Анжелик Барбера

Бертран и Лола

Angélique Barbérat

BERTRAND ET LOLA

© Клокова Е., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Бертрану. Для Лолы.

Неизменно для вас и для тебя, Исабель

Тот, кто желает, но не действует, плодит чуму[1].

Уильям Блейк

I

– Что происходит осенью? – задала вопрос учительница.

– Осенью? Ну… листья желтеют, а еще оранжевеют… и краснеют, – ответил маленький мальчик, сидевший за партой у окна.

Париж, 5 июня 2009, 09.15

Лола захлопнула входную дверь. Ее била дрожь. Она спрашивала себя, откуда это потрясение и почему все вдруг стало прозрачно ясным. Разве может такое случиться с человеком, у которого через неделю свадьба?

К глазам подступили слезы. Нет, ничего подобного случиться не должно было, вот только жизни до этого дела нет, она обожает творить немыслимое. В голове не укладывается! Молодая женщина была смущена, взволнованна, растревожена чем-то пострашнее этой лавины вопросов. Почему он открыл? С чего вдруг посмотрел на небо? Зачем мне говорить «да» Франку?

Какая жизнь нас ждет?

Позвонили в дверь. Лола посмотрела в глазок – по привычке. Она могла не открывать, но открыла.

1

Париж, девятью часами и пятнадцатью минутами ранее.

Бертран Руа свернул на улицу Эктор в тот самый момент, когда день 4 июня закончился и наступило 5-е. Жара не сдавалась. Он шел, смотрел на звезды и точно знал, каких цветов будет небо на рассвете. Облака соберутся ближе к вечеру, не раньше. Он остановился перед домом № 43, зачем-то оглянулся, набрал код, толкнул дверь, забрал почту, поднялся в квартиру, лег в чужую постель и отключился, чтобы проснуться ровно в 04.30.

Каждый день, на родине и на чужбине, в одиночестве или в компании, в детстве и в тридцать лет, внутренний будильник звонил в одно и то же время. Это не мешало жить. Если он не спал, то лежал с открытыми глазами и ни о чем не думал. Он был свободен и путешествовал, фотографируя мир. Его интересовало исключительно настоящее – есть только миллисекунда, и я делаю ее вечной, – и он ценил конец ночи как неповторимый момент жизни. Очень спокойный. Хорошо лежать вот так, в полной тишине, и смотреть, как рождается свет, как медленно течет время – нежное, почти женское. Сладкое созерцание прервал звук воды в трубах в квартире наверху.

Бертран посмотрел на часы в розовом меховом чехле, и его мысли мгновенно синхронизировались с реальностью под аккомпанемент шагов соседей с пятого этажа. Он ни разу их не видел, но знал, когда состоится свадьба инженера и стюардессы. Узнал из официального извещения о свадьбе[2], которое два дня назад швырнула ему Дафна, сопроводив жест яростными упреками в его, Бертрана, адрес и осанной будущему мужу Франку Милану. Он тогда подумал: «И что прикажешь делать с твоими нравоучениями и прописными истинами?»

Границы его личной реальности не совпадали с теми, в которые жаждала запихнуть его Дафна. Трусливо, не по-мужски, воспользоваться ее отсутствием, чтобы забрать вещички, но пора поставить точку в их… отношениях, ведь они даже романом не были. А кстати, как часто он приходил в этот дом? Десять раз? Намного меньше. Большую часть года он проводит в поездках, к жизни своей относится вольно и не имеет намерения «осесть» – по недосмотру, в силу обстоятельств или из-за того, что она дала ему ключи!

Постель была удобной, момент – приятным, хотя жара усиливалась, а соседи шумели, спускаясь по лестнице. Бертран проследил взглядом за солнечным лучиком, который стрелой ударился в зеркало и попятился танцующими шагами. Молодой человек встал, открыл окно и увидел на улице пару: высокий темноволосый парень с сумкой на плече держал за руку девушку.

Бертран задернул шторы и вернулся в кровать.

2

Бакалейщик с улицы Эктор любил утро. Он выносил на тротуар фрукты и овощи и разглядывал прохожих, обитателей окрестных домов. Не все были его верными клиентами – такова уж природа человека, но Франк и Лола не походили на остальных. Слов лавочник разобрать не мог, но точно знал, о чем они говорят. Темноволосый молодой человек обещал быть внимательным за рулем и праздновать мальчишник «без фанатизма». Она шептала ему на ухо, что будет скучать, он отвечал, что четыре дня промелькнут как сон, пожаловался на жару и сломавшийся кондей. «Берегись большого злого волка!» – добавил он и сел в машину. Она помахала рукой. Он дважды нажал на клаксон, и лежащий в чужой постели Бертран подумал: «Этот идеальный будущий муж, видимо, не знает, что сигналить в городе не только запрещено, но и вульгарно!» По какой-то непонятной причине Бертран вдруг вспомнил язвительные слова Дафны, назвавшей его легковесным, непоследовательным и не способным хранить верность. Фотограф прикрыл глаза правой рукой, а Лола на улице дружески кивнула Момо, пристраивавшему на место ящик с абрикосами.

Молодая женщина бесшумно поднялась на пятый этаж. Включила вентиляторы, но толку от них было мало – они гоняли туда-сюда горячий воздух: столбик термометра на холодильнике поднялся до тридцати градусов. Она сделала несколько медленных танцевальных па, распахивая окна. Тринадцать долгих лет назад она в последний раз стояла у балетного станка, но тело ничего не забыло. Ощущение было странное, и Лола застыла в центре комнаты, отдавшись воспоминаниям… которые улетучились в ту секунду, когда хлопнула дверь кухни.

Будущая новобрачная не шелохнулась, медленно возвращаясь к реальности, в эти стены, потом встала на коленки перед кроватью, пошарила под матрасом, не нащупала того, что искала, перепугалась – вскинулась, – заторопилась, перевернула матрас, уронила столик, книги, журналы, и Бертран в квартире этажом ниже предостерегающе поднял руку. Нет, ничего. Снова наступила тишина – обволакивающая, теплая, пропитанная солнцем.

Он рассеянным взглядом следил за тенями на потолочной лепнине, а Лола в этот момент заметила ключ и решила, что это знак. Какой? Не все ли равно! Она схватила блестящий ключик и открыла дверцу гардероба, где в золотистом чехле дремало ее свадебное платье.

Положение вешалки свидетельствовало, что Франк устоял перед искушением. «Он смеется над суевериями, но только не над моими!» Лола вспомнила, как он щекотал ее, целовал в шею и смеялся: «Ты правда веришь, что, если жених не увидит платье невесты до свадьбы, а венчание состоится не тринадцатого, они непременно проживут счастливую жизнь? Дурочка!» Она тогда ответила, нимало не смутившись: «По-моему, двенадцатое намного романтичнее…» Франк улыбнулся: «Ну, тогда спрячь подальше этот ключ!» На том разговор и закончился, но теперь, расстегивая молнию, Лола почувствовала укол беспричинного, иррационального страха.

Разве может случиться что-нибудь плохое, если я примерю его, только для себя? Молодая женщина двадцати восьми лет от роду посмотрела на будильник и пережила мгновение абсолютного одиночества, когда окружающий мир растворяется, исчезает в небытии. Прошлое, настоящее, будущее, страхи и тревоги кружились в хороводе, увлекаемые ветром, который гнал их прочь, усыплял разум.

Да, думать так – глупо, и все же… Не стоит дразнить беду, расслабишься, а она тут как тут.

В комнате раздался голос Эльзы. Младшая сестра Лолы могла без предупреждения запеть во все горло. Она никогда не выйдет замуж, но не знает этого, потому что ангелам ничего не рассказывают. Нельзя их пугать. Ангелы не понимают, что они другие и им нет места в этом мире.

* * *

А еще Эльза не знала, что омрачила будущее своей семьи. Она сделала это, но была ни при чем. Эльза улыбалась, напевала и порхала – повсюду, даже в кондитерской, где три раза в неделю колдовала над мукой, яйцами, солью, сахаром, шоколадом, ванилью и маслом. Она не размышляла над понятиями вроде «вчера» и «завтра», «нормально» или «уникально». Для нее существовало только «сию секунду», «немедленно». Только пирожные, пироги и детские телепередачи. Она смотрела на экран каждый раз, как в первый. Считала на пальцах – и никогда не ошибалась. Правильно называла предметы, узнавала людей, общалась с незнакомцами и всегда помнила, что научилась ходить и говорить в том возрасте, когда никто уже не ждал этого. Сколько раз Жеральдина и Жан Баратье слышали из уст маститых докторов приговор: «Эта улыбчивая девчушка никогда не догонит ровесников по умственному развитию…» Каждый специалист произносил эту фразу в конце консультации, но однажды мужчина в белом халате поверх вызывающе-розовой рубашки предложил решение:

– Нужно принять, что она такая.

Эльза скакала по коридору и требовала клубничное мороженое.

– Она очень хорошенькая и счастливая… – добавил профессор. – В конечном итоге все остальное не имеет значения, и малышка права: клубничное – самое вкусное.

– Твоя рубашка тоже клубничная.

Хождение по врачам закончилось. Жеральдина проживала каждый новый день, цепляясь за повседневность. Будем продвигаться вперед шаг за шагом – медленно и терпеливо. Предметы обретали название, слова – смысл. Фраза, две. Пятнадцать. Тысяча. Заполнить часы до предела, чтобы одолеть время. Отвести Лолу на балет. Держать Эльзу на руках, на коленях, вести за ручку. За ручку. Забыть остальное… все остальное. Думать о проблемах ночами, до крови обгрызая ногти, пока Лола лежит в постели и мечтает о самолетах.

В хорошую погоду и если Эльза была спокойна, сестры валялись на травке посреди большого сада. Лола смотрела на крошечные белые стрелки, которые пыталась ловить сестра. Зачем они устремляются в небо? Там что, есть другой мир, где царит невесомость? Может, там у Жана Баратье перестала бы кружиться голова? Отец Лолы никогда не поднимал глаз. Он торговал землей, камнем, участками, стенами. Открывал деревянную калитку между двумя шарообразными туями и спускался по извилистой дороге к Марне. Широкая изумрудная река медленно текла вдоль берегов. Жан Баратье забрасывал удочку, не надеясь на хороший улов: поплавок покачивался, только когда он поднимал руку с фляжкой ко рту, чтобы сделать глоточек. Два. Три. Сначала он брал с собой фляжки, потом перешел на бутылки и скоро потерял контроль, а за ним и жизнь. Лоле было пятнадцать, Эльзе – девять.

– Папа! Папа! Папа!

Младшая сестра продолжала ставить на стол прибор для отца. «Особенный» мозг Эльзы попросту не воспринимал такого явления, как опоздание или несчастный случай, и Лола иногда завидовала ей. В конце года она провалила экзамены и не поступила в лицей. Мать утешала ее:

– Не огорчайся, детка, ничего страшного не случилось. Главное – не терять присутствия духа и не сдаваться.

Больше Жеральдина ничего не добавила, но Лола и без слов поняла, что́ хотела внушить ей мать: «Твой отец сдался, погрузился в липкую трясину уныния и не позвал на помощь. Не совершай ту же ошибку…»

– Я всегда буду рядом, доченька, не сомневайся, только не забывай, что мне тоже нужна помощь.

Лола повторила год, сдала экзамен на степень бакалавра in extremis[3], не представляя, чем займется дальше. Ее лучшая подруга Наташа записалась на факультет права, и Лола решила тоже пойти в юристы. Адвокатом она быть не хотела, а вот работа в крупной компании по торговле недвижимостью и строительству казалась вполне привлекательной. После смерти отца дело взяли в свои руки дядя с тетей, в будущем они помогут ей устроиться.

Через три года Наташе взбрело в голову пройти конкурс в Air France и стать стюардессой.

– Присоединяйся, вдвоем веселее!

Они записались и прошли. В детстве Лола часто смотрела на самолеты в небе, но никогда не думала, что летать – значит преодолевать время, не оглядываясь назад. Она ни за что не ввязалась бы одна в столь безумное предприятие, впрочем, в профессии бортпроводницы не было ничего экстравагантного, напротив, ею управляли точные, конкретные правила.

Мир теперь находился на расстоянии вытянутой руки. Когда-то давно Жан Баратье купил для дочери квартиру в Париже, сказав, что со временем она вырастет в цене.

– Париж – Нуазьель, двадцать семь минут на RER[4]. Сможешь приезжать в конце недели, будем ходить на рыбалку.

– Ты прекрасно знаешь, что я не люблю удить рыбу.

– Ничего, сделаешь вид – ради меня.

– Бери с собой Эльзу!

– Твоя сестра ненавидит зверей. А рыб еще сильнее.

– Папа!

– Ты неблагодарная свинюшка.

Ее отец умел говорить слова, которые запоминались надолго. Потом они, конечно, улетучивались, как белый хвост реактивного самолета высоко в небе, но иногда вдруг всплывали на поверхность. Обледеневшие и белые. Безмолвные и вечные, как воспоминания о жесте.

3

Услышав звонок, Бертран стремительно «прыгнул» в джинсы. Тоненькая молодая женщина в бледно-розовом топе, легинсах и огромных мужских вьетнамках собиралась еще раз нажать на кнопку, когда дверь открылась. На пороге стоял мужчина.

– Здравствуйте, я Лола, соседка сверху. А Дафна дома? – спросила она и подумала, что журналистка не преувеличивала, описывая «классную» внешность приятеля.

Бертран молча смотрел на «будущую новобрачную»… Он прислонился голым плечом к косяку и улыбнулся. Щеки Лолы порозовели. Он притворился, что не заметил.

– Нет. Тебе что-то нужно?

– Отвертка.

Бертран снова улыбнулся. Лола показала ему фарфоровую бомбошку, и он наклонился, чтобы рассмотреть.

– Кухонная дверь захлопнулась, я хотела поставить ручку на место, а штырь выпал с той стороны.

Бертран посмотрел девушке в глаза и спросил до невозможности серьезно:

– Тебе крестообразную или плоскую?

Лола была озадачена.

– Крестообразную… А может, плоскую…

– Сейчас посмотрю, что есть у Дафны. Заходи.

Бертран скрылся в кладовке, а Лола сделала несколько шагов по коридору и наткнулась взглядом на фотографию в рамке. Соседка выместила на ней злость – перечеркнула портрет крест-накрест толстым красным маркером и написала крупно: «МЕРЗАВЕЦ».

Он появился, она выпрямилась. Он сказал:

– Идем.

4

Свет они зажигать не стали и пошли вверх по лестнице красного дерева. У Бертрана были угольно-черные глаза и растрепанные (пожалуй, чуть длинноватые на ее вкус) волосы. Невысокий, босоногий. Богема… Зря Наташа подшучивала над Дафной и называла ее мифоманкой. Бертран ухмыльнулся, как будто прочел мысли Лолы.

– Думаю, представляться не нужно?

– Точно…

Утреннее солнце выглядывало на площадку из открытой двери квартиры на мансардном этаже. Бертран пропустил Лолу вперед, и она провела его между коробками на «место происшествия». Он развинтил ручку, подобрал рассыпавшиеся по кафельному полу детали и спросил:

– Где остальное?

Она метнулась в гостиную, смахнула на ладонь винты и протянула ему. Бертран весело ухмыльнулся:

– Крестообразная.

– Я запомню, – серьезно ответила Лола.

– Починить ручку – плевое дело. Смотри и учись.

Она отошла чуть в сторону, и Бертран незаметно покосился на нее, оценивая расстояние. Профессиональная привычка фотографа: не искажать вещи и всегда четко видеть границы. Он ждал и наблюдал. Скрытно. Лоле нужно полтора метра, решил он, она не робкая, но осторожная.

Девушка внимательно слушала и следила за движениями Бертрана. Заметила на безымянном пальце левой руки широкое серебряное кольцо и почему-то подумала: у него низкий голос. Ниже, чем ей представлялось. Глупое слово – «представлялось»: впервые взяв в руки фотографию без подписи, Лола окрестила Бертрана «соблазнительным соблазнителем», от которого без ума ее соседка. С тех пор как корреспондентка из отдела моды журнала Elle переехала на улицу Эктор, они с Лолой несколько раз болтали «по душам», и Бертран всегда выступал в роли короля. «Моего сердца, разумеется. Скоро семь лет. Я терплю его долгие отлучки и иду на жертвы, потому что возбуждаюсь от одной только мысли о новой встрече! Что бы там ни было! Знаю, это смешно, но у меня к нему тропизм».

Бертран повернулся к Лоле, желая объяснить какую-то техническую подробность, и она подошла ближе.

– Сюда вставляется шплинт.

– Ясно.

– Потом закрепляешь здесь.

Она кивнула, но на прежнее место не вернулась. Расстояние – один метр. Бертран вкрутил первый винт.

– Ручка была расшатана?

– Франк собирался починить, но…

– Забыл. Понятное дело – свадьба, переезд.

Лола улыбнулась. Бертран объяснил, что извещение о свадьбе Дафна показала ему «на свой, особый манер». Как именно? – подумала Лола, глядя на его волосы.

– Переезжаете до или после свадебного путешествия?

– Друзья вывезут вещи в наше отсутствие.

– Оригинальный подарок.

– Полезный.

Бертран кивнул и присел на корточки, перекинув отвертку в левую руку. «Я тоже переезжаю – некоторым образом. Но у меня нет такого количества коробок!» Он повернул ручку, проверил, как она держится, встал, толкнул дверь к стене, взял стул, положил инструменты на кухонный стол и сел.

– Ну вот. Дело сделано.

– Спасибо.

Фотограф улыбнулся, глядя в ореховые глаза Лолы, и она будто со стороны услышала собственный голос, предлагающий ему кофе.

– Вообще-то жарко до ужаса, но почему бы и нет.

– Могу предложить воду со льдом.

– Не беспокойся, я очень даже хочу кофе вот из этой штуки. – Бертран указал пальцем на итальянскую гейзерную кофеварку.

– Любите крепкий?

– Пожалуй.

Лола взялась за дело. Ее движения были точны и стремительны – привычны. Но она давно не загорала. Только зоркий глаз фотографа мог заметить бледный след, оставленный лямками купальника.

– Простите, что разбудила так рано…

– Ерунда, я давно проснулся.

Она посмотрела ему в лицо. «Я мало сплю». Насколько светлеют ее глаза на солнцепеке? Он подошел, чтобы соединить две части «твоей чудной macchinetta del caffè». Лола включила кофеварку.

– У тебя есть что-нибудь пожевать?

– Сухое печенье.

– А посущественней?

– Вчерашние спагетти.

Бертран сам достал кастрюлю из холодильника. Лола поставила ее на плиту разогреваться и начала аккуратно помешивать. Тихо забулькал кофе. Он сказал:

– Вкусно пахнет… – и направил на нее вентилятор. На лицо. Лола поправила пучок.

– Будешь есть?

– Нет.

Бертран открыл шкафчик, на который она указала, достал тарелку, потом протянул руку над ее плечом, почувствовав тепло тела, и взял с полки две кружки. На шее, чуть ниже линии роста волос, у Лолы была круглая светлая родинка. Мысль сфотографировать не пришла Бертрану в голову, но ему захотелось коснуться пальцем нежной женской кожи. Она протянула ему нож с вилкой, и он начал есть стоя. Лола переставила кофеварку и отступила на «безопасное» расстояние. Полтора метра.

– Свадьба, дом, ребенок. Помолвка?

– Без.

– Кольцо?

Вопрос остался без ответа. Лола улыбнулась и наполнила кружки.

– Сахар?

– Никогда! – с полным ртом ответил Бертран и похвалил: – Ужасно вкусно.

– Не преувеличивай.

– Даже не думал.

Их взгляды встретились. Он знает тысячу разных Лол. Интересно, ее глаза позеленеют в полдень? Она подвинула к нему кружку.

– Давно вы вместе?

– Четыре года.

Бертран ловко навертел макаронину на вилку.

– Браво. Вы успешно преодолели два критических, полных противоречий года. Берегитесь семилетнего и пятнадцатилетнего рубежей, потом наступает штиль.

– А ты специалист.

– Еще какой! Дафна прочла мне не одну зажигательную лекцию, ссылаясь на дебильные статьи из глянцевых журналов.

Лола улыбнулась, поправила непослушную прядь. Бертран снова взялся за спагетти.

– В самолетах я почти не сплю, успеваю изучить женскую прессу…

Они переглянулись.

– Но мне плевать и на разглагольствования Дафны, и на журналистов…

Лола убрала волосы за уши. Бертран прожевал и проглотил. Она поднесла к губам чашку и тут же вернула ее на стол – слишком горячо. Бертран открыл морозилку, достал лед, опустил в кофе, положил себе еще еды и сказал:

– По-моему, никогда не знаешь, знаешь кого-то или не знаешь. Извини за каламбур.

– Нужно время.

– Не всегда, Лола.

Он удержал ее взгляд. Насколько интенсивно-зеленый в полдень?

– Мне давно известно, о чем думает и чего хочет Дафна, я почти всегда знаю, что она скажет в следующую секунду.

Лола опустила глаза на тающую в кофе льдинку. Бертран доел. Она маленькими глотками допила кофе и взглянула на него.

– Дафна через слово повторяет, что ты – талант. Она… тебя обожает.

– Дафна ошибается. И объект обожания из меня никакой.

– Ты ничего к ней не испытываешь?

– Испытываю. Но не то, о чем она мечтает.

Лола с трудом оторвалась от бездонно-черных глаз Бертрана и снова уставилась в кружку. Он ответил, что находит Дафну красивой, умной, образованной, решительной и утонченной, она хороший друг, у нее есть чувство юмора и… Лола улыбнулась, а он продолжил:

– …и она настоящий профессионал.

– Других чувств у тебя к ней нет?

– Я не создан для других чувств.

Бертран зна́ком предложил ей еще кофе, она покачала головой. Пятьдесят сантиметров. Он вылил остаток в свою кружку.

– Я против тюрьмы и никогда не буду любить Дафну «до потери сознания».

– Ты очень честный человек…

Он лучезарно улыбнулся.

– Мое главное достоинство. И, наверное, единственное. Вообще-то я мерзавец – пользуюсь отъездом Дафны в Лондон, чтобы забрать манатки и слинять.

– Мне ключ не оставляй, мы с ней больше не увидимся!

Бертран допил кофе и поставил кружку между собой и Лолой. Точно посередине. Она посмотрела на кольцо. Старинное, этническое.

– Мы столкнулись с Дафной в холле в тот день, когда я получила отпечатанные извещения о свадьбе, вот и дала ей одно – спонтанно.

Она подняла глаза, зеленые, как подлесок.

– Я понял. – Бертран улыбнулся и накрыл ее руку ладонью.

Жест получился естественный, тактильный контакт подействовал завораживающе. Кожа Лолы на ощупь оказалась не такой нежной, как он воображал, но у нее была медовая текстура. Бертран вспомнил поездку на Филиппины. Некоторые мужчины с риском для жизни карабкались на отвесные скалы, чтобы добыть огромные соты. Одно-единственное касание сблизило их, сущность проявилась мгновенно и волнующе. Он отнял руку и потянулся к шкафчику, висевшему у нее за спиной. Она подумала о перекрещивающихся следах двух самолетов, которые встретились в небе и полетели каждый в свою сторону. О жаре, столкнувшейся с холодом, о каплях воды на стекле иллюминатора, высыхающих так быстро, что и заметить не успеваешь. Бертран налил стакан воды и сказал:

– Извещение Дафна увидела случайно – и не удержалась от желания выяснить отношения. За что тебе большое спасибо… – Он залпом выпил воду.

Лола посмотрела на него – увидела себя со стороны – и опустила глаза: стоическое спокойствие, непроницаемое лицо. Она всегда любила учиться, делала это хорошо и сейчас на практике демонстрировала умение справляться с турбулентными потоками. «Сильный характер!» – восхитился Бертран.

Он развернулся на каблуках и сделал три решительных шага. Мед есть, а мужчины похожи на медведей – пойдут на любые риски, чтобы полакомиться. Но… Четвертый шаг не состоялся – Бертран сел, сложил руки на груди.

– Наши отношения лишены смысла, так что порвать – правильное решение.

– Не бойся, я умею хранить чужие секреты.

– А я и не боюсь.

Бертрану показалось, что глаза Лолы затягивают его. У нее на языке вертелся вопрос: «А что способно тебя напугать?» Она мечтала увидеть, как он работает. Сесть рядом с ним. Рассказать, что летает по миру, но нигде не задерживается. Что уже много лет почти не фотографирует. Что выбрала такую профессию, где необходимо соблюдать жесткие правила, и тем самым, возможно, отгородилась от истинного предназначения.

Господи боже ты мой, все это бессмысленно. Лола схватила кастрюльку, открыла кран. С левого плеча соскользнула бретелька, она поправила. Небо за окном было огромным, ясным, гладко-синим и совсем близким. Она вылила на губку несколько капель средства для мытья посуды. А что НЕбессмысленно? Маленькие радуги в мыльных пузырях? Сидящий напротив нее мужчина? Почему она не выставляет его за дверь? Почему не следует совету Франка: «Остерегайся большого злого волка!»? Она ни разу не спохватилась, что жених может неожиданно вернуться и спросить, какого черта голый по пояс мужик делает в квартире, почему сидит на кухне, трет лицо, зевает и бормочет: «Никак не приду в себя, разница во времени совсем доканала…» Она задала всего один вопрос:

– Откуда ты вернулся?

– Блиц-полет в Нью-Йорк. Но не на Air France, Лола Баратье.

Она обернулась. Голос Бертрана, его взгляд, открытая улыбка уверенного в себе игрока вызвали ответную улыбку.

– Ты читал извещение.

– Не успел – Дафна слишком громко вопила. – Бертран скрестил руки на груди. – Но когда пришел сегодня ночью, взял почту и заметил на ящике твою фамилию: Лола Баратье.

– Теперь я стану Милан, – сообщила она, взволнованная, гордая, прекрасная.

– И ты права, звучит красиво.

– Согласна.

Он поздравил ее со счастливой переменой жизни, она поблагодарила нежным голоском. Они переглянулись, не думая о секундах, не вслушиваясь в тишину, забыв только что произнесенные слова. Он подумал: Два метра. Она подумала: Как далеко он заехал! Бертран провел ладонями по волосам:

– Где ты была позавчера, когда Дафна костерила меня?

– В Монреале.

– Удалось прогуляться по улице Сент-Катрин?[5] Сходила в парк Мон-Руаяль?[6]

– По улице прошлась.

Он упер кулаки в бока.

– Я тоже люблю Сент-Катрин. Удобная, мирная, интересные магазины и магазинчики, хорошие бары… Обманчивый июньский свет… Симпатичные люди… Очень теплые. Приветливые.

Лола не отвечала – только смотрела, приподняв в улыбке уголки губ.

– Тебе встречались симпатичные люди?

– Конечно. Как и тебе в Нью-Йорке.

Он ждал продолжения, вопроса: «Что ты там делал?» – не дождался и рассказал, что летал на мальчишник к приятелю и остался на свадьбу.

– Глупая затея. Новобрачный заснул за столом. Я сделал отличные снимки. Черно-белые. Он на стуле. Она сидит рядом, в фате, положив голову ему на плечо. Выражение лица капризное. – Бертран почувствовал, что Лола живо представила себе эту картину, и признался, что видел Франка с сумкой на плече.

– Где он хоронит свою холостяцкую жизнь?

– В Ду[7].

– А подруги устраивают для тебя девичник в конце недели?

– Да.

Бертран встал.

– Завтра? В Париже? – Не дождавшись ответа, он повторил, не спрашивая, но утверждая: – Завтра в Париже. – Прошел мимо нее и направился через гостиную к двери в спальню. Она молча последовала за ним, оставляя следы босых ног на красных плитках пола.

– Мне было интересно, что тут упало с жутким грохотом, – признался он, подхватил с пола матрас и уложил на место. Собрал простыни и наволочки. Поставил на место столик, положил на него журналы и книги, так и не поинтересовавшись, почему все это опрокинулось. Потом высунулся из окна и посмотрел на небо. Лола Баратье, будущая мадам Милан, почувствовала, как качнулся пол, а в самом дальнем уголке живота пробудились бабочки. Бертран снова притянул ее взгляд.

– У нас есть шанс встретиться наверху.

Лола вынырнула на поверхность. Коснулась стены правой рукой.

– Шанс ничтожно мал.

– Но он есть. – Бертран замер перед открытым гардеробом.

Лола затаила дыхание, бабочки замерли в полете. Он заметил ее страх, увидел золотистый чехол и все остальное. Толкнул дверцу, сделал шаг в сторону.

– Я не сужу и не углубляюсь. Снимаю мир таким, каков он есть.

Он стоял перед ней – не слишком близко и не слишком далеко – и смотрел в упор:

– Совсем как ты на борту самолета.

– Только резоны у нас разные.

Бертран не шелохнулся.

– И в чем же?

– В моей профессии, – не спеша начала Лола, – я не придаю значения тому, что не важно. Мне кажется, фотограф поступает прямо противоположным образом, разве не так?

Он не ответил. Отступил на два шага и привалился к стене. Уставился на шестиугольные плитки и ломаные линии пола. Повторил очень тихо, проследив взглядом один из зигзагов:

– Ты не придаешь значения тому, что не важно, а я поступаю иначе. – Долго смотрел на нее, потом улыбнулся. Вообще-то в подобных обстоятельствах Бертран не стал бы долго рассуждать. Фотография ждать не может. Жизнь коротка, время бежит от людей – наверное, хочет оправдать свои дерзкие вызовы и обольщения, желания и поступки. Обычно молодой человек не мучился вопросами – тем более такими, – но сейчас следовал за ломаными линиями, и Лола вдруг спросила:

– Что для тебя по-настоящему важно?

Взгляд Бертрана замер на точке, в которой перекрестились две темно-серые линии. Он уже слышал этот вопрос? От Дафны? Нет, конечно нет. От матери? От отца? От брата? От одного из преподавателей? Никто о таком не спрашивал.

– Четыре вещи я люблю безоговорочно: Африку, сладкие апельсины, три-четыре часа сна в удобной постели и мою свободу.

Бертран хотел было добавить: «Иногда мне кажется, что я умру один-одинешенек на «Черном» континенте…» – но «споткнулся» о слова. А.О.Л.Л. ЛОЛА. Он посмотрел на нее. Увидел разделявшие их сантиметры, превратившиеся в мост. Она улыбается украдкой, потому что видит его. Поправляет волосы и спрашивает почти сурово: «Серьезно?» Соски вздрогнули под майкой, но Бертран смотрит только на две непослушные пряди, снова выбившиеся из прически. На бесконечно глубокое небо, готовое принять их в объятия. «Моя работа. Путешествовать по миру, искать красоту и удивляться».

– Мгновение…

Молодая женщина продемонстрировала выдержку, задав ехидный вопрос:

– Может, Дафна именно за это тебя и любит?

– Ну нет, она хочет одного – заставить меня делать то, что кажется правильным ей. – Он помолчал и добавил: – Дафна не такая, как ты.

Лола хотела крикнуть: «Убирайся!» – и не хотела этого. Бертран ни о чем не думал, просто смотрел. Сейчас. Сейчас. Он схватил ее за руку, потащил к зеркалу, висевшему слева от входной двери, встал сзади, обхватил за плечи, и она не отшатнулась. Они пересекли мост, ну, не мост – коридор, но оба осознали, какую дистанцию преодолели вместе. Его холодные ладони скользнули вниз по ее рукам и обожгли кожу. Их пальцы переплелись – ледяные, как у людей, застрявших в снежной буре.

– Уходи.

Бертран не сдвинулся с места. Лола обернулась и крикнула:

– Убирайся!

5

Лола повернула ключ в замке и оцепенела. Сердце било в набат, слезы готовы были пролиться из-под век. Она тоже нарушила границу своего мира, спустившись на этаж ниже. Трехметровая вертикаль сломала привычный уклад.

Да, она видела, как «размываются» сантиметры, но продолжила играть, не попыталась остановить происходящее. И да – она заметила, что Бертран делает то же самое, и поняла смысл каждого произнесенного и не прозвучавшего слова. Она плакала не от удивления или неожиданности, но потому, что вовремя не сказала «Стоп!». Лола взглянула на висевший у двери календарь с обведенной в кружок датой и спросила себя: «Почему я собираюсь сказать да Франку на следующей неделе?»

Ради какой жизни?

Трель звонка заставила Лолу вздрогнуть, она посмотрела в глазок – сработал динамический стереотип.

Она могла не открывать, но открыла.

6

Телефон. Мой? Нет. Пять звонков. Тишина. Солнечный свет заливает комнату. Чужую. Лола повернула голову, Бертран не шевельнулся, не разжал объятий. Дышит спокойно. Спит. Розовый меховой будильник Дафны показывает время – 14.00. Пятница, 5 июня.

Его губы на моих губах. Мы дышим в такт. Он шепчет: «Ничего не говори».

Лола не помнила, как оказалась в этой квартире, только чувствовала его руки на своей коже. Его взгляд. Его смех и поцелуи. Душ бьет сильно, как шутихи фейерверка. Они ели апельсины и молчали, никто не решался нарушить тишину. Вентилятор ерошил ее волосы. Простыня валялась на полу. Фотография журналистки в рамке лежит «лицом» вниз.

Лола знала, что сама опрокинула ее. Она вспомнила, как открыла дверь и встретилась взглядом с Бертраном. Да, она знала. Но сделала то, что сделала. А теперь вот проснулась рядом с этим мужчиной, с мокрыми от пота волосами, напуганная и счастливая. Счастливая и напуганная. Лола хотела выскользнуть из постели, он ее удержал.

– Останься.

– Нет.

– Останься, Лола. Дай мне несколько часов.

– И что потом?

– А что сейчас?

Она оттолкнула его и встала. Голая. Без малейшего смущения. Сказала, что не должна была… Он подобрал с пола одежду и ключи и вышел в коридор.

– Бертран!

Ноль внимания.

Он пошел вверх по лестнице. Она закуталась в простыню и помчалась за ним, дрожа от страха и рискуя упасть, ухватилась за перила из кованого железа и преодолела оставшиеся три метра. Бертран уже распахнул дверцы гардероба и держал в руке вешалку с платьем. Не абы с каким! И не с тем, которое терпеливо дожидалось своего часа в золотистом чехле. Нет, он взял красное. То, что она купила летним днем в Лондоне и еще ни разу не надевала. Погоды подходящей не было? Или из-за цвета?

Бертран приложил палец к губам и сел на кровать. Лола уронила простыню на пол, взяла платье и отправилась в ванную. Он закрыл глаза, вслушиваясь в звук ее шагов. Через несколько минут она вернулась одетая и причесанная, наклонилась выключить вентилятор, и ее волосы, едва достававшие до плеч, взметнулись вверх.

Лола подкрасила ресницы. Обула сандалии. Она ни разу не вспомнила Франка и думала только о матери. О том, как много лет назад та вошла в комнату, села на кровать, и взгляд у нее был спокойный и утешающий. Бертран поднялся. Взял Лолу за руку.

– Побудь со мной до завтра.

Они спускались по лестнице, обмениваясь взглядами, касаясь друг друга, и думали об одном: только бы никого не встретить! Внизу он сказал:

– Иди к метро.

– Не хочу, чтобы нас видели вместе.

– Не увидят. Я буду держать дистанцию, отстану метров на пять.

Лола сделала несколько шагов. Она совершенно потерялась во времени и пространстве и не знала, какое направление выбрать. Прошла не глядя мимо своей машины. Не выдавать своих чувств. Не пускать в душу. Во имя чего? Ей не пришло в голову рвануть через бульвар, пока не зажегся зеленый свет, оставив Бертрана на тротуаре и прекратив все немедленно. Она замерла рядом с тремя прохожими, он был у нее за спиной. Она ждала, что он возьмет ее за руку, и готова была подстегнуть время, чтобы это случилось поскорее. Жара стала удушающей, рассеявшиеся по небу облака казались слишком белыми, громоздкими, готовыми сорваться с небосвода.

Лола понятия не имела, сколько народу было в метро. Из-за Бертрана. Он был в черной рубашке с закатанными рукавами и темно-синих джинсах, держался отстраненно, но смотрел на нее и все видел. Бертран дожидался момента, когда сможет обнять Лолу посреди скрипевшего и жалобно стонавшего вагона. Зазвонил телефон, она не ответила. Их толкали, они смотрели на свои отражения в стекле и обнялись только через четыре остановки от улицы Эктор. Прошла тысяча часов, они вновь вдохнули аромат парижских улиц, и случилось это на исходе жаркого июньского дня.

– Есть хочешь? – спросил он, думая о том, кто пытался до нее дозвониться.

Ответа он не дождался – на этот раз Лола ответила на звонок.

– Да. Да. Нет. Я не смогла. – Она сделала паузу и посмотрела вслед Бертрану, вошедшему в кондитерскую. – Как все прошло?

Молодой человек взял им по два пирожных – с малиной, шоколадом, клубникой, две бутылки воды, ложечки, салфетки и два кофе без сахара на вынос. Лола еще разговаривала, и он остановился метрах в двух от нее. Франк вернулся живой-здоровый и даже успел пообедать с клиентом. Она убрала телефон и улыбнулась. У Бертрана сладко заныло сердце, и он снова взял ее за руку, а сделав десять шагов, обнял за талию. Через двести метров они вошли в парк Бют-Шомон, где Бертран знал каждый уголок.

– Я снял здесь не один репортаж.

– О?..

– Понемногу обо всем. О деревьях. О моде – давно. О двух свадьбах. – Лола улыбнулась, и он поцеловал ее. – Я тысячи раз фотографировал крестины и свадьбы с тех пор, как впервые взял в руки камеру. Снимал церемонии соседей и приятелей. Многие успели развестись… – Лола не отвела взгляд. – Бывала здесь?

– Да. На экскурсии. Когда училась в школе.

– Значит, видела грот и озеро.

– Храм Сивиллы. Мостик.

– Все. Кроме… него. – Бертран указал на стоявшее чуть поодаль дерево – очень высокое, с пышной овальной кроной – и назвал его вязом.

– Возраста не знаю…

Лола подошла к латунной табличке у подножия великана. Бертран прочел вслух:

– 150 лет.

Она погладила ствол, он задрал голову и посмотрел на верхушку.

– Сто пятьдесят лет, – повторила она.

– В вышину – метров тридцать, не меньше.

Лола устроилась в тени. Бертран распаковал пирожные. Они поели, и она рассказала о работе сестры, не называя ее по имени, описала, как девочка готовит, как живет «здесь и сейчас». «Моя сестра – чрезвычайно одаренный человек». Бертран улыбнулся. Лола наклонилась, чтобы поцеловать его.

– Хочешь еще кусочек вот этого?

– Давай. Пирожные твоей сестры вкуснее?

– Намного.

Она первой растянулась на траве. Он налил на ладонь воды, зачесал волосы назад, сел, погладил ее по ноге.

– Ты никогда не ходишь к парикмахеру?

– Хожу. К парикмахерше. Как раз сейчас мне следовало сидеть в кресле.

– Ты не отменил?

– Я – необязательный говнюк.

– Надеюсь, мастерица не рассердится.

– Она не злюка… – Пальцы Бертрана наткнулись на подол платья и замерли.

– Где ты его купила?

– В Лондоне.

Лола хотела было признаться, что ни разу не надевала этот наряд, но передумала. Села, сделала глоток воды. Он допил кофе – свой и ее.

– Черт, как жарко… Ты, случайно, не знаешь, почему я надел черную рубашку?

– Потому что она тебе очень идет.

Бертран опрокинулся на спину, расстегнул пуговицы. Вяз тихонько шелестел листьями. «Ее глаза наверняка никогда не бывают такими темно-зелеными…»

– Хотела бы дожить до ста пятидесяти?

– Не знаю. А ты?

Он не ответил. Закрыл глаза. И вдруг прошептал:

– Я, пожалуй, посплю минут пять.

– Я тоже.

Бертран раскрыл ей объятия, она колебалась, и тогда он за руку притянул ее к себе, даже не открыв глаз.

7

Они проснулись. Рубашка Бертрана промокла на груди, там, где лежала голова Лолы, ее волосы слиплись от пота. Она села и залпом выпила половину оставшейся воды. Причесалась.

– Поцелуй меня, – прошептал он. – Хочу тебя…

– Сначала поужинаем.

– Что будем есть?

– Все равно, но не горячее.

– И ледяное пиво?

– Да.

– Пошли.

«Он снова это сказал, – отметила про себя Лола, – только голос ужасно сонный. Утренний голос в конце уходящего дня». В голову пришла мысль об отсчете времени. Прошло много часов, сколько осталось? Бертран отряхнул платье Лолы, вынул травинки из волос. Зазвонил его телефон – впервые за день, он его проигнорировал, а когда подал голос мобильный Лолы, посмотрел ей в глаза и не отошел в сторонку. Не захотел проявлять деликатность. Она сделала несколько шагов, ответила, соврала. Звонил не Франк, а ее мать. Бертран разглядывал вывески. Что-нибудь НЕгорячее, вкусное, аппетитное, незабываемое и чтобы далеко не ходить. Он придирчиво изучил штук десять меню. Лола подумала о ремесле Бертрана и его натуре. Он резкий человек. Вон как посмотрел, когда позвонила Наташа – там, у ресторана, – и съязвил: «На тебя большой спрос».

– Я собираюсь за…

Она споткнулась на полуслове. Прочла меню. Он отвел с ее лица две пряди, открыв миру изящный профиль.

– Ну что, остаемся?

– Да, мне здесь нравится.

Бертран выбрал столик подальше от центра. Лола извинилась, сказала, что пойдет освежиться. В туалетной комнате она долго смотрелась в зеркало. Тело отказывалось подчиняться голосу рассудка. Она чувствовала голод. «Хочу тебя…»

Они поужинали на внутренней террасе ресторана, в квартале, где Лола раньше не бывала, и, взявшись за руки, пошли по тенистым улицам. Деревья клонились в разные стороны, словно пытались сбежать, жара спáла, и Лоле захотелось спросить, сколько «баллов» он ей начисляет. Двадцать? Пятьдесят? Сто? Она повернула голову, он остановился и поцеловал ее. Лола решила не задавать вопросов. Неведение – благо. Ночь прекрасна, звезды сияют и прислушиваются к их шагам. Они брели без всякой цели, выпили по стаканчику среди людей, говорящих на английском, русском, итальянском и испанском, разглядывали прохожих. «Будь у меня камера, поснимал бы эти ночные джунгли!» Лола спросила, почему ему так нравится смотреть на мир через объектив.

– Не знаю. Наверное, потому, что так он выглядит красивей.

– А реальный?

– Чудовищен. Невыносим. Невозможен.

Он поставил стакан на стол, наклонился и шепнул:

– Географию я люблю больше истории.

Она ответила, что не хочет ничего знать о его географии и о своей тоже не расскажет. Он встал и молча взял ее за руку. Иногда слова бесполезны. Их заменяют взгляды. Чистая эмоция. Он подумал о воздухе у подножия Килиманджаро и сказал:

– Там феерически яркие цвета. Они кидаются тебе в лицо.

Она улыбнулась. Повторила:

– Феерически яркие…

– Именно так.

Бертран долго рассказывал о своем первом свидании с Африкой, когда снимал репортаж для телевидения и фотографировал – сделал тонны серебряных снимков[8] «для себя». Ему было двадцать два года. Вернувшись домой, он опустил негативы в ванночки с проявителем, чтобы возродился цвет.

– Понимаешь, птицы там таких оттенков, каких нет ни в одном другом месте на Земле. Мужчины стоят очень прямо и смотрят вдаль, сквозь страны и людей.

– А женщины?

– Они невероятно красивы.

– Лучше Дафны? – поддела Бертрана Лола.

Он резко остановился и посмотрел ей в глаза.

– Я знаю, что вы два раза ездили в Мапуту к ее дяде, послу в Мозамбике, – продолжила она.

– Три, – поправил он. – Три раза. Мы разные, но Африка нас сблизила.

В эту секунду Лола была очень хороша, в тысячу раз красивее всех женщин на свете. Бертран коротко поцеловал ее и объяснил, что, «несмотря на плачевный конец», благодаря журналистке познакомился с кучей влиятельных людей и те поспособствовали его карьере. Он знает, что обязан Дафне некоторыми контрактами, у них бывали хорошие моменты, но…

– …не более того, и это не изменится.

Лола смотрела на Бертрана и думала, что этот мужчина – не мерзавец и не заслуживает перечеркивания жирным крестом. Глаза у него черные, но ясные.

– Я понимаю. – Она улыбнулась, взяла его за руку, и они продолжили неспешную прогулку.

– Когда ты возвращаешься в Африку?

– Увы, очень нескоро. На следующей неделе еду в Тибет, делать фильм для Arte.

– Это хорошо.

– Улечу на край света в день твоей свадьбы.

Лола сказала – убежденно и твердо, – глядя Бертрану в глаза:

– Я больше не хочу тебя видеть. Никогда.

– Знаю.

8

Среди ночи – время ее не интересовало, в отеле – плевать на название! – она села на кровати. Он спросил:

– Сестра младшая или старшая?

Лола ответила не сразу:

– На пять лет моложе… – и замолчала, не желая слишком уж раскрываться.

– У меня есть брат – на два года старше, он очень высокий и всегда пытался командовать, но я не давался. Он бесился, мне было весело.

– А сейчас?

– Мы мало общаемся. Я редко бываю во Франции, у меня нет квартиры, машины, стабильной зарплаты и «направления в жизни». Он правильный, поклоняется дисциплине, в отличие от меня – человека настроения. Я люблю брата. Он…

Лола прикрыла ему рот ладонью.

– Не хочу знать, чем занимается твой брат, есть ли у него дети и как называется город, где живут ваши родители. Мне неинтересно, Бертран.

Она замерла, уставившись на изголовье кровати в стиле рококо, обитое коричневой кожей. В номере главенствовал стиль китч, даже палас в коричнево-ореховую шашечку был китчевым, не говоря уж о люстре и огромном зеркале в позолоченной раме (они переглянулись в нем, переступив через порог). Бертран взял Лолу за руку и подвел к окну, выходящему на задний двор. Напротив была глухая стена, и он не стал задергивать шторы.

– Люблю ночной свет в городе.

Лола подняла глаза и отстранилась. Да, Бертрану не мог не нравиться ночной свет. Он привержен всему неожиданному и неразумному, теням, контражуру, откровенным экспозициям. Заметила бы она этот вяз, не укажи он на него? Нет. В голову по непонятной причине пришли две мысли, она сказала будничным тоном:

– Я никогда не жила в парижском отеле, – и продолжила секундой позже: – Мой отец погиб средь бела дня в автомобильной аварии. Ехал слишком быстро, хотел перестроиться в другой ряд и перевернулся. Выпил и потерял контроль – во всех смыслах слова. Мама была к этому готова…

Бертран слушал, затаив дыхание.

– Естественно, он никогда не пристегивался, но… финансово нас обезопасил.

– Как ты это пережила?

Лола улыбнулась – нежно, по-детски открыто.

– Я была подростком, старалась забыть и забыла… А сестра до сих пор ставит для него прибор, когда накрывает на стол.

– Сколько тебе было?

– Четырнадцать. Я повторила год, рассталась со многими подругами, но встретила одну, которую обожаю до сих пор. Это она заманила меня в бортпроводницы.

Пауза. И – глаза в глаза:

– Она бы тебе понравилась.

Бертран не спросил, как зовут лучшую подругу, он думал не о ней, а о Лоле – девочке Лоле, представлял, что́ ей пришлось пережить, и не понимал, как она справилась, обуздала горе и обиду.

– Тяжело жить, когда у тебя такая сестра.

– Мне другая не нужна.

Бертрану ужасно хотелось поцеловать Лолу, но он сдержался – ждал, чтобы она отпустила себя, раскрылась. Эта женщина была сильной, честной и стойкой, она умела держать чувства в узде.

– Я научилась контролировать ситуацию. Бесценный навык при моей профессии.

– Тебе нравится летать?

– Очень. К тому же форма дисциплинирует.

– Прячешься?

Лола задумалась.

– Наверное. Чуть-чуть.

Бертран погладил ее подушечками пальцев, и она продолжила:

– Странно, но мне по душе регулярность этого мира. Я умею с ним управляться.

Он улыбнулся, и она вдруг добавила, с ноткой смущения в голосе, что в небе чувствует себя недоступной и неуязвимой.

– Проводишь часы с людьми, которых никогда больше не встретишь, и иногда остаются приятные воспоминания.

Он подумал: «Совсем как я».

– У меня есть время на друзей и семью. Я хочу детей и надеюсь, что смогу стать хорошей матерью, не бросая работу.

– А из меня отец не получится, я слишком непостоянен. Сбегу, брошу младенца дожидаться мифического папашу…

Лола поцеловала Бертрана, он погладил ее живот, вообразив, как она будет выглядеть беременной, и почувствовал возбуждение.

– Прости… это было неизбежно…

Такова реальность. Фотография истины. Лола разозлилась: нельзя говорить подобные вещи, а потом извиняться как ни в чем не бывало! Ей хотелось отхлестать мерзавца по щекам, но она прижалась губами к его губам и шепнула:

– Я никогда не целовала так Франка и никогда так его не любила.

Бертран готов был поклясться, что это правда.

Он почувствовал удар в сердце посильнее пощечины, приподнялся на локте и поймал ее взгляд. Мост, протянувшийся между ними, поражал красотой, и вид с него открывался сказочный. Бертран – человек света, полной ясности, он оставляет тени и воспоминания за спиной. Лола угадывала его слабость, его отвагу и его любовь к свободе. Он не отвел взгляда, снова положил ладонь ей на живот и спросил:

– Мама водила тебя на танцы?

– Я десять лет училась классическому балету.

– Почему бросила?

– Я не балерина. Лола, но – увы – не Монтес[9]. У меня другой цвет кожи и нет ни ее таланта, ни ее завоеваний.

Бертран улыбнулся – Лола очень забавно оборонялась.

– Не вижу особой доблести в умении покорять вершины. Предпочитаю приключения.

Ее улыбка растаяла вдруг, сама собой, и Бертран испугался. Они лежали, замерев и почти не дыша. Он отстраненно, но очень ясно увидел этот решающий момент жизни (фотограф!). Казалось, что он продлится вечно, как будто его «подвесили», но стрелка может качнуться в любую сторону. Ничего не терять, все начать с начала, с тобой? Он ждал ответа на незаданный вопрос. Может быть. Лола не нашла слов – или придумала тысячу, но не сказала ни одного. Она испытывала страх, жгучий стыд и желание, которым боялась захлебнуться. Бертран смотрел на нее и молчал. Она погладила его по руке. Что, если он прав? А может, права я? Кто такой этот мужчина? Законченный эгоист? Честный трус? А я предательница. Лола подумала о Франке и той лжи, которая всегда будет стоять между ними. Как и чувство вины. Она до смерти напугана. Но счастлива. Почему все так запутанно? Выхода нет? Закрыть глаза…

Солнце пробудилось и встало в половине пятого, а фотограф – вопреки обыкновению – еще долго спал безмятежным сном. Когда позвонил Франк, Лола хладнокровно соврала, глядя на Бертрана.

Он позвонил портье и попросил принести кофе и круассаны.

Лола закрылась в ванной. Ее красное платье лежало рядом с Бертраном. Он слушал звук льющейся воды. Чем она там занимается? Наверное, завернулась в полотенце, присела на краешек ванной, смотрится в зеркало и ждет. Чего?

Лола распахнула дверь, наткнулась на него (в прямом смысле слова) и сказала:

– Нет.

– Да, – возразил он.

– Дай пройти.

– Не сейчас…

Ни один не отвел взгляда.

– Ты улыбнулась.

– Нет.

– Да.

Он коснулся губами ее губ и прошептал:

– Ты что-нибудь скрыла от меня, когда мы обнимались?

– Сам знаешь.

– Скажи.

– Нет, ничего. Я отдала тебе все, что могла.

Они не заметили, как уснули, и вновь заказали еду только в четыре часа дня.

Она наслаждалась минутами.

– У тебя глаза совсем зеленые…

Его голос был сладок и тягуч. Как мед. Она не ответила – молча допила кофе, вытерла губы, мгновенным и каким-то неуловимым движением надела платье. Он сидел и смотрел на нее, даже не помог застегнуть молнию. Она обула сандалии, улыбнулась – «Прощай…» – и вышла. Он слышал каждый ее шаг по коридору. Каждый удар сердца. Каждую улетающую секунду. Вдруг вскочил и, не одеваясь, кинулся следом, догнал ее у лифта. Она вошла в кабину, повернулась. Они смотрели друг на друга, пока треклятые двери не начали закрываться. Он хотел крикнуть: «Не выходи замуж!» – но слова застряли в горле. Как будто знали, что без последствий подобное не остается и ответ обязательно будет. Белый или черный. Да или нет – не важно, он все равно причинит боль и ей, и ему, потому что будет означать разрыв, отречение.

В лифт, потеснив Лолу, вошла пара. Глаза у обоих округлились от изумления, но поразила их не нагота Бертрана, а его невозможно долгий прощальный взгляд.

Когда человек так смотрит, никто не посмеет нарушить благоговейное молчание.

Ч-пок… Двери закрылись. Слава богу…

9

Бертран рухнул на скомканные простыни. Руки так замерзли, что он их не чувствовал. Лежал и прокручивал в голове последние события. Достань ему смелости спросить: «Какого черта ты делала в моих объятиях?» – ответила бы она: «То же, что ты в моих»? Повторила бы, что никогда так сильно не любила Франка? Или призналась бы, что меня все-таки любит меньше?

Хорошо, что слова не прозвучали. Лучше стать свидетелем катастрофы, чем пережить шок от счастья. Бертран закрыл глаза. Лола была с ним.

Нет, только ее тень.

Он оделся, посмотрел на столик: крошки на скатерти, оплывшее масло, грязные приборы. Он вышел в сияющий, безоблачный день, и его профессиональный взгляд отметил все оттенки и полутона, на которые никто никогда не обращает внимания. Что же теперь делать? Мечтать об этой женщине, разглядывая птиц? Разве она не одно из редких странных созданий? Кожа у нее такая тонкая, что видно, как кровь течет по жилам.

Бертран подумал о ее зеленых глазах, алых губах и хрупких, как крылья, руках. Может, она уже в воздухе? Лола – бортпроводница, а ее мать хотела, чтобы дочь стала танцовщицей. Но та и впрямь сказочное создание, по земле такие не ступают.

Он вошел в метро и почувствовал невыносимый запах. «Я никогда так сильно не любила Франка».

10

Лола пустила воду на полную мощность и встала под душ. Капли разбивались о лоб и стекали по щекам, а она смотрела на желтые плитки пола, где валялось красное платье. Пламенеющий контрапункт в солнечный день. Моя жизнь? Лола завернулась в полотенце и вытерла глаза. Она что, плачет? Невозможно понять, если стоишь под душем.

Звонок не умолкал, и она точно знала, кто за дверью.

Красное платье полетело в мусорное ведро. Прежняя жизнь возвращается. Она открыла.

– Только не говори, что была в душе! – воскликнула Наташа, входя в квартиру, которую делила с Лолой до появления Франка.

Тон подруги, черные, рассыпавшиеся по плечам волосы, задорный взгляд двадцатисемилетней женщины «приземлили» Лолу, и она мгновенно нашлась:

– Я задремала.

– В такую жару?! – изумилась Наташа, встав перед вентилятором и раскинув руки в стороны. Подол ее тонкого платья колыхался, волосы закрыли лицо. Она повторила вопрос, перекрикивая треск лопастей.

– Я не спала до утра, чуть не расплавилась от жары! – ответила Лола.

– У тебя есть что-нибудь попить? Холодненькое?

– Возьми сама, будь как дома… – Лола ушла в ванную.

– Я и есть дома! – крикнула ей вслед Наташа и открыла морозилку. – Эта квартира все еще меня любит, и я была бы счастлива ее выкупить, жаль, денег нет.

– Но ты не чувствовала себя счастливой, когда жила здесь, – удивилась Лола.

– Стены ни при чем… – пояснила Наташа, но подруга не услышала из-за работающего фена, и она выдернула шнур.

– Ну давай, говори!

– Что говорить?

– Подтверждай мою правоту!

– Если мы опаздываем, на психоанализ времени нет.

– Скажи честно, ты знаешь свои недостатки?

Лола занервничала.

– Я всегда внимательно слушаю, если ты правильно говоришь по-французски.

– Ничего подобного! Мы дружим тринадцать лет, и ты с первого дня не слушаешь. Ты здесь, ты улыбаешься – и всегда думаешь о другом.

Лола начала причесываться, а Наташа между тем продолжала:

– Ты вечно опаздываешь, но не дергаешься, покупаешь шмотки, которые потом ни разу не надеваешь, но и мне «на понос» дать отказываешься! Ты ненавидишь мытье посуды – и не моешь…

Лола наклонилась к зеркалу, чтобы рассмотреть свои глаза. Темные. Наташа не унималась.

– Но больше всего бесит, что ты не отвечаешь на звонки и эсэмэски. Где ты вчера была?

– …

– Вот еще один твой недостаток: ты любишь бассейн, хлорку и не боишься грибка. Одевайся! – крикнула Наташа, бросив взгляд на часы. – Такси приедет через пять минут!

Лола ринулась в свою комнату. Остановилась перед гардеробом. Подумала о Бертране. Я больше никогда его не увижу. В дверях возникла Наташа, Лола протянула руку и не глядя сдернула с вешалки платье. Серое.

– Почему не красное? – удивилась подруга.

– Этот цвет дольше держит тепло, он не для жары, – ответила Лола, надевая через голову серое платье.

Наташа вздернула брови.

– С каких это пор?

– Считаешь серый цвет невзрачным?

– Заметь, это ты сказала, не я!

Лола вдруг страшно побледнела, Наташа подскочила, обняла ее.

– Ну прости, прости! Ты ведь прекрасно знаешь: злюка здесь одна – я. Глаза у меня ведьминские и язык, как у змеи. Я стала такой, потому что вечно влюбляюсь в мужиков, которые заставляют меня страдать. Нужно было уйти к Франку, когда дружок в очередной раз изменил мне. Но я его не хотела и не захотела бы. И это было взаимно. Франк слишком… ну… от него ужасно устаешь! Ты плачешь?

– Нет.

Наташа вгляделась, взяла лицо Лолы в ладони.

– Это хорошо. Нормально. Все психуют накануне свадьбы. Готовься к худшему. Франк утомляет, но он хороший человек, верный и честный. Давай застегну.

Лола повернулась спиной к шкафу и кровати, этой сладостной вселенной, расположившейся под чудесным «мостом». Она чувствовала тень Бертрана в квартире, думала о его непостоянстве, вспоминала его взгляд – там, у лифта.

– Сегодня вечером я напьюсь.

– Потому-то мы и вызвали такси.

Телефон Наташи крякнул, сообщая, что машина будет через минуту. Она схватила сумки, и они помчались. Наташа-девушка-с-черными-волосами-в-черном, Лола-девушка-с-медовой-кожей-в-сером. Серый – универсальный цвет. Он успокаивает страсти, охлаждает пыл. Навевает настроение дождливого дня. Дня, когда человек все время смотрит вниз, на туфли. Лола застыла на тротуаре.

– Черт, мое платье! То есть мусор!

– О чем ты?

Не слушая криков Наташи, она взбежала на пятый этаж, взяла мешок, спустилась на этаж ниже. Замедлила шаг. Он вернулся? Испугалась себя, побежала и… столкнулась с Бертраном. Он только что вошел в холл.

Лола охватила взглядом солнечный прямоугольник на тротуаре, черную рубашку, закатанные до локтей рукава, его волосы, его силуэт, Наташу, подкрашивающую губы в такси. Он протянул руку. Коснулся ее. Едва. Возможно. Его пальцы были ледяными, как накануне. Доля секунды – «намек» на касание – дрожь – удар в сердце. Последний взгляд, душераздирающий, как «Прощай!».

Лола запрыгнула в машину, хлопнула дверцей. Я хотела никогда его больше не видеть. Его пальцы были холодными, как у мертвеца.

Он толкнул дверь, поднял крышку контейнера и выбросил черный пакет с невесомым красным платьем. Я не хотел пережить ничего подобного. Он слышал, как отъехало такси. Подождал несколько минут и пошел вверх по лестнице в полумраке, сером, как ее платье.

Ей повезло – нет, случилось чудо: Наташа была так занята собой, что не заметила, как лохматый тип прошел по тротуару и перехватил у Лолы пакет. Слава богу, что не заметила, потому что могла узнать. Она раз или два пила чай с журналистом и наверняка ущипнула бы Лолу за руку и сказала: «Оказывается, Дафна не такая уж придумщица…» Лола в ответ покраснела бы, начала что-то лепетать, заикаться. Нет, я бы расплакалась и назвала его по имени.

11

На рассвете будущая новобрачная вышла из такси у своего дома. Она была пьяна, но не настолько, чтобы Наташе пришлось провожать ее.

Лола не глядя протянула водителю деньги, махнула рукой – «Сдачи не нужно!» – и тот не уехал, пока пассажирка не вошла в подъезд. Дверь за ее спиной щелкнула, и она пошатываясь начала подниматься по лестнице, зажав в кулачке ключ.

Путь наверх оказался трудным. Пришлось сделать несколько остановок. Отдышаться. Передохнуть. Благополучно проскочить этаж с «огнеопасной» квартирой. Содержимое желудка настойчиво просилось наружу. Она напрягла последние силы, с помощью ангела-хранителя попала ключом в замочную скважину, ринулась в ванную и провела там несколько часов. Ее рвало. Она плакала. Тысяча озверевших молоточков терзали мозг. Сердце переполняли образы-воспоминания, но сожалений не было. Не-вы-но-си-мо… Она приняла холодный душ и рухнула в кровать, медленно дрейфовавшую в сторону Африки. Лоле чудилось, что Бертран возит ее по своим любимым местам, она чувствовала на затылке его холодные пальцы. Сон был рваным и беспокойным, так что отличить грезы от мыслей наяву она не могла. Лола проклинала себя и спиртное. Нужно выпить кофе. Много кофе. Она встала и сварила полный кофейник. Черт, посуда грязная. Вчера… Когда они гуляли по улицам, Бертран сильно сжимал ее ладонь – чтобы не сбежала. У Франка совсем другая манера. Лола вспомнила черные глаза Бертрана и затаившиеся в них слова. Что, если бы он позволил им вырваться на свободу? В тот самый момент, когда она стояла в полутемной кабине лифта.

Выпив кофе, Лола принялась укладывать вещи в коробки.

Хватит терзать себя вопросами! Делай дело – и отвлечешься! Лола собрала, закрыла и заклеила скотчем одну, две, три, четыре, пять, шесть, семь и восемь коробок с одеждой, посудой и обувью. Она работала быстро. Без музыки. В тишине.

Лола вышла на балкон, наклонилась и посмотрела вниз. Ей нестерпимо захотелось спуститься на этаж и постучать в дверь квартиры Дафны. Зачем? Сказать: «Я правда не хочу тебя больше видеть»? Или услышать не произнесенные слова? Почему он ничего не сказал? А вдруг его нет? Ну почему они не обменялись телефонами?! Ты забываешь.

Кто это говорит? Кто испытывает желание? Кто занимался любовью с Бертраном? Я. Особа, которую вспотевшая, разрумянившаяся молодая женщина видит в зеркале. Личность, которую она сначала предала, а потом приукрасила. Я не сдерживала чувств в твоих объятиях. Бессмыслица. «Это было неизбежно». Низкий голос Бертрана звучал вокруг нее.

Он был повсюду.

Лола причесалась. Надела джинсовые шорты, черную футболку и вышла из квартиры. Просто не могла оставаться дома! Бегом миновала его этаж, пулей промчалась мимо третьего, вернулась и оказалась перед заветной дверью. Как? Зачем? А бог его знает… Сердце билось все громче, грозя разнести грудную клетку. Ей хотелось, чтобы он оказался дома и чтобы исчез, испарился, аннигилировал. Из горла рвался крик: «Почему я?»

Лола как наяву ощущала себя в объятиях Бертрана и точно помнила, что почувствовала. Все начать с начала с тобой? Она смертельно испугалась себя и сбежала. В бакалейную лавку.

Долго бродила между рядами, взяла с полки пакет кофе, даже не посмотрев на марку – только бы не из Африки! – и подошла к кассе.

– Я забыла кошелек…

Момо улыбнулся.

– Занесете потом, – и пожаловался, как все парижане, – на невыносимую жару.

– Вы чудесно выглядите, мадемуазель. У меня семь дочерей, так что влюбленную я узнаю с первого взгляда!

Лола покраснела, на глазах выступили слезы. Хозяин магазина рассмеялся.

– Все невесты так мило краснеют… Надеюсь, мы увидим ваше прекрасное платье, иначе моя жена умрет от любопытства.

– Обязательно!

Момо подал Лоле два апельсина.

– Они из Африки, с моей родины. Свадебный «подарок».

– Спасибо.

Это было неизбежно.

Бакалейщик долго провожал взглядом молодую женщину. Она поднималась по улице вслед за своей тенью и думала о несбыточном. «Может, если раскинуть руки, я сумею долететь до Бертрана? Он будет есть апельсин, я вытру сок с его губ, облизну палец и почувствую вкус кожи. А вдруг все получится не так? Он бросил Дафну, так почему бы ему не бросить меня? Или мы обретем счастье?

Тень Лолы исчезает под днищем машины, ее тонкий чуть сгорбленный силуэт отражается в витрине, она несет в руках апельсины и кофе.

Нет, я не могу потерять Франка и не допущу, чтобы Бертран погубил себя, связавшись со мной.

Лола не вернулась домой. Она не хотела быть одна и не желала разговаривать с Франком. Никогда не знаешь, что ляпнешь. Хочу снова его увидеть. К глазам опять подступили слезы. Настоящие слезы стыда. Средь бела дня, на улице, в самый неподходящий момент. Будущая новобрачная не остановилась у ворот дома на улице Эктор, она побежала к своей машине, повторяя про себя: «Плевать на сумку, плевать на полицейских, пусть останавливают!»

Лола ехала в Нуазьель и всхлипывала. RERом – двадцать семь минут, машиной – тридцать пять. Движение было хоть и без пробок, но плотное, и она сосредоточилась. Пересекая Марну, посмотрела на воду – зеленую, как росшие по берегам тополя. Листочки трепетали, радуясь любой погоде, каждому часу суток, всем людям. Лола вслушивалась в их голоса и, доехав до дома матери, все еще слышала мелодию.

Она остановилась у ворот, вылезла, открыла их, вернулась за руль и доехала по асфальтированной аллее до гаража. В противоположной стороне белела решетка двухметровой кованой калитки, которую ее мать любила открывать и закрывать вручную. Я три раза ее перекрашивала, думала Лола, шагая через свежескошенную лужайку.

Она остановилась перед розовыми кустами, чтобы взглянуть на «Кардинала де Ришелье». Он был старше нее и рос здесь, когда отец купил этот дом. Чашечки богатого пурпурного цвета, многочисленные бутоны распускаются все сразу. Эльза тоже любила «Кардинала» больше остальных роз. А Жеральдина предпочитала гортензии, хоть и не признавалась в этом. Белые. Вернее, белую – огромную, рассеивающую тень от угла. Бертран наверняка обратил бы внимание, как удивительно цветок поглощает и отражает свет. Лола вздрогнула, но справилась с собой, не побежала опрометью к двери: такая порывистость могла насторожить мать. Она шла не торопясь, смотрела на росшие вдоль ограды деревья и вспоминала тополя, обрамляющие Марну. Круглые кусты бузины и воздушные ивы, целующиеся с водой. Я знаю, там нет ни одного вяза. Лола подобрала лейку Эльзы, подставила ее под кран и посмотрела на задний фасад. Четыре застекленные двери, белые двойные ставни закрыты, как и четыре окна на верхнем этаже. Стометровая терраса разместилась на «макушке» парка площадью в полторы тысячи квадратных метров. Он плавно клонится к дороге, которая ведет к реке. Марну не видно и не слышно ни из сада, ни даже со второго этажа, но не почувствовать ее невозможно. Она течет неспешно, пританцовывает, замирает, снова зовет за собой. Она вслушивается в смех, притягивает взгляды, гипнотизирует, векáми наблюдает за художниками, уносит мечты и никогда не выдает секретов.

Лола открыла заднюю калитку просто так, без всякой цели – и медленно пошла к дому. Пять спален, два кабинета, две гостиные, просторная кухня. Дом для семьи из четырех человек, где теперь живут две женщины и я – пунктиром. Женское царство, фантазийное и спонтанное, где все определяет Эльза. Она решает, но не правит. Для Жеральдины этот дом – убежище, тихая гавань. Так Лола охарактеризовала бы его гипотетическим покупателям. Бертрану, будь он сейчас здесь, с ней.

Она сняла балетки и побежала по газону, представляя, что он держит ее за руку, и чувствуя счастье и ужас. Мать, смотревшая в окно, вдруг вспомнила, какой дочь была в детстве, и распахнула дверь.

– Замечательно выглядишь, детка.

– Это странно, потому что вчера я налакалась, как последняя пьянчужка.

Лола шагнула в сумрак коридора, поцеловала мать, и та не сказала ни слова «о вреде алкоголя и бродячей жизни». Только спросила, глядя в глаза:

– Хорошо повеселилась?

– Угу, – ответила Лола и пошла на кухню.

Жеральдина зажгла свет.

– Кто был?

– Наташа, Хлоя, Диана и Эва.

Лола налила полный стакан воды.

– Ужинали в индийском ресторане?

Она кивнула. Мать стояла рядом, совсем близко.

– Вкусно поели?

– Для меня – слишком остро.

– Чем потом занимались?

– Пошли в Rainbow[10].

– И?

Насколько прозорлив материнский инстинкт?

– Нет, мама, я не удостоилась ни стриптизера, ни других «ужасов», которые ты могла вообразить.

Жеральдину ее тон не убедил.

– Я ничего не воображаю, дорогая, просто слушаю. Моя дочь веселилась на девичнике, пока я ломала голову, как рассадить гостей, а Эльза захотела непременно испечь торт с абрикосами и виноградом – очищенным и без косточек…

Они выдержали паузу на три такта. Лола легко представила, как долго Жеральдина готовила начинку и какой бардак царил на кухне.

– Получилось очень вкусно. Хочешь кусочек?

– Не сейчас. Где Эльза?

– Наверху.

– Понятно…

Значит, сестра смотрит мультик или виденный-перевиденный фильм и совершенно поглощена зрелищем. Она смеется, плачет, хлопает в ладоши и попросту не заметит Лолу, не услышит ее и вернется из своего мира, только увидев на экране слово Конец. Лола прислушалась.

– «Мерлин»?

– Третий раз за день. Я бы не отказалась от его помощи!

– Коротышка не так уж и силен, – улыбнулась Лола.

– Я о волшебстве, – рассмеялась в ответ Жеральдина. – Пусть бы поколдовал и разобрался с гостями.

– Господи, я думала, проблема решена! – простонала Лола.

– Идем.

Лола вспомнила, как Бертран произнес это слово, и побледнела. «Свадьба, между прочим, твоя, детка!» – добавила Жеральдина и повела дочь в столовую. Столешница из дымчатого стекла была завалена листами бумаги, кремовыми тюлевыми мешочками драже, мотками бархатной ленты цвета морской волны. Жеральдина осторожно сдвинула украшательства в сторону, разгладила листки, начала объяснять, что перепробовала массу комбинаций – и все без толку.

Лола почувствовала, что мать постепенно заводится, нервничает, втягивает ее в водоворот переживаний, и будет правильно изобразить интерес. Она склонилась над схемами. В три прямоугольника, расположенных буквой «П», были вписаны фамилии. В глазах у нее потемнело, спазм перехватил горло. Она из последних сил цеплялась за реальность, чтобы заглушить звучавший в голове голос Бертрана: «Идем…»

Она коротко кивнула, когда Жеральдина поинтересовалась, можно ли поменять местами Луизу и Элизу.

– Тебе что, все равно?

– Конечно нет.

– Не похоже.

– Значит, проблема в Луизе с Элизой?

– Нет, сейчас объясню.

«Градус» разговора опасно повысился, обе это почувствовали, Жеральдина сделала глубокий вдох и начала излагать:

– Дядю Жака нужно пересадить в торец стола. У него нога в гипсе, так что придется подставлять табуретку. Из-за этого двоюродная бабушка Амелия будет сидеть рядом с Филиппиной Милан, племянницей твоей будущей свекрови. Беда в том, что они не знакомы, а Амелия очень застенчивая.

– Она сварливая старая дева, – буркнула Лола. – Пусть сама выкручивается.

Жеральдина бросила негодующий взгляд на дочь.

– И это говоришь ты?

– Я. А научила меня ты, мама.

– Спасибо за упрек.

– Это не упрек.

– Еще какой.

– Случайно вырвалось…

– Лола…

– Мама! Пожалуйста… Умоляю… Я не спала, устала, плохо соображаю и не хочу собачиться из-за одного глупого слова.

Жеральдина не отвечала.

– Я устала, – повторила Лола. – И ты устала, потому что надрывалась как безумная, чтобы эта свадьба…

– …увенчалась успехом.

Успех.

– Хорошо бы твой отец был здесь и помогал мне.

Лола содрогнулась, но Жеральдина сразу спохватилась, взяла себя в руки. Да, мать и правда переутомилась, раз говорит такие «глупости».

Она подошла к балконной двери, распахнула обе створки, и в комнату ворвалась волна жаркого воздуха, словно только и ждала возможности напасть на противостоящий ей мир. Ворвалась и обняла двух женщин. Лола смотрела на кудрявые волосы матери, заколотые гребнем, и думала: «Она когда-нибудь носила другую прическу?»

Жеральдина опустила веки. Она могла с закрытыми глазами нарисовать три бамбука, высоченную ель, кроваво-красную магнолию, белые гортензии, высокие ромашки, незабудки, а чуть дальше, справа, грядки клубники, салата, зеленой фасоли, четыре ряда лука и чеснока. Рядом шланг, который Эльза то сворачивает, то разворачивает. Японская лесенка ведет на террасу с деревянной калиткой. Пятьдесят восемь ступенек. Она знала расположение, форму и неровности каждой, помнила, как пришлось перекопать лужайку, чтобы их установить. Ногти у нее тогда еще не были безвозвратно испорчены.

Жаркий воздух вдруг показался ей благом. Жеральдина почувствовала, что сейчас расплачется. Захотелось оказаться в любящих объятиях. Если бы я верила в Бога, поговорила бы с Ним. Она всю жизнь вставляет гребень в одно и то же место, не испытывает религиозного чувства и никогда никому не сумеет довериться. Не откроется даже Лоле, которую обрекла на самостоятельное взросление. Заставила контролировать свою жизнь. Брать на себя ответственность. Быть готовой ко всему.

– Мама…

Она открыла глаза. Лола подошла, обвила рукой талию.

– Почему ты не устроила жизнь заново после папиной смерти?

– Не смогла… – очень тихо ответила Жеральдина, и не подумав солгать.

– А сейчас?

Мать Лолы посмотрела на сосну, росшую посреди сада. Она была такой прямой и высокой, что вызывала головокружение. Жеральдина не возвела очи горé – нет, я не могу, – сделала глубокий вдох и сжала руки дочери.

– А сейчас я веду неравный бой с планом рассадки гостей на твоей…

– Мама!

– Я слишком старая.

– Тебе и пятидесяти нет.

– Исполнится через год.

– Полтинник – не старость! Я…

Лола не сумела выговорить шедшие от сердца слова – снова, как и в тот день, когда Бертран нагишом стоял у лифта. Конечно, это ведь не жестокие упреки, те изрыгаются со страшным грохотом. Ранят. Пропитывают ядом. Таков правящий миром закон притяжения.

Жеральдина вернулась к столу и схемам, которые успела выучить наизусть, и произнесла, ужаснувшись своему тону:

– Хочу, чтобы все получилось идеально, милая. Так куда мы посадим двух твоих теток и двух бабушек – твою и Франка? Он по-прежнему ее ненавидит?

– Еще как!

– Это не облегчает задачу.

Лола прикидывала варианты, как делала на борту, когда приходилось творить чудеса, чтобы пересадить пассажиров, жаждущих «удобства, естественного света, вида на облака, кресла у иллюминатора и чтобы рядом не оказался солдатик, пахнущий дешевым дезодорантом». Иногда выдвигались пожелания похлеще…

– Привет-привет, Лола-Лола!

– Привет, красавица! Досмотрела фильм?

– Он перематывается в начало. Хочешь мороженого?

– Никакого мороженого, Эльза! Уже семь, через десять минут будем есть.

– Мороженое?

– После ужина, если захочешь! Накроешь на стол, пока мы закончим?

Эльза согласно кивнула и запела-затанцевала, как Белоснежка: «Однажды мой принц придет». У будущей новобрачной потемнело в глазах. Однажды случаются неожиданные вещи. Однажды Бертран Руа открыл мне дверь.

– Франк возвращается только завтра, можно я останусь ночевать? – спросила она.

– Со мной! – крикнула из кухни Эльза.

– Конечно! – ответила Лола.

– А бабушка Франка согласится сидеть там, куда я ее определю? – поинтересовалась Жеральдина.

– Хочу мороженое, мама! – засмеялась Лола.

– Мороженое! Сей-час! – Эльза захлопала в ладоши. – Мо-ро-же-но-е! Моррроженое!

– Браво! Клянусь тебе, что…

– Это не важно.

– Правда? А что важно?

Что важно?

Мать и дочь помолчали. Обменялись улыбками. Лола вспомнила, как улыбался Бертран, рассказывая о сладких африканских апельсинах, и пошла к Эльзе на кухню. Жеральдина стояла в дверях и смотрела, как ее старшая дочь-блондинка разворачивает сладкие рожки, а младшая-брюнетка подпрыгивает, весело мурлычет и с упоением лижет мороженое. Что важно? Мороженое в неурочный час? Жизнь без дочерей?

Иногда – очень редко – гнев Жеральдины Баратье остывал, и она переставала спрашивать себя, как это случилось. Ребенку не хватало кислорода? Она плохо старалась, когда рожала? Или самая первая клетка «провалила» старт? Жеральдина смотрела на дочерей, составлявших смысл ее жизни. Что важно? Изредка она чувствовала себя счастливой. Лишь изредка… Эльза протянула матери испачканный мороженым палец. Лола подошла ближе. Насколько глубок дочерний инстинкт?

– Ешь мороженое, мама! – закричала Эльза, встав между матерью и сестрой.

Ее личико напряглось, Жеральдина откусила от рожка и жевала, пока на лицо младшей дочери не вернулась улыбка, но, как только Эльза поднялась к себе и включила телевизор, бросила остатки в раковину. Достала салатник, горчицу, масло, уксус, соль и перец. Лола невозмутимо накрывала на стол. Забыть. Не требовать невозможного.

Забыть невозможное.

12

«Врать не так уж и трудно», – твердила себе Лола (трусиха!), когда начался «обратный отсчет». Дел становилось все больше, а времени не хватало. Она совсем не бывала одна и категорически запретила себе отвлекаться. Старалась забыть. Дважды постирала, погладила и спрятала на дно коробки легинсы и розовый топ, а на следующее утро хладнокровно отправила их в пакет с мусором. Франк списал это на «настроение» и сам отнес его на помойку.

Жара не спадала, из квартиры снизу не доносилось ни звука. Молодая женщина каждый день съедала по апельсину из «подарков Момо». Окружающие находили ее очаровательной и похорошевшей. Она не летала, но по вторникам и средам слушала лекции на курсах повышения квалификации. Никаких самолетов и пассажиров. Никакого Бертрана Руа. Она получила за тест высший балл и последний раз поставила подпись «Лола Баратье».

Лола вернулась на улицу Эктор и удачно припарковалась в десяти метрах от ворот, за желтым «Мини-купером» Дафны. Она вернулась.

Соседка вышла из дома с чемоданом и кипой бумаг под мышкой. Она была в джинсах, шелковой рубашке сине-бирюзового цвета, с заплетенной набок косичкой. Они встретились взглядом, и журналистка решительно зашагала к Лоле.

– Лондон слишком урбанистичный! Отправляюсь искать натуру в Дублин, для специального номера Дождевики. Лакированные сапоги, пляж, красные ставни. Серые камни. Контрасты. И почему я сразу не подумала об Ирландии?!

– Да уж… – ответила Лола, перехватывая у Дафны почту, чтобы та могла достать ключи от машины из «бесполезно-прозрачной» сумки.

Молодая блондинка прижала к груди бумаги и поняла, что в верхнем конверте лежат ключи. Он это сделал. Ей до дрожи в руках захотелось взглянуть на почерк, но она сдержалась и не отвела взгляда от улыбающегося лица Дафны, объяснявшей, что фотоохота в тандеме с Алексом Гарнье требует «ангельского терпения». Она забрала у Лолы почту, и самый тяжелый конверт упал лицевой стороной на землю. Подняв его, Дафна сообщила с обезоруживающей искренностью:

– Алекс в тысячу раз хуже Бертрана! Кстати, это он так со мной расстался – вернул ключи.

