Уильям Грин

Чемодан для Спенсера

Пролог

Антуан Масаба все равно бы пришел где–нибудь к власти. Он был прирожденным лидером. Не повезло ему только в том, что он родился в засушливом регионе, что стал позже Республикой Синобар. Для Синобара это тоже было невезением. Ведь Масабе для удовлетворения его амбиций нужна была страна с минеральными ресурсами и промышленным потенциалом, а Синобару нужен был лидер, который обратился бы к прозаическим нуждам момента. Первое лицо Синобара должно было обладать чутьем на землю. У Масабы же имелось чутье лишь на исторические деяния. Он закрыл глаза на засушливый климат и неплодородную почву Синобара. Вместо этого он видел себя и свою нацию, которую считал продолжением себя, играющими решающую роль в судьбе возрождающейся Африки.

Его первым важным деянием в качестве главы государства стало сооружение потрясающей столицы — Масабары. Она носила его имя, являла собой его надежды на Всеафриканский конгресс наций во главе с ним, а заодно довела его страну до банкротства. Масабара должна была стать новой Меккой — магнитом, притягивающим разобщенные народы со всего континента. Но новорожденные государства неохотно расстаются даже с крохотной частью своего суверенитета. Никто не пришел.

Перед лицом экономического краха Масаба ощутил, что обязан придумать новый и отчаянный трюк. Он понимал, что играет с огнем и что игра эта может закончиться кучей головешек. Но выигрыш стоил риска. Масаба по своей сути был созидателем империй и, как все созидатели империй, знал, что если он добьется успеха, любое крушение будет списано и забыто, а его имя будет навеки прославлено. Он не был злым или порочным. Он был просто тщеславным.

Глава первая

Длинный белый аэропортовский автобус мчался по широкому проспекту Героев.

Ник Холлистер сидел у открытого окна, через шесть рядов от водителя, хотя автобус был совершенно пуст, и любовался аккуратными правительственными зданиями из стекла и бетона, изнывавшими на открытых площадях под щедрым экваториальным солнцем.

Город, несмотря на всю свою претенциозность, вызывал странное ощущение призрачности. Холлистер понимал, в чем тут дело. В людях.

Он читал про этот город, про его странное бытие: пять дней в неделю — деловая столица, два выходных дня — опустошенная и молчаливая руина. Единственным занятием тут было управление. Отсутствовали привлекающие или отвлекающие моменты, способные удержать здесь государственных служащих и мелких чиновников, как только завершалась деловая неделя. Ни веселья, ни ночной жизни, ни женщин — по крайней мере таких, ради которых мужчина хотел бы задержаться в городе. Усердный сводник мог бы нажить здесь состояние и, возможно, спасти город от еженедельного опустения. Но суровое пуританское правительство грозило карой скорой и жестокой.

Так что все, кто мог, покидали Масабару по субботам и искали удовольствий где–нибудь в более старых, потрепанных, но полных жизни, бывших колониальных городках.

Проспект Героев был спроектирован так, чтобы подавить ступившего на него. Но Холлистер не поддался. Он–то знал, что все это фасад. Из окна самолета он разглядел за бульварами целые акры пустырей. Выровненные, огороженные, они ожидали строителей, которые никогда не придут.

Холлистер надорвал пакет с влажными салфетками, откинулся на спинку сиденья и прижал к лицу прохладную, с ароматом лесного ореха, салфетку. Чтобы добраться сюда, он путешествовал уже почти двадцать четыре часа, переходя с одной короткой авиалинии на другую. Смяв конвертик от салфетки, он выбросил его из окна автобуса. Комок подпрыгнул, покатился и замер крошечным синим пятном на незапятнанной улице.

* * *

Ник Холлистер торговал оружием. Шесть лет назад он был одним из очень заметных лиц. Мириады новых государств, возникающих словно сыпь на лике Земли, требовали оружия. И Холлистер мог дать им то, чего они хотели. Он был одним из тех немногих дельцов, связанных с доверенными лицами в Пентагоне, которые имели доступ к излишкам нового смертоносного оружия. Но деловая сметка значительно потеснила то, что оставалось у него от моральных принципов. Во время одного южноамериканского восстания он поставил оружие не той стороне и оказался персоной “нон грата” в Вашингтоне. Почти тогда же налоговое управление начало против него расследование. И это вряд ли было совпадением. Кто–то из высоких кругов решил сделать его отрицательным примером. Лучший совет, который смогли дать ему адвокаты, — это покинуть страну. Он последовал совету, поселился в Италии и почти сумел отойти от дел. Почти. Сейчас он надеялся ликвидировать свои вклады и свернуть все окончательно. Но надеяться было легче, чем добиться. В Испании у него оставался склад, набитый оружием времен второй мировой — отборным и никому не нужным, ибо ему недоставало поражающей мощи, столь необходимой народам. Однако в целом оно было еще достаточно разрушающим, чтобы продавать его почтой по индивидуальным заказам.

И вот визит в этот угнетающий город. Удивительным было то, что за ним послали. Приглашение стало роскошью, которой он не вкушал уже довольно давно. Последние пять лет ему приходилось суетиться, чтобы выжить. Успеть прежде конкурента. Успеть подписать контракт и получить деньги, пока “зеленый” министр обороны не узнал, что есть условия получше.

Холлистер поправил галстук и взял свой кейс. Автобус въехал в полукруглую арку здания, вздымающегося, будто плотина, в конце проспекта. Человек в мундире вышел в сопровождении двух вооруженных часовых и открыл дверцу. Ник Холлистер вылез — крупный, здоровый, с простецким розовощеким лицом и коротко стриженными светлыми волосами. Может, чуть толще, чем надо, в бедрах и плечах, но все еще похожий на того олимпийского чемпиона по стрельбе, каким он был восемнадцать лет назад.

Он торговал достаточно долго, чтобы понять: полковник Абуд ничего не купит. Министр обороны был аккуратен, изящен, хрупок и холоден, как хромированная мебель его офиса. Он был одним из тех безупречно ухоженных пожилых мужчин, которые выглядят так, будто меняют белье, бреются и принимают душ трижды в день. Каталог, предложений Холлистером, он пролистал, как требовал долг, а затем сказал — вежливо, почти с сожалением:

— Боюсь, мистер Холлистер, что это не совсем та боевая техника, что интересует нас в данный момент.

Холлистер мог предполагать, что случилось. Абуд разослал приглашения нескольким торговцам оружием, и “Амэлгемейтед” или еще кто–нибудь из фаворитов прибыли первыми.

— Уверяю вас, полковник, — обороняясь, ответил Холлистер, — что при соответствующем обращении и в достаточном количестве это вооружение вполне сопоставимо с огневой мощью того, которое вам могут поставить другие. Может быть, оно и не будет выглядеть на парадах так впечатляюще, как прочее, более картинное снаряжение, но неужели ваше правительство собирается платить деньги лишь парадов ради?

Абуд кивнул, встал из кресла и подошел к окну, выходящему на проспект Героев.

— Я думаю, — сказал он, — что вы недооцениваете всю значимость парадов. Разве не ваш Теодор Рузвельт советовал “носить большую дубину”? Такова философия и нашего Президента. Вы видите, что философия эта воздвигла нашу величавую столицу, рубеж мира. — Он повернулся опять к Холлистеру. — Мой долг министра обороны — нести учение нашего Президента в военном строю. Мы заинтересованы в приобретении “большой дубины”.

— Могу я позволить себе смелость предположить, — сказал Холлистер, — что вы, возможно, упускаете из виду нужды вашего народа? Те деньги, что вы сэкономите на моем снаряжении, могут быть использованы в других целях.

Абуд словно окаменел.

— Мне думается, что маклер-оружейник недостаточно квалифицирован, чтобы давать нам советы относительно нужд нашего народа — особенно такой оружейник, чей товар интересен разве что собирателю антиквариата?

Он нацелил палец, словно стилет, в точку прямо между бровей Холлистера и добавил:

— Я вам кое–что скажу, мистер Холлистер, если уж вас это интересует. Благосостоянию нашего народа служит, в первую очередь, не то, сколько арахиса или какао-бобов мы вырастим, но та система воздействия на мир, которую мы можем выработать в единстве с нашими соседями. Мы намерены стать ядром, мистер Холлистер, вокруг которого смогут объединиться другие нации этого континента. Это мечта Президента Масабы. Но нам нужны ресурсы. Эль Ракор на юге от нас и Имбава на западе имеют богатые запасы минералов и золота. Нам нужны их естественные ресурсы. Им нужно наше руководство.

Он вернулся к своему креслу, взял каталог Холлистера и покачал его на поднятой ладони, будто взвешивая. Потом уронил его со звучным шлепком на крышку стола и снова уселся.

— Нет, мистер Холлистер, нам нужно оружие самого современного типа. А не то, что вы предлагаете. Такое приведет лишь к затянутому кровопролитию. Наши соседи — это же наши братья. Мы желаем поражать их нашими возможностями, а не уничтожать их.

Холлистеру уже доводилось слышать такое. В вольном переводе это означало аннексию. По возможности, бескровную. Единственная сложность состояла в том, что очень немногие народы позволяют себя аннексировать без драки. Значит, если Масаба, Абуд и компания настроились на войну, они отыщут способ — с помощью Холлистера или без нее. А первая заповедь человека — выжить. У него в Штатах осталась семья, о которой он должен подумать.

— Я ведь не без связей, полковник, — пошел в наступление Холлистер. — Я надеялся, что мое оборудование удовлетворит ваши запросы. Но раз этого не произошло, думаю, что смогу выйти на людей, которые обеспечат вас тем, что вам нужно. — Он надеялся, что сумеет наладить контакт с “Амэлгемейтедом” и заработать проценты в качестве посредника.

— Вот потому–то мы и пригласили вас, мистер Холлистер, что осведомлены о некоторых ваших связях.

— Тогда не скажете ли, полковник, какой именно величины “дубинку” вы хотите носить?

Абуд остановил на Холлистере желтые глаза и мягко сказал:

— Ядерную, мистер Холлистер. Атомные боеголовки.

Холлистер вздохнул. Запрос Абуда был настолько далек от пределов возможного, что не стоило принимать его всерьез.

— Боюсь, что ядерного оружия вы не найдете ни на каком рынке и ни у одного торговца.

— Нам это известно, мистер Холлистер.

“Тогда перестань грезить, — подумал Холлистер, — спустись на землю, и, может быть, мне еще удастся загнать тебе несколько старомодных пулеметов...”

Но Абуд мало походил на мечтателя.

— Мы — нация новая, мистер Холлистер, но не отсталая. Нам прекрасно известно, что ядерные боеголовки не продаются. Мы пригласили вас сюда не затем, чтобы выслушать это.

— Тогда зачем вы пригласили меня сюда, полковник?

— Потому что мы надеялись, что вы окажете нам помощь. Видите ли, мы не собираемся покупать атомную бомбу. Мы намерены сами сделать ее.

— Тогда вам следовало позвать физика, — отрезал Холлистер. Он устал от этих игр. Он много потратил на этот длинный путь и не получил ничего. Сунув каталог в кейс, он защелкнул его. — Боюсь, что я всего лишь мелкий торговец... старьем.

Но Абуда нельзя было сбить.

— У нас есть физик, мистер Холлистер. Нам нужен посредник. Кто–то, совершенно не связанный с нашим правительством, кто может устанавливать контакты с другими группами, также абсолютно не связанными с нашим правительством.

— Для какой цели? — утомленно спросил Холлистер.

— Прежде всего я должен знать, интересует ли вас наше предложение?

Холлистер вздохнул.

— У меня пока нет представления о том, что вы предлагаете.

— В этом вся проблема, — задумчиво сказал Абуд. — Понимаете, если я познакомлю вас с вашей ролью, это автоматически будет означать ваше согласие.

Холлистер устало смотрел на Абуда. Где–то в глубине души звенел сигнал тревоги. Абуд готовит ему западню. Сработает она или нет — будет зависеть от его ответа. Последняя реплика Абуда — это не столько частное предупреждение, сколько ультиматум. Ему уже известно слишком много. Интересно, первый ли он из “посредников”, кому сделано предложение? А если были другие, что стало с ними?

Холлистер встал и пошел через комнату к окну, выигрывая время на обдумывание. Ои уже заметил громадный силуэт в мундире, стоявший за матовой стеклянной дверью кабинета Абуда, словно палач в ожидании. Он ощущал, как глаза Абуда буравят его затылок, и чувствовал, как палец Абуда нацелился на кнопку интеркома, чтобы вызвать убийцу.

— Создается впечатление, — вздохнул Абуд, — что вы не заинтересовались... — Он сказал это почти грустно, как будто потеряв надежду найти подходящего для работы человека. Теперь Холлистер знал, что другие были.

— Но я заинтересовался, — быстро ответил Холлистер.

Абуд облегченно откинулся в своем кресле. Он вытащил сигарету из коробочки слоновой кости и предложил Холлистеру. Холлистер принял сигарету и зажигалку и молча взмолился, чтобы следующая его фраза, которую он собирается произнести, оказалась именно такой, которая сейчас нужна. Глубоко затянувшись, он понаблюдал, как облако дыма по спирали уходит к потолку.

— Все упирается в вопрос денег.

Абуд улыбнулся. Наконец нашелся человек с достойной мотивировкой.

— Думаю, что мы сможем предложить в виде уплаты нечто уникальное.

“Господи Боже, — взмолился про себя Холлистер, — только не синобарские франки!”

Абуд смял сигарету в громадной хромированной пепельнице, ни на секунду не переставая следить за лицом Холлистера.

— Мы предлагаем золото, — сказал он спокойно. — Шестнадцать тысяч унций.

Холлистер только начал в уме переводить унции в доллары, как Абуд прервал его:

— Это будет приблизительно пятьсот шестьдесят тысяч долларов на открытом рынке, мистер Холлистер. Считайте сами, что можно получить на черном рынке. Конечно, ваши затраты на операцию скорее всего будут оплачены из этой суммы. Но даже тогда остаток будет настолько значителен, что вы оплатите все счета ваших кредиторов — если, конечно, у вас нет обязательств, которые мы не сумели обнаружить...

У Холлистера свело живот. Эти люди здорово потрудились, чтобы разузнать о нем все, что можно.

— ... и останется достаточно, чтобы отложить, если вы захотите войти в какое–то другое предприятие.

“Значит, — подумал Холлистер, — они чертовски крепко уверены, что я в состоянии добыть им то, за чем они гоняются, чего бы это им ни стоило”.

— И как же будет произведен платеж? — спросил Холлистер.

— Десять процентов сейчас, — ответил Абуд. — Это покроет ваши начальные расходы. Мы произведем расчет в виде заказа на некоторое количество ваших забавных пулеметов. Остальное будет выплачено по завершении вашей миссии.

— Звучит прекрасно, — сказал Холлистер. На его ладонях выступил пот.

— Теперь вы уверены, что хотите продолжать?

Он был уверен только в том, что хочет покинуть Масабару живым. Если он сможет покинуть ее с полумиллионом долларов, — тем лучше.

— Вы предлагаете весьма убедительную сумму.

Абуд кивнул.

— Конечно. Именно деньги должны подействовать. Потому–то мы и подняли цену так высоко. Мне кажется, что сочувствие нашему делу не играет роли в вашем решении.

— Человек, позволяющий себе руководствоваться всякими принципами, не берется за мое ремесло, полковник.

Абуд задумчиво изучал Холлистера, барабаня пальцами по полированной крышке стола. Затем он принял решение. Три раза надавил кнопку интеркома на столе.

Холлистер напрягся в своем кресле. Он ощутил движение воздуха за спиной: дверь кабинета открылась. Он видел, как Абуд, загадочно улыбаясь, поднимается из своего кресла. Высокий худощавый мужчина в кремовом костюме перекрыл Холлистеру путь к двери. Холлистер ощутил на плече паучью лапу Абуда, который смотрел на него сверху вниз, но доброжелательно.

— Мотивы у вас, мистер Холлистер, правильные. — Абуд кивнул в сторону человека в кремовом костюме. — Прежде чем я передам вас в руки капитана Моаи, позвольте мне сказать, что нас не интересуют ваши контакты или методы. Скоро у вас появится наш агент. Передадите материал ему в любом выбранном вами месте за пределами наших границ. Желаю вам удачи! — Абуд выпустил плечо Холлистера и отступил, протянув руку. Холлистер быстро встал, чувствуя облегчение, и принял рукопожатие Абуда.

— А сейчас, — сказал Абуд, провожая Холлистера до двери, — после вашего утомительного путешествия вы, без сомнения, с удовольствием отдохнете. Завтра капитан Моаи совершит с вами поездку по стране, которая, надеюсь, восхитит вас.

Он смерил Холлистера желтыми глазами.

— Ставка очень велика, мистер Холлистер. Мы знаем, что вы нас не подведете.

Глава вторая

Глянцевитое суперскоростное шоссе, проложенное от аэропорта до города, было явно единственной мощеной дорогой этой страны. Вскоре после выезда из Масабары капитан Моаи свернул на север. Подвергнув Холлистера двадцатиминутному отбиванию почек, он остановил свой “лэндровер” посреди неопределенной глуши, засыпанной красной пылью.

Единственная возвышенность портила почти совершенную в своей монотонности равнину: огромная круглая бетонная платформа. “Лэндровер” припарковался в нескольких ярдах от нее. Перископная мачта с окуляром каждые двадцать секунд поворачивалась на полные триста шестьдесят градусов, держа под постоянным и пристальным телевизионным наблюдением все подступы к платформе. Четверо часовых, вооруженных автоматами, патрулировали по периметру. Это была крыша первой атомной электростанции в экваториальном регионе континента.

В своем кабинете, затерянном в подземном лабиринте электростанции, доктор Отто Циммерман сделал паузу посреди лекции, чтобы закурить свежую сигарету от тлеющего конца другой. Он уронил дымящийся окурок в пепельницу, не потрудившись затушить его. Сложения он был незначительного — просто малорослый. Зубы и пальцы пожелтели от никотина, щеки ввалились. Годы жизни под землей наградили его трупной бледностью. Но глаза его пылали фанатичным огнем. Кометный хвост сигаретного пепла начинался между пальцами, тянулся по рубашке, когда он проводил рукой по чертежам на стенах, скромно предрекая этому реактору честь “в один прекрасный день дать электроэнергию, накормить и напоить всю сельскохозяйственную зону”.

“Он не позаботился отметить, — подумал Холлистер, — что во всей этой зоне на целые мили нечего электрифицировать, поливать или питать”.

Капитан Моаи, сидя в кресле для посетителей, следил за тем, какое впечатление все это производит на иностранца.

— Конечно, — продолжал Циммерман, — честь следует отдавать тому, что заслуживает чести. Если бы я позволил себе минутку легкомыслия, я сказал бы, что здесь все честно сделано на деньги, занятые под честное слово. — Он растянул губы над выступающими резцами и подождал, пока Холлистер улыбнется в ответ. Затем губы снова сомкнулись, и он продолжил:

— Этот кредит предоставил Мировой Банк. США одолжили плутоний. На одолженные деньги построили станцию. Одолженный плутоний оживил наш реактор. — С минуту Циммерман задумчиво посасывал свои губы. Затем ткнул сигаретой в сторону Холлистера и выпалил, словно учитель, проверяющий задремавшего ученика: — Скажите–ка мне, мистер Холлистер, что вы знаете о качествах плутония?

— Это ядерный материал. Очищенный уран, верно?

Циммерман одарил Холлистера удивленно-снисходительным взглядом.

— Предельно очищенный, мистер Холлистер. Настолько предельно очищенный и такими дорогостоящими и сложными процессами, что лишь два или три государства в мире могут позволить себе это. — Циммерман длинно затянулся и швырнул окурок в пепельницу поверх других. Резкий запах тлеющих окурков начинал действовать Холлистеру на желудок.

— Это поистине чудесное вещество, мистер Холлистер, — продолжил Циммерман. — Количество, столь малое, что его может унести один человек, дает достаточно энергии для всего этого проекта... или для впечатляющего числа термоядерных бомб. — Циммерман позволил себе новую сигарету и отстраненно уставился на ее дым, который, смешиваясь с тем, что поднимался из пепельницы, уходил к потолку, растягиваясь и плывя над комнатой миниатюрным облаком.

— Да, мистер Холлистер? Что вы думаете?

— Я думаю, — ответил Холлистер, — что вы несколько огорчены, тратя вашу долю плутония на энергию, а не на бомбы.

— Ни в коей мере! — Циммерман с упреком отверг это предположение. — Вы интерпретировали мое высказывание с точки зрения человека, чья жизнь прошла среди оружия. Моя жизнь прошла в науке. Следовательно, я обладаю более широким кругозором, чем ваш. Молодому государству, ищущему место в мире, энергостанция так же важна, как и бомба. Но я не вижу причины, почему молодое государство не должно иметь и свою бомбу, и свою энергостанцию.

— Вы не только физик, но и философ, — заметил Холлистер.

Капитан Моаи кивнул с неопределенным одобрением.

— Ваш сарказм не ускользнул от меня, мистер Холлистер, — сказал Циммерман. — Но я патриот, стремящийся служить стране, которая гостеприимно встретила меня и предоставила шанс продолжить мою работу.

Холлистер кивнул.

— Тогда, возможно, вы скажете, зачем меня сюда пригласили?

— Позвольте мне сначала сказать вам еще кое–что о плутонии... — и тут Циммермана охватил приступ кашля. Глаза его заслезились. Он плеснул воды из стакана в пепельницу, заливая дымящиеся окурки, затем вывернул содержимое пепельницы в корзинку для мусора и кашлял еще некоторое время, пока не прочистил легкие. Тогда он зажег еще одну сигарету.

— Плутоний по природе своей регенеративен. Размножающийся материал. Употребляемый в контролируемых условиях, он служит для запуска таких реакторов, как этот, но он не убывает в процессе использования, подобно обычным видам горючего.

Правительство США ссудило нам икс унций плутония, которые запустили наш генератор. Генератор теперь действует и оставляет нам почти те же самые икс унций плутония, с которых мы начали. Это и есть то самое чудо плутония, о котором я говорил.

— Тогда, — сказал Холлистер, — это похоже на то, как если бы вы его делали. У вас есть энергостанция. И у вас остается достаточно плутония для бомб.

— Ошибка! — вскричал Циммерман, мелом выставляя ему двойку. — У нас нет плутония для бомб, потому что имеющийся нам не оставят. Ваше правительство ОДАЛЖИВАЕТ плутоний другим правительствам, чью политику оно желает поощрить, но лишь для таких благих деяний, для каких мы им уже воспользовались. Они требуют, чтобы по завершении проекта то же в точности количество плутония было возвращено. Так они контролируют ядерную мощь государств. Никаких свободных излишков не остается. Они знают, сколько ссудили. Они знают, сколько должно быть возвращено. Они знают, как и для каких целей использовался плутоний. И они знают, что он использовался только в соответствии с их принципами и политикой. По истечении нескольких недель нам придется вернуть то, что мы заняли.

— Тогда, — спросил Холлистер, — как вы планируете произвести свои ядерные боеголовки?

— Поистине сократовский вопрос, — заметил Циммерман, отправляя свежий окурок в мокрую пепельницу. — А ответ таков: мы уважаем наше соглашение. Поступить иначе означало бы совершить политическое самоубийство. Мы отправим одолженный нам плутоний обратно в Штаты. А вы или ваши коллеги поможете нам вернуть его.

— Вы имеете в виду УКРАСТЬ его обратно? — недоверчиво спросил Холлистер.

— Именно, — подтвердил Циммерман.

— Очень просто!.. — воскликнул перепуганный Холлистер.

— Относительно просто, — холодно заметил Циммерман.

— Относительно чего? Кражи золота из Федерального хранилища? — Холлистер вскочил и нервно заходил по комнате.

Циммерман вынул новую сигарету, пока незажженную, изо рта и бросил ее в пепельницу.

— Я должен предупредить вас, — рявкнул он, — что вы уже включились в это предприятие! Поворачивать поздно. Так что сидите спокойно и внимательно слушайте, что я вам говорю. Вы будете сидеть спокойно и слушать тоже будете. Иначе я буду вынужден попросить капитана Моаи устранить вас!

Холлистер сел.

— Вот так лучше, — одобрил Циммерман. — Уверяю вас, получить плутоний, когда его твердо возьмет в руки Комиссия по атомной энергии, невозможно. Но есть короткий отрезок времени после того, как материал выйдет из–под нашей юрисдикции, но перед тем, как он попадет в хранилише КАЭ; тогда он уязвим. Мы сможем сообщить вам день и время, когда транспорт покинет нашу страну. Мы будем знать номер рейса и время его прибытия в Нью-Йорк. Все, что требуется от вас или ваших сотрудников, — это слаженно действовать в точно означенный момент и обеспечить себе чистый отход. Вас ждет успех.

Холлистер кивнул. Но мысли у него были самые мрачные. Все их заверения в успехе мало утешали его. Потому что, успех ли, неуспех ли, но он ввязался в дело, которое направлено против его страны, против самой его натуры. Кем бы он ни был и что бы он ни делал раньше, он всегда был далек от заговора.

Глава третья

День был жарким, туманно-сырым, в воздухе висело жужжание летних насекомых. Узкая дорога извивалась под густым навесом деревьев вдоль берега озера.

Неожиданные прерывистые пятна света, пробивающегося сквозь листву, маскировали изгибы и очертания дороги. Изыскатели, прокладывавшие дорогу, должно быть, спроектировали ее так, чтобы нарочно сбить с толку вторгнувшихся чужаков. Для нее прорубили в чаще коридор, ведущий к великолепным изолированным домам, спрятавшимся в лесах возле самого озера.

Двое мужчин в медленно двигавшемся “шевроле” не были здешними обитателями. Они были, вероятно, из соседнего Иллинойса, или, по крайней мере, оттуда был номер их машины. На их белых рубашках с короткими рукавами расплывались пятна пота.

Тому, кто вел машину, было особенно неудобно. Он согнулся над рулем, стараясь, чтобы мокрая рубашка не липла к спине. Эго был гигант, с буйволиными плечами и такими большими руками, что руль казался в них игрушкой. Его спутник — очкастый, учительского облика, с большим носом и кадыком под срезанным подбородком — сидел на переднем сиденье, притиснутый к двери.

— Вот он, — сказал гигант, остановив машину перед стеной из дикого камня. Голос его напоминал отрыжку.

Сквозь березняк они могли видеть дом, стоящий почти у озера. Особняк был построен в тюдоровском стиле: белая штукатурка и черные балки. От дома к озеру тянулся деревянный причал, а на нем в самом конце расположилась маленькая фигурка в купальнике — женщина или девушка.

— Хороший кусок недвижимости, — сказал человек без подбородка с неподдельным восхищением.

— Много ему от него пользы!

— Ну и работка... — вздохнул человек без подбородка.

— Смотри на это проще, — сказал тяжеловес. — Она делила с ним все хорошее, придется разделить и плохое. — Кряхтя, он нагнулся, отпустил ручной тормоз и принялся задним ходом выводить машину на дорогу.

— А там еще и дочь, — сказал человек без подбородка, оглядываясь через заднее стекло на фигурку у причала.

— Ну что из того? — прорычал тяжеловес. Разворачивать машину на узкой дороге оказалось нелегко.

— Жаль, что придется страдать и ей.

— Кто сказал, что кому–то придется страдать? Может, все это учебная тревога. — Он, тяжело дыша, развернул наконец машину. — Будешь беспокоиться об их самочувствии — заработаешь себе дурное пищеварение.

— Полагаю, ты прав, — согласился, повернувшись, человек без подбородка.

— Ты знаешь, что я прав.

Тяжеловес переключил скорость и повел машину в ту сторону, откуда они появились.

* * *

Глядя, как на дороге разворачивается и уезжает машина, Эва Холлистер облегченно вздохнула. Должно быть, заблудившиеся туристы.

Она находилась в своей спальне, на третьем этаже тюдоровского особняка, когда увидела машину, остановившуюся возле каменной стены. Она пережила секундную тревогу. Ей показалось, что это государственные агенты. Почти два года они ее не беспокоили — с тех пор, как она последний раз съездила с Кэтлин за границу навестить Ника. Но память о тех месяцах слежки, деликатных, но тревожных расспросах

все еще не давала ей покоя. Ей не хотелось проходить через это снова.

Она прошла в гардеробную за “Полароидом”. Затем поспешила вниз, на причал, где ее ждала Кэтлин, чтобы сфотографироваться и вложить снимок в письмо Нику. Кэтлин только что отметила свое пятнадцатилетие и цвела красотой юной женственности. А Ник так давно не видел свою дочь.

Глава четвертая

Холлистер одолевал на своем быстром маленьком “альфа-ромео” поворот за поворотом. Он спешил к своему дому в Рапалло. Отправляясь в торговые поездки, он всегда оставлял машину в аэропорту Генуи. Ему нравилось видеть ее, яблочно-красную, отполированную до блеска, ждущей его возвращения. Когда он вел ее, то вновь испытывал чувство свободы — после стольких часов в самолете, летящем по курсу, определенному другими. Он прекрасно управлялся с нею. Скоро настанет время, когда он выйдет из торговли оружием и, возможно, сумеет по-настоящему отдаться своей страсти к вождению спортивных машин.

Всю дорогу от Масабары до Генуи, с пересадками в Аддис-Абебе, Афинах и Риме, он размышлял о своей удачливой судьбе. Циммерман был прав. С информацией, которую они ему предоставили — номер рейса команды военных перевозок, место посадки, время посадки, — осуществить кражу будет возможно. Вывезти контрабанду из страны будет несколько труднее, но тоже возможно. Настоящая проблема заключалась не в похищении и даже не в доставке, а в том, что, когда материал будет украден, вся американская разведка без передышки станет разыскивать преступника. Они не успокоятся, пока не зажмут его в тиски. Разумеется, заговорщики в Масабаре знали это, потому–то в первую очередь позаботились о том, чтобы нельзя было никоим образом установить связь между похитителями и правительством Синобары.

Холлистер понимал, они выбрали его именно потому, что он оказался припертым к стенке. Но они не сознавали, что невольно подарили ему путь к спасению, возможность вернуться свободным. И их плата, пятьсот тысяч долларов, была тут ни при чем. Если он окажется на мушке у ребят из ЦРУ, ему не дадут ими долго наслаждаться. А вот что люди из Масабары сделали верно, так это то, что дали ему способ стереть черную метку против его имени в досье Пентагона и отменить в Федеральном налоговом управлении арест на его имущество.

Он взбирался по серпантинным виткам вверх, в гору, где на склоне стоял его дом. Впервые за пять лет он чувствовал себя раскованным. Первое, что он сделает, войдя в дом, — до того, как сдернет галстук, до того, как нальет себе выпить, до того, как закурит сигарету, — он закажет разговор с посольством Соединенных Штатов в Риме и попросит Уолкера Джеффри, помощника администратора по культурным связям и резидента ЦРУ. Джеффри сумеет организовать канал в Вашингтон, по которому Холлистер сможет передавать информацию о масабарском заговоре в обмен на достаточное количество отбеливателя для своего досье. Он потребует гарантий, что американское правительство сможет накрыть этот заговор таким образом, чтобы не засветить его как предателя. Ведь в управлении ЦРУ есть специалисты по прикрытию, и он оставит эту часть дела им.

Разбрасывая пыль и гравий, он заложил великолепный вираж на въезд и едва успел свернуть, чтобы не врезаться в маленький белый “фиат”, припаркованный перед верандой. Холлистер подумал, что Эсмеральда, его экономка, развлекает поклонника. Он и не догадался предупредить ее, что возвращается. Выбравшись из машины, Холлистер заспешил к дому с красной этрусской штукатуркой. Он не удосужился даже вытащить свой чемодан из багажника. Это подождет. Сейчас нужно сразу же позвонить.

День был сияющий, с прекрасным прозрачно-голубым итальянским небом. Наверное, когда–нибудь он заскучает по всему этому: по лесистому холму, по хрусту известняка под каблуками, по сапфировому морю внизу, усеянному яркими цветными лодками. Доведись кому–то жить в изгнании, он не мог бы желать более гостеприимного окружения. Но все же это не дом.

Эсмеральда вовсе не развлекалась на своей половине. Она отворила переднюю дверь Холлистеру до того, как он поднялся на веранду. Была она большая и округлая, наделенная мягкой бесформенностью кучи подушек, кое–как слепленных в подобие женской фигуры. И она протягивала свои пухлые руки навстречу, приветствуя его. Черные глаза смотрели на него с материнским участием.

— Ты выглядишь усталым, — сказала она по-итальянски.

— Теплая ванна — все, что мне нужно, — ответил он. — Но сперва мне надо заказать разговор. — Он кивнул на “фиат”. — Надеюсь, я ничему не помешал.

Она погрозила ему пальцем.

— У тебя дурные мысли. Посетитель не ко мне. К тебе.

— Ко мне? — Холлистер удивился. Ни у кого из его знакомых не было маленького “фиата”. И уж никто не знал, что он возвращается домой именно сегодня. — Кто?

— Какой–то синьор Эмбоа. Он сказал, что ты будешь его ждать.

Асиди Эмбоа стоял перед окном, обращенным к морю. Это был коренастый человек несомненной физической мощи, аккуратно упакованный в черный шелковый костюм строгого покроя. Он стоял, сцепив руки за спиной, широко расставив ноги, и смотрел на море, но не видел его.

Войдя в комнату, Холлистер подумал, стоит ли так синьор Эмбоа с тех пор, как приехал, или он принял эту позу напускного безразличия, услышав, как Холлистер подъехал.

— Мистер Эмбоа?

Эмбоа повернулся. Лицо его было плоским и костлявым, как у боксера. “Хороший средневес”, — подумал Холлистер. Глаза у Эмбоа посажены глубоко, близко к широкому носу. Маленькие, круглые, с жесткими непроницаемыми зрачками.

— Мистер Холлистер, — Эмбоа двинулся навстречу Холлистеру. Небольшая, мускулистая рука протянулась в приветствии. Даже улыбаясь, лицо Эмбоа каким–то образом оставалось невыразительным.

— Не припомню, чтобы мы встречались прежде, — устало сказал Холлистер.

— У нас есть общий друг. Полковник Абуд. Можем мы поговорить наедине?

Холлистер повернулся. Эсмеральда стояла, наблюдая, в прихожей прямо напротив гостиной. Холлистер кивнул ей. Она прикрыла дверь.

— Вы прямо из Масабары... — начал осторожно Холлистер.

— Совсем нет, — сказал Эмбоа. — Я из посольства в Риме.

— На вашей машине нет дипломатического номера.

— Я, можно считать, прикомандирован к посольству.

— Могу я предложить вам выпить? — спросил Холлистер, направляясь к бару.

— Благодарю, не сейчас.

Холлистер наполнил стакан бренди с содовой для себя.

— Я полагаю, что вы и будете связным между полковником Абудом и мною?

— Чуть больше, чем связным. Я обязан, так сказать, нести ответственность за вас в течение всей акции.

Рука Холлистера сжала стакан.

Эмбоа улыбнулся своей мертвенной улыбкой и мягко продолжал:

— Скажем так: полковник Абуд нуждается в определенных гарантиях вашего неиссякаемого энтузиазма после вашего отъезда из Синобара.

Холлистер покачал головой. Нет, он хочет выпроводить Эмбоа из дома и позвонить Джеффри. И его не очень волнуют переживания гостя по этому поводу.

— Прошу прощения, но я не работаю, когда мне глядят через плечо. Или вы доверяете мне эту работу, или я ее вообще не делаю. У меня нет ни места, ни терпения, особенно сейчас, чтобы развлекать навязчивых гостей.

Лицо Эмбоа не изменило своего выражения.

— Не стоит волноваться. Я и не собирался останавливаться у вас, — так же мягко ответил он. — Мне были даны инструкции показаться вам и проявить свой интерес к проекту, а затем вернуться в Рим. Когда вы будете готовы к операции, известите меня.

Холлистер с облегчением кивнул.

Эмбоа продолжал:

— Вы позвоните в посольство, назовете себя и попросите соединить вас с куратором официальной переписки. Когда я подойду к телефону, я спрошу, в порядке ли контракты. Вы ответите, что они требуют лишь подписи. И скажете мне, где и когда мы встретимся для того, чтобы я передал вам материалы. Запомните?

— Я запомню. — Холлистер повторил предписанный диалог и, взяв Эмбоа под руку сердечным, как он надеялся, жестом, повел его к двери.

— Если это все, — вежливо сказал Холлистер, — тогда желаю вам спокойного возвращения в Рим.

— Ах, да! — сказал Эмбоа. — Еще одна вещь. — Остановившись, он повернулся и наморщил свой гладкий лоб, как будто не мог вспомнить, что это за вещь. — Меня просили передать вам, чтобы вы позвонили семье.

— В Штаты? — спросил, встревожившись, Холлистер. Он разговаривал с родными по трансатлантическому кабелю каждую неделю. Его переезды были непредсказуемы, и поэтому он звонил сам. Разве что там какая–то новая беда... болезнь... новое правительственное расследование?..

Если бы Эсмеральда получила вызов, она доложила бы ему тотчас, как он приехал. Значит, Эмбоа, незваный гость, подошел к телефону.

— Вы ответили на звонок? — спросил Холлистер с плохо скрытой враждебностью.

Эмбоа оставался недвижим.

— Мне кажется, что вам непременно нужно позвонить сейчас!

— Всего хорошего, мистер Эмбоа, — холодно сказал Холлистер. Повернувшись к Эмбоа спиной, он быстро прошел к столу, покрутил телефонный диск и подождал, пока ответит оператор. Взглянув, он увидел, что Эмбоа все еще в комнате. Прикрыв микрофон рукой, он еще раз вразумляюще сказал:

— Думаю, что наши дела на сегодня завершены, мистер Эмбоа!

Эмбоа медленно двинулся через всю комнату по направлению к окну и, отвернувшись от Холлистера, возобновил свое незаинтересованное наблюдение над гаванью.

— До Рима далеко. Если бы вы были так добры, сейчас бы я выпил чего–нибудь, мистер Холлистер.

— Pronto? — раздался голос оператора в ухе Холлистера. И пока Холлистер растолковывал девушке, с кем в Штатах его соединить, перед ним маячила спина Эмбоа. Затем он положил трубку. Оператор позвонит потом сама. Нужно соединить звенья цепочки: от Рапалло до Милана, затем на север через Европу, на запад через Атлантику и потом еще западнее, на среднюю Америку, с тюдоровским особняком на берегу озера, хранимым акрами частных владений. Холлистеру отчаянно хотелось сейчас одиночества. Он жаждал его. Но посетитель, казалось, не собирался уходить.

— Я заметил у вас в баре кампари, — сказал Эмбоа, не отворачиваясь от окна. — Кампари с содовой очень освежает. В высоком стакане, пожалуйста, будьте так любезны.

