за спину. А Казбек вспомнил своего деда Чора: тоже любит водку.

— Ну, хоть глоточек, — взмолился дед, по-прежнему стараясь ввинтить штопор бороды в столовую доску. — В последний ведь раз, а Шлема-сердце...

Но внук решительно прошел в угол хибары и присоединил конфискованную бутылку к батарее таких же бутылок, стоящих под топчаном.

— Хочешь, я тебе «Боже, царя храни» сыграю? — спросил он у своего гостя.

— Хочу, — ответил Казбек, ища глазами фандыр, на котором хочет играть его новый приятель. — Но на чем, ма халар, ты будешь играть?

— На бутылках, — усмехнулся Шлемка и, подняв с полу ржавую вилку, прошелся ею по бутылочной шеренге. О чудо! из–под топчана действительно послышалась мелодия. Казбек от восхищения открыл рот: вот никогда бы не подумал, что можно так красиво играть на посуде из–под водки.

— Ради праотца нашего Иакова... — продолжал ныть под бутылочный аккомпанемент старик. — Ради твоей бедной матери, так рано ушедшей в лучший мир.

В это время за окном раздался пронзительный свист. Шлемка поднялся с колен, с немым укором подошел к деду, сунул ему в руку недопитую бутылку и, дернув Казбека за рукав, выскочил из хибарки.

— Мишка Картюх зовет! — крикнул он на ходу.

Это действительно был он, Мишка Картюхов, белобрысый крепыш, гроза моздокских садов, огородов и торговых лотков на базарной площади. У него круглое, узколобое лицо с бесцветными бровями-заковыками, придающими ему скорбное выражение. Под неопределенной формы носом довольно широкий рот с опущенными уголками губ, усугубляющими эту кажущуюся скорбь. Маленький, словно стесанный книзу подбородок скорее подчеркивал округлость лица, чем твердость характера. Это — при первом взгляде. Но вот вы взглянули ему в глаза, и скорбное выражение тотчас исчезло с его лица. Перед вами олицетворение безудержного веселья, добродушия, лукавства и отваги. В этих двух смеющихся светло-голубых родниках бьется и кипит сама жизнь.

— А я тебя по всему городу ищу! — сообщил Мишка Шлемке, — скоро в соборе обедня начнется, а ты дома сидишь. Кто это с тобой?

Шлемка в двух словах рассказал про Казбековы мытарства.

— Я этому Фараону набью морду, — пообещал Мишка Казбеку и похлопал по спине. — Со мной не пропадешь. И сестру твою найдем, не дрейфь. А сейчас айда в собор полобызаем.

— А как это? — не понял Казбек.

Дружки переглянулись и рассмеялись.

— После объясню, — подмигнул новичку Мишка и, подтянув повыше залатанные штаны, первым припустил к собору, колокол которого уже призывал редкими ударами прихожан к праздничной службе.

Чем ближе к собору, тем больше людей, бредущих к нему со всех сторон целыми толпами. Одни идут молча, словно воды в рот набрали, другие сопровождают свое шествие духовными песнями. «Взбранной воеводе победительная», — выводит писклявым голосом согнутая калачом старушка, и ее спутники подхватывают унылыми голосами: «Радуйся, невесто неневестная, радуйся!».

Некоторые, особенно усердные богомольцы, завидя храм, опускаются на колени и ползут через площадь к церковной ограде, обдирая кожу на коленях об ссохшиеся куски глины.

— Садись на меня, отрок, — предложил Казбеку один из ползущих странников. У него по лицу бегут струйки грязного пота. За ним по растрескавшейся от жары земле тянутся кровавые следы.

Казбек отшатнулся, замотал лапухом.

— Ну, чего испугался? — хохотнул Мишка, — Это же грешник. Ему сейчас чем тяжелее, тем лучше — скорей простит богородица. Должно, убил кого или ограбил. Вот смотри, как надо, — он вскочил на спину нагрешившего «ползуна», ударил пятками по его ребрам, словно шенкеля дал горячему скакуну.

— Полегче, отрок, — попросил и без того загнанный религиозным экстазом «скакун», спеша из последних сил достичь оградной решетки. Наконец он ткнулся, в нее изможденным лицом, а Мишка соскочил на землю и поклонился ему в пояс, как: того требовал ритуал.

— Во как надо, — подмигнул он Казбеку, берясь за прутья ограды, вокруг которой бурлило и стонало человеческое море. Казалось, сюда перебралась вся ярмарка.

— Заходите, божьи страннички, — весело кричит, потирая короткие ручки, толстенький, лоснящийся от сытости книгоноша-офеня, — покупайте образки да книжки, спасайте душеньки, выручайте мя грешного. Вот «Четьи-меньи»! Вот «Житие целителя Пантелеймона»! А вот не желаете, барышня, приобрести, редкостное издание «Как предупредить беременность». Берите, пока не поздно, авось пригодится в трудный час...

— Баммм! — гудит тяжелым басом колокол, зазывая богомольцев в открытые настежь двери храма. Тонут в этом гуле крики торговцев, растворяются вопли и стоны нищих, сгрудившихся на ступеньках паперти: «Подайте, милостивцы, на пропитание воину, погибшему на германском фронте за веру, царя и отечество».

А солнце все ниже и ниже над крышами стоящих в стороне домов. Садится в багровую от жары и пыли дымку, само багровое от стыда за человеческое невежество. И чем оно ниже, тем душнее в воздухе — словно в печке перед тем, как сажают в нее хлеб.

— Пора, пацаны, лобызать, — шепнул Мишка дружкам, — а то народу в церкву набьется — не пролезешь к иконе. Слушай, что надо делать... — придвинулся он к Казбекову уху. — Подойдешь к богородице, там перед нею поднос стоит агромадный, в него народ деньги бросает. Поцелуй богородице руку и поклонись вот так... а сам в это время губами деньгу — ам и за щеку, понял?

— А разве можно у святой икона деньги брать? — нахмурился Казбек.

— Можно, лишь бы дьяк не заметил, — успокоил его Мишка. — А мы апосля на эти деньги булок купим и конфет. Ты любишь конфеты?

— Люблю.

— Ну, тогда пошли.

Ох, и духотища в соборе, похлеще чем на улице. Казбек, задыхаясь от запаха ладана и распаренного человеческого тела, скользил угрем между ногами богомольцев вслед за своими бывалыми партнерами, с него градом катился пот.

— Куды тебе несеть, анафема? — шипел ему в спину какой–то дед.

— «Радуйся всех скорбящих веселие, радуйся, невесто не-невестная», — рокотал впереди бас протодиакона. Ему отвечали сверху певчие сладко-нежными голосами:

— «Яко избавленные от зла...»

Продолжая работать что есть силы локтями и коленками, Казбек пробился сквозь людскую толщу и даже зажмурился в первое мгновенье — так ослепительно сверкал освещенный неисчислимым количеством свечей иконостас. А вот и сама чудотворная икона Моздокской божьей матери, бывшей Иверской [18]. Возвышается в правом притворе на трехступенчатой площадке в золотом киоте и под таким же золотым шатром. Ее освещают свечи, воткнутые в огромные серебряные подсвечники. Целая гирлянда золотых и серебряных лампад переливается разноцветными огнями, спускаясь на блестящих цепочках с шатра киота. Несколько широких, как мельничные жернова, блюд стоит на скамьях возле подсвечников. На них горой навалены деньги. Два дьякона в парчовых стихарях стоят по сторонам иконы, кадят ладаном и не сводят настороженных глаз с денежных куч.

С замирающим от страха сердцем Казбек приблизился к богородице. Она вся в золоте и серебре. На рукаве у нее вспыхивает разноцветными огнями драгоценный камень величиной чуть ли не с куриное яйцо. Такой же камень, только поменьше размером, сверкает на рукаве сидящего на ее руках младенца. И у богородицы, и у ее сына темные, похожие на следы от ног лица. Они осуждающе-строго смотрят на приблизившегося мальчишку безжизненными зрачками, словно спрашивая: «Ты чего сюда пришел, ма хур?» Казбек затрясся всем телом от суеверного страха, хотел было юркнуть в толпу молящихся, но пересилил себя и на одеревенелых ногах приблизился к чудотворной святыне. «Прости, матка-бог», — обратился он мысленно к иконе и, поцеловав божественный рукав, на котором от бесчисленных лобызаний заметно стерлась позолота, поклонился так низко, что губы сами собой ткнулись в груду жертвенных монет. В этот ответственный момент «лобызанья» он почувствовал, как божья мать больно ухватила его за ухо вместе с злополучной серьгой.

— Воровать, сукин ты сын? — спросила она хриплым басом, и изогнувшийся от боли мальчишка увидел перед собой бородатое лицо дьякона.

— Я болсе не уду! — промычал Казбек, перекатывая во рту украденную деньгу. Но бородатый цербер продолжал молча тащить его за ухо куда–то мимо искрящегося золотом иконостаса.

— Вот, Иннокентий, вора воймал, — втолкнул он Казбека в заваленную церковным имуществом ризницу. — Гляжу, а он, анафема, вроде кланяется Пречистой, а сам нечистым своим мурлом — в блюдо с деньгами. А ну, открой хайло! — нагнулся он к Казбекову лицу. — Открой, кому говорят! — рявкнул дьякон, ухватив левой ручищей мальчишку за подбородок, а пальцами правой залезая ему в рот. — Гляди, пятак заглотал, чисто сом. Вот же дуролом непутящий: нет бы ухватить целковый али хотя бы двугривенный. Сказано, необразованность... — дьякон в сердцах плюнул и, вытерев пятак о Казбекову рубашку, положил себе в карман.

— «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека», сказал Спаситель, — раздался ответный голос, и Казбек увидел возле оконной ниши коротенького человека с блестящей, как жертвенное блюдо, лысиной. — «Алчный глаз — злая вещь, — продолжал лысый человек торжественным речитативом, — куда он посмотрит, не протягивай руки и не сталкивайся с ним в блюде».

— Это ты к чему? — насторожился дьякон.

— К пятаку, — бросил небрежно в ответ Иннокентий. — «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкопывают и крадут, но собирайте на небе...»

— Не возвращать же оскверненный пятак на чистый алтарь богородицы, — усмехнулся дьякон. Но Иннокентий даже не взглянул на него.

— Знаешь ли ты, отроче, восьмую заповедь? — подошел он к совершившему кражу.

Казбек вместо ответа еще ниже нагнул голову.

— «Не укради», — ответил за него Иннокентий.

— Я не крал, — сверкнул глазами исподлобья Казбек.

— А что же ты делал?

— Лобызал.

У собравшегося уходить дьякона от удивления открылся рот.

— Ну и гусь! — покрутил он волосатой головой. — Сам еще вшиненок, а уже прошел, видать, и Крым, и Рим, и медные трубы. Полобызай–ка ему, брат Иннокентий, оное место дланью карающей да сведи к квартальному. Ох, грехи наши тяжкие! Совсем разбаловался народ... — вздохнул дьякон и вышел из ризницы.

— Как тебя звать? — нагнулся лысый к мальчишке.

— Казбек.

— Чудное имя. Я таких и не слыхал прежде, вот нечто гора только... Хотя подожди... — церковный служитель фыркнул от какого–то веселого воспоминания. — А ну–ка, пройди к свету... Серьга в ухе и ликом будто нерусского происхождения. Ты осетин?

— Осетин.

— Твоего отца не Данилой звать?

— Да... — Казбек оторопело уставился в смешливого церковника.

— А сестра твоя — Софья Даниловна, ведь так?

— Так. Я к Сона шел, а меня ребята встретил, сюда привел, лобызать, сказал, будем — и Казбек, сбиваясь и путаясь, рассказал все, что с ним произошло за день.

Взрослый слушал, не перебивал, лишь изредка усмехался в редкую бесцветную бороду, Выслушав, сказал все тем же торжественным и непонятным речитативом:

— «Все преступления, какие делал он, не припомнятся ему, в правде своей, которую будет делать, он жив будет». Пойдем, отроче, «и да утвержденный ты на земле правдою и сердцем добрым, тебе нечего бояться ужаса, Ибо он не приблизится к тебе».

Казбек, все еще дрожа от пережитого страха, послушно побрел за своим новым вожатым мимо раззолоченной иконы со стражами-дьяконами к боковому выходу. В спину ему гремел под аккомпанемент звякающих о блюдо монет грозный бас протодиакона:

— «Радуйся, честнейшая херувим и несравненнейшая серафим!»

На площади вокруг собора по-прежнему полно народу. Уже солнце оседлало чью–то хату и вот-вот скатится по камышовой крыше в сад, а горожане и не думают расходиться по домам. Казбек огляделся: нет ли где поблизости его новых друзей? Нет, не видать. Наверное, накупили себе на «вылобзанные» деньги булок с конфетами и пируют где–нибудь в укромном месте. Как хочется есть! Кажется, съел бы сейчас целую ковригу хлеба вместе с торговкой, которая кричит охрипшим голосом: «Хлеба! Кому хлеба с салом?!» Скорей бы уже прийти к сестре. У нее тоже должен быть хлеб, пусть даже без сала.

Хадзар сестры оказался не так уж далеко, как думалось Казбеку. Обогнув вместе со своим провожатым большой купеческий дом, он увидел черепичную, прогнутую посредине, как спина у Красавца, крышу и сразу вспомнил, как приезжал сюда на эту улицу с отцом.

На стук в калитку вышел хозяин дома дядька Егор. Одна нога у него почему–то деревянная, а под мышкой — костыль, как у того раненого осетина, что уселся на казачью телегу возле железнодорожного вокзала.

— Мы думали — свежи, а это все те же, — вытаращился он весело на незваных гостей, — Вам кого, ваше преподобие? Ежли графа Завалихина, то он перед вами собственной персоной.

— Вот... мальчишку привел, — тронул Казбека за плечо ктитор. — Заблудился в городе. Как говорится в книге пророка Исайи: «Дай страждущему место у очага твоего и раздели с ним хлеб твой».

— Скажите на милость! — воскликнул Завалихин. — Нам с Пашей только страждущих не хватает: самим хоть зубы на полку. То–то радости от подобной гадости. Ты кто такой? — нагнулся он к Казбеку.

Тот улыбнулся, провел рукавом рубахи у себя под носом:

— Совсем не узнал, да? Я с отцом к тебе приезжал, дядька Егор. У тебя тогда два нога был.

Дядька Егор невесело рассмеялся:

— Тогда у меня и бутылка «сараджевской» была, а нынче даже бражки черт-ма. Оттяпали, брат ты мой зелепупый, шагалку на германском фронде. Так ты к кому пришел?

— К сестре, вона здесь живет.

— Ты, что, хохол? — прищурился Завалихин.

— Нет, осетин.

— Па-ша! — вдруг ни с того ни с сего закричал Завалихин, обернувшись. — Да зови же скорее Степан Андреича, к нему его шурьяк в гости заявился.

— Какую еще родню принесло степным ветром в мою саклю?! — раздался с веранды громкий мужской голос, и в следующее мгновенье Казбек, подхваченный могучими руками, взвился в небо.

— Да бон хорж, джигит! — смеялось под ним сероглазое лицо Степана. — Ух, как ты вырос за это время!

Потом Казбек сидел за столом и ел из тарелки, а не из глиняной миски, как дома, не то бламык, не то хамбох [19], а взрослые пили брагу и говорили о войне и «бешеных» ценах на базаре. Дядька Егор вначале смеялся за столом, потом начал плакать. Его отвели в соседнюю комнату, и он, поругавшись в адрес Временного правительства, постепенно затих на покрытой драным лоскутным одеялом кровати.

Вскоре распрощался со Степаном и ктитор.

— Надоело, Андреич, быть церковной крысой, — пожаловался он, стоя у порога. — Определи ты меня куда–нибудь на работу в Совдеп или в детский дом воспитателем. Сил моих больше нету. Как сказал Иисус, сын Сирахов: «Блажен, кого не зазирает душа его и кто не потерял надежды своей».

А Степан пожал ему руку и сказал ласково:

— Потерпи еще, Павел Егорыч, не столько терпел. Ты же сам говоришь, какие песни поют Рымарь с Пятирублевым. То–то же. Революция не закончилась, и твоя конура еще может ей пригодиться. А душа тебя пусть не «зазирает», она у тебя чистая.

Проводив церковника, Степан занялся было приготовлением постели для своего зевающего шурина, но в это время за окном послышалось тарахтенье тележных колес.

— Тпру! Чтоб тебя волки задрали! — раздался родной голос, и Казбек, забыв про сон, помчался на улицу. Там, между телегой и арбой стояли отец, дед Чора и еще какой–то русский дядька с мальчишкой.

— Баба! — закричал Казбек, не помня себя от счастья.

— Клянусь богом, я так и знал, что он здесь, этот пропавший щенок, — взмахнул руками Данел и, схватив сына за плечо, толкнул его к мальчишке: — Познакомься, ма хур, с твоим молочным братом.

* * *

У Силантия Брехова сегодня не просто праздник. Сам станичный атаман Вострецов у него в гостях с полковником Барагуновым! А еще приезжие: Филат Дериглазов из соседней станицы Павлодольской да Аким Ребров с Василием Котовым, казаки-друзьяки из станицы Стодеревской. Вот только Кондрат почему–то не заехал. А зря. Не часто приходится гулять рядовым станичникам в одной компании с атаманами да полковниками.

Силантий облапил горло четвертной бутыли с чихирем, не без гордости окинул взглядом заставленный различной снедью стол: постаралась Антонея ради такого случая.

— Ну, ишо по одной, — предложил он, наливая вино в деревянные чашки с искусно выжженными на стенках нравоучениями. На чаше, стоящей перед атаманом, красуется, например, такой афоризм: «Пьяный проспится, а дурак — никогда». С ним перекликается такая же мудрая сентенция, выполненная тем же способом на чаше, зажатой в руке, полковника: «Даже курица пьет, а казаку сам бог велел». Остальные чапуры украшены не менее остроумными и рациональными текстами: «Пить — умирать и не пить — умирать, так лучше выпить и умереть», «Выпил — повороти, поворотил — повтори».

— Можа, погодим чуть, пока Рымарь подъедет, — не слишком уверенно возразил атаман, огладив бороду и бросив вожделенный взгляд на чапуру. — Оно б на свежую голову...

— От одной чаплыжки она, чать, не спортится, голова–то, — просительно усмехнулся Силантий и повернулся за поддержкой к Барагунову: — Аль не так, господин полковник? Когда это казаку мешала займаться делом добрая чарка?

Полковник снисходительно покивал головой.

— Давайте, гости дорогие, выпьем за то, — поднял чашу на уровень груди хозяин дома, — чтобы поскорей ослобониться от проклятой совдепии, чтобы, как в прежние времена, нами правили свои казацкие атаманы.

— Дай–то бог, — перекрестился Аким Ребров. А его сосед по столу Котов натопорщил и без того пушистые усы.

Выпили (как не выпить за такое доброе пожелание!). Закусили каймаком да вареной курицей. И сразу стало вольнее за столом, легче потек разговор, меньше стал пыжиться станичный атаман, и даже полковник сбросил с лица своего печать армейской строгости.

— Ишь, придумали чего, чертовы советчики: городскую управу, стал-быть, к едрени-фени, а всю власть заграбастали в одни руки, — ворчал атаман, выбирая из миски с курятиной лакомый кусочек. — Так чего доброго и до отдельской власти доберутся.

— Уже добрались, — поддержал разговор Барагунов. — Захватили казначейство и отказались финансировать наш Казачий совет.

— Чего ж энто за штуковина такая — финаси... эта самая? — споткнулся не незнакомом слове Силантий. — Должно, дюже важная?

— Важней некуда, финансы — это деньги, а без денег какая власть?

— Вот же ироды! И когда только на них погибель найдет?

— А уж это, — развел руками полковник, — в большей мере зависит от нас с вами, терские казаки.

За окном послышалось тележное тарахтенье и вдруг смолкло перед самыми воротами.

— Никак Тихон Моисеич приехамши? — вскочил с места Силантий и поспешил из хаты навстречу новому гостю. Он не ошибся: это действительно приехал Рымарь. И не один. Вместе с ним вывалился из бедарки длинный, как жердь, есаул Пятирублев и худой, чиновного вида незнакомец в широкополой шляпе и с большими очками на широком мясистом носу.

Пока вновь прибывшие здоровались и рассаживались столом, Силантий успел наполнить чапуры.

— С прибытием вас, не знаю кто вы будете, — поднес одну из них очкастому.

— Господин Филипповский, доверенное лицо атамана Караулова, — отрекомендовал своего спутника Рымарь. — Прошу любить и прочее.

Доверенное лицо понюхало содержимое деревянной чашки, слегка поморщилось.

— Господа, — проговорило оно довольно сочным и красивым баритоном, — прошу меня извинить, но я предлагаю воздать должное Бахусу в заключительной части нашей встречи. Разговор у нас серьезный, он требует трезвого подхода.

Атаман при этих словах многозначительно взглянул на полковника: а что я говорил?

— Мы только что проводили атамана Терского войска Михаила Александровича Караулова, — продолжал высказываться очкастый гость. — Садясь в вагон, Михаил Александрович обратился к провожавшим его с краткой, но весьма выразительной речью. Объединение всех прогрессивных сил области для решительной борьбы с большевистскими Советами — главная суть этой речи.

— Это с кем же объединяться, с иногородними, что ли? — не выдержал Котов. — Или с чеченами?

— И с теми, и с другими. Вернее, с теми из них, кто не питает симпатий к Советской власти.

— Ну да, мы с ними объединимся, а они нас апосля за глотку: давай, мол, землю. Они вон и так шебуршиться начинают. Уж лучше мы сами, — возразил Котов. А остальные забубнили, сочувственно кивая головами.

— Сами с усами, — фыркнул Филипповский. — Да вы знаете, какую часть населения Терской области составляет казачество — всего пятую. Двести пятьдесят тысяч казаков против четырехсот тысяч иногородних и шестиста семидесяти тысяч горцев. Сопоставление сил явно не в вашу пользу, господа терцы.

— Что же вы конкретно предлагаете? — нахмурился Барагунов. Ему не нравился нравоучительный тон владикавказского гостя.

— Провести демократизацию, так сказать, отдельского и станичных советов. Ввести в их состав представителей иногороднего населения, тем самым создать видимость лояльности казачества с крестьянством и рабочим классом, дабы заручиться их поддержкой на выборах в Учредительное собрание, и как я уже сказал, в предстоящей схватке с большевиками.

— Кого же вы хотите ввести в казачьи советы? — спросил Дериглазов.

— На этот вопрос вам лучше ответит Тихон Моисеевич, — улыбнулся Филипповский, поворачиваясь к Рымарю. — Прошу, вас, господин полковник.

Рымарь прокашлялся, расправил сияющую множеством орденов грудь.

— Посовещавшись в узком кругу, — заговорил он твердым, привыкшим повелевать голосом, — мы решили направить в станичные советы комиссарами Временного правительства Пущина, Лиховидова, Дубовских...

— Позвольте, — перебил Рымаря Барагунов, — да ведь это же социал-демократы, совдеповцы!

— Совершенно верно, — согласился Рымарь. — Социал-демократы, но не большевики. Они так же не любят последних, как и мы, а возможно, и крепче. Для нас же подобное сотрудничество великолепная ширма: члены совдепа занимают в казачьих советах ответственные посты. К тому же не забывайте, что атаман Терского войска сам является комиссаром Временного правительства на Северном Кавказе.

Рымарь обвел присутствующих торжествующим взглядом.

— Ну, комиссаров мы поставим над собой, а сами что будем делать, лизать им пятки? — зло рассмеялся Котов.

— Сами будем готовить сотни, заготавливать оружие. Вам, Силантий Егорыч, — обратился Рымарь к хозяину, дома, — штаб казачьей вольницы поручает организовать и возглавить эскадрон в станице Луковской.

При этих словах Силантий вытянулся по стойке «смирно».

— Вахмистру Дериглазову, — перевел Рымарь взгляд на павлодольского казака, — соответственно такой же эскадрон в Павлодольской. Хорунжему Котову — в Стодеревской. Полковник Барагунов возглавит сводную сотню правого крыла Моздокской линии. Я беру на себя командование левым крылом. Полковник Агоев поведет за собой осетин Черноярской и Новоосетинской станиц. А теперь, господа терцы, я позволю себе провозгласить тост за наш братский союз, за самостоятельное казачье государство. Ура, господа!

— Ура! — гаркнули бородатые «господа», поднимая перед собой наполненные чихирем деревянные кубки. Поднял свой кубок и доверенный атамана Терского войска. «Пей, да ума не пропивай» — было выжжено на нем.

Глава пятая

Степан, проводив утром гостей (они направились в станицу Луковскую к Силантию Брехову), поспешил в Совдеп. Там, оказывается, его ждали.

— Есть новости, Андреич, — встретил его председатель Совета едва не в дверях. — В Казаче-крестьянском совете что–то затевают. Вот Саша вчера видел, — кивнул головой в сторону сидящего за столом члена Совдепа Кокошвили, — в Атаманском дворце зачем–то собирались.

— Атамана провожать, наверно, — сказал Степан, проходя к своему столу.

— В том–то и дело, что собрались они после проводов, — возразил Дорошевич. — И наших там вместе с ними видели.

— Кого?

— Дубовских и Пущина.

— Ну, это не ахти какая новость, я бы давно вывел их из состава Совета — двурушники... — Степан еще что–то хотел добавить в адрес товарищей по работе, но в это время в приоткрывшуюся дверь высунулось горбоносое стариковское лицо с узкой, закрученной в штопор бородой.

— Я очень извиняюсь, граждане-товарищи, — произнес нежданный посетитель воркующим голосом, переступив через порог и снимая с седой головы кожаную кепку, — но я бы хотел узнать, кто у вас тут главный начальник.

— Ну, предположим, я, — усмехнулся Дорошевич и предложил старику сесть. — Я вас слушаю.

Старик сел на стул, крутнул крупными костлявыми пальцами свою остроконечную бороду.

— А вы не рассердитесь, как в Кредитном товариществе? — обвел он присутствующих изучающим взглядом близко посаженных к носу бледно-лиловых глаз.

— Постараемся сохранить выдержку, — пообещал Дорошевич, сдерживая улыбку.

— Я хотел у вас попросить, граждане-товарищи, — посетитель вновь крутнул бороду, словно свивая из нее веревку, не найдется, ли у вас для меня свободного помещения?

— Помещения? — удивился председатель Совета, в свою очередь обводя присутствующих вопрошающим взглядом. — А для чего оно вам?

— Видите ли, — посетитель конфузливо опустил глаза, — я по профессии коммерсант, мне бы хотелось завести свое дело.

— Какое, если не секрет?

— Мой бог! Какие могут быть у меня секреты от таких хороших людей. Я намерен открыть комиссионный магазин компании «Пиоскер и внук».

Дорошевич снова переглянулся с членами Совета, с трудом подавил рвущийся из груди смех.

— Не по адресу попали, папаша, — сказал он сочувственным тоном и обвел вокруг себя рукой. — Сами живем в чужом помещении. Пока ребята на каникулах, занимаем их школу. Какие уж тут комиссионные магазины... Вам бы обратиться в Осетинский совет, или в Казаче-крестьянский: они во дворце живут.

— Ох ун вей мир! — старик молитвенно поднял глаза к потолку арендуемого совдеповцами класса, — я только что оттуда.

— Что же вам там сказали?

— Сказали, что если бы я не выжил из ума, они меня комиссаром назначили в станицу.

— Какую станицу?

— Стодеревскую.

— С чего это им пришло в голову? — Дорошевич встретился взглядом со Степаном.

Старик пожал плечами:

— Не знаю, ваша честь. Они про выборы какие–то говорили и смеялись весело.

— А еще что говорили? — спросил Дорошевич.

— Еще сказали, что с удовольствием повесили бы меня на дубу перед окнами вашего, извиняюсь, Совдепа в назидание всем христопродавцам. Очень веселые люди.

— Пятирублев, наверное, сказал? — встрял в разговор Кокошвили.

— Не знаю, молодой человек, — ответил старик, — высокий такой казак и злой очень.

— Он самый, — усмехнулся Кокошвили и удовлетворенно потер руки.

Старик, видя что разговор принял направление, не совпадающее с направлением его собственных мыслей, встал со стула, натянул на лысую голову вытертую кепку.

— Прошу прощения, граждане-товарищи, — сказал он, поклонившись. — Как я понял, вы–таки ничего не можете сделать для нашей компании «Пиоскер и внук»? Как сказано в «Мидраше»: «Устал, бегом поднимаясь в гору, — так отдохни, бегом спускаясь с нее».

С этими словами старик вышел из помещения.

— Слыхали? — первым заговорил после его ухода Кокошвили. — Я сразу понял, что они неспроста собрались: в Моздоке — ярмарка, а они — совещаться.

— И про Стодеревку не зря разговор ведут, как ты думаешь, Андреич? — отозвался Дорошевич.

— А думаю, что в казачьей среде зреет против нас заговор, — ответил Степан, закуривая. — Надо бы съездить в Стодеревскую, посмотреть что к чему.

— Пускай туда съездит Саша, — предложил Дорошевич.

— Оденется под какого–нибудь тряпичника, он мастер изменять свое обличье — ему бы в театре играть.

Кокошвили зарделся от похвалы, провел пальцем по своим усикам. Он был еще так молод, этот грузин, не успевший из–за войны закончить электро-технический институт.

Но Степан отклонил его кандидатуру.

— Лучше съездить в станицу мне самому, — сказал он, немного поразмыслив. — Во-первых, мне нужно повидаться с Тихоном Евсеевичем — он только что вернулся из заключения, а во-вторых, я приглашен туда в гости. Правда, некстати отказался, но теперь... — Степан поднял кверху палец, —поеду с удовольствием.

И вот он едет на казачьей телеге по лесной колдобистой дороге, сидя спина к спине со своим тестем Данелом, к этому симпатичному казаку Кондрату, что сидит в задке телеги и время от времени наливает в чапуру чихирь из кубышки:

— Держи, ма халар.

Данел берет в руки чашку и, прежде чем выпить ее содержимое, произносит тост:

— В лесу бегают звери, в реке плавают рыбы — каждый живет там, где ему лучше всего. Пусть и нам, ма халар Кондрат, будет так же хорошо, как белке на дереве, а рыбке в воде.

Старик Чора тоже сидел на телеге и говорил тосты, но это было еще при въезде в лес. Сейчас он лежит в арбе, которую тянет по дорожной колее Красавец вслед за казачьей телегой.

В лесу прохладно. Солнце только что выбралось из древесной чащи и, видимо, само не успело согреться после ночного сна в терской сырой низине. Терпко пахнет прелой листвой. А может, это наносит от чапуры, которую снова держит в руке раскрасневшийся от выпивки тесть.

— А мы проедем здесь? — спрашивает он у хозяина телеги.

— Попробуем, — отвечает тот. — Чем тащиться через Дурной переезд, лучше лесом. Дорога, правда, не дюже, зато вдвое короче. Нам только музгу [20] проскочить. Давай, брат Данила, ишо по одной за то, чтобы в музге, стал быть, не того...

— Давай, — соглашается Данел и заводит очередной тост: — Пусть как рыбка на дереве...

Степан усмехнулся: его тоже хотели заставить произносить тосты, но он наотрез отказался. «Зачем на свете живет?» — пожал плечами тесть. А Кондрат философски заметил: «Нам больше достанется».

Хорошо все–таки в лесу. После городской духоты. После собраний, заседаний, митингов. Степан откинулся спиной на солому, закрыл глаза. Не думать хоть тут? Но как не думать, если в Совдепе последнее время все сильней разгораются нездоровые страсти и некоторые его члены чуть ли не в открытую флиртуют с представителями из, враждебного лагеря. Какая общность интересов может быть, например, у Игната Дубовских с заведующим военным отделом Казаче-крестьянского совета полковником Рымарем? Ведь не так давно последний, выступая в Городской думе, открыто предложил «немедленно разогнать Советы и расправиться с большевиками». Хотя ничего странного нет в поведении меньшевиков и эсеров. Их соглашательская политика вполне устраивает городскую буржуазию и казачьи верхи. Иннокентий говорит, что даже отец Феофил записался в партию эсеров и отныне в своих проповедях призывает прихожан последовать его примеру, утверждая, что Иисус Христос по своей сущности был социалистом-революционером. Смешно? Нет. И то, что вокруг здания Казачьего совета частенько вьются клубком вооруженные всадники, словно пчелы вокруг своей матки, — тоже гораздо серьезней, чем это кажется большинству членов Совдепа.

Надо бы вновь выбраться во Владикавказ к Миронычу, еще раз посоветоваться с ним. Подумал — и тотчас же перед глазами появилось родное улыбающееся лицо с лучиками морщин на висках у глаз, а на экране памяти — не успевшие стушеваться картины той радостной встречи.

Степан пробыл тогда во Владикавказе несколько дней. Вместе с Кировым побывал на собраниях и митингах во многих районах города и за его пределами. Не везде их принимали с распростертыми объятиями. «Это наше собрание, зачем вы пришли?» — можно было услышать иной раз от представителей других партий и группировок, на что Киров с подчеркнутым удивлением разводил руками и, обращаясь к собравшимся, спрашивал: «Что же это такое? Где же свобода слова? А если я говорить хочу!» И собравшиеся кричали президиуму: «Дать Кирову слово!» Мироныч незаметно подмигивал Степану и шел к трибуне. Уж и доставалось тогда представителям других партий и группировок. Не человек — сгусток энергии. Степан едва успевал за ним: везде у него были дела.

Помнится, встретился им на проспекте издатель газеты. «Сергей Миронович! — обратился он к Кирову после обмена приветствиями, — где вас носит нечистая сила? Я уже забыл, когда в последний раз вас видел в редакции». «Но статьи мои вы видите в газете каждый раз?» — рассмеялся сотрудник редакции. «И когда вы их только пишете?» — пожал плечами хозяин редакции. «По ночам, уважаемый мой, патрон, по ночам, — помахал ему на прощанье рукой Мироныч, — такое уж нынче время. Привет сотрудникам!»

Ну вот, хотел не думать, а думы сами лезут в голову, словно мухи в горшок с патокой.

— А как мы с тобой вчера возле цирка, — донесся к Степану шепот с передка телеги, где сидят и правят лошадьми молочные братья. — Вот так номер, чтоб я помер! Бей свой своего, чтоб чужой боялся! Ты гляди, папаке своему не проговорись, а то будет нам дранцырей обоим. Ты где был, когда пожарники из кишки поливали?

— Под телега сидел, — прошелестел в ответ Казбеков голос.

— А я под сапетку залез, гляжу в дыры: ну и представления, почище чем в цирке. Ха-ха-ха! — закатился Трофим.

Мальчишки некоторое время делились воспоминаниями о вчерашней драке, а Степан слушал, удивляясь в душе, с каких пустяков может разыграться порой кровавая драма. Ах, сорванцы! Они не поделили прореху в балагане, а в Моздоке едва не началась война между казаками и чеченцами. Последние и так предельно возбуждены тем обстоятельством, что до сих пор не разрешен земельный вопрос в их пользу.

— Слушай, ма халар, — продолжал шептаться с казачонком Казбек, — тебя зовут Трофим, а почему, когда дрался, тебе кричал твой друг: «Под микитки его, Нестор?»

— Не Нестор, а Нестеров, — поправил Казбека Трофим. — Это меня в станице прозвали за то, что я хочу быть летчиком, как Нестеров. Ты знаешь Нестерова?

— Не...

— Нестеров — самый лучший летчик во всем мире. Он первый сделал на аэроплане «мертвую петлю».

— А ты как узнал? Кто тебе говорил?

— В книжке читал. Мне ее богомаз дал, он недавно из тюрьмы вернулся — он все на свете знает. Ты аэроплан хучь видел?

— Нет, — вздохнул Казбек — у нас в хуторе нет ни у кого, даже у Тимоша Чайгозты.

— В хуторе... — повторил Трофим с презрением в голосе. — Это ж не арба. Аэропланов, брат ты мой, даже в Моздоке нет.

— Они только в Москве да в Петрограде, да еще, на войне. Я, как вырасту, стану летчиком. А ты кем хочешь стать?

— Не знаю. Наверно, чабаном, как дядька Митро.

Казбек рассказал про свою службу у тавричанского помещика.

— Когда я стану летчиком, возьму тебя с собой в кабину, и полетим к твоему Холоду, — пообещал приятелю Трофим. — Я заложу над его хутором вираж, а ты сбросишь на него бомбу.

— Не, не надо, — испугался Казбек.

— Почему не надо? — удивился будущий летчик.

— В хуторе тетка Христина живет. Очень добрая, хорошая, как мать.

Ребята продолжали еще о чем–то говорить, но Степан уже перестал их слушать, он всецело отдался своим мыслям. Незаметно для себя он уснул — сказалось хроническое недосыпание из–за напряженной работы в Совдепе, — а когда проснулся, телеги уже подкатывала к беленьким хаткам под камышовыми крышами, посреди которых, как чабан среди овец, возвышалась зеленым куполом небольшая деревянная церквушка, обнесенная такой же деревянной оградой. «Где–то здесь живет Ольга, — подумал Степан, увидев возле одной из хат девочку-казачку, месившую босыми ногами глину. У нее круглое, курносое лицо, из–под белого платка выглядывает светло-русая косичка.

— Тпру! Приехали, — крикнул Трофим, натягивая вожжи взмыленным дальней дорогой лошадям и соскакивая с телеги на выжженную, солнцем землю. — Эй, казачка! Чегой–то пляшешь «лезгача» без пары? — обратился он к девчонке.

— Иди, казак, попляшем вместях! — ответно крикнула девчонка и широко улыбнулась, показав приезжим целый рот белых, как сахару зубов.

— Кто это? — шепнул Казбек Трофиму.

— Дорька Невдашова, — ответил так же шепотом Трофим, оглянувшись на Степана. — Невеста моя. А у тебя есть невеста?

— Нет, — признался Казбек.

Трофим посмотрел на него с сожалением.

— Ну ничего, беда невелика. Мы и тебе найдем невесту, в Стодеревах ими хучь пруд пруди, — пообещал он, беря лошадей под уздцы, чтобы, завести их в ворота, которые уже отворила хозяйка-мать, завидя издали спящего на возу мужа в обнимку с «дорогим гостечком».

* * *

Богато живут казаки. В хадзаре чего только нет: и стулья, и кровать, и стеклянный кусдон с красивой посудой — шкафом называется, и стол, покрытый белой скатертью... А уж на столе всякой еды — объесться можно. Так что когда Казбек вылез из–за стола, живот у него заметно выпирал под рубахой, а глаза посоловели, как у деда Чора после пятого тоста.

Взрослые, взбодрив себя чихирем, затянули песню про казака, поехавшего «на добром коне вороном» в чужие края, а мальчишки отправились на баз посоветоваться в отношении того, каким образом убить оставшееся до вечера время.

— Пойдем, я тебе аэроплан покажу, — предложил Трофим.

— А где он? — удивился Казбек.

— Сейчас увидишь.

Они прошли по базу мимо сажа [21] с хрюкающим в нем поросенком в огород.

— Вот гляди, — завел Трофим Казбека в буйно разросшийся бурьян у задней стены коровьего хлева. — Никому не показывал — тебе первому. Это «ньюпор», моноплан. Видишь, у него одно крыло?

Казбек взглянул на «ньюпор»: никогда бы не подумал, что корыто может быть аэропланом. До чего же все просто: к дну корыта прибита палка-ось и на нее надеты колеса от прялки (Трофим называет их «шасси»), к стенкам корыта вертикально прибиты еще четыре палки — по две с каждой стороны, — а к ним сверху приколочена гвоздями ржавая печная заслонка. На передней стенке корыта вращается на гвозде доска-пропеллер, на задней красуется «хвостовое оперение» — тоже доски.

— Садись полетаем, — предложил доморощенный авиаконструктор приятелю и первым забрался в кабину, из которой в бытность свою питались свиньи. Казбек примостился за его спиной, взялся за «расчалки».

— Держись! — крикнул Трофим и крутнул рукой пропеллер, другой рукой стиснул ручку управления — продетый в дырку от сучка дубовый дрючок. — Идем на взлет! Ууууу! — завыл он, подражая звуку работающего двигателя, — высота пятьдесят сажен. Что ты видишь внизу?

— Крапиву... — ответил Казбек.

— Лес, а не крапиву, — поправил его летчик. — Идем по кругу. Приготовиться к посадке! — с этими словами он «убрал обороты» и посадил аэроплан на «три точки».

— Вылезай, прилетели, — сообщил он изумленному пассажиру.

Казбек вылез из корыта, ухмыльнулся:

— Я думал, он правда летай.

— Индюк тоже думал, — насупился Трофим. — Видишь, у него мотора нет? Как же он полетит без мотора? Вот если бы втащить его на крышу и пустить вниз, тогда бы он полетел.

— А далеко полетит?

— Трофим пожал плечами:

— Может, до выгона, а может, до самого Терека, трудно сказать. Я давно думаю его испытать, да не с кем было втащить на крышу, он, знаешь, какой тяжелый.

— Ребят можно попросить.

— Ну их, они и так прохода мне не дают, дураки: «Нестеров да Нестеров». Давай завтра пораньше встанем и на вожжах заволокем на крышу.

— Давай, — согласился Казбек и тронул товарища за рукав. — Гляди, вон твой невеста пошел в огород.

Трофим присел в крапиву, потянул за собой Казбека:

— Сядь, а то увидит — смеяться будет: такая вредная ведьма.

— Почему ведьма? — удивился Казбек.

— Потому что с хвостом. У нее мать ведьма и бабка была ведьма — вся невдашовская порода сплошные ведьмаки.

— А где же у нее хвост? Никакой хвост не видно.

— Вот чудак, — усмехнулся Трофим. — Она же не кошка, чтоб хвост до самой земли. У нее хвостик маленький, вот такой, — показал он мизинец.

— Если она ведьма, зачем на нее «невеста» говоришь?

— Красивая она и смелая, — вздохнул Трофим. — Ты бы поглядел, как она в Тереке плавает — ровно чехонь. А знаешь что... пошли на Терек рыбу ловить. Заодно и скупнемся.

Мальчишки тут же, под стеной сарая накопали червей и, сняв с крыши ореховые удочки, отправились на рыбалку. Закинули у байдачной мельницы Евлампия Ежова — не клюет. Перешли на выгон или по-местному — гатку, к самым мосткам, на которых стодеревские бабы полощут белье. Сегодня на мостках никого нет.

— Забрасывай в заводину, — сказал Трофим, — а я пойду чуток дальше.. Тут самое уловистое место. Надысь я такого соменка завалил — страсть.

Казбек забросил удочку в указанное место, стал ждать поклевки. Солнце склонилось к макушкам деревьев на той стороне Терека, но по-прежнему палило немилосердно. Хорошо бы искупаться, сейчас, да одному страшновато. Воткнув удочку в берег, Казбек уселся на выгоревшую от зноя траву и, глядя на поплавок, задумался.

Чьи–то шаги нарушили ход его мыслей. Казбек повернул голову: справа от Крутых Берегов к мосткам приближалась молодая, закутанная белым платком по самые глаза казачка, с тазом, наполненным бельем, в одной руке и вальком — в другой. Не обращая внимания на рыболова, она расположилась на мостках и принялась охаживать тяжелым вальком холщовые подштанники — только брызги во все стороны да эхо на том берегу, как выстрелы из ружья. «Принесла тебя нелегкая, — подумал Казбек, — разогнала всю рыбу. Надо сматываться в другое место». Но именно в этот момент ныряющее в мутных круговоротах гусиное перо легло вначале на воду, а потом стремительно ушло в глубину. Казбек схватил удилище, дернул кверху и почувствовал на конце снасти отрадную сердцу рыболова сопротивляющуюся тяжесть.

— Гляди–ка, какого мурзака словил! — услышал он одобрительный голос казачки, снимая с крючка серебристую рыбку и нанизывая ее на кукан. — А ты, оказывается, счастливый.

Казбек улыбнулся.

— Это ты, тетка, счастливый: он к тебе приплыл, — ответил он с рыцарским великодушием.

— Какое уж у меня счастье, вздохнула казачка. — Сижу, как твой мурзач на кукане: вроде и плаваю, да не уплывешь — привязанная.

— А кто тебя привязал?

— Кто привязал? — задумчиво повторила казачка. — Шут ее знает, должно, доля бабья. При живом муже живу не то вдовой, не то жалмеркой.

— Какой жалмеркой?

— Известно, какой... Э, да что с тобой гутарить, когда у тебя еще молоко на губах не обсохло.

Опять это проклятое молоко! Казбек провел ладонью по губам: сухие, даже потрескались.

— Ты откель будешь, милок? — поинтересовалась казачка. — У нас вроде, в станице нет таких, чтоб с серьгами.

— С хутора, — удовлетворил ее любопытство юный собеседник. — К дядьке Кондрату в гости приехал с отцом.

— Так ты Данилов сын, выходит?

— Ага, — улыбнулся Казбек, — а как ты знал?

— Да уж знаю, — усмехнулась женщина. — На нее похож как две капли воды: глазищи такие же, только синие, да и все остальное...

— У кого? — спросил мальчик.

— А... это я так, про свое. — казачка склонилась над бельем, ударила вальком так, что брызги попали Казбеку на лицо.

Достирав белье, она сложила его в таз, вынесла на берег, а сама стала раздеваться.

— Отвернись, чего уставился? — прикрикнула на мальчишку, снимая юбку.

Казбек послушно отвернулся.

— Гляди, не зацепись за крючок, — предупредил он, услыхав шумный всплеск под берегом.

— Не боись, за твой не зацеплюсь, — рассмеялась купальщица, погружаясь в прохладную терскую струю. Вынырнув, протерла пальцами глаза, поправила за плечами волосы. Под ними сверкнули голубые камни, вкрапленные в золотые серьги в виде скачущих во весь мах лошадей.

— Красивая я? — спросила насмешливо.

— Красивая, я еще таких не видал, — снова улыбнулся Казбек.

Женщина рассмеялась:

— Подсыхает молочко–то. А ты чего не купаешься?

— Плавать не умею, — признался Казбек.

— Какой же ты джигит после этого. Раздевайся, я тебя научу.

— Меня Степан научит, давче обещал.

— Какой Степан? — насторожилась казачка.

— Зять наш.

У казачки вдруг побледнело лицо.

— Он, что ли, тоже тут? — спросила изменившимся голосом и закусила верхнюю губу.

— Ага, здесь.

В это время к мосткам подошла запыхавшаяся и потная еще одна казачка. Толстая, старая и совсем некрасивая.

— Ольга! — крикнула она тонким плачущим голосом. — Купаешься, вошь тебя заешь, а твово мужа тем временем на хронт забирают.

— А я при чем? — огрызнулась Ольга. — И чего вы, мамака, блажите на всю станицу! Поспокойней аль не можете?

— Да как же спокойней, — схватилась за голову старая казачка. — Дохтур сказал, что годен наш Кузьма в обоз. Взавтри велено сбираться в Моздок вместе с молодыми казаками.

— Ну, а я что сделаю? Сама, что ли, заместо его в обоз отправлюся? — спросила Ольга, показываясь из воды и выжимая на ходу блестящие, словно золото, волосы.

Какая красивая и стройная эта тетка Ольга! Казбек даже рот раскрыл, заглядевшись на выходящую из воды казачку. Она белая, как фарфоровая чашка, из которой он пил чай у сестры Сона, и такая тонкая в поясе, что ее даже мальчишка сможет охватить одними пальцами.

— К дохтуру сходи, погутарь с ним: так, мол, и так, ваше благородие, — продолжала ныть старая казачка. — Болен наш Кузьма головкой да и телом немощен.

Ольга искривила губы, с трудом натягивая на плечи прилипающую к телу сорочку:

— Ну и сходили бы сами, вам же он сын.

— А тебе — муж, богом данный. Меня он и слушать не стал, я уже ходила. «Отечество говорит, — в опасности, а твой казак дома отсиживается. Его годки давно уже головы на войне положили». Можа, тебя послухает, знакомец все же.

— Да ить знакомец плату стребует! — вскричала Ольга с надрывом в голосе.

— За платой дело не станет, доча. Спроси сколько — мы и заплотим. Рази ж я не понимаю...

— Да ить не тую плату, мамака, — горько усмехнулась молодая казачка и, подхватив под мышку таз с бельем, пошла прочь от берега.

* * *

Хозяин и гости еще сидели за столом, когда с улицы донесся звонкий юношеский голос:

— Господа казаки! Сбирайтесь к правлению на сход! Эй, дядька Кондрат! — в окне показалась веселая курносая рожица с матерчатой шляпой на голове. — Атаман велел всем прийтить незамедлительно.

— Вот же приспичило не ко времю, — поморщился Кондрат, выглядывая в окно. — Кубыть, и вправду народ сбирается. — Он поспешно наполнил вином стаканы. — Ну, давайте, братцы, ишо по одной, да я побег, а то наш станичный не любит опазданьев.

Степан тоже отправился на сход. «Хочу посмотреть», — сказал Кондрату в ответ на его предложение оставаться до его возвращения дома и продолжать застолье. Площадь оказалась недалеко, всего в каких–нибудь ста саженях от Кондратовой хаты. На ней полным-полно народу. Все мужское население станицы, начиная со стариков-бородачей и кончая босоногими мальчишками, высыпало на свободное, вытоптанное людьми и лошадьми пространство между правлением и церковью. Старики важно восседают на деревянных скамьях, поставленных рядами вокруг стола, за которым сидит писарь со своими бумагами. У стариков в сморщенных руках длинные палки-бадики. Казаки помоложе ждут начала схода стоя. Они дымят махоркой и с улыбками на лицах слушают маленького щуплого станичника в белом, изрядно замаранном бешмете.

— Пойдем послухаем, о чем там Ефим Недомерок треплется, — потащил Кондрат своего гостя к толпе смеющихся казаков.

— Ну, дык вот, — говорил между тем Недомерок. — В Карпатах энто было. Горы там такие же, как и у нас, но не в них дело... Брусилов-генерал вел нас тогда в прорыв. Гнали мы австрияков, аж у них пятки дымились — лихо! Помню, прошлись мы лавой по ихнему пехотному полку — чисто тюрю сделали: известно, казаки, — Недомерок крутнул свой реденький ус. — Налетели неначе вихорь, с визгом, с матом — как положено. Немцы от нас — как баранта от волков. Да куды там... Рази уйдешь от казачьей шашки. «Майн гот!» — кричат, «мой бог», стал быть, по-нашему, а у самих от страха рожи перекосило. Много мы их порубали в тот день... Закончилась атака, наши пронеслись вперед, ну а я маненько задержался возле убитых, дай, думаю, пошаборю: часики, портсигарчики там разные... Слез я с коня — и по карманам, значица, у упокойников. Тут слышу, будто топотит сбоку. Глянул — и обмер: летит на мене сам Ангел Смерти, а за ним все его черное войско. На голове у него черная шапка с черепом и костями накрест, как у «адамовой головы» под распятием в церкви, на груди желтые шнуры. Сам здоровенный, морда краснющая, как у нашего Евлампия, — рассказчик подмигнул в сторону сидящего на скамье одутловатого старика с бадиком в руке, — и усищи вверх закручены — вылитый Вильгельма.

Впорхнул я в стремя, как тая ласточка, и дай бог ноги. А он, проклятый, уж в затылок дышит, чисто бугай. «Хальт, казак! Стой, щерт, дьявол!» — кричит и вот-вот палашом меня достанет. «Матушка-заступница, выручай! Никола-угодник! Сорок свечей поставлю», — шепчу коню в гриву...

— Про шашку аль забыл? — не выдержали в толпе.

— Перебил шашку палашом чертов гусар, будто оглоблей перебил лучинку.

— Из винтовки бы стрелил, — подсказали рассказчику снова.

— А вот про винтовку забыл со страху, — признался Недомерок. — Ну, думаю, хана тебе пришла, Ефим Гаврилыч, счас секанеть усатый дьявол своей оглоблей по башке. И тут слышу сбочь: «Держись, земляк!» Зыркнул я туда, а там несется наперерез сотня «диких». Из «дикой дивизии», стал быть. На что уж наши казаки ловки да устрашливы во время атаки, а энти — чисто дьяволы: вопят так, что от одного вопля помереть можно, рукава засучены, шапки на глаза надвинуты. Впереди всех офицер в белой черкеске. Зубы оскалил, чисто волк. Жвыкнул шашкой и будто не было головы у моего гусара, из шеи только кровь цевкой, как из фонтану в Пятигорском. «Спасибо, — говорю, — братушка, выручил от неминучей смерти». А он смеется в ответ: «Наложил в штаны, ма халар Ефим?» Гляжу, а энто наш бывший писарь Миколай-осетин.

— Да ну! — загудела толпа. — Брешешь, небось?

— Провалиться мне на месте, ежли брешу. Ей-истинный Христос! — перекрестился Недомерок. — На плечах погоны хорунжего, на грудях два «Егория».

У Степана при упоминании его давнишнего врага и соперника сильней забилось сердце.

— Тише, казаки! — пронеслось над площадью. — Атаман идеть с начальством.

Степан вместе со всеми повернул голову навстречу идущим: какой важный казачий атаман! Идет, переваливаясь с боку на бок, как гусак. Черная широкая борода лежит на широкой груди, едва не закрывая серебряные газыри. Под газырями кресты и медали. В руках у атамана палка с серебряным набалдашником.

— Атаманская насека! — шепнул Кондрат Степану с уважением в голосе. — Мой отец тоже в атаманах ходил.

Рядом с казачьим главарем шел полковник Рымарь, черноглазый, черноусый, тонкими чертами своего смуглого лица сильно напоминающий чеченца. Их сопровождали помощники атамана, главный врач моздокского лазарета Быховский, двое штатских, из которых один был член Совдепа Игнат Дубовских.

Степан надвинул на глаза козырек фуражки, прикрылся от последнего Кондратовым плечом. Интересно, зачем приехал на казачий сход заведующий финансовым отделом Совдепа?

Тем временем прибывшие уселись за стол, и атаман, ударив насекой о землю, открыл сход. .

— Господа старики! — обратился он к сидящим вокруг него бородачам. — Мы седни должны выбрать ишо одну власть.

Казачий сход забубнил в ответ недовольными голосами: — Какую ишо власть? Ты и есть у нас власть, Афанасий Егорыч.

Бачиярок постучал насекой по столу.

— Дозвольте сперва досказать... Из отдела пришел ноне приказ: назначить комиссаром в станичный совет, — он поднял кверху указательный палец, — Дубовского Игната Матвеича, из партии социал-дело... демон... тьфу! будь она неладна, сразу не выговоришь. Одним словом, из меньшевиков, — ткнул он пальцем в сидящего рядом моздокского гостя в штатской одежде с чиновничьей фуражкой в руках.

При последних словах атамана меньшевик приподнялся и показал «господам старикам», какой у него на голове ровный пробор.

«Вон оно что, — усмехнулся про себя Степан, вспоминая разговор со стариком в Совдепе, — казачьи полковники приголубливают наших ненадежных союзников. Ловко!»

— Как будем, господа старики? Примем али нет гражданина комиссара? — продолжал атаман.

— Бог с тобой, Афанасий Егорыч, об чем ты гутаришь? — поднялся со скамьи самый старый и почетный дед Лихицков. — На кой ляд нам нужен комиссар, не в обиду ему будь сказано. Чего он смыслит в нашем казачьем деле.

— Минуточку! — над столом приподнялась тощая фигура второго штатского гостя. В руках у него шляпа, на носу большие очки — Граждане казаки! Приказы пишутся для. того, чтобы их выполнять. Тем более, что этот приказ подписан комиссаром Терского казачьего войска, членом Государственной думы Карауловым. Собственно, мы созвали вас не для голосования по поводу этого приказа, а для ознакомления с ним. Для одобрения, так сказать, политики нашего правительства. Назначенный на должность комиссара в вашу станицу Игнат Матвеевич Дубовских, человек глубокой идейной убежденности и кристальной честности, знающий народные нужды и пострадавший за них в свое время от царских сатрапов. Мы надеемся, что...

Но ему не дали договорить.

— Не надо нам иногородних атаманов! — звонче всех крикнул Ефим Недомерок. — Отродясь нами правили свои атаманы, без всяких комиссариев, и зараз пущай правят. А если насчет релюцинера, так мы лучше свово в комиссары выберем — Тихона Богомаза, он ить тоже из тюрьмы приехамши за народные нужды.

Над сходом взвихрился дружный хохот.

— Тихон хучь на кобыле ездить могеть, — продолжал Недомерок, а ваш комиссар, небось, не отличит маштака [22] от мерина.

Атаман вновь постучал насекой.

— Будя, братцы, сурьезное дело в шутейность оборачивать. Я знов спращую: согласные вы, чтоб правил у нас в правлении комиссар?

Сход забурлил горным потоком:

— Не, несогласные! Пущай правит у себя в Моздоке!

Из–за стола снова вскочил очкастый.

— Это неподчинение власти! — крикнул он, взмахнув жилистым кулаком. — Вы игнорируете постановление Временного правительства!

— Заткнись ты за ради бога, — сказал кто–то вполголоса из задних рядов. А над сходом вновь прошла волна смеха.

Очкастый опустился на табурет, ненавидяще оглядел ухмыляющиеся бородатые лица, что–то шепнул полковнику. Тот покивал головой, неопределенно ухмыльнулся.

— Ну, ежли такая ваша воля, граждане гласные, — возвысил голос атаман, — то будем считать, что с первым вопросом пошабашили и мы зараз могем перейти к другому вопросу. Об чем пойдет в ем речь, вот он доложит, комиссар из Владикавказа господин... то бишь гражданин Филипповский.

Очкастый комиссар в третий раз поднялся за Столом.

— Граждане казаки, — заговорил он глухим, обиженным голосом, — приближается время созыва Учредительного собрания, главного законодательного органа нашей новой демократической власти. Готовясь к этому важному событию, Временное правительство, вынесло постановление провести в стране референдум...

— А с чем ее едят, энту штуковину? — спросили из толпы.

— Референдум — это всенародный опрос, в котором принимают участие все граждане, имеющие избирательные права, — пояснил очкастый — Он производится по особо важным вопросам государственной жизни. Каждый из вас сейчас получит от писаря одиннадцать бюллетеней — по числу политических партий и группировок, выдвигающих своих представителей в состав Учредительного собрания. Из этих одиннадцати бюллетеней нужно одобрить только один и опустить в ящик для голосования. Я как доверенный нашего правительства призываю вас проголосовать за казачью платформу, выдвинутую комиссаром Терской области Михаилом Александровичем Карауловым.

— А какая она, его платформа?

— Отделение Терской области от России, образование самостоятельного казачьего государства на федеративных началах.

— Стал быть, сами по себе: как хотим, так и живем? Энто нам подходит! — загудела толпа. — А за каким нумером твой квиток, господин хороший?

— Наш бюллетень под номером один, голубого цвета, — выжал на землистом лице улыбку посланник областного комиссара. — Прощу подходить к столу.

Степан, возмущенный бесцеремонностью владикавказского комиссара, хотел было уже вмешаться в эту одностороннюю избирательную кампанию, но в это время раздался громкий насмешливый выкрик: «Позвольте!», и к столу направился высокий, одетый в рубаху-косоворотку, подпоясанную солдатским ремнем мужчина, в котором он тотчас узнал Тихона Евсеевича. «Надо было еще до начала схода с ним встретиться», — мелькнула в голове запоздалая мысль.

— Гля, богомаз в президим попер! — засмеялся Недомерок. — Должно, и вправду в атаманы метит. Ты как, Тихон Евсеич, смогешь отличить маштака от мерина?

Толпа поощрительно хихикнула.

— Что ж тут мудреного? — оглянулся богомаз на шутника. — Мерин вон у церковной ограды пасется, а маштак — здесь стоит.

— Игде? — Недомерок крутнулся вокруг своей оси.

— Да ты и есть маштак.

Весь сход потонул в хохоте.

— Вот же анафема, будь он неладен, не в бровь, а в самый глаз заехал... — покрутил головой дед Хархаль.

— Чего? — вытаращил глаза Недомерок. — Это почему ж я маштак?

— А потому, что терских казаков маштаками зовут, как донских — снохачами, — ухмыльнулся богомаз. — Или я не так говорю, граждане терцы? — обвел он смеющимся взглядом казачье собрание.

— Так, трясучку тебе в бок, — подтвердил, вытирая от смеха выступившие на глазах слезы, все тот же стоящий неподалеку от Степана старик в рваной-прерваной рубахе. — Хучь и обидно слухать такую прозвищу, да куды от правды денешься. Ты давай, Тихон Евсееич, по сучеству дела. Чего ты хотел сообщить обчеству?

— Кто это? — спросил шепотом у Кондрата Степан.

— Дед Хархаль, — ответил Кондрат тоже шепотом. — Пустой казачишка.

— С каких это пор иногородние стали иметь голос на казачьем сходе? — проворчал с передней скамьи Евлампий Ежов.

— С февральской революции, гражданин Ежов, — подмигнул местному богачу Тихон Евсеевич. — Или ты не слышал, как говорил представитель нашей республиканской власти: «Референдум — это всенародный опрос»? — он повернулся лицом к очкастому комиссару. — Вот вы, гражданин Филипповский, призываете народ голосовать за первый бюллетень — это ваше право, а я хочу призвать избирателей отдать голоса за бюллетень номер семь — это мое право.

У Филипповского от злости позеленело лицо. Он толкнул локтем своего соседа с ровным пробором на голове, что–то ему сказал. Тот в ответ развел руками. Атаман, поднял было свой жезл, чтобы ударить им по столу, но не ударил, а только нахмурился и качнул седеющей головой: до чего же измельчали казачьи традиции.

— А от какой партии твой плетень? — крикнул Недомерок, нарочно искажая мудреное нерусское слово.

— Мой бюллетень от партии большевиков, — ответил Тихон Евсеевич.

— Какая ж будет ихняя платформа: с хлебом, с салом аль с кизеками? — продолжал балагурить Недомерок.

— Помолчал бы ты, Ефим, — оборвал его дед Хархаль. — Дай послухать, что умные люди гутарят.

— Наша партия, — повысил голос Тихон Евсеевич, — призывает вас, трудовые казаки, к единению со всем российским пролетариатом и крестьянством, ибо только в союзе с ними можно строить новую счастливую жизнь.

— Гусь свинье не товарищ! — крикнул Евлампий Ежов.

— Совершенно верно, — согласился с ним богомаз, — если свинья сидит в закутке и дальше своего корыта ни черта не видит.

Евлампий вскочил, затряс над головой палкой, забрызгал слюной, но его крик потонул в общем хохоте:

— Ха-ха-ха! Ну и ловок чертов мужик: без мыла бреет!

— Товарищи! — поднял руку Тихон Евсеевич. — Представитель из Владикавказа говорил, что казакам, дескать, необходимо отделиться от России собственным государством. Старая и вредная шовинистическая песня. Это тот же свинячий саж с грязным корытом — его предлагает вам для жилья монархист Караулов. Да знаете ли вы, что этот демократ в кавычках четвертого августа сего года ввел в войсках Терской области положение о смертной казни.

Среди казаков прокатился ропот.

— Знаете ли вы, что этот терский государь наделяет созданную Временным правительством так называемую народную милицию жандармскими полномочиями, — продолжал богомаз, — что он грезит во сне и наяву восстановлением старого режима. Если вы соскучились по его императорскому величеству Николаю Кровавому, голосуйте за платформу Караулова. Если вам не надоела война — бросайте в ящик для голосования первый бюллетень. Думаете, зачем пожаловали к вам на сход вместе с этими господами меньшевиками и эсерами представители Казачьего совета с врачом? Спросите у них. Они приехали освидетельствовать ваших сыновей, для досрочной мобилизации и отправки их на фронт. Если вам не жаль своих детей — голосуйте за платформу Караулова.

— Это клевета! — взвился над столом очкастый эсер. — Это неслыханная провокация! Запретите ему! — затряс он козлиной бородой перед лицом Рымаря, — Лишите его слова! Я требую от имени моего правительства...

Но Тихон Евсеевич и так уже отошел от стола. Скручивая цигарку, он с усмешкой взглядывал на беснующегося эсера.

— Здорово ты его размарафетил, божий маляр, — похвалил его Недомерок, поднося под его длинный нос трофейную зажигалку. — А теперь объясни мне за ради Христа, почему наших казаков маштаками зовут?

Тихон Евсеевич затянулся табачным дымом, прищурил глаза.

— Что, забрало за живое? — посочувствовал казаку.

— За самое печенку, — признался Недомерок;

— Видишь ли, какое дело... Послали как–то взвод терских казаков на усмирение крестьянского бунта в Воронежскую губернию. Начали казаки нагайками полосовать мужичьи спины. А те озлобились, похватали карателей и выхолостили в сердцах.

— Фу, черт! — покрутил головой Недомерок — А ты не брешешь, Евсеич?

— Спроси у деда Хархаля, это он мне рассказал эту историю, — пыхнул дымом Тихон Евсеевич и вдруг закрестился в шутку: «Свят, свят, свят!», только сейчас увидев перед, собой улыбающегося Степана. — Журко! Суконный сын! Неужели это ты?

* * *

Взрослые улеглись спать в хате, а мальчишки забрались на сеновал. То–то благодать! От сена пахнет степью, а в раскрытую дверцу заглядывают любопытные звезды: что за смельчаки забрались ночью на чердак? А вдруг c кладбища забредет сюда вурдалак или с соседского база прокрадется в коровник, обернувшись кошкой, ведьма? Казбек прижался спиной к своему, молочному брату, натянул на голову мохнатую бурку: и зачем только водится на свете всякая нечисть? Он думал, что колдунья есть только у них в хуторе — бабка Бабаева, а из разговора с Трофимом выяснилось, что в станице таких колдуний считать не сосчитать: Химочка Горбачиха — раз, Акулина Прозорова — два, Стешка Невдашова — три, Антонея Бузулуцкова... И так далее — по всей станице. Казбек собственными ушами слышал вечером, как соседка Калашниковых кривая Гапка Слюсаренкина делилась своими переживаниями с теткой Парасей и божилась при этом, что видела ведьму собственными глазами. «Вот как тебя вижу, — таращила она глаза на собеседницу. — Встала я, мать моя, на заре до ветру... Значит, сидю под загатой, когда глядь: Стешка Невдашова махаеть какой–то одежиной, не то рубахой, не то портками в мою сторону — неначе мух нагоняет. Да-а... Тут как подымется с насеста вся курева, будто в курятник хорь забрался. А она, нечистая сила, все махаеть над плетнем своей одежиной. Ну я с перепугу: «Да воскреснет бог...» и шеметом — в хату. Что ж ты думаешь, Парашенька, накликала беду на мою голову чертова Невдашиха, три десятка чирьяков ей в бок. Куры с того дня нестись перестали, а потом и вовсе дохнуть начали — не успеваю их в Терек кидать».

Вспомнив этот рассказ, Казбек еще плотнее запахнулся в казачью бурку, прислушался, не царапает ли когтями по лестнице злая колдунья? Нет, не слышно. Кругом тишина, лишь вздыхает внизу корова, пережевывая жвачку, да посвистывает носом во сне Трофим. Незаметно для себя он уснул, а когда проснулся, в чердачном лазе уже синел рассвет и бледные от бессоницы звезды одна за другой закрывали усталые глаза, впадая в дневную спячку. Оказывается, он проснулся не сам по себе, а от прикосновения Трофима.

— Вставай, — говорил тот, тряся разоспавшегося товарища за плечо и сам трясясь от утренней свежести. — Мать уже корову подоила. Да вставай же.

— Зачем? — зевнул Казбек, пытаясь вновь натянуть на плечо бурку.

— Летать будем, аль забыл? Давай лезь на крышу, спустишь оттуда вожжи.

— Ага, — согласился Казбек, с трудом расставаясь с мягким ложем.

Мальчики спустились с чердака, переставили лестницу к задней стене сарая. Казбек, забрав из рук приятеля моток веревки, полез на камышовую крышу. Уселся на конек да так и застыл с концом веревки в руках при виде выкатывающегося из–за косогора солнца. Оно красное, как созревшая малина, и большое, как колесо в арбе. Интересно, как оно катится по небу? Может быть, его катит палкой святой Уацилла? Но почему его не видно, ведь небо такое прозрачное? Ах, какое оно красивое! Нежно-голубое, даже зеленоватое у края земли и синее-синее вверху, там, где искрится в солнечных лучах одинокая звездочка. Казбек перевел взгляд со звезды на стоящий за Тереком лес, и сердце у него в груди непонятно отчего обволоклось какой–то сладкой истомой. Нет, это не деревья, а богатыри-нарты стоят на том берегу. Они протягивают к солнцу могучие руки и просят у него благословения на ратные подвиги.

— Тащи! — донеслось в это время снизу, и Казбек очнулся от своих грез. До чего же тяжел этот чертов аэроплан! Тяжелее муки, которую он поднял в амбаре Аксана Каргинова. Хоть бы самому не свалиться с крыши... Вот рядом с лестницей показался хвост аэроплана. Вместе с ним высунулась из-за края крыши взъерошенная голова самого летчика:

— Счас легче пойдет на колесах... Мамаки не видать на базу?

— Не... — помотал такой же лохматой головой Казбек, втаскивая на гребень крыши корытообразный «ньюпор».

Все происшедшее затем не заняло и одной минуты. Взобравшись на крышу вслед за своим детищем, Трофим уселся в него, стиснул пальцами «ручку управления».

— Полетишь со мной? — оглянулся на товарища.

— Не... — снова помотал головой тот, удерживая на гребне крыши хвост летательного аппарата.

— Ну, как знаешь, — презрительно дернул губами летчик. — Отвязал вожжи?

— Да.

— Взлет! — прозвучала команда.

Казбек догадался, что нужно сделать: он разжал пальцы, и «ньюпор», прошуршав прялочными колесами по камышовому скату, полетел... в крапиву. «Разбился!» — мелькнула в голове Казбека страшная мысль. Хватаясь за стебли камыша, он сполз по крыше к лестнице, спустился по ней на землю и бросился к месту авиационной катастрофы. Оно было недалеко, тут же под крышей. Красавец «Ньюпор», вновь превратившийся в свиное корыто, лежал на боку без пропеллера и хвостового оперения. Одно колесо валялось неподалеку от свернутого в трубу жестяного крыла, другое — укатилось к плетню невдашовского огорода. Сам пилот сидел в крапиве и отчаянно чесался.

— Слава всевышнему, ты живой! — вскричал обрадованно Казбек, бросаясь к нему.

— А что мне сделается, — хладнокровно ответил потерпевший аварию. — А ну, помоги подняться, у меня что–то здесь неладно, — он притронулся к щиколотке правой ноги.

Казбек подхватил приятеля под мышки, и тот, приподнявшись, ойкнул и вновь уселся на землю.

— Нога сломал? — испугался Казбек.

— Не знаю, — побледнел, Трофим, — горит, спасу нет.

— Не надо было летать, — вздохнул Казбек, усаживаясь на корточки. — Что теперь дома сказать будем?

— Скажем, с тутины свалился.

Но соврать друзьям не пришлось: стукнула калитка, и в огороде появилась Трофимова мать с сапеткой в голых до локтей руках. Взглянув на помятую крапиву и остатки самолета, она сразу поняла, в чем дело.

— Летал, что ль? — крикнула она, побледнев при виде сидящего на земле сына. — Ох, царица небесная! И в кого ты такой уродился непутевый? Где болит? Что сломал?

— Да ничего я не сломал, мам, только ногу чуть зашиб, — ответил Трофим, на всякий случай прикрывая рукой затылок от материнской ладони и пытаясь вновь подняться на ноги. Но мать подхватила его на руки, понесла к хате, на ходу ругаясь и плача.

— Господи, отец святой, — всхлипывала она, — у людей дети как дети, а тут—чистое наказание: то через Терек поплывет на спор, то с тутины сорвется. А я–то дура все гадала: и что за чертовину он смастерил в крапиве? Взять бы да энтой крапивой... Ить, чуяла — не к добру. Нет бы порубать ее на дрова да в печку. Ну, как останешься калекой на всю жизнь, что я с тобой тогда делать буду?

— Не останусь, мам.

— Молчи уж. Надо Горбачиху позвать, авось, поможет святая душа.

— А надысь ты говорила, что она ведьма, — заметил Трофим.

Но мать оставила его замечание без ответа. Уложив пострадавшего в постель, она поспешила к станичной лекарке с десятком яиц в фартуке. Вскоре она вернулась в сопровождении маленькой, сухонькой старушки с веселыми глазами-пуговками. Глядя на нее, Казбек признался себе в душе, что никогда бы не подумал, что она ведьма. Да и голос у нее ласковый, добрый, не то что у бабки Бабаевой. Вкатилась в хату, перекрестилась на образа, защебетала ласточкой.

— Ах ты доброхот этакий, непослушник матернин, — пожурила она Трофима, приседая к нему на край постели, — Ну-кось, покажи свою ноженьку. Вот здеся больно? Оно и видать — припухши. Счас мы тебя полечим. Будешь еще «наурскую» отплясывать любо-дорого.

Ручки у бабки маленькие, костлявые. Бегают по Трофимовой ноге, как два паучка: в одном месте прижмут, в другом — погладят.

— Иди–ка сюды, милая, — позвала лекарка Прасковью, — подержи его маненько за ногу, вот тута... Слыхала, мой квантирант объявился?

— Писарь, что ль? — удивилась Прасковья.

— Он самый. Недомерка, говорят, от смерти вызволил на войне. А мы думали, что он в абреках. Ну–ка, держи крепче... — с этими словами бабка взялась обеими ручками за больную ступню и, ласково приговаривая, неожиданно дернула к себе. Трофим дико вскрикнул, и у стоящего рядом Казбека едва не разорвалось от этого крика сердце.

— Ничего, миленький, потерпи, — продолжала ворковать бабка, снова бегая руками-паучками по Трофимовой ноге. — Счас я тебе пошепчу от вывиху, — и она, склонясь над ступней, зашептала:

Ишел господь-бог

со святым Петром

своим божьим путем.

О камушек споткнулся,

сустав на сустав натянулся,

жила на жилу налеглася,

кровь на кровь налилася.

Спаси, боже, прости, боже,

молитвенного христьянина Трофима

от вывиха. Аминь.

Окончив заговор, лекарка трижды плюнула и повернулась к Прасковье:

— Замотай ноженьку каким–либо тряпьем и пущай лежит твой казак теперя в постели три дня и три ночи. А мне, милая, сготовь кусок пирога, я ишо над ним дома молитву сотворю.

С тем и выкатилась из горницы, а на смену ей ввалился в дверь дед Хархаль в латаной-перелатанной рубахе и в лохматой шапке с вытертыми блестящими краями.

— Здорово дневали, — снял шапку у порога, и поклонился иконам. — Какая у вас беда стряслася, коль баба Хима лошаком понеслася? — спросил у хозяйки.

Прасковья рассказала о случившемся.

— Все летает, паралик его расшиби, — завершила она свой рассказ. — Начитался про еропланы да энтих летунов разных — и кто их только напридумал?

— Наука, Парашенька, рви мою голову, — поднял кверху палец дед Хархаль. — Ученые люди придумали. Вон и в Библии написано, что будут летать в небе железные птицы, неначе журавли або синицы. А где же хозяин? Да не про тебя гутарю, чего рот раззявил? — махнул он рукой на Трофима и засмеялся.

— Чуть свет с гостями к богомазу подался, — ответила хозяйка. — Сказал, к завтрику возвернется. А тебе чего, деда?

— Да это... пеньков я нонче наловил в Тереку, хотел спросить, не надо заместо дровишков? Как у вас с топливой?

— Не лишние будут, только об этих делах ты, дедуш, с самим гутарь.

— Вот и я про то — долото, — осклабился веселый дед и подсел с табуретом к постели больного. — Чуток подожду, мне ить не пахать ехать на десятую ленту. Ну, как дела, казак?

Трофим улыбнулся.

— Ногу чуток попортил.

— Пусть отсохнет нога у нашего врага, — подмигнул старик мальчишке. — А у тебя до свадьбы заживет, рви твою голову.

— У меня не будет свадьбы.

— Это ж почему?

— Не буду жениться, вот и все.

Дед рассмеялся — словно горох рассыпал по полу:

— Глупый ты еще, Трофимка, ничего не смыслишь в жизни. Ну какая она есть жизня без жены — пустота и мрачность. Я вон прелый пенек, а как увижу какую молодую да пригожую, так душа во мне и засвищет соловьем. Нет, братцы мои, без жены никак не можно обойтись человеку, энто все одно что кадило без ладану. Только выбирать жену нужно с умом и понятием, — поднял снова дед палец кверху.

— Какой же тут ум, дедушка? — хмыкнул Трофим. — Видишь — красивая, ну и бери.

— Хе, сокол мой ясный, — прищурился Хархаль. — Красива — да спесива, уродлива — да угодлива. Не в одной только красоте сила женская. Вон погляди в окно: Прозорова сноха ширкопытит. Голову опустила, что тая кляча, руки будто на тесемках привязаны, ногами песок под себя гребеть. От такой сбегишь на второй день, после свадьбы — не тот сорт баба.

— А какой нужен сорт?

— Само собой, первый. Или на худой конец, второй.

— Как же их различишь?

— Вот тут и весь секрет... — подмигнул старый наставник. — По походке можно различить и по следам на пыли. Ежли идет, скажем, девка гоголем: грудь—колесом, голова — перстом, ноги — каблучок к каблучку и носки слегка врозь, энто и есть первеющий сорт. На такой женишься — вовек не бросишь, ежли сама от тебя не сбегит к другому.

— А ты, дедуш, бабку свою тоже бросил или она сбежала к другому?

Дед так и затрясся от смеха.

— Ай, байстрюк, рви твою голову! — вытер он пальцами выступившие на глазах слезы. — Подцепил старого Хархаля на крючок, как того сазана. Моя бабка, внучок, сбежала от меня к отцу небесному годков двадцать назад, земля ей будь пухом, — из стариковской груди вырвался вздох. — Хорошая была баба, хучь и сорту неважнецкого. Идет, бывало, переваливается с боку на бок, неначе утка: носки — внутрь, пятки — врозь. По молодости не разглядел толком да и поучить было некому.

— А почему тебя Хархалем зовут? — не унимался дотошный казачонок.

— Из–за бедности проклятой. Всю жизнь в хархарах перебиваюсь, вот и прозвали люди добрые: Хархаль да Хархаль.

— А мы, дедуш, богатые или бедные?

— Да как тебе сказать... не дюже чтоб богатые, да и не бедные. Правильно будет — зажиточные. Богатые — это атаман наш Бачиярок, Евлампий Ежов, лавочник Егор Урылов. Только не долго остается быть им богатыми.

— Почему?

— Время такое приспело. Скоро их уровняют со всеми, как в том плетне колья — чтоб не дюже высовывались.

— Кто ж их уровняет?

— Найдутся такие... Вот, к примеру, большаки. Они, гутарят, бедноте дюже сочувствуют. Давче на сходе богомаз говорил, а он мужик грамотный, зря не скажет. У них, большаков этих, даже в песне поется: «Кто был ничем, тот станет всем». Выходит, я седня Хархаль, а взавтри — Сталаренкин Прохор Митрофаныч, всеми уважаемый человек.

С улицы донесся пронзительный женский крик: «У самой у тебя в носе свистит, дура толстомясая!» Дед Хархаль толкнул оконную створку, выглянул наружу.

— Параська со Стешкой Невдашовой схлестнулись, чисто собаки, — покрутил он укоризненно лысой головой.

Казбек, словно подхваченный сквозняком, вылетел на улицу, — интересно послушать, как ругаются стодеревские казачки. Они стоят каждая у своих ворот и поливают друг-дружку отборной бранью.

— Я чужих коров не дою по ночам, от своей коровки молоко пью, оттого я при здоровье и теле, а ты, ведьмачка, от ворованного молока да от собственной злости как щепка высохла! — гремела Прасковья, уперев в крутые бедра сильные полные руки.

— Валяешься цельными днями на постеле, как свинья в сажу, вот тебя и расперло от безделья, — на той же октаве отвечала ей соседка, длинная и тощая, как «журавль» над хуторским колодцем.

Это я–то валяюсь? — сощурила глаза Прасковья не то от солнца, не то от ярости. — Чтоб тебе так валяться на том свете, хохлушка курская!

— Я хоть и курская, да казачка, а ты приблудень бузулуцкий. У тебя подушки рубленым пером набиты. Поскубить было лень, так ты его топором, как солому.

— Кто, я? — задохнулась Прасковья. — Брешешь, подлая! Это у тебя в подушках вместо пуха сено напихано, а у меня они, как облачки, что святые себе в голова на небе кладут. Они у меня чисто пух.

— «Чисто пух»! — передразнила спорщицу Стешка. — Твоей подушкой бухнешь по голове — все одно что поленом.

— Н-на тебе подушку! — Прасковья повернулась к Стешке спиной, нагнулась, задрав руками юбку.

Тотчас и противная сторона проделала такой же фокус:

— Полюбуйся в зеркало, може, красивше станешь!

В это время из ближнего переулка, со стороны казачьего правления показалась группа мужчин. Это шли — Казбек сразу узнал их — отец, дед Чора, Степан, хозяин дома Кондрат, богомаз и Денис, которого Казбек видел в Моздоке на железнодорожном переезде. Несмотря на ранний час, они были навеселе, о чем красноречиво свидетельствовала их не совсем уверенная поступь.

— Вот же чертовы кикиморы, холера вам в бок! — воскликнул Кондрат, останавливаясь перед даровым зрелищем, — нашли чем хвастаться, так вашу разъэтак. У обоих хороши, что твои иконы. А ну, марш в хату! — прикрикнул он на жену. — Не видишь, гости идут, накрывать на стол надо.

Прасковья, зардевшись полевым маком, шмыгнула в калитку. Вслед ей прозвучали злорадные слова соседки:

— Жалко, что поросенка кормить надо, а то б я тебе и не такое показала!

— Ну иди, Стеша, иди, — взял ее за плечи Денис. — Погутарили по душам и хватит.

Стешка ушла, хлопнув хворостяной калиткой.

— Видишь, какое дело, Тихон Евсеич? — подмигнул Кондрат рядом стоящему богомазу. — Даже соседки не всегда ладят меж собой, а ты предлагаешь всех людей в едину кучу. Хучь твой Маркс и дюже умнющий человек, но, мне сдается, загнул он маленько насчет социализму. Знаешь поговорку: «Лучше собственная кошка, чем общий верблюд». Передерутся людишки в коммуне, как наши бабы дурные, и верблюда замордуют начисто.

— Плохой, значит, я учитель, если ты, Кондрат Трофимыч, ничего не понял из моих объяснений, — усмехнулся богомаз, направляясь вслед за Кондратом к его хате.

Вместе со взрослыми вошел в нее и Казбек, сел на постель возле Трофима: чем бы заняться на время, пока отец с дедом Чора будут говорить казакам тосты?

— Я возьму твой удочка, на Терек схожу, — шепнул он Трофиму.

— Сходи, — согласился Трофим, — Я бы тоже пошел, да вот... — он приподнял ногу, вздохнул. — Если из наших казачат приставать кто станет, скажи, что ты мой молочный брат. Мол, Трофимке пожалуюсь, он вас...

— Ладно, — пообещал Казбек.

Хорошо–то как утром на берегу Терека! Под ласковыми лучами еще не перегревшегося на крутом подъеме солнца. При веселом пересвисте птиц в лесной чаще на там берегу. От реки веет свежестью. Она перекатывается под голыми ступнями мутной прохладной струей, словно кошка ластится к хозяину, выспрашивая лакомый кусок. «Ку-ку!» — несется над водой с того берега голос лесной «жалмерки», как называет кукушку дед Хархаль.

Плохо что–то ловится рыба сегодня. Сколько времени просидел у мостков, а поймал только небольшого пескаришку.

— Что, аль не клюет рыбка? — раздался за спиной рыболова мужской голос. Он оглянулся: позади стоял небольшого роста казак в белом бешмете. У него красные от выпивки глаза и неопределенная усмешка под редкими, закрученными вверх усами.

— Совсем плохо клюет, — подтвердил его догадку Казбек.

— А ты плюнь на нее, — посоветовал взрослый. — Давай лучше скупнемся. На похмелье, знаешь ли, очень пользительно.

— Я плавать не умел, — засмущался Казбек, с виноватой улыбкой взглянув на казака.

— Да какой же ты казак, ежли плавать не умеешь?

— Я не казак, я осетин.

— Все равно должен уметь. Я тебя в один момент научу. Вынимай свою уду, становись сюды.

Казбек исполнил приказание: положил на траву удилище, сам стал на край берега лицом к воде.

— Значица, так... поначалу надо учиться плавать на суше, — начал свой урок преподаватель плавания, беря ученика за плечи и пригибая его к земле. — Вот так-тося... Махай теперя руками, навроде плывешь. Хоррошо!

Казбек заработал руками, как того требовал учитель.

— Шибче греби! — крикнул казак и вдруг поддал Казбеку коленом в зад. Тот, словно брошенный пращой камень, описал в воздухе кривую линию и бултыхнулся в воду.

— Ха-ха-ха! — схватился за бока учитель, глядя на вытаращенные глаза своего ученика, пускающего ртом пузыри и хватающего руками воздух.

— Плыви, плыви, а не ори сдуру, — советовал он ему, передвигаясь на заплетающихся ногах вслед за «плывущим» по течению мальчишкой.

— Ааа! — кричал Казбек, барахтаясь под, крутым глинистым берегом и стараясь ухватиться за оголенные водой травяные корни. Но казак отталкивал его руки сапогом.

— Не хватайся, дуролом! Греби, как тебя на берегу учили...

— Т-тону! — заорал Казбек с отчаянием обреченного.

— Не утопнешь, — успокоил его казак, продолжая шагать по берегу.

Трудно сказать, чем бы закончился этот педагогический опыт, если бы не подбежала на крик Дорька Невдашова. Она с разбега нырнула в Терек, подхватила под мышки обессиленного пловца, подволокла к берегу.

— Тю на нее, дуру, всю мою науку испортила, — скривился казак, садясь на берегу и доставая из кармана бешмета кисет с табаком. — И кто тебя просил вмешиваться в ученье? — его курносое, худенькое личико выражало явную досаду.

— Сам ты дурак, дядька Ефим! — огрызнулась бедовая девка, выбираясь на берег и помогая выбраться своему подопечному. — Вон скажу евоному папаке, он из тебя в един момент махай [23] сделает.

— Ах ты, ляд тебя забери, гляди, как лается ведьмачье отродье, — удивился дядька Ефим. — Да я тебя за такие слова... — он стал подниматься на непослушные ноги.