Журналистка демонстрировала безмятежное спокойствие. Непотопляемая. Хочу исчезнуть.

– Слышала, как я вопила на той неделе?

– Нет. Была в Монреале.

– Облегчила душу, – доверительным тоном сообщила брюнетка и открыла багажник. – Случился «оздоровительный» срыв! Бертран исчезнет на несколько месяцев, но я его верну. Не в первый и не в последний – увы! – раз.

Лола небрежно кивнула.

– У тебя все хорошо? – спросила Дафна. – Готовность № 1?

– Да вроде…

– Говорят, в пятницу будет дождь.

– Я читала прогноз.

– Это очень хорошая примета! – Дафна обняла Лолу. – Мы вряд ли еще увидимся, так что скажу сейчас: ты жутко везучая.

Она села в машину, включила зажигание и уехала, а Лола медленно, глядя под ноги, поднялась на пятый этаж. Везучая? Значит, Бертран был ее везением? Она остановилась перед дверью, в которую позвонила два дня назад. Бертран впустил ее, не зажигая света, обнял – поцеловал – похитил… Щелкнул кодовый замок, Лола узнала шаги Франка, перегнулась через перила. Он поднял голову. Улыбнулся. Спросил:

– Ты брала почту?

– Нет.

Лола пошла вниз. Она знала, что будущий муж надел голубую рубашку – под цвет глаз, – ее подарок на день рождения, низкие серые «конверсы» и джинсы, два года назад купленные в Лос-Анджелесе. Они тогда занимались любовью в номере отеля с белоснежными стенами. Франк был очень нежен, но обнимал ее не как любовник, а как супруг со стажем.

– Сдала тест?

– Легко.

– Я же говорил…

Он открыл дверь и первым переступил порог, а Лола подумала: Спасибо, добрый Боженька, что не оставил меня одну в этой квартире. Они переоделись, болтая о пустяках. О дождливом прогнозе на пятницу. «Мне Дафна сказала, мы встретились у подъезда». Франк ответил, что ему плевать. «На дождь и на твою Дафну!» Он занялся последними коробками. Лола наблюдала за ним и говорила себе: «Красивый, высокий, стройный, уверенный в себе, внушает доверие, участливый, работящий, верный. Идеальный муж…» Мужчина, которого я люблю. Франк поднял голову.

– Ты огорчилась из-за дождя?

– Нет.

– С платьем все в порядке?

– Увидишь.

– Между прочим, я удержался от искушения!

– Знаю, – ответила Лола и закрыла коробку.

Франк подошел и переделал – «как правильно». Она спросила:

– Как насчет ужина?

Они поели стоя, продолжив освобождать шкафы, и часом позже оглядели изменившуюся до неузнаваемости гостиную. Дружно рассмеялись. Франк сказал: «Нужно переставить коробки» – и занялся делом, а Лола мыла посуду и любовалась им. Ей всегда нравилось наблюдать за Франкам, когда тот возился по дому. Нравилось слушать его. У него был дар говорить – и повторять – вещи, которые ужаснули бы кого угодно в устах другого мужчины, но будущий муж умел рассказывать. Вообще-то его талант заключался в другом: он знал, как заставить себя слушать. Франк был красноречив и артистичен, мог рассмешить, всегда подмечал анахронизмы в фильмах, как «ляпы в расчетах шефа». Франк гордился своей проницательностью, и Лола вдруг испугалась: он мог обратить внимание на приведенную в порядок ручку и задать вопрос. Не сегодня вечером – сейчас его больше всего волнует «передислокация» вещей. Она встала перед дверью, загородив ручку, понимая, что ничего глупее придумать не могла.

– Передай мне, пожалуйста, скотч, тот – широкий, коричневый, – попросил Франк.

Лола протянула ему бобину, он ответил самой обаятельной/насмешливой/веселой улыбкой и…

– …хочу перепаковать сверток, с которым не справилась моя любимая. Кто надоумил тебя так завернуть вещи?

– А ты о чем думал, переодеваясь в женское платье? – поддела жениха Лола и повесила тряпку на злокозненную ручку.

– Я не думал – я развлекался.

Светлые глаза Франка смеялись, и Лола с напускным возмущением заявила, что никогда не поймет, почему умные, сверхобразованные и ответственные мужчины испытывают непреодолимое желание рядиться в бабские тряпки и творить всякие глупости.

Франк невозмутимо расставлял коробки, и этому не помешало бы и землетрясение силой в тысячу баллов. Его ответная реплика лишила Лолу дара речи.

– А для меня останется тайной, зачем девушки напиваются до отключки.

Он подошел, она обняла его и снизошла до объяснения:

– Все дело в жаре.

– И насколько же жарко тебе было?

– Настолько, что захотелось нырнуть в бассейн, – сказала Лола, незаметно отстранилась, взяла его за руку и начала рассказывать, как легко оказалось распечатать билеты на самолет до Гонолулу и сколько было проблем с рейсом для его сварливой бабки, которая сразу после свадьбы собралась в Бордо, где каждый год проходит курс талассотерапии.

– Чего и следовало ожидать!

– Странно, что она вообще решила почтить нас своим присутствием.

– Я бы предпочел, чтобы Мегера умерла до моего рождения, но выбора не было.

Франк поцеловал Лолу в плечо, ловким движением уложил ее на кровать и устроился рядом.

– Даже юбка не спасла бы меня от свидания с ненавистнейшей из женщин – моей бабушкой!

Он чмокнул Лолу в шею.

– Берегись, она будет начеку.

– Ну и пусть!

– Ненавижу тебя.

– Не всем везет, как тебе, дорогая, твоя мать – добрая красавица!

Не дожидаясь ответной реплики, Франк продолжил:

– Ты назвала меня сверхобразованным, ответственным и…

– …умным.

– Ну так вот: твой очень умный новоиспеченный супруг без малейших колебаний запихнет Королеву Милан в такси и отправит ее на вокзал, если она скажет тебе хоть одну злую гадость. Даже если это случится во время церемонии!

Лола улыбнулась: да, он может!

– Ну все, хватит, мы полвечера потратили на разговоры о старухе.

Она закрыла глаза и приказала себе забыть, что Бертран обнимал ее в этой самой постели. Она любит Франка. Любит заниматься любовью с Франком.

Наступила их последняя ночь в этой квартире: вернувшись, они поселятся в новом доме, построенном на участке, который отец купил для нее много лет назад. Она больше не увидит Дафну, квартиру (ее продадут), улицу Эктор и апельсины Момо.

– Я счастлив, – шепнул ей на ухо Франк.

– Я тоже.

Они уснули.

Сны подобны погоде – у них своя внутренняя логика. Лоле снилось, что она стоит перед витриной лавки Момо, смотрит на свое отражение и видит, что у нее прическа, как у матери, с локонами на затылке, а жена Момо протягивает ей половинки апельсинов и говорит, что это лучшее средство для эпиляции. Свадебное платье выставлено на продажу и висит в подсобке среди сотен других, а распоряжаются там Эльза и семь дочерей бакалейщика. Бертран в серой холщовый блузе стоит на колене и привинчивает дверную ручку к подолу платья. Под руку с матерью появляется Франк – полуволк-получеловек, он весь обсыпан мукой. Лола проснулась в ужасе и липком поту. Она кричала? Звала на помощь? Произнесла имя Бертрана? Одному богу известно, что можно наговорить во сне! «Все девочки в конце концов становятся похожими на своих матерей». Неужели я впустила Бертрана с одной только целью – доказать себе, что бывают исключения из правила?

Будильник цвета металлик показывал 06.40. Франк встанет ровно через двадцать минут. Лола вошла в кухню, увидела тряпку, и у нее появилось неприятное чувство: Это смотрит на меня… Она сложила тряпку и убрала ее. Вдруг Франк поинтересуется, почему ручка больше не шатается? Ладони стали влажными, и она закрыла глаза. Вспомнила взгляд Жеральдины и некоторые «особенности» матери, от которых органически отталкивалась. Она разозлилась на себя и вернула несчастную тряпку на прежнее место, потом достала из чемодана купальник, полотенце, затолкала в сумку. Да, поплавать будет полезно. Плавать трудно, это требует собранности. Нужно координировать движения и смотреть, куда плывешь, опустив лицо в воду и не дыша. Мозг обо всем забывает, значение имеет только кислород. Это вопрос выживания. У Лолы был целый день, чтобы расслабиться и перестать думать о гене, «виновном» в болезни Эльзы, алкоголизме, депрессии. О гене, который никому пока не удалось выделить…

Зазвонил мобильный телефон Франка. Он ответил, не вставая с кровати.

– Черт, я не могу!

Пауза.

Вошла Лола.

– Гм, гм…

Пауза.

– Ты мне надоел!

– Кто звонил? – поинтересовалась Лола.

– Придется поработать сегодня вечером.

– До которого часа?

– Откуда мне знать! Но на вокзал за моими родителями и Мегерой поедешь ты.

– Ты не можешь так со мной поступить, это свинство!

– Лола!

– Почему бы не заказать для них такси?

– С тонной багажа и злобной старухой в качестве «довеска»?

– Ты же сказал, что «сделал ей внушение»!

Франк встал перед будущей женой и уперся ладонью в кухонную дверь. Сантиметров на тридцать выше ручки.

– Что с тобой?

Лола молча протянула Франку его полосатые трусы, отвернулась и спросила через плечо:

– Угадай, кто испортил мой сон?

– Испорченный сон – это кошмар.

Она пожала плечами и сунула в тостер два ломтя хлеба. Он бросил взгляд на схему рассадки гостей, занимавшую половину барной стойки.

– Не бойся, она не сдвинется с места, куда мы с мамой ее «определили».

– Надеюсь, достаточно далеко от меня?

– Если хочешь, я забуду Мегеру на вокзале. А еще лучше – утопи ее сегодня вечером в Марне.

– Она и мертвая будет отравлять атмосферу, – пошутил Франк, схватив гренок.

Лола разлила кофе, достала мед и стремительно-вороватым жестом сунула его в коробку с надписью «Для скоропортящихся продуктов». Франк поднял глаза, уставился на какую-то точку в самом центре двери и молчал тысячу лет.

– Я только что сделал открытие века.

– О чем ты?

– Благодаря тебе и этой женщине.

У Лолы подогнулись ноги, и она села. Франк посмотрел ей в глаза. Очень серьезно. Она затаила дыхание.

– Кто я по образованию?

– Инженер-химик, специалист по оптимизации окружающей среды.

– Точно! Весь день, нет – всю мою жизнь – я стараюсь ничего не…

Франк целую вечность молча смотрел на Лолу, а она представляла, что плывет в открытом море, в тысяче миль от берега.

– Выбрасывать?

Он торжествующе улыбнулся.

– Благодаря тебе и старой козе меня осенила идея, которая принесет большую пользу планете. Да что там – ог-ром-ну-ю! – Он раскинул руки. – Дей-стви-тель-но ог-ром-ну-ю!

Франк схватил с холодильника доску для заметок и нарисовал две параллельные линии, увенчанные кругом, а из его нижней части – черточки разной длины.

– Что ты видишь?

Лола наклонила голову, подумала гадость и спросила:

– Честно? Не хочу тебя обидеть, дорогой.

Франк взглянул на свое «произведение», одни черточки удлинил и добавил еще две-три. Лола покачала головой. Он сказал:

– Твое «дорогой» прозвучало… очень обидно!

– Прости, повелитель, я внимаю тебе со всей возможной сосредоточенностью!

Франк ткнул маркером в центр круга:

– Солнце существует. – Потом указал на промежуток между линиями: – Дороги существуют. Повсюду на планете?

– Да.

– Почему бы не соединить одно с другим и не создать покрытие, включающее солнечные микропанели? Идеальное сочетание! Только представь «плод» этого союза…

Наташа считала Франка скучным занудой – и иногда бывала права, но Лоле нравилась «мания полноценности» жениха. Она смотрела на его плечи, когда он ставил доску на место, на горящие от возбуждения глаза, на руку, которая… О нет, только не сюда!

– Знаю, это банально, но все равно скажу: хорошее может родиться из плохого. Мысль о Мегере навела меня на гениальную идею! Я – гений.

Никто не назвал бы Франка «королем смиренных и скромных», но у него была богатая фантазия, и он умел мечтать. Он понимал, решал, блистательно вычленял главное из окружающей мешанины и отбрасывал ненужное. Он повелевал тем, что закинуло Лолу в мир, о котором она даже не подозревала. Ее тело подавало сигналы. Откликалось. Она вытащила мед из коробки, намазала им гренки, и тут в голове раздался гнусавый голос Мегеры: «Как насчет тебя? Он просветит тебя и узнает, что ты натворила?» Она испытала не страх – отвращение. К себе, своим мыслям, к тому, что сделала и что почувствовала, а главное – к тоске по Бертрану.

Она уткнулась носом в пиалу с кофе. Франк в три приема сжевал свой гренок, а потом и Лолин. «Ешь на здоровье, я не голодна…» Сияя улыбкой и азартно сверкая глазами, сообщил, что «все это великолепие пришло ему в голову благодаря черному кофе, круглой пиале, жаре, старой перечнице и предстоящей свадьбе!» Он встал и пошел охладиться под душ. Лола смотрела на стул, где совсем недавно сидел Бертран. Он был здесь, смотрел на нее, молчал, как перед зеркалом, касался кончиками пальцев ее руки. Франк вышел из ванной, свежевыбритый и прекрасный.

– Я могу быть спокоен насчет вокзала?

– Конечно… Оставь ключи, мы обещали покупателям два комплекта, – с тоской в голосе напомнила Лола.

– Хорошо, что напомнила, было бы верхом идиотизма потерять их в последний день. – Франк улыбнулся, положил связку ключей на стол, громко пожелал «всего наилучшего этим замечательным стенам», великанскими шагами пересек квартиру, остановился в дверях, посмотрел на Лолу и… заметил белую фарфоровую ручку с висящей на ней тряпкой.

– Черт, я забыл ее закрепить!

– Плевать! – воскликнула Лола. – Мы съезжаем!

Франк засмеялся и повторил:

– Мне плевать! Мы съезжаем!

Его нежный взгляд мог обезоружить батальон закаленных вояк, голос прозвучал очень громко.

– Люблю тебя.

– И я.

– Скажи.

– Я люблю тебя, Франк.

– Я счастлив.

13

Я в ужасе.

Лола сидела за столом и прислушивалась, не возвращается ли Франк. Потом встала и высунулась в окно. Он был эмпат – и в тот же момент поднял голову. Она послала ему воздушный поцелуй и прочла по губам:

– Заранее спасибо за вокзал!

Франк уехал, а Лола сомнамбулой поплыла по квартире и вдруг оказалась в коридоре, перед зеркалом, с грязной посудой в руках. Ей до дрожи захотелось разбить проклятое стекло, но она верила в приметы, боялась накликать несчастье и сдержалась. Лола не спрашивала себя, как давно бродит по дому, голова была занята одной мыслью: отвратительный сон – не случайность.

Злой голосок задал очередной неудобный вопрос. Бертран – случайность? Как знать… Что ответить?

Как забыть?

Легко, трусливейшим способом на свете – задав другой вопрос: зачем забывать? Будущая новобрачная посмотрела на кухонную дверь. Ответ прост, как трусы: Лола позвонила в дверь чужой квартиры, потому что Франк не починил зловредную фиговину, которая много лет, день за днем, незаметно расшатывалась под воздействием вибрации планеты и окончательно развинтилась из-за порыва буйного июньского сквозняка. Вот что сотворила эта дрянь с ее жизнью! Лоле захотелось шваркнуть по ручке чем-нибудь тяжелым, разбить ее или разобрать на части, взять с собой и держать всегда на виду. Она разрывалась между острым чувством стыда и горячившим кровь счастьем. Все произошло помимо моей воли и желания, я ни о чем таком не мечтала. Это несчастный случай. Протокола никто не составлял. Обошлось без последствий: опасный момент выбора миновал. Двери лифта закрылись, жизнь продолжается по предусмотренному сценарию.

Завтра Лола наденет кремовое кружевное платье – оно уже два дня ждет ее в доме матери, – а золотистый чехол полетит в помойку, к красному. Бертран останется Бертраном. Я вернулась к себе, девушке, которая никогда не выкинет ничего подобного. Время поможет забыть пережитое: чем больше морщин, тем меньше эмоций… Мне исполнится пятьдесят, я посмотрю в зеркало и буду счастлива, как сейчас. По-настоящему счастлива, что вышла замуж за Франка и… не сказала «нет» Бертрану. Я никогда не забуду, как его руки ласкали меня, но скажу: «Молодец, вовремя смылась!»

Лола подняла глаза и всмотрелась в свое отражение. Включила телевизор – может, отвлечет от печальных мыслей, – сделала громче, потом вымыла посуду и убрала ее в одну из коробок. Отключила холодильник. Протерла окна, но не тронула зеркало. Прошлась по квартире, «проверила углы» и приготовила чемоданы – эту ночь они с Франком проведут в Нуазьеле. Приняла душ, надела купальник и платье. В гостиной бормотал телевизор. Она вдруг услышала: «Тибет» – и замерла.

Они что, издеваются?! Накануне свадьбы показывают гористые и пустынные пейзажи, людей, гуськом поднимающихся к священному месту, чтобы воткнуть разноцветные флажки. Голос за кадром объясняет, что «это приносит счастье, и теперь туристы со всех концов света молятся здесь об исполнении желаний». Диктор выделил слово теперь. ТЕПЕРЬ. Бертран. Ветер-невидимка гулял по пересеченной местности, в душе Лолы порвалась струна, строптивые бабочки улетели. Бертран тоже собирается воткнуть флажок у святилища?

Крупные детские слезы скатывались на платье…

Какого цвета будет флажок?

Лола сидела перед темным экраном телевизора. О чем ты думаешь, Бертран? Вопрос мгновенно осушил слезы. Они не думали – ни он, ни она. Проживали момент, чувствовали, наслаждались. Были чудовищно безрассудны, а когда попытались включить логику, уподобились безумцам…

Лола закрыла ставни и окна. Пошла по комнатам, прощаясь с пространством, где прожила девять лет. Гладила рукой теплые стены. Коснулась «той самой» ручки – она оказалась холодной, – выключила свет и покинула квартиру.

Навсегда.

14

Вода в бассейне «Жан Буатье» была прохладной и переливалась бледно-голубым и бирюзовым. Лола одолела дорожку пятьдесят восемь раз. С короткими перерывами. Квадратные часы на табло отсчитывали секунды, она дышала в такт ударам сердца, стараясь ни о чем не думать, а как только вернулась к реальности, закончила тренировку.

Два часа спустя Лола бродила по Лионскому вокзалу и пыталась не раздражаться на медлительные стрелки, еле ползущие по гигантскому циферблату. Было слишком жарко, чтобы думать о чем-нибудь другом, кроме времени. Объявили, что поезд отправлением из Безансона опаздывает – сначала на полчаса, потом на сорок четыре минуты. Лола съела две шоколадки, выпила бутылку воды, подошла к стойке с прессой, десять минут решала, какой журнал купить, и наконец выбрала… «Женские вопросы».

Проблемы разновозрастных дам оставили ее равнодушной, она то и дело отвлекалась на телефон, чтобы прочесть сообщение и ответить. Ей казалось, что проклятое время замерло, как на картине Дали[11]. В зале ожидания нашлось свободное место, но кресло показалось ей липким, и садиться не захотелось. Наконец механический голос сообщил о прибытии поезда, Лола помчалась, на десятом шаге вспотела, задохнулась и вдруг сообразила, что не знает номер вагона, в котором едут будущий свекр со свекровью и бабушка Франка, хотя обменялась с ними кучей сообщений. Состав в последний раз вздрогнул и остановился. Она решила ждать в начале платформы и десять секунд спустя увидела, как мать ее жениха подает руку своей свекрови.

Вдовствующая Королева Милан мало изменилась за четыре года, спину держала прямо, на окружающих смотрела свысока. Лола помнила, что при первой встрече ее поразили горделивая осанка семидесятилетней женщины и высокий рост (этим Франк пошел в нее).

К дому в Безансоне вела дорожка, обсаженная розами, все кусты были подрезаны по-армейски однообразно. На окнах дремали белые, с перехватами, шторы. Пока Франк сражался с воротами, Лола разглядывала фасад: штукатурка свежая, на лестнице ни соринки.

Из окна второго этажа на гостей бесстрастно взирала женщина с прической в стиле 50-х.

– Твоя бабушка за нами наблюдает, – прошептала Лола.

– Оттачивает стрелы, – усмехнулся Франк. – Держись, милая.

Старуха, само собой, дождалась звонка в дверь и только после этого не торопясь спустилась по лестнице. Она бесконечно долго открывала замки и задвижки, а потом разглядывала через цепочку, желая убедиться, что по ту сторону действительно стоит ее единственный внук. А Франк не выказывал ни малейшего раздражения. Все бабушкины приемчики он за много лет выучил наизусть. Его первое детское воспоминание о Мегере: она стоит у кровати и сухими костистыми руками откидывает простыню – «Ложись!» – садится в кресло и ставит лампу на пол.

– Я следил за тенями на ее лице. Она читала мне Библию, говорила, что Сатана вездесущ и может прятаться даже в моей комнате. Короче, наводила на ребенка страх. А иногда рассказывала историю собственного сочинения про любимую героиню Смертоведьму.

– Смертоведьма? – изумилась Лола.

– Мегера считала, что Смерть – та же ведьма. – Франк ухмыльнулся. – Я же считал ее чокнутой, думал, все бабушки такие. Меня спасла школа: я выучился грамоте и начал читать совсем другие истории. За непослушание Мегера «ссылала» меня в подвал, чтобы не занимал места в ее маленьком мирке. Ее любимое занятие – унижать окружающих, делать им больно, чтобы «знали свое место». Когда другим плохо, старуха «тащится».

– А твои родители?

– Отец слеп, мама не возникает – сдалась. Мегера и ими манипулирует.

– Прозвище придумал ты, – констатировала Лола.

– Это слово будто специально для нее придумали.

Франк не ошибался. Природная стервозность, спесь и злой язык были отличительными чертами старухи.

– Я был любознательным, и руки у меня росли откуда надо. Разбирал и собирал все, что попадалось, словом, «поднимал пыль», как говорила бабка. Зато она готовит изумительный картофельный гратен.

– Почему бы просто не порвать отношения? – удивилась Лола.

– Да потому, что она только этого и добивается! – рассмеялся Франк. – Перестав общаться, я развяжу Мегере руки. Она сможет жаловаться, стонать и плакать в свое удовольствие. Я – песчинка в моторе, монстр, прокравшийся под череп. Она меня не боится, но я ее… загрязняю.

Лязгнула последняя щеколда. Франк весело оскалился, поздоровался небрежно «Привет, ба…» – как будто заранее решив, что начнет дразнить старую каргу с порога. Когда Лола попыталась чмокнуть воздух у ее щеки, та просто отпихнула будущую родственницу.

– Нет-нет, Лиза, никакого тактильного контакта! Мы приветствуем друг друга, как японцы.

– Лола.

– Лиза, Лола… Ты испанка?

– Нет, у меня голландские корни.

– Очень экзотично! – прокомментировала старая дама, задвигая засовы.

Лола заметила свежий маникюр, огромный рубин на левой руке и обручальное кольцо на правой, прекрасно сшитое серое платье и шаль на тон темнее. Хозяйка дома делано кашлянула.

– Чем занимается твой отец?

– Он умер.

– Ах да, конечно. Фрэнки упоминал, что он пил.

– Я никогда ни с кем не обсуждаю эту тему.

– Даже с матерью? Бедная детка! Выпьешь что-нибудь?

«Что-нибудь» оказалось стаканом теплой воды. Подведенные синим карандашом глаза смотрели недобро, розовые губы сладко улыбались, подчеркивая глубокие морщины. Она выдала гостям две шоколадные конфеты, с очевидным удовольствием рассказала о своих «болячках», артрите и бессоннице, пожаловалась на тяжелую жизнь бок о бок с невесткой-косметологом, которая «даже брови толком выщипать не умеет!». Франк встал, а старая женщина молниеносно схватила Лолу за руку, пытаясь удержать.

– Маме хватало времени, чтобы читать тебе на ночь?

– Да.

– Бабушка у нас дипломатка, – хохотнул Франк. – Ни слова в простоте! Она намекает, что знает про Эльзу.

Вдовствующая Королева даже не взглянула на внука, только снисходительно вздохнула и сообщила:

– Мать часто оставляла мальчика на меня. Его образование оплатила тоже я. Надеюсь, жених тебе рассказал?

Франк хорошо зарабатывал и давно мог отдать долг, но тянул из какого-то извращенного удовольствия. Лола это точно знала – видела чеки, которые он каждый месяц посылал Мегере, добавляя к «сумме прописью» разнообразные грубые слова.

– Ты закончила?

– Тебе хорошо известно, что я любому человеку высказываю все в глаза…

Франк молча извлек из буфета коробку шоколадных конфет ручной работы, которыми старуха наслаждалась в одиночестве, бросил коротко:

– Спасибо, бабуля! – взял Лолу за руку и повел к выходу.

Мегера следовала за ними по пятам, а на крыльце выкрикнула – так, чтобы слышали все соседи:

– Ни за что не выходи за него, Лола! Или нет, выходи! А я буду молить Господа, чтобы ты портила ему жизнь до последнего вздоха!

* * *

«Может, ведьма была тогда права? – думала Лола, глядя на будущих родственников. – Вдруг Франк узнает, что я – злодейка, изменщица? Чего уставилась, Мегера?»

Бабка выглядела великолепно, в кои-то веки не перепутала имя и не сказала гадость.

Лола взяла чемодан и возглавила шествие. Дело всегда в безопасном расстоянии.

15

Пять дней назад, в десять вечера, Бертран покинул дом на улице Эктор. Пока он собирал «вещички», из квартиры под крышей не доносилось ни звука. Лола сбежала. Бертран затолкал в сумку одежду, обувь, бумаги и три книги, которыми вообще-то не сильно дорожил, и лег на неубранную кровать. Накануне Лола была рядом, и он водил пальцами по ее коже, рисуя круги и завитушки.

Он спрашивал себя, зачем сегодня, 5 июня, вернулся в эти стены за шмотками, о которых и помнить не помнил, долго вслушивался в тишину и не заметил, как уснул, а потом вдруг проснулся и резко сел: на одно короткое мгновение ему показалось, что Лола здесь, в комнате. На улице стемнело. Через минуту зазвонил мобильный: Бертрана ждали на вечеринке, которую друзья устраивали по случаю его командировки в Тибет.

– Уже еду!

Он извинился за опоздание, поел, много выпил, подремал на диванчике, очнулся, рассеянно поболтал с гостями, всерьез подумывая, не вернуться ли на улицу Эктор. Можно сесть на верхнюю ступеньку лестницы на пятом этаже и ждать, когда она вернется. Но зачем?

Бертран вышел на балкон. Густые угольно-черные тучи на низком небе давили на голову, не позволяя успокоиться. Мгновение упущено. Любой фотограф то и дело сталкивается с подобным, умеет это пережить и знает, как поступить в подобном случае: упаковать вещи, отправиться в путешествие и поискать, где трава позеленее.

– Где будешь ночевать? – поинтересовалась у Бертрана свободная как ветер рыжеволосая Каликста, его старая подруга.

– Останусь здесь – вернул Дафне ключи… – равнодушно пробормотал он.

– Хотела бы я прочесть прощальную записку! – рассмеялась Каликста.

– Сама домысли.

– Ненавижу тебя от лица всех баб! Но люблю.

– Какие планы на остаток ночи? – спросил Бертран.

Каликста улыбнулась.

Он покинул ее квартиру в пять утра – молча, не простившись, – и отправился бродить по улицам, глядя под ноги, на серый асфальт. Платье Лолы на тон светлее. Налево, теперь направо, снова налево, еще раз направо и все время прямо. Медленным шагом. Ты сжал ее пальцы, а она вырвалась, убежала, села в такси и исчезла.

Внезапно Бертран осознал, что не слышит звука собственных шагов. Он спустился в метро на станции «Реомюр-Севастополь»[12]. Остановился, выбирая направление. В голове назойливой мухой крутилась последняя фраза Лолы: «Я дала тебе все, что могла, Бертран».

– Есть монетка?

В нескольких метрах от Бертрана проснулся клошар. «Я что, думал вслух?» Он полез в карман джинсов, достал мелочь, бумажку в 5 евро и отдал бездомному. Тот поблагодарил и произнес назидательно: «Никогда не женись, приятель!» Да нет, показалось… Бертран вышел на улицу своего детства и купил к завтраку свежего хлеба. Остаток недели он ночевал у друзей, выбирая того, кто жил ближе к месту, где нужно было оказаться наутро. Свободный Кочевник. Трус.

Бертран тысячу раз говорил себе, что правильно поступил, промолчав у лифта. Он мог поставить под угрозу… Что именно? Нет ответа. Я путешественник, моя жизнь организована особым образом. Никаких диких страстей. Никакой опасности. Никакой Лолы. Тебе ее не хватает?

Да.

Обычно ничего подобного с ним не случалось, и он это знал. Как знал и то, зачем собирается позвонить в дверь. Уж, конечно, не для того, чтобы забрать отвертку. Он нажал на звонок, как на кнопку спуска затвора фотоаппарата, потому что так было нужно. А сегодня, 12 июня, проснулся в полпятого утра в своей комнате в Рив-сюр-Марн и подумал: зачем я еду в Тибет?

Он надел наушники и выставил звук на максимум, чтобы не думать, сел и открыл ноутбук. Эминем[13] оказался хорошей компанией: репертуарчик не совсем подходил к флористическим фотографиям, над которыми работал Бертран, но взбадривал отлично. В 06.45 Бертран настежь распахнул окно. Небо еще не решило, какой наряд надеть – облачный или ясный. Эминем пел Lose Yourself[14]. Фотограф повторил строчку, написанную словно специально для него: Будь у тебя шанс… возможность… ты ухватился бы за нее или упустил…

В саду его детства не было вяза, только яблоня, груша, вишня и слива. Три березы. Грядки клубники, заросли малины и море самосеянных одуванчиков. Почему мать никогда не сажала цветы? Я знаю, что уже видел вяз, похожий на тот, под которым мы с Лолой заснули. Бертран закрыл глаза. Он тогда держал ее ладонь в своей, она тихонько отняла ее и положила ему на сердце. Где это было? В Канаде? Конечно. В парке Мон-Руаяль, на холме. Одиноком, как я, холме.

Песня отзвучала. Бертран раздраженно сдернул наушники и подошел к окну. Может, оставить номер телефона в ее почтовом ящике? Капли росы сверкали на траве под лучами утреннего солнца. Подождать сто пятьдесят лет? Он схватил фотоаппарат и снял самую красивую каплю. Щелк. В следующую секунду луч скользнул прочь, и сияние расплылось. Она любит Франка. Бертран сдернул с кровати простыни, «только раз в жизни…»[15], и отнес белье в прачечную, находившуюся двумя пролетами ниже.

Он всегда считал нижний уровень своей территорией – за исключением этой комнаты и гаража, – и в отсутствие родителей «отрывался» здесь с друзьями. Отец и мать долго ни о чем не догадывались, узнали случайно (банальная история – вернулись раньше), и вышел скандал. Мать возмущалась, но отец, профессор технических наук, предложил компромисс: можно оборудовать в доме студию – при условии, что сын не бросит институт. Бертрану было девятнадцать лет, но он учился на третьем курсе, опережая сверстников на год.

Он своими руками построил стену из пеноблока, поставил в «пещере» двойные двери, чтобы свет не мешал проявке, покрасил стены в матовый черный цвет. Отец Бертрана осуществлял общий контроль и помогал, только когда сам считал нужным, в том числе провел вентиляцию. Позже Бертран расширил студию, перекрасил все в белый цвет и оборудовал большой кабинет. Однажды он проснулся с готовым «судьбоносным» решением: с учебой покончено, буду снимать фильмы и фотографировать. Родителям Бертран ничего не сказал – они поняли сами и не обрадовались, – что осложнило отношения, особенно с матерью. Ее досада напоминала возвратный вирус или плохо залеченный зуб: болеть не болит, но периодически дает о себе знать.

Вообще-то Бертрану это было «глубоко фиолетово». Он никогда не сомневался в выборе путей и думал только о себе. Путешествовал, занимался тем, что любил, зарабатывал репутацию. Искал свою тему. Шлифовал мастерство в жанре портрета, особое внимание уделял свету, искал встречи с тем, что хотелось обессмертить.

Этим утром он не собирался предаваться размышлениям, но к образам цеплялись новые вопросы. Пронзительные воспоминания. Необоримые желания. Острая потребность, пробуждающая удивительные ощущения. Горячие и одновременно холодные, неожиданные, нежные, печальные и веселые.

Зеленые, как твои глаза в полдень.

Бертран едва не задохнулся и толкнул заднюю дверь, чтобы взглянуть на сад.

Жара спала, тучи за несколько минут взяли верх над солнцем. Свадьба будет дождливой. Интересно, как выглядит ее платье?

Бертран захлопнул дверь и взялся за уборку мастерской.

Он переложил стопки фотографий с одного стеллажа на другой, переместил канистры с проявителем и пачки бумаги. Оставалось проверить ящики: почта и счета могут подождать.

Бертран поднялся к себе и поставил вариться кофе. Принял душ, побрился, сунул несессер в сумку, бросил на кровать старый спортивный костюм. Мысль о том, что, вернувшись через четыре месяца, он найдет его на том же самом месте, грела душу.

Кофе он выпил сидя, пристроив ноги на стул матери. Она была самой старомодной женщиной на свете и все-таки не хотела, чтобы сын женился.

Уже много лет, в любое время года, Флоранс Жианелли ходила в старомодной белой мольтоновой куртке, надевая ее по утрам и вечером, после работы, когда возвращалась из родильного дома, где работала медсестрой и отвечала за гигиену грудничков.

Случалось, Флоранс очень уставала, и ей нужно было выговориться, чтобы снять напряжение. Чаще всего ее собеседником становился Бертран – он вставал первым. Сын смотрел на мать, но слушал невнимательно, думал о собственной жизни. Семья «сожительствовала» по несколько дней, в лучшем случае – недель в году. Бертран уклончиво отвечал на вопросы, чем очень нервировал мать, она его раздражала, и оба время от времени взрывались, хлопали дверьми, но он не унывал: что поделаешь, такая у нас жизнь…

Он чистил второй апельсин, когда на лестнице раздались шаги матери. Дождался, когда она войдет и молча ткнет пальцем в его ноги: «Убери!» Это была игра, ритуал, который веселил обоих. Флоранс улыбнулась. Сегодня она надела самую «заслуженную» из четырех курток, с дыркой на правом кармане. Бертран знал особые приметы каждой и догадывался, что матери бы это понравилось. Флоранс трудно расставалась со старьем, а сына влекло все новое и прекрасное. Мать прервала его размышления:

– Мне нравится, когда ты коротко стрижешься.

– Парикмахерша перестаралась, но в дороге так будет удобней.

– Будешь еще кофе?

– Да, спасибо.

– Когда вернешься?

– Пока не знаю.

Бертран встал и подошел к окну. Тучи как будто приклеились к небу, время замерло. Он положил в рот сразу три дольки апельсина.

– Сделать тосты?

– …

– Алло, Бертран!

– Что?

– Тосты или хлеб?

– Все равно.

– Прекрати наконец есть апельсины натощак! Желудок сработает прежде, чем…

– Хочу тосты, мамочка!

Он вернулся за стол, и Флоранс поставила перед ним банку домашнего клубничного варенья.

– У тебя проблемы?

– С чего ты взяла?

– Дело в деньгах?

– Нет, мама.

– Ты озабочен.

– Передай, пожалуйста, мед.

Флоранс пустила банку по стойке, Бертран поймал ее и спросил:

– Работаешь сегодня?

– Ты вчера совсем меня не слушал?

– Да меня и дома-то не было!

– Еще как был!

– Нет.

– Утром. Мы разговаривали утром.

– Ладно, ладно, не сердись.

Бертрану повезло – его отец решил позавтракать.

– Могу подкинуть тебя в Париж.

– Не нужно, сам доберусь. У меня много времени. Спасибо, папа.

– Этот каштановый мед оказался очень даже вкусным. Попробуй, Марк, – предложила мужу Флоранс.

Бертран улыбнулся. Родители весьма приблизительно представляли себе маршрут его будущей поездки. Он ничего не планировал от и до, многое зависело от погоды и настроения, так о чем говорить?

Бертран иногда звонил домой, слал короткие сообщения и открытки, «если дело того стоило». Вернувшись в Париж, он проявлял пленки, печатал фотографии, сортировал по экспедициям и датам, кое-что показывал.

Этим утром он был расположен к общению. Возможно, из-за аромата жареного хлеба, будившего зверский аппетит… Или цвета чехла, в котором дожидалось выхода в свет таинственное платье? А может, мед провоцировал вожделение в стенах кухни, где царили мир и покой.

Бертран допил кофе, сполоснул пиалу и поставил ее в посудомоечную машину. Флоранс спросила, нужны ли ему лекарства.

– Нет. Брат собрал все необходимое.

– Ты виделся с Ксавье? Когда?

– Вчера, в полдень, – ответил Бертран и вышел из-за стола.

– Уже собираешься? Не рано? – удивился Марк.

– Нужно еще попасть в Arte, потом забрать оборудование в Nation.

Бертран прихватил два апельсина, поцеловал родителей.

– Спасибо.

– Развлекись там хорошенько.

– Господи, мама, я еду работать!

– Я об этом и говорю. Сообщи, когда доберешься до места.

– Обязательно.

16

Двенадцатого июня после полудня погода так и не прояснилась, температура была градусов на десять ниже вчерашней, но Лола не расстраивалась. Ее свадебное платье безупречно, сейчас она оденется и почувствует себя невестой.

Она скомкала золотистый чехол, бросила его в мусорное ведро, он зашуршал, попробовал развернуться-распрямиться, но в конце концов застыл пухлым холмиком. «Откуда это кольцо?» – «Подарок старика индейца из Монтаны. Я снял его на вершине крутого холма, в дедовском головном уборе, и получил украшение в знак благодарности. Оно рассказывает историю». – «Какую?» Лола остановилась под фонарем, чтобы разглядеть чеканку. «Историю владельца».

Молодая женщина как наяву услышала голос Бертрана и сделала медленный глубокий вдох. Я не совершаю ошибки. Я проживаю свою собственную историю. Замужество, дом, ребенок. Я люблю Франка, а он любит меня. Бертран… «Лола! Лола!»…уехал. «Иду!»

Будущая новобрачная – интеллигентно накрашенная, причесанная с искусной естественностью – босиком взбежала по лестнице, влезла в платье, и мать застегнула двадцать одну пуговичку из матового перламутра. Жеральдина поправила непослушную прядку и сказала дрожащим от волнения и счастья голосом:

– Пора.

– Я готова. Где мой букет?

– В холле. Давай сфотографируемся в саду.

– Мы опоздаем, мама.

– Два или три снимка, перед бамбуком, получится красиво.

Жеральдина поцеловала Лолу и уточнила:

– Ты, я, Франк и Эльза.

О да, Эльза… она уже пять лет не впадает в панику при виде фотографа, но снимать себя разрешает только со спины.

17

Бертран сидел в вагоне RERа и вспоминал, как выглядело уведомление о свадьбе Лолы и Франка, которое Дафна метнула ему в лицо. Он перехватил карточку и тут же послал назад, как бумеранг. Журналистка не потрудилась ее поймать, и она медленно спланировала на пол.

Слово «Нуазьель» блестело серебром. Бертран тогда подумал: «Это в восемнадцати километрах от моего дома…» – и почему-то запомнил время начала церемонии. А Дафна между тем впала в истерику. Кричала, что ей надоело вечно ждать, не зная, когда он вернется – если вернется, захочет ли переспать или в очередной раз попросит свести с полезным человеком! «Мне нужна настоящая жизнь, я хочу строить осмысленные отношения – как Лола, которой повезло встретить Франка. Он привлекательный и нормальный, пусть и не слишком милый».

Бертран не стал отвечать на страстный монолог подруги и просто сбежал.

Он поднял глаза на карту-план, висящую над дверями, и увидел на линии всего два города в центре развязок. Сложный маршрут. Много грузового и общественного транспорта, так что он правильно выбрал RER, чтобы не застрять и не потерять время.

Не доехав всего ничего до Лионского вокзала, Бертран посмотрел на часы. Подумал: «Нет!» – и схватил вещи, чтобы поступить прямо противоположным образом. Из любопытства. Один раз. Один масюсенький разочек. Последний раз. Разве можно не выяснить, как выглядит ее платье? Как оно облегает-обнимает ее тело? Ловчее моих рук?

Фотограф мчался, как заяц по полям, им овладело безумное желание схватить эту женщину за руку и сбежать с ней на другой конец света. Туда, где нет ничего, кроме Сейчас. Ни чувства вины, ни угрызений совести. Он понял, что выбрал не то направление, и мысленно чертыхнулся.

Черррт! Хочу увидеть платье.

Ему повезло: в последний момент он вскочил в автобус № 211 и через семь минут был у ратуши. Приехал заранее, так что пришлось ждать, присев на скамейку. На другом конце площади, на парковке перед восхитительным зданием мэрии из кремово-орехового кирпича, рядом с фургоном припозднившегося торговца, собралась небольшая толпа – человек тридцать. Люди смеялись, что-то оживленно обсуждали. Чуть ниже по обеим сторонам улицы росли две старые липы. С колотящимся от волнения сердцем Бертран спрятался за той, что стояла слева, в пятидесяти метрах от паперти, где кучковались самые пожилые гости. Мужчина лет сорока держался в сторонке, нетерпеливо меряя шагами площадку. Кто-то разговаривал по телефону, другие делали селфи с бабулькой-старейшиной. Бертран заметил, что детей в семействе немного, поэтому лейтмотивом торжества наверняка станет фраза: «Ну что, когда ждать крестин?»

О, он прекрасно знал свадебную церемонию, и Лолина не станет исключением. Яркие, веселых цветов наряды, некоторые – безвкусные, но никого это не смущает. Подготовка длится месяцами, но неизбежно случается что-то непредвиденное. Классика жанра. Один гость не приходит, другой опаздывает, тот или та слишком громко разговаривает, или напрочь лишен чувства юмора и не понимает шуток, или забыл подарок. Этот мужчина слишком застенчив, та дама ужас до чего некрасива. А еще есть фо-то-граф. Тот, кто разглядывает, ловит момент и – само собой – никогда не попадает в кадр. Я… Иначе говоря, сгусток общества, сценарий жизни, которую хочется прожить. Ту, что я выбрал.

Бертран доел первый апельсин, сложил кожуру у своих ног и начал чистить второй. Куда, к черту, подевалась Лола? Принимает ванну? Какой она окажется? Будет улыбаться, как все новобрачные?

Бертран огляделся по сторонам. «Что, если Лола придет пешком, появится у меня за спиной? Как она отреагирует? Улыбнется? Даст пощечину? Поцелует Франка и пообещает любить его больше, чем меня?»

Не бойся, идиот. Белый кабриолет «Форд Мустанг» посигналил и припарковался слева от мэрии. Все мысли улетучились. Бертран оглох. Весь обратился в зрение.

Франк Милан в костюме тускло-серого цвета обошел машину, открыл дверцу и подал руку. Ей. Она поцеловала X, Y и Z. Кружевное кремовое платье, доходившее до лодыжек, сидело идеально, фата отсутствовала. Рукава три четверти. Босоножки-балеринки. Будущий муж обнял ее за талию.

Бертран благоразумно остался в «засаде» за липой. На расстоянии пятидесяти метров он был в полной безопасности. Затерянный среди гостей. С фотоаппаратом на плече. Он хочет сделать снимок. Один-единственный. Первый и последний. Нет. Беги. Немедленно! Лола обернулась, три человека расступились, ветер растрепал ей волосы, и она пригладила их рукой. Бертран щелкнул затвором. Серьезное лицо. Обнаженные плечи. Сейчас. Щелк. Холодные пальцы, и сердце в огне.

За спиной Бертрана раздался детский голос:

– Привет-мсье-который-ест-апельсин!

Высокая девушка в шелковом бледно-розовом платье с темными косичками и взглядом пятилетнего ребенка улыбнулась, показала пальцем на оранжевую горку у подножия дерева и сразу убежала. Кто-то крикнул: «Ура новобрачной!» Лола взяла под руку седого мужчину, и они вошли в двери ратуши.

Бертран подхватил с земли сумки. Ура новобрачной! Она меня не видела. Он бежал, как будто по пятам гнались адские псы. На Тибете будет холодно, может, хоть там у него согреются руки… Поди знай. «Господи, пусть девушка в розовом расскажет, что видела мсье-с-фотоаппаратом-за-липой-который-ел-апельсин. Правда-правда. Кожура осталась на траве».

Пусть лучше промолчит и забудет.

* * *

Но кто может знать, что забывается, а что остается в памяти? Что умирает, а что продолжает жить. Что сохранится в голове Эльзы от Сейчас.

18

Приглашенный фотограф Каролина Грюмберг со знанием дела переставила цветы, повторив «букет новобрачной» из любимых Лолой роз «Пьер де Ронсар»[16]. Никто не заметил перемены, но инсталляция задышала, стала рельефной, притянула на себя свет. Каролина напомнила будущим супругам то, что объясняла в предварительной беседе: «Я не существую. Вы на меня не смотрите. А я смотрю и вижу вас».

Франк улыбнулся мастеру съемки, потом Лоле. Она его поцеловала. Они слушали речь мэра. Переплетя пальцы, произнесли вслух клятвы. Никаких сюрпризов. Молодая женщина согласилась выйти замуж и теперь смотрела в глаза своему мужчине и не колебалась. Он ничего не скрывает и хочет быть с ней до конца дней. «Пока смерть не разлучит нас…» – «Клянусь хранить тебе верность». Новобрачная поклялась и… забыла Бертрана.

Фотограф растворилась в пространстве. Лола, сказавшая «да» мужчине с глазами, бирюзовыми, как вода в бассейне, была не той, которую обнимал Бертран. Та спряталась далеко-далеко, в мире невозможностей. Та танцевала одна в пустой квартире среди коробок с вещами и чувствовала себя легкой, как утренний июньский ветерок. Та Лола взбежала с этажа на этаж и в мгновение ока облачилась в красное платье, ждавшее своего часа в гардеробе.

Франк надел кольцо невесте на палец, произнес «да» – громко и уверенно. Все зааплодировали. Новобрачные поставили подписи, и Лола Баратье почувствовала, что становится Мадам Лолой Милан. Она улыбалась и готова была поклясться, что счастлива. Тетушка Элиза и другие гости поздравляли «молодую», целовали ее, а она смотрела на Эльзу, которая, раскинув руки, продефилировала за спиной мэра, между цветами, мимо гостей… Лола встретилась взглядом с матерью, они улыбнулись друг другу, и Каролина Грюмберг успела запечатлеть трех женщин.

Она очень гордилась этим снимком, хотя Эльза все-таки повернулась спиной.

Новобрачные вышли рука об руку, под веселый гомон гостей. Тучи плевались крупными горошинами дождя, они падали на паперть и разбивались. Лола подняла лицо к небу. «Свадьба в дождь – к счастью!» «Ура новобрачным!» И тут – дождь ли был тому виной или антрацит ступеней – она вспомнила другие тучи и другой холодный дождь.

Это был осенний день. Не первое воспоминание детства, но первая осознанная мысль. Неизвестно, когда и зачем рождаются идеи, но те, что называют стройными, оставляют четкий след. Как самолеты в небесах сине-стального цвета. Тонкие и прямые, они проходят насквозь, постепенно расширяются, светлеют и наконец сливаются с бескрайней лазурью. А потом возникают снова, совершенно синхронно, и на нас летит первая капля дождя. Мне было девять лет, моей сестре – четыре. Мама зашла в булочную, а я ждала на улице. Качала коляску Эльзы. Одной рукой. Военный самолет пролетел над нами с таким оглушающим шумом, что я испугалась: вдруг Эльза запаникует? Но она засмеялась. Смотрела на тяжелые, похожие на искры фейерверка капли и заливалась хохотом. Мама забеспокоилась, открыла дверь, выглянула и увидела: Кап! Плюх! Смех. Она посмотрела на меня, я улыбнулась. Фейерверк закончился, и Эльза замерла, затихла на полузвуке.

Перед мысленным взором Лолы стояли ее пустые глаза и какое-то ускользающее лицо. Из лавки выбежала мать, сунула хлеб под фартук коляски, чтобы остался хрустящим. Второй самолет возник в небе, как чертик из табакерки. Кап! Плюх! Плюх! Эльза радостно смеется.

– Тебя веселит дождь?

– Эльза смеется, когда разбиваются капли.

– Эльза неповторима.

– А я, мама?

– Ты? Ты нормальная, детка.

Не понимая толком почему, я почувствовала себя печальной и холодной, как эти капли, падающие на черный асфальт без каких бы то ни было последствий. Ни фейерверка. Ни смеха. Я подумала: «Нормальный человек всегда немного грустит». Мама велела поторопиться, я послушалась и догнала их у гаража. Мы вошли, я закрыла дверь, сняла сапоги, повесила на крючок дождевик. Поднялась по лестнице, прижимая к груди все еще теплый хлеб. Ужасно хотелось откусить, но я не посмела. Урок танцев. Домашние задания. Ванна. Ужин – салат и пюре. Лола почистила зубы. Поцеловала на сон грядущий отца – он смотрел новости, совершенно отрешившись от окружающего мира. Мать сказала: «Ложись и постарайся не шуметь – Эльза наконец уснула…» Девочка поднялась по лестнице на цыпочках, скользнула в холодную постель, обняла медведя и свернулась калачиком. Хотелось рассказать мохнатому другу о дождевых каплях, фейерверке и смехе Эльзы, но у нее появилось странное чувство, что она повзрослела как по волшебству, переросла детские глупости.

Я отодвинула игрушку подальше. Ноги заледенели. Помню, что думала о белых самолетах, которые бесшумно летят над землей, огибая звезды. Мне не приходило в голову, что они рассекают время и устремляются в соседний мир, но я видела, как трепещут в темноте их длинные шлейфы. «А я неповторима?» – «Ты? Ты нормальная, детка».

* * *

Девятнадцать лет спустя воспоминание оставалось четким, как фотография. Дождь. Черный асфальт. Ночь. Эльза. Багет с золотистой корочкой. И первая осознанная мысль Лолы – она танцевала в небе, оставляя за собой длинные следы. Та смутная идея исчезла, а сегодня возникла снова, обозначив четкие контуры ловушки, в которую попали все члены семьи. Не появись Эльза на свет такой, какая она есть, смешались бы в Лоле печаль и нормальность? Был бы сейчас жив их отец? А она сама стояла бы здесь с улыбкой на губах, целуясь с гостями?

Лола вспомнила мир, явившийся ей в момент, когда в дверях возник «ответ» – в джинсах, с голым загорелым торсом и растрепанными волосами. «Трудно жить рядом с такой сестрой, как твоя». За несколько часов этот мужчина понял то, на что у Лолы ушли годы. Нет, Бертран, я ничего не скрыла. Просто сбежала от себя.

Подавленные чувства бесшумно всплыли на поверхность. Преобладало нестерпимое желание увидеть его снова. За столом Лола была ужасно бледна. Все отнесли это на счет волнения перед первой брачной ночью. «Вы издеваетесь?» – спросила она и услышала в ответ, что ей следует «подкормиться», тогда кружевное платье будет лучше сидеть. Вмешался Франк: «Ненавижу жировые складки!» А Лола…

– …в прекрасной форме.

У нее перехватило горло. Она сделала глубокий медленный вдох. Держись. Веди себя естественно. Один из гостей встал и предложил спасительный тост за новобрачных. Другой крикнул:

– Когда мы наконец выпьем?

– Когда же мы сядем за стол?

– Когда я приглашу на танец нашу новобрачную?

– Когда они подарят нам хорошеньких младенчиков?

– С которыми я никогда не буду нянчиться! – проскрипела Королева Милан, сверля Лолу взглядом.

Открыли шампанское, пробки ударили в потолок, вызвав смех и веселые возгласы. Лола выпила третий бокал с мыслью об отце, вдруг поняла, почему он пил, и благоразумно отказалась от четвертой «дозы». Посмотрела на дверь. Услышала: «Отъезд неминуем».

Хочу увидеть тебя, Бертран, сейчас же.

19

Фотограф приехал в аэропорт Руасси загодя, прошел таможенный контроль, проследив, как обращаются с его бесценными фотоаппаратами, – нашел свободное место и устроился в неудобном кресле ждать вылета. По окнам струилась вода – начался ливень. «Дождь на свадьбе – к счастью. Интересно, это официальная статистика? Было бы любопытно ознакомиться…»

Он машинально проследил взглядом за бортпроводницей, вставшей за стойку. Я никогда не встречусь с тобой в салоне самолета. Шансов нет, Лола. Я это знаю.

Бертран вспомнил плечики с формой в шкафу, висевшей между платьями и блузками, рядом с золотистым чехлом. Ты была невозможно прекрасна в том красном платье. Я идиот, что не сказал сразу.

Объявили посадку. Бортпроводница взглядом дала понять, что можно не торопиться. Он убрал фотоаппарат и тут же достал снова, чтобы еще раз взглянуть на заветный снимок. Гениально! Лола не улыбалась, не смотрела ни на кого конкретно, но выглядела счастливой. Бертран прищурился, пытаясь разобрать цвет ее глаз. Ореховые – на фоне хмурого неба.

Эту женщину никто не назвал бы картинно-красивой, но что-то в ней сбивало с толку, вызывало улыбку. Он думать забыл о Франке, помнилась лишь округлость плеча под кремовым кружевом. У Лолы хороший вкус. Она выбрала правильного мужчину, у ее мужа, несмотря на слишком пижонскую машину, есть характер.

Фотограф это почувствовал, даже с расстояния в пятьдесят метров. Главные вещи в жизни непостоянны, не стоит прикипать к ним.

Подала голос бортпроводница. Пора.

Тысячи крупных капель счастья разбивались о панорамные окна зала вылетов. Бертран надолго запомнит это зрелище. Он взял сумки и шагнул в длинный, без окон, «рукав».

Как бы я хотел стать тем, кто делает ее счастливой.

II

– А что делают эти листья? – спросила учительница и обвела учеников взглядом.

– Их уносит ветер.

1

В этот день Лола должна была лететь в Москву. Она проснулась в смутном, скорее мрачном, настроении, но не насторожилась, потому что время, как всегда, поджимало. С того особенного дня прошел целый год. Бывали хорошие моменты, не очень хорошие и такие, о которых и вспоминать не хотелось. Время сдержало обещание, сгладив шероховатости. Да нет, «сгладить» – неточное определение. Все, на что она была теперь способна, это думать о своем обаятельном муже Франке и новом доме, который стал очень уютным.

Вернувшись из Гонолулу, они провели некоторое время в доме матери Лолы, пока мастера заканчивали отделку, потом молодая хозяйка занялась внутренним убранством. Бегала по магазинам, примерялась, прикидывала, фантазировала и… не забывала следить за месячными: цикл у нее всегда был «с норовом».

– Это нормально, когда женщина, много лет глотавшая контрацептивы, перестает их принимать. Нужно время. И оно у вас есть! – так в январе утешала Лолу ее гинеколог.

– Что может… поспособствовать? Витамины или…

– Главное – исключить даже намек на стресс, – сказала врач и добавила: – Копченая семга – раз в неделю. Кальций. Сыр – в разумных количествах, чечевица, орехи, красное постное мясо, витамин C. Брокколи и апельсины. Никакой экзотики и всего в меру.

Никакой экзотики и всего в меру… Лола начала подозревать, что ее подсознание самовольничает, действуя исподтишка. Она что, боится родить «ненормального» ребенка? Хочет зачать от другого мужчины? Подспудно надеется, что малыш сотрет наконец из памяти Бертрана? Ответом на последний вопрос мог быть только утренний апельсин. Она съела фрукт, стараясь думать о витамине C и не нервничать, а поднявшись на борт, кинулась прямиком в туалет. Неужели? Лола достала телефон и проверила свой интимный календарь. Произвела подсчет, подумав с досадой, что с таким циклом ничего нельзя предвидеть. Жар залил лицо, охватил сердце и руки. А если все-таки?

– Желудочный грипп? – участливо спросила старшая бортпроводница Аксель.

– Вряд ли.

– Младенец?

– Надеюсь, – улыбнулась Лола.

– Первый?

– Да.

– Ну, это великое счастье!

– Еще какое.

– Сделала тест? – спросила Камилла, коллега Лолы.

– Нет, куплю, когда сядем в Москве. Не знаешь, в аэропорту есть аптека?

– Конечно, я тебя отведу!

– Уверена, что можешь лететь? – поинтересовалась Аксель.

– Не беспокойся, сейчас займу свое место, а Анаис меня подстрахует, она сегодня тоже «в хвосте».

Они прошли по проходу между креслами. Анаис поделилась с Лолой опытом, предложила участливо:

– Держись поближе к туалету, я возьму на себя пассажиров.

Лола благодарно улыбнулась и занялась привычными делами, думая о своем. Ее сильно тошнило еще два раза – перед взлетом и сразу после, – и Анаис посоветовала глотнуть кока-колы.

– Лучше уж лимонного сока, наверное, в первом классе найдется.

– Думаю, да.

– Не возражаешь, если я сбегаю?

– Давай…

В проходе Лола столкнулась с Камиллой, и та незаметным кивком указала на подозрительного пассажира в первом ряду.

– Фамилия подходит этому типу как нельзя лучше, и ведет он себя соответственно!

Внезапно Лола почувствовала себя гранатой, из которой выдернули чеку. Три мысли пришли в голову одновременно: «Я не проверила список вылетающих», «Сегодня 5 июня» и «Он здесь».

Она посмотрела на ряды спинок и услышала шепот Камиллы:

– Господин Буррю[17]…

В этот момент из кресла в шестнадцатом ряду поднялся мужчина в синей рубашке. Кровь заледенела в жилах, сердце ухнуло вниз, желудок решил катапультироваться через горло, мозг растерялся, разбудив миллионы бабочек.

Бертран обернулся.

Его качнуло так сильно, что пришлось ухватиться за спинку кресла. Во взгляде Камиллы явственно читался вопрос: «Вы знакомы?» Лола кивнула: «Жили когда-то по соседству…» – моля всех богов-покровителей влюбленных, чтобы голос не выдал ее замешательства. А «сосед» направлялся к ним, сильно хромая.

– Ух ты! Как вам удалось? – Камилла всплеснула руками, увидев разодранную штанину джинсов.

– Ехал на такси в аэропорт. Машина сломалась. Рванул с низкого старта, чтобы не опоздать, упал, ну и…

– Я им займусь, – невозмутимым тоном произнесла Лола и добавила: – Идем.

Бертран покорно последовал за ней в бортовую кухню первого салона, где старшая смены повторила вопрос Камиллы и получила тот же четкий ответ в телеграфном стиле: «Такси сломалось, мой бывший сосед бежал и упал. Мы справимся».

– Спасибо, а то я боюсь крови! Черт, не следовало признаваться… – улыбнулась коллега и быстро удалилась.

Лола видела вход на кухню. Они с Бертраном были одни, стояли в метре друг от друга и несколько бесконечно долгих, восхитительно-сладких секунд молчали. Разлука длилась месяцы, дни и ночи, и он едва справлялся с волнением.

– Как поживаешь? – спросила Лола с профессиональным участием в голосе.

– Тебе очень идет форма…

Заглянул один из пассажиров и попросил воды. Лола подала ему стакан, дождалась, когда он уйдет, и занялась делом. Закатала порванную штанину. Бертран показал локоть, левое предплечье и ладонь, заклеенную окровавленным пластырем. Их взгляды встретились. Ему хотелось сказать: «Я год живу с раной в сердце…» – но слова не выговаривались. Голоса он лишился не от саднящей боли и не из-за звуков за спиной. Бертран онемел, потому что рядом стояла Лола с обручальным кольцом из белого золота на пальце левой руки. Она вскрыла стерильную марлевую салфетку, капнула дезинфицирующий раствор и присела, чтобы обработать колено, машинально отметив, что индейское кольцо на месте.

Бертран узнал ее прикосновение. Ничего не изменилось.

– Больно, между прочим!

– Не преувеличивай.

– Вот еще…

Лола распрямилась. Бертран улыбался, не сводя с нее глаз, и она велела суровым тоном:

– Подними руку!

Он послушался и засучил рукав.

– Как Тибет? – спросила она, обрабатывая царапины.

– Пустынный и невозможно прекрасный. Я пробыл там четыре месяца и сделал тысячи фотографий.

– Я считала, что ты снимаешь репортаж для телевидения, – удивилась Лола.

– Так и есть, – кивнул Бертран. – Фотографии – это «на потом».

По взгляду Бертрана Лола поняла, что «здесь и сейчас» уступило место «до лучших времен», значит, что-то изменилось. Она не задала больше ни одного вопроса, сказала:

– Сейчас займемся твоей рукой… – осознавая, что тянет время, потому что… боится. Хочет, чтобы он накрыл ей пальцы ладонью, и боится выдать то, что на сердце. Сильнее всего на свете Лола сейчас мечтала освободить «другую Лолу».

Бертран не сводил с нее глаз. Никаких украшений, кроме обручального кольца и часов на бордовом кожаном ремешке. Подарок на день рождения? Когда она родилась? Лола снова присела, чтобы заклеить ему колено, и услышала шепот: «Ничего не говори…» – кивком показала на его руку, прилепила пластырь.

– Ты постригся.

– У тебя тоже волосы на три сантиметра короче.

Лола усмехнулась и привычным жестом заправила непослушную прядь за ухо – в точности как триста шестьдесят пять дней назад. Он тогда заметил родинку у нее на шее. Ничего не изменилось. Он здесь, совсем рядом.

– Показывай ладонь.

Бертран сдернул пластырь, тихо зашипев сквозь зубы.

– Не успел промыть… – объяснил он, умолчав о том, что какая-то таинственная сила подняла его на ноги после падения на тротуар. Впрочем, она наверняка и так знает.

Лола пустила воду, Бертран подставил руку, смыл засохшую кровь. Твоя кожа на моей. Она очень старалась не сделать ему больно, заговаривала зубы, пересказывая репортаж о туристах со всего света, которые карабкаются к монастырю Ронгбук[18], на пятитысячник, чтобы воткнуть в землю флажок.

– Кажется, он называется Лунгта?[19]

– Они бывают красные, синие, желтые или зеленые.

Лола кивнула, не поднимая глаз.

– Земля, небо, вода, солнце.

– Мой был оранжевым, и я думал о тебе.

Лола замерла над тремя глубокими вертикальными царапинами у холма Венеры[20] с оторванным куском кожи.

– Посмотри на меня.

Бертран был дерзким, стремительным, интуитивистом. Заказчики всегда ценили его за зоркость и безупречную технику, но на Тибете он осознал, что стал другим. Через секунду Лола оказалась в его объятиях. Пропащие триста шестьдесят пять дней. Оранжевый флажок. Пустынные пейзажи. Ветер. Холод. Я чувствую жар ее тела. Долой разлуку и тоску! Жизнь.

Лола дрожала. Бертрана трясло. Она прошептала:

– Я, кажется, беременна… – резко повернулась и ушла.

2

Бертран вернулся на свое место. «Я, кажется, беременна…» Что это значит? Он сидел неподвижно, уставясь пустым взглядом в экран телевизора. Высота, температура за бортом, скорость, время прилета. Осталось протянуть два часа сорок пять минут. А что потом? Поздравлю ее? Скажу, что струсил тогда, у лифта, потому и промолчал. Не крикнул: «Не выходи замуж!» Три слова, которые могли все изменить. Она бы все равно не послушалась. Не веришь? Спроси. Или так и будешь жить, давясь простой фразой? Она уже сделала чертов тест?

Из своего кресла Бертран не мог видеть Лолу. Решил встать, но тут подошла старшая бортпроводница и предложила ему перейти в первый класс.

– Вам там будет удобнее – из-за колена. Лола правильно сделала, что предложила.

Фотограф поблагодарил и пошел следом, подумав: «Еще дальше от Лолы»… – устроился поудобней, тут же вскочил, выбрался в проход и в дальнем конце увидел Лолу с тележкой. Она улыбалась, но определенно нервничала. Один из пассажиров счел «обслуживание» слишком медленным, сам налил себе кофе, выпил и снова наполнил стаканчик, даже не подумав сдвинуться с места. Стюард с оттопыренными ушами, под метр девяносто ростом, материализовался из воздуха, вежливо, но твердо сопроводил наглеца в кресло и сменил Лолу на раздаче. Она скрылась в глубине кухни. Бертран вернулся на свое место. Какая она терпеливая… Думай о том, что скажешь ей. Закрой глаза. Представь, что ты в фотолаборатории, опускаешь свою жизнь в лоток с проявителем.

Изображение приобрело четкие очертания.

* * *

Этим утром, в такси по дороге в Руасси, он немного поспал. Накануне семейный ужин получился куда более бурным, чем обычно. Едва войдя в дом, его брат объявил, что окончательно решил стать педиатром, а не детским хирургом. Не посоветовавшись с матерью!

– Ты хорошо подумал, Ксавье? Разве можно взять и все бросить, после стольких трудов?!

– Подумал и решил, – подтвердил Ксавье. – Буду работать в SOS врачах[21] и с доктором Кальметом. Через восемнадцать месяцев он уйдет на пенсию, и я выкуплю его практику. – Секундная пауза показалась окружающим бесконечной. – Пойми, мама, я просто возвращаюсь к давней мечте. Не нужно было идти у тебя на поводу и записываться на курс, который был мне тысячу лет не нужен!

– Я полагала, ты сделал это осознанно.

Мать и сын были раздражены и недовольны друг другом. Он, высокий и непреклонный, стоял перед своей миниатюрной матерью, а она сидела, смотрела на него и сокрушалась, что сыну больше не восемь лет и он перестал беспрекословно ей подчиняться.

– Ну не лежит у меня душа к хирургии, понимаешь? Я хочу лечить детей. Все. Тема закрыта.

– Однажды ты пожалеешь, что поддался своему «хочу».

– Мне тридцать два, и я знаю, что должен делать, и жалею, что не определился вовремя и бесповоротно, как Бертран.

– А ты помнишь, что твой «определившийся» брат до сих пор живет с родителями?

Устав, Флоранс Жианелли становилась очень неприятной. Если Ксавье противоречил матери, Бертрану не стоило попадаться под руку: он действовал на нее, как красная тряпка на быка. Из члена-семьи-выбравшего-стезю-искусства он превращался в того, кто, подобно худшему из лентяев, ушел с третьего курса, бросив-учиться-на-инженера. Флоранс считала его «легковесным типом, который уклоняется от любой ответственности и делает лишь то, что ему нравится! Клюет по зернышку в родительском доме, как божья птичка, и даже лампочку никогда не поменяет!»

В словах матери была доля правды, но тон ответной реплики Бертрана оказался чересчур холодным: «И сколько же дней в году я вам надоедаю?» – что омрачило окончание ужина. Он картинно скрестил руки на груди и заявил, что «лишен генов, необходимых для создания семьи».

– Хорошенькая отмазка! – съязвила Флоранс.

Бертран смолчал, но атмосфера «семейного очага» успела пропитаться напряжением, вопросами без ответов, спорными истинами, болезненными воспоминаниями и взаимным отторжением.

Да, молодой человек никогда не мечтал о семейной жизни и не скрывал этого. Некоторых девушек не смущало его непостоянство. Другие надеялись перевоспитать героя. Именно такую стратегию выбрала Дафна. И вдруг он вопреки логике влюбился в Лолу. Почему так случилось? Что сыграло решающую роль? Жара? Собранные в пучок волосы? Тот факт, что женщина в розовом топике, легинсах и мужских вьетнамках выходит замуж за другого? Родинка на шее? Стремление доказать себе, что я не мерзавец? Или ручка кухонной двери, которую я могу починить, будь она трижды неладна, мама?!

В такси он мучился теми же вопросами. Солнце приподняло уголок пухлой, как ватное одеяло, тучи и погладило его по щеке. Бертран всегда был «жаворонком». Он хотел бодрствовать, когда всходило дневное светило (или дневная звезда), чтобы ощущать его тепло. Вот почему я так люблю Африку. Там солнце вездесуще и всевластно. Людям не приходится ждать его со страхом и надеждой. Водитель не выключил радио, диктор что-то бубнил, и Бертран прислушался. Забастовали служащие железных дорог. Студентам повысили плату за общежитие. В ближайшие годы проявится нехватка детских хирургов. Мама не переупрямит Ксавье. Они с братом жутко несговорчивы.

Таксист нашел другую волну, и в салоне зазвучала индийская музыка. Расслабиться. Перестать думать. Поправка: не думать о том, что сегодня 5 июня… Бертран редко летал рейсами Air France, Лола работала только на дальних рейсах. Ему и в голову не пришло, что он встретит ее на борту, но, может, мы окажемся в небе одновременно? Плавный ход его мыслей нарушил звук лопнувшей шины. Машину занесло. Бертран осторожно распрямился, проверяя свои ощущения, водитель припарковался у обочины и скомандовал с неопознаваемым акцентом, бурно жестикулируя:

– Вы почти приехать. Не платить. Бежать ногами. Go. Go. Go. Go!

Случается, взрослый человек подчиняется, даже если на него кричит не родная мама, а чужой человек. Бертран стартовал, как спринтер. С чемоданом в руке и сумками на спине и плече. Смотрел он на стрелки часов и не заметил выбоину на полосе аварийной остановки. Ему повезло – ни перелома, ни вывиха щиколотки не случилось, он упал, разбился, но нечто божественное «телепортировало» его в кресло авиалайнера. Самолет взлетел, раны открылись. Он встал, чтобы попросить о помощи, и тут выяснилось, что этот день – подарок свыше.

Лола оказалась в самолете и перевязала его.

Детали персонального пазла странным образом сложились вместе. Перед глазами разворачивалась картина жизни. Умение терпеть / не замечать / уклоняться от ударов, закрывать глаза на то, чего хотел избежать, и нацеливать объектив на все, что решил запечатлеть. Стоящую в дверях Лолу. Торжествующее лицо матери. Бертран не мог не восхищаться ее умением сказать точное слово в нужный момент, поднять бровь, упереть кулаки в бока и заставить ребенка признаться в содеянном. Попросить прощения. Принять наказание. Я в самолете с женщиной, которую не сумел удержать. «Я, кажется, беременна…»

Его плеча коснулась рука, и он вздрогнул. Лола присела на корточки рядом с креслом. Она не рассуждала, не прикидывала, не взвешивала. Думала только о нем и делала, что положено. «До чего же он хорош с короткой стрижкой…» А теперь вот подошла – неизвестно зачем. Соседка Бертрана сгорала от любопытства, пытаясь расслышать все, до последнего слова. Лола спросила, почти беззвучно:

– Зачем ты здесь?

Ты.

Две буквы. Простые. Легко выговариваемые. Злокозненная воля Великого Зануды превратила их в набор плоских слов:

– Буду снимать Сибирь для GEO.

– Сначала залечи раны. В московском аэропорту зайдешь в аптеку и купишь заживляющую мазь.

– Сделала тест?

– Куплю, когда прилетим.

– Пойдем вместе.

Лола улыбнулась, но тут же сделала официальное лицо и пошла на рабочее место, чувствуя спиной Бертрана. Слава богу, одному из пассажиров что-то понадобилось!

Бертран обогнал Лолу, похромал в «хвост» и закрылся в туалете. Вымыл здоровую руку, провел влажной ладонью по волосам, взглянул в зеркало – и не понравился себе. Почему-то вспомнил, как смотрел на нее, лежащую на кровати в номере отеля. Мост был так красив! И панорама мира с него открывалась изумительная. А он, идиот, не замечал.

Только через год Бертран осознал то, что почуял в первый же момент: «Она – та самая!» Почуял – и не прислушался. А потом упустил свой шанс у лифта. Бог троицу любит… Нет, ну что за рожа…

И все-таки Великий Творец Чудес благоволил Бертрану: когда он вышел, Лола была одна в пустой кухне.

– Поужинай со мной…

– Бертран…

– Обычный ужин. Купишь тест, потом я отведу тебя, куда захочешь. Скажи «да».

Лола молча смотрела на него и не могла решиться. Он повторил с той же ненавязчиво-просительной интонацией:

– Скажи «да».

Пассажир – тот самый, что сразу после взлета выдул три литра кофе, – снова вклинился в разговор, и Бертран перевел:

– Мсье хочет кофе.

Русский потребовал еще и водки, широко улыбнулся и предложил Бертрану составить ему компанию. Фотограф отказался – очень-очень вежливо. Ему на сегодня хватило возбуждающих средств. «Рубаха-парень» пялился на Лолу, пока она наливала ему горячительное, панибратски хлопнул Бертрана по плечу и гаркнул с жутким акцентом:

– Vive La France!

Фотограф все еще ждал решения Лолы.

– Я не могу. Буду ужинать с экипажем в «Новотеле».

– Очень удачно – для меня там заказан номер!

Бертран улыбался, и губы Лолы невольно растянулись в улыбке. Время зависло, самолет растворился, установилась абсолютная тишина. Они были в небе, вдвоем. Бертран сделал шаг, положил ладонь на руку Лолы, тихонько погладил, сжал пальцы, не отводя глаз. Она хотела получить поцелуй и сбежать. Куда? В мир без Бертрана? Конечно нет. Она прижалась губами к его губам и сразу оттолкнула, пообещав встретиться…

– …у аптеки.

– Поклянись!

– Клянусь.

3

Общение с таможенной службой требует безразмерного терпения и дипломатического таланта. Бертран неожиданно для себя прошел контроль без проблем, а вот летчиков и бортпроводниц Air France не только опросили, но и провели личный досмотр – есть вопросы, которых не задают. Нужно быть терпеливым. Ждать, открывать сумки, улыбаться.

Буду ждать у аптеки. Лола знала, что произнесла эту фразу. Сорвалось с языка. Она поцеловала Бертрана, потому что перестала контролировать ситуацию. После этого они не разговаривали – у нее было полно дел, – но думала она только о нем. Сбежать, притвориться, что ничего не случилось, или выпрыгнуть из самолета не представлялось возможным. Бертран на борту, и все изменилось. Ожило, стало добрым. Одна беда – этот мужчина опасен для ее жизни. Я не могу. Я не хочу. Я бы хотела. Не нужно. Никогда. Я хочу. Нет. Я беременна. Это НЕВОЗМОЖНО. «Кофе, мсье? Сейчас принесу».

За все то время, что они провели в небе, Лола так и не решилась поговорить с Бертраном. Она должна была – и не хотела. Оттягивала момент, чтобы побыть с ним еще немного. Одну минуту. На всю оставшуюся жизнь.

Офицер таможенной службы, огромная тетка с каменным лицом, сочла Лолу заведомо виновной и попросила вынуть все из сумки, поднять руки и снять обувь. Молодая женщина видела Бертрана, он стоял у аптеки в драных джинсах и окровавленной рубашке. Эти черные глаза заглядывают мне в душу. Господи, как же ему идет короткая стрижка! Запретная мысль. Сладостная. Вольная.

ВОЛЬНАЯ.

4

Обвешанный сумками фотограф рассматривал людской поток, не понимая, куда делась Лола. Неужели она сбежала от него и отправилась прямиком в отель? Не сдержала слово? Он бросил взгляд на часы. Прошло двадцать пять минут. Может, спросить у провизорши, не заходила ли за тестом на беременность стюардесса Air France?

А Лола тем временем шла по залу в компании Анаис и Камиллы. Она не решилась отослать их, сказав, что у аптеки ждет бывший сосед. Боялась, что голос ее выдаст. Не увидев Бертрана перед витриной, Лола подумала, что он задержался из-за проблем с визой, и расслабилась. Ненадолго – Бертран был внутри. Она нашлась:

– Очень удачно, там мой знакомый, он говорит по-русски и поможет мне.

Псевдососед обернулся, увидел девушек и… ничем себя не выдал. Анаис с Камиллой остались снаружи, Лола подошла к Бертрану, и он на отличном русском языке попросил антибиотическую мазь и тест на беременность.

Аптекарша удивленно вздернула брови, пытаясь найти связь между первым и вторым. Захотела увидеть раны, перевела взгляд на Лолу. И дала профессиональный совет, объяснив, сколько раз нужно накладывать мазь. По поводу теста у них с Бертраном состоялся оживленный диалог.

– Она спрашивает, большая ли у тебя задержка.

– Нет.

– Тогда тест лучше сделать завтра утром, так надежнее.

– Беру.

Бертран проверил, есть ли аннотация на английском, заплатил и увлек Лолу за собой, в проход между самыми высокими стеллажами. Она оглянулась на коллег, повернулась к ним спиной и сказала, что обязательно должна поужинать с экипажем: второй пилот играет в теннис в одном клубе с Франком.

– Если ты сядешь за наш стол, он непременно доложит.

– Так приходи ко мне в номер, когда освободишься. Продиктуй свой телефон.

Лола перестала дышать и произнесла свистящим шепотом, ужасаясь сама себе:

– Я все обдумала. Нам лучше больше не встречаться.

Бертран поймал ее взгляд. Она повернулась и, не сказав ни слова – не посмотрев на меня, – исчезла, а он остался стоять столбом, как полный идиот.

Как одинокий мужчина.

Само собой, она была права. Что бы он стал делать среди них? Громоздить одну ложь на другую? Притворяться, что ему до ужаса интересно, чем пилоты занимаются в свободное время? Еще меньше он хотел вдаваться в детали знакомства с Лолой. Или объяснять, почему все еще снимает на пленку, когда все перешли на цифру. Словами не выразить, что есть алхимия мгновения, ситуации, графика, изгибы и свет – во множественном числе. Незачем посторонним знать, что он чувствует, какие мотоциклы и фотоаппараты предпочитает.

«Я свободный фотограф. Свободный мужчина. Желающий одного – быть с ней».

5

Забирая паспорт у стойки отеля, Бертран заметил в баре лопоухого стюарда и пилотов Air France. Он почувствовал свирепое желание затеять драку. Из-за этих придурков Лола не смогла с ним поужинать! Это было несправедливо, даже глупо, но заряд злости оказался нелишним, и он спокойно поинтересовался у администраторши, вернулась ли к себе Лола Милан. Дама неопределенного возраста в дорогих очках – Dior, не иначе – взглянула на улыбчивого молодого человека, заглянула в компьютер и сообщила:

– Номер 306.

Бертран поблагодарил, поднял с пола вещи и пошел к лифтам. По опыту он знал, что экипаж самолета остается сплоченной командой и на земле. Они знают, кто где живет, и часто оказываются на одном этаже. Фотографу меньше всего хотелось, чтобы пилот, приятель Франка, застукал его за разговором с женщиной, чей голос он жаждал слышать каждый день.

Бертран не снял куртку, не стал взвешивать «за» и «против» и набрал номер. Лола сидела на кровати с тестом в руке и почему-то испугалась, хотя прекрасно знала, кто звонит, и почувствовала себя… счастливой. Ну вот, снова. Она смотрела на телефон, разрываясь между желанием ответить и переехать в другую гостиницу. Третий звонок. Четвертый. Врать легко. Лола вздрогнула. Бертран сказал себе: «Она в дýше». Пятый. Она не хочет тебе отвечать. Шестой. Лола осторожно убрала руку с трубки. Седьмой. Восьмой. Девятый. Она словно наяву видела Бертрана в окровавленной рубашке. Десятый. Одиннадцатый. Пятнадцатый. Двадцатый. Он нажал на рычаг. Она спрятала лицо в ладони. Я, кажется, беременна. Она посмотрела на часы – еще одиннадцать часов ожидания.

Лола невидящим взглядом смотрела на унылое покрывало в голубую клетку, бежевый ковер, бежевые стены. Она терпеть не могла любые оттенки песочного, а этот голубой был самым неудачным из всех возможных вариантов, хотя голубой – ее любимый цвет. Лола ненавидела себя. Целый год прошел, как один пустой день. Она грезила о Бертране – наяву и во сне, не вспоминала целыми днями, а потом солнечный луч, облака, вывеска кондитерской или вяз пробуждали такое острое желание оказаться в его объятиях, что она забывала об опасности.

А теперь Бертран здесь.

Этажом выше или ниже? Его рука. Его кожа. Анаис постучала в дверь, и Лола открыла. Она переоделась так быстро, что ни одна стюардесса в мире не угналась бы за ней, причесалась, улыбнулась, прошла по коридору, спустилась на три этажа. Его не оказалось ни в баре, ни в ресторане.

– Ну, чего тебе хочется, будущая мамочка?