Холлистер смешал напиток для Эмбоа и еще один для себя. Его рука едва заметно дрожала, когда он передавал Эмбоа стакан.

Эмбоа отхлебнул кампари.

— А!.. Очень освежает. Скажите мне, ваш дом в Мичигане так же живописно расположен, как этот?

— Может быть, не совсем так. — ответил Холлистер на ходу, — но это большой дом. — Он хотел спросить Эмбоа, откуда он узнал, что его дом в Мичигане, но тут зазвонил телефон.

Эмбоа улыбнулся, словно забавляясь тем, как Холлистер бросился к аппарату.

Низкий мужской голос ответил почти через полмира:

— Жилище Холлистера.

— Кто это? — взволнованно спросил Холлистер.

— Могу я спросить, кто вы? — ответил голос.

— Это сам мистер Холлистер. Я хочу поговорить со своей женой. — Голос Холлистера был резким и нетерпеливым.

— Куратор официальной переписки с вами? — спросил голос на том конце линия.

— Кто?.. — и тут Холлистер ощутил, что его руки, сжимающие трубку, похолодели и взмокли. Эмбоа стоял теперь возле него, заботливо улыбаясь и протягивая руку за трубкой.

Холлистер безмолвно отдал трубку Эмбоа. Сквозь шум грохотавшего в ушах сердца он расслышал, как Эмбоа сказал что–то о положении с контрактами. А затем он опять передал трубку Холлистеру.

Холлистер поднес трубку к уху. Секунду звуков не было вообще, — даже тяжелого дыхания. Он взглянул на Эмбоа, готовый убить его. Ои начинал догадываться, что произошло. Юный голосок Кэтлин ворвался в трубку, полный волнения и страха:

— Папа?..

— Кэтлин!.. — Холлистер обнаружил, что кричит в трубку. — Ты здорова?

— Мы в порядке, — дрожащим голосом ответила Кэтлин, голосом перепуганной птички. — Здесь двое мужчин. Они говорят, что уйдут, как только ты выполнишь соглашение. — Тут ее голос прервался. — Папа... что происходит?

Затем наступила тишина. Потом низкий, тяжело дышащий голос снова заговорил:

— Все в порядке, мистер Холлистер. Она просто немножко расстроена. Но вам не о чем беспокоиться. Мы ведь профессионалы.

— Где моя жена? — завопил Холлистер,

— Она в полном здравии, — сказал низкий голос. — Сидит напротив.

— Дайте мне поговорить с ней, — Холлистер подумал, что его голова сейчас лопнет.

— Боюсь, что больше говорить мы не сможем, — ответили на другом конце. — У нас очень точные инструкции. — Последовал щелчок, и линия отключилась.

Эмбоа отошел и стоял теперь на почтительном расстоянии у дверей гостиной. Он знал, что в ящике стола у Холлистера заряженная “беретта". Но был уверен, что тот ею не воспользуется. Впрочем, люди в состоянии стресса действуют не всегда лучшим образом. И он предпочел уйти с линии огня, просто на всякий случай.

— Запомните, — ровно сказал он, — “куратор официальной переписки". Это ключ ко всему. Я буду ждать вашего звонка.

— Сукины дети!.. — выдохнул Холлистер.

Эмбоа пожал плечами, повернулся и вышел из комнаты, спокойно закрыв за собой дверь.

Минутой позже раздался звук запущенного двигателя “фиата", а затем хруст гравия под шинами. Холлистер подошел к окну шаркающими усталыми шагами, словно старик, и смотрел сквозь пелену слез, как маленький белый автомобиль уезжает прочь.

* * *

В этот день Холлистер будет звонить еще дважды, но ни разу — агенту ЦРУ в Риме. Первый раз своей семье в дом на берегу озера. Снова на звонок ответит густой мужской голос. Но он ничего не скажет Холлистеру без предварительного разговора с куратором официальной переписки. Когда он узнает, что “куратор" отсутствует, то без разговоров повесит трубку. Единственным утешением для Холлистера будет сознание, что он может звонить каждый день, и, хотя ему не разрешат говорить с женой и дочерью, по постоянному присутствию незваных гостей он будет знать, что его семье не причинили вреда.

Второй вызов Холлистер сделает в Нью-Йорк, Отису Мэхону, который обрадуется, снова услышав голос Холлистера, и который будет рад слетать в Милан, чтобы обсудить сделку на пятьсот тысяч долларов.

Глава пятая

Вышедший в тираж — будто наркоман, потерявший связи и проводящий дни и ночи в кругу мучений. Любое время года тяжело для вышедших в тираж. Но лето — просто кошмар. Сражаться с жарой тяжелее всего. Этим летом все, кто хоть что–то значил, сбежали в Хэмтонс или на Мыс. Рой Спенсер больше ничего не значил. Поэтому он и был дома, когда раздался звонок, обещавший еще одно возвышение, еще один, последний, глоток славы.

Он лежал нагишом, на животе, разбросав руки и ноги, среди смятых простыней, стараясь уснуть в десять утра, в пятницу, со включенным телевизором. Он оставался включенным всю ночь. Спенсер так и спал, приглушив звук: противоядие от одиночества. Мерцающий свет кинескопа, мурлыканье динамика совсем ему не мешали. А вот телефонные звонки — да.

Спенсер открыл глаза. Пухлая женщина лет тридцати, с прической словно из сахарной ваты и большим бюстом смотрела на него, выпучив глаза и раскрыв рот. Спенсер спустил длинные костлявые ноги с кровати и, постанывая, дотянулся до телефона. Лицо потрясенной женщины исчезло, уступив место аккуратно расставленному мебельному гарнитуру, среди которого изящный ведущий сообщал женщине о призах, которые она получит, если правильно ответит на следующую серию вопросов. Спенсер взял трубку.

— Рой? Это Арни, — раздался отрывистый голос на другом конце провода.

— Что так рано, Арни? — Хриплый от сна и надтреснутый годами, голос Спенсера еще сохранял долю той неясной привлекательности, за которую его обожали миллионы в те далекие годы, когда он был всеобщим любимцем.

— Послушай, Рой, у меня, кажется, есть для тебя картина. Найдешь пару недель в своем календаре на конец этого месяца?

— Скажу тебе правду, Арни. Нет у меня календаря.

— Ну, пожалуйста, посмотри, — зачастил Арни. — У меня тут висит на проводе парень из Рима. — Арни Грант был одним из ведущих менеджеров в “Экторз Интернэшнл” — многоголовом, как гидра, агентстве, запустившем щупальцы в каждый пирог международного кинобизнеса. Для него было непостижимым, что нашелся клиент, который не только не ловчит, но и календаря–то не имеет.

Женщина на телеэкране принялась визжать: короткие, возбужденные вскрики. Нельзя было понять, боль она испытывает или экстаз.

— У тебя там что, баба? — спросил рассерженно Арни.

Спенсер, волоча телефонный шнур, подошел к телевизору и выключил звук.

— Нет, Арни, всего лишь телевизор.

— Иисусе! — сказал Арни. — Звучало так, будто она кончает.

— Думаю, что так и было, — сказал Спенсер, плюхаясь обратно в кровать. — Она только что выиграла гостиный гарнитур.

— Ну, так что, парень? — “Парень” — забывая о факте, что Арни, тридцатипятилетний, по крайней мере, на двадцать лет моложе Спенсера. — Эти ребята обрывают мне телефон.

— Ты же знаешь, я согласен, Арни. Что там, очередной алкаш?

— Ничего подобного, — отрезал Арни. — Это может стать для тебя скачком. Роль, которая взбодрит всех твоих старых поклонников. Такая, что в один прекрасный день можешь оказаться кандидатом на “Оскара”.

Спенсер задумчиво оттопырил губы, той самой неповторимой гримасой, от которой вздыхали школьницы в туфлях с перепоночкой.

— Это было бы отлично, да, Арни? — печально сказал он. — Но я снова скажу тебе правду: оплатить выдвижение “Оскара” у меня мелочи не хватит.

— Если все сработает как надо, они расщедрятся иа рекламу. Это будет хорошо для фильма.

— Сколько они платят за роль? — спросил Спенсер.

— Десять тысяч, — бодро сказал Арни.

— И все?

— Дорога в оба конца и все расходы, само собой.

— Само собой.

— Понимаешь, Рой, это в самом деле всего одна сцена. Не больше нескольких съемочных дней. Но это ключ ко всей картине. Одна из тех жемчужин, которые люди никогда не забывают.

— Почему им нужен именно я, Арни?

— Я уже сказал тебе: это ключевая сцена. Она требует имени с весом...

— Старого имени?

— Старое имя как раз то, что им нужно. Тут найдется пара лиц, готовых отдать левое яйцо за эту роль. Я надавил на продюсеров. Верь мне, Рой. Я твои интересы принимаю близко к сердцу.

Спенсер верил ему. Семнадцать лет назад Арни был пухлым, напористым старшеклассником, подрабатывающим после уроков при почтовой экспедиции агентства. Это было, когда Спенсер еще входил в первую десятку. Мальчишка преклонялся перед Спенсером так открыто, что вто было удивительно. И Спенсер всегда был с ним ласков, несмотря на то, что часто сомневался в искренности юного Арни.

Позже Арни стал мало-помалу выделяться среди других почтовых мальчиков. И однажды ему отвели стол и дали список не слишком солидных клиентов агентства.

Дерзкий, проворный Арни сделал себе имя Создателя Звезд. Поэтому странно, что имя Спенсера появилось в его списке. Странно потому, что Арни был специалистом по блестящим юным дарованиям, а карьера Спенсера к тому времени начала свой длинный путь под уклон. Когда агентство собиралось исключить Спенсера нз своих списков за отсутствием спроса, Арни потребовал, чтобы ему разрешили взять Спенсера на себя. Он знал, что не сможет сделать для Спенсера много. Но он хотел спасти его от участи самого жалкого из всех изгоев — актера без сцены.

Трудность была в том, что Спенсер перерос свои роли. Он старел, а его лицо сохраняло ту привлекательную ребячливость, которая некогда и притягивала к нему девушек. Его стремительная, чуть разболтанная походка не соответствовала его пожилым годам. Его лицо, фигура, манеры не приобретали зрелости. Только морщины на лбу и вокруг глаз становились со временем глубже, и буйную копну темно-рыжих волос теперь припорошила седина. Как–то получилось, что единственные роли, которые ему еще подходили, были роли алкоголиков и больных. Его имидж начал размываться. Затем и эти роли кончились. И он стал воспоминанием.

— Я берусь за эту роль, Арни.

— Умница, Рой. Ты не пожалеешь. Но тебе придется справить себе несколько новых костюмов. Контракт требует, чтобы у тебя были свои.

— Ты со мной сходишь выбрать, Арни?

Арни знал, в чем дело. Рою нужен был кто–то рядом Его уверенность в себе атрофировалась с годами, прожитыми жизнью звезды. Там так долго было столько рук, готовых подхватить, услужить. А сейчас, когда все кончилось, ему было болезненно трудно сделать что–либо самому.

— Сейчас сверюсь с календарем и перезвоню тебе. Дай мне только закруглиться с этим парнем в Риме.

— Спасибо, Арни. Спенсер повесил трубку, подошел к телевизору и выключил беснующуюся женщину, которая только что выиграла домик на лыжном курорте в Вермонте, куда можно было поставить и выигранный гарнитур.

Глава шестая

Длинный черный “кадиллак” был припаркован на Пятьдесят второй стрит. Отис Мэхон, в серой шоферской униформе, подремывал за рулем. Он имел все права подремывать. За три дня, прошедшие после звонка Холлистера, он слетал в Италию и обратно, а день интенсивной разработки планов с Холлистером кое–как втиснулся между рейсами. Но и дремлющего шофера он разыгрывал скорее для случайных прохожих, хотя он не рассчитывал, что их будет много в половине второго ночи, в середине недели и в этой части города.

Включенная портативная рация потрескивала на сиденье рядом.

Из стеклянной стены темной конторы транспортного агентства “Американ Экспресс” была аккуратно вырезана одна панель. Парни Мэхона в черных вечерних костюмах и в черных капюшонах были почти незаметны в конторе.

Линч быстро перебегал от стола к столу, выдергивая ящики. Уэбстер возле сейфа нагнулся над открытым скоросшивателем, поспешно щелкая специально оборудованным "Миноксом".

Из динамика рации, висевшей на плече у Линча, затрещал голос Мэхона:

— Еще три минуты и уматывайте.

Линч глянул на часы, нажал кнопку “ПЕРЕДАЧА” на своей рации:

— Вас понял.

Он быстро пересек офис и хлопнул Уэбстера во плечу:

— Сворачивайся. Идет вахтер.

Уэбстер сделал еще два быстрых снимка, сунул камеру в карман брюк, захлопнул скоросшиватель и поставил его на место.

Линч тщательно вмял детонатор в пластиковую взрывчатку, которую он уже приладил возле замка.

— Готово? — шепнул Линч.

— Готово.

Линч нажал кнопку своей рации.

— Снаружи все чисто?

Донесся голос Мэхона:

— Все чисто.

— Пошли. — Линч включил детонатор на взрывчатке.

Линч и Уэбстер поснимали капюшоны: два седовласых джентльмена в черных смокингах возвращаются домой с некой элегантной полуночной вечеринки.

Мэхон держал двигатель включенным. Когда Линч и Уэбстер захлопнули за собой дверцы, “кадиллак” мягко покатился.

Линч принялся отдирать подклейку своего седого парика. Он был румяный, с каменно-синими глазами и тонким носом.

Мэхон уловил его движение в зеркальце заднего обзора.

— Оставь, пока мы не выберемся отсюда.

— Под этой чертовой штукой все чешется, — пожаловался Линч, приподнял край парика и поскреб голову.

— Оставь его на месте, — проворчал широколицый и курносый Уэбстер.

— Благодарю, у меня и свои волосы есть. Будь они у тебя, ты бы тоже чесался.

— Зар-раза!.. — сплюнул Мэхон. Он подрулил к стоянке у перехода. Светофор на углу включил красный. Патрульных видно не было, но он не собирался испытывать судьбу.

— Поехали! — настаивал Линч. — Эта штука может рвануть в любую секунду!

— Зачем? Чтобы налететь на штраф за проезд на красный?

Парень с девушкой показались из–за угла и пошли вверх по улице, заглядывая в темные витрины универмага. Мимо проплыло такси, и водитель посигналил парочке, давая им понять, что если им нужно такси, то вот он, здесь. Они никак не отреагировали и снова обратились к витринам.

— Чертовы светофоры! — прошипел Уэбстер.

Вспыхнул зеленый. “Кадиллак” заскользил через перекресток.

Одновременно с этим рванул и сейф — глухим, тусклым “пуфф”; звук словно надавил на ухо, а не ударил сфокусированно и остро. Он удивил юную пару на улице. Изумленными глазами они уставились в небо — посмотреть, уж не гроза ли собирается.

Включился сигнал тревоги, пронзительно зазвенел, и эхо заскакало по молчаливым улицам. Молодые люди оглянулись и поспешили прочь, словно чувствуя вину.

Мэхон повернул “кадиллак” в верхнюю часть города н неспешно покатил, учитывая все светофоры. Завернув на Семидесятую, он остановился, стащил с себя шоферскую фуражку и китель, аккуратно свернул их и положил под сиденье.

— Нашли что–нибудь приличное? — спросил он у Уэбстера.

— Откуда мне знать? Я–то не знаю, зачем тебе эти снимки. Нащелкал штук сорок или пятьдесят.

— А я ничего не нашел, — угрюмо сообщил Линч. — Казалось бы, в таком месте уж могла найтись парочка дорожных чеков.

— Это было бы чертовски хорошо, — сказал Мэхон, натягивая вечерний костюм. — Твои липучие пальцы однажды приведут тебя обратно за решетку. И я не хочу, чтобы это случилось, когда ты будешь работать на меня. Я не хочу, чтобы меня притянули из–за того, что какой–то клерк выследит парочку краденых дорожных чеков.

Мэхон скользнул обратно за руль, включил скорость и поехал по Первой авеню. Возле Тридцать второй стрит он снова остановился и высадил Уэбстера.

— Я отпечатаю снимки к завтрашнему дню, — сказал Уэбстер. Он повернулся и зашагал по улице, застроенной кирпичными домами.

Мэхон высадил Линча возле входа в метро на Тридцать шестой стрит, повернул на запад и скоро подъехал к подземному гаражу.

— Вечерок в городе, а, мистер Мэхон? — спросил вахтер, когда он открыл дверь “кадиллака”.

— Спрашиваешь!

Мэхон вылез из машины, оставив ее на попечение вахтеру. Тот задним ходом вогнал громадный автомобиль в узкую щель на стоянке. Мэхон прошел к лифту и поднялся к себе.

* * *

Сотрудник криминалистической лаборатории стоял на коленях возле стеклянной панели, вырезанной из витрины офиса “Америкэн Экспресс” на Пятьдесят второй стрит. Он взглянул на стоявшего над ним детектива и покачал головой. Никаких отпечатков.

Детектив кивнул и вернулся в офис, прокладывая дорогу среди выпотрошенных столов. Он прошел мимо ночного сторожа, стоящего в этом хаосе и нервно покусывавшего нижнюю губу.

— Ничего, да? — спросил сторож.

— А чего вы ждали? Это не детишки сделали.

Еще два детектива работали в глубине офиса. Один осматривал сейф, почти целый, кроме тех мест, где сталь на краях дверцы словно завернулась. Второй детектив только что закончил говорить по телефону.

— Я думаю, что все не так уж плохо, сказал он. — Я говорил сейчас с управляющим. Он будет через полчаса. Но он сказал, что ничего ценного на ночь в столах не оставляют. Только канцтовары, карандаши да скрепки. Деньги, чеки, все стоящее идет в сейф.

— Полагаю, что и они до этого додумались, — произнес детектив, изучавший сейф.

— Не понимаю, — продолжил первый. — Вошли хорошо. А затем их медвежатник так уродует сейф. Неверный подход.

— Может, они услышали, что я иду, и испугались, — гордо сказал ночной сторож.

Детектив скептически глянул на него.

— Скорее всего, они искали не то, что мы думаем.

Глава седьмая

Рой Спенсер стоял посреди огромного, размером с танцзал, отдела “Магазина для мужчин" и придерживал брюки.

Пожилой коленопреклоненный портной размечал мелом низ брюк Спенсера.

Продавец, по виду чистопробный продукт "Айви Лиг" [1], кружил вокруг Спенсера и портного. Он благоухал лосьоном после бритья (пять долларов) и щеголял моднейшей стрижкой (пятнадцать долларов).

— Превосходно, — сказал продавец. —Вам бы работать манекенщиком.

— Бо-о-льшое спасибо! — протянул Спенсер.

— Я имел в виду, что вы... — начал объяснять продавец, — что костюм на вас сидит отлично.

Арни Грант стоял поодаль, рассеянно щупая ткань двух уже купленных Спенсером костюмов, небрежно разбросанных на испанском дубовом столе. Он поманил к себе продавца.

— Может быть, вы займетесь счетом, чтобы мы могли уйти сразу, как только портной закончит.

— Конечно, сэр. Я просто поручаю мистера Спенсера умелым рукам мистера Анжело. — Он подошел к Арни, отгибая листочки квитанционной книжки. Утвердив сверкающий ботинок на деревянной скамеечке и пользуясь коленом вместо стола, он начал писать.

Через секунду он остановился и, склонив заговорщически голову к Арни, прошептал:

— Надеюсь, я никого не задел... Я просто хотел сказать, что если бы не низ брюк, джентльмен мог бы выйти прямо на улицу в этих костюмах.

— Обычно ему такие костюмы шьют на заказ, — Арии был раздражен. Ему не слишком хотелось, чтобы пошел слух, что кто–то из его клиентов покупает одежду в универмагах. — У нас просто нет на это времени, мы улетаем.

— Конечно, — понимающе ответил продавец. — Я просто заметил, что эти костюмы сшиты как на него. Вы согласны, сэр?

— Я думаю, — отрезал Арни, — что за такую цену это естественно.

— Ну вот, я надеюсь, теперь ясно, что я никого не хотел задеть. Просто он прекрасно выглядит для джентльмена его лет.

Теперь Арни по настоящему обозлился.

— Вы что, прилипала?

— Простите?.. — продавец побагровел.

— Я надеюсь, что теперь ясно, — сказал Арни, — что я никого не хотел задеть. Вы просто ужасно похожи на одну мою знакомую — тупую блондинистую шлюху.

Внезапно оказалось, что запись в квитанционной книжке требует от продавца крайней сосредоточенности. Он прилип взглядом к странице и сжал карандаш, продолжая молча выписывать счет.

В другом конце примерочной портной поднялся с коленей, и Спенсер отправился в кабинку переодеться в свою старую куртку и спортивные брюки.

— Пожалуйста, распишитесь здесь, — продавец протянул Арни книжку, не встречаясь с ним глазами.

Арни нацарапал свое имя и вернул книжку.

— Запомните! Костюмы должны быть готовы к концу следующей недели. Мистер Спенсер улетает за границу.

— Мы так и обещали, — ледяным тоном сказал продавец. Он с треском захлопнул свою книжку и отвесил короткий поклон.

Пожилой портной что–то горячо зашептал продавцу. Продавец бросил изумленный взгляд на Арни и затем — в сторону кабинки для примерки.

Арни ухмыльнулся про себя. Старый портной кое–что объяснил зеленому продавцу. Портной и продавец выстроились, образуя почетный караул из двух человек возле кабинки, и, когда Спенсер вышел, устроили ему совершенно подобострастное прощание.

Когда они с Арни шли к лифту, встревоженный Спенсер выдал причину своего волнения:

— Понимаешь, Арни, вряд ли парнишка знал, кто я такой.

— Нет, он знал, — сказал Арни.

Спенсер как будто успокоился.

— Брось шутить. Откуда ты знаешь?

Арни нажал кнопку вызова.

— Я видел, как старик портной сказал ему.

Спенсер блаженно улыбнулся.

— Какой же ты иногда бываешь сукин сын!.. Ты это знаешь, Арни?

— Знаю, — ответил Арни. — Но мне не хотелось, чтобы у тебя голова пухла — в таком–то пожилом возрасте. Это портит твой облик ребяческой невинности.

Спенсер попытался сдержать улыбку и снова стал похож на того неотразимого парнишку, каким был тридцать с липшим лет назад.

Арни захохотал, привстал на цыпочки и хлопнул Спенсера по плечу.

Двери лифта изнутри открыла симпатичная яблочно-румяная женщина с лицом херувима и тучным телом, натягивавшим пуговицы лифтерской униформы. Ее голубые глаза, глядевшие сонно и скучно, сделались, как блюдца, когда она увидела своих новых пассажиров. Она зажмурилась, будто загадывая желание, пока Спенсер и Арни входили в переполненный лифт. Потом пришла в себя, затворила дверцы и, аккуратно запирая свою добычу в зеркально-позолоченной клетке, провозгласила звенящим голосом:

— Да это же мистер Спенсер!

Запертый лифт не трогался. Толпа внутри прижалась к стенкам, боясь, что попала в руки сумасшедшей.

— Вы не хотели бы пустить лифт? — робко попросил чей–то встревоженный голос.

— Это же мистер Рой Спенсер! — опять вострубила лифтерша, нажимая на кнопки и низвергая лифт с шестого этажа.

Какая–то женщина взвизгнула, когда кабина проскочила вестибюль и ухнула в подвал. Лифтерша вышла из экстатического транса вовремя, рывком остановив лифт совсем близко от дна шахты. Затем вновь обратила обожающий взор на Спенсера.

— Разве не видите? Это же ОН! — Это звучало так, будто она возвещала приход Мессии.

Несколько пассажиров постарше, бросив настороженные взгляды, закивали, неуверенно узнавая. Те, что помоложе, выглядели изумленными, если не перепуганными. Арни вздохнул. А Спенсер выпрямился, стал выше еще на несколько дюймов и принял все это с должной кротостью.

— Не будете ли вы добры выпустить нас отсюда? — поинтересовался краснолицый седовласый джентльмен.

Очарованная лифтерша вознесла кабину к первому этажу и отворила дверцы. Спенсер стоял посреди кабины, пропуская вперед остальных. Арни, вышедший одним из первых, стоял снаружи у двери, дергаясь и нервничая. Лифтерша из своего угла, ласкала Спенсера обожающими глазами.

— Спасибо вам, дорогая, — сказал Спенсер с искренней благодарностью.

— О! Мистер Спенсер! — выдохнула женщина. — Я всегда была влюблена в вас. Моя бедная матушка выволакивала меня из кино силой.

Арни шагнул в кабинку, крепко взял Спенсера за руку и вывел из лифта, прошипев сквозь зубы:

— Нам уже пора, мистер Спенсер.

Лифтерша вздохнула. Спенсер полуобернулся вовремя, чтобы заметить, как лифтерша машет пухлыми пальцами в девичьем жесте прощания. Он подмигнул ей.

Арни шел рядом со Спенсером, держа его под локоть и направляя в магазинной толчее.

— Господи, Рой. Когда ты перестанешь балдеть от того, что какая–то баба помнит тебя по имени?

— Через несколько лет, Арни, — тихо сказал Спенсер. — Приятно, когда тебя вот так узнают. — Он позволил Арни вывести себя из универмага. Пока его направляли сквозь толпу, он почти смог вообразить себя там, в прежних временах, где все, как лифтерша, выкрикивают его имя и рвут одежду на сувениры.

То было время, когда он прятался от толпы, когда он нанимал телохранителей, чтобы защищаться от нее, и находил удовольствие в составлении планов, как уходить от нее.

Теперь он снова жаждал, чтобы его узнавали. А его никто не узнавал, за исключением немногих, вроде этой лифтерши. Его заполнила скорбь, когда он представил себе, как славная лифтерша стояла когда–то давным-давно возле входа в отель, не надеясь даже увидеть его лицо.

Когда они вышли на улицу, поток горячего воздуха вернул его к действительности.

Глава восьмая

Уэбстер зашел в тесный киоск на Первой авеню, втиснутый между прачечным автоматом и кондитерской, перехватить франкфуртер и стакан апельсинового сока.

Транзистор, подвешенный за ремешок на стене, заполнял помещение оглушительным ликованием стадиона Шеа по поводу прорыва “Мэтов” к девятой линии.

Уэбстер проглотил сок, стараясь перебить вкус вчерашней ночи.

— Как вам “Мэты”, а? — поинтересовался бармен, принимая стакан Уэбстера.

— Как насчет второго стакана? — урезонил его Уэбстер. У него не было времени стоять и обсуждать с барменом бейсбол. В конверте он нес сорок увеличенных оттисков. Фотоснимки путевых листов. И его ждал Мэхон. Он до сих пор не знал, зачем Мэхону понадобилось фотографировать эти путевые листы. Но у него наверняка есть веская причина. Она у него всегда есть.

Уэбстеру нравилось работать на Мэхона. Мэхон — класс; разбогател, действуя за рамками закона, и ни разу не угодил за решетку. Уэбстер — тоже, по крайней мере с тех пор, как работал на Мэхона. Мэхон был стоящим напарником.

Он прикончил свой франкфуртер и второй стакан сока, заплатил за завтрак и вышел в душный летний воздух. Пройдя четыре пыльных квартала до роскошного дома Мэхона, он поднялся на лифте, вручил Мэхону конверт и пошел прямо к холодильнику — налить себе свежеотжатого апельсинового сока. Пока Мэхон изучал фотоснимки, он потягивал сок и смотрел, как буксиры и баржи пересекают реку.

— Четкая работа, Дон, — похвалил Мэхон. Он исследовал каждый снимок со скрупулезной тщательностью, деля их на две стопки: одну выбраковывая, вторую оставляя для дальнейшего изучения.

— Ты нашел, что хотел?

— Еще нет. Пару возможных, но не то, что я хочу.

— Можно я еще соку выпью?

— Будешь столько пить этой дряни, получишь расстройство.

Но Уэбстер подошел к холодильнику и налил себе еще один высокий стакан сока.

Мэхон бросил снимок в кучку выбракованных и взял следующий.

— Ого!

— Нашел что–нибудь? — с надеждой поинтересовался Уэбстер.

— Кажется, да, — ответил Мэхон, заново просматривая путевой лист. — Как на заказ. Рой Спенсер, помнишь?

Уэбстер покопался минутку в памяти.

— Ты об этой кинозвезде прошлых лет?

— Точно.

— Играл во всех этих военных фильмах? Ну, конечно же, Рой Спенсер. — Голос Уэбстера потеплел при воспоминании о минувшем. — Классный актер. Что с ним стало?

— Постарел, думаю.

— Он в одной из этих карт, что я отснял? — Уэбстер обогнул стол, чтобы взглянуть через плечо Мэхона. — Считаешь, что это тот самый Рой Спенсер?

— Не знаю, — сказал Мэхон. — Но он летит из Нью-Йорка в Париж утром семнадцатого июля. Собирается задержаться в Париже на три дня. Это все, что меня интересует. Позвони Линчу. Я хочу съездить к дому этого Спенсера.

Уэбстер прочел адрес на фотокопии.

— Он живет на южной стороне Центрального парка. Должно быть, подзаработал.

— Очень может быть, — сказал Мэхон, складывая фотокопию и пряча ее в карман.

— Тогда с чего это он захочет делать эту работу для нас? — Мэхон встал и потянулся.

— Он никогда не узнает, что работал на меня. По крайней мере, я на это надеюсь.

Глава девятая

Это здание было единственным изъяном на безупречной, сверкающей улице. Приземистый кирпичный дом с пыльными окнами и карнизами, загаженными голубями, приютился, будто нищий, среди роскошных белогрудых башен. Он занимал настолько маленький клочок земли, что каким–то образом пережил те пять десятилетий, когда владельцы недвижимости перестраивали улицу.

Последний в том ряду прелестных и удобных домов, что были воздвигнуты на исходе века, он был спроектирован из расчета на одну семью на каждом этаже, чтобы у каждой семьи из окна был вид на парк. Позже апартаменты были поделены пополам, так что теперь в здании имелось десять маленьких квартирок, состоявших из спальни, гостиной, ванной и кухоньки. Но лишь квартирки с фасада смотрели еще на парк. Задние же выходили окнами во двор, заставленный мусорными ящиками. Рой Спенсер жил на втором этаже — в задней квартире.

Он вышел из лифта в чудесном настроении. В коробке под мышкой лежало три отличных новых костюма от Сакса. А еще у него был билет на самолет до Рима, с трехдневной остановкой в Париже. И меньше чем через две недели он снова будет сниматься в кино.

Он составил свои коробки у двери и полез за ключом. И остановился, похолодев. Дверной замок исчез. Там, где он был раньше, в деревянной панели зияла аккуратная круглая дыра. У Спенсера екнуло сердце.

Он панически отшатнулся, не собрав даже пакеты. Он был уже на полпути к выходу, но все–таки остановился и взял себя в руки. На что это похоже — Рой Спенсер выбегает на улицу и требует полицейского, словно перепуганная старуха?

С колотящимся сердцем он осторожно вернулся по ступенькам к своей двери и прислушался. Из квартиры не доносилось ни звука.

Он распахнул дверь настежь так, что она грохнулась о стенку. Потом подождал. Если бы внутри кто–то был, он испугался бы не меньше Спенсера и выскочил наружу.

Но и сейчас в квартире было тихо. Как же это было не похоже на все сценарии, требовавшие от него могучего пинка в дверь и броска внутрь, с пальбой по врагу.

Он просунул голову в дверь и заглянул в гостиную. Там все было, как он оставил. Стенной шкаф чуть приоткрыт. Он распахнул его настежь. Никто не выскочил.

Он прошел через кухню в спальню — и застыл. В спальне будто бомба разорвалась.

Туалетный столик был выпотрошен, ящики вырваны и раскиданы по комнате. Носки, рубашки, белье — все свалено в кучу на постели, на полу, повсюду. И все было покрыто, словно многоцветным снегом, тысячами билетов: театральных, кино, игровых заведений, цирков, аукционов, любых мест, где он бывал и куда для входа требовался билет.

Он собирал их в течение многих лет, с самого детства. Он и сам не знал, зачем хранил их. Просто однажды начал делать это, а потом вошло в привычку: придя домой из кино или со спектакля, опускал билет в коробку. У него было три больших шкатулки, набитых ими.

Спенсер смотрел, как билеты вспархивают и шевелятся на сквозняке из открытого окна. И тут он принялся смеяться. Он уселся на кровать, посреди куч носков и белья, перемешанных с обрывками билетов, и хохотал, пока на глазах не выступили слезы. Кто бы ни вломился в его квартиру, он выбрал не того человека. Он прямо видел изумленное лицо взломщика, опустошающего шкатулку за шкатулкой и оказывающегося в урагане билетных обрывков. Ему было почти жаль этого сукина сына, узнавшего, что здесь живет бывшая... нет, просто кинозвезда, и вломившегося за сокровищами. Но у Роя Спенсера не было сокровищ. У него было только три коробки, набитых обрывками билетов, да куча воспоминаний.

Спенсер устало потянулся через кровать к телефону, стоявшему на распотрошенном столике, и набрал номер оператора.

— Оператор. Чем могу помочь?

— Не соедините ли меня с полицией?

— Для этой цели есть специальный номер, сэр...

Он не мог понять, женщина это или запись.

— ... пожалуйста, наберите 911.

— Эй, ради Бога! — Спенсер нажал на рычаг. Затем набрал номер 911.

Он поведал свою историю 911-му. Ему сказали, что немедленно пришлют человека. Никому не было дела до того, кем он был, — просто еще один гражданин в беде.

“Должно быть, полицейские молоды”, — с легкой грустью подумал Спенсер.

Он набрал номер Арни Гранта. Еще один профессиональный операторский голос отозвался: “Экторз Интэр-нэшнл”. Мисс была выучена произносить название агентства и еще несколько полезных для дела фраз.

— Офис мистера Гранта, пожалуйста, — сказал Спенсер.

Несколько гудков и щелчков спустя отозвалась мисс Уэндт, секретарша Арни.

— Милдред, это Рой. Арни у себя?

— Не подождете ли чуточку, мистер Спенсер? Он вышел.

— Конечно, — сказал Спенсер. “Подождать” было актом унижения, которое ему приходится выносить с тех пор, как он перестал быть звездой. Наконец подошел Арни.

— Иисусе, Рой! Я надеюсь, что это важно. Я только что созванивался с побережьем. Эти гады из Маньо стараются зарезать счет Джанни Гордон. Они притворяются, будто никогда не читали контракт. Ты же помнишь, как эти ублюдки ловчат, когда дело касается оплаты.

— Да, — сказал Спенсер. — Я помню.

— Ладно, выкладывай, что у тебя?

Спенсер словно увидел Арни за столом: трубка зажата между плечом и ухом, пальцы ломают карандаш, как он всегда делает в нетерпении. У него есть все права быть в нетерпении. Его ждут клиенты, приносящие ему по сто пятьдесят тысяч комиссионных в неделю, а не полторы тысячи, как Спенсер в былые годы.

— Меня ограбили, — равнодушно сказал Спенсер.

— О Боже! — простонал Арии. — Ты не покалечен, нет?

— Не избили, Арни. Ограбили. Я в порядке.

— Я говорю, ты ведь должен начать съемки меньше чем через две недели!

— Я их даже не видел, Арии. Они вломились в мою квартиру, пока меня не было.

— Боже! А твои новые костюмы они не сперли?

— Насколько я вижу, они ничего не сперли.

— Ну так возблагодарим за это Господа. Ты их спугнул?

— Я же говорю, что их даже не видел.

— Полицию вызвал?

— Они едут.

— Слушай, Рой, — посоветовал Арни. — Я хочу, чтобы ты сказал им, что у тебя увели драгоценности. Тысяч на пятьдесят.

— Ты же знаешь, у меня нет никаких драгоценностей.

— Знаю. Но, может быть, мы здесь сможем пропихнуть твое имя на страницы газет. А если они ничего не взяли, тогда и шума не будет.

— Я ведь могу попасть в любые неприятности с этим, Арни. Дача ложных показаний и все такое прочее, — запротестовал Спенсер.

— О'кей, о'кей. Забудем об украденном. Ты скажешь им, что застал парня роющимся в твоих вещах и накинулся на него. Заставил его удрать с поджатым хвостом. Сделай так, Рой, и я думаю, что смогу устроить пару строк в колонке новостей или даже кусок в программе Фрэнка Коллинза. Сделай это для меня, а, Рой?

— Хорошо, Арни. Я им скажу, что вышвырнул его.

Зазвенел дверной звонок.

— Постараюсь, Арни. Там кто–то пришел. Должно быть, полиция.

— Отлично, парень, — сказал Арни. — Делай свое дело, а я уж сделаю мое.

Глава десятая

Секция напоминала музей легкого стрелкового оружия. Винтовки рядами стояли вдоль стен. Пистолеты любого размера и калибра покоились в стеклянных выставочных ящиках. Здесь были ружья на любой вкус и случай: елизаветинские мушкеты и шарповские ружья времен гражданской войны для коллекционеров; дробовики на заказ для охотников на мелкую дичь; слоновые ружья для любителей дичи покрупнее. Отличные образцы, все как на подбор, и все предельно дорогие. “Эберкромби” и вправду рай для спортсмена.

Мэхон благоговейно прошел через оружейную секцию к секции кожаных товаров.

— Чем могу, сэр? — поинтересовался клерк.

— Можете, — сказал Мэхон, роясь в нагрудном кармане. — Хочу устроить приятелю сюрприз, шутку с его багажом.

Клерк одобрительно кивнул.

— Как много предметов вы намерены?..

— Понимаете, — сказал Мэхон, — тут все не так просто. Видите ли, у моего приятеля один чемодан уже есть. А мне нужна абсолютно точная копия того, который у него есть.

Клерк задумчиво покивал.

— Да, это несколько затруднительно, но я не вижу причин, почему бы нам этого не сделать. Не могли бы вы предоставить нам возможность поглядеть на оригинал?

— Не думаю, что смогу. Это испортило бы сюрприз.

Клерк нахмурился.

— Но у меня есть размеры. И еще фотографии — открытого и закрытого, внутри и снаружи.

— Цвет? — клерк повеселел.

Мэхон протянул фотографии, сделанные Уэбстером и Линчем в квартире Спенсера вчера днем.

Клерк изучил фотографии.

— Отлично. Очень, очень хорошо. Если у вас есть размеры, я думаю, мы это сделаем.

— Мне бы хотелось получить вещь не позже, чем через неделю.

— День рождения?

— Точно.

— Ну, это можно устроить. Но вам придется платить за срочность помимо расценок.

Мэхон кивнул.

— Этот друг мне очень дорог.