Но Дорька, ухватив спасенного за руку, уже мчалась от него прочь, блистая на солнце загорелыми икрами. Остановилась она у речного поворота, в низине, там, где Терек соединяется неширокой канавой с болотистой старицей, пополняющейся из года в год речными разливами. Здесь пахло нагретым камышом и тиной. В камыше плескалась рыба, кричали лягушки.

— Раздевайся, чего стоишь, — сказала Дорька, запыхавшаяся от быстрого бега, и сама стала раздеваться, с трудом отдирая от тела мокрое платье.

Казбек поежился: неловко как–то раздеваться при девчонке.

— Ну, чего ты? — прикрикнула на него Дорька. — Снимай одежину и клади на песок, пущай сохнет, а мы в котлубани пока покупаемся, вода там, как парное молоко, не то что в Тереку.

Казбек неуверенно потянул с себя рубашку.

Дорька всплеснула руками:

— Вот же неук! Кто ж так раздевается? По-казачьи надо: сперва штаны, а потом уж рубашку. Развязывай учкур.

— Какой учкур?

— Да той самый, чем штаны подвязуют.

— У меня нет учкур, у меня пуговица.

— Так ты, стал быть, мужик?

— Нет, я осетин..

— Осетин, а без учкура. А как тебя зовут?

— Казбек.

— Чудно, навроде лошадячьего... — поморщилась Дорька. — Ну, снимай штаны и пошли купаться. Вот я тебя вправду научу плавать, не то что этот блажной Недомерок без пятерика в голове.

Сама она уже разделась и стояла на песке, тонкая, поджарая, по-детски угловатая, вся золотистая от солнечного загара. Она первая прыгнула в котлубань — довольно широкую болотную яму — и уверенно поплыла на средину.

— Плыви ко мне! — крикнула она Казбеку, становясь на дно, — вода доходила ей до плеч. — Да не боись: тут хучь и стрямко, но не глыбко [24].

Казбек вошел в воду. Увязая по щиколотку в илистом дне, направился к Дорьке.

— Да ты плыви, плыви! — кричала она, ударяя ладонями по воде и подпрыгивая на месте от нетерпения. — Не иди, а плыви. Кидайся в воду и греби вот так, ладошками.

Казбек, колотя по воде руками и вертя, толовой, кое–как доплыл-дошел к своей учительнице, судорожно вцепился в ее протянутую руку. Попробовал ногой достать дно, но не достал и хлебнул воды — он был на полголовы меньше ростом своей напарницы.

— Я тебя подержу, отдохни чуток, — сказала Дорька, прижимая неумелого пловца к своей груди, — Как у тебя сердечко бьется: тук-тук и часто-часто.

— И у тебя тоже стучит, даже чаще моего, — ответил Казбек, всматриваясь в Дорькино лицо. Оно и правда у нее красивое: без веснушек и прыщиков, чистое, как зеркало, и нежное, как спелая курага [25]. Глаза серые, большие, в зрачках маленькие золотинки. Губы — тоже большие. Они посинели от холода и потрескались, как у него самого.

Так стояли они некоторое время, прислушиваясь к перестуку своих сердец. Потом вернулись к берегу и после непродолжительного совещания залезли в наполненную жидкой грязью яму. Измазавшись по самую шею черной, липкой жижей, улеглись словно поросята, на горячий песок и стали разговаривать. Над ними пролетела кукушка. Уселась на вербу и принялась куковать.

— Кукушка, кукушка, — приподнялась на локте Дорька, — сколько мне осталось жить на белом свете?

Кукушка оказалась щедрой птицей: она куковала и куковала без конца и края. Дорька вслед за ней загибала черные от грязи пальцы:

— ...три, четыре, шесть.

Загнув все пальцы на обеих руках, вздохнула.

— Дальше счету не знаю. А ты знаешь? — повернулась к соседу.

— Не знаю, — вздохнул и он. — А ты разве в школа не ходил?

— Папака не пущает, говорит, девке писарем в правление не идти, а рожать и без грамоты можно. Хорошо Трофиму; он уже два года в школе проучился, а осенью в реальное училище пойдет — вздохнула вновь Дорька.

— В Моздок? — спросил Казбек.

— Ага.

— Я тоже осенью в школу пойду, — похвастался Казбек.

Кукушка продолжала отсчитывать грядущие годы.

— Ты будешь жить, как у нас в хуторе дед Фидаров — сто лет, — улыбнулся Казбек. — Слышишь, все считает...

— Моя бабка, что в Курской, и без твоего деда сто лет прожила. Ей даже потолок в хате проламывали, когда она умирала, чтоб душа из тела скорей вышла, — похвасталась Дорька. — Теперь ты загадай, — предложила она, когда кукушка умолкла.

Казбек повторил заклинание.

Кукушка помолчала, словно раздумывая над его дальнейшей судьбой, затем кукукнула один раз и полетела через Терек в лес.

— Плохое мое дело, — помрачнел мальчишка, — один год жить остался.

— Да, может, она сбрехала, тая кукушка, — засомневалась Дорька. — Вон бабка Горбачиха на картах гадает, да и то не всегда у нее сбывается, а это ж птица неразумная. Ну с чего бы ты помер вдруг... Знаешь что! — вскочила она на коленки. — я тебе своих годков отдам половину, ладно?

— А как же ты?

— И мне и тебе хватит: я проживу пятьдесят и ты пятьдесят.

На том и порешили. Долго лежали молча, поворачиваясь к солнцу то одним, то другим боком. Вспомнив, что у Дорьки должен быть ведьмачий хвост, Казбек незаметно взглянул на соответствующую часть ее тела — не видать. Тогда он, будто бы случайно, провел по этому месту ладонью — гладко, как на арбузе. «Наврал Трофим, — обрадовался Казбек, — никакого у нее нет хвоста.

— Почему тебя зовут Дорька? — спросил он, нарушив молчание.

— Кто зна, — пожала плечами Дорька. — Батюшка так назвал, по бабке. Ее тож звали Дора. Зови и ты меня Дорой, если хочешь.

— Нет, — мотнул головой Казбек. — Дорька лучше. Хочешь, Дорька, будешь мой невеста?

— Не «мой», а «моя», — поправила осетина казачка. — Какой же ты жених, если меньше меня, почитай, на целую голову.

— Я подрасту, Дорька, честное слово, — встрепенулся Казбек. — Я догоню.

— Можа, и догонишь, — согласилась Дорька, — только ты все одно уедешь из станицы сегодня або завтра.

— Так я же приеду опять! — с жаром воскликнул черный, словно негр «жених» и, вскочив на ноги, первым бросился в котлубань отмываться от засохшей грязи. Выйдя из воды и помня допущенную при раздевании ошибку, он взялся за штаны, но тотчас последовал насмешливый окрик:

— Ты что делаешь? Гля, он знов одевается по-мужичьи. Рубашку сначала одень, а потом штаны.

Казбек исправил ошибку.

— Теперь мне помоги, одерни платью, а то прилипла к спине, — подошла к нему Дорька.

Казбек поправил. Потом, когда возвращались со своей новой знакомой в станицу, нарочно приотстал от нее на узкой тропинке, чтобы проверить ее походку. Все в порядке! Идет Дорька ровно, ноги ставит на землю уверенно, твердо, пятка к пятке, носки слегка в стороны. Все признаки женщины первого сорта.

Глава шестая

Степан в станице! Вот уже второй день гостит у Калашниковых. Всего — через площадь, а она до сих пор еще его не видела. Ольга подошла к окну горницы, устремила горящий взор в стоящую наискось за площадью калашниковскую хату. Хоть бы одним глазком взглянуть на любимого. Сколько лет прошло, а никак не забывается сероглазый кацап, выбивший одним ударом шашку из отцовской руки. Колдун проклятый!

Затеяться нечто к тетке Паране за чем–либо? Да ведь догадается, хитрая, стыдить начнет чего доброго. Господи! Что же делать?

Ольга походила по горнице, ломая руки. Может быть, к Горбачихе сходить? Пускай погадает на червонного короля и присоветует, как ей поступить. Она, говорят, не только гадает и лечит, но и любжу [26] делает. Наворожить бы зелья какого–нибудь покрепче, чтоб Степан присох к ней навечно.

В комнату вошла свекровь.

— Сходила бы к дохтуру, — проговорила она, не взглянув на невестку и делая вид, что разыскивает нужную вещь. — Все ж как–никак знакомец ваш. Скажи, мол, так и так... негоден наш казак для фронту. Да мне, что-ль, учить тебя, как гутарить с охвицерами, — не удержалась, съязвила старая.

— Где я его искать буду? — отозвалась Ольга. — Не пойду же я к атаману или в правление.

— Давче я видела, от Бачиярка на Джибов край подался. Должно, к Горбачихе на фатеру. Они, энти, которые из Моздоку, завсегда у ней ночуют.

«У Горбачихи!» — обрадовалась Ольга. Вот хорошо: можно одним выстрелом двух зайцев.

— Давайте денег, — согласилась она, снимая со стула платок. и покрывая им голову.

— Сколько? — в глазах у Гавриловны одновременно отразились два разноречивых чувства: радость от согласия Ольги похлопотать за сына и жалость к деньгам, с которыми придется расстаться в результате этих хлопот.

— Сколько не жалко, — равнодушно бросила через плечо Ольга, поправляя платок перед настенным зеркалом. — Чем больше, тем лучше.

— Охо-хо! — вздохнула старая казачка. — Откуда им, большим–то взяться...

— Не прибедняйтесь, мамака. Покойный папанюшка, должно, оставил после себя деньжонок чуть, царствие ему небесное.

— Как же, оставил, — рожна с немочью. Какая копейка и водилась, так и тую всю размотал вам, таковским, на духи да на помаду, да на серьги золотые.

— Какие серьги?

— Лошадиные, сама знаешь какие. Рублев, поди, тридцать стоят.

— Вы мои серьги не трожьте, папака тут не при чем.

— Молчи уж, бесстыдница.

— А стыдить будете, не пойду к доктору, — пригрозила Ольга, отходя от зеркала и опускаясь на стул.

— Ладно уж, к слову было сказано, — пошла на попятный свекровь. — Обожди чуток, счас принесу...

Хата бабки Горбачихи находилась не так далеко от Большой улицы, но Ольге дорога к ней показалась сегодня вдвое длинней, чем она была на самом деле. Как–то примет ее этот насмешливый, страшно образованный доктор?

— Бауш, ты где? — открыла Ольга дверь Горбачихиного куреня.

— Здесь, внученька, — раздался в ответ сочный мужской баритон, и глазам смущенной казачки предстал поручик Быховский, сидящий за столом перед огромной бутылью с чихирем.

Ольга искусственно рассмеялась.

— Здрасте, Вольдемар Андрияныч, — сказала она после секундного замешательства. — Я к бабе Химе по делу, а тут, гляди–ка, вы. Ну, в таком разе, я пойду...

— Куда же вы? Постойте, — поручик вскочил с табурета, радушно раскинул руки. — Милостивейше прошу к нашему шалашу. Вместе и подождем бабу Химу.

— Ой, что вы! — зарделась Ольга.

— Покорнейше просим, — улыбающийся поручик нежно прикоснулся к локтю нежданной гостьи, подвел ее к столу. — Не побрезгайте хлебом нашим, Ольга... Силантьевна, если не ошибаюсь.

— Я не пью, — еще сильнее покраснела Ольга.

— Не пьет телеграфный столб, у него чашки вверх дном, да еще тот, кому не подносят. Ваше здоровье, прекрасная женщина!

«А, была не была, семь бед — один ответ», — Ольга поднесла к губам предложенную чашу с вином:

— Бывайте и вы здоровы, Вольдемар Андрияныч.

Выпила — и сразу сделалось легче на душе. И сам Вольдемар Андриянович уже не казался существом особого, так сказать, высшего порядка. Хоть он и из благородных, но, по всему видать, добрый и умный, как дедушка Хархаль или Кондрат Калашников.

— Еще рюмашечку.

Ольга засмеялась сама не зная чему и выпила «рюмашечку», объемом мало уступающую чайному стакану. Ей стало совсем хорошо. Прошлое отодвинулось в глубь веков, будущее придвинулось — рукой подать. Может быть, ОН приехал в станицу, чтобы встретиться с нею, Ольгой?

— А знаете, Ольга Силантьевна, — прервал ее мечтания поручик. — Вы на редкость красивая женщина.

— Ну, уж и красивая, — возразила Ольга, но в душе была польщена комплиментом офицера. — В городе, небось, покрасивше имеются — в шляпах да платьях шелковых.

— Ну кто, например?

— Да хотя бы Ксенька, что за околоточным Драком.

— Фи! — поморщился Быховский. — Нашла красавицу. У нее же ума, как у канарейки.

— Зато у вашей сестры милосердия, говорят, ума палата, — прищурилась Ольга.

— У Орловой? — уточнил Быховский. — Вообще–то не дура. Но не в моем вкусе. Слишком рациональна Софья Даниловна.

— Как это? — не поняла Ольга.

— Практична. Осмотрительна. И вообще серьезна чересчур. По мне, лучше Ксения Драк, чем Софья Орлова. Пусть уж за нею увивается господин пристав.

— Он ее любит?

— Прямо с ума сходит. Надоел, право. В лазарет чуть ли не каждый день ходит... Давайте еще по одной, — Быховский подсел со своим табуретом поближе к собеседнице.

— Будя... — усмехнулась та, отодвигая чашку. — У меня и так в голове, как в той карусели... Я чего вам хочу сказать, Вольдемар Андрияныч...

— Я весь внимание, — дегтярно-черные зрачки Вольдемара Андрияновича так и влипли в порозовевшие губы подвыпившей казачки.

— Не брали бы вы на службу Кузю моего. Ну, какой из него казак—одна видимость. А нам с мамакой без работника в доме, сами понимаете.

— Конечно, понимаю, — в зрачках Быховского промелькнули два блестящих черта. — Но, видите ли, Ольга Силантьевна, это обойдется вам недешево.

Ольга протестующе взмахнула рукой.

— Какой может быть разговор! Разве мы не понимаем? Вы только скажите сколько, мы и заплатим, — она нырнула рукой в вырез своей кофты, нащупала за пазухой узелок с деньгами.

— Я не об этом, наивное вы создание, — улыбнулся доктор.

— А об чем? — Ольга замерла с рукой за пазухой.

— Какая вы милашечка, — Быховский положил ей на плечо горячую руку. — Приходите сегодня вечером к Орешкину лесу, там мы договоримся обо всем.

Ольга оторопело взглянула на гостеприимного доктора — его иссиня-черные, лихо закрученные усы приближались к ее губам, другая рука коснулась кофты.

— Пусти! — Ольга закрылась ладонью от пышущего любовным жаром поручика, вскочила с табурета.

— Ну что ты, крошка? — тоже перешел на «ты» офицер. — Я же тебя люблю... и готов облагодетельствовать.

Хмель в одно мгновение испарился из головы женщины. Она обеими руками толкнула в грудь «благодетеля» и, не оборачиваясь, бросилась к выходу.

— Запомни — в Орешкином лесу! — крикнул ей вслед Вольдемар Андриянович.

— Не будет по-твоему, — обернулась на пороге Ольга.

— В таком разе, — употребил ее же выражение доктор и рассмеялся, — вы со своей мамакой останетесь без работника.

Какие скоты все же мужчины! Ольга гадливо передернулась и даже сплюнула в дорожную пыль. Один за другим прошли перед мысленным взором свекор-атаман, лупоглазый пристав, тавричанский кабан Холод — все они глядели на нее глазами очумелых от любовной истомы бычков. И даже Зелимхан, по ее мнению, лучший из мужского племени, сталкиваясь с нею взглядом, заметно багровел лицом и еще ниже опускал тяжелое, нависшее над левым глазом веко. Куда пойти сейчас? Где найти успокоение для измученной души? Незаметно для себя Ольга свернула в Цыганский переулок, по тропинке, протоптанной в бузине скотом и людьми, вышла к Тереку. Он по-прежнему мутен и быстр. В щенящихся водоворотах тускло дробится заходящее солнце.

Уж ты, батюшка да наш быстрый Терек,

— пропела-прошептала Ольга начало казачьей песни, провожая замутившимся от слез взглядом плывущую мимо корягу, и только теперь заметила идущего по берегу с удочкой в руке своего малолетнего знакомца.

— Тю на него! — проговорила она нарочито-весело и, отвернувшись, смахнула концом платка катящиеся по лицу слезы. — Скоро ночь на дворе, а он все еще по Тереку блукает. Гляди, сом уволокет в омут, они у нас тут большущие.

— Не уволокет, — улыбнулся в ответ Казбек, останавливаясь и перекладывая из руки в руку кукан с пойманной рыбешкой. — А ты купаться пришел?

— Ага, купаться, — подтвердила мальчишескую догадку Ольга, — а можа, топиться, — добавила вполголоса.

Но Казбек не вник в ее последние слова.

— Мы тоже купались, — сообщил он своей взрослой приятельнице.

— Кто это «мы»?

— Я и Дорька. А еще Степан.

У Ольги перехватило дыхание.

— Куда же он подевался? — спросила она быстро и, спохватившись, добавила: — Дорька, стал быть?

— Она пошла за гусями, а Степан — домой.

Голова пошла кругом у непротрезвевшей еще после выпитого чихиря казачки: «А что если...»

— Слушай, рыбачок, — шагнула она к мальчишке, — исполни мою просьбу. Исполнишь?

— А чего надо сделать?

— Позови сюда Степана.

— Зачем?

— Дело есть очень серьезное. Позовешь? Только не говори про меня. Скажи, человек, мол, один. Поговорить очень нужно, А я тебе за это... — Ольга вынула из–за пазухи смятый рубль, протянула случайному сообщнику. — Приедешь в Моздок, леденцов купишь або еще чего.

Но Казбек отстранился от денег.

— Не надо совсем, — сказал он, перестав улыбаться. — Я так звать его. Вот рыбу возьми, мне, ей-бог, не надо.

— Ты ловил, а мне — рыбу.

— Бери, бери, я завтра еще поймаю, — Казбек сунул в руку понравившейся ему казачки кукан и, отойдя от нее, вскоре затерялся в зарослях бузины.

Солнце скрылось за макушками белолисток, стоящих на том берегу. В быстро темнеющем небе мелькнула черной молнией летучая мышь. Еще удушливее запахла бузина. «Придет или не придет?» — дятлом долбила в голову одна и та же мысль. А если придет, что она ему скажет? Может быть, уйти, пока не поздно? Но словно магнитом притянуло Ольгу к терскому берегу. Будь что будет, решила она, вслушиваясь в вечерние шорохи. Кто–то кашлянул со стороны Крутых Берегов. А вот и шаги послышались в отсыревшем, тяжелом от запаха бузины воздухе.

— Кому я тут понадобился? — раздался совсем рядом встревоженный голос, и задрожавшая не то от волнения, не то от речной сырости Ольга увидела Степана. — Ольга? — спросил он изменившимся голосом.

— А ты думал, революционер какой? — шагнула к нему на одеревенелых ногах казачка. — Ну, здравствуй, Степан Андреич. Чего закрутился, как сазан на кукане? Аль не рад встрече?

— Здравствуй, Оля, — попробовал улыбнуться Степан. — Давно мы с тобой не виделись.

— Аль поскучал?

— Да как тебе сказать... — замялся Степан, — вспоминал иной раз.

— И на том спасибо, — Ольга дурашливо поклонилась в пояс.

— Кстати сказать, — Степан сделал вид, что не понял насмешки, — совсем недавно мы говорили с нашей сотрудницей Дмыховской...

— Вона... — протянула Ольга. — И об чем вы с ней гутарили, ежли не секрет?

— Никакого секрета. Хотим привлечь тебя к общественной работе.

— Без меня меня женили.

— Почему без тебя? На днях Дмыховская приедет в станицу, чтоб увидеться с тобой и обо всем договориться.

— Ты тоже приедешь?

— Нет, зачем же...

— А меня повидать.

Степан потупился, промямлил, в ответ, что, дескать, видеть ее всегда рад, но у него в Совдепе столько дел, что... Но Ольга не дала ему договорить. Подойдя вплотную, ожгла его синим пламенем широко раскрытых глаз.

— Эх, Степа, Степа, боль моя, — выдохнула она точно так же, как тогда, при встрече на моздокском базаре много лет назад. — Аль кроме Совдепа да всяких там демократиев, нет у тебя для меня других слов? Неужто я хуже твоей осетинки? Можа, ты доси не разглядел как следовает, а? — Ольга рывком развязала концы платка, кинула его себе на плечи, заломив назад руки, выгнула по-девичьи бугристую грудь. — Ну чем не хороша? Какого рожна тебе еще надоть?

У Степана перехватило дыхание: и правда, красива казачка в малиновом отблеске догорающей зари. Чистое, смугловатое от. загара лицо. Синие, как предвечернее небо, глаза. Нежные, похожие на лепестки розы, губы. Отсвечивающие золотом волосы, Под цвет им покачиваются в мочках маленьких ушей золотые серьги в виде скачущих во весь мах лошадей. Где он видел такие же?

— У меня ведь жена, — пробормотал Степан, пряча свою беспомощность за этими словами, как прячет в момент опасности свою голову страус в песке.

— Жена... — повторила Ольга изменившимся от ненависти голосом. — Думаешь, ежли жена, так и святая? Я тоже мужнина жена, а вот на Терек пришла, чтобы с тобой свидеться.

— Зачем ты мне это говоришь?

— А затем, чтобы знал, что мы, бабы, тоже не из дерева сделаны, не можем по нескольку годов ждать мужниной ласки..

— Не понимаю...

— Да все ты понимаешь, не прикидывайся. Ты мне лучше скажи, чем тебя приворожила эта осетинская девка? Какими такими рацинальностями?

— Что ты плетешь, Ольга? Откуда такие слова? — изумился Степан.

— Строга, говоришь, расчетлива? — не слушая его, продолжала Ольга. — Я тоже строга, да не со всеми. Вот с тобой, к предмету, у меня, никакой строгости... Степушка! Желанный ты мой! Иссушил ты мою всю душеньку, колдун проклятый! Ну не хочешь быть моим мужем, будь моим полюбовником, — Ольга положила трепетные руки на Степановы плечи, прижалась к его груди.

Нет, не вырваться на этот раз шмелю из патоки. Завязли лапки в сладкой трясине и с каждым мгновением все глубже вязнут. Затрясло, Степана, как в малярийном ознобе. Прижал он казачку так, что у нее кости хрустнули под кофтенкой.

— Заимею от тебя дитеночка, — продолжала она жарко дышать в ухо Степану, разомлевая в мужских объятиях. — Будет он таким же, как ты, сероглазым и сильным. А на Соньку, свою плюнь, корову яловую. Не таковскую тебе бабу нужно. Пущай ее пристав огуливает...

Эх, недаром говорится, в добрый час сказать, в худой помолчать. Дернуло же за язык обалдевшую от счастья казачку ляпнуть такое! Словно прижатый к нему ветром сноп, отшвырнул ее от себя Степан.

— Черт знает что ты говоришь, — произнес он глухим от сдерживаемого гнева голосом. — Какой пристав? При чем тут пристав?

Но и Ольгу от такого грубого толчка тоже охватило гневом, как охватывает при пожаре пламенем сухое дерево.

— Какой пристав? — переспросила она злорадно, в ядовитой усмешке показывая мелкие лисьи зубы, — Моздокский, какой же еще. Думаешь, она ждала тебя все энто время? Как же: только и свету что в окне, и почище кавалеры есть.

Ольга бросала злые, страшные слова, сама не веря в них, но испытывая невыразимое никакими словами удовлетворение. Понимала, что говоря так, теряет насовсем любимого, но уже не могла ничего поделать с собою.

— Ну и подлая ж ты баба, — еще глуше произнес Степан и, плюнув на куст бузины, зашагал прочь от терского берега.

— Степа! — вскрикнула Ольга, бросаясь за ним следом, но тот лишь отмахнулся.

«Как тогда на Коске», — похолодело в груди у Ольги.

— Уходишь? — снова крикнула зазвеневшим от тоски и ненависти голосом. — Ну и катись! А я тоже пойду... в Орешкин лес.

Но Степан уже растворился в быстро сгущающихся сумерках.

* * *

Ольга вернулась домой поздно. Свекровь взглянула на ее осунувшееся лицо, на темные тени под глазами, перекрестилась шепотком и ничего не стала спрашивать. Но супруг не заметил никаких перемен ни во внешности жены, ни в ее настроении. — Ну, что, сказал дохтур? — вытянул он шею.

— На войну не заберут, не боись, — усмехнулась Ольга, сдергивая с головы платок и поправляя на висках взлохмаченные волосы.

Кузьма обрадовался, заходил вокруг жены, потирая руки.

Синяк у тебя, ткнул он пальцем в темное пятнышко на шее: — Ушиблась, должно?

Ольга оделила мужа грустной усмешкой.

— Ушиблась, Кузя, ой как ушиблась! — ответила она с надрывом и, плюхнувшись на скамью, уронила на стол простоволосую голову.

Да что же вы со мной

делаете, люди добрые?

Да чем же я перед вами-то

Провини-илася?..

— запричитала дурным голосом, перекатывая голову с руки на руку:

Ох, да куда же ты

закатилось-задевалось,

мое солнце девичье?

От этого вырвавшегося из самой души крика дрогнули губы у свекрови.

— Чего стоишь, ровно пень? Утешь жену–то, — бросила она сыну презрительно, а сама вышла в дверь, на свою жилую половину.

Кузьма подошел к жене, неловко погладил по голове.

— Ну, чего кричишь? — спросил участливо.

Ольга подняла на него заплаканные глаза, отерла ладонями слезы на щеках.

— Распостылый ты мой муженек, будь ты неладен, — горько скривила вспухшие от слез губы и судорожно перевела дыхание, — защита моя и надежа. Иди седни поспи во времянке, а я одна хочу побыть.

— Мне все едино, — тотчас согласился Кузьма и почесал у себя под мышкой. — Одному даже вольготней... А можа, мне на Терек сходить с хваткой, а?

— Сходи, ежли хочешь.

Кузьма вышел из хаты, а Ольга разделась и легла спать. Но заснуть не могла. Горькие думы, словно змеи на Воздвиженье, сползались в ее голове и свивались в омерзительный клубок. До чего же ты дошла, Ольга, казацкая дочь! Заскользила по рукам, как денежная бумажка. Пошла к доктору просить за мужа, а попала в Орешкин лес под раскидистый дуб. Посвиданничала с Вольдемаром Андрияновичем — будто стакан самогона выпила: не столь хмельно, сколь противно. Она брезгливо передернулась. Да неужели на нее нельзя иначе смотреть, как на продажную девку?

Мысли. Они как горячие угли под боком — не улежишь на месте. Сидеть бы ей в тюрьме вместе с Микалом, если бы моздокский пристав не ослабил интереса к ее прошлому после свидания в номерах Циблова, куда пригласил ее для «допроса» по делу ограбленного Холода. Оказывается, жив остался старый потаскун. Ах, скоты эти мужчины! Тогда — начальник полиции, сейчас — отдельский врач. Кто же будет завтра? Кого прельстит она, грешница, своей проклятой красотой? Ольга закусила угол подушки и вновь затряслась от судорожных облегчающих рыданий.

* * *

Луна совиным глазом выглянула из серебристых листьев старого тополя и с насмешливым любопытством уставилась на рыбака, сидящего на усыпанном галькой терском берегу. У рыбака на худых плечах холщовая рубаха, на голове похожая на гриб-поганку войлочная шляпа, а в руках у него веревка, привязанная к дугам сети-хватки.

Здесь, в лесу, за излучиной, сравнительно спокойно: Терек, делая в этом месте крутой поворот, мчит по инерции клокочущие струи к противоположному берегу. Нет тишины на берегах этой неутомимой в своем безудержном беге горной реки: угрюмо ропщут под ударами мощной струи камни на перекатах; тяжело вздыхают подмытые течением берега, то и дело обваливаясь в воду огромными глыбами; нет-нет упадет в реку с протяжным стоном дерево, тщетно стремясь удержаться в размытой земле могучими корнями — словно голодный зверь, мечется в глинистых берегах Терек, с злобным урчанием терзая добычу.

«Истинно зверь», — вздохнул рыбак, прислушиваясь к рокоту волн на ближнем перекате и улавливая сквозь шум воды крики петухов в станице.

— Третьи уже кричат, — проговорил он вслух и широко зевнул, тотчас перекрестив рот кучкой худых длинных пальцев. Он поудобнее поправил под собой корявый пенек, намотал на руку веревку, готовясь поднять сеть со дна, как вдруг почувствовал через нее где–то там, в мутной пучине, тяжелый удар. С заколотившимся сердцем рыбак потянул на себя веревку. Выгнулся под тяжестью воды паукообразный каркас хватки, что–то непомерно тяжелое неуклюже перекатилось по днищу сети.

— Господи, наконец–то! — пробормотал рыбак, с трудом поднимая сеть над водой и подволакивая добычу к берегу. Дрожащими руками вцепился он в скользкую от грязи дель, рывками вытащил на отмель и только теперь заметил, что пойманная рыба ведет себя подозрительно спокойно. Он быстро нагнулся над добычей — в призрачном свете луны сквозь нитяные клетки на него смотрели выпученные человеческие глаза. Рыбак дико вскрикнул и бросился прочь от страшного места. Желтая луна беззвучно смеялась ему вслед.

Прибежав домой, он судорожно рванул дверь летника, но она не открылась, лишь клацнул изнутри тяжелый кованый крючок. Тогда обезумевший от страха казак вскочил во времянку и, прыгнув одним махом на печь, накрылся с головой отцовским тулупом.

Весь остаток ночи Кузьма провел в кошмарах. Жуткие, вытаращенные глаза утопленника преследовали его и во сне и наяву. Напрасно он читал молитву «Да воскреснет бог» — не помогала молитва: распухшее лицо проклятого мертвеца безмолвно стояло перед глазами и скалило зубы в отвратительной усмешке. «Поймал рыбку» — тоскливо иронизировал над собой несчастный, не смея высунуть голову из–под тулупа и от малейшего шороха замирая сердцем.

Но вот наступило утро, и ночные страхи улетучились, как туман над Тереком с восходом солнца. «Сказачат сеть!» — заволновался Кузьма и поспешил к месту ночного происшествия.

На берегу в этот ранний час еще никого не было. Сеть лежала на том самом месте, где ее бросили ночью, сквозь серую рябь просохших нитей темнело раздутое тело утопленника. Он глядел в прохладное синее небо выпученными, как у рака, глазами, но уже не вызывал, как ночью, ужаса. «И чего спужался?» — подумал Кузьма, с гримасой брезгливости освобождая закоченевший труп от паутины рыболовной снасти.

У мертвеца была бритая голова и седая, реденькая бородка на горбоносом, смугло-синем лице. Одет он был в латаную черкеску с рваными лоскутьями вместо газырей и обут в стертые ноговицы.

— Вишь ты, чечен, кубыть, — пробормотал Кузьма, оттаскивая утопленника в сторону. — Хучь и нехристь, а тож человек, — он вздохнул и перекрестился, буркнув себе под нос: «Царствие небесное. Надо будет атаману доложить». Затем он снова опустил сеть в терскую воду и стал ждать рыбацкой удачи. Однако мысль о лежащем неподалеку покойнике, словно надоедливая муха, вертелась у него перед глазами и мешала сосредоточиться на рыбной ловле. «Тьфу ты пропасть, чума тебя задави! — не выдержал в конце концов рыбак, — пойду Бачиярку заявлю, все одно энто уже не рыбалка», — он вынул сеть из воды и стал отвязывать дуги, искоса взглядывая на лежащего рядом утопленника. У того от солнечного тепла сизыми змейками ползли по черкеске испарения. «Видать, от бедности утопился, — посочувствовал мертвому горцу Кузьма, отрываясь от своего занятия и вновь подходя к трупу. — Ишь, одеж на ем: латка на латке, хужей чем у Дениса Невдашова». Он нагнулся, брезгливо притронулся к одной из бесчисленных заплат — что–то жесткое почувствовалось под нею. Кузьма нагнулся ниже и различил на заплате очертания каких–то небольших кружочков. Он потянул заплату за край — суровые нитки треснули, и в глаза рыбаку брызнули солнечные лучи, отраженные множеством новеньких червонцев. У Кузьмы перехватило дыхание. Он некоторое время ошалело смотрел на блестевшее золото, затем непослушными пальцами стал хватать драгоценные кружочки и рассовывать по своим карманам.

— Господи! — тряслись вместе с руками его губы, — что же энто такое, а?

Вторую заплату он сорвал, уже не присматриваясь, есть ли что под нею. И опять в загоревшиеся звериной жадностью глаза человека полыхнуло жаркое пламя червонного золота. Тогда в лихорадочном исступлении, обливаясь ручьями пота, и дрожа всем телом, он начал судорожно рвать все подряд: заплаты и цельное домотканное сукно черкески — золото струилось почти из каждой дыры.

Через несколько минут ограбленный труп напоминал собою кучу мелко порванного тряпья. Кузьма разогнул спину. Сняв шляпу, отер ею мокрое лицо. Огляделся вокруг: нигде — никого, только на ближнем кургане чернел каменным изваянием степной орел, да в сотне шагов от него бродило несколько ворон — они тоже ждали своей доли от покойника. «К атаману пойти зараз?» подумал, приходя в себя, рыбак, но тут же его светлые глаза потемнели от другой, более удобной мысли. Он подхватил мертвеца под мышки и, стуча по гальке его одеревенелыми ногами, поволок к воде.

— Прости, мусульман, — сказал он хрипло. — Тебе все одно теперь, некрещеная твоя душа, а мне иначе нельзя: атаман, не дай бог, прознает, все отберет, старый коршун, — и с этими словами бросил труп в воду.

Терек подхватил утраченную было добычу, с злорадным урчанием потащил в неведомую даль. «Ну и рыбка!» — на этот раз с удовлетворением подумал Кузьма, благодарным взглядом провожая плывущие мимо грязно-желтые куски пены, и вдруг передернулся всем своим долговязым телом: у ближнего переката из мутной струи медленно поднялся скрюченный синий кулак и, словно погрозив ему, Кузьме, с плеском погрузился в воду.

— Свят, свят, свят! — воскликнул суеверный казак сразу пересохшими губами и, вновь почувствовав тот самый ночной ужас, схватил снасть и не оглядываясь бросился прочь от жуткого места.

Глава седьмая

— Наш муж, ты посмотри, что я купила в магазине Марджанова, — Сона, войдя в комнату, взмахнула перед Степаном отрезом пестрой материи. — Ксения говорит, что батист самый модный материал в этом сезоне.

— А Ксения тебе не говорит, что в России сейчас самый модный материал — это хлеб? — нахмурился Степан, даже не взглянув на женину покупку. — Народ голодает, терпит всяческие лишения, а у вас с Ксенией на уме одни лишь тряпки.

— Я... я хотела, — смешалась Сона, — сшить новое платье. Ксения говорит...

— Что ты все: Ксения да Ксения! — вспылил Степан. — У тебя нет своего ума, да? Тащишь в дом всякую ерунду.

У Сона изумленно распахнулись ресницы.

— Что с тобой? — спросила она дрогнувшим голосом. — Ты никогда так не говорил мне.

— Прости... — снизил тон супруг, снимая с гвоздя кепку. — Ты бы лучше купила брату приличные штаны, ему скоро в школу идти.

— Я уже купила. Хочешь посмотреть? — Сона нагнулась над сундуком.

Степан надвинул на лоб кепку.

— Потом, потом. Я опаздываю на собрание.

— Уходишь в свой Совдеп? — у Сона заблестели на ресницах слезы. — Я тебя совсем не вижу: на дежурство ухожу — ты в Совдепе, с дежурства прихожу — ты опять в Совдепе. И о чем вы там с нею целыми днями говорите?

— С кем? — удивился Степан.

— С Жанной д'Арк в кожаной куртке.

— С Дмыховской? Ну, это ты брось... Это называется с больной головы на здоровую. Клавдия мой товарищ по работе. И потом... я же не спрашиваю, о чем вы там с Негодновым по ночам толкуете, — отрезал Степан и хлопнул дверью.

Словно поленом ахнул по голове несчастную женщину. Упала на кровать, затряслась от рыданий. Разлюбил! Не хочет больше видеть. Нарочно из дому уходит. А когда не уходит, то сидит мрачный какой–то. Молчит и курит.

В комнату вбежал Казбек:

— Сона, я есть хочу.

Сона поднялась, отерла глаза, отворачивая от брата лицо, стала накрывать на стол.

— Почему ты плачешь? — спросил брат, беря в руку ложку и склоняясь над тарелкой с супом.

— Я не плачу, это тебе просто показалось, — улыбнулась Сона, но улыбка вышла кислой. — Прежде чем садиться за стол, иди помой руки. Ты ведь теперь не на хуторе живешь, а в городе. Скоро в школу пойдешь.

— А у меня руки чистые, — Казбек показал сестре ладони. — На Терек с Мишкой ходил.

— Так ты купался?

— Ага, купался.

— О ангел мужчин! — Сона воздела к потолку руки. — Оставила тебя на свою голову. Утонешь, что тогда с нами будет.

— Как я утону, если умею плавать.

— Кто тебя научил?

— Дорька.

— Какая Дорька?

— Невдашова. Казачка в станице. Очень хорошая, она меня из Терека вытащила, когда я тонул.

— Как — тонул? — побледнела Сона.

Казбек рассказал, как учился плавать в Тереке под руководством стодеревского казака.

— А отец где был в это время? А Степан?

— Отец с дедом Чора тосты говорили дядьке Кондрату, а Степан с богомазом про политику говорил.

— А еще с кем там Степан говорил?

— С Денисом Невдашовым, Длинный такой, худой, как наш Бехо Алкацев.

— Больше ни с кем? Женщины в кожаном бешмете там не было с ним? Папиросы, как мужчина, курит.

— Нет, такой не видел, — покачал головой Казбек, дуя в горячую ложку. — Казачку одну видел на Тереке. Хотела говорить с ним. Но у нее нет кожаного бешмета, она в юбке и кофте ходит, как и все.

— Казачка? — Сона склонилась к самой Казбековой тарелке. — Что ж она говорила?

— «Скажи Степану, чтоб на Терек пришел, дело очень серьезное, поговорить надо». Деньги давала, да я не взял.

— Ма хадзар! — воскликнула Сона испуганно, больно ухватив пальцами братишку за плечо. — Ее Ольгой зовут?

— Да...

— И ты передал ее просьбу Степану?

— Да.

— И он ходил на Терек?

— Ходил.

— Чтоб у нее выскочил глаз! — вскричала Сона, заметавшись по комнате. А Казбек даже есть перестал, наблюдая за тем, как она хватает разные вещи и торопливо складывает их на кровати в одну большую кучу.

— Сона, зачем ты положила мою шапку? — спросил он в крайнем удивлении.

— Мы уходим из этого дома, ма хур, сейчас же, — ответила сестра, завязывая узлом концы байкового одеяла.

— Куда?

— Куда–нибудь...

* * *

В Совдепе как всегда, накурено — дышать нечем. Прибитый к стене лист пожелтевшего ватмана с призывом «Не курить!» никого из присутствующих не смущает и служит, очевидно, необходимой деталью учрежденческого интерьера, как и висящие рядом часы-ходики, ходившие в последний раз еще при царе Горохе.

Степан сидел в президиуме собрания и, поглощенный думами о своих семейных неполадках, рассеянно слушал выступающих товарищей. Говорили о разном: о растущих ценах на продовольствие и товары, о наглеющих с каждым днем спекулянтах, участившихся грабежах и убийствах. Клеймили позором местную буржуазию и кулацко-офицерские верхи, способствующие усилению анархии и разжиганию вражды между народами Терского края. Ругали, обличали, «выводили на чистую воду» врагов революции, но от конкретных предложений для борьбы с ними воздерживались.

— Дождемся Учредительного собрания, и все само станет на свои места, — уговаривал собрание Игнат Дубовских. — Не можем же мы нарушать демократию.

— Вот приедет барин, барин нас рассудит, — бросил кто–то реплику, и Степан узнал в нем офицера-медика Близнюка, вернувшегося с фронта неизлечимо больным. Он худ и бледен до синевы, часто заходится в кашле — наглотался немецких газов под Яссами. — Пока раскачается твое Учредительное собрание, атаман Караулов восстановит против нас все терское казачество.

— Близнюк! — постучал карандашом по графину председательствующий Дорошевич. — Не превращай собрание в базарную бестолочь. Хочешь сказать — возьми слово.

— Не говорить, а делать надо. Вооружаться надо.

Дорошевич вновь постучал по графину.

И тогда слово взял Степан.

— Товарищи, — сказал он, в одно мгновенье забыв про свои житейские неурядицы. — Я полностью разделяю мнение Близнюка. Заправилы казачества и Союз объединенных горцев требуют вывода из Терской области воинских частей. Вы думаете, эта мера действительно продиктована «стратегическими соображениями», как они утверждают, для сохранения мира между народами Северного Кавказа? Как бы не так. Расчет ясен: они хотят лишить Советы их вооруженной опоры и разделаться с ними силами контрреволюционно настроенного каэачества. Не выводить, а вводить нужно войска в Терскую область. Я как заведующий военным отделом Совета предлагаю передислоцировать 1-й Кавказский мортирный дивизион из Колубашева в Моздок и разместить его рядом с Совдепом в бывших казачьих казармах. Кроме того, в кратчайший срок необходимо создать на базе имеющейся охраны народный вооруженный отряд, вовлекая в его ряды преданных делу революции рабочих, солдат и крестьянскую бедноту.

Степан раскрыл лежащую перед ним папку.

— Вот что говорится в резолюции 6-го съезда нашей партии, состоявшегося, как вы знаете, недавно в Петрограде: «В настоящее время мирное развитие и безболезненный переход власти к Советам стали невозможны, ибо власть уже перешла на деле в руки контрреволюционной буржуазии. Правильным лозунгом в настоящее время может быть лишь полная ликвидация диктатуры контрреволюционной буржуазии. Лишь революционный пролетариат, при условии поддержки его беднейшим крестьянством, в силах выполнить эту задачу, являющуюся задачей нового подъема...»

— Это безумие! — выкрикнул Дубовских.

— Что ж тут безумного? — посмотрел на него Степан. — Свергнуть власть скомпрометировавшей себя в глазах народа буржуазии и передать всю полноту власти Советам рабочих солдатских и крестьянских депутатов?

— Да поймите же, это незакономерно! — вскочил со стула Дубовских, обводя членов собрания рукой с растопыренными пальцами. — За один год — две революции. Вы только подумайте, к чему призывают большевики: взяться за оружие и свергнуть законную власть, демократическое правительство, которому народ вверил свою судьбу и которое стоит в конечном счете на страже интересов всех слоев общества. Это авантюра! Говорить сейчас о победе социализма в России, все равно что о разведении цветов на лунной поверхности. «Предметом возможных завоеваний для революции, — говорит лидер нашей фракции Церетели, — является полная демократизация страны на базе буржуазно-хозяйственных отношений». Да вы почитайте Маркса. Не он ли утверждает, что при развитии капиталистических отношений в мире нельзя построить социализм в одной стране.

— Во времена Маркса это действительно было справедливо, — снова возразил ему Степан. — А вот вождь нашей партии Ленин говорит, что социализм может победить в отдельно взятой стране. Неужели вы, Игнат Матвеевич, до сих пор не ознакомились с Апрельскими тезисами?

— Почему я должен ориентироваться на сомнительные выводы человека, стоящего вне закона и скрывающегося от судебной ответственности? — пожал плечами Дубовских.

— В таком случае мы с вами никогда не найдем единой точки, в которой бы соприкоснулись наши усилия по разрешению поставленного на повестку дня вопроса, — махнул рукой Степан. А сидящий рядом Дорошевич строго сдвинул брови.

— У тебя все? — повернулся он к Степану.

— Все, — ответил тот и сел на место.

— Кто еще хочет выступить? — обвел взглядом Дорошевич собрание.

— Дайте–ка я скажу, — болезненно усмехнулся Близнюк и поднялся со стула. Он привычно одернул китель, глухо откашлялся в кулак. — Товарищи! Временное правительство в таком составе, как оно есть, можно терпеть только временно, да и то лишь самое короткое время. Там такой букет карьеристов-дельцов, денежных тузов и помещиков, что от него на всю Россию несет контрреволюционным ароматом. Не чувствовать его могут только люди, страдающие политическим насморком. Толку от такого правительства ждать нечего. Поезжайте на фронт, спросите у солдат, желают ли они менять двуглавого императорского орла на общипанную временную ворону? Они вам скажут: «Хрен редьки не слаще». Они открыто требуют конца войны, хлеба, мира, земли для крестьян и восьмичасового рабочего дня для рабочих. Кто это даст, за теми пойдут солдаты и многие офицеры.

Затем Близнюк вкратце охарактеризовал положение на русско-германском фронте, рассказал об участившихся братаниях русских солдат с немецкими, о растущей ненависти в окопах к правительству Керенского, решившему вести войну до победного конца, и закончил свое выступление стихами Демьяна Бедного, весьма популярными в то время среди солдатской братии:

Нам в бой идти приказано:

«За землю станьте честно!»

За землю, чью? Не сказано.

Помещичью, известно!

Нам в бой идти приказано:

«Да здравствует свобода!»

Свобода? Чья? Не сказано.

А только не народа.

Нам в бой идти приказано:

«Союзных ради наций».

А главное не сказано?

Чьих ради ассигнаций?

Кому война — заплатушки,

Кому — мильон прибытку,

Доколе ж нам, ребятушки,

Терпеть лихую пытку?

Ему дружно похлопали. Воздержался от аплодисментов лишь Дубовских да еще несколько человек, сидящих рядом с ним.

— Демагогия, — проворчал один из них, крупноголовый, сытый, с белыми, как у поросенка, бровями на курносом лице, — Вы мне конкретно скажите, как практически можно покончить с войной и разрухой? А декламировать стихи и мы умеем:

Вот качусь я в санках

по горе крутой...

— и он издевательски хихикнул.

Собрание взорвалось множеством негодующих голосов:

— Позор! Это глумление над революцией! Прокатить за дверь буржуазное охвостье!

Резче всех прозвучал среди них женский голос:

— Ты хоть и Александр Пущин, но больше смахиваешь не на друга Пушкина, а на друга Мережковского. Хоть ты и перекрасился в левого эсера, но у тебя по-прежнему преобладает «эсерый» цвет.

По собранию прокатился смех.

— Попрошу без идиотских каламбуров! — огрызнулся левый эсер. Но Дмыховская не обратила на его выкрик внимания. Высоко держа коротко остриженную голову, она подошла к столу и, бросила на него маленькую книжечку.

— Пущин спрашивает, как и кто практически может кончить войну и навести в стране порядок? Отвечаю: это сделает партия большевиков, членом которой прошу меня считать с сегодняшнего дня. С меньшевиками и вот такими левыми эсерами, как этот кулацкий сынок, отныне я порываю до конца моей жизни.

Комната вздрогнула от дружных аплодисментов:

— Молодец, Клавдия! В добрый час!

Прения подытожил Дорошевич. Он еще раз напомнил о том, что контрреволюция «поднимает голову» и что в настоящее время необходимо как можно скорее запастись оружием.

— Не те деньги, что у бабушки, а те, что в пазушке, — послышался чей–то язвительный голос. — Где мы возьмем это оружие?

— В арсенал надо поехать, — ответил Дорошевич.

— Кого ж мы туда пошлем?

— Кого? — Дорошевич обвел взглядом присутствующих, остановил его на Степане. — Журко Степана Андреевича, кого ж еще. Он заведует военным отделом, ему и карты в руки.

Степан хотел было возразить, что ему, мол, нужны в дорогу не карты, а железнодорожный билет с деньгами, но воздержался от шутки: дело предстояло совсем не шуточное, да и вообще на душе невесело. Где его искать это оружие? Кто ему его даст? Кузнец Амиров уже ездил по его заданию в Армавир — там двери оружейных складов опечатаны семью печатями казачьего правительства. Надо снова ехать к Миронычу, пусть посоветует, куда обратиться.

Собрание кончилось. Члены Совдепа разошлись по домам. Один лишь Степан оставался в помещении Кирилло-Мефодиевской школы, где временно разместился Совет, когда в класс вошел причудливо одетый здоровяк с ярлыгой в руке.

— Здоровеньки булы, — прогудел он успенским колоколом и смущенно улыбнулся.

— Здравствуйте, товарищ, — не без удивления воззрился заведующий военным отделом на пришельца: уж очень у него был живописный вид. На голове островерхая мохнатая шапка, на плечах украшенная медными бляхами кожаная куртка, под курткой такие же кожаные штаны, заправленные в добротные, гигантского размера сапоги-вытяжки. — Вы по какому к нам делу?

Несмотря на то, что посетитель пришел в неурочный час, Степан не только не огорчился его приходом, но даже обрадовался: служебный разговор оттянет время возвращения домой.

При мысли о Сона у него холодело в груди и тянуло к очередной папиросе.

— Да вот... — здоровяк развел в стороны огромные ручищи, — прийшов до вас, щоб далы якусь працу.

— А откуда вы, товарищ? — Степан жестом предложил гостю сесть. Но тот, недоверчиво покосившись на тонкие гнутые ножки венского стула, предпочел остаться на ногах. «Ну и детинушка!» — усмехнулся про себя Степан.

— Мы с хутора, — ответил детинушка. — У Холода працувал чабаном.

— У Холода? У степного короля? — в памяти Степана всколыхнулось далекое воспоминание о двух дородных покупательницах со степного хутора.

— Ну да, у него, бодай вин сдохне, — насупился чабан.

— А что так?

Чабан отрешенно махнул сизым, кулачищем.

— Я думав, царя скинулы — все буде по-иному, — помрачнел он еще больше лицом, и запорожские усы его, казалось, опустились еще ниже по краям скорбно поджатого рта, — а все осталось, як и раньше було. Народ як робыв от темна до темна, так и робыть, а мий хозяин як пыв з них кровь, так и пье по сей день. Вот я и не вытерпел: рассчитался с ним и приихав в Моздок.

— А почему в Моздок? Разве в городе требуются чабаны?

Чабан понимающе покивал головой.

— Я, друже мий, сюда не чабановать приизжав, — вздохнул он. — Я приизжав сюда, щоб отвести душу, щоб вси видели, шо я тоже человек, а не скотина.

— Ну и как же ты ее отводил? — поинтересовался Степан.

— А як и вси отводят, — вновь оживился чабан. — Закупыв самый найкрашчий ресторан тай гуляв цилую недилю. Сам Каспар мэни за столом прислуживал и другие господа мэнэ всяк ублажалы. Изгалявся я над ними як хотив, уж отплатил им паскудам, за всю нашу гирькую жизнь.

— Кому отплатил, владельцу ресторана? — не удержался от усмешки работник Совдепа, — Да разве дело в одном только Каспаре? Разве пьяной гульбой можно исправить зло? Ведь твоему Холоду ни жарко ни холодно от того, что ты просадил в ресторане заработанные за год деньги. Нет, товарищ, не таким способом нужно бороться со степными королями.

— А яким?

— Пролетарским. Ну, да мы с тобой еще поговорим об этом... не знаю как тебя зовут.

— Митро Остапович, — подсказал чабан.

— Ты где сейчас живешь, Дмитрий Остапович? — переменил разговор Степан.

— А нигде. Як гроши кончились, мэнэ из гостиницы шуганулы вместе с герлыгой, тильки пыль заследом. Потому и прийшов до вас — подсказалы добры люды: иди, мол, до Советской власти, она допоможет.

Степан с минуту подумал, барабаня по столу пальцами, и вдруг, просветлев лицом, резко поднялся из–за стола:

— Пошли к Амирову.

— А кто цэ такый?

— Кузнец. Самый лучший в городе. Будешь у него молотобойцем.

— А я, братику, сумею? — встревожился чабан, крепче прижимая к себе ярлыгу, словно боясь, что ее у него сейчас отнимут.

— Сумеешь, сумеешь, — успокоил его Степан. — Занятие как раз по твоей комплекции.

Чабан доверчиво пошел за своим доброжелателем.

* * *

Во Владикавказ Степан отправился на следующий день. Мироныча он нашел у него на квартире в Лебедевском переулке.

— Замучили примирительные съезды, — пожаловался он, проводя моздокского гостя в заставленную книжными полками комнату. Вид у него как всегда бодрый, но под глазами заметна все же тень усталости. — В третий раз примиряем казаков с ингушами, а они не прошло и дня как снова схватились. Нет, тут одними съездами не обойтись. Ингушам земля нужна, а не карауловские слезы.

— Чьи слезы? — не понял Степан.

— Атамана Терского казачьего войска. Представители враждующих сторон клянутся на съезде не поднимать друг на друга руку, а Караулов с Джабагиевым сидят в президиуме и плачут от умиления. Вот так же, говорит, плачут крокодилы, поедая свою жертву: жалко, но что поделаешь, если кушать хочется... Знакомься: Костя Гатуев, поэт и журналист, достойный преемник великого Коста.

Навстречу Степану поднялся от стола молодой осетин. У него открытое, чистое лицо, с выразительными, чуть грустными глазами.

Степан пожал ему руку, назвал себя.

— Знаю, знаю, — блеснул зубами Гатуев. — Помните, на Лысой горе?

«Ну, конечно же, это он, тот самый-юноша с одухотворенным лицом, принимавший участие в «крестинах», — вспомнил Степан. — Очень рад, что вам удалось оседлать своего Пегаса, — он еще раз пожал руку поэту и журналисту.

— Ты знаешь, я тоже, —улыбнулся Киров. — Дзахо принес свою поэму «Азия». Весьма талантливая и злободневная вещь. Будем печатать в нашей газете. Да садись же, Андреич, сейчас Маша чайку согреет. Или, может быть, с дороги чего покрепче?

Степан отмахнулся.

— С казаками за последнее время во как набражничался, — чиркнул ногтем у себя по горло. — Я ведь к тебе, Мироныч, по делу.

— А я думал, чаи погонять, — продолжал улыбаться Киров. — Ну говори, что у тебя стряслось?

Степан рассказал о состоявшемся заседании моздокского Совдепа и данном ему поручении.

— Вот я и прикатил к тебе, — вздохнул Степан, с надеждой и любовью глядя в дорогое, возмужавшее с тех давних, сибирских пор лицо с лучиками преждевременных морщин по сторонам серых всепонимающих глаз.

— Вопрос не из легких, — подытожил рассказанное Киров. — Во Владикавказе вряд ли мы чего разыщем... Придется, наверное, обратиться, так сказать, в высшие инстанции. Знаешь что, завтра мы вот с ним едем в Пятигорск. А дня через три отправляемся оттуда в Петроград. Вызывают в ЦК. Приглашаю составить компанию. Я думаю, в Петрограде нам помогут. Ну как?

Степан и раздумывать не стал.

— Согласен, — сказал он, не скрывая радости от такой удачи.

— Ну а теперь пить чай, — потер Мироныч ладонью ладонь и крикнул в соседнюю комнату:

— Маша! А чучхели у нас есть?

— Есть, Сережа, — отозвался ласковый женский голос.

— А косхалва?

— Нету, Сережа. Есть свежий осетинский сыр.

— Вот видишь, — Мироныч сделал печальные глаза. — Косхалвы нет. Ума не приложу, как мы без нее обойдемся.

— А что это такое? — поинтересовался Степан.

— Шут ее знает, — ответил Мироныч и от души расхохотался: — По мне так нет лучше жареной капусты.

* * *

В назначенный Кировым день Степан выехал из Моздока в Минеральные Воды. Там целых два часа пришлось сидеть на железной скамье в ожидании пятигорского скорого. От нечего делать Степан прошелся по перрону, усыпанному штатскими и солдатами, как луковский выгон грибами после дождя. Только грибы белые, а солдаты все серые и злые. От них за версту несет потом, махоркой и еще каким–то военным духом. Они толпятся у ларьков, кипятильников, на прилегающих к вокзалу улицах. Изредка пробегают в форменных серых платьях милосердные сестры. Их вид вызывает у Степана щемящее чувство тоски и недовольства собой. Сона ушла! Взяла кое-какие пожитки и ушла на другую квартиру. И Казбека увела с собой. Большевик, называется. С домостроевскими замашками. И все–то неправда, что он приревновал жену в самый последний момент, после свидания с Ольгой. Нет, он ее начал ревновать давно, еще при стычке с Микалом у джикаевского колодца, только не признавался себе в этом. Потом ревновал к начальнику полиции Негоднову, к городскому голове Ганжумову, к отдельскому врачу Быховскому, к этой легкомысленной стрекозе Ксении. Настоящие же муки ревности он испытал после ее возвращения из лагеря Зелимхана. Любил и ненавидел одновременно за то, что ее могли касаться там, в чеченском ауле, чужие руки. Разумом понимал, а сердцем злобствовал. И вот теперь она ушла. Ушла, обвинив его самого в измене...

Донесшиеся из раскрытого окна ресторана пьяные голоса вывели его из состояния задумчивости:

— Господа! Поднимем бокалы за верховного главнокомандующего Лавра Георгиевича Корнилова — спасителя России. Ура, господа!

Степан взглянул на открытое окно, там виден был пошатывающийся у стола капитан с зажатым в руке стаканом. «Сейчас царский гимн запоют, спасители отечества», — подумал он и возвратился к своей скамье. Но его место уже было занято каким–то бедно одетым стариком. Он держал между острыми коленками чем–то наполненный мешок.

— Извиняюсь, я, кажется, уселся на место этого молодого человека, — произнес старик с подвывающей интонацией, делая вид, что хочет подняться со скамьи. Но Степан протестующе взмахнул руками:

— Сидите, сидите. Я уж и так насиделся, ожидая поезд.

— «Перед лицем седого восстань и почти лице старче» — как сказано в Древнем завете, — удовлетворенно покрутил остроконечную бороду старик. — А вы, извиняюсь, далеко едете?

— В Петроград, — ответил Степан.

— Так-так-так, — покивал бородой старик и, взглянув на легкий саквояж молодого человека, осуждающе покачал головой, увенчанной потертой кожаной кепкой. — Едете с юга на север и не везете с собой семечек. Ах, непрактичная молодежь!

— А зачем — семечки? — удивился Степан.

Старик бросил на него взгляд, полный сострадательной иронии.

— Как! Вы не знаете, зачем нужно везти в Петроград семечки? — вскричал он трагически. — Да ведь в Петрограде катастрофическое положение с продуктами. Фунт черного хлеба на базаре стоит двадцать две копейки, белого — тридцать две копейки. Это же вдвое дороже довоенного. А стакан семечек сколько стоит вы знаете? Хе-хе... — старик снова крутнул бороду и хлопнул ладонью по мешку. — О, Мойше Пиоскер знает, что нужно везти в столицу, когда в ней происходят революции. Петербуржцы, молодой человек, не простят вам такого легкомыслия.

Тут только Степан узнал в сидящем перед ним старике своего недавнего посетителя, претендующего на помещение под комиссионный магазин, самого влиятельного человека в городе, ибо все уступают ему дорогу, когда он проезжает по улицам на своем экипаже. Ну конечно же, это он. Те же водянистые, близко посаженные к большому горбатому носу глаза, и главное — тот же сладковатый запах потревоженного отхожего места.

Со стороны Пятигорска донесся паровозный свисток. Тотчас из привокзальных улочек и скверов хлынула на перрон людская волна, на ее гребне закачались мешки, баулы, корзинки, ведра и прочие дорожные емкости.

— Держитесь за меня, — сказал Степан своему неожиданному попутчику, устремляясь вслед за толпой мешочников к посадочной платформе. Удастся ли пробиться сквозь нее к вагону? Он окинул взглядом подкатывающий к перрону состав: не видно ли где в окне Кирова с Гатуевым? Но где там! Перед глазами мелькают лишь платки, кепки, солдатские фуражки. Рискуя быть раздавленным между окованным железом сундуком и чувалом с пшеницей, Степан поплыл в горячем человеческом потоке к вагонной подножке. Ну и духотища! В Петрограде, должно, будет попрохладней.

— Не напирайте, граждане! — увещевал толпу пожилой проводник в форменной фуражке. Но его никто не слушал. Оттеснив его к буферам, пассажиры с воплями, гоготом и матом лезли в вагон. «Задавят старика», — мелькнула в голове Степана тревожная мысль. Он обернулся, ища глазами кожаную кепку, но в этот момент его втянуло в тамбур, словно щепку в речной водоворот. «Была мне еще нужда проявлять заботу о спекулянте», — подумал снова Степан о своем странном попутчике, вываливаясь наконец из сонма узелков и корзин в боковой проход, весь измятый и мокрый от пота. Фу! Он подошел к раскрытому окну, снял с головы кепку и вдруг увидел там, на перроне, мечущегося вдоль вагона старого Мойше с мешком на плече. Озорная мысль сверкнула, в возбужденном мозгу Степана.

— Эй, земляк! — высунулся он в окно, — давайте сюда свой мешок!

Мойше оглянулся на призыв, недоверчиво ухмыльнулся.

— Меня проклянут мои собственные потомки, если я совершу подобную глупость, — ответил он, продолжая пробиваться к переполненному тамбуру.

— Да не бойтесь, — понял состояние его души Степан. — Без мешка вы скорей сядете. А не сядете, я вам его назад выброшу.

— Меня уже однажды выбросил из собственного магазина Шейнис, будь проклят его род по седьмое колено, — не поддавался на «провокацию» старый спекулянт.

— Ну глядите, старина. Петербуржцы не простят вам такого легкомыслия.

В это время вокзальный колокол пробил три раза — отправление.

— В последний раз предлагаю.

И Мойше решился. Дрожащими руками протянул к окну драгоценную ношу, Степан подхватил ее одним махом.

Взвизгнул паровоз. Лязгнули буфера. Состав дернулся туда-сюда. Освобожденный от груза старик бросился к вагонной подножке. Но где там! Она усыпана пассажирами, словно виноградная кисть ягодами.

— Ай-яй! Пропал товар! — запричитал старик, бегая от подножки к окну и обратно. — Как сказано в «Мидраше»: «Доверять — хорошо, слишком доверять — опасно». Ох ун вей мир! Попался, как сазан на голый крючок...

— Давайте руки!

Не веря своим ушам, Мойше задрал кверху руки, чтобы принять мешок с семечками, и в следующее мгновение уже стоял в битком набитом людьми вагоне. А втащивший его через окно молодой здоровяк весело подмигивал галдящей за окном толпе.

— Ну и ловок, чума его задави, прямо джигит да и только! — неслось снаружи вслед застучавшему по рельсам вагону.

— Видать, этот джигит из тех, что на ходу подметки рвут, не гляди, что чисто одет.

Но поезд уже набирал ход.

Своих попутчиков Степан нашел в соседнем вагоне. Пробираясь между мешками и чемоданами, а где и переступая через разлегшихся в проходе их владельцев, он с облегчением услышал в одном из отсеков вагона родной, не похожий ни на чей голос:

— И куда же ты едешь, служивый?

— Домой на побывку, — отвечал своему случайному собеседнику «служивый», пожилой солдат, дымя махоркой. — Вот разобьем турка с гарманцем, вернусь домой навовсе, получу землицу...

— Какую землицу? — в голосе Мироныча слышится насмешливое удивление.

А вот он и сам! Степан, не без труда преодолев еще одно препятствие, увидел наконец в облаке дыма своих Владикавказских друзей.

— А тую, что нам обещал главнокомандующий великий князь Николай Николаич. Аль не слыхал, милый человек? — прищурился солдат. — Как тольки войну пошабашим, так всю, стал быть, помещичью землю и того... поделим между солдатами, защитниками отечества.

— Выходит, и князь отдаст свою землю в общий котел? — усмехнулся Мироныч.

— А при чем тут князь? — насторожился солдат.

— Да при том, что он самый крупный в России помещик.

У солдата от внезапного прозрения отвисла заросшая щетиной челюсть.

— Эх ты, вика-ежевика! — выпучил он глаза. — А мы об энтом совсем не подумавши.... Ну куды ты прешь, мил-человек? Невжли не видишь, тут и без тебя дыхнуть нечем? — напустился он на пробирающегося между узлами Степана.

А Киров, заметив его, довольно засмеялся.

— Это, товарищ, наш человек, — сказал он солдату и, переглянувшись с Гатуевым, стал «выкраивать» местечко на лавке для нового пассажира. Солдат перестал ворчать. Сняв с лавки свой вещмешок, сунул себе под ноги.

— Садись, раз такое дело, — буркнул он Степану и сам подвинулся в сторону, насколько позволяла вагонная теснота.

Степан втиснулся между солдатом и Кировым, и только после этого облегченно выдохнул:

— Ну, здравствуйте, товарищи! Ищу вас по вагонам, а сам думаю, что если вы не поехали сегодня? Вдруг я еду в Петроград один?

— Подумаешь, беда какая! — подмигнул Киров Гатуеву. — Ты и так поедешь туда один. Мы же с Костей остаемся на несколько дней в Москве.

— Зачем?

— Хочу побывать на Государственном совещании.

— Разве на него пускают, всех кто захочет? — удивился Степан.

— Нет, конечно. Но я думаю, Караулов, член Государственной думы, по старой дружбе расстарается достать мне. пропуск.

— А как же я? — с притворной робостью спросил Степан.

— Приедешь в Петроград, найдешь нужных товарищей.

— Где я их буду искать?

— Во дворце балерины Кшесинской.

— А где он этот дворец?

— Не знаю, — пожал плечами Киров. — Я ведь тоже никогда не бывал в столице. Одним словом, нужно — найдешь.

«Най-дешь! Най-дешь!» — весело стучали под полом вагонные колеса. «Конечно, найду», — усмехнулся Степан. А все же лучше бы ехать туда вместе с Миронычем.

* * *

Петроград, несмотря на то, что на дворе стоял еще август, встретил южан северным холодным ветром и хмурым небом. «Впору хоть шубу надеть», — поежился Степан, выходя из дверей Николаевского вокзала. Вслед за ним с мешком на плече проскользнул Мойше.

— Ну вот мы и приехали, — проговорил Степан, обращаясь к своему спутнику. — Вы не знаете, где находится дворец балерины Кшесинской?

Мойше опустил к ногам нелегкую ношу, прищурил слезящиеся от ветра глаза.

— Нет, ваша честь. У меня нет знакомых, живущих во дворцах. Вот если бы вы спросили у меня, где находится комиссионный магазин Соломона Шлейфера...

— В таком случае прощайте, отец. Нам с вами дальше не по пути, — усмехнулся Степан и, подняв воротник своего старенького пиджака, направился по мостовой к Невскому проспекту. До чего же неуютно в этом громадном многолюдном городе! Кажется, на его широких улицах собрались холодные ветры всего мира и, словно собаки, набрасываются на прохожих из–за каждого угла. Спасаясь от свирепой погони, несутся вскачь по проспекту обрывки газет, упаковочные картонки, красочные плакаты. Один такой плакат прилип к ноге вставшего на дыбы каменного коня, которого удерживает под уздцы голый, такой же каменный мужчина.

— Простите, у вас не найдется прикурить?

Заглядевшийся на красивого коня Степан вздрогнул от неожиданности. Нет, это проговорила не статуя, а живой человек. Он остановился перед Степаном и, улыбаясь, тянется к нему папиросой.

— Пожалуйста, — Степан вынул из кармана спички, ответно улыбнулся симпатичному молодому прапорщику. У него под козырьком новенькой офицерской фуражки — черные брови, под тонким прямым носом — маленькие, тоже черные усики. Грудь военного перехлестнута блестящими ремнями. Начищенные до зеркального блеска сапоги отражают в себе перила моста, на котором состоялась встреча.

— Вы осетин? — поинтересовался Степан, принимая возвращенные спички и сам закуривая.

— Это так же несомненно, как вот эти звери-кони — дело рук знаменитого Клодта. А как узнали? Вы что, с Кавказа сами? —удивился офицер.

— Да, только что приехал. Из Моздока.

— Смилуйтесь, отцы святые! — в притворном отчаянии воскликнул прапорщик. — За две тысячи верст от дома встретил земляка. Ведь я сам из Владикавказа. Ну как там, в нашем краю?

— Жарко, — улыбнулся Степан, поправляя воротник на шее.

А офицер от души расхохотался.

— Зато здесь не запаритесь. И по каким таким делам, если не секрет?

— По делам... службы, — замялся Степан и тут же перехватил инициативу: — Вы не подскажете, как пройти к дворцу Кшесинской?

— К дворцу Кшесинской? — переспросил прапорщик, и губы его дрогнули в усмешке. — Вы идете на свидание с царской любовницей? Я бы не советовал.

— Почему? — откликнулся на шутливый тон Степан.

— Потому что находившийся во дворце ЦК партии большевиков разгромлен черносотенными силами и, следовательно, искать там кого–либо из своих знакомых бесполезно и... даже опасно. Они сейчас если не в «Крестах», то где–нибудь за Нарвской заставой.

— Что за кресты такие?

— Здешняя тюрьма. Меня вы не опасайтесь. Во-первых, мы с вами земляки, а во-вторых, я сам принадлежу к партии социал-революционеров, а это, как вы, наверно, знаете, родственная большевикам партия. Вроде двоюродной сестры, что ли, — рассмеялся офицер. — Вам лучше бы всего поискать своих друзей в институте благородных девиц — Смольном.

— А где он находится?

— Нет ничего проще. Можно вернуться к Николаевскому вокзалу и от него по Суворовскому проспекту на конке или трамвае, а можно выйти на Литейный проспект — вот он рядом — и по нему прямо к набережной Невы. Чуть не доходя до реки, свернуть вправо по Шпалерной улице и — мимо Таврического дворца, ориентируясь на купол Смольного собора. Последний маршрут будет подлиннее, но зато интересней. Вы ведь впервые в Петрограде?

— Да.

— Жаль, нет времени, так хочется поговорить с земляком... Вы долго еще будете в Петрограде?

Степан пожал плечами:

— Смотря по обстоятельствам.

— Знаете что, запомните на всякий случай мой адрес: Миллионная улица, Павловские казармы, саперный батальон — это рядом с Зимним дворцом у Троицкого моста. Спросите Такоева. Всегда к вашим услугам, — с этими словами молодой прапорщик взял под козырек и отправился своей дорогой. А Степан свернул на Литейный проспект. Да, красивые дома в Петрограде, красивей, пожалуй, чем в Москве. Высокие, строгие. Они, словно сказочные великаны, прижавшись плечами друг к другу, выстроились по обе стороны проспекта и глядят во все глаза-окна на людские толпы, трамваи и брички. На стенах домов, разноцветными пластырями налеплены афиши, объявления и листовки. Перед ними толкутся прохожие, перебрасываясь между собой язвительными репликами:

— Гля–ка, меньшевики облаивают большевиков, а те им в ответ кукиш кажуть. Вот и разберись, кто из них за правду, а кто не.

— Правда, брат дышло: куда повернул, туда и вышло. За эсерами надо подаваться. Они, говорят, за нашего брата-мужика горой стоят.

— Дурак ты, дядя, ведь твои эсеры июльскую демонстрацию расстреляли.

— Ну-ну, ты не очень–то «дури», умник какой... Стреляло правительство, а при чем тут эсеры?

— Да при том, что Керенский, глава правительства, сам эсер.

— Да ну?

— Баранки гну.

Какой длинный этот Литейный проспект: идешь, идешь, а ему конца-края нет. И нет конца людскому потоку. И все куда–то спешат: одни — пешком, другие — на фаэтонах, третьи — на трамваях. Проходя мимо огромной, вытянувшейся вдоль хлебного магазина очереди, Степан слышал беспрерывный шелест от лузганья семечек. Их грызли взрослые и дети, расфуфыренные барыни и скромно одетые служанки, чиновники и солдаты. Подобный шум он слышал однажды в джикаевском поле, на которое опустилась саранча. Выходит, не зря потащился в такую дальнюю дорогу старый авантюрист Мойше.

В Смольный Степана не пустили. Какой–то парень в рабочей спецовке и с винтовкой в руке преградил ему дорогу у парадного входа:

— Пропуск давай.

— Это институт благородных девиц? — спросил Степан.

— А ты чего, поступать в него пришел? — осклабился часовой. — Выперли твоих благородных девиц отсюда еще в начале месяца. Теперь здесь ЦИК помещается. Центральный Исполнительный Комитет рабочих и солдатских депутатов, понял? Ты по какому делу?

Степан объяснил как мог. Часовой выслушал, но пропустить отказался.

— В чем дело, товарищ? — раздался сбоку глуховатый голос.

Степан повернулся: рядом стоял одетый в плащ и военную фуражку мужчина, высокий и худой, как стодеревский богомаз, и такой же нездорово-бледный. У него заостренное книзу, очень знакомое лицо, оканчивающееся клиновидной бородкой. Где он видел этого человека?

— Да вот гражданин пристает: «Пропусти да пропусти», — пожаловался часовой, — а у самого пропуска нет.

Одетый в плащ незнакомец посмотрел на Степана внимательными серыми глазами, спросил, не меняя выражения ни в голосе, ни в лице:

— Вы к кому, собственно?

Степан повторил рассказ. В конце добавил: — Мне наш Мироныч говорил, что ЦК находится во дворце Кшесинской, а там, оказывается...

— Какой Мироныч? — приподнял незнакомец бровь.

— Киров. Сотрудник владикавказской газеты «Терек».

— Так вы от Кирова? А сам он где?

— Задержался в Москве.

— Ах вот как... Ковалев, — повернулся незнакомец к часовому, — пропустите товарища под мою личную ответственность. Пойдемте, — сделал он приглашающий жест в сторону увенчанного царским гербом входного портика.

Степан шел следом за своим вожатым по длинному со сводчатым потолком коридору, освещенному тусклыми электрическими лампочками, и дивился тому, как много снует по нему туда-сюда разного люду. Как на проспекте. Одни тащат на себе какие–то ящики, другие — тюки газет, третьи толпятся перед длинными столами с разложенными на них книжками и яркими, пахнущими типографской краской плакатами. На одном из них изображен голый до пояса мужчина с круглыми, как у циркового борца, бицепсами на руках, которыми он разрывает опутывающие его железные цепи. Сильный мужик, вот только почему–то весь красный, словно с него содрали кожу. Не нашлось, видно, в типографии подходящей краски.

— Прошу сюда, — идущий впереди незнакомец открыл дверь с табличкой «классная дама» и пропустил в нее своего гостя. Здесь было людно и накурено до рези в глазах. В центре комнаты, вокруг грубо сколоченного стола сидели на таких же шершавых табуретах рабочие и солдаты. Они аппетитно ели дымящуюся картошку и оживленно беседовали. Между ними сидел в мягком, обтянутом белой материей кресле матрос. Заметив вошедших, он крикнул шепотом: «Полундра!» и вскочил на ноги, поправив на голове бескозырку.

— Здравствуйте, Феликс Эдмундович, — ответили вразнобой сидящие за столом и задвигали табуретами, освобождая место для вошедших. — Милости просим. Свежей картошечки... в обварку.

— А что? — оглянулся на Степана Феликс Эдмундович. — Дельное предложение. Не правда ли, товарищ...

— Журко, — подсказал Степан и добавил: — Степан Андреевич.

— Присаживайтесь, Степан Андреевич, а я пока переговорю о вашем деле, — Феликс Эдмундович снял с телефонного аппарата трубку и все тем же спокойным голосом повел с кем–то разговор. А Степан дул на горячую картошку и удивлялся про себя: до чего же есть на земле отзывчивые люди!

— Кто это? — спросил шепотом у матроса. — Дзержинский, — шепнул тот в ответ, — Член ЦК большевистской партии. А ты не знал?

Конечно же, не знал. Хотя теперь уже не было никакого сомнения, что это тот самый арестант Феликс, который так точно предсказал своему товарищу начало революции.

В комнату вошел интеллигентный с виду гражданин в потертой кожаной тужурке, с копной черных курчавых волос на голове и в очках-пенсне на носу. У него аккуратно подстриженные усы и такая же аккуратно подстриженная бородка. Он был весьма чем–то озабочен. На ходу поздоровавшись с присутствующими, он подошел к маленькому столу, за которым сидел Дзержинский, и, подождав, пока тот положит на рычаги аппарата трубку, спросил басом, совсем не вяжущимся с его небольшой сухощавой фигурой:

— Какие новости?

Дзержинский пожал протянутую руку:

— Неважные, Яков Михалыч. Корнилов сдал немцам Ригу без боя и готовит заговор против Временного правительства.

— А может, совместно с Временным правительством? — усмехнулся Яков Михайлович, снимая пенсне и протирая стекла носовым платком.

— До сего дня — вместе, а сегодня — как в той поговорке: «Хлеб-соль вместе, а табачок врозь». По-моему, Керенский испугался в последний момент вызванного им же духа и поспешил выйти из игры.

— Успешно ли формируются части Красной гвардии?

— С этим хорошо. На Обуховском, например, создан отряд добровольцев и на Путиловском.

— Надо бы направить в мятежные войска наших агитаторов.

— Они готовы отправиться в путь, — Дзержинский кивнул головой на занятых картошкой товарищей.

— Ты ясновидец, — засмеялся Яков Михайлович.

В открытую форточку донесся пушечный выстрел.

— Вестовая [27] бабахнула, — Яков Михайлович взглянул на карманные часы и заторопился к выходу.

— Одну минуточку, — удержал его на месте Дзержинский. — Тут у меня гость с Терека. Приехал за оружием для отряда Красной гвардии.

Степан встал из–за стола, коротко представился.

— Терский казак? — улыбнулся Яков Михайлович.

— Да нет, — ответно улыбнулся Степан. — Скорее, иногородний.

— От Кирова, — подсказал Дзержинский. — Вот как! Очень приятно, — Яков Михайлович пожал Степану руку. — А где же он сам?

— Мироныч приедет на днях. Ему представилась возможность побывать на Государственном совещании в Москве, — пояснил Степан.

— Ну что ж, дело хорошее. Ваш Мироныч, кажется, малый не промах. Вы где с ним познакомились, на Кавказе?

— В томской тюрьме. Сидели в одной камере.

Яков Михайлович мельком взглянул на Феликса Эдмундовича.

— А еще нигде не сидели? — спросил последний.

— Пришлось, — ответил Степан, не сгоняя с лица улыбки. — В ростовской тюрьме, а потом в Бутырской.

— В Бутырской? — оживился Дзержинский. — То–то мне сразу показалось, что где–то я вас видел. Вы что там делали?

— Шил сапоги для солдат царской армии.

— А я — нижнее белье для них же, — скупо улыбнулся Феликс Эдмундович и повернулся к матросу, — возьмите товарища Журко под свою опеку: ночлег, питание и прочее. Сегодня же сведите его с Антоновым.

— Будет сделано, Феликс Эдмундович, — отчеканил по-военному матрос и приложил руку к бескозырке. Затем приятельски дернул Степана за локоть. — Пошли сначала заглянем в мой кубрик.

Глава восьмая

Бичерахов, прохаживаясь по одному из залов Зимнего дворца, ждал аудиенции. Интересно, зачем его вызвал Левицкий, генерал для поручений, состоящий на службе при самом Керенском? Может быть, предложит как специалисту возглавить авиационные мастерские на Северном фронте? Хотя такое назначение можно получить в штабе армии, а то и дивизии.

— Господин полковник, — донесся к нему из открывшейся двери голос генеральского адъютанта, — его превосходительство ждет вас.

— Благодарю вас, поручик, — нагнул голову полковник, и рот его при этом заметно перекосился, словно от саркастической усмешки. Без рисовки, спокойно и твердо он вошел в кабинет, по-военному четко представился сидящему за столом моложавому генералу. Тот предложил вошедшему сесть и, не теряя времени на отвлеченные разговоры, приступил к делу.

— Вас видели вчера у Бьюкеннена, — сообщил он полковнику.

У Бичерахова порозовело лицо — он не ожидал такого начала.

— Я давно знаком с английским послом, ваше превосходительство, — ответил он тем не менее спокойным голосом.

— Где и когда вы с ним познакомились?

— В Лондоне, в нашем посольстве. Незадолго до революции я был командирован генштабом в Англию для приемки партии автомобилей.

— Ах вот как... Вы не догадываетесь, зачем я вас пригласил?

— Нет.

Генерал взял со стола газету, протянул собеседнику:

— Вот полюбуйтесь, российский Бонапарт, народный герой, спаситель отечества. В то время как правительство напрягает все силы на решение важных государственных дел, этот изменнику него за спиной оттачивает свой нож.

Бичерахов развернул газету, это была «Новая жизнь», орган партии меньшевиков. С фотографии, помещенной под материалами Московского государственного совещания, ненатурально улыбался щуплый, узкоплечий генерал с косо разрезанными глазами на сухом скуластом лице. Его несла толпа восторженных офицеров, окруженная в свою очередь толпой не менее восторженных обывателей с букетами цветов в руках. Бичерахов без труда узнал в триумфаторе верховного главнокомандующего Корнилова.

— Вы хорошо знаете этого человека? — продолжал задавать вопросы генерал.

— Я служил в 48-й дивизии, которой командовал генерал Корнилов, ваше превосходительство, — ответил Бичерахов, чувствуя, как отпускает его возникшее в начале беседы напряжение.

— Он хороший стратег?

— Я плохо разбираюсь в вопросах стратегии, господин генерал. Я инженер по профессии и возглавлял приданные дивизии автомобильно-авиационные мастерские.

— Где же теперь ваши мастерские?

— Там же, где и 48-я дивизия: остались в Галиции весной года, попав в окружение. Мне лично чудом удалось вырваться из этой ловушки.

— А Корнилов?

— Оставил дивизию и пытался спастись бегством, но спустя несколько дней попал к австрийцам в плен.

— Позор! — генерал скорбно насупил брови. — И этого бездарного человека назначили верховным главнокомандующим. Позор! Впрочем, Александр Федорович исправит эту ошибку... Господин полковник, — доверенный Керенского взглянул в самые зрачки сидящего перед ним офицера, поднимаясь с кресла. Бичерахов тотчас же последовал его примеру, принял соответствующую стойку, — вам снова предоставляется возможность послужить под началом Корнилова, только в новом качестве. Мы назначаем вас комиссаром в помощь Станкевичу и надеюсь, что вы оправдаете наше доверие. Нам вас рекомендовал Гойтинский, а мы дорожим мнением подобных людей. Более подробные инструкции получите у моего адъютанта. Желаю успеха.

Бичерахов пожал протянутую руку, поблагодарил за оказанную честь и вышел из кабинета.

В Могилев, где размещалась ставка верховного главнокомандования, он приехал на следующий день. Уже на вокзале, едва покинув вагон, доверенный Временного правительства почувствовал, что здешняя атмосфера до предела насыщена электричеством мятежных настроений. По тому, как с веселой бесшабашностью грузились в эшелон казаки, а младшие по званию офицеры, проходя мимо, подчеркнуто лихо отдавали отмененную после февральской революции честь, Бичерахов понял: поход на Петроград состоится не нынче-завтра.

Штаб Корнилова находился в губернаторском доме, белокаменном дворце, стоявшем на высоком берегу Днепра. У подъезда поблескивали лаком генеральские лимузины. В самом подъезде стоял полевой жандарм в куцей черной шинели. Проверив у Бичерахова пропуск, он взял под козырек и мотнул большим пальцем руки на лестничный пролет: туда, мол.

Бичерахов поднялся на второй этаж и очутился в оклеенном белыми обоями небольшом зале с роялем в углу и бронзовой люстрой под потолком. Из зала вели двери: одна — в столовую, другая — в кабинет верховного, третья — в кабинет комиссара фронта. Последний оказался маленьким, сгорбленным, неряшливо одетым человечком с реденькой сивой бородкой. Он суетливо выскочил из–за письменного стола навстречу вошедшему, протянул костлявую влажную руку.

— Гойтинский, — склонил он сухую голову, показывая серую плешь. — Вы меня не помните? А я вас запомнил-с. У Караулова Михаила Александровича на квартире. Неужто забыли? На Малой Бронной в Москве. Весьма, весьма толково изложили вы тогда свою точку зрения на крестьянский вопрос. Да что же вы стоите, Георгий... запамятовал, как вас по батюшке.

— Сабанович, — подсказал Бичерахов, с удивлением разглядывая этого лохматого, вертлявого человечка.

— Как доехали, Георгий Сабанович? — уселся в кресло и Гойтинский.

— Спасибо, хорошо.

— Вы знаете Станкевича?

— Нет.

— Он в звании поручика, но стоит иного генерала. Впрочем, наш с вами шеф не кадровый офицер. Он юрист по образованию, кандидат в приват-доценты уголовного права. Вы удивляетесь, для чего я вам сообщаю эти сведения? Хе-хе...

Бичерахов пожал плечами.

— Александр Федорович тоже ведь из юристов, смекаете? — продолжал Гойтинский. — Он в нем души не чает, по пословице «Рыбак рыбака видит издалека». Впрочем, давайте о деле... Вы, само собою разумеется, удивлены, почему выбор пал именно на вас?

— Да, конечно, — признался Бичерахов. — Ведь вы меня совсем не знаете. Почти не знаете, — поправился он.

— Ну, это не совсем так, — побарабанил пальцами по столу помощник комиссара фронта, — если принять во внимание наших общих знакомых.

— Кого вы имеете в виду?

— Ну, хотя бы Караулова или того же Бьюкеннена. Кстати, как поживает ваш братец Лазарь Сабанович? Он тоже, как это ни странно, пользуется благосклонностью английских дипломатов.

Только теперь вспомнил Бичерахов, где же он видел этого человека. В секретариате русского посольства в Лондоне!

— «Фомка и на долото рыбу удит: тут сорвалось, так там удалось», — потер довольно руки Гойтинский. — Каждый щиплет свою Синюю птицу с того боку, с какого она подвернулась. Не смущайтесь, господин полковник, и благодарите судьбу за то, что вас не забывают ваши друзья. Вам ли, врожденному дипломату, ковыряться в каких–то броневиках... Теперь — о деле. После нашей с вами беседы вы отправитесь в штаб Северного фронта, он находится в Пскове. Вы не очень устали с дороги?

— Я готов отправиться к месту назначения, — Бичерахов приподнялся над креслом. Но Гойтинский попросил его остаться.

— Не торопитесь, мой друг. Между нами говоря, ваш приезд туда ничего уже не изменит в надвигающихся событиях. Вы ничего не заметили в городе?

— Приподнятый дух у военной братии, как бывает перед генеральным наступлением? — ответил в форме вопроса Бичерахов.

— Вот-вот! — воскликнул, словно обрадовался, первый помощник фронтового комиссара. — Именно, наступление! Оно уже началось. Только что пришла телеграмма от Станкевича: из Пскова двинулся в неизвестном направлении 3-й казачий корпус. Думаете, действительно направление неизвестно? Как бы не так-с. — Гойтинский понизил свой и без того глухой голос до шепота. — Корпус двинулся на Петроград, понятно? И не сегодня-завтра Корнилов направит туда же главные силы. Для государственного переворота-с...

