Алекс Бочков

ПУТЬ НА ВОСТОК

…Но не забыть нам никогда

К своим ведущую дорогу…

И этот бой — среди полей

Короткий, как клинок кинжала

Когда кого то из парней

Слепая смерть к себе забрала…

Голубые береты. Память…

От автора

Так уж вышло — с детства приучен, а потом и самому понравилось читать. А сейчас — читаю, в свободное время, для повышения словарного запаса, обновления тем для осмысления прошедших событий… И чем больше читаю, тем больше… нет — не поражаюсь: устал поражаться — скорее уж удивляюсь: ну как можно быть такими «близорукими», непонятливыми, некомпетентными, нелогичными и ещё многими, многими не… Очередной опус… «Своих не сдаём…» Мелодраматичные и душещипательные — для жвачных, розовые сопли опускаю: кому то это нравится… Но вот рассуждения, осмысления, понимание допущенных ошибок старших командиров РККА Белорусского военного округа Павлова, Хицкилевича, появившихся у них благодаря нашему попаданцу, автоматически повторяющему им — что особенно заметно понимающим, выдержки из Устава РККА, благодаря которым и начинается победоносное поражение войск Вермахта — убивает своей тупостью! В реальности город Белосток окружён уже 25го июня, а у автора там тишь и благодать: немцев почему то нет. Вообще близко нет! А сцена с диверсантами, расписанная так, что поневоле скупая мужская слеза вытечет из глаз, а уж у женщины — так вызовет целый водопад: как нехорошие диверсанты, обязательно прибалты, насиловали и резали всех, кто проходил и проезжал мимо — и гражданских и военных… Насиловали, понятное дело женщин — не мужчин, хотя не удивлюсь и такому в очередном опусе какого-нибудь «продвинутого» автора …

Автор здесь перепутал, для красоты изложения и закрученности сюжета, айзацкоманды СС и диверсионные группы. Почему такое возмущает? Ведь эти опусы — по другому не назовёшь, читают десятки тысяч и у них формируется отсутствие правильного понимания реалий того — военного времени, а эти самые реалии ой как нам всем могут вскоре понадобиться! Не хотелось бы, но… А со страниц книг, газет, интернета и экранов телевизоров прямо льётся поток таких вот несуразностей и ещё чего покруче! В одной из книг — напечатанных, между прочим приличным тиражом, пара наших — вполне себе нормальных мужчин, ни разу не крутых спецназовцев, вырезают вдвоём целый танковый батальон — ножами, правда ночью: переходя от палатки к палатке… Каково! Бойтесь враги: уж если простые мужички такое вытворяют, то что с вами сделает спецназ!

А называется это просто и незамысловато — шапкозакидательство! Царская Россия испытала на себе этот эффект: русско-японская война 1905 года; после перестроечная Россия — вход в Грозный под новый 1995 год; современная Россия — обстрел миномётами и атакой беспилотниками базы в Сирии… А ведь это шапкозакидательство формируется именно так: везде, понемногу, но часто… Пора бы задуматься над этим и читателям и, главное — писателям…

Начал свое недовольство с поведения красных командиров Хицкилевича и Павлова — их понимания причин поражения и выхода из создавшегося положения при помощи советов попаданца из нашего времени. Да не могло у них наступить осмысления и «прозрения»! Так же, как не могло наступить прозрения у сотен высших командиров РККА, приведших армию к чудовищному поражению 1941го года — хоть приставь к каждому по такому «умному и напористому» попаданцу, как у многих авторов. Почему? Да потому, что иудейская — не еврейская, а именно иудейская философия, навязанная народам бывшей Российской империи, совершившими Октябрьский переворот, в дальнейшем именуемый Октябрьской революцией, иудеями, пришедшими к власти — за 13 лет существования не только пустила корни, но и дала обширные всходы! Эта самая философия, прививаемая ими различными способами — главным образом насильственными, вырастила в руководстве и среде старших и средних командиров не полководцев и даже не военначальников — военных чиновников! Такие не могли поменять свои взгляды, переосмыслить свое поведение — только по приказу вышестоящего начальства! А авторы их облагораживают, так же как и думают за Сталина при решении им стратегических вопросов…

Может скажу кощунственное, но отстоять Москву, остановить немцев и отбросить их от столицы; совершить небывалый подвиг смогли не простые бойцы и младшие командиры, а те полководцы, которые появились после жестоких кровопролитных месяцев страшного 1941 года! Если кто то думает, что я начну перечислять громкие, хорошо известные фамилии — ошибаются! Эти полководцы — малоизвестные или совсем безвестные командиры взводов, рот, батальонов — в редком случае полков! Именно они смогли, после того — ОГРОМНОЕ СПАСИБО ВЕРМАХТУ «ВЕЛИКОЙ» ГЕРМАНИИ, как немцы выбили, пленили, приняли к себе этих военчиновников и предателей, из тех самых военных, считающих себя Командирами! Сколько там сдалось и попало в плен? Больше сотни только генералов разных уровней! А сколько погибло по глупости, тупости, трусости и самомнению? А сколько десятков сотен, если добавить сюда полковников и подполковников? Вот после этой чистки и смогли вздохнуть, да действовать посвободнее, поинициативнее эти самые полководцы, собирая вокруг себя, направляя, вдохновляя на подвиги бойцов и сержантов! Правда — получилось как всегда несправедливо: тех, кто мог стать настоящими полководцами, командиров служащих по принципу …отец солдатам… те же немцы повыбили намного, НАМНОГО больше! Кто то помнит пословицу: стадо львов, под руководством барана всегда проиграет стаду баранов под руководством льва! Не подумайте — ни в коей мере, что под баранами я подразумевал наших бойцов и младших командиров! Хотя — и в этом тоже есть доля истины… То «пушечное мясо», которое гнали на войну военкоматы: безграмотное, не умеющее говорить и даже понимать простые команды — зачем оно было нужно на фронте? Чтобы уменьшить боезапас немецкой армии? А ведь везде — во всех городах и республиках Союза было достаточное количество военнообязанных, которые могли быть достойными бойцами и младшими командирами. Только их родственники ну никак не видели их на фронте, а тем более в окопах! Хотя — если при штабах да складах или в агитбригадах да в полит органах… Жаль, что места вычищенных немцами тупиц, неумех, считающих себя великими полководцами, занимались такими же военчиновниками и дальше: и чем ближе к победе — тем таких становилось всё больше и больше! Не верите?

Русская семёрка «выдала» как то статью одного такого вот кабинетного «умника»: Как 55 морпехов Николаев взяли… Наткнулся на такое — и не поверил: ну не могут, даже морпехи — взять город Николаев таким числом?! Открыл сайт, начал читать статью… Точно: заголовок — замануха! Не город морпехи захватили, а элеватор…

Для тех, кто не в курсе — элеватор, это место где перерабатывают зерно в муку и хранят эти зерно и муку. И находятся такие элеваторы — на окраине города. Ну — с этим понятно… Дальше автор, банально передравший статью из военного журнала или газеты того — военного времени, повествует о мужестве и героизме морских пехотинцев, оттянувших на себя целый полк немцев! Ну тупость и идиотизм, для тех, кто хоть немного понимает, о чём идёт речь… Достаточно представить себе длину периметра такого элеватора — 300–500 метров. А в полку полторы тысячи человек, да пулемёты, миномёты, орудия! О танках — хотя бы парочке я вообще молчу… Но главное то не в этом! По разработке штабных «знатоков» в операции, согласно приказа сверху, должны были участвовать 122 бойца и командира. И такие были отобраны и были отправлены принимать участие в операции. А до конечной точки — элеватора города Николаев, добралось 55 морпехов! Думаете — прорывались с боем, теряя по дороге убитых и раненых товарищей?! Ага — как же: добрались без одного выстрела, тихо, как и было задумано… А почему же только всего 55?… Плавсредств для перемещения по реке не нашлось! Из тех, подручных, что нашлось, что то дошло с десантниками, а что то затонуло, перевернулось по дороге, похоронив в воде так необходимых в атаке бойцов, боеприпасы… Каково планирование?! А нормальное, обычное планирование штабных умников, подхваченное такими же умниками-командирами: Выполнить и доложить! Вот об этом бы и надо было написать! Да поярче, покрасочнее, чтобы читатели знали: кто на этой войне кровь проливал, не жалея себя, а кто прятался за их спинами, тёплые, безопасные сиденья под задницей сохраняя! Ну так автору же не это заказали и денежку пообещали заплатить — не за это! Вот он и не акцентировал на этом внимание! А подчеркнул мужество и героизм — причём переписанный из агит статьи… Таких агит статей военного времени, тупо переписываемых современными «журналистами», описывающих то, чего не могло быть в действительности — по крайней мере так, как описано — очень и очень много! И Русская семёрка идет по таким статьям впереди всех! А может я к другим сайтам не присматривался?… Так вот я считаю — в отличие от многих, даже маститых авторов: не надо в книгах розовых соплей и описания псевдогеройства и псевдопатриотизма наших предков: слова разят не хуже пистолета — сказал один из поэтов, а надо ярко, красочно, доходчиво рассказывать о том что было на самом деле, или могло быть — в реальности! Пусть и плохое… Но только не так, как это делают проплаченные «писатели» типа Резуна-брехуна, который Суворов; Солонина, который Марк; Бешанова — который вообще не пойми кто… Только реалии военной и фронтовой жизни, пусть и слегка приукрашенные. Но — только слегка…

Уделю немного внимания комментариям и «комментаторам»… О профессиональных троллях ничего говорить не буду — они зарабатывают себе на хлебушек — как умеют… А вот о тех, кто кроет авторов матом, да бессвязным: читаю таких и мне смешно, а вот авторов таких комментов — … откровенно жалко… Это в голопузом детстве мы, детвора, считали: говорить матом, ругаться (не ругать — могло прилететь так, что мама не горюй) — это круто, по мужски, по взрослому! Чуток подрос и понял: мат — что бы там не говорили маститые авторитеты — это скудность ума! Не может человек выразить свою мысль связно и достойно — переходит на мат: и вроде бы так более понятно, но — это язык быдла. Раньше — в СССР, мат был там, где уровень интеллекта и воспитания был крайне низок. Сейчас — это вновь признак крутости и… тупости… Деградации личности и нации… Но в комментариях таких «комментаторов» не только убогость, но и личные комплексы и фобии лезут на свет из всех щелей! Проще говоря: у кого что болит, тот о том и говорит… А ещё, прямо таки чувствуется, ощущается неприкрытая зависть и злоба: зависть к тому, что вот кто то может; написал, а он — не в состоянии… Я, по своей работе как с таким «умниками» сталкивался — сразу спрашивал: а что ты сделал сам, лично? Предъяви результат! И всё сразу становилось ясно: на такого незачем тратить свое внимание время и нервы…

Другая крайность и тоже из-за убогости, недостатка образования и скудности мышления… Есть бумажные книги; появились электронные, а сейчас уже — говорилки… Последние я не приветствую, но может быть — тоже сделаю… Наверное… Дело в том, что авторы — хорошие авторы пишут так, чтобы читатель мог, читая, представлять себе действие сюжета так, как он себе хочет: и героя и героиню такими, какими бы хотелось; поведение и обстановку вокруг — такими, каким они видятся читателю! Как это здорово, когда читатель живет мыслями, действиями, поступками, мотивами героев, представляя себя на их месте! Например на концерте читатель может видеть и переживать песню глазами и ушами зрителя, исполнителя, и героя романа: видеть лица слушателей — разве это не наслаждение! Про любовные сцены я, из скромности, умолчу… Но, для этого нужно воображение и культура — тогда комментатор показывает на шероховатости изложения, языка написания или скудность сюжета, помогая автору писать ещё лучше. А комменты типа: убейся об стену… полная херня… нечитаемо… очень плохо… — показывают скудность ума комментатора — я уже не говорю о банальном мате…

Флибуста в этом идёт впереди планеты всей! И главное: когда я, начинающий автор, пытался выложить туда свои первые книги, то получил незамысловатый «совет»: книга — говно, не пиши больше, а сейчас на её сайте шесть моих книг: наверно взяли с других сайтов библиотек, чтобы дать «пищу» для своих «читателей»… Так что пожелание тем, кто так «комментирует» — не напрягайте свои подушечки пальцев, печатая чушь: каждой книге — свой читатель…

Последнее. Непонятно с чего — видимо многие «комментаторы» смотрят в книгу, а видят фигу. Я очень хорошо отношусь к Сталину и считаю его если не самым лучшим правителем на всей Земле за весь период разумного человечества, то уж в тройке лучших — без вопросов! Но вот что скажу хулителям-«всезнайкам» Сталина: люди такого уровня не совершают ошибок, как пишут многие кабинетные писаки и доморощенные ведущие — они совершают проступки и не всегда по собственному желанию. Хотя… есть ошибка и у Сталина, такая же, как и у Гитлера: они оба считали, что они умнее и хитрее иудеев! Не тех, которых потом стали называть евреями, а тех, кто является сейчас теневыми хозяевами мира! Призрачными теневыми хозяевами: их власть легко устранить и единственный, кто может это сделать — это Россия! Не Китай, хотя и он ведёт борьбу с Америкой: Китай уже приучили, бросив ей косточку — позволив ввести юань в число мировых расчётных валют. А вот с Россией ничего сделать не могут — пока… И «ошибки» президента России, которыми дерьмократы всех уже достали — это не ошибки, а проступки и не всегда личные: мы многого не видим и не знаем. Так что читатели — не сотворяйте себе кумира: все мы грешны… Я, к примеру, пожимал руку, ещё в СССР, Генеральному секретарю ЦК партии нашей республики, но не скажу, что после этого месяц я не мыл руку, которую он пожимал. И неделю тоже…

Что касается Лаврентия Берии… Один «умник» назвал его лучшим кризисным менеджером времён Второй Мировой войны; другой, видимо желая получить гранд для издания книги, назвал его лучшим менеджером 20го века… За ним, лучшим военным кризисным менеджером кто то назвал Жукова… Так вот: если уж называть лучшего кризисного менеджера, так это Сталин. А Берия — исполнитель, второе лицо и уж точно не самый лучший! Те, кто его так назвал, не видят и не понимают, или лукавят: Берия пользовался полной поддержкой Сталина в государственных делах, которые тот ему поручал, а это очень много стоит! А кроме этого у Берии был мощнейший рычаг влияния: как поощрения, так и наказания — НКВД и НКГБ. И конечно: тут не убавить и не прибавить — он работал на износ, не жалея ни себя, ни подчинённых!

Для тех, кто не понял о чём я — поясню: два молодых человека начинают одинаковый бизнес — продажа машин, к примеру… У одного: папа чиновник высокого ранга; мама — серьёзная должность в академии МВД; один дядя — высокий чин в налоговой; брат матери — неслабый банкир с серьёзными финансами… А второй?… Он умён, грамотен, оборотлив, коммуникабелен… И кто, по вашему, станет вскоре монополистом в этом виде бизнеса? Вот то-то и оно… Так и с Берия: если он такой лучший, то что же тогда он совершил, после смерти Сталина, столько ошибок, которые привели его к гибели? Амнистия 1953 года; желание объединить Германию, да не под нашим контролем — отдать врагу то, что получено немалой кровью наших солдат и офицеров… И неумелое маневрирование в структуре власти, позволившее подняться на вершину Никите Хрущёву…

Герои моих романов «Лучшие из худших» и «Мы спросим за все!» стараются предотвратить многомиллионную гибель советских граждан; неосознанное предательство казаков и детей раскулаченных: как считают нужным и как умеют, а заодно готовят почву для того, чтобы в послевоенном Советском Союзе все жили по принципу социализма: от каждого по способности — каждому по труду, а не по иудейской философии: хапай как можешь и сколько можешь — только не попадайся! И в наше время этот лозунг актуален, иначе — получим, не дай бог, конечно, вторую финскую или ещё хуже — начало 1941 года.

Возможно — моему герою удастся убедить, показать, объяснить, то, что скрывают или не показывают другие… Уж как получится…

Глава первая

Хлопнуть дверью уходя — это обязательно…

Завтра утром — день Х… Немцы начнут очистку белорусских лесов от нас — Призраков Леса: страшных русских варваров, от которых не спасает никто и ничего! Примерный район поисков хоть и велик, но уже сужен до возможного предела на карте ответственного за наведение порядка на подконтрольной ему территории…

Завтра спецбатальон егерей — уже новый, присланный взамен исчезнувшего в белорусских лесах и горящий праведным гневом — покарать русских бандитов, войдет поисковыми группами-отделениями, на всём протяжении от Берёзы до Ганцевичей. А подпирать их, быть готовыми тут же прийти на выручку, будут три батальона пехоты, раскиданные побатальонно в Берёзу, Ивацевичи, Ганцевичи… И дальнобойная артиллерия: по двум взводам — 8ми 150 мм орудиям на каждой станции. Мало 8 орудий? Да как сказать: в минуту каждое выпускает 8-10 снарядов… Да помножить на восемь… 65–70 снарядов в минуту! Это уже реально много, учитывая калибр: разлёт осколков — не меньше 100 метров. В радиусе! Правда в лесу этот разлёт намного меньше, но тем не менее… И ещё три Хеншеля HS-126 — самолёта разведчика, повиснувших над местом проведения операции! Серьезный подход — впрочем как и все, что делается немцами…

Очень хотелось отомстить немцам за половину уничтоженной роты новобранцев, да и егерей уничтожить, чтобы они другим «жить» не мешали… Очень хотелось, но… Что мы поимеем? Потери в людях и технике — бесспорно: эти егеря уже предупреждены, да и подпирающие их батальоны — не мальчики для битья… А ещё артиллерия и стоящие на аэродромах Барановичей и Бреста — лично проверял, готовые к вылету штаффели бомбардировщиков… И повисшие на хвосте наших отступающих колонн на восток немцы — свежие силы, подтянутые или снятые с эшелонов… Прям как Красная Армия, отступающая от границы и попадающая из одного котла в другой! А что в прибытке? Дважды разграбленные нами станции? Да они ещё «мясом» обрасти не успели! Нет — такой компот мне не нужен! Вот поэтому вчера, после обеда, ушли с базы в дальний рейд две роты с важным, «правительственным» заданием… Очень важным для меня! А два моих комбата, поручив замам подготовку, засели каждый у себя в палатке, разрабатывая; уточняя; сверяя свои намётки с моими — пути, которые должны пройти их батальоны. Сначала, когда узнали, что им предстоит — ужаснулись, но молодость берёт своё: втянулись в разработку, поверили и в свои силы и в мудрость командира! А я их подгонял, да поругивал — для профилактики, само собой…

Мои механики — мастера на все руки, трудились, не покладая рук — в буквальном смысле: в две бригады, сменяясь только на еду и сон… Стонали, матерились, но я сказал — надо мужики! В дороге отоспитесь, обещаю! И они справились: все имеющиеся у меня зенитные орудия были установлены в кузова Ганомагов и танков Т-II — все 36 орудий! Теперь есть чем прикрыть наши колонны на марше…

Целый дивизион самоходок ЗСУ — зенитных самоходных орудий, по моей классификации: взвод, рота, дивизион… Следующим идёт полк, но до него нам далеко, хотя — всё зависит от наличия Ганомагов, малых танков, зенитных орудий 37мм. Наберём, думаю — с божьей помощью и нашими успешными действиями!

Многострадальный аэродром Барановичи! Дважды захваченный; дважды разграбленный… Но быстро восстановленный немцами — он же перегонная точка для транзита истребителей и бомбардировщиков на фронт… Во втором захвате я, как серьёзный шахматист, думающий на много ходов вперёд, дал немцам обманку: после захвата аэродрома, при свете прожекторов, минёры разминировали проход в самой дальней от въезда стороне, удобной для подъезда грузовиков и с той стороны, на поле, заехало несколько грузовиков. И выехало, прилично наследив… Так что немцы остались уверены: враг проник со стороны леса, разминировав полосу сначала для нападающих, а потом и для грузовиков… И, естественно — обнесли периметр двумя рядами проволоки со стороны леса; вырубили лес на 200 метров и поставили там дополнительные пулемётные точки и запустили парные патрули… Мышь не проскочит! А уж лесные бандиты — тем более! Что ж — пусть надежды питают аэродромную обслугу и охрану: нам же лучше!

Сегодня — в вечерних сумерках снимаемся с базы: всё готово, упаковано, привязано… В небе, безостановочно кружит Хеншель — самолёт-разведчик, выискивая следы обитания этих дьявольски хитрых и неуловимых Призраков Леса… Не будем давать им повода для радости… Уходили в ночь тремя колоннами, собрав всю бронетехнику и грузовики — ни ржавой гайки врагу! В лагере оставил 32 бойца, командира и дам лёгкого или ленивого поведения, снабдив их самым необходимым и посоветовав — идите на юг и там оборудуйте себе лагерь… И воюйте с немцами… Они, конечно, могли сдаться и всё рассказать немцам? Да на здоровье! База была поделена на сектора и проход из сектора в сектор был запрещён без моего письменного разрешения! Что они могут сказать — тем более они на базе были всего то несколько дней… Самый сложный и длинный маршрут у Молодцова — станция «крест» Лунинец: с запада железнодорожная ветка с Бреста; с севера — из Барановичей; с юга из Украины и уходит на восток — к Гомелю… И главное — не пуганная, нетронутая ещё никем! Для нас себя блюла красотуля! Вот и отдал её Молодцову — парень смелый, решительный — думаю справится, не посрамит советский Спецназ и его командира! А я помогу… Нет — «свечку держать не буду» и советы давать тоже: всему, что надо научил, растолковал, показал… Теперь — пусть сам…

Рощину — снова Ганцевичи… На его недовольное ворчание пояснил:

— Ты старшина, уже там был. Каждый закоулок и тропку знаешь. Кого, как не тебя посылать? И чего ворчишь — проникнись! Самое важное и ответственное тебе доверяю — добавил я, чтобы он осознал — основной караван с техниками, медиками, запчастями и прочими важными приблудами! У тебя — самый короткий и безопасный маршрут. Мы его прикрываем с двух сторон, беря огонь на себя… Ибо я взял себе самое трудное — областной город Барановичи… Ну и вооружение у каждой группы — вполне достаточное для решительного марша по тылам немцев: у Молодцова пять рот; 18 танков разных марок; 20 самоходок Ганомаг с 37мм зенитными пушками — 5 взводов. У Рощина поменьше: четыре роты; 16 танков и 12 ЗСУ на базе танков Т-II. И по роте охраны колонны из новичков у каждого… У меня состав послабее, не смотря на то, что цель у нас серьёзная — областной город: три роты и моя личная; десять танков и четыре самоходки ЗСУ. Так я сам, как атомная бомба! Даже ещё страшнее. Думаю — справимся… Должны. Обязаны!

Рощин и Молодцов ушли одной колонной; переправились через реку Щара в двух местах, чтобы не мешать друг другу и разошлись: Рощин на восток, а Молодцов — на юг… Моя колонна, дойдя до железки, разделилась на три части: первая, самая маленькая — ушла со мной к станции Лесная, где немцы расположили штатлаг — постоянный лагерь для пленных и в нем, по моим подсчётам — более полутора тысяч пленных. Я с собой взял двенадцать пустых грузовиков; Молодцову — досталось десять, а Рощину — шесть … Им обеим строго настрого приказал: с собой брать только тех пленных, которые изъявят желание идти с нами до конца! Сомневающихся, хитрых, шибко умных или берущих на горло — оставлять безо всякой жалости! За излишнюю жалость и попустительство спрошу строго! Ни к чему нам проблемы с пленными — у самих проблем будет выше крыши! Полпути мои проехали; половину — последнюю, прошли пешком, оставив машины: шум мотора ночью далеко слышен… Взяли и спящих охранников и отдыхающую перед заменой смену довольно быстро: там, где крепко спали — работали ножами мои бойцы, а туда, где сон был тревожным — заходил я… Затем так же тихо сняли часовых на земле, а я поднявшись по ступенькам на вышки — снял охрану там… Моей роты в два отделения вполне хватило на взвод охраны лагеря. А на станции взвод расправился со спящим взводом. Правда без стрельбы не обошлось, но всё закончилось быстро и малой кровью у наших: двое легкораненых. Они ещё и нагоняй от меня получат при разборе их действий! Первая часть операции завкршилась…

Прожектора, работающие от генератора освещали темную массу пленных, зашевелившуюся при звуках далёких выстрелов…

— Товарищи красноармейцы и командиры! — громко начал я — Спецназ СССР провел операцию по освобождению пленных. Те, кто проснулся и услышал меня — разбудите тех, кто спит… Говорю один раз, повторять не буду… Движение в яме усилилось, тёмная масса заколыхалась, зашепталась, загудела…

— Я предлагаю вам всем три возможности на выбор! — продолжил я, увидев, что масса внизу пришла в относительное спокойствие.

— Первое. Желающие остаться в лагере — остаются внизу… Второе. Желающие уйти — могут уйти туда, куда захотят. Но только после тех, кто уйдёт с нами… Третье. Кто хочет драться с немцами, кто хочет отомстить им за вероломное нападение на нашу мирную страну — выходит и идёт с нами! Но! — сделал упор на внимание — беспрекословное выполнение приказов командиров, под чьим начальством вам придётся служить. Нарушения будут сурово наказываться! И ещё: хитрым, ленивым, трусливым и хитромудрым — лучше остаться в лагере… Начнём с третьих: кто хочет служить Родине в моем подразделении — выходите…

— А что значит выполнять беспрекословно? — раздался вопрос из темноты… — И в каком роду войск служить? — прозвучал второй…

— Задавший первый вопрос пусть остаётся в яме: нам сомневающиеся не нужны! По второму вопросу: нужны все специальности, даже гражданские — и им найдётся дело! Итак — кто хочет послужить Родине — выходите… Потянулся тоненький людской ручеёк… Бойцы отводили выходивших из ямы; вручали по маленькому куску хлеба с кусочком сахара и наливали в кружку воды… Остановил молодого парня в изношенной гимнастёрке:

— Я же сказал — задавшему первый вопрос оставаться в яме! — Я узнал его по ауре, вспыхнувшей время вопроса…

— Да я просто спросил… — смутился парень.

— А я тебе просто ответил… — и оттолкнул его в сторону…

— Товарищ командир! Ну не оставляйте меня здесь! Я же не со зла — без злого умысла спросил! — заканючил парень. Глянул — по ауре он из хитромудрых: увидел, видимо, поднимаясь, что кормят и поят — вот и решил прибиться — а дальше видно будет…

— Или ты идёшь вниз, или останешься тут лежать — мёртвый!

— Да провалитесь вы со своим освобождением! — зло выпалил парень. Я хищно оскалился, потянулся к кобуре. Хитрован метнулся вниз — в яму: подальше от грозившей опасности. Ручеёк замер…

— Не хочу иметь у себя таких вот хитрованов… — пояснил добродушно — сначала он задаёт вопросы, а потом оказывается он не так понял… Ручеёк вновь потёк из ямы наружу… Бойцы отсортировывали самых слабых, помогали забраться в кузова прибывших грузовиков, уминая в кузов как можно больше стоячих, благо ехать совсем ничего — не более получаса… Уминали и отправляли к основной группе. Первая партия ушла; пока сформировалась, поела вторая партия — подошли грузовики… Взвод, чистивший станцию, ушёл своим ходом — вернувшиеся грузовики их подберут на обратном пути… Раненые уехали первой ходкой. Мы ушли последними. За нами стали вылезать из ямы оставшиеся. Что они будут делать дальше — их проблемы…

Прошли половину дороги и нас подхватили вернувшиеся за нами грузовики. Доехали до остановившейся в лесу колонны. Подошёл к сидящим на траве и, уже неспешно кушающим пленным — бывшим пленным. Кто то начал подниматься, но я показал жестом — сидите…

— Товарищи бойцы и командиры. У меня к вам просьба… Мы тут отлучимся ненадолго — повоюем немножко и вернёмся… А вы пока посидите тут — нас подождите… — добродушно пошутил я.

— И вот ещё что… Если вдруг кто то передумал — просьба не уходить тайком в темноту — вы нам можете сорвать операцию! Вернёмся: кто передумал — может остаться: никаких мер к отказнику приниматься не будет… Осталась колонна; рота бойцов; полроты охраны и 1200 пленных. Бывших пленных. А нас ждал аэродром. Не ждал конечно, но куда ж он от нас денется! И вновь: я вхожу в ворота аэродрома; уничтожаю по одному охрану у шлагбаума и в будке с рацией; возвращаюсь к пулемётчикам в окопе… Неслышными тенями ко мне подбегают бойцы моего личного взвода — лучшие из лучших! Занимают позиции, а я иду внутрь. И неслышно подходя к часовым, работаю ножом. Опускаю тело и — к следующему: быстро, но не торопясь… За мной крадутся мои бойцы: если получится — они убирают часовых: внутри периметра часовые не в пример беспечнее… Дежурные зенитчики, пулемётчики… Вскоре охранный периметр зачищен и наступает очередь радиста и дежурной смены внутри здания, а затем — спящей охраны… Готово — сигнал нашему радисту — аэродром готов к приему гостей… По дороге — единственному не заминированному участку бегут бойцы одной роты, второй… начинается привычная суета: разгрузка-погрузка…

И подготовка самолётов к перегону: Барановичи — за линия фронта: наш подарок товарищу Сталину, чтоб не забывал нас! Грузовиков на аэродроме не хватает под трофеи — придётся тем, кто посильнее и поздоровее, пройтись пешком до Барановичей, а там уже — я думаю, грузовиков найдётся достаточно, хотя… — трофеи с города и железки, прикидываю, возьмём очень приличные! Впрочем что загадывать — война трофеи покажет… А уж мы постараемся не упустить…

Взлетают бомбардировщики и истребители, уходя на малых оборотах от города в сторону станции Лесная, чтобы там развернуться и пройти стороной от Барановичей: ни к чему там, раньше времени, знать что аэродром, в какой уже раз, вновь разгромлен… А на поле по хвостам и фюзеляжам прокатывается Т-34 с немецким крестом на броне — ничего не оставим фашистам! А вот маленький одномоторный моноплан Хорьх я решил, всё таки, забрать себе — есть у меня на него виды! Летчику дал полётную карту и точку, где он должен пересечься с колонной Рощина… А пока — сядет на одну неприметную полянку в лесу, с которой так же легко и взлетит… Всё — тут мы уже управились: нас ждёт спящий областной город. Пора поторопиться — скоро рассвет! На своём кюбельвагене, с Бюссингом, грузовиком сопровождения с моим отделением, неспешно двинулись к спящему городу… На въезде остановились на посту; я вышел из машины: майор интендантской службы — тыловик, но очень влиятельный тыловик с кучей знакомых — с таким надо повежливее… Подошёл к проверяющему; обернулся к солдатам, глядящим на меня из пулемётного гнезда: какое-никакое развлечение после стольких часов бдения на посту… Вытянул руку в их сторону: с ладони сорвалось полкирпичика силы и накрыло пулемётный расчёт! Из солдатской формы зевак, с тихим шорохом посыпался серый порошок; форма осела на дно пулемётного гнезда… Проверяющий ещё не успел удивиться, как осел, поддерживаемый мною на землю… А из кабины кюбельвагена рванулся к будке поста мой водитель — в ней спал старший смены…

Отмашка и от лесной кромки отделились направляющиеся в нашу сторону Бюссинги и грузовики с бойцами… Дальше — по проверенному сценарию: чего придумывать новое, когда старое хорошо работает! Машины растекались по спящим улицам к намеченным целям, словно ручейки в половодье растекаются по земле… Встречающиеся патрули нейтрализовали просто: останавливались рядом; спрашивали что то конкретное, а когда солдаты объясняли — вырубали… По разному: кого насмерть, а кого — на время: уж как получится — приказ на этот счёт был простой: пленные нам не нужны…

Основные цели: казарма охранного батальона; грузовая станция; склады, административные здания… Я направился к казармам батальона: начало операции по готовности снайперов, поэтому все экипажи имели подробные карты целей и, переговариваясь по настроенной частоте, сверяли свои действия со снайперами… Мне синхронность не нужна: кюбельваген выкатился из проулка к казарме; я вышел из машины и метнул в сторону казармы сначала одну, а потом и вторую пару кирпичиков силы! Расход огромен, а вот восполнение? Заклубившаяся вокруг меня тёмная сила вылетевшая из казармы и с поста при входе улеглась во мне в виде кирпичиков — всего лишь двух… Убыточное мероприятие, но что делать? Бойцы, тем временем, рванулись к оружейке, где дремал дежурный и в саму казарму: мало ли что? В казарме — тишина: мёртвая тишина! На кроватях, под простынями — серый порошок в форме человеческого тела… Бойцы, уже привыкшие к такому, пробежались вдоль кроватей, взмахивая простынями и развеивая серую субстанцию по казарме. Всё — дело сделано; поставить охрану к оружейке, просмотреть её на предмет трофеев, нужных нам: загрузить в грузовики… Остальное? Без дела валяться не будет! То там, то здесь вспыхивали выстрелы, звучали короткие очереди… Забухали зенитки Ганомагов ЗСУ; застрекотали пулемёты и автоматы; «залаяли очередями» пушки Бюссингов — пошла зачистка города! А я, в это время, уже выезжал из города: тот же кюбельваген; два Бюссинга и грузовик с отделением моих бойцов… В десяти километрах от города на северо-запад расположен штатлаг: постоянный лагерь для пленных — Колдышево — три с половиной тысячи человек… Подъехали к воротам и не мудрствуя расстреляли и охрану и отдыхающих из пушек Бюссингов. Бойцы, выскочившие из грузовика, добили остальных! Дальше — уже привычная схема: выстроил всех находящихся за колючей проволокой в несколько шеренг и озвучил своё предложение:

— Товарищи бойцы и командиры! Подразделение специального назначения провело операцию по освобождению города от немецких захватчиков и освободило всех пленных. Я предлагаю тем, кто хочет драться с врагом и отомстить за поруганную часть, разорённые города и сёла, за вероломное нападение и проявленную жестокость — продолжить службу в моём подразделении… Мне нужны танкисты, артиллеристы, пулемётчики, летчики, водители, смелые и отважные бойцы и грамотные командиры… перечислял я перечень нужных мне специальностей. Из шеренги раздался возглас:

— А лётчики вам зачем? Усмехнулся добродушно:

— Задающих вопросы я отношу к колеблющимся, сомневающимся — такие мне не нужны! Лучше меньше, но лучше — сказал товарищ Сталин! Выполнение приказов командиров в моём подразделение — беспрекословное! Одно лишь могу сказать — выбравший службу у меня — не пожалеет! Мне нужны только добровольцы! Поэтому подумайте пару минут — больше дать не могу: вы и так на ногах еле держитесь… Кто решит — два шага вперёд! Да — вот ещё что: я могу и не взять добровольца, если он мне не подходит… Принимайте решение — время пошло: две минуты. По истечении времени — можно уже не выходить… Специально, не торопясь, отогнул манжет маскировочного рукава — дал время осмыслить предложение… Наконец выкрикнул: Время пошло! Из шеренги начали выходить добровольцы: сначала осторожно, по одному, а затем уже по несколько человек, проталкиваясь вперёд из задних рядов.

— Минута! — выкрикнул я. Ручейки выходящих стали наполняться всё новыми и новыми добровольцами. — Осталось тридцать секунд! Выходить стало ещё больше! Проследил взглядом за секундной стрелкой, поднял глаза на выходящих, вскинул ладонь:

— Всё! Время вышло! Но бойцы всё продолжали выходить… Наконец вышел последний… Пошёл вдоль шеренги, задавая вопросы и отправляя кого то назад, в общий строй…

— Ну почему вы нас не берёте?! — восклицали недовольно политруки, невоенные специальности, штабные…

— Не подходите… — отвечал коротко… Отобранных мною будущих спецназовцев мои бойцы отводили к импровизированным столам, на которых бойцы уже резали хлеб, открывали термоса с горячим сладким чаем; докладывали на хлеб полоски шоколада. Пленные подходили и дрожащими от волнения и истощения руками, брали еду…

— А нам товарищ командир?! — выкрикнул кто то…

— Вам сейчас раздадут по ломтю хлеба и куску сахара. Воду попьёте из бачков… А в городе вас накормят… До города дойдёте сами — тут всего десять километров… Если кто то отстанет и уйдёт — претензии к нему будут предъявляться потом… В городе вас встретят, накормят, разместят и определят по месту службы… У меня всё. Бойцы пошли по строю, раздавая по куску хлебе и кусочку сахара: больше нельзя при долгом голодании… Отобранные — около тысячи человек, грузились на подъехавшие 12 грузовиков — по 50 человек в кузов: плечо к плечу! Ну да ехать недолго… В городе, в двух лагерях для пленных — было то же самое: предложение, отбор… Из всех отобранных и в Барановичах и в Лесной, набралось больше трёх тысяч человек…

Дополнил свою роту до трёх взводов; дополнил полуроту новичков до полной роты… Из оставшихся 3 тысяч половина ушла в будущие танкисты, зенитчики, артиллеристы, шофера, лётчики, пулемётчики… Как не раз случалось: явление ставшее не парадоксом, а уже закономерностью — в ремонтном парке 36й танковой дивизии, уже бывшем, в с городке Несвиж, было оставлено с началом войны 4 танка КВ-1 и… восемь танковых моторов к этим самым КВ — мирно лежавшим на складе, вместе с трансмиссией, торсионами… В штате танковой дивизии КВ не было, а вот танки и моторы к ним, да ещё в двойном количестве — были… Странны дела твои… Красная Армия… После захвата города отправил туда ударную группу и экипажи танков — всего то 40 километров. «Увидел», заглянув из любопытства: КВ почти готовы к эксплуатации, а 8 танков Т-34 в ремонтной мастерской стоят, готовые к отправке на фронт: садись, заводи мотор и вперёд! Ну как упустить такое?! Надо наложить лапу, а то наложат другие…

Из шести с половиной тысяч пленных, освобождённых из трёх лагерей, три тысячи изъявили желание служить у меня и увидели — не прогадали! По оставшимся трём с половиной тысячам: из командиров организовал группу, а по военному — старший командный состав бригады по количеству бойцов и младших командиров. В неё вошли те, инициативные, но не подошедшие мне по разным причинам… Создал и отдал на откуп им все последующие действия с этой бригадой: сами организовывайте полки, батальоны, роты, взвода… Всех накормили завтраком мои повара и тех, из пленных, которые попросились ко мне и нежелающих, а дальше — вы уже сами, сами…

На грузовой станции прихватили три эшелона, следовавшие на фронт: техника, продовольствие, боеприпасы… Именно для этого я отправил две роты за день раньше: одна захватила и уничтожила железнодорожный и автомобильный мост через исток реки Щара после Барановичей для нас, а вторая сделала то же самое с мостами через реку Цна, после Лунинеца — для Молодцова…

Вот и задержали немцы, на время ремонта, три эшелона в Барановичах и два в Лунинеце — подарок Молодцову… Ему там тоже придётся решать сходную проблему с пленными: там два лагеря с нашими пленными бойцами… Справится ли с напором старших командиров? Те любят на халяву подгребать под себя то, что им не принадлежит — беря горлом, званиями и беспардонным хамством…

— Да вы не волнуйтесь товарищ капитан… — заверил меня Молодцов — справлюсь! Я за время службы столько натерпелся от таких — злости на тысячу хватит! И у меня же сила за плечами…

Надеюсь справится… Эти вот тоже — ещё и не сделали толком ничего, а уже требуют: продовольствие дай; оружие дай; грузовики дай… Только дай и слышу! Пришлось осадить резко: пуля в лоб самому борзому капитану поставила их на место. Пока поставила… Ну а завтра — поставит окончательно. Дальше — только сами. И командуйте, как хотите и кем хотите …

В ремонтных мастерских мои умельцы — отдохнули немного, впряглись по новой, припахав ещё и местных умельцев, кого я допустил до секретов: на них у меня тоже далёкие планы — заберу с собой, вместе с семьями… В вагонах обнаружилась приличная партия противотанковых пушек 37 и 50мм. Я и озадачил умельцев — поставьте пушки на танки T-II, убрав оттуда 20мм пушки… И придумывать ничего не надо: немцы придумали такие самоходки, но только позднее — в 43 и 44 годах. А у меня в памяти — все чертежи и размеры! Вот и трудятся ударными темпами. Сколько успеют до завтрашнего обеда собрать — не знаю, но все пятидесятки заберу с собой: они большая редкость в противотанковой артиллерии немцев! Тем более что и снаряды к ним в вагоне прилагаются в достаточном количестве… Метался, как очумелый: туда-сюда! Да ещё и своих в Ганцевичах и Лунинице надо «проведать»! Осматривать вокруг — не подкрадывается ли опасность оттуда — откуда не ждали? Мне то всё видно, а вот им?

Прорвалось таки у меня ещё одно свойство: из астрала, с своего «эфирного» тела смог, как в том фильме «Привидение» с Патриком Свейзи, входить в мысленный контакт и кое что — по мелочи, делать в физическом плане! Ну… — поднять автомат, или даже пистолет не получалось, а вот нажать на курок… Только энергии это умение жрало — мама родная! Но дело нужное — это без вопросов… Вот и сейчас: увидел далеко на горизонте, со стороны сопредельной Украины, приближающуюся точку… Метнулся к ней — Ю-87… Скорее всего — разведчик… А если? Влетел в кабину. Вот чем мне такое нравится: за бортом ветер ревёт, холод, а мне нипочём — ничего не ощущаю! Влез в голову пилоту и «надавил» — вниз, в пике! А когда самолёт ушёл в глубокое пике — «сунул» пальцы под шейные артерии и рванул в стороны: стёкла кабины забрызгали фонтаны крови из разорванных артерий! Пилот забился в агонии; ткнулся головой в штурвал. И мне пора… Вылетел из кабины, проследил, как «штука» врезалась в землю. Ай да я! Ай да сукин сын! Эйфория захлестнула меня, но циник — гад такой, весь кайф обломал: Ты на расход силы посмотри… Глянул и чуть об землю не грохнулся — три кирпичика силы! Ни хрена себе!!! Там их по крупицам собираешь, а тут раз и получи фашист гранату!

Радист с железнодорожного управления Барановичей рано утром радировал в обе стороны железки — мост восстановлен, движение возобновлено… А мост, действительно, был восстановлен… До обеда на станцию пришло три эшелона со стороны Бреста и два — со стороны Минска. После обеда движение прекратилось: немцы слали запросы, требовали к микрофону руководство… А где я его возьму: постреляли его в суматохе штурма — моя недоработка… А впрочем — нам и этих хватит за глаза! Один эшелон, правда, был пассажирским с солдатами и офицерами, следующими на фронт. Не доехали: при подходе к перрону вокзала пулемёты и пушки Бюссингов расстреляли все вагоны — ни кому не удалось спастись! Состав отогнали на запасные пути, а выживших: сдавшихся в плен и раненых вывезли в пустое помещение. Ясно для чего… А что делать — как восполнять потраченную силу?

Для экспресс подготовки водителей выделил на учёбу четыре грузовика, четыре Бюссинга, два Ганомага и четыре танка T-III: даже если и раздолбают в процессе учёбы — все равно оставлю их создающейся бригаде… Странная картина со стороны: группа обучающихся сидит, лежит, ожидая своей очереди и… жуёт… То один, то другой подходит к столу, заваленному едой: нарезанные кусочками колбаса и сало; вскрытые банки с тушёнкой и рыбой; конфеты и шоколад; сыр и масло; хлеб, галеты, пряники, печенье… И чай в термосах… Ешь — что душа пожелает! И желудок… И они ели — после стольких дней, а у кого то и недель вынужденного голодания… На стрельбищах то же самое! На тактике и слаживании групп и отделений больше теории — слабы пока, но и практика присутствует. И всё это — при постоянном поглощении пищи — и калории нужны бойцам и вес: дохлым да бессильным многому не научишься…

А на разгрузке трудились бойцы и стажёры; новички несли патрульную службу и совершенствовали умения: устал бегать и стрелять — отдохни на патрулировании… По городу слонялись бывшие пленные: командование будущей бригады пока делило портфели власти и полномочий, не особенно и заморачиваясь рядовым составом. А чего заморачиваться: после освобождения накормили; через час ещё раз… в сухомятку, правда, но ведь накормили! И в обед накормили — уже горячим… Для этого я привлёк работников столовых города, оплатив им, естественно, их труд. Продуктами… И ужин попросил обеспечить. Они с радостью согласились… В городе было спокойно: несколько человек из пленных, попавшихся на грабеже, вымогательстве, попытке изнасилования были расстреляны на месте — достаточно было заявления пострадавших… Вот и слонялись бедолаги без дела: глядели жадными взглядами издалека на обильно заставленные столы новичков; глядели заинтересованными взглядами на разгрузку вагонов и процесс обучения… Сначала сунулись, было к обучающимся и разгружающим с вопросами, но охрана отогнала, дав паре настырных прикладами: охраняемая территория куда вход посторонним запрещён! И вот что характерно: ни один — что боец, что командир, не подошел к разгрузке и не предложил свою помощь! А зачем напрягаться — всё и так получают, как в регулярной армии…

После обеда отправил колонну грузовиков с продуктами и батальон из пленных в Несвиж — пусть там продолжают подготовку… А после ужина ко мне заявилась верхушка комсостава будущей бригады с требованиями: Обеспечить… Оружием, транспортом, бронетехникой, формой и, конечно, продуктами… Долго разводить разговоры не стал: у меня много дел — завтра получите все, что нужно. И выпроводил гостей, намеревавшихся дружно посидеть; обмыть и закрепить знакомство… Обиделись… А мне как то фиолетово! А вот утро преподнесло бригаде и комсоставу сюрприз. Неприятный — на завтраке никому не выдали хлеба: не было его в столовых! Начальство ко мне с возмущением! Да не просто пришло — усиленным составом: кроме командира, начштаба, комиссара и особиста заявились командиры полков с начштабами, комиссарами меньшего ранга, особистами, политработниками, ну и командиры батальонов. Целая толпа. Вошли, не спросив разрешения, расселись, как у себя дома — хорошо комната большая. И всё же комбатам места за столом не хватило, как и стульев. Подпёрли стенки спинами — по обе стороны открытой двери. Усмехнулся про себя — пора. Пора расставить точки над Ё.

— Встать… — произнёс негромко но властно… Комбриг со товарищи, недоуменно переглянувшись, уставились на меня. Продолжим…

— ВСТАТЬ! — рявкнул во всю глотку! Сидящие подлетели со стульев: армия и плен выработали условный рефлекс — прозвучала команда, выполняй немедленно! Иначе прилетит так, что очень сильно пожалеешь… Комбаты «отлипли» от стенки и вытянулись смирно.

— Я вам разрешал входить? Я вам разрешал садиться? — продолжал давить на стоявших. — Тут вам не там! — добавил армейский сленг… Посмотрел на стоящих у стены с открытым дверным проемом:

— Вы кто? — бросил властно стоящим.

— Комбат один…; комбат два… — посыпались нервные ответы. Резко повернулся к комбригу:

— Ты бы ещё ротных сюда привел, для полного комплекта — скривился я… Пришедший в себя «комбриг» буркнул недовольно:

— Надо будет — и ротных приведём! Вот оно значит как?!

За моей спиной стояли два автоматчика. Ещё двое — за спиной по углам. И двое — по разные стороны комнаты — ровно по середине комнаты. Кивнул стоящему за открытой дверью сержанту — зайди… В комнату зашли четверо автоматчиков с немецкими МП-40. Развернулись к комбатам — стволы автоматов смотрели на них…

— Так… Выходим на улицу… — сказал сержант стоявшим у стены комбатам — выходим и без глупостей: если что — стреляем без предупреждения! Направленные стволы — это очень убедительно! Комбаты вышли — гонору у стоящих поубавилось. Махнул рукой:

— Раз уж вошли и расселись — излагайте… С чем пожаловали?

— Нам на завтраке не дали хлеба! — начал возмущённо комбриг.

— А почему его вам должны давать? — пресёк я его словесный поток — и почему вы решили, что вас вообще должны кормить? Тут не только он — и остальные подзависли — откровенно растерялись…

— Что вы сделали такого, чтобы вас кормили? Что вы сделали такого, чтобы вас и дальше кормили? — задал вроде простой вопрос.

— Мы бойцы и командиры Красной Армии… — начал комиссар…

— Вы не бойцы и командиры, вы — бывшие пленные и пока что — просто сброд! — оборвал попытавшегося разглагольствовать политработника — ваши подчинённые болтаются по городу без дела и ищут себе приключения. Вы знаете, что уже четверых их ваших мои бойцы расстреляли за воровство, грабёж и домогательство?

— Мы ещё не успели полностью разобраться в ситуации… — пошёл на попятую комбриг — и надеемся в этом на вашу помощь… Ага — как же!

— Значит так. Не будем тянуть кота за глупости… Мы передадим вам четыре броневика Бюссинг; четыре танка T-III, четыре грузовика; восемь противотанковых 37мм немецких пушек; винтовки Мосина и Маузера и патроны к ним; пулемёты Максим и Дегтярёва. Из продовольствия: крупы и пшено; горох и макароны; сахар и масло и пол вагона тушёнки и два вагона пшеницы. Из пшеницы намелете муки — вот вам и хлеб… При разумном расходовании этого хватит на месяц… Ну а дальше — у немцев продовольствия много.

— И это всё?! — возмутился начштаба ещё не созданной бригады — вы же сгрузили с эшелонов намного больше наименований продуктов!

— Нехорошо поступаете товарищи… — подключился комиссар — не по товарищески. Всё лучшее забрали себе, а нам остатки! Нехорошо!

— Да вы охренели совсем! — не выдержав, взорвался я. — Мы всё это добыли; мы всё это сгрузили, а вам подавай! А морда у вас не треснет от такого хамства?! Я видел — ваши наблюдали за разгрузкой и ни одна сволочь не подошла и не предложила помочь! И после этого вы ещё имеете наглость нас укорять?! Вздохнул воздуха; выдохнул…

— Значит так. Вот вам карта расположения складов с теми продуктами, о которых я говорил. Оружие и боеприпасы получите завтра, так же, как и бронетехнику… — толкнул комбату лист бумаги.

— В обед и дальше — кормите себя сами. С поварами тоже договаривайтесь сами… С тушёнкой — раз пошёл такой разговор… Я её вам не дам — всё равно сами сожрёте. На обед, ужин и завтрак её выдадут поварам на общий котёл! Лица сидящих вытянулись…

— Завтра после обеда Спецназ отбывает из города — закончил я свой спич — дальше вы сами… Вот тут сидящих пробрало не по детски!

— Как завтра? — заикаясь переспросил побледневший комиссар — а как же мы? Сидящие уставились на меня чуть ли не с ужасом. Понимаю: боеспособное подразделение, которое легко расправилось с батальоном охраны города уходит. А они остаются — на занятой врагом территории! А Красная Армия где то там — далеко, отступает… Глядел на это сборище и бойцов стало жалко… Хотя — им же предлагалось…

— В комендатуре сохранился мощный радиопередатчик. Свяжитесь с линией фронта или штабом фронта и доложите: захвачен город Барановичи. Ждем указаний. Просим оказать поддержку. Что город освободили мы, так же, как и вас — можете не говорить: мы в претензии не будем… Радисты у вас, я надеюсь, найдутся? Частоту для связи я дам — дерзайте… А у нас много других забот и дел. Всё — свободны! И мне пора на выход: свербит что то в душе — хотел разобраться, да эти припёрлись. Вышел во двор, крутнул в голове последние сообщения. Вот! С аэродрома передали: сели три двойки мессершмиттов — перегон, но лётчики — лётчики молодые! Да они ещё и покружили сначала над аэродромом. Пустили, молодняк вперёд! Значит знают уже и надо ждать гостей с запада! «Взлетел» вверх…

— Заводи мотор! — закричал водителю моего Бюссинга на бегу… Взрыкнул мотор броневика, а за ним и грузовика, в который стало быстро запрыгивать дежурное отделение моей роты.

— К выходу из города давай — я скажу куда! — захлопнув двери кабины бросил водителю. Броневик рванул со двора, поднимая пыль! У нас есть восемь-десять минут — должны успеть! Взлетев, увидел вдали точки, двигающиеся к нам. Много точек! Выскочили на окраину — впереди никого — успели! Броневик затормозил, я выскочил из тесной кабины. Подлетел грузовик с охраной. Махнул командиру:

— Рассыпаться по периметру! Любого, кого заметите — тащите сюда! Запрыгнул на капот Бюссинга — отсюда получше видно… Вот они: вдали, из-за крон далёких деревьев, выплывали железные птицы, несущие смерть под крыльями. Нам несущие… Четыре с половиной тысячи метров… Высоковато…Пересчитал силуэты — двенадцать! Что ж — скрипнул в ярости зубами — сейчас посмотрим чья правда правдивее! Злоба заклокотала во мне словно огненная лава в жерле вулкана, готовая вот-вот взметнуться к небесам огненным смерчем! Уймись! — рявкнул реалист — голова должна быть холодной. И трезвой к тому же! — не преминул вставить свои три копейки циник — а вообще то он дело говорит: поменьше силы в бросок, но поточнее, поточнее!

— Что бы я без вас делал, помощнички… — процедил сквозь зубы… Но успокоился: верно — четвертью в кабину: для пилота Ю-87 хватит! Раскинув крылья с чёрными крестами, на окраину наплывал штаффель бомбардировщиков… Пора — они уже почти над нами — 5 километров до цели! С ладоней сорвались по две четвертинки силы и устремились ввысь. Вспышка с первой кабине; вспышка во второй! Бомбардировщики завалились на крыло и понеслись, завывая, словно оплакивая свою гибель, к земле — справа от нас раздался взрыв, взлетела веером к небу земля! За ним второй! А в небе уже вспыхивали новые и новые вспышки в кабинах пилотов. Четыре, шесть… Крайние и последние «штуки», видя такое безжалостное избиение, стали отворачивать в стороны. Напрасно! От четвертинок силы, словно от зенитной ракеты «Игла-2» уйти было невозможно! Опустил устало руки… Рядом возник командир отделения:

— Ну вы дали товарищ капитан! Я, грешным делом думал — прорвутся к городу! И тут же переключился — 3а время уничтожения вражеских самолётов посторонних лиц по периметру не наблюдалось! Кивнул устало — доклад принят и полез в кабину Бюссинга…

Пообедав мы уходили из города… Я ощущал провожавшую нас атмосферу, повисшую в городе: равнодушие, разочарование, отчаяние, злость, злоба и ненависть! Умом понимаю: как всегда худшее достанется невиновным, которых намного больше, чем виноватых в том, что так происходит, но… Всем им был предложен выбор. Ну — почти всем: хитромудрых, ленивых, приспособленцев и «великих» я отметал сразу! Так не захотели же! А ведь не зря сказано каким то умным человеком:

Каждый выбирает по себе. Женщину, религию, дорогу…

Дьяволу служить или пророку. Каждый выбирает по себе…

Вот только кто дьявол, а кто пророк — это тот ещё вопрос вопросов!

Глава вторая

Иногда они возвращаются…

До Несвижа катили неторопливо — километров 20 в час — за два часа добрались… Во первых — грузовики загружены «по самую маковку»; восьмитонные тягачи SdKfz-8 буксируют восемь 150 мм гаубиц, а танки T-III буксируют 12 105 мм гаубиц. Забрал с эшелонов, а в Барановичах пушки оставлять не стал — чувствую этим «командирам» и танки не понадобятся… А нам — пригодятся в хозяйстве! Приехали, часик отдохнули от дороги и снова в путь. Впереди — 60 километров до деревни Гресск, что в двадцати километрах от города Слуцк. Слуцк — конечная цель нашей совместной операции… Деревню перед ним надо взять без звука; переночевать там и к рассвету выдвинуться к Слуцку по дороге, идущей с севера на юг — 20 километров. С запада к нему подойдёт Рощин, а с юга — Молодцов… Связался с ними по рации и сверху «посмотрел» — у них всё в порядке. Ну — в относительном: есть и раненые и убитые — всё же это война, а не пешая прогулка по сельской местности… Хотя — убитых только восемь: пятеро у Молодцова и трое у Рощина. Так у лейтенанта и станция в два раза больше! И всё же видел — переживает страшно! Хотел поддержать, но передумал — рановато ещё показывать свои возможности. Вон — об уничтожении самолётов уже небылицы ходят, хотя и недалёкие от истины: мол знается наш командир с нечистой силой, вот она ему и помогает!

Рощин, обогнув станцию Тимковичи далеко стороной, остановился к Слуцку ближе всех — в 10 километрах. Дальше всех — Молодцов: для остановки на ночёвку выбрал деревню Любань — в 40 километрах от Слуцка. Ему — выходить раньше всех — два часа по ночной дороге! Все мы оставили на местах стоянки то, что в бою не пригодится: противотанковые пушки; гаубицы с тягачами; грузовики с грузом… На охрану — новички, как обычно, хотя ожившие от плена, они рвались в бой со страшной силой! Ещё навоюются, успеют, а пока — охрана… В предрассветных сумерках наши диверсанты, подползя к окопчикам пулемётчиков и к часовым, броском вперёд уничтожили дремлющую охрану на въезде в город — с трёх сторон…

По команде в Слуцк, «на цыпочках», стали просачиваться с трёх сторон ударные группы. За ними осторожно стала входить в город лёгкая бронетехника: Бюссинги, Ганомаги СЗУ… Группы, с моей стороны, растекались по намеченным целям, а я со своей ротой, четырьмя Бюссингами и двумя Ганомагам СЗУ — зенитными установками калибра 37мм, захватив с хода первый же мост через реку Случь, протекающую через город, рванул к последней не перекрытой дороге из города на восток — к Старым Дорогам… Блокировали её наглухо — как пробка в шампанское! Как всегда: где то что то не срослось и сначала загремели отдельные выстрелы; затем очереди и потом и знатная пальба… Надеюсь что это наши так отрываются! Так и вышло: везде, где замечалось малейшее сопротивление — открывался огонь не жалея патронов! И снарядов… Минут через десять из города в нашу сторону покатился, сначала редкий, а затем всё нарастающий поток немецких «беженцев»… Мы встали удобно, для нас — за поворотом и выезжающие сразу же влетали в наши объятья! Те — кто поумнее, сдавались сразу! Остальных пришлось убеждать силой оружия. Немецкого, но в руках восточного варвара. Особенно были убедительны выстрелы из 37мм зенитного орудия. В упор!

Полчаса и поток беженцев иссяк… Чуть раньше затихла стрельба в городе. Наконец из-за поворота вылетел Бюссинг: из него выскочил командир моего второго взвода и замахал рукой. Получив ответную отмашку подъехал, доложил лично, хотя мог бы и по рации — пижон!

— Товарищ командир! Силами трех групп и… — скромно потупился — вашей роты город захвачен! Сопротивления нет, вылавливаются остатки немцев! Командиры групп ждут вас в комендатуре!

Молодцы! — похвалил его я — ну а за личный доклад, а не по рации — тебе и награда: отведёшь пленных своим взводом в город к комендатуре… Комвзвода вытянулся, кинул ладонь к пилотке:

— Сделаем в лучшем виде товарищ капитан! — и улыбнулся — мол оценил вашу награду… Хлопнул по плечу — выполняй победитель… Бюссинг катит по захваченному городу; я гляжу из смотрового окна командирского броневика… Увиденное радует глаз, греет душу и обнадёживает личную жабу: трофеи будут отменные! Заехали на станцию — там уже идёт разгрузка полным ходом! В депо повезли зенитки — значит скоро там заработают мои Левши-умельцы…

Посмотрел их работу в городе, на отдыхе — противотанковую самоходку с 50мм пушкой: не хуже «сучки» — СУ-76 получилась, да ещё и с башней поворачивающейся! И крышу можно закрыть броневыми листами от осколков… Здесь — до утра, что-нибудь ещё успеют собрать. Подъехал к комендатуре — из здания высыпали командиры батальонов: Рощин и Молодцов. Доложились по городу: раненых 28 человек — все средние и лёгкие. Один убитый. У Молодцова… Парень стоит аж черный от горя… Эх, лейтенант, лейтенант… — знал бы ты сколько я оставил умирать там — в Барановичах… Обнял обеих, похлопал по спине, начал с Молодцова:

— То что переживаешь за бойцов — это хорошо; это по-нашему! Но страдать вот так — не нужно: здесь и сейчас война идет, а не учебные манёвры! А на войне, знаешь — убивают: пуля, она ведь дура…

— Молодцов улыбнулся вымучено, выдавил из себя с трудом:

— Я понимаю товарищ капитан… Но мне кажется: их смерти — моя недоработка! Я что то не доделал; чему то не научил; где то в чём то сплоховал… — прошептал виновато… Надо поддержать, ободрить…

— Виноват говоришь? Так чего ты здесь тогда стоишь?! Бегом к своим — исправляй ошибки! Лейтенант дернулся, но я его окрикнул:

— Ты головой то думай комбат! Куда побежал — у тебя же машина есть! Так всех бойцов своих испугаешь! Молодцов улыбнулся, козырнул и отбыл — на личном Бюссинге, какой у нас у всех троих — командирский. Обернулся к Рощину — теперь его очередь:

— Ну а ты чем порадуешь? Комбат 2 доложился… Ну что ж — неплохо: и продовольствием мои комбаты разжились на своих станциях и бронетехникой и боеприпасами и всяким нужным барахлом… Рощин привел роту из бывших пленных — отбирал как и я, а Молодцов — аж два батальона: в Лунинице расположены два лагеря для пленных. Один в городе, для разных работ, а второй — штатлаг — за городом… Пленные оттуда совсем плохи: худые, тощие, слабые, но когда с ними разговаривал — обижались: почему их не взяли немцев бить?! Смех — но разве что сквозь слёзы…

В город втянулись остатки колонн, стоявшие в местах ночного отдыха… Я не командую — только наблюдаю; лишь даю иногда указания… Зашёл в госпиталь — О…о…о… — знакомые лица! Грета, командующая в перевязочной увидела меня, улыбнулась, но я сурово ткнул пальцем в рядового немолодого бойца:

— А этот что тут делает? Вынести его на улицу — он не желает находится рядом с немецкими врачами! Боец, опять перебинтованный, с кровавыми разводами на бинтах вскочил, хоть и с трудом:

— Товарищ капитан! Ну я же уже повинился! И меня простили! А вы вспоминаете… И набрался смелости — Кто старое помянет — тому глаз долой! И смотрит — как среагирую на такую дерзость. Среагирую…

— А чего же не продолжаешь дальше: А кто забудет — тому оба!

— И всё то вы знаете товарищ капитан! — улыбнулся боец — с вами лучше не спорить и не пререкаться! Усмехнулся в ответ:

— Вот это ты в точку: не спорить и не пререкаться! Товарищи медики — повернулся к немцам, «незамечающим» нашего диалога — у вас есть претензии к этому бойцу? Первой среагировала Инга:

— Никак нет товарищ капитан! — выкрикнула она, продолжая бинтовать своего раненого. Мэтр лишь скупо обронил — Конфликт исчерпан… Анестезиолог буркнул коротко — Нет претензий. Грета ответила так, что мне стало неловко за себя, как и многим раненым:

— Он извинился товарищ командир… У нас нет к нему претензий…

— Ну раз так — тогда ладно… произнёс скороговоркой и покинул перевязочную под призывно-обволакивающий взгляд Греты — от греха подальше… Нафиг-нафиг это шевеление в штанах…

Этот боец пришёл ко мне тогда, после перевязки; извинялся, клялся всякими клятвами, что понял, осознал — только оставьте в группе!

— Ты оскорбил своими словами честных медиков, хоть и немцев! Они стараются не за страх а за совесть, а ты из фашистами обозвал! А у нас — в Советском Союзе разве немцев нет? Или они не служат в Красной Армии? А на заводах и фабриках разве не работают немцы, которые являются гражданами Советского Союза?! А ты значит столкнуть хочешь лбам советских людей; вызвать друг к другу подозрительность и ненависть! У меня в подразделении национализм разводишь! Они хоть и бывшие враги, но хорошего сделали для всех очень много. А ты их фашистами обзываешь!

Боец рухнул на колени:

— Не хотел я! Не думал ничего такого! Больно было — пулю получил от фашистов — вот и вырвалось! Христом Богом прошу… — вырвалось у него непроизвольно… Деревенский значит…

— Встань… Иди — извинись… Извинят тебя все — останешься. Хоть один не извинит — будешь отчислен! Боец вскочил:

— Виноват… извинюсь… вымолю прощение… — бормотал он.

— Извиняйся, но достоинства советского воина не теряй, как здесь… — озадачил я его… Боец выскочил, а я вспомнил…

В июне 1942го года Илья Эренбург, которого единоплеменники распиарили как потрясающего писателя, драматурга и прочее, прочее прочее… написал в газете «Правда» гневную заметку — «Убей немца!» И политорганы тут же подхватили этот идеологическую статью-призыв! Везде: в военных малотиражках, боевых листках, в беседах и речах тупые политработники — а по другому их назвать нельзя, как заводные попугаи повторяли и повторяли — мусолили эту статью, да ещё и со своими комментариями, не понимая — какую большую свинью!: да что там свинью — какой непоправимый вред нанёс Советскому Союзу своей статьёй этот иудей! Вообще — я заметил: к чему бы не прикасались иудеи — они всё оборачивают себе на пользу а другим во вред! Уж не знаю: то ли из-за тупости, то ли из-за хитрости иудейской он слегка — совсем незаметно, перепутал слова… Тот, кто помнит мультфильм «В стране невыученных уроков», вспомнит момент, когда на классной доске двоечнику дали мел и сказали поставить запятую во фразе:

КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ!

От места где будет поставлена запятая — зависела его жизнь! Вот и в своей статье: вместо УБЕЙ ФАШИСТА! он написал УБЕЙ НЕМЦА! И эта статья ой как аукнулась Советскому Союзу, когда наши войска пересекли границу Германии: вот они — немцы: убивай, насилуй! Нам же комиссары и политработники все уши прожужжали — Убей немца! Так вот он немец: фермер… служащий… рабочий… старик… И женщины и дети — тоже немцы! А ограбить таких — так это вроде как честь им оказать: ведь не убили же — а только забрали кое что! До сих пор нам эта статья аукается: только ленивый не проходится по поведению наших солдат в то время в Германии! А ведь всего лишь слово поменял — тварь! Вот и вышло: они — белые и пушистые, да ещё и пострадавшие, а остальные — советские: русские, украинцы, белорусы, татары, азиаты: грабители, насильники, звери, убийцы!

И Германию иудеи заставили выплачивать возмещение аж восьми миллионам якобы пострадавшим, хотя позднее — их же исследователь, еврей, подсчитал — не более восьмисот тысяч! Много это, конечно, но не восемь же миллионов! Советских евреев в этом списке — не было. Меня аж в лице, видимо, перекорёжило, что водитель отшатнулся:

— Что — такое товарищ командир?! — раздался взволнованный голос водителя. Пришёл в себя — Всё нормально… Остались после захвата в городе, встретили ещё три эшелона с востока — из Осиповичей и Бобруйска и один из Тимковичей… О том, что в городе «красные», отправляющие стороны так и не догадались — в обе стороны полетели телеграммы о том, что партизаны взорвали мост и железнодорожное полотно и проезд временно прекращён, но будет вскоре восстановлен… С Тимковичей эшелон с пшеницей, мясом, салом, местными овощами и фруктами… Нам, вообще то и то, что уже имеем, грузить некуда, а тут ещё и немцы могут сверх захваченного подкинуть — по незнанию. И не оставишь же халяву — жаба задушит…

Отправили после обеда колонны с трофеями на место нового размещения. Туда же отправил и бывших пленных из штатлага Лесной — три батальона рекрутов с назначенными им моими командирами: лейтенантом Грибовым; сержантом Ибрагимовым; сержантом Мочаловым, выросших до комбата по цепочке должностей: командир отделения — командир взвода — командир роты… Ну и звания присвоил — своей властью, хотя и не имел на это право. Но это сейчас не имею, а завтра… На каждую вышестоящую должность командир переходил с частью своих бойцов: группа — отделение — взвод — рота… Так что есть кому и дисциплину держать и пример показывать рекрутам и новичкам. Придал им ещё и два батальона рекрутов из двух лагерей, расположенных в городе и рядом… Две с половиной тысячи пленных — из них желание драться с врагом изъявило чуть больше полутора тысяч… Два батальона пехоты — остальные рассосались по другим специальностям. Остальные остались в лагере — пока… Я их понимаю: ужасы и тяготы войны не для всех, а многих просто сломали морально, но как тогда с ними быть при нашем уходе? Оставить в лагере немцам, чтобы они работали против Красной Армии и советского народа? Отпустить на все четыре стороны? И далеко они уйдут? Вопрос вопросов! А решать его надо… И я его обязательно решу!

Особое внимание — третьему лагерю военнопленных. ХА ОФЛАГ (362 штатлаг) — стационарный лагерь для пленных командиров РККА… На данный момент в наличии чуть больше 1800 человек. Для работ не привлекаются — пока: эпизодически идёт пропаганда, склоняющая к сотрудничеству их с новой властью…

Сначала разобрался с лагерными документами — потом приступил к визуальному отбору. Как и во всех лагерях: внутренняя администрация: командиры бараков, командиры отрядов; группы поддержания порядка в лагере… — из числа военнопленных. Итог разборов: 1450 командиров выразили желание служить в Спецназе на моих условиях; 248 — пособники немецкой администрации; остальные — болото, страстно желающие слиться (в экстазе) с частями Красной Армии — видимо та, довоенная служба им более приятна, чем желание отдать долг Родине в трудное, для страны, время. Переписал фамилии, накормил и отпустил — после ухода моего подразделения из города, снабдив винтовками, патронами, стандартным набором продуктов на неделю. Содержанию набора не особо обрадовались, но тут уж — извините: разносолы и деликатесы — для тех, кто согласились служить в Спецназе. С пособниками — по закону военного времени: новые кирпичики силы улеглись в моё хранилище, ужавшись в размерах вдвое — освобождали место для нового поступления. И оно не заставило себя ждать: в двух обычных лагерях всё повторилось точно так же. Остаетесь — сами решайте свою судьбу…

Новая база расположилась очень удобно: среди болот; в густом лесу… Правда в пятнадцати километрах на восток железнодорожная станция Руденск; в двадцати километрах на запад — автомобильная дорога Слуцк — Минск, а в 18 километрах на юг — автомобильная дорога на Марьину горку… Не разгуляешься, в общем. Это не наша прежняя база! Но и нам здесь не два месяца куковать и даже не месяц: если удержимся невидимками дней пятнадцать-двадцать — это будет просто замечательно! С немцами же нужно будет продолжать воевать, а тут такие концы: в одном чихнёшь — в другом: Будьте здоровы — скажут… Так что думать придётся. Крепко думать…

Скребут кошки на душе, ох скребут… Что там — в Барановичах? Если бы не эти «командиры» — я бы и не переживал: договорились бы полюбовно: что мне — немецкого добра жалко? А они как себя повели — вместо помощи, ну даже предложения помощи — дай… должен… И бойцы им под стать: такие же осторожные, да расчётливые… Не все, конечно: некоторые просто растерялись. А мне в подразделении такие не нужны. Но по человечески мне их жаль… Проверю ка — что там?… А там было плохо… Нет, пока что не совсем чтобы очень, но скоро — это точно. Немцы обложили их со всех сторон: со стороны Бреста — батальон пехоты с несколькими броневиками. Правда два из них уже выведены из строя… Со стороны Минска — тоже батальон: оба охватили город полукругом со своей стороны… С севера перекрыли периметр две роты егерей — серьезная заявка на победу! С юга — растянулась рота егерей, но хитро: села в засады, себя не обозначая — мол никого здесь нет — проходите на здоровье… А в самом городе командования я не нашёл, как не метался по всему городу…

Осталось пять комбатов — шестой тоже куда то исчез… а с ними исчезло и больше полутора тысяч бойцов с младшими командирами. Так что на пять комбатов теперь — три батальона. Вот такие пироги с котятами! Хочешь-не хочешь, а придётся идти, снова выручать… А что с лагерем в Лесной? — мелькнула запоздалая мысль. Метнулся туда — полна коробочка! Лагерь снова полон, как прежде: видимо сдавшихся здесь «приземлили» до выяснения… Тогда тем более надо сюда вернуться: полторы тысячи перебежчиков — это же сколько выйдет кубиков Черной силы для пополнения моего хранилища?!

Лейтенанта Соломина — того самого интенданта, залетевшего в интенданты после адьюльтера с женой старшего по званию, я таскал с собой, готовя к принятию особого батальона: его я собрал из самых лучших пленных из Лесной и Барановичей, вышедших за два дня на уровень новичков. Слабы они, пока что, но пройдет немного времени и они выйдут на уровень… Те два батальона из пленных, оставшихся из Лесной и Барановичей тоже нашли своих командиров — я поставил на эти должности, как Сталин, в своё время, преданных мне младших командиров: Ибрагимова и Мочалова, а на сборную «солянку» пленных, приведённых Мочаловым и Рощиным — лейтенанта Грибова: у него практического опыта больше. Но — учитывая ошибку Сталина: нужны не только преданные, но и умные, компетентные… Если ум есть — компетентность я обеспечу, подключив и свои знания и своё умение!

Выступили вечером тремя батальонами и одной моей ротой: батальон Соломина оставил прикрывать Слуцк до нашего возвращения. Обошли по дуге Несвиж; подойдя к Барановичам разделились: Рощин остался сзади батальона немцев с востока города; Молодцов обошёл город с севера и встал сзади западного батальона. Мой батальон встал позади двух рот егерей с севера, а моя рота — сзади роты егерей с юга. Атака — по моей команде! Ударить ночью; в спину, внезапно и беспощадно — в нашем стиле — Спецназа! Ну а я — я потружусь уж не зная за скольких! Выложусь, как всегда — не за чины и награды воюю — за восстановление справедливости…

Верховный главнокомандующий вызвал к себе Берию:

— Ну — товарищ нарком: какие новости из Белоруссии?

Берия развёл беспомощно рукам, изобразив смущение:

— После короткого контакта с моим сотрудником этот капитан больше на контакт не выходил. — Хотя… — тут нарком раскрыл папку — он снова отправил группу самолетов с посланием для вас. Шагнул вперёд и положил на стол Сталина несколько скрепленных скрепкой листов. Тот взял их, внимательно прочитал, поднял глаза на Берию:

— Надеюсь не затягивал с этим Лаврентий?

— Никак нет товарищ Сталин! — вытянулся нарком — получили, тут же переписали, скопировали и к вам. Сталин задумчиво зашагал по кабинету, размышляя о чём то своём. Остановился:

— А капитана ты так ко мне и не доставил Лаврентий… — негромко произнёс Хозяин — может ты устал? Может тебе надо отдохнуть — а Лаврентий? — заботливо произнёс Сталин. Берия почувствовал, как по спине потёк предательский ручеёк; в ногах появилась слабость.

— Никак нет товарищ Сталин — не устал! — выдохнул он с трудом — готов выполнить любой Ваш приказ товарищ Сталин!

— И как же ты готов выполнить любой приказ, раз мой просто приказ до сих пор не выполнил?! — иронично поддел его Вождь.

— Выполню товарищ Сталин! Разрешите самому отбыть за этим капитаном? Верховный изумлённо приподнял бровь:

— У вас что: нет надёжных и исполнительных людей товарищ Берия? Или вы разучились руководить своими подчинёнными? Берия почувствовал: ещё немного и он рухнет мёртвым прямо здесь! Сталин, видя его состояние сжалился, указал рукой на стул:

— Ты садись, садись товарищ нарком… У Берии всё поплыло перед глазами — больно зловеще прозвучала фраза в тишине кабинета…

— Сядь я сказал! — раздалась команда и Берия плюхнулся на стул.

— На — выпей… — Сталин всунул ему в руку стакан с водой. Зубы предательски застучали о стенку стакана; вода, выплёскиваясь, капала крупными каплями на рубашку, пиджак, брюки…

— Ты всё таки постарайся Лаврентий — доставь ко мне этого капитана… — сказал Хозяин, зайдя за спину наркому и надавил на плечо, когда тот попытался подняться — и не сам доставь, а человека пошли: надёжного, исполнительного…

Деблокирование окружённого немцами со всех сторон города Барановичи, я начал с восточного батальона — зоны действия Рощина. Передний край, состоящий из опорных пунктов, пулемётных точек, укрытий для солдат… Второй ряд — палатки со сменными отделениями. Третий ряд — основной состав батальона, отдыхающий для бодрствования днём. И секреты за основным составом, охраняющие тыл батальона. Немногочисленные: ну кто нападёт на батальон, да ещё с тыла? Только безумцы… Значит — мы такие. И я — первый среди них! В ночной темноте мне всё хорошо видно: где и кто… Ударные группы расположились по периметру, а я заскользил неслышным призраком меж деревьев. Призраки Леса — иногда они возвращаются! Часовые умирали мгновенно, даже если и что то слышали. Прошёлся по охраняемому ряду: всё — дорога к палаткам основного ряда свободна… К каждой палатке подходило отделение. Рассредоточились по обе стороны входа у всех палаток. Я прошёлся; «успокоил» тех, кто ворочался, не спал — «спите жители славного города: в Барановичах всё спокойно…» И они спали… По отмашке — все отделения просочились внутрь, проходя по проходу до противоположной стенки палатки. Фонарик с синим светом и в ножи! Если где и был шум, то его скрадывали стенки палатки и общее нападение. А я уже мчался по лесу неслышной тенью к следующим двум ротам егерей. Темп и ещё раз темп — но не в ущерб…

Тут тоже все было так же — а чего изобретать велосипед! И так же — остались только часовые в окопах да бдящие пулемётчики. Пусть побдят ещё немного… Третий рубеж кольца — батальон с запада — сфера действия Молодцова. И тут всё повторилось: заднее охранение, задний ряд… и нацеленные на молниеносную атаку бойцы батальона Молодцова. К своим я уже не успевал — скоро рассвет! Но метнулся; словно молния, пронёсся через лес. Уже светает… с ходу включился в атаку часовых, посылая ментальный сигнал командиру своей роты: для первого взвода дорога свободна; для второго; для третьего… Когда я возвращался — бойцы уже стояли у входов палаток. Хотел дать отмашку, но заметил неладное…

В одной из палаток проснулся егерь и стал тихонько поднимать остальных. Это плохо, очень плохо — это шум! Упал на землю, и вполз, отгибая внизу полог палатки. Вполз, успокаивая и встал. Двое из десяти уже с автоматами, остальные будят спящих и тоже тянутся к оружию. Но не видят ничего! А я вижу! Скользнул по проходу к возмутителю спокойствия, сидящему с автоматом в руках. Нажал рычаг сброса магазина и полоснул егеря по горлу широким махом! И метнулся к следующему! Время замедлило бег; движения егерей медленные и плавные… А я быстр и силён: вырываю оружие, способное выстрелить и режу, колю! Перепрыгиваю через кровати и продолжаю свой яростный танец смерти! А за мной в темноте мчится тёмная сила, вылетающая из уже трупов! Десяток секунд и я выхожу из палатки: весь в крови; адреналин бурлит в крови как гейзер! Атака! Бойцы бесшумно устремляются в палатки. Отхожу назад к радисту:

— Передай общий сигнал — АТАКА! Нет бойцы не рванулись вперёд к яростной сшибке с врагом — поползли ужами к бодрствующим солдатам и пулемётчикам. Я контролировал у своих, готовый погасить любого, даже ценой кирпичика силы. Тихо… Ещё тихо… Пока ещё тихо… Загремели редкие выстрелы и вот тут то бойцы рванулись вперёд! Мир взорвался яростными очередями — нашими очередями! Окопы расцвели бутонами огненно-красных цветов от разрывов гранат — наших гранат! Канонада прокатилась по всему периметру окружения города! Вспыхнула, прокатилась и затихла — дело сделано… Пошли доклады: Противник уничтожен… противник уничтожен… противник уничтожен… Ко мне подбежал командир роты: Противник уничтожен! А на той стороне, из окопов, уже поднимались любопытные головы — что это там у немцев случилось? Случилось бойцы, случилось… Но пусть пока посидят в неведении — мне нужно ещё в одно место…

Подкатил с взводом и двумя Бюссингами к штатлагу в Лесной: так и есть — сидят голубчики под охраной. Не заморачиваясь тактикой выпустил вперёд Бюссинги и они покосили из 20мм пушек всё, что смогли, а остальное закончил взвод, выскочивший из грузовика… Подошёл к воротам: пленные вскочили — грохот выстрелов не услышит только глухой, и уставились на меня в тревожном ожидании. На штатлаг медленно опускался ужас; скользкой змеёй вползая в разум; ледяными пальцами сжимая сердца… За моей спиной стояла четвёрка охраны: молчаливо, без тени чувств на лице взиравшая на тысячи пленных, бывших когда то гражданами СССР; ставшими пленными; освобождёнными из плена и ушедшими в плен добровольно. Не оборачиваясь назад, бросил через плечо:

— По машинам… Уходим… Толпа пленных качнулась вперёд — к воротам… Вытянул вперёд ладони: тот кто не с нами — тот против нас! Два кирпичика силы сорвались с ладоней и врезались в толпу! Чёрный вихрь рванулся ко мне; захлестнул меня с ног до головы! Солнечный свет погас, закрытый чёрной пеленой, а когда сила улеглась во мне «под завязку» — увидел только серые холмики с лежащей на них военной формой… Метнул туда пол кирпичика силы: серая субстанция разлетелась по земле; перемешалась с брюками и гимнастёрками и рассыпалась по земле неровными слоями… Вот и нет больше предателей — вздохнул я про себя: хоть так послужат общему делу… Вошли в город. Нас встречали настороженные взгляды и горожан и бойцов. Хотя — на лицах горожан виделось вроде как облегчение… Подошли комбаты, доложились по форме и замерли в ожидании…

— А где ваше начальство? — спросил я доброжелательно.

— Сбежало начальство! — зло выдохнул один из комбатов — обобрало город; забрало грузовики, загрузило продукты и укатило почти сразу же после вас — сволочи! А нам сказало — мы за подмогой! Ну что то такое я и предполагал… Но вот так — сразу бросить столько бойцов и уехать в неизвестность? Не похоже это на инстинкт самосохранения…

— Связались они по рации с кем то… — разъяснил для меня ситуацию второй комбат — а после этого и укатили… Видимо услышали, стандартное: Сообщение приняли: держитесь; поможем… и поняли, что никакой помощи не будет и «спасение утопающего — дело рук самого утопающего…» Ладно — осаду мы сняли; продовольствия привезли: хоть и не много, но получше, чем оставили, хотя — разносолов нет и «вкусняшек» тоже. Разве что тушёнка да масло топлёное… Я смотрю на комбатов они на меня с затаённой надеждой — выручай: мы же свои, советские! Ну и что мне с ними делать?

— Ну и что мне с вами делать? — вопрос далеко не риторический…

— Товарищ капитан — возьмите нас к себе — начал первый комбат, который у них, похоже за комполка остался — мы готовы служить под вашим командованием! Да… мы готовы… — подтвердили остальные… Если они думали, что меня обрадовали, то они ошиблись: согласие, полученное под давлением не является добровольным и действительным: его можно в любую минуту разорвать, а уж при выходе к регулярным частям Красной Армии — тем более! А это мне надо? А это будет — обязательно будет!

— Вам предлагалась служба в моём подразделении…

— Да мы вас не так поняли… Вы не объяснили подробно… Мы не знали кто вы такие… — раздались нестройные возгласы.

— Вам предлагалось — вы не захотели. А я дважды предложения не делаю! И ещё: находясь в городе вы могли подойти, поговорить, попроситься… Вы этого не сделали. Значит не хотели в нормальных условиях, а захотели — когда прижало… Вы получите оружие взятое у немцев; вы получите немного продовольствия, которое мы вам привезли. Забирайте продовольствие двух батальонов и трёх рот, которые мы разгромили и уходите в леса… Несколько машин для перевозки продуктов до леса мы вам оставим — продолжил я, а дальше — вы сами… Я с вами проведу беседу, объясню тонкости и нюансы партизанской жизни и борьбы с немцами… Скоро сюда начнут забрасывать отряды диверсантов НКВД — они наверняка на вас выйдут. Может жизнь у вас ещё и наладится…

Ну а что я мог сказать? У меня в рекрутах и новичках — первом этапе обучения, шесть батальонов! Кроме них — три батальона командирского состава, обучающихся по особой — офицерской программе! Пусть я отчислю один батальон ленивых, хитрых, неприспособленных к войне, но и в этом случае останется пять. И это тех, кто сам захотел служить в моём подразделении, а не нужда заставила! А эти? Подведут в трудную минуту, а она наступит в тот момент, когда мы пересечём окопы нашей доблестной Красной Армии с её особистами и комиссарами и политработниками! Целая куча дармоедов и бездельников захочет прибрать к рукам готовое подразделение, да ещё и в рай на нём въехать! И зачем им тогда я? Ну и что мне делать: ситуация — чемодан без ручки: и нести будет тяжело и проблемы создаст в будущем и бросить жалко — свои всё же.

— Значит так — решил я — служить начнёте с командира отделения. И это не обсуждается. И глянул на ауру комбатов: у главного, его зама и ещё одного — никакой реакции: принимают как должное, а вот у двух — майора и капитана — ярко выраженное недовольство и возмущение, но вида не показывают… А если бы я не имел способности видеть это?!

— По тебе… — показал пальцем на старшего, хотя это и не прилично — и тебе; тебе… — перевёл палец на ещё двоих — вопросов нет — пока… А вы — ткнул в «возмущенцев» — отпадаете сразу и сами знаете почему. Или сказать? Майор промолчал, а капитан не выдержал:

— А почему я отпадаю? Чем я вам не подхожу?! — повысил голос, показывая свое недовольство и возмущение…

— Вы оба решили, про себя, меня обмануть: то ли договорились, то ли сами по себе решили — мне без разницы, главное что решили обмануть. Как обмануть? — увидев недоумение у старшего комбата — тоже майора, пояснил — пристроиться, соглашаясь на мои условия: пока мы на занятой врагом территории будем подчиняться, а как выйдем к нашим — там и отделиться, обратившись к командованию той части, в которую мы выйдем. Ну а для их заинтересованности в вас — рассказать обо всём, что увидите и узнаете в моём подразделении. Майор — тот видимо опытный волчара: дёрнулся, но промолчал, а вот капитан прокололся, завозмущался суетливо:

— Да всё не так… Да откуда вы это взяли… Да в мыслях этого не было… Но по поведению было видно — было в мыслях, было! С этими всё ясно. Теперь по трём оставшимся:

— Я так понимаю — ты у них за старшего… — повернулся к комбату.

— Да — ответил он — майор Мазуров… — общим решением выбран командиром оставшихся бойцов и командиров.

— Сколько людей под твоим началом?

— Вчера было чуть больше 1200 бойцов и командиров, а сегодня — ещё не считали. Дезертируют… — хотел добавить что то, но сдержался.

— Думаю сегодня ещё меньше — бросил я в ответ. — Значит так: вы втроём отберёте из всей массы тех, с кем бы вы пошли в разведку… На хмурых лицах командиров появились скупые улыбки.

— Главный критерий отбора в мое подразделение — добровольное согласие. Сомневающихся — в сторону. Ну — это вам знакомо… Второй — важность специальности. Если специальность скромная — пусть остаются в отобранной группе. И предупредите особо: тот, кто захочет обмануть — как эти… — кивнул в сторону двоих командиров, как то оказавшихся стоящими отдельно — будут наказаны… Теперь приказ тебе майор: мы уходим — по делам… — ухмыльнулся хищно…

— А можно нам с вами? Мы делом докажем наши слова!

— У тебя есть проверенное, сработанное подразделение? Майор опустил глаза, понимая — чушь спорол не подумав…

— Собери все трофеи: оружие, патроны, продовольствие, в том числе и из личных сидоров немцев. И в общую кучу. И пусть твои младшие командиры проконтролируют сбор, но не вмешиваются в то, что кто то что то прикарманит себе — просто возьмут этих «хомяков» на заметку…

— Сделаем товарищ капитан! — бодро ответил старший.