6

Бертран сидел и смотрел на часы. Последний раз он набирал ее номер четверть часа назад. Она знает, что ты здесь, в этой гостинице, но не перезванивает. Недвусмысленный сигнал. В аптеке Лола сказала очень простые слова. Она права. Чем меньше расстояние между ними, тем стремительней он теряет контроль.

Бертран нехотя поднялся, проверил свое оборудование, надел чистые джинсы, поменял рубашку. Сложил грязное белье в мешок (кавардак он устраивал в родительском доме, а в поездках был очень организованным) и включил ноутбук. Тридцать три письма. Он удалил ненужные (в том числе три личных – от Дафны) и открыл письмо главного редактора GEO. Тот поручал ему «как можно ярче запечатлеть умирающий романтизм». «Самое время!» – подумал фотограф и написал короткий ответ. Лола не позвонила, не постучала в дверь. Она не хочет тебя видеть.

Он спустился в бар, выпил водки, бросил взгляд в сторону ресторана. Почти все столики пустовали, но из-за увитой плющом перголы доносились голоса. Бертран не знал, как поступить, и передвинулся, чтобы видеть лица сквозь зелень. Лола, конечно же, села спиной к стойке, чтобы не встречаться с ним взглядом. Напротив фотографа устроился полный одышливый тип в кожаной куртке, заслонив весь обзор. Помог бармен – вклинился между ними, спросив: «Еще водки?» – и Бертран покачал головой.

– Спасибо, в следующий раз. Из ресторана есть другой выход?

– Нет, мсье, – бесстрастно ответил бармен. – Желаете сэндвич?

– Пожалуй.

– С чем?

– На ваш выбор. И пиво.

Доедал Бертран в мрачнейшем настроении. Американец развернул «Нью-Йорк таймс», сделал несколько глубокомысленных замечаний по поводу статьи, но фотограф притворился глухим. Он вспомнил, как стоял перед статуей Коня ветра и отрезал перочинным ножом лоскут от своей оранжевой футболки, чтобы сделать флажок. Шерпа улыбнулся. Бертран загадал желание.

– Пожалуйста, ни о чем не спрашивай, дружище.

– Спрашиваю не я, – ухмыльнулся проводник.

– Я в любом случае не верю в такие… штуки, – буркнул Бертран.

– Если уж человек сюда забрался, обязательно о чем-нибудь попросит.

Ледяной ветер Тибета долетел до московского бара, забрался под рубашку, морозя душу. Теперь, когда я снова увидел Лолу, все стало еще хуже.

Американец перебрался на соседний табурет, и они закончили скудный ужин, перебросившись парой ничего не значащих фраз. Бертран услышал за спиной голоса: сейчас экипаж пройдет мимо него на расстоянии вытянутой руки. Лола, в черной футболке и джинсах, находилась в центре группы. Анаис заметила Бертрана, тронула ее за руку, и Лола улыбнулась – издалека, отстраненно, как бывшему соседу. Бертран заказал еще водки, выпил залпом и посмотрел на часы: 20.30. Видимо, обратно они вылетают очень рано, раз ложатся спать с петухами!

Янки-прилипала предложил «устроиться в креслах и пропустить по стаканчику». Бертран отказался. Толстяк заполнил собой ближайшее кресло и опустил веки. А Бертрану пришла в голову неожиданная мысль: «Весь экипаж узнает результат, а я нет. Никогда». Какой дурак купил этот тест? Он сделал знак бармену – «Наливай!». Месяцы ушли на организацию поездки в Россию… Были преодолены все дебильные административные препоны. Он заказал билет – именно на это число! – и некая «сущность» проколола колесо такси. Кто? Кто дал мне силы бежать, кто подстроил падение, кто дотащил до самолета с Лолой на борту? Кто хочет навсегда сломать меня?

Пианист наигрывал под сурдинку, Бертран встал, прошелся по холлу между креслами со скучной обивкой песочного цвета и столиками из светлой березы. Толстяк спал с открытым ртом, в дальнем углу трое мужчин и две женщины пили виски из тяжелых квадратных стаканов. Дамочки похожи как близняшки, у обеих стрижка каре, высоченные шпильки. Шлюхи. Рыжий морщинистый тип в желтой рубашке почему-то один. А Лола у себя. Им владел гнев, и он чувствовал себя несчастным, потому что был отчаянно влюблен. Когда Лола накладывала ему повязки, ее пальцы ласкали кожу, как крыло птицы, севшей на руку и тут же вспорхнувшей в небо. У ее тела медовый вкус, от него исходит жар…

Бертран опрокинул третью рюмку сорокаградусной. Алкоголь обжег желудок, ударил в мозг электрическим разрядом. Шоковая терапия подействовала.

Сколько еще раз за оставшуюся жизнь тебе выпадет шанс увидеть эту женщину?

Кто-то тронул его за плечо. Не Лола – бармен с телефоном. «Номер 306», – произнес голос в трубке. Он взлетел по лестнице, забыв о колене, и постучал. Один раз. Дверь открылась. Лола была бледна. И прекрасна.

7

Лола с порога кинулась ему в объятия.

– Я хотела, чтобы ты был здесь.

Они дышали друг другом, боясь шевельнуться, как будто надеялись, что время о них забудет, потом, не разнимая рук, глаза в глаза, упали на кровать.

Бертран нашел верные слова, чтобы пересказать все, о чем размышлял на Тибете, описывал пейзажи, подражая образной речи шерпы:

– Стоило небу проясниться, и оно становилось вызывающе синим. Смотришь – и не веришь, что тучи вернутся. А на рассвете… Жалко, что ты не видела красок зари на берегах озера Цо-Морири. Я стал лучше, убедился, что снимаю, как надо и то, что надо. Мгновенно почувствовал рельеф и понял окружающую жизнь. Потрясают тишина и вечный ветер, от которого кружится голова. Родинка на твоей шее. Пустынные пейзажи, и разлука с тобой.

Бертран прижался губами к губам Лолы, его глаза лихорадочно блестели, дыхание сбивалось. Она оттолкнула, нет, отодвинула его.

– Я никогда не чувствовал подобной пустоты в душе – и не испытывал такой полноты чувств. Эти четыре месяца были необходимы мне, как воздух, Лола! Я установил флажок, загадав желание, чтобы снова тебя увидеть…

Звонок мобильного вернул их реальности – совсем как в Париже.

– Я должна ответить.

Лола встала, Бертран удержал ее за руку.

– Ты ему сказала?

– Не успела – Филипп меня опередил.

Бертран закрылся в ванной. Разделся и встал под душ, чтобы не слышать, как Лола говорит с Франком о «счастье и малыше». Не его дело, какой у нее тон! Пристанет, как детская считалка, потом не отвяжешься. Горячая вода потекла на бинты, и незажившие раны открылись. Кровь не текла, но щипало сильно. Кстати, ни один словарь синонимов не ставит в один ряд слова «заживление» и «исчезновение». Никто из лексикографов не объясняет, что и когда нужно говорить.

Бертран потянул на себя запотевшую дверь и увидел Лолу. Она нежно улыбнулась, протянула полотенце. Они молча смотрели друг на друга, и он вдруг спросил:

– Если бы я сказал: «Выходи за меня…» – ты бы согласилась?

Еще одна улыбка. Грустная.

– Давай сначала сменим повязки. Где мазь?

– В кармане куртки. Бинты и пластырь там же.

– В котором из двух?

– В правом.

Лола вышла. Зеркала прояснились, и фотограф увидел свое отражение – голый, волосы всклокочены. Непристойное зрелище? Может, и так, но, если любишь женщину и хочешь, чтобы она разделась перед тобой, сначала избавься от одежды сам.

Лола вернулась, велела поднять руку, нанесла толстый слой мази, прикрыла марлей, наклеила пластырь и занялась коленом. Бертран не произнес ни слова – все представлял, что Лола говорила Франку, а спросить язык не поворачивался. Возможны варианты… Как всегда.

Она взяла его за здоровую руку и потянула к кровати. Нагнулась, сделала ребром ладони разделительную канавку и заставила поклясться «не пересекать черту».

– Физически.

Он дал слово.

Лола надела футболку – благодарю тебя, бог шмоток! – которая никак не могла принадлежать Франку. Скользнула под простыню, повернулась на бок, лицом к нему, и заговорила.

– В дверь Дафны тогда позвонила Лола Баратье – женщина, всегда следующая правилам, не выходящая за рамки установлений. На курсах бортпроводников первым делом объясняют, что в полете – как и в жизни – следует учитывать фактор риска. Однако, в отличие от реальной жизни, в моей профессии можно пойти учиться на курсы повышения квалификации, поработать на тренажерах. Нам объясняют, как действовать в случае механических поломок, что делать, если террористы захватывают заложников: «Ни в коем случае не оказывайте сопротивления». Не знаю, как сильно это на меня повлияло и повлияло ли вообще. Я никогда не думала, что со мной может случиться нечто подобное, и не знаю, хотела ли этого подсознательно. Риск, неожиданность, искушение. Ты. Когда ты открыл, первой реакцией было удивление. Ты был ожившим символом.

Лола посмотрела на Бертрана, как тогда, в Париже.

– Ты улыбнулся… И сразу мне понравился. Я лишилась воли и поняла, что попала в ловушку. Я выполнила должностную инструкцию «на автомате» и не сопротивлялась. Нагадай мне цыганка, что я так легко изменю Франку, назвала бы ее сумасшедшей, но… Но ведь именно так я и поступила. И за те часы, что мы провели вместе, ни разу не хотела покинуть твои объятия. А потом… – пауза, – …был тот момент в постели.

Они смотрели друг на друга поверх воображаемой границы. Лола помнила ускользающую улыбку Бертрана, напряженное ожидание в его взгляде. Он никогда не забывал, как она спáла с лица от возбуждения, стыда и страха.

– Я накрыла твою руку ладонью, подумав, что ни один из нас не выйдет из этой истории без потерь. Я уничтожала Франка, ты терял свою свободу, которой так дорожил.

– А что теряла ты?

Лола бесцветно улыбнулась.

– Я пожертвовала нами, веря, что выбрала лучшее и сумею держать под контролем остальное. Знаешь, первая неделя пережилась легко, но в день свадьбы я сказала, глядя в зеркало: «Ты себя обманываешь!»

Бертран погладил Лолу по щеке тыльной стороной ладони. Какие у нее темные глаза.

– Я думаю о тебе каждый день. Перешла на рейсы средней дальности, чтобы свести к минимуму риск встречи. И вела жизнь, которую запланировала.

Лола помолчала. Вздохнула. И продолжила – очень нежно:

– Даже если бы ты задал сакраментальный вопрос, я ответила бы Франку «да», потому что не могла отказать. Я позволила тебе стать похитителем, и часть моего «Я» ликует. Я всегда буду хотеть тебя и тосковать.

– Я люблю тебя, Лола.

– Тогда обними покрепче.

Произнесла ли она: «Хочу тебя…»? А что прошептал он: «Я сильнее…»? Сказали ли они хором: «Нет…»? Бог весть…

И случилось неизбежное, ведь тела слушаются только себя. Им плевать на любую границу. На слова, обещания или молчание. На звездную ночь. На непогоду. Закон един для всех. Даже для Лол, жаждущих забеременеть. И уж тем более для Бертранов, которые нашли страну, пустыннее Тибета.

Слова отступили, их все равно никто не стал бы слушать. Повязки отклеились и снова прилипли незнамо куда. Он сорвал их, отшвырнул в сторону и слился с ней. Она жила в нем, а потом… уснула – тихо, как ангел. Серебристо-голубой свет луны ласкался к обнаженному плечу, облака играли с ней в прятки.

Бертрану казалось, что он отчаянно борется, как бывает в кошмарном сне, когда отбиваешься от невидимого чудовища. Кричишь, зовешь на помощь и знаешь, что никто не спасет. Я должен был встретить ее сегодня, а не месяц назад. Сестра промолчала. Как теперь признаться, что он был у ратуши в день ее свадьбы и понял, что она его не заметила? А он не подал знака…

Нет, ничего не изменилось. Еще одна фотография не нужна, у него уже есть та, первая, на которой она одной рукой придерживает прическу, а другой – обнимает новоиспеченного мужа. Этот снимок подобен украденному сокровищу. Через несколько часов она сделает тест. И окажется беременной.

А если нет?

8

Бертран заснул – с незаданным вопросом и Лолой в объятиях, а проснулся бесшумно и без ответа. Ему хотелось всю жизнь провести в постели с этой женщиной, которая никогда не будет принадлежать ему по праву. Она дышала спокойно и размеренно, прогоняя одни тени и приманивая другие. Нарождавшийся вдалеке свет развеивал тьму, и он опустил веки, не желая вспоминать.

Лежал и думал о первой ночи на Тибете, когда все вокруг отливало холодной синевой, а потом вдруг стало светло, как по волшебству. Он хорошо поработал, и GEO предложил ему русский контракт. А все потому, что Лола со мной, во мне. Она пошевелилась, и он замер, затаил дыхание, чтобы не проснулась, не посмотрела на него, ведь тогда придется… облекать мысли в слова. Моя мать чертовски права. Дерзость и легкомыслие не равнозначны мужеству. Нельзя жить непринужденно. Взлетел – приземлился – снова взлетел. Притяжение обязывает. Факты остаются фактами. Любовь глубоко угнездилась в них обоих, и она подобна чудовищу с острыми клыками. Каждое ее слово, каждый взгляд причиняют боль.

До звонка будильника оставалось пятнадцать минут, но Лола вдруг проснулась, рывком села на кровати, закрыв ладонью рот, вскочила и кинулась в ванную. Бертран остался лежать на спине.

Лола вернулась без сил, ужасно бледная, и на его безмолвный вопрос сказала:

– Нужно подождать хоть две минуты. Не могу решиться, стою и смотрю на эту чертову штуку, которая должна вынести вердикт.

Она завернулась в полотенце и подошла к окну. На нее смотрели стада пухлых облаков, приникших к стеклу.

– Хочешь, я посмотрю? – тихим голосом, очень нежно спросил Бертран.

Она кивнула.

Вернувшись, он обнял ее и сказал:

– Твое желание исполнилось…

9

– Я не хочу быть твоим любовником, Лола. Не смогу сначала ждать тебя, а потом смотреть, как ты уходишь.

Она поцеловала его в губы. Посмотрела в черные глаза.

– Помолчи, прошу тебя!

Она влезла под душ, он прислонился к стене. Тест лежал на раковине.

Бертран молчал, боясь разрыдаться. У Лолы не было сил взглянуть на него. Она дрожащей рукой накрасила ресницы. Высушила волосы. Оделась в тесноте ванной. Собрала вещи. Ответила на звонок: «Уже спускаюсь, встретимся в холле». Они обнялись. Она взялась за ручку чемодана. Он удержал ее за локоть. Она поцеловала его долгим поцелуем, смотрела не отрываясь, погладила по щеке.

– Молчи, прошу тебя…

Она открыла дверь, не оглянулась с порога и пошла по коридору. В голове осталось всего две мысли. Я беременна. Я тебя потеряла.

III

– Правильно. Но вы наверняка заметили, что они не летают до бесконечности. Кто-нибудь знает, что случается потом?

– Они падают на землю, Мадам!

– Из-за притяжения! – пискнула маленькая девочка и сама удивилась, что ее голос прозвучал так громко.

1

Бертран оставался в номере, пока экипаж Air France не улетел в Париж. Чтобы не сразу захлебнуться одиночеством, он лежал на кровати с закрытыми глазами и представлял, что Лола рядом. Это был один из тех странных снов, которые погружают человека в гиперреальность настолько острую, что она ощущается физически. Он очнулся, как от тычка, посмотрел в окно и увидел плоское, унылое, однообразное серое небо. День без света.

Первый новый день без нее.

Бертран не пошел в ванную – там розовая полоска теста «материализовала» Лолину беременность. Рука и нога болели. Хотелось крушить и ломать все подряд. Хотелось поцелуев. Не прощальных. Он взял тюбики с мазями, подобрал с пола бинты, выбросил в урну и спустился в ресторан.

Между второй и третьей чашками кофе Бертран сказал себе: «Хорошо, что Лола убралась вместе с младенцем в животе…» Сделанный вывод привел его в состояние, необходимое для работы над репортажем. Говорят, квинтэссенция души народа сохраняется из века в век, переживая все изломы и любые политические режимы. А еще говорят, что время не властно над настоящей любовью. Он отодвинул тарелку, откинул назад волосы. Тучи стояли неподвижно, словно их прибили к небосводу гвоздями. Тишина. Беспросветность. Я просто хочу, чтобы она была здесь.

Бертран вернулся в номер, зажег везде свет, проверил, все ли документы на месте, бережно, почти нежно, упаковал фотоаппараты. В точно назначенное время появился его сопровождающий – «траченный жизнью» мужик лет пятидесяти. Седой ежик волос, стриженный почти «под ноль», черная трехдневная щетина, плечи лесоруба и глаза цвета голубого зимнего неба. Звали его Анатолий Васильевич Иванов. Рукопожатие мгновенно убедило обоих, что они найдут общий язык. Проводник разложил на столе карты, и остаток дня они намечали маршрут поездки, а поздно вечером отправились в бар, чтобы обмыть знакомство и грядущие приключения. Анатолий заказал бутылку водки, и она ушла под закуску, о которой у Бертрана не осталось ни малейших воспоминаний. Он не думал. Ни о чем. Ни о ком. Сиюминутное алкогольное счастье. Завтра будет болеть голова…

– …я вообще-то плохо переношу спиртное.

– Я ни черта не понял. Что ты сказал?

– Да здравствует водка!

– Да здравствует Россия! – добавил Иванов, и Бертран почему-то повторил:

– Да здравствует Россия!

2

На следующее утро Бертран и Анатолий взяли курс на восток. Из Москвы выезжали целую вечность. Ряды высоких уродливых домов-прямоугольников умирали от скуки среди безликих рекламных щитов.

– Их строили с одной целью – загубить все мечты на корню, – сказал Анатолий, – Россия – моя Россия – не такая.

Унылые окраины остались позади, и Бертран увидел стоящий навытяжку лес. Деревья собрались в армию, готовую отвоевать территорию, которую украли и изуродовали машины. Высоченные ели с угольно-черными стволами тянулись к небу. Самые настырные солнечные лучи пробивались сквозь зеленые лапы и падали на землю золотистыми кругляшами, другие по непонятной причине цеплялись за хвою.

– Остановись, – скомандовал Бертран.

– Действуй пошустрее, здесь нельзя останавливаться, того и гляди наряд нагрянет.

– Дела на две секунды.

Бертран видел линии, свет, все в совокупности, выбирал угол и ракурс съемки, кадрировал будущее изображение. Он караулил решающее мгновение и никогда не упускал его. Во всяком случае, профессионально. Охотничий азарт доставлял ему колоссальное удовольствие, и он вдруг понял, что делать снимки – акт чистейшего, беспримесного наслаждения. Щелк. С согласия или без оного. Щелк. Фотография принадлежит ему. Щелк. Так же было и с Лолой – я позвонил в дверь, чтобы «присвоить» ее. Щелк. Мысли проносились в голове, не отставая от пальца, жавшего на кнопку затвора. Щелк. Образы были такими же четкими, как золотистый отсверк реки внизу, в нескольких метрах за темными деревьями. Щелк. Я думал только о себе. Вот что я делал. Щелк.

– Пора! – крикнул Анатолий, и Бертран вернулся в машину.

– Хорошо получилось?

– Отлично.

– Точно?

– На все сто.

Анатолий ухмыльнулся. Фотограф взял другую камеру, открыл окно и дважды щелкнул.

– На цифру снимаешь? – поинтересовался Анатолий.

– Сейчас – да.

– Почему не просматриваешь?

– Потом.

– Почему?

– Сейчас незачем.

– Странный ты мужик, Бертран! – засмеялся проводник.

– Сказать, почему я люблю фотографировать?

– Наверное, потому, что это самая классная профессия на свете? – предположил Анатолий.

– Не угадал, – покачал головой Бертран. – Я люблю снимать, потому что все, попадающее в кадр, становится моим по праву.

– Но ты ведь должен на что-то жить, значит, иногда продаешь негативы?

– Да, лучшие.

– Надеюсь, с женщинами ты поступаешь иначе.

Бертран обомлел. Проводник сосредоточился на дороге, молчал минуты три, не меньше, и наконец изрек:

– Я знал, что в тебе есть русская кровь…

Тишина. Дорога. Лес. Патрульная машина, возникшая из ниоткуда. Вопросы. Досмотр. Выкуп. Новые вопросы. Еще выкуп. Слава богу, отстали.

Бертран искоса посмотрел на Анатолия, тот закатил глаза и тронулся с места. Справа и слева стоял густой лес, навстречу, на разной скорости, изредка ехали машины. На обочинах тут и там мелькали перваншевые цветки. Бертрану было все равно, как они называются, он просто любовался ими, как волшебными голубоватыми огоньками на фоне темной зелени. Мягкий свет обволакивал ездоков.

– Знаешь, я часто думаю, что женщины всегда будут лучше мужчин, – сказал Анатолий.

– Потому что не воюют?

– Нет, потому что рожают малышей и кормят их грудью.

– У тебя есть дети?

– Двое. А у тебя?

Бертран покачал головой:

– Нет. Мальчики или девочки?

– Сыновья. Взрослые. Я бы хотел вырастить еще и дочку.

Голос русского сорвался, как случается от неожиданности или испуга. Бертран спросил взглядом: «Что-то не так?» – и услышал односложный ответ: «В другой раз…»

Да, чтобы приобщиться к некоторым вещам, нужно всегда быть наготове. Уметь дождаться правильного света, не терять веры в успех и вовремя «открыть шторки». Не стоит пытаться притормозить время – пусть течет как хочет. Забыть о датах, не считать часы. Вчера она лежала в моих объятиях, и я чувствовал ее кожу. Касался рукой волос. Целовал. Наши сердца бились в унисон. Мы смотрели в глаза друг другу. Она брала меня за руку. Ее голос не лгал. В нем звучала любовь. Времена года сменятся много раз. Цветы раскроются, явив миру свои чу́дные индиговые лепестки, а я отучусь ждать.

– Остановись, – скомандовал Бертран.

Он вышел. Опустился на колени и сделал три снимка. Всего три. Река внизу исчезла из виду. Вокруг не было ни одного цветка. Анатолий не понял, что же снимает этот странный француз. Какая разница! Разобрать все по косточкам – не главное. Их взгляды встретились. Они спустились по насыпи. Солнце удалялось от мира, и на десять секунд установилась полная тишина. Совершенная. Восхитительная.

3

Франк ждал Лолу в зале прилета – хотел застать врасплох, но сюрприз не удался. Она подтвердила ему великую новость без пяти четыре утра, сидя в такси с двумя коллегами. Он отвечал с бесконечной нежностью, волнением и гордостью будущего папаши, который, конечно же, должен был примчаться в аэропорт.

Полет на этот раз напоминал черную дыру. Лола отвечала на вопросы, улыбалась и… чувствовала себя пленницей собственной жизни. Время текло, меняя направление. Час, потом два отделяли ее от Бертрана. И приближали к Франку. В небе все остальное не имело значения, а теперь она шла к выходу, искала глазами мужа и могла думать об одном: начался очередной обратный отсчет. Я беременна.

Они встретились взглядами, синхронно улыбнулись, и молодая женщина снова почувствовала себя Лолой Милан.

– Ты взял отгул? – спросила она.

– Сегодня воскресенье, детка! Прекрасный, восхитительный день!

Франк поцеловал Лолу, она отстранилась, посмотрела мужу в глаза и все поняла.

– Я согласился.

Они застыли посреди зала прилетов аэропорта Руасси, мимо проходили тысячи людей, вокруг стоял немолчный гул голосов, но Лола словно бы оказалась в безвоздушном пространстве. Повышение Франка означало неминуемый переезд во Франкфурт.

Четыре месяца назад он вернулся с работы раньше, и вид у него был сияющий. Его проект «солнечной стены»[22] будет претворен в жизнь, но, возможно…

– Да нет – наверняка! – в штаб-квартире Bayercom.

– То есть?

– Во Франкфурте, твоем любимом немецком городе.

Лола присела на низкий серо-перламутровый журнальный столик.

– И ты вот так запросто решил, что мы переедем?

– Я не могу отказаться от своей мечты, такой шанс выпадает только раз, дорогая. Да, наша жизнь изменится, но упускать возможность нельзя.

Франк присел на корточки рядом с женой.

– Ты понимаешь?

– А как же я?

– Некоторые твои коллеги живут в Женеве. И в Ницце, а она дальше от Руасси, чем Франкфурт.

– Не забыл, что бывают очень ранние рейсы? Иногда я прилетаю ночью. Случаются задержки и опоздания…

Лола замолчала – было ясно, что у Франка уже есть решение.

– Будешь ночевать у матери, оставим там машину.

Голос, глаза, жесты мужа молили: «Не говори нет!»

– Это всего на три года…

На лице Лолы отразилось неприкрытое сомнение.

– Правда-правда, детка, контракт с пролонгацией срока действия, а не бессрочный.

– А как же наш дом? Мы только что переехали, столько труда вложили…

– Сдадим. У меня будет служебное жилье, служебная машина и такая прибавка к зарплате, что ты сможешь уйти с работы, если…

Лола задохнулась от негодования.

– Ты думаешь, что говоришь? Я никогда – слышишь, никогда! – не собиралась сидеть дома. Я, как и ты, люблю свою работу, сколько бы мерзостей ни изрыгала о бортпроводницах твоя бабка!

– А если ты быстро забеременеешь? Мы ведь хотели двух детей-погодков, чтобы не росли в одиночестве и не скучали, как я когда-то.

– Я пока не жду ребенка.

– Но мы стараемся, родная, разве нет?

Лола промолчала, и Франк продолжил, воспламеняясь все сильнее:

– Девять месяцев плюс год декретного отпуска, перерыв, второй «заход»… Три с половиной года семейной жизни, о которой мы мечтали. – Он улыбнулся и выдал еще одно «рационализаторское» предложение: – Можно перейти на полставки и летать только на дальние расстояния.

– А что, если я останусь во Франции и ты будешь приезжать на уик-энды? Многие так живут.

Они «прощупывали» друг друга, как соперники на ринге. Лола предложила вариант, который явно не приходил Франку в голову.

– Ты часто работаешь по субботам и воскресеньям, а я не хочу жить без тебя, Лола, так что это неприемлемо.

Франк взял руки жены в свои, и она почему-то сказала – ни к селу ни к городу:

– Говорят, в Германии нет яслей…

– Мы найдем решение, обещаю.

– Неужели? И какое? Попросим твою бабушку понянчиться с малышом?

– Обожаю тебя! – рассмеялся Франк.

– Предупреждаю: моя мама тебя возненавидит.

– Ты будешь проводить со своими гораздо больше времени, чем оставаясь в Сен-Тибо-де-Винь.

– Между двумя «прибавлениями» семейства?

– До или после, как сама решишь, Лола. – Франк посмотрел жене в глаза и добавил самым проникновенным тоном, на какой был способен:

– Я хочу занять этот пост. Во что бы то ни стало.

Любой ценой.

Тогда разговор на том и закончился. Потому что Лола внезапно вспомнила руки Бертрана и сдалась: «Ладно…»

– Ты уже очень хорошо говоришь по-немецки.

– Спасибо прабабушке-голландке!

– Люблю тебя, родная.

Они вернулись к неприятной теме… Лолу затошнило, она прикрыла рот ладонью. Где-то там, из самого центра огромного пространства, Бертран смотрел на нее, как этим утром, и прошлой ночью, и в парке Бют-Шомон. Франк снова обнял жену и повторил срывающимся от счастья голосом:

– У меня будет работа мечты, и мы родим ребенка.

Тошнота прошла. Бертран не испарился.

– Когда? – спросила Лола.

– Сейчас я буду проводить во Франкфурте два дня в неделю, а 1 сентября начнется работа на постоянной основе.

Лола отстранилась.

– Ты знал.

– Нет. В последние дни все завертелось со страшной скоростью. Мой сменщик освободился раньше, чем предполагал. Когда он сообщил, ты была в Москве. Я решил, что ты уже легла спать, и не стал тревожить, а сегодня утром был в таком восторге от твоей великой новости, что и думать забыл о работе.

Лола взялась за ручку чемодана. Сегодня утром… Вчера… Франк отобрал у нее багаж.

– Мне придется на несколько дней урезать отпуск, но ты ведь будешь в Олероне, с Наташей и остальными. Я…

Она подняла глаза, и Франк заткнулся. Нет, повторил, как попугай:

– Это мой шанс. А ты беременна. Идеально точное планирование! О лучшем я и не мечтал.

Лола сделала шаг, другой, Франк положил руку ей на плечо, и вот они уже на стоянке, у ее машины. Она открыла сумочку, достала ключи, протянула их Франку. Он положил чемодан в багажник и сказал, что во второй половине дня они могут нанести виртуальный визит в квартиру.

– Ты уже посмотрел?

– Огромная. Лучшая из возможных.

– А самим выбирать не положено?

Франк пропустил вопрос мимо ушей, и Лола поняла, что муж сделал выбор. Как и она, когда решила позвонить Бертрану, а потом бросилась в его объятия.

– Я хорошо знаю квартал. Он выходит на парк. Увидишь, тебе понравится.

Дорога до дома заняла сорок минут. Все это время Франк объяснял, как ему нравится идея работы за рубежом. Ликующим голосом он описывал преимущества и анализировал неудобства. Сообщил, что специальный человек займется всеми бумагами, порекомендует самого опытного гинеколога и лучшую клинику для…

– …нашего ребенка. Ты очень вовремя забеременела.

Лола вспомнила Москву, облака, заглядывавшие в окно, и закрыла глаза. Ну и хорошо. Хорошо, что я жду ребенка, ведь… Что? Она, как наяву, услышала голос Бертрана: «А ты?» Я не ответила, потому что не могла думать о себе. Бросила бы я Франка, окажись тест отрицательным? В тот момент у меня не было сил задуматься об этом, Бертран.

Франк взял ее за руку, пообещал как можно чаще приезжать в Олерон.

– Будет возможность…

– Какая?

– Я думал, ты заснула.

– Нет. Но очень устала.

– Мы почти приехали.

Она вышла из машины, заметила автомобиль Франка и спросила, как он добирался до Руасси.

– Конечно на такси, дорогая! Денег нам, слава богу, хватает.

Он взял ее на руки и перенес через порог, как новобрачную. Они занимались любовью в гостиной, на диване цвета маренго. Небо прошивали десятки пассажирских самолетов. Куда они летят? Что я за женщина?

– Хочешь, пообедаем в ресторане?

– Вообще-то нет.

– Тогда я сделаю омлет с сыром. Будешь?

– Давай…

Франк поправил подушки и посмотрел Лоле в глаза:

– Спасибо.

4

– Здравствуй, мама.

Жеральдина сразу поняла, что у дочери важные новости.

– Ребенок?

– Да. Я сделала тест. Вчера. В Москве.

– Поздравляю, милая! Я счастлива за вас! – воскликнула мадам Баратье, подумав, заметила ли Лола крошечную заминку после первой фразы. – Почему ты раньше не позвонила? Плохо себя чувствуешь?

– Нет, просто устала, и тошнит от всего.

– Сильно?

– Я…

Лола вздохнула, подошла к стоявшему у окна диванчику, устроилась поудобнее, посмотрела на свежеподстриженную лужайку и начала рассказывать. Жеральдина слушала не перебивая, потом спросила:

– Когда вы переезжаете?

– Очень скоро.

Мадам Баратье пристукнула кулаком по светлому дубовому буфету. Она, конечно, знала о грядущем назначении и связанных с ним последствиях. Мать Лолы искренне надеялась, что немцы окажутся придирчивыми и не сговорятся с зятем. Если старшая дочь поселится во Франкфурте, жизнь изменится. Эльза никогда не ездит ни на автобусе, ни на поезде, в машине может выдержать от силы двадцать километров, а если она перестает узнавать дорогу, отстегивает ремень безопасности и впадает в неконтролируемую панику. Один раз и вовсе убежала, и догнать дочь Жеральдина не смогла. Фобия очень стойкая, тут ничего не поделаешь.

Женщина обводила указательным пальцем с обломанным ногтем жилки на светлом дереве, а Лола объясняла, что контракт на три года с пролонгацией, что на время беременности она бросит летать, тем более что они решили не тянуть со вторым малышом.

– Ну, тогда все и правда удачно, – ровным голосом согласилась Жеральдина.

– Да.

– Ты счастлива? Я хотела сказать: счастлива, что ждешь ребенка?

– Да.

– Видишь, ты зря тревожилась.

Лола промолчала. Мадам Баратье вздохнула, прислонилась спиной к буфету.

– Я рада за вас, но злюсь на Франка за то, что увозит тебя от нас. Я никогда не увижу внука. Или внучку.

– Он утверждает, что теперь я буду проводить с вами больше времени, и так оно и есть.

– Тогда поздравь мужа и горячо его поблагодари – от меня.

– Обязательно, мама.

Жеральдина застыла. Ровный голос Лолы причинил ей боль. Она знала этот тон и хорошо представляла себе ее взгляд. Безучастный и неумолимый.

Она снова провела пальцем по буфету.

– Прости. Просто… новость меня не радует.

– Знаю.

– А ты-то сама рада, что едешь?

Лола закрыла глаза. Квадрат ярко-зеленой лужайки запечатлелся под веками.

– Пока не знаю… – честно ответила она и продолжила, не дав матери перебить себя: – Прости, что не рассказала вчера. Я была… – Остальные слова застряли в горле. Вчера я рассталась с Бертраном и не сказала, что люблю его.

Лола открыла глаза, и зеленый цвет ослепил ее. Палец Жеральдины скользнул вниз.

– Я не обижаюсь и не сержусь, просто огорчаюсь, потому что мы с Эльзой никогда не приедем во Франкфурт. – Голос мадам Баратье звучал печально, но очень нежно. Лола судорожно вздохнула и спросила, где сестра.

– В кондитерской.

– Утром?

– Им срочно понадобились сахарные цветы. Она вернется через час.

– До Франкфурта всего час полета.

– Так договорись с пилотом, чтобы садился у нас в саду.

– Было бы здорово.

– Приедешь к обеду?

– Нет, жду сына соседки, он должен подстричь газон, – соврала Лола.

– Он не учится?

– Нет.

– Парень делает это хорошо или как Эльза? – Жеральдина решила развеселить дочь.

Лола попробовала улыбнуться.

– Он работает добросовестно, потому что я плачу ему конфетами.

– Сколько?

– На миллион евро, мама.

– Отличная идея!

Три минуты спустя мадам Баратье пообещала себе, что позвонит дочери вечером или даже раньше: нужно убедиться, что Лола смогла поесть. Она ковырнула ногтем сучок.

Лола надела пижаму и легла на диван. Перевела взгляд на квадрат бесконечной дали, обрамленный белыми алюминиевыми рейками оконного переплета. Бертран там, а я далеко от него, по другую сторону самоочищающегося стекла. Новая встреча, несколько часов, проведенных с ним в Москве, прикосновение его кожи к моей есть проявление моей любви к Бертрану. Ничто не забылось. Я плачý за последствия. У меня нет ни твоего телефона, ни адреса, но я знаю, что… прожила бы с тобой полтора века, оставаясь настоящей.

У нее закружилась голова. Тело все помнит. Ну почему мозг никогда не принимает разумных решений? Гадкая мыслишка.

Лицо отца, так долго прятавшееся в глубинах памяти, «проявилось» в туманном ореоле. Кому-то захотелось, чтобы Лола унаследовала его цвет глаз. Я плохая дочь, папа, не помню, как звучал твой голос, и никогда о тебе не думаю.

5

Лола позвонила своему гинекологу, чтобы записаться к ней на прием, и узнала неожиданную новость: доктор собиралась в декрет. Она посоветовала мадам Милан «не загонять себя»: первые два месяца – трудная часть пути. Лола слушала молча и думала, что к обычным проблемам могут добавиться ее индивидуальные. Врач уловила настроение пациентки и решила подбодрить ее:

– Кабинет закроется на несколько дней, а коллега, который будет меня заменять, появится в начале июля. Он сделает УЗИ, и вы увидите сердце ребенка. Это самый волнующий момент.

– Конечно, но я привыкла к вам, а теперь…

– Понимаю, Лола, и прошу вас успокоиться. Живите, как жили, и получайте удовольствие от новых обстоятельств.

Молодая женщина прислушалась к советам доктора и, встретившись с новым гинекологом, перечислила все свои проблемы и страхи: «капризный» цикл, «особенная» сестра (язык не повернулся назвать Эльзу инвалидом) и скорый переезд в Германию. Врач слушал внимательно, делал пометки и назначил стандартные анализы. Пока доктор писал, Лола рассматривала его рубашку в геометрических узорах горчичного и грязно-зеленого цветов и удивлялась, почему он не застегивает халат.

– Хорошо, теперь сделаем УЗИ, ложитесь.

Прошло несколько долгих минут – целая вечность, – и врач сообщил будничным тоном:

– У вас близнецы.

Лола смотрела – и не понимала.

– Никаких сомнений, на экране два сердечка.

Она впустила в душу «двойную порцию» чистой, первобытной радости и наконец улыбнулась. Невозмутимый эскулап протянул ей несколько салфеток и выключил аппарат. Лола спросила, завороженно глядя на его рубашку «камуфляжной» расцветки:

– Когда?

Человек в белом халате сунул руки в карманы и пожал плечами. У Лолы закружилась голова.

– Теоретически – в начале марта, но двуплодная беременность бывает короче, так что…

Лола сидела на кушетке, спустив ноги, и смотрела на гинеколога, обескураженная услышанным.

– Думаю, вы забеременели 7 июня, а не 23 мая. Ошиблись с расчетами, такое случается.

После возвращения из Москвы.

– Почему же тест был положительным? – спросила она, с трудом сдерживая гнев.

– Я не несу ответственности за тест, купленный в России! – фыркнул доктор. – Вы хоть проверили, он был на беременность или на овуляцию?

– Читать я умею! – огрызнулась Лола.

Гинеколог хмыкнул, но тон стерпел, только сказал, что за результаты УЗИ отвечает и тоже умеет читать данные с экрана, потом забросал ее терминами и назначил прийти через три дня.

Лола вернулась домой и рухнула на диван. Она не плакала, не вспоминала, как возликовал Франк, услышав новость. «Это наше двойное счастье!» Лола рассмеялась в ответ, но о датах умолчала.

Она могла думать только о двух розовых полосках. Бертран их видел. Мозг прострелила ужасная мысль: Я не была беременна, а теперь… да.

В комнате было очень жарко, но Лолу так знобило, что пришлось завернуться в плед. Господи, какие же грустные глаза были у Бертрана в Москве… Он как будто прощался с ней. Навсегда. Лучше тебе не знать. Слезы хлынули рекой, они обжигали кожу, не принося облегчения, а потом вдруг иссякли. О чем ты думал, папа, когда окончательно потерял контроль?

– Что такое, дорогая, ты плакала?

Франк поглаживал ей руки. Он вошел так тихо, что Лола не услышала, а теперь очнулась и никак не могла понять, сколько времени находилась в прострации.

– Что случилось?

– …

– Да что с тобой такое?

Лола не реагировала. Франк собрал валявшиеся на ковре бумаги, внимательно их прочел, и она трагическим тоном пересказала разговор с гинекологом. Франк поежился.

– Какая разница, 23-е или 7-е, если все параметры в норме? – спросил он.

Лола не ответила. Муж посмотрел в ее бутылочно-зеленые, ставшие прозрачными от слез глаза, и прошептал:

– Ты не хочешь близнецов?

Она снова заплакала.

– Нет… Да… Конечно хочу!

«Дело во мне…» – коротко подумал Франк и тут же прогнал эту мысль, чтобы она не передалась жене. При других обстоятельствах он бы не повел себя так, но сегодня мечта о заветном повышении должна была вот-вот сбыться и возобладала над остатками ratio[23]. Он взял лицо жены в ладони, и она прошептала сдавленным голосом:

– Я все время думаю о папе. Он заблудился. Со мной происходит то же самое.

Она отдалилась, плыла по воле волн, была где-то очень далеко. Франк не убирал ладони, не отпускал ее взгляд.

– Держись за меня, Лола.

Он прижал ее к себе. Или она прислонилась к нему, потому что сил хватило только на этот лживый жест.

– Станет легче, когда мы окажемся во Франкфурте. Во всем виноват дерьмовый халтурный тест. Но что такое две недели по сравнению со всей жизнью? Наши прекрасные дети родятся на четырнадцать дней позже – и что с того? Верно, дорогая?

– Да.

Что значат две недели? Все.

Жизнь вернулась в привычное русло, и следующие три дня Лола провела у матери. Предложил это Франк, а она не стала спорить. «Одиночество бывает невыносимым». Опасная мысль. Почему раньше я никогда не думала о тебе, папа? С чего вдруг начала сейчас? Зачем использую тебя так? Из-за чего ты пил? Когда это началось?

Она сдала анализы, прочла результаты и ничего не поняла. Интернет посеял в душе смятение и страхи. Врач – на сей раз он был в кричаще-красной рубашке – невозмутимо подтвердил свой прогноз касательно сроков. Лола снова увидела два сердечка в пузырях, которые скоро превратятся в детей. Ее детей.

Эльза, одетая в бледно-голубое платье, ждала Лолу у открытых ворот. Она молча взяла сестру за руку, повела ее в сад, на то место, где они любили лежать в детстве, расстелила на траве розовую скатерть, сказала: «Я вернусь, Лола-Лола!» – и убежала в дом. Молодая женщина проследила за ней взглядом, думая о Марне, такой обольстительной и обманчиво спокойной. Тополя шелестели листьями, как бабочки в аквариуме, и Лоле казалось, что они звучат у нее внутри. Она хотела бы броситься в реку и плыть по течению к морю, но заметила мать с подносом и Эльзу с глазированным малиновым тортом в руках. Только она умела создавать подобную красоту. Лола заставила себя улыбнуться. Эльза, как всегда, накрыла на четверых – папа с нами! Торт оказался божественно вкусным. Нет, я и за все сокровища мира не поменяла бы эту сестру на другую, «нормальную».

В конце недели супруги Милан приехали в Олерон. Лола лежала в шезлонге под тенистым деревом и обсуждала «проблемы бытия» с Дианой, Робином, Наташей и ее вечным Матье – он в очередной раз вернулся в жизнь темноволосой стюардессы. Наташа веселилась, целовала приятеля, занималась с ним любовью на пляже при луне, но предчувствие очередного разрыва скрывала плохо.

Матье ничем не напоминал Бертрана Руа – разве что непостоянством, – и Лола несколько раз порывалась поговорить с ним, но не стала. Струсила? Не в этом дело. Нельзя читать мораль ближнему, если у тебя самого совесть нечиста. Кроме того, она все время недомогала: организм отвергал любую еду.

Засыпала теперь Лола, как Бертран, по щелчку пальцев, а просыпаясь утром, с тоской вспоминала, что придется завтракать. Франк забеспокоился, поговорил по телефону с врачом. Тот посоветовал перейти на дробное питание и принимать пищу лежа.

Лола послушалась – и поправилась на триста граммов. Анализы были нормальные, все шло хорошо. Дети зачаты в начале июня, на диване в гостиной, под небом, «нашпигованном» самолетами. «Со временем многие вещи наладятся…» – пообещал любитель ярких рубашек. Какие именно? – думала Лола, глядя на слишком широкие, слишком голубые и нагло-розовые полоски. Пусть выдаст сертификат, в котором черным по белому будут перечислены и растолкованы эти самые свинские «вещи»! Нечего повторять: «Я еще раз внимательно просмотрел историю болезни Эльзы и не нашел ни одной генетической или хромосомной «поломки», а значит, причин беспокоиться нет. Как я уже сказал, остальное будет идти своим чередом…» Тарабарщина. Она насчитала по десять полосок каждого цвета, и это только спереди. Вышла в коридор и произнесла «придушенным» голосом:

– Ради всего святого, пусть кто-нибудь скажет этому… эскулапу, чтобы застегивал халат!

– Плохое настроение? – спросил Франк.

Лола посмотрела недобрым взглядом и отчеканила:

– Мы найдем другого доктора, понимающего назначение пуговиц и умеющего отвечать на вопросы!

6

На 50-й день беременности Лола проснулась полная сил. Где Бертран? А на 51-й едва смогла встать. Так лучше.

Она перестала летать и потеряла в зарплате, но зачем ей сейчас жизнь, полная опасностей? Сегодня, сейчас, в данной ситуации? С Бертраном?

Лучше общаться с грузчиками, такелажниками и упаковщиками багажа, анализировать сметы и несусветные расценки на «оказание услуг населению». Она не читала газет, не смотрела в повторе репортаж Бертрана Руа «Вода на Тибете», но все-таки сделала четыре «подхода» к компьютеру. Дважды загрузка обрывалась, один раз она прервала ее сама, а в последний раз, увидев на экране название, запаниковала и вообще выдернула шнур из розетки, как будто столкнулась с призраком. Заледеневшие пальцы никак не хотели разгибаться.

Она была на год моложе, беззаботнее, свободнее, глупее и безрассуднее. Она открыла глаза в номере гостиницы в стиле рококо, хотела посмотреть на часы, Бертран остановил ее, уронил пульт от телевизора, и он включился. Они синхронно повернули головы и уставились на мужчину в хаки, стоявшего посреди реки. Рыбак забрасывал спиннинг широким отработанным движением. Лола села, Бертран перебрался ей за спину, приподнял волосы и поцеловал родинку. Смотреть в глаза друг другу становилось опасно, оба это понимали.

– Случается, что ты попадаешь на пленку сам, когда снимаешь фильм?

– Никогда. Ассистентки у меня нет.

– А ты бы хотел, чтобы была?

Бертран ответил не сразу. Не словами – легким нежным прикосновением к ее правой груди. Телерыбак принялся комментировать свою технику, и Лола убрала звук.

– Мой отец часто удил рыбу, думаю, тогда он и начал пить.

Она выключила телевизор и вернула пульт на тумбочку. В голове, с точной интонацией, прозвучал голос отца, любившего повторять: «Ты просто неблагодарная девчонка». Лола прижалась к Бертрану.

– Нужно было ходить на рыбалку вместе с ним…

Бертран убрал руку, она вернула ее и едва ли не до слез растрогалась тем, что он не испортил этого мгновения ни словами, ни взглядом, ни бесполезными ласками.

– Буду монтировать фильм, сделаю тишину самостоятельным героем. Добавлю немного музыки, короткую географическую справку и байки аборигенов – для колорита. А текст озвучит актер.

С той же интонацией, без паузы, он сказал, что «раньше никогда не останавливался в этой гостинице». Она улыбнулась. Он подумал: в таком составе. Ни один не шевельнулся, потому что тишина пьянит.

Как алкоголь, подумала Лола и выскочила, не закрыв дверь на ключ. Она медленно брела по улице и думала, что вряд ли кто-то чужой заберется в этот тупик на краю Сен-Тибо-де-Винь. Ее участок был последним – еще одно бесценное приобретение отца, сделанное по наитию. Солнце садилось, освещая четыре новых дома с только что разбитыми садами. Деревья вырастут очень нескоро. Я не хочу ехать во Франкфурт, папа. Я больше не хочу подниматься на борт самолета. Я не хочу видеть Бертрана – никогда. Спать с ним. Знать, что у него на сердце… Неправда, я хочу слышать его голос каждый день. В огромном бассейне перед третьей виллой играли дети. Их мать помахала Лоле рукой. Я люблю тебя, Франк. Не представляешь, как сильно. Последний дом стоял одиноко и был намного больше других. Лола бросила взгляд на пустой участок между ним и остальными строениями. Ее отец сделал бы все, чтобы купить эту землю. Почему ты не пристегивался? Зачем было обгонять по встречной полосе? Она миновала внушительное строение с закрытыми ставнями. Почему ты пил? Задумался хоть раз, что можешь умереть? Вдалеке появился белый внедорожник, и Лола – от греха подальше – отступила на «островок безопасности»[24]. О чем ты думал, когда машина перевернулась? Белый «Рендж Ровер» притормозил рядом с Лолой, и сидящая за рулем женщина опустила стекло. Это была ее новая соседка справа.

– Добрый день! Вас подвезти?

– Спасибо.

– Жуткая жара, – сказала она, когда Лола закрыла дверцу. – Я Анна Бакстер.

– Лола Милан. Я видела вас на прошлой неделе.

– С детьми и мужем? Адский труд! – с улыбкой призналась сорокалетняя высокая брюнетка с очень светлой кожей и прямым взглядом.

– А я переезжаю во Франкфурт, – сообщила Лола.

– Ух ты… Не завидую вам, хотя кислую капусту люблю. – Анна нахмурилась и покачала головой. – Надо же такое придумать – Франкфурт!

Они припарковались на подъездной аллее, и Лола рассказала новой знакомой, что ее муж Франк получил работу мечты, потому они и меняют Францию на Германию. Анна слушала, кивала. Они прошли в дом, и соседка пришла в восторг от панорамной стеклянной крыши.

– Чья эта идея?

– Моя. Но проект делал Франк.

– Он архитектор?

– Инженер, но умеет все.

Анна улыбнулась. Сказала: «Кроме сада». Эта стремительная, энергичная женщина на высоченных каблуках – «Ношу всю неделю, снимаю только дома!» – была очень обаятельна и вызывала безусловную симпатию.

– Я не работаю, но слежу за собой, и мне это нравится, ведь мои дети пока не понимают, как важно говорить женщине комплименты.

– У вас трое мальчиков?

– Три сына. И очень шумные. По утрам иногда кажется, что их как минимум десять! Да вы наверняка уже имели сомнительное удовольствие слышать.

– А я жду близнецов, – поделилась Лола.

– Бедняжка… Сочувствую тебе.

Неожиданное «ты» приятно удивило обеих, они обменялись улыбками.

– Скоро переезжаете?

– Во второй половине сентября – ждем, когда будет готова квартира во Франкфурте.

– Как жалко, ведь я только что приехала! Нужно устроить барбекю «знакомства-прощания».

– Согласна.

– Заходи, если заскучаешь. Ты работаешь? – спросила Анна.

– Сейчас нет. Я стюардесса, «прикованная» к земле.

Анна понимающе кивнула.

– Я не прошла предварительный отбор, хотя очень старалась, но неудача меня «завела» похлеще успеха. Я уехала к черту на рога, в Вайоминг, согласилась работать «за стол и кров», через полгода – не поверишь! – вышла замуж за брата матери довольно гадкого ребенка, которого нянчила. Обожаю мужа, он потрясающий! – Анна подмигнула. – Как и твой, угадала?

Лола рассмеялась. Когда новая знакомая ушла, она прислонилась к стене и замерла. Идея стеклянной панорамы действительно принадлежала ей. Чтобы видеть звезды в любой час. Франк восхитился – как и Анна – и взялся за проектирование. Лола не сомневалась, что Бертран обязательно расспросил бы ее и внимательно выслушал. Она посмотрела на ясное голубое небо – ни облачка, ни самолета! – на душе ненадолго полегчало.

Несколько дней спустя, в разгар барбекю у соседей, куда она пошла одна, Лола почувствовала «пинок ногой». Анна сказала, что это самое «увлекательное» в беременности: «Заключительная глава гораздо неприятней!» Муж Анны счел нужным уточнить с едва уловимым американским акцентом, что она «всегда преувеличивает». Лола рассмеялась и сказала, что у нее есть время подготовиться.

На последнем перед отъездом в Германию осмотре она сообщила врачу «великую новость», тот одарил ее взглядом того-кто-все-знает и сообщил снисходительным тоном, что это «кишечное движение, то есть газы».

– Ошибаетесь, доктор. Вы во внешнем мире, а не во мне.

Гинеколог в тот день надел под халат белую футболку, и Лоле вдруг нестерпимо захотелось посмотреть, с какой она картинкой. Он усмехнулся ее последней реплике, и она запальчиво подтвердила:

– Они шевельнулись.

– Ну что же, рад за вас. Вот медицинская карта на английском языке.

– Спасибо.

По дороге домой чудо повторилось. Как хорошо! Мои дети и я. Лола замерла в ожидании, но ничего не случилось. Листья на двух березах, которые она посадила в центре лужайки, начали желтеть и сохнуть, ветки ласкались друг к другу, корни переплелись. Она подумала о Бертране. Я все время о нем думаю. Лола закрыла глаза. В залах ожидания немецких аэропортов не будет французской прессы, так что она не увидит его русских фотографий. И слава богу! Это все равно что встретить его случайно на прогулке, у вяза.

В залитой светом комнате под стеклянной крышей мимолетное чувство покоя растворилось, как не было. Осталось одно, безумное, желание: кинуться ему в объятия. Я никогда не перестану любить тебя.

7

Пейзажи за окном машины были так прекрасны, что дух захватывало. Все растения и животные являлись частью огромного пространства, они знали, что и вода, без которой нет жизни, создана для них. Казалось, время не властно над людскими поселениями, деревни выглядели так при всех режимах и властях. Они заключили договор с природой, встроились в нее. Бертрана это ободряло. Опасный внутренний шепоток утверждал, что хорошие, подлинные, надежные вещи не меняются, они сильнее времени и пространства. Встреча с Лолой в небесах, на борту самолета, болезненное тому доказательство.

Хочу, чтобы ты любовалась этими лесами вместе со мной.

Фотографу невероятно повезло с проводником. В Анатолии чувствовалась совершенно особенная надежность, он знал свою страну, и ему везде предоставляли «приют и ласку», кормили, поили водкой, укладывали спать. Бертран постепенно привыкал к спиртному, но особо не усердствовал. Путешествие по России подходило к концу, недели пролетали стремительно, ему хотелось снять еще много, хотя он уже знал, что́ отберет для репортажа и каталога.

Каждое утро Бертран вставал на рассвете, внимательно наблюдал за небом, пил крепкий кофе и выбирал натуру. Лола находилась за тысячи километров от Сибири, но была с ним. В нем. Не покидала его. Тоска по ней не отступала, надежда затаилась. Бертран работал очень сосредоточенно, точно знал, что необходимо обессмертить. Действовать приходилось стремительно, без репетиций и дублей. Фотографировать «на пленэре» – совсем не то что в студии. Свет – самостоятельная, непокорная сущность. Ничего никогда не бывает потом и не повторяется. Разве что идиотские поступки и ошибки. Сколько их делаешь, прежде чем обретаешь выверенный жест?

К вечеру они оказались в Калинском, небольшой деревне на десять домов, стоящей среди полей. Здесь жили знакомые Анатолия. Бертран вышел из машины и ощутил такой потрясающий аромат, но пахло не борщом.

– Это щавелевые щи, – просветил его Анатолий. – Картошка, яйца, шкварки…

Запах был такой богатый и необычный, что Бертран схватился за фотоаппарат, чтобы заснять момент «встречи» с кастрюлей.

– Шагай вперед и направо, – скомандовал проводник и толкнул дверь. Чугунок стоял на дровяной печи и не обманул ожиданий Бертрана, оказавшись черным, тяжелым, пузатым, основательным. Кадр получился идеальный. Анатолий представил фотографа, тот поднял крышку и сделал с десяток снимков женских рук, расставлявших тарелки. Хозяйке было около пятидесяти, жизнерадостная, полная, с двумя золотыми коронками во рту, но простоволосая, в отличие от сидевшей за столом свекрови, у той на голове был цветастый платок. Она спросила, какие фотографии он делает, цветные или черно-белые.

– Черно-белые.

Старуха молча кивнула и отправилась спать, а «молодые» повели разговор о добром старом времени, жаре, опасной для урожая зерна засухе и доме Бертрана.

– Я все еще живу с родителями.

– Как мы! – воскликнула хозяйка дома.

Все весело рассмеялись, а ее муж попросил фотографа во всех деталях описать его «избу». «Она кирпичная, наружная штукатурка белая, крыша черепичная, декоративный серый камень на каждом «ребре». Три этажа и чердак – нежилой». Русские понимающе покивали. «На первом этаже – гостиная, кухня, коридор, спальня родителей, кабинет моего отца. Три спальни на втором, четыре ванные и четыре туалета на каждом этаже». Кивки. «Внизу – моя мастерская и студия». – «В подвале?» – «Не совсем. На полуэтаже, он выходит в другой сад». – «Большой?» – «Приличный». – «Какие овощи выращиваете?» – «Две грядки салата и пряных трав». – «Выходит, маленький». – «Большие лужайки и много фруктовых деревьев». Разговор завершился очередным кивком и коротким: «Ясно».

Время было позднее, и Бертрану удалось поспать всего четыре с половиной часа, но стоили они двенадцати. Работать он начал еще в постели – переписал рецепт супа – и вдруг сообразил, что забыл спросить название. Никогда не говорю то, что нужно, вовремя. Внизу раздались шаги, и Бертран оделся и спустился в горницу. Людей там не было, но вкусно пахло кофе. Он выпил большую чашку стоя, прислушиваясь к храпу, потом сделал четыре снимка стола из почерневшего дерева в тон стенам. Думал он все это время о Лоле, спавшей неизвестно где…

От этой мысли на душе стало тошно, и он вышел в сад под бескрайнее низкое небо. Оно было сереньким, но, как это ни странно, тоски не наводило. Куры клевали зерно на дворе и Бертрана проигнорировали. Он переступил невысокую загородку и запечатлел для истории огромные кочаны капусты в огороде. Присел, чтобы снять против света ажурную ботву на морковных грядках. Куры квохтали, не обращая на человека ни малейшего внимания, зато как по команде повернули головы, когда издалека донесся собачий лай, и Бертран успел это снять.

– Они не глухие! – громко пояснила бабушка семейства. Она поправила цветастый платок на голове и похвалила фотографа: – Ты тоже, гляжу, встаешь ранехонько, мать небось гордится тобой?

Молодой человек улыбнулся, но решил не развивать тему. Бабушка сунула ему в руки полную корзину яиц – «только-только собрала в курятнике» – и отколола английскую булавку от серой шерстяной кофты. «В последний раз ее стирали в прошлом веке…»

– Ты зайди, сынок, посмотри, только руками ничего не трогай.

«Она что, телепатка?» – подумал Бертран, а старуха проколола самое большое яйцо булавкой с двух концов, протянула ему и посетовала:

– Будь ты моим сыном, я бы тебя подкормила, а то гляди, какой худой, кожа да кости.

– Кофе вы сварили восхитительный.

– Жизнь у нас здесь восхитительная, так что лучше бы твоим фотографиям оказаться похуже, чтобы туристы толпами не набежали.

– Я снимаю не для рекламы.

– А зачем?

– …

– Зачем? – не отставала женщина.

– Чтобы запечатлеть красоту мира.

Она смотрела очень внимательно и серьезно. Казалось, ее светлые глаза заглядывают прямо в душу и видят, что собеседник лукавит. Она ждала настоящего ответа.

– Просто я не умею делать ничего другого.

8

Говорят, Россия – опасная страна. «А что, – подумал Бертран, – может, махнуть на все рукой и будь что будет? Свет здесь мягкий, даже летом. Завораживает с первого мгновения, так что вечера ждешь с некоторым даже нетерпением, надеешься, что его «уклончивость» чем-нибудь тебя удивит».

У подножия Уральских гор путешественники сели в самолет до Омска, а там снова углубились в леса, чтобы не торопясь продвигаться к Байкалу. Июнь и июль пролетели, как и не было. У Бертрана случилась короткая «любовь» с четырьмя нежными блондинками. Приятная, но ни одного снимка он не сделал.

Анатолий намеренно не предупредил фотографа, что на повороте дороги вот-вот покажется озеро, и, увидев его, Бертран испытал восторженное изумление. Он несколько часов бродил по берегу, а когда они уселись перекусить на траве, не понимал, что жует и чем запивает, потому что не мог отвести глаз от цветов, оттенков и отражений облаков, исполнявших на поверхности воды волшебный танец. Бертран слушал сказки и легенды, которые рассказывал Анатолий, и говорил себе: «Придется тут задержаться, если хочешь получить весь местный фольклор…»

– Есть одно предание, с которым тебя пока не познакомили, – сказал проводник однажды вечером, стоя у кромки воды.

– Правда? Что за предание?

– О Вадалии.

– Кто она такая?

– Самая прекрасная дева озера Байкал. – Он посмотрел Бертрану в глаза и добавил: – По-моему, тебе необходимо встретить очень красивую девушку.

Бертран присел рядом с проводником. Рдяное солнце замерло в нескольких сантиметрах от поверхности озера. Маслянистая вода ничего не отражала, но посеребренный свет порхал над волной, просачивался в глубину и подсвечивал всю поверхность. Он двигался стремительно и успел коснуться берега, прежде чем солнце село и вода стала черной. Анатолий вытянул руку.

– В этот самый момент Вадалия покидает свой грот. Смотрит на поцелуй солнца и озера, подходит к Байкалу и касается губами воды, а та пересказывает ей людские горести и радости, смех и слезы. Иногда, услышав счастливое известие, Вадалия сбрасывает платье и всю ночь плавает в волнах и видит сны о добре и мире. А потом восходит ясное солнце – символ надежды.

Анатолий сидел неподвижно, положив руки на колени. Черные волны бесшумно умирали у его ног. Он продолжил тем же тоном:

– Но если людьми овладевает ужас, вода становится на вкус как горе. В такие ночи Вадалия не купается. Она опускается на колени и плачет всю ночь в полной тишине, а слезы рекой текут в озеро. Многие верят, что они способны облегчить страдания мира. На заре измученная красавица скрывается в гроте, и тогда рождается хмурый день. Пухлое ватное одеяло туч только что по земле не стелется, так что рукой коснуться можно. Ветер подхватывает тучи и разбрасывает по всем континентам, чтобы на людей пролился пропитанный магией дождь.

Бертран присел на корточки и опустил ладони в воду.

– Ты бы окунулся, – посоветовал Анатолий. – Иногда надежда – самый сильный наркотик.

– Не уверен.

– Тебе без надежды нельзя.

– А тебе?

Русский затаил дыхание. Встал. Улыбнулся и покачал головой:

– Сегодня вечером мне нужна другая жидкость – водка, а еще одиночество. Алкоголь – верный спутник, конечно, если знаешь в нем толк и умеешь пить.

Если знаешь в нем толк, повторил про себя Бертран, глядя вслед товарищу. Тот медленно направлялся к деревне, где они остановились. Он решил срезать путь через поле, поросшее травой и редкими белыми цветами. Вдалеке ночь наползала на круглые, без единого деревца, холмы. Темнота поглотила Анатолия – или он сам окунулся в нее – и через секунду зависла над озером.

Бертран разделся и поплыл. Чуть дальше от берега вода оказалась теплее, чем можно было ожидать, и он лег на спину, раскинув руки и ноги. Небо оставалось беззвездным, а ему хотелось увидеть, как выйдет на сцену утренняя звезда – Венера. Ждать пришлось долго, но он уловил момент ее появления. Тысячу лет они оставались наедине, а потом все небо осветилось, оно дышало, как живое. У Бертрана появилось странное чувство, вернее сказать, физическое ощущение. Лола сейчас думает обо мне… Такова магия ночи. Расстояния стираются, когда их не видишь. Лола думает о нем. Я это знаю. Ты там.

Воды Байкала тоже обладали чарами. Фотограф вспомнил оранжевый флажок, который воткнул в снег на Тибете, но загаданное желание повторять не стал. Внезапно он решил, что предложит журналу только два снимка озера – по одному на каждую сторону обложки. И предложит редактору GEO новый проект – «Озера Земли». Объяснит, что Байкал подсказал ему потрясающую идею: все воды мира едины, капля, вылетевшая из Дюнкерка, приземляется в Тампе, оттуда отправляется в Рейкьявик, плывет к Южному полюсу, борясь с холодными ветрами, проливается дождем на Байкал и описывает свое путешествие Видалии.

Он выбрался на берег и постоял несколько минут на прохладном воздухе, глядя на волны. Ничего подобного он не скажет, но сделает фотографии, чтобы «проиллюстрировать» свои мысли. Будут только прекрасные фотографии.

На следующее утро Бертран проснулся в безмятежном настроении и пошел к озеру. Вода у берега была серой и прозрачной. Небо напоминало зеркало. Появился Анатолий. Он выглядел осунувшимся, но умиротворенным.

– Легко поверить, что это самый большой водный резервуар в мире, верно? – спросил проводник, положив руку фотографу на плечо.

– Ты прав. Оно… Величественное.

– Уверен, глядя на твои фотографии, люди скажут: «Нужно быть Руа, чтобы так снять Короля озер»![25]

Бертран ухмыльнулся. Анатолий покачал головой:

– Понимаю, нужно кое-что еще, и все-таки…

– Не знал, что ты говоришь по-французски…

– Могу произнести два-три слова. Ну двадцать…

9

В конце августа фотограф и его проводник совершили несколько восхождений на головокружительные вершины Горного Алтая, добрались до Владивостока, пересаживаясь с самолета малой авиации на пассажирский лайнер, и провели четыре дня на Камчатке, где Бертран фотографировал устье самой крупной реки – тезки полуострова. Там же он принял решение вернуться в Якутск.

Анатолий терпеливо делал свою «работу» – перечислял названия трав, горных вершин, деревьев, ветров и ручьев. Бывший лесоруб утверждал, что знает Сибирь «от и до», и Бертран ему верил: были деревни, где Анатолий входил в некоторые дома без стука, и хозяева встречали его улыбками и ставили на стол тарелку с чашкой, как если бы посуда «от века» ждала его здесь. Анатолий был идеальным послом и квартирмейстером, он знал ответы на все вопросы, а ходил, как водил – не торопясь и глядя по сторонам.

Иногда тон его голоса менялся, или он умолкал, или вдруг говорил перед самым выходом: «Не сегодня…» – и на несколько часов замыкался в себе. Бертран уважал настроения проводника. Он понимал, что Анатолий не хочет объяснять, почему «уходит в сумрачную зону». Иногда свет гаснет, исчезает, и мы должны следовать за ним.

Сколько бы километров они ни преодолевали за день, Анатолий всегда выбирал живописную дорогу. На последней неделе взяли южнее, русский стал молчаливее, а Бертран считал дни до возвращения во Францию. Работа была закончена, и ему не терпелось напечатать фотографии. Что до возвращения к нормальной жизни…

Спроси его проводник: «Так когда же?» – получил бы ответ «не сегодня». Бертран скоро будет во Франции и географически приблизится к Лоле. Наверное, ее тело изменилось… Бертран сделался молчаливым, а потом наступил последний вечер их совместного путешествия.

Они приехали в Можу, деревеньку на пять домов из светлого дерева с резными голубыми наличниками. Ужинали у друзей Анатолия. Есть Бертран не хотел, посидел для приличия за столом, поблагодарил, извинился и вышел прогуляться, даже не взяв фотоаппарат. Завтра буду в Москве, послезавтра – в Париже. Скоро я окажусь в нескольких километрах от тебя, Лола.

Бертран сидел на берегу и смотрел на гладкую стремительную ленту речки. Воздух был небывало теплый, над водой клубилась мошкара. Бертран вспоминал не пейзажи, а лица и силуэты. Улыбки и руки. Взгляды людей, умеющих идти наперекор судьбе. В русских и африканских деревнях умеют жить вместе, там он испытал чувство истинного покоя. Подленький внутренний голос тут же спросил: «Надолго?» Все всегда запутывается, таков непреложный закон природы. Возвращение к обычной жизни на сей раз получится нелегким. То, что он держал в себе с июня, благодаря Анатолию и дороге, станет терзать его ежедневно и ежечасно. Что с этим делать? Как преградить дорогу пустоте? Подошел проводник, сел рядом, хлебнул водки из бутылки, не поморщился, долго молчал, а потом начал рассказывать.

– У меня была жена, и мы жили душа в душу. Взгляд ее глаз мог растопить ледяную глыбу. Она родила мне двух сыновей, мы ждали третьего ребенка, а время было то еще… Жестокое время. Страшное. Мы очень хотели дочку. Мара[26] говорила: «Девочка, она как молоко». У нас был дом на краю деревни к востоку от Москвы и два гектара леса – моя гордость. Я работал до седьмого пота, чтобы купить эту «золотую» землю, по которой протекала речка. Сыновья купались летом и зимой.

Проводник сделал еще один большой глоток, вытянул ноги в сапогах и окунул их в воду, взбаламутив гладкую поверхность.

Он повернулся к фотографу и спокойным, невыразительным тоном поведал, как ровно пятнадцать лет назад подъехала большая черная машина и двое мужчин постучали в дверь.

– Они втолкнули меня в комнату и без долгих разговоров сунули под нос чемоданчик с деньгами. «Нам нужна твоя земля, твой лес, твоя река, и мы не торгуемся!» – сказали они. Я послал негодяев к такой-то матери, и тогда появились другие. Они держали за волосы моих мальчиков и тащили их за собой. Никогда не забуду черные кожаные перчатки на руках у тех скотов! Я подписал бумаги, и нам дали сутки на сборы. За ночь мы упаковали, что успели, и я загрузил машину. Марочка была на седьмом месяце, и я просил ее не волноваться, но… Она негодовала, проклинала бандитов, призывала на их голову гнев Господень. Мы ехали по шоссе М-7[27] – тогда оно было совсем не таким, как сейчас.

Водка сделала свое дело: язык у проводника заплетался, мысли путались.

– Мне иногда кажется, что мерзавцы умеют проходить сквозь время. Коммунисты, капиталисты… Все врут одинаково. Манипулируют людьми, устраняют строптивых. Убивают. Мара подгоняла меня, твердила: «Быстрей, быстрей!» А потом вдруг крикнула: «Стой! Остановись!» – сползла с сиденья и закричала от боли.

Анатолий одним большим глотком допил водку и закончил свой рассказ.

– Я держал жену на руках до ее последнего вздоха. Дочка родилась мертвой.

Проводник встал, шатаясь побрел к воде, дошел до глубины и окунулся с головой. Бертран даже испугаться не успел – Анатолий уже вынырнул.

– Теперь ты знаешь, почему я согласился ехать с тобой. Хотел, чтобы ты запечатлел мою Россию. Нашу с Марочкой родину. Она бы со стыда сгорела, если бы увидела торговый центр, который «возвели» на нашей земле.

Бертран протянул руку, чтобы вытащить русского на берег.

– Они и речку убили…

Анатолий откинул голову и издал долгий вопль – то ли бессилия, то ли отчаяния.

Он не мог объяснить французскому чужаку, что его душу много лет терзает одна и та же мысль. Как бы все повернулось, умей он менять ход событий? Может, лучше было никогда не встречать Мару?

Господи, я был так счастлив с ней!

10

Когда Бертран вернулся во Францию, Лола находилась в двадцати километрах от него, но оба понятия об этом не имели. Она надзирала за переездом, провела несколько дней с матерью и Эльзой и уехала во Франкфурт. Я больше не хочу подниматься на борт самолета, никогда. Я уезжаю, чтобы быть подальше от него.

Предчувствие, посетившее Бертрана на берегу русской реки, подтвердилось. На этот раз возвращение домой обещало быть тяжелым. Он разрывался между печатью фотографий и рабочими встречами, писал тексты, плохо спал и ходил в гости – без Дафны. Ел дома, и семейные застолья получались вполне мирными.

Во вторник вечером к ужину приехал Ксавье с подружкой: Дженнифер за много лет проторила дорожку в их дом. Она подавала еду, ходила из комнаты в кухню и обратно, открывала шкафы. Говорила мало – ей хватало работы в колледже, где она преподавала литературу не слишком внимательным и заинтересованным ученикам.

Зато Ксавье практически не закрывал рта, но вещал только о медицине, о том, каких пациентов принял на неделе. Флоранс любовалась сыном, Бертран это видел, заметил и Ксавье и скомандовал:

– Ладно, теперь ты расскажи, что тебя больше всего удивило у русских?

– Количество небольших деревенек. Там никогда не бываешь один.

– Даже в лесной чаще?

– Она живая.

– Густонаселенная?

– Нет, именно живая. Как и вся страна. Дома дымятся. То есть трубы. Люди довольно много курят. Деревья в садах удобряют золой.

– Пахнет, когда гуляешь?

– Иногда очень сильно и едко. Обязательно упомяну об этом в тексте – фотографии, боюсь, будут недостаточно выразительными.

– Получается, я была права, подтолкнув тебя к русскому проекту? – спросила Флоранс.

Бертран кивнул, едва заметно поморщившись: слова матери пробудили воспоминания, которые ему не хотелось тревожить. Он улыбнулся, мать не отвела глаз, а Дженнифер вспомнила описание из «Утра помещика»[28] – «Изба была тщательно покрыта соломой с барского гумна и срублена из свежего светло-серого осинового леса (тоже из барского заказа), с двумя выкрашенными красными ставнями у окон и крылечком с навесом и с затейливыми, вырезанными из тесин перильцами»[29].

– Есть и такие, – подтвердил Бертран, только крыши кроют дранкой, тесом, а чаще всего листовым железом. Фасады с тремя окнами – «на счастье». У каждой деревни свой стиль, своя цветовая гамма – или полное отсутствие цвета. Встречаются очень гармоничные места. Но не везде.

Молодой человек пообещал после ужина показать фотографии. Поговорили об архитектуре, рецептах, немного о нестабильных молекулах[30], потом стали сравнивать две культуры и неминуемо сползли в повседневность. Бертрану не хотелось говорить про обыденное, он собрал грязные тарелки и отнес их на кухню, а потом весь остаток вечера старательно избегал взгляда матери.

– Надолго останешься в этот раз? – спросила Дженнифер.

– На два-три месяца. На два. Потом вернусь в Африку.

В комнате установилась тишина, мысли и чайные ложечки зависли в воздухе.

– Почему ты ничего не сказал?! – возмутилась Флоранс.

– Так скоро! – воскликнул Ксавье.

– Хочешь сбежать от зимы? – поинтересовалась Дженнифер.

Просто сбежать. Потому что быть во Франции, рядом с Лолой, и не знать, где она, пытка.

Он лучезарно улыбнулся и подтвердил, что предпочитает жару, а кроме того, только что позвонили из GEO и сообщили, что его идея «портретной галереи» величайших озер мира одобрена.

– Азиатских снимков у меня достаточно.

– Специальный номер? – спросил Ксавье.

– Угу…

– Браво.

– Да-да, поздравляем, – хором подхватили отец, мать и Дженнифер.

Мгновение спустя Марк спросил:

– Почему ты не поделился с нами?

– Это была всего лишь идея, смутная и сырая.

– Нам хочется быть в курсе, – вмешалась Флоранс, – а то начинает казаться, что ты только и делаешь, что открываешь и закрываешь дверь этого дома.

Бертран понял скрытый смысл слов матери, но решил объяснить «не раздраженным» тоном:

– Этот контракт – редкостная удача, и я должен кланяться в ножки GEO за одобрение проекта.

Снова повисла пауза, во время которой все его мысли были заняты беременной Лолой. Он почувствовал взгляд матери, поднял голову и сказал очень громко – наверное, сам хотел услышать, как это прозвучит:

– Моя профессия не предполагает ни оседлой жизни, ни создания семьи.

Флоранс Жианелли промолчала, но отметила для себя тон, слова и идеи сына. Она как бы между прочим заметила, что Дафна поздравила ее с днем рождения и спрашивала о нем.

– Мы встречались один раз, так что у нее феноменальная память. Кроме того, она постоянная, хорошо воспитанная, знакома с интересными людьми. В общем, достоинств у нее много.

– Может, даже слишком много, – произнес Ксавье с оттенком зависти в голосе.

Бертран закатил глаза. Дженнифер сурово оглядела родственников.

– Издеваться над бывшими – не по-джентльменски.

– Дафна не совсем бывшая, – уточнил Бертран. – И я над ней не издеваюсь. Я ни над кем не издеваюсь.

Флоранс не стала комментировать последнее утверждение сына, только посмотрела… очень выразительно. Он решил быть откровенным:

– Ты прекрасно знаешь, что за отношения у нас были. И, кстати, мы не виделись много месяцев. Давайте сменим тему.

Ксавье откликнулся мгновенно:

– Предлагаю пари насчет количества велогонок, в которых собирается участвовать отец.

– Согласен! – Бертран рассмеялся, хотя мысли его были далеко. Он думал о том, сколько дней прошло с 5 июня и насколько округлился Лолин живот.

Нет, молодой человек не соврал, сказав, что никогда не испытывал желания завести семью. Но он хотел быть с ней. Знать, что они могут где-нибудь встретиться и не думать об отлетающих секундах. Он залпом допил кофе, резко поднялся, сказал, что пойдет прогуляться, и с нажимом пожелал всем «спокойной ночи». Ксавье догнал его во дворе, спросил:

– Компания нужна?

– Нет, хочу побыть один.

– Дело в девушке?

Бертран улыбнулся. Вспомнил, как Лола закрыла лицо руками, стоя у двери номера в московской гостинице: «Пожалуйста, ничего не говори, Бертран».

– Ты не заболел?

Я болен ею. Вслух он сказал:

– Нет, отхожу от поездки. Заново привыкаю к дому.

– Мама все так же занудствует?

– Да плевать! Идти мне все равно некуда, мастерская здесь, значит, и я здесь.

– Когда уезжаешь?

– В декабре. Нет, в конце ноября. Может, раньше. Надеюсь, что раньше. Чем раньше, тем лучше.

– Я позвоню…

– Иди в дом, холодно.

Ксавье проводил Бертрана взглядом. Нет, дело не только в «синдроме возвращения». Он прекрасно понимал брата, не зря же дразнил и изводил его все детство. Бертран – кремень, из него слова не выжмешь, он ни за что не станет жаловаться.

Ксавье вернулся за стол и ответил на немой вопрос матери:

– Нет, он не болен. Хочет побыть один и чтобы все отстали. Первым номером – ты, мама.

Ночь была непроглядно-черной, облака сошлись так тесно, что небо стало похоже на туго натянутое покрывало. Бертрану хотелось увидеть луну – хотя бы узенькую, истаивающую дольку, но она скрылась, спряталась, как обиженная любовница, и он замечал лишь свою тень в бледном свете фонарей. Куда пойти? Куда? Вопрос напоминал упрек. Он поднял воротник замшевой куртки, защищаясь от осеннего ветра, влажного и ледяного, заставляющего людей сидеть по домам. В тепле. Он толкнул дверь бистро «У Клеманс», заказал водку. И сразу еще одну.

Он думал о тибетской ночи. О таких близких далеких звездах. Память, любительница кивков и экивоков, вытолкнула на поверхность строчки из «Милого друга»:

«Париж был почти безлюден в эту морозную ночь – одну из тех ночей, когда небо словно раскинулось шире, звезды кажутся выше, а в ледяном дыхании ветра чудится что-то идущее из далеких пространств, еще более далеких, чем небесные светила»[31].

Почему? Да потому, что я отчаянно хочу вернуть ту ночь. Мне нужна Лола.

– Еще водки, пожалуйста.

11

С возвращения прошло двенадцать дней, с последнего семейного ужина – три. Бертран оставался в своей берлоге, вылезал по вечерам, шел через сад – медленно, один. Думал только о Лоле – даже в те моменты, когда доставал проявленные снимки из кювет, ожидая сюрпризов и воспоминаний. Некоторые были очень хороши, другие в чистом виде возвращали эмоцию, пережитую во время съемки.

Бертран понятия не имел, как живут и работают другие художники, но себя считал удачливым. Он смотрел на объект своего искусства через видоискатель, испытывал потрясение, а в тех исключительных случаях, когда каждая составляющая оказывалась на нужном месте, чувствовал неповторимое внутреннее ликование, глядя, как материализуется картинка. Ви́дение мастера становилось осязаемой реальностью. Физическим телом. Это возбуждало – так сильно, словно он неосознанно присвоил чужую вещь, почувствовав, что она хочет принадлежать только ему.

– Бертран!

– Я не могу сейчас открыть, мама!

– Тебе пришло письмо.

– Положи на стол.

– Оно не «казенное», а личное.

– С каких пор ты заделалась моим секретарем? Я большой мальчик, мне тридцать лет!

Флоранс колебалась: предлог для дискуссии был воистину ничтожным, но с момента возвращения сына она тоже плохо спала и потому решилась:

– Конверт голубой.

– От кого?

– Без имени. Штамп III округа.

Наступила пауза – Бертран задумался.

– Никто из моих знакомых там не живет. Оставь на столе!

– Конверт надушен – о тебе «печалится» дама.

Обо мне печалится дама? У Бертрана зашлось сердце. Он повесил сушиться очередной снимок, вытер руки, вышел из лаборатории, плотно закрыв за собой дверь шлюза, и схватил конверт.

– Не хочешь вскрыть? – спросила Флоранс.

– Это от Дафны.

– Уверен?

– Я узнал духи.

Он кинул письмо в корзину и собрался вернуться к работе, но мать удержала его за рукав. В ее глазах были укор и немые вопросы. Бертран молча покачал головой.

– Ну так объяснись с ней, – посоветовала Флоранс с мягкой улыбкой.