— Позвольте, — нахмурился Бичерахов, — вы так спокойно об этом говорите, словно вам безразлична судьба правительства.

— Хе-хе-хе! — затряс бородой Гойтинский. — Нельзя же в самом деле серьезно говорить о правительстве этого опереточного кривляки. Керенского вот-вот прихлопнут большевики. Так пусть его прихлопнет Корнилов, а заодно с ним и большевиков. Одним выстрелом — двух зайцев!

— Но ведь это измена, — возразил Бичерахов.

У Гойтинского в глазах сверкнули хищные огоньки, хотя губы его по-прежнему растягивала ласковая улыбка.

— А альянс с английскими посланниками это, по-вашему, от избытка патриотического чувства? Вы же умный человек, Георгий Сабанович... Вы давно не были на Кавказе? — переменил разговор Гойтинский.

— С начала войны.

— А я вообще никогда не бывал там. Говорят, весьма гостеприимный край. Кстати, как поживает атаман Терского войска Караулов?

— Я его также давно не видел.

— Славный человек. Знаю его по Государственной думе... Но мы несколько отклонились... Вступив в должность, постарайтесь не мешать командованию в ратных делах. Да не забудьте связаться с местным Советом: в нем большинство наших людей. Клембовского, командующего Северным фронтом, берите за жабры смело, он колеблется, но в конечном счете наш мужик. А вот с Бонч-Бруевичем обойдитесь поделикатнее: у него брат — красный, да и сам он сиреневого цвета, в любой момент может переметнуться к большевикам. На вокзал вас отвезет наш шофер. «Фиат» стоит у левого крыла здания.

— Мне можно идти? — поднялся Бичерахов.

— Да, пожалуйста, — встал из–за стола Гойтинский и проводил своего гостя до двери.

Бичерахов вышел из кабинета, покачал головой: «На одних подметках семерым господам служит», — подумал он о первом помощнике фронтового комиссара, направляясь к лестнице.

«Фиата» у подъезда не оказалось. Бичерахов закурил папиросу и в ожидании автомобиля стал прохаживаться под сенью растущих перед дворцом берез. На душе было пакостно. Гойтинский не зря намекает на его связь с английским послом. Пусть не все, но кое–что этому вертлявому проныре известно: не об одних лишь туманах и закупленных автомобилях говорили в Лондоне осенью 1916 года представители союзнических держав. Немалое место в их беседе занимал вопрос об отделении Северного Кавказа от России и образовании самостоятельного Терского казачьего государства, президентом которого мог стать человек, пользующийся поддержкой правительства Великобритании и разделяющий его точку зрения на этот вопрос. Предстоящая служба при штабе Северного фронта тоже не вызывала радужного настроения. Во-первых, налицо прямая измена пусть неуважаемому, но все же правительству, во-вторых, неизвестно как поведет себя Корнилов, захватив государственную власть. А вдруг он восстановит монархию, против которой меньшевик Бичерахов боролся в свое время? И все же прав Гойтинский: лучше военная диктатура и даже самодержавие, чем власть большевиков.

Внезапно ход его мыслей прервал цокот копыт. Бичерахов оглянулся и увидел подскакавшего к ставке всадника-горца. Вздыбив коня, он лихо соскочил с него, и в глаза прогуливающемуся полковнику сверкнуло солнце, отраженное полным бантом Георгиевских крестов и медалей, висящих на газырях его черкески. Привязав коня к березе, георгиевский кавалер подхватил левой рукой богато украшенную серебром шашку и легко взбежал по ступеням подъезда. В это время из дверей выходил генерал. Увидев перед собой полного георгиевского кавалера, он первым отдал ему честь.

— Каков, а? — выразил он свой восторг вслух, обращаясь к Бичерахову.

— Геройский хорунжий, ваше превосходительство, — подтвердил тот.

— Вот именно — геройский. Орел! — поднял палец кверху его превосходительство и грузно плюхнулся на сидение своего лимузина.

Генерал уехал, а Бичерахов вновь заходил по дорожке от березы к березе.

— Анцад арлауу, халер да фахасса! [28] — раздалась у него за спиной осетинская речь, и, обернувшись, Бичерахов снова увидел героя-хорунжего. Он стоял возле своего коня и подтягивал седельную подпругу,

— Да бон хорж [29], — сказал Бичерахов, подходя к нему и протягивая руку.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие... — вскинул ладонь к папахе георгиевский кавалер, но тут же поняв, что перед ним стоит осетин, улыбнулся и пожал руку. — Салам [30].

— С Терека родом?

— С Терека, — подтвердил хорунжий. — Из Моздокского отдела.

— А из какой станицы?

— С хутора Джикаева. А вы?

— Из Новоосетинской станицы. Может, слыхали про Бичераховых?

— Как не слыхать. На скачках в Моздоке первые призы брали. Клянусь моим попом, который чуть не утопил меня в купели, — вскричал казак обрадованно, — я узнал вас, ваше высокоблагородие! Вы Георг Бичерахов.

— А вы... — Бичерахов прищурил светло-карие глаза, стараясь по чертам лица определить род и фамилию случайно встреченного земляка. — Уж не Васо ли Хуриева старший сын?

— Нет, господин полковник, — рассмеялся казак, — я сын Тимоша Хестанова. А зовут меня Микал.

— Кстати, вы не хотели бы, Микал, стать моим адъютантом?

— Это не от меня зависит, ваше высокоблагородие. У меня ведь есть командир бригады.

— А кто у вас командир бригады?

— Генерал Мистулов.

— Эльмурза! Отцы небесные! — Бичерахов шутливо воздел руки к небу, — И где же находится ваша бригада?

— На станции. Грузится в эшелон.

— Куда же она направляется?

— Не могу знать, ваше высокоблагородие.

— Я бы хотел встретиться с вашим генералом. Проводите меня к нему.

Микал растерянно перевел взгляд с полковника на коня и обратно.

— У меня только один конь, — сказал он с притворным вздохом.

— А мы прогуляемся пешком, тут не очень далеко. Кстати, по дороге — расскажете, за какие подвиги удостоились таких высоких наград.

— Хорж, — кивнул папахой Микал и, взяв в руку повод уздечки, пошел рядом с полковником.

* * *

Степан брился, сидя на койке в «кубрике» — классной комнате, превращенной революционной братвой в общежитие. Хороший этот парень Малюгин. Энергичный. Находчивый. За несколько дней, проведенных в его обществе, Степан успел побывать с ним чуть ли не во всех районах столицы. Объездил все заводы и склады, даже в Кронвернском арсенале побывал, что находится рядом с Петропавловской крепостью. Кое–что достал. Будет теперь чем вооружить моздокскую Красную гвардию. Осталось только разжиться товарным вагоном для груза и можно отправляться восвояси. При мысли о доме у Степана дрогнула рука и он чуть было не порезался. Вместо своих глаз увидел в осколке зеркала глаза жены, большие, печальные. Зря он ее обидел...

Да скуыдта цукка,

Да на кадзил кама [31],

— пришли ему на ум слова шуточной осетинской песни, которые пропела Сона в ту ужасную ночь, когда, спасаясь от похитителей, угодила в кадушку, с брагой и допьяна надышалась алкогольными парами. Права оказалась его суженая: не нажил с тех пор Степан Журко ни палат каменных, ни нарядов парчовых. «Одежи, что на коже», — про него, наверное, поговорка сложена. Он усмехнулся: а разве это не богатство — сто штук винтовок и несколько ящиков патронов и гранат?

В комнату кто–то вошел. Степан заглянул в зеркало и тотчас подхватился с койки, словно его уколол тот самый кинжал, про который он только что мысленно пел: перед ним стоял улыбающийся Киров. Вместе с ним вошел хозяин «кубрика» Малюгин.

— Клянусь Казбеком, на вершину которого я все–таки взобрался, мои глаза снова видят этого белорусского каторжника! — воскликнул на кавказский манер Киров и притиснул к груди Степана, не успевшего смахнуть полотенцем с щеки мыльную пену.

— Садитесь, товарищи, — Степан схватил на койке пиджак, освобождая гостю место.

— Некогда рассиживаться, Степан Андреич, — перестал улыбаться Киров. — Я только что из Москвы. И, как говорится, попал с корабля на бал. Нужно срочно составить мусульманскую делегацию.

— Какую, какую? — изумился Степан.

— Вопросы потом. Как тебе известно, на Петроград двинулись корниловские войска. Центральный Комитет нашей партии принимает экстренные меры для ликвидации мятежа. Мне поручено Дзержинским составить так называемую «мусульманскую» делегацию и направить ее в «дикую дивизию», которая уже расположилась на подступах к столице. Первый попавшийся мне на глаза мусульманин — это ты. Не перебивай, слушай: дорог каждый час, каждая минута. Вот товарищ Малюгин, — повернулся Киров к матросу, — говорит, что знает на Сестрорецком заводе слесаря Вано Грипандашвили. Он, правда, беспартийный, но вполне сознательный рабочий...

— Какой же он мусульманин, если, судя по фамилии, он грузин? — удивился Степан, стерев наконец–то с лица мыло.

— У него на лбу не написано, — возразил Киров. — Главное, чтоб кавказское обличье и речь с акцентом. Хорошо бы, конечно, найти чеченца или осетина, да где ты их сейчас искать будешь.

— Я знаю одного осетина...

— Кто он? — обрадовался Киров.

— Прапорщик саперного батальона Такоев.

— Где его можно найти?

— В Павловских казармах, рядом с Зимним дворцом.

— Прекрасно! — Киров энергично потер руки, выхватил из кармана портсигар. — Значит так... Ты, Степан Андреич, давай в казармы к нашему земляку. Может быть там, кроме прапорщика, еще кого найдешь из кавказцев. Малюгин — на Сестрорецкий завод, а я — в редакцию мусульманской газеты. Надо повидаться с Ахметом Цаликовым. Он хоть ярый меньшевик и нас, большевиков, терпеть не может, но против Корнилова, пожалуй, пойдет даже вместе с нами. Хорошо бы, если б он возглавил делегацию. Одним словом, к вечеру чтобы делегация была в полном составе, иначе я вас самих обращу в мусульманскую веру, — усмехнулся он, пыхнув в потолок табачным дымом.

В то время, как петроградские большевики в спешном порядке составляли «мусульманскую» и другие делегации к казакам-горцам «дикой дивизии», положение в столице, да и во всей стране осложнялось с каждым днем и часом. Старая Россия рушилась на глазах, как рушится прогнившая, хворостяная запруда под напором паводковых вод. Временное правительство, находящееся подобно зерну между жерновами мельницы, с одной стороны — демократических, с другой стороны — реакционных партий, ничего не могло противопоставить надвигающейся катастрофе. И даже когда оно пыталось предпринять какие–нибудь меры по наведению в государстве порядка, то они, эти меры, неизменно сводились к тому, чтобы силами казачьих сотен подавить стачки рабочих в городах и бунты в деревнях, где уставшие ждать земли крестьяне жгли помещичьи усадьбы и убивали их хозяев. Смута и неразбериха усиливалась повсеместно. С фронта тысячами дезертировали солдаты. На окраинах российского государства разгоралось националистическое движение. Польша, Белоруссия, Украина требовали у Временного правительства автономии и игнорировали его распоряжения. Финляндия настаивала на выводе с ее территории русских войск и отказывалась брать у Временного правительства деньги, а Украина приступила к формированию собственной армии, надеясь расширить свои границы вплоть до Уральского хребта, и поговаривала о заключении с Германией сепаратного мира. Особенно вызывающе вело себя казачество. Донецкая область возомнила себя чем–то вроде казачьей республики, а Кубань пошла еще дальше, нарекшись «независимым казачьим государством». В такой критической обстановке Временное правительство, не пользующееся доверием народных масс и их поддержкой, неминуемо приближалось к своему краху, как то самое зерно, попавшее между жерновами. Верховный главнокомандующий генерал Корнилов, беседуя с членом Государственной думы Львовым, не двусмысленно заявил, что он лично не видит другого выхода, как передача ему «всей военной и гражданской власти». Осуществляя свой мятежный замысел, он назначил генерала Крымова главнокомандующим петроградском отдельной армией, и поставил перед ним боевую задачу: занять Петроград, обезоружить гарнизон и рабочих, взять под охрану все тюрьмы и вокзалы. «Против неповинующихся лиц, гражданских или военных, должно быть употреблено оружие без всяких колебаний или предупреждений», — так напутствовал на ратные подвиги российский Бонапарт своего Мюрата. Над революцией нависла смертельная опасность.

В эти суровые, холодные и голодные дни, когда свинцовые тучи, несущиеся над Петроградом, как бы подчеркивали своим угрюмым видом настроение его жителей, в актовом зале Смольного института по инициативе большевиков было созвано экстренное объединенное заседание петроградского совета профсоюзов и Центрального совета фабрично-заводских комитетов, на котором была принята резолюция с требованием решительной борьбы с контрреволюцией. В ней так же предлагалось установить контроль над деятельностью военных властей и создать рабочую милицию для защиты Петрограда.

Один из отрядов такой милиции расположился у Московских триумфальных ворот, к которым и подкатил грузовик с делегацией, возглавляемой Ахметом Цаликовым. Как и предполагал Мироныч, он согласился съездить в «Дикую дивизию».

— Стой! — на дорогу вышел рабочий, перехлестнутый крест-накрест пулеметными лентами, и поднял руку.

Грузовик тормознул, из него выглянул глава делегации:

— Что надо, земляк?

— Куда направляетесь?

Цаликов назвал железнодорожную станцию.

— Там же корниловцы, — удивился рабочий.

— А нам как раз и нужно к ним.

— Так-так... — рабочий с подозрительностью оглядел сидящих в кузове. — Тоже, стал быть, с офицером, — усмехнулся он зло, остановившись взглядом на прапорщике из саперного батальона, — На подмогу спешите к «диким»? Революцию, значит, помогать душить? Эй, Авдеенко! — обернулся он к своим вооруженным винтовками товарищам, сидящим под колоннами исторических ворот, — иди–ка сюда с хлопцами, арестуй перебежчиков.

— Да вы что, гражданин! — выкатил глаза Цаликов. — Какие же мы перебежчики? Мы — рабочая делегация, направленная петроградским Советом в расположение 3-го казачьего корпуса провести разъяснительную работу среди горцев.

— Ловко брешет, — подмигнул задержавший автомашину рабочий своим подошедшим соратникам. — Так мы вам и поверили. Гляди–ка, подобрались агитаторы один к одному: все горбоносые и чернобровые, такие же, как те.

— Какие еще «те»? — начал сердиться Цаликов.

— А вот сейчас увидите, — пообещал старший милицейской заставы. — Ну–ка слазьте, граждане делегатеры, с машины да пошустрей, — стукнул он ладонью по кузову.

Напрасно Цаликов пытался доказать начальнику заставы, что они не те, за кого он их принял. Напрасно совал ему под нос выскочивший из кузова Степан подписанный самим Дзержинским мандат.

— Не шебуршись, — отмахнулся от мандата бдительный часовой и направился к ближнему дому, кивком головы предложив задержанным следовать за ним.

Делать нечего, делегаты, проклиная чрезмерную бдительность начальника милицейской заставы, побрели в дежурку с красным флажком над дверью. В ней, овеваемые клубами табачного дыма, сидели кто на чем человек десять военных в длинных серых черкесках и мохнатых шапках. Среди них один, особенно суховатый и стройный, с переломленной бровью на чернобородом бледном лице, бросился Степану в глаза. Что–то уж больно знакомая физиономия у этого сотника. Темболат! Да неужели это он, его друг и учитель, собрат по партии и тюремным нарам!

— Ты? — спросил он сорвавшимся голосом и, раскрыв объятия, шагнул к осетину. Все находящиеся в помещении с удивлением наблюдали эту встречу.

— Великий боже! — изломил еще круче бровь осетин-безбожник, вставая навстречу своему русскому другу.

— А что я говорил! — с усмешкой ясновидца обратился к своим подчиненным начальник заставы, мотнул головой в сторону обнимающихся друзей. — Из одной шайки-лейки. Гляди–ка, прозываются дикими, а чувства выражают, как обнаковенные граждане.

— Как ты попал сюда, господин сотник? — переставая тормошить своего так счастливо встреченного друга, спросил Степан.

— Nil admorari [32], как сказал Гораций, — подмигнул Степану Темболат. — Я в составе делегации, уполномоченной солдатским комитетом корпуса заявить петроградским рабочим о нежелании горцев участвовать в контрреволюционном заговоре Корнилова, а нас вот эти молодчики ссадили с коней и водворили сюда под стражу как лазутчиков.

Степан от души расхохотался, мельком взглянув на начальника заставы, которому продолжал доказывать свою правоту глава «мусульманской» делегации.

— Недаром у вас говорят: «Нет человека более глухого, чем тот, кто не хочет слушать», — сказал Степан другу. — Ведь я, брат Тема, тоже, как и ты, под стражу угодил. А направлялись мы к вам в «дикую дивизию» Тьфу, черт! Неужели вам импонирует это действительно дикое название?

— Ты же знаешь, ма хур, от глупости, как и от любви, нет лекарства. Один дурак назвал, другой всерьез подхватил, третий утвердил в высших инстанциях, в результате — хоть сгори со стыда. Представляешь, выгрузились мы вчера на станции, а все жители от нас — врассыпную, словно мы не люди, а звери. Да и как не бежать, если в народе слух прошел, что горцы ловят всех подряд, выпивают из них кровь, а потом приканчивают кинжалами. Кстати сказать, не так давно видел твоего кровника.

— Микала? — встрепенулся Степан.

— Его самого. Вся грудь в крестах и шашка именная, в серебре. Хорош! Я даже грешным делом подумал, и почему Сона променяла его на тебя? А я вот все в холостяках хожу, — грустно улыбнулся Темболат.

— Разве девчат мало на белом свете?

— Девчат много, — вздохнул Темболат, — а нравится одна — замужняя.

— Ксения?

Темболат молча кивнул головой. И вдруг заговорил, порывисто, горячо:

— Понимаешь, ма хур... это объяснить невозможно. Знаю, что она недалекая женщина, а не могу без нее. Приколдовала она меня на пасху в моздокской роще. Помнишь, в тот день, когда мы сцепились с купцом Неведовым?

За окном дежурки раздался мотоциклетный треск, и спустя минуту в помещение вбежал раскрасневшийся от встречного ветра самокатчик.

— Михалыч! — крикнул он с ходу начальнику заставы, — Отпускай их скорее к чертовой матери. Подвойский сказал, что голову за них оторвет.

Начальник заставы растерянно обвел глазами смеющихся «лазутчиков».

— Ну, с теми, стал быть, ясно, а с этими как быть? — посмотрел он отдельно на Цаликова.

— Тебе же человек давче мандат показывал, — ткнул самокатчик пальцем в Степана.

— А ну давай сюда бумагу, — протянул начальник руку.

Степан подал требуемое.

Начальник развернул бумажный лист, прищурил глаза.

— Что–то я плохо разбираю, темновато тут, — проворчал он. Затем протянул мандат самокатчику: — Погляди–ка ты, у тебя глаза помоложе.

— «Дзер-жин-ский», — прочитал вслух по складам самокатчик подпись на документе и с подчеркнутым уважением вернул его владельцу.

— Так бы и сказал сразу, что от Феликса Эдмундовича, — упрекнул Степана начальник заставы и разгладил черными от железа пальцами свои прокуренные усы.

* * *

Митинг состоялся на железнодорожных путях, прямо у эшелона. Трибуной послужила тамбурная площадка. Первым взобрался на нее глава делегации Цаликов. Он долго говорил cгрудившимся перед вагоном текинцам про необходимость защищать «священные рубежи» от врага: до «победного конца», страстно жестикулируя, убеждал при этом не выступать против законного правительства, и закончил свою речь лозунгом:

— Да здравствует Временное правительство!

Но текинцы лозунга не приняли. Они зашумели недовольно, засвистели на все лады, закричали возмущенно:

— К черту твое Временное, правительство! Долой Керенского!

— Мы из него шашлык делать будем!

— Да он ить тощий!

— Доло-ой!!!

Цаликов пытался поправить дело, что–то кричал в ответ на злобные выкрики, но его не слушали и даже намеревались стащить с вагонной подножки.

— Хватит! Мы таких уже слыхали!

— Даешь Петроград!

«Поговорили, называется», — испугался Степан. Неужели провал? Черт его дернул, этого меньшевика, выкрикнуть здравицу в адрес давно уже скомпрометировавшего себя правительства. Перед глазами тотчас встало усмехающееся лицо Мироныча: «Я вас самих обращу в мусульманскую веру».

— А ну, дайте–ка я скажу! — Степан, растолкав плечом стоящих впереди него кавказцев, пробился к подножке.

— Дорогие земляки! — выкинул он вперед руку, как это делал во время своих выступлений Киров.

— А ты, дюша любезни, тоже нам про Керенский говорить будешь? — перебил его один из«земляков», маленький, словно подросток, чеченец в длинной, едва не до пят черкеске и лохматой, как пудель, шапке. — Если мир будешь сказат, твоя слушать будем, если война сказат — слезай с лестница к чертов матер.

— Уа, нетерпеливый какой! — взмахнул руками оратор, подделываясь под тон чеченца и под настроение всколыхнувшейся от смеха многосотенной толпы. — Ты когда ложился спать с своей женой, не спрашивал, что будет у нее — сын или дочь, а ждал, кого пошлет аллах. Послушай вначале что скажу, потом с трибуны гони.

Людская масса снова всколыхнулась от смеха.

— Не с Керенским и не с войной пришел я к вам, братья мои, — продолжал свою речь Степан, — а пришел я к вам с миром и свободой. Горские народы — свободолюбивые народы. Царь и его власти угнетали их. Революция избавила вас от этого ярма. Так неужели вы пойдете войной на тех, кто освободил вас от многовекового унижения и гнета?

Толпа притихла, вслушиваясь в горячие слова посланца петроградского пролетариата.

— Если бы речь шла только о Керенском и его опозорившем себя правительстве, я бы не стал вас удерживать от решительных действий, — говорил между тем Степан, с каждым словом наращивая голос, — но ведь вы идете и против истинной народной власти — Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, чтобы, задушив революцию, вновь посадить на трон царя-кровопийцу. Хотите вы этого?

— Не хотим! — выдохнула толпа в едином порыве. — Правильно! — Степан сделал рукой утверждающий жест. — Довольно вам служить всяческим господам орудием насилия и произвола над трудовым народом. Не к лицу вам носить позорную кличку палачей и душителей свободы. — Степан передохнул, провел ладонью по вспотевшему от напряжения лбу.

— По пути сюда мы встретились с вашей делегацией, — заговорил он снова. — Вы Данела Тогоева знаете?

— Знаем! — раздались отдельные голоса.

— А Георгия Бицаева?

— Как свои шашки!

— Так вот они и их, товарищи говорят сейчас от вашего имени с рабочими Петрограда и обещают им не поднимать казачью шашку над головой революционного пролетариата. Они обещают им также не возвращаться на фронт, а отправиться всем корпусом в родные кавказские края.. Да здравствует мир — без аннексий и контрибуций!

— Ура! — не выдержал чеченец и взмахнул над своей бритой головой лохматой, как тарантул, шапкой. Его голос потонул тотчас в общем нестройном крике. А стоящий неподалеку офицер с погонами подъесаула на белой черкеске скривил губы в презрительной ухмылке.

— Дурья башка! — крикнул он так, чтобы слышали остальные, — орешь «ура», а ты знаешь, что означает этот большевистский лозунг?

Чеченец недоуменно пожал, плечами.

— Аннексия — значит «пощада», контрибуция — «помилование». Вот и получается: мир — без пощады и помилования. Бросишь фронт, придут немцы и вздернут тебя на акациевом суку в твоем ауле без аннексий и контрибуций.

У чеченца сделались глаза круглые, как монеты. Он уже готов был броситься к тамбуру, чтобы сдернуть с него за ноги этого коварного русского, который говорит одно, а думает совсем другое, но его удержал на месте его насмешливый голос:

— Ну зачем же, ваше благородие, так неблагородно искажать смысл латинских слов? — смерил Степан презрительным взглядом «шутника». — Не слушай, земляк, господин офицер просто решил пошутить, — перевел он взгляд на недоумевающего чеченца. Но тот уж и сам понял в чем дело. Растолкав впереди стоящих сослуживцев, он вскарабкался на площадку рядом с оратором и закричал в толпу, безбожно коверкая русские слова:

— Я не знай анекса! Я не хочу Керенский! Я знай: мир — эта карашо, Кавказ карашо, свой аул жить — очин-очин карашо! Айда домой, свой сакля!

Ему охотно и долго аплодировали. Степан счастливо улыбался.

* * *

Ночевали делегаты в одной из теплушек вместе с ее хозяевами. Прежде чем уснуть, долго разговаривали с последними о житье-бытье. Вспоминали родные кавказские края. Под хруст овса на зубах лошадей, стоящих в отгороженной досками половине вагона, под их такое мирное пофыркивание.

Среди ночи, когда уснули наконец не только люди, но и лошади, в дверь вагона вдруг забухали кулаком: «Эй, кунак! проснись, пожалуста!» Обитатели вагона подхватились, отодвинули в сторону визжащую на роликах дверь. В нее вскочил запыхавшийся от бега тот самый маленький чеченец, что так бурно реагировал на выступления членов петроградской делегации. Вращая вылупленными глазами и размахивая руками в свете зажженной кем–то парафиновой плошки, он сообщил новость: к эшелону подцепили паровоз!

— Куда повезет? — спросил Степан, напяливая на себя рубашку.

— Я не знай, — развел руками чеченец. — Есаул говорил, обратно Псков ехат.

Снаружи доносилось пыхтенье паровоза.

— В Петроград, а не в Псков! — догадался Степан, вслушиваясь в паровозные вздохи. Ах, черт! Все так хорошо шло. Засыпая, Степан представлял себе довольный блеск в глазах Кирова, которому он завтра доложит об успешном выполнении задания партии, и вдруг все полетело кувырком.

— Что будем делать? — спросил он у Цаликова, нахлобучивая фуражку.

— Я к членам полкового комитета, — ответил Цаликов, — а вы, наверно, идите к командованию.

Уже находясь в дверях, Степан вспомнил про чеченца-доброжелателя.

— Спасибо, товарищ! — пожал на ходу ему руку. — Тебя как зовут?

— Ушурма.

— Ну беги, Ушурма, к своим, скажи, чтоб не верили офицерам. Чувствую душой — нехорошее они затеяли дело. Беги, кунак, — повторил Степан и сам побежал к хвосту эшелона.

— Что же вы, товарищи горцы? — задержался он у одного из вагонов, в который вводили по трапу пасшихся до этого на лугу лошадей, — Днем говорили одно, а ночью делаете другое. Куда собрались ехать?

— На Кавказ едем, — ответил ему весело один из текинцев.

Степан опешил.

— Что? На какой Кавказ? — переспросил растерянно.

— На Северный Кавказ.

— Да ведь Кавказ в другой стороне находится. Паровоз, смотрите, с какого конца прицеплен.

— Этого мы не знаем, так есаул сказал.

— Но вы хоть знаете, где находится ваш командир бригады?

— Да здесь же и находится, вон там, в самом конце, в штабном вагоне.

В это время к трапу подошел офицер и, хмуря брови, попросил «немедленно отойти штатских от воинского состава». Но Степан и так уже уходил по платформе, спеша к последнему вагону, в котором светились два-три окошка. «Может быть, и в самом деле бригада отправляется обратно в Псков», — засомневался он, становясь на подножку и берясь за ручку вагонной двери. Она была заперта. Степан постучал в нее кулаком. В тамбуре послышались шаги, и дверь открылась. На пороге появился щеголевато одетый хорунжий с адьютантским аксельбантом на плече и целой выставкой Георгиевских крестов на груди.

— Что вам угодно? — спросил он, и от звука его голоса по спине Степана пробежала колкая дрожь. Он взглянул хорунжему в лицо: света тусклого фонаря с соседней стрелки оказалось достаточно, чтобы разглядеть в нем черты своего бывшего соперника.

— Уа! — воскликнул Микал, ошеломленный такой неожиданной встречей. — Клянусь купелью, в которой меня чуть было не утопил пьяный поп, я вижу своего кровника!

— Уа изар хорж [33], — не нашелся сказать что–либо другое Степан, сунув на всякий случай руку за борт пиджака.

С полминуты соперники стояли, собираясь с мыслями: один — на пороге тамбура, другой — на земле перед подножкой.

— Это будет последний вечер в твоей жизни, проклятый сапожник! — первым нарушил тягостное молчание Микал и выхватил из кобуры револьвер.

— В данном случае я член рабочей делегации, а не сапожник, — вспыхнул Степан, вынимая из–за борта руку с зажатым в ней браунингом. — Мне нужно срочно видеть командира бригады.

— Ты увидишь сейчас Барастыра, клянусь звездами и тем, кто сотворил их, — сощурился Микал и взвел курок, но раздавшийся за его спиной голос помешал ему нажать на спусковой крючок.

— Что здесь происходит? — спросили из темноты, и на пороге тамбура рядом с хорунжим показался полковник в накинутом на плечи кителе и без головного убора.

— Встреча старых знакомых, — ответил Степан, водворяя браунинг на прежнее место. — Я хотел бы видеть командира бригады, — добавил как можно учтивее.

— Генерала нет, его вызвали к командиру корпуса.

— Где это? Мне необходимо с ним встретиться.

— А-а... — протянул полковник, — вы из этой... делегации. Прошу, — усмехнулся он, и Степану, бросилось в глаза, как странно перекосился у него рот. Сжигаемый взглядом своего кровника, он вошел вслед за полковником в купе и, опустившись на мягкое сидение, закурил предложенную папиросу.

— Я комиссар Временного правительства, — представился хозяин купе, тоже садясь и закуривая. — Может быть, я в состоянии решить ваш вопрос? Что вы хотели сказать генералу?

— Куда направляется эшелон? — спросил без дипломатических подходов Степан.

— Прежде я хотел бы ознакомиться с вашими полномочиями, — улыбнулся комиссар.

Степан предъявил мандат, сам внимательно вгляделся в лицо комиссару: ну так и есть, это тот самый джигит, которого он видел на пасху в моздокской роще, только постарел с тех пор.

— Вы Бичерахов? — спросил напрямик.

Тот с любопытством взглянул на осведомленного делегата.

— Да... — ответил он после некоторого колебания. — А откуда вы меня знаете?

— Вы друг Темболата Битарова, я видел вас вместе с ним в Моздоке.

— Вот как! — расцвел в улыбке комиссар. — Значит, вы мой земляк? Очень, очень приятно. Вы давно оттуда?

— Не очень, — усмехнулся и Степан. — Но давайте прежде о деле, а то у нас с вами мало времени. Куда направляется эшелон?

— Туда, откуда прибыл, — в Псков.

— А почему паровоз прицеплен не с того конца?

— Правда? А я совершенно не обратил внимание на эту деталь, полагая, что паровоз способен двигаться в обе стороны с одинаковым успехом.

— В данном случае паровоз намерен двинуться только в одну сторону — на Петроград. Вы как комиссар Временного правительства не должны допустить осуществления этой контрреволюционной авантюры.

Бичерахов недоуменно пожал плечами.

— Я говорил с командиром корпуса, генерал заверил меня, что бригада возвращается на исходный пункт. Впрочем, я сейчас ему позвоню, — комиссар снял с рычагов телефонную трубку, поднес к уху, перекосил в гримасе сожаления брови. — Какая досада: генерала нет, куда–то отлучился... Хестанов! — крикнул он в направлении двери.

Тотчас в ней появился Микал, застыл в почтительной позе. Георгиевские кресты на его груди сияли отраженным светом горящих в канделябрах свечей.

— Сходите на станцию, найдите там генерала Половцева, попросите его позвонить мне, — приказал адъютанту комиссар.

— Слушаюсь! — козырнул хорунжий и скрылся за дверью.

Бичерахов с насмешливой ласковостью взглянул на своего позднего гостя. Ну вот видите, как я стараюсь угодить вам, казалось, говорил его взгляд. Таким он должен быть у лисицы, если верить народной молве, утверждающей, что она хитрая. Минут десять он вел ни к чему не обязывающий разговор, ловко перескакивая с темы на тему, и одновременно вызывая собеседника на откровенность.

— Не лучше ли нам самим сходить к генералу? — прервал его Степан, прислушиваясь к учащающимся вздохам паровоза и солдатским выкрикам. Комиссар не успел ответить: паровозные вздохи заглушил на время прерывистый гудок, и вагон, дернувшись, словно эпилепсик, медленно пополз прочь от фонаря одиноко стоящей стрелки.

Степан вскочил с дивана, смял недокуренную папиросу.

— Паровоз движется в ту сторону, в какую направляет его человеческая рука, — обернулся он на пороге и хлопнул дверью. Выскочил на подножку: что делать? Бежать к паровозу? Поздно: он с каждой секундой набирает ход. Остаться в вагоне? Контрреволюционеры расстреляют где–нибудь на перегоне. И тут его осенило. С подножки шагнул на буфер. Рискуя сорваться, с трудом вскарабкался на шатающуюся крышу вагона и, сам шатаясь от физического перенапряжения, побежал по ней, догоняя пыхтящий паровоз.

Машинисты не очень удивились, увидев свалившегося, словно с неба, незнакомца: время военное, чего только не случается в пути следования.

— Ты откуда взялся? Что тебе здесь надо? — вывернул белки глаз на чумазом от угольной копоти лице пожилой машинист, а его помощник взял на всякий случай в руку увесистый разводной ключ.

— Останавливай машину и давай задний ход, — сказал незнакомец, вытирая рукавом мокрый лоб. — Чего? — удивился машинист, переглянувшись с помощником. — Да ты кто такой?

— Я делегат от петроградских рабочих. Ты знаешь, куда ведешь состав?

— Об этом у начальства спроси. А мы — куда приказано, туда и ведем.

— Так ведь карателей против рабочих, против революции везешь, дядя.

— А что я сделаю? Мы люди подневольные.

— Крути в обратную сторону.

— Но-но.. ты не очень распоряжайся. Много вас таких командиров. Тебе — крути, а меня вот с ним — к стенке. Иди–ка ты отсюда, мил-человек...

— Крути, тебе говорят! — сдвинул брови Степан и вынул браунинг.

На этот раз машинист выполнил приказание без лишних слов. Паровоз стал замедлять ход.

— А теперь прыгайте под откос. Ну, живо! — взмахнул Степан браунингом.

Машинист с помощником не заставили себя долго уговаривать: с опаской косясь на пистолет, один за другим нырнули в ночную темень. Степан остался на паровозе хозяином. Сунув пистолет снова за пазуху, привычно крутнул знакомую с юности рукоятку реверса влево, и паровоз, пробуксовав колесами, послушно запыхтел в обратную сторону. «Что, взяли Петроград?» — злорадно подумал он, глядя на вырывающиеся из щелей паровозной топки лучи от горящего антрацита. Затем машинист-самозванец поднял с полу брошенный помощником машиниста ключ, наложил на грани манометра, начал его откручивать. Один виток, второй, третий...

— А-а... русская собака! — услышал он позади себя хриплый от ненависти голос и, обернувшись, увидел в отблеске пламени сползающего с тендера в паровозную коробку вместе с кусками угля Микала с револьвером в руке. — Я так и знал, что это твоя работа. Наконец–то я разделаюсь с тобой и смою ржавчину с моих зубов твоей кровью. Останови поезд!

Степан послушно дернул рычаг регулятора пара, и поезд стал сбавлять скорость.

— Молись, если хочешь, — предложил Микал своей жертве, уперев ей между лопатками револьверное дуло.

— Я неверующий, — ответил машинист, снова поднося ключ к граням манометра и лихорадочно соображая, как выйти из создавшегося положения. Ударить ключом? Не успеешь: Микал выстрелит раньше. Браунинг тоже не вытащишь. Решил оттянуть время расправы разговором.

— Не вовремя ты надумал заниматься кровной местью, Микал, — сказал он по возможности спокойно.

— Это почему же? — зло рассмеялся Микал.

— Да потому, что убивая меня, ты убиваешь революцию.

— А для чего мне ее миловать, твою революцию? Чтобы вот такие, как ты, отобрали вое мое добро и пустили меня с сумой по миру? — отозвался на разговор Микал, в то время как Степан продолжал перебирать в уме варианты возможного спасения. Перед глазами невольно всплыл колодец в хуторе Джикаеве и Сона с платком в руке. Здесь некому бросить его между соперниками. Сейчас грохнет выстрел...

— Ты зачем его крутишь? — насторожился Микал, видя как с удвоенной энергией заработал машинист ключом, и еще сильнее надавил ему револьвером в спину.

— Чтоб не взлететь на воздух. Видишь, давление какое? Если его не стравить вовремя, котел разорвет, как бомбу.

— Не валяй дурака. Брось ключ и тормози скорее. Я жажду напиться твоей крови, — сказал Микал, прислушиваясь к замедляющемуся перестуку колес.

Еще виток резьбы, еще один! Вот уже манометр держится на последней нитке!

— А кипятку не хочешь?! — крикнул Степан и что есть силы ударил ключом по манометру. В тот же миг струя пара с ужасным свистом выхлестнула из котла и заволокла внутренность паровозной будки обжигающим туманом. Степан, закрыв лицо руками, бросился к двери и провалился в прохладную темноту августовской ночи.

* * *

— Мой бог! Что же вы проходите мимо? Вы, наверно, идете и не видите, какой перед вами лежит превосходный товар.

Это говорит старый Мойше. Он стоит у гранитного парапета невской набережной, который служит ему прилавком, и предлагает прохожим подсолнечные семечки. Голос у него бодрый, даже веселый, а вид — жалкий. И без того худое лицо осунулось, глаза провалились, борода, закрученная штопором, из гнедой превратилась в буланую, костлявая спина еще больше сгорбилась. Нет, не повезло ему с этой поездкой. Он думал разыскать в Питере своего друга молодости Соломона Шлейфера, чтобы с его помощью сделать первый после столь длительного перерыва коммерческий шаг, но нашел лишь его могилу на кладбище и истратил пятьдесят тысяч рублей на помин его души в синагоге. Деньги по нынешним временам невеликие, но ему же еще нужно возвратиться в Моздок и привезти внуку Шлеме обещанную новую рубашку. К тому же он вчера не выдержал характера, проходя мимо закусочной, что на Мойке, и тем самым нанес непоправимый ущерб своему капиталу. Наутро он попытался выправить бедственное положение, намереваясь пустить товар подороже богатой публике, гуляющей по набережной у Дворцового моста под покровительственной дланью Медного всадника, но богачи в последние дни, казалось, все вымерли до единого, а вместо них по мостовой бродила туда-сюда всякая рвань и голь перекатная с солдатами и матросами вперемешку.

— Почем, дед, семечки? — остановился перед мешком мастеровой с винтовкой за плечом.

— Дешевле дешевого, — обрадовался Мойше, заглядывая покупателю в глаза с собачьим умилением. — Клянусь ослиной челюстью, которой Самсон поразил филистимлян, таких семечек вы не найдете, если даже поедете, упаси вас бог, в Жмеринку. Вы посмотрите, какие они крупные и ароматные — это же грецкие орехи, а не семечки.

— Семечки как семечки, — покупатель недоуменно воззрился на граненый стакан, — а вот мерка действительно особенная. И где ты только, дед, раздобыл такой махонький стаканчик?

Мойше трагически всплеснул руками, закатил под лоб слезящиеся глаза:

— Что он говорит! Вы послушайте, что говорит этот красивый молодой человек! Пусть вам бог пошлет такой маленький кусок золота, как этот стакан. Можно подумать, что я сам его сделал. Пошел на хрустальный завод и...

— С тобой, дед, говорить — цирка не надо, — рассмеялся рабочий. — Почем, спрашиваю, продаешь это дерьмо?

— Двадцать копеек серебром, — вздохнул Мойше, — совсем нипочем.

— Нипочем... — протянул покупатель, крутнув головой. — Ты, видать, от старости с ума спятил. За двадцать копеек можно два фунта хлеба купить.

— Во Владикавказе? — спросил старик, сузив глаза. — Во Владикавказе можно купить и за десять копеек, но не в Питере. Мой бог! У меня сердце не из камня в конце концов: давайте, молодой человек, пятнадцать копеек и наслаждайтесь себе на здоровье.

Покупатель пошуршал в кармане брюк бумажками. Вынув несколько квадратных керенок, протянул продавцу:

— Держи, дед, пятнадцать тысяч.

Мойше страдальчески перекосил лицо:

— Я жестоко извиняюсь, а других у вас нет, да?

— Другие будут, когда будет другая власть. А сейчас бери, какие дают, — подмигнул торговцу рабочий и, опрокинув себе в карман куртки содержимое стакана, пошел прочь.

Старый Мойше поднес керенки к глазам, брезгливо оттопырил нижнюю губу.

— Разве это ксеф [34]? — сказал он сам себе. — Это стыдно сказать что такое, а не деньги. Что можно купить за эти пятнадцать тысяч? Коробку спичек или билет на трамвай. Ох ун вей! Куда подевались царские империалы, звонкие, блестящие, могущественные, как сам Соломон Премудрый, царь израильский.

С минуту Мойше сетовал на инфляцию бумажного рубля, призывая на голову министра финансов все десять египетских казней с всемирным потопом впридачу, но вот к нему подошло сразу несколько покупателей, и он тотчас вспомнил, что в Священном писании имеются тексты не только устрашающего содержания.

— Пусть господь усыплет ваш путь манной небесной, — заворковал он голубем, кося плутоватым глазом на подсолнечную шелуху, покрывшую мостовую серым ковром, — но пока он это сделает, пользуйтесь, господа красивые, манной земной. Всего двадцать копеек — и удовольствия на целый день.

— Христианской кровью торгуешь, жидовская твоя морда? — раздалось ему в ответ.

Тут только увидел Мойше, что у подошедших к нему людей в глазах отсутствует осмысленное выражение. «Пьяные хулиганы!» — ужаснулся он, хватаясь за мешок и озираясь по сторонам в надежде позвать кого–нибудь на помощь.

— А ну, отцепись! — прикрикнул на него один из «покупателей», огромный детина с лицом мясника, в кожаной кепке и таких же гетрах на толстых ногах.

— Господа. — пролепетал бедный торговец, съеживаясь от ужаса за себя и свой товар, ню тем не менее не выпуская мешка из дрожащих рук. — Товарищи!

— Товарищей в Смольном поищи, а мы — члены «Союза русского народа» [35], понял? Мы покажем вам, христопродавцы, как торговать Россией.

Мойше отшатнулся от поднесенного к его носу кулака, по-прежнему не выпуская из рук мешка. Но у него вырвали мешок. С хохотом и матерщиной пьяные молодчики стали рассовывать его содержимое по своим карманам.

— Караул! Грабят! — крикнул сорванным голосом Мойше, но тут же свалился на мостовую, сбитый ударом кулака. Кто–то сорвал у него с седой головы кепку, кто–то залез к нему в боковой карман и выхватил все его денежные накопления.

Вдруг раздался выстрел, и Мойше зажмурился, приготовившись расставаться с жизнью. Но пуля, по-видимому, пролетела в стороне от него, и когда старик открыл глаза, то увидел следующую картину: влево по набережной бежали мимо Зимнего дворца ограбившие его мародеры, а им вслед палил из винтовки тот самый рабочий, что расплатился с ним за семечки керенскими бонами.

— Живой, дед? — подошел он к нему и помог подняться на ноги.

И тут Мойше не выдержал, залился слезами.

— Ну-ну... — дружески похлопал его по тощему плечу рабочий. — Не расстраивайся, папаша. Хорошо хоть не убили — эта черносотенная сволота на все способна. А семечки... плюнь ты на них и иди домой.

Старик продолжал всхлипывать, бессознательно шаря у себя по карманам.

— Что, и деньжата выгребли? — посочувствовал рабочий. — Пойдем я провожу тебя. Где ты живешь–то?

— Увы! — вздохнул Мойше, с трудом приходя в себя. — Далеко, отсюда за три тысячи верст. Что я скажу своему внуку Шлеме, когда вернусь домой? Где та новая рубашка, которую я обещал купить ему? Ох ун вей мир! Лучше бы этот член русского народа унес мою кепку вместе с моей старой головой, — старик вновь затрясся от беззвучных рыданий.

За каменным парапетом порывистый северный ветер гнал по Неве мутно-зеленые волны.

* * *

Бичерахов вышел из гостиницы «Париж», в которой жил с тех пор как вместе с туземным корпусом прибыл из Пскова во Владикавказ, и направился в Графскому переулку, выходящему на Александровский проспект неподалеку от гостиницы: «Графский!» — усмехнулся он, оглядывая мещанские домики с потрескавшимися деревянными голубками на оконных наличниках и вспоминая такую же «сиятельную» улицу в Моздоке с кучами мусора на выходе ее к Малому Тереку. Он уже готовился свернуть в переулок, где находилась квартира его однокашника по кадетскому училищу, а ныне инженера железнодорожных мастерских, когда его догнал Микал.

— Господин полковник, — приложил к папахе забинтованную руку адъютант, — только что приходил к вам в номер посыльный из атаманского дворца, он сказал, чтобы вы немедленно шли к атаману Терского войска.

У Микала не только забинтованы руки, но и лицо его покрыто местами подсохшими струпьями — обварил паром в ту памятную ночь в паровозной коробке.

— Зачем я ему понадобился? — удивился Бичерахов.

— Не могу знать, Георгий Сабанович. Может быть, насчет новой должности...

Бичерахов пожал плечами и изменил направление: к атаману так к атаману. И в самом деле, не мешало бы получить назначение, а то скоро за гостиницу нечем будет платить.

— Куда думаете подаваться, хорунжий? — спросил он своего спутника, возвращаясь вместе с ним на бульвар, протянувшийся тенистой аллеей на всю длину проспекта.

— В хутор к отцу поеду, — ответил Микал невесело. — Буду землю пахать, хлеб сеять.

— Ну-ну, — покивал головой старший офицер, словно соглашаясь с подчиненным, но в светло-карих глазах его отразилась совсем иная мысль. — Это с четырьмя–то Георгиями? — И тут же высказал он эту мысль вслух.

— А что делать? — взглянул на скосоротившегося в шельмоватой усмешке спутника Микал. — Раз корпуса больше нет.

— Пойдемте в мастерские. Я думаю, мой приятель, поможет нам устроиться на подходящую работу. Перекуем, так сказать, мечи на орала, а копья на серпы, — вновь усмехнулся Бичерахов. — Откровенно говоря, мне бы не хотелось с вами расставаться, Николай Тимофеевич. Я уверен, что не пройдет и пол-года, как ваша шашка вновь понадобится отечеству. Ведь не может же в самом деле продолжаться вечно такой противоестественный симбиоз: Войсковой круг — Совдеп — Союз горцев — Управа — Крестьянский комитет и прочие комитеты. Драка неизбежна.

Так, разговаривая, шли бывшие корниловцы по бульвару, по обе стороны которого громыхали трамваи, покрикивали кучера: «Эй, ваша честь! Пожалуйте в свободный хваэтон, прокачу на вороной с ветерочком!» Казалось, в этом зеленом кавказском городе ничего не изменилось с начала войны. Все те же обыватели, снующие с корзинами в руках по магазинам, все те же торгаши-персы у своих лотков под раскидистыми липами: «Падхади, дарагой, бери пжалиста-мжалиста мармеладу, халву, щербет-мербет, сладко — цэ-цэ!» Все так же стоит у атаманского дворца рядом с пушкой казак-часовой в полном парадном обмундировании. Увидев перед собой офицеров, он звякнул шпорами и отдал честь.

— Подождите меня, хорунжий, — сказал Бичерахов Микалу проходя мимо часового в атаманские апартаменты.

Глава Терского казачества был все тот же энергичный, цветущего вида человек. Без лишних церемоний он усадил гостя на дубовый, старинной работы стул и, сам сев за такой же старинный стол, приступил к делу.

— Как мне известно, Георгий Сабанович, ваше соединение расформировано, — начал беседу атаман, сочувственно нахмуря густые брови.

— Что вызвало мое удивление и, если хотите даже недоумение, — усмехнулся Бичерахов, по привычке прикрывая ладонью рот и обводя глазами выдержанный в старинном казачьем духе интерьер кабинета: на столе вместо графина — дубовый бочонок не то с водой, не то с вином, окруженный потемневшими от времени чапурами; на стене — картина Сурикова «Степан Разин»; в углу, на дубовой лавке вместо сейфа стоит окованный железом сундук, покрытый цветной глазурью.

— Понимаю вас, — кивнул головой Караулов и избоченился — ни дать ни взять сам Степан Разин, сидящий в челне с молодой персиянкой. У него даже бешмет своим необыкновенным покроем напоминал кафтан знаменитого разбойника. — Расформировать боевую часть в такое время! Я вас понимаю, — повторил Караулов и трагически развел руками. — Но что поделать, батенька мой, если в Терской республике в настоящей время столько властей, сколько партий. Туземный корпус подчинен Союзу объединенных горцев, и Казачий круг не вправе вмешиваться в его распоряжения, хотя бы они были и ошибочными и даже бестолковыми. Правда, ваш корпус распущен не совсем безосновательно.... — замялся атаман, лукава поглядывая на собеседника.

— То есть? — насторожился Бичерахов.

— Среди личного состава соединения много настроенных пробольшевистски элементов. Вспомните митинг на подступах к Петрограду и отказ горцев выполнить приказ командования. Генерал Половцев довольно красноречиво описал мне эту возмутительную сцену.

— Но, господин атаман, корпус отказался выступить против законного правительства, — возразил Бичерахов.

— Армия не должна заниматься демагогией, она должна выполнять приказы не рассуждая. Вчера она отказалась воевать против немцев, сегодня — против, как вы изволили выразиться, законного правительства, а завтра — откажется выступить против большевиков, которые активизируются и наглеют с каждым днем. Вы, наверное, уже, знаете из печати, что так называемый владикавказский Совдеп, — тут атаман скривился, словно глотнул самогон, — на днях стал полностью большевистским. Вы слыхали о Кирове?

— Да, наслышан. Он был организатором «мусульманской делегации», отговорившей туземный корпус выступить на Петроград.

— «Наш пострел везде поспел», — зло рассмеялся атаман и даже со стула встал. — Мало он нам здесь попортил крови, так еще и там удосужился. Вы с ним не знакомы лично?

— Не имел чести.

— Обаятельнейшая личность. Дьявольски умен и образован. Замечательный собеседник. Поспорить с ним — одно удовольствие. Но — враг. Сильный, с железной логикой и мертвой хваткой. И компания у него подобралась все один к одному молодцы. Взять хотя бы Орахелашвили: убежден в марксистском учении, как мусульманин в Коране. Остроумен, как Эзоп. Черти принесли его к нам из Грузии, как будто у нас и без него мало революционеров. Или поручик Мамсуров. Жаль, что большевик, а то б я его своим помощником сделал. О Буачидзе и говорить нечего: непревзойденный оратор и любимец толпы. Недаром он вместе с Лениным приехал из Германии в Россию в опломбированном вагоне.

— И вы верите в эту чушь, Михаил Александрович? — усмехнулся Бичерахов.

— А почему бы не верить? — вывернул глаза шагающий по комнате атаман и тут же их лукаво прищурил. — Для пользы дела. А вы что, располагаете более точными сведениями?

— Я служил в армии Корнилова и потому знаю подоплеку этой инсинуации, — ответил Бичерахов. — Сфабриковал «дело» Ленина генерал Деникин, возглавлявший при штабе верховного контрразведку. Он подговорил какого–то прапорщика, вернувшегося из немецкого плена, «признаться» в том, что он якобы был завербован германской разведкой за пятьдесят тысяч марок и направлен в Россию для подрывной деятельности. Перед отправкой ему «сообщили» под большим секретом фамилии большевистских лидеров, ставших якобы, как и он, за деньги германскими шпионами.

— Позвольте, Георгий Сабанович, вы с таким жаром отстаиваете честь Ленина, что можно подумать, вы влюблены в него и его партию! — воскликнул Караулов и снова сел за стол.

— Большевиков я ненавижу, — поморщился Георгий Сабанович, — но я просто считаю своим долгом сообщить вам правду. И потом... вы сами только что нахваливали владикавказских большевиков, словно они ваши самые закадычные друзья.

— А вам палец в рот не клади, — расхохотался Караулов. — Я сам ужасный объективист и способен трезво оценить достойного противника. Ну, а теперь ближе к делу, господин разжалованный комиссар Временного правительства. Пожалуйста, не хмурьтесь, меня тоже не так давно лишили этого почетного звания. Вы куда намерены податься в настоящий момент, извините за прямоту?

Бичерахов не удивился вопросу, он ждал его.

— Думаю пойти на работу в железнодорожные мастерские, ведь я по профессии инженер, — ответил он безразличным тоном.

— Мне кажется, вы больше администратор и даже политик, чем инженер. Что если я вас назначу пока комиссаром в один из казачьих советов. Пока... — подчеркнул еще раз это слово Караулов.

У Бичерахова под френчем сильнее забилось сердце: прав оказался его адъютант, предполагая назначение на новую должность.

— Какой совет, господин атаман? — спросил, преодолевая волнение.

— Моздокский. Думаю, он вам будет больше всего по душе. Так сказать, родные пенаты, — улыбнулся Караулов. — Только давайте договоримся: никаких компромиссов с другими советами и комитетами, вся власть — в одни руки.

— Разве в совет назначают, а не выбирают?

— Э, не старайтесь казаться наивным. Выбирают как правило заранее назначенных. Итак, вы сегодня же отправляетесь в Моздок.

— Слушаюсь, господин атаман, — поднялся со стула Бичерахов.

— Главное внимание — формированию сотен, подбору преданных казачьему делу командных кадров. Запасайтесь оружием, используя любые источники. Одним словом, готовьтесь к серьезным боям, гражданин комиссар Казаче-крестьянского совета. В работе опирайтесь на полковника Рымаря и есаула Пятирублева: преданные казачьему делу люди, я их давно знаю. Ну, желаю успеха, — Караулов протянул руку.

Бичерахов с чувством пожал широкую ладонь.

— Разрешите вопрос, господин атаман? — он посмотрел в глаза своего патрона.

— Да, пожалуйста.

— Почему с вашей стороны такое ко мне доверие? Ведь вы меня мало знаете.

— Зато другие знают больше, — вновь улыбнулся атаман. — Мне вас рекомендовал Гойтинский, а я этого пройдоху хорошо знаю по Государственной думе. Беспринципный человек, но — голова.

— Да разве Гойтинский во Владикавказе? — удивился Бичерахов. — Как он здесь оказался?

— Так же, как и вы: в результате неудачи Корнилова под Петроградом. Сам Лавр Георгиевич, как вы знаете, после побега из–под ареста остановился на Дону, ну а Гойтинский решил на всякий случай забраться еще дальше.

— А почему не в Петроград, поближе к Временному правительству?

— Во-первых, он опасается Керенского за свое к нему двусмысленное отношение, а во-вторых, в Петрограде последнее время сильно попахивает порохом. Временное правительство само переживает небывалый кризис. Боюсь, что оно плохо кончит, если события будут развиваться в столь нежелательном для него направлении. Кстати, когда вы последний раз видели Бьюкеннена?

— В августе.

— Весьма полезное знакомство. Я уверен, что наши союзники далеко еще не сыграли свою роль в международном спектакле, называемом «Спасение России». Последний акт еще не наступил, в котором мы будем им долго и горячо аплодировать.

«Здоров, как мастодонт, и мудр, как змий», — думал Бичерахов об атамане, выходя из его резиденции на проспект, где в древесной тени бульвара ждал его Микал.

— Мастерские отменяются, — сказал он ему весело.

— Слава всевышнему! — обрадовался Микал. — Мы остаемся в корпусе.

— Нет, мой друг, мы отправляемся в Моздок. Отныне вы будете личным секретарем комиссара моздокского Казаче-крестьянского совета. — Бичерахов окинул торжествующим взглядом небо, на синем фоне которого белели вершины гор, остановил его на великане Казбеке в заломленной на бок папахе-облаке и сам вдруг сдвинул набекрень свою офицерскую фуражку: ему по душе пришелся этот символ могущества и независимости.

* * *

Степан вошел в зал ожидания, скользнул взглядом по заполненным пассажирами диванам — Мироныча нигде не видно. Не приехал, значит. Задержался в Смольном или в доме Сергиевского братства на Фурштадтской улице, в котором временно расположился ЦК большевистской партии. Очень остался доволен Мироныч действиями «мусульманской» делегации. «Рабочие Петрограда никогда не забудут оказанной вами помощи» — сказал он взволнованно и прижался лицом к обожженному лицу Степана. Теперь можно возвращаться домой. Оружие и боеприпасы погружены в вагон. Осталось только последний прицепить к попутному составу. Степан присел на диван рядом с какой–то барыней, держащей на коленях клетку с попугаем, напоминающим своим зеленым оперением кавказского щура, что живет в норах по обрывистым берегам Терека. Только у щура клюв тонкий и прямой, а у попугая — толстый и крючком, как у деда Фидарова. И важный он, как хуторской долгожитель: сидит неподвижно на палке, как дед на кошме, и ни на кого не обращает внимания.

— А ну, скажи что–нибудь, — обратился к нему Степан.

Дама снисходительно усмехнулась, а попугай почесал когтем клюв и сказал скрипучим голосом:

— Подайте, люди добрые, на билет несчастному старику, ограбленному бандитами среди бела дня.

Степан оторопело воззрился на языкастую птицу, которой зачем–то понадобился билет, и сквозь прутья клетки увидел протянутую к хозяйке попугая худую дрожащую руку.

Степан поднял глаза чуть выше — над клеткой возвышалась непокрытая седая голова Мойше со слезящимися, близко посаженными к горбатому, как у попугая, носу бледнолиловыми глазами и взлохмаченной остроконечной бородой неопределенного цвета.

— Кого я вижу! — вскричал обрадованно нищий старик, повстречавшись взглядом со своим недавним спутником. — Пусть я не увижу никогда больше гуся, начиненного яблоками, если это не тот самый молодой человек, с которым я имел радость ехать в этот проклятый город. Я жестоко извиняюсь, но, мне кажется, что вы возвращаетесь домой.

— Да, я еду в Моздок, — подтвердил его догадку Степан. — А вы разве не едете?

Старик замялся, конфузливо крутнул бороду:

— Видите ли... я бы с удовольствием, если бы вы меня опять втащили через окно: у меня–таки нет ни копейки денег на дорогу.

Степан засмеялся:

— Зачем же через окно? Я могу вас провезти в отдельном вагоне. Только... вы, наверно, не захотите ехать в товарном?

— Мой бог! — вскричал Мойше. — Что он такое говорит, этот молодой человек! Я не захочу ехать в товарном вагоне? Да я бы уехал отсюда на своей вонючей бочке. Можно, я немного присяду? — попросил он робко.

— Отчего же... садитесь, пожалуйста, — придвинул к себе свой саквояж Степан, освобождая место для старика.

Мойше сел, с откровенным вожделением уставился на саквояж соседа.

— Пусть я буду навеки презираем, как Хам, не прикрывший наготу отца своего, но... не найдется ли у вас, молодой человек, кусочка хлеба?

У Степана еще ярче закраснелось обожженное паром лицо. Он поспешно открыл саквояж.

— Вот... берите, — протянул голодному старику ломоть зеленого, как сырая глина, хлеба. — Есть еще немного сала, но вы, наверно, по религиозным соображениям...

Мойше дрожащей рукой схватил хлеб, поспешно, словно боясь, что его могут забрать назад, заработал челюстями.

— Что вы такое говорите, помилуй вас бог, — выговорил он между двумя судорожными глотками. — Какие могут быть религиозные соображения, когда человек не ел два дня. Ох ун вей мир! Давайте сюда ваше сало и да смажет оно вам щель в заборе, через которую, может быть, придется протискиваться в рай. Как сказано в «Мидраше»: «перебрался туда, где редьки с салом не едят».

Ну и аппетит у этого деда! Степан смотрел ему в рот и удивлялся, с какой проворностью глотает он пищу.

— Мне помнится, — обратился он к нему, — вы везли в Петроград семечки.

Мойше сокрушенно покачал головой.

— Разве семечки нужно везти в Петроград, когда в нем происходят революции? — вопросом на вопрос ответил он.

— А что нужно везти?

— Патроны, — прищурился старый еврей и поднял кверху указательный палец.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Казбек уже подходил к Успенской площади, когда его окликнули из Кривого переулка:

— Эй, кунак! Ты куда это шлепаешь?

Казбек повернулся на оклик и увидел своих приятелей Мишку и Шлемку.

— В школу иду, — улыбнулся он, подходя к ним.

Приятели переглянулись, не вынимая рук из карманов штанов, обошли вокруг школьника, брезгливо поморщились.

— Гля, и правда в школу, — произнес Мишка и, вынув руку из кармана, хлопнул по ранцу, висящему у Казбека за плечами на настоящих кожаных ремнях с блестящими пряжками. — В приходскую, что ли?

— Ага, в приходской, — подтвердил Казбек.

— С такой сумкой можно бы и в реальное.

— В реальный не приняли. Сона ходила, ей сказали: в осетинской школа пускай идет.

— У тебя же зять начальник.

— А он в Петроград уехал. Еще не вернулся.

Помолчали, не зная о чем говорить дальше.

— Давно, видать, тебя не драли, — возобновил разговор Мишка.

— Зачем так говоришь? — не понял Казбек.

— А затем, что в школе учеников дерут, как Сидорову козу. На урок опоздал — дерут, что–либо не выучил — опять дерут. Мне Жорка Соколов рассказывал: не жизнь — каторга. А мы вот купаться идем.

— Нельзя уже купаться: вода в Тереке холодный, — возразил Казбек. — Пойдем лучше в школу.

— Была охота, — пренебрежительно цвыкнул сквозь зубы Мишка, но не выдержал тона и признался: — У тебя хорошо, сеструха богатая: ботинки купила и ранец настоящий, а у меня штанов даже нету, чтобы в школу идти. Вот батька вернется с войны...

— А ты почему не идешь? — спросил Казбек у Шлемки.

— Мне нельзя в приходской школе учиться, — вздохнул Шлемка, — стараясь не глядеть на Казбеков ранец, — евреев туда не принимают: вера не та. Дед сказал, что когда разбогатеет, отвезет меня в хедер к ребу Шамису.

— Хорошо быть грамотным, — сказал Казбек, возобновляя прерванный путь. — Я уже два буква знаю: «А» и «Б».

— «А» и «Б» сидели на трубе, — передразнил грамотея Мишка, шагая рядом с ним. — Вон Шлемка «Боже, царя храни» на бутылках играет и то не хвастается.

— «Боже, царя храни» нельзя играть — это контрреволюция, — с трудом выговорил новое слово Казбек, — Я вчера возле Совдепа слыхал очень красивый музыка — оркестр играл, «Интернационал» называется.

— Фе! — изогнул тонкие губы Шлемка. — Я тоже смогу сыграть «Интернационал», только бы, услышать разок. Ты мне пропой, я вмиг схватываю.

Казбек не стал долго ломаться.

— Слушай, — сказал он и запел, размахивая руками в такт своим шагам:

Вставай, проклятьем заклейменный,

весь мир голодных и рабов.

В это время ребята подошли к Успенскому собору.

Кипит наш разум возмущенный

и в смертный бой вести готов.

— Этта что еще такое! — гаркнул проходящий мимо горожанин в черном картузе и длинных до колен сапогах, которые он при ходьбе ставил так, словно боялся наступить на стекло или вот-вот пустится отплясывать лезгинку. — Я тебе покажу — «Интернационал»! Эй, Змеющенко! — поманил он рукой стоящего возле казачьей конюшни милиционера с желтыми, как ржаные снопы, усами и огромным револьвером на ремне поверх форменной белой тужурки с блестящими пуговицами, — отведи в участок этих злодеев.

Но «злодеи» не стали дожидаться, пока их отведут в участок в следующее мгновенье они уже бежали мимо собора к школьному зданию и вскоре смешались с ватагой учеников. Сегодня был первый день занятий, и настроение у школьников праздничное.

В сторонке, у ограды, стояла толпа обывателей и, грызя семечки, умилялась игрой своих чад, приведенных в сей храм науки под недремлющее око настоятеля Успенского собора отца Феофила, готовящегося в это время к торжественному богослужению.

Вскоре на паперти собора показался церковный сторож и позвонил похожим на ботало колокольчиком.

— Заходите, охломоны, в класс, — ворчал он при этом, — а то отец Феофил уже спарился в ризе.

Все бросились к школьному крыльцу.

— Мы тебя будем ждать у казачьей конюшни, — грустно улыбнулся Казбеку Шлемка: ему очень хотелось зайти вместе со всеми в школьное помещение.

— Хорошо, — обрадовался Казбек, — я — скоро: поучусь чуть-чуть — и на Терек айда. Я вас сам учить буду: мне учитель расскажет, а я — вам.

— Ладно, ступай, учитель, — усмехнулся Мишка и, дернув Шлемку за рукав: пошли, мол, независимо зашагал прочь от школы.

А Казбек вошел в класс и сел за парту.

Тотчас в двери появился отец Феофил в пасхальной голубой ризе. Он вплыл в класс торжественно и важно, словно корабль в гавань, и, осенив вставших учеников крестным знамением, затянул дребезжащим голосом:

— Преблажий господи! Ниспошли нам благодать духа твоего святого, дарствующего и укрепляющего душевные наши силы...

В то время, как отец Феофил в своей молитве обращался с просьбой к святому пророку Науму наставить «на ум» отроков и отроковиц, кто–то жгуче щелкнул Казбека по затылку. Он оглянулся и увидел скривившуюся физиономию одного из учеников лет семнадцати от роду. Верзила выразительно дул на ноготь среднего пальца, показывая тем самым, как ему больно от удара по Казбековой макушке. Казбек незаметно от батюшки сунул под нос обидчику кулак, чем от души развеселил его.

— Показать тебе, как Чингисхан на Русь ходил? — нагнулся он к Казбекову уху.

Казбек промолчал, почесывая вскочившую на затылке шишку.

— Ладно, я тебе покажу на перемене, — пообещал верзила и подхватил могучим баритоном завершающий аккорд молитвы:

— Ами-инь!

Молебен кончился. Родители с просветленными лицами ушли домой, а их дети уселись вновь за парты, каждый в своем отделении. В классе их было три. В первом отделении оказались малыши, игравшие на школьном дворе в прятки, во втором—подростки, любившие чехарду, в третьем — юнцы и парни, предпочитавшие всем видам игр картежную.

— А теперь признавайтесь, мазепы, кто из вас пел под стенами божьего храма большевистский гимн? — спросил отец Феофил, усаживаясь за столик учителя и прокалывая по очереди глазами-шильцами замерших перед ним учеников.

У Казбека оборвалось и покатилось куда–то вниз сердце. В классе стало так тихо, что было слышно, как бьется об оконное стекло муха.

— Онемели, байстрюки? — повысил голос святой отец и хлопнул тощей ручкой по крышке стола. — Если у вас, неумытые рожи, есть хоть капля мужества, вы признаетесь в своих богомерзких поступках и соответственно понесете за это наказание, гм-гм... разумеется, вдвое меньшее.

В ответ — ни гу-гу: среди учащихся Успенской церковноприходской школы не нашлось мужественных.

— А ну, положите на столы свои грязные торбы, — приказал духовный наставник.

Тотчас застучали крышки парт, и на них улеглись ученические сумки всевозможных покроев и размеров, но одного и того же материала—холста. Лишь Казбеков ранец своим аристократическим глянцем вносил диссонанс в эту простонародную гармонию. К нему–то и направил свои стопы отец Феофил.

— Молчишь, каторжник? — он схватил Казбека за ухо и молча повел к стоящему в углу класса киоту с иконой и горящей лампадой перед ней. На золоченой доске был изображен Христос в красной с голубым рубашке и с книгой в руках, на которой было написано славянскими буквами: «Придите ко мне, все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас».

Но Казбек еще не научился читать, и потому надпись его нисколько не успокоила. С замирающим от страха сердцем он ждал, что же с ним будет дальше.

— Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы, — проговорил отец Феофил, вновь усаживаясь за стол вполоборота к провинившемуся. — Кто тебя научил этой бесовской песне?

— Никто не учил, — шмыгнул носом Казбек. — Я слыхал этот песня, когда в Совдепе на митинг был. Там рабочие пели, музыка играл.

— Ты что, нерусский? — нахмурился священник.

— Ага, осетин.

— Почему ж ты не в осетинской школе?

— Сестра сказала, в русской школе учиться хорошо.

— А как тебя зовут?

— Казбек.

Отец Феофил поморгал увядшими глазками:

— Гм... Где–то я уже слыхал это варварское имя. Ты случайно не в нашем храме крещался, раб божий?

— Ага, в храме. Мой отец Данел говорил, ты меня крестил.

— Не «ты», а «вы», азиат. И надо добавлять: «батюшка».

— Вы азиат, батюшка, — послушно повторил Казбек, а класс почему–то взревел от хохота.

— Дурак ты, братец, — сморщил отец Феофил птичий нос и плюнул себе на парчу. — Стань на колени перед иконой, отбей господу десять поклонов и не пой больше богомерзских псалмов.

— Я не умею считать, батюшка, — признался Казбек, а сидящие за партами вновь захихикали.

— Цыть, окаянные! — прикрикнул на них батюшка и опалил Казбека испепеляющим взглядом. — Поклонись, азиат, столько раз, сколько у тебя на руках пальцев.

Казбек послушно стал отбивать поклоны, а духовный пастырь принялся проповедовать ученикам христианское смирение сильным мира сего.

— Итак, отдавай всякому должное: кому подать — подать, кому оброк — оброк, кому страх — страх, — поднял он в конце своей речи желтый, как прошлогодняя камышина, палец. — И даже в мыслях твоих не злословь богатого: потому что птица небесная может перенесть слово твое и крылатая — пересказать речь твою.

— А вам, батюшка, какая птица наябедничала на этого осетина? — донесся с задней парты третьего отделения насмешливый голос, и Казбек узнал того самого верзилу, что наградил его во время молебна щелбанцом.

— Это ты, Подлегаев? — отозвался батюшка, вперяя в отчаянного парня стрелы своих глаз. — Опять в третьем отделении сидишь, дылда. Университет тебе здесь, что ли?

— Да рази ж я пришел бы, ежли бы не папака, — поднялся из–за парты Подлегаев, — Чем собак, говорит, гонять по улице, лучше в школе сидеть.

— Тебе, Афанасий, жениться пора, а ты все учишься.

— Папака сказали, к осени женют, ежли к тому времю на фронт не заберут.

— Ну иди, мерзавец, в «Иерусалим», постой на коленях рядом с этим, — предложил святой отец, не повышая голоса. — Двадцать поклонов отбей Спасителю.

— За что, батюшка?

— За глупость.

Подлегаев поднялся из–за парты, пошел вразвалку под смешки товарищей к иконе.

— А тебе я все же на перемене покажу, как Чингисхан ходил на Русь, — шепнул он Казбеку, становясь рядом с ним на колени.

— Ладно, — согласился Казбек, с восхищением взглядывая на отважного одноклассника.

Отбыв наказание, провинившиеся возвратились на свои места, а отец Феофил, обозвав их еще раз мерзавцами, снова выплыл из класса, как корабль из гавани. Вместо него показалась в дверях учительница, худая и плоская, с длинным острым носом на изжелта-бледном лице. Сухая, строгая голова ее была увенчана копной черных завитых волос. Она удивительно напоминала собой длинную жердь с вороньим гнездом на макушке, если бы вырядить эту жердь в такое же черное, длинное до полу платье с белым воротником. Учительница держала в правой руке линейку, причем, с таким видом, словно это был царский скипетр или, по крайней мере, атаманский жезл.

— Здравствуйте, дети, — сказала она низким, как у мужчины, голосом.

— Здравствуйте, — вразнобой ответили дети.

— Меня зовут Олимпиада Васильевна, — представилась учительница. — Ты, Марфа, чему оскаляешься? — ткнула она линейкой в сторону пышногрудой, румяной девицы, сидящей в третьем отделении. — Ты же окончила школу, зачем снова пришла?

— Дома скучно, — ответила Марфа, конфузясь. — Я только до пасхи посидю, а там — в поле.

— Ну ладно, садись, — махнула линейкой учительница. — Соколов Георгий, читай молитву.

— Да ведь только что молебен служили, — возразил Соколов.

— Не умничай, читай «Верую».

Соколов подошел к иконе, одним духом выпалил молитву.

— Садись, пустомеля. Протарахтел, как арба на мостовой, — без всякого выражения.

— Зато он на проспекте выражается, аж фонари наземь падают, — подал реплику Афанасий, и весь класс заржал, словно табун жеребчиков.

Учительница порозовела от негодования.

— Иди сюда, — произнесла она зловещим голосом.

Подлегаев подошел.

— Протяни ладонь.

— А что я такое сказал? — насупился ученик, но ладонь протянул. Рраз! На ладони от удара линейкой вспухла белая полоса. — Иди на место, орясина.

Ученик сел за парту. Показал соседу вспухшую ладонь и что–то прошептал ему на ухо, сжигая учительницу ненавидящим взглядом.

* * *

Правду Мишка сказал: ничего хорошего в этом учении нет. Еще не прошло и двух месяцев с начала занятий, а уже до того надоело...

А тут еще посадили его за одну парту с девчонкой Нюркой Федотовой. Наказание заслуженное, но чересчур уж позорное — сидеть рядом с «бабой». И дернула же его нелегкая сунуть в дырочку на учительском столе пистон от ружейного патрона с гвоздиком сверху. Эффект получился потрясающий. Учительница, обозвав кого–то из питомцев обалдуем, ударила в сердцах линейкой по столу и... оглушенная выстрелом, в изнеможении опустилась на стул.

Казбек искоса посмотрел на соседку: пухлые щеки, вздернутый нос, из–под платка торчит русая косичка с бантиком на конце — уродина. На перемене совала ему яблоко в руку — подлизывается. Казбек, конечно, подарка не взял. Вот если бы яблоко дала ему Дорька Невдашова, он бы не отказался. Дорька, это тебе не Нюрка, с ней сидеть за одной партой — одно бы удовольствие. Казбек вздохнул, вспомнив недавнее прошлое. Перед глазами заколыхалась теплыми волнами терская котлубань, в которой он учился плавать под руководством бедовой казачки — чудесное место. А еще чудесней — Дорькины сияющие весельем глаза и пахнущие солнцем волосы. Казбек в сердцах дернул за русую косичку, и отвернулся к окну, за которым с близстоящего тополя падали, кружась, желтые листья.

— Мужик-ежик, — прошептала ему в ухо дрожащим от слез голосом соседка, но Казбек в ответ даже не пошевельнулся. Хорошо бы сейчас с приятелями поиграть в абреков где–нибудь на Коске...

— А ну, азиат, скажи–ка нам восьмую заповедь, — донесся к нему сквозь голубое облако мечты дребезжащий голос преподавателя закона божьего.

Казбек вскочил, уставился испуганным взглядом в синюю шелковую рясу с блестящей на ней серебряной цепью и таким же крестом.

— Восьмой заповед... — стал он мучительно припоминать пройденный материал. — «Почитай отца своего»... нет, не так. «Не прелюбы сотвори», — выпалил с облегчением.

— Дурак, — изрек отец Феофил, с грустью поглядев на спрашиваемого. — Не «не прелюбы сотвори», а «не сотвори прелюбы», мазепа. Причем, это из седьмой заповеди. Ты яйца крал? — задал он наводящий вопрос.

— Нет, батюшка, у нас курица совсем нету.

— Да не свои, охломон, кто ж у себя крадет? У соседей крал?

— Не-е... А, вспомнил! — улыбнулся Казбек: — «Не укради», говорит восьмой заповед.

— То–то, турок. Садись. А теперь пусть нам скажет Афанасий, кого запрещает убивать шестая заповедь?

Подлегаев грохнул крышкой парты, отчего узенькое личико отца Феофила съежилось еще больше.

— Убивать нельзя: казаков, еще всякое начальство и тех, кто служит царю... нет, не царю, а этому... Временному правительству, отечеству и церкви, — отрапортовал Подлегаев.

— Молодец! Садись. А кого заповедь разрешает убивать? Ну–ка, перечисли, Фрол.

— Можно убивать неприятеля на войне, — одним духом выпалил Фрол Пелипенко, сын плотника.

— А помимо войны, каких еще врагов веры Христовой можно убивать? — продолжал допытываться святой отец.

— Можно убивать внутренних врагов, тех, кто не верует в бога, идет против начальства: революционеров, сицилистов, мужиков, которые бунтуют.

— Правильно. Церковь разрешает убивать врагов веры и отечества. И не только разрешает, но и прощает, если в усердии своем ненароком убьешь невиноватого, — дополнил и исправил отец Феофил недостаточно четкую формулировку заповеди господней.

Скрипнула дверь, и в проеме показалась лысая голова ктитора.

— Революция, батюшка, — сообщил ктитор с таким будничным видом, словно на школьный двор въехал воз с дровами.

— Что?! Какая еще революция? — крутнулся на стуле отец Феофил, и у него быстро-быстро задергалось правое веко.

— Социалистическая.

В классе поднялся галдеж.

— Цытьте, каторжники! — хлопнул ладонью по столу отец Феофил, приходя в себя от поразительной новости. — От кого ты услышал эту ересь? — впился острыми глазками в плоское лицо церковного служителя.

— «Тогда сыны Аароновы воскликнули и затрубили в кованые трубы и издали громкий голос в напоминание пред Всевышним», — кротко сложил руки на животе ктитор.

— Какие еще сыны, мазепа? Что ты мелешь? — вскричал отец Феофил, поднимаясь из–за стола.

— Сын фотографа Ионисьяна Аршак с Иваном Скомороховым возле казачьей конюшни митинг проводят по случаю свершившейся революции. Слышите, оркестр большевистский играет? — поднял палец на уровень уха ктитор.

Священник прислушался: действительно сквозь оконные переплеты доносилась звонкая медь духового оркестра.

— Садись, иезуит, на мое место, повтори с этими недотепами сотворение мира из Ветхого завета, пока я схожу в управу, — приказал отец Феофил ктитору и вышел из класса.

Ктитор сел за стол, обвел учеников смеющимся взглядом.

— Слыхали, мазепы, что велел святой отец? Подлегаев, выходи к доске.

— Иннокентий Павлыч, так ить революция в городе, — заныли «мазепы».

— Вам–то какое дело до революции? — прищурился Иннокентий Павлович.

— Интересно ить...

— Вот закончим урок, тогда и интересуйтесь на все четыре стороны. А пока расскажи–ка, брат Афанасий, про то, как Адам, первопредок наш, нарекал всех тварей земных, сотворенных господом.

— Чуть что — сразу «Афанасий», — проворчал вызванный к доске: — Кубыть, я у бога теленка съел.

— Не кощунствуй, Афанасий, ибо сказано в Писании: «Не поминайте всуе имени господа своего». Давай рассказывай.

— Значица, так... — Афанасий поскреб в затылке, припоминая события шеститысячелетней давности. — Он, стал быть, жил в раю. А господь пришел к нему и говорит: «Имя, которое ты дашь каждой животине, будет ее имем». Он, Адам то есть и стал называть всех подряд как ему в голову взбредет... Хорошо еще коня конем назвал, а то, не дай бог, нарек бы свиньей, как на ем тогда нашему брату казаку ездить — стыдуха.

— Да ты и так поехал не в ту сторону. Садись на место.

— Иннокентий Павлыч, — поднял руку Казбек. — А кто нарекал динозавра?

— Уста твои суетное глаголят, — сдвинул к переносице бесцветные брови внештатный законоучитель, но глаза под ними по-прежнему светились озорным весельем. — От кого ты слыхал про сие чудище?

— Кунак мой Трофимка рассказывал, он в реальный училище ходит. Им учитель говорил, Вадим Петрович, что динозавр еще раньше Адама жил.

— Вот он, безбожник, пусть и отвечает на твои греховные вопросы. Останешься на час после уроков.

— За что, Иннокентий Павлыч?

— За бронтозавра.

— Я про бронтозавр ничего не говорил, я — про динозавр говорил.

— Ну, значит, отсидишь еще один час и за этого.

Вскоре за окнами прозвенел звонок, и ученики, захлопав крышками парт, повалили гурьбой к выходу: скорей туда, к казачьей конюшне, где играет духовой оркестр и произносятся пламенные речи.

В классе остался один лишь провинившийся.

— Ты, отроче, дом кузнеца Амирова знаешь? — склонился у него над ухом ктитор.

— Знаю, — ответил Казбек со вздохом.

— Нужно сходить к нему и передать хабар. Сходишь?

— Схожу, — сразу повеселел Казбек. — А что я сказать буду?

— Передай Герасиму Ивановичу, что заходил игумен Феоктист из Георгиевской обители, велел приезжать за железом.

— За каким железом? — не сдержал своего любопытства посыльный.

— Из которого решетки делают для монастырской ограды, — шевельнул в скупой усмешке плоские губы церковный хозяйственник. — Он знает, какое, — хлопнул он ладонью по плечу мальчика, направляя его к выходу.

— Я — одна минута! — обрадовался Казбек возвращенной свободе и, выхватив из парты ранец, помчался на улицу. Ого! сколько народу собралось возле казачьей конюшни! И музыка играет, как тогда у Совдепа.

Казбек побежал дальше. Сегодня на Алексеевском проспекте оживленнее, чем в иные дни. Весть о происшедшем в Петрограде правительственном перевороте взволновала обывателей и вынудила их выйти за ворота своих домов. Там и сям у крылечек и под акациями стоят они кучками и многозначительно покачивают головами: чем все это кончится? Над входом дома кузнеца Амирова висит красный флаг, а во дворе слышен звон наковальни. Казбек подошел к пропахшей углем и железом двери кузницы и ахнул от изумления: перед наковальней стоял с кувалдой в оголенных и мокрых от пота руках дядька Митро!

— Ова! воскликнул дядька Митро, опуская на землю кувалду и раскрывая могучие объятия. — Хай тоби грец, цэ ж мий гарбич!

Казбек прижался к грязному фартуку молотобойца, радостно засмеялся:

— Я тебя сразу узнал, дядька Митро.

— А я тэбэ с трудом, — взял его за плечи бывший чабан. — Дывысь, на ем справа, як на Холодовых внуках. У сестры живешь?

— Ага, у Сона.

— Нравится тебе в городе?

— Очень нравится.

— А мэни не дюже... — вздохнул дядька Митро. — Тиснота, як в той кошаре або на тырле [36]. Шагу не сробышь, щоб не наступить кому на черевик. И смрад — дышать нечем. Сбегу я, мабуть, друже мий, витцеля знов в степь. Вчера приезжав до мэнэ Вукол Емельяныч, просыв вернуться в отару... Ну, пидемо, княже, посидим трохи, расскажешь, як тэбэ живется в Моздоку.

* * *

Встречал Кирова на владикавказском перроне Маркус, худощавый интеллигент с высоким лбом и грустными, застенчивыми глазами.

— Какие новости, Яков Львович? — спросил приезжий, обменявшись со своим шурином крепким рукопожатием.

— Вот первая, Сергей Миронович, — Маркус достал из кармана пальто газету «Вперед», издаваемую Терским войсковым правительством.

Киров взял газету, пробежал глазами отмеченный карандашом абзац. «К тебе, казачество, обращаются теперь с последней надеждой взоры страдающей Родины, — не говорила, а прямо–таки рыдала газета. — Скорей организуй свою мощь! Организуй вокруг себя все оставшееся здоровым в России и выступай против темных сил!».

— Знакомый стиль, — ухмыльнулся Киров. — Я карауловскую патетику среди тысячи других голосов различу. Ну и что этот терский государь уже успел предпринять против, как он выражается, «темных сил», то бишь против народа?

— Во-первых, 27 октября созвал «конвент», на котором было решено не признавать Советскую власть; во-вторых, сговаривается с «Союзом горцев» о совместной борьбе против Советской власти; в-третьих, прилагает все усилия и средства для провозглашения автономии Терского, с позволения сказать, государства; в-четвертых, мобилизует и укомплектовывает в срочном порядке казачьи сотни.

— Ну, подобные действия Караулова не такая уж и новость, — заметил Киров, доставая папиросу и закуривая. — Было бы наивно ожидать от махрового монархиста радости по поводу свершившейся революции. А как встретили ее наши партийные союзники-эсеры?

— На редкость недоброжелательно. Они заявили, что не могут «быть в руководящем органе такого Совета, где проходит линия, против которой они категорически протестуют», и отозвали своих депутатов из городского Совета.

— И это не ахти какая новость, — глубоко затянулся дымом Киров. — Истинно сказано: «Черного кобеля не отмоешь добела». Ну что ж, ушли и черт с ними, — он смял окурок, бросил в урну. — Необходимо сегодня же собрать расширенное заседание Совета. Желательно в театре — там больше места. Я расскажу трудящимся о совершившейся в Петрограде великой революции и о втором съезде Советов, на котором мне посчастливилось побывать. Пойдем, Яша, не будем терять понапрасну времени, дабы реакция не опередила нас.

Киров шел как всегда без лишней торопливости, но энергично и твердо, при этом полы его застегнутого на одну лишь верхнюю пуговицу пальто вскидывались при каждом шаге, словно птичьи крылья. Он уже встал на подножку ожидавшего их фаэтона, когда с другого конца привокзальной площади донеслись возмущенные, крики и тотчас на нее выкатился огромный клубок дерущихся людей.

— Опять, должно, казаки с ингушами схватились, — поморщился Маркус. — Что ни день, то драка.

Киров сошел с подножки. Сунув руки в карманы своего разлетающегося в стороны пальто, стремительно направился к разгорающемуся с каждой секундой побоищу.

— Я тебе покажу «гяура», басурманская твоя рожа! — хрипел в центре свалки чей–то яростный голос. — Нажрешься ты у мене земли по самые бельмы.

— Сын собаки! Падхади — твоя голова долой будет! — отвечал ему другой, такой же яростный голос, но повыше тоном.

— Аааа... так вашу! — над головами дерущихся взметнулся кинжал, и от его удара пошатнулся и схватился за свое плечо пожилой не то ингуш, не то чеченец.

— Уо, проклятый урус, дэлль мостаг [37]! — прорычал он сквозь оскаленные от ярости и боли зубы и перебросил собственный кинжал из правой руки в левую.

И вот перед этим разъяренным горцем остановился безоружный, с засунутыми в карманы руками Киров.