— Я только хочу еще раз проверить рисунок. — Клерк повернулся и достал лупу.

— Ах, это! — сказал Мэхон, — Это инициалы. По всей поверхности чемодана отпечатано: “КМКМКМКМКМКМ”. Такой уж он эгоист. — Мэхон напряженно улыбнулся. Инициалы были фактором, осложняющим всю работу. Он так и не сумел уяснить, зачем Спенсеру чужие инициалы по всему чемодану, если только он не принадлежал одной из его жен.

Клерк, изучавший фото под лупой, взглянул на него с удивлением:

— Вы хотите сказать, что это инициалы вашего друга?

— Точно, — неловко подтвердил Мэхон. — “К-М.” Его зовут Кеннет Мэтьюс.

Клерк покачал головой.

— Очень удачно для него. Но я боюсь, что мы не сможем взяться за эту работу вообще.

— Почему это? — встревожился Мэхон.

— Видите ли, у вашего друга могут быть инициалы “К. М.”, отчего он, наверное, и приобрел эту вещь. Но все оформление чемодана и этот рисунок — не “КМ", а “МК”.

Все зависит от того, как читать. Если бы нам пришлось дублировать, это было бы нарушением авторских прав.

— Не понимаю.

— Видите ли, — объяснил клерк, — чемодан, помеченный “МК”, — это модель, которую производит только Марк Кросс. Было бы крайне неэтично делать ее дубликат. И вообще вам не стоит делать ее на заказ. Вы можете сами выбрать такую же на Пятой авеню, в магазине Марка Кросса.

Мэхон звучно глотнул.

— Большое спасибо. Огромное вам спасибо.

— Рад был вам помочь, — ответил клерк, возвращая Мэхону снимки.

Глава одиннадцатая

Днем и ночью ярость и раскаяние терзали Ника Холлистера. Его кожа приобрела мертвенный оттенок, в глазах застыло выражение загнанного зверя. Безмолвные вопли отдавались в его черепе.

В течение двух недель после появления Эмбоа и первого телефонного звонка своей семье в Штаты, дом Холлистера в Рапалло стал местом добровольного одиночного заключения. Как будто оставаясь близко к телефону, ставшему единственным звеном связи, он мог некой мистической силой голоса и воли обеспечить безопасность семье и успех Мэхону.

Прежде чем истекла первая неделя бдения, он ощутил, что внимание и забота Эсмеральды становятся невыносимыми, и отослал ее. Садовнику он тоже приказал взять отпуск. Девять дней он оставался один, шагая по своему кабинету и вдыхая перегар табака, выдохнутого им же несколько часов назад. Он убивал время, перелистывая старые журналы, не глядя на страницы, позволяя себе не больше одной унции виски или джина каждые шестьдесят минут, чтобы голова была ясной тогда, когда в этом возникнет необходимость.

Иногда он одевался. Иногда так и оставался в пижаме. Поддерживал себя кусками сыра и салями, порой откупоривая банку консервов и выгребая содержимое неразогретым.

Он проводил ночи, шагая по коридорам дома, просчитывая в уме варианты и убеждаясь, что не находит ни одного, пока глаза не отказывались открываться, а позвоночник — держать его вес. Тогда он валился в кресло, на кушетку или на кровать и погружался в неглубокий сон, полный кошмаров. Он слышал телефонные звонки и не мог понять — во сне это или наяву.

В это утро зазвонил телефон в кабинете.

Это был Мэхон из Нью-Йорка. Он поведал Холлистеру, что если все будет в соответствии с планом, то он рассчитывает доставить все в парижский аэропорт Орли в пятницу семнадцатого июля. Рейс ТВА номер 507, прямой от Нью-Йорка до Рима через Париж, попечением мистера Роя Спенсера.

— Спасибо тебе, Отис, — выговорил Холлистер охрипшим от наплыва чувств голосом. — Ты и не знаешь, как много...

— Много? В точности пятьдесят тысяч, — весело ответил Мэхон. — И пусть, — добавил он, — твоя благодарность не уменьшится, когда придет время платить по счету.

Холлистер повесил трубку, зажег дрожащими пальцами еще одну сигарету и глубоко затянулся. Он ощутил, что голова поплыла, будто воздушный шар где–то на нитке между плечами. Он снова поднял трубку и вызвал оператора междугородной связи.

— Мне надо переговорить с Римом. Номер 622-08... — Передумав, он остановился: — Извините, пожалуйста. Сначала международный вызов. — И, как он делал каждый день на протяжении последних двух недель, назвал номер своего дома в Мичигане. Прежде чем говорить с Эмбоа и назвать ему дату прибытия, он хотел снова убедиться, что с семьей все благополучно.

Он медленно тянул виски, алкоголь жег его пересохшее горло. Он выкурил еще несколько сигарет, пока его соединяли.

Наконец раздался звонок. Утробный бас незнакомца отозвался на другом конце провода.

— Могу я поговорить с моей женой или дочерью? — спросил Холлистер, хотя знал ответ, звучавший каждый день.

— Сначала передайте трубку куратору официальной переписки.

— Его здесь нет. Вы знаете это.

— Тогда вам не с кем говорить.

— Ну передайте им, пожалуйста!.. — взмолился Холлистер.

— Условия моего контракта не позволяют мне ничего передавать.

— Я знаю. Но сейчас все иначе. Чтобы они просто знали, что через несколько дней все кончится. Тогда все будет хорошо. Все будет закончено. Скажите им это.

— Я не могу им этого сказать, — ответил человек. — Это было бы нехорошо. А если в самом конце что–то случится, и мы будем вынуждены их убить?

Раздался щелчок, и незнакомец повесил трубку. Желудок Холлистера свело. Выпитое поднялось по пищеводу и снова опалило горло.

Он стоял, вцепившись в стол, пока не справился с собой.

Затем заказал разговор с Эмбоа в Риме.

Глава двенадцатая

Джордж Снеллинг был одним из странствующих торговцев доброй воли на службе у Комиссии по атомной энергии. Работа его состояла в путешествиях по миру для доставки и приема атомного вещества, одолженного правительством Соединенных Штатов развивающимся странам Азии и Африки. За время странствий он окончательно разрушил себе желудок избытком экзотических блюд и стал пленником разума, неспособным на длительное сосредоточение.

Поначалу, когда ему досталась эта работа, друзья и родственники думали, что он вот-вот станет важной персоной. Но скоро ему стало ясно, что он — всего лишь ядерный мальчик на побегушках, и это все, кем он сможет когда–либо стать.

Его семья и близкие все еще считали его очень важным лицом. И с течением лет, благодаря их наивности, он закрепил этот образ в их умах. Это заблуждение — единственное, что у него оставалось.

Этим вечером, со свинцовым желудком и тупой головой после многих часов обильной еды и словоизлияний в правительственном банкетном зале в Масабаре, он стоял с доктором Циммерманом и полковником Абудом за изолирующим экраном в бетонном реакторном павильоне и следил за перемещением плутония.

Стальные захваты с дистанционным управлением поднимали смертоносные капсулы одну за другой и бережно, словно это были свежеснесенные яйца, помещали в узкие свинцовые цилиндры, которые в свою очередь аккуратно ложились в свинцовый ящик не больше атташе-кейса.

Снеллинг поборол отрыжку и горько подумал о дипломе Массачусетского технологического, который, даже без всяких там отличий, мог бы открыть перед ним двери и получше: человекообразная губка, собирающая ядерные долги, впитывая при этом лукулловы обеды и пылкие излияния благодарности.

Наконец, последняя из капсул уложена в экранированный кейс. Стальная клешня захлопнула свинцовую крышку, подняла кейс за ручку и поставила в деревянный ящик-футляр, тщательно подогнанный.

Часом позже Снеллинг стоял под крылом реактивного военного самолета, а доктор Циммерман тискал на прощание его руку, полковник Абуд выражал вечную благодарность — свою и возрождающегося народа Синобара. Снеллинг втайне сомневался, что народ Синобара, большая часть которого никогда не видела электрической лампочки, будет так уж благодарен за несколько ампул плутония. Но прощальную речь выслушал с признательностью, которой требовал случай, отсыпал несколько комплиментов доктору Циммерману, подхватил свой плутониевый чемодан и поднялся в самолет.

Сержант задраил за ним дверцу. Пилот запустил двигатели. Когда самолет начал выруливать на взлетную полосу, Спеллинг умоляюще спросил:

— У кого–нибудь на борту есть алка-зельтцер?

Глава тринадцатая

По нью-йоркскому времени было раннее утро, когда Мэхон вызвал Уэбстера и Линча к себе — на последний инструктаж.

— Самолет ВВС должен прибыть в восемь сорок пять завтра утром. Лайнер Спенсера уходит в девять пятьдесят.

— Прекрасно укладываемся, да? — заметил Уэбстер.

— Мне бы этого хотелось. Придется вести игру в четком темпе и не торчать на поле с мячом в руках слишком долго.

— А что, если правительственный самолет опоздает?

— Не вижу для этого причин. Он вылетел по расписанию, летит с предписанной скоростью, не застревает в аэропортах — с таким–то грузом. Он и прибудет вовремя.

Линч и Уэбстер кивнули.

— Тогда хорошенько выспитесь. Увидимся утром.

Линч выругался, когда дребезжащий будильник заставил его подскочить. Полуоткрытым глазом он разглядел светящийся циферблат. Часовая стрелка стояла иа пяти.

В комнате было темно, темно было и на улице. Он потащился в узкую кухню, не зажигая огня.

Вынул из буфета глубокую тарелку и наполнил ее сухими хлопьями и молоком. Прошлепал в ванную.

Когда вернулся, съел разбухшие хлопья, залил кипятком пару ложек растворимого кофе.

Достал с полки старый замасленный комбинезон механика и разложил его на постели. По размеру он был чудовищным, на человека много выше ростом и куда массивнее, чем он. Из ящика комода Линч вытянул резиновый жилет и влез в него. Вставив штуцер баллончика с углекислым газом в клапан на жилете, он повернул кран и услышал свист газа. Жилет надулся. Приладив пару дешевых футбольных щитков на плечи, он влез в комбинезон, который теперь был ему как раз. Усевшись на кровать, он трудолюбиво, как всякий толстяк, каким он стал, натянул пару резиновых сапог с двухдюймовыми вкладышами, вмонтированными изнутри в каблуки. Встал, добрался до зеркала и оглядел себя: отражавшийся там был вдвое тяжелее и намного выше, чей тот, который двадцать минут назад вылез из постели.

Из шляпной коробки он вынул седой парик и приладил его, не расчесывая, на свои редеющие волосы. Три дня он не брился, и густая щетина сделала его лицо неузнаваемым.

Он снова оглядел себя в зеркале и, удовлетворенный, достал из шкафа плетеную корзинку и аккуратно уложил в нее серую униформу и фуражку охранника.

Затеи взял рыболовные снасти, дорогое удилище и вышел из квартиры.

Рассвет брезжил на востоке, когда он вышел на угол улицы, — грузный рыбак, ждущий машину.

Мэхон подкатил через несколько минут в арендованном “плимуте".

В молчании они ехали под начинающим светлеть небом, в прохладной тишине раннего утра, вверх по Ист-Ривер-драйв, к аэропорту Кеннеди, остановившись наконец на стоянке возле распахнувшего свои крылья, словно громадная летучая мышь, бетонного купола ТВА.

Мэхон вылез из машины и открыл багажник. На нем уже была рубашка и брюки носильщика, к ним пластиковая бабочка. Он надел кепи и вытащил чемодан от "МК”. Уэбстер перебрался с заднего сиденья на переднее, за руль, и “плимут” отъехал. Мэхон в своей униформе носильщика внес чемодан в здание.

Уэбстер медленно катил через лабиринт аэропортовских дорог. Он обогнул Джамайку Бэй, эту громадную дурно пахнущую заводь, на краю которой пустил корни аэропорт, и свернул к указателю “ХАУАРД БИЧ”.

Остановился он на заросшей сорняками улочке, возле гниющего рыболовного пирса в четверти мили от поселка Хауард Бич. Вылез из машины, прихватив серый китель охранника и фуражку (серые брюки уже были на нем), и пошел по разбитой мостовой к причалу. Теперь Линч втиснул свою тушу за руль и медленно поехал вниз по улице.

Через две минуты он подъехал к стоянке и встал. Вытащил из багажника все свое снаряжение и заковылял по улице, потом повернул за угол, где через полквартала увидел вывеску “РЫБАЧЬЯ ПРИСТАНЬ СТЭНА. ПРОКАТ ЛОДОК И НАЖИВКИ”. Он с удовольствием заметил, что пара машин уже припарковалась на маленькой, заросшей стоянке Стэна.

Линч прошел через парковку до будки с окнами, заклеенными прозрачной пленкой. Над дверями было выведено от руки: “ПРИБРЕЖНЫЙ БАР СТЭНА И ГРИЛЬ. ГОРЯЧИЕ ЗАКУСКИ — ХОЛОДНЫЕ НАПИТКИ”. Линч вошел.

Внутри воняло прокисшим пивом и горелым жиром. Морщинистый истребитель спиртного в грязнейшей белой шапочке яхтсмена орудовал за прилавком, жаря яичницу на гриле, установленном прямо рядом с кассой. Старый пьянчуга осмотрел Линча водянистыми глазками.

— Если за лодкой, надеюсь, что вы сделали заказ, — просипел он.

— Вы Стэн?

— Верю, что вы меня приняли за приходящую кухарку.

— О'кей, кэп, — сказал Линч. — Я говорил с вами вчера. Вы мне зарезервировали снаряжение для ловли в открытом море.

Старик подцепил яичницу лопаточкой и шлепнул ее на тарелку.

— Хорошо, что вы позвонили заранее. Денек–то будет плотный. Уже три лодки заказали. Как вы сказали, вас зовут?

— Чэндлер, — ответил Линч.

Держа в одной руке тарелку с яичницей, старик повернулся и повел ногтем с черной каемкой по списку, приклеенному скотчем возле кассы.

Найдя там Чэндлера, кивнул и повернулся.

— О'кей, парень, получай лодку. Позавтракать перед стартом не хочешь? Тосты, яичница, кофе. — Он выставил тарелку с яичницей перед Линчем.

— Нет, спасибо, — сказал Линч, покосившись на сальные жареные яйца. — Хочу выйти пораньше.

— Тогда устраивайся, — предложил старик. Он поставил тарелку на прилавок, выбрал на подносе вилку, вытер ее о рукав и принялся есть. — Лодки на воде. Только мотор нацепить. Аванс — двадцать долларов в день. Документ с собой?

— Права, — сказал Линч, вытаскивая бумажник.

— Сойдет.

Стэн подобрал остатки яичницы корочкой хлеба.

— Не возражаешь, если я чашку кофе выпью?

— Вот уж нет, — железным голосом сказал Линч. — Я хочу выйти.

— Еще ни одного из вас не видел, кто бы не хотел, — проворчал Стэн. — Вбили себе в голову, что если не выйдешь первым, другой всю рыбу переловит. — Он забрал две десятидолларовые бумажки и бросил в коробку из–под сигар. — Права будут у меня, пока ты не вернешься. О'кей?

— О'кей, — согласился Линч.

Старик выбрался из–за прилавка, все еще ворча:

— Отправил первую лодку утром, еще солнце не встало, уже полтора часа на ногах и чашки кофе даже не выпил!..

Он вывел Линча из лачуги и провел по короткому заросшему спуску в док.

— Знаешь, что я однажды сделаю? Закрою дело и переберусь во Флориду. Эти утренние часы меня просто прикончат.

Стэн, кряхтя, стащил с полки пятисильный “Эвинруд” и, не переставая ворчать, повел Линча дальше. Подтащив мотор к четырнадцатифутовому “скифу”, он поднял его в лодку и закрепил на кормовом транце. Линч опустил свои снасти в лодку.

— А горючего мне хватит, чтобы не болтаться где–нибудь посреди залива?

— Мистер Чэндлер, — пропыхтел старик, — в данный момент у вас горючего не хватит и из гавани выйти... — Хихикнув, он заковылял обратно к сараю.

Линча пробил пот, но не от его неуклюжих одежек. Расписание было оговорено. Время уходило. А он торчит в этом свинарнике из–за старого дурака, которого надо шлепнуть, а не во Флориду отправлять! Ему хотелось побежать за старым хрычом и свернуть ему шею.

Стэн возвратился, перегнувшись под тяжестью пятигаллонового бидона с горючим.

— Помоги–ка мне с этим. — Линч помог ему опустить бидон в лодку.

Стэн соединил шлангом двигатель и бидон.

— Вот так! Теперь у тебя горючего до конца дня. Только не затевай всяких глупостей с глубоководной ловлей. Поймаешь марлина, он такую лодку доволочит до Монтока.

Он подобрал возле причала обшарпанное весло и протянул его Линчу:

— На всякий случай. — Затем нашел на перилах такой же обшарпанный спасательный нагрудник и швырнул в лодку.

— Доброй охоты!

Стэн оттолкнул Линча от причала и пошел к докам. Линч нагнулся и резко дернул пусковой шнур. Двигатель фыркнул и смолк. Он дернул снова — с тем же результатом. На часах было 7.30.

— Стэн! — взвыл Линч.

Старик остановился в дальнем конце пристани, покачал головой и заковылял обратно к лодке. Он посмотрел на Линча, как на червяка.

— А ну–ка еще разок! — скомандовал Стэн.

Линч рванул шнур. Мотор взревел и смолк.

Стэн опять покачал головой.

— Ты не закрыл дроссель.

— Ты мне и не сказал.

— Парень у меня снимает лодку, и я считаю, что он может ее запустить. Нажми вон на ту маленькую ручку. Это и есть дроссель. А теперь дерни опять.

Линч сделал, как было сказано. Мотор завелся и застучал.

— Газ на румпеле. Такая ручка, как на мотоцикле! — крикнул с настила Стэн.

Линч повернул ручку, и мотор взревел громче. Он повернул в другую сторону — стало тише. Линч улыбнулся:

— Теперь понял.

— Да нет еще, — прокаркал Стэн. — Знаешь, почему ты еще не отплыл от причала?

Линч огляделся, изумленный.

— Швартов привязан?

Стэн еще раз покачал головой.

— Ты на нейтральной. Видишь эту ручку? Когда я отвяжу конец, нажми ее вниз. Тогда скорость включена, и лодка пойдет вперед.

— А для заднего хода надо отжать обратно?

— Это не яхта! У таких лодок заднего хода не бывает.

— О'кей, — сказал обузданный Линч. — Поехали.

— Уверен, что понял все? — поддразнил его Стэн.

— Понял все! — рявкнул Линч.

— Надеюсь, — сказал старик. Он нагнулся и отвязал веревку. — Держись подальше от мелководья! — крикнул он, пока Линч выводил лодку из гавани. Затем повернулся и зашагал к себе в лачугу, где, к его полному огорчению, еще двое мужчин ждали, чтобы нанять одну из его лодок.

Глава четырнадцатая

Линч повел “скиф” на небольшой скорости вверх по каналу от Хауард Бич под деревянный мост, через который он проехал двадцать минут назад. Скоро он освоился с румпелем и почувствовал, как вести лодку по открытой воде.

В заливе он начал помаленьку прибавлять скорость и, обретя чувство свободы, помчался, задрав нос, на широкий простор.

У оконечности мыса Хауард Бич Линч описал широкий полукруг и вниз по береговой линии скоро увидел верфь.

Чуть позже он различил фигуру Уэбстера, лениво сидевшего на краю пристани, болтая ногами. Оглядевшись, он, к своему удовольствию, убедился, что в заливе даже в такую рань уже стояло не меньше дюжины лодок, похожих на его.

Он снова проверил часы. 7.50. Он чуточку отставал от расписания, но не намного, и сейчас мчался по воде на отличной скорости. Верфь и фигурка на ней увеличивались.

Пять минут спустя Линч заглушил мотор, по инерции довел лодку до пристани и остановился у трапа, по которому Уэбстер спустился в лодку.

— Почему задержался? Мы отстаем.

— Тип, что сдает лодки, дурак и клоун, вот и все, — пробурчал Линч, дергая шнур, отчего мотор кашлянул и смолк. Тут он вспомнил о дросселе и снова запустил двигатель, направляясь к середине залива.

Через десять минут Линч повернул румпель и нацелил лодку прямо на железнодорожный мост, пересекающий Джамайку Бэй и связывающий Куинс и Лонг Бич. Береговая линия аэропорта Кеннеди лежала прямо по носу лодки в десяти минутах хода. Четырехмоторный “боинг” тяжело, как бегемот, с ревом пронесся над их головами так низко, что казалось, вот-вот сядет на них. Они зажали готовые лопнуть уши, пока лайнер проходил над ними, направляясь на посадку.

Наконец Линч и Уэбстер выволокли лодку на провонявшую керосином полоску песка, тянувшуюся по периметру аэропорта.

Уэбстер, которому надо было надеть только фуражку и китель, нервно ерзал, пока Линч выбирался из своего комбинезона, наплечников, надувного жилета и сапог на платформе. Затем Линч переоделся в ту же униформу, что и Уэбстер, упаковал все, что мог, из своих великанских одежд в пустую теперь корзинку, отнес ее вместе с сапогами, щитками и жилетом обратно в лодку, где упрятал одежду и корзинку под транцем. В 8.25 они с Уэбстером отправились к зоне прибытия аэропорта.

Глава пятнадцатая

В 8.30 зазвенел будильник Роя Спенсера. Но Спенсер его не слышал. Он был в душе, давая струям холодной воды взбодрить свое тощее тело, смывая прочь сон и пот летней ночи. Арни Грант позвонил ему полчаса назад.

— Восстань и воссияй, детка, — проурчал Арни еще сиплым со сна голосом. — Сегодня тебе лететь, парень.

— Спасибо, Арни, — и Спенсер с надеждой спросил: — Ты придешь проводить меня на самолет?

В те безвозвратные золотые деньки всегда находился кто–нибудь, кто пас его и разглаживал перед ним дорожку.

— Извини, милый, — ответил Арни. — Ты знаешь, я люблю прикрывать тебя. Но сегодня утром мне надо сделать миллион всяких дел. Помнишь, как это бывает?

Спенсер помнил — и понял. Было время, когда его отъезд в аэропорт был бы первым среди "миллиона всяких дел”. Но даже у преданности Арни были пределы. Звонок в восемь часов был пределом.

— Спасибо за звонок, Арни, — сказал Спенсер совершенно искренне.

— Давай лети и доконай их там, парень. Это будет началом кучи новых отличных штук.

— Еще раз спасибо, Арни.

— Тебе спасибо, — сказал Арни и отключился.

Спенсер растерся полотенцем, побрился, причесался, вынес из ванной бритву, зубную щетку и пасту, бросил их в открытый чемодан, собранный еще накануне за исключением таких мелочей последней минуты. Захлопнул чемодан и пошел одеваться.

Через пять минут Спенсер был в такси и сидел позади водителя, расстроенного тем, что ему придется довольствоваться лишь платой за проезд до аэропорта и пропустить при этом изобильные утренние часы пик с их коротенькими поездками...

Глава шестнадцатая

— Вот и он! — воскликнул Линч, когда они с Уэбстером вышли из–за крыла багажного отделения и поспешили к сектору разгрузки самолетов.

Огромный военный транспортник, блестевший от росы, словно вспотевший от долгого полета, выруливал под ясным утренним солнцем на дорожку к грузовому сектору.

Три погрузчика уже дожидались, выстроившись у стены, и как только самолет останавливался на дорожке, они готовы были принимать его могучий груз.

Водитель бронированного грузовика КАЭ, припаркованного неподалеку от погрузчиков, толкнул своего дремавшего напарника и показал в сторону транспортника.

Посылка, которую им следовало получить, должна была спуститься по трапу в руках представителя КАЭ Снеллинга. Водитель оставил мотор на холостом ходу и следил в боковое зеркало, как его напарник вылез, подошел к транспортнику и занял позицию у трапа...

— Кого ждешь, приятель? — это был Уэбстер в своей униформе, заглядывавший сквозь открытое окно со свободной стороны сиденья.

Водитель оглянулся на него и улыбнулся с легким дружелюбием, которое один мундир испытывает к другому.

— Да тут небольшая оказия из–за границы. Не знаю, для чего им понадобился грузовик. Курьер мог бы довезти ее и в метро... — Он услышал, как щелкнула дверь под его левым локтем, и решил, что вернулся его напарник. Но почувствовал, что револьвер жестко ткнул его под ребра. Глянув вниз, он увидел навинченный на ствол глушитель.

— Ну–ка достань свой пистолет и тихонечко положи его на сиденье, — предложил успокаивающим тоном Линч.

Водитель бросил взгляд на Уэбстера, появившегося с другой стороны, — надежда на помощь оттуда могла считаться тщетной. Уэбстер ободряюще подмигнул водителю, отворил дверь и быстро занял свободное сиденье. В руке у него тоже был револьвер с глушителем.

— Ты только делай, как говорят. О'кей?

Водитель не то вздохнул, не то всхлипнул и очень осторожно выложил свой пистолет. Уэбстер взял оружие.

— А теперь чуть-чуть подвинься ко мне и уступи место моему другу.

Водитель подвинулся, Линч влез в кабину, зажав шофера между собой и Уэбстером.

— Семья у тебя есть? — спросил Уэбстер. Водитель кивнул. — Постараемся не причинить тебе вреда, — сказал Уэбстер. Водитель снова кивнул.

В боковое зеркало броневика Линчу был виден самолет позади них: дверь пассажирского отсека открыта, напарник водителя поднимается по трапу, курьер КАЭ спускается и на полпути они с охранником встречаются. Курьер протягивает ему деревянный ящик, и вдвоем они спускаются по трапу.

Раздался треск — это Уэбстер оторвал от рулона кусок трехдюймовой клейкой ленты. Водитель с ужасом смотрел на него, пока Уэбстер прижимал ленту к его губам.

— Это просто чтобы поберечь тебя, на случай, если ты захочешь завопить, — успокаивающе объяснил Уэбстер.

В боковом зеркале Линч видел, что охранник и курьер КАЭ приближаются к броневику сзади, беспечно переговариваясь. Линч кивнул Уэбстеру. Тот прижал глушитель к виску шофера.

— Сейчас веди себя тихо-тихо. Мы хотим, чтобы все вышли из этого дела целыми и невредимыми.

Раздался скрежет тяжелого металла: это отворили стальную дверцу кузова броневика.

Линч вдавил в пол педаль сцепления и осторожно переключил рычаг коробки скоростей.

Донесся звук дерева, двигаемого по металлу; это охранник задвинул ящик с плутонием в глубь кузова. Затем настала тишина. Взгляд Линча переместился на зеркало заднего вида. Слух напрягся в ожидании следующего звука, который должен стать сигналом к старту. Ногу, вжимавшую педаль, начало сводить. Все, что ему было видно в зеркало, это часть открытой задней двери. Наконец курьер КАЭ отступил назад, войдя в поле зрения, показалась рука охранника, взявшаяся за ручку двери. Рука потянула дверь. Она начала закрываться.

Зажмурившись, стиснув зубы и напрягая слух, Линч ждал звука захлопнувшейся тяжелой стальной двери. Этот звук раздастся всего на мгновение раньше того, которого нельзя допустить, — звука ключа, поворачиваемого охранником в замке задней двери.

— Пошел! — заорал Уэбстер, когда дверь захлопнулась.

Линч надавил газ и отпустил сцепление. Сведенная нога подвела его. Сцепление отошло слишком рано. Броневик рванулся вперед на несколько футов и заглох.

Вооруженный охранник, стоявший в изумлении за броневиком, окликнул шофера:

— Чарли!

Он бросился к борту броневика, пока Линч переключал на нейтральную и запускал стартер.

Двигатель снова завелся. Но охранник уже добежал до кабины и увидел, что внутри трое. Он выхватил револьвер, Линч включил первую.

— Ложись! — крикнул Линч и упал грудью на баранку: броневик повернул, и первые два выстрела охранника срикошетили от крыши кабины.

Линч развернул броневик и помчался через грузовой сектор. В боковое зеркало он видел, что охранник целится в задние скаты. Он вильнул влево под хвост транспортника и погнал машину за угол какого–то аэропортовского здания. Если они успеют свернуть за здание, то можно считать себя свободными и чистыми.

Теперь Линч мчался уязвимым бортом к охраннику, тот сменил прицел, чтобы стрелять в окно кабины. Человек в штатском, курьер КАЭ, бесполезно перебегал грузовой сектор, размахивая руками вслед удалявшемуся грузовику.

Линч пригнулся к баранке, заметив, что пистолет охранника дернулся. Курьер КАЭ споткнулся и сделал кувырок, когда в его бок ударила пуля “магнума” тридцать восьмого калибра.

Охранник замер, опустил оружие и ринулся к распростертому курьеру, а Линч в это время обогнул угол здания.

Выскочив из сектора прибытия, он сбавил скорость в крикнул Уэбстеру:

— О'кей! Выбрасывай его!

Уэбстер открыл дверцу и потянул водителя, который с готовностью переполз через колени налетчика и вывалился из кабины.

— Кончай любоваться пейзажем и пропихивай свой зад в кузов! — рявкнул Линч, снова разгоняя машину.

Уэбстер сдвинул панель, ведущую в кузов, и прополз внутрь. Когда Линч свернул за угол последнего здания, Уэбстер одолел скачущий пол кузова и приволок деревянный ящик.

— Почти на месте! — крикнул Линч. Он уже видел Мэхона в кепи носильщика, толкающего багажную тележку.

Уэбстер приоткрыл заднюю дверцу на дюйм и придержал ее.

— Кажется, все чисто! — прокричал он.

Они двигались быстро. Ни охранник, ни водитель не успели еще поднять тревогу.

— По счету “три"! — скомандовал Линч. Они были почти рядом с Мэхоном — он беззаботно катил свою тележку и даже не думал сворачивать перед мчавшимся на него грузовиком.

— Один!..

Уэбстер подтащил ящик еще на пару дюймов так, чтобы он оказался прямо на краю дверного проема.

— Два!..

Уэбстер напрягся. Броневик шел теперь прямо на Мэхона. Мэхон смотрел на него с вялым интересом.

— Пошел!.. — заорал Линч, тормозя броневик.

Уэбстер распахнул дверцу и пихнул ящик по заднему бамперу.

Деревянная обшивка треснула при ударе о бетон в нескольких ярдах от Мэхона. Уэбстер едва не последовал за ящиком, потеряв равновесие, когда броневик рванулся вперед. Пока он карабкался обратно и закрывал заднюю дверь, то видел Мэхона, безразлично подходящего к ящику, грузящего его в свою тележку и удаляющегося к зданию.

* * *

Начальник службы безопасности аэропорта висел на телефоне, перекрывая один за другим все входы и выходы гигантского терминала. Он закончил раздавать инструкции своим людям и соединился с отделением приемки багажа, где ждал охранник броневика, первым поднявший тревогу.

— Мы перекрыли все. Потом начнем прочесывать по периметру. Им негде проскользнуть. “Скорая" для того парня из КАЭ вот-вот прибудет. Как, ты сказал, его зовут?

— Снеллинг.

— Как он там?

— Думаю, что мертв, — мрачно ответил охранник.

— Кислое дело. Я поднимусь на башню, посмотрю, может быть, смогу что–то заметить оттуда. Хорошо бы и тебе прийти. Можешь помочь.

Начальник службы безопасности в сопровождении помощника быстро прошел по коридору и остановился перед лифтом, нетерпеливо давя на кнопку “ВВЕРХ", как будто от этого автоматический лифт башни сможет двигаться быстрее.

Линч притормозил броневик, завидев полоску песка, где они причалили свою лодку. Уэбстер выскочил из кабины и побежал к лодке прежде, чем Линч остановился. Дав задний ход, Линч развернул броневик бортом к воде. Оторвав длинный кусок липкой ленты, он приклеил акселератор к полу, отпустил ручной тормоз и спрыгнул.

Броневик покатился задним ходом через песчаную полоску. Вскоре машина погрузилась в воду больше чем на половину, так, что торчали только верх кабины да часть капота.

К этому времени Уэбстер и Линч уже удачно сманеврировали под железнодорожным мостом и потопили на глубине униформу и оружие. Пока Линч влезал в свои накладки и комбинезон, Уэбстер гнал лодку туда, где уже скопилось больше двух дюжин таких же маленьких, одинаковых суденышек, — в ту часть залива, что возле Хауард Бич.

Глава семнадцатая

В секторе отправления, в сумраке распределительного зала, поток багажа двигался абсолютно без всякого присмотра.

Везли багаж конвейерные ленты. Автоматические захваты и разгрузочные устройства поднимали и сталкивали груз на желоба, тянувшиеся туда, где самолет, для которого этот багаж предназначался, принимал свой груз. Там погрузчики или носильщики с тележками вроде той, которую катил Мэхон, когда вошел через служебную дверь, должны будут загрузить багаж в чрево самолета.

В стуке и гуле машин, в шипении пневматических подъемников, Мэхон ждал, наблюдая за чемоданам, пока не почувствовал, что у него начало рябить в глазах. Пот стекал по шее вниз, между лопаток.

Он перевел глаза с конвейера на часы. До отлета оставалось ровно полчаса. С каждой уходящей минутой он с отчаянием чувствовал, что проигрывает бой. Он пришел слишком поздно и рассчитал неверно. Спенсер, наверное, уже прибыл и сдал свой чемодан раньше.

Поток багажа на рейс 507 начал редеть. Мэхон понимал, что надо принимать решение — и принимать быстро. Он мог оставить ящик с краденым здесь, потому что ему никогда не выбраться с ним из аэропорта, и разорвать контракт. Или же надо было хватать с ленты любой чемодан, вскрывать его, заменять содержимое контрабандой и предупреждать Холлистера в Италии о замене.

Решение, которое он наконец принял, могло бы быть иным, знай он о колоссальной дорожной пробке, скопившейся на внешних дорогах, вследствие ограбления и приказа начальника службы безопасности останавливать и осматривать каждую машину, покидающую аэропорт.

* * *

Сидя в такси на другом конце полумильного овала, ведущего к сектору отправления, Рой Спенсер, скорчившись за спиной ругающегося водителя, усиленно жевал мятную резинку, ставшую жесткой и безвкусной, как пластик. До отправления оставалось тридцать минут, а за последние четверть часа такси продвигалось не быстрее, чем на ярд в минуту.

Спенсер взглянул на часы и смерил расстояние, оставшееся до аэропорта; выплюнув пресную жвачку в окно и постучав по плечу водителя, он протянул ему десятидолларовую банкноту, отворил дверцу и вытащил свой чемодан на дорогу.

— Эй! Куда? — взвыл водитель, будто Спенсер был его личной собственностью.

— Извини, приятель. Опаздываю на самолет.

Водитель высунул в окно багровую от ярости физиономию.

— А меня здесь оставишь? — вопил он. — Без заработка? Я здесь могу весь день проторчать!

— Вот потому я и потопаю на своих двоих, приятель. Надо успеть на самолет. Извини. — Спенсер поднял свой чемодан и зашагал к аэропорту.

Водитель выскочил из машины и встал посреди шоссе, потрясая кулаком с зажатой в нем банкнотой.

— Ты меня здесь на мели бросаешь? — визжал он.

Спенсер вздохнул и продолжал идти, стараясь не слушать яростные шоферские протесты. День был жаркий, идти предстояло далеко. По своей натуре он был не приспособлен иметь дело с такими неприятностями.

Водитель за его спиной дождался, пока Спенсер удалится настолько, чтобы стало ясно — за сдачей он не вернется. Тогда он принялся громко жаловаться всем тем, ждущим в машинах, кто мог слышать:

— Видали, что этот сукин сын со мной выкинул? Нет, не видели? Эти проклятые бывшие кинозвезды считают, что им все можно!

“Что ж, — подумал Спенсер, — по крайней мере он меня узнал”.

* * *

В плотной духоте багажной сортировки Мэхон отчаянно ковырял замок дешевенького кораллового чемодана. Как ему хотелось, чтобы здесь был Линч! Линч мог отщелкнуть этот замок одним сердитым взглядом. А ему, Мэхону, приходится сражаться с паршивой скобянкой на чемодане, который он может ногтем распороть.

Как просто все было бы, не пропусти он Спенсера. Все, что было бы нужно, — это поднять с конвейера чемодан от Марка Кросса и заменить его дубликатом с украденным добром.

Игрушечный замок наконец поддался, и Мэхон распахнул чемодан. Он был набит женскими вещами: трусики, лифчики, сандалии, чулки, “Тампэкс”, легкие джемпера, блузки. Вывернув все наружу, словно внутренности из распоротого трупа, он открыл свой чемодан и поднял деревянный ящик, облекавший свинцовый кейс.

Треснувшие деревянные планки мешали, и он отодрал их, сунув в чемодан “МК". Кейс вошел, заняв всю ширину чемодана. Он набил вещами пустые места, затолкал свитер, пижамы, сверху бросил лифчик, блузку и захлопнул крышку.

Он проверил картонный ярлык, привязанный к ручке чемодана, и записал имя женщины, номер рейса, место назначения и номер багажа: “Бернадетта Финлетгер, Нью-Йорк — Рим, рейс №507”.

Чемодан мисс — или миссис? — Финлетгер он поставил опять на конвейер. Посмотрел, как пневматический подъемник переворачивает его и отправляет вниз по желобу на погрузочную платформу. Остатки женских вещей он запихал в чемодан “МК”. Потом выкатил тележку из сортировочной. Теперь ему надо было поторопиться назад, в Манхэттен, и рассказать Холлистеру об изменениях в плане.

Глава восемнадцатая

На контрольной башне начальник службы безопасности передал охраннику боевика свой тяжелый бинокль и указал в направлении залива у восточной части поля.

— Погляди–ка туда, на воду у пляжа, сразу за островком высокой травы — не ваш ли это броневик?

Охранник взял бинокль и медленно осмотрел далекую полоску пляжа. Внезапно он замер и, перегнувшись вперед, как будто лишние дюймы могли сделать картину отчетливее, отрегулировал линзы и поймал полузатонувший броневик в фокус.

— Точно! — вскрикнул охранник. — Это он!

Начальник кивнул и направился к двери, жестом приглашая охранника с собой.

— Может, эти подонки еще там!.. — с надеждой воскликнул охранник, выходя с ним из башни. — Может, они потонули!

— Конечно, это многое нам облегчило бы, — ответил шеф.

Перед тем, как выйти из здания терминала, Мэхон заплатил пять центов и вышел на обозревательную платформу. Там он опустил монету в щель, что позволяло шестьдесят секунд пользоваться мощной оптикой, установленной на перилах.

Он осмотрел зону пляжа, нашел затопленный броневик. Потом пошарил объективом вправо-влево, пока не пересчитал патрульные машины, перекрывающие дороги. Снова развернул трубу и исследовал залив. С этой стороны железнодорожного моста было всего три лодки похожего размера. Ни в одной из них не было ни Линча, ни Уэбстера. Мост закрывал ему обзор другой стороны залива.