– Бесполезно.

– Тогда пошли эту женщину к черту – окончательно и бесповоротно.

– Лишено смысла.

Бертран достал конверт, распечатал и прочел вслух: «Жду вас на новоселье в моем новом Доме…» От руки, розовыми чернилами было приписано: «Останемся хорошими друзьями».

Он отдал конверт и приглашение матери.

– Ответь, у тебя лучше получится.

Двери за ним захлопнулись, и Флоранс услышала лязг металла. «А Дафна колебалась, – подумал Бертран. – Вечеринка уже завтра… Нет, она очень ловко все обтяпала и точно рассчитала – надеялась, что любопытство возобладает».

Мать Бертрана перечитала приглашение и вложила его в конверт, дождалась, когда под дверью лаборатории появилась полоска света, и спросила:

– Ты пойдешь?

– Мама! Ты еще здесь? Уму непостижимо.

– Тебе следует пойти. Развеешься… А то сидишь взаперти, дышишь всякой дрянью или…

– Мама! У меня нет ни малейшего желания видеть Дафну.

– Ты слишком много работаешь.

– Раньше ты утверждала обратное!

– Бертран!

– Черт бы побрал всех баб на свете!

– Почему Дафна празднует новоселье в среду вечером?

Он не ответил. Ждал и прислушивался, понимая, что мать с ее упрямством способна простоять под дверью целый день.

– Не уверена, что праздновать в среду – верх светского шика, но открытка гораздо элегантнее всех этих электронных посланий, – раздался голос Флоранс.

Бертран закатил глаза. Мирный тон матери не успокоил, а только сильнее завел его.

– Ты не согласен?

– Почему бы тебе не отстать, мамуля?

– Я знаю, что ты пьешь водку! – сообщила она с ноткой сочувствия в голосе.

Сухо щелкнул замок, потом другой, Бертран скрылся в своем убежище, но в последний момент Флоранс заметила на лице сына то самое, новое, выражение, которое появилось после русской командировки. Она знала: что-то в жизни ее сына изменилось. И это что-то серьезное. Достаточно серьезное, чтобы захотелось выпить. Флоранс собралась с духом и произнесла самым что ни на есть естественным тоном:

– Я не хочу ссориться, но скажу, только не сердись. Ты встретил в России девушку, и она смутила твой покой. И не спорь. У тебя выражение лица сделалось другое! Как ее зовут?

Бертран выскочил в коридор так неожиданно, что напугал Флоранс. Он схватил рыжую замшевую куртку и помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

– Куда ты?

Он не ответил, и Флоранс побежала следом.

– Бертран! Бертран! Ты… ты…

Он вдруг вспомнил голос и лицо русской старухи, угостившей его свежим яйцом, только из-под несушки, и обернулся с верхней ступеньки.

– Я – что?

Флоранс Жианелли замерла, несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом Бертран в сердцах швырнул куртку на пол к ногам Флоранс и ушел в свою комнату. Она повесила куртку на место.

Постучала в дверь и вошла, не дожидаясь ответа. Бертран лежал на спине, подложив ладони под голову. Флоранс ловко обогнула валявшиеся на полу носки, джинсы, футболки, стопки журналов, шнуры, зарядники, полупустые бутылки воды, чашки и остановилась в ногах кровати.

Бертран не произнес ни слова, и она села рядом.

– Я не лучшая из матерей, но и не пустое место. Ну вот, говорю о себе, вместо того чтобы ответить на твой вопрос…

Она тряхнула головой, привычным движением поправила пучок, и Бертран заметил седину в ее вьющихся, густых, очень черных волосах. Кожа у Флоранс была тонкая, очень светлая и почти без морщин, несмотря на возраст. 14 июля ей исполнилось пятьдесят четыре. Дафна позвонила, я послал эсэмэску.

Флоранс улыбнулась – «я никогда не видел такой улыбки» – и сказала:

– Давай я начну, объясню, что думаю и чувствую, а потом выслушаю тебя…

Бертран кивнул.

– Помнишь, как ты бунтовал, не ночевал дома, пока я не купила тебе портативную видеокамеру и видеомагнитофон? Наверное, нужно было купить фотоаппарат, но цена кусалась и…

Бертран не улыбнулся, но был растроган.

– Обстановка в нашем доме нормализовалась, хотя ты наверняка хотел снимать еще и в школе… – Он не шелохнулся. – Когда твой преподаватель математики назвал тебя не по годам развитым подростком с неопределившимися предпочтениями, мы испытали самый настоящий шок. Этот человек понял то, что мы – твой отец-профессор и мать-медсестра – не сумели распознать… Ты никогда не получал отметок выше 10 баллов, так что… – Бертран ухмыльнулся, как мальчишка. – Ты перепрыгнул через класс в начальной школе, возможно, следовало бы через два. – Флоранс покачала головой. – Сам знаешь, как часто ты отвлекал учеников от дела и мешал учителям.

– Диплом бакалавра естественных наук с отличием.

Флоранс выдержала паузу.

– Все верно. Но я до сих пор не уверена, что курить травку было хорошей мыслью. Как и передоз.

– Да это было обычное недомогание.

– Ты не можешь ничего помнить, учитывая, в каком состоянии находился, а я склонна больше доверять врачу, чем твоему дружку-кретину Люка.

– Он стал адвокатом.

– Плевать! – рявкнула Флоранс. – Ничего не хочу слышать о глупостях, которые вы творили, мне нужно – очень нужно! – знать одно: ты сотворил все это, чтобы нас сломить? Чтобы мы позволили тебе бросить инженерную школу?

Бертран не отвел взгляда.

– Не было никакой преднамеренности, все вышло само собой. Все «употребляли», я тоже и… однажды не рассчитал, только и всего.

– Только и всего… – вздохнула Флоранс. – О нас ты не думал…

– Вам в голову пришла гениальная мысль: «Получишь студию, если поклянешься навсегда забыть о наркотиках». Я сдержал слово.

Они смотрели друг на друга, читая по лицам.

– Меня не удивляет, что ты так подумала, – признался Бертран.

– Я хотела, чтобы ты получил диплом инженера, он бы тебе пригодился. Жизнь непредсказуема…

– Наверное… но я больше не мог терпеть.

– А я не поняла. Приняла за легкомыслие и трусость.

Лицо Бертрана болезненно дернулось. Флоранс встала. Подошла к окну. Открыла обе створки, и комната наполнилась свежим осенним воздухом. Минуту спустя она произнесла жалобно-беззащитным голосом, глядя в сад:

– Я говорю всем мамочкам, что они должны быть бдительными и ни за что на свете не вовлекаться в негативную конфликтную спираль, потому что остановиться бывает очень трудно. Я повела себя иначе. Знала, что в наших сложностях виноваты мы оба, и ни разу не поговорила с тобой.

Последние фразы она произнесла скороговоркой, не поворачиваясь к сыну – боялась не совладать с чувствами.

Бертран смотрел на потолок. Его мать права насчет ужасающей силы спирали. Он хотел, чтобы Лола немедленно оказалась рядом. Дистанция между ними не составляла и миллиметра, все было так ясно / мирно / очевидно / хорошо. Возможно. Но он струсил, а сейчас, в эту секунду, отдал бы все на свете, чтобы увезти ее в Россию, купаться в Байкале. Он сказал бы, что любовь – редкость, что она уникальна и требует жертв. Потом им овладел страх. Тот самый, что терзал душу Анатолия. Он запустил длинные узловатые пальцы ему в грудь, добрался до горла. Сволочное чувство до времени таилось во тьме, выжидало, когда появится трещина, чтобы скомандовать своей армии: «В атаку!» А если я заделаю трещину, Лола?

Флоранс вернулась к кровати. Увидела, как судорожно вздымается грудь сына. Он вскочил. Занял ее место у открытого окна. Стоял, опираясь ладонями о стену, поджарый, прямой, сильный. Флоранс чувствовала кипящую в нем страсть. Руки, принадлежащие внешнему миру. Ей никогда не удавалось вовремя загнать его домой и уложить спать. Бертран все детство провел снаружи. Сказать ему сейчас? Да или нет? Бертран опередил мать:

– Та попытка была проявлением трусости. Я часто вел себя как пугливая девчонка.

Он обернулся.

– Ты права. Шестнадцать месяцев назад я встретил женщину. Был у Дафны, один. Она позвонила в дверь рано утром, я открыл, увидел девушку со сломанной ручкой от кухонной двери. Я все починил. Это… – Он улыбнулся, счастливо и печально. – Это была любовь с первого взгляда. Я понял, но промолчал. – Его лицо закаменело. – Не только потому, что она собиралась переезжать и замуж.

Мать слушала сына, не сводя с него глаз.

– Она вышла замуж?

– Через неделю. Я был у мэрии. Она меня не заметила.

Бертран сел рядом с Флоранс, потом лег, растер ладонями лицо, посмотрел на мать, и она все прочла по его глазам. Любовь, отчаяние, тягу к этой женщине…

– Какого числа?

– В день моего отлета в Тибет. Я уговаривал себя забыть ее, а на вокзале передумал, помчался туда на RERе, спрятался за деревом и не сделал ничего, чтобы она меня увидела. Хотя мечтал обнять.

– Недавно вы снова увиделись, да? – спросила Флоранс.

– В самолете, которым я летел в Россию. Она бортпроводница.

– И?

– Она обняла меня и сказала: «Я, кажется, беременна». Я сам купил ей тест в аптеке. И видел результат – положительный.

Бертран снова сел.

– Она любит своего мужа?

– Если бы все было так просто… – Бертран закрыл глаза. – Мое чувство оказалось во много раз сильнее. – Его голос дрогнул. – И не говори мне, что это пройдет, мама. Не пройдет. Никогда.

– Конечно нет, дорогой.

Бертран замер. Затаился. Лежал с закрытыми глазами. Сын показался Флоранс очень красивым и очень несчастным. Настоящим мужчиной.

– Лучше бы мне остаться ее любовником, чем жить в том, что началось 6 июня, когда она покинула меня, а я не сказал: «Останься!»

– Так поговори с ней сейчас.

Бертран встрепенулся.

– Увязнешь в тоске, испортишь себе жизнь, – продолжила Флоранс. – Вы должны объясниться.

– Но как? У меня нет ни адреса, ни телефона! – не сказал – каркнул несчастный влюбленный.

Мать посмотрела удивленно, и он кивнул.

– Мы не собирались встречаться.

– Жизнь решила иначе. Ты правда ничего о ней не знаешь?

– Только адрес мэрии, где она расписывалась. – Бертран нервно взъерошил волосы. – Я был идиотом и не прочел до конца приглашение, хотя могу по памяти воспроизвести романтические виньетки.

– Она есть в «Фейсбуке»?

– Нет. Я, между прочим, тоже там не присутствую.

– Пффф… Фотограф без аккаунта в социальных сетях и профессионального сайта… Бред собачий!

– Я устроен иначе и работаю по-другому, не как все! – надменно произнес Бертран, вызвав у Флоранс улыбку.

– Мне известно, как устроен мой сын. Ты любишь встречаться с людьми, пожимать руки, давать слово. Хочешь, чтобы тебя ценили за мастерство. Ты никому не принадлежишь. Не подаешь о себе известий, появляешься и исчезаешь без предупреждения. Ты несобран, не вскрываешь почту. – Она протянула сыну стопку конвертов. – И не оплачиваешь счета…

– Я ничего не трачу. Не слежу за временем. – Он бросил письма на кровать. – Никогда не говорю «впопад» и вовремя. Я не знаю, когда она родилась и сколько ей лет. И не блещу интуицией, черт бы ее побрал.

Бертран повернул голову к окну, посмотрел на одинокое облако, запутавшееся в верхушке яблони, и снова плюхнулся на спину.

– Как же все это тяжело…

Мать взяла его за руку.

– Ты не сказал, как ее зовут.

– Лола… – изнемогающим от любви голосом сообщил Бертран.

– Красивое имя.

– Она меня ошеломляет.

– Лола – а дальше?

– В девичестве Баратье, теперь Милан, – нехотя уточнил молодой человек. – Как подумаю, что делал все, лишь бы не пережить подобного…

– Какая мэрия? – спросила Флоранс.

– Нуазьельская.

– Но… это всего в двадцати километрах от нас!

– Я знаю, где находится Нуазьель. Там пятнадцать тысяч жителей, и ни одного Баратье или Милана в телефонном справочнике. Нет, я не стану звонить, мама! Что ты предлагаешь сказать? «Я влюблен в замужнюю женщину и мне нужен адрес!»?

– Лучше сходи к Дафне на новоселье.

Бертран сел.

– Они были соседками, но не подругами.

– Кто еще из твоих знакомых может знать адрес? Никто? А в Air France?

Бертран помрачнел. Боится, поняла Флоранс.

– Ты не понимаешь, мама. В Москве мы расстались навсегда! Сказали друг другу «прощай», а не «до свидания».

– Безвозвратна только смерть. – Флоранс покачала головой и добавила, не дав сыну вклиниться: – Жизнь прекрасна, несправедлива, удивительна, иногда чудовищна, но очень скоротечна. Ты не хуже меня знаешь – люди часто говорят совсем не то, что хотят.

Бертран уставился на белый паркет. «Бояться непродуктивно». Он сделал три шага к двери. Облако бесшумно уплыло по своим делам.

– Дафна не случайно швырнула в тебя свадебным приглашением Лолы. Это знак! – Флоранс подошла к сыну.

– Ты слышишь, что говоришь?

Она пожала плечами.

– Почему ты завела этот разговор сегодня, мама?

– Сегодня утром я составляла посуду в шкафчик и слушала по радио передачу о желании… ну, ты понимаешь, не о том, которому не могут сопротивляться мужчины. – Флоранс посмотрела, как солнце протискивается между двумя облаками, а потом выныривает в прогале между двумя другими, и вернулась к рассказу: – Я думала о тебе. О твоих фотографиях. О том, что ты стал слишком часто захаживать к Клеманс и выпивать в одиночестве… Потом ведущий процитировал… – Она нахмурилась, пытаясь вспомнить. – Не важно кого, я точно слышала слова «желание, страх и эпидемия». Понимаешь? Эпидемия…

Флоранс улыбнулась:

– Не знаю, почему меня прорвало сегодня, но иногда такие вещи застигают нас врасплох и будят. – Она продолжила без всякого перехода: – Все лучше, чем рак или автокатастрофа. Тот радиоклоун прав: страх порождает зловоние и эпидемию. Он разрушает и разлагает.

У Бертрана кружилась голова.

– Сходи к Дафне. Попробуй разведать, что ей известно. Включи воображение. На людях будет легче, чем в одиночестве.

– Пойдем вместе!

– Я работаю. И потом… – Ее голос смягчился. – …возможно, там появится Лола, кто знает…

12

Лолы там не будет.

Дорога до нового дома Дафны заняла много времени – на улице Риволи Бертран застрял в пробке на десять минут.

Разговор с матерью он не вспоминал, сидел и смотрел на людей, снующих под аркадами в ярко-желтом свете фонарей. Проследил взглядом за парочкой. «Возможно, там появится Лола…» Ну как мама могла сказать подобную глупость? Парочка шагнула на зебру перехода, даже не озаботившись посмотреть, едут ли машины по встречной полосе. Везунчики, ничто не мешает им вместе идти вперед! Лолы там не будет. Бертран проехал десять метров и остановился. Да и что бы я ей сказал? Ни одной толковой мысли в голове. Плотный поток машин вновь тронулся. Включил поворотник и свернул на улицу Плохих Парней[32], которые оказались достаточно противными, чтобы не подать ему хорошую идею, но вполне любезными, чтобы помочь припарковаться неподалеку. Мама права: возможно, случится чудо, и Лола окажется в квартире Дафны.

Бертран покинул праздник в два часа ночи и всю дорогу до дома думал об одном: Лола не пришла. Ее там не было. Не было. Тридцать минут спустя он оказался у родительского дома, но не успел вставить ключ в замочную скважину – мать распахнула дверь. В ответ на ее безмолвный вопрос он выпалил, громко и раздраженно:

– Я ничего не узнал, а Лолы, конечно же, там не было.

Флоранс открыла было рот, но он продолжил:

– Я наплел какую-то чушь о бортпроводницах Air France, и Дафна сказала: «А вот, кстати, интересно, как там моя бывшая соседка – та, что вышла замуж…» – «Так позвони ей!» – «У меня нет телефона, не догадалась взять. Глупо вышло». Максанс, со свойственной ей прямотой, выдала: «Да потому, что она на хрен тебе не нужна!» Конец истории. – Бертран тяжело плюхнулся на стул. – До сих пор не понимаю, как мог поддаться на твои уговоры и пойти на это чертово новоселье… Ужасная глупость. Теперь Дафна не выпустит меня из своих когтей.

– И что это меняет? – поинтересовалась Флоранс.

Бертран вскочил.

– Ничего. Но я не хотел ее видеть. Пойду спать, мне завтра рано вставать – работы выше крыши.

– Ладно, тогда мне лучше подождать…

Бертран резко обернулся. Флоранс улыбнулась, как… жена Рождественского деда, и достала из кармана зеленый листок бумаги. Он схватил его, развернул и прочел вслух записанный красной ручкой адрес:

– Аллея де Контраван, 12…

– …в Сен-Тибо-де-Винь.

– Но как… Как тебе удалось?

– Ну, я подумала: Лола беременна – что, если она стоит на учете в моей парижской клинике? Проверила «новеньких», а потом вспомнила, что одна моя коллега и хорошая приятельница переехала в Ланье-сюр-Марн. Это недалеко от Нуазьеля и удобно для человека, работающего в Руасси. У Сильви была ночная смена…

– Не мучь меня, мама, говори!

– …я позвонила – и бинго!

– Что ты ей наплела?

– Сказала, что нашла в вагоне RER очень старую книгу о материнстве и детстве, с подчеркиваниями и закладками, одной из которых был конверт. Фамилия читалась ясно, а вот адрес размыло водой. И через две минуты Сильви мне его продиктовала.

– Вот так просто?

– Абы кому она ни за что бы его не дала, но это же я.

Бертран мешком осел на стул. Он не чувствовал ног и спрашивал себя: «Это сон? Мама в старой белой куртке вот-вот превратится в героиню навязчивого кошмара?»

– Я сглупила, попросив номер телефона, на что Сильви резонно заметила: «Вряд ли он был записан на конверте, так что обойдешься!»

– Я думал, твое дежурство закончилось в полночь.

– Произошла авария, пострадали две беременные, и в детском отделении понадобились лишние руки. С малышами все в порядке.

Флоранс протянула сыну чашку с молоком:

– Это поможет быстрее заснуть.

Бертран поднял глаза:

– Я ни за что не засну…

– Заснешь как миленький, а когда откроешь глаза, возьмешь мою машину, поедешь и поговоришь с Лолой. И не спорь!

– Да я даже глаз не смогу закрыть, не то что…

Флоранс положила руку сыну на плечо – еще нежнее, чем старая сибирячка. Глаза матери были черными-черными, а у русской – прозрачно-светлыми, но обе прожили долгую жизнь. Произнесенные ею слова были на редкость убедительны и лишены банальности.

– Свидание с Лолой ничуть не хуже грез о ней, милый.

– Но что я могу сказать?

Флоранс Жианелли улыбнулась:

– Пусть говорит твое сердце.

Жизнь восхитительна, несправедлива, удивительна, иногда омерзительна, но очень быстротечна. Ложась, Бертран добавил к ряду эпитетов слово неожиданна и… У меня есть ее адрес. Впервые с незапамятных времен молодой человек проспал до 06.30, что вполне тянуло на рекорд. Сегодня. Зеленый листочек никуда не делся: 77400, Сен-Тибо-де-Винь, аллея де Контраван, 12.

13

Солнце светило бодро и весело, но ледяной ветер на перепутье от сентября к октябрю со всей силы ужалил Бертрана, когда он вылез из машины у таблички «Сдается внаем» и нажал на кнопку звонка. Раз, другой, пятый, десятый. И тут увидел, что от соседнего дома к нему идет высокая женщина в красном пальто.

– Вам дали ключи в агентстве?

– Я ищу дом вроде этого, заметил табличку и остановился.

Анна Бакстер подошла к воротам и взглянула на мужчину, который никак не мог сформулировать простой вопрос, что-то бормотал и наконец произнес:

– Если у вас есть ключи, вы могли бы показать мне дом.

Соседка смерила его взглядом. Вряд ли этот молодой красивый парень кинется ее убивать, едва переступив порог: во-первых, она выше и крупнее, а во-вторых, серийные убийцы не суются в дома с закрытыми ставнями.

– Почему бы и нет… Если заинтересуетесь, вернетесь с риелтором из агентства и, конечно же, никому не скажете, что я… – Она бросила на Бертрана выразительный взгляд.

– Конечно.

Госпожа Бакстер заперла свою дверь и повела Бертрана на «экскурсию».

– Живете где-то поблизости?

– Пока нет. Я только что вернулся из России.

– Кем вы работаете, если не секрет?

– Я фотограф.

– Вот как… Военный репортер?

– Нет-нет, снимаю пейзажи и портреты.

Мадам Бакстер одарила Бертрана открытой улыбкой, и они прошли через сад ко входу. Анна зажгла повсюду свет, объяснив, что успела подружиться с Лолой, «хотя, к сожалению, ненадолго».

– Она мужественная женщина – едет с мужем во Франкфурт. Сами знаете, как действуют мужчины: застают вас врасплох и требуют немедленно ответить «да» или «да»!

Бертран улыбнулся. Проклятье, Франкфурт!

– Можно открыть ставни в этом «фонаре»?

– Снова я заболталась! Муж бы меня отругал.

Анна взяла пульт и взмахнула им, как волшебной палочкой. Бертран не сдержал ухмылки, она подмигнула и похвалилась:

– Грациозно, правда?

– И очень ловко! – ответил он и посмотрел наверх.

Свет заполнил комнату. Анна рассказала, что придумала все Лола, а ее муж спроектировал. Бертран похвалил вкус хозяйки дома, думая о другом – о звездах, тех, что над нами. Скажи, что хотела их видеть.

– Заметили батареи? Мечтаю о таких же!

Фотограф проследил за пальцем Анны – «Не представлял, что такие бывают!» – оглядел серый кафель, белые стены, жемчужную каемку вдоль всех плинтусов. Это она нарисовала.

– Надолго они уехали в Германию? – спросил он.

– Муж Лолы – настоящий гений! – подписал контракт на три года.

Плевать я хотел на его гениальность!

– В какой области?

– Химия и окружающая среда. Секретный проект, больше я ничего не знаю.

– Аренда тоже на три года?

– Лучше уточните в агентстве. Дом вам нравится?

– Он полон света.

– Если у вас есть дети, здешняя деревенская школа – счастливое исключение из правил.

– Детей пока нет, но моей жене точно понравится ваша оценка.

– Кто она по профессии?

– Банкирша.

Бертран и сам не знал, почему из всех возможных профессий выбрал для воображаемой жены именно финансы. Наверное, чтобы не ответить «стюардесса»… Он соврал не задумываясь, потому что врать легко. Да, легко, но опасно: общеизвестно, что все лгуны рано или поздно попадаются. Бертран решил играть «всерьез»: поинтересовался стенными шкафами, розетками и внимательно выслушал Анну. Она сообщила, что прислуга передала ей ключи сразу после отъезда хозяев, потому что человек из агентства хотел как можно быстрее получить их. Бертран улыбался, кивал и разглядывал лужайку за домом, на которой росли два старых вишневых дерева, куст орешника, две сливы.

– Сад старый?

– Нет, деревья выросли сами собой, а Лоле было жалко их вырубать. Странно, что она решилась оставить такой чудесный дом, вы так не думаете, мсье…

– Бертран Руа, к вашим услугам. – Он решил назваться настоящим именем.

– Поищу ваши работы в Интернете.

– У меня пока нет сайта.

– А почему?

– Я как раз сейчас этим занимаюсь. Не знаете случайно, какую цену назначили хозяева?

– Лола называла 1700–1800 евро – но вы узнали не от меня!

Бертран поклялся молчать, рассыпался в благодарностях, и Анна заперла дверь. Все это для этого[33]. Фотограф задержал взгляд на двух березах, их ветки с пожелтевшей листвой затейливо сплелись в объятии. Ты на этом остановишься?

– Как вы полагаете, владельцы согласятся сбросить цену, если я обращусь к ним напрямую?

– Не знаю.

– Я могу позвонить… Лоле.

– Лучше оставьте ваши координаты. Я хочу предупредить, что впустила вас в дом.

Бертран продиктовал свой номер, и Анна вдруг хлопнула себя по лбу.

– Какая я идиотка! Можно ведь позвонить прямо сейчас.

У Бертрана затряслись руки, он побледнел.

– Здравствуйте, Лола, это Анна Бакстер. Звоню сказать, что показала ваш дом одному очаровательному мсье и он всерьез заинтересовался. Оставляю его телефон и буду благодарна, если перезвоните, не откладывая.

Она улыбнулась, Бертран протянул руку, но женщина покачала головой:

– Я оставила голосовое сообщение, придется подождать!

– Спасибо.

– Жаль, что вы не появились раньше.

– Владельцы недавно уехали?

– Сейчас скажу… Три недели назад.

14

Анна Бакстер не назвала моего имени. Что, если перезвонит не Лола, а Франк, этот химический гений? Сколько придется ждать? Лола была здесь, когда я вернулся.

Телефон зазвонил, когда он парковался. Сердце выдало сто пятьдесят пять ударов в минуту, ладони сразу стали влажными, мобильник выскользнул и улетел под педали. Черррт! Бертран скособочился, чтобы достать гадский девайс.

– Слушаю!

– Привет, это Тристан, из GEO! Тот самый, которому ты должен был позвонить рано утром. Тот, что оплачивает твои прогулки! – Голос в трубке звучал весело и добродушно.

– Прости, я…

– Помешал? Ты что так запыхался?

– Бегал… – Ложь плюс ложь равняются «почти правде». – Неужели я так пыхчу?

– Я тебе не мамочка, Бертран, меня интересует только твой талант, а не физические кондиции. Когда появишься?

– Могу сегодня, ближе к вечеру.

– Давай в 18.00.

– Договорились.

Он уже собирался нажать на кнопку отбоя, но Тристан спросил вдогонку:

– Какая она?

Бертран закрыл глаза и ответил ликующим голосом:

– Метр семьдесят, медовые волосы, глаза цвета молодого подлеска.

IV

– Правильно, Анья. Листья облетают, а потом опускаются на землю – из-за притяжения. Но что происходит потом? – спросила учительница таким строгим тоном, что дети испуганно замерли.

– Не знаю.

1

Квартиру на третьем этаже украшал гигантский оконный проем с видом на парк, который описывал Франк. Он простирался на многие гектары и вживе оказался гораздо красивей. Их заново отделанное жилище было просторным, тихим, чистым и хорошо протопленным. Кухня с белой мебелью плавно переходила в гостиную, все бытовые приборы были спрятаны, нажав на кнопки, хозяйка могла замаскировать даже варочную панель, что очень забавляло Франка. Он обнаружил всего один недостаток – кафельный пол в ванной показался ему слишком скользким.

– Пообещай, что будешь очень осторожно вылезать из душа! – потребовал он.

Лола дала мужу слово, поэтому, услышав звонок мобильного, не ринулась за ним сломя голову. Она выключила воду, вытерла волосы, поставила на коврик одну ногу, потом другую. Поймала свое отражение в зеркале: большой живот, отяжелевшая грудь. Бррр! Лола надела халат, обернула голову полотенцем. Хочу кофе. Она сунула телефон в карман и поставила чашку в микроволновку. Через минуту дверца назойливо тренькнула. Она обернулась, посмотрела на парк. Интересно, кто звонил? Правой рукой Лола полезла за телефоном, а из левой выпустила чашку и проследила, как она подскакивает на белом полу новой кухни, отлетает все дальше и почему-то остается целой, только кофе растекается по стыкам белых плиток… В эту самую секунду она вспомнила квартиру на улице Эктор, босого Бертрана и шестым чувством поняла, что звонок, на который она не ответила в ду́ше, так или иначе связан с ним.

Лола вошла в голосовую почту, выслушала покаянный рассказ Анны Бакстер о ее «маленькой глупости», почувствовала головокружение и жар – любовный жар – и ухватилась за край раковины. Представила, как Бертран решительно шагает по ее бывшему саду, и улыбнулась «эффекту присутствия». Как он нашел адрес? Когда узнал? Она прослушала сообщение еще раз, записала номер телефона, положила ручку и задумалась о «безопасных расстояниях» и предчувствиях, которые не всегда приходят вовремя. «Ты хотела, чтобы интуиция сработала? Ты бы не ушла, осталась?» Ноги стали ватными, дыхание перехватило, и Лола без сил опустилась на стул.

Интуиция не сработала.

Предчувствие не намекнуло на встречу с этим мужчиной, не подсказало, что она не устоит, влюбится и будет любить, не имея сил разорвать связь / отказаться / проклясть / забыть эту любовь. Лола была не готова к тому, что один-единственный взгляд превратит ее в другую женщину. Беременная или нет, во Франкфурте или в Сен-Тибо-де-Винь, на земле или в небе, Лола не могла об этом не думать. Четыре последних месяца ничего не изменили, не смягчили остроту восприятия – совсем наоборот. Лоле казалось, что она в ловушке, врет не слишком убедительно и в конце концов выдаст себя: Франк поймет, что она не хочет жить в Германии и быть женщиной, сказавшей ему «да». Это не значит, что я стала любить его меньше или вовсе разлюбила. Но как объяснить все матери? Наташе? Как признаться Франку, который, в очередной раз вернувшись позже обещанного, смотрит на нее ясными голубыми глазами и повторяет одну и ту же фразу: «Не всегда все идет по плану»?

Только Эльза поняла бы…

Кофейный ручеек на полу иссяк, чашка остановилась, зазвонил телефон, на экране высветилось слово «Мама».

– Ну как, детка, новая квартира нравится тебе больше прежней? Как ты себя сегодня чувствуешь, лучше?

Лола ответила только на первый вопрос, думая при этом о Бертране.

– В большой комнате светло весь день, диван поставили перед окном. – Она проследила рассеянным взглядом кофейный контур, посмотрела на деревья в парке. Несколько желтых, красных и оранжевых пятен проглядывали между зелеными листьями, как будто художник закрыл глаза, размахнулся и отряхнул краски с кистей. Очень скоро яркие цвета возьмут верх над зеленью, и все вокруг запламенеет.

– Я послала тебе фотографии.

– Ты не слишком устала?

– Немножко, но ты не волнуйся, все в порядке, мама. Я хорошо спала и собираюсь разобрать несколько коробок.

– Ужасно, что тебе пришлось заниматься переездом, общаться с грузчиками! Вам возместят расходы?

– Плевать на деньги, за все платит Bayercom…

– Они платят, а ты возишься…

Пройдет немного времени, листья станут коричневыми и опадут, уступив ветру. Только черноствольные ели будут стоять прямо, как истинные стражи леса. Лоле до слез захотелось оказаться в объятиях Бертрана.

Эльза выхватила у матери телефон и начала рассказывать, что видела во сне Люцифера и кошку Золушки, она подскочила и пыталась достать висящие под потолком большущие апельсины! Не всегда все идет по плану.

– Ты вчера ела апельсин, Эльза?

– Нет. Ты любишь апельсины, Лола-Лола?

Старшая сестра промолчала, и младшая повторила вопрос – она терпеть не могла, когда ей не отвечали.

– Да.

– Больше клубничного мороженого?

– Намного.

– Мама надела зеленые носки.

Жеральдина снова взяла трубку:

– Я ужасно боюсь момента, когда она по-настоящему поймет, что ты больше не в Сен-Тибо.

Лола не знала, что сказать. Ее мать прерывисто вздохнула.

– Прости, девочка, я только и делаю, что жалуюсь, а это ведь ты там совсем одна.

Лола закрыла глаза. Бертран меня нашел. Она ощутила всю сладость момента и улыбнулась. Жеральдина попрощалась и закончила разговор.

Аромат холодного кофе щекотал ноздри, деревья в парке тянулись за горизонт. Лола переводила взгляд с одного ствола на другой. С одной жизни на другую? С красного листа на оранжевый. Интересно, сколько их в лесу? Молодая женщина опустила глаза на черные цифры телефона.

Значение имеет только один.

2

+336113…..

Молодая женщина была уверена в себе. Чувствовала желание и убежденность в своей правоте. Знала, что делает, и не боялась.

– Слушаю… – Голос Бертрана прозвучал совсем близко.

– Это Лола.

И наступила тишина. Счастливое молчание. Не молчание – мост. Оба слушали шаги. Видели друг друга. Чувствовали. Слова были так любезны, что не испортили красоту Сейчас. Нечто магическое заняло свое место. Или вернулось? Оно знает, как надо. Творит необходимое. Все преображается. Защитные барьеры рушатся. Уносят с собой страхи. Сметают рамки приличий. Волшебное нечто умеет освобождать. Нет больше ни жизни, ни смерти. Не нужны слова для выражения невыразимого. Эльза была права: пространство и время – ничто. Истинны только мысли. Они привели ее в номер московской гостиницы.

– Германия… – выговорил наконец Бертран.

– Если бы я только знала…

– Я должен тебя увидеть. Назначай место!

– Завтра утром, в 08.40 есть рейс Air France из Руасси.

– Прямо сейчас и рвану.

– Я тебя встречу.

3

Лола не находила себе места от нетерпения и решила разобрать последние коробки, чтобы занять руки. Справиться с головой не удавалось: она погрузилась в мир чувств, где не принимают решений, а мысли путаются и смешиваются в одну-единственную: Завтра я увижу Бертрана.

Ближе к вечеру она отправилась в магазинчик самообслуживания, находившийся ниже по улице, которая шла вдоль парка.

Лола шагала, стараясь не думать, надолго ли ей хватит выдержки и любит ли она этого мужчину так сильно, чтобы все бросить. Ответы на вопросы были известны. Я уже отказалась от жизни, предназначенной мне свыше. Солнце отражалось в желтых и оранжевых листьях. Завтра Бертран обнимет меня. Яркие верхушки деревьев притягивали взгляд. Не смотри выше, на «хвосты», тянущиеся за самолетами. Не сегодня. Лола уставилась на невидимую точку перед собой – заветную, притягательную. Влюбленную.

В бакалее она купила все, чего в данную минуту возжелал организм беременной женщины: чипсы с карри и несколько плиток черного биошоколада. Литр молока, лук-порей и два апельсина. Никакого мяса. Dankeschön[34]. Когда она вышла из магазина, солнце уже спряталось за деревьями и свет угасал, как морской отлив. Сила тяжести. Молодой месяц мелькал за стволами в такт ее шагам по тротуару. Лола потуже затянула шарф. Хочу, чтобы было завтра. Увы, с наступившей темнотой время замедлилось, и Лоле показалось, что в пустой квартире стало слишком жарко. Она слегка приоткрыла окно, впуская ветер и ночь. Завтра. Аромат леса почему-то усилил запах картона от пустых коробок, и Лола сложила их у входной двери. Хотелось вышвырнуть всю кучу на лестничную площадку, но за это ее сочтут «неподходящей соседкой». Она достала белую простыню, бросила ее поверх кучи, капнула лавандовым маслом, закрыла окно и принюхалась. Ходила по комнате и тянула носом на каждом втором шаге. Вдруг показалось, что Бертран шагает с ней в ногу по паркету, а стены глазеют на них и молчат. Не враждебно, нет, но утром они слышали, как она говорила с Бертраном, и станут немыми свидетелями ее общения с Франком.

Лола отослала мужу эсэмэску: «Ужинаем вместе?» Он ответил сразу: «Занят под завязку». Она подумала вслух: Я решусь признаться сегодня вечером! Замерла, уставившись на стену, счастливая и перепуганная. Я ничего не могу поделать. Стены впитали эти мысли и схулиганили – кинули в нее луковым запахом. Лолу затошнило. Никаких жареных овощей! Она собрала лук в пакет и выставила его на балкон, понадеявшись, что соседи не станут возражать.

Лола прилегла на диван. Сделала несколько медленных вдохов-выдохов, чтобы расслабить мышцы. Дети активизировались, она почувствовала свирепый голод и съела китайский супчик, несколько ломтиков сыра, апельсин и два кусочка шоколада. Ужинала в полумраке и тишине и думала: Такая атмосфера понравилась бы Бертрану. Она обвела взглядом стены и сказала им – без слов: если бы этот мужчина оказался здесь, он превратил бы вас в самое красивое место на земном шаре. Он дал мне новую жизнь. В голове появились другие мысли, зазвучали обрывки фраз и слов, которые нужно будет сказать Франку. Когда? Сегодня вечером или завтра?

Она лежала лицом к черному лесу. Пьянящая любовь стирала все остальные чувства. Дети спали у нее в животе, в своем теплом гнездышке. Сон подбирался к ней на мягких лапах, и она уже решила лечь, но тут вернулся муж. Он бросил пальто на коробки, и Лола спросила:

– Тебе не кажется, что пахнет складом?

– У меня заложен нос. У нас есть бумажные носовые платки?

– На кухне.

Франк послал Лоле воздушный поцелуй, повернулся, приподнял простыню и сказал, что не знает, куда «такое» выбрасывают, но в воскресенье «решит проблему».

– Через три дня?!

– Выброси их пока на балкон, – посоветовал Франк, содрал с себя водолазку цвета морской волны и водрузил поверх кучи.

– Не уверена, что жилищный устав это одобряет, а ключей от подвала у нас пока нет…

– Ну не знаю я, что делать, Лола! Разве что отнести коробки в машину?

Лола посмотрела на двухдневную щетину, бледную кожу, ярко-голубые глаза… и пошла на кухню разогревать суп.

Франк надел спортивный костюм, подошел к ней со спины, погладил живот, сунул ладони под свитер. Лола напряглась.

– Холодные!

– Как прошел день, милая?

Она увидела в стеклянных дверцах отражение его улыбающегося лица.

– Была в магазине, купила еды, вернулась и не захотела готовить лук-порей.

Франк поцеловал ее в шею.

– Они уже спят?

– Да.

– Бесились сегодня?

– Нет. Двигались тихонечко, – ответила Лола, садясь за стол.

Франк хлебал суп стоя, прямо из кастрюльки, потом сжевал кусок сыра.

– Не заметил, как пролетело время, представляешь?

Он почистил банан, нагнулся, достал ноутбук, включил и, не обращая внимания на Лолу, ответил на несколько писем. Она смотрела на него, видела темные круги под глазами и вдруг почувствовала дурноту, понимая, что во всем виновато ее собственное вранье.

Лола встала, приоткрыла окно, но Франк запротестовал:

– Ты что, я и так простужен!

– Приготовить тебя отвар?

– Лучше горячего вина с медом. И с корицей, пожалуйста.

Лола выдвинула ящичек со специями. Корицы захотел? Я встретила мужчину, Франк.

– А без корицы будешь?

Ответа она не дождалась, поставила чашку с дымящимся питьем перед мужем, уселась поудобнее и сообщила – к собственному превеликому изумлению, – что должна с ним поговорить.

– Я слушаю, – не отрываясь от экрана, кивнул он.

– Только не так.

– Не капризничай, Лола! У меня завтра совещание с Йоханом Хайссом.

– Кто это?

– Большой босс.

– Сколько их у тебя?

Франк посмотрел на Лолу честными глазами. Его зовут Бертран Руа. У него черные глаза. Я не устояла.

– Что такое? Дети?

– Нет… Но… Я…

Я и не пыталась устоять.

– В чем дело?

Лолу заставил замолчать не голос Франка, а открытый взгляд его синих глаз. Незамутненных обманом. Она открыла рот, и воздух проник в трахею, протиснувшись между ужасными фразами. Лола едва не расплакалась, резко поднялась, но Франк удержал ее за руку.

О господи! Будь он холоден, реши упрекнуть ее – хоть в чем-нибудь, Лола, конечно же, не пролепетала бы срывающимся от стыда голосом:

– Женщина, которая приходит помогать, никак не подключит Интернет…

– Но ведь он есть у тебя в телефоне.

– А я хочу на компьютере!

Муж улыбнулся, обошел стол, прижал Лолу к себе, посетовал, что доставляет ей «эти мелкие неприятности», коснулся ладонью затылка. Лола не отозвалась – ей требовалась рука Бертрана.

Франк отвел жену в спальню, они легли, не зажигая свет, и он почему-то вспомнил день, когда вернулся домой и застал ее в «фонаре». Она так глубоко задумалась, что не услышала шагов за спиной.

– Ты сегодня думала об отце?

– Нет.

– Говорила об этом с матерью?

– Нет.

Лола поняла, что не заговорит о Бертране. Не сегодня вечером. Возвращаясь с рыбалки, отец бывал молчаливым. Его качало, когда он снимал сапоги. Лола бежала в комнату Эльзы, закрывая по пути все двери. Мы сидели спина к спине. Снизу доносились крики. Она не хотела, чтобы сестра это слышала, а Эльза напевала и рисовала на бумаге путаницу линий…

– Рассказывай мне, когда задумаешься о нем, хорошо, детка? – мягко попросил Франк.

– Ладно.

– Поклянись.

Лола поклялась, в очередной раз солгав – в темноте это оказалось нетрудно, – и добавила, что завтра обедает в аэропорту с коллегами. «У них будет долгая стоянка…»

– Тебя это развлечет.

Лола не произнесла больше ни слова, даже не вздохнула, и Франк начал извиняться, что бросает ее одну в новой квартире:

– Я хочу оказаться лучшим – ради детей. И ради себя, мне это необходимо.

Несколько минут они лежали неподвижно, потом Франк пообещал, что после родов попросит предоставить им дом в «оживленном квартале, где ты сможешь встречаться с людьми». Он поцеловал ее в губы, в живот и ушел, осторожно прикрыв дверь.

Трусость. Это слово маячило за спиной отца и душило Лолу. Она не зажигала свет из страха увидеть его на всех стенах и у себя под кожей.

Она встала, разделась, скользнула в холодную постель и натянула простыню на лицо. Никто не хочет жить с вруном – и уж тем более с врушкой. Но кто, кроме Эльзы, делает то, что хочет, на самом деле? Ребенок? Дети у нее в животе, подарившие ей такой глубокий сон, что Франк спокойно довел свой доклад до совершенства?

Лола не слышала бормотания мужа, не проснулась, когда он ложился, не заметила, что он встал, едва рассвело. Гормоны наделены волшебной властью над сном беременных. В пятистах километрах от Франкфурта Бертран метался по дому. Положил в карман билет, залил полный бак, проверил уровень масла, приготовил одежду. Собрался, как для долгого путешествия. Поужинал в 23.00, в одиночестве – отец уехал в какой-то город, название Бертран не запомнил. Он поднялся в свою комнату, взглянул на ночь и решил оставить окно открытым. Я меняю жизнь. Черт! Мой паспорт! Пришлось бежать в кабинет. Внизу он столкнулся с матерью, только что вернувшейся с работы.

– Готов?

– Вот, едва не забыл паспорт.

Бертран выглядел очень уязвимым, она взяла его за руку и потянула за собой к лестнице.

– Добром это не кончится, – буркнул он.

– Потеря времени принесет еще большую боль. Вы должны поговорить.

– Чего заслуживает эта любовь? Страха?

– Нет! – отрезала мать.

– Почему ты не усомнилась в моих словах?

– Ты излучаешь правду.

На пороге его комнаты она вдруг попросила сына описать Лолу.

– Ростом почти с меня, стройная, волосы мягкие, очень светлая шатенка. Стрижется коротко. Черные ресницы, пухлые губы, гениальная улыбка, светлая кожа, тонкие щиколотки.

– А глаза?

Бертран ответил не сразу – не знал, как передать глубину ее взгляда.

– Ореховые, ближе к зеленому.

– Поняла…

Бертран наклонился, поцеловал мать.

– Спасибо.

– Ты вырос, милый.

– Мой рост уже в шестнадцать лет был метр семьдесят четыре.

– Я не об этом…

Бертран улыбнулся, погладил мать по волосам.

– У тебя четыре одинаковые куртки. Эта – третья, у нее на воротнике след от фломастера, вот здесь. Он не отстирывается. Кто его поставил?

– Коллега. Она гналась за мной в раздевалке.

Бертран лег. Завтра я обниму Лолу.

4

На кухонном столе, рядом с коробкой хлопьев, лежал листок, исписанный синим фломастером. «Беру твою машину – нет времени заправляться, и твой зарядник – пожалуйста, найди мой. Целую». Трусость. Лола подумала, что это слово применимо и к гормонам, раз в этот самый момент они не употребили свою магическую силу, чтобы подавить панику.

Она бросила взгляд на часы, заметила, что на комоде у входной двери нет ключей от служебной машины Франка, и сообразила, что они остались в кармане пальто, которое валяется на столе в кабинете (или под ним). Мобильник «умер», потому что Франк отключил его, чтобы зарядить свой ноутбук. 08.15! Ни Интернета, ни телефона, а зарядник Франка наверняка у него на работе со вчерашнего дня.

Лола выдохнула и попыталась успокоиться. Бертран поднялся на борт. Нужно вызвать такси. Она сняла трубку. Какая компания возит пассажиров? Она обшарила квартиру в поисках справочника. Черт, черт, черт, мне нужен номер справочной! Лола накинула пальто на пижаму, постучала в дверь квартиры напротив. Соседка, к счастью, была еще дома и без лишних вопросов вызвала такси. Лола поблагодарила и пошла собираться. Таксист приехал вовремя, пробок не было. Я могу успеть.

– Приедем вовремя, – бросил водитель, посмотрев в зеркало.

– Спасибо.

Через полчаса она увидит мужчину, который летит к ней.

Через полчаса я обниму Бертрана.

В 09.49 таксист высадил Лолу у терминала. Он вышел из машины, открыл ей дверцу, и она двинулась в зал прилета походкой беременной женщины. Рейс Air France AF-123 приземлился. Она мысленно отсчитывала минуты и шаги, зная, что сейчас говорят стюардессы и как ведут себя пассажиры. Бертран окажется среди самых нетерпеливых – стариков и семейных. Он станет улыбаться, чтобы его пропустили, его будут «посылать» грубо и раздраженно, потому что в нашем мире XXI века никто никому ничего не уступает. И уж, конечно, не молодому мужчине со счастливыми черными глазами и… не беременному! Бертран паниковал. Лола не ответила ни на эсэмэс, ни на звонок. Он убедил себя, что она в пути или на подземной стоянке, где нет сети. У нее был особенный голос. Она перезвонила.

Он топтался в проходе за жирным человеком-горой с двумя кейсами, у которого каждые три метра развязывались шнурки. Она будет в аэропорту.

Потерявший терпение фотограф перепрыгнул через кресла и обогнал очередь по параллельному проходу, не обращая внимания на несущиеся вслед разноязыкие проклятия и замечания стюардесс. Бертран сейчас напоминал лосося, рвущегося вверх по течению, чтобы… выжить?

Он поскользнулся на игрушке и ударился локтем о стену бесконечно длинного коридора. Знает ли эта стена, что человек летит вперед, потому что хочет попасть в свою мечту? Конечно знает. Аэропортовские рукава-туннели – опытные эксперты, привычные к любым ситуациям и языкам. Эти стены узнают руки, ждущие поддержки. По правде говоря, их они любят больше остальных. Существуй переселение душ на самом деле, стены захотели бы стать мужчиной, который мчится к любимой женщине.

И видит ее. Она в светло-сером пальто, волосы до плеч прячут родинку на шее. Она не находит его в толпе, но ищет взглядом. Бертран мысленно возблагодарил Небеса и всех Его ангелов за то, что позволили поймать этот взгляд. Он был ответом на вопрос, мучивший его всю прошлую ночь. А потом она увидела. И не улыбнулась. Так лучше.

Он обнял ее. Руки Лолы скользнули под свитер, коснулись кожи. Ее пальцы дрожали. Он погладил округлившийся живот.

– Я все время о тебе думаю. Поцелуй меня, – шепотом попросила она. Сейчас. Власть Сейчас ошеломительна. Они повторяли это снова и снова даже после того, как последние пассажиры исчезли из виду. Потом власть Сейчас велела им нарушить молчание.

– Сколько у тебя времени?

– Весь день. Я сказала, что обедаю с коллегами из Air France. – Они шли к бару, обнявшись, переглядываясь, шепча: «Наконец-то вместе…»

– Я все время о тебе думаю, – признался он.

– Я тоже.

Полы пальто разошлись, и Бертран увидел круглый, как мяч, живот под шерстяным платьем пурпурного цвета.

– Это близнецы.

Бертран широко улыбнулся, растопырил пальцы и положил ладонь на бесценное вместилище. Лола коснулась индейского кольца.

– Ты прекрасна.

Да, Лола была очень хороша. Она чувствовала себя счастливой и улыбалась.

– У тебя волосы намного короче, – сказала она.

– Парикмахерша отомстила за все те разы, что я не являлся, не предупредив. Знаешь, я скоро уеду снимать большие озера. Со мной подписали отличный контракт. Надеюсь улететь в конце ноября. Сначала в Африку.

Лола посмотрела ему в глаза. Бертран на ходу поцеловал ее в губы.

– Когда ты вернешься?

– Сделаю все, чтобы быть тут к концу февраля, – пообещал он, глядя ей в глаза.

– Хочу сразу с тобой увидеться, – улыбнулась Лола и добавила: – Как только сойдешь с трапа.

А потом сложилась пополам, упала на пол, и Бертран ужаснулся, заметив тонкую струйку очень темной крови, текущую по ее ноге.

5

Молодой человек крикнул по-немецки, что ему нужна помощь. Лоле было очень больно, она лежала, согнув колени, темная вязкая кровь медленно вытекала из ее лона. Он говорил с ней, пытаясь поддержать. Лоле казалось, что живот вот-вот разорвется. Она прерывисто дышала, плакала и шептала:

– Я не хочу потерять детей…

– Этого не случится, Лола, не случится.

Приехала «Скорая». Врач измерил давление. Задал тысячу вопросов. Она отвечала, мешая немецкий, французский и английский. Бертран переводил. Страдание и страх стерли красоту с лица Лолы. Ей сделали несколько уколов. «Не волнуйтесь, сейчас станет легче, и вы уснете». На носилках Лолу пронесли через зал ожидания. Зрение мутилось, она видела Бертрана, он был очень высокий и то отдалялся, то приближался.

– Что с моими детьми?

Врач даже не посмотрел на пациентку. Каталка двигалась вперед. Бертран сжал руку Лолы: «Не шевелись, не волнуйся…» Двери открылись. Дальше, дальше… Лола чувствовала, что боль уходит из тела, как раскаленная лава из жерла вулкана.

А потом все исчезло, осталась одна темнота.

6

Когда Лоле удалось приоткрыть неподъемные веки, оказалось, что она лежит на кушетке в смотровой, переодетая в больничное. Действие лекарств заканчивалось. В помещении горел мягкий свет, перед экраном сидел мужчина лет шестидесяти с вьющимися седыми волосами. Рядом стояла медсестра – ждала, когда пациентка очнется. Лола пришла в себя и сразу вернулась острая боль.

Лола положила ладони на живот. Сестра поинтересовалась, на каком языке предпочитает общаться мадам – на английском или немецком?

– Я потеряла детей? – бесцветным голосом спросила Лола по-немецки.

– Нет, нет, мадам, успокойтесь, – ответил врач. – Вот, смотрите. – Он обвел стрелкой курсора силуэт на экране. – Не нужно волноваться, оба малыша шевелятся, и допплер хороший. Один из них меньше, размеры того и другого чуть ниже средних показателей, но это обычное дело в случае беременности двойней. Как вы себя чувствуете?

Лола смотрела, не понимая и не имея сил сказать: «Не хочу быть тут, за что мне все это?!»

– Вам по-прежнему больно?

– Нет, стало легче. Но кровотечение продолжается?

– Да.

– Это опасно?

– Вы останетесь у нас – на некоторое время, и мы понаблюдаем, – стараясь быть убедительным, ответил доктор. – Я все объяснил вашему другу.

– Он ждет в коридоре, – сообщила медсестра.

Лола переводила взгляд с врача на медсестру, чувствуя себя одновременно «здесь и не здесь».

– Что случилось?

Седовласый объяснил, что, судя по резкой боли, описанной врачом «Скорой», по результатам УЗИ…

– …и учитывая цвет крови, которую вы теряете, это отслоение плаценты. Недраматичное. Обе ваши плаценты нормально прикреплены, так что, на мой взгляд, речь идет о доброкачественной гематоме. Произошло это после того, как лопнул небольшой сосуд. Вот здесь.

– Почему это случилось?

– Трудно сказать. Бывает подобное нечасто – пожалуй, у пятнадцати процентов пациенток. Вы ведь только что переехали, верно? Случайно не перенапрягались?

– Разбирала коробки, ничего тяжелого не поднимала. – Не дав врачу вставить ни слова, она спросила: – Отслойка может оказаться… фатальной?

Врач одарил ее отеческой улыбкой.

– Совсем исключить осложнения нельзя, поэтому вы должны оставаться под нашим наблюдением, лежать – и ни малейших нагрузок!

Взгляд у доктора был открытый и ясный, голос звучал искренно.

– У вас нет никаких причин думать о плохом. Отдыхайте и сохраняйте оптимизм. Я серьезно, мадам! С вами мы управимся, а вот детям вы должны помочь сами. У нас проводят сеансы медитации и релаксации, и поверьте, мамочкам в вашей ситуации это очень полезно. Вы уже посещали врача в Германии?

– Записана на послезавтра, не помню к кому.

– В таком случае я, Конрад Шмидт, буду счастлив наблюдать вас в этой больнице, – торжественно провозгласил доктор. – У нас лучшее неонатальное отделение в Европе.

Лола повторила с тоской в голосе:

– Неонатальное…

Шмидт кивнул:

– Мы здесь творим чудеса. Скажите-ка мне, голубушка, вы чувствуете себя сносно?

– Да.

Сестра записала предполагаемую дату зачатия и дату последних месячных. «Нет, не курю. Наркотики? Никогда! Выкидышей не было… Единственная семейная «проблема» – Эльза. Ни генетических, ни хромосомных поломок не выявлено».

– Забеременеть оказалось непросто?

– Мы год… старались.

– А что с месячными?

– Без противозачаточных таблеток – между двумя и четырьмя неделями. Ни у одной женщины в нашей семье таких проблем не было, я проверила.

Лола сделала паузу, и Конрад успел «вклиниться»:

– Ничего удивительного, но я не вижу поводов для беспокойства.

– Мой французский доктор считает, что я забеременела 7 июня, – призналась Лола, глядя в глаза Шмидту.

Доктор взгляда не отвел и попросил:

– Ответьте мне честно, мадам, что вас беспокоит?

И Лола рассказала о московском тесте, оказавшемся положительным. «Я сделала его в шесть утра, но мой гинеколог заявил, что это можно не принимать во внимание…»

– Я должен изучить ваши анализы, – подумав, решил Шмидт. – Вполне вероятно, что неоплодотворенная яйцеклетка самопроизвольно отделилась, проделав брешь. Понимаете, о чем я?

Лола кивнула.

– У меня произошли две разрозненные по времени овуляции?

Врач улыбнулся, сунул руки в карманы безупречно белого и идеально отглаженного халата и с восхищением в голосе признался, что тело человека – в особенности женское – есть хранилище тайн и…

– …преподносит сюрпризы даже доктору с тридцатилетним стажем. Я отказался от категоричных суждений. Смотрю, констатирую, порой изумляюсь. Сделаем анализы, они кое-что прояснят… надеюсь. Честно говоря, мне ближе идея множественных и раздельных овуляций, чем результат русского теста низкого качества.

Улыбка Шмидта стала еще шире.

– Во всех сказках есть доля правды, а жизнь – самое прекрасное волшебство на свете. И это волшебство не требует никаких усилий. Подчеркиваю – ноль усилий с вашей стороны! Считайте, что тело умеет говорить, и прислушивайтесь к нему. У нас неплохой шеф-повар, а в палате скучать не придется – у вас будет компания.

7

Санитар открыл дверь, пропуская каталку, и Лола увидела Бертрана. Он стоял, прижимая к себе окровавленное пальто и сумку, лицо выражало нетерпеливое ожидание и ужас.

Бертран схватил руку Лолы, сжал пальцы и отпустил. Санитар невозмутимо толкал вперед каталку, так что фотографу пришлось идти сзади.

– Как ты себя чувствуешь?

– Оглушенной. Но с детьми все хорошо.

– А кровотечение?

– Отслойка плаценты, за которой «нужно понаблюдать», как сказал доктор. Придется лежать.

Лола чуть повернула голову, чтобы видеть Бертрана, и он погладил ее по волосам.

– Больно?

– Уже меньше.

Они свернули на указателе «Гинекология» – это отделение находилось справа от родильного. Одна сторона коридоров была выкрашена в сиреневый цвет, другая в лиловый. Санитар завез каталку в палату 2204, где ждала улыбающаяся медсестра. Она спросила на хорошем английском, «говорит ли мадам по-немецки», сказала, что ее зовут Летиция, и объяснила, как функционирует кровать, где включается свет и находится кнопка вызова медперсонала. Больница стремится свести к минимуму влияние магнитных волн: «Никакого интернета и мобильной связи!» Распоряжение должно выполняться неукоснительно, как и режим, но главное – ни под каким предлогом не вставать без разрешения с постели в отсутствие врача или медсестры!

– Время посещений тоже строго регламентировано: с 14.00 до 21.00. И не больше трех человек одновременно. Любите цыпленка и пюре?

– Да.

– Значит, все в порядке. Если появятся вопросы, я рядом.

Дверь закрылась бесшумно, и Бертран подставил под ручку стул, сел на кровать и взял ледяные пальцы Лолы в ладони. Лицо ее в свете неоновой лампы казалось мертвенно-бледным и осунувшимся.

– У меня всего несколько минут, я должен успеть рассказать. Секретарша задавала вопросы, чтобы заполнить досье и карту, пришлось достать из твоей сумки свидетельство о браке. – Он улыбнулся. – Звонить буду по этому телефону. – Бертран постучал пальцем по стоящему на тумбочке белому аппарату.

– 06……… Я знаю твой номер наизусть.

Бертран наклонился, поцеловал ее в губы, шепнул едва слышно:

– Я сообщил Франку.

Лола напряглась, и он ободряюще засмеялся.

– Секретарша спросила, знаю ли я твоего мужа, я снова порылся в твоей сумке и нашел визитку. Пойми, родная, я не мог поступить иначе.

Лола кивнула.

– Я попал на помощницу Франка, она сразу все ему передала, и он перезвонил. Я назвался коллегой из Air France, объяснил, что тебя сейчас осматривают. Твой муж вот-вот будет.

Лола хотела было сказать, что, возможно, не была беременна тогда, в Москве, но вспомнила строгий голос Конрада Шмидта: «Никаких волнений!» – подумала о детях и молча обвила шею Бертрана руками.

– Как же мне нужна твоя любовь…

Хлопнула дверь. «Люблю тебя, Лола». Послышались торопливые шаги.

– Я могу перенести Африку и остаться.

– Нет. Езжай и возвращайся поскорее.

Они смотрели друг на друга и словно парили в воздухе. Вместе.

Кто-то подошел к двери, остановился.

– Буду звонить каждый день.

Ручка задергалась. Бертран поцеловал Лолу и встал, она удержала его за руку.

– Мы упустили наш шанс…

Он не понял, утверждение это или вопрос.

В дверь постучали.

– Не смей так говорить! – воскликнул он, очень надеясь, что его голос прозвучал убедительно.

На сей раз стучали дольше и раздраженней. Бертран открыл, извинился, и спокойный, как удав, санитар вкатил Лолину соседку. Следом появилась Летиция и начала что-то делать, вполголоса разговаривая с женщиной. В тот момент, когда на пороге появился Франк, медсестра попросила «посторонних удалиться», мужчины столкнулись в дверях, и оба вышли в коридор. Франк едва успел махнуть Лоле рукой, прислонился к стене и посмотрел вслед парню в джинсах и широкой вельветовой куртке темно-коричневого цвета, медленно удалявшемуся по коридору. Он шел нога за ногу, понурив голову, опустив плечи. «Ему, наверное, очень тяжело», – подумал Франк. Он никогда не узнает, что угадал, а Бертран, свернув за угол, обессиленно приткнулся к стене.

У обоих ноги были ватными от страха. Оба смертельно устали и чувствовали боль Лолы как свою.

Три измученных человека.

Даже стенам хотелось плакать, а ведь они столько видели и слышали, что им давно пора было привыкнуть. У стен нашлось бы дело повеселее, чем служить «подпоркой», они и хотели бы ответить на вопрос, терзавший двух взрослых мужиков, но для начала тем следовало его задать, а они только шептали и шептали: «Это из-за меня?» – «Это из-за меня?» – «Это из-за меня?» – «Это из-за меня?» – «Это из-за меня?» – «Это из-за меня?» Так свистит и завывает на пороге ночи злой осенний ветер.

Больничные стены не могли помешать ему подкрасться к кровати в палате 2204, и он огорчил сердце Лолы.

8

Франк выслушал жену и подробно расспросил доктора Шмидта, когда тот заглянул узнать, как чувствует себя его пациентка. Лола так устала, что заснула во время разговора. Врач изучил результат анализа, эхокардиографию и допплер.

– Она такая бледная…

– Мы будем очень внимательно наблюдать за вашей женой и детьми. Я сказал ей, что у нас лучшее в Европе неонатальное отделение, и это не похвальба, а чистая правда!

Мужчины переглянулись. Франк не спросил, каковы риски для Лолы и детей, потому что кудрявый седой врач успокоил его без слов. Он был позитивен и твердо намерен склонить судьбу на «правильную» сторону, чем сразу понравился инженеру. «Он добрый, я чувствую…»

Всю дорогу до дома будущий отец пытался ни о чем не думать и повторял, как мантру: «…он добрый». Он кружил по квартире, складывал в сумку пижаму Лолы, белье, свитера, футболки, носки и вдруг наткнулся взглядом на гору разобранных коробок. Может, она перетрудилась? Неужели ей до такой степени здесь не нравится? Франк подавил неприятное чувство, чтобы, не дай бог, не передать его Лоле. Где твои книги?

Он взял туалетные принадлежности, косметику решил не брать и тут же передумал. Она будет недовольна. Черт, салфетки забыл. Что еще? Франк замер в центре белой гостиной, предчувствуя, что эту зиму проведет в одиночестве, в «компании» работы.

Тихий внутренний голос твердил: «Вы переехали в Германию, чтобы ты довел до ума свое изобретение, эгоизм тут ни при чем…» Инженер захлопнул дверь и сбежал вниз по лестнице.

Бертран безостановочно ходил по залу прилетов, где только сегодня утром они с Лолой наконец обнялись. Он смотрел в скучный серый пол и видел ее полные слез глаза и струйку темной крови на ноге. Как поступить – остаться и навестить ее завтра в больнице? Но проникнуть туда можно будет не раньше двух дня. А если он столкнется с Франком? А вдруг, увидев меня, она разнервничается и ей станет хуже?

Последняя мысль подтолкнула Бертрана к стойке регистрации. Когда он летел во Франкфурт из Парижа, боялся, что Лола передумает и не придет на свидание, а в эту секунду его мучило кое-что пострашнее. Лола может не только потерять детей, но и умереть от потери крови.

В детстве Бертран старался не слушать «больничные» истории матери, но запомнил все в деталях, и теперь знание убивало его.

9

В понедельник, ровно в десять, Франк второй раз за утро позвонил в больницу и услышал от Лолы, что ночь была трудная – из-за судорог и повышенной тревожности. К ней приходил доктор Шмидт.

– Не думаю, что меня отпустят…

– Ясно. Говори, что привезти из одежды. Я заскочу часов в двенадцать.

– Не забудь зарядку для телефона.

– Это запрещено, дорогая. Нужно соблюдать…

– Это чистый идиотизм! Я не могу звонить, мне нельзя покидать палату и уходить с этажа. Хорошо хоть музыку не запрещают слушать!

Франк сдержался, не стал спорить и спросил:

– Хочешь чего-нибудь вкусненького?

Лола посмотрела на соседку – та замкнулась в тяжелом молчании и уже два часа разглядывала ногти – и неслышно вздохнула, продолжая слушать голос мужа.

– У нас родятся изумительные, лучшие дети на свете, дорогая! Ты выдержишь. Слышишь? Ты сильная, ты все сможешь. – Франк изображал бодряка и старался быть очень убедительным.

Я и сама-то не очень знаю, на что способна. «Трусость» выплыла из дремы и неслышно зазмеилась по голубым стенам палаты 2204. Лола закрыла глаза и почему-то потребовала свое вязание. «Хочу закончить ирландский жакет». Франк бурно обрадовался.

– Отличная идея! Где оно лежит?

Лола задумалась.

– В одной из последних неразобранных коробок.

– Как ты ее подписала?

– НМ-нь – несрочная мутотень.

Коробки с пометкой НМ-нь обнаружились у стены в коридоре. Франк плюнул на обед, вернулся домой и пересчитал их. Семь. Откуда берется все это ненужное барахло? В памяти мелькнул образ бабушкиного подвала. Франк встряхнул головой. Никаких негативных волн. Осмотр и отбор. В седьмой по счету коробке отыскались наконец упакованные в папиросную бумагу мотки чистой ирландской шерсти цвета вайснатур. Под ними лежали спицы разных размеров и страница из журнала со схемой и фотографиями модели в готовом изделии. Девушка чем-то напоминала Эльзу. В самом низу лежала недовязанная спинка – Лола начала ее летним вечером, сидя в шезлонге в саду родительского дома в Безансоне. Она была в черных шортах, мама морочила ей голову всякими глупостями.

Франк сбежал по лестнице, примчался в клинику, но пакет пришлось оставить на стойке дежурной медсестры. Церберша наотрез отказалась пропустить его, только твердила: Nein. Nein. Nein, – и стучала пальцем по циферблату часов.

В 15.00 Лола позвонила сказать спасибо, и Франк ответил:

– Хочу такой же, но мужской.

– Заказывай шерсть.

– Какого цвета?

– Выбери сам.

Он не ответил, и Лола мгновенно напряглась. Когда Франк общался с Лолой на расстоянии, она превращалась в другую женщину, которая другим голосом вела беседу с другим мужчиной своей жизни.

Соседка не расслышала этой разницы, когда Лола позвонила Бертрану, да она вообще ничего бы не заметила и не ответила бы на оклик. Нет, Астрид Клейн не была глухой и понимала французский язык, но природа лишила ее способности различать полутона и нюансы.

Астрид не казалась ни идиоткой, ни робкой деревенщиной. У нее было высшее образование, она занимала высокий пост в какой-то администрации (Лола так и не разобралась, в какой именно). Если бы Лолу попросили сравнить Астрид с дорожной машиной, она выбрала бы дорожный каток, один из тех «равнодушных» мастодонтов, что ровняют автобаны.

Взгляд молодой женщины оживал только при виде десертов. Лола их не ела и оставляла на подносе, что выглядело как предложение угоститься. Голос она перестала понижать, поняв, что Астрид пребывает в параллельной вселенной и ей нет дела до других.

– Нет, вставать не разрешили, но мне лучше.

– Слава богу…

– А ты как? Все получается?

– С фотографиями – да. А проклятый текст на три тысячи слов, который… Я застопорился.

– Где?

– Застрял в начале пути. К востоку от Москвы… Сижу в кабинете за компьютером.

Накануне Бертран описал Лоле свой стол – белый, узкий, очень длинный и без ящиков. «Я катаюсь вдоль него и легко нахожу нужное в моих «завалах». У меня безупречная визуальная память, – похвастался он. – А у тебя?»

Вчера она не успела ответить – в палату вошел врач. Теперь, ясно представив себе Бертрана в офисном кресле на колесиках, она произнесла серьезным, не допускающим возражений тоном:

– По-моему, я знаю, в чем проблема, но скажи сам, сейчас же.

– Хочу тебя видеть. Так сильно, что внутри все дрожит. Но… Только не смейся. Боюсь навредить. Вдруг я вернусь, а кровотечение усилится? – Он помолчал. – Появлюсь, когда ты поправишься.

– У меня в голове те же мысли, – с тяжелым вздохом призналась Лола и добавила голосом, прозвучавшим, как музыка:

– Все равно ничего бы не вышло – вечером приезжают родители Франка.

– Надеюсь, на много дней. – Бертран улыбнулся.

– Боюсь, что да.

– Они на пенсии?

– Нет, но своим временем распоряжаются и купят все, что я уже вряд ли успею.

– Пусть бабушка с дедушкой понаслаждаются, – с нежной иронией сказал Бертран. Он понимал, как сильно она нуждается в утешении и поддержке, чтобы не чувствовать себя «никчемной неудачницей». – Забудь обо всем, кроме детей, теперь важно только их здоровье.

– Тогда поговори со мной о чем-нибудь красивом – немедленно, а то запла́чу!

– Твое красное платье, – мгновенно отреагировал он. – Не в шкафу на вешалке. В метро. Ты держалась правой рукой за верхний поручень и притворялась, что не видишь моего отражения в стекле, и платье тянулось вверх, как живое. Чуть-чуть. Жалко, что я был без камеры, мог бы поймать твой взгляд и присвоить его, ведь ты думала обо мне.

– Верно, о, «мастер сладких речей». И…

Дверь открылась.

– Что – и? – переспросил Бертран, понизив голос.

– И это было очень красиво.

– Конечно, очень. Еще как красиво. Просто сумас-ш-ш-ш-едшая красота! – передразнил Бертран и тут услышал в трубке посторонние шумы.

– Это каталка громыхает?

– Меня повезут на внутриутробную эхокардиографию. Надолго.

– Удачи и счастливого пути.

Лола положила трубку. Последняя фраза далась ей нелегко, и Бертран это почувствовал. Он нервно ходил по комнате, закладывал руки за голову, совал в карманы, дергал себя за волосы и на каждом шагу выговаривал новое слово: УЗИ, допплер, текст, кровь… Моя поездка. Много недель в разлуке с ней… «Я нуждаюсь в твоей любви». Он вернулся к столу. Я тоже, Лола. «На востоке Москвы…» Три тысячи слов. И что мне с ними делать? Сложить во фразы и объяснить, что я люблю эту женщину, что никогда даже близко ничего подобного не чувствовал и не знал, что такое бывает? Я же не дебил какой-нибудь! Но это именно то, от чего я убегал, и то, чего я так хочу сейчас… Хочу слушать ее голос, когда она говорит со мной. Господи, как же страшно она закричала! А потом упала, и кровь потекла по ногам… Лола ни словом его не упрекнула, но из-за чего-то же случилась отслойка! В тот самый момент, когда я был рядом…

Эта кровь на ногах… Даже если Лола ничего не сказала, не винила его, что стало причиной? Почему, когда я был там?

Бертран подошел к окну. Этажом выше его мать ходила по кухне, открывала и закрывала дверцы шкафов. Она попробовала подбодрить сына, когда тот вернулся из Франкфурта в состоянии черной тоски и тревоги. Приводила примеры «чудес», и Бертран записывал, чтобы потом пересказать Лоле.

Флоранс уверяла, что «подобные вещи случались, случаются и будут случаться», Бертран верил сам и убеждал Лолу: «Все наладится…» Он без конца думал об этом в Париже, и перед лифтом, и в кровати, но так и не выговорил проклятую правду… Это МОЯ вина.

Родители Франка прибыли во Франкфурт, чтобы купить коляску, кроватку, пеленки…

Бертран повернулся спиной к окну. С жизнью не поспоришь. Лола должна преодолеть трудности с минимальными потерями, а он должен зарабатывать на жизнь. Абсолютный приоритет. Нужно идти вперед, нужно трудиться.

Бертран написал два параграфа. Четыреста двенадцать слов. И остался доволен.

10

В течение дня Бертран так и не поговорил с Лолой, но дозвонился в Германию после деловой встречи на Монпарнасе. Стоял на тротуаре авеню дю Мэн и задавал вопросы. Со вчерашнего дня ничего не изменилось, она чувствовала себя хорошо. «Твои родственники там?» – «Постарайся завтра позвонить пораньше!» – «Целую, целую, целую…» – «И я…»

«Локаторы» Астрид не улавливали перемен в интонациях Лолы. Зато у ее свекрови только что уши назад не отгибались от любопытства, хотя она вроде бы увлеклась разговором с молодой немкой. Мари-Анж Милан не была ни бесчувственной, ни глупой, что бы там ни придумывала королева-бабушка. Мари-Анж, косметолог по призванию, любила делать красивыми других женщин и преуспевала, потому что умела слушать. Даже нескольких человек сразу. И сейчас она уловила весь разговор мужа с невесткой. Конечно, если бы его предприятие в свое время дало ему шанс «отличиться», он бы его не упустил. Как сейчас Франк…

– …тем более что я, как и ты, свободно говорю по-немецки и люблю картошку.

– Слишком сильно, – вмешалась Мари-Анж. – Кто звонил, Лола?

– Подруга. Диана. Хочет меня навестить.

– Она была на свадьбе? – не отставала свекровь.

– Только на ужине. Опоздала на поезд и не успела в мэрию.

– Вспомнила, на ней было красивое ярко-зеленое платье.

– Хорошенькая! – подхватил свекор Лолы. – И пухленькая – как я.

– Она стюардесса?

– Нет. Адвокат по финансовым делам.

– А ты почему не пошла в юристы?

– Трудный вопрос…

Разговор затягивался. Лола отвечала коротко и осторожно, не поднимая глаз от вязания. К счастью, Астрид решила «выдать» все, что могла сказать по-французски, и с улыбкой заметила, что «все-таки вязание – глуповатое занятие, старомодное и нехудожественное». Лола взглянула ей в глаза и спросила:

– Вы рисуете? Пишете маслом?

– Зачем мне заниматься живописью?

Мари-Анж и Лола в кои веки раз понимающе переглянулись, но тут появилась медсестра: обеим пациенткам пора было отправляться на допплер. Когда они вернулись в палату, супругов Милан уже не было.

– Симпатичные люди… – высказалась Астрид.

– Очень.

– И помогают больше, чем твоя мать.

– У них больше свободного времени, – сухо бросила Лола.

– Я все приготовила и купила заранее, потому что у меня почти сразу начались осложнения, – призналась Астрид, созерцая свой живот. – Я знала, что придется скучать здесь.

Лола взяла спицы. Во всяком случае, в одном Конрад Шмидт оказался прав. Компания ей полезна, есть с кем поговорить, сравнить, посетовать, отвести душу, хотя время все равно тянется невыносимо медленно. А с Бертраном летит, как сволочь, словно его подгоняют. За два дня она услышала от него всего три слова: «На востоке Москвы…» Мне мало! Хочу еще. Хочу моих детей. На руках, обоих. У вас хорошее, сильное сердце. Отличная новость. В кровотечении нет вашей вины. Так сказал Конрад.

Мама, а ты почему молчишь? Почему не приезжаешь? Боишься, что вернутся прежние ужасы?

11

– Насколько большой? – решила уточнить Лола.

Накануне утром ее мать с огорчением сообщила, что еще долго не сможет приехать: Эльза шла по коридору, «нос к носу» столкнулась с большим коричневым пауком, и у нее случился приступ паники.

– От лапы до лапы – сантиметров шесть. Холодает, вот они и лезут в дом. Твоя сестра будет некоторое время избегать этого маршрута, из-за того что я прошляпила шестинога! – Жеральдина попыталась пошутить.

Лола знала, что мать умалчивает о другой причине плохого настроения. Что навело ее на эту мысль? Намек на иронию в голосе Жеральдины, «ложка» смирения, «ковшик» могло-быть-хуже, «щепотка» все-как-всегда. И недавно появившаяся «добавка» – боязнь больниц.

– Приезжай, как получится.

– Я – плохая мать.

– Перестань, у меня отбоя нет от посетителей!

– Как детки?

– Они шевелятся, я теряю кровь, но каждый вырос на миллиметр.

Не дожидаясь следующей реплики матери, Лола спросила, чем сейчас занята сестра. Жеральдина ответила тоном «ты-изумительная-дочь»:

– Витает в яблоках…

Лола наконец-то улыбнулась: да, это ее сестра умеет!

– Протирает восемь желтых и красных ранеток, которые сорвала с дерева.

Лола представила, как полотенце в бело-зеленую клетку порхает по фруктам, как Эльза ставит их на кромку стойки напротив стола, где уже приготовлен нож, лежащий строго горизонтально. Ни одна долька не пропадет. Не будет и ни одной лишней, ее сестра – волшебница по части мер, весов и объемов. Она никогда не ошибается с ингредиентами. У Лолы едва слюнки не потекли, и она попросила Франка купить пирог. Он принес два и, пока резал, смешно описывал технические трудности, с которыми столкнулся, собирая первую колыбельку.

– Халтурщики-изготовители просверлили некоторые отверстия слишком низко. Ничего, со второй дело пойдет в десять раз быстрее. Я проверил, все о’кей.

Франк улыбался, родители умилялись, глядя, как их «мальчик» учится быть папашей, и у Лолы перехватило горло. Она «располовинивает» их пару у него под носом и ничего не может изменить. Не хочу возвращаться в эту квартиру. Не хочу, чтобы ты приезжала, мама. Боюсь, ты сразу все поймешь.

12

Доктор Шмидт не сделал никакого открытия, прочитав медкарту Лолы (собственно говоря, он не особо настаивал на ознакомлении с выводами французских коллег, но раз уж Франк утрудился…). Картина смазанная, анализы были сделаны не в тот момент, когда следовало. Шмидт подставил Лоле руку калачиком и проводил до палаты: «Моцион, душенька, не забывайте про моцион!» Улыбка у него была совершенно умиротворенная.

– Я не сомневаюсь, что неоплодотворенная яйцеклетка отделилась, создав разрыв, который мы имеем.

Как всегда, ни слова о рисках, только восхищение жизненной силой «младенцев, которые подрастают медленно, но верно».

Он помог пациентке устроиться на кровати, она улыбнулась, но тревоги и сожаления нахлынули с новой силой.

Все было бы совсем иначе, если бы…

И Бертран позвонил. Сказал, что должен на несколько дней съездить в Шамони…

– …буду делать городской репортаж, сниму Монблан с вертолета, чтобы потрафить отцу – он отрекомендовал меня одному приятелю мэра. Заплатят хорошие деньги.

– Рада за тебя.

Бертран мгновенно уловил маленькое нечто в ее голосе – досаду / огорчение / боль? Кровотечение так и не остановилось?

– Не болит. Остановилось.

– К тебе кто-то пришел?

– Нет… – Лола бросила взгляд на соседку – Астрид в наушниках смотрела телевикторину.

Бертран в двух словах объяснил, что его отец – заядлый велосипедист и у него обширные знакомства.

– Ты в детстве катался вместе с ним?

– Редко. А Ксавье и того реже.

Мысль об отце скользнула по поверхности сознания, не причинив боли.

– Все в порядке? – спросил Бертран.

– Пообещай как-нибудь с ним прокатиться.

– Даю слово. Что с тобой, Лола?

Она не ответила. Бертран присел на край кровати. Астрид была поглощена передачей и не обращала на них внимания.

– Ты чего-то недоговариваешь! – срывающимся от страха голосом сказал он. – Не хочешь больше меня видеть?

– Хочу.

Она не убедила Бертрана.

– Я чувствую, есть что-то еще. Признавайся, не терзай мне душу!

– У меня кровотечение из-за отделившейся неоплодотворенной яйцеклетки. Тогда, в Москве, я не была беременна. Близнецы зачаты 7 июня. Они слишком маленькие.

– Но тест был положительный, я сам видел!

Бертран облегченно вздохнул – дело не в нем.

Она откинула назад волосы.

– Конечно. Правильно. Я… теряю голову.

– Ничего ты не теряешь. Что говорит доктор?

Лола начала объяснять, он слушал очень внимательно и пришел к выводу, что антропометрия вовсе не ужасающая, но ничего не сказал. Не признаваться же, что проконсультировался с братом и матерью и взял на вооружение лозунг доктора Шмидта «Никаких стрессов!». С Лолой Бертран беседовал только «о красивом». Ни слова о больницах, медицине и цифрах!

– Будем считать, что произошла механическая «поломка», – беспечным тоном произнес он.

– И мы ни при чем, – эхом откликнулась Лола.

Бертран прилег на кровать. Закрыл глаза.

– Ни сном ни духом. Дела поправятся, Лола.

– Уверен?

– Да.

Он услышал, как она улыбается.

– Когда едешь в Шамони?

– Завтра. Постараюсь успокоиться и работать в темпе, а когда вернусь, застану тебя здоровой.

– Я тоже на это надеюсь.

– Вернусь и прибегу тебя поцеловать.

– Ладно…

Бертран уехал слегка успокоенным. Погода в Шамони капризничала, было облачно, но он сделал хорошие портреты тренеров и инструкторов-проводников. Солнцу надоело играть в прятки – «Ну ладно, пора в путь!». Лола довязала спинку жакета и преодолела трудности с воротником. На два дня приезжала Наташа.