— Остановитесь! — крикнул он и вскинул руку над своей толовой. — Ведь вы же разумные существа — люди!

Раненый в бешенстве занес кинжал над его грудью:

— Убью! — выкатил он на непрошеного посредника бешеные глаза.

— Микирдац [38]! — крикнул Киров, не пытаясь даже прикрыться ладонью. Его властный голос произвел на дерущихся впечатление. На мгновение все уставились в миротворца налитыми кровью и яростью глазами.

— А хто ты такой? — тяжело дыша, проговорил дюжий казак в разорванном чекмене и с зажатым в руке кинжалом.

— Я — Киров!

Эти два слова произвели на окружающих еще большее впечатление.

— Киров? — вытаращил глаза казак.

— Кира? — округлил глаза и его противник-чеченец.

— Ну да, Киров, — повторил Киров и улыбнулся.

И сразу произошел перелом в настроении потерявших было человеческий облик людей. Они еще хмурились и недобро поглядывали друг на друга, сплевывая кровь и трогая синяки под глазами, но постепенно прояснялись лица, разглаживались на потных лбах складки.

— Из–за чего сыр-бор загорелся? — спросил Киров у горца с окровавленным плечом, которое он сжимал левой рукой с зажатым в ней кинжалом. — Что не поделили?

— Спроси вот тот, который на морда кров иест, зачем показал мине уха? — сверкнул глазами на своего противника чеченец.

— Какое еще ухо? — повернулся Киров к казаку в разорванном чекмене.

Тот с виноватой усмешкой покривил разбитые губы, с лязгом забросил в ножны кинжал.

— Да ить я не всурьез, а так пошутковал чуток... показал ему свинячье ухо, а он сразу за кинжал, — стал оправдываться казак.

— Где же ты взял ухо? — поинтересовался Киров.

Казак снова ухмыльнулся, взял рукой полу своего чекменя, сжал ее таким образом, что она формой своей напомнила свиное ухо. Все вокруг прыснули от смеха, только раненый чеченец и его товарищи по-прежнему сохраняли сурово-презрительное выражение на своих горбоносых лицах.

— Ну, а ты сразу — за кинжал? — улыбнулся Киров чеченцу.

— Я не сразу за кинжал, — возразил пострадавший. — Я ему сказат, что он из Николаевской станица казак.

— А почему ты решил, что он из Николаевской?

— Не видишь, какой бешмет на нем худой и сапог сапсем рваный — тьфу!

Толпа одобрительно заржала, а казак снова побледнел от злости. Чеченец угадал: он действительно был жителем станицы, название которой стало нарицательным на Кавказе для всех бедно и неряшливо одетых казаков Терской области.

— Дурьи головы, — подвел итог разговору Киров, — мало вас стравливают всякие контрреволюционные элементы, так вы еще сами усиливаете между собой вражду!

— Он еще сказал, что скоро землю у меня отберет свою, — вставил казак. — Пущай спробует, я ему шустро глазья на макушку приложу.

— А много у тебя земли? — поинтересовался Киров.

— Да десятин семь наберется.

— А у тебя сколько десятин? — спросил Киров у чеченца.

— Вот сколько, — чеченец оттопырил три окровавленных пальца и затем тоже спрятал кинжал в ножны.

Киров обвел толпу насмешливым взглядом.

— Видите, товарищи, сколько земли у этих богачей. Прямо один из них Караулов, а другой — Джабагиев, — сказал он. — У князя Капланова сотни десятин плодороднейших земель в Чечне и у князя Туганова не меньше — в Осетии, у Кодера — в Кабарде, у Холода — на Ставропольщине. Они почему–то не грозятся отобрать землю друг у друга, а наоборот поддерживают один другого. А вот эти два голодраных помещика, у которых только и богатства, что кинжалы на поясах, решили отобрать друг у друга землю. Прямо по пословице: «Нищий у нищего палку отнял».

В это время со стороны Московской улицы показалась группа всадников. Впереди всех на караковом жеребце, красиво изогнувшись, скакал молодой стройный офицер. На рукаве у него краснела повязка с бантом.

— Керменисты метутся! — крикнули в толпе зевак. — Тикай, братцы, а то под шумок в участок отволокуть.

Но толпы уже, собственно, не было. На площади возле Кирова остался лишь раненный в плечо чеченец со своими глядящими исподлобья товарищами — они не спешили покинуть безопасное место.

Между тем Киров взял пострадавшего горца за локоть здоровой руки, предложил взглядом следовать к подъехавшему фаэтону.

— Зачем, меня туда? — насторожился чеченец.

— В больницу поедем, лечить будем, — объяснил Киров.

Раненый было заартачился, о чем–то горячо заговорил со своими земляками, но Киров без особого труда успокоил их.

— Клянусь Казбеком, что ни один волос не упадет с головы вашего товарища, — вытянул он руку в направлении белеющей снегом вершины горного великана и, подведя раненого к. фаэтону, усадил его между собой и Маркусом на заднее сидение. — В Александровский переулок в больницу Туганова, — сказал он отдельно кучеру. Резиновые колеса фаэтона мягко зашуршали по булыжной мостовой. Чеченец, по-прежнему держась здоровой рукой за раненое плечо, затравленно озирался вокруг.

— Тебя как зовут? — обратился Киров к своему соседу.

Чеченец покосился на него темно-карим глазом, пожал здоровым плечом:

— Сипсо зовут.

— Интересное имя. А что оно означает?

Чеченец снова пожал плечом, насмешливо скривил губы.

— А тебя как зовут? — спросил в свою очередь.

— Сергей, — улыбнулся Киров.

— А что такое — Сергей?

— Ну, как тебе сказать... Сергей — это значит по-римски высокородный, знатный.

Чеченец понимающе покивал головой.

— Сипсо тоже знатный имя: всюду его знают, — сказал он с гордостью. — И высокородный очин: Сипсо у Ярмола болшой началнык был, генерал был.

— Чеченец? — удивился Киров.

— Зачем чеченец? — покривился собеседник. — Сипсо — русски генерал, очин храбрый, мой дед говорил.

— Постой, постой! — начал догадываться Киров. — Может быть, генерала звали Слепцов?

— Ага, Сипсо, — подтвердил чеченец, — я тебе так и сказал.

— Интересно... Расскажи про него, — попросил Киров.

Сипсо, с трудом подбирая русские слова, поведал Кирову историю возникновения своего имени.

В армии Ермолова среди генералов особенно отличались Слепцов и Бакланов. За великодушное отношение к побежденным и храбрость оба генерала снискали у горцев невольное уважение, и, когда один из них, Слепцов, был однажды окружен с частью войск в лесу и убит в рукопашной схватке, никто из победителей не посмел взять его шашку, зажатую в окровавленной руке, дабы не оскорбить памяти уважаемого воина. С тех пор в чеченских аулах стали называть мальчиков новыми именами: Сипсо и Баккалу — в честь русских генералов Слепцова и Бакланова.

— Вот какой знатный мой имя. — закончил рассказ Сипсо и, отняв левую ладонь от раненого плеча, бесстрастно взглянул на запекшуюся на ней кровь.

— Яман [39] казак, — сказал он отрывисто и забормотал что–то на родном языке.

— Мстить ему будешь? — спросил Маркус, дотоле молча слушавший ломаную скороговорку чеченца.

— Нет, — отрицательно помотал головой Сипсо. — Скоро сюда придет турецкий армия, она всех казаков — цэ! — он провел у себя большим пальцем под бородой и выразительно посмотрел на макушку дерева, мимо которого проезжал фаэтон, — а мине обязательно надо мой кровник кончат, сто лет ево искал.

Киров с Маркусом удивленно перемигнулись между собой, а сидящий на козлах кучер даже оглянулся: чеченцу лет сорок от роду, а он, оказывается, уже целых сто лет за своим кровником охотится.

— Э, какой ты непонятливый, — досадливо шевельнул бровями Сипсо в ответ на высказанное Кировым недоумение. Дед его деда кончал деда моего деда. Недавно в Моздоке нашел внука его внука — буду резат его.

— Да за что же резать безвинного человека? — удивился Киров. — С чего ты вздумал?

— Наш закон такой, — поджал губы Сипсо, — я не сам думал.

— Гм, — Киров расстегнул воротник рубашки. — И насчет турецкой армии тоже не сам выдумал?

— Не сам. — согласился Сипсо. — От Нажмудина Гоцинского слыхал — очин святой человек. Говорит, казаки живут на чеченской земле, надо отобрать у них землю.

— Твой Нажмудин турецкий агент и злобный враг не только русского, но и чеченского народа, — возразил Киров, с трудом сдерживая раздражение: — Если на Кавказ придут турки, то их рабами станут не только русские, но и все горские народы и чеченцы в том числе. Вы бы лучше Асланбека Шерипова слушали. Ты знаешь Асланбека?

— Да. Видел его в Анди. Молодой, горячий. С Нажмудином спорил, с Тапой Чермоевым. «Советская власть, говорил, — даст чеченцам землю». Глупый, не понимает, что Советская власть иест русски власть. А разве русский будет отбирать у русского? Волк своего щенка кушать не будет, он лучше чужой баран сожрет.

— Да, конечно, — ухмыльнулся Мироныч, — если будете баранами, то такие волки, как имам Гоцинский и шейх Узун-хаджи, сожрут вас с потрохами. Ты декрет Советской власти о земле читал?

— Кто такой — декрет?

— Декрет — значит закон.

— Не, не читал, мой грамота сапсем не знал.

— Вот то и плохо, — вздохнул Киров и вынул из бокового кармана пальто бумажный листок, отпечатанный жирным шрифтом.

— Слушай, — обратился он к неграмотному горцу и прочел первый пункт декрета: — «Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа». Это значит, — пояснил Киров чеченцу, — что все земли, принадлежащие Джабагиевым, Каплановым, Чермаевым и прочим отныне принадлежат народу. «Помещичьи имения, равно как все земли удельные, монастырские, церковные со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями переходят в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов, впредь до Учредительного собрания», — прочитал Киров второй пункт декрета и вновь устремил насмешливо-пытливый взгляд на сидящего с открытым ртом горца: — У вашего муллы много земли?

— Много, — ответил Сипсо.

— А у старшины?

— Шибко много.

— Теперь будет, как у всех, а может, и меньше, — рассмеялся Киров и протянул собеседнику листки с декретом: — Вези, Сипсо, в свой аул, пусть узнают твои земляки, что такое Советская власть.

Сипсо взял листки, бережно сложил вдвое, засунул за борт черкески.

— Останови фаэтон, пожалста, — попросил он.

— Зачем? — удивился Киров. — Сейчас в больницу приведем.

— Не надо больница, я домой пойду.

— А как же рана? Ее перевязать нужно.

— Рана? — усмехнулся Сипсо. — Какой это рана — тха! Ево заживет. Вот только черкеска не заживет: порвал кинжалом проклятый казак. Останови, прошу тебя.

Но фаэтон продолжал покачиваться на рессорах. Тогда Сипсо с истинно кавказской ловкостью выскочил из него на ходу и, прижав ладонь к груди, склонил в полупоклоне голову:

— Спасибо тебе, Кира!

— Будь здоров, Сипсо! — крикнул в ответ Киров. — Увидишь Шерипова, передай от меня поклон.

— Баркалла [40], кунак, да вознаградит тебя аллах миром — ты хороший человек! — крикнул Сипсо вслед удаляющемуся экипажу.

Глава вторая

К Силантию Брехову приехали гости: дочь Ольга, Кондрат Калашников и Ефим Дорожкин. Все они, кроме Ольги, уже порядочно захмелели от хозяйского угощения и с пьяным усердием выводят вибрирующими голосами замысловатые рулады старинной казачьей песни:

Уж ты поле мое, поле чистое,

Ты раздолье мое золотистое.

Посреди–то поля куст ракитовый,

А под энтим кустом тело белое,

Тело белое, все казачее.

Запевает Недомерок. Сам маленький, а голос у него, как у дьяки из Успенского собора: — бу-бу-бу!

Стал казак умирать, стал коня призывать,

— начинает очередной куплет запевала, не сводя вылупленных от напряжения глаз с сидящей напротив Ольги.

Уж ты конь, ты мой конь; конь товарищ мой,

Ты бежи, верный конь;

Ой, по дорожке домой.

Хорошо поет Недомерок, с «душой», как говорит Кондрат.

— Тебе б не Недомерком, а кенаром прозываться, — сказал он сразу же после первой песни. У Кондрата на глазах блестят слезы. Он глядит отрешенным взглядом на стоящего у кровати сына, с некоторых пор живущего в бреховском доме, и не замечает ни его, ни своих скатывающихся по щекам слез. В жизни ни от чего не плакал, даже от боли, а вот от песни, случается иногда, плачет.

Не давайся, мой конь, неприятелю,

— говорит-поет воображаемому коню Недомерок, а остальные певцы подхватывают хоть и не дружно, зато достаточно громко:

А поддайся, мой конь, отцу-матери;

Не скажи, ты мой конь, что я ранен лежу,

А скажи, ты мой конь, что женатый хожу.

Оженила меня шашка вострая,

А жена–то моя—ой, рана смертная.

Песня окончена. Сейчас Силантий дольет из бутыли чихиря в деревянные чапуры, и над столом вновь завяжется хмельной разговор.

— Говорят, наших казачишек знов порезали под Хасавюртом, — прохрипел Силантий, булькая вином в деревянные чашки.

— Хм, говорят... — усмехнулся Недомерок, и взгляд его лупастых глаз перепрыгнул с Ольги на ее папашу. — Я давче в Казачьем совете был, так там прямо говорят: на той неделе после заговенья в поход пойдем на чеченов. Полковник Рымарь поведет казаков собственноручно. Геройский атаман.

— Рымарь — первеющий казак во всем Отделе, — согласился хозяин дома. — С таким атаманом и я пойду за милую душу. Слышь–ка, — Силантий взял за локоть сидящего от него по правую руку Кондрата, — а ты пойдешь стражаться с чеченами?

Кондрат осоловело взглянул на спрашивающего.

— На кой ляд они мне сдались, — махнул он смуглой, как у цыгана, рукой. — Пущай молодые воюют, ежли им на германской не надоело.

У Силантия недобро сверкнули глаза.

— А ежли они к тебе в Стодерева придут да спалют твою хату?

— Не спалют.

— Ну, а ежли спалют? — не отставал Силантий.

— К тебе в Луковскую приеду, скажу «Пусти меня к себе на фатеру Христа ради». Будем жить вместе с Трофимкой...

— Да ты дурака не ломай, — начал сердиться по-настоящему Силантий. — Я тебе по-сурьезному. Слыхал, небось, что под Гудермесом деется. Да и наша кумычня в Бековичах тоже шебуршить начинает. Надысь Матвей Куренков с ними через Терек схлестнулся, так они, татарня немытая, грозятся оттудова: «Урус-шайтан, скоро всех вас кончать будем».

— А чего энто их расхватывает? — ухмыльнулся Кондрат.

— «Чего, чего», — передразнил его, Силантий. — Землю им подавай — вот чего. Ух, проклятые! — Силантий саданул кулачищем по столу так, что из чапур плеснулось вино на скатерть.

— Полегче бы, Силаша, — скорбно поджала блеклые губы хозяйка дома Антонея, подошедшая к столу с миской каймака в сморщенных руках.

— Цыть! — вытаращился на жену Силантий, и она тотчас: сникла, как сникает травинка, если на нее дохнет жаркое пламя.

— Ну чего ты медведем рычишь? — обнял Кондрат хозяина, одной рукой за плечи, а другой — берясь за чапуру. — Давай лучше еще по одной пропустим, покель пост не наступил, он ить, Рождественский, длиннющий... Эх, жаль Данела нет, до чего ж он мастер тосты говорить. «Пусть, говорит, нам с тобой, ма халар, будет так же хорошо, как рыбке в воде, а белке на дереве». Меня зарежь — я так не сочиню.

— А мне тост сказать, все одно что плюнуть, — осклабился Недомерок. — Вот слухайте... — и он поднял чапуру на уровень груди: — Я поднимаю этот бокал за то, чтобы у хозяина этого дома хорошо росла в поле рожь, но не росла на голове лысина...

Силантий, усмехнувшись, провел ладонь по своей голой макушке.

— А у хозяйки этого дома, — продолжал Недомерок, — чтобы на лице не было морщин, а росла в огороде репа в аршин. А у ихних гостев пущай всегда будут зубы крепкие, чтобы было чем есть хозяйскую угощению — прошу принять нашу приглашению, — с этими словами Недомерок опрокинул чапуру себе в рот.

Остальные, рассмеявшись, последовали его примеру. Не притронулась к вину лишь Ольга.

— Чего ж не пьешь, аль тост мой тебе не по нраву? — спросил Недомерок, запуская деревянную ложку в глиняную миску с каймаком.

— Не хочу, — ответила Ольга.

— Организма, стал быть, не принимает, — уточнил Недомерок, облизывая усы. — Она ить разная бывает организма. Вот у меня, к примеру: как заслышу винный дух, все из души воротит, а выпью — так вроде мураши в нутре разбегутся. И враз вся моя организма успокаивается. Это все равно наша земля-матушка. Не напои ее, кормилицу, иссохнет вся, потрескается, потому как тоже организма пить хочет.

— Ну это ты, Ефим, не туда поехал, кубыть, — перебил Недомерка Кондрат. — Смешал божий дар с яичницей.

— А вот и не смешал, — возразил Недомерок. — Я ить долго кумекал про энто дело, пока к смыслу пришел. Все в этом свете имеет свое нутро: хоть зверь какой, хоть дерева. Вот и земля: она ить живая. И кровь в ей текеть — реки, значица, ручейки всякие. И дышит она — ветер дует, вулканы. И волосья на ей имеются — леса дремучие, луга сенокосные.

— А как же люди? — прищурился Кондрат.

— Что — люди?

— Для чего на ней люди? Заместо чего, верней? Ну вот лес — это волос, вода — кровь, а люди кто?

— Гм... — Недомерок почесал у себя в затылке. — Люди? Хе... да вместо вошей, стал быть, — он чуть-чуть подумал, ухмыльнулся и сказал с полной уверенностью: — Воши и есть.

Все рассмеялись, и только Ольга гадливо поморщилась.

— Плетешь ты, дядька Ефим, незнамо что, — сказала она со вздохом и, встав из–за стола, вышла из хаты на улицу. На ней пустынно и уныло, как и всегда в эту пору поздней осени. От потемневшего бурьяна, что прижимается в поисках тепла к такому же темному плетню, натягивает ветерком хмельную терпкую горечь, с оголенного ранним заморозцем осокоря нет-нет сорвется и закружит в прохладном воздухе увядший лист.

Родная станица! Такие же, как и в Стодеревской, широкие улицы, и так же они зарастают к осени спорышом, пустырником и пастушьей сумкой. И хаты рублены из пластин осокоря и дуба, и много таких, как у Дениса Невдашова — сплетены из прутьев и глиной обмазаны, за что их зовут «турлучными» или просто «мазанками», а все же чем–то милее она сердцу, приятней для глаз. Ольга вздохнула, пошла обратно в хату, И тут, в сенях, кто–то облапил ее цепкими руками, жарко задышал в шею.

— Ты что, дядька Ефим, с глузду съехал? — уперлась Ольга локтем в потное Недомерково лицо. — Да ну же, отцепись!

— Уж и обнять нельзя, — прогудел в ответ Недомерок. — Подумаешь, царевна какая.

— Еще раз облапишь — по роже дам, — пообещала Ольга, одергивая кофту и поправляя волосы. — Ведь ты мне чуток в отцы не годишься, а лезешь целоваться.

— Гы... в отцы. Покойный атаман ить тоже не парубок был, а ты им, кубыть, не гребовала.

— Так то ж — атаман, — нервно хохотнула Ольга, — а ты кто? До седых волос дожил, а едва до приказного выслужился.

— Приказный — тоже человек, — обиделся Недомерок. — Я, может, чувства к тебе натуральные имею, а ты кобенишься. Неужели твой Кузьма лучше меня?

— Залил бельмы чихирем и несешь незнамо что. Пропусти меня, а то, ей-богу, вдарю. Ну, будь же человеком...

— А рази я не человек? Я и есть человек. И-ык! Богомаз говорит, человек — царь природы. Вот и выходит, что я тоже царь.

— Я давно уже заприметила, что ты без царя в голове, — съязвила Ольга, выскакивая из сеней во двор и направляясь к времянке. Следом за нею вышел, пошатываясь, Недомерок.

— Дружок твой в Моздоке объявился! — крикнул он вслед недотроге.

— Какой еще дружок? — обернулась та на ходу.

— Микал Хестанов, с которым ты в банде Зелимхана озоровала. Седни в Казачьем совете видел — там на грудях крестов, как звезд на небе. В секретарях служит. Меня в ординарцы зоветь.

— Ты, Ефим, бреши да не забрехивайся, — нахмурилась Ольга, — и в абреки меня не зачисляй, мне это ни к чему. Сам–то забыл, как у чеченов телку свел на том берегу?

— Ха! А что? Я ить не в укор, а так, к слову. Я б и сам подался в абреки, да вот товарища нет. Можа, пойдешь со мной?

— Иди ты к черту, пьяный дурак, — вспыхнула Ольга и хлопнула дверью времянки.

* * *

Хорунжий Микал Хестанов, сопровождаемый двумя рядовыми казаками, ехал на своем коне по берегу Терека, держа в руках ружье на случай взлета фазана, поохотиться на которого вздумалось ему в этот тихий, с проблесками солнца осенний денек.

Красив Терек жарким летом, когда переполненный до краев влагой-силушкой бешено несется посреди дубрав и лугов, волоча на своей седой гриве древесные стволы и корчи. Но гораздо красивее он поздней осенью, когда притомленный беспрерывным бегом замедлит свое богатырское течение и посветлеет челом, словно старец на закате бурно прожитой жизни. Побелели у Горыныча камыши-кудри, зажелтели у буйного плеши-отмели, заблестели у родимого морщины-перекаты под неярким солнцем — словно дарит ослабевший богатырь синему небу прощальную улыбку.

У Микала при виде умиротворенной реки, тихо журчащей под песчаным берегом, сладко-тревожно заныло сердце, как бывало с ним в степи во время отлета журавлей. Он смотрел на противоположный берег, возвышающийся над руслом реки отвесной желтой стеной, на плывущие в небесной сини облака и невольно вспоминал такой же обрывистый берег в станице Стодеревской, в которой когда–то служил писарем, и синие, как это небо, Ольгины глаза. Надо съездить в Стодеревскую, повидаться с нею. Ефим Недомерок говорит, что живет она по-прежнему со своим чокнутым Кузьмой, но от этого не стала хуже собой. Ефим утверждает, что она стала еще красивей, чем была. Надо, надо съездить, а то в Отделе поговаривают о походе на Чечню. Из Гудермеса вчера приезжали представители от тамошнего казачества, просили помощи против распоясавшихся в последнее время чеченцев. Говорят, нападают на станицы и даже на проходящие поезда.

— Аман! Аман! Кошкильд-ы-ы! — вдруг донесся с ближайшей отмели мальчишеский голос.

— Аман ба-а-а! Здравствуй! — раздалось в ответ на противоположном берегу Терека, и Микал увидел спускающихся с яра верхом на лошадях кумычат. Они гнали на водопой коровье стадо.

— Ваш Магомет яман! Наш Исса якши! — сообщили с этого берега, и подъехавший ближе Микал увидел вихрастого белобрысого мальчишку, кривляющегося на отмели под смех своих таких же вихрастых дружков.

Тот берет не замедлил вступиться за честь своего пророка:

— Ваш Исса собак, яман собак! — понеслось над рекой. — Наш Магомет карош!

Орда-кабарда,

Свинячья борода!

Китка-кибитка — кукук!

— запели хором, приплясывая и выламываясь, босоногие апологеты христианской веры.

Микал переглянулся со своими товарищами-охотниками, все они разом фыркнули от смеха.

— Ну и ловко чешут языками, стервецы, — сказал один из казаков с видимым одобрением.

Тем временем спор о преимуществе одной веры над другой принял наглядные формы. Первым проиллюстрировал догматы своей религии кумык. Он спустил штаны и, став на четвереньки, показал противной стороне голый зад:

— Урус-шайтан! Гляди на ваша евангиль!

Тотчас и русский мальчишка повернулся к реке соответствующим местом:

— Поцелуйте свой куран!

Цвынь! По галечнику, где стояли казачата, ударила пуля и, отрикошетив, с вибрирующим воем пронеслась над головами всадников. Только теперь они увидели подкравшегося из–за барбарисового куста к воде взрослого кумыка. Положив локоть левой руки на согнутое колено, он целился из винтовки в белобрысого мальчишку, судорожно завязывающего на штанах веревочный учкур.

— Беги, Мишка! — заорал его дружок, бросаясь прочь от страшного места.

Но названный Мишкой и сам уже бежал так, словно хотел обогнать собственную тень, а вслед ему несся хохот кумыцкого пастуха, решившего, по-видимому, попугать увлеченных перебранкой сорванцов.

— Гля, он в наших дитев, кубыть, стреляет! — вытаращил глаза один из казаков, сдергивая с плеча винтовку и не утруждая себя намерением разобраться в истинном положении вещей. Микал так же не стал долго раздумывать над происшедшим.

— А ну, братцы, за мной! — крикнул он, выдергивая из кобуры револьвер и бросая своего скакуна наперерез бегущим ребятишкам. — Мы ему сейчас покажем, на чем у козы хвост растет!

Над Тереком загремели винтовочные и револьверные выстрелы. Поившие стадо кумычата, вжав головы в плечи, поскакали к аулу. Им кричал что–то вслед укрывшийся за древесным корчом взрослый пастух, теперь уже не в шутку, а всерьез пускающий из своей берданки пулю за пулей в спешившихся и тоже залегших за деревья казаков.

А наделавшие тарараму малолетние проказники тем временем бежали что есть духу к станице Луковской и вряд ли размышляли о том, что своими действиями положили начало открытой вражде между казаками и кумыками, и без того сочувствующими братьям по вере ингушам и чеченцам в их разгорающейся борьбе с казачеством за принадлежащие им некогда земли.

— А я знаю, кто это, который с крестами, — перевел наконец дух после быстрого бега Трофим Калашников.

— Кто? — спросил Мишка Картюхов, дыша как загнанная лошадь.

— Секретарь из Казачьего совета Микал Хестанов.

— А ты почем знаешь? — схватил Трофима за рукав Казбек.

— Недомерок давче нашим рассказывал, а я слышал, у него, мол, крестов — целый бант и шашка вся из серебра. Видал, какая у него шашка?

— Видал, — вздохнул Казбек.

— Чего ж ты вздыхаешь, завидно, небось?

— Он кровник мой, — тихо ответил Казбек, прислушиваясь к доносящимся с Терека выстрелам.

* * *

В нескольких верстах от станицы Галюгаевской, там, где Терек ближе всего подползает к железнодорожному пути, соединяющему Моздок с Гудермесом, в глинистом овраге притаился отряд вооруженных горцев. Их хмурые лица под лохматыми папахами не предвещали ничего хорошего тем, кого они поджидали здесь в эти предзакатные часы. Овраг был большой, с крутыми, испещренными птичьими норами стенами. Он полого и извилисто спускался в терскую пойму, где за речным изгибом, густо поросшим дубами и белолистками, стоял паром, соединявший два враждебных друг другу с некоторых пор берега — казачий и чеченский. На чеченском берегу виднелись далеко справа плоскокрышие сакли с торчащим между ними остроконечным минаретом мечети.

Предводительствовал отрядом одноглазый джигит в драной черкеске, но с серебряным кинжалом на таком же Серебряном поясе. Грудь его была крест-накрест перехлестнута патронташами из телячьей кожи. Он сидел на перекрещенных по азиатскому обычаю ногах, опершись спиной о стенку оврага, и поигрывал плетью, похожей на молодого желтопуза. Рядом с ним, положив подбородок на подставленную вертикально руку, полулежал более пожилой мужчина, но одетый менее вызывающе. На нем, как и на его начальнике, висело «четыре оружия»: наган, шашка, винтовка и кинжал, правда, не в серебряной, а простой оправе. Он держал за повод коня, тянувшегося губами к выросшей на отвесной стене одинокой травинке. Тут же стоял другой конь, судя по богатой отделке сбруи, принадлежащий одноглазому предводителю. Остальные кони и их хозяева (всего человек тридцать) находились в самой пойме, в зарослях терна и шиповника.

— Стой, чтоб тебя земля покрыла! — дернул за повод своего коня полулежащий чеченец и повернул голову к сидящему товарищу: — Что–то его долго нет, а, Гапо?

Одноглазый вынул из бокового кармана бешмета золотые часы, откинул крышку.

— Во чреве терпения — золотые дети, — сказал он назидательным тоном и приложил часы к уху. — Поезд — не арба, ходит по расписанию. Потерпи еще немного, Сипсо.

Оба помолчали.

— А все же нехорошо это, — снова нарушил осеннюю тишину Сипсо.

— Что нехорошо? — отозвался Гапо.

— Поезд грабить.

— Да разве мы грабим?

— А что же мы делаем?

— Берем военные трофеи. Клянусь своим единственным глазом, они тоже, на прошлой неделе не в альчики играли в Алхан-Юрте.

— Ва! Я разве про казаков говорю.

— Что казак, что не казак — все они наши враги.

— И большевики?

— Большевики... — замялся Гапо. — Но ведь мы с ними не воюем.

— А Узун-Хаджи говорит, что большевики хуже казаков.

— Вот ты с Узун-Хаджи и поговори об этом.

— Я не мюрид и не мулла, чтобы со святым человеком вести беседу, — возразил Сипсо.

— Тха! — перекосил в презрительной ухмылке губастый рот Гапо. — Нашел святого. Да он за копейку дядю родного в мечети зарежет. И на молодых баб до сих пор глаза пялит, даром что скоро сто лет сравняется. Скажи–ка лучше, как ты в Капкай [41] съездил? — круто изменил ход беседы одноглазый.

— А ты разве не знаешь?

— Имам не посвящает меня в свои святейшие дела.

— Да там всего и дела, что передал письмо одному человеку.

— Только и всего?

— Клянусь, ничего больше. Зато я там встретил еще одного человека. Ах, какой умный, добрый!

— Дал тебе сапоги без денег? — съязвил Гапо, кинув выразительный взгляд на дырявые мясхи [42] своего подчиненного.

— Насмешливый друг подобен коню, что ржет под любым седоком, — обиделся Сипсо.

— А обидчивый... — Гапо покрутил в воздухе пальцами, подбирая сравнение, — подобен ишаку в упряжке.

— Это же почему — ишаку? — насторожился Сипсо.

— А потому, что на обидчивых воду возят, — рассмеялся Гапо.

— Э... — отвернулся от приятеля Сипсо. — Недаром говорят, пустой кувшин — звенит.

— Да ты не сердись, — попросил его Гапо. — Пусть меня самого похоронят в одной могиле с ишаком, если я хотел тебя обидеть. Лучше расскажи про этого человека.

И Сипсо рассказал ему про свою встречу с Кировым.

— Вот фирман [43] дал, — вынул он из кармана сложенную вчетверо бумагу. — Сам Ленин писал. Земля, говорит, принадлежит народу, всем поровну надо делить.

Гапо взял бумагу, повертел перед уцелевшим глазом, вздохнул: по-чеченски знает, по-осетински знает, по-кабардински, по-русски... а вот читать не умеет ни на одном языке.

В это время сверху донесся перестук копыт, и тотчас на краю обрыва показался всадник.

— Уо, Гапо! — крикнул он и помахал рукой.

— Во-вай, Ибрагим! — откликнулся Гапо, вскакивая на ноги и пряча бумагу в карман.

— Поезд вышел со станции Стодеревской, скоро будет здесь.

— Кто едет в поезде? Солдаты есть?

— Солдат нет. Охранник только в почтовом вагоне.

— Хорошо, — сказал Гапо и одним махом вскочил на стоящего рядом коня. — Эхей, молодцы! Вперед! — крикнул он в направлении терновых зарослей, вскинув над головой зажатую в руке винтовку.

От оврага до железной дороги не больше версты. Там уже трудилась «саперная» группа — укладывала поперек рельсов суковатый ствол припасенного для этой цели карагача.

— Уйди-и-и! — визгливо крикнул паровоз показавшегося вдали поезда. По всей видимости, машинист заметил лежащее на рельсах дерево, ибо колеса паровоза вдруг завертелись в обратную сторону, а бегущие за ним вагоны от резкого торможения загромыхали буферами. Но поздно: назад уже не уйти — со всех сторон к поезду неслись размахивающие ружьями всадники. В вагонах завопили от страха и опасения за свои пожитки. И не без основания: едва грабители ворвались внутрь, в разбитые окна полетели под откос чемоданы, узлы и отдельные вещи.

— Живей, молодцы! — подбадривал сообщников одноглазый Гапо, гарцуя на коне перед раздвинутыми дверьми почтового вагона. К нему неслись, подскакивая на буграх сусличьих нор запряженные лошадьми телеги и арбы.

— Грузи! Быстро! — кричал Гапо, тревожно поглядывая в оба конца железнодорожного пути — в любой момент могут нагрянуть с той или другой стороны казачьи разъезды.

На пороге тамбура одного из вагонов показался офицер в чине поручика. Его подталкивал в спину дулом винтовки Сипсо. Поручик соскочил на землю, обернулся к своему конвоиру;

— Ты не смеешь так обращаться с офицером!

— Тхле, тхле [44]! — невозмутимо проговорил Сипсо по-чеченски, замахиваясь на арестованного прикладом, и тут же перешел на русский язык: — А ты смеешь обращаться с нашими офицерами? Зачем в Грозном стирлял Хусена Бокова, Исмаила Керимова? Теперь мы стирлять будем.

— Я никого не стрелял в Грозном, — возразил офицер невозможности спокойным голосом, но и без того бледное лицо его заметно посерело, — Я еду в Грозный впервые и с очень важной миссией. Меня нельзя стрелять, кунак.

— Вонючий козел тебе кунак, — сплюнул Сипсо, направляя пленника дулом карабина к почтовому вагону, возле которого крутился на своем коне Гапо.

— Зачем ты его сюда ведешь? — вытаращил тот единственный глаз, — Он же не чемодан, чтобы положить в арбу.

— А куда его вести? — спросил Сипсо.

— Тха! Почем я знаю? Спроси об этом у своей винтовки.

— Пошли, вашим благородий, — Сипсо выразительно звякнул затвором.

На этот раз лицо у поручика сделалось белое, как рыбье брюхо. Он понял, что его сейчас расстреляют. Прямо здесь, возле поезда. В голой степи, среди кустиков чахлой полыни. Без суда и следствия.

— Подожди, приятель, — сказал он конвоиру и, угадав чутьем в одноглазом старшего, шагнул к нему: — Послушай, друг... я еду с очень важным поручением в Чеченский национальный комитет.

— С каким поручением? — спросил одноглазый на довольно чистом русском языке.

— Об этом я могу сказать только председателю комитета и... — поручик выжидающе посмотрел на предводителя абреков, — самому имаму.

Гапо даже на стременах привстал от такого сообщения.

— Какому имаму? — подъехал он вплотную к пленнику.

Поручик с опаской посмотрел на окна вагонов, словно боясь, что его могут услышать, сказал вполголоса:

— Узун-Хаджи.

Кровь снова прилила к его худым помертвелым щекам.

Спустя четверть часа он уже трясся на телеге, сидя среди награбленного барахла под конвоем молчаливых, в лохматых шапках всадников.

— Клянусь аллахом, это не простая птица, — шепнул Гапо своему приятелю. — Узун-Хаджи нам «баркалла» скажет. А если даже и наврал чертов гяур, то все равно не будет хуже: пойдет в обмен в Хасавюрт на наших пленных.

Но поручик даже бровью не шевельнул, слыша этот шепот: он, по-видимому, не знал чеченского языка. Все его внимание было сосредоточено на пароме, хрупком суденышке, состоящем из четырех лодок-каюков, соединенных попарно бревенчатым настилом: что, если он развалится посредине этой бешеной реки, а у него связаны руки?

Но паром благополучно преодолел водную преграду, доставив на тот берег в целости телегу с пленником, грузом и лошадью. Потом лошадь снова тащила телегу по такому же глинистому ущелью, как и на левом берегу Терека, а поручик шагал рядом, проклиная в душе абреков, связавших ему руки, и страстно желая, чтобы этот крутой подъем скорее кончился.

— Развяжите руки, — попросил он у старшего отряда, выбравшись наконец вслед за хрипящей от натуги лошадью из оврага на ровное место.

— Там развяжем, — показал рукояткой плети на стоящий в отдалении аул одноглазый.

Солнце еще не скрылось за бугристым хребтом Терского взгорья, но снизу из овражной расселины уже тянуло предвечерним пресным холодком. От этого еще явственней чувствовался доносящийся со стороны аула запах кизячного дыма и коровьего тепла — невдалеке от дороги пылило возвращающееся с пастбища стадо. Так, вместе со стадом, обоз, сопровождаемый всадниками, вошел в аул. Его тотчас окружили мальчишки и женщины, забыв на время своих коров, с мычанием разбредающихся по кривым аульским улочкам. С плоских крыш глинобитных сакель угрюмо и бесстрастно глядели на прибывших приготовившиеся к вечерней молитве старики.

— Оллоху-оккубар [45]! — плыл над аулом голос будуна, простирающего руки в синеющее небо с кругового балкона острого, как указательный палец, минарета мечети. — Пора, правоверные, совершить вечерний намаз, ибо молитва перед сном очищает душу от дневных прегрешений.

Но человеческое любопытство сильнее религиозного чувства. Аллах успеет прослушать молитву — впереди целый вечер, а вот такое зрелище, как возвращение домой с набега джигитов-удальцов, разве можно пропустить?

— Аляляй! — слышится приглушенный концом платка женский возглас из толпы аульчан, окруживших всадников и телеги с добром. — Какая красивая шуба лежит на арбе, не то что мой рваный бешмет.

— Эх, дали бы мне вот такую же швейную машинку! — в тон подруге выражает свои сокровенные мечты еще одна женщина.

— Аллах даст, — рассмеялся в ответ Гапо, оттирая конем любопытных от воза с красивыми вещами. — Идите в свои сакли, правоверные, и помните: молитва лучше сна и даже швейной машинки.

— Кафир [46] одноглазый, — незаметно плюнула женщина вслед насмешнику.

А Гапо загоготал, довольный своей остротой. Спрыгнув с коня, подвел его к Сипсо.

— Барахло отвезешь к Эльберду, — сказал он ему. — И коней у него поставишь. Да смотри задай им хорошего корму, завтра мы с тобой повезем русского в Нижние Атаги. — Отдав приказание, он подошел к сидящему на возу пленнику, развязал веревку на его руках. — Айда, ваше благородие, — мотнул он плеткой в направлении ближайшей сакли.

Поручик, с хрустом потянувшись, побрел за ним под озорной свист мальчишек и любопытно-враждебные взгляды взрослых.

Как ни старался Гапо побыстрее доставить пленника в резиденцию имама, он смог добраться туда лишь на третий день к полудню: осенние дороги в Чечне — это не Александровский проспект во Владикавказе, да и задержка вышла в пути, возле станицы Ассиановской полдня отстреливались от казаков, залегших за древний нарлаг [47], и кто знает, как бы обернулось дело, если бы не дождь да наступившая раньше обычного из–за непогоды ночь.

— Пускай шайтан ездит по таким дорогам, — ворчал Сипсо под унылое чавканье конских копыт в раскисшей глине. Скорее бы уже кончилась эта проклятая езда. Похоже, что сегодня выглянет солнце. Даль прояснилась, и отчетливо видна впереди справа лиловая горная цепь. Так и есть: навстречу по серому после дождя полю бежит огромным зайцем желтое пятно прорвавшегося сквозь тучи солнечного луча, а вслед за ним со стороны показавшегося из–за пригорка аула несется свора собак.

Спустя несколько минут всадники, сопровождаемые их яростным лаем, уже ехали по кривым улочкам большого чеченского селения.

— Эй, почтеннейший! — крикнул едущий впереди Гапо встречному жителю. — Отгони собак, пожалуйста! Ты не знаешь, почему они так кидаются на нас?

— Валлаги, знаю, — в тон шутнику-незнакомцу ответил местный житель, лукаво блестя глазами. — Они радуются вашему приезду, дорогой, да останутся все ваши злосчастья за хвостами ваших коней.

— Чему ж тут радоваться? — продолжал шутливый разговор со встречным Гапо. — Мы ведь не бараньи кишки, которые можно сожрать.

— Они думают, что, вы бараньи головы, собирающиеся сегодня на площади перед мечетью, — ответил в прежнем духе местный острослов.

Гапо даже поперхнулся от такой ядовитой пилюли.

— Зачем же они собираются? — спросил, с трудом удерживая на изуродованном шрамом лице дружелюбную усмешку.

— Наверно, чтобы послушать ослиную голову... — незнакомец, рассмеявшись, пошел своей дорогой, а Гапо, досадливо покусывая кончики усов, повернул коня в переулок, в конце которого возвышался над глинобитными дувалами сложенный из дикого камня минарет: интересно, кто собрался там вокруг Большого камня?

— Я так и знал! — воскликнул он, оборачиваясь к своим спутникам. — Наш святейший опять держит совет с муллами и шейхами.

Действительно, вся площадь перед мечетью была запружена народом. Оттуда доносился гул голосов, смех, отдельные выкрики.

Всадники спешились. Ведя в поводу коней, подошли к толпе. Кого в ней только нет! Чеченцы и ингуши, кумыки и аварцы, белобородые старики и безбородые юноши, богачи, одетые в новые черкески из фабричного сукна, и бедняки, одетые в рваные зипуны, из сукна домашнего производства, первые — с позолоченными газырями на груди, вторые — вовсе без газырей, но все до единого — с винтовками: русскими, австрийскими, турецкими, английскими, японскими — всех систем и калибров. У некоторых за плечами висят кремневые ружья времен Шамиля и Ермолова. Даже у мулл и алимов выпирают под шерстяными обами [48] небольшие кинжалы с подкинжальными ножичками.

Гапо, поручив пленника Сипсо, протиснулся сквозь толпу поближе к Большому камню, своеобразной трибуне, с которой выступают желающие. На него только что вскочил очередной оратор, среднего роста молодой чеченец в надвинутой к самым бровям серой каракулевой шапке, из–под которой дерзко и решительно смотрят на окружающих сероватые, под цвет шапки, умные глаза. Да это же Асланбек Шерипов! Тот самый парень, что не побоялся сказать правду на съезде в Анди Нажмудину Гоцинскому, новоявленному Шамилю, призывавшему народы Кавказа на Газават [49] против русских.

— Товарищи! — обратился к народу Асланбек низким, приятным для слуха голосом.

Но его тотчас перебили злым выкриком:

— Гоните его с камня в шею! С каких это пор безбородые мальчишки начали поучать взрослых людей?

Асланбек устремил на крикнувшего бородача полный иронии взгляд.

— Удивительное заблуждение, — отозвался он на злобный голос, не повышая собственного. — Этот уважаемый человек полагает, что ум его прячется не в голове, а в бороде. Чем длиннее борода, тем длиннее ум. Если это так, то козел тетушки Патимат давно уже должен стать по крайней мере шейхом.

Вся площадь зашлась от хохота. Даже седобородые старики не удержались от улыбок, отдавая дань находчивости этого молодца и не без злорадства поглядывая на сидящих вокруг камня мулл и прочих служителей религиозного культа.

— Братья! — Асланбек выбросил вперед широкую ладонь, — не от многих лет жизни зреет ум, а от многих страданий, как говорит народная мудрость. Пора и нам поумнеть — наши страдания к тому обязывают. Пора взять свою судьбу в собственные руки, а не отдавать ее напрокат всяким пришельцам, обещающим за проливаемую нами кровь молочные реки и кисельные берега, как говорят русские.

Асланбек перевел дыхание. Крылья его тонкого прямого носа заметно трепетали, как у оленя, сделавшего огромный скачок. Толпа, затаив, дыхание, вслушивалась в его горячие, красиво сплетенные в единую мысль слова. Даже Узун-Хаджи, ученый человек, знающий наизусть Священное писание, не умеет так говорить. Вон он сидит на походном стульчике, окруженный мюридами. На нем скромный черный бешмет, такая же черная невысокая шапка, обвитая белой чалмой. На поясе маленький кинжал в простых ножнах. И сам он словно игрушечный старичок: маленький, чуть ли не карлик, с белым, усохшим от старости личиком и остроконечной белой бородкой. На коленях у него серебряный ларец со священной рукописью якобы самого Магомета. Над головой — два зеленых знамени треугольной формы с вышитыми на них арабскими письменами. Знаменосцы, дюжие аварцы с медно-смуглыми лицами, стоящие по бокам знаменитого старца, глядят на толпу угрюмыми глазами фанатиков.

— Не верьте обещаниям мнимых благодетелей, — продолжал свою взволнованную речь Асланбек. — Они призывают вас отделиться от российского государства и создать независимую республику или, иными словами, эмират. Все знают, несколько поленьев — это костер, одно полено — чадящая головешка. Зачем нам эмират-головешка без промышленности и сельского хозяйства? Кто сделает нам плуг или хотя бы швейную иголку?

— Хромой Муса сделает, он у нас мастер на все руки! — весело выкрикнули из толпы.

— Валлаги! — воздел руки к небу Асланбек. — Воистину сказано в Коране: легче верблюду пролезть в ушко иглы, которую сделает кузнец Муса, чем такой иглой зашить его же прохудившиеся штаны.

Площадь снова потонула в приливе человеческого веселья.

— Замолчи, презренный! Не оскверняй своим поганым языком учение пророка! — прорвался сквозь шум толпы гневный голос, и все повернулись в сторону вскочившего на ноги с завидной для его преклонного возраста живостью Узун-Хаджи.

— Ты готов за иголку продать неверным свой народ, — вонзил он иголки своих глаз в молодого оратора, — забыв, что они давно уже отняли у него свободу и землю. Не в ту сторону направляет ваш взор, правоверные, этот нечестивец. На Восток смотрите в надежде и радости. Только единоверная с нами Турция сможет освободить нас.

— То есть принесет рабство? — усмехнулся Асланбек и обвел рукой сидящих на скамейках стариков. — А скажите–ка, уважаемые старшины, чем и когда вам помог турецкий султан? Дал ли он вам хоть одно ружье или саблю?

Старейшины зашевелились, сочувственно закивали белоснежным и чалмами:

— Как же, дождешься от них... кол в соответствующее место.

— А теперь скажите, уважаемые, вернется вот этот камень, — Асланбек топнул сапогом по гранитной глыбе, — туда, откуда он скатился?

— Клянусь аллахом, его туда теперь и паровоз не втащит, — откликнулись со смехом из толпы.

— Вот так же никогда не вернется время Шамиля, как не вернется и время царского самодержавия. Трудящиеся России свергли тирана и установили свою рабоче-крестьянскую власть не для того, чтобы Узун-Хаджи, называющий себя имамом и продолжателем дела Шамиля, мог повернуть вспять течение новой жизни. Посмотрите, на кого натравливает этот дагестанский властелин народ. На рабочих грозненских заводов и промыслов. На мирных хуторян-земледельцев. Он говорит, пусть русские уходят к себе в Россию. Чем же эти русские рабочие помешали нам? Тем, что делают для нас керосин? Плуги с иголками?

— Это клевета! — крикнул Узун-Хаджи. — Наши эскеры [50] воюют не с мужиками, а с казаками в Ермоловской станице.

— Да, с казаками. Если загорелся чулан, загорится и сакля, потому что они находятся под одной крышей. Вы с казачьим атаманом Карауловым просчитались, стремясь возбудить ненависть у горцев к одним лишь русским мужикам, и удивительно ли, что теперь на Сунже полыхает настоящая война. Льется кровь, горят станицы и аулы. Ты повинен в этой крови, святейший имам, — ткнул пальцем в сторону Узун-Хаджи Асланбек.

— Проклятый мунафик! [51] — Узун-Хаджи схватился за рукоять своего кинжала, по восковому лицу его пошли горячечные пятна. — Арестуйте его, это большевистский агент, слуга шайтана!

Тотчас к камню направились мюриды Узун-Хаджи. Но одновременно с ними с другой стороны к камню подошли и сторонники Асланбека, рослые, молодые парни, обвешанные вдоль и поперек пулеметными лентами. Мюриды в нерешительности остановились. Остановились и их противники, держа наизготовку карабины.

— Волка на путь истины наставляли, а он кричит: «Пустите, вон козленок бежит!» — усмехнулся Асланбек и, прежде чем оставить гранитную трибуну, обратился к согражданам с призывом: — Товарищи! Бросайте позорную братоубийственную войну, спровоцированную горскими и казачьими верхами! Создавайте в аулах чеченские Советы депутатов трудящихся. Всячески поддерживайте на местах Советскую власть, ибо только она способна дать нашему народу свободу и независимость.

— А землю она нам даст? — заволновалась толпа.

— Конечно. Уже вышел первый закон Советской власти о Земле. В нем прямо говорится, что земля отныне принадлежит трудовому народу.

— А где он, этот твой закон? Покажи нам!

Асланбек развел руками:

— У меня его пока нет. Гапур Ахриев завтра вернется из Грозного, привезет.

«Не про тот ли фирман он говорит, что дал мне Сипсо в овраге?» — подумал Гапо. Он вынул из кармана сложенный вчетверо бумажный листок, протиснувшись к самому камню, но так, чтобы не заметил Узун-Хаджи, протянул Асланбеку:

— Читай, пожалуйста...

Асланбек развернул бумагу, брови его изумленно вскинулись к папахе.

— Клянусь солнцем, это он и есть! У кого ты взял?

— У кого взял, того здесь нет. Читай, пожалуйста, — повторил просьбу Гапо, стараясь не высовываться из–за камня.

— Слушайте, братья! — Асланбек прочитал первый пункт декрета по-русски и тут же перевел его на чеченский язык.

— Валлаги, правильно! — одобрили в толпе.

«Конечно, правильно, только не для Узун-Хаджи и не для Майрбека Абдуллаева, у которого он живет в гостях», — подумал Гапо, наблюдая краем глаза, как имам, подсаживаемый слугами на коня, мечет из–под насупленных белых бровей молнии в глашатая Советской власти.

— Будь проклят большевистский фирман и тот, кто его читает! — взмахнул Узун-Хаджи сухоньким кулачком. — Я покидаю это мерзкое сборище кафиров, недостойных именоваться потомками великого Ночхо-Турпала [52]. Но аллах свидетель, очень скоро вы пожалеете о своей измене мусульманскому союзу.

— Проклятие — не удар кинжалом, — усмехнулся Асланбек, А муллы и те, кто познатней, горестно покачали головами: «Ой, дяла [53]! Зря обидели святого человека».

Нет, не «бараньи головы» собрались сегодня на площади возле мечети, решил Гапо, вслушиваясь в голос Асланбека, продолжающего читать первый советский фирман.

* * *

Весь путь от площади до сакли Майрбека Абдуллаева, где временно остановился Узун-Хаджи со своей охраной, Гапо размышлял над услышанным возле Большого камня. Народ не верит новоявленному имаму и не очень–то рвется под зеленое знамя Газавата. А он, Гапо, разве верит этому старому волку, заботящемуся больше о приумножении собственных богатств, нежели о благополучии народа? Разве не берет этот «защитник шариата» львиной доли от всех захваченных эскерами «трофеев»? Да и что это за эскеры, нападающие исподтишка на беззащитные деревни и поезда? Такое проделывал и светлой памяти Зелимхан, да быть ему в раю, окруженному гуриями, но он не называл себя имамом и спасителем шариата. Абрек и все. Хотя этот абрек любил свой народ не в пример больше. Собственно, ему, Гапо Мусаеву, все равно с кем водить дружбу, хоть с самим шайтаном, если шайтан окажется покладистым малым, любящим повеселиться в лихих набегах с шашкой в руке. Интересно, какое задание даст ему Узун-Хаджи на этот раз?

Подъехав к воротам сакли Майрбека, похожей своей цинковой крышей больше на дом какого–нибудь русского купца, чем на жилище горца, Гапо соскочил с коня и, сняв с себя оружие, чтоб не обременять им хозяина дома [54], подал его Сипсо вместе с поводом уздечки своего коня. На всякий случай. Абрек всегда и везде должен быть готовым к любым неожиданностям. Отходя, предупредил товарища, чтобы не покидал седла, пока он сам не возвратится от имама.

— Разве мой двор так тесен, что в нем негде поставить коня моего гостя? — показался в воротах хозяин дома.

— Маршалла тебе, Майрбек, [55] — приложил кулак к груди Гапо. — Я не думаю здесь долго оставаться. Спроси, пожалуйста, у святейшего, сможет ли он принять меня.

— И ты будь свободным, Гапо, — ответил на приветствие Майрбек, скользнув взглядом по двоим оставшимся в седлах всадникам, один из которых русский офицер. — Легка ли была дорога?

— Слава аллаху.

— Имам готовится к вечерней молитве, но я думаю, он примет тебя.

Хозяин дома скрылся за воротами. Но спустя минуту вновь показался в них и сделал приглашающий жест руками — иди, мол.

Гапо прошел по выложенной булыжником дорожке к дому, у входа в который стояли два вооруженных винтовками молодца с зелеными лоскутками на мохнатых шапках. Остальные телохранители находились тут же во дворе, каждый занимаясь своим делом: одни играли в нарды, другие чистили своих коней, привязанных к стволу растущего посреди двора грецкого ореха, третьи подремывали на куче соломы, подложив под головы седла и укрывшись бурками.

Узун-Хаджи сидел в просторной комнате на тахте, покрытой персидским ковром, и перебирал четки — нанизанные на шнурок финиковые косточки. Взгляд у нет был сердитый. «Не очухался еще после Асланбековой бани», усмехнулся про себя Гапо, приветствуя своего всенародно оскандалившегося патрона.

— По дозволению аллаха, ассалом алейкум, святейший имам.

— Ва алейкум салам, сын мой, — пробурчал в ответ Узун-Хаджи. — Да спасет тебя всевышний от горестей и болезней. Хорошо ли шел под тобой конь?

Минуты три хозяин и гость, соблюдая обычай, обменивались холодными любезностями, после чего перешли к деловому разговору.

— Много ли взяли оружия? — спросил Узун-Хаджи, выслушав рассказ Гапо о захвате пассажирского поезда.

— Тха... — поморщился Гапо. — Одна винтовка у охранника да наган у офицера.

— Захваченное имущество привез Майрбеку?

— Нет. Мне некогда было возиться с этим барахлом. Я торопился привезти сюда пленного офицера. Говорит, дело есть к тебе, святейший имам.

— Где же он? — оживился имам.

— Его караулит Сипсо у ворот этой сакли.

— Так веди его сюда, пока не наступил час вечерней молитвы, да простит нам аллах нашу земную суету.

— Слушаюсь...

Спустя минуту пленный уже стоял перед имамом.

Ну и святейший! Поручик с интересом смотрел на маленького человечка с такими большими претензиями.

— Кто такой? — обратился к нему святейший на русском языке.

— Поручик Гизлинг, — откозырял имаму пленник, чувствуя, как невольно подрало по спине от его тяжелого взгляда.

— О чем хотели говорить со мной, поручик?

— Пожалуйста, без свидетелей.

Узун-Хаджи кивнул головой Гапо: выйди, дескать. Тот вышел.

— Я эмиссар Германии, — вполголоса сказал Гизлинг, проследив взглядом, закрылась ли дверь за пленившим его абреком. — Прибыл на Северный Кавказ с ответственным заданием моего правительства, находящегося, как вам известно, в союзе с правительством Турции против нашего общего врага — России.

— Почему же вы, русский офицер, служите Германии?

— Я немец, господин имам. Россия мне так же ненавистна, как и вам.

— Чем докажете, что вы тот самый человек, за которого себя выдаете?

— Справьтесь у члена Чеченского национального комитета Сосиева. Меня так же должны знать в Назрани. Шукри-паша [56], например. Ашхаду аллаха иллалаха ва-ашхаду [57], — перешел вдруг Гизлинг на арабский язык.

Узун-Хаджи с изумлением ставился на немца, творящего мусульманскую молитву.

— Да вы садитесь, — показал он милостиво рукой на стоящие возле тахты короткие стульчики.

— Благодарю вас, — Гизлинг опустился на стульчик, подогнув будылястые ноги. — Что же вы не отвечаете на пароль?

— Анна Мохаммадан рассулах [58], — возвел руки к потолку Узун-Хаджи и тоже усмехнулся краем губ. — Произношение у вас, господин Гизлинг, не совсем арабское.

— Зато вы, господин имам, прекрасно изъясняетесь на русском языке. Вы, наверное, окончили курс...

— В сибирском университете, — окончательно развеселился бывший соратник Шамиля. — Но как говорил мой надзиратель ротмистр Новиков, шутки в сторону. Цель вашего приезда?

— Дезорганизация тыла русской армии для обеспечения захвата Кавказа турецкой армией. То есть освобождения от российского владычества, — поправился Гизлинг.

— Что вы хотите предпринять в первую очередь?

— Разложить и распустить с помощью Чеченского комитета III-й запасный полк, в который я направлен штабом Южного фронта на должность командира роты. Насколько мне известно, в городе нет других вооруженных частей, способных удержаться против ваших молодцов. Грозный нужно взять немедленно. Ни одного литра нефти большевикам — таков должен быть наш лозунг на сегодняшний день.

— Клянусь аллахом, вы начинаете диктовать мне условия.

— Не я, почтенный имам, диктуют наши с вами интересы. Пока английская курочка кудахчет в Иране, готовясь снести свое золотое яичко в гнезде азербайджанских нефтепромышленников, турецкий петушок должен успеть крикнуть свое «курекуку» на весь Кавказ с высоты снежного Тюлой-Лама [59]. И тогда высокочтимый имам Узун-Хаджи станет полноправным хозяином не только Дагестана и Чечни, но и всего северо-кавказского государства от Каспийского до Черного моря. Под протекторатом единоверной Турции, разумеется.

Узун-Хаджи огладил рукой бороду. Этот белобрысый немец ему явно нравился своей решительностью и знанием политического момента.

— Вы хорошо сказали, господин Гизлинг, да сбудутся ваши желания, но вы плохо знаете здешнюю обстановку. Жаль, что вас не было сегодня у Большого камня.

— Я там был, — возразил Гизлинг. — И слушал вместе с вами декрет Советской власти о земле. Этот молодой трибун, как видно, пользуется в народе авторитетом.

— Проклятый гяур! — Узун-Хаджи, забывшись, перешел со светского обращения на родное туземное. — Клянусь бородой аллаха, он завоет у меня собакой, когда я посажу его в яму. Этим декретом он испортил все дело: люди Чечни отвернулись от меня и повернулись к большевикам.

— Я так не думаю, — снова возразил Гизлинг.

Узун-Хаджи с надеждой посмотрел на своего собеседника.

— Большевики обещают горцам землю, — продолжал Гизлинг, — а где она? У казаков. Казаки отдадут ее горцам? Нет. Значит, нужно отобрать ее силой. Вот вы и направьте горцев на казаков именем Советской власти.

— Но по договору с Карауловым...

— Плевать вам теперь на Караулова. Тем более, что война между казаками и чеченцами фактически уже началась. Подбросьте им теперь этот декрет вместо приманки, и весь народ пойдет за вами. Вы, наверное, слышали, генерал Каледин захватил Ростов, а другой генерал Дутов освободил от большевиков Оренбург, отрезав от Советской России Среднюю Азию? Это начало краха большевиков. Остальное довершит германская армия.

— Но ведь у Советов с Германией заключен мирный договор.

— Пустое. Уверяю вас, немцы не упустят своего куска из жаркого, — желчно рассмеялся Гизлинг. — Не оплошайте же и вы, почтеннейший имам, во время дележа. В первую очередь избавьтесь от молодого человека, так вдохновенно переводившего на чеченский язык советский указ.

— Дорого бы я дал, чтобы узнать, кто ему подсунул эту проклятую бумагу, — проворчал имам.

— Ловлю на слове, — обрадовался Гизлинг. — Хоть мне много и не надо: тарелку бы похлебки и подушку в голова — устал за дорогу очень. А бумагу вашему врагу передал мой одноглазый конвоир.

— Гапо? — вскричал Узун-Хаджи и вскочил на ноги.

— Кажется, его зовут именно так, — поднялся со стульчика и Гизлинг.

Узун-Хаджи хлопнул в ладоши. Из прихожей выглянул в дверной проем хозяин сакли. На круглом лице его была написана готовность пожертвовать своей жизнью, если она понадобится этому святому человеку.

— Позови сюда одноглазого разбойника, — приказал ему Узун-Хаджи. Сам в ожидании заходил взад-вперед по комнате.

— Слушаю тебя, святейший имам, — появился перед ним Гапо, — почтительно прижав кулак к своей широкой груди.

— Это ты передал большевистский указ Шерипову? — шагнул к нему в красных сафьяновых сапожках Узун-Хаджи.

— Я, — опустил единственный глаз перед рассерженным карликом широкоплечий детина.

— Что глядишь в землю, как старуха, потерявшая иголку? Ты знаешь, какой вред нанес делу шариата?

— Я смотрю не на иглу, а на тебя, святейший имам, — Гапо почувствовал, как в груди у него вспыхнуло раздражение против этого маленького злобного человечка. — Почем я знал, что там написано, я ведь неграмотный, — сам же подумал: «У низкорослого нос всегда задран кверху».

— Ый, собака! Ты на меня отныне будешь смотреть снизу вверх, — взмахнул Узун-Хаджи перед носом Гапо кулаком, — Эй, стража! Взять этого изменника и бросить в яму!

Тотчас в комнату ввалились дежурившие у входа телохранители, ухватили опешившего от такого неожиданного поворота дела Гапо за локти. «Оружие, носимое всю жизнь, нужно бывает лишь на один миг», — мелькнули в его сознании слова покойного дедушки. Рванувшись из рук телохранителей, дотянулся к кинжалу Узун-Хаджи, выхватив из ножен, полоснул по предплечью одного, ударом кулака в челюсть опрокинул другого, в два прыжка выскочил во двор, одним махом перелетел через дувал.

— Гони, Сипсо! — крикнул сидящему в седле приятелю, вскочив на своего коня и пуская его с места в карьер. Сзади загромыхали выстрелы. Со всех сторон остервенело залаяли собаки.

Глава третья

Василий Картюхов выпрыгнул из вагона-теплушки, поежился от резкого декабрьского ветра.

— Здравствуй, Прохладная! — крикнул он вокзальной вывеске и рассмеялся: — Да тут не то чтобы прохладно, а вовсе холодно.

Он застегнул на верхнюю пуговицу австрийский френч с накладными карманами, на одном из которых поблескивал серебром Георгиевский крест, нахлобучил поглубже кавалерийскую фуражку с узеньким, как новорожденный месяц, козырьком и, звякая пустым котелком, направился было к крану с горячей водой, но, увидев в конце перрона огромную толпу чем–то возбужденных солдат, изменил направление и вскоре присоединился к этой толпе. Над нею, как над извергающимся вулканом, поднимался ввысь махорочный дым и гремел беспрерывными взрывами фронтовой отборный мат.

— Бей юнкеров! — предлагал кто–то пронзительной фистулой с добавлением все той же непечатной ругани. — Какое они имеют праву заграждать нам дорогу!

— Юнкера здесь ни при чем, — урезонивал его другой участник этого стихийно возникшего мятежа или митинга. — Им приказали, они и того... Это вон тех надо брать за жабры, — показал он на стоящий неподалеку салон-вагон с позолоченным двуглавым орлом на голубой стенке.

Толпа тотчас хлынула к салон-вагону, вдоль которого стояли шеренгой молоденькие выпускники пехотного: училища с курсантскими погонами на шинелях.

— Долой юнкеров! — рычала она.

Подхваченный людской волной, Картюхов «подплыл» к вагонному окну. Оно было либо открыто, либо выбито. Из него выглянула круглая, лоснящаяся физиономия в саксаковой папахе.

— Как вы смеете! Обезоружить мерзавцев! — крикнула она громовым голосом.

Толпа издевательски заржала:

— Га! Обезоруживальщик какой нашелся! Думает, ежли он в мягкую купе забрался, так он царь и бог. Ну–ка высунись ишо раз, который подает оттель голос.

В окне снова появилось красное от гнева лицо.

— Мой голос, сукины вы сыны, — завращало оно вылупленными глазами, — это голос атамана вольного Терека. Я призываю вас, фронтовики, одуматься и вернуться на позиции. Неужели вам безразлична судьба России, судьба нашего солнечного Кавказа? Неужели вы хотите, подобно большевикам, продать свою свободу и независимость? Ведь недалек уже тот день, когда вы с победой вернетесь домой и станете полновластными гражданами свободной федеративной Северо-Кавказской республики...

— Хватит! — перебил патетическую речь атамана насмешливый голос из толпы.

Картюхов обернулся: на багажной тележке стоит солдат. У него круглое, раскрасневшееся от мороза лицо.

— Долой атамана! — продолжал солдат, выбросив вперед руку. — Мы не желаем воевать за республику атаманов Карауловых и князей Каплановых. Освободите нам дорогу, или мы сделаем это силой.

— Изменник! — крикнул атаман. — Именем правительства Северо-Кавказской республики я требую немедленно сдать оружие! Оно не нужно дезертирам, мы его вручим тем, кто будет до последней капли крови защищать свою несчастную родину от внешних и внутренних врагов.

— Не выйдет, господин атаман, — усмехнулся солдат. — Оружие мы не отдадим, самим может пригодиться против врагов Советской власти.

В окне блеснула вороненая сталь браунинга.

— Расстреляю каждого, кто посмеет мне сказать еще хоть одно большевистское слово! — истерично выкрикнул атаман.

— Не пужай, видали мы и пострашней твоей пукалки! — засмеялись в толпе. — А ну, граждане дезертиры, поднавались, откатим господина атамана в сторонку, чтоб не мешал движению.

— Даешь собственным паром! Га! Хо! — откликнулись солдаты и, облепив вагон, покатили его с главного пути в тупик под улюлюканье и свист всей находящейся на перроне солдатской братии. Лишь казаки 3-го Горско-Моздокского полка, только что прибывшего с Турецкого фронта, молча смотрели вслед удаляющемуся вагону с атаманом внутри — последним атаманом Терского казачьего войска.

— Что ж вы, братцы, стоите, рты пораззявили? Почему не идете выручать своего атамана? — подбежал к ним есаул. — А ну, за мной — шашки вон!

— Поди сунься, — огрызнулись те невесело. — Не видишь, что ль, за чихаузом пулеметчики. Черт его бери, атамана, чтоб мы из–за него на пулеметы поперлись. Нема дурных.

Как бы подтверждая сказанное, в той стороне, где скрылся вагон, раздались одна за другой длинные пулеметные очереди.

Казаки сдернули с голов шапки.

— Кажись, царствие небесное Михаилу Александрычу, низа понюх табаку сложил казак голову.

— Эх вы, терцы, мать вашу... — зло выругался есаул и, смахнув согнутым пальцем с ресниц вскипевшие слезы, зашагал через рельсы к станционному ресторану.

А Картюхов подошел к солдату. Он уже слез с тележки и, повернувшись спиной к порывистому ветру, пытался прикурить от отсыревшей спички.

— Не мучайся, служба, — протянул ему Картюхов трофейную зажигалку.

— Спасибо, браток, — затянулся дымом солдат. — Откуда топаешь?

— Из–под Риги. А ты?

— Из Турции, с Каршут-дараси.

— Город такой?

— Нет, река. Фронтом на ней стояли.

— Куда путь держишь?

— На Русский хутор. А ты, небось, моздокский?

— Угадал, — улыбнулся Василий и протянул руку: — Давай знакомиться: Картюхов.

— Ермоленко, — ответно улыбнулся солдат, пожимая руку.

— Должно, прикончили его? — мотнул Василий головой в сторону тупика, откуда донеслись пулеметные очереди.

— Туда ему и дорога, — шевельнул плечом Ермоленко.

— Все же нехорошо... вроде убийство на большой дороге, без суда и следствия.

— Не будет хвататься за наган. А вообще–то не переживай шибко: одним атаманом меньше стало — только и всего. Слыхал, небось, про другого атама — Каледина? Вот и суди, стоит ли после этого жалеть ихнего брата.

— Сам, проезжая по Дону, насмотрелся на калединские порядки: все столбы людьми увешаны, — нахмурил бесцветные брови Василий. — Без малого не зацапали донцы воевать против Советов. Хорошо, винтовки не побросали в окопах — отмахались от мобилизации. А как в Закавказье?

— Тоже неспокойно. Националисты вконец распоясались, даже нападают на проходящие воинские эшелоны.

— Говорят, у нас здесь тоже плохо дело: казаки схлестнулись с чеченцами.

— Я тоже слышал, — подтвердил Ермоленко. — Да и видел своими глазами сожженную станицу. А под Грозным в одном месте чеченцы рельсы разобрали — так мы полдня простояли, пока дорогу починили.

Увлеченные разговором военнослужащие не сразу заметили подошедшего к ним бедно одетого старика с пустым мешком в руках.

— Тебе чего, дед? — собрав к переносью белесые закавыки бровей, спросил Василий.

Старик в замешательстве переложил из руки в руку мешок, крутнул длинную остроконечную бороду.

— Я жестоко извиняюсь, граждане военные, — проговорил он елейным голосом, — но не найдется ли у вас чего–нибудь продать?

— Чего же ты у нас купить хочешь? — удивился Ермоленко, — серебра-злата или, может быть, вшей на развод?

— Ох ун вей мир! — подкатил глаза под высокий пергаментный лоб странный покупатель. — Этого добра, извиняюсь, у нас у самих — хоть даром отдавай. Граждане военные шутят... Я тоже люблю умную шутку. Как сказал Соломон Премудрый: «Приятная речь — сотовый мед: сладка для души и целебна для костей», дай бог вам здоровья, господа граждане солдаты. Может быть, у вас найдется лишняя винтовочка или наганчик?

— Вот черт! — пуще прежнего удивился Ермоленко. — А пушку тебе, дед, случаем, не надо?

Старик лукаво улыбнулся, повел из стороны в сторону близко посаженными к большому горбатому носу глазами:

— Что вы такое говорите, спаси вас бог. На пушку у меня не хватит денег. Вот если пулемет у вас есть или, скажем, ящичек патронов, то я с милой душой...

— А для чего тебе пулемет? — вытаращился Ермоленко.

Старик замялся и принялся снова закручивать штопором блеклую бороденку.

— Когда продают на базаре корову, то не спрашивают у покупателя, для чего она ему, а просто, прошу прощения, берут за корову деньги, — сказал он, по-прежнему виляя, глазами по сторонам. — Вы продаете, я покупаю — зачем лишние вопросы?

— А вот я тебя сейчас арестую именем революции, тогда ты у меня узнаешь, какие задают при этом вопросы, — повысил голос Ермоленко, и его круглое лицо побурело от негодования.

Старик мгновенно съежился, словно за шиворот ему плеснули ледяной водой, кончик его горбатого носа побелел от страха.

— Зачем такие слова? Я ничего–таки не сделал плохого революции, — забормотал он, делая попытку ретироваться от сердитых солдат. Но Ермоленко схватил его за рукав.

— Так для чего тебе понадобился пулемет?

— Мой бог! Кто вам сказал, что пулемет нужен мне? — вскричал в отчаянье старик. — Пусть на мою могилу поставят этот пулемет вместо памятника, если он мне нужен.

— А кому же он нужен?

— Знакомый один попросил купить, вот я и покупаю. Но если у вас нет, то прошу прощения за беспокойство, — тут старик предпринял вторичную попытку юркнуть за угол станционного здания. Но его снова удержали на месте.

— Постой, папаша! — крикнул ему Василий вполне благожелательным голосом. — Да ты никак моздокский житель.

Старик взметнул к козырьку старой вытертой кепки седые брови.

— Я–таки действительно живу в Моздоке, ваша честь, — он пытливо вгляделся в глаза белобрысого солдата, прикидывая, какой подвох может таиться в его словах.

— Ну так и есть! — обрадовался Василий. — И как я тебя сразу не узнал, ведь ты золотарь Мойше.

— Я и есть, дай вам бог здоровья и мне заодно с вами, — улыбнулся на всякий случай Мойше, не зная, то ли радоваться встрече, то ли воздержаться. — А вы, извиняюсь, кто будете?

— Картюхов Василий. С Кривого переулка. Ты нам еще уксус приносил по праздникам, жена моя Любаша всегда у тебя покупала. Ну, вспомнил?

— Как не вспомнить. Хороших людей и хотел бы, да не забудешь, — осклабился Мойше и было видно по его настороженным глазам, что он не помнит никакой Любаши. — А вы, значит, с войны домой?

— Ага, с войны. Да вот не доберемся никак. Может, прихватишь с собой? Ты же, чай, не пешком сюда пришел, наверно, на подводе приехал. Мы заплатим, не бойся.

— Что он говорит, этот молодой человек! — укоризненно покачал головой Мойше. — Он мне заплатит, своему земляку, за то, что я довезу хороших людей домой. «Ослу друга твоего, если встретишь, не откажи в помощи», — говорится в Священном писании. А как же не помочь живым людям, да еще, извините, таким героям, — ткнул он пальцем в Георгиевский крест, висящий на груди Василия. — Боюсь только, что моя карета не устроит вашу честь.

— Меня сейчас любая карета устроит, три года дома не был, лишь бы добраться.

— Очень сожалею, — развел руками Мойше, — но на мою карету даже воробьи не садятся.

— Так ты, выходит, на своей бочке сюда прикатил? — выпучил глаза Василий.

— А на чем же еще? Я же, простите, не Ганжумов, чтоб мягкие экипажи иметь.

Картюхов огорченно шмыгнул носом.

— Да... и в самом деле не очень удобная твоя карета, — согласился он.

— Это для кого как, — не согласился с ним Мойше. — А для меня, прошу прощения, она очень даже удобная.

— Чем же?

— Да тем, что никто ее не украдет, пока я хожу по своим делам — это раз, — загнул Мойше на руке желтый палец, — все дорогу уступают — два, товар в ней возить безопасно — три...

— А ты что, разве уксус в ней развозишь? — сострил Василий.

— Зачем уксус... — начал было Мойше, но осекся, боясь наговорить лишнего.

— А, понятно, — догадался Василий, взглянув мельком на Ермоленко. — Винтовки с пулеметами, да? На станции у военных покупаешь, а штатским в городе продаешь. Опасной коммерцией занялся, папаша, продавал бы лучше уксус.

— Нынче на одном уксусе, ваша честь, протянешь ноги.

— А на пулеметах можешь без головы остаться. Кому торговал пулемет давче?

— Луковскому казаку. Бычка обещал отдать. В нашем, бедственном положении, сами знаете, бычок — это даже лучше чем манна небесная. Как сказал пророк Иеремия...

— Казак–то, небось, из кулаков? — перебил старика Ермоленко, не пожелав узнать, что сказал по этому поводу библейский пророк.

— Богатый казак, дай мне боже хоть половину добра, которое имеет Силантий Брехов.

— Брехов? — удивился Василий и снова взглянул на Ермоленко. — Ну, тогда все ясно.

— Что, кулак? — догадался тот.

— Даже хуже, — ответил Василий. — Объявись Каледин не на Дону, а на Тереке, такие казаки, как Брехов, первыми б к нему пристали. Я Силашу давно знаю, батрачил на него в малолетстве — зверь-человек.

— Слыхал, дед? — обратился Ермоленко к старому спекулянту. — В данном случае ты играешь на руку контрреволюции. И если я тебя до сих пор не шлепнул, то только потому, что ты несознательный элемент. Иди садись на свою бочку, и чтоб твоего здесь духу не было. Еще раз увижу...

Но Мойше и сам уже не хотел больше видеть этого нервного человека. Бормоча слова благодарности, он подобострастно поклонился ему и тотчас растворился в снующей по перрону солдатской массе.

— Видал? — спросил Ермоленко у Василия.

Тот молча кивнул головой.

— Враг запасается оружием, товарищ Картюхов, — продолжал Ермоленко. — И кто думает, что война уже кончилась, тот ошибается. Настоящая война еще впереди. Страшная, беспощадная. Так и знай, винтовочки, которые мы продаем разным старичкам за керенки, отольются нам кровавыми слезами. Где твой вагон?

Василий показал рукой.

— Что ж ты стоишь раздетый? — улыбнулся Ермоленко. — Посинел весь, как ощипанная курица. Иди оденься.

— Пойдем со мной, — предложил Василий. — Там у меня есть чуток погреться да и ради знакомства...

— Пошли, — не стал ломаться новый знакомый.

Они забрались в теплушку. В ней было тепло от горящей посредине печки. Василий достал из вещмешка обшитую сукном фляжку, налил из нее в железную кружку чего–то мутного и вонючего, протянул гостю. Тот сказал традиционное «будем живы» и осушил кружку под завистливые взгляды и реплики обитателей вагона.

— Скорей бы уже добраться домой, — мечтательно потер ладони Ермоленко.

— Не говори, сам как на иголках сижу, — поддакнул ему Василий, заедая самогон сушеной воблой.

Выпили еще раз, поговорили о войне, помечтали о будущем.

— Теперь уж наведем порядки, — хлопнул по плечу сотрапезника Ермоленко, — Вот если бы еще дружок мой Костя Салганюк вернулся, мы бы с ним наделали дел. Прищемили бы хвост кое-кому.

— А мне бы Дусю мою, — вздохнул сидящий перед печкой солдат и оглядел заблестевшими от озорной мысли глазами остальную солдатскую братию, — мы б с ней тоже таких делов наделали...

Весь вагон так и грохнул хохотом.

Словно интересуясь, что в нем такое происходит смешное, в приоткрытую дверь заглянула седая стариковская голова в старой кепке.

— Что, дед, а ль свою молодую жену разыскиваешь? — ободренный успехом своей шутки, продолжал острословить сидящий у печки солдат.

— Ай, какие веселые люди, дай им бог здоровья, а мне еще и червонцев пару, — отозвался на неуклюжую шутку старик и тут же пропел фальшивым голосом:

Наши жены — пушки заряжены,

вот где наши жены.

— У вас, извиняюсь, не найдется ли, граждане герои, пачечки патронов или на худой конец гранатки завалящей? — продолжал ухмыляться старик. Можем заплатить николаевскими или, если желаете, натурой — еще веселее смеяться будете, хе-хе-хе... — рядом с горбатым носом продавца: «натуры» показалась бутылка с тряпичной затычкой в горле.

Василий с Ермоленко переглянулись: Мойше!

— Значит, ты не унялся, старый черт! — подскочил к приоткрытой двери Ермоленко. — Я тебе сейчас покажу патроны! Я тебе такую сейчас дам гранату...

Старый Мойше отшатнулся от; вагона, в ужасе замахал руками:

— Мой бог! Что вы такое говорите! Какие патроны? Пусть меня на том свете накормят этими патронами вместо клецек, если нужны мне какие–то патроны. Из–за этой проклятой войны люди совсем перестали понимать шутки. Человек ищет по всем поездам, своих знакомых героев, чтобы им что–то сказать, а вы такое говорите.

— Что же ты хотел нам сказать? — снизил тон Ермоленко.

— А разве товарищам героям не нужно ехать в Моздок? — контрвопросом ответил Мойше.

— Ну говори, чего тянешь? — нагнулся над стариком Ермоленко.

— На площади за вокзалом стоит легковое такси компании «Чудецкий и Ко», я пришел: сказать вам об этом...

— Ох, смотри, дед, погрозил ему пальцем Ермоленко.

Спустя несколько минут Картюхов и Ермоленко уже спешили к привокзальной площади, на которой действительно стоял под одиноким фонарным столбом старенький обшарпанный «паккард». Возле него, слегка прихрамывая, прохаживался молодой человек в кожаной куртке и такой же кепке — очевидно, шофер.

— Довезешь в Моздок, любезный? — спросил водителя Василий.

Тот обернулся, и улыбка осветила его чернобровое смуглое лицо.

— Дядя Вася! — крикнул он, раскрывая объятия.

Тут только Василий узнал в шофере Степанова воспитанника Осу. До чего же изменился за эти несколько лет мальчишка-осетин: вытянулся, раздался в плечах, погрубел голосом. Под прямым, как речной волнорез, носом щеголеватые усы, на чистом высоком лбу завитушки волос, выбившиеся из–под сдвинутой набекрень кепки. Лицо удлинилось, резче обтянулись скулы. Только глаза остались прежними, агатово-черными, искрящимися, озорными.

— А хромаешь почему? — спросил Василий, когда первый взрыв радости прошел и встретившиеся нечаянно земляки перестали тискать друг друга в объятиях.

— На Юго-Западном под Снятиным получил гостинца, — улыбнулся Оса.

— А Степан не вернулся из заключения?

— Вернулся, вернулся. И Темболат вернулся с войны. Да вы садитесь в машину, — распахнул дверцу своего «паккарда» Оса, — я вам дорогой все расскажу.

— Как там мой Мишка? — спросил Василий, залезая в машину и с удовольствием откидываясь на потертое сидение.

— Живой ваш Мишка. Ох и сорванец! Из–за него такая началась было перестрелка между казаками и кумыками через Терек, что пришлось властям вмешаться, — усмехнулся Оса и, крутнув заводную ручку, уселся за руль.

* * *

В тот же день Василий побывал в Совдепе, перебравшемся к этому времени из школы в ганжумовский дом. Там, на втором этаже, его сграбастали прямо в дверях, принялись тискать и целовать, как красную девку. Подошла и Дмыховская, чмокнула товарища по подполью в щеку, по-мужски тряхнула руку.

— Ровно к иконе приложилась, могла бы и покрепче, — засмеялся Василий и тут же притиснул к себе упругую, как мяч, женщину, пытаясь поцеловать в губы.

— Пусти, черт! Или с женой не нацеловался? — отпихнула от себя разогретого дружескими объятиями фронтовика.

— Некогда было, я ведь, почитай, с ходу сюда, — осклабился Василий.

— А вы говорили, кого назначить в отряд командиром роты, — хлопнул его по плечу тяжелой ладонью Терентий Клыпа, когда схлынула волна радостных чувств от встречи с ним. — Вот берите свеженького, как говорится, с пылу. Фронтовик, георгиевский кавалер.

Степан переглянулся с Дорошевичем: и правда, лучшей кандидатуры на должность командира роты создаваемого при Совдепе отряда Красной гвардии и не придумаешь.

— Да что вы, товарищи, — засмущался Василий. — Я ведь унтер-офицер, отделением командовал. Какой из меня ротный? Близнюка назначьте или Битарова — они офицеры.

— Близнюк работает секретарем в Совете, — возразил Дорошевич, — притом, он не совсем здоров. А Битаров заведует у нас отделом просвещения. Так что сам понимаешь.

— Я бы лучше в мастерские...

— Нам лучше знать, куда тебя направить, — с улыбкой, но довольно решительно проговорил Степан. — У нас и так с кадрами туго.

— Что совсем неудивительно при нашем отношении к кадрам, — подал реплику Темболат.

— Ты опять про этих прапорщиков? — повернулся к нему Степан. — Но ведь они же отпетые монархисты.

— Лишь потому, что имеют собственную точку зрения на военное дело, не совпадающую с твоей? — изломил бровь заведующий отделом народного просвещения. — Дубовских тоже, по-твоему, монархист?

Василий взглянул на Степана: у него заметно побелели крылья носа, что всегда являлось признаком нарастающего раздражения.

— Хуже, — ответил он подчеркнуто спокойно, но с нотой презрения в голосе. — Игнат политический лакей, служащий одновременно двум господам. Не он ли первым переметнулся в Военно-революционный совет Рымаря?

— Если мы и впредь будем поступать в ущерб единству и демократии, то можем совсем остаться одинокими в нашем социалистическом блоке. Нельзя же в самом деле так диктаторски навязывать товарищам по партии свою волю. Ведь на то и существуют компромиссы, чтобы как–то сглаживать углы противоречий.

— Ты всегда, Темболат, был излишне деликатен и мягок по отношению к нашим идейным противникам. Прости, но есть у тебя что–то от меньшевиков.

— Ну, это уж слишком! — вспыхнул Темболат.

А Дорошевич поспешил вмешаться в разговор, чтобы не дать вспыхнуть ссоре друзей, между которыми все чаще и чаще возникают в последнее время разногласия.

— Прекратите, товарищи, ну как вам не стыдно, — наградил он поочередно друзей укоризненным взглядом. — Хватит нам того, что грыземся каждый день с «товарищами по партии», как выражается Битаров, так вы еще между собой... Лучше подумайте, как предотвратить разгорающуюся войну между казаками и чеченцами. Рымарь на днях собирает совещание, приглашает нас принять участие. По всей видимости, рассчитывает на поддержку Совдепа. Тебе, Степан Андреевич, как заведующему военным отделом следует продумать нашу позицию на этом совещании. А ты, Картюхов, немедленно принимай роту.

— Дайте хоть домой заскочить, — взмолился Василий.

— А тебе это как раз по пути, — сказал Дорошевич. — Впрочем, до утра, пожалуй, можешь отдохнуть.

«Вот так хрен с редькой, — подумал Василий. — С ходу взнуздали, как ту лошадь. Спешил от дождя, да попал под ливень. Неужели еще воевать придется?».

* * *

Распад, анархия и межнациональная резня царили в Терской области к началу 1918 года. Лишенные царской поддержки обеспеченные слои казачества впервые за всю историю растерялись перед опасностью, возникшей вследствие разгоревшейся распри с горцами, и усомнились в своей силе. Избалованное правительственными льготами казачество оказалось в довольно щекотливом положении. С одной стороны, не хотелось идти на компромисс с Советской властью, не обещающей привилегированной касте чего–либо хорошего своей демократической политикой, с другой стороны, было страшновато оставаться один на один с численно превосходящими горцами, решившими силой взять себе земли. Из двух зол выбирают всегда меньшее. Поэтому терское казачество решило поступиться своей гордостью и стало искать сближения не только с иногородним населением, но и с Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, чтобы совместными усилиями организовать военный поход на горцев.

«Попомни мое слово, — сказал Картюхову в Совдепе Степан Журко, — казачьи полковники неспроста затеяли эту игру в демократию. Они сыграют с нами злую шутку, если мы пойдем у них на поводу».

Василий потянулся, нежась в постели, взглянул на окошко: оно разрисовано морозом в пышные папоротниковые листья, которые нежно розовеют в лучах восходящего солнца. Славно–то как дома, на мягкой перине, под ватным одеялом да еще рядом с горячей печкой. После трех лет прокуренных блиндажей и гнилых окопов. До того хорошо, что и вставать не хочется. А вставать надо: в казачьих казармах ждет его рота красногвардейцев. Правда, рота — это не больше как название, скорее, просто боевая дружина без боевой выучки и с плохим боевым вооружением.