Мэхон улыбнулся, довольный, и снова навел трубу на затопленный броневик. Первая патрульная машина только что выехала на пляж, и из нее выпрыгнул человек в мундире.

Перед глазами Мэхона опустилась заслонка. Он мог посмотреть еще, за вторые пять центов. Но ему надо было сделать трансокеанский звонок, и он уже знал, что случится на пляже. По крайней мере, он надеялся, что все так и будет. Потратив изрядно времени на расследование, служба безопасности обнаружит, что броневик пуст. Они также обнаружат след на песке, где стягивали лодку. Они совершенно верно заключат, что преступники скрылись на небольшой лодке. Они совершенно напрасно решат, что воры увезли украденное с собой. Береговая охрана, полицейские вертолеты и даже, наверное, морская пехота будут вызваны для осмотра побережья и судов в заливе. Они будут искать двух человек определенной наружности и контрабанду. Но к этому времени в исчезнувшей лодке будет лишь один человек, тяжеловес, нисколько не похожий телосложением ни на одного из воров. Среди улетающих таких тоже не будет.

Весь план Мэхона строился на обмане и скорости. Ведь если расследователи примут первое ложное утверждение, что воры с украденным покинули аэропорт, у невинного путешественника будет время, совершив трансокеанский перелет, через несколько часов ступить без досмотра на европейский континент.

Холлистер получит свою посылку, а Мэхон заработает пятьдесят тысяч долларов.

Мэхон запер чемодан от Марка Кросса в автоматическую камеру хранения, выкинул ключ в мусорную урну, вышел из здания терминала и сел в первое попавшееся такси. Назвав водителю место, он откинулся на спинку, закурил сигарету и позволил себе несколько минут расслабленного самодовольства.

Прошло несколько минут, пока он понял, что такси едва ползет.

— Что за неприятность? — взволнованно спросил он.

— Дорожная пробка. — Водитель пожал плечами. — Какое–то ограбление. Я проторчал на проклятом кругу черт знает сколько. Вез мужика всю дорогу от Манхэттена, а он выходит вон там и оставляет меня сидеть здесь. Кусок хлеба вырывает. И знаешь, кто этот тип? Старый киноактер. Рой Спенсер. Помнишь его? Ублюдок дешевый.

Мэхон откинулся назад и закрыл глаза. Внезапно он почувствовал себя очень усталым.

* * *

В заливе Линч снова повел свою арендованную лодку к разрушенной верфи и высадил Уэбстера.

Затем Линч добрался до места, где рыбачили на таких же маленьких лодках. Он заглушил мотор, привязал наживку и забросил удочку.

Просвеченная солнцем вода темнела на секунду, когда над ней проходила тень. Рыбаки в заливе страдальчески задирали головы, когда ветер от винтов полицейского вертолета вздымал воду вокруг. Вертолет зависал на мгновение над ними, грохоча и завывая, а потом двигался через залив, чтобы осмотреть лодки, направляющиеся к каналу Хауард Бич.

Линч воткнул удилище под кормовую доску, залез в корзинку и достал бутерброд с ореховым маслом.

Глава девятнадцатая

Каждый раз, попадая в эту штуку, Спенсер чувствовал себя так, словно укладывался в гроб: переполненный, закупоренный контейнер для тел с закрытыми коридорами-переходами. Он предпочел бы как человек пройти через поле, даже сквозь ветер и ненастье, чем попасть в утробу самолета через эту кишку. Он подозревал, что на самом деле авиакомпании защищают клиентов от желания удрать и избежать попадания в самолет вообще.

В таком посредственном настроении Спенсер пробрался по проходу и обнаружил свободное место — слава Господу, возле окна. Надпись “ПРИСТЕГНУТЬ РЕМНИ” уже горела, турбины рокотали, пробуждаясь к действию, и огромный реактивный “боинг” уже поворачивался на переднем шасси, чтобы вырулить на взлетную полосу.

Солнце сверкало на полированной поверхности крыла, когда пилот вел тяжелый корабль через поле на взлет. Спенсер наблюдал, как пружинит крыло, и старался убедить себя, что крыло и рассчитано пружинить подобным образом. Оно не отвалится в воздухе.

Все это он знал. Он звал это по часам мучительного личного наблюдения. До начала наблюдений его заверил в структурной однородности крыльев не какой–нибудь профессионально заинтересованный инженер-авиатор, а его собственный психоаналитик; тот самый, к которому он ходил годами, прежде чем голливудские картины стали снимать за границей, и после того, как он перестал быть звездой такой величины, что продюсеры соглашались дожидаться его прибытия поездом или пароходом.

Он научился летать, как это бывает, на кушетке психиатра. Но единственный род полетов, который ои но-настоящему наслаждался, были полеты на бомбардировщике Б-17 или истребителе “Мустанг” во множестве фильмов о второй мировой войне: на фанерных подделках, никогда не покидавших пола звуковых павильонов МГМ.

Капитан развернул свой самолет на девяносто градусов и вывел его на линию взлета. Громадный корабль затрясся от носа до хвоста, когда пилот, держа его на тормозах, раскрутил двигатели до режущего ухо визга, ожидая лишь сигнала с контрольной башни.

Мысли Спенсера неслись в панической синхронности с двигателями лайнера. Сейчас, когда самолет стоял, напрягшись, будто спринтер на стартовой отметке, он мог побежать к выходу, умоляя выпустить его, и будь прокляты все трудности вместе с ролью, которую он потеряет!..

Минута прошла. “Боинг” покатился сперва лениво, потом быстрее, визжа, как раненая птица. Что за безумный способ для человека перебираться с места на место!

Невидимая мощная рука вдавила Спенсера в кресло, когда самолет, задрав нос, оторвался от взлетной полосы.

В пассажирском салоне мигнула и погасла надпись “НЕ КУРИТЬ”. Рука Спенсера автоматически поднялась к нагрудному карману, нащупывая пачку сигарет, которой там не было. Он ведь бросил курить. А сейчас было как раз то время, когда он об этом пожалел.

Где–то на задворках сознания он слышал, как стюардесса начала свою лекцию “о порядке оставления корабля” на случай, если придется сесть на воду посреди океана. Стюардесса произносила эту стандартную речь, по крайней мере, сотни раз. Она надоела ей, заученная наизусть, ум ее был занят совсем другими вещами, словно у актрисы, которая слишком долго играет одну и ту же роль.

Спенсер слышал этот текст не меньше десятка раз, но он все еще тревожил его. Рубашка его взмокла и прилипла к спине. Слава Богу, ему больше не оставалось ничего, как расслабиться и дожидаться окончания полета. Когда съемки закончатся, он получит деньги на обратный билет и вернется домой на корабле. Он позвонил стюардессе и купил пачку сигарет.

Докурив сигарету, Спенсер встал из кресла и пошел по проходу в поисках туалета. Он чувствовал, что на него смотрят. Его актерские антенны почувствовали глаза, ласкавшие его, прежде, чем он увидел девушку. Она сидела в последнем ряду салона возле молодого человека в дешевом синтетическом костюмчике. Девушка и юноша наверняка были вместе, но они не подходили друг другу. Он был самолюбиво консервативен. Она — решительно модной. Соломенные волосы — длинные и прямые; мелкие черты круглого личика; мини-груди, холмиками оттопыривавшие водолазку. Все в ее верхней половине казалось маленьким, кроме глаз, больших и серых, подрисованных карандашом, чтобы казаться еще больше, — это был единственный грим, каким она пользовалась.

Она толкнула юношу локтем в бок и глазами показала ему туда, куда смотрела сама — на Спенсера. Юноша изумленно посмотрел, затем оглянулся на нее вопросительно, как будто спрашивая: “Что особенного в этом длинном костлявом джентльмене, болтающемся в проходе?”

Печально. И все же Спенсер понял реакцию парня. Но дразнило желание выяснить, почему его узнала девушка. Проходя мимо них, он кивнул, совсем чуть-чуть, и выдал одну из своих самых застенчивых улыбок. Глаза девушки засияли, она уселась прямее. Парень еще больше изумился. Наверное, даже рассердился.

Закрыв за собой дверь в туалет, Спенсер задумался, вправду ли девушка узнала его. Может быть, он показался ей смутно знакомым, и она просто на всякий случай решила быть вежливой. Может быть, она решила, что это кто–то из знакомых или коллег ее отца...

Изучая в зеркале свое лицо, он пришел к выводу, что все эти предположения неверны. Может быть, девчонка просто подумала, что он чертовски привлекательный мужчина.

Ему стало интересно, откуда в салоне первого класса эти два детеныша.

Сняв пиджак, Спенсер повесил его на крючок, содрал с себя рубашку и промокшую майку, намочил бумажное полотенце и начал растирать свой торс до тех пор, пока не исчезло ощущение липкости. Мокрую майку он швырнул в ящик для использованной бумаги, оделся и вышел из туалета. Он вернулся к своему месту, не глядя больше в сторону парня и девушки. Но он чувствовал ее взгляд на своей спине. Они летели уже три часа и были посередине океана, когда девушка подошла и уселась рядом с ним.

Стюардесса только что забрала у Спенсера поднос с остатками еды, к которой он едва притронулся, и он возобновил наблюдение за крылом, внимательно осматривая его поверхность, чтобы не пропустить, когда на нем вдруг появятся пятна, подтеки масла или еще какой–нибудь признак опасности. Почувствовав, что кто–то опустился в кресло рядом с ним, Спенсер решил, что это стюардесса принесла кофе. Но это, оказалось, его юная попутчица. Она была выше, чем ему показалось с первого взгляда, с гибким торсом и длинными ногами.

— Простите меня, — спросила она ясным, невинным голоском, — вы Рой Спенсер?

Она узнала его. Лицо Спенсера озарилось теплым светом. Он улыбнулся ей той самой необычной мальчишеской улыбкой.

— Я так и думала, — сказала девушка. — Но мне хотелось убедиться. — Она придвинулась ближе, внимательно изучая его лицо. — Просто не могу ничего с собой поделать, — откровенно призналась она. — Вы выглядите точно, как в “Потерянном эскадроне”.

— О-о, — протянул Спенсер. — Боюсь, что с тех пор я вырос на несколько футов. — Глаза девушки расширились. — Гусиных лапок, — пояснил он, улыбаясь своей маленькой шутке и показывая, как морщинки собираются в уголках глаз.

— Что такое несколько морщинок? — пробормотала девушка. — Главное, что вы живы и здоровы. Мы всегда думали... — она запнулась и раздосадованно смолкла.

— Я вас не виню, — сказал повеселевший Спенсер. — Эти картины были сняты давным-давно. Где это вы сумели увидеть “Потерянный эскадрон”?

— Ой, — возбужденно заговорила девушка. — Это было прямо–таки общественное мероприятие... — Она снова запнулась и вопросительно посмотрела на него. — Вам, правда, хочется знать?

Спенсер кивнул. Эго было больше, нем вопрос личных амбиций. Радостно взволнованная девушка казалась ему очаровательной. Не хотелось, чтобы она уходила.

— Ну, это случилось скорее потому, что нам нечего было делать, если вы не возражаете против такого выражения. Наш толкач, видите ли, собрался домой на пасхальные каникулы навестить свою матушку.

Спенсер вопросительно поднял брови.

— Ну, в школе, — пояснила девушка. — Ричи Джентри. Он собирается писать магистерскую работу по социологии.

— И он зарабатывает на учебу... э-ээ... толкая... вагоны?

— Нет, не вагоны, — вздохнула девушка. — Траву. Ее не едят, от нее летают.

— Не топорщитесь, — примирительно сказал Спенсер. — Я читаю газеты.

— Вы понимаете, — быстро сказала девушка, — он не профессиональный толкач или что вы там подумали. Просто это входит в его тему, и он встречается со всеми этими людьми, которые имеют доступ к главным. Он просто приносит нам излишки. Вы не одобряете это? — Девушка казалась встревоженной.

Спенсер пожал плечами.

— Я не осуждаю и не одобряю. Просто не понимаю, с чего вокруг этого такой шум.

Девушка кивнула, откидываясь в кресле с видом легкого превосходства, и переплела длинные ноги — одну вокруг другой.

— Это потому, что вы никогда не пробовали?

— Пробовал, — сказал Спенсер. Девушка изумилась. — Да-да! Очень-очень давно, когда это еще не стало общепринятым.

— Ну тогда вы понимаете.

— Нет, не понимаю, — почти раздраженно ответил Спенсер. — Мне вспоминается, что это тяжкая работа. Все это отчаянное пыхтение и сопение. Никогда не мог решить, наступает ли эйфория от дыма или просто от чистого утомления. — Девушка хихикнула. Спенсер задумчиво продолжил: — Не знаю, на что теперь похож Голливуд. Иногда мне кажется, что все движение куда–то сместилось. Но тогда, давным-давно, мы всего отведали понемножку. Того, о чем вы, держу пари, даже и не слышали.

Девушка возбужденно всплеснула руками.

— Расскажите мне об этом!

Спенсер обдумывал ее просьбу дразняще долго. Потам покачал головой:

— Нет. Это было очень давно. И если вы точно хотите знать правду, все это вызвало у меня лишь мимолетный интерес.

Девушка, похоже, была разочарована.

— Хотите знать, что мне на самом деле интересно? — снова подзавел ее Спенсер.

— Что? — жадно спросила девушка.

— Как вы сумели увидеть мои старые фильмы?

Девушка задумалась на секунду и затем согласно кивнула:

— О'кей. Где я остановилась?

— Ваш толкач поехал домой навестить матушку на пасху и оставил вас голодными-холодными.

— По правде говоря, только холодными. — Девушка проказливо улыбнулась. — Голодными — тут другая проблема. А денег, чтобы раздобыть траву за пределами кэмпуса, у нас не было. Через день-два головы у нас начали лопаться. Тогда мы решили, что лучше всего будет оставаться дома и смотреть все фильмы, которые крутят с полуночи до рассвета.

Тут мы наглотались декседрина и врубили телек. И попали в колею. Они прокрутили пять ваших фильмов, пять ночей подряд. “Потерянный эскадрон”, “Тайный агент”, “Бомбы вниз!”, “Посланник милосердия”, “Перехватчик”. И все мы в вас влюбились. То есть, конечно, девочки.

Тогда мы решили, что надо написать и попросить показать все остальные картины с вами. Поскрипели мозгами и отправили письмо на “Метро Голдвин Майер”... — девушка опять досадливо запнулась.

— Продолжайте.

— ...А они ответили, что с вами больше нет контракта, и неизвестно, где взять эти картины. Вам от этого плохо?

Спенсер улыбнулся:

— Старым актерам приходится учиться жить с этим.

Девушка внимательно посмотрела на его лицо.

— Знаете, а ведь вы и вправду не выглядите старым.

— Неужели? На сколько же я выгляжу? — забавляясь, спросил он.

— Я хочу сказать, что, если вспомнить, сколько вы... не появлялись, вы выглядите просто здорово.

— Да ну! Это просто потому, что вы коситесь.

— Я не косилась.

— Косилась.

— Но какое это имеет значение?

— Вы делали в точности так, как хороший оператор, когда снимает стареющую звезду.

— Он косит?

— Да, что–то вроде этого, но линзами. Он устанавливает их чуточку не в фокусе. Разумеется, с мужчинами это не проходит. Они от этого выглядят слишком мягкими. Но для дам — это просто источник юности. Если верно выбрать свет и точно установить расфокусировку, то они выглядят как ангелочки со свадебного пирога. Они просто сияют.

— Ой! Как здорово! — воскликнула девушка, хлопая в ладоши и забираясь уже с обеими ногами на сиденье. Спенсер захихикал. Она вопросительно глянула на него, пытаясь определить, чем могла спровоцировать такое веселье.

— Я просто подумал... — сказал Спенсер. — Вы помните Эйприл Уильямс?

С минуту девушка вспоминала.

— Она снималась с вами в... “Тайном агенте”. Играла девушку.

— Думаю, что можно было ее так назвать. Но я посвящу вас в тайну. Она тогда уже не была девушкой. И задолго до этого — тоже. Она снималась намного дольше, чем я. Ей было сорок пять и ни днем меньше.

— В “Тайном агенте” ей было сорок пять?

— Я еще снисходителен.

— Слишком много!

— Помните — мягкий фокус? Она выбилась в звезды, играя прелестных юных дев, и была обречена играть их, пока ад не разверзнется.

— Простите, мистер Спенсер. — Это была уже стюардесса. — Не хотите ли кофе?

— Спасибо, — сказал Спенсер. Он чуть грустно посмотрел на девушку. — Думаю, вам лучше вернуться на свое место.

— И не услышать про Эйприл Уильямс? Ни в коем случае. — Она повернулась к стюардессе. — Я выпью свой кофе здесь.

Стюардесса кивнула и отошла.

— А теперь, — попросила девушка, сворачиваясь уютным клубочком в кресле, — расскажите мне про Эйприл Уильямс.

— Так вот, — продолжил Спенсер, закуривая сигарету, — она была уже на закате своей карьеры. Но фигура у нее еще была великолепная. Единственная неприятность была в том, что начало обвисать лицо. Я–то счастливчик: у меня просто морщины. А вот линию подбородка я сохранял. У нее же здесь все висело.

— И совсем вы не морщинистый, — запротестовала девушка.

Спенсер улыбнулся, собрав при этом гусиные лапки от углов глаз до самых висков.

— Ну ладно, — уступила девушка, — может, чуть-чуть. Но если я правильно скашиваю глаза, то совсем нет.

Спенсер засмеялся. Не потому, что она сказала очень смешное, а просто потому, что она была здесь.

Появилась стюардесса с кофейником, налила им обоим кофе и ушла.

Спенсер и девушка отхлебнули кофе.

— Вы не боитесь, что не сможете уснуть? — спросил он.

— Ничуть, — сказала она, — Я решила спать так мало, как только может человек, в течение двух следующих недель. — Она порылась в своей сумке и нашла флакончик пилюль. — Видите? Хотите одну?

— Сахарин? — спросил Спенсер.

— Декседрин, — ответила девушка, бросая таблетку в рот и запивая ее глотком кофе.

— Нет, спасибо, — отказался Спенсер. — Кофе взбадривает меня настолько, насколько мне надо.

— Ну, а я держусь уже со вчерашнего дня. Если бы не дексики, я бы уже точно вырубилась. Мы вчера вылетели из Лос-Анджелеса специальным рейсом. Прибыли сюда буквально за несколько минут до посадки.

Девушка снова начала рыться в своей сумке, но не найдя того, что искала, в конце концов попросила у Спенсера сигарету.

— Знаете, — сказал Спенсер, — будь я на вашем месте, устроил бы хорошую взбучку вашему транспортному агенту. Ночь на спецрейсе плюс день на путь в Европу — совсем не то для начала медового месяца.

— Медовый месяц?! — девушка захохотала и поперхнулась дымом. Затем она понизила голос до доверительного шепота: — С ним?..

— Простите, — извинился Спенсер. — Я думал, вы вместе. Мне очень жаль.

— Мы и есть вместе, — сказала девушка, жадно затягиваясь, — И мне тоже очень жаль.

— Он ваш брат?

Девушка заговорщически огляделась, затем наклонилась к уху Спенсера и прошептала:

— Он мой... — она остановилась, дым выходил из ее рта вместе со словами и окутал голову Спенсера. — Извините, — сказала она, отгоняя дым в сторону. — Он мой выигрыш.

— Он ваш выигрыш?.. — недоверчиво спросил Спенсер.

— Ш-шш... — прошептала девушка, поднеся палец к губам, глаза ее сверкали озорным светом. — Вы его разбудите. — Она хихикнула, раздавив сигарету в пепельнице, и подобрала ноги под себя.

— Так он вам не...

— Нет, — сказала девушка, — он мой выигрыш, все верно. Я выиграла его в шоу “Вопросы и ответы”.

Спенсер засмеялся:

— Вы просто невозможны!

Девушка подняла руку и возвела свои большие серые глаза к небесам.

— Божья правда. Я его выиграла вместе с путешествием в Европу. Юный Дэвид Эйзенхауэр.

— Вот теперь я знаю, что вы меня надуваете. Эго не юный Дэвид.

— Конечно, нет. По-настоящему его зовут Пол Хендерсон. Я просто зову его юным Дэвидом Эйзенхауэром, потому что он такой дьявольски честный. А уж опекун! Вы не поверите. Мне попадались дедушки, которые не были так заботливы. Боже, не спи он сейчас, так сидел бы тут рядом, весь — будто лом проглотил от того, что я сижу и говорю с вами. Поэтому я его и усыпила.

— А что вы сделали: ударили его по голове тяжелой сумочкой?

— Не так грубо. Я насыпала ему в устричный суп секонал.

Спенсер зааплодировал и не удержался от смеха.

— Вы просто ходячая аптека. Пилюли на все случаи.

Девушка гордо кивнула.

— И если надо, пилюля за пилюлю!

В глубине салона стюардесса опустила экран.

— Сегодня мы смотрим, — объявил голос по интеркому, — “Планету вод” с Джэнис Франклин и Нейлом Мак-Дэвиггом.

— Господи! — устало произнесла девушка. Спенсер был польщен.

— Если вы хотите смотреть фильм, — продолжал голос, — вы найдете наушники и инструкции в кармашке на спинке кресла перед вами.

— Я не стану смотреть фильм, — сказала девушка.

— Не смотреть мы не сможем, — ответил Спенсер. — Но мы не обязаны слушать.

— Тогда не будем слушать. Зачем нам подмена? У меня есть вы.

Экран засветился. Изумрудно-зеленая вода. Мужчина в акваланге медленно плывет на камеру. Ближе. Ближе. Лицо в маске заполняет весь экран.

— Вы кое–что обо мне знаете, — сказал Спенсер. — Я знаю оба имени вашего сопровождающего. Но своего имени вы так и не назвали.

— Бернадетта, — ответила девушка. — Бернадетта Финлетгер.

Глава двадцатая

Ник Холлистер был уже на пути к своей машине, готовый отправиться в аэропорт и перехватить рейс на Париж, когда услышал телефонный звонок. Он помедлил и, охваченный чувством неминуемой беды, вернулся назад в дом.

Это был Мэхон с известием о переменах, произошедших в последнюю минуту. У Холлистера внутри все обмякло.

Санчон, искусный и деликатный вор, ждал в Париже с дубликатом чемодана Спенсера. Он должен был подменить его, когда багаж начнут выгружать из самолета, забрав чемодан с плутонием и оставив на его месте такой же с балластом. Человек Эмбоа тоже был в Париже, ожидая в аэропорту, когда можно будет принять контрабанду, переложить в свой дипломатический багаж и отбыть на рандеву с куратором официальной переписки. Все было подготовлено для передачи в Париже. Но багаж был на пути в Рим.

Холлистер повесил трубку и тяжело облокотился на стол, с трудом дыша и тупо мотая головой, как боксер, получивший слишком много ударов и повисший на канатах ринга. На карте были жизни жены и дочери. А его рассудок был парализован, неспособен выдать новую мысль. Он заколотил кулаками по крышке стола, надрывные проклятия глухим эхом отдавались в доме. Мозг панически метался среди туманных и незначительных альтернатив.

Он мог позвонить в Штаты похитителям и предложить больше, чем им платит Эмбоа. Но они даже не будут его слушать.

Он мог полететь и освободить заложников сам. Но даже если у него хватит сил ворваться в дом у озера, будет слишком поздно.

Он мог известить местную полицию. Но если будет предпринята такая попытка, — первым, кто умрет, будут его жена и дочь.

Он мог прилететь в Рим и убить Эмбоа. Но и это не изменит судьбы его семьи. Эмбоа — единственный, кто может отсрочить исполнение приговора.

Трясущимися руками он плеснул полбокала коньяка и выпил залпом, как воду.

Он мог убить себя и покончить со всеми проблемами. Но его жена и дочь все равно останутся лицом к лицу с палачами. Он вверг их в этот ад. Поэтому он обязан оставаться живым, по крайней мере пока не исчерпает всех возможностей вызволить их.

Холлистер взглянул на часы. Самолету, несущему плутоний, оставалось еще два часа до Парижа и пять часов до Рима. Это можно было использовать, но надо действовать быстро. Связаться с Санчоном в Париже, найти его в аэропорту, если он уже выехал из дома. Пересадить Санчона на рейс в Рим. Аккуратно подменить багаж теперь не удастся. Придется проследить за девицей и ее багажом до самого отеля, если понадобится. Как–то надо заполучить ее чемодан до того, как она заглянет в него. Это грубо, но возможно. Чемоданы воруют каждый день.

Но прежде всего надо связаться с Эмбоа, объяснить изменения в процедуре доставки и заверить его в действенности изменившегося плана. Груз прибудет в Рим, а не в Париж. Это будет просто задержка на несколько часов. Всего только несколько часов, и Эмбоа получает свой груз. Ему придется дать распоряжение об отсрочке приговора. Он будет вынужден согласиться подождать, если вообще хочет получить свой плутоний. Только Мэхон и Холлистер знают личность носителя груза. Холлистер поднял трубку и заказал разговор с посольством Синобара в Риме.

Спустя тридцать минут Холлистер вернулся в машину с ясным и работающим как часы мозгом; его утомленное тело отзывалось на подбадривающее дуновение вечернего бриза. Эмбоа согласился на отсрочку. Санчон будет встречать его в Риме, чтобы последовать за девушкой и ее чемоданом. Эмбоа лично организует доставку с места передачи, но не позже, чем завтра в полдень.

Холлистер одолел последний поворот на горном спуске и лихим виражом вывел машину на шоссе к аэропорту Генуи.

Глава двадцать первая

В пассажирском салоне лицо человека в акваланге заполнило экран. Затем изображение растеклось. Камера отъехала. Стая пловцов, гротескно выглядевших в своих резиновых шкурах, угрожающе преследовала через весь экран одинокого пловца. Следы пузырьков сложились в название фильма — “Планета вод”.

— Бернадетта... — задумчиво повторил Спенсер. — Необычное имя. Какая–нибудь святая?

— Нет, — сказала девушка. — По песне.

Спенсер удивленно посмотрел на нее.

— “Песня Бернадетты”, — терпеливо пояснила девушка.

— Вы говорите о фильме?

— Да, или что это там было. Папа был так тронут им, что сделал предложение мамочке, во всяком случае, так гласит семейная легенда. Поэтому, когда после многих лет ожидания появилась я, они решили, что я вроде бы чудо и назвали меня Бернадеттой.

— Очень чувствительно, — с одобрением признал Спенсер.

— Да уж, конечно, — сказала девушка. — Кроме того факта, что когда они завершили со мной, им вроде бы больше нечего было ловить. Вот они и развелись. Как вы думаете, кто возился со мной?

Спенсер пожал плечами.

— Раз вы так ставите вопрос, наверное, ваш отец?

— Ошибка, — ответила девушка почти весело. — Моя бабушка.

— Прошу прощения, — сказал Спенсер.

— Не за что. Она была отличной старухой. Дайте мне еще сигарету и дорасскажите про Эйприл Уильямс.

Спенсер похлопал по карманам в поисках сигарет.

— Знаете, мне пришло в голову, что это не стоит рассказывать кому–то.

Девушка встала коленями на сиденье и торжественно перекрестилась.

— Обещаю, что ни одной живой душе не расскажу.

— Ладно, почему бы и нет, — сдался Спенсер, — Видит Бог, уж она–то обо мне порассказала... — Он зажег для девушки сигарету и затем выщелкнул одну для себя. — Посреди съемочного графика вдруг становится ясно, что мисс Эйприл весьма необходима еще одна пластическая операция — подтяжка. Но задержка отразится на бюджете съемки! И у меня расписание было напряженное. Мне надо было начинать другую картину. Так что гример просто подклеил ей подбородок.

— Уф! — девушка сделала гримасу.

— Нет, это не заметно и совершенно безболезненно. Вам просто приклеивают ленту телесного цвета с одной стороны лица, где–то вдоль линии челюсти, прямо перед ухом. А затем вы натягиваете и привязываете ее за ухо. Она и в самом деле подтягивает все. А у нашей дамы были достаточно длинные волосы, чтобы ее скрыть. По-моему, сейчас это делают даже мужчины.

— И ее все равно нужно снимать не в фокусе. Верно? — возбужденно спросила девушка.

— Верно, — подтвердил Спенсер. — И вот мы снимаем такой романтический крупный план, и тут — шлеп! Лента справа отскакивает, и вся правая челюсть повисает.

Девушка закусила губу, чтобы громко не расхохотаться.

— Понимаете, — сказал Спенсер, — она и вправду повисла да еще дрожала от падения, как у голодного бульдога.

Девушка зажала себе рот, втянула голову в плечи, словно черепаха, и принялась повизгивать. Спенсер, очарованный, подождал минуту и затем продолжил:

— Но на этом не кончилось. Видите ли, внезапный обрыв с правой стороны добавил нагрузку на левую ленту. И через две секунды отлетела и она.

— Теперь и Спенсер скрючился от хохота. Девушка зажала ему рот ладонью.

— Ш-шшш! — шепнула она, кивком показывая туда, где спал ее сопровождающий.

Спенсер и девушка оплыли в своих креслах, стараясь подавить хохот, с глазами, полными слез.

— А что было потом? — спросила девушка, когда они наконец успокоились.

— Режиссер сберег этот кусок пленки, чтобы показывать друзьям, когда вечеринка становится скучной. Потом они перекроили бюджет и отложили съемку для того, чтобы Эйприл сделали настоящую подтяжку, а я закончил следующую картину в своем расписании. Так что все кончилось вполне счастливо. "Тайный агент” дал хорошую прибыль.

— Отличная была картина, — согласилась девушка.

— Забавная, — сказал Спенсер, вспоминая былое. — Все они были забавные. — Затем он взглянул на Бернадетту, смотревшую на него с тем самым обожанием, с каким девушки смотрели поколение назад, и меланхолически подумал, что она и зачата еще не была, когда большинство его картин уже были сняты. — Вам не кажется, что пора вернуться к вашему другу, Бернадетта?

— Я вам уже сказала, — раздраженно ответила та, — он мне никакой не друг.

— И вы его не выиграли в шоу?

Она подняла три пальца, как герл-скаут, приносящая присягу:

— Выиграла. Я приехала в Лос-Анджелес подыскать работу на лето. А там шли все эти бесплатные телешоу. Ну я и проводила время, переходя из шоу в шоу. А на этом я решила стать участницей. Там четверо парней прячутся за экран, и девушка им задает вопросы и выбирает одного, с которым она бы пошла на свидание.

— Почему же вы выбрали его, если он вам не нравится?

— Ну я же вам сказала. Он был за экраном. Откуда я знала, что он мне не понравится? Все, что я знала, так это то, что у него самый приятный голос из всех четверых. Как я ошиблась!

Спенсер засмеялся.

— Но что я должна сказать о юном Дэвиде Эйзенхауэре, — продолжала она, — он знает свое дело. Когда настало время отвечать на денежные вопросы, он провел нас через Лас Вегас, Мехико Сити и завершил выигрышем поездки в Рим. — Она остановилась, пораженная мыслью. — А вы летите в Рим?

— Не сразу, — сказал Спенсер. — Я собираюсь выйти в Париже и лететь в Рим через несколько дней. На следующей неделе я начинаю новую картину.

У девушки загорелись глаза.

— Ой! Как здорово! Расскажете мне о ней? Нет, подождите. — Она открыла свою сумочку и стала торопливо шарить там, пока не выудила флакончик с декседрином.

Спенсер с тревогой наблюдал за ее действиями

— Что вы делаете?

— Слегка взбадриваюсь.

— Да вы так вылетите через крышу. Вы только недавно приняли одну.

— Правда? — девушка задумалась на минуту и затем посчитала на пальцах. — Вы правы, точно. Спасибо. — Она опустила таблетку во флакон, а флакон в сумку. Затем принялась вертеться в кресле, пока не устроилась поудобнее, и приготовилась слушать Спенсера о сюжете картины, в которой он будет сниматься.

В конце салона все спал Пол Хендерсон.

Огромный лайнер, уже в пяти часах лета от Нью-Йорка, мчался в надвигающийся сумрак ночной половины мира.

Глава двадцать вторая

Самолет почти завершил длинное пологое скольжение, начавшееся тридцать минут назад над Ла-Маншем.

Перистые облака, что недавно тянулись внизу, посеребренные лунным светом и обманчиво плотные на вид, оказались клубящейся дымкой. Теперь они стали серым куполом высоко над головами, заслонившим звезды и накрывшим весь мир.

Мир, их мир, лежал почти на расстоянии вытянутой руки от иях. Города, словно стаи светлячков, трудолюбиво мигали в ночи. Автомобильные фары рассекали тьму, бесплотно двигаясь по бесчисленным дорогам пригорода. Туманная земля наклонялась в свечении неба, а затем снова выравнивалась, когда пилот разворачивал машину. Париж, освещавший небо, словно ложный рассвет, лежал прямо по курсу.

Замигала надпись "НЕ КУРИТЬ". Спенсер потянулся и огляделся вокруг. Девушка в конце склона склонилась над спящим Полом Хендерсоном. Она покинула место рядом со Спенсером пять минут назад, когда пилот объявил, что они приближаются к Парижу.

Спенсер с грустью подумал, что, будь они на корабле, а не в самолете, их совместные часы могли бы стать днями. Девочка была для него просто радостью.

Ои пристегнул ремень и нагнулся к окну, чтобы посмотреть на Эйфелеву башню.

— Вот. Подержите, пока я застегну ремень. — Это была девушка. Снова рядом с ним, и, судя по голосу, в состоянии крайнего возбуждения. Она протянула ему бумажный стаканчик с водой. Затем плюхнулась на сиденье, все время болтая, с глазами, полными проказливого блеска. — Мой “приз" все еще в стране грез. Уж не знаю, как они будут снимать его с самолета в Риме. Но это их проблемы. Стюардесса слегка занервничала, когда я ей сказала, но...

— Вы сказали ей, что дали ему таблетку? — встревоженно перебил ее Спенсер.

Девушка посмотрела на него с недоумением.

— Вы что, думаете, что я чокнутая? Конечно, этого я ей не сказала. Я только предупредила, что хочу сойти в Париже.

— Но... — Спенсер судорожно глотнул, стараясь разобраться в смеси неудовольствия и радости. — У вас же билет до Рима.

— И у вас. Я просто разделю свой билет, как вы. Не волнуйтесь. Все улажено.

— Но почему? — бестолково начал Спенсер, уже зная ответ.

— Да чтобы побыть с вами. Ой, не пугайтесь так. Если не хотите, чтобы я болталась рядом, я посмотрю Париж и сама.

Спенсер вздохнул и сжал переносицу большим и указательным пальцами.

— У вас будто голова заболела, — фыркнула девушка.

Спенсер кивнул.

— Ну ведь нет такого закона, где сказано, что я обязана лететь в Рим! — капризно воскликнула девушка, роясь в сумке. — Я могу отправляться куда хочу! — она нашла свой флакон, вытряхнула таблетку и проглотила ее, запив водой из стаканчика.

— А вам не хватит ли? — укоризненно спросил Спенсер.

— Уж не собираетесь ли вы начать оттуда, где остановился юный Дэвид? Если и есть такая вещь, которая мне срочно не нужна, так это папаша. Мне уже больше двадцати одного.

— От всей души надеюсь на это, — вздохнул Спенсер.

Щелкнув, ожил динамик в салоне:

— Говорит капитан Томпсон. Мм приближаемся к аэропорту Орли и через несколько минут совершим посадку.

— Пожалуйста, соблюдайте правила для курящих и удостоверьтесь, что ваши ремни застегнуты. Надеемся, что полет вам понравился. А тем, кто выходит в Париже, — приятного пребывания. Спасибо.

Громкоговоритель смолк, и стюардесса пошла по проходу, проверяя, все ли пассажиры пристегнуты.

* * *

Спенсер и девушка стояли рядом, чуть в стороне от основного потока пассажиров, дожидаясь своего багажа в таможне Орли.

Девушка была в нервно-восторженном состоянии. Она все смотрела на настенные часы и на дверь, из которой они вышли.

— Что они так долго возятся с багажом? — прошептала она сквозь зубы.

— Терпение, — посоветовал Спенсер. — Терпение. Париж не обернется в полночь тыквой, как Золушкина карета.

— Знаю, — сказала девушка. — Но я опасаюсь в любую минуту увидеть юного принца, галопом врывающегося в эту дверь меня спасать. Интересно, как долго можно проспать на секонале? — Она принялась нервно обкусывать ноготь. — Когда этот самолет улетает в Рим?

— Минут через десять. Но не волнуйтесь так. Если он ворвется сюда, я его уложу, прямо как в кино.

— Правда?

— Думаю, что нет. Что–то не вижу своего дублера поблизости.

— Вы просто ужасны. Глядите! — девушка вцепилась в Спенсера и потащила его через весь зал. — Наконец–то!

Багаж всех видов поплыл перед путешественниками на огромном вращающемся подиуме. Спенсер и девушка забрали свои вещи и покатили их на тележках к столу досмотра.

— Вы через это уже проходили? — спросила девушка чуточку нервно.

— Десятки раз.

— А что они делают?

— Просто проверяют, чтобы удостовериться, что вы не везете ничего противозаконного, вроде возбуждающих таблеток, барбитуратов и всякого такого.

Девушка остановилась и испуганно посмотрела на него. Потом заметила смех в его глазах.

— Вы меня разыгрываете? — с надеждой спросила она.

Спенсер кивнул головой. Они снова покатили свои тележки.

— Раз вы хорошенькая американочка, ввозящая в страну хорошенькие зеленые американские доллары, то они не слишком заинтересованы обнаружить у вас что–то эдакое. Просто спросят, имеете ли вы что–то предъявить. Формальность. Вы скажете: "Ничего”. Они отметят ваш багаж мелом и пропустят.

— И это все?

— Все. Разве что им по вашему виду покажется, что за вами что–то есть. Однако вы слишком юны и невинны, чтобы оказаться контрабандисткой наркотиков. Интерпол за вашу голову не обещал награду, а?

Спенсер поднял багаж на стойку и подтолкнул его к таможеннику.

— Но позвольте мне предупредить вас. Когда вы вернетесь в Штаты, все будет совершенно иначе.

— Вы меня снова разыгрываете?

— Ничуть. Таможенники в Штатах не так гибки, как европейские. Они скорее страдают навязчивыми идеями. Кстати, вы говорите по-французски?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Тогда это даже лучше. Сначала они спросят вас по-французски, есть ли у вас что предъявить. Так как вы их не поймете, они сочтут вас наивной и соответственно неспособной на заговор и обман.

