Холли Шиндлер

Две недели до любви

Playing Hurt

Copyright © 2011 Holly Schindler

Published by Flux, an imprint of Llewellyn Publications, Woodbury, MN 55125 USA, www.fl uxnow.com

© Денисова П.В., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.

ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

* * *

Благодарности

Как обычно, я благодарю фантастическую команду издательства Flux, а в особенности моих редакторов Брайана Фарри и Сэнди Салливана.

Также спасибо команде Шиндлеров, особенно мамочке (лучшему в мире первому читателю и слушателю) и моему брату Джону за неизменную поддержку в этом долгом путешествии. Джон, спасибо тебе за то, что приходил на все мои пресс-конференции с фотоаппаратом в руке!

А еще я благодарю всех невероятных блогеров и читателей, с которыми встретилась в Сети. Ваш энтузиазм значит для меня бесконечно много, и выход моих книг превращается в громкие события именно благодаря вам.

Спасибо, спасибо, спасибо…

Челси

Лицевая линия

Камера подмигивает мне с верхних рядов, словно мы с ней знаем какой-то секрет. Я бегу к скамье запасных, а болельщики завистливо улыбаются мне с трибун родной школы «Фэйр Гроув», втайне мечтая, чтобы и им когда-нибудь, хоть раз в жизни, так же подмигнул объектив.

За одной вспышкой следуют другие; огоньки прыгают на меня со всех сторон. С каждым шагом у меня в бедрах словно взрываются фейерверки боли. Боли, которую я пыталась не замечать последние полторы недели тренировок.

Я стараюсь не морщиться. Молодец, говорю я себе, у тебя отлично получается. Но потом я смотрю вверх. Мой братишка прищурился на меня сквозь толстые стекла своих очков. Встревоженно нахмурившись, он опускает камеру.

Мне нужно внимательно слушать, что говорит тренер Тинделл, но мой взгляд цепляется то за сморщенное кукольное личико нашей соседки миссис Уильямс, то за до смешного огромные серьги из папье-маше моей учительницы из второго класса (серьги у нее в виде баскетбольных мячей). Вот наш почтальон. А вот мальчик, который в четвертом классе поцеловал меня на игровой площадке в последний день перед летними каникулами. Пара моих двоюродных (или троюродных?) братьев. Мак, владелец магазинчика на углу, который вечно хвастает, что прошлой весной заклеил прокол на передней шине моего «Шевроле-Камаро». Он бахвалится этим так, словно я – это не я, а Брэд Питт. Сейчас мой «Камаро» стоит на парковке школы «Фэйр Гроув», весь измазанный пожеланиями удачи от Гейба. Гейб – мой бойфренд, сладкий, как коробка шоколадных конфет на Валентинов день. «Челси, жги!» — написал он смываемым маркером на ветровом стекле. Другие надписи гласят: «23!» и «Нитро!» Последнее – это кличка, которая прилепилась ко мне так намертво, что игроки в команде, наверно, уже забыли мое настоящее имя.

– А по виду и не скажешь, что баскетболистка, – слышу я шепоток с трибун. Эта фраза преследует меня повсюду. Прицепилась и волочится следом, как развязавшийся шнурок, с тех самых пор, как USA Weekend опубликовал обо мне заметку. С тех самых пор, как я появилась на обложке их номера, посвященного лучшим американским школьницам-спортсменкам. Отфотошопленный и чрезвычайно приукрашенный портрет явил миру мое подтянутое, но не перекачанное тело, а также мою склонность к традиционно девичьим аксессуарам: клубнично-красному блеску для губ, стойкой туши и утюжку для волос.

По виду и не скажешь, что баскетболистка. Фраза плывет над рядами трибун, и я прикусываю язык, чтобы не сказать что-то вроде: «Вы что, с дуба рухнули? Девушки играли в баскетбол в колледже Смит аж в 1892 году», или: «Разве закон о дискриминации уже отменили?», или: «Мне казалось, шутки о мужеподобных спортсменках уже не в моде». А может, и: «Сколько еще женщинам придется доказывать, что феминность и сила – не антонимы?»

– По тысяче бросков в день… С места, лэй-апы, штрафные… – несется над толпой. – Забег на восемь километров, час у силовых тренажеров.

Они все в курсе, как проходят мои тренировки. Хвастаются так, словно я – их ребенок.

Я бросаю взгляд на верхние ряды: над головами парят плакаты, на которых огромными буквами от руки написано «Челси Кейс – гордость “Фэйр Гроув„!»

Кончиками пальцев вытираю со лба пот. Воздух в зале такой влажный, что хоть вешай на бельевую веревку. Но у остальных игроков кожа по-прежнему идеально сухая. Ни капельки пота на лицах.

– Вот оно – трудолюбие, приправленное нитроглицерином, – слышу я голос с первого ряда. Это должно придать мне сил: болельщики считают меня активным веществом динамита. Это должно вдохновлять меня еще больше, чем напутственные речи тренера Тинделл. Но вместо этого слова придавливают меня к земле, тяжелые, как штанга. Как штанга, которую мне предстоит поднять.

Игроки бегут обратно на площадку, но, когда я тоже устремляюсь к центру, кто-то хватает меня за запястье.

– Может, тебе пересидеть эту четверть? – Шепчет Брэндон. Он спустился прямо сюда, к переднему ряду трибун, у всего города на виду. Я смотрю вниз на камеру: он опустил ее, но выключить забыл. Красный огонек мигает, фиксируя каждое мое движение.

Я пытаюсь выдернуть руку, но он только крепче сжимает пальцы и спрашивает:

– Скажи, тебе не больно?

– Не тупи, мелкий. Или ты завидуешь? – огрызаюсь я куда более злобно, чем хотела.

Я бегу к центру поля, и с каждым шагом из моих бедер вылетают искры боли.

– Не понимаю, зачем ты терзаешь себя, – говорит Брэндон. Я подпрыгиваю и жму «паузу» на пульте. На экране застывает картинка: игра, которая должна была стать первой из многих в моем последнем сезоне игры за школу. Должна была. Однако жизнь распорядилась иначе.

Я расслабленно опускаю плечи под растянутой футболкой с логотипом «Тигры из Миссури». Брэндон стоит в помятых пижамных штанах, прислонившись к дверному косяку. Я изо всех сил стараюсь сделать вид, что мне все равно.

– И ничего я себя не терзаю, – с улыбкой возражаю я. Но Брэндон на такое не ведется: он кидает на меня взгляд, исполненный отвращения. Его брекеты мерцают в лучах телеэкрана.

Я отвожу глаза, но взгляд упирается в старые трофеи, триумфально выставленные на книжных полках. Все эти крохотные медные фигурки, забрасывающие металлические мячи в корзину. Готовые к трехочковым. Они теперь совсем меня не радуют. Я не чувствую никакой гордости. Вместо этого я… ужасно на себя зла. Я улыбаюсь Брэндону, делая вид, что ничего не случилось.

– Да я просто смотрела, – оправдываюсь я. – Ну, как фильм по кабельному.

– Ага, конечно, – ворчит Брэндон, закатывая глаза за стеклами очков. Сегодня они мерцают, как две луны. – Именно поэтому ты «просто смотришь» это видео посреди ночи, запершись одна в комнате. Если бы все было так невинно, ты бы не пряталась.

Я щурюсь и складываю руки на груди. Вскидываю брови, показывая, что не собираюсь ни класть пульт на место, ни выключать телевизор.

– Слушай, Челс, я же за стенкой, – сообщает мне брат. – Мне слышно, чем ты занимаешься. Снова и снова пересматриваешь свою последнюю игру. Ты хоть спишь когда-нибудь вообще?

Он застыл в дверях, дожидаясь ответа.

Стараясь игнорировать сам факт его существования, я снова запускаю видео. На экран заново врывается школьный спортзал. Суперсовременное покрытие пола блестит в свете ламп словно кожа, смазанная детским маслом. Маркировка – черные линии, отмечающие середину поля и зоны штрафных бросков – знакома мне, как свои пять пальцев. Я сижу на краю кровати и наклоняюсь вперед, прищуриваясь, чтобы получше разглядеть прежнюю себя. Удивительно, как игра обостряла тогда все мои чувства. Я похожа на пикирующего орла, готового растерзать ничего не подозревающую жертву. Именно так я и собиралась поступить с игроками команды из школы «Аврора», которые приехали на нашу домашнюю площадку. Я собиралась оторвать кусок сочной плоти с их нежных щенячьих косточек.

Чирлидерши по сторонам поля орут свои дурацкие кричалки. Даже сейчас, когда я смотрю матч раз, на верное, в пятисотый, слова все еще кажутся мне нелепыми.

Орлы, орлы, сильны и смелы. Достойны вы всякой хвалы!

Камера отворачивается от поля и показывает крупный план подпрыгивающих бедер под фиолетовой каймой плиссированной юбочки. Весь экран заполняется этим изображением напряженных мускулов.

– Брэнд, – причитает откуда-то из-за кадра Гейб. – Игра. Снимай игру.

Изображение размывается: Брэндон снова переводит камеру, на сей раз на прекрасное лицо Гейба.

– Ну же, – стонет тот. – Будь так добр.

Он трясет головой, и на глаза ему падает несколько золотистых локонов. Глаза у Гейба такие зеленые, что поначалу вам бы показалось, что это просто пятна краски на лице. Или линзы. Они того самого оттенка, про который думаешь «конечно, так я и поверила», только разница в том, что это и есть его натуральный цвет. Точь-в-точь как холмы Ирландии: они кажутся отфотошопленными для туристического проспекта, но существуют в реальности. Гейб поджимает пухлые губы:

– Мог бы хоть немного погордиться сестрой, знаешь ли.

Изображение дергается: Брэндон вновь направляет камеру на чирлидерш. Три из них смотрят не в объектив, а чуточку в сторону. На моего Гейба. Три чирлидерши слегка помахивают ему кончиками пальцев. Хихикают и выпячивают грудь, демонстрируя роскошные фигуры. Так модели в шоу «Угадай цену» показывают на лоты.

– Я вообще тебя не понимаю, – говорит Брэндон. – Ты мог бы выбрать любую из них…

Гейб фыркает (камера показывает мочку его левого уха, а потом резким движением отходит назад).

– Твоя сестра интересней, – говорит он. – Мне пришлось ее уговаривать.

Его слова подхватывают меня, точно мяч, и швыряют обратно в первый год учебы. Тогда король белых танцев то и дело появлялся у моего шкафчика, подмигивал мне в коридорах. Отправлял эсэмэски, когда я уезжала с командой играть в другие школы. Я до сих пор отчетливо слышу, как девчонки дразнили меня, будто у Гейба вши, пихали меня локтями. Иногда ревность проявляется именно так. Ты ведь не будешь это есть? – спрашивают люди, сморщив нос и показывая на шоколадную печеньку в твоей руке. Как только согласишься, мол, конечно, не буду, так они выхватят ее из твоих рук и запихнут целиком в рот, и щеки у них надуются, как у Диззи Гиллеспи.

Однако, даже когда я сказала так про Гейба («Да, вы правы, он не в моем вкусе»), он не сдался. Не позволил никому себя увести. Ни девочкам из моей команды, ни чирлидершам, ни теннисисткам в их коротких юбках, ни главе дискуссионного клуба, ни выпускнице-отличнице. Он продолжал осаждать меня: говорил, какое счастье для него – хоть немного погреться в лучах моей звезды. Со мной никто раньше так не разговаривал. Когда я наконец согласилась на свидание, вся женская половина школы забила копытом по плитке коридоров. Серьезно, мне показалось, что случилось великое землетрясение в Ново-Мадридском разломе: то самое, которое давно уже предсказывают сейсмологи.

– Зачем я вообще принес тогда эту дурацкую камеру, – говорит Брэндон из дверного проема.

– Это не ты ее принес, а Гейб, – напоминаю я. – Ты снимал, пока он делал заметки для газеты.

Победы и поражения «Орлов» транслировали в передаче «Орлиный взор» (ее показывали в школе по понедельникам с утра).

Но это еще не все! О наших играх писали в школьной газете, и над спортивной колонкой красовалась фотография Гейба Росса.

– Знаю я, чем ты тут занимаешься, – сообщает мне Брэндон. Он окидывает меня неодобрительным взглядом, и на секунду мне кажется, что мы обменялись возрастами, как бейсбольными карточками. Внезапно я чувствую себя младше брата на два года. – Ты пересматриваешь эту последнюю игру, чтобы понять, где облажалась, так? К твоему сведению, ошибки не было никакой, Челс. Это был несчастный случай. Такое не предугадаешь, как ни старайся. Это просто случилось.

Я смотрю на край скамьи в углу экрана. Почему я не осталась там, на этой скамье? Всего на пару игр, думаю я про себя. Если бы я пересидела пару игр…

– Я серьезно, Челс. Ты только мучаешь себя, пересматривая это дерьмо. Только хуже себе делаешь. Я-то знаю – как знал и тогда, что тебе больно.

– Мне миллион раз до этого было больно, – напоминаю я ему, чуть не срываясь на крик. – Я ушибала пальцы, растягивала ахилловы сухожилия и лодыжки. Все спортсмены терпят боль. Лучшие игроки просто сжимают зубы и двигаются дальше.

Но с бедром было по-другому. Я знала это и должна была, просто обязана была знать, что лучше пересидеть ту игру. Я снова начинаю грызть себя за ошибку.

– Вы что-то расшумелись, – говорит папа с теплотой и нежностью тюремного надзирателя. Он встает в дверном проеме рядом с Брэндоном. В руках у него стакан воды. Лунный свет льется сквозь жалюзи, оставляя на его лице горизонтальные полосы. Ни дать ни взять решетка в камере.

Я нажимаю на кнопку пульта, и моя последняя игра исчезает с экрана, сменяясь передачей про какую-то новую соковыжималку.

Царапка – серый кот, которого папа принес на мой восьмой день рождения – с мяуканьем трется о папины ноги. Потом, проскользнув по полу, запрыгивает на мою старинную кованую кровать. Думаю, для него расстояние от ковра до моего пушистого одеяла примерно такое же, как для меня когда-то было от пола в зале до кольца. Только вот Царапке уже десять (настоящая старость для кота!), но он еще может прыгать. А я… я могла бы сделать себе карьеру в баскетболе. Но для меня все закончено. Все. Время вышло. Баскетбол для меня – как песочные часы, весь песок в которых пересыпался в нижнюю половину.

Царапка забирается мне на колени, тут же начиная мурлыкать и цепляться когтями за мою футболку на животе. Ну ладно, я еще не совсем распустилась, пресс у меня по-прежнему на месте. Но теперь, когда он не каменно-твердый, мне собственный живот кажется… рыхлым. Особенно когда Царапка запускает в него свои лапки.

– У тебя завтра экзамен, – рявкает папа. – Последний экзамен в выпускном классе. Тебе бы об оценках подумать.

Ага, конечно, думаю я. Теперь, когда я лишилась всех шансов на спортивную стипендию, оценки – это единственное, что имеет для папы значение. Но я не знаю, на какую такую академическую стипендию для меня он рассчитывает на этом этапе. Уже май, и выпускной так неотвратим, что в моем шкафу уже поселились мантия и квадратная шапочка.

– Мы просто смотрели телик, – говорит Брэндон.

Отец поворачивается к нему, и лицо его смягчается.

– Давайте потише, хорошо, приятель? Не разбудите маму.

Брэндон кивает.

– Приятель, – фыркаю я, когда папа исчезает. – Ну еще бы.

– Челс, он просто не…

Я снова запускаю видео.

– Ты ведь тоже не сахар с ним, знаешь ли, – продолжает Брэндон.

– Ох, хватит уже!

Мы не отрываясь смотрим друг на друга, и я замечаю непослушный вихор: он опять выбился из прически Брэндона. Волосы у него ужасно непослушные. Днем он пытается привести их в порядок, но к вечеру этот вихор неизменно вырывается на волю. Помню, в детстве волосы у брата торчали во все стороны, и у мамы никак не получалось их пригладить. Может, если я погляжу на него еще, то Брэндон в моих глазах опять станет семилетним мальчиком. А значит, мне самой будет девять, и во мне только-только проснется талант спортсменки. Я стану девочкой, чья история только начинается.

Однако щетина на подбородке брата и серебряные сережки в ушах (он не снимает их даже во сне) разбивают мою иллюзию вдребезги. Суровая реальность напоминает: я теперь – вышедшая в тираж бывшая спортсменка, и единственные доступные мне упражнения – это плавать в Спрингфилдском бассейне Христианской молодежной ассоциации. Грести по дорожке, обозначенной канатами и буйками, и наблюдать за седыми старушенциями, которые занимаются водной аэробикой по соседству. Теперь я – та, которой они благосклонно улыбаются всеми своими морщинами и которой машут, потрясая дряблыми трицепсами. Словно я – одна из них. Одна из слабаков.

А ведь так и есть. Именно поэтому я ни разу за полгода не вышла на площадку. Мне только и остается, что прокручивать без конца свои старые игры, словно я – никому не нужная бывшая звезда без единого шанса на успех.

– Ладно, делай что хочешь, – говорит наконец Брэндон, отворачиваясь. – Ты безнадежна.

Я увеличиваю громкость им с папой назло.

– Закрой дверь, когда будешь выходить, – окликаю я брата.

На экране Гейб черкает что-то в блокноте, когда группа поддержки затягивает речовку. Услышав ее, Гейб улыбается своей ослепительной улыбкой, и мой желудок превращается в трепещущий комочек клубничного желе.

Гейб кладет ручку на блокнот на коленях и начинает хлопать, подхватывая мелодию и своим ангельским тенором оттеняя глубокий баритон прямо за его спиной. Камера поворачивается и фокусируется на папе. Лицо его светится волнением и счастьем… и даже… мысль эта кажется такой же нереальной, как воспоминания о моем первом дне в детском саду, но… похоже, папа мной гордится.

«Все будет о’кей, – скандируют в унисон папа, Гейб и Брэндон. Они так увлечены, словно поют припев любимой песни. – Все будет о’кей». Клянусь, папа так старается, что на лбу у него выступает пот.

– Теннесси или университет Коннектикута? – кричит отец моего лучшего друга из младшей школы, хлопая папу по плечу.

И папа – он, возможно, и не спортсмен года, но сам бывший баскетболист, который сажал дочь на свои широченные плечи, чтобы она могла забросить свой первый мяч; который ставил ее себе на колени, чтобы она видела площадку, когда он взял ее на первую игру в колледже; который купил ей первую пару кроссовок, – папа поворачивается к нему и расплывается в улыбке:

– Она пока не решила. Но я за Теннесси – ближе к дому.

Все будет о’кей.

Весь зал подхватывает речовку. Вернее, та его часть, что в домашней зоне. «Все будет о’кей». Но на самом деле они кричат нечто иное. Они говорят не о том, что команда победит, что мы забросим больше мячей в корзину, что обыграем противника. Они говорят обо мне. Челси Кейс. Игра слов.

– Давай, Челси! – кричит папа, засовывает два пальца в рот и свистит.

Все будет у Кейс. Слова стучат мне по барабанным перепонкам, словно я присутствую в зале. Могу поклясться: я чувствую вибрацию от лихорадочного топота на трибунах. Он отдается у меня в груди. Все будет у Кейс.

– Домашние болельщики сходят с ума по номеру двадцать три, атакующей защитнице Челси Кейс. Это главный козырь «Орлов Фэйр Гроув», – сообщает Фред Ричардс, комментатор местной новостной команды. – Невероятно, но в первый год учебы в колледже Кейс набирала по двадцать четыре очка за игру, и, похоже, теперь она намерена побить свой рекорд.

Жители округи так же легко узнают громогласный голос Ричардса, как, скажем, отличают оранжевый цвет от других. Гейб всегда занимал место позади него и его оператора, чтобы голос Фреда сопровождал видеоряд для «Орлиного взора».

– Кейс делает подбор, – продолжает Фред, а я подхватываю мяч и бросаю лэй-ап. – Кидает, и… теперь «Фэйр Гроув» ведет с отрывом в чистых десять очков!

На экране я трусцой удаляюсь от кольца, следуя за мячом на дальний конец площадки вместе с остальными игроками. Моя футболка вся промокла от пота, с волос чуть ли не капает – и это не от напряжения. Это от жгучей боли. Пересматривая пленку, я каждый раз чувствую эту боль заново. Я знаю, что к этому моменту – когда до конца третьей четверти остается пять минут – та я, которая на экране, страдает так сильно, что считает секунды, как какая-нибудь толстуха на беговой дорожке, пообещавшая себе похудеть после Нового года.

Судья свистит в свисток, размахивая руками, и фиксирует фол с нашей стороны. Неодобрительный гул сочится с трибун густой черной смолой.

Когда Бет Харди, шестнадцатый номер, разыгрывающий защитник «Авроры», выходит делать штрафной бросок, я (которая на экране) закрываю глаза. Только мне известно, о чем я тогда думала. Я представляла, что причина этой боли, исходящей из самой сердцевины моего существа, заключается в наших соперницах. Я пытаюсь представить, как две из них стоят по бокам от меня и по очереди тянут на себя огромную пилу. Пытаясь переплавить боль в ярость, я воображаю, что они распиливают меня напополам.

Все будет у Кейс. Харди промахивается, и мое сердце сбивается с ритма. Я поворачиваюсь и несусь по площадке. Тереза, наша разыгрывающая защитница, перехватила мяч и ведет его дриблингом позади меня; ее длинные блондинистые волосы, заплетенные во французскую косу, бьют ее между ключицами так же яростно, как мяч стучит по полу.

Все будет у Кейс.

Как и всегда на этом моменте, я перевожу взгляд – от себя, от мяча – на двух спорящих мальчиков. Передний ряд, дальний угол трибун, в паре шагов от кольца. Они толкаются и пихают друг друга локтями. Безо всякой злобы: они не то чтобы всерьез ругаются, просто дурачатся, как принято у братьев. Они и есть братья. Близнецы Хайфулы, Леви и Такер, оба в дурацких, натянутых на глаза бейсболках. Хотя камера Брэндона только краем цепляет их профили, но идиотские улыбки все равно выдают их лучше, чем таблички с именами. Придурки, оба полные придурки. Дебилы в футболках сельскохозяйственного потока «Фэйр Гроув».

Толчок локтем, еще один, пихнуть в грудь, ответить тем же.

В руках у Леви огромный стакан с газировкой. Каждый раз, когда Такер пихается, Леви проливает немного содовой на колени. Перестань, беззвучно говорит Леви, а Такер откидывает голову назад, и плечи его трясутся от хохота. Леви пихает его в плечо.

Но Челси на площадке не замечает их дурачеств. Оказавшись под самым кольцом, она не отводит глаз от мяча. Тереза передает его мне. Я на экране раскрываю ладони:

когда мяч касается моей руки, я чувствую его и сейчас – я, сидящая на краешке кровати. Много месяцев спустя я все еще ощущаю поверхность мяча: жесткая, бугристая, словно кожура маклюры. Удар такой сильный, что у меня горит кожа.

Группа поддержки трясет помпонами, болельщики стучат ногами. Спортзал взрывается безумием, словно концертная площадка за минуту до того, как на сцену выйдет легендарная группа.

– …пасс для Кейс… – кричит Фред, чуть не срываясь от волнения на визг.

«Нитро! Нитро! Нитро!» — скандирует толпа.

Однако я совершенно не ощущаю себя взрывчатым веществом. Челси на экране перемалывают металлические зубья блендера. Ее бедра хрустят и скручиваются. Да и Бет Харди – совсем не беспомощный щенок; она, скорее, бешеная собака, готовая броситься в атаку. Она защищается так безжалостно, что я как наяву вижу когти и окровавленные собачьи клыки.

Толпа вопит, скандирует, топочет, а я поворачиваю свое ломающееся, горящее от боли тело и бросаюсь в прыжок. Но сама понимаю, еще не отпустив мяча, что попытка не удалась. Я прыгнула слишком высоко и развернулась совершенно не так, как надо.

– Кейс кидает, и… – радостно начинает Ричардс. Я в который раз размышляю, как ему вообще пришло в голову, что своим неудачным броском я могла отправить мяч даже не в корзину, а хотя бы рядом с ней. Как он рассчитывал закончить фразу словом «забивает»?

На трибунах Такер беззвучно говорит «ой» и выдвигает локоть, чтобы пихнуть близнеца. Леви пытается увильнуть от удара. Он отклоняется. Рука Такера натыкается на пластиковый стаканчик и выбивает его из пальцев Леви. Стакан летит к площадке и приземляется у самой лицевой линии. Он переворачивается, и газировка разливается под кольцом. Коричневая пузырчатая тень ползет по блестящему полу спортзала.

Я нажимаю на «паузу»; Челси зависла в воздухе. Она еще не успела приземлиться после своего безумного, отчаянного прыжка. Ее ноги еще не коснулись лужи от разлитого напитка Леви. Она еще не потеряла равновесие и не поскользнулась в липкой газировке. Ее ноги еще не разъехались в разные стороны, как у чирлидерши, которая садится на шпагат. Тело ее еще не ударилось о твердую, как кирпич, поверхность пола.

Скоро меня спешно заберут в пункт первой помощи, где доктор так сдвинет брови, что они столкнутся, как две машины при аварии. Он покажет на рентгеновский снимок: трещина прошла сквозь мое бедро, и я стала похожа на надтреснутую чашку. Доктор покачает головой, когда я наконец расскажу про боль в тазовых костях. Он скажет: Твое бедро уже было повреждено стрессовым переломом, Челси. Ты слишком его нагрузила. Надо было рассказать кому-нибудь, что тебе больно. Меня отправят на операцию, а после карьера спортсменки разобьется на мелкие, острые осколки, которые изменят всю мою жизнь. Такие осколки часто можно встретить в трейлерном парке после урагана.

Я пристально смотрю на себя, от всей души жалея, что не могла тогда поставить на «паузу» свою жизнь. Почему нельзя было зависнуть в воздухе навеки и не испытывать той мучительной боли, что последовала дальше?

Клинт

Малый штраф

– Назови меня психом, – говорит из-за регистрационной стойки Эрл, владелец рыболовного курорта «Озеро в лесу», – но я, представь себе, считаю, что человек на отдыхе хочет… ну, отдохнуть.

У меня сразу пропадает весь энтузиазм. Я оглядываюсь на плакат, который только что прикрепил кнопками на стену лобби. Он совсем даже не плох, этот плакат. Я бы даже сказал, что на моем коллаже природа Северной Миннесоты словно манит зрителя. Белопенные бурлящие потоки, байдарки в чистых речных водах, бурые полосы пешеходных троп – что может быть лучше? Дайте мне неделю, и я научу вас, как получить идеальное тело! – обещает мой плакат. – Тренинг в «Озере в лесу»!

– Это отличная идея, – защищаюсь я. Но слова мои звучат так неубедительно, что с головой выдают, как мало я уверен в себе. Я прокашливаюсь и решаю, что надо действовать настойчивее. – Я же никого в зал силой не загоняю. Это все активный отдых на природе: пешие прогулки, плавание, гребля, да еще на фоне таких шикарных пейзажей. Разве не за этим люди сюда и приезжают? Ради природы? Кто выберет отдых в Миннесоте, чтобы сидеть в помещениях?

– Не знаю, – бормочет Эрл. – Людям нравится немножко полениться в отпуск. Здесь люди не ходят в походы, а прогуливаются по аллеям, Клинт. Байдарки нужны для того, чтобы глазеть по сторонам, а не соревноваться. Плавать? Скажи лучше, возлежать на надутой шине в тихих водах пристани. Отпуск, сынок. Это значит отдохнуть. Расслабиться. Вот за этим люди и приезжают, ты бы мог это уже усвоить. Мужчины рыбачат. Женщины строят глазки гидам.

– Мне они глазки не строят, – говорю я.

Распахивается дверь в столовую.

– Ничего страшного, Клинт, – говорит Тодд, заглотив огромный кусок сэндвича (от сэндвича воняет уксусом). – Не всем же быть объектами фантазий. Только избранным.

Я подозреваю, что он не шутит. Мы только-только приехали поработать летом на курорте, а он уже разгуливает в футболке с логотипом «Озеро в лесу», которая ему мала: показывает девчонкам на отдыхе, сколько часов он провел в спортзале. Но восемнадцатилетних на курорте не так уж много; чаще всего приезжают семьи с маленькими детьми. Но Тодд явно надеется на лучшее.

Он вытирает рот тыльной стороной ладони; увидев мой постер, он издает стон:

– А это что еще такое? Что с тобой не так?

– Да так, просто мысль.

Тодд трясет головой:

– Нет, нет, больше никаких мыслей. Ты все испортишь.

– Что я испорчу? Сказал же, просто мысль такая в голову пришла.

– Нет, нет, нет, – бормочет Тодд и наконец проглатывает кусок. – Послушай. Я понимаю, что ты из кожи вон лез в последний год в колледже. Наверстывал упущенное, да? Ну ладно, бывает. Но в прошлом-то году, когда мы с тобой и Грегом поступили в университет… Тебе же даже в общаге жить не пришлось – у нас был свой дом. Никаких родаков. Отличная возможность. И что ты делал? Учился. Господи помилуй, кто вообще учится на первом курсе? А? Ты знаешь таких? – оборачивается он к Эрлу.

Тот в ответ дергает себя за жесткую бороду, словно из стальной стружки, изо всех сил пытаясь не расхохотаться.

– Нет, ну кто так зубрит? – выкрикивает Тодд так громко, будто я оглох. – Ты ходишь в спортзал – берешь спецкурс по бондиане – занимаешься информатикой. Ты хоть раз на вечеринку-то сходил, Морган?

Я молча смотрю на него. Он знает, что не сходил.

– Ты все испортил. Самый веселый год своей жизни. Все испоганил. А теперь, в самом начале лета, когда все устраивают себе передышку, ты устроился на три работы.

– Никакие не на три…

– Гид на курорте, – перебивает меня Тодд, поднимая вверх указательный палец, – работа в «Щучьей заводи», – упомянув ресторан моих родителей, он отгибает средний палец, – и теперь, – заканчивает Тодд, поднимая указательный (вымазанный майонезом из сэндвича), – вот это.

Он показывает на постер и запихивает остатки сэндвича в рот.

– Да, может, ты и правда слишком много на себя берешь, – поддерживает его Эрл.

– Во-первых, родители мне не платят, – протестую я. – Работа в «Заводи» – это все равно что по хозяйству им помогать. А деньги мне не помешают, когда надо будет платить за следующий семестр. И учебники по геологии стоят недешево, знаете ли. Может, вы записались бы оба на мой тренинг? Вы бы очень меня выручили.

– Вот уж нет, – трясет головой Тодд. – Еще чего. Буду я потакать твоему трудоголизму. Работать, учиться, Господи Боже мой. И еще: если твои родители не перестанут трещать о том, какой ты блестящий студент, я тебя прибью. Мои предки часто ужинают в «Заводи».

– А ты? – спрашиваю я Эрла.

– Коклюшем заболеть и то приятнее.

– Вот увидите, я найду кого-нибудь, – уверяю я их со смехом. – И часа не пройдет.

– Кстати о часах, – говорит Эрл, кивая на мои поношенные наручные часы. Да, немного старомодно, но я не большой поклонник сотовых, а все остальные проверяют время только на телефонах. Которые, кстати говоря, плохо ловят в такой глуши. – Мне кажется, тебя ждет группа.

Я бросаю взгляд на запястье и стучу о стойку коробком со значками.

– Если не заполучу клиентов до конца недели, с меня ужин в «Заводи» для вас обоих.

С этими словами я бегу к двери.

– Твоим родителям не понравится, что ты разбрасываешься их едой, – предупреждает Эрл.

Тодд смеется, опершись на стойку, и, как обычно, дожидается последней секунды, прежде чем отправиться с группой на рыбалку. Такой уж он, этот Тодд: вечно тянет до последнего. Нет, он не какой-нибудь безответственный дебил. Эрл бы его и близко к своим лодкам не подпустил, если бы не доверял ему. Просто Тодд никогда не спешит. Вообще никогда.

Я бы ответил им чем-нибудь язвительным, но я уже выбежал за дверь, и они вряд ли меня услышат.

Снаружи знакомо пахнет болотом и землей. Папа стал брать меня сюда в походы и на рыбалку, когда я только-только закончил второй класс.

По озеру медленно движется белая лодка, оставляя дорожку ряби. На борту я вижу Грега: он развлекает кучку шумных туристов, насаживая наживку на крючки и рассказывая всякую дичь о том, каких огромных рыб ловили другие отдыхающие. Похоже, я слышу, как он орет: «Да эта рыбина была размером с кита!» Что-то он на взводе; наверное, рад вернуться на курорт. Орет так, что на том конце озера слышно. Не щадя сил, настраивает туристов на погоню, как в «Старике и море» Хемингуэя.

Грег, Тодд и этот курорт: троица моих самых старых друзей. Их изображения красуются в маминых фотоальбомах: вот пикник на День независимости, вот чей-то день рождения. Но все меняется: теперь игры закончились. Мы с Грегом и Тоддом прошли все возможные курсы и получили все возможные сертификаты (или, во всяком случае, все известные Тодду), чтобы стать инструкторами по рыбалке. Теперь мы можем завозить группы туристов на середину озера. Оно такое огромное, что иногда напоминает мне Атлантический океан. Тодд с Грегом рады ограничиться лодками, я, как говорит Эрл, многостаночник. Помогаю везде, где нужна помощь. Конечно, в первую очередь занимаюсь рыбалкой, но еще вожу туристов смотреть на птиц и собирать цветы. Катаю на байдарках и квадроциклах.

Мы работаем у Эрла уже второй год. Иногда я просто не верю своему счастью. Эрл ведь и не знает, что я бы еще и сам приплатил ему за такую работу.

– Пошли, ребята, – машу я кучке затихших туристов, столпившихся рядом с тропинкой за главным зданием.

Они успели разглядеть вышитый логотип «Озеро в лесу» у меня на левом плече и один за другим улыбаются, понимая, что я – как раз тот, кого они ждали.

– Надеюсь, камеры у вас с собой, – говорю я и навожу на солнце цифровик, который позаимствовал перед походом. Мы с этими людьми еще не знаем друг друга по именам. Пока не знаем. Скоро они будут окликать меня, показывая на алые цветы по сторонам тропы, и спрашивать, как они называются. Ко времени отъезда эти туристы запомнят не только мое имя, но и названия всех дикорастущих цветов в Миннесоте.

Мы взбираемся вверх по грунтовой тропинке. Я чувствую, как по икроножным мышцам разливается тепло. Стоит конец мая, и солнце так припекает затылок, что за ушами у меня все взмокло. Надо было взять бейсболку с логотипом «Озеро в лесу».

Я стараюсь не идти слишком быстро, чтобы пухлая дамочка в оранжевых штанах, плетущаяся в хвосте группы, не отстала слишком сильно. С каждым шагом дребезжит и колотится о мою ногу старый компас в кармане шорт. Скрежет металлических деталей напоминает хихиканье; компас словно поддразнивает меня. Ты что, думаешь, что заблудишься на этой тропе? Ты же добрый десяток лет по ней ходишь каждое лето, Клинт!

На самом деле я ношу с собой свой старый бойскаутский компас с тех пор, как нашел его на прошлой неделе и внезапно почувствовал прилив какого-то странного спокойствия.

– Эй, – крикнул тогда Тодд с верха лестницы, что ведет в подвал родительского дома. – Ты же сказал, что знаешь, где палатка.

Я что-то пробурчал вполголоса, поднимая пыльную коробку. Крышка раскрылась, и на гору пледов вывалилась куча скаутских реликвий, включая мой компас.

Я уставился на него, повертел в руке, не вполне понимая, откуда на меня нахлынуло такое умиротворение.

– Морган! – снова позвал Тед. – Давай живее! Так мы тут до вечера проторчим. Ты вообще хочешь в поход или нет?

Я положил компас в карман шорт и откинул коробку в сторону:

– Дело пойдет быстрее, если вы, двое лузеров, спуститесь и поможете мне.

С того дня компас неизменно оттягивает мне карман.

Я глубоко вдыхаю сладкий летний воздух. Надо мной щебечут какую-то чепуху птицы; утята плывут за мамой по реке стройной линией. Крякающие утки немного напоминают мне туристов, что бездумно бредут за мной следом. Они переговариваются, совсем не глядя под ноги, и я слышу, как они то и дело оступаются.

Я оглядываюсь через плечо на идущих сразу за мной. Очевидно, это отец и дочь. Папа похож на бегуна. Дочке лет двенадцать. Она одета в ужасную розовую футболку с надписью «Girl Power»; в руках так крепко зажат телефон, словно он должен спасти ее от неминучей смерти в лесу. От нее пахнет виноградной жвачкой и уютом детской спальни. Она краснеет, поймав мой взгляд.

Хотя я и пытался отрицать, Эрл был прав: туристки и правда любят строить глазки и все такое. Каждое лето молоденькие девчонки, вроде этой, влюбляются. Краснеют при виде то одного гида, то другого. Накручивают локоны на пальчик, хихикают ни с того ни с сего.

Если честно, то получать знаки внимания от двенадцатилетней очень неловко. Особенно на глазах у ее отца. Но девочки постарше тоже иногда дуреют на курортах. Интересно, в чем вообще смысл таких влюбленностей для девушек, которые такое испытывают? Что хорошего может быть в таких одноразовых романчиках? Оторви и выбрось. Может, Тодду или Грегу такое и нравится, но я просто не понимаю, в чем кайф.

От всей души надеюсь, что мисс юная феминистка не станет околачиваться вокруг меня все каникулы. Внезапно она смотрит на тропинку впереди и громко охает.

– Посмотрите, – показывает она на дерево с татуировкой. Ну, мы так называем его на курорте. Оно и правда выглядит, как старый рокер: все покрыто сердечками и буквами. Некоторые нарисованы краской. Другие вырезаны перочинным ножиком. Все любовные истории-однодневки, что случались у озера в лесу, остались на коре этого дерева.

Девочка как раз вошла в тот возраст, когда очаровывает сама идея любви. А может, и не только любви, но и любовной драмы, разбитых сердец. Наверно, маленьким девочкам разбитое сердце кажется таким же признаком взрослости, как каблуки или губная помада.

Я, сам того не желая, смотрю и смотрю на дерево. И глаза мои тут же находят – как и всегда – знакомую надпись: «Клинт + Роуз». В самом низу, у толстых и узловатых корней, торчащих из земли. Я словно наяву чувствую прикосновение крошечной стеклянной бутылки с краской к ладони. Я тогда присел у самой земли, чтобы написать наши имена. Боже, а ведь я был тогда даже младше, чем эта девочка.

Рози, Рози, Рози. Я скучаю по тебе…

– Все в порядке?

Я поворачиваюсь: на меня с тревогой в глазах смотрит отец девочки, бегун. Это немного ошеломляет. Я вспоминаю времена, когда все смотрели на меня именно так.

Два года назад. Сложно поверить, как быстро бежит время, но такова уж жизнь: это случилось уже больше двух лет назад.

Внезапно я вспоминаю комнату Рози. На кровати разбросаны книги в мягких обложках; корешки согнуты, чтобы можно было класть их раскрытыми страницами вниз. Я вспоминаю, как она пела в «Заводи» в самые оживленные часы под аккомпанемент недоделанной группы, состоявшей из Грега и Тодда. Я вспоминаю ее маленькую белую «Мазду-Миата». Она всегда водила слишком быстро. Вспоминаю ее черные волосы, заплетенные в косички: она всегда носила волосы именно так, с тех самых пор, как стала слишком взрослой для двух хвостиков. Вспоминаю, каким счастьем было просто держать ее за руку.

А еще я вспоминаю похороны. Грег шел за мной по заснеженному кладбищу всю дорогу до моего грузовика. Он наблюдал, как я отмахивался от всех этих соболезнований. Он был свидетелем того, как я сказал родителям, что не поеду сразу домой.

– Что? – рявкнул я на Грега, открывая дверь со стороны водителя. Мы оба еще не сняли черных зимних плащей. Чопорные шерстяные плащи, которые купила нам мама. Она сказала, пригодится для особых случаев, когда мы дорастем до этих особых случаев. Но мы выглядели в них полными дураками и сами не были на себя похожи. – Думаешь, я сорвусь, что ли? – заорал я на него.

Грег пожал плечами, не вынимая рук из карманов:

– Не знаю, чувак. Кто я, чтобы тебя судить?

– Так вот. Не буду я. Понял?

– Да ладно, ничего страшного, если…

– Если что? – завопил я, и дверь заскрежетала, распахиваясь на морозе.

– Ну… Не знаю… Если ты захочешь… ну, поорать или типа того. Я просто говорю… если захочешь проораться…

– Мне пора на работу.

– Ты что, шутишь?

– Работа, – повторил я. – Инвентаризация в «Заводи».

– Ты только что похоронил свою девушку, – сказал Грег. – Ты что, думаешь, родители…

– Мне пора, – сказал я, забираясь в машину.

Я включил радио и повел свой грузовик до Бодетта. Добравшись до «Заводи», я припарковался на обычном месте и отпер главный вход в ресторан, хотя обычно заходил через боковую дверь. Я швырнул плащ на столик, хотя обычно вешал верхнюю одежду в папином кабинете. Я поклялся, что теперь все будет иначе. Я поменяю место, куда ставлю ботинки. Буду есть на завтрак другую еду. По выходным буду ходить в другие места.

Ведь если я поменяю в своей жизни все, все, все, то это значит, что у меня будет новая жизнь? Наверное, я и чувствовать себя буду иначе? Мне больше не будет так больно?

Я буду работать. Работать, как никогда раньше. И начну прямо сейчас, с пересчета банок с горчицей в «За води».

– С тобой точно все хорошо? – переспрашивает отец двенадцатилетней девочки.

Усилием воли я возвращаюсь на тропинку. Все смотрят на меня с этим ужасным обеспокоенным выражением на лицах.

Просто не обращай внимания, говорю я себе.

– Конечно, – отвечаю я вслух, одаряя улыбкой группу. – Все хорошо.

За последние два года я повторял это так часто, что слова превратились в мантру. Что было, то было.

Как же тошно. Я просто пришел на это место, вспомнил… и покрылся шрамами, как это дерево. Похоже, сердечная боль и отчаяние у меня написаны на лице.

– Просто жалко деревце, знаете ли, – продолжаю я.

– Ага, – соглашается папаша с хмыканьем и бросает еще один взгляд на изрезанный ствол.

Его дочка смотрит на меня, слегка наклонив голову. Поймав мой взгляд, она снова краснеет. Она давит на кнопки телефона большими пальцами и издает возмущенный писк, когда понимает, что связь здесь так себе. Я вздрагиваю и веду группу дальше на холм.

Мы продвигаемся вперед. Солнце светит на нас, словно забыв, какие ужасные вещи могут случиться на этой прекрасной планете, которую оно освещает каждое утро.

Челси

Передача в воздухе

Весь выпускной класс набился в пиццерию «На вершине холма», которая, по правде говоря, является единственным местом в Фэйр Гроув, где можно отметить последний звонок. Каждый год одна из хорошеньких девиц в майке и тесных джинсах, выращенная на отборной кукурузе, залетает от парня, у которого сидела на коленях – и он явно был не против поработать стулом. Каждый год одного из футболистов, который под столом подливает бурбона в свою колу, отвозят по скорой в больницу Спрингфилда, где ему промывают желудок. Пятеро или шестеро отличников, ни разу за всю школу не опоздавших на урок, внезапно чувствуют тягу к приключениям и, вдохновившись названием пиццерии, в ночи устраивают гонки с холма и несутся со скоростью за сто километров в час по извилистым проселочным дорогам.

Мы сидим за столом в глубине зала: я, Гейб и девочки из команды. Оранжевые пятна жира на тарелках похожи на абстрактные полотна. Все так расшумелись, что радио можно было бы и выключить. Хэнк, вечно потеющий владелец пиццерии, то и дело поднимает глаза от бледных кругов теста, которые он смазывает кроваво-красным соусом. Наверное, беспокоится, не натворим ли мы дел в его заведении, раз так разорались.

– Надеюсь, бутылок у вас нет, – кричит он, вытирая влажный лоб тыльной стороной ладони. От его слов поднимается такой хохот, будто кто-то завел восьмицилиндровый двигатель.

За моим столом Тереза и Меган, наши защитница и тяжелый форвард, разыгрывают сцену из последнего сезона. Лили, наша крошечная и худенькая нападающая, которая фигурой похожа на шест для тетербола (и это несмотря на все ребрышки, что она съедает за шведским столом!), присоединяется к спектаклю и кидает воображаемый мяч точно так же, как Брэндон играет на воображаемой бас-гитаре, когда слышит по радио любимые песни. Ханна, наш центровой, высокая, как рекламный столб, смеется раскатистым утробным смехом, от чего у нее даже каштановые волосы выбиваются из хвоста.

Команда изображает лучшие моменты сезона, а я рассеянно оглядываю газетные вырезки на стенах пиццерии. А вот и мое фото: номер двадцать третий победоносно вскидывает вверх кулаки. Это было весной моего первого года. Я вглядываюсь в черные жирные буквы заголовка («ФИНАЛ ЧЕТЫРЕХ, МЫ ИДЕМ!»). Готова поклясться, что слышу металлический скрежет пластины в моем бедре. С ней я похожа на Железного человека.

В этом году команда тоже могла бы поехать в финал, пусть и без меня. Но сколько бы они ни смеялись и ни разыгрывали сценки, мы все знаем, что этот сезон был худшим из всех восемнадцати лет женской школьной команды. Сколько бы тренер Тиндер ни выдавала энергично-вдохновляющих речей в раздевалке, команда уже заранее была настроена на поражение. Лишившись лучшего игрока, они плохо представляли себе, как смогут победить. Да что там, даже на площадке они во время последней игры почти и не присутствовали: Лили достала из спортивной сумки конспект по истории, Ханна бегала с одним наушником в ухе. У Терезы с Меган был отсутствующий вид: такое лицо обычно бывает у студентов на лекциях по осмосу.

Внезапно я замечаю, что мой портрет уже начал желтеть по краям.

В противоположном углу зала сидит Бобби Уилкокс, редактор выпускного альбома и председатель клуба отличников. Он, шатаясь, встает и поднимает бокал, словно собираясь произнести тост. Лицо у него зеленое, как перец в пирогах Хэнка. Не успевает он и слова произ нести, как глаза у него стекленеют, он отворачивается в сторону, издает странные звуки, и его рвет примерно шестью кусками пиццы с пеперони.

Группа поддержки визжит от отвращения. Три из них даже взбираются на стулья, словно блевотина Бобби может пробежать по полу и вцепиться им в голые ноги.

Меня же больше шокирует другое. Я замечаю, что Бобби уронил свой стаканчик, и меня передергивает. Коричневая пенящаяся жидкость, испещренная осколками льда… Вот что отвратительно, а совсем не полупереваренный ужин на полу. Я смотрю на стаканчик, не отрывая глаз, и мне кажется, что Хэнк должен обозначить область желтой лентой, как делают с местами преступлений. Ну а что? Каждый, кто видел мою последнюю игру, знает, что разлитая газировка так же опасна, как нож, пуля или машина без тормозов.

В голове у меня паникой пульсирует свист судейского свистка. Я снова слышу шокированный вздох толпы. И свой собственный вопль, который был громче и свистка, и коллективного стона фанатов. Мой крик разрезал мне горло, как самый острый нож.

– Если от твоей рвоты пахнет алкоголем, держись у меня, Уилкокс! – вопит Хэнк (эту фразу он произносит каждый год, заменяя только фамилию в конце). Он выбегает из кухни с покрасневшим лицом, с которого градом струится пот.

Футболисты охают и показывают друг на друга пальцами. В зале раздается их: «Я не приносил бутылку, это не я, вы что». Стулья скребут по полу. Бутылку бурбона уносят под накачанным бицепсом футболиста. Наш стол тоже пустеет; Гейб толкает меня локтем и тычет мне носом в ухо.

– Пошли, – бормочет он, и его дыхание теплой волной ласкает мне шею. – Давай.

Мы выходим наружу и становимся маленькой кучкой под нарисованным на зеркальном окне куском пеперони. Входная дверь пиццерии открывается и закрывается ритмично, словно раскачиваются качели на детской площадке. Мы – бывшие орлицы-баскетболистки – медлим в сторонке, неловко переминаясь сандалиями на гравии тротуара, а они – бывшие старшеклассники школы Фэйр Гроув – набиваются в машины, припаркованные вдоль обочины. Вот-вот официально наступит время гонок по склону, промываний желудка и зачатий.

Мы смотрим друг на друга, зная, что после финальной сирены счет игры уже не изменить. Пришла пора обниматься на прощание, натягивать фальшивые улыбки и притворяться, что мы в восторге от того, что выпустились из школы. Притворяться, что мы не мечтаем о волшебном пульте, который перемотал бы этот период нашей жизни на самое начало.

Особенно я. Правда, мне придется отмотать еще дальше, чем остальным участницам команды: я бы начала с тренировок в гараже, ежедневных пробежек, нагрузок на суставы, стресса, перенапряжения. Мы с Гейбом все еще собираемся вместе поступать в колледж, как и планировали с самого начала выпускного класса. Правда, теперь приходится выбирать что-нибудь попроще: Университет штата Миссури. Это в Спрингфилде, всего 25 километров от моего порога. Туда уже поступили старший брат Гейба и три четверти выпускников Фэйр Гроув из тех, кто вообще собирался учиться дальше. Гейб пойдет на журналистику, как и планировал, а я… а куда же пойду я?