В сенях постучали.

— Кто там? — спросила хлопочущая у печи жена.

— Это–таки я, добрые люди, — ответили в сенях простуженным голосом, и вслед за тем в кухню вошел Мойше.

Василий, стараясь не скрипеть кроватью, вытянул шею, чтобы получше рассмотреть из–за занавески старого знакомого. Он был одет сегодня в длинный, засаленный до блеска лапсердак, из–под которого виднелись латаные, с кривыми каблуками сапоги. На голове у него по-прежнему красовалась кепка, натянутая на лоб до самых ушей. Своим видом он очень походил на пророка Моисея, нарисованного в Успенском соборе на стене, только вместо каменных скрижалей Завета висел у него через плечо на ремне дубовый бочонок.

— Бывайте здоровеньки, хозяева честные, — продолжал Мойше, кланяясь и закручивая по обыкновению в штопор жиденькую бороду. — Я–таки не забыл, что у вас скоро праздник Крещение, а какой же, извиняюсь, праздник без уксуса. Пхе! Никакой это не праздник: ни горчицу запарить, ни селедку смочить, чтоб с лучком — это же цимес!

— Здравствуй, Мойша, — ответила хозяйка дома. — Я думала, ты принесешь уксус к Рождеству, а ты почему–то не пришел, я и купила на базаре.

— Что вы, господь с вами! — вскричал в ужасе Мойше. — Брать уксус на базаре! Там же отрава, а не уксус. Знали бы вы, с чего они его делают — ого! Вы, хозяйка-сердце, погубите этим уксусом и себя, и своего ребенка. Сколько прикажете налить: бутылочку или полбутылочки? В своей посуде или в вашей?

— Наливай в свою, — расщедрилась хозяйка-сердце, давая возможность продавцу уксуса заработать лишнюю копейку на посуде, которую он собирает по дворам.

Мойше достал из бездонного кармана своего лапсердака бутылку, посмотрел ее на свет:

— Вы–таки не беспокойтесь, мой Шлема-внук очень хорошо моет бутылки, его научила этому покойная мать, вечное ей блаженство в райской обители. Ох, если бы вы знали, какая чистюля была моя невестка Голда, ей бы аптекаршей быть.

Василий не выдержал: оделся и вышел в кухню поздороваться со стариком.

— Ох ун вей мир! Это–таки вы! — вскричал обрадованно Мойше. — Всегда б мне видеть вас, молодой человек, таким красивым и здоровым. А ваш приятель, извиняюсь, случайно не у вас? Такой горячий молодой человек...

— Нет, не у нас, — усмехнулся Василий. — Он уехал к себе на Русский хутор.

— Доброго ему пути, — произнес Мойше таким тоном, каким говорят «скатертью дорога». — Я бы тоже уехал из Моздока на какой–нибудь хутор.

— А что так? — удивился хозяин дома.

— Как! Вы не знаете, что сейчас творится в Моздоке? Разве вам еще до сих пор не рассказали, как громили лавку Левы Бритмана? Видит бог, я не хотел бы оказаться в тот день на его месте. А дом Иосла Бибера! Вокруг него до сих пор летает пух из разодранных перин. Мой бог! Берите золото, деньги, вещи, но зачем же бить зеркала и резать перины? Зачем таскать старого человека за его седые пейсы и говорить ему, что он жидовская морда? Это — в Моздоке. А что делается во Владикавказе — и подумать страшно. Там раздевают и режут в каждом переулке прямо среди бела дня. Кто–то поджег тюрьму, и все узники разбежались. Представляете, что это за публика? Вчера оттуда приехал Янкл Шейнис (наконец–то господь воздал ему должное за мои страдания: у него тоже побили стекла в магазине), так он говорит, что офицеры ворвались в Совдеп и арестовали всех служащих. Там идет настоящая война. А что творится в Грозном — ого! Это же Содом и Гомора, вот что это такое. Вей мир! Люди совсем лишились рассудка. Хромой Меер приехал из Гудермеса, так он говорит...

— У него тоже магазин обчистили? — догадался Василий.

— Нет, у него маленькая сапожная мастерская.

— Действительно нехорошо получается, — посочувствовал Василий. — Очень жалко Осипа Вассермана.

— А при чем тут Вассерман? — удивился старик.

— Как то есть причем? Как подумаю, что у него вокруг дома летает пух...

— Пхе! — поморщился Мойше. — Откуда же там возьмется пух?

— Как откуда? Из перины Вассермана.

— Из перины Вассермана? Этого многодетного формовщика с кирпичного завода? — Мойше дробно рассмеялся, словно крутнул самодельную кукурузную мельницу. — Если и есть у него перина, то набита она не пухом, а соломой.

— Так его, выходит, не ограбили во время погрома? — прищурился Василий.

— Спаси вас бог, кто же будет его грабить? — выпучил глаза Мойше. — У него в хибаре кроме блох да тараканов и взять нечего.

— И Пекляра тоже не тронули?

— Конечно нет. Он со своей Брайной даже по праздникам ест одну лишь хворобу с болячкой, а запивает чесоткой.

— А купца Гусакова добре тряхнули?

— Разгромили начисто. Витрины повыбивали и всю обувь растащили.

— А он что, еврей?

Тут только понял Мойше, куда клонил его лукавый собеседник. Он снова рассмеялся и погрозил шутнику суставчатым, как бамбук, пальцем:

— С вами поговорить одно удовольствие. Как сказано в «Мидраше»: «Умному — мигнуть, а глупому — палкой стукнуть». А я думаю, об чем он говорит, этот хитрый молодой человек? Вы–таки правы: еврею-бедняку даже черносотенцы не страшны, не то что бандиты. А вы, извиняюсь, тоже пойдете воевать против них?

— Против кого?

— Против чеченцев.

— Это ж почему я должен идти воевать против них?

— Вы–таки военный, а все военные собираются. Я давеча шел по Алексеевской улице мимо дома Дулуханова, в котором Военный совет находится, а возле него, извиняюсь, офицеров — как возле увеселительного заведения мадам Брыскиной во Владикавказе. И казаков видимо-невидимо, конями всю улицу заняли. Говорят, со всех станиц Моздокского отдела съехались представители.

— Возле Военно-революционного совета, говоришь? — нахмурился Василий. — А кроме офицерья и казаков, кто там есть?

— Ионисьяна-фотографа сын там, Светобаченко видел, между казаками крутился. Мутенины отец с сыном, Дорошевич, Орлинский, что из Совдепа. И из Казачьего совета много пришло, — тут Мойше усмехнулся и крутнул головой, по видимому, от пришедшей на ум неожиданной мысли. — Скажите на милость, зачем нам в Терской области так много советов? Куда ни повернешься, всюду советы: Военно-революционный совет, Осетинский совет, Казаче-крестьянский совет, Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, — Мойше вздохнул, развел руками. — Советов много, а посоветоваться не с кем...

Но Василий уже не слушал разговорчивого старика.

— Если зайдет ко мне Антон Сокол или Терентий Клыпа, — повернулся он. к хлопочущей у печи жене, — скажи, что я ушел в Военный совет.

— А как же завтрак? — возмутилась Любаша.

— После, после, — подмигнул ей Василий, надевая шинель и подпоясываясь солдатским ремнем.

— Опять сначала-мочала, — нахмурилась женщина. — По своим советам да казармам. Вон Мишка целыми днями отца не видит, — кивнула она на свесившуюся с печки белокурую голову, — утром уходишь — он еще спит, ночью возвращаешься — он уже спит. Ох, Вася, не доведут тебя до добра твои совдепы да митинги.

— Ну-ну, не надо, — подошел к жене Василий. — Не такие сейчас времена, чтобы дома засиживаться. Революцию, Люба, сберечь надо. Ну пошли, что ли, дед, — притронулся он к плечу продавца уксуса.

— Пошли, — согласился тот, поправляя на ремне бочонок. — Как говорится в «Шулхан-арух»: «Влез в болото — полезай еще дальше». Охо-хо! С каждым годом бочонок становится все тяжелее и тяжелее...

* * *

Заседание Военно-революционного совета проходило на втором этаже купеческого дома в большом светлом зале, в котором до войны его хозяин Дулуханов давал балы местной знати. Председательствовал инициатор создания такого разношерстного совета казачий полковник Рымарь. Худощавый, смуглый, быстрый в движениях, несмотря на свой небольшой рост, он производил впечатление. Этому способствовала его слава храбреца, подтверждение которой красовалось у него на груди — целый «иконостас», как выражались военные остряки, из крестов и медалей. Про его награды в народе ходили легенды. Однажды он ехал из Моздока к себе домой в Терскую. На дороге ему повстречался казак-богатей Подгурский. «А ну, — кричит Рымарю, сворачивай! Аль не видишь, кто перед тобой? Это моя земля! Я — хозяин!». Рымарь не удостоил пьяного хвастуна даже ответом, он только распахнул на груди бурку. Ослепленный множеством орденов казак раболепно снял шапку, попросил прощения и свернул в сторону с дороги.

Вот он какой, полковник Рымарь. Прибавьте к этому горящий взгляд черных глаз, блестящие, тоже черные усы под тонким хищным носом, мужественный, тщательно выбритый подбородок, украшенный шрамом от удара вражеской шашки — и вот вам портрет лихого атамана-рубаки, в жилах которого течет горячая кровь, унаследованная от матери-чеченки.

— Граждане братья! — говорил он, потрясая бумажным листом и обводя депутатов совета призывным взглядом. — Настал грозный час жизни и смерти для нашего всего трудового населения Терской области. Всюду в крае царит безвластие, насилие и произвол. Контрреволюционеры не дремлют, они мобилизуют темные силы, чтобы в потоках крови, в убийствах и пожарах задушить революцию...

«Вот черт! — возмутился про себя Картюхов, — говорит так, словно он сам революционер». Он взглянул на сидящего рядом с Рымарем есаула Пятирублева: у него на лбу складка между бровями, а в глазах презрение к той части аудитории, где находятся представители рабочего класса, интеллигенций и иногороднего населения. «А ведь прошляпили Военный совет товарищи большевики, отдали власть казачьей верхушке», — перевел Картюхов взгляд на сидящего в президиуме Дорошевича.

— …Провокационная деятельность контрреволюционеров создала национальное движение туземных народов области — чеченцев и ингушей, вызвала кровавый пожар войны с племенами, восставшими против мирного демократического населения края и нагло попирающими все блага свободы и человеческого права, — продолжал ораторствовать Рымарь. — Кровавый вихрь уже пронесся по Сунже, он уничтожил на своем пути целые станицы, села, хутора, он пахнул своим разрушительным дыханием на города: Грозный разгромлен, промыслы, имеющие государственное значение, сожжены, Владикавказ горит, многие станции железной дороги частью сожжены, частью разрушены. Ужас, кровь и огонь царят во всем крае.

— Пора залить этот огонь чеченской кровью! — выкрикнул из зала какой–то казак, и Картюхов узнал в нем Силантия Брехова. — Али мы не казаки, что дозволяем чеченам изгаляться над собой.

Весь зал забубнил, выражая свое отношение к брошенным репликам.

Рымарь поднял руку, как бы призывая присутствующих к порядку.

— Мы собрались сегодня для того, — зазвенел он повышенным от возбуждения голосом, — чтобы организовать вооруженные полки из казаков и послать их на помощь братьям-сунженцам. Кроме казачьих полков, у нас имеется отряд Красной гвардии при Совдепе и мортирный дивизион. Настало время положить конец злодействам наших исконных врагов.

— Красная гвардия участвовать в этой авантюре не будет, — раздался в ответ спокойный голос Степана Журко.

— Правильно! — крикнул из президиума Дорошевич и тронул свой франтоватый ус.

— Почему же правильно? — изогнул черную бровь Рымарь и повернулся к сидящему рядом Бичерахову, словно прося поддержки. — Неужели товарищи из Совдепа считают, что сидеть сложа руки, пока чеченцы придут сюда и начнут нас резать, как баранов, это правильно?

— Зачем же сидеть? — возразил Степан. — Нужно выяснить отношения с чеченцами путем мирных переговоров. Ведь мы их даже не позвали на наше заседание, чтоб узнать их точку зрения на создавшуюся ситуацию.

— Волка за то, что он овцу задрал, стреляют, а не выясняют с ним отношения! — выкрикнул Пятирублев.

— Ну, такую овечку, как терский казак, не так–то легко задрать, — усмехнулся Степан. — Она, однако, позубастее иного волка.

Лучше этого комплимента для сидящих в зале терцев вряд ли можно было придумать в данную минуту. Они заулыбались, округляя груди и оглаживая бороды.

— Ловко, чоп ему в ноздрю! — загомонили между собой. — Как это он... позубастей, говорит, волка, ха-ха-ха! Да мы, бывалоча, под Карсом с турецкой барсы шкуру спущали.

— Что и говорить, терский казак он и есть казак. Ишо неизвестно, кто первым кого подрал: чечен казака или казак чечена.

— Обое хороши, друг дружке не уважат...

Настроение делегатов резко изменилось. Напрасно Пятирублев кричал в свое оправдание, что насчет овцы он выразился фигурально, что не хотел этим сравнением ущемить самолюбие своих земляков — их воинственное настроение спало, как спадает вода в пруду, вытекая череда размытую паводком плотину.

— Предлагаю проголосовать, — попытался перекрыть «промоину» Рымарь — Кто за то, чтобы выступить в поход против чеченцев, прошу поднять руки.

Но Степан не дал ему осуществить свой маневр.

— Какое мы имеем право брать на себя эту позорную и крайне опасную миссию! — поднялся он с места и окинул делегатов горящим взором. — А не останемся ли мы одинокими в этой военной авантюре? Разве мы заручились согласием и поддержкой всех народов Терской области?

— А что вы предлагаете? — прищурился Рымарь. — Созвать съезд всех народов Терека?

— Я ничего не предлагаю, — не повышая голоса, ответил Степан. — Но коль так остро стоит вопрос о войне и мире с горцами, я — за съезд.

Его поддержали с мест Ионисьян и другие товарищи.

— И если таковой съезд примет решение объявить войну восставшим племенам, вы и ваши друзья подчинитесь этому решению?

— Глас народа — божий глас, — смиренно сложил на груди руки представитель Совдепа.

— Кто хочет высказаться по существу сделанного предложения? — обвел Рымарь взглядом загудевшую пчелиным ульем аудиторию.

Высказаться захотели многие. Высказывались за и против. Однако большинство представителей одобрило идею созыва всенародного съезда, правда со следующей оговоркой: «В работе съезда может участвовать все население Терской области: казаки, крестьяне, воинские части, рабочие и трудовые народы, кроме племен, восставших против мирных граждан».

Степан не стал настаивать на изменении этого параграфа резолюции: и без того сегодня одержана большая победа.

— Вася, — сказал он Картюхову, когда они шли вместе о ним из Военного совета в Совдеп. — Завтра же жмите с Терентием в Пятигорск к Кирову, сообщите ему о предстоящем съезде.

— Да разве Киров не во Владикавказе? — удивился Картюхов.

— Во Владикавказе, брат, сейчас царствует полковник Беликов со своими офицерскими сотнями, а он, к сожалению, не разделяет взглядов большевистских лидеров, — криво усмехнулся Степан.

«Правду, выходит, сказал золотарь», — подумал Картюхов. Сам он еще не разобрался толком в обстановке за столь недолгое свое пребывание в родном городе.

В это же самое время председатель Военно-революционного совета полковник Рымарь тоже давал указания.

— Немедленно, слышите, — говорил он своему помощнику Пятирублеву, нервно шагая взад-вперед по кабинету и рубя ладонью синий от табачного дыма воздух. — Стяните в Моздок все имеющиеся в нашем распоряжении казачьи сотни. Черт вас дернул, есаул, брякнуть на заседании об этой паршивой овце.

* * *

Бац! На оконном стекле появилось снеговое солнышко.

— Кто это хулиганит там? — подошла к окну Олимпиада Васильевна, или как ее называли за глаза ученики, «Лампада Васильевна». Она внимательно осмотрела покрытое мокрым снегом пространство между школой и собором, недоуменно пожала худыми плечами и вернулась к столу.

— Кто бросил снег? — спросил шепотом Казбек у соседки Нюры Федотовой, успевшей посмотреть в окно раньше учительницы.

— Какой–то черноблузник из реального, — шепнула в ответ Нюрка. — За угол спрятался.

Интересно, кто бы это мог быть?

— Он худой и носастый, как наша Лампада? — решил уточнить приметы реалиста Казбек.

— Нет, лицо у него вот такое, — провела Нюрка ладошками по своим румяным щекам, — и нос небольшой.

Ну конечно же, это Трофим Калашников! Кто ж еще, кроме него, припрется к приходской школе в такую дрянную погоду. Даже перемены не дождался, видать, очень важный хабар принес. Что же делать? До конца урока еще ого-го! Не раздумывая долго, Казбек задрал над головой руку.

— Что тебе? — спросила учительница.

— Выйти... — скорчил Казбек на лице страдальческую гримасу, — живот болит.

— Гм... есть надо меньше, — сделала вывод учительница и махнула рукой. — Иди да не задерживайся, я сейчас буду объяснять новый материал.

Казбек выбежал на улицу. На ней сегодня неуютно: под ногами лужи, над головой хмурые тучи, из которых сыплются на раскисшую землю мохнатые снежинки. Они тут же тают и лишь на перилах крыльца да на архитектурных выступах собора скапливаются пышными грудами, напоминая собою горностаевые меха, которые носит на своей шубе мадам Ганжумова.

Шлепая по лужам, Казбек обогнул угол школы, так и есть: за ним стоял его молочный брат Трофим Калашников.

— Ты чего? — спросил без лишних церемоний приходской ученик ученика-реалиста.

Трофим воровато посмотрел по сторонам, затем приблизил круглое лицо к худощавому лицу приятеля и горячо нашептал ему на ухо:

— Казаки сбираются... большевиков кончать.

— Каких большевиков? — вытаращился Казбек.

— Которые на съезд приехали. Кирова какого–то и еще одного — чудная фамилия. Степана вашего тоже...

— От кого ты узнал?

— Пятирублев говорил, если Киров с этим самым, что чудная фамилия, пойдут на съезде против казаков, кончать их будем. Я ночью проснулся на печке, а они за столом сидят.

— Кто?

— Пятирублев этот самый. А еще с ним Рымарь да косоротый осетин с луковским атаманом. И кровник твой. Ты только не проболтайся кому, а то Силантий меня, как того барана, подвесит за ноги к перекладине, он, знаешь, какой злой.

— Не бойся, я не проболтай, только Степану надо сказать.

— А где он?

— На съезде. В «Палас» ушел. Я просил, чтоб взял с собой. Не взял. Это, сказал, не кукольный театр, в школу, сказал, иди. Ты вот что, ма халар, подожди меня за оградой вон под тем деревом. Сейчас будет большой перемена... большая перемена, — поправился Казбек, — я незаметно оденусь и ранец возьму. Потом в «Палас» с тобой пойдем. Степану все расскажем. Может, за такой хабар он нас в «Палас» пустит. Там, должно, новую картину ставить будут. Хорж?

— Хорошо, — согласился Трофим.

Ох как долго тянется нынче урок арифметики! Проклятый купец из задачника: набрал где–то ситцу, и теперь ломай за него голову, сколько он заплатил за красный ситец и сколько — за синий. Возле доски стоит, переминаясь с ноги на ногу, Егор Боромяков. Он записывает мелом условия задачи.

— Ты что пишешь, балда? — оглядывается на него учительница: — «куп», «пуп». Какой еще пуп? Пиши полностью, без сокращений. Андиев! Ты о чем так глубокомысленно задумался?

Казбек вскочил с лавки, словно его укололи булавкой.

— А ну скажи нам, философ, сколько купец заплатил за двадцать аршин красного ситцу?

Казбек открыл рот, но ответ, казалось, застрял у него в горле.

— Иди, абалдуй, в «Иерусалим», отбей господу, столько поклонов, сколько аршин в обеих штуках материи.

Казбек подошел к иконе, осенил себя крестным знамением. Христос осуждающе глядел на него пронзительным взглядом. «Крестись не крестись, а я до тебя все равно доберусь», — казалось, говорил он мысленно провинившемуся ученику.

— На большой перемене останешься в классе, будешь решать задачу, — донеслось к нему от учительского стола.

Ну уж дудки, Лампада Васильевна! Там в «Паласе» Степан, которого грозятся убить казаки, а он должен отсиживать в классе за какого–то купца с его паршивым ситцем — не выйдет. Дождавшись, когда учительница, закончив урок, вышла из класса, Казбек схватил свой ранец, на бегу сорвал с вешалки куртку и, напялив на одно ухо шапку, вывалился с ватагой учеников из школьного помещения на свежий воздух. А еще через минуту он уже мчался со своим приятелем по бывшей Алексеевской, а ныне Красной улице к зданию кинотеатра.

Возле него собралось сегодня народу больше даже чем в день постановки оперы «Наталка-Полтавка». Только публика сегодня большей частью военная. Куда ни посмотришь, всюду толпятся казаки, солдаты и офицеры. Последние держатся особняком. Они попыхивают папиросами и многозначительно ухмыляются, провожая презрительными взглядами проходящих мимо штатских делегатов съезда.

У дверей «Паласа» стоит вооруженная охрана: несколько красногвардейцев из совдеповской роты и столько же казаков из пятирублевской сотни. Друг на друга посматривают искоса.

— Вы куды это претесь? — окликнул мальчишек охранник-казак, преграждая им путь к двери прикладом винтовки.

— Нам к Степану Журко надо, пропускай, пожалуйста, — приложил ладонь к груди Казбек.

— Какой еще к черту Журко! Я вам счас покажу такого Журко, что жарко станет! — загремел казак. — А ну, уматывайте отселева, покель я добрый. Тут и без вас всякой шантрапы понабилось — своим станичникам как бы места хватило.

Пришлось отступить. Но тут вмешался охранник-совдеповец.

— На ребятишек налаял, как кобель из подворотни, — усмехнулся он, поправляя на плече винтовку.

— Ну-ну, погутарь у меня, — насупился казак.

— Не нукай, не запрег, — огрызнулся красногвардеец и повернулся к мальчишкам. — Чего вам, огольцы?

Казбек повторил просьбу.

— А зачем тебе Журко? — поинтересовался красногвардеец.

— Очень важное дело есть, — увильнул от прямого ответа Казбек и просительно улыбнулся. — Пусти, пожалуйста.

— Подождите тут, а я пойду пошукаю, там сейчас как раз перерыв, — пообещал красногвардеец в пику охраннику-казаку, скрываясь за тяжелой дверью.

Вскоре он вернулся. Вместе с ним вышел из «Паласа» и Степан.

— Что случилось? Почему, ты здесь, а не в школе? — встревожился он.

— Пойдем скорей в сторону, — схватил его за руку Казбек, — очень важный хабар тебе скажу.

Степан недоуменно пожал плечами, но тем не менее уважил просьбу малолетнего шурина.

— Вот ему спасибо скажи, — показал Казбек пальцем на Трофима и, облокотившись на чугунную ограду Стефановского собора, рассказал Степану все, что услышал от своего дружка...

...Неблагодарные эти люди — взрослые. Их, можно сказать, от смерти спасают, а они вместо того, чтобы пропустить своих благодетелей в кинотеатр, отсылают обратно в школу. Сами будут смотреть кинокартину, а им опять: решай задачки. И почему так в жизни устроено, что хочется всегда туда, куда не пускают?

Что же делать? Не возвращаться же на самом деле в школу, где ждет тебя за самовольный уход «Иерусалим» с поклонами или «Стена плача» со стоянием на коленях позади доски. Хорошо Мишке с Шлемкой: им не надо учить уроки и подставлять ладони под учительскую линейку. Околачиваются сейчас где–нибудь в артдивизионе возле пушек иди сидят дома на печке и режутся в подкидного дурака.

— Может, и мы пойдем к пушкам? — предложил Трофим.

— Пойдем, — без всякой охоты согласился Казбек.

Ребята, опустив головы, побрели по Стефановской улице, сплошь запруженной конями приехавших на съезд делегатов из станиц и сел Терской области. За неимением коновязи они привязаны поводьями уздечек за железную ограду Стефановского собора. Между ними похаживает пожилой казак в шубе и с кнутом в руке.

— Покрутись ты мне тута, покрутись! — грозит он кому–то вишневым кнутовищем. — Аль сроду коней не видал? Вот огрею по спиняке...

— А что мы тебе сделали? — донесся из–за лошадиного крупа детский голос, и ребята сразу узнали в нем голос Мишки Картюхова.

— А то, что надысь один вот такой же мазурик крутился возле коней, крутился да и укрутил стремена с седла.

— Мишка! — крикнул Казбек, пробегая мимо сердитого казака. — И Шлемка здесь! А мы думали, вы возле красногвардейской казармы, мы тоже туда шли.

— А чего там нынче делать, возле казармы? — шмыгнул носом Мишка, маскируя радость от встречи с приятелями. — Пушки в снегу, а в казарму батя не пущает, говорит, тут казарма, а не театр.

— Нас тоже не пустили в «Палас», — пожаловался Казбек.

— А нас пустят, — вызывающе заявил Мишка и цвыкнул сквозь зубы.

— Кто ж вас пустит?

— Знаем кто, трепаться не будем. Кокошвили — киномеханик, понял? Мы ему с Шлемкой «динаму» крутим во время сеанца, а он нам дает за это глядеть в окошечко. И сегодня даст. Пошли, Шлемка.

— Постойте! — взмолился Казбек, хватая Мишку за рукав его драной фуфайки. — А как же мы?

— Почем я знаю? — выдернул рукав Мишка. — Небось, когда вы с Трофимом «Умирающего лебедя» глядели, то про нас не думали. На балконе как господа сидели, а мы с Шлемкой вам, паразитам, фильму крутили.

— Так мы ж по билету, — вздохнул Казбек. — Нам Сона купила.

Мишка еще некоторое время полюбовался несчастным видом «господ», потом снисходительно усмехнулся и обратился к Шлемке:

— Возьмем, что ль?

— Конечно, возьмем! — заулыбался Шлемка. — Они же не виноваты, что им тогда билеты купили. А хорошо, должно быть» с балкона картину глядеть...

— Еще как хорошо, — подтвердил Казбек, шагая вместе с друзьями к Католической улице, что пролегала параллельно главной.

Дойдя до перекрестка, мальчишки свернули влево и вскоре очутились во дворе «Паласа», с тыльной его стороны. В нем слышался гул человеческих голосов. В его огромных окнах-дверях желтел ламповый свет. Мальчишки подошли к двери кинобудки.

— Замок не висит, значит, Кокошвили там, — шепнул Мишка, поднимаясь на покрытый снегом порожек со следами галош фабрики «Скороход». Он постучал тихонько в филенку двери. В ответ — ни звука. Тогда он подергал ручку, она была заперта.

— Нет его, ушел, — вздохнул Мишка и вдруг увидел торчащий из нутряного замка ключ. Не веря себе, он повернул его раз-другой, и дверь открылась. Из нее пахнуло лаком, машинным маслом и табаком, а в глаза бросилась табличка «Не курить!», прибитая на стене перед киноаппаратом, стоящим на столе и заглядывающим в зал через верхнее квадратное оконце. Тут же на столе лежал снятый с двери висячий замок.

— Тс-с! — погрозил пальцем Мишка своим друзьям. — Закрывайте дверь и не сломайте впотьмах чего–нибудь. Мы с Шлемкой будем глядеть со стола в верхнюю дырку, а вы — в нижнюю. Только ящик с кином поставьте, а то не дотянетесь.

— А как же в одну дырку двоим глядеть? — спросил Казбек.

— «Как, как», — передразнил недогадливого зрителя предводитель ватаги. — Ты гляди правым глазом, а он пущай глядит левым — вот и все.

«Как в цирке», — вспомнил Казбек прореху в парусине ярмарочного балагана, приникая глазом к смотровому окошку. Вначале он увидел выложенную белыми изразцами печь между выходными дверями зала. На ней, он знает, есть картинка, сделанная из такого же белого камня: голый дядька с дубиной в руке замахивается на гривастого льва. Затем он увидел сцену с длинным красным столом посредине и с трибуной слева. За нею стоял полковник Рымарь в черной черкеске с золотыми газырями во всю грудь и что–то громко говорил, обращаясь то к сидящему за красным столом президиуму, то к переполненному народом залу.

Казбек прислушался.

— ...Терпение наше иссякло, — говорил Рымарь. — Пора дать отпор зарвавшимся племенам, которые своими разбойничьими действиями вносят раскол и вражду между народами нашей области и всей России в целом.

— На волка помолвка, а кобылу заяц задрал, — выкрикнули из президиума. — Не чеченцы повинны в образовавшейся смуте.

— А кто же? — обернулся к столу Рымарь, сжигая взглядом сидящего неподалеку от председателя съезда коренастого, с зачесанными назад волосами делегата в рубашке-косоворотке и простой рабочей куртке.

— Те контрреволюционно настроенные элементы, которые сеют смуту между казаками, чеченцами и другими народностями Кавказа, — ответил делегат полковнику.

— Слишком расплывчатая формулировка! — усмехнулся Рымарь и стал подобно фокуснику вытаскивать из внутреннего кармана черкески телеграфную ленту. — Вот слушайте, что нам сообщают с места кровавых событий, — и он, вытянув ленту перед своими глазами, прочитал телеграмму из Гудермеса с просьбой о срочной помощи осажденным чеченцами казакам под станицей Ермоловской. — Вот где ясная формулировка, не правда ли? — потряс лентой у себя над головой Рымарь. — Военная секция нашего совета мобилизовала и подготовила к походу полки, и уже дан приказ о наступлении их на Чечено-Ингушетию.

— Браво! — гаркнули из средины зала.

— Пособим братьям-сунженцам!

Полковник Рымарь под аплодисменты делегатов торжествующе отошел от трибуны, а к ней направился бледнолицый человек с черной бородкой, которого председательствующий назвал товарищем Буачидзе.

— Вспомнил! — шепнул Казбеку в ухо Трофим.

— Чего? — повернулся к нему Казбек.

— Да этого... большевика, которого казаки кончать хотят, — Буачидзе.

— Грузин, должно...

Ребята вновь приникли к окошку.

— Граждане делегаты! — протянул руку в зал Буачидзе: — Если уж зашел разговор о ясности формулировок, то давайте доведем его до полной ясности (по залу прошелестел смешок). Не помощью грозненцам называется объявленная чеченцам война, а провокацией, рассчитанной на фанатизм и невежество народных масс. Не чеченцам и не казакам понадобилась эта позорная война, она понадобилась тем из них, кому страшно потерять нажитые на чужом поту и крови миллионы и принадлежащие им не по праву земли. Господам Чермоевым, князьям Каплановым, казачьей верхушке понадобилась эта война, чтобы взбаламутить омут межнациональных страстей и под шумок задавить революцию...

Резкий свист раздался в зале, и Казбек увидел как какой–то рослый офицер держит во рту пальцы, точь-в-точь, как это делает Мишка, когда вызывает его из дому на улицу.

— В четыре пальца? — с восхищением проговорил Мишка.

— Долой! — крикнули в зале. — Не желаем слушать!

Буачидзе усмехнулся, снова протянул в зал руку.

— Недаром сказано, что правда глаза колет. Но и то верно: «Веревка хороша длинная, а речь — короткая», — как говорят на моей родине. Уходя с трибуны «долой», я как представитель социалистического блока решительно требую отменить приказ Военно-революционного совета о походе на Чечню. Не к вражде между народами, а к дружбе и братству надо вести трудящиеся массы. Только в союзе...

Но что он сказал дальше, ребятам не удалось дослушать: в кинобудку вдруг ворвался дневной свет, и вместе с ним несколько мужчин, среди которых ребята тотчас узнали киномеханика Кокошвили и слесаря с завода Загребального Терентия Клыпу.

— Это еще что такое? — возмутился Кокошвили, увидев непрошеных гостей. — Как вы сюда попали?

Мальчишки повинно склонили головы.

— Мы пришли «динаму» крутить, думали, картину показывать будете, — стал оправдываться Мишка.

— Накрутить бы вам уши, — проворчал-киномеханик. — Киров еще не выступал с речью?

Мишка пожал плечами:

— Кто-зна... Там Рымарь говорил, а еще этот, с черной бородой.

— Буачидзе?

— Ага, он.

— Так чего ж вы стоите?

— А что?

— Дуйте отсюда, чтоб вашим тут и духом не пахло.

Мальчишки один за другим выкатились за порог кинобудки. И что это за жизнь в десять лет: отовсюду гонят тебя, как какую–нибудь собаку!

...Съезд продолжал свою работу. С трибуны звучали зажигательные речи, и зал отзывался на них то готовностью идти в поход против «восставших племен», то желанием пойти с этими племенами на мировую — в зависимости от настроения того или иного оратора.

Степан сидел в передних рядах партера и с нетерпением ждал, когда же к трибуне выйдет Мироныч, хотя и знал, что социалистический блок съезда поручил ему выступить в прениях последним.

К трибуне подошел еще один оратор, и Степан узнал в нем Силантия Брехова. На нем синяя гвардейская черкеска с медалями на посеребренных газырях, дорогой кинжал на поясе. Он по примеру других выступающих налил себе в стакан воды из графина, понюхал, сморщившись, поставил на место. А в зале засмеялись: «Не чихирь, однако».

— Гражданы и казаки! — сказал он хрипло и ткнул пальцем в президиум, — все вы слыхали, как гутарил тута вот тот грузин. Ну чего он знает о нашей жизни? Им-там, за своими горами, чечены братами кажутся. Их бы на наше место — узнали бы почем фунт лиха. Рази ж нам война нужна? Да ить куды ж от нее денешься, ежли к тебе с ножом к горлу. Он ить, тот самый чечен, не спрашуеть у меня, хочу я воевать а ли как, он бьеть наших в Терской да на Сунже; а мы — терпи.

— Верно! — крикнули из зала.

И Степан узнал в крикнувшем Пятирублева.

— Не думаю, — отозвался на выкрик сидящий в президиуме Киров. — Я разговаривал в поезде с одним чеченцем, он уверял меня, что горцы не хотят войны с казаками.

— Ну да, теперь они не хотят, когда паленым запахло, — ухмыльнулся Силантий. — А чего ж доси думали? Сколько нашего брата-казака пострадало от них.

— А вы сами тоже пострадали? — опросил Киров.

— Еще чего не хватало.. Ить я, почитай, в самом Моздоке живу. Но ежли им поблажку дать, то они к нам доберутся. Вон в Терскую наведывались уже... Да что я вас уговариваю, как дитев, — озлился вдруг оратор. — Аль вы сами не знаете. Еще мой дед говорил, как при Шамиле в Тереку ни воды зачерпнуть, ни коня напоить нельзя было.

— Ты нам, дядя, про царя Гороха расскажи! — крикнули в зале.

— А, пошли вы... — махнул рукой Силантий. — Вам как путевым гутарят, а вы надсмешки строите. Мой сказ один: идти немедля воевать.

Ему зааплодировали. Послышались громкие возгласы: «В добрый час!», «Айда в поход!». В противовес этим воинственным призывам тотчас понеслись ж президиуму и мирные призывы: «Не надо нам войны!», «Заткнись; вояка!».

В зале поднялся невообразимый шум. Председатель неистово тряс колокольчиком, призывая делегатов к порядку, но его звона почти не было слышно.

«Ну чего тянешь? Пора выступить!» — обратился мысленно Степан к Кирову.

За окнами кинопаласа спустились на землю скоротечные зимние сумерки. Киров продолжал сидеть в президиуме, внешне спокойный, словно речь шла на заседании съезда не о разгорающейся на Тереке гражданской войне, а о самых обычных житейских делах. Но Степан видел по заметным одному только ему признакам, как он волнуется. Наконец Киров подошел к трибуне. Привычным взмахом пятерни пригладил прямые, зачесанные назад волосы, окинул притихших при его появлении делегатов мягким, всепонимающим взглядом.

— Товарищи и граждане! — начал он свою речь тихо и просто, — первое слово новой революционной власти было мир. Так неужели мы от имени съезда объявим войну чеченцам и ингушам? Кто будет торжествовать тогда? Только черные силы, которым нужна война, чтобы потопить революцию в крови. Простому трудовому народу война не нужна, ему нужен — мир.

Степан, забыв про духоту, как и прежде, всецело отдался во власть этого грудного, проникающего в самую душу голоса. В нем, этом голосе, ни крикливости, ни каких бы то ни было ораторских эффектов, но не слушать его было нельзя и нельзя было ему не верить. Казалось, никогда еще Мироныч не говорил с такой неотразимой силой убеждения, с такой глубокой любовью к людям, с верой в их добрые начала. Настороженная, как взведенный курок, тишина повисла в насквозь прокуренном зале кинопаласа, тускло освещаемом двумя керосиновыми лампами, стоящими на столе президиума. Слышно было, как взволнованно дышали делегаты.

А Киров, не повышая голоса, говорил... о гражданской войне, уже фактически поделившей Россию на два враждебных лагеря, о первом декрете Советской власти, стержнем которого является слово «мир», о стекающихся со всех сторон на Кавказ силах черной контрреволюции.

— Думаете, с добром пожаловали на Терек графы Шереметьевы и князья Голицыны? — прошелся Киров взглядом по первым рядам делегатов — представителям терского казачества, и Степану бросилось в глаза, как Бичерахов качнулся в сторону, словно намереваясь спрятаться от пытливого взгляда большевистского оратора. «Криворотая лиса, — с неприязнью подумал он о бывшем корниловце, — чует, подлая, чье мясо съела». Невольно пришла на ум встреча с ним в салон-вагоне на станции под Петроградом. Степан перевел взгляд с Бичерахова на сидящего в президиуме по соседству с Буачидзе Рымаря. Нет, не этот, похожий на чеченца казачий полковник, главная фигура в контрреволюционном заговоре. Слишком горяч и прямолинеен. Он вернулся взглядом к Бичерахову. Вот кто ведет игру вместе с укрывшимися от революции в Черноярской князьями. Вот от кого исходит иезуитская мысль покончить из–за угла с большевистскими лидерами. Мироныч ничего не знает о готовящемся покушении. И не узнает до конца съезда. Пусть работает спокойно, насколько это возможно в такой нервозной обстановке. У дверей «Паласа» утроены охрана и патрули, в кинобудке начеку Кокошвили с красногвардейцами.

— Эти стервятники за тысячи верст чуют запах крови, льющейся уже по их вине на берегах Сунжи и Терека, — продолжал Киров. — Они слетаются сюда на свой зловещий пир, который готовят, пытаясь ввергнуть народы Терека в братоубийственную войну.

Делегаты, затаив дыхание, следили за его мыслью. Полковник Рымарь, чувствуя свое поражение, нервно шевелил пальцами. В это время из фойе отворилась дверь, и в зал, шатаясь, ввалился казак в разорванной черкеске и с замотанной окровавленным бинтом головой.

— Братцы! — обвел он участников съезда взглядом безумно вытаращенных глаз. — Сидите, значица, братцы, а нас нехай тама бьют?

Тишина взорвалась, словно курок сорвался с боевого взвода.

— Гля, што сделали зверюги с православным человеком!!! А нас тутока баюкают, неначе грудных дитев.

— Докель нам терпеть такую злодейству!

Председательствующий взмахнул колокольчиком:

— Граждане делегаты, прошу соблюдать порядок! Ты откуда, служба? — обратился он к окровавленному незнакомцу.

— С Воронцовской станицы, — облизал пересохшие губы казак. — Обозом шли к Гудермесу, на нас наскочили — всех порубали вчистую, один я уцелемши...

Зал продолжал гудеть в порыве негодования:

— Довольно разговоров! Айда в поход!

«Поднесла тебя нелегкая, — попенял мысленно пострадавшему казаку Степан и с надеждой взглянул на Кирова: ну, говори что–нибудь, чего молчишь?

И тут сквозь гул воинственных настроений прорвался из задних рядов партера насмешливый голос: — А как ты попал в Воронцовскую, Ефим?

Степан обернулся: да это же стодеревский богомаз Тихон Евсеевич. Поднявшись с места, он глядит на забинтованного вестника и язвительно улыбается.

— Что ж ты молчишь? — продолжал задавать вопросы Тихон Евсеевич. — Или корова язык отжевала или скакал ты сюда не на маштаке, а на мерине?

— Какой еще мерин? — зло крикнул сидящий рядом с Бичераховым офицер. — Что вы тут балясы разводите?

— Он знает, о каком мерине речь идет, — ответил Тихон Евсеевич все так же невозмутимо-насмешливо. — Не ожидал я от тебя, Ефим, таких фокусов. Кто это тебя надоумил так вырядиться?

— Ну чего привязался? — огрызнулся названный Ефимом. — Я тебя знать не знаю и ведать не ведаю.

— Зато я тебя знаю хорошо, — посерьезнел голосом Тихон Евсеевич и обвел делегатов торжествующим взглядом. — Это, граждане, стодеревский житель Ефим Дорожкин. Я его утром в духане Гургена видел.

— Так это он, стало быть, от чихиря шатается? — крикнул кто–то и закатился хохотом. — Ой мать моя! А я думал, он от раны ослабевши...

В зале — оживление, свист.

Тут только и Степан узнал в пришельце Недомерка, так вдохновенно рассказывавшего на сходе в Стодеревской про то, как его избавил от неминучей смерти на германском фронте Микал Хестанов. «Не случайно, значит, я видел их вместе возле Казачьего совета», — подумал Степан и снова посмотрел на Кирова.

— Ну что ж, как говорится, шутка лучше брани, особенно если выходит эта шутка кое-кому боком, — улыбнулся Мироныч и прошелся пальцем между воротником рубашки и шеей, словно ослабил сдавившую горло петлю. А еще говорится: «Один день худого мира лучше одного года хорошей войны». Мне кажется, пора нам переходить от слов к делу. Давайте пошлем делегацию к горцам о приглашением прибыть на наш съезд, чтобы совместными усилиями разрешить все спорные вопросы...

Зал снова умолк, стараясь не пропустить ни словечка из кировской речи. И когда Мироныч закончил ее лозунгом: «Да здравствует демократическая республика рабочих, солдат, крестьян, казаков и горцев!», делегаты некоторое время молчали, словно приходя в себя, и, только увидев, что Киров отходит от трибуны, зааплодировали ему горячо и дружно. У многих из них стояли в глазах слезы. Даже особенно воинствующие казаки притихли, придавленные величием момента. И лишь Рымарь не поддался миролюбивому настроению.

— Если съезд не поддержит решение Военно-революционного совета о походе на Чечню, я снимаю с себя полномочия председателя, — заявил он, в последний раз подойдя к съездовской трибуне.

Съезд не поддержал этого решения ни в этот день, ни в последующие дни своей работы. «Об объединении всех элементов страны, борющихся за республику рабочих, солдат, крестьян, горцев, ибо только в борьбе за эту республику можно успешно побеждать контрреволюцию, наступающую со всех сторон», — такова была его резолюция, предложенная Сергеем Мироновичем Кировым.

Глава четвертая

Бичерахов торжествовал: был Рымарь — и нет Рымаря. Как в осетинской пословице: «Башню рушит собственный камень». Наговорил лишнего на съезде, вывернул себя наизнанку и потерял доверие народа, а вместе с доверием и власть. Сиди теперь в своей Терской, выращивай морковку, бывший председатель Военного совета.

Бичерахов подошел к окну принадлежавшего не так давно Рымарю кабинета: за ним угасал солнечный апрельский день, впереди громыхающей по булыжной мостовой армянской арбы ползла длинная тень запряженной в нее клячи. «Быстры, как волны, дни нашей жизни», — подумал он словами старинного романса и усмехнулся в коротко подстриженную бородку. Он был доволен собой, своей выдержкой. Кто–то кричал на митингах и съездах, бил себя в грудь кулаком, выходя из себя и выводя из себя других, а он, Георг Бичерахов, сидел все это время в стороне от шума и ждал своего часа. Впрочем, не совсем в стороне. Вчера вернулся из Тифлиса Микал с приветом от главы английской миссии и обещанием денежной помощи. И всего лишь неделю тому назад он сам вторично ездил в станицу Черноярскую к графу Шереметьеву, в результате чего наладилась связь с генералом Деникиным, готовящим свою Добрармию в Сальских степях к новому кубанскому походу.

Скрипнула дверь. В кабинет вошел Микал. Как всегда стройный, подтянутый. На широкой груди два ряда блестящих газырей. Во рту — еще ряд., Щелкнув каблуками, он доложил председателю Казачьего совета, как снова стал называться расформированный Военно-революционный совет, что с ним хочет видеться какой–то приезжий из Владикавказа. Бичерахов согласно кивнул головой, продолжая рассматривать за окном кишащий людьми проспект.

— Гутен таг, — раздался у него за плечами приятный мужской баритон.

Бичерахов обернулся, с интересом уставился на сухопарую фигуру с белобрысым острым лицом, ухмыляющимся из–под фетровой шляпы.

— Ну, кто кому сыплет горячие уголья в штаны? — перешел незнакомец на русский язык.

У Бичерахова подскочили брови к его бухарской шапочке, которую он предпочитал последнее время офицерской фуражке. Неужели это тот самый немец, с которым свела его судьба однажды в доме Нюры Розговой.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил в свою очередь Бичерахов.

— То, что германские войска уже заняли Украину и вот-вот захватят Ростов.

— Я знаю положение дел на фронте и без вашей информации, господин...

— Гизлинг, — подсказал странный посетитель.

Ну, конечно же, это он, тот самый гонористый немчик!

— Неужели вы, господин Гизлинг, проделали такой длинный и, надо полагать, утомительный путь, чтобы еще раз напомнить мне о том, что Россию спасут немцы? — усмехнулся Бичерахов, прикрывая по привычке ладонью уползающую при разговоре в сторону нижнюю губу.

— А вы думаете, не стоило?

Бичерахов пожал плечами, подвинул гостю стул:

— Садитесь.

— Благодарю вас, — Гизлинг уселся, закинул ногу за ногу, вынул из кармана куртки коротенькую трубочку: — Разрешите?

Бичерахов кивнул головой.

— Вы угадали, Георг Сабанович, — все так же спокойно и даже бесстрастно продолжил разговор Гизлинг, попыхивая трубкой, — я действительно приехал напомнить вам о нашем разговоре, состоявшемся много лет назад совершенно случайно. Да-да, Россию спасут немцы, и им нужно помочь в этом.

— Вы это заявляете, конечно, не от своего имени?

— Разумеется.

— Какую же помощь ждут пославшие вас?

— Мы это еще обговорим. Думаю, однако, что наши предложения не внесут разительных коррективов в ваши собственные планы, господин будущий президент Терского государства.

Ого, куда хватил! Бичерахов прищурился.

— А откуда вам знать, какие у меня планы?

— Полноте, Георгий Сабанович. Вы делаете ставку на англичан, не так ли? Союзники, мол, и прочее. Эти союзники так и будут топтаться на месте, не рискуя сделать решительного шага, уверяю вас. Англичане много обещают, но мало делают. То ли дело немцы. У них слова не расходятся с делом, некоторые уже поняли это.

— Кто же, например?

— Генерал Краснов. Он получил хорошую помощь от германского правительства и теперь успешно громит на Дону большевистскую так называемую Красную армию.

— Вы смелый человек, господин Гизлинг. Ведь я могу арестовать вас и отправить в Чрезвычайную Комиссию.

— Точнее, не смелый, а хорошо осведомленный, — возразил Гизлинг, глядя своими немигающими серыми глазами в глаза собеседника. — И потом, наш общий знакомый, направляя меня к вам, сказал, что вы благоразумный человек.

— Наш знакомый? Кто он такой?

— Гойтинский.

— Гойтинский?! — Бичерахов даже забыл прикрыть рукою перекосившийся рот. — Разве... разве у него германская ориентация? Он что, заодно с немцами?

— Что же тут удивительного? Когда припечет, будешь заодно хоть с самим чертом, — рассмеялся Гизлинг. — Жаль, что этого до сих пор не понял ваш кумир Деникин. Носится с союзническим долгом, играет в национальную гордость, видит в Германии по-прежнему врага. А ведь у нас сейчас у всех один враг — большевистская Россия. И чем скорее мы с нею покончим, тем будет лучше для всех нас.

— Зачем же, в таком случае, германскому правительству налаживать с нами связи, если цели наши и так совпадают?

— Видите ли, германскому правительству не совсем безразлично то обстоятельство, под чьим протекторатом будет возрождаться освобожденная от большевиков Россия и в частности Терская автономия. Если мы с вами, Георгий Сабанович, поладим в интересах дойчланда, терское казачество в ближайшем будущем получит от него солидную финансовую помощь и несколько вагонов оружия. Не правда ли, лучше иметь немецкого журавля в руках, чем английскую синицу в небе? — рассмеялся одними губами Гизлинг.

«Сам ты тевтонский гусь», — подумал Бичерахов, а вслух сказал:

— Ну, предположим, мы пойдем на ваше предложение, что же вы ждете от нас хотя бы в общих чертах?

— О, сущие пустяки, — хлопнул себя по тощей коленке Гизлинг. — Главное — не препятствовать продвижению германских войск по терской земле. Остальное мало чем отличается от того плана действий, который выработан для вас ставкой Деникина: восстание казачьих масс во всех отделах, ликвидация на местах советского аппарата, усиление вражды между казаками и горцами. Все мы это обсудим, как я уже сказал, в рабочем порядке. Через два дня я уезжаю. Что мне передать нашему общему другу? Согласны ли вы с его предложением?

— Я подумаю.

— Хорошо, я подожду. Помните только, немецкие войска подходят к Дону. И еще один вопрос: могу ли я встретиться с Негодновым?

— Но он не состоит в штате нашего совета, — уклонился от прямого ответа Бичерахов.

— И тем не менее он работает на вас, — в стальных глазах Гизлинга отразилась ирония. — Мне бы хотелось обсудить с ним кое-какие вопросы, касающиеся этой работы.

— Вы действительно хорошо информированы, — усмехнулся Бичерахов. — Не забывайте только, что в городе с некоторых пор действует созданная при Совдепе Чрезвычайная Комиссия.

— Благодарю за предупреждение, Георгий Сабанович, — Гизлинг поднялся со стула, спрятал потухшую трубку в карман. — Весьма рад был с вами встретиться. Ауфвидерзейн.

С этими словами он надел на свой узкий и высокий лоб шляпу и твердым военным шагом вышел из кабинета.

* * *

Ольга делала лепухи: брала рукой перемешанный с соломой навоз и с силой бросала его в плетень, отчего он сплошь покрылся причудливыми рыжими созвездиями. Лепухи — те же кизяки, только сделанные на скорую руку, без специального станка. Она так увлеклась этим несложным, но требующим определенной сноровки делом, что не сразу заметила подошедшую сбоку свекровь.

— Ольга! — окликнула старая женщина молодую, — сдается мне, что в гнезде знов мало яичков.

Ольга выпрямилась и, отерев обратной стороной ладони взмокший лоб, кинула на свекровь насмешливый взгляд:

— Я, что ли, таскаю их из гнезда?

— Тебе ничего не скажи, сразу на дыбы, как тая кобыленка у Прокла Нехаева, — обиделась Гавриловна. — Говорю, что Пеструшка, должно, теряет яйца али несется где–либо в бурьяну, проклятая.

— Так вы, мамака, хотите, чтоб я сама вместо Пеструшки неслась в вашем гнезде? — нервно рассмеялась невестка.

— Тьфу на тебя, паскудницу, — махнула рукой Гавриловна. — Ты ей про Фому, а она тебе — про Ерему. А и то правда: пора уже... — добавила она, придерживая другой рукой передник с яйцами.

— Что пора? — вывернула глаза Ольга.

— Снестись, — ответила свекровь и злорадно поджала губы: мы–де тоже умеем насмешничать. — У всех людей, как у людей, внуки имеются, а тут и поняньчиться не с кем.

— Петух негож, мамака, — вздохнула Ольга и что есть силы хлестнула навозным комом по плетневым прутьям.

Свекровь тоже вспыхнула, намереваясь продолжить наболевший разговор о внуках, но звякнула клямка и в открывшейся калитке показался Кондрат Калашников.

— Здорово дневали, сваха, — поздоровался он с Гавриловной. — Помогай бог! — крикнул отдельно Ольге.

— Слава богу, бывай и ты здоров, сват, — ответила на приветствие старая женщина, а молодая — приветливо кивнула готовой.

— А хозяин где? — спросил Кондрат.

— Чума его знает, — ответила Гавриловна. — Давче на огороде, кубыть, ковырялся, а може, в сарае с конем займается... Ольга, покличь хозяина.

— Да не... не надо, — махнул рукой Кондрат, — мне хозяин ваш без надобностев, я вот к ней, — показал он пальцем на Ольгу. — Давче в Моздоке встретил ейную мамаку, просила приехать.

— Неча ей делать у родителев, тут своих делов невпроворот, — еще больше насупилась старая хозяйка.

— Да ить мое дело передать, — пожал плечами Кондрат, направляясь к калитке, — а ваше... Ну, покеда, бабы, мне еще к Недомерку забежать надоть, он тоже в Моздок сбирается, служит там.

Кондрат ушел, а молчавшая во все время разговора Ольга так же молча подошла к лохани с водой и принялась мыть руки.

— Что, ай уже пошабашила? — насторожилась свекровь.

— Пойду, мамака, в сарай слазию на подловку. Сдается мне, Пеструшка в сене гнездо устроила.

— Приметила, что ль? — разгладила морщины на лбу Гавриловна.

— Ага, приметила. Давче, когда вы со сватом гутарили, она по лестнице туда направилась.

— Ну надо же, до чего хитрая тварюга, — покачала головой Гавриловна, берясь за дверную ручку. — Снесется молчком и хучь бы тебе кудахтнула. Пошаборь, доча, по сену, авось наткнешься на кладку. Только не шандарахнись с лестницы, дюже она гнилая стала. Сколь разов гутарила Кузьме, замени, дескать, жердочку, а он, байгуш полтавский, знай на свою рыбалку кажон раз...

Гавриловна, ворча себе под нос, скрылась за дверью, а Ольга направилась к сараю. Она действительно видела вчера, как из чердачной двери выглядывала хитрая курица.

Поднявшись по шаткой лестнице к дверному проему, Ольга заглянула в него и вдруг присела на корточки от неожиданности: в чердачной полутьме она увидела своего супруга, стоящего на коленях и что–то увлеченно разглядывающего. «Должно, гнездо нашел, — подумала Ольга. Она хотела было снова выпрямиться и спросить Кузьму, много ли в гнезде яиц, но ее удержали от этого намерения странные движения его рук. Похоже, он пересыпал что–то над шапкой из одной руки в другую и при этом счастливо смеялся. «Батюшки! Неужели деньги?» — изумилась она, слыша звенящий металлический шелест. К этому времени глаза ее привыкли к полутьме, и теперь уже она явственно видела, что Кузьма пересыпает из руки в руку золотые монеты. Точь-в-точь, как пересыпают на речном берегу камешки маленькие дети.

Ольга выпрямилась, поставила коленку на дверной порожек, намереваясь забраться на чердак и поближе рассмотреть сокровище; в тот же миг привлеченный шорохом Кузьма дико взглянул на появившуюся в двери человеческую фигуру и, крутнувшись к ней спиной, зашуршал сеном.

— Гля, чего это ты тут делаешь? — спросила Ольга, поднимаясь с колен и отряхивая пыль с подола юбки.

— Да это... — обернул к ней растерянное лицо тяжело дышащий муж, — сену щупал. Дай, думаю, проверю, а то складали ее, сама знаешь, с сырцой — как бы не загорелась, упаси бог.

— Тю на него, — усмехнулась жена. — Скоро новую сену косить, а он старую проверяет. Ну и как она?

— Слава богу, сухая, чисто порох, и духмяная, будто только скошена. А ты чего сюды заперлася?

— Мамака послала гнездо курячье поискать. Пеструшка, шалава, где–то несется втихую. Ты, случаем, не нашел яйца?

— Не, — помотал головой Кузьма. — Можа, в том углу, под застрехой?

«Дурак-дурак, а хитрый, — усмехнулась про себя Ольга, окидывая взглядом подловку. — ишь как прикинулся, другой и умный так не смогет».

Вскоре она нашла гнездо. Оно действительно оказалось под застрехой, в нем лежало с полдесятка яиц. Ольга поклала их в подол, направилась к выходу.

— А ты, что ль, ночевать тут собрался? — спросила мужа, ставя ногу на лестницу.

— Не, — покачал Кузьма кудлатой головой, — я тольки ишо в одном месте пощупаю и за тобой заследом...

— Ну-ну, — с усмешкой взглянула на него Ольга и, спустившись на землю, протянула подол с яйцами вышедшей из времянки свекрови: — Вот держите, мамака.

Та обрадовалась, зацокала языком:

— Я ж говорила, говорила! Ах ты вертихвостка хохлатая. Надо же чего удумала, холера ей в бок, на чердаке гнездо облюбовала, как будто ей в курятнике места нет. Ты, часом, не застала там?

— Кого? — невпопад опросила Ольга, занятая мыслями о золотых червонцах.

— Как кого? — уставилась на нее Гавриловна. — Курицу, кого ж ишо.

— Нет, не застала, — опомнилась Ольга и лукаво повела глазами. — Там, мамака, петух сидит.

— Какой петух?

— Кузя, хозяин наш.

У Гавриловны подскочили на морщинистом лбу белесые уголки бровей.

— Тьфу на тебя, — заругалась беззлобно, — язык у тебя, бабонька, чисто кидьжал. Чего ж он тама делает?

— Сену щупает.

Гавриловна скривила в скорбной усмешке рот.

— И-ех, грехи наши тяжкие! — вздохнула она. — Не то щупает чадунюшка, паралик его расшиби, — и с сердцем пнула мурлыкающую под ногами кошку.

А Ольга, засучив рукава, принялась за свои лепухи. «Интересно, где мой дурак взял столь денег? — не выходила у нее из головы при этом надокучливая мысль. — Неужели накопил по рублю-полтинничку или, может быть, нашел припрятанные палашей?». Перед нею встало бородатое лицо покойного свекра. «Лапушка, озолочу!» — пришли на память страстные слова, которые он шептал ей в свадебную ночь, сжимая в медвежьих объятиях. Скорей бы уже слезал Кузьма с подловки, до того хочется взглянуть на сокровище — просто сил нет терпеть.

Наконец муж откликнулся на ее мысленные призывы. Спустившись с чердака, он взял в сарае подъемную сеть и направился к «Хархалевой ямине» за своей рыбацкой удачей. В ту же минуту Ольга птицей вспорхнула на чердак и принялись отыскивать спрятанные под сеном деньги. Сенная труха липла к ее вспотевшей шее, набивалась в глаза и за пазуху, но она ее не замечала и продолжала переворачивать душистые груды. Что за притча? Или, может быть, ей все это померещилось и Кузьма никаких денег не пересыпал из руки в руку? Или, может быть, клад провалился сквозь потолок и ушел в землю? Ольга, тяжело дыша от нелегкой работы, окинула растерянным взглядом свободное от сена чердачное пространство: в углу валяются сгнившие от времени клешни хомута и сломанное колесо от прялки, а под застрехой, освобожденной от сена, сложенный вдвое рваный, весь покрытый зеленой плесенью сапог, принадлежавший раньше старому Вырве. Ольга плюнула в сердцах и, решив доискаться истины «не мытьем, так катаньем», то есть через самого Кузьму, спустилась с небес на землю в прямом и переносном смысле этого выражения.

* * *

В школе произошли перемены. Первая: она стала называться не церковно-приходской, а наркомпросовской. Вторая: вместо отца Феофила заведовать школой стал обычный учитель.

Он вошел в класс солнечным весенним утром, подтянутый, словно офицер на параде, и сказал:

— С нынешнего дня вместо закона божьего мы будем изучать с вами историю и астрономию. Меня зовут Темболат Тохович. Вашу новую учительницу — Анна Семеновна. Она будет вас учить словесности и арифметике.

С этими словами он вышел из класса, который тотчас забурлил весенним потоком — до того сногсшибательными оказались сообщенные новости.

— Здравствуйте, дети!

В классе воцарилась тишина. Учащиеся, с крайним любопытством уставились на новую учительницу. Она тоненькая, как березка, что посажена в Алдатовском сквере, и совсем небольшая ростом, несмотря на длинные каблуки ее блестящих туфель.

— Кто дежурный? — спросила учительница.

— Я, — поднялся из–за парты Подлегаев.

Учительница едва не со страхом взглянула на его дюжую фигуру.

— Почему вы... то есть ты, не стер с доски? — покраснела она от неловкости.

— Мы, то есть я могем энто сделать в един момент, — ухмыльнулся верзила и вразвалку зашагал к доске, а весь класс потонул в сумасшедшем хохоте.

— Прекратить смех! — учительница ударила ладонью по столу.

По-видимому, она не рассчитала силы удара, ибо на глазах у нее навернулись слезы.

— Больно, Анна Семеновна? — посочувствовал Казбек. Учительница хотела еще больше рассердиться, но передумала. — Ага, — совсем по-детски ответила она и, улыбнувшись сквозь слезы, подула на свою розовую ладошку.

В классе снова засмеялись, но на этот раз без злорадства.

— А где ваша линейка? — спросил Казбек.

Анна Семеновна пожала плечами:

— А зачем линейка?

— Чтобы по столу бить и по ладоням. А еще — по головам. Лампада Васильевна всегда так делала.

— Линейки у меня нет и бить я никого не собираюсь, — ответила Анна Семеновна. — Совет Народных Комиссаров, выбранный и утвержденный на втором съезде народов Терской области в Пятигорске, отменил телесные наказания в школе.

— А на коленки ставить будете? — спросила Нюрка.

— Нет, не буду.

— А в «Ерусалим»?

— Какой Иерусалим?

— К иконе в угол.

Учительница оглянулась на стоящий в углу образ Спасителя.

— Икону мы уберем из класса, а вместо нее повесим на стене портрет Карла Маркса.

— Он что, наказной атаман?

Анна Семеновна грустно улыбнулась: кроме атаманов да лиц царской фамилии ученики мало кого знают из выдающихся личностей.

— Он творец научного коммунизма, — пояснила она и стала рассказывать все, что знала о величайшем гении человечества.

Казбек слушал учительницу и не сводил с нее восторженных глаз. Какая она славная! И глаза у нее голубые-голубые, как подснежники в роще. С такими глазами нельзя бить линейкой по детским рукам, если б даже и не было постановления Советской власти об отмене телесных наказаний, — очень уж они добрые и ласковые. Да и где ей ударить, такой малявке. Ручки маленькие, меньше Даже чем у Нюрки. Такой рукой разве ударишь как следует. Как она только свою сумку носит? Тяжело ей, наверное. Эта мысль не давала Казбеку покоя до конца уроков. А когда прозвенел последний звонок и ученики, как всегда громыхая крышками парт, устремились из класса, он подошел к полюбившейся с первого взгляда учительнице и предложил:

— Давайте, я помогу отнести твою сумку.

Анна Семеновна приятно изумилась.

— О, да ты, оказывается, рыцарь, — засмеялась она. — Только не «твою», а «вашу», и не сумку, а портфель.

— А кто такой — рыцарь?

— Ну, как бы тебе объяснить... Рыцарь — это мужчина, благородный и храбрый, беспредельно преданный даме своего сердца.

— А кто такой — дама сердца?

Учительница снова рассмеялась.

— У нас с тобой получается, как в надокучливой басне. Дама сердца — это женщина, которую любил рыцарь и для которой он не пожалеет даже свою жизнь.

— Я тоже для вас не жалеть жизнь, — заявил Казбек, не моргнув глазом.

На этот раз учительница не засмеялась. Она ласково потрепала рыцаря-ученика за черные завитушки на его голове:

— Ты настоящий мужчина, — оказала она дрогнувшим голосом. — Но жизнью все же так легко не бросайся, ибо во второй раз ее не дадут. Жизнь хороша, и никто еще не придумал что–нибудь лучше жизни. И уж коль придется ее отдать, так за великие общечеловеческие идеи, за народ, за родину. Ты меня понял?

Казбек хоть и не совсем понял, но согласно кивнул головой. — А за Дорьку можно? — спросил он.

— За какую Дорьку?

— Невдашову. В Стодеревской живет.

— Она дама твоего сердца?

— Нет, она казачка. Меня из Терека вытащила, когда я тонул.

Анна Семеновна перестала улыбаться.

— За такую можно, — сказала она без игривости в голосе и переменила разговор: — Ну а теперь ступай домой, мой верный рыцарь, да не забудь приготовить уроки.

С этими словами она вышла на улицу. На ней шумела весна. Нежась в лучах солнца, свистели на ветках акаций скворцы. Под карнизами домов скандалили из–за уютных квартир воробьи. Под ними на завалинках моргали подслеповатыми глазами истосковавшиеся за зиму по солнцу древние, помнящие еще крепостное право старушки. У их обутых в мохнатые бурки ног возились на подсохшей земле босоногие правнуки, играя в «чижа» и прятки. В отстоявшихся, чистых, как зеркало, лужах голубело небо, легкое и прозрачное; по нему плыли светло-белые, удивительно веселые облака.

Впереди на площади показалась запряженная парой лошадей телега. Она безжалостно расплескивала колесами «облака», превращая их в грязное месиво.

— Тпру! — крикнула сидящая на телеге молодая казачка, натягивая вожжи. — Нюра! Подружка моя дорогая! Да невжли это ты?

— Оля? — Анна Семеновна подняла руки к подбородку.

Казачка соскочила с телеги, прижала к груди учительницу, расцеловала ее в обе щеки:

— Вот так встреча! Да я, кубыть, годов десять тебя не видела. Где ты все это время пропадала?

— В Ростове жила, — ответила Анна Семеновна. — Как закончила курсы, так там и осталась.

— А сюда ай в гости наведалась?

— Нет, совсем. К Ростову подошли немцы, пришлось срочно эвакуироваться. Да и отец дома больной — ухаживать некому. Теперь вот в приходской школе работаю.

— Домой идешь?

— Нет, в Совдеп. Поговорить со Степаном надо.

— С каким Степаном? — у казачки вспыхнуло румянцем лицо.

— Ах да... ты же не знаешь. Это мой товарищ по партии. В совете работает заведующим военным отделом. У нас сегодня вечером в школе собрание, так хочу попросить его выступить.

— А-а... — протянула Ольга. — Чего ж мы стоим доси? Давай посидим чуток, — положила она ладонь на тележную грядку.

— Рассиживаться–то некогда, Оля, — просительно улыбнулась Анна Семеновна. — Ты сейчас далеко направляешься?

— В Луковскую, к старикам своим.

— И ночевать у них будешь?

— А где ж еще?

— Тогда приходи сегодня вечером в школу.

— За каким лядом?

— Встретимся, поговорим. Собрание–то будет молодежное.

— Да я ить не молоденькая, кубыть.

— Кто, ты? — Анна Семеновна протестующе всплеснула руками. — Да тебя хоть снова под венец. Рано ты, девка, в старухи записываешься. Чем хоть занимаешься в своей станице?

— Звестно чем: кизеки леплю, за скотиной хожу и все такое прочее. Чай, не с неба свалилась, сама знаешь нашу бабью работу.

— Да я не о том, — поморщилась Анна-Семеновна. — Я спрашиваю, какое принимаешь участие в общественной жизни? Ведь в стране совершилась пролетарская революция, повсюду происходит ломка старых традиций, утверждается свобода, братство и равенство людей. Все так ново, необычно, а ты, молодая и энергичная женщина, по-прежнему ковыряешься только в навозе и не принимаешь в этом новом никакого участия. Ты обязательно приходи сегодня на собрание. Я тебя познакомлю с Дмыховской. Вот женщина так женщина — кипяток! Так придешь?

— Не знаю, — облизала Ольга пересохшие губы.

— Приходи — не раздумывай, нам с тобой еще о многом поговорить надо, — сказала Анна Семеновна и, чмокнув Ольгу в щеку, отправилась своей дорогой.

Степана она нашла в его кабинете на втором этаже бывшего ганжумовского дома.

— Здравствуй, здравствуй, Аннушка, — взял он в свои руки маленькую ручку учительницы, а потом нагнулся и поцеловал ее.

— Фи! какие обывательские замашки. Это ты в Петрограде научился? — рассмеялась Анна Семеновна, покраснев не то от неловкости, не то от удовольствия. — В институте благородных девиц?

Степан рассмеялся, вспомнив обитателей института, лакомившихся в классной комнате вареной картошкой.

— Как устроилась на новом месте, — спросил он, усадив Анну на стул. — От кого пришла искать защиты в Совдеп? Неужто от Темболата?

— От этого рохли? — сделала удивленные глаза Анна Семеновна. — Да он сам нуждается в защите, хоть милиционера выставляй к учительской: весь день отбою не было...

— От кого?

— От одной расфранченной обывательницы. Такие противные духи... Но я, кажется, отвлеклась. Я пришла к тебе, Степан Андреевич, вот по какому вопросу. Мы сегодня вечером собираем в школе молодежь. Так ты приди, пожалуйста, и поговори с ними. Расскажешь, что происходит сейчас в России и в частности, у нас на Кавказе.

— Это твоя инициатива?

— Нет, Темболата. Он говорит, что нужно поговорить с молодежью так, чтобы она добровольно пошла на службу в красногвардейский отряд и в милицию.

— А говоришь, он рохля, — не удержался от усмешки заведующий военным отделов.

— А-а... это я так, совсем про другое, — смешалась Анна Семеновна и почему–то покраснела.

— Хорошо, я приду, — согнал с лица усмешку мужчина, понявший вдруг душевное состояние незамужней женщины. — Темболат прав: отряд действительно нуждается в пополнении. В милиции, правда, штат, заполнен.

— Штат кого? Бывших-полицейских типа Змеющенко?

— А чем он плох, Федор Змеющенко? Он дисциплинирован, трудолюбив, смел.

— Да разве не он тебя водил на допрос к приставу?

— А теперь, если понадобится, он приведет над допрос пристава ко мне.

— Не паясничай, — вспылила Анна Семеновна. — Мне кажется, что ты и товарищи в Совдепе как–то преждевременно расслабились: Советская власть провозглашена на Тереке, можно и отдохнуть.

— Не преувеличивай, Аня. Можно подумать, что только вы с Темболатом трудитесь не покладая рук...

— Да, да, именно расслабились, не перебивай меня, — повысила голос Анна Семеновна. — Неужели вы не видите, как активизируются силы контрреволюции? Офицеры шляются толпами по городу, открыто митингуют в ресторанах и закусочных, а вам — хоть в полюшке трава не расти. Я вот шла сейчас по проспекту, а из гостиницы Цыблова в форточку — пьяный хор: «Так за царя, за родину, за веру мы грянем громкое ура!». Выйди на улицу, посмотри, что делается возле Казачьего совета. Там, как возле военного штаба, постоянно крутятся верховые казаки, а в штабе нашего отряда, Терентий говорит, красногвардейцы или спят или играют в карты.

— И где ты только была, когда переизбирали Совдеп, — усмехнулся Степан. — Не Дорошевича надо было утверждать председателем, а Анну Розговую.

— Смейся, смейся, — обиженно прищурилась Анна Семеновна. — У тебя Негоднов с Драком на свободе разгуливают, а ты смейся.

— Не сажать же их в тюрьму за то, что они служили в полиции, так сказать, исполняли служебный долг? Ты напрасно принимаешь так все близко к сердцу. Не бойся, мы не дремлем и хорошо видим, что творится вокруг. Но нельзя, понимаешь, нельзя хватать всех подряд и сажать за решетку. У нас же де-мо-кра-тия.

— Боюсь, как бы такая демократия не вышла нам боком. Вчера пошла проведать нашу старую рощу, а они прогуливаются по аллее.

— Кто — они?

— Негоднов и Гизлинг, немец из Владикавказа.

— Какой еще немец?

— Худой такой, белобрысый, как Вася Картюхов. В 1910-м году заходил как–то к нам с Колей Дремовым на политический диспут.

— Ну и что?

— Ничего особенного. Утверждал, что Россию спасут немцы. Восемь лет пропадал неизвестно где, а теперь, когда немцы стоят фронтом на Дону, появился почему–то в Моздоке да еще в обществе бывшего полицмейстера. Не улавливаешь связи?

— Возьмем на заметку. У тебя все?

— Да... то есть нет. Только что встретила Ольгу Брехову, казачку из Стодеревской. Хочу вовлечь ее в общественную работу. Пусть организует в станице женсовет... Ты не возражаешь?

— Это в компетенции Дмыховской... — на щеках у Степана расцвели пионы. Задрожавшими пальцами он вынул из лежащей на столе пачки папиросу, нервно закурил. — Где ты ее встретила?

— На Успенской площади. К родителям в Луковскую покатила на телеге. А ты что, знаешь ее? Ухаживал, наверно? Она женщина красивая.

Степан поперхнулся дымом, еще ярче покраснел от кашля.

— Тебе не учителем работать, а в ЧК служить, — проворчал он и фальшиво рассмеялся. — Ольгу я знаю давно. Женщина действительно с характером. Но ведь она кулацкая дочь. И потом... она была в шайке абрека Зелимхана.

— Но не в армии же Корнилова, — возразила Анна Семеновна.

— Так, может быть, она революционерка? — хмыкнул Степан.

— Не утрируй, — осадила его Анна Семеновна. — Ты же сам прекрасно, знаешь, что Ольга в конечном счете неплохой человек. И сложись ее судьба иначе, она давно уже была бы с нами.

— Сдаюсь, — сказал Степан и решительно припечатал ладонь к крышке стола.

* * *

Бичерахова одолевали думы. Как бы в этой политической игре не сделать ложного хода. Что–то долго нет вестей от брата Лазаря. Застрял где–то в Месопотамии, формируя при помощи англичан отряд из остатков русской армии. Вернувшийся на днях из Тифлиса нарочный доложил, что глава английской миссии на Кавказе полковник Пайк весьма лестно отозвался о младшем Бичерахове, возлагая на него большие надежды по спасению от большевиков Северного Кавказа и передает старшему Бичерахову горячий привет от английского посланника в Москве господина Локкарта. Вот и попробуй–ка безошибочно вытащить из лотерейного мешка удачи беспроигрышный билет. Англичане высадили десант в Мурманске, турки вторглись на территорию Армении и Азербайджана, немцы оккупировали Прибалтику, Украину, Донецкую область и угрожают Грузии и Кубани. Думай, Георг, хорошенько думай, от того, как ты поступишь, зависит быть тебе или не быть президентом Терского демократического государства, а то и всего Кавказа — от Каспийского моря до моря Черного.

На этом сладчайшем отрезке мечты кто–то совсем некстати постучал в дверь. Это был Микал. Он улыбался.

— Чему радуетесь, хорунжий? — встретил его вопросом Бичерахов.

— Хорошим новостям, Георг Сабанович, — еще шире улыбнулся Микал и протянул своему начальнику свежий номер газеты «Терский казак». — Генерал Деникин объявил второй кубанский поход и под Тихорецкой ударил дерущимся с немцами большевикам в спину. А во Владивостоке японцы высадились.

Бичерахов забрал газету, уселся за стол.

— Что ж, новости действительно неплохие, — сказал он, отрываясь от газеты и поправляя на голове бухарскую шапочку. — А что нового в наших краях?

Микал перестал улыбаться.

— За станицей Терской казаки опять схватились с горцами.

— От кого узнал?

— От австрийца Ганса, вестового Рымаря. Прискакал за помощью.

— Скажи Пятирублеву, пусть пошлет в Терскую полувзвод из своей сотни... Еще что?

— Чека арестовала бывшего пристава Негоднова и приезжего немца.

— За что?

Микал пожал плечами.

— Много стали позволять себе товарищи из этих «рачьих депутатов», — перекосил в гневной усмешке рот Бичерахов и, встав из–за стола, заходил по кабинету. — Узнайте причину ареста и доложите мне во всех подробностях.

— Слушаюсь.

— У вас еще что–нибудь имеется? — остановился перед своим секретарем-адъютантом Бичерахов.

— Сегодня вечером в приходской школе совдеповцы будут проводить собрание.

— О чем же они собираются говорить?

— О международном положении и мобилизации в Красную гвардию.

— Надо помешать этому собранию.

— Как?

— Ну... придумайте что–либо, Микал Александрович, только, пожалуйста, без скандала и не вмешивайте, ради бога, в это дело наш совет. Мы ведь сторонники самой широкой демократии, — криво усмехнулся Бичерахов.

— Я вас понял, Георгий Сабанович, — перешел с официального обращения на дружеское Микал и вышел из кабинета.

Легко сказать «слушаюсь», а вот как устроить все, не нарушив демократию? Использовать Дорожкина? Но ведь напьется дурак и все испортит, как тогда на съезде в «Палате». Хотя других, подходящих для такого рода услуг, тоже нет. Хорошо бы использовать постороннего человека, а Дорожкина — в помощь. И тут его осенило: сын пристава! Драчун и забияка, он наверняка захочет отомстить за своего отца.

Глава пятая

До самого вечера Ольга колебалась: идти или не идти на собрание. Вроде бы и делать там нечего, и в то же время тянет туда какая–то неведомая сила. Ну уж и неведомая... Ольга усмехнулась своему отражению в зеркале и вдруг заторопилась к выходу.

— Куда это ты на ночь глядя вырядилась? — удивился Силантий, вышедший из сарая с вилами в руках.

— На собранию, папаша, — ответила Ольга. — Даве встрела Нюрку-учительшу, так она велела прийти в школу.

— Нюрка твоя, слава богу, не атаман, а ты не казак, чтоб по приказу на сход являться, — забубнил Силантий, выворачивая по обыкновению глаза из–под кустистых рыжих бровей. — Неча тебе, замужней жене, делать тама.

— Ну насчет этого, дорогой папанюшка, мне, кубыть, видней, есть чего делать али нет, — возразила Ольга, останавливаясь и поворачиваясь лицом к отцу.

— Знов за старое? — метнул Силантий в строптивую дочь свирепый взгляд. — К большевикам теперь потянуло, что-лича?

— Большевики тоже люди, — отрезала Ольга и, гордо повернувшись, направилась к калитке.

— Гляди, девка, не промахнись! — потряс вилами родитель. — Неровен час, переменится власть, придут настоящие хозяева, они вам покажут комитеты да советы.

— Какие комитеты? — оглянулась Ольга.

— А такие. Мне ить Ефим доложил насчет ваших фокусов, как вы там сбираетесь к Сюрке Богомазовой вроде на посиделки, а сами черт-те об чем гутарите. Гляди-и! Я сам первый не пожалею мыла на веревки для твоих Невдашовых да Загиловых, чоп им в дыхало.

— Гутарите вы, папаша, сами не знаете чего, — усмехнулась Ольга. — Люди думают, как лучше жизню наладить, а вы неначе тот таракан за печкой...

— Грамотные дюже стали! — перешел на крик Силантий.

Из времянки вышла хозяйка.

— Ну чего ты, Силаша? — уставилась она в мужа скорбным, взглядом провалившихся в морщины глаз. — Блажишь на всю станицу.

— Цыть, шалава! — рявкнул Силантий и замахнулся вилами, но в последнее мгновенье швырнул их в сторону, и они загремели, ударившись о грядку стоящей в глубине двора телеги. — Не доводи до греха!

— Эх, папака, — процедила сквозь сжатые зубы Ольга и, выйдя в калитку, звякнула железной клямкой.

До чего же злой родитель! Запустил вилами в телегу, словно битой в городки — так и посыпались по земле перекладины от тележной грядки. Кузьме теперь работы на целый день. Хоть бы не бросился следом на улицу...

Ольга вздохнула, скосив глаза на ворота — за ними слышалась матерная отцовская ругань, а над ними светилось лимонно-оранжевым цветом небо — значит, солнце только что село и она успеет до наступления темноты дойти к Успенскому собору.

Когда она, несколько запыхавшаяся и взмокшая от быстрой ходьбы, обогнула церковную ограду, в окнах школы уже виднелся ламповый свет, а перед ними, подтягиваясь на носках, толпились малолетние любители общественных мероприятий, для которых, как правило, не находится места внутри помещения. Среди них Ольга тотчас разглядела и отцова крестника — Трофимку. Вот же чертенок! И когда успел прибежать?

Она прошла в помещение, окинула взглядом сидящих к стоящих в классе. Кого здесь только нет! Сапожники с Форштадтской улицы и портные с Армянской улицы, рабочие с завода Загребального и приказчики из магазина купца Неведова, и даже девчата из швейной мастерской мадам Сусманович не удержались сегодня от соблазна побывать на собрании на равных правах с мужчинами. Они толпятся на самых залах, возле классной доски, грызут семечки, шушукаются и нежно рдеют под мужскими взглядами. Гм, а этот зачем здесь? Ольга задержалась взглядом на сидящем за партой в левом ряду маленьком мужичке, одетом в рабочую куртку и такой же засаленный картуз. Господи! Никак и вправду Ефим Недомерок! Ольга знает, что он с самой зимы живет в Моздоке, служит в ординарцах при штабе в Казачьем совете, но почему он так странно вырядился? И вообще, что ему здесь нужно? «С дурака какой спрос, подвела Ольга черту под своими размышлениями поговоркой и перевела взгляд с соседа-станичника на покрытый кумачом стол президиума. За ним сидели: Нюра Розговая, какая–то незнакомая женщина в кожаной куртке, мужчина-осетин и Степан. Ему только что дали слово, и он поднялся из–за стола, большой, гладко выбритый, сероглазый, в блестящих ремнях поверх военной гимнастерки.

— Товарищи! — бросил он в класс полюбившееся за последний год всем простым людям России слово. — Советская страна переживает тяжелые дни. Внешние и внутренние враги революции общими усилиями стремятся задушить молодую Советскую республику и восстановить в ней власть помещиков и капиталистов. С запада, нарушив условия мирного договора, наступают на нас немцы, с юга лезут на нас турки, с востока угрожают нам японцы, а с севера — англичане и американцы. Ободренные наступлением иностранных армий, наши внутренние враги активизировали свои контрреволюционные действия. На Дону объявил войну Советской власти генерал Краснов. В Сальских степях набирает и укомплектовывает так называемую добровольческую армию генерал Деникин, преемник покойного Корнилова. На Кубани скрывающиеся в горах белоказачьи банды терроризируют советские районы Кубано-Черноморской республики.

У нас на Тереке тоже очень напряженная обстановка. Националисты и контрреволюционеры всех мастей всячески провоцируют народы Северного Кавказа на вооруженные столкновения между собой, устраивают всевозможные диверсии. Для них нет ничего святого. Чувствуя приближение неминуемого краха, они идут на любые преступления: стреляют в советских активистов из–за угла, подкладывают мины под рельсы, чтобы взорвать, например, поезд с возвращающимися из Пятигорска во Владикавказ делегатами съезда, лучшими представителями народа...

Трах!!! В окне напротив стола президиума со звоном посыпались стекла, а на красную скатерть рядом с лампой шлепнулся увесистый кусок кирпича.

В классе взвизгнули. Сидящие перед столом, грохоча крышками парт, стали выскакивать в проходы между рядами.

— Тикай, братцы! — завопил кто–то дурным голосом. — Счас стрелять начнуть!

Все бросились к выходу. В суматохе кто–то случайно, а может быть, намеренно потянул за собой скатерть вместе с графином и лампой. Хлопнуло стекло, по помещению разнесся запах разлившегося керосина. Наступившая темнота усилила панику.

— Горим! — раздался снова все тот же дурной голос, и прижатой к стене Ольге он показался знакомым. «Ефим блажит», — подумала она, пытаясь вместе со всеми пробиться к дверям. Но в спину ей прозвучал другой, тоже знакомый голос:

— Спокойно, товарищи! Оставайтесь на своих местах! Какой–то хулиган разбил камнем окно — только и всего. Сейчас я зажгу свет.

В темноте чиркнула спичка. Затем загорелся обрывок газеты. Его поднял кверху мужчина-осетин. А вот загорелась и поднятая с полу лампа. Правда, без стекла свет от нее был уже неяркий.

— Ну вот и все, — сказал Степан, выкручивая на сколько можно фитиль.

Постепенно паника улеглась. Выскочившие из–за парт снова уселись за них, посмеиваясь над собой и друг над другом. Те, которые успели выскочить из помещения, также, возвратились. Вместе с ними, пользуясь случаем, протиснулись в класс мальчишки.

— Куда, куда прешь? — преградил дорогу одному из них сторож Осип.

— Вот! — мальчишка сунул под седые усы сторожа форменную фуражку. — Надо начальнику показать.

— Давай снесу, — предложил сторож.

— Не, я сам, — помотал лохматой головой мальчишка и прошмыгнул в дверь под руками сторожа.

Пройдя между рядами парт к президиуму, он протянул фуражку Степану.

— Что это? — удивился тот, принимая в руки головной убор.

— Димка-Фараон потерял, — ответил мальчишка.

— Какой Фараон?

— Ну этот... что камнем в окно. Сын пристава.

В классе зашумели, снова вскочили с мест, затрясли кулаками:

— Сказано, яблоко от яблоньки...

— Куда конь с копытой, туда и рак с этой самой...

— Наступить бы змеенышу на одну ногу, а за другую — дернуть!

— Тихо, товарищи! — докладчик потряс Димкиной фуражкой. — Вот видите, до какой низости доходят контрреволюционные волки: если сами не могут нас укусить, то подсылают это сделать своих волчат. Тебя как звать, герой? — нагнулся он к стоящему перед столом мальчишке.

— Мишка, — выпятил грудь залоснившийся от счастья «герой».

— А фамилия?

— Картюхов.

— Так ты, выходит, сын Василия Картюхова?

— Ну да.

— Боевой, весь в отца, — улыбнулся Степан и потрепал Мишку за вихры. — Молодец!

«А где же наш молодец»? — Ольга поискала взглядом среди стоящих у двери Трофима. Ага, стоит возле притолоки и с завистью смотрит на своего отличившегося приятеля. Ну что ж, нет худа без добра, вдвоем им будет веселей добираться в Луковскую. А где же Недомерок? Повела глазами по левому ряду — не видно. Странно! Куда же он подевался? Неужели казак так испугался брошенного в окно кирпича, что до сих пор бежит прочь без оглядки?

— Товарищи! — вновь привлек ее внимание к себе голос Степана. — Для успешной борьбы с внутренними и внешними врагами по всей стране сейчас создаются по призыву товарища Ленина отряды рабоче-крестьянской Красной Армии. Создаются и у нас, на Тереке. Они пока немногочисленны и недостаточно вооружены, однако Совет Народных Комиссаров Терской республики и созданный недавно во Владикавказе штаб Красной Армии делают все возможное, чтобы эти отряды росли и крепли.