— А вы говорите по-французски? — спросила девушка, в первый раз задумавшись, как обходиться в стране, где не говорят по-английски.

— Достаточно, чтобы объясниться, — ответил Спенсер. — Но я хочу, чтобы таможенники и меня сочли наивным обывателем. Ведь я, как вы помните, актер.

— Rien a declarer? — пропел таможенник.

Девушка взглянула на него наивно распахнутыми глазами. Он отметил ее багаж и повернулся к Спенсеру.

За стенами аэропорта, в холодной пригородной ночи, Спенсер и девушка встали в очередь на такси. Девушка глубоко вздохнула и закрыла глаза.

— М-ммм... Прелестно пахнет воздух Франции.

— Воздух аэропорта, — ворчливо поправил Спенсер. — Пахнет, как повсюду в мире. Керосином.

Девушка была уязвлена.

— Такое я ожидала бы услышать от юного Дэвида... — И затем: — Вы думаете, самолет уже взлетел?

Спенсер взглянул на часы и кивнул.

— Вот-вот взлетит.

Их такси, наконец, подкатило, и шофер погрузил багаж. Спенсер и девушка забрались на заднее сиденье — чтобы ехать в Париж...

— Вы правы, — мрачно сказала девушка, глядя в боковое стекло, где отражалось только ее собственное лицо. — Так выглядит любая темная дорога...

Спенсер вздохнул.

— Забудьте, что я сказал про керосин. Только пресыщенные старики могут говорить такое.

— Нет, — упорствовала девушка. — Вы были правы. Воздух и в самом деле пахнет... чем–то.

— Ох-хо, — проворчал Спенсер. — Я чувствую самолетное горючее. Вы — французские духи. Есть же разница между старым носом и молодым. Может быть, вы поможете мне снова обонять по-юношески.

— О-оо... — протянула девушка, поджав губы, — вот уж от вас плесенью никак не тянет.

Они ехали по парижским предместьям, наслаждаясь друг другом, наслаждаясь песней французского шансонье, доносившейся из радиоприемника. Девушка опять повернулась к Спенсеру.

— Я думала, что когда мы приземлимся, там будут разные репортеры, и фотографы, и толпы ждущих...

— Чего ждущих?

— Вас.

— Меня? — Спенсер пожал плечами. — Я не всемирно известная победительница шоу.

Девушка наклонила голову и секунду обдумывала это, упиваясь тайным удовольствием. Затем вздохнула:

— Нет. Не думаю, чтобы здесь кто–то слышал о “Вопросах и ответах”. Но мне казалось, что вас будут встречать. Ведь вы — звезда.

Лицо Спенсера потемнело.

— Последний раз это было, когда я выходил из “Двадцатого века”. Вы представляете, когда это было?

— Скажите мне, что такое “Двадцатый век”, и я вам отвечу.

— Это поезд.

Девушка недоверчиво поглядела на него.

— Поезд?

— В старые времена... — дребезжащим голосом протянул Спенсер, — люди так путешествовали...

Девушка расхохоталась и зааплодировала:

— Вы преувеличиваете!

— Ничуть, — вздохнул Спенсер. — Больше для меня таких вещей не организуют.

Девушка ощетинилась:

— Как это так — “организуют”?

— Служба рекламы.

— Вы что, хотите сказать, что все эти толпы для “Роллинг Стоунз”, “Битлз” и прочих были организованы?

— Ну надо же дать людям знать, что они приехали.

Девушка осела на сиденье и шумно вздохнула.

— Могу держать пари, — успокаивающе продолжал Спенсер, — что Пол Маккартни, или кого там еще вам захочется назвать, может пройти по любой улице мира безо всяких толп вокруг. Ладно, если несколько голов повернутся. А некоторые даже подтолкнут друг друга и скажут: “Смотри, кто идет”. Ваш герой будет гулять один, пока не вмешается пресс-секретарь, который раскрутит демонстрацию.

— Откуда вы знаете, что такое было с Полом Маккартни?

— Потому что, — грустно сказал Спенсер, — я был и Маккартни, и “Битлз”, и “Роллинг Стоунз” в одном лице.

Девушка задумчиво посмотрела на него.

— Верю, что так и было.

— Добро пожаловать в Париж!

Они подъезжали уже к окраине города — неприглядному поясу облупившихся домов и тускло освещенных узких улочек.

Девушка разочарованно смотрела по сторонам.

— Прямо–таки Хобокен.

— Вы говорите, как просвещенная старая леди, — поддразнил ее Спенсер.

Девушка скрестила руки на груди, вздохнула и сжалась в комочек.

— Наверное, мне надо было лететь в Рим.

Спенсер наклонился вперед и сказал водителю несколько слов по-французски. Тот кивнул, переключил скорость и круто развернулся в обратном направлении.

Девушка мгновенно выпрямилась, встревоженная.

— Стойте! Я не хотела!..

— Не хотела чего? — невинно спросил Спенсер.

— Ехать в Рим!

Спенсер засмеялся.

— Расслабьтесь. Я не просил его ехать обратно в аэропорт.

— А что вы тогда сказали ему?

— Я сказал ему, что моя дочь впервые в Париже, и она несколько разочарована. Чтобы он показал нам что–нибудь.

— Я — ваша дочь?

— Как еще я мог вас назвать?

Салон такси залило светом, когда машина свернула на Карусельный мост через Сену. Площадь Согласия возникла, как звездный ливень.

— Ого! — воскликнула девушка. — Что это?

— Это место, где Марии-Антуанетте отрубили голову.

— Не удивляюсь, — прошептала девушка, с круглыми глазами вцепляясь в рукав Спенсера.

Такси объехало колоссальную площадь, добавив своего блеску во впечатляющее колесо света, вращающееся вокруг обелиска. Затем шофер свернул налево, медленно двигаясь по Елисейским полям к площади Звезды и Триумфальной арке.

Девушка сидела как каменная, без единого слова, разинув рот и крепко держа Спенсера за руку.

— Все еще похоже на Хобокен?

Она не отвечала — довольно долго. Потом тихо сказала:

— Знаете, что я сегодня запишу в дневнике? “Самый выдающийся день в моей жизни”. Я летела через океан. Я встретила кинозвезду. Я видела Париж. И... — она взглянула на него глазами, в которых сверкали огни бульваров, — я спала со своим “папочкой”...

Спенсер шумно глотнул.

— Только не надо никаких имен — в этом вашем дневнике.

Глава двадцать третья

— Говорю вам, меня усыпили! — раздавался вопль Пола Хендерсона в конторе управляющего ТВА в аэропорту “Леонардо да Винчи” под Римом. — Да будет кто–нибудь что–нибудь делать?

Он сидел в углу комнаты на жестком стуле, сжимая обеими руками полиэтиленовый стаканчик с кофе и нервно моргая при вспышках ламп фоторепортеров.

Пятнадцать минут назад с помощью двух крепких охранников и в сопровождении рейсовой стюардессы его в полукоматозном состоянии провели через аэропорт. Его безумные вопли о наркотиках и похищениях привлекли фоторепортеров, болтающихся в поисках того, что они надеялись потом раскрутить в драматическую историю.

Пол проглотил кофе, зажмурился перед нацеленной камерой и завопил:

— Господи Боже! Я отвечаю за эту девушку!

Paparazzi [2] снова защелкали затворами, мысленно сочиняя заголовки. Управляющий появился из своего закутка со стюардессой, протолкался через толпу и сея за стол. Фотографы нацелили камеры на него и приготовились снимать. В комнате стало тихо.

— Ее заперли в каком–нибудь гареме! — взревел Пол, как будто заполняя пустоту. Комната снова взорвалась.

Потребовались долгие, терпеливые уговоры менеджера, чтобы вернуть комнате подобие порядка. Тогда он заговорил по-итальянски.

— Вы можете поберечь пленку и свои вспышки, а нас уберечь от бессонной ночи. Никакой истории здесь нет.

Репортеры хмуро переглянулись и посмотрели на юношу. Их камеры, лишенные объекта, стали чем–то вроде неуклюжих помех. Менеджер продолжал:

— Юноша проспал большую часть долгого полета. Он проснулся в угнетенном состоянии, а девушка, с которой он летел, исчезла... — Комната снова взорвалась возбужденным шумом. — Но... — перекрикивал их всех менеджер, — не произошло ничего необычайного! Девушка не исчезла. Она не была похищена. — Возгласы разочарования. — И ничего таинственного с нею не произошло. — Еще больше вздохов. — Девушка незадолго до посадки в Париже говорила с нашей стюардессой. Она решила посмотреть город. Пассажиры и раньше делали это множество раз. Девушка сошла в Париже по своей собственной воле. Вот и все об этом.

— А как с парнем? — выкрикнул фоторепортер.

— Почему она ему не сказала? — поинтересовался другой, жаждая объяснения, под которое можно сбыть уже сделанное фото.

— Боюсь, что... — Менеджер сделал паузу, как будто ища объяснение, одновременно и правдивое, и и то же время не задевающее парня. В конце концов он пожал плечами и просто сказал:

— Ну кто сегодня может объяснить поведение молодых женщин?

Фоторепортеры загудели. Но, взглянув на Пола Хендерсона, сжимающего свою чашку с кофе, опухшего, красноглазого, с мокрыми слипшимися волосами после того, как его подержали под струей холодной поды, им стало ясно, почему девушка сбежала от него. Сетуя друг другу, они вышли из комнаты, собираясь подстеречь другую историю — с потенциалом.

Холлистер и Санчон, вместе с бившимся в истерике парнем и его окружением, дошли через зал ожидания до конторы ТВА.

И вышли оттуда вместе с последними paparazzi. Холлистер прислонился к колонне, чтобы не упасть. Он был близок к обмороку. Язык пересох и так распух, что он едва мог глотать. Перед глазами плясали цветные пятна. Время истекало. Последний срок доставки — завтрашний полдень. И он понимал, что ни за что на свете не сможет отыскать за вечер эту девушку в Париже.

Однако ему придется завтра встретиться с Эмбоа в условленном месте. У него нет другого выхода, как блефовать. Но так, чтобы победить.

Глава двадцать четвертая

Спенсер и девушка остановились в отеле “Мерис", на Рю де Риволи, и получили комнаты, расположенные дверь в дверь.

В своем номере Спенсер повесил пиджак на вешалку и был уже готов, измотанный, рухнуть в соблазнительно мягкое кресло, когда раздался стук в дверь. Это была Бернадетта.

Спенсер стоил в замешательстве. Она на цыпочках подошла к нему, обхватила руками за шею и легко поцеловала в губы. Затем бросила свою сумочку на кровать и пробежала от одного высокого французского окна к другому, раздвигая шелковые занавески и открывая вид на Тюильри-парк и Сену.

— А ты не хочешь распаковаться и немножечко поспать? — спросил Спенсер, все еще стоя в дверях.

— Manana [3], — ответила девушка, открывай и закрывая шкафы и ящики комода в номере. Она распахнула дверь ванной, заглянула внутрь и закрыла ее, помедлив немного, распахнула снова.

— Что это там? — спросила она.

— Что такое?

— Иди посмотри, — нетерпеливо сказала девушка. — Похоже на добавочный унитаз, только краны, как у раковины.

Спенсер закрыл входную дверь и привалился к ней, хохоча.

— Это биде!

— Би... что?

— Би–де, — повторил по слогам Спенсер. — Последнее слово гигиены. Ни один уважающий себя европейский дом без него не обходится. — Спенсер плюхнулся в кресло.

— Ладно, а что с ним делают?

Спенсер подумал с минуту.

— Если ты американский турист-варвар, то ты полощешь в нем носки.

— А если нет? — спросила она, дразняще вставая перед ним.

Спенсер почувствовал, что ее вид приводит его в смущение. Девушка придвинулась ближе, присела на подлокотник его кресла и принялась теребить мочку его уха.

— Ну?..

— Ну, — сказал Спенсер, — если ты культурная европейка... — Ее прелестная круглая ягодица угнездилась на его ладони.

— Ну?.. — настаивала девушка.

Спенсер тягостно ощутил, что такие ситуации и рождают легенды о грязных старикашках.

— Ну... если ты элегантная континентальная леди, ты...умываешь там свои интимные части. — И он шлепнул ее по заду чуть крепче, чем требовалось для такого случая, в сознательной попытке нарушить настрой и освободиться от того похотливого водоворота, в который его затягивало.

Девушка отпустила его ухо и уставилась на Спенсера круглыми глазами.

— Ты меня опять разыгрываешь!

— Я вижу, — произнес Спенсер, чувствуя себя чистым, правильным и контролирующим ситуацию, — что ты явно американская туристка-варварка.

— Я тебе покажу, кто здесь варвар, — сказала девушка, спрыгивая с его коленей и порываясь бежать.

— Эй! Ты куда? — окликнул ее Спенсер, надеясь, что не зашел слишком далеко с дразнилками.

— Вымыть задницу в биде, — ответила девушка и, вздернув голову, прошествовала к туалету.

Спенсер вздохнул и сдался. Сражаться с судьбой было бесполезно. Чему быть, того не миновать. Честно говоря, это будет ночь, после которой он окажется грязным старикашкой. И придя к этому не слишком неприятному выводу, он взял трубку, набрал номер обслуживания и заказал бутылку “Дом Периньон”.

Затем, вымотанный долгим заокеанским перелетом и убаюканный плеском воды, он отдался уютным объятиям кресла и задремал.

* * *

Что–то вроде хлопка раздалось рядом со Спенсером, заставив его проснуться. Вряд ли он спал долго. Девушка и официант стояли, улыбаясь, глядя на него. Официант держал пробку в одной руке и свежеоткупоренную бутылку в другой. Девушка обернула вокруг талии вместо юбки большое полотенце. На ней все еще был свитерок, в котором она летела.

— Лучшие пожелания от администрации, — хихикнула Бернадетта. — Я была на биде, когда он постучал, а ты так отключился, что не услышал.

— Откуда у тебя уверенность, что это поздравления от администрации? — спросил Спенсер.

Официант наполнил шампанским бокал девушки, а затем — Спенсера. После этого Спенсер подписал протянутый ему счет.

— Ой... — Девушка выглядела разочарованной. — А я подумала, что ты такая величина, что... понимаешь, когда он вошел в дверь с этой чудной маленькой колясочкой...

Официант поклонился и вышел. Девушка прошла босиком к лежавшей на кровати сумке. Полотенце она удерживала на месте локтем, сжимая в пальцах бокал с шампанским. Другой рукой она нашарила флакон, откупорила его и выкатила одну таблетку.

Спенсер прошел за нею через комнату.

— Ты уже приняла одну перед посадкой, — упрекнул он.

— Это было сто лет назад. — Девушка проглотила пилюлю, запив глотком шампанского. — М-мм... — Она провела по губам кончиком языка и задумчиво склонила голову. — Надо записать в дневнике, что мне нравится шампанское. Вкус бархатный. Ты бы поверил, что я никогда прежде не пробовала шампанского?

Спенсер ничего не ответил — просто смотрел, как девушка с удовольствием отпивает из бокала.

— Нет, не пробовала, — сказала она. В его глазах она увидела влечение и печаль. — О чем ты думаешь?

— Мне хочется быть таким же юным, как Дэвид Эйзенхауэр.

— Почему?

— Чтобы поцеловать тебя и не чувствовать себя мерзко после этого.

— Я же поцеловала тебя, когда вошла.

Он наклонился и слегка тронул ее влажные от вина губы своими.

— И как тебе? — спросила девушка.

Вместо ответа Спенсер тронул ее губы еще раз.

— Я запишу в дневнике, — сказала девушка, — что у губ кинозвезды вкус шампанского. — Она допила свой бокал и посмотрела на Спенсера нетвердым взглядом. — Можно мне еще?

— Вина? Или кинозвезды?

— И того и другого.

Спенсер подал ей свой бокал, из которого сделал всего глоток. И подумал при этом, как она сама похожа на шампанское, вся такая же светлая и бурляще живая.

— Почему ты так смотришь на меня?

— Потому что от тебя у меня щекочет в носу. Не помню, чтобы у меня когда–то была девушка твоих лет.

— Конечно, была, — кивнула она. — Когда тебе было двадцать.

— Даже тогда не было, — сказал Спенсер. — Когда мне было двадцать, им тоже было столько. Это значит, что они вовсе не были юными. Они были такими же старыми, как я.

— Мне жаль, — вздохнула девушка.

Спенсер кивнул.

— Можно еще шампанского?

— Почему нет? — Спенсер взял бокалы и направился к столику. Девушка подошла посмотреть, как он наливает.

— Чудесный цвет, правда? — сказала она. — Но не золотой. Мне всегда казалось, что шампанское золотое. А у него такой бледный оттенок.

— У него просто свой цвет, — ответил Спенсер, протягивая ей бокал.

Внезапный невольный зевок просто захватил ее. Спенсер улыбнулся.

— Чему ты улыбаешься так? — запротестовала девушка.

— Ты просто зевнула.

— Вот уж нет, — защищаясь, сказала девушка. И тут же, удивленная, заслонила рот ладонью, потому что новый зевок одолел ее.

Спенсеру было забавно видеть это.

— Ты же ребенок, правда? Таблетки и все прочее. Мне кажется, что тебе давно пора в постель. И не гляди так ужасно. Ты просто спасаешь меня от превращения в грязного старикашку.

Девушка пыталась выглядеть грозно, оттопыривая нижнюю губу, но ее веки тяжелели.

— Я тебе покажу, какой я ребенок...

Она поставила свой бокал и, встав на цыпочки, обвила руками шею Спенсера, прижимаясь к нему своим крепким телом.

Ее губы вяло раскрылись навстречу его губам. Он чувствовал, как жадно ее тело вжимается в его и слабеет. Тихий вздох перешел из ее рта в его. Затем ее голова откинулась назад. Она снова зевнула.

— Ой... — жалобно протянула она, стараясь подавить зевок — Это ведь ничего?..

— Я не волнуюсь, — сказал Спенсер, прижимая ее к себе, чтобы она не упала. — Ты почти спишь.

— Сплю? Не могу я спать. — Речь ее стала невнятной, и она смотрела на него, словно спрашивая, замечает ли он это. — Я просто приняла... о, Боже мой...

Она оттолкнула Спенсера и, двигаясь словно в замедленном кадре, прошла через комнату к своей сумке. На полпути ее рука перестала удерживать полотенце, и оно, соскользнув, осталось лежать на ковре.

Спенсер растерянно созерцал, как ее танцующие ягодицы движутся по комнате. Она добралась до своей сумки, вытащила флакончик с таблетками и поднесла его близко к глазам.

— Ой! — простонала она. — Это худшее, что могло со мной случиться. Я приняла вместо “декси” успокоительное...

Она снова зевнула, очень глубоко, и двинулась навстречу Спенсеру тяжелой походкой, с полузакрытыми глазами, вытянув к нему руки, словно лунатик. Спенсер быстро шагнул к ней и подхватил прежде, чем она рухнула. Девушка почти спала на ходу.

— И все эт–то время... — простонала она, пока он держал на руках ее вялое юное тело, — все это время я думала, что у меня голова кру-жит-ся... от... шам-пан-ского... — Она вздохнула и уронила голову на грудь.

Сцепив руки за ее спиной, Спенсер довел ее, словно в танце с тряпичной куклой, до кровати. Перебросив ее голые ноги на кровать, он накрыл их одеялом. Она дышала глубоко и спала очень крепко, даже похрапывала.

Он тихонько поцеловал ее в лоб, подошел к большому, мягкому креслу и прикончил бутылку шампанского своими силами. А затем и сам уснул — прямо в кресле.

Глава двадцать пятая

Спенсер неохотно приоткрыл глаза. Жемчужное сияние рассвета и звук льющейся воды извлекли его на глубин сна. Он был изумлен, увидев себя в мягком кресле перед пустой раскиданной кроватью, в странной, роскошной комнате, конечно же, не его собственной.

Сердце его заколотилось. Ои был не дома. Он не знал, где находится. Но ему ведь надо на самолет. Но нет, это был другой день. Или этот? Да! Это было вчера. И он успел на самолет и сошел в Париже с девушкой. Он уложил ее в постель, которая сейчас пуста и неприбрана. Но теперь во всем этом надо разобраться, а у него болит голова от избытка шампанского.

Ослепительный, режущий глаза свет вырывался из приоткрытой двери ванной. Оттуда же доносился звук льющейся воды.

— Бернадетта! — позвал он.

Журчание умолкло.

— Ты вправду наконец проснулся? — пропел из ванной голос девушки. — Или просто разговариваешь во сне?

Спенсер попытался выбраться из кресла. Это была героическая попытка. Похоже, все мышцы плеч и спины окостенели за ночь.

— А кто это уснул на ходу прошлой ночью? — спросил он.

— Такого больше не будет, — прозвенела она. — Сегодня утром я спустила в унитаз все снотворное, прежде чем принять тонизирующее.

Снова побежала вода из крана. Спенсер потянулся. Он чувствовал себя так, будто его всего изломали. Подойдя к зеркалу над бюро, он обследовал свое лицо. Ночь, проведенная в кресле, отразилась на нем не лучшим образом. Такое старое лицо, как у него, нуждается в отдыхе от сил тяготения.

Он скорчил зеркалу гримасу рычащего льва. Затем помассировал кожу на висках и вдоль подбородка. Похлопал мешочки под глазами, подмигнул сам себе, примерив улыбку. Сполоснуться холодной водой, побриться, причесаться — и он снова будет выглядеть, как тот прежний Рой Спенсер.

Он вернулся к столику с шампанским, налил талой воды из серебряного ведерка в стакан, прополоскал рот и, не зная, куда сплюнуть, проглотил невкусную воду. Затем он окунул обе руки в ведерко и поплескал холодной водой на щеки и глаза. Утираясь платком вместо полотенца, Спенсер направлялся к своему чемодану, лежащему у спинки кровати, когда девушка вышла из ванной.

— Рой... Мне что–то плохо... — Она была одета так же, как он уложил ее в постель несколько часов назад: джемпер и больше ничего. Но сейчас ее лицо было серым, глаза блуждающими и перепуганными, а голос звучал умоляюще. Она была похожа на ребенка, которому причинил боль неизвестно кто и за что.

— Что–то... что–то со мной происходит... — Ее начало трясти и шатать.

— Проклятые таблетки! — выругался Спенсер, бросаясь к ней.

Девушка рухнула на ковер прежде, чем он успел ее подхватить. Подавив панику, Спенсер опустился рядом с нею на колени, приподнял ее голову и позвал по имени.

— Бернадетта!.. — сперва тихо, потом почти вскрикнул: — Бернадетта!

Глаза девушки медленно закрылись, юное лицо сделалось обмякшим и бессмысленным. Для пробы он шлепнул ее по щекам. Глаза ненадолго приоткрылись и вгляделись, но тут же снова закатились. В страхе и растерянности он ударил посильнее. На ее щеке вспыхнуло красное пятно. Он снова ударил ее. Основание ладони пришлось по носу. Кровь закапала из ее левой ноздри. Взгляд девушки застыл в ужасе.

— Что ты со мной делаешь?.. — простонала она.

Прежде чем он ответил, ее голова откинулась назад. Он опять дал ей пощечину. Но реакции не было. Тогда Спенсер подсунул руки ей под мышки и потащил в ванную, под душ.

Он включил холодную воду на полную мощность и подставил девушку под струи. Под ледяным потоком он держал ее до тех пор, пока не почувствовал, что не удержит больше этот мертвый груз. Задыхаясь от усталости и уже паникуя, Спенсер усадил ее и, встав коленями на мокрый коврик, попытался нащупать пульс. Но не услышал ничего. Бросив ее руку, он прижался ухом к ее груди. Сердца тоже не было слышно.

Отчаявшись, Спенсер ударил ее в грудь кулаком. Раз. Другой. Третий. Снова прижал ухо. Слабенькое, нитевидное биение. Он уложил девушку на спину прямо в душе и, прижав свой рот к ее губам, начал вдувать ей воздух до тех пор, пока у него не закружилась от натуги голова, но насколько он мог судить, дыхание к девушке не возвращалось. Он снова послушал ее сердце. Если оно и билось, то он не мог услышать этого из–за стука собственного пульса в ушах.

Он стоял, раскачиваясь, на коленях перед девушкой, мокрые волосы падали ему на глаза, на губах был привкус соли. И тогда он понял, что плачет, — плачет, всхлипывая, неизвестно, как долго. Он смотрел на истерзанную девушку, в рваном джемпере, с окровавленным носом, исцарапанной грудью. Она была похожа на жертву маньяка.

— О Боже!.. — простонал Спенсер.

Дотянувшись, он сорвал шелковый занавес душа с колец и накрыл им девушку. А затем он бежал — в слепом ужасе, и рассудок его, заклиненный потрясением, выбросил из памяти жуткую кучу плоти, оставленную позади.

Без пиджака, без галстука, в липкой мокрой одежде, он помчался по ступеням в пустой вестибюль, мимо онемевшего портье и спящего швейцара. Прежде чем они успели спросить его, или остановить, или предложить ему помощь, он выскочил на улицу.

Он бежал, пока не выбился из сил. Тогда он пошел, спотыкаясь н хватая рассветный воздух Парижа, вниз по Рю де Риволи, через передний двор Лувра, вниз по набережным, тянущимся по берегам Сены. Он не знал, куда идет. Он действовал инстинктивно. А инстинкт вел его прочь от кошмара.

Глава двадцать шестая

Маленький белый “фиат" Эмбоа влился в поток движения на улицах Рима. Эмбоа и Холлистер сидели, почти касаясь плечами, на тесном заднем сиденье. Эмбоа поигрывал тонкой сигаретой с фильтром, которую вынул из золотого портсигара, но пока не спешил зажечь. Он просто слегка перекатывал ее между большим и указательным пальцами, задумчиво, как любитель сигар покатывает и оценивает отличную гавану. И этим он, случайно или умышленно, увеличивал мучения Холлистера.

По договоренности, Эмбоа и его шофер в полдень подобрали Холлистера на Виа Венето. И сейчас, спустя десять минут, Холлистер, обильно взмокнув, наполнил запахом пота тесную маленькую кабину. Это было плохо для бизнесмена так вести себя, когда он осуществляет самую большую подачу в своей жизни.

— Конечно, и речи быть не может об умысле... слишком много проблем... а как их решить... все сразу и одновременно — Спина у него была мокрая, а горло пересыхало. — Но мы ничего не потеряли.,, просто чуть больше времени... у меня в Париже человек... Санчон отличный парень. Я бы сам... прямо сейчас... если бы не наша встреча. Но девушку мы найдем. Запросто. Просто чуточку времени. Ящик — он будет в наших руках. В ваших руках... прежде чем кончится неделя... Вне сомнений... Может... может, даже быстрее. Неделя — это предельный срок... — Он смахивал пот, собиравшийся в углах глаз, и смотрел, как Эмбоа катает в пальцах проклятую сигарету. — Вы же ничего не потеряете на задержке в несколько дней, неужели вы не видите? — он слышал, как его голос становится напряженным и умоляющим. Это был голос проигравшего.

Эмбоа вздохнул.

— Прискорбно, но мы не уверены даже, что ящик был взят. Ни одного сообщения о такой краже в новейших депешах из Нью-Йорка. — Прикрытие. Неужели не ясно? Это прикрытие. Они закрыли историю. Понимаете? Верьте мне на слово...

— Боюсь, — отрубил Эмбоа, — что у нас есть только ваше слово. Плутония у нас, конечно же, нет. — Эмбоа выглядел удрученным. Он отдал какой–то приказ шоферу по-синобарски и отвернулся к окну.

Холлистер сунул руку под пиджак, нащупывая предохранитель “беретты", которую он носил в кобуре под мышкой. Если Эмбоа откажется подождать, остается лишь один выход. Он не обманывался: убийство Эмбоа не спасет его семью. Он даже не уравняет баланса, ибо как можно было равнять его и их жизни? Но это просто он должен был сделать. Самое меньшее, что сделал бы любой мужчина.

Эмбоа заметил его движение уголком глаза.

— Вы ищете сигареты, мистер Холлистер?

Палец Холлистера нащупал спусковой крючок.

— Спасибо, мои где–то здесь.

— Как грубо с моей стороны так долго забавляться сигаретой и не предложить вам попробовать. Настаиваю, чтобы вы попробовали вот эту. Мне их набивают на заказ.

Рука Холлистера расслабилась под пиджаком. Эмбоа шел на примирение. Матч еще не проигран.

— Очень редкий сорт, — напевал Эмбоа. — Даже незажженная чудесно пахнет. — Он поднес сигарету на вытянутой руке к носу Холлистера.

Холлистер уловил слабый хруст, когда пальцы Эмбоа сдавили сигарету. Едкий запах проник в ноздри, заставив его судорожно вздохнуть. Пальцы сжали пистолет и выдернули его. Или хотели это сделать? Он болезненно четко ощутил, что его рука не двинулась: на самом деле он уже не чувствовал, где его рука.

Он медленно перекатил глазные яблоки, ища свою руку, и нашел ее, все еще под пиджаком, повисшую на пуговице, как в гипсовой повязке. Но никаким усилием воли он не мог заставить ее сдвинуться. Вторая рука вяло лежала на коленях ладонью вверх. Он сидел, с отвалившейся челюстью, словно жертва удара: слышащий и видящий, но не способный двинуть ни единым мускулом.

Эмбоа доброжелательно улыбнулся.

— Флюорометилцианоген. Эф-Икс-3. Нервный газ. Как человек вашей профессии вы о нем, конечно, слышали. Очень эффективен, не правда ли? Но боюсь, вы ничего не скажете, верно? — Он расстегнул среднюю пуговицу пиджака Холлистера, достал “беретту" и сунул себе в карман.

Маленький “фиат” катился в потоке машин вокруг забитой Пьяцца Венециа, огибая колоссальный мраморный памятник королю Виктору Эммануилу.

Эмбоа взял сигарету из своего портсигара и зажег ее, глубоко затянувшись.

— Через несколько минут, — объяснил он, — средство подействует на остальные мышцы, и тогда прощайте, мистер Холлистер. Могу утешить вас мыслью, касающейся спасения вашей семьи... — Он сделал паузу, чтобы снова затянуться. Холлистер чувствовал, как его сердце колотится о грудную клетку.

Эмбоа выпустил дым.

— Даже преуспей вы в получении плутония, их судьба по необходимости была бы той же. Вы должны понять, что совершенно непрактично держать два человеческих существа под арестом длительное время. Ваша жена и дочь были ликвидированы десять дней назад. Девушка несколько раз пыталась бежать. У меня не было выбора, кроме как отдать приказ.

В уме Холлистера его руки были на горле Эмбоа, душащие, ломающие, выдавливающие из него последние унции жизни. Но только в уме. На самом деле тело его оставалось неподвижным. Низкий, животный стон рвался с его губ.

Водитель остановил "фиат” в дальнем конце порта Сан Себастиано. Эмбоа открыл дверцу и ступил наружу. Бросив сигарету на дорогу, он тщательно растер ее безупречно сверкающим носком ботинка. Затем нагнулся к окну водителя.

— Гони минут десять или больше. Он к этому времени уже будет годен только на мусор. — Эмбоа бросил горький взгляд на тело, торчавшее на заднем сиденье. — Не думаю, что он даже пытался выполнить свою часть договора. Наверное, считал, что сможет вести двойную игру с самого начала и нажиться на нашей потере. Что ж, он недооценил нас. Но мы все равно проиграли.

Эмбоа вышел из машины и пошел обратно к городу. Водитель включил сцепление, и “фиат" покатился по старой Аппиевой дороге, неся мимо могил знатных римлян оцепенелую, немую фигуру Ника Холлистера.

У себя в офисе Эмбоа сумрачно пролистал утренние газеты, стараясь по возможности оттянуть время сообщения в Масабару. Он сделал все, что было в его власти, чтобы обеспечить успех миссии. Но он знал, что на него свалят ответственность за ее провал. Настоящая вина лежала на его начальстве в Масабаре. Они выбрали не того человека. Но они этого никогда не признают. Вину следует установить. И он боялся, что обвинят его. А плата за неудачу в предприятии такого масштаба должна быть высокой. Провал может стоить ему должности в Риме и вернуть его в страшное ничтожество Масабары. И может стоить ему жизни.

Он обдумывал имеющиеся у него альтернативы, и среди них — побег, когда в его поле зрения попал заголовок в левом нижнем углу парижской газеты: “ПОХИЩЕНА АМЕРИКАНСКАЯ ДЕВУШКА”.

Газетная заметка рассказывала, как Бернадетта Финлеттер исчезла во время остановки в Париже римского рейса из Нью-Йорка. “Девушка находилась во время полета в компании бывшего кинокумира Роя Спенсера. Со Спенсером она и покинула самолет. Есть основания предполагать, что девушка несовершеннолетняя и что мистеру Спенсеру грозит серьезное обвинение, когда пара будет обнаружена...”

Значит, Холлистер говорил правду. А он, Эмбоа, дал маху. Получив отсрочку, Холлистер доставил бы товар. Теперь Эмбоа придется делать это самому: подключать своих людей, со всем исходящим отсюда риском. Это был его единственный шанс. Времени, чтобы организовать посредников, не будет. Если плутоний все еще на свободе, в распоряжении беглого актера и девицы, ему таковым оставаться недолго.

Он вырвал заметку из газеты, позвал секретаршу и попросил немедленно прислать Росаби, когда он вернется на “фиате”, а также заказать билеты на ранний рейс в Париж.

Глава двадцать седьмая

Рой Спенсер обнаружил, что сидит на скамейке в пестрой тени каштана. Он был на площади Сен-Сюльпис. Он знал эту площадь. Знал эту массивную церковь, выходящую на одну из ее сторон. Он приходил сюда много раз — прежде, во время первого приезда в Париж, когда он был молод.

Ноги болели — в икрах и особенно в щиколотках. Тело казалось пустым и бесплотным, как раковина из папье-маше. Он не помнил, как добрался сюда и как долго здесь просидел. Удивительнее всего, что не мог вспомнить, почему он в Париже. Ему же сниматься в Риме.

Он посмотрел на часы. Три двадцать пять. Но вот насчет дня он был не уверен. Он ощутил, что одет не так. Нет пиджака, и галстука нет. Рубашка и брюки в складках, будто их выстирали и выкрутили досуха без утюжки. Волна страха поднялась в нем. Внезапный пот выступил изо всех пор, потек по вискам, по лбу. Он вспомнил девушку из самолета.

Она выиграла приз — поездку в Рим. Они вместе сошли с самолета в Париже и приехали в отель. Вместе пили шампанское. Было что–то еще, кроме этого, — но он не помнил, что. Может быть, в шампанском был наркотик. Девушка забрала деньги и выставила его бродить по улицам с помрачненным сознанием?..

Спенсер ощупал свой брючный карман и удивился, обнаружив там бумажник. Вынув его, он пересчитал деньги. За вычетом нескольких франков, все было цело. А дорожные чеки? Но они были в кармане пиджака, там же был и паспорт. Что произошло с его пиджаком? Он чувствовал себя слабым и вымотанным. Во рту пересохло. Ему следует позвонить Арни, в Нью-Йорк. Арни знает, что делать.

Через площадь находилось маленькое кафе, непримечательное заведение без названия, обозначенное на вывеске словами “БАР-ТАБАК”. Он заставил себя встать и зашаркал, ссутулившись, будто старик, через площадь в кафе. Он уселся за столик на улице и попросил кофе и рогалики. Когда заказ принесли, он набросился на рогалики. Быстро и жадно, словно человек, которого морили голодом, он уничтожил их все. Затем разбавил черный кофе кипяченым молоком и опустил в него три кусочка сахара, помешал и, не дожидаясь, пока сахар растает, одним глотком выпил полчашки и попросил еще рогаликов. Наружность и поведение его так насторожили официантку, что она попросила уплатить вперед.

Он раскатал рогалики и толсто намазал их маслом. Теперь он ел медленнее и прихлебывал кофе, смотря невидящим взглядом и стараясь вспомнить события, приведшие его сюда.

Студент, одетый под ковбоя, в замшевой жилетке и линялых джинсах, прошел через площадь, неся пачку “Интернэшнл Гералд Трибюн”.

Спенсер купил газету.

Развернув ее, он обнаружил, что смотрит на свое лицо в нижнем углу газетной страницы: фото было одно из последних, сделанных в рекламном отделе студии лет десять назад.

Заголовок был такой: “ПОЛИЦИЯ ИЩЕТ КИНОКУМИРА И ДЕВУШКУ".

В желудке забурлило, пока он читал газету. Все было неправда. Все случилось не так. Он не завлекал девушку сойти с самолета! Она сама потянулась за ним. Да, они поехали в отель, но... С нарастающим ужасом он ощутил, как ВСЕ события начали выстраиваться в его мозгу. Он оставил девушку в номере отеля мертвой? Он был в серьезной беде. Ему нужна была помощь. Едва встав из–за стола, Спенсер вошел в кафе, купил телефонный жетон и набрал номер американского посольства.

За ним приехали через двадцать минут в непримечательном “ситроене”. Его попросили не добираться до посольства своими силами, а подождать в кафе, пока они подъедут. Они не хотели, чтобы его видели на улицах.

Когда машина подкатила, человек, представившийся Гарреттом, советником по безопасности, вошел в кафе и вывел Спенсера. Вместе они забрались на заднее сиденье “ситроена”: водитель не повернул головы и никак не отреагировал на их присутствие. Но когда дверцы захлопнулись, он без приказа мгновенно взял с места и помчался по извилистым улочкам левого берега Сены.

В машине Гарретт вручил Спенсеру его паспорт и дорожные чеки. Но не захотел объяснить, как они попали к нему. Он вообще не ответил ни на один вопрос Спенсера, заверив его только в том, что в нужное время все будет объяснено.

— Все, что я хочу узнать, — взмолился Спенсер, — в какую неприятность я попал?

— Это зависит от разных вещей, — загадочно ответил Гарретт.

— Я не причинил девочке вреда. Знаю, как это выглядело, но я ей ничего не сделал. Я старался спасти ее.

— Никто еще не обвиняет вас в нанесении увечий. Газеты ни слова не сказали об увечьях, ведь так? Постарайтесь не волноваться.

— О, Боже! — простонал Спенсер. — Да вы и половины не знаете. Девушка мертва!

— Полагаю, что вы спасете себя от большого горя. Подождите, пока мы приедем.

Спенсер сел, наклонившись вперед, словно человек, у которого болит живот. Он сталкивался и справлялся со множеством бед, придуманных другими для сценариев, но был совершенно не готов иметь дело с сокрушительной жестокостью реальной жизни. Это было слишком больно. Он достиг зрелости в мире, где слезы были из глицерина.

— Я могу позвонить своему агенту в Нью-Йорк, когда мы прибудем в посольство?

— Не знаю, — ответил Гарретт. — Мы ведь сейчас поедем не в посольство.