Ночную темень прорывает чей-то крик, похожий на писк сдувающегося воздушного шарика. Группка школьных шутников набилась в салон пикапа. Шон Грейсон, питчер нашей бейсбольной команды и фотограф в школьной газете, безоговорочно победивший в номинациях «Лучшая улыбка» и «Клоун класса», месяц назад крикнул Гейбу, чтобы тот перестал пускать на меня слюни и хоть раз взглянул в камеру (мы тогда позировали для фото «Лучшая школьная пара»). Теперь он сидит, высунувшись из окна машины по самый пояс, и машет мне рукой.

– Эй! Челси! Лови! – вопит он, кидая в меня каким-то предметом. Я инстинктивно наклоняюсь вперед и раскрываю ладони, словно принимая пас.

Грузовик, накренившись, удаляется по улице, а вместе с ним – радостные возгласы пьянящей свободы. Я поворачиваю предмет в руках. Это упаковка презервативов.

Я покрываюсь мучительным румянцем, а моя команда начинает ретироваться в глубь улицы, выкрикивая все эти нелепые «вуху» и «о-ля-ля». Я хочу заорать на них, хочу, чтобы они перестали. Не так мы должны были попрощаться. И все-таки я стою тут, как последняя идиотка, окаменев от ужаса, и по мне сразу можно догадаться, в чем дело: я девственница.

Само слово какое-то нелепое. Девственница. В нем есть что-то инфантильное, жалкое и старомодное. Мне вспоминается черно-белое, с помехами, видео из пятидесятых: группа девочек в кринолинах и гольфиках сели в круг слушать лекцию о том, как защитить свою невинность.

– Ну ладно, оставим вас наедине, – поддразнивает Тереза, а Меган, Ханна и Лили подхватывают: «Мы бы пожелали тебе удачи, но зачем она тебе» и «Третий лишний, понимаю-понимаю».

Я раскрываю рот, но слова застряли внутри. Моя команда – впрочем, нет, уже не моя – поворачивается спиной и превращается в четыре пары карманов на задней стороне джинсов, четыре пары босоножек, шлепающих по пяткам, и четыре мерно покачивающихся хвостика.

Проходящие мимо выпускники замечают презервативы в моей руке и издают одобрительные «ого» и «вот это я понимаю». Я пихаю упаковку в сумочку и поправляю прическу.

Гейб берет меня за руку. У него такие прохладные пальцы, особенно по контрасту с моей горящей от смущения ладонью. Будто ныряешь в свежие простыни жаркой летней ночью.

– Не обращай на них внимания, – шепчет он мне на ухо. – Если бы не твоя травма, мы бы такое творили в раздевалке, что им и не снилось.

Суровая спортсменка во мне недовольно шипит: не хватало еще, чтобы Гейб меня защищал. Вот уже полгода, как он изображает из себя рыцаря в сияющих доспехах. Старая я врезала бы ему за то, что пытается меня опекать; она бы сказала, что сама может о себе позаботиться. Но Гейб подмигивает, и новая я расслабляется. Ее сердце плавится тягучей карамелью. Он знает – он всегда знает, думает она. Один взгляд на мое лицо – и он уже прочел все мысли, что проносятся в моей голове. Нам не надо трепаться, пока мы оба не умрем медленной мучительной смертью, и изливать душу в ужасных душещипательных разговорах. Это ведь отлично, правда?

В желтом мареве фонарей мы медленно бредем по Олд-Милл-роуд, проходим мимо почты и направляемся к «Белому сахару», пекарне моих родителей. На окне висит огромная вывеска «Поздравления выпускникам школы Фэйр Гроув!», загораживая вид на интерьер. Я, правда, провела столько часов за работой внутри, что, несмотря на тьму и вывеску, я наяву вижу пирожные со взбитыми сливками на стенде и чизкейк на витрине – тот самый, на котором кудрявыми темно-вишневыми буквами выведено: «Вау, Гейб!» А еще я вижу металлические спинки стульев, выстроившихся вдоль прилавка и вокруг маленького столика в углу. На стене за кассой висит номер USA WEEKEND в рамочке: тот самый номер, с моей физиономией на обложке. Это фото – словно маленькая кнопка со знаком доллара, которую я нажимаю каждый раз, стоя за кассой по выходным: чаевые сыплются только так. Покупатели вежливо улыбаются мне, но в их глазах больше не читается восхищения. Теперь нет. Просто улыбка, словно они говорят мне: Таймер уже прозвенел, деточка. Вся твоя слава осталась в прошлом.

Я достаю из кармана позвякивающие ключи и поворачиваю в замке. Мы заходим внутрь, в еще уловимый аромат глазури и свежего хлеба.

Я включаю нижнее освещение: витрины озаряются мягким светом, а пространство у входа остается темным, как плотно закрытый шкаф (не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что пекарня еще открыта). Но не успеваю я убрать руку с выключателя, как с моих губ срывается удивленный вздох.

– Гейб, – шепчу я, закрыв ладонью рот и обозревая магазин. – Это ведь я хотела сделать тебе подарок на выпускной.

Однако Гейб, судя по всему, получил официальное одобрение от мистера Кейса на то, чтобы прийти в пекарню через несколько часов после того, как мы швырнули в воздух академические шапочки. Букеты тюльпанов (мои любимые цветы!) выглядывают из-за прилавка. Длинные ленты с ароматом ирисов струятся с потолка, переплетаясь с фосфоресцирующими звездами на веревках, обсыпанных блестками. В центре зала стоит табурет, а на нем – мой подарок, упакованный в белую бумагу и перевязанный серебряной лентой, сияющей, как хромированный бампер.

– Я был бы не я, если бы не обошел тебя по части подарков, согласись, – говорит он, захлопывая за нами дверь.

Конечно же. Стихи на день рождения, спрятанные в коробке с сувенирами, фоторамка, в которую он вставил билет на наш первый киносеанс (подарок на Валентинов день), а на годовщину – фото наших переплетенных рук в тонах сепии. Все это доказывает, что Гейб Росс на корпус опережает свою девушку по части романтики.

– Ну ничего, дождись только своего дня рождения, – грожу я ему пальцем.

– Думаешь, перещеголяешь меня? – спрашивает он, а потом выхватывает мою коробку с табурета до того, как я начинаю срывать оберточную бумагу. – Не-а, – говорит он. – Пока рано. Тут нужна торжественная церемония.

Я делаю вид, что дуюсь на него, и проскальзываю за прилавок.

– А вот ваш подарок на выпускной, драгоценный сэр, – говорю я, поднимая тяжелую стеклянную крышку с Гейбова чизкейка. – От искренне вашей меня. Всего-то придется отдаться в рабство на семьдесят три тысячи часов, чтобы возместить ущерб за весь сливочный сыр, который я перевела на первые неудачные попытки. Нет уж, ты достоин большего, чем надтреснутая корочка.

Гейб посмеивается, протягивая руки через прилавок, и склоняется, чтобы приглядеться повнимательней к моему – ладно, признаем, слегка скособоченному – творению.

– Мне вилка не нужна, я этот торт прямо с лопаточки съем.

Он стоит, опираясь на прилавок, и внезапно поднимает на меня свои зеленые, как весенняя трава, глаза. Его взгляд… у него словно есть пальцы, и они тычут меня прямо в глаза, а затем в голову, добираясь до границ самой моей души. Что-то это уже слишком, но я не могу перестать таращиться на него. Я тоже склоняюсь над прилавком; его губы едва касаются моих. Он слегка отводит голову назад; его дыхание щекочет мне щеку, но до рта я дотянуться уже не могу.

– Кокетка, – раздраженно говорю я и запускаю эспрессо-машину, а он садится на табурет.

Время от времени в магазин просачиваются вопли какого-нибудь пьяного выпускника. Вот уже почти год наша жизнь проходит именно так: мы с Гейбом уютно пристроились где-то внутри, а остальной мир пролетает мимо нас, и его шум доносится до нас приглушенно, издалека. Такова наша жизнь с тех пор, как я разлепила веки после операции и увидела у больничной койки Гейба. Его лицо четко проступало на размытом фоне палаты. Такова жизнь с тех самых пор, как я вернулась в школу после того несчастного случая. Одноклассники проносились по коридорам мимо меня, а Гейб тащил мои книги, держа меня за руку и бормотал «Все в порядке, не спеши», пока я ковыляла, стараясь не перенагрузить бедро.

Теперь, однако, в этой относительной тишине, меня одолевают мысли об упаковке в моей сумочке… упаковке с броским дурацким рисунком. А еще об окне пекарни… эти жалюзи так легко закрыть. Мы могли бы смахнуть вазы с тюльпанами на пол и лечь на прилавке, и я бы запустила пальцы в кудри Гейба, я бы разорвала его рубашку напополам…

– Я буду скучать, когда ты уедешь в Миннесоту, – бормочет он, и я подскакиваю так высоко, что чуть не взлетаю.

Я оборачиваюсь через плечо. Он взял одну из сотни брошюр «Озеро в лесу», которыми мама засыпала меня в прошлую пятницу, сразу после того, как я сдала последний школьный экзамен.

– Это же почти Канада, – передразниваю я маму и продолжаю высоким голосом, задыхаясь от притворного волнения: – Какое прекрасное приключение перед колледжем!

– Пообещай, что будешь осторожна, – говорит Гейб. – Ато все эти походы, байдарки… – Он продолжает говорить, перелистывая блестящие страницы брошюры. Но я думаю лишь о светлых волосках на его руках, о его загорелой шее, о том, как он перемахнул бы через этот дурацкий прилавок, схватил меня и уволок на кухню. Каково бы это было? Обезумев от животной страсти, свалиться кубарем, сбив полки. Сахарная пудра облепит наши обнаженные тела, и рты будут оставлять сладкие липкие дорожки, когда мы будем целовать друг друга в…

– Челс.

На этот раз, когда я подпрыгиваю и поворачиваюсь к Гейбу, он сидит, сложив руки на груди, а глаза его похожи на замки с кодом: они плотно закрыты. Он произносит только одно слово:

– Нет.

– Что нет?!

– Нет, не сегодня. Не сейчас. Не в пекарне твоих родителей. Не в спешке, не накануне твоего отъезда на каникулы. Нет.

Я хмурюсь и трясу головой, словно он только что вовсе не залез мне в голову и не прочел мои мысли.

– Не отрицай. Ты постоянно смотришь на свою сумочку, куда положила презервативы, – говорит он с широченной улыбкой. – Послушай… – Тут он встает со стула и проходит за прилавок. – Это звучит ужасно, но многие парни здесь используют девушек, как одноразовые салфетки. Какая разница, сколько уже побывало в твоих руках, – на месте старой тут же появляется новая. Но мы-то с тобой не такие. Даже если бы не твой несчастный случай, у нас все равно все было бы по-другому. Мы уже давно вместе, – продолжает Гейб. – И да, я хочу тебя. И ты знаешь, что хочу. Но я не хотел бы впервые заняться с тобой любовью только потому, что все остальные делают это сегодня ночью. Ты ведь знаешь это, да?

Мои внутренности сворачиваются в узлы туже, чем сетка под баскетбольным кольцом. Заняться с тобой любовью? Меня чуть не затошнило от этой фразы. Зачем такие формальности? Зачем Гейбу какая-то идеальная картинка, ему-то? Сплетницы выпускного класса уже всем раструбили, что он уже потерял девственность. Летом, как раз перед нашим знакомством, в лагере для будущих журналистов.

– Я же ничего не сказал об этом на выпускном балу, потому что секс на выпускном балу – это такое заезженное клише, правда?

– Выпускной бал… – вздыхаю я. То была ночь повозок из тыквы и медленных танцев в синем, как океан, платье-бюстье от Веры Вонг. Я казалась себе такой, такой идеальной рядом с Гейбом. А потом мы сели в его «мустанг» и выехали на шоссе, не зная, куда едем, только мы вдвоем. Нам не нужны шумные вечеринки. Нам тогда мог принадлежать целый мир, сверху донизу. Ветер испортил мне прическу, но не все ли равно! На всем свете не было никого свободнее нас. Мы доехали до самого Кимберлинг-Сити, а это в ста десяти километрах от дома, и пошли на берег озера Тейбл-Рок. Солнце выкрашивало воду в цвет оранжевых леденцов. Гейб начал выводить узор на моих обнаженных плечах.

– Знаешь, что это? – спросил он. – Это знак бесконечности. Это про нас…

Теперь же он шепчет:

– Как тебе отель «Карлайл»?

– «Карлайл», – повторяю я, а Гейб обнимает меня за талию.

– Я хотел сделать тебе сюрприз, когда ты вернешься из Миннесоты. Но потом подумал, что лучше скажу сразу. Так тебе будет чего ждать…

– «Карлайл», – повторяю я, будто это слово – единственное, что я вообще помню на родном языке.

– Я уже забронировал номер. Ночь для нас двоих, тогда, когда мы сами захотим.

У меня кружится голова, как на карусели.

– Это же самый шикарный отель в округе, – бормочу я. – Это ты решил после того, как ухватил летнюю работу в престижной юридической компании?

– Мелкая сошка в услужении у помощника адвоката, Челс. Вот и все. Никаких крупных расследований в этом году. Но все же лучше, чем жарить котлеты для бургеров. А кстати, – в глазах Гейба загораются озорные огоньки, – я готов потратить сколько угодно на ночь, которая станет одной из самых важных в твоей жизни. В нашей жизни.

Я закатываю глаза, напоминая ему без слов, что задолго до того, как он начал преследовать меня в коридорах, бессовестно флиртуя, слух об интрижке между роскошным редактором спортивных новостей и загадочной журналисткой из соседней школы уже облетел все классы.

Гейб настойчиво качает головой и шепчет:

– Я никогда не был с той, которую люблю. И ты заслуживаешь не только отеля «Карлайл». Я бы отвез тебя в Париж, если бы мог.

Эспрессо, который я приготовила для Гейба, заструился из кофемашины в крошечную белую чашку. Но мы продолжаем стоять, обнимаясь за талии. Я даже сквозь рубашку чувствую, как колотится кровь у него в венах. Я знаю, что надо сделать – или сказать – что-нибудь крайне романтичное. Но я совсем не поэт. Я бывшая баскетболистка, у которой ни грамма опыта в постельных делах. И я слишком высокая, чтобы склонить голову Гейбу на грудь.

Внезапно, когда до меня доходит, что все это станет реальностью, у меня разыгрывается воображение. Я представляю нас с Гейбом в роскошной спальне, сплетенных в порыве страсти… Но вот он опускается на меня всем весом своего прекрасного тела, и комната заполняется металлическим скрежетом. «Что это?» — спрашивает Гейб, поднимаясь с меня. Но уже поздно: металлическая пластина в моем бедре (когда я думаю о ней, то каждый раз представляю себе заржавелую кровлю, как на большинстве крыш в Фэйр Гроув и его окрестностях)… так вот, пластина переломилась, и ногу у меня заклинило, да так, что колено оказалось где-то в районе уха. «Хватит смеяться», – ору я, но Гейб не может успокоиться…

– Пошли со мной, – говорит Гейб, прерывая мои тревожные фантазии. – Буквально на минутку. Торт подождет. У меня ведь тоже есть для тебя подарок.

Я протягиваю руку к белой коробке, но он легонько щелкает меня по пальцам.

– В этом нет необходимости, – широко улыбаясь, говорит он и тащит меня к двери. Я непонимающе хмурюсь.

Я снова достаю ключи из кармана и несколько раз проверяю, закрыла ли дверь. Не то чтобы это играло какую-то роль в Фэйр Гроув, родине баскетбольной команды «Орлиц» и самых невинных душ.

– Мне надо было выключить эспрессо-машину? – спрашиваю я.

В выходные по вечерам винтажный «мустанг» Гейба неизменно стоял рядом со входом в «Белый сахар» на случай, если нам захочется поехать в Спрингфилд в кино или на ужин более изысканный, чем кусок пеперони. Поэтому я логично предполагаю, что на сей раз мы опять поедем в Спрингфилд. Мы спешим к машине. Мои ноги жирно блестят слоем лосьона с запахом роз; я стараюсь держать их подальше от решетки радиатора. Жизнь научила меня, что если Гейб Росс чего-то не переносит, так это когда прислоняются к его «мустангу» шестьдесят пятого года выпуска. И дышат на стекла. Или швыряют обертку от жвачки на пол. И, если уж на то пошло, когда его дразнят насчет того, что он относится к своей машине, как сторож к музейным экспонатам.

– Мы никуда не едем. Скоро вернемся, – отвечает Гейб, протягивая мне руку.

Но я ее не беру; вместо этого я смотрю на огромные старинные часы под одним из уличных фонарей. Сейчас четверть десятого, и влажная миссурийская ночь теплым дыханием овевает мне голые руки. Да что там яичницу жарить – если так пойдет и дальше, к августу мы сможем печь печенье с шоколадной крошкой для «Белого сахара» прямо на мостовой.

– Уже почти завтра, – говорю я, показывая на часы. – А завтра мне уезжать в Миннесоту.

– У нас еще полно времени, – настаивает Гейб, призывно помахивая мне пальцами.

Я вкладываю руку в его прохладную ладонь, и мы идем к старинной мельнице, которая даже сейчас является краеугольным камнем города. Конечно, мельничное дело уже давно засохло, как цветы, из которых местные хозяюшки раньше плели венки для украшения дверей. Но здесь, у этого исторического памятника, еще собирается на День независимости народ; тут летними вечерами едят мороженое и болтают; тут проходят исторические фестивали под музыку блюграсс.

Мы бредем по траве, над которой целыми россыпями танцуют ранние летние стрекозы. Побеги паслена уже начали обвивать стволы деревьев; если бы мы подошли поближе, то увидели бы и фиолетовые цветы по углам мельницы. Однако на полпути Гейб останавливается и показывает на темное небо. Я гляжу вверх.

– Звезда Челси Кейс, – объявляет он. – Я купил ее в Международном звездном каталоге и назвал в твою честь. Все документы лежат в коробке, в пекарне, но мне не нужны карты, чтобы найти твою звезду. Я узнаю ее где угодно. Сияет ярче, чем любая другая. Как и ты.

Я молчу. Дело в том, что его поступок мне – словно наждаком по коже. Я даже не знаю, почему… Это ведь просто романтический жест в духе Гейба Росса.

– Ты купил мне… звезду, – бормочу я. – Ну это… Спасибо тебе.

Надеюсь, что каким-то чудом он не поймет, что это очень натянутое «спасибо». Такое, какое говоришь бестолковой бабуле, когда она дарит тебе кроссовки на липучке – на липучке, из всех возможных вариантов!

– Знаешь, это как с моряками… Они ориентируются по звездам, как по карте. Или по компасу… – продолжает Гейб. – Так я хотел показать тебе, что сердце – это компас, и мое сердце ведет меня прямо к тебе.

Я моргаю, пытаюсь избавиться от рези в глазах. Ты дурища, Челси, думаю я. Последняя дурища. С чего ты вообще решила, что Гейб тебя недооценивает.

– Она прекрасна, – говорю я, таращась в небо. Но слова ничего для меня не значат. Так всегда бывает, когда врешь.

– Послушай, – говорит Гейб хрипло. – Никакого тебе торта на выпускной, пока не поцелуешь меня двадцать один раз. По одному за каждую ночь, которую ты проведешь в Миннесоте.

Наши губы соприкасаются, и я закрываю глаза. Открываю рот, прижимаюсь к нему губами и пытаюсь продлить поцелуй от одного мгновения к другому.

– Такими темпами, – говорю я, когда мы наконец отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, – до двадцати одного мы дойдем к утру.

– Ничего не имею против, – шепчет Гейб.

Наш поцелуй остывает, и тут я понимаю, что звезда Челси Кейс светит ничуть не ярче, чем любая другая.

Клинт

Защита не по правилам

– Хочешь знать, что такое рай? – спрашивает Кензи. Она только вошла на кухню, чуть не вышибив дверь. Она останавливается, чтобы приглушить свет в гостиной. Начинаем ровно с того же, на чем закончили прошлым летом. А я-то надеялся, что девять месяцев порознь немножко остудят смехотворные чувства, которые загорелись в ней прошлым летом на День независимости.

Ее походные ботинки топочут по полу; Кензи вышагивает по гостиничному залу, где теперь остались только мы вдвоем. Стены омывает свет свечей и ее надежды. Я сижу за столом, и чем ближе она подходит, тем сильнее виляют ее бедра.

Вопрос меня пугает, но ранить ее чувства мне тоже не хочется. Наверное, лучше всего будет подыграть.

– Рай… Рай – это бесконечный ряд сосен, простирающийся до горизонта.

– Нет, – отвечает она певучим голосом.

– А что же тогда? – спрашиваю я, закинув руки за голову.

– Конечно, жареные сморчки, – она шлепает на стол тарелку, – вручную собранные вашей покорной слугой сегодня днем. Бутылка охлажденной колы – это подарок от шеф-повара Чарли, который уже удалился на вечерний покой.

Я киваю, не отрывая взгляда от мерцания свечи в центре стола. То есть мы и правда остались совсем одни. Мы с Кензи. Ее волнистые каштановые волосы спадают буйными кудрями, образуя стрелки, которые указывают ей прямо на грудь.

О’кей, Кензи. Я понял. Я заметил. Я просто решил ничего по этому поводу не делать.

Она быстро опускается на стул напротив меня и, поставив локти на скатерть, склоняется через стол.

Я пододвигаю к ней фотоаппарат, который она одолжила мне раньше.

– Вот, это тебе, – говорю я, стараясь не обращать внимания на маленькую сцену соблазнения, которую она разыгрывает передо мной. – Куча полевых цветов и закатов… Черные силуэты сосен на фоне неба.

– Куча открыток, – поправляет меня Кензи с улыбкой. В ее глазах пляшут восхитительно-задорные огоньки. – Тебе всегда удаются лучшие снимки. Ну правда, ты один держишь магазин сувениров на плаву. Не знаю, что бы мы без тебя делали.

– Ага, бедный-несчастный ты хакер, – говорю я. – Обновлять сайт курорта, спасать туристов от опасной для жизни интернет-недостаточности. – Тут я морщусь. Так происходит всегда, когда я вспоминаю о гениальной идее Эрла «вай-фай в каждый коттедж». По-моему, ничего хорошего она не принесла, один только вред. – И при всем этом ты, естественно, не в состоянии щелкнуть пару снимков цифровой камерой.

Кензи показывает мне язык, цепляясь за тот факт, что я стал ее дразнить, что я согласен играть с ней. Уверен, что она приняла это за доказательство моего интереса, и я уже сожалею о том, что так себя повел.

– Тут нужен взгляд художника, – настаивает она. – У хакеров другие таланты.

От ее восхищенного взгляда меня пробирает дрожь. Я беру банку газировки и заглатываю половину одним глотком: так мне хотя бы не надо ей отвечать.

– Давай, – говорит она, пододвигая ко мне тарелку грибов. – Ты первый.

Я смотрю на треугольные кусочки, поджаренные до идеальной золотистой корочки.

– Рай, – бормочу я. У меня текут слюни. Но я знаю, что, стоит мне попробовать, ее это только подстегнет. Я пристально смотрю на нее, пытаясь придумать отговорку, которая сработает в этом году. В прошлом я пресекал ее порывы со словами «Спасибо, Кенз, но мне столько всего нужно делать перед университетом». А что на этот раз? Учеба на этот раз точно не сработает.

Но сегодня уже поздно: у меня нет сил, чтобы бороться с ней. Я сдаюсь и кладу в рот жареный гриб.

– Ну как, хорошо? – задает Кензи первый вопрос в ряду многих других, ответы на которые она знает заранее. – Путь к мужскому сердцу, да? Через желудок? Многие клише ведь работают, правда?

Она сует вилку в рот и жует; уголки ее губ растягиваются в улыбку.

Ее голос облаком висит над нами. Мне не хочется обижать Кензи. Но теперь мне уже ясно – до смешного ясно! – что мое равнодушие ее не отталкивает. Может, ей просто нравится все недоступное? Или юная Мисс Компьютерный Гений видит во мне сложную задачу, которую во что бы то ни стало надо решить? Может, мое сердце для нее – это головоломное уравнение, над которым нужно просто подольше посидеть?

Все это уже действует мне на нервы. Ничуть не лучше той двенадцатилетней девчонки, с которой я познакомился на днях. Только Кензи-то уже не двенадцать. Ей уже двадцать один. Она учится на северо-западе страны и приезжает в Миннесоту каждое лето, чтобы поработать на курорте и пожить с семьей – так она копит деньги на учебу. Мне кажется, пора бы уже ей переболеть этим увлечением. Пора понять, что иногда парень просто не заинтересован в ней.

Проблема, однако, в том, что я знаю ее с тех пор, как ей было двенадцать. Ужасно неприятно, что я больше не могу отклонять ее ухаживания без раздражения, ведь это наверняка задевает ее чувства. Я делаю глоток колы; пузырьки царапают мне горло.

– Тут пусто, – врывается из кухни в зал голос Тодда. – А ты говорил, он будет здесь.

– Он сам так сказал. Что занесет камеру, – отвечает ему Грег.

Он включает верхнее освещение, которое до этого приглушила Кензи. Помещение заполняет резкий свет, и Кензи отстраняется от меня.

Они с потрясенным видом стоят в дверях.

– Нам уйти? – спрашивает Грег.

– Нет! – воплю я.

Кензи ссутуливается на своем стуле.

– Привет, Кензи, – с дурацкой улыбкой приветствует ее Тодд и пододвигает стул к нашему столу. Он садится так близко, что лучше бы уж сразу к ней на колени уселся. Когда мы были детьми – когда Кензи носила очки с толстыми стеклами и считалась главной зубрилой в классе на пару лет старше нас, – Тодд на нее так не реагировал. Теперь же она выглядит, как модель с конкурса красоты, и Тодд заливает слюнями футболку всякий раз, как ее видит.

Надо сказать, что футболка его и без слюней выглядит противно: на ней по меньшей мере шесть тонн рыбьей требухи. Кензи морщит нос.

– Давай, чувак, садись с нами, – говорю я Грегу и пододвигаю к столу еще один стул.

Грег плюхается рядом со мной. Его рубашка и шорты пахнут кондиционером для белья. Они с Тоддом – полные противоположности: поджарый бегун и мускулистый тяжелоатлет; чистюля и неряха; брюнет и блондин. И еще он так разбирается в человеческих эмоциях, как Тодду и не снилось.

Грег приподнимает бровь. Я уверен: он думает, что прервал нечто важное. Или он надеется, что прервал. Сколько в прошлом году было девушек, с которыми он пытался меня свести?

– Если не хочешь сегодня идти в «Заводь»… – начинает он.

– Мы все можем остаться, – перебивает его Тодд, улыбаясь Кензи.

– Вы двое можете идти, – предлагает она, показывая на него с Грегом.

– Нет, я пойду, – настаиваю я, не желая оставаться с ней вдвоем на весь вечер.

– Ты можешь пойти с нами, – говорит ей Тодд.

Она пристально смотрит на меня через стол. Взгляд ее мечется по моему лицу: она ждет, когда я позову ее с нами. Скажу, чтобы она тоже шла.

Грег пихает меня локтем. Он тоже думает, что я должен ее пригласить.

– Э-э-э… Отличное лето будет, а, Кензи? – тупо спрашивает Тодд.

Она удостаивает его взгляда, а потом снова оборачивается ко мне.

– Да, совсем как День независимости в прошлом году, – мягко произносит она. – Помнишь? Только я, ты и пара бутылок пива… Мы сидели на пристани и слушали фейерверки в Бодетт… Было похоже, что где-то далеко идет битва. Когда ракета салюта поднялась над соснами, мы захлопали в ладоши… Помнишь?

Помню ли я. Тогда мне казалось, что в этом нет ничего такого: ну посидели вместе на праздник. Но Кензи подумала, что это такой знак, что я снова готов к отношениям. Но в одну реку дважды не войдешь. Так, как с Рози, уже не будет. Любые отношения будут в сравнении казаться пустыми, ничего не значащими… Дешевые летние романчики.

Не нужна мне эта чепуха.

Грег снова пихает меня локтем, на сей раз сильнее. Ну да, Кензи красивая. И умная. Но от ее энтузиазма у меня мурашки по коже. Когда она пытается выйти из границ простой дружбы, мне не по себе. Странно все это. Почему она не выбрала кого-нибудь другого, удивляюсь я. Любой бы согласился.

– Клинт! – Вопит Эрл, вбегая в зал. Он хватает стул и пододвигает его к нашему столу; наша компания все ширится. Тодд не упускает возможности подвинуться еще ближе к Кензи.

Не успевает Кензи возразить, как Эрл уже сжирает половину тарелки грибов. Берет мою бутылку колы и в один глоток допивает до дна. Довольно вздыхает и приглаживает седую бороду.

– Да, насчет этого твоего лагеря… – начинает он.

– Люди бы в очередь выстраивались, если бы знали про твой хоккейный опыт, – невинно замечает Кензи.

– Нет! – кричу я. – Никакого хоккея.

Грег с Тоддом одаривают меня неодобрительными взглядами, а Кензи вздрагивает и прикладывает руку к груди.

– Я просто подумала… У тебя ведь так потрясающе получалось, – говорит она. – И тут везде полно твоих фотографий на льду. Даже в «Заводи» на задней стене. Я бы отсканировала какую-нибудь и вставила на твои плакаты…

– Получалось, было, было бы… – огрызаюсь я. – Да всем наплевать, что я делал раньше. Я не занимаюсь командным спортом, о’кей? Вообще. Особенно хоккеем. Тебе это известно. Поверить не могу, что ты вообще об этом заговорила.

Молчание становится тягостным. Я весь киплю от гнева. У Кензи увлажняются глаза, и она немножко съеживается. Эрл же прокашливается и кладет руку мне на плечо, улыбаясь так, словно не заметил моего припадка.

– Эх, не видать мне бесплатного ужина, – говорит он. Я собираюсь спросить, что он имеет в виду, но Эрл уже принимается объяснять: – Сегодня один мужик позвонил подтвердить бронь на отдых с семьей. Его ребенок в следующем году идет в колледж, и они с женой решили сделать такой вот подарок в виде каникул. Так вот, мужик начал расхваливать свое чадо, спрашивал, чем можно заняться на курорте. И я подумал: а что, кандидатура подходящая. Правда, ты не сможешь так усердно пинать своего клиента, как хотел бы с этим твоим тренингом… Но заплатят тебе хорошо, ну и…

– Что-то я ничего не понимаю, – говорю я.

– Особый случай, – поясняет Эрл. – Она раньше играла в баскетбол и повредила бедро. Упустила шанс на спортивную стипендию и большую карьеру, все такое. Теперь поправилась, и вот когда ее папаша стал расспрашивать насчет местных развлечений, мол, как можно вернуть ее на прежнюю стезю, я сообщил ему про твой лагерь. Но он сказал, что заинтересован только в частных занятиях.

– Она? – переспрашивает Кензи. – Этот баскетболист – девушка, так, что ли?

Эрл кивает и пожимает плечами:

– Видимо, обожглась на молоке, дует на воду. Ее отец всерьез переживает, что она утратила уверенность в себе. Ну, что скажешь? Они приезжают завтра.

– Слушай, Эрл, – вздыхаю я. – Умеешь ты предупреждать заранее.

Глупо злиться на Эрла. Я же сам его просил. Но я думал, он будет приводить ко мне расплывшихся курортников. Бывшая спортсменка – совсем другое дело. Как удар под дых. Ох, подумать только, заниматься с баскетболисткой…

– Я весь день тебя искал, – оправдывается Эрл. – Сам только сегодня узнал. И подумал…

– Ты уже сказал, что я согласен? – Мой вопрос звучит как обвинение. Будто Эрл все это подстроил, подвел меня под монастырь. И мне уже почему-то начинает казаться, что все так и было.

– Да не щеми ты ему яйца, Клинт, – говорит Кензи, и меня передергивает. Обычно она так грубо не выражается. Однако Тодду это, похоже, нравится: он слегка ей кивает.

– Может, эта баскетболистка заставит тебя хоть немного развеселиться.

– А я и так веселюсь, – оправдываюсь я. – Еще как.

– Ага, ага, – бормочет Кензи, складывая руки на груди. Я чувствую на себе пристальный взгляд Грега. Словно мои дальнейшие слова что-то решат. Да и с чего вообще он теперь анализирует каждый мой чих? Я пожимаю плечами, словно это все ерунда.

– Фигня вопрос, – говорю я. – Восстановить спортсменку после травмы.

– М-да уж. – Кензи кидает на меня злобный взгляд. – Мы все знаем, как легко вернуть в игру вышедшего из строя спортсмена.

И так я понимаю, что мне пора уходить.

Челси

Технический фол

Брэндон – наш финиширующий спортсмен. Последний бегун, который умеет припустить, как никто другой. Вслух мы этого не обсуждали, но спланировали поездку так, чтобы Брэндон вел машину последним.

Это было изматывающее путешествие. Целый день на шоссе, которое петляет через три штата… тут и самый просторный минивэн покажется карцером. Мы знаем, что Брэндон тоже сыт по горло. Мы так и думали. Он понукает наш «Форд-Эксплорер», практически поднимая его на задние колеса, и сворачивает с федерального шоссе. Машина подпрыгивет на щебенке, как резиновый мяч.

– Брэндон! – одергивает его мама с заднего сиденья, хватаясь за подголовник кресла.

– Все под контролем, мам, – стонет Брэндон.

– Ты пропустишь поворот на курорт, – предупреждает она.

Однако Брэндон уже тянется к радиоприемнику и увеличивает громкость. Музыка обостряет его чувства, позволяет ему сфокусироваться и забыть обо всем, кроме дороги, которую облизывает свет фар. Он подгоняет машину двигаться еще быстрее.

Я через плечо вижу, как папа смотрит в оконное стекло; лицо его совершенно спокойно. Он доверяет Брэндону. Доверяет безоговорочно. Однако у мамы вид такой, словно она готова перелезть на переднее сиденье и схватиться за ручник. Я отворачиваюсь от заднего сиденья и, взглянув в лобовое стекло, в панике взмахиваю руками; ногти впиваются в приборную доску, словно колышки палатки в землю.

– Брэнд? Дерево!

Брэндон резко поворачивает руль, и наши вещи скользят по багажнику. С глухим стуком рушится гора спортивных сумок. Брэндон нажимает на кнопку громкости.

– Что это было? – спрашивает он с внезапным волнением в голосе. – С «Анни» же все в порядке?

– «Анни»? – переспрашиваю я. – Она что, едет с нами? Анни. Это имя Брэндон со стоном повторял весь месяц, свернувшись комочком на кровати. «Анни», в тоске бормотал он часами, развалившись в пижаме на диване. «Анни», писал он в блокноте, сидя за кухонным столом, – и это вместо того, чтобы делать уроки. «Анни». Будто это была девушка, которая бросила его, а не бас-гитара фирмы «Фендер». У нее сломалась кобылка, и ее отвезли в ремонт. Аааааа-нннн-иииии, ныл он, невзирая на то, что ее пообещали вернуть через два дня, не больше.

– А что ты собираешься делать с бас-гитарой, которую не сможешь подключить к сети? – Спрашиваю я.

– «Маршалла» я тоже везу, – отвечает он.

– «Маршалла»?! – повторяю я. – Этот фигов усилитель, который весит больше, чем все гантели в спортзале?

– А что? – хмурится Брэндон. Лунный свет сияет на его брекетах.

– А то, что ты не можешь потерпеть три недели и не разрушать наши барабанные перепонки?

– Ох, Челс, да не докапывайся ты до него, – говорит мама, поворачиваясь всем своим крошечным жилистым тельцем и осматривая рухнувшие груды багажа. – А то мне теперь самой неловко за кухонные причиндалы.

– Ты… Ты везешь с собой комбайн? И формочки для кексов? – спрашиваю я.

– Ну, надо же поработать над рецептами, – жизнерадостно отвечает она. – Если забросить их на время, то я точно опоздаю с книгой.

– Да, книга, – бормочу я. Ежегодная коллекция рецептов «Белого сахара». Простая скрепленная спиралью книжечка с новыми идеями для праздничной выпечки от мамы. Мы печатаем такие каждую осень и складываем стопкой у кассы под Хэллоуин. Обычно все экземпляры расходятся уже к Дню благодарения.

– А в чем тогда вообще смысл ехать в отпуск? – злюсь я. – Могли бы и дома своими делами заниматься.

– Ну-ну, – говорит мама. Голос ее звучит приглушенно: она погружается в багажник и, лихорадочно и неловко размахивая руками, расстегивает сумки: проверяет содержимое. Она мечется по машине, точно колибри, случайно залетевшая в гараж.

Только случайно тут оказалась не она, а я. Я даже завидую Царапке, который остался дома с нашей соседкой миссис Уильямс. Теперь она балует его тунцом, и он сладко посапывает в тепле у нее на коленях.

Да уж, вот тебе и подарок на выпускной. Сиди и смотри, как все занимаются любимыми делами. Так себе радость, если кому интересно мое мнение. Мне надо на кого-то наорать (хотя бы по эсэмэс), и я достаю из шорт телефон. Однако сеть тут не ловит, и так продолжается целый час. (Ненавижу свой примитивный мобильный, но не в моем положении жаловаться, что мама не захотела потратить на новый кучу денег. Если посчитать, какой суммы я лишила семью в этом году, то я должна радоваться, что меня не оставили с сигнальным костром в качестве средства связи.) Я провожу пальцем по бесполезным кнопкам и внезапно понимаю: в этом отпуске у меня не будет даже Гейба. Мне хочется вцепиться себе в волосы.

– Почти приехали, – говорит мама, откидываясь наконец обратно в кресле. – Ну и поездочка…

– До сих пор не пойму, почему нельзя было добраться по морю, – говорит Брэндон, глядя в зеркало заднего вида.

– Нам еще за колледж платить, – ворчит папа. – И за врачей.

Я чувствую, как внутри у меня все сжимается.

Наконец наш «форд» подъезжает на парковку, разбрызгивая вокруг себя белый гравий. Брэндон давит на тормоз, и мы резко останавливаемся прямо перед главным зданием. Невероятных размеров вывеска: зеленая рыба с открытым ртом в центре, а под ней – надпись, возглашающая, что мы официально прибыли на рыболовный курорт «Озеро в лесу». Брэндон ставит коробку передач в нейтральное положение и выдергивает ключи из зажигания. Наконец-то больше не слышно этих ужасных «Iron Man».

– Думаю, с такой помпой тут еще никто не появлялся, – бормочу я.

Брэндон выпрыгивает из водительского кресла и бежит к багажнику: проверять свою бас-гитару.

– Брэндон, приятель, нам еще пригодится эта машина, когда мы вернемся, – мягко говорит папа. – Мы в ней развозим товары из кондитерской, помнишь?

Устав от дороги и от переживаний за «Анни», Брэндон не способен адекватно воспринимать критику. Он тут же орет:

– Вы вообще хотели добраться сюда до ночи, а?

Мама поддакивает ему со своим вечным «Мы просто устали и проголодались».

Я толкаю дверь и выхожу наружу. Логотип «Белый сахар» сияет в лунном свете жирными белыми буквами; я закрываю дверь, и он скрывается в ночной тьме.

А я просто стою, впитывая в себя все это: густо-синее полночное небо, остроконечные черные силуэты сосен, белый круг луны. Чем дольше я смотрю, тем больше деревья похожи на черное кружево, а луна – на опаловый кулон. Когда дует ветерок, кружево колышется, словно небесная дама танцует под едва слышные йодли гагар.

А где-то там, еще дальше, по ту сторону тьмы, плещутся волны. Прибоя тут быть не может… наверное, течение набегает на камни? Тшшш, убаюкивает нас этот стремительный пульс. Тишшшше…

Я закрываю глаза и слушаю. Я больше не думаю о песочных часах, в которые превратился баскетбол; о пирамиде песка, растущей на дне. Впервые за много месяцев в моей голове совершенно пусто. Я чувствую себя… спокойной. Надо же.

– Челс! – вопит Брэндон. – Пошли, пока ты корни тут не пустила.

Они с мамой стоят у входа и смотрят на меня. Я переступаю через порог, и тут мой телефон подает сигнал. Я вздрагиваю и запускаю руку в карман; экран освещает ночную тьму бледно-зеленым, как незрелый помидор, сиянием.

Эсэмэска от Гейба: уже скучаю.

Мои внутренности превращаются в текучую карамель. Безумно скучаю, тут же отвечаю я ему. А вдруг стоит мне сделать шаг, и телефон перестанет ловить?

Не успеваю я отправить эсэмэску, как Гейб уже пишет дальше: 23 дня до карлайла. Мне становится чуточку страшно. Как в школе, когда мне впервые пришлось выступить с речью.

Это нормально, пытаюсь я сказать себе. Все девушки переживают перед потерей девственности.

«Хватит все драматизировать, Кейс», – ругаюсь я про себя.

Я захожу внутрь и вижу на стене таксофон. Хотя бы одна прочная нить, связывающая меня с цивилизацией, думаю я про себя и иду дальше вглубь. Мама, папа и Брэндон окружили стойку регистрации.

Выходит мужчина, который явно хочет произвести впечатление завзятого походника: жилет цвета хаки, шляпа, обвешанная блеснами.

– А вот и Эрл, владелец рыболовного курорта «Озеро в лесу». Добро пожаловать!

Папа пожимает ему руку, представляясь: «Кейс».

Глаза Эрла загораются:

– Кейс! – повторяет он. – Челси Кейс.

У меня кружится голова. Голос тщеславия шепчет мне, а вдруг Эрл в курсе моего баскетбольного прошлого. Вдруг слава обо мне разнеслась даже сюда? Возможно, думаю я даже, возможно, он помнит USA WEEKEND.

– Тебе повезло. Клинт еще здесь, – провозглашает Эрл, выбегая из-за стойки в тускло освещенный обеденный зал, уставленный пасторальной мебелью из гнутой древесины.

Клинт? Я щурюсь на свет свечей. Дело, значит, не в баскетболе. Мое великое прошлое не удостаивается упоминания даже в примечаниях. Реальность так жестока.

– А вот и он, – говорит Эрл.

Вот этот, которого он волочит в лобби? Боже правый.

Ладно, дело вот в чем. Я не из тех девушек, которые зачитываются любовными романами. Я не люблю хихикать. И флиртовать не люблю. Я не исписывала тетради именами мальчиков – даже Гейба. Я не накручиваю локоны на пальчик, не хлопаю ресницами. Да, Гейб умеет превратить мои внутренности в расплавленную карамель, но даже у него это стало получаться не сразу. В общем, я не из таких девушек, у которых хоть раз в жизни что-то там затрепетало от вида мужчины.

Но этот! Волосы черные и блестящие, как вороново крыло. Обцелованная солнцем кожа. Тело – воплощенная сила. Широкая грудь, изгибы бицепсов под короткими рукавами футболки, узкие бедра… Он улыбается мне, и я отшатываюсь. Не от него; от того, как мое тело реагирует на него.

Что с тобой не так, спрашиваю я себя и тут же начинаю придумывать оправдания: Все на свете обращают внимание на противоположный пол, даже если у них уже есть пара. Такова человеческая природа.

У меня подводит живот, когда я замечаю вышитый логотип «Озеро в лесу», вышитый над карманом его футболки. Но я успокаиваю себя: наверняка просто помогает таскать чемоданы. Потом наши пути разойдутся, и мы больше не увидимся. И слава Богу.

– Рад знакомству, Челси.

Голос у него восхитительно низкий и густой, как начинка шоколадных трюфелей. Он улыбается мне, словно… словно это только начало знакомства. Будто только что дали сигнал и впереди все четыре четверти игры.

– Клинт поработает с тобой в эти каникулы, – говорит папа.

– Что ты имеешь в виду под «поработает»?

– Он проводит тренинги здесь на курорте. Я вчера договорился насчет тебя. Будешь заниматься индивидуально.

Я чувствую, как под моей грудной клеткой разливается что-то теплое. Как только я начинаю подозревать, что это надежда – на то, что папа задумался о том, чего я хочу; приготовил мне приятный сюрприз, как бывало раньше, когда мы дружили… еще до травмы… – он говорит: Мы кучу денег угрохали на этот подарок. Не хотелось, чтобы ты провела все каникулы, сидя на крыльце коттеджа.

Будто обычно я только и делаю, что упускаю возможности. Будто мне постоянно везет, и я недостаточно внимательна, недостаточно аккуратна, чтобы защитить то хорошее, что попадает мне в руки. Разве я хоть раз упустила пас в игре? Тепло надежды разгорается в огонь ярости.

Эрл бренчит ключами, и папа берет их у него из рук.

– Коттедж четыре, – бормочет он, глядя на брелок.

Ясно, понятно, я во всем виновата. Я упустила свою возможность. Я угробила свои шансы на стипендию в колледже. Очевидно, что папа никогда меня за это не простит. В эту секунду мое бедро превращается в открытую рану, куда он опрокинул целую солонку.

Клинт улыбается мне:

– Я бы ни за что не догадался, что у тебя была травма. Да уж. Похоже, этот чувак совершенно ни в чем не разбирается.

Клинт

Блокировка

– Вот подожди, я тоже залезу внутрь, – обещает Кензи. Поначалу я думаю, что «подожди» – это в буквальном смысле, что она заберется в лодку прямо сейчас. Но она продолжает стоять на пристани и подбирает несколько удочек.

– Понятия не имею, почему ты еще не попробовала, – говорю я тем же тоном, которым обратился бы к Грегу или Тодду. Дружелюбно, без задней мысли. Не то чтобы мне так позарез надо было, чтобы она была с нами. Я по ней не тоскую и слюней не пускаю, в отличие от Тодда. Да, можешь отправиться с нами, но если не хочешь, то никто не умрет.

Я перевешиваюсь через борт, чтобы взять удочки, и отношу их под навес в лодке, к пассажирским сиденьям. В таких катерах, около восьми метров в длину, мы с Грегом и Тоддом возим туристов по озеру. Хотя в каждую вместилось бы человек по пятнадцать, группы мы обычно набираем из десяти, так Эрлу больше нравится. А мы и не думаем возражать: не хочется потерять такую отличную работу.

– Да, возьми побольше, – замечает Кензи, когда я жестом прошу ее подать мне пару коробок со снастями. Я уже научен опытом: лучше взять лишнее, потому что каждые выходные находится хоть один рыбак, который на середине озера внезапно понимает, что забыл что-нибудь в коттедже. А еще часто случается, что пара-тройка туристов – вернее, обычно туристок – поначалу клянутся, что не хотят рыбачить, а потом начинается: ну раз мы уже здесь, да и погода стоит такая прекрасная, пожалуйста, пожалуйста, можно и мы поймаем по рыбешке.

Положив в лодку все, что нужно, я карабкаюсь обратно на причал. Этому я тоже научился: если стоять и ждать туристов на причале, они считают, что так почему-то гостеприимнее и что в лодке еще есть место для них. Сегодня мне нужно набить ими полный катер.

Я кидаю взгляд на Кензи. Она улыбается мне своей самонадеянной улыбкой, говорящей «ничего, я еще до тебя доберусь». Раннее солнце играет в ее волосах.

Но у меня и так слишком много проблем, чтобы переживать о том, что мое дружелюбное обращение опять вселило в нее надежду. Я вспоминаю, что сказал в лобби курорта два дня назад, когда Кейсы только приехали:

– Рыбалка – это самое расслабленное занятие, какое можно придумать. Давайте начнем с нее. Если вы поедете все вместе, то увидите, как мы с Челси взаимодействуем; увидите, получится ли у нас сработаться.

Ее отец нахмурился такому предложению, однако ее маме идея понравилась, и она закивала, настаивая.

– Завтра вам лучше отдохнуть и распаковать вещи, – предложил я. – А потом с самого утра я отвезу вас рыбачить на озере.

Ну я и дебил. Теперь, вместо того чтобы сосредоточиться на одном человеке, мне придется впечатлять всю семью. Если смогу добавить человек пять к Кейсам, то, возможно, они как-то отвлекут внимание от меня. Однако тут я замечаю вдали семью Кейсов: они идут по тропинке от четвертого коттеджа. Нет, пяти других туристов будет явно недостаточно, чтобы успокоить мои нервы. О маме с братом можно не беспокоиться: этот долговязый братец вообще меня не колышет, а мама, похоже, из тех женщин, которые довольны всем на свете (ну, знаете, если жизнь дает вам лимоны…) А вот отец… и сама Челси…

Я все думаю о том, как она отшатнулась от меня, когда увидела впервые. И как проигнорировала меня вчера. Она сидела на крыльце коттеджа, и я помахал ей с пристани. В ответ она просто повернулась ко мне спиной. Интересно, зачем вообще ее отец попросил найти ей тренера?

– Что такое? – спрашивает Кензи. Она проследила за моим взглядом по тропинке прямо до коттеджа. Лицо ее сразу осунулось, и Кензи тяжко вздохнула. – Это твоя баскетболистка?

Я киваю. Кензи складывает руку козырьком над глазами и кисло спрашивает:

– Бедро сломала, а?

– Угу, – отвечаю я, направляя горстку отдыхающих к пристани. Пятеро. Пятеро в дополнение к семье Кейсов. Слава богу.

– Жаль, что лицо ей никто не сломал, – бормочет Кензи тихо. Наверное, думает, что я не слышу.

Но я услышал, и мой взгляд невольно возвращается на тропинку до четвертого коттеджа. Кензи, видимо, рассматривает Челси как соперницу, и сейчас ей выдалась отличная возможность убедить меня, что Челси не такая уж и красавица.