Лола показала ей свой «полуфабрикат», модель в журнале, и Наташа пришла в восторг: «Эта девица – просто копия Эльзы!» Астрид повернула голову, взглянула и продолжила «пересчет пальцев». Наташа надулась, «показала» немке спину, сдвинула брови и объявила – громко и четко, – что мечтает получить точно такой же жакет и даже такого же цвета.

И тут позвонил Бертран…

Лола ответила «официально», как дома, на улице Эктор. Он сразу сориентировался: «Вас беспокоят из больницы в Ланьи, мы хотим узнать, намерена ли мадам Милан рожать во Франции».

Ма́стерская ложь, подумала Лола. Он что, врун? За все время знакомства ей ни разу не пришло в голову задать Бертрану вопрос, встречался ли он с кем-нибудь еще. Лола воспринимала себя и Бертрана как единое целое. Сейчас их связывают разговоры по телефону. Слова. Простое счастье – знать, что можно в любой момент связаться с любимым человеком. Они больше не заблудившиеся одиночки. Каждый нашел другого, и это чудо. Лола больше ни о чем не думала. Все, чего она хотела, было связано с детьми, которые подрастали, но медленно, очень медленно. Нужно быть совсем уж скудоумной, чтобы успокаиваться, беда пока не миновала.

Когда будущая мать в энный раз оказалась в кабинете доктора Шмидта, она собралась с духом и попросила, надеясь не сорваться в плач:

– Скажите – только честно! – они сильно отстают в развитии?

– Кривая их роста идет вверх, – улыбнулся врач, – чего я и добиваюсь.

– Я долго буду истекать черной кровью, как дракон, поверженный рыцарем?

– Они резвятся, как счастливые личинки, и вы должны как можно дольше удерживать их в теплом гнездышке.

Лоле захотелось схватить Конрада Шмидта за лацканы безупречно-белого халата и вытрясти из него правду, но веселый внутренний голос (совсем как у Эльзы!) подсказал, что «верные» ответы уже даны.

Ее дети регулярно толкались, и она даже различала «парный конферанс» и «сольники» близнецов. Люблю, когда вы двигаетесь. Давайте, шевелитесь хоть все время. Я знаю наизусть ваши размеры и профили, но пол пусть останется тайной. Согласны? Вы хорошо уживаетесь друг с другом?

– Слушай, Астрид, не смотри на меня такими глазами, а то заставлю съесть моток шерсти.

– А что, в Париже считается высшим шиком щелкать спицами?

– Ты не интересуешься модой?

– Работа отнимает почти все время, так что сил на хобби не остается. – Немка натянуто улыбнулась и уточнила: – Предпочитаю «костюмный» стиль, так проще.

– Костюм-и-лодочки или костюм à la «Анжела – портной для Тома»?[35]

– Такой пухлый жакет, как твой, верхом элегантности не назовешь. – Лоле показалось, что немка разозлилась.

– Зависит от того, как носить и куда надевать.

– Если с сапогами и шелковым бельем на сеновал, получится жуть как сексуально.

– Не согласна. Сексуальность и элегантность – это нечто иное.

– Все вы, француженки, придиры.

– А вы, немки…

– Отвратительны! – Астрид не дала Лоле договорить, но тон сменила на дружелюбно-насмешливый. – Я вот лежу тут, прикованная к кровати, смертельно скучаю и стрессую, вместо того чтобы слушаться врачей и рас-слаб-лять-ся. Эти… дети не желают ни расти, ни набирать вес.

Они смотрели друг на друга без улыбки. Лоле не хотелось говорить о себе, и она просто слушала.

– Я ни к одному рукоделью не приспособлена, – посетовала Астрид.

– Да и я не мастерица, просто считаю и вяжу ряд за рядом, это помогает не думать.

– Правда помогает? – оживилась собеседница Лолы.

– Ничего лучше я не нашла.

Конец откровениям. Мое вязание – спасательный круг. Раз петля, два петля… и никаких мыслей – на время. Час наплывал на час, а малыши между тем подрастали. На следующее утро Астрид скоропостижно полюбила судоку и начала заполнять клетки разноцветными фломастерами.

– Здорово красиво получается, – прокомментировала Лола.

– Моя живопись. Думаю устроить персональную выставку.

Молодая женщина представила, как Бертран летит на лыжах по заснеженному, залитому солнцем склону, щелкает фотоаппаратом и делает тысячи великолепных снимков. Некоторые, став открытками, будут продаваться задешево, другие превратятся в арт-объекты.

Когда?

Когда она снова его увидит?

– Все хорошо? – спросила Астрид, заметив, как исказилось лицо Лолы.

– Удар ногой.

– Подлая ребятня!

– Кто бы ни родился – мальчики или девочки, – запишу их в футбольную секцию.

– Я занималась футболом, – сообщила немка. – Из-за красивой формы.

– Не желаю смотреть на твои костюмчики, – рассмеялась Лола.

– Почему ты пошла в бортпроводницы?

– Синий – мой любимый цвет[36].

– Тебе повезло, тут голубые стены.

– Повтори, пожалуйста.

– Bleu, blue, blau, azul, blu[37].

– Впечатляет.

– Как и твой немецкий.

– А ты какой цвет предпочитаешь?

– Бежевый.

Лола смеется. Астрид тоже, сама не зная почему. Три секунды откровенности истекли – животы напомнили, зачем они здесь. Но смех был искренний. Он не снял ни нервозности, ни страха, но лег на другую чашу весов и положил рядом с собой боевой дух, что объединяет пациентов, персонал и посетителей. Помогает осуществить завет волшебника Конрада: «Продержаться как можно дольше, сохраняя идеальный для всех статус-кво».

13

Лола ни разу не ошиблась, убавляя петли, и довязала правую по́лу жакета. На двадцать седьмой день ее добровольного «заточения» в больнице Франк спросил:

– Цвет морской волны или коричневый? А может, красный?

– Сам решай.

– Мастерица самоустраняется? – Он поцеловал ее и сунул в руки плотный конверт с логотипом Air France.

Лола вскрыла его, Франк задернул штору, разделяющую кровати, прилег рядом с женой, опершись на локоть, и погладил ее живот, наблюдая, как она просматривает документы для заполнения.

– С кем ты встречалась тогда в аэропорту? – спросил он, и Лола расслышала в его голосе не только любопытство, но и свойственное всем мужьям желание контролировать.

– С коллегами. Ты с ними не знаком.

– Мне бы хотелось поблагодарить того стюарда.

– Мне тоже.

Лола посмотрела на Франка. Он улыбнулся. Что ему известно о происшествии в аэропорту? Дальнейшие события нарушили стройный порядок его жизни, и он ни о чем не спрашивал до сегодняшнего дня. Долю секунды она готова была признаться. Но в последний момент ясный, чистый взгляд мужа заставил Лолу передумать. Франк – человек бесхитростный, он ничего не скрывает, не иезуитничает и не сомневается. Ему и в голову не приходит, что я могу впустить в мою жизнь другого мужчину. Он меня не знает. Он любит женщину, которой больше нет.

Франк ухмыльнулся, забрал у Лолы бумаги и положил их на тумбочку.

– Я – варвар. «Отделался» от тебя в наш последний вечер, а теперь вот расковыриваю рану, не даю забыть, хотя доктор Конрад велел быть деликатным.

Лола не шевельнулась. Они лежали рядом, но пребывали каждый в своем мире. Франк и Лола всегда были счастливы вместе, у них еще не случилось ни одной настоящей ссоры. Супруги Милан были единомышленниками, они любили одни и те же вещи. Германия стала первым камнем преткновения. Я не хотела обманывать Франка. Не переставала любить его, но перед Бертраном не устояла. Мысль простая, очевидная, но облечь ее в слова – здесь и сейчас – невозможно.

Окажись Астрид внимательней к соседке, прояви она чуткость, и Лола, возможно, излила бы ей душу в темной бессонной ночи. С Бертраном я попала в неведомый мир, где мне все понятно, я живу ярче и чувствую тоньше. Как будто вскарабкалась на вершину и прозрела, увидела всю безграничность мира. Жизнь прекрасна. Опасна. Гора такая крутая, что спуск невозможен, и…

– Мои эксперименты идут не так гладко, как хотелось бы, – сообщил Франк. – Но появилось новое привходящее обстоятельство: я решил терпеливо сносить неудачи. Вечерами работаю. И ищу новый дом.

Франк смотрел Лоле в глаза и «признавался», что как распоследний эгоист думает о себе, «нет, ну и о тебе тоже, вот потребовал новое служебное жилье, и Иоганн Вайс согласился предоставить нам большой дом в хорошем квартале, более оживленном, чем аллея де Контраван».

Лола промолчала.

Франк добавил, что дело за малым – найти такой дом, но пусть Лола не волнуется: из больницы посетителей выгоняют ровно в 21.00, и остается достаточно времени на поиски. «Для тебя…»

– Не беспокойся, до родов переезда не будет. Организуем все к весне, будешь наслаждаться садом с А. и Б.

– Мне не нравится, когда ты их так называешь!

– Можно звать по именам.

– Нет.

– Почему?

– Они не хотят.

Франк улыбнулся, повторил нараспев: «О-ни-не-хо-тят» – и добавил, что идея ему очень нравится.

– А что они думают о саде?

– Им нравится.

– Не знаю, будут ли немецкие перевозчики надежнее отечественных, но бдительность проявлю. Тебе ничего не придется делать самой.

– Нужно было «ничего не делать» в Париже, тогда «ничего бы не случилось»!

– Всегда что-нибудь идет не по плану, дорогая, – ответил Франк очень нежным, теплым, отвратительным голосом.

Лола успела закрыть глаза в ту секунду, когда почувствовала на себе взгляд мужа. Франк погладил ее живот, спросил, как она себя чувствует. Она сама. И в свойственной ему манере тут же и ответил:

– Судя по лицу, лучше. Ты очень красивая.

Его рука поползла вниз.

– Нет.

Франк решил не настаивать. Пробормотал, что квартира без нее напоминает необитаемый остров, и он иногда жалеет, что «все это затеял», и, конечно же, осознает, что «несет ответственность за ее ситуацию».

– Я виноват…

Лола попробовала вызвать слезы, но не преуспела. Франк смотрел на ее лицо, переводил взгляд с глаз на губы, подбородок, скулы. Она вдруг поняла, что за всю жизнь у нее было всего два самостоятельных желания. Вернуть Бертрана и сделать гостиную в виде стеклянного «фонаря». Факультет права выбрала Наташа, она же соблазнила карьерой в Air France. Отец купил для нее квартиру на улице Эктор и участок на аллее де Контраван… Франк позвонил через два месяца после их знакомства. Они встретились и провели чу́дный вечер – разговаривали, танцевали. Целовались. Оба были в «построманном» периоде и «медленно восстанавливались». Франк переехал к ней, что называется, «между делом», и они прожили вместе прекрасные годы, потом он сделал предложение. Она никогда всерьез не думала о замужестве, летала, смотрела на синь небес, а остальное время проводила во вселенной Эльзы.

Лола согласилась стать женой Франка, а потом… потом наступил день 5 июня. В тот день с тем мужчиной Лола не сдерживалась: надела красное платье, спала на траве в парке, рассказывала о себе…

– Скучаешь по мне? – спросил Франк.

Лола поцеловала мужа, но не «воспарила». Дар путешественника был только у Бертрана. Его глаза, его поцелуи, близость с ним уносили Лолу в волшебную страну.

– Нравится мне этот Конрад, – подал голос Франк. – В нем есть что-то такое, от чего проясняются мозги и становится легче на душе.

– Согласна.

– И халат у него всегда застегнут на все пуговицы…

– Спасибо, что «выгрыз» для нас дом.

– Не за что, но не забывай, что придется на время остаться в столь нелюбимой тобой квартире.

Астрид вернулась из душа, перекинулась парой слов с Франком, Лола ушла в туалетную комнату. Нет, не все идет как задумано, жизнь позволяет себе безумства, а неожиданность и чувства могут в мгновение ока переменить все, от и до. Лола поняла шестым чувством, что Бертран «зрит ей в корень и в душу». Нет, она не жаждет возвращения к супружеской жизни в стенах дома с «неповторимым» видом на обнажившийся лес. Она и сама будет чувствовать себя там как голая. Франк в конце концов заметит, что она что-то скрывает, а здесь, в палате – с ширмой или без, – есть Астрид, да и двери все время открываются. Ну вот, появился муж соседки с обедом на подносе.

Лола посмотрела на дверь. Повернулась к зеркалу. И «увидела» Бертрана у себя за спиной. Он тогда подошел неслышно, завладел ее ледяными ладонями, переплел пальцы со своими. Лола поняла, зачем он это сделал: хотел запечатлеть мгновение близости. Один из детей шевельнулся, разбудил второго, Лола вернулась в реальность и скрыла лицо за маской, которую носила в «Королевстве трусости».

Суп от шефа оказался вкусным, а вот в соус к сосискам положили слишком много кумина, да и пресный салат не выдерживал никакой критики. Секунды, отмеченные суждениями. Лола смотрела на жующего Франка – надо же, какой аппетит! – и почему-то вдруг впервые спросила себя: «Интересно, может другая женщина войти в его жизнь и остаться для меня невидимкой?»

Ответ пришел за десертом. Женщина могла бы попытаться, только Франк не пропустит нахалку дальше первой линии обороны.

Лола положила ложку, и он стал уговаривать ее доесть.

– Зря, что ли, диетологи стараются?

– Не сегодня вечером.

14

В середине ночи раздался вопль Астрид, у которой отошли воды. Лола вызвала медсестру и подошла к кровати соседки, чтобы держать ее за руку, пока не подоспеет помощь.

Тридцать пять минут спустя в результате кесарева сечения на свет (намного раньше срока) появились девочки-близняшки. Вернувшийся накануне ночью Бертран позвонил в 08.00 утра, и Лола срывающимся голосом «доложила»: Эшли и Пенни весят меньше полутора килограммов на двоих. Он ответил банальнейшей фразой:

– Повезло, что мама произвела их на свет в лучшей из клиник. А ты как себя чувствуешь?

– Хорошо.

Лола сказала неправду, и Бертран это расслышал.

– Ты не Астрид.

– Знаю.

– Хочу быть рядом, обнять тебя.

Лола тяжело вздохнула:

– Я тоже.

– Скажи «да», я возьму напрокат машину и рвану к тебе.

– Франк успеет раньше, а завтра уик-энд.

– Выберу день на следующей неделе.

Во второй половине дня он перезвонил сказать, что не сможет вырваться – слишком много работы. Он был в мастерской, держал в руке контракт и напряженно размышлял.

– Я почти решил не ехать на съемки.

– И речи быть не может! – возмутилась Лола. – Таких предложений дважды не делают, еще одного шанса фортуна тебе не даст. Ты должен как можно лучше сделать эту работу, а я должна – и буду – лежать двадцать два часа в сутки. Нет и еще раз нет, понял?

– Мне нравится, когда ты злишься.

– Вязание сводит меня с ума. Я зверею.

Бертран улыбнулся.

– Я – воплощенная терпеливость. Ты ведь еще не подписал документы. – Она не спрашивала – утверждала.

– Нет.

– Сделай это сейчас же. Хочу услышать скрип пера.

Бертран подчинился.

– А теперь расскажи, что видел на востоке от Москвы.

Фотограф подошел к стене, где висел портрет Лолы.

– Ну давай, не тяни.

– Да ничего там нет. И вообще, мне плевать. Ты сейчас на западе, и я хочу тебя похитить.

Его голос зазвучал на тон ниже. Лола спустила ноги с кровати, посмотрела в окно. Пространство между алюминиевыми переплетами было заполнено облаками.

– Ты уже похитил.

– Правда? И где?

– Перед дверью моей квартиры, на улице Эктор.

– Не перед, а в проеме. Средь бела дня. Из окна у тебя за спиной лился свет. Мы были одни на этаже под крышей.

– Почему ты нажал на кнопку?

– Потому что хотел большего. Тебя всю, целиком, с дурацкой ручкой в кулачке и нежным голоском, совсем беспомощную. Ты нуждалась в…

Дверь за спиной Лолы открылась, она узнала шаги мужа и успела сказать, прежде чем повесить трубку:

– …тебе. Франк здесь.

– Кого это ты так стремительно спровадила?

– Диану. Она считает, что патрон не ценит ее работу, а на самом деле, он издевается над ней самой.

– Он придурок и говнюк, раз смеется над весом твоей подруги.

Лола с трудом доковыляла до ванной, захлопнула дверь и опустилась на колени, сломленная стыдом и любовью. Моя жизнь вот-вот взорвется, потому что нечто ее освобождает.

15

Бертран в мельчайших деталях помнил то мгновение на улице Эктор. Помнил, как надавил на черную кнопку круглого медного звонка с нервной пружиной. Он жал на кнопку, собираясь упорствовать, пока Лола не откроет. Я бы до сих пор там стоял. Но она открыла, быстро.

Он сейчас не думал, что она в палате одна, новую соседку еще не «подселили», а Франк пришел раньше обычного, значит…

Все это не имело значения, важен был лишь ее голос – не тоненький, не сладенький, не назойливый – и слова: «Тебя».

Это я.

Молодой человек схватил любимый фотоаппарат и вошел в сад за домом. Столкнулся с матерью, и она поинтересовалась:

– Куда направляешься?

Бертран не ответил, перепрыгнул через решетку – ну чисто кот! – и рванул по улице до тропинки, змеившейся между домами родителей его друзей детства Люка и Мориссе. Он мчался по гравийному проходу к шедшему вдоль дороги лесу, тяжело дышал, отдувался, пыхтел, ища дерево определенной породы. Облетевшее, хлипкое или молодое. Любое. Это заняло некоторое время. Бертран забирался все глубже, каждые две минуты задирая нос к небу. В этот последний октябрьский день солнце слишком быстро катилось вниз, но Бертран успел заметить «долговязый» вяз. Метров десять в высоту, не меньше. Так-так-так, многообещающее деревце… Он нажал на затвор.

Для меня.

Возвращался Бертран в предвечерних сумерках.

– Не слишком остроумно гулять в одной рубашке по такому холоду, – заметила ему мать.

– Какой холод? Что за холод? При чем тут холод? – ухмыльнулся Бертран.

Сделанный снимок Флоранс комментировать не стала, потому что он был из «красивых». Тени, последние, самые упрямые листочки, мощный ствол, круглая крона. Несколько минут мать и сын вместе смотрели на вяз, потом он начал спускаться в мастерскую.

– Когда будем есть твой кабачковый суп? – крикнул Бертран.

– Когда угодно… Все готово!

Они поужинали вдвоем – отец семейства крутил педали. Бертран завел «беременный» разговор о размерах и сроках.

– Доктор Шмидт уверяет: если Лола продержится до середины января, все будет замечательно.

– Продержится! Она в хороших руках и в правильном месте.

Фраза «И что вы решили?» не прозвучала.

Флоранс Жианелли ушла к себе только после того, как щелкнул замок в двери мастерской.

Он сел за стол, написал еще тысячу слов, перечитал. О’кей.

16

В тот самый момент, когда Бертран сочинял свой текст, Франк лежал, держа в объятиях Лолу. Они только что закончили составлять список последних покупок для родителей, решивших снова приехать в Германию и помочь сыну с «хворой» невесткой.

– Я буду иметь сомнительное удовольствие – общение с ними каждый вечер, представляешь? Ладно, ладно, тебе все равно тяжелее.

Лола не шевельнулась. Нечистая совесть сродни зомби – просыпается и распространяет вокруг себя ужасные миазмы.

– Твои останутся на следующую неделю?

– А ты против?

– Конечно нет! Слава богу, что они подключились.

Барбара, новая «сопалатница» Лолы, лежала на кровати (вот ведь удивительно – без наушников!) и листала глянцевый журнал для подростков. Ей было девятнадцать, и она готовилась к взрослой жизни.

Франк уснул, посапывая жене в волосы. Лола смотрела на мужскую руку с обручальным кольцом, «забытую» у нее на груди. Из-за родителей Франка Бертрану придется ждать дней десять, но предупредить его об этом она сможет только поздно вечером. Она знала, что стены его комнаты покрашены в голубой цвет. «Почти того же тона, что в твоей палате…» Помнится, она рассмеялась, услышав, что Бертран живет в Рив-сюр-Марн. «Значит, мы росли в двадцати километрах по реке друг от друга!» – «Почему я ни разу не встретила тебя в те времена?» – «Да потому, что раньше я был придурком!» На какой улице? – думала Лола, лежа в объятиях мужа. – В какой жизни?

Франк открыл глаза, и Лола прошептала:

– Комендантский час вот-вот начнется…

Франк надел бушлат, обмотал шею шарфом и поцеловал жену. Барбара храпела, и они не произнесли ни слова.

Когда дверь палаты бесшумно закрылась, Лола посмотрела на соседку и вдруг страстно позавидовала ее простой жизни: она может не скрываясь держать своего дружка за руку. Ходить с ним по улицам. Не врать.

Звонить или не звонить Бертрану?

Лолу посетила романтическая мысль, что отцом ее детей мог бы стать Бертран.

Она провалилась в сон, но почти сразу проснулась, и идея показалась ей сначала смешной, а потом очень грустной. Так тебе и надо, нечего фантазировать!

Лола отчетливо помнила, что Бертран в Москве предохранялся, а они с Франком – нет, когда занимались любовью на сером диване, и на следующий день, и на следующий, и еще много дней подряд… А ведь все могло быть иначе!

Лола осторожно перекатилась на бок. Было три часа. Бертран проснется через девяносто минут. Встретившись, мы стали заложниками любви, а после того, что случилось в аэропорту, в плен нас взяла сама жизнь. Она забывала о Франке, с которым собиралась жить до конца дней. Говоришь одно, делаешь другое…

Лола положила ладонь на живот, и один из малышей «откликнулся», даже не шевельнувшись. В безмолвной темноте палаты слезы (вчера они ее подвели!), крепко приправленные любовью и чувством вины, потекли по щекам, а душа наполнилась гремучей смесью отчаяния и новой чудесной надежды.

17

Следующие дни получились напряженными, решались вопросы «материального обеспечения» близнецов. Лола без капризов, практически не глядя, приняла все, что выбрала Мари-Анж, потому что дети могли последовать дурному примеру дочерей Астрид и появиться на свет без предупреждения. Как только страх возвращался, она бралась за спицы. Вязание оказалось куда эффективней расслабляющей гимнастики и надежней результатов УЗИ. Лола больше не хотела, чтобы ее осматривали, брали кровь, измеряли детей. Она наблюдала, как скрещиваются спицы, превращая пряжу в вещь, потом подняла глаза и задумалась о жесте ребенка нынешней ночью. Жизнь внутри нее напоминала нить. Она плелась в собственном ритме, не обращая внимания на внешние помехи и противодействие. Она свободна.

Бертран позвонил утром, в ноябрьский понедельник, и Лола сообщила ему самым решительным тоном:

– Моим детям плевать, что я теряю кровь, они подросли, обратный ход исключен, так что мне теперь тоже плевать! Вот.

– Ах ты мой милый бодрячок!

Она услышала, как он встал, начал ходить по комнате, остановился, застыл на месте, затаился.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь разобраться с расписанием. Я приеду – хотя бы на пять минут, чтобы поцеловать тебя пусть даже в подсобке с вениками и швабрами.

– Нет там ни подсобки, ни чулана, дурачок, а меня в любом случае не пустят за служебную дверь, – улыбнулась Лола.

– Тогда я найду для нас какую-нибудь темную норку, любимая.

Сердце Лолы возликовало и воспарило. Она представила себе календарь размера XXL, висящий на доске в мастерской Бертрана. Жалко, что она не может увидеть, как он разукрасил его десятками разноцветных стрелок, подписями, географическими названиями, адресами, вопросительными и восклицательными знаками.

– Эта неделя отпадает, – сообщил он. – В следующий понедельник – сдача корректуры, во вторник мне удаляют зуб мудрости, в среду я представляю заказчикам фотографии из Шамони. Значит, в четверг. Нет, черт… Придется сдвинуть дантиста…

– Бертран…

– Что?

Впервые за все время, проведенное в больнице, Лола отчетливо и громко произнесла его имя.

Фотограф резко обернулся, как будто она стояла у него за спиной, рот сам собой расплылся в улыбке. Ей показалось, что он совсем рядом: протяни руку и погладишь по плечу. Сладостное ощущение! Он произнес – ясно / с чувством / решительно:

– Я хочу жить с тобой.

Ну вот. Слова сказаны. Вырвались из сердца на свободу. Истинные. Бертран послал их Лоле. Они сохранили мелодику его голоса. Именно это она хотела услышать. Ответ. Решение столь очевидное, что они даже не осмеливались о нем думать. Произнесенные слова – связка, которая держит их вместе. К глазам подступили слезы, сладкие и счастливые. Соседка Лолы Барбара закрылась в туалетной комнате. Бертран, очень красивый в черных джинсах и черном свитере, испуганным, остановившимся взглядом смотрел в пустоту.

– Я серьезно, Лола. Никогда в жизни не был так серьезен. Отвечай.

– Я тоже этого хочу.

– Сразу, как только вернусь из поездки. После твоих родов.

– Да.

– Я помогу, буду рядом.

– Спасибо.

Дверь комнаты приоткрылась.

– Ко мне пришли.

Он не говорит: «Клянусь тебе, люблю тебя, целую», но: «Не напрягайся. Ни в коем случае».

18

Бертран подошел к окну, выходящему в сад. Эминем напевал Once In A Lifetime[38]. Не ошибся ли он, заговорив сегодня? Нет. Так лучше. И Лола не разволновалась, он не уловил в ее голосе даже намека на сомнение, когда она отвечала на вопрос. Бледно-серое, в голубизну, небо обещало теплую погоду. «Я тоже этого хочу». Она поправится.

А что, если изменить маршрут предстоящей поездки, чтобы раньше вернуться? Бертран подошел к календарю. Итак, вопрос номер один: где я сумею обойтись без помощников? Передвинуть Африку сложно, там его ждет Сади, нанятый проводник, они уже работали вместе. Может, начать с Канады? Нелогично с точки зрения географической, зато позволит вернуться до родов. Черт, почему хорошая мысль всегда приходит в голову не до, а после? Он позвонил Лоле, и она одобрила идею. «Вернешься раньше».

Дантист принял его по «cito!»[39]. Четыре дня Бертран прожил в обнимку с телефоном, сидел в Интернете, перестраивая маршруты, носился как безумный, заканчивая текущие дела, все остальные перенес на весну. Взял билеты в Канаду, Штаты, Африку, Южную Америку, Исландию, именно в таком порядке. Ну почему я такой несообразительный?!

– Улетаю послезавтра. Ниагарский водопад будет в ноябре вместо февраля, с другим цветом, но синоптики сулят на следующую декаду ясную погоду, а снега уже выпало на два метра. Потом – не сбавляя темпа – Великие озера. Следом Африка. Слава богу, ничего глобального менять не пришлось. В Африке пробуду две, самое бо́льшее – три недели и отправлюсь на озера Титикака, Никарагуа и Маракайбо. Я, конечно, болван, настоял, чтобы в контракт внесли мою же собственную несуразную идею – вести съемку с обоих берегов и с воды, это замедлит дело.

– Зато какая красивая идея! Читателям журнала обязательно захочется поплавать по этим водам. А я буду первой.

– Я забираю тебя с собой, – сообщил Бертран, глядя на портрет Лолы.

– Когда вернешься?

– Буду во Франции в середине февраля. Даже раньше, если напрягусь. Женевское озеро и Италия находятся в двух шагах от Франкфурта, а по прямой и того ближе. Я буду там. Я тебе помогу.

– Жду тебя, Бертран.

19

Воскресным ноябрьским утром Бертран улетел. Его фотографии помогут ей пережить эти месяцы. Лола увидит и оценит результаты работы. Он будет наматывать километры по дорогам и тропинкам, Лола – считать дни, проведенные в постели, и число прогулок по коридору туда и обратно. Ожидание поможет обоим. Я хочу жить с тобой. Да, именно этого они хотят и, расставив все точки над «i», чувствуют себя лучше – правильнее, хотя Лола день за днем громоздит вокруг Франка стены лжи. Не дай бог, обрушатся – натворят много бед.

Повсюду в Северной Европе установилась мерзкая погода, ветреная и дождливая. Жеральдине казалось, что такой противный ноябрь случился впервые в ее жизни. Она поручила дочери передать Франку, что предпоследний месяц года стал длиннее по его вине. Лола закончила левый рукав, но ошиблась с правым, связав его по той же выкройке. Заметила конфуз Барбара: «У тебя же не две левые руки!» Лола вздохнула, раздраженно засопела, и девушка рассмеялась: «Не катастрофа!»

Дождевые струи хлестали по ставням. Что имеет значение? Желание дожить до ста пятидесяти лет? Смотреть на звезды, чувствовать тепло, глядя на фотографию, любить, открываясь «до донца», не предавать? Быть собой.

Лола не готовилась к разговору с Франком, но придумывала нежные слова для детей. Она расскажет им обо всяких замечательных вещах. О мостах через реки и мостах между людьми. Между Бертраном и мною. Это было неизбежно. Она предъявит фотографии в качестве доказательств. Эта любовь во мне, надеюсь, она перейдет и к вам. Она необъяснима. Она здесь.

У Барбары случилась жестокая схватка, она закричала, и четырехкилограммовая Мелоди родилась раньше срока.

Выписываясь, Барбара дала Лоле подержать дочку. Прикосновение к крошечной девочке потрясло француженку, а мысль о том, что ее малыши вдвоем весят меньше, она тотчас прогнала.

– Красавица! И как вкусно пахнет.

– Следи за рукавом, – пошутила свежеиспеченная мамаша, переставила белый телефон ближе к Лоле и покинула палату.

Лола хотела рассказать об этом Бертрану, но связываться с ним было непросто из-за разницы во времени. Фотограф недосыпал, дозванивался, но Лола иногда выходила в коридор, на моцион, а ее новая соседка Аннелизе не всегда снимала трубку и редко бывала дружелюбна.

Однажды, в начале декабря, в понедельник, около 18.30 по немецкому времени, Бертран позвонил из Уганды.

– Погода для работы вроде неплохая, но мы не сможем общаться дней десять. Там, куда я собираюсь, связи нет.

– Ничего, я терпеливая. Мне бы хотелось… чтобы дети были от тебя, – шепотом добавила Лола.

– Это не важно. Я хочу жить с тобой и твоими детьми.

Тик-так.

– Как только вернусь, сразу прилечу в Германию.

Тик-так.

– Возвращайся скорее.

Тик-так.

– Скажи еще раз.

– Франк здесь, мама, я прощаюсь с тобой.

Лола повесила трубку, и Бертран вышел из комнаты, хлопнув дверью. На улице босоногие дети играли в футбол и громко кричали. До захода солнца оставалось пятнадцать минут. Бертран дошел до ресторана, где была назначена встреча с проводником. Не Сади – Абуо. Он в срочном порядке заменил отца, тот десять дней назад сломал ногу в давке, когда на него со слонихи упал турист-датчанин.

Фотограф был пунктуален, африканцы опаздывали. Хозяин заведения принес Бертрану пиво, они поговорили о французской политике и женщинах.

Час спустя проводники наконец появились, и Сади, отчаянно жестикулируя, рассказал, как «этот Эдгар Даниэльсон рухнул вниз, чертова тяжелая туша! Сто двадцать килограммов!». Он повторил, что его сын тоже мастер своего дела – «не хуже отца!» – и знает отличные места для съемок. Они прошлись по маршруту, Сади цеплялся к деталям и болтал без умолку. Абуо не вмешивался, только кивал. Бертрану требовалось одно – сделать работу в максимально короткие сроки, чтобы как можно быстрее вернуться домой. Сади энергично встряхнул руку фотографа и сказал:

– Надеюсь, я еще схожу с вами по маршруту.

– Я вернусь, – пообещал Бертран.

На следующее утро, очень рано – они уже час были в дороге, – завибрировал мобильник. «Час» Лолы. Бертран набрал номер, и – о чудо! – она оказалась в палате и сняла трубку. Ее голос звучал совсем близко, в нем не было страдания.

– Сегодня кровотечение слабее, чем вчера.

– Отличная новость. Видишь, я обещал, что все наладится, и тебе стало лучше. Вернешься домой?

– Пока нет. – Лола улыбнулась. – Забыла рассказать, что Air France случайно расторгла со мной договор, вместо того чтобы временно отстранить от работы по известной причине, и… я только что поняла, что не знаю ни твою почту, ни даже название улицы в Рив-сюр-Марн.

– Ну мы даем… – Оба весело рассмеялись. Три секунды чистого счастья.

– Не подумали о простых вещах, потому что у тебя есть номер моего сотового, а у меня – твой адрес. Все, кроме имейла.

– У нас с Франком общая почта, так что диктуй свой адрес!

– …..an………mag@…..com.

– Я не поняла, не расслышала, повтори!

Бертран повторил, но Лола снова ничего не услышала. Он велел водителю остановиться, прокричал слова в глухую тишину. Безрезультатно.

Она набирала его номер весь день, и соседка в конце концов не выдержала:

– Может, хватит, а?

Лола лежала в кровати, уставившись на тусклый ячеистый потолок. Ничего страшного, у него есть мои координаты, у меня – номер его мобильного. Он перезвонит.

20

Неделю спустя Жеральдина вошла в палату Лолы.

Впервые за много лет она рассталась с Эльзой на двое суток, оставив ее на попечение сестры покойного мужа. В голосе старшей дочери было нечто, заставившее Жеральдину положить в чемодан пять кожаных коричневых пуговиц для жакета, огромное количество рисунков «в стиле Эльзы» и детские одежки, выстиранные и разложенные по цветам и размерам.

Бертран так и не дал о себе знать, хотя Лола больше не боялась, что он позвонит – немедленно, в присутствии матери. Она этого хотела. И очень беспокоилась. Если позвонит, я все скажу.

Не в силах сдержать внутреннюю дрожь, она разворачивала пижамки, комбинезончики, кофточки. Описать свои чувства Лола вряд ли бы сумела. Свекровь покупала все на собственный вкус, Жеральдина же собрала именно то «приданое», которое выбрала бы сама Лола, будь она «на воле». Невозможно представить новорожденных во всех этих крошечных штучках. Глаз Лола не подняла, но не воспротивилась, когда мать обняла ее. У Жеральдины тоскливо сжималось сердце – от жалости к дочери, от страха и бессилия.

– Мне так тебя не хватает, родная, – шептала она, не размыкая рук, – и я ненавижу Франка за то, что увез тебя.

– Если ты еще раз это повторишь, я распла́чусь!

– Требую полную неделю весной, хочу слышать в доме детский щебет.

– Как прошел полет?

– Волшебно – как в первый раз. Я чувствовала себя пятидесятилетней дебютанткой.

– Хотела бы я на это посмотреть.

– Я боялась сюда ехать, – скороговоркой призналась Жеральдина.

– Знаю.

Жеральдина вдруг с ужасом поняла, что не помнит дочь новорожденной. И Эльзу не помнит. Зато может воспроизвести узор их первых пеленок. Мозг ненадежен, кожа подобна бабочке-однодневке. Но тишина – это счастье.

Конрад Шмидт прервал их немой разговор, тысячу раз извинился перед Жеральдиной и объявил, что разрешает Лоле провести дома ночь и следующий день, поскольку…

– …и дети, и вы хорошо себя чувствуете. Тем более что ваша матушка тут. Рады?

– Очень… – ответила Лола, пытаясь скрыть панику. Домой? А как же белый телефон, единственная вещь, связывающая ее с Бертраном?!

– И все-таки вы должны быть очень осторожны, я настаиваю.

Врач улыбнулся и пообещал дать «увольнительные» на Рождество и Новый год – если все будет идти как идет.

– Сегодня ваш девиз – «Осмотрительность, и еще раз осмотрительность!»

Не хочу уходить из палаты. Мне нужно тебе что-то сказать, мама.

Лола трижды набирала номер мобильного Бертрана, не стесняясь присутствия матери. Та, естественно, спросила, кому она пытается дозвониться, и Лола соврала не покраснев:

– Наташе. Хочу предупредить, чтобы не звонила, что я возвращаюсь домой. Соседка бесится, если телефон звонит, а трубку снимают не сразу.

– Не понимаю, как ты с такой уживаешься!

Лола посмотрела в ореховые глаза матери.

– У меня просто нет выбора.

– Возьмешь с собой вязанье?

– Зачем, я же вернусь.

21

13 декабря Лола нехотя расставалась с белым телефоном и голубыми стенами палаты 2204, а Бертран и Абуо возвращались к цивилизации – в деревню. Фотограф успел тысячу раз пожалеть о сломанной ноге Сади: уж лучше его болтливость, чем угрюмое молчание Абуо.

Нет, он не жаловался. Они прошли километры пути, плавали между островами Сесе – в архипелаге их целых восемьдесят четыре. Фотографии удались. Погода оказалась милостивой, забыв на время об облаках и дожде. Отличное освещение каждый день. Озеро Виктория произвело на него грандиозное впечатление. Он и сам не оплошал, хотя блики на воде сильно мешали и действовали на нервы. На рассвете следующего дня они отправятся в Кению, на Африканский Рог[40], а потом в Танзанию. Снова придется терпеть общество этого немтыря.

Бертран надеялся связаться с Лолой, узнать, как она себя чувствует, услышать ее голос – хоть на минуту. Пусть повторит: «Я хочу прожить с тобой все дни моей жизни».

22

Франк, очевидно волнуясь, протянул Лоле ключи. Она не была в квартире со дня встречи с Бертраном в аэропорту. Надо же, ни одной коробки! Ей вдруг показалось, что она тут впервые. Муж очень точно описал ей, как переделал гостиную: серый диван стоял теперь наискось, оптимизируя пространство. Она прошла через комнату, не раздеваясь, и толкнула дверь в детскую. Две пустые незастеленные кроватки стояли бок о бок, на пеленальном столике лежали одеяльца, всякие милые вещички были разложены на белом комоде с четырьмя широкими ящиками.

Лола не двинулась с места. Она боялась касаться мебели, детской одежды, всяких пустяков. Франк подошел неслышно, обнял ее. Реальность приобретала иной масштаб. Я хочу жить с тобой. Молодая женщина не повернула головы: она не хотела – не могла – смотреть в глаза мужу, потому что не сумела бы врать и дальше.

Франк промурлыкал ей в ухо, что теперь у них есть Интернет, забрал пальто, и она закрыла глаза. Он взял ее за руку привел в гостиную и похвастался:

– Даже кабельные французские каналы теперь можно смотреть.

– Wunderbar.

– Это что еще? – ужаснулась Жеральдина.

– Чудесно. Удивительно.

– Надеюсь, это не значит, что чудеса уродливые.

– Очень смешно, Жеральдина!

– Я старалась.

Лола подошла к окну. В воздухе над парком кружил мелкий снег, ночь укутала ближайшую аллею. Важен даже один-единственный листок.

Где-то очень далеко, в другой жизни, в мире, которому я больше не принадлежу, Франк сказал, что купил у лучшего поставщика вкуснейшую тушеную капусту с семгой. «Как ты просила».

– Спасибо.

За тысячи километров от Франкфурта сидевший в машине Бертран достал из рюкзака одну из купленных открыток. Лоле нужен мой адрес во Франции. Куда его посылать, к ней домой? Если Франк, не дай бог, увидит, обязательно начнет задавать вопросы. Я бы на его месте точно начал… Бертран никак не мог решиться. Проверил мобильник. Связи, конечно же, нет.

– Скоро приедем, – подал голос Абуо.

Редкий случай – обычно сын Сади открывал рот, только если его о чем-то спрашивали. Бертрану захотелось сфотографировать молодого африканца, но он не успел, на повороте дороги возникла хижина-отель. Француз выпрыгнул из джипа, подошел к портье – огромному типу за зеленым пластиковым столом – и сказал, что хочет позвонить в Германию.

– Мсье никак не сможет связаться из отеля с Европой, совершившей так много злодеяний в Африке, но ваш французский мобильный телефон должен работать. Выньте батарею и симку, потом поставьте все на место. А номер вам нужен?

– Два, пожалуйста.

– В душе прохладная вода, я открою вентиль, когда захотите помыться.

– Через пять минут.

Хозяин улыбнулся. Бертран отошел в сторону и занялся телефоном, не надеясь на успех. И вдруг – о чудо! – появилась связь, «сжалился» Orange[41]. Замерев на месте, он набрал номер Лолы, услышал гудок, но ответа не дождался.

«Наверное, ходит по коридору с Франком», – подумал Бертран и жутко взревновал. Хозяин поднял руку с растопыренными пальцами – «пятиминутная готовность»! Абуо уже отнес вещи в номера. Бертран закрыл дверь, повернул в замке ключ и начал раздеваться. Вода оказалась не прохладной, а ледяной, но душ пришелся более чем кстати, снял усталость. Вытираться он не стал и сразу схватился за телефон, но звонки прозвучали в пустоте. Он вытащил открытку и написал: «Кисоли, 13/12/10. Божественные пейзажи, атмосфера исключительная, до неба рукой подать. Удачи тебе. Целую. Б…»

Написав текст, он задумался, какое женское имя на «Б» выбрать, и решил ограничиться точкой. Сунул открытку в конверт, заклеил и написал обратный адрес:

«Б. Руа, Франция, 94430, Рив-сюр-Марн, улица От, 25», потом аккуратно вывел: «Клиника Герсбрух. Госпоже Лоле Милан, палата 2204. Франкфурт-на-Майне». А улица какая? А индекс? Интернет, конечно же, отвалился, будь он трижды неладен!

Бертран бросил взгляд на конверт, добавил с сильным нажимом «Германия» и убрал во внутренний карман рюкзака. За неимением точных данных и марок отправить письмо было невозможно. Он оделся, сел в «Тойоту» и поехал в единственный местный ресторан, находившийся метрах в пятистах ниже по дороге, чтобы поужинать в обществе самого симпатичного проводника в мире.

23

В зале было пусто. Несколько местных сидели в баре, разговаривали и смеялись, не обращая внимания на единственного белого посетителя. Бертран и Абуо ели сочного цыпленка с земляными орехами, это было почти так же приятно, как освежающий душ. Вошли три типа, оставив дверь открытой. Бертран поднял голову, но они на него даже не взглянули. Один был в темно-зеленой фуфайке с надписью «Акапулько», в руке он держал черный пластиковый пакет. Двое других облачились в такие же толстовки, только бежевого цвета.

Бертран жевал, то и дело набирая номер палаты 2204. Десять гудков. Двадцать. Он больше думал не о Франке, который в эту самую минуту держал Лолу за руку, а о медсестре, пришедшей делать укол. Вдруг Лола не отвечает, потому что ей плохо? Бертран запаниковал и выскочил на террасу. Похоже, белый телефон переместился в межзвездное пространство, вот никто и не подходит. Абуо взял в баре два пива. Бертран поднял глаза к небу, ему показалось, что начался звездопад. На двадцать втором звонке в трубке раздалось «Алло!». Голос был сердитый.

– Могу я поговорить с мадам Милан?

Женщина расслышала тревогу в его голосе, смягчилась и рассказала, что Лола чувствует себя хорошо и отпущена на два дня домой. Кроме того, приехала ее мать, так что все сложилось удачно.

– Большое вам спасибо, мадам, вы меня утешили.

Он не назвался, закончил разговор и еще немного полюбовался бархатными небесами. Один из африканцев в бежевой фуфайке вышел на улицу, махнув ему на прощание рукой. Бертран кивнул в ответ и проследил взглядом, как тот миновал парковку и начал спускаться к тонувшей в темноте дороге. Двое его приятелей затеяли разговор с Абуо. Лоле лучше. Бертран доел остывшего цыпленка. Лола с Франком, в их доме. Она будет спать в объятиях Франка. Он оттолкнул тарелку. Может, позвонить на городской?

Абуо вернулся к столу с новыми знакомыми и представил их Бертрану. Бума и Кафи оказались местными рыбаками, они похвастались, что уже ловили нильских окуней на восемь-десять килограммов. Бертран задавал вопросы, уточнял места, детали, записывал в блокнот.

– Ты какие фотографии делаешь? – спросил Кафи.

– Разные.

– Девушек снимаешь? Модные показы?

– Раньше снимал. Теперь путешествую.

– И хорошо зарабатываешь? – поинтересовался Бума.

– Хватает.

– Похоже на рыбалку – заработок зависит от улова, – прокомментировал Кафи.

– Скорее от рыбака.

– А ты удишь рыбу на родине? – спросил Бума.

– Нет.

– Даже на женщин?

Бертран улыбнулся.

– Хочешь девушку?

– Да нет, спасибо, мне пора.

– Уверен?

– Нам завтра рано выезжать, – вмешался Абуо.

– Пойду расплачу́сь.

Бертран направился к стойке.

Хозяин с рекордной неторопливостью составил счет, принес сдачу из задней комнаты. Африканцы разговаривали у машин, должно быть, сравнивали, открывали и закрывали дверцы, стучали по колесам. Абуо обошел «Тойоту», Бума и Кафи уселись на трехместное сиденье.

Бертран убрал бумажник, и тут в кармане брюк завибрировал мобильник. У него аж сердце зашлось – вдруг это Лола? Оказалось – сообщение из банка, подтверждающее, что сделанный девять дней назад запрос прошел и деньги перечислены. Наконец-то! Бертран нашел в контактах «Баратье Лола». На экране появилась фотография – она стоит, придерживая волосы рукой. Бертран улыбнулся и нажал на кнопку. Секунда, три, четыре. Бума протянул ему руку:

– Удачного путешествия.

– Спасибо.

Фотограф сел за руль, держа телефон в левой руке, повернулся к Абуо и застыл. Это был не Абуо.

Ледяная волна накатила откуда-то справа, втянулась внутрь между ребрами и добралась до мозга. Бертран как в 3D увидел шприц, понял, что каменеет, Бума оказался на заднем сиденье, и машина плавно тронулась с места. Фотограф успел увидеть Абуо с пакетом в руке, тот не смотрел в его сторону. Бертран понял, что стал заурядной добычей мелких бандитов, и спросил:

– Сколько я стою?

Бума молча ухмыльнулся, кивком потребовал кольцо, и Бертран отдал. История того, кто его носит. Моя история подходит к концу. Африканец ударил фотографа в живот, он свалился на пол, между сиденьями, и Бума придавил его шею ногой.

24

Все хорошо? – Франк чуть приоткрыл дверь туалета.

– Помоги подняться.

– Ты очень бледная.

– Пойду лягу.

– Лучше вернемся в больницу – от греха подальше.

– Сначала я полежу.

Мать и Франк довели ее до кровати, и она попросила мужа открыть ненадолго окно.

– Думаешь, виновата капуста?

– Может быть, не знаю.

– Кровотечение?

– Нет…

Франк сел рядом с женой. Взял за руку. Сказал:

– Мне так жаль, детка, эта беременность – настоящая пытка!

– Кто бы спорил. Отвези меня в больницу.

25

Родила Лола или еще нет? Бертран считал дни, чтобы не рехнуться. Его похитили тридцать дней назад. Он находился в крошечной комнатушке с низким потолком и без окна. Свет просачивался из-под двери, серый и какой-то неопрятный. Бертран насчитал шесть очень высоких ступенек, пока его вели по лестнице. Это мог быть деревенский или даже городской дом, крысиная дыра, куда не доносятся звуки из внешнего мира. Что до направлений, в которых они ехали…

В ночь похищения Бума и Кафи передали француза людям, которые бросили его в пикап-внедорожник, где он едва не задохнулся от выхлопов дизельного топлива. Они ехали без остановок, и Бертран ничего не мог рассмотреть из-за мешка на голове. Один день. Два. На третий, когда совсем стемнело, они сделали первый привал на сутки в засушливом пейзаже, который почему-то показался Бертрану болотистым. Потом его снова связали, надели мешок и увезли. Куда? В Судан? В Эфиопию? В Сомали?

Из разговоров он не понимал ни слова. Ему было страшно, хотелось есть и пить. Он чувствовал себя одиноким, потерявшимся в иррациональном мире, где все было не тем, чем казалось. Его транспортировали, как мясную тушу в холодильной установке. Его пинали, трясли, колотили, хлестали по щекам, угрожали оружием. Приставляли пистолет к виску и сердцу. Единственный раз он отказался встать, и его полчаса били смертным боем. Больше он не сопротивлялся.

Человек, представившийся врачом на весьма приблизительном английском (доктором он, скорее всего, тоже был «приблизительным»), поил Бертрана местным снадобьем и настоятельно советовал смириться. Знахарь освободил ему руки, но не стал развязывать лодыжки. Днем он мог дотащиться до ведра, по ночам его вели справлять нужду на улицу.

СТРАХ. ОДИНОЧЕСТВО. УЖАС. КАЖДУЮ МИНУТУ. КАЖДОЕ МГНОВЕНИЕ. ВСЯКИЙ РАЗ, КОГДА КТО-ТО ВТОРГАЛСЯ В ПРОСТРАНСТВО ЕГО ТЕМНИЦЫ.

Бертран Руа ел и пил, когда давали. Кто-то забрал его вещи из последней по времени камеры. Ноутбук, джинсы, ботинки, паспорт, мобильный, кредитки, деньги и все бумаги исчезли. Ему почему-то вернули рюкзак, в котором лежали фотоаппараты (минус батарейки и пленка), несколько шмоток и почтовая открытка во внутреннем кармане. В момент захвата он успел спрятать карточку Лолы, но все равно мучился мыслью, что попался, как распоследний кретин.

Первые дни, первые ночи тянулись бесконечно. Минуты. Секунды нанизывались одна на другую. В атмосфере ужаса. И теперь, месяц спустя, Бертрану казалось, что это вечный недосып сделал его терпеливым и научил-двигаться-бесшумно. Он пытался вспомнить, играли ли они с братом в «сыщиков и воров», когда были маленькими, и никак не мог. Годы путались, возникали временны́е пустоты, провалы, и Бертран начал бояться за свой рассудок. Не хочу, чтобы страх заставил меня утратить понимание сути вещей!

Он провел ладонью по бугорчатому полу и попытался организовать мысли так, как если бы с наступлением утра он мог встать и чувствовать себя свободным. Бертран вряд ли осознавал, что глагол «выжить» перестал быть словом или условием и превратился в образ жизни, в котором он отклонял любую сомнительную / ужасную / пугающую / ранящую / постыдную / убийственную мысль, которая могла превратить его в заложника, как того хотели похитители.

Он гнал сомнение и страх, как егерь дичь. Тренировался, чтобы узнавать малейшую трещину, составлял географическое описание своих «казематов», мысленно отмечал реперные точки и считал восходы.

Он вслушивался в интонации чужой речи, расшифровывал шаги и ритмы. Очень мало спал. Научился смотреть, научился чувствовать. В присутствии своих врагов.

С мыслями о Лоле.

Абуо предал его, это факт. Зачем? Очевидно, из-за денег. Все хотят денег. Даже я. А вот Сади… Бертран перебирал слова этого человека, вспоминал нюансы его речи. Улыбки. Он либо тоже предатель, либо… Лучше об этом не думать. Вывод так и так однозначен: я ничего не чувствовал, не заметил опасности.

Через двадцать один день Бертрана усадили перед камерой, у ног пяти вооруженных людей в масках. Он мог видеть только каменистую землю охрового цвета, бесконечную, плоскую, без единого деревца.

Бертран прочитал заготовленные бандитами фразы на английском языке: «Меня зовут Бертран Руа. Я фотограф из Франции». Потом один из мужчин добавил, что они – группа бойцов «За-что-то-там-такое», о чем француз никогда не слышал.

Показали меня по телевизору? Когда? Чего потребовали эти «комбатанты»? Освобождения из тюрьмы соратников? Выкуп? Хотели продемонстрировать силу, надавить на общественное мнение? Они специально похитили именно француза? Или им годился любой белый? Ты оказался не в то время не в том месте.

Как бы там ни было, никто не скажет, сколько продлится его плен. Бертран перестал об этом думать.

Случались мрачные моменты, когда он чувствовал себя заложником или начинал сомневаться, что ему сохранят жизнь. Бертран не был так уж уверен в своей полезности. Слава богу, он путешествовал и побывал на Тибете. «Если человек добирается сюда, значит, хочет о чем-то попросить». Он поблагодарил своего шерпу и мысленно располосовал перочинным ножом тысячи оранжевых футболок, глядя на каменную стену. Ветер подхватывал клочки материи и уносил их прочь, в звездное небо. Как в фильме.

Моем последнем фильме.

Эта мысль стала поворотной. Он держал в голове календарь своей «русской» поездки, думал о Байкале, вспоминал Анатолия и прямые стволы черных елей, русское солнце, отражавшееся от воды той первой реки, которую снял на выезде из Москвы. У воды был цвет волос Лолы, свет флиртовал с ней, как непослушная прядь играет с шеей и плечом. Кожа женщины была волной, родинка – скалой, за которую он из последних сил цеплялся пальцами, чтобы не сорваться.

Картины жизни выталкивали его на поверхность. Он полной грудью вдохнул горьковато-соленый, затхлый запах темницы. Бертран знал, что яркое солнце может обжечь роговицу, привыкшую к скудному свету. Ничего, я опущу глаза, пережду, а потом увижу Лолу.

Как она себя чувствует? Пусть все будет хорошо, пусть она больше не потеряет ни капли крови. Пусть думает обо мне. Нет, пусть ничего не знает.

Почему тот индеец подарил мне кольцо?

26

Но Лола узнала. В рождественскую ночь. Не в полночь, когда семья Франка открывала подарки, а наутро, до завтрака. Это была ее вторая «увольнительная». Миланы, в том числе гнусная бабка, прибыли в Германию, чтобы отпраздновать и довести детскую до полного совершенства. Все шло скорее хорошо, пока Мегера не потребовала включить телевизор: она желала слушать мессу. Внук отказал. Бабуля занервничала. Разговор перешел на повышенные тона, Франк не уступал, но тут из душа вышел его отец, отобрал пульт и с улыбкой передал его старухе. Франк отправился на кухню, а довольная собой Королева Милан умильным тоном попросила Лолу – и ее выдающийся живот! – отойти и не загораживать экран…

– …пока мой сын ищет нужный канал!

Клод Милан добрался-таки до Папы. Понтифик вещал, воздев руки к Небесам, а внизу экрана бегущая строка сообщала новости. Лола прочла, потом услышала «озвучку» Мегеры. «Фотограф Бертран Руа, о котором не было никаких известий с 13 декабря, похищен в Уганде». На экране появилась фотография улыбающегося Бертрана – красивого, длинноволосого… свободного.

– Еще один… – с наигранно тяжелым вздохом посетовала королева-бабушка. – Давайте помолимся за его родителей. Сделай громче, Франк.

– И так хорошо.

– Я ничего не слышу. Лола, скажи мужу…

Франк поймал взгляд жены. Она улыбнулась «как ни в чем не бывало» и прикрыла глаза. Он ушел в кабинет. Лола посмотрела на часы. Его подарок. Тонкие и элегантные, они отсчитывали прошедшее и будущее время. Тысячи людей пели на площади Святого Петра, Королева им вто́рила. Где Эльза? Пой, умоляю! Для Бертрана, для меня. Во имя красоты мира.

Они сели за стол: фуа-гра, салат, каплун и… не помню. Лола участвовала в разговоре, время на часах тянулось за стрелками, но она этого не замечала. Очень хотелось пить. Она поискала взглядом графин. «Нет-нет, не беспокойтесь…»

Лола подошла к мойке, пустила воду. Деревья в парке укрылись девственно-белым одеялом, птицы не смели коснуться лапками снега. Белая футболка Бертрана… Лоле вдруг показалось, что она слепнет, теряет сознание и равновесие, падает в черную, холодную, влажную, бездонную яму и в ноздри ей бьет чудовищная вонь.

V

Учительница стояла неподвижно, опираясь левой ладонью о стол, и смотрела на детей, заглядывая в душу каждому.

– Листья разлагаются, гниют, и о них забывают. Забвение – лучшая почва для возрождения.

1

Следующие три недели Лола провела в клинике, в сумрачном пограничном мире. Легкое кровотечение не прекращалось. Небо очистилось, снег сверкал на солнце, луна и звезды радовали глаз своей красотой, а молодая женщина жила в вечной ночи. Она ничего не знала и не могла узнать о Бертране.

Франк не связал недомогание жены с бегущей строкой новостей и лицом похищенного фотографа на экране. Улыбающийся Бертран ничем не напоминал человека, с которым он столкнулся у двери палаты 2204, а Лола не была уверена, что называла его имя, когда больше трех лет назад описывала свое первое чаепитие с Дафной. Вряд ли Франк слушал внимательно…

Руки у Лолы дрожали от тоски и страха, она не постигала умом реальность. Непонимание. Пустота. Гнев. Мозг отказывался подчиняться, и Лола не могла сформулировать ни единой мысли, даже если пыталась всю ночь. Я не сказала тебе, что люблю. Я не знаю, в какой больнице работает твоя мать, в каком колледже преподает отец, где практикует брат. Где ты, Бертран? Как ты? Помнишь ли наши минуты безмолвия, когда твое дыхание попадало в такт моему? Я все еще дышу в унисон с тобой. Я перестала спать. Я не слышу тебя. Я жду утра.

Как только рассветало, Лола хваталась за вязанье. Она заканчивала воротник и пояс и вела мысленный разговор с Бертраном: Я сжимаю твою руку. Будь сильным, сопротивляйся, пей, ешь. Думай о нас. Она пришила пуговицы и встала с кровати, чтобы примерить жакет. Огромный живот был таким тяжелым, что ломило поясницу. Беспристрастное зеркало отразило каждый из восемнадцати набранных килограммов, и разговаривавшая по телефону Аннелизе бросила на нее обидный взгляд. Если скажет, что он некрасивый, я воткну ей спицы в глаза. Нет, в язык. Чтобы заткнулась. Не хочу тишины. Хочу, чтобы он оказался на свободе.

– Шерстяной? – спросила немка, положив трубку.

– Да, а что?

– Будет колоть детские щечки.

– Это верхняя одежда, я не собираюсь всю жизнь сидеть взаперти.

15 января, среди ночи, Лолу опоясала чудовищная боль. Один из близнецов был так неспокоен, что решили срочно делать кесарево сечение.

Ленни закричал в 04.38, Мария – на три минуты позже. Несмотря на сильную недоношенность, детишки получились крепкие. «В меня», – сообщил успевший в последний момент Франк. Лола была в сознании. Она протянула руки и подержала каждого секунд по десять, все еще не осознавая, что у нее теперь двое детей. Они теплые, шевелятся и дышат самостоятельно, а ведь такие крохи! Их кожа почему-то казалась ей слишком розовой, носики морщились, и Лолу переполняло счастье. Только бы не болели!

Ленни весил 1 кг 843 г, Мария – 1 кг 684 г. Лола не думала о граммах и неделях, которых им не хватило. Она записывала цифры. Значение имеет только настоящее. Сейчас.

– Вы угадали с датой, – сказала она доктору Шмидту.

– И слава богу, я очень не хотел, чтобы они запросились на волю раньше, хотя перемена среды обитания и тактильный контакт лучше всякого инкубатора. Кстати, вы подали мне отличную идею насчет вязания. Я, пожалуй, предложу открыть новую мастерскую.

– Никогда не уходите на пенсию, доктор.

2

Первая неделя была основополагающей, а потому тянулась бесконечно долго. Лоле выделили отдельную палату в лавандово-розовых тонах, но она почти все время проводила в отделении для новорожденных, рядом с детскими кувезами, смотрела на личики Ленни и Марии, анализируя каждую гримаску.

Однажды утром, в конце второй недели, задолго до рассвета, молоденькая медсестра с глазами цвета зимнего неба поймала взгляд Лолы, прижимавшей к груди Марию. Бесконечно долгое мгновение они смотрели друг на друга, потом Лола нахмурилась, девушка улыбнулась и сказала, погладив щечку мальчика:

– Очень трудно дежурить – шумно, как на заводе, от цифр и графиков голова идет кругом. Все время кажется, что сейчас кто-нибудь выйдет и объявит результаты экзаменов.

Лола не сумела вымолвить ни слова, только посмотрела на розовый бейджик на халате медсестры. «Анья».

– Я практикантка и сделаю все, чтобы мои выпускные результаты были такими же отличными, как ваши малыши.

– У меня больше не будет детей – не смогу вы́носить.

Анья села на табурет и посмотрела Лоле в глаза.

– Вы поэтому такая грустная?

– Нет. Боюсь, что они перестанут дышать.

– Этого не будет. Они – бойцы, вон как сражались за жизнь.

Я думаю о тебе, Бертран, все время. Сражайся, чтобы выжить.

3

Франк замечал только хорошее. «Они прекрасны!» Он восторгался детьми и жизнью. Цитировал доктора Шмидта, педиатров, авторитетных специалистов. Иногда – специалисток. Лола слушала, не запоминая, в ее мозгу недоставало свободного места.

А вот на имя Ива Коппенса[42] среагировала, – оно было ей знакомо. «Ученый должен быть готов к встрече с неожиданным и немыслимым». Тоска по Бертрану стала нестерпимой. Она хотела увидеть его. Услышать новости. Прижаться к нему. У нее больше нет сил таиться. Она хочет жить с ним и ни от кого не прятаться. Но Бертран в плену! Она боялась. Нет, я в ужасе. Чтобы не потонуть, молодая мать смотрела на Ленни и Марию.

Как оторваться от этих глаз? Как рядом с ними не забыть обо всем на свете? Вообще-то Лола все помнила, но неотложные дела отбирали очень много сил. Кормить, качать, носить на руках, менять пеленки, измерять, взвешивать, прислушиваться, обнимать, ласкать, любоваться. Готовиться к неожиданному и немыслимому. Надеяться на это. Держать страхи в узде. Противостоять времени. Представлять, как Бертран, совершенно свободный, идет в солнечный день по дороге. Записывать цифры после ежевечернего купания и взвешивания. Чувствовать его руки, когда он меня обнимает. Думать о нем в настоящем времени. О нем и о детях. Каждый день приносил радость – дети подрастали, – но оставался днем без известий о Бертране.

Однажды утром Лола спустилась в холл за газетами и не очень удивилась, не обнаружив ни одной французской. Решила купить одноразовый мобильник и вдруг сообразила, что у нее уже много месяцев нет при себе ни наличных денег, ни банковской карты. И кому я буду звонить? Пора отсюда выбираться. Она вернулась к лифту с «честным» зеркалом и увидела своего «двойника» в мятой бледно-розовой пижаме. Килограммов девять лишнего веса. Полезно взглянуть реальности в лицо. Какие у тебя сейчас волосы? Где ты спишь? На матрасе? Под одеялом!

Лола ринулась на четвертый этаж, к детям. Она смотрела на них, чтобы отвлечься от видений о муках Бертрана. Он может погибнуть в любую минуту. Эта мысль была самой страшной. Пусть он выдержит! Пусть удача ему улыбнется! Она взяла сонного Ленни на руки, прижала к себе, прошептала:

– Ты нужен мне, малыш. Спасибо, что ты здесь.

4

Во второй половине дня в пятницу врач детского отделения сняла запрет на посещения. Снова приезжала Жеральдина, потом родители Франка и Мегера с подарочными пакетами и красивыми свертками. Молодой отец подсчитал все, включая оставшееся дома, и сказал, что у него даже голова закружилась от такого богатства. Мари-Анж заметила совершенно не свойственным ей тоном:

– Это нормально, учитывая, что Ленни и Мария останутся единственными внуками обеих семей.

Во взгляде свекрови не было укора, она всего лишь изрекла истину во всем ее величии. У Эльзы никогда не будет детей, Франк – единственный сын, я больше родить не смогу.

– Мне очень жаль.

– Я в любом случае не хочу, чтобы Лола еще раз пережила подобный кошмар, – признался Франк.

– Нужно было подарить сыну сестренку, – съехидничала Королева Милан. – Ее компания была бы повеселее моей.

– Впервые слышу от вас столь самоуничижительное признание, – мгновенно парировала Мари-Анж, сверкнув белозубой улыбкой.

Последовала более чем выразительная сцена распределения по ролям: Франк улыбнулся, его отец положил руку на плечо матери. Лола задумалась о внезапной перемене в поведении свекрови. Став бабушкой, эта незаметная женщина словно бы получила «очередное» звание. У возраста, как и у прожитых лет, есть определенный смысл. Мари-Анж стала сдержаннее краситься. «Я – бабушка!» Ей нравилось произносить эти слова, и никто бы не посмел назвать ее смешной. Франк ликовал: близнецы создали новую атмосферу в семье. Он хотел одного – «чтобы все и дальше катилось, как по рельсам!».

Дети набирали вес, жена выздоравливала, на работе все шло sehr gut[43], лаборатория давала ему положение, о котором он мог только мечтать, так зачем поддаваться на провокацию семейной гадины, ведь ей только того и надо? Франк перевел взгляд с Мегеры на родителей, с жены на дочь и сына. Я вижу, как растягивается время. Лола улыбнулась мужу, прочитав его мысли, он ответил веселой ухмылкой, и она подумала о новых заманчивых перспективах, которые открывает родительство.

А между тем ничего не изменилось, пусть даже у «главного» две головы и два жадных ротика, четыре нежнейших глаза и четыре ручки с крошечными ловкими пальчиками, которые так сильно цепляются за ее пальцы. Лола как наяву ощущала кожу Бертрана. Значит, он жив. Нет, ничего не изменилось. Я жду тебя, Бертран.

5

Родители Франка ушли, им на смену появилась Наташа.

– Эта палата симпатичней прежней, где ты…

– Толстела? – спросила Лола, просматривая обложки журналов, на которых не было Бертрана Руа. – Осторожней, дорогая, я ведь и обидеться могу!

– Не верится, что они жили у тебя в животе.

– Ну и зря…

– Никаких колыбельных?

– Не изображай Королеву Милан, – ответила молодая мать, листая Paris Match. – Лучше развлеки меня.

Наташа склонилась над колыбельками и дала точный и подробный отчет о жизни их общих друзей, то и дело восклицая: «Офигеть можно!» Лола караулила момент, чтобы вклиниться и спросить, есть ли хоть у кого-то новости о мужчине, с мыслями о котором она засыпала каждый вечер.

– До чего же они миленькие! Нежные, как ангелы. Но их гладкой коже я завидую меньше, чем загару Дафны – она летела с нами на той неделе.

Лола почти перестала дышать и застыла над фотографией актрисы, как будто пыталась вспомнить ее фамилию.

– Она скорчила гримасу при слове «Франкфурт» и едва сдержала раздражение, когда услышала имена твоих детей.

Лола положила открытый журнал рядом с собой, последним усилием воли сдерживая слезы. Ей плевать на мнение Дафны Делатур и восторги Наташи, она хочет знать одно – есть у журналистки новости о Бертране или нет.

– Какой рейс?

– Из Йоханнесбурга. Но была она в Мозамбике. Ты знала, что ее дядя – посол?

Лола покачала головой.

Бертран. Бертран. Бертран. Бертран. Бертран. Бертран. Бертран. Наташа поймала ее взгляд.

– Ты не в курсе?

– В курсе чего?

Мария недовольно вывернулась, и Лола приложила дочь к груди.

– Если бы не французское телевидение, я бы не узнала, что мужика с фотографии, ну, этого Бертрана Руа, похитили в Африке.

– Он жив? – спросила Лола.

– Неизвестно. Даже дяде-послу ничего не удалось выяснить, хотя у него о-го-го какие связи – если верить Дафне.

– Они ничего не знают или ничего не говорят?

Наташа отбросила журнал и села рядом с подругой.

– По слухам, похитители сначала требовали выкуп, причем несколько раз меняли сумму, а теперь хотят, чтобы из тюрьмы освободили их сподвижников. Дафна говорит, власти надеются, что ему повезет, как Шарли Дюпре и Констанс Слак. Известно, что они живы и были похищены примерно в том же районе.

Наташа погладила пальчики ребенка.

– Его родители, должно быть, сходят с ума от ужаса.

– Кажется, Дафна создала комитет поддержки.

– Вместе с коллегами. Родители бедняги ведут себя очень сдержанно, но на определенных условиях готовы сотрудничать.

Лола как будто онемела. Она уложила свою светловолосую дочку и вытерла каплю молока, оставшуюся у той на губе. Ленни крепко спал, сладко посапывая. Солнце заливало палату, купол неба нависал над землей. Заглянула нянечка, предложила кофе.

– Bitte, für meine Freundin auch[44].

Лола встала в дверях, спиной к Наташе, оперлась ладонью о косяк и уставилась на тонкий серо-коричневый след, оставленный носилками на стене песочно-желтого цвета. Полумертвая от страха, несчастная, обезумевшая, она собралась и, стараясь дышать спокойно, сказала:

– Раз нет доказательств смерти, значит, он жив. Если бы негодяи убили его, это стало бы известно.

Лола взяла у нянечки поднос, повернулась и поймала свое бледное отражение в зеркале, висящем в крохотной ванной. Февральское солнце светило во всю свою земную мощь. Ей захотелось немедленно уйти из больницы, бросив все – абсолютно все! – и отправиться на поиски. Без малейших угрызений совести. Чтобы прожить остаток моих дней с тобой, вместо того чтобы изображать заложницу и корчиться от отчаяния.

Ничего подобного Лола не сделала. Она аккуратно налила кофе в две белые фаянсовые чашки. Последние капли нарисовали четыре ровных кружка на поверхности, потом черная гладь успокоилась.

– Помнишь, как мы смеялись, когда Дафна говорила, что сделает для него все, что угодно? – спросила Наташа, беря чашку.

– Конечно… – Лола кивнула.

– Рехнуться можно, на что идут люди ради любви!

Лола медленно пила кофе и не слушала подругу. Она чувствовала себя тысячелетним существом, прожившим несказанно тяжелую жизнь. Вот Эльза катается по земле и вопит. Мать сообщает о смерти отца – ей тогда было четырнадцать. Она вернулась из колледжа и слушала стоя. Ей сразу стало ясно, что отныне все изменится. Другие люди не всегда будут ее понимать, а она не все сможет сказать. Сегодня это повторяется. Она не могла произнести: «Я люблю Бертрана так сильно, как только способен любить человек, но мне нечем ему помочь».

В эту секунду жизни ей захотелось издать звериный рык, чтобы он разрушил стены и время и освободил всех нас, Бертрана, Франка и меня.

6

Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.

Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.

Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.

Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.

Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.

Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.

Ту ночь Лола провела у окна, вглядываясь во тьму. У нее больше не было храпящей соседки. Не было телефона, доносившего до нее низкий, теплый, нежный, любящий и искренний голос Бертрана. Этаж, наверное, достаточно высокий, но сколько у нее шансов на успех?

Она легла на кровать, даже не подойдя к детям. Нет, смерть – не выход, не выбор, не пожелание. Умереть – все равно что дезертировать. Лола думала не о Бертране, но о матери, о том, как она тогда сказала: «Труднее всего сдаться».

7

И вот наступил вторник Лолиного освобождения. Были объятия, шутки, а еще две бутылки шампанского. В 12.40 молодая женщина покинула гостеприимные стены палаты 2307 и вернулась туда, где узнала о похищении Бертрана.

Она повернула ключ в замке, толкнула дверь.

– Добро пожаловать домой! – сказал Франк.

А Бертран крикнул: «Не говори мне прощай, Лола, только не сейчас!» Белые стены шептали: «Этот фотограф думает о тебе, потому что ты ему нужна…» Ощущение было почти физическим. И неуловимым. Как ледяные ладони Бертрана на ее коже. Мост никуда не делся. Я люблю тебя.

8

Бертран ничего не видел – минуту назад один из охранников со смехом швырнул ему мешок, он покорно натянул его на голову и залез в багажник. Переезды были страшнее всего, они напоминали, что он почувствовал в страшный миг похищения. Чтобы не умереть от страха, он заполнял время воспоминаниями о Лоле.

Вот они в Париже, в гостинице. Она лежит справа от него, на животе, голая. Он мог бы нарисовать все тени, каждый изгиб ее тела. Он обводил их мысленным взором, от пятки до родинки на шее. Ласка разбудила ее, он это почувствовал, но она не шевельнулась. Он лег сверху. Это было волшебно. Бертран купался в этом и других мгновениях, пока машина не остановилась. С него сорвали мешок, и заложник вернулся в настоящее. К реальности.

Одни и те же ритуалы повторялись со всеми новыми «хозяевами». ПОБОИ. УСТРАШЕНИЕ. Классика жанра. Бертран терпел, сопротивление было бессмысленным. Оставалось играть с памятью и считать убегающие дни. Он цеплялся за нить времени, как за спасательный канат, чтобы не лишиться рассудка. Раскручивал свиток с вопросами / размышлениями / воспоминаниями по заведенному образцу. Подумать утром об этом, вечером – о том. Где она спит? Ее кожа. Ее глаза. Просмотреть все «фотографии» по порядку. Как прошли роды? Родились девочки или мальчики? Окон нет. Сохранять бдительность, наблюдать. Слушать голоса. Твои пальцы касаются моего кольца. Не знаю, почему индус подарил мне его – не догадался спросить. Никогда не удается подумать обо всем… Ночь. Париж ночью. Свет фонарей. Цепь. Засов. Никакой интимности. Мальчик или девочка? Мне холодно. Предвидеть удары. Слушать день и ночь. Все запоминать. Индус сходил за кольцом в дом, оно не лежало среди тех, что он продавал, сидя у обочины. Как же хочется есть… Твои ноги на лестнице. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЛОЛА. Ничего не забывать. Никогда. Я хочу жить с тобой. Даже помыслить не смей, что она погибла. Никогда.

Новый застенок оказался пещерой. Маленькой, на одного человека. Даже если бы Бертран изо всех сил натянул цепь, выбраться наружу не сумел бы. Выпрямиться в полный рост – да, потолок был метр семьдесят пять. Отцу и брату пришлось бы наклонять голову. Осторожно, новые охранники смотрят!

Бертран сел, но продолжил наблюдать сквозь завесу отросших волос. Язык тела универсален, понять его легче, чем слова. Впрочем, в плену он выучил не меньше трех десятков слов и даже начал различать диалекты. У Бертрана были способности к языкам (он этим никогда не хвалился), и он составлял собственный словарь, не записывая ничего, что могло бы его выдать.

В любом случае вряд ли будет время продолжить «лингвистические экзерсисы».

Когда разбойники дали ему бумагу, Бертран стал делать зарисовки, за что над ним смеялись или били. Он набрасывал, штриховал, растушевывая оружие, руку, дверь. Камни. Профиль. «Поганое» ведро… Бумага была непрочным материалом, она мялась, рвалась, а бандиты выбрасывали рисунки – на всякий случай. «На плаву» его держал голос Лолы. «Бортпроводникам объясняют, что делать с механическими поломками, а в случае взятия заложника приказывают ни в коем случае не сопротивляться». Я слушаю тебя, Лола. Я хочу снова тебя увидеть. Я хочу жить с тобой.

9

Покидая клинику, Лола не знала, сколько раз набрала +336……, как будто надеялась, что унылый механический голос произнесет что-нибудь новенькое. Номер, видимо, больше не обслуживался, ни один проживающий в парижском районе человек по фамилии Руа не принадлежал к семье заложника. То же самое относилось к врачам и медсестрам, даже патронажным. Ее множество раз оскорбляли, и она проклинала себя за то, что вовремя не сообразила записать адрес Бертрана и его почту. Человек никогда не готовится к встрече с несчастьем, подсознательно отталкивая саму мысль, что это может случиться. А ужас пикирует ему на голову и расплющивает его в лепешку. Лола читала все, что находила в «Гугле», помогла Википедия: Бертран родился 18 августа 1979 года. Я была уверена, что ты Лев, и не ошиблась. Она регулярно просматривала страницу Бертрана Руа в «Фейсбуке», открытую комитетом поддержки, читала комментарии, но не решалась ничего написать под собственным именем. Решила послать письмо через GEO в надежде, что его передадут родителям Бертрана в Рив-сюр-Марн. Молодая женщина сочинила несколько вариантов и все еще дополняла последний, пытаясь объяснить, что чувствует. Ни один конверт не ушел по адресу, потому что ты все еще в плену. Оставалось ждать и бродить по Интернету. Первая группа террористов утверждала, что продала пленника другой – через «Фейсбук». Менялись имена и требования, тон оставался чудовищным. В новостных выпусках показывали Бертрана, он что-то говорил, но звук был приглушен из соображений безопасности. Каких именно? – спрашивала себя Лола. – Когда это снято? Где? На Бертране была замызганная белая футболка, борода сильно отросла, длинные, до плеч, волосы выглядели давно немытыми и спутанными. Он смотрел в объектив безжизненным взглядом, его окружали вооруженные люди в камуфляже и балаклавах. Эксперты обсуждали, что может означать новый задник – белая простыня. Неужто у бандитов есть стиральная машина? Ну, глажкой они себя точно не утруждают. Видимо, оружие хорошо продается, думала Лола, представляя направленные на Бертрана автоматы. Что они с тобой делают? О чем ты думаешь в эту секунду?

А потом она наткнулась на статью, автор которой утверждал, что фотограф Бертран Руа исчез по собственной воле. «Кто это сочинил?!» – воскликнула она, глядя на экран компьютера. В следующую секунду появилась подленькая мысль: а вдруг так и есть? Уж лучше бы ей дали пощечину… Ладони стали влажными, Лола встала, вышла на балкон. Температура не поднималась выше пяти градусов, но почки на деревьях готовились выпустить на волю листочки. Птицы прыгали по земле в поисках корма. Малиновка держала в клюве травинку. Она строит гнездо, жизнь продолжается. Молодая женщина долго смотрела на труженицу, на лес, потом сказала:

– Бертран никогда бы так не поступил.

Дни текли однообразно. Лола занималась детьми, и это было утомительно, но чудесно. Чудесно видеть, как они растут, играют, касаются друг друга, лепечут слово «мама», хватают ее за уши, засыпают на плече. Они не могли утешить, но олицетворяли собой жизнь. Я прижимаю их к себе. Они теплые. Все время улыбаются. Обожаю их. Неделю назад я застала Ленни сидящим в кроватке. Он грыз молнию своего спального комбинезончика. Вечером Мария повторила этот номер.

Мы отправились в Безансон вчетвером, потому что наш новый дом не до конца обустроен. Я не хотела уезжать – из-за почты. Я никогда о тебе не мечтала – мне нужна настоящая жизнь. Хочу до тебя дотронуться. Новый дом стоит в центре Франкфурта. Он огромный, двухэтажный. Мне не нравится. Кажется, что он за мной наблюдает. Во Франции льет как из ведра. Я поехала за хлебом, сделала крюк и заглянула в Рив-сюр-Марн. Мне нравится этот город. На стене мэрии висит твоя фотография, прическа у тебя такая же, как в день нашего знакомства. Ты улыбаешься – не знаю кому, и мне это не нравится. Я скучаю. Сегодня 5 июня 2011 года, Бертран. Я ДУМАЮ О ТЕБЕ И О СЕБЕ. Хочу жить с тобой всегда. Жду тебя. Во Франкфурте дождь. Детям сделали прививки, и они температурили. А как ты себя чувствуешь? Орешник зазеленел, слива вот-вот зацветет. Парк нравился мне больше, улица слишком шумная. ГДЕ ЖЕ ТЫ, БЕРТРАН?

Июль новой информации не принес. В августе все четверо провели две недели в Нуазьеле и семь дней в Безансоне. Бертрана Руа в один день объявили погибшим и воскресшим. Лола, благодарение богу, узнала об этом из выпуска новостей в 20.00, когда отец Бертрана сделал заявление на камеру, очень достойное и сдержанное. «Наш сын исчез 13 декабря 2010 года. С того дня мы живем в ожидании. Больше мне сказать нечего». Взволнованное, напряженное лицо Марка Руа исчезло с экрана.

Франк не отвлекся от компьютера, Клод никак не прокомментировал сюжет, Мари-Анж ворковала с Ленни и Марией, а Лола заперлась в ванной, села на пол душевой кабины и рыдала так долго, что перестала понимать, где находится. Только с тобой. Капли падали и разбивались о ее кожу, она вымокла, а Бертран шел по пустыне и умирал от жажды. Лола завернула кран и услышала голоса, в том числе детские, они доносились, как сквозь вату. Мы в Безансоне, а ты потерялся в мире, который я ненавижу. Тебе сегодня исполнилось 32 года. С днем рождения, любимый!

Закончился сентябрь. Франк забыл про Лолин день рождения, а она не стала напоминать. Он не замечает, что я отдалилась… проживает жизнь как вечную… я не пытаюсь его переубедить, потому что уже живу с тобой, Бертран. В октябре случились только извинения мужа: не прошло и месяца, как он вспомнил о дне рождения жены – в тот самый момент, когда она поставила на стол блюдо с лазаньей. Франк взглянул на Лолу и заметил, что она осунулась и побледнела. Он покраснел. Сильно. Подошел к ней, крепко обнял и начал каяться:

– Черт, черт, черт! Опоздать на 33 дня! Прости, дорогая, прости меня!