А вернёмся — поговорим… Да, вот ещё что… Если процент непригодных в отобранных тобой будет недопустимо высок, то я возьму к себе приглянувшихся, а тебя оставлю здесь, так же, как и твоих помощников. Процент определяю я — предвосхитил вопрос…

Так — с этим разобрались слава богу: дальше видно будет. Сейчас на очереди — небольшой эшелон, вышедший из Берёзы: паровоз и десять вагонов. Батарея 105мм гаубиц — 4 пушки; обслуга; два Бюссинга и два Ганомага для охраны; два грузовика; обеспечение и снаряды к пушкам; восьмитонные тягачи… Молодцы немцы: зачем гонять технику по грунтовке, когда рядом есть железная дорога?! Это не наши тупоголовые генералы и маршалы! Те, как безмозглые макаки реагировали только на дословное выполнение приказа с наградой!

Командующий танковой армии Ротмистров под Курском в 1943 году: послал, для переброски с фланга на фланг, танковую армию своим ходом за 200 километров! Об этом даже в знаменитой киноэпопее «Освобождение» показано! Хотя Сталин предлагал отправить эшелонами… Но Ротмистров решил: своим ходом — так быстрее! И проплаченные историки запели ему дифирамбы — он, де, успел перебросить танки к началу наступления немцев! Молодец! Стратег! А то, что 20 процентов (а кто называет цифры и 30 процентов) танков встало по дороге сломавшись — так это мелочь, на которую не стоит обращать внимание! Не стоит, если не перевести проценты в реальное число! А в танковой армии — свыше тысячи танков! То-то Верховный бушевал, узнав про технические потери! Так это ещё не все потери: сколько ещё встанет через 10, 20, 30 километров из-за износа на этом марше?! Ну так это будет уже позже, и к этому «танковому броску» уже не будет иметь отношения. На высоком уровне… Вот они причины: одна, вторая, третья… Но это — всего лишь ветки раскидистого дерева, выращенного на территории Советского Союза, а сам ствол и особенно его корни?! И чьи они?

Взлетел, огляделся: эшелон разгружается; моя рота ждёт в кустиках: зачем самим корячиться, когда грузчики-разгрузчики имеются? Это первая часть Марлезонского балета… Вторая часть подходит скрытно к Ивацевичам: места здесь все до боли знакомые… А третья — спешит к Берёзе изо всех сил: время работает против нас! И мне пора в путь: хотя батальоны, спешащие к Ивацевичам и Берёзе имеют Ганомаги ЗСУ, но мне будет спокойнее, если на пути воздушных стервятников встану я… Если это будут Ю-87, то пусть парни поупражняются, а я подстрахую, а если Хейнкели с высотой в 4–5 километров? Для ЗСУ это недоступная высота… Тут — только мне все карты в руки…

Бюссинг рванул из города в сопровождении грузовика с отделением охраны… Я, автоматически — уже без специального контроля, сканировал местность в радиусе 500 метров на предмет наличия посторонних в виде засады на дороге, просчитывая, вертя в голове и так и эдак, различные варианты моих дальнейших действий. Дорога до Ивацевичей чистая — мои прошли, так что — педаль в пол и 60 км! 80 километров проехали быстро: в раздумьях и не заметил как подкатили к изготовившемуся к атаке батальону. Обозначились, чтобы свои не подстрелили; обогнули станцию по лесной дороге и дальше — к Берёзе Картузсской! Ещё 36 километров… Вот мы и на месте… Батальон уже рассредоточился; приготовился к атаке… Оборона станций уже не та: грозные Призраки Леса покинули здешние места, уйдя на восток — зачем держать здесь столько бездельников, когда на фронте солдат не хватает? Туда их — туда… На фронт!

А нам такое отношение к делу — бальзам на душу! Меньше сопротивление, меньше потерь, быстрее захватим станции и трофеи: идут, идут эшелоны из Бреста на восток! И стоят в ожидании возвращения Барановичей в лоно Вермахта: и в Ивацевичах стоят и в Берёзе… Нас, наверное, дожидаются! Мы что — мы не против! Вон у нас сколько голодных ртов прибавилось и ещё просятся! И всех одень, обуй, накорми, крышей над головой обеспечь, как и оружием с боеприпасами! А на дворе уже не лето: осень незаметно подкрадывается — заканчивается август… Солнышка меньше — дождей больше… И по утрам уже прохладно — ощутимо прохладно! Так что возьмём всё, а что не возьмём — понадкусываем! Уничтожим, значит!

Все готовы. По команде из подлесков к станциям рванулись Бюссинги и грузовики с бойцами! Зенитные Ганомаги пяти снарядными очередями из 37мм орудий напрочь сносили укрепления; разваливали в хлам пулемётные гнёзда! Свою лепту в огневой шквал вносили и Бюссинги, с коротких остановок всаживая в просто подозрительные места очереди из 20мм пушек! Вперёд — на станцию, пока там не очухались! А снайпера, просочившиеся к станции через «огороды», начали отстрел зенитных расчётов… Немцы засуетились, забегали по станции, как тараканы при включенном внезапно свете! Поздно гансы пить боржоми, когда почка отвалилась! Штурмовые группы, выпрыгивая из кузовов, устремились вперёд — грамотно, прикрывая огнём друг друга, сужая замкнутый периметр — от окраин к центру! Ну — они там и без меня справятся — не в первый раз, а мне пора на западную часть станции — чую скоро гости небесные пожалуют! Стою, жду… Башнёр принимает сообщения и дублирует их мне голосом. Я киваю, если принял, а если нет — терпеливо повторяет снова: командир «общается с духами» — не надо отвлекать… А я метался по станции, осматривая картину боя; подправляя по ходу рисунок: …вы туда… вы сюда… вы сделайте то… вы сделайте это, передавая указания через радиста… И вглядывался в горизонт на западе: успели немцы передать о нападении или нет? На станции уже всё «устаканилось»: сопротивление подавлено; пленные согнаны пустое помещение; на станции эшелоны готовятся к отправке… А зачем нам разгружать здесь и грузить на машины; гнать их к Барановичам, когда можно банально загнать туда целые эшелоны и разгрузить там: и с Берёзы и с Ивацевичей! На что нам железная дорога дана во временное пользование? Вот и используем её по назначению! Подадим эшелоны прямо к удобному месту разгрузки! Там и чудеса смекалки проявлять не надо: пандусы и спец перроны для разгрузки боевой техники в наличии и грузовики могут подъехать почти вплотную к вагонам…

Успел, успел кто то «стукнуть» в эфир о нападении: на пределе моего зрения задрожали на горизонте маленькие точки… Ну что ж друзья — коль наш черед, да поможет нам тёмная сила! А как её использовать — скоро увидим… Точки увеличивались в размерах: то, чего я и опасался: двухмоторные бомбардировщики — Хейнкели. Полный штаффель — четыре тройки. Идут высоко — 5 тысяч метров. Наши зенитки здесь бессильны! Но у нас есть супер зенитка! Бомбардировщики, уверенные в своей неуязвимости величественно наплывали на стоящую внизу букашку: высота 5000 метров; удаление 2000 метров; директриса 6000 метров… Подпущу ещё немного! 1500 метров до меня… Пора, а то скоро сбрасывать бомбы начнут! Что там у нас по конструкции? Перед глазами услужливо появился самолет и расположение составных частей. А мне нужно только одно: где там бомбочки лежат? Эйфория и азарт нахлынули, захлестнули меня с головой! По четверти силы в ладони! Первая пара — пошла! Держу взглядом бомболюки — огненная вспышка взорвалась в небесах! Идущие следом самолёты влетели в огонь, уже перекорёженные ударной волной, а я повторил бросок… ВСПЫШКА… ВСПЫШКА. ВСПЫШКА!.. Праздничные фейерверки в честь нашей победы, расцветали высоко в небе потрясающими оранжево-красными георгинами. Всё! Выдохнул сквозь зубы воздух, успокаивая разбушевавшиеся чувства. А что это за моей спиной так полыхает? Обернулся: десятки пар глаз смотрят на меня с восторгом, обожанием, благоверным страхом, граничащим с ужасом!

— Чтоб об этом — никому! — гаркнул грозно, обведя свое воинство суровым взглядом. Бойцы закивали головами, как болванчики…

Переехав через рельсы на железнодорожном переезде, направились к штатлагу около станции. Там уже всё закончилось: с вышек капает на землю кровь расстрелянных часовых; там, где их застала смерть, в разных позах валяются трупы охранников; многострадальная казарма охраны вновь раскурочена 37 и 20мм снарядами… У ворот лагеря стоят пленные и настороженно смотрят на бойцов, вставших цепью перед воротами… Автоматы на плечах, но руки касаются цевья: вскинуть автомат и полоснуть очередью могут за пару-тройку секунд… Напряжённая тишина висит над пленными и бойцами: пленные, видимо, пытались поговорить, но — в ответ тишина. Вылез из кабины Бюссинга, направился к воротам. Бойцы расступились, разойдясь в стороны: они знают что я сейчас скажу…

— Товарищи пленные… Толпа колыхнулась, заволновалась…

— Товарищи бывшие пленные. Ну вот другое дело — этого я и добивался — есть контакт. — Спецназ СССР провёл успешную операцию по захвату станции Берёза; уничтожению гарнизона станции и вот… — вашему освобождению… — закончил первую часть речи…

— А почему нас не освобождают? — выкрикнул кто то из толпы… Медленно обвёл всех стоящих внимательным взглядом. Что такое? Среди стоящих я не увидел аур трусости, хитрости, предательства… Невероятно! Хотя… Тех, кто хочет выжить любой ценой и согласен работать на немцев уже забрали отсюда: рабочие руки, да ещё добровольные, в городе всегда в потребности. Ладно — продолжим…

Глава третья

Дом, милый дом…

— Прежде решим один вопрос… Вам даётся выбор: первое — кто хочет остаться в лагере и служить немцам — пусть отойдут к дальней стене: слово командира что им ничего за это не будет.

— Нет здесь таких! — выкрикнул молодой парень лет двадцати пяти. Не из политруков ли? Нет — у тех аура другая…

— Тогда тот, кто не хочет сражаться с немцами, а хочет уйти сам куда то — отойдите к дальней стенке…

— И таких здесь не имеется! — опять этот энергичный ответчик…

— У меня принято каждому отвечать за себя! — упёр взгляд в глаза крикуна — а отвечает за других тот, кому я дал такое право!

— Виноват товарищ капитан! — изобразил стойку неугомонный — но к чему зря время терять: не здесь таких — все об этом знают! Надо обозначить свое отношение к этому умнику:

— А вот это мне решать, а не тебе лейтенант — обрезал его я. У того глаза стали удивлёнными — откуда я узнал, что он лейтенант: знаков различия на нём не было, а без них как определить?…

— Тогда простой выбор: тот, кто хочет бить врагов в моём подразделении остаётся у ворот, а те, кто хочет это делать не в моём подразделении — сами: отходят к дальней стенке… Тот, кто готов драться вместе с моими бойцами, став одним из них — уедет со мной. Те, кто останется — забирают оружие немцев; продукты; все, что понадобится из ранцев и уходят в лес… Мы сами по себе — они сами по себе… Не спешите — подумайте. Пару минут…

— А как драться с немцами товарищ капитан? Опять этот неугомонный. Но вижу — тема для многих интересная…

— Драться?… — задумался я — драться с удовольствием! — ухмыльнулся в лицо лейтенанту. — А для того, чтобы так драться — придётся этому научиться. И это будет нелегко, а очень даже трудно! Но возможность выжить после этого в войне сильно возрастёт! Тот, кого я возьму, а возьму я не всех, кто захочет… — продолжил я, глядя в глаза лейтенанту — попадает в группу рекрутов. Пройдя один курс подготовки переходит в разряд новичков… В боевых действиях участвуют только стажёры и бойцы — следующие группы… Демонстративно глянув на часы повернулся и отошёл к броневику. Бюссинг стоял на маленьком взгорке, так что я видел, как тоненькие цепочки потянулись к дальней стенка Выждал две минуты, подошёл к воротам, окинул взглядом тех, кто не ушёл — остался, отмечая тех, кого я не возьму, не смотря на их согласие и желание… Подошел к воротам, в смущении сдвинул пилотку на лоб:

— Совсем забыл сказать: командиры у меня, не взирая на звание, начинают только с командира отделения — это в лучшем случае. А некоторым и отделения не даю — служат как рядовые… И наоборот: у меня два сержанта на ого-го каких должностях! В общем: кто что делает и умеет, тот за то и получает. И никак иначе! И ещё! — взгляд мой стал жёстким — не все, кто попадет — останутся: ленивые, хитрые, трусливые и хитрожопые у меня не задерживаются!

— Ну это всё не про меня! — воскликнул неугомонный лейтенант. Оставить его, что ли, здесь — мелькнула в голове ленивая мысль: как пример для остальных… Лейтенант, видимо что то почувствовал:

— Виноват товарищ капитан! Это наверное от волнения — как перед экзаменами… А так я смирный… — вокруг негромко рассмеялись…

— Ну что ж — товарищи бойцы и командиры… Раз с распределением разобрались — прошу на выход по одному тех, кто идёт служить ко мне: теперь я буду проводить отбор… Пленные выходили через открытую створку ворот; я проводил селекцию — отбор… Кого то останавливал, спрашивая специальность; кого то из остановленных заворачивал обратно; кого то заворачивал, ничего не спрашивая… Подъехал грузовик с сопровождением — Бюссингом: не всё ещё спокойно на дороге… Так что лучше перебдеть, чем недобдеть — лучше прослыть живым перестраховщиком чем мёртвым героем-пофигистом…

В полевой кухне, готовящей для охраны, каша уже готова, осталось только подогреть: угли ещё не потухли, пока мы штурмовали лагерь и вели разговоры… Вышедшие пленные разделились на две группы: наши и «не наши»… На столы с грузовика сгружались тарелки с ложками, взятые из столовых, хлеб, сахар, колбаса, масло… Колбаса и масло — для своих… Кружек, даже с теми, что привезли не хватало, поэтому глянув на ауры — нет ли больных, ставили большие чашки с чаем и рядом кружки: зачерпнул сладкого чая, выпил — дай выпить другому… Антисанитарно? А как напоить сразу полтысячи человек?

Лёгкий перекус и наши 512 человек, отправились на станцию, о оставшиеся — около шестидесяти человек, начали потрошить всё, что осталось в лагере, в том числе и мёртвых немцев… Вот так — суровая проза войны: сам по себе — сам себя и обеспечивай! На станции всё идет уже привычным ходом, правда разгрузки эшелонов не наблюдается, но они уже стоят готовые к отправке. Во всех учреждениях, работающих на немцев — работники под охраной. Пленные немцы — заперты в пустой склад… Подъезжал к одному немецкому учреждению; проводил разделение: пришедшие служить добровольно; по принуждению или обстоятельствам… «Добровольцев» выводили и, иногда под плачь, уводили в ближайшее пустое место: склад, здание, подвал… Сами виноваты…

В управе — вроде нашего горисполкома, наткнулся на шум, крики, оскорбления в адрес моих бойцов, стоящих угрюмо, но выполняющих приказ: никого не выпускать! Появление нового лица, да ещё и начальника, было встречено новой волной «народного» гнева! На меня обрушился поток упрёков, претензий, оскорблений! И стандартное — Мы вас кормили, дармоедов, а вы нас бросили под немцев! Стоял молча, смотрел скучающе, слушал…

Крики стали стихать: что надрываться, если это не действует… Видя, что крики результата не дают бабы — они и кричали, попёрли на меня и бойцов с целью — прорвать линию обороны… Пора и нам перейти к активным действиям. Рявкнул так, что все вздрогнули:

— ТИХО! В таких случаях важно СЛОВО! Крикни я — Молчать! и на меня тут же набросились бы — А ты нам рот не затыкай! А так — все тут же замолкли, глядя настороженно…

Упёрся взглядом в самую крикливую: ага — доброволец! Чует вину и хочет выскочить отсюда под шумок, а там ищи ветра в поле! Громче всех — Держи вора! — кричит именно вор, стараясь увести погоню и внимание по ложному следу! Вот с тебя, голубушка и начнём «разбор полётов» вашей «тёплой» компании!

— Ты когда меня кормила и чем — я что то запамятовал? Баба растерялась… — А может ты кого то из моих бойцов кормила — так покажи пальцем, не стесняйся!

— Я про всех вас дармоедов… — начала скандалистка…

— А не надо про всех! Ты НАС оскорбляешь — так отвечай НАМ за свои оскорбления! И видя раскрывающийся рот бросил резко:

— Мы у тебя что-то брали или ты нам что то давала? Нет? Тогда нечего об этом орать! Баба задохнулась, покраснела от гнева — ей не дают выплеснуть «праведный» гнев!

— А может это я или мои бойцы заставили тебя лечь в постель с немцем, которого ты по ночам ублажаешь — а? Вот тут у неё рот так и остался открытым… А меня уже понесло — не выдержал…

— Я ещё могу понять бабу, которая легла под мужика, чтобы он ее ублажил. Могу понять! Но у тебя с немцем случка другая — ты его ублажаешь: за еду и место хлебное здесь — на работе. Сука ты продажная! Вырвал из кобуры ТТ и влепил ей пулю в лоб! Бабу откинуло пулей назад, на кого то из стоявших сзади; кто то взвизгнул, кто то вскрикнул: стоящие рванулись в стороны — подальше от трупа. А я уже искал бешенным взглядом новую цель!

— Ты — такая же, как и она! — ствол повернулся к румяной дородной молодухе. Та вскрикнула, закрылась руками — Нет, не надо!

— А когда с немцем в постели кувыркалась — тоже кричала — Не надо? Курва дешёвая! Грохнул новый выстрел. Глаза перебегали с одной женщины на другую… Есть — есть ещё подобные ауры: спят с немцами, но тусклые… Ну: не я — бог им судья и советская власть, когда сюда придёт! Ужас липкий, ощутимый, обволок каждого и каждую в этой комнате… Я смотрел на них и… понимал… Всё понимал… Но не принимал! НЕ МОГ ПРИНЯТЬ ТО, ЧТО ЧУЖДО! Потому что понимал: лишь узкая грань отделяет их от нелюдей: быдла, жвачных!

Передо мной стояли не враги — нет! Передо мной стояли ОБЫВАТЕЛИ… И не в том, оскорбительном понятии, которое прилепило к ним партийное руководство и «дерьмократы», а становой хребет всех государств: большая часть его населения… Именно она кормит, поит, обувает и одевает «активную, сознательную» часть любого государства: политиков, «хозяев жизни», военных, чиновников, богему, интеллигентов… И ей абсолютно всё равно — кто у власти… Лишь бы была мирная жизнь; работа и зарплата, с которой можно было купить бабе цветы, детям мороженное а себе пивка под зомбоящик, или на посиделки с приятелями или девицами…

А кто там рулит? Да какая разница: лишь бы меня не трогали… Эти вот самые обыватели встречали немцев не цветами, но встречали: равнодушно, молчаливо… И начинали работать — так же, как и прежде на Советы, не понимая того, что они помогают им уничтожать и Советскую власть (да бог с ней, если уж на то пошло), но и уничтожать страну. Свою страну! Они не понимали, что в Советском Союзе они работали для своих, а свои работали для них — даже правительство, за исключением иудеев! Они были своими для своих! А у немцев они никогда бы не стали своим, как бы не старались — у немцев есть свои СВОИ, для которых они и воюют! Вот так и у нас — в моем времени, всё эти олигархи, воротилы, ворьё и чинуши не понимают: они там — за бугром никому не нужны: ни они, ни их дети — нужны лишь их деньги, которые легко отнять: так, как когда то давно, отнимали у бесправных иудеев… Уже проскальзывает в инете информация: Англия может заморозить счета; Америка может заморозить счета… И не могут понять все эти «хозяева жизни» — они лишь «кабанчики», которых «отращивают» западники, помещая их капиталы к себе в банки и предприятия. Ничего не меняется в подлунном мире: все уже было…

— Этого… Эту… Эту… Этого… Эту… — показывал стволом в мгновенно побелевшие и посеревшие лица — увести… Бойцы подхватывали обмякших, визжащих, дёргающихся мужчин и женщин и выволакивали на улицу; кидали в кузов грузовика… Словно те же фашисты! — мелькнула мысль, но я её отогнал: тот кто не с нами — тот против нас! Прав был Сталин — жесток, но прав: перед врагом должна быть выжженная земля и за ним — тоже. Пусть тогда повоюет! Но и с теми, кто возмущался разорёнными сёлами и деревнями тоже согласен, НО! Всех жителей нужно было забирать с собой! А готова была к такому Советская власть, подмятая под власть иудеев: негласную, конечно? Готова — но только для своих! И не всем евреям там нашлось место… К тому же Советская власть — это не один только Сталин! Это ВСЕ! Все и каждый! И армия. ВСЯ!

Посмотрел на оставшихся. Страшно посмотрел! Находящиеся в комнате, даже мои бойцы, поёжились, кого то затрясло…

— А вы запомните и другим передайте — Советская власть вернётся! Вернётся и всем раздаст по заслугам: кому перед ней, а кому — перед немцами! И без всяких скидок на жизненные причины! Эшелоны и колонны грузовиков с трофеями — теми, что не уместились в вагоны и на платформы, уходили на восток — к Барановичам… Позади осталась разграбленная до нитки — немецкого имущества, естественно, станция Берёза с развеянным по полу серым порошком и раскинутой в беспорядке одеждой в закрытых помещениях…

Не осталось на станции и пленных, добровольно трудившихся на благо Великой Германии… Исключение сделал для ремонтников: оружейников, ремонтников авто и броне техники, хороших токарей и слесарей… Они не по желанию работали: вынуждены… Будут у меня работать… В Ивацевичах провёл такую же чистку — пусть помнят: и немцы и пособники. Как вспомнят — так вздрогнут, а как вздрогнут — так мороз по коже прокатится! Призраки Леса: жестокие и безжалостные. К врагам! В Ивацевичах — уже на выезде, меня настигло донесение из Барановичей: Товарищ капитан — у нас гости! Вами интересуются!

Начальник Особой группы майор НКВД Судоплатов находился в очень скверном настроении… Мало того, что вокруг ревел воздух; ревел впереди мотор самолёта; вибрировали вокруг переборки, Теснота в кабине стрелка-радиста не располагала к комфорту, так и задание было такое, на которое он безжалостно посылал младших подчинённых: уйти, чтобы не вернуться… А теперь вот такое же получил и он сам! Не знал он, как и многое восточную пословицу: стрела, пущенная тобою, обогнёт земной шар и воткнётся тебе в спину… Хотя — аналог этой восточной мудрости он наверняка знал: как аукнется — так и откликнется… И вторую: сколько верёвочке не виться, а конец всё равно будет… А может ну его — это задание: приземлимся на запасной точке; доложу, что город в руках у немцев и задание невыполнимо! А если он не захвачен немцами? Тогда его не спасут от жестокого наказания даже его друзья-приятели евреи и родственники жены — тоже еврейки… И те, кто его двигал наверх: молодого, смышленого паренька, да ещё и украинца, благодаря жене — тоже не спасут: они даже своих легко сдают, лишь бы самим остаться в тени и власти… Нет — надо выполнять задание… Может пронесёт… Берия оторвал его от хотя и хлопотной, но безопасной работы в Наркомате — подготовке десятков групп диверсантов, забрасываемых в тыл: если хоть пара из десятка выполнит задание — уже хорошо! Остальные погибнут, попадут в плен, не имея должной подготовки — война, что тут поделаешь… А ведь можно было поделать — готовить подольше…

В машине, по дороге на аэродром, Берия проинструктировал: долететь до Барановичей; найти капитана пограничника Марченко и уговорить его улететь в Москву! Самому — остаться в отряде, а при необходимости — перебраться в «свой» отряд, откуда его вывезут самолётом. То, что вывезут — Судоплатов не сомневался: сомневался только в том, что город ещё в руках бывших пленных и есть ли среди них этот Марченко? А если есть — удастся ли его уговорить?

Первый вариант операции предполагал посадку на аэродром возле Барановичей, а в случае невозможности — сесть на поле на окраине города, вполне пригодном для посадки штурмовика Ил–2… Вот и летит он — уже на втором самолёте: транспортником до полка штурмовиков Ил-2, а оттуда уже на штурмовике, с подвешенными топливными баками вместо бомб, вылетел в группе Илов на штурмовку, где его самолёт ушёл от основной группы, прикрывающей своими действиями прорыв штурмовика в глубь занятой территории… На аэродроме, при пролёте над ним было подозрительно пусто, а вот в городе и он и пилот отчётливо разглядели в разных местах наших бойцов. Значит… И Судоплатов дал команду садиться на окраину. Сели нормально…

Что ещё за напасть приключилась в Барановичах в моё отсутствие, что там так срочно понадобился я собственной персоной? Расспрашивать радиста не стал: раз не сообщает причину — значит не считает нужным откровенничать в эфире. И правильно делает! Но: предупреждён — значит вооружён! Не помчался, сломя голову, а подъехал в составе своего «своего» батальона с личной ротой «за спиной»… При въезде в город меня встретил старший «комбат»: подошёл, козырнул… Я ответил, протянул руку для приветствия:

— Товарищ капитан. Докладываю вам, как старшему по должности… — доложился мне майор. Вам, значит? Хорошо — принимается — и я тоже не стану фамильярничать… Поднял вопросительно брови:

— Слушаю вас товарищ майор… Комбат криво усмехнулся:

— Давайте не будем разводить официоз — оставим всё как прежде: мне так привычнее… Я, в общем то не возражаю против этого, но…

— Но вы же майор, а я капитан?… Майор ухмыльнулся:

— По уму, так я — бывший пленный, а вы — командир подразделения!

— Ладно… — хватит играть в дипломатию и интеллигентность, не присущую нам — армейским. Что у вас стряслось товарищ майор?

— У нас… — даже не знаю как это обозвать… — скривился майор — в общем приземлился самолёт оттуда — из-за линии фронта с целым майором НКГБ. По вашу душу. Очень хочет вас увидеть!

Сказал и вопросительно уставился на меня… А я что — среагирую…

— И за каким хреном я ему понадобился? — изобразил задумчивость — а… понял… Я товарищу Сталину послал несколько раз подарки: немецкие самолёты: захваченные на аэродроме истребители и бомбардировщики. Наверное майор привёз благодарность…

— Да не похоже на благодарность — товарищ капитан… — не принял мой тон комбат — этот быстро разобрался в ситуации, подмял всех под себя, кроме ваших, конечно. Ваши его послали — у нас свой командир! Вот как! Не прошли, значит даром мои ежевечерние посиделки с разъяснениями «почем деньги за рыбу»…

— Ну а вы что же — тоже легли под московского гостя? — съязвил я.

— Мы, товарищ капитан выполнили ваше указание: отобрали лучших и желающих! Набралось четыре полных роты. Сомневающихся мы не учитывали. Распределили их по двум участкам обороны: на восток и на запад. Правда — нас осталось только двое: я и капитан Сергеев…

— А третий? — Он ушёл на сторону прилетевшего майора…

— Ну что ж: каждый выбирает по себе — женщину, религию, дорогу… — задумчиво произнёс я… Майор встрепенулся:

— Правильные слова… Никогда раньше их не слыхал…

— Ты многого ещё не слыхал майор… Но услышишь — если выберешь правильную дорогу: для себя правильную… Комбат подтянулся:

— Я уже выбрал товарищ капитан. Я хочу воевать так же, как вы!

— Раз хочешь — научим: не вопрос. Но учти — соскакивать по дороге — не просто дурная манера — смертельная! У меня правило, как в царской России: если уж женился — то навсегда будь верен! Майора проняло: ему стало ясно: выбор — дорога в один конец! И всё же: война, по его мнению, будет длинная и с этим капитаном легче не просто остаться в живых, а ещё и орденов и чинов получить. Или пулю. Лучше надеяться, всё же — на лучшее… С лёгкой улыбкой глядел на душевные метания майора, хотя они и были недолгими:

— Я с вами товарищ командир! — негромко, но уверено произнёс он. Что ж — ты сделал свой выбор, а я постараюсь тебя не разочаровать… Пока мы беседовали — батальон втягивался в город. По команде, на грузовую станцию стали заходить эшелоны с трофейным имуществом. Заходить и становиться под погрузку… Можно было бы отогнать их в Слуцк, но тогда это был бы жирный след, ведущий к нам…

Второй батальон вышел на западную сторону города, становясь в оборону, а третий — на восточную… Прошедшие через город колонны грузовиков, загруженные трофейным добром, ушли в направлении Несвижа и дальше, на нашу новую базу. Наш Новый Дом. Выбравшие мою сторону комбаты, правда всего с двумя ротами вместо трёх, отвели своих бойцов на грузовую станцию: хочешь кататься — люби и саночки возить: хочешь кушать — заработай еду… Я проехал по городу и свернул к грузовой станции: мне там спокойнее. А на станции — «дым коромыслом»: рычат съезжающие с платформ грузовики и броневики; рычат моторами танки; бойцы комбатов в поте лица перегружают из вагонов в кузова грузовиков честно отнятое у противника… Тут же танки, броневики заполняются под завязку снарядами, патронами, топливом, сухпайками. Прибежал с проходной дежурный боец:

— Товарищ капитан — там вас требуют! — доложил он.

— Кто меня требует и зачем? — поинтересовался я. Не уж то сам московский гость? Высокого же я мнения о себе. Это всего лишь посыльный… Приказал пропустить: чего там для меня такого? Оказалось: устный приказ — прибыть в штаб обороны города. О как! Бойцу так же устно просил передать тому, кто его послал: я занят и к обороне города не имею никакого отношения. И отправил обратно… И что дальше майор? А дальше начальство снизошло до нас сирых — само пожаловало. Правда его на станцию не пустили, не смотря на представительную свиту: с нацеленной на тебя 20мм пушкой броневика марки Бюссинг как то не поспоришь. И бойцы охраны не рогатками вооружены… Теперь уже мой боец прибежал. Приказал пропустить и привести ко мне московского гостя. Одного. Привели — кипящего как чайник, но особо вида не подающего. Ого — кто к нам пожаловал — сам Судоплатов! Не пожалел человечка, в случае неудачи, товарищ Берия. Посмотрим и послушаем гостя. Пиита и восторженного дрожания в коленках от его вида у меня не было: многое почитал я о нём и многое было не в его пользу. Одна связь с иудеями чего стоила! Хотя — тогда это было за правило: не можешь сам подчинить человека — используй для этого женщину… У многих влиятельных военных, политиков, партийцев, артистов, режиссёров… да многих «нужных» людей жёнами были еврейки. И не сказать что они были красавицами писаными: там было другое… У Молотова, Тухачевского, Ворошилова, Поскрёбышева… Если начать разбираться — толстой книги не хватит перечислять… А это — между прочим, ночные кукушки, которые ночью прочищают мозги получше пылесоса! И у гарного украинського хлопца Судоплатова — жена тоже еврейка, да ещё и старше него на несколько лет — прям как жена Якова Сталина!

— Я вас слушаю… — повернулся к подошедшему. Тот вспыхнул:

— Почему не явились в штаб обороны после приказа? Поднял бровь:

— А вы кто такой будете? — спросил приторно вежливо…

— Начальник Особой группы Главного Управления НКГБ СССР майор Судоплатов! — чеканно представился он.

— Документы предъявите? — равнодушно протянул руку. Майор опешил, потом вытащил из кармана шёлковую ленточку и молча протянул её мне. Я удивлённо посмотрел на неё:

— Вы что — меня не поняли? Я сказал: предъявите документы, а не это… Судоплатов растерялся, но быстро пришёл в себя — чувствуется школа выживания в кабинетных подковёрных играх…

— На задания документы не берутся… — насмешливо произнёс он — здесь есть номер, по которому можно удостоверить мою личность.

— Видел я уже такую ленточку… — равнодушно бросил в ответ — и послал я её обладателя… — куда ему захочется… Есть документ — будем говорить; нет документа — разговор окончен товарищ…

— Я прилетел сюда по приказу товарища Берии. Вы ему подчиняетесь, хоть и не напрямую. Он приказал — Вам прибыть в Москву. Срочно! Самолётом! Посмотрел на умника, протянул руку:

— Приказ… Увидел непонимание в глазах Судоплатова. — Приказ покажите — подписанный товарищем Берия. Ах и его у вас нет? Тогда извините, но у меня много дел, а вы меня задерживаете. Проводите товарища и больше ко мне не пускайте — повернулся к бойцам с проходной, приведшим московского визитёра ко мне…

— Капитан! — взорвался Судоплатов — вы что себе позволяете! Но я уже развернулся и уходил: его предложение было мне не интересно — меня больше интересовало сколько танков T-III и T-IV прибавится в моей танковой группе; сколько T-II пойдёт на противотанковые самоходки, а T-I — на тягачи; сколько Ганомагов пойдёт на зенитные самоходки; сколько продуктов на питание и сколько обмундирования: мои бойцы уже давно носят немецкую форму с советскими знаками различия! А что делать — где взять столько советского обмундирования? Только командиры носят советскую форму — как знак отличия от рядовых бойцов… Да и то не все — только отличившиеся в реальных боевых операциях…

Ближе к фронту мы, конечно сменим обмундирование: я даже знаю где мы сможем взять столько необходимого, но пока — зачем заморачиваться?! Форма нормальная, всех устраивает, подмышками не жмёт и ноги не натирает — а что ещё надо бойцу… После ужина батальон с западной стороны города сменил уставших пленных — бывших пленных: ожидать в ближайшее время нападения со стороны Бреста маловероятно — им бы после нашего разгрома оправиться… Разгрузка продолжалась: ночью надо отправить ещё колонны, пока немцы спят… А завтра, после обеда — покинуть город: нам здесь делать нечего, а оставаться в обороне — смертельно опасно… Поэтому перегрузка трофеев продолжилась до глубокой ночи. Осталось немного — утром перегрузим оставшееся… После того, как я освободился — ко мне вновь пришёл Судоплатов…

Судоплатов… Сделавший себе рекламу и распиаренный родственниками и тем, кому это выгодно как диверсант № 1; как гениальный разведчик и потрясающий руководитель он — на самом деле, таковым не был. Никогда — в отличие от того же, именно диверсанта № 1 — Старинова, дослужившего всего лишь до подполковника… Добросовестный исполнитель; среднего уровня руководитель и массового уровня диверсант — лишь на начальном этапе своей карьеры. В общем — середнячок… Расписанная и расхваленная операция по внедрению и подрыву руководителя украинских националистов — это, конечно сильно! Но и всё… Было ещё несколько неясных, смутных эпизодов, но именно смутных… Операция по ликвидации Троцкого — бездарно спланированная и фактически проваленная: это скажет любой профессиональный разведчик любого времени… Не смотря на результат — смерть Троцкого, за который он и его друг-приятель Эйтингон получили ордена… Первое покушение: группа боевиков ворвалась на виллу Троцкого и открыла там огонь — по кому, непонятно? А Троцкий? Остался жив, спрятавшись под кровать… Ну не смешно ли: подготовленная и нацеленная на уничтожение группа не выполнила своего задания! А для чего она тогда туда приходила? Это уровень подготовки операции… Второе покушение — это вообще песня: непрофессиональный убийца, наспех обученный азам; сам подобравший себе орудие убийства, даже ударил всего один раз, вместо того, чтобы сделать «хотя бы контрольный выстрел», то есть ударить ещё раз! И Троцкий ещё прожил после такого устранения несколько суток… Ну а дальше! Дальше исполнителя арестовали: у него легко могли получить, а при необходимости и выбить показания — откуда «ноги растут» у этого убийства. И получили, думаю…

Это конкретный провал — международный скандал как минимум: ведь Троцкий — какой то там родственник Рокфеллера… А что же руководители? Судоплатов ждал результата в Москве — с ним всё понятно… А непосредственный руководитель операций — Эйтингон? Он руководил операциями сначала из Парижа, а потом из Америки — из Нью Йорка… Каково?! Правда позднее, видимо заметив такой ляп, стали писать, что он, де, перебрался для руководства в Мексику… Ну а последний ляпус — он ждал в авто убийцу, после «исполнения приговора», чтобы умчать его в дальние дали… А убийцу поймали, дали десять лет, которые он отсидел от звонка до звонка… Не удивительно, что с русской разведкой серьёзные люди после этого не желали иметь дел и приходилось маскироваться под англичан и платить за информацию, естественно английскими деньгами. И обманывать информаторов… Так что для меня он — не супердиверсант и не тот человек, о котором я буду говорить с восторгом или робеть в его присутствии… Скажем так: он делает своё дело — я своё и лезть ему в свои дела я не позволю!

Судоплатов начал мягко — с уговоров… Я его долго не слушал:

— Послушай майор! Лицо Судоплатова дёрнулось: какой то капитан так с ним разговаривает! Но сдержался. А мне — без разницы:

— Не надо меня уговаривать, убеждать, пугать… То, что ты мне предлагаешь — мне не нужно! И если ты думаешь, что вы там одни умные, а остальные дураки — то ты ошибаешься! Майор растерялся: а это то тут причём?! А я решил закосить под то, что ему понятно…

— Я тебе сейчас кое что расскажу… Я, с группой моих бойцов вывел остатки гарнизона Брестской крепости за немецкое оцепление, уничтожив охрану у одних ворот. И что ты думаешь — это кто то, как то оценил? Наверняка до наших кто то добрался? Думаю — в их числе был комиссар Фомин. Майор задумался, вспоминая, потом кивнул…

— Так вот: рупь за сто даю — он в докладной написал, что под его руководством бойцы вышли из крепости с боем! А про меня — ничего… Он получил что то там — за то, чего не сделал, а я — фигу! Дальше… Я, с моими бойцами, захватил этот город и освободил пленных. Накормил, обеспечил оружием, грузовиками, танками, броневиками… Когда моё подразделение ушло из города… — брови Судоплатова полезли вверх — оставшееся командование бойцов в размере полной бригады: то, что ты здесь увидел — это остатки этой бригады; по радиостанции вышло на какое то там руководство и наверняка сообщило, что оно руководило освобождением города, укреплением обороны и отпором врагу! А про меня — снова ни звука!

— А знаешь — что будет после моего отлёта? — давил на майора вербально и не вербально. — Ты доложишь в центр о количестве бойцов, под твоим командованием и получишь приказ: освободить Минск! Брови майора взлетели под самую чёлку от изумления!

— Думаешь не будет такого приказа? Будет! И самое смешное, что я, а при везении и ты, сможем отбить у немцев Минск! А дальше ты несколько дней держишь оборону, а потом уходишь в леса… Тебя вытаскивают на Большую землю героем, а я в Москве, в сотый раз, буду объяснять дознавателям: что я делал столько времени на занятой врагом территории и почему приписываю себе чужие заслуги? Я, по твоему — такой дурак?! Не…ет! — покачал пальцем перед носом ошалевшего майора — я не дурак… Я тоже хочу наград, званий… Для того и тужусь как проклятый и отдавать своё никому не намерен. Ясно тебе — майор! Какой спич! Какая экспрессия! Я чуть сам не поверил!

— Вот только эти умники, считавшие меня рабочей лошадкой, которая вывезет их к наградам и чинам — ошиблись! И ты ошибаешься майор! Товарищ Сталин намного раньше их рапортов и докладов получил точные сведения: кто что сделал! Самолёты они быстро летают! Так что завтра ты сядешь в штурмовик — бензин я тебе найду и полетишь в Москву! И повезёшь доклад товарищу Сталину! Отдашь, естественно, товарищу Берии, а когда тебя вызовет Сам, для доклада, скажешь прямо то, что я тебе сейчас сказал: я стараюсь, а поощрения со стороны руководства не вижу! Так и скажи — не стесняйся, но после того, как САМ прочитает доклад… Но если ты, вдруг захочешь остаться здесь — твоё дело: моё подразделение, после обеда, покидает город…

— Как покидает? Почему?! — изумился Судоплатов.

— На грузовиках, броневиках, танках… А ты что думал — мы здесь будем до последнего бойца стоять? Ради чего? Мы товарищу Сталину живые нужны! У меня совсем другие задачи, чем вот так, тут бесславно умирать… Немцам мы сильно напакостили: съезди на машине по Минскому направлению — километров пять путей забиты взорванными паровозами и вагонами… А завтра столько же будет на Брестском направлении… Про пять я конечно преувеличил…

— Уничтожено за время существования моего подразделения больше полка вражеских солдат… Сбито и уничтожено до полка авиации… Захвачено и уничтожено до полка танков и полка броневиков! А грузовиков и того больше! Ты эти циферки, при докладе тоже сообщи товарищу Сталину — не забудь! Хотя — и я напишу в докладной. Вот так и дальше я со своим подразделением будем действовать — не то, что ты — Паша: десяток групп посылаешь, а только две из них выполняют задание — остальные погибают за просто так!

Майор дёрнулся, как от пощёчины! А я продолжал бросать ему в лицо фразы: жёстко, словно гвозди вбивая — напор, напор: нельзя дать очухаться, реально оценить ситуацию, сделать правильный выбор, а не тот, который ему сейчас навязываю я:

— Что Паша — не ожидал?! А мы тут не в лесу живём и не дурака валяем: и кое что знаем и кое что понимаем! … Думаю хватит накачки, а то его ещё кондратий хватит, а мне за это отвечать…

— Вылетите в сумерках, перед рассветом — властно закруглил разговор… — Так и быть — не посплю ради тебя, стервеца — цени Судоплатов! Бензин в самолёт заправят и в подвесные баки тоже: хватит долететь до линии фронта, ещё и останется… Пилоту дам полётную карту — и не заблудитесь и пролетите тихо — без обстрела с земли, даже через линию фронта… Ну а там уж ты сам… Доберёшься майор? Судоплатов кивнул чисто автоматически, ошарашенный полученной информацией. Проводил майора до охраны, почти под ручку, говоря по дороге совсем незначительное — как девушке…

Утром самолёт с майором, моим пакетом улетел в предрассветные сумерки. Судоплатов так и не вышел из полученного транса. Да… Это тебе не ваш, вялотекущий век — это эра информационного потока! Штурмовик уже растаял серебристой точкой в накатывающем на город рассвете, а я всё думал: не слишком ли я с ним так — фамильярно и беспардонно? По моему — нет: в той, прежней жизни я много всякого начальства повидал, вплоть до министра! Кто то — люди как люди, а кто то — дубы дубами! Но судьба, или кто то ещё распорядились так: кто то дурной — на верху, а умный пашет на этого дурака…

Как и планировал выехали из города после обеда… В сторону Минска — взорванные паровозы и вагоны; в сторону Бреста — та же картина… В городе остались растерянные бойцы и командиры, переметнувшиеся к Судоплатову: мол НКГБ найдёт управу на этого капитана! Где оно — это НКГБ; где я, а где теперь они… Попытались было поговорить, разобраться — не стал слушать: каждый выбирает по себе… Вот пусть теперь и выбирают одно из многих… В плен сдадутся — повезло: мы второй раз возвращаться не будем — наш путь лежит на восток! С остановками. По требованию… Или необходимости. Через четыре часа, попетляв по просёлочным и объездным дорогам, подъехали к нашей новой базе — Нашему Дому. На время… Все, даже с оставленного моими бойцами Слуцка уже здесь. Отправленные ранее потрудились на славу: за образец взята прежняя база. Ничего не менял — всё старое проверено временем…

В центре — госпиталь, склады, моя землянка, палатки медиков… Дальше — по кругу — батальоны, разделённые на роты. Это — рекруты, новички… Дальше — в таком же порядке — батальоны стажёров и бойцов. Между ними вкрапления зенитчиков, артиллеристов, танкистов Отдельно — ремонтники, водители, оружейники… Повара с походными кухнями — в каждом батальоне и роте… Ничего не стал ни убирать, ни добавлять: работало там — будет работать и здесь. Всё как прежде, только бойцов, ремонтников, водителей и техников прибавилось. На поверку — 11 батальонов. И три батальона командиров-курсантов: кузница кадров, как сказал бы поэтично настроенный интеллигент. Сумасшедшая цифра! Столько народу, на небольшом пятачке?! А ещё, как и прежде — трассы для автомобилей, броневиков, танков… Стрельбища для бойцов — одного уже мало… И стрельбище для танков, зениток, Бюссингов. Его я сместил к западу на три километра — как раз на повороте танковой трассы обратно на базу… С востока от нас, в 15 километрах — посёлок Рудинск, а на запад — на таком же расстоянии автомобильная дорога. Из Рудинска могут услышать танковые выстрелы, а по дороге — разве что остановившаяся и заглушившая мотор машина, а таких дураков у немцев не водится: они белорусские дороги проезжают не останавливаясь. Да и останавливаться там незачем — лес и болота: даже деревень нет… И тем не менее: перед каждыми стрельбами «взмывал» в верх, отслеживая — нет ли угрозы разоблачения…

Лётчикам, освобождённым от плена и «вывшим на луну» от безделья, предложил, кроме ежедневных стрельб из всего стреляющего и рукопашного боя вперемешку с марш бросками — чтобы жиром не заплывали, наконец то то, что им нужно… Мои умельцы соорудили два двухметровых колеса-обода из труб — вроде велосипедных и в них — два сиденья для человека — друг против друга, отделённые осью посередине. Одно такое колесо поставили на оси вертикально, а другое — горизонтально: вертикальная и горизонтальная центрифуги…

Лётчики садятся в неё; завязывают глаза и пара их товарищей начинают их раскручивать! Кто в парках катался на таких аттракционах, помнят — незабываемые ощущения, когда небо и земля меняются местами или земля под ногами начинает бешено вращаться — сама по себе, стоит только на неё ступить после такое карусели! Так и норовит, проказница, швырнуть тебя на землю под радостный смех бездельников, не испытавших на себе это «счастье»! После раскрутки по минуте в одну и другую сторону — пожалуйте на второй тренажёр: труба, а на ней сиденье с прикреплённой к нему турелью с пулемётом.

Сиденье свободно наклоняется вправо-влево на 45 градусов, вместе с пулемётом! Садишься и ведёшь огонь по мишени в трёхстах метрах от тебя: ровно; наклон влево до упора; ровно; наклон вправо до упора; ровно! Наклоны регулируешь сгибанием одной из ног! А мишень — зараза такая стремиться ускользнуть из прицела — мотается туда-сюда! После горизонтальной центрифуги снова — стрельба, вертикальная центрифуга, стрельба, раскручивание центрифуг с братьями по полётам и… одна минута отдыха! Затем — второй круг!

На первой презентации моего подарка пернатым я присутствовал лично: смеха было море — лётчики смеялись друг над другом! Я тоже посмеялся и ушёл, а им стало не до смеха: на табуреточке сел боец из выздоравливающих с секундомером в руках и тетрадкой, куда он заносил результаты в разграфлённый листок: сколько потрачено времени на посадку; сколько на высадку из тренажёров; сколько раз попал в мишень с разного положения в серии из пяти очередей! Всё фиксируется внимательным наблюдателем — не договоришься… А я перед уходом предупредил: к наблюдателю не подходить и тем более не лезть с вопросами. К непонятливым будут приняты меры! Вот так: контроль везде и за всеми на занятиях; у меня накапливались списки бойцов и командиров с выполнениями нормативов. Выявлялись ленивые, тупые, хитрые… Злобные выявлялись в схватках, в отношениях к товарищам, в их поступках: мелочных, скрытных, серьёзных… Фиксировалось и систематизировалось мною…

Вот в таких вот игрищах и заботах прошла неделя… Все занимались «любимым» делом; дозоры шастали по округе по нескольким кругам вокруг лагеря замечая а при необходимости и собирая случайных, любопытных и доставляя на базу. А там я их уже «расспрашивал»… Немецких товарищей загрузил, чтобы жизнь раем не казалась, преподавательской работой — обучением немецкому языку… И тут, в изучении языка, тоже — тетрадочка и отметки о успехах…

Через неделю появились результаты: лучшие отбирались в элиту: разведывательно-диверсионные группы; за ними — ударные группы. Дальше шли штурмовые группы. Те, кто не дотягивали до нормативов, но старались изо всех сил — в охранные группы. Дальше — непригодные для Спецназа — по разным параметрам и причинам. И «отбросы»: тупые, ленивые, хитрые, злобные, хитромудрые… Две роты непригодных для меня бойцов и командиров я решил передать «местным» товарищам-партизанам из НКВД, вместе с оружием и продовольствием: думаю они будут очень рады такому «подарку» с моей стороны… Мыслимое ли дело: нежданно-негаданно такой подгон в бойцах, оружии, продуктах!

Судоплатов дал мне позывные, коды, частоты нескольких отрядов с тайной надеждой, что я всё таки передумаю, и попрошусь в Москву! Наивный ты майор! Я, в отличие от тебя точно знаю — зачем я там нужен! И меня не устраивает то, что мне уготовлено! То, что нужно — я и отсюда делаю: к товарищу Сталину, пусть и нерегулярно, но уходят и военные и гражданские сведения: и тактические и стратегические планы немецкого командования; и сведения по старшим командирам РККА; и сведения о месторождениях полезных ископаемых, так необходимых сейчас Советскому Союзу: карты, схемы, в том числе и о нефтеносных месторождениях; и ошибках в вооружении РККА…

Через неделю стажёры перешли в разряд бойцов; новички — в стажёры, а рекруты — в новички… Пора обкатывать, проверять — чему научились за эту неделю… Три группы численностью в роту: одна на разъезд перед Барановичами; вторая — перед Слуцком; третья — перед Ганцевичами. В роте взвод бойцов; взвод стажёров; взвод новичков… И по роте «подарков на отсев» в двух группах: у меня и у Рощина, отправленного куда? Правильно — в знакомые до боли Ганцевичи…

Задача группам — эшелоны с продовольствием. Как определить? Если на платформах не стоит техника — значит оно самое! Ну или что-нибудь похожее… Роты вышли в промежуточные точки встречи с отрядами НКВД — «партизанами»… Я, предварительно, договорившись о месте встречи, проконтролировал «сверху» и место встречи и тех, кто туда придёт. И связался с Рощиным — все в порядке: придут свои… Ко мне на встречу — вот так судьба, пришёл тот самый лейтенант, группу которого мы спасли от немцев… Обрадовался, конечно, увидев меня и ошалел от «подарка» — и оружие и продукты и боеприпасы (в том числе и взрывчатка) и 143 подготовленных бойца и командира! Правда переданные не лучились счастьем при этом, но служба есть служба и решение, а тем более мой приказ не обсуждается!

Молодцову на разъезде после Барановичей — очень «хлебное» место, повезло больше всех: почти весь состав — продовольствие и медикаменты… Бойцы загрузили десяток грузовиков и отправили их в лес, где их разгрузили бойцы. Новички, в это время, подхватили разгруженные коробки, мешки и понесли туда же — недалеко, 3 километра. Стажёры продолжали разгружать… Прибыли грузовики с воинами; стажёры загрузили их и ушли вслед за ними… Грузовики вернулись с новичками, а бойцы ушли вслед за грузовиками: двадцать вагонов, да по 16–20 тонн в каждом. Таскать — не перетаскать! Рощину «досталось» обмундирование, патроны и снаряды к мелким пушкам 20 и 37мм; немного местного продовольствия: картошка, пшеница, яблоки, копчёное сало, мясо…

Мне «повезло» меньше всех: палатки, тенты для грузовых машин; маскировочные сети и навесы; спальные мешки, рулоны брезента; сапоги советские — видно с какого то склада «скомуниздили» — барыги… И ещё — четыре вагона с пленными, отправленными, видимо, на работы в Слуцк: два с мужчинами и один с женщинами… Опять головная боль — женщины… Вернулись без потерь — даже раненых нет. Отработанная система не даёт сбоя: взрыв перед паровозом; тот тормозит, сбивая с ног охрану, а когда они приходят в себя — по ним ведётся огонь из всех стволов, совместно с 20мм пушками пары Бюссингов и пары Ганомагов СЗУ: зенитное прикрытие — на всякий случай… А пока — пусть постреляют по движущейся мишени — попрактикуются в реальной ситуации. Зенитки с платформ поснимали и закрепили сзади за грузовиками: на базе у мастеров на все руки уже затишье — не зениток для работы! Бойцов и командиров — на батальон наберётся, но сколько отсеется? На весь рейд ушло два дня. Вернувшись на базу, высылал к месту складирования продуктов и обмундирования Молодцова и Рощина грузовики с ротой «отбросов». И я с ними — на своём Бюссинге. После загрузки грузовиков рота «осталась пеплом» на этом месте. Это мой крест — мне его и нести…

Глава четвёртая

Вы не ждали нас…

На одной из лесных глухих лесных дорог «отбросы» выгрузились; построились в колонну по 15 — для получения задания. Я встал перед ними; вытянул ладони… Фигуры стали оплывать; гимнастёрки и кителя опустилась на брюки и сапоги; застучали по земле автоматы, винтовки, пистолеты, ножи, гранаты… Упали часы, пилотки… И всё это в тишине — мёртвой тишине: птицы перестали чирикать и свистеть; лес, казалось замер и съёжился. Жуть! Махнул бойцам моей роты, ещё не видевших подобного… Медленно, словно зомби бойцы подошли, не отрывая взглядов от кучек одежды. Потом посмотрели на меня: со страхом, с ужасом и… восхищением! Читал в глазах — какой у нас командир…

— Вы знаете — какими они были… И что мне с ними делать? Отпустить на все четыре стороны — они примкнут к немцам и мало того, что начнут злобствовать, но и про нас расскажут… Расскажут ВСЁ! А этого я не могу допустить — никак не могу! И о том, что вы видели — молчок! Предупреждать не буду — вы у меня понятливые! Бойцы закивали головами — понятливые, конечно! Отдал приказ — собрать все, что с «этих» осталось и сам подал пример — стал собирать, тщательно вытряхивая их вещей и оружия серый пепел. Человека… Вернее того, что ещё несколько секунд назад было ЧЕЛОВЕКОМ…

Загрузили всё в грузовики; доехали до «временного» склада; загрузили оставленные продукты и домой. На всё ушло три дня. На следующие три дня — новый вывоз стажёров и новичков на такую же обкатку, но уже в другие места… Я постарался сделать так, чтобы немцам, ищущим наше месторасположение казалось: мы не ушли — мы затаились где то рядом с Барановичами — пусть ищут там… А на следующей неделе — навестим аэродром Барановичей: там мы всегда брали богатые трофеи! И летчиков — неумех, надо отправить за линию фронта с новыми подарками и сведениями для товарища Сталина, а то он наверное обиделся за отказ приехать в Москву… И хотя «приглашение» исходило от Берии, нетрудно было догадаться — кто заказчик… Вот и отправлю «подарочек» — а лётчики, прошедшие отбор мне понадобятся! Есть у меня для них предложение…

В «походе на эшелон» прикрепил к Рощину и Молодцову по капитану из пленных, а мне «достался» майор Мазуров — тот самый «старший» комбат из оставленных в Барановичах своими командирами на командование… Вместе сидели, разбирали проведение операции. Доверил новичкам командование — под контролем более опытных, конечно. Все трое получили под командование отделение и за неделю подняли его — грамотно подняли, на уровень взвода. Добавил им ещё по два отделения из тех, чьи командиры с подготовкой не справились… А тут — решил проверить на роте… Проверку прошли — замечаний не было, кроме, разве что — излишней нервозности… После успешно проведённой операции потрясённый майор не ходил — как на крыльях летал от переполнявших его чувств, но не приставал с расспросами, комментариями, вопросами, хотя видел по глазам — очень хотелось! Но — сдерживался — не лейтенант юный.

НО! — чувствую: мы ещё поговорим по душам! А что — я не против: у меня на него виды! Для начала — роту в самостоятельное командование на такой же эшелон, только уже сам. Всё сам — без контроля. Зримого… И капитану Старостину — его бывшему подчинённому тоже роту в подчинение. И тоже на эшелон. Самостоятельно. Но тоже — под незримым контролем: терять бойцов из-за растерянности командира в сложной ситуации — не дело… А я присмотрю, подскажу. По рации, разумеется…

Загостились мы тут: уже и в наших местах стали рыскать непонятно кто… Ну — для меня то понятно кто — нас ищут! Да к тому же нам уже пора: осень наступает; холода не за горами, а нам ещё идти и идти до наших — далеко они уже отступили, почти до самого Брянска, куда мне нужно. Очень нужно! Так что завтра — в воскресенье — заключительный аккорд на этой земле… Ну — или предпоследний: я пока ещё в раздумьях… Пока — хапнем по эшелону с техникой: нам ещё и танков и броневиков и грузовиков в хозяйстве не помешает… Хочу замахнуться на заманчивую цель, о которой говорил Судоплатову — на Минск! У меня уже бойцов вполне хватит, чтобы его захватить! А дальше? Прочитал у одного писателя про попаданца: напали на Минск; отвоевали; освободили пленных из лагерей, а их вокруг Минска целых девять с несколькими сотнями тысяч бойцов и командиров. А дальше — встали в оборону до полного уничтожения. Их уничтожения! Пленные — бледные тени, а их — в бой! Помощи от Красной Армии и Сталина — никакой: самим бы разрулить непростую ситуацию там — у себя! Понимал умом, что так надо, но вот чувства… Они кричали — ТАК НЕЛЬЗЯ! А умирать в лагерях просто так — можно?! так и у меня ведь будет такая же ситуация, только когда мне нужно будет их него уходить не потяну же я за собой такую толпу ослабленных мужчин?! И что мне в этом случае делать? Хотя: сначала надо освободить…

Из одиннадцати батальонов осталось… одиннадцать: один батальон ушёл в минуса: две роты «коллегам» из НКВД и одна в расход, но один батальон командиров, проявивших себя в учёбе разошёлся по доверенным им отделениям. Два пока совершенствуются — правда уже меньше двух: там тоже проходит естественный и «искусственный» отбор… Пленные с последнего захвата, численностью больше роты, как то незаметно рассосались по специальностям: танкисты, артиллеристы, снайпера, сапёры, пулемётчики, водители… Очень удачный вышел рейд! Чистых бойцов — рекрутов осталось чуть больше взвода… Пока они отъедались, а остальные специалисты — отъедаясь приступили к серьёзной подготовке по специализации… А все бойцы — рвались в бой с фашистами!

— Чего ждём товарищ капитан — обижались они на отсутствие для них боевых действий: надо дать немцам решительный бой!

— Решительный и последний? — спрашивал иронично… Они засмущались, но самые бойкие тут же выкрутились:

— С таким командиром мы до фашистского логова дойдем целыми и невредимыми: ну разве что поранят разок — другой… Так ведь шрамы украшают мужчину! Баламуты! Хотя их правда: застоялись они, давно уже не мылили холку захватчикам по настоящему; пора, пора им напомнить: нас так просто не взять — усеете вы своими трупами дорогу к столице нашей родины — Москве! Но что же выбрать: атака сразу на несколько эшелонов всколыхнёт застоялое болото немецкого тыла и немцы бросят все силы на наше обнаружение и уничтожение: итак уже недалеко от базы шастают подозрительные личности…

Пока, правда удаётся отводить от нашего района подозрение, перемещая трупы поисковиков или уничтожая их в другом месте, но долго этот обман работать не может! А если затаиться — выиграем ещё неделю подготовки личного состава. Но и эшелоны нам нужны как воздух: если, всё таки атаковать Минск для освобождения пленных, то нам понадобятся и танки и Ганомаги ЗСУ и тягачи для пушек и сами пушки! Только внезапная атака с применением артиллерии и танков позволит взять город малой кровью — иначе придётся заплатить очень дорогую цену — для Спецназа! Это тупицы-военчиновники не задумываясь бросили бы все силы Спецназа на освобождение Минска — пусть и не надолго, ради того, чтобы показать Сталину какие они молодцы, но я то не они! Не для того я собирал, отбирал, создавал, обучал это подразделение, чтобы погубить, пусть даже его часть! Понимаю: освобождение пленных — это святая обязанность советского воина, если он может это сделать НО! Поменять жизнь даже десяти тысяч пленных на тысячу жизней моих бойцов… Нет — этот размен не для меня! Что могут сделать в дальнейшем эти освобождённые пленные? Как они будут воевать с врагом? Неизвестно. А как будут воевать мои бойцы, сохрани я им жизнь — мне, например, известно точно! И всё же — соберу ка я совещание комбатов, да послушаю их мнение перед принятием решения… Я не предполагал, чем обернётся для меня желание послушать мнение моих подчинённых — комбатов!

— Товарищи комбаты… — обвёл взглядом приглашённых ко мне в землянку, сразу ставшую тесной от присутствия 11 особ мужского и одной особы женского пола — и… прекрасная представительница нашей медицины… — повернулся к Грете Мюллер, ставшей как то незаметно для всех, кроме меня — главой мед службы Спецназа.

— Я собрал вас, чтобы помочь мне решить довольно сложный вопрос… Внимание присутствующих обострилось — разговор пойдет о чём то очень серьёзном: командир пуступорожней болтовни не поощряет и сам говорит только по делу…

— Передо мной встал сложный вопрос: нужно выбрать один из трёх вариантов действий… Первый. Не встревая в серьезные операции оставшуюся у нас неделю нахождения на базе… Тут комбаты пришли в движение: начали переглядываться, заёрзали на сиденьях в нетерпении — почему неделю… что дальше…

— И в оставшуюся неделю подтянуть подготовку в подразделениях, устранив, по возможности, имеющиеся недостатки… Второй вариант. Провести широкомасштабную операцию сразу в 8-10 местах одновременно! Тут вновь возникло шевеление и прокатился одобрительный гул мужских голосов:

— Давно уже пора товарищ командир… У нас вполне достаточно сил и умения выступить всем сразу… Оглядел — очень внимательно «разбушевавшихся» вояк — разговоры тут же прекратились…

— Третий вариант. Рядом с нами — столица Белоруссии — город Минск. Вокруг него и самом городе — девять лагерей для военнопленных! Около двухсот тысяч пленных!.. Это уже не эшелоны трофеить: это — Ц Е Л Ь! В землянке повисла тишина… Комбаты замерли, «переваривая» выданную мной последнюю информацию. Это… Это же… ЭТО ГРАНДИОЗНО! — проступало на их лицах. Эх… — вздохнул про себя — мне бы, милые мои, ваши проблемы! Сказал командир — и вперёд с верой в нашу победу и командирскую мудрость! А как быть самому командиру? Кто даст ему эту самую веру?!

— Да чего тут думать товарищ капитан! — вскочил всегда выдержанный Молодцов — какие могут быть варианты?! Минск! Если мы можем его захватить — надо атаковать! Ведь там каждый день гибнут наши советские люди! Товарищ Ленин сказал — промедление смерти подобно! Их смерти! О как загнул тихоня! Не замечал раньше за тобой подобной экспрессии! А она не всегда на пользу…

— Тут есть некоторые моменты… — осторожно начал я…

— Да какие такие моменты! — взорвался Молодцов — я уверен — мы сможем захватить город и освободить пленных. Вы же сами сказали — около ДВУХСОТ ТЫСЯЧ! — выкрикнул он. Магия больших чисел… — и тебя она накрыла… — огорчился, глядя на одобрительные взгляды комбатов, кроме настороженного взгляда Мазурова — битого волка…

— Я же говорю, комбат — есть в этом варианте моменты, которые…

— Да вы что — товарищ капитан?! Я вас не узнаю! Всегда такой решительный, а здесь, где требуется сделать всё для освобождения наших товарищей, попавших в плен… Вы что — струсили?! А вот это уже перебор комбат… Лица сидящих сразу посмурнели: сказать такое командиру?! Но Молодцов не успокоился:

— Мы должны, как можно быстрее, выступить на Минск!

— А может быть нам поменяться местами товарищ лейтенант? — вкрадчиво спросил я — вы на мое место, а я — на ваше?

— Каждый должен быть на своём месте! — выпалил он — вы соответствовали должности командира подразделения. До этого момента! А я — я на своем месте и буду беспрекословно выполнять ваши команды. По захвату столицы Белоруссии — городу Минску!

Ну это уже не в какие ворота не лезет! Что это с ним? Глянул на ауру: какие то красные всплохи над головой — никогда такого раньше не встречал! А это что?! От меня к его голове тянутся тоненькие чёрные ниточки: такие тонкие, что не приглядись я, из-за такой ситуации — и не заметил бы их… К нему от меня идёт тёмная сила? Но как? Почему?! Начал тут же разбираться и…Кое что, для меня, стало проясняться… Молодцов, каким то образом, подключился к моей тёмной силе, а она — не от примерных и светлых людей… Вот и ударила ему в голову, как хмельное вино или чистый кислород… Хотя: это не хмель — это то тёмное, что сидит в нас где то глубоко, под множеством замков за множеством дверей… Но это я знаю и теперь уже понимаю мотив такого поведения комбата, а другие? Объяснять им то, чего они знать не должны? Раскрывать то, что является самой секретной тайной?! Надо что то делать: находящиеся в комнате уже заражены ядом сладких патриотических речей новоявленного «политработника» — вон как грамотно обставил необходимость освобождения пленных из лагерей. Надо «отвечать»…

— Ты садись товарищ лейтенант… — бросил негромко в звенящую от напряжения тишину — ты не в суде и не на командирском собрании… СЯДЬ! — рявкнул грозно, сбивая с остальных дурман очаровавших их сладких словес. Молодцов послушно плюхнулся на скамейку…

— С памятью у тебя плохо стало товарищ комбат… А это для командира твоего уровня не просто плохо — преступно! Забыл ты, а я вот помню, как ты переживал за каждого погибшего бойца и говорил:

— Это моя недоработка, мой просчёт! Молодцов стал бледнеть: до него стал доходить весь трагизм положения, вызванный его неумеренной болтовнёй и абсолютно неверным упрёком-оскорблением командира… А я ещё поспособствовал пониманию: отрезал все нити, тянущиеся от него ко мне и перегоняющие ему мою тёмную силу, потратив на это немного своей тёмной силы. Просто пережёг нити…

— Сейчас ты так ярко и красочно призвал к немедленному штурму Минска, что все сидящие тут комбаты готовы было тебя поддержать! А ты подумал — чего будет стоить нам этот захват и победа? Минск охраняет охранный полк… Ещё в городе есть рота местной полиции… Кроме неё — взвод спецподразделения «Штурмовы звяз»: что то вроде нашего спецназа, кое в чём посильнее чем егеря! А ещё рейхскоммисариат, управление безопасности, всякие службы… Они тоже не прачки и белошвейки — оружие имеют и стрелять умеют… А ещё — «гости столицы», приехавшие в неё по делам или на отдых… Ярость бурлила во мне, требуя выхода и жертвы…

— И совсем уж будет труба-дело, если в момент штурма на перроне или станции окажется проходящий воинский эшелон с пехотой! Скольких бойцов и командиров мы положим на подступах к городу и в уличных боях?! 20 процентов — 30; 40? А сколько будет раненых?! — почти кричал в опущенные затылки моих подчинённых. Нет — так нельзя. Взял себя в руки! Успокоился, голос зазвучал ровно:

— Товарищ начальник медслужбы — повернулся к Грете — вы готовы принять и оказать необходимую помощь тысяче раненых? Мюллер вскочила, голос её звенел от гнева и возмущения:

— Никак нет товарищ капитан! Медикаменты мы имеем, а вот специалистов на тысячу больных не хватит. И на пятьсот тоже! Максимум — двести, триста… — вытянулась она. Махнул рукой — садись.

— Значит ещё умрёт 300–500 человек… А ведь это ещё не всё… У полка по штату — рота лёгких танков T-I и T-II; рота броневиков Бюссинг, а это — 25–30 бронированных машин! И дивизион — 16–20 противотанковых пушек… Да ещё зенитки на станции и возле штабов… И все они будут бить на нашим наступающим бойцам и командирам! Я вижу — лёгкие победы, спланированные твоим трусом-командиром вскружили тебе голову, а ты хочешь вскружить остальным?! Или уже вскружил?! — обвёл яростным взглядом сидящих комбатов, уткнувших взгляды в пол землянки, страшащихся встретиться со мной взглядом! Молодцова трясло; губы дрожали, стараясь что то вымолвить…

— Что притихли, как мыши под веником! Вставайте, говорите что поддерживаете товарища комбата! Не бойтесь — ни расстреливать ни бить не буду. Даже в лягушку не превращу! Вот тут по сидящим словно ледяная волна прокатилась — корёжить стало всех, кроме Греты…

— Не слышу ответа на мой вопрос товарищи комбаты?! Тяжело, с трудом поднялся майор Мазуров; выдохнул не поднимая глаз:

— Виноват товарищ командир! Поддался на красивые слова! Сколько раз обжигался и вот опять — поверил не подумав… Готов понести любое наказание! — подняв глаза твердо выпалил майор. Остальные тоже стали подниматься, бормотать слова извинения, оправдания, покаяния, готовности понести любое наказание…

— Сели все… — бросил устало… — Из-за того, что такое у нас впервые — всем устный выговор. Но это в первый и последний раз! Повторится — спрошу по всей строгости. Невольный вздох прокатился по присевшим на скамейки. — Всем, кроме комбата Молодцова. Бывшего комбата!

Белый как простыня лейтенант уже не пытался сказать — только смотрел на меня жалобно… Жалко мне тебя Молодцов — не виноват ты, но и виноват тоже. А значит — придётся отвечать. И другим наука впредь будет… Каждый должен знать свой манёвр. И уровень…

— Вы, товарищ лейтенант отстраняетесь от командования батальоном. Выводитесь из состава подразделения Спецназа. За ваши заслуги перед подразделением вы останетесь на территории базы, без права свободного прохода по ней. Возле вас всегда будет сопровождающий… При первой же возможности: пересечении линии фронта или… взятии города Минска вы будете переданы командованию Красной Армии. Пусть оно решит вашу дальнейшую судьбу. Думаю вам найдут достойную должность — о вашем проступке я сообщать не буду…

Обвёл обвиняющим взглядом сидящих:

— Хотел с вами посоветоваться — как сделать лучше, а вы… — махнул огорчённо рукой и бросил раздражённо — все свободны… Комбаты уходили из землянки: с горестными мыслями, тяжестью на сердце, виною в душе и злостью: на себя, на Молодцова… Вышли все. Ко мне подошла Грета, положила руку на плечо:

— Не переживайте так мой генерал… Они не со зла — просто, по-моему, они ещё не отошли от плена. Вот и захотели облегчить страдания таких же, как они… — тихо промолвила она.

Погладил её руку — выражая благодарность за поддержку…

— Что бы я делал без тебя Гретхен… — сказал устало…

— Я буду рядом с вами мой генерал: хотите вы этого или не хотите… Будете уделять мне внимание — я буду только рада. Не будете — буду жить мечтой о том, что когда-нибудь вы всё же осчастливите меня… Прижал девушку к себе, погладил по волосам — Я постараюсь Грета…

После ухода главы медслужбы в дверь робко постучали. На пороге возник комбат Молодцов — бывший комбат…

— Товарищ капитан — извините меня! Я сам не понимаю — как я мог такое вам наговорить?! У меня и в мыслях никогда такого не было!

— Так ведь не зря пословица говорит: Что у трезвого на уме — то у пьяного на языке… — подначил потерянного комбата. — А у тебя, значит вырвалось то, о чем ты думал… Иначе бы сидел и слушал, да говорил, когда спросят… Молодцов выдавил из себя, всхлипнув:

— Да я не пьяный был… И на уме у меня такого не было… Это само, против моей воли говорилось! Я понимаю, что говорю неправду, а остановиться не могу… Поверьте, товарищ командир!

— Против своей воли говоришь? — прищурясь посмотрел на бедолагу. Тот отчаянно закивал. Жаль парня, да и нужен он мне. Но воспитательный момент должен быть обязательно — иначе не поймут!

— Пойдём за мной… — пройдя мимо него, вышел из командирской землянки и направился к медикам в госпиталь. Зашёл в палатку, поздоровался, шагнул к середине. За моей спиной шумно дышал несчастный Молодцов… Пострадавший на работе…

Грета, Инга, мэтр — все в палатке повернулись ко мне: с чем пожаловал к ним такой редкий «высокий» гость…

— Товарищ старший лейтенант медицинской службы — обратился к Грете Мюллер, подчёркивая официальность моих слов — примите больного. Диагноз: сильнейшее нервное истощение на почве черезмерных физических, умственных и психических нагрузок! У Греты поползла вверх от изумления бровь, но — медик: быстро совладала с собою. Заметил злобный взгляд Инги, направленный на Молодцова — уже, небось, Грета «поделилась» с подругой о том, как отнеслись комбаты к её любимому мужчине… Даже страшно стало за Молодцова: влюблённая женщина в гневе способна на многое!

— Курс лечения — ускоренный! Витамины, питание, глюкозу, покой и положительные эмоции. Ответственный за лечение… Окинул взглядом всех медиков: и наших и немцев…

— Инга — тебе поручаю больного, как самой ответственной из всех здесь находящихся. По губам девушки зазмеилась хищная улыбка:

— В целях скорейшего выздоровления я ещё буду делать больному клизму. Три раза в день! — выпалила она злорадно! Гляжу — Грета сжала губы, чтобы не расхохотаться, но уголки губ предательски дрожали… Сделал удивлённое лицо:

— А при чём здесь клизма? У него же помутнение рассудка!

— А чтобы вымыть из головы больного всякую гадость, которую он подцепил непонятно где! — хищно прищурившись, словно примеряясь, посмотрела многозначительно за мою спину. Шагнул к Инге. Она сделала испуганный шажок назад, глядя на меня влюблёнными глазами, ждущая: вот сейчас произойдёт чудо и её возлюбленный осчастливит её, доставив неземное наслаждение…

— Я не пойму доктор — как клизма в задницу поможет голове! — оскалился злобной яростной ухмылкой. Инга отшагнула, закатывая глаза, ещё дальше назад; упёрлась спиной в тугую стенку палатки. Пальцы забегали по натянутому брезенту, тщетно стараясь найти опору… А я уже рядом с ней; навис над девушкой, как волк над хрупкой козочкой! Глаза Инги затянуло знакомой поволокой; дыхание участилось, губы зашептали что то бессвязное; тело забили чуть заметные спазмы; коленки задрожали, стали подгибаться…

— Я выполню все, что вы прикажете мой командир… прошептала она на грани обморока. Отшатнулся — ещё грохнется в присутствии всех, или кинется на меня в порыве страсти! Вот конфуз будет! Шагнул ещё дальше назад, разрывая дистанцию… Инга довольно быстро пришла в себя: довольная, счастливая, улыбающаяся, выпалила задорно:

— Вылечим вашего больного товарищ капитан! И посмотрела за спину — Все усилия приложим — не сомневайтесь — прозвучало зловеще… Не повезло парню — вздохнул я и подумал про себя: вот женщины — как мало им надо для счастья… Кто бы меня так осчастливил… Подумал и заметил пристальный, изучающий и очень уж внимательно-заинтересованный взгляд Греты Мюллер… Так — надо валить отсюда — пока чего беспутного не вышло…

— Оставляю вам больного. Срок лечения — двое суток. Чтоб через двое суток был как огурчик!

— Будет как огурчик товарищ капитан! — заверила Грета, а Инга добавила — Как маринованный огурчик! и засмеялась. Зловеще так…

Среди командного состава прокатилось: Молодцов временно тронулся рассудком, потому и наговорил командиру чёрти чего… Лежит теперь в больничке, страдает: процедуры там ещё те — врагу не пожелаешь! И задница, по слухам — как барабан: распухла от уколов! И ещё кое от чего… И лежит и спит на животе — бедняга! Это Инга свирепствует! А ведь какая добрая и ласковая была со всеми… — говорили одни… А нечего было языком, словно помелом чушь всякую нести. Вот и страдает — за дело! — возражали другие…

Через два дня вновь собрал у себя командный состав. Когда все расселись, открылась дверь и в землянку робко скользнул бледноватый Молодцов…

— Разрешите присутствовать товарищ командир? — спросил он. Посмотрел, прищурившись, словно оценивая, кивнул:

— Разрешаю… — ответил и махнул рукой — присаживайся…

— Я лучше постою… Так лучше слышно — ответил он, покраснев… По землянке прокатился беззлобный смех, дружеские подначки…

— Поскольку толку от вас в советах нет… — начал я и сразу же стало тихо — я посоветовался сам с собой и решил…

— И правильно товарищ командир… — подхватил Мазуров — вы обдумываете, ставите задачу, а тут мы может что и присоветуем…

— Верно… Правильно… Так и надо делать… — понеслись возгласы…

— Ясное дело — вам бы только от лишней работы увильнуть — проворчал я — а командир за вас отдувайся! Пошли отговорки — да не так всё — мы готовы, вы только прикажите! Вы у нас голова — вам и думать, а мы у вас — ноги и руки: куда направите, туда и пойдём…

Попикировались немного для приличия и я начал доводить до командного состава разработанную мной многоходовую и широко разветвленную операцию… Комбаты внимательно слушали. Выслушали. Раскинул на столе карту; показал на ней цели каждого; дал каждому из стопки личную карту места, в котором придётся действовать. Разобрали, рассмотрели…

— У кого есть какие вопросы? Вопросов не оказалось: всё было просчитано до мелочей. Мелочи тоже были учтены все. Ну — или все…

11 батальонов уходят. На базе остаются: батальон новичков под командованием лейтенанта Рубцова — того любопытного лейтенанта из лагеря. В нормальной обстановке — балагур, душа-парень, но в меру… 1 рота командиров и 1 рота рекрутов. И командиры и рекруты — на отчисление, но они об этом и не догадываются. И не зачем будоражить раньше времени — может ещё кто одумается, хотя вряд ли… На базе остаются все танки: и наши и… тоже «наши» — нужно беречь и моторесурс и ходовую и гусеницы — им ещё путь дальний предстоит…

В этот раз я решил провести генеральную репетицию перед финальным аккордом нашего выступления на территории Бароновичской области… Батальон Рощина с батальоном краскомов — красных командиров, освобождённых из лагеря для командиров в Слуцке (нечего им даром хлеб есть — пусть покажут чему научились) атакуют Слуцк. Мазуров и его однополчанин Старостин — Барановичи. Молодцов — станцию Снов на жел. дороге Минск-Барановичи. Климов — жел. дорогу Барановичи-Лида.

Грибов — станцию Ляховичи около Барановичей на жел. дор. ветке Барановичи-Ганцевичи. Соломин атакует станцию Тимковичи недалеко от Слуцка; Кулик — посёлок Несвиж: бывшее месторасположение 36 танковой дивизии, в котором мы разжились и танками КВ и Т-34. Рябушкин атакует станцию Новая Мышь на жел. дор. ветке Барановичи-Слоним. Ну а я — аэродром Барановичей и лагерь пленных в станции Лесная: мне он уже до «боли» знаком… Проверю всех комбатов в реальной боевой обстановке. Вроде не должны «капнуть», но всё же… тем более каждой роте каждого батальона приданы по два Бюссинга и два Ганомага СЗУ. Хорошая огневая поддержка: 20 и 37мм пушки… А я помогу — как умею, а умею я сейчас очень многое. Главное — связь! Вышли ночью: к чему нам лишние любопытные глаза, даже ночью…

Под утро все доложились: вышли на рубежи, готовы к атаке! Приказал — начинайте по вашей готовности. Это значит: на железнодорожной ветке батальон разделяется на три роты: одна налево, другая направо — ждут своего эшелона с разных сторон. Третья рота делится на взвода: один налево к первой роте; второй направо ко второй — в боковое охранение, пока рота стоит на разгрузке. Третий взвод — в резерве командира… Наблюдатели сидят высоко на ветках деревьев и по дымам от паровозных труб определяют — когда подойдёт «удобная» пара эшелонов… Или очень «вкусный» эшелон: грузовики, броневики, танки T-II, T-III, T-IV… Хорошо бы сразу парочку, но и один тоже неплохо… на так хочется сразу два: вот и ждут до последнего срока, отпущенного на операцию…

Моя рота и рота стажёров взяли станцию тихо, как обычно, а за ней и лагерь… У нас новинка сезона — глушители под пистолеты «Люгер», которые у всех диверсантов и ударных групп; под автомат МП-40 и винтовки СВТ и «Маузер»: 15,20 и 30 сантиметров. Вот они то и делали сейчас «погоду»: выстрелы из снайперских винтовок с 200 м не слышны совсем; с автомата — с 50-75метров, а с пистолета — с 20-30метров… Часовые падали на землю, только шумом от падения предупреждая своих камрадов — если они находились рядом. Но залп не давал шансов никому! Лагерь снова полон пленных. Не удивительно: трёхкилометровый затор на дороге из паровозов, вагонов нужно разобрать быстро, чтобы пустить поезда… Вот и перебросили из лагерей под Минском пленных на завалы перед Барановичами и после них. Работа не останавливалась ни днём ни ночью: под лучами солнца и под слепящим светом прожекторов… Кормёжка скудная, а работа адская: не выдержавших, присевших, упавших поднимали прикладами и сапогами, а не желающих или не сумевших — стреляли тут же! Пленные оттаскивали трупы от дороги, а утром, при свете солнца — сбрасывали в яму, вырытую у кромки леса…

Я это увидел, когда «вылетел» на разведку. Собрал командиров а тут мне подарочек… И хотелось, плюнув на всё, отправить пару батальонов в места восстановления, но тогда сорвалась бы операция. Нужно было чем то жертвовать. И я пожертвовал — пленными… Сейчас, в тусклом свете автомобильных фар они представляли собой жуткое зрелище, особенно когда я выкрикнул:

— Спецназ СССР провёл операцию по вашему освобождению! Встаём и строимся в колонну по четыре… Словно зомби: худые, страшные — бойцы вставали и медленно брели к месту, где более выносливые уже занимали первую шеренгу… А кто то уже не вставал… Повернулся к своим:

— Проверить всех! Живых — вынести из лагеря и накормить. Бойцы размытыми тенями скользнули в чудовищное чрево лагеря… «Аромат» запахов щекотал ноздри так, что желудок непроизвольно стремился вывернуть всё, что принял перед выходом на операцию. Я справлялся — кое кто из моих бойцов — нет. Наконец пленные построились…

— Садитесь там, где стоите… — махнул рукой на землю. Не май месяц — сентябрь, но пролежавшим ночь на земле полчаса сидения уже ничего не сделают. Бойцы пошли вдоль первого ряда, ложа в протянутые грязные, израненные ладони по две полоски шоколада и давая выпить по полкружки сладкого чая…

Прошли по всей колонне; пошли по второму разу; кусочек сахара и кусок хлеба… Вроде доходяги стали оживать… Грузовиков у каждого батальона было по десять, у Рощина двенадцать а у Мазурова — шестнадцать. Загрузили раненых — больше четырёхсот покатили неспешно от станции к аэродрому. Около аэродрома сгрузили; машины отправили за следующими, а сами приступили к главному — захвату аэродрома…

Аэродром… Неприступная, многострадальная крепость, которую Призраки Леса берут раз за разом… Вот и сейчас: за двести метров до КПП — раньше нельзя — мины по обочине дороги, на прямую и освещённую прожектором дорогу из леса вышли семеро бойцов. Странно как то вышли: первый держал за руку второго; тот третьего; тот четвёртого… Словно слепцы, идущие за зрячим… Это могло быть смешным, если бы это можно было увидеть… Вереница бойцов неслышно шла к будке охранников, а они ничего не видели… Одно из развившихся у меня свойств: я могу вести за собой в невидимости шестерых бойцов… Дошли до часовых: задние бойцы — на уровне пулемётного гнезда, а я — рядом с часовыми… Рывок и часовые и дремавшие пулемётчики умерли… Посмотрел на будку: старший бдит, но как то не активно… Накажем: открыл неторопливо дверь и всадил пулю в растерянное лицо фельдфебеля. Довёл группу, в невидимости, до ближайших часовых на территории; оставил разбираться, а сам припустил за второй группой… Новая проводка и ещё одна группа начала бесшумную охоту на часовых. А снайпера из леса уже убрали наиболее неудобных… Полчаса неспешной работы и бойцы ужами проскальзывают в казарму для отдыхающих экипажей: им завтра с утра гнать самолёты дальше. Ну… — этим уже ничего не перегнать… Сигнал фонариком и через несколько минут на территорию аэродрома въезжают пустые грузовики… Ну? Что нам приготовили в этот раз?

Не обрадовали… То ли немцы умнее стали, то ли «товара» не завезли — маловато трофеев: даже как то обидно такое видеть после прежнего изобилия… Ну ладно — мы не гордые и то, что есть пойдёт за милую душу… Механики, которым сохранили жизнь, быстро подготовили к полёту все имеющиеся самолёты — 12 двухмоторных истребителей-бомбардировщиков Ме-110. Хороший подарок Родине, если по дороге не подобьют… Да не должны: я лично «пролетел» вероятный маршрут полёта — если не перепутают и не заплутают — проблем быть не должно… Тем более — у всех у них одинаковые полётные карты… Отправили не прошедших жёсткий тренинг и поехали в город: Мазуров доложил, что город взят, почти без потерь…

Пошли доклады и от остальных: Всё в порядке… Задание выполнено… Возвращаемся на базу… И нам пора — отвезти ослабленных пленных; перевезти трофеи; перегнать любезно предоставленные с двух эшелонов танки, грузовики, броневики, загруженные под самую крышу… На танках и Бюссингах, как на азиатских машинах — мешки, тюки, бочки лежат горой… Славно сходили. Огорчает только два убитых у Мазурова и три у Рощина — все из командирского батальона… И раненых много, но в пределах допустимого. Допустимого мной: не может быть войны без потерь — это не со школьниками в пейнтбол играть! Немцы хоть и не так хороши, как о них писали в моём времени, но… хороши…

Я уходил, со своей ротой, последними, прикрывая идущих впереди от возможного налёта с воздуха. Вовремя заметил разведчик — «раму». «Метнулся» к нему; грубо ворвался в сознание пилота и приказал — пикировать вниз! А перепрыгнув в голову ошарашенного штурмана — пристрелить пилота! А из фюзеляжа поднял наблюдателя и тот пристрелил обеих «предателей»! А потом понял — самолёт падает! Думаю — разобраться в ситуации пилот и штурман не успели и не доложили по команде — нам по дороге никто мешать не будет. Так и вышло: до базы мы добрались последними — уже под вечер. Хорошо, что пленные, перекусив несколько раз, ожили, задвигались…

Вновь — больше двух тысяч бойцов и младших командиров и чуть меньше пятисот — командиров… Их надо откормить, особенно бойцов с разбора завалов. А время? Его у нас нет! Вряд ли после такой громадной встряски немцы останутся такими же пассивными! Сколько у нас времени? Два дня? Три? Неделя? Четыре дня — вот сколько нам дали немцы: через четыре дня поисковые группы вторглись в окружающее нашу базу пространство… Несколько групп проходили стороной, но две выходили точно на нас! Пора рвать когти, а то нам их отстригут — по самые локти! И бомбами и снарядами! 15 километров до Рудненска — тяжёлые гаубицы вполне достанут и Минский аэродром рядом совсем: считай под боком! Ударят — и убежать не успеем! Группы мы сегодня уничтожим. Все! Но это уже не поможет: район, где они пропали известен, остальное — дело техники… После обеда собираем всё добро на грузовики; ночуем, а утром — раненько: Дранг нах норд! Выступаем на север… На Минск! Отдал приказ на молниеносное уничтожение всех поисковых групп в округе и направился к себе в землянку: надо было «полетать», «побродить» по присутственным местам, высмотреть — откуда нам грозит основная беда и решить — как на ней реагировать…

Спустился задумавшись по ступенькам и отпрянул назад, чуть не шлёпнувшись на зад: у двери зашевелился чёрный свёрток! Уже отшагивая, вытянул руку в сторону жуткого предмета.

— Не убивай ведьмак! — проскрипело от свёртка… Что за хрень?

— Ты кто? И что ты тут делаешь? Как попал или попало не спрашивал: раз оказалось у моей двери, значит не так всё просто.

— Помоги мне ведьмак… Ты можешь мне помочь… — жалобно проскрипел, или прохрипел свёрток… Да кто же это такой?!