— Да зачем же нам красноармейские отряды, когда у нас по всем станицам казачьи сотни стоят? — выкрикнул из гущи собравшихся Хачик Меликянц, приказчик галантерейного магазина Марджанова.

Заведующий Военным отделом Совдепа раскрыл было рот, чтобы ответить на этот казуистический вопрос, но его опередил вскочивший из–за парты пожилой мужчина с горбатым армянского покроя носом в затасканной до лоска шляпе с повисшими, как у легавой собаки уши, полями.

— Вах! Что он говорит, этот марджановский выкормыш! — выкинул он перед собой узловатые тонкие руки. — Потому и и создают Красный Армия, что в станицах белый казаки есть. Когда револуция во Владикавказ бил, кто народ по спина плеткой бил? Они. Вот он сейчас говорил, — ткнул он пальцем в сторону докладчика, — на Дону война идет. Кто ее начал? Казачьи генералы. На Урале кого атаман Дутый ведет против Советской власть? Казаков. А ты говоришь, зачем нужна Красный Армия, — повернулся он к съежившемуся под насмешливыми взглядами окружающих Хачику. Затем он выкарабкался из–за парты, решительно подошел к столу.

— Принимай меня в в Красный Армия. Пиши: Аршак Азарьян.

Докладчик не сумел сдержать улыбку на своем лице: уж больно не воинственный вид был у первого добровольца.

— Чего смеешься? — насупился доброволец. — Думаешь, винтовку не смогу сдержать в руке? Оле-ле! Я бабу Ганжумова через гряз таскал, у ней тела, знаешь, какой—во! — выгнул он дугами руки у себя по бокам.

— Постой, постой! — вспомнил докладчик, где он видел этого человека. — Да я тебя, кажется узнал, товарищ. Это же ты мне говорил восемь лет назад: «Садись, дорогой, на мой спина, три копейки — в один конца». Казачка еще тогда застряла в грязи на проспекте и этап из тюрьмы следовал.

— Вах! — снова взмахнул руками доброволец. — Зачем человеку глаза, если он все равно не видит? Здравствуй, совсем тебя не узнал: красивый ехал, нарядный, большой начальник.

В классе засмеялись. Засмеялся и старый носильщик. А к столу подошел очередной доброволец:

— Пишите меня.

— Афанасий? — удивилась сидящая за столом учительница. — А ну садись на место, тебе завтра контрольную по арифметике писать. Ишь что выдумал...

Но Афанасий Подлегаев продолжал стоять перед столом.

— Контрольную пусть детишки пишут, Анна Семеновна, — сказал он, стараясь не смотреть на встревоженную учительницу.

— Но ведь надо вначале закончить школу, — счел своим долгом поддержать учительницу работник Совдепа.

— Не век же в ей сидеть, — пожал плечами Афанасий. — Да и папака грозились к осени женить, так лучше я — в армию. Советскую власть защищать буду.

Его слова вызвали в классе смех, гул одобрения и аплодисменты.

Потом к столу подходили слесари с завода Загребального, сапожники с Форштадтской улицы, формовщики с кирпичного завода, и всех их щедро награждали аплодисментами. Ольга даже ладони отсадила к концу собрания, которое затянулось до самой полуночи. Когда она вывалилась вместе с толпой из дверей школы, месяц уже готовился нырнуть в протекающий между городом и станицей ручей, а со стороны Стефановского собора донеслись один за другим двенадцать ударов в колокол.

Как бы в темноте не потерять Трофима, а то будет мальчонка бояться идти домой один. Да и самой как–то сумно.

— Трофимка! — позвала она негромко.

— Я тут, — отозвался Трофим, подходя к ней. — Тебя жду.

В это время с крыльца сошли Нюра Розговая и женщина в кожаной куртке.

— Ты еще не ушла, Оля? — обрадовалась Анна Семеновна. — Вот познакомься: Клавдия Дмыховская, член Совдепа.

Ольга пожала протянутую руку.

— Рада с вами познакомиться, Ольга Силантьевна, — проговорила Дмыховская низким, по-мужски твердым голосом. — Мне про вас Анна Семеновна много рассказывала. Так вы в самом деле были в отряде Зелимхана?

— Пришлось, — неохотно ответила Ольга. — Чего об этом вспоминать. Жизня — она, как круговерть в Тереку: закрутит, заволокет черт-те куда, апосля сама удивляешься, и как только угораздило.

— Вы словно стесняетесь своего прошлого? — пыхнула горящей папиросой Дмыховская.

— А что в нем хорошего, в том прошлом? — вздохнула Ольга. — Абреки, они абреки и есть, как их ни называй по-новому. Не своей ить охотой я к ним попала.

— Ну а к нам, может, быть, пойдете своей охотой?

— Я еще не знаю... Дюже непросто все, чтоб понять враз. Прощевайте покуда, а то мне далече идти. Да и ему вот давно уже спать пора, — показала на рядом стоящего Трофима.

— До свиданья, Ольга Силантьевна. И не забудьте, я вас жду завтра в Совете. Спросите Клавдию Дмыховскую.

— Ладно, — сказала Ольга и, взяв за руку своего малолетнего телохранителя теплой, слегка шершавой от повседневной работы рукой, повела через пустырь к Хохловской улице, белые, украинского типа хатки которой весело светились в ночной темноте под неярким сиянием догорающего на краю неба лунного огарка. «Сплю-ю! Сплю-ю! — сообщала миру со стоящего в начале улицы осокоря ночная птица сплюшка-совушка.

— А правда, гутарят, Захара Клещенкова ведьма обратала подле ручья и всю ночь на нем верхи ездила? — спросил Трофим у взрослой спутницы, словно угадав ее собственные мысли. Она сама слышала, как Захар делился своими переживаниями с ее отцом. «Иду я, стало быть, третьего дни с поминок (куму сполнилось сорок ден от смерти, царствие ему небесное), — рассказывал он, тараща на Силантия розовые с похмелья глаза, — держусь за плетень как положено, чтоб с путя не сбиться, а оно как зашумит, как закрутит передо мной. Гляжу, а на меня копна соломы прется. Да воскреснет бог и расточатся врази его! Я — сюды и оно — сюды. Я — туды, и оно — туды. Да как шарахнет мне под ноги, я и распластался как тая рыбка. А оно мене — на грудя и давай душить. Я — в крик: «Каравул, люди добрые!» — и с памороков долой. Скольки я лежал, не упомню. На зорьке очухался и глазьям своим не верю: лежу я свинья-свиньей в бурьяну под горкой сбочь моста и дух от меня идет такой, что самому брыдко. Пришлось обмываться в ручью, нехай ей черт, той проклятой копне, закатала ведьма до великого сраму». Тем не менее ответила мальчишке с презрением в голосе:

— Да брешет твой Захар. Бельмы залил чихирем и несет всякую небыль. Да не ведьмы страшны в ночной час.

— А кто же?

— Злые люди. Это и есть самая страшная на земле нечистая сила.

— А казаки злые люди?

— Как и все: есть злые, а есть добрые. А почему ты об казаках спросил?

— На собрании армян давче говорил, что казаки, мол, войну кажон раз зачинают и всех плетками бьют. Это правда?

Ольга искоса взглянула на дотошного спутника. «Сам с вершок, а тоже за правдой тянется», — было написано в ее взгляде, и Трофим понял это. Он потянул пальцы из Ольгиной руки.

— Что ты меня держишь как маленького? — пробурчал он недовольно.

— Да ить и не дюже большой, — усмехнулась казачка, отпуская мальчишечью руку. — Вот ужо будет тебе от крестного за энту собранию... А насчет казака, так это, Троша, хозяин бросит ему мосол, он готов за него каждому в ногу вцепиться. Не все, конечно, а такие, как мой отец.

— А кто у казаков хозяин?

— Раньше был царь, а сейчас бог его знает кто. Вот мой папаша, к примеру, кадетов дожидается.

— Они ему мосол бросят?

Ольга криво усмехнулась: нашла о чем говорить с мальчишкой. Тем не менее ответила:

— Папаша для них сам бычка зарежет, не пожалеет на радостях. Ну да ты еще не дорос до таких разговоров. Пойдем–ка шибче, а то месяц уже за горку прячется.

Они пересекли охватывающую город полукольцом Форштадтскую улицу, и тут Ольга явственно увидела шагнувшую им навстречу от ручья ведьму. У нее косматая голова и кошачья походка.

— Свят! Свят! Свят! — перекрестила она приближающуюся нечистую силу.

— Салам, Ольга, — сказала ведьма мужским, очень знакомым голосом, и женщина с облегчением узнала Микала Хестанова. На голове у него не ведьмачьи растрепанные патлы, а обыкновенная лохматая горская шапка.

— Здравствуй, коли так, — переводя дух от волнения, ответила Ольга. — Чего это тебя по ночам нечистый дух носит? Добрых людей в страх вводишь.

— Клянусь попом, который... — начал было Микал, но Ольга прервала его:

— Не клянись, ты же знаешь, что поп свалял дурака, не утопив тебя в энтой самой купели.

— Ну зачем же так, Ольга? — покачал укоризненно шапкой Микал, подходя вплотную к запоздалым пешеходам. — Мы столько лет с тобой не виделись.

— Соскучился? — раздраженно спросила Ольга. — Ну и шел бы на другой конец — она ить там живеть.

— Клянусь луной, я плохо тогда поступил, Ольга, — прижал руку к газырям черкески Микал. — Но поверь мне, не из–за любви умыкнул ее тогда, а из мести.

— Из мести? — раздула ноздри охваченная гневом женщина и вдруг расхохоталась. — Из мести, говоришь? Украл чужую жену и привез в дом своей жены. Нет, Микал, ты сделал это не из мести, а из ревности. Не меня, а ее ты любишь до сих пор, так же, как я люблю... Вот я тоже возьму и умыкну моего любушку из мести, тогда Сонька навек твоя будет.

— Не говори больше! — крикнул Микал. — Я и так каждый раз при встрече с ним держу левой рукой правую, чтобы не выхватить кинжал и не зарезать его, как паршивого барана.

— Смотри, как бы он не упрятал тебя допреж в тую зданию, что в Моздоке возле самого Тереку стоит. Он ить нонче большой начальник.

— «Для Дзылла долю Дзылла, для Млиты — долю Млиты», — говорили наши деды, — ухмыльнулся Микал, кладя ладонь на рукоять кинжала. — Я вот что хочу сказать, Ольга: приходи в мой дом, крепче прежнего любить тебя буду. Я привез с войны много золотых вещей — все тебе отдам. У меня много денег и будет еще больше, куплю тебе все что захочешь.

— Ты разве забыл, Микал, что у меня есть муж, — печально покачала головой казачка, — И золота у него поболе, чем у тебя, сгори оно огнем, энто золото.

— Откуда оно у него взялось? — недоверчиво прищурился Микал.

— А шут его знает. Можа, клад какой нашел, можа, от покойного родителя осталось. Эх, кабы в золоте да счастье...

— Так не пойдешь в мой дом? — вернулся Микал к прежней мысли.

— Не-а...

— К Степану хочешь?

— Можа, и к нему.

— На собрание в школу из–за него ходила?

— А тебе–то что? Ну чего привязался? — рассердилась Ольга.

— А то, что я тебя за такие слова сейчас зарежу, — ощерил зубы отверженный любовник и вытащил наполовину из ножен кинжал.

— Спробуй, — спокойно ответила женщина и вынула из–под концов полушалка руку с зажатым в ней револьвером.

Микал фальшиво рассмеялся, с лязгом забросил кинжал на прежнее место. А Трофим подумал с презрением: «Полный георгиевский кавалер, а перед бабой руки задрал».

— Так–то будет лучше, — сказала Ольга, снова пряча револьвер под платок. — Прощевай покуда.

— Подожди, я тебя провожу домой, — предложил Микал.

Но Ольга решительно покачала головой.

— Не, не надо, у меня есть провожатый, — сказала она и, обняв Трофима за плечи, направилась к мостику. Взойдя на него, обернулась и проговорила-пропела ласково: — Не держи за пазухой камушек, Миколенька, не бей по ночам окна добрым людям. Время военное, стеклить их нечем, да и головенку за камушек могут ненароком снять.

В ответ донеслось глухое невнятное ругательство.

Трофим взглянул на Ольгу: она улыбалась, перевел взгляд на месяц: он словно покраснел от услышанной брани и поспешил от стыда спрятаться за близлежащую горку.

* * *

Телега погромыхивала колесами на ухабистой, перевитой узловатыми корнями дороге. Лошади бодро трусили между двумя стенами густо растущих деревьев и с удовольствием пофыркивали, вдыхая тревожные весенние запахи.

Ольга тоже торопилась домой. Хватит жить этой подлой жизнью. Как это Дмыховская говорила в Совдепе: надо с корнем рвать вековые предрассудки из сознания станичников.

— Но, чумовые! — Ольга причмокнула губами и, откинувшись по инерции навзничь, улыбнулась синему, в оспинах редких облаков небу. Там, в самой глуби чуть заметной заковыкой летели гуси. «Спешат на свои гнездовья деток выводить», — вздохнула женщина и скосила глаза на тележную, покалеченную отцовскими вилами грядку. Среди непролазных зарослей терновника и калины увидела стоящую, словно невеста под венцом, грушу. Она покрыта фатой из соцветий белых с зеленоватым отливом цветов. Ее держит под руку жених-дубок, застывший в почтительной позе перед аналоем матери-природы. От груши струится нежный аромат, который, сливаясь с ароматом ландышей и только что развернувшихся древесных листьев, будоражат в теле молодую кровь, пьянят-дурманят и без того хмельную от весеннего солнца голову. Да и сама земля опьянела от избытка жизнетворных сил и поет тысячью голосов: поют деревья, поют птицы, поет трава, поет воздух, поет весь этот дивный, неповторимый в своей прелести мир. И в такт этому могучему хору покачивается телега и с нею качается дорога, бегущая куда–то в зеленоватую даль, к лучшему будущему.

Иногда сквозь древесную дымку прорываются бирюзовые вспышки — то искрятся под ярким солнцем терские волны. Он бежит рядом с дорогой, старый неутомимый ворчун, ему тоже нестерпимо весело сегодня от музыки теплого апрельского дня.

Ольга закрыла глаза. Тотчас перед ними возникло лицо Степана, сероглазое, смеющееся, ненавистное и дорогое вместе. «Я очень рад, Оля, что ты с нами», — сказал он при встрече в Совдепе. Он еще что–то говорил, но смысл его слов не доходил до ее сознания, в груди стучало, а в голове шумело от прихлынувшей крови. Она ничего не соображала, а только видела перед собой притягивающие, как магнит, глаза и крутые изгибы упрямых губ, так и не поцеловавших ее ни разу.

— Колдун проклятый, — произнесла Ольга вслух, продолжая удерживать глазами образ любимого человека. Почему он ей так дорог? Не такой уж, кажется, красавец, чтоб сохнуть по нем. Взять ту же Клавдию Дмыховскую. Не краснеет и не бледнеет перед ним, говорит спокойно и даже шутит в его присутствии. Побыть бы на ее месте хотя бы недельку. А что? Теперь она может попасть в его компанию, и ничто не помешает ей быть вместе с ним. И кто знает, как он будет относиться к ней, когда убедится, что она, Ольга, преданный его делу человек. «Сегодня же соберу казачек у Сюрки Левшиновой», — решила Ольга.

Так, мечтая и нежась в лучах солнца, ехала Ольга по лесной плохо наезженной дороге, и сердце ее не ныло в предчувствии близкой беды. Последняя поджидала ее возле болотистой музги, загаченной в месте переезда хворостом. Вдруг из зарослей орешника выскочили два человека в горской одежде и с кликами «вур-ра!» бросились к телеге. «Абреки!» — догадалась Ольга, выпрямляясь над телегой и выхватывая из–под соломы револьвер. Не целясь, она выстрелила в надвинувшееся на нее бородатое лицо и в следующее мгновение растянулась на дороге без револьвера в руке и с чужим башлыком в зубах.

— Уо, проклятая! — крикнул в ярости абрек, выхватывая кинжал и занося его над телом казачки. Левой рукой он держался за свою окровавленную щеку.

— Не надо ее убивать, Израил, — сказал его товарищ. — Ты посмотри, какая она молодая и красивая.

— Эта красивая чуть не отправила меня к аллаху, — проворчал Израил, забрасывая кинжал в ножны. — Да будет нерушима его воля, что ты хочешь делать с этой гяуркой?

— Возьму себе в жены.

— Смилуйтесь, ангелы святые, у тебя ведь есть целых две жены. Зачем тебе еще одна?

— Тха! Почему не взять лишнюю жену, если она тебе ничего не стоит, — рассмеялся многоженец и стал энергично закатывать свою жертву в бурку.

«Как чурку какую», — мелькнуло в голове несчастной. Она довольно сносно понимала чеченский язык и поняла главное в разговоре разбойников.

— Ты не думай, Бургунай, что я уступлю эту женщину даром, — сказал Израил и принялся распрягать лошадей, — Она будет стоить тебе твоей доли добычи.

— Якши, — снова засмеялся Бургунай, — молодая женщина стоит старой лошади.

Поняв, что сделка состоялась, Ольга забарахталась, в бурке, пытаясь освободиться от нее и от пахнущей конским потом затычки, но будущий супруг бесцеремонно пнул ее в бок носком своего мяхси и пообещал прирезать, как собаку, если она не утихомирится.

Потом ее подняли с земли, положили, словно скатанный в рулон ковер, на спину лошади и, придерживая за ноги, куда–то повезли. «Ну что, допрыгалась, казачка? Не послушалась отца-матери, поперлась напрямки через лес?» — упрекнула Ольга сама себя, когда ее сняли наконец с лошадиной кабарги и с прежней бесцеремонностью уложили на дно каюка, о чем нетрудно было догадаться, слыша шелест плещущей о его борт терской волны. Вот так же, наверное, умыкали много лет назад ее соперницу. Недаром сказано — «Не смейся над чужой бедой...»

На том берегу пленницу снова перенесли на лошадиный круп и привязали вожжой к сидящему в седле всаднику.

— Держись, марушка, — сказал всадник по-русски. И Ольга узнала голос Бургуная.

Эта езда запомнилась ей на всю жизнь. Изнемогая от жары и недостатка воздуха, она раскачивалась в такт шагам лошади за спиной своего похитителя и временами была близка к обмороку. Хорошо что дорога оказалась не очень длинной. Не прошло и трех часов, как впереди послышался собачий лай. «Приехали в аул», — поняла Ольга. Вскоре лошадь остановилась, окруженная толпою любопытных, ибо слышно было множество голосов, преимущественно детских. Пленницу отвязали от всадника и, не вынимая из бурки, втащили в какое–то помещение. В нем пахло горелым кизяком и овечьим сыром.

— Приехал домой, марушка, — сообщил пленнице Бургунай, распахивая на ней бурку и вынимая изо рта башлык.

Ольга расправила затекшие руки, отерла ладонью с лица пот, огляделась вокруг: она в типичной чеченской сакле с низким закопченным потолком и маленькими оконцами. Под потолком на деревянных крючьях висят куски вяленого мяса, возле окошка на нарах лежат свернутые в катки перины и подушки, перед товхой-очагом разостлана овчина.

— Садис, пожалуста, отдыхай, — улыбнулся хозяин сакли и вышел в дверь, а вместо него вошли в нее две закутанные в черные платки женщины:

— Ваттай [60]! — вытаращили они черные глаза на синеглазую гяурку.

«Жены, должно», — догадалась Ольга и в изнеможении опустилась на шкуру.

Женщины тоже присели на корточки, и, брезгливо кривя рот, принялись разглядывать нового члена семьи. При этом они не скупились на критические замечания:

— Пусть я трижды брошусь в огонь, если эта гяурка может понравиться мужчине: глаза как ледяшки, и волосы желтые, как пакля.

— А нос. Ты посмотри, какой у нее нос — будто мой старый ичиг [61]. На такой нос только сито вешать.

Женщины увлеклись. Ольга слушала их безумолчную болтовню и с невольным содроганием убеждалась, что час от часу становится все безобразнее и безобразнее. Оказывается, и губы у нее вовсе не губы, а закорючки от сковородника, и щеки отвратительно белые, как брюхо у лягушки, а уж про брови и говорить нечего, у собаки они и то приятней.

— Дайте–ка мне лучше воды напиться, — прервала Ольга милую беседу своих соперниц, когда уродство ее было полностью доказано.

Те дружно вскочили на ноги, похлопали глазами, услышав из уст казачки чеченскую речь, и недоуменно поглядели друг на дружку: не ослышались ли?

— Я хочу воды, — повторила Ольга.

— Чтоб тебя самое водой унесло! — всплеснула руками одна из женщин. — А не хочешь ли ты вместо воды сметаны?

— Сметану вы будете мне подавать, когда я стану любимой женой вашего мужа, — ответила Ольга, — а сейчас подайте мне воды. Ну, живо! — прикрикнула она.

Женщины затоптались на месте, не зная как поступить: то ли обругать нахалку, то ли выполнить ее приказание. Выручил их хозяин дома. Он вошел быстрыми шагами в саклю и отрывисто бросил сквозь зубы:

— Давай быстро в другой сакля айда.

Ольга поднялась с подстилки, вышла из сакли. Эге! Да она не так уж далеко находится от дома. Вон под горой блестит Терек, а за ним — Галюгаевская станица, вся в розовом дыму цветущих яблонь.

— В Бени-юрт меня привезли, что ли? — спросила она у своего конвоира.

— Тебе не все равно? — недовольно ответил тот, он почему–то больше не улыбался.

Ольга пожала плечами и, окруженная стайкой горланящей ребятни, направилась вдоль улицы под неприязненными взглядами стоящих у своих плоскокрыших жилищ белобородых стариков с палками-костылями в сморщенных руках.

— Сюда ходи.

Ольга послушно свернула к сакле, пригнувшись, прошла в помещение. В нос остро пахнуло отварной бараниной, чесноком и перцем. Несомненно источником этого запаха являлась глиняная миска, стоящая на низеньком столике о трех ножках, вокруг которого на таких же низеньких стульчиках сидели мужчины. Они брали куски баранины, наваленные горой на широком деревянном блюде, макали в миску с чесночным настоем и отправляли в рот, аппетитно чавкая и время от времени вытирая жирные пальцы о голенища и без того блестящих сапог. Особенно аппетитно ел один из них, широколицый, губастый, с лиловым шрамом через все лицо.

— Клянусь аллахом, ты, Бургунай, поймал неплохую куницу в Сафоновском лесу, — осклабился он, взглянув на пленницу. — Такая женщина украсит гарем самого турецкого сул... — он внезапно умолк, широко раскрыв свой единственный глаз. Некоторое время он пялил его на стоявшую у порога женщину, потом ударил ладонями по своим перекрещенным по-турецки ногам и вскочил, словно его ужалила в соответствующее место змея.

— Ва! Пусть мне выколют последний глаз, если я вижу перед собой не Ольгу! — воскликнул он по-русски с радостным изумлением в голосе.

Сидящие за столиком остальные мужчины с недоумением воззрились на одноглазого: как можно так несдержанно проявлять свои чувства при женщине? Они еще больше поразились, когда незнакомка протянула ему руку, словно сама была мужчиной, и с улыбкой сказала: «Здравствуй, Гапо, голубчик. А я думала, что тебя повесили тогда вместе с Аюбом». Когда же Гапо посадил эту рыжую молодайку, превратившуюся вдруг ни с того ни с сего из презренной пленницы в желанную гостью рядом с собой за стол, они возмущенно зашептались, а один, самый молодой, почти юноша, не удержался и высказал свое неудовольствие прямо в глаза нарушителю вековых традиций.

— Да стану я жертвой твоей, Муги, но эту женщину сажал за один стол с собой сам Зелимхан, да будет он вечно пребывать в раю, окруженный прекрасными гуриями, — сказал юноше в ответ одноглазый.

— Оммен! — поднесли сложенные лодочками ладони к подбородкам сразу подобревшие блюстители священных адатов.

Странные фокусы выкидывает иногда с человеком судьба. Давно ли небо над головой казалось с овчинку, а жизнь под ним — могильным мраком, но вот вмешался случай — и за окном снова засияло солнце, а в душе — надежда на счастливое будущее. Как хорошо, что он остался жив, этот вездесущий пройдоха Гапо тогда, страшной зимой 1913 года. Ольга слушала его рассказ о последних минутах жизни знаменитого абрека, и перед ее мысленным взором как бы оживала картина: снежные вершины гор, Зелимхан, сидящий за камнем с винтовкой в руке и поющий ясын — отходную молитву по самому себе и своим обреченным товарищам.

— Царство ему небесное, — перекрестилась христианка по окончании рассказа.

— Оммен! — отозвались на ее слова мусульмане, проведя ладонями сверху вниз по своим щекам.

— А ты все разбойничаешь? — спросила Ольга у бывшего сообщника.

— Что делать, если у меня такая профессия, — рассмеялся Гапо. О, этот не то ингуш, не то чеченец, не то кабардинец, не то осетин великолепно изъяснялся на русском языке. Он помолчал, постепенно гася улыбку на лице, и вдруг предложил: — Оставайся, Ольга, в моем отряде. Будешь у нас сестрой милосердия, а хочешь — комиссаром выберем. Дадим тебе кожаный бешмет и генеральские галифе с лампасами, недавно мои джигиты сняли с одного. Оставайся, а?

— Не, — покачала головой Ольга, — я не хочу больше абречить.

— Зачем абречить? — возразил Гапо. — У меня в отряде не абреки, а эскеры.

— Чего ж они в таком разе грабят на большой дороге, твои эскеры?

— Не грабят, а берут трофеи, — поправил гостью Гапо. — Мы ведь воюем с казаками.

— А с большевиками тоже воюете?

— Нет, с большевиками не воюем: они нам свободу дают, землю дают.

— Зачем же их в плен берете?

У Гапо от недоумения отвисла его толстая губа.

— Мы большевиков не трогаем, — сказал он, хмуря брови.

— А меня? — усмехнулась Ольга.

— Тебя? — выпучил единственный глаз Гапо. — Ты разве большевик?

Пришлось Ольге рассказать о своей беседе с представителями Советской власти в Моздоке, о данном ей большевиками поручении собрать в станице для нужд Красной Армии одежду и провиант. Гапо слушал, одобрительно кивал папахой. Выслушав, вскочил на ноги, прошелся по сакле.

— Бургунай, — повернулся вдруг к чеченцу, похитившему Ольгу, — оседлай нашей гостье ее коня и верни ей оружие.

Бургунай приложил ладонь к груди, склонил голову.

— Слушаюсь тебя, Гапо, но... — он перевел недовольный взгляд на свою несостоявшуюся третью жену, — на ее конях были не седла, а хомуты. А револьвер забрал Израил.

— Делай, как тебе говорят, — повысил голос предводитель воинов, с виду похожих больше на молодцов с большой дороги, нежели на ратников, и резко повернулся к сидящему рядом более пожилому, чем он, чеченцу: — А ты, Сипсо, проводи женщину к парому.

— Хорошо, Гапо, — кивнул папахой подчиненный.

Спустя полчаса Ольга в сопровождении джигита-горца скакала по аулу на своем коне, держа на поводу другого своего коня и гордо поглядывая с высоты подаренного ей кабардинского с серебряной отделкой седла на стоящих у саклей жителей. Увидев среди них своих недавних соперниц, она привстала на стременах.

— Эй, красотки! Поменьше ешьте сметаны, чтоб ваши щеки не сделались белыми, как лягушачье брюхо, а то муж разлюбит! — крикнула она по-русски и хлестнула плеткой коня.

Женщины проводили ее изумленными взглядами.

Глава шестая

Как быстро летит время! Давно ли станичная площадь радовала глаз цветущей ромашкой и волновала душу запахом чебреца, а уже нет на ней ни цветов, ни зелени, лишь торчат там и сям по выжженной солнцем земле жухлые зонтики тысячелистника да белеют поникшие метелки изнывающей от смертельной жажды полыни. «Терпеливая, ровно мы, бабы», — горько усмехнулась Ольга, выходя из хаты и окидывая взглядом бурый, пахнущий полынной горечью пустырь.

Ну и жара сегодня! Еще неделю такого пекла, и не выдержит, засохнет даже полынь. Ольга поправила, на лице платок, так что остались только щелки для глаз, и направилась по дороге мимо церкви на Хохлачи к Загиловым за книжкой, которую взял у нее почитать Минька. Сама она не очень–то поняла, о чем в этой книжке написано, но Минька сказал, что вещь стоющая и что он осилит ее за три дня. Она бы его не торопила, пусть бы читал, сколько ему потребуется, но завтра базарный день, и книжку нужно отвезти Дмыховской, а взамен взять другую, более интересную.

Внезапно ход ее мыслей нарушил женский вопль. Справа, напротив церкви из переулка выскочила Дорожкина Гапка, у нее за спиной, повиснув в длинных растрепанных волосах, волочился по земле сапогами ее малорослый супруг.

— Ааа... не буду! — кричала жертва мужниной ярости. — Миленький, родненький, не буду-у!

— Убью, шалава! — гремел Ефим, молотя кулаком по упитанной спине своей супруги. — В кои веки заглянешь домой, и то спокою нету.

— Ой, голубчик мой ненаглядный, не-буду! — визжала Недомерчиха.

Видимо, тронутый ласковыми просьбами жены, Ефим отпустил ее взлохмаченные патлы и, тяжело дыша, направился к площади.

— То–то, Гапка, — ворчал он примирительно на ходу, — сколь разов тебе гутарил, не замай дуром казака.

Но не успел он сделать и пяти шагов, как за спиной у него раздался насмешливый голос его Гапы:

— Дерьмо ты, Ефимушка, а не казак. Вон Петька Ежов — так тот казак. А ты сопля индюшиная, кароста липучая.

Как ужаленный крутнулся Ефим к злоязыкой бабе, но та, подхватив юбки, стремительно влетела на порог своего жилища и хлопнула за собой дверью.

— На-кось, выкуси! — крикнула изнутри. А наблюдавшая семейную сцену Ольга зашлась в смехе.

— Что, казак, сглотнул горячего до слез? — спросила участливо.

— Иди–ка ты... — Недомерок погрозил ей кулаком, на что она ответила не менее выразительным жестом.

— И откель у них, сволочов, такой гадючий язык взямшись? — плюнул Недомерок на то место, где минуту назад таскал за косы свою благоверную, и заторопился прочь от дому, чтобы не слышать несущейся ему в спину ядовитой брани.

— От собачьего хвоста, станичник! — донеслось в ответ от церковной паперти, и Ольга увидела идущего к ограде деда Хархаля. — Далече ты, Ефим, направился?

— К правлению. Десятник даве прибегал, говорит, сход сбирается, — ответил Недомерок, тоже подходя к ограде и протягивая через штакетник руку. — Здорово дневал, дед! А почему — от собачьего хвоста?

— Бывай и ты здоров, — пожал руку Хархаль. — Видишь ли, в чем тут дело... Человека бог сотворил из глины, а подружку евоную из чего, а?

— Из Адамова ребра, — подсказал Недомерок, силясь угадать, куда гнет старый шутник на этот раз.

— Вот тут–то и весь вопрос, — прищурил Хархаль в сторону стоящей неподалеку Ольги слезящиеся глаза. — Усыпил он, стал быть, Адама наркозом, как нонче в гошпиталях делают, вывернул ему ребро из боку, положил на камушек, а сам нагнулся к ручью, чтоб руки сполоснуть от крови. Тут откуда ни возьмись — собака: хвать ребро — и бежать. Отец небесный обернулся: «Ах, проклятая!» и собаку тую — за хвост, да и оторвал в горячке. Повертел в руках, повздыхал: собаки–то с ребром и след простыл. «А не один ли шут», — сказал он и...

— ...сотворил Еву из собачьего хвоста! — догадался Недомерок и зашелся в хохоте. — Ой, дед, чтоб тебе не лопнуть! Ха-ха-ха! Лизать тебе на том свете горячую сковородку за такую богохульствию! Из собачьего хвоста, грит... Ой, не могу!

Старый балагур удовлетворенно поблескивал глазками, искоса посматривая на продолжившую свой путь казачку.

— Насчет чего сход–то? — спросил он без улыбки на лице, дождавшись, когда окончится у Недомерка приступ хохота.

— Ох, дед, чтоб тебе еще сто лет прожить, как говорит осетины, чуток пупок на развязался от смеху! — вытер выступившие на глазах слезы смешливый казак, — Насчет чего сход спрашуешь? Да, должно, насчет земли. Из Моздоку большое начальство приезжает. Пойдем и мы послухаем, можа, что дельное...

Из Моздока? Большое начальство? Может быть, Степан? У Ольги от этой мысли стало душно под платком. Рывком сдернула его к подбородку, вдохнула полной грудью горячий июньский воздух. Повидать бы любушку. Хоть издали. А еще лучше поговорить с ним. Рассказать о своем житье-бытье, о работе в станице с женщинами, о том, как собрала с ними за два последних месяца и отправила в Моздок несколько подвод с харчами и одеждой для отряда Красной гвардии, как за эту работу Аким Ребров обещал ее повесить на тутине бабки Горбачихи сразу же, как только «наведут рептух» Советской власти. Вот только как попасть на сход? Ведь женщинам на него доступ заказан. А разве нынче не новые времена? Чем они с Настюхой да Сюркой хуже этого недоноска Ефима? Надо собрать всех своих подружек и прийти к правлению.

Ольга снова замоталась в платок, чтобы (не дай бог) не попортить загаром нос и щеки, и, ободренная своим решением, прибавила шагу. Вслед ей проревел станичным бугаем церковный колокол — то дед Хархаль приглашал станичников на казачье вече.

Впрочем, оно сегодня не одно лишь казачье. Когда Ольга, окруженная своими товарками, вернулась к площади, она увидела на ней не только казаков, но и иногородних. Вон рядом с Денисом Невдашовым стоит недавно вернувшийся с фронта без руки Иван Бучнев, а чуть поодаль прячутся за спинами казаков еще человек пять мужиков, живущих на Нахаловке.

Увидев приближающихся женщин, и казаки, и иногородние округлили глаза: такого еще не случалось на терских берегах, чтобы бабы так бесцеремонно втирались в мужскую компанию. И хотя, они остановились на почтительном от нее расстоянии, облокотясь на длинную, отглянцованную поводьями жердь коновязи и щелкая семечки, но и этого вполне достаточно, чтобы вывести из себя Евлампия Ежова, сидящего возле атаманского стола с палкой в руке.

— Аль стыд весь на базу оставили? — вывернул он на казачек горящие гневом глаза. — Чего, спрашивается, приперлись?

— На тебя поглядеть, красавца плешивого, — отозвалась, выпрямляясь над коновязью, Сюрка Левшинова. — Ну, чего бельмы выкатил?

— Я тебя, поганку... — вскинул над головой палку мельник.

— Не пужай, не таковская, — подбоченилась казачка. — Лучше на свою мельничиху замахнись, а ты для меня ни гром, ни туча. Я так понимаю, — продолжала Сюрка под смех и выкрики станичников, — что Советская власть всех сравняла промеж собой, и теперь мы, женщины, имеем такие же права, как и мужчины.

— Вот дает! — крикнул Недомерок. — Она, выходит, теперя не баба, а женчина. Да я вот только что своей женчине косы расплел за милую душу. Ты, можа, и за атаманский стол сядешь?

— Сяду, ежли общество выберет, — усмехнулась Сюрка. — Вон у товарища Ленина в Москве женщина в министрах ходит. Как ее фамилия, запамятовала? — повернулась она к стоящей рядом Ольге.

— Коллонтай, — подсказала Ольга. Так, кажется, называла ленинскую соратницу Дмыховская.

— Слыхали? — победоносно оглядела толпу Сюрка. — С ней сам Ленин советуется по особо важным делам.

— Да ну! — ахнула толпа.

В это время кто–то пронзительно крикнул:

— Едут! Едут!

Все повернули головы к Большой улице: по ней катился к площади, волоча за собою пыльное облако, легковой автомобиль.

— Гля, да это ж богомаз в ей сидит! — крикнул Недомерок. — Неначе генерал Флейшер али сам наместник. То–то, я гляжу, Сюрка расхорохорилась — удержу нет.

— Да она, кубыть, и раньше никому спуску не давала, — вступился за Сюрку дед Хархаль.

— Тишша, братцы!

Автомобиль остановился, из него вышел Тихон Евсеевич, худой, высокий, в выгоревшей военной рубахе, ничем не напоминающий упраздненного генерала. Он неторопливо, но без генеральской важности подошел к председательскому столу:

— Здравствуйте, товарищи!

Сход забубнил разноголосо, отвечая на приветствие. Бывший атаман, а ныне председатель, станичного казачьего совета Афанасий Бачиярок постучал по столу атаманской насекой.

— А теперя, господа старики... то бишь товарищи члены, — поправился он, ухмыльнувшись толстыми губами, — начнем сход, звиняйте ишо раз, собранию. Как вы, согласные?

— Так-так! — постучали, как и в былые времена, бадиками о скамьи члены совета, и лишь Евлампий Ежов не поднял своей палки, а, облокотившись на нее, хмуро смотрел на приехавшего из Моздока представителя Советской власти, бывшего каторжника.

— Первое слово предоставляется нашему гостю... Как тебя величать по чину, Евсеич? — повернулся атаман-председатель к приезжему.

— Председатель Моздокского комитета РКП(б), — ответил тот.

— Ну стал быть, вы слыхали, кому дается слово, повторять не буду, а то такую должность без разбегу не выговоришь, — подмигнул собранию Бачиярок и снова взглянул на докладчика, говори, мол.

— Товарищи! — обратился к собравшимся Тихон Евсеевич, — все вы знаете, в каком тяжелом положении находится молодая Советская республика...

— Оттого и в положении, что молодая, — съязвил из заднего ряда Аким Ребров, и собрание отозвалось на брошенную реплику не очень веселым смехом.

Тихон Евсеевич смерил шутника безмолвным, но выразительным взглядом и продолжал выступление все тем же спокойным голосом:

— Армии Деникина и Колчака, поддерживаемые внутренними и внешними врагами Советской власти, все туже сдавливают хищными лапами горло первого в мире социалистического государства. По всей стране царит разруха, нищета и голод. Рабочие в городах получают в день полфунта хлеба...

— А мы при чем, что у твоих рабочих есть нечего? — перебил на этот раз председателя комитета РКП(б) мельник Ежов. — Небось, при царе и им хватало хлеба. Чего ж большевики их не обеспечивши?

— Поймите, товарищи, — ответил на выкрик Тихон Евсеевич, — четыре года идет война. Все эти четыре года русский крестьянин был оторван от плуга. Вот ты, Евлампий, много посеял ржи в бурунах?

— Мне хватит, — сверкнул глазами Евлампий. — Дай бог убрать то, что на Урубе уродило.

— Вот видишь, тебе, значит, хватит, а остальные пускай умирают с голоду? А вот Настя Загилова не смогла засеять свой клин — муж был на фронте, а самой где ж ей с тобой тягаться без быков да и без лошади. И Бурнацевы тоже не смогли засеять свою землю. И Бычковы, и Свиридовы.

— Я им, что ль, сеять должен? — огрызнулся Евлампий.

— Я не к этому, — махнул рукой бывший богомаз. — Я к тому, что война оторвала от земли миллионы рабочих рук, и наша страна осталась, без хлеба. Собственно, хлеб есть и его хватило бы всем голодным в России, но он находится в закромах у таких вот кулаков, как Ежов и ему подобные.

— А ты у меня его проверял, хлеб–то? — взвизгнул Евлампий, вскочив со скамьи и потрясая палкой.

А сход забурлил кипящим котлом.

— Седни хлеб вам подавай, — вылупив от усердия глаза, крикнул Недомерок, — взавтри — мясу, а апосля вы нам и вовсе на хрип сядете!

— С чужого голоса поешь, Ефим, — махнул на него рукой Тихон Евсеевич, — так же, как на моздокском съезде пел под дудку полковника Рымаря.

— Ты наших полковников не замай! — выкрикнул Аким Ребров. — Ты тоже, кубыть, поешь не своим голосом. Послухать тебя — соловей да и только, а на уме, поди, держишь мыслю, как бы нашу землю разделить между иногородними, нас, казаков, в разор пустить. Вишь приперлись на сход, ухи развесили. Мы, значица, за нее, матушку, кровь проливали, а они теперь вместе со всеми пришли на дуван [62], на готовенькое, стал быть.

— Говоришь ты, Аким, сам не знаешь что, — поморщился Тихон Евсеевич. — Никто не собирается делить твою землю, хотя и следовало б...

И как это сорвалось у него с языка!

— Это почему ж — следовало? — вылупил глаза Аким.

— А потому, — нахмурился Тихон Евсеевич, сожалея о своей оплошности, — что в Терской области двести тысяч казаков имеют два миллиона восемьсот тысяч десятин земли — это по четырнадцать десятин на человека. А все остальное население, то есть девятьсот тысяч человек пользуется одним миллионом десятин, что составляет меньше десятины на душу. Разве это справедливо? Тем не менее Советская власть...

Но его не дослушали. Кипящий котел, казалось, не выдержал огромного давления и взорвался.

— На–ка выкуси!

— Ишь подсчитали!

— Суньтесь только, мужичье косопузое!

Ефим Недомерок вскочил на скамью, завопил истошным голосом:

— Будя! Погутарили! Айда, братцы, по домам, а то взавтри на базар рано вставать, — и обращаясь непосредственна к Тихону Евсеевичу: — Что, взял казацкого хлебушка? Ха-ха-ха! Ишо неизвестно, кто будет под чью дудку песни играть, — И он пошел прочь с собрания, запев на мотив «Наурской»:

Самовар кипит;

рыба жарится,

а кадеты придут,

будем жалиться.

Казаки, выразительно жестикулируя и матерясь, толпами повалили с площади в разные стороны. Возле председательского стола остались лишь Денис Невдашов, Михаил Загилов, Макар Железников, дед Хархаль да еще человек десять казаков-бедняков, сочувствующих Советской власти.

* * *

У командующего добровольческой армией генерала Деникина сегодня хорошее настроение: с приходом лета перестал мучить бронхит, и фронтовые дела настолько улучшились, что можно всерьез уже думать о захвате Екатеринодара и даже Царицына.

В комнату вошел начальник штаба Романовский, высокий, стройный, приторно-красивый.

— Здравствуйте, Антон Иванович, — сказал он, окидывая надменным взглядом диван с полулежащим на нем командующим.

— Здравствуйте, князюшка, — Антон Иванович протянул начальнику штаба полную руку с короткими пальцами. — Чем порадуете, голубчик?

— Генерал Маевский опять напился до поросячьего визгу и едва не поплатился за это дивизией под Кагалницкой, — брезгливо скривил губы Романовский.

Деникин сокрушенно покивал большой, с зачесанными назад редкими волосами головой, огладил выхоленной рукой клинышек такой же свинцово-зеленой, как голова, бородки.

— Что делать, друг мой, — вздохнул он, поднимаясь с дивана и расслабленной походкой направляясь к столу с разложенной на нем картой. — Все мы не без пороков. Вот вы, голубчик, много курите, я, грешным делом, люблю побаловаться в преферанс, ну а он... Одним словом, слаб человек. Талантлив, умен и везуч на редкость, а вот поди ж ты... А как под Зимовниками?

— Пока безрезультатно. Думенко прорвался красновцам в тыл и прошелся рейдом.

— Говорят, он по званию есаул?

— Да, ваше превосходительство.

— Черт знает что, — рассердился Деникин. — И что за времена настали: есаулы и даже вахмистры бьют генералов. Где же он сейчас, этот плебей-полководец?

Романовский ткнул розовым ногтем в карту:

— Направился вот сюда. Боюсь, что нацелился в хвост Мамонтову.

— Распорядитесь в отношении контрмер, — нахмурился Деникин, опускаясь на мягкий стул и вытягивая под столом обутые в сапоги ноги. — Из союзников никто не приехал? — поднял он утомленные глаза на стоящего по-прежнему в независимой позе начальника штаба.

— Нет, не осчастливили. Зато ждет аудиенции союзник с Терека.

— Уж не от Бичерахова ли?

— Вы угадали, ваше превосходительство.

— Так ведите же его сюда, князь, — с видимым нетерпением потер руки Деникин и положил их на стол.

Романовский, не теряя ни на секунду чувства собственного достоинства, неспеша прошел к двери и, приоткрыв ее, позвал:

— Хорунжий, пройдите, командующий ждет вас.

Тотчас в дверях показался офицер в казачьей форме, с целым бантом Георгиевских крестов и медалей на груди, увидев которые командующий невольно приподнялся.

— Пройдите, голубчик, — милостиво шевельнул он рукой после того, как офицер, щелкнув каблуками, отдал честь и представился. — Не каждый день приходится встречаться с полными георгиевскими кавалерами. А вообще–то... я где–то уже видел вас.

— В ставке верховного в Могилеве, ваше превосходительство, — подсказал Микал, вытянувшись в струнку перед командующим. — Я привозил пакет от нашего командира бригады генерала Мистулова.

— Да, да, — покивал головой Деникин. — Именно там. А где отличились?

— В Карпатах, во время брусиловского прорыва, потом — под Яссами.

— Похвально, похвально, хорунжий, — проговорил Деникин, с удовольствием оглядывая стройного, красивого офицера. — Но почему до сих пор — хорунжий?

Микал не успел открыть рот для ответа, как командующий сам же ответил на свой вопрос:

— Ну разумеется, голубчик: следствие неразберихи, царящей с некоторых пор в нашем с вами несчастном отечестве. Властью, данной мне людьми и богом, я присваиваю вам звание — сотник. Князь! — обратился командующий к начальнику штаба, — заготовьте приказ, и распорядитесь выдать сотнику новые погоны.

— Слушаюсь, Антон Иванович, — бесстрастно ответил Романовский.

— А теперь — о деле, — сказал Деникин, поудобнее устраиваясь на стуле. — Я слушаю вас, сотник.

— Ваше превосходительство, — начал доклад терский гость, — я послан к вам полковником Бичераховым с вестью о том, что восстание в Моздокском отделе начнется в средине этого месяца.

Водянистые глаза Деникина озарились радостью.

— Но позвольте... — он усилием воли погасил эту радость. — У нас с вашим патроном была договоренность начать восстание после уборки хлебов, в августе. Чем вызвано изменение намеченных сроков?

— Изменением обстановки в Терском крае, ваше превосходительство. Большевики срочно формируют отряды Красной Армии. Один из главарей Терского Совнаркома Киров уехал в Москву за оружием для этих отрядов. К августу Советская власть в крае может так окрепнуть, что восстание окажется невозможным делом. Георг Сабанович говорит также, что нельзя не считаться с имамом Узун-Хаджи, тесно связанным с английскими агентами, требующими немедленного восстания, которое явится предлогом для оказания помощи «мученикам-казакам, страдающим от большевистского гнета». Как только вспыхнет на Тереке восстание, полковник Лазарь Бичерахов, находящийся сейчас с войском в Иране, тотчас пойдет на помощь своему брату и по пути очистит от большевиков Азербайджан и Дагестан... Но главное, ваше превосходительство, — новоиспеченный сотник сдержанно улыбнулся, — это победоносное наступление Добровольческой армии. Мой шеф считает, что восстание, поднятое в тылу красных, поможет вашим войскам разгромить большевиков под Георгиевском и освободить от них Терскую область.

— Так значит, у вашего предводителя английская ориентация? — Деникин постучал по столу пальцами. — Браво! Он, кажется, настоящий патриот, не то что Краснов, расстилающийся ковровой дорожкой перед германским сапогом. Впрочем, англичанам и остальным союзничкам не мешало бы взять пример с нашего общего врага и не скупиться на вооруженную помощь тем, от кого зависит будущее не одной только России. Меркантильные души! Трясутся над своими фунтами стерлингов, словно старый жид над позеленевшими от бездействия копейками, и не чувствуют, что большевистский огонь подбирается под их жирные зады. Неужели они не понимают, что гасить этот огонь нужно именно сейчас, немедленно, общими силами, пока он не превратится во всемирный пожар. Торгаши проклятые! — Деникин от возмущения даже встал со стула и заходил по комнате, при этом у него под кителем колыхалось брюшко.

— Да вы садитесь, сотник, — указал он рукой на соседний со своим стул.

Микал продолжал стоять.

— Вы что, не подчиняетесь генералу? — в шутку рассердился командующий.

Микал поспешил подчиниться, положив на колено папаху.

— Не скрою, вы сообщили мне приятную новость, — остановился перед ним Деникин. — На радостях мне хотелось бы вас угостить. Вы что предпочитаете: чай или, быть может, коньяк?

Микал покраснел от смущения и удовольствия: не каждого, поди, командующий приглашает на чашку чая. Однако у него хватило благоразумия не воспользоваться хорошим настроением хозяина кабинета.

— Я предпочитаю простую воду, ваше превосходительство, — ответил он, — пока моя несчастная родина стонет под большевистским гнетом. Притом, мне нужно спешить домой, чтобы не опоздать к началу действий.

— Браво, сотник! — улыбнулся Деникин и снова взглянул на своего начальника штаба, который, дымя папиросой, кривил губы в презрительной усмешке. — Не найдется ли, князь, у нас для георгиевского кавалера еще одного ордена?

Романовский молча подошел к стоящему в углу комнаты сейфу, вынул из него орден, изображающий собой перекрещенные мечи, обрамленные терновым венцом, подал командующему.

— Будьте достойны этой награды, сотник, — сказал Деникин, дрогнувшим голосом, поднявшись со стула, и прикрепил орден к черкеске понравившегося ему офицера.

* * *

Степан нервничал. В горле у него першило от курева, в груди кипело от негодования на членов Совдепа, вот уже второй день кряду заседающих в просторном зале ганжумовского дома. До чего ж любят поговорить у нас! Он обвел тревожным взглядом заседающих: ребята неплохие, но беспечны все не по времени. Шапками, мол, закидаем, если что: у нас же отряд Красной гвардии с артиллерийской батареей впридачу и патронов 14 тысяч штук! Один лишь Аршак Ионисьян да еще, пожалуй, Иван Мутенин с Протасовым по-настоящему озабочены положением дел в Моздокском уезде или отделе, как его называют по старинке. А положение чрезвычайно серьезное. Только не желающие видеть не замечают кучкующихся в переулках офицеров. Только не желающие слышать не обращают внимания на их угрозы и проклятия, адресованные Советской власти. Под окнами Совдепа разъезжают казачьи патрули, а члены Совдепа никак не придут к единому мнению: что же следует сделать для предотвращения надвигающейся катастрофы?

— Товарищи! — не выдержал затянувшихся прений Степан, прервав речь депутата Михаила Орлинского. — Все, о чем мы здесь толкуем, называется демагогией. Не рассуждать нужно, а действовать, причем немедленно и решительно. Я предлагаю арестовать председателя контрреволюционного казаче-крестьянского совета Бичерахова и всех его приспешников, а так же произвести аресты враждебно настроенных к нам офицеров.

Его предложение вызвало волнение в зале.

— Правильно! — крикнул начальник милиции Сумбат Ионисьян, брат Аршака.

— Это как сказать, — возразил ему депутат Совета Кузьма Савельев, плотник по специальности. — Сами без конца говорим о демократии и вдруг — аресты. Распишемся в собственной слабости и только. Что подумает о нас народ?

— А шо вин подумае, когда нас с тобою, Кузьма, контрреволюционеры запрут в тюгулевку або вздернут на виселицу? — возразил Савельеву Иван Кушнаренко, депутат от села Нижние Бековичи. — Скажуть добры люды: «Хай им грец, не сбереглы ции слюнтяи Совецку власть».

— Правду, Иван, кажешь, — отозвался другой Иван Кушнаренко, представитель хутора Колубашев, — нечего с ними цацкаться. Арестовать усю эту отдельскую сволоту — и дело с концом.

В зале снова поднялся галдеж. Председатель Совета Дорошевич постучал карандашом по графину с водой, призывая депутатов к порядку. В это время показался в дверях еще один член совета Тимофей Чернокуров. Он с трудом переводил дух, по щекам у него сбегали капли пота.

— Заседаете? — спросил он с ноткой горького злорадства в голосе, — а Бичерахов тем временем приказы рассылает.

— Какие приказы? — всполошились совдеповцы.

— Казачьим сотням, вот какие. По телеграфу на почте, сам слыхал только что...

Ну это уж слишком! Степан, не ожидая, когда в зале уляжется вызванная новостью суматоха, первым бросился к выходу. За ним, выхватывая на ходу из карманов револьверы, выскочили на проспект Мутенин, Картюхов, Бабич и другие. Прохожие провожали их изумленными взглядами: куда так торопятся эти вооруженные люди?

— Вася! Перекрой с Бабичем выход со двора! — крикнул Степан Картюхову, взбегая на крыльцо почты, Он рывком дернул на себя дверь и в следующее мгновение понял, что опоздал: в почтовом отделении никого не было. Лишь кассир за окошечком да сам начальник почты Сусманович за дубовой стойкой обалдело хлопал глазами, полагая, что сейчас начнется грабеж.

— Где Бичерахов? — поднес Степан пистолет к перекошенной от страха физиономии Сусмановича.

Начальник почты жалко улыбнулся.

— Они уехали, — ответил он дрожащим голосом и вытер ладонью взмокшую плешь. — Вот только что...

— А там кто? — показал пистолетом Степан на дверь с табличкой «телеграф».

— Дадыко... телеграфист, — приходя в себя, ответил Сусманович более уверенным тоном.

Степан прошел в помещение телеграфа: в нем действительно никого не было, кроме телеграфиста и его мерно стрекочущего аппарата «Бодо».

— Давно здесь был Бичерахов? — спросил Степан.

— Минут десять назад, — поспешно ответил телеграфист.

— Какие телеграммы он отправлял?

— П... пожалуйста, — телеграфист протянул Степану телеграфную ленту.

Степан пробежал ее глазами. «ПРЕДСЕДАТЕЛЮ КАЗАЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО СОВЕТА СТАНИЦЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ГЕНЕРАЛУ ГОЛОВЕНКО ТЧК ВЫСТУПИТЬ НАЗНАЧЕННОЕ ВРЕМЯ МОЗДОК ТЧК ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ОТДЕЛЬСКОГО КАЗАЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО СОВЕТА ПОЛКОВНИК БИЧЕРАХОВ ТЧК — было отбито на ленте.

* * *

Где–то в Орловской губернии люди вместо хлеба едят лебеду с мякиной, даже в Москве, говорят, рабочим выдают по осьмушке в день на человека, а в Моздоке н базаре столы ломятся от всевозможной снеди: бери, покупай что душе угодно — были бы деньги.

На что уже дед Хархаль, самый что ни на есть бедный человек, а и тот жует сегодня не ржаной сухарь и не пшеничную горбушку и даже не пирог с калиной, а ореховую халву. Он сидит на телеге, отрезает кинжалом от зеленого маслянистого комка и отправляет себе в рот. Но почему он морщится?

Ольга подошла к телеге, положила на солому купленный арбуз, посочувствовала своему пассажиру:

— Твердая, что ль?

Дед помотал войлочной шляпой.

— Да нет, мягкая, как раз по моим зубам. Только она, рви ее голову, какая–то нескусная и, кубыть, фетогеном отдает. На, понюхай, — протянул старик халву к Ольгиному носу.

Ольга понюхала и прыснула от смеха.

— Чего ты? — уставился в смешливую молодуху старый казак.

— Да ить это не халва, дедуш.

— А что ж энто такое?

— Замазка. Ой, не могу! — вскрикнула Ольга, падая грудью на солому.

Хархаль недоуменно поморгал глазками, еще раз понюхал подозрительное лакомство.

— Гм... кубыть, и впрямь не халва, — сплюнул он на землю. — То–то, я гляжу, цена не тая.

— А ты хучь спросил, чего покупаешь? — все еще давясь от хохота, спросила Ольга.

— Не, — признался старый лакомка. — Неколи было. Мне как раз кум Фаддей, рачишки поднес, а закусить было нечем. Ну я и того... Ты, девка, будя ржать, а то не будешь рожать, послухай лучше, что я тебе сообщу.

Ольга поднялась с соломы, отряхивая приставшие к кофте колоски, вопрошающе посмотрела на старика, готовая в любое мгновение вновь расхохотаться.

— Казачишки–то наши с оружией на базар приехали, — приблизил к Ольгиному румяному от смеха лицу свое красноносенькое, обрамленное белой бородой личико Хархаль.

— Ну и чего? — посерьезнела Ольга.

— А того, что седни восстания начнется.

— Какое еще восстание?

— Противу большевиков. Кум Фаддей давче гутарил, как, мол, на церкви в колокол ударят, так и того...

— А ты не спутал чего, как с энтой замазкой? — усомнилась Ольга. — Можа, казаки прихватили винтовки просто так, по обычаю: от абреков али еще от кого?

— Пулемет, стал быть, Аким Ребров тоже от абреков прихватил? — прищурил глаза Хархаль и, отрыгнув, скривился: — Ну и благовония, как из лампы «Молния», срифмовал он с ходу.

На этот раз Ольга даже не улыбнулась. Что же делать?

Старый, по-видимому, говорит правду. Да она и сама видит: что–то неладное творится с казаками: уж больно возбуждены и говорят загадками. А вдруг они и в самом деле ждут условного сигнала, чтобы броситься в город и...

— А ну, деда, слазивай с возу, — сказала Ольга, беря в руки вожжи. — Слазивай, слазивай. Вот так. Да забери свою халву, рви нашу голову.

— Постой! Ты чего энто?.. А как же я? — встревожился старик, сползая с телеги и прижимая к груди замазку.

— Я тебя подберу апосля, — ответила Ольга и взмахнула вожжами над головой: — Но, чумовые! Застоялись, чать...

Спустя некоторое время ее телега уже гремела колесами во мостовой центральной моздокской улице. Скорее! Скорее! Нужно успеть предупредить Степана о грозящей опасности. Проносятся мимо роскошные магазины Мелькомова и Марджанова, их двухэтажные дома, все ближе похожий на огромный вычурный буфет дом бывшего городского головы Ганжумова с двумя бородатыми лицами каменных мужиков на стене и красным флагом над парадным входом.

— Тпру, холеры!

Ольга резко осадила лошадей и, бросив вожжи на колючки близстоящей акации, решительно толкнула массивную дубовую дверь.

— Тебе кого, тетка? — шагнул ей навстречу из коридора чернобровый парень с винтовкой в руке.

— А я и сама не знаю, кого мне надо, — призналась Ольга. — Хорошо бы Степана... А ты, случаем, не из приходской школы? Кубыть, я тебя на собрании видела, — стала она вглядываться в лицо часового.

— Был приходской, да весь вышел, — ухмыльнулся парень, — Не видишь, красногвардеец я. Дежурю тут, поняла. Ну а теперь топай отселева, тут и без тебя нонче муторно.

Вверху послышались голоса. Ольга вскинула голову: по лестнице спускалось несколько одетых в полувоенную форму мужчин. Среди них она без труда узнала Степана.

— Ольга? — удивился Степан, увидев перед собой разгоряченную и чем–то крайне взволнованную казачку. — Ты почему здесь? Что случилось?

Ольга отерла выступивший на лбу пот, судорожно вздохнула:

— Казаки...

— Что «казаки»? — насторожился Степан.

— Бунтовать нонче сбираются... На базар с ружьями приехали. Ждут колокола.

Степан кинул быстрый взгляд на своих спутников: слыхали, мол? И снова обратился к Ольге:

— Говори толком: какие казаки, какой колокол?

Ольга, сбиваясь от волнения, стала рассказывать все, что знала о готовящемся мятеже.

— Ударят в колокол, говоришь? А на какой церкви?

Ольга пожала плечами.

— Ну ладно, спасибо и за это, — Степан сжал ее руку. — Ты сюда пешком или как?

— На телеге.

— Может, подвезешь нас к казарме?

— Куда надо, туда и отвезу, — не раздумывая ответила женщина и, уже выходя в дверь, добавила тихо: — Хучь на край света.

— Ну, тогда поехали. Я только на минутку... — сказал Степан и, проскочив мимо Ольги в дверь, побежал через улицу к противоположному дому.

«Куда его чума понесла?» — подумала Ольга, усаживаясь в телегу и осматриваясь по сторонам. На проспекте по-прежнему тихо и безлюдно: или все горожане до сих пор толкутся на базаре, или они попрятались за оконными ставнями от палящих лучей июньского солнца. Даже галки не летают вокруг купола стоящего через дорогу наискось Стефановского собора. Видно, тоже разомлели от дневной духоты. Ольга взглянула на колокольню: не с нее ли собираются ударить в набат? На ней никого не видно. Только свисает от колокольного языка веревка. «Я сам первый не пожалею мыла на веревки», — вспомнила отцовы слова.

— К кому это он подался? — спросила Ольга у подсевшего к ней безусого красногвардейца.

Тот пожал плечами.

— Да, должно, к бабе своей в лазарет, — ответил за него один из совдеповцев, тоже усевшихся на телегу.

Словно раскаленной докрасна спицей ткнули Ольгу в грудь, в самое сердце. С трудом удержалась, чтобы не хлестнуть кнутом лошадей. «Я его спасать прибегла, а он о своей осетинке тревожится», — скривила в горькой усмешке губы и решила про себя: если с Сонькой из лазарета выйдет — пустит гнедых по улице на весь мах.

Но Степан вышел из лазарета один. «Может быть, он туда бегал совсем по другому делу», — обрадовалась Ольга и, подождав покуда он займет свое место на телеге, взмахнула вожжами:

— Но, ледащие!

Гнедые, дружно ударив копытами, понесли тарахтящую телегу по проспекту — только фонари замелькали по сторонам. Вскоре пронеслась справа гостиница Циблова, затем слева — большой двухэтажный дом Тушмалова с узорчатыми чугунными воротами. Уже видна за серыми от пыли макушками акаций раскидистая крона великана-дуба, растущего между казармой к Кирилло-Мефодиевской школой и помнящего проезжавших под ним Пушкина и Толстого, как вдруг словно само небо раскололось над головами — то рявкнул медным басом успенский пятисотпудовый колокол. И тотчас сзади подобно разбуженным этим рокочущим звуком собакам взлаяли пулеметы — один, другой.

— Началось! — перекосился, словно от боли, Степан. — Сворачивай на Кизлярскую, гони прямо к казарме!

Ольга послушно свернула в ближайший переулок.

— Похоже, с колокольни Стефаневского собора стреляют, — сделал предположение один из седоков.

— И с крыши тушмаловского дома, — добавил другой. — Вот гады: по казармам бьют. Слышите, стекла звенят?

В это время телега выскочила на Католическую, соседнюю с главной улицу, и Ольга увидела, как по плацу, на котором в бытность свою джигитовали казаки Горско-Моздокского полка на учениях и смотрах, мечутся в панике красногвардейцы, а из окон казачьей казармы со звоном сыплются на землю разбитые пулями стекла.

— Правь к дубу, быстро! — крикнул Степан Ольге, на ходу спрыгивая со своими товарищами с телеги, и бросаясь к стоящим на плацу пушкам, возле которых суетились красногвардейцы, впрягая в них перепуганных пулеметной трескотней лошадей.

«Господи! убьют за здорово живешь», — вжала голову в плечи хозяйка подводы, увидев, как падают на землю срезанные пулями ветки акаций, и что есть силы ожгла кнутом темный от пота лошадиный круп. Спустя минуту она со своими лошадьми уже стояла под многовековым гигантом и лихорадочно соображала, что же делать дальше: ждать ли Степана или, пока не поздно, махнуть к Форштадтской улице и затем по ней — к отцу в Луковскую.

А стрельба между тем разгоралась не на шутку. К пулеметным очередям присоединились винтовочные выстрелы. Они гремели все чаще и ближе, охватывая территорию казармы полукольцом с юго-восточной стороны. «С базара станичники наступают», — догадалась Ольга, выглядывая из–за дубового, в несколько обхватов ствола. В глаза ей бросилась подпрыгивающая на неровностях дороги светло-зеленая пушка. Ее волокли кто за щит, кто за лафет мокрые от жары красногвардейцы. Среди них она узнала давешнего паренька.

— Давай, тетка, сюда твоих коней! — крикнул он срывающимся от натуги голосом.

— А Степан где? — спросила Ольга, уклоняясь от раскачивающегося, как тележное дышло, пушечного ствола.

— Там, в обороне, — махнул рукой юный красногвардеец. — Он сказал, что пушку спасать надо...

— А где ж ваши кони?

— Пока запрягали, их из пулемета поубивало.

— Цепляйте, чего уж, — согласилась Ольга и сама ухватилась за накаленную солнцем орудийную станину.

Красногвардейцы подкатили пушку к телеге, привязали к ней веревками. Трое из них вспрыгнули на солому:

— Погоняй, молодка!

— Куда погонять–то? — спросила Ольга.

— Гони на Колубашев.

Ольга причмокнула на лошадей, на этот раз они тронули с места без прежней прыти — слишком тяжелым оказался железный довесок. А надо поторапливаться. От казармы уже бегут отступающие красногвардейцы, и шальные пули посвистывают над головами, стучат по крышам домов свинцовыми градинами. Скорей — через Успенскую площадь между собором и конюшнями — к искалеченному молнией дубу, растущему на берету ручья, — за пределы взбесившегося от жары города!

Слева на площади, возле соборной ограды разорвался снаряд. В небо взметнулся столб огня и желтой пыли — вровень с куполом собора. Кони, отчаянно заржав, взвились на дыбы и неуклюжим галопом поскакали к ручью. В ту же минуту воздух огласился дикими криками, и Ольга, обернувшись, увидела, как из Луковской улицы, вынеслась на площадь казачья сотня. Впереди на красавце Милоре с задранной в небо шашкой мчался ее родной отец Силантий Брехов.

* * *

Даки проснулась от стука в окно.

— О ангел мужчин! кого это ты привел к нам в такой поздний час? — проворчала она, слезая с нар и выходя в сенцы.

— Прости меня, сестра наша, что разбудил тебя с твоим мужем, но видит бог, я сделал это не потому, что мне стало одиноко в своей сакле, — ответил ночной гость голосом деда Чора.

Даки отодвинула дубовый засов, открыла дверь.

— Даже волк по ночам не от скуки бродит, — подал голос со своих нар Данел, скрипя досками и громко зевая. — Какая нужда привела тебя, брат наш, в мою саклю?

— Нужда привела к тебе не меня, а женщину.

— Какую женщину? — удивился Данел. — Клянусь небом, чужие женщины давно уже обходят мой дом даже тогда, когда наша собственная женщина уезжает к своей дочери в Моздок.

— Казачка приехала к тебе, Данел. Может, ты разрешишь зайти ей к твоему очагу?

Данел гмыкнул, соскочил с нар. Слышно было, как он торопливо натягивает на себя одежду.

— Эй, эта женщина! — крикнул он раздраженно своей супруге, — что ты там ковыряешься? Почему до сих пор не зажгла светильник?

— Никак не найду огниво, хозяин наш, — виновато отозвалась Даки.

— Правду говорят, арба не перевернется — дорогу не расширят. Может быть, после этого ты станешь класть огниво в одно и то же место?

— Ворон солоду наелся, а еж опьянел, — поговоркой на поговорку ответила Даки. — И зачем только мне понадобилось курить ночью трубку?

— Ну ладно, ладно, — примиряюще проворчал Данел, — Я, кажется, положил его на кусдон. Неси сюда быстро...

Наконец зажгли светильник, и Данел увидел входящую в дом ночную гостью. Да ведь это ж Ольга!

— Здравствуй, дядя Данила, — сказала Ольга. Она вся в грязи, даже платок на ее голове покрыт какими–то ржавыми пятнами.

— Здравствуй, дочка, — приложил ладонь к груди хозяин дома. Он успел натянуть на себя бешмет и шапку. — Да будешь ты жить сто лет в счастье, а потом еще столько — в радости. Какие силы небесные привели тебя в мой дом?

— Не знаю, небесные или еще какие, — усмехнулась Ольга и рассказала о том, что произошло в Моздоке днем.

— Чуток не затопли с энтой чертовой пушкой на Дурном переезде, — закончила она свой рассказ, а Данел сочувственно поцокал языком: что правда то правда — гиблое место.

— Наша хозяйка, — обратился он к жене, — открой ворота и распряги лошадей нашего дорогого гостя. Да разбуди Млау, пусть сбегает к Кельцаевым... Ведь не каждый день посещают нас такие радости.

Но Ольга протестующе замахала руками:

— Нет, нет, дядя Данила, не надо распрягать моих коней. Мы сейчас отправимся дальше, покель сюда наши казачишки не наехали. А тебя попрошу вот об чем: возьми к себе на время одного человека. Ранило его в ногу на Дурном переезде. Возьмешь?

— Пусть я не буду сыном своего отца, если откажу в твоей просьбе, дочка. Где он, твой раненый?

— На телеге лежит.

— Воллаги! — воскликнул Данел. — Человек на улице истекает кровью, а мы тут носим решетом воду.

— Я его перевязала дорогой.

— Все равно. Скорей несите его в уазагдон, да постелите ему постель помягче.

С этими, словами Данел первым вышел из помещения, за ним — все остальные, кроме хозяйки. На дворе — тусклый свет луны. Она висит над крышей Бимбола Бицаева, похожая на давно не чищеный медный таз, в котором Даки варит варенье. У ворот стоит подвода, к ней действительно прицеплена пушка. И как только эта бесстрашная казачка нашла дорогу к их хутору?

— Ведите его в хату, — прошептала она, подойдя вместе с Данелом к телеге.

Ей тоже ответили шепотом. Затем двое мужчин приподняли над телегой раненого и, осторожно опустив на землю, повели его через двор к кунацкой комнате. Он как подбитый журавль запрыгал на одной ноге. Другая нога белела в ночной темноте березовым чурбаком.

— Уа! — встретила его на пороге Даки, перешедшая в кунацкую из хадзара со светильником в руках. — Да он же еще совсем мальчишка!

* * *

Степан очнулся: голова разламывается от боли, а тело — словно побито палками. Открыл глаза: в безоблачном небе кружит орел. Вид этой хищной птицы невольно вызвал в памяти слова популярной фронтовой песни: «Черный ворон, черный ворон, что ты вьешься надо мной? Иль добычу свою чуешь? Черный ворон, я не твой».

— Не твой, — произнес вслух Степан, с трудом приподнимаясь над кустиками чахлой полыни, и... отшатнулся в ужасе: в шаге от него торчала из полыни змеиная голова. Она смотрела на человека блестящими бусинками немигающих бесстрастных глаз, словно раздумывая: укусить или воздержаться? У Степана омертвело все внутри. Невольная дрожь омерзения и животного страха прошлась у него по спине.

— Не надо.. — прошептал он, не в силах двинуться с места, — Уходи, милая.

Змея еще круче изогнула упругое тело, приготовившись к отражению возможной атаки, но, убедившись, что противник не стремится нападать, презрительно прошипела, словно прошептала, какое–то ругательство, и бесшумно скрылась в иссушенной солнцем траве.

— Ффу... какая мерзость! — облегченно вздохнул человек и взялся руками за голову, она была покрыта коркой засохшей крови. Интересно, чем его так ударило, пулей или осколком? Он стал припоминать события дня. Бой с мятежниками возле казармы, потом отступление по Садовой улице к болоту и затем по нему — мимо Ильинского кладбища к Дурному переезду. Ага, возле кладбищенского дуба их накрыло вражеским снарядом. А как же он попал сюда, в эту степную балку, поросшую верблюжьей колючкой и полынью? Постой, постой! Кажется, начинает проясняться в сознании. Его положили в телегу и долго везли по ухабистой дороге. Рядом шлепали по грязи отступающие красногвардейцы, а вслед им неслась безумолчная ружейная стрельба. А что же было потом? Степан огляделся. Вокруг насколько хватало глаз расстилалась во все стороны покрытая кустистыми бурунами-барханами серовато-желтая степь и над нею висело готовое скатиться за горизонт огромное солнце. Как он здесь очутился? И где его товарищи-красногвардейцы? Неужели они его бросили? Степан внимательно осмотрел землю, на ней не видно ничьих следов, кроме его собственных — вон отпечатались на беловатом от высохшей соли суглинке. Они спускаются в балку зигзагом, словно человек, их оставивший, был вдребезги пьян. Так, значит, он сам сюда забрался? Но почему он этого не помнит? Воды бы выпить. Степан облизал пересохшие губы и снова ткнулся лбом в горьковатую полынную поросль. Что же делать? Вокруг ни души. Только орлы в небе да суслики на барханах. Вытягивают кверху любопытные мордочки и изумленно посвистывают: мол, такого большого и беспомощного суслика отродясь видеть не приходилось. Надо вставать и идти. Идти во что бы то ни стало, пока не наступила ночь. Может быть, удастся набрести на своих или хотя бы на овечью кошару. Степан с трудом поднялся на дрожащие ноги, шатаясь из стороны в сторону, побрел по слежавшейся годами супеси вслед за прыгающим по барханам солнцем. «Черный ворон, я не твой», — время от времени подбадривал он себя словами песни.

Небо быстро наливалось вечерней синевой. Перед глазами замерцали первые звезды. «Однако придется ночевать под открытым небом, — подумал Степан, содрогаясь при мысли о змеях и фалангах, которыми, со слов местных жителей, кишит бурунская земля. — Ну что ж, буду идти до тех пор, пока не подломятся ноги». Впереди засветилась еще одна звездочка, она крупнее других и ярче. Да это же не звезда, а светящееся окно. У Степана от радости сильнее забилось сердце. Неужели чабанское жилье или хутор? Собрав последние силы, он заспешил к спасительному огоньку. Ну конечно же, это светится окошко. И собаки лают. Они уже бегут ему навстречу, свирепые кавказские овчарки, с которыми побаиваются иметь дело даже матерые волки. Нужно остановиться и подождать, пока они удовлетворят лаем свою первобытную злость.

— Своих, что ль, не узнаешь? — упрекнул Степан подскочившего к нему особенно близко рослого и лохматого кобеля, — Не стыдно?

Кобель не смутился. Усевшись на задние лапы, он продолжал облаивать ночного бродягу. «Черт! И палки нет, — пожалел Степан, беспомощно оглядываясь по сторонам. — Хоть бы кто вышел из хаты».

— Эй, кто там! — донеслось вдруг из темноты на осетинском языке.

У Степана сразу отлегло от сердца. — Я путник, заблудившийся в степи. Отзови, пожалуйста, собак! — крикнул он в ответ.

Тотчас к нему приблизился человек в широкой, как котел, шапке и с ярлыгой в руках. Он отогнал собак и повел незваного гостя к мазанке, у порога которой стояла тачанка с привязанной к ней уздечками парой лошадей.

— Заходи, хозяин там сидит, — ткнул ярлыгой в дверь работник, сам оставаясь за спиной гостя.

Степан вошел в помещение.

— Добрый вечер, — сказал он, обращаясь к сидящему на нарах за фынгом полнотелому мужчине с оттопыренными ушами и редкой бородой на одутловатом лице, и глаза его полезли на лоб от крайнего удивления: хозяин мазанки оказался не кто иной, как сам джикаевский богач Тимош Чайгозты!

— Уа! — удивился Тимош в свою очередь, переставая жевать баранину, которую доставал рукой из дымящегося чугунка. — Клянусь прахом отца моего, я не молил святого Уастырджи о такой встрече...

— Аз да уазаг [63], — поспешил выговорить Степан традиционную осетинскую фразу и в изнеможении опустился на порог.

— Конечно, конечно, гость — это от бога, — пробормотал Тимош, вставая с нар. — Но ведь твои родственники во вражде со мной и моими родственниками. Они мои кровники и ты мой кровник.

— Аз да уазаг, — упрямо повторил Степан. — Или ты забыл священные адаты?

— Клянусь небом, ты хорошо знаешь осетинские обычаи, — рассмеялся Тимош и хлопнул в ладоши: — Эй, Гозым!

Тотчас в домик вошел батрак Тимоша.

— Помоги нашему гостю сесть за стол и принеси ему умыться с дороги.

— Слушаюсь, хозяин, — склонил котлообразную шапку Гозым.

Спустя некоторое время умытый и перевязанный Гозымом гость чинно сидел на нарах напротив хозяина и ел горячую баранину, запивая ее душистым осетинским пивом и удовлетворяя между глотками хозяйскую любознательность в отношении моздокских событий, а еще через полчаса он уже спал глубоким сном, уверенный в магической силе горского закона, обязывающего хозяина дома заботиться о своем госте и защищать его от кого бы то ни было, пока он находится в этом доме. Во сне он видел, себя десятилетним мальчишкой с удочкой в руках на берегу Кочанского озера. Клевал, по всей видимости, лещ, ибо поплавок, слегка нырнув, медленно, но уверенно лег на воду. Пора подсекать! Степан дернул кверху ореховое удилище, и в это время его самого дернул за рукав стоящий рядом отец: «Вставай, бачка!» Он почему–то не в зипуне, как обычно, а в черкеске с кинжалом на поясе, и голос у него похож на голос ногайца Гозыма.

— Эй, проснись, бачка!

Это уже не сон. Степан открыл глаза: над ним стоял работник Тимоша и тряс его за плечо. — Ты что? — приподнялся Степан.

— Уходить надо. Скорей надо, — ответил Гозым.

— Зачем? — удивился Степан, садясь на нарах и осматриваясь, насколько это позволял делать пробивающийся в окошко тусклый свет луны. — И где Тимош?

— Хозяин уехал.

— Куда?

— В Курскую к казакам.

Остатки сна испарились в Степановой голове при этом сообщении. «Вот тебе и «аз да уазаг», — усмехнулся он презрительно. — Уложил гостя спать, а сам отправился донести на него бичераховским мятежникам. Ну и змея! Хотя нет, змея оказалась благороднее человека».

Степан поднялся с нар, с помощью Гозыма направился к двери.

— А как же я пойду... ночью? — спросил он тревожно.

— Не бойся, пожалуйста, — успокоил его Гозым, выводя раненого за порог мазанки, возле которой стояла арба. — Пока хозяин ездил к казакам, я съездил к своим. Эй, Абдулла! — позвал он владельца арбы. Но тот и сам уже шел навстречу.

— Зыдырастуй, — протянул он Степану худую жилистую руку. — Садись в арба и айда отсюда шибко-шибко.

Степан вгляделся в лицо ногайца: это был тот самый Абдулла, которому купец Неведов в паре с Тимошем Чайгозты подсунул ярлыки вместо денег.

— Колесо купил новое, кунак? — спросил он, залезая в арбу.

— Мал-мала купил, — кивнул головой ногаец, не узнав старого знакомого, починившего ему сломанное в дороге колесо.

* * *

Устя собирала огурцы на грядке, когда ее кто–то окликнул из–за калашниковского плетня.

— Чего тебе? — разогнула она занемевшую спину, увидев между плетневыми кольями лохматую голову своего юного соседа.

— Подь сюда, что я тебе скажу, — поманил ее Трофим пальцем.

Устя подошла.

— Ну что скажешь нового? — спросила нетерпеливо, надеясь услышать что–нибудь о вчерашнем осетине, передавшем ей записку через Трофима во время казачьего схода и так ловко плясавшем с ней «Наурскую» потом возле хаты бабки Горбачихи.

— Казаки заарестовали твоего осетина вместе с богомазом и автомобилем. В тюгулевке сидят, сам видел.

Хорошо, что у казачки лицо закутано до самых глаз платком, а то было бы заметно, как оно у нее побледнело.

— За что ж... их... посадили? — спросила она, запинаясь на каждом слове.

— Кто-зна... — покривился Трофим. — Петька Ежов говорит, что из Моздоку нарочный прибег с приказом насчет большевиков, чтоб кончать их, стал быть... Ну, я побег... махры им отнесу, а то дядька Тихон говорит, у него уши без курева пухнут.

Трофим скрылся в бурьяне, а ошеломленная страшной новостью Устя поспешила к своей хате. «К Сюрке надо быстрей, — думала она на бегу, путаясь и спотыкаясь в картофельной ботве. — Осипа арестовали! Того самого улыбчивого осетина, которого они с отцом везли в госпиталь с вокзала и который обещался приехать свататься к ней в Стодеревскую. А что если его и в самом деле хотят убить!»

— Хока [64] за тобой гналась, не наче? — повернулась от печи удивленная мать.

Устя не ответила. Подбежав к печи, схватила свисавший с дежи полушалок, кое–как повязала его на своей голове и бросилась к выходу.

— Тю на нее! — выпучила глаза мать. — Куды это тебя лихоман понес?

— Я... к Мотьке Ивановой... за вязальным крючком, — пробормотала Устя и выпорхнула за порог.

Если бы она обладала способностью читать чужие мысли на расстоянии, она бы услышала недовольный голос подошедшей к окну матери: «Гляди, сказала, пойдет к Мотьке, а самую холера на Джибов край понесла». Но занятая собственными мыслями девушка даже не оглянулась на окна — нужно скорей найти Сюрку Левшинову и рассказать ей о том, что случилось с ее Тихоном Евсеевичем.

Сюрка была дома. Она убирала навоз в коровьем хлеву, вилы-тройчатки так и играли в ее сильных и ловких руках. Увидев Устю, она откинула чистой стороной руки прилипшую ко лбу прядь волос, широко улыбнулась.

— Вот так–то, девка, иметь мужа-начальника. Он, чертяка, целыми днями в президимах сидит, а ты хучь разорвись одна с хозяйствой.

— В тюгулевке он сидит, а не в президиуме, — опустила глаза Устя.

— Чего? — уставилась на девку женщина. — В какой ишо тюгулевке?

— В нашей. Вместе с тем осетином, что с ним на автомобиле заместо кучера, — вздохнула Устя и, подойдя вплотную к хозяйке дома, передала во всех подробностях свой разговор с соседом.

Сюрка выслушала, не перебивая, лишь с каждым словом все больше хмуря брови.

— Кто их стерегеть? — спросила она, втыкая вилы в навозную кучу и вытирая руки передником.

— Ефим Дорожкин. Я давче шла мимо правления, так, кубыть, он на пороге сидит с винтовкой.

— Вот холера, везде поспевает. Пьяный?

— Кто зна...

— А замок висит на двери?

— Не-а. Колышек заткнут.

— Пошли в хату, погутарим без свидетелев, — кинула Сюрка выразительный взгляд на соседний двор и без видимой причины пнула галошей хрюкающего поросенка. — А-ля, паршивец! Путается тут под ногами...

«Гутарили» они долго. Так долго, что соседка Марфа Трудкова, толкущая в ступе просо на своем дворе, так и не дождалась, когда они выйдут из хаты, и сама, ссыпав готовое пшено в ведро, ушла во времянку.

О чем говорили в горнице Сюрка со своей юной гостьей, никто не слышал, но зато дотошная Марфа видела из окна своей времянки, как последняя, покидая левшиновский двор, прижимала к боку что–то, тщательно замотанное в мешок.

— Гляди, доча, как зачнет темнеть, так и того... Да скажи Трофимке, чтобы про энто дело ни одной живой душе, — шепнула на прощанье Сюрка и проводила гостью долгим тревожным взглядом.

Устя не понесла домой Сюркин гостинец, а свернув по Цыганскому переулку к выгону, спрятала его в густо разросшейся за огородами бузине.

— Принесла крючок? — встретила ее на пороге мать, когда она подошла к своей хате.

— Не. Она его надысь поломала, — кисло улыбнулась дочь.

— Так какого же рожна ты у ней цельный год отиралась? Аль делов дома нету? Вон солнце в Сушняки садится, а я еще с тестом не управилась: то одно, то другое — совсем сбилась с ног.

«Поменьше бы по соседям бегала», — подумала про себя Устя, а вслух сказала:

— Мамака, седни девки у бабки Горбачихи знов ночевать сбираются, я тож пойду, ага?

— Иди, — разрешила мать, — только сперва квас спроворь. Да не дюже там на ночевке рассыпайся, а то Петька Ежов, он — сатана таковский...

— Нужен он мне больно... — поморщилась Устя.

Как медленно сегодня опускается солнце. Давно уже пропылило по станице коровье стадо, а оно все висит и висит над растущей посреди Дорожкиных дубьев белолисткой, словно боится уколоться об торчащие на ее макушке сухие сучья. Но вот оно решилось наконец прорваться к земле сквозь густую листву, и тотчас потянуло из низины с выгона сырым холодом, а из–за Терека донеслась гортанная фазанья перекличка.

Пора!

— Так я пойду, мамака, — сказала Устя, управившись с коровой и процедив надоенное молоко.

— Да уж иди, — отозвалась мать.

Устя вышла на улицу, бросила взгляд на правление: возле него никого уже нет, только стоит по-прежнему у коновязи автомобиль. Спустившись к выгону, вынула из бузины сверток и, прижав к груди, словно хотела им удержать трепыхающееся, как пойманный воробей, сердце, поднялась снова на Яры.

— На свиданию ширкопытишь? — окликнул ее Ефим Недомерок. Он сидит на пороге тюгулевки, приложив на колени винтовку, и обжигает пальцы догорающей цигаркой.

— К Трудковым иду, папака велел долг снести, — ответила Устя, поравнявшись с часовым и бросив быстрый взгляд на дверь станичной тюрьмы: слава богу! в пробое до сих пор вместо замка торчит древесный сучок. — А ты чего сидишь тут, дядь Ефим?

— Пленных стерегу: богомаза нашего с евоным шофером. Встретишь своего хахаля, скажи, чтоб скорее шел сменять меня, а то жрать дюже охота да и вообще.

— Что ж с ними сделают, с пленными? — остановилась Устя.

— Известно что: утром выведем к Крутым Берегам — и к сомам в гости. Что ж еще. Большевики проклятые: на казацтво замахнулись, душа с них вон. А что за должок, ежли не секрет? Должно, золотые червонцы али пирог с капустой? — рассмеялся собственной остроте казак.

— Какие у нас червонцы, — ответно засмеялась Устя. — Раку несу. Папака брал у Андрея на мамакины именины.

— Гм... — Ефим даже с порога поднялся, услышав любимое слово. — Невжли раку?

— Ага, — кивнула головой Устя. — Ну, я пошла, дядька Ефим, а то темно делается на дворе.

— Подожди... — часовой облизал пересохшие губы. — Ты вот что, Устя... дай мне хлебнуть маненько. Всего один глоточек, а то с утра в нутре и крутит и крутит.

— Ну да, — прижала к груди бутылку Устя, — тебе глоток, а дядька Андрей увидит, что бутылка неполная...

— Не увидит. А я тебе завтра кусок мыла принесу, ей-бо, принесу.

— Тувалетного?

— А то какого ж еще...