Лола не произнесла ни слова упрека. Приняла как должное няньку на вечер, ужин в японском ресторане, духи, извинения, самобичевания – «я ничего не слышу и не вижу, я эгоист». Я с каждым днем ненавижу себя все сильнее. Ноябрь запер ее с Ленни и Марией в стенах ненавистного дома с холодными стенами. Она слушала голоса самолетов, летевших так низко, что начинали раскачиваться подвесные мосты.

Бертран считал самолеты, не видя их. ДУМАЙ ОБО МНЕ, ЛОЛА. Она видела его во сне. Ему хотелось быть в другом месте. Он по-прежнему понятия не имел, где его держат, зато не сомневался в страданиях родителей. Я опускаю голову, чтобы остаться живым. Я нужен похитителям. Они разбирают и собирают свое оружие, смазывают его, тренируются, играют в карты, спорят, молятся, пытают меня, едят всякую дрянь и… больше ничего. Ждут смерти – совсем как я, сидя на земле. Но они свободны. Во всяком случае, так мне кажется, хотя… Кому-то ведь они подчиняются. Выполняют приказ стеречь меня. Я – их работа? Да нет, жертвенное животное.

Солнце рисовало длинные тени у входа в пещеру. Она была очень глубокой и имела форму лежащего на боку конуса. Бертран делил ее с четырьмя охранниками: их разделяла решетка из толстых прутьев, забитых в скальную породу. Фотограф продолжал наблюдать за рельефами и цветом камня, припудренного цементной пылью. Кому-то пришла в голову идея, потом нашелся человек, воплотивший ее в жизнь. Кто из двух худшее чудовище? В последние две недели этот вопрос часто приходил Бертрану в голову. Иногда он говорил себе: «Наверное, это производитель стали…» – и задумывался, стал бы сам торговать подобным товаром, и если да, то при каких обстоятельствах…

Ответы не менялись – как и пейзаж. Нет. Я бы не стал, и нет, я не знаю, что находится там, справа от серой скалы. Выход смотрит на восток. Интересно, где они прячут машины? Через какой спутник устанавливают связь? О чем говорят? Уж точно не обсуждают рецепт блюда дня – они не готовят! Не зажигают огня. Не курят. Не мерзнут, не потеют, не испытывают жажды. Что для них важно? Чего они ждут от жизни? Думаю, я стану их райским джекпотом? Как они использовали фотографии и видеоматериалы? Что видят другие заложники? Неровную серо-коричневую землю?

Бертран ни разу никого не видел, но думал о них. А они – о нем, и тоже не потому, что знали о его существовании. Дело в том, что один заложник всегда чувствует, что где-то находится товарищ по несчастью. Такая связь реальна – мысленная, братская, человеческая, и она никогда – НИ-КО-ГДА – не порвется. Она помогает пережить очередную холодную ночь, не думать днем, но не избавляет от вопроса: «Доколе?»

Заложник живет в гнусной липкой полутьме, в давно не стиранной одежде. Бертран Руа запретил себе надеяться на спасательную операцию. Морпехи не поспеют на помощь, а божественное чудо… ну, это вряд ли. Свою «квоту» он выбрал, когда в дверь позвонила Лола и попросила отвертку. Он ответил: «Пойдем поищем». Он говорил ей: «Возьми меня с собой!» В парижское кафе, в холодный дом на улице Эктор. На твою кухню. Бертран помнил приглушенный свет в лифте гостиницы, они были там одни, стояли в противоположных углах. Твои волосы отливали золотом. Ты была серьезна. Смотрела на меня. Он тоже не отводил от нее глаз – целых три этажа, молчал, не касался (даже руки убрал за спину – во избежание…).

НЕ ПОКИДАЙ МЕНЯ. ВОЗВРАЩАЙСЯ СКОРЕЕ.

В декабре о Бертране Руа говорили намного меньше. Напомнили дату 13-е. Бертран подумал: Целый год. Лола: Я жду тебя, Бертран. Она сидела в одиночестве на антрацитово-сером диване и смотрела специальный телеочерк о заложниках за последние полвека. Журналист проделал большую работу, и результат получился впечатляющий. Он составил список заложников, по которым выдвигались требования, снятые похитителями на пленку, подробно все проанализировал. «Тема остается актуальной в мировом масштабе, более того, в ход идут новые технологии». Путешественники и люди, десятилетиями жившие на одном и том же месте, женщины и мужчины, служащие и священнослужители, одиночки и пары, семьи с детьми, просто компании и журналисты – много журналистов…

Были похищения, имевшие счастливое разрешение – по прошествии многих лет, другие заканчивались быстро и плохо – с участием силовиков или без оного. Иногда исход был гнусен до невозможности. Вывод автор делал катастрофически неутешительный: «К несчастью, некоторых заложников находят либо лишившимися жизни, либо не находят вовсе».

Этот писака что, находит выражение «лишившиеся жизни» менее фатальным / мрачным / бесчеловечным, чем мертвый / убитый / казненный? Или он наложил на эти слова мораторий? Бертрана Руа он не упомянул ни разу, но, вполне вероятно, держал в уме.

В эту минуту Лола приняла решение не строить бесконечных планов: все равно от них никакой пользы. Она выключила телевизор и заказала ирландскую шерсть – ту же, из которой связала свой жакет, но черного цвета. Черный, как твоя рубашка. Она займет себя работой и будет ждать. Плевать, сколько пройдет лет, пять или десять! Я хочу, чтобы ты вернулся.

Шерсть доставили через два дня, и она сразу начала вязать.

– Мой рождественский подарок? – спросил Франк, увидев ее со спицами перед работающим телевизором.

– Нет. Это для меня.

– Еще один?

– Он будет совсем другой.

Франк повалился на диван, и Лола вдруг испугалась, что муж захочет взглянуть, как выглядит модель на бумаге, и обнаружит, что она мужская. Уф, пронесло! Он потянулся и спросил:

– Ты ужинала?

– Сейчас 22.00!

– Правда? А я и не заметил. Заработался.

Лола сделала попытку встать, но Франк остановил ее:

– Сам разберусь, отдыхай. Да я и есть-то не очень хочу…

Она услышала, как муж открыл и закрыл дверцу холодильника.

– Хороший был день? – спросил он с кухни.

– Да. А у тебя?

– Мог бы быть и получше, но я не стану морочить тебе голову моими проблемами и пересказывать бесконечные споры с Камински. – Франк сжевал кусок сыра и мандарин. – Если в нескольких словах – мой партнер торопится. Он стал небрежен в работе.

Лола улыбнулась. Франк сел рядом, предложил выпить вина. Она отказалась.

– Вы погуляли, несмотря на дождь?

– Сходили за хлебом. Я встретила нашу соседку Анну Гольберг. Они хотят пригласить нас на ужин.

– Когда?

– В следующую субботу. Нянька не понадобится, их старшая дочь посидит с малышами.

Франк поставил пустой стакан на столик и вытащил из кармана листок бумаги.

– Коллега дал мне адрес ассоциации, куда можно обращаться, если требуется няня. – Он улыбнулся. – Видишь, я пропадаю в лаборатории, но думаю о тебе. Ты ведь хочешь снова начать летать?

Лола улыбнулась, внутренне содрогнувшись.

Франк взял у нее из рук вязание, посмотрел в глаза. Он очень устал, но все равно был хорош.

– Как они себя вели?

– Да как всегда – были милые, покладистые и не капризничали.

– То есть как девять месяцев у тебя в животе… – Франк погладил Лолу по щеке.

– Верно. Это меня подвело тело, но сейчас все позади. – Она мягко уклонилась от руки мужа.

Франк признался, не отводя взгляда, что, лежа в одиночестве в супружеской постели, время от времени спрашивал себя: «А она хочет этих детей?»

– На уровне подсознания, понимаешь?

– Да… – Лола едва сумела скрыть нахлынувшие чувства.

Франку не пришло в голову извиниться. Он просто сказал:

– Мне нужен зеленый жакет. Зеленый, как твои глаза.

Лоле захотелось сказать, что она любит его за искренность, порывистость и неуклюжесть, и это была чистая правда. Любовь к мужу не затмевала чувства к Бертрану. А Франк в ответ на ласку пообещал, что завтра вернется к ужину.

Они лежали в полумраке спальни, и он вдруг прошептал:

– Я знаю, как сильно ты любишь наших детей.

Конечно, но не хочу оставлять их с юными созданиями, выдающими себя за Мэри Поппинс. Предпочитаю лицензированную няню.

– Собираешься летать на дальних рейсах или только на средних?

– Буду работать на полставки, но на дальних.

– Не хочешь подумать о наземной коммерческой службе – здесь, во Франкфурте? – спросил Франк.

– И речи быть не может. Я люблю небо, и мне нравится работать.

– Знаю, дорогая. Когда начнешь?

– Следующей осенью, когда Ленни и Марии исполнится полтора года.

– Успеем найти опытную женщину, симпатичную, ненавязчивую, энергичную, двуязычную и… опытную садовницу!

10

24 декабря 2011 года. С момента исчезновения Бертрана прошло триста шестьдесят четыре дня.

Ксавье сидел в мастерской брата на улице От и разглядывал его работы. Три снимка сушились на прищепках и как будто ждали возвращения мастера. Одна и та же сосна, одинокое дерево посреди поля, заросшего высокой травой. Нижние ветки-лапы идеально горизонтальны. Три разных «взгляда», особый угол для каждой фотографии. Интересно, какую интерпретацию сюжета предложил бы психоаналитик? Бертран среди других людей? Женщин? Слишком просто. И фальшиво. Мой брат, решись он на автопортрет, поместил бы себя на тот же уровень.

Где это снято? В России? Раньше Ксавье никогда всерьез не интересовался делами брата, был зациклен на своей учебе и работе… Стать врачом, помогать людям, облегчать их страдания. И пройти мимо брата…

Идиот!

После похищения Бертрана молодой доктор начал читать работы по психологии и выяснил, что ученые и бывшие заложники единодушны в своих выводах: семья остается чем-то вроде якорной стоянки, причала, точки притяжения. Почему я не хочу детей?

Ксавье размышлял «на тему» не меньше десяти минут, поставив ноги на один из выдвинутых ящиков письменного стола, прокрутил в голове несколько идей, но ни одна не заместила его интуитивной убежденности. Я знаю, что у меня не будет детей, значит, не хочу их. А чего, кроме свободы жить по собственному разумению, хотел Бертран? Как получилось, что он дал себя захватить? Кто это сделал? О чем или о ком он в тот момент думал? О женщине, в которую влюбился? Ксавье хотел понять и доискивался до правды. О чем Бертран думает сегодня? Уж точно не о подарках для родителей! Хотя с него станется…

– Я тебя искал, – сказал Марк, встав рядом со старшим сыном. Хороши, правда?

– Где он их сделал?

– Понятия не имею, но мне нравится ветер в траве. Чувствуешь его, как наяву…

– Я смотрел только на сосну, – признался Ксавье.

– Со мной тоже так было, а потом… я представил, что иду по полю и меня обдувает холодный ветер.

Отец и сын переглянулись. Глаза Марка блестели, но не от слез.

– Я по нему скучаю. – Голос Ксавье упал до шепота.

Минуту спустя в дверях появилась Флоранс. Она обвела взглядом «своих мужчин», сделала глубокий вдох и скомандовала:

– Чтобы я больше не видела кислых рож! Бертран не умер, он вернется. Он-вер-нет-ся.

Она заплакала – впервые за все время, что тянулся этот кошмар. Впрочем, заплакала – громко сказано: одинокая слеза скатилась по правой щеке. Флоранс вытерла ее тыльной стороной ладони и напомнила тоном, не терпящим возражений:

– Сегодня сочельник, шампанское на столе, тосты горячие. Пошли!

И они последовали за ней, как послушные дети. Флоранс Жианелли облачилась в темно-синее платье, надела блестящие босоножки на каблуках, купленные тысячу лет назад, распустила волосы, и они рассыпались по плечам. Флоранс заняла стул рядом с прибором Бертрана, «который ужинает сегодня с нами. Я приготовила то, что любит наш мальчик: устриц, пюре и полено с Гран Марнье»[45].

– Ему понравится, точно вам говорю, – прошептала Женнифер.

– Надеюсь, я чуть не рехнулась, пока пекла.

– Нужно это запечатлеть, – сказал Марк. – Где фотоаппарат?

– Возьми тот, что под елкой.

Ксавье встал на колени, разорвал упаковку, достал подарок, предназначенный Бертрану, и сказал, что внимательно изучил инструкцию.

– Подтверждаю, – кивнула Женнифер. – И батарея заряжена.

– Бертран предпочитает эту модель. Я спросил у… у…

– Я знаю…

11

Лола передавала тарелки матери, та раскладывала еду. Родители Франка приехали в Нуазьель на машине – из-за большого количества пакетов, – и даже Мегера не стала «выступать», что, по мнению ее внука, не сулило ничего хорошего. Франк посадил бабушку напротив (держи врага поближе!), наклонился к жене и сказал смешную гадость о старухе. Лола хихикнула, а бабка проскрипела:

– Опять злословишь обо мне.

– Ну что ты, как можно! – с широкой улыбкой соврал Франк. – К твоему сведению, у мира нет сформировавшегося центра.

– Мало ли что там болтают ученые! Я верю в Господа!

– Prosit![46]

Франк встал, поднял бокал. Он сиял. Любая другая женщина планеты Земля закончила бы жакет за две недели, чтобы положить его под елку. Да, у него есть пара-тройка причуд, он слегка надоедлив, но надежен, весел, позитивен и устремлен в будущее. Франк смеется, дерет глотку, работает со страстью и азартом. Три дня назад, переступив порог нуазьельского дома, он на полном серьезе сказал Ленни:

– Всякий раз, когда я здесь появляюсь, что-нибудь выходит из строя. Так что начинай привыкать к мысли, что тебе придется стать моей «сменой».

Франк не преувеличивал – так все и было, и он без конца чинил то стиральную машину, то газонокосилку, то смеситель, а то и движок тещиной машины.

Прямо перед десертом потек кран, перекрывающий горячую воду под раковиной в туалетной комнате на втором этаже. Как говорится: «Специально для вас, мсье!»

– Франк! Франк! Франк! – закричала с верхней ступеньки Эльза.

– В чем дело? – поинтересовался он, не вставая из-за стола.

– Кран!

– Ну, что я говорил?!

Он сходил в гараж за инструментами, ведром с тряпкой и поднялся на место «катастрофы», а пять минут спустя потребовал:

– Шампанского мне!

Лола взяла бокал и напоила мужа – он стоял на коленях, скрючившись под раковиной, и разбирался с поломкой.

– Залезь в карман, – попросил он.

Лола сунула руку в левый карман (Франк был левшой) и достала… нет, не гайку и не кран-буксу, а темно-зеленый бархатный футляр. Внутри лежал дивный сапфировый кулон-сердечко.

Франк поймал взгляд жены.

– Я пропустил рождение близнецов, твой первый День матери и день рождения… Не сердись и поцелуй меня, пожалуйста.

Чем занят бог, которому поклоняются мужчины? Что я забыла в жизни человека, который заслуживает много лучшего, чем такая жена?

12

Бертран проснулся. Лежал в полной темноте, притворяясь спящим, и слушал голоса за пределами пещеры. Судя по всему, его мучители собирались в дорогу. Он открыл глаза, только когда кто-то дернул за цепь. Охранник со шрамом на щеке ударил его ногой и грубым тычком выгнал наружу. Фотограф облегчился под звездным небом, чувствуя у затылка дуло пистолета. Сегодня 25 декабря, думал он. Сейчас около 4 утра. На мгновение он впустил в голову трусливую мыслишку: «Достаточно одного неловкого движения. Притвориться, что собираюсь сорваться с места и…»

Мопассан прав.

Мысль о смерти посетила его не впервые. О самоубийстве. Он снова затосковал по парижскому звездному небу и руке Лолы в своей руке. Он сильно изменился с тех пор. И сохранил главное. А.О.Л.Л. У него были предчувствия. Еще какие! Апельсины. Африка. Кровать. Свобода. Лола. Вы нужны мне одинаково сильно. Как жаль, что я не поверил наитию… В следующий раз буду умнее. Где ты празднуешь Рождество? Как себя чувствуешь?

Бандит сильнее надавил дулом, и Бертран протянул руки. Воображаемый щелчок – и заскорузлая веревка впилась в запястья. Нынешним «хозяевам» Бертрана было лет по пятнадцать-восемнадцать, но каждый держал в руках «АКМ». Первый парень обернулся, Бертран проследил за его взглядом и заметил пятерых мужчин рядом со светлым джипом и грузовичком с брезентовым верхом. Чуть выше по дороге стояла третья машина. Он лежал на полу, прижав к себе рюкзак, и не шевелился. Ему связали лодыжки.

Все как всегда.

Два охранника устроились на сиденье. Бертран не узнавал их голосов. Новенькие. Один из них ударил его ногой по голени. Хлопнули дверцы. Водитель повернул ключ в замке зажигания. Щелчок – и тишина. Десятая, двадцатая, пятидесятая попытка… Стартер не реагировал. Клеммы отошли? Аккумулятор разрядился? Тут уж ругайся не ругайся, ори не ори, ничего не поделаешь. Бандиты выпустили несколько очередей в воздух, потом все стихло. Они убьют меня.

13

Лола проснулась в своей прежней комнате. Ее разбудил кошмар. Я кричала? Франк спал так крепко, что даже не пошевелился. Цепочка с сапфировым сердцем холодила кожу, несмотря на толстое одеяло. Ее настоящее – не только подарок – оборачивалось ужасающей реальностью.

Ужасно жить рядом с человеком и предавать его. Муж подарил Лоле роскошное украшение, он верил, что их жизнь будет прекрасной. Франк не отстранялся, был рядом, хватал ее в охапку, делился планами. «Хочу в отпуск. С тобой. Только мы вдвоем». После рождественского ужина они занимались любовью. Вернее будет сказать, Франк занимался любовью с женщиной, которая стала другой, и ей не хватило храбрости признаться. Она мучилась, терзалась, пыталась подобрать слова – и не могла. Совета просить не у кого. Над ней посмеются или упрекнут в неблагодарности: у тебя такая замечательная семья, а ты с жиру бесишься! Что делать? Забыть?

То есть бросить. Предать. Приговорить. Невозможно.

Лола закрыла глаза. Одеяло весило тонну. Я больше не хочу быть маленькой девочкой, отвергающей любимого медвежонка. Не могу идти по жизни как тень.

Но когда сделать признание? В Рождество? В разгар семейного праздника, чтобы с блеском все испортить? Нет, боже упаси! Трудно выбрать «идеальный» (ха-ха!) момент. Доводов «за» и «против» полно. Откладываешь на потом, в надежде найти оптимальное решение. Хуже – рассчитывая, что все решится само собой…

Лола задыхалась от стыда, трусости, злости, а сильнее всего – от любви. Она откинула одеяло и бесшумно встала.

14

Каменистая тропа так петляла, что Бертрана укачало. Трубный окрик, стрельба в воздух, его хватают, тащат в грузовичок. Во всяком случае, так показалось фотографу. Двое террористов сели спереди, двое прыгнули на заднее сиденье, и машина сорвалась с места. Заложника прикрыли одеялом, провонявшим бензином, сверху навалили пустые коробки и какую-то ветошь. Глухая тишина. Двигатель-японец работал бесшумно, но едет ли кто-то перед или за ними, Бертран расслышать не смог.

Обычно они путешествовали конвоем. Обычно машина не ломалась. Они что, решили изменить маршрут? Пункт назначения? Услышь Бертран звучание голосов, он сумел бы определить уровень стресса, но мучители молчали, а у него заходилось сердце и сохло горло. Пить хотелось невыносимо. Накануне он съел кусок сухого соленого хлеба и выпил полчашки воды. Какой же вкусной она была!

Бертран провел языком по зубам. От горькой слюны готово было треснуть небо. Ему хотелось униженно умолять, но он сдержался, сосредоточившись на секундной стрелке. ТИК-ТАК. Я хочу пить. ТИК-ТАК. Я хочу пить. ТИК-ТАК. Я хочу пить. ТИК-ТАК. В конце концов они меня убьют. ТИК-ТАК.

15

Лола присела на кровать в комнате для гостей, где временно ночевали близнецы. Мария посапывала, Ленни лежал, вытянув ручки вдоль тела. Она уже несколько месяцев не кормила детей по ночам, но приходила посмотреть, как они спят, слушала дыхание, и нервы успокаивались. Сегодня она снова не справилась с собой и едва не сорвалась.

Мать перекрасила стены в яблочно-зеленый цвет, повесила на окна тяжелые густо-изумрудные бархатные шторы, напоминающие гигантские русские ели. «Они похожи на часовых», – сказал ей Бертран. Ты знаешь, что пошел второй год твоего отсутствия?

Мария повела носом, как крольчонок, и вдруг вскинула вверх левый кулачок, как будто готовилась отразить нападение. Лола осторожно уложила руку дочери на место и скользнула под одеяло, сшитое матерью. Сколько часов она потратила, бегая по магазинам, подбирая нужные лоскутки, выкраивая их под пение Эльзы? Сумела бы я сделать для кого-нибудь то, что делает для Эльзы мама? Посвятить жизнь другому человеку? Скажи, папа, она любила тебя, как я Франка, как я – Бертрана?

Они были близки, но никогда не могли поговорить по душам: в доме главенствовала Эльза. Что для тебя важно, мама? Малыши синхронно заворочались – на то они и близнецы! – и так же дружно погрузились в сон.

Лола на цыпочках покинула детскую и перебралась в кухню, где царила тишина. На подносах стояли приготовленные к завтраку пиалы и чашки. Она добавила к ним сахарницу, ложечки и салфетки. Светило солнце, и небо в саду между деревьями было светло-голубым, как глаза молодой практикантки из клиники Герсбрух.

«Интересно, сдала Анья экзамены?» – подумала Лола, не удивившись, что вспомнила о чужом человеке. Бывает, встретишься с кем-нибудь взглядом и почему-то запоминаешь на всю жизнь. Лола могла бы поклясться, что у молодой женщины есть тайна. Такие экзаменов не проваливают. А вот в личной жизни… Ничего, Анья боец, она и тут преуспеет. Тогда, в клинике, эта девушка подбодрила меня, сама того не зная.

Лола сделала себе кофе и вышла на террасу, глотнула ледяного чистого воздуха и как наяву услышала голос: «Хочешь кофе?» Ее кинуло в жар. Бертран… Впервые вижу человека, который спит так мало и так глубоко, как ты. Было семь утра, и солнце заливало комнату. Я встала. Шумела, а ты даже не моргнул. Я надела красное платье, начала собирать вещи, которые ты раскидал, уронила сумку, долго на тебя смотрела, ты не сопел, не храпел и лежал совершенно неподвижно. Я стащила с себя платье и швырнула его на кровать. Ноль реакции. Я села рядом и смотрела, как ты пробуждаешься.

Лола вновь ощутила объятия Бертрана, и ее перестало волновать, что ветер и деревья, рассудок – сердце – душа, стены дома, облака и все боги вселенной называют ее «чертовски везучей обманщицей». На небе возникла надпись, как будто кто-то сформулировал за нее определяющий все постулат.

Я должна бросить Франка, чтобы освободить Бертрана.

16

Лола добавила на поднос Королевы Милан соленое масло, выставила на стол апельсиновый конфитюр и варенье из мирабели, два горшочка меда – лавандового и лимонного, чай и кофе, выдавила сок из шести апельсинов, а седьмой съела, разделив на дольки. В кухню вошла ее мать – волосы забраны наверх, зеленые тапочки, зеленое кимоно, радостная улыбка.

– Счастливого Рождества, дорогая!

– И тебе, мамочка.

– Давно не спишь?

– Только что встала.

– А дети?

– Еще не проснулись.

Жеральдина заметила на столе начатое вязанье, развернула, похвалила выбор черного цвета.

– У тебя способности, милая, а мне вот никогда не хватало терпения. – Она помолчала и уточнила: – Правильней будет сказать – я не хотела, чтобы мама меня обучала.

– Почему?

– Потому что… сама не знаю.

– Ты предпочитала танцы.

– Да, танцевать я обожала!

– Ты не говорила, почему не возобновила занятия после падения.

– Наверное, так и не сумела побороть страх. Реабилитация была мучительно-трудной.

Жеральдина изящным движением поправила прическу, которая и так выглядела безукоризненно, улыбнулась Лоле, налила себе чаю и занялась тостами, потом сказала, не оборачиваясь:

– Я слышала шум в гостевой комнате. Мари-Анж – милый человек, и я не понимаю, как она выносит свою… эту… ужасную женщину.

– Моя свекровь поступает как человек, лишенный выбора.

Они дружно замолчали, когда в дверях материализовалась Мегера в атласном халате охрово-коричневого цвета и объявила, что будет пить кофе в гостиной.

– …с поджаренными с двух сторон тартинками, маслом и медом… (слово «пожалуйста» она не добавила) …потому что… – Старуха вздохнула, храня на лице привычное выражение усталости и превосходства. – …сегодня Рождество, и каждый обязан постараться, чтобы…

– …оно осталось праздником! – Франк закончил фразу за бабушку, подхватил ее под руку и строевым шагом поволок в другую часть дома.

17

В декабре разница во времени в мире Лолы и в мире Бертрана составляла два часа. Одно солнце – разный наклон оси. Брезентовый тент автомобиля не пропускал свет и тепло, но он думал, что солнце уже встало.

Мысль усилила жажду. Люди, находившиеся рядом, еще не пили – он не слышал сглатывания, караулил звук льющейся воды и не заметил, что они выехали на ровную дорогу. Водитель прибавил скорость, по встречной полосе мчались машины, но Бертран хотел ПИТЬ и не мог думать ни о чем другом. Он сейчас готов был хлебнуть даже прогорклого моторного масла, запах которого пропитал его «капюшон». Рассудок отказывался подчиняться, он издал мучительный хрип, и его «сторожа» издевательски зареготали.

Мольба все-таки возымела действие: минуту спустя Бертран встретился взглядом с молодым африканцем, которого раньше не видел. Бертран прошептал:

– Воды…

Парень чуть откинул брезент, и тишину разорвал громкий гудок клаксона.

Бертран поежился – как же давно он не слышал этого звука! – и в следующую секунду почувствовал горлышко фляги у запекшихся, растрескавшихся губ. Вода полилась по подбородку, стекла по шее на грудь, и у него на глазах выступили слезы. Он пил и бормотал по-английски:

– Еще, прошу вас, еще…

Рождество есть Рождество – в качестве подарка ему достались два лишних глотка вкуснейшей воды. Это было божественно, но стоило двух ударов ногой. Он их получил от второго охранника, сидевшего у левого борта. Пинки отбросили его на металлическую переборку, он инстинктивно скрючился, пряча голову, и вдруг почувствовал, как что-то оцарапало ему руку. Брезент слетел, и Бертран успел заметить, что день в разгаре. Он прислушался.

Я в городе. Я связан. Сколько мне осталось до казни?

Кровь застучала в висках, Бертран почувствовал острую всепоглощающую ненависть. Все, хватит! Он сыт по горло! В голове зазвучал голос Лолы: «Что для тебя важно?» В тот день она была в бледно-розовом топике на тонких бретельках и выглядела очень серьезной. Моя работа, путешествия в незнакомые места. Мгновение.

Бертран сосредоточился на оцарапавшей его стенке. Ручка ли вылетела, винт ли выпал, не имело значения. Он начал медленно и осторожно, миллиметр за миллиметром, перетирать веревку на запястьях об острое место, карауля малейшее движение африканцев. Ты совсем одичал, дурак, они же не могут тебя видеть под всей этой рухлядью! Веревка наконец-то лопнула, Бертран потянулся к лицу, чтобы вытащить ненавистный кляп, но охранники расхохотались, и он замер. Застыл, считая секунды. Где-то рядом залаяла собака. Пес был весел, потому что свободен.

18

Лола устроилась поудобнее, чтобы накормить сына. Мария терпеливо ждала своей очереди. Девочка всегда медленно выплывала из сна. Она посмотрела на мать и потянулась. Белокурые волосы упали на глаза. Скоро придется подстригать тебя, моя радость. На будущий год мои дети станут самостоятельными и наперегонки побегут к елке, чтобы…

Ее снова пробрала неприятная, ставшая привычной дрожь, но она была не в безопасной темноте своей комнаты и не лежала в постели, предаваясь мыслям, а сидела при свете дня с сыном на руках и с дочкой под боком. Вот она, реальность, во всей своей истинности: жизнь, которой она жаждет, означает конец нынешней. Для всех. Ее сын изогнулся, срыгнул и рассмеялся. Мария откликнулась звонким эхом и ухватилась за прутья спинки родительской кровати. Вошедший Франк перехватил дочь, плюхнулся рядом с Лолой и произнес до невозможности серьезным тоном:

– Чую заговор.

Она ошеломленно молчала, муж смотрел на нее, но мыслями был в другом месте. В том мире, где восприятие освещает реальность под иным углом. Франк был гениальным профессионалом, упорным исследователем-интуитивистом. Сегодня все это готово было выплеснуться в личную жизнь. Он поймал взгляд Лолы и подтвердил – очень спокойно и совершенно убежденно:

– Я чувствую, Мегера что-то затевает.

– Попробуй уклониться от контактов, – со вздохом облегчения посоветовала Лола.

– Но как? Мы заперты в одном доме, и нам предстоит провести за столом целый день.

Мария, разделявшая интерес брата к сапфировому сердечку, вывернулась из рук отца и попыталась схватить красивую «игрушку». Вся их семья из четырех человек могла бы уместиться на куда меньшем пространстве, чем дно грузовичка, где в ногах у охранников лежал Бертран.

Франк улыбнулся. Лоле хотелось плакать, но она сдержалась и обняла мужа. Я никогда не любила так Бертрана. И тебя не любила, Франк. Вслух она, конечно же, произнесла не эти – настоящие / правдивые / искренние слова, – а совсем другие, чудовищно жалкие:

– Нужно поменять Ленни памперс.

Мальчик ухватился ладонями за щеки отца.

– Так и знал, что ты готовишь мне этот подарочек. – Франк посмотрел в глаза сыну и сообщил – на полном серьезе: – Как только доработаю мое солнечное покрытие, займусь кое-чем еще.

Ленни залился смехом, и отец поделился с ним замыслом:

– Намажу вот этим твоим… гренки старой… мерррзавки.

Лола сделала страшные глаза, и он спросил – со всей искренностью, на которую был способен:

– А разве она заслуживает лучшего?

Он скоро поймет. Лола не сомневалась, что это вопрос времени. Рано или поздно муж прозреет. Ладони стали влажными, горло перехватил спазм. Франк наклонился, поцеловал ее в шею и прошептал на ухо:

– Не представляешь, как мне хочется собственными руками придушить семейную террористку…

Стены выгибались под напором зимнего ветра, а Лоле казалось, что она вот-вот задохнется в знойном воздухе пустыни, которая взяла в плен Бертрана. Она видела Франка через прутья спинки, чувствовала себя механической балериной под стеклянным колпаком. Немой куклой. Ей было нечем дышать, горло саднило, но стюардесса в ней победила, и она беззаботно улыбнулась.

19

До лица Бертран так и не дотянулся, а вот ноги – с третьей попытки – развязал.

Машина набирала скорость, они явно приближались к населенному пункту. Раздался гудок клаксона. Кричать нельзя.

Он изменил тактику. Закрыл глаза. Прислушался. Слово «сейчас» звенело в голове, как будильник. Какая у них скорость? Вторая машина идет перед ними или сзади? Их четверо, я один. У них оружие. У меня – только… Моя жизнь.

Бертран намотал лямку рюкзака на правую руку, сорвал с головы «капюшон», вскочил, изо всех сил ударил сидевших впереди бандитов и упал на брезент. Раздались крики, грузовик затормозил, взвизгнув шинами, и Бертран выпал на асфальт. Вскочил и бросился бежать по улице, закидывая за спину рюкзак.

Направо. Налево. Прямо. Солнце слепило глаза, вслед ему стреляли. Выше. Рядом. Попали в руку. В плечо. В спину. Бертран бежал, бежал, бежал.

И рухнул на землю.

20

– Что это? – Франк взял подарок, который Мегера приготовила для Ленни. Сидевший на полу малыш разорвал обертку, но поднять тяжелый предмет не мог.

– Библия? – удивилась Лола.

Наступившая тишина была соткана из удивления, озадаченности, недоверия, улыбки, разочарования и гнева.

– Зачем им Библия? – поинтересовался Франк, вскочив на ноги. – Уж точно не для изучения латыни, поскольку книга на французском.

Расположившаяся в кресле Королева Милан смерила внука красноречивым взглядом: «Ты всегда будешь маленьким мальчиком, которому я читала эти прекрасные истории!» Синклит психиатров наверняка заинтересовался бы ее случаем. Возможно, нашел бы дефектный ген. Или фрустрацию[47]. Франк считал, что его бабка испытывала потребность подавлять окружающих, а религия была ее любимым «инструментом». В глубине души Мегера не была уверена в существовании даже самого завалящего божка, но в компании Господа ощущала свою значительность, ведь Он так велик и прекрасен! Себе Королева Милан отводила место рядом с Ним.

Франк говорил Лоле, что его бабка беспричинно и беспардонно зла. Ей нравится быть злой.

Старуха положила узловатые пальцы с ярко-красным маникюром на колени и улыбнулась.

– Право, Франк, ты задаешь странные вопросы! Зачем твоим детям Библия? Да затем, чтобы Ленни и Мария никогда не забывали свою прабабушку.

– Вот что я тебе скажу: в тот момент, когда твоя душа отлетит в мир иной, ты перестанешь существовать для меня и моих детей!

– Библию нельзя выбросить, мой милый мальчик. Слово Господа бессмертно.

– Нельзя? Смотри внимательно!

Ни Лола, ни Мари-Анж, ни Эльза не успели среагировать – инженер вырвал несколько первых страниц и прошипел с густой ненавистью в голосе:

– Ты похожа на эти бумажонки, нет – на осенние листья, которые ветер срывает с деревьев и впечатывает в землю! Они разлагаются, гниют, и о них забывают. Путь к возрождению лежит через забвение!

21

Очень старая женщина прижала ладонь в груди: ей стало дурно. Жеральдина побежала за водой, Лола кинулась вызывать «Скорую». Через полчаса врач решил, что госпитализация будет правильным решением. Клод испепелил сына взглядом, Франк ответил тем же.

– Если бы ты не позволял ей изображать «госпожу», ничего подобного не случилось бы, папа!

– Это моя мать, и я запрещаю тебе говорить о ней в подобном тоне!

– Прошу тебя, Франк, – взмолилась Мари-Анж. – Мне ужасно жаль… я совсем растерялась… и…

Свекровь Лолы укрылась в гостевой комнате, а ее муж и сын переругивались в саду, решая, на какой машине ехать. Жеральдина закрыла дверь и посмотрела на дочь.

– Франк прав, – сказала Лола.

– Знаю… Но ему пора научиться прикусывать язык. Мегера не вечна.

– Мама! Это не дает ей права вести себя кое-как при полном нашем попустительстве.

Жеральдина вздохнула и перевела взгляд на балконную дверь, Лола задумалась, не относится ли упрек к ней самой.

– Старая злюка умело направляет твоего мужа куда хочет, а он как полный идиот доставляет ей это удовольствие.

– Ты говоришь так только потому, что это меняет все твое расписание!

– Не могу поверить, что ты это сказала! – обиделась Жеральдина.

– Я тоже, мама, я тоже… – Лола отвернулась к телевизору.

Далеко от Безансона Папа Римский читал проповедь миллионам верующих с экрана телевизора. Его слова переводились на миллион языков. Погода была отвратительная.

Жеральдина встала перед дочерью, загородив понтифика.

– Ты права. Возможно, Франк единственный, кто не лицемерит, но я бы предпочла провести этот день мирно. Поэтому сделай милость, не собачься со мной и не злись!

Жеральдина ушла, а Лола осталась в гостиной. Она бы не возражала против легкого недомогания, чтобы не видеть всего этого цирка! Главный католик мира уступил место Микки-Маусу. Ленни и Мария бросили игрушку и со спринтерской скоростью поползли к телевизору, поднялись на ножки, держась друг за друга, и тут же плюхнулись на пол. Засмеялись. Появилась Эльза и включилась в детское веселье. Она хохотала, пела, передразнивала племянников.

– Она живет в их мире, – заметила Мари-Анж, а Лола опустилась на колени и спряталась во вселенной Эльзы.

22

Клод и Франк Миланы вернулись, когда таймер на плите звонком возвестил о готовности птицы.

– Пахнет восхитительно! – хором крикнули отец и сын, ворвавшись на кухню в куртках и почти радостном настроении. Они проголодались и хотят пить! Мадам Милан-старшую оставили на ночь в больнице, под наблюдением.

– Нам следует волноваться? – спросила Мари-Анж.

– Не настолько, чтобы проигнорировать этого роскошного гуся!

– А салат-салат (определение Эльзы) есть не будем? – удивилась Жеральдина.

– Давайте по-немецки, «с основным блюдом», – предложила Лола.

– Схожу за пирожковыми тарелочками.

Лола не торопясь влезла на табурет, достала посуду, спустилась, прошла мимо балконной двери, полюбовалась танцем самолетов в рождественском небе, вспомнила, как смеются пассажиры, распивая шампанское… Счастливого Рождества, любимый… Она вернулась в столовую, где сотрапезники восхищались золотистой корочкой гуся. Клод Милан ущипнул жену за руку:

– Загорелая птичка! Совсем как ты после солярия.

Франк «не заметил» шутки – был занят «расчленением» гуся. Теща передавала ему тарелки, и он раскладывал еду, поливая ее соусом. Себе он взял крылышки и ел их без ножа и вилки, «как варвар». Дети, конечно же, последовали примеру папочки. Эльза принялась напевать, но никому и в голову не пришло сделать ей замечание: девушка не сфальшивила ни единой нотой. Мари-Анж все повторяла, что гусь божественно хорош, и Жеральдина улыбнулась.

– Грибы в начинке, и коньяк… Потрясающе!

– Они придают особый вкус, – соглашалась «кухарка».

– На будущий год, когда будем праздновать у нас в Безансоне, я в точности повторю ваш рецепт, а вы оцените, как получилось.

– Мы вряд ли сможем при…

Жеральдина замолчала, а Эльза воскликнула:

– Божественный ребенок родился! Пойте, гобои! Трубите, трубы! Он родился! Воспоемте все вместе Его пришествие! Что такое пришествие?

– Так в Библии называют появление на свет Иисуса, – объяснила девушке мать.

– В Библии Мегеры! – радостно подхватила Эльза.

Возникла короткая пауза. Жеральдина подумала, что ее младшая дочь забудет это объяснение даже не через год – через шесть месяцев. Эльза не все понимает – иногда совсем ничего не понимает! – но все слышит и придумывает безупречные рифмы. На душе стало благостно, она не слышала, как смеются вокруг нее люди, и не спускала глаз со своей темноволосой дочери, а та жевала и напевала. Жеральдина перехватила взгляд Мари-Анж и улыбнулась ей. Это не было пониманием – всего лишь сочувствием, остальные ничего не заметили, и дамы продолжили ужин со всем возможным изяществом. Гусь действительно удался – Франк и Клод делали уже третий подход.

Ни у кого не хватило сил на прогулку по холодку между сыром и десертом. Ленни заполз под елку и вытащил два пакета, забытые во время утреннего «инцидента». Мари-Анж наконец заметила кулон Лолы. «Роскошное украшение!» Роскошное. Роскошное.

– Велосипед, который подарила мне Лола, тоже класса люкс, – сообщил Франк. – Поможет растрясти вес после такого застолья. Нет, папа, я не связываю профессиональную успешность с размером брюха. К счастью, столовая на работе оставляет желать лучшего.

Клод посмотрел на свой живот. Слишком поздно думать о фигуре, но до чего же ему нравилась жизнь торгового представителя! «Я знаю тысячи преотличнейших маленьких ресторанов…»

– Боитесь грядущей пенсии? – поинтересовалась Жеральдина.

– Вовсе нет, собираюсь со вкусом провести последний месяц, – ухмыльнулся он и похлопал пухлыми ладонями по животу.

Эльза торжественно внесла десерт, разрезала свой шедевр на идеально равные порции, считая на пальцах, и разложила по тарелкам, не забыв «отложить кусок для Мегеры», села и провозгласила:

– Приятного аппетита, друзья!

Положив в рот первый кусочек, все рассыпались в похвалах, после второго умолкли, потрясенные оригинальным вкусом полена.

– Моя дочь – исключительная кулинарка! – похвасталась Жеральдина. – У нее смелый, творческий подход к готовке. В этом году она выбрала рецепт с апельсинами.

Темноволосая кондитерша расположила дольки внахлест. Некоторые были засахарены, как цукаты, другие пропитаны малиновым сиропом. Почему именно малиновым? А бог его знает!

– Апельсины – изысканная идея! – восхитилась Мари-Анж. – Где ты взяла рецепт?

– Поди знай… – ответила за дочь Жеральдина.

– Апельсины испанские? – продолжил допрос Клод.

– Нет, они прилетели из Африки, – сообщила Эльза. – На самолете – как Лола!

– Покажешь мне? – спросила мать Франка.

– Африку?

– Нет, апельсины. Чем ты умудряешься склеивать ломтики? Сахаром?

Телефон Франка вздрогнул и заиграл военный марш. Он вышел в коридор, закрыл дверь, и звяканье ложечек затихло. Доедали с трудом. Эльза не ответила на последний вопрос Мари-Анж – она никогда ничего не объясняла. Просто делала – здесь и сейчас, пробовала, проверяла на вкус ингредиенты. Оценивала работу по собственным критериям, напевала и думать не думала о самочувствии Мегеры.

Мадам Милан-старшая ужасно хотела спать и слышать не желала о посещениях. Она передала всем «Спокойной ночи!».

– Ты не поедешь в больницу?

– Я только что объяснил, Мари-Анж! – раздражился Клод. – Мама предпочитает отдохнуть. Буду в больнице завтра. Она жаждет попробовать кусочек не-ве-ро-ят-но-го полена Эльзы.

Все думали об одном и том же: «Супер! Уф! Гениально! Спасибо, мама… Слава богу, наконец закончилась обжираловка! Так и помереть недолго! Да еще этот лавандовый мед…»

23

Рождественский обед в доме № 25 на улице От был традиционным и поздним. Телефон зазвонил, когда разрезали каплуна. Флоранс, Ксавье, Женнифер замерли. Так теперь случалось всякий раз после похищения Бертрана. Марк, выходивший из кухни с блюдом зеленой фасоли в руках, посмотрел на фотографию и снял трубку, замирая от страха.

– Мсье Руа? У меня хорошая новость: ваш сын сбежал от похитителей. Его сейчас оперируют.

Отец семейства отшвырнул блюдо и закричал, вскинув вверх сжатую в кулак руку:

– ОН СВОБОДЕН!

В три секунды фасоль растоптали по полу, но какое это имело значение? Ксавье узнал координаты больницы и дозвонился в приемный покой, чтобы получить более точную информацию об операции.

– Сколько пуль? Куда? Какие анализы делали? А результаты?

Разговор шел по-английски, но родители поняли, что их сын весит 52 килограмма. Флоранс переглянулась с Ксавье.

– Получается, он потерял 18 кило… Невозможно, не верю!

– Ничего, мама. Ничего страшного. Он поправится.

Флоранс представила себе исхудавшего сына и ужаснулась. Марк сел за компьютер.

– Можем вылететь сегодня ночью.

– Так и сделаем, – откликнулись жена и сын.

– Я посторожу дом, – пообещала Женнифер.

Марк внес контакты больницы и отеля в телефон, продублировал в блокнот. Упаковал ноутбук из кабинета Бертрана. Флоранс выбрала одежду. Сколько размеров он потерял? В каком он сейчас состоянии? Вошедший в комнату Марк застал ее с джинсами в руках, совершенно обескураженную.

– Возьми ремень.

– Хорошая мысль. И спортивный костюм. Ну почему я не купила ему новый?!

– Ты ведь знаешь, он любит этот… – Марк обнял жену.

Прошло несколько долгих, волшебно счастливых минут. Они думали о Бертране и немного о себе, вспоминали наполненный ужасными мыслями год. Четыре часа у них не было никаких новых известий. Почему? Бертран борется за жизнь? Как долго он сумеет продержаться?

Флоранс посмотрела на мужа.

– 52 килограмма. Чем же он питался?

– Мальчик наберет вес. Будет уплетать за десятерых.

Марк улыбнулся, погладил Флоранс по щеке.

– Наш сын сбежал. Ты говорила, что он сумеет.

У нее внезапно перехватило горло. Мысли и чувства путались. У ее мужа – гражданского – была потрясающая улыбка, покорившая ее тридцать пять лет назад.

– Хочу, чтобы ты на мне женился… – глядя ему прямо в глаза, сообщила Флоранс, справившись с волнением.

24

Никто не заметил, как наступила ночь. Жеральдина закрыла ставни, позволив звездам заглядывать в дом через щели. Снег тяжелым одеялом укутывал сад, улицу, Францию, Северную Европу. В гостиной и на кухне велись ничего не значащие разговоры. Посуда была помыта и убрана, огонь в камине разожжен. Часы тянулись со скоростью больничных капельниц. Капля. Пауза. Еще одна…

Клод погрузился в сытую дрему прямо в кресле. Франк спал в другом. Ленни и Мария, избежавшие обязательного дневного сна, ссорились из-за пульта от телевизора. Эльза прыгнула к ним, как кошка, схватила пульт, нажала на кнопку и замерла, глядя на большую, во весь экран, фотографию Бертрана. Лола затаила дыхание, окаменела, залилась краской и почувствовала это. Диктор за кадром прокомментировал: «Мы только что узнали, что фотограф Бертран Руа, похищенный в прошлом году в Уганде, свободен, но очень серьезно ранен. Нам неизвестно, ни как освободился Руа, ни…» Эльза начала подпрыгивать перед телевизором.

– Мсье со свадьбы, который ест апельсины! Мсье со свадьбы…

На несколько долгих секунд Лоле показалось, что время действительно остановилось, потом Жеральдина подошла к Эльзе, повторявшей одну и ту же фразу:

– Мсье со свадьбы, который ест апельсины!

– При чем тут свадьба, дорогая? Он не был на свадьбе Лолы и Франка.

– Был, был, был! Я его видела! Я его видела!

– Где? – спросила Мари-Анж.

– За деревом! За деревом! За деревом!

Клод и Франк повернулись к Лоле синхронно с Мари-Анж и Флоранс. Она пожала плечами и наклонилась поднять Марию, упавшую носом на кафельный пол, побежала с ней в ванную. Бертран свободен. Малышка плакала. К глазам Лолы подступили слезы. Сегодня? Признаться сегодня? У нее за спиной появился Франк, и тут зазвонил телефон Клода.

Когда он закончил разговор, выражение его лица было красноречивее слов: Мегера скончалась.

25

Пожелание «Сдохни!» осуществилось. Франк клялся и божился, что не имел в виду ничего подобного. Мари-Анж разрыдалась, как по команде, не могла успокоиться, заявила, что не поедет в больницу и на покойницу смотреть не станет. Лола думала только о Бертране. Тяжело ранен. Тяжело ранен. Тяжело ранен. Насколько тяжело?

В ту секунду, когда за Франком и его отцом закрылась дверь, она кинулась к компьютеру и… не узнала ничего нового. Информацию об освобождении Бертрана гоняли по кругу, даже не меняя текст комментария, и это множило страхи Лолы. Заложник был свободен, но ранен. Эльза не отреагировала, когда на экране вновь появилась фотография Бертрана, и не стала отвечать на расспросы. Лола заявила, глядя на мать и свекровь «честными» глазами и молясь в душе, чтобы голос не подвел:

– Вам не хуже моего известно, что он не был приглашен на нашу свадьбу!

Ее апломб помог – разговор перешел на тему похорон. Лола уже легла, когда вернулись мужчины. Она позволила Франку заняться с ней любовью, но думала об одном: Бертран свободен.

Она поднялась на рассвете. Комментаторы терялись в предположениях. Бертран очень тяжело ранен. Лола почти совсем приглушила звук, чтобы слышать дом, ни о чем не думала и ничего не чувствовала, кроме медленного биения своего сердца. В коридоре раздался шум, Лола поспешила открыть ставни и утешилась зрелищем пухлого снежного ковра, застелившего весь сад. Появился Франк, обнял ее за плечи.

– Я видела прогноз в новостях, – сказала Лола, не отводя взгляда от идеально белого пространства. – Снегопад не скоро прекратится. Не хочу садиться за руль и уж тем более тащить детей на похороны или оставлять их здесь одних.

– Да ты и не можешь. Ленни и Мария нуждаются в тебе больше, чем кто бы то ни было. А прабабушку они будут помнить – она оставила каждому в наследство по Библии!

Перед обедом Франк и Лола решали судьбу двух священных книг, лежавших на белом покрывале. Они подержали их в руках, потом Франк закрыл чемодан и скомандовал:

– Брось в огонь!

– Сам брось!

Лола повторила, глядя мужу в глаза:

– Делай что хочешь, но на меня не переваливай.

Франк вновь открыл чемодан и, бросив туда книги, буркнул:

– Говорил же – она готовит нам какую-то подлянку! Ведь говорил?

Возразить было нечего. А Франк продолжил, надевая темно-синее пальто:

– Она всю жизнь мутила воду, а теперь пожизненно лишила меня слова. Заложником можно стать и у себя дома, не только в Африке!

Интересно, Франк сделал интуитивный намек или правда «сочится из стен»? Лола тяжело задумалась, уставясь в пустоту. Правда желала обнаружить себя, и к ее услугам был верный рыцарь Франк.

– Что молчишь? Считаешь, я не прав?

– Конечно, прав.

Он обнял молодую женщину.

– Поцелуй за меня малышей, не хочу их будить.

Появилась Мари-Анж в шубе, обругала снегопад, пожаловалась:

– Мне правда очень жаль, что мы испортили вам праздник.

– Забудьте, – ответила Жеральдина, – и езжайте осторожно.

– У меня в багажнике лежат цепи, если что – мама подтолкнет, – пошутил Франк.

Мари-Анж снова рассыпалась в извинениях, Франк оборвал мать, вытолкал ее под снег и смачно поцеловал жену в губы. Эльза прикрыла глаза ладонью и воскликнула: «Бррр!», разрядив обстановку.

– Вернусь поездом, задерживаться не стану.

Он вышел на крыльцо, обернулся.

– Забери дубликат ключей от машины, а то пристрою куда-нибудь и забуду.

Он еще раз поцеловал Лолу и спросил, есть ли у нее ключи от франкфуртского дома.

– Моя связка лежит на комоде в прихожей.

– Осталось только мне потерять свои по дороге!

– Лучше не надо.

Франк шел по снегу к машине, обернулся, поймал взгляд жены, и она улыбнулась ему на глазах у матери и Эльзы, глядевшей в небо, затянутое серо-белыми тучами. Машина бесшумно катилась по центральной аллее, а Лоле казалось, что она слышит, как бьются-стукаются друг о друга миллионы тонн снежинок.

– Не беспокойся, Франк скоро вернется, несколько дней промелькнут как один.

26

Снежные заряды следовали один за другим, и Лола почти не выходила из дома. Играла с детьми, избегала разговоров с матерью – та слишком внимательно к ней приглядывалась – и собирала сведения о Бертране. «Заложник сбежал от охранников… Его пытались догнать, стреляли, ранили… Переправить Руа во Францию не представляется возможным… Он госпитализирован… Название больницы не разглашается… Родители успели вылететь в Африку, прежде чем испортилась погода…»

В Интернете других сведений не было, номер телефона, который Лола знала наизусть, больше не обслуживался. Она чувствовала тревогу и облегчение, панику и сладкое счастье, сменявшееся животным страхом. Думала Лола не о себе – о Бертране. Да, он свободен, но в каком физическом и психологическом состоянии находится? Через что прошел? Страшные вопросы и подозрения, задвинутые на периферию сознания, обрушились на Лолу, как снег с ветки дерева.

Как такой человек пережил подобный ужас?

В 19.30 позвонил Франк. Он наконец вошел в дверь безансонского дома, дорога была «сущим мучением», кремация скорее всего состоится 28 декабря. Лола потерялась в его болтовне, отвечала машинально, загипнотизированная танцем снежинок в воздухе. Каждая напоминала, что правда вот-вот потребует «заплатить по счетам».

– Будь любезна, закрой ставни в гостиной! – крикнула из кухни Жеральдина. Лола вышла на террасу и окунулась в ледяное безмолвие. Ночь полнилась будущим, смертью, страданием. Она отгребла ногой снег, чтобы освободить ставни, сильно потянула створку, прищемила палец и вскрикнула от боли.

– Неужели трудно накинуть куртку?

– Трудно. Я поранила палец.

– Господи, да у тебя кровь! Ну-ка, подвигай пальчиком. Хорошо.

Жеральдина смотрела на порез, Лола беззвучно плакала. Ей девять, четырнадцать, тридцать один. Она снова маленькая девочка, отвергшая медвежонка, подросток, узнавший о смерти отца, женщина, которая упустила мужчину своей жизни и испортила свой брак. Где-то в доме заплакали дети, и она кинулась к ним со всех ног.

Среди ночи температура у Ленни подскочила до 40°. Дежурный педиатр диагностировал грипп.

– Штамм в этом году очень агрессивный, будьте готовы, что и девочка разболеется. Взрослые тоже, и не тешьте себя иллюзиями, что давно не заражаетесь гриппом. Не думаю, что 31 декабря вы будете на ногах, и не советую возвращаться в Германию, – сказал врач, выписывая бюллетень.

– Конечно, доктор, спасибо за заботу.

– Готов поспорить, ваш муж тоже заболеет! Ничего, побудете в разлуке, это полезно!

Лола посмотрела в серые глаза доктора, перевела взгляд на стены, выкрашенные в яблочно-зеленый цвет. Неужто и они поведут себя по-предательски?

27

Заболевший Ленни капризничал, хотел оставаться на руках у мамочки, и Лола весь день прижимала сына к себе – в кровати, за компьютером, у телевизора. Придремывали они одновременно, а около пяти вечера Лолу вдруг бросило в жар, и сразу зазнобило. Голова кружилась, ноги налились свинцом. Моя очередь.

Грипп уложил ее в постель всерьез и надолго. Ей снились кошмары – без Франка, без Бертрана, зато с черной густой кровью, которая выплескивалась на снег, как лава из жерла вулкана. Лола то и дело выныривала на поверхность с ощущением, будто и не спала вовсе. Ухаживали за ней Жеральдина и Эльза. Ленни лежал рядом, изредка поднимая веки, опушенные длинными черными ресницами, и с укором смотрел на мать блестящими от жара глазами. Лола готова была расплакаться, но тут – очень невовремя – появилась Жеральдина. Она принесла Марию, отодвинула ноутбук и села:

– Девочка хочет к тебе.

Малышка прильнула к Лоле, Жеральдина погладила старшую дочь по волосам, пощупала лоб, проверяя температуру.

– 40°, если не выше.

– Ленни?

– 39,9°.

Жеральдина поменяла воду в стаканах, закрыла ставни, поправила одеяло.

– Оставить дверь открытой?

– Да… – беззвучно шепнула Лола и закрыла глаза. Под снежным покровом ворочалось и глухо ворчало нечто непонятное и, скорее всего, опасное. Но что делает любая мать, когда болеет ее чадо? Сидит рядом. Дает лекарство. Утешает.

Эльза между тем не была больна. Когда Жеральдина попыталась – очень осторожно – выяснить что-нибудь еще о «мсье со свадьбы», ее темноволосая дочь промолчала. Она рисовала. Картину «Три зеленых свинки». Мать «художницы» не сумела бы опознать в этих… существах поросят, но Эльза с лучезарной улыбкой сообщила, что «они зеленые, как твои тапочки». В каком направлении движется Эльза? Она все видит и все слышит? А что запоминает? Что будет с девочкой, когда я войду в возраст Мегеры?

Вопросы, вопросы, вопросы без ответов. Ей захотелось закопаться в снег. Растаять и просочиться в землю. Эльза подняла голову, улыбнулась матери и сказала: «Я знаю». Нет, она ничего не произнесла вслух, но Жеральдина поняла без слов.

Она знала: есть мир, где можно читать по глазам. Постоянного доступа туда не существовало, но иногда они общались на уровне, недоступном ни одному врачу. Нет, Жеральдина не удивилась. Она испытала редчайшей восхитительный прилив чистой, первозданной радости.

28

Темно-зеленые шторы были раздвинуты, и проснувшаяся в одиночестве Лола увидела, как играет на снегу бледный отсвет луны. Сколько дней она гриппует? Два? Три? С тех пор как они с Бертраном расстались во Франкфурте?

Она смутно помнила, как мать забрала детей, чтобы уложить их в соседней комнате. Озноб прошел, температура упала «ниже нижней границы нормы», голова прояснилась, мысли обрели четкость. Лола вспомнила нагромождение своей лжи.

Она включила ноутбук и нашла одну-единственную свежую новость: «Бертран Руа находится в отделении интенсивной терапии». Как долго? Что с ним там делают? Ты в сознании? Или в коме? Размещенная кем-то фотография показалась бесконечно чужой. Какие у тебя сейчас глаза?

Помнишь, как ты обнял меня однажды в июне?

Лола вылезла из постели и босиком подошла к окну. Небо сверкало звездами. Ноги у нее были ватными, как в Москве, когда она ждала, чтобы Бертран «озвучил» результат теста. Лола долго смотрела в ночь, на сад. Ребенком она по какой-то непонятной причине никогда не забиралась на деревья, но в эту минуту ей ужасно хотелось вскарабкаться по огромной сосне до самой верхушки и дотронуться до звезд. Хотя бы пальцем. Это совсем нетрудно. Девять лет, четырнадцать, тридцать один год. Она раскинет руки и полетит, как вольная птица, упадет на пухлый свежий снег. Первой оставит на нем след. Побежит по аллее, слушая хруст. Повернет ключ, откроет ворота, и все начнется сначала.

Температура опять поднялась, и мысли разбежались, как тараканы. Осталось только вранье. Ложь смотрела Лоле в лицо, готовая к схватке.

29

Похороны Королевы Милан затянулись из-за снегопада и оказались тяжелым испытанием. На следующее утро, за завтраком, у Франка поднялась температура, родители были еще «на ходу», но чувствовали себя не лучшим образом. Клод Милан смотрел выпуск новостей и по привычке громко повторял выводы комментатора.

У Франка раскалывалась голова, болел живот, крутило ноги.

– Да закройте же двери! – раздраженно прокричал он.

Как и все мужчины, инженер плохо переносил даже небольшой жар, у него путались мысли, так что пришлось три дня проваляться в постели. На четвертый он встал, с трудом дотащился до дивана и без сил рухнул на него.

В новостях не сообщали ничего нового. Снег, Бертран Руа, эпидемия гриппа. Осложнения. Повышенная смертность среди стариков. Интересно, Мегера справилась бы с этой напастью, если бы не сердечная недостаточность?

– Только и умеют, что пугать статистикой! – возмутился Клод Милан.

Франк поднялся и пошел к себе, сердито бурча под нос:

– Судя по всему, бабуля уже покинула ад и продолжит терзать нас… виртуально! – Он провалился в сон. Год закончился плохо. В одиночестве. В болезни. В доме с односторонним движением! Нужно заняться делом, вернуться к работе и доказать, что покрытие не будет растрескиваться при -25°. Это дело его чести и первое правильное решение в новом году!

30

Поздно вечером 26 декабря состояние Бертрана резко ухудшилось, так что вопрос об отправке на родину даже не стоял. В себя фотограф пришел три дня спустя, но вторые сутки бредил, обливаясь лихорадочным потом. Солнце светило в окно, прикрытое плотным покрывалом. Молодой человек слышал – не очень отчетливо, – как врач запретил ему подниматься. Пальцы, считавшие пульс, были холодными, голос растягивался и уплывал. Я свободен, и я жив.

Где-то в дальнем углу палаты мужской голос произнес:

– Скоро повесим легкие белые шторы, станет повеселее.

Вдруг появились родители. Они улыбались, произносили какие-то ничего не значащие слова, чтобы скрыть тревогу и страх. Бертран слушал их голоса, не узнавал свой собственный, цеплялся за посторонние шумы, за звук шагов медсестер. Время текло странно, но Бертран готов был поклясться, что оно подстраивается под голоса.

– Я хорошо себя чувствую, – отвечал он на вопрос матери, что было далеко от истины.

Мучение доставляли не раны и лихорадка. Где-то в глубине сознания проснулся позор, которым его «кормили» много месяцев, день за днем. Пытаясь выжить, он отстранялся, а теперь обрел свободу и понял, что даже она не прогонит живое чудовище. Оно прячется в тени, но может появиться в любой момент, пугая и угрожая. Длинные узловатые пальцы протянутся, схватят за горло и раздавят хрупкие косточки. Оно потребует, чтобы Бертран назвал его по имени: «Ты – страх». Оно скажет: «Я – твой страх. Я вечен, потому что живу внутри тебя».

Бертран лежал на больничной койке, приходил в себя, погружался в кошмар, но… оставался заложником. Он чувствовал кожей металлическую заусеницу – подарок судьбы, – но зрительный образ не возникал. Он хорошо помнил момент, когда охранник напоил его. Чувствовал жажду. Запах масла от брезента. Грубое одеяло. Босые ступни на обжигающе-горячем асфальте. Солнце, как символ маячившей перед ним угрозы. Чистая красота подталкивает его в спину, уводя от стрельбы.

В него попали несколько раз, но Свобода не бросила его, не выпустила дрожащие пальцы из своей руки. Зрение внезапно помутилось, и он рухнул посреди людной улицы. Кто-то подхватил его. Он хотел было закричать, но увидел, кто его тащит, и не смог. Дети. Потом женщины в черных, как деготь, накидках втащили Бертрана в лавку, и огромные окровавленные лапищи закинули бесчувственное тело в логово с мясными тушами на крючьях вдоль четырех стен. Дверь захлопнулась, как дверца холодильника. Потому что это и была огромная морозильная камера. Ледяной ветер обжигал глаза, но он почти ничего не чувствовал и не видел. Только холод. Кровь отлила от конечностей, как в ту июньскую ночь, в парке Бют-Шомон. Бертран попытался выпрямиться, но черные тучи окутали его, злые снежинки закружились в бешеном ритме. Вокруг танцевали и что-то выкрикивали туши. Он почувствовал приближение смерти. Рядом раздались шаги, и все исчезло.

Бертран бродил среди кровавых луж. Где он, в квартире Лолы? В прихожей Смерти? Он инстинктивно вцепился в рюкзак, почувствовал себя «затерянным в больнице», не поверил, что в одиночку вырвался из преисподней, и решил, что битва только начинается.

Шторы не впускали ночь в палату, Бертран тонул в слишком мягкой и жаркой постели. Мысли были совсем другими, чем в те дни, когда он жил ожиданием, подчинялся, мысленно прокручивал в голове пленку, пытаясь понять, когда совершил ошибку, сделал неверный выбор. Потерял надежду, но продолжал строить планы, каждое мгновение думал о Лоле, забывая об остальном. Как называлась улица во Франкфурте, на которой она жила? Ну давай, вспомни номер городского телефона, пин-коды «синих карточек»[48], пароли, и плевать, что сегодня ты ни в чем не уверен!

31

Закутанная в одеяло Лола сидела у телевизора, на замшевом шоколадном диванчике матери, и следила за отсчетом последних секунд 2011 года. В полночь с минутами, полюбовавшись мировыми фейерверками, она выключила телеящик и уставилась в камин, на красное, раскаленное без огня, полено. Лола выздоровела – вопросы остались. Бертран уже не в реанимации, но все еще в больнице без названия, вероятно, «в Африке», поскольку метеорологические условия блокировали воздушный, железнодорожный и автомобильный транспорт, в том числе военный. Ни один канал не сообщает о твоей транспортировке во Францию. Я знаю, тебе очень плохо. Лола боялась шевельнуться и разбудить ужасные мысли. Она заснула, сквозь сон услышала крик Марии (наверное, ей приснился кошмар) и как безумная кинулась к дочери. У девочки поднялась температура, а измученная Жеральдина не слышала плач внучки. Первые слишком длинные часы нового года растягивались до бесконечности. Лола прижимала к себе Марию, даже не пытаясь уснуть, думала о разболевшемся Франке и мысленно желала мужу прекрасного, счастливого года! Она искренна в пожелании, хотя лжет в реальной жизни. Всем, кроме Бертрана, которого так давно не видела. С Новым годом, любимый. Напиши, как только сможешь. Я жду новостей. Я переехала, но почту пересылают.

Несколько часов спустя, уже во второй половине дня, Лола снова переместилась на диван и вдруг осознала: она во Франции, в пятистах километрах от собственного почтового ящика. Утром они решили, что Франк вернется за ней не раньше 13 января. Она сказала, что не поедет одна с близнецами. Что сделает муж, достав из ящика конверт с письмом на ее имя? Вскроет? Нет. Но обязательно спросит: «От кого оно?»

Лола судорожным жестом схватила со столика свое рукоделие, мгновенно связала два ряда и отложила… Руки дрожали. Куда Бертран записал ее адрес? Что он помнит?

Каким человеком он стал?

Молодая женщина надолго замерла, объятая холодным / глубинным / уродливым ужасом. Я больше ничего не чувствую. Ни его рук, ни взгляда, ни дыхания, ни касания. Лучи тусклого солнца падают на снег, и он посверкивает в ответ, оно катится по небу, время идет, тени перемещаются. Ну как не измениться после такого испытания?

Что-то сверкающее, но очень темное опустилось на укрытый чистым снегом сад. Этот густой ледяной снег стирал все вокруг. Лолу посетила одна из тех мыслей, что надолго застревают в голове и напоминают обо всех легкомысленных поступках / недостатках / упущениях / ошибках. Снег разложил/начертил/отпечатал последствия на этом белом мире. Я не вышла из лифта и заставила тебя уйти. На мне лежит вина за случившееся.

Вывод? Неутешительная явь. Белая, местами сверкающая пустота как иллюзия счастья, способная заморозить до смерти, если уступить искушению прогуляться.

За спиной Лолы, в гостиной, веселилась Эльза. Она бегала, пела, танцевала, играла с племянниками. Молодая мать зацепилась за парадоксальную мысль: грипп пощадил мою сестру из страха заразиться ее странным недугом.

32

Бертран смотрел на фотографию Лолы. Ни один тюремщик не нашел спрятанный за подкладкой снимок, потому что пленник был очень осторожен.

Утром, войдя в палату Хартумского госпиталя, Флоранс застала сына в слезах. Попади она сюда случайно, могла бы не сразу узнать своего ребенка. Увидев его в первый раз сразу после операции, Флоранс подумала: «А где Бертран?» Дело было не в волосах, не в бороде, впалых щеках, сухой бледной коже и вялых, как тряпки, руках. Не в трубках и не в кислородной маске. Ксавье откинул простыню, чтобы пощупать живот брата. Марк смотрел, а Флоранс отвернулась. От Бертрана исходили флюиды «чужого», она до сих пор не узнавала голос.

– Я забыл ее адрес и телефон, – пожаловался Бертран. – Не подстраховался…

Его мать не откликнулась – она была в курсе: у них дома агенты КГБТ[49] обыскали все вещи сына, перебрали по листочку бумаги, просмотрели отснятый материал, короче – вывернули наизнанку всю жизнь фотографа Бертрана Руа. Флоранс это было неприятно, но сейчас она думала об одном: Ты жив. Взгляд у Бертрана был такой несчастный, что она присела рядом, тут же вскочила, снова опустилась на край кровати. Взяла сына за руку и ужаснулась: кожа была прозрачной и казалась приклеенной к костям. У Флоранс разболелось сердце.

– Пусть объявят, в какой больнице я нахожусь. Она могла бы позвонить. А вдруг…

– Ты еще очень слаб. Выбрось из головы посторонние мысли, думай: «Я должен поправиться!»

Он посмотрел в глаза матери. Господи, снова этот взгляд! Флоранс все-таки расплакалась, забыв правильные слова и наставления.

– Мы делали все, как нам говорили. Пока ты был в реанимации, нас фактически допросили… – Она отерла щеки ладонью. – После твоего исчезновения – не помню точно в какой день – появился агент и показал список твоих последних звонков, сообщил, что немецкий номер закреплен за палатой Лолы Милан. Что со своего мобильного она звонила тебе один раз. Они выяснили, что ты летал из Парижа во Франкфурт и обратно. Объяснили, что она – твоя хорошая подруга, переживающая тяжелую беременность, и что ты бы очень не хотел, чтобы ее покой тревожили. Потом я вопросов не задавала – было не до того. Ты…

Голос Флоранс сломался. Бертран не спускал с матери глаз, но ни о чем не думал. Ему нет дела до того, что армия, спецслужбы, лично президент проводит расследование! Он – жертва. Нет, не так. Я добровольно сел в «Тойоту».

– Прости меня, – сказала Флоранс. – Мы растерялись и не всегда принимали верные, взвешенные решения. Давились страхом потерять тебя. Встречались со множеством людей. Возможно, она не знает, что ты на свободе. Время – твой союзник, ничто не потеряно.

Бертрана лихорадило, но он смотрел не моргая. Флоранс погладила сына по щеке и подумала, стыдясь своей мысли: «Лола способна убить моего сына, нельзя так сильно любить женщину…» Минуту спустя Бертран прошептал:

– Мне нужен телефон клиники.

– Ксавье уже позвонил. Они не стали с ним разговаривать: все только по запросу и по почте. Подумай о себе. Ты должен набрать вес, подлечиться.

Бертран слушал, но не откликался. Этим утром он больше ничего не сказал, не хотел обсуждать самые важные в жизни вещи вслух, зато мог думать. Нужно связаться с Air France, выяснить, вернулась Лола к полетам или нет. Конечно нет, она хотела год заниматься детьми, чтобы… Она сказала, что они должны переехать… Можно проследить за мужем от Bayercom до их дома. Дождаться, когда она выйдет. Мы должны увидеться, Лола. Пора решать. А для этого нужно поговорить… Мы говорили… Я сказал, что хочу жить с тобой. А ты? У него снова поднялась температура, вернулись кошмары.

Их спровоцировал долгий разговор с военными, которые явились в больницу несколько дней спустя, чтобы «зафиксировать его показания». Он описал запомнившиеся детали: цвет, слова, акцент, марка машины, одежда, оружие… Сколько их было? Ему рассказали, что Сади не соврал насчет сломанной ноги, а о планах сына ничего не знал. Того соблазнили деньгами, потом он перебрался в Мали. Сади погиб в банальной автомобильной аварии. Бертран захотел узнать подробности.

– Шофер грузовика выехал на встречную полосу – не справился с управлением.

– А когда это случилось?

– Три месяца назад.

Бертран закрыл глаза. Военврач, высокий худой человек с ежиком седых волос, предложил сделать перерыв, но фотограф не согласился, сказал, что хочет покончить со всем этим и жить как свободный человек.

Позже, когда незваные гости ушли, седой доктор заговорил о том, что пришлось вынести его пациенту. Бертран ответил мгновенно:

– Несмотря на побои, мне повезло больше, чем другим, я жив.

Врач подбодрил его взглядом, сказал:

– Я могу распорядиться, чтобы вас завтра же вывезли на родину. Встретитесь с психиатром. В следующие несколько месяцев у вас возникнет немало тяжелых вопросов, к себе и миру.

Бертран задумался, вспомнил о кольце. Оно рассказывает историю своего хозяина. Я должен ее прожить, эту историю.

Он решил остаться в Хартуме.

– Это трудно объяснить, но мне нужно быть здесь. Хочу выздоравливать и снова начать жить в Африке.

Врач кивнул – одобрительно, и молодой человек потребовал «адрес Лолы Милан. Я знаю, он есть в моем деле. Иначе не отвечу больше ни на один вопрос».

Доктор пообещал и сдержал слово: вечером 5 января Бертран дрожащей рукой записывал адрес и номер телефона Лолы в Германии. Сердце спотыкалось, сбивалось с ритма. Он снял трубку. Линия оказалась отключенной. Они переехали, это точно. Конечно, но Лола наверняка перевела почту на новый адрес. Он достал из ящика открытку, дошел до коридора, и тут ему стало плохо.

Час спустя медсестра принесла чистый конверт. Бертран не стал менять текст. Добавил дату 05.01.12, фразу «Надеюсь очень скоро увидеться» и попросил брата отправить заказным.

В ответ на недоумевающий взгляд Ксавье он подтвердил железным тоном:

– Я начну с того места, на котором застопорился.

Врач улыбнулся. На следующий день он сделал все, что требовалось, а родителям Бертрана сказал:

– Это очень хороший знак – ваш сын возвращается к жизни и хочет продолжить с того места, на котором возникла насильственная пауза.

33

В начале воскресного вечера 8 января 2012 года Франк сидел за компьютером в своем доме в Германии. Он исправлял цифры Камински (партнеров не выбирают), поедая мюсли с молоком. Из телевизора, настроенного на французский кабельный канал, доносился голос мадам Шазаль. Воздушное сообщение восстановлено, Бертрана Руа скоро вернут домой. На секунду подняв нос, он машинально отметил короткие рукава и коралловый цвет ангорского свитера ведущей, которая в этот момент извинялась, что не может представить зрителям следующую гостью – «снегопад нарушил все планы!».

Франк вернулся к кривым и диаграммам, выправленным красным маркером. Потер затылок. Голос журналистки перешел на радостный фальцет, и она возвестила: «Завтра будет сол-неч-но!» Инженер убрал звук – ему хотелось гаркнуть в ответ, что на его берегу Рейна небо остается омерзительно свинцовым! Заснеженные ели тянутся черными стволами вверх, прямые, как дороги на его чертежах. Черный. Белый. Красный. Свет. Снег.

Солнце.

В глубине комнаты, за плоским экраном, Франк заметил девицу в темно-красном платье. Она беседовала со стенами. Асфальт дорог, автобанов и взлетно-посадочных полос. Инженеру дико захотелось пива. Он встал, прошел мимо телевизора и вдруг зацепился взглядом за силуэт в белом кресле. Черт! Бывшая соседка с улицы Эктор! Он хотел сделать громче, но тут зазвонил телефон, и на дисплее появилось лицо Камински.

– Я получил твое сообщение, – сказал Франк.

– Так почему не перезвонил?

– Собирался.

– Ты меня задолбал!

– Охотно верю. Но я, кажется, додумался, как сделать, чтобы покрытие не растрескивалось при -25°.

– Думаешь, что, кажется… Ух ты… Мне это не нравится.

– Нашел – без кажется. Необходимо протестировать одну новую величину.

– Ты – король зануд.

Две секунды раздражения прошли, и Камински произнес:

– Слушаю тебя… – В его голосе сквозило любопытство.

– Нам недостает гибкости.

– Nicht möglich![50] – произнес немец с намеком на улыбку.

– Sehr möglich[51]. Я все пересчитал, введя промежуточную величину, и думаю – нет, знаю, – что все получится.

Камински сел.

– На сколько увеличится гибкость?

Внутренний голос подсказывал, что Франк сейчас выдаст теорию, которая заставит его, Камински, вставать на рассвете, а он мало того, что злоупотребил спиртным во время рождественских каникул, так еще и загрипповал.

– На 0,35.

– 0,35… Шалле рассмеется нам в лицо.

– Нет. 0, 35 – запас, увеличивающий гибкость и сопротивляемость.

– Но ведь микротрещины по сути не важны…

– С точки зрения бизнеса еще как важны!

– Ты перепроверил расчеты?

– Буду сидеть до утра, хотя и сейчас уверен, что прав.

– Интуиция француза?

– Нет, инженера.

– Мы только время потеряем.

– Не будь идиотом, Камински! Мы обязаны добиться лучшего результата, и оба это знаем. Скажешь не так?

– У Шалле послезавтра презентация.

– Значит, у нас есть завтра.

– …

– Я прошу всего…

– …один шанс?

– Поступай как знаешь, – отрезал Франк. – Я приду в лабораторию к семи утра.

34

В этот самый момент, в гостиной дома в Нуазьеле, Лола, сидя перед бормочущим телевизором, читала и перечитывала материалы о побеге Бертрана. Выискивала упущенные детали. Фотограф освободился сам, выпрыгнув из грузовичка, у него украли все, кроме фотоаппаратов, и один из них отклонил роковую пулю. Он едва не погиб. Ему требовались покой и отдых, он оставался в Африке и пока не дал ни одного интервью. Папарацци не сделали ни одной фотографии. Ни одного слова от него. Почему?

По скайпу выступили родители, старший брат, доктор – и ничего не добавили. У Бертрана были глаза матери и цвет волос отца. В каком же он состоянии, если до сих пор не сообщают ничего определенного? – подумала она в тот самый момент, когда Клэр Шазаль произнесла его имя. Она пошла к телевизору, как будто хотела дотронуться до экрана, поставила звук на максимум и громко зашипела на Эльзу, которая веселой пчелкой кружила по комнате. На экране Дафна красовалась в кроваво-красном платье с лиловым воротничком «Клодин», ее волосы были собраны в аккуратный конский хвост. Безупречная челка, безупречная поза в безупречно-белом кресле в центре комнаты, которую Лола не узнала. Лицо Дафны было серьезным и одновременно улыбающимся. Журналистка хотела выглядеть внушающей доверие. Она рассказывала, что смогла коротко поговорить «со своим другом», и телезрители всего мира услышали «с моим возлюбленным». Дафна была рада сообщить аудитории, что Бертран Руа в самом скором времени покинет больницу. Она говорила с Бертраном. Она знает, где он.

– Чтобы вернуться во Францию? – спросила Клэр.

Дафна кивнула.

– Вы знаете, каковы его планы?

– Восстановиться и работать.

Эльза застыла перед экраном и начала повторять:

– Мсье со свадьбы! Мсье со свадьбы! Мсье со свадьбы! Мсье…

– Прекрати! – крикнула Лола.

– Мсье со свадьбы! Мсье со свадьбы! Мсье со свадьбы! Мсье…

– Замолчи!

– Он ел апельсин! – завопила Эльза и швырнула тапок через всю комнату. – Он ел апельсин! Он ел апельсин!

Прибежавшая Жеральдина схватила руки дочери-которая-всегда-говорит-правду и повернулась к той-что-только-и-делала-что-врала.

– Мы верим тебе, дорогая! Верим! И просто хотим понять, почему этот мсье-который-ел-апельсин был на свадьбе Лолы.

– Откуда мне знать?

Эльза встала перед сестрой, уперев руки в бока, и крикнула: «Мсье сложил корки в кучку рядом с моими голубыми туфлями. Рядом стояли два мешка. А майка у него была зеленая, как мамины тапки. В руке, – она схватила сестру за правую руку, – он тоже держал фотоаппарат. А волосы у него были короткие – вот такие». Эльза коснулась головы сестры, посмотрела ей в глаза, и Лола убежала. Жеральдина опустилась на диван. Эльза стояла перед ней и улыбалась – как пирогу из духовки.

– Ты помнишь гораздо больше, чем мы думаем, – устало произнесла ее мать.

Эльза не ответила. Ее взгляд был, как волна в отлив.

– Ты знаешь, кто такой Бертран Руа?

Девушка ткнула пальцем в экран и отвернулась, а через тридцать секунд открылась и захлопнулась дверца холодильника.

Утешимся клубничным рожком.

35

– Ты знаешь Бертрана Руа… – констатировала Жеральдина, входя в комнату.

Лола смотрела, как высокий тонкий силуэт матери плывет к ней, как по воздуху. Жеральдина устроилась рядом. Они лежали в темноте и молчали, сердца бешено колотились – рвались на волю. Жеральдина сложила руки на груди, словно хотела поймать свое на лету или сбежать с ним в другой мир, где время не имеет силы. Страх рушил стены, которые они терпеливо возводили все эти годы, но уж если заводить разговор, то сейчас, не откладывая. Потом мне не хватит мужества.

– Впервые я влюбилась в шестнадцать лет. Его звали Бенуа Дельваль, и он был намного старше, женат и собирался оперировать мне колено.

Жеральдина помолчала, вспоминая первое свидание и все остальные.