— Последний раз спрашиваю — кто ты? Что тебе надо я уже понял…

— Я ведьма… Подруга Лешего… Хозяина Счастливой поляны… Об-анна! Ведьма? Подруга?… Подруга Лешего?! Что ж это за подруга такая?!! Мозг лихорадочно просчитывал варианты: Леший — тот самый, с другим не знаком… Про ведьму он говорил… Но это… эта… На ведьму совсем не похожа… Глянул на неё колдовским взглядом — все то же самое — значит не маскируется… Ладно — не стоять же так до вечера: у меня ещё дел по горло! Прошёл мимо неё, раскрыл дверь:

— Проходи. И рассказывай всё! Что, где, когда, как, с кем… Только сначала покажись — перестань кутаться в это тряпьё… Я должен и видеть всё и знать — иначе ни чем не смогу помочь…

— Это не тряпьё — это моя кожа… — проскрипело со всхлипом Оно. Это Кожа?! Её кожа??? «Свёрток» вздохнул и отвёл в стороны «кожу»… Мама родная! Туловище обычной женщины, сплющенное, словно ударом сверху; одна рука нормальная, а другая — ладонь торчит прямо из плеча! Ног, по колено нет: то, что торчит из туловища раскинуто в стороны, словно в шпагате! Половина головы словно срезана гигантским ножом наискосок; остальная половина — обожжена до черноты! Клока волос, которые чудом торчат на обгоревшем чёрном черепе то тут, то там — скручены и сваляны в бесформенные комки! И один глаз на половине лица смотрит на меня жалобно и с надеждой!

— Рассказывай… — сглотнув и толкнув назад подступивший к горлу желудок, с огромным трудом выдавил из себя…

Леший рассказал своей подруге о том, что к нему приходил ведьмак: молодой, глупый, слабый, но с очень большим потенциалом, если раскроет в себе все способности, которым его одарил непонятно кто… Такого сочетания, как у этого ведьмака, он не видел ни у кого… И испугался! Сильно испугался — до дрожи в коленках… И повёл себя с пришельцем глупо — стал грубить, пугать, угрожать! А этот пришелец разыскивал здесь какого то майора… Только Леший ему не поверил, особенно когда этот чужак увидел, как из под земли струится тёмная сила… Он УВИДЕЛ! Никто, кроме Лешего её не видел, а он увидел и даже завёл руку в струю. И она его приняла! Да как приняла! Обвилась вокруг кисти и стала вползать в руку, словно в нору! Сама и с радостью! Это ужаснуло Лешего — пришёл ХОЗЯИН Счастливой поляны, который об этом не знает! Но узнает — дай срок! И тогда Леший уже не будет её хозяином! И он прогнал — угрозами страшного пришельца! Прогнал, а потом со всё возрастающим ужасом ждал его пришествия — уже как ХОЗЯИНА! И страшился наказания за свою дерзость! Что бы он сделал с чужаком — Леший знал, а вот что ХОЗЯИН сделает с Лешим?… Страхи один ужаснее другого возникали у него в голове! И он обо всём рассказал своей подруге… Та успокоила: раз не проявил сразу свою силу — можно договориться. Или повиниться: повинную голову меч не берёт! Леший вроде успокоился, но тут пришла КАРА! КАРА ВЕДЬМАКА!

С небес обрушились громы, огромные глыбы, которые рвали на части всё, к чему прикасались: деревья, землю, траву… И Лешего с ведьмой тоже рвали на части! И не успевали они собрать себя во едино, как с неба вновь сыпались грозные послания ВЕДЬМАКА! В конце концов Леший устал бороться… Как можно бороться с тем, что намного сильнее тебя! Когда камни перестали рвать всё на части, а на поляну упала огромная железная птица и разнесла в щепы деревья, части тела её друга; закупоривая наглухо отверстия, через которые вытекала чёрная сила, Голова Лешего выплюнула из себя остатки своей силы на подругу и прошептала — это не ХОЗЯИН… бросив в сознание ведьмы образ и ауру пришельца — успокоилась навсегда, превратившись в горстку серого пепла. А ведьма, кое как собрав свои останки, поползла навстречу еле заметному огоньку ауры ХОЗЯИНА… Добралась… И просит меня проявить милость — помочь… Очень просит… Ну а я что — помогу, конечно, раз дама просит. Хоть и такая…Сдёрнул с кровати одеяло; положил на него ведьму; собрал углы в один; закинул узел на спину и вышел из землянки. Часовому из моей роты приказал:

— Командира отделения ко мне — в госпиталь. Подошёл, неторопливо, к госпитальной палатке — ко мне подбежал командир отделения:

— Четыре бойца пусть установят четырёхместную палатку… — показал рукой где — внутрь кровать, тумбочку, матрац, подушку, одеяло… Вокруг — в двух метрах от стенок — часовые: четверо. Приказ: никого, кроме меня и Греты Мюллер не подпускать! В случае неподчинения приказу — огонь на поражение! В случае скрытного проникновения — огонь без предупреждения! Двух бойцов в госпитальную палатку ко мне. За выполнение приказа отвечаешь лично! Командир отделения кивнул и убежал выполнять приказ… Зашёл в предбанник госпитальной палатки: ко мне сразу повернулись лица находящихся там, став из вопросительных заинтересованными…

— Мюллер — за мной! Остальным — в операционную не входить и не подходить — это приказ! Охрана стреляет без предупреждения! Вошедшим в палатку бойцам приказал:

— К операционной никого не подпускать! Зашёл в операционную, за мной зашла Грета… Положил свёрток на операционный стол, отпустил углы… За спиной охнув вскрикнула Грета. Не оборачиваясь бросил:

— Не вздумай падать в обморок — ты мне будешь нужна!

— Я постараюсь… — выдавила она из себя через силу…

Положил ведьму на стол, убрав из под неё одеяло; поставил медичку напротив и приступил к тому, о чём просили — к помощи… Силу в пальцы правой руки! Пальцы, словно лазерные ножи стали легко срезать с ведьмы чёрную кожу… Бросил в ведьму немного силы — уснуть и ничего не чувствовать!

Срезал кожу; начал рассекать мышцы, вытягивая кости, вошедшие внутрь тела, ставя их на место. Пальцы на место среза; силу в пальцы — мышцы мгновенно срастаются… Время идёт; тело постепенно, кусок за куском, приобретает первоначальный вид, на столе «вырастает» полноценная женская фигура… Почти всё — осталась голова и лицо… Сначала голова: вошёл в подсознание ведьмы, отвечающее за её строение: вот она голова! Из срезанного, непонятно чем, остатка, стали расти кости, сразу же покрывающиеся растущими мышцами. Жуткое зрелище! Бросил быстрый взгляд на Грету: стоит аж зелёная, но держится — молодец! Закончил с черепом и внутренностями черепной коробки… Теперь лицо. Снова нырнул в подсознание… Искажённые муками боли мышцы расслабились, пришли в свое привычное состояние. Сила начала лепить женское лицо. Готово… Глянул в себя и ужаснулся! Четыре кирпичика силы как корова языком слизнула! Ох и дорого же мне обходится помощь непонятно кому! Ладно — что сделано, обратно не вернёшь… Или можно? Да ну её — эту меркантильную мысль, хотя истраченной силы очень жаль: она мне не на халяву достаётся!

А теперь — последний штрих: раз пошла такая пьянка — режь последний огурец — полкирпичика силы бросил в тело ведьмы. Оно дёрнулось, как от удара током; конвульсии и судороги пробежали по телу, словно морская зыбь. Тело расслабилось, ведьма вдохнула, задышала, открыла непонимающие глаза…

Глава пятая

Обрастаем мясом, словно…

Дама распахнула карие глаза; похлопала ресницами, приходя в себя; обежала глазами потолок операционной, стены, уже не зелёную, но бледную Грету; остановилась на мне…

— Хозяин… — вопросительно протянула она…

— Не хозяин — товарищ командир… — пояснил вежливо. Ведьма кивнула соглашаясь; медленно села; оглядела себя.

— Грудь маленькая… — вдруг капризно произнесла она. Я чуть дара речи не лишился: ребёнок первым словом произносит: мама, папа… А эта? Вместо благодарности — сразу претензии! Грудь у ней, видите ли, маленькая! Нормальная грудь — третий размер…

— Нормальная грудь — третий номер… — примирительно произнёс я…

— Про номер не знаю — но грудь нужно больше! — сварливо возразила возрождённая к нормальному виду мадам.

Радость от сделанного камнепадом покатилась вниз. Вот же не благодарная! Вместо спасибо — наглый наезд!

— Что — вымя, как у коровы хочешь? — не выдержал я.

— Ну вымя — это многовато, но грудь нужна побольше этой! — потребовала она. Ах так! Во мне забурлила ярость на это создание:

— Ты — тварь неблагодарная! Забыла какой ты ко мне приползла?! Вместо спасибо — претензии в таком виде! Значит так! Сейчас мы тебя перенесём в палатку. Там придёшь в себя. Силы я в тебя вложил — сделаешь себе грудь — какую хочешь и утром — вон из лагеря! Лично прослежу! И не дай бог вернёшься — в пепел превращу! Подошёл к раскрывшей с испуганным видом ведьме, толкнул её в грудь на стол — спи! Поднёс носилки, стоящие у стены, развернул, поставил на пол:

— Грета! Помоги снять эту дуру и положить на носилки. Отнесём её в палатку рядом… Увидев раскрывающийся рот пресёк поползновение:

— Никому не рассказывай о том, что здесь видела и слышала! Ты меня поняла? Мюллер кивнула. — Вот и хорошо, вот и славно. Подняли, перенесли, положили… Накрыл тело одеялом, бинтом предварительно связав руки и ноги: вдруг во время переноса вывалится из под одеяла рука или нога? Секретность прежде всего! Перенесли с Гретой носилки из госпитальной в поставленную, под удивлённые и заинтересованные взгляды медиков и медичек. Ко мне с вопросами лезть поостерегутся, но Грету, чую, допекут расспросами. Ну — ей это на пользу: пусть проявит стойкость арийского духа! А если что — я вмешаюсь: каждый должен знать только то, что он должен знать — и только! Цезарю — цезарево, а легионеру — соответственно.

Глянул на небо — очень оно мне не понравилось! Вызвал к себе местных бойцов из деревенских… Они подтвердили мои опасения: будет дождь: скоро и надолго. На сколько — не скажут, но три-четыре дня — точно. У меня бравурные гимны заиграли в душе — передышка, чтобы ещё немного привести своё вновь появившееся воинство в более-менее приличный вид. Пусть хоть три-четыре дня: там ещё день на раскачку немцев и подвоз из Минска дальнобойной артиллерии. И нам хорошо: лесные дороги подсохнут…

Четверо суток лил дождь: то затяжной с тугими струями воды, водопадом льющегося с небес, то мелким, моросящим, занудным, прерывающимся непродолжительными паузами ожидания — что нам сейчас подкинет природа? Она и не скупилась — подкидывала… Для подготовки — самое то: надо готовить бойцов и к дождям и к снегу: уже сейчас надо искать и находить нежные варианты экипировки, проживания, профилактики заболеваний…

Поставили в каждой роте дополнительные палатки-сушилки для вещей: по 20сантиметровой трубе со спиралью, нагреваемой от генератора и вентилятором, снятым с танка перед ней — гнать из трубы горячий воздух для сушки мокрого обмундирования… К подготовке тоже подошёл с выдумкой: в глубоких промоинах на танковой трассе, вырытых гусеницами танков и броневиков, специально «застревал» грузовик, Бюссинг, Ганомаг и отделение, оказавшееся рядом чисто «случайно», вытягивало технику из промоины, заполненной холодной водой… Четверо толкают сзади, по колено в воде; двое упираются в поперечные бруски борта; двое толкают кабину; шестеро — длинную толстую жердь, привязанную к переднему бамперу, а командир отделения тянет, как бурлак, длинную верёвку впереди своих бойцов, командуя при этом! Какими словами? Лучше промолчу…

Стрельбища накрыты брезентом — стрелки в сухом месте, а самые «мазилы» — бегают под дождём, меняя разбитые пулями в щепы мишени на новые… Танкистам, самоходчикам карт-бланш в стрельбе: дождь гасит шум выстрелов и они лупят по дальним целям на длинном — около двух километров, болоте… С ходу, с короткой остановки с места… По трассам, заполненным водой и размытой глиной натужно ревя пробираются грузовики, танки, Бюссинги, Ганомаги… Без фанатизма, конечно и сжигания сцеплений, коробок передач и фрикционов, но тем не менее — в обстановке, приближенной к реальной. В лесу, где глины, грязи нет и в помине, а только листья, мелкие ветки, хвоя — бойцы отрабатывают слаженность действий в атаке и обороне. А как иначе — нас впереди ждут не Сочи и не пески Средней Азии — Русь-матушка! И без тепличных условий…

Каждый вечер — на ужине наркомовские 100 грамм… Для профилактики! Водка за ночь выходит из организма, да и сколько её — этой водки… Медики свирепствуют во всю, особенно Инга: вошла девочка во вкус власти — бойцы боятся её как огня! Приходит тихая такая и смотрит и вглядывается… А потом вердикт: этот…, этот…, этот… со мной… На лечение, значит… А лечение — это не в койке лежать: много разной работы находится больным! А свои, за эти дни уйдут вперёд в мастерстве… И ты можешь оказаться последним, негодным для Спецназа! А что такое последний знают все бойцы! Уже не через неделю, а через три дня уезжает с базы грузовик и «ненужными» и сопровождением из моей роты. И я, конечно… А возвращается грузовик пустым, но с туго набитыми мешками в кузове… Что там — понятно: форма тех, кто оказался «ненужным»… И никому их не жаль — дрянь оказались людишки: с таким в разведку не пойдёшь…

Из двух тысяч двухсот пятидесяти пленных созданы три батальона рекрутов. Больше семисот пятидесяти освобождённых из плена ушли в танкисты, артиллеристы, зенитчики, снайперы, сапёры, ремонтники, пулемётчики и… лётчики… Восемь дней — вполне хватило для того, чтобы рекруты перешли в разряд новичков. Батальон краскомов остался в таком же составе: рота лучших ушла на командование тремя батальонами рекрутов, а рота отстающих подтянулась до нужного уровня. Не все, правда — но тут уж ничего не поделаешь…

По вечерам — посиделки с политпросвещением и промыванием мозгов личному составу: заходил в 20 местную палатку — туда сразу же набивалось ещё 30–40 бойцов и командиров. Вечер вопросов и ответов: отвечает, разумеется командир… А вопросы? Вопросы любые, без опасности быть наказанными за «нескромный» вопрос… Два-три вопроса и меня ждёт новая палатка со слушателями. И новыми каверзными вопросами… А для меня они — в радость: открыть глаза бойцами и командирам — что может быть важнее. И нужнее!

— Товарищ командир…(так ко мне обращаются уже почти все) — поднялся с места пожилой боец — вы сказали, что можно задавать любой вопрос? Я кивнул подтверждая…

— Я вот заметил: это было не один раз… Вы всегда расстреливаете машинистов и помощников паровозов? Почему? Они же не враги… Даже если и водят составы, так по принуждению…

— Глазастый… — произнёс я с непонятной интонацией: то ли похвалил, то ли поругал… Боец напрягся, побледнел:

— Вы же сами сказали — можно задавать любой вопрос…

— А сам ты не пытался ответить на вопрос? — посмотрел на бойца.

— У меня всегда получается — не виноватые они… — ответил он…

— Хорошо… Тогда вопрос всем: кто приносит больше вреда нашему народу: машинист с помощником или предатель полицай? Тут я так расставил акценты, что больший вред — естественно полицай. И ответы, почти в большинстве — полицай! Меньшинство промолчало: умные — командир не станет зря что то делать — значит так надо…

— Значит полицай, говорите… — задумчиво протянул я… — А машинист возит по железки военные грузы для фронта…

— Так его, наверняка заставили… Ему же семью надо кормить… — зазвучали ответы-подсказки почему машинист не виноват… Вздохнул тяжело, обвёл всех укоризненно-сочувствующим взглядом.

Бойцы притихли — что то сейчас будет…

— Давайте посчитаем… Немцы поставили условие машинисту: будешь перевозить грузы — будешь получать деньги. Откажешься — расстреляем и тебя и твою семью… Или другое: будешь работать — будет чем кормить семью. Откажешься — семья умрет с голода. Так? Бойцы загалдели, как грачи на ветках — Так… Верно… Продолжим…

— Сколько человек в семье машиниста, включая деда с бабкой — человек восемь-десять… Ну пусть пятнадцать… Столько же и у помощника… Итого — двадцать пять-тридцать человек… — начал подсчёт. — Запомните эту цифру: она ляжет на одну сторону весов…

— За смену бригада делает два рейса: туда и обратно… Туда: техника, боеприпасы, продовольствие, обмундирование, лекарства… Оттуда — то, что награблено, отнято, собрано в виде трофеев… Ну… ладно, обратно мы ничего считать не будем, хотя и надо бы. Пусть будет только военный груз и только туда…

— В эшелоне двадцать вагонов. Вагоны по 16 и 32 тонны. Средний вес — 24 тонны на вагон. 20 вагонов — 480 тонн за поездку. 30 дней в месяце. Пусть десять — на отдых: итого 20 дней на 480 тонн — 9 тысяч 600 тонн. За месяц… Обвёл пристальным взглядом слушателей — в глазах непонимание: причём здесь какие то подсчёты? Но в чьих то глазах заметил проблески понимания. Но только проблески — не более. Значит продолжим развивать мысль:

— Артиллерийские снаряды у пушкам весят от 2 килограмм до 45ти. Средний вес снаряда, наиболее используемого выходит 12–15 килограмм. Считая цинки с патронами, гранатами, взрывчаткой… Разделим вес перевозимого груза машиниста на эти 12 килограмм. Я ещё не говорю про авиационные бомбы… Что мы получаем? Не дождавшись подсказки продолжил:

— Получаем восемьсот тысяч снарядов. Разделим это пополам — в эшелоне не только снаряды но и техника. Получаем 400 тысяч снарядов. Разделим пополам: кроме техники везут продовольствие. 200 тысяч снарядов. Разделим пополам — обмундирование — 100 тысяч. Разделим ещё пополам: запчасти, медикаменты и прочее — 50 тысяч снарядов. У немцев считается, что в цель попадает один снаряд из десяти. Делим 50 тысяч на десять. Получаем ПЯТЬ ТЫСЯЧ ПОПАДАНИЙ! А это — ПЯТЬ ТЫСЯЧ УБИТЫХ И РАНЕНЫХ СОВЕТСКИХ БОЙЦОВ И КОМАНДИРОВ! П Я Т Ь Т Ы С Я Ч! И это всего лишь за месяц! А сколько уже идёт война? Два с половиной месяца. А это — ДВЕНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ БОЙЦОВ И КОМАНДИРОВ! Больше полноценной дивизии! И это только один машинист с помощником! А сколько у этих двенадцати тысяч останется вдов и сирот? Вот вам цена работы паровозной бригады! ЗА МЕСЯЦ! Последние слова я уже не говорил — рычал в лица остолбеневших слушателей! Успокойся! — приказал мне реалист — они этого не знали.

Но подумать же можно было, посчитать?! — ярился я. Впрочем да — надо успокоиться: если уж в нашем времени не могут о таком подумать или не хотят, или не умеют — то чего ждать от этих? Только учить…

— А теперь скажите мне… — выдохнув сквозь зубы воздух спросил у сидящих — что лучше: оставить в живых 25–30 родственников паровозной бригады и убить и ранить 12 тысяч бойцов и командиров, которые пытаются остановить немцев; или погибнуть этим 25–30, но оставить в живых 12 тысяч тех, кто борется сейчас на фронте против немцев не жалей сил и своих жизней? Подумайте и решите сами — ЧТО ВАЖНЕЕ?! М… да… Это шок — по другому не назовёшь! Ошарашенные, потрясённые, растерянные лица…

— Лично я предпочитаю уничтожить паровозную бригаду — они остались под немцами, хотя могли или эвакуироваться, или уйти в партизаны, но предпочли работать на немцев. Тем хуже для них и их родственников! Хотя… подумал я про себя — они ведь такие же обыватели, как и в нашем времени — всё равно на кого работать, лишь бы мне и моим было хорошо, а остальное — трава не расти… А ведь это иудеи вбросили в сознание пословицы-поговорки: После меня хоть потоп…; Своя рубашка ближе к телу; Моя хата с краю — ничего не знаю… Даже до китайцев добрались: обезьянка закрыла глаза, сжала губы, закрыла руками уши: Ничего не вижу, ничего не слышу; ничего никому не скажу — только отстаньте от меня… Вон те же чехи: работали на оккупантов — надевали чёрные рубашки в знак протеста, но работали: качественно, добросовестно, даже изобретали и выпускали для немцев новые орудия: самоходки «Хетцер» — самые лучшие в мире на то время… Все обыватели на оккупированных территориях работали не на немцев — на себя, но при этом помогали им громить и уничтожать наши войска… Своя рубашка… — а там хоть трава не расти… В мирное время они не страшны, а вот в военное!

А вот и дождь закончился: тяжёлые свинцовые тучи, нависшие над головой улетучились, сменившись хмурым серым небом с просветами синих полос… Ну — сегодняшний день у нас ещё есть, хотя в Минске уже началось шевеление… Да… — это не фронт, где надо наступать при любой погоде, пока противник не закрепился, зубами вцепившись в землю, зарывшись в неё по самую макушку — тут тыл… День раньше — день позже особой роли не играет: Барановичи вновь у немцев; железка работает, пропуская по себе несколько эшелонов в день… Спасибо им — они нам ещё один день подарили: пусть хоть немного подсохнут дороги. А уж мы их отблагодарим! Со всем старанием!

Зашёл в палатку к ведьме, занёс гражданскую одёжку. Она как увидела — кинулась в ноги, обхватила, зарыдала в голос… Только я уже давно на женские слёзы не реагирую — знаю им подлинную цену. Вот и сейчас: глядя, как рыдает в ногах раскошная женщина, не испытывал ни жалости, ни сострадания — это лишь очередное женское притворство — уловка для мягкотелых мужчин, чтобы облапошить, обдурить и получить то, что нужно…

— Вот тебе одежда: одевайся и я выведу тебя за территорию базы… Дальше ты сама: делай что хочешь и как хочешь…

— Не губи Хозяин! Не гони меня прочь — я буду делать всё, что ты скажешь! Рабой твоей буду, любую прихоть исполнять! Только не гони меня от себя. Я же пропаду в этом мире! Посмотрел равнодушно:

— Захочешь — не пропадёшь… А пропадёшь — значит судьба такая… Глядел на рыдающую ведьму и вспоминал Марию… Эта, вместо того, чтобы стремиться расти в уровнях и знаниях пристроилась к Лешему: ублажала его со всем старанием, а он, разомлевший, разрешал ей попастись на полянке с тёмной силой… Вот так — без особых усилий получала то, что должна была собирать «в поте лица»… Хорошо устроилась! Хотя… В моём времени таких «ведьм» уже видимо-невидимо! И зовут они себя гордо — Стервы! Припадут к одному и сосут с него как пылесосы! Высосут то, что могут — и к другому! Ну а те, кто не стервы, смотрят и думают: а чего я не так живу: по правде, по чести, по совести… И не имею того, что имеют они! А может я не правильно живу, а они правильно?! И… — становится стервой…

Кроме того — есть у меня ещё одна причина… Подставит она меня в будущем под удар — если рядом будет: как те, от которых я освобождаюсь! Подлость и предательство — вои их стезя, так же как и её! Служить тому кто больше даст! Не нужна мне она рядом — не нужна! И толку от неё не будет никакого: ничего она не умеет, разве что глаза одному отвести, да какую мелкую пакость сотворить… А оставлю её — она большую пакость сотворит. Мне! Так что — на фиг!

Отшагнул назад, разжимая её руки, бросил властно:

— Зря плачешь — я всё решил. Уйдёшь и не будешь возле нас крутиться… Замечу — в пепел превращу! И не пропадёшь ты в первое время: я тебе столько силы дал, сколько ты за всю свою жизнь не собирала… Уйдёшь на нашу старую базу — там моя землянка. Перезимуешь, а дальше — как получится. Захочешь жить — выживешь! Ну а не захочешь — значит судьба тебе такая…

— Хозяин… завела снова ведьма старую песню — не гони меня! Научи меня — лучшей помощницей тебе буду! Я аж вздрогнул внутри себя! Ага! Научу тебя на свою голову, а там и лишусь её! С твоей помощью! Вижу же — ненависть в тебе клокочет, как вулкан, а по скудоумию своему ты его утаить от меня не можешь… А уж я знаю женщин: если какой втемяшится — всю жизнь помнить будет и ждать когда случай представится. И ударит — без всякой жалости! Прервал стенания, взял за руку, ушёл в невидимость… Прошагали по лесу километра два: отпустил руку; сам вышел из невидимости:

— Запомни хорошенько что я скажу… — упёрся взглядом её глаза так, что она затряслась, как лист на ветру — ты мне должна. Жизнь свою должна! И если ты при встрече захочешь отблагодарить меня неблагодарностью — Я тебя убивать не буду! — зашипел ей в лицо.

— Верну тебя в то тело, в которым ты приползла ко мне! Ведьма посерела от страха, съёжилась, стала некрасивой — истинной ведьмой!

— А потом вложу в тебя силу: столько, что ты так просто не умрёшь, а долго будешь мучиться! Ты поняла меня?! Ведьма только затрясла головой часто-часто: сказать ничего не могла — горло спазмом свело от страха… Вернулся на базу: до обеда всё по расписанию, а после — вновь сборы в дорогу — мы уже здесь своё время выбрали — с лихвой! И нужны мы и там и здесь — в Минске…

К вечеру всё было готово к уходу из нашего нового Дома. А что делать? Оставаться здесь и трепать немцам нервы наскоками? Вести с ними боевые действия до последнего бойца? Не такие задачи поставил я перед собой! Сейчас и здесь — захватить Минск! И завтра мы сделаем это! 11 батальонов бойцов и батальон стажёров — достаточная сила. Из трёх батальонов рекрутов все, больше чем за неделю, перешли в разряд новичков. Самые лучшие — в первый батальон; послабее — во второй. Третий батальон и самая слабая рота командиров — на отсев… Нет — не на уничтожение: за время подготовки у них выявились недостатки, которые нежелательны в подразделении Спецназа и уж тем более нежелательны мне лично.

Мне они не подходят, а желающие ими покомандовать скоро найдутся, стоит только взять Минск. Ой, чую — будут мне перед дальней дорогой пустые хлопоты, да ещё какие — к гадалке не ходи! Но это будет завтра, а сегодня: первый батальон новичков и батальон красных командиров в качестве поддержки, а при случае и основной ударной силы, уходят к городу Рудненску. По моим предположениям завтра туда подойдёт два взвода тяжёлых орудий — 150мм пушек-гаубиц. По нашу душу… И с утра, после их подхода и разворачивания в боевое положение — по предполагаемому месту нашего нахождения пройдутся «ковровым бомбометанием» бомбардировщики Ме-110. Выглядеть это будет так: бомбардировщики во фронт и сброс бомб вниз на всю ширину! Разворот и новый заход — от края разбомблённого леса… А сверху — над ними — FB-189 «рама», высматривающая в разбомблённом лесу признаки движения. И что бы мы делали — застань эти гады нас врасплох?!

Задача двух батальонов вполне простая и легко выполнимая — для двух то батальонов: захватить да развёртывания батареи; уничтожить пушкарей и охрану; уничтожить взвод охраны городка и взвод полицаев. И выпотрошить его до основания, не трогая местных жителей, кроме явных предателей! Их — по законам военного времени. В обход болот, для их поддержки пошли два Бюссинга и два Ганомага СЗУ; восемь пустых грузовиков для батальонов: для трофеев есть грузовики в городке… Полтора километра до городка броневики придётся катить бойцам, так же как и выкатывать на скрытые позиции. Вот где пригодились последние тренировки под дождём по вытаскиванию техники из луж и грязи! Плюс добавил им отделение снайперов для ликвидации водителей Бюссингов или Ганомагов — что там будет в охране орудий. По броневикам установка: желательно захватить целыми, но если что пойдёт не так — бойцы важнее!

А основной группе — 15 километров до трассы Слуцк-Минск и на север: 40 километров до Самохваловичей. Оттуда часть уйдёт на восток, огибая Минск с востока, а часть — на северо-запад, огибая его с запада. Обе группы переходят через железнодорожное полотно уже отработанным способом — через рельсы, не куроча их колёсами и гусеницами танков. Крупные танки: Т-34 и КВ-1 остались на консервации в двух километрах от базы — надо беречь моторесурс… После нашего нападения на Минск немцы вряд ли что то будут искать в этих местах. Но я всё равно буду приглядывать… Перед Минском мои тыловые части останутся под охраной второго батальона новичков. Третий батальон — который на отсев вместе с ротой краскомов — пойдут в наступление: бой он может поменять моё мнение кое о ком… К наступлению рассвета все батальоны были на позициях…

Я, используя свои возможности, трудился в поте лица: шестерых за руки и к посту на въезде в город. Дальше — бегом ко второму въезду… Мой район действий — юг и юго-запад. Именно здесь подходит к Минску железнодорожная ветка из Барановичей, где разделяясь на окраине, одна уходит на грузовую станцию на южной оконечности города, а вторая — на север к Молодечно. Жел. дорога из Минска на Осиповичи — тоже на мне. Железку на Борисов перехватит Молодцов… К лагерям пленных вокруг Минска: Масюковщина, Тростенец вышли по роте из батальона комсостава плюс снайперы. Проведённые мною группы растекались вдоль железной дороги и по окрестностям в направлении грузовой станции. В остальных местах работали снайперы с глушителями. Несколько выстрелов и дорога к посту открыта: туда устремляются диверсионные группы. Проверка и они двигаются дальше, а за ними следом — ударные группы… Штурмовые — ждут своей очереди на танках и броневиках — как десант. Моя рота с приданной ей ротой краскомов давно уже окружила аэродром и ждёт меня или команды на атаку. Здесь нет минных полей, но аэродром побольше чем в Барановичах и охраны, соответственно больше…

Пробежался по постам; помог в трудных местах — пора и основным делом заняться! Побежал напрямик — через город… На ногах мягкие сапоги с подошвой без подковок — меня при беге совсем не слышно. Долго бежать, но время, пока, позволяет. «прихватывал», по дороге, пешие патрули: пара ударов ножом и оттащить тела в укромное место: сразу не найдут, а потом уже будет не нужно… Пока бежал до казарм охранного батальона в городе, со всех сторон в город потекли ручейки штурмовых групп. Тороплюсь: в любой момент может раздастся стрельба и город начнёт подниматься по тревоге!

А вывести из строя батальон — это многого стоит! А вот и казармы… Замедлил бег; перешёл на шаг, отдышался. Ладони вперёд; силу в ладони! Два кирпича силы полетели в спящую казарму! Замечательно: ни грохота, ни грома; ни звука вообще — тишина, лишь в комнатах с тихим шорохом осыпается с постелей на пол серый порошок… Всё — пора в другое место — казармы СС. Успел — в городе по прежнему тишина: город спит и не знает о том, что творится на окраинах… А если кто из местных и увидел что то — спрячется в хате и будет ждать чем всё закончится…

Казармы СС большие; выглядят получше, но людей в них поменьше — большая часть на охране лагерей в городе: городском штатлаге 352 в парке Челюскинцев; лагере на территории сельхоз выставки; лагере на заводе им. Октябрьской революции, Минском гетто… 9 лагерей в Минске и окрестностях — больше 200 тысяч человек: из них больше пятидесяти тысяч — местные гражданские! Кинул кирпичик силы в казарму — получил в обратку такой же кирпичик: хорошо что при своих остался… О…! Началось! Сначала услышал в отдалении выстрел; затем выстрел поближе; затем скупая очередь… Это уже штурмовые группы: у диверсов и ударников — оружие сплошь с глушителями — как и у меня. Загудели в отдалении моторы — это в город ворвались танки T-III с десантом и Ганомаги с Бюссингами. А мне — надо бы где то спрятаться, а то попадёт шальная пуля и ахнуть не успеешь! Заскочил в подъезд двухэтажного дома: тишина — никто не рвётся из квартир на улицу: посмотреть что там; помочь… Хотя — посмотреть оно конечно, а вот помочь? Чем они могут помочь? Тут я не прав…

Очереди; грохот пушечных выстрелов; рёв моторов… Мои наводят шороху! «Взлетел» вверх: уже светло; всё видно, как на ладони! Ну что — справляются и грамотно справляются: где сопротивление — подзывают танк: у немцев такому демаршу нечего противопоставить! Так… По улице пробежала одна группа; за ней вторая — штурмовая… Проехал Бюссинг… «Позвал» своего командира отделения охраны: вскоре к дому подрулил мой Бюссинг. «Окинул» взглядом окрестности: враждебности не замечаю — выбежал из подъезда, нырнул в распахнутую дверь… Обернулся назад:

— Что там по докладам? Радист — на месте пулемётчика, начал перечислять: захвачено то…, захвачено это…Батальоны сжали кольцо до минимума: сопротивление только в центре, куда все сразу подоспеть не сумели. Ну — значит моя очередь… Рванули к центру. Один очаг сопротивления. Открыл дверцу; не вылазя из кабины метнул кирпичик силы. Оборона замолкла и штурмовые группы, прикрывая друг друга побежали к зданию. А нам дальше, к следующему объекту… На всё про всё ушёл час активного боя. И час тихого проникновения и уничтожения часовых, патрульных, охраны… Выстрелы слышались всё реже; активность немцев сошла на нет. Я тут не нужен — надо ехать к городскому лагерю штатлага 352 — стандартная процедура… Узнал по рации: «обоз» уже въехал в город и начал готовить чай, резать хлеб, колбасу; распаковывать коробки с шоколадом… Приказал двигаться с продуктами к городскому отделению штатлага — самому крупному…

У ворот уже стоит толпа: смотрят настороженно, но с надеждой. Вышел из броневика, подошёл к воротам:

— Товарищи военнопленные и гражданские лица. Город освобождён подразделением Спецназа СССР! — закричал громко, привлекая внимание. — Все вы будете сейчас освобождены! Только одна просьба — выполнять всё, что я скажу! Набрал воздуха побольше в грудь — отвык уже кричать: все больше команды шёпотом или в микрофон…

— Первыми выходят из ворот гражданские — те, у кого есть в городе или окрестностях родные или родственники. И не толкайтесь — можете идти куда хотите. У кого родственников в городе нет — не спешите уходить: накормим, напоим, а там уж и решите что вам делать… Военнослужащим будет два предложения, даже три: но это позже. А сейчас — выходят гражданские… Бойцы открыли ворота и в проем ворот сначала осторожно, озираясь, стали выходить мужчины в гражданской одежде… Выходили не веря: неужели свобода?! Наконец поток местных иссяк. За это время к лагерю подъехало два грузовика; к кузову прицеплена походная немецкая кухня на 100 человек с 1 м, 2 м и 3им — три котла сразу. Сейчас в каждом из них был горячий сладкий чай… Запах хлеба, колбасы ударил по ноздрям пленных…

— Сейчас выходят гражданские, у которых в городе нет родственников. Каждый получит по куску хлеба и кусочку сахара с чаем. После того, как я разберусь с военными — получат хлеб с колбасой. Выходим и идём к грузовику…

— А что будет с военными товарищ капитан? — спросил вышедший из ворот мужчина явно призывного возраста. Военные, стоящие у ворот насторожились. А чего это он его задаёт? Отвечу — мне не трудно…

— Им будет предложено — на выбор, хотя они и давали присягу Родину защищать: пойти куда захотят; остаться служить в Красной Армии или пойти служить ко мне — в Спецназ…

— А что это такое — спецназ? — выкрикнул кто то из толпы у ворот…

— Я объясню, только гражданских накормим… — ответил, глядя на стоящих у ворот и глотающих слюну пленных — бывших пленных. Подозвал своего бойца, шепнул негромко:

— Смотрю всем не хватит… Пусть ещё подвезут… Боец убежал к броневику, а я обратился к бойцам, благо гражданских у выхода осталось совсем немного…

— Товарищи бойцы и командиры! Понимаю, как вам досталось, поэтому предлагаю каждому выбор: любой может уйти из лагеря куда захочет — это раз. В городе будут создаваться подразделения Красной Армии для защиты города — любой может пойти туда — это два. И третье — пойти служить ко мне — в подразделение Спецназа: подразделение специального назначения. Но того, кто захочет служить у меня предупреждаю сразу: будет тяжело и трудно, но — многие, кто не будет халтурить — доживут до победы. Нашей Победы!

— Ещё: ушлым, хитрым, ленивым идти ко мне не советую — чревато… И последнее: не всех, кто захочет я возьму к себе — тех, кто мне будет нужен. А нужны мне всякие специальности, даже лётчики, лётные техники, оружейники. И танкисты…

— А танкисты вам зачем? — выкрикнул тот же голос.

— А на танки, конечно… — ответил на вопрос.

Ко мне притиснулся, через стоящих бойцов, немолодой военный в потёртой солдатской гимнастёрке:

— Я не знаю — какие у вас полномочия товарищ капитан, но отпускать бойцов и командиров никуда не надо… — негромко но весомо произнёс он. О… А вот и начальство проявилось… Расставим приоритеты:

— Товарищи бойцы и командиры… Тут вот мне говорят — не надо отпускать желающих уйти. А я думаю — пусть уходят все, кто захочет! Правда есть одна загвоздка: Советская власть вернётся: рано или поздно но вернётся и тогда — придётся держать ответ тем, кто дал присягу и её нарушил. Но я вас задерживать не буду…

— Товарищи бойцы и командиры!.. — закричал военный, но я его перебил грубо и безо всякого уважения:

— Ты сначала освободи людей из плена; накорми; размести, а потом агитируй и приказывай! А пока это сделал я. Так что заткнись, иначе выведу тебя из лагеря и пристрелю где-нибудь — чтобы не мешал мне! Ты меня хорошо понял — агитатор?

«Начальник» сверкнул глазами но промолчал… Хлебну я ещё с этими умниками горя… И это не там — в Барановичах с бригадой в 3500 человек: здесь будет поболее — тысяч сто — сто пятьдесят… Надо заранее застолбить себе участок поближе к окраине: эти наверняка придут нас «раскулачивать»… А если ещё пришлют кого из Центра, да с полномочиями… Это будет тот ещё геморрой…

Да — так и получилось: в каждом лагере находились и любопытные и начальники, пытающиеся сразу, из ничего, получить себе дивиденды! Разъяснял резко, а порой и грубо, чтобы на будущее знали: на мне где сядешь — там и слезешь. Хотя — вряд ли даже сядешь… Народ стал разбредаться по городу, но мои патрули — как и в Барановичах — стояли на страже закона. Где добрым словом; где недобрым, а где вообще зуботычинами! А самых ретивых — успокаивали пулей: я приказал — никаких послаблений, если не хотите умереть в расцвете сил: пленные сейчас озлоблены: подкормились чуток; силёнка появилась — вот они теперь и считают что все им должны! Не все конечно — единицы, но они могут увлечь за собой многих! В обед подкормил всех пленных горячим — жидким супчиком. Ещё ужином покормлю и всё — дальше пусть отцы-командиры думают… После обеда дождался — пришла делегация и с места в галоп: дай нам продовольствие — оружие они уже забрали сами из сараев Политехнического института, куда немцы свезли всё трофейное оружие с мест боёв и со складов.

Я со складов забрал только форму — моим она вскоре понадобится — может быть… Сейчас у нас — добротная немецкая форма, но выкрашенная в маскировочный летний камуфляж. Для начала осени ещё пойдет, а ближе к зиме — цвет надо будет менять. А потом и на чисто зимний, белый менять придётся. Так что надо готовиться уже сейчас… После ужина, организованного и моим поварами и работниками многочисленных столовых города, ко мне, на территорию грузовой станции, заявилась «просители»… Выслушал требования пришедшего начальства и заявил:

— Вот здесь… — положил перед близь сидящим «начальником» листок бумаги со списком складов с продуктами и перечнем находящегося в них — мои бойцы завтра передадут вам в пользование. Этого хватит, чтобы кормить освобождённых пленных две-три недели. А дальше — будете думать… То, что я посчитал нужным вам дать — я дал. Остальное — возьмите сами — у немцев! Листок прошёлся по рядам до, как видимо, самого главного начальника и сидящего рядом с ним того самого военного: сейчас он сидел уже в приличной форме полкового комиссара: чистый, побритый.

Комиссар наклонился, прочитал список, переглянулся, пошептался с «начальником» и встал с возмущённым видом на лице:

— Товарищ капитан! Вы ведёте себя возмутительно! В то время, когда освобождённые бойцы и командира голодают — вы забрали себе продовольствие; держите у себя оружие, так необходимое для обороны города; не отдаёте для формирования сил обороны военную технику! В городе сформирован Совет обороны: вы обязаны передать командованию всё, что имеете и присвоили себе без разрешения Совета обороны — оно само определит куда, кому и где больше понадобится и оружие и продовольствие. В том числе и ваше!

Вот оно даже как! И моё, значит тоже? Уточним — может я не понял:

— И моё тоже, говорите? — переспросил удивлённо и продолжил:

— Это что же — как в той поговорке: жену отдай дяде, а сам иди к бляди?! Вы, значит будете распоряжаться тем, что я и мои бойцы добыли в бою у немцев ценой жизней своих товарищей!

— Я довожу до вашего сведения: передайте все Совету обороны города и переходите со своим подразделением под его командование, иначе вы будете арестованы и осуждены за ваше самоуправство — если не сказать больше, по законам военного времени! — жестко закончил своё выступление полковой комиссар, властно глядя на меня. Я даже растерялся на несколько секунд: это они говорят мне? МНЕ?! ЭТО они говорят МНЕ! Ярость заклокотала во мне; взметнулась к голове, застилая разум кровавым безумием:

— УБЕЙ! УБЕЙ ИХ ВСЕХ! — заревела она в голове разъярённым зверем! Да что же мне ВСЕХ таких убивать?!

Уймись! — рыкнул в ответ на кровожадное требование — на всех таких патронов не хватит! Я их лучше на немцев потрачу!

А скольких он в землю положит — не думаешь! — не унималась ярость. Её правда, но уж слишком я легко стал распоряжаться чужими судьбами! Понимаю — это во мне от ведьмака, но всё же… «Придержу коней», но вот попугать… — попугаю: посмотрю, каков они на испуг… Опираясь руками на стол медленно поднялся, подавшись вперёд к сидящим, напрягшимся от моего движения. Есть от чего: лицо перекошено яростью; глаза «мечут молнии»; рука потянулась к кобуре…

— Это вы меня собираетесь арестовать?! Это вы меня собираетесь судить! Уже забыли — кто вас из плена освободил? Забыли — кто город от немцев отбил! Ещё и суток не прошло, а вы уже воспряли духом, как птица Феникс из пепла?! Совет создали, командовать начали…

— Что — как должности меж собой поделили так на командирские пайки потянуло?! — продолжал рычать я. — А что вы сделали для освобождённых из плена бойцов? Может вы их накормили, одели, разместили; по взводам, ротам, батальонам распределили?! — преодолевая вновь подымающуюся из глубин клокотавшую в груди ярость, с трудом выдавливал из себя слова, чтобы не сорваться…

— Дайте нам все, что вы единолично себе присвоили; перейдите в наше подчинение — остальное мы сделаем без ваших указаний! — побледневший комиссар отчаянно трусил, но старался твёрдо смотреть в глаза: сейчас решалась не моя судьба — их! Или они меня «сломают» и дальше будут командовать, как раньше, или останутся ни с чем… Потянул из кобуры ТТ: вот тут многие из сидящих побледнели — что сейчас произойдёт: один пострадает за «общество» или достанется всем? Опустил руку с пистолетом на стол, хотя очень хотелось разрядить его в эти вмиг посеревшие лица — кроме одного…

— Дать вам? — уже спокойнее, но так же зло спросил я — а кто вы такие? Вы предатели! Товарищ Сталин прямо сказал: У Красной Армии нет пленных — есть предатели! Вам ещё предстоит объяснить органам дознания — как вы попали в плен, и как себя в нём вели! Да — слово сказанное во время — великая сила — сидящие словно уменьшились, сжались, ка по волшебству!

— Хотите получить продовольствие — пожалуйста! Идите и возьмите его у немцев, как это сделал я с моими бойцами! Хотите получить оружие и бронетехнику? Нет проблем — у немцев её много: идите и возьмите! А ещё вам нужно будет защитить свои жалкие жизни: вы думаете что моё подразделение будет вас всё время оборонять от немцев, пока вы тут будете создавать и формировать роты, полки… Раз вы Совет обороны — занимайте позиции вокруг города и готовьтесь оборонять его от немцев — завтра они сюда непременно пожалуют! Покажите пример грамотного руководства, а при случае и в атаку бойцов поднимите! Или вы в городе рассчитываете отсидеться?

— Если надо будет — и в атаку поднимем… — хмуро бросил в ответ неулыбчивый майор в поношенной форме. Так — уже лучше. Сунул ТТ в кобуру — пугалочки закончились; кто есть кто прояснилось — будем работать дальше… Упёр взгляд в сидящего майора:

— Фамилия. Звание, должность до плена? Майор поднялся; одёрнул, по привычке линялую гимнастёрку; смело взглянул в глаза:

— Неулыбин. Майор. Командир полка! — с вызовом произнёс он.

— Так. Совет Обороны. Займитесь делом — время работает против вас! — мне стало ясно с кем работать, а кого выгнать, чтобы не отрывали меня от имеющихся неотложных дел.

— Завтра мы вас уже кормить не будем: склады с продовольствием, которое необходимо на первое время я вам указал — отдам приказ, охрана передаст его вашим представителям. Оружие получите завтра, после формирования подразделений. Послезавтра — примете у моих переднюю линию обороны. Из того, что имеет моё подразделение, получите только то, что я посчитаю нужным дать; столько, сколько почитаю нужным и когда посчитаю нужным! Всё — свободны! Пришедшие остались сидеть — не для того они приходили, чтобы вот так встать и уйти ни с чем. Поможем товарищам командирам…

— Чего сидим? Встать! — рявкнул я. Сила армейской привычки и выучка плена: сидящие повскакивали с мест.

— Я сказал — свободны! Или вам нужно особое приглашение? Так могу вызвать бойцов — они вас «проводят» до ворот: стыда потом не оберётесь: такое начальство выгнали взашей, как нищебродов каких то… Подействовало: потянулись, недовольные, к дверям…

— Неулыбин — останься: разговор есть… Майор замер у двери… Показал рукой на стул, поближе ко мне. Он сел, не чинясь…

— Что сделано тобой после освобождения из плена? — задал доброжелательно вопрос. Майор расправил плечи:

— Из освобождённых бойцов и командиров мною сформировано подразделение численностью больше батальона. Нужны продукты для питания, обмундирование, оружие… И прийти в себя — отдохнуть немного… Мы вместе сидели в одном лагере — вот и пригодилось… Я его вспомнил: из лагеря пленных в местечке Дрозды. Он на захотел пойти ко мне, хотя по всем параметрам ауры подходил, но — насильно мил не будешь и я не имею привычки агитировать…

— На Свислочи мои бойцы поставили палатки-бани для желающих служить под моим командованием… — глядя не майора насмешливо произнёс я. Майор на миг опустил глаза — вспомнил моё предложение.

— Отведёшь туда своих бойцов — я распоряжусь. Пока дойдут — вода в котлах нагреется… Пусть помоются — после бани получат обмундирование. Не новое, но думаю — не будете в претензии? Майор покачал головой. А мне что — для хороших людей не жалко…

— Пока твои бойцы будут мыться группами — выдели самых сильных для получения продуктов из вот этого склада… — показал на карте — машины я дам. И вот ещё что… Часть бойцов и командиров направь к политехническому институту — там в сараях лежит наше оружие. Пусть выберут себе самое лучшее и столько — сколько нужно.

— Я сам туда пойду! Усмехнулся — разумно: в таком деле нужен командирский пригляд: если есть возможность выбирать…

— Поедешь, а не пойдёшь… — поправил ухмыльнувшись — на личном авто: выделю тебе от щедрот трофейную Эмку… Он скупо улыбнулся:

— К себе заманиваешь? Я ведь помню твоё предложение… Возомнил ты, майор о себе невесть что — опущу на грешную землю:

— И не думаю — служи под началом этих… — кивнул в сторону двери. Он скривился, но промолчал. Добавим — и жалеть не будем:

— У меня и без тебя двенадцать тысяч желающих. Мои уже просмотрели всех, отобрали того, кто мне подходит. Две тысячи ушли в отсев, хотя они об этом не знают. Нам не подходят, а вот тебе — в самый раз. Так что бери оружия с учетом этих двух тысяч — отдаю их под твоё командование, вместе с командирами. К ним ещё добавлю тебе батальон, прошедший у меня подготовку в течение десяти дней — спихивал ему отчисленный у меня батальон новичков и роту краскомов: они не те, которых я выводил из базы на «утилизацию» — просто не подходят по многим параметрам и не имеют перспектив.

— И не думай, что подсовываю тебе барахло: они по уровню подготовки получше многих бойцов РККА будут. Так что цени майор! И не думай, что даю тебе это всё за красивые глаза — есть у меня на тебя планы. Какие — узнаешь попозже. Только этим… — молчок…

Глава шестая

Как вы меня достали…

Ну вот, вздохнул с облегчением после ухода майора: свой «балласт» сплавил; батальон своих командиров расформировал, направив во вновь созданные из добровольцев 12 батальонов — четыре тысячи из десяти ушло в танкисты, артиллеристы, водители, пулемётчики, ремонтники… Вспомнил первую половину сегодняшнего дня: изъявивших желание служить у меня рекрутов обследовали врачи; распределяли по отделениям, взводам командиры; кормили, организовали помывку в походных банях; одели в ношенное, но крепкое ещё обмундирование… Сразу же начался отсев, а я, проходя мимо строя бывших пленных: чистых, накормленных, уже похожих на нормальных бойцов, сам отсеивал непригодных по ауре и внешнему виду, переводя их в отдельные взвода…

Затем сведение оставшихся в роты и батальоны. И еда, еда, еда… Специалисты: танкисты, водители, зенитчики — разошлись по своим подразделениям. И начали обучение: много теории и немного практики — для начала… А завтра — нагрузки уже возрастут на порядок! Пока мы будем здесь — дней десять, вся эта «масса» должна будет перейти из разряда рекрутов в новички — все 12 батальонов! Хотя, думаю — к уходу из Минска один, если не два батальона отсеются: и хитрованов мне не надо будет «утилизировать» — пусть ими занимается Совет обороны: у них будет то же самое, только «вид сбоку»…

Зато все живы останутся: надолго ли — не знаю, но это уже будет не моя головная боль… Как то не по себе становится, когда вынужден «утилизировать» этот человеческий «мусор»… Ох как взвились бы многие там — у нас, узнав о моих высказываниях: я уже не говорю о уничтожении советских граждан! А эти граждане — у немцев, станут служить верой и правдой, отдаляя день победы; уничтожая партизан, мирных жителей и бойцов и командиров Красной Армии! Это ведь только кажется: многие власовцы; казаки; формирования других национальностей не воевали с Красной Армией и вроде как не виноваты… Виноваты. Ещё как виноваты! Они поддерживали порядок в Европе, а в это время немцы, которые этот порядок должны были бы поддерживать — воевали с нашими на фронте! Каждый предатель в немецком тылу — это солдат на фронте! Нет предателя в тылу — нет солдата на фронте. Просто, как апельсин! Но дерьмократам этого не понять: у них в мозгу и в глазах — «дерьмократические» ценности… Так что не надо страдать и мучиться: принцип в военное время прост и незамысловат: Кто не с нами — тот против нас! Прав был Сталин!

Ночью, с западного участка обороны города тихо снялся мой батальон и ушёл в ночь… Место назначения — посёлок Мир, что расположен в 52х километрах от Барановичей… Узнав, что Минск захвачен Красной Армией, немцы оттянули свои немногочисленные гарнизоны со станций между Барановичами и Минском в посёлок Мир, оставив нам «чистую» железную дорогу до станции Столбцы… Высланные дозоры обнаружили и уничтожили наблюдателей возле станции Столбцы, дав нам возможность перебросить людей и технику аж на 100 километров. Вроде и немного, но это время… Бойцы и техника начала перебрасываться с наступлением темноты: уже не июнь месяц — темнеет рано. Ушедший раньше батальон занял посёлок многократно отработанным способом: убирается диверс. группами охранение по периметру станции: в ход идут и ножи и пистолеты с глушителями. Снайперы, не смотря на ночь тоже активно работают и тоже с глушителями… Чисто, без стрельбы и потерь конечно же не обошлось — это не компьютерные игры! А моя рота, вместе со мной, минуя уже захваченный посёлок, вдоль железной дороги добралась со станции Снов, которую и взяли, практически с ходу, удлинив плечо железки от Минска ещё на 40 километров. И пошли из Минска эшелоны с батальонами. Скорость, быстрота, внезапность! Немцы не ждут от нас такой наглости: они в курсе, что из себя представляет воинство из освобождённых пленных: ярости и желания отомстить много, а вот здоровья — кот наплакал… Составы подходили, разгружались и уходили дальше, освобождая место подходящим из Минска.

Танки я на операцию не взял: тяжёлые, медлительные и ревут громко — выдадут нас раньше времени. Да и моторесурс надо поберечь — в дальнейшем нам он ой как понадобится! А вот Бюссинги, ну и Ганомаги СЗУ — это другое дело. Особенно нужны будут нам в Барановичах самоходные зенитки. Очередь из пяти 37мм снарядов кого угодно убедит в бессмысленности сопротивления обычным огнестрельным оружием. А кого не убедит — придется убеждать мне…

В Барановичах расположилась моторизованная дивизия для броска этим утром в сторону Минска. И нам надо их опередить — воевать так, как воюют в этом времени мне совсем не улыбается: потери будут ой какие и от самолётов и от артиллерии. Если с самолётами я ещё справлюсь, то «ловить» в воздухе снаряды я не умею… Значит — только по нашему, по Спецназовски! Обходными дорогами, а там, где не получится — мосты, например, уничтожая охранения, два батальона двинулись к Ивацевичам, а третий батальон ушёл ещё дальше — к Берёзе Картуззской, в «девичестве» именуемой Бронная Гора. Там, в Берёзе, помнится мне был лагерь для военнопленных… Есть ли там кто? В Ивацевичах же остались тыловые части дивизии, которые не смогли перебросить эшелонами в Барановичи: и так станция забита пустыми эшелонами, после разгрузки…

Отправленные мною две роты диверсантов подорвали по километру железки в направлениях от Барановичей на юг к Ганцевичам и на север к Лиде, заперев, таким образом, эшелоны с военными грузами, идущие из Бреста. Как бы немцы не прочухали, что это очередная западня для эшелонов… Авось не догадаются, хотя после подрыва железнодорожного полотна группы отступили, дождались ремонтников с охраной и ударив из всех стволов положили всех и на северном и на южном направлении. Пока ещё немчики найдут ремонтников, да починят железку — мы уже, если всё сложится как надо — захватим Барановичи! И два эшелона на выездах из города…

Ну и что, что там стоит дивизия из двух полков пехоты и танкового полка: как сказал товарищ Сталин: нет таких крепостей, которые бы не взяли большевики! Насчёт большевиков не знаю, а мы возьмём — с божьей помощью: удача улыбается смелым!

Ещё четыре батальона стянуты на товарную станцию и готовы к погрузке в теплушки: грузовые вагоны, но без нар для отдыха лёжа — ехать им до станции Снов — перед Барановичами — они будут брать город и уничтожать в нём дивизию. Хотя: дивизия эта только сформированная; третьей волны; не полным составом, да к тому же один батальон переброшен в посёлок Мир — его уже нет…

Я сам, порой удивляюсь: как всё ловко и складно у нас получается! Нет — с увеличением целей и потери растут: не очень много, но есть, есть убитые… А потом, подумав понимаю: ну не воюют здесь так, как мы! И подготовки нет такой, как у моих бойцов и в атаки мы не ходим, и под артиллерийским обстрелом не сидим, и бомбёжки не пересиживаем кто где! Ночью, когда все спят, негромкий хлопок или нож снимает одного часового, второго… Тем более — мои знают где кто находится! Разведка: это наше всё, а мне — «сверху видно всё»… И знать об этом немцам не обязательно! А дальше просто: спящие — это не схватившиеся в смертельной рукопашной схватке!

Вот и с Барановичами будет так же: не ожидают немцы от нас такой наглости они — на охранение в посёлке Мир надеются… А утром им выступать на Минск — так чего боятся?! Хотя — охрана периметра города несётся в штатном режиме, но без «огонька»… — только отстоять до смены. У нас же — мои умения и если я смогу «выключить» из «игры» пехотные полки — дальше уже будет попроще: танкисты хоть и гоношистый народ, но против моих не потянут однозначно. Да и спят они — сил перед завтрашним боем набираются… Вот и пусть спят… Взяв за руку шестерых из моей роты; «провёл» их мимо пулемётного гнезда так, что трое прыгнули на пулемётчиков; трое на часовых у поста, а я взял на себя старшего группы. Моя группа ушла влево, забирая в тыл, к другому посту, а я двинулся вправо… Новый пост, но тут я один. Зато невидим… Сначала умерли, похрипев перерезанным горлом часовые, а за ними сразу же — сидящие в засаде пулемётчики! Они что то услышали, даже повернулись назад посмотреть что там. Да так и умерли, не утолив своего любопытства — я двигался очень быстро и наносил удары мгновенно, с нечеловеческой скоростью! Пробежался к своим; «провёл», в невидимости, ещё одну группу и ушёл с ней дальше вправо. Довёл до поста, оставил разбираться с дозором а сам двинул дальше — к новому охранению… Пока мы так «развлекались», бойцам ударных и штурмовых групп тоже нашлась работа…

За три километра до окраины остановились Бюссинги, катившие на самом малом газу. За ними встали грузовики с бойцами… И где то том — сзади, остановились Ганомаги ЗСУ. Бойцы впряглись и покатили Бюссинги к окраина до самой кромки леса — пригодились тренировки под дождём! Мною был отдан строжайший приказ: ни в коем случае не беспокоить охранение, чтобы они не подняли тревогу и не открыли огонь! Не можете убрать без шума — ждите начала атаки с шумом! Думаю — не много будет оставлено таких бдительных вокруг всего города — ночь, бесшумное оружие, неожиданность нам в помощь!

Моя рота «пробила» коридор для входа групп и броневиков в город, а я побежал к центру: туда, где отдыхали в зданиях батальоны пехотных полков. На ногах — специальные мягкие сапожки: мне ногами никого не бить, в отличие от моих бойцов, а двигаться мне нужно много и бесшумно… Вот и бежал, неспешно и около заборов — так эхо от шагов в ночи звучит тише… Вот, наконец и первая казарма… Остановился, перевёл дух… По кубику силы в ладони… Бросок: сила распылилась тёмным облаком и понеслась к казарме. Прошла через бодрствующих часовых: с негромким стуком на асфальт упали винтовки; опали брюки, гимнастёрки, пилотки… Вокруг тишина; никто не видит, что здесь происходит — немцы очень не любят любопытных местных, особенно по ночам. Облако прошло сквозь стены здания, а через несколько секунд вылетело обратно и устремилось ко мне. Что там у нас получается? Я в минусах: бросил два кубика силы, а вернул только один. Ладно: пока их у меня ещё много — можно и потратиться. Побежал ко второй казарме. Затем добрался и до третьей… Пол дела сделано: из второго полка один батальон мы уничтожили в посёлке Мир; второй сейчас, втихомолку добивают по периметру охраны города — остался всего один… Но далековато, хотя — по дороге казармы охранной роты гестапо: уж они точно ничего не охраняют, кроме своих объектов, но у них есть и Бюссинги в охране и Ганомаги. Надо наведаться, обезопасить своих — все равно по дороге. К последнему батальону несся уже сломя голову: уже давно идёт операция, а выстрелов ещё не слышно. Хорошо, конечно, но у меня же ещё последний батальон не окучен!

Успел: добежал — город не маленький, метнул силу; получил взамен половину… Всё — дело сделано — главной силы, которая могла бы оказать активное сопротивление нет. Потянулся в ментальной связи к Молодцову: у меня именно с ним получился очень чёткий контакт.

Что там с танкистами? — поинтересовался мысленно. Молодцов ответил через несколько секунд:

— Как и приказали: взяли все дома и хаты, где ночуют танкисты под контроль. Ждём атаки спецназа с шумом, чтобы выполнить задачу.

— Атака по первым выстрелам… — напомнил ещё раз.

— Я помню товарищ командир — раздалось в голове слегка раздражённое от комбата. Улыбнулся: дерзит… Понимаю — под руку нельзя влезать, но напомнить не помешает: на то я и командир… Мелочной опеки быть не должно, но постоянный контроль за действиями своих подчинённых — обязателен!

Пока тихо — побежал к дому, где разместился командир дивизии. Прихвачу его для отчёта — остальные меня не интересуют. Почти добежал, как по натянутым словно струны нервам хлестанул где то, уже в городе первый выстрел — немецкий! Я припустил быстрее — концы в Барановичах ох какие длинные! Бегу; жду… Новый выстрел, ещё один… Дальний конец города взорвался взрывами — это пошло уничтожение танкистов! Красться в закрытые дома; шариться в темноте с возможностью в любую секунду нарваться на пулю? Нафиг-нафиг! Мне мои люди дороги! Всё одно танкисты повыгоняли хозяев на улицу — советских в домах нет, ну а кто там оказался — сам виноват! Или не повезло… Так что приказал — забросать гранатами из сеней и через окна… С хозяевами потом разберёмся: поможем чем можем…

Подождал немножко возле выхода: вспыхнул свет в окне, затем во втором… Встрепенулась пара часовых у входа. Из двери выскочил солдат — побежал к стоящему тут же легковому автомобилю «Опель капитан» — водитель, значит… Достал из кобуры Люгер (они у всех диверсантов — на ствол легко нарезается резьба под глушитель); навинтил глушитель. Наконец выбежал адъютант, а за ним к услужливо раскрытой дверце быстро направился и сам комдив в полевой форме, но при параде. Берём! Захлопал Люгер; зазвенели гильзы по асфальту двора… Последним умер водитель… Генерал рванул из расстёгнутой кобуры Вальтер, но я легко отобрал его у него, врезав кулаком под дых! Комдив согнулся от боли а я добавил кулаком по затылку. Генерал рухнул на колени… С треском распахнулась дверь парадного; на крыльцо вылетел денщик с пистолетом в руке. Да там и умер: 9мм пуля Люгера ударила точно в лоб… Достал две верёвки; присел и крепко связал руки и ноги генерала.

В разных концах города взревели моторы Бюссингов. Ганомаги СЗУ рванули с тех мест в лесу, где они стояли: толкать колёсный Бюссинг не в пример легче чем полугусеничный Ганомаг. Вот и ждали они своего часа — когда начнётся веселье в городе. А сейчас спешат изо всех сил на подмогу… Застрекотали в разных местах пулемёты MG-34: и не поймёшь — наши это или немцы?

Прислушался — где сильнее всего канонада? Вроде у бывшего местного дворца съездов, или как он сейчас называется, грохочет так, словно там ведёт бой по крайней мере рота против роты. Значит мне туда… Подхватил генерала на спину. Тяжёлый чёрт! Будет потом с гордостью рассказывать, как у самого командира Призраков Леса на спине катался! Побежал в ту сторону. Точно — мои лупят азартно из всех стволов по зданию, только каменные брызги стёкла да деревяшки рам летят по сторонам! А оттуда жиденький такой огонь в ответ… Ну и правильно делают: сейчас ЗСУшки подойдут, да вдарят из 37мм пушек — совсем радостно будет! Хотя: немцы там сейчас в панике, так что расход не должен превысить приход. Метнул кирпичик силы облаком — огонь с той стороны мгновенно прекратился, а ко мне вернулся такой же кирпичик. Так жить можно… А мои то не унимаются: даже не заметили что ответный огонь стих. Вышел из невидимости, свалил на брусчатку генерала, перевёл дух:

— Развлекаетесь?! Хватит уже зря патроны жечь! — крикнул сердито — не на тренировке! Они уже давно не стреляют, а вы всё угомониться не можете — как дети малые! Грохот выстрелов прекратился.

— Товарищ командир? — спросил кто то из командиров…

— Нет — Дед Мороз, борода из ваты! — буркнул в наступившей тишине — идите, трофеи соберите… И смотрите там — могут быть недобитки!

Потянулся в ментале к командиру моей роты — они должны были блокировать аэродром, но не атаковать до моего приезда:

— Что там у вас?

— Как вы приказали — блокировали; не даём выйти из зданий… — раздалось уже привычное в голове. Значит надо ехать туда. Где там мой Бюссинг? Через двадцать минут, ведомый как по ниточке, подкатил броневик. Вызвал броневик охраны лётчиков, которых я прихватил с собой — хватит уже на халяву усиленную пайку потреблять — пора отрабатывать народный хлебушек с маслом… Подкатил грузовик с лётчиками; броневик охраны и зенитный Ганомаг для поддержки. Пока немцы не прочухались — летуны успеют освоить самолёты и слетать один раз на бомбёжку Бреста и Кобрина…

Передал Генерала бойцам; забрал с собой отделение бойцов в грузовике и покатили к многострадальному, сколько уже раз взятому нами аэродрому. Въехали по дороге прямо в аэродром: моя рота держит все выходы под контролем — из оружия у аэродромных только личное, даже пулемёты все на улице. Открыл дверцу, прокричал на немецком — Сдавайтесь! Молчат… Приказал СЗУшке долбануть очередью по дверям. Раздался грохот пяти снарядной очереди; дверь частью разлетелась по сторонам, частью влетела внутрь… Очень это впечатлило немчуру: через несколько десятков секунд после очереди из дыма, валившего из разваленного снарядами дверного проёма высунулась рука, замахала очумело белой тряпкой: настолько неожиданным был переход от мирного сна к внезапного пробуждения под грохот орудийных разрывов и стрекотания пулемётных очередей!

— Не стреляйте! Мы сдаёмся! — завопили испуганно-истерично… Вот и ладненько, вот и славненько… Снова мы захватили аэродром: Легко и без потерь… Жаль что трофеи теперь нам достаются маленькие… Техников запрягли за работу — готовить к вылету бомбардировщики с полной бомбовой нагрузкой, а лётчиков — осваивать эти самолёты: теорию они уже освоили; умение пилотирования, перенятое мною у немецких пилотов получили — сейчас практика: взлёт и посадка пустого самолёта; затем загруженного и облёт города а затем — путь на запад! Будет день; светло — все ориентиры как на ладони: лети себе по полётной карте на бомбёжку цели! Сначала взлетел один самолёт, за ним второй… Процесс пошёл, как говорил в нашем времени Меченый! А мне надо заниматься остальными делами: теперь тут и без меня справятся, а как выполнят задание — доложат…

Всё — угроза с запада, по крайней мере на несколько дней, устранена… Трофеи, особенно военные — потрясают воображение! На путях стоит состав сплошь заставленный техникой ремонтной танковой роты; несколько разных тягачей; подъёмных кранов, тяжёлых полугусеничных грузовиков; электрогенераторы; агрегаты для газовой и электрической резки и сварки, разные станки! И вот теперь это богатство для ремонта в походных условиях у меня есть! Это ли не повод для радости?! А штабной автобус VOMAG командира дивизии?! Да это просто мечта какая то! Будет у меня теперь личный домик! Я уже не говорю о том, чем по штату была укомплектована дивизия: танковый полк с более чем 140 танков: T-II — 45; T-III — 72; T-IV — 24 штуки и один командирский танк. Но особая радость — 4 штурмовых орудия Stug III: с коротким, словно обрубком, 76мм орудием — приземистое, с мощной противоснарядной лобовой бронёй так ещё и целый взвод! Не зря же её прозвали Гадюка! И пусть у неё малая дальность хода и слабая проходимость: пока есть железные дороги, тяжёлые грузовики и тяжёлые тягачи Бюссинг, а они у меня уже по немногу собираются — буду держать эти самоходки у себя. Дальше — жизнь покажет! Отказаться и передать другим — всегда успею…

С Берёзы, кроме трофеев, прислали полторы тысячи пленных, изъявивших желание драться с немцами… Четыреста из них — нами были ранее освобождены, но дезертировали из Барановичей и вновь попали в плен… Ну и что с ними делать? С одной стороны — как к ним отнеслись их командиры, так они отнеслись к службе. Только не зря говорят: предавший однажды — предаст и дважды! А причина? Причина найдётся! С другой стороны: знают, кто освободил, но всё равно захотели встать в строй Части Красной Армии… Или это такой тактический ход?

Из Минска прошли эшелоны с бойцами майора Неулыбина: может оставить их ему и не брать грех на душу? Так они и его могут предать, дезертировав снова… Проверил всех четыреста, задав нужные вопросы: большая часть попросилась, чтобы не остаться в лагере и вновь уйти в «свободное плавание»… Почти триста человек! Ну ничему жизнь таких не учит! Придётся мне их «утилизировать», как бы не хотелось: ну не подкладывать же свинью майору — я ему бойцов, а они от него в бега… Хорош подарочек, да ещё и немцам расскажут! Так что из этих четырёхсот ему пойдёт чуть больше ста и из оставшихся тысячи ста ещё четыреста: семьсот человек я забираю себе — двести в специалисты и пятьсот — в бойцы…

Прибыл Неулыбин. Передал ему новичков, технику, оружие продовольствие — без излишеств; нарезал задачи… Мои спецы стали обучать его бойцов, танкистов, артиллеристов, зенитчиков как пользоваться трофейным оружием. Оставлю здесь, на всякий случай батальон с усилением бронетехники — остальное — в Минск: у меня далеко идущие планы — нечего сидеть и ждать у моря погоды: за нас никто немца не разгромит, а помочь своим там — на востоке — наш святой долг! Вот и буде его исполнять со всем усердием! Тем более зовут меня обратно в столицу Белоруссии — опять к нам гости! Надо ехать, смотреть — кого нам послал в этот раз Верховный! Надо то надо, но бросить здесь всё и лететь в Минск сломя голову, потому что кто то там приехал — не в моих правилах! Тем более — лётчики доложили о готовности… Отправил по маршруту: курс на запад. Первая цель — аэродром базирования эскадрильи истребителей сопровождения в Кобрине. Затем пролёт в Польшу; разворот и бомбёжка мостов через пограничную, уже в прошлом, реку Буг что расположены перед Брестом. И вернуться обратно. Желательно всем! Так что буду ждать: вдруг им понадобиться моя помощь?! Может будут раненые, а может не всех истребителей нейтрализуют…

А пока, чтобы не терять времени: ну не верю я, что немцы проглотят такую плюху по их гордости, даже от Призраков Леса — подготовлюсь ка я к возможным неожиданностям… Выдвинул, в какой уже раз, свой дивизион — 36 Ганомогов ЗСУ, на западную окраину Барановичей. Время есть — самоходные зенитки замаскировали как следует. Ждём… Вернулся с задания штаффель бомбардировщиков Юнкерс 88. Вернулись без потерь, довольные! Доложились:

— Товарищ командир! Ваше задание выполнено! Аэродром с немецкими истребителями разгромили: истребители сожгли; взлётную полосу разрушили! (Не удивительно, учитывая данные им полётные карты со схемами аэродрома: в какую сторону и в скольких метрах от ВПП замаскированы истребители…) Согласно дальнейшего задания при нанесении бомбового удара по мостам через Буг визуально наблюдались попадания в два моста из трёх! Принял доклад, поблагодарил за службу, но предупредил — результат проверю лично! Дело к вечеру, но я вынужден задержаться: ещё не хватало немцам нас застать в пути! У меня, конечно, зенитных установок много, но зенитчики у меня, пока ещё, не на высоте, а тем более стрельба по движущейся цели, да ещё в движении! Такое мы ещё «не проходили»… Значит надо ждать… Надо — не спокойно что то на душе…

Дождался… Уже почти перед закатом, «взлетев», в очередной раз, заметил вдалеке точки. Много точек! Вот оно: в животе похолодело, как перед чем то страшным! Выхода нет — придётся применить только что придуманную наработку… Дожидаясь немецкой авиации уехал на западную окраину города — поближе к зениткам. Тут и мелькнула мысль: а если бомбёров будет много? Решил попробовать: приметил километрах в двух от нашей позиции небольшой лесок. Расфокусировал зрение; выбрал четыре приметных дерева метрах в 40-50друг от друга… По десятой части силы вытянул в ладонь; разделил силу пополам и метнул в деревья сразу четыре сгустка! Расфокусированный взгляд легко удерживал несущиеся к стоящим деревьям сгустки силы. Попадание, попадание, попадание… Все четыре поразили цели! Верхняя крона одного дерева завалилась на бок и рухнула на землю. Остальные… — остались стоять! Неужели промах?! Нет: второе дерево нехотя повалилось назад; за ним так же неторопливо третья крона рухнула вперёд… А четвёртая? Ещё несколько утомительных секунд и крона со стволом, словно делая одолжение, медленно завалилась на бок… Уф… Сработало… Теперь можно и вздохнуть свободнее. Правда 2 километра — это не 5 и не 6 километров и деревья не мчатся со скоростью 300–400 километров…

Точки неумолимо приближались, увеличиваясь в размерах… «Взлетел» в верх: Мамочка моя! К нам приближались два штаффеля, один за другим — 24 двухмоторных бомбардировщика Хейнкель-111, а за ними, чуть пониже — ещё двенадцать одномоторных бомбардировщика Ю-87… Высота — 5000 метров — классика для бомбардировщиков. Мы, конечно, взяли из «закромов» дивизии батарею 88мм зенитных орудий, именуемых немцами «Ахт-Ахт», но я их отправил в Минск: толку с них здесь никакого: мои зенитчики не только не стреляли с таких ни разу, но и увидели их в первый раз. Так что надежда теперь одна — на меня. Холодный пот потёк по спине — а вдруг я не справлюсь, не успею — они же такого здесь натворят!

Вот они — выплывают из за крон того самого леска, в котором я срубил четыре деревца… Бойцы охранения в растерянности обернулись ко мне: что делать командир?! На самом деле они ещё не долетели до этого леска, но кажется, что они уже вот, рядом — подлетают! Сунул руку в кабину Бюссинга; вытащил микрофон:

— Зенитчики! По передним двум штаффелям огонь открывать только в случае прорыва! Ваша цель — третья эскадрилья — всего то 12 штук Ю-87. Думаю с этим то вы справитесь! Сам шучу, а лицо, чувствую, стянуло, словно резиновой маской. Нет — так нельзя! Взял себя в руки, успокоился — один раз живём! И к тому же — первые бомбы — наши… А мёртвые — сраму не иймут! Вроде помогло… Залез на капот Бюссинга, жду. Потряхивает слегка, как от слабого электрического тока, но пошёл, пошёл кураж; забурлил адреналин. В чём сила брат? — спросил герой одного фильма и сам же ответил — сила в правде! А здесь и сейчас — НАША ПРАВДА! Мы на своей земле, а они пришлые. А дома и стены помогают! Надеюсь и мне помогут! Высоко в небе к нам приближалась первая эскадрилья: четыре звена по три самолёта… Шесть тысяч метров до самолётов — пора, иначе не успею! Вскинул руки в сторону наплывающих бомбардировщиков: в ладонях по кирпичику силы… Пополам! Пошли, родимые — не подведите! Четыре сгустка силы рванулись навстречу «Несущим смерть»!

Как медленно тянется время: пять секунд, десять, пятнадцать… А первая линия машин всё ближе и ближе — уже почти над нами! Четыре ослепительные вспышки в надвигающихся сумерках! В четырёх ведущих самолётах троек рвануло после попадания сгустка силы в бомболюк две с половиной тонны бомб; сотни литров горючего… Взрывная волна буквально разметала по сторонам, в мелкие клочья, бомбардировщики ведущих четырёх звеньев!

Ударная взрывная волна, осколки и обломки самолётов, не хуже зенитной шрапнели ударили по ведомым, идущим чуть сзади! Взрывная волна крушила прочные стёкла кабин; сдирала до шпангоутов обшивку фюзеляжей; отрывала крылья и хвостовые оперения! А довершали дело разлетевшиеся куски самолёта ведущего, пробивая насквозь то, что ещё уцелело! Зрелище — только любоваться, но за первой волной идёт вторая! Новый посыл и ещё четыре «подарка от Спецназа» устремились к своим жертвам! Сколько нужно времени второму штаффелю, чтобы понять что произошло с первым? Лётчики всегда быстро находили правильное решение — иначе тугодумы не выживали! Гостинцы ещё летели к ведущим второй волны, а самолёты уже начали противозенитный манёвр, расходясь в стороны и забирая вверх… Но четырёх я по прежнему уверенно держал в «прицеле»! Новые взрывы! Уже не так результативно: из двенадцати бомбардировщиков, после моей атаки, в воздухе осталось четыре, но они ОТВОРАЧИВАЛИ В СТОРОНЫ! Не уйдут — Д О Б Ь Ю Гадов! Правда всех зрением охватить не удалось: пошла пара половинок силы, а когда они нашли свои жертвы; вдогон последним двум бомбёрам устремились ещё две половинки силы! В С Ё!

Загрохотали Ганомаги ЗСУ: на высоте 2000 метров медленно, по сравнению с Хейнкелями, приближались «штуки» — 12 Ю-87… Ну это для нас семечки! Накатила жуткая эйфория: руки взлетают вверх; по половинке силы в ладонь и четвертинке на самолёт! Четыре взрыва в небе; я выцеливаю следующую четвёрку, а юнкерсы загораются, взрываются, валятся, «кружась осенними листьями», вниз… Сбил ещё четыре юнкерса и с удивлением заметил: самолёты закончились! В небе расходились, истаивая, дымы от взрывов; опускались вниз белые купола парашютов уцелевших лётчиков… Вернулся звук: в уши ворвался восторженный рёв моих бойцов — Ура! Качать командира! Меня бесцеремонно сорвали с капота и начали подбрасывать вверх! — Только на землю не уроните ироды! — вроде как кричал я… Наконец безумие закончилось, все успокоились и меня поставили на ноги, глядя восхищёнными, обожающими глазами!

— А зенитчиков чего же не качаете? — упрекнул бойцов.

— Да их слишком много — устанем всех качать! — выкрикнул кто то шутливо — а вот руки за сбитые самолёты мы им пожмём обязательно! — добавил кто то.

— Вот только разберёмся сначала кто что сбил! — добавил я. Всей толпой: какая тут субординация — пошли поздравлять зенитчиков. Поздравили… По их подсчётам они сбили шесть юнкерсов. Да я не в претензии: может мои гостинцы настигли кого то, когда он уже был подбит?! Так ли это важно — главное: мы не пропустили ни одного! Вернулся к своему Бюссингу — возле него мнётся мой командир отделения… Поднял вопросительно брови — Чего там?

— Товарищ командир… начал нерешительно он — вы только не подумайте чего, но я тут снял я пилотов лётные куртки… Вот… — вам принёс две — как раз ваш размер! А то уже зима скоро и вообще — вы совсем на себя не обращаете внимание, а вы же наш командир! Примерьте, не побрезгуйте… Если подойдут — отдам в стирку: будут как новенькие! Комод протянул мне летную куртку с белым мехом внутри; широким меховым воротником; с металлической застёжкой молнией темно-коричневого цвета… А чего — и примерю! И носить буду: мы давно уже носим не со складов и не советское, так что… Одел. Как по мне сшита. Беру! Командир отделения, видя что угодил, обрадовался, а я присел на бампер Бюссинга; облокотился спиной о капот и расслабился — накатил отходняк… Ноги затряслись мелкой дрожью; в руках предательская слабость; тело — как холодец…

— Что с вами товарищ командир?! — крикнул комод.

— А что не так? — с трудом ворочая языком спросил я.

— Да вы весь белый! Может вам доктора вызвать?

— Не надо доктора… — возразил вяло — ты иди, займись делом. Отбери лучший экипаж Хейнкеля из пленных, остальные не нужны… А я посижу, отойду немного… Командир ушел к группе пленных…

На бампере немецкого броневика, откинувшись на капот сидел немолодой, усталый мужчина. Обычная пилотка с красной звездой; кожаная лётная немецкая куртка, застёгнутая наполовину; натруженные ладони и отрешённый пустой взгляд, глядящий вдаль. В никуда… Вот же я дурак! — поругал себя — я же чуть не сжёг себя сегодня! Надо в себя забрасывать, перед такой схваткой, хотя бы полкирпичика силы, а то с выбросом и напряжением организм расходует личную силу! Добавил в себя частями, чтобы в глаза не бросалось, по десятой части, четверть силы — чувствую достаточно. И самочувствие нормальное и «цвет лица» вернулся… Всё: дело сделано — можно бы ехать домой, но мы не в мирной жизни, а на немецкой территории. Так что переночуем и завтра поедем домой в Минск! На поезде поедем, как белые люди — в штабном генеральском вагоне! Утром, тепло распростившись с Неулыбиным и его бойцами, отбыли в Минск. Четыре с половиной часа и мы на месте. Дорога прошла без эксцессов, даже поспал немного…

В грузовой станции — «оплоте» Спецназа в городе, меня встретил, оставленный на хозяйстве Мазуров и с ходу огорошил: утром прилетел транспортник с сопровождением — два истребителя, с большим начальством: аж целый генерал-лейтенант! Пристяжи, то есть свиты не много, но все в больших чинах — полковники, подполковники… Дивизионный комиссар. Майор из НКВД. Пришлось ему, бедняге, ехать их встречать и обеспечивать транспортом до города: бойцы на аэродроме отказались подчиняться командам пришлых, заявив — у нас свой командир есть… Это порадовало, а вот поведение Мазурова…

— Майор — вопрос: к кому прилетели высокие чины: к нам с проверкой или в штаб обороны? Мазуров понял, но возмутился:

— Вам легко спрашивать, а мне их принимать пришлось и гнев начальственный гасить! Вот, кстати — Вам бумага! — вытащил из кармана кителя сложенный вчетверо лист бумаги и со скрытым злорадством протянул мне — приказано вручить лично, как только приедешь! Приказывают сразу же, по прибытии, явиться в штаб Обороны города! — ухмыльнувшись выпалил он. Удивлённо посмотрел на Мазурова: и с чего это такая реакция? С чего такая радость во взоре: предвкушает как командира будут строить по стойке смирно?! Очень странно… Взял лист, развернул. Точно — приказ… Явиться в штаб. Срочно. И подпись: генерал-лейтенант………… Ладно: такого чина послать без всякого повода — это уже не моветон, это нарушение субординации. Тут к нам подбежала Грета Мюллер; козырнула, отдышалась, выпалила возбуждённо:

— С приездом товарищ командир! Как съездили? А сама радостная!

— Нормально съездили товарищ старший лейтенант, только скучно было без вас! — улыбнулся в ответ — но с другой стороны: всё внимание делу и помощь высокопрофессиональных медиков почти не понадобилась — некогда было отвлекаться на красивых девушек!

— Ой, скажете тоже товарищ командир! — засмущалась кокетливо Грета — хорошо, что вы вернулись живыми… почти все… — улыбка её поблекла… — Вы свободны товарищ командир? — я кое что хочу вам показать прямо сейчас. Это важно! Я кивнул согласно.

— Тогда идёмте… Грета пошла к складам, а я направился за ней, стараясь не смотреть на упругие покачивания ягодиц. Получалось с трудом… И вроде не старается меня соблазнить? А может наоборот — старается?! Эх — доля наша мужская, доля тяжкая…

— Товарищ командир! — крикнул в спину Мазуров — Вам же передали приказ: явиться срочно в штаб Обороны, как только прибудете!

— Грета — подожди минутку… — улыбнулся остановившейся и обернувшейся медичке. Резко развернулся к майору:

— Ты что, майор — учить меня будешь что мне делать?! — рыкнул в сердцах раздражённо! Мазуров взбледнул слегка, растерялся:

— Да я… я только… — забормотал он. Что то тут не то — нюхом чую! Странное поведение майора, оставленного мной на командовании…

— Иди займись своими делами! Командир на базе, твои полномочия закончились. Не дожидаясь ответа развернулся и пошёл рядом с Мюллер туда, куда она показывала. Подошли к четырёхосному крытому вагону, с двумя часовыми из моей роты у закрытых на замок вагонных дверей. Закрытых на замок? Два часовых?! Грета достала из кармана ключ; отдала часовому; тот открыл висячий замок, вынул из ушек и раскрыл одну дверь вагона. Главный медик подошла к коробкам, плотно заставленным в вагоне до самого потолка и хлопнула по одной из них, с надписью на боку на немецком и латыни:

— Вот, товарищ командир! — выпалила с гордостью. Подошёл, прочитал первое название на латыни, но я понял. Вот это да! Передо мной стоял полностью забитый — под самый потолок, вагон с коробками, заполненными упаковками с таблетками первитина! Его в немецкой армии называют стимулятором и дают танкистам, лётчикам, водителям, пехоте… Снижает усталость; повышает выносливость; убирает потребность в сне и еде… А по сути — легкий наркотик, как и фенамин в Красной Армии во время войны и после неё… Вот это подарок судьбы, так подарок! Поблагодарил девушку и пошёл к себе, благо штабной автобус уже сняли с платформы и поставили возле моей штабной комнаты. Надо съездить в штаб: не дело вот так, не «познакомившись», игнорировать большое начальство…

К штабу Обороны города подъехали «с помпой»: мой Бюссинг; Бюссинг сопровождения; Ганомаг СЗУ и обычный Ганомаг с 10 бойцами в кузове; два отделения бойцов моей роты на двух автомобилях… Хотел ещё танк Т-III прихватить, но решил — это перебор. Сильная охрана — это нормально, для устрашения, а танк?… Подъехали; бойцы выскочили из кузовов на землю; двое заняли позиции по обе стороны дверей; Бюссинги и Ганомаги нацелили пушки и пулемёты на здание и в стороны для «отражения возможной угрозы»; часть бойцов заняла позиции у броневиков, а большая часть пошла за мной в здание, занимая позиции в коридорах и у входа в приемную.

Это не паранойя — это разумное предостережение тем, кому взбредёт в голову поиграть со мной игру: кто их нас круче! Четверо осталось в приёмной, а основная четвёрка зашла за мной в кабинет совета Обороны, рассредоточившись у меня за спиной так, чтобы видеть всех находящихся в комнате. Автоматы МП-40 у парней висели на плече стволом вниз, но правая рука поддерживала спусковую скобу автомата, готовая в любую секунду подкинуть автомат в положение для огня по противнику… Сидевшие за столом и слушающие одного из докладчиков, стоящих у большой карты, повернули головы на шум. Пожилой генерал-лейтенант, оторвав взгляд от говорившего повернул голову ко мне. О… — и этот здесь: за столом, среди разных военных и гражданских, сидел и майор НКВД Судоплатов. Я кивнул ему; он кивнул мне в ответ… От генерала и сидящего рядом с ним дивизионного комиссара, не ускользнуло наше кивание друг другу…

— Капитан Марченко. Пограничные войска НКВД СССР — доложил я и устало козырнул генералу. Замолчал, равнодушно ожидая реакции. И она последовала незамедлительно! Генерал начал наливаться багрянцем начальственного гнева:

— Это что такое? Это что за вид?! Это что за люди?! — начал заводиться он. — Это что за доклад?! — генерал встал, опираясь руками на стол. Я равнодушно ждал окончания генеральского гнева…

— А ну ка вывел отсюда этих… — махнул рукой на молчаливо стоящих бойцов — вышел сам; привел себя в надлежащий вид; вошел как положено и доложился! — рявкнуло на последок высокое начальство. Ах да… — я же, в делах и заботах, забыл снять немецкую лётную куртку и заявился в повседневной рабочей форме — я же с операции вернулся, а не с парада! И шёл я не к начальству, а решать какие то вопросы к их пользе, а не к моей! По мне бы — так мне и нет нужды к ним ездить — даже по приглашению, не говоря уже про приказ! Конечно: такой внешний вид — это нарушение уставной формы одежды, но к чему так вот сразу? На место, в стойло поставить думает?