Спенсер взглянул на него с новой тревогой.

Они пересекли Сену и свернули прямо на Рю де Риволи, потом налево, в боковую улочку, и остановились перед служебным входом отеля “Мерис”. Спенсер двигался, как робот, когда Гарретт взял его под руку и провел через служебную дверь наверх, в номер, который он занял прошлым вечером.

Дверь им открыл гномоподобный человечек с розовой, безволосой головой такой величины, что она делала туловище еще меньше. Большеголовый отступил назад. Спенсер, подталкиваемый Гарреттом, сделал шаг внутрь и замер. Его чемодан стоял там, где он его оставил, — в изножье кровати. Зато ее чемодан тоже был в номере, на полу. Дверь ванной была открыта.

— Все в порядке, — сказал большеголовый. — Ее там больше нет.

Спенсер так и не вошел до конца. Гарретт ввел его за руку и, закрыв дверь, остался в прихожей.

— Рад с вами встретиться, мистер Спенсер, — сказал большеголовый. Он протянул сильную, короткопалую руку. — Я вырос на ваших фильмах. — Говорил он с тягучим южным акцентом и вел себя приветливо.

— Спасибо, — ответил Спенсер. Голос оказался высоким н сиплым. Его тревожили два других человека, стоявших рядом у окна. Строго говоря, мужчина — меньше. Он был весьма непримечателен — клерковского обличья, за сорок, тщательно причесанные редкие волосы, деловой костюм европейского покроя. Беспокоила его девушка. Она была почти того же возраста, сложения, цвета волос и глаз, что и Бернадетта. Она даже одета была так же.

Большеголовый, не позаботившись представиться или отрекомендоваться, продолжал говорить со Спенсером:

— Думаю, что, если бы не вы, меня бы тут сейчас не было. — Спенсер устало посмотрел на него. Человек успокаивающе поднял руку: — Не хотел вас задеть, просто отдаю дань. Я просиживал на стольких ваших фильмах о разведчиках, что после колледжа сразу дошел в Службу. Но, если сказать вам правду, она меня разочаровала. Ничего похожего на кино. Большей частью геморройная застольная работа.

Спенсер неловко улыбнулся. Дружеское обращение беспокоило его. Уж слишком это походило на сцену из “Тайного агента”. Дружелюбие, чтобы отвлечь. А девушка, прямо–таки двойник жертвы, самим своим видом обвиняет его и доводит до признания.

— Но я, конечно, — продолжал большеголовый, — не годился в настоящие агенты. Не того я типа, который может легко затеряться в толпе. — Улыбнувшись, он хлопнул себя по макушке. — Кстати, зовут меня Бишоп. Артур Бишоп. — Спенсер кивнул. Бишоп обернулся к остальным. — А это мисс Шери Уокер и месье Жорж Ла Роз. Ну, а теперь, когда мы все познакомились, думаю, нам пора заняться делом. Не хотите присесть, мистер Спенсер?

Сердце Спенсера колотилось так тяжело, что он побоялся рассыпаться на части, если его сожмет кресло.

— Понимаете, мистер Бишоп... — Он услышал нервную дрожь в своем голосе и изо всех сил старался справиться с нею. — Не знаю, что там написали в газете и зачем посольский чиновник привез меня в эту комнату. Я ведь попросил их о помощи... — Ои стоял, дрожа, посреди номера. Затем ему все же пришлось сесть. Он чувствовал, что упадет, если останется на ногах. — Я не сбежал с этой девушкой. И уж никак ее не убивал. — Он стиснул пальцы, чтобы не видно было дрожи.

— Жорж, не будете ли вы добры позвонить в Бюро обслуживания и заказать нам бутылочку и немного льда? Кажется, нам всем следует немножко выпить. И несколько сэндвичей.

— Я запаниковал. Я убежал. Наверное, не следовало так делать. Но я не понимал, что делаю. Полдня у меня не работала голова. Но я клянусь вам, что не трогал эту девушку. Представляю, как она должна выглядеть. Но это все из–за того, что я пытался откачать ее.

— И вы сделали все, что могли, мистер Спенсер. Все, что могли. — голос и поведение Бишопа были дружелюбными почти до вкрадчивости.

— Это все проклятые таблетки. Боже!

— Мы поняли это, когда промыли ей желудок.

— Зачем только я убежал... — Спенсер всхлипнул.

Бишоп положил утешающую руку на плечо Спенсера.

— Ну, надеюсь, опыт будет ей на пользу...

Значение слов Бишопа медленно доходило до сознания Спенсера. Он поднял потрясенный взгляд.

— Да, мистер Спенсер. Я говорю вам, что мисс Финлеттер жива, хотя и не совсем здорова. Ее обнаружил ночной портье. Они сочли разумным проверить номер, после того как увидели вас бегущим через вестибюль. Они тоже решили, что девушка мертва. Но, к счастью, полицейская спецгруппа прекрасно справляется с такими случаями. Пульс почти исчез, дыхание тоже. Но еще можно было поработать.

Спенсер обмяк в своем кресле, полностью обессиленный и бесконечно благодарный.

— Ей очень повезло, этой девочке. Как и нам всем, в некотором смысле.

— А можно мне повидать ее? — спросил Спенсер. Голос его звучал тихо и слабо, как будто издали.

— Боюсь, что некоторое время ей придется побыть в изоляции. Но я заверяю вас, что за ней будет хороший уход.

— Это просто для того... ну, когда я пытался привести ее в чувство... Я ведь ударил ее. И она тогда посмотрела на меня, будто... то есть я хотел, чтобы она знала, что я не думал повредить ей. Это просто... — Спенсер снова задрожал и умолк.

Бишоп повернулся к Ла Розу, попросил его позвонить в Бюро и поторопить их с заказом.

Глава двадцать восьмая

Бишоп уселся на подлокотник кресла напротив Спенсера и смотрел, как тот приканчивает второй стакан бренди. На его щеки вернулся румянец, руки перестали дрожать. Бишоп распечатал пачку сигарет. Предложил Спенсеру, но тот отказался; тогда он зажег одну себе и прошел к столу взять пепельницу. Усевшись опять на ручку кресла, он пристроил пепельницу на колене.

— Знаете, мистер Спенсер, — небрежно заметил он, — кое–что смутило меня в этом номере, когда мы только вошли. И все еще смущает. Вы можете отнести это за счет пристрастия к деталям. Но мы заметили, что ничего из ваших вещей не распаковано. Это так?

— Я и не распаковывался. А она заснула прямо одетая, как только мы заняли номер. По крайней мере, частично одетая. Утром я открыл чемодан, чтобы достать бритву, но разобрать его у меня времени не было.

— А девушка тоже не распаковывалась?

— Ну... я не знаю... ее вещи были в другой комнате...

— Мы внесли ее вещи сюда утром, — объяснил Бишоп.

— Вообще–то я не помню, чтобы она успела разобрать их. Она вошла сюда через секунду после ухода коридорного. А к чему этот разговор?

— Видите ли, мистер Спенсер, мы проверили сегодня утром ее вещи. Ваши тоже, само собой. Совершенно обычная процедура. И нашли в одном из ее чемоданов другой — точнее, кейс. Но весьма необычный кейс. Сделанный из особых материалов. — Бишоп задумчиво покачал ногами. Он по-прежнему сидел на ручке кресла, и ноги не доставали до полу. — И мы знаем, что в этот кейс упакованы ампулы с плутонием.

— Плутонием? — Спенсер не мог припомнить, что это значит.

— Это то, из чего делают атомные бомбы, мистер Спенсер. Он был украден при транспортировке его КАЭ в аэропорту Кеннеди.

— Вы думаете, что ОНА его украла? — недоверчиво спросил Спенсер.

Бишоп покачал головой.

— Мы не знаем, кто его украл и зачем. И хотим это выяснить. Мы ведь живем в состоянии очень хрупкого равновесия. Запад — Восток — все почти поровну. Организм функционирует. Начни мы выпускать из рук ядерное сырье или отдавать его не в те руки, произойдет то же самое, что с таблетками вашей девочки. Все рухнет. Мы разрушим организацию.

Плутоний украли вчера утром. Нам необходимо знать, кто в этом мире, в какой стране, имеет аппетит к такого рода штучкам.

— Русские? — наивно предположил Спенсер.

— У русских довольно своего. Им не надо воровать его у нас, так же, как нам у них.

— Тогда кто же?

— Мы здесь затем, чтобы узнать это.

— А вы не думаете, — горько сказал Спенсер, — что газетам следовало бы писать побольше об этом ограблении, вместо высосанной из пальца истории обо мне и девочке?

— Возможно. Вот только нам пришлось приостановить историю об ограблении в интересах национальной безопасности, и взамен раскрутить вашу.

— Вы и ваши люди просто растоптали все, что осталось от моей карьеры! — разгневанно воскликнул Спенсер. Он вскочил и почувствовал, что комната накреняется. Слишком много эмоций при избытке бренди. Он снова уселся. — Она сказала мне, что ей больше двадцати одного.

Бишоп казался опечаленным.

— Мне очень жаль, мастер Спенсер, но это не так. Вы должны понять, что в этой ситуации есть элемент принуждения. Нам просто необходимо узнать, кому нужны эти ядерные материалы.

— Я требую опровержения, — резко сказав Спенсер. — Я требую опровержения, или я звоню своим людям в Нью-Йорк и прикажу предъявить вам иск. Вот вам слово, я подниму такую вонь, какой вы еще не нюхали. — Спенсер откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу, стараясь подкрепить свой ультиматум позой твердокаменной уверенности. Но дыхание было учащенным, а нога подрагивала.

Биши остался невозмутим, а его голос был успокаивающим, как теплый мед.

— Сомневаюсь, что такой образ действий поможет вашей карьере. Но я знаю, что может ей помочь. Хотите меня послушать? Вы могли бы решить не только свои проблемы, но и помочь всей стране.

Спенсер собрался было попросить еще бренди, но передумал. Вместо этого он взял с подноса сэндвич. Бишоп продолжал:

— Вы никак не могли об этом знать, но у нас, мистер Спенсер, есть основание полагать, что это вы, а не девочка, должны были везти плутоний. — Он поймал встревоженный взгляд Спенсера и поднял руку. — Мы никоим образом не обвиняем вас или девочку. Очевидно, что вас обоих использовали в этой афере без вашего ведома. В противном случае плутоний был бы уже не здесь. — Он кивнул в сторону чемодана девушки. — Но мы получили сообщение из Нью-Йорка, что в чемодане, обнаруженном в аэропортовской камере хранения, осталась часть деревянной упаковки, облекавшей кейс с плутонием. Тот чемодан является копией вашего, включая ярлык на ручке с вашим именем и адресом.

Спенсер сглотнул кусок сэндвича, который он до этого вяло перекатывал во рту. Бишоп продолжал:

— Это, наряду со всем прочим, привело нас к мысли, что вам предстояло быть курьером. Но где–то случилась накладка. Материал попал в чемодан девочки. А девочка не полетела, как предполагалось, в Рим. Поэтому, благодарение Господу, у нас есть плутоний, а у них — нет. Но они не знают, что он у нас. Значит, мы должны дать им шанс наложить на него лапу. А для этого, — словно извиняясь, добавил Бишоп, — нам нужна ваша помощь.

Спенсер изумленно взглянул на него.

— Но почему моя?

— Потому что ваше лицо известно. Ваше присутствие послужит чем–то вроде маяка для точного обозначения объекта. Мисс Уокер послужит заменой мисс Финлеттер. Ее внешность им неизвестна. Вас же заменить никто не сможет.

— Вот это, — мрачно ответил Спенсер, — самая приятная хреновина из всего, что мне говорили за эти годы.

— Все, о чем мы просим, это чтобы вы с мисс Уокер начали оттуда, откуда вы с мисс Финлеттер отбыли вчера, по крайней мере, если верить газетам. Вы просто выпишитесь из отеля и свалите свой багаж на заднее сиденье желтого "рено" с раздвижным кузовом. Номер 359-777-650. Он ваш. По крайней мере, нанят на ваше имя. Затем вы и мисс Уокер просто приятно попутешествуете по условленному маршруту в сторону Рима...

— Постойте! — перебил его Спенсер. — Минутку, подождите минутку... — Голос Бишопа и его манера говорить были почти гипнотическими. Он придавал всему оттенок такой легкости, что лишь усилием воли Спенсер удержался оттого, чтобы просто дать себя увлечь. — Вы подразумеваете огромное множество всяких вещей. Вот, к примеру, я ведь должен быть в этой машине на пути к Риму?

Бишоп развел руками.

— Вам ведь все равно надо в Рим.

— Но не так. Не в качестве движущейся мишени.

— Да это совсем не так. Если бы вв позволили мне закончить, вы бы поняли, что...

— О-оо! Вы, наверное, самый чарующий заклинатель со времен Сесиля де Милля. Но я не тот человек, которого вы привыкли видеть на экране, и никогда им не был. Притворяться — это мое занятие. Тут я мастер. Но мне следует предупредить вас, мистер Бишоп, что под давлением я разлетаюсь на куски.

— Мисс Уокер и месье Ла Роз натренированы не разлетаться на куски. Она будет рядом. Он — двигаться следом. Мы не ищем героики, мистер Спенсер. Совсем наоборот. Все, чего мы хотим — чтобы вас ограбили, точнее, ограбили мисс Финлеттер.

— Так просто! — раздраженно фыркнул Спенсер.

Бишоп кивнул.

— Вы будете следовать строго оговоренным маршрутом, миля в милю. Мы будем не только знать каждый ваш шаг, но еще и сообщать о нем прессе — заранее, разумеется. Например, мы, или лучше полиция, с некоторым опозданием обнаружим, что вы и ваша подруга останавливались на ночь в отеле “Мерис” и что вас видели уезжающим в желтом “рено” с раздвижным кузовом, номер 359-777-650. Позже, днем, будет сообщено, что ваш автомобиль заметили на дороге в Дижоне. Вы и в самом деле проведете ночь в Дижоне. Утром, если ваш багаж будет все еще нетронут, вашей целью станет Женева. А в газетах будет сообщение, что вы проскользнули сквозь полицейскую сеть и были замечены едущими в направлении Женевы.

— А если к утру и мы, и наш багаж не останемся нетронутыми?

— Такая опасность минимальна, судя по тому, как обычно работают эти люди. Они делают все с величайшей осторожностью. Их стремление — управиться со своим делом с наименьшей суетой и шумом. Насилие только привлечет внимание. Им внимание не нужно. Быть замеченными — это самая нежелательная для них вещь. В сущности, главная причина того, что Ла Роз будет следовать за вами — не столько убеждение, что вам нужна защита, сколько необходимость для него держать наших воров под наблюдением, пока они не доберутся до своей точки рандеву. Мы хотим знать, в чьих интересах они работают. Затем мы вмешаемся.

Спенсер покачал головой.

— Мне надо сниматься.

Бишоп вздохнул.

— Тогда желаю вам удачи. Я надеюсь, что когда вы доберетесь до Рима, у вас еще будет контракт. — Бишоп выглядел убийственно простодушным. — Знаете, у них ведь еще есть эти законы о нравственности...

Спенсер понял, что его приперли к стенке. Но он не собирался вопить: “Не по правилам!” Ему удалось вперить в Бишопа свирепый взгляд. Но гнев его был искусственным — чтобы выиграть время для размышления. По правде сказать, его привлекало то, что они ему предлагали; однако без этого принуждения, элемента шантажа, он отыскал бы по своему характеру дюжину поводов уклониться.

Впервые за всю его взрослую жизнь его просили, просто добивались от него, чтобы он принял участие в чем–то большем, чем притворство. Его втягивали в поединок с реальностью. А это было важно: не столько из–за высоких государственных соображений Бишопа, сколько из–за его собственного самоуважения. Недавно, особенно когда его звезда начала закатываться, он задал себе вопрос: чего же стоит его мужество? Сейчас, если он заставит себя принять элементарную миссию — какую он, без сомнения, сможет выполнить, — он докажет себе нечто чрезвычайно ценное.

— Конечно, — продолжал Бишоп, — решись вы помочь нам опознать бандитов, кто станет возражать против того, чтобы рассказать правду о том, что случилось. Мы были бы счастливы обнародовать эту историю, включая то, какую роль вы сыграете в ней. Тогда, после вашего прибытия в Рим, вы смогли бы начать съемки, а ваша репутация не только осталась бы нетронутой, — она засияла бы по-новому.

Спенсер позволил себе капельку бренди — на самом донышке стакана. Он подошел к высокому окну и встал, глядя вниз, на прелестные сады Тюильри, колеблющиеся в жаре позднего полудня. Он медленно и задумчиво поводил рукой, держащей стакан. Риск и вправду был невелик. Половина населения мира так или иначе подвергалась ограблению. Просто никто не знает заранее, что это произойдет. Он мог обрести нечто более важное — поважнее, чем хорошая пьеса, что всполыхнется, когда все это кончится, создавая новый блеск вокруг его имени. Он сможет доказать себе, что он больше, чем целлулоидный человек, “человек из пленки”.

* * *

Бишоп и Ла Роз следили из окна номера, как Спенсер и Шери устраивали свой багаж на заднем сиденье машины.

— Нет смысла следовать за ними по городу, — сказал Бишоп. — Дайте им несколько минут форы. Ты можешь перехватить их на Пятом бульваре к югу отсюда. Можешь даже позволить Спенсеру заметить себя пару раз. Он ведь не самый большой храбрец в мире. Я не хочу, чтобы он начал трястись из–за того, что его бросили.

— А что, если произойдет столкновение с другой стороной?

— Ответственность на нас. Но сейчас он нам очень нужен. Поэтому надо делать все, чтобы он думал, что путешествие просто забава. Может, так оно и будет. Если они вообще клюнут на эту наживку, хотя сомневаюсь, что они будут настолько неуклюжи, чтобы действовать силой.

Внизу, на улице, Спенсер помог Шери Уокер устроиться в машине, сам сел за руль.

— Пора и тебе отправляться, — сказал Бишоп. Ла Роз кивнул и пошел к двери. Посередине комнаты он вдруг остановился.

— Удовлетвори мое любопытство, — попросил Ла Роз. — Почему ты нарассказывал ему про девушку?

Бишоп пожал плечами.

— Почувствовал, что это необходимо. Ты же видел, каков он был, когда вошел в комнату. Думаю, что он был бы слишком потрясен, чтобы сотрудничать с нами, узнай, что девушка умерла.

Ла Роз поразмыслил секунду.

— Пожалуй, ты прав, — сказал он, повернулся и вышел.

Глава двадцать седьмая

Дорога из Парижа была прямой и ровной. Как только они миновали узкий промышленный пояс, что охватывал город, вонь фабрик уступила место запаху трав и свежевспаханной почвы.

Если не брать в расчет внешнее сходство, Шери Уокер была совершенно иной девушкой, чем настоящая Бернадетта. Во всем, что она делала, был оттенок непринужденной компетентности, холодной эффективности и уверенности. Может, она и была на несколько лет старше Бернадетты, но все–таки достаточно юной, чтобы годиться Спенсеру в дочери, и тем не менее она уверенно командовала машиной и водителем. В любую минуту, ориентируясь по карте и пейзажу, она могла точно сказать, где они находятся. Не было ни одного ответвления на шоссе, ни одного перекрестка впереди, ни одного нагоняющего автомобиля, который ее пристальное внимание пропустило бы в поисках признаков того, что их настигала другая сторона. Ее выучка и интуиция не позволяли ей делать меньше, хотя она была уверена, что еще слишком рано, чтобы напасть на их след.

Ее глаза следили и за Спенсером — отчасти потому, что это была ее работа, отчасти потому, что она была женщиной: от него исходила такая влекущая аура уязвимости и юности. Он был, по меньшей мере, ровесником ее отца и, однако, казался моложе его. Его незащищенность и смущение в этой незнакомой и пугающей среде только усиливали его привлекательность. Она поняла, почему во времена ее родителей он был кумиром. Поняла и то, почему бедняжка Финлеттер потянулась к нему.

Пока они ехали, он рассказал историю своей встречи с Бернадеттой, как ребенок, судорожно пересказывающий кошмар и надеющийся, что ужас уйдет вместе со словами.

— Слава Богу, что она жива, — бормотал он все время.

И Шери Уокер, вытренированная на сдержанность, была так тронута всплеском его эмоций, что легонько дотронулась до его руки, стараясь убедить, что понимает его потрясение и что на этом не стоит больше задерживаться. Бишоп был прав, подумала она, когда сказал Спенсеру, что девушка жива.

Один раз они остановились заправиться и передохнуть, и тогда Спенсер впервые увидел машину Ла Роза. Ла Роз проехал мимо, не подавая виду, что знает их. Затем он остановился впереди, дальше по дороге. Заправившись, они опять проехали мимо Ла Роза. Его автомобиль стоял на обочине с поднятым капотом, а он — согнулся, как будто осматривал двигатель. Всю остальную часть пути в Дижон они больше не видели машины Ла Роза.

“Отель де ла Коломб” в Дижоне был огромным, заплесневелым реликтом девятнадцатого столетия, с облупившимися стенами, протершимися коврами и полами, проседавшими при каждом шаге. Они оставили свой автомобиль перед входом. Похожий на обезьяну коридорный, сутулый и длиннорукий от десятилетий таскания чужих чемоданов, и скрипучий, как заведение, в котором он служил, внес за ними багаж. Войдя следом в скрипучую птичью клетку — это был лифт, — они поднялись в номер на третьем этаже. Когда–то номер был частью люкса, но теперь его отделили от соседней комнаты перегородкой с запертой дверью.

Коридорный удалился с чаевыми, а мисс Уокер заперлась в ванной. Спенсер подошел к окну, распахнул его настежь и ступил на низенький огражденный карниз, что назывался балконом. Их номер, специально заказанный Бишопом из Парижа, выходил во внутренний дворик — чтобы обеспечить ожидаемым ворам привлекательную возможность выбора этой дороги, а не через переднюю дверь.

Сверлящий звук, похожий на скрежет бормашины, вернул Спенсера в комнату как раз вовремя, чтобы увидеть, как крошечное стальное жало выталкивает тонкую струйку опилок из двери в перегородке.

Замерев, Спенсер смотрел, как вылетел кусочек дерева и маленький стеклянный диск, меньше пуговицы от рубашки, заполнил отверстие.

— Будьте любезны, мистер Спенсер, — произнес голос с сильным акцентом, — пройдите к входной двери вашего номера и вернитесь потом к окну. — Это был Ла Роз.

Спенсер сделал, как было сказано, и повернулся лицом к смежной двери.

— Превосходно, — произнес Ла Роз, открывая дверь. Он вошел в комнату Спенсера и принялся приклеивать квадратик коричневой бумаги на стеклянный глазок, потом удовлетворенно полюбовался на свою работу. Отверстие и стеклышко, даже при хорошем свете, были незаметны.

— К чему все это? — спросил Спенсер.

— Широкоугольная линза. Приближаю глаз к объективу на той стороне двери и могу видеть каждое движение в вашей комнате. — Он подмигнул. — Было бы неприлично с моей стороны не предупредить об этом вас и леди.

Замок в ванной щелкнул, и мисс Уокер вернулась в комнату и резко остановилась, увидев Ла Роза.

— Что–то не так? — встревоженно спросила она.

— Абсолютно ничего, — ответил Спенсер. — Месье Ла Роз просто хотел предупредить нас, что врезал в дверь глазок.

— Отлично, — сказала мисс Уокер. — Пойдемте пообедаем. Я проголодалась. — Она подошла к кровати, взяла свой жакет, набросила его на плечи и двинулась к двери.

— А как насчет чемоданов? — поинтересовался Спенсер.

— Это дело Жоржа. Нам надо дать себя увидеть. — Она вернулась и взяла Спенсера под руку. — Вы ведь считаетесь разрушителем моей добродетели, не так ли? Так начнем с греха чревоугодия. Дядя Сэм платит.

— Выберите “Флер”, — посоветовал Ла Роз. — Очаровательно, и кухня утонченная. Завидую вам.

— Может, тебе что–нибудь привезти, Жорж? — спросила Шери.

— Больше между нами контактов не должно быть. Я закажу еду внизу, спасибо. — Ла Роз ушел в свою комнату и оттуда отвесил поклон. — Увидимся завтра вечером в Женеве, если только рыбка не клюнет сегодня. — И закрыл смежную дверь.

Глава тридцатая

В вестибюле отеля Спенсер купил газету и просмотрел последние известия о себе и машине. В заметке описывался их побег из Парижа на желтом “рено” и цитировался полицейский чиновник, имевший сведения о том, что их заметили вблизи Дижона.

В машине Спенсер протянул газету Шери, включил двигатель и оставил его крутиться вхолостую, пока она дочитывала.

— Как вы чувствуете себя, видя свою фамилию в газете? — спросил он.

— Откуда мне знать? — ответила Шери Уокер. — Ведь это не мое имя.

Спенсер отпустил тормоза и включил сцепление.

В молчании они ехали в медных летних сумерках мимо легендарных виноградников Котэ д’Ор. Сорок пять минут спустя, чуть дальше Кло де Вужо, с его давильнями, построенными еще в средние века, они нашли ресторан.

Внутри старого каменного здания было просторно и прохладно, столы размещались на двух уровнях. Спенсер и Шери уселись на балконе с дубовыми перилами, скорее всего бывшем сеновале, поглядывая на входную дверь ресторана. Беленые стены были увешаны гербами знатных родов этого края. Керосиновые лампы свисали с балок, разливая теплое сияние.

Они ели улиток во вкуснейшем чесночном соусе и потягивали холодное шабли с виноградников, расположенных к северо-западу от Дижона. Спенсер спросил Шери — как она стала шпионкой? Пришла однажды летом в соответствующее агентство в Вашингтоне после года стажировки в колледже и предложила свои услуги. Спенсер ей не поверил. Но она настаивала.

Затем им подали умопомрачительное “беф а ля бургиньонн”, главное блюдо заведения, в сочетании с выдержанным “Кло де Вужо” с виноградников, мимо которых они только что проезжали. А Спенсер поведал девушке, как он стал актером: поначалу вовсе не из–за тяги к искусству, а по природной склонности к разврату. В своих фантазиях, подкрепленных киножурналами, он воображал, что в качестве актера получит легкий доступ в спальню самой экзотической женщины на свете. Шери не поверила ему. Но он настаивал, что это так.

Когда принесли десерт — медовые коврижки и блюдо с богатым выбором сыров, — Спенсер уже глубоко ушел в свои истории о Голливуде тридцатых и сороковых. Завороженная, Шери слушала, машинально жуя деликатеснейшие сладости. Спенсер был в своей стихии, и он был бесподобен. Она не могла знать, как часто он рассказывал те же истории раньше. Но Спенсер знал, и это его беспокоило. Потому что эти истории были суммой его опыта, и все это было сто лет назад. Ничего из того, что он делал с тех пор, не заслуживало рассказов.

Во время ночного возвращения в Дижон, переполненная вином и едой, убаюканная мурлыканьем двигателя, девушка задремала, уронив голову на плечо Спенсера. Она проснулась, вздрогнув, когда он затормозил перед входом в отель.

— Я, наверное, уснула, — моргая, произнесла она.

— Такой эффект я произвожу теперь на женщин, — вздохнул Спенсер.

— Вы знаете, — сказала она, — а я не верю, что вы развратник. Я думаю, что вы просто говорите так, чтобы скрыть, какой вы славный.

— Типичная уловка развратника. Усыпить бдительность жертвы, — подмигнул Спенсер.

— Ой, Господи! Да я весь вечер была усыплена. Но у вас нет наклонностей развратника. Развратники быстро пускают в ход руки.

Спенсер засмеялся. Он вылез из машины, обошел ее и открыл дверцу для Шери. Она оперлась на его руку, выходя, и не отпускала ее, когда они шли вместе через площадку к отелю, и их шаги отдавались эхом на тихой улице.

Человек, сидевший в "симке" на другой стороне улицы, наблюдал, как они вошли в отель. Когда они исчезли в вестибюле, он торопливо вылез из машины и последовал за ними. Сложенная “Интэрнешнл Гералд Трибюн” торчала из кармана его мятого пиджака.

В вестибюле он быстро пробежал к главной лестнице, спиралью обвивавшей открытую лифтовую шахту. Прыгая через две ступеньки, он встал на площадке как раз под остановившимся со скрипом лифтом. Он слышал, как открылась дверца кабины и затем с грохотом захлопнулась. Он слушал, как удаляются шаги Спенсера и Шери. Затем он быстро одолел оставшиеся ступени и выглянул из–за угла лифтовой клетки, чтобы посмотреть, в какой номер войдет эта парочка.

Шери знаком попросила у Спенсера ключ. Она вставила его в скважину и осторожно, без звука, повернула. Дверь отворилась.

— К чему эта суета? — шепотом спросил Спенсер.

Девушка приложила палец к губам.

— Не хочу беспокоить Ла Роза.

В соседней комнате Ла Роз улыбнулся про себя, но не стал открывать глаза. Он подремывал на кровати, надев наушники. Голоса Спенсера и Шери слышались звонко и металлически, будто звуковая дорожка старого фильма на телевидении. На смежную стену были налеплены сенсоры. Провода от сенсоров шли к маленькому магнитофону на прикроватном столике Ла Роза, а оттуда к наушникам.

Раздался щелчок выключателя.

— Как будто все по-прежнему, — свистящим шепотом произнесла Шери и открыла чемодан. — Ящик по-прежнему тут. — Звук захлопнутой крышки. Потом полная тишина.

Ла Роз снова задремал — и, встревоженный, проснулся. Внезапное молчание в комнате обеспокоило его. Должно было быть больше движения, больше слов, больше признаков подготовки ко сну. Ла Роз потянулся через ночной столик и включил громкость подслушки на полную мощность. Теперь он различал звук дыхания: неправильного, ненадолго останавливающегося и срывающегося снова на короткие вздохи. Ла Роз встал с кровати и встревоженно приблизился к глазку.

Он был абсолютно не готов к тому, что увидел. Искажающий глаз широкоугольного объектива явил ему Роя Спенсера и Шери Уокер, обнимающихся в центре номера. Растерянный, Ла Роз на цыпочках прошел обратно к кровати и ради приличия убавил громкость в магнитофоне.

Ла Роз был обеспокоен. Ему приходилось работать с Шери Уокер и на других заданиях, ж всегда он видел ее образцом дисциплины и сдержанности. Могло ли быть так, что ему, Ла Розу, не хватало чего–то, что было у Спенсера? Или Шери просто на свой собственный лад соблюдала инструкцию Бишопа — отвлекать Спенсера от трудностей миссии? Ла Роз решил склониться в пользу последнего объяснения. Оно не затрагивало его самолюбия.

Голос Спенсера затрещал в наушниках:

— Ты не хочешь раздеться первой?

— А ты невежлив, — ответила Шери.

— Я образец постельного этикета. Меня выучили три жены.

— Думаю, что мне лучше спать просто в одежде.

— Ты ее так совсем погубишь.

— Лучше ее, чем себя.

Ла Роз вздохнул облегченно. Шери возвращалась в форму. Его сомнения относительно нее и, следовательно, себя развеялись. Он обрадованно склонился к глазку, чтобы засвидетельствовать поражение Спенсера — и был раздавлен увиденным. Он вернулся на свою одинокую кровать поразмыслить над прискорбной двуличностью женщин. Для него и магнитофона слова Шери означали, что она вернулась в свои обычные рамки. Но даже провозгласив свое намерение спать в одежде, она жестом показала, что просит изумленного Спенсера помочь ей снять ее.

Ла Роз ухмыльнулся: его собственное чувство зависти уменьшилось до полной незначительности восторгом профессионала перед решимостью девушки. В интересах честной игры он потянулся уменьшить звук до конца, когда его слух привлек отрывистый стук. Он приподнялся, облокотившись на постель, и вслушался. Стук повторился. Стучали не в смежную дверь, а во входную дверь другого номера.

Теперь голос Спенсера зазвучал в наушниках громко и обеспокоенно:

— Кто там?

Голос из коридора с другой стороны двери, приглушенный, но угрожающий:

— Лучше откройте, мистер Спенсер. Я знаю, что вы там.

Ла Роз сорвал наушники и вскочил. Выдернув револьвер, он быстро перешел к двери. Положив руку на головку замка, он стоял, напряженно вслушиваясь.

Голос Шери — Спенсеру:

— Черт, я надеюсь, что Ла Роз там не спит.

Щелчок замка, и дверь открылась.

Изумленный голос Спенсера:

— Да будь я проклят, если...

И вдруг раздался удар, от которого Спенсер покачнулся и неловко упал, задевая мебель.

Ла Роз подавил инстинктивный порыв ворваться в номер и укротить вторгнувшегося. Он имел приказ не обнаруживать себя и не вмешиваться при похищении. Он должен был допустить кражу и последовать за вором до места передачи. Слава Богу, неожиданное нападение подходило к концу. После первого удара и вскрика наступила тишина. Спенсер и Шери не оказывали сопротивления. Вор сейчас сделает свое дело и уберется.

Глядя в глазок, Ла Роз убедился, что большого вреда Спенсеру и Шери не причинили, хотя Спенсер лежал на полу, придавленный упавшим креслом. Повреждений нет. Просто затрещина. Конечно, актеру и раньше приходилось получать пощечины.

Ла Розу не было видно лица нападавшего — он стоял спиной к глазку. Но говорил он нечто совершенно поразительное.

— Это не Бернадетта, — прошипел нападавший. — Куда вы дели Бернадетту?

Голос — юношеский голос — нарастал. И тут Ла Роз понял, что произошло. В их ловушку попал совершенно иной зверь и разрядил капкан.

Покачиваясь, Спенсер приподнялся на одно колено.

— Где она? — взревел молодой человек. Он бросился на актера, свалил его и, прижав к полу, принялся душить. Но тогда Шери уперлась нападавшему ногой в спину и, словно рычагом, сцепив обе руки под его подбородком, потянула его назад, пока не оторвала от Спенсера. Он бешено молотил воздух кулаками, стараясь достать лицо Спенсера.

Ла Роз ворвался в комнату, когда девушка ногой нанесла молодому человеку сокрушительный удар в почки. Юноша завопил от боли и покатился по полу, корчась. Спенсер в это время выбрался из–под перевернутого кресла, сел, вытянув ноги перед собой и стараясь вдохнуть. Ла Роз сунул пистолет за пояс, встал на колени и защелкнул на запястье юноши один конец наручников. Другой конец наручников пристегнул к ножке кровати. Потом прошел к входной двери и запер ее.

— Было время, — выдохнул Спенсер, болезненно приподнимаясь на ноги, — когда мне приходилось делать дубли таких сцен...

Он подошел к зеркалу и осмотрел свое лицо. Левое ухо было цвета парной говядины и вздулось, — туда пришелся первый удар. В остальном лицо уцелело. Попробовав кончиком языка зубы, он удовлетворился хотя бы тем, что коронки не соскочили.

— Да, этот сукин сын сильнее, чем кажется. Но он был не очень меток, слава Богу. — Он повернулся к Шери, которая, тяжело дыша, прислонилась к стене. — Спасибо тебе.

Шери кивнула.

Ла Роз склонился над посетителем, который с трудом встал на одно колено и не мог подняться выше, потому что был прикован к ножке кровати. Наклонив голову, он выглядел как те древние статуи — воплощение жалкого поражения.

— Это тот самый молодой человек, что был в самолете? — осведомился Ла Роз.

Спенсер кивнул. Он, Шери и Ла Роз стояли полукругом возле негодующего юноши.

— Что вы с ней сделали, подонки? — завопил юный Пол Хендерсон в гневе.

Ла Роз проигнорировал вопрос и обратился к Спенсеру и девушке:

— Мы не можем позволить ему разгуливать на свободе. По крайней мере, пока все не кончится.

— Я покараю вас за это, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни! — взвыл молодой человек.

Ла Роз вынул из–за пояса пистолет и передал его Шери.

— Будь добра, подержи его минутку. — Он прошел к смежной двери, вошел в свой номер, взял со спинки кровати галстук и стал завязывать его. Спенсер вошел вслед за Ла Розом.

— Что вы собираетесь делать с парнем? — озабоченно спросил он.

— Сдать его в местную префектуру. Они подержат его несколько дней.

— По какому обвинению?

Ла Роз пожал плечами и поправил узел.

— Нападение, если угодно. Но вообще–то никакого особого обвинения не требуется. Это же Франция. — Надев пиджак, он в сопровождении Спенсера вернулся в номер, где Шери присматривала за Полом Хендерсоном. Заперев смежную дверь, Ла Роз забрал у нее пистолет, вынул из кармана ключ и, опустившись на колено, открыл наручники, защелкнутые вокруг ножки кровати. Молодой человек с трудом встал на ноги: секунду он стоял, словно загнанное в угол животное, а потом угрожающе двинулся в сторону Спенсера. Ла Роз поднял пистолет, и Пол Хендерсон остановился.

— Молодой человек, — сказал Ла Роз, — вы слишком возбуждены, и мы собираемся ограничить вашу подвижность, всего на несколько дней. Но прежде всего я хочу, чтобы вы знали, кто я такой...

— Вы дрянь, — сплюнул молодой человек.

Ла Роз пожал плечами.

— Думайте так. Но раз вы склонны устраивать шум, а наше дело следует делать самым скромным образам, я собираюсь попросить мистера Спенсера вставить вам кляп. Это ненадолго. — Он достал свой шелковый платок и передал его Спенсеру. — Будьте любезны, мистер Спенсер.

Пол Хендерсон повернулся и плюнул в Спенсера, когда тот подошел к нему с кляпом. Ла Роз, напоминая, поднял пистолет, и молодой человек больше не устраивал хлопот, пока Спенсер завязывал ему платком рот.

— Открой–ка пошире! — скомандовал Ла Роз.

Молодой человек открыл рот, и Спенсер плотно запихнул ему платок между зубов. У него был вид человека, который предпочел бы любое другое занятие.

Пол Хендерсон замычал в полузадушенном протесте, когда Ла Роз повернул его кругом и защелкнул наручники так, что кисти оказались за спиной.

— Это совсем ненадолго, — снова повторил Ла Роз, чтобы успокоить и Хендерсона, и Спенсера. Но глаза молодого человека выражали недоверие.

— Советую вам и мисс Уокер поспать, сколько успеете. Расписание предусматривает ранний отъезд в Женеву. — Ла Роз проверил смежную дверь, чтобы убедиться, что она заперта. Затем пистолетом показал молодому человеку, чтобы тот шел впереди него к двери.

— Я постараюсь не шуметь, когда вернусь к себе, — пообещал Ла Роз Шери и Спенсеру. Затем так, чтобы молодой человек видел, он опустил пистолет в боковой карман своего пиджака и сжал его там, целясь в поясницу своего пленника.