Устя нерешительно протянула завернутый в мешок штоф:

— Гляди только не дюже глотай.

Недомерок размотал мешок, сунул бутылочное горло себе под редкие усы: «Спаси, Христос» и запрокинул голову.

— Будя, — схватила его за рукав чекменя Устя, но Недомерок присосался к бутылке, словно пиявка к живому телу.

— Чего ж я теперь понесу Трудковым? — едва не заплакала Устя, глядя сквозь обмелевшую посудину на полыхающий алым пламенем солнечный закат.

— Чуток перехватил, — посочувствовал девке опохмелившийся казак. — А ты не носи вовсе. Зачем Андрею рака, он ить черт косондылый непьющий. Давай–ка сюда остатнее, а я тебе взамен еще чего–либо пообещаю. Хочешь картуз кожаный?

— Зачем же мне картуз? — обиделась казачка, возобновляя прерванный путь. — Вместо полушалка я его, что ли, надену?

— Погоди. Ну куды тебя поднесла нелегкая? — побрел за нею следом Ефим. — Что значит нет настоящего, соображения. Картуз, его ить можно продать на базаре, а взамен полушалок купить. Кашемировый або ишо какой.

— А где он, твой картуз?

— Там, — пьяно махнул рукой Недомерок в сторону тюгулевки, — у осетина на башке.

— Здорово дневали, — усмехнулась Устя и дурашливо поклонилась. — Что ж ты мне с чужой головы вещь торгуешь?

— Ну и дура же ты, Устя, не в обиду будь сказано. Да ить взавтри утром я их, стервов, кончать буду, вот картуз и мой. Давай сюда бутылку, пока не передумал.

— А не обманешь?

— Захлебнуться мне этой ракой, ежли обману, — побожился Недомерок и, забрав бутылку, забулькал из нее себе в заросший редкой бороденкой рот.

В это время три неясных тени метнулись одна за другой от тюгулевки по косогору вниз к бузинным зарослям. «Слава тебе господи! — вздохнула Устя. — Молодец Трофимка!»

— Гляди не обмани, — еще раз предупредила казака Устя, забирая у него из рук пустой штоф.

— Не боись. Ты лучше гляди, каб тебя не обманул Петька Мельников, что–то он, стервец, не идет на смену, — удовлетворенно икнул Ефим, возвращаясь к своему посту.

А Устя, растворившись в ночной темноте, на ощупь спустилась с косогора в застеленную туманной простыней низину и что есть духу, помчалась к Тереку. Там ее уже ждали.

— Не вспопашился? — встретила ее вопросом Сюрка. Она уже отомкнула цепь каюка и, стоя в нем, удерживала его у берега шестом. Посреди каюка, нахохлившись филином, сидел Тихон Евсеевич.

— Не, — тяжело дыша после бега, ответила Устя. — Но надо скорей, а то как бы сменщик не заметил чего. Спущайся в каюк, чего ждешь? — обратилась к стоящему на берегу осетину.

— Тебя жду, Устинья Денисовна, — сверкнул зубами Оса. — Спасибо тебе, смелая казачка.

Между макушками тополей на том берегу показалась красная, словно вырезанная из отожженного медного листа, луна. От нее по воде протянулась такая же красноватая дорожка.

— Это не мне, а ей спасибо скажи — она придумала. А еще вот этому, — указала она на стоящего рядом мальчишку. — Ну, спущайся же...

Оса сделал было попытку обнять девушку за плечи, но она уклонилась от ласки.

— Руки–то не больно распускай, — прошипела она сердито и подтолкнула парня к лодке. — Иди скореича, а то не дай бог...

Тогда Оса обнял Трофима, что–то шепнул ему и только после этого спустился в каюк. Присев на корточки рядом с Тихоном Евсеевичем, прощально взмахнул рукой:

— Я скоро вернусь, Устя!

Сюрка с силой налегла на шест. Под каюком захлюпала набегающая волна.

Глава седьмая

Христина выбивала палкой повешенный на акацию ковер и не сразу заметила подкатившую сзади чабанскую гарбу. — Ой, лышечко! — оглянулась она на колесный стук и зарделась лазоревым [65] цветом: на гарбе вместо подпаска Гришки сидел чабан Митро.

— Хозяин дома? — спросил Митро, соскакивая с гарбы.

— Немае. Як ще третьева дня уихав в Курскую с Никифором да внукамы, так и доси не вернулся. А вы, мабудь, за провиантом, Митрий Остапович?

— Ни, — потряс чабан войлочной шляпой. — Раненого привез.

Христина округлила черные глаза:

— Якого раненого?

— Ногаец в отару привиз. Дюже хворы. Весь полымем горыть и якусь гадюку вид сэбэ гонит.

Христина бросила палку, подошла к гарбе, заглянула под камышовый навес: увидела окровавленную повязку и под нею провалившиеся, как у мертвеца, глаза.

— Пить... — попросил раненый, облизав губы.

— Зараз, миленький... — Христина метнулась к белой кухне, схватила там кружку.

— Что случилось? — спросил у нее старик-водокат, наклоняя над корытом только что вытащенную из колодца бадью. Ходящая по кругу слепая кляча тотчас остановилась, решив, что напарник занялся разговором и теперь можно отдохнуть.

— Митро раненого привиз, диду, — сообщила Христина и, зачерпнув из бадьи воду, понеслась обратно к гарбе, к которой уже сбегалось со всех сторон все немногочисленное хуторское население. До чего же быстро разносятся в народе вести!

— Треба ему передохнуть трошки, — сказал Митро, поддерживая затылок своему беспомощному пассажиру, пока Христина поила его бурунской, слегка солоноватой водой. — Постели ему в катухе або на черной кухне.

— А як же хозяева? — испугалась Христина. — Треба спросыть стару Холодыху.

Но хозяйка, сопровождаемая дочерью, уже сама направлялась к гарбе, в один миг собравшей вокруг себя любопытных хуторян, как собирает мух уроненный на землю кусок пирога.

— А ну расступись, черна немочь! — пророкотала она мужским басом, и любопытная челядь шарахнулась в стороны, словно стая воробьев при виде коршуна. — Шось тут за диковина така?

— Хворого привезлы, — ответил Митро, уступая хозяйке дорогу.

— Лекарня у мэнэ на хутори, чи шо? — удивилась Холодиха и заглянула в гарбу: из глубины коща лихорадочно блестели большие серые глаза.

— Здравствуй, баба Холодиха, — донесся оттуда же слабый, но тем не менее веселый голос. — Принимай гостя...

Холодиха изумленно дернула бровями, приставила ко лбу ладонь козырьком, чтоб получше разглядеть в арбе непрошеного гостя:

— Шось я тэбэ не признаю, хлопче...

— Вот и приезжай к вам после этого, — усмехнулся больной, с трудом приподнимаясь над соломой и делая попытку сойти с арбы на землю. — А еще обещала при встрече сливовой наливкой угостить. Забыла, однако, кто таскал тебе ящики из магазина купца Неведова.

— Хай тоби грец! — Холодиха хлопнула себя ладонями по необъятным бедрам и подхватила пошатнувшегося от слабости нечаянного гостя, — Гляди, Наталка, да ить это тый самый парубок, що допомог нам в Моздоку, — обернулась она к дочери, такой же упитанной, как сама, но еще не утратившей женской свежести.

— Вин самый, мамо, — зарумянилась дочь, подхватывая Степана под руку с другой стороны.

— Що ж ты хлопче, так довго ихав до нас, шо за цие время у мэни уже и внукы повырасталы? — упрекнула старая знакомая приглашенного десять лет назад в гости парубка, — Таку дивчину проморгал.

— Ой, мамо, та що вы кажите? — вспыхнула ярче прежнего Наталья.

— Витчипысь, кажу шо хочу казаты, — оборвала ее мать и, отыскав глазами в толпе любопытствующих Христину, сказала ей тем же невозмутимым, бесстрастным тоном: — Ну чего мух ловишь? Сказав же тэбэ Митро постелю стелить.

— В катухе? — обрадовалась Христина.

— Ни. Стели в хате, — прогудела Холодиха. — В старой, — добавила служанке вслед.

Тем временем хозяин хутора Вукол Емельянович возвращался из Гашуна к себе домой. Он был доволен происходящим: постылая Советская власть летит кувырком из станиц и сел ставропольщины, словно кусты перекати-поле, подхваченные вон тем несущимся по степи вихрем. Он проводил глазами извивающийся в воздухе, словно змея на хвосте, изжелта-серый столб пыли и удовлетворенно рассмеялся. Уравнять хотели! С чабанами и свинопасами! Его — степного короля Вукола Холода!

— Ось вам, проклятые комитетчики! — вывернул он фигу конскому хвосту, а сидящие впереди внуки удивленно взглянули на разговаривающего с самим собой деда.

— Слышишь, Никифор? — продолжал высказываться дед. — Ты бы поглядел, як я их, поганцив, лошадьми давыв, все одно як жаб або сарану [66]. Их казаки гонят безоружных из–за Невольки, а я во весь мах — в толпу...

— Пленных, тату, убивать не можно — грех, — заметил Никифор, хмуря брови. Он тощ и болезненно вял. Рядом с коренастым тестем выглядит стручком фасоли, выросшим по соседству с тыквой.

— Оцэ и ты такый же слюнтяй, як твоя жинка. «Ну що вы, тату, хиба ж так можно?» — пропищал дочерниным голосом Вукол Емельянович и, наливаясь злобой, закричал вдруг так свирепо, что лошади прибавили рыси: — А грабить порядочных людей — это можно? Да я б этих большевикив собственными рукамы брав за гирло и давыв, давыв! — тавричанин, скрючив короткие пальцы, показал, как бы он умерщвлял ненавистных ему людей.

Никифор не ответил: плетью обуха не перешибешь, зачем лишние оскорбления? И без того натерпелся от лихого тестя — не захочешь и его богатства, пропади оно пропадом. Скорей бы домой добраться да завалиться спать с устатку.

Холод тоже замолчал. Не такого б ему хотелось зятя, да ведь недаром сказано: «Сужоного да рожоного на коне не объедешь». Правда, объехать бы можно, а вот обвести старого приятеля Шкудеряку, Никифорова отца, невозможно — сам на ходу у православных подметки рвет. Хотелось бы, конечно, породниться с Бабаниным, да тот сам плевал с высокой колокольни на холодовские отары, в которых не наберется и ста тысяч голов, да и Наталья, прямо надо сказать, не клад для богатого жениха.

Ну, шут с ним, с зятем. Был бы сам здоров да крепок, а зять у него — вот где: Вукол Емельянович сжал кулачище. Главное — освободились от проклятой власти. Теперь бы хорошенько ударили до Москве Колчак с Деникиным — и глядишь, к зиме снова на троне царь-государь.

В таких радужных мечтах Вукол Емельянович подкатил к родному хутору...

— Эй, стара! — крикнул он выплывшей ему навстречу супруге, — готовь на стол свою слывовую налывку — гулять будемо! В Курской знов вместо собачьих советов атамана поставили и в правлении царя повесили.

Он был очень весел в этот день, тавричанин-овцевод Вукол Холод, владелец нескольких хуторов и многих тысяч тонкорунных овец. Сидя за столом в окружении домочадцев, он то и дело подливал себе в стакан домашней наливки и был на редкость словоохотлив и даже ласков.

— Выпей, стара, греха в цьом нема, — говорил он своей супруге и в третий раз принимался рассказывать, как казаки Бичерахова в одночасье разгромили совдеповских красногвардейцев в Моздоке и гнали их без передышки до самого Графского: — Они идут по степу толпою, а я лошадьми — в самую середку и давай топтать! — грохнул он кулаком по столу.

— Ну, потоптал и досыть, — поморщилась супруга. — Скильки можно говорыть про одно и то же. Ты лучше расскажи, яка тепер власть у нас будет.

Вукол Емельянович начал было рассказывать про «демократычну терскую республику», — президентом которой объявил себя Бичерахов, но тут к столу подбежал один из его внуков.

— А в старой хате хтось лежит! — выпалил он, радуясь, что первым сообщает эту новость, — Я зашел, а он лежит и сам с собой балакает.

— Кто? — повернулся к внуку дед.

Тот пожал плечами:

— Не знаю, диду. Голова у него рушником замотана. Маты каже, шо вин хворый.

Вукол Емельянович перевел взгляд затуманенных наливкой глаз с внука на его бабку:

— Може, ты мэни объяснишь, в чем дило?

— А чума его знае, — отвела в сторону глаза хозяйка. — Митро утресь привиз на гарбе, говорыть, в степу найшов.

— А ежли вин из тех, шо на Невольке казакы кончалы? — глянул волком на свою половину Вукол Емельянович и поднялся из–за стола.

* * *

Степан лежал на кровати в прохладной чистой горнице с окном, выходившим в бескрайнюю степь, и, блуждая взглядом в сиреневой дали, пытался осмыслить случившееся с ним и его боевыми товарищами. Кто виноват в том, что заговорщики покончили с ними в считанные часы? Права была Нюра Розговая, когда говорила о потере бдительности членами Совдепа, о их благодушном отношении к врагам Советской власти. Где она сейчас? Что с ней? И что с Темболатом, Картюховым, Дорошевичем? Степан зажмурился. Даже страшно думать о том, что может случиться с его женой в наполненном озверевшими мятежниками городе. Хоть бы догадалась уехать к отцу на хутор.

А вдруг она уже схвачена и брошена в тюрьму? Степан даже застонал от этой жуткой мысли.

— Больно, гарный мий? — услышал он ласковый голос и открыл глаза: над ним склонилось встревоженное круглое, усыпанное веснушками лицо.

— Немножко, — поморщился Степан, маскируя свои мысли. — Тебя Натальей зовут?

— Ага, — улыбнулась женщина. — На–ка поишь вареникив, такы смачны...

— А где чабан, который меня сюда привез?

— Митро знов сбирается в отару, кладет в гарбу свои причиндалы: карболку та креолин — овец лечить от всякой заразы.

— Кто ж меня в Гашун отвезет?

— Маты казала, що когда оклемаетесь, вас отвезет в Георгиевск Семен-водокат або свинопас Гришка.

— Почему в Георгиевск?

— Потому что в Гашун казаки понаихалы. Шонполамы дерут усих, кто за Совецку власть стоял. А в Георгиевске их ще немае.

— Откуда знаешь?

— Никифор, мий чоловик, казав.

— А где он?

— В Курскую с батьком уихав.

— Хороший он у тебя?

Наталья замялась:

— Он–то хороший, добрый... да трохы невдалый, хозяиновать не умие. Батька як огня боится.

— А что, он очень страшный, твой батько?

— Як вурдалака. Хучь бы не вернувся сегодня с Курской.

— А что будет?

— Кто-зна... Вин такый бешеный и дуже не любит советчиков.

— Почему думаешь, что я советчик?

— Ова! Та у вас же про цие на голове написано, — засмеялась Наталья и поправила на раненом повязку.

Они долго еще говорили: о жизни на хуторе, о войне, о близких людях. Вспомнили первую свою встречу в Моздоке. Прервал их беседу забредший в старую хату младший Натальин сын. — Ой мамочки! — побледнела, увидев своего отпрыска, молодая хозяйка, — Так то ж батько приихав! Выпроводив сына, заметалась по горнице, не зная что делать. Ее замешательство передалось больному: он невольно стал прислушиваться к доносящимся со двора звукам.

Вскоре хлопнула входная дверь, кто–то грузно прошагал по залу. Наталья прижала к подбородку белые руки.

— Вин! — прошептала она испуганно.

Степан тоже в волнении приподнялся над подушкой: что за страшилище направляется к нему в спальню?

— А ну, геть витцеля! — рявкнуло «страшилище» в образе заросшего не слишком опрятной бородой старика с объемистым чревом, затянутым в домашнего покроя чекмень, и дернуло добровольную сиделку за руку по направлению к двери. Наталья, несмотря на свой солидный вес, пулей вылетела из комнаты.

— Ты кто такый? Звиткиля взявся на моем хутори? — по-бычиному нагнул голову вошедший.

— Я ваш гость, — ответил Степан, припомнив свой недавний разговор с осетином.

— Я таких гостей вчера тачанкой давыв на Графском. Говори, паскуда, ты тоже с ними був? — склонился над постелью Холод.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, дядя, — усмехнулся беспомощно Степан. — Я сапожник. Шел из Графского в Курскую одному казаку сапоги шить... «Эх черт! Пистолета нет», — подумал он тоскливо, с невольным содроганием глядя в беспощадные, как у питона, глаза своего собеседника.

— Поймешь... як я тэбэ вот цимы руками за хрип визьму, — растопырил толстые пальцы Холод, поднося их к горлу своей беззащитной жертвы.

Но защита нашлась.

— Не трожь цього хлопца, Вукол Емельяныч, — раздался в двери бас чабана, и его дюжая фигура встала между кроватью и хозяином.

Холод сжал пальцы в кулаки, матерно выругался.

— Это ты мэни такэ сказав? — ненавидяще уставился он в своего работника. — Да я тэбэ на ции слова...

— Я и сам уйду, — не дал ему договорить отчаянный чабан и крикнул в дверь: — Эй, Христя! Скидай усе с гарбы к бисовой маме, будемо на нее класты нашего хворого тай и повезем его витцеля.

— Убью! — взмахнул кулаком хозяин.

— Ни, не вбьешь, — спокойно ответил на его вопль Митро и показал ему свой похожий на свеклу кулачище. — Бачишь, яка у мэнэ гуля?

— Щоб я тоби бильш не бачил на хутори! — крикнул Вукол Емельянович.

— Я тоже не дюже желаю тебя видеть. До сих пор не прощу себе, що знов вернулся сюда. Вставай, хлопче, — нагнулся Митро к раненому, подсовывая ему под плечи богатырскую руку, — поидемо до людей...

Степан, стиснув зубы от боли, встал на дрожащие ноги.

— К советчикам повезешь? — обернулся у порога Холод.

— Куда треба, туда и повезу, — не глядя на хозяина, ответил Митро и повел раненого к распахнутой настежь двери.

— Гада ползучая! Пригрел на своей груди! — скроготнул зубами Холод и, выскочив из хаты на двор, бросился мимо окруженной хуторским народом гарбы к новому дому. — Все уходите к чертовой матери! — кричал он на бегу, размахивая кулаками. — Большевики проклятые! Всех порешу!

Хлопнув дверью так, что зазвенели в окнах стекла, он скрылся в доме, но уже через минуту снова показался на пороге.

— Тикай, братцы! — первым заметил в руках у хозяина ружье столяр Клева, помогавший вместе со своим приятелем Сухиным чабану укладывать раненого на гарбу, но сам он не успел отбежать в сторону — грохнул выстрел, и Клева, по-заячьи взвизгнув, завертелся на месте, а Сухин, выронив Степанову ногу, ухватился правой рукой за свое левое предплечье.

— Убью! — рычал Холод, взводя курок второго ствола. И он бы еще раз выстрелил в разбегавшуюся во все стороны толпу домашней челяди, если бы у него на руке не повисла Наталка:

— Ой, тату, що ж вы робыте?

— Витчипись, стерво! — отпихивая прикладом дочь, брызгал из–под усов хлопьями пены взбесившийся родитель. Но на него с другого боку насела своим восьмипудовым весом баба Холодиха.

— Зовсим в глузду зъйхав старый дурень, — пробасила она, сграбастав мужа мощными руками. — Эй, Никифор! Допомогы отнять у него эту проклятую рушницу!

— Убью! — хрипел Холод, стараясь высвободиться из женских объятий. Но воинственный дух его уже был сломлен. И когда на помощь женщинам прибежал зять и вслед за ним водокат со свинопасом, он, еще побушевав «для порядку», позволил увести себя в опочивальню, где, разморенный сливовой наливкой, вскоре заснул.

* * *

И снова степь — с серебряными волнами ковыля, убегающими в тревожную даль, и с белым, как оловянная тарелка, солнцем в выцветшем от зноя небе. И снова — перестук колес на потрескавшемся суглинке и неутомимая жажда.

Степан облизал сухие губы, скосил глаза на лежащего рядом вниз животом соседа, мысленно посочувствовал бедняге: ни за что досталось от озверевшего куркуля.

— Ой, лыщечко! — стонет получивший заряд дроби в ягодицу столяр. А идущий сбоку гарбы между чабаном и Христиной Сухин выражает ему свое сочувствие:

— Терпи, Захар Никитич. Бог терпел и нам велел. Вот же человек молчит, а он ведь ранен в голову.

— Крашче було, каб и мэни в голову, а то ни сесты, ни лягты на бик, — отвечает Клева.

— Видишь ли, Никитич, по голове бьют только умных, да и то не всегда. У нас в станице кузнец был, Филиппом звали, — не давая приятелю опомниться от проглоченной пилюли, продолжает Сухин. — Уж какой был умник, а однако, в девятьсот пятом годе каратели его не по голове шомполами били, а по заднему месту. Такое уж оно разнесчастное на человечьем теле. Эх, мне бы умение, я б ему памятник сработал. За муки. За долготерпение.

— В бронзе или в мраморе? — усмехнулся Степан.

— А хоть бы и в золоте, — не моргнув глазом, ответил Сухин. — Вон в горнице у Холода стоит на комоде каменная голова. Спрашивается, чем она лучше заднего места? Почему одной почет, а другому — сплошное унижение? Ну, скажи на милость, какому еще месту на теле так достается от самого рождения? Ты еще толком на свет не появился, а тебя уже хватают за ноги и ладонью по заднице, чтоб громче орал. Попался в чужом саду — голову между колен, а крапивой все опять же по ней, страдалице. Придумали уколы от болезней — так и тут иголку норовят все больше туда же. А когда человека выгоняют со службы, куда ему коленкой поддают? Все туда же. Вот и Никитич вместо благодарности получил за свои труды из ружья горячего до слез.

— Не кажы, Серега... — поддакнул приятелю Клева, и голос у него дрогнул. — Я ж ему, кату тавричанскому, потолок в хате сшил — комару нос подточиты некуда, а вин мэни отплатыв, трясця его матер. Печет, як игном...

— Не горюй, Никитич. Вот освободят, даст бог, Егорлыцкую от Деникина, приедешь к своей Насте.

— Дай–то бог, — вздохнул Клева.

— И будешь ты в станице первый герой как пострадавший за революцию.

Клева даже на локтях приподнялся, вслушиваясь в торжественно звучащий голос своего земляка.

— Вот только не знаю, в каком месте памятник поставить: на площади перед церквой или перед твоими окнами, — продолжал развивать свою мысль Сухин.

— Якый памятник? — насторожился тугодум Клева.

— Да этот... из золота. А надпись на нем — из серебра: «Герою-земляку Клеве Захару Никитичу от благодарных жителей».

Клева наконец понял, куда клонил коварный приятель.

— Себе поставь, — прохрипел, он обиженно и ткнулся лицом в солому.

А все остальные рассмеялись, несмотря на мучительную жажду. Не удержался от смеха и Степан. Ну и язва этот чернобородый столяр! Начинает свою трепатню исподволь, не спеша, а заканчивает таким неожиданным выпадом.

Смех смехом, а на душе у каждого не очень–то весело: третий день бредут по раскаленной солнцем степи, а Георгиевска все нет и нет. И вода в бочонке еще с утра кончилась. И каждое мгновение может показаться на горизонте казачий разъезд. Ну так и есть! Впереди наперерез гарбе катится, грузно переваливаясь с боку на бок, какое–то странное сооружение в виде цыганского фургона с той лишь разницей, что обшит этот фургон не брезентом, а котельным железом, между рядами заклепок которого торчат тупые рыла пулеметов «максимов» — по две штуки с каждого борта. «Броневик, — догадался Степан. — Чей только?»

Не докатываясь до гарбы саженей десять, броневик развернулся боком, и Степан с облегчением прочитал начертанные белой краской на борту слова «Смерть белой сволочи»! Из броневика вылез вооруженный маузером и шашкой казак. У него под черной папахой довольно крупная голова с лицом цвета отожженной меди, на котором в первую очередь бросается в глаза толстый, оттянутый книзу нос.

— Кто такие? — шагнул он к гарбе. Следом за ним подошли и остальные члены экипажа.

— Свои, — ответил Степан, откидываясь на смятую солому. — А вы кто?

— Я командир конного отряда Красной Армии Кучура. Прошу предъявить документы.

Степан вынул из нагрудного кармана гимнастерки удостоверение члена Совдепа.

— Ого! Заведующий военным отделом! — воскликнул отрекомендовавшийся Кучурой и насмешливо прищурился. — Что ж, вы, товарищи совдеповцы, так жидко... — он искоса взглянул на стоящую рядом женщину, — заварили кашу. А расхлебывать ее, стал быть, дяде? Почему допустили мятеж в Моздоке?

— На этот вопрос мы будем отвечать кому следует, — помрачнел Степан. — А сейчас нам бы перевязку...

— Ответишь, ответишь, — покивал головой Кучура, возвращая раненому документ. — Еще как ответишь. Он как раз сейчас в штабе находится.

— Кто?

— Комиссар Георгиевска Мамсуров. Представитель Совнаркома.

— Мамсуров? — обрадовался Степан. — Так вези меня скорей в ваш штаб.

— Ты его знаешь? — удивился Кучура.

— Да, немножко, — улыбнулся Степан, вспоминая горячую речь Мамсурова на моздокском съезде, и повторил просьбу: — Вези в штаб, товарищ, командир.

— Успеешь, — проворчал Кучура и обратился к хозяину гарбы: — Ты тоже совдеповец?

— Ни, — потряс головой Митро, — я чабан.

— А где твоя отара?

— В бурунах осталась. Вот раненых везу в Георгиевск.

— Раненых у нас и своих хоть отбавляй. Лучше бы ты пушку привез. .

Митро осклабился:

— А где б я взял тую пушку? У меня, акромя герлыги, нету другой оружии.

— Оно и видно, — притворно вздохнул командир. — А вот одна твоя землячка нашла где взять пушку. Прицепила к телеге и приволокла в мою часть вместе с расчетом. И до чего ж красива, шельма...

— Кто, пушка? — встрял в разговор Сухин.

— Да нет, казачка, — усмехнулся Кучура и повернулся к своим подчиненным: — Федюкин, проводишь товарищей к городу. Раненых определи в лазарет, чабана с женщиной в хозяйственную часть. А мы тут еще посмотрим, нет ли беляков поблизости.

* * *

Все осталось позади: бой с бичераховцами на Дурном переезде, отступление по болоту, а потом по степи, выжженные солнцем буруны, холодовский негостеприимный хутор. В лазарете чисто и сравнительно уютно.

Степан лежит на койке в самом углу палаты и припоминает недавний разговор с Мамсуровым. Невеселый хабар принес ему комиссар города, зашедший в лазарет навестить кунака еще по Пресне в Москве, на баррикадах которой они вместе сражались в 1905 году. Тяжелая обстановка складывается сейчас. Белые одновременно давят с обеих сторон: с запада — офицерские полки Деникина, с востока — казачьи сотни Бичерахова. Киров по заданию Совнаркома уехал в Москву за оружием и деньгами для формируемых частей Красной Армии, но вернуться вряд ли сможет, потому что белые перерезали железнодорожный путь в районе Кропоткина. Ной Буачидзе убит во Владикавказе предательским выстрелом. В тот же день не так давно помилованный им полковник Шкуро напал со своей бандой на Кисловодск, дико расправляясь с приверженцами Советской власти.

В Кабарде одновременно с Бичераховым поднял мятеж князь Серебряков-Даутоков. Из этого разговора Степан понял, что принимать пилюли, лежа на больничной койке, хорошо, конечно, но еще лучше в такое трудное для Советской власти время принять бы под свое командование кавалерийскую сотню или хотя бы эскадрон. Ну что ж, как только перестанет кружиться голова и исчезнет эта противная слабость в теле, он пойдет к Кучуре с просьбой направить его на передовую линию.

— Слыхал, Захар Никитич, — выводит его из раздумья глуховатый голос Сухина, лежащего на соседней койке. — Деникин манифест издал насчет мужиков, которые служат в Красной Армии. Нянечка давеча приходила, когда ты спал, рассказывала, как читал этот манифест митрополит в церкви: мол, так и так: все красноармейцы могут считать себя разведенными со своими женами.

— Цього не будэ! — вспылил Клева, поворачиваясь боком к соседу по палате. — Мы ж в церкви венчались. Да и в Красной Армии я ще не служив.

— Так будешь служить, — развел руками Сухин. — Какой–то перебежавший к красным казак рассказывал, что жен красноармейцев будут выдавать замуж за солдат Добровольческой армии. Придется тебе, Никитич, возвращаться на холодовский хутор к кухарке Оксане. Она ведь еще не совсем ослепла. Да вот и человек подтверждает, что она еще крепкая старушка, — подмигнул Сухин Степану, и в глаза не видевшему никакой Оксаны.

— Иди ты к дьяволу! — взревел Клева, сжимая кулаки.

Степан смеялся вместе со всеми, а в сердце тонкой струйкой сочилась боль: а ведь и его разлучил с женой «деникинский манифест». Он мысленно представил себе, с каким подъемом прочитал бы подобную бумагу в Успенском соборе отец Феофил.

— Живой!

Степан вздрогнул, услышав раздавшийся в дверях женский возглас. Он повернул голову: по проходу между койками к нему спешила сопровождаемая Христиной Ольга. Раскрасневшаяся, улыбающаяся, красивая.

— Живой! — повторила она зазвеневшим от слез голосом и уронила ему на грудь голову.

Степан не отстранил ее от себя.

— Ну что ты, Оля, — сказал он дрогнувшим голосом и погладил рукой выбившуюся из–под платка золотистую прядь.

Все раненые притихли при виде ворвавшейся в палату Любви. Даже Сухин вздохнул осторожно, боясь спугнуть чужое счастье, но не удержался и шепнул товарищу:

— А ты говоришь, — манифест.

— Это ты говоришь, — отозвался Клева.

* * *

В Успенском соборе звонили в Большой колокол, созывая прихожан на благодарственный молебен за избавление от «ига большевиков», как значилось в объявлениях, расклеенных по всему городу новым «Казаче-крестьянским» правительством.

Темболат подошел к ограде, вокруг нее стоят телеги и тачанки приехавших на молебен из окрестных сел и станиц верноподданных нового правительства; сами они сгрудились внутри ограды перед соборной папертью, делясь друг с другом свежими новостями и с умилением взирая на хромого Осипа, раскачивающего в стоящей поодаль звоннице тяжелый язык колокола. Темболат наизусть помнил отлитые на его кромке слова: «Построен колокол в честь коронования государя-императора Николая II-го 6 мая 1896 года. Вес колокола 504 пуда, 32 фунта и 24 золотника».

Темболат обогнул ограду, вместе с богомольцами вошел в храм. В нем уже толпились прихожане, покупая у стоящего возле дверей ктитора свечки и вставляя их в подсвечники каждый перед любимым своим святым. Темболат тоже взял свечку, нарочно шаря по карманам в поисках мелочи, спросил тихонько:

— Что нового?

— Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было, все суета сует, все — суета, — не глядя на богомольца, ответил церковный хозяйственник библейской мудростью, перекладывая из руки в руку тонкие, словно копеечные карандаши, свечки. — Каков правитель народа, таковы и служащие при нем, как сказал Соломон Премудрый... В «Эрзеруме» ждет тебя Александр... — понизил тон ктитор и тут же снова поднял его на прежнюю октаву: — Если правитель слушает ложные речи, то и служащие у него нечестивы.

— А что, отец Феофил собирается петь осанну Бичерахову? — не удержался Темболат.

— Кто хранит уста свои и язык свой, тот хранит от бед душу свою. Не искушай судьбу, человече, и да будет с тобой благословение господне. Иди с миром...

Темболат подошел к иконостасу, воткнул в подсвечник свечу, перекрестился и направился к выходу. На душе у него посветлело. Значит, Кокошвили жив! Сейчас узнает от него о судьбе остальных товарищей. Лишь бы самого не схватили по дороге бичераховские приспешники. Правда, он с некоторых пор не член Совдепа, но ведь Терентий Клыпа тоже рядовой большевик, а тем не менее заключен под стражу. Может быть, его самого щадят из–за давней дружбы с Бичераховым?

Темболат вышел с Успенской площади на главную улицу, окинул ее взглядом в оба конца. На ней сегодня пустынно. Лишь у дома Тушмалова наблюдалось некоторое оживление. То городская знать радовалась возвращению прежних порядков: «Большевикам крышка! Теперь наша власть. Хватит пролетарской диктатуры!» Особенно шумно выражали свой восторг дамы. Празднично одетые, они сновали по тротуарам, бросаясь на шею встречным офицерам и оставляя на их лицах отпечатки накрашенных губ.

— Христос воскрес, казачок! — подбежала одна такая дамочка к рядовому казаку. Чмокнув в волосатую щеку, она протянула ему трехрублевую бумажку. — Выпей на здоровье.

— Ты что, барыня, чи не рехнулась? — оторопел казак. — Ишо Петрова Дня не было, а ты уже пасху справляешь.

— Нет, я не рехнулась, — сияя улыбкой, возразила барыня. — Для нас сегодняшний день все равно что воскресение господне.

— Чудно, — казак недоуменно уставился на проходящего мимо Темболата. — Ни за што ни про што трешку отвалила.

— Как ни за что? — усмехнулся Темболат. — Вот этот дом с балконами и вон тот, белый, что на углу, был у нее отобран большевиками в пользу трудового народа, а ты взял да и вернул их ей. За это она готова тебя и не туда поцеловать. Продешевил, браток...

— Вон оно што... — протянул казак, — а мы и не подумавши.

Темболат подошел к зданию бывшего Совдепа. Под окнами на асфальте битые стекла, клочья бумаги. Дубовые двери распахнуты настежь. На ступеньках лестницы валяются разодранные папки, затоптанные бланки с печатями и без.

В это время из стоящего в следующем квартале здания Казачьего совета вывалилась на проспект толпа возбужденных не то колокольным звоном, не то вином приверженцев новой власти, среди них Темболат увидел Игната Дубовских. Чтобы не встретиться с ним, Темболат свернул в распахнутые двери Совдепа и поднялся на второй этаж в зал заседаний. Здесь царил полный разгром. Гардины с окон и дверей сорваны вместе с карнизами. Обивка с диванов и кресел срезана. Столы с оторванными дверцами и выдвинутыми ящиками стоят как попало, а некоторые — вверх ножками. На полу кучи бумаг, лоскуты дерматина и кожи, куски разбитых стульев, чернильные лужи.

У Темболата при виде этого погрома сжалось сердце. Какую же ненависть нужно было питать к Советской власти, чтобы вот так надругаться над ни в чем не повинными вещами! А что же будет с их прежними владельцами, если они попадут в руки этих извергов? Перед глазами возникло бледное, с зелеными тенями в глазницах лицо Близнюка. Ему и на улице не хватало воздуха, а каково–то будет в тюремной камере? Ах, Как прав был Степан, упрекая его, Темболата, в мягкотелости и терпимости к врагам революции!

— Любуешься?

Темболат невольно вздрогнул, услыхав человеческий голос в оскверненной нечеловеческими деяниями комнате. Оглянувшись, увидел стоящего на пороге Игната Дубовских.

— А, это ты... Вот зашел взглянуть, что натворили здесь поборники «широкой демократии» — ответил он, оставаясь на месте.

— Ничего особенного, все в порядке вещей, — усмехнулся Игнат. — Вакханалия опьяненной временным беззаконием толпы хамов, о которых некогда писал Мережковский, — вот что это такое, а не проявление политики поборников, как ты изволил выразиться, истинно демократической власти. Надеюсь, ты не думаешь, что это сам президент ломал здесь стулья и обдирал диваны?

— Ого! Уже — президент! — преломил бровь Темболат. — А может быть, его величество император?

— Не советую говорить о новой власти в таком тоне, — нахмурился Игнат, — если она даже самая демократическая в мире.

— Может упрятать в тюрьму?

— А почему бы нет? Ведь и Советская власть не гладила своих врагов по головке. Да и не только врагов. Ну, например, за что посадил Журко Негоднова?

— Известно за что: за контрреволюционную деятельность, за связь с иностранным шпионом, ты же сам об этом прекрасно знаешь.

— Я–то знаю, — прищурился Игнат, — да и ты, наверное, догадываешься, в чем тут дело. Не за связь с Гизлингом посадил Степа бедного полицмейстера, а за связь с женой. Из чувства, так сказать, ревности, ну и частично за прошлые обиды с арестами. Кстати, тебе с некоторых пор тоже следует опасаться кое-кого.

— Кого же конкретно?

— Прапорщика Драка. Новым правительством он назначен начальником тюрьмы.

— А ты кем назначен? — недобро сверкнул глазами Темболат. Но Дубовских не понял или сделал вид, что не понял этого взгляда.

— Министром финансов, если утвердят, разумеется, на съезде, — как ни в чем не бывало ответил бывший совдеповец. — Вот подыскиваю здание под министерство. В Казначействе теперь тесновато будет. Постой, постой! Да ты, может, сам метишь на этот дом?

— Зачем он мне? — удивился Темболат.

— Под министерство просвещения. Бичерахов твой давний приятель: кому как не тебе, учителю, и возглавить министерство?

Темболат едва удержался, чтоб не послать новоиспеченного министра ко всем чертям, но лишь сжал кулаки и спросил с ядовитой усмешкой:

— С портфелем или без?

— Что «с портфелем»? — не сразу уловил суть вопроса Дубовских.

— Да министром этим самым...

— А ты не ершись, — посуровел взглядом член бичераховского правительства. — Хочешь ты этого или не хочешь, но власть неумытых пролетариев в нашем городе кончилась навсегда. На смену ей пришла власть культурных людей, и этому следует только радоваться. Ну скажи, положа руку на сердце, разве тебе, образованному человеку, не зазорно было находиться под началом каких–то малограмотных Кушнаренок и Картюховых? Ведь ты и сам в некотором роде пострадал от них.

— Чем это я пострадал?

— Был выведен из аппарата Совета и назначен в приходскую школу учителем.

— Я сам добивался этого назначения.

— Ну ладно, ладно, не будем углубляться. Я тоже по своей воле ушел из этого милого органа, чтобы не дышать одним воздухом с его невежественными членами. Чему можно было научиться у них? Что можно, было услышать вразумительного из их косноязычных уст? Через несколько дней состоится казаче-крестьянский съезд в кинопаласе. Приходи — послушаешь по-настоящему демократические, культурные речи. Тогда ты поймешь, на чьей стороне правда.

— А как я попаду на этот съезд? — Темболат еле сдерживал себя от подкатывающей к сердцу ярости.

— Я достану тебе мандат по старой дружбе. А сейчас давай–ка поспешим в собор, там сегодня после молебна президент присягу принимать будет над Евангелием.

— Видишь ли, я иду совсем в другое место...

— В тюрьму, да? — усмехнулся Дубовских. — Ну, туда ты еще успеешь, если не сделаешь соответствующих выводов.

Снизу в открытые двери послышался цокот копыт. Дубовских подскочил к окну.

— Уже отправились! — отпрянул он тотчас от него, словно обжегся о нагретый солнцем подоконник, и стремглав бросился вон из помещения. — Так ты приходи! — крикнул он с лестничной площадки.

«Каков подлец! — брезгливо передернулся Темболат, тоже выходя на лестничную, площадку. — Подумать только, этот двурушник всего какой–нибудь месяц назад сидел за одним из этих столов и решал вместе с другими членами совета задачи по социалистическому переустройству жизни в уезде».

Весь оставшийся путь до «Эрзерума» Темболат не мог успокоиться. Министр ублюдочного контрреволюционного правительства! Социал-демократ, помогающий врагам революции душить Советскую власть! А он–то заступался перед укомом РКП(б) за этого политического недоноска. Не за это ли заступничество он прочит его теперь в белоказачьи министры?

В «Эрзеруме» сегодня не столь многолюдно, как в иные дни. К товаров в рядах меньше. Зато цены на них — больше.

— Эй, господин хороший! Бери мед, пожалуйста. Липовый, духмяный, чистый, как слеза божия.

Темболат повернулся на призыв: в самой гуще базарной сутолоки стоял возле покрытой клеенкой кадки Саша Кокошвили с деревянным половником в руке. На плечах у него дырявый казачий чекмень, на голове свалявшаяся осетинская шляпа. Под носом огромные усы и борода — лопатой. Встретил бы в другом месте — ни за что не узнал.

— Покупай, господин, — заулыбался продавец меда склонившемуся над кадкой долгожданному покупателю. — Медок из Бековического леса, с Кушнаренкиной пасеки.

— Мед как мед, — Темболат приоткрыл клеенку. — А много ли у тебя ульев на пасеке?

— Десятка три наберется, — протянул продавец покупателю деревянную ложку. — Вот только рамок маловато и вощины тоже.

Темболат слизнул с половника янтарную каплю, незаметно огляделся по сторонам: ничего подозрительного, вокруг стоит обычная базарная толкотня и непрекращающийся ни на мгновенье гул торгующихся голосов — можно говорить открытым текстом.

— Где Степан? — спросил тихо, едва раздвинув губы.

— Не знаю, — ответил Кокошвили. — У нас его нет. Вася говорит, что его ранило на Дурном переезде, а куда потом делся, никто не видел.

— А Дорошевич? Близнюк? Розговая?

— Нюра у нас на пасеке. За тебя очень переживает, думает, что арестовали. А насчет Дорошевича и Близнюка я сам хотел у тебя спросить.

— Кто еще из наших там?

— Есть кое–кто. Ермоленко, например, Голов, Сокол, Усанов, Чернокуров, Дмыховская. Да вот ты переберешься к нам, сам увидишь.

— Я, наверное, останусь здесь.

— Как — здесь? А если сцапают?

— Бог не выдаст — Бичерахов не съест. Мне почему–то кажется, что меня не хотят пока трогать. Грех этим не воспользоваться. Ну прощай. Привет Ане и всем нашим. Связь через Кешу и в крайнем случае через кузнеца Амирова. Более подробно поговорим в божьем подвале. А мед у тебя, дядя, действительно «липовый», — повысил голос Темболат, возвращая продавцу половник. — От такого меда изжога только.

— Не нравится — не бери, найди получше! — «окрысился» в ответ продавец. — Ходят здесь всякие, чужие ложки облизывают...

* * *

Зал кинопаласа был переполнен. Но состав делегатов съезда не отличался разнообразием национальностей и сословий: куда ни посмотри, всюду сидят и стоят представители имущего казачества. Между ними, как сорная трава в междурядьях кукурузы, одиноко проглядывались представители иногороднего населения, да и то из зажиточных его слоев. «Ну, здесь особых разногласий, по всей видимости, не будет», — подумал Темболат, не без труда втиснувшись в нагретую теснотой человеческую массу.

— Товарищи! — донеслось с трибуны.

Зал ответил на обращение выступающего недовольным ропотом и злым хихиканьем.

— Тут вам нет товарищев! — выкрикнул кто–то злорадно-весело. — Вы со своими товарищами погубили Россию!

— Товарищи и граждане! — сделал вторичную попытку овладеть вниманием делегатов оратор.

— Гля, знов «товарищи»! — перебил его на этот раз плачущий голос. — Да он, што, изгаляется над нами?

— Граждане, я хочу сказать...

Но «граждане» заорали, засвистели, затопали ногами:

— Будя! Нагутарился! Давай другого!

«Демократично и в высшей степени культурно», — усмехнулся Темболат, переводя взгляд с растерянного лица несостоявшешся докладчика на членов президиума. Вон он сидит, будущий министр финансов Дубовских с блестящим пробором на голове и с серьезной миной на бледном лице. Что–то шепнул сидящему по соседству Бичерахову; тот, скосоротившись, милостиво улыбнулся в ответ.

Между тем к трибуне подошел комиссар по казачьим делам при Терском Совнаркоме Лотиев.

— Граждане! — поднял он руку, призывая делегатов к порядку. — Мы должны избрать здесь свой совет казаче-крестьянских депутатов. Мы вынуждены будем объявить автономию терского казачества и довести об этом до сведения центральной власти. Дальше играть в прятки было бы недостойно. Пусть нас за это называют контрреволюционерами, мы знаем, что мы — казаки и больше ничего. Мы должны создать власть сильную, ни перед чем не останавливающуюся для осуществления наших насущных потребностей.

— Верно! — поддержали его с места.

Он долго еще говорил о несоблюдении Совнаркомом выработанной на Втором съезде народов Терека конституции, о «своевольничании и насилиях совдепов» и закончил свою речь следующими словами: «Казаки хотят быть хозяевами на своей земле!»

Его сменил у трибуны сидевший до этого в президиуме пожилой интеллигент в больших очках на широком, как у селезня, носу. Свою речь он начал издалека. Вспомнил Степана Разина, Болотникова, пытавшихся создать казачье государство, провел аналогию с теперешним движением казачьих войск за автономию.

— Вы, казаки Терского войска, глубоко заблуждаетесь, — сделал он неожиданный в своей речи поворот. — Сколько вы наберете в своей области людей, способных с оружием в руках стать на защиту своих прав? Ну от силы двадцать пять — тридцать тысяч. А Россия велика: более ста пятидесяти миллионов. Она раздавит вас, как буйвол лягушонка...

Ему не дали договорить.

— Это большевистский агент! Гоните его с трибуны к чертовой матери! — закричали делегаты-бородачи, уязвленные неудачным сравнением славного терского казачества с лягушонком. Сидящий в задних рядах партера есаул выхватил из кобуры наган, заорал не своим голосом:

— Убью, сволочь!

Его схватили за руки: «Успокойся, Глотов, не сходи с ума!»

Из президиума полился тревожный звон колокольчика.

— Успокойтесь, господа делегаты и господа гости! У нас ведь не большевистская анархия, а демократия. Тем более, что выступает представитель дружественной партии эсеров. Продолжайте, господин Филипповский.

— Вы, господа, не поняли меня, — снизил тон сконфуженный оратор, — и незаслуженно оскорбили, назвав большевиком. Я не призываю вас склонить голову перед большевиками, а от имени нашей партии, ее центрального комитета предлагаю объединить наши силы во всероссийском масштабе и вместе с нашими союзниками нанести сокрушительный удар по ленинской власти. Наша партия не спит, как и вы, она борется за широкую демократию, наносит чувствительные удары по кровавой диктатуре большевиков. Об этих ударах вы скоро услышите, Их гром докатится и до вас. Еще раз обращаюсь к вам, господа делегаты, и от имени нашей партии призываю вас, свободное казачество, к совместной борьбе с совдепами. Мы развеем большевистский кошмар, и над опозоренной несчастной нашей Россией воссияет солнце свободы и демократии!

Раздались жидкие хлопки: «господа делегаты» не простили владикавказскому гостю «раздавленного лягушонка». Во все время его речи Темболат не сводил глаз с Бичерахова. Он хмурился и временами бледнел, когда делегаты особенно бурно реагировали на выступление Филипповского.

— Прямо Керенский да и только, — заметил кто–то рядом с Темболатом.

А к трибуне шел уже очередной «спаситель несчастной России», среднего роста, широкоплечий казак-детина с черной, подстриженной, как у Пугачева, бородой.

— Бог не без милости, казак не без счастья, — начал он свою речь, не обременяя себя обращением к делегатам. — А еще у нас говорят: «Волков бояться — в лес не ходить». Вон Шкуро, небось, не ждет с неба манны небесной, взял да обдурил в Кисловодске комиссаров.

— Как? — выдохнул зал.

— А так... Пригласили его в Совдеп, мол, нужно организовать красногвардейский отряд. Казак смекнул, что тут можно поживиться, согласился. Ему дали винтовки, лошадей, деньги, обмундирование. Он и начал «организовывать». Принимал в отряд казаков только по своему выбору. Советчиков и близко не подпускал. Собрал лихую сотню, разогнал совдепчиков в Кисловодске, наделал тарараму в Ессентуках и теперь вместе с нами громит большевиков. Вот вам, господа, пример казачьей сметки, доблести и верности казачеству.

Зал прямо–таки взорвался от дружных аплодисментов и исступленных криков: «Да здравствует Шкуро! Да здравствует казачье правительство!»

Темболат расстегнул душивший его ворот рубашки, стараясь не привлекать к себе внимания окружающих, выбрался «под шумок» из «Паласа» на улицу. Здесь тоже жарко и душно, но — от солнца, а не от удушливых речей контрреволюционеров. Он глотнул всей грудью горячего июльского воздуха, не спеша побрел к себе домой на Форштадтскую улицу, держась в тени домов и акаций. «Казаки хотят быть хозяевами на своей земле», — звучал у него в голове лозунг бичераховских мятежников, пытающихся ширмой «демократического» съезда прикрыть свои преступные деяния.

Он уже миновал казачьи казармы, черневшие пустыми глазницами выбитых пулями окон, и намеревался свернуть в нужный переулок, как вдруг увидел под растущим между казармой и школой дубом толпу оборванных и босых людей. Темболат подошел к ним поближе. Это были пленные красногвардейцы. Среди них он не без труда узнал командира артдивизиона Афанасия Трембача. Голова у него — сплошная запекшаяся рана. Грязное от пота и пыли лицо, все в синяках и кровоподтеках. Его товарищи выглядели не лучше. Почерневшие от зноя и побоев, они сбились в кучу под спасительной сенью многовекового великана, с мольбой в глазах взирая на редких прохожих — их мучила жажда. К ним пытались прорваться сердобольные горожанки с ведрами и кружками в руках, но их не пускали конвоиры. «Не дозволено начальством», — отмахивались они от женщин прикладами.

Из ворот школы вышел военный со следами погонов на длинной, едва не до колен кавказской рубахе, затянутой в талии ремнем с наборами и кобурой. На рукаве белеет матерчатый ромбик с изображением на нем флагов союзных держав. Русский флаг — в центре. Направляясь к толпе пленных, он в такт своим шагам похлопывал по голенищу сапога блестящим стеком.

— Встать, красная сволочь! — процедил он сквозь зубы. — В тень забрались, мерзавцы? А ну выходи на солнышко, живо!

Пленные с трудом поднялись на ноги.

— Быстрей, быстрей! — офицер взмахивал тростью, словно дирижер перед оркестром своей палочкой, и вдруг наотмашь стегнул ею красногвардейца. У того на лице вспыхнула багровая полоса.

— За что бьешь, изверг? — вступилась за пленного пожилая женщина.

Тут только Темболат узнал в офицере одного из прапорщиков, уволенных Степаном из отряда Красной гвардии с должности командира взвода.

— Молчать! — гаркнул прапорщик. — Это не люди, а большевики, их надо уничтожать, как бешеных собак. Где старший конвоир?

— Тута, ваше благородие, — к нему подбежал казак, приставил к лохматой шапке ладонь. — Приказный 2-го Горско-Моздокского полка Ефимцов.

— Куда гонишь эту баранту, приказный?

— В тюрьму, ваше благородие. Полковник Барагунов самолично приказамши.

— Да тюрьма и так битком набита, — поморщился прапорщик. — Валандаются со всякой сволочью, нет бы сразу — в расход. Давай гони их к Тереку, я их живо...

— Никак не можно, ваше благородие. Полковник не велел. От самой Невольки гоним, замаялись, истинный Христос, их, чертей, оберегамши. На Графском тавричане чуток тачанками не подавили вместе с ними, а на Колубашеве казаки встрели... Уж скорей бы их сдать к едреной матери.

Воспользовавшись завязавшимся между конвоиром и прапорщиком разговором, Темболат приблизился насколько можно к Трембачу, спросил шепотом, что произошло с отрядом. В ответ Трембач безнадежно махнул рукой:

— Нет больше отряда...

— Крепись, Афанасий, не падай духом. Постараемся вам помочь.

— Я вот тебе пошушукаюсь! Я тебе пошепчусь! — закричал прапорщик, вытаращиваясь на Темболата. — Ты кто такой? Тоже хочешь к ним в кампанию?

— Попрошу без грубостей, — выпрямился перед ним Темболат. — Я сотник Битаров, делегат казаче-крестьянского съезда.

— Не вижу, — насупился прапорщик, но спеси у него заметно поубавилось.

— Вот, — Темболат сунул ему под нос свой делегатский мандат и, не давая опомниться, распорядился непререкаемым тоном: — Пленных немедленно напоить и отправить по назначению. И чтобы в пути следования никаких бесчинств и самосудов, — повернулся он к старшему конвоиру.

— Слушаюсь, ваше... — старший конвоир запнулся, не зная, как величать одетое в штатское начальство.

— А о вашем, прапорщик, самоуправстве и недостойном офицера поведении будет доложено лично президенту. Георг Сабанович, да будет вам известно, сторонник самой широкой демократии и враг какого бы то ни было унижения человеческой личности. Можете идти!

И сам пошел неторопливо, высоко держа голову, как ходят слепые, старые девы и люди, не по заслугам наделенные властью. По пути неотрывно думал над тем, как помочь попавшим в беду товарищам. Попытаться устроить побег? Но с кем и как?

А может быть, просто сходить к Бичерахову и поговорить с ним, что называется, по душам? Но есть ли душа у этого авантюриста, возомнившего себя властелином Кавказа и не щадящего ради своей безумной цели сотен жизней ни в чем не повинных людей? Как говорить с человеком, которого перестал уважать и давно уже зачислил в списки своих врагов? Эти мысли не давали ему покоя и дома. Образы избитых в кровь красногвардейцев то и дело возникали перед глазами. Они словно молчаливо упрекали: «Ты–то вот прохлаждаешься у себя на диване, а мы в тюрьме мучаемся, у нас нет приятелей среди бичераховских бандитов». И когда вечером постучали в ставню, Темболат испытал вместе со страхом даже некоторое удовлетворение: «Ну вот и за мной пришли». Однако за порогом оказалась не стража, а Ксения.

— Тёка, радость моя! Слава богу, ты у себя.

— Ксения! Как неосторожно... — упрекнул ее Темболат, вводя нежданную гостью в комнату. — Что–нибудь случилось?

— Ох, я думала, что ты уже в тюрьме... Мой Драк... подумать только! Он сказал, что приготовил для тебя «чудесную квартиру с видом на постоялый двор Луценко».

— Успокойся, он, скорей всего, пошутил. Кто же тронет друга юности самого президента?

— Драк никогда не шутит, он не умеет шутить. Нет, нет, он это сказал совершенно серьезно. Тебе надо уходить... Немедленно. Пока сюда не пришли Негоднов со своими молодчиками. Я тоже уйду с тобой. В Малгобеке у меня живет тетка по матери, — Ксения обвила руками шею своего возлюбленного.

— Спасибо, Ксюша, — Темболат снял со своих плеч женские руки, поцеловал их поочередно. — А что еще говорил твой муж?

— Он говорил, что моздокская тюрьма, хоть и строилась по проекту оренбургской тюрьмы, но уступает ей в размерах, что царскому правительству не следовало скупиться, отпуская из казны деньги на ее строительство, ибо в ней очень мало полезной площади.

— Неужели переполнена?

— Драк говорит, что придется половину арестантов перевести в Екатериноградскую, в какие–то казармы.

— Еще что?

— На днях будут судить Дорошевича. А Негоднов сказал: «Я его, сукина сына, вздернул бы без суда и следствия».

— А Дорошевич разве в тюрьме?

— А то где. И Близнюк, и Клыпа. Их еще в первый день переворота взяли. Тёка, дорогой мой, давай уйдем из Моздока. Ой, боюсь я, как бы и тебя вот так же: без суда и следствия. Ты ведь тоже из ихней компании...

— Ну ладно, ладно, Ксюша. Ну что ты заладила: уходить да уходить. Нельзя мне уходить. Особенно сейчас, когда моим товарищам грозит смертельная опасность. Иди домой, пока не хватился тебя твой Драк. Встретимся завтра в городской роще. Или лучше у Сона Журко. Ее еще случайно не посадили?

— Нет, только приходили с обыском.

— Тогда — в роще. Ну иди, иди, — Темболат подтолкнул к двери любимую. В душе он уже решил, что завтра пойдет на прием к «президенту».

* * *

Новая власть — новая культура. В молодом демократическом казачьем государстве на смену изжившим себя притонам типа «Сан-Рено» должны прийти культурные заведения с безалкогольными напитками, — решили моздокские дамы-патронессы во главе с госпожой Ганжумовой и открыли в городе кафе «Росинка», арендовав для него дом торговца галантереей Мелькомова, расположенный рядом с казначейством. Главное назначение кафе: дать утомленным боями бичераховским воинам культурный отдых. Обслуживали кафе молодые дамы из приличных семей и гимназистки, вспыхивающие румянцем всякий раз, когда к той или иной из них обращался «уставший» не столько от боев, сколько от пьянки христолюбивый воин:

— Эй канашка! сообрази–ка парочку кофию.

Крепких напитков в новом заведении не подавали. Клиенты обычно приносили их с собой или посылали за ними к «Каспарке» стоящего в дверях швейцара, пожилого дядю в Ливрее, с длинным, как баклажан, носом и постоянно трясущимися пальцами. Не полагалось так же прислуге брать с клиентов чаевых, о чем свидетельствовала прибитая к стене табличка «У нас на чай не берут».

Вот в этом самом кафе с такими обещающими перспективами сидели за столиком неподалеку от помоста с музыкантами купец второй гильдии Неведов и отдельский врач Быховский. Они уже выкушали по три чашки «кофе» и намеревались опустошить по четвертой, когда заметили, что в стоящей под столом бутылке с тремя звездами на этикетке совсем не осталось бодрящего напитка.

— Вот же анафема, — покачал сокрушенно головой Григорий Варламович. — Придется пополнить... Эй, почтеннейший! — поманил он пальцем швейцара.

Тот подошел, молча взял протянутые деньги, понимающе смежил совелые глаза.

— Одна нога — здесь, другая — там, понятно? — подмигнул ему купец.

— Не извольте беспокоиться, все будет, как в аптеке, — пообещал швейцар. Но Неведов уже снова повернулся к своему партнеру:

— И чего, спрашивается, принесла нас с тобой сюда нелегкая: ни закусить, ни выпить. Даже икры паюсной и той нет.

— Зато кетовой сколько угодно, — проводил Быховский горячим взглядом розовощекую официантку в кружевном чепчике и белом переднике.

— Ох и кобелист ты, Вольдемар Андрияныч, — сипло рассмеялся Неведов. — Люблю таких. Я и сам когда был помоложе... А уж дед у меня, царствие ему небесное, так тот дюже лих был на энто дело... Жениться тебе надо, вот что.

— Все некогда за войнами да революциями, — усмехнулся Быховский. — Вот кончится эта канитель...

— Видно, не скоро кончится, — вздохнул Неведов. — Большевики еще крепко держатся, проклятые, Слыхал, как турнули наших под Георгиевском? Мистулов-генерал, говорят, не выдержал сраму, застрелился. И откуда у них, босяков, такая сила берется? Вон и под Кизляром сколько бьются наши казаки, а он все стоит.

— Стоит, — согласился Быховский.

— Зато англичане взяли Азербайджан, а брат Бичерахова Лазарь подошел к Петровску. Как ты думаешь, ежли они нашим помогут, к зиме пошабашим с войной?

— Не следовало бы им соваться к нам.

— Это почему?

— Да потому, что англичане пришли не за тем, чтобы спасать нас от большевиков, а для того, чтобы захватить в свои руки Кавказ. Вон гетман Скоропадский «пригласил» немцев на Украину, а они ее в свою колонию превратили. Я так думаю: свои собаки между собой грызуться, а чужая не лезь.

— А ты не только в бабах разбираешься, — прищурился Григорий Варламович.

Оркестр тихо наигрывал популярную на Кавказе мелодию «Там вдали Казбек навеки уснул». Между столиками бабочками-капустницами порхали официантки. Вдруг музыканты встрепенулись, и грянул встречный марш — в кафе вошла группа офицеров-фронтовиков. Они бесцеремонно задвигали стульями, задымили папиросами.

— Ну что это за жизнь, — сморщился один из них со шрамом на виске, поднося к носу чашку с чаем. — В «Росинке» — ни росинки. Вместо водки приносят черт знает что, а вместо погон пришивают тебе на рукав какой–то ублюдочный ромбик с флагами союзников. Вот я в Ростове был! Иду по проспекту — навстречу поручик: фураж с фасончиком, галифе из царской диагонали, френч — с иголочки, шпоры — савеловские, погоны — золотые! Солдатня козыряет, бабье — в обморок! А тут — ни совдепия, ни Россия. Погоны в карманах носим, боимся казачков: они де косо на погоны смотрят!

Офицер был здорово навеселе. Заметно пошатываясь, он подошел к помосту, уставился немигающими глазами в музыкантов:

— А ну, давай гимн!

Музыканты послушно заиграли «Да здравствует Россия, свободная страна!»

— Отставить! — крикнул офицер. — Это жидовский гимн Сашки Керенского. Играйте наш, русский, — и не ожидая мелодии, затянул хриплым от водки баритоном:

Боже, царя храни...

Движимые многолетней привычкой все встали. Поднялись со своих мест и Неведов с Быховским. Лишь один человек продолжал сидеть, то был член бичераховского правительства министр финансов Дубовских.

— Ты почему сидишь? — подошел к нему офицер.

— Прошу мне не тыкать. Я не монархист, я демократ, — ответил Дубовских, отхлебывая из чашечки кофе.

— А-а... демократ! — заревел офицер и вкатил демократу такую затрещину, что чашка с кофе отлетела в сторону и разбилась вдребезги. — Встань, сволочь!

Дубовских поднялся.

— Подчиняюсь насилию... — пролепетал он дрожащим голосом.

Царствуй на страх врагам.

надрывался за его спиной разноголосый офицерский хор.

— Видел, Григорий Варламович, какая у нас демократия? — подмигнул Быховский Неведову. — Монархисты водку пьют, демократам морду бьют. Пошли отсюда, пока и нам не перепало...

Приятели направились к выходу. Навстречу им из дверей показался швейцар с бутылкой в руке.

— Спасибо, братец, — буркнул ему Неведов, забирая бутылку и пряча в карман. — Ну, чего тянешь лапу?

Швейцар продолжал стоять перед ним с протянутой рукой.

— У вас же не берут на чай, — ткнул Неведов пальцем в настенную табличку.

— А я не на чай, — ухмыльнулся носастый детина. — А на что же?

— На водку...

Мимо к выходу пронесся красный от возмущения поборник широкой демократии.

— Хамы! — скрежетал он зубами от бессильной ярости. — Я этого так не оставлю, сейчас же доложу президенту.

Неведов с Быховским вышли на улицу. Постояли, посовещались в отношении места, где можно продолжить «чаепитие». Решили отправиться в подвал к кривому Гургену.

— Там у него самоварище — во! — распахнул Неведов руки, словно намереваясь обнять встречную даму. — Пей чай сколько влезет.

— Цейлонский? — прищурился Быховский.

— Нет, прасковейский, — ухмыльнулся Неведов, — трехлетней выдержки. Постой–ка, постой... — схватил вдруг за рукав приятеля Неведов. — Сдается мне, это Васька Картюхов подался в парикмахерскую.

— Ну и что?

— Как то есть «ну и что»? Он же совдеповец, большевик. Ишь ты, бестия белобрысая: бороду отпустил, котелок касторовый напялил, думает, не признают.

— Да пошли, Григорий Варламович, — потянул за локоть своего попутчика Быховский. — На кой черт он тебе сдался.

— Подожди... — выдернул локоть Неведов. — Хотя вот что... ты иди к Гургену, а я заследом, вот только заверну к Марджанову за балычком... к чаю.

«К Негоднову побежал», — отметил про себя Быховский, проводив взглядом мелькающую в толпе широкую купеческую спину и намереваясь продолжить прерванный путь. Но, сделав несколько шагов, остановился, постоял, как бы раздумывая, и затем решительно направился к парикмахерской.

Он потом и сам не мог объяснить себе своего альтруистического поступка. То ли взяло зло на куражащихся в «Росинке» офицеров, то ли просто стало жаль этого отчаянного совдеповца, разгуливающего среди бела дня по мятежному городу, где большинство жителей знают друг друга в лицо, но он, войдя в парикмахерскую, шепнул на ухо сидящему на стуле человеку в касторовой шляпе:

— Дуй–ка, приятель, отсюда да пошустрей.

— Не понимаю... — скосил глаза на доктора «ожидающий своей очереди» клиент.

— Когда поймешь, поздно уж будет. Уходи, слышишь?

Картюхов тотчас вышел из парикмахерской. «Вот не знал, что этот казачий доктор свой парень», — поражался он в душе, незаметно оглядываясь по сторонам с целью обнаружить грозящую ему опасность. Он успел дойти только до ближайшего перекрестка.

— Спокойно, — сказал ему какой–то дюжий дядя, беря его за локоть левой руки.

— Только без бузы, — улыбнулся ему с другой стороны такой же здоровяк и взял за правый локоть.

Картюхов рванулся так стремительно, что на рукавах его модного пиджака треснули нитки. В следующее мгновение он уже бежал по проспекту, а вслед ему гремели револьверные выстрелы и неслась злобная матерщина.

— «Конец!» — тоскливо подумал Василий, перепрыгивая через чей–то забор в надежде уйти от преследователей огородами. Но он попал не в огород, а в огороженный со всех сторон двор.

— Руки вверх! — крикнул ему перепрыгнувший вслед за ним через забор бичераховец.

Василий схватил с крыши близстоящего сарая акациевый кол, не раздумывая ахнул им по голове первого подвернувшегося под руку преследователя. Размахнулся еще раз, но ударить не успел: его самого ударили так, что он надолго потерял сознание.

Спустя несколько дней его повесили в казачьей конюшне. «Так и знай, винтовочки, которые скупают у нас разные старички за керенки, отольются нам кровавыми слезами», — вспомнил он невольно пророческие слова Ермоленко в тот момент, когда его ставили на сломанную тачанку, стоявшую под навесом конюшни, и луковский казак-верзила Сенька Мухин прилаживал ему на шею веревочную петлю.

— Говоришь, допрыгался, большевичок? — смеялся он ему в разбитое до неузнаваемости лицо.

— Жаль, что не увижу, как ты запрыгаешь, сволочь, — ответил ему Василий.

— Ну давай кати в рай без пересадки, — осклабился добровольный палач, и подхваченная руками злобствующих молодчиков тачанка поползла в сторону из–под ног Василия.

* * *

Микал, отпущенный Бичераховым повидаться с родителями, наслаждался домашним покоем. Он сидел в отцовском кресле, подаренном некогда моздокским купцом, курил папиросу и с сыновней снисходительностью принимал родительские ласки. Особенно старалась угодить своему единственному сыночку мать, старая Срафин. Какой он у нее сильный и красивый! Теперь бы женить его на такой же красивой и умной девушке да дождаться бы внуков, а там — и помирать не страшно. Эх, если бы не кровная вражда да не отцовский гонор, посватать бы Млау, младшую дочь Андиевых. До чего ж хороша девка, даже лучше своей старшей сестры Сона, не будь она добром помянута: столько принесла горя сыну. Да что зря мечтать: старый Тимош скорее даст выколоть себе глаз, чем пойдет на мировую со своими кровниками. Да и Данел, даром что беден, а гордости в нем, как у кабардинского князя. Впрочем, оно и немудрено, если у него прадед и в самом деле был беком.

— Пусть никогда не остывает в этом доме очаг и пусть много будет на ваших нарах ребятишек, — раздался басовитый с хрипотцой голос, и в хадзар вошла Мишурат Бабаева. — Здравствуй, Микал, живи сто лет без болезней, сынок. Какой ты стал молодец! Красивый, важный. Такому бы соколу да ласковую голубку.

— Живи и ты долго, — встал перед старухой Микал и прижал к груди ладонь, — А насчет голубки... сама знаешь, ее утащил коршун. Где другую найду?

— Ма хадзар! — воскликнула старая ворожея, воздев к потолку смуглые толстые руки. — Та голубка уже превратилась в старую ворону. Ты давно не был дома, Микал, и не знаешь, какие цветы выросли на родном поле вместо сорванных. Лиза у Кельцаевых — раз, Оцка у Калоевых — два, Евчка — у Хабалоновых — три, Млау у Андиевых... — тут Мишурат прикусила язык, вспомнив, что некстати упомянула младшую дочь Андиевых. А стоящая сторонке Срафин незаметно от сына укоризненно покачала головой.

— Что ж, она очень красива, эта Млау? — усмехнулся Микал, заметив замешательство обеих женщин.

Но хуторская колдунья уже пришла в себя после совершенного промаха.

— Ничего особенного, так себе девчонка... Нос — луковицей, а глаза — как печные заслонки.

— Лупастые? — спросил Микал.

— Да нет...черные: сажа да и только. К тому же у нее жених есть.

— Наш, хуторской? — продолжал допытываться Микал от нечего делать.

— Нет, чужак. У них же и живет, как тот сапожник. Совсем стыд потеряли... Говорят, родственник. Знаем мы этих родственников. Я ему сегодня рану смазываю гусиным жиром, а он...

— Какую рану?

— На ноге. Насквозь дырка. Даки говорит, на вилы напоролся.

— На вилы? — Микал схватил лежащую на нарах черкеску, рывком натянул на себя, опоясался наборным ремнем с шашкой с одной стороны и маузером — с другой. — А мы сейчас проверим. Эй, Ефим! — крикнул он на ходу своему ординарцу, сидящему на бричке возле хадзара и о чем–то разговаривающему с ногайцем Гозымом.

— Запрягать, что ли? — обрадовался Недомерок, думая, что отдельский секретарь решил возвращаться в Моздок: ему уже порядком осточертело торчать на осетинском хуторе.

— Нет, пойдем невесту сватать, — усмехнулся Микал и быстрым шагом направился мимо хуторского колодца к покосившейся от старости сакле своего кровного врага Данела. Старая Срафин бросилась было за ним следом, моля вернуться в дом, но он мягко и вместе с тем решительно снял с плеча ее руку.

Данел был дома. Увидев в окно приближающегося к воротам кровника, он сдернул со стены кремневое ружье и, держа его наизготовку, стал на пороге своего жилища.

— Сын собаки, не оскверняй своим гнусным видом моей сакли. Клянусь небом, если ты осмелишься войти ко мне, я прострелю твою змеиную голову, — клацнул тяжелым курком хозяин сакли.

— Э... — презрительно перекосил брови полный георгиевский кавалер, — отдай эту штуковину своим женщинам толочь в ступе просо. Я пришел к тебе, Данел, не как твой кровник, а как представитель власти.. Мы наши долги еще посчитаем — будет время, а сейчас веди меня к своему родственнику.

Данел опустил ружье. Решительный и безбоязненный вид Микала обескуражил его, да и наставленная на него винтовка Микалова ординарца не воодушевляла на геройские подвиги.

— Сын брата моего живет у меня, — пробурчал он, в один миг забыв о кровной мести и сосредоточив усилия своего ума на решении более важного вопроса: как выкрутиться из создавшегося положения? И откуда стало известно этому бичераховцу про его раненого постояльца?

— А ну, покажи мне своего племянника, — ухмыльнулся Микал, оттирая хозяина в сторону и проходя в хадзар.

— Ох-хай! Горе моей, седой голове, — повернулась к нему от печи Даки, — Это тебя так научила твоя мать — заходить в гости без приглашения?

— Помолчи, женщина, — отвел Микал глаза от гневных глаз хозяйки дома. — Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей.

С этими словами он прошел в кунацкую комнату. В ней на нарах укрытый рядном лежал юноша.

— Ты кто? — нагнулся к бледному лицу больного Микал.

Больной продолжал молчать.

— Может быть, ему отжевала язык корова? — обернулся Микал к Данелу.

— Он... — замялся Данел и вдруг выпалил с видимым облегчением: — Он немой. С самого рождения... Немой и глухой, как чинаровый чурбан, на котором я сижу на своем дворе и курю трубку.

— Немой? — прищурился Микал. — А может быть, он просто не умеет говорить по-осетински? А ну отвечай, кто ты такой? — обратился он к больному по-русски.

— Ма... ба... ва... — промычал в ответ «немой».

— А... значит, Мабава? — усмехнулся Микал. — А скажи–ка, Мабава, где это ты напоролся на вилы? Случайно не возле красногвардейской казармы? Похоже, я видел тебя в Моздоке.

— Ва... ма... ба...

— Ага, теперь уж Вамаба. Ефим, разбинтуй ему ногу.

— Бог тебя накажет, Микал, за такое бессердечие, — вступилась за больного Даки, но Микал оставил ее замечание без ответа. Ефим сдернул с лежащего рядно, размотал на его опухшей ноге повязку.

— Пуля, ваше благородие, навылет, — сделал он медицинское заключение.

Микал утверждающе покивал папахой.

— Ну, теперь ты назовешь свое настоящее имя, Бамава? — приблизил он к угрюмым глазам раненого свои насмешливые глаза.

Тот в ответ — ни звука.

— Врешь, заговоришь, — подмигнул ему Микал. — У нас в тюрьме и не такие молчуны делаются разговорчивыми. Клянусь пьяным попом, который едва не утопил меня в купели, дай ему, Ефим, парочку шомполов.

— Ма хадзар! — вскричала Даки. — У тебя, Микал, в пруди вместо сердца, наверно, булыжник. Неужели ты и вправду будешь бить этого несчастного? Наш муж! — кинулась она к Данелу, — они хотят бить нашего гостя!

— Пусть на меня наденут женское платье, если я позволю такое в моем доме! — крикнул Данел, выхватывая из ножен кинжал.

Микал в ответ вынул из кобуры маузер.

— Последний раз спрашиваю, как твое имя и кто твои отец и мать? — обратился он к раненому по-русски.

— Иди ты сам к чертовой матери, — так же по-русски ответил немой и отвернулся к стене.

— Ха-ха-ха! — расхохотался Микал, словно услышав остроумную шутку. — Жидковат ты оказался на расправу, осетинский племянник. Испугался шомполов?

— Я даже линейки Лампады Васильевны не боялся.

— Это кто ж такая — Лампада Васильевна?

— Учительница наша в приходской школе.

— А почему признался?

— Хозяев жалко. Да и ломать комедь надоело — все равно ить не отвяжешься.

— Это верно, — согласился Микал и схватил раненого за шиворот рубахи. — А ну вставай, красная сволочь!

— Убью! — это Данел бросился на Микала с поднятым над головой кинжалом.

Микал вскинул маузер на уровень налитых яростью синих глаз, но не успел нажать на собачку — рядом с вытаращенными глазами кровника показались еще одни глаза. «Млау!» — пронеслось в голове у Микала вспышкой молнии. Так вот она какая младшая дочь у Андиевых!

— О баба! Не надо ради всех святых! — вскричала девушка, вцепившись пальцами в отцовы плечи.

Данел опустил кинжал. Микал тоже опустил маузер.

— Я же сказал, мы еще успеем посчитать ваши долги, — сказал он, обращаясь к отцу, а разглядывая тем временем его дочь. У нее круглое, как персик, лицо с черными нитками бровей на белом лбу и удивительные ямочки на розовых от возбуждения щеках. Нет, на Сона она не похожа, но тоже — красавица.

— Скажи спасибо твоей дочери — из–за нее в тебя не выстрелил, — продолжал говорить Микал, чувствуя, как мягчает в груди от вида прелестной девушки. — Собирайся, пойдешь с нами.

— Куда? — попыталась закрыть плечом мужа Даки. — Куда ты хочешь увести нашего хозяина?

— В тюрьму, — ответил Микал, сжигая взглядом черноглазую красавицу. — Он укрывал в своем доме врага и должен за это понести наказание.

— О, солнце наше закатилось за тучи! — начала было Даки, простирая руки к арестованному супругу, но тот гневным жестом оборвал традиционный плач.

— Перестань, наша хозяйка, я еще, слава богу, не покойник. Как говорил мой вахмистр Кузьма Жилин: «Мы еще побачим, на которой улице праздник», — сказал он и, забросив кинжал в ножны, гордо зашагал к выходу.

Глава восьмая

Была уже ночь, когда одинокий путник, изнуренный многочасовой ходьбой, подошел к ручью, отделяющему город от Ярмарочной площади. Город спал. Лишь во дворах побрехивали спросонья собаки да уныло вскрикивал, словно жалуясь на свое одиночество, сидящий на макушке растущего у ручья дуба удод. В небе висела круглая сияющая луна. В ее голубом свете дуб казался огромным богомольцем, протягивающим к стоящему неподалеку Успенскому собору покалеченную молнией руку.

Путник перекрестился на макушку собора. «Спасибо тебе, святой Уастырджи, за благополучную дорогу», — пробормотал он себе в бороду и направился мимо оградной решетки к Форштадтской улице. Спустя некоторое время он постучался в ворота дома с прогнувшейся крышей.

— Я думал, у нас бабушка Ненила, — высунул нос в калитку хозяин дома Егор Завалихин, — а это... прошу прощения, дорогой гостечек. Сколько лет, сколько зим. То–то радости от подобной благости. Проходи в залу. Эй, мать! — крикнул он, открывая дверь в «залу», служившую одновременно кухней и спальней, — встречай гостя. Хлеб у нас, кажись, есть?

— Нету, Егорушка, — отозвался из темноты болезненный женский голос. — Федька, с улицы пришемши, умял остатний кусок.

— Гм... без хлеба даже лучше: изжоги не будет, — не упал духом от такого печального сообщения Завалихин. — А щи хоть остались?

— Где ж им остаться, — вздохнула хозяйка, зажигая ночник-коптилку. — Говорю, Федька, с улицы вернувшись, чугун опростал.

— Вот черт! Придется спать без угощения, — по-прежнему не унывая, сделал заключение Егор. — А ты по какому делу к нам наладился, кунак?

Чора — это был он, старый бродяга — рассказал про арест Данела.

— Хочу пойти к начальнику, просить буду отпустить Данела. За что посадили в тюрьму хорошего человека? — объяснил он цель своего прихода в Моздок.

— Так ты того... проси сразу за обоих, — посоветовал Егор.

— Зачем за обоих? — не понял Чора. — За кого еще?

— За отца и за его дочку. Софью–то Даниловну надысь тоже увели.

— Как увели?!

— Как уводят: пришли трое из полиции, или черт ее знает как она нынче называется, и заарестовали, — пояснил Егор.

— Чтоб их дом разрушился! — вскричал горестно старик. — Зачем им понадобилась моя родственница?

— Должно, в «чижика» играть, — мрачно пошутил Завалихин. — Ложись–ка спать, кунак. Как испокон веков на Руси говорят, утро вечера мудренее. Сходишь к президенту, авось по-свойски и отпустит домой твоих родичев. Как–никак, осетин — своя нация, а свой своему поневоле брат.

— Ишак ему брат, — угрюмо возразил Чора. — Криворотый шайтан: Данела посадил, Сона посадил. А где Казбек? — спохватился ночной гость. — Может быть, он и мальчишку посадил?

— Нет, Казбек спит на своей постели. Смелый пацан. Когда сестру забирали, в бичераховца сапогом запустил. Да... жалко Софью Даниловну. Говорят, в тюрьме издеваются над ними как хотят. Офицеры заходят в камеры и секут плетками себе в удовольствие до тех пор, пока беднягам не отшибут памороки. Потом водой отольют и снова зверствуют. Вот тебе и свобода со слезой в придачу. И Данилу во как жалко. Хороший мужик, добрый, совестливый и выпить умеет. Ну да милостив бог, авось ничего с ними не случится. Я сам читал в листке на стенке бабки Макарихи, что Бичерахову скоро скрутят вязы. Под Георгиевском красная сила собирается, да и под Кизляром ему тоже крылья пообкарнали... Слышь–ка, у нас за Тереком в Бековичевом лесу партизаны объявились, Кушнаренко ими командует. Намедни налетели на казачий обоз — с Владикавказу шел — подвод десять с собой увели. Ну, давай спать. Иди в ихнюю комнату. А завтра я тебя сведу к Битарову. Учитель тут живет неподалеку, осетин. Первый друг Степана Андреевича и Софьи Даниловны. Может, он что присоветует.

Бичерахов расхаживал по своему кабинету, расположенному в угловой комнате, окна которой выходили на проспект и Улухановскую улицу. На душе у него было невесело. Даже хуже того: скребли кошки. Затея с казачьей автономией явно не клеится. Расчет на поддержку мятежа всеми станицами Терской области провалился. «Пошел он, этот криворотый главком, к такой–то матери, — заявили, например, казаки станицы Государственной в ответ на приказ Бичерахова о мобилизации в казачью армию. — Мы четыре года с немцами да турками воевали черт знает за что, а теперь — со своими? Нема дурных». Хуже того, казаки мятежных станиц, принимавшие участие в свержении Советской власти в Моздокском уезде, с каждым днем и часом утрачивают свой боевой дух и всеми правдами и неправдами стремятся избежать участия в боях с большевиками. Приходится посылать в станицы карательные отряды для поимки дезертиров и уклоняющихся от мобилизации. А тут еще неудача с наступлением на Георгиевск... Генерал Мистулов, командующий казачьими войсками на Георгиевском направлении, хотел взять город ночью внезапным ударом. Он направил казаков-пластунов вперед несколькими колоннами под покровом темноты. Их должны были поддержать офицерские сотни в конном строю. Ни пехоте, ни кавалерии до этого не приходилось участвовать в ночных боях. Впотьмах они приняли друг друга за противника и открыли стрельбу из всех видов оружия. Большевики, поняв в чем дело, подбавили огня, и свалка приняла катастрофические размеры. Пока разобрались, рассвело, и оказалось, что бичераховцы разбиты... сами собой. Узнав о поражении, генерал Мистулов не вынес конфуза и застрелился.

На фронте удачи нет. Денег тоже нет. Как назло брат Лазарь застрял со своим корпусом под Портом-Петровском, обороняемом силами рабочих отрядов, и не шлет ни копейки. Удивительный народ эти мобилизованные большевиками рабочие. Который день подряд отбивают атаки казачьих полков под Кизляром и Грозным. Правда, командуют ими бывшие офицеры, такие как Беленкович и Егоров, но ведь в казачьей армии офицеров целые офицерские сотни во главе с генералами. Значит, не в офицерах дело, а в чем–то другом... Может быть, бросить все к черту? Поехать во Владикавказ на 4-й съезд народов Терека, признать свою ошибку? И куда потом? Сменным мастером в железнодорожные мастерские? Ему, Георгу Бичерахову, президенту Терской республики, главнокомандующему казачьими вооруженными силами? И это в то время, когда Деникин уже захватил Ставрополь и Армавир, а немцы вошли в Грузию? Нет, о мировой с большевиками не может быть и речи. Тут уж, как говорится, ухватил родителя за бороду — держи крепче. Да и как добровольно отказаться от власти, если она, эта власть, так опьяняюще сладка над себе подобными, хоть и нелегко вместе с тем ее бремя. Отрадно сознавать свое могущество, когда по одному лишь движению твоего пальца вершится суд и насилие над твоими врагами, и страшно подумать о возможном падении, когда ныне раболепствующие перед тобой первыми кинут в тебя камень.

— Можно, Георг Сабанович?

Бичерахов очнулся от мрачных дум, вопрошающе взглянул на своего адъютанта-секретаря.

— К нам просится на прием учитель, — доложил Микал.

— Направьте его в министерство просвещения.

— Я направлял, но он говорит, что очень важное дело.

— У всех важные дела. Что ж, пусть войдет, — Бичерахов поправил на голове черную шапочку, намеренно уткнулся в раскрытую папку.

— Салам, Георг.

Бичерахов поднял глаза на вошедшего учителя, и тотчас улыбка перекосила его тонкие губы.

— И тебе пусть будет хорошо, — ответил он тоже по-осетински, поднимаясь из–за стола и направляясь к давнему приятелю. — Салам, салам, Болат! Давно я тебя не видел. Садись, пожалуйста.

Темболат едва притронулся к узкой руке хозяина кабинета, уселся на предложенный стул.

— Ну, рассказывай, как живешь, как здоровье? — заворковал наигранно-веселым голосом Бичерахов, возвращаясь на свое место за столом и не сводя пытливого взгляда с озабоченного лица гостя. — В этой проклятой кутерьме не то что про друзей, про себя вспомнить некогда. Я очень рад видеть тебя. Ты ко мне по делу?

— Я не отниму у тебя много времени, — поспешил успокоить его Темболат. — Разреши без всяких околичностей...

— Ну, конечно. Какие могут быть у нас церемонии?

— Ты плохо делаешь, Георг, я пришел сказать тебе об этом.

Бичерахов вздрогнул: он не ожидал такой прямолинейности. Побледнев от сдерживаемого гнева, спросил:

— Что же я сделал плохого? Освободил от большевистского произвола народ, дал ему самую широкую демократию.

— Прости, Георг, но твоя демократия смахивает на самую махровую контрреволюцию. Ведь ты залил кровью Терскую область.

— Ну зачем же так сгущать краски? — усмехнулся Бичерахов, поигрывая поясным набором. — Смерть на полях сражений явление временное, так сказать, издержки политической борьбы. Ты несправедлив ко мне, Болат. Вспомни, как мы мечтали с тобой о независимом Кавказе. Сейчас эта мечта как никогда реальна. Еще несколько усилий Добровольческой армии в союзе с казачеством, и повсюду в стране воцарится истинная демократия без диктаторства кучки авантюристов и гегемонии невежественного пролетариата.

— Чтобы взамен снова насадить в ней гегемонию образованной буржуазии? — раздул ноздри Темболат. — Опомнись, Георг; ты ведь замахнулся на самое святое — на свободу, которую с таким трудом добыл себе народ.

— Мы, очевидно, разговариваем с тобой на разных языках, — скосоротился Бичерахов. — Прости, Болат, но мне некогда вести с тобой эту пустую полемику, меня ждут более важные дела.

— По насаждению истинной демократии с помощью царских палачей типа Негоднова и Драка? — съязвил Темболат. По лицу его катились крупные капли пота.

— Довольно! — крикнул Бичерахов и ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Ты злоупотребляешь нашей былой дружбой. Это в конце концов нечестно: оскорблять в глаза товарища, пользуясь своей безнаказанностью.

— Ты можешь заключить меня в тюрьму или повесить, как Василия Картюхова.

— Ну ладно, ладно... — примиряюще снизил тон Бичерахов. — Я же не зверь в конце концов... Картюхов сам виноват; не надо было оказывать сопротивление.

— А Дорошевич? А Близнюк?

— Гм... Их что, тоже повесили?

— Нет пока, они сидят в тюрьме.

— Ты, пришел хлопотать за них?

— Да и за многих других. За Сона, например.

— Какую Сона?

— Жену Степана Журко.

— Ее тоже посадили?

— Да.

— Хорошо, я прикажу разобраться и если будет возможно... Одним словом, сделаю все, чтобы доказать тебе свое уважение. У тебя все?