— Товарищ генерал-лейтенант… — начал я терпеливо — я недавно вернулся с операции, которую провело моё подразделение… Вчера оно разгромило моторизированную дивизию вермахта в составе двух пехотных полков и одного танкового, находившуюся в Барановичах. У стоящего генерала челюсть стала медленно опускаться вниз…

— Эта дивизия должна была завтра после обеда атаковать город Минск с целью его освобождения и уничтожения сил его обороняющих. А поскольку обороняют город мои батальоны, я и решил опередить немцев. И опередил. Дивизия полностью разгромлена; в Барановичах стоит в обороне Батальон майора Неулыбина, усиленный моими четырьмя батальонами, так что в ближайшую неделю удара немцев с запада можно не опасаться… Я очень устал за это время и не имею желания пререкаться и спорить с вами по поводу формы или способа доклада. Я сейчас повернусь и уйду, а когда я вам в следующий раз понадоблюсь — приезжайте ко мне: я к вам больше не приеду ни по просьбе, ни по приказу… Я всё объяснил товарищ генерал? — спросил я, умышленно опустив приставку лейтенант к генералу… Не ради того, чтобы позлить — расставить для всех приоритеты…

Генерал — опытный видимо волчара, отреагировал соответственно:

— Это не дает вам права капитан вести себя подобным образом! Ладно… — сменив гнев на милость продолжил он уже спокойно — впредь являйтесь по форме. О проведённой операции доложите позже, а сейчас доложите что вы имеете из вооружения, продовольствия, транспорта, медикаментов; сколько бойцов в вашем подразделении и что вы можете передать совету Обороны города прямо сейчас! Ай молодец, ай умница! Всё расскажи и скажи — что можешь передать прямо сейчас? А что потом… — мы сами решим что забрать! Типичная штабистская и начальственная черта: вы добывайте, а мы будем распределять! Огорчу я тебя начальник — очень огорчу… Заметил насмешливый взгляд Судоплатова: это тебе капитан не с пленными разговаривать, да и не со мной — это посланник Ставки! А по фиг!

— А я вам и не собираюсь ничего докладывать по операции уничтожения дивизии и очередном освобождении города Барановичи. Товарищу Сталину — уже доложено, а вы… Вас сюда направили город оборонять? Вот и обороняйте! Лицо генерала побагровело о гнева, а я продолжал равнодушно, заметив как с лица Судоплатова исчезла ехидная усмешка. А ты что думал майор — я вот так сдамся?!

— Что касается сведений о моем подразделении и его ресурсах — то это не ваша компетенция товарищ генерал-лейтенант. И передавать вам я ничего не буду: ни сейчас, ни позже! Вам надо: на востоке станция Борисово… На севере — станция Молодечно… Идите и возьмите все, что есть там у немцев — как это делали мы! На юг идти не советую: в Ганцевичах мы были уже несколько раз, так что там поживиться, думаю — будет особенно нечем… Чтобы предотвратить ещё вопросы скажу сразу: всё, что имеет спецподразделение «ГРОМ» под моим командованием, мы получили не от Управления по снабжению, а отобрали у немецких захватчиков в результате многих успешных операций, чего и вам желаю! А то, что есть у нас — нам самим будет нужно! Да, вот ещё что! — обвёл насмешливым взглядом притихших за столом военных и гражданских:

— Пользуясь случаем, ставлю в известность совет Обороны города: завтра, после обеда я снимаю свои батальоны с охраны периметра города. Они мне понадобятся для дела… — закончил холодно… Вот тут всех проняло по настоящему: боеспособные батальоны оставят позиции, а кто же тогда город будет оборонять? И до генерала вмиг дошло то, что я сказал: ситуация хреновая получается!

— Я вас не отпускаю с оборонительных рубежей! — выкрикнул он.

— А меня как то мало волнует что вы желаете! — раздражение прорвалось наружу — у вас есть ваши подчинённые — вот ими и командуйте. А я уж как-нибудь без ваших команд и приказов обойдусь! Обходился раньше — уверен и сейчас не пропаду! — бросил в лицо багровому генералу, судорожно разевающему рот, как рыба.

— И вообще… Как вы меня все уже достали — дармоеды! — не удержался я — всё вам дай, дай! Хоть бы кто сказал — на… Развернулся и направился к двери. По ушам ударил крик:

— Куда капитан?! Я тебя не отпускал! Не оборачиваясь бросил негромко — чисто для успокоения своих нервов:

— Да пошёл ты — отпускальщик хренов! Уже дошёл до двери, когда услышал за спиной чуть насмешливый голос Судоплатова:

— Товарищ капитан пограничных войск — задержитесь на пару минут!

Глава седьмая

Спасибо этому дому…

Ну раз такие люди просят — почему бы не уважить? Обернулся… Судоплатов, уже вставший из-за стола, обратился к генералу:

— Товарищ генерал-лейтенант — разрешите… — и, не дождавшись разрешения, поднял с пола портфель; поставил его на стул; достал из его недр обычную серую папку с белыми тесёмками… Всё внимание переместилось на него. Неторопливо, явно рисуясь, (ну ничто человеческое нам не чуждо) раскрыл папку, достал лист бумаги:

— Приказом по Наркомату Внутренних Дел СССР капитану пограничных войск НКВД СССР Марченко Михаилу Степановичу присваивается звание майор НКГБ СССР. Подпись лично товарища Сталина — торжественно выдохнул он.

Обкладывают, ай обкладывают. Как волка флажками… Был никто, а вот уже и целый майор НКГБ — по армейской табели о рангах аж полковник. Что то здесь не так! Ну майор НКВД — это понятно, но майор НКГБ — это явный перебор. Хотя… Подпись самого Сталина… Личные войска готовит себе Верховный Главнокомандующий?! Что то там посланец товарища Берии ещё говорит…

— Подразделение майора Марченко входит в структуру НКВД-НКГБ и подчиняется лично товарищу Сталину… — уведомил сидящих майор.

Вот теперь всё понятно — как я и думал, но мы ещё побарахтаемся…

— Ошибочка вышла товарищ майор… — вкрадчиво начал я, после объяснения Судоплатова — моё подразделение напрямую подчиняется только…, а не НКВД-НКГБ… — и многозначительно замолчал. Ай да я, ай да умница! И от подчинения Берии отказался и своего начальника прямо не назвал. А уж кто что додумает — так тут я не виноват… Судоплатов сбился — не ожидал такое услышать, но тут же сам додумал — как я и предполагал! Кивнул, соглашаясь; достал картонную коробочку — видимо фурнитура к званию и посмотрел на меня. А я что — я подошёл; отдал честь и сказал полагающееся:

— Служу трудовому народу! Майор пожал руку, протянул коробочку. Взял, собрался уходить…

— Это ещё не всё товарищ майор — остановил он меня. Достал из папки лист бумаги поплотнее… Ай — мне сейчас станет плохо!

— Постановлением Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик… — торжественно начал он — майору НКВД СССР Марченко за создание специального подразделения; за умелое командование; за уничтожение немецко-фашистских захватчиков; за освобождение городов Барановичи и Минска присвоить звание Герой Советского Союза с вручением медали золотой Звезды Героя СССР и Ордена Ленина! Подпись — лично товарищ Сталин! Тут и меня проняло не по детски! Непроизвольно вытянулся, хрипло выкрикнул от полноты переполнивших меня чувств, вроде даже патриотических, кинув лихо ладонь к виску:

— Служу трудовому народу! Спасибо за награду, оказанное доверие партии, правительству. И лично товарищу Сталину! Я не подведу; не осрамлю высокое звание, которым меня наградила Родина и товарищ Сталин! И ведь выпалил на автомате: я — человек 21го века! Судоплатов достал из портфеля сафьяновые коробочки; лист гербовой бумаги; книжечку на орден Ленина и малиновую книжечку-удостоверение Героя СССР. Подошёл, взял, волнуясь; ещё раз отдал честь, развернулся и пошёл к выходу. Пока шёл позабыл всё на свете. Когда дошёл до двери — немного пришёл в себя, остановился, развернулся к ошеломлённым военным:

— Товарищ генерал-лейтенант. Если я понадоблюсь — я у себя. Милости прошу. По оружию, боеприпасам, продовольствию и прочему — только полностью сформированным подразделениям с отработанной инфраструктурой! И вышел, оставив их гадать: что это я сказал? Выйдя в коридор повернулся к бойцам:

— Вы ничего не слышали и ничего не видели! Я по прежнему капитан и товарищ командир! Если кто узнает об этом — кивнул на коробочки в моей руке — отчислю из Спецназа: жестоко отчислю! Ни к чему мне сейчас эта праздничная мишура…

— Ну почему товарищ командир — вы же это заслужили! — воскликнул комод. Обернулся к командиру отделения:

— Я что — всё это один сделал?! Я что всех немцев один побеждал?! Вот когда утвердят списки всех награждённых, которые я передам с очередным самолётом товарищу Сталину — вот тогда и я надену майора и звезду Героя! А пока — всё по прежнему. И не возражать! — оборвал поползновение к дискуссии на эту тему! И радостно мне было, но вот словно туча какая то на меня надвигалась, а какая? Чувствовал — надвигается что то нехорошее, тёмное, а что — не понимал и от этого раздражение во мне все закипало и ширилось… Быстро загрузились в машины и помчались на товарную станцию — головную базу Спецназа в городе — словно на пожар! Доехали; я ушел к себе в штабной автобус — разобраться в себе… Закрыл за собой дверь; «взлетел» над товарной станцией, осматривая всё вокруг. Все вроде в порядке; причин для беспокойства нет… Понёсся по местам расположения батальонов и прикреплённых к ним батальонам рекрутов. И тут вроде всё в порядке. Есть правда вопросы к оставленному мной на хозяйстве Мазурову, но это так — в рабочем порядке, хотя… — очень уж он превысил свои полномочия…

Вернулся в себя; уселся за разработку очередной операции, принципиально отличающуюся от проведённых ранее… Вскоре нам предстоит столкнуться с врагом лоб в лоб, а здесь нужна новая тактика: и в обороне и в наступлении и нужно эту тактику обкатать здесь — где нам нет ещё жёсткого противодействия. Опробовать; обкатать; устранить возникшие недостатки и недоработки… С головой ушёл в работу. Сколько времени прошло — не знаю, только пришёл в себя от нервного стука в дверь штабного салона!

— Товарищ командир! Вас срочно зовут к воротам! Там такое!!! Провёл, по привычке ладонями по поясу и бёдрам: ножи, пистолеты на месте. Сорвал, на ходу, со стены МП-40; отомкнул магазин, проверил — полон; вставил обратно, закинул на плечо. Готов к неожиданностям! Вышел и быстрым шагом направился к воротам, у которых уже стоял в полной боевой готовности дежурный взвод охраны. Прошёл мимо; мне открыли калитку в железных воротах. Шагнул за них и словно споткнулся: Лист дубовый сорвался с ясеня — ну не хрена себе охренасина… Вся улица перед воротами была заполнена толпой военных — бывших пленных! Повернулся, отдал негромко приказ.

Ворота распахнулись; из них выкатились два Бюссинга и один танк — троечка… Разьехались треугольником: по бокам, за пулемётными гнёздами, Бюссинги, а сзади — T-III. Перед броневиками в цепь выстроились бойцы охраны с автоматами наперевес. Ворота закрылись… Немцы, в своё время, сделали перед воротами что то вроде блокпоста: по пулемётному гнезду из мешков с песком по обе стороны ворот и вкопанные в землю куски рельсов, обвитые колючей проволокой с проездом посередине для двух машин. Проезд перекрывался деревянной конструкцией, обмотанной такой же колючей проволокой. Вот возле этого заслона и волновалось людское море… Обвёл взглядом лица: злые, раздражённые, решительные. И с чем пожаловали — догадаться не сложно… Вот оно — предостережение сверху! И кто виновник всего этого — подсознание мне услужливо подсказало! Ну: с виновником — это потом, а сейчас — надо разгрести возникшую проблему. Прошёл к Бюссингу; залез на бампер, глянул сверху. М… да…: До самого конца недлинной, но широкой улицы колыхалось людское море. Очень агрессивное море, способное смести в один момент всё на своём пути! Тысяч восемь-десять прикинул я…

Я не боялся этой толпы: чувствовал, что могу уничтожить всех! Но это же наши, советские! И как всегда — обманутые теми, кто за их счёт стремятся поправить своё благосостояние. Сколько таких появилось в молодой Советской республике после Октябрьского переворота, именуемого немного позже Октябрьской революцией; взлелеянных, взращённых иудеями на базе их иудейской философии! Эти атаки на пулемёты без должной, по уставу РККА подготовки; это наплевательское отношение к своим подчинённым, являющимся для таких лишь ступенькой для подъема на следующую высоту! Я могу, но они тут при чём?! Окинул взглядом первые ряды: да уж…

— Чем обязан вашему приходу сюда товарищи бывшие пленные?

— Дайте нам продукты, оружие, одежду! — выкрикнул очень активный мужичок из толпы, с замашками политработника. Ну конечно — именно они умеют красиво и убеждённо говорить. Только говорить…

— Вы пришли не по адресу… Ваши продукты, одежда и оружие у ваших командиров — совета Обороны города. Идите к ним и требуйте у них: Спецназ всё, что имеет взял сам. У немцев! Вот и вы тоже — идите и возьмите всё, что вам хочется у немцев. Силой оружия — как мы! Оружия у совета Обороны для этого хватит… Организуйтесь в взвода, роты, батальоны; выступайте из города под руководством назначенных вам командиров; нападайте на немцев; разгромите их и забирайте у них всё — что найдете! Мы не придём к вам с просьбой или требованием — поделитесь с нами тем, что вы захватили…

— Товарищи! — активный мужичок аж выскочил от усердия из толпы и повернулся к мрачным бойцам и командирам — они… — махнул рукой в нашу сторону — забрали себе всё, что было в городе и не отдают! А мы ходим в лохмотьях, голодаем из-за них! Пусть они отдадут нам то, что забрали! А потом мы пойдём, разобьём немцев и захватим у них трофеи! И не будем жалеть то, что захватим — не то, что эти жадины… Толпа одобрительно загудела. Понятное дело: идти отбирать у немцев — это не то, что прийти и отобрать у своих…

— А кто освободил город? — выкрикнул я — кто освободил из плена вас?! Кто отнял у немцев то, что они захватили? Может быть вы? — начал медленно закипать. — Мы отдали совету Обороны города всё, что необходимо для того, чтобы жить, работать, служить. А деликатесы всякие забрали себе — имеем право! Я уже сказал… — закричал еле сдерживаясь — хотите хорошо кушать — идите и возьмите у немцев! А мы всё, что имеем — добывали не для вас: мы всё добывали в боях. Для себя! — раздражение злость прорвалась сквозь сдержанность.

— Вот их истинное лицо товарищи! — выкрикнул политрук — как буржуи — только мне, а на остальных им наплевать! А мы не для того революцию делали, чтобы среди нас были такие собственники! У нас всё просто: не понимают — разъясним; не хотят — убедим. Силой пролетарского сознания! — яростно жестикулируя выкрикнул он. Вот оно как! Это можно… Выдернул из кобуры ТТ. В шуме и гвалте выстрел из пистолета услышали только передние ряды. Пуля ударила в колено агитатору за светлое настоящее за чужой счёт и он с воем от дикой боли рухнул на грязный асфальт, корчась и завывая от боли.

— Можно и убедить. Силой! — выкрикнул я. На несколько секунд в первых рядах воцарилась тишина. Стали затихать и следующие ряды.

— В своих стреляешь гад! — выскочил из первых рядов разъярённый военный — давить надо таких как ты! Новый выстрел и военный загнулся от пули в живот. Застонал и рухнул головой в асфальт. Толпа передних рядов замерла; а до следующих рядов стало доходить, что не все нормально в «Датском королевстве»…

— Идите к своим командирам! — в ярости заорал я — здесь вы ничего не получите, кроме своей смерти! Даю вам одну минуту! Через минуту любой, кто останется на улице — будет уничтожен! Это моё слово — слово командира Спецназа! Отогнул манжет куртки, демонстративно глянул на часы — Время пошло!

Задние ряды заволновались, закрутились водоворотом, уходя назад с этой негостеприимной улицы. Кто то там пытался их удержать, но людские водовороты бурлили и утекали с улицы. Внимательно держа под контролем улицу, контролировал толпу: не захочет ли кто выстрелить в меня? Такой вариант не исключался, но я сканировал ауры и не видел желающего стрелять в меня. И снайперы над забором грузовой станции тоже обшаривали в прицелы волнующуюся толпу… Минута заканчивалась, а с улицы ушло не больше половины. Повернулся назад:

— Завести моторы! — рявкнул водителям. Взрыкнули двигатели Бюссингов; взревел за спиной мотор танка…

— Минута прошла! — выкрикнул я со всех сил, глянув на часы — но я не зверь — даю вам ещё одну минуту! Потом не обижайтесь! И демонстративно уставился на часы:

— Прошло двадцать секунд… Прошло тридцать секунд… Толпа ускорила движение, хлынула, побежала к повороту с этой улицы: Спецназ, среди бывших пленных, имел определённую репутацию…

— Осталось двадцать секунд! — выкрикнул яростно с каким то не человеческим предвкушением! Большая часть, не успевшая уйти в первую минуту, понеслась со всех ног с улицы. Только самые упёртые, заведённые, доведённые до исступления остались — волновались у перегороженного прохода. И было их много — не меньше тысячи. Эти — не уйдут, доведённые до состояния, когда смерть уже не страшна — главное цель; такие в любую секунду могут броситься вперёд, сметая своими телами заграждения из колючей проволоки. Этого никак нельзя допустить: последствия могут быть самыми ужасными — для моих бойцов! Значит — только одно! Руки вниз, ладонями к толпе: по кирпичику силы в каждую ладонь! Вам была дана возможность уйти. Вы не захотели! Что ж: кто не спрятался — я не виноват!

Тёмные сгустки силы сорвались с ладоней и распылившись в воздухе в виде облака поперёк всей улицы, накатились на стоящую у заграждения безумную толпу! Первыми попали под её воздействие лежащие на асфальте двое раненых… Одежда с них опала на грязный асфальт, высыпав из под неё серый порошок, а затем стали опадать передние ряды. В мёртвой тишине! Те, кто увидел, что творится впереди, пришли в себя, развернулись, пытаясь вырваться из толпы, но задние ряды, ещё ничего не зная — сдерживали их порыв… Толпа закружила, забурлила, опадая передними рядами и неумолимо сокращалась к задним рядам! Наконец и задние ряды начали что то понимать: развернулись, припустили к спасительному повороту. Поздно — ваше время истекло! Вы сделали свой выбор!

Облака силы настигали бегущих, обнимали из чёрно пеленой и неслись дальше, оставляя за собой опавшую одежду и серый пепел… Несколько десятков любопытных — из тех, кто ушёл из толпы в данные им две минуты, но задержался посмотреть — а что будет дальше, увидели этот ужас и припустили от летящего на них, но невидимого ими облака. Облако сгустилось в чёрные тени, метнувшиеся серыми гончими к своей добыче: любопытной Варваре на базаре нос оторвали, а тут больше чем любопытство — тут тайна и мне болтливые свидетели не нужны! Не ушёл никто! Тьма собралась в тугой комок и метнулась ко мне! Вонзилась в меня, сворачиваясь во мне в кирпичики и укладываясь в хранилище! Я с трудом удержал себя от того, чтобы не закричать от восторга! С трудом — за моей спиной мои бойцы…

Обернулся… Потрясённые, ошарашенные лица, выпученные от ужаса; широко распахнутые глаза, распахнутые в немом крике рты… Нашёл глазами остолбеневшего командира взвода:

— Возьми грузовики; собери в кузова все тряпки; вывези за город; облей как следует бензином и сожги, чтобы следов не осталось. Исполнять! Комвзвода пришёл в себя, начал отдавать команды. Распахнулись железные ворота станции; выехали грузовики и бойцы взвода стали забрасывать в кузова тряпье, вытряхивая из него то, что ещё несколько минут назад было людьми. Живыми людьми… Выехал грузовик с бочками и колонна покатила по притихшим, как то сразу, городским улицам… Кинул четвертинку силы вдоль улицы: словно воздушный вихрь пронёсся по улице, взметнул с асфальта серый пепел и развеял его над прилегающими к станции улицами. Вот и всё… — с горечью вздохнул я: и страшно и жестоко, но что поделаешь — война… Можно было бы по другому — сделал бы. Только нельзя было по другому! Спустился, словно старый дед с бампера Бюссинга, хотя сила во мне бурлила неимоверная! Пошёл, не глядя в открытые ворота. Бросил командиру взвода, сменившего уехавший взвод:

— Через час все командиры батальонов и их начальники штаба, кроме комбатов рекрутов — ко мне в штабной автобус…

Через час в чреве штабного автобуса было тесно от набившихся в него комбатов и их начштаба — 12 батальонов; 24 командира… Расселись кто где успел. Сидя за столом обвёл собравшихся тяжёлым взглядом. Комбаты тут же насторожились: что сейчас выкинет их непредсказуемый командир?

— Вы уже, наверное в курсе… Для тех, кто не в курсе: к воротам станции подошло около десяти тысяч бывших пленных с требованиями — дать им оружие, продукты, одежду…

— И что, товарищ командир? — не выдержал Молодцов…

— Я отказал им и сказал, что те, кто не покинут улицу будут уничтожены… Повисла гнетущая тишина: никто не решался спросить, зная мой крутой нрав в таких вопросах…

— Большая часть меня правильно поняла и ушла. Но больше тысячи осталось. Пришлось, как я им и сказал — уничтожить оставшихся… Кто то из сидящих охнул; кто то негромко выматерился…

— Как говорят в народе: мой грех; мой крест — мне его и нести… Только есть среди нас те, по чьей вине я принял на себя эту тяжкую ношу… Комбаты украдкой переглянулись — кто бы это мог быть?

Никому из живущих рядом с военной частью не придёт в голову идти к воротам военной части и требовать чтобы им дали то, что принадлежит этой части. Они знают: часовые их не подпустят к охраняемому объекту! Они могут лишь послать своих представителей, которые будут просить, но не требовать… По другому может быть только в том случае, когда командование части будет само давать жителям то, что они попросят раз, другой; одно, другое… Вот тогда окрестные жители могут и с требованием прийти: дайте нам то-то и то-то… Замолчал, устало глядя поверх голов командиров…

— Скажи мне Мазуров — кто разрешил тебе пускать в наши бани бывших пленных? — задал вопрос не глядя на майора. От внезапного вопроса, в ситуации, когда нервы натянуты как струны: потяни ещё немного и струна лопнет, Мазуров вздрогнул, но ответил уверенно:

— А что здесь такого? Ко мне подошли командиры, представились: их взвода, роты не имеют возможности помыться, а у нас бани простаивают… Попросили разрешить помыться. А мне что — жалко что ли? Они же наши, советские — такие же военные, как мы. Что — для своих жалеть? Это не правильно! Вот я и разрешил. Кивнул головой задумчиво, проверяя по ауре реакцию на сказанное: кто то был с ним согласен; кто то был удивлён моим вопросом…

— А скажи мне майор: кто тебе разрешил отдавать этим помывшимся тренировочную форму твоих бойцов? — задал следующий вопрос. Мазуров напрягся: чуйка его показала куда ветер дует; что скрывается за моими, вроде бы невинными вопросами…

— А что тут такого? — вклинился в наш диалог капитан Старостин — бывший подчинённый Мазурова ещё до плена — я тоже отдал тренировочную форму: она вся изорвана, заштопана; на ней живого места нет! Её всё равно менять надо было в ближайшее время. Так бы выбросили или на тряпки пустили, а так — доброе дело сделали: своим помогли! — резко ответил капитан. Равнодушно посмотрел на него:

— Разве твоя фамилия Мазуров? Или я тебя просил? Старостин на миг стушевался, но ответил довольно резко:

— Я высказал свою точку зрения. Она полностью совпадает с мнением майора Мазурова. Или нам уже запрещено высказывать свою точку зрения? Вон оно как?! Где то я что то упустил…

— Я не слышу вашего ответа майор… Мазуров набычился:

— Комбат Старостин всё верно сказал: я помог нашим — отдал им ненужное нам тряпьё. Я считаю, что мы должны отдать всю тренировочную форму всех наших батальонов, как износившуюся, в штаб Обороны, а бойцам выдать взамен новую, пока есть время… И снова я отследил реакцию — кто то согласен, а у кого то нет по сказанному возражений. Красиво говорит Мазуров, правильно…

— Последний вопрос майор к тебе и тем, кого это касается… Кто вам разрешил посылать полевые кухни батальонов за пределы расположения, для того, чтобы на них готовили для бывших пленных? Вот тут глазки забегали ещё у двух комбатов; ещё двое комбатов уже давно сидели с опущенными глазами. Мазуров, к которому я обратился, смело посмотрел мне в глаза:

— С кухнями, как и с банями: если мы можем помочь — так почему не помочь? На режим питания батальона это не отражалось… Капитан Старостин так же дерзко смотрел на меня, готовый в любую минуту поддержать друга. Запустил я воспитательную работу с комбатами… За боями и атаками; погоне за трофеями упустил главное — постоянный контроль за своими командирами…

— У меня вопросов нет, кроме вас двоих… — посмотрел на двух комбатов, сидевших с опущенными глазами. Встал комбат — старшина Рябушкин, оправил под ремнём форму, вытянулся:

— Так ведь от вас не было приказа отдавать форму и давать полевые кухни — ответил старшина. Лейтенант Прохоров — ещё один комбат из тех, кто оставался в городе, поднявшийся вместе с ним только кивнул.

— Садитесь… — бросил стоящим комбатам. После того, как они сели, продолжил неторопливо, словно вдавливая в их сознание слова:

— Спецназ — это закрытое подразделение, вход в который запрещён любому постороннему — разве что товарищу Сталину разрешено. Пока так было — ни кому не приходило в голову прийти к воротам расположения и что то просить, не говоря уже о том, чтобы требовать! Я сказал совету Обороны города и это наверняка узнали все остальные: хотите получить что то сверх того, что мы дали вам — идите и отберите это у немцев, как это сделали мы! А халявы — не будет! И всем всё было ясно… А тут командир батальона пускает в бани мыться непонятно кого. И пускает за просто так… А ведь насосы качают воду; нагревается вода; работают генераторы и расходуется топливо! Зачем, почему, для чего? Добреньким захотел показаться товарищ майор?! За чужой счёт?! То же самое и с формой: вот я какой не жадный! И приятель твой тебя поддержал. По полевым кухням: тратилось топливо, чтобы отвозить и привозить кухни обратно; повара уставали, вместо того, чтобы отдыхать… А ведь только я решаю: кому что дать; у кого что забрать… А главное: всё имущество Спецназа принадлежит мне. Если кто то не понял — повторю: ВСЁ ИМУЩЕСТВО СПЕЦНАЗА ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ! — выдохнул жёстко и властно.

— В Красной Армии имущество взвода, роты, батальона, полка, дивизии принадлежит его хозяину — Государству и советскому народу! А командиры всех уровней — только ответственные за выданное им государственное имущество! Но это в Красной Армии: им это всё выдало Управление снабжения. Нам — Спецназу, никто ничего не выдавал! Спецназ сам это всё взял! Спецназ — это государство, а я — тот, кто создал это государство и кто несёт ответственность за это государство! Я планирую операции; участвую в них; отбираю людей в подразделения… Если бы не было меня — не было бы и Спецназа и вас бы не было, как командиров Спецназа! Вы все бы сидели в немецком плену! Поэтому только я могу распоряжаться имуществом и только я могу отменять мои же приказы! Я выстроил отношения с бывшими пленными и советом Обороны, а ты Мазуров всё это разом похерил!

Майор вздрогнул, лицо пошло алыми пятнами…

— Ты дал повод этим бездельникам думать: раз Спецназ дает форму просто так; раз позволяет мыться просто так; раз даёт свои кухни для готовки — значит может дать и больше! Надо просто надавить посильнее! Ну не будут же они стрелять по своим?! Значит дадут что-нибудь. Это для начала… Потом можно будет ещё раз прийти, но потребовать уже больше! И так до бесконечности: важен первый шаг! Ты своими куриными мозгами не понял даже такой простой вещи: из ста пятидесяти тысяч освобождённых нами пленных, в городе сейчас осталось не более шестидесяти-семидесяти тысяч!

— А где остальные? — прорычал злобно — остальные — разбежались! А вот если бы я был таким добреньким, как ты и накормил, одел, вооружил тысяч двадцать?! Они и сыты и обуты-одеты и оружие есть… И ушли бы они из города, а у нас не было бы продуктов, оружия, формы на двадцать тысяч. А сейчас она у нас есть — мы вон вооружили батальон Неулыбина, да ещё людей ему дали! У этого командира — не убегут! И как только совет Обороны сформирует подразделение — Спецназ ему поможет, но не на халяву: Неулыбин встал в оборону Барановичей! Ты даже этого не понял майор… — устало закончил я…

— Товарищ командир… тяжело поднялся Мазуров — виноват… Простите — искуплю свою вину любой ценой!

— И снова ты ничего не понял майор… Из за твоих действий, действий твоего друга; действия двух комбатов, пошедших у тебя на поводу и, выходит, не имеющих своих мозгов, мне пришлось уничтожить больше тысячи. Наших. Советских. Обманутых… Пришлось — иначе бы они смяли охрану и ворвались на станцию! А там — бог его знает как бы повернулись события… И ты хочешь, чтобы я тебя за это простил? Мазуров побелел как мел…

— Вы, трое… — скользнул взглядом по Старостину и двоим комбатам, посылавшим свои полевые кухни в расположения проживания бывших пленных — В С Т А Т Ь! Два комбата вскочили; Старостин медленно поднялся, выражая своей позой недовольство…

— Вы все четверо, вместе с вашими начштаба, отстраняетесь от командованием батальоном. Вы выводитесь из состава Спецназа. Сдадите форму Спецназа; получите старую советскую форму и будете выведены за ворота. Вам дадут винтовку; пятьдесят патронов и обычной еды на неделю… Для Спецназа вы больше не существуете! Все ваши личные вещи, в том числе и те, что на вас — сдадите охране базы — отчеканил жёстко.

— Какими вы вышли из лагеря — такими и уйдёте с базы — продолжил выдержав паузу. — А тебя майор — я так просто отпустить не могу: на тебе слишком много висит — и знаний и вины… Поэтому — всё по справедливости! Ладонь вытянулась в сторону Мазурова и он растёкся, обрушился на пол серым пеплом — только форма опала на пол, да кобура с пистолетом громыхнула об пол… Старостин неверяще смотрел на то, что осталось от его друга. Резко повернулся ко мне: лицо перекосила злобная, яростная гримаса:

— Ты… ТЫ! Ты убил моего друга! Рука его рванула из кобуры ТТ. Попыталась выдернуть, да так и замерла с полувытащенным из кобуры пистолетом. Я встал, подошёл к нему; положил ладонь на лоб; пустил в голову немного тёмной силы, стирая все знания, полученные после освобождения из плена. Точно так же прошёлся вдоль ряда комбатов и их начштабов. Вернулся, сел за стол. Отчисленные ожили, завертели головами по сторонам. Вызвал командира личной охраны, сказал, что надо делать. Отчисленных увели мои бойцы…

— Все свободны. О том, что стало здесь с майором рассказывать не надо. Никому! Иначе можете оказаться на его месте! А над тем, что произошло здесь и произошло благодаря действиям отчисленных — подумайте. До завтра. Завтра я устрою чистку в рядах Спецназа — запустил я что то воспитательный момент среди командного состава. Придётся исправлять… Все свободны. До завтра… Командиры, не глядя друг на друга быстро и, видимо с облегчением, покинули штабной автобус. Я устало откинулся на спинку стула. Накатила апатия и тоска: жуткая, выворачивающая наизнанку душу… Захотелось бросить всё к чёртовой матери и уехать куда-нибудь подальше — в глушь! На берег лесного озерка или речки… Чтобы только я и природа. Накатило, но стало понемногу отпускать. Вот только сейчас я понял — как тяжело и невыносимо трудно порой было Сталину! Как сжигались миллионы нервных клеток после таких вот собраний; как отнимали они месяца и годы, отпущенные ему сверху! И ведь не навредить хотели Мазуров и компания — помочь нашим; проявляли искреннее сочувствие. А что в результате? Вот так и Сталин, думаю, видел действия своих сподвижников — вполне искренние, но видел и последствия таких действий; их инициативности…

Не один раз читал «умные мысли» наших кабинетных теоретиков, утверждавших, что наших командиров лишали инициативности, а вот немецкие командиры имели свободу действий и действовали разнообразно, инициативно, самостоятельно — потому и побеждали! Идиоты! Первое место, где инициатива наказуемо — это армия! Не может в армии быть инициативных действий — всё только по приказу! К тому же эти диванные теоретики не знают, да и не видят разницы между инициативностью и усилением боеспособности! Командир любого уровня должен делать всё для улучшения боеспособности но — только с разрешения или ведома вышестоящего начальства! Это аксиома, не требующая доказательств! Иначе непременно получится инициативность, которая и выдала конечный результат: гибель тысячи бывших пленных и уничтожение Мазурова… В опусе Резуна-брехуна, взявшего гордый псевдоним Суворов есть такая сцена: по тревоге нужно вывести танки из части. У ворот образовался затор. Молодой командир взвода проявил инициативность: танком снёс забор и вывел свой взвод на позицию вовремя! Получил благодарность от проверяющего и взыскание от командира части. Вот он какой молодец! А в части были ещё одни ворота, но открывались очень редко; замок ржавел под дождями и снегом а ключ от них был неизвестно у кого. Так что выехать через них по тревоге не представлялось возможным… Так вот если бы этот командир взвода взял на себя уход за замком на воротах; один ключ дежурному; один ключ с боксы на видное место и один ключ постоянно в кармане кителя или танковой формы, чтобы любой мог открыть эти ворота — вот это был бы молодец. Вот это была бы не инициативность, а повышение боеспособности не только его взвода, но даже роты! А если в армии каждый начнёт творить то, что он считает правильным со своего шестка? Что будет твориться в армии?! Так ведь таким как Резун-брехун этого не понять! И остальным, потому как они либо вообще не служили, либо тупо «отслужили»… А что касается немецких командиров… Не было у них ни какой инициативности, свободы выбора, самостоятельности! Был набор отработанных схем действий, проверенных на учениях и в боевых действиях. Недаром, столкнувшись с упорным сопротивлением они просто терялись! А за самостоятельность и инициативность того же Гудериана и Манштейна отстраняли от командования!

Не один и не два раза читал у наших умников: прямо перед началом войны один из старших командиров КОВО решил проявить инициативу и выдвинуть дивизии в предполье. Берия узнал и доложил Сталину. Тот дал нагоняй командиру и приказал отозвать дивизии на место. Вот какой нехороший Берия и какой гад Сталин! Они во всём виноваты! Если бы не они… И не вдомёк, почему то, этим убогим, что в 1940 году конгресс США принял закон, разрешающий военную помощь по ленд-лизу странам пострадавшим от агрессии. Так вот выдвижение дивизий к границам — это прямая агрессия, позволяющая Гитлеру заявить на весь мир: русские двинули дивизии к нашим границам и нам ничего не оставалось, как ударить первыми — опередить их!

Статус агрессора с себя он бы не снял, но вот статус жертвы агрессии СССР потерял бы наверняка! Вот чем могла обернуться инициативность командира, искренне желающего уберечь страну от опасности, а на деле подложившему огромную свинью своей стране!

Помотал головой, отгоняя апатию, раздражение и желание всё бросить: куда я денусь с подводной лодки! Запрягся — терпи но тащи! А завтра… Завтра я им устрою 37ой год! Утром, отложив намеченную операцию на день, отправился с инспекцией по батальонам… В каждом батальоне бойцы и рекруты выстраивались буквой Г и я доводил до их сведения что делали отстранённые командиры в моё отсутствие и за что были отстранены от командования и выведены из Спецназа. И задавал вопрос — Кто не согласен с моим решением? Никто, конечно не выражал несогласие, но ауры, ауры! Они говорили красноречивее любых слов! Я выводил из строя — не за руку, конечно, этих несогласных и моя охрана отводила их в сторону… Больше всего таких «несогласных» было в батальонах Мазурова и Старостина. Оно и понятно… «Возмущенцев» со всех 12 батальонов собрался целый батальон! Ещё хуже было у рекрутов — бывших пленных, освобождённых в Минске и захотевших служить в Спецназе — три батальона из 12ти! Плюс к ним ещё присоединились «отчисленные» за лень, профнепригодность, хитрозадость… Четыре батальона. Много! Но что делать: лучше сейчас почистить, чем потом расхлёбывать…

Отчисленный батальон бойцов разместил на месте батальона Мазурова. Рядом с ним — отчисленные батальоны рекрутов… Питание у них сразу же поменялось — стало обычным питанием безо всяких изысков. Тренировочная форма осталась, а всё остальное — забрали. Забрали автоматы, выдав взамен немецкие винтовки Маузер. Передавать их совету Обороны не стал — пусть свои формируют, но как их использовать для пользы дела — придумал.

Вскоре нам предстоит схлестнуться с немцами в открытую — лицом к лицу и к этом у надо подготовиться уже сейчас, пока есть такая возможность. А она есть! Отложенная на день операция. Завтра, на рассвете, Спецназ пятью батальонами атакует Узловую станцию Молодечно, расположенную на северной железнодорожной ветке Белоруссии — снабжающую войска, наступающие на Ленинград! Там и три лагеря для военнопленных есть… Оттуда пополню немного потери у рекрутов. До станции по дороге — 80 километров: два часа неспешной езды на поезде. Три роты диверсантов уже там: по команде перекроют выход эшелонов со станции на север; восток и обратно на запад — если что… Три батальона нанесут удары с севера; запада и востока, а два батальона, один из которых штрафной, сборный — атакой в лоб на станцию с юга — со стороны Минска. Опробуем новую тактику атакующего боя. Заодно и штрафники пусть повоюют напоследок…

Едва начало смеркаться — эшелоны покатили на север — к объекту атаки: станции Молодечно… Прибывали на место; разгружались не доезжая несколько километров; становились в походные колонны и уходили к намеченным для каждого батальона позициям для атаки… Моя рота прибыла в первом эшелоне, за нами остальные. Тут уже всё по взрослому: и броневики, и самоходки, и танки T-III и T-IV. Первым начал, естественно, я: по шесть своих головорезов, в невидимости, проводил через окраины на станцию. Дальше они растекались к намеченным целям: противотанковой батарее; пулемётным дотам; зенитным орудиям на станции; квартирам высших чинов вермахта, гестапо, полиции… Мне, как обычно — крупные цели: казармы отдыха охранного полка и роты СС. Три лагеря военнопленных захватят диверсанты, после того, как подорвут железнодорожные пути вокруг станции. К семи утра — началу штурма, мои бойцы свои задачи выполнили, как и я. Дело осталось за моими батальонами…

В семь утра — время Ч, батальоны с трёх сторон: запада, востока, севера начали тихую инфильтрацию — проникновение на станцию с трёх сторон… На главном направлении — южном, в атаку на станцию, первой волной, пошёл ударный батальон Молодцова. Второй волной пойдёт штрафной батальон — сборный, из несогласных с моей политикой! В нём должно быть потерь побольше, чем в ударном Молодцова: им предстоит зачистка территории от остатков и немецких недобитков, а впоследствии — этот батальон будет оставлен для охраны станции Молодечно, как и три батальона рекрутов, так же не согласных со мной — в глубине своей души…

В семь часов, по команде, из глубины леса, взревев моторами, выкатились танки и направились к станции. Прошли по взгорку; спустились в низинку и атаковали станцию. Следом за ними, прикрываясь бронёй, пошли в атаку бойцы Молодцова… Первая волна атакующих двигалась к станции: танки, с коротких остановок, обстреливали отмеченные мною цели — пулемётные доты и гнёзда; места расположения противотанковых и артиллерийских орудий; укрытия и укрепления пехоты… Вышедшие из леса, следом за танками, самоходки Ганомаг СЗУ начали обстрел по целям, данным танкам, а так же по местам возможной угрозы атакующим! Здесь же я решил проверить в боевой обстановке новую самоходку — 105 мм орудие, поставленное в башню, на платформу танка T-II… За время нашего нахождения в Минске мои умельцы, с мастеровыми железнодорожных мастерских, сумели сделать две таких установки и трудились над созданием ещё двух… Самоходки ударили по целям; танки били по намеченным целям; мои диверсанты потрудились, уничтожая орудийные расчёты и тем не менее…

Первая цепь танков, за счёт внезапности, прошла взгорок почти без потерь: только одна «тройка осталась на взгорке, дымя мотором… Сзади, за башней остался лежать труп мёртвого бойца, свесившего голову вниз с моторного отсека, да убитый мехвод, которого экипаж оставил в танке, эвакуируясь: мертвому уже не поможешь, а танк вспыхнуть мог в любую минуту! Танкисты вылезли; увидели что повреждения незначительны; вытащили из чрева танка механика-водителя и понесли его в тыл — для них операция закончилась… Третья рота, шедшая за двумя первыми, выскочила на взгорок. Командир роты, с подпалинами слева на бушлате и оспинами ожогов на левой стороне лица, повернулся назад к бойцам и крикнул:

— Чего тянемся, как беременные обезьяны?! Вперёд, желудки! И махнув рукой вперёд, побежал мимо подбитого танка к спуску в ложбинку… По танку T-IV ударила противотанковая болванка, вспыхнувшая в месте удара, разлетевшимися в стороны искрами, вроде бенгальского огня и с визгом отлетевшая в сторону рикошетом — повезло! Танк клюнул башней вперёд; остановился на несколько секунд; зло послал в ответ снаряд из куцего 75мм ствола в обидчика и фыркнув сизым выхлопом, дёрнулся вперёд, лязгая гусеницами. На окраине станции мелькнули несколько немецких танков: я специально не стал уничтожать роту лёгких танков — пусть танкисты учатся драться в боевой обстановке, а не в тепличных условиях! Огнём наших танков и артиллерии вражеские танки были быстро уничтожены; пулемётные точки подавлены; противотанковые орудия расстреляны… Немцы, без огневой поддержки, стали откатываться назад — на станцию, не зная, что они уже в кольце окружения, из которого нет выхода! Самых упёртых добивали бойцы, поддерживаемые яростным огнём пушек и пулемётов. Первая волна наступавших проскочила с ходу линию обороны и вошла на окраину станции: следующий за ними штрафной батальон займётся зачисткой, а им — вперёд, к основной цели — грузовой станции Молодечно, на путях которой стояли эшелоны, ждавшие своей очереди на отправку. Дождались: четыре эшелона, стоявшие на путях были захвачены довольно быстро, не смотря на яростное сопротивление часовых: как охраны станции, так и охраны каждого эшелона… Так же быстро были захвачены и выведенные со станции на восток, запад и север эшелоны, упёршиеся, после выхода со станции, в разрушенное полотно железной дороги. После времени Ч прошло полчаса и ошеломлённые внезапным, дерзким натиском моих бойцов, немцы прекратили сопротивление. Правда ещё час штрафники вылавливали активных вояк, гестаповцев, полицейских… Главное: дело сделано; трофеи захвачены; отрезана вторая железнодорожная ветка снабжения Вермахта по Белоруссии, „питающая“ северное крыло немцев — группы Запад, нацеленной на захват города Ленинграда… Последними были захвачены три лагеря военнопленных: два на станции и один недалеко от неё. Три с половиной тысячи пленных…

Очередное предложение; отбор согласившихся служить в Спецназе; въезд на станцию эшелона с продовольствием для пленных и полевых бань; обмундирование для бойцов, согласных служить в Спецназе — об остальных пусть заботится совет Обороны: у меня кроме них своих дел по горло! Хотя — подкормил бедолаг: всё же не чужие они нам — свои, советские… Не хотят служить у меня — дело хозяйское: скоро хлебнут лиха полной мерой, но это будет уже песня из другой оперы… Этим же эшелоном бывшие пленные, а теперь рекруты Спецназа отправлены в Минск — в приемлемые условия проживания и подготовки на место трёх батальонов рекрутов, отчисленных из Спецназа. А эти три батальона уже катили в эшелонах на захваченную станцию Молодечно. Итог операции: один подбитый танк T-III, восемь убитых и три десятка раненых… Раненые тоже были переправлены в наш госпиталь в Минске, где над их выздоровлением стали колдовать наши медики… Я тоже, раздав приказы и указания, уехал в Минск. На станции остался дивизион самоходных зенитных Ганомагов: сегодня немцы вряд ли будут бомбить станцию, а завтра…

Завтра, решив насущные вопросы Спецназа, вновь выеду на станцию для физического убеждения асов Геринга: не надо соваться к Спецназу — останетесь живы. Не поймёте — вам же будет хуже… Думаю — прилетят птенцы Геринга: не могут они так просто отдать вторую транспортную ветку непонятно кому… Итак уже почти неделю прерван бесперебойный подвоз армии Вермахта всего необходимого для нормального функционирования! Не стерпят такой плюхи фрицы — полезут возвращать свое, кровью захваченное, обратно взад..

Две тысячи освобождённых пленных прибыло в Минск: полторы тысячи уйдёт в рекруты, восполнив непредвиденную потерю, а пятьсот пойдет в специалисты; трофеи добавились: танки, пушки, броневики, грузовики… К ним нужны спецы… За оставшиеся четыре — семь дней нужно успеть слепить» из них специалистов. Не супер-пупер, но хотя бы что то приемлемое для начала, а дальше — война научит. И Я тоже. По приезду доложили: приходили, спрашивали; просили уведомить когда появлюсь. Уведомлю — мне это ничего не стоит… Уведомил… Первым меня навестил Судоплатов…

— Скажи майор… — начал он фамильярно, после рукопожатия: всё же он работник Главного Управления, а я — незнамо кто — что у вас тут произошло вчера? Какой любопытный — прямо как в передаче «Хочу всё знать»! Узнаешь — то, что тебе положено…

— Ты о чём Паша? — ответил ему на его фамильярность. Майор поморщился, но улыбнулся дружелюбно, примирительно:

— Понял, осознал… А вопрос простой: в городе как вымерло… Бойцы и командиры РККА стороной стали обходить расположение твоих батальонов… Вот мне и стало интересно — что же у вас с ними произошло, а? Добродушно ухмыльнулся в ответ:

— Есть мудрое пожелание товарищ майор: Не суй свой нос в чужой понос! Без носа можешь остаться. А то и без головы! Глаза мои отстранённо-холодно-равнодушно заглянули Судоплатову прямо в душу — он непроизвольно передёрнул плечами…

— Да мне это по положению знать положено… — примирительно произнёс он. Давай — чеши мне по ушам про то, что тебе положено: а то я не знаю за чем ты сюда отправлен!

— Ты мне вот что скажи Судоплатов — когда самолёт полетит обратно: мне надо кое какие материалы передать туда — товарищу Сталину?

— Когда надо, тогда и отправим! Только не потерять бы его в пути…

— Ну ты, товарищ майор, когда надумаешь — сообщи заранее, а то я могу быть в отъезде в не Минска — как вчера… Операцию провел Спецназ — захватили узловую станцию Молодечно… Глаза у майора на несколько секунд застыли: представлял себе карту Белоруссии. Затем челюсть медленно поползла вниз:

— Так это же вторая ветка снабжения немецких войск! — выдохнул он. Я кивнул, подтверждая и добавил весомо:

— Товарищу Сталину я уже отчёт о захвате станции послал, а то ведь знаешь как у нас: кто первым сообщил, тот и герой! А мне моего Героя надо отрабатывать! Судоплатов закивал, соглашаясь…

Глава восьмая

Мелочи жизни, казённые хлопоты…

Вторым, за сегодняшний день, меня «осчастливил» своим визитом начальник совета Обороны города. Целый генерал-лейтенант РККА пожаловал к майору, хоть и НКВД… Сначала было как то неловко, но потом понял: я создал спецподразделение; я громлю немцев; захватываю трофеи и освобождаю города а он… — всего лишь откомандированный сюда для руководства и пока особых результатов этого руководства я не вижу, или не замечаю… Генерал тоже был потрясён: вчера мы ещё были в городе, а сегодня уже заняли узловую станцию! Как вам такое удаётся? — допытывался большой начальник.

— Главное в нашем деле разведка товарищ генерал… — вещал я тоном умудрённого опытом полководца — точные сведения о враге — это всё! Вы думаете я вчера решил и сразу в бой? У меня, как только мои бойцы освободили Минск, разведывательные группы ушли для добычи точных сведений о местах будущих атак. Ну и подготовка бойцов и командиров соответствующая! Сказал, ведь правду, но дальше продолжать не стал: бесполезно это — генерал руководитель, а не полководец… Пока генерал пил приготовленное мною кофе, я узнал причину его прихода: советом Обороны началось активное формирование подразделений — уже сформирован полк и совет надеется на мою помощь в экипировке и вооружении. Я уведомил его, что через два дня Спецназ уйдет из Молодечно, но оставит там полк из бойцов Спецназа. Не самых лучших, но всё же… И совету необходимо перебросить туда как можно скорее ещё один полк: двум полкам будет легче держать оборону станции. А я помогу и с вооружением и с обмундированием и с продовольствием. Вот прямо сегодня и помогу, а завтра, после обеда — нужно будет отправить полк в Молодечно. А на месте, после разгрузки и расположения на позициях полк получат и артиллерию и танки… Мне для дела не жалко… Разошлись довольные друг другом. Пока провожал начальство до ворот, посоветовал: в вагоно-ремонтном депо нужно сделать несколько бронепоездов, тем более для этого там всё есть.

А чего нет — я дам: мы же одно дело делаем! Это для бездельников и дармоедов я злой и жадный, а для дела мне не жалко! Но если меня вдруг обманут! Тут я замолчал, идя рядом с генералом, представляя ему самому домыслить что будет с тем, кто меня обманет. Генерал даже поёжился… На том и расстались довольные друг другом. Я прямо сейчас отдам приказ интендантам: пусть выдадут то, что укажу — без излишеств, конечно. До самого вечера на станцию приходили эшелоны с трофеями. И шла интенсивная разгрузка захваченного добра.

Разгружались бойцами — рекруты из ранних и вновь привезённые, грызли гранит науки побеждать… Для бойцов это смена деятельности вроде отдыха от войны: кидай себе мешки; перетаскивай коробки и не думай о том, что в любую минуту может возникнуть, словно из ниоткуда враг и полоснуть по тебе очередью из пулемёта или автомата, а то ещё хуже — настигнет винтовочная пуля… Так что бойцы трудились «с огоньком»… Они, ещё не знали, что через два дня уйдут в новую операцию: болтун, даже невольный — источник информации для врага. Поэтому: меньше знаешь — крепче спишь! К вечеру разгрузка трофеев закончилась, а ещё до ужина ко мне прибыли командир вновь сформированного полка с представителями Совета Обороны. Представителей я на станцию не пустил, а командиру, получив от него список личного состава, интенданты выдали, после моего разрешения, всё, что я подчеркнул в списке. Бойцы, прибывшие с командиром, загрузили добро на грузовики и машины вывезли «гуманитарную помощь Спецназа» со станции в место расположения полка. Там всё добро сгрузили и грузовики вернулись обратно на базу. Я своё обещание выполнил — дело теперь за ком. полка… Если обманет — ботинки врозь и нам не по пути… Рано утром, ещё затемно, эшелон с продовольствием, оставленным штрафникам для обороны станции и моей ротой вместе со мной, выехал на север — в Молодечно…

По утру — ехать то всего 80 километров, прибыли на узловую станцию. Бойцы охраны станции разгрузили продовольствие а я попал в «цепкие руки» командира подразделения охраны станции. Командир — капитан РККА в прошлом, а у меня — командир первой роты бойцов батальона Мазурова, неглупый мужчина: дурак бы такую должность у меня не получил — вцепился в меня словно клещ! Оно понятно: подразделение «отцеплено» от Спецназа; начальство у него теперь будет — Совет Обороны, а это конкретная жопа…

— Товарищ командир! Ну за что вы нас сюда?! Я понимаю: приказы в армии, а тем более у вас не обсуждают, но за что вы так с нами?! Ведь мы же… хотя скажу за себя — и душой и телом предан Спецназу! И вам, конечно! Капитан выдал на лицо негодующе-обиженную мину…

— Насчёт Спецназа не скажу: в жёсткой схватке с немцами ты не был, но вот насчёт меня… Ведь признайся честно — ты был не согласен с моим решением. Давай начистоту! Капитан на миг смутился: всего лишь на миг — другой бы этого и не заметил, но сверкающая аура над головой сказала лучше всяких слов. А я умею читать ауру любого и любых оттенков, так что обманывать меня — бессмысленно…

— Да я не был против вашего решения товарищ командир! — горячо начал убеждать меня капитан — поймите — не недовольство было у меня в душе: я просто не понял всех причин вашего решения — очень уж коротко вы всё объяснили! И всё решили очень быстро. Если бы у меня было немного времени — я бы думал совсем по другому!

— В том то и дело капитан: либо ты веришь своему командиру безоговорочно — а у меня в Спецназе только так, либо служишь в другом месте… И тебе грех жалиться: командир, считай полка в капитанском звании, а ещё тебе сегодня придёт пополнение — целый полк! Правда у него есть командир, но командующим группы будешь ты! Так что я не вижу поводов для расстройства. Какая карьера!

— Да не надо мне такой карьеры товарищ командир! Вы меня поставьте хоть на взвод; хоть на роту… Да хоть на отделение — я делом докажу свою преданность Спецназу и вам лично! Смотрел на горячо убеждавшего меня капитана и думал: а может и правда: аура показала несогласье, но он чего то не понял. А после короткого промежутка времени разобрался, проанализировал… Говорят же: оступился человек — дай ему шанс исправиться! Может быть. Может я и не прав… Но для меня: либо веришь; либо нет. Сомнения — в пользу неверия! В это время, да ещё и во время, когда вокруг одни враги — сомневающиеся опасны даже больше, чем прямо несогласные! От этих знаешь чего ждать, а от сомневающихся? Могут предать в самую ответственную минуту! Так что: нафиг-нафиг…

— Ты, капитан прыгал хоть раз с парашютом? — прервал его монолог. Он удивлённо уставился на меня: при чём здесь прыжки?

— Не прыгал товарищ командир… — настороженно ответил он…

— Когда ты стоишь на краю открытой двери, ты можешь или прыгнуть вниз, или отшагнуть назад. Но если ты прыгнул — обратно уже не вернёшься! Вот так и здесь: верну тебя обратно — другие станут проситься: если вернули его, значит верните и нас! Не верну — обидятся… А верну — значит я принял неверное решение! У остальных может появиться повод засомневаться в моих решениях. Так что: что упало, то пропало! Не сомневался бы — остался бы в батальоне. Так что закончим этот бесполезный разговор. Сам виноват…

Утром над станцией повисла «рама» FB-189. Покружила, разнюхала всё, что хотела… А за ней пожаловали гости — одномоторные бомбардировщики Ю-87 «штука». Понятно почему: точность попадания — очень высокая, а для узловой станции — сверх важная: зачем немцам лишние восстановительные работы? А так: налетели; разбомбили… Потом прилетели ещё раз и ещё раз и ещё… А потом подошли батальон или полк и добили то, что осталось после бомбёжек и артобстрелов… 12 юнкерсов, идущих тройками, атаковали станцию с высоты два километра. Вернее хотели атаковать… Выдвинутый на окраину станции дивизион самоходных Ганомагов — 36 орудий, ударили по самолётам на подлёте… Пять снарядов по цели и быстрая перезарядка! Юнкерс — это не мессершмитт: у него скорость около 300 километров — зенитчики вполне успевали прицелится… Я стоял рядом на подстраховке. Не понадобился: три орудия на один самолёт вначале уничтожения, а дальше — 4, 5, 6, 7, 8 орудий на оставшиеся машины! Зенитчики отрывались во всю: приказа экономить снаряды не было! Пусть учатся: чтобы метко стрелять — надо много стрелять!

По прибытии, чтобы моя рота нюх не теряла, отправил её за 16 километров на станцию Вилейка: немцы оттуда роту охраны не отвели, наоборот, думаю — хотели увеличить гарнизон, да не успели: мои захватили станцию раньше… И не особенно важной она была, но вот с северной ветки, через Вильнюс, можно было слать эшелоны, минуя Молодечно… А сейчас — ещё больше сотни километров по железке нужно проехать, прежде чем свернуть на перерезанную Спецназом железнодорожную ветку. А это лишняя нагрузка на северную ветку — меньше эшелонов, меньше грузов для солдат доблестной Германии! Я по немецким сводкам — они выходили и раньше и точнее, чем советские, видел: сдвиг по времени уже произошёл — на западном направлении — на целых десять дней! Вроде и не много, но уже есть результат. А с захватом Минска и Молодечно задержка во времени будет только расти: при наступлении темп определяется снабжением: нет техники, топлива, боеприпасов, продовольствия, медикаментов, самолётов — какое тут наступление! Осталась ещё южная ветка западного направления: Брест — Гомель… Заманчивая ветка: Молодцов уже раз захватывал на ней узловую станцию Лунинец! Но больно далеко она от Минска: подкрепления, если что — не будет…

Перебросил батальон из прибывшего после обеда полка от совета Обороны в Вилейку; оставил Ганомаги ЗСУ — на всякий случай и отбыл в Минск: не мальчики — справятся, а зенитчики, случись что — помогут… А у меня в Минске дела: по радио доложились: Неулыбина в Барановичах плотно обложили! А я, вроде как в ответе за него. Надо помочь «крестничку»… К ужину вернулся обратно в Минск.

Как только мы освободили Минск, я стал, по вечерам — по часу, полтора, уделять время реализации моей «хитрой» задумки. Сначала дело сдвинулось со скрипом, но потом, разогнавшись, покатило, как по наезженной колее. Медленно, неспешно, по двигалось вперёд. Упорно и неумолимо! Одним вечером пригласил с собой Грету. Она поехала радостная, но недоумённая — зачем и куда пригласил её любимый мужчина? Ожидала одного, а получила другое: шок! После того, как я вернул ее на базу до утра не могла заснуть — утром сама мне об этом сказала! И по лицу было видно, хоть и не очень: всё же молодость и уход за собой… Вот и сегодня — уделил час своей задумке, а потом отбыл из Минска с очередным эшелоном — на помощь Неулыбину…

Немцы вновь захватили станцию Мир и снова встали там — целым батальоном. Так же: две роты лицом к Минску и одна — к Барановичам. Зарылись в землю по всем правилам фортификационного искусства: окопы, блиндажи, доты для пулемётов; рота танков T-III T-IV; противотанковые пушки… Замаскировались. Всё по взрослому… Вот только стереотипы военного мышления, наработанные в процессе учений, военных действий, теоретических разработок и изысканий пасуют перед более передовыми и необычными способами ведения боевых действий! Воздушная разведка будущего: беспилотники и дроны; космическая разведка со спутников и электронная разведка… У немцев её нет, а у меня она работает в полный рост! «Пролетел» над расположением обороняющихся рот; завис в интересующих меня местах; заглянул в блиндажи и доты; рассмотрел замаскированные позиции танков и артиллерии; расположение секретов. И нанёс это всё — по памяти, на карту будущих военных действий! Теперь ни я, ни мои бойцы на засаду не нарвутся; пост обнаружат; угрозу уничтожат раньше чем она «покажет зубы»… Так и получилось…

Наступила осень… Дожди, пока ещё редкие, непродолжительные, уже начали размягчать землю, создавая препятствия продвижению боевой технике… А ещё немцы… Они не дураки, поэтому выслали в нашу сторону по железке диверсионные группы для разрушения железной дороги — затруднить подвоз техники и нанести вред. А я, для повышения уровня боеготовности бойцов и обучения новичков выслал на боевые дежурства несколько меняющихся, как вахтовики, взводов. Одни отслеживают движения у самой станции Мир; другие патрулируют железку, третьи, словно мелким бреднем, проходят по лесополосе вдоль железной дороги… Ну и что, что осень; ну и что, что дождь?! Война идёт! Вернулся с рейда — прогрейся в парилке, водочки выпей для профилактики… И на тренировки! Устал на тренировках — милости просим в новый рейд… Так что несколько групп немцев, высланных для диверсий, исчезли бесследно в густых, негостеприимных белорусских лесах. И командиры поняли: посылать группы — ослаблять оборону. Пусть лучше несут воинскую службу…

Всё как по учебнику: подъехали эшелоны; разгрузились и бойцы Спецназа двинулись к станции Мир. Первыми пошли Бюссинги с диверсионной разведкой; за ними грузовики с бойцами; следом более тяжёлые гусеничные Ганомаги ЗСУ начали размалывать землю… Танки брать на эту операцию не стал — не тот уровень сопротивления. Дожидаться утра не стал — нам ещё Барановичи деблокировать. Со своей ротой выдвинулся к переднему краю обороны станции. А вот и первый секрет: пулемётный расчёт и трое солдат с винтовками. Шестеро бойцов, которых я подвёл к засаде спрыгнули в окоп на дежуривших немцев и уничтожили за несколько секунд. Пошли дальше… Новый пост и новый прыжок в окопы… Моросил мелкий дождь, что нам было на руку: подкрадывались, снимали солдат в засадах и секретах; за нами шли другие группы моей роты, расчищая бесшумной стрельбой коридор для проникновения на станцию. В расчищенный коридор стали втягиваться бойцы батальона, который я бросил на захват станции. Уже не с наружи — с передовых постов шло уничтожение, а изнутри наружу — откуда немцы меньше всего ждали нападения. Моей задачей теперь было: уничтожение командования и радиста: пусть командование дивизии как можно дольше остаётся в счастливом неведении относительно моих планов…

Захват станции; зачистка и в неё стали один за другим втягиваться эшелоны с батальонами, бронетехникой, транспортом… Заходили и следовали дальше — к Барановичам: ну зачем нам грязь месить, когда можно с относительным комфортом подъехать? Мы и подъехали… И снова: зачистка; коридор для прохода внутрь полка для моих бойцов и беспощадное уничтожение — пленных не брать: самим есть нечего! А ещё и делиться приходится — пусть и для дела…

Со стороны Ивацевичей и Берёзы — наступают два полка; бронетехника, артиллерия. Так что трём моим батальонам, которые пошли в тыл этих двух полков, да ещё в лесной темноте — пришлось несладко. Ну так воинская служба в Спецназе — это не синекура какая: моим бойцам много даётся, но много и спрашивается!

За нашей спиной остался батальон, расправляющийся в ночной тишине с остатками полка: я приложил руку к сокращению численности — уничтожил спящих в палатках… И повёл шестерых бойцов через весь город к западному выходу — в невидимости. Батальоны, обошедшие полки со стороны Ивацевичей, вышли на отведённые для каждого позиции и приготовились к атаке: ночной, тихой, кровавой. Моя рота быстрым маршем, считай бегом, обогнула город и вышла к расположению штаба дивизии. Вышла и затаилась… А мы, как нож сквозь масло, прошли сквозь город; прошли мимо бодрствующих солдат вермахта — их время ещё не пришло и вышли к тыловой охране полков. Здесь тоже работал стереотип: какая может быть опасность из своего тыла? А она вот она — крадётся в ночи безжалостным кровавым зверем! Нам — та же работа: грязная, не имеющая ничего общего с благородным искусством войны. Но для нас — более важная! А здесь была половина присказки про спецназ: впереди нас всё разбегается, а позади нас всё горит и лежит мёртвое… Разбегаться пока не разбегается; гореть не горит — это демаскировка, а вот то, что всё лежит мёртвое — это про нас! Пробили коридор одному батальону и ушли назад, по дуге — нужен коридор для второго … С бронетехникой и артиллерий третий батальон справится сам… А пока ещё не наступил хмурый дождливый рассвет — скорее к своим: они там уже наверное извертелись все, да глаза все проглядели, нас ожидаючи: когда же, наконец, покажется командир — замерзать от дождя уже начали. Дела бы скорее начать — хоть согреемся адреналинчиком!

Хлопки выстрелов с глушителями гасит дождь… Проделал коридор в охране периметра штаба дивизии; моя рота осторожно втянулась внутрь периметра. И занялась привычным и рутинным делом — уничтожением захватчиков. Под корень, без всякой жалости… Уничтожили штаб и охрану. Карты и бумаги мне не нужны, а вот комдив с начштаба пригодятся для отчёта — ведь не поверят на слово. Мне! Подозвал радиста, попросил вызвать Неулыбина…

— Майор — ты что, спишь что ли? — весело поинтересовался я, услышав злой, уставший, хриплый со сна голос командующего обороной города — так и царство небесное проспишь!

— Я атеист — в царства небесные не верю… — буркнул раздражённо майор и наконец осознал — кто с ним разговаривает…

— Ну… — колхоз дело добровольное, только у меня к тебе просьба… Отдай, прямо сейчас приказ на передовой западного направления: по окопам противника не стрелять ни в коем случае, но если немцы побегут на них — встретить со всем почтением. Понял меня?!

— Ясно товарищ командир! — уже бодро ответил Неулыбин… — Понял вас хорошо! Сейчас же отдам приказ! И отключился…

После зачистки двух полков батальоны загрузились на грузовики и метнулись к Ивацевичам: там тыловые части дивизии, не участвующие в штурме города. Бедные Ивацевичи! Нам ещё, наверное долго будет икаться: Снова на станцию заходят красные! — с горечью подумают местные жители. Освободили бы раз и с концом! А то придут-уйдут, а нам перед немцами отдуваться! Ну так кто вас заставляет здесь оставаться? Хотя догадываюсь: хозяйство, дом-хата… Ну тогда терпите: ну не планировал я занимать Ивацевичи, да жаба проклятая, вместе с хомяком меня прижали: грех оставлять такие трофеи!

По завершении операции уже не ужаснулся: расход тёмной силы — треть от накопленного. Это не много — это невероятно много! Но это лучше, чем смерть моих бойцов! И всё же — было некоторое восполнение: не все немцы были убиты: были и сдавшиеся в плен; были и сдавшиеся полицаи; были и раненые. Были и предатели, добровольно работавшие на фашистов… В общем — кое что вернул. Поговорил с Неулыбиным: у него потери достаточно высокие — не критичные, но высокие. Он с горечью произнёс, глядя мне в глаза:

— Спасибо вам товарищ командир, что вы есть… Но что будет, когда вас отсюда отзовут — вмести с вашими людьми? Я об этом и подумать боюсь… Ну что я мог ему на это сказать — что максимум через неделю мы отсюда уйдём? Просто положил ладонь на плечо:

— Война майор, будь она неладна проклятая… И криво усмехнувшись добавил: — И хотел бы в рай, да грехи не пускают: мог бы остаться, но… — где то мы нужнее… Неулыбин только вздохнул тяжело в ответ. И снова, в очередной раз: путь домой — из Барановичей в Минск. И снова — закатываются в город, один за другим, эшелоны с трофеями… Есть смена деятельности уставшим от войны бойцам. Трофеи уже не удивляют: столько было всего, что «удивлялка» притомилась и встречает очередные трофеи уже меланхолично… И снова — доклад по радио Сталину; сдача Судоплатову очередного командира дивизии с начштаба. Майор решил отправить самолёт. Отправил с очередным «штрафником» из командиров, не устраивающих меня, последние сведения о стратегии и тактике немецкого командования с учётом временной задержки; письменные отчёты о последних операциях.

Отдельным списком отправил представления на награждения и утверждения присвоенных званий моим командирам: думаю в такой мелочи мне не откажут. «Пролетел»; просмотрел безопасный маршрут и выдал лётчику транспортника полётную карту с ориентирами. Долетит — не маленький. Экипаж, пока находился в Минске, упросил меня разрешить им слетать на бомбёжку. А мне что — жалко? Показал, объяснил, дал полетать на Ме-110. И разрешил слетать на бомбёжку: доложат они об этом по прилёту, не доложат — не моё дело. Улетели. Через несколько часов Судоплатов получил подтверждение — долетели благополучно… Что ж — будем ждать результатов по действиям моих бойцов: пара генералов и полковник подтвердят мои рапорты…

Дело мной проделано великое; остался последний штрих для завершения моего здесь пребывания — узловая станция Осиповичи и, ну очень «сладкая», но очень зубастая цель — Бобруйск! Правда оследний — из разряда: может быть, а может и нет! И в самом Минске у меня есть ещё кое какие дела… В частности — установка 105 и 155мм пушек на шасси танков T-II. Немцы такое сделали в 1943-44 годах, а мы что — рыжие?! Да наши мастера при помощи лома, кувалды и какой то там матери космические корабли строили! Что нам какая то самоходка?! Пусть не раз плюнуть, но по чертежам — сделают! И моя тайная страстишка меня тоже держит в городе, отрывая по вечерам по часу-полтора… И ведь получается, не смотря на то, что я вначале сомневался: получится — не получится…

После отправки Сталину рапортов, сведений и наградных спать лёг уставший, но с чистой совестью: день прожит не зря… Проснулся рано утром: по крыше барабанит мелкий дождик; за окном серая хмарь… Встряхнуться что ли? А заодно и проверю — что у меня получилось! Посмотрел на часы: подъём уже был, а до завтрака ещё времени много. Встал, задумался: а что скажут бойцы, которые увидят это «непотребство» — блажит командир? Ну и что — имею право! Поставил стул прямо напротив двери; установил на него немецкий приемник с проигрывателем; достал из шкафа металлическую коробку; открыл крышку, достал грампластинку; поставил её на диск проигрывателя… Выглянул в окошко: капли дождя взбивают воду в лужах на асфальте; серое небо надвинулось казалось на самые крыши пакгаузов. А там же ещё и холодно! — подсказал мне циник — зачем тебе это? Тоска-кручина заела — ответил ему. Эх — нет во дворе спортивного городка с боксёрскими грушами, макиварами, кирпичами для ломки руками и ногами. Да ладно — и так сойдёт… Достал из угла малую сапёрную лопатку; расстегнул чехол; вытащил, положил черенком в дверь. Стащил с себя майку: придётся покувыркаться по грязному асфальту — к чему имущество пачкать, если без этого можно обойтись…

Давай! Распахнул дверь: во дворе нет суеты, праздношатающихся — и дождь на дворе и без дела у меня бойцы не слоняются. На вышках у ворот и вдоль стены под навесом часовые… Правда недалеко от меня медицинский автобус, где спят три мои медички… Пластинка уже крутится на диске — осталось только поставить на неё звукосниматель. Регулятор звука на полную; пьезо на пластинку и несколько шагов из тёплого чрева моего штабного автобуса на холод, под дождь… Из динамиков «Грюндика» вырвался аккорд на гитаре: удар вверх-вниз; ещё один такой же аккорд. Забил ритмично, жестко барабан, нагоняя адреналин в кровь. Она тут же отозвалась: давай — жги! Из моего времени ворвался во двор грузовой станции Hard Rock: Gotthand. Hush… Боевой транс! Ноги повели тело в боевой танец; тело начало двигаться вместе с ногами, уклоняясь от ударов; отклоняясь; выгибаясь… Руки заработали словно копья, сабли, молоты, кувалды! Музыка подхватила меня, понесла в бой со множеством врагов сразу! Я нападал; уклонялся; сгибался и садился в глубокие стойки чуть не до земли, кувыркался вперёд и назад по грязным лужам… И бил, бил, бил… Руками, ногами, локтями, коленями! Выкрики-оглушения в такт песне! Песня на английском, но мне не важно — меня вёл ритм песни…

Закончился первый куплет — я прыгнул вперёд; перекатился по луже; очутившись перед раскрытой дверью сдёрнул с порога сапёрную лопатку. Второй куплет! Теперь уже лопатка повела сольную партию смерти, а рука и ноги — только помогали! Тычок; подсекание; рубящий удар; секущий удар; отрубающий! И по всем уровням: верхнему, среднему, нижнему! Удары по струнам и ритмичный грохот барабана выдавали ритм; вели тело в боевом трансе; наполняли кровь адреналином! Конец второго куплета с припевом; дальше лишь барабан и гитара гремели на дворе станции. Правая рука на выходе из секущего удара справа-налево резко распрямилась вправо и сапёрная лопатка со свистом полетела к деревянному борту грузовика метрах в двадцати. Удар: лезвие вонзилось на треть; кузов вздрогнул от мощного удара, а я уже бежал по кругу, разгоняясь, выходя к задней части штабного салона. Ноги зачастили и я… побежал по вертикальной стенке автобуса наискосок: снизу по дуге вверх! Ноги семенили всё быстрее, удерживая разогнавшееся тело на мокрой от дождя вертикальной стенке штабного автобуса…

Я уже почти у самого верха; тело бежит почти горизонтально асфальту… Сцепка со скользким металлом все хуже — земля-матушка тянет меня к себе! Начал на бегу спуск: чувствую — ещё шаг-два и сорвусь! А проигрыш то заканчивается! Кувырок вниз; приземлился на ноги; сделал пару шагов, гася инерцию падения и скорости. Зазвучал третий куплет; руки выдернули из ножен на поясе и бедре штурмовые десантные ножи! Струны грохочут аккордом; барабан стучит по мозгам и нервам будоражащим ритмом; клинки со свистом и гулом рассекают падающую с неба воду! Удары, тычки, подрезы; рассечения! Ноги бросают тело то в нижний уровень, то в средний, то в верхний! Тело гнётся и сгибается, казалось, под немыслимыми углами! Но всё когда то заканчивается! Закончилась и эта песня на английском, с заводным, сумасшедшим ритмом. Последний — финальный аккорд: я рухнул в лужу на одно колено; клинки, лязгнув, упёрлись в асфальт под мутной водой! Спина согнулась, голова бессильно повисла — бобик сдох!!!

Замолк, растворился в пелене дождя последний аккорд из распахнутой двери штабного автобуса… Командир рухнул на одно колено в лужу, в которой он закончил свой удивительно красивый, невероятный и страшный бой. Лезвия ножей утонули в луже; спина командира выгнулась; голова опустилась вниз… По голой спине хлестал дождь, смывая в лужу мутными струйками грязь, прилипшую к спине после перекатов… С волос тоже стекали мутные дорожки, падая в грязную воду огромной лужи и растворяясь в ней однотонной массой. Спина командира парила: от тела поднимался вверх белесый пар, словно от кипящего чайника… По луже зашлёпали десантные ботинки; остановились около мужского тела; женская рука коснулась спины…

— Мой Зигфрид! Мой генерал! — услышал я сквозь шум падающих струю восторженный голос Греты Мюллер — Ты был великолепен! Хочешь — я отдамся тебе прямо здесь — в этой луже!

Давай! Соглашайся! — завопил во мне гадина-циник — когда ещё тебе предложат такое?! Я начал распрямляться, поднимаясь на ногах.

— Русо Спецназо — облико морале! — выдал я в ответ наглецу… Оборвав дискуссию посмотрел на восторженную девушку — главное не обидеть сейчас её чувства, но ситуацию надо разрулить…

— Грета, милая… Ты же медик и должна помнить о том, что такое гигиена. Заниматься этим в грязной луже?! Да, к тому же, мокро, холодно — так и заболеть недолго! А ты нужна моим бойцам, как никогда: что они без тебя будут делать? Пропадут! А как я буду страдать и винить себя в твоей болезни?! — произнёс расстроенно…

— Простите меня мой генерал! — вытянулась Мюллер — поддалась минутному порыву страсти! Вы были великолепны и я не сдержалась! Идёмте скорее к вам — снимете мокрое; я разотру вас полотенцем: если вы сляжете с простудой — это будет просто ужасно: вам ведь нужно ещё так много сделать! И потянула меня к раскрытой двери…

Я, как воспитанный мужчина пропустил даму вперёд; поставил на место приемник, убрав с пластинки звукосниматель; закрыл дверь…

— Снимайте скорее брюки… — жарко зашептала Грета.

— Я боюсь за свою девственность! — жалобно ответил я — ты накинешься на меня, а у меня не хватит сил отказать тебе… Грета звонко рассмеялась; обдала меня откровенным взглядом и вздохнула:

— Не буду я покушаться на вашу девственность мой генерал, хотя и очень хочется! Но мы на войне — соберу всю волю в кулак и потерплю! — с сожалением произнесла она — не бойтесь, снимайте брюки — я их сама постираю: нет ничего приятнее для женщины как стирать вещи любимого мужчины… — пафосно произнесла она…

— Разве что постирать самого мужчину — глубокомысленно заметил я. Грета заинтересовано посмотрела на меня, задумалась… Я, тем временем, снял мокрые грязные брюки, положил на стул. Грета достала из шкафчика полотенце и с хищным видом направилась ко мне. Начала растирать грудь и спину полотенцем, словно по случайности соскакивая ладошкой в закрытые для «посещения» трусами причинные места. Дерзкая ладошка была решительно отловлена и ее наглое поползновение мягко, но решительно пресекалось, на что старший медик подразделения Спецназа только огорчённо вздыхала, но поползновения не прекращала: а вдруг?…

В дверь решительно постучали. Я метнулся к сухим штанам:

— Одну минуту! Быстро натянул, пробежался пальцами по пуговицам, проверяя всё ли в порядке — Войдите… — разрешил… Распахнулась дверь и в салон автобуса, словно, ураган ворвалась Инга, возбуждённо сверкая глазами:

— Товарищ командир! Я всё видела! Вы были великолепны! Я вас просто обожаю! — зачастила возбуждённо она. — О…о… о! Я постираю ваши брюки — они просто ужасно запачкались! Подбежала к мокрым брюкам; схватила их; прижала к груди и выскочила из салона, не забыв плотно прикрыть дверь. Глянул на Грету, не выдержал — расхохотался: очень уж уморительным было выражение её лица…

Маленькой девочке дали большую шоколадку в красивой обертке… Она с вожделением начала развёртывать её, представляя себе как она будет её есть! Развернула, поднесла ко рту а тут… У неё выхватили эту сладость, когда во рту уже был вкус этой прелести. ОБИДНО!!!

— Ну Инга! Ну мелочь пузатая! (набралась уже всяких словечек) Я тебе покажу как у старших добычу отбирать! — прошипела Грета мстительно. Я залюбовался исподтишка, чтобы не заметила — до чего же хороша чертовка! А я обычный мужчина… — мелькнуло в голове.

— Да ладно тебе, моя прелесть… — прижав рассерженную фурию к себе великодушно произнёс я, переборов искушение — пусть ребёнок потешится… Грета прижалась плотнее. Поцеловал, целомудренно, в щёчку, отстранился — от греха подальше. Услышал огорчённый вздох…

Начал, постепенно, опустошать закрома… Перед завтраком пожаловал в «гости» генерал-лейтенант. Предложил позавтракать — чем бог послал… Бог (повар батальона) послал с двумя дежурными — обычно я питаюсь со всеми в столовой, пельмени со сметаной; котлету с картофельным пюре; салат из помидор с огурцами; колбаску копчёную и кусочки баночной ветчины… Под это дело предложил по рюмочке коньяка для лучшего пищеварения… Генерал не возражал…

— Хорошо живёте… — проворчал он, перемалывая зубами котлету…

— Общий завтрак для всех в этом батальоне без разделения на бойцов и командиров — равнодушно ответил я.

— Вот я и говорю… — повторил он, накалывая на вилку кусок ветчины — у вас даже овощи свежие есть… — ткнул вилкой в салат.

— Мы поставили на базаре палатку для обмена продуктов с селянами на то, что им нужно. Цену обмена они назначают сами…

— И что идет на обмен от вас? — спросил генерал, не переставая есть.

— Соль, мыло, спички, керосин, топоры, пилы, гвозди, немецкие сапоги, винтовки, патроны к ним… Они нам продукты…

— Балуете вы их! — буркнул генерал — они так должны отдавать излишки — помогать Красной Армии, а не выменивать их.

— Это не они, а вы должны им — жёстко ответил я так, что генерал чуть не подавился! — Они вас кормили, одевали… Вы зарплаты получали огромные; пайки командирские; жён на курорты отправляли а детей в пионерские лагеря… — голос мой наливался яростью.

— А как потребовалось их защитить — так вы побежали как зайцы до самой Москвы! Генерал вскинулся было, но осел под моим взглядом.

— Была на Руси такая поговорка: Мёртвые сраму не иймут! Даже те, кто ни одного немца не убили, но погибли — отдали свой долг Родине! А те, кто до сих пор драпают сейчас… Вот они должны, но вряд ли захотят отдать долг Родине — жизнь для них дороже! И добавил уже обычным тоном, погасив гнев — Навидался таких… Генерал пошёл багровыми пятнами, но промолчал, глядя на сидящего напротив него майора. Видел он уже однажды такой взгляд — равнодушный взгляд убийцы, готового по приказу или собственному разумению лишить, без сожаления, жизни любого…

Пришёл он однажды в гости к своему давнему приятелю. Тот открыл дверь, поздоровался и махнул рукой — проходи… Сам прошёл в зал, а на пороге зала возникла странная собака: низкая, кривоногая, с подрезанными ушами. Тело её, казалось, свито только из мускулов и жил… Но не это напугало генерала: напугало до ужаса, до дрожи в коленях — взгляд! Равнодушный взгляд убийцы, готовый, по приказу хозяина молча броситься рвать чужака на куски! Пёс стоял на пороге и глядел на гостя… Сзади него возник хозяин, усмехнулся:

— Подарок. Из Англии привезли ещё щенком… И показав рукой на генерала бросил — Свой! Пёс, переваливаясь подошёл к генералу, понюхал и повернулся к хозяину…

— Это свой! — строго произнёс хозяин и пёс молча процокал мимо него; подошёл к подстилке на полу и с шумом упал на неё. — Проходи, не бойся… — ухмыльнулся хозяин — теперь он тебя не тронет, хотя знает, что ты его боишься. Моё слово для него закон! Вот и сейчас — сидящий напротив него командир напоминал того пса: холодный, равнодушный — убьёт и не поморщится… Но всё же возразил:

— Я не драпал — я отступал со своей дивизией. Я лишь равнодушно пожал плечами: мне нет никакого дела до того, что он делал. И как… Продолжили завтрак: я, сглаживая неловкость, поинтересовался как дела. Генерал воспрянул — ещё четыре полка собрали — дело за мной!

— Мы готовы заменить твоих бойцов на восточной и западных окраинах города — с гордостью сообщил он. Я кивнул, принимая новость, но решил посоветовать:

— Нужно отправить один полк в Барановичи: там немцы слегка потрепали Недвигина… Не критично, но подкрепление ему не помешает.

Генерал кивнул, соглашаясь со мной а я продолжил:

— Ещё один полк нужно отправить в Молодечно… Там сил пока хватает, но он там лишним не будет — нужно будет отправить батальон в Вилейку, что в десяти километрах от Молодечно. Объяснил генералу зачем я её захватил — какова её стратегическая ценность…

— Можете прямо сейчас послать бойцов в бани на берегу реки — там палаток хватит на целый полк. Глянул в окно — дождь, вроде прекратился: на грузовиках им подвезут обмундирование — пусть переоденутся в чистое. У генерала загорелись глаза:

— Такое же, как у вас? — с надеждой спросил он. Я ухмыльнулся:

— Такое как у нас надо заслужить! Чистая форма, хоть и б/у… Потом маршем сюда: погрузят в вагоны боеприпасы и продовольствие, а мои загрузят грузовики; 37мм, 105мм и 155мм пушки на платформы. Винтовки Маузер, патроны и пулемёты получат после погрузки в вагоны. Заодно — отправлю с ними инструкторов: пока будут ехать они покажут как обращаться с оружием. Так отправим один полк в Барановичи, а следом за ними — в Молодечно… Я туда скатаюсь — есть там у меня незавершённые дела, а здесь мой помощник выдаст всё, что надо ещё двум полкам: баня, новая форма, оружие и боеприпасы по месту расположения и продовольствие на неделю…Проводил генерала; отдал команду по рации топить бани; интендантам — готовить к выдаче оружие, боеприпасы, продовольствие… Отдал приказ командиру моей роты: взять грузовики и забрать из батальонов новичков указанных в списке пофамильно. Это отчисленные. Таких набралось целых два батальона — я перекину их Недвигину…

Первая группа эшелонов пошла в Барановичи. Вид у отчисленных был не радостный: успели уже почувствовать что такое Спецназ. Пока что только по еде и форме… Так сами виноваты: думали, что райская жизнь будет бесконечна? Так война идёт — понимать надо! И лентяям, бездельникам, тугодумам и хитрованам места в Спецназе нет! Связался по рации с Недвигиным — эшелоны встретят; примут; отправят назад. А мне, с моей ротой охраны — путь в Молодечно. Для меня — целый эшелон: и Бюссинги со мной следуют и Ганомаги СЗУ грузовики и даже взвод T-III — на всякий случай… Мой эшелон ушёл первым, остальные последовали за нами. Добрались без проблем: погода нелётная; вдоль железки дежурят мои поисковые отделения: для них тренировка а для нас — спокойная дорога… По приезду снова попал под пресс командира обороны станции — отчисленного капитана Клещёва. Ну точно соответствует своей фамилии: вцепился — не отдерёшь! Он уже, оказывается, просмотрел всех отчисленных; со всеми переговорил. И ручается за целый батальон — пока ещё не собранный, но стоит мне только приказать… И все они будут преданы Спецназу и лично мне. И выполнят любой мой приказ! Понимаю… В общем то мне это выгодно: отчислив два батальона — 900 человек, получаю батальон почти готовых бойцов, многие из которых уже поучаствовали в схватках с немцами, а это многого стоит! Ладно — проверю их ещё раз. Позднее. А пока — надо проверить то, за чем я сюда приехал. Отъехал на своём Бюссинге на тихую улочку… «Взлетел» вверх и направился на север: после захвата станции Молодечно эшелоны пошли по северной дороге через Вильно-Воропаево-Полоцк с переходом на узловой станции Воропаево на узловую станцию Крупевщина, что стоит на линии Молодечно-Крупевщина-Полоцк. На ней северная ветка разгружается и составы переходят на отрезанную нами в Молодечно железнодорожную ветку, что не есть гуд для нас и очень гуд для немцев. Непорядок однако…

У станции Крупевщизна — по моему разумению, можно сгрузить груз с платформ и ещё направить по дороге на тупиковую станцию Лепель — всего то 70 километров… А оттуда — железкой до станции Орша и дальше, на Смоленск. Я бы поступил так. А немцы? «Завис» на станцией Лепель и кажется угадал: грузят с грузовиков ящики, коробки, мешки в вагоны. А что у нас на Крупевщизне? Разгружают… И грузовики по дороге… А ещё есть на этой «дороге жизни» небольшая речка Ушача — приток Дисны. Речка небольшая и мостик через неё не очень велик, но берега топкие и восстановить его будет непросто. А у меня эскадрилья бомбардировщиков Ме-110 простаивает без дела — лётчики жиром заплывают: скоро в кабины залезть не смогут! И погода, вроде налаживается… А от Молодечно до Крупевщизны по железке 100 километров — два часа хода без остановки. Хомяк, продолжая мою мысль так радостно стал тереть ладонями в предвкушении, что дым между ладоней пошёл! И жаба заквакала радостно своим противным жабьим голосом. Да куда вам столько?! Запас карман не трёт! — дружно возразили они! Ну… — против этого, естественно, не поспоришь — особенно с ними…

Прикинул: для захвата станции Крупевщизна нужно будет не более двух батальонов. Добавлю третий — из «раскаявшихся»: посмотрю какие они в деле. Отцепили паровоз и я на нём с ветерком, да на высокой скорости помчался в Минск: зуд; свербит в одном месте — так хочется сделать немцам очередную пакость, а себе — естественно, приятное! Ещё с Молодечно радировал летунам: к моему приезду быть готовыми к вылету на бомбёжку! В Минске сел в дежурный Бюссинг и на аэродром. Собрал экипажи бомбардировщиков; ознакомил с заданием и полётной картой, ориентирами… Командирам звеньев положил руки на плечи — вроде как дружески, рассматривая карту, и постарался передать реальную картинку, какой я её видел. На изумлённые взгляды мазнул пальцем по губам — тихо! А задача проста: разбомбить колонны по всей трассе и мостик через речку Ушача.