— Если будешь вести себя прилично, — спокойно предупредил он, — никто не пострадает. Просто иди впереди меня к пожарной лестнице в конце коридора. Но помни: идти, а не бежать. — Ла Роз подмигнул Шери и Спенсеру, беря крепко за руку молодого человека и выводя его из комнаты.

Спенсер закрыл дверь и опять вернулся к зеркалу, осмотреть свое красное пульсирующее ухо.

— Мне просто повезло: так и приеду на площадку с цветной капустой вместо уха.

— Дать мокрое полотенце? — спросила Шери.

— Не надо. А аспирина у тебя, конечно, нет?

— Никогда им не пользовалась, — извиняющимся тоном сказала Шери.

— Все сходится, — сказал Спенсер. — Прошлым вечером я был с ходячей аптекой. А сейчас, когда мне и вправду нужна таблетка... напал на сторонницу христианской науки...

Ла Роз протащил молодого человека мимо лифта и парадной лестницы к противоположной стороне здания, к тупику, где красная лампочка над дверью без номера означала пожарный выход.

Все еще крепко держа его за бицепс, Ла Роз открыл дверь и щелкнул выключателем, зажегшим пыльную тусклую лампочку над маленькой лестничной площадкой чуть ниже уровня пола.

Пролет был узким, едва на одного, с пологими деревянными ступенями, незастеленными и неподметенными; краска на стенах облупилась.

Ла Роз ощутил, что молодой человек упирается, и сжал его руку посильнее.

— Пошли, пошли. Хозяйство здесь небогатое. Свет выключается через минуту. — Он подтолкнул молодого человека вперед и, все еще сжимая руку своего пленника, полуобернулся, чтобы закрыть за собой дверь.

Юноша действовал с потрясающей скоростью. Он стоял ступенькой ниже Ла Роза. Сжавшись в комок, он бросился всем телом на агента, врезавшись плечом ему в живот. Ла Роз взревел от боли — удар перебил ему дыхание, заставив его согнуться вдвое и рухнуть через плечо юноши прямо в пролет. Метнувшись в поисках опоры, его пальцы вцепились в воротник парня.

Они покатились один через другого, скованные яростью и болью, по всем четырнадцати ступенькам узкого пролета. На полпути юноша завизжал сквозь свой кляп, когда тело Ла Роза всем весом рухнуло поперек его ноги и вырвало ему тазобедренный сустав из гнезда. Ла Роз не издал ни звука — даже тогда, когда они врезались в стену площадки, остановившую их падение.

Молодой человек, лежа на животе и елозя лицом по нижней ступеньке, мог видеть внизу стальную дверь, которая вела на улицу. Ла Роз не говорил ничего. Он лежал, распростертый поперек спины молодого человека, со сломанной и гротескно вывернутой шеей.

Молодой человек попытался двинуться и взвыл от боли, когда его вывихнутый сустав уткнулся в нервные сплетения в тазу. Попробовав пошевелить скованными руками, на которые навалилось тело Ла Роза, он едва не потерял сознание.

Дежурный свет мигнул и погас. И в темноте раздавалось только всхлипывание молодого человека — в кляп, словно в подушку.

* * *

Беспощадное тиканье будильника становилось громче с каждой минутой. Спенсер и Шери Уокер лежали без сна каждый в своей кровати. Вторжение Пола Хендерсона разрушило колдовство момента. Спенсер вздыхал и ворочался. Удобно устроиться не удавалось. Он был слишком возбужден, чтобы спать. Шери тоже не могла уснуть. Движения Спенсера заставляли бодрствовать и ее. К тому же ее беспокоило состояние его рассудка. Спенсер согласился, потому что Бишоп убедил его в минимальной опасности. А сейчас, после столкновения с юношей, Спенсер мог дать задний ход.

Скрипели пружины, шуршало белье. Спенсер вдруг сел. Шери видела его темный силуэт, согнувшийся на крае кровати спиной к ней, ногами на полу. Его угловатые плечи поднялись и опустились во вздохе. Он вздрогнул, будто в ознобе. И она выскользнула из–под своего одеяла.

Спенсер ощутил движение сзади. Он обернулся и увидел Шери, стоящую в узком проходе между кроватями, мягко освещенную светом, просачивающимся из–за прикрытых штор. На ней была коротенькая сорочка, которую она надела в постель, — ноги обнажены, грудь свободна, бедра ничем не стеснены. Лицо девушки было тревожным.

— Прости меня, — извинился Спенсер. — Я не хотел тебя разбудить. Иди спи. Я буду тихо. — Он снова отвернулся и мрачно уставился в темную стену.

Он почувствовал, как прогнулся матрас, когда Шери встала на колени рядом с ним, и ее руки, тонкие и удивительно сильные, начали разминать сведенные мышцы между плечами и затылком. — Голос ее был тихим и успокаивающим.

— Не надо огорчаться, — сказала она. — То, что случилось сегодня вечером, — это простой прокол. Бишоп не мог его предусмотреть.

Он с благодарностью принял ее утешения.

— Знаешь, меня просто никогда не били. — Он говорил, как глубоко уязвленный и встревоженный человек. — Сто притворных драк перед камерой, и все равно я никогда не знал, что такое быть избитым.

Умелые руки Шери продолжали трудиться.

— Такое мерзкое столкновение, онемение похуже боли. Сознание, что кто–то и вправду хочет тебя изломать... Все эти поединки... Я никогда не понимал, что за всем этим... — Он опять содрогнулся.

Шери была тронута наивностью Спенсера. Ей стало стыдно за то, как они используют его, и за свою роль в этом деле, хотя она и знала — другого выхода нет. Она прижалась к нему, утешая и защищая.

— Ты сказала, что Бишоп не мог предусмотреть того, что случилось сегодня, — сумрачно сказал Спенсер. — Может быть, случится еще что–то, чего он не сумел предусмотреть?

Шери дотянулась до его груди и, расстегивая пуговицы рубашки, пробралась пальцами внутрь. Спенсер повернулся в кольце ее рук, и его пальцы скользнули под ее сорочку. Она подняла руки, давая ему снять сорочку через голову. Когда он увидел ее обнаженной, у него перехватило дыхание. Вытянув руку, он обвел ладонью очертания ее тела. Шери взяла его лицо в ладони. Спенсер дернулся.

— Сюда он меня и стукнул, — пожаловался он.

Она наклонилась, приближая губы к его здоровому уху, и шепнула:

— Ш-шшш... Надо тихо-тихо. У Ла Роза здесь микрофон.

Когда зазвенел будильник, одеяла валялись на полу, а пижамы были разбросаны. Они лежали в углублении матраса — ее спина к его груди. Ягодицы девушки уютно устроились на чреслах Спенсера, а его рука крепко обнимала ее.

Ресницы Шери затрепетали; она повернулась набок и лениво потянулась. Будильник исходил звоном, пока ладонь Спенсера скользила маленькими кругами по ее шелковистому животу, и она томно поворачивалась влево-вправо; его ладонь отыскала ее груди, напрягшиеся в ожидании; указательный палец нашел кружок ее тугого соска и принялся описывать ленивые круги по самому его основанию.

— У нас нет времени... — прошептала она, пока ее пальцы взъерошивали его волосы. Но лицо уже пылало, веки отяжелели, и бедра начали раскачиваться.

Капелька слюны собралась в уголке ее рта, и он поцеловал ее туда. Рука Шери двинулась по его телу, пока не добралась до паха и не ощутила, что там все уже напряжено и пульсирует. Тогда она открылась ему. И он вошел в нее.

Они любили друг друга жадно, молча, и все было еще утонченней из–за этого согласного молчания даже в момент последнего взрыва и облегчения. Они любили немо, давая только своим телам выразить то, что они чувствовали, потому что решили, что Ла Розу с его наушниками не стоит вникать в их секрет.

Когда они отъезжали от отеля, Шери вдруг вспомнила — и в ужасе прикрыла рот ладонью.

— Ты что–то забыла? — спросил Спенсер.

— Мы оба забыли, — ответила девушка. — У него же там эта проклятая широкоугольная штука.

* * *

Ла Роз неподвижно лежал в темноте узкого пролета. Под мертвым весом его тела Пол Хендерсон ворочался и извивался в разрывающей мозг агонии, ерзая затянутым в платок ртом по грубому краю ступеньки, как он делал всю ту часть ночи и раннего утра, когда был в сознании. Теперь наконец волокна подались, истертые и размокшие на его кровоточащем лице, и кляп выскочил изо рта. И тогда он завыл, как сумасшедший.

Глава тридцать первая

— Мистер Бишоп не упустил никакие средства информации, — сказал Спенсер, выключая радиоприемник.

— Мистер Бишоп упускает очень мало, — подтвердила Шери.

— Из него вышел бы чертовски ловкий пресс-агент, — заметил Спенсер.

Был уже полдень, и ежечасный выпуск новостей закончился сообщением, что актер, бежавший с девушкой, замечен поблизости от Перужа.

— По нам можно часы проверять, мы идем точно по расписанию, — объявила Шери, показывая на полуразрушенные каменные стены на склоне холма. — Похоже на то, что это Перуж. Давай–ка остановимся и разомнем ноги.

— Не знаю, как тебе, но мне нужно кое-куда, — признался Спенсер.

— Это я и имела в виду, когда сказала “разомнем ноги", — ответила Шери. — И еще я думаю, что заработала маленький ленч.

Они катили без передышки уже три часа, чтобы наверстать время, проведенное в кровати. Спенсер остановил машину у ответвления дороги, позади еще одной припаркованной машины и мотороллера. Их владельцы бродили среди древних укреплений на вершине холма.

— Ты думаешь, что это разумно, бросать вот так машину с опушенным верхом? — спросил Спенсер.

Шери пожала плечами.

— А что такого? Чем скорее нас ограбят, тем лучше.

Они вышли из машины рука об руку и начали взбираться по каменистому склону холма. С вершины им была видна дорога, которую они уже проехали, и дорога, которой им предстояло ехать, петлявшая среди подножий холмов Юры до самой швейцарской границы. Но нигде среди почтенных руин они не обнаружили того заведения, которое искали. Если не считать нескольких любопытствующих, Перуж безлюден — гигантский музейный экспонат времен средневековья.

Шерн указала на городок, приютившийся на холме в нескольких милях дальше.

— Там, наверное, есть люди, — с надеждой предположила она. — И еда. Давай больше не будем терять здесь времени.

— С каких это пор такое место — потеря времени? — запротестовал Спенсер.

— С тех самых, с каких я голодна и хочу в дамскую комнату, кроме того, нам надо придерживаться расписания.

— Ты филистерка.

— Это еще что?

— Точно не знаю. Что–то вроде варварки. Бескультурье. Неспособность наслаждаться реликтами старины.

— Я вовсе не эта самая, — проказливо заявила Шери. — Я невероятно наслаждаюсь тобой.

Спенсер посмотрел на нее с притворным раздражением.

— Никакой души. Просто громадная связка аппетитов. — Он подхватил ее под руку и стал помогать спускаться вниз по склону к машине.

Вспышка света, отраженная стеклом, ударила ему в глаза, когда они были уже почти внизу.

— Должно быть, это Ла Роз, — сказал Спенсер, показывая на далекий автомобиль, быстро одолевавший крутые изгибы горной дороги.

— Но это другая машина, — Шери выглядела удивленной.

— Должно быть, поменял. Ведь это нас надо побыстрее выследить, а не его.

Они потеряли из виду быстро приближавшийся автомобиль, когда дорога завела его за холм неподалеку, а потом он показался снова — темно-зеленый “пежо". Он внезапно замедлил ход, показавшись из–за поворота, и четверть мили двигался осторожно, как охотящийся кот, по направлению к стоящему “рено".

Двое молодых туристов, шедших по холму впереди Шери и Спенсера, были уже внизу и перелезали через невысокую каменную стену, у которой стоял их мотороллер. Внезапным рывком, взревев мотором, натужно сработавшим на низкой скорости, “пежо" рванулся вперед, промчался мимо оставленных машин и исчез за поворотом.

Спенсер и Шери спустились по холму и дошли до своей машины сквозь синюю дымку, оставленную уехавшим мотороллером.

Шери оперлась на дверцу "рено” и принялась вытряхивать камешки из туфли.

— Почему ты так уверен, что в машине был Ла Роз?

Спенсер пожал плечами.

— Зачем же он так быстро умчался?

— Наверное, ребята, карабкавшиеся на стену, спугнули его.

Шери выглядела обеспокоенной.

— Эго был не Ла Роз.

— Почему ты так уверена?

— В “пежо” было два человека.

— Ты разглядела в автомобиле двоих?

— А ты нет?

— Оттуда, где мы стояли? — Спенсер покачал головой. — Нет.

— Купим очки для человека твоих лет... — Шери подмигнула ему, надела туфлю и забралась в машину.

Спенсер сел рядом, вставил ключ зажигания и вдруг задумчиво застыл:

— Если это был не Ла Роз, то кто тогда?

Она взглянула на него с улыбкой.

— Первое, от чего ты должен беречься на такой работе, это ползучая паранойя. Наверное, это была пара туристов, которые подумывали осмотреть развалины, а потом решили, что карабкаться не стоит. А Ла Роз скорее всего припарковался за поворотом в паре миль отсюда или дальше, проклиная нас за задержку.

Спенсер облегченно улыбнулся, запустил двигатель и выкатил автомобиль на дорогу. Не будь он занят машиной и имей возможность посмотреть на лицо Шери, он увидел бы, что оно омрачено заботой.

Глава тридцать вторая

У Спенсера и Шери ушло меньше пятнадцати минут, чтобы добраться до городка, который они видели с холма у Перужа. За столиком на тенистой террасе кафе Спенсер заказал бутерброды и напнтки. Шери сидела напротив и задумчиво покусывала ноготь безымянного пальца, изучая оживленное движение встревоженными глазами. Тот интерес к еде, что она проявила в Перуже, казалось, исчез.

Когда заказ принесли, она без аппетита откусила кусочек бутерброда, похожего на продолговатую французскую булку, разрезанную вдоль и начиненную сыром и ветчиной. Наконец, она спросила официанта, есть ли в кафе телефон, и, извинившись, выбралась из–за стола.

Спенсер отхлебывал из кружки пиво, с растущим интересом обдумывая ситуацию. Он не сумел, когда Шери вернулась, сдержать своего возбуждения.

— Ведь ты звонила Бишопу? — почти обвиняющим тоном спросил он. Шери ответила коротким кивком и снова взялась за бутерброд. — Ну и что он сказал?

— Беспокоиться не о чем.

— Это он сказал или ты говоришь?

— Это общий вывод.

— Тогда зачем ты звонила Бишопу?

— Просто чтобы увериться.

— Мне кажется, вы оба взволнованы больше, чем хотите показать.

— Ты можешь думать все, что хочешь.

— А если у Ла Роза сломалась машина?

— Он бы украл другую. Он очень изобретателен. Вообще–то он мог сменить машину. Может быть, потому мы и не можем его обнаружить.

— Это я и говорил в Перуже.

— Ну что ж, значит, ты был прав.

— Но ты по-прежнему волнуешься?

— Говорю тебе, нет.

— Почему ты тогда не можешь есть?

— Как я могу есть, когда ты заставляешь меня отвечать на все эти вопросы?

Некоторое время они молча жевали свои бутерброды.

— Знаешь, — сказал Спенсер, — я ведь не обязан продолжать все это. Черт с ним, с Бишопом и газетными сплетнями. Все равно дни моральной распущенности уже в прошлом.

Девушка опустила сэндвич, испытывая облегчение от того, что можно перестать есть пищу, не лезущую в горло.

— О чем ты говоришь?

— Об аморальном поведении! О старичках, сбегающих с несовершеннолетними девушками, как я сделал, судя по бишоповской программе. Раньше это было излюбленным поводом студийных юристов для разрыва контракта. Некоторые из моих близких друзей так и исчезли навечно в мрачном море аморального поведения. Но ведь сейчас все это позади, верно?

— Я не знаю.

— Конечно, откуда тебе знать. Но вот тебе мое слово: чем больше распущенности, тем лучше для пресс-агента. Я ведь жил в прошлом. Я был идиотом, поддавшись бишоповскому шантажу. Если я сейчас выйду из этого скандала, что бы ни дала пресса, это позволит поднять мою плату за картину.

— Тогда вали. Кто тебя держит? — Шери была явно огорчена.

Спенсер не мог ответить. Смешанные чувства отняли у него речь. Шери Уокер, сидящая напротив, не была и вполовину так красива, как множество девушек, с которыми он проводил время в молодости. Но она была доводом, через который он не мог переступить. Если бы он сказал ей об этом, то признал бы тем самым постыдную истину: он оказался еще одним стариком, потерявшим голову из–за девчонки, годящейся ему в дочери.

Шери не дала ему соскочить с крючка:

— Думаю, что ты собираешься остаться, потому что понимаешь, насколько это важно. Это вопрос долга.

Спенсер облегченно засмеялся.

— Это худший в мире повод сделать что–то.

— Ты ведь на самом деле не веришь этому.

— Можешь держать пари, что верю. Я взлетал к звездам и больно падал вниз, поэтому знаю, что выживают лишь эгоисты. Единственная беда, что я понял это слишком поздно. Поэтому у меня и нет своей кинокомпании, как у большинства парней моего возраста. Вот почему я на склоне лет гоняюсь за эпизодическими ролями, как бредящий сценой мальчишка, убеждая себя, что вот на этот раз все повернется как надо.

— Это в самом деле для тебя так много значит?

— Тому, кто там не был, этого не понять. Однажды получив все это, а потом потеряв, начинаешь жить, словно в изгнании.

Шери положила свою ладонь на его руку.

— Бишоп все уладит к нашему приезду в Рим.

— Надеюсь, — мрачно сказал Спенсер.

— Ну, а все эти шутки с аморальностью, — произнесла Шери, подмигнув, — я думаю, они ничего не значат.

— Скорее всего нет, — вздохнул Спенсер. — Но моя старозаветная натура снова ополчается на меня. Лучше это для рекламы или нет, но просто не хотелось, чтобы меня упоминали как растлителя малолетних.

— Бишоп обещал.

— Ну тогда поехали? — Спенсер махнул содержателю, чтобы тот принес счет.

— Если тебя это утешит, Бишоп сказал, что он собирается послать навстречу нам в Женеву другого человека, просто для страховки. Но держу пари, к тому времени Ла Роз свяжется с ним.

Ла Роз лежал на секционном столе госпиталя Пресвятой Девы в Дижоне. В комнате рядом инспектор Рошар из дижонской полиции доедал безвкусный казенный завтрак, принесенный ему с больничной кухни, и дожидался заключения патологоанатома. Молодой человек, несвязно бормотавший что–то в комнате наверху, не мог пролить свет на то, что все же случилось на лестнице. Рошар, не желая выглядеть некомпетентным, хотел получить что–нибудь конкретное для сообщения Интерполу в Париж, когда будет звонить им. Судя по бумагам Ла Роза, он был одним из их людей.

Глава тридцать третья

Лоскутное одеяло фермерских полей калейдоскопом вращалось вокруг Шери и Спенсера, пока машина спускалась по трудной, плавно изгибающейся дороге, глубоко врезанной в холмы Юры. Они ехали молча, время от времени позевывая, чтобы снять давление на барабанные перепонки.

Наконец посреди высокого плато они приблизились к автотуннелю, прорезавшему скалистый пик, отделявший Францию от Швейцарии. Французский пропускной пункт был размещен рядом с въездом в туннель. Его полосатые, будто из леденца, шлагбаумы были опущены, и часовой в мундире уже стоял перед ними, жестом приказывая остановиться. Таможенник в штатском вышел из домика по другую сторону въезда.

Часовой остался стоять, настороженный и зоркий, перед шлагбаумом, держа руку на кобуре. Таможенник медленно обошел машину, проверяя номера. Наконец он подошел к окошку Спенсера и заглянул внутрь. Он был невысок и смугл, с напряженным жестким лицом и пронзительными черными глазами.

— Вы покидаете Францию, — сказал он. Интонация его была такова, что Спенсер не мог решить, задал ли он вопрос или процитировал строки из официального уведомления.

— Да, — ответил Спенсер, надеясь, что ответ подходит к любому из вариантов, — мы покидаем Францию.

— Будьте любезны показать мне ваши паспорта, — сказал человечек, между тем как его глаза с заученным безразличием обежали внутренность машины.

Спенсер протянул слегка подлеченный паспорт Бернадетты и свой собственный.

— Есть что–нибудь, не внесенное в декларацию? — спросил чиновник, перелистывая странички паспортов.

— Нет, — ответил Спенсер.

— Будьте любезны пройти со мной, — человечек отворил дверцу машины со стороны Спенсера.

Спенсер изумленно взглянул на него.

— Что–то не в порядке?

— Прошу. — Таможенник вежливо поклонился и указал в сторону поста, но сейчас в его голосе, несомненно, звучала повелительная нота.

— Я не понимаю... — начал было Спенсер.

— Этот человек хочет, чтобы мы прошли с ним, Рой, — произнесла Шери сквозь стиснутые зубы. — Давай не будем спорить.

Спенсер и Шери вылезли из машины и последовали за таможенником на пост.

— В последние недели случались некоторые нарушения, — любезно объяснил тот, когда они входили в домик. — Вы должны извинить нас, но мы были проинструктированы касательно соблюдения определенных процедур.

Комната была площадью всего в девять футов, с голым деревянным полом и стенами мышиного цвета, украшенными только официальным фотопортретом президента и календарем с перечеркнутыми датами. Темный лакированный стол конторского образца, заваленный блоками официальных марок и бумагами, занимал середину помещения. Позади стола закрытая дверь вела в то, что могло еще поместиться в этом крошечном сооружении — в склад или туалет, или комбинацию того и другого.

Чиновник прошел за стол и пригласил Спенсера и Шери сесть на деревянную скамью у противоположной стены. Затем с невыразимой тщательностью принялся опять изучать их паспорта.

— Вы мистер Спенсер? — наконец спросил он.

Спенсер кивнул. Холодок пробежал по его спине, когда он вспомнил, что в газетах он причислен к роду похитителей и осквернителей юных леди.

— А вы мисс Финлеттер?

Шери кивнула. Чиновник отложил паспорта и, не спуская глаз со Спенсера и Шери, полез в ящик стола и вынул картонную папку. Открыв ее, он методично провел пальцем по колонкам текста и вернул папку в стол. Затем поднял телефонную трубку и постучал по рычагу указательным пальцем с табачным ногтем, чтобы вызвать оператора. Он вел свое дело с такой неторопливостью, что Спенсеру, чьи нервы и без того уже были натянуты, стало невыносимо.

Наконец таможенник заговорил по телефону, прося соединить его с префектурой в Бурге. Последовала еще одна пауза, разрядившаяся монологом на быстром французском, в котором упоминались имена Спенсера и Бернадетты. Еще пауза, во время которой чиновник слушал голос на том конце провода и затем, улыбаясь, положил трубку.

— Все в порядке, — сообщил он, протягивая Спенсеру через стол паспорта. — Сожалеем, что задержали вас.

Он встал, обошел стол и открыл перед ними дверь. Спенсер и Шери шагнули в слепящее сияние улицы. Таможенник кивнул часовому, стоящему у прохода. Часовой кивнул в ответ и двинулся через дорогу — поднять шлагбаум.

— Желаю вам насладиться путешествием, — пропел чиновник. Он отвесил легкий галантный поклон и вернулся в домик.

Спенсер и Шери прошли по гравийной дорожке к своей машине; она сжала его руку так, что он невольно поморщился. Когда он открыл дверцу и помог Шери влезть, часовой начал поднимать шлагбаум. Шери скрипнула зубами и прошептала с панической настойчивостью:

— Садись за руль и давай выбираться отсюда, пока никто не передумал!..

Шлагбаум уже был поднят, и часовой стоял, расслабясь, сбоку от дорожки. Спенсер сел на свое место и включил зажигание.

— А теперь, — сказала девушка, — посмотрим, насколько мы сможем быстро двигаться и при этом не выглядеть убегающими.

Спенсер повиновался, сымпровизировав от себя маленькое украшение — салют часовому, когда они проезжали мимо.

— Во имя Господа, что там происходило? — спросил ее Спенсер, проскакивая на скорости часть дороги между постом и въездом в туннель. Бросив искоса взгляд на Шери, он увидел, что она сидит словно в оцепенении, глядя прямо перед собой.

— Боже! Ты будто ждешь, что кто–то стукнет тебя по затылку!

— Очень верное заключение, — ответила Шери.

Спенсер включил фары, когда они въехали в прохладную темноту туннеля. Как только автомобиль погрузился во тьму, Шери повернулась на сиденье и напряженно уставилась в заднее стекло на полукруг света, обозначавший вход в туннель.

— Думаю, все в порядке, — сказала она. — Никого позади.

— Что происходит? — голос Спенсера звучал высоко и тревожно.

— Сбавь скорость до двадцати миль.

— Чего ради им гнаться за нами? — поинтересовался Спенсер. — Они уже проверили нас.

— Как ты думаешь, почему нас остановили? — нетерпеливо спросила Шери. Она стояла коленями на сиденье перегнувшись к заднему стеклу.

— Ну, думаю, что они видели газеты и решили, что поймали крупную дичь. Уж кому они там звонили в Бурге не знаю, но он вправил им мозги. Вот нас и отпустили. Прощайте, награды, прощай, повышение...

— Я не думаю, что они вообще были пограничными служащими, — спокойно сказала Шери. — Выключи фары и убери ногу с акселератора. Просто катись с включенными огнями, пока машина сама не встанет. Не хочу, чтобы наши друзья, кем бы они ни были, увидели тормозные огни, если за нами наблюдают. — Шери принялась открывать чемоданы на заднем сиденье.

— Ты думаешь, это они и есть? — спросил Спенсер, и в нем поднялась медленная волна страха.

— Именно это я и думаю. Настоящих пограничников предупредили бы не задерживать нас.

Спенсер скорчился за рулем, стараясь провести плавно катящийся автомобиль по туннелю в неверном свете огней и пытаясь побороть панику, что едва не охватила его. Шери вернулась на переднее сиденье, тяжело дыша.

— Они и есть! Те самые, все верно. И они получили то, за чем гнались.

Машина встала.

— Выключи огни вообще и разворачивайся, если сможешь. Иначе нам придется катить всю дорогу задним ходом. Они уже наверняка отъехали, и я не хочу потерять их.

Спенсер почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.

— А где Ла Роз? Это его работа!

— Не знаю!.. — дрожа, в отчаянии крикнула Шери.

С колотящимся, рвущимся из груди сердцем, Спенсер крутил руль, стараясь заставить “рено” развернуться в узком туннеле. Задний бампер ударился о грубый камень. Спенсер подал машину чуть вперед, но рывком, и разбил фару о противоположную стенку. Дрожа, задыхаясь и ругаясь, он наконец сумел развернуть “рено” к французской стороне туннеля. Пятно света было с булавочную головку — до него не меньше полумили.

Спенсер сидел за рулем, тяжело дыша. Он не знал, было это от усталости, от возбуждения или же от нового чувства свободы. В этом темном и узком проходе он заново рождался мужчиной, который по просьбе девушки совершал такое, о чем и не думал никогда. Это было совсем не так страшно, как он предполагал.

Шери озабоченно посмотрела на него.

— Ты сможешь? Если нет, давай поведу я.

— Я в порядке, — сказал Спенсер, переключая скорость. — Ничто так не воодушевляет мужчину, как возможность грохнуть тачку.

— Ты хорошо видишь? — спросила она. — Фарами лучше не пользоваться.

— Вот и прекрасно. Потому что наши фары скорее всего остались на асфальте. — Он переключил иа вторую скорость, и машина пошла чуть быстрее. — Ты кого–нибудь узнала?

— Нет, — сказала Шери, — и слава Богу. Если бы они решили, что мы вообще о них что–то знаем, ты бы не дожил до того, чтобы снова увидеть свое имя в газетах.

Точка света выросла до величины серебряного доллара. Еще несколько сотен ярдов, н они будут снова на пропускном пункте.

— Все, что нам надо сделать, Рой, это держать их под наблюдением, пока я не свяжусь с Бишопом. У него достаточно людей, чтобы мгновенно накрыть их.

— А если Ла Роз пострадал?

— Об этом потом. Я не могу сейчас волноваться за него. Стой. — Они были все еще в темноте, но пост, освещенный солнцем, был уже виден. Шлагбаум остался поднятым, никого рядом. Шери понаблюдала минуту, нет ли движения вокруг поста.

— Думаю, все о'кей, — сказала она. — Пошли.

Спенсер вывел машину из туннеля и остановил ее напротив домика. Шери отворила дверцу и бросилась к ограждению. Присев за невысоким каменным барьерчиком, она оглядела дорогу, извивающуюся пологими террасами до основания горы. Затем побежала, спотыкаясь на булыжниках в своих тонких летних туфлях, назад, к домику поста. Пробегая перед машиной, она крикнула Спенсеру:

— Встань на стенку и следи за ними! Зеленый “пежо”! Отсюда можно прямо плюнуть на них!

Она вбежала в домик, но выбежала прежде, чем Спенсер успел взобраться на стену.

— Садись на мое место! — крикнула она. — Я поведу. — Прыгнув в машину, она рванула с места прежде, чем Спенсер успел закрыть дверь.

— Я думала, что смогу позвонить Бишопу. Но они перерезали телефонные провода. Наверное, еще до того, как мы появились, а этот телефонный звонок в Бург был фальшивым. Все это было нужно, чтобы отвлечь нас, пока часовой снаружи вынет ящик из багажа.

— А что стало с настоящими пограничниками? — прокричал Спенсер сквозь вой мотора.

— Один Бог знает. Я заглянула в заднюю комнату, но там их нет.

Пока они брали крутые повороты на сумасшедшей скорости, шоссе будто превращалось в извивающуюся змею, грозившую сжаться в узел. Спенсер уперся в приборную доску перед собой и вжался спиной в сиденье, чтобы удержаться.

— Следи за другой стороной дороги и крикни, если увидишь их машину! — скомандовала Шери. — Я не хочу врезаться им в багажник!

— Ты въедешь им на крышу! — выдохнул Спенсер, когда “рено" вписался в поворот, едва не задев каменное ограждение.

— Ты видишь их? — крикнула Шери. Двигатель взревел, как раненый медведь, когда она притормозила, чтобы не врезаться в утес. Утес пролетел мимо.

— Видишь их внизу? — спросила она снова.

— Нет, — вздохнул Спенсер.

— Смотри все время! — прокричала Шери, влетая в следующий поворот.

Спенсер стиснул зубы и заставил себя глядеть вниз, где полумилей ниже извивалась в долине дорога. Созвездие искр вспыхнуло перед его глазами: раздался пронзительный скрежет рвущегося металла, когда зазубренный камень ограждения разодрал дверцу.

Шери боролась с машиной, которую отбросило от утеса к противоположной стороне поворота. Когда она наконец справилась с рулем и машина ворвалась на следующий участок прямой дороги, крыло с ее стороны завернулось, как крышка консервной банки.

— Сбавь! — завопил Спенсер.

— Ты увидел их?

— Двумя уровнями ниже!

Шери чуть отпустила акселератор.

— Как они едут?

— Вдвое медленнее! Ты нас угробишь!

Шери отпустила акселератор еще и издала долгий вздох облегчения. Спенсер увидел, что на спидометре теперь сорок километров в час. Он откинулся на спинку, совершенно вымотанный.

— Эй! Не спи пока! Продолжай следить. Теперь нам нельзя их потерять!

— Знаешь, — сказал Спенсер, — когда–то я учился летать. “Пайпер" или “сессна" — такие легкие самолетики. Мне пришлось бросить. Желудок не выносил пике и штопоров.

Девушка улыбнулась и ввела машину почти что на разумной скорости в следующий поворот.

— Может, после этого попробуешь опять?

— После этого, — ответил Спенсер, глядя вниз на скользящий “пежо", — я все попробую заново.

Они двигались за зеленым “пежо” вниз по горе всю дорогу до долинного городка Бурга.

Глава тридцать четвертая

Они завернули за угол двумя кварталами дальше зеленого “пежо" и следили за “таможенником" и “часовым", — теперь уже оба были в штатском. Они вышли из машины и пошли через дорогу к железнодорожному вокзалу. “Таможенник" нес большой саквояж.

Спенсер и Шери оставили машину и поспешили вниз по улице. Проходя мимо брошенного “пежо", Шери коротко стукнула по багажнику. Металл отозвался глухо и тихо, без гула.

— Они могли оставить ящик там? — спросил Спенсер.

— Нет. Он скорее всего в саквояже, который они несут. Но этот багажник чем–то солидно набит. Держу пари, что там–то и есть пограничники.

— Мертвые?.. — спросил Спенсер.

— Я постучала, — ровным голосом ответила Шери, — и не услышала ответа.

Спенсер ощутил, как сводит его желудок.

— Ведь Бишоп сказал, что они не любят насилия.

Шери была бледной.

— Мне кажется, что где–то по дороге они сменили команду...

Они перебежали через улицу по направлению к вокзалу, самому привлекательному зданию в городе — Кристалл-Палас в миниатюре: сплошь балки и стекло. Шери оставила Спенсера возле входа, а сама, полускрытая стальным пилястром, осмотрела вокзал внутри.

От свежевымытого бетонного пола несло аммиаком. Пылинки танцевали в солнечных лучах, проникавших сквозь мутное стекло арочной крыши. Потертые кленовые скамейки были пусты. Кассир сидел, как в клетке, в своей будочке в дальнем конце павильона, под большими часами. Железнодорожник в форме стоял возле одной из четырех дверей на перрон, почесывая подбородок. В остальном помещение казалось пустым, наполненным спокойной тишиной.

На доске, висевшей между двумя дверцами, мелом были написаны время отбытия-прибытия и пункты назначения дневных поездов, но с места, где она стояла, Шери не могла прочесть ничего. На станцию вел и другой вход, в дальнем конце зала ожидания, возле кассы.

— Где они? — прошептал Спенсер.

— Не знаю. Или они поняли, что мы следуем за ними и прошли через станцию на другую сторону, или они снаружи, на платформе, ждут поезда. Голосую за платформу.

— Почему ты так уверена?

— Потому что иначе нам бы уже упирались в спины пистолеты. Если бы они думали, что мы следуем за ними, они бы прошли через другой выход, обошли кругом и зашли бы нам в тыл.

Спенсер почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он медленно повернул голову, всматриваясь. Улица оставалась той же, что и минутой раньше: горожане перемещались из магазина в магазин, старушки катили проволочные корзинки с овощами домой, на ужин; зеленый “пежо” со своим грузом смерти припарковался наискосок от тротуара.

Ленивый перезвон колокольчика, доносившийся сперва издалека и постепенно приближающийся, вернул внимание Спенсера к станции. Подходил поезд. Шери взяла Спенсера под руку, и они вместе поспешили по серому цементному полу к дальним воротам, где стоял железнодорожник в форме. На дальнем конце платформы, ожидая остановки вагонов, стояли те двое, за которыми они гнались от пропускного пункта.

— Куда идет поезд? — запинаясь, по-французски спросила Шери.

— На юг. — Дежурный по перрону указал на меловую надпись. — Лион, Марсель, Канн, Ницца, Генуя. До Рима, если вы пересядете в Генуе.

— Когда отходит поезд? — поинтересовалась Шери.

— Через десять минут, — ответил дежурный. — Вы успеете купить на станции билеты. Это дешевле, чем покупать их в поезде.

Поезд зашипел и с визгом остановился. Двое с границы забрались в один из дальних вагонов. Глядя на них, Шери забеспокоилась. Помедлив, она снова обратилась к дежурному.

— А другой поезд недавно не отходил?

— За последний час — нет. С пятнадцати ноль-ноль.

— А вот на вашей доске записан поезд в Париж, отбывающий в шестнадцать пятьдесят. Это было пять минут назад.

— Он идет на север. Вам нужно на север шли на юг?

— Мне хотелось кое-кого встретить, — соврала Шерй.

— А! — сказал дежурный. — Ну, поезд на Париж опаздывает. Будет вот-вот. Потому–то поезд на юг не тронется раньше, чем через десять минут. Северный экспресс имеет преимущество при выходе на путь.

— На какой путь он прибывает?

Дежурный показал.

— Туда! Вход номер один.

— Благодарю вас, — сказала Шери и, подхватив Спенсера под руку, почти побежала с ним к дальнему входу.

— Что на этот раз? — шепнул Спенсер.

— Ты не видел? Люди из “пежо”. У них не было саквояжа! Они, наверное, передали его еще кому–то. Пожалуйста, взгляни, стоит ли еще их автомобиль?

Спенсер повернулся и торопливо пошел к главному входу. Шери поспешила дальше, к выходу на первый путь. Когда Спенсер вернулся, поезд медленно подползал к первой платформе. Шери, стоя чуть в стороне от дверцы, рылась в сумочке.

— “Пежо” еще там, — доложил ей Спенсер.

— Сходится, — ответила девушка. — Их связной садится в поезд, а не на машину, и едет обратно в Париж. — Она склонила голову в сторону платформы. — Видишь его?

На платформе стояла целая семья: мать, отец, трое детей возле целой кучи связанного веревками багажа. Чуть дальше стоял человек в отличном костюме и белой шляпе-панаме, поглядывавший на часы и нетерпеливо дожидавшийся, когда же поезд остановится. Саквояж покоился на платформе у его ног. Человек этот был Асиди Эмбоа.

— Ты его знаешь? — прошептал Спенсер.

— Нет. Но бьюсь об заклад, у него дипломатический паспорт в кармане и билет на самолет от Парижа до родной базы, где бы она ни была. Черт! Можно воспользоваться твоим карманом?

Не дожидаясь ответа, Шери набрала в сумочке пригоршни вещей — перемешались помада, компакт-пудра, расческа, платок, флакон с духами, записная книжка и карандаши — и набила ими карман пиджака Спенсера. Затем она добралась до дна сумочки, нашла клапан и открыла фальшивое дно. Там лежал маленький, похожий на дамский, никелированный автоматический “смит-вессон”. Оставив пистолет в сумке, она опять влезла в карман к Спенсеру и забрала кое–что из вещей. Потом записала телефонный номер на страничке записной книжки, вырвала ее и протянула Спенсеру.

— Это номер Бишопа в Риме. Мне надо, чтобы ты нашел телефон, позвонил ему и сказал, что наш человек на парижском поезде, отправляющемся из Бурга в 16.50. Об остальном Бишоп позаботится.

— Где мы с тобой встретимся? — спросил Спенсер.

Шери отвела глаза.

— Может быть, я вернусь в Рим, и ты позволишь мне посмотреть, как снимается твое кино.

— Я имею в виду теперь! — потребовал Спенсер.