Однако у нее ничего не получится, потому что Челси практически идеальна, хотя и не выставляет этого напоказ. Шорты цвета хаки, белая футболка. Никаких призывных тряпок, которые девушки так любят надевать летом: крохотные платьица или мини, которые разве что пупок закрывают. Простая одежда Челси отлично подчеркивает ее фигуру, демонстрируя выпуклости и изгибы в нужных местах; простые старые шорты с футболкой кажутся мне самым сексуальным нарядом из всех, что я видел.

Ох.

Я обвожу взглядом ее бедра и ноги. Помнится, ее мама сказала мне в первый день, что теперь Челси занимается плаванием. Я представляю Челси в бикини. В белом бикини, полупрозрачном от воды. Впервые за два года вид женщины навевает мне такие фантазии. У меня слегка кружится голова; я присаживаюсь на корточки и завязываю потуже шнурки – просто чтобы не упасть в обморок.

Когда я наконец обращаю внимание на Кензи, она приподнимает бровь с таким видом, будто прочла мои мысли.

– Эй, да перестань, – говорю я ей. – Девочке всего восемнадцать.

– А тебе всего девятнадцать, – отвечает Кензи.

– Она мой клиент!

Вот. Теперь звучит профессионально. Да что там звучит, я и есть профессионал. Кроме того, меня такие вещи не интересуют. Обжегшись до черных угольков, разве станешь снова совать руку в раскаленную жаровню? Бессмысленные летние романчики. Кому они вообще нужны?

– Клиент. Ну конечно, – бормочет Кензи и с недовольным видом протягивает мне камеру. – Вот, держи. Может, когда-нибудь и свою купишь.

Я все еще качаю головой, не соглашаясь, но Кензи закатывает глаза и говорит, что ей пора уходить. Она всего в три шага преодолевает расстояние до берега. Мы с Кензи никогда не были парой, даже ни намека, но все же ее явно задело то, как я смотрел на Челси. От этого я чувствую себя комком грязи, той склизкой, влажной грязи, которую я иногда по приказанию Эрла сокребаю со дна лодок.

Кензи исчезает вдали, а Челси, наоборот, подходит к пристани. От ветра ее длинные светлые волосы идут рябью; прекрасные ноги сгибаются и разгибаются при ходьбе. Да уж, следующие три недели дадутся мне нелегко.

Челси

Ничего, кроме сетки

– Помочь тебе? – спрашивает Клинт, когда я дохожу до края пристани. Он протягивает руку и ждет, что я возьмусь за нее.

На солнце глаза у него синее неба, синее озера и почему-то чище обоих. И само лицо… при дневном свете оно кажется выразительней: точеные черты, золотистый загар, зубы, точно из белого фарфора. На лоб спадает темный локон. От его лица меня ударяет взрывной волной. Несмотря на призывы мозга сохранять спокойствие, мой взгляд уже спешит охватить его целиком: мускулистые плечи, сильные руки, узкая талия, смуглые икры.

При мысли о том, что мы проведем вместе все утро, меня охватывает жар. Да еще и на глазах у всей семьи! Дело сильно усложняется тем, что вчера у меня был весь день на размышления. На то, чтобы вспоминать, как я задрожала всем телом, когда он стоял рядом. На то, чтобы представлять, каково это будет, сидеть рядом с ним целое утро…

– Просто хватайся за мою руку, – говорит он. – Я тебя не уроню. Обещаю.

Он улыбается, сверкая идеально ровными зубами. Мой желудок выделывает трюки на трапеции. Гейб, повторяю я про себя. Гейб, Гейб, Гейб…

Мне бы хотелось задрать голову повыше и шагнуть в лодку самостоятельно, по пути сбив его с ног. Но я боюсь, что упаду сама. Да, эта лодка, конечно, огромная. Но после того, что случилось со мной в этом году, меня пугает любая поверхность, кроме твердой земли. Мне кажется, что катер качается на волнах, как резиновая уточка в ванне. А что, если я оступлюсь? Поскользнусь? Ударюсь бедром? Доктора предупредили меня о том, что повторная травма обойдется мне дороже. Мне бы не хотелось провести первый год колледжа, восстанавливаясь после замены тазобедренного сустава.

Я оглядываюсь через плечо, однако родители с Брэндоном уже сели в лодку. Остальные туристы тоже прошлепали по пристани в катер. Осталась я одна; больше некогда размышлять и собираться с духом.

Я неохотно протягиваю ему руку; мой пульс убыстряется вдвое. Я спешу спуститься в лодку, выпустить его руку из своей, спастись от этого сумасшедшего роя эмоций, которые он пробуждает во мне. Но тут моя нога скользит по мостку, и сердце у меня останавливается.

Вот и сбылся мой худший кошмар. Я падаю. Падаю до ужаса медленно. В голове у меня прокручивается старый фильм, который я видела уже сотни раз: последние секунды игры. Мое тело изогнулось в прыжке, рука закинута за голову, мяч летит после моего броска крюком. Бедро уже болит, разумеется, но совсем не так, как когда я поскользнулась, упала и разбилась на куски…

Я открываю рот – нет, пожалуйста, только не снова! – и собираюсь закричать, но внезапно падаю в его объятия. Из моих губ вырывается лишь жалкое «и-и-и». У него такая твердая грудь, и, о боже, как же хорошо он пахнет. Словно свежие рубашки, только что с веревки для белья.

– Спасибо, – только и могу пробормотать я.

– Не волнуйся, – отвечает он. – У меня есть сертификат спасателя. Если упадешь в воду, я вытащу тебя. Честно говоря, будет даже хорошо, если ты упадешь – в такое-то жаркое утро.

Честно говоря, я упаду нарочно, если ты прыгнешь за мной. Эта мысль врывается в мой мозг точно из ниоткуда и производит эффект землетрясения. Как я вообще могу думать о таком, когда я уже влюблена в другого? Я чувствую, как щеки заливает алый румянец. Наконец выскользнув из его объятий, я спешу сесть рядом с Брэндоном. Всего в лодке около двадцати сидений по сторонам от перил в задней ее части (на корме? или это бак?). Правильно, Челс. Отвлекайся от своих чувств, вспоминай словарные статьи.

– Ты чего? – шепчет Брэндон. Он видит меня насквозь. – Чудишь сегодня. Можно подумать, ты ни разу в жизни не видела живого мужчину.

Он поднимает камеру и запечатлевает мой животный ужас.

– Эй, хорош уже, – рявкаю я.

В последний раз я так себя чувствовала, когда десять раз прокатилась на карусели в свой десятый день рождения. У меня кружится голова. Я ощущаю сильную слабость. Во рту пересохло. Руки слегка дрожат. Я пытаюсь успокоиться, но тут прямо перед носом появляется Клинт и хватает меня за бицепсы, поднимая на ноги. От его прикосновения меня ударяет молния. Боже правый, молния.

– Мне нужен доброволец, – говорит он, мягко подталкивая меня к центру лодки. Мы поворачиваемся лицом к пассажирам.

– Мы называем эти штуки жилетами Мэй Уэст, – говорит он, держа жилет в вытянутых руках. Я поворачиваюсь и продеваю руки в отверстия.

Клинт вращает меня, как манекен. Его лицо – его прекрасное лицо — оказывается напротив моего. Я чувствую его дыхание на щеке. Мысли у меня путаются. Мне нужно что-то сказать. Что-то, что отвлечет меня от того, что его пальцы тянутся к завязкам на жилете… Завязкам, которые располагаются прямо на моей груди.

– Так это… Почему Мэй Уэст? – наконец выдавливаю я.

– Я, наверное, тут одна такая старая, что помню, кто такая Мэй Уэст, – кричит седовласая дама, затягивая шнурки на собственном жилете. – Ее сиськи заполняли собой целый экран! Мне такие светят, только если я надену один из таких жилетов.

Я в ужасе таращусь на Клинта. Он кивает:

– Угу. Если упадешь в воду, просто дерни за веревочку вот здесь, внизу, и фффух! – Он вытягивает руки, демонстрируя, какой шикарный будет у меня бюст. – Сразу превратишься в Мэй Уэст.

Я плетусь на свое место. Готова поклясться, все лицо у меня теперь ярко-малинового оттенка. Брэндон так смеется, что вот-вот лопнет.

– Нет, это слишком прекрасно, – говорит он мне. – Я так рад, что мы поехали. Думаю, твое лицо теперь никогда не вернет свой нормальный цвет.

Он щелкает камерой, а я пылаю от злости.

Клинт ловко направляет лодку к центру озера и замедляет ход. Мы бродим туда-сюда по палубе, и он выкрикивает:

– Забрасываем удочки! Будем блеснить.

Я представляю себе россыпи блесток, сверкающие шары на дискотеке… Нет, это он вряд ли имеет в виду.

– Эй, Челси, помочь тебе закинуть удочку? – Голос Клинта раздается прямо за моей спиной; он приобнимает меня за плечи. Я закусываю губу. – Вот смотри, просто пусти леску по воде. Пусть волочится вдоль борта.

Чье-то уханье отвлекает Клинта от меня.

– Клюет! У меня клюет! – вопит старушка, которая только что неудачно пошутила про Мэй Уэст. – Неси свою сеть, Клинт! Рыбина огромная!

Клинт спешит к ней на помощь. Я благодарно перевожу дух, хотя (я что, правда готова в этом признаться?) одновременно испытываю некоторое разочарование.

– Глэдис, погляди, какого красавчика ты подцепила! – кричит Клинт, затаскивая рыбу в лодку. Он поднимает ее вверх, чтобы все поглядели. – Отличный большеротый окунь. Годится на ужин. Чарли, наш шеф-повар, будет счастлив познакомиться с этим парнишей, а вас, Глэдис, ждет вкусный ужин.

Он кладет рыбу в переносной холодильник, и все поздравляют старушку.

– Челси! – кричит он, снова обращая на меня внимание. – Ты отмотала столько лески, что, наверно, рыбачишь в Канаде. Твоей рыбе придется показывать паспорт.

Я морщусь, устраиваюсь поудобнее и пытаюсь накрутить леску обратно на катушку.

– Боже! Кажется… Кажется, я поймала что-то.

– Продолжай накручивать. Медленно, – говорит Клинт, подходя ближе.

Я напрягаю плечи, но прошло уже слишком много времени с тех пор, как мне приходилось сильно напрягаться. Я чувствую себя увальнем на уроке физкультуры, который молится, чтобы никто не увидел, как он ведет мяч. Движения мои совсем не скоординированы. Я предпринимаю нелепую попытку замотать леску обратно, мечтая лишь о том, чтобы Клинт уже избавил меня поскорее от этой муки, и тут из глубины выпрыгивает огромная рыба. Ее зеленоватая чешуя переливается радугой над бледно-голубой водой. Рыба подпрыгивает так высоко, что похоже, будто она стоит на поверхности озера.

– Отлично! – подбадривает меня Клинт. – Большой экземпляр! Она пытается порвать леску. Держи крепче. Она может сорваться с крючка.

Сердце у меня подскакивает выше, чем рыба на крючке. Я бросаю взгляд в сторону, ожидая, что вот-вот подойдет Клинт и подведет под рыбу свой подсачек. Однако он просто стоит в сторонке, хотя эта гигантская рыбина весит больше, чем Брэндонов усилитель. Папа с братом не разрешили мне помочь им затащить громоздкого «Маршалла» в коттедж, так почему сейчас никто не придет мне на помощь? Почему Клинт так спокойно взирает на мои страдания? На лбу у меня выступили такие крупные капли пота, что они, наверно, выглядят, как аляповатая тиара из горного хрусталя.

– Не останавливайся. Продолжай накручивать – медленно, размеренно, – инструктирует меня Клинт.

Я бросаю на него злобный взгляд и кряхчу, просто чтобы показать, как я зла.

Но теперь уже никто – даже родители с Брэндоном – не обращает не меня внимания. Все облокотились на борт и наблюдают за моей леской. Пухлый мужчина средних лет сумел протиснуться вперед; какой-то папаша держит сына на руках, чтобы тому было лучше видно. Вода в озере такая чистая; уверена, что они видят даже чешуйки рыбы, которая борется со мной из-под воды.

Я напрягаюсь всем телом и накручиваю катушку.

– Продолжай! – кричит Клинт. – Она попалась! Вот ведь, а! Никогда не видел, чтобы кто-нибудь поймал такую огромную рыбу с первой попытки.

Я упираюсь ногой в борт и думаю, что могу прислониться бедрами к перилам. У меня напряжены все мускулы, и тело понемногу вспоминает, каково это – чувствовать жар борьбы. Да, оно вспоминает… как физические упражнения заряжали меня энергией, как они служили мне источником счастья. Я продолжаю крутить рукоятку, бороться. Я начинаю наслаждаться схваткой.

На мгновение закрыв глаза, я представляю себя не на лодке, а на поле. Идет последняя четверть. Я веду борьбу за мяч. Я вернулась; я снова невредима. Я здорова.

Я наслаждаюсь этой драмой. Напрягаю бицепсы, чтобы крутить катушку. Рыба так близко, что может шептать мне на ухо. Наконец рука Клинта мелькает у меня перед лицом; он подхватывает рыбу в сеть. Сеть куда крупнее, чем та, которую он использовал для улова Глэдис.

– Какой восхитительный желтый судак! – говорит Клинт.

«Восхитительный». Забавное слово он подобрал для рыбы; однако оно недалеко от истины. Чешуя у нее блестит на солнце, как старинный золотой браслет.

– Он просто огроменный, – говорит Клинт, протягивая мне рыбу.

Я держу судака размером от моей головы до бедра, и руки у меня дрожат от его веса.

– Надо сфотографировать, – продолжает Клинт и бежит к куче рыболовных снастей. Он выныривает из нее с камерой в руках и направляет на меня объектив. – Уверен, что это верная победа на конкурсе «самый большой улов лета». Если до конца августа не поймают никого покрупнее, ты выиграешь бесплатную неделю на курорте следующим летом.

Сердце у меня дико бьется; пот застывает на руках; ноги дрожат. Впервые с того момента, как я очнулась, извиваясь от боли, на полу спортзала… С того момента, когда партнерши по команде смотрели на меня сверху вниз, слишком напуганные, чтобы помочь, я чувствую себя собой.

– Прекрасное начало каникул. Надо будет отметить сегодня в «Заводи», – возглашает Клинт.

Не подумав, я позволяю себе улыбнуться. Но не вежливой улыбкой для фотоснимка. Не так, как улыбаешься из чувства долга. Я одаряю Клинта честной, настоящей улыбкой полного счастья. Такой же, как та, которая в первый год старшей школы завоевала сердце Гейба Росса.

Перед тем как щелкнуть затвором камеры, Клинт улыбается мне в ответ.

Клинт

Численное преимущество

Когда она открывает мне дверь, на ней джинсы и голубая майка. Отлично, Клинт. Еще одна гениальная идея, говорю я себе.

На самом деле я просто не подумал, когда пригласил ее отпраздновать в «Заводи». Я просто общался… Ну, как тогда, когда сказал Кензи, что приглашаю ее порыбачить. Однако миссис Кейс повела себя так, словно я прислал Челси приглашение на гербовой бумаге. «Какая прекрасная мысль! – воскликнула она. – Конечно же, Челси с радостью пойдет!»

И вот мы стоим лицом к лицу в дверях, и я не могу перестать думать о том, как она выглядит в этой маечке.

Господи, Морган, да что с тобой не так? Ведешь себя, как та влюбленная двенадцатилетняя девчонка.

Пойти ужинать вместе было ужасной, ужасной идеей.

– Эй, – говорю я ей, – если не хочешь, можешь не идти, правда…

– Конечно, она хочет. – Это выглядывает из-за двери мама. Потом она оборачивается к Челси: – То, что доктор прописал. – Она запускает пальцы в золотистые волосы дочери. – Провести вечер без семьи. Так?

Она кидает взгляд в сторону, в гостиную, где сидит мистер Кейс и взглядом прожигает дыру у Челси в затылке.

– А что это за место такое, «Заводь»? – спрашивает Брэндон, появляясь за спиной матери. Они так похожи, Брэндон и мама. Оба худощавые, в огромных очках, темные волосы торчат во все стороны.

А Челси пошла в отца: светлые волосы, загорелая, подтянутая.

У меня возникает смутное ощущение, будто что-то здесь не так; они смотрят друг на друга хмуро, между ними чувствуется какое-то напряжение. Знаете, как если попытаться столкнуть вместе два магнита.

– Это местечко моих родителей, – объясняю я Брэндону. – В Бодетте. Еда на гриле, живая музыка. Ну, ты понял.

– Живая музыка? – Голос Брэндона чуть ли не срывается на фальцет.

– Ну, а то. Грег с Тоддом – ну, рыболовы… Мы выросли вместе. Они играют в «Заводи», но они…

– Что-что ты говоришь? Погоди… У них группа? Они выступают?

– Ну, не то чтобы профессионально, – поправляю я его. – Так, чтобы время занять.

Брэндон складывает ладони вместе:

– А басист у них есть?

Я качаю головой:

– Н-нет…

– Акакнасчетвокала? – От восторга он проглатывает паузы между словами.

Я задумчиво чешу голову, вспоминая сотню жарких летних вечеров в «Заводи». Ресторан набит битком; на самодельной сцене стоит Рози и поет под музыку Грега и Тодда.

– Нет, вокала нет.

– Можно я буду с ними играть? Петь я тоже умею…

– Ну, я-то не против, но я и не музыкант, – быстро говорю я.

Челси хмурится:

– Я думала, ты сказал, вы в детстве играли вместе.

Я вздрагиваю:

– Играли – это не в смысле музыки.

Сам того не желая, я косвенно упомянул хоккей. Да не только хоккей. Рози тоже.

– А в каком тогда смысле? – спрашивает Челси снова. – Если не в смысле музыки…

– Ну, в основном они делают инструменталки, – отвечаю я Брэндону, игнорируя вопрос Челси.

Не хочется начинать про хоккей и объяснять, почему я больше не играю. И про то, что после Рози микрофон остался без дела. И почему Грег с Тоддом ни разу не попытались заменить вокалиста.

– Иногда во время ужина, когда не хватает мест, гости могут спеть пару песен, дожидаясь свободного столика, – выговариваю я наконец.

– Брэнд, тебе правда хочется быть запасным вариантом для караоке-вечеров? – спрашивает Челси.

Брэндон показывает язык.

– Я умею петь, – напоминает он сестре. – Они разрешат мне петь. Уверен, им до смерти нужен солист. Слушай, Клинт, а какая у тебя машина? Усилитель мой влезет?

– Ну, это… грузовик… я…

Брэндон уже тащит меня в комнату, выкрикивая инструкции.

Мы загружаем усилитель. Когда садимся в машину, я пытаюсь объяснить Брэндону, что ему лучше сесть посередине.

– Тебе же не делали операцию на бедре.

Я пробую его уговорить… трижды.

– Это не самое удобное место, – говорю я Челси. – Так что пусть лучше Брэндон корячится рядом с коробкой передач. Тебе лучше сесть на сиденье поудобнее.

Она лишь пожимает плечами. Ее взгляд пробегает по пятнам ржавчины на капоте моего GMC, потом охватывает выгоревшие на солнце сиденья с рваной обивкой и торчащими пружинами. Что-то я не думаю, что здесь вообще есть удобные места, словно хочет она сказать.

Если честно, она права.

– Я сяду посередине, – говорит Челси. – Пусть Брэндон держит свой бас.

– Мы могли бы положить инструмент в багажник, – предлагаю я.

Брэндон испуганно пищит. Челси вздрагивает и прикладывает ладонь к уху.

Я сдаюсь. Она садится между нами. Когда я забираюсь на место водителя, меня оглушает забытое ощущение: прошла уже целая вечность с того времени, как женщина сидела рядом со мной в салоне моего грузовика. Когда длинные волосы развевались рядом со мной по ветру. Когда сладкий аромат шампуня и мыла поднимался, танцуя, от длинных мягких рук и ласкал мне ноздри.

Я переключаю передачу и случайно задеваю рукой колен о Челси. Я не нарочно, я не хотел, тут же начинает повторять мой мозг. Однако другие части тела считают иначе.

Брэндон хочет говорить о музыке. Всю дорогу до Бодетта. На самом деле, это даже удивительно: по его виду я бы скорее подумал, что он в шахматы играет или что-то в этом роде. Но теперь, глядя на него (он нежно прижимает к себе чехол с гитарой), я замечаю серебряные кольца у него в ушах и винтажную футболку с «Металликой».

По крайней мере, мне не надо придумывать темы для разговора. В ответ на его непрерывную болтовню мне остается только кивать, мычать и время от времени говорить «да, это круто».

Хорошо, что в моем грузовике нет кондиционера. Брэндон внезапно брызнул слюной, и если бы окно не было открыто, то пришлось бы потом отмывать стекло.

– Это еще что? – кричит Брэндон, указывая на двенадцатиметрового судака, нависающего над табличкой с надписью «Добро пожаловать в Бодетт».

– Это рыба, которую поймала твоя сестра, – язвительно отвечаю я. Удивительно, но мои слова вызывают у Челси улыбку. Вернее, полуулыбку.

– Она поймала огромную бетонную рыбу? Серьезно? – спрашивает Брэндон.

– Не просто какую-то бетонную рыбу, – отвечаю я. – А Судака Уилли. Он прямо-таки местная легенда. Талисман.

Слово «талисман» не то чтобы употребляют только по отношению к спортивным командам, но все равно улыбка исчезает у Челси с губ так же быстро, как появилась.

– Как думаешь, сколько человек сегодня придет? – спрашивает Брэндон, когда я паркуюсь.

– Ну, сколько влезет… Пятьдесят, может, шестьдесят.

– Пятьдесят или шестьдесят, – восхищенно шепчет Брэндон.

– Оставь пока усилитель в машине, – говорю я. – Пойдем познакомимся с Грегом и Тоддом.

Челси вылезает из грузовика вслед за братом. Брэндон уже убежал ко входу и бьется гитарным чехлом о дверной косяк, пытаясь пройти внутрь, а я, не отрываясь, смотрю на Челси. Она стоит на тротуаре, и неоново-оранжевый свет вывески омывает ей лицо и руки. Она показывает пальцем на каменный фасад ресторана; там надпись: «Банк – 1906».

– Что, правда?

– Папа варит пиво в бывшем хранилище, – говорю я, придерживая дверь. На улицу просачиваются звуки из ресторана: звон посуды, голоса, смех, скрип стульев.

– У моего отца похожее заведение, – говорит она. – Ну, то есть не совсем. Пекарня, не ресторан. Там в каждом здании по несколько магазинов сменилось. И в бывшем банке тоже теперь что-то другое. Какой-то офис. Мне всегда это нравилось в нашем городе… Что в нем постоянно что-то сменяется, и при этом город не разваливается. Что у нас столько истории.

С момента нашего знакомства это – самая длинная речь Челси, обращенная ко мне. Она с такой удивительно милой улыбкой смотрит на наш семейный ресторан, что у меня под кожей разливается неуместная теплота.

– Ты вырос здесь? – спрашивает Челси, обращая взгляд на меня.

– Я и ходить-то научился, собирая тарелки со столов.

Она улыбается все шире.

– Хм. Возможно, мы с тобой даже в чем-то похожи.

Поначалу я думаю, что она издевается. Но потом вспоминаю, что мне-то известны хотя бы обрывки ее биографии, но она не знает обо мне ровным счетом ничего. Она и не подозревает, как мы похожи на самом деле.

– Эй! – раздается радостный звонкий голос с противоположной стороны тротуара. Я оборачиваюсь: Кензи шагает ко входу в ресторан. Она улыбается во весь рот и смахивает волосы с лица.

– Я надеялась, что найду тебя здесь, – говорит она, останавливаясь рядом со мной, и кладет руку мне на плечо. Кидает взгляд на Челси. – Баскетболистка, – тихо произносит она.

– Челси, это Кензи. Мы… выросли вместе.

– А тренировки теперь проходят в ресторане? – склонив голову набок, спрашивает Кензи. Челюсти ее сжаты: она, видимо, обижена. Или сердита. Или и то и другое. – Клиент, – цедит она сквозь стиснутые зубы.

Челси

За пределами площадки

– Эй! – вопит Брэндон, стуча твердым гитарным чехлом по столу. – А где группа?

На его лице написано сильнейшее разочарование.

– Не уверен, что можно назвать это группой, – ревет чей-то голос из-за древней кассовой стойки (на которой, впрочем, стоит вполне современный аппарат). И тут же я вижу точную копию Клинта, только через тридцать лет: черные волосы, смуглый загар, широкие плечи, резкие черты лица.

– Привел вам нового музыканта, пап, – говорит Клинт, показывая на Брэндона.

– Грег с Тоддом уже почти готовы играть, – отвечает ему папа. – Почему бы вам не присесть и не отдохнуть пару минут? Любая закуска за счет заведения.

Еда, однако, совершенно Брэндона не интересует. Он проскальзывает к крошечной сцене и показывает на место за микрофонами.

– Вот тут! – вопит он. – Мой усилитель как раз поместится!

Он стучит по тарелкам фирмы Zildjian, и им на выручку тут же прибегает владелец установки: крепкого вида парень в бейсболке с эмблемой пива Corona.

– Кто это здесь? – вопит он, выбегая из теней.

– Эта прекрасная леди – его агент? – шутит отец Клинта, а Брэндон жмет руку ударнику.

– Челси Кейс, баскетболистка. Помнишь, я тебе вчера вечером рассказывал?

– Джин Морган. Отец, о котором, я уверен, Клинт еще не сказал ни слова. – Он подмигивает мне.

Морган, думаю я, бросая украдкой взгляд на Клинта. Клинт Морган. Имя, как из любовного романа. Или, может, мыльной оперы. Мужественный и суровый Клинт Морган. Клинт Морган, герой-любовник с американского киноэкрана. Мне-то это, конечно, безразлично. Гейб Гейб Гейб Гейб…

– Вы, ребят, лучше выберите столик, пока остались свободные, – говорит Джин. – Сегодня много посетителей.

За спиной Джина к Брэндону с барабанщиком присоединяется еще один паренек. Ударник, похоже, увлеченно слушает Брэндона; впрочем, может, он просто заворожен энтузиазмом моего брата. Второй, однако, проскальзывает на стул перед микрофоном и пристально наблюдает за мной с Клинтом. Сомневаюсь, что он вообще заметил проникновение Брэндона в группу.

– Грег и Тодд? – спрашиваю я, кивая на сцену.

– Угу, – отвечает Клинт. – Тодд – тот, который в шапке.

Худощавый – Грег – машет нам со сцены.

Клинт подталкивает меня к кухне, где стоит женщина с длинными темными косами. Она зажала телефонную трубку между ухом и плечом и быстро записывает заказ навынос. Повесив трубку, она шлепает Клинта по руке – тот засунул пальцы в тарелку со шкварчащими луковыми кольцами.

– А ну убрал отсюда свои грязные лапы! Это для седьмого столика, только что приготовила.

– Они чистые, мам, – протестует Клинт.

– Ага, чистые, как рыба, – ворчит она добродушно.

Эта сцена напоминает мне о доме. Боже мой! Мама у дальней стены, папа у кассы. Это все так знакомо, что я, похоже, даже захихикала.

Мама Клинта впервые поворачивается ко мне и разглядывает так пристально, словно я обклеена газетами и она ищет прогноз погоды.

– Челси Кейс, гениальная рыбачка, – объявляет Клинт, складывая на тарелке гору из кукурузных оладий.

– Челси? Та самая Челси? – Уголки ее губ растягивает довольная улыбка. Так Царапка иногда тянет меня за ногу, призывая поиграть. – Сесилия Морган, – говорит мама Клинта, тыча себя в грудь. – Гениальная повариха.

Она прикусывает верхнюю губу.

Когда ей кажется, что я не вижу, она многозначительно смотрит на Клинта типичным мамским взглядом «а-я-все-знаю». Хлопает его по плечу.

– Не думала, что вы двое пойдете куда-нибудь сегодня вечером, – говорит она. – То есть не думала, что пойдете вместе в ресторан.

Клинт хмурится и так отчаянно трясет головой, что у меня от одного взгляда на него заныли шейные мышцы.

– Я просто хотела сказать… – оправдывается Сесилия.

– Нет, ты вынюхивала, – говорит Клинт. – Мы хотели отпраздновать отличное начало каникул Челси. А еще брат у нее занимается музыкой. Вот и все. Нечего тут играть в детектива.

Мне очень странно наблюдать за этим началом семейной ссоры. Особенно если учесть, что я почти не знакома с Клинтом, но при этом, похоже, являюсь причиной этой ссоры.

– Я… У меня есть парень, – выпаливаю я, как идиотка. – Гейб. Он мой парень.

Клинт бросает на меня хмурый взгляд, и на лице у него написано такое недоверие и раздражение, что я не просто краснею – меня мгновенно заливает волной краски.

– Похоже, Клинт уже определился с твоим ужином, – говорит Сесилия и закатывает глаза, глядя, как Клинт выстраивает на тарелке горы из самой разной еды, которую выхватывает со сковородок. – Это его коронное блюдо. Надеюсь, ты любишь закусывать барбекю жареной рыбой. Если захочешь чего-нибудь еще, просто стукни его по голове.

Я благодарна ей за эту беззаботную болтовню; она, как пожимание плечами, дает понять, что ничего серьезного не случилось. Но когда звонит телефон и она говорит: «Ни минуты покоя», я вся сжимаюсь внутри. Получается, она оставляет меня наедине с Клинтом – а я только что ужасно его обидела.

Но ведь я на самом деле даже не думала, что он клеится ко мне. Я просто пыталась ему помочь. Мне показалось, он не хотел, чтобы его мама подумала, будто между нами завязывается какая-то интрижка. Мог бы и поблагодарить.

– Пойдем, – рычит Клинт, подхватывая тарелки с ужином.

Я иду за ним из кухни в зал. Похоже, что Клинт сам – местная знаменитость. Когда он проходит мимо, глаза гостей не просто блестят, а прямо-таки освещаются огнем восторга. Наверное, это из-за того, что его родители содержат самый популярный ресторан в Бодетте.

Кензи сидит за столиком рядом с крохотной платформой, исполняющей роль сцены. Брэндон, судя по всему, убедил друзей Клинта взять его в группу, и они с Грегом пыхтят над усилителем. «Маршалл» заполняет сцену практически целиком; точь-в-точь игрок в регби на детском стульчике.

Тодд отошел от своей установки и склоняется к Кензи. Из кожи вон лезет, чтобы она обратила на него внимание. Сама же Кензи неотрывно следит за Клинтом, который пробирается между столами. Клинт, судя по всему, этого не замечает.

Стены из красного кирпича выполняют роль фотоальбомов: они все завешены черно-белыми снимками начала двадцатого века из жизни Бодеттского банка. Женщины с пучками и в таких длинных юбках, что подолами можно мести полы. Лица кассиров скрываются за старомодными козырьками. Рядом с запасным выходом, однако, сценки из жизни банка сменяются хоккеем. Крытые арены; трибуны ломятся от болельщиков. Игры на озере; по берегам растут сосны. Ветки тянутся вверх, как кулаки в победном жесте.

Совсем рядом с дверью висит рамка: мальчишеское лицо крупным планом. Темные волосы прилипли ко лбу и свисают на глаза; сияет белозубая улыбка. Щитки на плечах, на заднем фоне – каток. Сомнений нет: это Клинт. Я таращусь на фото и вспоминаю, как рисованные плакаты парили над толпой во время моей последней игры. Я перевожу взгляд на Клинта и думаю: а вдруг он тоже такая знаменитость? Клинт Морган, гордость Бодетта.

Даже держа в обеих руках по тарелке, он умудряется открыть металлическую дверь; мы ступаем на растрескавшуюся бетонную плиту. Это что-то вроде старой веранды; возможно, персонал ресторана ходит сюда покурить в перерывах. Веранду окаймляют пара кованых стульев и заросли сорняков; ранние светлячки уже начали танцевать над тщедушными стебельками. Они похожи на одиноких мальчишек, которые ищут что-нибудь красивое и блестящее, что бы могло их ослепить. Любовники, ищущие, кого бы полюбить.

Клинт ставит тарелки на старый столик – из тех, какие обычно убирают на задний двор, – и берется за ржавый стул. Я шагаю к столу, но внезапно останавливаюсь: я понимаю, что за мной следит кто-то ужасно высокий.

Вернее, что-то ужасно высокое. Оно нависает над дальним концом веранды. Деревянный столб, оранжевое металлическое кольцо, грязно-белый щиток. Потрепанные, замусоленные обрывки сгнившей сетки свисают с кольца. Сердце колотится у меня в ушах в ритме мяча, ударяющегося по бетонному полу.

– Что это? – спрашиваю я и кладу руку на бедро – как раз над металлической пластиной.

– Что, уже не узнаешь? – спрашивает в ответ Клинт.

Я запинаюсь, не находя, что ответить, а он отступает обратно в здание.

И вот я стою тут одна и моргаю, глядя на громадное чудовище, разрезающее теплое сияние сумерек и кидающее на мое лицо холодную тень. Я закрываю глаза, зажмуриваю веки, как во время особенно кровавой сцены в ужастике.

Когда я размыкаю ресницы, кольцо все еще угрожающе нависает надо мной. Страшная сцена еще не закончилась.

В ресторане начинает играть музыка. Бас-гитара Брэндона громыхает, вибрируя сквозь кирпичные стены, и сочится в теплоту раннего вечера. А это кольцо продолжает отбрасывать тень на все, что я потеряла.

Внезапно я чувствую сильный голод, однако мне нужен не ужин, а избавление. Билет в мир, где мне не пришлось бы постоянно ощущать груз своего прошлого.

Моей руки касается что-то холодное и влажное. Когда я поворачиваюсь, лицо Клинта загораживает не только кирпичную стену ресторана, но и весь миннесотский пейзаж.

Он так близко, что я почти ощущаю запах летнего солнца на его коже. Он так близко, что его губы только в паре сантиметров от моих. Если я чуть-чуть наклонюсь вперед, они соприкоснутся. Если я сделаю вид, что падаю, то смогу попробовать его на вкус…

– Вот, – говорит он, выхватывая меня из пучины мыслей и снова касается моего предплечья заиндевевшей кружкой. Вторую он держит в другой руке.

Я встряхиваю головой. Что с тобой не так, Челси? Почему ты думаешь о губах какого-то постороннего парня, когда Гейб дожидается тебя дома? Тебе никогда такое и в голову не приходило. Никогда.

Наверно, мне просто надо присесть, но я отчего-то стою, застыв. Лицо Клинта так близко, что я могу разглядеть тени от ресниц на щеках.

– Папиного изготовления? – спрашиваю я, только для того, чтобы что-нибудь сказать, и опускаю взгляд на белую пену.

Клинт прикладывает палец к губам и шикает на меня.

– Он меня прикончит, если узнает, что я их взял, – признается он.

Я киваю, соглашаясь молчать, и он поднимает свою кружку.

– За что пьем?

– За твой улов, конечно. Первое место нужно отпраздновать.

Я стукаюсь о его кружку своей и прихлебываю. На моем языке остается легкий малиновый привкус, похожий на новую любовь: яркая сладость нового чувства, приправленная кислотой сомнений.

Мой взгляд спускается на мускулистые руки Клинта, на выпирающие из-под шорт икры.

– Ты спортсмен, – говорю я.

Его лицо становится мрачным, как самое горькое поражение.

– Нет.

– Да точно. «Первое место нужно отпраздновать»? А все эти фотографии в ресторане. Сплошной хоккей.

– Нет, – говорит Клинт, будто собаку дрессирует. Нет, которое на самом деле значит «Заткнись. Слушай мою команду».

Не сказать чтобы мне нравилось, когда мне приказывают. Но в голосе Клинта звучит что-то другое. Печальная нотка, которая заставляет меня передумать.

Между нами ледяной глыбой застывает молчание. Но мне хочется смотреть на Клинта напрямую, а не сквозь плотный слой грубого холода. Я начинаю лепетать, забрасывая его вопросами, как подающий игрок с завязанными глазами бросал бы мячи.

– Ты заметил, пока был внутри, как восхитительно он двигается? Ну, Брэндон? – спрашиваю я.

Мой брат не просто покачивается, когда играет на басу; он в буквальном смысле слова кидается из стороны в сторону, выворачивая ноги, словно в него вселились духи всех давно почивших панк-музыкантов, когда-либо надевавших шипованный ремень для гитары.

– Да уж, это он от души, – соглашается Клинт.

– Ну, а то. Сегодня, наверно, он еще спокойный, потому что поет.

Клинт наконец улыбается:

– Если это называется спокойным… – Он замолкает и качает головой. – Хотя, знаешь, если серьезно, он и правда меня удивил. Отлично играет. И голос не плохой.

– Для такого зубрилы? – заканчиваю я его фразу, не подумав. Тон у меня такой, будто моего младшего братишку обидели. Глыба льда между нами тут же вырастает в огромный айсберг.

У всей этой сцены есть какая-то странная подоплека. Дело не только в этом холоде… Похоже, отношения между нами уже испортились. Будто нам обоим есть что прощать друг другу, что совершенно нелепо. Мы же только познакомились.

– Я не это имел в виду… он не… – пытается извиниться Клинт.

– Я знаю, – машу я рукой и сажусь за обшарпанный столик. – Забудь. Наверное, мы просто проголодались.

Коронное блюдо Клинта, сказала его мама. Сомневаюсь, чтобы кому-нибудь еще пришло в голову сочетать все эти продукты: луковые кольца, жареные креветки, ребрышки-барбекю, тушеная фасоль, капустный салат, свежий хлеб. И соленые огурцы. Огурцы заполняют собой все свободное пространство на тарелке, раскрашивая ее зелеными пятнышками. Я кладу в рот креветку в кукурузной панировке, но меня немного тошнит. Дело не в кулинарных способностях мамы Клинта; она-то как раз отличный повар. Но от нервов у меня пропадает аппетит. А присутствие Клинта вселяет в меня настоящую панику. Я даже во время экзаменов так не переживала.

Вдобавок к этому рядом с рестораном явно находится какое-то болото. С веранды его не видно, потому что оно загорожено пролеском, какие растут рядом с нашим городом вдоль шоссе. Но я уверена, что от наших ржавых стульев рукой подать до какой-то речушки, ручья или одного из десяти тысяч озер Миннесоты. В общем, дело в том, что я чувствую этот мерзкий летний запах, будто водоем вспотел от жары. Я всасываю воздух большими глотками, пытаясь успокоиться, и гнилостный запах перемешивается со вкусом пищи у меня во рту. Горечь, как от забытого дня рождения.

Молчание растягивается и становится опасным. Неловкая тишина между нами – точно струна на бас-гитаре Брэндона. Еще один поворот колка – и наше вымученное празднование разорвется напополам.

Клинт, видимо, тоже это чувствует. Он отодвигает тарелку и говорит мне «пошли».

Я не знаю, куда мы идем, но я рада: где угодно будет лучше, чем здесь.

Клинт запускает руки в высокую траву. Я в ужасе – правда буквально в ужасе — когда он поднимает с земли большой оранжевый шар.

– Что ты делаешь? – рявкаю я, когда он ударяет истертым мячом о землю. Медленно, очень медленно, Клинт кидает мяч мне. Тот ударяется о бетон и прыгает мне навстречу.

У меня срабатывает инстинкт: я вытягиваю руки и ловлю мяч. Боже правый, я ловлю его; он ударяет мне в ладони, и я чувствую шершавое покрытие. Со времени того броска крюком я ни разу не прикасалась к мячу. Я машинально подношу мяч к носу и нюхаю. Он пахнет чем-то живым; пахнет землей. Как обычно.

– Покажи мне, на что ты способна, – говорит Клинт и, опустив руки, хлопает в ладоши.

Этот идиот что, не знает, что одно прикосновение к мячу поднимает во мне волну самой невыносимой боли?

Это как дотронуться до руки любимого человека, когда он говорит тебе «нет», качая головой. Вот как я себя чувствую, касаясь мяча. Как будто глядишь в глаза любимого человека, который внезапно решил, что не станет любить тебя в ответ. Я тебе не достанусь.

Я передаю Клинту пас и опускаюсь обратно на стул.

– Эй, да ладно тебе! Просто покидаем мяч.

Мои внутренности разъедает жгучее пламя.

– У меня свои причины. Мне нельзя прыгать. Доктора говорят, что нагрузки…

– Тебе необязательно прыгать, знаешь ли.

– Это не одно и то же.

– Там, у входа, ты сказала мне, что любишь историю, – говорит Клинт. – Помнишь?

Я пожимаю плечами. К чему это он клонит?

– Баскетбол – это твоя история. Почему тогда ты его разлюбила?

Я смотрю на него в упор.

– Что ты знаешь о том, что я люблю? Зачем ты перевернул мои слова? Я не имела в виду… Баскетбол – это вообще другое.

– Почему другое? – настаивает Клинт.

Я поднимаю взгляд на луну. Она висит так низко, что того и гляди скользнет в сетку кольца. Дурь какая-то, на самом деле: я так зла, что ненавижу даже луну.

– А сегодня в катере? – продолжает Клинт. – Я ведь засек время. С того момента, как ты поняла, что у тебя клюет, до того, как ты стала крутить катушку, прошла минута и десять секунд. Минута десять. Удивительно, что рыба не успела оборвать леску и уплыть обратно.

– И что?

– А то. Что ты собираешься делать со своей жизнью? Откинуться в кресле, как старушка? Ты похожа на дедов, которые околачиваются возле рыболовных магазинов. Сидишь и смотришь, как мир проходит мимо тебя.

– А ты вообще кто такой, чтобы судить меня? Мы познакомились десять минут назад! – выкрикиваю я. Нет, спрятать свою ярость, запихнуть ее поглубже, у меня не получается. Я собиралась вести себя спокойно, но гнев то и дело выглядывает наружу, как игрушка в аттракционе «Ударь крота». Как ни вколачивай его внутрь, его нелепая голова вновь и вновь появляется над поверхностью.

– Чем ты занимаешься, Челси?

– В каком смысле?

– Что ты любишь делать? Как ты поступаешь со всей этой страстью, что живет у тебя внутри? Теперь, когда дело твоей жизни больше тебе недоступно?

Он пытается загнать меня в угол. Ненавижу его. Ничто не заменит мне баскетбол, нет таких вещей на свете. Я хочу, чтобы Клинту было так же плохо, как мне сейчас. Я хочу напасть на него. Причинить ему боль в ответ. Но я не знаю как; я не знаю, в чем его слабости.

Но тут, под приглушенные звуки медляка, я вспоминаю, какое лицо было у Клинта, когда я сказала про своего бойфренда…

Я поднимаюсь со стула и медленно бреду через патио. Выбиваю мяч из его рук (тот упрыгивает в кусты). Кладу руки ему на пояс. Смотрю ему прямо в глаза. Чувствую тепло его тела сквозь футболку.

– Я танцую, – с вызовом говорю я.

Клинт делает шаг назад, и на его лице отражается та же боль, какую испытала я, когда он швырнул мне мяч.

– А я нет, – отвечает он.

У меня на лице проступает торжествующая улыбка. Страдай, ублюдок. Он бессильно падает на стул с видом, будто ему попали мячом в солнечное сплетение. Переводит взгляд на зловонное болото. Басы Брэндона пульсируют сквозь ночь. Оранжевый мяч укатился в траву и сияет оттуда, как дорожный знак, предвещающий опасность на дороге.

Клинт

Переход в нападение

Почему из всех баскетболистов на планете мне досталась она? Почему не парень? Или, по крайней мере, не какая-нибудь запустившая себя девица, а не вот эта, которая вышла из четвертого коттеджа в коротких шортах, открывающих длиннющие ноги? Почему мне досталась баскетболистка с таким сердитым, напряженным выражением лица? Такая злая на жизнь?

– Велосипеды, – предлагаю я с самым равнодушным и спокойным видом. Мы стоим на крыльце коттеджа. – Эрл сдает напрокат велосипеды. Тропинка за коттеджем ведет прямо к водопаду…

– К водопаду? – переспрашивает она; ее лицо на секунду смягчается. – А я-то думала, что это за шум воды…

Я уже думаю, что она согласна на велосипеды, но Челси складывает руки на груди и качает головой. Не могу не отметить: когда она обнимает себя за плечи, выпуклости под майкой становятся особенно видны.

– Мы можем прокатиться туда, – начинаю я.

– А потом скатиться по холму вверх тормашками и врезаться в дерево, – ворчит она.

– Байдарки…

Она хмурится и выдвигает вперед челюсть:

– Еще опаснее ничего не придумал?

Ладно, я сам заслужил такое обращение. Да, я вел себя вчера как кретин. Да, я пообещал ей отметить победу и превратил вечер в праздник неловкости. А все потому, что она спросила про хоккей. Мне хотелось задеть ее так же больно, как она задела меня. И я напомнил ей про баскетбол. Я не идиот. Я понимал, что она не согласится сыграть со мной в мяч. Я предложил просто из вредности. И поэтому я понимаю, что ей хочется отыграться на мне сегодня. Мне это страшно неприятно, но я все понимаю.

– Я… Я загуглил противопоказания после операций на бедре, – пытаюсь успокоить ее. – Знаю, что серьезные нагрузки тебе нельзя, но байдарка…

– Ага, деревянный банан, в котором едва хватит места, чтобы сесть, и который чуть что переворачивается? Я бы не сказала, что в книге «Гениальные идеи человечества» эта мысль будет стоять сразу за изобретением пенициллина. Я бы сказала, ее место – рядом с видеомагнитофонами. Восьмидорожечными кассетами. «Фордом-Пинто». Кроссовками с шипами. Крысиным ядом, который на вкус, как виноградное желе…

– Ладно, – резко перебиваю я.

За нашими спинами кто-то отодвигает ширму.

На крыльцо выходит папа Челси. Я отступаю назад, опускаю руки, пытаюсь выглядеть спокойным. Вообще, глупо, что я начал на нее злиться. Если ее отец решит, что мы не ладим, то уволит меня.

Да, Эрл будет просто в восторге.

Забудь про Эрла, рычит голос в моей голове. Дело не в нем, и ты прекрасно это знаешь. Ты просто хочешь проводить с ней время.

Я качаю головой. Нет, не хочу, уговариваю я себя. Мне наплевать, что с ней будет. Но я смотрю на Челси и от всего сердца надеюсь, что она не скажет отцу, что не хочет со мной тренироваться.

– Хорошо вчера отпраздновали? – спрашивает он. Честно, мне кажется, он как-то грубовато с ней общается. Не знаю, нарочно ли.

– Нормально, – рявкает она, глядя в сторону. Не хочет на него смотреть.

Ее отец громко вздыхает. Он сбегает вниз по ступенькам и направляется к главному зданию.

– Что это с вами? – выпаливаю я, не успев подумать.

– Знаешь, что мы раньше с ним праздновали? – Челси поджимает губы и поднимает брови.

Понял. Опять я говорю не то. Опять она напоминает мне, каким козлом я был вчера. Это что, правда все случилось только вчера? Я пристально смотрю на Челси. Такими темпами ее каникулы закончатся лет через сорок.

– Поищем орхидеи? – предлагаю я. – Просто погуляем. Ничего сложного. Уверен, ты никогда не видела миннесотских орхидей. Ничего красивее в мире нет.

Напряжение исчезает с ее лица. Она больше не хмурится. И я понимаю, что сказал полную ерунду: Челси гораздо красивее, чем какой-то там тупой цветок.

Но она соглашается. Наконец-то. Кивает мне и говорит:

– Дай только фотоаппарат захвачу.

Доски настила прогибаются под ее ногами, когда она спешит внутрь.

Мы забираемся в мой грузовик; из нас троих он один не прочь поболтать: скрипит, мычит, дребезжит. А Челси таращится в лобовое стекло. Когда мы добираемся до озера, она распахивает дверь и почти бежит к воде.

Я наклоняюсь вперед и выуживаю из бардачка камеру, которую в очередной раз одолжила мне Кензи. А потом выбегаю из грузовика, чтобы побыстрее догнать Челси.

– Эй, Челс, – зову я, но она меня игнорирует.

Я смотрю на ее спину. Интересная все-таки прическа, этот хвост. Просто пригоршня светлых волос, собранных высоко на голове. Так что же такого в хвосте Челси, что от него мой мозг словно подергивается туманом?

Не успеваю я подумать, как ответ приходит сам собой: Дело в том, как эта прическа открывает мягкую, гладкую кожу ее шеи. И в том, как от ветерка пряди стремятся выбиться наружу, и парню не остается ничего, кроме как представлять, каково будет снять резинку для волос и зарыться в эту копну носом.

Я трясу головой. А ну перестань, Клинт.

– Челси! – зову я. Может, все-таки обернется?

Но Челси оставляет мне только свой хвостик. Она шлепает по илистому побережью, похожему на болото. Но она не стремится вперед, как целеустремленная спортсменка (а мне говорили, она была как раз такой); ее ноги бредут бесцельно, руки хлопают по бокам. Она словно заржавела без практики.

– Осторожнее, – предупреждаю я.

Но она лишь яростнее топает дальше. Так глубоко увязает в лужах, что время от времени ей приходится останавливаться и выдергивать ноги из грязи.

Я шагаю все быстрее, пытаясь ее догнать. И вот я уже так близко, что брызги от моих ботинок достают до ее ног, но Челси припускает вперед, размахивая руками. Расстояние между нами увеличивается.

Я уже решаю, что пусть бежит, если ей так хочется, и тут она снимает рубашку с длинными рукавами и обвязывает ее вокруг пояса. Майка под ней очерчивает изящный изгиб ее плеч. Готов поклясться, что загар у нее такого же цвета, как румяная корочка на пироге. У меня в буквальном смысле слова текут слюни.