Повеселевшие командиры начали растолковывать задание ведомым, а я уже ставил задачу эскадрильи сопровождения: восемь Ме-109 F. Раз их нам подарили немцы — грех не воспользоваться таким подарком. Им задача — пройтись частым гребнем по тому, что останется после бомбёжки их старшего брата — Ме-110… После выполнения задания — в этом я не сомневался, немцы грузовики на трассу не пустят, пока не восстановят мост. Значит этот груз будет скапливаться на станции Крупевщизна. А заодно и грузовики… И если утречком нагрянуть на станцию, да ещё не дать возможность пожаловаться в Вильно на творимый этими русскими варварами форменный беспредел, то можно очень много поиметь, пока они там спохватятся. О Ч Е Н Ь М Н О Г О! Мой хомячок завизжал от избытка чувств и упав на виртуальную землю стал по ней кататься!

Отправил на задание летунов и уехал готовить к погрузке два батальона и технику: Бюссинги и Ганомаги СЗУ. Танки, если надумаю, возьму в Молодечно, хотя операция то бесшумная — в лучших традициях Спецназа! Взял батальон Молодцова и капитана Кравченко — наиболее боеспособные. Рощина оставил на хозяйстве — замом. На недовольное ворчание ответил добродушно погрозив пальцем:

— Я тебе доверяю, но смотри — не «наломай дров» дров, как Мазуров! Ворчание Рощина как волной смыло:

— Я вас не подведу! — судорожно сглотнув, ответил он.

Вернулись лётчики. Довольные! Командир эскадрильи; командиры звеньев докладывают, а у самих глаза блестят от восторга:

— Раздолбали там всё, товарищ командир! По дороге одни остовы от сгоревших машин остались! Мост разнесли в дребезги! Жаль только, что он маленький — восстановят быстро…

— Не устали Сталинские соколы? — спросил я, окинув взглядом лётчиков. Они вопросительно посмотрели на меня…

— Надо бы ещё станцию Лепель навестить — куда грузовики шли. Там много целей найдётся для настоящих боевых лётчиков…

— Когда вылетать товарищ командир? — сразу же спросил командир эскадрильи. Промедлил чуток с ответом:

— Сегодня — по готовности. Лётчики загомонили весело — соскучились по небу, да по возможности немцам насолить. Засиделись они: погода нелётная. Можно, конечно взлететь и даже приземлиться, но как найти в этой серой хмари цель? И как вернуться домой? И как сесть?

— Да мы, товарищ командир, как пионеры — всегда готовы! — выкрикнул кто то. Командир эскадрильи посмотрел на крикуна сурово, вытянулся; убрав улыбки с лица многих весельчаков:

— По готовности самолётов готовы вылететь на выполнение задания!

— Не забудьте про зенитки на станции… — напомнил я командиру… Тот напрягся, прорабатывая, пока ещё в уме, траектории захода Ме-110 на станцию для бомбёжки и подавления зениток. Самолётов у нас мало и взять их негде — разве что у немцев?

Вот теперь можно и наземную операцию проводить: станцию Лепель мои соколы разбомбят — сомнений нет; мост через речку разбомбили — сутки уйдут на восстановление… Значит немцы не пошлют грузовики с грузом — им же придётся стоять возле моста, а это какая заметная цель. И неподвижная! После таких потерь от бомбёжки терять ещё и грузовики и груз? Нет — немцы не дураки. Оставят груз и грузовики на станции — под защитой зенитных орудий. Пока дорога не готова к проходу транспорта и груз и транспорт постоят на станции. На этом мы их и подловим! На немецком орднунге…

Глава девятая

Дела наши скорбные…

Сразу же по прибытии отправил на станцию Молодечно два батальона. Они уже там и одну ударную роту из батальона Молодцова, отправил вдоль железки прочесать железную дорогу, ведущую от Вилейки к станции Крупевщизна. Прошла; прихватила «за жабры» мелкую станцию, даже разъезд — доложила. К ней двинулся состав с батальоном и состав с техникой, за ним третий, четвёртый, пятый… А рота, тем временем, движется к следующему разъезду. Зачистила, доложила, дождалась смены и отдыхать. Вторая рота пошла дорогу торить для наших бойцов. Так и двигались: неторопливо, уверенно, без ляпов, промашек и небрежностей. Немец не должен ничего знать… К вечеру прошли 90 километров — остановились за десять километров до станции. Разгрузились; вышли на позиции перед станцией. Отдых! Утро вечера мудренее и к тому же: Кто рано встаёт — тому бог даёт! А мы, по любому, встанем раньше немцев…

Поезда, при такой загруженности железнодорожной ветки идут даже ночью, но под утро интенсивность спала. За час до атаки на станцию Крупевщизна взвод снял, в пяти километрах от станции, с полотна железной дороги по два рельса с каждой стороны и сложил их поперёк пустого пространства. Хватило бы и пары штук, но это — для надёжности: паровоз не самолёт — пролететь над пустым местом не сможет! Рации на паровозах нет, а стрельбу на станции не услышат — деревья гасят… Так что взвод захватит состав; уничтожит охрану и заберёт трофеи — после того, как мы захватим узловую станцию…

Захват прошёл в духе классической операции: я «пробил» коридор в нескольких местах; уничтожил спящую смену; захватил узел связи и всех связистов, вместе с начальством. Не побрезговал и начальником станции — нужен он будет мне для подтверждения спокойствия на станции. Батальоны просочились на станцию; рассредоточились и понеслось веселье! Тихое, но с бурлящим в крови адреналином! Тишина держалась долго, но всё же прелесть раннего хмурого утра была грубо нарушена винтовочной стрельбой. Наверное у кого то из немцев нервы не выдержали — вот и стрельнул с винтовки. И тут же — без всякой команды, группы, отделения, взвода рванулись каждый к своей цели, поливая всё, что шевелится, смертоносным свинцом. А где нужно — добавляя очереди из 20 и 37мм пушек. Всё закончилось быстро, к моему удовлетворению и потери маленькие и в основном у «штрафников»: убитых всего трое, хотя раненых много — около сорока! Но ещё тяжёлых пятеро: после моей помощи волноваться за их жизнь уже не надо. И пошли эшелоны, не разгружаясь, к нам — в Молодечно. А оттуда уже спешили пустые — на станции, в пакгаузах и складах нашлось для нас много интересного и нужного.

На станции продолжался форменный немецкий орднунг — порядок по ихнему. Заходит на станцию эшелон с северной железнодорожной ветки из Воропаево; уничтожается охрана и паровозная бригада: у меня в каждом отделении есть умелец, управляющий всем, что движется — зачем нам дублёры. И катит состав на юго-запад — к новым хозяевам. Связисты и начальство отвечают на звонки так, как положено. Ещё бы им не отвечать как надо: у них на глазах я с местного гестаповца лично снял с тела кожу, подняв её, как майку вверх, над головой. Можно было бы поручить это кому-нибудь из моих, но вдруг что пойдёт не так? А я сразу убедил сидящих в комнате в серьёзности наших намерений: скажете что не так — так же сдерём кожу. С живого! Впечатлило — даже разъяснять долго не пришлось. Правда несколько человек в обморок грохнулись, словно кисейные барышни, но ничего, очухались… Жестоко? Может быть, но мне нужно будет оставить в Минске, Барановичах, Молодечно, а может и в Бобруйске и оружие и продовольствие и боеприпасы. А централизованного снабжения нет — только от меня зависит сколько оставшиеся здесь продержатся. Так что сопли и гуманизм — в сторону!

Механизм обогащения за чужой счёт работает как часы. Правда возникли две проблемы: со стороны Полоцка уже запрашивают: к ним давно уже должны прийти эшелоны, следующие через станцию, а их, почему то нет… Ответили: в 30 километрах от Крупевщизны партизаны взорвали железнодорожный мост через южный приток реки Дисна. Идут восстановительные работы. Из Полоцка обещали прислать ремонтников в помощь. Ну что же — встретим… И встретили. У них оказывается имелась рация. Значит — будут докладывать о ходе работ. А не захотят — заставим: дурное дело не хитрое. Вторая проблема — это эшелон с солдатами, едущими на фронт. Хорошо, всё же, что я имею возможность «слетать и заглянуть» — а кто это к нам едет? Первый эшелон остановили на станции и расстреляли из пушек и пулемётов. При той плотности огня, которую создали мои бойцы и артиллеристы — огонь на поражение не больше минуты. После расстрела поехал состав дальше, пятная рельсы вытекающей из вагона кровью. Стоны и крики раненых быстро смолкли — тёмная сила собрала очередной кубик в моё хранилище силы. Вывезли его и остановили в нескольких километрах от станции. Взорвём уходя… Эшелоны уходили и уходили к Молодечно, а я уже стал пугаться своей наглости: ну не может же всё это пройти вот так безнаказанно!

В небе над станцией появился одномоторный моноплан-разведчик Шторх-«Аист» — лёгкий самолётик. Явился с проверкой, значит. В нём три места, но летают, как правило двое. «Метнулся» к нему; усыпил наблюдателя и влез в голову пилоту — сажай самолёт! Тот и посадил — прямо на площади возле станции: улица, подходящая к станции ровная и длинная — вполне хватило для посадки. Бойцы быстро выдернули обеих из кабины. Вот у меня уже и два Шторха имеется. Только что с ними делать: забрать бы с собой, но как? Пока суть да дело, прикинул — что будут делать немцы, если предположат, что станция захвачена? Будут бомбить? Это вряд ли. Значит что то другое. А что? Батальоны у меня в бездействии: два ударных отправил назад — в Молодечно, оставив только «штрафников». Им делать нечего — грузы сами идут куда надо, без разгрузки. Мост, через реку действительно взорван, так что с той стороны нам ничего не грозит, а вот со стороны Вильно-Воропаево… Вот и рассредоточил батальон вдоль железной дороги, начиная с четырёх километров от станции. Растянул его на целый километр, не снижая ударной мощи. И не ошибся: четвёртый по счёту эшелон с солдатами начал останавливаться за пять километров до станции. Ну понятно: высадить батальон; дойти до станции и выяснить — что там творится? Только не дадим мы вам высадиться из вагонов — ищи вас потом по лесам! В ход пошла тёмная сила: два кубика силы разошлись тёмным облаком, видным только мне и накрыли вагоны и паровоз. Стало тихо — как на кладбище… Приказал бойцам: войти в вагоны; собрать всё обмундирование и оружие, а серый порошок вымести из вагонов! Благо веток с листьями на деревьях, для веников, ещё хватает… На вопросы — зачем веники ответил: зайдёте, узнаете!

Бойцы выходили из вагонов тихие, бледные, хотя от чего бледнеть то? От серого порошка? Пусть привыкают. Загрузились в вагоны и двинулись на станцию. После этого эшелона понял — халява для нас закончилась: не пришлют немцы больше нам подарков. Пора сматывать удочки и рвать когти. А тут и сумерки подкрались как то незаметно. На станции всё готово к подрыву. Всё, да так, что долго этот путь будет для немцев закрыт. Последний эшелон уходил в ночь а над нами кружили четыре пары моих истребителей сопровождения: мало ли что взбредёт в голову разобиженным немцам…

В Минске фурор, шок — среди своих, конечно, все пути забиты трофейными эшелонами. Где и как столько смогли нахапать, да ещё вместе с вагонами! Бойцы, вернувшиеся с операции ворчат беззлобно — опять нам разгружать… Предложил: не хотите разгружать — вперёд на передовую, немцев караулить. До тех пор, пока мы отсюда не уйдем. А за вас другие повоюют… Бойцы рванулись к вагонам как своему, родному: пример отчисленных за лень, пререкательство, недовольство и хитрозадость был очень уж свеж у каждого в памяти… И покатилась дальше жизнь, как движение на дороге: берём себе то, что нам нужно, разгружая эшелоны и отдаём совету Обороны то, что нам не нужно… ну или почти не нужно… Совет с приездом генерала зашевелился, заработал: по городу ночью ходят патрули; работает милиция; открылись кое какие магазины; два полка заменили мои батальоны по охране периметра города… На улицах поддерживается относительная чистота и порядок. Заработал в полном объёме городской рынок. Война войной, а селяне всё активней потянулись в город. Особым вниманием на рынке пользуются палатки Спецназа, меняющие имеющиеся у него вещи: мыло, соль, спички, керосин, пилы, топоры, винтовки, патроны на продукты. Торговля-обмен идёт бойко: селяне сами устанавливают цену… Слишком жадных поворачиваем обратно: по таким ценам ищите товар для обмена дальше — за углом… В этом обмене мы вне конкуренции. Мы идем на такой «грабёж» — сколько в Спецназе бойцов и командиров: 12 батальонов бойцов; 8 батальонов уже новичков плюс танкисты, артиллеристы, водители… А ещё ремонтники, механики, моя рота и батальон снайперов; медики, лётчики… И всех надо кормить и хорошо кормить! И вкусно! Вот и приходится крутиться, вертеться…

Всё таки капиталистический строй имеет одно неоспоримое достоинство: за деньги можно почти все купить, достать, решить… Вопрос, правда в том — как эти большие деньги заработать не воруя? За два года, после ухода Марии, возможности капитализма дали мне то, сто при социализме я бы не смог получить — как бы не старался. Но взял у меня этот капитализм много — имею в виду деньги. А они у меня были и много! И тратил я их не задумываясь о завтрашнем дне и не считая… В одной из поездок в столицу, чтобы как то убежать от гнетущей тоски, выехал в областной городок в музей оружия Великой Отечественной войны. Походил, заинтересовался… Спросил у работника музея: подтянутого, по виду, бывшего военного:

— А подержать их в руках можно? Сотрудник окинул меня взглядом.

— Можно не только подержать, но и пострелять… — негромко сообщил он мне, немного подумав — только не здесь — в другом месте…

— Если вам интересно — возьмите телефоны, позвоните. В любое время… Вам скажут куда приехать. У нас имеется стрельбище — там и подержите и постреляете… Всё законно; всё официально разрешено.

— А если из чего более крупного? — не удержался я.

— Можно и крупное, но это уже в другом месте… — улыбнулся сотрудник — фирма наша, только филиал… Вот так я стал осваивать оружие наших предков, как наше, так и немецкое: пистолеты, автоматы, пулемёты… Потом плавно перешёл на миномёты, пушки разного калибра, зенитные установки… А там очередь дошла и до грузовиков, броневиков, танков… Осваивал всё это урывками, приезжая в Москву на четыре-семь дней. Попробовал всё: не только старое оружие, но и современное. Даже с иностранного немного пострелял. А дальше… Там уже потребовалось десятидневное присутствие в столице — курс молодого бойца по знакомству и овладению навыками управления, стрельбы на танках. С самолётами — та же история: минимум теории и максимум учебных полётов в спарке — учебном самолёте. Первый курс — взлёт, полёт по коробочке и посадка. Второй курс — самостоятельные полёты. Третий — элементы высшего пилотажа… На эти курсы брали не всех, в отличие от танковых, но меня взяли. А управление боевым вертолётом Ми-24 и стрельбы с него — это вообще песня! Мне позвонили; назначили день сбора — месяц ждал с момента заявки до звонка! Прилетел; нас всего шесть человек повезли на минивене в городок со смешным названием и там мы прошли такой же курс «молодого бойца» — десять дней. Из шести человек на второй курс приехало двое… И везде — плати, плати, плати… И чем серьёзнее оружие — тем выше сумма оплаты! Я же, как серьёзный клиент, имел у фирмы 10 % скидку. Но я в то время денег не считал — лишь бы забыться хотя бы на время; не видеть во сне свою любимую женщину… Ну а стратегию и тактику боёв как на земле так и в воздухе я оттачивал уже в компьютерных играх. Оказалось — всё это мне пригодилось. Здесь… И передавал я свои знания не жалея… Вот и сегодня: устав от проблем и забот, решил немного развеяться — поехал на аэродром. К моему приезду бригада механиков — и русские и немцы из лояльных пленных, подготовили к вылету Ме-109 F — «худой». Вообще энтузиасты своего дела работают, не обращая внимание на строй и власть — лишь бы заниматься любимым делом! С немцами особенно: наши быстро научили их и пить водку и материться! Но работать хуже они от этого не стали. А вот наши… Правда после того, как отправил трёх самых ярых нарушителей в пехоту в Барановичи, дисциплина стала в пределах нормы…

Взлетел осторожно — в первый раз, после длительного перерыва; прошёл по коробочке над аэродромом и чуть привыкнув, начал вспоминать… Сначала фигуры попроще, а потом и посложнее. Машина слушается лётчика — не то, что во многих наших самолётах! Сел аккуратно, хотя был выжат, как лимон: форма вся мокрая, хоть выжимай, но посадке — предельное внимание! Из-за узкой колеи — малого расстояния между колёсами и у опытных лётчиков случались казусы! Но — сел без происшествий. Вылез, поблагодарил механиков за отличную работу. Те сияют — командир то у нас — а?! Не только на земле мастер своего дела но и в воздухе силён!

Лётчики окружили: А как это товарищ командир,… а как то… Не стал выёживаться: это мои бойцы и они должны знать и уметь всё, что могу и знаю я! Поделился — провёл, как у нас там говорили мастер-класс. Надо бы почаще приезжать, да где время на это найти… А ведь ещё стоит и манит меня Ме-110 — двухмоторный истребитель-бомбардировщик… На таком я не летал — не было в наличии, а вот на Пе-2 — не лучшей его копии полетать получилось. Думаю и на этом смогу. Надо бы попробовать как-нибудь полетать…

Время нахождения в Минске приходит к концу — пора выступать к той точке, которую я для себя наметил. Задержался я тут на лишнюю неделю и пошла уже вторая. Причина задержки — я сам, вернее дела моего Спецназа: на западном направлении отставание от реальной истории уже достигло 15 дней. Но юго-западном поменьше, но там войска искусственно придерживают, перенацеливая свои удары на другие направления. Но Киев — уже окружили… Так что мне уже пора выступать! Долгими вечерами просчитывал различные варианты продвижения на восток. Основное требование к движению по вражеской территории: быстрота и незаметность! Вот только как это сделать — вопрос вопросов! Но решить эту головоломку надо и я её решил — как мне кажется! Правда смотрю и дух захватывает! Смело, нагло, невероятно! Можно выбрать любой — не ошибёшься… Были у меня сомнения насчёт Бобруйска, но когда я позаглядывал в «потаённые» места этого города решил однозначно — надо его захватить! Во первых там есть лагерь для среднего командного состава, а во вторых на аэродроме Бобруйска, входившем в обеспечение частей 13ой бомбардировочной авиадивизии каким то образом остались при отступлении 12 штурмовиков Ил-2, только перегнанных на этот аэродром. Как, почему они там остались целыми — знает только война. Немецкие лётчики, занявшие аэродром, в охотку летали на них, осваивая нашу технику, да видимо не признали её необходимой для люфтваффе. Оно и понятно: рассчитанный на пилота и стрелка-радиста самолёт летал только с одним пилотом…

Оставлять такое у немцев: и командиров и самолёты — преступно! Значит — надо брать город, не смотря на то, что все склады, казармы, штаб находятся именно в крепости — подобии Брестской! А сколько немцы с ней провозились и сколько солдат и командиров потеряли! Мы себе такого позволить не можем! И всё же — будем захватывать! Мы уже готовы — осталось дождаться просвета между дождями: по воспоминаниям и информации вскоре будет окно в три-четыре дня… И надо не забыть — у меня же под Слуцком оставлены на хранение в лесу 4 танка КВ-1 с четырьмя запасными моторам и 17 танков Т-34М. Тридцатьчетвёрки я заберу с собой, а вот КВ-1…

А… — отдам Недвигину! Они — скорее оборонительные машины, чем наступательные при моём принципе — скорость, блицкриг! Да и качество у них слабовато. Медлительны; пушки калибра 76 мм. А снимать их с железнодорожной платформы — это вообще что то! Пусть поработают на охране города. А если что — уж своим ходом до Минска дойдут, тем более к ним я отдаю и четыре мотора… Но это — пока в перспективе, а вот сейчас проведу кое что существенное.

Хорошо, что родился я и вырос в стране с самым лучшим обучением и преподаванием. Благодаря ему я знаю что такое условные рефлексы и безусловные. Условные: это приобретённые, как у собачек академика Павлова. Будем прививать немцам условный рефлекс, на конце которого, как в логической цепочке будет нужный мне результат! С захватом Барановичей и Минска немецкие самолёты стали летать в промежутке между ними и Молодечно, дотягивая до Борисова или аэродромов под Оршей. С захватом нами станции Молодечно, транзитным самолётам пришлось бы делать огромный крюк на север — почти под Вильно. А это такой расход горючего! Вот и стали они летать так же, как и летали: между Минском и Молодечно. Ну не знали они, что командир Спецназа из страны с самым лучшим в мире образованием и данные ему знания применит в деле!

Транзитники следовали два-три раза в неделю… А лётчики у меня, как кони — застоялись без работы. Так что «высмотрев», издалека, очередной штаффель бомбардировщиков приказал: догнать и уничтожить! Пока 9 немецких бомбовозов долетели до линии Минск — Молодечно 10 мессеров поднялись в воздух; поднялись на полкилометра выше и зайдя в хвост, обрушились сверху на бомбардировщики! Те не ожидали от «своих» такой подлянки — успели перекинуться с моими парой фраз типа: Вы откуда? А те им коротко — Перегон, как и вы… И полетели горящие немецкие машины вниз, устилая многочисленными обломками, мертвыми телами немецких лётчиков многострадальную белорусскую землю. Это был первый шаг в получении условного рефлекса — за ним последовал второй! И не менее эффективный и доходчивый!

Бомбёрам стали давать сопровождение — тоже Ме-109. Так на «прививку» к условному рефлексу вылетело две моих эскадрильи: и Ме-109 и Ме-110! Мои «худые» сковали боем немецких «худых», а Ме-110 — они намного манёвреннее и быстрее бомбовозов, начали уничтожать бомбардировщики. Немецкие ассы на «худых», после четырёх сбитых, развернулись и понеслись на форсаже назад. Мои догнали пару «подранков» и добили: у моих может мастерство и пониже, но куража и бесшабашности — явный перебор. Потому то и сбили двоих «сталинских соколов», а Спецназ потерял две машины. А восполнить потери нечем: у нас осталось 8 Ме-109ых. Лётчики остались живы — спустились на парашютах. А в район боя уже спешили пара мобильных разведгрупп, охраняющих железную дорогу. Лётчики получили втык, естественно…

С одной стороны хорошо, что остались живы и… с другой тоже: пусть поработают техниками, пока не найдём им рабочих «лошадок»… Это второй шаг в получении условного рефлекса. Третьим шагом стало то, что мои эскадрильи попеременно вылетали на охоту за группами грузовиков; поездами и «транзитниками». Но по схеме: вылет после завтрака; вылет перед обедом и вылет после обеда. Последнее барражирование в воздухе до пяти часов вечера. После — законный отдых! Перегонщики самолётов стали лететь южнее Минска и после 17.00. А там до сумерек — всего час. Значит приземлялись в Витебске и отдыхали до утра. Тем более в Витебск была переброшена полная эскадрилья «худых» — 10 машин. Всё — я получил то, что мне надо!

Пару раз моим летунам приходилось срочно вылететь на помощь в Барановичи или Молодечно: я приказал начальникам станции и города посадить на самые высокие точки по несколько наблюдателей за небом. Как только заметили вдалеке точки — тут же сигнал на аэродром и истребители или скоростные бомбардировщики — кто в это время находился на аэродроме, поднимались в воздух на перехват гостей. И перехватывали! Раздолбали «посланцев» в Барановичах раз; раздолбали в Молодечно два… Пары таких налётов, из которых возвращались единицы хватило, чтобы выработать у гансов новый условный рефлекс: не стоит туда лезть — там смертельно опасно! Я тоже принимал посильное участие в доведении до сознания ассов Геринга — не всё скоту масленица: можно и шкуру потерять вместе с самолётом! Мои зенитчики тоже поспособствовали приобретению условного рефлекса у немецких лётчиков. Налёты прекратились, так же, как и попытки освободить Минск: к чему бросать в бой войска, так необходимые на фронте, когда полная блокада и надёжнее и эффективнее: кончатся продукты и боеприпасы и можно брать этих варваров голыми руками.

Образно говоря: немцы как то очень неохотно идут в рукопашные схватки, предпочитая стрельбу их разных видов оружия по движущимся целям… Вот только мы им их, почему то — не предоставляем. Ну да немцы народ терпеливый — подождут сколько нужно, хотя фюрер постоянно даёт своим генералам нагоняй: почему эти русские ещё в Минске, на что генералы напоминают ему потери при взятии Бреста… Время неумолимо приближалось к дню «Ч», когда нам нужно будет покинуть Минск: я по два раза за день «вылетал» в необходимую мне точку; ждал нужного мне разворота событий…

В один из утренних часов, вернувшись из «полёта», в который уже раз рассматривая будущий план действий моего подразделения был потревожен стуком в дверь. Открыл дверь, вопросительно посмотрел на бойца охраны. Тот замявшись сказал:

— Там к вам просятся… Говорят очень важный разговор… Интересно: это что то новенькое в поведении членов совета Обороны города… Но я ошибся — это были не они: после разрешения пройти ко мне, в дверь робко, но целеустремлённо, просочился пожилой, благообразный старик весьма примечательной наружности. Вот только их мне не хватало! Представитель потерянного Израильского колена, непонятно каким образом из соей родины попавший в эти благословенные места присел на стул и со вселенской грустью в карих глазах неспешно повел свою, только ему понятную нить разговора. С трудом пробиваясь сквозь его стенания и особые обороты речи я, вроде, уловил суть: Мол плохо жить на свете негритёнку Пете: бьёт его по роже пионер Серёжа… Кто этот пострадавший я понял сразу, а вот что ему от меня нужно — никак не доходило. Пришлось прервать стенания пожилого еврея грубо и не корректно — вопросом в лоб, а то он ещё бы долго плёл свои словеса, вешая мне, как простаку, «лапшу» на уши:

— Уважаемый: вы зачем ко мне пришли? Если пожаловаться на свою судьбу-злодейку, так вы ошиблись; это не по адресу — это вам надо в совет Обороны: он решает вопросы гражданского населения…

— Нам помочь можете только ВЫ… — печальные, пронизанные вековой мудростью глаза глядели на меня и грустно и требовательно: помоги нам — сирым и убогим; гонимым и презираемым всеми на протяжении столетий: ведь ты же великодушен, гостеприимен и снисходителен к бедным и несчастным, а мы именно такие. ПОМОГИ!

Ага! Я щас расплачусь; растекусь в умилении и напрягу все силы для помощи вам! Не на того вы нарвались любезный! Видимо прочитав ответ в моих глазах седой еврей зашёл с других карт:

— Вы же советский командир… Вы должны защищать советских людей! М…да… Неудачный заход, хотя и в духе этого времени.

— А что же вы любезный не эвакуировались на восток: вы же точно знали когда немцы нападут на Советский Союз? Проситель только моргнул глазами — многовековую выучку держать удары не растеряешь и не пропьёшь! Улыбнулся грустно, ответил доверительно:

— Что сейчас говорить о прошедшем… Сейчас надо думать даже не о настоящем — о будущем! Ну, естественно: когда вы думали о прошедшем и настоящем — вы думали только о будущем и готовили только будущее. ДЛЯ СЕБЯ! ТОЛЬКО ДЛЯ СЕБЯ!!!

Жаль, но не повезло вам со мной… Но поиграем в кошки-мышки…

— И что же у вас за просьба такая? Почему именно ко мне?

— Вы же скоро уйдёте из города… — взгляд еврея стал пронзительным — а эти, без вас, долго не продержатся… И в город снова придут немцы. И станут нас расстреливать только за то, что мы евреи… Уголок моих губ чуть дрогнул: не знаешь ты, представитель презираемого всеми народа, что приказ на ваше уничтожение — советских евреев, отдали ваши же соплеменники из Франции, Англии, США! Нет — не простые евреи, а иудеи-банкиры и промышленники: зачем им хитромудрые советские евреи, принявшие беззаконие и воровство за норму жизни! От таких в этих странах не так давно избавились, а тут вы — многочисленное племя! Не надо! Вот и подвели Адольфа намёками да советами: уничтожать неполноценных и вредных его режиму: цыган, евреев, комиссаров! Тем более что евреи и комиссары — это почти синонимы и чем выше, тем синониместее! И Мехлис его вершина! Но это знаю только я…

— А мы здесь при чём? — выдержав ментальный напор, бросил грубо. Еврей не обиделся. Они привыкли не обижаться, но помнить… Помнить только зло, обращённое к ним, но не добро, ибо добро гоя (недочеловека) не считается чем то хорошим, требующим адекватного ответа — это само собой разумеющимся. Вот и сейчас: ни один мускул не дрогнул на лице; ничего не мелькнуло в мудрых, печальных коричневых зрачках еврея, сидящего напротив меня.

— Вы должны помочь нам: вывезти с собой за линию фронта тех, кому здесь грозит только смерть! — пафосно произнёс он. Что ж — он не далёк от истины… Только чем они лучше остальных? Что они сделали для страны; для народа такого — чего не сделали остальные? Почему спасать нужно именно их? Спасение утопающего — дело рук самого утопающего, учитывая то, что они творили и в царской России и в Советском Союзе. Вы жили для себя — так и спасайте себя сами!

— И скольких мы должны вывести за линию фронта? — спросил я.

— Две с половиной — три тысячи человек — спокойно ответил иудей. Да — иудей: забота о избранных в первую очередь! Я был шокирован, не смотря на все мои знания военной истории! Одно дело — знать теоретически, а другое дело: вот так, прямо столкнуться с фактом! Хотя… В 1945 году в Варшаве восстали поляки и… евреи Варшавского гетто. Наши, к стати, поддерживали и поляков — Армию Людову и евреев Варшавского гетто продовольствием и оружием…

Когда я об этом прочитал, то удивился: в декабре 1941 года Гитлер издал приказ о помещении всех евреев в концлагеря и гетто, а в июне 1942 года Гиммлер издал приказ о физическом уничтожении евреев… И эти приказы были не прихотью кровожадных немецких вождей, а всего лишь напоминанием иудеям Англии и США: взялись помогать мне, так помогайте мне — я делаю за вас вашу работу! А вы ещё и русским помогаете! Не знал бедолага Адольф классику: Ничего личного — это всего лишь бизнес! Вот и показал иудеям: будете помогать дальше — будем уничтожать ваш род: до самого конца! Но ему простительно: он не имел нужного образования, чтобы понять — иудеи уже в 1922 году нарушили свой главный закон: никогда не предпринимать вредных действий против своих; наоборот: не помогший своему станет изгоем в собственном народе! А американские иудеи его нарушили и причина проста — деньги. ОГРОМНЫЕ ДЕНЬГИ! Утекающие из молодой Советской республики в Швецию, Францию, Англию, США! И не к ним лично, а к родственникам евреев, пришедших к власти в Советской республике!

Обидно, понимаешь: твои предки горбатились веками: по копеечке собирали отнятое обманом и хитростью у несведущих; терпели унижения; хитромудрыми путями пробивались наверх к богатству и власти, а тут всякая мелочь, получившая из бывшей царской России десятки тонн золота; пригоршни драгоценных камней; огромное количество бесценных произведений искусств в миг стали вровень с ними — мучениками и трудягами! Не по понятиям это! Мочить их надо выскочек! И стали мочить, но культурно: так, чтобы их богатство стало богатством достойных представителей иудейского народа… Во только как смогли евреи остаться в живых в Варшаве аж до 1945го года? И по какому принципу и кто решал: кому поехать в концлагерь а кому остаться в гетто, когда немцы в дела гетто не совались? Совсем!

Справившись с растерянностью, спросил просителя:

— И как вы себе это представляете? Иудей начал спокойно:

— У вас 20 батальонов пехоты в наличии, кроме танков и броневиков.

Они и это подсчитали — удивился я, хотя… — это не так уж и трудно: каждый батальон имел своё расположение в городе, так же как и танковые и самоходные батальоны…

— В каждый батальон возьмёте по 120–150 человек — это будет не так уж и много — всего лишь 8-10 грузовых машин… — иудей говорил это просительной интонацией, но уже решённым тоном — в общем потоке движущегося батальона это и заметно не будет… Как чешет по военному, словно отслужил не один десяток лет! И, спохватившись, добавил, убеждая меня в том, что нам это будет необременительно:

— Хлопот и трудностей они вам не доставят, наоборот: будут вам помогать, делать в пути то, что вы им скажете…

— Я не вижу в вашем предложении нашего интереса любезный… — решил поиграть по его правилам. Иудея это не смутило…

Только не заиграйся, как Сталин… — предупредил меня реалист — тот тоже посчитал себя умнее иудеев…

Не боись! Тот, кто знает — не попадёт! — успокоил себя я, но держаться решил предельно настороженно. Вижу — иудей расслабился: игра пошла по его правилам, выверенным тысячелетиями…

— В группе, которую вы выведете есть родственники очень влиятельных людей! — пафосно произнёс он — и они не забудут оказанной вами услуге! Ага — нашёл дурака. Плавали — знаем…

— А если они такие нужные и важные — пусть тогда эти самые родственники организуют вывоз самолётами. Аэродром у нас есть… — бесхитростно посмотрел в глаза седому еврею. — Или это бедные родственники, а? — теперь мои глаза смотрели жёстко. Иудей начал что то «вкручивать» мне, но я его бесцеремонно оборвал:

— Не интересует! С подобными предложениями — к совету Обороны.

— А что нужно вам? — подался ко мне иудей — вам лично? Даже так?

— Лично мне? — задумался не надолго… — Лично мне нужно эскадрилью Як-1 — 12 штук; эскадрилью бомбардировщиков Пе-2 — 12 штук; эскадрилью штурмовиков Ил-2 — 12 штук… И батальон танков Т-34… - 50 штук… Хотя: с батальоном танков я погорячился слегка — хватит и роты. Но и от батальона не откажусь. Дадут мне это влиятельные родственники тех, за кого вы просите? Если дадут, то учтите: утром деньги — в обед стулья! А наоборот нельзя!

Еврей растерялся: так с ним, да по его же правилам! Но быстро пришёл в себя, улыбнулся добро, понимающе:

— Они постараются дать вам то, что вы просите… Ого! Уже прошу!

— Вы видимо Ильфа и Петрова не читали… — пора закругляться: хватит время зря тратить — я же ясно сказал: сначала техника а потом сопровождение за линию фронта. Встал, давая понять — время:

— Мой ответ — нет! Вы не можете дать нам то, что нам нужно — мы не дадим вам то, что нужно вам. Ничего личного: интересы моих людей для меня превыше всего. Не надеюсь, что мы с вами ещё увидимся!

День прошёл в подготовительных хлопотах к последней, на время нашего нахождения на территории Минска, операции — захвату города Борисова по ветке Минск-Орша, расположенного в 86 километрах от Минска. Нужен был мне этот город в моих будущих планах…

Каждый батальон подразделялся на три роты: диверсионную; ударную-штурмовую; штурмовую. И готовились они, в главном, именно на эти задачи: первая рота — разведка и диверсии, незаметный захват позиций врага; вторая рота — атаки и захват переднего края противника; третья рота — зачистка… Но — не смотря на разделение функций в подготовке, все три роты умели делать всё! Но каждая в своем деле — чуть лучше… Во взводе и отделении — то же самое…И уже две ночи подряд первые роты восьми батальонов уходили в ночь в леса, вокруг Минска с весьма простой задачей: передвигаться в ночном лесу, хотя бы не как днём, но быстро и без травм… Это было нужно для захвата Борисова и для дальнейшего продвижения наших колонн по нашей земле, занятой немцами и выхода к нашим передовым частям. А уж там — будем себя преподносить так, чтобы от нас шарахались, как от чумных: связываться с такими себе дороже! а как это делать — я, думаю, знаю! Потому то и в каждый утренний сбор командиров батальонов для постановки задач проводил с ними пропагандистскую накачку, применяя и методы внушения. А как иначе — они моя опора в отражении атак особистов, комиссаров и штабистов разных уровней и мастей. Я доводил до них: единственный ваш командир — я! И товарищ Сталин! Остальных, не взирая на чины и звания — посылайте… ко мне! А нет меня на территории части — пусть ждут! То же доводил и до командиров рот, взводов, отделений. И до бойцов, беседуя с ним на полит занятиях: проводились они у нас после ужина… И условие было: на тот вопрос, на который не сможет ответить командир — отвечу я. Вот и приходил на политзанятия в взвода: беседовать с отделением не продуктивно; и отвечал на вопросы… Основной темой было поведение после перехода линии фронта. Объяснял: бойцов и командиров на передовой катастрофически не хватает, а тут выходит целые две дивизии подготовленных бойцов! Если уступим нажиму, сломаемся — отберут технику, продовольствие; раздергают и бросят исправлять их ошибки: затыкать дыры в обороне… Бойцы и командиры смурнели лицом; хмурились, кривились непроизвольно: все прошли плен и на своей шкуре испытали что такое — затыкать дыры! Тем более — формально повод у них есть: мы не регулярная часть, а сборная из бывших пленных — значит подлежим проверке! А сколько будут проверять две дивизии? Так что посылать всех и воевать с немцами так, как умеем, а я — как командир, добьюсь признания нас, как регулярной части… Иначе — расформирование! Вот перед такими посиделками мне и сообщили с проходной — ко мне рвётся майор НКВД Судоплатов. И я даже знаю — зачем!

Провели ко мне майора; тот поздоровался за руку и сразу же взял «быка за рога» — без всяких там разных подходов. Несерьёзно это…

— Товарищ майор! Мною получена радиограмма из Ставки. Вам. За подписью САМОГО! — произнёс он с почтением в голосе. Посмотрим…

— Что там за радиограмма, да ещё и мне? — бросил неприязненно — пришёл, понимаешь, от дел оторвал… Читай уж, раз пришёл… Судоплатов ошарашенно уставился на меня — такое непочтение к радиограмме. Из Ставки. За подписью Самого. Но — справился с растерянностью; достал из папки лист бумаги и с напором и какой то торжественностью и скрытым ехидством начал читать:

— Майору Марченко… Приложите все усилия для вывода на нашу территорию лиц, перечисленных майором Судоплатовым. Подпись — Иванов. Протянул мне лист. Я прочитал его, повертел по всякому…

— Это что товарищ майор? Спросил я у посланника Ставки, показав ему глазами на лист бумаги. Тот сначала не понял, а потом пояснил:

— Это лист с расшифрованным текстом радиограммы… Я вздохнул тяжело и поглядел на майора с сожалением — как на слабоумного:

— Это, Паша, филькина грамота! Возьми её… — сунул ему лист в руки — и не расстраивай меня своей тупостью, принимая меня за идиота. Хочешь — я тебе прямо здесь напишу несколько таких «радиограмм»? И даже зашифрую при тебе, а потом расшифрую?! Хочешь?

— Но это настоящая радиограмма из Ставки! — воскликнул ошарашенный моим спичем Судоплатов…

Я покачал головой:

— Не буду с тобой спорить… Может это и настоящая радиограмма, но мне то что? Я имею свою цель и задачу. Товарищу Сталину я только докладываю о результатах: связь у нас односторонняя! Поэтому я делаю только то, что считаю нужным. А Я НЕ СЧИТАЮ НУЖНЫМ выводить толпу гражданских, да ещё таких… за линию фронта! Это во первых. Во вторых. Ты мог договориться с ЭТИМИ… и подкинуть в Ставку мысль о необходимости выведения своих «друзей». Ведь они твои друзья — не так ли товарищ майор?!

— Я не понимаю о чём ты говоришь, но то, что ты говоришь — оскорбительно! Я доложу в Ставку о твоих разговорах и действиях! — возмутился Судоплатов. Я гнусно ухмыльнулся в ответ:

— Конечно, Паша — докладывай! Доказывай свою верность своим «друзьям» и покровителям! Ведь это они спасли тебя и твоего дружка Эйтингона: за бездарно проведённую ликвидацию Троцкого я бы вас — в лучшем случае — отправил в лагеря, а в худшем — расстрелял бы, предварительно хорошо допросив. А вам ордена дали. А ты — Паша, или искренне дружишь с ними, что не удивительно: жена у тебя еврейка, а ночная кукушка всегда дневную перекукует, или… направит в нужную сторону! То-то ты своего приятеля из лагеря выдернул, мотивируя тем, что он хороший специалист. Вот только я не помню за ним каких либо выдающихся действий… А помнишь, как ты спас своего приятеля, когда он соблазнил и обрюхатил свою сотрудницу, а когда узнал о её беременности — ты отправил его в длительную командировку, подальше из столицы. А сотрудница эта, чтобы избежать позора — застрелилась! Майор побледнел как снег:

— Откуда… Откуда ты это знаешь… — хрипло выдавил он из себя…

— От верблюда Паша… Глаза Судоплатова затуманились — «ушёл в себя», просчитывая видимо возможного фигуранта утечки…

— Да не напрягайся ты так: не знаешь ты его и вычислить не сможешь… — «успокоил» я его — не забивай голову а помни: вы все у нас под контролем. Ну… не все, но многие! Поздно, правда мы нащупали цепочку, ох поздно, да и не одна она, я так думаю! Идите, товарищ майор и больше не отвлекайте меня подобной ерундой. И передайте ЭТИМ…: спасение утопающего — их личное дело! Майор развернулся, как зомби и побрёл к ворота в сопровождении бойца охраны. А я пошёл на очередную политбеседу — промывание и настрой мозгов…

Вернувшись с беседы, зашёл в штабной отсек автобуса и «взлетев» вверх, устремился в сторону Борисова: проверить — не поменялось ли что в охране города за этот день? Не поменялось… Все посты; секреты; расположения пулемётных гнёзд при въездах по прежнему на прежних местах. И что радует: немцы выкатили из ремонтных мастерских роту танков Т-34 и раскидали поротно на въезды в город с севера, запада и юга. Танкисты в танках не ночуют, но расположены рядом — нам же меньше проблем… И ещё четыре танку стоят на грузовом дворе, готовые к погрузке на платформы. Все 16 штук — после капитального ремонта, да ещё: я посмотрел — с немецкими вентиляторами для очистки воздуха в танке. Мои умельцы, кстати, тоже поставили в наши тридцатьчетвёрки немецкие вентиляторы… Пусть немцы эту ночь ещё поспят спокойно, а послезавтра вечером к Борисову уйдёт эшелон с тремя диверсионными ротами. В этой операции я решил задействовать и бойцов совета Обороны, а то они скоро маяться от безделья начнут…

Немцы оставили станцию Колодичи в 17 километрах от Минска и более крупную станцию Смолевичи в 39ти километрах от Минска тоже, сосредоточив силы только в городе Борисов и на подступах к нему. Так что 47 километров в сторону Борисова можно проехать с «ветерком», а дальше — 40 километров ускоренным темпом по ночному лесу: 8 километров идёт один батальон; следующие 8 — их сменит второй батальон, а последние 8 — третий. Это будет для них очередной тренировкой. Оставшиеся до Борисова 6 километров вперёд пойдет моя рота и я, зачищая засады, посты, дозоры. Ну а батальоны — пойдут за ней в классический обхват с флангов… А бойцов и командиров совета Обороны задействую позже — при захвате города Орша. Вот для того, чтобы скоординировать действия, пригласил к себе генерал-лейтенанта, выслав за ним свою машину. Посмотрим как он среагирует на моё приглашение? Если приедет — пойдёт первый вариант; если не приедет — ограничусь вторым вариантом. Приехал…

Вот чем он мне импонирует: не стал заморачиваться субординацией, а после крепкого рукопожатия бросил слегка ворчливо:

— Зачем звал? Заставил, понимаешь ли оторваться от дел и поехать к младшему по званию, словно девка на свидание… Я улыбнулся:

— То, что я вам сейчас скажу, даже если вы и откажетесь, должно остаться здесь, иначе… сами понимаете…

— Напугал ежа голой задницей… — буркнул генерал, но насторожился.

— Это не пугалочки… Если то, что я вам скажу, узнает кто то другой — вы поставите под угрозу срыва серьёзную операцию. И тогда не только вы ответите за утечку информации, но и все ваши родственники! Серьёзно ответите: лет эдак на десять-пятнадцать! Вот тут генерала проняло «по взрослому» — понял, что шутки закончились…

— Я тебя внимательно слушаю — глядя в глаза произнёс он. Я начал объяснять ему действия и способ, отведённый вверенных ему войск в операции по захвату Орши. Чем больше я ему рассказывал о будущей операции, тем удивлённее и растеряннее становилось его лицо:

— И ты уверен в успехе этой операции? — спросил он растерянно.

— Я всё тщательно продумал и просчитал. До этого момента проколов не было. Не будет и в этой операции. Основную работу сделают мои бойцы, а вашим достанется второстепенная роль и зачистка города после захвата. Но и повоевать придётся… Так что вам нужно будет, не привлекая особого внимания, подобрать к послезавтрашнему вечеру полк с грамотным командиром и ещё один полк для удержания города в течение двух-трёх суток после захвата. Я, конечно, кривил душой, не раскрывая всего плана моей операции и истинной роли его полков в этой многоходовой комбинации. Но что делать: на войне как на войне — есть основные войска, а есть вспомогательные. Полки генерала — вспомогательные. Они будут отвлекать немцев от моих действий. А двух суток нам с лихвой хватит! Суть операции проста и незамысловата: после захвата города Борисова город Орша захватывают мои батальоны. Полк генерала обходит город с юга и атакуют его с востока — со стороны Смоленска. Затем, пока мы захватываем, рассматриваем трофеи на предмет что взять себе, а что отдать — зачищает город от немцев. И стоит в городе минимум двое суток, а лучше — трое.

Думаю — уйти раньше у них не получится: у меня столько всего, что брать ещё просто некуда! Ну разве что ещё чуть-чуть… А остальное оставим им. И этого будет очень много: город большой; станция узловая — в ней сходятся железнодорожные пути с шести направлений. Одно, правда второстепенное, одно с нашей стороны, но и четыре направления не шутка! Будет чем поживиться! Так что пока загрузят, пока отправят в Минск — как раз и уйдут минимум двое суток! Этим они прикроют нас. Немцы подумают, что мы ударим в направлении на Смоленск: ведь там ещё дерутся в окружении наши части и в лагерях находится огромное количество пленных. Пусть так и думают: для этого мне и понадобился этот удар. А мы пойдём — другим путём!

Глава десятая

Тяжела ты, доля горькая, командирская…

Сегодня в ночь уходят два батальона на юг — в сторону нашей базы под Минском: привести в боевую готовность оставленной в лесу бронетехники и выйти к утру на рубеж атаки для захвата Слуцка. Рота из этих батальонов захватит станцию Тимковичи, что в 70 километрах на запад от Слуцка. Там и продовольствием поживимся и вагонами и вооружением — что достанется от стоящего там небольшого гарнизона. А главное — оттуда отправлю Недвигину в Барановичи подарок — 4 танка КВ-1 и моторы к ним на грузовике. Заодно подкину продовольствия и патронов со снарядами: он стоит на переднем крае обороны, а боеприпасов много не бывает… Одновременно с этими батальонами уйдут из города ещё десять батальонов, но уже в эшелонах — первые два для захвата узловой станции Осиповичи, что расположена на железнодорожной ветке идущей на юг — к Гомелю. До станции Верейцы бойцы доедут с комфортом, а дальше уже — ножками до Осиповичей: всего то 10 километров… Два батальона захватят Осиповичи; там два батальона по железке отправятся на северо-восток к Могилеву. Четыре батальона, обойдя спящую и ничего не ожидающую станцию Осиповичи, уйдут по железке к главной, на этот момент цели — городу Бобруйск, чтобы атаковать его утром — в то же время когда и Осиповичи. Чтобы немцы раньше времени не заняли жесткую оборону города. Если займут — с планами на огромные трофеи придётся распрощаться: в городе — на его южной окраине расположена крепость вроде Брестской и выкуривать оттуда немцев — дохлый номер: у меня вся операция, хотя бы в начальный период, расписана буквально по часам и минутам. Расхождение по времени в разных метах нападения — неудача, влекущая за собой непредсказуемые, опасные для нас последствия при продвижении по занятой территории.

Суть операции как всегда проста, незамысловата, дерзка до невозможности, именно поэтому имеет все шансы на успех. Мы уходим из Минска. Уходим по двум направлениям: На восток — в сторону Борисова и Орши. Захватив эти станции, как всегда, занимаемся мародёркой. С нами — полк Совета Обороны Минска. Он остаётся в городе Орша: захочет — останется передним форпостом обороны а нет — отойдёт через день обратно в Минск. Немцы, узнав о захвате Орши, наверняка предположат наступление на Смоленск! А моя первая группа, в десять батальонов — разделившись на две группы, одной атакует с севера город Могилев, а большая группа уйдёт по железной дороге на город Кричев… Вторая группа — в 10 батальонов и мою роту, ударит на юг захватывая, одновременно, станцию Осиповичи и город Бобруйск! Из Осиповичей два свободных батальона по железной дороге уйдут на северо-восток к Могилеву. Дальше, не снижая темпа, свободные батальоны ударят из Бобруйска по узловой станции Жлобин! Ну а дальше — прямая дорога на Гомель! И все батальоны будут передвигаться исключительно по железной дороге! Третья группа в два батальона, на машинах с поддержкой бронетехники: танков, ЗСУ Ганомаг, Бюссингов, захватив по дороге, идущей от Минска к Могилеву город Березина — выходят к Могилеву для одновременной атаки на город с трёх сторон. Это первая часть моей многоходовой операции. Дальше последует вторая…

На следующее утро началась неспешная подготовка к предстоящей операции. Мы уходили из Минска — теперь уже надолго… Всё необходимое уже давно загружено в вагоны, осталось погрузиться только личному составу. Эшелоны стоят побатальонно: эшелон на личный состав; эшелон на технику; эшелон на бронетехнику; эшелон на продовольствие и боеприпасы для боя. Остальное — в тыловом эшелоне… Бойцы проводят штатную тренировку: выход на операцию из города в предзакатных сумерках — до станции Верейцы 97 километров: три часа езды. Немцев на железке нет и гадостей они нам не затевают: отправленные заранее разведывательные роты прочесали местность вдоль дороги. Тактика продвижения моего подразделения и разведгрупп с использованием железной дороги проста и напоминает игру чехарда. Один становится, наклонившись вперёд буквой Г и уперев руки в колени. Второй перепрыгивает через него и шагнув вперёд становится так же. Третий — после второго; четвёртый после третьего… Получается длинная цепочка. Так и у меня: первые два-три батальона штурмуют станцию, город, село, а последующие батальоны, обойдя атакующих, устремляются к следующему объекту нападения. Третья группа, минуя вторую устремляется с третьему объекту.

Первая группа, зачистившая и «обобравшая» свой объект катит в вагонах ко второму; проезжает его и едет к третьему. Тот уже захвачен, поэтому первая группа, минуя его устремляется по железной дороге к следующему — её объекту захвата. Вот так, красиво, на бумаге, выглядит мой план. Поглядим — как жизнь и немцы его оценят и какие выставят оценки… Главное — не задерживаться в захваченных сёлах, станциях, городах больше необходимого времени. На этом этапе операции. Правда есть большая сложность в выведении к Могилеву сразу трёх ударных групп для одновременной атаки со всех сторон. Ну да не боги горшки обжигают — подождут отставших, тем более что все атаки начинаются рано утром, а сейчас, когда светать стало позднее — перед рассветом, чтобы застать немцев «тёпленькими» — сонными…

Мы уходим, но на товарной станции и в тупиках оставляем больше десяти «пустых» эшелонов — грузись и езжай на все четыре стороны (вернее куда я позову сейчас, а дальше уж как захочется). Съездил сам к генерал-лейтенанту; обговорил ещё раз с ним все нюансы; оставил ему рацию с фиксированной частотой и контрольные время вызовов. Напомнил — не болтать: его полномочий вполне хватит, чтобы никому ничего не объяснять а просто приказывать. И посылать любопытных — ко мне! И как стимул — трофеи с захватов. Убедил и впечатлил… Первая группа уходит сегодня после обеда на Осиповичи и Бобруйск, а вторая группа — в ночь на Борисов. Вот и наступило послеобеденное время: батальоны, один за другим уезжали из города. Уезжали в неизвестность, но к известной всем цели: перейти откатывающуюся на восток линию фронта. И знали поставленную задачу — перейти с наименьшими потерями в людях и технике! Мы уходим, оставляя после себя пустые помещения; оставляем гарнизоны в Барановичах; Молодечно; Минске; надеюсь в Осиповичах… Знаю — им без нас станет трудно — очень трудно! Тяжело уходить… Но — так надо! Там — на востоке, Мы нужны больше, чем здесь. ОЧЕНЬ НУЖНЫ!

Перед выездом из города получил радиограмму: Слуцк, Тимковичи захвачены; коробочки отправлены эшелоном, ждём дальнейших приказов. А дальше им — захват по железке станции Старые дороги и подъехать к, уже захваченным Осиповичам и влиться в длинную череду эшелонов, взамен ушедших на Могилев, вывозя из захваченных города и станции всё, что необходимо нам или оставшимся в Минске и Барановичах: продовольствие, оружие, боеприпасы, вагоны и платформы и, конечно уголь. Да — именно уголь является для нас сейчас стратегическим сырьём: не будет угля — не на чем будет работать паровозам; встанут эшелоны с техникой, людьми, обеспечением. И мы застрянем, замедлим движение…

К эшелонам ударной группы присоединился эшелон с 17тью танками Т-34, оставленными в лагере под Минском, вместе с КВ… А первая группа увезёт из Минска 24 танка Т-34 — наскребли по сусекам и никому их не отдали! И ещё добавим: и в Борисове и в Орше и в Бобруйске есть эти танки: немцы их восстанавливали для себя, а мы воспользуемся! Уже подъезжая к Верейцам получил от Недвигина скупое сообщение: коробочки и остальное получил; огромное спасибо; удачи вам ребята! Ну что ж — и людям доброе дело сделали и искреннюю благодарность в ответ получили. А это уже не мало!

В головных эшелонах моя рота со всем снаряжением и штурмовой батальон, который будет прокладывать дорогу остальным батальонам при штурме Бобруйска. Пока разгружались — на землю упала спасительная темнота… Загрузились в грузовики, Ганомаги, на Бюссинги и покатили к Бобруйску лесными дорогами. После последнего дождя прошло три дня, так что земля немного подсохла и грязи на дорогах почти не было. Подъезжая к Осиповичам на малом ходу; «на цыпочках и дыша через раз», обогнули станцию стороной и устремились к Бобруйску… За десять километров до города вперёд ушли три взвода первой разведроты: справа от железной дороги; слева и по самой железной дороге: Я не исключал какой-нибудь подлянки от фрицев в виде мин на дорогах. Но — обошлось: не пуганые ещё гансы, ох не пуганные! Ну да нам же лучше — потерь будет меньше…

По ночному лесу неслышно скользят серые, размытые камуфляжем тени… Не слышно хруста веток под ногами; ругани и мата, когда отклонённая впереди идущим ветка смачно хлещет по лицу сзади идущего: тени скользят неслышно и почти незаметно, словно тени, миражи, призраки. ПРИЗРАКИ ЛЕСА… Так нас называли немцы там, в Берёзе, Ганцевичах, Ивацевичах… И вздохнули гансы спокойно, узнав, что Призраки Леса ушли на восток, захватив Барановичи и Минск — не будет теперь у них беспокойных ночей: а вдруг прямо сейчас к ним подкрадываются эти неуловимые призраки, от которых нет спасения нигде и никому! В Осиповичах и Бобруйске слышали, конечно о Призраках Леса, но это где то там — далеко… А Призраки уже здесь и они идут к вам! Идут неслышно и неумолимо…

Разведроты вышли на конечные точки — опушки лесов с северо-запада, запада и юго-запада Бобруйска. Неудобное для нас расположение: лесные массивы, по которым можно незаметно подкрасться и подвести бронетехнику, заканчиваются за 6–8 километров до города. Разве что невысокие холмы дадут возможность подобраться ещё на пару-тройку километров. Что делать — придётся работать с тем, что имеем… Эшелоны подтянулись к небольшому разъезду ещё в лесном массиве и стали сгружать бронетехнику: через него проходит просёлочная дорога с юга на север, по которой очень удобно выводить технику на позиции атаки на город. И снова: ехать на малом ходу до последней возможности, а дальше — впрягаться бурлаками и тащить Бюссинги и Ганомаги СЗУ как можно ближе к городу. Центральному батальону проще: небольшие языки невзрачного леска подходят к пригороду почти на километр, а вот северному и южному батальону, охватывающему город с двух сторон — придётся попотеть… А моей роте — помокнуть: им предстоит форсировать реку Березина и захватить переправы через неё, не давая немцам возможности отхода из города… Чем позже немцы узнают о захвате, тем больше пришлют нам всякого разного, нужного нам или бойцам совета Обороны Минска: с юга через Бобруйск и Осиповичи на Могилев и дальше на Смоленск идут эшелоны один за другим. И обратно тоже идут, хоть и с меньшей интенсивностью. И там для нас тоже есть немало интересного и нужного. Ценности и деньги, например. И продукты питания высокой ценности: икра; колбасы, масло; сало; красная и осетровая копчёная рыба, шоколад, коньяк…

Батальоны вышли на позиции уже под утро… В Осиповичах давно готовы — ждут только команды к началу. А у нас — работаю я и мой разведвзвод из трёх отделений: «пробили» проход в системе охраны городских окраин и уничтожив посты и секреты на юге два отделения начали зачистку вправо и влево, расширяя поход, а я понёсся к центральному батальону, а после — к северному… За моими бойцами в проход втягиваются первые разведвзвода первых разведрот батальона, а мы движемся к главным целям, имеющим радиостанции: управлении ж/дороги на станции; комендатуры; городского управления СС… Ну а мне — отдыхающие в кроватях бойцы, командиры охранного полка, роты полицаев и батальона управления СС. Зачистка идёт стандартно: тёмная сила фронтом облака накрывает казармы и здания, возвращая мне намного меньше потраченного, но это уже — издержки: ничего не поделаешь. Позднее доберу крохи… Захват Управления железной дорогой на станции бойцы проводят без меня, так же, как и захват городского управления СС: на станции дилетанты, а в управлении СС — гордецы: кто посмеет атаковать само СС?!

Я мечусь по городу и в своем теле и в астрале: контакт с командирами взводов в моей роте установлен прочный и я, при необходимости смело залазаю к ним в сознание, подсказывая и корректируя. То же самое делаю и с командирами батальонов и их рот: мне сверху видно все и заглянуть я могу куда угодно! И притормозить, или удержать от каких-либо действий я тоже могу. И, главное — немцев.

«Подвожу» к двери, ведущей в комендатуру, группу — в невидимости, естественно… Приказ часовому замереть и мы проскальзываем мимо него внутрь. Пусть он пока постоит — уберём позже: сейчас каждый боец на счету. Во дворе вторая группа отделения чистит всех, кто не спит, а один из бойцов «стережёт» часового. В руках у него, как и у остальных, в том числе и тех, кто со мной в здании — короткие мощные пружинные арбалеты (очень удобные: вставил стрелу: упёр стрелу в пол или стенку; навалился всем корпусом и стрела с еле слышным щелчком встала на боевой взвод): щелчок выстрела арбалета никого не насторожит, разве что заставит чуть напрячься: что это за звук такой? А потом для него будет уже поздно беспокоиться… В здании почти никого нет, только ночные дежурные, но они нам, пока, не нужны. Нам нужна комната радиосвязи. У дверей — часовой: немецкий порядок. Он нам не помеха: от моей «цепочки» отделяется боец, возникнув перед немцем из воздуха; одна рука на рот; вторая, с ножом — в печень и сердце. С проворотом! Подхватывает обмякшее тело и усаживает его на пол, прислонив к стене: устал бедняга на посту, сморило — вот и присел на минутку… Непорядок, конечно, но…

Сканирую обстановку в комнате: один радист сидит за радиостанцией и бдит, а второй спит на диванчике рядом. Больше никого нет — не аврал же, в самом деле, а посменное дежурство. Рывок дверь на себя и в комнату заскакивают два бойца! Радист даже не успевает повернуться, как получает удар ножом под лопатку! Второго, сонного, отключают так же: они нам не нужны — они всего лишь придаток к рации, а вот начальство нам пригодится. Группа зачищает здание: негромко хлопают спускаемые пружины арбалетов; чавкают, входя в человеческие тела металлические стрелы… Идёт привычная, для нас, работа спецназа. Выходя, убираем часового: теперь нам нужно захватить городское начальство. И начальство СС тоже… Снова в «цепочку» за мной и бег к расположению этого самого начальства. Причём оно нам и не особенно нужно: подурить стандартным, в любой армии, ответом голову запрашивающего вроде вышел на объект немного можно, а потом всё равно догадаются… Так что не особо заморачивались — как получится: живым или мёртвым — без разницы! А в городе шла своя, неслышная и невидимая врагу работа спецназа: бойцы растекались по городу, уничтожая немцев группу за группой. Вот зачищены танкисты роты танков Т-34, поставленных для обороны западной части города; вот зачищены посты при входах в крепость; падают, сражённые вылетающими из темноты стелами, часовые у складов и охранных помещений… И пока — не слышно ни одного выстрела… Раз все идёт по плану и гладко — к часовым СС, охраняющим три лагеря военнопленных подкрадываются бойцы, но уже с более дальнобойными составными арбалетами, со стальными луками в навершье: 100 метров для такого лука — не предел… Хлопают тетивы арбалетов; обвисают и падают на землю и доски наблюдательных вышек часовые. А серые тени уже скользят к баракам для спящей охраны и обслуживающего персонала лагеря. Убить всех!

Очень удачно прошла операция — ни одного выстрела, словно нам ворожит кто то сверху! Мосты: и железнодорожный и автомобильный и временный захвачены одновременной атакой с двух сторон: радиосвязь — великая вещь в работе спецназа! Не зря мокли в холодных водах Березины мои бойцы… Основные объекты у нас: теперь зачистка, но даже если и начнётся стрельба — уже не важно… А мне — к воротам лагерей с стандартными, уже, вопросами и стандартным отбором к себе в подразделение… правда сейчас отбор, как это на жаль, будет намного жёстче: не могу я тянуть с собой «через пол страны» лишних: тех, кого потом придётся отчислять… А что делать с остальными — теми кто истощён голодом и мучениями до предела? Кто тяжело болен?! Кто упал духом и потерял в плену веру — во все?!! Что делать с ними, как мне быть — они же наши, советские!!! Не знаю — пока не знаю, но до ухода из города, на юг — на Жлобин должен знать! И должен что то сделать: в лагерях около тридцати тысяч пленных! А командиров и политработников в спецлагере — не меньше пятнадцати тысяч! За весь период с 1941й по 1944й год в них погибнет свыше 44х тысяч человек! Из такого же лагеря в Луцке, уже почти заполненного, мои бойцы освободили три с половиной тысячи; тысячу приняли в спецназ на обучение; тысячу отпустили на «вольные хлеба»; полторы тысячи отправили на грузовиках в Минск: куда нам девать грузовики Газ-АА? А «минчанам» пригодятся, тем более к посланным бойцам прилагается и вооружение и обмундирование и продовольствие… Будет время у пленных прийти в себя. Я и здесь так же сделаю. Но что делать с теми, кто ничего не захочет? Вот вопрос?

Я уже не стремлюсь сделать всё сам и не занимаюсь мелочной опекой: мои командиры доказали своё право на самостоятельные действия, но… по плану и под моим ненавязчивым контролем. А я — работаю по крупным целям и веду постоянный контроль за всем, что происходит не поле боя или месте проведения операции. И пока у нас всё получается! Труднее с первой группой: они далеко и метаться туда-сюда не получается — слишком уж большое расстояние между нами! Поэтому в той группе — лучшие из лучших моих командиров!

Вот и сегодня: пока добирались до Бобруйска, я «вылетел» в астрал и понёсся к Борисову. Покрутился там, проверил — ничего не изменилось в расстановке в обороне? Всё по прежнему… Вернулся к эшелону, в котором находился Молодцов — уже «условно» капитан и командир первой группы. Он сидел над картой города и окрестностей. Всё в норме; всё без изменений — раздалось в его голове. Молодцов улыбнулся: командир бдит; контролирует ситуацию! Кивнул — принято. Я понёсся к своей группе — подъезжали…

Мои командиры достаточно умело руководили захватом. Я, в случае изменения расположения объектов атаки, «подсказывал» — остальное делали они сами… Сами захватили мосты; захватили высокое начальство; станцию; аэродром… Сами уничтожили охрану четырёх лагерей военнопленных. Доклады следовали один за другим и не могли не радовать — вырастала, выковывалась из серой массы моя гордость — бойцы и командиры Спецназа СССР! Оставив отделение в комендатуре, покатил на захваченный аэродром. На аэродроме — «уборка» территории: бойцы стаскивают в грузовики труппы убитых солдат охраны и зенитчиков… Вылез из кабины, пошёл на край аэродрома — к свалке разломанных и сгоревших самолётов. Всё точно — вот они! Прошёл, провёл рукой, словно не веря своим глазам по крыльям и стойкам шасси, осознавая — теперь это моё! Десять истребителей FW-190 — последняя перегонная партия для ассов Геринга. Увы — истребители-штурмовики не долетели до пункта назначения… В сторонке, как бедные родственники стоят рядком четыре красавца-штурмовика Ил-2 и двенадцать Пе-2 — пикирующих бомбардировщиков… Ну как пикирующих — под углом в 30–40 градусов… До «Штуки» им, конечно, далеко: та, сваливаясь на крыло идёт вниз почти вертикально, но «пешки» и не с горизонтального полёта бомбят… Главное — все эти машины абсолютно пригодны для эксплуатации — садись и лети! Немцы — хозяева рачительные: не сейчас, так чуть позже захотят их использовать, как наши пушки Зис-2; Зис-3; УСВ и танки Т-34 и Т-40. Пока они ещё только Т-34 иногда применяют, но захваченные танки и самолёты ремонтируют во всю! Тем более делают они это не сами, а пленные техники. Мне уже доложили: Захвачено 26 танков Т-34 — машины полностью пригодны к эксплуатации и ждут свои экипажи! Из Борисова тоже получен доклад: захвачено 16 танков Т-34, пригодных к эксплуатации. Столько, сколько я там и обнаружил. А на противоположной стороне аэродрома, под маскировочными сетями стояло 24 бомбардировщика Ю-88. Во время моего «посещения» аэродрома столько здесь не было. Видимо в это время большая часть самолётов была на бомбёжке…

Только уезжая с аэродрома я понял, почему здесь так много Пе-2: аэродром в Бобруйске был предназначен, в мирное время, для размещения бомбардировочной авиации 13 авиадивизии, а немцы разместили тут свой бомбардировочный авиаполк. 24 самолёта Ю-88 — это две эскадрильи: нехватка ещё одной — вполне приемлемые боевые потери… А «пешки» — Пе-2, немцы, видимо, собрали сюда отовсюду, чтобы восполнить потери своих самолётов в этом полку, как делали с танками Т-34. Ну что можно сказать на это: огромное гансам спасибо за такой подарок! Вот только смогу ли я найти для них лётчиков: по три на каждый Пе-2 и пять на Ю-88? Жалко будет взрывать такую смертоносную красоту, если для них не найдётся экипажей!

Теперь у нас одна головная больна сегодняшний день — пленные! Капитан Кравченко, захвативший Слуцк везёт в эшелонах две тысячи желающих послужить Родине в спецназе: тысяча командиров; пятьсот рядовых и сержантов и пятьсот техников, сапёров, шоферов, танкистов, артиллеристов и… лётчиков… В Борисове — 5 лагерей — около двадцати тысяч пленных и там мои командиры сегодня тоже проведут жёсткий отбор в наше подразделение! Ладно — хватит любоваться на свою собственность — ещё будет время. Сейчас — к лагерю военнопленных для командиров РККА. Охрана там уничтожена, но пленные пытались выйти из лагеря. Пришлось бойцам дать очередь поверх голов из пулемёта — слова не действовали. А вот очередь вразумила сразу! Теперь стоят, ждут. Правда не все — кто то уже не может встать: или болен или истощён настолько, что не может встать… Подъехал к лагерю для командиров — начинать надо с него. Вылез из кабины Бюссинга; залез на капот, оглядел море людских голов, придвинувшихся к колючей проволоке и настороженно глядящих на меня. Оно и понятно: если пришли свои, то почему не выпускают — читалось во взглядах многих. Но люди стояли молча: фашистский лагерь быстро отучил задавать ненужные вопросы, да и нужные, впрочем, тоже. Выдержал небольшую паузу для большего внимания:

— Товарищи военнопленные… Уже бывшие военнопленные! — закричал я: пленных много — не менее десяти тысяч — внимательно выслушайте то, что я вам сейчас скажу. От этого зависит ваше будущее. Город освобождён специальным подразделением НКВД СССР. По людскому морю голов прокатилось, словно лёгкая рябь волн по реке, движение от края до края: что такое НКВД знал каждый…

— Я вам предлагаю выбор и каждый должен его сделать. Первый: тому, кому уже всё равно, что будет с ним и со страной, в которой он родился и вырос — можно будет остаться в лагере и дождаться прихода немцев: мы в городе надолго не задержимся…

— Второй: тем, кому не хочется воевать ни за немцев ни за советский народ, придётся остаться временно в лагере, пока мы не уйдём из города. После можно будет идти, куда захочется…

— Третий: у кого есть родственники или знакомые в городе или близлежащих посёлках и сёлах будет отпущен сегодня вечером. Предупреждаю: тот, кто захочет нас обмануть — будет расстрелян прямо тут! А определить враньё мы усеем!

— Четвёртый: тот, кто хочет драться с фашистами в рядах Красной Армии и отомстить им за позор и унижение — будут выпущены сегодня после обеда… — тут я увидел, как многие непроизвольно сглотнули при слове обед — помоются в бане, получат обмундирование и будут отправлены эшелонами в Осиповичи и дальше — в Минск, где будут сформированы батальоны и полки. Оружие получите там. В этом случае так же предупреждаю — за обман ответ один — расстрел тут же.

— Пятый — последний: тому, кто не боится трудностей, предлагаю вступить в моё особое подразделение — Спецназ СССР. Но — предупреждаю сразу: во первых будет трудно, даже очень трудно, но зато будет намного больше шансов дожить до нашей победы…

— А она будет — эта победа? — выкрикнул кто то из толпы.

— Конечно будет! — уверенно бросил я в толпу — мы освободили Барановичи; освободили Минск — а это вам не село или деревня… — по толпе вновь прокатилась рябь движения… А вот сейчас освободили Борисов, Слуцк, Осиповичи и Бобруйск…

— И надолго освободили? — не унимался любопытный…

— Пока — в зависимости от планов командования, а вас вот — в зависимости от ваших планов… — добавил, усмехнувшись. — Так что можем мы бить немцев и крепко бить — было бы желание!

— Ага! — уже осмелев, выкрикнул кто то другой — бить винтовкой и пулемётом танк или самолёт! Ухмыльнулся в ответ:

— Ну… — если умеючи, то пулемётом можно и самолёт свалить…Вот танк — это конечно… Только у меня таких проблем нет: есть чем и самолёт и танк уничтожить. И не один… Мне, в моё подразделение нужны почти все военные специальности: снайперы, пулемётчики, артиллеристы, водители, танкисты, механики, лётчики истребителей и бомбардировщиков. Только штабные и политработники не нужны…

— А почему политработники и штабные не нужны? — это уже солидный, начальственный, не смотря на плен, голос…

— Так ведь мы воюем с фашистами, а не занимаемся с ними пропагандой. И планов невыполнимых не строим как в штабах… — развел с простодушным видом руками — потому они мне и не нужны… И второе: если вступили в мое подразделение, то служить до самого конца войны! Хотя: ленивых, нерадивых, хитромудрых буду отчислять — в Красную Армию… Вы подумайте — час… А сейчас — вынесете к воротам раненых: мои медики окажут им первую помощь. Да… — час не только на раздумье но и, при принятии решения вернуться в Красную Армию, создать из желающих отделения, взводы. И выбрать командиров. У меня же все — не зависимо от звания, будут рядовыми бойцами, пока будут проходить обучение. А дальше — зависит от вас…

Уехал к второму лагерю, потом к третьему и четвёртому. В каждом говорил примерно одно и то же — разве что вопросов было где меньше, где больше. Так и час прошёл с хвостиком… Бойцы, за это время, подготовили грузовики и бани в городе затопили. Пока первая партия до бани дойдёт — пройдёт ещё час — прогреется… Подъехал к воротам лагеря для командиров, откуда я начал свой «вояж» по лагерям. Вижу — уже есть подвижки: не море голов, а островки — сделали выбор…

— Ну что, товарищи командиры — начнём с тех, кто готов служить в моём подразделении… Выходим по одному; получаем немного еды и идём в баню. После неё переодеваемся и по специальностям. Дальше с вами будут работать мои командиры и инструкторы. Ещё раз предупреждаю беспрекословное подчинение! У меня умеют поощрять но и наказывать тоже! Желающие — на выход. Штабные и политработники: кто захочет — в Красную Армию!

— А у вас Красная Армия вроде чего то плохого — ссылки что ли? — выкрикнул чей то раздражённый голос. Из этих, видимо…

— Отвечу для понимающих. Вы слышали выстрелы утром? Это было похоже на полномасштабный бой при штурме города? Это была зачистка города от прятавшихся немцев. При захвате города не было ни одного убитого! Раненые были — чуть больше десятка… А 26 июня этот город сдали немцам без боя… Вот вам и разница… Начавшие служить увидят ещё много разницы межу нами…

Раненые, которых вынесли из лагеря, лежали у ворот на сложенном несколько слоёв брезенте: им тоже надо было сделать свой выбор. Открыли ворота — потёк наружу ручеёк выходящих по одному. Я стоял у выхода, глядя на ауры выходящих. Остановил одного:

— Я же сказал — штабные в Красную Армию! Мужчина начал было что то говорить, но я толкнул его обратно и выкрикнул:

— Я же сказал — не обманывать! За повторный случай прощения не будет! Человек через десять остановил ещё одного:

— Я же сказал — служить в спецназе до конца, а не вырваться из лагеря, а потом дезертировать! К стенке этого! Стоящие рядом бойцы подхватили упирающегося военного и потащили к стенке барака. Он что то кричал, что он хочет служить, что это ошибка, но раздалась скупая очередь из МП-40 и крик оборвался… А я увидел, как из ниточки желающих служить у меня стали выходить по одному — двое… Выходящим давали в руки по куску хлеба и куску сахара. Дальше — у походной кухни в одну кружку, наливали сладкий чай и давали ещё по маленькому куску колбасы. Ещё пара «умных» решила испытать судьбу. Судьба решила просто и незамысловато: врёшь — будешь наказан… Ещё человек тридцать я вернул обратно — они мне не подходили… Вышедших мои командиры строили по специальностям и уводили взводами в баню. Наконец мелькание лиц закончилось. По моему мысленному подсчёту — на меньше трёх тысяч. В другое время я бы радовался, а сейчас… Хотя — время у нас ещё есть немного: поглядим.

Подошёл к стоящим у ворот — эти, видимо, в Красную Армию…

— Сейчас мимо ворот проходят те, кто решил драться с фашистами в Красной Армии Каждый получит по куску хлеба, сахара и кружке чая. За ними то же самое получат остальные. Обедать красноармейцы будут уже в столовой, после бани… А мне пора в другие лагеря…

Мои умельцы, прикатившие в город одними из первых, уже начали «курочить» 37мм зенитки и ставить их на Ганомаги и ходовую базу танков Т-II, создавая СЗУ — самоходные зенитные установки. То же самое сейчас делают и в Борисове и в Осиповичах: дорога предстоит дальняя — аж до самого Брянска и очень нужно прикрытие от бомбардировщиков и истребителей-охотников! А кроме этого скорострельные 20 мм зенитные пушки «Боффорс», снятые с лафетов устанавливаются на станки, с которых можно вести огонь по самолётам, прикрепив их в любом месте: к кузову грузовика, к крыше вагона; к танку… Нам нужна любая защита от стервятников воздуха!

Из тридцати тысяч пленных с четырёх лагерей ко мне попросилось больше шести тысяч… Треть ушла по специальностям; почти треть ушла в снайперы, пулемётчики, сапёры… Остальные — больше двух тысяч — в рекруты и сразу же приступили к тренировкам — опыт у моих командиров уже был. Лётчиков увезли на аэродром: до обеда они отдыхали, да кушали, а после обеда на аэродром, разгребя дела и спихнув большую часть на командиров батальонов, на что они только страдальчески закатывали глаза, прикатил и я. Довелось мне там — в нашем времени, полететь на «фоккере». Тяжеловат он против «мессера», но вооружение! А здесь завёл в комнату лучшего из немецких лётчиков-перегонщиков FW-190, волею случая попавших к нам в плен; положил руки на голову; «выпотрошил» из его сознания всё, что относится к пилотированию самолёта… Хорошо немец был в состоянии сна, иначе бы он удивился: чего это русского командира так ломает и крутит, словно он исполняет пляску «святого Витта»! А у меня, действительно многие мышцы дёргались непроизвольно: мышцы сами реагировали на зрительные образы пилотирования в моей голове. Зато и навыки восстановил и смогу передать своим летунам умение управления таким самолётом!

Но — для начала, попрактикуюсь сам. На аэродроме, как и раньше, провёл селекцию технического персонала: кто с нами; кому всё равно, а кто против нас. И среди немцев провёл и среди наших — пленных техников. Отделил, так сказать, зёрна от плевел… Сел в истребитель и взлетел, на виду у ошеломлённых пленных лётчиков. Покружил немного; пару незамысловатых фигур пилотажа выполнил. Понял — сумею сделать все, что у меня в голове. Теперь — очередь за лётчиками: надеюсь что уже моими лётчиками… Начал с обучения пилотов на истребитель — до бомбардировщика очередь дойдёт чуть позже… Для начала: посидеть в кабине, освоится. Затем погазовать, прокатиться по взлётке… Затем подняться в воздух и пролететь по коробочке. И сесть — естественно! Но это — по готовности. Психологической. А умение пилотирования я вложил им в голову, передав через мои руки то, что имел сам. Самолётов таких у меня всего десять и просто жалко потерять хоть один при обучении пилотированию. Показал, проследил и ушёл к Илам и Пешкам. Там неторопливая подготовка к полёту: пилоты-пленные летали именно на таких. Не стал дожидаться вылетов, только предупредил — не геройствовать: здоровья нужного пока ещё нет…

В городе работа кипит во всю: рекруты начали осваивать технику теоретически, а кто то — у кого здоровье позволяет и практически. Батальон, проявивший себя при захвате города хуже всех временно «расформирован» и направлен, вместо отдыха, командирами-инструкторами к рекрутам в группы и отделения: о взводах говорить ещё рано… Второй батальон — сзади, разумеется, направлен на сортировку и загрузку нужного нам в эшелоны. Остальное будут грузить освобождённые, пожелавшие служить в РККА: еду надо отрабатывать — даром у нас, только за амбаром! Везде командиры-инструкторы негромко сообщают мне, как были поражены пленные едой, которую им давали. А как же: сначала — пряник, ну а потом уже… Рекруты с какой то, хотя вполне понятной яростью, набросились на обучение! Но командиры их остудили слегка: пока не пройдёте полный курс тренировок: рекрут, стажёр, боец о бое с фашистами и думать не смейте! И командиру глупых вопросов по этому поводу не задавайте. И просто глупых — тоже… В общем — настраивали на рабочий лад…

Притихший город встретил нас настороженно: чего ждать от этих освободителей и надолго ли они пришли: немцы ведь постоянно вели активную пропаганду, почти не обманывая — взято то-то и то-то; захвачено столько то и столько то; уничтожено столько то… А тут — как снег на голову эти… И как себя вести: уйдут освободители; придут немцы и что делать? Но мне, до их опаски, честно говоря — дела не было: ведь мы, действительно уйдём — завтра… Вот разве что город почистим от всякой гнили — на наш взгляд! Вот вопрос о гнили — не такой уж он и простой… Тут ведь и по уму и по совести и по человечности оценивать надо, но более всего — по закону! В моём времени всякие дерьмократы; кабинетные философы; толерасты и идиоты-интеллигенты дошли до того, что Зою Космодемьянскую и ей подобных считают виноватыми в терроризме против своих же — советских… Сталина считают чудовищем за приказ не оставлять врагу ничего: взрывать, уничтожать постройки, урожай, фабрики, заводы, которые не смогли эвакуировать! Местные жители, видите ли, при этом страдают! Да: страдают — это факт! Но все эти рассуждения всего лишь возможность заработать себе на этом политический капитал — и всё! Этим правозащитникам нет никакого дела до этих самых жителей. Только личная выгода! Это по совести… По уму ссылка идёт на Красную Армию: они отдавали всё, чтобы армия была сильной и смогла защитить этих людей А она не защитила — бежала, отступала, бросив этих жителей на произвол судьбы! Да — бросила — это факт! Но что мешало этим жителям эвакуироваться на восток, как многим? Не было разрешения на эвакуацию — говорят учёные идиоты. А когда армия отступает — никаких разрешений не надо… Сами остались — сами и несите ответственность за все! А за сотрудничество с врагом надо отвечать — без скидок на обстоятельства!

В лихие девяностые одни закладывали квартиры, чтобы занять деньги; поехать за товаром; привести и продать; рассчитаться с долгом и заработать на жизнь, а другие становились бандитами — отнимая деньги, товары, жизнь! В фильме «Бумер» герой-бандит говорит: Не мы такие — время такое… Враньё! Не время делает людей, а люди делают время! А что касается поджогов и уничтожения тех же домов в деревнях и сёлах… Пусть эти писаки, идиоты интеллигенты с потугой на интеллигентных людей походят всю ночь по улице хотя бы в десятиградусный мороз, да легко одетыми! Может тогда они поймут своим скудным умишком — врага надо уничтожать любой ценой и любыми средствами! Хотя вряд ли — очутятся в тепле; отогреются; услышат обещание заплатить за то, чтобы облить грязью тех, кто понимает — и будут писать и говорить то, за что уплачено. Потому как они по другому не умеют. Они ничего не умеют — только говорить… Так что заблуждающихся оставим до лучших времён — возвращения Советской власти, а «добровольцев» — по закону военного времени!

Через пару часов после освобождения лётчиков из плена часть в вагоне, прицепленном к паровозу, с двумя платформами СЗУ Ганомаг, отправилась прямиком в Минск — на «стажировку» и обучение к моим лётчикам, а часть — стала осваивать — пока теоретически, стоявшие на аэродроме бомбардировщики, тем более что между Пе-2 и Ю-88 разница небольшая. Следом за ним — по готовности, в Осиповичи и Минск пошли эшелоны с бывшими пленными, разделёнными на отделения. Вот подарок я подкинул генералу: столько штабных и политработников: где им должности найти?! Утешением, разве что будет то, что они одеты; оружие и продовольствие идёт следом. А бесплатным бонусом — лёгкие танки; противотанковые 37мм пушки; пушки и гаубицы большого калибра. И разные пулемёты: «Максим» и «Дегтярёв» конечно MG-34. И грузовики — ГаЗ-АА… Раненых, пожелавших служить в РККА после выздоровления тоже отправил эшелоном в Минск — после оказания необходимой медицинской помощи. А к вечеру из Бобруйска вышло пять батальонов, ещё не участвовавшие в операции: два к Могилеву; один — на полпути, к небольшому городку Быхов: для захвата аэродрома с неполным полком пикирующих бомбардировщиков Ю-87 «Штука» и один — к городу Рогачёв, что стоит на железнодорожной ветке Могилев-Гомель: аккурат посередине этой самой дороги. Тем более что из Бобруйска идёт автомобильная дорога прямо до Рогачёва… Ценного в Рогачёве то, что в 16ти километров на северо-восток в местечке Серебрянка расположен аэродром бывшей 13й бомбардировочной авиации а ныне — аэродром истребителей Ме-109 в количестве 20 штук. Там же — на окраине, как бедные родственники, жмутся друг к другу и мокнут под дождями 6 штурмовиков Ил-2, абсолютно пригодных у применению. Надо их «прихватизировать» — пока немцы не поняли что к чему и не перебросили в другое место… А первая группа озаботится захватом аэродрома около города Орша с истребителями Ме-109. Их там осталось одна эскадрилья из трёх — но зато самая лучшая: старички-ассы! 10 самолётов, пять звеньев!

Полк передислоцировался поближе к фронту, а «старички» выбили себе у начальства один день отдыха: завтра должны перелететь на новый аэродром. Эх… — не успеют! Правда они об этом ещё не знают… И не надо, а то ещё улетят с испугу и нам не достанется такой дефицит — десять истребителей мессершмитт… Я обратил на это особое внимание командира первой группы капитана Молодцова: смотри не упусти! Клятвенно обещал! Молодец — растёт на глазах!

Уходя в голове колонны на Могилев дал задание батальонам, штурмовавшим город: чтобы лучше отдохнуть — сменить род занятий… Проехаться на четырёх грузовиках повзводно по окрестным сёлам и деревням с простым заданием — сменять имеющиеся у нас товары повышенного спроса, а проще говоря дефицита на то, чего у селян вполне, не смотря на войну ещё хватает — продовольствие… И упаси бог от любого насилия: цену обмена пусть они сами назначают — не обеднеем, но славу о себе оставим добрую… Дал наказ и уехал на операцию со спокойной душой. Все у меня уже привыкшие выполнять мои указания и приказы от и до — без всякой самодеятельности… Вернусь — добавится у нас продовольствия и уменьшится всякого барахла, которое мои командиры сносят в наши закрома — важное и нужное по их разумению. Я не особо сопротивляюсь: пока есть прямая ветка Осиповичи — Тимковичи для Недвигина и ветка для Минска — всегда могу отправить излишки остающимся в окружении…

В кабинете Сталин, после решения с Берией интересующих его вопросов поинтересовался, словно невзначай:

— А как там наш майор Марченко? Ничего ещё не натворил? Берия подобрался — Хозяин ничего не спрашивает просто так!

— Майор Марченко покинул Минск со своим подразделением товарищ Сталин — ответил он и добавил — и не выполнил вашей просьбы забрать с собой указанных ему лиц… — добавил чуть тише… Вождь поднял удивлённо бровь:

— Не взял, говоришь, не смотря на мою просьбу? Берия кивнул…

— А почему не взял? Что докладывает твой человек?

— Судоплатов доложил, что Марченко сказал… — глаза Лаврентия Павловича блеснули за стёклами пенсне — что он не видит необходимости забирать их из города: не захотели эвакуироваться вовремя — пусть теперь выбираются сами… Вот тут Сталин удивился по настоящему: какой то майор смеет рассуждать, а не выполнять приказ! Пристально посмотрев на наркома спросил вкрадчиво:

— Это, вроде бы ваш человек товарищ нарком? Берия вскочил:

— Я разберусь с этим майором и накажу его. Строго накажу! — добавил он зло. Вождь усмехнулся в усы на реплику наркома:

— Разберись Лаврентий, разберись… А вот наказывать не надо. Пока не надо… А куда, кстати, он увёл свое подразделение? И какова его численность — ты мне об этом не докладывал? Берия чертыхнулся про себя: вот же свалился на его голову откуда то этот капитан: и воюет хорошо и польза от него огромная, но беспокойств и нервотрёпки… Сталин, словно прочитав его мысли бросил насмешливо:

— Нам бы сейчас побольше таких беспокойных… Берия уловил привычным пониманием искушённого в интригах главное — пока…

— По сообщению моего человека у него не менее десяти батальонов, соответствующих примерно трём полкам или одной дивизии… Укомплектованы немецкими танками, броневиками, артиллерий — в том числе и зенитной. На аэродроме находятся восемнадцать истребителей, в том числе двенадцать двухмоторных. Было двадцать два, но два были потеряны — видимо в боях… Глаза Вождя расширились от изумления; неверяще уставились на Берию:

— Твой человек тебя не обманывает Лаврентий? — спросил Сталин.