— Да. Прощай, Георг, — Темболат, положив руку на грудь, кивнул козырьком фуражки и вышел из кабинета. Вслед ему резко прозвенел колокольчик. Если бы он замешкался у двери и прислонил к ней ухо, то услышал бы, как его старинный приятель говорил заскочившему в кабинет секретарю-адъютанту:

— Арестовать и отправить в Екатериноградскую. Нет, не сегодня, а дня так через два-три. Да... загляните в нашу тюрьму, наведите там порядок, а то и впрямь понасажали кого придется. Дубовских еще не вернулся?

— Он ждет в приемной.

— Зовите сюда...

Но и тут президента поджидали-неприятности. Он это сразу почувствовал, едва взглянул на хмурое лицо своего «министра финансов», только что вернувшегося из Владикавказа, куда был командирован неделю назад с поручением выпросить у перебравшейся недавно из Тифлиса во Владикавказ английской миссии заем в 10 миллионов рублей.

— Отказали? — догадался президент.

— Отказали, — вздохнул министр.

— Проклятье! — сжал кулаки Бичерахов. — Чтоб ему самому добра не видеть, этому английскому волку Пайку, чем же мы будем платить жалование нашим воинам? За какие шиши будем покупать боеприпасы? Ведь каждый патрон на рынке стоит пять рублей, а снаряд — несколько сотен.

Дубовских промолчал.

— Фальчиков тоже вернулся?

— Нет, он остался на съезде. Вот ознакомьтесь с резолюцией съезда, — Дубовских вынул из кармана бумагу и протянул президенту.

«Четвертый съезд народов Терской области, — прочитал Бичерахов, — в целях скорейшего прекращения кровопролитной братоубийственной бойни, возникшей между трудовым казачеством, вовлеченным в эту бойню преступным элементом, и всеми остальными трудовыми массами Терской области, постановляет: 1) предложить казачеству немедленно очистить линии железной дороги и передать ее в ведение как центральной, так и областной власти; 2) предложить казачеству к 25 июля выслать делегатов от Кизлярского, Моздокского и Пятигорского отделов на 4-й областной съезд для решения всех вопросов; 3) съезд совместно с представителями центральной власти т. Шляпниковым и Чрезвычайным комиссаром Юга России Орджоникидзе, а также Терский Совнарком гарантирует казачеству, что ни одна часть, ни один бронированный поезд войск Терской республики не будут двинуты вперед, а также ни одна казачья станица, не проявляющая враждебных действий, не будет разоружена. Съезд вместе с тем заявляет, что всю тяжесть вины за продолжение бойни возлагает на тех, кто отказался от исполнения этого предложения съезда».

— Кто предложил эту резолюцию? — спросил Бичерахов, кончив читать.

— Он же, Чрезвычайный комиссар Орджоникидзе, или как его называют большевики, товарищ Серго, — ответил Дубовских.

— Откуда он взялся?

— Из Москвы.

— Гм... как же он проехал, если железная дорога перерезана Деникиным? — Бичерахов походил по кабинету, затем вернулся к столу, взял с него блестящую трость, повертел в руках и снова положил.

— А если мы не подчинимся этой резолюции? — проговорил он, ни к кому не обращаясь.

— Он сказал: «Будем лупить», — счел нужным ответить на поставленный вопрос Дубовских.

— Кто сказал? — взглянул на него Бичерахов.

— Орджоникидзе сказал.

— У вас все? — нахмурился Бичерахов.

— Нет еще. У Апшеронских казарм встретил на митинге богомаза вместе с его шофером. Вот теперь все.

— Растяпы! — громыхнул Бйчерахов кулаком по столу. — Упустить такую важную птицу! Кто охранял тюгулевку в Стодеревской? — повернулся он к Микалу.

— Ефим Дорожкин, мой связной.

— Отправьте этого мерзавца на передовую под Георгиевск. Вместе с теми, которых каратели поймали в терских камышах.

— Да там же одни нестроевые, Георг Сабанович. Денису Невдашову, например, за пятьдесят перевалило.

— У нас сейчас все строевые. Дать изменникам по двадцать пять шомполов — и пешим маршем на фронт.

— Слушаюсь, господин президент.

— Скажите Беликову, пусть зайдет ко мне.

Микал с Дубовских вышли, а вместо них в кабинет вошел приглашенный полковник.

— В ответ на поражение, нанесенное нам большевиками под Георгиевском и Кизляром, — обратился к своему помощнику Бичерахов звенящим от сдерживаемой злости голосом, — мы нанесем удар по Владикавказу. Уничтожим Совнарком и захватим Монетный двор.

— В добрый час, — перекрестился Беликов, довольный тем, что вновь возвратится во Владикавказ, из которого был вынужден бежать в свое время вместе со своей офицерской сотней.

— Готовьте войска к немедленному выступлению, — продолжал Бичерахов. — «Если трубка разгорелась, кури ее, пока не потухла», — говорили наши деды. Мы еще посмотрим, господа чрезвычайные комиссары, кто кого будет лупить, — погрозил он кулаком растущей за окном акации.

* * *

Сона лежала на жесткой тюремной койке, глядя на колеблющееся от сквозняка пламя светильника, и с содроганием вслушивалась в ночную тишину. Почему ее поместили в отдельную камеру, когда, если верить надзирателю, во всех остальных из–за тесноты некуда вытянуть ноги? Что это: привилегия или смертный приговор? Неужели ее хотят повесить, как Васю Картюхова? Но за что? За то, что она жена совдеповца? Сона сжала горло руками, представив себе, как сжимает его веревочная петля, затаила дыхание. О лагты дзуар [67]! Как мучительно задыхаться! Она разжала пальцы, судорожно глотнула затхлый тюремный воздух.

За дверью послышались шаги. Неужели за нею? Вот сейчас войдут в камеру эти бессердечные люди и поведут ее, молодую и здоровую женщину, в казачью конюшню, где целую неделю висел под навесом труп Картюхова с раздутым синим лицом, облепленным зелеными мухами.

Шаги замерли у двери ее камеры, а у Сона замерло сердце. Скрежет открываемого замка отозвался в нем чуть ли не физической болью. Не помня себя от страха, она вскочила с койки, прижала руки к груди.

— Не бойтесь, Софья Даниловна, это всего лишь я, ваш старый друг, — проговорил вошедший мужчина, и Сона с облегчением узнала в нем Дмитрия Елизаровича Негоднова. Он был в штатском и шляпе, из–под широких полей которой холодно улыбались его выпуклые глаза.

— Наш степной цветок, кажется, попал в теплицу... то бишь в темницу? — усмехнулся бывший пристав, подходя к арестантке и беря ее за холодную трепетную руку. — Кто ж вас пленил, сударыня? Наверно, пятирублевские головорезы? О bella horrida bella [68] — вздохнул он, поднося женскую руку к своим ухоженным, переходящим в такие же роскошные бакенбарды усам.

— Ворвались в комнату, перевернули все вверх дном, — поддаваясь участливому тону своего давнего поклонника, стала жаловаться Сона. — Сказали, что они из секретной службы.

— Вранье, Софья Даниловна, — возразил Дмитрий Елизарович. — Наши сотрудники не прибегают к таким варварским методам. И потом — без моей санкции. Видит бог, я вас не то что арестовать, пальцем бы тронуть не позволил — так вы мне дороги.

— Спасибо, Дмитрий Елизарович, — Сона заставила себя улыбнуться. — Вы пришли, чтобы освободить меня? Пойдемте скорей отсюда, здесь страшно... и крысы бегают.

— Да, конечно, — покивал головой Дмитрий Елизарович, — если... если вы мне в этом поможете.

— Что я должна сделать?

— Сущую безделицу: осчастливить меня своей любовью, которой я домогаюсь вот уже несколько лет.

У Сона от возмущения перехватило дыхание: в тюремной камере, в ее ужаснейшем положении — и вдруг такое гнусное предложение! Смерив своего «благодетеля» презрительным взглядом, она молча опустилась на койку.

— Послушайте, — сел рядом с нею начальник секретной службы, — вы истолковали мои слова превратно, я вовсе не хочу воспользоваться вашим отчаянным положением, но поймите: освободить жену заведующего отделом Совдепа без каких–либо смягчающих обстоятельств даже мне не под силу. Другое дело, если бы вы согласились стать моей женой, тут уж я...

— О чем вы говорите? — смерила его гневным взглядом Сона. — У меня ведь есть муж.

— Вернее, был, — уточнил Негоднов. — До того, как его убило снарядом на Дурном переезде возле Ильинского кладбища.

— Вы... не может быть, — замотала головой Сона, но в груди у нее похолодело: а вдруг правда?

— Почему же не может быть? Я могу сейчас привести сюда человека, который видел все это собственными главами. Причем, этот человек из красногвардейского отряда, вместе отступал с вашим мужем. Хотите?

— Нет, нет! Не надо! — Сона взмахнула ладонью, словно отстраняясь от страшного видения, а сама ловила себя на мысли, что все это уже однажды было. Но когда? Где? Ага, вспомнила: в чеченском ауле. Вот так же уверял ее тогда Микал, что Степана растерзали в лесу шакалы.

— Он жив, — произнесла она вслух и вытерла кулаком струящиеся по лицу слезы. — И я увижу его.

— На том свете? — съязвил Негоднов. — Знаете, что вас ожидает в недалеком будущем? В лучшем случае расстрел. Но если даже наш всемилостивейший президент вас помилует и оставит в тюрьме, то «жизнь без свободы — ничто», как говорили древние римляне.

— Что же мне делать? — Сона почувствовала, как вся похолодела от страха.

— Покориться обстоятельствам, которые сложились не в вашу пользу. Не хотите быть моей женой, будьте просто любовницей.

Сона вскочила с койки. Ноздри ее раздувались от сдерживаемого бешенства. От страха не осталось и следа.

— Ни за что! — крикнула она в лицо поднявшемуся вслед за нею ненавистному человеку. Оно у него покраснело, словно от пощечины.

— Так я возьму тебя и так, упрямая баба! — отбросил он светский тон и схватил Сона в объятия.

«И это уже было», — мелькнуло у нее в голове.

— Пусти! — закричала она, вонзая ногти в холеные щеки насильника. — Да пусти же меня, грязный ишак!

В этот критический для Сона момент в приоткрытую дверь выглянула усатая физиономия надзирателя.

Негоднов выпустил из рук свою жертву.

— Тебе чего? — проворчал он, поднимая с полу шляпу и надевая ее. — Когда входишь к даме, надо стучаться, болван.

— Слушаюсь, вашескородие, гражданин начальник! — принял стойку старый тюремный пес. — Только я не сам. Тут вот к им пришли...

— Кто пришел?

— Секретарь господина президента.

Сона со страхом и в то же время с облегчением воззрилась на вошедшего в камеру Микала.

— Попрошу оставить нас с арестованной вдвоем, — бросил он, не удостоив начальника секретной службы и взглядом.

— Но... — попробовал возразить Негоднов.

— Без всяких «но», — перебил его Микал. — Хватаете тут кого попало, место занимаете, а настоящих преступников приходится отправлять в Екатериноградскую.

— Арестованная не «кто попало», а жена совдеповца Журко, — заметил начальник секретной службы.

— Господин президент знает об этом, — все тем же непререкаемым тоном ответил Микал, намеренно делая шаг в сторону от двери, давая понять тем самым бывшему приставу, что ему пора–таки уходить.

— Мне кажется, вы берете на себя не свои функции, — проворчал Негоднов, выходя из камеры: — Ох, уж мне эти господские подручные, как говорили древние римляне.

Дверь захлопнулась. Микал и Сона некоторое время молча созерцали друг друга. Она — по-прежнему со страхом, он — с насмешливой грустью.

— Ты мало похожа на нее — нарушил наконец молчание Микал.

— На кого? — не поняла Сона.

— На Млау.

— Ты пришел сюда, чтобы сказать мне об этом? — удивилась Сона.

— Нет, я пришел, чтобы сказать тебе, что ты свободна, — усмехнулся Микал.

У Сона от радости задрожали руки. Не веря своему счастью, она принялась поправлять прическу, потом — одеяло на своей койке.

— И я могу сейчас пойти к себе домой? Ты... ты отпускаешь меня? — впилась она сомневающимися глазами в усмехающееся лицо своего бывшего жениха.

— Клянусь небом, я, кажется, ясно сказал.

— Лагты дзуар! Какому же святому я должна сказать спасибо за свое освобождение? — воскликнула Сона, все еще не веря этому страшному человеку.

— Скажи сестре своей за то, что она совсем непохожа на тебя. Иди же, пока я не передумал и этот лупастый фараон не доложил Бичерахову.

Сона опрометью кинулась к двери. «Почему я должна благодарить свою сестру?» — долбила ей в голову неотступная мысль.

* * *

Быховский сидел в кресле у себя дома — отдыхал после обеда. Еще бы немного и уснул, но подкравшуюся дремоту спугнул осторожный стук в дверь.

— Кого там принесла нелегкая? — проворчал Быховский, с неохотой покидая уютное ложе.

За дверью стоял какой–то пилигрим, иначе не назовешь, — до того убого выглядел он в своем отрепье. На голове у него грязная войлочная шляпа, на плечах какая–то рвань: не то пиджак, не то бешмет, в руках длинная палка, на которую он положил заросший густой черной щетиной подбородок.

— Что тебе, любезный? — опросил Быховский, не подбирая учтивых выражений. — Я на дому не принимаю.

— Это смотря кого, — ухмыльнулся бродяга. — К тому же у меня к вам разговор не на медицинскую тему.

Быховский насторожился: диалект у этого оборванца не вязался с его костюмом. Что–то знакомое почудилось в его нерусском облике.

— Пытаетесь вспомнить, где меня прежде видели? — усмехнулся оборванец. — Я представлюсь, но вначале давайте пройдем в дом, а то здесь очень жарко.

Быховский не очень решительно раскрыл перед ним дверь:

— Входите...

— Я буквально на минуту, — продолжил разговор незнакомец, едва лишь захлопнулась за спиной дверь. — Моя фамилия Кокошвили. Да-да, член Совдепа, киномеханик из «Паласа», недоучившийся студент электротехнического института. Пришел к вам по поручению моих товарищей. У нас к вам просьба: передайте записку Близнюку или Дорошевичу, когда будете делать очередной обход в тюрьме.

— Какую записку? — выкатил глаза доктор. — Я не желаю вмешиваться в ваши политические свары. Я человек нейтральный.

— А вы знаете, что такое нейтралитет? — прищурился Кокошвили. — Это когда лежат втроем под одним одеялом. Левый потянет на себя — правому холодно, правый потянет — левому холодно, а в середине — всегда тепло. Хотите в новую жизнь под одеялом въехать? Не выйдет, дорогой доктор. Неужели вы, образованный человек, не понимаете, что сейчас происходит? В смертельной схватке сошлись два мира — старый и новый. Как мельничные жернова. Бешено вращаясь, они жмут друг на друга и перемалывают все что попадает между ними. Какой из камней окажется крепче, покажет история, но вас с вашим нейтралитетом они сотрут в порошок.

— Почему вы решили, что я должен крутить именно ваш камень?

— Потому что на нем выбиты слова о братстве и равенстве. Потому что... в вас поверил Василий Картюхов, погибший за это братство и равенство. Так как же, Вольдемар Андрияныч?

— Давайте ваше послание... — протянул руку Вольдемар Андриянович. — И вот что еще. Скажите своему сообщнику или как там его... Битарову, чтоб уходил куда–нибудь, пока за ним не пришли из секретной службы.

— Вот так–то лучше, доктор, — улыбнулся Кокошвили и крепко пожал ему руку. — Я же говорил, что дело у меня минутное. До свиданья, Вольдемар Андрияныч, или как у нас в Грузии говорят, нахвамдис-амханаго [69]!

Выйдя от Быховского, он направился прямиком к Тереку: задание выполнено, можно перебираться на ту сторону. По всей видимости, Быховский не кривит душой, согласившись помочь, иначе зачем бы ему сообщать о готовящемся аресте Битарова. Он ведь еще не знает, что Битаров, предупрежденный Ксенией Драк, сегодняшней ночью перебрался в Бековический лес.

На терском берегу пустынно. Лишь бродят под растущими здесь вязами коровы, да лежат на песке у самой воды голые мальчишки.

Кокошвили подошел к ним поближе. Он любил этот смелый и бесхитростный народец, вечно обивающий порог его кинобудки и готовый во время сеанса крутить «динаму» до седьмого пота, лишь бы хоть одним глазком поглядеть в запасное окошко на волшебное полотно экрана или получить в подарок кусок оборванной киноленты.

— Загораете? — склонился Кокошвили над распростертыми темно-шоколадными телами.

Мальчишки встрепенулись, с интересом уставились на оборванного незнакомца.

— Не узнаете, пацаны? — усмехнулся Кокошвили, положив подбородок на свою палку.

— Не-а.. — покачали мальчишки головами.

Взрослый обиженно вытянул губы.

— Вот и пускай вас после этого в кинобудку на съезды, — вздохнул он, но в жгуче-черных глазах его промелькнула веселая искорка. — А я вас не забыл. Вот тебя, кажется, зовут Мишкой, а тебя Шлемкой...

— Дядя Кокошвили! — вскочил на ноги названный Мишкой.

Но дядя Кокошвили предупреждающе поднес к своим усам указательный палец, с опаской покосился на дорогу, выходящую огромным полукольцом с Алексеевского проспекта к терской дамбе.

— Тихо, огольцы, — подмигнул он заговорщицки, — а то наша кинолента может оборваться на самом интересном месте. Ну. как вам живется при новой власти?

— Какая уж тут жизнь, — совсем не по-детски отмахнулся Мишка.

— А что так? — продолжал допытываться взрослый.

Мишка хотел ответить, но спазма против воли перехватила ему горло, и слезы посыпались у него из глаз, словно горошины из перезревших стручьев.

— У него бичераховцы отца повесили, — ответил за друга Шлемка, досадуя в душе, что сам он ничем не пострадал от новой власти.

— Уж не Картюхова ли Василия ты сын? — нагнулся над Мишкой Кокошвили.

— Ага... — всхлипнул Мишка, отворачиваясь и размазывая кулаками по щекам слезы. — Вот придут наши, я ему, этому Мухину, — он погрозил кулаком в сторону видневшейся отсюда тюремной крыши.

— А твой где отец? — повернулся Кокошвили к третьему мальчишке.

— Он в тюрьме сидит, — ответил тот, с трудом сдерживаясь, чтобы тоже не расплакаться. — Я буду Микала кинжалом резать.

— Вон как вас обидели, дорогие мои помощники, — помрачнел лицом Кокошвили и обнял осиротевших ребят за плечи. — Ну а ты что молчишь? Или у тебя нет отца? — спросил он у Шлемки.

— У меня–таки нет отца, он умер давно. И мать умерла, — опустил Шлемка глаза от неловкости, что его деда Мойше не посадили в тюрьму хотя бы на несколько дней. — Но я тоже хочу резать кого–нибудь.

— Значит, вы все за Советскую власть? — улыбнулся Кокошвили.

— Ага, за Советскую.

— И вы хотите ей помочь?

— А что надо сделать? — оживился Мишка, переставая плакать. — Бомбу швырнуть в Казачий совет, да?

— Нет, бомбу не надо... — Кокошвили помолчал, раздумывая, можно ли посвящать в свои планы этих недозрелых человечков, но потом снова обхватил их за плечи и мечтательно вздохнул: — А вот каюк бы достать — это дело!

Мишка удивился: только и всего?

— Да хоть целых пять, — пренебрежительно цвыкнул он слюной сквозь зубы на раскаленный солнцем песок. — А для чего каюк, дядь Саш?

— Так, перевезти кое–что на тот берег.

— На каюке страшно, — поежился Шлемка, взглянув на несущийся вровень с берегом мутный поток. — На каюке утопнуть можно. Лучше на повозке.

— Лучше–то лучше, — согласился Кокошвили, — да на Димакинском мосту часовые стоят, проверяют.

— А я знаю, как сделать, чтоб не проверили! — сузил глаза Шлемка.

Все посмотрели на него.

— Ну? — подался к нему Мишка: — Только ты не ори так громко, тут не глухие.

— Ладно, — кивнул головой Шлемка и, понизив голос до шепота, стал делиться с друзьями пришедшей ему в голову мыслью.

Терек, клокоча и брызгая пеной в береговых укреплениях, оберегал эту мысль от постороннего уха.

* * *

Старый Мойше, с головой укрытый грязной простыней, сидел на деревянном обрубке и, раскачиваясь японским болванчиком, бормотал нараспев какие–то непонятные слова.

— Что это он поет? — спросил Мишка, заглядывая вслед за Шлемкой в дверь его жалкого жилища.

— Он не поет, а молится, — поправил друга Шлемка. — По-еврейски, — добавил он.

— А что он говорит? — не удержался от вопроса и Казбек.

— Говорит, что бог его совсем забыл: не дает ему работы, что у людей полны карманы золота, а у него даже медного пятака нет на хлеб и мамалыгу. Проклятые времена: никто не хочет чистить нужники...

— Так ты ему скажи, что бог услышал его молитву, — усмехнулся Мишка.

— Сейчас...

Шлемка на цыпочках подошел к деду, что–то сказал ему на ухо.

— Блаженны восседающие в чертогах твоих и славящие тебя вовеки! — радостно воскликнул в ответ старик и обернул к вошедшим горбоносое лицо. — Как сказал праотец наш Авраам: «Сеявшие со слезами, пожнут с пением». Кому же понадобилась моя услуга?

— Кузнецу Амирову, что на углу Армянской живет. Там такая ямища — за один раз не управиться...

— Благословен господь! Сейчас я быстренько домолюсь и запрягу нашего одра.

Но Шлемка стал горячо убеждать своего деда, что торопиться с молитвой не следует, что он с друзьями не только запряжет «одра», но и съездит на нем к кузнецу за «золотом» и отвезет куда следует.

— Жаль, что не дожила до этой светлой минуты твоя мать Голда, — едва не прослезился дед и снова закачался из стороны в строну. — Буду славить тебя, господи, всем сердцем моим, возвещать все чудеса твои, ибо не навсегда забыт нищий и надежда бедняка не до конца погибает.

Потом на радостях пропел «Розу Иакова», еще раз поблагодарил всевышнего за оказанную милость и только после этого поднялся с обрубка, испытывая страстное желание закрепить молитву стаканчиком портвейна в подвале кривого Гургена. Он пошарил у себя по карманам, надеясь на невероятное, но не найдя в них гривенника, вздохнул и вышел на улицу полный решимости выпить в долг. Ему повезло. У владельца духана сегодня родился наконец долгожданный внук Армен, и Мойше, воспользовавшись таким благодатным случаем, увеличил свой кредит со стакана до полной кварты. Так что когда он поднялся по ступенькам из винного погребка на тротуар Алексеевского проспекта, растущие на нем акации почему–то пошатывались, а размягченный под солнцем асфальт так и норовил встать на дыбы и прильнуть к его мозолистым ладоням.

Наши же-оны пушки заряжены,

вот где наши же-оны...

— пел он на этот раз песни далеко не молитвенного содержания.

— Мы еще посмотрим, кто из нас настоящий коммерсант! — грозил он между куплетами кому–то желтым пальцем. — Вот возьму и поеду в Астрахань... назло этому дураку Шейнису.

Но он не успел в этот день добраться до Астрахани — на перекрестке Алексеевской и Армянской улиц он вдруг увидел свою повозку с закрепленной на ней ассенизаторской емкостью, на козлах которой, зажимая носы, сидели Шлемка и его босоногие приятели.

— Эгей, Шлема-сердце! — крикнул Мойше, выходя навстречу своему экипажу. — А ну дай сюда вожжи.

— Дедушка, не надо! — взмолился Шлема-сердце, видя, что дед едва стоит на ногах. — Мы сами отвезем. Иди домой, дедушка.

Но дедушка, что говорится, закусил удила.

— Свою работу я должен выполнять сам, — заявил он решительно и, согнав ребят с козел, забрался на них сам. — Куда везти это сокровище?

— На хохлацкие огороды в Предмостное. Там встретит дядька с черной бородой и в шляпе, — ответил Шлемка. — Но лучше бы мы сами...

— Мне лучше знать, что лучше, — насупился Мойше и хлестнул вожжой по костлявой конской хребтине.

Мальчишки побрели вслед за повозкой, почуяв которую, встречные горожане поспешно вынимали носовые платки и скрывались в магазинах или ближайших подворотнях.

Лишь за городом, на Димакинском мосту нашелся человек, который не только не испугался повозки, но вышел ей наперерез. То был часовой, охранявший мост и исполнявший обязанности таможенника.

— Чего везешь, дед? — преградил он карабином путь колченогому одру.

Мойше приветственно снял с головы кепку, весело помахал ею:

— Патроны, ваше благородие, а еще винтовки с пулеметами.

— Ну ты! — взмахнул казак карабином, — поскаль у меня зубы, я тебе их в момент пересчитаю. Шутник какой выискался, старый черт. Тут и без твоих хаханьев дюже, весело: гавчишь цельный день, как кобель на цепу... Чего, спрашую, везешь?

— Открой крышку да погляди, — предложил возница, перестав улыбаться.

Часовой было сунулся к бочке, но тут, видимо, от нее нанесло в его сторону таким ароматным ветром, что он закрыл нос рукавом чекменя и быстро отошел к перилам моста.

— Фу, дьявол! — проворчал он, перекосив лицо в страдальческой гримасе. — Что ж ты мене голову морочишь, так твою разъэтак? А ну кати отселева к чертовой матери, чего остановился.

Мойше послушно ударил вожжой по спине своего мерина.

Запрягу я блошку в ложку,

таракана — в тарантас,

посажу свою Матрешку

и поеду на Кавказ.

— запел он под аккомпанемент стучащих по деревянному настилу колес.

— Чтоб тебе перевернуться с твоим тарантасом в Терек — чуток не стошнило с похмелья, — ругался ему вслед часовой. — А вас чего тута чума носит? — набросился он на проходящих мимо ребят.

— Мы, дяденька, в Предмостное к тетке Пелагее за кукурузой курям, — ответил Мишка.

— Я вот вам дам кукурузу, — проворчал часовой без всякого зла — лишь бы отвести душу, и пошел навстречу очередной подводе.

Тем временем Мойше, миновав мост, выехал на лесную дорогу, соединявшую хутор Предмостный с селом Нижние Бековичи, и остановился в ожидании заказчика. Им действительно оказался чернобородый мужчина в войлочной шляпе и с длинной палкой в руке. Поздоровавшись, он без лишних разговоров повел за собой повозку вначале по дороге, а потом по какой–то малохоженной тропинке в глубь леса.

— Помилуй бог, какие же здесь могут быть огороды? — встревожился возница, закрывая руками глаза от хлещущих по лицу, древесных веток.

— Не беспокойтесь, папаша, мы уже приехали, — ответил ему проводник, выводя повозку на поляну с большим шалашом в центре, из которого тотчас появилось несколько вооруженных винтовками человек. Лицо одного из них показалось старому ассенизатору очень уж знакомым. Круглое, розовое, с серыми, как у ястреба, глазами. Где он видел это лицо?

— Не узнаешь, старина? — подошел к нему круглолицый и протянул руку. — Вот так–то лучше. А я тогда подумал грешным делом, что ты играешь на руку врагам Советской власти.

— Я–таки ничего не сделал плохого Советской власти, — пролепетал Мойше, вспомнив в одно мгновение декабрьский день на станции Прохладная и этого сурового командира в серой шинели.

— Теперь и я вижу, отец, что ты наш, — улыбнулся Ермоленко и повернулся к своим товарищам: — Ну, чего стоите, носами крутите? Разгружай золото.

— Дюжа сейфа не того, — засмеялся один из них, самый молодой, залезая на бочку и откидывая крышку. — Ну и ладан!

— Ох ун вей мир! — вытаращил глаза Мойше, увидев вытащенную из нее винтовку. — Как оказано в «Мидраше»: «Не веришь глазам своим — возьми пощупай».

* * *

Душная августовская ночь была на исходе, а Тихон Евсеевич все еще не мог уснуть, переполненный впечатлениями минувшего дня. Зря не остался в казарме Кадетского корпуса, где было устроено для делегатов съезда общежитие. Товарищ Серго, с которым он намеревался встретитьcя поутру в Совдепе, оказывается, уехал на вокзал. Вот и ворочайся теперь на жестком совдеповском диване, утешая себя мыслью, что, мол, не каждую ночь приходится простому смертному ночевать в баронском дворце, и перебирая в памяти выступления делегатов на последнем, затянувшемся до глубокой ночи заседании. До чего же нагло и лицемерно ведут себя на съезде бичераховские представители. Мы, говорят они, приветствуем съезд трудовых народов Терской республики и готовы прекратить братоубийственную войну, если будут немедленно удалены от власти комиссары Пашковский, Фигатнер и Бутырин. Хорошо им ответил на это член ЦК Орджоникидзе.

— Вот видите, — обратился он с усмешкой к делегатам съезда. — Оказывается, в том, что происходит сегодня в крае, повинны три комиссара Терского правительства. Если это так, то виноваты, выходит, в этих событиях все мы, ибо съезд вынес полное доверие Совету народных комиссаров. И раз это так, то зачем же привозить приветствие съезду? Пусть Фальчиков доставит приказ о приостановке военных действий со стороны казаков и о восстановлении железной дороги. Пусть не присылают больше приветствий в то время, как на войска Терской республики направлены жерла пушек.

— Военные действия должны прекратить одновременно обе стороны, — возразил Фальчиков.

— Хорошо, — сказал Орджоникидзе. — Пусть Фальчиков привезет приказ о прекращении военных действий, и мы на этом же документе напишем свой приказ. Вопрос же об отставке трех комиссаров отпадает, ибо весь состав Совнаркома сложил полномочия и без требования Бичерахова, и в будущем дело съезда назначать на ответственные посты работников без всяких указаний Бичерахова.

Представителя ЦК горячо поддержал делегат из Чечни Асланбек Шерипов.

— Мы желаем мира, но мира на советской платформе, — заявил он. — Мы решительно протестуем против ультиматумов, которые осмеливаются предъявлять определенные группы казачества избранникам Терской земли. Если казачеству не нравятся Пашковский, Фигатнер и Бутырин, то пусть они придут сюда на съезд и поведут борьбу против них словом, а не разгромом красноармейцев...

Нет, не уснуть сегодня. Тихон Евсеевич поднялся со своего неуютного ложа, вышел на балкон. Внизу на проспекте ни души. В предрассветном небе неярко светятся звезды. На белой шапке Казбека чуть розовеет первый солнечный луч. Столовая гора проступает в голубой мгле синей гигантской глыбой. И почему она — Столовая? Скорее, она напоминает собою мамонта, уткнувшего свой хобот в горное ущелье. Слово «мамонт» в свою очередь вызвало в памяти разговор на съезде о казачьем корпусе деникинского генерала Мамонтова, рвущегося в авангарде белой армии к Царицыну. На Урале и на Дону, на Кубани и на Тереке ощетинились белоказаки против демократической политики Советского государства. «Что, взял казацкого хлебушка?» — пришел на ум злорадный выкрик Ефима Дорожкина на казачьем сходе в Стодеревской. Как–то там Сюрка с Устьей? Не допытались ли бичераховцы, кто освободил арестованных из тюгулевки? А смелая у него жена. Что значит терская казачка! Ночью переправила беглецов на каюке через бурный Терек, показала ближайший путь через лес к чеченскому аулу. Интересно, образумятся бичераховские мятежники, ознакомившись с резолюцией съезда? Вряд ли. Не для того они заваривали всю эту кашу.

— Та-та-та-та! — как бы в ответ на его мысли донеслась со стороны Владимирской слободки пулеметная скороговорка. Что это? Кто стреляет? По ком? Вслед за пулеметной очередью беспорядочной дробью зачастили винтовочные выстрелы. «Ура!» — разорвал окончательно рассветную тишину многоголосый, боевой клич.

— А? Что такое?! — подхватился со стульев Оса и тоже выбежал на балкон.

— Кто его знает, — пожал плечами Тихон Евсеевич, нервно запахивая гимнастерку и нащупывая на стуле свой солдатский ремень. — Давай быстрей в штаб Красной Армии!

Вскоре они, застегивая на ходу пуговицы, бежали уже по лестнице вниз.

— Даешь комиссаров! — встретил их на выходе из подъезда бешено-злорадный вопль. Тихон Евсеевич глянул влево и обмер: по Александровскому проспекту, обгоняя друг друга, неслись к нему с шашками наголо всадники, а впереди них бежали, отстреливаясь и прячась в подъезды домов, дружинники и красноармейцы. «Эх, черт! Даже нагана нет», — подосадовал Тихон Евсеевич.

— Бежим! — крикнул он Осе и, свернув за угол здания, припустил по Московской улице к железнодорожному вокзалу.

Но и на Московской улице со стороны Терека уже шла ожесточенная перестрелка. Над головой свистели пули, сверху из окон сыпались со звоном на асфальт стекла. «Не та пуля страшна, которая свистит», — подбадривал себя Тихон Евсеевич, ни на секунду не теряя из поля зрения бегущего рядом Осу. Успеть бы добежать до станции. Там стоит бронепоезд товарища Серго. В нем наверняка найдутся винтовки.

— Стой! Кто такие? — остановил их оклик часового, охраняющего бронепоезд.

— Свои, — с трудом переводя дыхание, ответил Тихон Евсеевич. — Буди скорее товарища Серго!

Но товарищ Серго уже и сам выходил из бронированной двери вагона.

— Что случилось, товарищи?

— Казаки... — все еще не отдышавшись, выпалил Тихон Евсеевич. — На проспекте и Московской...

Орджоникидзе прислушался: перестрелка звучала совсем рядом.

— Прибыли с очередным приветствием съезду, — сказал он глуховатым, но довольно спокойным голосом и без излишней торопливости направился к зданию вокзала, вокруг которого уже суетились красноармейцы, устанавливая пулеметы и подтаскивая к ним ящики с лентами.

— Что с делегатами? Почему не отвечает Совнарком? — бросал Орджоникидзе на ходу отрывистые вопросы скорее самому себе, нежели своим спутникам.

Воздух быстро светлел. Перестрелка усиливалась. Со стороны Линейной церкви к ней добавился колокольный звон — кто–то ударил в набат. Бронепоезд, окончательно освободившийся из объятий предутренней мглы, настороженно внюхивался в наполняющийся пороховой гарью воздух хоботами своих пушек.

— Товарищ Серго! — к Орджоникидзе подбежал заведующий военным отделом владикавказского Совета Мартынов. — В городе бичераховские банды.

— А я думал, слушатели духовной семинарии, — встретил его Орджоникидзе насмешливым взглядом. — Обстановка в городе? Быстро!

— Казачьи и осетинские сотни ворвались в центр города через мост со стороны Владимирской слободы. Захвачены телеграф, почта, Совдеп. Блокирован штаб гарнизона.

— А съезд? Что со съездом?

— Не знаю. С Кадетским корпусом нет телефонной связи.

— Послать в обход по городской окраине связного, — распорядился Орджоникидзе. — Где идут бои?

— Особенно ожесточенно в районе военного госпиталя и старой тюрьмы.

— Ясно. Стремятся захватить северный район города вместе с железной дорогой. Кто там руководит обороной?

— В Курской слободе? Огурцов.

— Пошлите ему на помощь отряд Гегечкори. Мобилизуйте на защиту слободы всех способных держать оружие больных и раненых госпиталя.

— Слушаюсь, товарищ Серго.

— А здоровых можно? — заглянул в глаза товарищу Серго Тихон Евсеевич.

— Что «здоровых?» — спросил по инерции Орджоникидзе, но тут же шевельнул в понимающей усмешке густым черным усом. — Можно, дорогой, можно. Иди с ним. Только не подставляй под пулю голову, мне с тобой еще поговорить кое о чем надо.

Так начались во Владикавказе одиннадцатидневные августовские бои.

* * *

Оса лежал за баррикадой, возведенной обороняющимися поперек Воздвиженской улицы, и томился от жажды и беспощадных солнечных лучей. Проклятые бичераховцы, атакуют беспрерывно, не дают сходить и воды напиться. Спасибо жителям слободы, помогают своим защитникам чем только могут: приносят еду и питье, забирают раненых, а при необходимости и сами, встают за баррикаду с оружием в руках.

— Гамарджоба, амханаго [70]!

Оса оглянулся, на веселый голос: перед ним сидел на корточках улыбающийся, лет тридцати грузин. На плечах у него самодельный башлык со спускающимися на грудь концами и видавшая виды суконная рубаха, подпоясанная наборным поясом, на ногах сыромятные чувяки, подвязанные у колен ремешками.

— Да бон хорж [71], — ответил Оса на грузинское приветствие приветствием осетинским и тоже улыбнулся.

— Скажи, дорогой, где тут у вас Огурцов? — спросил грузин, гладя в черные глаза, осетина своими выразительными цвета морской воды глазами. — Всю жизнь разносил людям овощи, теперь сам их ищу.

— Вон твой овощ, — рассмеялся Оса, показав на рыжеватого мужчину в выгоревшей гимнастерке, сидящего с наганом в руке за наполненной песком бочкой. — Не по зубам он пришелся бичераховцам, в горле застрял у них этот огурец.

— Спасибо, товарищ, — прижал ладонь к груди грузин и, стараясь не привлекать внимания наступающих своим башлыком, все так же на карточках перебрался к руководителю обороны Курской слободы. Тот пожал руку нежданному гостю, усадил его рядом с особой за бочку. Из их непродолжительного разговора, прерываемого вражескими атаками, Оса понял, что грузин не кто иной как связной с бронепоезда, прибывший на передний край обороны по поручению товарища Серго. Последний весьма тревожится за Воздвиженскую улицу и хочет знать истинное положение дел на этом очень важном участке боев.

— Передай товарищу Серго, — сказал в заключение разговора Огурцов, — что костьми ляжем, но слободку бандитам не отдадим.

Он еще что–то говорил связному, но Оса не расслышал его слов из–за возобновившейся перестрелки. Ого! На этот раз белые пошли в атаку при поддержке броневика. Он выполз из ближайшего переулка грязно-зеленым страшилищем и, поливая баррикаду огнем пулемета, двинулся впереди казачьей цепи.

— Гранаты к бою! — подал команду Огурцов.

Оса сжал пальцами ребристую ручку гранаты, весь напрягся в ожидании, когда броневик подползет на нужное расстояние. Но что это? Броневик, словно испугавшись брошенной из–за баррикады угрозы, остановился посреди улицы и даже стрелять перестал. Оса прислушался: сквозь ружейную трескотню из броневика доносился прерывистый скрежет включаемого стартера. Все ясно: водитель безуспешно старается завести заглохший почему–то двигатель. Казачья цепь, встреченная огнем защитников баррикады, откатилась назад и броневик остался один посреди улицы под знойным августовским солнцем. Оса представил себе, как невыносимо жарко сейчас внутри этой железной коробки.

— Что это он застрял ни вперед ни назад? — проговорил, размышляя вслух, Огурцов.

— У него что–то с мотором, — подсказал Оса. — Слышите, не заводится?

— Вот бы его кокнуть, пока он не заводится, — потер руки командир баррикады. — Только как к нему подступиться с его пулеметом?

Стрельба мало-помалу затихла. В наступившей тишине особенно явственно слышались из броневика надсадные завывания стартера. Защитники баррикады, оживленно переговариваясь между собой, с интересом ожидали, что же последует дальше. Нельзя же весь день до вечера лежать, спрятав головы от пулеметных очередей этого бронированного чудища. Да и хватит ли терпения у экипажа машины высидеть до наступления сумерек в таких адских, надо полагать, условиях?

— Эх, жаль, пушки нет! — подосадовал Огурцов.

— Зачем пушка? — проговорил в ответ лежащий рядом с ним грузин. — Гранатой можно.

— Как же ты отсюда достанешь его гранатой?

— Зачем отсюда? У нас же есть бочка.

— При чем тут бочка? — не понял Огурцов.

— Как при чем? Она же с песком. Кати ее перед собой — никакой пулемет не пробьет. Давай сюда свою гранату...

— Вот черт! И правда, — обрадовался Огурцов. — Ну и сметливая башка. Ты что, сапер по специальности или разведчик?

— Не, — покачал головой грузин, — я кинто. Торгую свежим овощем: чеснок, петрушка.

— Все равно молодец, — Огурцов подал грузину две гранаты, вместе с другими товарищами помог отделить бочку от кучи сваленного наспех разного уличного хлама.

Толкая плечом бочку перед собой, кинто ползком направился к зеленому страшилищу. Тщетно пытался поразить катящуюся по мостовой цель вражеский пулеметчик. Пули дырявили ржавое железо, застревая в песке.

— На–ка выкуси! — кричали из–за баррикады восторженные зрители. — Ишь раскорячился, как рак на мели.

— Сунь–ка ему, кацо, горячего под хвост!

А бочка тем временем все ближе, ближе к броневику. Сейчас из–за нее вылетит граната и... в последний момент не выдержали нервы у членов экипажа боевой машины: один за другим выскочили они в бронированный люк на башне и бросились к ближайшему переулку, преследуемые насмешливым свистом и винтовочными выстрелами.

— Отставить гранату! — закричал не своим голосом Огурцов. — Не надо взрывать! — приподнялся он над баррикадой, забыв об опасности. — Эй, братва! нет ли среди вас шоферов?

У Осы запрыгало в груди сердце.

— Есть! — откликнулся он.

— Давай к броневику, — распорядился Огурцов, — погляди, в чем там дело.

Оса, прикрываемый со стороны баррикады пулеметным огнем, побежал к броневику, у которого уже стоял с гранатами в руках отчаянный грузин.

Вот так трофей! Нежданно-негаданно, словно манна с небес. Оса вскочил в кабину. Привычно включил стартер. Нет, не заводится. В чем дело? Вскрыть бы капот, поискать неисправность.

Но как это сделать, находясь между своими и вражескими пулеметами? Да и с минуты на минуту может показаться из переулка казачья цепь. Выскочил из кабины, знаками показал Огурцову, что нужна веревка.

Это было забавное зрелище: привязанный к броневику канат и несколько десятков уцепившихся за него человек, стремящихся как можно скорей затащить тяжелую машину в ближайшие к баррикаде ворота. Под стрельбу прикрывающих их от вражеского огня защитников. Под их веселые выкрики:

— Вот это сазанище!

— Попался, как черт в вершу!

— Гляди, Петя, килу не нарви!

«Посмотрел бы на эту картину Тихон Евсеевич, — ухмыльнулся Оса, сидя в кабине броневика и крутя баранку. — Нам бы с ним такой автомобиль в Стодеревской, черта бы с два нас тогда взяли казаки». Что–то долго не возвращается он от товарища Серго. Не случилось ли что?

Наконец броневик закатили в безопасное место. Оса, окруженный любопытными, склонился над двигателем.

— Ну что с ним? — заглянул ему через плечо Огурцов.

— Кажется, вода попала в бензоотстойник, — ответил Оса. — Вот еще продую карбюратор.

— Неужели заработает? — недоверчиво улыбнулся Огурцов.

— А куда он денется...

— Ну давай делай. А тебе, кинто, — повернулся Огурцов к грузину, — за твою находчивость большое спасибо. Вот закончим бои, я на цинковом заводе для тебя специально медаль отолью из серебра.

Все вокруг рассмеялись.

— Не надо медаль, — заскромничал кинто. — Ты лучше, товарищ командир, скажи вот ему, — ткнул он пальцем в спину шофера, — чтобы отвез меня поскорей в отряд Саши Гегечкори. Очень нужно. Орджоникидзе тебе спасибо скажет.

— Ладно, — согласился Огурцов, снимая фуражку и приглаживая ладонью мокрые от пота волосы. — Если эта чертова штука вообще способна самостоятельно двигаться.

И словно опровергая его сомнения, броневик вдруг чихнул и затрясся, словно от смеха.

— Ура! — закричали окружающие.

* * *

Броневик, развернувшись на привокзальной площади, уставился дулом своего пулемета в сторону Московской улицы. На случай, если оттуда прорвутся к вокзалу мятежники.

— Ну, ты сиди здесь, а я пошел к товарищу Орджоникидзе, — сказал Осе связной-кинто и, выскочив из броневика, едва не бегом направился к стоящему на главном пути бронепоезду. Оса остался сидеть за рулем, готовый в любую секунду перейти к пулемету, если впереди покажется враг.

Ждать пришлось недолго. Вскоре послышались мужские голоса, и вылезший из бронемашины Оса снова увидел перед собой улыбающегося грузина в сопровождении двух человек, один из которых был Орджоникидзе, а другой — Тихон Евсеевич.

— Я так и думал, — счастливо засмеялся Тихон Евсеевич, прижав к груди своего шофера. А товарищ Орджоникидзе, похлопав ладонью по горячей от солнца броне, сказал Осе: «Молодец!» и без лишних слов приступил к делу.

— Ты мне скажи, — обнял он Осу за плечи сильной рукой, — сможешь на нем прорваться в Назрань?

— Смогу, — не задумываясь, ответил Оса. — Только бензином бы заправиться...

— А много надо? — нахмурился Орджоникидзе.

— Да литров двадцать.

— Гм... изрядно. Но постараемся найти, — сказал Орджоникидзе и перенес взгляд своих темно-карих глаз на Тихона Евсеевича. — Поедешь с этими молодцами. Скажешь от моего имени ингушам, что ждем их помощи. Это на случай, если я сам не прорвусь туда на бронепоезде.

— Понял, Георгий Константиныч, — сразу подобрался Тихон Евсеевич. — Когда отправляться в путь?

— Сию же минуту.

— А бензин?

— Заправитесь по пути в мастерской Серегина — Котэ знает, — кивнул Орджоникидзе головой на своего связного.

— На Тереке в Карчагане стоит отряд чеченцев, настроенных дружелюбно к Советской власти. Они тоже могли бы нам помочь против бичераховцев.

— Откуда знаешь?

— Были у них в гостях, когда бежали из казачьей тюрьмы.

— Что ж, действуй. Пусть это будут первые подразделения Шариатской колонны, которую мы думаем создать с Мироненко. Ну, как говорится, ни пуха ни пера, — Орджоникидзе крепко сжал руку Тихону Евсеевичу и не оглядываясь пошел назад к бронепоезду. А Оса, усаживаясь в кабину броневика, подумал: командир–то у чеченцев одноглазый Гапо, с которым он когда–то помогал Микалу воровать невесту. Правда, Гапо не узнал его при встрече, а Оса промолчал дипломатично. На всякий случай.

* * *

Бензина в мастерской Серегина не оказалось. Пришлось заправиться какой–то вонючей дрянью — смесью эфира, керосина и первача-самогона двойной перегонки. Броневик от этой горючей мешанины чихал и кашлял, словно простуженный дед, но тем не менее катился кое–как по иссушенной зноем земле, волоча за собою волнистую гриву пыли и дыма. Надо бы прибавить скорость, чтобы на всем ходу проскочить территорию мятежной казачьей станицы Сунженской и вырваться на территорию дружественно настроенных к Советской власти ингушей, но где ее взять, эту скорость, если мотор уже перегрелся и над радиатором вьется парок от закипевшей в нем воды. Где–то здесь должна протекать, по словам кинто, небольшая речушка. Вода в ней хоть и мутная, зато холодная — в самый раз для охлаждения двигателя. А вот и она: пенится на галечных перекатах, поспешая к старшему своему братцу Тереку. Наконец–то можно будет утолить жажду свою и машины. Но прежде нужно перебраться на ту сторону. Выбрав берег поотложистей, Оса направил многотонную махину в горбящийся на перекатах речной поток. Лишь бы не угодить в яму или зыбучий песок. Энергично крутя баранку, он выискивал между блестящими на солнце валунами подходящий брод. Белые буруны выгнулись по сторонам натужно гудящего двигателя. Еще немного, еще... Вот уже броневик на средине русла. Буруны все выше по его бокам — вот-вот накроет волной нос машины. Ну так и есть — накрыло! Мотор разом смолк, словно захлебнулся мутной водой, и белые буруны опали подобно крыльям у подбитой на лету птицы.

— Ах, черт! — выругался шофер, тщетно упираясь ногой в педаль стартера. — Залило свечи.

— Что же теперь делать? — спросил Тихон Евсеевич.

— Разуваться, — зло хохотнул Оса, снимая сапоги и открывая дверцу. — Надо свечи просушить. Хоть бы колеса не засосало...

— Не засосет. Дно здесь сплошной камень, — проговорил рядом сидящий с ним Котэ, тоже открывая дверцу и пробуя ногой дно в мутном потоке. Но тотчас же захлопнул дверцу, выпучив на шофера зеленые, цвета морской воды глаза.

— Ты что? — удивился Оса.

— Казаки! — крикнул тот придушенно.

— Какие казаки? Где? — придвинулся к нему грудью Тихон Евсеевич.

— Между кустами едут по берегу. Я их сейчас из пулемета. — Котэ, вскочив с сидения, бросился в башню.

— Отставить! — ухватил его за штанину старший экипажа. — А если это свои? Может, это керменисты или отряд Гегечкори.

— Вряд ли. Скорей всего это бичераховцы, — Котэ втиснулся в башню, приоткрыл люк. — Бородатые и на груди кресты.

— Все равно надо тихо, — сказал Тихон Евсеевич. — Может, не заметят. А и заметят, ничего не сделают.

— А если подорвут? — высказал опасение Оса, вновь натягивая на ноги сапоги.

— Не подорвут, — убежденно ответил Тихон Евсеевич, — Казаки народ хозяйственный, зря добро губить не станут. А ну — цыть!

Снаружи к рокоту воды между колесами броневика добавилось цоканье конских копыт по каменистому берегу, и тотчас донеслись оттуда удивленные возгласы:

— Гляди–ка, братцы, какая чуда морская заплыла в Камбилеевку.

— Броневик! Лопни мои глаза, он самый. И чего его чума занесла на самую быстрину?

— Должно, переехать хотел, да застрял. А где же евоные хозяева?

— Вылезли и пешком подались куда им надо.

— Ну да, а машину, выходит бросили?

— А можа, они в ей сидять.

— Айдате поглядим.

— Как бы он не «поглядел» вас из пулемету. Сзаду подворачивай.

Слышно было, как зачавкали в воде копыта, приближаясь к броневику. Сидящие внутри его затаили дыхание. В бронированную стенку бухнули не то прикладом, не то голышом.

— Эй, кто там есть, выходи наружу! — потребовали извне.

В ответ — ни гу-гу.

— Я же говорил, ушли хозяева–то. Могет дело, за быками, чтоб ее, холеру, на берег выволочь.

— Похоже так. Поехали, братцы, далей.

— А как же броневик?

— На шута он тебе сдался: стоит и пущай стоит.

— А ежли он совдеповский?

— Откель он тут возьмется. Это нашенский броневик. Видишь на ем знак с флагами союзников.

— Все одно, разобраться следовает... Как ты думаешь, господин вахмистр?

Тот, кого назвали «господином вахмистром», с минуту раздумывал, как поступить с такой непредвиденной находкой, затем решительно приказал:

— Галущенко, мы тута перекурим пока, а ты смотайся в станицу, пригони быков. Отволокем в штаб, тама пущай решают что и к чему.

Внутри броневика переглянулись, толкнули друг друга локтями: вот так втюрились! Но делать нечего, затаились пуще прежнего, боясь пошевельнуться или, не дай бог, чихнуть. Страшно хотелось пить. От жары, казалось, вот-вот закипят в голове мозги и вытекут через уши. И духота — дышать нечем. «Вот так и тем тогда, двоим, перед баррикадой», — мысленно посочувствовал Оса бывшим владельцам бронемашины.

В станицу ее притащили лишь к вечеру. Двумя парами волов. С помощью спешившихся казаков. Под их смех и незлобивую матерщину. Поставили под окнами штаба. Доложили о доставшемся без боя трофее есаулу—командиру сотни. Тот обошел вокруг броневика, приказал положить под его колеса камни.

— А для чего, ваше благородие? — удивились подчиненные. — Небось, и так не сбегит. В нем же никого нет.

— Никого нет, а двери изнутри заперты, — есаул постучал в броню рукояткой плети. — Эй, вы там! Выходите добром, все равно ваша песенка спета, большевички.

В броневике — ни малейшего движения.

— Не желаете, значит? Ну хорошо: посидите ночку, подумайте. А утром поджарим вас, как карасей, — сами выскочите. Лыхно! — обратился есаул к проявившему инициативу вахмистру, — поставьте возле броневика часовых, да чтоб глядеть мне в оба.

— Да ить он вроде как наш, — возразил вахмистр. — Глядите, и знак на ем нашенский.

— Знак–то наш, а начинка в нем совдеповская. Давче адъютант полковника Соколова говорил, что в Курской слободе вот такой же броневик к большевикам в плен попал. Может быть, это он и есть. Подоприте–ка ему дверки чем–нибудь на всякий случай.

Всю ночь добровольные затворники не сомкнули глаз, строя всевозможные планы своего спасения. Вот же проклятая машина: и своих подвела, и красных тоже. Может быть, попытаться завести двигатель? Ну а если он не заведется и только выдашь себя этой попыткой. Да и камни под колеса подложены... Нет, не стоит и пытаться. Или уж в самый последний момент, когда и впрямь начнут «поджаривать». Одним словам, очень невесело было на душе у членов экипажа в ту душную августовскую ночь. И неизвестно, как бы они встретили очередной день, если бы на самой зорьке не загремели вдруг со всех сторон выстрелы и не ворвались в станицу с криками «вур-ра!» какие–то всадники. Кажется, пора попытаться завести двигатель. Оса включил зажигание, нажал на стартер. Нет, не заводится: видно, основательно отсырели проводники на свечах. Да и топливо — хуже не придумаешь. Зато пулемет должен быть в полном порядке.

— Давай, Котэ! — крикнул Тихон Евсеевич, не опасаясь на этот раз, что его могут услышать часовые.

Котэ вскочил в башню, повел стволом «максима» по бегущим бичераховцам, нажал на гашетку: ну, кто кого будет поджаривать, господин есаул?!

Бой длился недолго. Захваченные врасплох бичераховцы вынуждены были сдаться.

— Клянусь своим единственным глазом, — раздалось за стеной броневика, — товарищ Серго будет доволен таким подарком! Но зачем они его подперли кольями, как ты думаешь, товарищ Ильин?

— Может быть, они его используют вместо тюгулевки, — рассмеялся в ответ названный Ильиным.

Оса прильнул к смотровой прорези.

— Это он! — закричал радостно, оборачиваясь к своим товарищам;

— Кто — он? — спросил Тихон Евсеевич.

— Одноглазый Гапо со своими чеченцами! — засмеялся Оса и забарабанил кулаками в броню: «Выпустите нас, товарищи!»

* * *

Денис сидел на иссушенной солнцем траве, свесив ноги в траншею, и играл в карты с такими же, как он сам, казаками-штрафниками, пойманными карателями Пятирублева в терских камышах и отправленных под конвоем на передовую линию под Георгиевск.

Дьявол криворотый! Посадил на старости лет в окопы, заставил стрелять в своих же братьев-казаков. Да еще плетьми угостил перед отправкой на фронт за «уклонение от воинской повинности и измену казачьему делу». Посреди станичной площади. При всем честном народе.

Денис невольно притронулся к пояснице, скривился от жгучего воспоминания.

— Пострадал черт знает за что, — проворчал он себе под нос. — Чтоб ему рука отсохла, этому Акиму.

— Ты энто про чего? — удивился его партнер по игре Лаврентий Кудряшов, тоже призванный в белоказачью армию не лучшим образом.

— Да говорю, плетюганов всыпали на площади за здорово живешь. До сих пор спина чешется. И никакой памяти...

— Какая же тебе еще нужна память? — спросил другой казак-земляк Антон Плешаков. — И так до самой смерти не забудешь.

— Я–то не забуду, — согласился Денис. — А вот в народе кто вспомнит мои страдания? Эх, не везет нашему невдашевскому племени! Мово прадеда вместях с Пугачевым на моздокской гапвахте батожьем драли, а кто его, мово прадеда, помнит, акромя меня? Про Пугачева же у любою мальчишки сопливого опроси — знает.

— Да ить Пугачева не за битье помнят, а за евонные геройские дела, — возразил Денису Лаврентий. — Он ить за народ не токмо батожье — смерть лихую принял. Вот и помнят. А ты чего для народа сделал?

Денис пожевал потрескавшимися от жары губами, собираясь привести какой–нибудь довод в свою пользу, но в это время к играющим подошел их командир отделения Ефим Дорожкин и сказал недовольно:

— Что ж вы, дьяволы нестроевые, с утра в карты режетесь? Нонче же арбузный день, аль запамятовали? Вон кучуровцы уже по бахче шастают. Повыбирают самые спелые, покель вы тут штаны протираете.

Все посмотрели на нейтральную полосу-бахчу, пролегшую между позициями: по ней действительно с мешками в руках шныряли воины противной стороны.

— Гля, и впрям лазиют, — озадаченно проговорил Денис и, спустившись в траншею, вытащил из «лисьей норы» мешок. — Айдате, братцы.

Он первым поспешил к арбузному полю, за ним потянулись остальные любители дарового лакомства. Вот уж в самом деле вольница: ходи по чужой бахче, как по своей собственной, выбирай арбуз, какой только на тебя глянет. Хотя нет, по собственной небрежно не ходят, а стараются ступать так, чтобы не повредить заплетенные в сплошное кружево арбузные плети.

— Эй, лягушатники! — услыхал Денис веселый голос с противоположной стороны бахчи. Он из–под ладони взглянул на окликнувшего: у него озорная улыбка на смуглом лице, через плечо переброшен мешок. По наружности казак, по выговору — из Прохладной станицы.

— Сам ты ногай с гвоздем [72]! — крикнул ответно. — Мы ить не галюгаевские.

— А чьи вы? — не унимался «ногай с гвоздем».

— Стодеревские.

— Стал быть, требушатники? Пошто зазря переводите добро?

— Почему это мы его переводим?

— А потому, что взавтри мы вам требуху будем выворачивать наизнанку. Ха-ха-ха!

— Это мы ишо поглядим, кто кому вывернет, — начал сердиться Денис. — Не тебе ли я, ногай, вчера в бою гвоздя заколотил куда не следовает?

— Какой же я ногай, ежли я не из Прохладной, а из Приближной. Должно, у тебя, паря, после вчерашней бани глаза доси на затылке находются, — снова захохотал красный казак.

— Из Приближной, гутаришь? — обрадовался Денис. — Так это у вас звонят в плетеные колокола?

— Сам ты плетешь незнамо чего, — перестал смеяться житель упомянутой станицы. — Почему они плетеные?

Денис удовлетворенно разгладил редкие усы.

— А потому, — ответил он, наслаждаясь замешательством противника, — что вы медные разгрякали, а заместо их сплели из прутьев и глиной обмазали.

— Чегой–то я не припоминаю... когда это?

— А когда архиерея встречали. Пыль на дороге увидели, сдуру в колокола ударили, а энто вовсе был не архиерей, а бык за коровой бежавши. Ха-ха-ха! — теперь уж Денис затрясся от смеха.

С минуту пикирующиеся в словесном поединке казаки выжидательно смотрели друг на друга. Наконец один из них примирительно сказал:

— Закурить не найдется, служба?

— Иди сюда, — согласился на мировую Денис, вынимая кисет и усаживаясь на мешок с арбузами.

Сошлись. Свернули цигарки. Затянулись лихим самосадом. К ним подошли другие казаки, тоже закурили.

— Кубыть, и войны никакой, — ухмыльнулся Лаврентий. — Вот бы кажон день так.

— А еще бы лучше по домам к едреной матери, — вздохнул другой стодеревец Антон Плешаков. — Самое время под озимые пахать.

— Так чего ж вы сидите тута? — спросил казак с красной стороны. — Зачем воюете против Советской власти?

— А мы разве против Советской власти? — удивился Лаврентий. — Аким Ребров говорит, мы против большевиков и комиссаров.

— Аким–то говорит, а ты сам что, дите малое? Не знаешь рази, что большевики это и есть Советская власть.

— Шут их разберет, — махнул рукой Лаврентий. — Я сам, что ли, приволокся сюды? Меня, брат ты мой, силком... Ты, небось, тоже попал на хронт не своей охотой:

— Не угадал, паря, — усмехнулся казак с красной стороны. — Я в Красной Армии добровольно. Потому как не желаю иметь над собою господ атаманов и царских генералов с капиталистами. Мы со своим командиром товарищем Кучурой за народ, за новую, честную жизню без эсплу... — он не выговорил трудного слова и сделал вид, что закашлялся от табачного дыма. — Одним словом, казаки, зря вы со своим криворотым президентом затеяли эту бучу. Все равно мы вас скоро расколошматим за милую душу.

— Да разве ж мы затеяли? — возразил Денис. — У меня эта буча вот она где, — он рывком задрал на спине рубаху, показал незнакомцу розовые, внахлест полосы на пояснице.

— Ого! — удивился красный казак. — И ты посля того воюешь за эту белую сволочь?

— А куды денешься? — опустил рубаху Денис.

— Разве некуда? — незнакомец с той стороны бросил под ноги окурок, вдавил его сапогом в землю и вдруг предложил: — Переходите, братцы, к нам в красный отряд товарища Кучуры. Ей-богу, не пожалеете.

— Ну да, — выразил опасение Лаврентий, — мы к вам перейдем, а вы нас — в расход.

— За что же в расход? Я объясню командованию, так, мол, и так. Хотите, сейчас сведу к нашему начальству? А еще лучше будет, ежли вы придете ночью со всей своей оружией и других с собой прихватите.

— Оно бы можно... — облизал Денис пересохшие губы. — Да вдруг вы нас ночью не узнаете, перестреляете впотьмах.

— Не боись. Я сам буду вас поджидать вон у того курганчика. Я крикну: «Кто идеть?» а вы скажите какую–нибудь пароль. Ну на вроде того...

— «Хотите арбуза?» — подсказал Антон Плешаков.

— Во-во, она самая, — согласился с предложенным паролем казак-красноармеец. — А я вам в ответ...

— «Своих от пуза», — снова подсказал Плешаков, а все остальные не очень весело рассмеялись, страшась задуманного. Пора было расходиться. От траншеи белоказачьей позиции спешил к курящим, что–то крича и размахивая кулаками, отделенный командир Ефим Дорожкин.

* * *

Степан проснулся на рассвете, посмотрел в окно: по стеклам, извиваясь, скатывались вниз дождевые капли. «То–то вчера плечо ныло», — подумал он и потер раненое плечо ладонью. Дождь был некстати. Он мог помешать наступлению красных войск на моздокском направлении. Накинув на плечи шинель, Степан осторожно прошел между спящими вповалку бойцами к сеням, разделявшим казачью хату на две самостоятельные половины: жилую и летнюю. На ходу достал кисет с махоркой, привычно скрутил цигарку, затянулся едким дымом. Скорей бы уже началось наступление. Вчера приходили в Георгиевск моздокские подпольщики, просили командование поторопиться с освобождением Моздока, пока бичераховцы не истребили посаженных в тюрьму патриотов. Спросил у них о жене — ничего не знают. Так же ничего не мог сказать и Денис Невдашов, добровольно перешедший на сторону красных под станицей Государственной. «Слыхал, говорит, будто бы тестя твоего Данилу посадили в тюрьму, а насчет жинки не слыхал, брехать не буду».

— Матерь божия, пресвятая богородица! — услышал он сквозь неплотно притворенную дверь летней комнаты, в которой размещался медицинский персонал полка, свистящий шепот, — ты сама женщина, должна понять, как мне тяжело...

Степан прислушался.

— ...Молю тебя, матерь божия, помоги мне... Убери ты с моего путя врага моего лютого, соперницу мою проклятую. Знаю, что это великий грех — желать смерти ближнему, да ить мне иначе нельзя: или она или я — двоим нам нет места на божьем свете. А грех я свой замолю. Ну хочешь, на коленях приползу в храм на твое успение? А как найду у Кузьмы деньги, то все отдам в церкву до копеечки...

Степан не удержался от соблазна взглянуть на молящуюся. Он приоткрыл дверь, просунул в нее голову. Это была Ольга. Она стояла на коленях перед иконой с теплящейся под нею лампадой и простирала к ней трепетные руки.

От образовавшегося сквозняка пламя в лампаде заколыхалось, грозя погаснуть, но Ольга не обратила на это внимания и только когда рядом спящая женщина заворочалась, натягивая на себя полу солдатской шинели, она очнулась от молитвенного экстаза и, поправляя на ней шинель, сказала ласково: «Спи, Христина, спи».

Степан быстро прикрыл дверь, смущенный услышанным, вышел из затхлых сеней на свежий воздух. В лицо ему ударили колючие дождинки. «Ноябрь — не тетка», — поежился Степан от порыва холодного ветра. На душе у него было скверно. Тюфяк, тряпка, ругал он сам себя, разнежился, раскорячился, как корова на льду: и ту люблю, и эту жалко. Как же: дни и ночи не отходила, пока в жару метался... жизнью, считай, обязан. Что теперь делать будешь, сукин сын? Не сделаешь из двух баб одну, не спаяешь вместе.

— Степушка! — горячие руки обхватили его шею, — истомилась я вовсе... любимый ты мой.

Словно хмелем от выпитой браги шибануло Степану в голову, сладкая истома прошлась ознобом по телу. С трудом удержался, чтоб не стиснуть в объятьях прильнувшую к плечу женщину.

— Ну что ты, Оля... еще выйдет кто, — пробормотал он, уклоняясь от ласки.

— Боишься? — в голосе Ольги нежность сменилась горечью. — Думаешь, ежли улегся спать между Сухиным и Клевой, так ты и ангел. Вон Титов тоже, кубыть, командир сотни, а живет отдельно от своих солдатов. И Манька с ним.

— Мне Титов не пример, — отвел Степан глаза от горящих глаз Ольги.

— Чистеньким хочешь остаться? — горечь в ее голосе сменилась презрением и даже злостью. — Перед благоверной своей. А как же я? Обо мне ты подумал?

— Ты же сама...

— Ах сама! — Ольга желчно рассмеялась. — Забратала теленочка несмышленого, глупого и увела к себе. Не выйдет, Степушка. Нет тебе обратной дороги. Не отдам я тебя твоей осетинке, так и знай. У нас ведь с тобой... — она снова прильнула к его груди, но тут же отпрянула в сторону, услышав, как кто–то стукнул уличной калиткой.

Это оказался посыльный из штаба.

— Так что, товарищ командир, вас вызывает комполка, — сказал он Степану без военной лихости ни в жестах, ни в голосе. Да и вид у посыльного был совсем не военный. На голове какой–то вытертый малахай, на ногах — сыромятные мачи, а на сутулых плечах — великолепный, издающий запах французских духов фрак.

— Ну и форма! — изумился командир сотни. — Где это ты приобрел такую амуницию?

— У одного буржуя в чемойдане нашел, — осклабился красноармеец. — Время идет к зиме, а я раздевши, ну и взял...

— Что ж, так и будешь носить с фалдами?

— Не, я энти крылья обрежу на портянки, — догадался красноармеец, о каких фалдах идет речь. — И будет у меня вроде спинжак. Сукно–то пощупай какое, — протянул он Степану «крыло». — Вот только без пуговок и на пузе коротковато, в самом нужном месте вырезал буржуй проклятый, чтоб, стал быть, и сам не «гам» и другим не дам.

«И с такими вот воинами мы бьем отборные белогвардейские части», — подумал Степан, припоминая недавний бой с дроздовцами, шедшими в психическую атаку строевым шагом и с папиросами в зубах.

В штабе кроме Кучуры и начальника штаба полка находилось еще несколько незнакомых военных, среди которых один в кавказской одежде бросился Степану в глаза. Где–то он уже видел этого широкоплечего одноглазого горца с сабельным шрамом через все лицо?

— Понимаешь, Журко, срочное дело, — шагнул навстречу вошедшему Кучура. — Наш полк передают в Шариатскую колонну. Знакомься: командир эскадрона Гапо Мусаев. Он со своими джигитами-чеченцами поступает в твое распоряжение. Лихие рубаки и разведчики.

Степан пожал руку командиру эскадрона, представился.

— Клянусь моим единственным глазом, я тебя и так знаю, — растянул тот в улыбке толстые губы.

— Я, кажется, тоже узнал тебя, Гапо, — улыбнулся и Степан. — Это не ты однажды пытался умыкнуть мою тещу?

— Ха-ха-ха! — зашелся в хохоте Гапо. — Вместо голубки поймали старую сову... Был такой грех, от правды никуда не денешься. «В краже клубники под новый год признаются», — говорят у нас в аулах.

— А у нас в деревнях говорят: «Кто старое помянет, тому глаз вон», — рассмеялся и Степан. — Признаюсь, Гапо, не ожидал встретить тебя среди красных.

— Судьба человека, что вода на тарелке, куда накренится — неизвестно, — ухмыльнулся бывший абрек.

Командир полка переводил удивленный взгляд с одного на другого и ничего не понимал из разговора: при чем тут старая сова и клубника под новый год?

— Значица, вы знакомы, — сделал он вывод. — Тем лучше. Присаживайтесь к столу и слушайте, про какую я вам буду гутарить морковку. Я только что от командира колонны Мироненко. Он поставил нашему полку ответственную задачу: утром шестого ноября — овладеть станицей Старопавловской и обеспечить правый фланг всей колонне с юга и востока. В это время Таганрогский артдивизион совместно с Первым Кубанским кавполком ударит вдоль Прималкинских высот и овладеет станицами Новопавловской и Аполлонской. Тебе, Журко, отводится в этой операции особая роль. Ты со своей сотней станешь в этой балке, — Кучура ткнул пальцем в разложенную на столе карту, — и в случае контратаки вражеской конницы нанесешь ей удар с правого фланга. Хлопцы у тебя лихие, думаю, не подведете. Хотя подожди... Казак Денис Невдашов не из твоей сотни?

— Из моей, — Степан выжидательно уставился на комполка.

— Я велел посадить его на гауптвахту.

— За что?

— За то, что отказался стрелять по противнику. Ты разберись с этим постыдным фактом, пока я тебя самого не наказал за плохую дисциплину в сотне. А теперь слухай, что ты будешь делать апосля...

Степан слушал командира полка и все больше утверждался в мысли, что взятие красными войсками станции Прохладной, а за нею и самого Моздока — дело каких–нибудь считанных дней. Поэтому он совсем не кипел от злости, когда после совещания в штабе зашел в бывшую казачью тюгулевку, переименованную при новой власти в гауптвахту.

— Что ж ты, Денис, сын казачий, так опростоволосился? — спросил командир сотни у своего подчиненного.

— Дед мой был казак, — махнул тощей рукой арестованный, — а я... Да ить пойми хучь ты меня, Андреич: как же я в него стрелять буду, ежли это мой станичник Ефим Дорожкин? Через площадь живем, в одну церкву молиться ходим... Да и день на позиции был картошечный.

— Какой, какой? — не понял командир сотни.

— Картошечный, гутарю, — поднял на командира невинные, светлые, как подснежники, глаза старый казак. — В энтот день и наши и ихние на огороды за картошкой ходют. Огороды–то как раз посередке между позициями. А он говорит: стреляй.

— Кто говорит?

— Отделенный наш Санек Криволапов. Как же стрелять в безоружного человека? Не в бою, чать.

— А в бою стрелять будешь?

— Куды ж денешься... В бою — не ты его, так он тебя. И не хотел бы стрелять, да выстрелишь.

— Ну, тогда иди в сотню, готовь коней к походу. Может, овса где достанешь.

Денис поморгал белесыми подснежниками, радостно ухмыльнулся.

— Слушаюсь, ваша красная благородь! — дурашливо поднес он пятерню к заросшему седым волосом уху.

* * *

Утро в день наступления выдалось ясное. В такие вот безмятежные, сияющие солнцем часы особенно не хочется думать о смерти.

Степан оглядывал в бинокль поле предстоящего сражения и ловил себя на мысли, что ему сегодня как–то не по себе, словно с глубокого похмелья или после кошмарных сновидений. «Ерунда какая–то», — отгонял он от себя мрачные мысли, а глаза его невольно обращались в сторону залегшего за степными курганами врага.

— Пийшлы... — пророкотал стоящий рядом в окопе ординарец Митро, которого Степан по его просьбе не без труда забрал из хозяйственной части к себе в сотню.

Степан перевел окуляры бинокля влево: по залитой солнцем степи редкой колеблющейся цепочкой шли в атаку красноармейцы. Они держали винтовки наперевес и, казалось, были заняты одной заботой: как бы не отстать от цепи и не вырваться из нее вперед. За первой цепью шла вторая, за второй — третья. Цепи движутся все быстрей и быстрей. И все чаще хлопают им навстречу винтовочные выстрелы из окопов противника. Они, подобно городочным битам, выбивают из цепи — «змейки» отдельные городки — то падают и остаются лежать на поле сраженные пулями красноармейцы.

— Ура-а! — донесся недружный, какой–то испуганный крик, и редеющие с каждым шагом цепи побежали вперед, туда, где к винтовочным хлопкам присоединилась пулеметная скороговорка. «Сейчас ворвутся в траншею!» — обрадовался Степан, судорожно сжимая бинокль вспотевшими пальцами. Но в это время словно мохнатая туча вырвалась из–за горизонта и понеслась на атакующих красноармейцев.

Кто не видел казачьей лавы, тот не может себе представить, какое впечатление она производит на атакуемых ею. Сотни коней с оскаленными мордами, распластавшись на полный мах, мчат на себе с ураганной скоростью утративших человеческий облик всадников. С воем, свистом, криком, блеском сабельных молний мчатся они черными демонами гибели и разрушения. За плечами у демонов распушенные по ветру крылья-бурки.

— Урра-а! — ревет многоглоточная лава, приближаясь к откатывающейся в ужасе пехоте и загибая на флангах концы, как загибает концы крыльев коршун, схватив когтями свою добычу. — Руби! Бей! Га-а!.. мать вашу!

Степан с трудом удерживал себя в окопе. Сжав зубы, смотрел на неравную схватку. Что же молчит наша артиллерия? Чего ждет?

Но вот где–то сзади донесся глухой гром орудийного залпа, и тотчас в воздухе просвистели снаряды, расцветая над казачьей лавой белыми розочками. Они вспыхнули огнем и секанули по вражеской коннице шрапнельным градом. Взвились на дыбы ошалевшие от боли и ужаса кони, повалились с них сраженные свинцом всадники. Над землей — грохот, ржанье, стоны и вопли. Еще и еще просвистели снаряды. Лава смешалась в кучу, корчась тараканьим комом, на который плеснули вдруг крутым кипятком. Пора! Степан выпрыгнул из окопа, кинулся к стоящему в балке коню, не чувствуя собственного веса, вскочил в седло.

— За мной! Шашки вон! Марш-марш! — крикнул командир сотни звенящим голосом и понесся к копошащейся куче, выбирая на ходу подходящую мишень для сабельного удара. Взгляд его остановился на дюжем казаке в серой черкеске и такой же серой саксаковой шапке. Ну держись, бичераховский конник!

— А-а-а-а! — завопил Степан не своим голосом, забывая в эти страшные минуты о том, что он человек, и ощеряя зубы подобно дикому зверю.

Казак в саксаковой шапке не стал уклоняться от встречи с несущимся на него во весь опор красным кавалеристом. Развернув коня, он поднял его на дыбы и бросил навстречу врагу.

— Иди, иди сюды, я погляжу, какая она у тебя твоя поганая кровь! — прохрипел он, наливаясь бешенством и поднимая для встречного удара тяжелую шашку.

Звякнули, скрестившись, два клинка, и один из них, взвизгнув, словно от боли, переломился пополам. Только теперь Степан увидел под саксаковой шапкой знакомые кустистые брови и рыжую бороду. Вот почему ему было сегодня муторно с утра: сердце предсказывало недоброе.

— Ты? — вывернул налитые яростью глаза бичераховец, занося над головой свою голубую гурду для повторного удара, но подскакавший сбоку Митро упредил его: неловко, по-топорному он рубанул саблей по саксаковой шапке, и Силантий Брехов, разваленный неумелым, но страшным ударом до самых газырей, рухнул с коня на землю.

* * *

Первым к Казбеку прибежал Мишка. Он так пронзительно свистнул под окном хаты, что на дворе всполошились куры, а в самой хате только что поднявшийся с постели Егор Завалихин с чувством заматерился и, подковыляв к окну, показал свистуну кулак: «Ишь рассвистелся, душа с тебя вон!»

— Дрыхнешь? — крикнул Мишка в заспанное лицо выскочившего на улицу приятеля и шмыгнул носом. — А там такое делается!

— Что? — вытаращился Казбек, застегивая на штанах пуговицу.

— Бичераховцы отступают! Через Дурной переезд поперли несть числа: и тачанки, и пушки. Слышишь, за железной дорогой стреляют?

Казбек прислушался: действительно, со стороны Армянского кладбища доносилась ружейная стрельба.

— Бежим скорее! — крикнул Мишка и замелькал черными пятками — только пыль в разные стороны.

Напрасно Сона, выскочившая вслед, за братом на улицу, звала его назад, призывая кары небесные на его непутевую голову, — тот даже не оглянулся.

Одним духом ребята пересекли Осетинскую, Владикавказскую и Католическую улицы и только на Алексеевском проспекте перевели его, дыша, как поддувало в кузнице Герасима Амирова.

— Гляди, гляди, Димка-Фараон пожитки на бричку складает! — вытянул руку Мишка и, заложив пальцы в рот, снова свистнул соловьем-разбойником.

Димка оглянулся на свист и понуро побрел к крыльцу своего дома.

— Драпать собираешься? — злорадно спросил Мишка, подходя к бричке.

— Не драпать, а отступать, — бросил через плечо Димка, но тем не менее останавливаясь для продолжения разговора.

— Это все одно, — подошел Мишка поближе.

— Нет, не одно. Мы отступим в Наурскую для перегруп... пировки сил и снова пойдем в наступление.

— Врешь.

— Сам врешь.

— Вам теперь вовек не вернуться.

— А вот вернемся. И будем большевиков на всех деревьях вешать, как... твоего отца.

— Глади, как бы тебя самого не повесили в Наурской, — сжал кулаки Мишка, готовый броситься на своего извечного врага. Но в это время из подъезда вышел с двумя чемоданами старший Негоднов.

— Дима, ты что застыл, как столб? — пробурчал он сердито, останавливаясь и прислушиваясь к недалекому бою, — Иди скорей забери из спальни мамину шкатулку и поедем. Быстро!

Димка послушно побрел в дом, а Мишка с Казбеком побежали дальше. Эх, надо было разбудить этого засоню Шлемку! Но тот уже сам спешил им навстречу.

— Я–таки видел сейчас Бичерахова, — срывающимся после быстрого бега голосом сообщил он друзьям.

— Где?!

— Возле казначейства.

— Что же он там делает?

— А ничего. Сел в фаэтон и уехал. И казаки верхами следом.

— А куда?

— Шут его знает. По Улухановской махнул, только его и видели. Должно, к Дурному переезду.

...А потом пришли красные, и мальчишки восторженно махали им руками, сидя на чугунной ограде Алдатовского сквере. Красные были вовсе не красного цвета, как им представлялось в их воображении, а зеленого, как вообще выглядят военные люди. Лишь на некоторых из них красовались красные штаны да красные полоски на шапках.

— А я теперь знаю, почему красных красными зовут, — догадался Мишка. — Из–за штанов.

— И совсем не из–за штанов, а из–за того, что флаги у них красные, — возразил Казбек и вдруг с криком: «Степан!» сорвался с ограды и, расталкивая взрослых зевак, бросился к проходящей мимо кавалерийской части.

Трудно представить себе то чувство зависти, которое испытали оставшиеся на ограде Мишка и Шлемка, когда спустя несколько мгновений они увидели своего приятеля верхом на седле впереди улыбающегося всадника. Это чувство еще больше обострилось, когда они, пробравшись вместе со взрослыми к зданию тюрьмы, возле которой должен был состояться митинг, вновь увидели Казбека, только на этот раз не в седле, а на шее у своего зятя-кавалериста, рядом с которым стояла Казбекова сестра, смеясь и плача одновременно. Зато стоящий тут же Казбеков отец не плачет и не смеется. Он что–то говорит окружившим его семью красным конникам и сдержанно улыбается краем губ.

Ребята протиснулись к ним поближе.

— Клянусь богом, Сипсо, — услышали они торжественно звучащий голос Казбекова отца Данела, — я не знаю теперь, как мы будем взвешивать наши долги. Если ты считаешь, что мой род должен заплатить твоему роду кровью, то я готов принять твой вызов, но мне этого делать совсем не хочется.

— Воллаги! — воскликнул в ответ чеченец. — Как будто я сам знаю, как нам быть. С одной сторона: я встретил свой кровник — должен его убить, с другой сторона: я освободил своего человека из тюрьмы — как его убивать?

— Я знаю, что нужно сделать, — вмешался в разговор еще один чеченец, у которого нет одного глаза и через все лицо наискось лиловым червем прополз шрам от сабельного удара. — Твой предок, Сипсо, — ткнул он пальцем в грудь чеченца, — убил предка Данела — за это ты должен заплатить его потомкам выкуп. А твой предок, Данел, — ткнул он пальцем в Данеловы газыри, — убил его предка, и ты должен заплатить выкуп ему. Вот вы и заплатите друг другу, а мы все вместе с вами зайдем в «Сан-Рено» и выпьем на ваши деньги за упокой душ ваших предков и за здоровье их потомков.

— Клянусь бородой аллаха, ты мудро рассудил, — рассмеялся Сипсо.

— Тише, товарищи! — разнеслось над толпой. Все повернулись в сторону сооруженной из ящиков трибуны. На ней стоял молодой военный и протягивал над толпой руку.

— Комиссар наш, — с уважением произнес одноглазый.

— От имени командования Шариатской колонны, — начал свою речь комиссар, — я поздравляю моздокских граждан с освобождением от бело-казачьего произвола и восстановлением в Моздокском уезде Советской власти. Нет, война с контрреволюцией на этом не окончена. Еще не разгромлены до конца банды Шкуро и Даутокова. Еще много потребуется усилий нашей Красной Армии для того, чтобы покончить с белыми армиями Колчака и Деникина, но мы твердо убеждены в том, что крах этих армий неизбежен, порукой тому доблесть, мужество и дружба нашего многонационального соединения и всей Красной Армии в целом. Послушайте, что говорит в своей телеграмме нашему командующему товарищ Орджоникидзе: «Передайте наш товарищеский братский привет славным героям-красноармейцам, сокрушившим гнездо терской контрреволюции — Моздок. Товарищи! Вы своим могучим ударом нанесли смертельный удар бичераховским офицерским бандам. Вы освободили трудовое казачество от гнета генералов и полковников. Вы доказали всей Терской области, что Советская власть непобедима».

— Ура-а! — закричал кто–то от избытка чувств.

Толпа подхватила этот клич, замахала шапками. Все, словно завороженные, потянулись горящими от радостного волнения взглядами к стоящему на трибуне молодому комиссару. И только один человек не разделял всеобщего ликования. Кусая губы и с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, он последний раз взглянул на любимое и вместе ненавистное лицо одного из участников митинга, стоящего возле самой трибуны с мальчишкой на плечах, затем быстрым шагом направился к привязанной к ограде Духосошественского собора лошади.

— Гля, тетка в штанах и сапоги со шпорами! — толкнул Шлемка Мишку.

— Ух ты! В седло вскочила, неначе казак! — изумился Мишка. — Куда это ее лихоман понес?

Но женщина-всадник уже скрылась за деревянной громадой собора. Лишь перестук копыт доносился еще некоторое время со стороны базарной площади, но и он скоро затих, растворился в криках и смехе ликующих людей.

Конец второй книги

Сноски

1

полка для посуды.

2

замешанный на яйцах и молоке чурек (осет.).

3

плетеная корзина (осет)

4

хлеб-хлеб! (осет.).

5

мусульманская клятва на арабском языке.

6

тонкорунная порода овец (местн.)

7

Трава употребляемая в пищу (местн.)

8

был назначен председателем Временного правительства.

9

каждого влечет его страсть (лат.).

10

гулящая женщина (осет)

11

похлебка из баранины.

12

у, дурной (ног.).

13

кладбище (каз.)

14

ополченцы.

15

свет моих очей (осет.).

16

спасибо, господи! (чеч.).

17

удовольствие (евр.).

18

по преданию, эта икона была подарена грузинским царем русской царице Екатерине Второй.

19

бламык — похлебка на овсяной муке, хомбох —на муке пшеничной.

20

лесной болотистый ручей

21

закуток (каз.).

22

маштак и есть мерин (каз).

23

мясо (ног.)

24

вязко, но не глубоко (каз.).

25

разновидность абрикоса (каз.).

26

любовный приворот.

27

пушка в Петропавловской крепости, ежедневно палившая в полдень.

28

стой, чтобы тебя холера унесла! (осет.).

29

добрый день (осет.).

30

привет (осет.).

31

твоя рваная черкеска и кинжал твой без конца (осет.).

32

ничему не удивляться (лат.).

33

добрый вечер (осет.).

34

деньги (евр)

35

черносотенная монархистская организация.

36

место стоянки скота на пастбище.

37

божий враг (чеч.).

38

нельзя (чеч.).

39

плохой (чеч.)

40

спасибо (чеч.)

41

Владикавказ.

42

Сапоги (чеч.).

43

указ, приказ (перс.).

44

иди, иди! (чеч.).

45

велик аллах! (араб.).

46

неверный (чеч.).

47

куча камней, означающая. проклятье человеку, совершившему на этом месте преступление.

48

халат (чеч.)

49

священная война (чеч).

50

воины (перс,).

51

вероотступник (араб.).

52

по преданию, родоначальник чеченского племени, родившийся с зажатым в кулачках сыром и железом

53

Ой, господи! (чеч.)

54

гость, въезжая во двор, отдает хозяину свое оружие в знак своего миролюбия.

55

будь свободным (чеч).

56

турецкий агент.

57

я свидетельствую, что нет бога кроме единого аллаха (араб.).

58

и пророка, кроме Магомета (араб.).

59

название горной вершины (чеч).

60

возглас удивления (чеч.).

61

чувяк (чеч.).

62

дележ добычи (тур.).

63

я твой гость (осет.).

64

нечистая сила (каз.).

65

лазоревики, тюльпаны. Лазоревый, значит, «зоревой», красный, а не лазурный, как ошибочно считается (прим. автора).

66

саранча (каз.)

67

о ангел мужчин (осет.).

68

о, войны, ужасные войны! (лат.).

69

До свидания, товарищ (груз.).

70

здравствуй, товарищ (груз.).

71

добрый день (осет.).

72

шуточное прозвище прохладненских казаков, якобы испугавшихся когда–то ногайца, державшего в руке вместо кинжала гвоздь (затычку) от бочки.

Content

Терская коловерть. Книга вторая.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Сноски