Мне это не нужно, напоминаю я себе. Но мое тело снова не соглашается.

Солнце проливается мне на плечи сквозь ветви красных кленов. Но греет меня не оно, а Челси.

Что за тупость, думаю я. Но разве прикажешь телу, что чувствовать.

– Челси, – зову я. – Челс!

– Я занята, – кричит она через плечо. Словно на уроке по спортивной ходьбе, она размахивает руками в такт. Серебристая поверхность фотоаппарата пускает солнечные зайчики. – Не видишь? У меня поход. Тебе не нужно упрашивать меня, не надо ждать целую минуту и десять секунд, пока я начну. Вот уж нет. И бросать дело на середине я не собираюсь.

– Перемирие! – кричу я, сдаваясь.

Впервые с того момента, как она шагнула из грузовика, Челси останавливается. Просто останавливается. Не поворачивается ко мне. Дыхание вырывается из нее резкими толчками, от которых плечи ходят ходуном.

– Слушай… Ну прости меня. Я вчера вечером повел себя по-уродски, – обращаюсь я к ее спине. – Давай просто забудем, хорошо? Просто прогуляемся. Пофотографируем орхидеи по дороге. Никогда… никогда не видел ничего красивее миннесотских орхидей, – повторяю я, и звучит это просто смехотворно. – Обещаю не лезть не в свои дела и не давать непрошеных советов. Честное слово.

Она так громко вздыхает, что я слышу во вздохе ее голос:

– Я просто очень скучаю. Так скучаю, что с ума схожу. По баскетболу. – Она поворачивается ко мне в профиль. – И вчера, на террасе за «Заводью»… Держать мяч в руках, стоять у кольца и понимать, что мне это теперь не светит… Что это не станет моей жизнью. Это… это просто убивает меня. Представь, что ты в тюрьме и не ел двое суток. И вот с той стороны решетки лежит чизбургер и шоколадный коктейль, но до него не дотянуться. Протягиваешь руку, и не хватает пары сантиметров… Может, звучит слишком трагично, но я, наверное, и чувствую себя так.

– Ладно, – говорю я.

Она выстреливает в меня взглядом синих глаз.

– Ладно? – повторяет она. – Просто «ладно»?

– Все, что от тебя нужно, – это добросовестно относиться к занятиям.

Я говорю, как хороший частный тренер. Никаких эмоций. Просто слова, которые я должен сказать.

– Но… Но я же поменялась после того несчастного случая. То есть… я же теперь не могу делать того, что раньше. Все теперь по-другому.

– Ладно, – тихо говорю я.

Она кивает и разворачивается еще чуточку; теперь мне видно, как сияют розовым ее щеки. Но желваки на моих скулах не собираются исчезать. Во всем этом есть какая-то странная близость, словно мы с ней пара, которая мирится после ссоры. Не важно, что я делаю, Челси проникает в меня все глубже. А когда я вообще успел впустить ее внутрь? Разве не закрыл я на замок все двери в душе еще до того, как она приехала?

И все же я таращусь на ее прекрасное лицо, и в голове у меня вертится одна-единственная мысль: Интересно, какой он, этот бойфренд. Я чувствую легкий укол ревности, а за ним накатывает ярость, как и в тот раз, когда Челси объявила, что у нее кто-то есть. Но почему? Мне-то что за дело?

Почему я не могу отключить эмоции?

Мы шлепаем дальше вдоль прохладного побережья и набредаем на болото. Запах от него такой же, как от потной кожи. Нашу тропинку с журчанием перебегает мелкий ручеек. Челси сходит с тропы и идет против течения, уходя все дальше от озера. Над нашими головами ревут машины, петляя по поворотам шоссе и разрезая тишину.

Я смотрю вперед, на ручей, мимо плеч Челси. И тут я понимаю, куда мы забрели, и по коже у меня бегут мурашки.

– Ты нашел хоть одну? – спрашивает Челси. – Ну, орхидею?

– Нет, – отвечаю я дрожащим голосом. – Слушай, давай вернемся по другому маршруту.

Что с тобой не так, Морган? – ругаю я себя. Но сам тут же понимаю, что со мной не так: я слишком пристально таращился на плечи Челси, чтобы заметить, куда она направляется. Чтобы понять, что она идет к этому ущелью.

Не надо было вообще сюда ехать, пытаюсь я себя уговорить. Но я был слишком расстроен, слишком смущен затянувшимся молчанием в машине, чтобы думать о чем-либо еще. О чем-либо, кроме Челси.

– А я вот да! Нашла! – торжествующе выкрикивает она и спешит дальше, вперед, к бело-розоватому цветку.

Но он исчезает, и Челси вслед за ним. Жар летнего утра сменяется безжалостным холодом. Июнь уступает место самому началу марта, и север Миннесоты все еще пытается вырваться из цепких ледяных лап зимы. Я опускаю взгляд и вижу, что вместо камеры держу в руках серебристую крышку термоса. Папа льет в нее черный кофе. А я не стою в ущелье, а смотрю на него сверху, держась за руль своего грузовика. Мы едем по шоссе. От снега весь мир стал белым-белым; дыхание вырывается у меня изо рта облачками пара. Руки надежно спрятаны в рукава парки, лоб чешется от шерстяной вязаной шапки. Сквозь лобовое стекло я вижу, как медленно поднимается солнце, возвещая приближение еще одного дня без ответов на мои вопросы.

– На самом деле тебе нужно поспать, – говорит мне папа. – Ну, по крайней мере, попробовать.

Он говорит громко, пытаясь перекричать радио. Мерзкое радио.

– …продолжаются поиски Розалин Джонсон, – объявляет диджей. – В последний раз девочку видели на турнире по хоккею, который проходил на озере поблизости от…

– Я знал, я сразу понял, – говорю я. – Она не пришла, и я сразу понял, что что-то случилось. Но я продолжал играть? – Я крепче хватаюсь за руль.

– Это не твоя вина, Клинт, – настаивает папа (он повторяет это все восемь часов, что мы едем). – Если бы ты немного отдохнул…

– Ага, конечно. Отдохнул. Мы даже не знаем, где она. Мы не знаем, что с ней. А что-то явно случилось. И в этом есть чья-то вина. Я не буду останавливаться, чтобы тупо спать.

Я жму на тормоз и съезжаю с дороги. Перевожу коробку передач в нейтральное положение.

– Так почему ты тогда остановился?

Но я думаю, что папа, еще не договорив, уже знает ответ.

Впереди по заснеженным ветвям мечутся красные и синие огни. Дорогу перегородили полицейские машины. Внезапно я понимаю, что вышел из грузовика и бегу туда.

– Клинт! – зовет папа.

Но я уже скольжу вниз по склону, и ботинки мои проваливаются в снег на добрые десятки сантиметров. Снег хрустит под папиными ногами за моей спиной; он пытается догнать меня. Легкие горят от холода.

Впереди маячат черные униформы. Кто-то из них замечает меня и поднимает вверх руку:

– Сынок! Тебе не следует здесь быть.

– Рози? – хриплю я. – Рози?

Папа ловит меня за капюшон парки, но я вырываюсь. Я бегу вперед, проваливаясь глубже. Все кричат, и я теперь вижу – ясно вижу – разбитое лобовое стекло и эту чертову белую крышу, которую занесло снегом. «Мазда-Миата» с проломанной крышей. Она скатилась вниз, думаю я, и мои глаза перебегают от машины обратно на шоссе. Я проезжал мимо этого места сотню раз за последние пару дней. И я просто ее не заметил. Она всегда ездила так быстро, настоящая маньячка. Даже в плохую погоду. Сколько раз я предупреждал!

Полицейские собираются вокруг меня, поднимают руки вверх и зовут: «Сынок, сынок…» Я медленно начинаю понимать, что крик, от которого у меня вибрирует череп, – мой собственный. Рози!

– Смотри, вот тут! – От голоса Челси пейзаж вновь зеленеет. Полиция исчезает, появляются почва и растения. Машины проносятся по шоссе над моей головой; им невдомек, что случилось два года назад в этом самом ущелье. Но я трясусь с ног до головы.

Рози больше нет.

Я иду навстречу Челси. Она опустилась на колени рядом с нежным, свежим цветком. Вспышка камеры. Челси протягивает руку к орхидее – наверное, собиралась сорвать, – но я хватаю ее за запястье.

– Пошли, – рявкаю я. – Мы уходим.

– Но я…

– Не спорь!

Я срываюсь на крик, потому что, вернувшись сюда, я заново переживаю ту аварию. Она больше не воспоминание, а реальность, которая происходит сейчас. Поверить не могу, что расслабился настолько, что вообще пришел сюда.

Челси

Ограничения

Говорят, разлука усиливает любовь, пишет Гейб. Но дело не только в этом. От разлуки сердце готово разбиться на осколки. Это так больно. Подобно компасу, сердце направляет меня прямо к тебе. Если бы не эта дурацкая работа, я бы уже был на пути в Миннесоту…

Я со вздохом опускаю нетбук на колени. Я болтаю ногами, сидя на ступеньках коттеджа. Мобильная связь тут хуже некуда, но маме пришла в голову гениальная идея привезти с собой нетбук, чтобы проверять почту и следить за заказами для «Белого сахара». Она с ума сходит вдали от работы… Поэтому вдобавок к редактированию ежегодного сборника рецептов она уже придумывает, как украсить свадебный торт в августе. Заказ на него поступил только вчера. Оказалось, что вай-фай в нашем коттедже работает на удивление хорошо, поэтому передышки от Гейба я не дождусь.

Хотя мне и не нужна передышка, напоминаю я себе. Я люблю его так же сильно, как он любит меня.

Вот именно.

Я тоже скучаю, отвечаю я. Мы обмениваемся письмами каждый день, и Гейб, согласно последнему сообщению, пишет мне в час ночи, когда не может заснуть, думая обо мне. Жаль, что мне не приходит в голову никаких красивых фраз, чтобы ответить ему. Что-нибудь такое, от чего сердце его превратится в липкий леденец.

Мысли у меня растекаются бурным, как горная река, потоком. Я представляю, каково это будет – почувствовать не только руки или губы Гейба, но и все его обнаженное тело на своем. Я представляю, как лунный свет будет сочиться сквозь окно в номер отеля, бросая золотые блики на завитки на его груди. Как я обовьюсь вокруг него…

Но не могу же я этого написать, у меня пальцы не поднимаются печатать такие вещи. Поэтому я выдавливаю из себя лишь «Обратный отсчет: пятнадцать дней до отеля „Карлайл"…»

Я нажимаю «отправить», рассеянно поднимаю бинокль, забытый папой на крыльце, и подношу его к глазам.

Весь горизонт заполняется копной черных волос: из главного здания выходит Клинт. Я чувствую, как воздух застревает у меня в горле, и в очередной раз думаю против своей воли, что не хотела бы провести и дня на каникулах без Клинта. Сегодня он отвозит группу туристов сплавляться на байдарках, а я, как последняя тупица, просто обязана была сказать ему, что байдарки – это тупость вроде видеомагнитофонов. Последние пару дней общение вообще не ладится. С того странного похода, когда он чуть не силой оторвал меня от орхидеи, запихнул в грузовик, и с тех пор… м-да уж. Мы общаемся только по делу.

И очень отстраненно. Он ведет себя, как кассир фаст-фуда, которому наплевать, наберу я лишние килограммы или нет. Поэтому, когда я говорю, что никакого гольфа и водных лыж (нет, ну серьезно, какие водные лыжи?!), он просто вздыхает и пожимает плечами. Не спорит. Не пытается убедить меня, что я способна на большее – как тогда, у ресторана. Мы просто пошли на очередную прогулку. На сей раз наблюдать за птицами.

Прошла уже неделя каникул. Еще одна пирамида песка в еще одних песочных часах.

Может, папа прав. Может, я опять впустую трачу время. (Наблюдать за птицами? Вряд ли они с мамой имели в виду что-то такое, когда говорили о приключениях. Но у меня же есть свои причины, сотни причин. Правда же?)

Я начинаю слегка дрожать, когда понимаю, что Клинт направляется ко мне. Может, он пока еще не убедился, что я самая страшная зануда на свете? Может, он бросил своих байдарочников, чтобы мы могли провести день вместе? От этой мысли внутри меня обжигает волнением.

За моей спиной Брэндон громыхает чехлом от гитары по дверному проему. Я подпрыгиваю и теряю из виду копну черных волос вдали.

– А работать им точно не надо? – спрашиваю я.

Брэндон совсем оккупировал Грега и Тодда, все репетирует и репетирует. Я стремительно убираюсь с его пути, пока этот долговязый тощий увалень мечется по крыльцу и сбегает по ступенькам, ударяя гитарой по перилам и чуть не шарахнув меня по голове.

– Мы репетируем между их рыбалками. – Брэндон так взволнован, что ему приходится переводить дыхание посередине фразы. – Кстати, Грег договорился, что мы выступим сегодня вечером. Шикарная площадка!

– Где? – хмурюсь я и кричу ему в спину. – Вы вернетесь в «Заводь»?

Надеюсь, он не испортит мне вечер, если мы с Клинтом позже забежим в ресторан перекусить.

Что с тобой, Челси? Забыла, какое письмо только что отправила своему… бойфренду? А?

– Брэнд! – кричу я снова, но он уже ушел слишком далеко (чехол теперь бьет его по ногам) и меня не слышит.

– А ты-то куда? – Кричу я маме вслед. Она семенит за Брэндоном.

– Духовка в коттедже никуда не годится, – небрежно бросает она через плечо. – Шеф-повар Чарли разрешил мне занять кухню в главном здании, а я за это научу его делать приличное тесто для пирогов.

– А ты не думаешь, что шеф-повар уже знает… – начинаю я.

– Шеф-повар не значит пекарь. Вы с Клинтом что-нибудь придумали на сегодня?

Очень надеюсь…

Я снова смотрю на экран компьютера и понимаю, что в прошлый раз не прочла постскриптум к письму Гейба: Когда почувствуешь, что разлука длится невыносимо долго, написал он, просто поищи в небе звезду Челси Кейс. Я тоже буду смотреть на нее.

Что-то я не в настроении страдать от чувства вины. Я выхожу из своего аккаунта и снова поднимаю бинокль. Я с легкостью снова нахожу черноволосую голову. Хм, похоже, он так и продолжает сжимать челюсти с той самой прогулки за орхидеями. С каждым шагом его плечи покачиваются. По бурой тропинке он направляется прямо к четвертому коттеджу. Я опускаю бинокль, чтобы разглядеть его стройную фигуру, и вспоминаю, какое тепло разлилось по моим ладоням, когда я обняла его на террасе перед рестораном, вызывая на танец, как на дуэль.

Что-то в нем есть такое. Он горячее, чем руль моей машины в августе. Он обжигает меня каждый раз, когда я подхожу достаточно близко, чтобы прикоснуться к нему. Но, продолжая аналогию с нагретым на солнце рулем… если хочешь куда-то приехать, нужно перетерпеть жар. К тому же, иногда обжечься – это даже приятно.

Я вздрагиваю. А эти мысли у меня откуда?

Откладываю бинокль и нетбук. Надеюсь, по моему виду не заметно, что сердце у меня атакует грудную клетку изнутри.

– Только что видел твоего отца в главном здании, – говорит Клинт. Его выцветшие походные ботинки остановились у самого края нижней ступеньки. – Мне кажется, я убедил его поиграть в гольф у Оак-Харбор. Он аж весь загорелся.

Стоит ему упомянуть отца, как я представляю, каково бы это было – отдохнуть здесь прошлым летом. Представляю, как папа сидел бы рядом со мной на ступеньках коттеджа, как болтал бы с Клинтом, будто забыл, что ему уже не восемнадцать, и время от времени вставлял в разговор словечко «клево». Судя по тому, как часто оно срывается у него с языка, других слов в школе он вообще не употреблял. Но со времени несчастного случая я ни разу не слышала, чтобы он назвал что-то клевым. Ну, наверное, он прав, клевого в нашей жизни осталось не так уж и много.

Я чувствую, как напрягаюсь; мое тело так окаменело, что его легко принять за кирпичную стену.

– Некоторым людям это дается тяжелее, – внезапно говорит Клинт, нарушая неловкую тишину. – Думаю… думаю, твой отец сильно переживает… из-за всей этой истории с баскетболом.

Я хмурюсь. Я тоже не очень-то в настроении обсуждать «всю эту историю».

Но Клинт вытягивает руку как раз тогда, когда я собиралась объяснить ему, как он неправ.

– В «Заводи»… Когда ты сказала, что я спортсмен, ты была права, – признает он. – Я был спортсменом. Играл в хоккей. Когда мне пришлось уйти из спорта, то моих… моих близких это огорчило почти так же, как меня самого.

– Ага. Правда, знаешь ли, я видела твоих близких, – бормочу я. – Они по крайней мере разговаривают с тобой. В отличие от него.

– Ну да. Наверно, можно сказать, что мы всегда были довольно близки, – признает он. – Единственный ребенок, все такое…

– А что случилось? – спрашиваю я и чувствую, как желудок у меня проваливается в пустоту, как лифт с оборванным кабелем. Неужели он тоже?! – У тебя была травма?

– Можно и так сказать.

– Во время игры?

– Нет. Мне не… мне необязательно было бросать хоккей. Физически я не пострадал. Не как ты. Но я больше не мог играть на том же уровне, что и раньше. Я пытался, но мысли у меня разбредались, я не мог сосредоточиться. И мои соперники были сильнее. Или избегали меня на льду, что, наверное, было еще хуже. Словно меня даже не было на площадке. Словно я не был частью команды. Меня игнорировали. И я решил, что больше никакого командного спорта. Не только хоккея. Вообще любого. Я до сих пор много упражняюсь, но единственная битва, которую мне приходится выдерживать – это с особо крупными рыбинами.

– Лучше пусть запомнят тебя, когда ты был на пике своей формы.

Он пожимает плечами и кивает:

– Да, что-то вроде того.

Я пытаюсь представить, что было бы, если бы я повредила бедро, но не так сильно, как на самом деле; если бы мне разрешили выходить на площадку, но я бы обнаружила, что играю только вполовину так же хорошо, как раньше. Как болельщики бы проходили украдкой к выходу посередине игры. Каково бы это было – бегать к почтовому ящику и находить в нем только телефонные счета; проверять электронную почту – а там только сообщения от Гейба. Никаких новостей о стипендиях для спортсменов. Никаких мотивационных писем. Если бы сердце мое не просто разбилось? Если бы каждый день по его осколкам колошматил молоток разочарования. Каждый день.

– Венерин башмачок, – говорит Клинт, показывая на фото орхидеи, которое я загрузила на мамин нетбук. – Потрясающий снимок.

Он смотрит на меня. Его взгляд торопливо блуждает по моему лицу – так же, как пальцы в спешке шарят по ящику стола, когда в доме выключился свет и пытаешься найти батарейки для фонарика. Я чувствую, как волнение во мне готово перелиться через край. Так не смотрят на девушку, если она совсем не интересует в романтическом смысле. Но Клинт трясет головой, прокашливается и снова тычет в экран.

– Это цветок штата Миннесота, – говорит он наконец.

Опять этот цветок. И ни слова о том, почему он, Клинт, закипел от… от чего же? Страха? Гнева? Когда мы ходили смотреть на орхидеи. Я сижу на ступеньке и не решаюсь начать разговор, хотя мне до смерти хочется узнать.

– Если найдешь еще такой же, не срывай, – говорит он. – Запрещено законом.

Будто это хоть в какой-то степени объясняет, почему он так грубо потащил меня из ущелья. И ведь мы оба понимаем, что на цветок нам просто наплевать.

– Это в смысле Не отрывайте ярлычок от матраса, это запрещено законом, или в смысле Не водите в нетрезвом виде, это запрещено законом? – спрашиваю я. Мне просто хочется его подразнить, но Клинт внезапно сжимает челюсти. Его это почему-то задело, как меня задевают воспоминания о звезде Челси Кейс.

– Даже если бы и не было запрещено, не надо их срывать. Они довольно редкие. Расцветают только на шестнадцатый год.

– На шестнадцатый год? Надо же, какие переростки, – вздыхаю я, глядя на заставку экрана. – Ироничненько.

Вместо орхидеи я вижу яростные, неоново-оранжевые буквы; они пульсируют поверх картинки: ДЕВСТВЕННИЦА. ДЕВСТВЕННИЦА. ДЕВСТВЕННИЦА.

Я представляю, как вхожу в экран и кидаю в сияющие буквы огромным камнем.

– Эй, ты вообще тут? – спрашивает Клинт и заправляет выбившуюся прядку мне за ухо.

Я не останавливаю его, не дергаюсь, не отодвигаюсь. Я просто гляжу ему в глаза. Радужки у него такие же темные, как зрачки; глубокий взгляд прокручивается во мне водоворотом. Я боюсь заговорить. Я боюсь, что прокричу слова, которые ждут своего часа; ждут, когда он прикоснется ко мне. Я хочу большего.

Гейб Гейб Гейб Гейб…

– Послушай, – говорит он наконец, – я знаю, что ты не в восторге от байдарок, и поэтому подумал… День нам придется пропустить, но как насчет того, чтобы вечером сходить на день рождения?

– Да, – говорю я.

Его приглашение превращает меня в кашицу. Хихикающую, жеманную кашицу с романтической чушью вместо мыслей.

Клинт

Скамейка штрафников

– День рождения рыбы. – Челси недоверчиво качает головой.

Однако по ее виду не скажешь, что идея кажется ей такой уж нелепой. Глаза у нее загораются, и плечи совсем не напряжены – даже наоборот. Она откинула их назад, да так, что лямка платья то и дело спадает и болтается у предплечья.

Я приказываю себе перестать пялиться, перестать думать о том, какая она сегодня хорошенькая. Но глаза мои упираются в подол платья: желтая ткань подергивается рябью вокруг ее колен, таких же розовых, как сахарная вата в руках у прохожих. Готов поклясться, они на вкус такие же сладкие…

– Рыбы, – повторяет Челси.

– Не простой рыбы. А бетонной рыбы в две тонны весом. Уилли – настоящая легенда, – напоминаю я ей.

Она улыбается, шаркая сандалиями по брусчатке на главной улице Бодетта. Сегодня тут царит карнавал. По тротуарам в ряд выстроились ларьки, демонстрируя домашние варенья и соленья, украшения из проволоки, венки на дверь из виноградной лозы. Бегуны, утром пробежавшие пятикилометровку, бродят в толпе. Их легко разглядеть: спортивные шорты, все еще приколотые на футболки номера. У магазина для туристов проходит конкурс на лучшую резьбу по дереву бензопилой. Сюда принесли статую медведя, вырезанное из дерева морщинистое лицо старика и три варианта самого Уилли.

На деревянных столах в тени зонтиков расставлены кувшины с ледяным корневым пивом и тарелки с жареной снедью. Повсюду смеющиеся лица. Правда, похоже на то, что я не встречу тут ни одного человека, который бы не улыбался и не смеялся.

Впервые за все время мне кажется, что Судак Уилли обладает какой-то особой магией.

И эта магия действует на всех, кроме меня. Я просто не могу приказать своему мозгу заткнуться. Не могу приказать своим нервам успокоиться. Я все спрашиваю себя, а что же мы тут делаем на самом деле. У нас ведь нет повода для празднования, как тогда, когда она поймала рыбу. И с тренировками это событие имеет мало общего. Ну да, мы ходим пешком. Ну и что? Ходим? Это даже не лесные прогулки. Не так уж ужасна ее травма, чтобы простую ходьбу по городу считать упражнением.

Что ты делаешь, Клинт?

– Это совсем не похоже на фестиваль традиционной культуры у нас в городе, – признает Челси, пожирая взглядом происходящее.

Я киваю, уставившись вдаль. Сомневаюсь, чтобы прямо так уж и не похоже. Но с ее стороны очень мило сказать это. Я прямо-таки счастлив. Как от прилива адреналина.

– Холодный лимонад, – говорит она, снимая с запястья сумочку.

– Нет, – говорю я. Меня слегка обидело, как она потянулась за деньгами. Но с чего мне обижаться? Я передаю продавцу четыре долларовые купюры. Мы же не на свидании, да?

Хотя при этом я все-таки надел чистую рубашку, перед тем как зайти за Челси. Побрился. И, почувствовав на коже легкий запах озера, принял душ. И теперь я чувствую себя застегнутым на все пуговицы идиотом. В таком наряде мне место в ресторане, а не на уличном празднике. Ну ладно, хотя бы догадался джинсы надеть.

Я плачу за ее лимонад и увожу от ларька с мигающим изображением лимона. Жестом показываю на знак над огромным тентом. Надпись гласит: «Пивной сад».

– Хм… – Челси крутит соломинкой в стакане. – Я теперь чувствую себя так нелепо со своим лимонадом. Если бы я знала, что ты хочешь пива…

– Да ладно, пошли, – отвечаю я и подталкиваю ее в сторону сада.

– Не заставляйте меня проверять ваши документы, – шутливо басит папа из угла палатки. Он щелчком сбивает крышки с двух янтарных бутылок и протягивает питье усталым бегунам. – И слышать не хочу про поддельные паспорта.

– У меня нет поддельного паспорта, – объявляю я, но папа только закатывает глаза.

– У всех есть. У меня в твоем возрасте тоже был. Но тебе ведь в этом нет никакой надобности, а?

По его тону я понимаю, что он в курсе малинового пива, которое мы с Челси выпили в «Заводи».

Сейчас в этом пивном саду папа торгует своим премированным портером, который варит в «Заводи». Темный, как обратная сторона век, когда поворачиваешься лицом к солнцу, и с теми же темно-красными прожилками.

– Чипсов с пылу с жару не желаете? – спрашивает папа, показывая на вспотевшую маму у фритюрницы. Она небрежно машет нам, но потом замечает, с кем я пришел. И тут по ее лицу расплывается широченная улыбка. Она поджимает губы с видом, который словно говорит: Ага-ага, я знаю, что тут происходит.

Я качаю головой. Но тут раздается барабанная дробь, и у меня больше нет шанса сказать маме, что она все неправильно поняла.

Папа показывает через плечо на импровизированную сцену сразу за пивным садом.

– Этот твой братец как следует поднатаскал друзей Клинта, – кричит он Челси.

Мы оба поворачиваемся к сцене и видим написанный от руки плакат: Каждый вечер в «Щучьей заводи»!

– Надеюсь, твоя семья не против, что я уступил ему сцену, – говорит папа. – Но если это мешает вашим планам на каникулы, то…

Челси смеется, тряся головой:

– Да ладно! Он теперь целый год вспоминать будет.

Она ставит стакан с лимонадом на стол и тянет меня за руку; мы сливаемся с толпой, пришедшей послушать группу. Тут живая музыка в диковинку: обычно до самых танцев праздник проходит в тиши. Я собираюсь сказать об этом Челси и тут вижу Кензи. Она тоже стоит в толпе, правда, совсем с другой стороны, и потягивает папин портер из бутылки. Кензи приветственно поднимает бутылку, но улыбка ее меркнет, когда она замечает мою спутницу. Кензи опускает взгляд на свои руки и прикусывает губу, а потом исчезает в толчее.

– Живая трансляция со Дня судака Уилли в Бодетте! – Возвещает Брэндон в микрофон. – С вами сегодня… «Обитатели днища»!

Челси откидывает голову назад и от души хохочет. Я бы сказал, утробно, но на самом деле даже глубже. Не успеваю я остановить себя, как думаю: Боже, какой прекрасный звук.

– Твой брат тут стал настоящей звездой.

Челси поворачивается и отшатывается назад: буквально в паре сантиметров от ее носа стоит Кензи.

Она заправила длинные волосы в дыру на затылке бейсболки; футболка с эмблемой «Озеро в лесу» торчит из поношенных бриджей. Похоже, она пришла прямо с работы.

Кензи медленно обводит взглядом мою идиотскую футболку и платье Челси и бросает на меня хмурый взгляд: Давай, признай уже, что между вами что-то есть.

– За ним вечно волочится толпа поклонниц, – продолжает Кензи.

– За Брэндоном? – смеется Челси. – Не может быть.

– Может, мне тоже к ним присоединиться, – добавляет Кензи. – Что скажете?

Этот вопрос она обращает ко мне и замолкает, оценивая мою реакцию. Это что, какой-то нелепый тест?

– Мне нравится его безумная прическа, – говорит она, точно провоцируя меня. – Я так ему и сказала.

Мне хочется взобраться на сцену, отпихнуть Брэндона и постучать в его микрофон.

Внимание, Бодетт. Видите вот эту девушку в летнем платье? Так вот, у нас никакое не свидание. Я ее тренер. У нее есть бойфренд. Меня она не интересует.

Но как мне сказать об этом Кензи, когда Челси стоит рядом со мной? Хотя постойте… Почему это я не могу сказать этого в ее присутствии?

Я не могу, потому что, глядя на нее, я слышу в себе голос дьявола. Он говорит мне, что было бы так приятно попробовать, какова она на вкус.

Я поступаю, как последний трус: отхожу на шаг в сторону, слегка отодвигаясь от Челси. Не слишком далеко.

Кензи все еще смотрит на меня в упор, когда Челси берет меня за руку и начинает переступать с ноги на ногу в такт любительской перепевке «Waiting on a Friend». Есть такая старая песня у «Rolling Stones». Я все еще смотрю на Кензи, собираясь прошептать что-то вроде «не в моем вкусе» или «ты неправильно поняла», но Челси утаскивает меня в толпу перед сценой. И вот я уже перетаптываюсь с места на место вместе с ней.

– Осторожней, – поддразнивает она. – Это начинает ужасно напоминать танцы.

Уголком глаза я вижу, как Кензи сердито пихает бутылку в одну из металлических мусорок и шагает прочь.

Челси

Передача на другую сторону площадки

Мы столько раз проходим туда-сюда по главной улице, что ноги у меня ноют, как после длинных лесных прогулок. Сколько раз за время этих неспешных, простых переходов он доставал старый компас и таращился на стрелку – а потом на горизонт – с таким протяжным вздохом, что я сразу догадывалась: темп для него слишком медленный. Интересно, а если бы я принесла справку от хирурга, она бы убедила его, что «посильные нагрузки» – это понятие относительное?

Но сегодня днем Клинт не вздохнул ни разу. Похоже, он в восторге от того, что мы прогуливаемся вдоль тортов «муравейник», жареных печенек с кремовой начинкой, кебабов и корневого пива. Что меряем дурацкие бейсболки. Наблюдаем за байдарочными гонками. Выбираем, за какую деревянную скульптуру будем болеть.

Розово-акварельный закат застает меня врасплох. Мы провели тут несколько часов, а кажется, что только-только пришли. Клинт, похоже, начинает беспокоиться, будто ночь – это пол, который мы начали красить, забыв, что надо начинать от дальнего угла и двигаться к двери. Словно мы попали в ловушку. Но в чем же дело? Он что, боится темных оттенков? Ведь в них – вся суть ночи…

Но это неправда. Я и сама знаю: ночь обладает целым рядом других признаков. Жителям Бодетта это тоже известно. Там, где днем вокруг столов с едой грудились семьи, теперь разбредаются парочки, держась за руки. Они немного похожи на мотыльков: так же порхают, трепещут ресницами в сладком летнем воздухе. А я тут с Клинтом. Со стороны и правда можно подумать, что у нас свидание. Интересно, каково было бы взять его за руку, думаю я, и к лицу приливает краска. Если бы я могла обнять его за талию!

Гейб Гейб Гейб Гейб Гейб…

Мы дошли до конца торгового ряда. Пора возвращаться, и я отлично это понимаю. Но вместо этого пихаю Клинта локтем в восторге от того, что нашла повод растянуть день подольше.

– Пошли, – говорю я, показывая на палатку, где парикмахеры заплетают волосы в косички и вплетают в них ленты. Я сажусь, закрываю глаза и позволяю себе помечтать, пока местная стилистка играет с моими локонами, туго закручивая их у меня на затылке. Я представляю, что я – девочка из Бодетта, которая ходит в колледж в Миннесоте. Что у меня впереди целое лето, которое я проведу со своим парнем, со своим Клинтом. Кожа у него – настоящий огонь трепета. Прикоснуться к нему – почти то же самое, что подпрыгнуть высоко в воздух, швырнув мяч из чистого отчаяния, и выиграть игру, торжествующе забив финальный трехочковый.

Парикмахерша, закончив, протягивает мне ручное зеркало.

– Што думаешь? – спрашивает она с легким акцентом.

Я думаю, что это похоже на прическу для совсем маленькой девочки. Мне осталось только разрисовать лицо радугами и улыбающимися мордашками.

– Спа… спасибо вам, – бормочу я, густо краснея, и встаю с кресла. Все волосы собраны на затылке, и мне даже нечем скрыть ужасный румянец. – Ужасно глупо, да? – спрашиваю я Клинта, поднимая руки и собираясь распустить косы.

Но он хватает меня за запястье своей теплой, сильной рукой и не дает вынуть шпильки.

– Ты выглядишь прелестно, – говорит он. Ни капли сарказма в голосе. Прелестно. От этого слова по мне бегут мурашки.

Он смотрит на меня все пристальней. Я отвечаю на его взгляд. Жаль, что в этих сияющих зрачках не отражаются его невысказанные фантазии. Больше всего на свете я хотела бы узнать, что девушка, которую он представляет в них, – это я.

Его голова… о боже… его голова склоняется ко мне. Меня колотит так, словно я баскетбольный мяч на паркете.

Он до боли сжимает мне запястье. Но вместо того, чтобы притянуть меня к себе (как бы мне этого хотелось!), он меня отталкивает.

– Прости меня, прости… я… – начинаю я, но Клинт лишь трясет головой.

– Пойду посмотрю, не нужна ли папе помощь с пивом. Вечером там толкучка, – говорит он, отворачиваясь.

И вот я остаюсь стоять здесь, совсем одна. Я чувствую себя распоследней идиоткой.

Кензи ловит мой взгляд с другой стороны улицы и направляется прямо ко мне. Ладно, теперь мне даже хочется, чтобы меня оставили в покое. Пожалуйста, уйди, думаю я. Пожалуйста, уйди отсюда. Но она все равно идет ко мне навстречу.

– Дорогая, ты ошиблась адресом, – говорит она, злобно таращась на меня из-под своей бейсболки.

– Что, прости?

– Ты так усердно притворяешься, что занимаешься спортом… или что вы там должны делать.

– Тебе-то откуда знать?

– О, я много о чем знаю. – Она пожимает плечами. – Например, о том, что Клинт никогда в тебя не влюбится, что бы ты там себе ни воображала.

Я распахиваю глаза, словно сама мысль об этом меня шокирует.

– Это не… я не… у меня…

Но почему-то на сей раз я не могу произнести этого слова. Бойфренд. Вот просто не могу, и все. Как айпод не может проигрывать старые виниловые пластинки. Я так стараюсь придумать, как ей объяснить, что она не права… Мне даже в голову не приходит, что я могла бы просто сказать, что это не ее собачье дело.

– Он – порченый товар, – сообщает она. – Неспособен любить.

Она поворачивается прежде, чем я успеваю отодрать язык от неба.

Бойфренд. Это слово просто отказывается звучать в сладостном воздухе летней ночи.

Стоит такая тьма, что на обратном пути на курорт я чувствую себя ослепшей. Грузовик Клинта дребезжит и так подпрыгивает на кочках, что мне приходится схватиться за торпеду.

– Не переживай, – говорит он. Голос его откалывает кусочки от неловкой тишины, что сопровождает нас от самого Бодетта. – Он нас довезет. Я знаю, что мой грузовик выглядит неважно…

– Нет… Я люблю твой грузовик, – возражаю я.

Или, если быть честной, я люблю находиться внутри. Потому что сижу рядом с Клинтом, и от предвкушения у меня кружится голова. Легкие жжет адреналин – так, как не случалось с того времени, как я покинула баскетбольную площадку.

Боже, я так скучала по этому ощущению. И мне хочется еще.

Клинт со смехом фыркает:

– Да, он просто сама элегантность.

– Нет, ну серьезно. – От нервов на меня нападает болтливость. – Я прямо вижу, как ты ездил на нем в разные места. На рыбалки. Ночи под звездным небом, руки закинуты за голову…

Голос у меня замирает: я смотрю сквозь лобовое стекло на мигающие звезды. Я вглядываюсь в одну из небесных пылинок: звезда Челси Кейс. Ее мерцание превращается в злобный прищур. Она обвиняет меня в ужасных проступках. И она права.

Но вместо того чтобы смутиться, я представляю, как кладу эту идиотскую звезду в рогатку и пуляю ей в другую галактику.

Когда мы приходим к четвертому коттеджу, Клинт раскрывает скрипучую дверь со стороны водителя.

– Я открою, – говорит он, когда я хватаюсь за ручку своей двери. – Подожди.

Он спешит к противоположной стороне машины, и раздается точно такой же скрип, словно в ответ на первый.

Как в замедленной съемке, я опираюсь одной рукой на металлическую рукоятку двери, а другой – на плечо Клинта. Я делаю шаг из грузовика; опускаясь на землю, я оказываюсь куда ближе к Клинту, чем рассчитывала. Я в прямом смысле слова соскальзываю по его груди – и когда лица у нас оказываются вровень, наши губы встречаются.

Поначалу я удивлена этим влажным прикосновением его губ. Я в таком потрясении, что едва ли не отстраняюсь.

Но что-то во мне – какой-то инстинкт – побарывает шок и прижимает меня лицом к его лицу. Я балансирую, стоя на земле одной ногой (другая болтается в воздухе), держась одной рукой за Клинтово плечо, а другой – за дверную ручку. К моему рту прижимается открытый рот Клинта. Он обнимает меня. Я закрываю рот, но он снова разводит мне губы своим языком.

Наш поцелуй напоминает летнюю грозу на Среднем Западе: такой же порывистый и пугающий. Черные тучи и сладкий запах надвигающегося дождя. Когда знаешь, что надо бежать домой, укрыться, но неспособна преодолеть очарование опасности, эту прекрасную дрожь.

Он держит меня, постепенно опуская ниже. Когда наши губы расстаются, я уже стою обеими ногами на земле.

Он отдергивает руки. Я открываю глаза: Клинт уже торопится к своему сиденью.

– Клинт, – начинаю я, но он уже сел в грузовик и отъезжает. – Клинт… – повторяю я.

Дверь со стороны пассажира еще открыта, и мне только и остается, что захлопнуть ее, пока он не умчал прочь.

Клинт

Защитное снаряжение

Я вжимаю педаль газа в пол. Вместо того чтобы взреветь и понестись вперед, мой грузовик как-то странно вздрагивает, словно спрашивая: Чем я тебе так не угодил?

Черное небо за лобовым стеклом не просто клубится; оно сплетается и расплетается, напоминая хвостики, которые так любила носить Рози.

Это небо говорит, что мне следует раскаяться. Но разум не соглашается, начиная вместо этого воображать всякое… Я вижу, как просовываю руку под платье, разглаживая шрам от операции.

За моей спиной гудит клаксон. Но я с такой скоростью мчусь с курорта, что оранжевые огни коттеджа мгновенно исчезают из зеркала заднего вида. И все же звуки клаксона приближаются, словно бросая мне вызов. Я слышу их снова; чей-то грузовик пролетает мимо и почти сносит передний бампер моей машины.

Я нажимаю на тормоз; то же делает и синий «шевроле» передо мной. В свете моих фар обе двери открываются. Из них, перебивая друг друга, появляются Грег и Тодд.

– Искали тебя…

– Подбросили Брэндона до коттеджа…

– Ты на празднике…

– Кензи в жизни еще так не злилась.

– Сразу двоих подцепил, – смеется Тодд, качая головой. – Аж две дамочки выстроились в очередь. Разогнался до сотни километров в час за пару секунд, посмотрите на него, а!

Мной овладевает ярость. Она сжимает мне кулаки и ударяет костяшками пальцев по лицу Тодда. Я слышу треск, когда мой удар попадает ему по щеке.

Челси

Нарушение

Я только-только открыла дверь коттеджа, когда раздалось тихое «Эй, Челс», и я взвыла, как Царапка, если застичь его врасплох.

– Брэнд? – хриплю я.

– Угу.

Глаза привыкают к темноте, и вот я уже вижу очертания его головы над краем маленького диванчика в гостиной. Обшарпанные края его кед сияют в луче лунного света, который сочится в комнату из окна. Судя по аромату, исходящему от тарелки у него на коленях, он, уходя с праздника, успел ухватить какой-то кусок мяса с решетки.

– Вы что, домой через Бразилию возвращались? – спрашивает он.

– А ты что, дожидался меня, не смыкая глаз? – поддразниваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал безразлично и спокойно.

Но рот мой все еще горит от губ Клинта. Я прикасаюсь к верхней губе, думая, а вдруг он оставил на мне какой-то отпечаток, как девчонки пачкают парней губной помадой.

– Угу, – повторяет Брэндон с набитым ртом.

– И зачем же?

– Потому что у тебя все на лице написано, – резко отвечает он.

У меня в голове мелькает подозрение: а вдруг он видел нас из окна. Он знает, что я только что целовалась с Клинтом? Мое тело застывает, как заскорузлая ветка.

– Объясни, по какой причине ты сегодня ушла, не взяв мобильник? – спрашивает он, наклоняясь в лунном свете, чтобы швырнуть бумажную тарелку на пень, который служит нам кофейным столиком. Он смотрит на меня взглядом, исполненным ярости и отвращения, и кидает на столик мой сотовый.

– Тут связь ни к черту, сам знаешь, – говорю я.

– В городе принимает нормально, и ты это знаешь.

Я слегка вздрагиваю, когда он обращает хмурый взгляд на мою сумочку. Она все еще обвязана у меня вокруг запястья. Места в ней для мобильного явно бы не хватило. Игрушечный крот моего гнева снова поднимает голову, хотя я изо всех сил колочу его своим резиновым молотком.

– А ты что, моя совесть?

– А что, собственной тебе недостаточно? – спрашивает он, выпятив верхнюю губу над брекетами. – Грег с Тоддом забежали в главное здание, перед тем как подбросить меня до дома. – Он вытаскивает комок бумаги из заднего кармана и спрашивает: – Знаешь, что это?

Он дергает запястьем: маленькие бумажные квадратики рассыпаются по кофейному столику рядом со стопкой истрепанных блокнотов, куда мама записывает рецепты.

Я трясу головой.

– Это сообщения. От Гейба. Он звонил в главный офис, искал тебя.

У меня внутри все обрывается, и я чувствую, как по рукам вверх ползут тошнотворные мурашки.

– Как же так случилось, что ты вернулась позже меня, хотя я весь день выступал на празднике? – спрашивает Брэндон. Нет, даже не спрашивает – обвиняет.

– Ты, очевидно, вернулся буквально только что, даже ужинать не закончил, – возражаю я. – Кроме того, еще совсем рано. Ты не мог остаться допоздна; надо было уступить место настоящей группе, которая будет играть во время танцев.

Я говорю так быстро, что мои оправдания нагромождаются одно на другое, как игроки в американский футбол, и вот уже одного не разглядишь за другим в общей свалке.

Я снова прикасаюсь к губам. Знаю, что это выдает меня с головой, как и умоляющее выражение глаз: я прошу Брэндона ничего больше не говорить. Но он мой маленький братишка, а уж если братья чего-то не умеют, так это держать язык за зубами.

– Так в чем дело, Челс, – начинает он.

Я топаю ногой об пол и шикаю на него.

– Ты что…

– Я ничего, понял? Он мой… мы просто… потому что… байдарки…

Как я ни стараюсь, оправдания мои звучат жалко. Знаете, бывает, когда трясешь пустую бутылку от шампуня, давишь на нее изо всех сил, а получаешь только пару пенно-водянистых капель.

– Да будто ты тут живешь отшельником, – говорю я. – Гуляешь вовсю. Я вообще-то на каникулах, дурашка.

– На каникулах… отдыхаешь от Гейба то есть?

– Брэнд, – шиплю я.

– Мне это все не нравится, Челс. Гейб ведь прошел с тобой через все вот это, знаешь ли. Он не бросил тебя после несчастного случая. А ты…

– А я позвоню ему завтра.

– Ну уж нет, – рявкает Брэндон. – Ты ведь ему и позже звонила. Я-то знаю, как вы… раньше… дома.

– У нас с Гейбом нет никаких «раньше».

– Ну вот и докажи это.

– Тут не ловит сеть, – рычу я.

– И ты думаешь, что в офисе тебе придется пробиваться с боем через толпы желающих позвонить? Сейчас там никого…

– Чего ты пристал? Я позвоню ему, когда захочу.

Но Брэндон трясет головой и кричит в ответ:

– Сейчас там совсем тихо. Почему бы тебе не поговорить со своим парнем в тишине?

– Что-то случилось?

Я вздрагиваю и поднимаю взгляд: в дверях стоит папа. Черный силуэт, какие я видела в полицейских шоу. Мишени, по которым тренируются стрелять.

Но сейчас мне кажется, что весь мир целится только в меня.

Клинт

Вне игры

Тодд отшатывается назад и ударяется плечом о корпус грузовика.

– Хренов Морган, – кричит Грег, отталкивая меня от Тодда. Я спотыкаюсь. – Слушай, это уже надоедает. Думаешь, мы не потеряли никого, тупая ты скотина?

Он снова толкает меня. Я уже утратил равновесие, ноги у меня заплетаются, и я падаю – дорогими джинсами сажусь прямо в лужу.

– Не так, как я! – кричу я.

– Да я не о Рози. Я о моем друге, – говорит Грег, нависая надо мной. – Ты здесь, но тебя будто нет. Ты прячешься в учебниках, в этих сраных двадцати работах. И мне это надоело! – Он пинает меня по ноге, а потом наклоняется вперед и хватает меня за воротник рубашки. – Хочешь, чтобы я выбил из тебя эту дурь? Я ведь могу, Морган. И мне это понравится. Дай только повод.

Он стоит ко мне вплотную. Пальцы свободной руки сжаты в кулак.

Наконец я поворачиваю плечо и отрываю его руку от рубашки.

– Козел, – бросаю я, поднимаясь и отряхивая грязь с джинсов.

Тодд все еще двигает челюстью, проверяя, все ли с ней в порядке.

– У нас в багажнике шесть банок пива. Мы едем на озеро, – сообщает Грег. – Поедешь с нами, нет?

Я еще не вполне успокоился, но один взгляд на Тоддово лицо (там, где я ударил его, разлилось багровое пятно) – и мне становится его жаль. Не понимаю, чего я так на него взъелся. Почему я так злюсь на все это: на то, что Челси сказала маме про своего бойфренда, на то, что Кензи флиртует со мной, на то, что Тодд строит догадки…

– М-да, след неслабый останется, – говорит Тодд, опускаясь на корточки, чтобы посмотреть на свое лицо в боковое зеркало.

– Ой, да ладно, – отмахивается Грег. – С твоим-то лицом хуже уже не будет.

– Что, сочувствия я сегодня не дождусь? – спрашивает Тодд. – Ну ладно, уверен, какая-нибудь смазливая девчонка в «Заводи» меня бы пожалела.

– Никакой «Заводи». Не сегодня, – отвечает Грег. – Веди машину.

Я трясу головой и забираюсь обратно в свой грузовик. В лунном свете я следую за «шевроле», уже заранее чувствуя на языке металлический вкус баночного пива.

Челси

Двойное ведение

– Нет, – огрызаюсь я на папу. – Ничего не случилось.

Брэндон тянется к моему телефону и груде бумажных сообщений, но я яростно выхватываю их у него из рук и случайно царапаю его.

– Эй! – пищит он.

– Челси, – с упреком говорит папа, – что с тобой происходит?

– Мне нужно позвонить по телефону, – рычу я сквозь зубы, злобно уставившись на Брэндона.

– Ты там от счастья не скончайся только, Челс, – бормочет Брэндон. – Подумаешь, какой-то там бойфренд.

– Позвонить по телефону, – повторяет папа, не слушая Брэндона. – В такую поздноту. До завтра не подождет?

– Нет, до завтра не подождет. – Мой гнев, так долго сдерживаемый, до последней капли изливается в этих словах. – Да и какое тебе дело?

Внезапно оказывается, что я говорю совсем не о телефоне. Я говорю о последних месяцах. О том, как я целыми ночами крутила у себя в комнате эту вшивую пленку… в том числе потому, что мне до боли хотелось вспомнить, каково это – когда папа болел за меня.

Он делает шаг вперед, освещенный лунным светом; руки у него сложены на груди.

– Я не понимаю тебя, Челси. Со времени твоей травмы я старался дать тебе время, не наседать на тебя. Пытался находить тебе оправдания. У тебя было множество причин тосковать. Но теперь… теперь я просто перестал тебя понимать, Челс. То, как ты огрызаешься…

– Это я-то огрызаюсь?

– Да, огрызаешься. Вот сейчас на Брэндона, например. И вечно киснешь…

– ЧТО я делаю?

– Ты совсем раскисла, Челси. В прошлом ты бы нашла способ… хоть какой-то… продолжать.

– Что?! – Голос мой срывается на рев. – Я не бросала баскетбол! Его у меня отняли!

– Я тебя совсем не узнаю теперь, – говорит папа и берет Брэндона за руку. Можно подумать, я ему плюсну размозжила или что-то в этом роде.