— Ему нет нужды делать это товарищ Сталин: он с майором Марченко, как бы сказать — не дружен, хотя парень Судоплатов компанейский… Да только чем то он не приглянулся майору! Наверное потому что имеет в друзьях очень много евреев…

— А что — это такое страшное преступление — иметь в друзьях много евреев? — развеселился Верховный. Берия выругался про себя — опять сказал не подумав, а Хозяин зацепился за слово…

— Даже так? — усмехнулся Сталин не дождавшись ответа на свой, явно провокационный вопрос… — Ну и куда же, интересно, пошёл Марченко? — заинтересованно спросил Сталин, махнув рукой на стул. Берия сел, повернувшись к стоящему возле стола Хозяину:

— По сообщению Судоплатова его подразделение разделилось: одна группа направилась по железной дороге на восток — на Борисов, а вторая: на юг — на Осиповичи… Сталин подошёл к карте:

— Интересно… Интересно… — задумчиво протянул он — а хватит ли ему сил на эти два города… А если хватит, то тогда… И зачем он разделил своих бойцов на двое? Одним мощным ударом они могли бы натворить немало дел, а так разгромят их немцы по одиночке… — раздражённо произнёс Верховный и пробурчал себе под нос — жаль: он мог бы ещё принести много неприятных сюрпризов немцам…

А в ставке Гитлера фюрер орал на тыловых генералов:

— Как? Как такое могло произойти?! Как вы могли допустить такое!

— Мой фюрер!.. — оправдывались потерявшие от страха голову тыловики — нам не хватает сил, чтобы справиться с этими русскими варварами! Гитлер в изумлении уставился на наглецов:

— Я дал вам целую дивизию, чтобы вы покончили с этими Призраками Леса! Так вы же потом сняли с марша ещё одну дивизию! Чинуши молчали, повинно опустив головы…

— Что? — выкрикнул фюрер — где они? Где мои солдаты?

— Мой фюрер… — с натугой прохрипел, наконец один из генералов — они… эти Призраки их… разгромили… — выдохнул он через силу… Фюрер бесновался, орал на бледных, трясущихся от страха тыловиков минут десять. Потом, внезапно замолчав, продолжил уже спокойно:

— Я дам вам полицейскую дивизию СС. Соберите добровольцев из прибалтийских жителей. Соберите всех, но чтобы я при следующей встрече не слышал больше о том, что эти города по прежнему захвачены русскими. Иначе… — об отставке можете не мечтать!

Глава одиннадцатая

И штурмом брали города…

В ночь перед штурмом Могилева, как и в моей группе, один батальон из первой группы выехал из Орши по железной дороге в сторону города. К утру должны были подойти и выйти на позиции к западу от города, два батальона, выехавших из Минска своим ходом через город Березина… Его два батальона захватили если не играючи, то и без особого напряжения: стандартная тактика нападения в предрассветные часы — в самое трудное время для охраны. Да и немцы не ждали от нас — в который раз, такой наглости! Это им — сверхчеловекам можно наносить внезапные удары; молниеносные захваты, а этим восточным недочеловекам не хватит ума. Оказывается хватило! Один из батальонов, шедших со мной обошёл город с востока, не давая немцам отступить к своим…

Диверсионным группам этого батальона была поставлена главная задача — захватить мосты через Днепр, а батальону наступать от них на город. Наступать как обычно: по возможности тихо, но уж если со стрельбой — стремительно и безжалостно! И снова — тактический ход: чем меньше немцы знают о нашей тактике, тем сложнее им нам противостоять. До сих пор наша тактика работала без сбоев. Для моей роты наступило привычное ей действо — «пробивать» дорогу батальонам в обороне, спешно возводимой немцами, когда они убедились, что город захвачен русскими (пресловутая система ниппель — в Оршу эшелоны уходят, а оттуда — нет), непонятно как оказавшимися так далеко от Минска. А что русские будут штурмовать город и фашистов сомнения не было: по слухам Оршу захватили не просто русские варвары, а страшные, неуловимые и безжалостные Призраки Леса, как окрестили их сами немцы… Особенно пугала их безжалостность: мало кто мог похвастаться тем, что уцелел после стремительного захвата этими Призраками станции или города. И сведения о них были нулевые — ничего кроме панического бегства «впереди паровоза» — лишь бы не догнал и не задавил! Редкие счастливчики были, как правило, из тех, кто оказался на самых окраинах и по тихому — без стрельбы и криков «Тревога!» и «Русские варвары!» нырял в близлежащие кусты или канавы и со всех ног или локтей с коленями улепётывал подальше, моля своих богов о том, чтобы его не заметили! Их, правда, ждали штрафные роты, но это были пустяки: это непонятное было где то том — за горизонтом, а реальная смерть была совсем рядом: скалилась в лицо своим чудовищным беззубым оскалом и заглядывала холодным провалом пустых глазниц в глаза, словно спрашивая — не пора ли уже тебе, или ещё хочешь пожить немного? Ответ был только один — пожить ещё!

Молодцов, выполняя разработанный мной и многократно обсуждённый с ним — как командиром группы и командирами батальонов, входивших в состав группы, план штурма и захвата города — четко выполнял мою задумку. Отклонения и импровизации в плане допускались, но только в случае форс-мажорных ситуаций, а у нас таких никогда не было. Пока не было и надеюсь не будет. Очень надеюсь… Читал, неоднократно: план операции выполняется до первого выстрела, а дальше — куда кривая вывезет! Исключительный дилетантизм, граничащий с идиотизмом! Этим, кстати, и страдало большинство генералов и маршалов во время войны, и не только в её начале! Неспособность, присущая глупости и некомпетентности и породила это выражение, которое и повторялось многими в своё оправдание! На деле успех операции зависит не от мучительных сидений над картой военных действий в попытке угадать действия противника, а в умении навязать ему свою тактику боя, загоняя его в то узкое русло действий, где любое его действие неминуемо ведёт к поражению! В умелом планировании учитываются и прорабатываются все — даже невероятные варианты и создаются меры противодействия этим вариантам. Одним из простейших является — в войсках вероятного противника, отход подразделения с места боя или операции по принципу: вернуться должны все! Единственным неучтённым фактором может быть так называемый вариант «сумасшедшая бабуля» — не предсказуемые, с точки зрения профессионалов, нелогичные действия непрофессионала. Но и они тоже довольно легко просчитываются — непрофессиональной логикой. Нужно только уметь! И такое умение у меня было — умение человека из будущего: обладающего не только знаниями и теоретическим опытом поколений, но и реальной практикой. Пусть и не большой, но в сочетании с огромным объёмом информации — это адская смесь, разрушающая абсолютно всё! Вот и здесь: город окружили кольцом шесть батальонов и, используя мои «разведданные», стала аккуратно но решительно вгрызаться в наспех подготовленную оборону врага. Тихо, неслышно, невидимо — но смертоносно!

Разведвзвода батальонов — наиболее подготовленные к диверсиям и проникновениям, разбитые на отделения и группы по семь человек, заскользили извиваясь как змеи, к передовым укреплениям противника. Абсолютно неотличимые от местности — пройдёшь в пяти метрах и не подумаешь, что под этим холмиком находится хладнокровный истребитель немецких захватчиков: несколько сухих веточек; опавшие листья и пучки пожухлой травы; буро-коричневые разводы осенней земли, смоченной недавно прошедшим дождём; плавные, незаметные для глаза движения — это и есть диверсант, несущий смерть даже настороженным часовым. Группы разделялись на тройки и ползли к своим целям… Снимали выставленные мины, а при невозможности — клали на них лоскуты с красной материей: ночью она не видна, а наступающим, при свете, очень даже заметна…

Тройка диверсантов обогнула стороной бодрствующего часового и подползла к нему на расстояние выстрела — арбалетного выстрела. Негромко хлопнула пружина в арбалете о резиновый предохранитель; часовой даже не успел среагировать на незнакомый звук, как удар двух стальных стрел кинул его грудью на деревянный бруствер. Бойцы метнулись к оседающему часовому, мгновенно оказавшись в траншее. Двое присели, вытаскивая стрелы из головы и груди, а один, нахлобучив каску, встал словно часовой на посту. Вот так происходили уничтожения бодрствующих часовых по всей линии проникновения на территорию противника, ударных групп батальона.

К землянке, в которой отдыхали свободные от дежурств немцы, подходила уже вся свободная группа — пять бойцов. Дожидались вышедшего на воздух отлить или по хозяйски распахивали дверь — свои пришли… Один боец, скользнув по низу в землянку, уходил в сторону и, высоко подняв над головой фонарик с синим светофильтром, включал его, освещая спящих. Четверо: один стоя, один в приседе, выцеливали — в темноту, предполагаемые цели. Тут надо вновь сказать спасибо немцам: орднунг — порядок — превыше всего! У всех; везде — немцы ещё не заразились русской безалаберностью: во всех землянках, палатках, временных укрытиях размещение производились строго по уставу. Зайди в одну и будешь знать, что так же будет в любой другой! Так и здесь: стволы арбалетов были направлены в предполагаемые лежанки солдат. Четыре выстрела — четыре трупа, а пятого, при необходимости, снимал командир в фонариком. А если у кого то промах — и такое возможно, пара, а то и все четверо врывались внутрь уже с ножами. Дальше: вытащить стрелы; зарядить арбалеты и дальше — к новой цели…

Ударные группы, просачиваясь вслед за разведгруппами, уходили вглубь обороны — к землянкам командиров взводов, рот. За ними втягивались штурмовики. На их долю самое сложное — доты и землянки с десятком солдат Но и там своя тактика отработана… А разведгруппы уходили дальше — к расположениям артиллерийских, миномётных батарей: если не уничтожить обслугу, так вывести из строя орудие. Но так, чтобы потом им можно было пользоваться снова: снять что-нибудь важное, без чего орудие — просто кусок металла. Ударные группы цель себе получали посерьёзнее: экипажи танков; броневиков; бдящих на боевом посту зенитчиков. Штурмовики проводили за диверсами и ударниками капитальную зачистку… А разведгруппы неслышно и невидимо шли дальше в город. Задача — предотвратить выход в эфир с целью сообщить коллегам по оружию, что на город напали русские! Пулемётчики брали на прицел тянущиеся в тёмное небо приёмопередающие антенны: в случае чего щедрая очередь может легко перерубить мачту антенны со всем её содержимым — а большего и не надо: передача невозможна!

Ударные группы шли за диверсантами, отклоняясь к заданным для них в городе целям: комендатуре; зданию управления СС; штабам батальона или полка; управлению железнодорожной станции. Кто то блокировал отдыхающих в казармах солдат вермахта до подхода штурмовиков. А за всей этой массой втягивалась в город, на малом ходу, колёсная техника: броневики Бюссинги. Самоходки Ганомаг и танки ждали своего часа: больно они шумят своими гусеницами…

Оршу взяли с малыми потерями: шестеро убитых и больше двух десятков раненых разной тяжести. Не много — очень мало для такой операции, но… — для нас — это много! Раненые то встанут в строй скоро, а вот убитые? Чтобы стать бойцом надо пройти тренировочный путь: рекрут, новичок, стажёр. И на каждое звание — по неделе подготовки! А где их взять: группировка вступает в активную стадию боестолкновений — свободных о боя дней, думаю, будет не более двух-трёх! И нужны будут все наличные силы! Отослать в тыл рекрутов нельзя — тут же растащат! Видимо придётся, всё же, держать их в тылу — своём тылу и каждый раз слышать просьбы и требования — пустите нас в бой! Мы оправдаем; мы не подведём! Кто то в такое не поверит, а зря — других я к себе просто не беру: служите в Красной Армии…

По итогам первого этапа подсчитал потери убитыми: шестеро в Орше и двое умерли от ран; двое убитых у меня в Бобруйске… Что нам преподнесёт Могилев? Уж я там постараюсь чтобы потерь был минимум! В идеале совсем без убитых, но это вряд ли — город большой. Да к тому же Днепр под боком. Войдём в город; «обесточим» передатчики; «уберу» спящие резервы и к мостам: планировавшуюся через Днепр переправу разведгрупп на десантных резиновых лодках (у нас и такие имеются в наличии) посчитал неэффективной: лодок мало; Днепр широкий; переброска бойцов — «в час по чайной ложке»! Лучше уж я пошустрю на ближнем к городу конце моста; перейду на дальний конец и устрою там варфаломеевскую ночь, а потом — за мной, займут мост штурмовики, скрывающиеся невдалеке… В конце концов и мне тоже надо свою форму поддерживать, а то с этой умственной и хозяйственной работой совсем боевую хватку потеряю… Танковые группы по роте — 12 немецких «троек», будут продвигаться со стороны Орши и Осиповичей: доставлены по железной дороге почти к самому городу — не зачем зря жечь моторесурс по дорогам, когда можно подъехать по железной дороге… Знаю: танки в городе — врагу потеха, но немцы об этом пока не знают и тактики борьбы с ними в городе у них нет, в отличие от меня. А я им её не скажу…

Как всегда — прошли сквозь часовых, словно раскалённый нож сквозь теплое масло: работали пружинными арбалетами и ножами… У диверсионных групп теперь три бесшумных оружия сразу: пружинный арбалет для ближнего боя; арбалет-лук для среднего. И Вальтеры с глушителем для огневой мощи по множеству целей! Ну и у снайперов — СВТ с глушителем… Этого вполне хватит. У ударных групп — пружинники; Вальтеры и МП-40. У штурмовиков то же самое… Протащил через линию обороны свой взвод; он разбился на территории немцев на отделения и группы и ушёл по своим целям. В прореху пошла разведрота батальона; за ней — ударная рота. Последними пошли штурмовики: штурмовать пока нечего, а вот точек зачистки — вагон и маленькая тележка, то есть — много! Но всё же и первые роты проредили вражеские точки прилично. Единственное что не чистили — пулемётные доты: тут штурмовики мастера… Я ушёл в невидимость и понёсся к расположению казарм с мирно спящими солдатами и эсэсовцами. Подбежал; отдышался и ударил фронтом чёрной силы по зданию! Тёмное облако растянулось в ширину и высоту и накатилось на казарму. Несколько секунд и пошёл откат: облако выскочило из здания и стремительно сжимаясь понеслось ко мне. Несколько мгновений и вернувшаяся ко мне сила улеглась в кирпичик силы. Расход — один к двум, а где и к трём: в минуса, конечно. А что делать? Может позже верну немного: не зря же я приказал — если немцы сдаются — брать в плен. Чем озадачил командиров: раньше приказ был другой — пленных не брать! Как обычно: после длительной напряжённой тишины ночная тишина нарушилась сначала выстрелом; затем двумя; скупой очередью а потом и заполошными выстрелами из винтовок, пистолетов и даже автоматов. Вот что радовало — не было слышно пулемётных очередей… У моих — пулемёты с глушителями (самое то для городского боя), а вражеским пулемётчикам не дают стрелять снайпера — уничтожают сразу, как обнаружат. А обнаружить их просто: у командиров все возможные цели нанесены на карты. Ну и бойцы тоже не зевают. Застучали 20мм пушки Бюссингов; заухали 50мм пушки танков T-III, ломая сопротивление тех, кто сумел укрыться до уничтожения… А я уже шустрил на железнодорожном мосту, спасая жизни штурмовиков, которые должны были бы штурмовать этот мост — не будь меня…

Прошёл, в невидимости, до дальнего от моста парного поста на железке. Обхват рта ближнего солдата; два мощных удара, пробивающих шинель: в почку и сердце. С проворотом ножа в ране — для надёжности и рывок ко второму. Ладонь на рот, гася крик и удары ножом. Оба готовы — валятся кулями на насыпь, а я уже несусь к пулемётному гнезду. Время стремительно понеслось для окружающих, а для меня оно замедлило свой бег! прыжок в пулемётное гнездо, вминая телом автоматчика и удары ножом в шею и сердце пулемётчика. Второй номер подождёт — он без оружия в руках, а пока вытащит пистолет из кобуры… Он умирает последним. Я выхожу из ускорения — энергию организм жрёт как пылесос! Зенитный расчёт — это уже семечки: уж они то точно ждут не диверсантов а самолёты противника. А тут возникаю я. Невидимый, естессно… Работаю ножом без ускорения: личного оружия у зенитчиков нет, кроме командира, а карабины… — составлены в аккуратную пирамиду. До них ещё дотянуться нужно. А командир — с пистолетом. Он и умирает первым…

Трушу неспешно, восстанавливаясь, к часовому на мосту; прохожу мимо него неслышно, вводя его — на всякий случай, в лёгкий транс на несколько секунд. Когда он придёт в себя — задумался о чём то…, я уже буду на другой стороне… там всё повторяется, с точностью до наоборот: зенитчики; пулемётчики; часовые дальнего поста… Возникаю в свете прожектора и машу рукой условный знак. Из леса, размытыми тенями друг за другом: сапёры расчистили только узкую полоску в минном поле вдоль опушки леса. Выбегают на насыпь и рассыпаются по заранее оговорённым целям. А они ещё остались: отдыхающая смена охраны и отдыхающие расчёты зенитных орудий: ни к чему бдеть всем, да ещё и ночью — по тревоге выскочат; займут места согласно штатного расписания. А пока — спать… Я «проникаю» в тело дежурного радиста: тот встаёт, выходит из комнаты — очень приспичило облегчится. Там и умирает, а у меня уходит ещё частичка силы… Ну и пусть — лишь бы бойцы были живы. А Сила… — восполним — есть у меня намётки на этот счёт! Всё — здесь я своё дело сделал — меня ждёт новый мост и новые враги. И расслабляться нельзя: вариант «сумасшедшей бабули», то есть непредсказуемые; нелогичные действия кого либо могут перечеркнуть и успех операции и мою жизнь!

К утру, как обычно — город был захвачен. Поднимался столбами кое где в небо чёрный, жирный, вонючий дым: то догорали и обугливались в пламени пожара те, кто решил: от Лесных Призраков можно спрятаться за толстыми стенами! Наивные немецкие юноши и мужчины! Шквальный автоматный; пулемётный и пушечный огонь не давал высунуться в окно, заставляя трясущееся тело искать убежище от смертоносного металла, а в это время штурмовики по «мёртвой» зоне обстрела подбегали к окнам и швыряли туда бутылки с самодельным напалмом, что не хуже настоящего! А дальше вспыхнувший в комнатах огонь делал своё жуткое огненное дело! Выскакивающие из окон и дверей живые огненные факелы пристреливали — из жалости. А как вы хотели гансы — почувствуйте на своей шкуре каково было бойцам и командирам дотов, которых вы выкуривали огнём из огнемётов! Не зря говорят на востоке: Стрела, пущенная тобой, обогнёт земной шар и воткнётся тебе в спину! Вот она стрела — уже обогнула и уже воткнулась! Не всем, пока, но остальное — дело времени. Близкого времени… Лучше умрите сами!

Лагерей для военнопленных в Могилеве четыре. Это странно: в Орше, которая ближе к Смоленскому котлу — один, а здесь четыре… Заморачиваться на этот счёт не стал — распределение в лагерях пошло по отработанной схеме: остающиеся; желающие податься куда глаза глядят — подальше от войны; имеющие родственников поблизости или в городе; желающие служить в Красной Армии и последние — желающие служить у меня… Вторую категорию не понимаю: война всё равно придёт к ним или в образе немецкого солдата или в образе советского, а худшее — представителя НКВД. Ну да бог им судья, а может и я: решу чуть позднее. В четырёх лагерях — около 25 тысяч наших пленных. Думаю было бы больше, но нашлись желающие поработать на немцев: не за страх, так за еду. Или по зову сердца… Многие; многие обижены на Советскую власть и никто ведь им не объяснит, что это не советская власть виновата в их мучениях и потерях, а свора иудеев, совершивших переворот; прорвавшихся к власти и сделавших всё, чтобы эту власть удержать! А помощниками у них — отбросы общества или обманутые идеалисты, искренне верящие в лозунги, которыми иудеи и перетянули на свою сторону большую часть жителей царской России. А Сталин? А что Сталин… Короля делает его свита… Есть у Андерсена сказка в тему — Голый король…Там портной из воздуха сшил королю, якобы, шикарный наряд. И стал убеждать его как этот наряд красив! А король, чтобы не показаться идиотом — придворные во всю хвалили его «наряд», притворился, что этот наряд ему нравится. И вышел в нём в народ… Там тоже поддержали придворных, не желая выглядеть дураками. И только мальчик неразумный выкрикнул: А король то голый! Так и со Сталиным: свита из иудеев создала вокруг него видимость. Мираж, в который поверил Вождь. Он же не султан Гаруд ибн Рашид, переодевающийся простолюдином и гуляющий вечером по городу и слушающий отзывы о своём правлении. Сталин — даже если бы и захотел — не смог бы это сделать. Физически! Да и Москва… Столица всегда была прибежищем всякого рода богемы — в просторечии дармоедов и бездельников. Они хоть и поругивали Сталина, но всегда становились на его сторону. А остальная часть? Да провались она пропадом — лишь бы мне было хорошо! Вот такие и давили рабочих; крестьян; интеллигенцию; военных: чем больше выдавлю из них, тем больше достанется мне! А я… А я постараюсь стать тем мальчиком, который крикнул: А король то голый! Только мне такое кричать — лучше застрелиться! Я лучше шепну это на ушко Вождю, или скажу ему это. Наедине. Может он поймёт? Хотя думаю — и сейчас понимает…

А с «отказниками», «нежеланцами» и особенно «идейными» надо что то делать: оставлять их немцам дальше — плодить пособников… Пока они останутся в лагерях под присмотром, а дальше… — решу… А в праве ли ты решать их судьбу? — возник у меня в голове вопрос гуманиста… А оставлять будущих полицаев; карателей; добровольных помощников Великого рейха я в праве? Каждый добавленный на сторону Германии — это минус со стороны СССР! Причём очень важный минус, когда счёт идёт на десятки; сотни, а где то и тысячи жизней! Думаю я вправе! Так что заткнись со своим гуманизмом! Надо выиграть войну. Любой ценой! Но не такой как у Жукова! И вновь потянулись эшелоны в Оршу и Осиповичи. В Оршу — для Минска, а в Осиповичи — для Недвигина в Барановичи. С желающими послужить Родине и с продовольствием; оружием; боеприпасами; техникой… Ну прямо Америка какая: ленд-лиз, мать его за ногу, только полностью бесплатный а не как у американцев — за деньги… И ведь никакой благодарности от них не дождёшься!

— Ты что творишь товарищ майор! — раздался в динамике рации голос генерал-лейтенанта при очередном сеансе связи. Я даже подзавис на несколько секунд от растерянности…

— Добро творю товарищ генерал! — нашёлся наконец.

— Да в гробу, в белых тапках видал я твое добро! — не унимался генерал. Крутнул в мозгу — что такого не так? Дошло — ухмыльнулся…

— Не вижу поводов для претензий товарищ генерал! — возмутился — надеюсь искренне — эшелоны к вам шлю регулярно: с оружием, продовольствием; боеприпасами; техникой; людьми…

— За это тебе, конечно спасибо… — подобрел генерал, но снова закипел, ка чайник — а на хрена ты мне прислал столько политработников? Они только жрут, да требуют должностей по их профилю! А где я им столько должностей найду?!

— И за такую мелочь вы мне выволочку устраиваете? Сами что ли такую мелочь решить не можете?! Вот обижусь на вас и перестану посылать эшелоны — особенно с едой!

— Да ты и так нас деликатесами не балуешь… — проворчал генерал…

— Так пойдите и возьмите чего ваша душа пожелает! — возмутился я — что вам мешает это сделать, как нам…

— Умный, да?! — хмыкнул на той стороне связи генерал — немцы мешают, да то, что у меня командирами и штабистами называется…

— Экий вы непатриотичный товарищ генерал! — откровенно прикалывался я — не верите вы в возможности ваших подчинённых. А может быть у вас таланта нет разбудить в них эти дремлющие силы?

— Невозможно собрать урожай там, где выросла только сорная трава — выдал глубокую мысль генерал. — И ты мне зубы не заговаривай — у меня другая напасть! Что мне делать с этими дармоедами?

— Да ну — товарищ генерал! Вот ни в жизнь не поверю, что вам не пришла в голову мысль собрать их всех в один коммунистический батальон и отправить к Недвигину в Барановичи. А он их пристроит на передовую, тем более что там скоро станет жарко — очень жарко! Вот пусть и покажут, что они не только на словах герои но и в бою тоже! А несогласных — по закону военного времени! Просто вы решили посоветоваться со мной, как с ветераном военных действий. Успешных действий! И услышали подтверждение правильности ваших мыслей…

— Г…м…х… — промычал генерал и продолжил бодро — я так и намеревался сделать, те более что комиссара у меня теперь нет…

— А что такое? — выразил я обеспокоенность — никак едой подавился, или водка не в то горло залилась? Генерал заухал — засмеялся:

— Если бы… Он, как вы ушли, положил глаз на твои самолёты — очень уж они ему приглянулись, бесхозные… Ну и поехал на аэродром… — генерал замолк, талантливо выдерживая паузу… Подыграем…

— И что же там — товарищ генерал? Ну не томите вы?! Говорите!

— Не вышло у него распропагандировать твоих… Видимо неубедительный он был. Сунулся было нахрапом, беря на горло и звание, часовой на въезде строго по уставу: Стой — стрелять буду! Ну выстрелил — в комиссара. Правда при этом сначала в воздух. А этот идиот не поверил… Вот и остался я без политработника — когда ещё замену пришлют… — подпустил слезу в голос генерал, но я ему, почему то, не поверил — очень уж радостные нотки проскальзывали…

— Вы там на чужое добро рот не разевайте! — ответил я тем, чего от меня и ждали, а то пошлю к вам пару батальонов — они разъяснят неразумным кто в доме хозяин! — рявкнул я в микрофон.

— Ой как нам стало страшно… — ответил весело генерал — присылай: я пошлю ещё кой кого их распропагандировать. А если серьёзно — за имущество не опасайся. За совет спасибо. Успокоил старика, так и поступлю: прямо сейчас уберу эту головную боль. Представляю себе…

Я шёл мимо шеренги военнопленных, которых выпустили за ворота по моему приказу: у них были родственники либо в городе; либо рядом с городом. Шёл и тыкал пальцем: этого… этого… этого… бойцы выдёргивали их из строя и заталкивали обратно в лагерь — за колючую проволоку. Крики и мольбы не помогали, а особо упёртых убеждали приклады автоматов и удары сапогами пониже спины. Врут, пытаясь выбраться из-за колючки. Ауры показывали абсолютно точно. Вдруг меня как током ударило — я остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. Нет — не на преграду — на взгляд: пустой, равнодушный, безучастный. Стоящий в строю молодой — не старше двадцати лет парень смотрел вперёд, словно в никуда: взгляд его не выражал ничего — абсолютно ничего! Я, даже, кажется, вздрогнул: память услужливо выдала из своих глубин нечто подобное, с чем не мне — Марченко: тогда ещё командиру мобильного погранотряда пришлось столкнуться вплотную! Видимо не радостной была та встреча, если даже я вздрогнул, наткнувшись на этот взгляд. Тонтон-макут… подсказала память…

То ли манчжуры; то ли китайцы; то ли монголы придумали изуверский способ получить идеального раба. Затягивали туго на голове пленника широкую полоску мокрой кожи и распинали на земле, привязывая руки и ноги к вбитым в землю колышкам, или привязывали крепко к врытому в землю столбу. И оставляли на солнце. Палящее солнце высушивало мокрую кожу и она стягивалась на голове словно железный обруч, вызывая невыносимую боль! Пленник кричал нечеловечески от чудовищной боли в голове, но никто к нему не подходил до самого вечера. Многие умирали от такой пытки, а кто выживал — навсегда теряли рассудок, становясь тупыми, послушными, беспрекословными исполнителями любых команд! Они даже ели и пили по приказу! Вот разве облегчались без приказа, но в любом месте, где их застала нужда. И взгляд у них был именно такой — отсутствующий и равнодушно-безразличный… С одним таким и пришлось сойтись Марченко в рукопашной схватке в полях Средней Азии. И воспоминания о той схватке были такими, что память не хотела выдавать их моему сознанию. Ну и не надо…

— У тебя есть родственники в городе? — справившись с волнением сухо спросил я у стоящего неподвижно парня.

— Нет… — равнодушно ответил он.

— А в окрестностях города? — спросил, уже зная ответ.

— Нет… — услышал лаконичный, бездушный ответ.

— А ты сам откуда? — решил выяснить всё до конца.

— С Поволжья… — последовал безликий ответ.

— А домой хочешь? — попытался растормошить его я.

— Мне всё равно… Да — такого ничем не пробьёшь…

— А почему вышел, если у тебя нет рядом родственников?

— Все пошли и я пошёл… — м. да… — тот ещё ответ.

— А почему не пошёл воевать в Красную Армию?

— Мне не нравится убивать… Однако задал он мне задачку…

— Так что же мне с тобой делать? задумчиво протянул я.

— Делайте что хотите… — безразлично ответил молодой боец. Отправил его обратно в лагерь — парень молча повернулся и ушёл в глубь территории лагеря, провожаемый недоумёнными взглядами охраны. А ведь он не один такой в этом лагере: приходилось сталкиваться с такими в других лагерях — и не с одним десятком. И это — идеальная машина убийства: палач, не задумывающийся ни о чём!

Доложили с Быхова: город захвачен; аэродром захвачен; в особых трофеях — 26 пикирующих бомбардировщиков Ю-87 «Штука»… Полк пикировщиков намеревались вскоре перенести поближе к линии фронта, да вот не успели… Им на горе, а нам на радость! Загрузил в мини эшелон из шести вагонов свою роту; освобождённых в Могилеве лётчиков и рванул в Быхов: он совсем рядом — в 50 километрах. Приехали и сразу на аэродром. Там я «попросил» лучшего немецкого лётчика и стрелка-радиста поделиться умениями и навыками со мной, а я уже поделился с лётчиками и напутствовал по отечески: дерзайте, осваивайте новую технику привычным макаром: посидели, привыкли; подёргали-подвигали всякие рычаги; завели мотор — заглушили; порулили по взлётному полю; взлетели низенько — приземлились… В Быхове мне делать больше нечего: пленных немцев и врагов народа, собранных в пустое помещение склада, превратил в серый порошок, вернув себе часть потраченной силы и отбыл в Могилев, приказав собрать форму и обувь с «исчезнувших» наименее действенному подразделению батальона. Всё просто: кнут и пряник… Так же поступил с пленными, не желавшими воевать с немцами, а желавших чтобы их оставили в покое, а так же с активными предателями в Могилеве и Орше. В Могилеве вообще восстановил потраченную во время операции силу. Не зачем оставлять немцам такой материал для карательных действий и добровольной помощи — пусть сами горбатятся… Лучших бойцов и командиров из пленных — пожелавших драться с немцами, отправил через Осиповичи на Луцк и дальше — в Тимковичи. Пусть оттуда Недвигин заберёт себе пополнение: скоро там станет жарко — очень жарко, и мне бы не хотелось, чтобы гибли за просто так хорошие командиры и их бойцы. Даже расщедрился — выделил из своих запасов батарею 88мм немецких зенитных орудий «ахт-ахт» с расчётом из бывших пленных зенитчиков. Им, для стрельбы из неё особых умений не надо: наша 76мм зенитка — почти что копия немецкой — только калибром поменьше… Разберутся — не маленькие. Тем более что и снарядов я им отправил прилично. Для низколетящих целей у них есть 37мм зенитки, а для высотных — эти «ахт-ахт». Если не собьют, так помешают прицельно отбомбиться. Хоть такая польза…

Немецкие тыловики, вернулись из ставки фюрера довольные — пронесло мимо начальственного гнева; строившие по дороге планы уничтожения этих упрямых недочеловеков, прилетев к себе впали в прострацию… Какое освобождение; какое уничтожение?! За время их отсутствия русские вышли из Минска и захватили Борисов; Оршу; Могилев; Бобруйск, перерезав таким образом и южную ветку снабжения вермахта. А это уже пахло не просто неприятностями — военным трибуналом, скорым на расправу! И главное — как они это сделали?! Но перед растерявшимися до невозможности тыловиками вставал более грозный — как девятый вал в море вопрос: а что предпримут дальше эти варвары? И что предпринять им?! Тут одной полицейской дивизией не обойдёшься. Вон как развернулись, словно имперский орёл раскинули крылья своих частей… И это всё эти проклятые Призраки Леса: без них тут точно не обошлось! Придётся вновь ехать на поклон к армейским салдафонам — договариваться… Тем более что это их прямо касается: доставка всего, что необходимо армии резко сократилась: не способны оставшиеся русские железные дороги, не смотря на их улучшение немцами, пропустить через себя такое количество эшелонов. Технически не способны…

Совместный «мозговой штурм», после преподнесённых воякам подарков и умеренного возлияния горячительных напитков, не повлиявших, между прочим, на умственную деятельность, ничего конкретного не принёс — в первом рассмотрении… Но кое какие намётки уверенными вояками были, всё же, сделаны. Они выдвинули предположение, что русские предпримут массированный удар от Орши на Смоленск, как наиболее вероятный. Оно и понятно: до Смоленска — рукой подать: столько же как от Борисова до Орши: боеприпасов у них теперь хватает: в Орше было складировано немало трофейного оружия, в том числе пушек и даже танков… А вокруг Смоленска и дальше на восток ещё хватает по лесам разрозненных русских групп из разгромленных и окружённых армий, не желавших сдаваться в плен… Вот только здесь уже прифронтовая территория с боевыми частями, а не тыловым охранением — иронизировали подвыпившие — в меру, вояки. Тыловики только согласно кивали головами, кипя в душе негодованием, хотя понимали: с ЭТИМИ… — могут справиться только военные. Да и пусть справляются — лишь бы уничтожили этих упрямых русских, мешающих их «специфической» деятельности… А вот зачем русские сунулись на юг — на Бобруйск? Растянуть свои коммуникации на такую длину? Это же не фронт — это немецкий тыл! Как их удерживать? Генералы имели возможность видеть русских пленных и знали примерную численность освобождённых, да и тыловики сообщили, но пленные — это не регулярная армия! А снабжение? Ну еду они ещё могут отобрать у своих «колхозников», хотя немецкие снабженцы уже прошлись по запасам этих «колхозников» под видом налога, а боеприпасы? А техника; а бронетехника? А топливо? При таких перемещениях его нужно много… И что они могут сделать против бомбёжек с воздуха? Использовать немецкие зенитные орудия? Эти дикари?! Ха-ха-ха! Вот только суровая проза жизни вставала перед ними во всей своей красе: наступление на восток никто не отменял и как совместить наступление и уничтожение вырывающихся из глубокого окружения (а как же — только вырывающаяся из окружения плохо управляемая многочисленная группа русских, а не войсковое подразделение…) русских варваров. Да смогут ли они вырваться в этом месте? — задал вопрос один из наиболее трезвых вояк: тут всё таки располагаются 46й и 47и мехкорпуса; 8й и 9й армейские корпуса… За Могилевым — 24й мехкорпус и 7й армейский… Они сотрут в порошок любую войсковую группировку русских, что делали уже не раз — что говорить о этом сброде из бывших пленных — рассуждали генералы. Так что вы там у себя наводите порядок железной рукой, а мы тут их встретим как полагается — заверили они тыловиков. Ну и… не заметим незначительной задержки поступающих подкреплений, тем более у вас имеется приказ фюрера — навести порядок. Но нас не забывайте! С тем и отбыли тыловики: ну хоть какая то помощь в виде изымаемых — на время войсковых подразделений, следующих на фронт. Думается их командиры не будут против — после серьёзных потерь на фронт уже так не рвутся, как в начале компании: русские показали, что они умеют драться: немногие, но немцам хватало и этого… Ну а тыловики найдут способы убедить командиров остаться подольше, чтобы уничтожить всю эту большевицкую заразу под корень. Остальное доделают прибалты и эти… — из славян, ненавидящих большевиков…

Я, конечно не знал о этом совещании: так далеко я не «залетал»: мне что поближе да посущественнее. Ближняя разведка, тем более я не планировал задерживаться ударным частям в любом захваченном городе больше двух суток, чтобы не терять темп наступления. В промежутке свободные батальоны наносили отвлекающие, дезориентирующие удары в, казалось бы невероятных направлениях. Например удар со стороны Рогачёва на Довск. Вроде и нужное направление: город стоит на автомобильной «магистрали» Могилев-Гомель и от него идёт такая же «магистраль» до Кричева — вотчины наступающего на Рославль 24го мехкорпуса и 7го армейского… В результате того, что немецкие части из захваченных станций, деревень и городов уничтожались полностью: редким счастливчикам удалось уклониться от встречи старухи с косой, все железнодорожные пути были в безопасности. Додуматься, чтобы послать диверсионные группы на подрыв рельс и проходящих поездов — ни ума ни людей не хватало: специалисты такого уровня были остро необходимы впереди наступающих частей Вермахта. Так что катались эшелоны по железке туда-сюда свободно… Было, правда, пара наглых поползновений бомбардировок этих эшелонов: привыкла немчура безнаказанно бомбить поезда, а тут нате вам подарок: с платформ ударила по налетающим самолётам целая батарея зениток — четыре ствола! И зенитные пулеметы на крышах вагонов… Да ещё эшелон остановился! Вроде бы бомби с удовольствием, да не тут то было: поезд стоит; зенитки ведут огонь без колебаний платформы при езде и непонятных упреждений придвижении — всё понятно и привычно: наводи и открывай огонь! И стреляли — очень метко! Ничего не подозревающие халявщики, в большинстве своем, осознавали свою ошибку уже перед смертью, врезаясь в эту негостеприимную землю. А спасшиеся жили не намного дольше погибших: охранные группы, с эшелона, как правило находили «счастливчика». Вот таким образом быстро отбили желание поохотится — жизнь она дороже благодарностей и железных крестов…

Сегодня в ночь те, кому приказано выступать — уйдут в ночь из Бобруйска и Могилева… Из Бобруйска — на город Жлобин и Гомель, а из Могилева — на Город Рогачёв и через него — на Жлобин…И всё по железной дороге. Жлобин хоть и небольшой, но его железнодорожная станция — узловая замыкает на себе четыре направления: Могилев — Калинковичи и Бобруйск — Гомель… И играет во второй части моего многоступенчатого плана главную роль! Вокруг Жлобина уже сосредоточились два батальона: они должны захватить станцию ещё до полуночи, чтобы по ней беспрепятственно прошли эшелоны с батальонами, которые будут штурмовать Гомель ещё до восхода солнца. Для двух батальонов это посильная задача несмотря на то, что в городе расположился для его охраны — подсуетилась немчура, успела, целый мотопехотный полк! Главная задача — дать пройти беспрепятственно эшелонам на Гомель, а зачистка — после этого. Ночной бой — самый страшный: в темное возможно всякое и всё, вплоть до перестрелки между своими… Мои бойцы, правда ещё в Минске отрабатывали ночной бой на заброшенных окраинах города, но то тренировки а то — реальный бой на выживание: тот кто лучше подготовлен — выживет. Ну и воинская удача: кому то она улыбнётся, а кому то нет! Она — дама капризная… Но эшелоны на Гомель — это не всё! Два батальона, штурмовавшие Могилев, в эшелонах должны проследовать через станцию ДО прохода батальонов а Гомель — им до Калинковичей дальше: хоть и не намного — на полтора часа, но всё же дальше. Одно хорошо: батальоны на Калинковичи не везут с собой танки… А для Гомеля — полный набор: танки T-III, Бюссинги… Зенитные Ганомаги СЗУ стоят батарей в каждом эшелоне, так что с охраны неба над эшелонами — в сухопутный бой! Но два «лишних» взвода всё таки останутся охранять эшелоны. На всякий случай… Если же что то не срастётся: кто то не успеет — атака на объект перенесётся на другое утро… Почему так? Цели для атаки: Калинковичи и Гомель расположены на южной железнодорожной ветке снабжения Вермахта по Белоруссии. Южнее — уже Украина… Железнодорожные ветки Жлобин; Калинковичи; Гомель представляют собой на карте почти равнобедренный треугольник с вершиной в Жлобине. А между Калинковичами и Гомелем — две станции: Василевичи и Речица. А сколько может оказаться на них и между ними эшелонов после захвата Калинковичей и Гомеля, учитывая что между станциями атаки 125 километров! Вот то-то и оно! И никуда немцы не денутся с заблокированного участка дороги. А после захвата Жлобина ещё пара батальонов будет переброшена через него в Калинковичи: поставить заслон против нападения — хотя там и нападать то некому, с запада — со стороны Луненца… Хотя: сейчас нет, а может на подходе какой-нибудь полк из резерва, двигающийся на фронт. А хуже того — дивизия… Но… — не будем о грустном: убежать с Калинковичей всегда можно успеть, разрушив за собой всё, что можно, как по приказу Сталина: уничтожать всё, чтобы не досталось врагу! Водокачки; железную дорогу; мосты; инфраструктуру…

Я, со своей ротой, разросшейся до четырёх взводов, как всегда в первых рядах! Работа сегодня, впрочем, как и всегда — ювелирная: уничтожить как можно больше немцев, не дав выстрелами поднять тревогу раньше времени и захватить без единого выстрела железнодорожный мост через Днепр… Главное — мост! Пробили коридоры успешно — впрочем как всегда; мои бойцы растеклись по северному пригороду, а я побежал по ночному городу к казармам: сейчас это главное! Чёрной силы не жалел, но и не транжирил понапрасну… Одна казарма; вторая; третья! Остальное — сами, а мне — к мосту! Добежал не запыхавшись; остановился перед часовыми и пулемётными гнёздами… Силу в ладони и НА! Сила сорвалась с ладоней и понеслась вдоль моста, обваливая серым порошком бодрствующих на постах часовых! Где то загремело железо о рельсы и металл; где то стукнуло о землю… Неважно — никто не услышит и не поднимет тревогу: вместо солдат и командиров остались только груды одежды; амуниция; оружие и серый порошок… Правки не требуется! Побежал обратно: надо предотвратить выход в эфир радистов о нападении на город! Добежал до комендатуры: бойцов пока ещё нет — значит буду работать сам… Снова силу в ладонь; бросок в сторону комендатуры! Чёрная сила устремилась к зданию, разделяясь на части, словно разделяющиеся самонаводящиеся боеголовки! И каждая нашла свою цель! Цель уничтожена — я побежал дальше…

Ещё гремели выстрелы в разных концах города, а в ночной эфир уже полетело сообщение — Чисто! Два эшелона со стороны Рогачёва через несколько минут вошли, один за другим на станцию и не останавливаясь покатили в ночи дальше — на Калинковичи. А за ними — на станцию заходили эшелоны с батальонами и техникой на Гомель… И снова: подхватив мою роту в первый эшелон: в тесноте да не в обиде, мы устремляемся на юг — к новой цели… Проехались по мосту через Днепр: на нём уже стоят охраной наши бойцы. На станции Колыч (ну как станция — скорее разъезд) эшелон сбавил ход до малого; из вагона выскочил взвод в немецкой форме во главе с фельдфебелем… Другим эшелонам можно было следовать мимо на обычной скорости: разъезд был наш… Так же поступили и на следующей такой же станции — Салтановке. А вот на Буде-Кошелевской и Уваровичах — почти перед самым Гомелем, пришлось пожертвовать по взводу: на этих станциях имелся хоть и маленький, но гарнизончик. Думаю справятся с ними — не маленькие… У батальонов, следующих на Калинковичи другая напасть: после Жлобина два моста через притоки Днепра… Там действовали по другому: эшелон, следующий ночью — не такая уж редкость. Паровоз сбросил скорость перед мостом до пяти километров в час и бойцы, по команде, когда паровоз вышел с моста просто ударили из всех стволов по охране и закидали их для верности гранатами из последнего вагона. После такого шквала огня не осталось никого живого, но эшелон остановился и бойцы провели зачистку: оставляй за собой только трупы! На станции Домантовичи — недалеко от Калинковичей, пришлось высадить взвод, как и в Уваровичах…

Рассвело… Я устало сгорбившись сидел на бампере Бюссинга, подложив под зад войлочную подстилку, которую запасливый шофёр — а у меня других не было, когда по рации сообщили — Калинковичи захвачены! Оттуда батальон срочно ушёл по железке на восток — на станцию Василевичи, а из Гомеля — по железке на запад, к крупной станции Речица… От неё на юг — вдоль реки Березина по грунтовой дороге, с высокой скоростью — как на ралли Париж-Дакар, две роты с поддержкой Бюссингов метнулись к деревням Бронное — в 10ти километрах от Речицы и к деревне Холмечь, что в 45ти километрах. У этих деревень были расположены аэродромы с обслугой. Немцы сделали в Бронном базу снабжения, благо находилась она прямо возле грунтовой дороги Калинковичи-Гомель, а в более приспособленном для самолётов аэродроме в Холмече — полк бомбардировщиков Хейнкель-111. 25 бомбардировщиков! И этот аэродром нужно срочно захватить, пока они не стали нам сыпать бомбы на голову!

Вскоре поступили сообщения и от командиров четырёх батальонов — город наш! А значит и трофеи тоже! Теперь подождём подходящие с запада эшелоны и оприходуем их…Можно вздохнуть спокойно — у нас получилось! Уже в который раз… Посидел ещё немного, наконец то ощущая свежесть наступившего утра. Правда к ней примешивались легкий запах сгоревшего пороха; ощущался запах пожарищ; дымок выхлопных труб танков, самоходок и броневиков щекотал ноздри… Это ничего — это запах победы! Ещё постреливали пулемётные очереди; взрыкивали пушечные очереди Бюссингов и изредка бухали танковые пушки — всё уже закончилось — можно было расслабиться. Мне… Подходил комроты; докладывал о взятой станции; захваченных складах и сдавшихся в плен. Докладывал негромко и отходил в сторону — командир думает! Посидел, бездумно глядя в даль; вздохнул и поднялся на ноги: в Гомеле четыре лагеря военнопленных с сорока тысячами военнопленных… И всем нужно уделить внимание — особенно тем, кто захочет служить у меня… Вздохнул; повернулся к терпеливо ждущему водителю:

— Поехали к лагерю военнопленных. Я покажу куда…

Глава двенадцатая

Батальоны рвутся на восток…

Завершив первый этап операции отправил в ставку радиограмму на имя Иванова — псевдонима Сталина в целях конспирации:

Специальным подразделением освобождены города Осиповичи; Борисов; Слуцк; Бобруйск. Через два дня в ставку ушла вторая радиограмма, только с другими названиями городов: Быхов; Рогачёв; Орша; Могилев. А теперь надо отправлять третью радиограмму… Связь у меня со ставкой была односторонняя. Ну как односторонняя: я сразу же решил — если начну диалог — буду получать указания или приказы, что, в общем то одно, и то же… А так: отправил: получил по рации подтверждение и указания, но отвечать не стал — не слышал я их. Отключился от связи… Вот так я и построил наши взаимоотношения: посылается радиограмма в ставку; получается подтверждение; оттуда приходит просьба; указание или даже приказ — с моей стороны следует их игнорирование… В последний сеанс связи уже не советовали и не указывали: просто отбили ответ: сообщение приняли… Вот и славно… Радист передал очередное сообщение в ставку Верховного главнокомандующего. Знаю, что до Сталина с ним ознакомится много народу — ну и пусть: пора уже «народу» знать своих героев. Пока и не в лицо…

Специальным подразделением освобождены города Калинковичи; Жлобин: Гомель. Перекрыта южная ветка снабжения немецкой армии по линии Брест — Гомель. Командируйте Оршу, Могилев, Гомель компетентных командующих частями Красной Армии, сформированных из военнопленных. Отдалённость совета обороны резко снижает эффективность управления группировками в указанных городах. Группировки имеют вооружение; продовольствие; обмундирование; боеприпасы. Физически истощены. Командир особого подразделения НКГБ СССР. После подтверждения о принятии радиограммы получил ожидаемое, хотя и глупое указание — приказ: ну точно в ставке сидят идиоты — как ещё назвать тех, кто приказывает ударить всеми силами в сторону Смоленска — в тыл 4й танковой группе…

— Сообщение получили. Приказываем удерживать Гомель до самой последней возможности. Приказываем собрать все силы и ударить в направлении Смоленска с целью оказания помощи окружённым войскам. Радист передал мне радиограмму с невозмутимым видом. Я прочитал; презрительно хмыкнул, вызвав лёгкую улыбку радиста, впрочем — тут же пропавшую и пробурчал негромко:

— Ну точно идиоты… И за что нам такая напасть? Ладно — ответь:

— Выполнить указание не имеем возможности — Орша и Могилев переданы под юрисдикцию совета Обороны. Переадресуйте указание им. Радист посмотрел просительно:

— А как пишется эта… дикция? Написал ему на листке и добавил:

— Подтверждение можешь не получать… Радист кивнул в ответ…

Ишь какие умные: собрать; наступать… А чего же сами не собрали; не наступали — стратеги хреновы! Только котлы для немцев устраивать умеете: это у вас хорошо получается: Минский котёл; Смоленский; Киевский — дальше будет Вяземский, если не почешутся! А есть ещё несколько помельче… А ведь я предупреждал ставку и о Смоленском и о Киевском. И о будущем Вяземском и Брянском тоже предупредил! И что? Проследил я по немецким сообщениям: прорвали немцы оборону под Рославлем: не в тех местах, где в нашем времени — в другом, но результаты то: почти один в один! А это уже клиника! Правда число пленных в Киевском и Смоленском котлах почти в половину меньше, но всё же! И эти идиоты мне ещё приказывают: собрать… и ударить… Со злостью поджог шифровку; просил на землю; дождался пока сгорит полностью и растёр пепел подошвой: секретность, не смотря ни на что, есть секретность…

Хоть как то на улучшение настроения повлияло сообщение: Бронное и Холмечь захвачены. Захвачены база снабжения и аэродром с 25 бомбардировщиками Хейнкель-111. Ну теперь можно вздохнуть свободно: бомбёжек отсюда не будет, а издалека — справимся! И 25 бомбардировщиков нелишние. Правда где на них нормальных лётчиков найти? Будем учить — а что делать?! Пилотов бомбардировщиков захватили: «попрошу поделиться со мной знаниями» и пилота и штурмана и даже стрелка. Сам опробую — взлечу и посажу самолёт, но прежде посижу рядом с пилотом и посмотрю как это делается в реальности, а не в мозгу и в мышцах. Затем посажу рядом с собой нашего пилота… Пусть потрачу на это пол дня или даже целый день, не беда — в Гомеле и без меня нормально справляются…

Зарядил осенний дождь… То с небес падали потоки воды; то просто лилось неторопливое мокрое нечто; то словно через мелкое сито сыпал мелкий, но противный дождичек… Для подготовки рекрутов — самое то: водители и шофера учились преодолевать водные преграды и растёкшиеся в густую грязь дороги. Вновь, как и в лагере под Минском для рекрутов проводились тренировки по преодолению водно-грязевых препятствий грузовиками и броневиками с помощью живой силы. Новые методы быстро распространялись по отделениям и взводам. Занятий хватало для всех: дневная тренировка в поле, лесу и на стрельбище; вечерняя — рукопашка и помощь водилам. Рекруты выматывались до полного немогу! Любые роптания, не говоря уже о возмущении являлись поводом для отчисления в находившиеся в этом же городе части РККА. По данным — в моей группировке уже набралась целая дивизия рекрутов с полным обеспечением необходимой техникой и вооружением! Но таких было немного: более жёсткий отбор при приёме и условия жизни, питания, отношения и обеспечения. И бойцы и младшие командиры быстро поняли: за такое надо держаться всем чем только можно: руками; ногами; зубами…

Отправил из Калинковичей батальон, чтобы жиром не заплыл, захватить небольшой городок Мозырь, что в 25 километрах… Дороги уже развезло, так что проехать на машинах — проблема. Немцы нас и не ждали… Ну как не ждали: оборону кое какую выстроили, конечно, всё таки русские, взявшиеся непонятно как в этих местах совсем рядом, но что можно сделать за день, даже при немецком орднунге?! А моим бойцам двойной стимул: и повоевать — немцев разгромить и уничтожить и быстрее в тепло да сухое место попасть. Взяли гансов тёпленькими но — по науке: без потерь груза 200, то есть убитых. И раненых было немного. Особо опасных — погрузили в вагон с печками и прямым ходом в Калинковичи, где окончания операции дожидалась группа медиков во главе с Гретой. Сама попросилась — служебный долг… А я? Я проводил разведку «облётами» путей прохождения обеих моих групп, для будущего третьего, заключительного этапа моей многоходовой комбинации; вечерами — в свободное для бойцов время, вёл политико-воспитательную работу — отвечая на ставшие уже провокационными вопросы, моих подчинённых. А им это было нужно: с утра — марш броски по лесу; скрытое перемещение и маскировка; стрельбы и рукопашка в боевых природных условиях. На обед — 100 грамм для профилактики простудного заболевания. После обеда — атаки на конвои транспорта и их защита: вытаскивание из грязи и доставка до нужной точки с использованием нескольких человеческих сил… А по другому нельзя: нужно отсеять зёрна от плевел…

Перед ужином мокрых; грязных; заляпанных грязью так, что чистого места не найдётся бойцов ждали стационарные и походные бани: не долгое — не более 10–15 минут, но эффективное прогревание в парилках и профилактические горячие отвары из собранных летом; высушенных и спрессованных в брикеты листов ромашки, чебреца, малины; ягод шиповника и земляники… Бани работали без перерыва: ещё одевалось одно отделение, а другое уже стояло под горячим душем, смывая с себя накопившуюся грязь. Грязное обмундирование складывалось в личный мешок с надписью и отвозился в стирку. После ужина бойцы развешивали выстиранное обмундирование в тех же парилках бань, чтобы утром подготовить себе смену на вечер…

На ужин — снова 100 грамм водки и личное время: чистка оружия; личная гигиена; мелкий ремонт обмундирования. И конечно — посиделки с вопросами командиру. За вечер успевал обойти три роты батальона. Не много, конечно, но при беседах — в обязательном порядке — присутствовали командиры остальных батальонов: они потом доведут мои мысли до командиров своих рот, а те, в свою очередь — до командиров взводов и отделений… Так что все будут знать о чем говорил командир и что отвечал на вопросы. Это необходимо и для того, чтобы вопросы не повторялись, отнимая у меня такое драгоценное, в наших условиях, время…

Поскрёбышев вошёл в кабинет и молча положил перед сидящим за столом Сталиным радиограмму. Тот поднял вопросительно взгляд:

— От майора Марченко… — лаконично пояснил секретарь. Верховный взял лист бумаги и пробежался по нему взглядом. Положил на стол и стал читать второй раз, уже внимательнее короткое сообщение. Не много, но содержательно. И есть «пища» для размышлений…

— Командируйте компетентных командующих… — проворчал себе под нос Вождь и добавил — уже раздражённо — где ж их взять — этих компетентных?! Прочитал в третий раз: раздражение только увеличилось: по сути этот майор просто проигнорировал указание ставки, а значит — его указание! Но как изящно: этого не отнять — переадресовал ответственность на совет Обороны Минской армейской группировки. А на самом деле — натворил делов, а дальше — самоустранился! Куда то увёл своих бойцов из Минска. Хотя куда — понятно: освобождать Оршу и Могилев, да ещё несколько городов… Хотя — Осиповичи и Бобруйск же в другом направлении, как ему помнится? Вождь встал; подошёл к карте: да — если Орша и Могилев расположены в восточном направлении, то Осиповичи и Бобруйск — в южном. И зачем его туда понесло?! Хотя зачем — понятно: перекрыть ветку снабжения немцев, наступающих на западном фронте, через Осиповичи… Но как он умудрился сделать это всего с тремя полками — если верить донесению человека Берии? Тут вон тот же Жуков армию требовал, чтобы устранить Ельнинский выступ и продвинуться на 15 километров. А от Минска до Орши — больше двух сотен. Да и от Минска до Бобруйска больше 150ти километров! И ведь похоже не врёт — чуть ли не приказывает направить хороших командующих, как будто их у меня в приемной тьма-тьмущая бездельем мается! Вот ведь говнюк: сидел бы себе в Минске, да немцев уничтожал бы помаленьку! Итак, с перекрытием главной ветки снабжения, наступление немцев слегка притормозилось — это стало видно из сводок: они меньше стали продвигаться за день и дольше готовились к прорыву нашей обороны! И тем не менее — прорывали её, не смотря на предупреждения — странные, но точные, надо признать, этого таинственного капитана пограничных войск, правда теперь уже майора НКГБ — так решил он — верховный главнокомандующий! Такого командира, да ещё и с такими подчинёнными захочет подмять под себя любой, а у него на этого майора есть виды. Если, конечно, не погибнет там: очень уж он рисковый! Когда — через два дня ему принесли новую шифрограмму Сталин прочитал её и не удивился… Ну как: не удивился тому, что этот неугомонный майор пошёл дальше и освободил Гомель, перерезав немцам южный путь снабжения! Сталин даже потёр ладонями от возбуждения, посмотрев на карту: три нитки снабжения: южная; центральная и северная сейчас в наших руках. Осталась только самая северная — через Вильно, но туда это майор наверное не пойдёт! Молодец майор: словно гигантским ножом щедро полоснул по оккупированной немцами территории с севера на юг! И что он ещё надумал? Надо бы послать ему толкового представителя ставки, чтобы быть в курсе его замыслов. Да направлять и контролировать…

Я не знал о мыслях и размышлениях Вождя, но предполагал нечто подобное. Вот потому то и готовил своих к встрече с реальностью — жестокой реальностью после пересечения нами линии фронта, когда мы окажемся в «горячих объятиях» тех начальников, в чьё расположение мы выйдем… Вот на одной из посиделок я и решил осветить эту тему, благо и вопрос мне задали подходящий…

Товарищ командир… — начал, замявшись, один из сержантов — вот у нас, в отличие от Красной Армии нет ни комиссаров и политработников, ни особистов, ни комсомольских и коммунистических ячеек… Я, конечно, не имею ничего против этого, но почему их у нас нет? Никаких! Это ваше личное решение или это решение вашего руководства? Интересный вопрос и, что особенно важно — очень своевременный: ещё несколько дней и я бы сам его поднял — время очень уж поджимает! А я должен быть уверен в тех, с кем перейду линию фронта: или они пойдут со мной или мне придётся лечь под высокое начальство и мне ещё очень повезёт если оно окажется адекватным. А если попадётся самодур или тупица? Хотя или такой или такой обязательно присутствует в каждом полку, не говоря уже о дивизии или корпусе. А уж о штабе армии и говорить нечего… Усмехнулся, поглядев на сержанта, чем ввёл его в ещё большее смущение. Но сержант глаза не отвёл. Уважаю…

— Ну вы же сами говорите — можно задавать любой вопрос… — вконец растерялся сержант от моей усмешки и пронзительного взгляда…

— А ты бы хотел, чтобы они у нас были? — ехидно поинтересовался я.

— Да нет — ответил уже уверенно сержант — без них как то спокойнее. И не давит никто понапрасну, кроме командира…

— Ну вот ты и ответил на свой вопрос… — уже серьёзно сказал я — но только на малую его часть, а он то намного серьёзнее, чем кажется на первый взгляд. Я сейчас объясню почему… Сидящие насторожились: командир своё время так просто растрачивать не будет…

— Объясню в чём серьёзность момента: вы должны это знать… По законам военного времени все, кто вышел — даже с боем и оружием в руках с оккупированной территории, должен пройти проверку особым отделом. Ну а те, кто находился в плену даже незначительное время — тем более… А бывших военнопленных в моём подразделении — подавляющее большинство. Значит — все они должны пройти проверку в обязательном порядке! А что такое пройти проверку у особистов — вы, я думаю себе представляете… Лица слушателей посмурнели: они явно представили себе такую проверку — с ними лично!

— По долгу службы у особиста все, кто вышел из-за линии фронта, а уж бывшие пленные так поголовно — предатели и немецкие шпионы! Так что допрашивать всех будут жёстко! Смотрю — слушателям стало совсем грустно, а задавший вопрос и не рад, что задал…

— А теперь представьте себе: сколько нужно особистов и сколько нужно времени, чтобы проверить всех! Да к тому же всех надо разоружить; куда то поместить; охранять и… кормить… Ну с кормёжкой кое какой ещё можно решить, а вот с охраной, размещением и количеством особистов? А ведь немцы не будут ждать, когда вас всех допросят и определят степень вины… На слушателей было больно глядеть — здоровенные мужики, не боящиеся драться с немцами даже в рукопашную, сидели раздавленные моими словами. Но что делать — надо проводить воспитательную политику, иначе так и будет!

— И попадёте вы снова в плен, только второго такого как я для вас уже не найдётся… А чтобы вы не попали снова в плен — особисты поступят просто: нет человека — нет проблемы! Тем более на службе вы нигде не стоите, так что и не жаль вас таких — поголовных предателей или подозреваемых в предательстве! Вот такая картинка вырисовывается милые мои! М… да… — не переборщить бы?! Но что делать — я ещё не всё сказал, а на многих уже «лица нет»…

Но даже если и случится чудо — вам поверят, то всё равно: отберут трофейное оружие; бронетехнику и раскидают вас по разным частям — заткнуть дыры, которые появились в обороне благодаря ошибкам и безграмотности командиров высокого ранга… На месте получите винтовку и немного патронов — может несколько гранат… И приказ — стойте насмерть, пока не получите другой — отступить… жалеть вас никто не будет — вы же неучтённые: вы вроде бы есть, но вас как бы и нет — вас могут даже и не спешить включить в списки… Вот такая безрадостная для вас вырисовывается картина… Ну всё — пожалуй хватит давить на психику — пора переходить к позитиву…

— А как же вы — товарищ командир? — спросил несмело кто то…

— А что я? — удивился, надеюсь искренне — я командовал достойно. Под моим командованием освобождались деревни; станции; города… Мне даже звание повысили… Да и в плену я не был… Так что ко мне никаких репрессий применять не будут. Дадут под командование какой-нибудь батальон или даже полк… Но мне это не надо и я такого не хочу. Я останусь командиром нашей группировки — причём ВСЕЙ! Только вы при этом должны вести себя правильно: так, чтобы и жизни свои сохранить и наши батальоны с бронетехникой и тыловым обеспечением: с ними и воевать легче и шансов побеждать больше. Да и в живых остаться тоже: зенитка против самолёта всяко лучше чем винтовка, а противотанковая пушка против танка — лучше чем граната! Бойцы оживились; загомонили вразнобой:

— Да… Конечно… Да вы только скажите товарищ командир… Да мы всё сделаем как скажете! А вот теперь — накачка на нужный результат:

— Было в старину у донских казаков правило: с Дона выдачи нет! Так же будет и у нас: никто не сможет вас допрашивать или даже спрашивать без моего письменного разрешения! И попадать на территорию, которую мы занимаем без моего разрешения не сможет никто, сколько бы шпал или звёздочек у него на петлицах не было! Особенно это касается особистов: прокуроров и политработников!

Устав караульной службы недвусмысленно говорит: подходит посторонний к охраняемому объекту — часовой требует: стой — стрелять буду! Если подходивший останавливается и называет себя — часовой вызывает начальника караула; тот докладывает мне; я принимаю решение пропустить или нет, а в случае необходимости встречаю лично. Ну а нет меня на базе или в зоне работы радиостанции… — широко ухмыльнулся — командира нет — зайдите позже, или ждите… А не выполнит подходивший указание часового — открывать огонь на поражение — кем бы он на был: полковник, генерал, комиссар… Я за всё отвечу! Для вас есть только один командир — это я. И товарищ Сталин! Но и с товарищем Сталиным: пропустить только его одного, но мне доложить о нем! Только так и никак иначе! Перевёл дух…

— Мы вместе — сила, против которой никто не посмеет идти — кишка тонка! И приказывать нам никто не сможет. Захотят, конечно и постараются нас подмять под себя и не раз, но только в единстве наша сила! Только так — вместе мы сможем сохранить наше подразделение и драться так, как мы привыкли и как научены, а не бежать толпой на немецкие пулемёты с криком Ура! Мы сделаем лучше; с меньшими потерями и с лучшим результатом! Ну вот — другое дело: передо мной сидели мои бойцы, которые привыкли уничтожать немцев, а не испуганное стадо баранов, из которого особист может выдернуть кого хочет и сколько хочет! И партийцам такие не по зубам! Но об этом попозже — я ещё подтолкну разговор к этому!

После такого разговора его тема разлетелась по батальонам со скоростью лесного пожара, чему способствовали командиры батальонов, даже выдернутые ради такого из Калинковичей, Бобруйска и других городов, захваченных моей группировкой. Они потеряли время в дороге, но ночное — даже выспались по дороге! Я им повторил то, что говорил в беседе и указал — выходите в народ, как и я и беседуйте; разъясняйте главную политику руководства Спецназа: приказывать им может только я и их непосредственный командир. Остальных посылать на… — ко мне посылать с претензиями! А если кто вытащит наган или пистолет — стрелять в ответ на поражение! Пусть труп потом доказывает что он не хотел стрелять, а хотел просто попугать… Направленное оружие — это угроза жизни, а мы решаем угрозу жизни просто — уничтожаем того, кто угрожает! Такие меры быстро научат других понять очевидное: с нами лучше вести себя вежливо и культурно. Ну а непонятливые… — долго не проживут… Командиру второй группировки, растянутой по линии Борисов-Орша-Могилев отправил со спец курьером на коротком — в три вагона поезде: две платформы с СЗУ Ганомаг и вагоном с курьером и охраной с документом, содержащим запись моего разговора и необходимыми комментариями. А так же, предвидя будущие столкновения и разъяснения по отношению к лицам представляющим партию Вкп, б… НО! Эти разъяснения — нужно доводить сначала до командиров, а потом и до младших чинов и рядовых бойцов после разъяснений по отношениям к командирами РККА и Особых отделов. А мне беседа на тему «партия и вооружённые силы Спецназа» ещё предстоят. Но не думаю, что они вызовут какие-нибудь трудности или волнения: я специально не позволял создавать в подразделениях Спецназа комсомольские и партийные ячейки. Комсомолец или коммунист — делом докажи, что на тебя должны ровняться беспартийные и не только брать пример, но и стать таким же как ты, чтобы с гордостью нести это звание: комсомолец и коммунист! А полит воспитание и полит беседу и командир любого ранга может провести: зачем плодить двойников-дармоедов, только и умеющих чесать языком!

Мне доложили и в Гомеле я увидел: Сталин нашёл командиров для группировок в Орше; Могилеве; Барановичах и Гомеле и прислал их транспортными самолётами Ли-2 с «сопровождающими лицами». И первое, что они сделали, прилетев — «наехали» на командиров моих батальонов, стараясь подгрести под себя ту технику, продовольствие и людей, которые они имели! Неудивительно — получить такое на халяву: с остальными же ещё надо работать и работать! Правда как наехали, так и отъехали! Молодцову, бедолаге, пришлось пристрелить шибко наглого комиссара, выхватившего наган из кобуры и резвого особиста, который явно не хотел пугать оружием, а вовсе даже наоборот — пристрелить капитана! И не важно, что он защищал дивизионного комиссара: направил оружие на командира Спецназа — отвечай своей жизнью! Впечатлило! Всех! А «разобиженный» Молодцов передал прибывшему командующему только винтовки; патроны и немного пулемётов — Максим и ручной Дегтярёва, которые нашлись на складах хранения у немцев. Остальное, как и большую часть продовольствия — придержал. Мол — доложу командиру, как вы тут себя повели: что прикажет сделать — то и выполню! Капитан Кравченко в Могилеве просто послал прибывшего командующего далеко и надолго после его наглого наезда, заявив в лицо ошарашенному генерал-майору:

— Раз вы так нагло себя ведёте — связывайтесь с моим командиром и сам решайте с ним вопрос передачи вам того, что он наметил вам отдать! Прикажет — отдам; не прикажет — хрен вы что получите!

Вот так. Было бы смешно, если бы не было так грустно… Генералы, естественно, нажаловались в ставку. Они думали — здесь для них мёдом намазано и встретят их, как при мирной жизни проверяющих: хлебом-разносолами и горячительным, да ещё и уважительным подхалимажем! А тут — работы немеряно! А рядом — такое богатство! А им не дают это богатство: не вами оно собрано и не для вас!

Ставка пыталась связаться со мной несколько раз на определённой для неё частоте, но безрезультатно — радист «трубку не брал: абонент вне доступа или временно не доступен»… А я понял — «пора уже рубить концы»… Красная Армия большая; я не карательные органы — всех дураков; службистов и фанатиков не перестреляю да и не дадут, так что нужно убирать объекты для зависти и желания отобрать. Истребители Ме-109 и Ме-110 после двух удачных вылазок, сильно потрепавших транзитные бомбардировщики, следующие на фронт, перебросил в Бобруйск. Тамошний «прилетевший» командующий оказался наиболее адекватным: «наехал» аккуратно и получив «отлуп» — так же мягко отъехал, не портя отношений. Ну и мы к нему со всей душой! А вот мне пришлось выдержать наезд по жёстче. Один из прилетевших командующих был для Гомеля. Мои связались со мной: что делать: бушует как ураган, требует срочно доставить его в Гомель. Раз требует — доставьте… на их самолёте. А для солидности — пусть с ним летит сопровождение — три пары FW-190. Пусть лётчики во время сопровождения потренируются: одна пара сопровождает а две — устраивают бой между собой! Проигравшая пара — на сопровождение. И снова бой… По прилёту к нам в Холмечь отчитаются — кто сколько раз победил… И у себя, в Бобруйске, оставшиеся две пары пусть поработают в воздухе, благо погода пока позволяет… Истребители Ме-109 из Орши перевёл в Быхов — как прикрытие бомбардировщиков.

По прилёту командующий обороной «развил» ну очень кипучую деятельность: сразу же приказал, через посыльного, прибыть мне в уже созданный мной штаб Обороны города! Ответил вежливо: я занят и вместо него решать его проблемы не буду… А если я ему нужен — пусть приезжает, предварительно выяснив — когда у меня будет свободное время… Командующий, получив такой ответ очень возбудился: до него, видимо, не дошла информация из Орши, что с нами нужно разговаривать вежливо. Бросил трубку, предварительно рявкнув: Я сейчас приеду — разберёмся! Разобраться — это мы можем… Правда у укреплённого пункта товарной станции (а где ещё хранить трофеи — поближе к вагонам…) пыл его, видимо поубавился: и охрана, не пропустившая его без моего разрешения; и два Бюссинга у въезда; и охрана у моего штабного автобуса показали ему — тут тебе не там… И всё же не удержался от наезда: ну привычка у них такая:

— Ты что себе позволяешь майор? — из уважения к званию «майор НКГБ» тон его был не сильно раздражённый — я направлен сюда командовать обороной города! И ты подчиняешься мне! Я пожал плечами и произнёс равнодушно, глядя ему в глаза:

— Вам товарищ генерал-майор поручили руководить обороной — руководите… Я вам не мешаю — занимайтесь тем, для чего сюда прилетели… А моё подразделение — у него другие задачи… И вот что: хорошо, что вы приехали ко мне. Отобранные из пленных желающие служить в Красной Армии вымыты; одеты в добротное обмундирование — правда немецкое, но уж чем богаты… Из них сформированы отделения, взводы; роты… Батальоны формируйте сами… Командиров на взвода и роты выбрали сами пленные, но вы можете назначит на своё усмотрение. Всех бойцов и командиров — около двадцати тысяч — две полноценные дивизии… У генерала брови взлетели «под небеса»: две дивизии?!

— Именно так товарищ генерал. Питанием все они обеспечены на неделю: дальше — уже ваша забота…

— Отдай нам всё продовольствие, а себе возьмёшь оттуда сколько нужно! — властно заявил командующий.

— А морда у вас не треснет от такой наглости? — бросил равнодушно. Жестом остановил набравшего в грудь воздуха генерала:

— Я ещё не закончил… Сегодня до обеда представите количество созданных батальонов с численным составом. Получите вооружение со трофейных складов временного хранения: винтовки Мосина; пулемёты Максим и Дегтярёва; патроны… Кому не хватит — выдадим немецкие винтовки Маузер с патронами. Получите также противотанковые 45мм пушки — все, что есть на складах. Со снарядами… И завтра до ужина смените моих бойцов охраняющих периметр города. Хотя бывшие пленные и ослаблены — пока мы в городе, немцы не нападут! А у нас свои дела… Если завтра до ужина ваши бойцы не придут — мои покинут свои позиции…

— Это как это покинут?! Вы что себе позволяете! — вскочил прибывший с генералом довольно упитанный военный со знаками различия дивизионного комиссара — да мы вас за такое к стенке поставим по закону военного времени! — выкрикнул он. Посмотрел на него, как на диковинку, склонив голову к плечу:

— А вы, собственно, кто будете уважаемый? Комиссар дёрнулся было от слова уважаемый, но приосанился, даже стал выше ростом:

— Член военного совета ставки Верховного главнокомандования, направленный непосредственно к вам. И как член военного совета… — я грубо прервал его возвышенный монолог, должный внушить к нему уважение — такого нужно сразу «ставить на место»:

— Военная должность? — спросил резко… Комиссар сбился с пафоса:

— Дивизионный комиссар! — ответил с гордостью.

— Я не спрашиваю вас о звании… — бросил резко — я спрашиваю о военной должности: командир полка; дивизии; начальник штаба… «Член» растерялся. Я вздохнул и бросил небрежно:

— Всё ясно. Значит дармоед! Комиссар побагровел, открыл рот…

— Не надо оправданий — мне всё ясно. Вас ко мне прислали по ошибке — я эту ошибку исправлю. Вы останетесь у командующего Обороны города: мне вы абсолютно бесполезны! И не надо мне возражать! — заметив, что «член» хочет что то сказать — это вопрос решённый! А сообщить в ставку о своих победах я и сам могу…

— Я сообщу об этом в ставку! — наконец то озвучил свои мысли «член» военного совета ставки — и пока не получу приказа об отзыве — буду находиться в вашем расположении в вашем штабе.

— Да сообщайте сколько угодно… — милостиво согласился — я не возражаю. О штабе… Штаб у меня здесь; здесь я и сплю, так что вас я сюда не пущу… Относительно нахождения в моём расположении… На территории у меня посторонние не ходят. Охрана выведет вас за пределы охраняемой территории. Вежливо, а будете сопротивляться — просто выкинут! Зачем мне нужен балласт-дармоед? У меня своим бойцам еды не хватает… И какая польза от вас? Что вы можете? Командовать? Кем или чем? У вас нет военной специальности, значит командовать пехотой… А как — посылать её в атаку: с криками «Ура» на пулемёты? Мы так не воюем! У меня при захвате этого города погибло два бойца. Правда ранений получило около двадцати, но все будут жить и скоро встанут в строй! А сколько у вас погибнет при захвате такого города из полка? Хотя нет — полка вам будет мало… Так сколько процентов личного состава: сорок; пятьдесят; семьдесят… Повернулся к генералу, с изумлением уставившемуся на меня:

— И не вздумайте решить, что я с вами шучу товарищ генерал! — развернулся к опешившему генералу. — Вам поручили оборону — с вас и спросят! — жёстко и безапелляционно закончил свой спич. И ещё — между нами… — продолжил уже доброжелательно, даже доверительно — как между старыми знакомцами — с нами не надо ссориться — с нами нужно дружить… Тогда мы вам ещё чего-нибудь подкинем: например зениток, пушек и гаубиц. А может быть грузовиков, броневиков и танков… Но за это уже нужно очень дружить с нами дружить!

Из Минска, эшелонами, ушли два последние батальона, оборвав, окончательно, последнюю нить, связывающую нас с Белорусской столицей, да и с Белоруссией тоже: пора уходить и из Орши; и из Могилева; и из Бобруйска с Гомелем. Время нашего пребывания здесь закончилось… Здесь мы родились; здесь росли и мужали; здесь проверяли себя на прочность! Здесь мы обросли и массой и мускулами и силой: количеством бойцов; качеством подготовки и уровнем вооружения! Всё здесь, уже до боли знакомое и даже родное. Но главные дела будут там, под Москвой. А здесь: здесь мы сделали то, что надо и значит — пора уходить. Уходить — на восток…

Если батальоны эшелонами, даже с транспортом и бронетехникой передвигались более-менее компактно, то тыловое обеспечение занимало огромные площади на станциях: эшелоны, которые не было необходимости разгружать — подходи; открывай дверь и бери что надо; грузовики на платформах тоже были забиты под завязку — на станционных путях, как говорят — яблоку негде было упасть! И, главное — всё это было нужно. Нужно нам там — за линией фронта! С тем обеспечением мы долго не протянем, даже если и будем что то получать… Так что вагоны и платформы только прибавлялись. А тут ещё и вагоны для дивизии рекрутов с из обеспечением; боеприпасами; оружием и бронетехникой с зенитными установками… Это пушки им пока не нужны, а зенитные орудия — в первую очередь. И растянулись наши эшелоны, ка цыганский табор в движении — от Осиповичей до Гомеля; от Могилева до Гомеля… У Молодцова эшелонов хоть и поменьше чем у меня из-за меньшего количества рекрутов, но в Кричеве, куда он направит своих бойцов это количество резко увеличится: в Кричеве 3 лагеря военнопленных и не менее 25 тысяч пленных в них! И сколько из них изъявят желание служить в моём Спецназе?! И у меня тоже пополнения из пленных прибавится: на пути моей группы до узловой станции Унеча, где пересекутся пути моих двух групп — три станции: Добруш; Злынка; Новозыбков. А там и гарнизоны, хоть и маленькие и пленные для разных работ имеются. Как говорится: с миру по нитке — так и эшелон наберётся…

Дождь лить перестал, но мелкая морось с неба продолжает сыпаться… Под ней быстро намокают бушлаты и куртки; холод проникает под мокрую одежду, которая не согревает, если не двигаешься… Динамо — сила в движении! — вспомнился мне лозунг прошлых, вернее будущих лет. А в нашем случае: в движении жизнь! Пока стоим в городе — есть возможность отогреться в парилках, а когда начнём движение на восток — к станции Унеча? Чем и как будем согреваться? Спиртным: как принято — не наш метод. Разве чуть-чуть.

Нам — в отличие от группы Молодцова придётся поработать ножками: и грязь помесить и помокнуть изрядно — между станциями по 15–20 километров, разве что от Новозыбково до Унечи 55 километров… А земля, по которой мы будем двигаться встретит нас лужами и грязью; лесной сыростью и водопадами с оставшихся на деревьях листьев. Зато, когда в такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит и немец нас не будет ждать, да службу рьяно нести — что нам только на руку! А здоровье? — а медики на что и куча лекарств, которыми забиты вагоны? Да и некогда нам болеть — немца громить надо!

Сегодня утром мне доложили Молодцов и Кравченко: согласно моего плана и новой стратегической доктрины (о как умею мики в баки забивать) ночью Кравченко, выступивший из Могилева, захватил промежуточную станцию Чаусы, расположенную как раз посередине пути от Могилева до Кричева, не используя ни бронетехнику, ни грузовики, ни броневики: грязи на дорогах хватало, а мелкий противный дождь глушил звуки, так почему не подъехать эшелоном поближе? Батальону удалось подъехать по железке чуть ли не к самой станции… Ну а дальше — по отработанной схеме, тем более немцы попрятались по избам и сараям: у них же походных парилок нет! Кравченко и атаковал Кричев: группе Молодцова по железке ехать дольше и у них тоже по дороге станция Горки: примерно на таком же расстоянии… Так что батальоны Молодцова въезжали в захваченный город как «белые люди» не вылезая из вагонов своих эшелонов… Нахождение в городе — одни сутки: за это время нужно собрать трофеи на станции и в окрестностях; отправить излишки эшелонами в Оршу и Могилев; обработать огромное количество пленных: произвести отбор в РККА и в Спецназ и подлечить больных перед отправкой в те же города… Лишняя задержка смерти подобна: до Рославля, в котором обосновалась наступающая 4я танковая группа Вермахта — меньше 90 километров! А немцы не дураки: два плюс два сумеют сложить и перебросить по железной дороге часть войск для ликвидации угрозы в их непосредственном тылу. Это не где то там глубоко в тылу — это в их непосредственной зоне действий!

Вечером батальоны моей группы входят из города. Направление — на станцию Унеча. Строго на восток. Между нами — четыре станции: Добруш; Злынка; Новозыбков, Клинцы. Их нужно проскочить используя тот же приём — «чехарда». Проскочить так, чтобы к утру атакующие станцию Унеча батальоны стояли на позициях атаки! И батальоны рванулись вперёд, словно стадо носорогов, сметая на своём пути любые препятствия! НО — с минимальными потерями: подъезжали эшелоном; высаживали диверсионные группы, которые исчезали в темени леса; сгружали транспортные Ганомаги с задними гусеницами вместо колёс; усаживались туда целым отделением и вперёд — навстречу станции. А диверс. группы уже «шустрили» на позициях охраны. Десант с Ганомагов окружал станцию; уничтожал охрану и подавал сигнал: путь свободен! Новый батальон уходил вперёд с этой станции, а уставшие и промокшие до нитки бойцы стряхивали; счищали с себя и Ганомагов грязь; залазили в свои вагоны, в которых дежурные уже раскочегарили до красна две печки-буржуйки; переодевались в сухое, а промокшее и грязное развешивали по многочисленным гвоздикам, а как подсохло — счищали прилипшую высохшую грязь… А до этого — горячий отвар из листьев и ягод. И солдатские байки: кого; сколько и как… Многим не нравилось вспоминать, но с ними сидел командир отделения, который записывал в блокнот наиболее интересные и важные с точки зрения дальнейшего применения приёмы и способы. Записанное относил командиру взвода; тот — командиру роты, ну а тот — комбату. Интересные приемы и способы тут же спускались вниз — ком рот; ком взводов; ком отделений. И комбаты перебрасывались такой информацией между собой. Принцип, введённый мною прост: хочешь победить врага — совершенствуйся! Не будешь совершенствоваться ты — будет совершенствоваться он. И побеждать — тебя! Не даром немцы прошли путь от границы до Москвы за пять месяцев, а наши генералы — за ТРИ года! Очень уж привыкли воевать по старинке, а многие так и не отучились: Ура, в атаку! В лоб — на пулемёты; противотанковые орудия, да с жидкой поддержкой арт огнём или вообще без него… Про самолёты вообще молчу — часто даже отбомбиться толком не могли… А всё оттого, что не было заложено это умение до войны. Умышленно не заложено; обманно; преступно! Предательски! И заговор маршалов — это только верхушка айсберга! Главное так и осталось скрыто. Иудеями…

Проскочили, можно сказать, не заметив станцию Добруш; за ней — Злынку… К Новозыбкову подошли уже за полночь. Время ещё есть — я решил запустить своих, да и самому размяться… Стратегия не менялась, только к транспортным Ганомагам добавились ещё ЗСУ Ганомаги с 37мм зенитными пушками. В них, к зенитчикам залезли под брезентовую крышу ещё несколько бойцов. Новозыбков — станция побольше остальных — от неё на юг уходит железнодорожная ветка до города Новгород-Северский и гарнизон станции побольше… Вот и мы бросили на штурм целых две роты! И я со своим отделением… Взяли быстро и почти без стрельбы: моя «разведка с воздуха»; моё отделение «поураганило» и я «посвирепствовал», в придачу к моим бойцам…

И покатили, после взятия Новозыбкова к последней преграде перед главной целю этой ночи — станции Клинцы. Клинцы — это уже не станция — это уже небольшой городок. Но нам очень важно, чтобы по «железке», через неё, беспрепятственно прошли эшелоны с бойцами и техникой и чтобы служба и охрана Клинцев не подняла тревогу в эфире. Здесь пришлось выложиться максимально: сроки поджимали — рассвет скоро! Главной моей целью — после казарм, были радиостанции: комендатуры; управления безопасности СС; железнодорожной станции. Я даже не старался уничтожить радистов — просто щедро бросал чёрную силу в здания, а кто там находился в это время?… Наши, советские, там быть не могли, а «не наши»… Могли быть и «засланные» — наши под прикрытием, но тогда им просто не повезло… В городке ещё шла зачистка, а эшелоны уже рванулись к главной цели — станции Унеча — вершине сегодняшней операции!

Унеча — станция узловая. С севера к ней подходит железная дорога из Кричева. С запада — из Гомеля. На восток уходит «железка» к Брянску через Почеп, а на юг — к Хутор Михайловскому через Погар. Южнее — основное расположение 2ой танковой группы Гудериана и оттуда она, через четыре дня, атакует 13ю армию и прорвав её оборону, устремится к городу Орёл, который и захватит с ходу безо всякого сопротивления наших частей! Потому что их там просто не будет! А запасов топлива, которое там складировали и не удосужились охранять, хватит группе Гудериана, чтобы дойти до Москвы! Вот такие у нас «умники» в генштабе; ставке; генералитете… Шапошников… Написал книгу, принятую на ура — «Генштаб — мозг армии». Вот так: просто, но весомо — мозг! И ведь эту чушь; более того — опасную чушь возвели в ранг святости: мозг армии и никак не меньше! Больше — можно! А у меня, после прочтения такого опуса, возник простой вопрос: а над чем же тогда с таким умным видом думают на фотографиях такие крутые «перцы» как Жуков и ему подобные? «Мозг» то уже всё продумал! Знай только команды отдавай! До первого выстрела, а дальше всё покатится по непредсказуемой дорожке. Умниками из штабов непредсказуемой! А как они её могут предсказать, когда они и передовой то не видели, не говоря о том, чтобы участвовать в боевых действиях! Но ведь за что то им надо получать ордена и всяческие блага! А за рутинный труд орденов не дают. И этим военчиновникам тоже надо получать ордена и блага. А за что, если они следуют разработанному «мозгом» плану? Короче — как в басне дедушки Крылова: кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку… А дело делает рядовой ваня; с сержантом петей и взводным мишей, да ротным колей… Из тех, кто выживет после выполнения таких «гениальных» планов и не менее «гениального» командования! То-то мне пришлось столкнуться с подобным ещё в Минске и после него: Отдай жену дяде, а сам иди к бляди! Ты собрал; научил; подготовил, а мы используем — пока ничего не останется, а после — как Жуков, будем просить: дайте резервы; танки; пушки, самолёты — свои кончились… Как то кончились неожиданно — сами не заметили как… Меня, в своё время, очень удивило (не буду говорить возмутило) самоуверенное выражение Жукова Сталину, приведённое им в своих мемуарах: могу командовать дивизией; армией; фронтом… Как ты можешь командовать армией, не говоря уже о фронте — болезный, когда ты и дивизией то по настоящему никогда не командовал! Хотя… Бросать вперёд на врага без подготовки и пехоту и танки, как было на Халхин — Голе — не считаясь с потерями: тогда да — так можно командовать хоть чем! А ведь был он у Сталина в каждой бочке затычка. Но не по причине воинского таланта, а по причине банальной и простой, как две копейки: беспрекословного выполнения приказа ХОЗЯИНА. Выполнить — ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!

— Товарищ командир… — осторожно прервал мои грустные размышления радист — вас вызывает Молодцов…

— Товарищ командир! Мои передовые батальоны подъезжают к Унече и готовы перекрыть северное и южное направление атаки! Молодец! Успел таки! А я уже заволновался: моей группой, до рассвета, мы не успевали перекрыть станцию со всех сторон…

— Рад тебя слышать истребитель комиссаров! — бросил я в ответ.

— Да он сам виноват, товарищ командир. Выдернул наган с таким видом, будто готов меня пристрелить! Ну я и выстрелил — на опережение! Всё по уставу — как вы говорили…

— Ты не переживай капитан — всё ты сделал правильно! Теперь будут знать — наставлять оружие на бойца или командира Спецназа — не просто опасно, а смертельно опасно! — успокоил его я. — Не дрейфь — пока я командир — любой может чувствовать себя спокойно, чтобы и дальше громить немцев… Комиссаров много, а Молодцов один такой!