– Мы очень скоро поняли, что это любовь – не интрижка, не приключение, – и скрывали наши чувства от окружающих. Я врала, что ночую у подруги, Бенуа придумывал всякие отговорки. Он возил меня в отель в Довиле и на уик-энд в Канн. Обещал уйти от жены, как только я окончу лицей. Пасхальные каникулы я провела взаперти – занималась, учила, повторяла, а он был на конференции в Штатах. Потом занятия возобновились, и в первый день, выйдя из здания, я увидела машину Бенуа. За рулем сидела его жена, она была великолепна в легком темно-зеленом пальто поверх костюма яблочно-зеленого цвета. Она сказала со своим неподражаемым американским акцентом, что знает о нас. С самого начала. Что позволила мужу развлечься, но теперь все кончено. Она протянула мне письмо и заставила прочесть его вслух. Это было унизительно. Бенуа писал под диктовку, я это поняла, но ничего не сказала. Она гипнотизировала меня взглядом и с какой-то свирепой радостью рассказывала, что ее муж сейчас оперирует своего первого пациента в Нью-Йорке. Его карьера выходит на новый уровень, а я должна «взять свою жизнь под контроль и забыть глупую подростковую страсть».

Жеральдина вздохнула и продолжила:

– Я последовала совету мадам Дельваль. Мне нужен был мой второй шанс, я хотела получить от жизни подарок – и получила. Встретила твоего отца. Замуровала воспоминания, а несколько месяцев спустя забеременела. Из чистой бравады назвала тебя Лолой – в честь Лолы Монтес и балета…

Жеральдина повернулась к дочери:

– Мне нравилось, что между мной и Жаном изначально не было страсти, и, ложась спать, благодарила судьбу за «второй шанс». Я мечтала о большом красивом доме, элегантных костюмах и втором ребенке. Я атеистка, ты знаешь, но говорила себе, что имею право на кусок пирога, и зажигала свечи. А потом на свет появилась Эльза…

Жеральдина надолго замолчала. Она даже дышала бесшумно, но взгляд не отводила.

– Твоя сестра все изменила. Я считала ее жизнь трагедией, верила, что она наказана за мою спесь, наивность и претенциозность. Я не испугалась, услышав от врачей, что Эльзу следует поместить в специнтернат, но ужаснулась мысли, что ее могут отнять у меня. Я сражалась, и Эльза начала ходить. Потом произнесла несколько слов. Я видела, что моя дочь понимает куда больше, чем полагают специалисты, и счастлива, что не ошиблась. Сегодняшний вечер подтвердил правоту моей интуиции. Жаль только, что ваш отец не может разделить со мной эту радость.

Она закрыла глаза и призналась, не поднимая век:

– Я видела, что Жан пьет, прячет бутылки, но мечтала. Между нами стояла не Эльза, а печальная убежденность в том, что я никогда никого не смогу любить так, как любила Бенуа.

Жеральдина снова вздохнула и закончила свой грустный рассказ:

– Я чувствовала себя одинокой и пренебрегала Жаном. Мне стыдно, что я позволила тебе расти с мыслью, что ты обязана сама контролировать свою жизнь. Я просто не представляла, что существует иной путь, но… – Она издала печальный смешок. – …увидела его, перекрашивая комнату для детей в яблочно-зеленый цвет. Я говорила себе: вот доказательство, что страх наконец исчез, – но ошиблась.

Ее голос сорвался.

– Мама…

Жеральдина накрыла руку Лолы ладонью и рассказала, что в конце ноября ей нанесла визит дочь Бенуа Дельваля.

– У него болезнь Альцгеймера, он все время повторяет по-французски «Жеральдина» и «прости», хотя почти всю жизнь провел в Нью-Йорке. Джудит разобрала вещи отца и обнаружила мою фотографию. Меня сняли у дверей Нуазьельского лицея. Сзади было написано: «Жеральдина. 11.12.76». Других пациенток с этим именем у Бенуа не было, и Джудит легко нашла адрес моих родителей. Она долго колебалась, но в конце концов прилетела в Париж. Новые владельцы дома посоветовали ей справиться у соседки, и та дала адрес в Нуазьеле. Я прожила здесь всю жизнь…

Они долго молчали. Жеральдина не понимала, как такое возможно, а Лола совсем не удивилась.

– Ничего не исчезает без следа, и…

– И?

– Джудит зовет меня в Нью-Йорк.

– А как же его жена?

– Она умерла от рака, два года назад.

– Я позабочусь об Эльзе. Она сумеет пережить твое отсутствие. С нашей помощью.

– Знаю. Но мне страшно. Подобная любовь – опасная штука. – Мать погладила дочь по щеке. – Думаю, тебе это известно.

Жеральдина хотела подняться, но Лола удержала ее за руку, и она нежным жестом отвела волосы с лица дочери.

– Ничего мне не говори. Что бы ты ни решила, это будет твое решение, милая. Мне повезло меньше – за меня решали другие.

Жеральдина пошла к двери, взялась за ручку и сказала, не оборачиваясь:

– Я соорудила могилу, чтобы спрятать все свои секреты. Думала, это лучший способ не допустить повторения истории. Сегодня я знаю, что невысказанное не исчезает. Возможно, я передала его тебе, но хочу, чтобы ты была свободна, Лола.

36

Лола оставалась в темноте, пытаясь оценить роль Неожиданного, его огромную власть и плетущиеся втихаря последствия. Они неизбежно всплывают на поверхность, как капля воды, пленница айсберга, освобожденная глобальным потеплением. Твердое – жидкое – газообразное. Самолет в небе. Ловушка горящего взгляда. Плохие воспоминания и радости. Печаль и бактерии. Маленькие радости и пылинки всех сортов. Жидкость конденсируется, собираются облака. Ветры дуют и гонят их прочь. Иногда капли превращаются в градины, они падают на землю и разбивают все на своем пути.

Ученые называют это «круговорот воды в природе», переживающей капризы погоды. Приходится принимать во внимание Неожиданное и Неподозреваемое, которые наделены властью держать в плену и высвобождать как непристойные, так и пламенные, легкие или леденящие душу воспоминания. Секреты, страсти, обман.

Сколь бы тяжело ни сражались Неожиданное и Неподозреваемое, рано или поздно они наносят урон душам и сердцам – совсем как влажность, от которой растрескиваются каменные стены. Сдавшиеся сердца и души исходят ядовитым по́том, подобно чудовищу, наводящему ужас вопросами и ультиматумами.

Чтобы история не повторилась с моими детьми.

Лола закрыла глаза. В комнате звучал хрипловатый голос ее матери. Последний взгляд Франка перед тем, как он сел в машину. Взгляд Бертрана на фотографии, которую показывают по всем каналам: он улыбается, но смотрит не в объектив, а куда-то вдаль.

Лола набрала номер мужа. Занято… Вся ее решимость испарилась. Она понятия не имела, что сказала бы, ответь ей Франк, но уж точно не: «Я еще побуду в Нуазьеле. Мама должна уехать. Позвони, как только освободишься, это важно».

Лола посмотрела в противоположный угол. Там стояла тень со скрещенными на груди руками, и она вынесла ей приговор: «Стыд да пребудет с тобой вечно…»

В три часа ночи она все еще не спала, тысячу раз хотела позвонить и тысячу раз передумала, не зная, что сказать. Лола натянула простыню на голову. Прикрыла глаза. Спрятала слезы. Она чувствовала себя жалкой и отдала бы все на свете, чтобы это наконец прекратилось.

37

На другом берегу широкого и глубокого Рейна в тот же час не спал Франк. Он лежал в кровати и смотрел на прямоугольник окна, терзаемый расчетами и линиями. Инженер был одержим перфекционизмом, жаждал быть лучшим. Оказаться на высоте положения. Уровень адреналина в крови зашкаливал, как в те моменты, когда он желал Лолу. Франк ворочался и воображал себе пляжи Гонолулу, солнце, поджигающее море на закате, после того как оно много часов золотило спину его жены. Будет здорово отвезти туда детей и именно там научить их плавать. Рыбачить. Он выстроит им хижину из опавших пальмовых веток. Всему свое время… Сначала он доведет до совершенства проект покрытия.

Франк мысленно перепроверил сделанные красным поправки. Скоро заря покроет румянцем облака, и он учтет первые лучи солнца в своих новых расчетах. Никаких потерь до сумерек. Энергия напитает километры дорог, и они донесут ее до электростанций. Все совершенно очевидно и должно сработать… будь оно трижды неладно!

Франк хихикнул, но в ушах тут же зазвучал визгливый голос Мегеры. В детстве она повторяла на сон грядущий: «Нужно быть очень наивным, чтобы поверить, будто свет прогоняет чудовище. Если уже оно влезет к тебе, никогда не отцепится. И не заглядывай под кровать, оно не любит темноту».

Франк бросил взгляд в левый угол. Библии аккуратно лежали на стуле. Он вскочил, схватил книги, кинулся на кухню и выбросил их в мусорное ведро.

Он залпом выпил стакан ледяной воды. Электронные часы на варочной панели показывали 03.34. И куда же вознамерилась уехать моя любимая тещенька? Одна. Чушь! Франк вообразил путешествие на морское побережье. Мальдивы. Балеарские острова. Тунис. Кобург. Нет, только не в январе. Интуиция подсказывала, что дело скорее всего в мужчине. Франк был очень любопытен и много бы дал за секрет удивительного путешествия бабули Жеральдины. Увы, цифры есть цифры, а будильник показывал 03.36.

Инженер открыл окно, и холодный ветер укусил его за лицо. Скорее под одеяло! В темноту. Как изменить формулу, чтобы учесть и лунные лучи?

38

Бертран тоже не спал. Не потому, что два дня назад поговорил с Дафной, но из-за первого интервью журналисту Le Monde, которое он дал по скайпу из номера гостиницы.

– Да, это произошло в Уганде, километрах в двадцати от кенийской границы. Я не знаю, куда и сколько раз меня перевозили и где держали. Кажется, передавали из рук в руки восемь или десять раз. Я не понимал, кому могу пригодиться и для чего. Полагаю, что не покидал пределов Восточной Африки. Мне известно, что власти пытаются разобраться, но не вижу в этом особого смысла.

Бертран «простодушно» признался в страстном желании вернуться к работе. У него не было прямых контактов с другими заложниками. Он предчувствовал, что лучше не задавать вопросов.

– Я зачитывал то, что мне приказывали. Ничего не делал – разве что считал муравьев и камни. Много раз планировал побег и, когда представился случай, выпрыгнул из грузовика… Я все потерял.

Бертран не стал рассказывать о том, как его били ногами, заставляли носить на голове вонючий мешок, оставляли в темноте, пытали жаждой. Он не хотел говорить о плохом, хотя страшные картины плена никуда не делись и вряд ли забудутся.

– Что помогало вам выжить – желание обрести свободу? – спросил Мишель Дорман, и Бертран едва справился с чувствами. Он утратил привычку к беседе и теперь с трудом подбирал верные слова. «Давай, соображай быстрее! Скажи правду: я выжил, потому что хотел вернуться к любимой женщине».

– Могу я написать, что вы восстали, потому что хотели вернуть себе свободу?

Бывший заложник молчал. Лола спасла меня. Теперь он вне опасности, но она недоступна.

– Бертран?

– Звучит красиво.

– И последний вопрос, если позволите. О будущем.

– Я хочу забыть это прошлое и потому никогда не буду говорить о нем.

Дорман написал статью в крайне уважительном тоне, и она вышла 9 января, на первой полосе, вместе с фотографией Бертрана. Бритый череп, худоба, прямой взгляд. Экс-заложник сам сделал этот снимок. Подпись под фотографией гласила: «Никогда не говорить о прошлом, чтобы забыть его».

39

9 января 2012 года, в 06.30, подал голос мобильник Франка. Он резко затормозил на автобане – ночью дорогу расчистили и посыпали солью – и съехал на полосу срочной остановки. На экране появилось лицо Лолы, и Франк угадал, что сейчас скажет его жена. И она произнесла эти слова:

– Я люблю другого человека.

Все части пазла легли на свои места. Картина прояснилась. Ожила, как в 3D. Эльза и мсье-который-ест-апельсины. Румянец на щеках Лолы. Ее взгляд. Ее прошлогоднее недомогание. Фотография заложника «в обратной перспективе»[52], много месяцев маячившая про́клятой тенью в уголке памяти. Стойкое ощущение мы уже встречались. Этот тип вышел из палаты 2204, и я принял его за друга Астрид. А засранец кивнул мне!

Он как наяву услышал голос Мегеры: «Выходи за него! А я буду молиться, чтобы ты портила ему жизнь до самой смерти!»

– Бертрана Руа?

– Да.

– Когда?

Лола не отвечала.

– Когда? – заорал Франк. – Я хочу знать!

– Когда ты уехал на мальчишник. Ручка кухонной двери отвалилась. Я пошла к Дафне за отверткой. Он открыл. Это была наша первая встреча.

Франк задохнулся, как от удара током. Лола не оправдывалась, не просила прощения, у нее нашлось одно-единственное объяснение: «Это было неожиданно и… неожиданно».

– Франк?

Он отключился – не мог спрашивать о главном по телефону, хотел видеть ее глаза, когда она будет отвечать на вопрос: «Он лучше меня в койке?»

Франк стартовал с диким желанием, как можно быстрее вернуться назад и задать проклятый вопрос чертовой девке, на которой женился на всю жизнь, а она… она…

Телефон завибрировал.

– Мерзавка! – рявкнул он, не глядя на экран.

– Was sagen sie?[53] – переспросил ночной охранник Метцер и без паузы сообщил будничным тоном, что в лаборатории произошел взрыв и Камински был внутри.

Франк нажал на газ и увидел пламя издали, еще не въехав на стоянку. Пока он бодался с пожарными, произошел второй взрыв, и здание перестало существовать.

40

Лола сидела за кухонным столом. Неподвижно – с того момента, как призналась и Франк понял. Она смотрела на телефон. Ситуация была более чем ясная. Лола знала, кто виноват – Я. Как знала и то, что не могла поступить иначе по очень простой причине: это она, а не кто-то другой, стала добровольной «узницей» немецкой больницы, чтобы сохранить беременность… детей.

Было бы хорошо иметь выбор, другую жизнь, другое детство, мужество, характер Дафны или даже Наташи, вернуться на машине времени в прошлое и отправиться с Бертраном в Тибет. Я люблю этого человека, не понимая за что, и мне некуда деться от моего чувства. Я должна была сказать тебе, Франк. Я сразу все поняла, но не захотела поверить. Нет, я побоялась осмелиться поверить, бросить тебя, отменить свадьбу, наплевать на отношения, складывавшиеся годами. Я повела себя как наивная идиотка: думала, что забуду… Мы случайно встретились год спустя в самолете, на московском рейсе, и больше не виделись. У меня нет новостей о нем. Я понятия не имею, когда он даст о себе знать. Я не переставала тебя любить, но больше так жить не хочу.

В 07.20 раздался звонок. Номер был немецкий. Ответственный сотрудник Bayercom сообщил Лоле, что ее муж был очень тяжело ранен во время взрыва в лаборатории.

VI

Смертельно-бледная учительница подошла к окну и застыла, глядя на листья, неуклюже планирующие с деревьев на землю. Детям казалось, что она молчит уже тысячу лет, но они боялись шевельнуться: а вдруг провалишься в мир, откуда нет возврата?

1

Отель, где Бертран восстанавливался после госпиталя, находился на Тумбату, третьем по величине острове архипелага Занзибар, островной части Танзании. Дядя Дафны Александр Делатур (у них были прекрасные отношения) пригласил его вместе с семьей.

– Я знаю место, которое тебе понравится, спокойное, на отшибе, с прекрасным видом на океан. Хозяин – мой добрый друг. Побудь там с семьей, Париж сейчас будет слишком утомителен для тебя…

– Почему бы и нет, – ответил Бертран, лежа на койке в хартумском госпитале с фотоаппаратом-подарком-Ксавье в руках. Мгновение спустя он скомандовал брату:

– Сядь напротив. На ту кровать. Смотри на меня.

День на день не приходился, чувствовал себя Бертран по-разному, но, если силы были, фотографировал: врачей, брата, санитаров, мебель, родителей. Взметнувшиеся белые занавески. Голое окно. Он снимал цифровой камерой, не доверяя глазам, чтобы беспристрастно оценить свои силы и возможности. Ожило желание работать. Его надо было напитать светом, солнцем, пространством – без стен-дверей-решеток. Это желание поддерживало Бертрана, пока он восстанавливался. Размышлял.

Отец прочел ему статью Дормана в Le Monde. «Не говорить о прошлом, чтобы забыть его». Он понимал «механику» заголовка, но точно помнил, что произнес фразу иначе. Как ее поймет Лола? У него задрожали руки, и он спрятал их под голову. Остается надеяться, что в Германии не так-то просто купить французскую газету. Он закрыл глаза и услышал детские голоса. Интересно, она научилась жить без него? Когда она ответит? Встреча с Лолой пугала. Она тоже боится?

Ты еще любишь меня?

Три ночи спустя, 12 января, Бертрану пришло в голову зайти на сайт Bayercom и выяснить, остался ли Франк Милан одним из руководящих сотрудников. Тут-то он и узнал, что «вся компания поддерживает инженера в эти тяжелые времена». Выздоравливать придется не один месяц, сейчас его ввели в искусственную кому из-за обширной площади ожогов. Лола держала мужа за руку. Склонялась над его израненным телом. Бертран закрыл ноутбук. Решение было принято. На рассвете он связался с братом. «Открой ссылку, которую я тебе только что послал». Через десять минут Ксавье ответил: «Я бы подождал месяцев шесть». Мгновение спустя фотограф связался с Александром Делатуром.

«Время – наш союзник», – часто говорила его мать. Индийский океан стал его утренним спутником. Он ходил босиком по песку и ощущал блаженство. Ремень приходилось застегивать на последнюю дырочку, чтобы шорты не сваливались. Бертран не думал о том, как выглядит. Какая разница, худой ты или толстый, длинноволосый или бритоголовый, бородатый или усатый? Бертрана интересовал окружающий мир. Нужно было заставить время двигаться. Он только что выиграл «соревнования по долготерпеливости» и теперь использует полученные навыки. Что-нибудь одно за раз… Почувствовать под ногами песок, услышать его шуршание на заре. Присесть на корточки, чтобы поймать тень собственных следов. Полюбоваться жемчужной пеной, качающейся на ленивых волнах. Попробовать морскую соль. Пройтись по воде в моем ритме. Восхититься линией горизонта. Вспомнить мозаику пола на улице Эктор. Думать только о работе, чтобы не думать об открытке без ответа. Бертран каждый день ждал освобождения и страшился его. Ответит мне Лола или нет? Франк сильно обгорел. На этой нестерпимой мысли Бертран отправлялся завтракать.

Мать улыбалась, глядя в свою тарелку. Он ждал ответа, чтобы принять решение. Ждал, рыбача на лодке с Марком. Ждал, плавая с матерью в бирюзовой воде Индийского океана. Ждал, глядя на свет в конце дня, фотографируя его. Жду тебя снова, Лола. Жду, что ты ответишь.

Они уединялись с Ксавье, пили пиво, и Бертран эксплуатировал брата как профессионала – расспрашивал о психологии человека. Слушал очень внимательно и находил много «созвучного» тому, что чувствовал сам.

– Уже неплохо.

– Очень даже. Что касается этой твоей… любви, которая обитает в тебе, мне сказать нечего, – признался Ксавье. – Из умных книг я ничего не почерпнул. Личного опыта нет… В отличие от моих пациентов. До сих пор не знаю, считать это везением или наказанием.

Братья переглянулись.

– Они мало что рассказывают, но глаза у них в точности как у тебя сейчас.

Бертран достал из холодильника бутылку водки.

– Об этом лучше не сегодня, Ксавье.

Другой день не пришел. Говорить о Лоле или времени, проведенном в плену, было невыносимо. Фотограф слушал разговоры родителей. Они были деликатны и не приставали с расспросами. Просто находились рядом. Бертран наслаждался принадлежностью к семье, хотя многие вещи изменились. У всех. Однажды вечером Флоранс призналась:

– Мы вам не сказали, но эти несколько дней – наше «превентивное» свадебное путешествие. Я решила выйти замуж за вашего отца.

– Наконец-то! – воскликнул Марк, а Ксавье поинтересовался:

– Почему только сейчас?

– Сама не знаю.

– Зато я знаю, – заявил будущий супруг. – Раньше было некогда. Мы встретились, съехались, через два месяца родился Ксавье, за ним Бертран.

– То есть вы просто не успевали?

– Я не закончил!

Бертран смотрел в тарелку, но улыбался, и все это видели.

– Я сделал предложение, подарил кольцо («Я до сих пор его ношу!» – уточнила Флоранс), но ваша мать считала, что платья ее уродуют («Я была огромной!»), официальная бумажка никому не нужна, а церемония – цирковое представление… Короче говоря…

– Почему теперь? – спросил Бертран, не поднимая глаз.

– Хочу носить фамилию Руа.

Он поднял голову:

– Простите, что заставил вас пройти через все это.

2

– Я не вернусь с вами во Францию, – объявил Бертран несколько дней спустя, после ужина.

– Что ты сказал? – Марк Руа побледнел.

Флоранс ничего не знала, но поняла – как «по щелчку пальцев». Она посмотрела на сына, и они обменялись улыбками.

– Бертран упал с лошади, теперь он заново учится ездить.

– Я возвращаюсь к жизни.

Марк привстал и снова без сил рухнул на стул. Ему хотелось плакать, как трусоватому малышу, который даже днем боится пройти через лес. Пришлось признаться, что он «ни черта не понимает!».

– Мой контракт в силе, и я хочу его выполнить, – объяснил Бертран. – Хочу работать. Зарабатывать деньги.

– Сынок…

– Бертран знает, что ему делать, – отрезал Ксавье, – и что для него хорошо.

– Я хочу вернуть себе место под солнцем, папа.

Выдержав паузу, он добавил ровным / непререкаемым тоном:

– Открытка доставлена три дня назад. Лола мне не позвонила.

Позже Флоранс пришла в комнату Бертрана. Он сидел на кровати и молча смотрел на нее. Она не произнесла ни слова, просто обняла его.

– Ты принял правильное решение. Работа помогает скоротать время.

Присланных страховщиками врачей удовлетворили анализы Бертрана, редакция GEO не возражала – при условии, что Бертран согласится на вооруженную охрану в особо опасных командировках. Фотограф убедил главного редактора Тристана отказаться от специального номера журнала «Озера», а помещать каждый месяц материал о каком-то одном. «Идею поддерживаю. При условии, что будешь участвовать в каждом номере, пусть и на удаленном доступе». – «Нет проблем, согласен». – «Просмотрю контракт и пришлю тебе». – «Спасибо». – «За что?»

Нельзя сказать, что властям очень понравилось решение Бертрана, но Александр Делатур умел ждать и быть убедительным. Пока Бертран набирал вес и занимался под присмотром врача в спортзале, журналист пустил в ход связи.

Сначала Кения, потом Танзания, Патагония, озера Титикака, Маракайбо, Никарагуа. А дальше – Европа, включая Исландию.

Ксавье повторил, что как профессионал должен признать: его брат «готов». Марк поругался с сыном – вполголоса, но «с сердцем». Однажды утром Бертран вошел в ванную, где брился отец, и произнес на едином дыхании, глядя в зеркало:

– У меня было кольцо. Я получил его в подарок от одного индуса десять лет назад. Он сказал, что оно рассказывает историю своего хозяина. Я отдал кольцо похитителю – по первому требованию – и подумал, что моя история подходит к концу. Я ее продолжу, чего бы это ни стоило. Хочу чувствовать себя свободным на дорогах, папа. Не желаю ждать и медленно сходить с ума.

3

За несколько дней до отъезда Дафна зашла навестить Бертрана. Он не удивился. Молодая женщина не питала романтических иллюзий насчет своей «счастливой звезды» и потому пользовалась обстоятельствами и людьми, то есть всем, что могла взять от жизни. Дафна обожала свою профессию и блистала в области модной журналистики благодаря врожденному вкусу, природному любопытству, дерзости и упорству. Она открыла и уже несколько лет «вела» одну африканскую стилистку. Шутинг[54] ее творений на соседнем острове Занзибар был запланирован очень давно, потому что все это…

– …уточняется за полгода, – объясняла она за столом, глядя на Ксавье. – Я уже тысячу лет держу в объективе Анжелу Бассо. На мне, кстати, одна из ее вещей.

– Красивое платье, – похвалила Флоранс.

Дафна кивнула и пустилась в долгие рассуждения о тканях, культуре творчества, «натуральных красках», потом завела речь о фотографиях, упомянув, что Хлоэ Блан делает репортаж.

– Помнишь ее?

– Мне нравится, как она работает, – кивнул Бертран.

– Исключительно по-женски, – вставил свои пять монет Ксавье.

– Согласна и очень этим горжусь, потому что стиль Анжелы нежный, но ей поддаются и очень грубые, «первозданные» ткани. Мне нужна была женщина-репортер, чтобы красота платьев заиграла по-настоящему. Пришлось ждать Хлоэ – она сегодня нарасхват.

Дафна взахлеб рассказывала «о себе любимой», но не забыла восхититься мужеством Бертрана. Она откровенно объяснила, что сделала – о, конечно вместе с другими французскими журналистами! – для «тебя и остальных».

– О проблеме заложничества говорят недостаточно. И не под тем углом. Необходимо кричать об этом на всех углах, снова и снова. Не позволить обществу привыкнуть к ужасу происходящего.

Флоранс посмотрела на сына – тот слушал и молчал, добавить было нечего.

Он знал, что Дафна очень поддерживала его родителей, но была безукоризненно корректна – в дом не пришла ни разу за все время его «вынужденного отсутствия». До их расставания она встречалась с его родственниками шесть раз. У нее была исключительная память, она могла описать погоду, ожидание у ворот, его комнату, где они дождливым летним днем занимались любовью. Именно тогда Дафна познакомилась с Ксавье и Женнифер, приехавшими на день рождения Флоранс (Бертран, кстати, блистательно отсутствовал на празднике).

В госпитале его мать по достоинству оценила общение с Дафной. «Наши разговоры не были бессмысленными или неуместными…» Бертран промолчал. No comments[55].

Ксавье наблюдал за братом и не видел в его глазах гремучей смеси боли и счастья. А вот лицо Дафны выражало любовь… другую форму любви. Описать ее словами доктор не мог, но очень бы хотел, чтобы Женнифер смотрела на него так же, как молодая женщина с идеальными ножками смотрит на его брата.

Такая любовь – не производное девяти лет совместной жизни, она – первопричина этой самой жизни. Спокойная любовь. Ее легче проживать, чем чувство, подобное страсти брата к незнакомой Лоле. Ксавье знать не знал и не хотел знать, какая она – уродина или секс-бомба, в жизни все работает иначе. Любовь – алхимическое чувство, в том числе любовь с первого взгляда и еще кое-какие отношения между двумя людьми. Неврологи согласны с такой концепцией. Психологи тоже. Как-то раз, в баре, Бертран сказал, глядя в стакан:

– Один охранник давал мне воду, когда я хотел пить, даже просить не приходилось.

Ксавье размышлял, но не забывал поглядывать на ноги Дафны. А она восторгалась желанием Бертрана занять свое прежнее место.

– Ты прав, и жизнь подтверждает твою правоту, все устроилось и без моего участия!

Этим Дафна и ограничилась. В ее намерения не входило раздражить хрупкого загорелого мужчину в белой рубашке, которому так идет короткий ежик волос. Дафна наслаждалась ужином в кругу семейства Руа, воспринимала его как стартовую площадку, шаг вперед, маленькую победу, кое-что еще между ним и мной. Она одарила окружающих правильной улыбкой, изящным выверенным движением положила ногу на ногу.

За едой Бертран расспрашивал про общих знакомых, Дафна отвечала – обстоятельно и точно.

– А как там улица Эктор?

– Я давно не живу по этому адресу.

– Ну конечно, – спохватился Бертран, но Дафна и тут оказалась на высоте:

– У бакалейщика родилась восьмая дочь. С ума сойти, согласен?

Флоранс на полном серьезе объяснила, что «бывают «девчачьи» и «мальчиковые» семьи, а еще семейки «дурачин», да-да, не смейтесь, у них даже младенцы глупые». Ксавье поддержал мать озорной улыбкой, сказал:

– Мы не из таковских, вот только папа вечно мной недоволен.

Дафна искоса взглянула на Бертрана и сообщила, что в начале года встретила в самолете свою соседку-бортпроводницу.

– Ту, что вышла замуж, помнишь? Она родила близнецов и дала им имена, совершенно друг с другом не сочетающиеся: Ленни и Мария. Ее подруга рассказывала, что Лола с удовольствием нянчится с малышами во Франкфурте, а ее муж – соруководитель лаборатории – продвигает собственный проект.

Мадам Жианелли заметила, как напрягся ее сын. Конечно, заметила, на то она и мать! Бертран не дернулся, не моргнул, но душа его рвалась на части.

– Беременность близнецами – почти всегда риск, – заметила Флоранс.

– Лоле пришлось лежать на сохранении, роды начались преждевременно, и ей сделали кесарево. Дети получились замечательные, но рожать она больше не сможет, – сообщила подробности Дафна.

– Иногда это приводит к разводу… – задумчиво произнесла Флоранс.

Дафна улыбнулась (Ксавье!) и сказала:

– К счастью, Франк есть Франк – честный малый, как говорили раньше, – он ведь очень хорош, так что в отсутствие Лолы вокруг него наверняка крутились барышни.

Бертран допил вино. Она не знает, что он чуть не сдох. Его отец спросил, как назвали последнюю дочку бакалейщика, признался, что всегда мечтал о дочери, и Бертран ушел в туалет. Надолго. Стоял и смотрел на воду в унитазе. Вода была прозрачная, и несколько недель назад он пил бы и пил ее с величайшим наслаждением, даже не подумав нажать на спуск.

Бертран опустил крышку и сел. В голове была глухая пустота – за 378 дней он научился освобождаться от мыслей и отправлять себя в другое пространство. Сегодня оно причиняло ему невыносимую боль.

Вернувшись к столу, он обнаружил, что родители ушли к себе в бунгало. Ксавье и Дафна разговаривали в баре. Бертран выпил два прохладных пива подряд и отправился спать. Через четверть часа молодая женщина посмотрела на часы.

– Я улетаю завтра, рано утром, – сказала она. – А ты когда возвращаешься во Францию?

– Через три дня. С родителями, – ответил Ксавье. – Бертран покинет Африку на следующей неделе.

– Он достаточно окреп?

– Я считаю, это пойдет ему на пользу.

– Тебе виднее, ты – врач.

Ксавье улыбнулся и проводил Дафну к ее хижине.

– Бертран много работает над своими материалами, думаю, он не оставил мысли составить книгу о воде.

– Понимаю, – кивнула Дафна, – хоть и не представляю себе, что такое настоящая жажда. Ну ладно, пока, рада была повидаться.

Она исчезла за дверью.

Убедившись, что Ксавье отошел достаточно далеко, Дафна вышла на узкую аллею, петлявшую между бунгало. Мужчина, которого она жаждала заполучить любой ценой, находился в нескольких метрах от нее, но журналистка передумала и вернулась к себе.

Она лежала на кровати, под вентилятором, и размышляла. В сентябре их роману, отношениям, дружбе исполнится десять лет… «Проеденных дырами» наподобие швейцарского сыра. Как там говорила ее бабушка: «У нас не бывает грюйера без дырок». Эта достойная, благоразумная женщина заметила бы сейчас: «Хочешь чего-нибудь добиться, делай все, что в твоих силах». Встреча с семьей Бертрана доставила Дафне невероятное удовольствие и оказалась очень полезной. Она не знакома ни с одним издателем книг по искусству, но жизнь может дать ей шанс, если правильно взяться за дело.

Дафна поставила будильник, чтобы проснуться на рассвете. Бертран был жаворонком и вообще плохо спал. В отличие от Ксавье она находила, что он осунулся и выглядит неважно.

Утром она надела легкое белое платье, заплела в косу длинные темные волосы, закрыла чемодан, отправилась в холл, спросила кофе и села за столик с видом на океан. Портье принес чашку.

– Закажите мне такси, я буду готова через сорок пять минут.

В утренних сумерках она могла видеть мужчину, бродившего по песку.

Бертран плохо спал – его терзали мысли о Франке Милане. Идеальный муж, чудесный отец, сексуальный, талантливый, страстный мужчина… женившийся на женщине, которую я не сумел удержать.

Дафна подвинула к нему чашку, и он выпил кофе, глядя на воду.

– Ксавье рассказал мне о твоей книге…

Ночные облака раздвигались, открывая взгляду розовеющие небеса. Когда он повернул голову, Дафна улыбнулась.

– Сейчас приедет мое такси.

Она встала, нежно поцеловала Бертрана в щеку и пожелала «очень счастливого путешествия».

4

Я хотел получить еще один шанс. Хотел усовершенствовать мое покрытие… А получил ветвистые рога из золота и спасенную жизнь. Ну что же, мне его дали, мой второй шанс.

Не знаю, когда я все испортил в наших с Лолой отношениях. Теперь это не имеет значения. Я лежу в ожоговом отделении Франкфуртской больницы, в палате для особо тяжелых пациентов. Моментами я испытываю счастливую дрожь, но, уходя, она оставляет мне ощущение чудовищной вины. Прошло много дней, прежде чем я понял, что одни называют меня «чудом спасшимся», потому что обгорел только мой правый бок от плеча до середины бедра, а другие говорят: «Он счастливчик, потому что левша!»

За везение я заплатил глухотой.

Расследование не выявило злого умысла. Диверсии не было. Крыша провалилась под тяжестью снега, что спровоцировало утечку газа. Мне предстоит заново произвести многие расчеты, и это держит меня «на плаву». Иоганн Хайс уверяет, что времени предостаточно. Врачи говорят, что я «очень скоро смогу сняться с якоря». Они обещают «починить» меня не позже чем через несколько месяцев. Чудо из чудес – ровно столько же времени понадобится на оборудование новой лаборатории.

Отец уверяет – ненатурально, – что все образуется, мать плачет всякий раз, приходя сюда, говорит, что Ленни и Мария не должны видеть меня таким, могут испугаться. Она права. Конечно же права. Лола? Я не видел ее со дня смерти Мегеры, а два дня назад получил бумаги на развод. Инициатором стал я и видеться с ней отказался тоже я.

Гнев, ненависть, злоба, досада, печаль, чувство вины не покидают меня. Каждый вечер я задвигаю эти чувства в угол комнаты и молюсь, чтобы ночью их сожрал монстр, но поутру они просыпаются и выглядят лучше меня. Вот бы материализовать их и выбросить, как Библии Мегеры, в больничный бак для отходов. Может, тогда я бы понял? Вряд ли… Время тоже бессильно. Зато я верю в катастрофу. Я мечтал о лучшем мире… Жаждал второго шанса – и получил, будь он трижды неладен! Если бы Лола не изменила мне, я бы не остановился на автобане, чтобы ответить на звонок, и заехал бы на стоянку раньше Камински. Шел бы в темноте, слушая, как скрипит снег под сапогами, и успел бы обморозить лицо, нажимая на кнопки кодового замка. Запах газа я бы точно не почувствовал, и меня убило бы взрывом – придавило бронированной дверью. И сегодня я лежал бы в могиле. Я – не Камински. Нет, я не верю в погоду, но верю в бедствие. Я так сильно хотел быть лучшим, что забыл о предупреждении: «Будьте осторожны со своими желаниями – они имеют свойство сбываться». Я часто повторял, что важен лишь результат. Теперь мне известно, сколько весит каждая буква этой проклятой фразы. Она тяжела, как каменная десница, и мне приходится с этим жить. Как и с тем фактом, что жена обманывала меня с 5 июня 2009 года по 9 января 2012-го. Я провожу ночи, пытаясь подсчитать, и не могу. Просыпаюсь – живой и глухой. Она спасла мне жизнь, и она же меня убивает.

Я знаю, что убил Камински.

Завтра придет мой адвокат. Я отдам ему все бумаги. Не хочу ничего знать и ничего понимать. Потому что я, Франк Милан, не способен забыть. Даже если меня «восстановят», я не сумею возродиться. Ты была права, бабушка, я буду страдать. Но я не мертв. Я вернусь к работе, снова займу свое место и однажды смогу заниматься детьми в отведенное мне законом время.

Я скажу Лоле, что обязан ей жизнью. И заберу все, что от нее осталось.

5

Внезапно раздался шум, зазвучали голоса и смех. Бертран оторвался от экрана и наклонился взглянуть, что происходит на пляже. Человек тридцать топтали белый песок, как муравьи сахарную лужу. Он узнал длинноволосую блондинку Хлоэ Блан, она свистела, как пастух, собирающий стадо. Персонал отеля, манекенщицы всех рас с разноцветными волосами, техники, устанавливающие ограждения. Прямо у него перед носом готовилось зрелище. Он вернулся к своим фотографиям.

Два следующих номера GEO будут посвящены африканским озерам. Главный редактор оставил выбор за Бертраном – он мог начать с Южной Америки, Европы или Азии, но решил продолжать с того места, на котором остановился. В камере, отклонившей пулю – ту, что должна была попасть в сердце, – сохранилась карта памяти с отличными снимками озера Виктория. Их он и собирался поставить в первый номер. Он оценивал свою работу, разглядывал сделанные недавно портреты, свет, упавший на лицо, мысль.

Не все люди похожи, не все вызывают доверие. Некоторые отводили взгляд – от застенчивости или страха увидеть, кто они такие на самом деле. Случались секунды, когда мужчины, женщины, дети, старики, смотревшие в объектив, давали ему больше, чем любому другому человеку в жизни каждого из них. Я могу обессмертить мгновение. «Я отдала тебе все, что могла, Бертран». Мне нужно больше. Он закрыл глаза и вспомнил взгляд Лолы – тот, что был у нее в аэропорту Франкфурта. Это был восхитительный, мучительный, нежный, жестокий, страшный взгляд…

Родители вернулись домой и не нашли в почте ни слова от Лолы. Что теперь? Я все еще нужен тебе? Я должен посмотреть тебе в глаза, чтобы понять. Почему ты не звонишь? Не готова? Нуждаешься во времени? Не можешь просто так бросить Франка? А со мной хочешь жить? Я жду известий, Лола.

Бертран потер лицо ладонями. Слух резал визгливый голос Хлоэ. Он поднял голову: группа медленно мигрировала к воде. К четырем пальмам, растущим у самой кромки. Бертран захлопнул дверь хижины и пошел к ним. Очень молодая платиновая блондинка послушно принимала позы по команде фотографа в ультракоротких шортах. Она повернулась к Бертрану и подмигнула, приглашая присоединиться, протянула ему фотоаппарат и продолжила давать указания, а он сделал с десяток кадров и получил удовольствие.

– Следующая!

– Будет через две минуты!

Хлоэ нежно обняла Бертрана.

– Рада снова тебя видеть.

– Почему вы здесь? Что было не так на Занзибаре?

– Цвет песка. Оказался слишком белым – для белых платьев.

– Я не заметил белоснежных нарядов, – удивился Бертран.

– Прибудут с Дафной и Анжелой. Между нами говоря, она – та еще сучка… Я об Анжеле. Три дня строила мне «козью морду» с белыми платьями на белом песке. Не скажи мне Дафна, что здесь пляж будет золотым, умотала бы в Париж – заниматься дочерью.

– Сколько ей?

– Лили 5 лет. Моя жена – замечательная мать.

– Хочу снимать вашу свадьбу.

– Как только примут закон[56], дорогой! Я не теряю веру в человечество.

Бертран улыбнулся, и Хлоэ успела щелкнуть его, прежде чем вернуться к очередной модели. Двухметровая девица в оранжевом платье – точно такое же было на Дафне – развела руки, и ее тень протянулась до воды.

Час спустя на специальном катере привезли долгожданную одежду. Анжела нашла песок «чуточку недостаточно white[57]», и снимать начали на палубе, которую сильно качало. Бертран принял участие в «маневрах по стабилизации». Дафна стояла напротив него и выглядела погруженной в работу организатора, прилагающего максимум усилий, чтобы все получилось. Анжела действительно оказалась сучкой, но работать умела и любила. Бертран попросил фотоаппарат. Манекенщица, молодая метиска с синими, как океан, глазами, застыла, глядя на него.

– What do I do?[58] – растерянно спросила она.

– Just look at me[59].

Бертран сделал один снимок, стоя в воде, отдал Pentax ассистенту, забрался на борт, снял и отбросил мокрую рубашку, сразу пожалел о своем жесте и подобрал ее, стараясь не замечать установившейся тишины: окружающие смотрели на его шрамы. «Плевать!» – подумал он и отщелкал ровно столько кадров, сколько собирался.

Когда наступила ночь, они с Хлоэ отправились прогуляться по пляжу. Говорили о Париже, вернее, говорила она, а он слушал. Работа, техника, аппаратура, новинки, сплетни, Лили, «Марина-моя-жена», квартира на бульваре Сен-Жермен – «мы ужасно ее захламили»…

– Думаем уехать из Парижа, купить дом для дочери. На улице, где она сможет свободно бегать с подружками.

– Хочешь пива?

– Спасибо, нет, мне завтра работать, нужно быть в форме. Если захочешь поснимать, присоединяйся. – Она поцеловала его в губы, улыбнулась. – Я о завтрашней съемке.

– Я понял, Хлоэ.

– Допей мой мохито – для меня слишком сладко.

Бертран не знал, как долго слушал в полной темноте шум прибоя. Ни Луны, ни звезд[60]. Открыв глаза, вспомнил, как подошла Дафна, легла рядом. Залпом допил мохито.

– Женщина, о которой ты думаешь, замужем?

– Да.

Долгая пауза.

– Я рада, что она заставила тебя потерять голову.

Ему захотелось схватить журналистку и зашвырнуть ее в воду – как можно дальше, – но произошло нечто совсем другое. Потом оба решили, что «это ничего не меняет», и заснули. Проснулся он в одиночестве.

Первое, о чем подумал Бертран, не удивившись этой мысли: как Лола смотрит на Франка?

6

Лола прочла статью в Le Monde через много дней после выхода газеты. Авария в лаборатории Франка погрузила ее в непроглядное отчаяние. Время окрасилось в цвет траура, и Лола поняла, что таким оно и останется. Она больше не лгала и сняла с души часть тяжкого груза, но пустота возвела вокруг нее стены, а в одном из углов притаилось чудовище – чувство вины.

Молодая женщина переживет это время, лежа на полу перед экраном, странствуя по «Гуглу» и не находя ничего о Бертране. Она перечитывала статью в разное время дня и ночи, надеясь выискать что-нибудь еще, кроме жуткой фразы: «Никогда не говорить о прошлом, чтобы забыть». Он хочет забыть меня? Она даже не была уверена, вопрос это или утверждение. Она смотрела на фотографию Бертрана. Впалые щеки, бритый череп и глаза, заполненные мраком. Лоле хотелось избить всех, кто причинил ему боль, признаться всему свету, что любит Бертрана, сказать ему: Прости, что подтолкнула тебя к отъезду. Прости за все. Неизменно возникала тень Франка. Его она не видела – перед тем как погрузиться в кому, он потребовал, чтобы она съехала «и забрала свое барахло». Дядя Лолы перевез ее одежду и вещи малышей. Игрушки, обувь, драгоценности, духи, косметику и безделушки. Тонны книг. Десять конвертов – все не от Бертрана. Альбомы с фотографиями Мари-Анж не отдала, сказав: «У Лолы есть файлы». Дядя заверил, что все прошло хорошо, Лола не стала вдаваться, главное, что почту доставляют регулярно.

Свекровь звонила через день, справлялась о детях, сообщала новости о Франке. Подробные. Он уже перенес две тяжелейшие операции, и очень скоро будут еще вмешательства. Каждый разговор парализовал Лолу, и Жеральдина по ночам оставляла дверь открытой – стерегла дочь, хотя как никто другой понимала ее молчание. По утрам она проверяла мусорное ведро и не находила ни смятого листка, ни клочка бумаги. Когда нет сил даже написать, дело плохо.

Жеральдина отложила поездку в Нью-Йорк и спросила, хорош ли март в этом городе.

– Скорее всего будет холодно. Нужно посмотреть прогноз.

– Конечно.

Сидевшая за компьютером Лола посмотрел на мать.

– Боишься встречи с Бенуа, мама?

Жеральдина заколола волосы «крабом», сделала глубокий вдох и призналась:

– Да. Очень боюсь.

– Я прошла весь Рив-сюр-Марн в надежде узнать улицу Бертрана, – разбитым голосом призналась Лола. – Город такой большой, а я даже не знаю, на каком берегу живут его родители.

Жеральдина прекрасно знала, где и когда Лола увидела мать Бертрана. Они сидели на коричневом диванчике и смотрели по телевизору выпуск новостей. Флоранс, одетая в мольтоновую куртку, отвечала журналистке твердым непререкаемым тоном: «Мой сын не появится во Франции в ближайшие месяцы. Он свободен, работает и путешествует. Я не знаю, когда он вернется. Спасибо». Лола улыбнулась и сказала, не отворачиваясь от экрана:

– У него ее глаза.

Ленни и Мария закричали, Лола вскочила, но успела заметить, что оператор очень неудачно все снял. Ни одного дома не узнать!

– Хотя не мне его упрекать – я не сумела задать нужный вопрос, когда это было необходимо.

Мать проводила ее взглядом и впервые задумалась о человеке, обретшем свободу. Он не может сражаться на всех фронтах одновременно.

Она пошла в детскую, чтобы сообщить эту мысль дочери. Та сидела на полу и смотрела, как Ленни и Мария строят нечто невообразимое. Жеральдина застыла на пороге. Никогда дочь не казалась ей такой красивой. Она стала женщиной. «Что?» – взглядом спросила Лола.

– Поможешь мне зарезервировать билет в Нью-Йорк?

– На какое число, мама?

– На ближайшее время. Чистый идиотизм – быть такой трусихой в пятьдесят один год!

VII

Учительница резко обернулась. Улыбнулась во весь рот и дала ученикам задание-сюрприз на расчет площадей, которые никто не осмелился бы вообразить в реальной жизни.

1

Бертран сидел на продуваемом всеми ветрами Патагонии утесе на берегу озера Архентино и смотрел на фотографию Лолы. Глаза, левая рука придерживает непослушную прядь, кружево обнимает плечо… Я люблю ветер. А ты? Уже конец марта, а ты все еще не позвонила. Он свыкся с этой мыслью. Перебрал множество сценариев. Прислуга могла достать открытку из ящика и задевать куда-нибудь. Не исключено, что ее прочел Франк. Или Лола порвала в сердцах. Что, если она ждет, когда поправится муж, подрастут дети – проверяет, выдержит ли наша любовь новое испытание… Как там говорил Анатолий? Любовь – сильный наркотик. Зачем я поехал в Россию?

Любовь разрывала Бертрану сердце, не давала дышать, терзала внутренности. Значит, он жив. Он убрал Лолу «в тепло» и сделал несколько снимков послеполуденного неба. Для тебя. Сфотографировал распадающуюся ледяную глыбу, плававшую метрах в двадцати от берега – солнце играло с ней в салки, касаясь лучами. Руки вспомнили профессиональные навыки, глаза еще сильнее полюбили ремесло. И весь мир. Фотограф наблюдал и видел все во всех направлениях. Впереди, позади, в глазах и под кожей людей.

– Пора возвращаться, – крикнул проводник Альваро.

– Иду.

Бертран прыгал с камня на камень так легко, что Ксавье наверняка сказал бы матери: «С младшим все в порядке…» – а она ответила бы, что «мальчику нужно набрать килограммов восемь-десять, но волосы отросли красиво…»

Он запрыгнул в джип, пристроил в ногах рюкзак. Лолина фотография перекочевала в правой боковой карман брюк. Альваро бросил на него оценивающий взгляд и спросил:

– Как насчет долгой конной прогулки? Завтра…

– Куда?

– Хочу тебя удивить – показать место, куда не добраться на машине.

– Отличная идея.

Бертран смотрел вперед, на дорогу.

Уловить. Подметить… Я все еще хочу удивляться, быть застигнутым врасплох? Он повернулся к проводнику, улыбнулся. Нет, этот человек не предатель. В Альваро, Анатолии и Сади было нечто общее, внушающее уверенность. Я никогда не сомневался в тебе, Сади. Я не злюсь и не держу зла, но сожалею. А твой сын… Абуо не нашли, как и Буму и Кафи. Что со следствием? Да какая разница… Он покинул Африку и учится заново доверять своим чувствам.

Альваро весело напевал. У него были черные волосы, схваченные шнурком на затылке, чтобы не путались на ветру. Он трудился на семейной ферме, работал проводником – «когда захочется», а все остальное время «немного занимался живописью». Был счастливо женат и время от времени брал с собой пятилетнего сына, чтобы тот «научился чувствовать воздух». У Альваро была глубинная связь с родной землей, он понимал окружающий мир.

– Вечером отпразднуем мой день рождения, но засиживаться не будем, а завтра отправимся в дорогу на рассвете.

– Я привык рано вставать.

– Уже заметил.

– Сколько тебе исполнилось?

– Тридцать два.

«А мне через несколько месяцев будет тридцать три», – подумал Бертран и спросил:

– Что тебе подарить?

– У меня все есть. Я счастлив на этом ветру, в этих пейзажах и не мечтаю о лучшей жизни.

Он помолчал и произнес:

– Aqui soy.

Бертран сфотографировал мужчину на отметке тридцатидвухлетия, сделал портрет в три четверти за рулем внедорожника. Однажды он его выставит и назовет «Aqui soy» – «Здесь мое место».

– Ты – счастливчик! – сообщил он Альваро, опустив фотоаппарат на колени. – У меня такого не будет.

– Почему?

– Не уверен, что способен на подобные чувства.

– Из-за снимка в кармане?

Бертран не смог улыбнуться, он внутренне содрогнулся – как всегда при мысли о Лоле.

– Она моя любимая женщина.

Альваро не задал ни одного вопроса – почувствовал, что Бертран больше ничего не скажет, да это и не требовалось: голос и взгляд выразили всю полноту чувств. Наверное, помог ветер, вечный погонщик туч, летающий над океанами и уносящий с собой влагу и волнения… А может, дело было в самих Альваро и Бертране, двух мужчинах перед лицом бескрайности мира.

Остаток пути они проделали в молчании, а за ужином пели. Француз поблагодарил: «Все было волшебно вкусно!» – и откланялся.

– Дверь оставь открытой.

Ночь завладела Вселенной. Настало ее законное время. Она – моя жизнь. Мой дом. Человек, с которым я был бы счастлив.

2

– Я очень за тебя рада, мама, – сказала Лола, когда Жеральдина позвонила после встречи с Бенуа.

Расстояние ничуть не изменило ее голос, пожалуй, только подчеркнуло печаль. Жеральдина остановилась перед витриной и взглянула на свое отражение. Да нет, это не она, а ее старшая дочь бродит в тоске по дому. Ребенок, державшийся когда-то за ее палец, сидит у компьютера или за столом и смотрит, как Эльза режет стейк на идеально ровные кусочки. Прошедшие годы изменили ее взгляд, украли смех. Когда в последний раз смеялась Лола? Жеральдина вдруг так испугалась, что «отключила внутреннего сторожа» и раскрылась перед Лолой.

– Трудно представить, но наше общение подействовало на Бенуа как укрепляющее. Он сразу меня узнал, потом подошел к окну и долго смотрел на сад внизу. Знала бы ты, как я себя ругаю! – Жеральдина вздохнула. – Совсем расклеилась из-за разницы во времени, не знаю, как сказать то, что сказать совершенно необходимо, но… Есть вещи, над которыми время не властно.

– И долго это будет продолжаться, мама?

Жеральдина посмотрела на свои сапоги, промокшие в серой снеговой каше.

– Не знаю, хотя очень бы хотела тебя утешить.

Они помолчали. Лола услышала в трубке вой пожарной сирены.

– Какая у вас там погода?

– Хожу по снегу. Эльза сказала бы, что погода «густо-грязная».

Лола и Жеральдина улыбнулись в унисон на разных континентах: Эльза делала их жизнь единственной в своем роде. Она коверкала некоторые слова, придумывала свои, рушила стены, прогуливалась из одной Вселенной в другую, напевала и пекла умопомрачительные пироги и торты. Эльза открывала двери и расширяла границы мира. Она была счастлива, разлука и невезение не существовали для нее, смерть ничего не могла отнять. Лола сглотнула ком в горле и пожелала: «Have a nice day, mother!»[61]

Когда дети встали после дневного сна, погода хмурилась, идти с коляской на берег Марны не хотелось. Лола решила ограничиться садом и качелями, дошла до деревянной калитки, но открывать не стала. Постояла, глядя на гладкие, лакированные доски. Мне не хватает Бертрана. Бертран – невидимка. Бертран пугает меня. Я разрушила жизнь Франка. Она обернулась, встретилась взглядом с Эльзой. Ta уперла кулаки в бока и «возвестила»:

– Бархатные блинчики!

За несколько минут сестры и близнецы сбежали из-под низкого, затянутого свинцовыми тучами неба в королевство золотистых блинчиков, покоящихся на пухлых сахарных облаках. Лола решила записать рецепт – этап за этапом. Было бы здорово заснять на камеру или сфотографировать волшебную сцену, но Эльза бы этого не вынесла. Лола описывала, как сестра льет жидкое тесто на раскаленную сковородку, следит за карамелизацией и переворачивает блинчики с ловкостью фокусника. Эльза могла бы стать великой балериной, ее жесты безупречны.

Неожиданная идея заставила Лолу встрепенуться. Я вернусь на работу, Бертран, но не на дальние рейсы. Стану каждый раз проверять список пассажиров. Я не увижу тебя на борту, ну и ладно, я знаю, чего жду. Встречи наедине, лицом к лицу. Хочу видеть твои глаза, как тогда, во время московского рейса. Хочу вернуть тот миг. Хочу сразу понять, что ты почувствуешь, увидев меня.

Блин на сковородке сделал двойной флип, Ленни и Мария зааплодировали и не стали корчить рожицы, когда Эльза добавила капельку сока из ниццких лимонов на лужицу коричневого сахара.

3

Вернувшаяся из Нью-Йорка Жеральдина была немногословна, а Лола не приставала с расспросами, не интересовалась чувствами матери, хотя та теперь выглядела иначе. Впрочем, молодая женщина чувствовала, что и в ней самой что-то изменилось. Все вокруг приобрело иной масштаб. Нет, проблемы не решились как по волшебству. Два или три раза в голову приходила мысль о «везучести» Лолы. Младшая сестра не переживет ужасов потерянной любви. Бенуа, Бертран, Жан, Франк. Неужели все будет повторяться до бесконечности? Что, если несчастливость передается по наследству? – пугала себя Жеральдина, сидя на кровати. Она наугад открывала англо-французский словарь и выхватывала взглядом случайное слово, как будто надеялась получить ответы на невозможные вопросы, и так увлеклась, что вздрогнула, когда в дверях появилась Лола и объявила, что возвращается в Руасси.

– Завтра, мама.

– Замечательно, слава богу, я уже не в Нью-Йорке!

– Учишь слова?

– С грехом пополам.

Лола улыбнулась:

– Хотела бы жить в Штатах?

– Нуазьель нравится мне больше, но квартира, в которой Джудит меня поселила, очень светлая, и в улицах есть своя прелесть.

– Мне они тоже понравились.

– Хорошо бы оказаться там вместе, детка. Я всегда думала, что ты пошла в стюардессы из-за того, что после рождения Эльзы мы перестали уезжать на каникулы.

– Вовсе нет. Идея пришла в голову Наташе. Но я не жалею. – Помолчав, она добавила: – Доброй ночи, мамочка…

Жеральдина смотрела вслед дочери. Какого размера форма ей понадобится? Спала она плохо, встала рано, услышала, что в душе льется вода, и вошла в ванную.

Дочь оказалась не просто худой, а чудовищно исхудавшей, но мать не подала виду, взяла лицо Лолы в ладони, посмотрела в глаза и произнесла, нет – провозгласила:

– Ты – Не – Дрянь!

4

Инженеру придется жить со слуховым аппаратом (врачи говорят «с протезом»). Ладно… Некоторые повязки можно снять. Отлично… Кожа – поразительный орган. Несравненный. Через несколько месяцев будут еще операции. Конечно… Он встал из инвалидного кресла и на костылях добрался до кабинета отоларинголога, вошел, хромая, и поздоровался за руку с доктором, которая стала его доброй феей.

Сеанс за сеансом, он делал предписанные упражнения, потом они занимались подгонкой и наладкой. Слух бесценен. Франку нравилось, как звучит голос Беттины Хохбах в его теперешнем звуковом тарараме. Она улыбнулась – по-настоящему, не казенно, – когда он спросил, может ли звать ее по имени, а не «По-фамилии-от-которой-даже-у-белки-уши-завянут»? Беттина улыбнулась.

– Скажите спасибо, что близнецы натренировали мое чувство юмора.

– У меня тоже близнецы. Девочка и мальчик.

– Сколько им?

– Будет пятнадцать месяцев. А вашим?

– Скоро исполнится пятнадцать лет.

Инженер и сам не понимал, с чего вдруг разоткровенничался и рассказал, что не видел детей уже три месяца – из-за развода. Она в том же тоне сообщила, что овдовела полгода назад: муж умер от рака.

– Сочувствую. Ваше горе несравнимо с моим. Вдовство горше развода.

– Вы правы, – согласилась она. – Но печаль – дело сугубо личное.

Она выдержала его взгляд и как ни в чем не бывало попросила Франка нажать на красную кнопку, когда уровень звука станет невыносимым.

Во второй половине дня Франк вернулся в палату, оставил костыли и достал из ящика крафтовый конверт с окончательным вариантом документов о разводе. Печаль – дело сугубо личное, так сказала врач? Он вспомнил прощальный взгляд в заснеженном саду. Можно ли полюбить женщину на всю жизнь?

Лола приняла все условия бывшего мужа. Редкие личные контакты были прописаны. Они в лучшем случае будут трудными, а в худшем… Слова не стираются. Они витают в воздухе, но выносить их легче, чем ложь. «Он надевал презерватив?» – «Всегда». – «Надеюсь, ты чувствуешь себя виноватой». Фраза вылетела сама собой, слишком быстро, но Лола ответила сразу: «Да».

Оба остались сидеть у компьютеров. «Нужно поговорить», – написала она. «Не хочу ничего знать о твоих чувствах к этому типу. Не желаю с этим жить. Хочу забыть и начать сначала».

Два дня спустя Франк написал, что хочет увидеть детей сразу, как только выйдет из больницы. «Когда?» – «Я сообщу».

Лола проверила почту с тоской в сердце. Увидеться с ним, с НИМ. Она входила в салон самолета, уверенная, что не увидит Бертрана среди пассажиров, и возвращалась в дом матери, боясь прожить там остаток дней.

Напрасно Наташа убеждала подругу, что Колесо Удачи крутится для всех: «Доказательство? Пожалуйста! Я снова встретилась с Тео!» Лола слушала только Эльзу, которая понимала все и знала все. Все, кроме идеальной даты для полета с Ленни и Марией в Германию.

После многочисленных отсрочек и затягивания дела – совсем не в духе Франка! – инженер решил провести неделю перед Вознесением в Париже, у двоюродной кузины Филиппины, в обществе родителей. Лола привезет Ленни и Марию, потом заберет их. Если произойдет катастрофа, нечто невыносимое вроде «боюсь-этого-дядьку-который-говорит-что-он-мой-папа», она прилетит и мгновенно объяснит дочери весь этот бардак.

Лола умолчала о сомнениях и начала обратный отсчет дней. Франк боялся собственных реакций. Да, он вспыльчив и категоричен, но дети ни при чем. Он должен их увидеть. Во плоти. Не по скайпу, с которым так умело управляется Эльза. Такое, с позволения сказать, общение каждый раз доводит его до слез.

Он тоже запустил обратный отсчет. И плохо спал, но решение принял. Я не хочу выглядеть несчастным и жалким по одной-единственной причине: из-за детей.

Сколько недель они не виделись? Это было ужасно. Новая встреча с ней еще страшнее. Врач нарушила его планы, перенеся операцию. Она разрешила ему покинуть больницу. Родители не работают, так зачем ждать Вознесения? Можно снять загородный дом, это куда лучше чужой парижской квартиры. Франк за несколько кликов нашел бревенчатое шале в лесу Фонтенбло и набрал номер Лолы, не подумав, что сейчас услышит ее голос. Вживую.

– Это Франк… – произнес он вместо «Это я…».

– Здравствуй.

Она застыла с трубкой в одной руке и пресс-пюре в другой посреди кухни в Нуазьеле.

– Как дела?

– Я хочу видеть детей.

– Мы условились на Вознесение.

– С 26 апреля по 3 мая. Я снял дом в пятидесяти километрах от вашего, так что уж постарайся.

Франк держал паузу. Лола молча ждала, глядя, как пакет картошки медленно соскальзывает в раковину.

– Мне необходимо знать, что ты им сказала.

Комок пюре шлепнулся на тапочек.

– Что мама и папа больше не живут в одном доме, но очень сильно их любят. Я поставила на ночной столик твою фотографию.

– Ту, где я снят один?

– Да. В парке, во Франкфурте.

Франк точно помнил, когда его «щелкнули». Лола была в светлых джинсах и белой футболке. Фотография – всего лишь картинка, но мгновение вечно. Ее мерзавец – фотограф. Проклятье! Инженер нажал на кнопку, испугавшись, что сорвется. Лола кинула в раковину пресс-пюре и тапочек.

Эльза была права: когда швыряешься предметами, на душе легчает. Она попросила отпуск за свой счет, получила его – не без труда, – но это не имело значения.

Франк представил бывшую жену в постели с «тем мерзавцем» и тут же приказал себе остановиться. Сейчас важно только свидание с детьми. Он готовился к поездке, как авантюрист к опасному приключению: они окажутся в одном пространстве. На весь остаток жизни Лола будет для него чужой женщиной, которая родила от него двух детей. Прекрасной чужой женщиной, которая делала меня счастливым.

Он швырнул палку через палату, сбив чашку с недопитым кофе. Плевать…

5

Бертран стоял с фотоаппаратом наизготовку и ждал, когда извергнется исландский гейзер. На дисплее лежавшего на земле телефона высветился номер Дафны. Он не стал отвечать. Сделал снимки – среднего качества, и тот самый – последний. Он промок с головы до ног и ужасно замерз. На сей раз Бертран путешествовал без проводника, только он и его лучшие идеи. Не всегда уникальные. Он включил отопление на максимум и стуча зубами добрался до гостиницы у моря. Принял обжигающий душ, надел вылинявший спортивный костюм, лег на кровать и подкрепился чипсами, сладким печеньем, солеными крекерами – все оказалось совершенно безвкусным – и водкой.

Его мысли были заняты почтовой открыткой. С улицы От ничего не пришло, Лола не позвонила, но конверт со штампом «По указанному адресу не проживает» не вернули.

В «хорошие» дни он уверял себя, что полгода еще не прошли. В такие дни, как сегодня, он смотрел телевизор, читал почту и отвечал на звонки. Дафна оказалась настойчивой, и на сей раз он решил поговорить.

– Я знаю человека, который мог бы заинтересоваться твоей книгой. Его зовут Макс Делорм, он с тобой свяжется.

Макс позвонил поздно вечером:

– Я друг детства Дафны. Проводил каникулы с ее семьей с самого моего рождения до развода родителей. Мне было тринадцать. Дафну знаю как облупленную, никогда с ней не спал. Характер у девушки плохой… – Макс улыбнулся. – …зато голова хорошая. Бывает иногда. Нет, довольно часто.

Бертран молча ждал продолжения.

– Мой отец издавал комиксы, три года назад я принял факел из его слабеющих рук. Я знаю, кто ты, видел твои работы, и меня заинтересовала идея книги о воде. Ничего не стану обещать, но хотел бы знать, как ты видишь это издание.

– Нечто текучее, плавное, как прогулка. Несколько коротких текстов. Хочу, чтобы читатели почувствовали воду, и работаю над этим. Много фотографий на каждой странице. Изображения не должны нуждаться в пояснениях. Снимков много, будет еще больше.

– Давай встретимся, когда вернешься.

– Не раньше мая. Я позвоню.

– Не торопись. Я пока подумаю об издательской стороне проекта.

– Спасибо.

Бертран знал, кого должен благодарить за протекцию, и сделал это. Дафна сидела в гостиной, на диване цвета лишайника. Она улыбалась и думала: «Воистину, телефон – чудо! Доносит до нас улыбку и слезы». Дафне впору было расплакаться от счастья: сегодняшний звонок был очень позитивным и обещал будущее, внушающее надежду / ожидаемое / непредвиденное. У нее была природная выдержка, она точно знала, что говорить и делать (или НЕ делать) в решающий момент, если хочешь добиться поставленной цели.

– Хлоэ собирается использовать четыре твои фотографии. Считает, на палубе ты поработал лучше нее.

– В какой номер?

– Июньский.

– Я ей позвоню.

– Работы и правда хороши, я их видела. Тебе следует чаще снимать моду.

– Нет. Это «умный стих», минутное озарение.

Она улыбнулась. Он отключился.

Почему я больше не чувствую твоих рук, Лола?

6

Мари-Анж открыла дверь Лоле с детьми. Франк стоял в конце коридора, опираясь на палку, одетый в широкие штаны и объемный свитер. На бывшую жену он даже не посмотрел, а детям улыбнулся. Они не испугались – видели его лицо каждый день на экране, – закричали «папа»! И обняли, словно расстались накануне, а Лола пошла за чемоданом и коляской. Она не замечала окружающего пейзажа и думала только о Франке: волосы у него той же длины, что и тогда, в Рождество, та же улыбка, с детьми он говорит тем же тоном, но держится скованно.

Она носила вещи, мысленно готовясь встретить взгляд голубых глаз Франка. Мари-Анж указала ей комнату, объяснила, какие вещи они привезли с собой, в том числе раскладушки… Лола прислушивалась к голосу Франка, он и дети смеялись, воспоминания накатывали волнами.

– Уверена, все пройдет очень хорошо, – сказала Мари-Анж.

– Я привезла вам копию моего расписания.

– Отдай Франку…

Лола вернулась в гостиную.

– Вот медицинские карты и мое расписание полетов.

Он встал и отошел, чтобы она могла расцеловать детей.

– Мамочка вернется за вами через девять дней.

Франк вывел ее за дверь, под чистое апрельское небо, и сказал, глядя в упор:

– Я не такой идиот, чтобы похищать Ленни и Марию. – Помолчал и добавил фразу, которую поклялся произнести, чего бы это ни стоило: – Если бы я не остановился на автобане выслушать твое «эпохальное» сообщение, лежал бы сейчас в могиле вместо Камински.

Лола промолчала, и он сказал то, что решил не говорить:

– Мегера была права. Из-за тебя я страдаю так сильно, как не мог даже представить, и топчусь по руинам моей жизни.

– Франк, я…

Он дернул рукой с тростью.

– Я не готов выслушивать извинения и не хочу понимать тебя.

Тишина сгустилась. Франк повернулся, чтобы уйти. Останься он еще хоть на секунду, вынужден был бы признать, что находит Лолу такой же красивой и желанной, как раньше. Его жизнь совсем запуталась. Он подогревал гнев, чтобы держаться на плаву, много работал, голова была занята уравнениями, но… Он все еще любил ее. Готов был выслушать. Но забыть? Никогда.

Швыряние предметов успокаивает нервы, но в лесном шале проблема решалась иначе, совсем просто: Мария молча дала понять, что хочет к отцу на руки.

7

Я понимаю твой взгляд.

Признание Франка не утешило Лолу, и пятьдесят шесть километров обратного пути показались ей нескончаемыми. Она приняла его последние фразы как неизбежную плату за то, что сделала. Расставание с детьми – как следствие моего решения. К счастью, во второй половине дня она улетала, и времени осталось только на сборы. В Лионе ей удалось поспать, оттуда она отправилась в Варшаву, потом в Осло. Чувства были под контролем, но списком пассажиров она завладела, опережая всех своих коллег.

– За кого из звезд ты мечтаешь выйти замуж? – Стюардесса со стильной прической «серебристый ежик» задала вопрос из какого-то дурацкого теста.

– За Джорджа Клуни, как и все, – ответила Лола, думая про себя: Я не хочу увидеть тебя, Бертран. Я хочу тебя.

– Ты выглядишь очень влюбленной!

– Не сильнее любой из нас! – рассмеялась Лола.

Полет туда получился очень комфортным. Пассажиры, экипаж, прогноз погоды, кормежка – все было легко, а вечеринка в Осло «под знаком Джорджа» вышла веселая. Лола закрыла дверь номера, сбросила мокасины, как тринадцатилетняя девчонка, и вошла в «Гугл». Он – как обычно – ничем ее не порадовал, так что пришлось прибегнуть к «спицетерапии». На стоянке и в Нуазьеле черный жакет занимал руки. Телевизор включен, мысли путаются, связать ряд, распустить… Сегодня вечером она будет думать о глазах Франка… И о глазах Бертрана на фотографии в Le Monde – честных, печальных, вопрошающих. Ты думал обо мне? Тебе грустно из-за меня? Я отправила тебя в тот ад… Уверена, ты думал обо мне, когда тебя похищали. Я хочу знать. Я хочу увидеть тебя. А ты нет? Потому-то и не пишешь. Я просто хотела, чтобы ты вернулся как можно скорее.

Я потеряла тебя и испортила жизнь Франку, а хотела обратного.

Она схватила пульт, нажала на кнопку… И попала на конец норвежской передачи. Нет, не о рыбаке, изящно закидывающем удочку, а об очень красивой молодой блондинке, улыбающейся счастливой улыбкой. Она вязала свитер, о котором мечтают женщины всего мира. Лола услышала голос Бертрана: «А ты?» Я хочу жить с тобой. Она взяла спицы и закончила обшлага правого рукава. Я уверена, что не ошиблась в размере. Этот жакет будет тебе к лицу. Черный – твой цвет, Бертран. Твои глаза, твой объектив. Сядь в мой самолет, пожалуйста! Я иногда делаю четыре рейса в день. На следующей неделе лечу в Москву. Мне нужно сказать тебе тысячу вещей. Напиши мне. Напиши мне. Напиши мне.

На следующее утро, на стойке портье, она купила открытку. Черный драккар[62] заходит в порт. Приехало такси. Лола сунула открытку в сумку. На обратном пути в списке пассажиров не оказалось ни одного Бертрана из всех, проживающих на планете, хотя Лола подумала: Пусть Дафна забирает остальных, мне нужен только мой. Они готовились к взлету, где перспектива бесконечна. А до звезд рукой подать – в полете.

На земле все иначе: дети у Франка, ночь беспощадна, тысяча милых пустяков обретают тени и превращаются в слезы. Куда они текут? В Байкал? Каким путем? Что за ветер их гонит? Они проходят сквозь стены, уносят с собой гадкие мысли и питают ими чудовищ, прячущихся по углам… Лола вбежала в комнату Эльзы, скользнула к ней в постель. Сестра не проснулась.

Утром, когда она открыла глаза, Эльзы в кровати не было. Она сидела на своем личном диванчике перед своим личным телевизором и смотрела с конца мультфильм «Тинтин и голубые апельсины».

– Привет, Лола-Лола!

– Как тебе удается смотреть задом наперед и ничего не путать?

– У Тинтина голубая рубашка.

– Всегда. Или желтая. Кажется, я видела…

– У апельсина голубая рубашка.

– Преподаватель Подсолнечник сказал, что этот фрукт мог бы расти в пустыне.

– В десерте, – серьезно поправила сестру Эльза. – Апельсин растет в десерте[63].

Лола закрыла глаза. Подумала об апельсинах Момо. Откуда были апельсины, которые они ели тогда? Она резко поднялась, чтобы прогнать эти мысли, но они не отвязались, потащились за ней по лестнице в ванную. Помню, как ты чистил апельсины. Вкус твоих губ, капли воды в ду́ше. Часы молчания. Я помню все – абсолютно все.

8

Развод совершился, но Франк и Лола при свидании ни словом об этом не обмолвились. Вернувшись за детьми, она вошла на участок, раскинула руки, и Ленни с Марией кинулись в ее объятия с душераздирающим криком «Мама!». Франк так переживал, что у него зашлось сердце. Он решил, что даже к двери дома в Сен-Тибо никогда больше не подойдет, и в воскресную полночь 6 мая отправил Лоле сообщение: 1. Я не выкупаю твою долю. 2. Свою долю оцениваю не ниже 450 000 евро. Стоимость участка и мебели, которую хочу сохранить, возмещу.

Вообще-то он долго колебался, сидя перед монитором. Был еще один пункт – № 3, в котором говорилось, что он ничего не подпишет, если «мерзавец Бертран Руа – Руа, которого ты предпочла мне, придурок и мастер сексутех, разрушивший мою жизнь», захочет купить дом. Франк стер этот пункт по очень простой причине: он не мог видеть написанным имя своего врага. И уж тем более представлять его под стеклянной крышей, которую я спроектировал ради твоего удовольствия… Франк отослал письмо и похромал к холодильнику. На кухню вышла Мари-Анж и напомнила сыну о назначенной на завтра операции.

– Анестезиолог предупредил – утром ничего не есть!

– Почему ты не спишь?

– Твой отец ужасно храпит… Не беспокойся, я завела будильник и встану вовремя. – Она посмотрела в глаза сыну, и он сказал:

– Хорошо, что ты здесь, со мной.

– Мегера не смогла бы в очередной раз упрекнуть меня за то, что бросаю тебя.

Франк отключил слуховой аппарат и произнес, не слыша себя:

– Спокойной ночи, мама.

Женщина проводила его взглядом. Он по-прежнему сильно хромает. Она машинально погладила кончиками пальцев конверт в кармане жакета. Мари-Анж нигде с ним не расставалась, даже брала с собой в Париж, где общалась с Лолой.

Разобрав почту, она отложила конверт в стопку, предназначенную этой чертовой девке, ее невестке, но марка с африканскими мотивами разбудила дремавшую интуицию. Мари-Анж перевернула конверт, прочла фамилию отправителя – «Б. Руа…», – побледнела, залилась краской, кинулась в ванную, заперлась и… Да, она совершила недопустимый поступок – вскрыла чужое письмо, но совесть молчала. Не требовалось заканчивать Национальную школу администрации[64], чтобы понять: фотографу неизвестно, где обретается гадина.

Мать Франка не знала, на что решиться – спустить конверт в унитаз или показать сыну, – и спрятала его: не хватает вызвать засор, ясно, на ком сорвет злость ее несчастный сын. И Мари-Анж решила молчать.

На следующий день она позвонила Лоле. Сумка, где лежал конверт, стояла у нее на коленях.

– Франка вывезли из операционной.

– Что случилось?

– Ничего. Все идет по плану. Они пересадили на шею кусочек кожи с левого бедра. Ты ведь заметила, как ужасно выглядит его шея?

– Как он себя чувствует?

– Франк в палате интенсивной терапии, но хирург сказал, что все прошло хорошо. Буду держать тебя в курсе. Ты прочла письмо насчет дома?

– Как раз открываю.

– Сообщи о своем решении и поцелуй крепко-крепко Ленни и Марию.

– Для меня была почта?

– Я все отдала твоему дяде, когда он приезжал за вещами, а потом, насколько мне известно, ты сделала переадресацию, разве нет?

Мари-Анж повесила трубку с чувством глубокого удовлетворения и уверенности в собственной правоте, а Лола целых пятнадцать минут читала письмо с «интонациями» свекрови. Почему Франк ничего не сказал о трансплантации и в письме ни словом не обмолвился? Мари-Анж наверняка «просветила» ее по собственной инициативе.

Свекровь вообще осмелела после смерти Королевы Милан и даже переняла ее тон. Молодая женщина подумала об отце. Я продам участок, который ты купил, папочка. Не могу больше жить в этом доме, понимаешь? Я ушла от Франка, потому что боялась утратить контроль – как ты. По-моему, я не благодарила тебя ни за землю, ни за квартиру на улице Эктор, и это меня огорчает. Я сказала Бертрану, что должна была ходить с тобой на рыбалку, не считаясь со временем, а повела себя как неблагодарная дрянь.

Минуту спустя она набрала номер дяди, занимавшегося недвижимостью.

– Не волнуйся, детка, момент для продажи идеальный.

– Подбери заодно маленький домик рядом с мамой.

– В каких пределах?

– В Рив-сюр-Марн.

– Я вообще-то имел в виду цену, но почему бы и не в Рив!

Лола улыбнулась и побежала на кухню, где Жеральдина чистила овощи.

– Посторожишь Ленни и Марию? Мне нужно уйти по делу.

Она смылась, не дождавшись ответа, и десять минут спустя заехала на стоянку у мэрии Рив-сюр-Марн.

Могла бы не спешить. На просьбу о встрече с мэром «по очень-очень важному вопросу» дежурная сотрудница ответила вопросом, и тон у нее был самый нелюбезный:

– Вы живете в городе?

– Нет.

– Тогда я не понимаю…

– Я друг Бертрана Руа и…

– Вы – журналистка, – заклеймила Лолу собеседница.

– Нет-нет-нет! Я…

– Не журналистка. Подруга. Но адреса не знаете. – Она гаденько ухмыльнулась. – Мои друзья мой адрес знают. Господин Руа жаждет покоя, а не свиданий с якобы друзьями! Кстати, он еще не вернулся, а мне даны четкие указания: никому не сообщать личных данных семьи и не передавать никаких записок.

– А если я буду умолять?

Лолу выпроводили, но домой она не вернулась, а поехала в парк Бют-Шомон. Шел дождь, и сначала она потерялась, но потом нашла вяз. Тот самый. Он существовал! Тогда было жарко. Ты расстегнул шесть черных пуговиц на рубашке. У тебя на груди нежная кожа. Я точно помню ее цвет. Никто не сидит под нашим деревом, Бертран. Я одна, и я жду тебя. Иногда по ночам мне становится так страшно, что я плачу. Две недели назад я купила в Риме новую кофеварку. Ты бывал в Риме? Я часто думаю о дяде Дафны. Мой родной дядя торгует недвижимостью, он слегка неуклюжий, но милый. Уверена, вы сойдетесь. Я хочу прожить с тобой сто пятьдесят лет.

Возвращалась Лола в темноте, ошиблась улицей, серые замшевые ботинки на шнурках промокли, джинсы впору было выкручивать, зонт закрылся с трудом да еще обдал ее водой.

Она вошла в дом, стуча зубами от холода, и успела к укладыванию. Сменила Жеральдину, застегнула комбинезончики, показала малышам представление, надев на пальцы плюшевых зверюшек, и была утешена смехом и щебетом Ленни и Марии. Она пришла на кухню, положила себе полную тарелку рататуя и села есть. Жеральдина пила травяной отвар.

– Не знаю, о чем они болтают, но очень хочу понять. Нужно попросить Эльзу перевести.

– Сестра наверняка ответит, что это не твое дело, и вообще, все матери слишком любопытные.

Они улыбнулись друг другу, и Лола рассказала о походе в мэрию, о вязе, о Дафнином дядюшке-дипломате. О том, что Бертран наверняка сойдется с Жаком.

Она помолчала, еще немножко поела и спросила, глядя в тарелку:

– Будь ты на моем месте, сумела бы пережить ту историю еще раз?

Прошла бесконечно долгая секунда. Жеральдина даже дышать перестала: страх вился вокруг них, касался то ее, то Лолы, напевал, бормотал, кружил хищным зверем.

– Через несколько лет. Любовь размером поменьше.

– Так я и думала.

– Напиши Бертрану. И надейся, что почтовое отделение Рив-сюр-Марн справится со своими прямыми обязанностями.

Лола рассеянно играла вилкой.

– Я думала об этом… Даже купила открытку в Осло. Ужасно уродливую. Черный драккар в порту. – Лола солнечно улыбнулась. – Но ему точно понравится.

Улыбка исчезла.

– Но… – начала было Жеральдина.

Лола подняла голову.

– Мне нужны его глаза. Я больше не могу терпеть, мама.

Жеральдина кивнула – понимаю. Страх наклонился к уху и нашептал ужасную вещь, которую она повторила вслух, каменея сердцем:

– Ты знаешь, что этого может не случиться?

– Хочешь сказать, я не найду адрес?

– Хочу сказать, что сил и мужества будет становиться все меньше. И ты не решишься бросить открытку в почтовый ящик.

Лола поднялась – медленно, опираясь ладонями о стол, – и ушла к себе. Жеральдина осталась сидеть, пригвожденная к табуретке взглядом дочери. В голову пришла жуткая мысль: жизнь состоит из одного долгого ожидания. Время расставляло части пазлов по местам, но они оставались бесцветными и унылыми, как дни под серым низким небом, тянущиеся без солнца и света. Из ниоткуда появилась Эльза. Три раза обежала вокруг стола, держа в каждой руке по апельсину, положила фрукты в корзинку, сделала еще один забег, крикнула: «Доброй ночи – ночи-ночи!» – и исчезла, прихватив из холодильника пятый за день рожок клубничного мороженого.

Жеральдина закрыла ставни. Убрала со стола, загрузила посудомоечную машину и услышала за спиной голос Лолы:

– Ты купила марки?

– Кажется, осталась одна в бумажнике.