У меня больше нет сил находиться с ними в одной комнате. Я несусь из коттеджа на крыльцо… Готова поклясться, тут еще пахнет поцелуем, который мы разделили с Клинтом. Запах сильный, как от маминых пирожных с белым шоколадом; в воздухе разливается горячая сладость. Я нарушила свою строгую диету и проглотила целый поднос этих пирожных. Меня одолевает чувство вины.

От этого мне тоже придется сбежать – от мыслей о поцелуях с Клинтом. В прохладном лунном свете я лечу к главному зданию.

И останавливаюсь у самой двери, обливаясь слезами. Нет, так с Гейбом я разговаривать не смогу. Хотя, может, Брэндон это все неспроста. Может, Гейб больше будет меня подозревать, если я не отвечу на его звонок. Вернее, на звонки – судя по сообщениям, их было около сотни.

Я толкаю дверь и вышвыриваю комок его посланий в мусорку. Вытираю лицо, достаю несколько монеток из кошелька и кидаю в телефонный аппарат. Слышу гудки с той стороны и молюсь о том, чтобы меня сбросило на автоответчик.

– Эй, солнышко, – голос Гейба звучит удивленно. – Я уж и не думал, что услышу тебя. Где ты… То есть, что у тебя нового?

Гейб Росс, ты как целлофановый пакетик. Я вижу тебя насквозь.

– Была на дне рождения, – бормочу я.

Гейб тихо смеется:

– Мне бы тоже хотелось.

Стыд заполняет меня целиком. Начинает с пяток, карабкается по коленкам, добирается до шеи и лица…

– Спасибо за подарок, – говорит Гейб.

Я убираю телефон от лица и шепотом посылаю себя ко всем чертям. Ты скотина, Челси Кейс. Скотина. И в моей голове возникает образ мычащей коровы.

Хорошо хоть я успела, перед тем как уехать из города, оставила подарок для Гейба у его мамы. Но прошло чуть больше недели, какой-то жалкой недели, а я уже совершила непростительный проступок. Я забыла позвонить Гейбу и поздравить его с днем рождения. И в этом тупом письме, которое отправила сегодня утром, тоже не поздравила.

Но это, подумать только, даже не самое плохое. Это даже и близко не самое плохое. Я подношу руки ко рту. Закрыв глаза, я чувствую рядом Клинта. Его губы притягивают меня; всю меня, не только мой рот. Я тянусь к нему ногами, руками. Я обвилась вокруг него на короткий миг перед тем, как соскользнуть вниз, наступить обеими ногами на землю. Кто так поступает?! А сам Клинт! Он ведь знает, что у меня есть парень. Что он обо мне теперь подумает?

Что, если он больше не захочет со мной тренироваться? Как я объясню это папе? Он сразу подумает, что я опять бросаю дело на полпути…

А если Клинт не захочет со мной работать, это ведь только подтвердит подозрения Брэндона? Это будет доказательством, которое он ищет? Брэндон решит поддержать друга и выдаст свои подозрения Гейбу? Я не хочу терять Гейба… Терять это приятное ощущение, когда я беру его за руку. Терять те мечты, которые всплывают в моем воображении, когда я смотрю в травянистую зелень его глаз.

Вечер сегодня выдался – хуже некуда.

– Ты победила, – бормочет Гейб. – Теперь ты опережаешь меня на один подарок.

Ошибочка, думаю я, чувствуя, как меня обдает новой волной вины. Хуже есть куда.

– Но это ведь не звезда, – говорю я.

– Символ бесконечности – это еще лучше, чем звезда, – протестует Гейб. У меня болезненно сжимается сердце. Оно такое крошечное, такое отчаянное, что легко может затеряться в грудной клетке.

– Я купила подарок после выпускного, – негромко говорю я, изо всех сил сжимая руку, которой держу трубку. Я вспоминаю черное титановое кольцо с небрежной перевернутой восьмеркой. – После того, как ты нарисовал этот символ на моем плече…

– Когда всходило солнце, – заканчивает за меня Гейб. – Я сразу об этом подумал, как только увидел твой подарок.

Язык у меня расплавился от жара. Я забыла, как говорить. Пожалуйста, Гейб, не заподозри ничего.

– У тебя все хорошо? – спрашивает он. – Ты как-то странно разговариваешь.

– Да, все в порядке. Мой телефон тут еле ловит, поэтому я звоню со старого таксофона. Вот… Я вот поэтому не ношу с собой мобильный. И не звонила поэтому.

– Ага, ты же уже написала об этом в письме. Но мне так хотелось поговорить со своей девочкой в день рожден ия. Как получил твой подарок, так и ношу его, не снимая.

Я так благодарна ему за то, что он сменил тему и мне больше не нужно придумывать жалких оправданий.

– Знаешь, такая ностальгия сегодня накатила, – продолжает он. – Откопал старую фотку. Ну, помнишь, Брэндон сфотографировал нас в вечер нашего первого свидания. Помнишь ведь? Наверное, это прозвучит глупо, но мы так смотрим друг на друга на этом фото, будто уже тогда, в первый же вечер, знали, что в наших жизнях произошло что-то особенное.

Эмм… Моя благодарность испаряется. Я чувствую, как отпечаток губ Клинта сияет на мне, как люминесцентная краска. В глазах у меня пощипывает, и я знаю, что надо закончить разговор, пока я не сказала чего-нибудь совсем уж тупого.

– У тебя усталый голос… я это… оставлю тебя в покое… ты, наверно, много работаешь.

– Ага. Но я просто не мог не услышать свою девочку в день рождения. Люблю тебя, Челс.

– Я… Я буду звонить чаще. Обещаю. Мы тут на курорте все звоним по одному таксофону, и вот… И я… С днем рождения, Гейб.

Я выпаливаю это одним предложением и вешаю трубку. Наверное, сейчас у меня вид, будто я тонула и только-только выплыла на поверхность.

Я спешу на улицу и волочусь обратно к четвертому коттеджу. Внезапно до меня доходит: впервые за все наше время вместе я не закончила разговор с Гейбом признанием в любви.

А заметил ли Гейб?

Боже. Надеюсь, что нет.

Клинт

Ловушка средней зоны

– Ну ладно, байдарки тебе нельзя. А каяк? – предлагаю я делано-жизнерадостным тоном. Правильно, Клинт. Просто притворись, что ничего не было. – Никаких тяжелых нагрузок, только гребля.

Но на самом деле в моем мозгу раз за разом прокручивается вся сцена: коттедж номер четыре, открытая дверь моего грузовика, тело Челси, прижатое к моему. Как подпрыгнуло у меня сердце, когда я ощутил ее губы на своих. И как дьявол нашептывал мне: отвези ее к озеру, где вечно цветут лилии и редкие венерины башмачки и где расцветает летняя любовь.

– Хорошо прорабатывает глубокие мышцы, – сообщаю я, пытаясь не слушать дьявола, что сидит у меня на плече. Он знает, что от одного взгляда на Челси все мое тело гудит. – Ну, гребля.

Река Рейни течет неспешно, едва движется. Мы стоим в десятке сантиметров от воды. Те, кому повезло больше, поехали сплавляться на порогах Клементсон. Тот участок реки гораздо интереснее. Но, конечно, стоило мне предложить это Челси, как она тут же затрясла головой.

А теперь мне придется провести целый день, сплавляясь по спокойным речным водам… да уж, так себе приключение. Только и останется, что смотреть на Челси, снова и снова удивляясь, какая же она хорошенькая.

– Одного весла может быть достаточно, – улыбается она.

– Одного? – повторяю я.

– Ну да. Глубокие мышцы? Вот, смотри… – Она показывает на два коротких деревянных весла, которые я положил в каноэ.

– А, ну да, – отвечаю я. – Гребля. Весла. Глубокие мышцы.

Я помогаю ей забраться в лодку. Ох, ее кожа… Она манит меня больше, чем речная вода в жаркий день. От одного прикосновения мне хочется нырнуть в нее с головой. Беспечно дрейфовать, позволить ее водам унести меня по течению…

Как только она села, я тоже ступаю внутрь. И сразу замечаю, как задрались ее шорты.

Сосредоточься на чем-нибудь другом… На прикосновении весла к ладони, говорю я себе. Какая гладкая эта древесина на ощупь, после стольких рук, которые ее трогали.

Жаль, что того же не происходит с душой, когда по ней проносится тысячи раз одна и та же мысль. Жаль, что происходит ровным счетом наоборот. Я уже больше недели думаю о длинных золотистых волосах Челси, о тонком запахе персиков, что исходит от ее кожи. Но от мыслей этих у меня внутри одни зазубрины и занозы.

– Все дело в ритме. Видишь? – Я гребу веслом, отталкивая воду с одной стороны лодки. Челси работает на другой стороне. – Думай про Брэндона и его бас-гитару.

– Если я буду грести так же, как он играет, то мы оба переломаем себе бедра, – шутит Челси.

От улыбки у меня внутри все немного успокаивается.

– Послушай. – Я решаю заговорить об этой злосчастной белой обезьяне. – Вчера вечером я…

– Не переживай. Это все я виновата. Я просто… упала на тебя. Несчастный случай.

– Точно.

Мы оба знаем, что это чудовищная, нелепая ложь. Но по крайней мере мы заговорили о том, что случилось, и теперь можно об этом забыть. Я кладу весло на дно лодки и говорю:

– Теперь давай ты. Один гребок справа, один слева. А я буду наслаждаться пейзажем.

Я поворачиваюсь к ней спиной и смотрю на зеленые верхушки сосен и рябь света дальше по реке.

– Это что еще такое? – спрашивает Челси. – Я гондольером не нанималась.

– Слушай, это тебе нужны упражнения, а не мне. Слышишь, слышишь эти завывания? – Я прикладываю руку к уху. – Это воет призрак твоего прошлого! Хочет, чтобы ты привела в форму свою рыхлую задницу.

Она поднимает весло и брызгает в меня водой. В груди у Челси булькает хихиканье. Я поворачиваюсь, опускаю руку в воду и обрызгиваю ее в ответ. Она пищит, и голос ее эхом возвращается от речных берегов. Словно птичий крик. Словно голос какого-то дикого, свободного существа, которое никогда не знало печали. Голод? Возможно. Физическую боль? Временами. Но печаль – никогда.

Она поднимает руку, защищаясь от брызг. Ее весло, словно в замедленной съемке, плавно сползает в Рейни.

– Челс, – зову я. – Челс, осторожней…

Но она не слушает. Она все еще закрывает лицо рукой, ожидая града брызг. Я тянусь к ее веслу, но не успеваю.

Весло с бульканьем падает в воду, погружается на глубину и исчезает, оставляя после себя лишь круги на воде, как после того, как рыба вынырнет, чтобы проглотить жука.

Мы в унисон охаем, но потом наши взгляды встречаются, и мы хохочем. Слава небесам. Хохочем.

– Необязательно же так серьезно относиться к тренировкам, да? – спрашивает Челси.

Челси

Прессинг по всему полю

Так хорошо видеть его улыбку. Так хорошо, что радость проносится по мне стремительно, как молния. И ведь я – это причина, по которой он улыбается. Клинт расслабляет плечи; его грудь уже не похожа на доспехи, как у средневековых рыцарей. И в этот момент он не кажется таким уж далеким и недоступным.

– Хорошо, что мы не отплыли далеко от берега, – говорит он. – Здесь довольно мелко.

И все же он достает из кармана компас и помещает его на дно каноэ, а потом ступает за борт, слегка раскачивая лодку. Вода едва доходит ему до пояса. Вытянув руки над поверхностью, он бредет по реке, затем наклоняется и хватает весло так легко, словно выловил камушек из банки с водой.

Но, прежде чем он успевает вернуться в лодку, я тоже схожу за борт. Река обхватывает мое тело, как губы – соломинку.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, и его непринужденная улыбка меркнет, грозя совсем погаснуть. Он швыряет весло в каноэ и хватает меня за запястье. – Ты хоть знаешь, как скользко на камнях? – Отчитывает он меня, качая головой.

Мое тело работает на инстинктах, будто это движение, которое я тысячу раз отрепетировала перед игрой. Однако раньше мне не приходилось тянуться к мужчине, когда он так качает головой. Я никогда не шла в нападение, не искала бреши в его защите, не бежала к победе, не пыталась завоевать сердце, которое никак не давалось мне в руки.

А вот сердце Гейба принадлежало мне полностью. Оно было словно ожерелье, которое я вынула из коробки и поднесла к свету, размышляя, хочу ли я его надеть.

Я положила руку на запястье Клинта – даже не знаю, как это случилось, – когда мы поменялись местами. Теперь я касаюсь его. По моей руке и дальше, через плечо, бьет молния. Дыхание становится прерывистым.

Мускулы Клинта напрягаются, и он немного отстраняется; однако я вижу в его глазах, что он боится резко дернуться и сбить меня с ног. Боится причинить мне боль. Он в моих руках, и все, о чем я думаю, – это прикосновение его губ к моим там, у коттеджа. Все, о чем я хочу думать.

– Челси, – чуть не всхлипывает он.

Но я не кокетничаю. Я абсолютно серьезна. Я обхватываю его обеими руками за пояс. Мой мозг вопит: Гейб! Гейб! Что с тобой случилось?!

Но мне наплевать. Сейчас наплевать. Сейчас, когда Клинт стоит передо мной. Мир за его спиной исчезает, становится нераспознаваемым. Мы не стоим посередине реки. Мы не находимся в Миннесоте. Нас нет нигде. Нет ни дома, ни правильного, ни неправильного, ни бойфренда. Я притягиваю его ближе.

– Челси… – на этот раз шепчет он, но в голосе его не слышно жалобы. Он не просит меня остановиться. Он просто произносит шепотом мое имя, словно хочет его услышать, почувствовать на языке.

Мы с ним одного роста. Все вровень: глаза, носы, губы. Я наклоняюсь вперед, и рты наши нежно соприкасаются. Мои внутренности загораются, как запал фейерверка, и фитиль стремительно прогорает. И вот уже в груди раздаются взрывы и распространяются все ниже и ниже.

Я открываю рот, и язык Клинта проникает мне за зубы.

Шутихи трескаются за молнией моих шорт.

Но мне не страшно. Я не чувствую смущения. Я ни о чем не думаю, лишь ощущаю, как его рот закрывается, а затем раскрывается снова, и язык, размыкая мне губы, соприкасается с кончиком моего языка.

Я кладу обе руки на спину Клинта и привлекаю его к себе. Он снова напрягается. Вместо того чтобы поддаться, он хватает меня за запястья и отрывает мои руки от своего тела.

– Клинт… Я просто… Я хочу быть с тобой, – внезапно бормочу я. Слова льются изо рта, не подчиняясь мозгу. – Не потому, что отец тебе платит. Не ради тренировок. Я просто…

– Я не могу, – говорит Клинт, отводя взгляд и вглядываясь в воду, что бурлит вокруг.

– Он не твой бойфренд, – умоляюще говорю я. – Он мой, ага? Если кому-то об этом и волноваться, то только мне. Это моя проблема.

Клинт смотрит на меня пустым напуганным взглядом. Я что-то сделала не так. Но что же? Понятия не имею, где напортачила, поэтому настаиваю дальше.

– Это у меня бойфренд, – повторяю я. – И… я не знаю, что по-твоему значит измена. Может… может, я и правда изменяю. Может, это уже случилось. Но я… я просто ничего не могу поделать с собой. Какая разница, что у всего этого есть срок годности? Ну правда. Это же не значит, что мы не можем потрясающе провести время – может, это будет одна из историй, о которых вспоминаешь с благодарностью…

Клинт продолжает стряхивать мои руки всякий раз, как я к нему прикасаюсь. Он запускает пальцы себе в волосы, трясет головой.

– Забирайся в лодку, – говорит он.

– Клинт, пожалуйста, я…

– Забирайся в лодку! – вопит он.

Он помогает мне перешагнуть через борт. Пальцы у него жесткие, негибкие. Потом он сам забирается внутрь, берется за весло и гребет к берегу.

– Клинт, не надо возвращаться. Давай просто проведем этот день вместе, – пробую я уговорить его.

– Я не могу, Челси. Понятно? Нет, только не это.

Когда мы добираемся до берега, я снова пытаюсь к нему прикоснуться, но он яростно отмахивается, словно я – рой насекомых, жалящих его руку.

– Он мой бойфренд, – говорю я, словно он не слышал меня в первые сто раз. – И о папе не волнуйся…

– Перестань, Челси. Ты вообще ничего не знаешь. Я не могу, понятно? Не из-за твоего бойфренда. Не из-за того, что твой отец мне платит. Давай просто забудем, ладно?

Клинт

Уход от защиты

Я жму на тормоз у ее коттеджа. Меня внутри словно ободрали наждаком.

Мы сидим в моем грузовике, и секунды пульсируют, как зубная боль. Почему Челси никак не выйдет из салона? Почему не оставит меня в покое.

Она думает, что я подам ей руку? После того, что случилось вчера? Я не хочу опять ее целовать. Я ничего больше не хочу. Я разве неясно выразился только что?

– Чего тебе, Брэндон? – стонет Челси.

Я резко поднимаю голову и вижу, что ее брат стоит впритык к пассажирской двери. Под мышкой у него зажат какой-то огромный черный сверток. Рядом с ним – Кензи со стопкой бумаги в руках.

Они смотрят внутрь с одинаково испуганными лицами. Наверно, боятся, что помешали чему-то.

– Ты ведь можешь отвезти Брэндона в «Заводь», да? – спрашивает Кензи. – Я сказала, что ты будешь не против.

– А зачем тебе? – обращается к брату Челси.

Брэндон переминается с ноги на ногу и показывает на сверток:

– Кензи помогла мне распечатать огромный плакат. Для «Обитателей». И флаеры тоже. – Он кивает на стопку бумаги. – Там, в главном здании. Эрл тоже был там… сказал, что у Клинта на сегодня никаких экскурсий. Так вы это… вы на каноэ катались, так?

Слово катались висит в воздухе. Я ощущаю мокрое прикосновение шорт к ногам. Челси все еще пахнет рекой. В кроссовках у меня целые озера разлились. Катались, ага. Я надеюсь, что Брэндон с Кензи именно так и решили.

– Я подумал… Мы можем повесить плакат в главном окне и разложить флаеры по всему городу, – говорит Брэндон.

– Брэнд, а тебе не приходило в голову, что его родителям не понравится, что ты захламляешь их ресторан своей макулатурой? – спрашивает Челси.

– Не спросишь – не узнаешь, – отвечает он. – Но прежде, чем они откажутся, пусть хоть посмотрят на мой плакат.

Дверь визгливо скрипит, когда он открывает ее. Брэндон пихает сестру ближе ко мне. Вот идиот…

– Я… у меня сейчас особо никаких дел… Могу помочь вот с этим, – предлагает Кензи, поднимая повыше флаеры.

– Ничего, мы справимся. Спасибо, – отвечает Челси.

Они же не будут из-за меня ссориться, правда? Я трясу головой. Все это так тупо. Сколько раз мне еще придется отказать этим девчонкам?

– Спасибо, Кенз, – отзываюсь я. – Но мы же справимся, так, Брэндон?

Кензи как-то погрустнела. Но что мне оставалось делать? В салоне места для нее нет; тут и трое-то еле влезают. Если я попрошу Челси выйти, это будет выглядеть как-то грубо, да? Дело не в том, что мне так уж приятна ее компания. Да?

Кензи передает Брэндону стопку флаеров.

– Давайте уже поедем, а? – зычно призывает Брэндон; голос его отпрыгивает от приборной панели. – Поехали!

Челси

Центровой

– Клинт, – говорю я, когда мы все вываливаемся из грузовика. Брэндон зыркает на меня, перед тем как побежать к ресторану. Я отвечаю ему тем же. Тишина по дороге в Бодетт была просто невыносимой, и он не мог этого не заметить. Я, наверное, лопну, если не докопаюсь до причины, если не пойму, почему Клинт отталкивает меня.

Перед самым входом в ресторан Брэндон поворачивается ко мне, качает головой и исчезает в дверях. Я спешу за ним, пытаясь догнать Клинта.

– Эй, Клинт. Поговори со мной, – умоляю я, следуя за ним.

После обеденной суматохи на всех столах остались украшения в виде смятых салфеток и пустых тарелок с остывшим ломтиком картофеля фри или долькой помидора. От стаканов со льдом на отполированном дереве остались причудливые узоры. В воздухе висит густой запах масла для жарки и крема от загара; это сочетание так же привычно, как вода и мыло.

Мои слезы – как свора собак на поводках. Как ни пытаюсь сдерживать их, они все тянутся вперед. Я опускаю голову. Брэндон уже напал на Джина; он раскладывает на полу свой плакат. Сесилия улыбается ему; от усталости волосы ее поникли и висят вдоль лица.

Но вот она переводит взгляд на нас – на меня и Клинта, все еще мокрых до нитки и смущенных. Она внимательно осматривает злобно сжатые челюсти Клинта, изучает мое лицо, горячее от неловкости. Брэндон наконец заканчивает свою презентацию и переводит дух.

– Брэндон, – говорит Сесилия, откидывая со лба длинную каштановую прядь и подхватывая пару пустых стаканов. – Мы будем рады увидеть твой плакат у нас в окне. А пока почему бы вам с Клинтом не пройтись по городу? Он бы тебе показал, где еще тебе разместить свои объявления. А Челси подождет вас тут.

Брэндон бежит к двери, по пути хватая Клинта за руку. Он вприпрыжку спешит наружу, волоча Клинта за собой, и радостно напевая «Сесилию» Пола Саймона.

Я все еще неодобрительно качаю головой, когда меня зовет Сесилия:

– Подойди сюда, Челси.

Она кивает в сторону кухни.

Я следую за ней; мне все еще хочется плакать. Сейчас, наверное, даже больше, чем раньше. Если она хоть слово мне скажет, глаза у меня превратятся в машину для поливки газонов и зальют всю кухню ресторана; с каждой стальной поверхности, от вытяжек до жироуловителей, будет капать вода.

– С посудой не поможешь? – спрашивает Сесилия.

Помогу, хотя все это немножко странно. Но по крайней мере будет чем занять руки, и не придется смотреть Сесилии в глаза. Я смогу опустить голову, смотреть себе на руки, и она не узнает, что я готова разрыдаться из-за ее сына. Что я на грани истерики из-за того, что он отказал мне. Я ему не нужна в том же смысле, в каком он нужен мне.

Я ищу взглядом полотенце-губку-перчатки… Не в силах спросить у Сесилии, с чего мне начать. И тут оказывается, что за самой моей спиной стоит Джин. Сесилия обращалась к нему. Пока Джин идет к раковине, она достает из холодильника бутылку колы, а потом жестом приглашает меня идти за собой по длинному узкому коридору с кирпичными стенами. Она сворачивает в крошечный, обставленный по-спартански офис. В центре деревянного письменного стола стоит ноутбук; заставка на его экране отсвечивает причудливым синим сиянием на металлической поверхности канцелярского шкафа, который по углам уже пошел ржавчиной. Помимо этих двух предметов мебели в комнате есть еще офисный стул. Вот и все.

Сесилия ставит колу рядом с ноутбуком и усаживается перед экраном. Говоря со мной, она одновременно набирает на клавиатуре какой-то текст.

– У Клинта уже два года не было девушки. Наверно, странно, что я, его мать, говорю о таких вещах – Клинт убил бы меня, если бы узнал, что я…

– Клинт – мой тренер, – возражаю я, переминаясь с ноги на ногу в дверном проеме.

Сесилия, нахмурившись, смотрит на меня. В уголок ее губ проползает улыбка.

– А я не просто его мама, – сообщает она мне. – Хочешь верь, хочешь нет, но у меня до Клинта тоже была жизнь. И до Джина.

Я неловко поеживаюсь. Чего она от меня хочет? Зачем рассказывает мне историю личной жизни Клинта? При чем тут я? Этот тупой день вообще когда-нибудь закончится или нет?

– У Клинта была девушка. Они росли вместе, – она, прищурившись, вглядывается в монитор. – Дружили с детства, и потом эта дружба переросла в нечто большее.

Она заходит на какой-то сайт и продолжает смотреть на экран, сжав зубы.

– Но, наверно, рассказ чьей-то матери не произведет такого впечатления, как написанная история, да? Или, скажем, старая статья в Интернете? Я знаю, что ты пережила много боли, Челси, – добавляет она мягко. – Из того немногого, что рассказал мне Клинт… Естественно, что ты напугана.

Я открываю рот, чтобы возразить, но успеваю произнести лишь слово, когда Сесилия поднимает вверх руку. Она пристально смотрит на меня – точь-в-точь Царапка, когда я отвлекаю его от охоты, чтобы позвать к ужину.

– Клинт рассказал, что ты боишься всего, что он предлагает. Ездить на велосипеде. Боишься байдарок. А представь, до чего ему страшно. Я вижу, как он… – Сесилия замолкает, задумчиво дергая себя за губу. – Сердечные раны ужасно сложно вылечить. Очень медленно заживают.

Она отходит от компьютера и жестом показывает на стул. Сесилия выходит из комнаты, шлепая сандалиями.

К тому времени, как я обхожу стол и сажусь, на экране снова появляется заставка: старое фото Клинта в хоккейной форме; вспотевшие черные волосы спадают на глаза.

Я беру бутылку колы и делаю неспешный глоток. Мой взгляд прикован к лицу Клинта. Наконец я дергаю мышкой, и компьютер снова пробуждается. Перед моими глазами появляется страница «Северного сияния», местной газеты.

В экран резко бьют крупные жирные буквы:

ТЕЛО ПРОПАВШЕЙ ДЕВУШКИ-ПОДРОСТКА

НАЙДЕНО В УЩЕЛЬЕ

Я, нахмурившись, читаю дальше. После тщательных двухдневных поисков машина пропавшей Розалин Джонсон была замечена под Шоссе 72. Тело обнаружили среди обломков: работники скорой помощи сообщают, что Джонсон умерла при столкновении. Полиция подозревает, что заметить белую «мазду» помешали недавние снегопады.

Все еще не совсем понимая, что же я читаю, я пробегаю глазами оставшийся текст. Смотрю на фотографию аварии. Что-то в ней кажется мне удивительно знакомым…

Я прокручиваю страницу вниз и кликаю на продолжение. Здесь сообщают о хоккейном турнире, на который Розалин так и не добралась. Об убитом горем мальчишке, который лишь за день до того умолял радиослушателей: «Каждый, кто недавно видел Джонсон…» На второй фотографии, поменьше, кто-то безвольной грудой сидит, прислонившись к багажнику полицейской машины. Бойфренд Джонсон Клинт Морган на месте аварии, сообщает подпись.

Боже мой. Что?! Мой взгляд возвращается к подписи. Я перечитываю ее шесть раз – а может, и все семь.

На фотографии Клинт ссутулился в снегу, вжав подбородок в грудь. Он немного похож на забытую куклу, которую прислонили к кузову. Но вот этот пейзаж за ним… Я точно видела его раньше. Я узнаю его, хотя снег давно растаял. Я чувствую землянисто-влажный аромат ручья, ощущаю в своей руке тяжесть фотоаппарата. Я таращусь на черно-белое фото, и на нем розоватыми точками проступают островки орхидей. Я уверена: это то самое ущелье, откуда вытащил меня Клинт. И теперь я знаю почему.

Я вскакиваю со стула и спешу по коридору, не чувствуя под собой ног.

– Магазин рыболовных снастей Бо, – выкрикивает Сесилия, когда я вбегаю на кухню. Ее слова обвиваются вокруг моей талии, как лассо. Я пячусь назад, пока не оказываюсь рядом с ней. Она склонилась над раковиной, повернув голову ко мне – один глаз виднеется над плечом, вдоль скулы висит длинная прядь. – Клинт знает семью хозяина, – объясняет она, хитро улыбаясь, – а я знаю своего сына.

Я едва удерживаюсь, чтобы не побежать. Волосы колотят меня по спине, и я припускаю все быстрее. Я нелепо размахиваю руками, словно спешу к месту аварии. Меня покрывает плотный налет нетерпения, яркий, как алая помада. Если бы мы были «просто друзьями», я бы так не торопилась. Друзьями или тренером и подопечной.

Возле магазина толпятся старики. Обмениваются рассказами о прошлом. Увидев меня, они затихают; на их лицах написан такой же шок, как если бы один из их старинных приятелей появился в «Заводи» с женщиной, на которой не женат.

Поверить не могу. Кажется, именно эти слова бормочет Клинт, когда я подхожу.

– Клинт… – начинаю я.

– Пойду приведу Брэндона, – сообщает он, словно Брэндона придется искать где-то внутри. Словно мой брат не стоит в окне, скотчем прилепляя к стеклу уголки плаката и сверкая своей футболкой с «Пинк Флойд» на всю улицу. Клинт пытается придумать, как бы отвязаться от меня.

Но теперь я понимаю, в чем дело. Я знаю, почему он так себя ведет. Почему отталкивает меня. Я хочу сказать ему: все в порядке, Клинт. Я хочу его убедить. Боже, как же мы с ним похожи.

– Клинт, – начинаю я снова и хватаю его за локоть, чтобы он не исчез среди удочек и снастей.

– Мама рассказала тебе, – бормочет он резким, раздраженным голосом и отворачивается от магазина (старики смотрят на него, широко распахнув глаза; изо рта у них капает слюна). Клинт спешит обратно к дороге. – Эту душещипательную историю про бедного Клинта.

– Ты ведь об этом говорил раньше? – спрашиваю я. – Ты поэтому бросил хоккей?

– Она собиралась прийти посмотреть игру. Идиот ский турнир, – вполголоса говорит он.

– Невозможно продолжать игру с травмой. Мы оба… мы не могли продолжать.

Он напрягает челюсть, словно сжимая в зубах ответ, что готов вырваться у него изо рта.

– Мне кажется… – шепчу я. – Мне кажется, ты чувствуешь то же, что и я. Когда ты целуешь меня, я это чувствую.

Он оборачивается, глядя через плечо и напоминая мне, что на нас смотрят.

– Мне не нужны обещания, – говорю я тише, чтобы старики у магазина не услышали. Мои слова звучат ужасно глупо. Я не привыкла, стоя посреди дороги, умолять парней обратить на меня внимание. Что я делаю?! – И, знаешь ли, мне самой не хочется испытывать всех этих чувств, – добавляю я. – Но ничего не поделать. Я не могу их остановить, я не могу загнать их обратно внутрь. Мне нужен лишь один шанс.

Мое тело дрожит от отчаяния.

Клинт запускает пальцы в волосы.

– Но ты же все равно уедешь.

– Да. Но не сегодня. И не завтра.

Клинт складывает руки на груди и качает головой. Я вижу, как в его мозгу маячит ответ: Нет. Но не успевает он его произнести, как я делаю шаг вперед и становлюсь к нему вплотную, так же близко, как когда мы поцеловались в водах реки. Я просовываю палец за пояс его шорт и кладу другую руку ему в задний карман. Пока я ищу компас (он же всегда носит с собой компас!) и смакую момент, наслаждаясь прикосновением к его коже, он смотрит на меня в упор взглядом загнанного енота.

Наконец я нащупываю компас и достаю из кармана.

– Надо же, – говорю я, глядя на стрелку: она показывает на Клинта. – Похоже, эта штука знает, куда мне надо идти.

Я чувствую себя, как свитер, надетый наизнанку; как карман, случайно вывернутый наружу. Та же внезапная, непривычная откровенность. Мое сердце, моя надежда, открытые всем ветрам.

– Эй, ребят, – вопит Брэндон, спрыгивая вниз по ступенькам магазина. – Че, как?

Торопясь к нам, он нервно почесывает шею.

– Давай просто посмотрим, куда это все приведет, – говорю я. От ужаса я таращусь на Клинта во все глаза; во рту так пересохло, что язык прилип к небу. – Необязательно же относиться к этому серьезно.

– Ребят? – опять окликает нас Брэндон. – Я развесил свои флаеры. Ты видела, Челси?

Нет, я не видела. Я не могу отвести глаз от Клинта, который стоит, напряженно сжав челюсти. Такую сосредоточенность я видела только на своем собственном лице – в том видео, которое я пересматривала по ночам дома.

Клинт открывает рот, словно собираясь что-то сказать, но Брэндон уже слишком близко. Он все услышит.

– Завтра вечером.

Клинт забирает у меня компас. Он шепнул мне эти слова так быстро, что я не до конца уверена, что он вообще что-то сказал. Может, это я выдаю желаемое за действительное? Словно в тумане, я следую за ним к грузовику.

– Забирайтесь. Пора возвращать вас на курорт, – сообщает Клинт Брэндону, открывая пассажирскую дверь.

Когда я карабкаюсь внутрь, он кладет мне на талию свою теплую ладонь, словно подтверждая, что мне это все не приснилось.

Клинт

Перезапуск

Открытый кинотеатр «Сумрак» появился еще в пятидесятых и с самого открытия отличался особой оригинальностью. Даже попкорн в киоске там делают с настоящим сливочным маслом, а не с теми жирными помоями, которыми поливают кукурузу в городских кинокомплексах.

– Когда сеанс? – спрашивает Челси, пожирая глазами блестящую упаковку попкорна у меня в руках.

– Как только стемнеет, – отвечаю я, жестом показывая на бледные закатные тона, начинающие растекаться по небу. – Ты что, в открытом кинотеатре раньше не была?

– Слишком современно, – язвит она.

– А мне в самый раз.

Я надеюсь, она не слышит, с каким сухим треском мой язык отлипает от нёба. Я бы купил огромный стакан колы, самый большой, если бы он помог мне продержаться целый вечер. Но тогда мне придется бежать в туалет за пятнадцать минут до окончания сеанса, и… в общем, я переживаю, что это будет не первый и не единственный поход в туалет за вечер. Ты распсиховался, Морган, ругаю я себя.

Мы идем обратно к грузовику, припаркованному в заднем ряду, хотя свободных мест поближе было полно, когда мы приехали. У меня есть длиннющий список причин, почему лучше никому не видеть нас вместе. Во-первых, не хочу, чтобы до Эрла дошли слухи о том, что я кручу роман с курортной девчонкой, особенно после того, как он проявил такое доверие и рассказал отцу Челси про всю затею с тренингом. Среди других причин – боль, которая настигла меня два года назад. Если мне снова придется пережить такое, я просто расколюсь напополам.

Что же я делаю?!

Мы садимся в машину. Челси хрустит попкорном, а я смотрю сквозь лобовое стекло на солнце: оно, как по лестнице, спускается по далеким горам в озеро.

Вечер балансирует на целой груде лжи. Ее родители – они, кстати, в отпуске особо не напрягаются – думают, что она в «Заводи». Брэндон, который в очередной раз выступает для папиной аудитории, думает, что она уехала на велосипедную прогулку при лунном свете с пятнадцатью другими отдыхающими. Мои родители считают, что я на курорте, помогаю с инвентаризацией на кухне (да уж, оправдание лучше не придумаешь). Кензи думает, что я ушел наблюдать за звездами. Если мы не делаем ничего плохого, зачем тогда столько лжи?

– Я даже не знаю, что сегодня показывают, – бормочу я, просто чтобы что-то сказать. – Наверно, что-нибудь такое же древнее, как сам кинотеатр.

– Ах, – вздыхает Челси. – Черно-белые деньки, когда джентльмены зажигали сигареты своим дамам, а дамы ложились спать в туфлях на шпильке.

Видимо, я удивленно смотрю на нее, потому что она отвечает мне таким же взглядом и кидает мне в голову попкорном.

Мы смеемся; почему-то в этот момент это проще простого. Может, думаю я, может, этому суждено быть. И все же что-то словно толкает меня ближе к двери, словно надо быть готовым выпрыгнуть из машины в любую секунду.

Челси скрещивает ноги, и подол ее летнего платья на пару сантиметров приподнимается. Она облизывает измазанные маслом пальцы.

Ой.

«Хочешь, чтобы я выбил из тебя эту дурь?» – слышу я в своей голове голос Грега. Он пинает меня, стоя на дороге, и орет, что пора двигаться дальше. Его слова проносятся в моих мыслях снова и снова, и я вспоминаю про компас – про то, как Челси вытащила его у меня из кармана, и стрелка сразу указала на меня.

Я все еще нервничаю. Однако чем дольше я смотрю я на ее профиль, тем сильнее во мне бурлит желание. Оно почти загораживает страх, который я носил в себе эти два года.

Да, я хочу этого.

Рядом со мной светловолосое, прекрасное создание с ароматом персиков ждет, когда же я к ней прикоснусь.

Челси

Нападение

После мультфильма о Хитром Койоте идут начальные титры, и мы узнаем, что сегодня нам покажут «Головокружение» Хичкока с Ким Новак и Джимми Стюартом в главных ролях. Интересно, думаю я, а каково это – любить так сильно, чтобы преследовать двойника любимого. Нет, правда, что чувствуешь, когда так влюбляешься?

Я кошусь на Клинта. Он, этот черный алмаз, во многом полная противоположность чересчур романтичному Гейбу. Тот носит свою любовь ко мне открыто, как надпись на футболке. Это очень странно, что меня привлекают они оба? Что я вообще чувствую к Гейбу, если меня тянет к такому непохожему на него парню?

Клинт дотрагивается кончиками пальцев до моей руки, стирая все вопросительные знаки, которые кружили у меня в мыслях; теперь они сменяются восклицательными. Он касается меня очень нежно, но кожа моя все равно горит.

Он никогда раньше так не дотрагивался до меня.

Я склоняюсь к нему, пристально вглядываясь ему в глаза, а потом закрываю веки. Чувствую прикосновение его губ.

Боже, он такой же вкусный, как попкорн с маслом. Даже лучше. Куда там Джимми с Ким; мы с Клинтом – самая страстная пара сегодняшнего вечера.

Подождите-ка… пара?

Я дьявольски усмехаюсь и отрицательно качаю головой.

Он откидывается обратно на сиденье, заводит мотор и по пути с парковки на ощупь находит мою руку.

Я чувствую его ладонь в своей, и сердце у меня взлетает до небес. Клянусь, даже победитель лотереи не чувствует себя таким счастливым, когда глядит сквозь занавески и видит, что на крыльце его ждут воздушные шары и огромный чек.

Мы с Клинтом в тишине едем к озеру. Машину заполняет музыка: зловещие вопли гагар и скрипучие голоса сверчков.

Он останавливает машину в самой глуши, на заброшенном и пустынном участке пляжа. Ни доков, ни аренды байдарок, ни объявлений о том, когда следующая рыбацкая лодка отчалит от берега. Только луна, сверчки, гагары и деревья.

Не говоря ни слова, Клинт накрывает мои губы своими. Я пару секунд наслаждаюсь прикосновением, а потом решаю, что надо бы его испытать; я целую его яростнее. Но Клинт не отстраняется. Он отвечает мне: его губы крепче и решительнее прижимаются к моим. Я запускаю пальцы ему в волосы.

Мы целуемся целую вечность. Такие поцелуи – глубокие, прочувствованные – кажется, никак не связаны с понятием времени. Мы целуемся до тех пор, пока одних поцелуев не становится недостаточно. Пока рука Клинта не начинает поглаживать мне бедро.

Во мне растет желание, гораздо более властное, чем все, что я испытывала раньше. Оно ширится, как голод – только исходит этот голод не из желудка. Источник его, говоря начистоту, находится гораздо ниже. Я закрываю глаза и тону в нашем уединении, в нашем одиночестве. Клинт запускает руку мне под платье, а губы его движутся к моей шее. Но я начинаю извиваться и не прекращаю, пока снова не чувствую его рот на своем.

Клинт убирает руку из-под моего платья и медленно перемещает ее все выше, задерживаясь ненадолго на груди. Одним быстрым движением он стягивает с меня верх платья.

У меня вырывается испуганный вздох: когда я одевалась сегодня вечером, для лифчика еще было слишком жарко. У меня кружится голова. Что мне делать, если мимо пройдет какой-нибудь рыболов и увидит меня обнаженной по пояс? Но когда Клинт языком дотрагивается до моего соска, все мысли замирают. Я погружаюсь в желание, словно в реку. Мои руки блуждают по телу Клинта, хотя я не принимала сознательного решения трогать его. Пальцы ныряют ему под рубашку, исследуя кожу.

Клинт держит меня за бедра и тянет на себя, пока я не начинаю скользить вниз и не касаюсь спиной сиденья. Его поцелуи становятся все глубже, и он вытягивается на мне. Его рука оказывается у меня между ног и гладит меня сквозь белье.

Когда Клинт отрывает свои губы от моих, изо рта у меня раздается стон; раньше я ничего такого от себя не слышала.

Но дело не только в том, что Клинт делает то, чего я хочу. Дело не только в том, что я хочу чего-то от Клинта; я хочу действовать и сама. Я хочу проглотить его целиком. Бойфренды, прошлое, правильно-неправильно – на фиг все это. Я хочу Клинта, дико хочу его.

Мои руки скользят вниз по его бокам. Я массирую ему бедра, постепенно перемещаясь к центру. Постепенно перемещаясь к его ширинке.

– Подожди, – резко останавливает меня Клинт. Он вздрагивает и отпихивает мою руку. Сам отодвигается от меня, садится на прежнее место и отворачивается к окну.

– Прости. – Я поспешно поправляю платье и сажусь сама. – Я думала… Мне казалось, что ты… Я не хотела тебя заставлять…

Я замираю. Та ли я Челси Кейс, которая нервничала при мысли о том, что потеряет девственность в самом романтичном месте на свете: роскошном номере отеля «Карлайл», который снимет для них двоих ее бойфренд? Зачем я отказываюсь от такого совершенного первого раза? Разве я готовилась к тому, что это произойдет здесь? На болотистом озерном берегу? Когда спину мне будет царапать потрепанная обивка сиденья?

– Я правда хочу, – говорит Клинт. – В этом и проблема. Я так хочу, что, если ты прикоснешься ко мне, я больше не смогу остановиться.

– А в этом есть что-то плохое? – Слова вырываются так быстро, что я на секунду задумываюсь: а я ли это сказала.

– Я не знаю, – признает Клинт, откидывая волосы со лба. – Я думал, этот вечер пройдет совсем иначе… что мы не станем так сразу…

– Знаешь, мне, вообще-то, тоже страшно.

– Не похоже.

– Еще как… Было страшно, – я вздыхаю. – В первый раз, наверное, всегда не по себе.

Лоб Клинта покрывается морщинами глубиной с Большой каньон.

– Я думал, у тебя есть бойфренд.

– Так и есть. Но операция на бедре не способствует быстрой потере… – Я замолкаю. Опять это слово: девственность.

На лице Клинта растет облако, а сам он, кажется, несколько уменьшился в размерах.

– Не паникуй только, – говорю я, накрывая его руку своей. – Я знаю, что проблем у меня тысяча. Бойфренд. Сломанное бедро. Эта… эта девственность. Со мной непросто. Но я не буду на тебя их наваливать. Это мои личные сложности, не твои.

– Но если я сделаю все еще сложнее…

– Тогда я тебе дам подзатыльник. Не забывай, это ты сейчас меня остановил, а не наоборот.

Клинт отстраняется от меня, облокачивается на дверь и трет лоб. Нас разделяет не только расстояние. Розалин Джонсон, напоминаю я себе. Серьезность момента давит сильнее, чем целый Клинтов грузовик. Я возвращаюсь мыслями к моменту, когда мы смеялись, и мне отчаянно хочется как-то туда вернуться.

– Знаешь, что нам нужно? – спрашиваю я с игривой улыбкой. – Маленький шаг. Нам надо сделать что-то, что пугает нас обоих. Сделать вместе.

Клинт перестает тереть себе лоб и теперь таращится вдаль. Его лицо похоже на дорожный знак, возвещающий, что впереди тупик.

У меня внутри все оседает; мне кажется, что сейчас он начнет рассказывать мне всю эту историю, тяжелую, как еврофура. Эту историю, которую мы все время таскаем за собой.

Но я знаю, что надо быть осторожной. Мне изо всех сил хочется ухватиться за него, остаться с ним, пока его настроение не пройдет. Но я знаю, что давить на него и чего-то требовать – это худшее, что я могу сейчас сделать. Мысли стратегически, Челси. Ты умная девочка. Придумай план.

– Завтра, – говорю я, пихая его локтем в бок. – Сделаем что-нибудь пугающее. То, чего я боюсь даже больше, чем ты.

– И что же это? – спрашивает он заинтересованным голосом.

– Не-а. Завтра. Ничего не скажу тебе до завтра.

Клинт

Сзади!

– Так где мне сворачивать? – спрашиваю я. – Мы точно не в город едем.

– Ну… точно не в Бодетт.

– А почему вообще ты говоришь мне, где сворачивать? Не легче будет просто сказать, куда мы направляемся? – Я приподнимаю бровь и жду ответа.

– Не-а. – Она высовывает голову в окно, и от ветра хвостик на ее голове танцует бешеную сальсу. – Я уже три раза загуглила маршрут. Я точно знаю, как ехать.

– Ни одной подсказки не дашь? – снова задаю я этот вопрос. Впервые я спросил, когда мы с группой пошли рыбачить. Но и сейчас, когда вечер уже заползает на верхушки сосен, я не имею ни малейшего представления о том, что она придумала.

– Следи за дорогой, мальчишка, – только и отвечает она, поворачивая мое лицо так, чтобы я смотрел в лобовое стекло.

– Всего один намек.

– Ну… Если ты не против… Я подумала, что физическая активность нам не повредит.

Физическая? Я вспоминаю округлость ее груди у меня во рту, когда вчера вечером от нашей страсти запотели окна грузовика. Интересно, какую именно активность она имеет в виду.

Словно прочтя мои мысли, Челси отчитывает меня:

– Эй, сэр, а где же ваш профессиональный подход? Маленький шаг, помните? Что-то, чего мы оба побаиваемся. Сверни тут.

Я сворачиваю на потрескавшийся асфальт парковки, и Челси показывает на большое здание, похожее на склад.

– Да ты шутишь! – Сердце у меня уходит в пятки.

Огромная розово-неоновая вывеска с мигающими белыми кеглями гласит, что мы только что приехали в заведение «Роуз-Боулинг».

– Тебе что, пятьдесят? – поддразниваю я Челси, когда мы выходим из машины. – Боулинг. Надо же.

– Маленькие шаги! Сколько раз тебе повторять? – шутливо спрашивает она и спешит вперед. Схватившись за ручку, она открывает передо мной дверь. Что это еще за игры? Она хочет показать мне, кто здесь главный? Хочет сказать, что я слабее. Бросает мне вызов, хотя я уже сказал, что оставил любые занятия спортом.

Я одариваю ее тяжелым взглядом, намекая, что я в игре. Но она только шире распахивает глаза и пожимает плечами, словно понятия не имеет, о чем я. И все же мне не нравится, что она заставляет меня соревноваться. Особенно если учесть, что я и так все каникулы играю по ее правилам: слежу, чтобы она не напряглась. Забочусь о ней. Похоже, ответной любезности ждать не придется. Какую-то долю секунды я даже злюсь на нее.

– Ах, старый добрый запах боулинга, – вздыхает она, когда мы проходим внутрь. – Запах потной обуви, сигарет и скисшего пива.

– Старый добрый, – бормочу я. – Тебе-то откуда знать? Это же я вырос в глухомани, а не ты.

– Да, старый добрый, – повторяет она. – Все боулинги пахнут одинаково. А ты чего ждал? Что сможешь обнимать меня, показывая, как правильно катать шары?

– Нет, я… Послушай, Челси, я не шутил, когда сказал, что больше не соревнуюсь. Могла бы и учесть мои пожелания.

Но она кладет руку на бедро и говорит:

– Если ты считаешь, что боулинг – это соревновательный спорт, то ты и правда давно не практиковался.

– Я покончил с этим. Правда, – настаиваю я.

– У тебя что, комплекс жертвы? Нет, ну правда. И это человек, который настаивал, что я выгляжу, как старик у рыболовного магазина. И это человек, который хотел узнать, куда исчезла моя страсть?

– А это человек, который ни разу не решился бросить мяч?

Она выдвигает челюсть:

– Вот видишь? Ты опять перевел разговор на меня. Все твое существо будто кричит: пожалуйста, давай соревноваться.

Челси хочет, чтобы я улыбнулся, но я отказываюсь. Она несколько поникает, а потом говорит:

– На днях, в «Заводи», когда вы с Брэндоном развешивали флаеры, твоя мама сказала, что я боюсь. «Я знаю, что ты боишься всего», – сказала она.

– И?

– И она сказала это так, словно любой описал бы меня этим словом. Ну, будто говорила о моем росте или цвете волос. И я все думаю о том, как отказывалась от всего, что ты предлагаешь.

– Это не важно, – говорю я. – Ты работаешь над собой. Знаешь, что тебе по силам.

– Не уверена, – обрывает меня она. – Я начинаю думать, что сижу на скамейке запасных не из соображений безопасности. Говорю «нет» не потому, что забочусь о себе. Может… может, я просто сильно напугана.

Я пристально смотрю на нее, пока не понимаю, что это у нее не тактический прием. Что она говорит серьезно. После этого ее признания у меня не осталось ни малейшей возможности пойти на попятную. Отлично, думаю я, поворачиваясь к стойке.

– Двенадцатый размер, – сообщаю я человеку у стойки проката обуви. На нем пафосная рубашка с вышитым именем «Берт» на кармашке. Он кивает, и я здороваюсь, хотя выходит больше похоже на рычание, чем на слова.

Челси облокачивается на стойку, пристально уставившись на ряд ботинок.

– А детские ботиночки у вас есть? – спрашивает она. – Пригодятся для вот этого малыша.

– Малыша, – повторяю я.

Ну вот опять. Теперь я уверен, что она это нарочно.