— Скажете тоже — товарищ командир… — засмущался Молодцов так, что чёрная трубка у меня в руках порозовела… Или мне это просто показалось? Ладно — эмоции на потом; сначала дело…

— Занимай позиции с севера и с востока. Диверс. группы пускай по твоей готовности, а штурм станции — по первым выстрелам! Танки, я думаю — будут не лишними, но только не Т-34…

— Принято товарищ командир! — ответил капитан и отключился. А я хмыкнув, скривился на миг — не всё так просто и радужно, как ему представил: ещё придётся схлестнуться с Мехлисом, а уж с Берией — так без всякого сомнения! И армейские особисты на нас затаят если не злобу, так неприязнь точно! Да плевать — всё равно нам когда то придётся схлестнуться с ними: а часом раньше — часом позже… Но это будет потом, а сейчас — штурм станции Унеча…

Глава тринадцатая

Все дороги ведут…

Унеча… КЛЮЧЕВАЯ станция в моей многоходовой операции! Именно так — с большой буквы! Много — слишком много зависит от этой станции в моём плане… От станции и умения ею правильно распорядиться! На восток от неё уходит железная дорога к станции Почеп, расположенной недалеко от реки Судость, а на юго-восток — «железка» к станции Погар, что так же находится недалеко от реки Судость, но несколько ближе — в 6 километрах… И лежат через эти реки железнодорожные и автомобильные мосты, которые вчера — к вечеру, захватили немцы, отбросив защищающие их части на пару километров от берега реки, создав, таким образом, плацдармы на левом берегу — для охраны захваченных мостов. Деревянные автомобильные мосты подожгли, а вот с железнодорожными ничего сделать не успели: немцы, как всегда, стремительным броском захватили мосты, а у наших… — не оказалось взрывчатки: не озаботилось высокое начальство, переложив заботу на подчинённых…

А нам нужно туда: к этим станциям; мостам через реку и дальше: от Почепа к Брянску, а от Погара — к хутору Михайловский и дальше — к… Брянску, но уже с юга на север. Зачем нам такие зигзаги? А куда девать больше трёх сотен эшелонов: паровозов, вагонов, открытых платформ? Оставить немцам?! Ага — как же: не дождутся! Поэтому и был выбран такой путь и конечная цель операции: не только перейти через линию фронта, но и «презентовать» нашим вот такой «скромный» подарок от героического Спецназа! Думаю Сталин впечатлится… И, не доверяя радио главный секрет операции, отправил через линию фронта, нагло изъяв у командующего Гомельским советом Обороны транспортник Ли-2. Им, «ставочникам», с посыльным, отправил мои очередные «соображения» о действиях немецких войск — в частности 4й и 2ой танковых групп против западного и Брянского фронтов с настоятельной просьбой: прислать в Брянск представителя ставки для приёма и беспрепятственного отправления выведенного с захваченной территории передвижного железнодорожного транспорта: паровозов и пустых вагонов и железнодорожных платформ для нужд РККА и народного хозяйства страны. И прибавил маленькую просьбу: присвоить перечисленным мною командирам звания от младшего лейтенанта до капитана с перечнем их боевых подвигов…

Когда бесцеремонные серые сумерки — предвестники утра, сначала осторожно, а затем всё настойчивее начали сталкивать вольготно раскинувшуюся на необъятном ложе, именуемом земля, черноволосую и чернокожую ночь, освобождая место для новой персоны — осеннего дня, батальоны приступили к захвату станции… У меня, проведшего, как обычно, свои группы вдоль двух железнодорожных полотен с запада и севера, было три задачи: устранить любую радио связь с близлежащими станциями и частями; уничтожить отдыхающие немецкие части и «разобраться» с пленными в трёх лагерях. Два — пересыльные, а третий — в самой станции, скорее казарма для согласившихся добровольно работать на немцев на самой станции и её ближайших окрестностях. Ну с этими всё ясно — подлежат переводу в порошкообразное состояние, не смотря на то, что кто то согласился, может быть, временно послужить немцам до дальнейшего побега… Этих оставлять немцам нельзя — пусть немчики сами поработают, или насильно заставят трудиться местное население: может тогда у них пропадёт доброжелательное отношение к немцам. Оно и так пропадёт, но нужно чтобы пораньше! И в остальных лагерях будет задаваться только два вопроса: кто желает служить в Красной Армии и кто желает служить в Спецназе! Третьего не дано: в данной ситуации кто не с нами — тот против нас и послужит увеличению Чёрной силы!

Вчера, после обеда, с аэродромов — со слегка подсохшей земли, поднялись с Быхова и с Холмеча эскадрильи бомбардировщиков: Ю-87; пошли на север, к ближайшему полку немецких бомбардировщиков, налетая на их аэродром с запада, а Не-111 — на юг, с той же целью: пресечь вылет вражеских самолётов для бомбёжек моих эшелонов! Ни к чему мне, хоть мои эшелоны и прикрыты зенитками, попытки бомбёжек: а вдруг прорвутся и разбомбят эшелон или «железку» — весь график движения полетит насмарку! Доложили: отбомбились просто чудо: их не ждали и приняли за своих, а выданные им места расположения зениток; склада с горючим; склада с боеприпасами; расположения замаскированных самолётов, разведанные мной, очень помогли при бомбёжке! Бомбардировщики Ю-88 с аэродрома Бобруйска атаковали станцию Рославль, на которой немцы грузились в эшелоны для возврата себе города Кричева. И тоже успешно отбомбились! Сегодня — с утречка, по «холодку», им новое и последнее боевое задание: Ю-87 с Быхова отбомбиться по южному крылу 56й пехотной дивизии немцев; Ю-88 — сделать то же самое по северному крылу 29й мотопехотной дивизии, а Не-111 — ударить всеми тремя эскадрильями по 17й танковой дивизии, расположенной на станции Ямполь — крайней в длинном ряду танковых дивизий на северном крыле: чем меньше будет у 2й танковой группы Гудериана танков — тем мне будет легче — нечего будет бросить на мои части у мостов…

На станции ещё только разворачивались боевые действия по уничтожению противника, а два взвода уже захватили лагеря пленных, расположенные возле станции и начали фильтрацию пленных: «мальчики направо-девочки налево», а нежелающие воевать — остаются в лагере дожидаться прихода немцев… 15 тысяч пленных… Из них три тысячи — «добровольцы» на службе у немцев. Живут хоть и под охраной, но намного лучше, чем в лагере, хотя — и работают не жалея себя: немцы зря кормить не будут. Эти умерли первыми: в городе то тут, то там вспыхивала ружейно-пулемётная стрельба и дураку нетрудно было догадаться — не всё спокойно в «немецком королевстве»… Отсюда — паника среди проснувшихся «отщепенцев» — а вдруг это Красная Армия атакует город: придётся отвечать за добровольное сотрудничество! И полкубика силы, брошенное мною на казарму, вернулось мне двумя кирпичиками! Может кто и погиб безвинно, но, по моему мнению — среди добровольцев безвинных нет… Четыре тысячи не пожелало воевать — «накушались» досыта «прелестей» войны… Извините, но: кто не с нами — тот против нас! Они так ничего и не ощутили: вот они были и вот их уже нет. Мой грех — мне и нести эту тяжесть по жизни! Из восьми тысяч оставшихся шесть тысяч: я так понимаю, сделали выбор в пользу спецназа, глядя на моих бойцов. Чистить их придётся, но уже на нашей территории: я не проверял всех — не было времени, но правило: политработников и штабных к себе не брать, командиры соблюдали неукоснительно!

Батальоны, не участвующие в штурме станции, разошлись вправо и влево от железной дороги и, словно широким неводом, охватили дальние подступы, включающие в себя различные склады. Охватили и стали сжимать кольцо окружения, захватывая один склад за другим; одно хранилище оружия и боеприпасов, горючего, продовольствия и прочих нужных нам предметов, так необходимых на этой войне… А первые эшелоны уже разошлись по своим направлениям: на Почеп и на Погар… Первым шёл батальон с техникой: грузовиками, Бюссингами, Ганомагами. За ним — эшелон с бойцами: так меньше подозрений: ну перебрасывают на передовую очередной батальон — пусть себе едет куда нужно… А нам было очень нужно доехать до мостов через Судость не поднимая шума: нам же ещё плацдарм на правом берегу зачищать от немцев…

На второстепенное направление — для меня, хотя первостепенное по значению: Унеча-Почеп-Брянск поставил Молодцова — ему с начальством «воевать» не впервой! Капитан состроил жалостливую рожу лица, но увидев мою непоколебимость только вздохнул горько. Цель у него и простая и сложная. Простая по тому, что Почеп и мост стоит выше по течению реки и заметно меньше, чем у Погара, да к тому же на стыке двух немецких дивизий: 56ой пехотной и 1й кавалерийской, но — на территории 1й кавалерийской. Там обмануть немцев будет проще… А у Погара и мост пошире и, хотя такой же стык между моторизованной дивизией из состава 47го мехкорпуса и 29й моторизованной, но мост на территории моторизированной дивизии, хотя, думаю и там не будет особых проблем: стереотипы — страшная вещь, особенно для обороняющихся и громадный плюс для атакующих, то есть для нас! Там даже моя помощь не понадобится, хотя я и ехал со своими бойцами в первом эшелоне — где техника батальона. За километр до моста, когда эшелон стал сбрасывать скорость до положенных 10 километров, ушёл в невидимость и спрыгнув на насыпь побежал на север. Туда, где должна быть моя ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬ, ради которой — чего уж скрывать и была намечена, продумана и осуществлена вся эта многоходовая и многодневная операция и по длине и по времени: от Бреста до Почепа…

Я бежал вдоль отрытых окопов, превращённых обстрелами немецких орудий в лунную поверхность: приходилось оббегать воронки от разрывов, раскинувшие свои внутрености то перед окопами, то за ними. Некоторые снаряды и бомбы, попавшие в окоп, разворотили траншею; осыпали бруствер с обоих сторон… То тут, то там лежали в разных позах мёртвые бойцы и младшие командиры: кто целые, а кто и порубанные осколками: Лежали уткнувшись лицами в землю, словно пытаясь в последний миг вдохнуть запах родной земли; лежали уставившись невидящими глазами в серое, хмурое небо… С болью на лице; со спокойствием и с недоумением: как же так — почему я??? Много, очень много непогребённых тел… Да кто их будет погребать? Трофейщики пройдутся; соберут оружие… Ну — может пригонят пленных, похоронят в одной могиле… Многие воронки были огромных размеров — явно бомбили с самолётов… И ничего не мешало им отбомбиться точно по цели! В голове у меня звучал грозный гул; глаза застилала пелена ярости; в глубине тела Чёрная сила заклокотала, требую выхода наружу — УБИТЬ! УБИТЬ ВСЕХ!! Сквозь пелену накатившего безумия донёсся мужской гогот…

ВОТ ОН! ВОТ ОН ВРАГ!! УБИТЬ, УНИЧТОЖИТЬ, ИСПЕПЕЛИТЬ!!!

Побежал медленнее и перешёл на шаг, гася в себе ярость. Группа немцев, невидной наружности — явно трофейщики, стояли на краю окопа, с оплывшими от взрыва стенками и торчащими в разные стороны щепами досок, которыми укрепляли стенки и тыкали пальцами в окоп, весело выкрикивая, перебивая друг друга:

— Эй… Русский фрау… Ком цу мир… Иди к нам… Давай, давай… А вот это, пожалуй — то что мне надо! Подошёл сзади: в окопе, сидела на корточках девушка или молодая женщина в военной форме с медицинской сумкой на боку; серо-белой повязкой с красным крестом на левой руке и треугольниками военфельдшера на петлицах: грязные волосы, щедро пересыпанные землёй; пороховые и грязные разводы сажи на лице; чёрные тени под глазами; грязные руки с чёрной каймой под ногтями… Так сразу и не определишь возраст… Но лицо! И глаза!

О Н А! ЭТО ОНА — МОЯ М А Р И Я!!!

Привалилась правым плечом к деревянному брустверу окопа; опёрлась дрожащей левой рукой о противоположный, отстраняясь подальше от стоящих на краю окопа и гогочущих во всё горло немцев… Грязная замызганная гимнастёрка, пропитанная, как и юбка бурыми пятнами с разводами грязи. Юбка задралась на коленке выше допустимого, обнажив колено в тёмном чулке… Увидев жадные взгляды, одёрнула юбку, почти прикрыв коленку с разодранным чулком, продолжая со страхом смотреть на солдат…

— Ком… — крикнул особо «озабоченный» ганс. Девушка в страхе покачала головой, словно это могло что то изменить…

— Ком! — грозно выкрикнул немец — Шнелль! Давай — давай! Бистро! И передёрнул затвор винтовки. Лязгнул металл; сверкнула кувыркаясь вылетевшая гильза; в зрачках санитарки плеснулся ужас…

Мария Романова — уроженка Брянской области, города Локоть: комсомолка; спортсменка (обладательница значка «Ворошиловский стрелок» и знака ГТО — готов к труду и обороне), 19 лет отроду, пришла в военкомат в самом начале войны. Её не брали в армию, но она была очень настойчива и её, в конце концов, призвали. НО! На свою беду она успела закончить медицинское училище, да к тому же и мать ее была в городе довольно известным врачом… Вот и призвали её не в ряды Красной Армии снайпером, как ей мечталось, а медсестрой в полевой полковой госпиталь. Там главврач заметил подготовленную медсестру и Мария быстро получила — звание за званием, должность ассистента хирурга при сложных операциях и звание военфельдшера. Там же она столкнулась с первой неприятностью, которую ей принесла её красота: командир полка воспылал к ней страстной и пылкой любовью и не привыкший к отказу очень удивился, когда ему прямо и доходчиво сказали — отвали на пол штанины! Нет — Мария сказала вполне интеллигентно и вежливо, но смысл был именно такой. А когда он не понял и попытался переубедить упрямицу — получил звучную оплеуху при всех, да ещё коленом в промежность и ушёл сгорбившись и изрыгая проклятья! Мстить не посмел, но приказом «сослал» строптивицу набраться ума в пехотную роту на должность простой медсестры. И уже во втором бою Мария попала под бомбёжку, находясь на переднем крае в окопах. Первый бой она запомнила плохо: металась по траншее на призывные крики и стоны раненых… Второй бой перенесла уже легче — вполне соображала что делала, только пригибалась от свистящих над окопами пуль, да вздрагивала от близких разрывов снарядов. Потом её позвали в землянку комроты, где были размещены раненые — комроты ранило в голову осколком снаряда. Она прибежала; перебинтовала ему голову и тут свет померк в её глазах: в окопе, прямо перед дверью в землянку, взорвалась бомба с пикирующего бомбардировщика. Теряя сознание от оглушительного взрыва, она услышала, как в землянке засвистели осколки, рикошетя от чего то металлического; как в развороченную взрывом дверь кто то швырнул кучу земли. Услышала чавкающие, уже знакомые звуки вхождения металла в тело и… отключилась…

Очнулась она в темноте и гнетуще тишине… Проморгавшись и вытряхнув землю, с некогда роскошных каштановых волос, висящих сейчас жалкими грязными сосульками, заметила тоненькие мутные лучики света, проникающие в землянку сверху, через накаты брёвен в крыше. Встала, пошатываясь; огляделась… Кручилась голова; в висках гулко бухала кровь; ноги еле держали… Присела — почти рухнула на пол и поползла к лежащим на полу раненым. Из шести раненых в живых осталось двое: пожилой старшина, сразу же взявший над ней шефство по прибытии в роту и молодой лейтенант — командир роты… Старшина был плох — многочисленные осколки разорвали ему живот — как он ещё жил — было непонятно! Но он ещё жил и Мария, покопавшись в сумке, достала бинт и перевязала его взамен грязного, пропитавшегося кровью. Большего она не могла сделать: в землянке даже не было воды, чтобы обмыть края раны…

Затем она поползла к комроты. Тот был в стабильно тяжёлом состоянии: лежал без сознания; тяжело дышал и временами тело его сотрясали судороги… Романова стряхнула с лица; головы влетевшую в землянку землю и стала разматывать бинт с уже засохшей на марле кровью. Несколько слоёв присохли к ране… Смачивать было не чем, даже слюной — во рту уже давно было сухо, как в пересохшем колодце. Маша взялась за края бинта, обрезанные ножницами и рванула что было сил! Бинты оторвались от кожи, вместе с прилипшей к ране сукровицей. Лейтенант даже не дёрнулся… Но из раны — насколько она могла разглядеть в полутьме, потекла кровь. Мария наклонилась, понюхала рану: рана не пахла нагноением: кровь текла алая и не густая… Быстро и умело — не смотря на дрожащие руки, наложила повязку и наконец то, прислонившись к столу, откинула голову к холодной древесине, стараясь хоть немного отдохнуть и унять дрожь в руках и ногах. Посидела немного осматриваясь и поползла к двери. Подползла; толкнула рукой, открывая. Дверь не шевельнулась. Встала на колени и навалилась всем телом. Тот же результат… Встала на ноги и с маху — даже ощутила мышцами боль от удара, стукнулась в дверь: раз, два, три… Кроме всё возрастающей боли в ушибленных местах результат был без изменений — дверь не сдвинулась ни на миллиметр… Романовой стало страшно: она читала в книжках про замурованных заживо и если бы не тоненькие лучики — наверное сошла бы с ума от страха! А так… Она даже сообразила не кричать и не звать на помощь: если их не отрыли после бомбёжки, значит рядом никого нет — кроме немцев, которые могут собирать пленных…

Взгляд военфельдшера в отчаянии бегал по землянке комроты, стараясь найти выход — как ей выбраться наружу?! Скользя, в очередной раз взглядом в тусклом мутном полумраке, заметила в углу, возле дверного косяка МСЛ — малую сапёрную лопатку — привычное орудие рядового бойца. По телу прокатилась приятная волна — вот оно, спасение! Выросшая в деревне у бабки, Мария не гнушалась любой, даже самой чёрной работы: у бабушки не забалуешь! Только глянет искоса, как ножом полоснёт и вмиг пропадает желание лениться и баловать! Вытащила лопатку из брезентового чехла и вонзила ее в земляную стенку слева от дверного косяка… Секунды складывались в минуты; минуты — в десятки минут… Тоннель в земле, словно какая то нора, становился всё длиннее и длиннее с каждым ударом лопатки в податливую землю. Иногда Романова выползала из норы, выгребая за собой отрытую землю и вновь залазила на четвереньках во вырытый проход. Хотелось бросить всё; упасть на пол и заплакать навзрыд, но Мария только упрямо цедила сквозь зубы:

— Я сильная… Я справлюсь… Я смогу! — и втыкала в ненавистную землю штык лопаты, наваливаясь на черенок всем телом; отламывая от упругой глины кусок за куском… Правда куски становились всё меньше, а усилий приходилось прилагать всё больше, но Романова только яростно шипела — Я сильная! Я справлюсь! Прокопав с метр повернула вправо и наконец, в один из совсем уж слабых ударов штык лопатки, по черенок, выскочил наружу, обвалив приличны шмат глины! Мария с испугом дёрнула лопатку на себя: по привыкшим к темноте глазам полоснул нестерпимо яркий свет, заставив её крепко зажмуриться! А уши, тем временем, настороженно ловили любые звуки: что донесётся сквозь пробитую лопаткой щель?! Радужные зайчики перестали скакать в зажмуренных глазах; нестерпимая резь прошла, а уши так и не уловили с той стороны никаких звуков, словно всё там вымерло, или… — там все умерли…

Романова, после небольшого перерыва: силёнок поднакопить — собралась с духом и аккуратно стала расширять узкую щель… Наконец отверстие было полностью отрыто и Мария выползла наружу, бросив лопатку в прорытом туннеле. Села на холодную землю и прислонилась спиной к не ошкуренным доскам траншеи. И только сейчас почувствовала — как она устала. Захотелось закрыть глаза забыться, уснуть, но холодный расчётливый голос в голове не дал ей этого сделать — выдернул из нахлынувшего, тупого равнодушия:

— Вставай, а то простудишься! И оглядись по сторонам — что и как… Военфельдшер с трудом поднялась на дрожащих ногах; распрямила спину и подняла голову на срезом траншеи. И замерла, наткнувшись на удивлённый, а потом и радостный взгляд. Взгляд немецкого солдата, стоящего от неё метрах в тридцати, с радостным вожделением глядящего на свой будущий трофей! Солдат что то крикнул ещё нескольким таким же, стоящим в разных местах разгромленных окопов; сдёрнул с плеча винтовку и зашагал к ней…

— Немцы… — еле слышно прошептали сухие губы и ноги отказались удерживать тело: Романова кулем рухнула на мёрзлую, истоптанную солдатскими ботинками землю! Рухнула и прижалась плечом к доскам, словно пытаясь продавить их своим телом и уйти глубоко в землю… Чудес не бывает — через минуту на краю траншеи возник немец с винтовкой на изготовку; за ним ещё несколько, а затем они начали гоготать; кричать что то по-немецки и на ломанном русском. Предлагали её вылезти… Мария только мотала головой и шептала, как в детстве, когда снилось или виделось что то страшное:

— Уйди морок, сгинь — оставь меня в покое! Но немцы никуда не исчезали: тот, который увидел её — передёрнул затвор винтовки и крикнул уже не весело — зло — Ком! Шнелль! И добавил по-русски:

— Давай- давай! Ну вот и смерть моя пришла… — подумала Романова.

— Господи, если ты есть — помоги мне: спаси и сохрани… Мария уже хотела закрыть глаза, как злого немца вдруг выгнуло дугой; у стоящего рядом с ним из шеи, справа, хлестнула, на стоящего рядом солдата алая струя, а у обрызганного кровью уже слева такая же струя ударила в голову оседающего немца! Ещё у одного вдруг, поперёк горла появился широкий разрез. Солдат захрипел и схватился за горло, оседая на бруствер… Последний, повернувшийся к своим камрадам, уже раскрыл рот, чтобы закричать, но тоже захрипел… В горле, меж ключицами, появилась дыра, в которую солдат со свистом втягивал воздух. На губах выдувались розовые пузыри — это выдыхаемый воздух перемешивался с кровью, лопаясь в углах губ негромким треском. Военфельдшер с ужасом глядела, как ещё секунды назад пятеро здоровых немецких солдат были живы, а сейчас они уже валяются убитыми: кое кто из них уже мёртв, а кто то станет таким через несколько минут — признаки смерти е были хорошо знакомы… Об землю, рядом с ней, что то стукнулось; из ниоткуда возник военный в странной одежде; сунул нож в ножны; улыбнулся и сказал:

— Ну здравствуй Машенька! Наконец то мы свиделись! — и протянул ей руку, добавив — вставай Машенька — я за тобой…

Я улыбнулся потрясённой медсестре своей лучшей — фирменной, обезоруживающей улыбкой и произнёс ласково — насколько мог:

— Ну здравствуй Машенька! Наконец то мы свиделись! Протянул ей руку и добавил душевно, стараясь привести девушку в себя:

— Вставай Машенька — я за тобой… Медсестра смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами и только качала головой из стороны в сторону… Да — сильно её потрясло убийство солдат…

— Я командир Красной Армии… Шёл мимо, вижу немцы хотят обидеть красивую девушку… Решил заступиться… А может мне уйти и оставить тебя с немцами: сюда уже бегут несколько солдат… Девушка отчаянно замотала головой. Протянул руку:

— Тогда бери меня за руку и не отпускай! Пока ты со мной — можешь ничего не бояться! Медсестра перевернулась, встав на колени:

— У меня там раненый командир! — просипела она, повернув ко мне голову и заползла в дыру возле засыпанной землёй двери в землянку. Через минуту появилась её ноги; ягодицы, прикрытые грязной юбкой; спина и руки, вытягивающие за плечи молодого парня в военной форме. Повернула ко мне побагровевшее лицо:

— Помогите мне его вытащить! Сердце кольнула глухая ревность! Девушка, видимо, что то прочитала в моих глазах и выпалила:

— Вы не подумайте чего такого! Просто он мой командир и хороший человек… Я наклонился к парню, скрывая своё смущение: кто я такой для неё? Никто! Она обо мне ничего не знает. Да я ещё не родился!!! Бросил взгляд на петлицы — лейтенант. Комроты или заместитель… Потом разберёмся — надо уходить: кто то из немцев видел как попадали его камрады и побежал за подмогой. И вот они уже бегут сюда настороженные — с винтовками наперевес, готовые стрелять во всё, что шевельнётся! Положил парню ладонь на лоб; пустил немного силы, чтобы не умер, пока буду его тащить; ушёл в невидимость; взвалил его себе на плечо. Присел; схватил руку санитарки; вздёрнул её на ноги, дав тоже немного силы и потащил за собой по траншее…

— Вы можете отводить глаза! — восторженно воскликнула девушка за моей спиной. Повернул на ходу голову, хотя она всё равно меня не видит и прошипел негромко, но зло:

— Не болтай зря, чтобы нас не услышали немцы! Старайся не шуметь и не дышать как паровоз! Ну вот, ожила — поджала губы и пошла за мной, сверкая серыми глазищами! Когда немцы подошли к своим убитым камрадам — мы уже были в пятидесяти метрах от них… Вот очередной взрыв бомбы, попавшей в траншею, обвалил края и я потащил девушку наверх по земле, уже почти слежавшейся. Поднялись на верх и направились к лесу, росшему от окопов…

— Там остались наши следы… — раздалось негромкое у меня за спиной. Процедил, не оборачиваясь:

— Это неважно… Девушка за спиной фыркнула:

— Вы зря злитесь: я же сказала — между нами ничего не было! Он мой командир и я выполняла свой долг! Совсем уже пришла в себя — дерзить начала… Ничего не сказал, продолжая тащить её по направлению к железной дороге. Во уже и рельсы мелькнули сквозь пожелтевшую листву. Сделаем привал, отдохнём, да и парня подлечить надо: мало ли что она говорит! Главное — я её нашёл и спас от будущих проблем… А дальше — жизнь покажет… Вышел из невидимости и, стараясь не смотреть на Марию, опустил парня на траву. Положил снова руку на лоб; пустил в рану Чёрную силу… Рана, под повязкой стала затягиваться, выбросив наружу всякую гадость, бывшую в ране. Пустил ещё немного силы, подлечивая лейтенанта: пусть дальше идёт своими ногами: много чести таскать на себе непонятно кого… Парень открыл глаза, сел, увидел медсестру:

— Машенька — что со мной случилось? — прошептал он ласково. Мария нахмурилась, метнув мне в спину быстрый взгляд:

— Вы были ранены в голову товарищ лейтенант… Вот товарищ командир вытащил вас из окопа под самым носом у немцев, убив сразу пятерых. Ножом! — восхищённо ответила она.

— А потом тащил вас на себе несколько километров! — добавила строго. Х…м… Ну, несколько километров — это она, конечно, слегка преврала. Хотя — для усталого организма может и показаться…

— А потом он вас вылечил… — добавила строго — а мне приказал сменить вам повязку. Артистка… погорелого театра! Ведь играет — играет на публику в виде одного зрителя — меня… Вот только зачем? Ладно — поживём, увидим. Не оборачиваясь — я и так вижу что происходит за моей спиной, «оглядел» окрестности: в радиусе полукилометра никого нет, а эти — трофейщики, там оказались совсем случайно, да и осталось их там всего пятеро. Ладно — пусть живут: они сами испугаются, когда поймут, что вокруг происходит… А за спиной… Машенька подсела к лейтенанту сбоку и смотав с головы грязные, кровавые бинты, насколько можно, просто сняла остатки с головы…

— Ух ты! — восхищённо воскликнула она за моей спиной — и бинт не надо тратить! Экономная значит… — с теплотой подумал я про себя, вспомнив прежнюю Марию — она всегда была экономной. Не жадной или прижимистой, а именно такой, какая мне нравилась — экономной…

— Машенька — а где наши все? — спрашивает лейтенант.

— Я вас сколько раз просила товарищ лейтенант называть меня по званию, должности или фамилии. Или не помните? — последовал резкая отповедь. Надеюсь это искренне, а не женское коварство…

— А наши? — голос у неё дрогнул — наших много поубивало: пока шли окопами многих видела мёртвыми… Но может кто и остался в живых…

— А что вы там делали — в этих окопах? — спросил я, ни к кому не обращаясь… И не повернулся даже…

— А вы кто по званию будете товарищ командир? — спросил оживший комроты — и как оказались в этом месте? — прозвучал новый вопрос с подозрительной ноткой. Любопытный ты лейтенант или бдительный?

— Вас товарищ командир от смерти спас, а вы ему, вместо спасибо, вопросы странные задаете! — заступилась за меня военфельдшер.

— А бдительность никогда не лишняя товарищ Романова (вот какая здесь у неё фамилия) — ответил уязвлённый комроты — а спасибо я товарищу командиру скажу. И добавил с намёком — Позже…

— Ты прав лейтенант… — ответил я повернувшись — бдительность нужна: мы не на лесной прогулке, а на войне… Только вот бдительность твоя — не правильная… Я вооружён, а ты нет; я здоров, а ты без сил… И ты у меня ещё документы потребуй! Мария прыснула, но тут же приняла серьёзный вид…

— В твоём положении, лейтенант нужно «плыть по течению» и выжидать нужный момент. Это называется воинской смекалкою… Хотя… Спишем твоё поведение на последствия ранения. Но про то, что я сказал — не забудь. Звание у меня — майор… А как я здесь оказался? Да вот за ней пришёл! — выскочило непроизвольно. У Романовой расширились глаза, но я поднял ладонь, останавливая, готовые сорваться с губ Марии вопросы — женщине только да волю — замучает своими вопросами до смерти:

— Об этом — потом… Когда-нибудь… Может быть — закончил строго. — А теперь за мной! Давай я тебя лейтенант поддержу, а то тебе пока ещё трудно идти самому. Закинул его руку мне на плечи и подхватив за талию повел к железнодорожной насыпи. Пока дошли — из-за кромки леса почти неслышно выкатился паровоз с вагонами…

Боец, находящийся в будке машиниста, помотал головой, словно отгонял наваждение: впереди, на железнодорожном полотне, стояло трое военных и один из них поднял руку, останавливая эшелон… Пригляделся — тот, который поднял руку, был очень похож на их командира. Сорвал трубку телефона рации и доложил старшему:

— На железной дороге, впереди, стоят трое военных. Один поднял руку — останавливает эшелон. Похож на нашего командира… Получив ответ приказал машинисту — Тормози состав…

Паровоз остановился, не доехав до нас десяток метров. Из окошка машиниста высунулся боец, готовый, в случае опасности юркнуть за защиту железной кабины. Спросил удивлённо:

— Товарищ командир?! А вы как здесь оказались?

— Ты ещё спроси меня что я здесь делаю… — раздражённо бросил я.

— Виноват, товарищ командир… — ответил боец… А ко мне уже подбегал командир батальона:

— Товарищ командир — следуем согласно приказа… — вытянулся он.

— Рация у тебя далеко? — устало поинтересовался я: сильнейшее напряжение последних часов — встречу я Марию или нет; вырву её из лап фашистов или не успею… давило на психику не хуже бетонной плиты! И вот когда всё обошлось; когда она со мной, а я со своими бойцами — накатил отходняк. Закрыл глаза на несколько секунд, слушая ответ комбата — У меня в вагоне… Пойдёмте со мной… Тряхнул головой, отгоняя слабость — не время расслабляться: ничего ещё не закончилось — всё только начинается…

— Капитан… — открыл глаза — отдай приказ бойцам: разместить у себя раненого лейтенанта и военфельдшера. Приставь к ним бойца: из вагона никуда не выпускать! Особенно военфельдшера!

— Товарищ майор! — вскинулась Романова — я могу оказывать медицинскую помощь раненым!

— За её жизнь капитан — отвечаешь головой! Будет рваться из вагона — разрешаю связать и дальше везти связанной до моего прихода!

— Да вы что? Да как вы смеете?! Да я на вас рапорт подам!!! Комбат не сдержал улыбки, но тут же принял серьёзный вид:

— Разрешите выполнять! Повернулся к заму — Слышал приказ?! Выполнять! Я проведу командира к рации и лично проверю! Мария ещё что то кричала мне во след, а я уже забыл про неё — на время: нужно было решать насущные вопросы…

Связался по рации с Молодцовым. Тот доложил: мост захватили: штаб кавалерийской дивизии в Почепе разгромили; плацдарм зачищаем от немцев. На контакт с командованием батальона с той стороны фронта пока не вышел — вопрос нескольких десятков минут… Капитан Мартынов — ещё один мой «выдвиженец», делом доказавший право на руководство второй моей группой; в данный момент командующий группой, атакующей Погар и мост через реку, доложил то же самое: штаб моторизованной дивизии в Погаре разгромлен; мост захвачен; плацдарм зачищен… К этому радостному сообщению добавились донесения о захваченных батальонами, развёрнутыми от Унечи в цепь-невод вдоль двух железных дорог трофеев; выгребающих по пути всё базы снабжения на постепенно расширяющейся территории; пленении командира дивизии с начштаба и командира полка, расположенного на плацдарме правого берега… Ждёт меня, чтобы выйти на контакт с той стороной, как и было условлено… Связался через моего радиста со стационарной рацией, находящегося в Унече, с Кравченко, оставленном в Кричеве на «зачистке» хвостов после себя и сдерживании немцев — если они возжелают вернуть себе город раньше времени. Капитан доложил: уничтожен из засады моторизованный батальон авангарда, выехавший эшелонами, как и мы, из Рославля. Остальные остановились — в «раздумье»… Пока они думали, бойцы Марченко уничтожили спешащий на выручку батальон с севера — из Мстиславля… Отомстить русским за захват Кричева не получилось: сами полегли почти все. В такой же засаде… Вот такие, греющие душу донесения получил за то время, пока двигался эшелон. А наш эшелон уже подходил к Погару…

К железнодорожному мосту через реку Судость приближался, сбрасывая скорость, воинский эшелон с техникой… Охранники уже могли разглядеть стоящие на платформах танки T-IV с коротким 75мм орудием и T-III с довольно редким длинноствольным 50мм орудием; Бюссингами и Ганомагами новой конструкции — с зенитными пушками. Танкисты копошились у некоторых машин, провод профилактический осмотр или ремонт; несколько экипажей Бюссингов и Ганомагов стояли возле своих машин. Военная проза: все как везде… Эшелон вкатился на мост со скоростью 5 километров в час — ниже обычных 10 километров… Ну и что — так даже лучше: танкисты и экипажи броневиков оторвались от скучного дела и стали отпускать охранникам беззлобные армейские подколки. Охрана не осталась в долгу — в ответ тоже полетели колкости… И никто не придал значения тому, что эшелон остановился! Зато у охраны расширились глаза от изумления, когда из-за бортов вагонов вскинулись военные в автоматами с необычными набалдажниками на стволах. Захлопали негромкие выстрелы; залязгали затворы автоматов! К непривычной для военного уха какофонии звуков добавились и негромкое глухое стрекотание пулемётов MG-34, перехлестнувших очередями сторожку старшего охраны и казарму с отдыхающими после ночной смены солдатами… Уничтожение ротозеев и любителей острот закончилось очень быстро: никто даже не дёрнулся! Бойцы посыпались с платформ, рассыпаясь по месту боя… Снов захлопали, теперь уже одиночные выстрелы: был приказ: пленных и раненых не брать и за своей спиной оставлять только труппы… Несколько десятков секунд и бойцы стали возвращаться на свои платформы. Командир штурмовой группы крутнул рукой и запрыгнул на платформу. Состав тронулся…

Вот так были захвачены оба моста… Со штабом было иначе: колонна танков, броневиков и грузовиков с солдатами открыто выехала из леса и покатила к посту на въезде в станцию. Остановилась на несколько секунд — чтобы уничтожить охрану и покатила дальше — вглубь станции, к штабу. Никто не насторожился: прибыло пополнение и усиление — чего тут странного? Офицер, вылезший из легковушки, одёрнул мундир и направился в штаб. С ним пошёл его заместитель… Как только они шагнули на крыльцо по часовым ударили из арбалетов бойцы из грузовиков и к штабу рванулось несколько бойцов со странными пистолетами… А на станции уже во всю шёл отстрел из арбалетов; автоматов и Вальтеров всех, кто попадал в поле зрения атакующих. Захват был стремительным и беспощадным! Дальше, от Почепа на север, а от Погара на юг, на расстояние 5 километров разошлись прибывшие и разгрузившиеся с эшелонов батальоны. Они должны были обеспечить безопасное передвижение по железной дороге. Их цель не только пехотные подразделения на этой территории, но главное — батареи пушек и гаубиц, способных вести загоризонтный огонь по проходящим эшелонам… Вот здесь уже в ход пошли и танки Т-34 с красными звёздами на бортах… Остальное расстояние от Почепа до Погара — порядка 60ти километров зачистят идущие цепью батальоны. Хотя: 60 километров — это сильно сказано! Немцы захватывают деревни, узловые дороги и ставят там опорные точки обороны, если — как здесь, становятся в оборону. Узел обороны и всё. А лесные дороги — без контроля. Ну да сейчас лесные дороги — это ещё тот геморой: проехать можно разве что на танке или Ганомаге. Вот мои батальоны и двигались на танках и транспортных Ганомагах, возникая возле таких опорных пунктов и стремительным броском, уничтожая из пушек пулемёты, захватывали немцев, не ожидавших Русских в такой глуши, да ещё и с тыла… И катили дальше — к очередной цели: всё ближе и ближе к реке Судость, разделявшей линию фронта. Быстро, неумолимо, безжалостно уничтожая врага!

Время! Нас отчаянно подгоняло время! Растянувшиеся по обеим дорогам на десятки километров эшелоны с тыловым снабжением; мастерами с семьями; продовольствием и боеприпасами; цистернами с горючим и вагонами с стажёрами и «добровольцами» в Красную Армию были очень уязвимы на марше, да и на стоянках тоже… и это не смотря на мощную противовоздушную оборону: на некоторых эшелонах стояло по два взвода — 8 ЗСУ Ганомаг и пулемётные установки на крышах из крупнокалиберных пулемётов, снятых с немецких самолётов. И всё равно: стоит только одной бомбе попасть в железнодорожное полотно… Я уже не говорю про попадание в сам эшелон, особенно в вагон со снарядами или в цистерну с горючим… Поэтому только темп может нас спасти! Кравченко доложил в конце донесения: отправил эшелоны с рекрутами в Унечу и сам оставил Кричев, не дожидаясь решительного штурма немцев… То же самое и с Гомелем: оттуда ушли последними эшелонами батальоны охранявшие аэродром в Холмиче и склады в Гомеле… Ушли, так же отправив вперёд эшелоны с рекрутами… А их у нас — целая дивизия по количеству! И транспортное и бронетанковое обеспечение, не говоря уже о продовольствии и боеприпасах… Оружие и форму спецназа они уже получили. Не получили пока только разрешения идти в бой, хотя рвались в бой, отчаянно, убеждая своих командиров — мы готовы!

Пустые эшелоны стояли на захваченном у немцев пятачке один за другим. Уже длинная колонна собралась. Батальон, с которым я приехал, разгружаться не стал — не было здесь в нём необходимости. Он мне понадобится там — за линией фронта. Передний край уже полностью очистили от немцев и я, загрузившись в Бюссинг, на котором предусмотрительно закрасили немецкие кресты выехал за нашим танком Т-34 с красным флагом на башне, вдоль железнодорожной насыпи к нашим позициям. Подъехали; я вылез из броневика и смело отправился к комбату, настороженно ожидавшему меня в окопе. Пустил в умы окружающих доброжелательное отношение к себе; объяснил комбату суть вещей… А в это время мои бойцы разгребали завалы на «железке»: к подрыву её подготовили, но не взорвали и большое им за это спасибо! Пустые эшелоны покатили дальше — к хутору Михайловский, где повернут на север и поднимутся до Брянска, уже с юга. Всё легче будет железной дороге, по которой Молодцов будет отправлять пустые эшелоны в Брянск. А в Брянске должен будет находится представитель ставки, на которого мы и спихнём заботу о сотнях эшелонов. Пусть трудится: — его за этим и отправили. И пусть отвечает за порученное ему дело. Своей головой! Хотя — что толку с такой головы: одни сплошные убытки… Главное — доложу Сталину о том, что вывел для страны столько подвижного состава! И о подвигах моих подчинённых доложу — пусть награждает! А вот о численном составе и желании подчиняться его генералам и маршалам — погожу. Надолго погожу, а желательно — насовсем…

Все в трудах и заботах: пора и мне потрудиться, а то я как то расслабился, «заполучив» Романову. Хотя чует моё сердце — хлебну я с её характером лиха: претензий, «разборок», выяснения отношений… Но это будет потом, а сейчас — дело! Путь мой лежит в город Трубачёвск, где расположился штаб 3й армии. Город не близко — в 55 километрах от линии фронта и пока я со своей ротой и двумя батальонами добирался туда по грунтовой дороге, успел определиться по карте города — в каких районах мы разместимся. Нужно расположиться так, чтобы по нашему расположению не шарахались всякие любопытные. Да к тому же, нужно место стажёров тренировать подальше от любопытных глаз. Правда тут — это не там — в Минске: тут в городе свое партийное начальство. Тронь такое и тут же заголосят в полную глотку, да ещё и «старшим братьям» наябедничают — подрывают авторитет партии! А это чревато серьёзными последствиями… Потому то со мной и идёт такое сопровождение. А зачем такое большое? Так в город со мной войдёт один батальон («по одёжке» встречают, а иначе — никакого уважения), а второй, обойдя город стороной, уйдёт дальше в глубь, на заранее «выбранное» мною место под обустройство полевого аэродрома для моей личной авиации. Одного для них, конечно, будет мало, но где один, там и второй подготовят: и люди и средства для этого есть — не что задействованы дополнительные эшелоны?!

В город входили солидно: впереди рота танков Т-34 с красными звёздами на бортах — для солидности; за ними Бюссинги и ЗСУ Ганомаги. И конечно немецкие Опели Блиц — грузовики с бойцами. И тоже — со звёздами… На посту перед въездом в город нас встретили испуганные красноармейцы — думали немцы… Задержались на несколько секунд — успокоить и покатили в центр — прямиком к штабу. Там о нас уже знали: комендантская рота перегородила улицу, спрятавшимися бойцами и даже пулемётами! Пустил в их сознание: всё в порядке — свои… Танки въехали на площадь перед штабом, развернувшись в разные стороны; Бюссинги, как бы невзначай, нацелили стволы своих 20мм пушек на окна штаба, за которыми мелькали испуганные лица штабистов… Из кузовов посыпались бойцы в маскировочном камуфляже; в пилотках со звёздочками; быстро разбежались по сторонам, грамотно заняв позиции вокруг входа в штаб. Разбегайся мелочь пузатая — старшаки приехали порядок наводить! Вылез из броневика и направился ко входу. За моей спиной привычно пристроились два отделения моей роты: одно пойдёт со мной, а второе перекроет первый этаж от нежданных желающих мне помешать, при моём трудном разговоре с высоким начальством…

Поднялись по лестнице на второй этаж; открыл дверь в приёмную. Сидевший за столом адъютант вскочил было, но мой боец скользнул к нему мимо меня и толкнул его ладонью в лоб, усаживая на место:

— Сядь и сиди тихо! Иначе пожалеешь!

Открыл, без стука дверь в кабинет к командарму, оставив дверь открытой. За мной проскользнуло четверо бойцов. Знакомая картина: за столом, перед картой, сидит немолодой генерал-майор; рядом стоит дивизионный комиссар… Оба вскинули на меня взгляды: генерал — настороженный, а комиссар — испуганный. Кинул ладонь к виску:

— Командир подразделения Спецназа СССР «ГрОМ». После выполнения задания вернулись с оккупированной территории, перейдя линию фронта через мосты у Почепа и Погара — в зоне ответственности вашей армии…

Генерал тяжело поднялся:

— Мне кое что доложили оттуда, но я ничего не понял: какой спецназ, в чьём подчинении?

Стоящий рядом комиссар взвизгнул:

— Что вы себе позволяете? Почему врываетесь без доклада?! Кто вы по званию?!! Испуг прошёл голос стал наливаться властностью! Повернул голову к бойцу за спиной:

— Выведи отсюда этого дармоеда — он мне мешает… Боец скользнул к побледневшему комиссару; жёстко взял его за локоть и властно произнёс: — Слышал — пошли… И комиссар безропотно пошёл рядом… Подошёл к стоящему генералу; положил перед ним карту города…

— Мое подразделение займет этот и этот районы… — ткнул пальцем в карту — а вы отдайте приказ, чтобы ваши покинули этот район до 12.00. По истечении срока мои бойцы займут помещения и то, что в них имеется! Машины для вывоза имущества я дам. Бойцов для загрузки тоже. Машины потом заберу… Предупредите своих: пусть не вздумают лезть на нашу территорию: мои бойцы сначала стреляют, а потом спрашивают кто такие. Лицо генерала стал наливаться гневом…

— Ах да — совсем забыл! Достал удостоверение и развернул у командующего перед глазами. Генерал сразу сдулся…

— Теперь о главном. На карту города легла карта Брянской области. Генерал сразу же подобрался — может этот не совсем безнадёжен?

— Через три дня, по планам немецкого командования, 4я танковая группа Гепнера прорвет нашу оборону примерно здесь и здесь… — ткнул пальцем севернее и южнее Брянска — к началу пятого дня возьмут в кольцо 50ю армию. Но это вас не касается. А вот через четыре дня 2я танковая группа Гудериана прорвёт нашу оборону в районе хутора Михайловский. Большая часть сил к третьему дню наступления возьмёт город Орёл, а меньшая, перед Орлом, повернёт на северо-запад, окружая вашу 3ю и 13ю армии. Через шесть дней, начиная с этого дня ваша армия, так же как и 13я будут окружены. Так что вам нужно уже продумать — как вам быть и что делать! Командующего 13й армией предупредит мой подчинённый…

— Откуда вы это знаете? — неверяще выдавил из себя командарм.

— Я вам передам командира и начштаба немецкой моторизованной дивизии, захваченного в Погаре и документы, которые там были. Ознакомитесь… Комдива и начштаба 1й кавалерийской дивизии, захваченных в Почепе мой подчинённый передаст командарму 50ой. В штаб фронта сведения передадите сами, хотя товарищ Сталин уже в курсе этих данных. И вот ещё что товарищ командарм… С нами надо дружить. К вашей большой выгоде. Надеюсь вы меня поняли…

Вернулся, со своей ротой назад, к мосту. Уж очень мне кажется, что немцы прочухавшись, так всё это не оставят! И растянувшиеся на десятки километров эшелоны тоже не захотят терять. А для этого что надо? Всего лишь разбомбить мост до подхода танков и пехоты с юга — из 2ой танковой группы. Им всё равно ещё четыре дня делать нечего. Так что надо мне быть там — хотя бы первые несколько налётов… Подъехал в расположение, а там Романова круги нарезает в сопровождении двух охранников. Увидела меня, побежала.

— Товарищ майор! Вы не имеете права со мной поступать! Идёт война и я должна помогать раненым, а не сидеть взаперти! Я военфельдшер, а не ваша личная вещь! Сколько экспрессии: раскраснелась, разрумянилась; глаза сверкают! Чудо как хороша! Усмехнулся, вызвав яростный вдох для продолжения отповеди, но властным жестом прервал продолжение — позднее полюбуюсь:

— Пойдёмте в мой штаб товарищ военфельдшер… — равнодушно бросил разгневанной валькирии. И пошёл к своему автобусу… Открыл дверь в штабной салон; пропустил туда подошедшую девушку. Плотно закрыл за ней дверь, повернулся:

— Ну что, товарищ военфельдшер Мария Романова — поговорим?

— Давайте поговорим… — настороженно ответила Мария…

Глава четырнадцатая

Как ты встретишь меня моя …

В кабинете у Сталина шло очередное совещание с военными… У карты, бодро водя указкой, маршал Шапошников сухо-скорбным тоном докладывал об очередных неудачах Красной Армии. Вождь давно заметил манеру доклада не только у военных, но и у гражданских: смягчать и сглаживать провалы и ошибки и выделять достижения. Чем незначительнее они, там ярче, объёмнее стараются преподнести результат, стремятся выпятить итоги. У кого то это получалось явно, топорно; у кого то просто мастерски, изящно, но присутствовало почти у всех. Проще было запомнить у кого этого не было. Не было этого у наркома среднего машиностроения Малышева, отвечающего за выпуск танков и самоходок, но на него уже начали поступать жалобы и докладные… И он сам давал повод к недовольству, заявляя, что без увеличения станочного парка, резко повысить выпуск продукции без брака — невозможно… А вот другие — в том числе и директор Ленинградского Кировского завода, выпускающего танки КВ и самоходки, Зальцман утверждал обратное: не только можно выпускать больше, но и нужно! И Сталин подумывал о замене Малышева… Обвёл взглядом сидящих генералов и маршалов: насупленный Жуков, которому Вождь, последнее время, не давал никаких поручений; Глядящий на вождя преданными глазами Василевский… Остальные старались не встречаться с Хозяином взглядами, старательно делая вид, что изучают свои записи. Прислушался… Речь Шапошникова звучала оптимистично: остановили наступление… приостановили… задержали на таких то рубежах… Вот оно… Главнокомандующий знал истинную причину этих «задержек» — отсутствие полноценного снабжения немецких войск. А причина этих задержек — неведомый и непонятный ему капитан Марченко, хотя теперь уже майор…

Неслышно вошёл Поскрёбышев; положил перед Сталиным лист бумаги. Шапошников замолчал; остальные посмотрели на Вождя заинтересованно. Сталин прочитал короткое донесение; удивлённо поднял брови и ткнув пальцем в цифру, посмотрел на секретаря. Тот нагнулся к уху Хозяина и прошептал еле слышно:

— Всё правильно — я перепроверил… Сталин кивнул, отпуская секретаря и задумчиво уставился в окно. В кабинете повисла тишина…

…- Ну что, товарищ военфельдшер Романова — поговорим? — повернулся я к стоящей у порога и осматривавшей мою «берлогу» девушке. Мария оторвалась от изучения штабного салона:

— Давайте поговорим… — настороженно произнесла она.

— Да ты проходи, присаживайся где понравится, а то грохнешься в обморок и что мне тогда делать? Я ведь медицинского образования не имею… — пошутил усмехнувшись. Романова вскинула подбородок:

— Я в обморок не упаду товарищ майор — я девушка сильная! — дерзко парировала она мою шутку, но прошла внутрь и присела на стул. М… да… Намучаюсь я с ней, если что… Мадама видимо поняла, что переборщила с гонором и пошла на попятную:

— Вы не подумайте чего плохого товарищ майор. Просто столько всего произошло за последнее время — просто ужас какой то! А так я девушка смирная и послушная… — улыбнулась лукаво, но тут же поставила ограничение, чтобы не возникло каких-нибудь ненужных и неслужебных мыслей — в разумных пределах, естественно… Покивал, насмешливо глядя в глаза — знаем мы твою послушность… Мария взгляд не отвела — смотрела строго, но настороженно, как и положено красивой девушке, знающей свою цену… Но не знающей мою…

— Слушай внимательно и не перебивай… — начал я — возникшие вопросы задашь, как закончу… Дело в том, что ты — моя жена! Брови Романовой взлетели в верх в немом вопросе, которого не последовало: раскрыла рот, но сдержалась — уже неплохо…

— Вернее так: ты была моей женой. Не здесь — в другом месте и в другом времени… Мы прожили с тобой недолгую, но счастливую жизнь. Но ты от меня ушла… И вот почему… Я начал рассказывать, невидяще глядя перед собой, переживая снова те далёкие, роковые, счастливые и трагические события моей жизни — той, которая осталась где то там — сам не понимаю где. С самого начала — моего заплыва… Слова, словно холодные капли, негромко, размеренно падали в тишину штабного салона. Я рассказывал и… — жил теми воспоминаниями. Уж не знаю — что было с моим лицом, но когда я закончил, первое, что я услышал сквозь отчуждение — Бедненький… Тряхнул головой, отгоняя воспоминания: ещё не хватало, чтобы меня жалели! А то получится — как у Пушкина: она его за муки полюбила, а он её за состраданье к ним… Или не у Пушкина — без разницы. Жёстко посмотрел в глаза Марии, стирая всякое сострадание и жалость:

— Только всё, что я тебе рассказал — относится к той Марии — моей! А ты — лишь её копия; подобие, дубликат… Ты не обижайся… — заметив как нахмурилась Романова, сгладил свои слова — но ты жила здесь, ничего обо мне не зная. Своей жизнью. У тебя могли быть, или есть знакомые, друзья, мужчины. Мария открыла рот, собираясь что то гневно возразить, но я властно прервал её поползновение к этому:

— У тебя своя жизнь и я в неё вмешиваться не буду! Только предупреждаю сразу: если у тебя появится здесь мужчина — отчислю из Спецназа! Хотя… — покачал головой — совсем плохой стал: ты же ещё не служишь в моём подразделении и я даже не спросил: хочешь ли ты служить в Спецназе или продолжишь служить в Красной Армии? Замолчал: вроде бы всё сказал, что хотел. Романова посмотрела вопросительно, дождалась разрешающего кивка, потом спросила:

— Можно мне задавать вопросы? Ну точно — та ещё язва… Кивнул.

— Вот оно как… — задумчиво, по старушечьи, протянула Романова, глядя в окно. — А вы знаете… — продолжила она — я ведь знаю этого Каминского… Хорошо знаю. Оп-па! Полезли скелеты из шкафов… Посмотрел вопросительно… Мария вздохнула:

— Я ведь родом отсюда — из Брянской области. Город Локоть… Небольшой, но всё таки город. И все друг друга знают… Так вот Каминский жил и работал в нашем городе. Он даже посватался ко мне, но отец отказал, да и я была против замужества. За него…

— А почему? — не удержался я от вопроса…

— А может я вас ждала?! — сверкнула на мгновенье ослепительная улыбка на лице девушки, но тут же пропала…

— А потом отца убили… — глухо выдавила она из себя. — Милиция сказала — ограбление… Даже знали — кто… Были у нас заезжие на временной работе, а после убийства исчезли… А потом бабушка — мама отца стала хворать, а моя мама запретила мне ездить к бабушке в деревню… — негромко говорила Романова, будто сама с собой…

— А почему запретила? Не стоило, конечно, ворошить прошлое, но тут не тот случай. Мария подняла голову. На щеках — полоски слёз…

— Мама честно сказала: папина бабушка ведьма, а раз она захворала, то скоро может умереть… А умереть она не может — не передав кому то свой дар. Или проклятье — добавила она еле слышно. Я вздрогнул, вспомнив прощание с Марией: той Марией — моей…

— А мама не хотела мне такой судьбы… — добавила Мария в гнетущей тишине… Прекрасно понимаю её мать — какой может быть дальнейшая судьба её дочери! Может кому то и хочется такую судьбу? Да та же Мария, пока её не окунули в речку, была без ума от своей жизни!

— У меня к вам будет просьба товарищ майор… — на меня требовательно уставились серые глазища — помогите мне встретиться с бабушкой! М… да… — заявочка! И отказать нельзя…

— Ты хорошо подумала? Уверена в том, что хочешь сделать?

— Я не хочу быть игрушкой в руках этого гада! Сейчас я понимаю, что это он убил отца, или сделал так, чтобы его убили. Я хочу отомстить! Вы мне поможете это сделать? Вы же тоже что то умеете — правда?!!! Прячусь от пронзительного взгляда, опустив голову.

— Ладно… — вздохнув тяжело поднялся — дело это не скорое… Я так понимаю — ты у нас остаёшься, хотя бы временно…

— Почему же временно?! — зазвенел в салоне звонкий девичий голос — если не прогоните — хоть до самой смерти. С вами вместе… Снова вздохнул тяжко, ответил, стараясь не встретиться с взглядом Марии:

— Помирать нам пока рановато. Не знаю как ты, а я желаю прожить долгую жизнь. И счастливую… — добавил негромко…

— Со мной! — уточнила Романова. Пожал плечами — мол поглядим…

— Пойдём, познакомлю тебя с местом службы. Ну и с персоналом и твоим начальством… — вздохнул в третий раз.

— У вас могут возникнуть проблемы с руководством или персоналом. Женским… — елейным голоском проворковала Мария. Ну точно язва!

— У меня — не возникнут, а вот у тебя могут…

— За меня не беспокойтесь товарищ майор — лишь бы у вас было хорошо, а я со своими проблемами справлюсь — не впервой!

— Тогда так! — решил я — пока поработаешь в полевом госпитале, что у нас здесь расположен. Идём — я тебя представлю. А дальше — представлю тебя твоему начальнику: капитану медицинской службы Грете Мюллер. Военфельдшер вскинулась:

— Она немка? Впился взглядом в её глаза и ответил жёстко:

— Она — капитан медицинской службы Спецназа СССР, в котором я — командир! Романова показано-виновато потупилась:

— Виновата товарищ майор. Больше такое не повториться!

— Ко мне все обращаются товарищ командир… — смягчился и я.

— Понятно, товарищ командир! — вытянувшись сверкнула улыбкой военфельдшер. Ох и намучаюсь я с ней, бедный, несчастный — пожалел я себя. Но совсем не расстроился от этого …

Собрался было выйти из автобуса, да хлопнул себя ладонью по лбу:

— Совсем старый стал, не замечаю очевидное…

— Да какой же вы старый товарищ май… ой, извините — ещё не привыкла, товарищ командир. Вы ещё очень даже ничего! — заулыбалась она — а что такое? — тут же обеспокоилась она.

— Да какой тебе госпиталь в такой грязной гимнастёрке и юбке?! Она критически оглядела себя:

— И то верно, а что делать товарищ командир?

— Что делать, что делать… — проворчал я — сейчас решим. Включил рацию; щёлкнул переключателем:

— Комбат… Поищи там у своих чистый комбинезон, гимнастёрку, майку… Трусы не надо… За моей спиной хихикнули…

— Чистый, значит неодёванный ни разу — ты понял? Размер? 46–48; рост 4й… И ботинки 39–40… Да знаю я, что у тебя таких маленьких нет, но ты поспрашивай… И ко мне в штабной автобус. Оглядел Марию:

— Помыться бы тебе не мешало… Ну это мы сейчас. Горячей воды нет, так что помоешь лицо, шею, руки… Остальное — потом…

— Конечно товарищ командир: неделю не мыла… остальное… — ещё несколько дней потерплю… — смиренно произнесла Романова.

— Ну… — тут тебе не там, поэтому вечером уже помоешься, а не через несколько дней — брюзгливо уточнил я…

— Какой вы заботливый товарищ командир! — восхитилась, отфыркиваясь и взвизгивая, Мария, когда я поливал ей из чайника в подставленные ладошки (а где ещё держать питьевую воду в штабном салоне автобуса) достаточно тёплую воду — всё же в автобусе стояла.

— Вот так бы и мыла всю жизнь, может быть и не только то, что мою — если вместе с вами… — подколола она меня — только не холодной водой… — закончила жалобно поглядывая на меня…

— Ты не очень то мечтай и вредничай — наслаждайся: когда ещё тебе сам командир польет… Мария распрямилась, вскинула горделиво голову, тряхнула, по привычке, сосульками волос. Я рассмеялся… Она нахмурилась, а потом до неё дошло — рассмеялась звонко: так, что проходившие мимо бойцы поневоле повернули головы.

Комбат принёс чистое обмундирование и с сожалением произнёс, глядя на чистую девушку, в грязной форме и со спутанными волосами:

— Вот только ботинок 40го размера не нашлось — только 41й.

— Ничего… С двумя портянками походит пока… А там и обмундирование подвезут… Пойдёмте в госпиталь стажёр…

От моста уезжать не спешил… Если я всё правильно рассчитал, то немцы первым делом разбомбят мост. А со станции Ямполь, где расквартированы 17ая и 18ая танковые дивизии, сюда уже, я уверен, отправили танковый батальон и батальон мотопехоты. Но пока они дойдут… А переправиться мои уже не смогут, так что приходи и бери — тёпленькими… Так что пока ждём самолётов, я, пожалуй «слетаю» на разведку, да выберу подходящее место для засады: пехота нам без надобности, а вот танками, броневиками и грузовиками разбрасываться не стоит — в хозяйстве всё пригодится! «Взлетел» повыше, огляделся — с того направления, откуда могут прилететь бомбардировщики ничего пока не видно, так что можно «покрутиться» вдоль дороги, ведущей к мосту. Покрутился, нашёл удобное место, зафиксировал в памяти. Немцам до нас 120–125 километров — за сегодня не успеют, даже если будут ехать ночью, а вот утром мы уже будем готовы их встретить. Батальона и моей роты вполне хватит…

…Недвигин, меланхолично пережёвывая кашу с тушёнкой, вспоминал с сожалением то утро, когда он дал маху — не захотел пойти в Спецназ. Вздохнул — чего уж там: теперь надо думать — как уцелеть тут… Хотел отступить в Минск, так оттуда посыпались грозные команды: удерживать до конца; стоять насмерть; драться до последнего… Не один раз мелькала злая мысль: сидят там — трусы, да боятся, что с моим отходом немец к ним подойдёт, да город возьмёт штурмом… А немцы, видимо поняв, что из Минска ушёл Спецназ, навалились на группу Недвигина всерьёз, да по науке! Сначала прилетели бомбардировщики… Ну ссадили его зенитчики три самолёта из 12ти… Так оставшиеся раздолбали почти все зенитки: из 16ти осталось 4… Потом начали обстреливать из орудий. Издалека… Он отправил разведчиков, чтобы уничтожили орудия, а те вернулись ни с чем: очень сильная охрана. Только сами бы погибли без пользы… У другого командира их бы под трибунал бы отдали, а он нет: Марченко научил его беречь бойцов. Они ему ещё пригодятся… А Командир ушёл из Минска… И, вроде бы ушёл из Бобруйска: то-то он не может с ним связаться… Так бы хоть совета попросил: что дальше делать…Посмотрел с надеждой в угол землянки: на деревянном табурете сиротливо стояла рация. Стояла и молчала: уже третий день. Недвигин посмотрел на часы — подарок Командира: через час начнут обстрел, а потом насядут! И самолёты прилетят бомбить… Как он не берёг свои КВ, но немцы умудрились вывести из строя два из четырёх: в один прямое попадание двухсот килограммовой бомбы, сорвавшее башню и разворотившее всё нутро… От танкистов только обгорелые да кровавые ошмётки остались… Второму сбили гусеницу и передний каток, а пока стоял без движения — заклинили снарядами башню… Приказал экипажу покинуть танк… Те чуть не плакали от досады и злости, но Недвигин был неумолим! И не зря: новый обстрел и снаряд гаубицы попал точно в моторный отсек — хорошие у немцев корректировщики артиллерийского огня — не чета нашим. Хотя… — имей наши такие рации и возможность обучения — ещё бы посмотрели…

Вдруг рация, «умершая», казалось бы навсегда, ожила: заморгал рубиновый огонёк вызова; затренькал звуковой сигнал… Недвигин рванулся к рации и резко сорвал трубку, словно боясь, что не он успеет и невероятный вызов прекратится…

— Недвигин у аппарата… — хрипло выдохнул он в трубку…

— Товарищ майор. Командир приказал оказать вам поддержку бомбометанием. Можете указать цели и ориентиры? Командир сказал — места расположения батарей; танков; скопления пехоты… И укажите — где передовые позиции немцев, чтобы мы по своим не отбомбились… — по той карте, что вам оставил командир… И это он предусмотрел — мелькнула радостная мысль в голове майора. А я дурак — не поверил ему тогда… В голове зазвучал победный марш: мы ещё вам покажем вам фашисты кузькину мать!

— Будут! Будут вам парни ориентиры! — радостно закричал в трубку Недвигин — можете связаться со мной через десять минут?

— Принято… — ответил весёлый голос в трубке — связь через десять минут. А мы пока моторы прогреем… — рассмеялся собеседник. Недвигин выскочил из комнаты, рявкнул вскочившему с табурета радисту, находившемуся в сенях:

— Командира разведчиков ко мне — бегом! И комбатов! Радист нагнулся к полевой рации, передавая приказ майора. Передняя линия обороны пришла в движение: к штабу Недвигина бегом бежали ком роты разведки и комбаты. Ну — сегодня мы покажем немчуре, что умеют русские при поддержке авиации — улыбался во весь рот майор. Покажем вам и кузькину мать и где раки зимуют!.. Через десять минут передал вышедшим на связь лётчикам координаты целей; уточнил у них важный для него момент: бомбардировщики отработают по целям один раз, а штурмовики по окопам противника — два раза…

— Командир указал особо: вместе со второй атакой на окопы поднимайте в атаку пехоту. Можете собрать хорошие трофеи! Только без криков «Ура!» И тут он всё просчитал, хотя и сам майор не такой уж дурак: комбатам отдан приказ атаковать немцев вместе с началом второго налёта штурмовой авиации на вражеские окопы, а разведке, с приданной им ротой — бегом к батареям! А откуда у него штурмовики? Хотя — у такого командира всегда найдётся лишний туз в рукаве!

Через полчаса — за двадцать минут до немецкого наступления, как раз с началом обстрела, в небе за спинами обороняющихся загудели еле слышно моторы. Ровным строем, звеньями, на вражеские окопы наплывали бомбардировщики. Еле заметные точки отделились из под брюха самолёта и полетели вниз — на головы скопившейся пехоты; на начавшую обстрел артиллерию; на готовые к атаке танки… Комья земли, от взрывов, взлетали выше верхушек деревьев — рвались 200 и 500 килограммовые бомбы! Ротные погнали по окопам команду:

— Рота — приготовиться к атаке!

Бомбовозы улетели, с разворотом, обратно, а сзади вновь загудели моторы — намного громче! По всей длине вражеских окопов взметнулись султаны разрывов: позиции врага дружно обрабатывали 50 килограммовыми бомбами пикирующие бомбардировщики Ме-110 и Пе-2 — по две эскадрильи от «каждого представителя»… Самолёты пронеслись, сбросив свой смертоносный груз и зашли на второй заход: теперь по врагу работали пушки и пулемёты! Перед началом второго обстрела в небо взметнулась красная ракета — Атака! Пикировщики ещё только открыли ураганный огонь, а цепи красноармейцев уже выплеснулись из окопов и побежали вперёд с одной единственной целью — успеть! Успеть добежать раньше чем по ним хлестанут безжалостные очереди пулемётов и пули из винтовок и автоматов начнут рвать беззащитные тела! Добежали… Успели. Почти успели…

В нескольких уцелевших дотах запульсировали злые огоньки у срезов пулемётных стволов, но их почти сразу же погасли несколько артиллерийских выстрелов и град свинца из пулемётов напротив. Бойцы ворвались в окопы, но яростной схватки не получилось: оглушённые, потрясённые налётом авиации немцы сдавались! А туда, где вспыхивали яростные схватки, бежали на подмогу свободные бойцы… И стреляли; кололи штыками, били прикладами… Уничтожали сопротивлявшихся фашистов безжалостно, беспощадно! Мстили за страх, появившийся с уходом из Минска Спецназа — теперь нас снова задавят, разобьют, возьмут в плен… Окрылённые победой, бежали бойцы вперёд, подстёгиваемые командами взводных и ротных:

— Вперёд, вперёд — пока враг не очухался! Разгром был полный: дивизия, атаковавшая группу Недвигина была частью уничтожена, а частью рассеяна! Трофеи были собраны знатные и группировка получила время для передышки. Пусть и не надолго, но всё же получила. А что дальше? Недвигин старался об этом не думать…

В это же утро лётчики, заправившись и пополнив боезапас, атаковали двумя группами по две эскадрильи, 167ю пехотную дивизию, расположенную севернее 56ой пехотной дивизии, от которой остался всего один полк — мои бойцы хорошо постарались рано утром и бомбардировщики помогли; а также остатки 29й пехотной дивизии, стоявшей в обороне южнее моста у Погара, перемешивая с землёй то, что осталось после атаки на её северный край моих бойцов и налёта бомбардировщиков утром… Надо было так отбомбиться: некому будет идти занимать место разгромленных и рассеянных по лесам 1й кавалерийской и моторизированной дивизий… К тому же — у такой интенсивной работы бомбардировщиков была и другая причина — ресурсы… Мы сколько смогли, столько и увезли топлива, бомб и патронов со снарядами. Но забрать всё?! И уж тем более оставить немцам?!!! А взрывать всё это добро вот так, зазря — как то не солидно для нас… Так пусть всё оставленное послужит Спецназу и его единомышленникам! Было рассчитано, ещё до нашего ухода, необходимое количество топлива, боеприпасов, которые будут запущены в дело: куда и сколько раз! И понеслось!

А теперь я ждал ответку — ну не может её не быть! И будет она для моста через Судость у Погара с юга, а у Почепа — с севера… Причём с юга намного больше сильная: там ещё мы не экспроприировали себе немецкую авиацию — не дотянулись… Мы ждали… И дождались. В очередной раз «взлетев», заметил на юге точки, пересчитал: двенадцать. Эскадрилья — пожадничали немцы, или решили — нам хватит… Что ж — тем хуже для вас… Зенитные орудия к бою!

Идут высоко — 4 километра… ЗСУ Ганомаги тут бесполезны. НО у нас имеется калибр побольше — 88мм зенитки Flak-18/36 немецкого производства. Собирал я их по штукам с разных мест и вот теперь имею приличное количество и не только здесь и у Почепа: во многих эшелонах, особенно стратегически важных, на платформах стоит по четыре орудия, кроме 37мм зенитных самоходок Ганомаг… Так что здесь у них сейчас проверка на профпригодность. Думаю у Почепа будет то же самое, хотя там будет полегче: там стоит пять батарей — 20 орудий, а здесь — двенадцать. И я, как дополнительная единица… Батареи вынесены на юг на целый километр от моста — во избежание, так сказать… Дальность прицельной стрельбы 88мм зениток «ахт-ахт» — до восьми километров, но нам хватит и шести с половиной: высота 4 км; удаление по прямой — два километра, вот и выходит шесть с половиной километров. Цели крупные — Ю-88 — пикирующие бомбардировщики. Не поскупились… Пожалуй можно и начинать…

Отдал приказ — Огонь! Без этих всяких… по вражеским агрессорам, вероломно вторгшимся на нашу мирную советскую Родину беспощадный огонь! Оставим это политработникам… — которых у меня нет и, надеюсь, не будет! В небе расцвели султанчики разрывов, подбираясь к летящим самолётам. Пора и мне поработать во славу Родины и Спецназа! Четвертинка силы выпорхнула у меня из раскрытой ладони и устремилась к ведущему бомбовозу. Пролетела долгие секунды и в бомбовом отсеке разделилась. На количество бомб. Две тонны — бомбовая нагрузка Ю-88 взорвались одновременно! В разные стороны разлетелись обломки фюзеляжа и крыльев; моторы; осколки бомб и моторов. Рванул оглушительной силы взрыв и вспыхнул огромный клубок жаркого пламени — загорелось разлетающееся горючее… Отброшенным влево мотором напрочь снесло кабину пилотов, вместе со стрелком. Бомбардировщик рыскнул влево и завалившись, понёсся к земле. Правому ведомому повезло больше: кусок крыла врезался в мотор и вырвал его, вместе с оторвавшимся крылом. Самолёт наклонился влево, перевернулся и кувыркаясь, словно лист с дерева, стал падать вниз… С почином вас товарищ командир! Но не останавливайтесь на достигнутом! Зенитчики, тем временем палили в небо не зря: одна машина, с загоревшимся двигателем планировала к земле. Проверил куда упадёт. Вроде далеко в тылу и вдали от дорог. Значит правки не надо… Ещё одна, потеряв управление, устремилась круто вниз: то ли взрывом срезало хвостовое оперение, то ли убило экипаж. Да какая разница — важен результат! А кто это у нас там скромненько крадётся замыкающим? Ещё одна троечка — моя новая цель? А получи фашист гранату! Результат такой же — три уничтоженных самолёта! Слитный строй бомбардировщиков распался: до гансов дошло, что их просто истребляют. И по одному и группами! Надо смазывать пятки салом и рвать когти, пока их не оторвали по самые гланды! Самолёты начали отворачивать и разворачиваться назад. Куда?!!! Мы ещё не попрощались!!! Десятая часть силы метнулась вверх: на пилота и штурмана хватит… Сила ударила в головы немцев, расколов их как арбуз и откинув назад. Руки, сжимающие штурвал, последним судорожным движением рванули его на себя… Бомбардировщик резко задрал нос кверху и стал забираться вверх, уходя в круговое движение — мёртвую петлю! Но это же не истребитель! Уже в самой высшей точке тяжёлая туша сорвалась и рухнув на спину, понеслась вниз — к себе в тыл… А зенитчики ссадили ещё один самолёт. Осталось всего два: один уже повернул и удирал к себе со всех ног, а вот на втором сошлись прицелы всех зенитчиков. Ну — этот долго не протянет… И точно: вспыхнул мотор, самолёт вильнул вправо и устремился, с воем, к земле. Туда тебе и дорога! А мне — последний. Далеко успел удрать, но от меня — не сбежишь! Щедро метнул четвертинку: в небе вспыхнул огненный салют. Нашей победе!

Зазуммерила рация, вызывая командира. Подошёл, взял трубку и присел на подножку: ноги тряслись, как и в первый раз…

— Командир слушает — ответил бодро, отгоняя усталость.

— Товарищ командир! — раздался бодрый голос командира объединённой группы зенитчиков — враг, пытавшийся прорваться к мосту уничтожен! Молчу, жду — что же дальше… Старшой, не слыша моей реакции замялся. Но говорить то что то надо, раз начал…

Силами сводной группы зенитного подразделения уничтожено… — старший замялся, ожидая наводящего вопроса… Ну, старшой, продолжай… Посмотрим — насколько постирается ваша скромность? Старший наконец решился, выпалил бодро, хоть и настороженно:

— Уничтожено шесть самолётов противника… Ну это ещё ничего, это ещё по божески, хотя счёт — по моему: 8–4. В мою пользу…

— Это предварительные данные… — добавил несмело старший, не услышав моей реакции на его доклад. Успокою, вселю уверенность…

— Всем отличившимся — моя благодарность и призовая порция вечером. И список мне, для подачи рапорта на награждение… Надо поощрять отличившихся… Придумывать ничего нового не стал, банально содрал с книг серии «Лучшие из худших»… А что: майора Громова здесь нет, значит и претензии в плагиате предъявлять мне некому! А по мне: меньше своей «бестолковкой» работать. Зачем изобретать велосипед, когда его автор серии уже изобрёл. Честь ему и хвала за это. И огромное спасибо за информацию, также как и остальным адекватным авторам, выдавшим реальную инфу..

После обеда доложили из Почепа: немцы предприняли налёт на мост силами 12 пикирующих бомбардировщиков Ю-87 «штука»… Лучше не нашлось — поскромничали… Хотя… — при их меткости, хватало эскадрильи за глаза! Не учли только одного — с кем они связались… А тут вам — не там! Это не бойцов беспомощных по окопам гонять! Да ещё на малой высоте зашли, чтобы наверняка, с одного захода! А для малых высот у меня 37мм ЗСУ Ганомаг — как грязи! Вот и встретила этих зазнаек смертоносная стена огня. Только обломки полетели в разные стороны! И вернулось обратно только четыре машины из 12ти.

Можно вздохнуть с облегчением: один день мы у немцев отыграли. Думаю они второй раз сегодня не сунутся, особенно с юга: очень уж неприятно понимать, что второй налёт может закончится тем же. Ну а нам — нужно озаботиться встречей наземных гостей: проверил я — с юга, где белокурые танкисты Гудериана уже застоялись в ожидание Дранг нах Остен — наступления на восток, уже катят к нам, по грунтовым размокшим дорогам, жаждущие быстрых побед танковый батальон и мотопехотный полк со всеми прилагающимися ему причиндалами и приблудами: грузовиками с бензином; запасом боеприпасов и продовольствия. Очень нужным нам в нашем хозяйстве. Выбрал подходящее местечко в 15ти километрах от моста: и далеко от места боестолкновения, так что будут расслаблены хоть немного, и нам недалеко тащить трофеи… А место для засады идеальное: извилистая дорога в длинной лощине среди леса и довольно крутой поворот. Вот после него и встретим авангард группы: роту танков Т-III; Бюссинги и Ганомаги с 10 пехотинцами на борту. И конечно — грузовики с солдатами… А про разведдозор из мотоциклистов и пары Ганомагов с Бюссингом я и не говорю — это вообще мелочь — их уничтожение я поручу лучшей роте из стажёров — пора им уже «понюхать пороху»…

Ещё шла зачистка штабов немецких дивизий у Почепе и Погара; ещё гремели редкие ответные выстрелы защищающихся немцев у складов и баз снабжения, а уже послал в ставку радиограмму:

Подразделением «ГрОМ» Спецназа СССР захвачены мосты через реку Судость в районах Почепа и Погара. Уничтожены плацдармы немецких войск на правом берегу реки. Разгромлены и рассеяны кав. и мотор. Дивизии Вермахта в промежутке между Почепом и Погаром. Командиры дивизий с начштаба будут отправлены эшелоном. Представитель ставки должен быть готов к приёму порожних эшелонов для отправки их вглубь территории СССР. 2695.

Односторонняя связь была проста и трудно перехвачиваема: четыре цифры в конце радиограммы означали следующую частоту связи, определить которую без кода было невозможно, тем более цифры частоты менялись через каждые два сеанса. Каждые четыре часа — с 8.00 до 24.00 связисты ставки ждали от нас сообщения. И их ожидания не бывали напрасными. Вот и сейчас: на стол руководству легли очень интересные сведения. Интересные и заманчивые… И ставка не замедлила с принятием очередного — «потрясающего» по своей бездарности «гениального» решения. В штаб 3й армии вылетел Жуков. Ну это понятно: перед 3й армией практически открылась возможность наступать аж на три стороны света: на запад; на север и на юг. Немцев впереди, на расстоянии 70 километров можно сказать что нет — две дивизии почти полностью уничтожены; тылы очень хорошо зачищены и обескровлены в смысле продовольствия; топлива; вооружения; техники и бронетехники… Наступай — не хочу! Километров 20–30 вперёд можно пройти почти без боестолкновений с противником, хотя — нужно отдать немцам должное, с севера и юга 2я и 4ая танковые группы отправили, вдоль линии фронта, по моторизованной дивизии «затыкать» образовавшуюся брешь. И не пёхом, как у нас, а на транспорте — ценят немцы каждый час: знают, чем чревато промедление! Потому, видимо и возник в ставке у штабистов «гениальный» план: ударить тем, что имеется, да ещё и мои группы подключить и наступать, громя врага! Только вот чем наступать — как всегда просчитали только на бумаге и по карте. А по ней то наступать очень легко: знай рисуй себе стрелочки разными карандашами, да цифирьки записывай на карту. И не устанешь даже… Вот только моим мнением забыли поинтересоваться. А зачем этим «стратегам» мнение какого то там майора, хоть даже и из НКГБ? Тут такой подарок можно преподнести Вождю от своего, разумеется, имени: смотрите какую мы разработали операцию! Ну а если не получится — так это исполнители виноваты, а у нас всё точно и выверено — смотрите какие красивые стрелочки и какие продуманные перспективы…

Вот и не вынесла «душа поэта» — уговорил, наверное, Жуков Хозяина, что уж здесь то он себя покажет! А то в Ельненской операции он свою репутацию, и так подмоченную и Украинским руководством и Ленинградским опустил ещё ниже Так что с этим понятно и мне понятно, что от него ждать. Но, сюда же, вылетел и Мехлис, выпросив у Вождя разрешение разобраться с вопросом политического руководства в спецназе. А заодно — и провести расследование «убийства» высокого чина политуправления каким то капитаном! Сталин не возражал… Имел он такую привычку: сталкивать лбами разных руководителей и смотреть что из этого получится… Ну — по законам дикой природы всё правильно: выживает сильнейший и он же занимает место возле Хозяина, уже готовый драться не на жизнь а на смерть за своё место и своё благополучие, а так же за благосклонность Вождя! А о интересах дела, страны и тем более народа — как то забывается. Тактически поведение Сталина правильное, а вот стратегическое? Оно ему ещё аукнется потом — ой как аукнется!

Уже под вечер — немцы вряд ли прилетят бомбить, хотя эшелоны продолжают идти один за другим, забрал Романову и покатил с охранением в Трубачёвск по уже сильно раздолбанной проселочной дороге. И это ещё при том, что танки и ЗСУ Ганомаги шли по отдельной дороге… В городе завёз Марию в Главный госпиталь и представил начальнице и медперсоналу. И сбежал, поручив новенькую — Грете: Мария же сказала что сама решит личные вопросы… Вот пусть и решает, а у меня — дела! Грета только и успела у меня «на бегу» спросить, самое для неё главное:

— Эта та самая, из-за которой вы к себе никого не подпускаете? Ответил честно, ни капельки не соврав:

— И та и не та… — и добавил главное — после поясню… А пока: обуть-одеть; определить место проживания; накормить и проверить на профпригодность! Ну за её профпригодность я не сомневался: успел «всунуть» в её прелестную головку достаточно знаний из опыта военно-полевой хирургии Великой Отечественной войны, обобщенное уже в мирное время. А насчёт… после поясню…, так и поясню. ПОСЛЕ!

Молодцов, прибывший в Брянск в первом эшелоне с полностью укомплектованным батальоном: танки Т-34; Грузовики Опель-Блиц; тягачи для 105 и 155мм пушек на тягачах из немецких танков T-I и зенитных 88мм орудий на тягачах из танков T-II; 37мм СУ Ганомаг; автозаправщиков с полными цистернами топлива, ну и конечно батальоном укомплектованных, по самое не хочу, бойцов в особой форме, но с советскими знаками различия на петлицах. Но с пистолетами Вальтер в кобурах; штурмовыми ножами на поясе и с автоматами МП-40 на плечах. Красавцы, одним словом! Выгрузились, чуть не доезжая до вокзала; «спустили» технику с платформ и походным маршем покатили по городу к штабу 50й армии. Подъехали; рассредоточились по периметру и Молодцов, через часового потребовал к себе Представителя ставки. Наглец! Хотя… Не он нам нужен, а мы ему! Начались «танцы с бубнами»: «член» потребовал, через вестового, чтобы командир поднялся в здание к нему в кабинет — он там, видишь ли, решает важные вопросы стратегического значения… Ну как «танцы» начались, так и закончились: капитан послал беднягу вестового передать — если в течение пяти минут представитель не подойдёт к броневику командира — он уезжает, а прибывающие эшелоны машинисты будут бросать у вокзала, и пусть он тогда сам их отправляет — куда и как хочет… «Член» вылетел, как миленький; вместе с прихлебателями, яростно рванул было к броневичку, да по дороге слегка остыл, когда увидел ВСЮ технику и бойцов на площади. НО: начал, как водится — с крутого наезда! Подошёл, весь такой грозный и гневный, к открытой двери броневика. Молодцов вылез из кабины; выпрямился и козырнул лихо, но небрежно. Хотел было представиться, да «член» не дал — заорал:

— Ты что себе позволяешь мерзавец! Под трибунал захотел?! Он бы ещё долго разорялся, но Молодцов спросил со скукой:

— Ты сюда зачем вышел?! «Член» остолбенел, а капитан продолжил:

— Если поорать — так иди в здание штаба и там ори… Там горло не простудишь. А если по делу — так слушай меня и не перебивай. Откроешь ещё раз рот — я повернусь и уеду, а с тебя товарищ Сталин спросит. Строго спросит — по законам военного времени! Высмотрел в толпе военных вестового и бросил ему властно, махнув рукой:

— Подойди сюда! Когда тот подошёл, поманил к себе и сказал на ухо:

— Бегом к командарму и передай: я прошу его прийти ко мне — это в его интересах. Понял? Вестовой кивнул и убежал, а капитан повернулся к представителю ставки:

— Давай пока с тобой разберёмся… Быстро обрисовал ему ситуацию: эшелоны будут подходить один за другим. В них — паровозные бригады, которые будут отгонять эшелоны в глубь страны. У многих с собой семьи. Обеспечить всех документами для эвакуации. Всё остальное у них есть. И не дай бог хоть одна семья паровозной бригады останется в городе по его вине — приедет командир и тогда…

Что будет тогда он не сказал, но «члену», почему то, стало очень неуютно… И он смирил свою гордыню… Смирил, как делал это много раз, когда собеседник был ему не «по зубам»… Выслушал, кивая, инструкции, которые ему передавал капитан (даже не командир подразделения Спецназа!) от имени своего командира… А тут подошёл командующий армией. Не в пример представителю он влёт оценил мощь и выучку подразделения, подчинённого капитану; осмыслил поступившие ему сведения начальника разведки и слухи, дошедшие до него об этом самом Спецназе и решил — не демонстрировать свое превосходство в звании и должности: за свою жизнь он повидал много гордецов. И где теперь они? И лишний раз убедился: вот этот напыщенный индюк, присланный из ставки — все мозги проел, пока находился в штабе, а сейчас стоит и молча слушает, что ему говорит капитан. И не кривит рожу, как с ним…

Молодцов увидел подходящего генерал-лейтенанта; вытянулся; козырнул, представился бодро:

— Капитан Спецназа СССР. Имею к вам пакет с информацией от командира подразделения Спецназа СССР. Приказано передать: информация предназначена для вас лично!

И достав из кабины броневика пакет, передал его командарму. Тот вопросительно посмотрел на капитана. Молодцов правильно понял взгляд:

— Информация секретная, но вы можете распоряжаться ей по вашему усмотрению… — ответил официально капитан.

— Что там за информация генерал? — повернулся к нему представитель ставки — дайте мне… Командующий ответил сухо:

— Я ознакомлюсь и сообщу вам, если посчитаю нужным… «Член» дёрнулся, как от пощёчины: ЕГО оскорбляют уже второй раз!

— Немедленно доложите мне, а лучше дайте пакет мне! — взвизгнул он и протянул руку. Генерал-лейтенант, словно не заметил жеста:

— У нас в штабе имеется свой представитель ставки. Вот он вам и расскажет, всё, что посчитает нужным… — отчеканил он.

Как же ему надоели все эти напыщенные индюки, мнящие себя истиной в последней инстанции, а на самом деле — лишь жалкие неумехи… Молодцов, с удовольствием наблюдавший за смелым поступком генерала, вскинул руку к виску; свистнул, привлекая внимание бойцов; крутнул над головой пальцем и повернувшись, залез в Бюссинг. Бронированная дверь захлопнулась; бойцы оттянулись; прикрывая друг друга запрыгнули в грузовики; взревели моторы танков и самоходок и «кортеж» представителя Спецназа, обдав стоящих сизым выхлопом двигателей, покинул площадь перед штабом… Чтобы остановиться у здания главпочтамта… там в ход пошло традиционное: Молодцов показывал моё удостоверение не разворачивая и раздавал презенты: Цензору писем: пистолет «Вальтер» и бутылку коньяка; начальнику почты; немецкие часы и бутылку коньяка; сортировщицам — по шоколадке. За быструю расфасовку и отправку 12 крафтовых бумажных мешков, в которых хоронят немецких солдат. Сейчас в них были письма. Моих бойцов… Стажёры напишут позднее — когда получат статус бойца… В коротких солдатских треугольниках:

Здравствуйте мои милые… дорогие… любимые… У меня всё хорошо. Жив, здоров, чего и вам желаю. Бью фашистских гадов, так что ошмётки от них летят в разные стороны… Люблю, целую, обнимаю вас… Ваш отец… муж… брат… сын… И полетели добрыми, радостными вестями, во все необъятные уголки нашей Родины, кроме временно оккупированных территорий серые треугольники писем…

Добрался до расположенных у моста двух батальонов уже за полночь. Мои встали перед мостом «табором», поставив вокруг охранение и не входя в контакт с комбатом и ком полка 282й стрелковой дивизии, занявшей своими бойцами освобождённый плацдарм, хотя те настойчиво пытались «навести мосты». Часовые на КПП просто не пускали в расположение посторонних — приказ командира! Да и сами комбаты не горели желанием общаться — впереди сложный бой малым количеством против двигающихся к ним немецких колонн с пехотой и бронетехникой И надо не просто разгромить их, а с минимальными потерями! Задал командир задачку! Впрочем — как всегда: думайте, решайте, а потом — вместе уточним детали и примем готовый план к действию — чтобы не было осечек…

56я пехотная дивизия Вермахта отправила к мосту у Почепа потрёпанный пехотный батальон и роту танков: взвод T-III — 4 танка; T-II — 4 и T-38(t) — 6 танков. Всё, что наскребли «по сусекам»… Южане расщедрились: почти целый батальон солдат на Ганомагах и грузовиках и полную роту танков: 8 T-III и 6 T-II. Нам встречать этих южан. Пока ехал к мосту, «метнулся» к «северянам» — они встали на постой посреди леса: и днём то по лесной дороге езда это ещё тот цирк с эквилибристикой, а уж ночью — вообще жуть! А вот белокурые бестии, видимо, с рельефом русских дорог не вполне знакомы: продолжили движение и, как следствие — застряли в одной из ям на дороге, оказавшейся изрядным бочажком, наполненным водой пополам с вязкой грязью. Нормальная русская дорога… Гордые гансы помучались; и тоже остановились на ночлег. Нам же лучше… В ночь ушла разведка на транспортном Ганомаге и по лесу — пешая с обеих сторон дороги — на всякий случай… Тем более Ганомаг по дороге двигался не быстрее скользившей вдоль обочине по относительно сухому покрову леса пешей разведки. Опасные и трудные участки, промеренные палкой, а при необходимости и ногами, отмечались на карте дороги. Вышла разведка к намеченному мною месту засады и бегом назад — доставить сведения о рельефе дороги и опасных для продвижения местах: нам застревать нельзя! Под утро, перед рассветом — нам двигаться всего то 15 километров, батальон на транспортных Ганомагах; рота T-III — 12 танков; две роты зенитных самоходок; специально отобранная в оставленных батальонах рота снайперов и лучшая рота стажёров ушла к месту засады. Дошли, когда только стало светать; свернули в лес; располагаясь равномерно вдоль места засады… Бойцы замаскировали следы гусеничных траков, разровняв на дороге и обочине грязь и комья вывороченной земли; насыпали по обочине веток и опавших листьев. Командиры прошлись вдоль обочины, тщательно подправляя работу подчинённых и заодно маскируя и свои следы. Немцы ничего не должны заметить и уж тем более — заподозрить!