9

Когда дойдет открытка? Лола терзала себя этим вопросом с того дня, как побывала на почте. Первая неделя прошла относительно легко. Она дважды летала рейсом Париж – Барселона – Париж и Париж – Милан – Париж, в Италии успела погулять по солнышку и купила Марии чудесное платьице – белое, шуршащее, напоминающее Эльзин крем шантильи[65]. Как только сестра его увидела, тут же встала к плите.

В конце второй недели началось ожидание в прямом смысле этого слова. Молодая женщина все время говорила о прохладной дождливой погоде, чтобы не думать о «местоположении» открытки. Миновала половина третьей недели.

Где этот чертов драккар?

Лола ходила туда-сюда по агентству недвижимости, где заменяла дядю с тетей. Они переживали великий день – встречали в Руасси приемную дочь, – и Лола согласилась подежурить. Посетителей не было, и время тянулось невыносимо медленно. Она села за стол и связала один ряд жакета, потом еще один. На это ушло десять минут. Пятнадцать слов и десять цифр. «Я тебя люблю. Я разведена, живу в Нуазьеле, на Турнонской дороге, 87. ПРИЕЗЖАЙ. Лола. 06…….» В котором часу почтальон разносит почту в Рив-сюр-Марн? Что, если написать в GEO?

Ее взгляд задержался на фотографии, красовавшейся рядом с компьютером. Луана – колумбийская девочка трех лет, темноволосая, рот сердечком, как у Марии.

От нечего делать Лола начала рассматривать прохожих. Обычные коляски. А вот трехместная. Собаки тянут за собой стариков всех возрастов и «конфигураций», а те похожи на облака, складывающиеся в причудливые, абстрактные формы. О чем они думают, притворяясь медведем, бутылкой шампанского, лицом? Твои волосы? Они подтверждают, что ты есть, что вернешься. Залаяла собака, и Лола машинально поискала ее глазами на тротуаре справа.

Лола вскочила.

Уставилась на припаркованную ниже по улице машину. Подошла к стеклянной витрине и вгляделась в логотип в форме желтого ромба со сторонами, обведенными двойной красной чертой, с красными буквами в центре и надписью «Андре Турен Недвижимость». Сколько раз она видела ее и не замечала? Миллион или больше, когда листала, сидя на шоколадном диванчике, рекламные каталоги, забивающие почтовый ящик.

Андре Турен работал во многих департаментах, но телевизионная реклама была ему не по карману. И все-таки Лола запомнила логотип из вечернего репортажа, в котором мать Бертрана ответила лысому журналисту: «Мой сын мужественно продолжает работать, спасибо…» Она улыбалась, но выглядела неприступной стеной. Лола тогда подумала, что у Бертрана ее глаза, а вот план слишком крупный, и улицу не опознать. Она видела и не замечала желтый щит в форме ромба «Исключительное право Андре Турена», прикрепленный к выкрашенным в голубой цвет деревянным воротам. Сегодня картинка всплыла в памяти совершенно четко, но не ушел ли поезд?

Возможно, дом еще не продан.

Она метнулась к компьютеру. Какого числа показывали этот репортаж? Она не могла вспомнить и проверила, одну за другой, все фотографии принадлежащих агентству домов. Сколько их? Да какая разница? Реальной жизни чихать на вероятности и статистику, она оперирует фактами. Реальная жизнь продемонстрировала ей табличку «Продано» на снимке дома в Рив-сюр-Марн. Того самого – с голубыми ставнями и деревянными воротами из гладких досок того же цвета.

В реальной жизни хватило телефонного звонка одного профессионала другому.

Молодая женщина узнала название улицы и номер дома (и умолять не пришлось!), ввела данные в свой навигатор, в 17.03 закрыла агентство, села в машину, включила на полную громкость музыку и стартовала. Съехала с А-4 и оказалась на улицах Рив-сюр-Марн. Эми Уайнхаус пела «Back to Black»[66], сердце Лолы было в огне. Она остановилась под знаком «Стоп» на углу улиц Гастон-Луи-Буржуа и От. 26 мая. Голубые ворота – справа. Дом Бертрана – напротив, в пятидесяти метрах. В пустом небе ни облачка, только распахивающий его надвое самолет. Некому доверить послание.

Увидеть Бертрана… Сейчас…

Гигантская тень стояла перед капотом ее машины, улыбалась, скрестив руки, напоминала: «Твоя открытка не вернулась, а он не позвонил……….» Лола научилась жить с прошлым, включавшим отсутствие Бертрана, но представлять себе будущее не хотела категорически. Как не желала даже на мгновение допустить мысль, что этого человека снова могут похитить. Я сразу умру…

Лола сдала назад, развернулась и на скорости 157 км/ч полетела по автостраде на Реймс, припарковалась у дома Жеральдины и побежала к детям. Скорее, скорее, обнять их, прижать к себе. Все атомы, все частицы, все ее тело вопило, что не вынесет расставания. Сердце подсказывало, что придется умерить свои запросы по части чувств. Эльза села перед ней по-турецки. Она не улыбается, не опускает глаз, ничего не говорит, но знает. Лола чувствовала: Эльза знает все.

10

Она больше не могла выносить подобные дни. Отказывалась от апельсинов, которые сестра клала перед ней на стол. Этим утром не сдержалась и крикнула:

– Прекрати, Эльза!

– Она делает, что может.

– Открытка оказалось неудачной идеей, мама!

– Очень жаль…

«Нужно отменить завтрашний полет в Нью-Йорк», – подумала Жеральдина, не зная, как сказать об этом дочери. В результате сообщила о своем решении так неуклюже, что Лола разъярилась.

– Полетишь как миленькая! Не хватало только, чтобы и ты опустила руки!

Они обменялись короткими напряженными взглядами.

– И не проси дядю, чтобы звонил мне каждый день. Он говорит одни глупости.

– Что да, то да!

Эльза поставила перед матерью и сестрой по стакану апельсинового сока, принесла два стаканчика для Ленни и Марии, потом еще один, последний – «это папе». Жеральдина и Лола переглянулись, Эльза наклонилась к отцовскому стулу. «Меренга из черного шоколада с двумя щепотками красного перца». Она исчезла, а Жеральдина поднялась, проверила, все ли ингредиенты наличествуют, и вернулась за стол.

– Хочу быть пятидесятилетней дамой, – мечтательным тоном произнесла Лола.

– Почему?

– Ты выглядишь лучше меня.

На борту самолета Жеральдина написала, удалила, восстановила, перечитала, исправила, пере-пере-переанализировала сообщение, отправила его и выключила ноутбук. Точная мысль звучала так: «Я чувствую себя лучше, чем ты, потому что обрела Бенуа», но момент делиться этой истиной был явно не самый удачный. «Спасибо, дорогая!» она заменила на «Это предсмертное цветение», а в итоге Лола прочла напутствие: «Не жди, будь счастлива».

Она не стала отвечать. Что значит быть счастливой? Кто счастлив, Наташа и Тео? Диана и ее муж, Ева и Луи? Они смотрят на меня, и я читаю в их глазах вопрос: «Как она могла бросить Франка?» А я не произношу имя Бертрана вслух, потому что боюсь разрыдаться.

Возможно, никакого счастья нет, а, папа?

11

Бертран не летел в самолете, который разделил небо над Лолой надвое. 26 мая он вернулся на улицу От среди ночи, чтобы никто не увидел. Опасался вопросов, взглядов и – главное – «не хочу праздновать, ну пожалуйста!». Родители поняли. «Тем более что работы у меня выше головы». Его ждали письма, рассортированные и разложенные по стопкам, но среди них не было ни одного из Германии. Бертран не стал их вскрывать. Провел ночь, лежа на постели и разглядывая потолок. Слушал голоса своего дома, находил старые пятна на прежних местах, на оконной раме и белом паркете. Встал. Разобрал одежду и бумаги, внимательно все просмотрев. Заснул, когда начало светать, спал до полудня, потом закрылся в своем логове, где составил и десять раз переписал письмо с просьбой найти новый адрес Лолы Милан. Кому его адресовать? Как обосновать просьбу? Сохранят ли они конфиденциальность или поставят в известность Франка Милана? Бертран сохранил письмо в «Черновиках», когда подал голос телефон. Макс Делорм хотел встретиться – немедленно, Бертран согласился, и он приехал.

Издатель выполнил все указания (советы, конечно же советы!) Дафны, ни разу не произнес слов «плен», «заложник», «жажда», «голод», «страх»…

Дело было не в женских уловках. Макс попал под обаяние работ Бертрана. В них что-то было. Что-то очень серьезное.

– Нужно тебя издать, и я счастлив, что нашел наконец деньги. GEO готов сотрудничать.

– Хочу, чтобы Дафна получила свой процент.

– Сколько?

– Решите без меня.

Макс не стал спорить. Фотографии говорили сами за себя. Бертран наблюдал за реакцией издателя, видел на его лице волнение, удивление, задумчивость. Показал снимок на обложку. «Утверждено». Протянул Максу другой. Рука крупным планом с бокалом мутной воды. Делорм вопросительно поднял брови.

– Она сделана в конце 2009 года. Вода из колодца в Димоке, штат Пенсильвания. Воду использовали для гидроразрыва пластов при добыче сланцевого газа. С тех пор животные там лысеют, так что лучше эту воду не пить и даже не использовать для мытья.

– Хочешь включить снимок в книгу?

– И еще три – они пока не сделаны – о загрязнении воды. Рано или поздно она возвращается к нам… в глотку – вся, до капли.

Макс задумался, кивнул:

– Мне нравятся изображения, «напоминающие пощечину».

– Неожиданную, – подхватил Бертран. – Я не могу и не хочу от них отказываться.

– Ты знаешь, во что ввязываешься?

– Учусь ответственности.

Макс выдержал взгляд, улыбнулся и сказал:

– Я подготовлю договоры, и мы сможем встретиться в июле. Будет время подумать, а я успею свозить жену на Мальдивы. Бывал там?

Бертран стоял, держа руки в карманах спортивных штанов (их изначальный цвет остался далеким воспоминанием).

– Нет, это направление для влюбленных.

– Я очень влюблен в Дженну.

Бертран улыбнулся:

– Тебе повезло.

Они вышли в сад через заднюю дверь. Майское солнце золотило одуванчики на лужайке. Гость и хозяин обогнули дом, оказались у ворот, и Бертран пошел назад, не дожидаясь, когда Делорм уедет.

Он закрылся в мастерской, проверил почту, прослушал три сообщения. Одно было от Дафны. «Добро пожаловать! Позвони, когда будет удобно, расскажешь, как прошла встреча с Максом».

Бертран не стал откладывать. Дафна выслушала, поблагодарила за предложенный процент, потом сообщила – очень сдержанно, – что беременна…

– …от тебя. У меня в тот момент не было другого любовника.

– Ты принимала таблетки.

– Так бывает. Мой гинеколог считает, что поездка «сбила настройки» организма.

– Я призна́ю ребенка… – Бертран закончил разговор.

Он не стал считать, какой у нее срок, и не усомнился в своем отцовстве, прекрасно помня, как разворачивались события. Стоял посреди комнаты, выкрашенной в матово-черный цвет, и ничего не чувствовал. Ему показалось, что его самого обмазали густой краской. Он помнил, как взял с полки в магазине прямоугольную банку, чтобы прочесть этикетку, как потом открыл крышку и окунул валик в краску, поднял руку, провел сверху вниз, потом слева направо. Вертикаль – горизонталь. Снова. И снова… Бертран закрыл глаза. Дни превращались в бесконечность – черные, населенные несгибаемой / вездесущей / сгоревшей тенью. Франк.

Этот преданный человек сопровождал Бертрана с самой больницы в Танзанию, Руанду, Никарагуа. В Исландию. Но не в Швейцарию. Там, на берегах Женевского озера, фотограф ни о чем не думал. Разве что о цвете воды в разное время дня. Другим мыслям мешала опасная близость Франкфурта. Лола тоже была слишком опасна. «Лучше нам оставаться вдалеке друг от друга».

Ты была права, любовь моя, я творю одни глупости. Попадаю во все ловушки. Не глядя сел в ту машину, захотел секса с Дафной.

12

Жеральдина переживала. Отъезд из Нуазьеля прошел негладко, мысль о возвращении не радовала. Она прочла июньские номера GEO и ELLE и долго думала, что скажет в ответ на безмолвный вопрос Лолы.

Она хотела бы стать звездой покера или актрисой, а не танцовщицей… Танец выставляет напоказ все мышцы человеческого тела. Я ничего не читала. Увы, ложь – не всегда лучшее решение. Лола все поймет, даже если я смогу уничтожить экземпляры, раскиданные по миру.

Самолет приземлился, но ясности не прибавилось. Шофер такси не говорил по-французски, безоблачному небу не было до нее дела. Жеральдина повернула ключ в двери своего дома. Пустого. Сняла обувь у входа, сварила кофе и услышала доносившееся с улицы пение. Открылась калитка. Лола, Эльза и малыши ворвались на кухню, пообнимались с Жеральдиной, потом ее младшая дочь и внуки схватили плюшевых друзей и отправились играть. Лола с матерью повели неспешный разговор о Бенуа и ливнях в Нью-Йорке.

– Каждый день!

– Открытка не вернулась.

– Почтальону на руку, что мосты затопило.

Жеральдина улыбнулась – нехорошо, и Лола сунула руку в сумку матери, которая закрыла за собой дверь. GEO анонсировал белыми буквами: «ОЗЕРА. Автор – Бертран Руа. Африканская глава. Виктория». Еженедельник ELLE увлекал читательниц в Занзибар.

Молодая женщина долго стояла на кухне и рассматривала фотографии Виктории, такие разные и такие похожие на своего создателя. Неожиданные и Неподозреваемые. Необходимые. Прекрасные. Лола целую вечность не сводила глаз с последнего снимка. Самого его любимого – она бы жизнью поклялась, что это так.

Сфотографированный со спины мужчина смотрит на огромное озеро. Фигура расположена в левой части кадра, как тень, босые ступни касаются воды. На песке угадываются две-три ленивые морщинки. Мужчина худощав и кажется высоким, хотя вполне может оказаться коротышкой. Рядом нет ничего для сравнения. Да какая разница. Человек – темное пятно – смотрит на голубое небо, покоящееся на голубом озере. Горизонт не способен разъединить их. Воздух благоухает жарой и вечером. Через час, не позже, к голубому добавится бледно-розовый полутон, который потом станет пламенно-оранжевым. Вода опасно потемнеет. Один бог знает, кто живет под волнами, невозможно пересчитать капли воды в озере, воспоминания, прилетевшие со всех концов вселенной, чтобы потеряться в озере, и чудищ, прячущихся за утесом.

Все это ведомо только человеку в левой части кадра. Он неотрывно следит за сменой цветов. Он терпелив. Он знает: утро обязательно наступит, в игру включится солнце и разбудит воды, не страшась облаков, начнет обычный вертикальный подъем, а к вечеру покажется огромным и глубоким. Как старик, который вспоминает свою жизнь и надеется, что смерть похожа на мопассановскую ночь. Звездную, сулящую бесконечность. Он знает: небо подобно глазам человека, потому что зависит от их света. Будь внимателен и заметишь притаившихся в тени монстров. Если проявишь капельку внимания, встретишь чужой взгляд и больше не будешь одинок.

Лола поместила бы снимок на то же место. Только ей изображение объясняло все. Текст написал сам фотограф, но Лола не стала читать – вспомнила несчастную улыбку матери.

Она пролистала ELLE и задержалась на платьях Анжелы Бассо. Дафну фотографировал Бертран, Лола узнала его руку. Бывшая любовница завершала каждую часть репортажа в одном из платьев коллекции.

Под некоторыми снимками стояла фамилия Руа. Бертран Руа. Хлоэ Блан сказала: «Мне повезло оказаться в нужное время в нужном месте: я встретилась с другом, и он сделал то, что мне не удавалось».

Лола закрыла журналы.

Минуту спустя мать нашла ее сидящей на полу в наброшенном на плечи жакете. GEO и ELLE валялись на паркете. Жеральдина застыла в проеме двери.

– Ровно три года назад, день в день, я позвонила в дверь квартиры Дафны. Погода была роскошная, не то что сегодня. Может, это и склонило чашу весов на сторону любви. – Мимолетная улыбка осветила лицо Лолы. – Я даже не уверена, что Бертран существовал на самом деле… Так будет всю жизнь, мама?

Жеральдина опустилась на пол рядом с дочерью и сказала – очень убежденно, но не навязчиво, а нежно:

– Хотела бы я знать, детка.

Лола посмотрела на мать, перевела взгляд на обложку с бесконечной сапфировой синью воды и охровой черточкой далекого берега. Бертран снимал с лодки или катера, оставшегося невидимым для зрителя. Солнце светило ему в спину, и удлиненная тень человека ласкалась к волнам. Жеральдина тронула ее пальцем.

– Вот доказательства его существования, он здесь.

Лола промолчала, и она добавила:

– Он мужественный человек, раз делает то, что делает.

У Лолы перехватило дыхание, она ответила, не поднимая головы:

– Я заставила его отправиться в ту проклятую поездку. А Дафна ему помогает.

– И что это меняет?

– В моей сегодняшней жизни – ничего. А в завтрашней…

Жеральдина не позволила дочери договорить, обняла ее за плечи, и Лола не сопротивляясь положила голову ей на плечо. Силы оставили молодую женщину, она была в отчаянии и безумно влюблена.

– Мне кажется, ему нужно время, – шепнула Жеральдина. – Тебе тоже.

13

Сайт Bayercom подробно освещал строительство нового здания лаборатории. Бертран знал наизусть весь фотоальбом, который регулярно обновлялся. Франк Милан все еще находился на лечении. Когда он выйдет на работу? Позвонить нужно именно сегодня, 5 июня. Он порепетировал вслух и в 15.30 набрал номер Bayercom Deutschland, поговорил две минуты на немецком и повесил трубку. Инженер выздоравливал в кругу семьи во Франции. Как долго это продлится, ему не сказали, видимо, Бертран не сумел правильно сформулировать вопрос на чужом языке. Франк и Лола во Франции. Эта мысль затмила все остальные, он даже опоздал на ужин в свою честь, организованный главным редактором. Там его сразу усадили за стол, и он не успел включиться в общий разговор. Вопросов никто не задавал – взгляд Бертрана пресекал любую попытку любопытствования. Он знал, что люди сплетничают у него за спиной, ну, так ведь обо всех говорят…

Еду подавали изысканную, и Бертран отдал должное каждому блюду, но ел помалу. Он с трудом набирал вес – что-то пожирало его изнутри, зато вино и водка пились легко. За наше здоровье! Анатолий, Альваро и Сади… Где бы ты сейчас ни был…

Был вторник, 23.45. Бертрану захотелось уйти, он извинился, поблагодарил. Дафна попросила ее подвезти. В машине она сбросила сандалии и закрыла глаза. Ехали в молчании. Когда Бертран заглушил двигатель, она подняла веки.

– Спасибо.

Он смотрел на нее с печалью и вспоминал день на улице Эктор, когда произнес холодно: «Я не из тех, кого можно запереть!» – и ушел, хлопнув дверью. Да, самоуверенности ему было не занимать…

– Хочешь что-нибудь выпить? – спросила Дафна.

– Ты сознательно так поступила?

Она скрестила ноги и руки и посмотрела ему в глаза.

– Хотела бы я стать Кассандрой – предвидеть веяния моды, время съемок, капризы моделей и художников, цвет песка, твое желание заняться со мной любовью.

Бертран не стал отвечать. Дафна открыла сумку, достала папку и отдала ему. Зажгла верхний свет.

– Твой экземпляр.

Он прочел результаты амниоцентеза[67] и УЗИ.

– Но ты прав. Я думала об этом утром, когда пришла попрощаться на пляж. Остальное – один из сюрпризов, которые преподносит жизнь.

Бертран поднял глаза.

– Мне будет тридцать семь, – продолжила Дафна. – Я принимаю происходящее как должное и руководствуюсь бабушкиным принципом: «Будь что будет!» Я ничего тебе не сказала – хотела быть уверена, что все в порядке.

Бертран захлопнул белую папку.

Дафна спросила, есть ли дети у нее. Его черные и ее, еще более черные, глаза встретились, высекая взглядами искры. Дети осложняют жизнь и разводы, привязывают людей друг к другу.

Она улыбнулась и сменила тему. Сказала, что ребенок уже толкается.

Что-то колыхнулось у Бертрана в груди. Сначала показалось, что рука чудовища пытается вырвать ему сердце, потом тело заполнила волна горячего ласкового тепла, и это оказалось еще страшнее. Волна схлынула, оставив после себя пустоту и страдание.

Дафна долго готовилась: высыпа́ла содержимое противозачаточных капсул в раковину… Кто не рискует… Ей очень хотелось сказать, что беременность стала победой жизни. Что ребенок соединил их навсегда. Однако…

Однако жизнь полна неожиданностей, песок может оказаться слишком белым, взгляды – слишком определенными, интуиция заставила Дафну проявить сдержанность. Наблюдая, как медленно ест Бертран, как тщательно пережевывает пищу и глотает каждый кусок, словно он последний в его жизни, женщина кое-что осознала. Этот человек – открытая рана. Она не отвела взгляд, но голос понизила.

– Я ни к чему тебя не принуждаю. Не хочу, чтобы ты страдал из-за случайности.

Бертран ответил быстрее, чем следовало:

– А я не хочу сломать жизнь этому малышу.

Дафна на мгновение прикрыла глаза, вздохнула, но не заплакала. Бертран смотрел на молодую женщину в платье из шоколадного крепа и не видел в ее глазах ни тревоги, ни сомнения. Возможно, будь Дафна чуть пугливее, он взнуздал бы свой мозг, пересмотрел – в сторону понижения – сентиментальные запросы и послал сердце вдогонку за плотским желанием. Но Дафна принадлежала к породе женщин, лишенных милосердия победителей. Она выкладывала козыри, не думая о сброшенных картах и других игроках. Беременность заставила ее ликовать. Она прекрасна и чертовски желанна.

– Что ты сказала общим знакомым?

– Правду. Мы спали вместе в Африке, и жизнь вмешалась в наши планы. – Она улыбнулась. – Никто не задает глупых вопросов.

Она вышла из машины, не добавив ни слова, не позволив себе неуместного жеста, и исчезла за темно-зелеными воротами. Дафна хвалила себя за терпеливость и ловкий ум, подсказавший идею «вмешательства жизни в планы человека». Лифт стоял на первом этаже. Она нажала на кнопку и поехала наверх, пребывая в эйфории от одержанной победы. Дафна любила, когда люди говорили ей «да», а отказы игнорировала и очень напоминала Бертрана, каким он был прежде: эгоиста, принимающего во внимание только собственные цели.

Она не станет торопить время. Их свяжет не только рабочий контракт, но и чудесный дар – маленькая девочка. О том, что у него дочь, Бертран узнает только после родов. Их общая жизнь продлится вечность, ибо так захотели Небеса… Ребенок почти победил Великую Любовь Бертрана, которая, судя по всему, не очень-то его хочет.

Дафна прилегла на бархатный диван.

Бертран ехал не торопясь, в полной тишине.

Он обогнул дом и опустился на траву посреди сада, не выпуская из рук белую папку. Земля была холодная и слегка влажная, он чувствовал спиной все неровности. Африка. Смрадные застенки. Тело Лолы. Он знал, сколько дней прошло с тех пор, как открытку доставили, а Лола не позвонила и не написала. Один раз она уже пыталась отделаться от него, тогда, в холле дома на улице Эктор. Переоделась в серое платье и сбежала.

Он поднял голову. Посмотрел на звезды. И заплакал.

14

Когда Флоранс как бы между прочим высказала свое мнение относительно отцовства – «Но это же прекрасно!» – Бертран удивленно воззрился на мать и понял, что она вполне искренна. В голову пришла непочтительная мысль: «Эта женщина и укус шершня сочла бы благотворным!» Вслух он произнес:

– Может, и так, но это ребенок Дафны…

– Ну так что же, вы давно знакомы, – с долей иронии заметила Флоранс.

– Как тебе удалось родить меня таким придурком? – в сердцах воскликнул Бертран и вышел из кухни, хлопнув дверью.

Много дней он прожил в добровольном заточении, даже ел в мастерской. Наконец Ксавье удалось вытащить его вечером из дома. Они «приземлились» в баре у Клеманс, и доктор обратил внимание, что брат выбрал столик у дальней стены и сел лицом к двери. Он протянул Бертрану книгу, подарок Женнифер.

– Насчет увлекательности не уверен, сам я ничего не читаю.

– Аналогично… – пробормотал фотограф, даже не взглянув на обложку. – Поблагодари от меня.

– Думаешь о ребенке?

– Пока нет… Не слишком часто… Но думаю. – Он провел рукой по волосам, порывисто вздохнул. – Горемыка…

– Ты все-таки сделай тест на отцовство.

– Я знаю, что он мой, – покачал головой Бертран.

Глотком позже он спросил, почему Ксавье не хочет иметь детей.

– Не то чтобы не хочу, просто знаю, что у меня их не будет.

– Повезло тебе с интуицией. Завидую…

Последовала секундная пауза.

– Можешь сказать, почему я, твой родной младший брат, напрочь лишен этого счастливого дара?

Еще одна пауза.

Старший брат – темноволосый, в синей рубашке, с густой черной щетиной на щеках – откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Ты фотограф. Ты смотришь и видишь, ты показываешь настоящее. Я – ученый. Я пытаюсь понять. Заметь – я не сказал, что одно лучше другого.

Бертран допил водку, заказал еще и рассказал, что утром получил письмо от Анатолия. Его русский проводник совсем недавно узнал о случившемся и решил извиниться «за все, за людей».

– Вот такой он особенный русский…

Бертран опрокинул свою рюмку, потом «приговорил» порцию Ксавье.

– Это все она. Лола – моя спасительница, и она же меня убивает. Все, что с ней связано. Ее отсутствие. То, что она замужем за отличным парнем, который едва не окочурился во время взрыва в лаборатории. Она изменила ему – со мной, но теперь сидит у его постели, а мне все еще не позвонила… Мы провели вместе – всего-навсего! – пятьдесят часов, а мне нужна целая жизнь. Попрошу без комментариев, Ксавье!

– Я и не собирался…

– Мне пора.

– Пошли.

Ни один из братьев не сделал попытки подняться. Дверь бара открылась и закрылась еще дважды.

– Как тебе работается? – спросил Бертран.

– Сейчас все спокойно – ни гриппа, ни гастрита. Тихая рутина. Я живу с «мирной» женщиной, езжу на «мирной» машине, принимаю мирных пациентов. И не жалуюсь.

– Ты совсем как папа.

– Во всем, кроме любви к велосипеду.

Бертран ухмыльнулся.

– На твоем месте я бы сделал этот тест, – повторил Ксавье, но брат не услышал. Он смотрел ему за спину. Врач повернул голову и заметил двух типов, разглядывавших «заложника». Он попытался переключить их внимание на себя, но не преуспел. Бертран встал, бросил на стол купюру и пошел к выходу, глядя прямо перед собой. Ксавье догнал его у двери.

Они сели в машину, проехали метров двадцать, и старший сказал:

– Извини. Нужно было пойти в другое место.

Бертран молча кивнул.

Остановившись у родительского дома, Ксавье заглушил мотор и нарушил молчание:

– Я бы, наверное, не вынес…

– Плена или молчания возлюбленной?

– Ни того, ни другого.

Братья сидели и смотрели на улицу, где росли, бегали, играли, ссорились, дрались и мирились. Счастливая пора детства давно закончилась.

Они переглянулись на прощание, и Бертран вышел.

17 июня Дафна позвонила, чтобы описать новое УЗИ в 3D. Бертран не заговорил о пренатальном тесте, отметил для себя, что с ребенком все в полном порядке, и повторил, что «пляж не повторится».

– Повторяю – это ничего не меняет.

По голосу Дафны фотограф понял, что она улыбается. Фраза была безусловно двусмысленная, но никто не захотел вдаваться в детали.

Бертран остался в мастерской, сидел рядом с выключателем и щелкал кнопкой. Он не выходил «на волю», потому что не хотел, чтобы на него… смотрели.

Положа руку на сердце, в баре его напрягло не любопытство посторонних, пялящихся на «заложника», а то, что он не сумел довериться брату. После возвращения во Францию ему сильно досаждали папарацци, журналисты и рядовые граждане. Все месяцы путешествия по городам и весям он был от этого избавлен, а теперь «популярность» застигла его врасплох, как ливень из грозовой тучи. Пальцы задрожали, ладони стали горячими и влажными. Бертран зажег свет. Я должен собрать книгу, вот и все. «А кто тебе помог, не забыл?» – пропел гаденький внутренний голосок. Все повторяется, заложник. Он закрыл глаза. Как же мне тебя не хватает, Лола! Она прочла GEO? Скорее уж ELLE… Франк инженер, то есть обращенный в будущее интуитивист. Расскажи ему Лола все честно, он бы понял? Простил бы?

Я ей больше не нужен.

Бертран давно сидел без света, мыслей в голове не было никаких (появляясь, они вызывали дикую головную боль и разбитость). Обретенная свобода многое усложнила. Он научился существовать в темноте. НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ. Избавиться от этих привычек было нелегко, он это понимал. Нервничал. Сидел на стуле в темной мастерской. В тишине. День за днем. Мучил себя вопросом: «Что она чувствует?» Снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова. Ничего не изменилось. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЛОЛА.

19, 20, 30 июня. Тунис. Лондон. Лиссабон. Женева… Лола гуляла вокруг Женевского озера и думала о черном драккаре. Он тенью качался на волнах, но 27 июня 2012 года, через месяц и двадцать дней после отправки, вернулся на Турнонскую дорогу. Ее мать права: почтовые сортировочные машины воспользовались всеми мостами, чтобы в конце концов шлепнуть штамп «Не доставлено за отсутствием адресата». Жеральдина не ошиблась, сказав: «Думаю, тебе нужно время». Лола чувствовала, что просто не способна отправиться на улицу От, 25. Она остановилась на мостике напротив острова Руссо. Ленивое течение несло трех лебедей, несравненно грациозных и величественно-равнодушных к окружающему миру. Лола проводила их взглядом и увидела, как одна из птиц побежала по воде, расправляя крылья.

Ты уже снял это озеро? Помню, ты говорил… Другой лебедь нырнул головой в воду, Лола начала считать секунды, увлеклась, и ее почти напугал зуммер мобильника. Жеральдина написала, что почтальон посетил Нуазьель. Лола поняла, что из Германии не переадресовали ни записки, ни открытки, ни письма. Еще мать сообщила, что дети по очереди произнесли слово «облако». Она как наяву услышала голосок Марии – обляко. Птица ушла под воду всем телом. Молодая женщина быстро набрала текст: «Ты считаешь, что я никогда не буду жить с Б. из-за того, что сделала Франку?» Лебедь вынырнул, не уронив на поверхность ни единой капли, а Жеральдина ответила: «В жизни все происходит иначе». Хотела бы я знать, как именно все происходит, папа.

15

8 июля. Бертран стремительно покинул свое «убежище», выбежал в сад и замер, глядя на то место, где рыдал несколько ночей назад. Он забыл о воскресенье, о позднем часе, зашел на сайт Bayercom и увидел снимок новой лаборатории с остроконечной крышей. О Франке Милане и его возвращении на работу – ни слова. Бертран пришел в ярость и отправил письмо военному врачу, с которым познакомился в Хартуме. Автоматический ответ пришел незамедлительно: врач вышел в отставку, но просьба будет передана и рассмотрена в кратчайшие сроки! Кому передана? Фотограф задыхался. Он сорвал с себя футболку и в сердцах зашвырнул ее в кусты. Она спланировала на «Рено Клио» его матери. Он не сдвинулся с места, не заметил, откуда исходит мягкий свет, образовавший на красном капоте светлое пятно. Сложные идеи обгоняли одна другую, сталкивались, аннигилировали.

Бертран вдруг ужасно побледнел.

Раз они вернулись во Францию, могут быть в Сен-Тибо-де-Винь. Почему он раньше об этом не подумал? А если они уже уехали? У Анны Как-ее-там-не-помню-фамилию был телефон Лолы. Возможно, она знает хоть какие-нибудь новости? Он посмотрел на часы. Слишком поздно. Придется отложить на завтра.

Он сел в «Клио», завел двигатель, проверил уровень бензина, масла и пошел в гараж.

21.55. Голый по пояс Бертран копался под капотом, доливая масло, когда его отец, молодой пенсионер, вернулся с ежедневной велопрогулки. Открыл ворота, спустился по аллее, увидел сына и ужасно огорчился. Его мальчик все еще не набрал килограммов, которых лишился в ужасном мире, где они оба иммеют несчастье жить. Его шатнуло, пришлось опустить ногу на землю. Смерть то и дело ощеривалась из темного угла, никуда не делся и страх за пропавшего сына, которому ты не в силах помочь. В мальчика стреляли, ранили, он вернулся, но… таким изможденным. Бертран обернулся, заметил отца и улыбнулся. Марк бросил велосипед, подбежал и заключил молодого человека – моего сына – в объятия. Отец обнимал сына в Хартуме и позже, но сегодня жест подразумевал большее. Ни одно известное Марку слово не могло поспорить с объятием по силе вложенного в него чувства.

– Масла было маловато… – сдавленным от волнения голосом произнес Бертран.

– Твоя мать ничего не сказала. – Марк помолчал и добавил: – А ведь она говорливей меня.

– Теперь я знаю, в кого пошел, папа.

Они обменялись долгими взглядами. Отец и сын, двое мужчин. Старший – на полголовы выше – отдал бы жизнь за младшего. Он увидел, как отпрянула Смерть, испугался Страх, а его сын с растрепанными волосами снова увидел свет дня. В руке мальчик держит меч. Он непобедим. И НАВЕКИ СВОБОДЕН.

16

9 июля, 09.45. Фотограф припарковался у ворот дома Лолы на аллее де Контраван. Ставни закрыты, на голубом щите надпись «ПРОДАЕТСЯ». В доме соседки, как и в двух других на этой улице, никого нет, потому что в июле нормальные люди уезжают в отпуск! Бертран посмотрел на подросшие березы. В передней части сада было чисто и пусто. Он хотел перелезть через забор, чтобы подойти к двери и постучать, оглянулся и… передумал. Где почтовый ящик? Искомый предмет обнаружился на последнем столбе низкой каменной ограды. Фамилия отсутствовала. Бертран проверил ящик соседей: «Жак и Анна Бакстер. Луи, Макс, Алан». Он улыбнулся первому за много месяцев моменту со знаком «плюс».

Черная рубашка притягивала солнечные лучи, ему стало почти жарко. Он подошел к щиту и набрал номер «Вашего агентства». После первого же звонка ответил женский голос. Фотограф спросил, давно ли дом выставлен на продажу.

– Хотите посмотреть? – Ответный вопрос последовал с секундной задержкой.

– Я бывал в доме, когда им владели мсье и мадам Милан. Они все еще живут в нем?

– Мы не сообщаем фамилий по телефону, но если вы всерьез заинтересовались… – Девушка похвалила себя – ловко вывернулась! – …Я могу назначить встречу на 12-е. Будете первым.

– Согласен.

– В таком случае – 12-го, в четверг, в 11.00.

– Я буду. Спасибо.

Бертран отключился, и тут секретарша спохватилась. Я не спросила его фамилию. Будет мне нахлобучка. Она записала в ежедневнике: Мсье БРТОЖЕЖЖДС, 12 июля, 11.00.

Бертран возвращался домой, повторяя про себя как заклинание: Через три дня. Потом вспомнил – некстати, – что узнал об аварии Франка Милана 12 января. Шесть месяцев… Ксавье это предвидел. Мой брат – чертов прозорливец…

Он не решился зайти дальше. Даже в мыслях.

17

В начале вечера, под небом в лилово-розовую вертикальную полоску, Марк привез Бертрана в Париж, на площадь Оперы. Фотограф широким шагом направился к Галери Лафайетт. Собиралась гроза, но беспечные прохожие словно бы не слышали ее глухого ворчания. Люди стояли на переходе, уткнувшись в девайсы всех мастей, а Бертран любовался молниями, сверкавшими через каждые две секунды. Громадные капли грянули оземь в тот момент, когда зажегся красный свет. Все побежали, Бертрана толкнули, он споткнулся, и какой-то мужчина поддержал его.

– Спасибо!

– Не за что!

Это был Франк Милан – в белой рубашке, с сыном на руках. Он застыл на месте, посреди бульвара Осман, под грозовым ливнем и молниями, среди машин, которые мчались мимо них и гудели все громче.

Бертран проснулся в липком поту и рывком сел на кровати. Открытое окно впустило к нему дождь и кошмары. Занимался новый день. Он вышел из комнаты.

Увидев сына за столом в серой футболке, которую он носил уже четыре дня, Флоранс потрогала его чашку. Холодная. Бертран вздохнул.

– Ну что, вздыхало-мученик, думаешь о ребенке?

– Невинная крошка не сделала ничего плохого, так за что ей достались такие родители?

– Ну, если бы детям предоставляли выбор…

Он почти улыбнулся. Наконец-то… Не уверена, что это была лучшая из его улыбок, подумала Флоранс. Бертран отошел к окну. Гроза утихла, но ливень не прекратился и молотил землю с прежней яростью. Волосы начали отрастать… Слава богу! Бертран низким спокойным голосом описал свою «экспедицию» в Сен-Тибо. Мать подошла к нему.

– Завтра я войду в дом Лолы. Вряд ли она сама там будет, но я надеюсь вытянуть информацию из агента. Если нет, останется одно – надеяться, что соседка, Анна Бакстер, уже вернулась из отпуска, тогда я выиграю немного времени.

Флоранс нахмурилась. Бертран посмотрел на мать – с вызовом, даже сурово. Он боялся, но был переполнен любовью.

– 3 сентября Франк Милан возвращается на работу – информацию вывесили на сайте сегодня ночью. Не позднее 4-го я буду знать все. Увижу Лолу и пойму, что она почувствовала.

Бертран вышел из кухни, не сказав больше ни слова. Мать проводила его взглядом. Какая сила сошла с ума на небесах и заставляет ее сына так мучиться? Что, если он больше не нужен Лоле? Флоранс неделями, месяцами не решалась заговорить на эту тему, но сейчас начался обратный отсчет. Правильно ли я поступила, найдя адрес? Она замерла, внутренний голос у нее в голове сухо чеканил: «Твой сын мог умереть. Радуйся, что он выбрался из своего логова. Радуйся упрямству мальчика. Радуйся, что он не отмалчивается и идет вперед».

Наверху Бертран лежал на кровати с фотографией в руках. Я позвоню в твою дверь, Лола. Минуту спустя он произнес вслух: «Я люблю тебя».

18

Дафна пришла в дом к издателю, расцеловала малыша Мило, извинилась за опоздание и не перечитывая подписала договор на кухонном столе, где Макс старательно нарезал хамон.

– Вкуснотища, просто слюнки текут! Где Бертран?

– На балконе.

– А Тристан?

– Его сын попал в больницу с аппендицитом, – объяснил Делорм. – Мальчика прооперировали во второй половине дня, все прошло хорошо и…

Макс издал вопль, от которого у окружающих кровь застыла в жилах, а его жена Дженна уронила графин с водой. Прибежавший Бертран зажимал рану, пока Дафна вызывала «Скорую».

– «Биша»[68] на углу улицы! – сказала Дженна.

– Нет, нужно ехать в травматологию, – спокойно и уверенно заявил фотограф.

Макс был очень бледен, его жена находилась на грани обморока. Бертран прижимал к ране полотенце, которое успело промокнуть, пока он комментировал диспетчеру травму. Он скомандовал: «Дайте еще одно!» – повернулся к страдальцу и велел не смотреть. До приезда пожарных[69] фотограф еще дважды менял полотенце, сохраняя полное спокойствие. Рана выглядела страшно, но Бертран был уверен, что все обойдется. Через полчаса Макса поместили в «Скорую», с ним поехали жена и фотограф, а Дафна осталось с Мило. Она усадила его перед телевизором и вернулась на кухню – ребенка нужно было накормить. Они с аппетитом поели. Дафна задала мальчику кучу вопросов, на которые он отвечал молчаливой улыбкой, а через десять минут заснул ангельским сном на кушетке. Перенести его в постель? А если он расплачется?

Слава богу, Мило не проснулся, когда зазвонил мобильник Бертрана.

– Это секретарь «Вашего агентства», – произнес девичий голос, – я подтверждаю встречу мсье: завтра, в 11.00, на аллее де Контраван в Сен-Тибо-де-Винь. Вы его жена?

– Мать его ребенка.

– Я звоню, потому что наша сотрудница не хотела бы потратить время зря.

– Я все ему передам, и он перезвонит в случае отмены, но не раньше завтрашнего утра: вечер у него занят.

– Будьте так любезны, назовите еще раз фамилию мсье.

– Руа.

Завибрировал ее телефон. Дженна сообщила, что Макса будут оперировать, и попросила остаться с Мило.

– Я лягу в гостевой комнате.

– Он спит?

– На диване.

– Ничего, я уложу, когда вернусь.

– Договорились. Передай Бертрану, что он забыл телефон, а ему звонила девица из агентства по недвижимости и подтвердила завтрашнее свидание. Если не пойдет, пусть сообщит ей утром.

Потом позвонил Бертран, и Дафна не отказала себе в удовольствии сказать гадость – назвала секретаршу заполошной. «Спасибо». Сен-Тибо-де-Винь. Почему это сочетание кажется мне знакомым? Журналистка укрыла Мило, послушала, как он сопит, и ушла в гостевую, где включила огромную плазму и решила смотреть «Матч-пойнт» Вуди Аллена. Удача на отскоке[70]. Просто удача, подумала Дафна, почувствовав приятный толчок маленькой ножки.

19

Франк проснулся в чужой постели, сел и спросил, не может ли произведенная энергия напрямую подаваться на велосипеды.

– Warum Night?[71] – ответила женщина, вернувшая ему слух.

Это была их вторая ночь за четыре месяца. Первый завтрак Франка на кухне Беттины. Они не говорили ни о завтрашнем дне, ни о более далеком будущем. Беттина Хохбах и Франк Милан пока не ступили на определенный путь, они только наметили направление в жизни. Остальное терялось в белом тумане, который так напоминал дым над лабораторией в тот страшный день. Он вернулся из Безансона 1 июля и вышел на работу, пока неофициально. Он сам сообщил об этом на сайте сегодня утром. Ему требовалось время – он передвигался по коридорам, сильно хромая. Запрещал себе форсировать события. Контролировал отделочные работы в лаборатории. Спокойно размышлял над уравнениями. О своей прежней жизни – немного… достаточно. Плохо. Больно. Потеря, разрыв, вопросы. Моменты, где допустил ошибку, свалял дурака, напортачил.

Она.

И тем не менее Франк беседовал с коллегами, улыбался им. Еще один перерыв в работе он сделает с 15 июля по 15 августа: ему на месяц привезут Ленни и Марию. Он мог бы все объяснить Камински, но призрак партнера был весьма капризным, появлялся и исчезал, когда хотел, и сам решал, что слушать… Франк приспосабливался. Детство подготовило меня к общению с монстрами.

Бывали часы, когда ему почти нравилось общество Камински, но в этот день партнер не «пришел».

Инженер заработался, вернулся поздно, один, на белой машине, невидимый в белом мольтоновом тумане. Он поздно лег, но на следующее утро – такое же туманное – встал рано, выпил кофе, принял душ, подумал о Марии и Ленни, которые прилетят в следующее воскресенье на большом белом самолете под надзором бортпроводницы, и она не будет моей бывшей женой. Его так и подмывало произнести: «мерзавки-надевшей-не-белое-а-кремовое свадебное платье». Хуже всего, что она не была мерзавкой, и он это знал.

Франк сосредоточился, вообразил прикосновение детских щечек к своему лицу. Потрогал многодневную черную щетину и решил с сегодняшнего дня «обзавестись мягкой кожей». Пена и станок для бритья, одна щека, потом другая. Никакого звука, кроме тех, от которых он не мог избавиться. Франк ополоснул лицо, промокнул его полотенцем и тут заметил, что баллон с пеной подтекает. Оставляет за собой след, такой же белый, как туман, смог, его машина. Он побледнел, оперся ладонями о раковину.

Все знают, что такое «тест на отцовство». Этим утром инженер «прозрел». Все пробелы сложились в четкий вектор, указывающий на протечку. Он видел совсем другую субстанцию. Подумал о Лоле под стеклянной крышей «фонаря», о положительном тесте и неопределенности сроков. Ее глаза. А я думал только о себе. Сердце Франка умерло: это все время было у меня перед глазами, а я ни о чем не догадывался. Тот негодяй якобы надевал презерватив… А если нет?

Инженер, не отходя от раковины, проконсультировался с «Гуглом». Лаборатория выдаст результат через 48 часов. То, что надо! Обрадует ли ответ? Франк Милан протер черным полотенцем зеркало, запотевшее во время его размышлений. Он увидел, как выглядит со стороны: глухой, обгоревший, голый. Одна-единственная мысль не касалась точной тональности каждой паузы и красной ленты срочных новостей, бежавшей по экрану в рождественский вечер 2010 года. Это была мысль о загробном голосе бабушки.

Я не понял. Не почуял. Не догадался. Я видел, как он вышел из палаты 2204. Мои дети на самом деле не мои, а его. Франк почувствовал прикосновение маленьких ладошек к своему лицу, услышал, как щебечут в его доме Ленни и Мария. Он знал, что тип в зеркале сделает тест, но сказал ему: Я – их отец.

20

Ночь была на излете, когда Бертран вернулся домой, проводив совершенно обессиленную Дженну и забрав свой мобильник. Первым делом он послал эсэмэску и подтвердил утреннюю встречу, потом вернулся на улицу От и рухнул в постель. Через три с половиной часа проснулся, съел апельсин и выпил пол-литра кофе, рассказал матери, как прошел вчерашний вечер.

Она варила варенье из абрикосов, подаренных соседкой, вынимала косточки, прислушиваясь к тональности голоса сына. Все еще зажатая… Бертран взвесил тяжелый ящик, мать «озвучила» результат:

– 10 кило.

Он улыбнулся:

– Скорее 10 лет.

Сын показался ей очень красивым. Напряженным, но уже не таким подавленным. Она проводила его взглядом, когда он отошел к раковине вымыть пиалу. Его плечи почти распрямились. Дождь кончился. Боже, сделай так, чтобы в агентстве были настроены доброжелательно, и пусть Анна Бакстер окажется дома! Чтобы мой мальчик улыбался, когда вернется. Всю жизнь… Бертран улыбнулся, мать поймала его взгляд, и они несколько секунд смотрели друг на друга.

– Сварить еще кофе?

09.45. Бертран допил вторую чашку кофе, съел три абрикоса и сел за руль – в тот самый момент, когда Лола входила в агентство дяди и тети, которые уехали в первый отпуск с Луаной.

– Прошу прощения, я опоздала!

Секретарша разбудила ее, прислав сообщение с подтверждением 11-часового свидания, но время странным образом съежилось. Так случалось всякий раз, если Лола подсознательно отлынивала от какого-нибудь дела.

Она устроилась в кабинете тетки и занялась графиком. Мне хочется заходить в этот дом? На экране появилась фамилия.

– Господин БРТОЖЕЖЖДС?

– Простите, я забыла исправить в компьютере. Его зовут…

– Тебе известно, что это мой дом и что я разведена? – перебила девушку Лола.

– Да.

– Окажи любезность, замени меня: не хочется туда идти.

– Но я никогда…

– Это нетрудно: комментируешь, что видишь. В досье все записано. Не отдавай клиенту инициативу в разговоре. Привлеки внимание к крыше «фонаря», подчеркни, что стекло самоочищается. – Лола ободряюще улыбнулась. – В крайнем случае звони мне, особенно если поймешь, что у клиента действительно серьезные намерения!

Бертран притормозил под знаком «Стоп», повернул направо, проехал пятьсот метров до кольцевой развязки и через два красных светофора оказался на автостраде. А через два километра уперся в пробку – десятки машин стояли с включенными аварийками. Его сразу подперла следующая волна «страдальцев», и он обозвал себя придурком, когда все тронулись в путь со скоростью 5 км/ч. Время тянулось с черепашьей скоростью. Ну почему я не подумал о трафике?! Чччерт! Чтоб я был таким умным до…

Лола вязала, открыв дверь: пусть солнце заглянет в гости. В 10.30 луч проткнул черный клубок. Она закрыла глаза. Жара после дождя всегда очень приятна. Она гонит прочь дурные воспоминания и пробуждает хорошие. Фотографии Бертрана. Его легкая тень на озере… Взгляд Эльзы – Лола не забыла ее реакцию на снимок. Смех детей, удирающих от Эльзы, которая бегает за ними, догоняет, и они кидаются в ее объятия. А вот если она размахивает тряпкой и гонит племянников из кухни, чтобы приготовить «сюрпризный пирог», они смеются иначе. Хихикают, но слушаются – понимают, чего от них хотят. Мария и Ленни слушают рассказы Эльзы, смотрят, как она рисует неквадратный / некруглый / неовальный дом, а потом к этому странному жилищу пририсовывает двери, окна и «вот там, небо в дыре». Эльза убедительна, потому что не врет.

Она не может выговорить «стеклянная крыша» или «пустыня», для нее существует «небо в дыре» и «десерт». Эльза всегда и во всем серьезна – даже катая апельсины по столу в гостиной и выкрикивая «Браво-браво!» всякий раз, когда Ленни и Мария их ловят. Лола встала, взяла сумку. Нужно купить им настоящие мячики. Она повесила табличку «Вернусь через 5 минут». До Franprix[72] было не больше 100 метров – достаточно далеко, чтобы она не услышала телефон. И он звонил и звонил в тишине.

Бертран выждал десять гудков, сидя на капоте машины, но так и не смог предупредить, что не придет на встречу. Разъярился ли наш фотограф? В эту секунду он пребывал в ином измерении и позвонил не в агентство, а секретарше.

Бертран видел себя где-то под жарким солнцем, в напитанных вчерашним ливнем полях золотой пшеницы. Сколько у человека шансов стать жертвой полетевшего сцепления в четверг, 12 июля 2012 года, в 10.40? Не больше, чем быть похищенным или встретить Лолу?

Молодой человек сконцентрировался на жажде и машинах. Два эвакуатора за сорок минут! А ведь в страховой компании клялись, что будут немедленно… Обманули? Приближался маленький белый «Фиат-500». Бертран заступил ему дорогу, женщина за рулем опустила стекло и поклялась, что не работает на «Ваше агентство», и тут появился «автоангел».

Смуглый коротышка неопределенного возраста объяснял все совершаемые манипуляции, а секретарша звонила, звонила… Бертран ответил (наконец!), рассказал о своих злоключениях и переназначил встречу на следующее утро, в то же время. Его похлопали по плечу.

– Где вы живете? – весело скалясь, спросил авто-клоун.

– В Рив-сюр-Марн.

– Отвезу вас за 20 евро. Выйдет дешевле такси.

– Договорились.

Лола стояла посреди отдела игрушек и не могла решиться. Маленькие мячики Ленни и Мария вполне могут запихнуть в рот, а большие похожи на воздушные шары. Ну что за невезение? Почему во всем магазине нет мячика размером с апельсин? Она побежала к машине и поехала в супермаркет.

VIII

Этим утром учительница была одета в черную водолазку, клетчатую черно-красную юбку и черные туфли на низком каблуке. Она не вернулась за учениками, когда колокол прозвонил окончание большой перемены. Директор сам отвел детей в класс, и они быстро, но бесшумно расселись по партам.

Время от времени к ним заглядывала чужая учительница, большеголовая очкастая тетка, грозила пальцем, бросала взгляд на Анью и удалялась к себе, где ребятня веселилась от души, радуясь нежданной передышке. А потом, в 14.55, директор вызвал ее, то есть меня. Они дошли по коридору до лестницы из темного дерева, и тут он сказал правду. Окончательно и бесповоротно.

Мать нашли в канале. Другие гадкие слова ждали ее на листке, придавленном камнем. ЛУЧШЕЕ СРЕДСТВО ДЛЯ ВОЗРОЖДЕНИЯ – ЗАБВЕНИЕ. КАК БЫ Я ХОТЕЛА ЗАБЫТЬ. ПРОСТИТЕ.

Слова являлись из глубины, как дурные мысли, приручить которые труднее, чем усмирить зимний поток. Глаза у Аньи были светлые, как зимнее небо, и она считала этот цвет даром. На небосводе живут звезды.

1

Хозяин гаража не произнес больше ни слова, но машину вел как пугливый новичок. Тормозил без повода, перед кольцевой развязкой начал дико потеть, а съезжая с нее, почему-то ускорился, не обращая внимания на другие машины. Бертран ежился, хватался за ручку двери. «Ничего, ничего, не волнуйтесь…»

– Прикидываете, справлюсь или нет?

– Угадали.

– Все так говорят.

Он резко затормозил, и фотограф едва не въехал головой в стекло.

– Вам страшно?

– Хотелось бы попасть домой живым.

Неудачная шутка – чокнутый сбросил газ до минимума.

– Стаж вождения: 35 лет. И ни одной аварии. Знаете почему?

Потому что ты не умеешь переключаться на третью скорость.

– Потому что я осторожен. Все время смотрю по сторонам.

– Хорошо сказано! – похвалил Бертран.

Возвращение домой временно откладывалось, но нет худа без добра: Бертран успел найти хороший выход. Передоговорись с агентством о встрече на сегодня, во второй половине дня. Секретарша ответила сразу:

– Я справлюсь у мадам Баратье и сообщу вам.

Он улыбнулся. Время остановилось, шумы стихли, и тишина заняла все вокруг. Я справлюсь у мадам Баратье… Шофер-затейник остановился в десяти метрах от знака «Уступи дорогу» и заглушил двигатель, рассмешив Бертрана. Ехавший следом бедолага отчаянно засигналил, но смуглый человечек не впечатлился и невозмутимо стартовал, твердо намеренный довести дело до конца. Безоблачное небо радовало глаз, светило солнце, а у Бертрана заледенели руки. Перезвонила секретарша.

– Я пока не могу связаться с мадам, она, наверное, пошла перекусить, но мы можем встретиться в 16.00. Я буду вас…

– Мадам Баратье – это мать владелицы дома Лолы Милан?

– Нет, это она сама, то есть…

– Лола в разводе?

– Вы что, знакомы?

– Я ее друг, – ответил Бертран, не веря, что сумел выговорить эти слова. – Очень близкий друг. Меня долго не было, я вернулся из-за границы и не знаю, как ее найти.

– Приходите в агентство к 14.30, Лола будет на месте. Но, если хотите, могу передать, чтобы она вам позвонила.

– Конечно, прямо сейчас! – воскликнул фотограф и сразу передумал: – Нет, ничего не говорите, сделаем сюрприз. Я приду с цветами.

– Конечно. А дом вы все-таки посмо́трите?

– Мы решим это с Лолой. Вы уверены, что я ее застану?

– Да, но если что-то изменится, я позвоню. У вас есть адрес агентства?

Бертран записал адрес, телефон девушки и весело поблагодарил. Эвакуатор дернулся, и водитель сообщил, не съезжая с дороги:

– Почти приехали. Скажете, где остановиться.

Фотограф давал указания, а сам мечтал отнять руль и помчаться на предельной скорости, но взял себя в руки: «Наслаждайся моментом, дурак!» Его восхищало непробиваемое спокойствие «рикши». Красные розы. Я увижу ее глаза. И наконец сделаю то, о чем мечтал много месяцев.

– Высадите меня у знака «Стоп», на мою улицу вы не втиснетесь.

Фотограф заплатил 25 евро, поблагодарил и услышал в ответ невозмутимое:

– Большой букет.

Бертран улыбнулся, захлопнул дверцу и в одну секунду добежал до дома. Я увижу Лолу Баратье сегодня в 14.30. Он перепрыгнул через забор. 13.00, солнце почти съело его тень. Лестницу он преодолел в два прыжка, толкнул дверь и крикнул из коридора:

– Надеюсь, меня покормят чем-нибудь еще, кроме абрикосового варенья!

Ответа не последовало. Он вымыл руки, быстро просмотрел почту, вернул ее на столик, положил себе полную тарелку цыпленка с пюре и начал есть, даже не разогрев. В кухне появился его отец с пустым графином в руке и застыл в изумлении при виде жующего сына.

– Ты не поверишь! – с набитым ртом сообщил Бертран. – Сцепление маминой тачки полетело в чистом поле, не доезжая до Сен-Тибо, но в 14.30 я встречаюсь с Лолой в агентстве. – Он счастливо улыбнулся. – Кажется, она там работает. И она в разводе.

Марк ухватился за подоконник открытого окна.

– Я позвонил страховщикам, и они прислали эвакуатор, водитель которого не умеет водить машину. Не смейся, клянусь, все так и было. Но мы добрались. – Бертран проглотил очередную порцию еды. – Одолжи мне машину, я хочу купить цветы.

Ответить отец не успел – из сада раздался голос Флоранс:

– Принеси мне кофе!

– Бертран вернулся!

– Пусть идет сюда!

– Некогда! – ответил Бертран, посмотрел на небо роскошной красоты, перевел взгляд на часы. – Иди к нам, мама! – Он доел и спросил у отца: – Не знаешь, киоск на вокзале открыт между двенадцатью и двумя?

Отец промолчал. Не ответила и мать.

Бертран резко обернулся.

2

– Здравствуй, Бертран.

Лола была здесь, стояла в дверях. В двух метрах у него за спиной. В небесно-голубом платье (того же цвета, что его рубашка!). Волосы отросли до плеч. Она улыбалась – как тогда, в первый день, когда сказала: «Я записываю», глядя на винт. Он не шевельнулся. Родители испарились. Да, она похудела. Кожу позолотил загар. Губы все такие же восхитительные. А глаза зеленые.

Стул полетел в сторону. Через мгновение Лола оказалась в его объятиях. Одна секунда. Одна жизнь. Две секунды. Две жизни. Вечность.

3

Бертран взял ее лицо в ладони: «Хочу начать жить вместе с тобой немедленно…» Лола закрыла ему рот поцелуем, положила его руки себе на плечи, обняла за талию. Это Настоящее – правда, оно живое, теплое, единственное в своем роде и наше. Двери открылись и закрылись – они не разняли объятий. Вот он, наш шанс. Машина родителей уехала.

Бертран и Лола прошли десять метров по коридору с бледно-зелеными стенами, увидели свое отражение в зеркале, улыбнулись. Поднялись по лестнице в его комнату. Солнце приветствовало их через открытое окно. Лола коснулась стены, повернулась к Бертрану:

– Ты был прав, это почти тот же голубой.

Он не шелохнулся. Его постель была в полном беспорядке, на столе лежала куча фотографий. Лола подошла, пересмотрела все, одну за другой. Бертран наблюдал за ней, потом вдруг схватил с тумбочки фотоаппарат и щелкнул ее. Тысячу раз. Здесь, в моей комнате.

– Посмотри на меня.

Она подняла глаза, «раскрылась», и ему хватило одного кадра.

– Я люблю тебя, Бертран.

Она впервые произнесла эти четыре слова вслух, глядя ему в глаза. Он положил фотоаппарат, тихонько вынул фотографию из пальцев Лолы. Она расстегнула пуговицы на его рубашке. Он развязал поясок ее платья. Они смотрели друг на друга, чтобы навсегда запомнить каждую, даже самую короткую, секунду общей жизни. Их пальцы сплетались, ласкались, устремлялись навстречу друг другу, взлетали, танцевали, застывали в ожидании, разбегались и снова сходились, чтобы больше не разъединяться.

Они стирали время, обещали залечить раны. Лола погладила его изуродованную спину. Он провел пальцем по шраму на ее животе.

– Ленни и Мария, – объяснила она. – В этом месяце им исполнится полтора года.

– Какого числа?

– Они родились 15 января.

– Как и хотел доктор Конрад.

– Да.

Не отпускать ее взгляд. Бертран улыбнулся и произнес бесцветным голосом:

– Дафна на днях летела с одной из твоих подруг…

– Знаю, с Наташей.

– …Мы переспали в Африке. Она ждет от меня ребенка, потому что…

– Плевать.

Бертран оттолкнул ее ладонь. Выпрямился. Напряжение готово было прорваться в любой момент.

– Выслушай меня, Лола. Я чувствовал себя потерянным. – Он судорожно вздохнул. – Лежал на больничной койке в Хартуме и ничего не помнил. Открытка, которую я так и не смог тебе послать, была со мной. Я хотел продолжить жизнь с того места, где ее остановили. – Бертран передохнул, объяснил, что военные провели расследование. – Потом я отправил ее на твой первый адрес, а 12 января решил зайти на сайт Bayercom… Нужно было с чего-то начинать. Дядя Дафны помог, пригласил нас на остров. Она была на Занзибаре, приехала меня навестить, и в этот первый раз я струсил: спросил не о тебе, а как дела на улице Эктор. Между нами ничего не было, все случилось, когда группа перебралась на наш остров – занзибарский песок оказался слишком белым.

– Я видела фотографии в ELLE.

– Она пришла ночью, на пляж, – холодным тоном продолжил Бертран. – Я знал, что открытка доставлена по адресу, но ты не откликнулась. Я все время думал о Франке, боялся его. И тебя. Хотел быть на высоте, зарабатывать деньги, чувствовать себя свободным, выждать… Плохо соображал. Не уверен, что сегодня рассуждаю достаточно логично, у меня каждые два месяца появляется новая идея, не всегда удачная. Я… Только фотографии получаются хорошо, с остальным я лажаю.

– Нет! Ты говоришь ужасные глупости, Бертран. – Лола взяла его за руку. – Благодаря тебе я теперь могу починить дверную ручку. И сумею научить Ленни и Марию.

Она улыбается. Она понимает. Она ему поможет. Лола способна сказать то единственное, от чего мне становится хорошо. Он поцеловал ее руку.

– Я это сделаю.

Ее взгляд обезоруживал.

– Хочу увидеть Марию и Ленни, потом пойдем ужинать. На террасе. Под звездным небом. На берегу Марны.

– Тут недалеко, через несколько улиц, есть чудный ресторанчик. Мне всегда хотелось там посидеть.

Бертран поцеловал ее в плечо, наклонился и взял блокнот.

– Продиктуй мне свой адрес.

– Нуазьель, Турнонская дорога, 87. 06……………………

Бертран объяснил, что теперь записывает все в двух, а то и в трех местах, чтобы не потерялось.

– Напиши мне на листке твою почту и номер телефона, – попросила Лола.

– bertrand.roy.images@gmail.com

– Я пробовала «photos, photographies, photographe… b.roy, bertrandroy, roy.bertrand…»

Он отбросил ручку, листок и блокнот.

– Поцелуй меня, Лола. Скорее.

Долгим-предолгим поцелуем Бертран коснулся ее волос. Ему нравилась эта длина.

– Я часто думал, отрастишь ты их или нет. Я искал тебя на улицах. Повсюду. Даже в Патагонии.

– Номера GEO про Сибирь и Африку лежат у меня на тумбочке. Я каждый вечер рассматриваю твои фотографии, дети тоже их видели. Но я… – Лола улыбнулась, – …еще не прочла тексты.

– В Исландии я видел одно кольцо – простое, с вулканическим камнем. Три вечера стоял перед витриной, на четвертый вошел, но в последний момент передумал – из суеверия.

– В ноябре я начала вязать тебе черный жакет. По одному ряду за вечер. Иногда пропускала, но три четверти работы сделала.

Бертран взял левую руку Лолы. Без обручального кольца. Она погладила его похудевшие, сухие пальцы. Заметила отсутствие старинного перстня, но ничего не спросила. Сказала:

– Я бы узнала их с закрытыми глазами.

– Я думал, он простит и ты останешься с ним.

Она не отвела взгляд, даже не моргнула.

– Мне нужно знать, Лола!

И она коротко пересказала ему события последних месяцев. Описала свои тревоги, ложь, страхи.

– В рождественское утро я решила: нужно расстаться с Франком, чтобы освободить тебя. К этому моменту ты уже сбежал, но я узнала только вечером. Да тут еще умерла бабушка Франка. Он вернулся в Безансон, один. 9 января я позвонила и призналась, что люблю другого мужчину. Он догадался, что это ты. Потребовал развода. Мы увиделись только в конце апреля, в Париже. Сейчас все непросто.

Бертран дернул себя за волосы. Идеи у него бывали завиральные, но считал он хорошо. Все… это… потерянное… время… Лола призналась, что часто думала о Дафне.

– Меня не удивляет, что она так поступила. Ну и ладно, у нас будет трое детей.

– Я должен сегодня же окончательно с ней объясниться. Хочу снять груз с души до вечера. Пусть наша жизнь начнется… Чисто.

Лола погладила пальцем его губы.

– Спасибо.

– Ты прочла хоть одно из моих интервью?

Она кивнула.

– Дословно я сказал следующее: «Не хочу говорить об этом прошлом, чтобы забыть».

По лицу Лолы пробежала тень. Бертран притянул ее к себе, поцеловал, попросил шепотом:

– А теперь расскажи, любимая, как нашла мой адрес. Ведь открытку, как я понял, ты не получила.

– Не получила.

Она описала поход в мэрию, возвращение уродливого черного драккара. И 26 мая.

– Я перестала тебя чувствовать. И ужасно испугалась. В тот день…

Лола замолчала, Бертран понял. Открыл ящик ночного столика, достал фотографию и протянул ей. Лола долго смотрела на снимок, в глазах у нее стояли непролившиеся слезы.

– Эльза тебя видела. Но рассказала только в это Рождество. Как бы я хотела увидеть тебя в тот день…

– Я ведь сказал, что приду, и пришел. Но не помог тебе.

Бертран обнял Лолу.

– Ты стер всю мою предыдущую жизнь, я хотела только тебя.

– Я все время думал о тебе, чтобы выжить.

– Я заставила тебя уехать.

– Прекрати сейчас же… и спасибо, что вернулась ко мне.

4

16.50. Лола надела платье, Бертран – джинсы. Она так ничего и не сказала о его шрамах.

Он обернулся. Она протянула ему рубашку. Они чувствовали, что пропитались солнцем, как летний день. Проведенные вместе часы сделали свое дело. Теперь они могли начать сначала.

– Как здорово, что я свободный художник, будет легко подстраиваться под твое расписание, – сказал Бертран, узнав, что Лола следующие два дня свободна.

Они договорились, что проведут их с детьми, в саду. Бертран решил ехать на мотоцикле отца – «так я доберусь вовремя».

– Взять твои вещи?

– Правильная мысль! – похвалил он и положил в сумку две рубашки, джинсы, шорты, несколько пар носков, две футболки, вьетнамки и фотоаппарат.

– Я кое-что забыл…

Лола обулась. Бертран потянулся за камерой, но остановил себя: «Не время…»

– Я заеду в магазин. Какую зубную щетку предпочитаешь?

– Мягкую.

– А бритву?

– Все равно.

Лола погладила его по щеке. Бертран мог поклясться, что станок окажется не той марки, что была у Франка. Он взял ее за руку.

– Пошли…

Она задержала его, потянулась к фотографии. Озеро сине-стального цвета. Берега только угадываются, на поверхности отражаются два тающих следа.

– Ты готовишь книгу о воде?

– Да. Это снимок на обложку.

Лола долго не могла отвести взгляд от фотографии, и Бертран прошептал ей на ухо, приподняв волосы:

– Я не переставал слушать самолеты. Думал о миллиардах капель, убеждал себя, что «частичка тебя» рано или поздно упадет на меня.

Лола не пошевелилась, только задышала по-другому.

– Что такое, милая?

– Следы в небе, они как тяжелые воспоминания, которые не стираются. Иногда я думаю, что летаю из страны в страну, чтобы не видеть эти «хвосты».

Она вспомнила 26 мая, когда небо разорвалось надвое. Он подвел ее к окну и сказал:

– Смотри, какая красота… Это паутина – без конца и без начала, эфемерная, но живая. Ну что, я тебя утешил?

Она ответила звонким поцелуем.

– Еще!

Лола исполнила поцелуй на бис, и они побежали вниз по лестнице. Бертран открывал двери и объяснял:

– Это моя студия, там – мастерская, здесь мой кабинет. Покажу в понедельник, когда прилетишь.

– Ладно.

Перед задней дверью он дал ей «ценное указание»:

– В дождливую погоду она разбухает, нужно нажимать плечом, вот так.

– Поняла.

Они вышли в сад. Три цветущих одуванчика «загорали» на солнце в окружении белых пушистых шариков и голых пестиков. Она мельком вспомнила примету: желание исполнится, если все пушинки улетят. Бертран заметил ее взгляд. Они улыбнулись друг другу – и ветер исполнил желание. Бертран остановился на том месте, где совсем недавно предавался отчаянию, и сказал, чтобы перебить мучительное воспоминание:

– Я сделал очень красивую фотографию утренней росинки.

– В саду?

– Из окна. Расскажу вечером.

Он открыл ворота, Лола села за руль черного «Ниссана», припаркованного в нескольких метрах от дома, опустила стекло. Он наклонился, заглянул внутрь и улыбнулся, заметив два детских кресла.

– Буду вовремя. Я болезненно пунктуален.

Лола хихикнула, но тут же посерьезнела, вспомнив о важном.

– Эльза не хочет, чтобы ее фотографировали. Одну. В фас. Только со спины.

– Жаль. Я бы предпочел, чтобы она смотрела на меня.

– Ты единственный, Бертран.

– Ты единственная, Лола.

Она поцеловала его два раза подряд, но коротко. Потянулась к ключу в зажигании.

– Почему сегодня? – спросил он.

Лола объяснила: мячики, апельсины Эльзы, сок…

– Я не все разгадала, но, когда парковалась у магазина, меня осенило: мне нужен ты, а не мяч!

Бертран поцеловал ее дважды, долгим поцелуем. Лола тронула машину с места, остановилась перед знаком «Стоп», посмотрела в зеркало и увидела, что он стоит посреди улицы и провожает ее взглядом.

«Ниссан» скрылся из виду, но Бертран не ушел, остался стоять, где стоял. Ему скоро тридцать три, а он все еще живет с родителями. Раньше это не имело значения. Важны были дома, деревья, небо и звезды, на которые никто не смотрит днем, а ведь только они неизменны и вечны. Он думал о том, чего хотел, когда его похитили. О молодом, внушающем надежду вязе. Одуванчиков в застенках не было, но ничто не мешало мне дуть на них.

Бертран закинул голову назад и уставился на громаду мира, на солнце, животворящее, как руки Лолы, и улыбнулся.

Aqui soy. Здесь мое место.

Сноски

1

Перевод с английского Самуила Маршака.

2

Мэрия публикует специальный документ, который официально подтверждает ваше намерение вступить в брак. Это нужно, чтобы любой человек, знающий о существовании юридического препятствия свадьбе (например, что вы не разведены), мог уведомить о нем регистратора.

3

В последний момент (лат.).

4

Réseau Express Régional d’Île-de-France – «Сеть экспрессов региона Иль-де-Франс» (франц.) – система скоростного общественного транспорта, обслуживающая Париж и пригороды.

5

Популярная торговая улица Монреаля, здесь вы найдете Apple Store, H&M, Mexx, Aldo, Luluelman, Mango, Zara и десятки других магазинов, по большей части демократичных. Здесь же находятся несколько больших универмагов с широким выбором товаров. – Здесь и далее прим. перев.

6

В центре Монреаля возвышается трехглавый холм, который называется Мон-Руаяль. В 1876 году вокруг этого холма был спроектирован и заложен одноименный парк. Здесь же установлен тридцатиметровый крест, символ католицизма. Когда опускаются сумерки, крест начинает светиться.

7

Ду (фр. Doubs) – департамент на востоке Франции, названный по имени реки Ду. Образован во время Великой французской революции в марте 1790 г. Административный центр – город Безансон.

8

Серебряно-желатиновая фотопечать, или техника «сухого листа», была изобретена в конце XIX в. и широко использовалась до появления мгновенной цветной фотографии, став одним из основных продуктов фотожурналистики и изобразительного искусства в фотографии. В настоящее время ручная фотопечать на бумаге с серебряно-желатиновой эмульсией перешла в разряд эксклюзивных технологий, галеристы называют ее «серебряной фотопечатью».

9

Лола Монтес, настоящее имя Мария Долорес Элизабет Розанна Гилберт (1821–1861), – ирландская актриса и танцовщица, фаворитка короля Баварии Людвига I, присвоившего ей титул графини фон Ландсфельд.

10

Отель в Париже.

11

«Постоянство памяти» (1931) – одна из самых известных картин художника Сальвадора Дали. Находится в Музее современного искусства в Нью-Йорке с 1934 года.

12

Станция Парижского метрополитена на пересечении улицы Реомюр и Севастопольского бульвара, на границе II и III округов.

13

Маршалл Брюс Мэтерс III (род. 17 октября 1972), более известный под сценическим псевдонимом Эминем – американский рэпер, музыкальный продюсер, композитор и актер.

14

«Потерять себя» (англ.) – песня Эминема, записанная им в 2002 г. как саундтрек к фильму «8 миля» (режиссер К. Хэнсон), в котором рэпер сыграл главную роль.

15

Слова из песни «Again» – «Еще раз» (англ.). Авторы: Доркас Кокран / Лайонел Ньюман. В разное время исполняли: Дорис Дрей, Нэт «Кинг» Коул, Рики Нельсон, Дина Вашингтон, Брук Бентон.

16

Сорт плетистой розы, названный в честь французского поэта Пьера де Ронсара (1524–1585).

17

Bourru (франц.) – ворчун, нелюдим, бука.

18

Монастырь Ронгбук – священный порог на пути к самой высокой вершине мира, крайний предел человечества, за которым начинаются вечные ледники. Монастырь расположен на высоте 5100 метров на северной стороне Гималаев у подножия горы Эверест, или как ее называют в Тибете – Джомолунгма – Божественная Мать Земли.

19

Лунгта – Конь ветра – в тибетском буддизме символ в виде коня, несущего на спине драгоценность, исполняющую желания и приносящую благополучие. Тибетцы верят, что если Конь ветра у человека стоит высоко, то в делах он будет иметь успех, в жизни – благополучие, здоровье и счастье. Для этого тибетцы на высоком месте – в горах и на крыше дома – вывешивают прямоугольные молитвенные флажки пяти цветов с изображением Коня ветра в центре, а по углам тигра, льва, гаруды и дракона.

20

Холм Венеры расположен у основания большого пальца. В хиромантии этот участок отвечает за эмоциональную и чувственную сферу жизни человека.

21

SOS Médecins (франц.) – официальная служба неотложной медицинской помощи во Франции, которая направляет врачей на дом к пациенту вместо «Скорой помощи», работает семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки в тесном взаимодействии с другими экстренными мобильными службами и больницами.

22

Одна из систем солнечного отопления – панель, монтируемая на стене или крыше дома и обеспечивающая циркуляцию горячего воздуха в помещениях.

23

Рассудок (лат.).

24

«Островок безопасности» – элемент обустройства дороги, разделяющий полосы движения противоположных направлений, предназначен для остановки пешеходов при переходе проезжей части дороги.

25

Игра слов: фамилия Бертрана на французском – Roy – и слово «король» – roi – пишутся по-разному, а произносятся одинаково – Руа.

26

Имя Мара имеет несколько значений. У древних славян оно означало «смерть, гибель». Позже в славянских языках было точно такое же слово, но со значением «мечта».

27

М-7 – Федеральная автомобильная дорога «Волга» Москва – Владимир – Нижний Новгород – Казань – Уфа, связывает европейскую часть России с Сибирью и Дальним Востоком.

28

«Утро помещика» – опубликованная часть «Романа русского помещика» Льва Николаевича Толстого. Произведение носит автобиографический характер, впервые увидело свет в 1856 г. в двенадцатом номере журнала «Отечественные записки».

29

Толстой Л.Н. Утро помещика: [Текст] / Толстой Л.Н. Рассказы. – Л.: Худ лит., Ленингр. отд-ние, 1983. – С. 33.

30

Нестабильные молекулы, или свободные радикалы, образуются под влиянием стресса, скудного питания, загрязнения окружающей среды, работы электронных приборов, а также просто в ходе протекания обычных биологических процессов в организме.

31

Мопассан, Ги де. Милый друг [Текст] / Пер. с французского Н.М. Любимова. – М.: «Художественная литература». 1980. – С. 103.

32

Rue des Mauvais-Garçons – квартал Марэ, IV округ. По одной из версий, улица названа в честь живших в XV веке помощников мясников, не отличавшихся благонравием. Более ранняя версия восходит к XIV веку и указывает на банду «Плохие Парни», которую подозревали в убийстве Оливье де Клиссона, талантливого военачальника времен Столетней войны.

33

Отсылка к песне канадской певицы Мари-Пьер Артюр «Все это для этого» – Tout ça pour ça (франц.): Все это для этого… Встретиться снова, хоть на миг. Все это для этого… Это воспоминания о нас прежних.

34

Спасибо (нем.).

35

«Анжела – портниха для Тома» – игра, в которой кошечка Анжела обшивает-одевает говорящего кота-франта Тома. Делает это Анжела с помощью / при участии игрока.

36

Форма французских стюардесс синего цвета.

37

Синий цвет на французском, английском, немецком, испанском и итальянском языках.

38

Лишь раз в жизни (англ.).

39

Срочно! Вне очереди (лат.).

40

Африканский Рог – народное название полуострова Сомали на востоке Африканского континента. С севера омывается водами Аденского залива, с востока – Индийского океана.

41

Orange S.A. – французская телекоммуникационная компания, оператор сотовой связи, а также интернет-провайдер.

42

Ив Коппенс (род. 1934) – французский палеонтолог и палеоантрополог.

43

Очень хорошо (нем.).

44

Пожалуйста, для моей подруги тоже (нем.).

45

Французский ликер.

46

Будем здоровы! (Нем.)

47

«Тщетное ожидание», «расстройство замыслов» – психическое состояние, возникающее в ситуации несоответствия желаний имеющимся возможностям.

48

Carte bleue – «синяя карта» – основная дебетовая карта платежной системы, работающей во Франции.

49

Координационная группа по борьбе с терроризмом (фр. Unité de coordination de la lutte anti-terroriste – UCLAT).

50

Невозможно! (Нем.).

51

Очень возможно (нем.).

52

При изображении в обратной перспективе предметы увеличиваются при их удалении от зрителя, словно центр схода линий находится не на горизонте, а внутри самого зрителя.

53

Что вы говорите? (Нем.)

54

Съемка.

55

Без комментариев (англ.).

56

Однополые браки во Франции были узаконены 28 мая 2013 года. Вступивший в этот день в силу закон дал однополым супругам также право на усыновление детей.

57

Белый (англ.).

58

Что мне делать? (Англ.)

59

Просто смотри на меня (англ.).

60

Стихи поэта хайку Джона Тионга Чунху (John Tiong Chunghoo (англ.), род. 21 января 1960 года в городе Сибу, штат Саравак, одном из двух штатов малайзийской части острова Борнео, Восточная Малайзия).

61

Хорошего дня, мама! (Англ.).

62

Деревянный корабль викингов.

63

Игра слов: по-французски пустыня – désert, произносится через звонкую «з»; а десерт – dessert и произносится через глухую «с».

64

Национальная школа администрации – французское элитарное государственное учреждение в сфере высшего послевузовского образования и повышения квалификации в подчинении премьер-министра Франции, созданное в 1945 г. генералом де Голлем, чтобы «демократизировать» доступ к высшим должностям государственного аппарата.

65

Крем шантильи, по-французски crème chantilly, – подслащенные взбитые сливки, приправленные ванилью или коньяком.

66

Back to Black (2007) – сингл британской певицы и автора песен Эми Уайнхаус с ее второго и последнего одноименного альбома.

67

Процедура, необходимая для ранней диагностики хромосомных и генетических заболеваний у плода.

68

Одна из больниц, входящих в систему Assistance Publique – Hôpitaux de Paris (Государственная помощь – Больницы Парижа) – сеть лечебных учреждений, которая объединяет 44 больницы в Париже и пригородах. Названа в честь Мари-Франсуа Ксавье Биша, французского физиолога, анатома, врача, внесшего огромный вклад в развитие гистологии и патанатомии.

69

Пожарные во Франции выполняют функции спасателей и «Скорой помощи».

70

«Матч-пойнт» (2005) – драматический триллер о бывшем теннисисте-профессионале. В фильме есть образ – мячик, ударившись о верхний край сетки, взмывает вертикально вверх. Кто победит? Все зависит от того, на чьей половине корта упадет мяч.

71

Почему нет? (Нем.)

72

Сеть продуктовых магазинов.

Content

Анжелик Барбера
Бертран и Лола

I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

II

1

2

3

4

5

6

7

8

9

III

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

IV

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

V

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

VI

1

2

3

4

5

6

VII

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

VIII

1

2

3

4

Сноски