– Все в порядке, солнышко, – подначивает она меня, похлопывая по руке. – Не переживай. Мамочка тебя не разлюбит, даже если тебя побьет девчонка.

– Где ты ее откопал? – не веря ушам своим, спрашивает Берт и указывает большим пальцем на Челси.

– И снова вечер проходит совсем не так, как я ожидал, – говорю я.

– Привыкай, – отвечает она, решительно выдвинув вперед подбородок. И все равно выглядит мило. Черт бы ее побрал!

– И что, ты просто проглотишь это? – спрашивает Берт.

– Ладно, Кейс. Посмотрим, кто кого. – Я указываю на туфли, которые Берт поставил на прилавок. – Слушай, приятель, ты ведь дал ей пару, покрытую грибком сверху донизу?

– Похоже, игра будет напряженной, – замечает Берт.

– Не переживай, он просто пытается меня запугать, – объясняет она ему. – Но пусть знает, что я крепкий орешек.

Берт смеется себе под нос.

– Сегодня вы на третьей дорожке, ребята.

Она несется к раме с шарами. Я же иду не торопясь; пусть увидит, что я настолько уверен в себе, что совсем не волнуюсь. Мне спешить некуда. Я мог бы обыграть ее в боулинг, одной рукой потроша рыбу, а другой щелкая фотоаппаратом Кензи.

– Гляди-ка, – говорю я с сарказмом. – Вот хорошенький розовый шарик, как раз для тебя. Не больше килограмма.

– Хм. Ты не видел, какую рыбину я вытащила из озера? Самостоятельно. Ту самую, благодаря которой моя семья следующим летом будет бесплатно отдыхать здесь целую неделю. Тебе напомнить? – Она хлопает ресницами, ожидая моего ответа. Я собираюсь возразить, но она обрывает меня воплем: – Клинт! На этом славном голубом мячике написано твое имя! Посмотри! Да еще и блестки!

– Я надеру тебе задницу, – предупреждаю я. Просто чтобы припугнуть ее, я беру зеленый семикилограммовый шар – самый тяжелый из всех – и иду к нашей дорожке.

– Чем выше забираешься, тем больнее падать.

– Рискнуть не хочешь, Кейс? – говорю я.

И тут я вздрагиваю: до меня доходит, когда я раньше обращался к друзьям по фамилии. На катке.

– Смотря что ты задумал, Морган, – отвечает она мне в такт.

Я беру себя в руки. К черту хоккей. Существует только настоящий момент, ничего больше.

– Проигравший поцелует рыбу.

– Поцелует рыбу, – повторяет она. – Как ты вообще такое придумал? Проигравший может заплатить за билеты в кино. Но вот это? Кстати, с моей стороны было бы нечестно соглашаться. По сравнению со мной в боулинге ты просто щенок.

– Подкинем монетку, кому бросать первым, – говорю я, доставая из кармана четвертак.

– Орел, – кричит она и морщится: в свете флуоресцентных ламп монета блестит решкой.

Я погружаю пальцы в отверстия шара и принимаю позу для броска. Я испытываю странное чувство, будто наркоман, вернувшийся к дури. Потому что я снова играю. Снова соревнуюсь. Подбери сопли, Морган. Я отвожу назад руку, сбиваю приличное количество кеглей и важной походкой возвращаюсь к скамье.

– Выкуси, – гордо заявляю я ей.

– Неплохо, – признает она, хватая мяч. Выравнивает тело по указательным стрелкам, поднимает шар к груди, начинает приподнимать ногу и останавливается.

Я знаю, что с ней происходит. Она думает обо всех ужасах, которые могут произойти. Что она споткнется о развязавшийся шнурок. Что шар застрянет на одном из ее пальцев, как раз когда она соберется сделать бросок, и она потеряет равновесие. Упадет. Прямо как тогда.

Она оглядывается через плечо. Я приподнимаю бровь, пожимаю плечами и вытягиваю руку ладонью вперед.

– Это была твоя идея, – говорю я. – Поздно идти на попятную. Откажешься играть – будешь платить штраф.

Она щурится. Я задел ее за живое. Напрягает спину, крепче хватается за шар. Делает три грациозных шага и бросает. Кегли падают, все до единой. Страйк.

– Что ж, состязание начинается, – объявляет она, отчаянно пытаясь спрятать торжествующую улыбку. У нее совершенно не получается.

– Соберись, парень! – Мы оба поворачиваемся. Берт облокотился на перила за нашей дорожкой и наблюдает. – Она хорошо играет, но ты ведь можешь ее победить.

– Да я уже, – оправдываюсь я, хватаясь за шар. – Ей просто повезло.

Челси щетинится. Я пытаюсь объяснить себе, что просто так мотивирую ее, как любой хороший тренер. Но дело не только в этом. Мне не хочется проигрывать.

Следующими двумя бросками она опять сбивает все кегли.

– Проще пареной репы, – издевается она, показывая на табло со счетом. Там мигает изображение индейки[1].

– Эй. – Пухлый пожилой джентльмен жестом указывает на нашу дорожку. В руке он держит сигарету. – А девушка профессионал.

Увидев индейку на табло, Берт снова подходит ближе.

– Что происходит? – зовет он меня. – Ты что, проигрываешь?

– Нет, – кричу я в ответ.

Но любому, кто посмотрит на табло, видно, что я аж два раза не сумел сбить все кегли.

– А похоже, что да, – кричит еще один мужик, поставив пиво на стол и показывая на экран.

– Игра еще не закончена, – рявкаю я растерянно.

Наверное, я слишком раскричался, потому что Челси как-то сразу поникла. Словно решила, что на этот раз хватит; словно подумала, что мне и так плохо. Может, ей кажется, что я и так жалкий неудачник и хватит меня уже доставать.

Но, когда она берет шар для следующего броска, две женщины у киоска с едой начинают свистеть, кричать и хлопать в ладоши, будто Челси сражается здесь за судьбу всех угнетенных женщин в истории человечества.

– Как же я могу их подвести? – спрашивает меня Челси, подходя к дорожке.

Еще один страйк. А я сбиваю всего шесть. Я с рычанием падаю на сиденье и складываю руки на груди. Отчего меня так огорчает ее победа? Почему я не могу смириться со своим поражением? Но, по правде говоря, я знаю, в чем дело: я очень соскучился по соревнованиям. По схватке. До этого момента я и не догадывался, как мне всего этого не хватает. Похоже, это меня самого надо было возвращать к нормальной жизни. И при помощи чего? Боулинга, кто бы мог подумать!

Я замечаю улыбку, с которой смотрит на меня Челси. Видимо, она тоже это поняла.

Двумя страйками позже все женщины в заведении – включая тех, кто подметал полы и скучал, облокотившись на бильярдные столы, пока их бойфренды играют в пул, – толпятся возле нашей дорожки, подбадривая Челси. Мужчины кричат: «Давай, чувак!», и «Поднажми!», и «Да что с тобой такое!»

На седьмом фрейме Челси сбивает все кегли двумя бросками, и мужчины считают, что это уже достаточный повод над ней пошутить. Но я по сравнению с ней просто жалок. Давно не практиковался. Не то чтобы когда-то я был профи в боулинге, но, когда занимался хоккеем, у меня наверняка и это получалось лучше. А сейчас у меня всего два раза получилось сбить все кегли, да и то не с одного броска.

Все мужчины в заведении рассчитывают на меня. Я сбиваю одну жалкую кеглю, а следующий бросок вообще отправляю в «молоко».

Видимо, совсем позабыл, каково это – оправдывать ожидания.

– Я бы даже посочувствовала тебе, если бы ты так очаровательно не поджимал губки, – мурлычет Челси мне в ухо.

И я впервые ощущаю, что и правда поджал губы. К собственному удивлению, я начинаю смеяться. Затем шут во мне уступает место борцу, и я говорю:

– Ну уж нет. Я не сдамся, а то твои подколы никогда не закончатся.

В последнем фрейме Челси опять забивает страйк и выигрывает два дополнительных броска.

– Хочешь, поделюсь? – поддразнивает меня она. – Может, хоть счет подтянешь.

Я умываю руки:

– Давай, продолжай. Разбуди меня, когда закончишь.

Спэр.

Шаги ее приближаются к моей скамейке. Она берет меня за вымытую руку и шепчет:

– Хочешь взять реванш?

– Ты шутишь? – Я картинно отряхиваю ладони. – Поражение. Полное и безоговорочное, – объявляю я. Мужчины понуро уходят от нашей дорожки, а женщины торжествующе дают друг другу «пять». – Ты ведь раньше играла профессионально, а? – Я развязываю шнурки ботинок.

Она пожимает плечами:

– Нет, просто много.

– Много, – повторяю я.

– Три года провела в лиге, – она хлопает меня по колену. – Не расстраивайся.

Я фыркаю:

– Ага, не расстраивайся! – Изо всех сил стараясь выглядеть рассерженным, я все же ощущаю, как в груди разливается нечто давно забытое. Чувство… свободы. – Слушай… – Я пихаю ее в бок локтем. – Серьезно. У тебя все хорошо?

– Все хорошо? – переспрашивает она, стягивая левую туфлю и кидая ее в кучу обуви.

– Ну, с бедром. Не болит же?

Она замирает, протянув руку к моей кроссовке.

– Я забыла о нем. Совершенно забыла. Как только мы начали играть.

Ее смех волнами разливается вокруг.

Я веду грузовик по полю, к устью ручья. До «Заводи» остается пара километров. Садится солнце. В груди у меня горит волнение, как в первый раз, когда я полетел на дельтаплане. Дельтаплан. Тупое сравнение. Это совсем непохоже на дельтаплан.

Я заглушаю двигатель, выбираюсь из грузовика и протягиваю руку назад, не оборачиваясь. Чувствую теплое прикосновение кожи Челси к своей. Такой простой жест – и такой знакомый! Словно мы последние десять лет только и делали, что ходили, взявшись за руки. Эта простота кажется мне такой внезапной и… восхитительной.

– Спасибо за боулинг, – говорю я. Волнение все еще бурлит во мне, хотя игра закончилась почти час назад. – С ума сойти. Я не чувствовал себя так… так… – Я сам чувствую, как счастье лучится у меня из глаз.

– Ага, я так и думала, – говорит она, отвечая на мое рукопожатие.

Мне это не снится? Жизнь снова становится полной радости и смысла? Неужели мне дали второй шанс?

Когда мы доходим до устья, я крепче сжимаю руку Челси и во весь дух несусь к озеру, втаскивая ее за собой в воду. Воздух еще не остыл от дневного жара, и вода обволакивает нас мягкой свежестью. Ноги, бедра, животы… Еще пара шагов – и мы стоим в воде по шею. Челси ныряет с головой.

– Дальше не иди, – предупреждаю я, когда она снова появляется над поверхностью. – Тут рядом обрыв. Ты же не хочешь зайти слишком глубоко.

– Может, я больше не хочу быть в безопасности, – отвечает она, глядя мне прямо в глаза.

– Иди сюда, – говорю я. – Надо же выполнять обещания. А я точно знаю, какую мокрую рыбу я хочу поцеловать.

Тупая шутка, но Челси все равно хихикает и подплывает ко мне. Она обвивает мне талию ногами и обнимает меня за шею. Наши рты соприкасаются; с ее волос на наши лица стекает вода. Я забираюсь пальцами ей под мокрую футболку и чувствую прохладное прикосновение кожи. Поцелуй становится глубже, чем Озеро в лесу. Без ведома мозга, мои руки поднимают край ее футболки. Челси дрожит, когда я снимаю ей футболку через голову. Она помогает мне, и прохладная вода оставляет дорожку из гусиной кожи у нее на груди. До чего же мне хочется пройти по этой дорожке губами.

Она стягивает лифчик; футболка качается на воде, а я жадно пожираю глазами линии ее обнаженной груди. Мы снова целуемся, и я глажу ее, нежно сжимаю пальцами соски, вытягивая из нее сладкий стон. Ее голос дрожит у меня на губах.

Не знаю, насколько это все непривычно для Челси – как далеко она заходила раньше, – но я уже так давно не делал ничего подобного, что будто бы начинаю сна чала.

Я слегка отстраняюсь. Запустив руки в воду, я тяну ее за пояс шорт. От воды ткань кажется жесткой, но у меня получается расстегнуть верхнюю пуговицу и справиться с молнией. Я хочу касаться ее, касаться везде.

– Клинт! – зовет чей-то голос сквозь наползающую темноту. – Я заметил твой грузовик на берегу. Клинт!

Челси, разбрызгивая вокруг воду, лихорадочно ищет лифчик и футболку. Они успели завязаться узлом. Челси прячется у меня за спиной, пытаясь натянуть одежду обратно.

– Хм… Ну это… привет, Джордж, – обращаюсь я к дюжей фигуре на берегу. Узнал его по голосу. – Собираешься порыбачить перед сном?

– А то, – отвечает старый папин приятель. – Ты тоже?

– Да нет, просто решил остудиться. Последние пару дней на лодке было как-то очень жарко.

– Да уж, солнце жарит вовсю.

– Угу. Прости, что зашел на твою территорию – просто хотелось убежать подальше от туристов. Надоедают за день, – вру я. Общество одной туристки мне совсем не надоедает.

– Да не извиняйся. Ты же знаешь, что я в любое время тебе рад…

Джордж продолжает болтать, а я поворачиваю голову и шепчу:

– Ты оделась?

– Да-а, – шепотом отвечает Челси.

– Пойду-ка я домой, а то устал уже. А тебе порыбачить хорошо. – Я медленно шагаю из воды, и Челси следует прямо за мной.

Промокшие насквозь, мы бежим к грузовику; Челси скрестила на груди руки.

– Пока, Джордж, – машу я через плечо.

– Э-э… ага, да, вам с твоей… это… подружкой необязательно убегать.

Он шокирован. Он в таком шоке, словно его ударило молнией. Шокирован, увидев за моей спиной девичий силуэт. Клинт Морган… Не так потерян для женского общества, как нам казалось.

– Поймай и за меня одну, договорились? – кричу я. Мы спешим вдоль ручья.

– Ладненько. Ага. Пока, – говорит он.

Мы прыгаем в машину. Двигатель кашляет, а Челси бормочет «черт, черт, черт».

Но я начинаю безудержно хохотать и никак не могу остановиться.

– Клинт! – вопит она. – А что, если он расскажет?! Моим родителям или еще кому.

– Он тебя не узнал. Поверь мне. Уже темнеет. Ты-то его лицо разглядела?

Она затихает. Видимо, согласна со мной.

– Но все равно не смешно, – одергивает она меня. – Перестань!

Ее крик напоминает мне, что я все еще смеюсь.

Но смех все равно рвется из меня наружу.

– Необязательно быть такой серьезной, – напоминаю я ей, схватив ее руку и целуя костяшки пальцев.

Грузовик неторопливо направляется обратно к курорту, а я думаю о том, что ни разу в жизни не чувствовал такой легкости.

Даже в компании девочки с черными косами.

Челси

Потеря мяча

Миннесота похожа на стихи. У нее черные волосы. Миннесота – это летний поцелуй под звездами, это пощипывание солнечного ожога, это боль от конфеты, застрявшей в плохом зубе. Миннесота – это утро на озере, день под деревьями, поцелуи украдкой, запах мужской шеи, жесткая мозоль его руки под моими губами. Миннесота – это небо, полное звезд, это берег озера, это прогулки все дальше и дальше от берега.

По крайней мере, это то, что я ощущаю в следующие несколько дней. Странно, но рядом с Клинтом я забываю про металлические пластины и винты. Я не думаю о падении. Я не ищу кнопку паузы, чтобы остановиться и остаться с баскетболом навсегда. Я думаю про будущее. Я радуюсь – о Господи! – предстоящей велосипедной прогулке. Походам. Впервые со времени несчастного случая мне интересно, смогу ли я проехать сегодня дальше, чем вчера. Я прошу Клинта, чтобы он дал мне весло. Мой рыхлый живот становится жестче, и я вспоминаю, как быстро раньше нарастали у меня мышцы. Я больше не похожа на ту мягкую груду теста, в которую Царапка, сидя у меня на коленях, любил запускать коготки.

Со времени нашего похода в боулинг Клинт кажется… как-то свободнее, что ли. Он не отталкивает меня. Он не говорит мне, что не может. Он не отсаживается подальше к окну грузовика. Не извиняется, дотронувшись до моего колена, когда переключает скорости.

Но Миннесота – это еще и Брэндон, который злобно таращится на меня из дверного проема. Который трясет головой, когда я напеваю, расчесывая волосы.

– Не считай меня за дурака, Челс, – говорит он. – Я знаю, что происходит.

– А что происходит? – спрашивает папа, трусцой пробегая по залитому солнцем коридору в ванную. На глаза ему падает тень от козырька бейсболки с эмблемой курорта.

– Походы, – нараспев отвечаю я.

– Ага, походы, – бормочет Брэндон. – Если бы.

Папа недовольно хмурится:

– Вы что, не тренируетесь с Клинтом?

– Еще как тренируются, – причитает Брэндон. – Дело не в этом.

– Ты о чем? – рассерженно рявкает папа. Внезапно у меня в памяти всплывают все те жестокие и несправедливые слова, которые он наговорил мне вечером после фестиваля.

– Ни о чем, – огрызаюсь я. Мне хочется накричать на него, спросить, почему он ведет себя так, словно я испортила ему жизнь. Но меня зовет мама: Клинт уже стоит у двери. Папа просто исчезает, как и обычно по утрам.

Мы все исчезаем: убегаем из коттеджа, направляясь каждый по своим делам. Чехол от гитары стучит по перилам, и Брэндон бормочет слово «походы», проходя мимо Клинта. Он идет репетировать.

Но кому какое дело до папы с Брэндоном. Я не дам их тупому осуждению испортить такой прекрасный день. Особенно сегодня: утро в Миннесоте расцвело ярче венерина башмачка. Я ныряю под тень деревьев; черные волосы Клинта щекочут мне щеки, а его губы скользят по шее.

– Пойдем к водопаду, – шепчет он мне на ухо. – За твоим коттеджем. Там мы будем одни, обещаю.

Мы уже на полпути, когда у меня звонит телефон. Я положила его в карман утром, просто чтобы показать Брэндону, что все в полном порядке. С чего он вдруг заработал? И почему именно сейчас?

Это сообщение от Гейба. «Поверни телефон, чтобы прочесть: 8». Я следую указаниям, и восьмерка превращается в знак бесконечности.

Словно удар под дых. Я не хочу испортить себе впечатление от водопада всеми этими чувствами.

Я хватаю Клинта за руку и увожу его дальше в тень. Легонько толкаю его в высокую траву.

Наши тела сплетаются в летнем разнотравье. Клинт переворачивает меня на спину, и я замечаю, как от жаркого солнца в его волосах появляется отблеск металла. Мой взгляд перемещается дальше: вот знакомые лиловые цветочки с желтыми языками. Паслен. Совсем как у мельницы дома.

Словно Гейб нарочно посадил их тут, чтобы напомнить мне: все не заканчивается Миннесотой. Мне придется вернуться домой.

Тупой Гейб. Тупой паслен. Я закрываю глаза и больше не чувствую ничего, кроме прикосновений Клинта.

Клинт

Тактика игры

– Треті — Я стучу в дверь обеденного зала. – Тебе ведь сегодня «Пескарь» не нужен, да?

«Пескарь» – это лодка, которую мы с Грегом и Тоддом купили в складчину пару лет назад.

Грег, положив бургер на тарелку, вытирает рот тыльной стороной ладони.

– А что?

– Ночная рыбалка.

– А почему бы тебе не взять один из катеров Эрла? – вступает в разговор Кензи. Я поворачиваюсь: она стоит в дверях магазина сувениров и смотрит на меня со скептицизмом во взгляде.

Грег перестает жевать и присоединяется к игре в гляделки.

– Потому что у меня… такая… маленькая группа, что катер брать просто глупо, – объясняю я. Однако голос у меня дрожит и чуть не срывается на писк. Врать я никогда не умел.

Грег пожимает плечами: ему все равно, правду я сказал или нет.

– Я не против, – отвечает он. – «Пескарь» стоит на пристани, первый от главного здания.

Он пихает остатки бургера в рот.

– Что-то тебя в последнее время не видно в «Заводи», – сообщает мне Кензи, входя в обеденный зал. Дверь в сувенирный магазин со вздохом закрывается.

Грег снова перестает жевать и искоса смотрит на меня.

– Ну и что? – говорю я. – Грег вот тоже поедает какой-то вшивый бургер, а ведь мог бы и у моей мамы поесть.

– Брэндон тащит меня на сцену сразу, как только я вхожу в дверь, – с набитым ртом жалуется Грег. – Если не поем сейчас, то весь вечер буду голодным.

– Все спрашивают, почему ты не появляешься, – настаивает Кензи. – Ну, в «Заводи».

– Денно и нощно слежу за тем, чтобы клиенты были счастливы, – тупо отвечаю я.

Чтобы доказать свои благие намерения, я скрываюсь в дверях склада и возвращаюсь с парой удочек. Демонстрирую их зрителям, перебрасывая из руки в руку, и бегу наружу. Пробегаю мимо «Пескаря»; закатное солнце окрашивает озеро в оранжевый. Я направляюсь в коттедж номер четыре. Я и правда собираюсь отвезти Челси на озеро, но рыбалка в планы не входит. В мыслях у меня скорее прекрасная женщина под лунным светом и долгие поцелуи, которых никто не увидит.

Я только собираюсь постучать, но Челси уже распахивает дверь. Ее улыбка становится натянутой: коттедж заполняет вопль Брэндона.

– Ночная рыбалка?!

– Подожди минутку, – просит меня Челси, когда я захожу внутрь. Она пихает Брэндона в коридор, с глаз долой.

Они что-то злобно шипят друг другу. Я переминаюсь с ноги на ногу в прихожей. Жаль, что телевизор выключен; так бы я не слышал их ссоры.

У меня взмокают подмышки, когда я слышу, как Брэндон насмехается над оправданиями Челси. А вдруг родители тоже дома и все слышат? Ночная рыбалка. Теперь мне и самому кажется, что это очень глупая идея.

– Надеюсь, вы тоже повеселитесь сегодня, – наконец выкрикивает она звенящим голосом. Она тоже плохо умеет лгать. Может, даже хуже, чем я. Она выходит ко мне; на ней джинсовые шорты, открывающие ее привлекательные ноги. Даже отсюда я чувствую ее запах и вспоминаю, каково держать в своих грубых руках ее нежное, мягкое тело.

– Забыла свои снасти, а, сестренка? – ядовито подмечает Брэндон, пронося гитару в гостиную.

– Спасибо, Брэндон, я об этом позаботился. – Моя ложь звучит просто жалко. – Довезти тебя до «Заводи»?

Я предлагаю это в надежде усыпить его подозрения, хотя само предложение абсолютно абсурдно. Если мы с Челси и правда собираемся рыбачить, то везти его до самого Бодетта и обратно нам будет очень неудобно.

– Забей, – бормочет Брэндон. – Меня отвезут.

– Если что, Грег сейчас в главном здании… – тупо объявляю я.

– Я в курсе, – сообщает мне Брэндон. – А ты думал, кто меня повезет?

– Ты это… передай привет Тодду, – делаю я еще одну попытку. Но Брэндон только головой трясет.

– Слушайте, ребята, я все понял. Обо всем.

– Хватит, – одергивает его Челси. Его шаги стучат по гостиной.

– Вы точно не хотите с нами? – спрашивает из другой комнаты ее мама.

– Все едут в «Заводь» слушать Брэндона, – сообщает мне Челси. Появляется ее отец, и она вся как-то сжимается.

Мне очень неловко находиться здесь, когда между ними такое напряжение. И мне хочется как-то все уладить. Я выпаливаю:

– Челси уже целую вечность просит, чтобы я взял ее порыбачить ночью, – и показываю удочки.

– Ночная рыбалка… – задумчиво говорит ее отец, глядя на меня с выражением «что между вами происходит?».

Отличная мысль, Клинт, поздравляю я себя. Вот уж уладил вопрос так уладил.

Челси

Контактный вид спорта

Это просто фарс. И, возможно, папа это понимает. Может, он думает то же, что и Брэндон. Может, теперь он обо мне еще худшего мнения, чем до каникул. А это вообще возможно?

Я переминаюсь с ноги на ногу. Мои нервы на пределе. Когда уже они все уйдут? А может, они ждут, пока я сама уйду? Кстати… насколько серьезно мы с Клинтом решили притворяться сегодня? Нам правда придется грести в лодке на середину озера? Разве мы не собирались просто побыть наедине? У меня в мыслях всплывают миллионы вариантов того, что мы с ним сможем сделать, оказавшись вдвоем посреди вод озера…

Клинт широко улыбается мне, и улыбка разрывает напряжение в комнате, как вилка разрывает плотную текстуру бисквита.

– Эй, Челс. Можно мне чего-нибудь попить перед дорогой? Я сегодня уже на две рыбалки с туристами ходил, и солнце жарило как бешеное…

– Конечно. – Я ужасно рада, что могу что-то сделать. – Чай со льдом подойдет?

– Да, особенно если льда будет больше, чем чая.

Мы с Клинтом идем на кухню; мама в последний раз желает нам хорошего вечера, и три пары ног с топотом спускаются с крыльца.

Я наливаю ему маминого травяного чая (кубики льда оплывают по краям) и думаю о том, как злобно посмотрел на меня только что папа.

– Он хочет говорить с тобой, Челс. Он просто не знает, как.

– Не моя проблема, – огрызаюсь я, возвращая кувшин на столешницу. – То, что случилось на площадке, случилось со мной. Это был мой несчастный случай. Не его. Это мне надо учиться жить с этим, а не ему. И если уж мы об этом… он не знает, как разговаривать со мной? Я тот же самый человек, каким была…

– Нет, не тот же самый, – говорит Клинт, подходя ко мне сзади. Кто тут что-то сказал о жарком солнце? Клинт сейчас напоминает обогреватель.

– Спасибо, – бормочу я. – Это успокаивает.

– Ты не стала хуже, Челс. Но ты – не та, кого он знал. Так не бывает. С тобой случилось нечто такое, что в корне поменяло твою жизнь. Может, вам нужно будет заново познакомиться.

– Если бы он ценил меня не только за спортивные достижения, то не пришлось бы.

– Я не думаю, что Брэндона он любит меньше, потому что Брэндон не играет в баскетбол.

– Брэндон играет на гитаре.

– Это не соревнование, Челс. Это разговор. Помнишь, как это бывает? – Он кладет руку мне на предплечье, и я не чувствую прикосновение его кожи – только раскаленные солнечные лучи. – Тебе необязательно побеждать в разговорах. Хотя мне нравится твой боевой настрой.

Я поворачиваюсь и кладу руку ему на грудь. От него исходит такой жар летнего дня, что прикоснуться к нему – все равно что зайти в озеро, раскрыть ладонь и поймать ослепительный солнечный зайчик, какие пляшут в полдень на воде.

– Да уж, днем явно было жарко, – замечаю я.

Я поднимаю на него взгляд, и теперь мы стоим так близко, что наши ресницы почти соприкасаются.

Он целует меня. Нежно. Таким поцелуем, который ничего не требует в ответ. И именно поэтому я чувствую себя сейчас такой свободной. Поклясться готова: за эти последние дни с Клинтом мой страх превратился в ржавые кандалы с расшатавшимся замком. Того и гляди развалится. Чем дольше длится наш поцелуй, тем больше ослабевают оковы страха, пока наконец совсем не спадают. Я хочу вся отдаться в этом поцелуе. Отдаться Клинту.

– Ты весь горишь, – говорю я, когда наши губы наконец расстаются.

– Все хорошо.

Он пробегает рукой мне по спине, и через футболку меня обдает волной жара.

– Как насчет охладиться сначала? – спрашиваю я.

– В смысле пойти поплавать?

– В смысле сходить в душ.

Клинт кивает.

– Хорошо. Я не против окатиться из шланга. Только покажи, где…

Я веду его по коридору в ванную, единственную на всех членов семьи. Надеюсь, что там не совсем уж бардак.

Я щелкаю выключателем. Брэндон не убрал гель для волос и крем от прыщей, но, по крайней мере, мама повесила полотенца на место.

Я закрываю дверь, показывая Клинту, что не собираюсь никуда уходить.

– Челс, – качает он головой.

Я снова его целую. Так же, как он сам целовал меня только что, не претендуя ни на что, кроме одной секунды его времени. Этим поцелуем я говорю ему, что мне больше ничего не нужно и что я уверена, что мне нужно именно это. Единственное, что осталось чистым, неиспорченным, совершенным, – это ощущение от его близости.

Клинт снимает красную бейсболку и кидает на пол. Я тяну ему футболку через голову, а Клинт обнимает меня и расстегивает мне лифчик. Смотрит на меня, словно спрашивая, можно ли продолжать.

Где-то глубоко внутри меня та Челси, которой я стала после несчастного случая, складывает руки на груди и постукивает ногой по полу. Она повторяет одно и то же слово, сердито хмурясь. Я читаю по губам и догадываюсь, что она кричит: Гейб, Гейб, Гейб!

Но я выключаю звук: ее губы двигаются, но я ничего не слышу. Я поворачиваюсь к ней спиной. Мне так легко про нее забыть, повернуться к Клинту и тому огненному чувству, которое он во мне пробуждает.

Мы сдираем друг с друга одежду так же, как иногда чистишь от грубых листьев початки кукурузы. Клинт снимает с меня лифчик, а я расстегиваю его шорты. Затем мы принимаемся за листья потоньше и поменьше: мои трусики, его белье, моя резинка для волос, его часы.

Мы стоим, обнаженные, лицом к лицу, и изучаем друг друга сантиметр за сантиметром.

Наконец Клинт берет мое лицо в руки и целует меня.

Я толкаю его в сторону душа; когда я включаю полный напор холодной воды, наши губы все еще соприкасаются. Я подкручиваю ручку горячей, чтобы холод не так обжигал. Мы все еще целуемся, вступая под прохладный поток. Но поцелуи становятся нежнее… словно умоляют о чем-то. Пожалуйста, просят они и одновременно с этим отвечают: да.

Вода обрушивается на нас. Волосы тут же повисают пеленой, создавая между губами водяную преграду.

У Клинта такое роскошное тело. Оно гораздо прекраснее любых фантазий. Прохладный душ бессилен потушить страсть, которая сияет куда жарче, чем самое жаркое летнее солнце. Руки Клинта повсюду: на моей груди, на спине, на бедрах.

Внезапно я понимаю, к чему он прикоснулся, и хватаю его за руку. Я смотрю на свой шрам. После такого массажа душем он выглядит пугающе розовым. Свежим. Уродливым. Но Клинт распутывает наши пальцы и снова проводит рукой по линии моего шрама. Рядом с плотной мякотью его пальца шрам выглядит крошечным. И совсем исчезает под его рукой.

– Покажи мне, где твоя комната, – бормочет Клинт.

Я уже поворачиваю рукоятки, перекрывая дыхание душа, и мы голышом бежим по коридору, оставляя за собой мокрые следы.

Клинт швыряет на пол тяжелое одеяло, и мы падаем на скомканную постель. Мы похожи на океанские волны, опадающие и поднимающиеся; от наших прикосновений все вокруг становится мокрым. Я хватаю с тумбочки клатч и дергаю за молнию. Слава небесам за выпускной вечер, думаю я, вытаскивая упаковку презервативов.

Клинт тянет ее у меня из рук и открывает, надорвав. Наши рты нежно соприкасаются, и я закрываю глаза. Он шуршит чем-то рядом со мной; уверена, что натягивает презерватив.

Когда я наконец открываю глаза, он смотрит прямо на меня. Я чувствую его твердую плоть у своего бедра и горячее дыхание на шее. Я пробегаю руками по его спине легкими, как летний ветерок, пальцами.

Рядом с коттеджем ревет двигатель.

Клинт хмурится, повернув голову к окну. Когда машина затихает, он стонет:

– Да вы что, шутите…

И спрыгивает с кровати, словно у матраса выросли зубы и он пытается его укусить.

– Что? Что? – в панике спрашиваю я.

– Твои родители!

Он уже бежит из комнаты.

– Что?! – повторяю я.

Уверена, что неправильно расслышала. Этого просто не может быть…

– Быстрее! – кричит Клинт, хотя я бегу так, как не бегала с последней игры.

Он уже застегивает пуговицу шорт, когда я вламываюсь в ванную. Он натягивает футболку через голову, одновременно пытаясь передать мне мои шорты. Но они такие тесные, а ноги у меня еще не высохли, и я знаю, что застряну в них, дотянув до бедер. А уж где моя футболка, я совсем понятия не имею. Отчаявшись, я хватаю из сумки с грязным бельем концертную майку Брэндона и мешковатые шорты, в которых спала вчера ночью.

– Идем! – Клинт тащит меня за руку по коридору, и я прыгаю за ним на одной ноге.

Он хватает кружку с чаем, и мы плюхаемся на стулья в кухне, как раз когда мама открывает дверь.

– Челс? Вы тут? – Мама широко распахивает глаза за стеклами очков.

– Как-то вы жутко рано вернулись.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал невинно. У меня это получается так же, как натянуть джинсы на пару размеров меньше, но я все-таки очень стараюсь.

– Брэндон… это… Брэндон забыл ремень для гитары, – выдавливает из себя мама. – Он попытался играть, сидя на стуле, но так грустил, что не может танцевать… прыгать… что еще он там делает… что мы решили вернуться. Твой отец остался в «Заводи».

– Добрый вечер, миссис Кейс. – Клинт небрежно машет рукой и подносит кружку ко рту.

– А почему вы такие мокрые? – хмурясь, спрашивает мама.

– Лодка перевернулась, – отвечает Клинт. – Представляете? А мы только сели.

– Надеюсь, ты не поранилась снова?

– Нет, нет, Челси Кейс сделана из стали. В буквальном смысле слова, – пытаюсь острить я.

– А одежда у вас быстро высохла, – мама пробегает по нам глазами. Она складывает руки на груди и смотрит на меня, сощурившись.

– Я переоделась, – пожимаю я плечами.

– И я, – добавляет Клинт. – У меня была запасная одежда в багажнике. Челси любезно предложила воспользоваться вашей ванной.

А не слишком ли он вдается в подробности? Клинт так быстро глотает чай, что у него, наверное, уже мозг заледенел. Но он не подает виду и ведет себя как ни в чем не бывало.

– Можешь не спешить… – начинает мама.

– Да нет, – сообщает ей Клинт, – мне надо пойти в главное здание. Там один парень сегодня ремонтирует катера. Я попрошу его поглядеть на двигатель лодки. Грег убьет меня, если я там что-нибудь сломал.

– Значит, я все-таки смогу попасть в «Заводь», – говорю я маме, натянув улыбку.

– Ты точно не поранилась?

– Точно, точно, – настаиваю я. – Мелкое происшествие.

Вполне может быть, что это – самая огромная ложь, которую я сказала за всю жизнь. Мелкое происшествие! Я проигрываю в памяти все, что только что случилось в моей комнате.

Клинт похлопывает меня по плечу, как старого приятеля.

– Увидимся, Челс. Спасибо за чай. Ну, тогда в другой раз, ладно? – Он подмигивает мне.

Я киваю, наблюдая за тем, как он в буквальном смысле слова сматывает удочки и выходит из кухни.

– Я причешусь и оденусь поприличнее, – сообщаю я маме, когда Клинт уходит.

Я бегу по коридору. Но потом вспоминаю, что только что случилось, и ноги отказываются меня слушаться; пальцы на ногах сворачиваются от удовольствия. Когда я думаю, как близка была к тому, чтобы потерять девственность, мне кажется, что пора еще раз принять душ. На этот раз ледяной.

Клинт

Смена направления

Я иду по тропинке за коттеджем, надеясь еще раз увидеть Челси в окно. И тут распахивается дверь.

На ней летнее платье, и я сразу вспоминаю праздник в честь Судака Уилли. Вспоминаю, как мы тогда впервые поцеловались. С расстояния голос ее звучит как колокольчики на ветру. Похоже, болтает что-то про Брэндона; до меня доносятся лишь отдельные слова.

Она стоит у минивэна и ждет, когда мама откроет ей дверь. Уверен, что она никогда еще не выглядела прекраснее, чем сейчас, в мягком вечернем свете… Потому что по тому, как она поворачивает голову к докам и тропинкам, я вижу, что она ищет меня.

Мама уже садится в машину, когда Челси наконец поворачивается настолько, чтобы заметить меня на дорожке. Она поднимает руку, будто чтобы отвести от лица прядь, и улыбается мне хитрой улыбкой. Ее рука изгибается, пальцы помахивают в мою сторону: она говорит мне до свидания, но так, чтобы ее мама не заметила.

Направляясь к главному зданию, я насвистываю. Боже, я правда издаю свист. Это так глупо, но я просто не могу остановиться. А еще помахиваю удочками так, чтобы поплавки постукивали. Такое вот сопровождение ударных.

Но как только я вижу ее, то затихаю.

Она сидит на краю пристани, свесив ноги и пристроив рядом удочку. Откинулась назад, уперевшись ладонями в доски. По груди спадают бешеные кудри.

– Я наконец решила присоединиться к тебе.

– Кензи, я ведь…

Понятия не имею, как закончить это предложение, и замолкаю, вздохнув.

– Да ничего страшного. – Она трясет головой. – Идиотская идея.

– Нет, – настаиваю я. Какой же я козел, что заставляю ее чувствовать себя неловко. – Да нет же, пойдем. Сегодня вечером я свободен. Моя группа передумала, и…

Какую же чушь я несу.

Она встает и хватается за удочку:

– Забудь. – Шаркая подошвами кроссовок, она доходит до края пристани и хлопает меня по руке. Пробежав взглядом по моим мокрым волосам, она улыбается. – Странно. Ты еще не забрался в лодку, а уже весь промок.

Она кивает в сторону «Пескаря».

А я просто смотрю на нее, не зная, что делать дальше.

– Не переживай, – со смешком говорит Кензи. – Я не выдам Эрлу ни тебя, ни твою… клиентку.

Она пальцами рисует в воздухе знак кавычек.

– Да нечего выдавать… Кензи! – кричу я.

Но она, не слушая мое вранье, удаляется в сторону главного здания.

Челси

Бросок с отскоком от щита

У меня все еще кружится голова, после того как нас с Клинтом чуть не поймали вчера, когда около полудня я сталкиваюсь с ним в главном здании. Мы всего лишь делим пополам сэндвич, но наши колени соприкасаются под столом, и я готова поклясться, что весь мир начинает блистать небесно-голубым сиянием, как озерная вода под солнцем.

Из двери с табличкой «Офис» появляется Кензи. Та самая девушка, которая возникла из пустоты на фестивале Судака Уилли и сообщила мне, что Клинт никогда в меня не влюбится. Она так злобно смотрит на нас с Клинтом, словно мы два первокурсника, слишком ярко выражающих свои чувства на публике.

Я смотрю на Клинта. А вдруг все уже правда догадались?

Но моя тревога вскоре рассеивается: мы заканчиваем есть, и я больше не в состоянии думать. Все мои мысли заняты одним роскошным, сногсшибательно прекрасным мужчиной, который толкает меня в дверь с надписью: «Только для персонала». Потом он прижимает меня спиной к стене и целует, глубоко и страстно.

Ха-ха и еще раз ха, говорю я мысленно этой Кензи. Клинт немножко отстраняется, а потом снова целует меня.

– Увидимся вечером? – спрашивает он, когда до меня начинает доноситься шум курорта; вернее, нет – шум всего внешнего мира.

Мне придется сильно постараться, чтобы придумать какую-то правдоподобную причину, чтобы увидеться с Клинтом поздно вечером. Но мне наплевать. Теперь я могу написать целое руководство о том, как научиться врать. Я киваю; от его поцелуев голова моя кружится все сильнее.

– А когда я поведу группу смотреть на орхидеи днем, ты ведь тоже пойдешь? – бормочет он, уткнувшись мне в шею.

Да, да, да, куда угодно. Я куда угодно за тобой пойду.

Мы выходим в узкий коридор, который ведет к комнате отдыха. Я выпускаю его руку из своей, и мы с крайне невинным видом выходим в вестибюль.

– Челси! – вопит Эрл, подзывая меня к телефону-автомату. – Как раз вовремя. Тебе звонят!

– Странно, – отвечаю я, слегка пожимая плечами.

Клинт кивает на доску с объявлениями в дальнем углу вестибюля, словно говоря: «Я подожду тебя там». Он встает под фотографией, где я держу свою рыбину. Этим летом мой рекорд пока никто не переплюнул.

– Челси? – резко спрашивает знакомый голос, как только я беру трубку.

– Гейб, – сразу же отвечаю я, не подумав.

Клинт поворачивается на каблуках и смотрит на меня глазами, похожими на открытые раны.

Я ругаю себя: Ну и зачем ты назвала его по имени? Идиотка…

– Послушай, я еще на работе, – говорит Гейб. – У меня мало времени, но я просто думал тут кое о чем… Прости. Возможно, я говорю, как собственник и параноик, но… У нас все в порядке?

Моя голова превращается в огромное табло, как в спортзале дома. Над моим именем сияет огромный ноль. Челси Кейс проигрывает. Проигрывает.

А разве я заслужила чего-то иного?

– Я… что… ты… а? – лепечу я.

Что мне делать? Закричать, умолять его о чем-то? Расплакаться? Как Гейб вообще узнал… хотя погодите. А что он, собственно, знает? Ему звонил Брэндон? Что происходит?

– То есть… Понимаешь, я привык, что мы часами болтаем по телефону. А когда мы не говорили, то… ну, это глупости, конечно… Но ты оставляла записки в моем шкафчике. Признания в любви. Ты постоянно говорила об этом. О том, что чувствуешь ко мне. Мы говорили об этом все время. Говорили о любви. Мы так часто употребляли это слово, что оно должно было давно истереться и потерять смысл. Но с тех пор, как ты уехала, я не слышал его ни разу. Даже на мой день рождения ты ничего не сказала.

Боже, Гейб, пожалуйста, не надо.

– Челс? Ты еще тут?

– Да, – бормочу я, а сердце у меня внутри звенит, как будто кто-то уронил тарелку на пол, и она катается по кухне. – Я тут.

– Я помню, ты говорила, что связь плохая и все такое, но мне кажется, что… что ты просто не хочешь со мной говорить. Ничего не могу поделать, все переживаю, не случилось ли чего. Я постоянно думаю о тебе.

По моей щеке катится огромная слеза, хотя я изо всех сил пыталась сдержать ее и не выпускать из глаза.

– Я тоже, – всхлипываю я, и голос у меня дрожит.

Я не могу смотреть на Клинта. Вытираю щеку и поворачиваюсь к нему спиной, склоняясь ближе к сияющей трубке. Теперь сердце у меня стучит, как целый марширующий ансамбль. Неужели это правда происходит?

– У тебя все хорошо? – спрашивает Гейб, пока глаза Клинта просверливают раскаленные дыры у меня на спине. – Прости, что заставляю тебя плакать. Я козел, Челси. Ну не плачь.

– Я просто очень скучаю по тебе, – бормочу я, используя слезы в качестве оружия и одновременно надеясь, что Клинт меня не слышит. Как же я ненавижу себя! – Я правда люблю тебя, – продолжаю я шепотом. – Очень тяжело быть от тебя так далеко.

– И я тебя люблю, Челс. Так приятно слышать твой голос.

– И твой.

– Слушай, просто забудь об этом разговоре, ладно? Наслаждайся каникулами. Увидимся, когда вернешься. О’кей?

– О’кей, – бурчу я, нервно впиваясь ногтем в телефонный шнур. – Люблю тебя, – повторяю я шепотом.

Гейб громко вздыхает.

– Ох, как же я люблю тебя, Челси.

Я кусаю себя за губу; выступает кровь. Мне так больно, что я перестаю плакать.

Когда я поворачиваюсь, Клинт стоит ко мне вплотную. Эрл ушел; на ресепшене никого.

– Ты… ты слышал… он просто… я не могу…

– Ты любишь его, – говорит Клинт.

– Но я… ты знал, что у меня…

– Но ты любишь его, – повторяет Клинт. – По крайней мере, так ты сказала.

И снова я переживаю последнюю секунду последней игры. На мне спортивная форма, я подпрыгиваю, перекручивая свое изможденное болью тело, завожу руку за голову. И падаю.

– Но ты знал, – настаиваю я.

– Что ты делаешь со мной? – кричит Клинт. – Ведешь себя, будто… будто между нами есть что-то очевидное, а потом поворачиваешься спиной и говоришь ему то же самое. Я не понимаю. Я думал… ты ведь обо мне тоже знаешь. Знаешь, через что я прошел… И все равно полощешь мне мозги.

– Я не… Я совершенно не…

– Ты его любишь? – спрашивает Клинт.

Я открываю рот. Снова закрываю его. Как жаль, что оттуда каким-то магическим образом не полились слова, которые объяснили бы ему всю ситуацию.

– Черт! – говорит Клинт, запуская пятерню в волосы. – Как хорошо, что вчера ничего не получилось. Слава Богу, что ты не растоптала меня окончательно.

– Но я же… Я же хотела…

– С этой минуты, – шипит Клинт, – я твой тренер. Поняла? У тебя осталось всего несколько дней на курорте. И я твой тренер, который водит тебя на самые скучные прогулки в мире.

– Но ведь нет, – настаиваю я. – Я же старалась!

– Твой тренер, – продолжает он, – который поможет тебе потратить эти каникулы впустую, потому что ты – самая испуганная маленькая девчонка в мире.

– Я?!

– Самая испуганная. Тебе даже не хватает смелости выбрать между парнем номер один и парнем номер два. Ну ничего, я помогу тебе. Тренер, Челс. Ничего больше.

Он захлопывает за собой дверь, и мне на глаза наворачиваются слезы. Я пытаюсь сдержать их, но это сложнее, чем засунуть грозу обратно в тучу.

Наконец у меня получается взять себя в руки. Все еще всхлипывая, я вытираю лицо и спешу в магазин сувениров с другой стороны обеденного зала. Я петляю по рядам и добегаю до открыток. Вращаю металлический стенд, выбирая разные курортные пейзажи.

Я плачу за открытки и ручку и бреду к скамейке у главного входа.

ЦЕЛУЮ ТЫСЯЧУ РАЗ, Челси, пишу я на одной.

Ближе к тебе еще на один день, черкаю я на следующей.

Не забывай: я люблю тебя даже больше, чем Царапку.

– А, вот ты где, – говорит Брэндон, выбегая из обеденного зала. – Слушай, скажи маме, когда увидишь ее, что после репетиции я поеду сразу в «Заводь», хорошо? Ой, а с тобой-то что? Ты плакала?

– Уходи. Я занята, – бормочу я.

– Что делаешь?

– Подписываю открытки для Гейба. По одной на каждый день, что остался от каникул. Буду отправлять их по утрам. Чтобы показать, что думаю о нем каждый день.

– А-а-а, ага, – понимающим тоном говорит Брэндон. – Если подпишешь их все сейчас, то тебе как раз не придется думать о нем каждый день. В этом ведь смысл?

– Нет. Я просто хочу сделать это побыстрее.

– Что-то ты не выглядишь особенно счастливой, Челс. Скорее похоже, будто делаешь домашку, о которой вспомнила в последний момент перед уроком.

– А я-то думала, что ты порадуешься, – рявкаю я.

– Порадуюсь, что ты придумала, как запудрить мозг своему парню?

– Как мило с твоей стороны.

Я пишу адрес Гейба на следующей открытке.

– Я видел вас с Клинтом, – небрежно замечает Брэндон. – Поверь, это – самое мягкое, что я мог сказать сейчас.

Убить его готова за это замечание. Но он прав.

Клинт

Тайм-аут

Я так зол из-за этого телефонного звонка, что не замечаю, с какой скоростью гоняю туристов за орхидеями. Когда мы сворачиваем обратно на тропинку к главному зданию, я наконец слышу, как пыхтит и сопит моя группа. Они не подписывались на спортивную ходьбу, а я, судя по звукам, заставил их потрудиться. У некоторых даже пот на футболках проступил.

– Ох… Это… В обеденном зале есть чай со льдом, – бормочу я.

Но даже несмотря на все замешательство, я по-прежнему сержусь. Не на Челси, на самого себя. Изо всех, в кого бы ты мог влюбиться, ты выбрал Челси. Которая через неделю уедет из Миннесоты. Чего ты вообще ждал?!

После пешего похода я отправляюсь побегать. Потом прихожу в «Заводь» – раньше Брэндона, Грега и Тодда. Вызываюсь поработать на кухне вместо заболевшего сотрудника. Работаю. Я ведь давно понял: работа помогает справиться с чем угодно. Когда работаешь, нет времени слишком много думать.

Когда наплыв посетителей спадает, я внезапно осознаю, что теперь мне надо придумать, что делать с Челси до конца ее каникул. Не хочу, чтобы она поняла, как сильно ранила меня. Как много она для меня значит. И новых клиентов не хочу отпугнуть.

Я расхаживаю взад-вперед перед рестораном, и тут замечаю кое-что на углу. Пара вездеходов, припаркованных бок о бок. И я знаю, чем завтра займу Челси.

– Ты пришел, – говорит она на следующий день, сбегая с крыльца.

– Естественно, – говорю я, выходя из машины. – Твои родители платят мне за то, чтобы я работал с тобой.

– Но я… Я не хочу. Если будет только это….

Я смотрю на нее и снова слышу, как она признается в любви своему бойфренду.

– Сегодня мы пойдем искать грибы.

По изумленному выражению лица видно, как ее задело мое нежелание обсуждать вчерашний день. Но мне наплевать. Мне даже нравится, что я могу причинить ей боль. Так же сильно я был рад, когда подловил ее в первый вечер и показал баскетбольный мяч. Я чувствую себя маньяком каким-то.

Мы загружаемся в машину и уезжаем. Я включаю радио на полную катушку, чтобы она не стала говорить со мной. Так мы едем всю дорогу до «Заводи».

Первая смена готовится к обеденному часу пик: снимают стулья со столов, наполняют солонки. Челси идет за мной через ресторан на веранду. Погода стоит такая же мерзкая, как и вообще все этим утром: жарит вовсю, и от земли парит. Пара официантов стоят, прислонившись к кирпичной стене; от их сигарет вьются струйки дыма.

– А при чем тут физическая нагрузка? – робко спрашивает Челси, показывая на два квадроцикла, которые я переставил поближе к веранде.

Я смотрю на официантов тяжелым взглядом; таким же одаривает их мой отец, когда хочет, чтобы они работали быстрее. Те бросают сигареты и исчезают внутри.

– Ты ведь не списал меня со счетов, а? – продолжает Челси.

Я представляю, как она сидит сзади на моем квадроцикле, обхватив меня руками за пояс… как я чувствую ее сладкий запах. Как мы останавливаемся в густой тени деревьев, которая скроет наши тела…

Перестань, Клинт, говорю я себе. Именно поэтому я пригнал сюда оба квадроцикла: так мне не придется вдыхать ее запах, и я не буду желать ее так же сильно, как сейчас, когда она стоит рядом. У меня все внутри переворачивается, когда я вспоминаю, как мы стояли под струями душа… как мы упали к ней на кровать.

Мне просто нужно время, думаю я, хотя дьявол на левом плече напоминает мне, что времени как раз осталось совсем немного; что дни исчезают один за другим и что каникулы Челси почти подошли к концу. Каждая секунда, которую ты тратишь на борьбу со своими мыслями, – это еще одна секунда, когда ты не прикасаешься к ней, напоминает мне его голос.

Я прокашливаюсь и делаю шаг к вездеходам. Тебе не нужно бороться со своими мыслями, помнишь? Она тебя не любит. Не так, как другого парня. Ты словно напрашиваешься на то, чтобы тебе причинили боль.

– Так это, – настаивает Челси, – списал или нет? Потому что вчера ты сказал… ну, когда говорил про мой испуг… ты же не имел в виду, что мне становится хуже? Что я не смогу даже ходить пешком?

– Не переживай, походов как раз будет сколько угодно, – обещаю я, стараясь не подходить к ней ближе, стараясь, чтобы мой голос звучал профессионально. – Как только мы доберемся до грибных мест. Я знаю местечко к северу от «Заводи», где почти каждый год полно грибниц. Но пешком нам туда идти недели полторы, не меньше.

Вот так. Хорошо. Я обращаюсь с ней так, как и обещал: как к клиенту. Никаких сложных чувств. Никакого «я передумал».

Когда она подходит на шаг ближе, все тело у меня напрягается. Я чувствую, как колотится мое сердце, как горят легкие, как слабеют ноги. Конечно. Клиент. Что-то такое обычно и чувствуют к клиентам.

– А что, они настолько хороши? Грибы?

Я внезапно вспоминаю Кензи. Как она улыбнулась мне, протягивая тарелку жареных грибов. У Челси такое же выражение лица.

Но ей отказать куда сложнее. Мне хочется схватить ее, зацеловать, зарыться лицом в ее волосы.

Просто ты мужик, пытаюсь я успокоить себя.

Но дело не только в этом, иначе мне было бы все равно, кто был бы на ее месте. Я бы замутил с Кензи в первый же вечер.

Но Челси предлагает мне гораздо большее. Что же это? спрашиваю я себя. Что в ней такого невероятно особенного? Ты без нее отлично справлялся. И лучше бы тебе продолжать в том же духе. Она ведь скоро уедет. На нее нельзя полагаться. Нельзя ей поддаваться. Она просто исчезнет.

Я еще раз прокашливаюсь, собираясь наконец ответить на ее вопрос.

– У мамы грибные закуски расходятся на «отлично», – с натянутой улыбкой произношу я.

Дальше я показываю ей, как заводить квадроцикл: поворачиваешь ключ, удерживая тормоз, и нажимаешь кнопку запуска. Показываю, как пользоваться рулем, и предупреждаю:

– Осторожнее, когда будешь разгоняться. Они предназначены для охоты, а не для гонок, но если ты слишком быстро ускоришься, то все равно можешь перевернуться и приземлиться на спину.

Я смотрю на нее искоса, ожидая, когда же она скажет, что не будет кататься, раз это так опасно.

Но Челси кивает и застегивает ремень шлема под подбородком.

– Чего ждем? – спрашивает она и заводит двигатель, как я ей показал.

Я думаю, что это все напускная храбрость; она хочет компенсировать своим поведением то, что случилось вчера в главном здании. Поэтому, не обращая внимания, я натягиваю шлем и сам нажимаю на кнопку запуска.

Я еду поначалу медленно: мне же надо следить за вторым квадроциклом тоже. Она неплохо едет: сразу поняла, как управлять машиной. Раньше мы с папой на квадроциклах ездили за грибами. А еще мы с Грегом и Тоддом брали их по очереди еще до того, как получили ученические права.

Убедившись, что с Челси все в порядке, я разгоняюсь; квадроцикл начинает подпрыгивать на кочках. В ноздри мне ударяет мшистый, затхлый запах болота; колеса летят по мягкой почве, время от времени брызгая в воздух влажной грязью.

Я, петляя, веду ее между деревьями; ресторан становится точкой вдали, а потом и совсем исчезает.

Рокот двигателя позади меня становится громче и свистит за плечом, как выпущенная стрела. Я оборачиваюсь: Челси пригнула голову и расправила плечи, сгорбившись над рулем. Она изгибает запястье, держа пальцы на ручке газа, как я показывал ей, и ведет квадроцикл все быстрее.

Поначалу я отказываюсь реагировать на это. Но она точно знает, чем меня зацепить: она приближается ко мне, и мои запястья автоматически прибавляют газа, тело напрягается.

Челси набирает скорость. Ее двигатель гудит все громче, все ближе.

Когда переднее колесо ее квадроцикла заезжает на пару сантиметров дальше моего, я склоняюсь над рулем. Быстрее.

Но Челси отказывается уступать мне первенство. Она снова подгоняет свой квадроцикл, и мы танцуем: я набираю скорость, затем она. Сам не знаю, как так получилось, но мы устраиваем гонку. Мои шины подпрыгивают на корнях и ветках. Двигатели угрожающе рычат друг на друга.

Я еду все быстрее. Челси не отстает. Она так близко, что краем глаза я вижу ее развевающиеся волосы.

Я снова набираю скорость, выходя вперед. Она отстает. Я впереди. Я ликую от привкуса победы во рту. Я побеждаю. Но когда рык ее двигателя совсем стихает, я понимаю, что заехал слишком далеко вперед.

Оглядываюсь через плечо: ее нигде нет. За мной сплошная стена зелени: ветки, трава.

Где же она?

У меня в груди разливается волна паники. Челси исчезла. В мозгу запускается таймер. Я думаю лишь об одном: Еще двух дней я не выдержу. Сорок восемь часов поисков, переживаний. Челси исчезла, и мне тут же кажется, что с ней случилось то же, что и с Рози.

Клинт, это тупость. Я знаю, и все равно меня охватывает ужас.

– Челси?! – кричу я.

Почему она не отвечает? Я поворачиваюсь – как раз вовремя, чтобы увидеть упавшее дерево. Жму на тормоз и резко выворачиваю руль.

Этого недостаточно.

Квадроцикл врезается в дерево. Я выпускаю руль и кувырком лечу вперед.

Челси

Неудачный бросок

Когда я вижу, как шины его квадроцикла врезаются в мертвое дерево, я хочу закричать, позвать его по имени, но издаю лишь слабый писк.

Он взмывает в небо, нелепо расставив руки и ноги.

– Клинт! – снова пытаюсь крикнуть я, пока его тело взбирается по невидимой лестнице в небо. Но голос мой слишком слаб; он тише, чем отдаленный рев машин на дороге по другую сторону леса.

Иглы страха впиваются мне в руки. Я протягиваю вперед ладони – какой нелепый жест. Будто я могу дотянуться до него отсюда, с расстояния длиной в баскетбольную площадку… увязнув в луже вязкой, липкой грязи… я бы легко могла ее объехать, если бы так не увлеклась погоней. Голос замирает у меня в горле, и руки бессильно виснут. Я ничего не могу поделать. А Клинт, бедный Клинт, летит, как камень из катапульты.

Когда он падает на узловатые корни ближайшего дерева, его тело все съеживается.

Я наконец нахожу в себе силы закричать. Я слезаю с квадроцикла и несусь по мягкой, болотистой почве, разделяющей нас.

– Клинт… – зову я, боясь прикоснуться. И боясь не дотронуться до него. Он смотрит на меня диким, испуганным взглядом; я сажусь рядом. – Клинт, – говорю я снова.

У паники горький, металлический вкус.

Я кладу руку ему под плечо, помогая подняться. Но от моего прикосновения он начинает кричать.

– Это плечо? – спрашиваю я, когда он с трудом садится. Вся левая сторона его тела как-то перекошена… искривлена. Шумно дыша, я прикасаюсь пальцем к его футболке. Под ней какая-то странная шишка и узел напрягшихся мышц.

– Подвигать можешь?

Он со стоном трясет головой.

– По-моему, ты его вывихнул.

Я поднимаю взгляд; между листьями просвечивает синее небо. Деревья окружают нас, как моя баскетбольная команда. Они так же таращились на меня, когда я упала. Лес затих, как спортивный зал в те последние секунды.

Но у меня нет на это времени. Вспоминать. Заново переживать то ужасное происшествие.

– Давай, – говорю я, вставая. – Ты должен мне помочь. Надо забрать тебя отсюда.

Я кладу руки ему на пояс, удерживая в равновесии, пока он будет искать почву под ногами.

– Мой квадроцикл застрял в грязи, – сообщаю я. – Поэтому придется ехать на твоем. – Я говорю это так, словно уверена, что он вообще заведется.

Мы вдвоем пытаемся втиснуться на сиденье квадроцикла, что стоит впритык к упавшему дереву. Я расставляю ноги пошире. Но так мне сложно дотянуться до руля и смотреть на дорогу.

– Тебе придется завести эту штуковину за меня, – говорю я, нащупывая ногой тормоз.

Клинт поворачивает ключ. Я молюсь, как ни одна фанатичка на свете еще не молилась, закусываю губу и зажмуриваюсь. Он нажимает на кнопку.

Двигатель прокашливается, и я готова заплакать.

Клинт хрипло выдает команды о том, как перевести квадроцикл на задний ход. Когда я наконец отъезжаю от дерева, то спрашиваю:

– В какой стороне «Заводь»? Клинт? Я не вижу никакой разницы…

– Следы, – рявкает он.

Но я знаю, что не смогу одновременно удерживать тело Клинта в вертикальном положении и выискивать следы, как Гензель и Гретель выискивали крошки хлеба, чтобы вернуться домой. Я лихорадочно пытаюсь придумать, что же делать.

От Клинта сейчас больше шума, чем от двигателя. Он пытается схватиться за болтающийся руль, но лицо его искажает гримаса боли. Я пытаюсь сесть на сиденье. В бедро мне врезается холодный металлический диск. О Господи, спасибо тебе, спасибо, спасибо, спасибо. Компас Клинта.

Когда я запускаю руку в карман его шорт, у меня дрожат пальцы. Он склоняется на сторону, чтобы мне было удобнее вынуть компас. Я проверяю направление. Насколько помню, он говорил, что грибы растут к северу от «Заводи».

Юг, вопит мой мозг. Надо ехать на юг.

Всю дорогу я обхватываю Клинта ногами. Не уверена, что мы едем в правильном направлении, но все равно еду дальше между деревьями. Мы направляемся на юг, и компас показывает на меня, единственного человека, который может вытащить нас из этого кошмара.

Мы едем с такой скоростью, какую только может перенести Клинт. Как я и подозревала, следы наших шин вскоре исчезают. Я потеряла их по дороге. Но компас все еще показывает на меня, и я пытаюсь убедить себя, что все будет в порядке. Но мое трепещущее, тревожное сердце подсказывает, что я не очень-то в этом уверена.

Впереди появляются магазины, но я не вижу задней панели, что нависала бы над верандой «Заводи». Потому что это и не «Заводь». Черт побери. Я облажалась. Мы приехали не туда.

И все же я продолжаю ехать, слегка поддав газа, чтобы подняться на пригорок, а потом петляю между двумя офисами и сворачиваю на улицу.

Мы оказались в каком-то пыльном, тесном районе; в таких собаки обнюхивают углы домов, а мужчины в комбинезонах слоняются у дверей. Темп жизни здесь, как в магазинах антиквариата.

Мне на глаза свисают волосы, и я сдуваю их со лба, рассыпая пряди по скулам. Я верчу головой, но смотреть тут все равно не на что. Я оглядываю пустынную пыльную улицу. Сосны и какое-то красное кирпичное здание впереди… Наверно, кафе. Снаружи несколько деревянных столов для пикника.

– Где мы? – пытаюсь я спросить Клинта. – В какую сторону ехать к «Заводи»?

В ответ раздается гортанный вопль.

Я разгоняю квадроцикл и несусь по улице к кафе. Потому что наверняка хоть у кого-нибудь там найдется работающий телефон. Или машина. Я уже готова потереть друг о друга две палочки, чтобы разжечь сигнальный костер. Посетители поднимают взгляд и смотрят на нас. Их глаза превращаются в огромные нули. Скрипят скамейки. Топочут ноги.

Я слышу свое имя.

– Заткнись, Клинт, – ору я, потому что именно он зовет меня.

– Стоп, стоп! Челси! Стоп!

Квадроцикл несется к сиденьям снаружи; раздаются вопли испуганных клиентов, которые машут руками, как птицы бьют крыльями, спасаясь от опасности.

– Челси! – снова слышу я крик. – Стоп!

Я поворачиваюсь и вижу знакомую полуседую шевелюру на широких плечах бывшего спортсмена.

– Что ты делаешь? – хмурится на меня папа.

– Я… я пытаюсь ему помочь. Он сильно повредил плечо.

Папа смотрит на Клинта (тот извивается на сиденье) и бледнеет.

В этот момент моей последней игры просто не существует. Как и целого года скованного молчания и злобных взглядов через стол. Никакой вины, никакой обиды. На самом деле, даже нас с папой нет. Только Клинт и его вывихнутое плечо, которое зловеще выпирает из-под футболки. Только человек, которому нужна наша помощь. Папа понимающе кивает.

– Заглуши мотор, – говорит он. – И жди здесь.

Он убегает. Я замечаю испуганные лица тех, кто только минуту назад ел за этими столами. Они все еще таращатся на меня, не в силах сдвинуться с места, когда к кафе подъезжает минивэн с эмблемой «Белого сахара». Оттуда выпрыгивает папа и помогает мне довести Клинта до заднего сиденья.

Дальше меня настигает дежавю, потому что навигатор привозит нас прямо к больнице. Мы снова в неотложке. Мы бегаем по коридорам, заполненным носилками, белыми халатами и лицами, что изо всех сил пытаются казаться спокойными, но выглядит это очень фальшиво.

В последний раз, когда на носилках лежала я сама, когда рентгеном просвечивали мое бедро и белые линии светились на черной бумаге под жестким больничным светом… Тогда мне казалось, что страх меня просто раздавит.

Однако теперь, когда они показывают пальцем и говорят «вывих», словно это какое-то откровение, а не диагноз, я спокойна. Я уверена.

Именно я держу здоровую руку Клинта, пока его родители ждут в коридоре. Именно я говорю ему, что осталось подождать совсем немного, когда он глотает обезболивающее, запивая его тепловатой больничной водой.

И именно я говорю ему не смотри, когда врач начинает тянуть его за больную руку, крутить и дергать, пытаясь понять, как поставить сустав на место. Именно я говорю ему смотри сюда, показывая на свои глаза, когда процесс продолжается. Именно я поддерживаю Клинта, когда он кричит, будто ему делают операцию без наркоза. Именно я помогаю ему сесть. Во мне срабатывает какой-то неведомый механизм, и мне не страшно. Совсем нет. Я не испытываю сомнений. Я не думаю о том, получится ли у меня. Я знаю, что справлюсь. Ради него.

Интересная это вещь – страх. Стоит от него отвернуться, стоит посмотреть на что-то еще… посмотреть в темные глаза на прекрасном лице, посмотреть на локон черных волос, свисающих с потного лба… и понимаешь, что повернулась к страху спиной.

Ты смотришь прямо на свою силу.

Во всяком случае, так вышло у меня. Помогая Клинту, я смотрю на свою собственную силу.

Клинт

Игра, закончившаяся травмой

Плечо болит так сильно, что мне хочется достать бензопилу. Я бы, не раздумывая, отрезал всю эту гадость; обкорнал бы себя, как старый дуб.

Меня тошнит; голова кружится. Мысли не тянутся прямыми линиями, а взрываются, как фейерверки. Все воспоминания столпились в памяти: ущелье, перевернутая «мазда», странное ощущение от льда, когда я пытался играть дальше. И то, как я работал, все время работал, как будто в работу можно убежать от горя и перестать чувствовать себя таким опустошенным.

А потом похороны. Я думал, что зарыть свои чувства будет так же просто, как швырнуть горсть земли в раскопанную яму. Но у меня не получилось; я все равно ощущал боль. Такую же сильную, как от вывихнутого плеча.

И вот все повторяется; еще один несчастный случай. Но на сей раз меня обнимают женские руки. Она стала не источником боли, а утешением в минуту, когда боль ударяет меня со всей силы.

Когда сустав наконец щелкает, эта худшая в мире, разрывающая на части боль стихает. Все еще больно, но я чувствую такое облегчение, что оседаю в руках Челси. И она обнимает меня, пока я разваливаюсь на части.

Челси

Игра в «лошадь»

Кроме меня, на веранде нет никого. Я наблюдаю за пляской светлячков в траве. Джин бродит где-то вдалеке, ищет мой застрявший в грязи квадроцикл. Клинт вернулся домой, где Сесилия выдает ему внеочередную порцию материнской заботы. Папа в ресторане, стоит у кассы, пока кто-нибудь из персонала не приедет его заменить. Над моей головой закат окрашен в такую густую красноту, что кажется почти фиолетовым: именно такого цвета бывает небо после того, как протаскивает тебя сквозь пугающую грозу. Компенсирует шок такой сверхъестественной красотой.

Я утащила из ресторана бутылку пива, и оно приятно горчит на языке. Я то и дело подношу прохладное стекло бутылки к своему пылающему лицу.

Из ресторана доносятся первые удары барабанов. Жизнь пульсирует, как и всегда; ей наплевать, что тебе хочется остановить часы и передохнуть.

Я осушаю бутылку, выпрямляюсь и целюсь в мусорное ведро в углу веранды.

– Бросок, и-и-и… – Изображать Фреда Ричардса у меня получается так себе.

Я пускаю бутылку. Она летит прямо в контейнер, издает звон и разбивается о дно.

– Трехочковый, – шепчу я.

Открывается задняя дверь. Пристально глядя на меня, на веранду выходит папа.

Я смотрю в высокую траву. Светлячки выпрыгивают из нее, как маленькие оранжевые мячики.

Не успев подумать, что же я делаю, я бегу через веранду, достаю из зарослей старый мяч. Папа широко распахивает глаза.

– Мне повезло, что ты решил поесть в том кафе, – говорю я и веду мяч.

– Ты бы и сама справилась. Я тебе не нужен. Никогда не был нужен.

В который уже раз я вздрагиваю от его слов. Он что, жалеет себя? Не знаю, как на это реагировать. Яростно стучу мячом о потрескавшийся асфальт.

– Не надо было так наседать на тебя, – добавляет он.

Меня окатывает холодом, и мой гнев остывает.

– Ты и не наседал. Ты болел за меня. Вот и все.

– Наседал, – повторяет он виноватым голосом.

Я крепко сжимаю мяч и потрясенно качаю головой. Брэндон был прав? Я слишком жестока с папой? Я все не так поняла? Папа злится на себя, а не на меня?

– Это я переборщила с тренировками, – говорю я. – Я сама на себя наседала. Это моя вина. Я всегда была виновата. Так? Я профукала свои шансы.

Папа тоже трясет головой:

– Я должен был догадаться. Брэндон сказал, что видел… что даже тогда, в больнице, после несчастного случая… Он сказал, что знал, что тебе было больно. Что он должен был предупредить. Что не надо было пускать тебя на игру. А я только и думал: если Брэндон знает, то как я сам не заметил?

– Это было мое бедро. Мое. Это мне надо было заметить.

– Мне так жаль.

– Ага. Мне тоже.

Мы смотрим друг на друга. Просто смотрим. Солнце опускается все ниже; светлячки кружатся в траве; сквозь стены до нас долетает стук барабанов. Где-то вдалеке слышен рев квадроцикла. Видимо, Джин скоро вернется.

– Ну что? – говорю я папе и веду мяч в его сторону. – Сыграем в «лошадь»? Я давно не практиковалась, но спорим на деньги за мой первый семестр, что я надеру тебе задницу?

Папа перехватывает мяч и кидает в корзину. Тот отскакивает от кольца; папа ловит его и передает мне.

Я устойчиво упираюсь ногами в землю. Кровь шумит в ушах, как рев болельщиков в школьном спортзале. Я поднимаю руки и впервые с последней игры делаю бросок. Мяч отскакивает от щитка и пару секунд танцует на кольце, а потом решает упасть внутрь.

– Старая закалка, – говорит папа.

– Ну, старая или новая, а играю я по-прежнему лучше тебя, – поддразниваю я его.

Подпрыгивая для лэй-апа, он улыбается.

Клинт

Задержка клюшкой

Честно говорю: двухдневный больничный мучит меня гораздо хуже, чем сам вывих. Я провожу все это время в мыслях о Челси и о том, как же я ошибался. Зачем я отталкивал ее? Зачем старался не замечать, как каждая клеточка моего тела тянется к ней? Надо поговорить с ней, но не по телефону. Когда я буду рассказывать, что крутится у меня в голове, надо смотреть ей в глаза.

Вооруженный ибупрофеном, я наконец возвращаюсь к работе. Я пообещал маме, что не буду слишком напрягаться. Я пообещал папе, что буду делать упражнения на растяжку (их дал мне доктор, чтобы рука не занемела). Я бы что угодно пообещал; мне просто необходимо выбраться из дома.

Скорей бы найти ее.

Плечо сильно болит, но я все равно бегу к четвертому коттеджу со всех ног. Не застав никого дома, я нарушаю данное маме обещание и бегаю по всему курорту в поисках Челси. Потому что… да, возможно, дома ее ждет другой парень. Может, у нее правда есть к нему чувства. Но разве я сам не люблю Рози? Разве перестану ее любить?

К черту Гейба. К черту этот глупый страх. И к черту часы, которые отсчитывают время до нашего расставания с Челси. Я так влюбился, что в любом случае буду страдать, когда она уедет. Я буду по ней скучать. Но прямо сейчас… Я знаю, что она нужна мне. Я не стану больше упускать свой шанс.

Я подбегаю к главному зданию, весь покрытый густым, липким потом. Я немножко вымотан, но оно того стоит: я наконец вижу ее. Она стоит в вестибюле. Смотрит на доску с объявлениями, где еще висит ее фотография – та самая, с огромным судаком.

Когда она поворачивается и видит меня, лицо у нее разглаживается. Похоже, что она тоже нашла то, что искал а.

– Можешь опять пойти порыбачить, – говорю я, показывая на фото. Я хочу сказать нечто другое, но не знаю, с чего начать.

– Без тебя будет уже не то, – улыбается она. – А ты в ближайшие несколько недель вряд ли вернешься в форму. Хорошо еще, что без повязки ходишь. Больно?

– Дело в том… – без предисловий начинаю я, потому что больше просто не могу. – Дело в том, что все равно будет больно. Понимаешь? Не важно, как стараешься спрятаться… Ну… знаешь…

У тебя было два дня, чтобы отрепетировать свою речь, Морган, и вот посмотри на себя.

Челси хитро улыбается:

– Ты передумал насчет того, чтобы быть мне просто тренером? – шепчет она.

Боже, ну конечно.

– Послушай, – говорит она. – У меня есть идея, что делать завтра. Ну, если у тебя получится выбраться.

– У меня получится.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что на ресепшене никого нет и что никто не возвращается в вестибюль из обеденного зала. Потом я пристально смотрю ей в глаза, и они лучатся улыбкой. Я наклоняюсь вперед и нежно целую ее щеку.

– А как насчет… – говорит она, проводя губами мне вдоль челюсти. – Как насчет боулинга?

– Боулинга?

– Ну да. Матч-реванш.

– Что-то я не в настроении. – Мои пальцы пробегают вдоль выреза ее блузки.

– Посмотрим в открытом кинотеатре еще один старый фильм?

– Челс…

– Ну хорошо. Тогда, может, следующий раз?

Я прищуриваюсь, трясу головой и переспрашиваю, потому что не понимаю, о чем она:

– Следующий раз?

– Ну да. Помнишь, когда мама вернулась? Ты сказал, что тогда в следующий раз.

– А-а-а, тебя интересует ночная рыбалка, – бормочу я, но смеяться не рискую: тело у меня вот-вот взорвется.

– Встречаемся у моего коттеджа в семь, – говорит она. – Брэндон к тому времени уже уедет в «Заводь». Мама с папой тоже.

Голос ее затихает, и она хитро улыбается мне. В ее глазах пляшут искры.

– Хорошо. Только в этот раз приклей ремень к Брэндоновой гитаре.

Челси

Гол

– Ты точно не пойдешь? – спрашивает меня папа в восьмимиллиардный раз.

Я качаю головой.

– А то давай, поиграли бы в «лошадь» на веранде. Ну пожалуйста, – умоляет он. – Эта рок-группа Брэндона… Они играют…

– Каждый раз все лучше и лучше, – перебивает его мама. – И это наш последний шанс услышать «Обитателей днища». Разве можно упускать такую возможность!

Знали бы вы, как я хочу упустить эту возможность, думаю я, пытаясь непринужденно помахать им на прощание.

И вот я одна в затихшем коттедже. Жду Клинтона. Жду. Мне не сидится на месте.

Я пересаживаюсь на диван, секунду гляжу на мамины блокноты на пружинке: она сложила их стопкой на кофейном столике. Открываю верхний, пролистываю рецепты. Когда добираюсь до пустых страниц в конце, начинаю постукивать пальцем по бумаге. Какой ужасный, пустой звук. Я хватаюсь за красный маркер (мама исправляет им рецепты) и, чтобы чем-то занять себя, рисую огромное сердце.

Закрашивая его алым, я слушаю знакомый рокот водопада вдали. Он пульсирует, как стук сердца.

Я лихорадочно пытаюсь придумать план. Что мне сделать, чтобы на сей раз нам с Клинтом никто не помешал? Как сделать так, чтобы этот дикий, взволнованный ритм моего тела – оно трепещет всякий раз, когда я вижу Клинта – стал слышен в самой идеальной обстановке?

Я пролистываю блокнот до конца, рисуя на каждой странице огромное пылающее сердце. Вот, наконец, и последний лист. Я быстро исписываю его.

В голове у меня все перемешалось. Я вырываю свои страницы из блокнота, хватаю одеяло со своей кровати, складываю и пихаю под мышку.

Я бегу наружу, сую в дверной проем записку, и спешу вниз с крыльца. Мое тело все вибрирует; я скрываюсь под густой листвой и жду, когда появится Клинт.

Он бежит к коттеджу. Думаю, куда быстрее, чем одобрил бы его доктор. Он взбегает по ступенькам крыльца, стучит. Снимает бейсболку, приглаживает волосы. Поднимает руку, чтобы постучать еще раз, и видит мою записку. Он хватает ее и читает то, что я написала:

Следуй за сердцами…

Он кидается к перилам, словно собираясь спрыгнуть, потом останавливается, передумывает (вспомнил слова доктора о повторной травме? Ха, уж я-то знаю). Бежит вниз по ступенькам.

Я нанизываю первую страницу с сердцем на нижнюю ветку дерева, что растет у самой тропинки к водопаду, и иду дальше, продолжая оставлять на деревьях свои сердечные послания. Иногда я оглядываюсь через плечо, чтобы посмотреть, где там Клинт. Но даже оборачиваясь, я продолжаю двигаться вперед, не выходя из-под ветвей. Я еще не готова к встрече.

Он то и дело дергает рукой, словно приказывая себе успокоиться и подумать. Наконец он видит первое сердце. Клинт срывает его с дерева, и я вижу, как по лицу его расплывается улыбка.

Он оглядывается по сторонам, хватает сердце со следующей ветки и еще с одной…

Во мне бурлит волнение. Не страх. Я взбудоражена предвкушением. Адреналин разливается в моей груди теплой волной. Я принимаюсь снова нанизывать сердца на ветки. Я двигаюсь медленно, словно в замедленной съемке. Но теперь я не соревнуюсь с Клинтом. Это совсем непохоже на нашу гонку на квадроциклах. Я не хочу его опередить. Я хочу, чтобы он меня догнал.

Под его ногами – совсем рядом! – хрустит ветка, и бабочки у меня в животе радостно трепещут крыльями. Я не успеваю повесить последнее сердце, и он выхватывает его у меня из рук.

– Ну что, готова посмотреть на водопад?

Когда я оборачиваюсь, он кладет сложенные пополам сердца в карман.

– Я хотела впервые увидеть его с тобой.

Я вытягиваю руку, и Клинт вкладывает теплые, жесткие пальцы мне в ладонь.

Мы спешим на вершину холма; меня обдает мелкими брызгами. Чем ближе мы к верхушке, тем резче и чаще я дышу. О Боже… За последним поворотом открывается такой величественный вид. Белая пена каскадами спадает с утеса и мчится вниз, в маленький пруд. Ниже по холму бежит чистый голубой ручей. Повсюду щебечут птицы и цветут цветы; туман каплями оседает у меня на коже и свисает с ресниц.

Клинт показывает на плоский камень. Там, выше всего мира, мы можем стоять, не боясь упасть. Оттуда мы будем смотреть, как пчелы перелетают с цветка на цветок в поисках самого сладкого нектара. Белки и один отважный енот подбираются все ближе, а потом убегают от нас. Я гляжу вниз, на прозрачный поток, что вдалеке впадает в Рейни. Ритмичный шум воды напоминает мелодию. Песню любви. Я наблюдаю за маленькой серокрылой птичкой. Может, это голубь? Птичка устремляется вниз, чтобы попить воды, и внезапно я тоже испытываю страшную жажду. Я должна почувствовать воду на своей коже.

Я сбегаю вниз по камням со всей осторожностью; Клинт следует за мной. На краю широкого пруда у самого подножия водопада я раскладываю одеяло и сбрасываю кроссовки. Я готова погрузиться в эту воду, почувствовать, как вокруг меня танцуют пузырьки. Разве можно представить более идеальное продолжение того вечера? Вместо обычного душа у нас есть целый водопад. Я хочу, чтобы Клинт последовал за мной, снял шорты, сбросил обувь. Но он трясет головой.

– Нет, – говорит он, поднимая одеяло и жестом подзывая меня ближе. – Я хочу показать тебе кое-что.

Он ведет меня вдоль утесов, ближе к самому водопаду. Когда до него остается рукой подать, Клинт показывает мне на пещеру за стеной воды. Каменная комнатка с отполированными стенами, прибежище мира и покоя сразу за яростным, шумным потоком.

Я впитываю кожей сладостное уединение, а Клинт раскладывает одеяло на каменном полу.

– Идеально, – говорит он, садясь.

Наконец я приказываю ногам двигаться и присаживаюсь рядом с Клинтом.

На наших руках искрятся крохотные капли брызг. Я рисую маленькое сердечко на его предплечье: так дети оставляют картинки на запотевших стеклах.

Клинт берет меня за руку и прикладывает мою ладонь к своей груди. Сердце у него так колотится, что наверняка болят ребра.

– Это для тебя, – шепчет он.

Мы целуемся, будто нас и не прерывали: ни Джордж тем вечером, когда мы дурачились на озере, ни мама, ни угрызения совести. И уж конечно не древние (хотя и не слишком) истории любви. Будто наши сердца не зарастали сорняками мыслей о том, должны мы или не должны… Будто мы не переживали о том, что разобьем кому-то сердце или предадим собственное прошлое. Как будто мы никогда не испытывали боль. Будто никогда ничего не боялись.

Внешний мир исчезает. Пространство между нами заполняется чистым желанием. Хотя между нами и нет никакого пространства: мы обвиваем друг друга руками, придвигаемся ближе. Но даже так, грудь к груди, мы все равно недостаточно близки. Клинт стягивает с меня майку и снимает футболку со своей влажной, блестящей груди. Теперь между нами нет преграды, и все же этого мало.

Он стаскивает мне шорты до самых щиколоток, и я стряхиваю их с ног. Запускаю пальцы за бока трусиков. Теперь я абсолютно обнажена, и это великолепно. От дыхания Клинта на коже у меня выступают мурашки. Он целует мне затылок… руки.

Мы сплетаемся, как венерины башмачки, которые пытаются выбраться из тени на солнце. Мы поворачиваемся лицом к нашей страсти, как цветок поворачивается к солнцу.

Его губы повсюду: на моей груди, на сосках. Я трогаю твердые мускулы на его животе. Мы лежим, переплетаясь, на нашей каменной постели; туман продолжает расписывать наши тела узором из капель. Волосы искрятся в ароматных брызгах.

Мы покачиваемся вместе, как две лодки в речных водах. Он слизывает капли тумана с моего тела. Я пробегаю пальцами по его ногам, твердо решив, что должна ощупать его тело целиком.

Туман, пот и желание стекают по моей спине, по груди, по рукам.

Так и должно быть. Слова водоворотом кружатся у меня в мыслях.

Клинт тянется к своим шортам на земле, достает и быстро натягивает презерватив. Он шумно дышит от волнения.

Не останавливайся, говорю я себе и сажусь на его роскошное тело. Я чувствую твердое прикосновение на своей ноге, и он пульсирует в такт с волной жара у меня внутри.

– Челси, – стонет Клинт. – Пожалуйста…

Ему не приходится просить дважды.

Клинт

Финальная игра

Я блаженствую. Руки у меня ослабели, ноги расплылись лужицей. Я пьян Челси. Опьянение не проходит, когда мы покидаем водопад, когда я довожу ее до коттеджа, когда еду домой. Я несколько часов лежу в кровати и таращусь в потолок, но это ощущение все не уходит. Я переживаю случившееся раз за разом. То, что случилось у водопада. И каждый раз пьянящее чувство становится все сильнее.

Вау. Я продолжаю лежать и тупо думать: вау.

На следующее утро мама сообщает, что записала меня к семейному доктору, чтобы он посмотрел мое плечо. А то вдруг я слишком перенапрягаюсь.

Боже правый. Да сегодня же последний день каникул Челси.

– Что с тобой? – спрашивает она.

Мы сидим в приемной. Я притоптываю, потираю лоб, фыркаю.

В ответ я лишь трясу головой. Не говорить же, что у меня роман с курортницей. С той самой, чей отец считает меня за профессионала своего дела.

Когда мы выходим от доктора, когда мама ведет машину до дома, когда я хватаю ключи от грузовика и возвращаюсь на курорт, уже подходит время ужинать.

Сначала я проверяю обеденный зал в главном здании. К счастью, вся семья Челси собралась за столом, и они уже почти закончили есть.

– А давайте переедем, – говорит Брэндон. – Школа тут есть наверняка. Вы сможете перенести сюда свой бизнес. Будете поставлять десерты на курорт. Мама сама сказала, что Чарли не умеет печь. У вас бы отлично получилось. Ну а Челси и так и так уезжать.

Глупо, но я ужасно рад его словам. Челси бы приезжала в Миннесоту на каникулы, мы бы вместе отмечали Рождество…

Но ее папа лишь смеется:

– Ха, не хочешь расставаться с группой?

Брэндон равнодушно пожимает плечами.

– Ты ведь понимаешь, что зимой полного зала не наберется? – говорит Эрл, проходя мимо их столика. – Снега выпадает – у-у-у – до самого карниза. Твои фанаты просто не доберутся до «Заводи».

Я ловлю взгляд Челси и поднимаю руку в приветственном жесте.

Она одаривает меня мягкой улыбкой. Так улыбаются лишь женщины, от которых у тебя не осталось никаких тайн.

Брэндон и ее родители следуют за ее взглядом.

– Ты уходишь? – спрашивает Брэндон. Стул Челси скребет по полу. – Она уходит, а мне нельзя даже отыграть последний концерт! – громко возмущается он.

– Нам нужно проснуться пораньше, чтобы успеть домой вовремя, – объясняет ему отец. – А вы обычно заигрываетесь до самого утра. Поверь, мы просто хотим как лучше.

Брэндон злобно смотрит на Челси:

– Меня лишают последнего концерта, а она собирается фиг знает чем заняться с…

– Замолчи! – перебивает его Челси. – Не такая уж страшная потеря.

У Брэндона каменеет лицо. Ее родители смотрят на меня. А у меня ни удочки, ни фотоаппарата, ни спасательного жилета. Но у нас с Челси осталось всего несколько часов. И я не могу терять это драгоценное время, размышляя, что все подумают. Мы бежим на улицу, запрыгиваем в мой грузовик и уезжаем безо всякого алиби.

– Ну почему время бежит так быстро, – жалуется Челси.

Мы идем вдоль ручья к реке. Ее ладонь греет мне пальцы, но от слов в груди разливается холод.

– Пойдем сюда, – я перехожу по камням через ручей и веду ее на заросшее цветами поле. Они так прекрасны, почти как Челси. С ее загорелых плеч струятся светлые волосы.

– А знаешь, – замечаю я, показывая на ближайшую орхидею, – как только эти цветы достигают полного расцвета, тут же начинают умирать.

– Как мило, – говорит Челси. – Спасибо, разве селил.

– Ты первая начала! – поддразниваю я. – Все эти разговоры о том, как летит время.

Я протягиваю руку и срываю цветок.

– Эй, – всполошилась Челси. – Это что, венерин башмачок? А как насчет «срывать запрещено законом»?

Я показываю ей цветок: это полуувядшая маргаритка.

– Как только встречаешь родную душу и вы привыкаете друг к другу – бац! Каникулы закончились. Как только находишь что-то красивое, – продолжает она, пристально глядя на мертвый цветок, – время истекло. Пора двигаться дальше.

– Но подумай, – говорю я, покручивая в пальцах черную головку цветка. – Цветы не становятся менее прекрасными оттого, что им предстоит завянуть… То есть мы ведь даже нарочно сажаем цветы, хотя знаем, что они не будут цвести вечно.

Она сжимает мою руку:

– Мы посвятим этот вечер цветочным метафорам?

– Лично мне они кажутся очень трогательными и поэтичными. У меня ушло целых два года на то, чтобы понять вот эту. Потребовались целых два года – и ты. И ты.

– И водопад, – шепчет она.

Челси обнимает меня за пояс, слегка склоняется, чтобы положить голову мне на плечо, и бормочет:

– С тобой я чувствую себя сильной.

– Таков был план. Я нарочно упал с квадроцикла. Вся история с вывихнутым плечом – моя находка.

– Хм. Ну да. Разумеется. Нет, серьезно. Сила – это ведь необязательно про мускулы. Не только о том, сколько километров ты можешь пробежать или сколько килограммов поднять. Теперь я это понимаю. Мне потребовался на это год. Год – и ты.

Она поднимает голову и выдвигает подбородок вперед; губы у нее слегка дрожат. Прокашлявшись, Челси говорит:

– Помнишь, я сказала тебе… Я сказала, что мне не нужно от тебя никаких обещаний. Похоже, я передумала.

– Хорошо. – Я убираю прядку ей за ухо. – Я рад, что могу что-то тебе пообещать.

– Пообещай, – говорит она, глядя мне прямо в глаза. – Что теперь ты не будешь прятаться от жизни. Что ты не будешь вести себя так, как вел себя два последних года. Не будешь убегать от того, что тебя пугает. С этого дня ты… ты будешь глотать жизнь большими глотками, будешь жить на полную катушку.

– Только если ты пообещаешь то же самое.

– Конечно.

– Больше никаких страхов.

– Звучит как тост, – хихикает она.

Но вместо того, чтобы соприкоснуться стаканами, мы сдвигаемся ближе, и я целую ее сладостным, крепким поцелуем.

Когда мы размыкаем губы, чтобы вдохнуть воздуха, Челси переводит взгляд куда-то мне за плечо, на окрестный пейзаж. Словно пытается запомнить, как он вы глядит.

– Ты ведь знаешь, что они ищут себе пару? – Спрашивает она меня с широкой улыбкой, показывая в траву. – Светлячки. Своим светом они подмигивают друг другу.

Обнимая Челси за талию, я снова склоняюсь к ее лицу. Перед тем как закрыть глаза, я замечаю, что светлячки затихают в траве и выключают на ночь свои огоньки.

Они нашли любовь.

Челси

Искусство ведения мяча

Я задремала на заднем сиденье, и меня разбудил звонок мобильника. Я протираю глаза, вспоминая сон: мы прогуливаемся по Главной улице, петляем между прилавками на фестивале Судака Уилли и при этом не отрываем взгляда от наших рук – моих с Клинтом. Как же красиво переплелись наши пальцы, точь-в-точь молодая древесная поросль. Деревья, которые не отделить друг от друга, как ни старайся.

Я не хочу уезжать из Миннесоты, прошептала я во сне Клинту в шею.

Тогда не уезжай, ответил он мне перед тем, как поцеловать. Не надо.

Я все еще представляю, какая идеальная жизнь меня бы ждала, когда Брэндон протягивает руку, чтобы взять мой телефон из переднего кармана моей зеленой сумки.

– Привет! – говорит он. – Да, было та-а-ак круто! Встретил пару ребят, которые тоже играют… да… нет, я взял «Анни». Так вот, мы создали свою группу, «Обитатели днища». И постоянно давали концерты в местном ресторане, «Щучьей заводи». Да нет, серьезно! Ага…

– Подожди, – бормочу я, распрямляя ноги. Мое тело все занемело и болит от долгой дороги. – Кто это позвонил тебе на мой мобильник?

– Никто. – Брэндон пожимает плечами. – Это Гейб тебе звонил.

Возмущение бурлит у меня в горле, и я даю Брэндону подзатыльник?

– А ну отдай телефон.

Оскорбленный Брэндон вытягивает руку так, чтобы я не смогла достать до телефона:

– Нет.

– Брэндон! Это мой телефон!

От нашей потасовки трясется машина.

Мама поворачивается назад; ее лицо выражает беспредельную усталость.

– Послушайте, вы, двое. Сколько вам лет, три? Я знаю, что мы уже долго едем, но до дома осталось всего полтора часа. Если не начнете вести себя как взрослые, дальше будете идти пешком.

– Ладно, – соглашается Брэндон. – Пусть попросит по-хорошему.

– Отдай мне телефон, ты, грязный, вонючий обитатель днища.

– Совсем другое дело.

Я выхватываю телефон и делаю глубокий вдох. Мы с Гейбом не говорили с того дня, когда я купила все эти открытки – с того дня, как он спросил меня, не случилось ли чего. Не уверена, куда заведет этот разговор; что еще хуже, меня будут слушать родители с Брэндоном.

– Привет, – тихо говорю я.

– Привет, Челс. Прости, я не мог дождаться, пока ты позвонишь. Сегодня ведь такой важный день. Ты возвращаешься домой.

До каникул это бы растопило мое сердце. А сегодня от его слов у меня внутри все болит, и тому есть тысяча причин. Во-первых, говоря с Гейбом, я чувствую, будто Клинт случился целую вечность назад, в прошлой жизни. А ведь только сегодня утром я видела, как он печально машет с пристани, когда мы в последний раз закрыли дверь коттеджа номер четыре. Во мне закипают слезы. Что я ему скажу?!

– Так рада снова слышать тебя, – слабым голосом начинаю я.

– Спасибо за открытки. Мне было очень приятно думать, что я приду с работы и прочту слова, написанные твоей рукой. Но больше всего я был рад, что ты думаешь обо мне каждый день.

Я изо всех сил стараюсь не всхлипывать, вспоминая, как бросала по утрам заранее подписанные открытки в почтовый ящик.

– Мама сказала, что мы приедем через полтора часа, – брякаю я наугад, не зная, что еще сказать.

– Правда? Тогда, знаешь что… я скоро заканчиваю работу… Давай я тебя встречу!

– Ну, я… Я не знаю точно… Может, мы будем дольше ехать.

– Ничего страшного, – говорит он.

И внезапно мне кажется, что он такой надоедливый… Что он слишком цепляется за меня.

Но с чего бы мне сердиться, что он хочет меня увидеть? Мы раньше так надолго не расставались. Если бы он сам уехал, разве я бы не хотела встретиться побыстрее?

– Скоро увидимся, – говорит он и вешает трубку.

Мое сердце тяжелее свинца.

Два часа спустя мы приезжаем домой. Над горизонтом переливается вечерняя дымка. Гейб сидит на крыльце; я-то надеялась, что получасовое ожидание охладит его пыл и отправит обратно домой. Он машет рукой и спешит по газону к машине.

Что ты собираешься делать, Челси, спрашиваю я себя. Он же догадается. Он точно догадается…

Но Гейб тут же раскрывает объятия, будто я никуда и не уезжала. Словно мы продолжаем с того места, где остановились в ночь выпускного. Будто мы только что стояли на поле и смотрели на мою звезду, а бывшие одноклассники одобрительно ухали нам с улицы.

– Слушай, да ты силачка, – говорит он. – Только сейчас вспомнил, как мы познакомились, и ты была просто грудой мышц.

– Думаю, я немножко накачалась, да, – лепечу я. – И выгляжу, наверно, иначе…

Он пожимает плечами:

– Нет… ну, то есть немножко. И ты очень загорела. Но это по-прежнему ты. Если бы ты выбрила голову и нарядилась в мешок из-под картошки, все равно была бы красавицей.

Кинжалы летят мне прямо в сердце и отрезают от него огромные куски.

– Эй, Гейб, – говорит Брэндон, выпрыгнув из машины. Впервые в жизни я благодарна судьбе за то, что рядом со мной ошивается этот дурачина. – У меня есть фотки нашей группы. Покажу тебе, когда достану фотоаппарат.

– Звучит серьезно. – Гейб показывает на Брэндона большим пальцем. – Ну, то есть каждый раз, когда я к вам приходил, они с друзьями играли что-то, и звучало это неплохо, но… настоящая группа? Вы ведь всего на три недели уезжали.

Я киваю:

– Он в ударе. Думаю, до конца лета обзаведется новой группой. Хорошо, что я скоро переселюсь в общагу, – добавляю я, закатывая глаза.

– Гейб, дружок, мы еще не ели с дороги, – зовет мама. – Останешься поужинать? Я бы сходила в магазин…

И почему еще не изобрели мамоиспаритель?

– Нет, ни в коем случае, миссис Кейс, – отвечает Гейб. Я уже готовлюсь облегченно вздохнуть, но тут он добавляет: – Вы же устали. Я думал, мы с Челси съездим в «Вершину холма», привезем пару пицц. Как вам такая мысль?

Сердце у меня разрывается на части. Как оно вообще еще бьется?

– Ты такой милый, – говорю я от всей души. Неужели я могла забыть, какой милый Гейб? Что я натворила?!

– Поедем, Челси, – настаивает он.

– Я заброшу твои сумки в комнату, – предлагает папа.

Гейб улыбается, и мы идем к его машине.

– За каникулы свершилось разоружение? – Кивает он в сторону папы.

– Угу. Может быть.

Я наблюдаю, как папа заносит мою сумку внутрь, и на ощупь протягиваю руку, чтобы открыть дверь машины. Но потом останавливаюсь и осматриваю безупречный автомобиль. Вспоминаю старый грузовик Клинта, весь потертый и помятый. Пятна ржавчины. Изорванные сиденья. Опущенные стекла вместо кондиционера. И две машины кажутся мне такими же разными, как полевой цветок и роза, которую поставили в вазу.

Я забираюсь внутрь, тоскуя по сладкому запаху дикой жизни.

Гейб заезжает за угол и останавливает машину.

– Иди сюда. Поздоровайся со мной так, как не могла в присутствии родителей, – шепчет он.

Я наклоняюсь вперед, чтобы поцеловать Гейба, и меня потрясает вкус его губ. Я так привыкла к Клинту, который пах потом, жарой, страстью, солнцем и сексом, что Гейб кажется мне таким непривычным. У него вкус сладости, покоя, безопасности и даже – почему-то – невинности.

Я поддаюсь поцелую, растягивая его как можно дольше. Я не хочу отстраняться. Однако потом меня посещает мысль: может, теперь, после Клинта, я целуюсь как-то иначе?

– Я так скучал по тебе, Челс… – говорит Гейб, поглаживая мне пальцами щеку.

Он ничего не подозревает. Я чувствую облегчение, и одновременно с этим мне очень тошно.

Клинт

Замена

– Ты, наверно, совсем засиделась в этой тесноте, – я просовываю голову в дверь офиса.

Кензи поднимает взгляд; на ее лице пляшут резкие тени от компьютерного экрана. А может, она просто так хмурится.

– Когда ты падал, ты головой случайно не ударился? – хмуро спрашивает она и поворачивается обратно к компьютеру.

– Девушка вроде тебя, – запинаюсь я, – не должна… это… не должна…

У меня горят щеки.

– Что с тобой такое?

Я потираю лоб. Хм, мне казалось, будет гораздо проще.

– Я это… я подумал, что пора поймать тебя на слове. Или… я… мне казалось, что ты не против… то есть…

– Как неожиданно. – Она откидывается на сиденье. – Слушай, я не дурочка. И не глухая. Я слышала, какие про вас ходили сплетни. Про тебя с этой баскетболисткой. Особенно после твоего несчастного случая. Слухи только подтвердили то, что я и так уже знала. Я же видела вас на фестивале Судака Уилли. А потом видела, как ты выходил из ее коттеджа. – Она морщится, будто внутренне пинает себя.

Мне хочется кивнуть и, зажав хвост между ногами, скрыться из офиса. Но я пообещал Челси не убегать от жизни, поэтому я продолжаю настаивать, как дебил.

– Я… Я долго даже подумать не мог о том, чтобы встречаться с кем-то, – бормочу я. – И вот наконец я решил спросить… ты это… не поужинаешь со мной?

– Поужинаю? – повторяет она.

– Я совсем не умею приглашать девушек. Можно просто сводить тебя куда-нибудь? В пятницу? В качестве извинений за то, что я так тормозил…

Она вздыхает, поникая плечами. Но Кензи больше не хмурится: по ее лицу медленно расползается улыбка.

Челси

Пас

– Нашел фотик! – кричит Брэндон, когда мы с Гейбом входим в дом, нагруженные двумя огромными пышными пиццами.

– Сегодня никаких формальностей, – добавляет мама из гостиной. – Будем ужинать в креслах.

Гейб открывает коробки и ставит их на кофейный столик. Соглашаемся, что Хэнк (повар в пиццерии) сегодня в отличной форме. Брэндон тем временем пихает свою камеру Гейбу прямо в лицо.

Он заводит волынку про своих «Обитателей днища», а я, глядя на сырную корочку на своем куске пиццы, вспоминаю ночь выпускного. Вспоминаю, как я стояла на тротуаре и бормотала слова прощания своей команде. Я и представить тогда не могла, что ждет меня в Миннесоте. На мгновение в ушах у меня звенит пульс водопада.

– А вот «Заводь», – говорит Брэндон, тыча в экран фотоаппарата. Он откидывает волосы с очков.

Я замечаю, что он перестал зализывать челку гелем; видимо, Кензи и правда сказала ему, что ей нравятся растрепанные волосы. Я невольно закатываю глаза.

– Мы играли что-то среднее между «King of Leon» и «Fall Out Boy», но старались не уходить от корней, понимаешь? – Брэндон безудержно хвастается, пролистывая фотографии на камере. Можно подумать, что он дает интервью «Rolling Stone». – «Sex Pistols», «Stones»… И, знаешь, я сам заметил, как далеко продвинулся. Написал пару песен…

– А это кто? – спрашивает Гейб. – Он на половине фоток есть…

Он сует камеру мне под нос, и я вся поникаю. На фотографии мы с Клинтом стоим на пристани, открыв рты. Смеемся. Гейб прокручивает слайды назад: вот снова мы, гуляем по лесу. Забираемся в его грузовик. Тут Клинт помогает мне выбраться из лодки после первой рыбалки. У меня в животе все переворачивается. Брэндон, идиот, зачем ты так часто фотографировал нас вдвоем, хочу я закричать.

Я в ужасе наблюдаю за Гейбом. Как жаль, что я не могу прочесть его мысли. О чем он думает? Боже, а вдруг взгляды на фото выдают нас с Клинтом? Вдруг Гейб понял, чем мы занимались?

А еще хуже: вдруг Брэндон сфотографировал, как мы держимся за руки? Или целуемся?

– Это просто мой тренер.

Я выдергиваю камеру у него из рук.

– Челси, – хмурится Гейб.

– Ой, прости. Прости. Я просто хотела показать тебе, какую огромную рыбу поймала… судака… – вру я. – Где же он… Оказывается, я неплохо рыбачу, – добавляю я, стараясь звучать непринужденно.

– Да, оказалось, Челси много чего неплохо делает, – говорит папа, набив рот грибами и пеперони. – Она спасла своего тренера, когда тот упал с квадроцикла.

– Челси?! – восхищенно выдыхает Гейб. – Правда?

– Не надо было нам ехать наперегонки, – говорю я и тут же жалею о своих словах. Почему вообще надо ездить наперегонки с тренером? У вас же чисто рабочие отношения. Зачем дурачиться с ним? Разве станешь дурачиться с тренером? Ты дурачишься с парнем за спиной у своего очаровательного бойфренда…

– Ну, я вообще считаю, что у Челси отлично получится все, за что бы она ни взялась. – Гейб улыбается мне. – Если бы вы сказали, что она все лето гонялась за белыми акулами или спасала потерпевших крушение туристов с необитаемых островов, я бы поверил. – Его улыбка мгновенно гаснет, лоб обеспокоенно хмурится. – Тебе жарко? Лицо словно горит.

– Ага, жарко, – соглашаюсь я и по-идиотски обмахиваюсь веером. – Видимо, перегрелась днем в машине.

– Да ладно, там же настоящий сквозняк был. – Брэндон закатывает глаза так, словно я лишилась последних остатков разума.

– Царапка! – кричу я, сгребая кота в охапку. – Царапка, я так скучала.

Я прижимаю его к груди, зарываюсь носом в мех на его шее (усы щекочут мне щеку). Надеюсь, что это отвлечет всех от моей персоны, и разговор зайдет о чем-нибудь еще.

– Да, пока не забыл… – Гейб вытирает оранжевое пятно жира с губ. – Я купил два билета на товарищеский матч в Мичиганском университете.

– Клево! – Папа, впервые за целую вечность, опять употребил жаргонное словечко своей юности. Глаза у него загорелись: он представил меня в спортзале. Не важно в каком. Не важно, что на трибунах. – Баскетбол?

Гейб кивает:

– Ага. Женская сборная. Подумал, что переночуем у брата, чтобы не возвращаться уставшими.

– Отличный план, – кивает папа. – Никогда не води машину, если нет сил.

И снова невинное очарование Гейба Росса играет нам на руку. Папа (слава небесам, сплетни про летний лагерь для журналистов до него не дошли!) в жизни не подумает, что наши планы далеки от того, чтобы пойти на игру и лечь спать в разных комнатах.

Я немного расслабляюсь. На самом деле вся эта идея с баскетболом звучит превосходно. Может, я даже буду не против провести перерыв у киосков с едой, а не в раздевалке. Каждый спортсмен рано или поздно совершает такой переход. Ну и что, что у меня он случился пораньше, чем я ожидала. Правда ведь?

– Единственная сложность в том, что игра уже послезавтра, – сокрушается Гейб. – Простите, что так внезапно сообщаю…

– Ох, не глупи, – машет рукой мама. – Мы провели с Челси три недели. Теперь твоя очередь. Уверена, что вам нужно время наедине, до того как начнется осенний семестр и вы зароетесь носами в учебники.

Меня всю дорогу так терзало чувство вины, что я и забыла, как легко мне быть в обществе роскошного, милейшего Гейба Росса. Но теперь я понемногу выдыхаю и начинаю представлять, каково это будет: пройти с Гейбом рука об руку по кампусу к спортивной арене. Мы, будущие первокурсники…

После ужина мама собирает тарелки, а я провожаю Гейба.

– Спасибо за пиццу, – благодарю я и захлопываю за нами дверь. Мы идем к его «мустангу». – Ты такой заботливый.

«А смог бы Клинт так же обо мне заботиться?» — думаю я. Сложно сказать: мы ведь скрывали наши отношения.

– И эта игра…

– Нет у меня никаких билетов, – говорит Гейб с озорным огоньком в глазах.

– Но ты же сказал…

– Да ладно тебе. Челси. Ты что, забыла? Разве ты не считала дни до конца каникул, как и я? Игра – это лучший предлог, какой мне удалось придумать. Как еще мне было объяснить, что ты останешься со мной на ночь?

– Так игры не будет?

– Да нет, будет. В университете, как я и сказал. Именно поэтому я забронировал номер в «Карлайле» на ту же ночь.

«Карлайл». В животе у меня пляшут океанские волны во время тайфуна.

– «Карлайл», – повторяю я. – Послезавтра ночью.

Он кивает, сжимая мне руку, и шепчет:

– Не волнуйся. Мы будем одни. Ты же не станешь волноваться из-за нас?

Я киваю, и он тянется поцеловать меня на ночь.

Он догадается, думаю я, когда Гейб обнимает меня за плечи. Он поймет, что я уже не девственница.

Клинт

Дальний бросок

– А тут тихо, – замечает Тодд, с треском открывая третью банку «Будвайзера».

– Выпьешь все – в следующий раз пиво с тебя, – как обычно, предупреждает его Грег. И как обычно, это просто пустые слова.

Тодд прав: когда мы уходим сюда на ночную рыбалку (настоящую, а не так, как с Челси), весь мир исчезает. Остаемся только мы трое. Леска лениво покачивается на озерных волнах. Вода лижет борта «Пескаря». Теперь, когда я слышу шум воды – журчание, плеск, даже капанье из крана в ванной – я думаю о Челси. И на секунду мне кажется, что я даже чувствую на губах ее вкус.

– Этот Брэндон… С ним было не продохнуть, – продолжает Тодд, отхлебывая из своей банки. – Может, надо дать объявление? Что мы ищем нового басиста?

– Может, – соглашается Грег. – Думаешь, получится найти кого-нибудь ему на замену? Такого же профессионала?

– Или хоть кого-то, кто будет регулярно ходить на репетиции, – со вздохом добавляет Тодд.

– Ты что-то молчишь сегодня, Морган, – говорит Грег, пытаясь вытянуть ноги в тесноте лодки. – Придешь завтра послушать наши жалкие потуги в отсутствие басиста?

– Нет, – тихо отвечаю я. – У меня завтра это… свидание.

Тодд так резко хватается за борт лодки, будто внезапно началась буря.

– С кем? – спрашивает он.

– С Кензи, – выдыхаю я.

Тодд лепечет что-то про везучего ублюдка, а Грег просто пристально смотрит на меня, сощурившись и оперевшись на борт.

– Хм, – бормочет он. – А я-то думал, что для тебя теперь курорт опустел еще больше, чем для нас.

Так и есть, думаю я, но в ответ просто трясу головой и натягиваю леску. Челси уже в прошлом. Лето скоро закончится. Не могу же я ходить и страдать по ней, как по Рози.

Я накручиваю леску на катушку, чтобы насадить наживку на крючок. Не бойся жить, говорю я себе и забрасываю удочку обратно в озеро.

Челси

Нерешительное движение

Компьютер отсвечивает синим на моей коже. Я только что закончила паковать вещи в «Карлайл»; сложила полупрозрачное синее платьице, выгодно подчеркивающее фигуру, и самые игривые трусики, какие нашла у себя. Странно это как-то… С Клинтом я об одежде совсем не волновалась. Надела красную майку и шорты и побежала по тропинке за коттеджем.

Уже поздно, и у меня слипаются веки. Организм умоляет меня пойти спать. Но вместо того, чтобы выключить компьютер и залезть в прохладные простыни, я открываю верхний ящик комода и достаю оттуда обрывок бумажной салфетки: на нем Клинт написал мне адрес своей электронный почты, когда подбрасывал меня до коттеджа в нашу последнюю ночь на курорте.

– Ну надо же, – поддела я его. – Выходит, даже у рыбаков есть хоть какое-то представление о современной жизни.

Я смотрю на адрес, касаясь губ подушечкой пальца. Я изо всех сил надеюсь, что, вернувшись к Гейбу, не забуду прикосновения губ Клинта, когда он исследовал каждый миллиметр моего тела.

Что со мной не так? В прошлом месяце я сокрушалась о том, что осталась последней девственницей на планете.

Сейчас же я планирую ночь со вторым парнем за неделю? Я что, из девственниц сразу перешла в развратницы?

Я кладу салфетку рядом с клавиатурой, щелкаю на кнопку «новое сообщение», ввожу адрес Клинта и долго смотрю на экран. Как мне хочется рассказать ему обо всем, что проносится у меня в душе! Как я скучаю по нему! Как жалею, что мы больше не играем в боулинг, не дурачимся на озере и не целуемся в его машине. Как мне не хватает беззаботного ветерка, который овевал мне сердце каждый раз, когда я оказывалась с ним рядом.

Мой телефон вибрирует. Я нерешительно поднимаю его со стола.

– Эй, Челс, это я, – тихо говорит Гейб. – У тебя там часы рядом есть?

Я смотрю в правый нижний угол экрана:

– Полночь.

– Ты ведь знаешь, что это значит?

– Настал день, которого мы с тобой ждали все лето.

– День, которого я ждал с того момента, как встретил тебя, – поправляет меня Гейб. – Люблю тебя.

– Ммм, – отвечаю я. – И я тебя люблю.

Я выключаю телефон и перевожу взгляд на курсор. Он подмигивает, словно пихая меня под ребра. Словно говорит: Ну давай, пиши уже свое письмо.

Вместо этого я нажимаю «удалить черновик» и выхожу из почты.

Царапка толкает дверь в мою комнату и с мяуканьем подходит ко мне. Вспрыгивает на кровать, сбивая мою сумочку, и на одеяло падает компас. Клинт думает, что я потеряла его, когда мы катались на квадроциклах… Знаю, нехорошо с моей стороны. Ему так нравился этот прибор. Но компас нас спас, и у меня не хватило духу с ним расстаться.

Я поднимаю его и ложусь, свернувшись клубком вместе с Царапкой. Наши головы лежат на подушке. Я смотрю на его милую сонную мордашку и немножко завидую тому, как просто он живет. Ему-то никогда не приходилось иметь дело с таким хаосом, какой царит сейчас в моей жизни. Он никогда не чувствовал, что сердце его перетягивают, словно канат.

Я кладу старый компас Клинта рядом с собой на подушку. Сегодня его стрелка указывает в царство сна.

Клинт

Время игры

Это место мне знакомо. Дом ее родителей. В детстве мы с Грегом и Тоддом гоняли на великах по двору Кензи, а она сидела на крыльце. Огромные очки на носу, книга на коленях. Тогда у них с Рози не было ничего общего. Но, возможно, пытаюсь я убедить себя, возможно, мне будет хорошо с девушкой, которую я знаю так давно. Может, именно это мне и нужно…

Я паркуюсь на обочине дороги и бегу к крыльцу, потея так, словно спешу на собеседование по работе.

Я стучусь, закрываю глаза и стараюсь дышать ровно. Мысли у меня разбегаются, и я представляю раскидистый венерин башмачок в высокой зеленой траве около курорта. Я вижу проблески зацелованной солнцем кожи. Мои ноздри заполняет чистый, сладкий, словно персик, запах мыла; в ушах звенит смех.

Когда дверь открывается, сначала я вижу только простое белое платье. Но затем я вижу, что на грудь спадают волнистые каштановые локоны, и внутри у меня все сжимается. Не блондинка.

Я поднимаю глаза и, увидев лицо Кензи, поневоле чувствую разочарование. Я пытаюсь загнать поглубже свою грусть от того, что она – не Челси.

– Все хорошо? – спрашивает Кензи, слегка наклоняя голову.

– Плечо немного побаливает, – вру я.

– Ой. – Она хмурится и, пользуясь предлогом, касается моей руки.

– До свадьбы заживет, – говорю я ей и бегу открыть дверь грузовика. Надеюсь, этот джентльменский жест сотрет из ее памяти то, как странно я повел себя на крыльце.

Челси

Спорт в закрытом помещении

Гейб сообщает о нашем прибытии у стойки регистрации, и клерк одаривает нас самым подозрительным взглядом, с которым я сталкивалась за всю жизнь. Гейб стойко встречает этот взгляд, словно говоря: «Давай, скажи, чем ты недоволен». У меня же просто нет времени переживать о том, что он подумает. Я словно раскачиваюсь на огромных качелях.

Мы с Клинтом целуемся в грузовике, и от нашей страсти запотевают стекла.

Гейб называет в честь меня звезду.

Мы с Клинтом играем в боулинг.

Гейб и те два года, что мы проходили, держась за руки.

Клинт и то ошеломительное волнение, которое у меня вызывает одно прикосновение к его руке.

Гейб и липкая патока, в которую превращается мое сердце от его романтичных жестов.

Гейб, славный, милый Гейб, думаю я, вспоминая все моменты нашей совместной истории: долгие ночные разговоры по телефону, поцелуи на пороге, танцы допоздна, совместные обеды в школьном кафетерии. А больше всего я думаю про мою больничную кровать, о том, что его лицо было первым, что я увидела, открыв глаза после операции.

Мы пообещали друг другу остаться вместе, после того как пойдем в колледж.

Ну хорошо. Я немножко свернула с прямого пути. Но это было только временное помешательство. Летний романчик. Ну и что такого? У всех такие случаются. У всех.

И что же я тогда сейчас думаю? Зачем пытаюсь переосмыслить свою жизнь? С чего мне бросать такого прекрасного Гейба Росса ради какого-то парня, с которым меня связывает лишь трехнедельная интрижка?

Гейб был рядом в самый трудный год моей жизни. Он любил меня, когда весь мой мир развалился на части. И я тоже его любила. Люблю. Конечно, с Клинтом было по-другому. Но по-другому ведь не значит лучше, правда?

Гейб – это мое будущее, говорю я себе. Клинт – это лишь один момент в прошлом. С Клинтом покончено. А Гейб со мной прямо сейчас, он ждет, когда я пойду за ним.

– Номер 403, – сообщает он, выхватывая сумку у меня из рук.

Клинт

Между матчами

В ресторане все так шикарно и чопорно, что я задыхаюсь. Ну да, миленько… льняные салфетки, официант, чья единственная обязанность – нападать на крошки на нашем столе… Но стены сжимают меня со всех сторон. И тишина стучит по ушам. Я начинаю искать глазами кнопку вызова, как на стене лифта. Красную кнопку, нажать в случае непредвиденных обстоятельств, все такое. Я бы нажал кнопку, и кто-нибудь спас бы меня из этого крошечного зала, в котором напрочь отсутствует воздух.

Да нет, не кто-нибудь. Я то и дело возвращаюсь мыслями к Челси.

– Десерт? – спрашивает один из чопорных официантов.

– Нет, – отвечает Кензи. – Если можно, мы бы хотели чек. – Когда официант исчезает, она говорит: – Совсем не в твоем стиле, Морган. Я удивилась, что ты вообще позвал меня сюда.

– Ну, наверное, слишком хотел тебя впечатлить, – соглашаюсь я.

– Ничего страшного… – Она пробегает пальцем по кромке стакана с водой. – Мне нравится, что ты хочешь меня впечатлить.

Вокруг глаз у нее появляются морщинки, и она улыбается.

Но и сам этот разговор кажется мне натянутым. Ужасно неловко.

– Ну это… наверное, мне больше подходит обед из бургера и банки пива на берегу озера, – бормочу я.

– Так поехали на озеро. – Кензи склоняется через стол, и я невольно опускаю взгляд в ее глубокое декольте.

Челси

Обманный прием

– Гейб! – ахаю я, когда мы входим в номер. – Ты что, все свои деньги потратил на этот отель?

– Нет, не все. Почти все, – игриво заявляет он и ставит на пол наши сумки.

– Такие номера снимают на медовый месяц кинозвезды. Я оглядываю огромную люстру из хрусталя, роскошные шторы, плюшевые покрывала на королевской кровати.

– Хочешь пойти освежиться? – Гейб кивает в сторону ванной. – А я пока закажу ужин.

Я киваю.

«Освежиться» значит снять с себя старые потертые джинсы и простую футболку, которые я надела, будто и правда еду на игру в Спрингфилд. Я волочу свою сумку в ванную, где облачаюсь в просвечивающее синее платьице на тонких лямках, игривые стринги и легкие сандалии. Вооружившись кистями для макияжа, я пытаюсь скрыть все мысли, что, бурля, появляются на поверхности моего лица.

Когда я наконец выхожу из ванной, Гейб, сидевший на краешке кровати, вскакивает на ноги.

– Как раз вовремя, – говорит он, нервно улыбаясь. – Только что подали ужин.

Он показывает на столик, застланный ирландским льняным полотном и уставленный серебряными блюдами под крышками. В центре в ведерке со льдом возвышается бутылка шампанского. За то время, что я отсутствовала, Гейб успел переодеться в костюм и снять покрывала. Теперь кровать переливается атласными простынями цвета слоновой кости. Еще он рассыпал по ней розовые лепестки, зажег свечи и поставил маленький букетик роз рядом с моей тарелкой.

– Ты так красива, Челси… – мягко говорит он и мнется, не зная, что делать дальше.

Должна признаться, что эта напряженность начинает действовать и на меня. Я уже занималась сексом, но происходило это не в такой строгой обстановке, не по плану. А теперь это ощущается именно так. Не романтичным. Запланированным.

Когда мы разговаривали тем вечером в «Белом сахаре» и Гейб сказал, что секс в ночь выпускного – это клише, я была так рада, что он готов подождать и сделать все по-особенному. А теперь мне кажется, что мы ждали нужного момента слишком долго и лучше нам было просто окунуться с головой в чувства, как было с Клинтом. Если забыть о моей травме… О чем говорит то, что мы за два года серьезных отношений так и не дошли до постели? О чем говорит то, что нам, похоже, не так уж и нужен был секс? Теперь, в роскошном отеле, мне кажется, что мы упустили возможность и приехали компенсировать упущенное… Словно пришли на пересдачу экзамена или что-то в этом роде.

Хватит столько думать, приказываю я себе, обнимаю Гейба за шею и целую. Сбрасываю сандалии на каблуках, которые только что надела, и хватаю его за галстук.

Он так смотрит на меня, с такой смесью удивления, трепета и, похоже, даже страха – страха? – что я уверена: он думает, что ужинать мы не будем совсем. Или, по крайней мере, что я решила пропустить закуски и сразу приступить к главному блюду.

– Подожди. Сначала вот, – говорит он, вытаскивая бутылку изо льда, выдергивая пробку и разливая шампанское по бокалам. – За сегодняшнюю ночь! – Он делает жест, словно чокается со мной.

И вот в номере появляется Клинт. Слова Гейба возвращают меня к нашему последнему вечеру, и я слышу, как Клинт говорит: Больше никаких страхов. Внезапно Клинт заполняет собой все пространство; он показывает мне все, что идет не так сегодня ночью. Все, чего мне не хватает. Я смаргиваю слезу и надеюсь, что Гейб не заметил.

Гейб чокается со мной, и мы запрокидываем головы.

– Газированный сидр, – замечаю я.

– Да, я знаю… Очень глупо. Но шампанского я заказать не мог: паспорта нет.

– Все прекрасно, – говорю я.

Хотя это и правда очень глупая имитация шампанского, но от нее у меня в горле пропадает плотный сухой комок.

Я обнимаю Гейба за пояс и целую изо всех сил. Я чувствую, как его сердце бьется у моего. Его губы блуждают по моей шее, и мы понемногу перемещаемся все ближе к кровати, пока не падаем в гладкие простыни и розовые лепестки.

Мы впервые целуемся после моего возвращения. То есть по-настоящему целуемся: наши языки сплетаются, пальцы ласкают кожу.

Но сегодня, когда меня целует Гейб, я слышу шум падающей воды. Чувствую, как на моей коже оседают капли тумана.

Клинт

Движущиеся тела

Я паркую грузовик у самой кромки озера. Вода искрится под луной. Не успеваю я заглушить двигатель, как чувствую ее руку на запястье. Она в один глоток проглатывает расстояние между нами: ее бедро у моего, ее грудь упирается в мой бицепс. Ее рот нацелен на мой, как стрела.

Она выдергивает рубашку у меня из штанов и притягивает меня ближе. Не размышляя, я внезапно вжимаюсь в нее и вдавливаю в сиденье. Упираюсь бедрами в ее бедра. Она легко касается меня; пальцы у нее теплые.

А губы? Сильные, влажные, полные желания.

Но в моей груди ответное желание не кипит.

Я открываю глаза и вижу, что она пристально смотрит на меня.

Челси

Техническое поражение

Гейб прижимается ртом к моей груди, целуя по линии декольте. Он тянет за лямки платья, продолжая целовать, продвигаясь все ближе к соскам. Но я думаю лишь о Клинте. О том, как его тело прижималось к моему. Как отчаянно я его хотела. Губы Гейба прижимаются к моей коже, и я понимаю, что не хочу его. Не так, как хотела Клинта.

В моей памяти звучит обещание, которое мы с Клинтом дали друг другу: больше никаких страхов. И я понимаю, что позволить этой ночи идти своим чередом будет трусостью. Слезы, которые я так долго сдерживала, проливаются водопадом.

Клинт

Нечестная игра

Она вырывается из моих рук и упирается ладонями мне в грудь. Отстраняется все дальше и дальше, пока мы оба снова не садимся.

Когда я пытаюсь схватить ее за руку, она злобно хлопает меня по ладони.

– И это тоже не в твоем стиле, – она откидывает волосы со лба. – Вся эта ложь.

– Ложь?!

– Притворяться – это тоже врать.

– Но я хочу быть здесь, Кензи, – настаиваю я.

Наконец она смотрит мне в лицо, и ее темные глаза блестят от слез.

– Я такая идиотка! – Она взмахивает руками и бессильно опускает их на колени. – Просто отвези меня домой.

– Кенз… Зачем так заканчивать вечер?

– Я не злюсь, Клинт. Честно. Мне неловко. Пожалуйста, не надо делать еще хуже…

– Я не врал, – настаиваю я. – Мне правда хотелось быть здесь.

– Знаю, знаю, – пищит она. – Только не со мной. – Она трет себе лоб и трясет головой: – Я не первый день тебя знаю. Ты хороший парень и заслуживаешь счастья. В каком-то смысле моя мечта сбылась.

– Ты о чем?

Этот вечер совсем меня измотал.

– Я надеялась, что ты снова влюбишься, – признается она. – Так и случилось. Только ты влюбился не в меня.

Челси

Личная защита

Гейб поднимает голову и смотрит на меня с недоумением.

– Что-то случилось?

Я киваю, утирая слезы.

– Где ты витаешь, Челси? – спрашивает он. – Мне кажется, ты не со мной сейчас.

Я кладу руку на лоб:

– Гейб… Я просто…

– Это не нервы, – говорит Гейб и откатывается от меня. – Дело в чем-то другом.

– Ты столько сил потратил, а я все порчу…

– Да не тратил я никаких сил… Мне же самому хотелось. Мне казалось, что и тебе тоже.

– Так и было.

– Было? В прошлом?

Я не могу отвечать. Слова застревают у меня в горле, как куриные кости.

– Что происходит, Челси?

Я вздыхаю и сажусь рядом с ним. Натягиваю лямки обратно на плечи. Гейб поджимает губы, и я понимаю, что он зол.

– Перед тем как ты уехала, мы целую ночь целовались под звездами, – отрывисто говорит он. – Прошло всего два дня с твоего возвращения, а ты уже не хочешь со мной быть. При мысли о том, что мы займемся любовью, ты… плачешь.

– Гейб, – вздыхаю я. – Дело не в этом.

– А в чем же? Что-то случилось. Что-то поменялось. Не отрицай. Я почувствовал это сразу, как ты вернулась. Боже, да когда мы заходили в гостиницу, я уже не был уверен, что мы проведем ночь вместе.

По моим щекам одна за другой катятся слезы, рисуя блестящие дорожки на припудренной коже.

– Можно я спрошу кое-что? Ты, наверное, разозлишься. Я пожимаю плечами и киваю.

– Когда ты уехала, у тебя появился другой?

Я отворачиваюсь, и плечи у меня трясутся от плача.

– Так и знал, – бормочет Гейб и повторяет, уже громче: – Так и знал.

– Гейб, пожалуйста, – выдавливаю я из себя.

Я протягиваю к нему руку, но он вздрагивает и отодвигается.

– Это тот парень с фотографий, да? Твой тренер? Да? – вопит он с такой яростью, которой я от него и не ожидала. – Он вообще тебя тренировал, или это ты тоже придумала?

– Нет… Гейб… не придумала. Мне… мне так жаль.

– Жаль? Чего? Что я узнал, да?

– Нет… Что я так поступила. Что ранила твои чувства.

– Хм, – фыркает он. – Особенно тебе было жаль, когда ты была с этим… как его там.

– Не надо так, пожалуйста. Мне и так плохо.

– Нет, Челси, – рычит он, спрыгивая с кровати. – Не думаю, что тебе плохо. Уж точно не так плохо, как мне. Знаешь, отчего тебе плохо? Потому что тебя поймали с поличным. А у меня рушится мир. Думаешь, я это заслужил? – Он шагает по комнате, запустив пальцы в волосы, словно хочет вырвать свои кудри – После двух лет вместе я не заслужил даже того, чтобы в лицо сказать, что встречаешься с кем-то еще? Пусть думает, что я хочу быть с ним, а я повеселюсь с другим за его спиной? После всего, что я сделал для тебя… после того, как твоя жизнь пошла под откос, а я остался с тобой… Знаешь что, Челси? Глупая летняя интрижка для тебя важнее, чем отношения со мной. И я не буду с этим мириться.

В ответ на его упреки я поднимаю лицо и сощуриваюсь. Внезапно я думаю о том, что всего несколько секунд назад я готова была с ним переспать лишь для того, чтобы не обидеть. Что готова была заняться с ним сексом против собственного желания. Это ли не значит, что он для меня важен? Что я ставлю его нужды выше своих? Он разве не видит, чем я собиралась ради него пожертвовать?

Во мне разгорается ярость.

– А ты, можно подумать, само совершенство! – ору я. – Ах да, разумеется. Гейб Росс, мистер Идеал. Прекрасный Гейб Росс. Умница Гейб Росс. Отвратительно романтичный Гейб Росс, который в восторге от того, что может напомнить своей девушке, что она больше не звезда. Я все поняла, Гейб. Ты идеален, а я нет.

– Что?! – вопит он.

– Ах, ну да, я чуть не забыла самое главное. Гейб Росс остался со своей подружкой, когда она вышла из строя и перестала быть знаменитостью. Когда перестала быть завидной партией. И посмотрите на него, на этого доброго парня – он остался с ней, даже когда она уже не та, в которую он влюбился!

– Поверить не могу, что ты говоришь мне это, – бормочет Гейб. – После того, как я остался с тобой. После того, как решил пойти в Мичиганский университет, потому что ни на какой другой у тебя бы не хватило денег, когда ты лишилась баскетбольной стипендии.

– Ага! – визжу я. – Признался. Я тебе мешаю!

– Я не это имел в виду…

– Именно это и имел! А еще я мешаю тебе трахать других девчонок. Со мной ты снова стал девственником.

– У тебя же была травма, Челси.

– Дело не только в этом, – продолжаю орать я. – Все знают про тебя и ту журналистку в летнем лагере. Но со мной…

– Секс не равен любви, – говорит Гейб. – Я всегда думал, что у нас серьезные отношения, хотя и без секса.

– Это часть любви, – настаиваю я. – Романтической любви.

– Романтической любви, – фыркает Гейб. – Будто ты что-то в этом понимаешь. Когда ты уехала, добиться от тебя признаний в любви было тяжелее, чем самому вырвать зуб. Теперь я знаю почему. Он ведь слушал, да?

– А тебя только это интересует? – огрызаюсь я. – Мои бесконечные признания в вечной любви? Знаешь, есть разница между романтикой и навязчивостью. Боже, да забудь ты про Клинта. Не будь его, ты все равно был бы недоволен. Мне надо было звонить тебе каждый день ровно в пять, да? Я ведь послушная маленькая девочка? Дело совсем не в другом парне. Тебе было просто обидно, что я не трясусь над тобой! – Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, но слова льются из меня потоком: – А тебе не приходило в голову, что меня вообще не надо было спасать? Может, несчастный случай не сломал меня. Может, я совсем не хрупкая? Может, это ты мне мешаешь.

– Только не надо сваливать это на меня! Ты сделала это, Челси. Ты разрушила нашу любовь!

Он хватает бутылку с сидром и швыряет ее об стену. По полу разлетаются мелкие осколки. Я взвизгиваю и бегу в ванную. Захлопываю за собой дверь.

Больше никакого страха, кричит мой мозг. Не убегай, Челси. Но я не могу, нет, пока что не могу. Я не знаю как. Я что, серьезно думаю все эти ужасные вещи?

Я кладу одну руку на мраморную столешницу, а другой закрываю рот. Когда в дверь номера стучат, Гейб отвечает:

– Я уронил бутылку. Простите, что побеспокоил других постояльцев. Я все уберу.

Я слышу, как он подбирает осколки. Может, думаю я в отчаянии, может, мы можем начать собирать и осколки другого рода… вместе. В данный момент я не уверена, чего хочу от Гейба, но одно знаю наверняка: я не хочу выбрасывать в мусорку последние два года нашей жизни. И не хочу, чтобы он меня ненавидел.

Плеснув холодной водой на опухшее от слез лицо, я открываю дверь.

Гейб успел переодеться обратно в джинсы. Когда я вхожу, он запихивает галстук в свой чемодан. По мне холодком пробегает шок.

– Гейб, ты куда?

Он не отвечает, и я кладу руку ему на плечо. Он стряхивает мою ладонь:

– Челси, выбери уже кого-то одного.

– Но, Гейб, я…

– Да пошла ты, эгоистичная сука.

Он застегивает молнию чемодана и выбегает из комнаты, хлопнув за собой дверью.

Клинт

Снова в игре

Я вхожу в спортивный магазин Бодетта и впервые за два года осмеливаюсь взглянуть на дальние полки, за рыболовные снасти. Там стоит спортивная обувь: бутсы, кроссовки для баскетбола и…

– Эй, чувак! – зовет меня Тодд. – Ну, как прошел вечер? С Кензи?

Я отрываюсь от созерцания ботинок, будто просыпаюсь от прекрасного сна.

– Ммм?

Из ниоткуда появляется Грег. У него в руках новая удочка.

– Прости. Я взял последнюю, – сообщает он мне.

– Последнюю, – повторяю я, совершенно сбитый с толку.

– Ну, удочку. По распродаже. Ты ведь за этим пришел? Когда я увидел тебя, то подумал…

Я трясу головой:

– Нет, не сегодня.

– Так это, – наседает на меня Тодд, поправляя кепку. – Как оно? С Кензи?

Я опять качаю головой:

– Я думаю… ну… слишком давно ее знаю. Никакой интриги…

Грег смотрит на меня прищурившись.

– Слишком давно знаешь, – повторяет он.

Грег знает, что это тупая отмазка. Но не изливать же мне душу посреди спортивного магазина! Да и вообще изливать душу перед парнями как-то странно.

Как мне заговорить обо всем этом и не выглядеть полным идиотом? Вечер с Кензи подтвердил то, что я и так подозревал: Рози оставила в моей жизни пустоту, и абы кем ее не заполнить. Мне нужна Челси. Жаль, что я понял это только после того, как поставил Кензи в такое неловкое положение.

Если я признаюсь в этом парням, они подумают, что я совсем расклеился.

Я протискиваюсь вперед, к стенду с обувью.

– Так это, она тебе не нравится? Кензи? Да? – Спрашивает Тодд, следуя за мной по пятам.

Я слушаю его вопросы вполуха, одновременно выискивая взглядом обувь двенадцатого размера. Какое странное совпадение: коробка стоит поодаль от остальных, словно призрак моего прошлого вытащил ее из стопки и оставил дожидаться меня.

У меня воспламеняется сердце, когда я открываю коробку и достаю оттуда конек. Одно прикосновение к нему – и я уже слышу хруст льда под лезвием.

Я поднимаю взгляд. Грег с Тоддом смотрят на меня глазами, полными ужаса.

– Ты что, серьезно? – спрашивает Грег, кивая на коньки.

– Ну… Я пообещал кое-кому, – отвечаю я, направляясь к кассе.

Челси

Шаг вперед

– Минус один заказ! – объявляет Брэндон, прыгая по «Белому сахару» с ключами от машины в руках.

– Цыплят по осени считают, – напоминает ему мама. – Докажи, что можешь довезти двадцать многослойных тортов в целости и сохранности – никаких обгонов, никаких резких поворотов – и, может, мы подумаем о том, чтобы купить тебе машину.

– Все будет в шоколаде, мам, – уверяет ее Брэндон. – Заметила игру слов?

Он улыбается мне во весь рот и закатывает глаза.

Я улыбаюсь в ответ. Я улыбаюсь ему с тех самых пор, как он солгал родителям о том, что машина Гейба сломалась на полпути к Спрингфилду. Когда Гейб оставил меня в «Карлайле», Брэндон приехал на помощь.

Я быстро набираю на телефоне сообщение Гейбу. За последние несколько недель я отправила ему тысячи три эсэмэсок. Ты ненавидишь меня и ты прав прости.

– Ты справишься тут одна, Челс? – спрашивает мама, постучав по прилавку, привлекая мое внимание.

– Она не одна, – поправляет ее папа. – Я же остаюсь.

– Ты исчезнешь в офисе, – дуется мама.

– Не обязательно. – Папа подмигивает мне.

– Избавьте меня от своего сиропа, – стонет Брэндон.

– Эй, мистер, – осаживает его мама. – Если не донесешь сейчас два торта до машины, не уронив, не будет тебе никакой машины.

– Ты все добавляешь условия к нашему соглашению. Надо было письменный договор составить, – бормочет Брэндон.

Я лично считаю, что она сошла с ума: доверять Брэндону свои драгоценные торты! Но, наверно, ей кажется, что он скорее ногу себе отрежет, чем сломает хоть одну кремовую розочку – так ему хочется получить машину.

– Вообще, не понимаю, зачем тебе машина, – говорит мама. – Ты легко можешь дойти до школы пешком.

– Мам, ну честно. Мне нужна машина, и все тут.

– Тогда следуй моим правилам, парень. А то будешь возить усилитель на велике.

– Ох, блин, – вздыхает Брэндон.

Пнув плитку под ногами, он делает глубокий вдох и осторожно берет с прилавка торт.

– Расступись! – вопит он. – Осторожнее! Дорогу кокосовому торту!

Я убираю телефон в карман фирменного фартука и опираюсь локтями на стол. В глазах у меня все плывет, и мечты уносят меня прочь, а Брэндона с тортами уносит поток машин. Ну, поток – это по меркам Фэйр Гроув.

– Челси, я постою у прилавка, – сообщает мне папа.

– Да нет, зачем же… – отнекиваюсь я, но он кивает в сторону окна.

Гейб.

Я сжимаю челюсть так, что зубы скрипят, и наблюдаю, как он идет к почте, зажав в руке стопку писем. Гейб исчезает в дверях, а я стою, застыв. Но вот он выходит наружу и направляется к машине. Я срываюсь с места и несусь наружу, в августовскую жару.

– Гейб, – ору я. – Гейб, поговори со мной.

Он качает головой:

– Я просто отправлял счета за маму.

– Я писала тебе, – говорю я.

– И очень зря, – отвечает он сквозь зубы.

– Ну пожалуйста. – Я встаю перед дверью его машины. – Я много думала о нас, и я хотела… я хотела сказать, что верю тому, что ты сказал в ночь выпускного. Помнишь? Про то, что сердце – это компас. И он ведет нас либо навстречу другому, либо в разные стороны. Если бы нам суждено было быть вместе, сердца бы привели нас обратно, а не увели прочь друг от друга.

– Ты об этом думала? Ничего эгоистичнее я в жизни не слышал. Я никуда не уходил, Челси. А вот ты ушла. Только у тебя были проблемы. Я не прощу тебя. Отойди.

Он отталкивает меня, и я остаюсь стоять на парковке, тупо глядя на отъезжающую машину.

Я поворачиваюсь обратно к кондитерской; в глазах у меня пощипывает. Мой взгляд упирается в лиану с фиолетовыми цветами, что вьется вверх по старой шпалере на углу здания. Те же цветы, что растут на поле у мельницы. Те же цветы, что заполонили все пространство за четвертым коттеджем в Миннесоте. Слезы бегут у меня по щекам. Я закрываю глаза и, словно наяву, чувствую, как ноги мне щекочет высокая трава, а щеку – дыхание Клинта. Даже сейчас я думаю о Клинте.

Я захожу внутрь; глаза у меня по-прежнему щиплет. Надеюсь, папа ушел в офис. Тогда, по крайней мере, никто не увидит, как я реву, словно последняя идиотка.

– Что-то Гейб давно у нас не появляется, – говорит мне папа.

Ну вот, отлично. Именно о таком разговоре я и мечтала.

– С того самого матча в университете, – продолжает он.

Я киваю.

– И, судя по сцене, которую я только что наблюдал, – он кивает на окно, – в ближайшее время его посещений не предвидится.

Я сжимаю челюсть и качаю головой.

Папа наливает в чашку латте со льдом и кладет на тарелку эклер. Подвигает ко мне. Будто капля баварского крема заглушит горечь от потери первого бойфренда.

– Мне приходилось видеть, как ты была чем-то увлечена. Я знаю, как ты себя ведешь тогда. Например, баскетбол. Ты была поглощена страстью. А вот с Гейбом… – Он хмурится и трясет головой. – Я как-то никогда не думал, что вы с Гейбом – ну, у тебя не загорался взгляд. В тебе не было того огня, какой вызывал в тебе баскетбол. Не было той… страсти. А вот на каникулах я что-то такое заметил.

Я широко распахиваю глаза.

– Ох, да не гляди ты так удивленно. Я знаю, что любовь принимает разные обличья. Иногда это страсть. А иногда она…

– Больше похожа на дружбу, – заканчиваю я за него.

Папа протирает прилавок.

– Сердце – это компас, – говорю я. – Оно направляет нас обратно, к тому, что мы любим больше всего.

Я опускаю руку в карман и достаю оттуда письмо из Мичиганского университета. Меня приняли. Я ношу с собой это свидетельство уже целую неделю. Папа говорил, что прежняя Челси нашла бы выход, и я его нашла. Я придумала, что мне сделать, чтобы не расставаться с баскетболом. И вот наконец я нашла подходящее время, чтобы показать папе это письмо. Больше никакого страха, думаю я и кидаю конверт ему под нос.

– Ты уже определилась со специальностью? – спрашивает он, читая письмо. – Психология?

– Спортивная психология, – уточняю я.

У папы увлажняются глаза. Я разрезаю эклер напополам, беру свою порцию и двигаю тарелку обратно к отцу.

Клинт

Халф-тайм

Я подписываю открытку и кидаю ее в почтовый ящик у главного здания. Минуту смотрю на темное отверстие, глупо ухмыляясь.

– Вот и еще одно лето подходит к концу, – вздыхает Эрл от стойки регистрации.

Я киваю и, обернувшись, отрываю от стены свой плакат. По углам на кнопках остаются маленькие белые обрывки.

– Я тут слышал, что ты недавно заходил в магазин спортивных товаров, – говорит он, облокотившись на стол. Из-под его бороды стального цвета расползается улыбка.

Я пожимаю плечами и киваю, комкая плакат:

– Никогда не угадаешь, когда доведется погонять шайбу на озере.

– Только на озере?

– Ну, я думаю, с мечтами о большом хоккее можно распрощаться. Я уже давным-давно не практиковался. Но любовь-то никуда не денешь, и отворачиваться от нее не надо. А я люблю хоккей. Правда, по-настоящему люблю.

– Хм. А я вот насчет тебя надежды не теряю.

Я с усмешкой кидаю скомканный плакат в мусорную корзину. Трехочковый, думаю я, как и любой, кто притворяется баскетболистом. Я опять чувствую персиковый запах мыла и кожи. Ох, как же ее не хватает.

– Знаешь, я тут подумал, твои тренинги – не такая уж плохая идея. Для тебя самого уж точно. – Эрл кидает на меня многозначительный взгляд.

Я отнекиваюсь, но он трясет головой:

– Жаль, что плечо повредил. А так бы еще кого-нибудь потренировал после той баскетболистки. Ну ничего, может, следующим летом.

Я невольно оглядываюсь на почтовый ящик, который недавно проглотил мою открытку.

– Ага, – улыбаюсь я во весь рот. – Может, в следующем году.

Челси

Подбор мяча

Полтора дня уходит на то, чтобы запихнуть в машину все, что я купила для жизни в общежитии. Закончив, я с грохотом захлопываю багажник и отряхиваю пыль с ладоней.

– Тебя точно не надо отвезти? – спрашивает мама. На ее лице читается беспокойство.

– Мам. Мобильный, навигатор, и это я молчу про полторы тысячи карт, которые ты запихнула в бардачок. А еще я уже бывала в Спрингфилде. И его видно из дома.

Я целую их на прощание (в семидесятый раз), даже Брэндона. По крайней мере, я пытаюсь его поцеловать, но он вместо этого толкает меня в плечо. Младшие братья, видимо, никогда не вырастают…

Я проскальзываю за руль, пристегиваюсь и кричу:

– Напомните Царапке, что я навещу его через пару недель.

Не могу больше прощаться. Завожу мотор и потихоньку отъезжаю от дома.

Брэндон в своем привычном амплуа безразличного младшего брата сходит с тротуара и забирает письма из почтового ящика. Папа с мамой стоят на обочине и машут мне.

Я неспешно еду по улице. Других машин не видно, и я останавливаюсь у знака «стоп», пытаюсь отдышаться и стряхнуть с себя грусть прощания. Поправляя зеркало заднего вида, я вижу в отражении Брэндона. Он несется ко мне, размахивая над головой письмом.

– Челси! Подожди, подожди!

Я жду, высунув голову в окно.

– Ну что там?

– Посмотри, что тебе пришло!

Я выхватываю из его рук открытку; на ней стоит марка Бодетта. На фотографии изображена я сама. Тот самый кадр, когда Клинт щелкнул меня с моим судаком. На обратной стороне коряво напиcано: Ты выиграла! Самый крупный улов сезона! Бесплатная неделя на курорте! Увидимся следующим летом. Клинт.

– Ты такая крутая! – говорит Брэндон. – Спасибо тебе! Осталось всего десять месяцев до нового турне «Обитателей днища»!

Он убегает с торжествующими воплями и не утихает до самого дома.

Я не могу оторвать глаз от открытки. Подняв, наконец, взгляд, я вижу в зеркале заднего вида свое отражения. И улыбаюсь: мне нравится увиденное. Я опускаю щиток и цепляю открытку под прищепку, где уже висит моя фотография венерина башмачка. Я думаю с улыбкой: два поздних цветка наконец решили раскрыть лепестки.

– Сердце – самый надежный компас, – бормочу я, глядя на почерк Клинта.

Машина снова трогается. Я прикладываю палец к губам: они складываются в улыбку. Я уже представляю себе, как будет выглядеть Клинт, когда мы в следующий раз увидимся. Солнце запляшет на водах озера, когда он будет грести в своей лодке к доку. Ко мне.

Мое тело звенит, предвкушая все то, что я точно не смогу забыть за десять месяцев. Я выезжаю к дороге на старую мельницу, еду мимо «Белого сахара» и пиццерии на холме, мимо всех новых заведений, которые продолжают сменять друг друга.

Это правда, думаю я, пристально вглядываясь в старинные каменные фасады. История нас не покидает. Но она остается с нами не для того, чтобы терзать, мучить воспоминаниями о том, что никогда не повторится. История – это то, кто мы сейчас. Если закончилась одна глава жизни, это не значит, что все ушло безвозвратно. Баскетбол навеки остался у меня внутри, в самых костях. А Клинт – в моем сердце…

Я ускоряюсь и выезжаю на магистраль, которая приведет меня в Спрингфилд. Высовываю руку из окна. Воздух заполняется диким воплем чистого восторга, и километры на счетчике бегут один за другим. Растет расстояние между мной и домом моего детства.

Примечания

1

В боулинге три удачных броска подряд называются turkey, что также значит «индейка». – Примеч. пер.

Content

Холли Шиндлер
Две недели до любви

Благодарности

Челси Лицевая линия

Клинт Малый штраф

Челси Передача в воздухе

Клинт Защита не по правилам

Челси Технический фол

Клинт Блокировка

Челси Ничего, кроме сетки

Клинт Численное преимущество

Челси За пределами площадки

Клинт Переход в нападение

Челси Ограничения

Клинт Скамейка штрафников

Челси Передача на другую сторону площадки

Клинт Защитное снаряжение

Челси Нарушение

Клинт Вне игры

Челси Двойное ведение

Клинт Ловушка средней зоны

Челси Прессинг по всему полю

Клинт Уход от защиты

Челси Центровой

Клинт Перезапуск

Челси Нападение

Клинт Сзади!

Челси Потеря мяча

Клинт Тактика игры

Челси Контактный вид спорта

Клинт Смена направления

Челси Бросок с отскоком от щита

Клинт Тайм-аут

Челси Неудачный бросок

Клинт Игра, закончившаяся травмой

Челси Игра в «лошадь»

Клинт Задержка клюшкой

Челси Гол

Клинт Финальная игра

Челси Искусство ведения мяча

Клинт Замена

Челси Пас

Клинт Дальний бросок

Челси Нерешительное движение

Клинт Время игры

Челси Спорт в закрытом помещении

Клинт Между матчами

Челси Обманный прием

Клинт Движущиеся тела

Челси Техническое поражение

Клинт Нечестная игра

Челси Личная защита

Клинт Снова в игре

Челси Шаг вперед

Клинт Халф-тайм

Челси Подбор мяча

Примечания