Шери смотрела на среднюю пуговицу пиджака Спенсера.

— Мне надо быть в поезде.

— Уж не собираешься ли ты с ним в Париж? — Спенсер был в смятении.

— Это часть моей работы.

— Это же задача Ла Роза!

— Но Ла Роза здесь нет. И кому–то надо быть уверенным, что саквояж не найдет по дороге другую компанию.

— Тогда я еду с тобой!

— Кто–то должен остаться здесь и позвонить Бишопу. Наши люди должны ждать их, когда поезд прибудет в Париж, иначе мы упустим все.

— Тогда ты позвони Бишопу, а я сяду на поезд.

— Рой, — сказала девушка, наконец взглянув ему в глаза, — ты не больше знаешь о том, как вести себя в такой ситуации, чем я, если бы меня поставили перед камерой и ведете изобразить пламенную страсть. Кроме того, твое лицо известно, если не по другой причине, то потому, что в газетах было твое фото. Он засечет тебя мгновенно. Меня он никогда не видел. Все упирается в это.

Парижский поезд остановился, завизжав колесами. Эмбоа подхватил свой саквояж и взобрался в четвертый вагон.

— Ну, пожалуйста! — взмолилась Шери. — Времени совсем уже нет. Позвони по этому номеру. А в Риме увидимся.

— Ты же знаешь, что нет, — сказал Спенсер.

Глаза Шери расширились и заблестели слезами.

— Знаю. Но я все равно тебя не забуду. — Она вдруг порывисто поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы, крепко, но быстро, а затем исчезла, пробежав через воротца на платформу.

Раздался перезвон буферов и ленивый гудок: поезд готовился отойти. Спенсер видел, как Шери взобралась по высоким ступенькам в самый последний вагон. Затем, поворачиваясь, чтобы идти и отыскать телефон, краем глаза он уловил движение в вагоне номер четыре. Человек, выпрыгнувший из вагона южного поезда, ждущего отправления, стоял на дальней платформе, неистово размахивая руками и стараясь привлечь чье–то внимание в парижском поезде. И тут Спенсер узнал сигналившего человека — это был один из тех, за кем они гнались от самого пропускного пункта.

Человек с пропускного пункта, наверное, привлек внимание того, в белой панаме, потому что перестал размахивать руками и принялся настойчиво тыкать пальцем в сторону вагона, куда только что поднялась Шери. Должно быть, он сидел у окна южного поезда и увидел, а потом узнал девушку, которую останавливал на границе.

Теперь она в смертельной опасности. Человек в белой панаме будет искать ее. А она не знает, что ее опознали. Спенсер понял: если он не предупредит Шери, когда поезд прибудет в Париж, она будет мертва.

Спенсер побежал вдоль платформы, догоняя поезд, тем самым длинным, легким шагом, которому некогда пытались подражать целые поколения мальчишек, как это было легко тогда, когда мышцы упруги, бодры после массажа в студийном спортзале, камера на тележке откатывается с той скоростью, которую ты сам выбрал, запечатлевая пружинистость твоего шага, твердый рисунок челюсти и каменную решимость во взгляде.

Но теперь на середине платформы его ноги словно налились свинцом, рот жадно хватал воздух, а расстояние между ним и вагоном сокращалось до ужаса медленно. Он не видел, да и не старался больше увидеть человека на платформе, тыкавшего пальцем на манер пистолетного ствола в сторону последнего вагона. Он видел только ступеньку, ведущую в вагон, и десять растягивающихся шагов перед собой, и поручень, за который он должен уцепиться, чтобы взобраться в вагон.

* * *

Один в купе первого класса, посередине вагона, Эмбоа боролся с ремнем, открывающим окно возле его места. Он только что вошел и уселся, когда увидел, как его человек выскакивает из поезда, стоящего на дальней платформе, размахивая руками и указывая Эмбоа на конец состава, будто стараясь предупредить его о некой опасности.

Эмбоа сражался с окном не на жизнь, а на смерть и наконец сумел опустить раму. Высунув голову в полуоткрытое окно, он как раз успел увидеть высокого худощавого мужчину, тремя неверными прыжками догнавшего последний вагон, ухватившегося за поручень и едва сумевшего взобраться в вагон.

Эмбоа помахал своему человеку, чтобы дать знать, что он заметил источник опасности. Своего преследователя он помнил по десятку старых фильмов и по фото на первой полосе вчерашней газеты. Он знал, как с ним поступить.

Поезд набирал скорость, пересекая стрелки на дальнем конце станционных путей и входя в длинный плавный поворот к северу. Эмбоа закрыл окно, проверил замки на саквояже и поднял его на багажную полку. Из бокового кармана он достал пару наручников того типа, какими пользуются дипломатические курьеры, и пристегнул ими ручку саквояжа к стальному пруту багажной полки. Из наплечной кобуры под пиджаком он вынул маленький автоматический “вальтер” и проверил обойму. Затем сунул пистолет обратно в кобуру и застегнул пиджак. Похлопав себя по груди, он убедился, что портсигар тоже там. Пистолет — это последнее средство. Струйка “Эф-Икс-3” куда деликатнее и эффективнее в обращении с врагом. Сняв панаму, он положил ее на сиденье. Потом распахнул настежь дверь купе и вышел в коридор.

...Спенсер прохромал по коридору двух вагонов второго класса. Правая лодыжка пульсировала болью там, где она врезалась в край железной ступеньки, когда он прыгал. Рубашка, пропитанная потом, липла к телу. Возбуждение бурлило в нем. Он заглядывал в стеклянные двери купе и пока не находил ни Шери, ни мужчины в белой панаме. Когда поезд начал поворачивать, он потерял равновесие и грохнулся своей распухшей лодыжкой о дверную раму.

* * *

...Эмбоа захлопнул за собой дверь купе и в тот же момент ударился о стенку: поезд начал поворот. Удержавшись на ногах, он быстро оглядел коридор, надеясь, что его никто не видел. Он был из тех людей, которые не любят, чтобы их заставали в минуту неуверенности, даже в мотающемся поезде; ему была свойственна та свирепая, слепая гордость, которую рождает удача, явившаяся после молодости, прошедшей в мучениях и унижениях. Но его видели: девушка, стройная и золотоволосая, с удивленным выражением на хорошеньком личике. Она шла посередине коридора и тоже старалась удержать равновесие; сумев это сделать, она продолжала идти в его сторону, потирая плечо, ушибленное о стенку. Неловко улыбнувшись Эмбоа, разделившему ту же участь, она пошла в голову поезда, а он в хвост.

На ней была легкая летняя блузка из шелка или нейлона. Ему видны были очертания комбинации сквозь полупрозрачный материал, ленточки лифчика, который с прелестной небрежностью позволял ее груди танцевать в ритме раскачивания поезда. Смелая молодая европейка. Шведка, наверное, — самая смелая из всех.

Он вежливо поклонился, когда они сошлись лицом к лицу в узком коридоре, и жестом предложил ей пройти. Она повернулась боком, лицом к нему, и тогда он сделал то, чего, он был уверен, она и ждала: прижался к ее груди будто из–за рывка поезда и стоял так, пока она не выскользнула. Девушка приняла это вполне хладнокровно. Эмбоа снова отвесил поклон. Девушка ответила на его любезность легкой, загадочной улыбкой.

В конце коридора Эмбоа повернулся и с забившимся чуть быстрее сердцем увидел, как девушка помедлила перед его дверью. Затем она двинулась дальше, скорее всего ища незанятое купе. На секунду Эмбоа пожалел, что оставил шляпу на сиденье. Но сейчас надо было возвращаться к насущным задачам, и он вошел в тамбур, отделявший купе первого класса от второго.

Шери искала вовсе не свободное купе. Ей нужно было место как можно ближе к ее дичи, чтобы держать в поле зрения саквояж, но среди других людей. Если Эмбоа засек и вычислил ее, присутствие пассажиров будет некоторой гарантией безопасности. Купе рядом с Эмбоа занимала пожилая аристократическая чета. Девушка откатила дверь купе. Делая это, она заметила, что Эмбоа исчез в тамбуре в дальнем конце вагона.

Эмбоа как раз взялся за ручку двери между секциями, когда дверь толкнули с другой стороны так, что его отшвырнуло к стене. Высокий угловатый мужчина с копной рыжих седеющих волос промчался мимо. Столкновение было таким неожиданным, и мужчина пробежал так поспешно, что прошло мгновение, прежде чем Эмбоа среагировал. Он сунул руку под пиджак и спустил предохранитель “вальтера”, затем прижался к стене перехода, совершенно уверенный, что актер поймет, с кем он только что столкнулся, и вернется. Но не тут–то было.

Осторожно выглянув из–за угла, он увидел, что Рой Спенсер мчится к дальнему концу вагона, где в дверь купе входила та самая девушка. Актер замахал ей рукой и окликнул по имени. Девушка оглянулась и застыла на месте, пораженная. “Наверное, — подумал Эмбоа, — он перепутал ее с кем–то".

Но девушка в ужасе поднесла руку ко рту, и Эмбоа услышал ее голос, далекий и наполовину заглушенный грохотом поезда:

— О Боже! Рой!..

Актер и девушка исчезли в купе, закрыв за собой дверь на задвижку. Наступила тишина, нарушаемая лишь стуком колес. Эмбоа глубоко вздохнул и осторожно шагнул в коридор.

Держа руку на рукоятке пистолета под пиджаком, он быстро вернулся, остановившись как раз перед своим купе. И тогда он увидел их, отражавшихся в стекле окна, выходившего в коридор. Они были в соседнем купе, стоя между сиденьями у дверей.

Эмбоа бесшумно скользнул в свое купе, закрыл дверь и сел так, чтобы держать их под наблюдением, пока он обдумает следующий шаг.

Глава тридцать пятая

Пожилая чета, сидевшая у окна, вовсе не была обрадована своими новыми попутчиками. Девушка была выряжена по этой дегенератской моде, а мужчина, скорее всего ее отец, да еще, наверное, и пьяница, был совершенно растрепан. Боже, у него брюки порваны на голени.

— Прошу прощения... — начал пожилой человек на французском с британским акцентом.

— Все в порядке, — ответила девушка. — Мы говорим на английском.

— В таком случае, — сказал величественный джентльмен, — я могу лишь заключить, что вы не знаете, что это купе первого класса.

— Спасибо, — сказала девушка так мило, как она только могла при таких обстоятельствах. — Мы знаем.

Пожилой мужчина и его супруга подвинулись как можно дальше к окну, чтобы установить дистанцию между собой и вторгнувшимися. Ноздри дамы подрагивали, как будто она учуяла дурной запах и старалась установить, откуда он исходит. Затем она и ее супруг принялись подчеркнуто равнодушно смотреть в окно.

Шери уселась на той же стороне купе, что и Спенсер, потеснив пожилую даму.

— С чего ты решил, что он увидел меня? — прошептала она. — Не мог он этого сделать.

— Человек в другом поезде, тот самый, с пропускного пункта, он тебя и засек. Давай перейдем в пустое купе. Половина поезда свободна.

— Я хочу, чтобы ты перешел в другое купе. Я хочу, чтобы ты перешел в другой конец состава. Я хочу, чтобы ты убирался как можно дальше от меня! Ты же узнаваем! — Спенсер смущенно посмотрел на английскую чету, враждебно косившуюся на него и Шери. — А еще, — продолжала она, — я хочу, чтобы на первой же остановке ты сошел и сделал то, что должен был сделать прежде всего. Позвонил Бишопу.

В своем купе Эмбоа напрягся, когда увидел отражение актера, который откатывал дверь купе. Спенсер вышел в коридор, нерешительно огляделся и затем, тряхнув головой, пропал нз окна, двинувшись вперед по коридору.

Эмбоа чуть отворил свою дверь и прислушался. Раздался щелчок и лязг, а затем дунул сквозняк — дверь между отделениями вагона открылась и закрылась. Актер перешел в другое отделение вагона. Эмбоа почувствовал, как отступает напряжение. Тело преисполнялось ледяного спокойствия. Теперь он знал своих врагов. Должно быть, они все еще искали его, без всяких примет и способов опознания, да еще так неуклюже выдав себя в процессе поиска. Разделившись, они упростили его задачу. Он сможет управиться с ними поодиночке: умело и бесшумно.

Он проверил содержимое портсигара: с одной стороны его любимый турецкий сорт, с другой — смертоносные ампулы, замаскированные под сигареты. Опустив портсигар обратно в карман, он вышел из купе.

Откатив дверь смежного купе, Эмбоа ступил внутрь и замер. Девушка была там, но была не одна. Двое пожилых людей сидели в дальнем углу купе, поэтому стекло в коридоре и не отражало их. Девушка сменила удивленный взгляд на обезоруживающую улыбку.

Эмбоа обрел самообладание.

— Я надеюсь, что не слишком навязчив, — сказал он, обворожительно улыбаясь, — оттого, что верю, что наша короткая встреча в коридоре может перейти в более длительное знакомство.

— Это просто чудовищно! — громко пожаловалась пожилая дама своему супругу. — Покупаешь билет первого класса и надеешься на какой–то минимум покоя! Наверняка в вагоне есть незанятые купе.

— Надеюсь, это место свободно? — спросил неожиданный посетитель у девушки, усаживаясь против нее — колено в колено.

— Конечно, оно должно быть занято! — отозвался джентльмен. — А так как молодая леди и ее друзья ведут себя недостойно, я думаю, что у нас нет другого выхода, как поискать свободное купе. — Опираясь на трость, он поднялся и предложил жене руку. Шери с беспомощной тревогой смотрела, как разгневанная чета готовится уйти от нее.

— Иногда мне кажется, — пожаловалась дама, бросив негодующий взгляд на Эмбоа, — что хорошие манеры умерли вместе с империей.

Эмбоа встал и отвесил вежливый полупоклон, когда она проходила. Она предпочла не заметить его и вышла в коридор впереди мужа, оставив Эмбоа стоять именно там, где он и хотел, между девушкой и дверью.

— Никогда не обижаюсь на таких людей, — великодушно заявил Эмбоа, закрывая за ними дверь. — Их скорее следует жалеть. Ведь и у них были солнечные дни. А теперь им не осталось ничего, кроме сумерек.

Шери улыбнулась и пересела на место поближе к окну. Сиденье было еще неприятно теплым. Открыв сумочку, она принялась озабоченно рыться в ней. Рука Эмбоа быстро скользнула под пиджак и извлекла плоский золотой портсигар.

— Вы ищете сигареты? — учтиво спросил он, открывая портсигар.

— Не сейчас, благодарю вас, — ответила девушка. — Кажется, где–то у меня было расписание... — Она вынула руку из сумочки и намеренно не закрыла ее.

— Следующая станция, кажется, Макон, — услужливо подсказал Эмбоа. — Приблизительно через пятнадцать минут. Потом Туриюс, Шаньи, Дижон и так далее. Вам надо только спросить у меня. Я — фонтан информации. — Он как бы невзначай протянул ноги поперек двери, покручивая между пальцами незажженную сигарету и откровенно шаря глазами по ее телу.

Она встретила его взгляд.

— Тогда вы должны знать, когда мы прибудем в Париж. — Как ей хотелось, чтобы пожилая чета не уходила. Теперь это будет долгое и неприятное путешествие. Однако если он хочет поухаживать — что может быть лучше для того, чтобы держать его на глазах? Она закинула ногу на ногу и соблазнительно откинулась на спинку своего сиденья.

Глава тридцать шестая

Воздух в купе был насыщен запахами чеснока, сыра и старых носков. Крупная крестьянка, сидевшая напротив Спенсера, устроила на своих коленях обеденный стол. Ее слоновьи ноги были раздвинуты, и грубая юбка, натянутая на коленях, поддерживала плетеную корзинку, набитую провизией для долгого путешествия. Запустив пятерню внутрь, она извлекла толстокожий апельсин. Улыбнувшись Спенсеру всеми, сверкнувшими золотом, зубами, она протянула ему апельсин, предлагая разделить его; то же самое повторилось с колбасой, хлебом, сыром, которые она принялась есть, как только вошла в купе десять минут назад. И каждый раз он вежливо отказывался. Он и слюну сейчас не мог проглотить, не то что еду. Живот у него свело как судорогой. Казалось, будто вокруг горла затянута железная лента.

Женщина принялась чистить апельсин перочинным ножом. Острый аромат цитруса смешался с вонью чеснока и сыра. Спенсер поглядел в окно, щурясь от ослепительного света низкого вечернего солнца. Равнина Брессе пересекалась рекой. Поезд мчался по арочному мосту над водой. Впереди вставал каменный профиль небольшого городка. Спенсер вопросительно оглянулся на женщину. Она энергично закивала головой и, проглотив наконец дольку апельсина, произнесла: “Макон!"

Спенсер оставил купе и пошел в передний конец вагона. Он встал в тамбуре так, чтобы выскочить в тот самый момент, когда поезд остановится. Он не знал, как долго стоит здесь поезд. Изо всех сил он надеялся, что это будет больше одной или двух минут. Он чувствовал, что непременно должен вернуться на поезд, прежде чем тот уйдет.

Через стеклянную дверь тамбура он видел хвостовую часть электровоза. Он прошел настолько вперед по ходу поезда, насколько мог. Когда поезд встанет, он будет всего в нескольких шагах от платформы.

Поезд замедлил ход. Раздался негромкий, печальный гудок. Показалась станционная платформа. И вдруг... Спенсера словно парализовало: он никак не мог вспомнить, что же сделал с номером Бишопа. Он держал полоску бумаги в руках перед тем, как погнался за уходящим в Бурге поездом. Он не помнил, чтобы клал ее в карман. Неужели обронил, когда бежал?

Синяя вывеска с белыми буквами “МАКОН" засверкала над одной из платформ. Машинист затормозил, отчего Спенсер пошатнулся. Сунув руки в карманы, он перебрал все, что там было: монеты, франковые бумажки, ключи — ничего. На платформе он уже видел носильщиков с тележками, обступивших медленно ползущий поезд, ожидая, когда он станет.

На верхней губе Спенсера выступил пот. Он залез в боковой карман пиджака. Пошарив в углах, Спенсер натолкнулся на смятый комочек бумаги. С заколотившимся сердцем он вытащил его. Осторожно, чтобы не порвать, он развернул и разгладил бумагу. Затем вгляделся в мятый белый прямоугольник. Там ничего не было.

Поезд остановился. В отчаянии Спенсер перевернул лоскуток на ладони. На другой стороне был нацарапан номер Бишопа. Он выпрыгнул из вагона и пробежал несколько шагов к выходу с платформы. Дежурный в форме только что распахнул дверцы.

— Сколько простоит поезд? — крикнул Спенсер, стараясь проскочить мимо.

Дежурный подвинулся, заслонив ему проход.

— Пять минут. Ваш билет, пожалуйста.

Не понимая, Спенсер попытался обойти его. Но дежурный вытянул руку перед грудью Спенсера. Изумленный, Спенсер оглянулся вокруг в поисках другого выхода с платформы. Позади себя он видел пассажиров, выходящих из вагонов. Багаж передавался прямо через окна.

— Мне нужно найти телефон! —- взмолился Спенсер.

— Сначала покажите мне свой билет, — ответил дежурный, перегораживая ему дорогу.

— О Господи! — простонал Спенсер. Теперь он понял. На континенте пассажир должен показывать свой билет, прежде чем сойти с платформы, в доказательство того, что он заплатил за проезд.

— Мне надо позвонить. Я заплачу потом!

Дежурный был непоколебим.

— Я это уже слыхал. Плата сейчас, или я позвоню в полицию.

Первые пассажиры с поезда уже начали подходить к проходу. Спенсер полез в карман.

— Сколько?

— Откуда?

— От Бурга!

— Отойдите в сторону, пожалуйста, — распорядился дежурный. — Пусть пройдут эти люди. Потом я займусь вами. — Дежурный собрал билеты у выходящих пассажиров и снова преградил путь Спенсеру, нашаривая в кармане тарифный справочник.

— Трудность в том, — объяснил он, — что вы сказали, что едете от Бурга, а состав формируется в Марселе. Может быть, вы едете от Марселя?

— Сколько стоит билет от Марселя? — нетерпеливо спросил Спенсер.

— Минутку, пожалуйста, — дежурный опять удержал Спенсера. Он считал с предельной тщательностью. — Тот, кто не соблюдает правил, создает себе дополнительные затруднения.

— Сколько стоит билет от Марселя? — требовал ответа Спенсер.

Дежурный не торопился. Он заканчивал подсчеты. Затем сочувственно зацокал языком.

— Пятьдесят пять франков. Подразумевается, что вы ехали вторым классом...

Спенсер сунул ему в руку три двадцатифранковых бумажки и рванулся было пройти. Но дежурный снова удержал его. Приближалась еще одна группа пассажиров.

— Отойдите на минутку, пожалуйста, — наставительно заметил дежурный.

— Я же заплатил! — голос Спенсера стал высоким и пронзительным. Перед его глазами заплясали крохотные красные кружки.

— Когда люди пройдут, — терпеливо объяснил дежурный, — я вручу вам сдачу и вашу квитанцию.

— Оставьте себе! — крикнул Спенсер и бросился прочь. Дежурный беспомощно пожал плечами.

Спенсер отыскал телефон возле газетного киоска в нескольких ярдах от входа. Он купил жетон и набрал номер. Поезд еще не трогался. Он рассказал Бишопу, что разыскиваемый находится в парижском поезде и что девушка держит его под наблюдением. Он назвал ему время, когда поезд вышел из Бурга, и сказал, что сейчас он в Маконе. Раздался лязг буферов — поезд готовился к отправлению. Спенсер попытался закончить разговор. Но Бишоп не дал. Он выжимал из Спенсера описание внешности того человека. Спенсер смотрел, раздираемый спешкой, как поезд начинает отходить от станции. С помощью Бишопа он кое–как собрал воедино все, что мог вспомнить о внешности этого типа: рост, вес, ручная кладь, цвет кожи, покрой костюма, черный гладстоновский саквояж, белая панама. Он отвечал на вопросы Бишопа, а сам наблюдал за проплывающими мимо окнами поезда, надеясь увидеть Шери, хотя даже не знал, в каком она вагоне. Помнил только, что где–то в середине состава.

— Спасибо, мистер Спенсер, — сказал Бишоп. — Вы сделали большое дело.

Спенсер видел, как проплыл мимо последний вагон поезда, тот, на котором он едва не свернул себе шею в Бурге, проплыл и исчез из виду.

— Что мне теперь делать? — устало спросил он.

— О, поезжайте в Рим. Снимайте ваш фильм. Вы свою часть сделки выполняли. Мы займемся своей.

Спенсер повесил трубку. Он чувствовал себя покинутым и опустошенным. Дежурный, ожидавший в нескольких ярдах отсюда, приблизился и вручил ему сдачу и квитанцию. Спенсер казался таким потерянным и обескураженным, что дежурный решил, что ему нужна помощь, но Спенсер отрицательно покачал головой и вышел на улицу. Там он вдруг передумал и вернулся на станцию. Подошел к справочной и поинтересовался расписанием. Потом купил билет на следующий поезд в Париж.

Глава тридцать седьмая

Машина Бишопа наконец вырвалась из утомительных городских переулков и в сумерках помчалась по Южному шоссе к Орли. Бишоп сидел рядом с водителем в мрачном каменном молчании.

Получасом раньше Эмбоа сошел с поезда на Лионском вокзале в Париже. Он утешал себя тем, что актер, которого он упустил в поезде, так и не показался. Затем, игнорируя домогательства носильщиков, проскользнул через толпу в зале, донеся свой саквояж собственноручно до очереди такси, не ведая о команде агентов Бишопа, работавших, передавая его друг другу, чтобы не раскрыться, и уже выследивших его. Они довели его до аэропорта и запросили по радио дальнейших инструкций. Эмбоа зарегистрировался у стойки агентства “Алиталия”, где они узнали, что он путешествует под защитой дипломатического паспорта.

— Национальность выяснили? — спросил Бишоп. Он разговаривал из своего автомобиля, стоявшего на бульваре Дидро, напротив Лионского вокзала.

— Синобар, — передал ответ агент.

— Тогда наше дело сделано. Это все, что нам надо было знать. — В голосе Бишопа не было и тети торжества. Агент в аэропорту не удивился этому. В победе или в поражении Бишоп был человеком, не дававшим волю чувствам. Агент в аэропорту не знал, что полчаса назад Бишоп обнаружил Шери Уокер в поезде, уютно устроившуюся в уголке своего купе, положив голову на спинку кресла. И мертвую. Он вызвал фургон без надписей и кресло на колесиках.

Из поезда постарались вынести ее так естественно, как только было можно, усадив в кресле, укутав ноги пледом, бледную задремавшую больную, вызвав не больше внимания, чем сочувственный взгляд случайного прохожего. Бишоп смотрел, как ее безжизненное тело в кресле поднимают в фургон. Потом он вызвал Олсена, агента в аэропорту:

— Я хочу, чтобы вы его взяли!

— Он дипломатический курьер! — запротестовал агент.

— Я хочу, чтобы вы задержали этого подонка до моего приезда! Это приказ! — В голосе Бишопа прозвучала стальная нота, сделавшая невозможной дальнейшую дискуссию. Агент подтвердил приказ и отключился.

Солнце таяло на горизонте, когда машина Бишопа приближалась к Орли. Водитель включил фары.

— Думаете, что будет переворот? — спросил водитель.

— Вполне возможно. Просто обязан быть. Масаба получит приглашение на государственный визит и не вернется обратно.

— Наверное, это лучшее, что может случиться с тамошним народом, — сказал водитель, как будто переворот, срежиссированный Вашингтоном, требовал морального оправдания.

— Может быть, — согласился Бишоп. — Но это дело других. А вот джентльмен в аэропорту — он мой.

— Что вы намерены с ним делать?

— Ничего, — сказал Бишоп. — Сейчас я ничего не могу. Но если я правильно возьмусь за дело, он, возможно, сделает это сам.

Эмбоа сидел неестественно прямо на пластиковом стуле в центре маленького служебного зала ожидания в аэропорту. Он держал саквояж на коленях, сомкнув пальцы на ручке. Кожа на суставах натянулась. Трое людей Бишопа — один спиной к окну, другой у двери, третий в нескольких футах за спиной Эмбоа — следили за каждым его движением. Раздался стук в дверь. Агент, стоявший рядом, приотворил ее и заглянул в щель. Затем открыл дверь совсем и отступил в сторону.

Эмбоа метнул желтый взгляд в сторону двери. Человек, похожий на гнома с массивной головой, розовой и безволосой, как у младенца, остановился, обменявшись неслышными репликами с агентом.

Костюм вошедшего был измят, башмаки стоптаны, а носки их задраны. На Эмбоа он не произвел впечатления, и он перевел свой холодный взгляд на плакат в углу.

Пришедший пересек комнату и на мгновение остановился перед Эмбоа. Затем он оперся руками на стол, слегка подпрыгнул и устроился там. Ноги его не доставали до пола. Белые носки без подвязок, видневшиеся из–под брюк, свободно болтались вокруг лодыжек. Достав из нагрудного кармана очки в серебряной оправе, он надел их. Затем принялся изучать Эмбоа, словно коллекционер жуков, получивший новый интересный экземпляр. Эмбоа ответил ему таким же взглядом, скрывая свою тревогу; янтарные глаза выражали недовольство. Наконец его противник заговорил.

— Так вы что, “леди-киллер”, что ли?

Эмбоа не моргнул. Он сохранял свою позу ледяного спокойствия и высокомерного превосходства.

— Если это американский коллоквиализм, я его не понимаю.

— Конечно, нет.

— Вы лицо, ответственное за мое задержание?

Бишоп развел руками, как бы признавая свою вину.

—- Вы осведомлены, что я дипломатический курьер?

Бишоп кивнул, подтверждая.

Эмбоа сыграл гнев.

— Тогда вы должны знать, что это нецивилизованное нарушение дипломатического этикета!

— Склоняюсь перед вашим суждением. Из того, что мне известно, вы выглядите серьезным авторитетом по цивилизованному поведению.

— Тогда вы должны знать и то, что, если меня немедленно не отпустят, последствия будут очень суровыми.

Бишоп задумчиво кивнул, соглашаясь.

— Тогда я могу идти! — это было скорее утверждение, чем вопрос.

Бишоп кивнул, явно признавая поражение.

Эмбоа встал, железной хваткой сомкнув пальцы вокруг ручки саквояжа. Он демонстрировал, что может быть щедрым победителем:

— Я попрошу свое посольство рассматривать этот инцидент как ошибку, возникшую из–за несогласованности.

Бишоп не стал падать на колени и благодарить его. Он по-прежнему сидел на столе и болтал ногами.

— Я боюсь, мистер Эмбоа, что ваша щедрость несколько неуместна. Это вы допустили грубую ошибку, а не я. Теперь позвольте мне быть великодушным и дать вам совет. Забудьте о подаче жалобы. Даже не возвращайтесь домой, если вы умны.

Высокомерный взгляд Эмбоа уступил место явному изумлению. Бишоп соскочил со стола и принялся расхаживать по комнате. Эмбоа отступил на шаг, оберегая саквояж. Бишоп остановился.

— Да не дрожите вы так за свой чемодан. Я не собираюсь его у вас отнимать. Мне это не нужно. Я знаю, что внутри. — Голова Эмбоа дернулась, как от удара. — Свинцовые болванки! Я сам клал их туда прошлым вечером в Париже. — Лицо Эмбоа словно расплылось. — Вы проиграли, мой друг. Вы раскрыли свою страну — и ни за что. Вы тащите ящик балласта. Как вы думаете, чем вас наградят за него там, в Синобаре?

Нижняя губа Эмбоа мелко задрожала. Он прикусил ее и постарался унять дрожь, но ничего не мог поделать с нервным тиком, возникшим на левом веке.

— Если вы стараетесь запугать меня, — выдохнул Эмбоа, — этим ловким блефом, то вы просчитались...

— Я это вижу... — вздохнул Бишоп, бесстрастно наблюдая за дергающимся веком Эмбоа. — Можете идти.

Эмбоа помедлил только секунду. Затем он расправил плечи и прошествовал к двери. Бишоп кивнул Олсену, агенту, стоявшему у двери. Олсен повернул ручку и слегка толкнул дверь, отворяя. Он отступил в сторону, давая Эмбоа пройти. Бишоп кивнул Аллену и Льюису, двум другим агентам.

— Следуйте за ним.

Льюис занял позицию у дверей, откуда он мог видеть путь Эмбоа через зал ожидания.

— Не лучше ли вызвать кого–то еще? — спросил Аллен. — Мы провели с ним почти час. Он знает нас.

— Тем лучше, — ответил Бишоп. — Теперь у него есть те, к кому он обратится, когда решит искать убежище. Следуйте за ним до Аддис-Абебы: это последняя пересадка перед Синобаром.

— А потом? — спросил Аллен.

— Потом — если он захочет продолжать путь до Синобара, пустите его. Мы же не можем больше нарушать международный этикет, верно?

— А почему он может не захотеть?

— Потому что у него нет уверенности, блефовал я или нет с этими болванками. И он знает, что проверка может стоить ему жизни. Если он откроет этот свинцовый ящик и заглянет внутрь проверить мою версию и убедиться, что я лжец и у него там в самом деле плутоний, — тогда он все равно что мертв, потому что получит смертельную дозу радиации. — Бишоп умолк и просмаковал эту мысль. — С другой стороны, если он не примет мой блеф и полетит в Синобар с целым ящиком балласта, — выражение полного превосходства мелькнуло на лице Бишопа, — тут возникает единственный спорный вопрос: какой из способов умереть самый неприятный.

— А что нам делать, если он решит не возвращаться в Синобар? — спросил Аллен.

— Ну, тогда он теряет свой дипломатический иммунитет. Можете прикончить этого сукина сына.

Глава тридцать восьмая

Лил последний летний дождь, стекая по стеклам и мягко барабаня по крыше. Водитель Бишопа включил дворники. Тонкий водяной туман клубился в лучах фар. Ночные посетители на террасах кафе вдоль бульвара подхватывали свои рюмки и спешили под укрытие внутренних залов.

Бишоп думал о письме, которое ему прядется писать родителям Шери, о целой странице необходимой лжи. Ведь они не знали и никогда не узнают о том, какую работу выполняла их дочь. Ему придется проконсультироваться с медиками. Они должны помочь ему сфабриковать убедительную причину смерти, которая будет не только подходящей, но и не рассыплется после государственной экспертизы, если неутешные родители потребуют таковой.

Чувствуя, как он устал и обессилел, Бишоп решил не возвращаться сегодня в контору. Подняв трубку радиотелефона, он вызвал Гордона, ночного дежурного.

— Дэвид? Это Бишоп. Если, ничего горящего не появилось, я на сегодня заканчиваю.

— Рой Спенсер звонил дважды за последний час. Он хотел знать, когда и где он может встретиться с Шери.

— И что ты сказал ему? — насторожившись, спросил Бишоп.

— Сказал, что не имею права открывать ее телефон.

— Молодец, — сказал Бишоп. — Пусть все останется в семье.

— Тогда он поинтересовался, можно ли поговорить с вами.

Бишоп закрыл глаза. Через минуту он спросил:

— Где Спенсер сейчас?

— Тут, в Париже. Отель “Терминус-Лион”. Бульвар Дидро, прямо возле вокзала. Он остановился там чуть больше часа назад.

— Ладно, — сказал Бишоп. — Я заеду туда и поговорю с ним, прежде чем ехать домой. Я у него в долгу.

Спенсер был без пиджака, когда открыл Бишопу. Изумленно заморгав покрасневшими глазами, он отступил, чтобы дать Бишопу войти.

— Вы выглядите усталым, — вместо приветствия сказал Бишоп.

— Да, — отозвался Спенсер, закрывая дверь. — Думаю что день был очень долгий. — Он нервно причесал пятерней волосы. — Я только что въехал сюда.

— Вам ведь не надо было возвращаться.

— Знаю. Я просто решил, что легче вернуться сюда и затем завтра улететь в Рим.

— По моим сведениям, вы не любите летать.

— Верно, — ответил Спенсер. Он перестал теребить нижнюю губу и вопросительно уставился в глаза Бишопа.

— В некотором смысле я рад, что вы вернулись, — сказал Бишоп. — Это дает мне возможность лично поблагодарить вас за все, чем вы помогли нам. Вы никогда не узнаете, как много вы сделали.

Спенсер скрестил руки на впалой груди, обхватив себя, словно мерз, и кивнул.

— Вы ведь взяли его?

— Мы его взяли.

— Кто он такой?

— Боюсь, что и этого вы никогда не узнаете.

— А с Шери все в порядке?

— С Шери все просто прекрасно, — солгал Бишоп. — Но вам явно нужно как следует поспать. Так что я вас оставляю. И еще раз — наша благодарность. — Он протянул руку.

Спенсер задумчиво подергал себя за подбородок.

— Я... э-ээ... Ваш чиновник не сказал мне, как я могу найти ее. Я надеялся, что смогу увидеть ее, прежде чем улечу в Рим.

— Боюсь, что это невозможно, — мягко возразил Бишоп.

Спенсер кивнул.

— Я так и подумал, когда попрощался с нею...

— Так и должно быть, — сказал Бишоп. — Такое у нас дело. Никаких эмоциональных примесей. Они могут быть смертельными.

— Я понимаю, — хмуро кивнул Спенсер. — Что ж, спасибо за визит...

“Я сам становлюсь слишком мягким для этого дела”, — думал Бишоп, когда, движимый жалостью к этому стареющему мальчику, стоявшему перед ним, сказал еще одну неправду:

— Думаю, что не выдам служебной тайны, если передам вам ее комментарий, который она сделала на полях, закончив печатать рапорт.

— Что там было? — спросил Спенсер.

— Она сказала, что вы были точно таким, как в ваших фильмах — парень что надо.

Глаза Спенсера просветлели. Уголки рта выгнулись в знаменитую улыбку. Он выпрямился, засунув кулаки в карманы брюк.

— Она вправду это сказала? — он сиял.

— Точно, — подтвердил Бишоп.

Спенсер выдернул правую руку из кармана и протянул ее Бишопу.

— Спасибо, что пришли и сказали мне это.

— Это все, что я мог, — сказал Бишоп, тряся руку Спенсера.

— Могу я попросить вас об одной услуге? — спросил Спенсер, отворяя перед Бишопом дверь.

— Несомненно.

— Мой чемодан и остальные вещи, они все еще в “рено" там, в Бурге. Нет ли там кого–нибудь, кому вы могли бы позвонить и попросить прислать их в Рим самолетом?

— Я прикажу позвонить из конторы в тамошнюю префектуру. Они пришлют их вечером. Где вы остановитесь в Риме?

— Отель “Эксельсиор”.

— Когда вы приедете, вещи будут уже там.

Спенсер закрыл за Бишопом дверь, прошел в комнату к кровати и рухнул на нее, измученный. Заснул он мгновенно.

Спенсер проснулся от звонка своего дорожного будильника. Перекатившись на бок, он принялся вслепую хлопать ладонью, чтобы выключить его. Затем он осознал, что его дорожный будильник все еще в чемодане на пути в Рим. Звонил телефон у кровати. Он нашарил трубку и поднес ее к уху.

— Мистер Спенсер? — донесся оттуда металлический голос.

— Кто это? — осведомился Спенсер.

— Гордон. Я дежурю в офисе мистера Бишопа.

— Да, слушаю вас.

— Мистер Бишоп попросил меня связаться с Бургом и устроить доставку вашего багажа в Рим.

— Верно... — хрипло сказал Спенсер.

— Нам только что позвонили из Бурга. Машина пуста. Боюсь, что ваши вещи украдены.

— О Боже! — простонал Спенсер. Во рту у него мгновенно пересохло.

— Нам чрезвычайно жаль, — Гордон был сама любезность.

Спенсер снова застонал. Послезавтра по расписанию должен был начинать съемки.

— Разумеется, мы возместим вам потерю.

— Вы не понимаете!..

— Если вы назовете мне примерную сумму...

— Я не могу начать картину без костюмов!.. — он понял что рыдает.

— Нам бесконечно жаль, мистер Спенсер...

Спенсер повесил трубку. Ему надо было подумать. Спустив ноги с кровати, он зажег свет и сощурился на часы Было два часа утра. Он облизал сухие губы шершавым языком, прошлепал к умывальнику и налил себе стакан воды. Отпивая из стакана, он старался сообразить, что же делать.

Наконец он решил. Он позвонит Арни, в Нью-Йорк. Арни–то уж знает, что делать. Спенсер снял трубку и постучал по рычагам, вызывая оператора.

Сноски

1

Собирательное название лучших американских универмагов.

2

Фотографы (итал.).

3

Потом (исп).

Content

Уильям Грин
Чемодан для Спенсера

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать седьмая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Сноски