Танки и самоходки, заехавшие в лес кормой там, где такое было возможно, замаскировали воткнутыми перед ними спиленными деревьями и срезанным кустарником: бойцов в батальоне много… Снайпера выбрали себе позиции: лес в этом месте отступал от дороги в небольшом распадке на 100–120 метров. Автоматчики выбрали позиции поближе — в 60–70 метрах от дороги: и осколки не долетят и точность стрельбы из автомата будет достаточно плотной… Готовы; ждём наглецов, решивших что им на нашей земле всё можно!

Появился традиционный дозор мотоциклистов с транспортным Ганомагом: десять солдат; стоящий пулемётчик у передней турели. Водители старались объезжать промоины и лужи по обочинам, а остальные — крутили головами по сторонам на предмет опасности… Но лес угрюмо нахмурившись мокрыми ветками молчал, с неприязнью наблюдая за чужаками. А тем до хмурого леса дела нет: не пропустить, не проглядеть бы настоящего врага! Пропустили: залёгшего в камуфляже спецназовца с десяти метров не отличишь от местности, а танки и самоходки замаскированы на совесть — сам проверял! Разведдозор проехал мимо: дальше — к своей неминуемой смерти… Из леса показались головные машины колонны — танки: в случае чего они первыми внезапно выйдут на позицию огня и атакуют русских, пока к ним подтянется пехота на Ганомагах. И пойдут в атаку, поддерживаемые солдатами с Ганомагов…

Классика немецкой военной тактики. Которая мне, лично, очень импонирует: не надо работать по танкам, растянутым по всей колонне… Потому что мой девиз: Бережливость во всём! Зачем уничтожать то, что через несколько минут станет нашим? Попорченное слегка… Ну может и достаточно сильно подпорченное… Но ведь всегда можно собрать из двух испорченных одно. Или из трёх… Так что будем работать аккуратно. Тем более что разведдозор уже скрылся за поворотом: там его примет рота стажёров и делом докажет — мы готовы к боям с сильным противником! Головной танк танковой роты поравнялся со мной и повёл за собой остальные дальше — к повороту. Бойцы и командиры замерли в ожидании: нервы гудят как натянутые струны; уши сосредоточились только на одном звуке — команде ОГОНЬ! И я бросил радисту негромко:

— Передай команду по общему каналу — ПО ПРОТИВНИКУ — ОГОНЬ!

Глава пятнадцатая

Любо братцы любо; любо братцы жить…

Вдоль всей колонны первыми ударили снайперы! Боковое бронирование кабин Бюссингов, Ганомагов — не говоря уже о дверях грузовиков, пулю из Мосинки, да со стальным сердечником, не держит, что нам и нужно: снайпера ударили по главным целям колонны — водителям! Пули пробивали стёкла грузовиков и стенки дверей — для надёжности; прошибали броню Броневиков, отправляя в фрицевскую Валгаллу водителей, наводчиков орудий, командиров машин и подразделений… Две, три пули впивались в броню, не оставляя сидящим внутри никаких шансов! Короткие очереди пулемётов МG-34, бившие в одну точку на выбранной машине, сводили шансы сидящих за бронёй вообще к нулю… А по выпрыгивающим из кабин солдатам: тем, кто уцелел после длинных пулемётных очередей вдоль всего борта, автоматчики открыли злой и точный огонь… И всё это — в тишине: звуки лязгающих затворов и негромкое кашлянье глушителей забивалось рёвом машин грузовиков, броневиков, танков, сбившихся на дороге в длинную, бесформенную кучу…

Я, с частотой пулемёта, начал метать в танки — после команды «огонь» по десятой части кирпичика силы: расстояние — плевком можно достать, зачем тратить излишки! Сгусток силы, вонзившись в броню и пролетев сквозь неё как пуля сквозь бумагу, разлетался в танке по адресатом — досталось каждому члену экипажа. Поровну… Водитель останавливал танк; откидывались люки; экипаж выпрыгивал из танка, словно из горящего (а именно это они и представляли себе — с моей «помощью»); отбегали на несколько метров и падали на мокрую обочину, накрывая головы ладонями. И так лежали до конца боя, пока мои бойцы их не подняли… Огненный шквал свинца и стали выкашивал ничего не понимающих, кроме одного, что они попали в засаду, немцев. А я уже бежал, за спинами снайперов к середина колонны — может там понадобится моя помощь? Помогал, остановившись на несколько секунд и бежал к концу колонны…

Несколько минут огня и всё затихло. Размытыми тенями рванулись от кромки леса к разгромленной колонне штурмовые группы для зачистки. Рванулись грамотно, прикрывая друг друга… А за колонной внимательно наблюдали безжалостные глаза моих бойцов: любое движение тут же пресекалось шквалом огня! Штурмовые группы накатывались на разгромленную колонну, подобно волнам — одна за другой. Раздавались отрывистые команды на немецком: Бросай оружие… и Сдавайся… Непонятливых навсегда успокаивали пули и разрывы гранат: пусть «эфка» — оборонительная граната Ф-1, разнесёт кузов в клочья, чем погибнет мой боец! Батальон сопровождения был уничтожен полностью, даже самым ловким, успевшим выпрыгнуть и рвануться в лес, добежать до него не удалось — снайперы знали свое дело на пять с плюсом! Плюс три пулемётные точки, тщательно замаскированные на противоположной от засады стороне впереди колонны: пропустили танки и вынырнув из укрытий, отстреливали, скупыми очередями вдоль дороги, умников, рассчитывающих скрыться от сурового и справедливого возмездия… Немногочисленных пленных и раненых согнали в одну кучу и я бросил в них сгусток Чёрной силы — обратно мне вернулось втрое… Бойцы и взятые с собой на операцию механики, просидевшие всю операцию далеко, от даже шальных пуль, занялись мародёркой: каждый своей… Бойцы собирали оружие и боеприпасы; снимали с безнадёжно испорченных броневиков пулемёты и малокалиберные пушки; снимали с убитых хорошие сапоги… Ну а часы, портсигары, ножи, ложки и прочую необходимую мелочь — так это само собой. Когда ещё нас поставят на обеспечение, да и каким оно будет? Так что мы лучше сами о себе побеспокоимся…

Подлечил троих тяжелораненых до состояния средней тяжести — доедут до моста без проблем; загрузил двоих самых слабых на броню в специальные носилки, сделанные именно для вывоза раненых на танках и крепящихся в корме и покатил сверху — на танке, как на коне, к мосту… Танк, словно дикий мустанг, взлетал на бугры и проваливался в ямы, наполненные водой и грязью, разбрасывая их в стороны. Ехали быстро, но плавно. Выскочили к переезду у моста, командир крикнул, появившись в откинутом люке:

— Товарищ командир! Я связался с командиром засады у Почепа. У второй засады авангард разведки подходит к месту засады! Что делать? А что тут можно сделать: до Почепа от нас 60 километров…

— Ответь — действовать по плану и обстоятельствам… Спрыгнул с брони, помог подбежавшим санитарам снять раненых. Через полчаса комбат доложил: колонна разгромлена, но потери большие: четверо убиты; шестеро тяжело ранены: сама природа была против нас на нашей земле! Если в нашей засаде, чтобы отстреливать водителей, мы расположились на левой стороне дороги — солнечной, то вторая засада заняла место в теневой стороне леса: солнце вставало у них за спиной и его лучи не смогли полностью просочиться сквозь уже пожухлую листву и разогнать лесные сумерки. А когда бойцы открыли огонь, то дымки выстрелов и еле заметные вспышки пламени из глушителей — невидные на свету — в сумерках отчётливо показывали место бойцов. А кроме этого — меня с ними не было, а танки и броневики были… И хотя засада была внезапной; у бойцов были противотанковые польские ружья, но кто то успел повернуть броневик или танк носом к нападающим, прежде чем умер. А лобовую броню танка ни пулемётом ни винтовкой не прошибёшь. И противотанковым ружьём тоже — только снарядом из танковой пушки да из 50мм противотанковой пушки. Так что схватка была более кровопролитной, чем у нас… И невосполнимые потери. У нас таких не было совсем…

Из места засады тяжелораненых отправили на броне танков: в засаду были взяты специально изготовленные носилки, крепящиеся к задней части. Всем танкам здесь делать нечего — пусть поработают эвакуаторами. А от моста, где им окажут серьёзную медицинскую помощь мои светила: Грета с «компанией» — в стационарный госпиталь в Трубачёвске. Раненые с первой засады, думаю — будут уже приняты и обихожены… Очередные операции Спецназа завершены успешно, хотя и с невосполнимыми потерями. Но что делать — это война… К утру все раненые получили необходимую помощь, в которой я, вернувшийся в Трубачёвск, принял самое активное участие. А эшелоны, не смотря на ночное время, продолжали стучать колёсами на стыках рельс, пересекая оба наших моста. Проезжали мосты, разгружались… Техника; продовольствие, боеприпасы, запчасти, нужное вооружение катило к местам постоянной — на несколько дней, дислокации. Стажёры в грузовиках — проследовали в Трубачёвск: обе группы размером в дивизии, где и разместились в отведённых им местах… Всё необходимое для обслуживания моих самолётов отправлялось, под охраной, на уже созданные два аэродрома за Трубачёвском. И все самолёты, которые нам удалось собрать с захваченных аэродромов: 38 Ме-109; 10 Fw-190; 12 Ме110; 26 Ю-87; 24 Ю-88; 36 Пе-2; 6 Ар-2; 25 Хе-111 и 18 Ил-2 уже перелетели на новые аэродромы. С полным боезапасом, не оставив на своих аэродромах ничего! Танки Т-34 в количестве 220 машин и 130 лёгких танков Т-40, почти не участвовавших в операциях, отправлены туда же — под Трубачёвск: пусть экипажи, пока есть возможность, совершенствуют свои боевые навыки… Часть орудий: 105 и 150мм немецкие пушки и гаубицы, кроме необходимых для обороны мостов батарей, тоже увезены тягачами в Трубачёвск. Представляю — какой там сейчас парк вооружения: такой жирный кусок — мечта любого командующего!

Вот нюхом чую — ой сколько найдётся желающих на такой жирный кусок! И если всё будет хорошо — думаю к завтрашнему вечеру вывоз всего, что было приобретено «непосильным трудом»; накопленного ценой наших усилий будет успешно завершён, то он увеличится, как минимум вдвое! И тогда моя операция будет считаться законченной. А пока, как в той сказке про Мальчиша-кибальчиша: нам бы только день простоять, да ночь продержаться! И простоим и продержимся — мы же Спецназ; мы же страшные и непобедимые Призраки Леса! А теперь, соединившись, да подтянув до уровня бойцов имеющихся стажёров — и вовсе станем грозной силой, способной на многое. ОЧЕНЬ МНОГОЕ!

Капитан Кравченко — уже в Унече: прибыл из Кричева с последними эшелонами, оставив от станции бесформенную груду развалин и перекорёженного металла. Восстанавливать её придётся не меньше месяца, хотя: можно проложить среди всего этого хаоса пару железнодорожных «ниток» — туда и сюда и сообщение готово! Капитан Молодцов с частью моей группировки встал в оборону — позади 260й стрелковой дивизии, защищая, если потребуется, мост через Судость. А Почеп обороняют части 260й стрелковой дивизии. Думаю не надолго — придётся его оставить: с севера спешно подтягивается заткнуть образовавшуюся брешь выделенная из резерва 112я пехотная дивизия вермахта, усиленная танковым батальоном, снятым с ударного кулака под Рославлем. Мост под Погаром прикрывает 282я стрелковая дивизия, в тылу которой разместилась вторая часть моей группировки с капитаном Мартыновым, освобождённым из Барановичского лагеря, как и капитан Кравченко. Он прикроет здесь оборону через мост, если понадобится. А Погар тоже придётся отдать немцам: с юга из 2й танковой группы Гудериан выделил на затычку образовавшейся, с его стороны бреши, 262ю пехотную дивизию из резерва и тоже — с батальоном танков. Да пусть радуются, что сумели малой кровью затянуть образовавшуюся брешь! Командарм 3й армии отдаст приказ на отход за реку — если не дурак. А штабных «стервятников», прилетевших сделать себе репутацию на солдатских смертях, встречу я. Да так встречу, что заикаться и вздрагивать будут только при одном воспоминании о приезде сюда за «наградами»… А «стервятники» то уже прилетели: мне доложили, что меня вызвали в штаб 3й армии грозным приказом самого генерала армии Жукова! То-то я чувствую последнее время какой то дискомфорт: то ли в дрожь бросает, то ли в туалет тянет — никак не пойму?! А может это отходняк после операции?

К обеду вернулся в Трубачёвск. Со мной взвод охраны, с неизменным командиром всё расширяющейся личной роты охраны, укомплектованной самым лучшим — лейтенантом Рощиным, выросшим из сержантов. Должность комроты его вполне устраивает, но вот роту он усиливает всем самым лучшим: и людьми и вооружением. Ну прям как Коржаков при Ельцине! Правда наверх не рвётся и не интригует: молодой, но понятливый — ему хватила разговора по душам, в котором я ему объяснил: пока твой потолок — рота…, а позднее — батальон. «Увидел» — его рота и место возле меня, устраивает: со мной такого адреналина хапаешь — никакого секса не надо! Хотя — он молодой, ему надо… Вон как возле Инги увивается, выбрав свободную минутку. А та на него ноль внимания… Ну не сводником же мне быть?!

Прикатили, не успел помыться в бане, как беспокоят: на КПП опять посыльный из штаба с срочным пакетом под личную роспись! Ну… — если под роспись, да ещё под личную! Не буду задерживать курьера — он личность подневольная… Приказал — пусть проводят ко мне: я пока хоть вытрусь да оденусь… Принял пакет; расписался. Вестовой не уходит — ждёт… Гляну вопросительно — чего ещё?

— Приказано получить ответ после прочтения депеши… Вон оно как… Вскрыл пакет; прочитал; хмыкнул:

— Передай на словах — скоро буду… Курьер «очень удивился», но отдал честь и ушёл в сопровождении охраны. А я присел на табурет в предбаннике — думу думать: что сказать и как себя вести с Высоким гостем. А… — что думать: на месте, в штабе сориентируюсь, тем более и повод для посещения штаба есть: Кравченко доложил, что на подходе к мосту у Погара уже должны быть три эшелона, по 22 вагона в каждом, с желающими послужить Родине в Красной Армии — 2640 человек… Как подумал о них, так губы сами собой расплылись в ухмылке: ох и порадуется командарм моему подарочку — «дармоедов» в этих эшелонах хватает! Пусть повоюют в окопах — я подскажу генералу как их использовать для пользы дела. Главное, чтобы не вмешалось в процесс создания из них особых взводов и распределения их по обычным батальонам. А то ведь так и не проявят себя…

К штабу подъехал как всегда — с «помпой», но без излишнего шума: с танком Т-34 и T-III; парой Бюссингов; и парой ЗСУ Ганомаг и двумя отделениями «личной гвардии», но тихонько — без рёва моторов и зычных криков команд: большие люди, может быть, думы серьёзные думают, а тут я со своим цирком. Несерьёзно как то… Не постучав в дверь кабинета командующего — ну не интимом же он там занимается: адъютант бы предупредил, а остальное — суета сует… И точно: знакомая до боли картина — где то я её уже видел и не раз: над картой склонились двое; сзади почтительно стоят военные рангом пониже, а через стол, напротив — командарм, имеющий бледный вид…

Вот ведь гады — так и до инфаркта можно командарма, нормального кстати, довести! Сидящие за картой повернули голову на скрип двери. О…! Явление «Христа народу»! Сам Мехлис, собственной персоной, сюда припёрся! Козырнул, бросил небрежно в пространство:

— Майор Спецназа СССР майор Марченко… Подошёл к торцу приставного стола и обратился к повернувшемуся ко мне генералу:

— Товарищ генерал-лейтенант… Я к вам вот зачем зашёл: подойдите к карте… Повернул голову; из-за спины шагнул Рощин…

— Убери гражданского от стола — он нам мешает… — показал глазами на чернявого человечка. Рощин взялся за спинку стула и потащил стул от стола… Противно заскрипело дерево о дерево; стул, с ошалевшим главным комиссаром, отъехал от стола. Мехлис стал подниматься:

— Да ты что себе… — возмущённо начал он, но лейтенант надавил ему на голову, возвращая снова его седалище на стул и буркнул:

— Сиди тихо и рот не раскрывай, пока командир не разрешит! К Рощину шагнул капитан НКВД, ложа руку на кобуру с пистолетом, но на его пути возник мой боец. Встал и небрежно бросил, глядя в глаза:

— Не надо этого делать — это опасно для жизни. Для твоей… В это же время в комнате отчётливо лязгнули затворы двух автоматов моих бойцов… Я встал на освобождённое место; буркнув:

— Разрешите… — выдернул карту из под рук Жукова и подтянул к себе… Жуков просто рот раскрыл от такой наглости…

— Вот смотрите сюда товарищ командарм — акцентировал внимание опешившего генерала — что у нас получается… Генерал-лейтенант пришёл в себя: шагнул ко мне и наклонился к карте…

— С севера к Почепу спешит заткнуть брешь между Почепом и Погаром 112я пехотная дивизия с батальоном танков, да не игрушечных T-I и T-II, а с тройками… Они будут у Почепа завтра к вечеру… С юга к Погару спешит 262я пехотная дивизия и тоже с неигрушечным танковым батальоном. Эти уж точно будут к вечеру. Правда, когда наткнутся на разгромленные нами батальоны вот здесь и здесь… — палец ткнул в две точки на карте — и непригодные к эксплуатации остатки бронетехники: мои механики сейчас снимают с них всё, что может мне пригодиться — думаю продвижение притормозят, хотя и сейчас идут не быстро: с боевым пешим охранением по краям дороги быстро не пойдёшь… Командующий оторвал от карты растерянный взгляд:

— Вы разгромили два батальона? Я ухмыльнулся в ответ:

— Вместе с сопровождением: ротой танков и ротой бронемашин сопровождения. Один батальон у Погара; один у Почепа… Так вот… — продолжил я — прикажите отвести батальоны охраны в Почепе и Погаре за реку, к мостам. Эти два населённых пункта придётся сдать — пусть немцы без боя затянут брешь между двумя этими станциями: там около 60 километров. Пусть растянутся — не будем им в этом мешать товарищ командующий… Глаза генерала растерянно заметались вправо-влево. Слева скрипнул резко отодвигаемый стул…

— Это как это сдать?! Кто вам позволил? Да кто ты такой, чтобы тут распоряжаться! Лицо вскочившего Жукова наливалось багровой яростью, глаза, казалось, вот-вот вывалятся из глазниц!

— Жуков… — я повернулся к генералу армии, словно только сейчас заметил — а ты чего здесь делаешь? Тебе сейчас нужно быть в Спас-Деменске или на худой конец в Хутор-Михайловком, в штабе 13й армии, а ты, почему то — здесь ошиваешься… Или ставка Верховного главнокомандующего не получила моей последней радиограммы? Так ведь они радировали подтверждение… Или тебя с ней не ознакомили — а? — продолжал издеваться над будущим «лучшим полководцем» всех времён и народов. Хотя — может быть уже и нет… Жуков раскрывал рот, как рыба: лицо пошло белыми пятнами… Так ведь и окочурится, а мне за него отвечать! Нет — пришёл в себя; справился; заорал на весь кабинет, аж слюни брызгами полетели в разные стороны:

— Да как ты смеешь?! Ты…! Такое…!! Мне…!!! Вот-вот польётся отборный мат, на который, говорят, Жуков был великий мастак! А мне хочется это слушать? Я и сам не люблю сквернословить и другим не позволяю, потому что считаю: мат — это скудоумие интеллекта, хотя некоторые писаки и комментаторы разных мастей, даже у Пушкина, вроде бы, нашли матерные стихи… Нет, конечно иногда можно выдать что-нибудь такое при случае, но чтобы слова были связкой между матом?! А потом мы удивляемся: почему у нас анекдоты про тупых военных! Потому что и в жизни таких хватает, глядя на такие вот примеры! Отмахнулся от него, как от назойливой мухи:

— Георгий! Ты лучше своё красноречие прибереги для товарища Сталина. Ты ему лучше в красках расскажи, как ты тут пытался подправить за счёт других свою подпорченную репутацию, а тебе — такому великому полководцу — не дали! Можешь даже пожаловаться: я там хотел сотворить немцам такое, а меня не послушали — негодяи!

— Ты… Ты…! — перешёл на личность Жуков — ты кем себя возомнил! Получил погоны майора и думаешь можешь делать всё, что захочешь! И оскорблять безнаказанно таких как я?!! Я здесь для такого говна как ты и бог и царь и последняя инстт… танция! — запнулся он в гневе, с ненавистью бросая мне в лицо оскорбления…

— А кто ты такой Георгий? — вкрадчиво перебил я его так, что он застыл с открытым ртом. А во мне забурлила ярость, вскипая и поднимаясь наверх: вот-вот прорвётся наружу! Но я уже не старался себя сдерживать — меня понесло! С трудом сдерживаясь продолжил:

— Так кто ты — Жуков, чтобы бросаться такими словами? Победитель японцев? Так оперативный план разработал не ты. И руководил из рук вон плохо. Только и мог бросать в бой — «с колёс», как танковую бригаду, бойцов и технику на убой, ради победы — любой ценой! И победой той особо хвалиться и незачем: наше превосходство там было в два, а где то и в три раза больше. Во всём!

— Может похвастаешь своими достижениями на Украине в первые дни войны? Так кроме бездарно загубленных там мехкорпусов, тебе похвастаться не чем. Да к тому же, сразу после твоего отъезда, немцы прорвали фронт в нескольких местах! Вот все твои результаты…

— Ах да… Ленинград… Вот там да — там ты себя проявил во всей красе! Уложил в землю около трёхсот тысяч бойцов, командиров и добровольцев и, вроде как, остановил немца… А сколько ты положил в землю лучших представителей преподавательского, профессорского состава — цвет и гордость советской науки; мастеров высшего разряда, аспирантов, студентов, вступивших добровольцами в ДНО — дивизии народного ополчения? Тысячу… Пять… Десять тысяч?! Ты ж своими куриными мозгами не смог понять, что хорошие преподаватели как и хорошие командиры вырастают не сразу, а таланты — те вообще редкость! А ты их в окопы, как пушечное мясо! Или может бойцов в городе не было? Были и ты об этом знал! Так вот их надо было на фронт, а добровольцев — учить, хотя бы ещё несколько недель! Герой! Говно ты, а не генерал армии… — бросил презрительно в лицо побагровевшему представителю ставки…

— Правда товарищ Сталин не знает, видимо, что за неделю до твоей победной реляции Гитлер приказал приостановить наступление, а через день потребовал перебросить две танковые и две пехотные дивизии от Ленинграда на Киевское направление! — шипел я в лицо «герою», еле сдерживаясь; нависая над сжавшимся генералом армии.

— Нет — ну как я мог забыть?! Ельненская операция! Верх полководческого гения! Жуков вздрогнул — видимо не один я ему это напоминал. — Почти месяц — ты слышишь меня, гений хренов! — сорвался, не выдержав — ты проводил свою сраную операцию… И каков результат?! 78 тысяч погибших и умерших; десятки сожжённых и раскуроченных танков; десятки выпущенных вагонов снарядов тогда, когда остальные части считали их десятками, а где то и единицами! И авиация тебя поддерживала с воздуха, как нигде! И ради чего всё это Жуков?! Ради 25 километров и занятия Ельни? Очень здорово ты выглядишь на фоне немецких успехов! Так может ты хотя бы окружил немцев и разбил? Да нет, Жорик! Немцы, сначала, отвели тыловые части, а потом отошли сами. Хотя — надо признать: потрепали их прилично… Только это не твой полководческий гений, а те 78 тысяч погибших и те, которым повезло остаться в живых — как и под Ленинградом… Хотя о каких 78и тысячах я говорю? Ты же доложил товарищу Сталину о 3х тысячах погибших; 13 тысячах умерших от ранений и тысяче с лишним пропавших без вести. 17 тысяч… Хорошее соотношение: 78 и 17 тысяч, а — сраный товарищ генерал армии? — хрипло выдохнул я. Жуков уже не красный от гнева, а белый то ли от страха, то ли от позора, выдавил из себя с натугой:

— Откуда… Откуда такие сведения?… Это всё ложь! Это не правда! — вскочив, выкрикнул он. Понимаю: лучшая защита — это нападение! Сбоку, возившийся под рукой Рощина Мехлис, наконец то вырвался и вскочив, вытянулся во весь свой маленький рост.

— Негодяй! Сволочь!.. — заорал он, мешая русские ругательства с еврейским — позорить своим грязным языком нашу партию и Красную Армию! Я с изумлением уставился на чернявого человечка — а партия то тут при чём?! Хотя… — у кого что болит, тот о том и говорит! Вот главный комиссар и выдал о оскорблённой партии…

— Мехлис — ты о чём вообще? При чём тут партия? — перебил я его вопли — на твоём месте я бы вырвал волосы на голове; посыпал бы голову пеплом; ушел со своей должности и стонал бы где-нибудь в уголочке: О зохен вей! О бедный я несчастный! Куда глядели мои глаза?! Это ведь твои политработники поработали так, что у немцев сейчас больше полутора миллионов пленных. Это они отвечали за морально-стойкий и политически-грамотно выдержанный облик советского красноармейца и командира — а Мехлис? Хотя нет — не хочу я оказаться на твоём месте! Это надо же: превратил политуправление в сборище дармоедов! Главный комиссар страны замер на мгновенье; как то странно всхлипнул:

— Да ты… Да ты сволочь! Троцкистская гадина! — выкрикнул он в исступлении. — Я таких сам, лично, в Гражданскую расстреливал! А сейчас тебя расстреляю! — рука его лапнула кобуру, откинула клапан и выдернула наган. Я смотрел на него и… — улыбался…

— СВОЛОЧЬ! — с ненавистью выдохнул он — щас ты у меня здесь сдохнешь. Сдохнешь как шелудивая собака! Я продолжал смотреть на него — с улыбкой, поощрительно: ну давай; давай — стреляй…

Тишина обрушилась на кабинет; воздух, казалось, стал вязким и густым, словно мёд. Выдернутый из кобуры наган медленно поднимался в руке чернявого человечка, вообразившего себя вершителем человеческих судеб… Целившийся в меня ствол поднялся до уровня моего бедра и пополз выше… Вот он уже целится мне в пах, а теперь — в живот. Казалось бы вот она — цель, но ствол упрямо ползёт вверх… На секунду замер против моего сердца и… медленно пополз выше… В глазах Мехлиса мелькнуло непонимание, затем растерянность… А ствол продолжал жить своей жизнью и подниматься всё выше — к моей улыбке на безмятежном лице. Лицо Мехлиса побагровело; на лбу и висках вздулись извилистые уродливые синие вены… Крупные капли пота покатились по лбу, вискам, щекам, переваливаясь через чёрно-синие вздутия вен! В зрачках заметался ужас; из раскрывшегося рта вырвалось нечленораздельное мычание, в перемешку со стоном: Аааа… и поеее… Наверное он хочет сказать: Не надо… и Пожалей… — отстранённо подумал в моей голове кто то чужой… А ствол уже смотрел в потолок и продолжал свое страшное, в непредсказуемости, неумолимое движение. Наконец отверстие, выпускающее смерть, замерло напротив раскрытого рта и двинулось внутрь. Маленький Хозяин одной из самых могущественных организаций Советского Союза перестал вести бессмысленную борьбу со своим оружием и покорно закрыл глаза, подчиняясь неумолимому року: фатуму, судьбе. Я, не прекращая улыбаться, моргнул и палец, лежавший на спусковом крючке, судорожно дёрнулся, выпуская в ствол свинцовую смерть…

В абсолютной тишине комнаты, словно гром, прогремел выстрел! Пуля пробила череп и вылетела из затылка, увлекая за собой осколки костей; кровавые ошмётки и куски серой слизи… Тело главного комиссара, словно разом лишённое внутренней поддержки, мешком рухнуло на пол. Наган, в безвольно откинутой руке, грохнул рукояткой об пол, извещая свидетелей произошедшей трагедии: мой хозяин М Ё Р Т В… Я резко развернулся к «приближённым» Жукова и Мехлиса, застывшим каменными изваяниями — выводя их из ступора от увиденной ими трагедии(к ступору — каюсь, приложил личное участие), которая станет для многих из них их личной трагедией:

— Да что ж вы за подчинённые такие! — крикнул в оживающие лица — у вас на глазах ваш начальник в себя стреляет, а никто из вас не бросился к нему, чтобы удержать от самоубийства! САМОУБИЙСТВО! Нужное слово было произнесено; прозвучало громко и отчётливо. И стало истиной в последней инстанции. Для всех находящихся здесь!

— Так! — начал командовать я — вы — подчинённые: подхватили самоубийцу и вынесли из кабинета! А дальше — сами решайте, что делать! Если вдруг я понадоблюсь для дачи показаний — найдёте меня в моём расположении… Или дождётесь, когда я там появлюсь. Ну чего стоите — как бараны! — прикрикнул на заторможенных политработников — давайте уносите: нам с командующим работать надо — немец не поймёт наших трагедий! Тело, наконец то вынесли из кабинета…

— А ты, товарищ Жуков — чего расселся? Давай выходи: моя информация не для посторонних ушей! Генерал армии медленно поднялся, словно столетний дед; взглянул на меня полубезумными глазами и вышел из кабинета, по старчески шаркая ногами…

— А теперь, товарищ командарм — давайте займёмся с вами делом…

Вернулся к себе в расположение, а возле штабного автобуса уже собрались мои комбаты и командиры объединённых групп: курят, байки травят; косточки, наверное, кому то перемывают… Надеюсь не мне? Увидели меня, собрались, подтянулись…

— Что там интересного было товарищ командир? — на правах зама поинтересовался Молодцов. Я пожал плечами:

— Да ничего особенного — рутина, рабочие моменты… Вот разве что товарищ Мехлис, непонятно каким ветром сюда занесённый — застрелился из своего нагана в кабинете командующего… — произнёс равнодушно… Комбаты, как по команде глянули на напрягшегося Молодцова, а потом на меня и в их глазах засветилось возросшее уважение к своему командиру… Открыл дверь в «штаб»; жестом «загнал» подчинённых туда. Расселись…

— Товарищи командиры! Я решил: хватит нам уже мародёрничать — скоро добытые, в честном бою, трофеи девать будет некуда!

— Ну… — было бы добро, а куда, или кому отдавать найдётся точно — возразил обычно немногословный Мартынов. Кивнул, соглашаясь:

— Поэтому мы проведём операцию по уничтожению противника и его техники — чтобы знал, с кем дело имеет! Ну и прихватим у него немножко: нельзя вот так — сразу отказываться от своих привычек: удача нас не поймёт. Командиры заулыбались, посыпались шуточки…

— Один батальон порезвится в тылу противника; остальным, у моста — прикрывать его выход с той стороны. Прикрывающие комбаты подтягивают к реке — незаметно, 105мм пушки; Бюссинги; ЗСУ Ганомаги и пулемётные расчёты… Если пулемётчики сами пройдут через лес, то Бюссингам, Ганомагам и пушкам нужно подготовить проход к опушке леса. Скрытно! Ночью они должны выдвинуться на позиции. Расстояние между пушками, Ганомагами и Бюссингами — чтобы снаряд, взорвавшийся между ними никого не задел. Но нужно сделать так, чтобы ни один снаряд не прилетел с той стороны!

— А кто пойдёт на ту сторону порезвиться? — с затаённой надеждой произнёс кто то из командиров. Я с горечью вздохнул:

— Вот всегда подозревал, что вы лентяи, а сейчас убедился: нет, чтобы спросить — кому где готовить позиции, так нет — всё полегче себе хотите выбрать! Командиры заулыбались — шутит командир…

— Да мы что… Мы же просто так поинтересовались…

Покой мне только снится… Отправил командиров заниматься делом; отдал приказ заму по тыловому обеспечению: подготовить к транспортировке грузовик с продуктами для госпиталя и грузовик с медикаментами — это очень приличный «подарок»! Для госпиталя 282й стрелковой дивизии, стоящей на обороне моста у Погара… Нет — излишней филантропией я не страдал и раздавать имущество Спецназа направо и налево не собирался. Но там, где стоят в поддержке красноармейцев мои бойцы: в 282ой дивизии у Погара и в 260ой у Почепа — помогу… Прибывшие последними эшелонами желающие послужить в Красной Армии направлены в эти же дивизии: 2640 человек в 260ю и 2450 — в 282ю. И оружие им было выдано — ещё там, в Кричеве, когда разместились в вагонах. И госпиталям помогу: бойцы удерживали плацдармы и не их вина, что отдали немцам мосты… Раздался требовательный стук в двери. Ну кто там не даёт мне и минуты покоя?! Распахнул двери… Ну конечно — сладкая парочка! Грета, проверив Марию, сделала ей своей заместительницей. А ко мне — по любым вопросам, ходят только вместе: стерегут, наверное друг друга… Хмуро поздоровался… Грета, не обращая внимания на неласковый приём, спросила:

— Мне сообщили, что вы приказали грузить в грузовик медикаменты… Я хотел уже было возмутиться подобной наглостью: я что — уже не распоряжаюсь имуществом Спецназа?! Но Грета меня опередила, мягко, ласково, вкрадчиво — настоящая умная женщина:

— Вы, я так понимаю, отправляете всё это в госпиталь? И тоже едете туда? Я чуть не открыл рот от изумления — как она догадалась? А тут и Мария влезла со своим комментарием:

— Мы вас одного в госпиталь не отпустим! А то привезёте оттуда ещё кого-нибудь! А нам и среди своих проблем хватает! Я покраснел:

— Так вы со мной хотите поехать? Я не возражаю… Идите перекусите, да тронемся, чтобы засветло добраться… Я и сам хотел их взять с собой: пусть посмотрят раненых — может кому помогут, а кого то заберём с собой: всё же у нас условия лечения намного лучше. Дамы поедут в кабинах грузовиков; я — в своём Бюссинге. А в кузов транспортного Ганомага положат, на всякий случай, несколько специальных носилок для транспортировки на бронетехнике и кое что — что ещё — я попросил подготовить кладовщика. По секрету от всех… Глянул, перед выходом из автобуса в зеркало — м… да… Я старый солдат и не знаю слов любви… Нет — слова то я знаю, но выгляжу, прямо сказать, как огурчик — маринованный… С этой войной — нет времени ни на отдых; ни на любовь; ни на себя любимого… А может я уже старый брюзга стал… Эх — где мои 18 лет? Ну, или хотя бы 28?!

К дивизионному госпиталю, расположенному в деревне, в здании школы — приличном, между прочим, подъехали уже в сумерках: раненые как раз поужинали… Подъехали скромно, без привычных понтов: Мой Бюссинг впереди; за ним два грузовика с продуктами и медикаментами; грузовик с моей охраной и транспортный Ганомаг с носилками. Пулемётчик сидел в кабине, на месте командира: зачем парню морозится на холодном ветру при езде… Часовых на подъезде я «успокоил» — свои, а перед входом в само здание, куда мы подкатили почти неслышно, часового тормознули мои бойцы: мол не надо бежать, докладывать — командир сам доложится…Бойцы быстро заняли периметр охраны, а я, с медиками, направился в здание…

Бойцы поужинали, прошли мед процедуры и теперь у них свободное время… Слышу — в зале играет баян и соловьём заливается молодой мужской голос. И поёт хорошо и играет… Что то из казачьего репертуара… Ах да… — для остановки наступающих немцев, расширяющих плацдарм за мостом, пехоте придали кавалерийский полк. Вот, наверное, кто то из раненых казаков и музицирует…

— О… Какие гости к нам! Прервал игру молодой симпатичный… — ну точно казак! Откуда вы — красавицы?! Решили навестить доблестных казаков, получивших ранения в схватке с фашистами? Что вы хмуритесь — хотите я вам спою! — продолжал балагурить молодой казак, пожирая глазами моих медиков. И было — было на что посмотреть! А вот принадлежность и звание определить — сложновато! На девушках лётные куртки, но не высотников, как у меня, а щеголеватые — кожаные… И знаки отличия — под ними, как и у меня. А куртки — застёгнуты… Так что похожи они, скорее всего — на актрис!

— Если нам понадобится… — сухо и уже без акцента ответила Грета — нам командир споёт… Мария вопросительно глянула на начальницу…

— О-о-о… — радостно воскликнул молодой казачок — ваш командир ещё и поёт? Пусть он и нам что-нибудь споёт! Душевно просим! От всего обчества! — иронизировал он. Ну наглец! Ведь знает, что играет хорошо и поёт не хуже, так ещё и меня подставляет: ну не тяну я на певца с таким уставшим видом… Грета повернулась ко мне:

— А что, товарищ командир? Спойте пару песен, раз обчество просит… — передразнила она парня, на что он ей ослепительно улыбнулся, тряхнув завитым чубом — уж на пару то песен у вас сил хватит… А в кабину, если что — мы вас загрузим — без всякой помощи… Ну казачок то ладно: увидел молодых да красивых, вот и хвост распушил, но Грета то, Грета… Посмотрел укоризненно — эх ты… Проигнорировала… От стены «отлепилась» русоволосая девушка с тугой косой через плечо, внимательно на меня глядевшая и попросила:

— И правда, товарищ командир — спойте что-нибудь… А то наш певун уже по десятому разу одни и те же песни поёт и всё про казаков, как будто других песен нет вообще… Парень нахмурился, но возражать не рискнул: видно в авторитете эта серьёзная медсестра…

— Ну раз обчество просит… — передразнил Грету (и откуда только узнала, что так говорили в старой России) — спою пару песен, только не ругайте: я в певцы не напрашивался… — пошутил топорно… Сел на подставленный табурет; накинул ремни баяна… Понажимал на клавиши справа и на басовые кнопки слева, растягивая меха — прислушиваясь к звуку, наклонив на бок голову. Получалось как то коряво… Казачок с трудом скрывал радость — он так и останется самым лучшим… Ладно. Заиграл, проигрыш, помогая себе голосом:

Най, най най най на-на; най на, на, на, на…

Под ольхой задремал казачок молоденький, прислонил голову к доброму седлу… — запел, глядя на пожилых перевязанных казаков…

Не буди казака командир на отдыхе — он во сне видит дом, мамку да ветлу. Повторил последнюю строчку и запел припев…

А на окне — наличники: гуляй да пой станишники…

Черны глаза — в окошке том: гуляй да пой — казачий Дон! Казаки во все глаза глядели на меня: песня старая, да поётся на новый лад…

Он во сне видит Дон, да лампасы дедовы. Да братьёв-баловней, оседлавших тын! — запел второй куплет… Заметил: из коридора стали подтягиваться новые слушатели и зрители… Повернулся к парню:

И сестрицу свою — девку дюже вредную! От которой мальцом удирал в кусты! Казачок покраснел — видно детство вспомнил. Повторил припев; некоторые казаки подхватили. Смотрю — подобрались казачки, как при появлении высокого начальства. Скосил глаза — стоят в проходе двое в кавалерийских шинелях и в кубанках на голове — видимо подошедшие и мои бойцы рядом. Повернулся к ним:

Не буди командир порученца верного. Он от смерти тебя спас в лихом бою! — зрачки одного из командиров дрогнули — расширились…

Да ещё сотню раз сбережёт, наверное! Ах не буди командир — ты судьбу свою! Запел припев и в этот раз его подхватили уже многие…

Полыхнули кусты иван-чаем розовым. Дон степями течёт, древний словно мир… — запел третий куплет внимательным слушателям…

Задремал под ольхой казачок на отдыхе. Не буди своего брата командир… А теперь вздрогнул молодой казачок-певец… Спели припев вместе: и казачок и остальные раненые казаки. Закончилась песня; похлопали восторженно девушки-санитарки: одобрительно загомонили мужики. О… А вот в проходе появилась моложавая капитан медицинской службы — начальник госпиталя. Капитан-кавалерист подошёл к ней, наклонился, что то говоря — та покачала отстранённо головой, рассматривая меня. Капитан раздражённо скривился, бросив на меня «выразительный» взгляд. А его сопровождающий — так просто «полоснул» по мне злым взглядом, словно рубанул шашкой со всего плеча, да ещё с оттягом! А я что? Обещал спеть две — получите… Пальцы забегали по клавишам, наяривая весёлую мелодию…

Как за Доном, за рекой — под высоким дубом — запел голосом, точно копирующим голос молодого «наглеца». У «наглеца» «отвисла челюсть»!

Расставалася казачка с парнем черночубым… — кивнул на казачка…

Ой-да, ой-да, да ой-да… запел припев, повторяя …ой-да второй раз:

Расставалася казачка с парнем черночубым…

Расставалася казачка в поле у Ростова… — запел второй куплет

Обнимала на ветру конника лихова… Казачок подхватил со мной припев; его поддержали старшие казаки: отчаянно, бесшабашно! Баян выдал залихватский проигрыш, а я негромко прокашлялся…

Далеко друг милый едешь — куда уезжаешь?! — запел, заголосил девичьим голосом, перестроив голосовые связки…

На кого, лихой казак — меня спокидаешь… Припев голосил расстроенным голосом разбитной молодки… Кашлянул и запел третий куплет мужским голосом — на который успел перестроиться:

Ты не лей казачка слёзы на зелёну траву… — запел снова мужским голосом, но уже таким, который получился при быстрой перестройке…

Еду в армию служить — защищать державу!

Ой да, ой да-да, ой да… — дружно грянули казаки припев…

— Ну товарищ командир! Ну вы даёте! — восхищённо выпалил казачок — даже моим голосом спели! А уж как бабьим то!

— Что то я всё о казаках, да казаках… — перебил я его, видя поскучневшие лица — видимо простой пехоты — кровь наверное родная заиграла… Казачок тут же забросал меня вопросами:

— А вы что — тоже из казаков? А из чьих будете?…

Заиграл, не ответив на вопросы, спокойную мелодию под вальс…

Я уходил тогда в поход — в далёкие края… Рукой взмахнула у ворот моя любимая… — посмотрел на строгую девушку-медсестру. Она подалась вперёд… Повторил припев: Рукой взмахнула у ворот…

Второй стрелковый, храбрый взвод — теперь семья моя…

Привет, поклон тебе он шлёт — любимая моя… — пел, не глядя на пехотинцев, оживившихся при этой песне — и про них поют…

Чтоб все мечты мои сбылись — в походах и боях… — запел, глядя в даль — с лёгкой улыбкой на губах…

Из далека мне улыбнись — моя любимая… Бойцы несмело, в разнобой, подхватили, улыбаясь припев… И казаки тоже…

В кармане маленьком моем — есть карточка твоя… — новый куплет…

Так значит мы всегда вдвоём — моя любимая… — задушевно запели все: и казаки и бойцы. По залу поплыла мелодия вальса… Проиграл куплет и закончил песню припевом, растягивая последние, главные слова: Мояя… любиииммммааааяяяяяяя… Девушки восторженно захлопали; захлопали и бойцы… Снял ремни баяна с плеч со словами:

— Ну вот… спел… даже больше, чем две… Пусть теперь ваш певец поёт… Все загомонили недовольно, а строгая девушка с косой шагнула вперёд, не спуская с меня пронзительного взгляда и попросила:

— Спойте ещё товарищ командир! Вряд ли мы такое ещё услышим…

— Ну… — если такая очаровательная девушка просит — какой мужчина может ей отказать — правда Олеся? Девушка вздрогнула, а я накинув ремни на плечи, произнёс тоном конферансье, но проникновенно:

— Эта песня исполняется для простой девушки из местечка Прилуки, что — в Белорусском Полесье — возле самой границы с Польшей…

Жила в белорусском Полесье кудесница леса — Олеся..

Считала года по кукушке. Встречала меня на опушке… — повернувшись, пропел девушке. Она охнула, закрыла рот ладонью…

Олеся, Олеся, Олеся… Так птицы кричат. Так птицы кричат…

Так птицы кричат в поднебесье. Олеся, Олеся, Олеся…

Останься со мною Олеся… — пропел глядя ей в глаза и закончил утверждая: Как сказка, как чудо, ка песня… Отвернулся, чтобы не смущать. Тревожно зазвучали басы левой стороны баяна…

Боясь, что вернутся морозы… Заплачут в апреле берёзы…

Олеся к ветвям прикоснётся… Росою слеза обернётся… С надрывом в голосе запел припев, не смотря на девушку… Заметил, как с её именем в припеве несколько молодых парней машинально двигают губами — видимо шепчут её имя… Наконец — третий куплет:

И ночью и днём повсеместно — страданья снимает Олеся… — запел, снова глядя девушке прямо в глаза. В нашем времени такие слова звучали бы фривольно и двусмысленно, но здесь — в госпитале — они говорили только об одном — бескорыстной помощи раненым…

Живёт в ожидании счастья… А с ним нелегко повстречаться! — спел-выкрикнул ожесточённо последние слова. Мир взорвался на куски! Небо рухнуло на землю, накрыв меня с Олесей прозрачным хрустальным куполом! Остались только я и ОНА! Стоим друг против друга и я пою — пою ТОЛЬКО ЕЙ! Вся сила вербального и невербального воздействия вливалась в мои слова для неё — ОЛЕСИ:

ОЛЕСЯ! ОЛЕСЯ! ОЛЕСЯ! Так птицы кричат… — слова яркими радужными лентами скользили к девушке, страстно обвивали её…

Так птицы кричат в поднебесье: ОЛЕСЯ! ОЛЕСЯ! ОЛЕСЯ! С нежностью, словно хрупкий цветок, протягивал я девушке слетающее с губ СЛОВО — ЕЁ ИМЯ! Олеся подалась ко мне: шаг, второй…

Останься со мною ОЛЕСЯ… КАК СКАЗКА, КАК ЧУДО, КАК ПЕСНЯ… — с невероятной нежностью прошептал, утонув в бездонном колодце карих глаз! И разорвал контакт — не в силах выдержать поток обожания, нежности, любви девушки из Полесья… Проигрыш и… последний припев: пою его опустошённый; с грустью, лёгкой горечью и несбыточной мечтой: такой близкой и… такой далёкой…

Останься со мною Олеся… Как сказка, как чудо, как песня… Отзвучал последний аккорд; звуки растаяли в тишине зала. Поднял голову: по слезам девушки текут слёзы; губы что то шепчут… Ну я выдал, однако — сам такого от себя не ожидал!

Да это не ты выдал… — поправил меня в голове реалист — эта девушка — последняя любовь капитана… Настоящая любовь: встречались, гуляли; даже целовались — несколько раз… А потом навалилось: прорывы и переходы через его участок границы польских банд; контрабандистов; белогвардейских диверсантов — схватки, погони, перестрелки… Не было времени не только на любовь и сон — на работу с личным составом времени не хватало… Но всё же верилось: вот-вот ещё немного; вот ещё раз покажем, что на этом участке всех преходящих ждёт только плен или смерть и уж тогда… А ТОГДА ПРИШЛА ВОЙНА! И пришёл последний, смертельный бой…

— Товарищ капитан! — выкрикнула она с надрывом — почему вы не приходили?! Я вас так ждала!! Я ТАК ЖДАЛА!!! Ответил скорбно:

— Война Олеся… Война, будь она проклята… Олеся подошла ко мне:

— Спасибо вам товарищ капитан! За всё спасибо! — всхлипнула девушка. Наклонилась ко мне, обхватила руками шею; неумело ткнулась, влажными от слёз губами в небритую щёку и выбежала в коридор — только каблуки простучали… Вздохнул огорчённо, проводив глазами выскочившую в коридор девушку, пробормотал покаянно:

— Ну вот… Довёл девушку до слёз… И отчаянно рванул меха баяна!

Глава шестнадцатая

С нашим командиром не приходится тужить…

А народу заметно прибавилось: добавились санитарки и обслуга постарше: прачки, поварихи… Раненые уже толпились в коридоре… Принесли даже неходячих, усаживая из на табуретах… Пальцы забегали по клавишам, выдавая длинный проигрыш; в тех местах, где бухал большой барабан — его заменял мой голос… Запел:

У главврача сегодня день рожденья. Ей сегодня 35 лет…

Я несу в подарок поздравленья и красивый розовый букет…

А помнишь день рожденье в 6 м классе и тебе 13 лет… — повернулся к главврачу, раскрывшей глаза от изумления:

Вот тогда на зависть всем ребятам я принёс свой розовый букет!

Розовые розы — Тоне Москалёвой; Тоне Москалёвой — однокласснице моей! — пел, обращаясь к слушателям… и повернулся к Тоне:

Розовые розы — я дарю ей снова: в память наших школьных; в память наших школьных дней! — пропел, улыбаясь. Длинный проигрыш

Знаю Тоня — мы уже не дети: у тебя друзья свои… — кивок в сторону кавалериста — капитан мед службы раздражённо дёрнула плечом…

Только годы лучшие на свете — дарит память нам двоим…

У Тони Москалёвой день рожденья — ей сегодня тридцать пять лет — пропел «непонятливым» слушателям: кто не понял кому эта песня…

Я принёс в подарок поздравленья и красивый розовый букет! — пропел, глядя в глаза своей бывшей однокласснице! Та стояла растерянная, прикусив, по привычке, в минуту сильного волнения, верхнюю губу… По подбородку: капля по капле, медленно стекала тоненькая полоска крови. Так ведь и гимнастёрку запачкает — мелькнула отстранённая мысль, а я продолжал — пропел припев… Закончил, встал, снял ремни баяна, поставил на табурет. Чуть повернул голову: из коридора ко мне подошёл мой боец и протянул обрезанный крафтовый бумажный мешок, туго замотанный снизу верёвкой… Размотал верёвку, сунул внутрь бумажного «пакета» правую рук; левой расправил снизу «пакет» и взявшись за верхушку, на манер фокусника, потянул вверх… Октябрь месяц… Средняя полоса России… По залу поплыл потрясающий аромат летних роз, перебивая тяж1лый запах хлорки, лекарств, тяжёлого мужского пота. В руке у меня — большой букет розовых роз! А что: Мария там — у водопада, сотворила из ничего бутылку портвейна, а я чем хуже? Обвёл взглядом превратившихся в застывшие изваяния слушателей:

У вашего главврача сегодня день рожденья! Говорят женщине столько лет — на сколько она выглядит… Я дарю ей 25 роз: по розе на один год! Пошёл к Тоне — она шагнула навстречу. В её глазах слёзы; на подбородке — кровь из прокушенной губы… Протянул букет роз…

— Но как же… — прошептала она в мёртвой тишине прозвучавшие громом слова — ты же сгорел… умер… — поправилась она…

— Жив, как видишь… — усмехнулся я — потом расскажу… может быть… Ну… — с днём рождения… — и наклонившись к уху добавил — Мамми… Москалёва вздрогнула: тогда, в детстве, она прочитала Марка Твена про жизнь чернокожих рабов и рабынь и возмущалась: как так можно поступать с женщинами — жестоко и несправедливо. И всё возмущалась о судьбе чернокожей рабыни-служанки откликающейся на имя Мамми… А я её дразнил этим именем. Иногда…

— Подожди… Достал платок из нагрудного кармина — не первой свежести, конечно, но для меня это не важно. И медик этого не заметила — не отстранилась… Провёл платком по влажным ресницам; перевернул и стёр с припухшей губы кровь, прикасаясь к губе пальцами. Пустил немного тёмной силы для быстрого заживления: ну вот и всё — словно ничего и не было — только лёгкое покраснение…

— Ну вот — ещё одну довёл до слёз своим пением! — возмутился я.

— Да это от радости… — попыталась объяснить Москалёва…

— Всё равно! — не согласился из вредности (или с дальним расчётом) не буду больше петь! Да к тому же обещался спеть две, а уже сколько… Развернулся… В спину ударил твердый командный голос:

— Я, как именинница — товарищ капитан, имею право попросить вас, а если понадобится… — глав врач негромко топнула ногой — то и потребовать — спойте ещё! Неужели вы откажете имениннице?!

— Правда — товарищ капитан! — попросила пришедшая на своё место — я и не заметил когда, Олеся Бортко — любовь капитана — спойте ещё… Ну пожалуйста — товарищ капитан… — жалобно произнесла девушка, глядя на меня влюблёнными глазами.

— Правда товарищ капитан — спойте… просим вас… — попросили, чуть ли не хором слушатели, особенно дамы разных возрастов. Усмехнулся про себя: песен хотите дамочки — будут вам песни! Пальцы привычно легли на клавиши и басы… Зазвучала медленная, хороводная мелодия, под которую девушки далёкого прошлого, одетые в длинные, до пола платья и сарафаны, перебирая медленными шажками, плавно, словно плыли над поверхностью пола, двигались друг за другом, ведя замысловатый хоровод. Для всех, в этот раз, запела — в моём лице, женским голосом, солистка группы «Балаган Лимитед»… Первый куплет — имениннице, как и просила…

Провожал ты меня до тенистого сада. Вдруг взяла тебя нервная дрожь… — запел ей про случай из нашей, такой далёкой, юности…

Ты скажи, ты скажи — чё те надо, чё те надо — может дам, может дам что ты хошь… — глаза Тони затуманились — видимо вспомнила… Повторил припев — она усмехнулась в ответ. Повернулся к Олесе:

Мы гуляли с тобой — я ревела, ох ревела… Подарил ты мне серебряную брошь… За брошь не скажу, но что то подарил и Олеся всплакнула тогда — кто их женщин поймёт, почему — было…

Ты скажи, ты скажи — чё те надо, чё те надо — может дам, может дам чё ты хошь… пропел припев, который с середины подхватила медсестра, а повтор уже пела уверенно, призывно улыбаясь… Повернулся к начальнице госпиталя: вижу — поджала губы…

Не смотри на меня — ой не надо, не надо… И коленки мои — не тревожь… — пропел слегка раздражённо; подмигнул…

Ты мне прямо скажи — чё те надо, чё те надо — может дам; может дам чё ты хошь… — закончил строго. Капитан показала язык — как в детстве, когда я её доводил… Теперь — очередь Олеси…

Проводил ты меня до отцовской калитки — не прошла твоя нервная дрожь… улыбаешься в предвкушении? А теперь девочка — сюрприз…

Вот тогда я поняла — чё те надо, чо те надо. Замолкла музыка и я замолчал на пару секунд, нагнетая, интригуя замерших слушателей.

Но не дам но не дам чё ты хошь… — закончил неожиданно для всех куплет. Чуть не расхохотался, увидев растерянное, огорчённое личико девушки: ну чистый ребёнок, которому дали большую шоколадку, а когда он намерился откусить — отобрали… Чуть на плачет, особенно после второго повторения припева… Повернулся к Москалёвой:

Вот тогда я поняла — чё те надо, чё те надо… Снова пауза — кое у кого появились ухмылки и улыбки, а капитан застыла — что дальше?

Я конечно же дам, что ты хошь. Ой что я хошь! — пропел радостно уже своим голосом. И повторил второй раз припев. Начальник мед службы улыбнулась, довольная концовкой… Ещё не вечер…

Повернулся к Олесе и пропел строго — не улыбаясь:

Вот тогда я поняла — чё те надо, чё те надо. Снова пауза — заинтересованная тишина в комнате и полный надежды взгляд.

И я тоже тебе дам — чё ты хошь! Ой чё я хошь! — запел снова своим обрадованным голосом. Второй припев пропели вместе… Песня закончилась; все загомонили разом, обсуждая необычную песню…

Товарищ капитан! — начала разбитная санитарка — а вот меня вам не надо уговаривать: такому представительному военному я бы и без уговоров дала то, что он захочет! Почувствовал, как за моей спиной завихрились всплохи недовольства: И Грета и Мария, стоявшие за моей спиной, очень негативно восприняли подобное заявление, да и Тоня с Олесей не обрадовались… Опасная ситуация! Пальцы стремительно забегали по клавишам, выдавая искромётную, зажигательную плясовую, от которой — не на словах, а на деле захотелось пуститься в пляс: ноги девушек сами стали стараться выбить каблуками дробь плясовой, (каюсь — помог немножко…) так, что они с трудом удерживали себя от того, чтобы пуститься в пляс! И снова девичий голос, глядя на санитарку — «без комплексов»:

Вот и праздник подоспел. У меня — ну всё ладом… Ой девчата — мой созрел. У меня под каблуком… Санитарка улыбнулась, довольная…

Ой как я его люблю! И клянуся так любить! Но условие одно — если бросит пить! Тут уж вскинулись мужчины, типа — да я лучше холостым останусь, чем приму такое условие! А я кинул кличь женскому полу:

Ну что девчата — по маленькой и будем чуть-чуть пьяненьки. И пусть на нас глазеют мужики… Тут уж оживились местные дамы…

Ну что девчата — по маленькой и будем чуть-чуть пьяненьки и мы на них набросим поводки! Давай! — выкрикнул я и в середину зала, словно вытолкнутая могучим толчком, выскочила та самая — разбитная санитарка! За ней скользнула Олеся; за ней с взвизгами (ну так уж у них принято — у женщин) оторвались от стены остальные девушки и женщины… Застучали задорно об пол каблуки сапог; руки раскидывались в плясовой; девушки наскакивали на друг друга и отскакивали, словно бойцовые петухи; кружились право-влево, подхватив друг друга под локотки! Веселуха! Я наяривал, от души, плясовую. Разгорячённые, разрумяненные лица; выкрики; светлые улыбки… Девушки плясали, радуясь нежданному празднику, как снег на голову, внезапно пришедший сегодня к ним. А я глядел на них и повторял проигрыш за проигрышем: пусть они хоть на несколько минут забудут, что в мире идёт война, а здесь, рядом с ними горечь, боль и смерть! Пусть хоть немного побудут теми — довоенными беззаботными созданиями оттуда — из довоенных, пусть и трудных, но мирных дней! Вижу — подустали с непривычки: пусть немного отдохнут, отдышатся…

На коленки я к нему — прыгну, нежно обниму — Мм-уу! — запел и послал поцелуй чмокнув губами, обращаясь к главврачу. Москалёва улыбнулась, шевельнув в ответ губами…

Всё мне нравится — всё так. Госпитальный наш бардак!

Ой как я его люблю! — закатил глаза, выражая степень любви — и клянуся так любить! Но условие одно — если бросит пить! Дальше последовал припев и снова: Давай девчонки! Тут от стенки и скамеек отлипли и женщины — тоже пустились в пляс! Пляшите, «оттягивайтесь» спасительницы! Это специально для вас. Всех!

Закончил проигрыш; оборвав финальным аккордом песню. Встал; снял баян. Скосил взгляд за плечо: ко мне подошёл, с картонной коробкой в руках, боец. Раскрыл; достал из коробки бутылку шампанского; подмигнул; ухмыльнулся широко и жизнерадостно:

— Ну что девчата — по маленькой и будем чуть-чуть пьяненьки? И пусть на вас глазеют мужики! Открыл, правда без пробки в потолок, но с шипением бутылку и, подойдя к главврачу, как к старшей, сунул в руку — чтобы не отказалась, хрустальный бокал и шоколадную конфету, достав их из той же коробки; налил полный бокал — грамм 150 и пошёл дальше — по кругу… Доставал; наливал… Закончилась одна бутылка — открыл вторую… Наконец вех обнёс; налил. Достал ещё бокал, налил:

— Это певице! — пояснил женским голосом, сняв некоторое напряжение: всё же алкоголь; да ещё на рабочем месте; да ещё в присутствии начальства; да ещё и в присутствии стольких мужчин!

— За вас — милые девушки и женщины! За ваши добрые сердца и ласковые руки! За вас — красавицы! Ну — за такой тост нельзя не выпить! Выпили… Боец обошёл дам; те с осторожностью положили в коробку хрустальные фужеры. Глазки заблестели…

— Эх… — с притворной скорбью вздохнул кто то из раненых — нас бы кто так поздравил? Можно и без такого длинного и красивого тоста… Кто бы поздравил — говоришь? Это можно; это мы могём!

— Подъём! Боевая тревога! — рявкнул властно, с «капелькой» воздействия! Раненые задёргались; повскакивали с мест; заозирались в поисках оружия под рукой! Даже неходячие задёргались… А я, быстро накинув ремни на плечи, вдарил бодрую мелодию с ухмылкой на губах! С неслышным ворчанием и поминанием меня всеми доступными словами — губы шевелились у каждого второго — раненые рассаживались по своим местам. Выбрал «жертву» — тощего, худого, похожего на тощих, синих цыплят конца Советского Союза, уныло лежавших на прилавках магазинов: как его, такого, вообще в армию призвали — запел жалостливо юношеским, дрожащим голосом:

Забрали — куда то: прямо из военкомата. Увезли в дали — и винтовку в руки дали — пропел, вызвав добродушные усмешки раненых…

Ты прости, мама — что я рос такой нескладный! Но я служить должен… — тут я трижды ударил по клавишам; шмыгнув три раза в такт музыке носом и выдал жалобно — так же, как все… Слушатели и слушательницы, глядя на нескладного мальчишку с перебинтованной грудью, беззлобно улыбались, а я запел припев уже бодро:

Паровоз умчится — прямо на границу! Так что: аты-баты — мы стране защита! Второй куплет запел уже нормальным голосом:

Родные не знали — что парня в армию забрали. Но я в письме первом — напишу всенепременно! Ты прости мама — что я был таким прямым!

Но я служить должен… — снова три удара по клавишам и уде уверенное — так де — как все! Припев подхватили уже многие… А дальше — пошёл разговорный рэп, как у Бернеса — но намного круче!

Паровоз умчится — прямо на границу. Будут провожать папы, мамы, официальные лица… Девушка придет, скажет, всплакнёт — Куда ж ты милок?! — вскрикнул я девичьим голоском, поглядев на казачка…

А я буду служить в пограничных войсках… — перевёл взгляд на «цыплёнка» — я буду служить в пехотных войсках! — добавил юношеским голосом, с вызовом окинув слушателей. И слушательниц…

Я вернусь домой в медалях, в орденах… Я буду ходить в фуражке; в сапогах; в сапогах — так же как все! — выкрикнул последние слова, вызвав новый прилив дружеских улыбок и новое смущение парня. Припев пели уже почти все мужчины, даже казаки — зацепило, видимо.

Ну а когда, мамка… — пропел уже уверенно, солидно — вернусь с войны домой в деревню. Ты встречай сына — настоящего мужчину! Ты поверь мама — я не зря такой упрямый! Ведь я служить буду — три удара по клавишам сопровождалось моим громким: ДА; ДА; ДА! — ТАК ЖЕ — КАК ВСЕ! — выкрикнул фальцетом, вместе со мной в боевом задоре паренёк; пустил голосом — от волнения «петуха» и смутился, вызвав откровенные улыбки, веселье окружающих… Закончил песню; стал снимать ремни баяна с плеч, говоря ворчливо:

— Ну хватит, пожалуй. Распелся тут, понимаешь. Пора и дело делать.

— Товарищ командир… Ну спойте ещё пожалуйста… Хоть одну ещё…

— Ещё одну? Ещё одну, пожалуй можно… Жарко — запарился я в своей куртке, а снять не удосужился… Расстегнул до конца молнию, откинул полы куртки: одну песню выдержу… Заиграл быстро, но тревожно, отрешаясь от реальности, уходя полностью туда — в песню…

Как на дикий берег — выгнали казаки. Выгнали казаки попастися лошадей… запел старинную казацкую песню, но на новый лад…

И покрылось поле; и покрылся берег. Сотнями порубанных, пострелянных людей! Передо глазами встал этот самый берег…

Любо братцы любо! Любо братцы жить! С нашим командиром не приходится тужить! — пропел самозабвенно, отчаянно!

А первая пуля; а первая пуля… А первая пуля — ранила коня… А вторая пуля; а вторая пуля — а вторая пуля, дура — ранила меня! — выдохнул последнее слово куплета. На плечи легли две ладошки:

Любо братцы, любо! Любо братцы жить! — подхватили за моей спиной две валькирии — с нашим командиром не приходится тужить!

Пусть жена узнает — заплачет, зарыдает! — пел самозабвенно, полностью отдавшись песне; помогая себе и голосом и телодвижениями: сводил и разводил плечи; встряхивал головой; покачивался из стороны в сторону, растягивая при этом меха баяна…

Выйдет за товарища — забудет про меня! Жалко только волюшки — во широком полюшке! Солнышка на небе, да буланого коня!

Любо братцы любо! Любо братцы жить! — заревел за моей спиной Рощин, присоединившись к девушкам, да ещё пара голосов моих бойцов зазвучала из коридора. А раненые не подпевают — даже казаки — мелькнуло отстранённо. Пальцы отчаянно пробежались вниз по ряду и поднялись вверх, выражая бурю моих чувств! Я никого не видел; никого не слышал: я не пел — я жил этой песней! Рванул меха баяна!

Кудри мои русые; космы мои светлые — вороньё да волки по бурьянам разнесут! — выкрикнул в исступлении! — Жалко только детушкек: мальчиков да девушек. Солнышка на небе да буланого коня! — пел-кричал я. Припев подхватили — так же яростно, все мои…

Любо братцы любо! Любо братцы жить! С нашим командиром не приходится тужить! Выкрикивали они вместе со мной. А больше никто не подпевал. Странно… Замолк; стряхнул пелену с глаз… На меня уставились все слушатели зала: кто с изумлением; кто с любопытством; кто с настороженностью а кто с ненавистью и злобой! Чего это они? — не сразу понял я. А… Во время моего, слишком «эмоционального» пения, куртка распахнулась, а там… Орден Красного Знамени; орден Ленина, а над ними — звезда Героя Советского Союза! Но не это — думаю, смутило многих — петлицы майора госбезопасности. Кровавая гебня — как приучали нас говорить в нашем времени… Усмехнулся иронично — мол понимаю ваши чувства…

— Как просили — эта последняя. Пора и делом заняться. Стал снимать ремни с плеч, ни на кого не глядя. Обидно! Я их — многих понимаю, но вот так — плюнуть в душу тому, кто для них старался?! Да что уж там!

В тишине зала раздался напряжённый голос капитана мед службы:

— Товарищ майор государственной безопасности! — вытянулась в струнку Москалёва — вот вы спели про Олесю… Для меня спели песню… Я так понимаю — это ваши песни? Я кивнул: а что сказать — не мои? А чьи тогда? Пусть уж будут мои…

— А про вас у вас есть песня? Ишь как хитро завернула!

— Есть конечно — как не быть… — «признался» я — и не одна имеется…

— Спойте нам товарищ майор… — попросила капитан мед службы…

— Так ведь «Любо братцы, любо» была последняя — вы же сами говорили… — подначил её я. Шагнула от стенки Олеся:

— Ну пожалуйста — товарищ майор — спойте. Последнюю! Ну ладно…

Негромко, еле слышно, зазвучала мелодия проигрыша. Затем на неё наложился мой — чуть громче её, скорбный голос:

Нету у меня никого — кроме родины матушки…

Да, да-да-да, да-да-да…

— подтверждая это, пропел мой, уже густой тревожный мужской голос… Рванул меха баяна и взорвался криком:

Да! Да нету у меня никого, кроме ветра дружка…

И снова негромко:

Ох да помолись за меня, сиротинушку, батюшка…

И снова в голос:

Ты помолись за меня, помолись за меня…

Да-да-да, да-да-да…

— зазвучал тревожный голос… Запел припев в полный голос:

Сирота россейская — поднимись ты жизни назло!

Дед погиб в империалистическую — повезло…

— добавил негромко… А дальше — запел в полный голос второй куплет:

Нет у меня ничего, кроме чести и совести!

Нет у меня ничего — кроме старых обид!

— пел, глядя в глаза казаков. Кто то смотрел прямо и честно, а кто то прятал взгляд, опуская глаза вниз…

Ох да пошто горевать —

всё наверно устроится…

— растянул я со страданием и неверием в голосе последнее слово…

Да и поверить хочу — да душа не велит! и тут же запел припев:

Сирота советская — поднимись ты жизни назло!

Семью сожгли в Гражданскую…

И закончил скорбно — … Повезло… Негромкий проигрыш и негромкое начало третьего куплета:

Нету у меня ничёго — да и нечего маяться…

Нету у меня никого — да и некому кланяться…

Ох да горюшко-кручина

— по дорожкам катится…

— пропел тихо, скорбно, с горечью в голосе, но: рванул меха!

— Да и не тот я боец, чтобы душу рвать! — закричал в лицо ошеломлённым слушателям и «добил» припевом:

Встань страна советская!

Поднимись — советский народ!

Пусть сейчас мы пятимся…

СКОРО ПОЙДЁМ ПРЕРЁД!

— бросил в лицо застывшим слушателям! Молча снял ремни с плеч; поставил баян на табурет и пошёл к Москалёвой. Зрителям — ни ответа ни привета… Подошёл к потрясённому главврачу и бросил сухо:

— Товарищ капитан. Обеспечьте выздоравливающих на разгрузку подарков госпиталю от Спецназа СССР: продуктов и медикаментов… Москалёва вскинулась; спросила агрессивно (узнаю вредину):

— А что: ваши бойцы не могут разгрузить машины? Усмехнулся:

— Это не вы нам, а мы вам подарки привезли. Потому каждый должен делать своё дело: мы — погрузили; привезли… Вам — разгрузить и занести на склад. Тоня раскрыла рот, но наткнулась на мою ухмылку:

— Каким ты был грубияном — таким и остался… — ответила дерзко! Я ухмыльнулся ещё сильнее. Нашёл глазами моих медичек:

— Капитан — там у нас надписи на немецком — переведи, а то дадут бойцу вместо стрептоцида слабительное, а мы будем виноваты! — вернул Москалёвой в ответ подколку. Уголок губ Греты чуть дрогнул:

— Принято товарищ командир! — ответила она официально…

— Военфельдшер. Проследи за приемом продуктов и медикаментов. Расписки о приёме не надо…

— Принято товарищ командир! — вытянулась Романова. Я добавил:

— Потом пройдите по палатам, посмотрите тяжёлых: может надо кого то забрать к себе… Повернулся к «пышущей» негодованием Москалёвой и спросил главное:

— Палата смертников есть? Капитан сразу «сдулась», сникла…

— Есть… — прошептала она… Повернул голову в зал:

— Олеся — подойди сюда! Девушка подбежала; вытянулась:

— Медсестра Олеся Бортко товарищ майор государственной безопасности! — доложилась, глядя в глаза влюблённо- жалостливым взглядом… Во только этого мне не хватало!

— Проводите меня в палату «смертников»… — приказал сухо… И пошёл следом за девушкой. Не оборачиваясь…

Угловая комната-класс… в комнате — три занятых три кровати…

— Диагноз каждого! — не поворачиваясь бросил властно.

— Танкист. Ожёг кожного покрова 70 процентов. Мы ничего не можем сделать. Почему он ещё жив — не понятно…

— Артиллерист. Множественное проникающее осколочное ранение груди и живота. Сделали операцию; зашили кишки; почистили; удалили осколки, какие смогли… Внутреннее воспаление — сепсис… мы ничего не можем сделать… Не жилец… — тихо сказала медсестра.

— Рядовой. Осколочно-проникающее ранение головы. Раздроблена височная кость; срезана осколком теменная. Состояние — кома. Мы ничего не можем сделать… — в третий раз призналась она в бессилье…

— Два тазика с тёплой водой; полотенца или чистые тряпки для обтирания больного. Быстро! Пусть тебе помогут!

— Я сейчас, товарищ майор! Я быстро! — выкрикнула девушка уже на бегу, распахивая дверь! Подошёл к двери, посмотрел на бойца:

— Принеси сюда коробку с бинтами с разгружаемой машины. Скажешь военфельдшеру — приказ командира! Пусть тебе кто-нибудь поможет принести коробку с моего сиденья…

Боец выдохнул — Принято! — и побежал к выходу, а я подошёл к безнадёжным. Начну, пожалуй, с артиллериста — остальные подождут… Пришла Олеся с той самой, разбитной медсестрой… Два тазика с горячей водой; под мышками несколько чистых тряпок — видимо от простыней. Поблагодарил кивком и выпроводил санитарку. Подошёл к двери — боец вопросительно посмотрел на меня…

— Никого сюда не впускать, даже наших врачей! Боец кивнул…

Взял у Олеси ножницы; разрезал бинты с боку… Наложил руку на место раны; подержал и резко рванул отрезанные бинты на себя. Да… Буро-фиолетовый вздувшийся рубец через весь живот; чёрное пятно вокруг него — размером с большую суповую тарелку… Стащили, с Олесей артиллериста на пол; повернул его на бок; присел за его спиной и положил ладонь на скользкий липкий шрам… Пустил в тело немного Чёрной силы. Шрам, под ладонью зашевелился, словно живой; из под ладони потекла по телу, на расстеленную тряпку буро-чёрно-жёлто-зелёная слизь… В нос шибанула отвратительная вонь — кадык непроизвольно дёрнулся; желудок сократился, выталкивая наружу содержимое. Удержал порыв, конечно… Негромкий стук об тряпку; второй, третий — из раны выпадали не вытащенные осколки… Наконец, даже чистая струйка красной крови прекратила течь: выдохнул сквозь зубы — вроде закончил… Перевернул раненого на спину; с трудом поднялся: ноги затекли от долгого сидения… Глаза Олеси — как большие блюдца. Сполоснул руки в тазике:

— Олеся: я посажу раненого — ты обмой рану и перебинтуй… — сказал громко, выводя девушку из ступора… Она метнулась за бинтами…

Пока она его обмывала — успел съесть шоколадку. Показал её девушке — она отрицательно замотала головой… А я, видимо, к вони уже привык… Положили раненого на кровать; перешли к рядовому с ранением в голову: тут всё было просто: наложил ладони на место раны; снял прилипшие бинты; обхватил рану ладонями и пустил внутрь силу… Дальше — она сама всё сделала: убрала последствия ранения; восстановила черепную кость — даже и ту, что отсекло осколком… Снова шоколад, даже Олеся съела несколько кусочков: открыл окно; проветрил немного комнату: застудить «пациентов» не побоялся: всё равно их отсюда вынесут… А танкиста мы заберём с собой… С ним пришлось повозиться дольше всех: Бинты прилипли почти ко всему телу и восстанавливать пришлось большую площадь кожного покрова… Но справился — а как иначе?! И снова — шоколад…

Можно было бы, конечно, подпитывать уходящие силы за счёт Чёрной силы, но при регулярной подпитке появляется — уже убедился, зависимость, как от наркотика! А мне это надо? Олеся смотрела на меня, после моих операций — как на божество: с восхищением; обожанием и… страхом… Сказал строго и пустил внушение:

— Обо всём, что здесь видела — никому! Иначе… Бортко отчаянно замотала головой; сделала пальцами жест по губам:

— Не сомневайтесь товарищ майор — я могила! Вот и ладушки…

Вышел в коридор: невдалеке стоят три грации и Рощин: Романова; Мюллер; Москалёва… Все быстро подошли ко мне…

— Вас долго не было… — начала первой неугомонная Москалёва…

— Рядового и артиллериста — перенесите в палату. Бинты снять через три дня. Танкиста мы забираем к себе… Посмотрел на Грету…

— По медикаментам — всё, что непонятно перевела… Осмотрели тяжёлых: надо забрать пятерых — здесь они умрут завтра-послезавтра.

— Они не вынесут перевозки — умрут по дороге! — воскликнула Тоня.

— Лейтенант! Рощин вышел из-за спин девушек — пусть бойцы вынесут в коридор раненых, которых покажет наш капитан. На наших носилках. Москалёва раскрыла было рот, но я её резко оборвал:

— Это не обсуждается! «Мадам» поджала губы, но промолчала…

Пока загружали раненых в кузов я к каждому прикоснулся, вливая немного Чёрной силы, чтобы они легко перенесли дорогу: пульс, там, проверил; на лоб ладонь положил с умным видом; веки приоткрыл пальцами… На выходе из госпиталя заметил двух стоящих кавалеристов — из начальства и несколько пожилых казаков — из раненых. Увидев меня, мазнули по мне откровенно неприязненными взглядами, а зам капитана — так неприкрыто злобным, не скрываясь: ну это понятно — дальше фронта не сошлют, а предъявить мне ему нечего. Ошибаешься дружок — ой как ты ошибаешься!.

— Капитан — подойди ко мне на пару слов! Капитан нехотя подошёл ко мне, остановился в стойке «вольно» — даже не представился… Узнал я его: он — командир кавалерийского полка, перешёл на сторону немцев почти со всем полком и со знаменем полка. Несогласные остались на месте расположения — свои же уничтожили!.

— Я знаю, капитан, что ты хочешь перейти к немцам… Он напрягся, насторожился, готовя себя к любой неожиданности. Продолжим…

— Знаю причину и знаю — кто тебя к этому подвёл… Но это — твоё личное дело. Только запомни — тебя за предательство всё равно достанут — как и твоих родных! Первыми придётся ответить им, тем более что мы немцев победим! Капитан иронично усмехнулся:

— Победите? Как же — вон уже сколько российской земли отдали!

— Победим, капитан — победим! Тяжело, трудно — но победим! С твоей помощью — чуть раньше; с твоим предательством — чуть позже… Но как тебе быть — тебе решать: колхоз — дело добровольное… Кавалерист вздрогнул, как от удара плетью: видно мелькнуло в памяти то далёкое, недоброе воспоминание…

— Но если ты потянешь за собой весь полк, вернее остатки полка — то я тебя достану — где бы ты ни был! И умирать ты будешь страшно!

— Я смерти не боюсь! — презрительно бросил капитан. Я оскалился:

— Ты же казак, капитан и слышал казацкие байки. Тогда должен был и слышать — что такое «страшная» смерть! Вот тут его проняло!

— Запомни всё, что я тебе сказал. ВСЁ запомни. И ещё: я слов на ветер не бросаю: будет тебе знамение свыше. Скоро… Поймёшь — хорошо… А не поймёшь — к страшной смерти не приготовишься. И вот ещё что — приедь ко мне — я многое тебе объясню. И не тяни!

Уже у самого броневика подбежала запыхавшаяся Олеся:

— Товарищ майор! Вы к нам ещё приедете? — дрожащим, от явной надежды, голосом спросила она. Не стал её обнадёживать:

— Не знаю Олеся… Война — сама видишь! — развёл руками, сожалея.

— Да будь она проклята — разлучница! — в сердцах выкрикнула Олеся. Краем глаза заметил внимательные взгляды моих медичек…

Вернулись в Трубачёвск за полночь. При въезде в расположение подбежал начальник караула с докладом:

— Товарищ командир! У нас в каптёрке сидит посыльный от командарма 3й армии с пакетом. Уже в который раз приезжает! А в последний раз попросил остаться, вас дождаться! Жалко — промёрзнет на холоде… А мы его разоружили; наручники на руки надели, да часового приставили… Да он и не против: всё не на холоде сидеть…

— Ну раз часового приставили — тогда ладно… — кивнул устало. Подошёл к грузовику с ранеными; хлопнул по брезенту.

— Что товарищ командир? — высунулась Грета…

— Пусть ранеными займутся другие. Ты умойся и спать. Подъем — в 3.30. Выезжаем в 4.00 Это приказ! Высунулась Романова:

— Я тоже с вами товарищ командир! — бросила она непререкаемо.

— Да куда же мы без тебя то?! — нашёл в себе силы пошутить…

— Смейтесь, смейтесь товарищ командир… — процедила Мария…

Прочитал в штабном салоне записку командарма:

По имеющимся у меня сведениям вы намерены провести какую то операцию… Разрешите поприсутствовать и поучиться вашему стилю ведения боевых действий, если это не нарушает ваши планы. Знания такого рода никогда не бывают лишними…

Ну что ж: раз к нам с уважением — то и мы не «лыком шиты»… Написал здесь же, на листе: Будьте у КПП в 3.50. Выезд в 4.00…

Отправил бойца с ответом; сполоснул лицо в умывальнике и раздевшись до трусов и майки: в салоне тепло — работает печка от генератора, рухнул без сил на походный диван-кровать. И уснул в ласковых объятиях Морфея… В 3.30 меня грубо вырвал из сладкого сна — уж не помню с кем в главной роли, неугомонный Рощин. Быстро умылся, побрился и в госпиталь: как там привезённые раненые — не нужна ли помощь? Помощь оказалась не нужна, разве что танкисту, замотанному в бинты, как египетская мумия, немного помог с заживлением кожи на обгорелых участках — подтолкнул Чёрной силой более быстрое восстановление. Для начала сойдёт…

В 3.50 был у ворот КПП. За ними уже дисциплинировано — в стороне, стоял наш бронеавтомобиль БА-20 и крытый ЗиС-5: с охраной, видимо. Командарм вылез и броневика; подошёл — не чинясь; первым протянул руку… Поздоровались, расселись по машинам и покатили к мосту: впереди мой Бюссинг; за ним — транспортный Ганомаг с отделением моих бойцов; санитарный автобус; командарм с охраной; отделение моей роты в Ганомаге и 37мм самоходная зенитная установка — СЗУ прикрывала тыл колонны… Добрались, как и рассчитывал — за два часа, не смотря на темноту: дорога наезжена — никуда не свернёшь и не заблудишься…В 6.00 мы на НП — наблюдательном пункте комбата, прикрывающего мост с правой стороны реки Судость. Минут пять поговорили ни о чём с командармом: и он боялся спросить не то, что ему не положено знать и я не был расположен к разговору. А потом мы с комбатом только посматривали на часы. Наконец я сказал — Пора…

В то же время раздался зуммер рации. Радист крикнул — На подходе. С нашей стороны в сторону немецких позиций полетели по высокой дуге осветительные ракеты… Повиснув в воздухе на парашютах, они бледным светом высветили немецкие окопы и верхушки деревьев у кромки леса… Из глубины нашей обороны в сереющем рассветном небе скользнули размытые сумерками огромные тени и передовая немцев расцвела бело жёлтыми вспышками разрывов и султанами взлетающей в воздух земли; обломков брёвен… Из леса по немецким окопам ударили, под шумок, пушки Бюссингов; СЗУ Ганомагов и танков. К ним добавился сухой стрёкот пулемётов MG-34. Султаны взрывов, словно по цепочке, потянулись вглубь немецкой обороны…

— Пикировщики работают… — бросил, не оборачиваясь к командарму.

Скоротечный налёт закончился быстро. И наши «стрелки», по заранее отмеченным мною целям, замолкли тоже. Но не надолго… По ушам ударил, леденящий кровь, вой сирены, наводящий ужас на пехоту — с небес, сваливаясь на крыло, неслись к земле штурмовики Ю-87… Бомбы, уже солидные — похоже «сотки» — в 100 килограмм; точно находили свои цели! Как и с пикировщиками, разрывы бомб прокатились вглубь — с обеих сторон железнодорожного полотна, уничтожая живую силу противника и бронетехнику… К «веселью» подключились 150мм пушки стреляющие из-за леса, но удивительно точно: артиллерийские наводчики работали на пять с плюсом! Ракеты уже не взлетали: и рассвело чуток и огни пожарищ достаточно подсвечивали цели… Вот в глубине леса взмыл к небу огненный протуберанец, закручиваясь бело жёлтым клубком…

— Похоже склад с горючим рванул — заметил буднично комбат…

Новое затишье, только разрывы снарядов 150 мм пушек, да треск пожарищ нарушают тишину. Вижу — командарм жадно шарит взглядом по берегу и мосту… Обернулся ко мне. Я ткнул пальцем в небо… Почти неслышный гул моторов, нарушил тишину. И с неба полетели посыпались бомбы, словно снежинки зимой: друг за другом… Теперь султаны разрывов взметались выше верхушек деревьев! Новый смертоносный вал прокатился по расположению немецкой дивизии! Рвались уже весьма солидные «небесные гостинцы» — авиабомбы в 200 килограмм! Передовую и расположение немцев затянуло сизым дымом разрывов и чёрным дымом пожарищ. А пушки танков, Ганомагов и гаубиц продолжали посылать снаряд за снарядом…

Из клубов дыма, словно корабль-призрак «Летучий голландец» из морской пучины — неслышно вынырнул… паровоз, тянущий за собой длинный состав с вагонами! У командарма челюсть точно просела вниз на несколько сантиметров! А паровоз уже заскочил в металлическую арку моста и стал утаскивать туда за собой длинную цепочку вагонов: крытых и платформ… Над стенками платформ, словно игривые светлячки, вспыхивали и гасли вспышки скупых пулемётных очередей. По кому они стреляли и куда попадали — видно не было, но я приказал комбату Кравченко довести до бойцов: «кашу маслом не испортишь» — патронов не жалеть. Стрелять во всё подозрительное! Пусть будет меньше патронов — чем больше убитых и раненых! Состав прошёл на нашу сторону благополучно…

Командарм не выдержал; обернулся ко мне; спросил нетерпеливо:

— А когда атака? Мы переглянулись с комбатом и облегчённо рассмеялись… Командарм нахмурился — не над ним ли смеются? Я махнул рукой и сдерживая смех — это нервное, пояснил:

— А атака уже была… Батальон, в тылу у немцев, напал на два дивизиона немецких орудий. Обслугу уничтожил; орудия погрузил на платформы; снаряды в вагоны… И благополучно всё это вывез… Два дивизиона: 24 орудия со снарядами — очень удачная операция…

— Впрочем — как всегда, товарищ командир! — добавил комбат… Командарм только удивлённо покачал в ответ головой…

Вернулись назад — в Трубачёвск: мы к себе, а командарм к себе… На КПП к моему Бюссингу подбежал начальник охраны:

— Товарищ командир! Вам срочная радиограмма из Ставки Верховного Главнокомандующего! Передана нарочным из штаба 3й армии! — доложил он взволнованно. Чего там опять? Взял пакет; разорвал неспешно; достал лист бумаги. Прочитал строчки радиограммы и сердце на миг остановилось:

Командиру подразделения Спецназа СССР майору Марченко. Приказываем! Срочно прибыть в Москву, в ставку Верховного главнокомандующего! Самолёт за вами в Брянск выслан! Командование сдать предъявившему полномочия представителю ставки, прибывшему с самолётом!

Нарком обороны маршал Тимошенко.

Начальник Генерального штаба Шапошников.

Ну вот и всё… Вот он — Момент Истины! Вы сажали огород — а мы будем собирать урожай. Думаете — вы меня так просто взяли, уроды?!

А ВОТ ХРЕН ВАМ ПО ВСЕЙ МОРДЕ!!!

Content

Алекс Бочков
ПУТЬ НА ВОСТОК

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая