Далия Трускиновская

ДЕРЕВЯННАЯ ГРАМОТА

Другу Ратимиру посвящается

Часть первая

Масленица была уж не за горами!

Стенька неторопливо шел по торгу, по некрутому горбу Красной площади, от родного Земского приказа к Василию Блаженному, но не прямо, а углами, норовя пройти все торговые ряды. Вот уж где он чувствовал себя как дома! Ему нравился лихой, разухабистый шум, сплавленный из выкриков и прибауток торгового люда, из громкой, но беззлобной ругани покупателей, из всяких стуков и скрипов, и этот шум был такой пестроты, что в ушах звенело.

А лица! Из-под надвинутых на брови меховых шапок и шапочек, со сверкающими глазами, с пылающими щеками, с веселыми громогласными ртами! Вот где восторгу-то — идти сквозь такую толпу, ловя взгляды молодых баб, приветствуя знакомых мужиков, наслаждаясь этим суматошным миром, без вина пьянящим, и за такое блаженство еще и денежки получать!..

Земский ярыжка Аксентьев шел по торгу хозяином. Все видели его толстую дубинку. Огреет вора — долго вор помнить будет. Все слышали его звонкий голос. Особенно женкам и девкам сладко было оглянуться на статного молодца…

Опытным ухом Стенька уловил шум драки и поспешил, распихивая толпу, прекращать безобразие.

— А ну, наддай! А ну, еще! — подзуживали зрители, которых для такого случая всегда набиралось довольно. — Ого, дядя! Здоров! Ты к Масленице подкормись-то! На Москве-реке биться будешь!

Стенька несильно двинул крикуна положенной по чину дубинкой, сшиб в сторону и занял его место.

На пятачке меж рундуками два мужика как могли отчаянно тузили друг друга, но толстые тулупы сковывали движения, гасили удары, и драка, начатая вполне достойно, обратилась в тупую возню. Это радовало зрителей почище представления скоморохов, и даже торговцы, прикрывавшие товар руками, искренне веселились.

— Стоять! — гаркнул Стенька, замахиваясь сразу на обоих дубинкой. — Р-р-разойдись, сволочи! Кто велел на торгу буянить? Сейчас вон в приказ сведу!

— А сведи! — выкрикнул один из драчливых мужиков. — Только чтобы обоих! Пусть там разбираются — кто прав, кто виноват! Я батогов не боюсь!

— И я не боюсь! — встрял второй. — Веди нас в приказ! Уж я-то на него, на сучьего сына, челобитную подам!

— Это я на тебя подам! Государю в ноги брошусь!

И они опять полезли друг на дружку, оба здоровенные, в заиндевевших бородах одной длины, в похожих шапках — как есть близнецы!

— Тихо вы, тихо! Не то стрелецкий караул позову — он вам бока-то обломает! Пошли в приказ!

С немалым трудом Стенька довел их — все порывались вступить в новый бой, ругаясь хотя и матерно, однако уныло. Стенька знавал мастеров-матерщинников, которые не просто загибали, а складно и ладно, не хуже скоморохов, считавшихся знатоками этого дела. А ругань пойманных им мужиков была так же тупа и несуразна, как их драка.

В Земском приказе обоих поставили перед свободным на ту минуту подьячим Колесниковым.

— Кто таковы, сказывайте! — велел он, выложив перед собой чистый лист.

— Служилый человек Ивашка Шепоткин, — представился один.

— Торговый человек из Суздали Никишка Ревякин.

— Ну и какого же черта на торгу сцепились?

Сказал он это так, что драчуны ощутили себя малыми детишками, что досаждают взрослым нелепой возней и визгом.

— Мы по-честному, — буркнул Ивашка. — В бороду не вцеплялись, по срамному месту не били. Мы — на кулаках!

— Ах, вы, стало быть, кулачные бойцы? — с издевкой спросил Колесников. — Торг с Москвой-рекой спутали? Или в календаре заблудились? Масленица еще не настала!

— Да нет же! — прямо-таки застонал служилый человек Ивашка Шепоткин. — Меня, сироту, обидели!

И рухнул здоровенный сирота на колени, задрав при этом бороду и с нечеловеческой надеждой заглядывая в глаза Колесникову.

— Сказывай! — велел подьячий.

— Да этот сирота сам кого хошь обидит! — возмутился торговый человек из Суздали Никишка Ревякин и тут же схлопотал от Стеньки по шее.

— Не галдите вы там! — подал голос от своего края стола Деревнин. — Сказку отбирать мешаете!

Он вполголоса совещался с низко к нему нагнувшимся попом и время от времени что-то записывал.

— Вот этот стервец жену мою продал! — Ивашка снизу ткнул перстом в Никишку.

— Ну, сказывай, — Колесников изготовился писать.

— Поехал я по государеву делу в Касимов и чаял там пробыть с полгода, — не вдаваясь в подробности, доложил Ивашка. — А денег на дорогу не было, прожился, и там мне бы деньги понадобились. А он, страдник, вор, из Суздали своей приехал, а своего двора на Москве у него нет! И мы сговорились — я ему женишку свою, Марфицу, за пятнадцать рублей заложил!

— За пятнадцать рублей, — повторил подьячий, записывая. — Не продешевил?

Ивашка, которому было не до шуток, уставился на подьячего с глубоким непониманием.

— Ты сказывай, сказывай! — напомнил ему Стенька. — Мы тут с тобой до ночи возиться не станем.

— Женишку свою Марфицу заложил, и пятнадцать рублей с него получил, и в Касимов поехал, а он с Марфицей жить остался…

— Ты откуда такой вылез? — напустился на него Колесников. — Ты что, в церковь Божию не ходишь, проповедей не слушаешь? Сам патриарх учить изволил — нельзя, грешно жен закладывать, чтобы чужой человек с ними сожительство имел! Жену в блуд вводишь, дурак!

— Всегда так делалось! Я-то со двора поеду, а она-то одна останется, так хоть присмотрена да сыта будет! — возразил Ивашка. — И вот женишку свою Марфицу этому аспиду заложил, и пятнадцать рублей получил…

— Знаю, знаю. Когда приехал — что обнаружилось?

— А то и обнаружилось, что он ее другому человеку передал, как зовут — не ведаю, а прозвание ему — Пасынок! И она с тем Пасынком ныне живет!

— Ты кого, Степа, привел? — устало спросил Колесников. — Этих подлецов — не к нам! Их к патриарху на суд надобно! Пусть бы их в Соловки к святым отцам всех на покаяние отправил! На хлеб и воду! Вас, сучьих детей, для того венчают, чтобы вы женами торговали?

— Выслушай, батюшка! — Тут и торговый человек из Суздали, сучий сын Никишка Ревякин бухнулся на колени. — Он точно мне женишку свою на полгода заложил, да ведь вовремя не выкупил! И я еще лишний месяц ее кормил-поил! А я для чего ее в заклад взял-то? На Москве я, сирота, человек чужой, своего двора не имею, покормить-обстирать меня некому…

— Гляди ты, сирота на сироте едет и сиротой погоняет, — заметил Колесников. — Стало быть, ту Марфицу вовремя не выкупили, и ты счел себя вправе ее переуступить?

— Хорошему человеку, богобоязненному!.. А тут этот аспид, скорпий бешеный, и вернись!

— Я — домой, а домишко-то мой заколочен стоит! Я — на торг, узнавать, тут мне на него и указали!

— А что же — двери нараспашку оставлять? Я своим двором разжился, Марфицу туда увел, а твой-то и запер!

— Благодетель! — отметил Колесников. — Степа, позови приставов. Пусть сходят к тому Пасынку, заберут от него бабу и вернут мужу. Со всех троих — по полтине в казну! Так и записываю — видели, блядины дети? И — все! А коли кто из них из всех о тех пятнадцати рублях заикнется — я ему покажу пятнадцать рублей! Живого места на нем не оставлю!

— Пошли! — Стенька разом потянул обоих сирот за ворота шуб. — Ваше дело решено. Кто таков тот Пасынок? Где проживает?

Оставлять вдвоем Ивашку с Никишкой нельзя было. Ивашку Стенька отправил вместе с двумя приставами — вызволять жену, а Никишку отпустил, лишь убедившись, что посланные уже довольно далеко отошли.

Никишка плакался — ведь Ивашка обещал по-честному у него жену выкупить, вот деньги и пропали! Да и Пасынок за возмещением убытка к нему, к Никишке, явится.

— Да сам же ты и взял с Пасынка деньги, когда бабу ему отдавал! — не выдержал вранья Стенька. — Ступай Христа ради, пока я тебя, вора, дубинкой не пришиб!

Потом Стенька, как ему полагалось по должности, вернулся обратно на торг. Время близилось к обеденному, но морозец раньше времени заронил в душу мечту о дымящемся горшке со щами. Стенька невольно облизнулся.

Хотелось пусть бы не щей, а горячего пирога, да не хотелось за него переплачивать. Стенька гордо прошел мимо деда с богатой торговлей — его пироги ехали перед ним на санях в большом укутанном коробе, и на крышке короба он производил расчет с покупателем. Стенька деда знал. Тот сам пек, сам и продавал, причем за полушку готов был удавиться.

Дед на Стеньку и не взглянул, а толкнул свои санки прямо под ноги пробивающейся через торг сочной бабе, ведущей за руку паренька.

— А вот пирогов, пирогов! — крикнул он прямо в лицо мальчишке.

Баба шарахнулась от него и потащила дитя прочь.

— Го-ордая! — послал дед в спину несговорчивой бабе острое словцо. — Как поклонится, так три фунта грязи отломится!

— Эй, стой! — Стенька ухватил за плечо парнишку с большим лукошком, подвешенным спереди. Лукошко было укрыто холстиной, из-под которой выходил пар.

— Пирогов с пшеном? С зайчатиной? — еще не по-привычному бойко, а с натужной бодростью спросил парнишка. — А то — с вязигой? Или кислых пряженых с маком?

— Ну тебя с пряжеными! — возмутился Стенька. — Весь в масле извозишься, пока съешь! Ищи потом, где руки вытереть! Ты мне лучше с рыбой, коли есть.

— А как не быть!

Стенька мог бы и не заплатить, да пожалел парнишку. Тот, видать, был еще новенький, даже кричать не выучился, и за отданный безденежно пирог ему бы досталось от батьки, или от хозяина, или кто уж там послал его на торг.

— Ты втихомолку не распродашь, — сказал ему Стенька, отдавая деньгу. — Ты зазывай. Слышишь, как все глотку дерут? «Эй, шевелись, подходи, не скупись!» Вот и ты тоже.

Парнишка улыбнулся благодарно.

Обзаведясь пирогом, Стенька пошел туда, где мог бы запить его сбитнем. И вскоре услышал разлюбезное, призывное:

— Вот сбитень горячий! Мед казанский, сбитенщик астраханский! Сам хохлится, сам шевелится, сам потрогивается!

Стенька пробился сквозь народ и оказался у лавки, на которую хозяин выставил кувшины и кружки.

— Эй, молодец, не пей пива кружку, выпей сбитня на полушку! — приветствовал его знакомый сбитенщик. — С нашего сбитню голова не болит, ума-разума не вредит!

— А налей! — позволил Стенька.

— А полушка?

— А кто тебе два кувшина спас?

Дело было давнее — не допустил земский ярыжка, чтобы у знакомца мошенник пустые кувшины уволок. И с того Стенька пробавлялся дармовым сбитнем почитай что третий годок. Правда, не злоупотреблял — не каждый день хаживал.

Он принял кружку с ароматным горячим напитком, отхлебнул — дыханье перехватило, столько сбитенщик грохнул туда перцу. Но и меду не пожалел, и корицы, и всего того, что давало сладость и приятный вкус.

— Дай Бог дальше не хуже, — с тем Стенька вернул пустую кружку и зашагал дальше, а вслед неслось разудалое:

— Кто наш сбитенек берет, тот здрав живет! Под горку идет, не спотыкается, на горку ползет, не поперхается!

Стенька и впрямь шел уже в гору…

— Что не заглядываешь, Степан Иваныч? — раздалось из шалаша.

Стенька повернулся на голос.

Из непривычно низкого окошка посреди небольшого бревенчатого сруба установленного образца — две с половиной сажени в длину да две сажени в ширину — смотрела веселая бородатая рожа сидельца.

— Милости прошу к нашему шалашу! — продолжал он.

— А чем угостишь? — Стенька подошел.

— А вот к постному дню! — предложил радушный сиделец. — Есть белорыбица, есть семга провесная, есть и спинки стерляжьи! Осталось десять белуг самых добрых, непотрошеных, три десятка осетров, самых добрых! Стерляди мерзлые по аршину с четвертью! Три пуда семги соленой, икра зернистая пресная, опять же — самая добрая! Есть и залом!

Стенька едва не облизнулся. Если белорыбицу и стерлядь случалось едать, то про залом он только байки слышал. Сказывали — рыбина в аршин длиной, солоноватая, но на самом деле — холодного копчения, добывается в Астраханском море, и вкусу изумительного…

— Так угостишь, что ли?

— Хочешь — снетков в кулечек положу? Сухих, псковских, самых добрых?

Снетки — не семга провесная и не залом, грошовая рыбешка, но Наталья уж найдет, на что употребить, подумал Стенька и протянул руку. Приятель-сиделец выдал совсем маленький кулек, на который пошел лист исписанной вкривь и вкось бумаги.

— Да похвали же хоть что-нибудь! — прошипел он.

— Ах, стерлядка! Ну, что за стерлядка! — на весь торг завопил Стенька. — Такую и к боярскому столу подать не стыдно!

— Семгу похвали… — подсказал сиделец.

— А вот, гляжу, семга у тебя! Был я недавно на крестинах у подьячего, богато подавали, а такой семги там не видывал! — громогласно продолжал Стенька, и тут на него вдруг накатило озорство. — Такая семга подьячему-то, поди, не по карману! А разве одному боярину Милославскому!

И отскочил от шалаша.

В толпе засмеялись. Государев тесть Милославский был на Москве одним из богатейших бояр.

Довольный, что и людей порадовал, и сам повеселился, Стенька направился было в дальнейший обход, но тут повалил снег. Да еще какой! Ни с того ни с сего словно ангелы преогромную перину ножичком распластали да и вывернули на Красную площадь.

В тех рядах, где бабы торговали рукодельем, послышался радостный визг — весело ругаясь и перекликаясь, торговки прибирали с лавок и с рундуков свое шитье. И если бы Стенька мог улыбнуться еще шире, он бы непременно постарался. Однако шире просто уж было невозможно.

И тут стряслось-таки неладное.

Стенька не мог бы объяснить внятно, что такое он услышал, что разобрал в общем галдеже. Однако вошла в душу тревога — не так звучали невнятные голоса, ох, не так! Он развернулся и поспешил к краю площади — туда, где стояли распряженные сани, укрытые рогожами, туда, где тяжеловесно суетились, склонившись над передком одних саней, люди.

— Расступись! — гаркнул Стенька. — Что за шум? О чем лай?!

Как раз перед ним было необъятной ширины гузно. Мужик в синей, колом стоящей шубе нагнулся, вытаскивая что-то из саней, и больше всего был похож на широкий стол в приказе — тот, правда, не синим, а зеленым суконцем обычно покрывали.

Наконец он распрямился и повернулся к Стеньке.

На руках у мужика был ребенок, парнишка лет десяти, с таким белым личиком, какого у живых не бывает…

Парнишечка сжался каменным комком. Замерз он, видать, ночью — отогревать бесполезно, на ресницах — иней, вокруг ноздрей и рта — маленькие сосульки. Смотреть на него было невозможно — жалость прошибала.

— Где ты его взял? — с ходу напустился на мужика Стенька.

— Да рогожу откинул, войлок приподнял…

— А он-то и там! — добавила баба в рогатой кике и закивала мелко-мелко — видать, от страха.

— Господи, спаси и сохрани! — воскликнула другая, крестясь. — Вот страсти-то! Дитя в санях замерзло!

— Товаришко припрятать от снега хотел, а он-то и там…

— Чей парнишка — не знаешь? — спросил для порядка Стенька.

— Отродясь не видывал!

Случившийся тут же инок неведомой обители пробился ближе и протянул к парнишке руки.

— Может, и не помер еще? — с отчаянной надеждой в светлых глазах спросил инок. — Может, с Божьей помощью, и ототрем? Раздеть его надо, ощупать! Вы куда, бабы? Помогите же, Христа ради!

Но обе женки откачнулись от мертвого тела.

— Вот дуры! — прикрикнул на них Стенька. — Креста на вас нет!

Но, вдруг поверив иноку, сам проникся надеждой и стал как мог быстро расстегивать шубенку.

Из-за пазухи выпали и ударили его по ноге какие-то дощечки.

Инок нагнулся, поднял — и толкнул Стеньку в бок.

— Слышь-ка… Это в приказ снести надобно…

Стенька прижимал ухо к груди ребенка, все больше и больше убеждаясь, что помощи не требуется никакой. Он кинул взгляд на дощечки, вовсе не желая их разглядывать, а чтобы с полным основанием послать навязчивого инока туда, куда в таких случаях всякому русскому человеку посылать навычно.

И увидел буквы…

Дощечек было несколько, широких и плоских, тоньшины такой, что даже непонятно делалось, как их только вырезали. Сшитые ремешком, они представляли собой что-то вроде книжки.

— Что за притча! — изумился он.

Инок же раскрыл деревянную книжицу, свел негустые бровки, пытаясь прочитать первую строку — да и поднял на Стеньку светло-голубые удивленные глаза:

— Не по-нашему писано-то…

— Со мной пойдешь, донесешь до приказа, — велел Стенька мужику, что обнаружил в санях замерзшего парнишку. — Сказку от тебя отберем — кто таков, как к тебе в розвальни мертвое дитя попало…

— Да я откуда знаю! — воскликнул в отчаянии мужик. — Вчера еще ничего там не было! Он не иначе как ночью туда забрался!

— С чего бы ночью туда забираться? — спросил Стенька и наконец-то соблаговолил приглядеться к буквам.

— Как это не по-нашему? Вот же тебе…

И замолчал.

Он хотел назвать знакомую, хотя и странно выписанную, словно коротким лезвийцем вырубленную черную букву положенным ей именем, но вдруг понял, что и «глаголь» не туда нацелен клювиком, и «живете» — странного вида, а прочие знаки вообще ни в одной прописи не встретишь… И более того — строки лежали не поперек деревянных страниц, а вдоль их, так что и держать диковинную книжицу следовало необычным образом.

— Говорят тебе, тащи в приказ! — велел инок.

— Да ты кто таков!.. — начал было Стенька, но инок, видать, человек опытный, сунул ему в руки находку и, не говоря ни слова, нырнул в толпу. Оно и верно — кому охота с Земским приказом связываться?..

— Пошли, что ли? — И Стенька, раздвигая скопившуюся толпу, пошел к приказу, а мужик с парнишкой — за ним.

Земский приказ имел особую избу со двором, где выставлялись для опознания поднятые на улицах мертвые тела. Туда-то и хотел доставить Стенька мертвого парнишку. Наверняка ведь родные ищут! Парнишка с виду не сирота — шубенка крепкая, сапоги хоть и великоваты на вид, но справные, не лапти с онучами! Что же тот парнишка ночью на торгу в санях-то искал? В пустых распряженных санях?..

Или кто его туда уже мертвого сунул?..

При мысли, что нашелся на Москве аспид, убил ребенка и спрятал труп, Cтеньку передернуло. И тут же он сам себе возразил — в сани-то зачем? Ночью снег шел — подкопай сугроб, как все делают, да и сунь, да и завали снежными комьями, да еще сверху присыплет, оно и незаметно выйдет! После Пасхи лишь и обнаружится… Так нет же — в сани!..

Деревнин встретил их на крыльце. Он явно собрался уходить — коли бы в Кремль побежал, так выскочил бы без шубы, в одном подбитом заячьим мехом длинном кафтане.

— Чем разжился, Степа? — благодушно обратился он.

— Вот, мертвое тело в санях нашлось, сказку отобрать надобно.

— У тебя, что ли? — спросил подьячий мужика. — Ну-ка, покажи…

Он поглядел в неживое лицо парнишки и громко, горестно вздохнул.

— Царствие небесное! Какая же это дурища-бабища дитя на ночь глядя в дом не загнала?..

— Вот и я толкую — не сирота! — добавил Стенька, хотя ни слова еще сказать не успел.

Мужика препроводили в избу, что жалась к самой кремлевской стене, и там лишь избавили от тела. Парнишка был помещен на соломе, между молодой еще женкой с разбитой в кровь головой и старым, раздетым до исподнего человеком. Судя по тому, что уши у несчастной женки были разорваны, а на руках недоставало пальцев, погибла она из-за украшений — кто-то, видя, как впотьмах возвращается домой, позарился на сережки с перстеньками. Старый же человек мог попросту пропиться в кружечном дворе до нательного креста и замерзнуть по дороге домой исключительно через свою глупость.

Велев смотрителю раздеть тело и убедиться, что парнишка доподлинно замерз, а не погублен рукой человеческой, Стенька с Деревниным поволокли очумевшего от неприятности мужика в приказ — отбирать сказку.

С шумным вздохом Деревнин скинул Стеньке на руки шубу, сел, достал из перницы упрятанное было перо и снял со стопки чистый бумажный лист.

— Ну, сказывай!

Мужик клялся и божился, что среди его знакомых и родни таких парнишек не видано, и для чего бы горемыке забираться в сани — ему неведомо, а сам он — Васька Похлебкин из Ростокина.

— Знаю я вас, ростокинских воров… — проворчал Деревнин, и тут Стенька выложил на стол деревянную книжицу.

— Ты, Гаврила Михайлович, про это расспроси, — посоветовал негромко.

— А это что за диковина?

— А на мертвом теле найдена, за пазухой.

Деревнин повертел книжицу, попытался одолеть хоть строку — и не смог. Странная грамота пошла по рукам, приказные вертели ее так и сяк, толку же не было никакого.

— Может, письмо затейного склада? — предположил самый юный из подьячих Земского приказа, Аникей Давыдов.

О том, что государь Алексей Михайлович в последнее время сильно увлекался такими делами, подьячие слыхивали, а те, что постарше, могли бы рассказать, что закрытым письмом писались донесения еще покойному государю Михаилу Федоровичу. Сама мысль, что кто-то на Москве такими вещами балуется, была малоприятна…

Деревнин забрал деревянную грамоту, в последний раз попытался одолеть хоть слово — да и махнул рукой.

— Коли закрытое письмо, то какого же черта на дереве писано? — спросил сам себя. — Ничего попроще не нашлось? Бумага, что ли, вздорожала?

— А книжица-то старая, — заметил Колесников. — Совсем ветхая.

— Что же с ней парнишка-то делал? Кому нес? — разумно спросил самый старый и дородный из подьячих Земского приказа, осанистее и бородатее иного боярина, Семен Алексеевич Протасьев.

Ответом было всеобщее хмыканье и пожимание плеч.

— А может, у кого унес? — иначе повернул дело Колесников. — У кого на Москве такие книжицы водиться могут?

— А ведь придется разбираться… — продолжал Протасьев. — Ты, Степа, чай, когда книжицу отыскал, ее не припрятал сразу же, а народишку дал разглядеть. То-то теперь на торгу галдят про замерзшего парнишечку и деревянную грамоту! Вперед, пожалуй, будь поумнее…

— Этого учить — что в ступе воду толочь, — памятуя о прошлых подвигах своего подначального, буркнул Деревнин. — Ладно, братцы, видно, такова моя горькая долюшка. Коли подумать, то книжица это опасная. Кому на ум придет по дереву закрытым письмом писать? Богоотступникам разве…

— Полагаешь в Чудов монастырь снести, пусть святые отцы разберутся? — спросил Колесников. — Ну и пропадет там деревянная грамота! Не вернут святые отцы и не глядя скажут, что книжица еретическая! И шуму раздуют — мы, мол, самому черту соли на хвост насыпать горазды! Им же перед патриархом выслужиться охота. А для него твоя, Гаврила Михайлович, грамота — подарок! Тут-то он и возопит, что совсем народишко обезумел, по дощечкам Богу молится, последнее время богослужебные книги исправлять да новые заводить!

Стенька слушал рассуждения, затаившись и вытянув шею, чтобы ни единого словечка не пропало. Васька же Похлебкин даже не слушал, а мрачно смотрел в пол, потому что — как ни рассуждай подьячие, а тело-то у него, у Васьки, в санях найдено, ему и отвечать…

Деревнин хмыкнул, насупился, поглядел на разложенные дощечки, а когда поднял глаза, так уж вышло, поймал Стенькин взгляд. Взгляд молил: ну, сделай же, батюшка Гаврила Михайлович, хоть что-нибудь!..

— Собирайся, пойдем! — вдруг решил Деревнин. — Есть на Москве один человечек, который в этой деревянной грамоте, может, и разберется. Я даже не удивлюсь, коли у него ее и стянули…

— А кто таков? — спросил Емельян Колесников.

— А справщик Арсений Грек, что в печатне на Никольской обретается.

— Еретик! — грозно возгласил подьячий Протасьев. — За что его на Соловки сослали, а? То-то — за ересь!

— И верно, Гаврила Михайлович, — поддержал товарища Колесников. — Человек он подозрительный, у латинских попов учился и в латинской вере был, потом к туркам подался и турецкую веру принял, это на Москве всем ведомо! Мало ли греческой шелупони за патриархом иерусалимским в Москву притащилось! Хорошо хоть, не все осели, иные и прочь убрались!

— А потом что было-то? — спросил Деревнин. — Арсений сюда уж лет десять как перебрался. Ну, побывал он в Соловках — да сам же владыка Никон его оттуда и изъял! Справщиком не каких-либо, а богослужебных книг поставил! Он, Арсений, много повидал, уж ежели он не растолкует, что это за грамота, то и никто на Москве не растолкует.

Стенька уже был в тулупе и держал наготове деревнинскую шубу с преогромным бобровым воротником. Подьячий, не вдаваясь в дальнейшие рассуждения, сунул руки в рукава и, провожаемый неодобрительными вздохами, покашливаниями и покрякиваниями, пошел к дверям, Стенька, сунув за пазуху деревянную грамоту, поспешил следом.

— А я как же? — спросил Похлебкин.

— Сиди в углу да жди.

— Постой, Гаврила Михайлович! — вспомнил вдруг Колесников. — Третьего дня ты писцам сказки перебелять давал?

— Давал, а что такое?

— Вот, взгляни…

Чтобы не париться, Стенька вышел на крыльцо. У Земского приказа, как всегда, толпился народ. Очередь бурлила, переругивалась, мужики пихались, и кто-то, шлепнувшись на гузно, поехал сидя по накатанной ледяной дорожке. Стенька спустился, обошел дорожку и встал в сторонке, ожидая Деревнина.

Рядом оказался высокий, статный мужик средних лет, в остроконечном меховом колпаке, надвинутом чуть ли не ниже бровей.

— Надо бы песку принести, посыпать, — сказал он. — Еще, чего доброго, кто шею сломает.

— Вот бы и принес, — буркнул Стенька, сгорая от нетерпения.

Деревнин, разбирая огрехи писцов, мог застрять надолго.

— А и принес бы, я знаю, где песка взять, — добродушно отвечал мужик. — Тяжко вам, приказным, приходится. И так за день набегаешься, а тут еще под самым крыльцом такой подарок!

Мужик оказался понимающий!

— Уж точно, — довольный, что собеседник поможет скоротать время, отвечал Стенька.

— И намерзнешься, — добавил мужик.

Где-то Стенька его видел…

Человек, целыми днями расхаживающий по Красной площади, видит столько всяких рож, что куда их всех упомнить! Стенька, судя по благорасположенности мужика, решил, что когда-то оказал тому незначительную услугу — может, воришку отогнал, может, разнял закипевшую было ни с того ни с сего, как это часто случается на торгу, свару.

— Всяко бывает, — копаясь в памяти, отвечал земский ярыжка. — Вот, подьячего своего жду, так одно спасенье — тулуп.

— Да, тулуп у тебя знатный, — похвалил мужик. — А что, не ты ли сегодня на торгу диковину нашел?

— Какую диковину?

— Сказывали, парнишка мертвый, а при нем — деревянная книжица.

— Был такой парнишка. Царствие ему небесное…

— Грешен, люблю диковинки, — признался мужик. — Я-то грамоте учен, коли какая книга полюбится — сам себе и перепишу. А что в той книжице-то было?

— А шут ее знает! — честно отвечал Стенька. — Ни буковки не разобрать.

— Я-то разобрал бы, — похвалился мужик. — А коли что путное — я бы и алтын заплатил, чтобы мне переписать дали.

— Так говорю же — не по-нашему писана!

— Так то и дорого! Может, лексикон какой?

— Что?!

— Лексикон, сиречь словник. Когда справа — по-нашему, а слева — скажем, по-гречески или по-латински писано. Против нашего слова — иноземное, так и учишь. Или, может, космография? Там вообще такие знаки, что не всякий поймет.

— А может, и еретическое писание, — отрубил Стенька. — Еретиков-то много развелось! Вот они закрытым письмом свою ересь писать и наловчились!

— Где ж тот парнишка деревянной книжицей разжился, как полагаешь? — спросил мужик. — Ведь коли она еретическая — стало быть, ему какой-то нехристь подсунул, а?

— Да уж не книжица ли его и погубила? — вдруг сам себя, да еще вслух, спросил Стенька.

— И такое бывало! — подтвердил незнакомый знакомец. — Слушай, Христом Богом молю, вынеси мне книжицу! Раз один только глянуть!

— Алтын, говоришь? — уточнил Стенька.

— Алтын! Это коли переписать дашь. А поглядеть — деньга.

Стенька вздохнул — алтын проплывал мимо носа.

— Отойдем-ка… — И он уже, сдернув меховую рукавицу, полез за пазуху.

Но, видать, и дармовой деньги Стеньке в тот день не полагалось.

— Ты куда, Степа? — окликнул с крыльца Деревнин.

Народ расступился, когда он принялся спускаться. И то — шел плавно, чинно, с достоинством, не хуже иного боярина. Бояр, впрочем, Стенька видывал всяких: как к Кремлю подъезжать — так орлы, как возле Постельного крыльца суетиться в надежде на государеву милость — куры, да и только! И завизжит иной не хуже бабы на торгу…

Стенька развел руками: прости, мол, не судьба! И поспешил к Деревнину, и помог ему перейти скользкое место, и, поскольку толпа скопилась густая, пошел за ним следом, носом в спину. Иначе, рука об руку, они бы по торгу и не прошли.

Печатня была совсем неподалеку, на Никольской.

— А что, Гаврила Михайлович, не найдется ли там другого грамотея, кроме еретика? — спросил Стенька, поравнявшись с начальником и чувствуя, что вольные разговоры не возбраняются.

— Поищем, — кратко отвечал Деревнин. — Грамотеи-то есть, да к ним далеко добираться. На Воробьевы Горы, в Андреевскую обитель.

— И точно!

Добрых десять лет назад государев любимец, книжник и умница, боярин Федор Ртищев надумал завести ученое братство для перевода богослужебных книг. С этой целью он выписал из Киево-Печерской лавры ученых монахов во главе с Епифанием Славинецким. Их поселили в заново отстроенном монастыре и вменили в обязанность обучать желающих греческой, латинской и славянской грамматикам, риторике, философии и другим словесным наукам. Ртищев затевал со временем устроить там духовное училище.

— Ты, Степа, деревянную грамоту-то не забыл?

— За пазухой.

Стенька поскользнулся и чуть не приложился коленом.

Накануне Масленицы дни уж не с птичий нос, как под Рождество, однако темнеет рановато. Хорошо бы Деревнин сразу после посещения печатни и отпустил домой, подумал Стенька, все равно на торгу в такой снегопад уж будет пусто и никаких дел в приказе тоже не предвидится. А мороз понемногу крепчает, зима выдалась посердитее минувшей, и возвращаться домой, в Замоскворечье, когда ночь окончательно накроет город, его улицы с переулочками, — радость сомнительная…

Печатный двор на Москве был не помещен в подходящие по величине палаты, а нарочно отстроен еще при государе Михаиле Федоровиче. В том же году государь и скончался, так что не у кого москвичам спросить, что означает изображение на воротах. При всей своей богобоязненности покойный государь велел поместить там не образ святого, а двух тварей, льва и единорога, виду самого драчливого — оба вскинулись на дыбы, и лев единорога когтит, а тот ему прямо в пасть уставил растущий из середины лба, длинный и узкий, похожий на кончар рог. Над ними обоими была вырезана корона.

Диковинно было — входишь в такие знатные ворота, и перекреститься не на что…

Ученый муж, он же — ведомый еретик Арсений Грек жил то в Чудовом монастыре, в своей келье, то, когда дела случалось много, — при печатне. Справившись у ворот, Деревнин со Стенькой пересекли невеликий двор и поднялись во второе жилье. Там они, постучав и услышав голос, вошли в низкую дверь и молча перекрестились на образ Богородицы, единственный в помещении.

Пораженный великим множеством книг, Стенька понял, что не Грек, а они тут хозяева. Арсений отрекся от суконных расшитых полавочников, стелил войлочные тюфячки, какие в Земском приказе давно бы уже, ухватя двумя перстами, вынесли и выкинули нищим. Он поставил три стола — два длинных, наподобие приказных, и один совсем маленький, для чтения и письма. Очевидно, за ним Арсений сличал написанное и выправлял ошибки в книгах.

Длинные столы были покрыты толстыми томами, застегнутыми и расстегнутыми, слоем не менее чем пол-аршина, и сверху лежали густо покрытые строчками несшитые листы. Стенька украдкой взял было один посмотреть и удивился — влажный! На маленьком столе тоже громоздилось несколько книг, чернильницы же были сдвинуты к самому краю, а подсвечник, видать, не раз валился на пол. Стол даже не был устлан сукном, а широкий, на задастого человека, но с крошечными, словно от детского сиденья, резными подлокотниками стул имел войлочную покрышку самого жалкого вида.

Хозяина, видать, это убожество мало волновало. Он пошел навстречу Деревнину, приветствуя и раскидывая руки, как бы для объятия, но не обнял.

Это был человек невысокий и плотный, в черной потертой ряске, в черной скуфеечке, с крутой проседью в черных же волосах и бороде, носатый, живой и более того — яростный. Он усадил Деревнина, как положено сажать гостя, на лавку, но сам оставался стоять и даже ходил, разговаривая. Стенька удивился было — как же непоседа трудится над книгами. Но вскоре заметил под образом Богородицы высокую подставку. Она была как раскладной табурет, какие уже стали появляться на Москве, только что высокая, человеку по грудь. Когда она стояла раскрытая, один край был выше другого. На красную толстую кожу, натянутую меж двух палок, клали тяжелую книгу, ножки подставки чуть съезжались, кожа провисала и книга оказывалась как бы в углублении, откуда не могла уж свалиться на пол. Стоя было удобно читать и поворачивать страницы.

— Деревянная книжица? — Белая, не знавшая тяжкого труда и даже солнечного света рука протянулась, раскрылась ладонь, и в движении было нечто повелительное.

Стенька достал и вручил.

— О-о… — Арсений Грек не сразу понял, как правильно брать дощечки, и Деревнин со Стенькой невольно переглянулись — надо полагать, не из печатни это диво украдено.

На всякий случай подьячий спросил, не замечено ли какой пропажи. Пропажи замечено не было, и парнишки, служившие при печатне, тоже все оказались живы и здоровы — ученый муж нарочно вызвал ключника, и тот доложил, что и к ужину, и к завтраку все дармоеды явились исправно!

— А не продадите ли книжицу? — осведомился Арсений.

Он уже так ее цепко держал, что Стенька забеспокоился — не пришлось бы силой отнимать.

— Как разберемся, что за книжица, да не из-за нее ли парнишка погиб, то и подумаем, — кругло отвечал Деревнин. — А что, тебе эти буквы известны?

— Кабы известны были! То-то и мило, что впервые такие вижу! Я бы заплатил, сколько надобно.

— Мы в приказе так и сяк рядили — не еретики ли богомерзкое письмо выдумали?

— Нет, батюшка, не еретики… — Арсений задумался, потряс головой, как бы напрочь отрицая такую возможность, и громко хмыкнул.

— А кто же?

— А вы бы мне денька на два, на три книжицу-то оставили! — попросил ученый муж, и в черных глазах была мольба пополам с хитростью. — Я бы в книгах поглядел, похожие знаки нашел!

— И переписал бы для себя, поди? — догадался Деревнин.

— Грех не переписать! Коли продать не хотите. А то бы выменять на иную книгу, а?

— Нет, святой отче, ни продать, ни оставить, ни выменять не могу, потому как это — улика, — твердо сказал подьячий.

— На денек лишь! Эта книга, может, одна такая на белом свете и есть!

— Коли еретики повадились на дереве закрытым письмом писать, то уж точно не одна! — отрубил Деревнин. — Да и на что тебе, святой отче, эти еретические блядни разбирать? Вам тут велено богоугодные книги печатать — вот ими бы и занимались.

— Вот ими-то и занимаемся! — горестно отвечал Грек. — О спасении души лишь печемся! Дельных книг на складах не найдешь — и не старайся. Вот взять хотя бы «Устав ратных, пушечных и других дел…», как бишь дальше-то?

Грек задумался, припоминая мудреное название, да и махнул рукой.

— Когда его Онисим Михайлов завершил? — спросил он Деревнина. — Не знаешь? И я не знаю! Но только было это, когда наш государь еще и на свет-то не народился! А как полагаешь — напечатан «Устав»?

— Нет, разумеется, чего его печатать? — удивился Деревнин. — Вам-то дай Бог букварей на всю Москву запасти! Устав-то не каждому нужен.

— Когда государство ведет войну, — Арсений поднял вверх перст, показывая, что скажет нечто важное, — такие книги у каждого служилого человека должны быть!

— Да есть же книга! — вспомнил подьячий. — И напечатана! Зачем еще другая?

— Есть! Более десяти лет назад, когда государь только-только на царство венчался, перевели для него с немецкого «Учение и хитрость ратного строя пехотных людей»! И велел он эту книжицу напечатать, с немецкими же рисунками! А что проку? Ее лишь любопытства ради читают. А Онисима Михайлова книга — дельная. Ее бы напечатать, рисунки гравировать хоть бы и иноземцам отдать можно!

— Да кому требуется, тот переписать закажет, — возразил подьячий. — Вам же тут велено церковного круга книги печатать.

— И заказывают переписать, вон у меня переписанная стоит! — Грек показал на книгохранилище. — Монахам-то прибыток, да что они в ратном деле смыслят? С ошибками переписывают, то слово, то два выкинут. Мне сказывали, было как-то — в жалованной грамоте в государевом титуле слово случайно выкинули, так подьячего, что писал, батогами били. А в «Уставе ратных дел» слово-то, поди, поважнее того, что в грамоте!

Стенька, услыхав такую крамолу, смутился, но спорить не стал. Тут у них, у книжников, свои понятия, да и не спорить они с Деревниным сюда явились.

Грек оказался въедливый — проявив воинственность своего нрава, и так, и сяк выпрашивал книжицу, насилу от него и отвязались. Посоветовали на прощание бить челом патриарху Никону — пусть велит по окончании следствия изъять деревянную грамоту из Земского приказа и передать в печатню. Государь хотя порой крепко патриархом недоволен, однако на время военных походов его на Москве за себя оставляет, так что власть у Никона — немереная.

— И точно — еретик! — тихо сказал, выйдя за ворота, Деревнин. — Книжицу ему оставь! А потом и следа не найдешь! Скажет — мыши изгрызли!

Мыши были и главными вредителями, и порой — главными спасителями в приказах. Как нужно, чтобы столбцы с делом взяли да и сгинули, так, что концов не сыскать, тут мыши и приходили на помощь!

— Я сразу почуял! — не удержался от хвастовства Стенька. — Видал, Гаврила Михайлович, как я у него книжицу-то выхватил?

И похлопал себя по груди, где за пазухой лежала загадочная улика.

— Ты, Степа, молодец, — похвалил подьячий. — Да только зря мы сходили. Печатня тут ни при чем. Я-то грешным делом надеялся, что парнишка от Грека убежал и книжицу унес. Вот бы и дело закрыли. А теперь розыск только начинается… Ну, Грек! Не иначе, воеводой себя вообразил — военную науку ему подавай!

Безмерно довольный, что Деревнин на равных обсуждает с ним грядущий розыск, Стенька пошел с начальником рядом, тропка меж сугробами была узкая, скользкая, плохо различимая в темноте, и они жались друг к другу, кренясь и покачиваясь, как если бы провели часа два в кружале.

— Черт бы побрал всех еретиков!.. — продолжал Деревнин, и тут из-за сугроба выметнулось черное, чуть ли не крылатое, и рухнуло на головы подьячему с ярыжкой.

Накрытые тяжелой епанчой, оба повалились наземь.

— Караул! — заорал Стенька не своим голосом.

Место было такое, где имелась надежда докричаться до стрелецкого караула. И нужно было иметь немалую наглость, чтобы еще вечером, не дожидаясь ночи, напасть на Никольской, в трех шагах от Красной площади и самого Кремля.

Кто-то треснул по епанче — надо полагать, хотел утихомирить Стеньку, а попал по Деревнину. Подьячий взвыл. Сверху навалилось чье-то тяжелое тело, а может, и два сразу, груз продавил епанчу до утоптанного снега, разделив Стеньку с Деревниным, и подьячий, втиснутый в сугроб, захлебнулся криком.

Уж как воры и налетчики определили, который из двух им нужен — неведомо, а только к Стеньке в кромешный мрак проникла рука и ухватила за грудки тулупа, поволокла наружу. Другая же рука ловко скользнула за пазуху. Третья зажала ему горло, так запрокинув ярыжкину голову, что борода уставилась в самое небо. Тут уж было не до крика и не до караула.

Вдруг хватка ослабла, Стенька был кинут в сугроб по другую сторону дорожки, и тут же раздался скрип снега — налетчики убегали.

— Ка-ра-ул!!! — взвыл ярыжка, выкарабкиваясь. — Гаврила Михайлович! Жив?!?

Он содрал с подьячего старую и грязную епанчу, из тех, какие надевают поверх тулупов от дождя и снега в дальнюю дорогу ямщики, ухватил его за руку и стал вытаскивать из снега. Деревнин отплевывался и кашлял — видать, слюной захлебнулся.

— Кто орет? — раздалось совсем близко.

— Приплелись! — злобно отвечал Стенька. — Как разбой — вас и не докличешься! Как налетчиков догнать — тут у вас брюхо и прихватило!

— Кто таков, сучий сын?! Чего лаешься?! — спросил старший караула, и тут лишь Стенька его признал.

Это были свои же соседи по Стрелецкой слободе, братья Морковы. Они и в караул посылались вместе — Василий, Герасим, Иван да Борис. Старший, Ждан, собирался оставить государеву службу и уже больше занимался иными делами, торговлишкой.

— Ивашка! Бориска! Я ж это, Стенька! Сосед!

— Сосе-е-е-ед?!?

— И точно!

— Что это тут было, Степа?

— Да налетчики же! Подьячего моего поднять помогите! — потребовал Стенька. — Под руки берите! Так! Гаврила Михайлович!..

Деревнин помотал непокрытой головой.

— Шапка! — Стенька кинулся шарить в снегу, отыскал деревнинскую шапку, ударил о колено, чтобы разом выбить, и как мог осторожно нахлобучил начальству на голову. — Надобно его до приказа довести!

— До бабки-знахарки его довести надобно, — сказал Герасим. — Не пришлось бы переполох выливать!

— Сперва — в приказ!

— А чего это на вас напали?

Стенька встал в пень.

— Шапки на месте, шубы на месте, — продолжал Бориска Морков. — Кошели?..

— Грамота!!! — воскликнул Стенька и замер, разинув рот.

— Какая грамота?

— Деревянная!

— Ну, брат, это не подьячему твоему, а тебе бабка переполох вылить должна!

Но Стеньке было не до шуток…

До Земского приказа добежали быстро. Крепкие братья Морковы так с двух сторон подхватили Деревнина — он и ногами, поди, снега не коснулся, по воздуху долетел. Стенька ворвался первый, всполошив подьячих до крайности. Следом внесли Гаврилу Михайловича. И началась суета вперемешку с великим возмущением.

На кого-кого, но на подьячего Земского приказа напасть?!

В трех шагах от самого Кремля?!

О том, что нападение-то было — на земского ярыжку, а подьячему досталось заодно, в тот миг никто и не подумал.

Земский приказ встал на дыбы!

Протасьев, неимоверно ругаясь, грохнул кулаком по столу — горшок с клеем подскочил и раскололся, все кинулись спасать готовые столбцы и чистую бумагу. Аникушка Давыдов порывался сам бежать со стрелецким караулом ловить налетчиков. Емельян Колесников грозился всю Москву вверх дном перевернуть, а особливо — Разбойный приказ, потому что налетчики уж точно пришлые, коли на человека, сопровождаемого земским ярыжкой, напасть осмелились. А ярыжку не признать — это слепым быть надо! Вон же на нем красные буквы, на самой груди, в пядень высотой! Справа — «земля», слева — «юс»!

На Деревнина вдруг напала икота. И Стеньке, пока его отпаивали ледяной водой, пришлось отвечать на все вопросы.

Стало ясно, что налетчики едва не совершили смертоубийства из-за деревянной книжицы…

— Точно вытащили? — не поверил ушам Колесников.

Стенька распахнул тулуп:

— Вот тут лежала! Чуть меня, сироту, не удавили из-за этой блядской грамоты!

Осознав случившуюся нелепицу, подьячие как-то сразу замолчали…

— А грамотка-то непростая… — молвил Аникей.

— Еретическая, говорят тебе!.. — не слишком уверенно добавил Протасьев.

В полной тишине из угла раздался бас:

— А мне-то как быть, батюшки, кормильцы? Товар стоит не прибранный, все разворуют!

Это напомнил о себе всеми позабытый Васька Похлебкин.

Коршунами налетели на него подьячие:

— У тебя в санях тело нашли! Что за тело? Не знаешь? Должен знать! Через это твое тело чуть людей не убили!..

— Да не знаю я ни черта!..

Ругались и разбирались допоздна.

Кто ни заглядывал в приказ — все слышали возмутительную повесть о нападении. И где! В трех шагах! На Никольской!..

Так этого дела оставлять нельзя.

Проучить налетчиков следует, чтобы всей Москве неповадно было!

Пусть знают, каково Земский приказ задевать!

Когда Деревнина отправили домой на извозчике с Аникеем Давыдовым, когда заново отобрали сказку у Похлебкина, старые приказные орлы, Протасьев с Колесниковым, усадили Стеньку перед собой и так принялись допрашивать — бедняга вспотел.

— Одно из двух, — сказал Протасьев. — Либо тот еретик, Арсений Грек, догадался и своих людишек за вами выслал — грамоту отобрать, уж больно полюбилась, либо, Степа, кто-то еще на торгу приметил, как ты ее в приказ понес, и шел за тобой, и вас с Деревниным попросту выследил.

— Да Грек же! — воскликнул Стенька. — Он старичишка драчливый, все бы ему воевать! Я и в келье-то у него насилу ту грамоту отнял!

— Не вопи. Ступай-ка лучше домой, время позднее, да берегись, как бы вдругорядь не напали. А завтра пойдешь туда, где вся эта докука приключилась, поспрашиваешь. Может, кто вокруг того места крутился и торговые люди его приметили?

— Безнадежная затея, — не одобрил Колесников.

— У тебя что получше найдется?

Пора было расходиться. Стенька вышел разом с Протасьевым.

Странно было видеть пространство у крыльца Земского приказа пустым. Тут обычно с раннего утра народ толокся. Они отошли немного.

— Что ж это Емельян застрял? — спросил Семен Алексеевич.

Стенька оглянулся.

Никто не спускался по ступеням, зато некая черная тень взлетела по ним торопливо и толкнула дверь.

— Кого еще черт на ночь глядя несет? — спросил Стенька.

Но не возвращаться же было.

— Может, Емельян с кем условился? — предположил Протасьев. — Мало ли — из Верха кто? Такой человек, что и днем ему приходить невместно, и к себе позвать не может? Дела-то разные бывают. Вот как-то у государыни из покоев чарка пропала — тоже ведь и нам потрудиться пришлось…

И они побрели дальше.

* * *

Треклятый Голован опять отличился.

— Данила!!! — заорал Богдаш, но было поздно.

Парень уже летел в одну сторону, а ведро с водой — в другую.

Богдаш кинулся помогать приятелю.

— Кость-то цела?

Данила ощупал бедро. Больно было чуть ли не до слез.

— Цела вроде…

— Что ж ты не поберегся? — принялся поучать, стоя рядом на корточках, Богдаш. — Знал же, что это за песья лодыга! Я гляжу — он ногу-то к пузу подтягивает и на тебя косится, а харя такая скверная! И как лягнет вбок! Сколько живу — ни разу не видывал, чтобы лошадь вот так, от пуза вбок, копытом била!

— Это он мне что-то припомнил, — Данила вздохнул, припоминая. — Может, что я ему вчера не первому корм задал? И кусаться он лез намедни, да по губе схлопотал…

— Возьми кнут да и поучи его, — велел, подойдя, дед Акишев. — Не то вообразит, будто он тут главный! И будешь ты с ним горькие слезы проливать.

Данила поднялся, взял протянутый кнут, хромая, подошел поближе и пару раз оплел Голована по крупу. Тот подался в сторону, глядя так разумно, будто словами выговаривал:

— А все равно я тебя сильнее уел, чем ты меня!

— Ну, что с ним станешь делать? — спросил Данила. — На мясо разве пустить?

— Коли всех норовистых бахматов на мясо — кого седлать будем? Аргамаков, что ли? — полюбопытствовал Богдаш. — Так они свой жир еле волочат! Ну, сам идти сможешь? Или на закорки тебя брать?

— Сам управлюсь! — Данила не любил принимать помощь.

То есть от Тимофея Озорного или от Семейки Амосова еще мог бы, но не от языкастого и ядовитого Богдана Желвака.

— Как знаешь.

Богдаш пошел по проходу меж стойлами — высокий, едва не головой под самый потолок, и кудри его, удивительной желтизны, были в полумраке как широкий огонек свечи.

— Ишь ты, государевы аргамаки жир еле волочат… — неодобрительно проворчал дед Акишев.

— А то нет? — удивился Данила.

Красавцы-то они были холеные, с лебедиными шеями, и знатно выступали под боярами, звеня заменяющими поводья гремячими цепями, бубенцами на запястьях и даже цепочками в два-три звена на подковах, но коли погнать взапуски любого из этих коней с Голованом, то на первой же версте и станет ясно, что против бахмата им делать нечего.

— Сейчас я тебе, дураку, растолкую, что есть подлинный аргамак, — дед Акишев пошел меж стойлами, даже не глядя, ковыляет ли Данила следом. — Ты в бессмыслице своей полагаешь, будто аргамак — это когда грива по земле метет? Когда хвост хоть веревкой подвязывай? Такого коня под боярыню седлать, бабьим седлом — видал? Вроде креслица! И ездить на нем шагом! Вот — аргамак!

Он указал на сухого, поджарого, хотя корм на государевых конюшнях был хороший, недавно приведенного и еще не изученного конюхами ладного конька.

Позвал:

— Байрам! Байрамка!

Конь повернул голову, посмотрел деду прямо в глаза своими — огромными, темными, пока — спокойными.

— Байрамушка, дитятко… Гляди! Головка у него легкая, малость горбонос, но это еще не примета. Уши длинноватые — вот примета! Холка высокая — еще примета. Зад висловатый… ну, это не главное… А, вот! Щеток у него нет!

В доказательство дед нагнулся, ловко ухватил и, сгибая, приподнял конскую ногу.

— У аргамака грива и хвост небогатые, да их и впотьмах пальцами узнаешь — как шелк. Потрогай!

Данила прикоснулся к черной гриве гнедого конька.

— А вот выведем погулять, осветит его солнышко, и еще примету увидишь. Шерстью он золотист. Бояре не все в конях толк знают. Этого аргамака под себя не всякий возьмет. А он-то и есть самый нестомчивый! Им главное — были бы бока крутые. А для наших дел толстобрюхие не надобны…

Даниле загорелось — взять этого Байрамку да и попробовать, прогнать по льду Москвы-реки, где совсем скоро, на Масленицу, выгородят из снега место для конских бегов. Да какое там! Голован так двинул — ногу до стремени не задрать, больно!

И промаялся Данила два дня, растирая больное место всякой вонючей дрянью, пока не удалось сходить в баню и распарить бедро. И то еще наутро боль чувствовалась.

— Ну, что, убогий, хорошо тебя Голован подковал? — осведомился дед. — Ну да я тебе работу придумал. Ступай в шорную! Будешь там сидеть и трудиться, а оттуда — ни-ни!

Данила уж было обрадовался — наконец хоть кто-то поучит сбрую шить и чинить. Но дед, отлучившись, вернулся со своим любимым лукошком, в котором лежало доверху разного добра, завернутого в холстинки и разложенного по ларчикам.

— Давно пора тут разобраться, — ворчал дед, выкладывая на узкий стол все это имущество. — Вот кто бы мне объяснил, с чего серебро чернеет? Не от сырости же? Вдруг назавтра государь в поход подымется, а у нас не серебро, а хуже грязи подзаборной…

Он стал выкладывать конские оголовья, решмы, бубенцы, что цепляют для звона на конские запястья, гремячие цепи из крупных колец, заменяющие поводья, отдельные чеканные бляхи от ремней.

— И вот чем мы государю сбрую-то украшаем… — Дед Акишев открыл ларчик. — Вот его любимые подвесочки.

Данила не понял — за что их любить? Невидные, не блестящие, что-то тускло-коричневое в серебро оправлено… С острыми кончиками…

— Медвежьи когти это, дурень, — беззлобно объяснил дед. — Сам государь зверя добыл. Большой зверина попался, чуть рогатину не сломал. Государь велел когти в серебро обделать и к сбруе привешивать. Гляди, когтищи-то! Матерый был медведь!

Данила даже рот приоткрыл — оказывается, государь и на медведя хаживал! А он-то думал — все лишь соколами балуется.

— Стало быть, почистишь серебро-то, чтобы сверкало. На оголовье видишь — орел? Чтоб от него искры сыпались!

И все утро Данила добывал эти самые искры…

Ближе к обеду решил поискать Тимофея.

Аргамачьи конюшни были невелики, особо спрятаться негде, притом — на кремлевских задворках, где не только трудились, но и жили в хибарках государевы людишки — пекари, мовники и мовницы, птичницы, весь кухонный чин, даже иные истопники, а истопник в государевых покоях — лицо важное, он не только печами заведует, а и у дверей стоит, стражу несет. Там же в крошечных избушках ютились и местные нищие — чтобы не так далеко было бегать к папертям кремлевских храмов. Один такой домишко, совсем закопченный, занимали Тимофей и Семейка. Чтобы туда перебежать, и одеваться не нужно было — он стоял прямо в конюшенной ограде. Однако бегать сейчас Даниле было несподручно, и он накинул на плечи тулупчик, тот самый, которым год назад снабдили добросердечные девки с Неглинки, и не за услугу, а потому, что стал богоданным крестным сыночка их подружки, Федосьицы.

У самых дверей он увидал Богдана Желвака. Тот нес Тимофею лубяной короб, откуда торчали досточки.

— Принимай гостей! — велел Богдаш, отворяя дверь.

— Принес, что ли? — буркнул занятый делом Тимофей. — Ставь-ка сюда.

Конюхи всякие ремесла знали, не только сбрую — кафтан могли сшить, были такие, что книги переплетали. А иные промышляли изделиями из слюды.

Конечно, изготовить преогромный церковный выносной фонарь-иерусалим, размером поболее ведра, целый терем со слюдяными стенками, с налепленными на подкрашенную зеленым и рудо-желтым слюду прорезными железными кружочками, не всякий умелец мог — да и не так много тех иерусалимов требовалось. А окошко соорудить — это умели многие, и особо удачно трудился Тимофей Озорной.

Данила с Желваком как раз и застали его за делом — Тимофей на доске будущее окошко выкладывал, небольшое, в высоту не выше аршина. Посередине он замыслил круг из многих частей, вписанный в сетку из прямоугольных кусочков, и вот теперь подбирал все это добро по размеру.

— Безнадежное твое ремесло, — сказал Данила, насколько мог, прямо, ведь он только учился разговаривать со взрослыми мужиками на равных, и иногда получалось не совсем учтиво. — Через пяток лет никто о слюде и не вспомнит, все стекло в окна повставляют. Вон государь в Измайлове стекольный завод затевает — и кому на Москве тогда твоя слюда понадобится? А черный люд так и так бычьим пузырем или деревянной задвижкой обходиться станет.

— Никакое стекло тебе такого блеска не даст, как слюда, — отвечал Тимофей. — Иной кусочек, как поглядишь, радугой играет, неяркой такой, легонькой. И нежность есть в слюде…

Данила даже голову набок склонил и рот приоткрыл, услышав от Озорного вовсе неожиданное слово про нежность. А тот, сочтя, что высказал все необходимое, опять занялся слюдой, бережно перекладывая кусочки толстыми, темными, с обгрызенными ногтями, пальцами. Эти пальцы могли так зажать конские ноздри, что здоровый жеребец, от резкой боли теряя сознание, валился к ногам конюха. Они без особой натуги выправляли погнувшееся кольцо сбруи. И они же, поди ты…

— Ничего более не скажешь? — как бы напомнил Желвак.

— А чего тут говорить? К вечеру прошу откушать, чем Бог послал! — с неожиданной учтивостью предложил Озорной и объяснил удивившемуся было Даниле. — Именины у меня. Апостол Тимофей сегодня.

— А ты не в честь Тимофея ли Сицилийского крещен? — почему-то забеспокоился Богдаш.

— А коли бы и так? Не к добру это?

— Меж ними два дня разницы всего. А святого своего праздновать нужно, — строго сказал Богдаш. — Тебе-то хорошо, у тебя святой правильный…

— Да будет тебе причитать, — одернул подкидыша Тимофей.

Желвак потому и звался Богданом, что это имя давали парнишкам от неведомых родителей, выкормленным в богадельнях и отданным на воспитание приемным отцу-матери. И места были в Китай-городе для такого богоугодного дела — три крестца, Варварский, Никольский и Ильинский, где накануне Семика бездетная чета могла выбрать себе из стайки младенцев подходящее чадо.

— Так коли у тебя именины… — начал было Данила радостно, и тут Богдан несильно дернул его за рукав шубы, он и заткнулся.

— Пойдем, не станем мешать, — велел Желвак. — Тимофей к пятнице сделать подрядился, а я ему только сейчас весь приклад для переплета принес.

Они вышли на морозец. Данила вдохнул полной грудью — все же в избушке было и тесновато, и душновато, да еще Семейка что-то мастерил из кожи, так что кислятиной хорошо подванивало.

— Ходить-то можешь, убогий? — грубовато осведомился Богдаш.

— Да кое-как волокусь, — не проявляя к самому себе ни малейшей жалости, отвечал Данила.

За жалость Богдаш бы уж наверняка сказал что-нибудь этакое…

— До торга дойти?

Данила сообразил — следовало купить в подарок имениннику хотя бы большой калач. Тащиться через весь Кремль ему совершенно не хотелось, но выглядеть в глазах Желвака (когда были прищурены — прямо ледяной стынью от них тянуло, так казались светлы и беспощадны) неженкой и болезным дитятком Данила не смел.

— Дойду, чего уж там!

Они пошли мимо государева дворца, меж Благовещенской церковью и колокольней Ивана Великого, вышли к Спасским воротам и оказались на Красной площади, как раз напротив Лобного места. Сейчас, когда никакой торговой казни там не вершилось, вовсю гудел обычный для этого времени дня торг.

Богдаш шел впереди, прокладывая путь, и с высоты своего немалого роста оглядывал ряды. Горд был — не подступись, девичьих взглядов и замечать не желал. Когда бойкая, совсем еще юная женка, оказавшись рядом, как бы ненароком ему на ногу наступила, назвал дурой — негромко, да с превеликим презрением. Данила шел следом, дивясь — да что тому Желваку за вожжа под хвост попала? Вроде иногда и рассказывал он, что нашел-де себе чистую бабу, вдову, у таких-то бояр служит, а поглядеть — так он, дай ему волю, всех баб, как тараканов, бы потравил…

— Челом вашим милостям! — Приветствовавший конюхов мужик, невзирая на тесноту, поклонился в пояс.

— И тебе! — отвечал Богдаш. — А кто таков — прости, не признаю.

— Да Третьяк я!

Данила разулыбался — сам не думал, что так обрадуется скомороху. Даже вышел из-за Желваковой спины, протянув руки. Обнялись, да так крепко — Третьяк крякнул.

— Ну, заматерел ты, совсем медведище!

— Силушка по жилушкам, — неожиданно во всю дурь треснув Данилу по плечу, подтвердил Богдаш. — С конями управляется — любо-дорого поглядеть! Они при нем тише воды, ниже травы!

И вот всегда ведь он так — начинал было издевку, да и замолкал, а ты гадай, мучаясь, — подымет на смех или не подымет?

— Его дело молодое, — согласился Третьяк. — Ничего, и усы еще наживет! И девки за ним стадами ходить будут.

Тут Данила окаменел.

Настасья!

Коли Третьяк на Москву приплелся — стало быть, к Масленице, представления устраивать и денежки зарабатывать. И не один ведь! Не иначе, вся ватага где-то сейчас поблизости… и Настасья!.. Ведь это не его, а ее ватага!.. Она их всех привела!..

Нельзя сказать, что парень так уж часто вспоминал Настасью. И без нее забот хватало. Удовлетворив свое любопытство по части женского пола, он как-то сразу успокоился, словно бы пометил в длинном списке неотложных дел: выполнено. То чувство, внезапное и кратковременное, что кинуло его к Федосьице, растаяло льдинкой в кипятке. Федосьица была зазорная девка, доступная каждому, кто уговорится жить с ней, кормить-поить, прикупит одежек. Дед Акишев, глядя, как парень, еще недавно числившийся в сопливых придурках, все больше делается похож на мужика, вполне определенно обещал следующей осенью женить. И вот, пребывая между Федосьицей и обещанной невестой, Данила был спокоен… был бы спокоен, кабы не…

Ну да, она, ведьма, налетчица, сумасбродная, как все девки с Неглинки вместе взятые, дерзкая, отчаянная и в смехе, и в горести…

Как-то она приснилась. Наутро, вспомнив сон, Данила густо покраснел. Долго думал — нужно ли о таких видениях докладывать попу на исповеди… Решил не смущать попа.

— Толку с тех девок!.. — буркнул Богдаш. — А что, как ватага? Филатка? Лучка?

Про Настасью не спросил, словно ее и на свете не было! Словно и не ее спасал в ночном лесу от налетчиков Гвоздя…

— Собрали мы к Масленице ватагу, — отвечал Третьяк. — Даже с Томилой помирились. Да только сдается, что напрасно. Вы его тут часом не встречали?

— Где, на Москве? — пока Богдаш собирался спросить, что еще за Томила, выпалил Данила. — Так Москва велика, а мы-то все больше в Кремле, на конюшнях.

А сам подумал, что неплохо бы заманить того Томилу именно к конюшням и кликнуть Тимофея с Желваком.

Данила прекрасно помнил, как скоморох пытался оскорбить Семейку, как нарочно напился в «Ленивке», чтобы не сопровождать в опасном деле Настасью. И если бы конюхи легонько поучили его уму-разуму — ему бы это лишь на пользу пошло.

— Да ведь у самого Кремля-то я его, дурака, и потерял. Шли вместе, я отвернулся, знакомцу поклонился, а он и пропал! — пожаловался Третьяк. — У нас на него вся надежда была, он же голосистый! Прибаутки все знает, потешки, поет, пляшет. Не иначе — бойцы сманили! Им ведь тоже скоморох нужен, накрачей — в накры бить. И ведь уж совсем срядились, и слово дал, что с другой ватагой не пойдет…

— Коли найдем — куда присылать? — спросил Богдаш.

Третьяк задумался.

— Да он, поди, и сам знает, где нас искать, — осторожно сказал скоморох.

И то верно — мало ли кто признает его в толпе. Скоморохам на Москве бывать не велено. От случайного зловредного знакомца убежать нетрудно. А вот коли такой знакомец услышит и запомнит место сбора — быть беде!

Третьяк обещал прислать за конюхами, когда на Масленицу начнутся представления. Праздник длится неделю, весь город шумит и гудит, за всяким бездельником, питухом и горлопаном стрелецкие караулы не угонятся, сами, поди, к последнему деньку ногами кренделя выписывать станут. Вот и повезет, с Божьей помощью, показать свое мастерство, потешить москвичей да и денежек набрать побольше…

Расставшись со скоморохом, конюхи пошли выбирать большой нарядный калач в два алтына ценой. Перебрав и перетрогав немалое количество этого добра, изругав матерно пятерых сидельцев и получив в ответ пуда полтора того добра, что на вороту не виснет, взяли самый упругий, самый румяный.

— У меня тесто скважистое, — хвалился продавец. — Мой и за неделю не зачерствеет!

Подарок поскорее, пока хватает силы удержаться и не отломить кусочек, понесли в Кремль.

— Семейка сказывал, по-татарски «калач» значит — будь голодный. Должно быть, даже если сыт по горло, увидишь — и есть захочешь, — объяснил Богдаш. — Давай, поторапливайся! Не то за другим калачом возвращаться придется!

Словно напрочь забыл, что Данила хромает!

Стараясь идти ровно, Данила поспешал следом. Не хныкать же — подожди, дяденька, ножка болит! А тут еще и снег с неба рухнул — как будто нарочно его там неделю копили да весь на Красную площадь и вывалили. Поневоле спешить нужно — такой здоровый калач за пазуху не спрячешь.

У Никольских ворот кто-то пихнул Данилу в бок. Человек, видать, спешил, да только семь раз подумать надо, прежде чем с государевыми конюхами так обходиться. Данила рванул наглеца за рукав, норовя поставить к себе лицом, и тот, скользя, повернулся. Но тут же стряхнул с себя Данилину руку и, боком ввалившись в толпу, замешался в ней, пропал за снегопадом.

— Томила! — крикнул парень.

— Чего орешь? — обернулся к нему Богдаш.

— Я Томилу видел!

— Ну и что? Невелико сокровище, чтобы из-за него глотку драть. Третьяк его потерял — он пусть и орет.

— Я его добуду! — грозно заявил Данила. И кинулся следом.

О том, что Томила дружил с кулачными бойцами, был своим человеком в их любимом кружечном дворе, «Ленивке», да и сам считался бойцом не из последних, Данила не то чтобы не подумал, нет, скорее даже очень хорошо об этом подумал. Да ведь он шел не один и был уверен, что Богдаш его в беде не бросит. А Богдан Желвак — косая сажень в плечах и злость в драке неописуемая. Как будто всему миру мстит за то, что рос подкидышем в богадельне.

Данила не ошибся — Богдаш поспешил следом.

— Ишь, уковылял! — Товарищ поймал его за плечо. — На кой тебе тот Томила? Взять его разве к Тимофею, заставить срамные песни петь?

— Гляди ты — к Земскому приказу прибился!

Томила и впрямь был обнаружен у самого приказного крыльца. Но наверх всходить не стал, а сразу затесался в толпу челобитчиков. Ростом он был с Желвака, и его высокий остроконечный меховой колпак торчал приметно.

— Может, с кляузой туда приплелся?

— На Третьяка с ватагой, что ли, просить?

Сама мысль, что скоморох открыто зайдет в приказ и станет там пространно излагать свои скоморошьи беды, насмешила конюхов чрезвычайно.

Они вошли в Никольские ворота и через весь Кремль направились к Аргамачьим конюшням. Там припрятали калач и занялись обычными своими делами — уж чего-чего, а дел на конюшнях всегда хватало.

Вечером собрались в Тимофеевой избенке. Были позваны дед Акишев, без которого ни одно празднование не обходилось, и кое-кто из стряпчих конюхов. Данила, как самый младший, был на подхвате и помогал накрыть на стол.

Это было нехитрое мужское застолье — с солеными огурцами да рыжиками, с квашеной капусткой, с мясным пирогом, все — покупное, с торга, и лежали посередке пять румяных дареных калачей, одинаковых, как будто один пекарь лепил.

Наконец, когда все миски, чарки, баклажки и сулейки уже стояли в должном порядке, Данила присоединился к старшим.

Разлили по чаркам зеленоватое вино, поднесли к губам и дружно повернулись к имениннику. Сейчас бы полагалось первым делом выпить за царя-батюшку, потом за все царское семейство, и добраться до Тимофея понемногу, когда уж большая баклага будет на исходе. Но все за столом были свои, долго засиживаться и много пить не собирались. Опять же — не пированье, чтобы свято порядки соблюдать.

— Быть добру! — сказал Тимофей и совсем было отхлебнул вина, но в дверь постучали.

— Заходи, добрый человек! — позвал именинник.

Дверь приоткрылась, но гость на пороге не встал. Он глядел из холодной темноты, словно требуя, чтобы к нему туда вышли. И лицо гостя было собравшимся знакомо — Семейка, поставив чарку, направился в сени. Просовещался он с гостем недолго, выпроводил его, вернулся и сказал:

— Велено в Верх поспешать. Тебе, Богдаш, Тимоше, мне и Даниле.

— На ночь глядя? Ишь, неймется им! — удивился было Родька Анофриев, но удивление было с изрядной долей зависти — его-то, питуха ведомого, никто за важным делом в Верх не позовет…

— Быть добру! — упрямо повторил Тимофей и единым духом выпил чарку. — Ешьте, пейте, гости дорогие. А мы, может, еще и вернемся.

Приказ тайных дел размещался при самых государевых покоях, чтобы дьяк Дементий Башмаков со своими подьячими всегда был под рукой.

Конюхи прошли узким и низким коридорчиком, встали перед дверью с полукруглым верхом и, как по приказу, перекрестились. После чего Тимофей, как самый старший, поскребся ногтем.

— Заходите живо! — велел Башмаков.

Он был в покоях один, и по лицу видно — сильно чем-то озадачен. Настолько озадачен, что четыре человека ему в пояс поклонились, а он на них и не взглянул, уставясь в разложенные по столу столбцы.

— Твоя милость звать изволила? — обратился Озорной.

— Поближе подойдите, молодцы…

Дьяк поднял голову и поочередно поглядел в глаза Богдану, Тимофею, Семейке и Даниле.

Данила не впервые видел этого человека, еще довольно молодого для такой важной должности. С виду Башмаков был невысок, не румян, вообще неприметен, и, случись Даниле выбирать для него наряд к лицу, ходить бы дьяку в потертой ряске, в клобучке, в смирном платье. Ему, с его ранней плешью, хоть скуфеечку бы носить, из-под которой благопристойно свисали бы легкие светлые волосы. Однако, несмотря на зиму, был он в покоях без головного убора.

Конюхи встали перед столом. Встал и он — ростом вровень с Семейкой, а уж на Данилу ему приходилось глядеть снизу вверх, за последние месяцы парень вершка полтора, не меньше, прибавил.

— Такое дело, молодцы. Не для лишних ушей… — Башмаков задумался. — Слыхали, что сегодня на торгу было?

— Нам по торгу разгуливать некогда, мы государеву службу исполняем, — ответил за всех Озорной, как если бы и не он полдня возился с заказанным слюдяным окошком, отняв это время у бахматов и аргамаков.

— Это славно. Так вот — на торгу грамота сыскалась, писанная закрытым письмом, вдобавок — деревянная. Попала она в Земский приказ. Там дурак-подьячий вздумал ее в печатню на Никольской снести, чтобы определили, откуда такая взялась. А как из печатни выходил — тут на него напали и грамоту отняли. И где она теперь — неведомо.

— Деревянная грамота? — переспросил Богдаш, словно бы не веря ушам.

— Вроде книжицы, и вся исписана письмом затейного склада. Мне эта грамота нужна.

— Как же мы, батюшка Дементий Минич, ее сыщем? — Тимофей даже развел руками. — Мы и вообще в грамоте-то не сильны! Пусть бы твоя милость побольше рассказала!..

— Сам бы я желал побольше знать… — тихо сказал на это Башмаков. — Видите — не подьячих своих посылаю, не Земского приказа дураков! Кроме вас, молодцы, некого, потому что дело, может статься, государственное. Более не скажу. И вы тоже не спрашивайте. Найдете грамоту — награжу по-царски.

— Коли не твоя милость — кто нам расскажет, где грамота сыскалась, как снова пропала? — задал разумный вопрос Семейка.

— Вот сказки, что в Земском приказе от тех двух дураков отобраны, — Башмаков подвинул к Семейке лежащие на столе столбцы. — Я бы вас с ними свел, да только нельзя, чтобы хоть одна живая душа знала, что я вас искать грамоту послал. От нее дорожка, может, к Посольскому приказу тянется, а может, и повыше…

Конюхи переглянулись.

— Так твоя милость нам с собой, что ли, столбцы дает? — спросил Тимофей.

— Посидите над ними, подумайте. Завтра спозаранку пусть… — Башмаков на миг запнулся, припоминая имя. — … Данила принесет. Истопнику моему Ивашке передаст. А теперь ступайте. И открыто ко мне по этому делу не ходите. Коли будет нужда — ближе к полуночи, Ивашку вызовете, он ко мне проведет. А это — на расходы.

Он взял со стола заранее приготовленные деньги четыре полтины, вручил Озорному, вложил в ладонь крепко и, пришлепнув, сбил Тимофеевы пальцы вокруг денег в кулак.

— Ну, с Богом!

С тем конюхи и убрались.

— Отродясь его таким пасмурным не видывал, — сказал про Башмакова Тимофей, когда они спешили обратно в избушку — праздновать именины.

— Погоди, свет, сядем — разберемся, — пообещал самый грамотный из четверых, Семейка.

Из всех гостей остался только дед Акишев. Прочие знали, если конюха, такого, как Желвак или Озорной, на ночь глядя зовут в Верх, то вернется он, пожалуй, недели через две, хорошо коли не пораненный. А дед Акишев уже не столько знал, сколько чуял. И чутье сообщило ему, что не более как через час товарищи вернутся.

Дед сидел за столом, освещенным лишь огоньком от лампады, маленький, постоянно зябнущий и не спускающий с плеч тулуп даже в натопленной горнице. Сидел себе тихонько и ждал. Может, молитвы про себя твердил, может, задремал. И всем четверым вдруг так сделалось жалко деда Акишева — был ведь мужик в полной силе, и теперь его слово на конюшнях много значит, и дожился — только и осталось, что ожидать воспитанников своих, пытаясь придать им сил ожиданием и молитвой, а, может, в какую-то страшноватую минуту и спасти, помянув перед образами имя… А и воспитанники-то уже мужики немолодые, Тимофею сорок, Семейке под сорок, Желваку — и тому тридцать стукнуло.

Поблагодарив деда, что дождался, вежливенько его до конюшен проводили и сели разбираться со столбцами. Для такого случая не только сальную свечку на стол поставили, но и железный светец вытащили, и лучину в нем хорошую зажали, и круто ее наклонили, чтобы поярче горела.

— Давно не виделись! — воскликнул Семейка. — Данила, знаешь ли, у кого эту сказку отбирали? У друга твоего сердечного, у Стеньки Аксентьева! Вот кто первым-то дураком был!

Он развернул второй столбец.

— Гляди ты, и Деревнин туда же впутался…

Прочитал, что стряслось с подьячим, и вздохнул:

— Жалко человека!

Третий столбец был сказкой Васьки Похлебкина из Ростокина.

— Никто, стало быть, ничего не ведает и ничего не разумеет, — сделал вывод Тимофей. — Ох, грехи наши тяжкие! Неужто у Башмакова подьячих не нашлось, чтобы их этим делом озадачить?

— То-то и оно! — сказал сообразительный Богдаш. — Коли нас вызвал — стало быть, подьячим веры нет! Даром он, что ли, Посольский приказ поминал? И — выше! Как ты, Тимоша, твердишь — имеющий уши да слышит.

— Я вот краем уха слыхал, подьячего одного в Посольском приказе на горячем прихватили, — сообщил Семейка. — Вроде бы он с немцем из Кукуй-слободы сговорился и какие-то важные столбцы ему вынес, грамоту какую-то для него переписал…

— А я о чем толкую! — воскликнул Богдаш.

— Да тише ты, нишкни… — одернул его Озорной. — Стало быть, Башмаков уже и к своим подьячим веры не имеет?

— Какая уж тут вера, коли грамота закрытого письма пропала! — не унимался Богдаш.

— Не галди, свет, — призвал его к порядку и Семейка. — Во-первых, не пропала, а сыскалась. Во-вторых же, как полагаете, почему вдруг не бумажная, не пергаментная, а деревянная?

— А шут ее ведает, — за всех присутствующих ответил Тимофей.

— Вы, светы, про вощеные дощечки слыхивали? По которым острой палочкой или косточкой буквы царапают, а коли написанное больше не требуется, то заглаживают и снова пишут.

— Точно! — воскликнул Данила.

В оршанской школе как раз на таких дощечках он и учился писать.

— Погоди, Семейка! — одернул Тимофей. — Поглядим, что в точности про ту грамоту в столбцах сказано!

Богдаш стал развивать задом наперед столбец со сказкой Деревнина, Семейка — со сказкой Стеньки Аксентьева. Он нашел нужное место первым.

— Вот, слушайте! «А доски те деревянные, в пядень с небольшим длиной, в вершок толщиной, а досок четыре или пять, поперек исписаны, знаки не нашего письма, а связаны ремешками». Вот, более ничего…

— «Дщицы в две пядени вдоль, пядень с четвертью поперек, по углам дырки, а дщиц семь или восемь, буквы черные словно врезаны, письма чужого, мелкие», — прочитал Семейка.

— Ну, где тебе тут вощеные дощечки? — спросил Тимофей. — Я тебя спрашиваю!

— А я тебя — скажи, где тут правда? — Семейка отобрал у Богдаша столбец. — У одного грамота в две пядени, у другого — в пядень с малым. У одного — четыре, у другого — восемь! И как бы можно было врезать мелкие буквы? Чем? Вот чтобы процарапать — такая палочка есть, сам видывал.

Богдаш и Тимофей переглянулись — и точно, обе сказки друг другу противоречили. Объяснить несообразность они уж никак не могли, потому Тимофей махнул рукой — мол, черт ли ведает этих подьячих! — а Богдаш рукой же сделал Семейке знак продолжать.

— Вот и раскиньте мозгами. Коли кто из подьячих, Посольского ли, Тайных дел ли приказа сговорился немцу, или голландцу, или хоть турку склад закрытого письма продать, то станет ли этот человек выносить грамоту, тем затейным складом писанную, или перерисует что надобно на таблички да при опасности мигом с них все и сотрет? Может, ему и таблички-то из Немецкой слободы прислали?

— Ах ты, песья лодыга! — воскликнул, первым осознав случившееся, Данила.

Немалая часть государевой переписки велась через Приказ тайных дел и именно закрытым письмом. Уж кто-кто, а конюхи знали это доподлинно — они и сами письма возили, и ключи к затейному складу. И ежели в Кукуй-слободе такая вощеная дощечка окажется — хорошего мало.

Да и на Москве ей, коли вдуматься, зря болтаться нечего. Многие богатые купцы дорого заплатят, чтобы знать, какие приказания шлет государь воеводам во Псков или в Архангельск.

А хуже всего — что есть в том ли, ином ли приказе еще один сучий сын, стервец, выблядок, который может и еще раз переписать на дощечки ключ к закрытому письму да и продать, коли хорошо заплатят… Вот кого выследить надобно! На это Башмаков и намекал!

— Ну, с чего начнем? — деловито спросил Тимофей, встал и повернулся к образам. — Господи Иисусе, и ты, Матушка Пресвятая Богородица, благословите розыск вести!

Затем перекрестился, сел и запустил пятерню в давно не стриженные космы. Поскреб так, что громкий скрип раздался, вздохнул и уставился на Данилу:

— Ну, младшенький, тебе первому слово!

— Надобно докопаться, кто таков тот парнишка! — выпалил Данила. — То, что он не из печатни, уже ясно.

— Откуда тебе ясно? — удивился Тимофей.

— Ну… — Данила задумался. — Коли бы он из печатни, от этого самого еретика, как там его, деревянную книжицу унес, тот бы ее сразу признал…

— Ты греков еще не видывал! — высокомерно сказал Богдаш. — Хитры, черти! Он, Арсений, грамоту, может, и признал, да не проболтался. Судите сами, братцы: Арсений — иноземец, у него наверняка в Немецкой слободе знакомцы есть. Ежели в той грамоте и подлинно ключ к письму затейного склада, то Арсений вполне может оказаться при передаче такого товара посредником!

— Ну-ка, растолкуй! — потребовал Тимофей.

— Не всякий подьячий в Немецкую слободу потащится знакомства заводить — кому они, немцы, надобны? Но и немцу, коли такая тайная нужда до Посольского приказа подьячего, тоже до него добраться трудно. Непонятно, на какой козе подъехать. В таком богопротивном деле, я полагаю, без посредника не обойтись. А Грек как раз подходит: его и наши все знают, и немцы…

— И знают его за еретика и хитрюгу, что тоже важно, — добавил Семейка. — Стало быть, коли деревянная книжица, неведомо кем списанная, была у Арсения в печатне, с чего бы парнишке ее уносить?

— Написано же — все парнишки, что при печатне служат, на месте обретаются, — напомнил Данила.

— Ну, Грек и соврет — недорого возьмет, — напомнил Богдаш. — Стало быть, нужно разведать, не его ли парнишечка… Это — первым делом.

— Коли ты предложил, ты и возьмешься? — спросил Семейка.

— Придется!

— Коли Богдаш прав, то весь узел в печатне завязался, там его и распутывать будем, — сурово сказал Тимофей. — Ишь, богоотступники! Доберусь я до вас!

Данила с Семейкой переглянулись.

Близилась Масленица, а за ней — Великий пост, когда Тимофеево желание бросить конюшни и уйти в тихую обитель наливалось новой силой. Случалось это с ним раза два-три в году. Товарищи норовили такой опасный миг укараулить и принять меры. В прошлый раз напоили Озорного до бесчувствия, в позапрошлый — поклонились подьячему Бухвостову пирогом в три алтына и две деньги, он и отправил Тимофея с двумя стадными конюхами в Рязань — встречать караван коней, который татары, собрав в Астрахани, гнали на продажу в Москву.

Очень уж не хотелось им отпускать Тимофея в обитель!

— Может, прав, а может, и нет, — заметил Семейка. — Стало быть, светы, или молодцы из печатни Земский приказ опозорили, или какие иные. Ты, Данила, полагаешь, что печатня тут ни при чем?

Данила задумался.

— Ну, чего замолчал? — буркнул Тимофей.

— Коли парнишка из печатни… — Данила пытался выстроить в голове то, что еще не имело четких очертаний, и, как на грех, слова в голову лезли какие-то не те. — Коли его с грамотой послали…

— А коли он ее выкрал? — возразил Богдаш.

— Так все равно знал бы, куда с ней бежать! Не для себя ж он ее выкрал! На черта она ему сдалась! — Данилу прорвало. — Что ж он с ней на торг забежал? Туда, где сани стоят?!

— Может, ему там место назначили? — предположил Семейка.

— По торгу сторожа ночью ходят, коли кто там место на ночь глядя назначит — не обрадуется, — возразил Тимофей. — Так дубинкой погладят!..

— Может, условились, что он в сани грамоту подложит? А, светы? — продолжал предполагать Семейка, и слова его казались глуповаты, однако Данила уже знал повадку товарища. Семейка словно предлагал: вот я дурости говорю, а вы, светы, мне по-умному возразите, так мы и до истины, чего доброго, доберемся…

— А он и сам туда с книжицей залез? Не-ет! Не то!

— Может, в ином месте замерз, а его в сани подложили?

— Какого лешего?!

— Вместе с книжицей?

Семейка, Богдаш и Тимофей предполагали, Данила вдруг замолчал.

Разгадка была рядом…

Он вспомнил недавнее… недавнее и уже такое далекое…

Когда его вместе с отцом привели с белорусским полоном на Москву, а Москва еще от чумы опомниться не успела… когда бесславно умер отец, успев перед смертью походить по дворам с протянутой рукой… когда сын, ухватившись за шляхетскую гордость, как утопающий за соломинку, забрался в дом, хозяев которого забрала чума, помирать голодной смертью…

И этот мальчишка, которого убивали не голод, не холод, а полнейшее одиночество, вдруг ожил на миг, подсказал!..

— Стойте! — Данила прервал спор, легонько треснув кулаком по столу. — Понял я! Он убегал от кого-то, парнишка тот! Убегал — и добежал до торга! Там и спрятался! А тот, кто догонял, на торг не сунулся — там сторожа! Парнишка сидел, сидел под рогожей, боялся вылезть, да и задремал!

— От кого же он убегал с грамотой-то деревянной?

— Может, украл у кого?

— Для чего бы младенцу такие вещи воровать?

— Может, младенца послали грамоту передать, а за ним недобрый человек увязался?

— Точно!

Уже не понять было, кто высказал эту мысль, может, и двое сразу.

— И с чего мы взяли, что парнишка непременно при печатне кормился? — спросил Богдаш. — Может, тот еретик Арсений нарочно кого из своих попросил сына или внука привести, чтобы с грамотой послать?

— Стало быть, родитель тот уже давно сынка ищет! — догадался Тимофей.

— Не хотел бы я сына в избе Земского приказа найти… — Семейка даже поежился.

— Сперва по родне, по знакомцам побегает, а потом добрые люди надоумят и до Земского приказа дойти… — Тимофей тоже пригорюнился. — Ох, грехи наши тяжкие… Знать бы, как парнишку кличут, — панихидку бы велел отслужить, ей-богу!

— Ты, гляжу, уж и начал! — одернул его безжалостный Желвак. — Рано или поздно кто-то за парнишкой в Земский приказ явится, и тому человеку тело отдадут. Так надобно пойти в избу, где мертвые тела выставляют, и сказать смотрителю…

— Нет, — прервал Семейка. — Коли нас, конюхов, там увидят и услышат, как мы вопросы задаем, то сразу станет ясно, откуда ветер дует — из Приказа тайных дел! А вот подослать кого не мешало бы.

— А кого? — Богдаш почесал в затылке. — Наши-то знакомцы сплошь кремлевские. Придет, скажем, истопник Ивашка, а его и опознают, и подумают — что бы сие значило? В Верху, что ли, о парнишке знать хотят? Нельзя!

— А твою бабу? — предложил Данила. — Ты ж говорил, что нашел себе одну, чисто ходит и лицом хороша, у бояр служит. Пусть бы она пришла — племянник, что ли, у нее пропал или крестник?

Богдаш как-то настороженно поглядел на Данилу.

— Дура она у меня, — признался, подозрительно долго перед тем думав. — Все перепутает.

— За бабами это водится, — подтвердил Тимофей.

— Не за всеми! — возразил Данила.

Девки с Неглинки, с которыми он невольно свел знакомство и дружбу, были шалавы, но не такие уж дуры.

— А ты что, берешься умную сыскать? — полюбопытствовал Желвак. — Ну, Бог в помощь…

Он так это язвительно сказал, что Тимофей засмеялся, а кроткий Семейка, сторонившийся подобных бесед, улыбнулся.

— А что, и сыщу. Уговорюсь — добежит до избы, скажет, что братец пропал, расспросит…

— И выдаст тебя первым делом!

— Не выдаст!

— А кто такова? — Богдаш прищурился. — Не с Неглинки ли?

— А коли и так?

— Твоя, что ли?

Конюхи переглянулись. По всему было видно — не полюбилась им Федосьица.

— Да я ее полгода уж не видел, — честно сказал Данила. — Другая девка есть. Коли ей две или три деньги дать — и пойдет, и расспросит как надобно.

— Ну, денег нам Башмаков выдал достаточно, и как раз на такие нужды, — заметил Семейка. — Завтра с утра сможешь свою девку подослать?

— С утра-то как раз и смогу!

Спозаранку Данила, лба не перекрестив, побежал в баню. В ту всем добрым людям известную, на Москве-реке, напротив Китай-города, куда нанялась служить Авдотьица.

Уходя с Неглинки, она решила — коли не полюбится служба, так можно и вернуться обратно. Служба полюбилась, хотя нанялась Авдотьица в самое горячее время, летом, когда печи в избах и домовые бани каждый день топить не велено, так что вся надежда — на общественную мыльню. Зимой же многие своими баньками обходились, хотя к хорошей девке-растиральщице все равно хаживали.

Топить печи и водогрейные очаги начинали с ночи, а ранним утром в бане было пусто — не такое место, куда чуть свет понесешься. Данила отыскал Авдотьицу на дворе, где она с другими девками носила воду.

— Бог в помощь! — сказал, кланяясь, и поманил пальцем — отойдем, мол, дельце есть.

Авдотьица кивнула, донесла коромысло с липовыми ведрышками до сеней и вернулась уже со свободными руками.

— Как нога-то? — спросила.

Когда Голован приласкал Данилу копытом, как раз сюда и потащили его товарищи лечиться. Сама Авдотьица править такие ушибы еще не умела и позвала лучшую из бабок, обретавшихся при бане и неплохо тут кормившихся. И сама заглянула в угол, где бабка растирала Данилу, убедиться, что все ладно. Данила застыдился — он все еще неловко себя чувствовал в толпе голого народу обоего пола, но Авдотьицу такие глупости уже не беспокоили.

— Хожу потихоньку. А ты тут как?

— Да тоже, с Божьей помощью, потихоньку.

Девка смотрела на него, рослого парня, сверху вниз, а он на нее — снизу вверх и с восхищением. Не у всякого мужика такая стать, такие широкие плечи, как у этой Авдотьицы, хотя сама она от этого тайно мучится. И среди зазорных девок оказалась, видать, лишь потому, что на такой нешуточный рост жениха не нашлось…

— Две деньги заработать хочешь?

— А три? — сразу спросила она.

Данила усмехнулся — не иначе, вздумала на приданое копить.

— Можно и три, — согласился он. — Сейчас, пока ты еще одета, беги на Красную площадь. Где Земский приказ — знаешь? Так к той избе, куда мертвые тела свозят для опознания.

— И чье же мне тельце-то опознавать?

Улыбка у нее была замечательная, белозубая, и румянец некупленный, и глаза ясные, и коса знатная. Убрать бы пол-аршина лишнего роста — и любой под венец поведет. Да вот незадача — убрать нечем…

— Лежит там парнишка лет десяти или чуть поболее… — Данила призадумался, вспоминая, что было в тех столбцах, которые Семейка понес возвращать в Приказ тайных дел. — Шубейка на нем коричневым сукном крыта, сапоги желтые, волосом рус. Ты приди, будто братца или племянника ищешь, вторую ночь дома не ночевал, мать его поругай — мол, плохо за сыном следила. И про того парнишку поспрашивай — недавно, видать, принесли, еще родные не спохватились.

— А коли его там не будет?

— Ну, ты ж разумница, не мне тебя учить! Ты у смотрителя разузнай — коли детей мертвых приносят, как розыск идет, как родителей ищут? И тут же — назад!

— А где ты меня ждать будешь с четырьмя деньгами?

Данила крякнул и усмехнулся.

Нахальная девка ему все же нравилась, хотя о том, чтобы по крайней мере поцеловать ее, он и не помышлял.

— У самых Никольских ворот. Там народу много — я и замешаюсь…

— Ну, гляди…

И вроде никаких вопросов не задала сперва — сразу, без рассуждений, сбегала куда надо, отпросилась ненадолго. И потом, как по льду переходили Москву-реку, тоже о незначительном толковала — о Феклице, о будущей Масленице, о банных своих делах. Данила все беспокоился, не заведет ли речь о подружке Федосьице? А пуще того — не вспомнит ли о Настасье?..

Что-то, видать, Авдотьица чуяла! Что о Федосьице молчала — так ведь знала, что у подружки с Данилой размолвка, и чужому в такие дела встревать не след. А вот как она догадалась о Настасье ни слова не вымолвить?

И хотелось Даниле услышать про чернокосую гудошницу, и боялся выдать себя…

Уже когда на Красную площадь входили, а там как раз торг разгорался, в великом шуме и гаме спросила Авдотьица:

— А что, парнишечка-то, видать, убитый?

— Замерз до смерти, — отвечал Данила. — Ну, ступай с Богом, а я — к воротам. Тут и разойдемся.

Он неторопливо пошел по торгу, сторонясь зазывал. Нужно было так лениво пройтись, чтобы выйти к Никольским воротам не сразу и поменьше возле них околачиваться. Как знать — долго ли там Авдотьица расспросы вести станет?

Девка управилась быстро.

— Идем скорее! — велела она.

И потащила Данилу за собой в самую гущу толпы.

— Ну, что? — спросил он.

— Где мои четыре деньги?

Монеты ждали, уже зажатые в кулаке. Авдотьица стянула рукавицу и спрятала туда свой заработок.

— Ну, как, приходили?

— Лежит твой парнишечка… Я все, как ты учил, сказала: племянника ищу, мать у него выпить не дура, с таким же пьющим человеком связалась, боюсь, как бы он племянника не пришиб да не бросил под забором.

— Это ты хорошо выдумала, — подивился бабьей смекалке Данила. — И что смотритель?

— Вот, говорит, других парнишек нет. Поглядела я на него, Данилушка, веришь ли — слезы на глаза навернулись. Лежит, личико беленькое, волосики светленькие, рубашечка на нем вышитая… Знаешь ли что, Данила? Он дома был любимый сынок! Его чистенько водили! Значит, и мать должна сыскаться! Коли жива!

— Постой, постой! Ты что это говоришь?

— А то и говорю! Не из нищего житья парнишечка. И коли никто его не ищет — уж не порешили ли его родителей? Их убили, а он убежал, забился куда-нибудь со страху, да и замерз!

— Ого! — такое ни Даниле, ни конюхам на ум не приходило.

Вот тут уж концы с концами сходились. Старшие — родители ли, опекуны ли, — ввязались в темное дело с деревянной грамотой, из-за которой в трех шагах от Кремля чуть подьячего не убили. Может, и было где-то за высоким забором побоище, а парнишка успел убежать, да и книжицу с собой унес? За ним погнались и…

— И впрямь ты разумница! — убежденно сказал Данила. И тут же крепко задумался.

Как выяснить, было ли на Москве той ночью такое убийство, что бабу с мужиком и всех домочадцев злодеи порешили, а одно дитя пропало без вести?

Это могли знать только в Земском приказе, да и то вряд ли.

Хорошо, коли та семья с соседями ладно жила. Бабы чуть ли не каждый день друг к дружке в гости бегают — сразу злодейство и обнаружат. А если жила на отшибе? Тихо за бревенчатым забором — и слава Богу, скажут соседи. Время зимнее, печь остынет — мертвые тела и пролежат на холоде седмицу-другую, пока кто-то все же не догадается заглянуть.

С таким вопросом нужно было прежде всего бежать к Тимофею, Семейке и Желваку.

— Разумница, — согласилась Авдотьица. — Да только никто замуж не берет!

— Погоди, найдется и на тебя управа, — убежденно сказал Данила. — Тебе сколько лет-то?

— А двадцать второй годок пошел. Перестарочек!

Человек, более навычный с девками обращаться, сразу бы понял — такими веселыми словечками Авдотьица с парнем заигрывает. Но Данила только и знал, что краткую любовь Федосьицы, к тому же голова у него сейчас вовсе не девичьим баловством была занята.

— Так это и неплохо, — в лад отвечал он. — Стало быть, ты уже не переборчивая, кто посватается, за того и пойдешь.

Авдотьица вздохнула.

И было с чего вздыхать! На торгу всякого народу довольно, и больших, и малых, а она идет — и на всех-то свысока глядит! Вот ведь Бог наказал — не иначе, за родительские грехи…

— Ты не охай! Вот увидишь — и зимний мясоед кончиться не успеет, как жених посватается! — пошутил Данила.

Зимнего мясоеда всего-то оставалось две с небольшим седмицы. А на Масленицу уже не сватаются и не венчают, потом — Великий пост, и все дела такого рода откладываются чуть ли не до Троицы.

— Ну, из твоих бы уст — да Богу в уши! — Авдотьица очень внимательно поглядела на парня. — Выйдет по-твоему — с меня подарок!

— Да что я тебе, бабка-ворожея?

— Не за то.

А за что — не сказала. Рассмеялась тихонько, махнула рукой — да и ушла в толпу.

Удерживать ее Данила не стал. У нее — в бане дела, ему — на конюшню бежать.

Нога побаливала. Но как мог, так и добрался.

Там его ждал Тимофей Озорной.

— Ну, как твой розыск?

Данила пересказал, что услышал от Авдотьицы.

— Разумница девка, — согласился Тимофей. — Но коли так, то и не придет никто за парнишкой.

— Авдотьица — не святое Евангелие, может и ошибиться, — возразил Данила. — Надобно каждый день проверять, не явился ли кто!

— И ее каждый день подсылать? Или ты сам убрусом башку обмотаешь и поплетешься, благо усов с бородой нет? — высказав такую мысль, Тимофей громко вздохнул и завершил загадочно: — А ведь придется!

— Что придется? Мне — бабой рядиться? — изумился Данила.

— Нет, Авдотьицу подсылать.

— И платить ей всякий раз?

— Придется и платить…

Беседу эту они вели там, где обычно прятались, когда нужно было перемолвиться тем словцом, что не для посторонних ушей, — в шорной. Хотя и дверей она не имела, однако это тоже было неплохо — никто не подкрадется да ухом к щелке не приложится.

Там, где полагалось бы висеть двери, вдруг встал во весь рост Богдаш.

— Ну, братцы, кажись, я на верном следу! В печатне-то переполох! Земский приказ их всех так трясет, так трясет, того гляди, и Грека на дыбу поднимут!

— Обидели приказных! — согласился Тимофей. — Теперь главное — не перестараться.

— Ты о чем это? — удивленно спросил Данила.

Тимофей с Желваком переглянулись.

— Лишней работы не сделать, — сказал Богдаш. — Пусть их потрудятся во славу Божию! Мы мешать не станем, а только присмотрим за ними. А как у них что путное появится, тут и мы к их дельцу пристроимся. Зачем же всем сразу одно дело делать? Ни к чему это, брат Данила!

* * *

Первое, что затеял Стенька утром, — осведомиться, не справлялся ли кто о замерзшем парнишечке.

Затеял он это сам, никого не предупредив, чтобы потом похвалиться своей ловкостью.

Парнишка одет был и выглядел не по-сиротски. Может статься, родные его уже вовсю ищут. И коли кто заглянет в избу, тая надежду, что тут парнишки все же нет, то надобно хватать того человека и тащить немедля в Земский приказ!

Полагая, что деревянная грамота — еретическая писанина, и не более, смотрителю сразу и не велели всякого, кто придет осведомляться о парнишке, задерживать и в Земский приказ доставлять. Однако нападение на Деревнина и Стеньку внесло в это дело свои поправки. Писанина-то была опасная! Что, как явится человек из печатни?

Стенька, не заглядывая в приказ, сунулся было в избу. И едва не столкнулся с высоченной девкой в коротковатой шубе, что спешила туда же. Он решил выждать, дать ей время приступить к расспросам, а там уж и ввалиться, чтобы поймать на полуслове. Опять же, вовсе не обязательно, что она пришла парнишку забирать — в Москве по ночам на улицах пошаливали, так что хранились чуть не с Рождества и иные покойники. Время от времени, поняв, что никто за этими горемыками не явится, их вывозили подальше, где потом, уже после Пасхи, всех разом отпевали и хоронили в общей могиле.

Он и сделал бы, как задумано, но его окликнул бегущий мимо приказа к Никольским воротам Емельян Колесников. На него довольно было один раз взглянуть, чтобы сразу узнать — подьячий! Лицо озабоченное и вместе с тем высокомерное, взгляд вроде и не замечающий всякой мелкой шушеры и шушвали, однако острый, побежка шустрая, борода вперед торчит.

Емельян примчался ни свет ни заря, очевидно, после вчерашнего шума, когда Земский приказ чуть ли не на кресте присягнул изловить и примерно наказать обидчиков Деревнина. Он велел Стеньке идти рядом, а сам направлялся в Разбойный приказ, так что ярыжке пришлось войти вместе с ним в Никольские ворота, выслушивая распоряжения, а потом бегом возвращаться обратно.

Едва выйдя из ворот, Стенька столкнулся с высокой девкой. Он невольно проводил эту посетительницу взглядом — и остолбенел. Девка-то кинулась не к кому-нибудь, а к поджидавшему ее ироду и аспиду, блядину сыну, песьей лодыге, страднику и псу бешеному — Данилке Менжикову!

Тому самому, что не раз оказывался на пути у земского ярыжки, да так оказывался, что еле удавалось и спину от батогов уберечь!

— Ага-а-а… — сам себе сказал Стенька.

Это означало — гляди ты, неужто и государевы конюхи в это дело замешались? Он резко повернулся и побежал к избе — допытываться у смотрителя, чего долговязая девка хотела.

И прав оказался земский ярыжка!

Смотритель Федот прямо доложил: искала, мол, сестры сына, сильно беспокоилась, и на замерзшего парнишечку тоже поглядела, попечалилась.

Этого для Стеньки было довольно.

Кабы тот Данилка не прятался бы в толпе, не подсылал бы девку, Стенька бы и не задумался. А так он задумался, даже в затылке почесал. Не самому же аспиду мертвое тело потребовалось! Стало быть, обозначился за спиной конюха дьяк Дементий Минич Башмаков, глава Приказа тайных дел. О том, что конюхи у него для многих надобностей на посылках, вся Москва знала.

Почему же Башмаков не послал кого-то из своих приказных? Коли дело важное, мог и подьячего сгонять! И писцов у них там довольно…

Задав себе этот вопрос, Стенька сразу же и дал ответ: потому, что дело с грамотой непростое!

Поделиться своим открытием он решил с Деревниным. Тот был его главной опорой в приказе, мог и изругать нещадно, и вступиться, пару раз и из-под батогов в последний миг вытащить успевал. За что Стенька испытывал к нему великую благодарность. Проявлял ее, правда, так, что пожилой подьячий сам своей доброте был не рад: ярыжка приставал к нему со всякими сумасбродными замыслами, сулящими златые горы и вечное государево благоволение.

Но время шло, а Деревнин не появлялся. Только ближе к обеду человека прислал сказать — болен, всего разбило, и еще икота привязалась.

Это было некстати — Земский приказ круто, круче некуда, взялся за Печатный двор, и каждый человек, тем более грамотный, был на счету. Но именно Стенькина новообретенная грамотность и не пригодилась.

Стенька с утра, как велел Протасьев, пошел опрашивать честной народ, торговавший поблизости от Васьки Похлебкина. Люди и старались что-то припомнить, да плохо это у них получалось.

Инока, что поднял деревянную книжицу, вспомнили многие.

— Да шум-то по всему торгу пошел! — сказал Стеньке один разумный сиделец. — И не было никакой нужды тому человеку в толпе пихаться и тебе на пятки наступать — коли ты ему был нужен, он сразу к приказу твоему поспешил! Если только такой человек вообще на свете есть…

К приказу?..

И тут Стеньку наконец прошиб холодный пот.

Он вспомнил, что кто-то, неуловимо знакомый, осведомлялся о грамоте и, не хуже Арсения Грека, просил ее дать ненадолго, чтобы переписать!

Первая мысль была — видел же, дурак, ворона, видел того налетчика! Чуть ему книжицу своими руками не отдал! А вторая мысль — если сейчас о том человеке сказать в приказе, так лучше сразу раздеваться, ложиться и самому требовать, чтобы батогов принесли…

Кто бы мог быть тот любитель старинных грамот?

С виду он на книжника вовсе не походил. Книжник в Стенькином понятии был равнозначен иноку — человек либо толстый, либо хилый, к мирской жизни мало приспособленный. Или же поставивший себя вовсе над миром, как отец Геннадий из обители Николы Старого, чьего громогласного и уверенного слова все с трепетом слушались.

Тот же, кто пристал к Стеньке у крыльца Земского приказа, был человек совсем обычный, не с иноческим сладкогласием, а с бойким, как у сидельца, говорком. Бывало, правда, что самые неожиданные люди книгами увлекались, да и не только книгами. Деревнин вон про попа рассказывал, который старинные монеты собирает. И ничего уже на тех стертых монетах не разобрать, а ему чем непонятнее, тем милее!

Если свести воедино человека, похожего не столько на книжника, сколько на бывалого купца из небогатых, умеющего при нужде и с кистенем лихо управиться, и с пистолью, и странное любопытство Приказа тайных дел к деревянной грамоте, то не пахнет ли все это, Боже упаси, изменой?

Следовало спешить к Деревнину. Только он и выслушивал все Стенькины откровения. Махнув рукой на свои обязанности, Стенька смылся с торга. Да и кто пойдет проверять, где там бродит земский ярыжка со своей дубинкой? Тем более, должен людей расспрашивать о вчерашнем! Забрался, поди, в тихое местечко да и расспрашивает!

Деревнин жил недалеко от Охотного ряда, добежать — недолго. Стенька велел дворнику сказать, кто прибыл, и добавить, что дело важнейшее. О том, что прибыл по собственной воле, без распоряжения старших, понятное дело, умолчал.

Дворник взошел на крыльцо, заглянул в сени, доложил кому-то из домашних женщин, Стенька сразу же поднялся за ним. И правильно сделал — из горницы баба крикнула наверх, и знакомый голос велел впустить.

— Как подымешься, так по правую руку, — объяснила баба.

Стенька пошел, куда велено, и заглянул в помещение величиной с его собственную горницу, но с большими, не меньше аршина высотой и двух — в ширину, окнами. И тут же Деревнин откинул коричневый суконный занавес и появился в противоположных дверях, как ходил дома — в тафтяном теплом зипуне без рукавов, зеленом в полоску. Под зипуном была нарядная розовая рубаха.

— Заходи! — велел.

— Бог в помощь! Как здоровьице, батюшка Гаврила Михайлович?

— Твоими молитвами, — буркнул подьячий.

Стенькин приход был ему ни к селу ни к городу.

— Икота-то отстала?

— Отстала, да в брюхе что-то стеснилось, — пожаловался Деревнин. — Дьяку Лопухину при такой хворобе лекарь велел китайский бадьян с сахаром пить. Вот, послал купить фунтовый кулек бадьяна, только что принесли, посмотрим, поможет ли.

— Точно ли китайский?

Деревнин оглядел приобретение.

— Точно. Видишь — как в Китае заклеили, так до Москвы никто бумагу не повредил.

Очевидно, он и дома, хворый, занимался делами. Край красивой расшитой скатерти был отогнут, а постелено суконце, и там стояла кизилбашская чернильница, лежали два пера, оба оправленные в серебро, одно в придачу с хрустальным пояском, лежала и серебряная перница, а в приказ-то брал оловянную! Стопочка голландской бумаги с видным на просвет гербом города Амстердама, несколько книг, облаченных в черную и в красную кожу, одна из них, самая пузатая, с серебряными застежками, и к ним для удобства чтения слоновой кости указка с ручкой в жемчужной сеточке, и все это показывало, что хозяин — человек не простой, достойный. Тут же в круглой открытой коробье лежало свернутое Уложение, которое многие подьячие заказывали для собственных нужд переписать. Длины оно было неимоверной — сказывали, под три сотни саженей, и сыскать в нем нужное место с непривычки оказывалось затруднительно, потому из Уложения торчали бумажные лоскутки с пометками. Там же была диковина — книжечка писчая, которую с собой брать, в черепашьем кожушке. И стояла серебряная немалая стопка — надо полагать, с водой или чем иным от икоты.

Судя по тому, что в комнате была и книгохранительница, резанная из липы, длиною в целых полтора аршина, с дверцами на железных петлях, Деревнин выложил на стол далеко не все свои сокровища. Может, и пустая стояла книгохранительница, для виду — в самом деле, зачем подьячему столько книжек? Для Стеньки, уже примеряющего на себя внутренне подьяческий чин, важным показалось иное.

На скамье, где сидел, работая, Гаврила Михайлович, лежали не жалкие тюфячки, которыми пользовались подьячие в приказной избе (на голой скамье ежедневно по двенадцать часов сидеть — мозоли на гузне натрешь!), а суконные коричневые подушки.

Гордый новообретенным умением разбирать склады, Стенька взял одну книгу, черную, раскрыл доски и прочитал (сперва про себя, шевеля губами, потом же торжественно повторил вслух):

— «История Казанского царства»!

— Гляди ты! — высказал удивление Деревнин. — Совсем бойко выучился!

— Я вот, Гаврила Михайлович, одного понять не могу, — признался Стенька, взвешивая в руках тяжелую книгу. — Зачем их в досках делают? Тут же доска — в вершок толщиной!

— Ну, поменьше будет, — Деревнин забрал книгу и бережно положил обратно. — А в досках и с застежками — так это от пожара. У тебя-то дома книг не бывало, ты и не знаешь, что с книгами в огне делается.

— Горят, поди?

— А вот гляди…

Деревнин взял другую книгу, с зелененьким обрезом, положил, нажал на нее сверху — и то с трудом замкнул застежку.

— Видишь, как плотно? А теперь представь, что эта книга в огне оказалась. Пока он доски сгложет, огонь и зальют, они же долго гореть будут. Страниц же пламя не тронет, а что обрез малость обгорит — не беда, на то в книгах и делают широкие поля. Подрезать чуток — и будет книга как новая.

— Хитро! — одобрил Стенька. — Поглядеть можно?

— Нужно, — решил Деревнин. — Это Евангелие.

Стенька бережно снял со стола Евангелие и подивился серебряным выпуклым жуковинкам по углам нижней доски, на которых, как на ножках, стояла на столе книга.

— Ты, чай, от Грека эту книжную хворь подхватил, — заметил подьячий, и Стенька торопливо положил книгу. — О божественном потолковать пришел, что ли?

— Ох, Гаврила Михайлович! — Стенька разом вспомнил все неприятности. — Уж о таком божественном, что выше некуда!

Подьячий тяжело сел. Ярыжке сесть не предложил.

— Сказывай! — Его лицо от внезапной икоты передернулось, и он спешно выпил воды.

И Стенька доложил, что к деревянной грамоте протянулись когтистые лапы Приказа тайных дел, а для чего — можно только гадать. И, стало быть, они двое, Стенька да Деревнин, виноваты во многом — не придали должного значения диковинной улике, вынесли ее из Земского приказа, допустили, чтобы налетчики отняли…

— Ах ты, Господи… — пробормотал расстроенный Деревнин. — Вот ведь беда… Да ты сядь, Степа. А что наши?

— А что наши! Рьяно за дело взялись! С самого утреца Протасьев всех собрал да как возгласит: братцы-государи-товарищи!..

Такое обращение обычно означало не то чтобы приказ, скорее — отчаянную просьбу действовать скоро и толково ради общего приказного блага.

— И сам в печатню отправился, и Елизария с Захаркой с собой взял, и Гераську-писца, и стрельцов для охраны. Стрельцов-то расставить у входов и выходов хотел, чтобы никто не выскочил.

— Ишь ты — целое войско… Да ведь коли грамота в печатне, то так, поди, упрятали, что ее сам черт не сыщет, прости Господи… — Деревнин перекрестился. — Если только ее тогда же, ночью, не переправили куда подальше.

— А чего переправлять? На Печатном дворе столько всякого добра — бочку беременную спрятать можно, никто и не заметит. Коли у них нахальства хватило на нас напасть, стало быть, в безнаказанности своей уверены! — воскликнул Стенька. — А коли Приказ тайных дел в это дело нос сует — для чего бы?

— Ты всех тамошних затей знать не можешь, — одернул подьячий, — да и я тоже. Первое, что на ум бредет, — им, кроме соколиной охоты, гранатного боя и дневальных записей, теперь велено еще за еретиками охотиться.

Дневальные записи — это был смех на все приказы. Государю пришло на ум сличать, какова была погода в разные годы, и подьячие Приказа тайных дел старательно записывали в особую книгу, что, мол, января тринадцатого дня шел превеликий снег, а после того случилась оттепель. Бывало и диковинное — град вместо снега, цветение садов в неположенное время. Но реже, чем желалось бы государю.

— Гаврила Михайлович, мы с тобой оба ту книжицу видели. Буквы в ней вроде наших, а все же не наши. Так я и думаю — это кто-то нашу русскую грамоту для своих черных дел переделал и…

— Нишкни!.. — вдруг взволновался Деревнин и опять запил икоту водой.

После чего тяжко-претяжко вздохнул, сдвинул густые брови — да и застыл, словно готовое прозвучать слово поперек горла встало. И по его лицу Стенька догадался, что подьячий тоже, кажется, что-то понял.

А что мог понять Деревнин такого страшного, чтобы выпучивать глаза и открывать рот?

Да то же самое, что уже ошарашило Стеньку, только он успел малость успокоиться.

Не еретики, нет, люди правильной веры нацарапали те знаки на дощечках, но уж не затейного ли письма склад, неведомым путем исчезнув из Верха, вынырнул на торгу, в санях, за пазухой у мертвого парнишки? Иначе Башмаков бы своих людей тайно осведомляться не прислал — нужны ему больно еретики…

— Так что же, Гаврила Михайлович?

— Нишкни… — Подьячий задумался. — Ты это наудалую брякнул? Или доказательство есть?

— Такое доказательство, что хуже некуда. Ты того конюшонка, Данилку, помнишь?

— Как не помнить!

— Он девку подсылал в избу, узнать — не приходил ли кто забирать парнишку! Он кто тому парнишке — брат, сват? Да еще тайно подсылал, сам у ворот ждал, хоронился! А у него за спиной-то — кто?..

— Да-а… Прав ты, Степа. Хуже — некуда… Ты кому-то про это доносил?

— Да ты что, Гаврила Михайлович! Мы с тобой в этом деле больше всех запутаны — стану я всему приказу языком трепать тебе и себе во вред!

— Это правильно. Это разумно… А на кой ляд Греку грамота, ежели она?..

— А он же хитрый! Помнишь, в приказе толковали — он же и в Риме у католиков жил, сам католиком стал, в Турции бусурманскую веру принял, к нам перебрался — православным себя объявил! Он мог, на грамоту глянув, догадаться, что она такое… ежели только не для него самого это сокровище из Кремля кто-то вынес, да не донес…

Деревнин кряхтя встал и потер поясницу.

— Крепко я вчера приложился…

Стенька сочувственно покивал. Подьячий прошелся вдоль стола и обратно, чтобы малость разогнать кровь, и с того ему, видать, полегчало. А может, тело само поняло, как ему устроиться, чтобы не болело. Деревнин навис над столом, согнувшись и упираясь руками.

Стенька, чтобы не быть выше начальства, расставил ноги, присогнул коленки и тоже уперся — только в собственные ляжки.

— Путаное дело, — сказал он. — И впрямь похоже, что это молодцы из печатни на нас напали. Знаешь, Степа, а он не напрасно хотел за грамоту большие деньги платить. Он твердо знал, что сам за нее вдесятеро больше получит! Да и покупателя на примете имел!

Они уставились друг на друга с превеликим пониманием. Одно к одному шло, и по кусочкам составлялась картинка, на которой яркими красками изображалось изменническое дело Грека…

— Гаврила Михайлович! — воскликнул Стенька. — Ты смотри, что выходит! Сейчас мы эту чертову печатню, можно сказать, в осаду взяли. Коли он, еретик Грек, той же ночью деревянную грамоту куда хотел переправил, так все наши заботы — коту под хвост! Может, ее и в Москве уже больше нет! Да только я в это не верю!

— Потому лишь, что безнаказанностью своей возгордился?

— Потому еще, что знал — мы на помощь позовем, стрельцы прибегут, будут на окрестных улицах налетчиков искать! А ты стрельцов знаешь — они тогда к обворованному месту караул выставляют, когда красть там уже больше нечего!

Стенька выпалил эту крамолу и уставился на Деревнина — понял ли подьячий, что имелось в виду? Подьячий понял — стрельцы, у которых под самым носом подьячего побили, и точно могли по тому злополучному месту, по Никольской улице, полночи с барабанным боем расхаживать, с них станется…

— Так коли грамота еще там?

— Проще всего взять стрельцов и в печатне выемку сделать, — сказал Деревнин. — Протасьев этим, поди, и займется. Да только там у них имущество такое, что и не знаешь как подойти. Грамота будет на видном месте лежать, а тот, кто делает выемку, и не приметит.

— Нет нужды в выемке, Гаврила Михайлович! Пусть Протасьев делает, как пожелает. Коли она там, да коли она кому-то обещана, — тот человек, ее не получив, сам попытается за ней прийти!

— Вот так тебе голландский посол и поплетется на Никольскую! — остудил ярыжку подьячий. — А коли Грек только при нас, увидев грамоту, догадался, на что ее употребить?

— Так он искать покупателя все одно станет! И коли Протасьев рьяно за дело возьмется, Грек поймет, что незачем ему грамоту лишний день в печатне держать. В первую выемку не найдут — во вторую могут случайно набрести. Ему же самому важно от нее поскорее избавиться! Да и деньги получить!

— А как быть, Степа? Сказать в приказе, что дельце изменой попахивает, такой переполох подымется!

Стенька понял без слов — после подобных переполохов головы летят, батоги по спинам гуляют, многие неприятности случаются.

А с кем они в первую очередь случатся? С теми, кто грамоту проворонил…

— А вот мне тут одна затея на ум пришла, — сказал он осторожно. — Коли получится — мы того человека, что за грамотой придет, может, и выследим.

— Коли о том раньше было сговорено…

— Гаврила Михайлович!

Такая в ярыжкиных глазах была готовность к действию, что Деревнин только вздохнул.

— Я еще похвораю денька два, — сказал он. — А ты каждый вечер потихоньку приходи. Что за затея-то?

Но Стенька не ответил. Он уже, прикусив губу вместе с кончиком уса, напряженно думал…

И по лицу его Гаврила Михайлович все яснее понимал, что ярыжка собрался наворотить немалых дел, руководствуясь лихой поговоркой — или полковник, или покойник.

Такое за ним водилось…

* * *

У Желвака был свой способ вести розыск.

И, надо отдать конюху должное, способ требовал от него немалой доблести. Именно от него! Кто другой бы и радовался необходимости добывать сведения именно так, а не иначе, — Желвак же хмурился. Но, постановив для себя, что иначе много не вызнаешь, шел на дело примерно так же, как иной злодей нераскаянный — на плаху.

Если бы кто видел Богдана Желвака приближающимся к печатне на Никольской улице, так бы и решил — добрый молодец похоронил, как в чуму, всех родных и близких, домишко у него сгорел, а бабка-корневщица объявила, что против его смертной хвори у нее травок нет.

С такой вот пасмурной рожей, повесив голову, брел Богдаш по Никольской улице к Никольскому крестцу — одному из тех трех московских крестцов, где стояли особые часовни для крестного целования по важным случаям и куда на Семик привозили младенцев из богаделен, чтобы бездетные супруги могли выбрать дитя, какое полюбится. Самого Желвака так-то выставляли — и хорошо, нашлись добрые люди, да рано их Бог прибрал…

Он собирался посетить церковь Заиконоспасского монастыря, сперва — деревянную, что выходила прямо на Никольскую, а потом и каменный храм. Было это в двух шагах от Красной площади, как раз за иконным рядом, почему Спасская обитель и получила такое удивительное название.

В церковь Богдаш проскочил как можно быстрее и неприметнее. Поскольку печатню тряс и шерстил напропалую Земский приказ, поблизости могли слоняться переодетые соглядатаи. А знать приказным, насколько это дело важно для Башмакова, было ни к чему. Пусть в простоте своей полагают, будто еретические писания ищут!

Ведь тот, кто отдал человеку Башмакова столбцы со сказками, отобранными у подьячего Деревнина, земского ярыжки Аксентьева и торгового человека Похлебкина, а потом утром тайно их принял, о своем содействии Башмакову вряд ли орать будет. Глядишь, таким путем местечко себе в Приказе тайных дел выслужит, поближе к самому государю.

Рассчитал Богдаш так: сюда ходит весь тот народ, что трудится в печатне и проживает поблизости. И мужья, и, соответственно, жены…

А по опыту он знал, что девки еще чего-то в этой жизни побаиваются, молодые женки же, глядя на его, Богдаша, золотые кудри и широкие плечищи, последний страх теряют и сами бы следом побежали, кабы не угрюмый вид молодца. Стоит только подмигнуть…

За этим и прибыл Желвак в церковь — подмигивать.

Но для своего розыска он все же хотел выбрать женку миловидную, молодую, статную. И такая женка стояла как раз, укрепляла восковую свечку, и огонек красиво осветил ее круглое свежее лицо, полные губы, темные глаза… Да и одета была не бедно и не богато, а как раз так, как надобно. Богатая-то одна в церковь не пойдет, а непременно с ней мамок и девок пошлют, так что от нее толку мало. А с бедной в этом случае Желваку говорить было не о чем. Мастера-то печатные — народ зажиточный, жен богато водят. И всякий, кто при Печатном дворе кормится, неплохо живет.

Богдаш встал так, чтобы встретиться с пригожей женкой взором, и это ему удалось. Он чуть приоткрыл губы, искренне полагая, что должна получиться зазывная улыбка.

Женка, как ей и полагалось, опустила глаза — приметила, значит! Да тут же и вскинула ресницы — убедиться, что не ошиблась.

Богдаш глядел, как если бы перед ним чудо стряслось, приоткрыв рот и вылупив глаза.

Тогда женка засмущалась и отвернулась. И опять же — метнула через плечико взгляд! Любопытно ей, видать, сделалось — неужто такого красавца из-за нее не на шутку забирать стало?

Богдаш всем видом показал, что готов схватить красавицу в охапку — и, кабы не в церкви, так бы и сделал! И подался было к ней всем телом…

Лукавая женка имела две возможности. Первая — перейти на другое место, поближе к старухам, где она становилась неуязвима для нахала. Вторая — выскользнуть из церкви в полной уверенности, что молодец выбежит следом.

Женка поспешила к дверям. Шла она, потупив взгляд, но разгоревшись личиком, так что иная богомолка, поди, и смекнула, что тут творится. Выйдя на паперть, женка устремилась к ближайшему переулку, но устремилась без особой спешки. Спокон веку умные женки знали это искусство убегать так, чтобы кому нужно — тот догнал.

Скрипом сапог по снегу Богдаш дал ей понять, что вот он, тут, идет следом, а коли не верит, так может оглянуться и убедиться. Она не оглянулась. Знала, стало быть, кто там скрипит!

Богдаш дал ей дойти до середины переулка, и тут нагнал, и, проскочив вперед, заступил дорогу.

— Ах! — словно бы удивившись безмерно, вдохнула она морозный воздух, сверкнула белыми зубами. И чуть запрокинулась голова, обратилось вверх румяное лицо — целуй, да и только!

— Ты чья такова? — спросил Богдаш, надвигаясь на красавицу грудью, отгораживая ее собой от всякого, кто вздумает сунуться в переулок.

— А мужняя жена! — Женка хотела показать, что и у нее есть норов, что может осадить наянливого молодца одним словечком.

— А что же муж одну в церковь отпускает? — тихим и проникновенным голосом спросил Богдаш. — Не ревнивый, что ли, попался?

— Да не станешь же всякий раз его с собой тащить! Он службу исполняет, — отвечала красавица. — А я и сама за себя постоять сумею!

— Ты всегда сюда ходишь?

— А тебе на что?

Как будто она не знала, для чего молодцы такие вопросы задают!

Богдаш взял ее за плечи и приблизил губы к губам…

— Ахти мне… — прошептала она. — Увидят же!

Но он и не торопился целовать. По своему и чужому опыту Богдаш знал, что за поцелуй, пожалуй, и оплеуху схлопотать можно, а такое ожидание поцелуя — ненаказуемо! Главное — стоять столбом, а добыча пусть ждет да разгорается.

Тем более что нужны ему были поцелуи примерно так же, как чирей на гузне.

— Да пусти же…

— Как звать-то тебя?

— А тебе на что?

— А на именины приду.

— Муж-то такого гостя в тычки выставит!

— А мы и без него именины справим…

— Да Господь с тобой! Я, молодец, не такая!

— Тебя во всем мире краше нет!

Такие немудреные, да страстные речи, торопливые и оттого вдвойне соблазнительные, Богдаш умел вести превосходно, Да и женка отвечала, как по писаному. И хотя оттолкнула, да легонько. Хотя закричать грозилась, но не закричала же!

— Приходи завтра к ранней обедне, — велел Богдаш, опять же по опыту зная, что выпрашивать у красавицы свидания — семь потов сойдет, а не уговоришь, но коли прикажешь таким вот голосом, в котором скрытое пламя и рокочущая ласка, — на край света в нужный час прибежит!

— А и не приду…

— Муж, что ли, вдруг сторожить примется? У муженька твоего сейчас на Печатном дворе других забот по горло.

— А ты почем знаешь?

— Я про тебя многое знаю… — загадочно и грозно произнес Желвак.

Пусть думает, будто он ее давно высмотрел, а ждал лишь того часа, когда в печатне начнутся неприятности и все, там служащие, махнут рукой на домашние дела.

— Ох, не промахнись, молодец…

— Я куда целю — не промахнусь.

Больше в ту встречу Богдаш затевать не стал. Чем время тратить, женку уговаривать, — нужно дать ей вечером, по дому хлопоча, все словечки этой беседы в переулке не раз вспомнить, нужно дать ей ночью от жаркой бессонницы помаяться… К ранней обедне ее душенька как раз и созреет.

На Аргамачьи конюшни Богдаш явился такой мрачный, как если бы не с красивой женкой о встрече условился, а от дьяка здоровый нагоняй получил. Некоторое время спустя прибыл Тимофей.

— А я тебя видал, — сказал Озорной. — Ничего женка! При нужде не страшно будет и оскоромиться.

Тимофей очень четко различал грех, который совершаешь добровольно, от греха, который вынужден совершить, находясь на государевой службе. И погубление своей души ради государственного блага считал, похоже, какой-то особой доблестью.

— У тебя что? — спросил Богдаш.

— Совсем они там с ума сбрели! Мужик мочалу привез, сорок связок, цена той мочале — шесть денег связка, велик промысел! Так и того мужика трясти принялись — давно ли сговорился мочалу доставить да точно ли мочалу привез! Боятся, не подошлют ли кого за грамотой, а подослать могут кого угодно, хоть бы и самого бестолкового мужика!

Озорной усмехнулся.

— А что, и бестолковые мужики были?

— Да был один… Приехал на санках, санки лукошками уставлены. Золу, сказывал, привез. Ему в ответ — да уж куплена зола, поворачивай назад! А он свое гнет — у соседа-де моего золу брали, а моя лучше! Насилу и отогнали.

— На что им зола? — удивился Богдаш.

— Господь один ведает. Про золу-то я от кума знал, он им возил. Сбегал я с утра к куму-то, взял лошадь, взял лукошки. Пока у ворот отирался — много чего услышал!

— А кабы вовнутрь пустили с теми лукошками да сказку подьячие отбирать принялись?

— А никого почитай что и не пускали. Уж точно — взяли печатню в осаду! Второй уж день… А что, Богдаш, ведь не зря раньше печатное дело колдовским и богопротивным считали?

— Кто их, грамотеев, разберет! Стало быть, ничего про грамоту ты не прознал?

— Я вот что прознал. Стрельцы строго смотрят, чтобы из печатни не вынесли чего. А есть там сбоку одно окошко, так я сам видел, встала баба на носки да и сунула туда узелок с ковригой, и никто ее не заметил! Помяни мое слово — днем-то поостерегутся, а ночью непременно попытаются из того окошка что-нибудь наружу передать. Они, с печатного двора, уже первый страх пережили, теперь приглядываются, поди, как бы изловчиться?

— Ночью стрельцы вокруг караулом ходят. Вторую ночь, горемыки, маются.

— Может, они и схватят, коли кто чего передаст. И в Земский приказ поведут. Да, чаю, не доведут…

Тут Озорной и Желвак переглянулись и разом усмехнулись.

— Пусть Земский приказ черную работу сделает, а мы, молодцы, можем и на готовенькое…

— Вот потеха будет, коли Данила, а не мы, по верному следу идет!

— Опять же, это одному Господу ведомо.

Данилу они отыскали в шорной, где Семейка обучал его работе с кожей. Там же был им собран и ужин.

Ужинать они собирались попросту — черным хлебом и дюжиной ястыков самой дешевой, ястышной икры, которой не столько съешь, сколько расплюешь, не глотать же все эти жесткие пленки и прожилки. Запить же думали квасом.

— Присаживайтесь! — Семейка подвинулся, освобождая место на узкой скамье. — Тут всем хватит.

Молитву, как старший, произнес Тимофей.

За едой о делах говорить грешно — разве что о самой еде.

— Зернистая икра хороша, спору нет, — рассуждал Богдаш, — да на мой вкус лучше паюсная, посолонее будет. Ее прямо в ястыках солят, потом подсушивают, потом только очищают. Да ты ешь, Данила!

— Будет и на нашей улице праздник, — пообещал Семейка. — Будем и мы зернистой икоркой баловаться. Вон Масленица скоро — уж договорюсь с сестрой, дам ей денег — напечет она нам блинов, накроет стол и со сметаной, и с маслом, и с икрой!

— До Масленицы еще жить да жить… — напомнил Тимофей и отставил пустой ковшик. — Ну, слава те Господи, напитал нас, грешных! Данила, как твоя девка-то?

— Никто за парнишкой не приходил. Она и вдругорядь была, перед тем, как стемнело.

— А у вас, светы? — спросил Семейка.

— У нас подозрение есть, что коли грамота и впрямь в печатне, то ее ночью попытаются вынести.

— Покараулить, выходит, надобно? — понял Семейка. — Ин ладно. Что, не пойти ли вздремнуть?

Тоже дело было обычное — раз конюх в неположенное время спать завалился, стало быть, ночью отворится известная калиточка у Боровицких ворот и поскачет гонец, и понесется, едва ли не на всем скаку тыча в нос подорожную воротным сторожам. А подорожная-то из Приказа тайных дел…

— А можно! — согласился Богдаш. — Айда на сеновал! Тулупами укроемся, а дед разбудит.

И он разбудил к указанному сроку со всей ответственностью старика, которому еще охота пригодиться в важном деле молодым.

Зная, что при нужде Башмаков выручит, конюхи не пешком пошли, а оседлали бахматов. Мало ли — вдруг погоня? Даниле в виде особой милости позволили взять не Голована, а конька посмирнее, не такого каверзного.

Выехав калиткой и обогнув прямо по льду Неглинки притихший Кремль, конюхи оказались возле Охотного ряда. Там уж до печатни было рукой подать.

И точно! Прохаживались стрельцы по Никольской! Отходили и приходили! Да не один караул — видать, Земский приказ немалый переполох устроил: конюхи, с другой стороны заехав, и других стрельцов увидели. Отродясь печатню так не стерегли, как в эту ночь.

— Дураком последним надо быть, чтобы попытаться оттуда хоть соломину вынести, — заметил Тимофей.

— Стрельцы вторую только ночь тут торчат, — сказал Богдаш. — Не надоело им еще, видно, усердие являть, и Арсений это понимает. А вот на четвертую ночку, коли стрельцы будут те же самые, с ними какая-нибудь добрая душа разговор заведет, горячего сбитенька предложит.

— Не получилось, видать, у приказных с выемкой-то, — Семейка усмехнулся.

— Так нам же лучше! Кабы сейчас мы стрельцов тут не увидели — стало быть, грамота уж в Земском приказе! И что бы мы Башмакову сказали?

Уговорились так — Данила с Тимофеем поехали обратно, дремать при оседланных бахматах, а Желвак с Семейкой остались караулить с тем, чтобы отдохнувшие конюхи их часа через два сменили.

Но ни в ту ночь, ни в следующую ничего не случилось.

* * *

— Ниточка, Гаврила Михайлович! Ниточка!

Деревнин уж не знал, как быть со взбесившимся ярыжкой. Препровожденный к нему Стенька только одно и повторял:

— Нашлась-таки! Слава те Господи — ниточка!

Наконец подьячий взял Стеньку за плечи и принялся трясти, приговаривая:

— Какая тебе еще ниточка, блядин сын? В швецы ты, что ли, подался?!?

— Ниточка, Гаврила Михайлович! — повторил счастливый, словно новобрачный, Стенька. — Семен-то Алексеевич — орел! Он что догадался? Он догадался в бумагах посмотреть, кто от Печатного двора жалованье получает!

— И на кого он в бумагах напал?

— Справщиков-то в Кремле нанимают! Успенского собора ключаря Ивана, попа Михаила, ты его знаешь, ему в прошлом году пропавшую шубу нашли! Ниточка между Верхом и печатней, Гаврила Михайлович! Вот кто мог грамоту-то вынести и передать!

— Да погоди ты радоваться! — одернул Стеньку Деревнин. — На одном-то конце ниточки — еретик Грек, а на другом-то конце? Ты об этом подумал? Кто книжицу-то в печатню посылал?

Тут Стенька и увял…

— Стало быть, не будут справщиков пытать-то? — с унынием вопросил он. — Кабы какого ненужного имени не назвали?

— Коли эта грамота и впрямь затейного письма склад, хотя я сколько служу — не упомню, чтобы на Москве по дереву писали, то никого, Степа, хватать и пытать не будут, а соглядатаев приставят. Так что угомонись, Степа, дельце еще только начинает раскручиваться.

Стенька вздохнул.

Больше ему нечего было доложить Деревнину, который, от греха подальше, исправно строил из себя хворого и в приказе не появлялся. И он отправился туда, где ему сейчас и полагалось быть, — на торг.

Было у него одно дельце — обещал Наталье, что будет ей к Масленице новая сковорода. Подружке ее, Домне Патрикеевой, муж-стрелец купил медную сковородку в пять алтын, так и этой вынь да положь! Без этой сковородки уже и жизнь не мила!

Помянув Домну, которая вечно научит Наталью всяким пакостям, Стенька пошел смотреть сковородку, надеясь сторговать подешевле. Но перед Масленицей это был ходовой товар, ни один сиделец не уступал.

Ярыжка, не желавший тратить на бабьи причуды лишних денег, поплелся прочь. Вдруг его цапнула за плечо крепкая рука и развернула рожей в другую сторону.

Перед Стенькой стоял, ухмыляясь во весь рот, крепкий мужик, до того щекастый и румяный, что сквозь бороду видно было. И так уж он счастливо ухмылялся, что и глаза сделались едва заметными щелочками.

— Ты кто таков? — удивился Стенька.

— Не признал, что ли? Ивашка я!

— Полна Москва Ивашек.

— Ивашка Шепоткин же! И впрямь не признал! — Мужик был так этим озадачен, как ежели бы и впрямь был единственным Иваном на всю Москву, которого каждая подзаборная шавка знает. — Да ты припомни — на торгу встретились!

Для человека, который ежедневно на торгу видит под несколько сот Ивашек, это было плохой зацепкой, и Стенька выразительно пожал плечами.

— Ты меня от смертоубийства спас!

— Тебя?!?

— Кабы не ты, я бы его, блядина сына, зашиб, убил, грех на душу взял!

— Постой! Это ты, что ли, женку свою кому-то там за пятнадцать рублей заложил? — начал припоминать Стенька.

— Ну, я! Так кабы не ты, я бы его убил, порешил и на плаху за него, подлеца, пошел!

Тут и Стенька невольно улыбнулся. Он вспомнил ту драку, неторопливое побоище двух дородных, а в тулупах — еще и безмерно грузных мужиков. Однако раз этому Ивашке Шепоткину угодно полагать, будто Стенька его от неприятности избавил, — пусть полагает! Земский ярыжка, что греха таить, любил заводить среди торгового люда таких знакомцев, чтобы чем-то ему были обязаны. Идешь вот так без гроша за душой — и всегда найдется благодарный человек, угостит, а коли сам не догадается, так ведь и напомнить можно.

— И пошел бы! — весело подтвердил Стенька. — А что, с женкой-то своей помирился? Не прибил ее?

— А что ее, дуру, бить? Как ей велено, так и поступила. Пойдем, добрый человек, прости, не знаю, как звать-величать!

— А Степаном Ивановичем! — сразу определил себе немалую цену Стенька. — Неужто угостить хочешь?

— Кум у меня сбитенщик, такого сбитня нальет — до пяток продерет! Он перцу с имбирем не жалеет!

Стенька, решив, что его отсутствие на общем предпраздничном переполохе не больно скажется, зашагал следом за Ивашкой Шепоткиным. Ивашка, грудью прокладывая дорогу сквозь толпу, поддерживал беседу, то и дело поворачивая крупную башку к земскому ярыжке. И в конце концов ему такое вежество вышло боком.

Извозчик, усаживая седока в саночки, не приметил колдобины. Конек взял с места резво, санки опасно накренились, седок заорал, вываливаясь, но не вывалился, а откинулся в другую сторону. Санки, покатившие было на одном полозе, дернулись и рухнули на другой. Получилось это очень неудачно — как раз по Ивашкиной ноге.

Мужик, шлепнувшись на гузно, взвыл белугой и заругался так, что мудрый извозчик сразу хлестнул конька кнутом. Санки унеслись, а Стенька остался с ревущим Ивашкой в полном бессилии. Как земский ярыжка он мог бы кинуться следом, позвать на помощь — возможно, извозчика бы и остановили. А что с того проку? Починит он Ивашке ногу, что ли?

— Встать можешь? — спросил Стенька.

Ивашка попробовал, но, видать, полозом ему сломало одну из тех мелких косточек, каких в ступне до черта.

Оставить его в таком положении Стенька не мог. Он высмотрел извозчика, крикнул ему и рукой помахал — сюда, мол! Санки подкатили.

— Пособи-ка! — велел Стенька, показывая на сидящего в снегу Ивашку.

Извозчик посмотрел на земского ярыжку с подозрением.

— Знаю я вас! — сказал он. — Так и норовите!

— Что норовим?

— Коли для Земского приказа — чтоб безденежно! Нет уж, другого дурака ищи!

— Сам дурак! — отвечал Стенька. — Что, Иванушка, будут у тебя две деньги, с этим обалдуем расплатиться?

— Да уж будут! — подтвердил Шепоткин.

— Куда везти-то?

— А на Волхонку! — Ивашка тихо взвыл, когда Стенька с ямщиком подняли его, чтобы усадить в санки.

Обогнув Кремль, санки быстро доставили седоков к нужному месту.

— Вон туда, туда! — распоряжался Ивашка. — Да тут разворачивай!

Санки встали.

— Степан Иванович, сделай милость, добеги до моего двора! — попросил Ивашка. — Парня там найдешь, Нечая. Пусть он скоренько выйдет да меня в дом занесет! Чего тебе-то корячиться! Я молодец дородный!

Стенька понял — Ивашке Шепоткину вовсе не хочется переплачивать извозчику полушку за услугу. И одобрил — каждому полушку, так самому-то что останется?

Очевидно, чтобы никто из бывших владельцев Марфицы, ни торговый человек из Суздали Никишка Ревякин, ни оставшийся для Земского приказа безликим и безымянным Пасынок, не могли до нее вновь добраться, Шепоткин завел большого лохматого черного кобеля. Войдя в калитку и бывши немилосердно облаян, Стенька заорал что было духу, вызывая хозяйку. Но откликнулся мужской басовитый голос. Стенька развеселился было — опять Ивашке не повезло! — но тут из-за угла вышел с топором в руке человек росту невиданного и с безбородым круглым лицом, как у красной девицы. С лица-то ему было — хорошо, коли восемнадцать. А когда судить по плечищам — мужичище в сочной поре, да и топор в его лапище казался игрушечным.

— Чего орешь? — осведомился этот человек.

Тут Стенька сообразил — да это же и есть парень, Нечай, которого велено позвать на помощь!

— Хозяина из саней взять нужно, принести в дом, — сказал он. — Ногу ему полозом повредило.

— Погоди, топор положу. И что у вас на Москве за топоры! Тихо ты, Арапка! Нишкни!

Нечай показал псу кулак, хороший кулак, нешуточный, и пошел за угол — вбить в колоду топор. Вернулся он пасмурный.

— И что у вас на Москве за колоды…

«Развалил!..» — с ужасом подумал Стенька. И этого вполне от Нечая можно было ожидать. Хотя располовинить колоду для рубки дров было немалым подвигом.

Нечай пошел к калитке. Тут только Стенька заметил, что был он в одном расстегнутом зипуне поверх холщовой простой рубахи да в полосатых портах и лаптях. Насчет обувки Стенька злорадно усмехнулся — как ты, парнище, ни здоров, а ходить тебе в лапотках, потому что сапог такой удивительной величины по всей Москве не сыщешь! Заказывать же сапожнику — удовольствие не дешевое, а ты, брат, вряд ли больно денежен.

— Да скорее ж! Поспешай, свет! — распоряжался Ивашка Шепоткин, позволяя Нечаю взять себя в охапку. — Не ровен час, увидят!

Стенька подивился тому, что Шепоткин стыдится перед соседями за увечье. Но прочь не пошел — коли было обещано угощение, так слово держать надобно!

Когда Нечай вносил Ивашку, Стенька придержал калитку и опять подивился: здоровый мужик, да еще в огромной, колом стоящей шубе, был на руках у этого верзилы не то чтобы совсем как дитя, а скорее как подросток.

— Забеги вперед, — велел Стеньке Нечай, — двери в сени распахни и другие тоже.

Вежества в парне было — ну, ни на медный грош!

Но Стенька сделал, как велено. Ему стало любопытно — что же это за орясина такая невоспитанная, откуда взялась? В лесу родилась, пням молилась?..

— Ахти мне! — переполошилась, увидев чужого, маленькая кругленькая Марфица, хлопотавшая по хозяйству в одной подпоясанной рубахе и в распахнутой душегрее. — Господи Иисусе! А ну, пошел вон! Нечай! Нечаюшка!

— Тут я! — отвечал парнище.

— Не галди! — добавил, въезжая в горницу на богатырских руках, Ивашка Шепоткин. — Одевайся-ка да за бабкой беги, ногу мне править!

Его усадили на лавку. Марфица кинулась разувать мужа. И точно — пострадавшая нога посинела и припухла.

— Да пойдешь ты за бабкой?! — рявкнул Ивашка.

Марфица бросилась за крашенинную занавеску — накинуть хоть сарафан, чтобы не надевать шубку прямо поверх рубахи.

— Вот, Степан Иванович, так и живу, — горестно сказал Ивашка. — С бабой бестолковой! Другая бы босиком по снегу ради мужа побежала…

— Племянник, что ли? — мотнув головой в сторону Нечая, осведомился Стенька. Предположить, что Шепоткин породил такого молодца, он никак не мог.

— Какое там — племянник! — Ивашка запнулся, словно бы брякнул лишнего. — Поди, Нечаюшко, мы тут о деле говорить будем. Дров-то наколол?

— Малость осталось.

— Ну, поди, Господь с тобой.

Парнище, пригибаясь, вышел.

— Здорова у тебя родня! — одобрил Стенька.

— Седьмая вода на киселе, — пренебрежительно отозвался Ивашка. — Ты садись на другую лавку, подожди. Бабка-костоправка у нас по соседству живет, сейчас ее Марфица приведет… Ты там скоро? А то гляди мне!

— Ахти мне! — отвечал голосок из-за крашенинной занавески. — За угол подолом-то зацепила, шов разошелся!

— Да кто твой сарафан под шубой-то увидит, дура?! — возмутился Ивашка.

— А что? — Стенька встал с лавки, на которой сидел, не раздеваясь и лишь шапку сняв. — Дай-ка я до бабки добегу. И сам ее сюда доставлю! А ты, голубушка, пока лоскутов холщовых достань, длинных, они бабке пригодятся — ногу замотать. Куда бежать-то?

— Лоскутья-то у тебя, у дурищи, есть?! — зарычал Ивашка.

— А бабка Козлиха на нашей улице и живет, от нас второй домишко! — объяснила Марфица.

— В которую сторону?

— Как к церковке идти!

— Да там с обеих сторон храмы Божии! — вмешался Ивашка.

Не дожидаясь супружеской разборки, Стенька выскочил за дверь.

Природная любознательность не впервые тихонько подсказывала ему: Степан Иванович, обрати внимание! Вроде и слов никаких загадочных не было, и взглядов многосмысленных, однако есть нечто странное в отношении Ивашки Шепоткина к этому парню Нечаю. На бабу он орать горазд. Надо полагать, и седьмая вода на киселе, нищий родственничек, должен был от него немало гнилых словес услышать. А Ивашка с этой здоровенной орясиной лучше, чем с родным сыном, обращается… Опять же, чего проще — Нечая за бабкой послать?

И что бы это значило?

Стенька поспешил через двор, опасливо поглядывая на кобеля Арапа. Но не Арап, а Нечай заступил ему дорогу.

— Чего тебе, свет? — спросил Стенька.

— Просьбишка у меня.

— Ну, говори!

— Возьми меня с собой! — выпалил Нечай.

— Куда, к бабке Козлихе, что ли?

— К бабке?..

Парень имел такой разочарованный вид — Стеньке поневоле сделалось его жалко.

— Ну, я заместо Марфицы за бабкой сбегаю, — объяснил ярыжка. — А ты что — сам за ворота выйти боишься?

— Да дядька Иван не велит!

— Чего ж это он не велит? Украдут тебя, что ли, за воротами?

— Не велит, да и все тут! Говорит — ты человек лесной, ты в городе потеряешься! Ищи тебя потом! И злые люди, говорит, вокруг пальца обведут! Весной только, говорит, найдем тебя, когда сугробы стают!

— А на что ты злым людям сдался? — разумно спросил Стенька. — Шуба на тебе не соболиная, вообще никакой, денег тоже, поди, и алтына не имеешь. Какой им с тебя барыш?

— Да и не дамся я им! — со всем возмущением восемнадцатилетнего плечистого верзилы добавил Нечай. — А вот потеряться — это дядька Иван прав! Как меня сюда везли, то и дело поворачивали. А улицы-то все одинаковые! А на торгу, сказывали, целая площадь полным-полна людей! Человек сто, не меньше! Вот где потеряться можно!

— Пошли! — решительно сказал Стенька. — Пока до бабки Козлихи добежим, ты и расскажешь, откуда такой взялся. Сто человек! Да там двадцать раз по сто! А то и поболее!

— Откуда же их столько набралось? — спросил потрясенный Нечай.

— Москва же!

— Ого!

— Сам-то ты откуда?

— А из Бунькова! — гордо отвечал парень. — Неужто ты Бунькова не знаешь?

И всем видом показал изумление.

Они как раз вышли в калитку, и Стенька быстрым шагом припустил в сторону церкви. Нечай шел рядом, вроде и не торопясь, однако длинные ноги позволяли ему идти вровень со спешащим Стенькой без малейшей суеты.

— Город это, что ли? — спросил Стенька.

— Вроде города… — не совсем уверенно молвил Нечай.

— И где же твое Буньково?

— А за Ивановкой.

— Еще того не легче!

Стенька кинулся наперерез первой же тетке.

— Слышь, где тут бабка Козлиха проживает?

— А вон, молодец!

— Бог в помощь! — запоздало приветствовал тетку Стенька и повернул к калитке в почерневшем заборе.

— Ты и Ивановки не знаешь?

— Погоди ты! — прикрикнул на парня Стенька. — Дай бабку сыскать! Потом про города с деревнями рассуждать будем!

Бабка Козлиха первым делом принялась выспрашивать Стеньку — тяжелы ли были сани, громко ли выл Ивашка Шепоткин, и выл ли, лежа потом в санях в неподвижности. При этом она увязывала в холстину травы с корешками, которые снимала со стены.

Стенька с Нечаем, который непонятно как и поместился в бабкиной избушке, молча и дружно поворачивали головы — с такой скоростью металась взад-вперед старенькая, скрюченная, но безмерно разговорчивая и шустрая бабка.

— Ну, ступайте! — прикрикнула она. — Не оставлять же вас в избе!

Вышли на двор, и тут бабка понеслась вперед. Кабы не черный плат, то была бы она, маленькая и стремительная, как мальчишка, выпущенный поиграть в снегу.

— Не знаешь, стало быть, Ивановки, — огорченно сказал Нечай. — А от нее до Касимова, сказывали, верст пять всего.

— Вот оно что, касимовский ты! — Об этом Стеньке следовало и самому догадаться,

Нечай при всем своем пригожестве, при светлых кудрях и румяных щеках, глаза имел раскосые и скулы высокие. В тех краях немало служилых татар проживало — должно быть, кто-то Нечаевой бабке и пособил…

— Буньковский.

— Как же ты в Москву-то из такой дали заехал?

— А купец Рудаков привез.

— И зачем же ты тому купцу на Москве понадобился?

— Кабы я знал! — воскликнул Нечай. — Купец сказывал — на Москве житье привольное, каждый день калачи и пряники едят, можно в Кремль пойти и самого царя увидеть!

— Выходит, он тебя царя смотреть повез? — Стенька поглядел снизу вверх, пытаясь по лицу собеседника понять, не шутит ли тот.

Но Нечай не шутил. Он искренне был огорчен, что из такой дали завезли в столицу да и держат взаперти.

— А к дядьке Ивану ты как попал? — заехал с другого конца Стенька.

— Так мы ж все вместе ехали!

Стенька вспомнил — и точно, Ивашка в приказе вопил, что куда-то ездил на полгода, почему и заложил женку Марфицу за пятнадцать рублей.

— Купец, стало быть, тебя сманил, а у дядьки Ивана ты поселился?

— Да они сговорились, чтобы я тут жил! Купец-то за меня кормовые деньги дядьке Ивану дал, по две деньги на день.

— А чем это ты ему так полюбился, что он за тебя кормовые деньги вносил? — Чем дальше, тем более странным казался Стеньке Нечаев приезд в Москву…

— А за жернова!

— Какие жернова?

Они уже почти подошли к шепоткинским воротам. Чтобы услышать поболее, Стенька удержал верзилу у калитки.

— А то ты не знаешь! Наши касимовские жернова всюду славятся! Как зима, так к нам за жерновами и едут! Которые купцы красную юфть возами берут, которые — сукно. Я одного видел — сита с решетами вез, и ничего больше! Разве это товар! Его и девка погрузит! А вот жернова грузить — это такое дело!

— Так ты что, жернова там у себя, в Бунькове, тесал? — Стенька окончательно перестал понимать, кто таков Нечай и за каким чертом привезен на Москву.

— Нет, в лес с охотниками хаживал. У нас леса знатные! Уйдешь, бывало, с мужиками на седмицу, идешь, идешь, конца-края нет…

— А купца Рудакова в лесу повстречал! Он на зиму в берлогу спать залег, лапу сосать, а ты его и поднял!

Нечай уставился на Стеньку в недоумении — видать, шутки в Бунькове были не в ходу.

— У него сани сломались, — несколько обиженно сообщил парень. — Бунькова не доехал, сани и не выдержали. Жернова-то весят! Он у нас новые купил, а я жернова перегружал. Он мне и говорит, чего тебе тут гнить, поехали со мной! Я и согласился.

— Так ты, выходит, беглый! — догадался Стенька.

Теперь он осознал, почему парня так старательно прячут. Детина приметный, с Ивановскую колокольню ростом будет… хотя… Кто из того замшелого Бунькова в Москву поплетется беглого искать?

— Так все ж бегут! — воскликнул Нечай.

Стенька только вздохнул.

Нечай был из тех, кого зовут — простая душа. Его и впрямь выпускать со двора было опасно.

— По-разному бегут-то, — заметил Стенька. — Ну, брат Нечай, там теперь не до меня. Коли хозяин ногу сломал, бабка с той ногой долго возиться станет.

— Так ты уходишь, что ли? — огорчился детинушка.

— Да не век же мне тут вековать! Я человек служилый.

— Эх!..

Столько скорби было в этом кратком слове, что Стеньку поневоле жалость проняла.

— Да не тоскуй ты! Обживешься — и в Кремль сходишь, и всюду!

— Да-а, всюду! Вон дядька Иван охромел — кто меня поведет? А обещали-то, обещали! И в Кремль, и в Успенский собор на царя посмотреть, и в бани, где дородные девки, и Охотный ряд показать, и боевые часы на башне, и Евангелие напрестольное в два пуда, и конные бега, и деревянную грамоту, и как на Лобном месте дьяки царев суд возвещают…

Парень перечислял все соблазны, не замечая, что у собеседника глаза явственно лезут на лоб.

— Вот, стало быть, чем тебя сманили… — осторожно, осторожнее некуда, чтобы не спугнуть, молвил Стенька. — Ну, в Успенский собор — это понятно, и царя посмотреть, и Богу помолиться. В баню… А что, у вас своих нет?

— Да мы-то в печах моемся. В вытопленную печь свежей соломки настелят и залезают мыться.

— А в Охотном ряду чего покупать собрался?

— Да хоть поглядеть-то!

Стенька собирался понемногу добраться и до главного, но тут старушечий голос принялся звать Нечая.

— Молоде-ец! Поди сюда-а! Хозяин зовет!

— Ахти мне! Проведает еще, что я за калитку выходил! — забеспокоился Нечай, и стало ясно, что при своем богатырском росте он еще — дитя малое, неразумное.

— Ты беги, беги! — велел Стенька. — А я вдругорядь приду! С дядькой Иваном уговорюсь и сам тебя всюду отведу!

— Не обманешь? — Нечай от радости так ухватил благодетеля за плечо, что Стенька чуть не взвыл, железные пальцы парня и сквозь тулуп, пожалуй, чуть ли не до кости впились.

— Вот те крест! — Стенька радостно перекрестился.

Надо же — вот где на сей раз вынырнула деревянная грамота!

Поскольку дело попахивало изменой, он решил прежде всего посовещаться с Деревниным. Но сразу же бежать к страдальцу домой он не мог — и так уже достаточно долго пропадал незнамо где, а его место сегодня было — торг на Красной площади.

Ближе к вечеру, разняв две драки, поймав за ворот вороватую бабу и еще немало добрых дел совершив, Стенька направился к Деревнину.

Он шел через торг, уже предвкушая, как расскажет о странных словах Нечая, как поразится Гаврила Михайлович, как они вместе будут обсуждать дальнейший розыск, как они придумают ловушку для Ивашки Шепоткина и купца Рудакова, что неопытных деревенских детин деревянными грамотами прельщают. И как увяжут все это вместе с тем розыском, который, никому не сказавшись, затеяли около печатни…

Деревнин, узнав про Нечая, прямо встрепенулся.

— Так я ж толковал — еретическое писание! — воскликнул он. — Башмакову невесть что мерещится, а мы и струсили! Видать, еще какой-то старец на Москве объявился, на новый лад веру переиначивает!

Воспрял духом Деревнин! В приказ наутро засобирался! Грамотку написал Протасьеву — что-де надо взять за приставы Ивашку Шепоткина и живущего у него Нечая, как по прозванию — неведомо. Стенька понесся с грамоткой и добился, что сам пойдет с приставами брать того Ивашку с Нечаем. Как всегда, когда предстояло куда-то бежать, кого-то хватать, действовать решительно и отчаянно, он разгорелся — глаза выпучил, волосы сами дыбом поднялись, голос сделался звонкий, отрывистый. Боец, да и только!

Примчавшись домой, он обнаружил спящую жену и ужин на столе. По зимнему времени темнело в такую рань, что невольно тянуло в сон сразу после заката. Стенька постоял, глядя на свою Наталью и улыбаясь. Подумал, а не подходящий ли день для супружеского дела. Обычно Наталья строго за этим следила, в ночь на среду и на пятницу к себе не подпускала, да еще прибавлялось множество предпраздничных ночей и четыре поста, и обо всем об этом предупреждал баб в слободской церкви отец Кондрат. А матушка Ненила всякий раз, когда приносили в январе или феврале крестить дитя, старательно высчитывала, не во грехе ли, в самый Великий пост, зачато. То же касалось майских и июньских детишек, а также апрельских и августовских.

Хотя следовало бы разбудить Наталью и посовещаться с ней о важных делах, Стенька решил просто потихоньку лечь. Предстоял трудный день, и лучше встретить его в чистоте, может, оно и зачтется…

Ночью приморозило, а в такие ночи особенно сладко спится. Проснулись оттого, что печка остыла, а в затянутое пузырем оконце явственно пробился свет.

Стенька ахнул и стал впопыхах собираться, правую ногу заматывая в онучу, а левую, босую, суя в сапог… Наталья только и успела сунуть ему за пазуху кусок круто посоленного хлеба.

В приказе уже все было готово к походу за Ивашкой Шепоткиным и Нечаем, а заодно и никому не ведомым купцом Рудаковым. Стенька единственный знал, где Шепоткин живет, поэтому ждали лишь его и покрыли гнилыми словами с головы до ног. Деревнин — и тот словечком припечатал.

Несколько обидевшись, Стенька поспешил выполнять задуманное. На сей раз покалеченных с ним не было, извозчика нанимать не стали — и пришлось идти к Шепоткину на Волхонку пешком, а поселился он там, где Волхонка уже звалась Пречистенкой и стояли недавно отстроенные белокаменные боярские и княжеские дома. Неподалеку стояли и Большие конюшни, которые по привычке все называли Чертольскими.

— Вот! — Стенька указал рукавицей.

Пристав Никон Светешников негромко стукнул кулаком в ворота. Залаял кобель.

— Отворяй! — грянул Никон.

Одно это он и умел — греметь страшным голосом, наводя ужас на посадский люд.

Кобель заливался, а из людей никто не подал голоса.

— Отворяй, не то ворота высадим!

— Хозяин у них ногой скорбен, — сказала, подойдя, статная женка. — Погодите, добрые люди, пес меня знает, я войду и хозяйку вызову.

— Дай Бог здоровья, голубушка, — проявил вежество Стенька.

И как было не проявить — такие длинные, без уголька черные брови да такие огненные глаза не всякий день на улице встретишь!

Голубушка повернулась к нему и посмотрела пристально.

— Всем хорош молодец, — сказала она загадочно. — Послушай меня, я баб знаю, не давай своей женишке воли!

— Да что ты такое плетешь! — под общий хохот воскликнул покрасневший Стенька.

— Ты думаешь, она в твоей воле ходит, а она себе иное в голову забрала! Ох, молодец, замесили на дрожжах — не удержишь на вожжах!

И с тем она проскользнула в калитку.

— Умом баба тронулась, — сказал другой пристав, Кузьма Глазынин. — Вот ходит такая, что-то там себе думает, а потом как начнет в церкви выкликать! И вчетвером ее оттудова не выведешь — лягается! Потом возят к старцам — отчитывать…

— С нами крестная сила! — произнес испуганный Никон, а Стенька подумал, что ему во время розыска для полного счастья только кликуш недоставало.

— Заходите, я кобелю цепь укоротила! — позвала женка.

Стенька, оба пристава и стрелец Трофимка Баламошный вошли на двор и поднялись на крыльцо.

Увидав таких гостей, Ивашка, сидевший на скамье и евший калиновую кулагу с хлебом, чуть не обмер.

— Ах, вот ты как? — напустился он на Стеньку. — Мало вам было той полтины? Теперь еще и на суд потянете? Почуяли, что можно из меня денег вытянуть?!

Он подумал, что Земский приказ все же решил докопаться до правды о закладе жены Марфицы за пятнадцать рублей.

— Уймись! — прикрикнул Стенька, в то время как прочие трое крестились на образа. — Ты полтину уплатил, и на том дело закрыто. А пришли мы вот за чем — позови того парня, Нечая, что у тебя живет!

— Какого Нечая? — весьма правдоподобно удивился Ивашка.

— Какого? А такого, что вчера тебе дрова колол!

— Ах, его? Ну так он дрова поколол да и прочь со двора пошел.

— Ври, да не завирайся! — прикрикнул на хозяина Стенька. — Ведомо нам учинилось, что тот Нечай — беглый, и купец Рудаков его к тебе жить определил, и по две деньги на день кормовых давал. Вот и зови Нечая! Не ты, а он нам надобен!

Ивашка Шепоткин уставился на земского ярыжку с подлинным ужасом.

— А ты как проведал?

— Запираться станешь — на дыбу пойдешь! С первой виски промолчишь — со второй заговоришь! — принялся стращать Стенька.

Он собирался было добавить про горящие веники, которыми кат гладит по ребрам несговорчивых, но тут из-за крашенинной занавески заголосила Марфица. Да как!

— Ахти мне, бессчастной, горькой сиротинушке! Останусь я вдовой ненадобной, буду меж чужих дворов скитаться, голодная, холодная, раздетая, разутая!.. Ахти мне, смертушка моя пришла!

— Люди добрые! Безвинно на дыбу тащат! Злодеи оговорили! — возвысил голос и Ивашка.

Кузьма Глазынин зажал уши, Трофимка Баламошный присел и голову в плечи втянул.

— Молчи, дура! Не мешай государеву розыску! — прикрикнул на Марфицу Стенька, но она лишь пуще соловьем разливалась.

В это время странноватая женка, войдя из сеней, прошла к печке и зашла за занавеску. Там вдруг сделалось тихо. Ивашка тоже вдруг перестал блажить. Женка вышла и направилась к Стеньке.

— Ты, молодец, коли что надобно, меня спроси. Я тут многих знаю.

— Ты уж мне наговорила! — огрызнулся Стенька.

— Что увидела, то и сказала. А Нечая и точно увезли. Приезжали за ним на санях. Так что тебе его уже не тут искать надобно.

— А кто приезжал? — Стенька решил, что от женки будет больше толку, чем от заполошного семейства Шепоткиных.

— А кто привез, тот и увез.

— Купец Рудаков, что ли?

— Этого я знать не могу. А вот что скажу — никогда раньше тут этого человека не встречала. Иванушка! — Она повернулась к Ивашке. — Кто тебе этого подкидыша сосватал?

— Да купец Рудаков же!

— А кто он таков, откуда взялся?

— В дороге сошлись, как я из Касимова ехал, и он там был со своими возами…

— И сговорились, чтобы тот Нечай у тебя пожил? — осторожно вмешался Стенька. — Да ты не бойся, что беглого к себе пустил, это он пусть боится! Вольно ему парней сманивать!

— Ахти мне! — взвыл Ивашка, и таким же криком отозвалась Марфица.

Стенька замахал на Ивашку руками.

— Помолчал бы ты, Иванушка! А как того Рудакова звать-величать? — спросила женка.

— А звать его Перфилием, а по отчеству — не помню… — хмуро отвечал Ивашка. — Мне до него дела нет. Я за него не ответчик!

— А живет он где? Ты, Иванушка, добром скажи! — потребовала женка, да как! Брови сошлись, с лица она сделалась как те рыси, которых для государевой потехи выкармливали зверовщики Семеновского потешного двора.

— Да ведь он меня в гости не зазывал! Я даже не знаю, есть ли у него на Москве двор-то! Коли он парня своего мне подсунул!..

— А парня как звать? — не давая земскому ярыжке и слова молвить, продолжала вести розыск разумная женка. — Нечай — это по-домашнему. А крещен каким именем?

— А я откуда знаю! Меня на крестины не звали!

— Ты кому другому, Иванушка, а не мне огрызайся! — предупредила женка. — Вот уйду сейчас вовсе — кто твою скорбную ногу править станет? Меня бабка Козлиха потому и прислала, что я это могу, а у нее уже не так получается.

И повернулась к Стеньке.

— Ты, молодец, больше от него ничего и не выведаешь. Я его знаю — он всю дорогу от Касимова до Москвы пьян был. Его, как мертвое тело, везли. А про того купца Рудакова скажу — не стар, боек, шуба у него и точно дорожная — волчья, поди. Ростом невелик. И уж не знаю, показалось иль нет, а одно плечико у него выше другого. Шуба большая, поди разбери…

Женка приподняла левое плечо, задумалась, припоминая, приподняла правое…

— Вот так он и шел, чуть боком.

— Перфилий Рудаков, ростом невысок, не стар, правое плечо выше левого, шуба волчья, — повторил Стенька. — Может ты еще, голубушка, скажешь, какой сотни купец?

— Скажу, что из небогатых.

— Сани с конем, что ли, плоховатые?

— В конях не смыслю, а ты уж моему слову поверь.

— Та-ак… — Стенька повернулся к Ивашке. — Стало быть, по дороге с тем Перфилием Рудаковым знакомство свел?

— Да пили они вместе! — объяснила женка. — У него таких знакомцев — пол-Москвы!

— Погоди ты! Я ж розыск веду! Я! И когда тот Перфилий сманивал Нечая в Москву с ним ехать — ты при том был?

— Да разве я того Перфилия стерег? Сани у него сломались, Нечай перегружать помогал, это я помню. А потом гляжу — он уж с нами едет!

— И разговаривал ли при тебе тот Перфилий с тем Нечаем?

— А чего им разговаривать? Один — купец, другого до Москвы обозным мужиком взяли.

— А обещал ли при тебе тот Перфилий, что в Москве поведет того Нечая в Успенский собор, и в баню, и в Охотный ряд?

— Да на что тебе? — хором изумились Ивашка и женка-знахарка.

— Надобно! — таким путем Стенька издалека подъезжал к деревянной грамоте.

Но Ивашка намертво отперся — никаких соблазнов при нем Рудаков Нечаю не рассказывал, ничем не прельщал.

Тогда Стенька в отчаянии решил сказать прямо.

— А не говорил ли при тебе тот Перфилий, что видывал-де некую деревянную книжицу, и не обещал ли тебе ее показать?

— Какую книжицу?

Ивашка поклялся, что отродясь про такие диковины даже от попа не слыхивал, а от Рудакова — тем более. Клятва была так горяча, что Стенька ей не поверил.

— Ну, собирайся! Возьмем тебя в приказ, отберем от тебя сказку про того Перфилия Рудакова! Ведь ты, сучий потрох, точно про него знаешь, кто таков и где проживает!

— Не знает он! — вступилась женка. — А возить взад-вперед по всей Москве не позволю! Я ему ногу правлю, весь мой труд насмарку пойдет!

— Больно ты грозна! — сказал на это Баламошный. — Ишь, приказывает! Да кто тебя слушать станет!

— Да ты и послушаешь! Я-то знаю, какую хворобу тебе с самого Рождества лечат, никак вылечить не могут! Гляди — такого сейчас скажу, что и вовсе с той хворобой сладу не будет!

— Да ну тебя! — Стрелец даже отступил на два шага, крестясь. — Да воскреснет Бог и да расточатся врази его!.. Пошли отсюда, Степа!

— Уйти нетрудно, а только понадобится нам этот Ивашка Шепоткин, придем мы за ним — а его-то и нет!

Ивашка стал клясться и божиться, что никуда не денется, Марфица вышла из-за занавески, припала к мужу и своих криков добавила.

Наконец Стенька потребовал от Ивашки крест целовать, что будет сидеть сиднем на Волхонке. Тот было заартачился, да женка, торопясь заняться своим лекарским делом, выступила на стороне правосудия.

С тем Стенька вместе с приставами да со стрельцом убрался восвояси.

И уж так гордо он вышагивал во главе своего отряда, грудь выкатив, чтобы заветные красные буквы всякий встречный видел и уступал дорогу государевым служилым людям, когда к Ивашке направлялся! А как от того треклятого Ивашки возвращались, так впереди-то Трофимка Баламошный выступал, Стенька понуро сзади плелся.

На душе у него было хмуро еще и вот почему.

В сенях его задержала чересчур много о себе возомнившая женка.

— Ты, молодец, за деревянной грамотой не гоняйся. Как она появилась ни с того ни с сего, так и исчезнет, и никто ее больше не увидит. И Земскому приказу до нее дела нет.

— А ты почем знаешь?

В сенях было темно, и прочитать по Стенькиной роже, какое у него вдруг возникло гнусное намерение, женка не могла. Однако ж как-то она все уразумела.

— Ты думаешь, коли меня сейчас допросить да дыбой припугнуть, то я тебе все про ту грамоту и выскажу? Не трать времени — пуганая! А коли упорствовать станешь — глаза тебе отведу да и уйду из Хамовников, Москва велика!

— Москва велика, а вот пойду на Варварский крестец, где все корневщицы да ворожейки собираются, и живо мне расскажут, куда ты запропастилась! — щегольнув своим знанием жизни, отвечал Стенька.

— А не скажут! Побоятся рассердить Устинью Кореленку! — Она негромко рассмеялась. — Вот так меня и кличут — Кореленка! Запомни, молодец, может, когда и пригожусь! А теперь ступай, догоняй!

— Так что ж это за грамота?

— Не твоего ума дело. Она уже сколько-то людей погубила и еще не одного погубит, а потом и сама на долгие годы пропадет. Ступай, ступай! Те, кого она губит, сами своей погибели ищут!

С тем и вытолкала из сеней…

Шагая следом за приставами и стрельцом, Стенька обдумывал дальнейшие ходы. Теперь нужно было доложить подьячим, что Нечай пропал, а придется искать купца Перфилия Рудакова, который, судя по всему, и собирался показывать парню деревянную грамоту.

Навстречу ярыжке с приказного крыльца сбежал сослуживец, ярыжка Захар.

— Где тебя носит! — крикнул он. — Тут у нас такое делается! Меня за тобой посылали, так за тобой с собаками не угонишься!

— А что стряслось?

— Мертвое тело пропало!

— Какое еще тело?

— Да парнишка тот! Приходили какие-то два человека, смотрителя, Федотку, по башке треснули да и вынесли тело в рогожке! И поминай как звали!

* * *

— Данила! Выгляни-ка, свет!

— Тут по твою душу!

— Принарядись-ка!

— Личико умой!

— Кудерьки расчеши да пригладь!

Недоумевая, с чего бы товарищи его зовут так несуразно, Данила как был, со скребницей и щеткой, вышел из стойла, где наводил блеск на аргамака Байрамку. Хорош был Байрам, по-своему разговорчив — всяко умел показать, чего ему надобно. Данила уже мечтал, как он летом, когда многих аргамаков уведут туда, где будет угодно поселиться государю, выпросит у старших позволения хоть раз проездить этого красавца, испытать его резвость и понятливость!

— Да пригладь космы-то! — прикрикнул на него Тимофей, причем не шутя. — У тебя, поди, полная башка конской шерсти и всякой дряни! Гляди, на аркане в баню сволоку!

— Дьяк, что ли, ко мне пожаловал? — спросил Данила, положив щетку со скребницей на узкую лавочку и обеими грязными руками обжимая на голове свои легкие пушистые волосы, норовящие закурчавиться на висках.

Раздался дружный хохот.

— Какой там дьяк? Девка! Невеличка, белоличка, собой круглоличка!

Данила побежал по проходу, в одной рубахе выскочил из конюшни.

Снаружи его ждала Авдотьица.

— Я все делала, как ты велел, — зашептала быстро. — Каждое утречко в ту проклятую избу бегала! Я свои денежки отработала!

Она приклонила голову к самому его уху.

— Забрали парнишечку-то!

— Кто забрал? Когда? — От такой новости Данила двумя руками вцепился девке в рукав шубы.

— Да сегодня утром же!

Парень посмотрел на небо — было близко к полудню.

— И ты только сейчас до меня добралась?!

— С тебя причитается, куманек. Я на извозчика протратилась да на службишке своей не показалась, придется там кому следует барашка в бумажке поднести.

— С какой такой радости? — Данила все еще был возмущен.

— А с такой, что я тех людей-то выследила!

— Каких еще людей?

— Которые парнишечку забрали!

Данила даже шарахнулся от Авдотьицы. А она стояла довольная, веселая, чающая немалой платы за такой подвиг.

— Сказывай! — на радостях не замечая морозца, потребовал Данила.

— А что сказывать-то? Я, как всегда, к смотрителю — мол, мой-то не появлялся? Он мне — да Бог с тобой, девка, что это тебе в голову взбрело раньше смерти его хоронить?! Жив твой, приютился где-то, может, сманили его, с купцами уехал, может, у товарища какого живет, много ли места парнишке надобно? Сама же, мол, говорила, что мать у него пьющая, вот он и сбежал…

— Ты мне про тех людей говори!

— А те люди тут и появились! Они ему не родные, родные реветь бы кинулись, крик бы подняли. А эти его оглядели, переглянулись, один другому и говорит: ну, точно — он! И перекрестились оба.

— Так что ж это был за парнишка?

— А ты слушай! Смотритель — к ним: забирать, что ли, будете? Так я, сказывает, знать должен, кто он таков и кто вы таковы. И в Земском приказе от вас сказку отберут — точно ли ваш парнишка. Тут они вдругорядь переглянулись. И говорят смотрителю — ну, пошли, что ли, в Земский приказ? И вышли…

— А ты?

— А я, не будь дура, тут же за ними и выскочила. Мне же еще извозчика нанять следовало! Побежала я к Никольской, их там много ездит, и с одним сговорилась.

Тут Авдотьица замолчала.

— Дальше-то что? — не выдержал Данила.

— Поиздержалась я на извозчика-то, — сообщила она. — На Волхонку выехали, встал — деньгу ему плати! Заплатила, дальше едем. На Остоженку свернули, сколько-то проехали — встал! Опять деньгу плати!

— А чего тебя туда понесло?

— Так я же за парнишечкой следом ехала!

Тут только до Данилы дошло, что зазорная девка Авдотьица обставила, похоже, и Земский приказ, и конюхов, имеющих тайное поручение от дьяка Башмакова.

— Пока я с извозчиком сряжалась, они-то, те двое, в избу вернулись, завернули парнишечку в рогожу да и вынесли скорехонько. А сани их неподалеку ждали. Они и покатили, я — следом.

— Так куда ж они прикатили? — заорал Данила.

— Так я ж тебе толкую — на извозчика поиздержалась!

В девкиных глазах было такое лукавство с нахальством пополам — Данила дара речи лишился.

— Ты что же, думаешь, я лошадей чистить иду — кошель с собой беру? — спросил он. — Вернутся к тебе твои денежки! Подожди тут!

Он вошел в конюшенное строение и принялся звать Тимофея.

Тот отозвался не сразу — опять возился со слюдой. Данила пошел на голос.

— Авдотьица-то выследила, куда парнишку мертвого увезли, — сказал он товарищу. — И денег просит. Раньше-то я ей за каждый поход в избу платил. А теперь четырьмя деньгами не отделаюсь.

— Вот гривенник, — Тимофей полез за пазуху, достал кошель, где у него, завернутая отдельно, хранилась уже пущенная в размен башмаковская полтина. — Хватит ей, как полагаешь?

— Не хватит — добавлю.

— Ушлая девка! Так ты сейчас туда отправишься?

— А ты полагаешь, что один только Богдаш на верном пути стоит?

Желвак охаживал красивую женку по всем правилам — добивался тайного свидания. И она вроде была не прочь. Говорила даже, что есть на задворках печатни подходящее местечко, да слишком много шуму поднято из-за неведомых злодеев, всюду слоняются стрельцы и приказные. Богдаш осторожно выспрашивал — что за шум, имеет ли основание, и не Арсений ли Грек, еретик ведомый, тому виной. Женка сперва про Грека толковать не желала, видать, не по душе он ей пришелся, но при следующей встрече Богдаш ее улестил — сообщила, что еретик больше всех переполохом озабочен и странные речи ведет с работниками, вроде как хочет иного о чем-то просить, да не решается.

Всякий раз, пересказывая бабьи слова, Богдаш прибавлял — «по ее дурьему разумению», а Тимофей согласно кивал. И точно — дурой нужно быть, чтобы в такое смутное для Печатного двора время все тайны случайному молодцу выбалтывать…

— Семейку с собой возьми, — посоветовал Озорной. — Я тут за вас обоих потружусь.

Семейкины сборы были недолгими. Он подергал за свисавшую на голенище алую с зеленым кисточку засапожника, словно желая убедиться, что кривому ножу в сапоге удобно, и накинул на правую кисть петлю глухого кистеня. Рукав тулупа был такой длины, что позволял обходиться без рукавиц, а для руки, которой работать кистенем, это очень важное удобство.

— А ты свой подсаадачник прихвати, — посоветовал.

Как только Данила разжился этим старым, широким, об одном лезвии, но с отточенным острием ножом, Семейка тут же и ножны смастерил такие, чтобы удобно к поясу подвешивать. Благо кожу на Аргамачьих конюшнях не покупать! От шорного дела немало обрезков остается.

Он помог приладить орудие и показал, где должна быть рукоять, чтобы не шарить ее под шубой до морковкина заговенья.

Авдотьица, смышленая девка, дожидалась их не за конюшенной оградой и даже не у выхода, а у самых Боровицких ворот. Понимала, что коли уж конюхи занимаются таким странным делом, как выслеживание мертвого тела, так не от собственной дурости, а по чьему-то тайному повелению. Опять же, хватало у нее ума, чтобы понять — люди, и бабы тоже, что оказывают услуги Приказу тайных дел, нищетой маяться не будут…

— Наконец-то! — сказала она. — Как поедем-то?

— Нас трое, — посчитал Семейка. — Не во всяких санях поместимся. Придется такого извозчика ловить, чтобы целые розвальни были!

Ни слова не сказала Авдотьица о том, что конюхи на то и конюхи, чтобы своих лошадок в сани закладывать. Тайное дело — оно тайное дело и есть.

Такого извозчика они нашли не сразу. Срядились ехать до Хамовников.

— Далеко же это мертвое тело залетело… — заметил Семейка. — Точно ли туда отвезли или оттуда, может, дальше отправились?

— Я недолго обождала, еще бы пождала, да извозчик заругался, — сказала Авдотьица, умещаясь между двух мужиков поудобнее. — Ну, с Богом, что ли?

— Эй! Ги-и-ись!!! — взвизгнул извозчик. — Ги-и-ись!!!

Москвичи слишком хорошо знали этот крик, чтобы, заслышав, не топтаться посреди улицы, а сразу отскакивать к заборам. Летом еще не так опасно, улицы неровные, в колдобинах, не разгонишься, а зимой снег все неровности сгладит, и по нему, по накатанному, сани стрелой несутся. И все-то слово «берегись!» извозчик выкрикнуть не успевает, да и незачем, и так ясно…

— Ткачи-то тут как замешались? — сам себя спросил Семейка, когда у Никольской церкви сани остановились. — Неужели парнишка отсюда сбежал? И на ночь глядя к Красной площади, к торгу?

Хамовники были одной из тех подмосковных слободок, жители которых подчинялись непосредственно государыне. Она самолично занималась их делами, беспокоилась о порядке на улицах, выслушивала челобитные. Ткачи же, имея от нее годовой оклад жалованья, заготавливали полотняную казну. Своими руками трогала и перебирала государыня доставляемые полотна тонкие двойные гладкие и двойные полосатые, полотна посольские — такие, что шире не бывает, полотна грубые — так называемые тверские, браные скатерти, убрусы, утиральники, сама приказывала, что куда: иное для собственного употребления, иное для подарков, а что не слишком чисто сделано — на продажу. Были у нее среди ткачей любимцы и любимицы, и слобода этим гордилась.

То, что парнишка, по определению Авдотьицы, был не из нищего житья, вроде бы соответствовало его происхождению именно из Хамовников. Налогами ткачей облагали невысокими, правда, и переселяться в другие слободы не велели, и дочерей с сестрами на сторону выдавать — тоже.

— Ждать-то вас, или как? — спросил ямщик.

— Ты, молодец, лошадь у паперти привяжи, а сам ступай в церковь, погрейся да помолись, — присоветовал Семейка. — Мы тут неподалеку сходим, а коли не захотим сразу возвращаться, пришлем сказать.

— Дорога-то тебе уж оплачена, — добавила Авдотьица.

Данила только озирался — тут он был впервые.

— Пойдем, что ли? — спросил он. — Ты место точно помнишь?

— Как не помнить!

Авдотьица привела Данилу с Семейкой к крепкому забору, за которым явно было справное, богатое хозяйство.

— Сюда вот парнишечку привезли.

— Не в церковь? Прямо на двор? — уточнил Данила.

— Вот то-то, что на двор…

— Но ведь все равно отпевать в церкви придется, а хоронить — на кладбище, — сказал Семейка. — И привезли с утра… Должно быть, уже и с попом сговорились. Ну, давайте решать, как дальше быть? Тебя, девка, поди, в твоей бане заждались.

— Сегодня мне в бане делать нечего, — отвечала Авдотьица. — И завтра, пожалуй, тоже.

Других объяснений Семейке не требовалось. Он знал, что бабам и девкам в известные дни ни в церковь ходу нет, потому что — нечисты, ни в баню — чтобы нечистота разом на других не перекинулась.

— Ты откупилась, что ли? — спросил непонятливый Данила. — За тебя другие девки трудятся? Сколько дала-то?

И полез за деньгами.

Семейка усмехнулся, но не удержал, не захотел девку позорить.

— Алтын дала, — Авдотьица сразу сообразила, как Данилиной простотой попользоваться.

— Держи. Как же нам туда пробраться да расспросить?

— Тут, пожалуй, только с цепным кобелем и потолкуешь… — Семейка оглядел всю улицу, все длинные заборы, одинаково серые и высокие, и хмыкнул.

— Я не пригожусь ли? — спросила Авдотьица.

— Ты?

— А знаешь, где черт сам не управится, там бабу подошлет!

— Ловка! — одобрил Семейка. — И что же ты скажешь?

— А то и скажу… — Она призадумалась. — Скажусь, будто из верховых девок…

— Так тебе и поверят! — Данила видывал в Кремле верховых девок, что служили самой государыне, все были нарядны и красивы, как на подбор, и ни одной среди них богатырского роста он пока не заметил. Авдотьица же в какой шубейке хлопотала по банному делу, в такой и приехала.

Она поняла, что Данила имел в виду.

— Ничего, это не помеха! Скажу — прислали с самого Верха разведать: мол, челобитную государыне подала убогая вдова, просит денег на постриженье, а бабы-то ее и вспомни, что никакая она не убогая!

— А как ту вдову зовут, за кем замужем была? Дети где? — спросил осторожный Семейка. — Тут-то тебя и прихватят!

— А вот пойду сейчас в церковку, Богу помолюсь, свечек понаставлю и буду знать доподлинно, сколько в Хамовниках вдов и как они все прозываются!

— И то верно!

При каждой церкви обреталось немалое количество женщин в годах и даже древних старух. Иные, придя в тот возраст, когда детей уж не родить, делались просвирнями, иные — свечницами, и кормились при церкви неплохо. Иные же просто милостыню просили и с того жили, как могли.

Отпустив Авдотьицу в церковь, Семейка с Данилой отошли от нужного двора подальше.

— Я вот думаю — есть ли что общее между Хамовниками и печатней? — спросил Данила.

— И как?

— Да ничего вроде и быть не должно! — Он задумался. — Разве что какой приклад для переплетного дела тут заказывают?

— Холст, бывает, нужен. Да что его заказывать! — возразил Семейка. — Купить проще. По шесть денег с полушкой аршин — и незачем в Хамовники тащиться.

— А что, тебе доводилось книги переплетать?

— Еще и не то, свет, доводилось…

Семейка несколько помрачнел.

Даниле очень хотелось как-нибудь усадить Семейку за накрытый стол, чтобы ни Тимофей рядом бубнил про божественное, ни Богдаш подстерегал миг и вворачивал язвительное слово. И завести разговор о многих вещах поочередно, долгий такой, неторопливый разговор…

Семейка ему тем и нравился, что не язвил, не поучал и за власть не боролся. Богдаш — тот непременно желал первым и главным быть. Тимофей Озорной его время от времени осаживал, показывая — вот кто тут главный! Семейка же был тих и неприметен, пока не доходило до дела. А тут он, хотя и не был силен, как Тимофей, не бросался в бой беззаветно и отчаянно, как Желвак, обоих мог при желании обставить лишь тем, что действовал спокойно и не останавливаясь для бесплодных размышлений. Точно с тем же спокойствием, что и при починке сбруи, мог он треснуть заступившего ему путь человека кистенем да и пойти дальше, не беспокоясь совершенно, что же с тем человеком будет.

— Я на государевой службе, — был его обычный ответ.

Похоже, он и впрямь считал, что за все его деяния ответ перед Богом несет тот, кто его послал с тайным поручением, — государь Алексей Михайлович.

— Занятно Богдаш придумал, — сказал Данила. — Земский приказ печатню трясет, а мы — приказных выслеживаем! Ждем своего часа! Вот только как он поймет, что они до грамоты добрались?

— Богдашка хитрый, — одобрительно молвил Семейка. И перевел речь на конюшенные дела.

Авдотьица молилась и ставила свечки довольно долго. Данила с Семейкой устали пялиться издали на церковную дверь. Вдруг она появилась и поспешила к тому двору, куда было доставлено мертвое тело.

Походка у нее была такая, что невысокую девку бы украсила, — стремительная, грудью подавшись вперед, голову чуть наклонив, руки, в длинные рукава упрятанные, сложив на груди кулачок к кулачку. Когда же такая колокольня несется, наклонившись, только и мысли — вот-вот грохнется!

Авдотьица подошла к калитке и принялась стучать. Ответил ей лаем кобель, потом, видно, раздался и человеческий голос. Она вступила в переговоры. И, не успел бы Данила «Отче наш» прочесть, как ее и впустили…

— Гляди ты! — обрадовался он. — Нашла-таки зацепку!

— Этой бы девке да ноги покороче…

— Да-а…

Теперь, зная, что Авдотьица занята делом, и они пошли в церковь.

— Долго мне тут торчать-то? — напустился на них извозчик. — Я уж все грехи замолил, сколько их за год накопилось!

— Погоди вопить, свет, не в лесу, — одернул его Семейка. — Вот тебе еще две деньги — мои грехи замаливай.

И отвел Данилу в сторонку.

— Не выглянуть ли? — спросил парень. — Она с того двора выйдет, нас не найдет…

— Девка смышленая, — успокоил Семейка. — Сразу к храму побежит. Где ж мы еще можем быть!

Данила из выданных Башмаковым денег взял полушку, купил свечку и стал искать — кому бы поставить?

В почете тут был образ Николы Угодника. Перед ним не меньше двух десятков огоньков теплилось. Никола ремеслам покровитель, ткачей чтобы призрел и в обиду не давал. Данила решил, что об этом святом и так изрядно позаботились.

Те образа Богородицы, что тут имелись, тоже были освещены и сверху, и снизу, и лампадками, и свечками. Данила прочитал краткую молитву, но о чем просить Богородицу — пока не знал. Разве о том, чтобы дед Акишев поскорее невесту сговорил?

Невеста-то невеста…

Отогнав совершенно ненужную в храме мысль, Данила поспешил к Спасу Нерукотворному и поставил свечку ему, попросив заодно, чтобы в розыске поспособствовал.

Семейка же все это время провел перед одной иконой, то ли глядя на нее, а то ли не глядя, а просто о своем думая, то ли молитву беззвучно читая, а то ли что иное про себя говоря… Данила присмотрелся — это был образ Алексия, человека Божия, и вряд ли хоть одна московская церковка без него обходилась — на Алексия государевы именины! Зачем Семейка его избрал, и не случайно ли перед ним встал — Данила так и не понял…

Вскоре и Авдотьица появилась.

— Ну, велик Господь! — прошептала. — Пойдем-ка отсюда! Разведала я…

Они втроем вышли на паперть.

— Я тут с бабами потолковала, и сказали мне, что в том дворе недавно женка померла, моих лет, Любавой звали. А взяли ее, сказывали, не из своих, а откуда-то чуть ли не с Таганки. Вот, думаю, того-то мне и нужно. Я побежала, постучала, спросила — не тут ли женка по имени Любава живет? Меня баба из-за забора спрашивает — а какое до нее дело? Я той бабе — впусти, мол, что так-то через забор перекрикиваться? Ну, она впустила. Я и говорю — в чуму семья наша, мол, разделилась, мы с матерью и с братцами от греха подальше в самую Казань забежали, а две сестрицы у тетки остались. И вернулись мы год назад, а ни тетки, ни сестриц! И думали мы, что их и на свете нет, а недавно узнали, что одна, Любава-то, жива осталась и замуж выдана то ли в Кадашевскую, то ли в Хамовническую слободу. За ткача, одним словом. Была я в Кадашах, там бабы сказали — точно, есть в Хамовниках Любава!

— Ишь ты, как наплела! — восхитился Данила.

— Наше дело такое, — согласилась Авдотьица. — Меня в дом впустили, за стол усадили. Родами-то Любавушка померла, один сыночек остался, вторым не разродилась. Помянули мы ее душеньку. И надо же тому быть — и впрямь она родных в чуму потеряла!

— Лихая ты девка! — похвалил Семейка. — Как же на мертвого парнишечку разговор навела?

— О похоронах расспрашивать принялась — где сестрица, мол, лежит, и с сыночком ли рядышком, и где тут кладбище, и своих ли только хоронят, или чужих тоже… Расспрашиваю, а сама-то думаю, что за стенкой, в какой-нибудь сараюшке, мертвое тело лежит! И привезли его, бедненького, и нет ни матери, ни тетки, чтобы обмыть, убрать, поплакать над ним!.. — Авдотьица вздохнула и совершенно неожиданно завершила печальное рассуждение: — А за такие мои страдания неплохо бы и добавить деньги три или четыре!

— Погоди! С чего ты взяла, что ни матери, ни тетки? — не понял Данила. — Зачем же его туда доставили?

— Что он хозяевам чужой — это сразу понятно. Бабы в доме бодрые, не заплаканные, и тихо, никто к похоронам и к поминкам не готовится.

— Тебя, девка, в Приказ тайных дел на службу брать пора, — сказал Семейка.

Авдотьица весело на него глянула.

— А что? Порты надену, косу остригу — буду не хуже Данилы. У него вон тоже ни усов, ни бороды! И возьмут меня на государеву службу. Так о чем это я?

— О том, что к похоронам в доме не готовятся, — напомнил уязвленный в лучших чувствах Данила.

О бороде он и не мечтал, борода ему даже не была нужна, в его-то девятнадцать, но вот усы не помешали бы. У ровесника Вани уже выросли — светлые, правда, чуть ли не прозрачные, и бородка такая же. Негоже быть женатому человеку без растительности. Может, после свадьбы усы в рост пойдут, думал Данила, может, одно с другим как-то увязано?

— Так верите ли — мне и спрашивать не пришлось! У баб-то язык долог! Как речь о покойном младенчике зашла, тут они мне все и выложили. Да уж такое рассказали! Ни в сказке сказать, ни пером описать! Доставайте гривенник — я его заслужила!

— И что же?! — Данила хотел было схватить Авдотьицу за плечи и встряхнуть, может, и схватил бы, да только трясти того, кто на полголовы тебя выше, — несуразное занятие…

— Погоди, свет, погоди, не роди, дай по бабушку сходить, — утихомирил его нетерпенье Семейка. — Ведь она нарочно тянет! А ты, девка, не шути. Тебе деньги плачены.

— Вот что оказалось — хозяин-то не для себя в ту избу при Земском приказе ездил, а его научили. Парнишечка-то не московский, а со скоморохами пришел. Была у них, у скоморохов ночью с кем-то стычка, он убежал, спрятался где-то да и замерз сдуру. А сами скоморохи за ним идти боялись — ну как опознают? Там их в Земском приказе и оставят, без батогов не отпустят! Им же на Москве бывать не велено!

— Скоморохи?.. — Данила ушам не верил.

Это что же, опять ему Настасья на пути встала?..

— Вот они хозяину, Афанасию Ивановичу, все приметы дали и заплатили, чтобы тело вывез. Он все сделал, а его тут с другими санями ждали и увезли парнишечку отпевать и хоронить куда-то чуть ли не в Ваганьковскую слободу…

— Разумница ты, девка, — похвалил Семейка. — Все сходится — Масленица на носу, вот скоморохи в Москву на заработки и потянулись. Деньги ты честно заработала. Данила, доставай кошель и плати!

Затем, не беспокоясь, много ли осталось у Данилы от той полтины, что получена из денег дьяка Башмакова, он повернулся и зашагал обратно к церкви — вызволять заждавшегося извозчика.

Тот уж не молился, а ругался.

— Чертольской поедем? — буркнул наконец.

— Какая тебе Чертольская, свет? Нет больше Чертольской, — вразумил Семейка. — А есть Пречистенка. Государь ей так зваться указал.

— Отродясь на Москве прозвания улицам не меняли, — возразил извозчик. — Было Чертолье — и будет Чертолье.

— Стало быть, государь на богомолье в Новодевичий поедет, к Пречистой Смоленской Богоматери, а все по дороге будут непристойно черта поминать? — спросил Семейка. — Гляди, притянут тебя в Земский приказ, свет! Там-то научат, что улица Пречистенкой зовется!

Данила покосился на товарища — никто из конюхов еще не приспособился звать улицу на новый лад, и когда заходила речь о Больших конюшнях, где стояло под полторы сотни возников — крупных коней, обыкновенно запрягаемых в сани, — иначе как Чертольской ее и не называли. Очевидно, Семейке просто хотелось осадить извозчика.

Доехали не до самого Кремля, а, бережения ради, лишь до Колымажного переулка. Там извозчика отпустили.

— Ну, тебе, девка, налево, нам — направо, — распорядился Семейка. — Или наоборот, как твоей душеньке угодно.

Данила только дивился — насколько Семейка был мягок и ласков с товарищами, настолько строг с Авдотьицей…

— Да ладно тебе, — сказал он. — Ты ступай, я догоню. Провожу малость…

Парню было неловко перед Авдотьицей, и он пошел с ней рядом к Москве-реке, свернув с Волхонки, где не бывал с лета, и подивился тому, как снег преобразил знакомое место.

При взгляде сверху Москва-река была зрелищем удивительным. Сплошь исчерченная протоптанными тропинками и целыми наезженными дорогами, она кишмя кишела посадским людом. После того как лед крепко встал, удобнее всего было разъезжать по ней, а не по улицам: никаких тебе колдобин, какой санный путь надобен, такой сам себе и прокладывай.

По реке Авдотьице сподручнее всего было добежать до своей бани.

— А вон там «Ленивка», — показала она рукавицей. — Можно было и мимо нее пройти, но лучше за семь верст обойти. Там уже который день гульба!

Про гульбу Данила слыхивал. Кулачные бойцы, которые не могли дождаться Масленицы, чтобы схватиться наконец на льду Москвы-реки под кремлевской стеной, на потеху и на радость всему городу, дневали и ночевали в любимом своем кружечном дворе. И кабы хоть внутри сидели! Этот шалый народ околачивался и перед кружалом, на улице, задирая прохожих и обрывая подолы девкам и молодым женкам. У кого в голове хоть какое-то соображение имелось — уже за месяц до Масленицы к «Ленивке» и близко не подходил.

Вдруг он вспомнил: ведь в «Ленивке» не только кулачные бойцы — там и скоморохи собирались.

Томила!

Кто это ему про Томилу толковал, что он-де еще и кулачный боец?

Ведь наверняка Томила уже где-то поблизости от буйного кружала! Наверняка что-то знает про погибшего парнишку! Вон Авдотьица за деньги сколько сделала! Неужто скомороху деньги не нужны? Он за них рожу под кулаки подставляет, а тут — сказал с полдюжины словечек на ухо, и получай гривенник!

Но сперва следовало проводить Авдотьицу. Хотя к этой девке, пожалуй, и кулачный боец не сунется. Так приласкает!..

Вдруг она остановилась и за рукав удержала Данилу.

— А что, Данилушка? Кабы не мой рост окаянный — ты бы на мне женился?

— Кабы не рост? — Данила крепко задумался.

Он хотел ответить девке честно.

— Что я на Неглинке живу и в баню пошла — это ты пока оставь, — попросила она. — А вот я, какая есть? И личико у меня гладкое, и коса хороша, и всю домашнюю работу знаю, а коли на продажу прясть и ткать понадобится — и это смогу!

— Кабы не рост и не…

Данила внимательно оглядел Авдотьицу.

Она была права — и личиком неплоха, и косой, и детей, поди, здоровенных нарожает…

— Тебе бы из Москвы убраться куда-нибудь, — посоветовал он. — Денег прикопить, уехать, у хороших людей поселиться. Свахе заплатить. А тут ты пропадешь.

— Так женился бы?! — вскрикнула она в непонятном отчаянии.

— А чего бы и не жениться? Коли про твое неглинское житье не знать, да коли бы мне росту еще вершка три… четыре?..

— Я все умею! — заговорила она страстно. — И варить, и печь, и за коровой, и за курами ходить! Я и шить могу, и вышивать! Муж бы у меня нарядный ходил, как боярский сынок! Я бы такую рубаху ему вышила, что самому Милославскому надеть не стыдно! А денежки — денежки прикоплены. Я ведь не дурочка, понимаю — не век на Неглинке жить, старухи там не надобны. Почему, думаешь, я с тобой теперь связалась? Копеечку к копеечке кладу!

— Да сватаешься ты ко мне, что ли? — удивился Данила. — На кой я тебе сдался? Мне ведь и привести-то жену некуда — разве в Аргамачьи конюшни на сеновал!

— Коли бы ты мне полюбился, Данилушка, то в жены к тебе я бы не набивалась, — печально отвечала Авдотьица. — Твои же товарищи мне поперек пути бы и встали. Как Федосьице! Ведь и мне тебя увести некуда… пока…

— А было бы?

— Так и не тебя бы увела! — с внезапным весельем отрубила она.

И такое лукавство было на лице, так стрельнула глазами — Данила только крякнул. Он вдруг понял, чем эта здоровенная девка могла завлечь богатого купца.

— Послушай-ка. Вы, девки, ведь со скоморохами в дружбе… — Он замялся, не зная, как напомнить, что ту же Федосьицу ватага приглашала потрудиться плясицей. Не хотелось ему произносить имя брошенной им девки — да и только. Но Авдотьица догадалась.

— Хочешь, чтобы я тебя с ними свела? И так разведать про парнишечку?

— Оно было бы неплохо.

— Ну, коли так… Знаешь ли, что Настасья-гудошница на Неглинке объявилась?

Лукава была Авдотьица! Видела же, что между этими двумя что-то неладное затевается… И уставилась голубыми глазищами, словно говоря — ну, вспыхни, молодец, ну, потребуй, чтобы немедленно была тебе Настасья! А я погляжу, повеселюсь тихонько…

Но Данила словно окаменел.

Авдотьица еще не знала за ним странной повадки — когда голова занята важными мыслями, стоя раскачиваться, как дерево в бурю. Его шатнуло вправо и влево — девка только глазами водила, следя, как перемещается голова в меховом колпаке с маленькими отворотами.

— Ну так что же?

— Нет. Без Настасьи обойдемся.

Данила представил себе, что будет, если он примчится к отчаянной девке, а она поймет, что трудится он для Приказа тайных дел. Нарочно ведь подложит свинью! Данила помнил, как Настасья обвела вокруг пальца самого дьяка Башмакова, прикинувшись полюбовницей княжича Обнорского, и как тот, поверив, услал ее в безопасное место как раз накануне больших облав на лесных налетчиков.

Дело было слишком важное. Впутывать в него Настасью — потом свою единственную спину под батоги подставлять.

— Как знаешь, как ведаешь, молодец, — отвечала разочарованная Авдотьица. — Пойду я, коли так. А что, больше у вас для меня приработка не найдется? Коли я тех скоморохов сыщу, что парнишку вывезли, — будет мне от вас что или не будет?

— Что ты глупости спрашиваешь! Конечно, будет! — воскликнул Данила. — Ты, коли что, к нам на конюшни сразу прибегай!

— Ну, Господь с тобой, — Авдотьица неожиданно перекрестила Данилу.

Потом повернулась и то ли сбежала, а то ли съехала на подошвах красных бараньих сапог вниз, к реке. Данила удивился ее ловкости и, зашагав прочь от берега, сразу же забыл о девке.

Он задумал вызвать из кружала целовальника, Левонтия Щербатого, и расспросить о Томиле.

Уже на подступах к «Ленивке» народу было очень мало. Разве что бабы в годах торопливо пробегали улицу перед кружалом — кому они, толстомясые, нужны? Бойцы развлекались, как умели: иные двое дурака валяли, словно дети малые, играя в «петухов», скача на одной ноге и сшибаясь грудью, иной, ворота подпирая, любовался потешной схваткой, там же прямо на улице открыто пили из баклажек и горланили песни, а с двора, коли прислушаться, и вовсе гусельный звон доносился. Стрелецкие караулы перед Масленицей к «Ленивке» не приближались, да и зачем? Повязать-то задир и доставить в тюрьму можно, дать им сколько положено батогов или даже плетей — тоже дело нетрудное, а кто же тогда выйдет вскорости на лед, государя боем тешить?

Данилу заметили сразу.

— Эй, молодец! — закричали. — Ступай к нам, молодец! У нас весело! Нальем! Угостим!

Пить Данила не собирался, но подошел и поклонился.

— Бог в помощь! — пожелал. — А целовальник где?

— На что тебе Левонтий? Мы и сами нальем!

— Дело к нему есть, — неосмотрительно сказал Данила.

Ошибка его была в том, что он не перенял сразу же удалой повадки бойцов, которые друг перед дружкой выхвалялись своей бесшабашностью и гордым нежеланием заниматься какими бы то ни было делами.

— Ах, дело?! Гляньте-ка на детинушку! Левонтьюшке голову морочить пришел!

Один из бойцов шагнул к Даниле, и, не успел парень отшатнуться, ловким движеньем надвинул ему шапку даже не на глаза, а едва ль не до подбородка натянул.

И пошла потеха!

С кулачков на кулачки пустили парня, и он, передаваемый короткими тычками по кругу, сам закружился, как те кубари, которых спускают для малых детишек. Все это произошло так быстро, что он никому не успел вмазать кулаком хотя бы вскользь, да что — и пальцев в кулаки собрать не сумел!

Наконец Данила налетел и на подножку. Под общий хохот он грохнулся наземь. В голове было коловращение с искорками.

— Пошли, ребята! Ну его!..

Забава бойцам прискучила — убрались на кружечный двор, пить дальше. На прощание носком сапога кто-то ткнул Данилу под ребра. Не то чтобы больно — обидно до злобы! Так обидно, что и не встать, и слов во рту ни одного, а лишь какой-то змеиный шип!

— Вставай, парень! — Данилу тряхнули за плечо. — Чего ты на снегу разлегся? Гляди, выйдут — добавят!

Чья-то рука сдернула с его лица шапку.

Данила открыл глаза и увидел присевшего на корточки мужика. Мужик этот был бледен, остронос, узколиц, с рыжеватой короткой бородой, на вид — жесткости неимоверной, а из-под мехового колпака свисали длинные светлые пряди.

— Руки-ноги целы?

— Да целы, поди…

— Ну так и подымайся!

Данила очень осторожно сел. В голове снова возникло малоприятное коловращение.

— Досталось тебе, — заметил мужик. — Да могло быть и хуже. Помять помяли, а ребер не поломали.

— А ты почем знаешь? — огрызнулся Данила.

— А коли бы поломали, ты бы и дохнуть не смог. Пожалели, видать, малолетку! Что ж ты к «Ленивке»-то заявился? Не знал, что тут и прибить могут — недорого возьмут?

— Я человека одного искал, — ответил Данила.

— Давай-ка уберемся отсюда подальше. Сейчас молодцы пьют да выхваляются, а потом опять на улицу выйдут — прохожих задирать.

— А не сопьются до Масленицы-то? — со злостью спросил Данила. — Столько пить — последний умишко пропьешь!

— А они уж и пропили! — Остроносый ухмыльнулся. — Целовальник их в долг поит, за них потом заплатят… за тех, кто в победителях окажется. Тебя что, как девку, упрашивать? Гляди, добавку получишь!

Данила встал. Все бы хорошо, да только на ходу заносило. Поняв это, нежданный благодетель обнял и довел до забора.

— Подержись-ка. Кого же ты тут в такое время искал? Кроме этих забияк, других гостей тут перед Масленицей не встретишь. А этих я всех знаю.

— А скоморохи не заглядывают?

— Заглядывают. Среди них тоже такие есть, что биться выходят. А до кого тебе нужда?

— А до Томилы.

— Которого Томилы?

Данила задумался.

— Он из которой ватаги? — подсказал собеседник. — Их же много на Масленицу к Москве стягивается.

— У них там, говорят, баба за главную, — грубовато сообщил Данила.

Называть вслух Настасьино имя ему не хотелось.

— Есть такая ватага, — согласился остроносый. — Кого еще там знаешь?

— Третьяка, Филатку, Лучку… — Данила отцепился от забора и сделал несколько шагов по направлению к кружалу, собеседник удержал за плечо.

— Довольно. Это Настасьи-гудошницы ватага. А на кой тебе тот Томила сдался? Ты что, в скоморохи пойти вздумал? Не возьмут!

— Почему ж не возьмут? — Данила даже обиделся. Не то чтоб ему так уж хотелось потешать народ прибаутками, этого он сроду не умел, однако слышать про свою непригодность к чему бы то ни было — тоже не мог. Его забирало за живое, и в таком состоянии он мог немало глупостей понаделать.

— Да ты на веселого не похож. Ты весь честной народ своей кислой рожей распугаешь, — сообщил остроносый. — Постой, угадаю! Ты в кулачные бойцы собрался! Томила-то и сам умеет, и других учит! Вот чем он тебя, молодец, соблазнил! Что — охота на Москве-реке перед девкой покрасоваться?

Данила пожал плечами. Коли человеку угодно обманываться, так всякий сам себе волен…

— Вот в бойцы ты, пожалуй, что и сгодишься…

Данила глянул на собеседника с любопытством. В этих словах было и одобрение, и даже некоторая похвала.

— Угадал! — обрадовался остроносый. — А вот к Томиле ты зря прибиться норовишь. Он тебя настоящему бою учить не станет, а поставит в стенке стоять, и век ты из той стенки не выберешься. Вот коли хочешь доподлинно бой постичь — иди к Одинцу. Он по-старому учит, он так выучит — век благодарить будешь. Его еще сам старый Трещала учил, а старого Трещалу, сказывали, тот скоморох Темирка, что еще царя Ивана кулачным боем тешил!

Это было произнесено с таким задором и бесконечным почтением, как если бы старого Трещалу и скомороха Темирку вся Москва знала.

— Ну, коли так…

— А я тебя и с Одинцом сведу! Как звать-то тебя, молодец?

— А Данилой.

— Вот и ладно. Меня зови — Сопля.

— Как?!

— Сопля! Ясно же сказано.

— А крещального имени не имеешь? — очень удивился Данила.

— А на что? Меня под этим прозваньем вся Москва знает. Как смолоду окрестили, так и пошло. Я, вишь, не плечистый, да верткий. Как на бой выхожу, только и крику — наддай, Сопля, бей, Сопля! Ну, пошли! Одинец-то тебе обрадуется.

— А чего мне радоваться?

— А он упрямых любит.

Видать, Сопля немало бойцов повидал, раз Данилино упрямство так сразу, на глазок, определил.

— Сейчас, перед Масленицей, стенки составляются. Все бойцов переманивают, подарки сулят. Думаешь, что сейчас в «Ленивке» делается? Молодцов для того и поят, чтобы они на нужной стороне кулаками махали! Чего им только не наплетут! И в других кружалах то же творится, только втихомолку. Ну так идем, что ли?

— А где он, твой Одинец?

— А в Хамовниках. Коли хочешь, и извозчика взять можно.

Данила сверкнул на Соплю глазами. Хамовники!..

— Ткач он, что ли?

— Нет, не ткач, а у ткача избу нанимает. Место тихое, за порядком в Хамовниках строго следят, там же тебе и Москва-река, можно на лед выйти, стенки поставить, молодцов поучить. Так сейчас прямо и можно к нему пойти.

Данила молчал.

— Ты что, передумал?

Передумать он не мог по той простой причине, что учиться бою пока не собирался. Нужно было ответить округло и уклончиво, и он искал подходящие слова.

— Эге-е… — протянул Сопля. — А ведь ты к Томиле не за наукой пришел! Так я сразу и подумал! А ну, говори — зачем?

— Дело к нему есть.

— Какое дело?

— Не твоя забота, — Данила не хотел быть грубым, само получилось.

— Мало тебе тычков надавали? — осведомился Сопля. — Говори добром, что за нужда до Томилы, не то кулаками из тебя выбью! И не верти башкой — никто тебя у меня отбивать не станет! На кой ляд тебе сукин сын Томила сдался?!

При этих словах Сопля чуть развернулся, левым плечом к Даниле, чуть левую руку присогнул, правую назад отвел… И засмеялся так нехорошо, что стало ясно — будет бить и бить жестоко.

Данила невольно стал на такой же лад.

— Вот ты как?

Правая рука Сопли, описав дугу, сверху устремилась в лицо Даниле, притом же боец ловко скользнул вперед. Если бы удар достиг цели — кулак стесал бы Даниле нос. Но парень с неожиданной для самого себя ловкостью нырнул и устремился головой вперед. В детстве случалось ему, маленькому, биться так с большими парнишками, и он вспомнил давнюю ухватку.

Сопля отмахнулся левой рукой, Данила схлопотал по уху, отлетел, чуть не сел на снег, но удержался и выпрямился.

Он был готов умереть, а не уступить!

— Данила!

Парень невольно повернул голову.

Саженях в шести стоял, только что выйдя из-за угла, Семейка.

Стоял спокойно, не желая сделать лишнего шага к попавшему в беду воспитаннику.

— Данила, блядин сын! Где тебя нелегкая носит?!

Сопля посмотрел на конюха и оскалился.

— А ты поближе подойди! Что ты издали орешь?

— Недосуг с кабацкой теребенью лаяться. Ступай сюда, Данила!

— Это кто тебе тут кабацкая теребень?

Семейка сделал один только шаг.

— Ну? Или тебя тут оставить? Всякой сволочи на потеху?

Видя, что товарищ не спешит бежать на подмогу и метать из рукава шубы глухим кистенем в лоб Сопле, Данила побрел к нему, на ходу осторожно поворачивая голову вправо и влево и пытаясь понять, есть ли в шее какое-то повреждение.

— Шапку подбери! — крикнул Семейка. — Воротись и подбери!

— Да ты кто таков?! — крикнул и Сопля. — А ну, подходи! Поглядим, на что ты горазд?

Он даже не попытался прицепиться к Даниле, который взял со снега шапку, ударил о колено, однако на голову надевать не стал, боясь потревожить битое место, а понес в руках.

— Ин ладно, — согласился Семейка. — Поглядим. Ступай ты сюда. Или от ворот отойти боишься? Все вы хороши, когда стенкой стоите, а в одиночку — только сопливых парнишек бить. Ну, свет?

Это относилось уже к Даниле.

— Или я рановато пришел?

Данила молчал.

— Пошли, — сказал Семейка. — Вижу, тебя тут уму-разуму научили.

Повернулся и пошел прочь, даже не обернувшись, как будто ему было безразлично — идет за ним парень или рухнул в снег да и корчится от боли.

Данила, разумеется, побрел следом.

Черно было у него на душе, уж так черно, что чернее некуда. Вроде не больно побили, да насмешка острее ножа и крепче кулака оказалась. Насмешка, издевка, пьяное злобное реготанье!

И при этом — полная невозможность ответить хоть чем-то!

Данилина гордость была сейчас, как палец, который сдуру занозили и он стал нарывать, горячо в нем и кровь так отчетливо бьется — дерг, дерг!

Гордость же у него была такая, от которой ослепнуть недолго. Если бы сейчас Семейка, обернувшись, сказал что-то обидное, Данила развернулся бы да и зашагал прочь! Не стал бы разбирать, чужой или свой над ним смеется. Куда бы он пришагал — это уж дело десятое. Но не на Аргамачьи конюшни! Туда бы для него навек дорога была закрыта! Для побитого да высмеянного…

Не то чтобы Семейка решил щадить норовистого воспитанничка, а просто его самого никто после драки не тискал в объятиях и не поливал слезами, вот он и знал, что это делать незачем. И вообще ничего проделывать не надо. Слышен сзади скрип снега — стало быть, тащится убогий, не отстает. Ноги, выходит, целы. А если что ему повредили — на конюшнях разденется, себя ощупает и сам разберется.

Для человека, который уж год служившего на конюшнях, ездившего гонцом по тайным поручениям и много всяких приказаний выполнившего, дюжина тумаков — не повод сопли разводить.

Вот так и дошли они до конюшен без ехидных словечек и без нравоучений. Там Семейка, ни слова не говоря, сразу за дело взялся, еще с утра собирался коням гривы ровнять. Данила же пошел к деду Акишеву — тот всем дневные уроки давал.

Ему хотелось заняться делом — хоть воду в водогрейный очаг таскать, что ли! Но только молчать при этом.

Дед, видя, что парень малость не в себе, велел чуть обождать — он сводил счеты. Плохо зная грамоте, он пользовался не бумагой с пером, а по-стародавнему — бирками, называя их, как многие москвичи, «носами». Как-то он объяснил Даниле это название — мол, за поясом носить удобно. Сейчас дед разложил на перевернутой кадке с дюжину непарных бирок, длинных и коротких, которая — в пядень, которая — в пол-аршина. Только он и понимал, что означают зарубки. Время от времени он нарезал тайные знаки на новенькой, еще не расщепленной надвое, бирке, а старую ломал и кидал в угол — пригодится на растопку. Дед как задворный конюх счетом выдавал корм и подстилку для лошадей, солому для жгутов и прочих надобностей, и очень боялся, что в его хозяйстве будет непорядок.

Данила молча ждал, пока эта возня окончится.

— Что это там молодцы галдят? — вдруг насторожился дед Акишев.

Данила прислушался, и точно — все гуще и мощнее делался Тимофеев голос, все резче — Желваков.

— Уж не стряслось ли чего? — Дед поспешил по проходу меж стойлами к шорной, где обычно происходили все совещания между конюхами. Данила — следом.

На узком столе было выложено новое Тимофеево рукоделье: ящичек небольшой, но еще не готовый полностью, а скорее его основа. Некоторые стенки лежали рядом, и при них — соответствующие по величине кусочки слюды.

Над этим-то хозяйством и шел спор.

Увидев деда, конюхи замолчали.

— Что-то ты сотворил, Тимоша? — как ни в чем не бывало спросил дед.

Но ответил Желвак.

— Новую потеху для государя!

То, что государь Алексей Михайлович любит диковины, все на Москве знали и всякую нелепицу норовили к нему притащить — авось да и отвалит на радостях полтину. А коли кому из придворного люда посчастливится вывезти из своей деревеньки мужика, что в зубах бревно поднимает, либо слепую девку, что шить обучена, так тот уж долгое время останется у государя на виду. А это много значит!

— А что за потеха?

— А вещица полезная, — отвечал Тимофей. — При нашей-то службе — особенно!

— Ночью он додумался, как к Печатному двору ездили. Замерз! Есть ему захотелось! — встрял Богдаш. — Вот с утра и ковыряется!

— Да не шуми ты, свет, — тихонько сказал Семейка. — Пусть сам объясняет.

— А что объяснять! Я вот когда окошко свое первое слюдяное делал, то думал — чем слюда лучше бычьего пузыря? Она и дороже, и возни с ней много. Разве что тепло лучше держит? Пошел с умным человеком посоветовался — точно! Ну, я запомнил. А ночью вдруг подумалось — ежели бы из слюды сулейку или баклажку изготовить, то и горячее питье с собой в мороз носить можно.

— Не получится, Тимоша. Слюду можно выгнуть, но немного, — возразил дед Акишев.

— Так я и не пробовал! Делать-то в дозоре нечего — я и думал. Можно ведь ящик изготовить по размеру баклажки и слюдой выстелить, чтобы она туда впритык помещалась! И тогда тепло в ней сохранится!

— И сколько же с таким ящиком возни? — Дед почему-то, как и Богдаш, оказался противником нововведения.

— Зато в дозоре горяченьким побалуемся!

— Ты что же, думаешь, мы всю зиму Печатный двор сторожить будем? — изумился Богдаш. — Да у меня уж с той женкой сговорено! Она меня туда тайно проведет, тут и станет ясно, каким путем грамота оттуда вынесена, и поймем, кого там надобно с пристрастием допрашивать! Ведь Земский приказ всю печатню перебаламутил, там у людишек только и разговору, что о деревянной книжице. Вот бабы-то, между собой совещаясь, до многого докопались! А коли грамота еще там, так бабы же и знают всякие потайные местечки…

— Ты уж столько про свой замысел толковал, что мне мерещится, будто я сам с той женкой лечь собираюсь! — оборвал его дед Акишев.

Тимофей тоже такого богопротивного способа добычи сведений не одобрял. Но дед-то уже главным образом о душе беспокоился, а Тимофею приходилось государеву службу исполнять, и она частенько оказывалась на первом месте.

— А что ж? Женка в самом соку, — сказал Богдаш. — При нужде и лечь с ней не противно будет…

* * *

— Я думаю, Гаврила Михайлович, надобно узнать на торгу, кто жернова продает и кто покупает, — расписывал свой замысел Стенька. — Не так уж их и много, тех купцов, что сюда из Мещерского края, из самого Касимова, жернова возят! А этот к тому же и прибыл недавно.

— А ты еще о другом подумай — кому на Москве вдруг жернова понадобятся? Жернов на мельнице ставят, а много ли у нас мельниц? Может, тот Перфилий Рудаков через Москву свой товар в Тверь или во Псков повез? А скорее всего, что в Орел, там большая торговля зерном ведется. Как засечную черту у Белгорода построили, как татарам дорогу загородили, так там и стали хлеб растить, и уж более десяти лет растят.

— Так там, поди, зерном, а не мукой, торгуют! — возразил подьячий Колесников. — Вон каждый год, как лед сойдет, оттуда по Оке струги с зерном приходят!

Подьячие заговорили о том, сколько выгоды можно получить от торговли зерном. У кого-то сыскался знакомец Клим Антонов из Садовников. Тамошние торговые люди повадились ездить в Орел за зерном и вкладывали в это дело сотни рублей, иные — и до восьми сотен. А бывало, что приведенные в Орел струги уходили оттуда полупустыми и догружались в Орловском уезде, чтобы выгадать на разнице в ценах, хотя и цены-то были невелики, пуд ржи никогда дороже двадцати пяти копеек не обходился.

Стеньке слушать это было скучно. Подьячие, под старость лет прикопив денег, искали, во что бы их вложить, чтобы жить припеваючи. Стенька же не знал, где взять пять алтын на медную сковородку.

Он подождал, пока подьячим не надоест зерно и Колесников с Деревниным не спохватятся, что деловые бумаги лежат без движения, пока они лясы точат. А за это время ему в голову пришла страшная мысль.

— Гаврила Михайлович!..

— Степа! — повысил голос подьячий. — Коли тебе еще какая блажь на ум взбрела, то лучше сразу с государевой службы уходи и становись у ворот с юродивыми милостыньку просить! Уморил ты меня! Сил моих нет!

Это было несправедливо. В тот день Стенька еще ничем отчаянным своего ненаглядного подьячего не озадачивал. Однако если вспомнить все минувшие годы — ох, заслужил Гаврила Михайлович, чтобы его от ярыжки Аксентьева навеки избавили!

Блажь была такова. Не видя связи между Печатным двором и касимовскими жерновами, Стенька предположил, что деревянных грамот может быть две. И в одной — воистину какая-то измена, другая же, к примеру, ведет свое происхождение от тех бирок, на которых безграмотный люд зарубки делает, занимаясь учетом всего, что приходит в хозяйство и уходит из него. Мало ли — додумался какой-нибудь мужичок не палок, а ровных дощечек настругать! Но, с другой стороны, это могло случиться в дремучем захолустье, где каждый клок бумаги на счету, Рудаков же помянул деревянную грамоту, прельщая Нечая московскими диковинами…

— Гаврила Михайлович…

— Говори, — позволил тот. — Но коротко.

— Я разведать хочу про ту жерновную торговлишку! Все равно же по торгу ходить! Я и поспрашиваю!

— Смотри у меня! — пригрозил на всякий случай Деревнин. — Знаешь, что бывает, когда кто за двумя зайцами разом погонится?

— Или когда одним гузном на два стульца сесть норовит? — подсказал Протасьев.

Подьячие и писцы засмеялись.

— Довольно уже, что ту твою затею к исполнению приняли, — тихонько напомнил Деревнин. — Ну, ступай с Богом!

Стенька понесся на торг.

Купцов и сидельцев знакомых у него было пруд пруди. Он направился к хлебной и калачной торговле, обошел все ряды, вызнавал о ценах на муку разного разбора, выспрашивал, откуда мука берется, кто торгует, откуда доставляет, и к концу дня сыскал-таки нужного человека.

— Жернова из Касимова точно этой зимой привозили. Да только никакого купца Рудакова я не знаю! — сказал тот нужный человек. — Есть купец Фока Пелевин, есть Кондратий Петров, есть Киприян Смолка. Коли хочешь, скажу, где проживают.

И пальцами ненавязчиво показал, что за такие сведения платить надобно.

— Спасибо и на этом, — Стенька поклонился.

Казенных денег оплачивать сведения он не имел, а своих было жалко. Опять же — имена с прозваньями он запомнил, теперь и сам до купцов доберется. Память на такое у него была неплохая.

Расставшись с нужным человеком, Стенька постоял несколько, тщетно пытаясь выкинуть из головы все то ненужное о муке, чего он понаслышался. Любопытным ему показалось, что мука тонкого помола дороже еще и потому, что в мешок ее больше влезает, об этом он решил непременно рассказать своей Наталье. Узнал он также и то, что знает всякая женка, которой приходится заниматься печевом: что хлеб из муки тонкого помола пропекается хуже, что эта мука быстрее слеживается, лучше воду впитывает и гораздо скорее портится, чем мука обыкновенная, не такая дорогая.

Мучные подробности за что-то в голове зацепились — Стенька, видать, чересчур тщательно, пряча свою подлинную цель, выспрашивал торговый люд. И потому он не сразу решил, что с наступлением вечера, когда торг заканчивается, можно бы просто-напросто сходить к Ивашке Шепоткину и спросить: а кто еще из купцов, кроме загадочного Рудакова, был в том обозе с жерновами? Касимовские, муромские и прочие Мещерского края леса славились налетчиками, и это была уже не впавшая от голода в отчаяние скоморошья ватага… Стало быть, в обозы сбиваются по двести саней, а то и более. Не вез же тот Рудаков в Москву двести возов жерновов! Были же еще купцы и еще товары!

Но на двор к Ивашке он не попал. То ли семейство спозаранку спать залегло, то ли, натерпевшись от Стеньки и приставов страха, убралось куда подальше. Кобель — и тот молчал, видать, и его с собой увели!

Бредя домой, Стенька соображал: Нечай какие-то решета поминал, про красную касимовскую юфть на сапоги всякий знает, но, чтобы собрать большой обоз, решет и юфти мало. А вот что могло ехать тем обозом, так это соль из Елатьмы! Вот ее купцы должны были везти много!

Положив на следующий день добраться до тех, кто возит соль, он взошел на свое крыльцо и, полагая, что жена ждет с ужином, отворил дверь, неся на лице приветливую улыбку. Но в горнице было темно — Наталья, переделав дела, опять умелась к подружке Домне!

Эта бабья дружба у Стеньки уже в кишках и в печенке сидела. То Домна с двумя младшенькими сидит у Натальи, то Наталья у нее пропадает, и все время подружки лакомятся! Не примешь ведь гостью за пустым столом, нужно выставить сладкое! И не только печеную рябину с медом, которой Наталья с осени запасла достаточно, в сараюшке и в сенях под крышей громадные пучки висели, а всем известно — урожай на рябину морозную зиму предвещает… И не только калиновую кулагу, которую тоже всякая хозяйка сама в печи томила! И не только редьку в патоке собственного изготовления, хотя астраханская арбузная патока тоже сама домой не придет, ее с торга принести надобно!..

Подружки были любительницами пастилы.

С этим лакомством же у них вышло вот какое дело.

Как-то, не на шутку осердившись на торговых людей, продающих пастилу за несусветные деньги, решили Домна с Натальей сами попробовать. Казалось бы, что мудреного? Испеки яблоки, да намни их, да добавь меду, да высуши в печи! Однако вышли бурые лепехи. Первым увидевший это чудо муж Домны, стрелец Мишка Патрикеев, за живот взялся:

— Женка, никак ты в печи корову пасла?!

Лепехи, наводившие на мысли о тех, что остаются после коров на лугу, были немедленно выброшены. Но подружки не унимались. Выяснили многое и даже то, что в коломенскую пастилу для белизны яичный белок добавлять нужно. Еще оказалось, что сушат лакомство на полотне, натянутом на особые рамы. Но совсем подкосила их горькая правда — намятые печеные яблоки нужно сбить с медом добела, и этим занимаются попеременно несколько здоровых мужиков не менее двух суток.

Наталья намекнула Стеньке, что добрые-то хозяева всякий припас сами запасают, не грех и потрудиться, чтобы пастила была не покупная. Уразумев, что от него требуется простоять у кадушки с мутовкой ночь напролет, Стенька возмутился и заорал не своим голосом. Наталья кротко осведомилась — коли он не желает пастилу сбивать, значит, и впредь ее с торгу приносить? Стенька отвечал, что ради треклятой пастилы он губить свою душу не собирается, сколько бы та пастила ни стоила. Вот она и появлялась на столе всякий раз, как Домна в гости приходила…

На ужин Наталья запасла студень говяжий с хреном и хлеб, полакомиться мужу — наконец-то сварила овсяный кисель. Овес уж кис в ведерке у печи, кис, похоже, что и перестоял, но Наталья так сварила и застудила, что получилось густо, сладко с кислинкой и упруго. Стенька взял ковшик рябинового кваса, выставил на стол миску со студнем, отрезал ломоть хлеба, тем же ножом отвалил себе хороший кусок киселя, полил конопляным маслицем и так набил брюхо, что после всей беготни по морозу сразу и в сон потянуло. Решив, что Наталья и сама дорогу домой найдет, всю ночь у соседей пропадать не станет, Стенька завалился спать.

Утром он понесся в приказ. Понесся совсем спозаранку, но оказался не первым, кто явился на службу. Он обнаружил там Деревнина, причем подьячий был немало озадачен.

— Слышь-ка, Степа, — позвал он. — Донесли мне добрые люди, что Арсений Грек к Протасьеву домой приезжал!

— Да как это? — изумился Стенька.

— А вот так — стемнело, он из келейки своей выбрался да на извозчике и прикатил!

— Барашка в бумажке привез!

— Не хочется плохое думать, но коли где и прятать ту деревянную грамоту, чтобы вовеки не нашли, так в дому у подьячего Земского приказа, — хмуро сказал Гаврила Михайлович. — А вынести ее за пазухой, как ты нес, нетрудно…

— Вот так прямо и приехал? Как же его стрельцы выпустили?

— А вот пошел бы ты и разведал у стрельцов, кто и почему выпустил. А доложишь мне, тайно, на ухо. Не нравится мне это гостеванье!

Стенька вздохнул. Коли Деревнину не нравилось, так ему, Стеньке, вдвое. Ежели грамота не сыщется — обоим виновникам пропажи достанется. Но Деревнина-то батогами не тронут, а земского ярыжку, пожалуй, что и разложат…

Стенька пошел к Печатному двору в надежде встретить знакомых стрельцов. Он имел знакомцев во всех четырнадцати московских стрелецких полках. Пока шел, Богу молился, чтобы повезло. И повезло! Стрелецкий караул утром, понятное дело, сменился, но ему сказали, где искать тех, кто заступил с вечера.

Как обыкновенный московский житель, сведя новое знакомство, полагает своим долгом счесться родством, поискать общих дядюшек и свояков, так Стенька обыкновенно выяснял, каким ремеслом промышляет собеседник, какую торговлишку держит, да где. По долгу службы он не раз выручал сидельцев на торгу, ловя воришек и карая тех, кто зря и громко хаял полюбившийся товар, желая сбить на него цену. Это выручало, выручило и на сей раз — Стеньку вспомнили и за родного признали! Иначе и быть не могло — редкий стрелец кормился только государевым жалованьем, а промыслы были почитай что у всех.

Оказалось, еретик Арсений Грек Христом Богом молил выпустить хотя бы на часок. Сказывал — хочет челобитную на подьячих Земского приказа подавать, обидели они его, матерно излаяли. Стрельцы подьячих недолюбливали — всех, сколько их по приказам числилось, потому что при ссорах и склоках рядовых стрельцов с полковниками приказные, получив жирненького барашка в бумажке, обыкновенно становились на сторону начальства. Потому Греку лишь велели скинуть шубу и всего его, с шубой вместе, обшарили и обыскали. Грек не возмутился, сказал лишь, что обиду свою он не за пазухой, но в душе носит, а горькое слово — на устах. В душу заглядывать стрельцов не обучили, с тем они и отпустили еретика, да еще помогли поймать извозчика. Он действительно час спустя вернулся и выглядел довольным.

О том, сколько Грек передал из рук в руки тем караульным стрельцам, Стенька не осведомлялся. Но полагал, что за такую важную услугу — не менее полтины.

Поскольку Деревнин, посылая его, должен был понимать, что дельце непредсказуемое, можно за часок управиться, а можно и полдня за теми стрельцами гоняться, Стенька решил до обеда поискать следов Перфилия Рудакова.

Что касается соляной торговли, тут Стенька знал, с какого края подойти.

Жили на Москве купцы Калашниковы. Были они выходцами из Ярославля, и до сих пор стояли там по берегам реки Которосли их рыбные да соляные амбары. Андрей Калашников держал в Соликамском уезде соляные варницы, чуть ли не два десятка, по всей Волге и Оке солью торговал. За ловкость и оборотистость свою он был государем замечен. Совсем недавно Андрей Калашников по цареву указу из Ярославля на Москву перебрался и знатные палаты себе в Китай-городе поставил, каменные лавки завел в суконном, шапочном и серебряном рядах, склады огромные, кого только дома не привечал! Вот у его сидельцев и собирался Стенька узнать, кто из купцов ездит за солью в Касимов и в Елатьму.

Главная надежда у него была на двоюродного братца Андреева — Вонифатия. Андрей был от старшего из трех братьев Калашниковых, Григория, Вонифатий — от младшего, Левонтия, и так вышло, что по годам Андрей Вонифатию чуть ли не в отцы годился. Именитый купец взял братца в дело, но к хозяйствованию не приучал, а держал пока так — на побегушках.

Стенька познакомился с Вонифатием, когда тот приходил в Земский приказ, приносил челобитную о взыскании каких-то долгов. Челобитная оказалась составлена неправильно, даже бестолково, и Стенька явил доброту — повел парня в Кремль, на Ивановскую площадь, где сидели безместные подьячие в ожидании таких вот челобитчиков. Там он выбрал самого грамотного, всему Земскому приказу известного человека, а добиться уважения приказных площадному подьячему — это все равно что дворовой девке за боярина замуж выйти. Дело возможное, однако раз в сто лет, может, случается. Челобитную переписали заново, и с того дня Стенька знал, что при нужде Вонифатий проявит благодарность.

Так и вышло. Найденный в складе за разборкой привезенного товара Калашников-младший, молодец невысокий, да в плечах широкий и неудержимо кудрявый, отложил в сторону аршин, которым вместе с приказчиками перемерял бурое сермяжное сукно.

— Твое счастье! — сказал. — Суконце-то из Касимова привезли! Ну-ка, Потапыч, ты ездил, ты и припоминай, кто в том обозе с тобой был!

— Может, два обоза из Касимова пришли-то? — спросил Стенька. — Может, тот, кто мне надобен, в другом обозе ехал?

— А ты растолкуй, кто надобен! — велел приказчик Потапыч, крепкий мужик годов за пятьдесят. — Народу много было, и соль везли, и рогожи, из Шацка — соленую рыбу и холсты везли. И обоз с месяц собирали, все собрать не могли. Служилые люди с нами ехали — и они сидели, дожидались. Он с Рождества, почитай, первый пошел. Если другой собирать — седмицы через две соберут, не раньше.

Стенька не верил своему счастью — нашелся человек, который наверняка видал Ивашку Шепоткина, Перфилия Рудакова и Нечая!

— И жернова везли?

— Везли жернова.

— Вот мне тот, кто их вез, и надобен. Купец Перфилий Рудаков…

— Уж и купец?! — Потапыч расхохотался. — Какой он тебе купец? Насилу этот дармоед купца Родионова умолил, чтобы в приказчики взял! Его и брать-то не хотели! Так он себя за купца выдавал? Хорош гусь!

— Так вот почему я кого ни спрошу, никто о таком купце слыхом не слыхал! — воскликнул Стенька. — Ах он мошенник!

— А на кой он тебе сдался?

— Да парня, Нечая, в каком-то сельце под Касимовым со двора свел, в Москву ехать сманил. Нам-то беглых искать велено…

Не объяснять же было торговым людям про деревянную грамоту и возможную измену…

Ничего не сказали в ответ ни Вонифатий Калашников, ни Потапыч, да и другие приказчики как воды в рот набрали. Понятное дело, сообразил Стенька, им беглого жаль. Беглые-то служить нанимаются, за деньгами не гонятся, а лишь бы в большом городе прижиться.

Но ярыжка уже услышал нужное ему имя — купца Родионова, подлинного владельца жерновов. Так что мнение калашниковских приказчиков о беглых его мало беспокоило.

Он поклонился в пояс Вонифатию и приказчикам.

— Бог вас за доброе дело наградит, а мне бежать надобно.

Потапыч шагнул вперед, удержал его.

— Ты коли того парня, Нечая, найдешь… — Он несколько замялся. — Вспомнил я его, парнище — зверь! Как он жернова на сани грузил — вот была потеха! Нам такие здоровенные молодцы надобны. Мы и в долгу не останемся. Что, Вонифатий Левонтьевич?

— А не останемся, — подтвердил тот. — Ты нам, Степан Иванович, только дай знать.

Стенька широко улыбнулся.

Конечно же, Нечаю лучше всего было оказаться при Калашниковых, а не возвращаться в свое, как бишь то сельцо звали?.. Подобно большинству москвичей, Стенька считал Москву не только наилучшим, но и единственным местом, где человеку можно достойно жить. Вот разве что кому душу спасать охота, так для того леса есть, поставь себе хижинку да и голодай, да и мерзни!

— А сговоримся, — пообещал ярыжка. — Обозные мужики, что ли, здоровые нужны?

— Да нет, Степа… — Потапыч замялся. — Скажи уж ему сам, Вонифатий Левонтьевич.

— Съезжаю я с Москвы… — глядя в пол, сообщил молодой Калашников.

— Куда ж это?

— А в Соликамский уезд, где у брата варницы.

— Ах он аспид! — бессознательно вырвалось у Стеньки.

И как же еще называть старшего братца, пусть двоюродного, который собрался упечь беззащитного младшенького в такую даль?!

Стенька совершенно себе не представлял, как человек может жить за пределами Москвы. И ладно бы разбойника, налетчика, вора из столицы выперли! Вонифатия-то за что?!

— Что ж так сразу — аспид? — поняв Стенькино волнение, возразил Вонифатий. — Я своей волей еду. Хочешь — вместе со мной собирайся!

— В Соликамский уезд? — Стенька помотал башкой.

Он и в Калугу, где имел родню, пятый уж год собраться не мог.

— Чем тебе плох Соликамский уезд? Тут тебе всякий — начальник, а там один лишь я над тобой буду! — И, видя, что Стенька явственно не понимает положения дел, Вонифатий продолжал: — Да ты подумай сам, Степан Иванович, не до седых же мне волос тут братнее сукно мерить! Мне, слава те Господи, двадцать четвертый год пошел. Я брату поклонился и сказал: коли не приставишь меня к настоящему делу, поищу другого хозяина. И он мне ответил: у нас-де в Соликамске непорядки, управляющий, сдается, проворовался вконец. Коли хочешь, говорит, езжай! Возьмешь под себя все соляные варницы, а вора — взашей. Поживи, говорит, года два-три, там и поглядим. Пойдет дело на лад, построишь новые варницы, потянутся к тебе купцы, тогда и в дело тебя возьму! Вот я и смотрю, кого с собой брать. Хочу со своими людьми приехать, чтобы сразу воров разогнать, а своих — на их место поставить. Жаль, Потапыч не может…

— Стар я, хвор, дороги — и той не перенесу, — приказчик вздохнул. — Кабы лет десяточек скинуть — ей-богу, поехал бы! А ты, Степа, подумай. Ты за порядком следить навычен, дадут тебе подручных, дом дадут, хозяйство заведешь. Разживешься! Может, и на Москву возвращаться не пожелаешь.

— Обдумать надобно, — с достоинством произнес Стенька.

— Так думай-то скорее! У нас обоз почти готов.

— По зимнику-то ехать весело, — заметил Вонифатий. — Двое саней под твое барахлишко дадим.

Стенька ужаснулся. Скорость решений у Вонифатия и Потапыча его ошеломила. Он и понимал рассудком, что молодой купец ищет простора, что и ему бы самому простор был не вреден, однако душа решительно воспротивилась. Съезжать с Москвы?.. С приказом расставаться?.. А что еще Наталья скажет? Да ее от Домны клещами не отдерешь! Стало быть, пора отсюда убираться…

— За помощь — благодарствую, а спешить надобно!

Он поклонился в пояс.

Узнать про купца Родионова на торгу было куда проще, чем про самозванца Рудакова. Стеньке и его лавки указали в торговых рядах, и склады в Гостином дворе. Родионов, видать, привез из Касимова не только жернова, но также юфть и сапожные заготовки, которые там тоже недорого можно было взять. Потому и отправился Стенька, как было велено, в сапожный ряд, и отыскал сидельца, и поклонился, и сказал «Бог в помощь!», и даже приценился к бабьим чеботкам.

— Добрый товар! — похвалил. — Мне так тот Перфилий и сказал — коли хочешь женку обуть, ступай к нам, в родионовские лавки, там недорого и без обману.

— А что за Перфилий?

— Да Рудаков, приказчиком у вас служит!

— Ах, этот? Тьфу! — Сиделец и впрямь плюнул.

— А что такое?

— Уж думали — не избавимся! Господь нас от него спас — сам сбежал! Ты, молодец, с ним не дружись — на руку нечист, — предупредил сиделец.

— Ахти мне! — воскликнул Стенька. — А по виду и не скажешь!

— Ты-то как с ним сошелся?

— Кум у меня, Ивашка Шепоткин, так они вместе из Касимова ехали, — не вдаваясь в мелкие подробности, объяснил Стенька. — Я-то ведь его, Рудакова, и ищу. Ты уж прости — про чеботки я так спрашивал…

— На что он тебе? Денег, что ли, у кума взял, да не вернул?

— Сдается, что так. Кум-то ногу повредил, дома сидит, — Стенька искусно вплетал в правдивые слова необходимую ложь. — А тот Рудаков парня у него поселил, Нечая, и кормовых денег дать обещал, а сам носу не кажет! И парня девать некуда — на улицу среди зимы не выкинешь, а на Москве у него никого нет, Рудаков его из-под Касимова вывез!

— Рудаков парня из-под Касимова вывез?! — изумился сиделец. — Да на кой ему? Сам голодной смертью помирал, когда к нам просился! Не то что в Касимов — в Енисейск ехать был готов!

— Так вот я и спрашиваю — как нам с тем парнем быть? Мы с кумом думали — может, ему сам Родионов велел того парня куда-либо пристроить? Я, ты видишь, в Земском приказе служу, так прежде, чем шум подымать, решил по-доброму разведать…

— Тут, молодец, какое-то надувательство, — подумав, сказал сиделец. — Твой Рудаков у меня прежде, чем сгинуть, полуполтину выманил! Коли я тебе его сыскать помогу — ты мне должишко взыскать поможешь, понял?

— А как же!

— Тогда ступай и завтра приходи. Может, кто из наших что-то знает.

С тем Стенька и убрался.

По дороге в приказ он старательно размышлял — на что человеку, берущему полуполтины в долг без отдачи, связываться с беглым парнем, более того — сманивать его в бега? И ведь чем прельстил, сучий сын! Банями с дородными девками и деревянной грамотой! Что Нечаю в той грамоте-то?! Он и буквы-то, поди, ни единой не знает!

В приказе Стеньку встретили яростно:

— Где тебя, дурака, носит? Женка твоя приходила! Беги скорее! Недалеко ушла!

Хлопнув себя по лбу, Стенька понесся через торг, высматривая статную Наталью…

* * *

— Куда поволок? — негромко спросил Озорной. — На что тебе?

— В прошлые разы ведь брали, — напомнил Данила, держа обеими руками кругло скроенную из грубого сукна и проолифленную, чтобы не промокала, епанчу. Накинутая поверх тулупа, она заменяла конному дом родной.

— В прошлые разы мы караулили. А теперь — не то… Тулуп надень, подсаадачник свой прицепи, еще пистоль за пояс сунь…

Собирались на дело.

Данила был нетерпелив — первым оседлал Голована и вывел на двор.

В Кремле было тихо. Раз в час перекликались на башнях сторожевые стрельцы, а больше и шуметь-то некому. Разве что петухи в птичнике заорут поочередно. Если кто по ночам на конюшне в очередь дневальничает, тот уже от скуки тех петухов по голосам распознает.

По зимнему времени вся Москва спать укладывалась рано, и кремлевский Верх всем служил примером. Пусты делались улицы и открытые места перед храмами, непривычно велика становилась Ивановская площадь, обычно забитая пестрым людом. Если кто имел в Кремле двор или хоть хиленький домишко, уже давно, отужинав и помолившись, сны смотрел. А дворы-то были у бояр, а в домишках иных, рядом притулившихся, и нищие жили, им это удобно — проснувшись, сразу на промысел свой бежать. Давно уж собирались тех нищих выселить, да как-то все не получалось.

Тишина была удивительна и прекрасна. Данила невольно задрал голову. Вызвездило, и каждая звездочка виднелась отчетливо, словно аксамитовый полог, за которым — неземной свет, изнутри острым шильцем проткнули. И хорошо было стоять, любуясь небом, и мысли в голове складывались какие-то уж больно чистые и разумные: есть же там, в вышине, Господь, и видит он, как четверо конюхов снаряжаются, и, если попросить, благословит их брать деревянную грамоту…

Молитва сама пришла на уста.

Последние слова были поспешны — Богдаш и Семейка уже выводили крепеньких, гривастых бахматов, последним появился Тимофей со своим каурым Лихим.

— Ну, Господи благослови! — сказал он, крестясь на высь небесную.

И это было правильно — без посредства образов соединить себя с Господом знамением креста, ощущая душой, что так Он, пожалуй, ближе, чем в храме, где стоишь заутреню…

Калитка у Боровицких ворот была нарочно так устроена, чтобы конюхам незаметно из Кремля выбираться. Они и отправились без лишних разговоров. Впереди Богдаш на темно-карем Полкане, за ним прочие. Данила, как ни горела душа, ехал последним, еще и потому, что кони так устроены: что первый делает, то и остальные. Коли Полкан, Лихой и Ворон идут грунью, то и вредный Голован себе воли не дает. А поставь его первым — не обрадуешься.

Все было оговорено заранее, всадники молчали. Только Семейка уже у самого Охотного ряда позволил Даниле себя нагнать и сказал тихонько:

— При мне держись, свет.

Данила вздохнул.

Тимофей еще при сборах предупреждал, что затея может кончиться ничем. Женка, которую Богдаш улестил-таки и добился тайного свидания, сказала, что живет с мужем как раз за Печатным двором, так что и ходит он на службу не через главные ворота, а огородами. Вот сейчас Желваку и предстояло попасть на Печатный двор именно этим, не всякому известным путем, минуя стрелецкие караулы. И там уж всеми правдами и неправдами, беря на душу грех, вызнать, не творилось ли в печатне за дни осады чего странного.

Коней поставили в укромном местечке, в заветренном, у стены каменной церкви Заиконоспасской обители. Сами, стоя чуть ли не по колено в снегу, еще раз все уточнили.

— Знак — два свиста, тревога — долгий и короткий, — напомнил Богдаш. — Ответный знак?

— Он же, короткий и долгий, — отвечал Семейка.

— Ну, с Богом! — напутствовал Тимофей и перекрестил Богдаша.

Тот коротко поклонился, как бы в благодарность, развернулся и по свежевыпавшему снегу пошел туда, где было у него условлено встретиться с шустрой женкой.

Данила, державший поводья Голована и Лихого, высунулся поглядеть Желваку вслед, но был пойман Тимофеем за шиворот.

— Не торчи! Спугнешь!

Семейка негромко засмеялся.

— Не спугнет он никого, свет. Та баба Богдашку сразу куда задумала поведет. Не то время, чтобы посреди улицы миловаться.

Он держал в поводу своего коня, Ворона, и Желвакова Полкана, темно-карего, довольно крупного для бахмата, аршина и пятнадцати вершков в холке.

— А любопытно, что там Богдаш разведает! Уж больно много надежды на ту бабу полагает, — неодобрительно бурчал Тимофей. — А и окажется, что такая же, как все, бестолковая.

— Он сказывал, она за печатным мастером замужем, — напомнил Данила. — Не может быть, чтобы от мужа ничему путному не научилась.

— Больно хорошо ты про баб думаешь, — осадил его Тимофей. — Вот послушай…

Он рассказал про дуру-бабу, из мастериц царицыной Светлицы, что додумалась принести в Верх корешки приворотные. Бабки ее научили мужа приворожить, так она с теми корешками и расстаться не могла, и сама же их там и потеряла. Дело вышло шумное, дальше некуда, первое, что взбрело на ум нашедшей эту дрянь сенной девке, — испортить хотят государыню, и с чадами вместе! Многих мастериц тогда на дыбу поднимали…

Потом Семейка вспомнил что-то еще про бабью дурь, и так они коротали время, дожидаясь условных двух свистов, а их все не было и не было…

Молчал же Богдаш по уважительной причине — женка, с которой условился встретиться за деревянной церковкой Заиконоспасской обители, все не шла и не шла!

Желвак сперва переминался с ноги на ногу, потом стал и вовсе приплясывать. Он для соблазнительного дела обул нарядные желтые сапоги, не предназначенные для ночных зимних дозоров. И шапку нацепил щегольскую, корабликом, с бархатными отворотами, с золоченым запоном посередке, и под шубой был на нем полосатый зипун до колен, не простой, а тафтяной на подкладке, со многими пуговицами. Под зипуном же — чистая вышитая рубаха, и порты хорошие, и пояс шелковый плетеный, и еще за пазухой печатный пряник с пышнохвостым петухом для подарка красавице. Ничего дороже пряника Богдаш ввек бы женке дарить не стал.

Уже пришло Желваку на ум, что красавица попалась ревнивому супругу, что поймана, прибита, и ждать далее не имеет смысла. Тут заскрипел снег под черевичками и появилась она — взволнованная, даже и на вид — перепуганная.

— Ступай, ступай прочь скорее… — зашептала она.

— Муж гонится? — Богдаш приосанился.

Уж заехать-то в ухо чурбану, от которого женка, заскучав, по сторонам поглядывает, он был всегда готов.

— Да убирайся же ты, Христа ради!.. — взмолилась красавица.

— А что стряслось-то? — Не слыша шума погони и поняв, что это — одни бабьи глупости, коли не лукавство и притворство, Богдаш попытался обнять свою избранницу.

— Вот как схватят, так и поймешь! Всю подноготную из тебя выбьют, — пообещала она. — Уходи — потом придешь! Потом… завтра… к обедне…

А больше и сказать ничего не смогла — Богдаш принялся ее целовать.

— Уходи… сгинешь ведь!.. — выдохнула она, отпихивая от себя молодца.

— Да не бойся! Пойдем к тебе… заласкаю… — шептал в самое ухо Богдаш.

И тут словно гром небесный грянул!

— Ага-а-а-а!!! — заорал неведомый голос. — Вот он где! Имай его, подлеца!

Богдаш отскочил от женки, прямо на лету разворачиваясь.

Кроме пряника, было у него под полой шубы и еще одно угощеньице — не для красных девок и блудных женок, а для назойливых мужей. Звалось оно — медвежий нож. Клинок был тяжелый и длинный, крестовина — большая, знающие люди сказывали, что таким чингалищем и впрямь можно медведя порешить, а уж очумелого муженька — и подавно!

Но против медвежьего ножа был не одинокий муж-чурбан с каким-нибудь ослопом, а целое воинство. Справа и слева оказались вдруг не кто-либо, а стрельцы с пищалями.

И объявился вдруг пылающий факел, осветивший возбужденные лица.

— Ну, сказывай! — гремел меж тем тот, кого Богдаш все еще почитал за обманутого супруга. — Кто тебя сюда подослал?!

— А ты кто таков? — грозно спросил Богдаш. — Тебе самому тут чего надобно?!

Он пытался разглядеть возмущенного мужика, но тот был в шапке и в тулупе с поднятым воротом, откуда торчала лишь борода, сам — гора горой, а глотка — мало чем послабее Тимофеевой.

— А надобно мне знать, какой злодей тебя нанял и сюда подослал! И что тот злодей-немец велел тебе отсюда вынести! Коли добром повинишься, то и не будет тебе ничего, а коли упираться станешь — повяжем, и правду уже на дыбе из тебя добывать станем! А ты — ступай сюда!

Это относилось к обомлевшей женке. Она не шелохнулась, только поднесла к губам сжатые кулачки да тихо ахнула.

— Ого?!? — изумился Желвак. — И что же я подрядился отсюда вынести? Букварей мешок?

Он покосился на стрельцов. Те воткнули в снег древки бердышей, пристроили в нарочно сделанных выемках дула пищалей и честно целились в Желвака.

— Вот то-то они, враги государевы! — воскликнул мужик. — Сколько тебе в Немецкой слободе заплатили, чтобы ты здесь околачивался да чужих женок приманивал? Гаврила Михайлович! Выдь, глянь-ка на аспида!

— Не вопи, Степа, — тут из-за стрельцов вышел пожилой человек в тулупе внакидку поверх шубы с большим бобровым воротником, в руке у него тоже был факел. — А ты, молодец, не валяй дурака, а покорись Земскому приказу. Не то…

Стрельцы как-то особенно опасно шевельнули свои пищали.

— Не дам! — Соблазненная Желваком женка вдруг кинулась между ним и пищальными стволами. — Вот только стрельни, Гераська!..

Главный во всем воинстве крикун выскочил вперед и стал оттаскивать красавицу за руку.

— Караул! — закричала она. — Всю Москву на ноги подыму!!!

— Аспида не упускайте! — приказал пожилой человек.

Богдаш понял, что в общей суматохе ему и впрямь может перепасть пищальная пуля.

Он сунул пальцы в рот и свистнул тревогу — долгим и коротким свистом.

Очевидно, чего-то этакого от него ждали — опытным глазом он уловил яркую искорку зажженного фитиля и кинулся боком в сугроб, и перекатился…

Выстрел не достал его, зато раздался точно такой же свист и глуховатый стук копыт.

— Держись, Богдаш! — громогласно потребовал Тимофей и вылетел из-за поворота.

В руке он держал пистоль и уже искал взглядом, куда посылать пулю.

— Что за черт! — воздев факел ввысь, воскликнул Гаврила Михайлович. — Назад, молодцы! Ты, что ли, Тимофей?! Твоя глотка звероподобная?!?

— Деревнин, мать твою!!! — отвечал из сугроба Богдаш вместо Тимофея.

— Стой, молодцы! Это конюхи! — крикнул своим подьячий. — За каким бесом вас сюда принесло?

— А тебя, Гаврила Михайлович? — спросил, подъезжая и опуская пистоль, Озорной.

Рядом с ним, ноздря в ноздрю, был Данила на Головане, вооруженный самым опасным, что только может быть в схватке конного с пешим, — той замечательной помесью пистоли с бердышом, что досталась ему полгода назад от самого Деревнина…

— Тут розыск Земского приказа! — вмешался Стенька. — Подите прочь — тут у нас ловушка!..

И замолк, сообразив, кто угодил в ту ловушку.

— Так ты — с Аргамачьих конюшен конюх? — напустилась на встающего Желвака соблазненная им на непотребство женка. — Так ты тут скитался, чтобы дуру из здешних сыскать?!

И чудом уклонился Богдаш от хорошей оплеухи.

— Стой, баба! — прикрикнул на женку сверху Тимофей. — Ты чья такова?

— Да вот его жена! — тыча пальцем в Стеньку, отвечала Наталья. — Улестил меня, аспид! Ловушка, говорит, ловушка! Государю, говорит, послужи! Врага заманим, который на Печатный двор тайно явится про грамоту вызнавать! Я и поддалась!..

— Жену, стало быть, Богдашке подставил? — изумился Тимофей. — Ну, хорош!

— Так кто ж знал! — вскричал Стенька в таком отчаянии, что вызвал всеобщий хохот.

Стрельцы — те ржали, как жеребцы стоялые, хлопая друг дружку по плечам и утирая рукавицами невольные слезы. Пищали на бердышах ходуном ходили. Тимофей грохотал сверху. Семейка с Деревниным — и те довольно громко смеялись. В конце концов расхохотался и Богдаш.

— Ну, зазнобушка, чуть было меня за тебя не пристрелили!

За общим шумом немногие расслышали долгий свист, а что сейчас понабегут стрелецкие караулы, это и вовсе никому на ум не пришло.

— Так, выходит, мы друг дружку ловили? — спросил, отсмеявшись, Деревнин.

А спрашивал он старшего из конюхов, Озорного, потому что в таком щекотливом деле старшие должны договариваться.

— Выходит, так, — отвечал Тимофей. — Не обессудь, Гаврила Михайлович, мы люди подневольные, сам понимаешь, кто нас послал.

— И за здешними женками бегать тоже он велел? — осведомился Деревнин.

Тимофей хотел было ответить округло, но обходительно, но тут вмешалась Наталья. И не потому, что хотела испортить мужской разговор, а просто возникло некоторое молчание, а ей непременно нужно было задать мужу вопрос:

— Так сковородка-то мне будет?

— Отстань ты со своей сковородкой! — возмутился Стенька. — И без тебя тошно!

С таким хитроумием налаженная им ловушка на гонца из Немецкой слободы сделалась общим посмешищем.

— Ты о чем это, свет? — полюбопытствовал Семейка, как всегда, ласково. — Скажи, не стыдись!

— Да он мне за то, чтобы я молодца приманила, сковородку к Масленице новую обещал, медную, в пять алтын! Кабы не сковородка — я бы и не пошла!

— В пять алтын, говоришь? — Семейка оценивающе поглядел на Желвака, словно бы спрашивая у присутствующих: а что, люди добрые, стоит ли молодец таких денег?

— Дешевле не отдают, как ни торгуйся, — подтвердила Наталья. — Я-то идти не хотела, а он посылал! И каждый раз выспрашивал — что да как. А он-то, конюх-то, как раз и любопытствовал про Печатный двор, а моему-то дураку и радость!

Стенька замахнулся на жену кулаком.

— Тихо, тихо! — одернул его Тимофей. — А то вон Богдаш тебе за ловушку спасибо скажет…

Желвак буркнул нечто невразумительное.

— Ну, я полагаю, надобно разойтись подобру-поздорову, — весомо сказал Деревнин. — Вам — своя дорожка, нам — своя.

— Погоди, Гаврила Михайлович! Ты и вправду веришь, что грамота все еще на Печатном дворе? — спросил Тимофей.

— Пока мой дурак каждый вечер докладывал, что какой-то неведомый добрый молодец на его наживку клюнул и про тайные ходы к печатне разведывает, так верил, — прямо отвечал подьячий. — Теперь уж и не знаю, как быть.

Хитер был Деревнин! И не согласился, и не воспротивился, а ловко извернулся.

— Вот и я не знаю, как быть, — Тимофей обвел взглядом конюхов. — Полезай в седло, Богдаш, да и поедем на конюшни. Больше нам тут делать нечего. Или ты со Степановой женкой недолюбился?

Богдаш невольно поглядел на Стенькину Наталью.

Она же смотрела на него прямо-таки говорящими глазами.

— Сучий ты сын! — кричали те огромные глазищи. — Я-то душой распалилась, к тебе прикипела, спасти тебя хотела! Я-то мучалась, сомневалась, металась, уж и не знала, то ли мужа слушаться и государю служить, то ли тебя, подлеца, любить! А ты-то?!

Желвак как-то неловко развел совсем деревянными руками…

И тут раздалось свирепое:

— Кто стрелял?!?

С двух сторон подбежали два стрелецких караула.

Какое-то время вообще ничего нельзя было понять, шум стоял невообразимый. В этом шуме даже Тимофеев громоносный голос ненадолго потерялся. Наконец Тимофей с Деревниным на пару призвали к порядку всех стрельцов — и участвовавших в ловушке, и караульных.

— Да не галдите так, сволочи! Где старший? — потребовал Деревнин. — Ты, что ли?

Десятник и ответить не успел — в наступившей тишине Богдаш услышал вдруг нечто такое, отчего вздернул опущенный было до того, что короткая борода в тулуп уперлась, подбородок и сказал быстро:

— На конь!

Приказание это относилось к нему же самому — Тимофей, Семейка и Данила с коней не сходили.

Семейка, схватив под уздцы Полкана, вытолкнул его вперед, чтобы Богдаш мог быстро сесть в седло. Ни он, ни Озорной даже не спросили, что такого расслышал товарищ в ночи. И Богдаш тоже ничего не стал растолковывать, а послал Полкана вперед.

Изумленные Деревнин, Стенька и стрельцы не сразу догадались завопить вслед.

Данила скакал бок о бок с Семейкой и чувствовал, как душа наполняется радостью. Ничего в мире не могло быть лучше такой ночной скачки. В ней было неописуемое веселье для души, и оно вместе с морозным воздухом втекало в грудь и расходилось по телу, делая его легким и ловким. И не все ли равно, ради чего сорвался с места и позвал за собой товарищей Богдаш!

Желвак вел погоню почему-то в сторону Москвы-реки.

— Глянь! — наконец крикнул он, когда уж вылетели на берег неподалеку от стены Китай-города. — Уходят!

Тут лишь Данила понял — Богдаш чутким ухом уловил скрип санных полозьев у забора Печатного двора. Пока захлопывалась и вновь открывалась ловушка Земского приказа, кто-то, воспользовавшись отсутствием стрелецких караулов, поспешивших на выстрел, подогнал сани и теперь уходил во всю конскую прыть, уходил тем путем, которым зимой можно было мчаться, не давая никаких объяснений воротным сторожам и не останавливаясь с проклятиями перед решеткой, загородившей улицу.

Сани, освещаемые огромной серебряной луной, уже неслись по льду Москвы-реки, вверх по течению, а куда — непонятно.

Семейка, мысливший быстрее, чем полагалось бы простому конюху, сразу послал своего Ворона вперед, и тот не столько сбежал, сколько съехал на лед, сбился с намета, выровнялся, и уже не Богдаш, а Семейка повел погоню.

— К берегу отжимай! — крикнул Тимофей.

Если конный еще мог выбраться на берег в любом месте, то сани нуждались в нарочно сделанном спуске. И теперь главное было — не дать им до спуска добраться.

Похоже, Голован не меньше Данилы был рад ночной скачке. Парень почувствовал по его ровному, мощному ходу, что силища у бахмата — немереная, и он будет рад, коли позволят еще немного той силы выплеснуть. Данила подбил его под пузо каблуками, хлестнул пару раз поводьями по шее — не сильно, а чтобы понял — незачем сдерживать свой бег. И Голован вынес его вперед, пошел вровень с Семейкиным Вороном.

И сани, и конные миновали Кремль, теперь по правую руку было уже Чертолье.

Те, кто мчались в санях, запряженных добрым возником, поняли — дело плохо, не до жиру — быть бы живу!

Из саней вылетело темное, продолговатое, вроде длинного и битком набитого мешка, покатилось по льду.

— Данила, подбери! — приказал Тимофей.

И Данила, осаживая возбужденного бахмата, направил его к мешку, не сразу осознав, что товарищи-то продолжают изумительно прекрасную погоню, а ему — сторожить теперь эту непонятную вещь.

Сани неслись куда-то в сторону Хамовников.

А в мешке?!

Что может быть в длинном мешке, выкинутом из саней, несущихся во весь мах?

Почему-то первое, что пришло на ум, — мертвое тело! Возможно, то самое, которое исчезло в Хамовниках, хотя было совершенно непонятно, как же оно вынырнуло на Печатном дворе?

Данила всякого навидался и знал, что невозможно лишь спать на потолке — одеяло слетать будет. Прочее же — в руке Божьей. И что иное, такой неожиданной величины, можно вывозить среди ночи с Печатного двора, как не мертвое тело?

Он подъехал к мешку, и тот подтвердил его предположения — по виду был похож на увязанный труп.

Мертвецов Данила не боялся.

С ним уже случилось то, что вышибает подобный страх из подростка основательно. Он проснулся в сарае, на сене, укрытый одним рядном с больным отцом, прохваченный утренним холодом, и даже не сразу понял, что холод — отовсюду… Приподнявшись на локте, он долго смотрел в отцовское лицо, пытаясь уловить дыхание. Дыхания вроде не было, а потрогать лицо пальцем — не мог. Что-то внутри — запрещало. Он отполз, встал на ноги, тихонько, как если бы боялся разбудить, и вышел на двор. Там уже выпроваживали в стадо корову. Данила подошел к хозяйке и сказал ей, что с отцом — неладно. Он уже понял, что стряслось, но мысли в голове были тупые, неповоротливые, почему-то ощущалось сильнейшее облегчение, а слез не оказалось вовсе. И, стыдясь этого облегчения и этого отсутствия слез, он сбежал со двора, предоставив приютившим их хозяевам все похоронные заботы…

Голован подошел к мешку, наклонился и стал обнюхивать.

Это показалось Даниле странным — еще минувшим летом норовистый бахмат отказался подойти к покойнику, пришлось применить силу. А тут, на тебе, и подошел, и нюхает, и…

— С нами крестная сила!.. — прошептал потрясенный Данила.

Голован вцепился в мешок зубами и тряхнул его с превеликим неудовольствием. Валяется же всякая дрянь на дороге — вот что хотел он сказать всаднику. И всадник понял, и спешился, и приподнял мешок, отпихнув от него конскую морду.

Мешок был хоть и не пушинка, однако мертвое тело в себе вряд ли содержал. И шел от него запах… Данила, не хуже Голована, принюхался. Запах был чем-то знаком.

Но, коли внутри не мертвец, то и нянчиться с мешком было бы смешно. Данила подхватил его, перекинул через конскую холку, сам сел в седло и поскакал вдогонку за подозрительными санями и лихими товарищами.

Он обнаружил всех троих сразу за речным изгибом.

Они сделали то, что и собирались, — без всякого членовредительства оттеснили сани к берегу и заставили санника, взбежав на крутой скат, пронестись по нему десятка три саженей. Наклон был достаточный, чтобы сани не удержались и опрокинулись.

Те, кто удирали от погони, а было это двое мужиков, вылетели на лед. У них, к счастью, не случилось оружия, и теперь они злобно и уныло переругивались с конюхами.

— Гляди ты, руку поломал! — отвечал на заведомо лживую жалобу Богдаш. — Сейчас и вторую поломаю!

— Сюда! — позвал, заслышав копытный стук, Данилу Семейка. — Ну, что там у тебя, свет?

— Ваше добро? — Тимофей указал плетью на привезенный мешок.

— Какое наше?! Знать не знаем, отродясь не видывали!

Семейка подъехал и улыбнулся Даниле.

— Взяли сучьих детей!

— Понюхай! — предложил ему Данила. — Не пойму — трава сушеная, что ли?

Семейка наклонился, потянул коротким носом…

— Ого! Давай-ка сюда!

Он повернул мешок и развязал его, сунул вовнутрь руку и точно — вынул жгут каких-то темных сухих листьев. Запахло сильнее.

— Что это? — спросил, подъехав, Тимофей.

— А не чуешь?

— Да это ж табак! — заорал Богдаш. — Ну, теперь ясно, чего они улепетывали! Спины свои ненаглядные берегли!

— Тьфу! Еретики проклятые! — заругался Тимофей. — Мало вас за тот табачище порют? Вот раньше тем, кто нюхает, ноздри рвали, все равно, мужик ли, баба ли! И правильно делали! Больно добр государь к вам, к нехристям! Сказано — когда у людей дым изо рта пойдет, последние дни настанут! Адово пламя приблизить вздумали!

— Точно — табак! — воскликнул Данила.

— А ты почем знаешь?! — Тимофей обернулся к воспитаннику, яростно желая отчитать его за разврат и непотребство.

— Окстись, свет! Он же у нас шляхтич! — напомнил Семейка. — У них там, в Орше, поди, все паны трубки курят!

— Оттуда вся ересь и пошла! — Тимофей был грозен необычайно. — С Литвы, от литовских людишек!

— Да не галди ты, уши заложило! — одернул его Богдаш. — Что с этими делать будем?

— А к Башмакову! Сказывали, у него в приказе какого-то табачника недавно тайно выпороли. Вот пусть и разбирается!

— А нас что, за табаком посылали? — напомнил Богдаш. — Ну-ка, братцы, прямо говорите — где грамота?!

Мужики, которые так неудачно вывезли с Печатного двора незаконно хранимый там табак, все еще сидели на льду у опрокинутых саней, набычившись и вознамерившись отрицать свою причастность к мешку до самой дыбы. Новое обвинение их словно бы встряхнуло и возмутило.

— Какая еще грамота?! Знать не знаем никакой грамоты!

Богдаш соскочил с Полкана.

— Надоели вы мне, постылые!

Он поднял одного из мужиков за грудки и хорошенько встряхнул.

— Грамоту отдавай!

— Да знать не знаю!..

Придержав одной рукой за ворот, другой Богдаш заехал горемыке в ухо и лишь тогда отпустил.

— Да что ты дерешься!.. — взвыл тот. — Сказано же — не было грамоты!

— Все зубы у меня выплюнешь, сволочь!

— Да Христом Богом!..

— Пошли, в санях поглядим, — не обращая внимания на Желвакову расправу, сказал Даниле Семейка. — За пазухи этим страдникам заглянем. Мешок растребушим. Где-то же она должна быть!

— Не найдем впотьмах, — возразил Данила. — Айда к нам на конюшни!

— Не выбросили бы по дороге… Как тот мешок…

Решили среди ночи Башмакова не будить, в Кремль не ломиться, а дознание провести в Больших конюшнях, что в Чертолье. Там, где стоят возники для государевых саней, каптан и колымаг. А дурьи головы из Земского приказа пусть хоть до утрени Печатный двор охраняют — делиться с ними своей удачей конюхи не собирались.

Когда печатных мужиков встряхнули хорошенько, то оказалось: табак они по распоряжению Арсения Грека тайно везли туда, откуда был взят, — в Замоскворечье, на Крымский двор. Там посольская свита не только табаком — и обувкой приторговывала, мягкими ичедыгами, в которых женки любили зимой по горницам ходить, и тафтой, и камкой, и конской упряжью, а в старые времена — прославленными крымскими луками.

Крымский двор был строением такого рода, которое чинили лишь тогда, когда в полную негодность придет, потому что посол крымского хана со свитой там жил не постоянно, а от случая к случаю. И это было для противозаконной торговли весьма удобно — стрельцы всех дырок в заборе знать не могли.

На Больших конюшнях нашлись и факелы, и место во дворе, где тщательно рассмотреть, чуть ли не по досточке перебрать сани. Самих мужиков тоже оглядели и ощупали внимательно. Ничего похожего на деревянную книжицу, как она была описана в столбцах Земского приказа, не сыскали.

Пока возились, и утро приблизилось. Решив угостить Башмакова табачищем на завтрак, конюхи вместе с добычей вернулись в Кремль и сдали ее с рук на руки и под расписку нужным людям. После чего вышли на еще пустую Ивановскую площадь и неторопливо побрели к своим конюшням.

— Ну, этого нам Земский приказ долго не простит! — весело восклицал Богдаш. — Крепко мы их проучили! Уж коли мы не соколы — так кто же?!

— Да, табачников ловить — их забота, — подтвердил Тимофей. — И где ведь, бляжьи сыны, угнездились?! На печатне! Говорил я — еретик тот Арсений!

— А я полагал — литовские людишки табак везут, — заметил Семейка. — А оказалось — крымцы.

— Крымцы еще и не то привезут. За ними — глаз да глаз! Знаешь, сколько караулу у Крымского двора? Три десятка стрельцов! До чумного сидения и вовсе полсотни было, — напомнил Тимофей.

— И все — купленные! — Богдаш расхохотался.

— А они торговать умудряются, — продолжал Тимофей. — Теперь ведь и не докажешь, что эти мешки с табаком с Крымского двора. А правда ли, что крымцы говорят: коли кто после обеда табак не курит, у того или табака нет, или ума нет?

— Истинная правда. Теперь только то и докажешь, что Грек для себя где-то табак добыл, испугался, что найдут при выемке, да и велел мешки вывезти, — разумно сказал Семейка. — А что Греку? Его патриарх любит, в обиду не даст. Вот уж его за дым из пасти пороть не станут.

— Он к табаку, поди, еще в Турции приохотился, когда бусурманином был. Все отстать не может, — рассудил Озорной. — А патриарху то, поди, в забаву! Поругает — да и сам потом посмеется.

— Вместе с тем Греком… — совсем тихо заметил Семейка.

— Да-а… Может, и сам то зелье пьет? Втихомолку, а?..

Между конюхами завязался спор — как употребляют табак? Иные, оказалось, настаивают на нем вино, иные даже жуют томленные в горшках с разными приправами листья.

На конюшнях Тимофей повел всех в свой уголок, где мастерил слюдяное окошко. Там на лавочке стояла грубовато сбитая деревянная шкатула, виду странного — высокая и узковатая.

— Вот и проверим… — бормотал он, открывая шкатулу. — Вот и убедимся…

— Да что ты там затеял? — спросил Богдаш. — Оконце, поди, еще не готово, а ты на всякую блажь время переводишь.

— А что, Богданушка, не сменять ли нам тебя на медную сковородку? — с неожиданным ехидством осведомился Тимофей. — Пять алтын сбережем! А шуму от нее не в пример меньше!

— Да чтоб они все передохли! — воскликнул Богдаш.

И непонятно было, то ли сковородкам погибели пожелал, то ли хитрым женкам, гораздым на обманство, то ли даже Земскому приказу.

Данила тихо давился смехом, да и Семейка с ним рядом тоже подозрительно хмыкал и постанывал.

— Да не вопи ты, вон — выпей-ка лучше! — Тимофей протянул добытую из шкатулы и уже открытую баклажку.

Богдаш взял ее обеими руками, поднес ко рту, отхлебнул и едва не выронил.

— Эт-то что такое?…

— Горячий сбитенек, свет. С ужина стоит. Что, плох?

— В самый раз! — злобно выкрикнул Желвак, и тут уж Данила с Семейкой захохотали в голос.

— Давай сюда! — потребовал Данила, отнял баклажку и возгласил, как полагалось всякий раз, когда конюхи садились пить:

— Быть добру!

Сбитень не обжигал, как полагалось бы, но был той приятной теплоты, которая на самом деле нужна промерзшему зимней ночью человеку. Данила передал баклажку Семейке, тот, отпив, вернул Тимофею. И Тимофей, тоже отхлебнув порядочно, принялся ее прятать в свою изнутри слюдяную шкатулу.

Богдаш следил за перемещениями сбитня с великим недовольством. Вдруг он решительно протянул руку:

— Черт с вами — допью!

Отхлебнул и добавил, хоть и с опозданием, зато от всей души:

— Быть добру!

* * *

Наутро в Земском приказе было горестно. Тайно, на ухо, Емельяну Колесникову сообщили, что конюхи-то на заре доставили каких-то двух людишек в Приказ тайных дел. И мешок еще приволокли, а что в нем — неведомо. Мешок длинный — возможно, что и мертвое тело.

Тел приказные навидались довольно, что в мешках, что в рогожах, что одетых, что нагих, это в них трепета не вызвало. Непонятно было, зачем такое сокровище тащить к Башмакову в палаты — мог бы и на дворе разглядеть, что надобно…

Оставалось лишь гадать, нашли конюхи деревянную книжицу или же не нашли. А ежели не нашли, что же теперь Земскому приказу делать?

Протасьев прибыл на службу как ни в чем не бывало — как если бы и не к нему тайно, в сумерках, пожаловал еретик Арсений Грек. Стенька вытаращился на подьячего, но тот за сорок лет службы в приказе видывал и пострашнее вещи, чем возмущенная рожа земского ярыжки.

— Гаврила Михайлович, да что ж это?.. — шепнул Стенька на ухо Деревнину.

— Пошел вон, — шепотом же ответил подьячий. — Да хоть снегом умойся, что ли…

Наталья утром, вопя на всю слободу, что родной муж навеки опозорил, изгвазданной после возни с печью рукой дала Стеньке хорошую оплеуху. А кто ее позорил?!? Сама опозорилась! Вольно ж было про сковородку поминать!

— Гаврила Михайлович!..

— Кыш!

Стенька вышел на крыльцо и с ненавистью уставился на толпу просителей. Люди толклись, пихались, друг дружке на ноги наступали, переругиваясь тихонько, — на громкую ругань явились бы приставы, прибежали стрельцы караульного полка, и порядок был бы наведен скоро и беспощадно.

Ловушка, которую Стенька столь хитромысленно сочинил, рухнула с треском. Такая добыча, как стряпчий конюх Аргамачьих конюшен Богдан Желвак, в дело не годилось. Оставалось утешаться тем, что и конюхи свою ловушку, возможно, зря ладили…

В очереди у крыльца произошло оживление — сразу двое, поскользнувшись на ледяной лепешке, грохнулись. Лепешка была ведомая, и что-то такое всплыло в памяти, чей-то голос лицемерно посочувствовал приказным, вынужденным обходить скользкое место…

Стенька вспомнил того молодца, что домогался деревянной книжицы, — может, честно переписать, а может, исчезнуть с ней бесследно.

Сквозь толпу пробивался к крыльцу другой ярыжка — Елизарий. Взбежал, хлопнул Стеньку по плечу:

— А что, Степа, цена-то прежняя?

— Какая еще тебе цена?

— А сковородка в пять алтын! Гляди, не продешеви!

— Тьфу!

Кулаки у Стеньки чесались заехать товарищу в ухо. Но воздержался.

Этой затеи со сковородкой теперь Земскому приказу до самой Масленицы потешаться хватит. Нужно же было дуре Наталье брякнуть! А на Масленицу другие потехи явятся, авось, и забудут приказные, как земский ярыжка Аксентьев чуть за пять алтын женку под конюха не подложил.

Но ведь почему?.. Ради служебного рвения!

Повесив буйную голову, пошел Стенька на торг, и гулять бы его дубинке по плечам, не разбирая правого и виноватого, вымещая злость от неудачной затеи, кабы в голове уже не раскручивался дальнейший розыск.

Коли конюхи нашли деревянную грамоту — неужто бы в Земском приказе никто не пронюхал? Да тот же Колесников? И шепнул бы тихонько Деревнину — успокойся, батюшка, беда миновала, поди свечек в церквах понаставь…

Но Деревнин сам не свой. Он ведь, Стеньке поверив, что подосланная Наталья подцепила какого-то вражьего лазутчика, норовящего тайны Печатного двора разведать и туда тайком пробраться, ничего другого и не затевал — все упования возложил на пресловутую ловушку.

Стало быть, и самому Стеньке изворачиваться надобно, и начальство спасать.

А путь один — искать того треклятого Перфилия Рудакова, что выманил из касимовских лесов Нечая, пообещав показать деревянную грамоту.

Сиделец в лавке купца Родионова велел заглянуть — авось что и разведает. Сказал «завтра» — так ведь это уже сегодня! Стенька поспешил к лавке и насилу дождался, пока сделают покупку две купчихи с молоденькими дочками, которых на двух дородных женок, очевидно сестер, приходилось то ли восемь, то ли девять, поди сочти, когда они мельтешат, взвизгивают и хохочут.

Девки предвкушали Масленицу, катанья с братцами на санях, званые блины, щегольство и утехи. Девки были беззаботны, словно те пташки небесные, о которых толковал в проповеди отец Кондрат. Зимний мясоед кончается, их не посватали, не обвенчали, и еще несколько месяцев им жить в ласковом родительском дому. Чего же не веселиться?

— А, это ты, свет! — приветствовал Стеньку сиделец.

— Бог в помощь, — сказал, кланяясь, Стенька. — Что, расторговался?

— Две пары чеботов взяли.

— Дай Боже дальше не хуже. Ну, разведал ли про того Рудакова?

— Уж и не знаю, как сказать. Он мне полуполтину должен — я уж на ней крест поставил. А есть у нас приказчик Онуфрий — тому он два рубля задолжал. Перфишка-то дня два как пропал, или три, надо вспомнить…

Стенька терпеливо ждал.

Несколько раз, когда он приходил на помощь и пытался подстегнуть вспоминающего, его резко осаживали, однажды так матерно излаяли, что хоть на бумажку записывай, чтобы приказных потешить. Поэтому, когда человек маялся временным беспамятством, он уж более не вмешивался.

— Или два? Я-то при нем не околачивался, разве я сторож тому Перфишке? Утром он вроде еще был… — бормотал сиделец. — Потом баба к нему прибегала. Вот дивно, и водились же бабы у того кривобокого…

— А что за баба? — тихонечко и очень осторожно полюбопытствовал Стенька.

— Откуда мне знать? Невеличка-белоличка, собой круглоличка.

Марфица, подумал Стенька, точно — Марфица, после того, как ходили Нечая допрашивать! Знала, вредная баба, где Нечай прячется, и понеслась, предупредила!

Что же за сокровище такое тот Нечай, коли из-за него козни плетутся?

— Так вот, потолковал я с нашими. Всем ведь этот блядин сын задолжал, все его ищут. А как проведали, что и Земский приказ его домогается, так духом воспряли. И стали припоминать, с кем да когда его встречали. Так вот, молодец, кое-что и обнаружилось! К тому Перфишке еще до того, как его в Касимов за жерновами и юфтью посылали, человек приходил, Соплей зовут.

— Человека — Соплей? — развеселился Стенька. — Лихое прозваньице! А что за человек такой? Как его сыскать?

— А вот так и сыскать, что нам, грешным, это не под силу, а разве вам, приказным.

— Налетчик, что ли?

— Не налетчик. Кружало «Ленивку» знаешь? Где целовальником Левонтий Щербатый? Так он у того Левонтия в подручных ходит.

— Да, — поняв, в чем загвоздка, согласился Стенька. — К «Ленивке» теперь не подступись! А для чего к нему тот Сопля приходил — кто-нибудь догадался?

— А сдается мне, что Перфишка ему вино продать хотел. Он как-то приносил, угощал, а винцо-то не из кружала, а кто-то в подполье гонит. Левонтий-то уж точно непоказанное вино наливает. За ним такое водится!

— Хорошего же человека вы в приказчиках держали, — заметил Стенька.

— Ты про то хозяину скажи! Мы люди подневольные. А ему как раз был нужен неженатый, чтобы с обозами посылать. Женатого-то — грех, ну как что стрясется, семья осиротеет. Дороги-то, сам знаешь, какие.

— Ты про то у Разбойного приказа спрашивай. Мы-то за московские улицы отвечаем, а не за дороги.

— То-то у вас, сказывали, двух подьячих и троих ярыжек чуть не до смерти убили.

— Это когда же?!?

— А когда? А на Тимофея-апостола! У нас сиделец Тимошка Драный, так он угощал, а наутро и услыхали! Стрельцы их на Никольской подобрали, так у одного рука перебита, у другого ребра поломаны, не шевельнуться, криком кричал!

Стенька сделал мысленное усилие и понял, что двое подьячих и трое ярыжек — это он сам с Деревниным.

— А хозяин-то откуда того Перфишку взял?

— А к хозяину не подступись, не то как раз по уху огребешь. Сжалился над сиротинушкой безродным! Так чем на самого себя злиться за дурость — он нас гоняет…

Добраться до Сопли приказным было нетрудно. Накануне Масленицы Щербатый с приказом ссориться не захочет, пришлет своего человека, чтобы сказку отобрали. За «Ленивкой» к началу Великого поста столько грехов набиралось — не счесть, лишние целовальнику вовсе не требовались.

Но тут в голове у Стеньки случилось то ли затмение, то ли прояснение.

Распрощавшись с доброхотом-сидельцем, он пошел себе потихоньку, рассуждая примерно так: ведь не раз и не два доводилось ему, ярыжке Степану Аксентьеву, затевать суету и суматоху, носиться непонятно где высунув язык, а потом за все свое усердие он чудом батогов избегал, дай Господи здоровья Деревнину. Так нужно ли на сей раз, опозорившись с ловушкой, немедленно радовать Земский приказ новыми затеями? Не разумнее ли хоть денек посидеть тихо?

Грустно ему сделалось от этаких мыслей, ведь они означали, что нет в ярыжке прежнего рвения, что устал и затосковал, что пуглив сделался не в меру. А коли рвение не являть, так ведь и подьячим никогда не сделаешься! Потому и смутно на душе, потому и пасмурно, хотя зимний день — солнечный, яркий, слепящий.

В таких вот рассуждениях не то что побрел, а как бы сам себя за шиворот поволок Стенька в приказ. Прошел через торг, не имея намерения карать мелкую сволочь, а чтобы видели — вот она, власть, от государя поставленная, никуда не делась.

И вдруг навстречу этой хмурой, словно оголодавший волк, власти, — другая — бодрая, голосистая. Земского ярыжку Мирошку Никанорова нелегкая несет!

Ну, коли и этот про сковородку спросит, подумал Стенька, зашибу к блудливой матери! Насмерть! Пусть потом хоть в яме сгноят!

Очевидно, Мирошка (мужик уже немолодой, из тех, кто в юные годы займет свою ступеньку на чиновной лестнице — и с той ступеньки его на погост сволокут) сообразил, что товарищ не в духе.

— Каково похаживаешь, Степа?

— Твоими молитвами, — буркнул Стенька.

— Тебя твой подьячий обыскался. Я тебя заменю, а ты к нему беги! Недолго уж осталось — народишко, гляди, шалаши закрывает.

Безмерно довольный, что его отлучка с торга осталась незамеченной, Стенька поспешил к приказу. Но Деревнин, как на грех, оказался занят. Пришлось обождать. А ждать в теплом помещении, где так надышали, что нехорошо делается, да еще не снимая тулупа, было выше Стенькиных возможностей. Он вышел на крыльцо и окинул взглядом Красную площадь.

Чем плохо жилось ярыжке? Вот она, кормилица-поилица, отсюда и до Василия Блаженного, и еще туда, вглубь, до Богоявленской обители. Всякий ярыжку знает, иной калачом угостит, иной стопочку поднесет. Коли пошустрее быть, можно и приработок сыскать. Так нет же — неймется!

И все это оставить ради дурацких соляных варниц? Стенька даже вздумал, что человек в здравом уме и твердой памяти такого делать не может и не должен. Соликамск — это ведь не город даже, не посад, а село большое! Ни тебе торга путного, ни храма с дорогим убранством, ни тысячной толпы знакомцев…

Стенька вовремя сунул нос в дверь — Деревнин освободился и сам к ярыжке подошел.

— Ты, Степа, вот что — ты меня дождись. Но тайно. Когда стемнеет, встань у Никольских ворот, оттуда посматривай. Я выйду — ты с места не двигайся. А как Протасьев пойдет — и ты за ним, понял?

— А что за ним? Он ведь тут же извозчика возьмет! Они же съезжаются, ждут, когда приказные по домам пойдут!

— Вот до извозчика его и проводишь. И как он к саням подойдет, и ты туда же, и жди приказа моего! А теперь ступай, не до тебя…

Странное распоряжение Стеньке не понравилось. Конечно же, Протасьев, тайно принимавший у себя Арсения Грека, нуждался в особом внимании, но мог бы Деревнин и подробнее расписать свой план.

Но Стенька честно выполнил все, что положено. Он позволил Деревнину выйти из приказа и торопливо исчезнуть в устье Никольской улицы. Народу там было немало — кто отстоял службу в каком-либо из кремлевских соборов, кто на торгу припозднился, коли не все, так многие Никольской улицей уходили.

Когда по лестнице неторопливо спустился Протасьев, Стенька осторожно пошел за ним следом.

Очевидно, старик не чуял за собой никакой особой вины. Он шел достойно, нес немалое брюхо не хуже иного боярина. А коли посудить, так чем грамотный подьячий Земского приказа хуже того боярина, умеющего разве лаяться матерно у государева Постельничьего крыльца?

Протасьев тоже пересек Красную площадь и встал на углу, ожидая, пока подкатят извозчичьи санки. Тут же они и появились. Извозчик в тулупе с высоким воротом, откуда лишь борода и торчала, услышал, что везти на Солянку за копейку, кивнул, выражая согласие. После чего Протасьев, кряхтя, забрался в сани.

— Степа, прыгай сюда! — вдруг приказал извозчик хорошо знакомым голосом. — Держи его! Ги-и-ись!!!

Отродясь не слыхивал Стенька, чтобы Деревнин так орал. Он, полулежа в санях и придавив собой Протасьева, от одного этого лихого крика уже был в прежнем своем восторге — восторге скорости, восторге решительного действия!

Санки полетели вовсе не к протасьевскому дому, а куда-то в другую сторону, куда — Стенька не понял, потому что был занят пленником. Протасьев, изумленный похищением, ворочался, даже голос подать пытался, но Стенька прикрыл ему рот его же воротником.

Вдруг передок саней резко ушел вниз. Деревнин направил конька по склону берега прямо на лед. И там, прокатившись едва ли не до замоскворецкого берега, санки встали.

— Вылезайте! — велел Деревнин и сам вышел на лед.

Местность он выбрал пустынную, прогнал конька по нетронутому снегу, напротив были луга, так что все условия для дознания имелись в избытке.

Стенька помог выбраться Протасьеву.

— Да ты что же, сучий потрох, выблядок!.. — начал было гневную речь старый подьячий.

— Молчи, Христа ради! — Деревнин был суров как никогда. — Не то тут и останешься! Степа! Держи двумя руками, да не опускай!

Из-за пазухи тулупа он достал пистоль и сунул ее Стеньке рукоятью вперед.

— Гаврила Михайлович! — сразу вспомнив про вежество, завопил Протасьев.

— Ага! Как пистоль под носом, так я и Гаврила Михайлович! А как в приказе — отойди, Гаврюшка, мне недосуг! Учись, Степа, обхождению!

— Да что ты затеял? — так искренне удивился Протасьев, что, кабы не знать про его шашни с Греком, так и прослезиться недолго. — Да чем же я тебе грешен?..

— Сейчас узнаешь! Я к тебе подходил, хотел спокойно побеседовать. Трижды подходил с поклоном и с просьбишкой! Ты меня прочь гнал! А ты же знаешь, старый крючкотвор, что на мне эта бляжья грамота повисла! Да и на Степе тоже! Как тебя выручать — так и орешь во всю Ивановскую: государи-братцы-товарищи! А как через твои проказы другому погибать — так и, Гаврюшка, прочь поди, недосуг!

— Так уж и погибать! — возмутился старый крючкотвор.

— Я ее, грамоту, сдуру из приказа вынес, я ее потерял! А ты, чем бы помочь, еще тайно принимал у себя того еретика Грека! Что, думаешь, не разведали? Вон Степа подтвердит и стрельцов назовет, которые его за полтину из Печатного двора выпустили, да еще ему извозчика нашли! Добром не хотел ответить, так под прицелом отвечай: чего от тебя хотел Грек? Чтобы ты у себя ту грамоту спрятал?

— Да мелочь сущую! И грамота тут ни при чем! Вот те крест! — Протасьев был изумлен злобной настойчивостью товарища и удивлялся: оба ведь подьячие, оба на одно жалованье не живут, к чему же нелепые и беспокойные расспросы? Мало ли бывает услуг кроме той, которая втемяшилась в голову Деревнину?

— Да что за мелочь?! — не придавая избыточного значения крестному знамению, продолжал домогаться Деревнин.

Он столько лет прослужил в приказе, что затвердил: грех перед Господом замолить всегда можно, особенно если поп на исповеди точно скажет, сколько поклонов бить да прибавит несколько недель сухоядения; а от человеческой злобы уклониться куда как труднее…

— Да не о грамоте была речь!

— А о чем? Степа, не опускай пистоль!

Протасьев горестно вздохнул.

— Он знать хотел, не будет ли ночью какой засады…

— И ты ему, блядин сын, так все и выложил?!

Протасьев развел руками.

— Да кто ж ты после этого?! — Деревнин был изумлен даже поболее, чем возмущен. — Ты государево дело продал! Ладно бы какое простое! А то — государево!

— Ну так уж и продал… Два рубля с полтиною взял, за совет лишь, чтобы гостя не обидеть. А государево дело-то, поди, подороже будет…

— Пошути мне еще, пошути! — Деревнин повернулся к ярыжке. — Вот с чьего благословения деревянная-то грамота из печатни пропала. А нам с тобой своими спинами отвечать!

— Да ему табак нужно было вывезти! — не выдержал старый подьячий. — Он мне прямо сказал — знать не знает, чего от него Земский приказ добивается, а боится, что табак у него найдут. И я ему посоветовал — в ту ночь держать сани наготове. Я-то знал, что вы там кого-то наверняка поймаете, шум подымется, стрельцы сбегутся. А под шумок и можно бы огородами тот табачище вывезти. Вот те крест, Гаврила Михайлович! Больше ничего ему и не говорил! А грамоту он не вывез. Кабы вывез, ее бы те чертовы конюхи вместе с мешком табака захватили!

— Так это, выходит, конюхи за табаком погнались? — наконец сообразил Деревнин. — И мешок табаку к Башмакову спозаранку отнесли?..

— Врет же! — завопил Стенька. — Врет, как сивый мерин! Гаврила Михайлович, да Грек же еще раньше ту грамоту вынес тайно и ему, Протасьеву, передал! Когда приезжал к нему тайно! Стрельцы-то барашка в бумажке получили — да и в другую сторону смотрели, когда он из печатни выезжал! А еще брешут, будто шубу с него снимали, самого по косточке перебрали!..

— Степа, не галди! — прикрикнул Деревнин. — Коли Семен Алексеевич врет, так я ему про то скажу! А ты не смей! Да и проверить можно насчет табака…

— Да коли врет?! — Стенька прямо застонал и, потрясая в возмущении руками, наставил пистоль прямо в небо.

— Пистоль не опускай, сволочь! А ты, Семен Алексеевич, сделай милость, растолкуй — просил ли тебя тот еретик Грек грамоту припрятать, сам ли ты ему предложил или что иное было? И гляди мне! Я ведь тих-тих, а при такой нужде не к нашим дьякам, а к Башмакову пойду! Мне моя спина твоей особы дороже!

— Да мне бы кто растолковал, на что Башмакову та грамота?! — возопил старый подьячий. — Грек плакался — принес ты ему, говорит, писание на дереве, которому лет двести, а то и поболе, держался ты за то писание, как утопающий за соломину, никакими способами он у тебя те дощечки выпросить не мог! А потом их и вовсе унесли! Оставил бы у Грека — глядишь, и уцелели бы! Он всякие древние диковины любит, душу за них сатане продаст!

— Какие тебе еще древние диковины?.. — В голове у Деревнина сделалось помутнение. — Коли это древность еретическая, чего же за ней Башмаков конюхов гоняет?!

— А его спроси!

— Сдается и мне, что ты, брат, врешь.

— Врет он, врет! — зашумел, обрадовавшись, Стенька. — Слово и дело государево!

Перепугавшись до полусмерти, что кто-либо посторонний может у себя на Балчуге услышать этот верноподданнический вопль души, оба подьячих, не сговариваясь, кинулись затыкать ярыжке рот. Причем Протасьев не побоялся даже уставленной на него пистоли, а Деревнин не пожалел вышитой рукавицы.

— Как докажешь? — держа в охапке мычащего Стеньку, быстро спросил Деревнин.

— Да хоть меня на одну доску с Греком ставь! Он то же самое скажет! Вот пошли за ним, доставь его к Башмакову — да там и спрашивай! И он тебе ответит, что деревянная книжица еще при татарах писана! Он-то в таких делах толк знает!

— Башмаков тоже в своем деле толк знает!

— Послушай, Гаврила Михайлович, Христа ради, отпусти душу на покаяние! Сплоховал я, не догадался — надо мне было сразу за стрельцами посылать, чтобы того Грека взять под караул!

Протасьев, умоляя, схватил Деревнина за рукав и, придерживаясь, попытался рухнуть на колени с наименьшими затруднениями.

Стенька замычал так выразительно, что Деревнин понял.

— Коли бы с глазу на глаз, так, может, и сговорились бы, — не мешая коленопреклонению, с намеком молвил он. — А помощничек мой, вишь, горяч! Мы-то с тобой пуд соли вместе съели, а он с тобой разве что на Пасху крашеными яйцами сменялся. Уж и не знаю, как быть…

Протасьев смотрел на товарища снизу вверх, и Стенька подивился тому, как жестка его длинная, почти седая борода — торчит, словно из доски выстрогана, хоть чернильницу на нее ставь.

— Да разве мы со Степой не договоримся? — сразу все понял Протасьев. — Есть у меня однорядка скарлатного суконца, зять только раза два и надел, а потом пробовал влезть, да в груди поширел, не застегнуть! Вот на Масленицу было бы в чем пощеголять! А то утварью могу, хоть оловянной, хоть медной…

Деревнин вдруг выдернул рукавицу из Стенькиного рта.

— Сковороду проси! — велел. — Большую, медную! И от однорядки не отказывайся! А мне, сироте, и десяти рублей довольно будет, чтобы шуму зря не поднимать.

— Десять рублей?! Да где ж я тебе возьму?!

— А ты поищи, Семен Алексеевич. Мне-то бумагу найти нетрудно, а перо в пернице и чернильница на поясе у меня всегда при себе. Вот и напишу Башмакову весточку… Тебе-то на старости лет такие весточки ни к чему! За мздоимство неприкрытое, да еще в государственном деле, знаешь что бывает? И поболее десяти рублей в казну отпишут!

На том и столковались.

В тех же санях, но только посадив за кучера Стеньку, поехали к Солянке и сопроводили Протасьева до самого крыльца. Деревнин взошел вместе с ним в хоромы, Стеньке велел ждать. И скоро появился с добычей. Выйдя на улицу, кинул ее в сани, опять велел брать вожжи в руки.

— Ко мне! — распорядился. — Там Игнатий ждет, так мои орлы бы его не напоили…

— Вот оно что! — восхитился Стенька.

Игнатий был извозчик ведомый, не раз приказным услужил. Деревнин, видать, на него и рассчитывал — чужой не уступил бы подьячему сани с лошадью. Деревнин же отправил Игнатия, чтобы тому не мерзнуть, к себе домой, где того знали и без угощения бы не оставили.

До Охотного ряда добрались без приключений, а там уж до деревнинского двора было рукой подать. Вызвав Игнатия, у ворот произвели раздел имущества: кому — сани, кому — однорядку со сковородкой.

Однорядку Стенька перекинул через левую руку, сковороду взял в правую — вдруг придется отбивать от ночных налетчиков нажитое добро? Они еще прошлись с Деревниным взад-вперед по хрусткому снегу, оба веселые, потому что с добычей, и рассуждали: соврал ли Протасьев, или грамота точно древняя? И коли древняя — ради чего вмешался в это дело Башмаков?

Стенька принялся вспоминать, что умного говорилось о деревянной книжице в тот злополучный день, когда она оказалась в Земском приказе и была пущена по рукам. И точно ведь — кто-то из подьячих подивился, для чего писать на дереве, коли бумага недорога? Высказали предположение — парнишка ее кому-то нес, да не донес. Или, напротив, у кого-то унес и, спасаясь от погони, забился в сани под рогожу. А потом еще кто-то про древность слово молвил, да за шумом и не прислушались… а зря…

— Уж не кладовая ли роспись? — вдруг догадался Стенька. — В Смутное время всякий норовил свое имущество припрятать, а что не припрячешь — полякам доставалось, а те тоже клады хоронили… А бумаги под рукой не случилось…

— Молчи, Христа ради! — прервал его Деревнин. — Вот тоже кладознатец выискался! Молчи, не то я заговорю!

Стенька и язык прикусил.

Вспомнил, как минувшим летом сам ввязался в поиски клада, и что за чушь из этого вышла. Но ведь и тогда Приказ тайных дел каким-то боком к кладу пристегнулся, и тогда конюхи какое-то загадочное задание дьяка Башмакова выполняли…

— Государь диковины любит! — предположил Деревнин. — Может, ему прислали откуда-то, поклонились нашему свету деревянной грамотой, он чаял докопаться — что за диво, а она возьми да и пропади? Государь-то в гневе страшен, так изругает — держись только! А потом отойдет — бывало, и сам прощения попросит…

— Да кто бы посмел государеву утеху в Верху стянуть? — удивился Стенька.

— Дураков и воров всюду довольно. А ты бы, Степа, хоть поблагодарил, что ли? Я же тебя, дурака, с женкой твоей помирил! Принесешь ей сковородку — и будет опять в семье лад!

Стенька вздохнул — ладом пока и не пахло…

* * *

За мешок с незаконным еретическим табаком Башмаков конюхов похвалил. Но сперва-то похвалил, а потом и спросил о деревянной грамоте. Пришлось Тимофею руками развести.

— Батюшка Дементий Минич, прости, там, где мы ее взять чаяли, она лишь померещилась…

— Другие домыслы есть?

— Есть-то есть…

— Так за чем дело стало?

А дело стало за Данилой.

Когда ловкая Авдотьица выследила, куда увезли мертвое тело, и доложила, что тело выкрадено по просьбе скоморохов, стало ясно — не миновать искать веселых на Неглинке. Вот-вот Масленица — вот они туда и подтягиваются помаленьку. Опять же, Третьяка на торгу уже встречали, Томилу тоже мимолетно видели. А кто у нас богоданный кум Настасье-гудошнице? А вот он — сидит, шилом кусок кожи ковыряет и говорить о своей кумушке наотрез не желает.

То есть ни Тимофея, ни Желвака, что толковали ему о походе на Неглинку, он матерно не излаял и вдаль не послал. Но глаза отводил и всем видом показал — не пойдет, да и все тут. Как на него не взирай с укором…

Он был младший, но сейчас от него ждали умного слова и дела. А какое там умное слово, ежели в голове одно — поквитаться с кулачными бойцами за стыд? Тумаки — мелочь, тумаки уже не болят, а вот при воспоминании, как летел, зажмурив глаза, с кулаков на кулаки, пока не рухнул, Данила заливался краской.

За дело взялся Семейка.

— Ну и увидит тебя та Федосьица, свет, ну и пройдет мимо, не поздоровавшись, велика беда, — усмехаясь, говорил он. — А и обругает, так тоже ничего — брань на вороту не виснет. Нужно же ей норов показать! А бабий норов и на свинье не объедешь. А хочешь, денег тебе дадим, купишь крестничку подарок, она и подобреет. Ведь для чего тебе Федосьица? Для того лишь, чтобы со скоморохами свести. Она — плясица, ее не в одной ватаге знают, да и она многих знает. Пусть бы хоть на Третьяка с Томилой навела…

— Так ведь Третьяк с Томилой… — начал было Данила, да и замер, приоткрыв рот.

Томила!

В тот день, как на торгу объявилась деревянная грамота, он, ускользнув от Третьяка, носился по Красной площади, чем-то сильно озабоченный. Как раз у Никольских ворот…

Данила вспомнил, как пожилой скоморох жаловался на товарища. Пропал, мол, безвестно. А товарищ болтался по Красной площади, совсем рядышком. Возможно, и нарочно от Третяка уворачивался. Каким же таким делом он был занят?

Где-то в голове у Данилы уже заплелась веревочка, которой надлежало стянуть вместе скоморошьи шалости и деревянную грамоту. Но увязывать в этот узелок Федосьицу ему все же не хотелось, и он искал возможности избежать этого. Не одна же Федосьица на всю Неглинку плясица.

Однако объяснять товарищам свое нежелание именно этой причиной он не хотел.

— Я лучше еще раз до бани добегу, — возразил он непонятно в который раз. — Может, объявится Авдотьица. Ведь имущество ее там осталось.

В утро того дня, когда расставили неудачную ловушку, девка прибегала на конюшни, спрашивала, не найдется ли для нее дельца. «Разохотилась…» — проворчал Озорной. Данила уговорился с Авдотьицей, что наутро сам ее сыщет, а коли не сыщет — значит, и без нее управились. Но когда стало ясно, что розыск деревянной грамоты нужно начинать заново едва ли не с того места, когда он побежал через реку в бани, — там девки не оказалось. И к вечеру не пришла, и наутро не появилась…

— Добежать можно, — соглашался Семейка. — Добежать нетрудно, по льду-то, напрямик! Да только помяни мое слово — увел кто-то Авдотьицу из бани и поселил в тайном месте. Ведь как у зазорных да у гулящих девок бывает? Найдется добрый человек, жить с ней станет и заберет оттуда, где для нее один соблазн. Мало ли добрых людей в баню ходит?

— Вот еще один раз добегу, и коли ее не застану…

— Гляди, свет. Нам перед Башмаковым ответ держать.

В отличие от Тимофея и Желвака, Семейка ни единым словом не помянул Настасью-гудошницу, как если бы ее и на свете больше не было. Данила был ему за это благодарен. Может, если бы кто ему и впрямь сказал, что Настасья приказала долго жить, он бы вздохнул с облегчением. Заказал бы панихиду и поминанье, с полгода ставил бы свечки за упокой ее грешной души, и в конце концов ощутил себя свободным. А так — Настасья неделями не вспоминалась, а потом как заявится в прельстительном сне, так и ломай голову: к чему бы?

Во снах она все больше распускала и чесала белым костяным гребнем свою вороную косу, так призывно усмехалась из-за распущенных волос, то скрываясь за ними, то выныривая голым смуглым плечом, что Данила ломился к ней медведем, взбегал по каким-то крутым лестницам, протискивался в дверцы, однажды даже по крыше полз. Вдруг сон уходил в какое-то завихрение, скатывался в несуразицу, и парень просыпался, словно в лицо ледяной воды плеснули.

Если бы товарищи-конюхи про эти сны знали — сами бы отвели Данилу на Неглинку, не к Федосьице, понятно, а к другой сговорчивой девке, и деда Акишева поторопили — зимний мясоед почитай что кончился, в Великий пост брачными делами заниматься грешно, тем более — и не венчают, но сразу после Пасхи чтоб высватал для парня обещанную невесту!

Нельзя, в самом деле, так томиться по девке, у которой в голове не то чтобы ветер, а мартовская метелица, из тех последних метелей, когда зима на прощанье душеньку отводит и куралесит, словно с цепи сорвавшись.

Данилу выпроводили с конюшен без особой надежды на успех. И он, вернувшись, развел руками — Авдотьица сгинула бесследно.

Тут уж Тимофей бухнул кулаком по столу!

Сказал он Даниле такое, что Богдаш расхохотался, а Семейка посмотрел на Озорного косо. Сила слов оказалась такова, что парень пушинкой вылетел из конюшни. И мысль в голове была одна: поскорее пойти и сделать то, что велел Тимофей!

Вот и поплелся Данила на Неглинку, к Федосьице.

У него еще оставались деньги из выданных Башмаковым для розыска. Поэтому он пошел через Кремль, чтобы выйти к торговым рядам и купить подарок крестнику Феденьке. Понятия не имея, что требуется годовалому дитяти, Данила растерялся и позволил уговорить себя бойкому сидельцу. Дальше он уже шел с мельницей под мышкой. Мельница была мало чем поменьше настоящей, с крыльями, которые сами на ходу вертелись, новенькая, чистенькая, из ровнешенько оструганных желтых планочек. Встречные девки и молодые женки все, как одна, улыбались, и Данила сперва в растерянности себя оглядывал — не измарался ли в саже, не прилипла ли к шубейке какая дрянь. Потом уже и сам стал молодецки улыбаться в ответ. И, наконец, осознал, что все дело — в мельнице…

Чем ближе к дому Федосьицы, тем смутнее делалось на душе. Данила даже вздумал, не заходя, поискать кого-то из ее подружек — хотя бы Феклицу, ту самую, что малоприятной ночью зазвала его в церковь — быть богоданным крестным. А то еще ведь и Марьица там поблизости жила…

Неизвестно, до чего бы додумался парень, страх как не желавший объяснений с бывшей зазнобой, но повалил снег и нечаянно пришел ему на выручку. Уже у самого двора Федосьицы Данила чуть с ней самой не столкнулся. Девка выскочила, как ходила дома, ей нужно было через улицу к соседке перебежать, и она, схватив шубку, укуталась в нее с головой, и пролетела мимо, не глядя по сторонам, и исчезла за белой пеленой.

После пожара она, как и собиралась, неплохо отстроилась. Дом стоял еще светлый, а за метелицей — даже почти неразличимый. И новое крытое крылечко было не в пример лучше старого, даже с резными перильцами.

Данила вошел во двор, молясь Богу, чтобы Феклица была дома и ответила на все его вопросы. Во дворе он увидел двое саней, уже распряженных. В санях громоздилось увязанное в рогожи добро. Из одного узла глумливо скалилась деревянная козья морда с пакляной бородой и языком-трещоткой.

И сразу стало ясно — прикатили скоморохи!

Радостно и жутко сделалось Даниле. Мысли из головы разом все повылетали. А ноги сами понесли к крылечку. Он попытался объяснить сам себе, что вот сейчас увидит Третьяка, Томилу, Филатку, Лучку, и встреча с ними — как раз то, что ему сейчас необходимо. И сам знал, что отчаянно выдумывает оправдание для невольного и неудержимого полета души навстречу невозможному…

Данила пролетел сквозь темные сенцы и распахнул дверь.

Первое, что он увидел, были прислоненные к печке мушкет с бердышом. Парень изумился — да туда ли попал? И сразу же обнаружилась хозяйка мушкета.

Настасья в синем опашне с оловянными пуговицами до пола, со связанными за спиной длинными рукавами, перекинув на грудь косу, сидела на лавке с крестником Феденькой, пристроив его так, чтобы паренек оседлал ей колено. Покачивая малыша, она тихонько напевала ему потешку:

— На дубу свинья да гнездо свила, а овечка пришла да яичко снесла!

Дитя улыбалось и тянулось ручками к ее лицу, норовя ухватить за нос.

Данила так и встал в дверях, окаменев от неожиданности.

Он знал, он чувствовал нутром, что без Настасьи это дело не обойдется. Но видел эту встречу в мыслях своих иной. Ему казалось, что Настасья должна влететь в горницу, щуря темные глаза, смеясь своему же соленому словечку, лихая и отчаянная во всем, и в любви, наверно, тоже. Меньше всего он представлял ее себе у младенческой колыбели.

Настасья повернулась. Лучина в светце была как раз между ней и дверью, и она не сразу разглядела вошедшего. Может, даже и вовсе не разглядела, а по тому, как он застыл и онемел, догадалась…

— Куманек?!

— Кумушка?! — тоже, как бы не веря глазам, спросил Данила. И врал ведь в этот миг неимоверно — он ощутил присутствие Настасьи, еще взбегая на крыльцо.

Она встала и, как была, с Феденькой на руках, шагнула навстречу.

— Ох, да что это у тебя?..

Данила взял мельницу двумя руками и завертел головой, не понимая, куда бы ее поставить, не на стол же…

— Да кто ж тебе на шею эту ветрушку навязал? — воскликнула Настасья. — Небось, с рук сбыл да и перекрестился!

И рассмеялась-таки знакомым своим заливистым смехом.

Данила ощутил, как кровь ударила в щеки.

— Ну, хоть на лавку поставь, — сжалилась Настасья. — То-то Федосьица обрадуется! То совсем безлошадная была, а теперь — мельничиха! Знаешь, как говорится? Не ворует мельник, а люди сами ему приносят.

Данила понял, что еще одно слово — он треснет проклятую мельницу оземь и выскочит из горницы. И таким бешеным взглядом посмотрел на развеселую куму, что и она это поняла. Как всякая девка, несказанно обрадовавшись ярости молодца, Настасья тут же пустилась на иное баловство.

— Да что ж это мы, куманек, как неродные? Давай хоть обнимемся!

Подошла, держа Феденьку на сгибе правой руки, левой забрала мельницу, ловко ее поставила на скамью и встала — глаза в глаза с Данилой.

И тут случилось непонятное. Возможно, Настасья и сама не могла бы объяснить, как вышло, что она, заглядевшись в темные глаза парня, не нашла более ни единого веселого слова, а только молча протянула руку. Этой руке полагалось бы лечь на плечо для короткого объятия, какое и должно произойти между давно не видавшими друг друга кумом и кумой. Но Данила был в шубейке, на которой еще не растаяли снежинки. Рука, словно испугавшись сырости, как-то неуверенно протянулась вверх, выше плеча, и пальцы коснулись щеки, погладили очень осторожно, словно бы пробуя на ощупь — а есть ли она, эта щека, есть ли это неподвижное, неправильное безусое лицо, или только мерещатся…

Данила тоже не понимал, что происходит, и за движения своих рук тоже не отвечал. Наверно, потому они и сделались совершенно деревянные, прямые, как палки. Эти вот несгибаемые руки сами собой поднялись, и тут обнаружилось, что ладони не ложатся на плечи Настасье, а вовсе где-то у нее за спиной. Так близко подошла кумушка к куманьку.

Мгновенное просветление снизошло тут на Данилину душу! Такое, как ночью, в грозу, когда молния вдруг освещает весь мир сразу. Руки снова стали свои, быстрые, сильные, послушные, но не разуму они теперь подчинялись, а чему-то иному. Данила решительно притянул к себе Настасью, изумленную, надо полагать, собственной покорностью.

И тут заорал прижатый по оплошности крестник Феденька.

Настасья и Данила друг от друга шарахнулись. Феденька продолжал вопить. Наваждение сгинуло.

Ни в чем Данилу не упрекая, Настасья стала утешать дитятко, ласкать, целовать, тормошить, чтобы утихло и засмеялось. Данила же отступил назад, глядя на них двоих исподлобья. Больше всего на свете он хотел, чтобы кто-нибудь сейчас сюда вдруг заявился, пусть бы и Федосьица. Собственное волнение пугало его куда больше встречи с бывшей зазнобой.

Угомонив Феденьку, Настасья дала ему кусок калача, чтобы мусолил, и посадила в колыбельку, сама же повернулась к Даниле.

— Ну, коли пришел — так добро пожаловать. Раздевайся, садись. А мне Федосьица и не сказывала, что ты навещаешь.

— Я тут с лета не был, — испугавшись, что Настасья сочтет его появление обычным, привычным, и хуже того — с любовной подоплекой, выпалил Данила.

— Что ж ты так?

— Служба.

— Все на Аргамачьих конюшнях?

— На них.

— А сегодня-то зачем пожаловал?

— Дельце есть, — и тут Данила наконец вспомнил о Башмакове, деревянной книжице и загадочных скоморохах, похитивших мертвое тело. — Томила мне надобен.

— Он мне и самой надобен! — по Настасьиному голосу Данила понял, что шустрый скоморох чем-то предводительнице ватаги не угодил. — Когда еще его на Москву посылали! Он тут, сучий сын, какую-то кашу заварил и носу не кажет! Масленица, того гляди, начнется, а его с собаками не сыщешь!

— А посылали зачем?

— А чтобы место нам всем подготовил, с добрыми людьми договорился, если кто хочет у себя на дворе медвежью потеху видеть. Мы же со зверовщиками сговорились, у нас теперь медведи есть.

— А где они? — радостно спросил Данила.

Он сколько жил на Москве — ни разу плясового медведя не видывал, а хотелось! Теперь же он мог не только полюбоваться — посмотреть зверю в глаза, а то, может, и по шубе погладить.

— А тут же, на Неглинке. Если ты и впрямь по Томилину душу, то я тебе скажу, где Третьяка найти. Он последний этого страдника видел. Может, хоть вдвоем отыщете!

— И где же Третьяк?

— А вот выйдешь на двор, прямо там дорожка к Феклице. Ты за ее избенку зайди — и через огород. В заборе дыра к соседям, ты туда полезай, тебя кобель облает, и тут на лай непременно кто-то голос подаст, да ты и сам крикни. Скажи — Настасья за Третьяком посылала. И потолкуешь с ним.

Настасья говорила деловито, как будто для нее мгновенное объятие было лишь мысленным наваждением. Данила кивал. И чувствовал, что вот теперь все правильно. Он без лишних слов выполняет тайное поручение. Озорной и Семейка его издали одобряют.

— А тебе-то самой он нужен?

— Да пусть уж заглянет.

Данила вышел на крыльцо и сказал «Ф-ф-у-у-у!..». Потом глубоко вздохнул. Холодный воздух окончательно прояснил мысли и чувства. Кроме того, сделалось на душе радостно, хотя поводов вроде и не было. Данила стремительно зашагал по вытоптанной стежке, обогнул угол. Снегу на огороде навалило — выше колена. Данила, высоко задирая ноги, побрел к указанной дыре, обернулся на свои следы и с удивлением отметил, что косолапит почти как Семейка.

Оказывается, прав был Богдаш, подметивший однажды невольное Данилино подражанье старшему товарищу в движениях и в мягкой беззвучной походке…

Протиснувшись в дыру, Данила подождал собачьего лая, но кобель молчал. Тогда парень пошел наугад и у пристроенного к задней стенке подклета сарая столкнулся с хозяйкой, выносящей пустую бадейку. Судя по запаху, там держали поросят. Хозяйка домой не позвала, а обещала прислать Третьяка сюда, на двор. Ожидая его, Данила встал под навес крылечка, чтобы не превратиться в сугроб.

Третьяк вышел к нему, приветственно раскинув руки.

— Гляди ты, сыскал!

Данила объяснил, в чем дело. Пожилой скоморох посмотрел на него внимательно. Может, и догадался, что не самому Даниле его блудный сотоварищ понадобился, а велено сыскать. Может, и правду сказал, что Томила после той беседы на Красной площади появлялся ненадолго, да и сгинул опять. Понимая, что скоморохи друг за дружку держатся и между собой могут хоть в бороды вцепляться, а никому чужому своего не выдадут, Данила решил хоть про медведей узнать — точно ли привели, да где их держат, да можно ли поглядеть.

Оказалось, что живут мохнатые получше иного москвича. Москвич-то порой утром просыпается на печи, а у него усы с бородой в инее. А косолапому так нельзя…

— С горбатыми у нас особая забота, — объяснил Третьяк. — Коли мы хотим, чтобы они нам всю Масленицу отслужили и никого не подрали, их заранее будить надобно. Они же с осени спать завалиться норовят!

— И что же, петуха им к уху подносите? — удивился Данила.

О медведях, да и вообще о всякой живности, исключая коней, он знал мало.

— Можно и петуха, — согласился Третьяк, подивившись такому невежеству. — Коли тебе его не жалко. Но мы их, горемычных, иначе будим. Они спать залегают, когда холодно делается. Как заморозки — так, считай, горбатого у тебя и нет. И мы их приводим в клети и овины, сговариваемся с хозяевами, и там они спят до Сретенья Господня, а то и подольше, это уж как в том году Масленица начнется. Потом же мы начинаем там печь топить, греть помещение. Горбатый и решит, что весна настала, и проснется! Потом с ним морока — ему поваляться надо, порычать — пробку выгнать.

По круглым Данилиным глазам Третьяк понял, что опять требуется объяснение.

— В гузне у него лайно спекается, надобно избавиться. У тебя что, запора никогда не случалось? Ну, а у него каждую весну такое, несколько дней мается. А как выгонит пробку — тут мы и ведем его потихоньку в Москву, заранее сговариваемся, где ночевать по дороге будем. Ночевать-то непременно в тепле надобно! Вот привели мы своих горбатеньких, спрятали их до поры на Неглинке…

— Мне бы поглядеть…

— Ну, пойдем, покажу.

Третьяк повел Данилу огородами через два двора, к третьему, где в подклете приютили горбатеньких.

— Вот и ладно, — говорил по пути. — Я сам со вчерашнего дня их не видел. А ведь коли не проверишь — молодые непременно чего-нибудь начудят.

— Это ты про Филатку с Лучкой?

— Про них, про голубчиков. Сейчас ты их, родненьких, и увидишь.

Данила улыбнулся. Эти скоморохи были его ровесниками, с ними бы он как раз охотно встретился на равных, ведь как раз общества равных себе и не имел на Аргамачьих конюшнях. Дружок Ваня Анофриев разве что, так ведь и тот уже куда выше званием, потому что женатый человек…

Двор, где временно поселили медведей, был самый обыкновенный московский — с жильем на высоком подклете, с крытым крыльцом, с непременными двумя сараями (хлева Данила не приметил, наверно, был где-то сзади), с банькой и летней кухней на краю огорода. И стоял он по-московски вольготно, даже люди небогатые ставили домишки свои не впритык, а имели довольно места и для двора, и для садовых деревьев, и для грядок.

Навстречу Даниле с Третьяком выскочил Филатка.

— Дядька Третьяк! А я к вам бегу! — не поздоровавшись, выкрикнул он.

И точно, что бежал — тулупчик даже, не вдев рук в рукава, у шеи придерживал.

— Ну, что еще стряслось? — с ходу напустился на него старый скоморох. — Оставь вас на полдня — непременно напроказите!

— Томила приходил! — чуть не плача, сообщил Филатка. — Лучку сманил к себе в накрачеи! Я просыпаюсь, а он уж и мешок увязал! Я — обуваться, а его и след простыл!

— Разминулись?! — кляня себя за пререкания с Тимофеем и Семейкой, воскликнул Данила.

Ведь мог же застать подозрительного скомороха, мог — и проворонил!

— А ты кто таков? — Филатка чуть ли не прыжком повернулся и приоткрыл от удивления рот. — Данила?!

— Уговорился, выходит, с бойцами на всю Масленицу? Переманили! Ах он блядин сын! Опоздал ты, мой батюшка, — Третьяк обратился к Даниле горестно и вроде бы искренне, уже не видя необходимости выгораживать товарища. — Теперь-то хоть ясно, где подлеца искать! На Москве-реке он будет с утра и дотемна. А проку с него?!? Коли он тебе нужен, там его и домогайся! Еще что?

— Лучку-то заменить нужно при медведях!

— Сам знаю! — Третьяк запустил руку под шапку и почесал в затылке. — Нестерка согласится?

— Согласится-то согласится! До Репы не добраться!

Не успел Данила удивиться, как оказалось, что Репа у скоморохов не овощ, а прозвание человека.

— Пьян, что ли? Так вывести его на двор и головой в ушат с водой кунать, пока не поумнеет!

— Поди сам его выведи!

— Ну, вынести! Вдвоем с Нестеркой не донесете?

— Сам его выноси!

Поняв, что дело неладно, Третьяк вздохнул.

— Подсобишь, Данила?

— Как не подсобить!

Они вошли в подклет. Тут было тепло, но не настолько, чтобы ходить без верхней одежды, а тем более — спать.

— Эй, Репа! Куда ты там запропастился? — привыкая к полумраку, крикнул Третьяк.

Ему отвечал человеческий голос — голос страдальца, что третий день животом или чем иным мается, стонет так, что слеза прошибает.

— О-о-ом-м-м!.. — проныл этот грубоватый, но безмерно жалостный голос. — Н-не м-м-м-мо-о-гу-у-у-у…

— Что это с ним? — забеспокоился Данила.

— С кем?

— Да с Репой же!

— А что с Репой сделается! Спит без задних ног!

— А-а?..

— Да горбатый это ноет! Ты что — впрямь ни разу медведя не слышал?

— Человеческим голосом?!?

— Так уж у него получается. Ах ты, бес бы тебя побрал! — догадавшись, что стряслось, воскликнул Третьяк.

В углу, на соломе, прикрытой рогожей, лежали двое, и лежали они в обнимку. Здоровенная мохнатая медвежья туша совершенно закрывала поводыря Репу, видны были только ноги в лаптях.

— Миша, Мишенька! Мишенька-Иванец, родом казанец! — позвал Третьяк медведя. — Вставай, кормилец! Подымайся! Мишенька-Иванец!

И стал делать рукой знаки снизу вверх, понятные всякому человеку.

Медведь прогундосил нечто неприятное и грозное. Это был уже не стон, а почти рык.

— Ведь не подпустит! — в отчаянии воскликнул Третьяк. — Говорил же дуракам — если напьется, ни за что к медведям не допускать! Ему-то, псу окаянному, с медведем-то спать тепло! А горбатый-то к нему теперь никого и не пускает! Вот ведь незадача! Он, может, так до завтрева проваляется! А нам-то к игрищам готовиться надо!

— А ты возьми оглоблю, — посоветовал Данила.

— С ума ты сбрел?!? Чтобы я наилучшего плясового медведя — оглоблей?!?

— Ну, жди, покамест Репа проспится… — И Даниле пришла в голову мысль.

Он оглядел пространство подклета, особым вниманием пожаловав два высоко расположенных небольших окошка.

— А что, дорог ли нынче бычий пузырь?

Третьяк уставился на Данилу с превеликим подозрением.

— Ты что это затеял?

Затея была проста — выйти, дверь снаружи подпереть, взять ведерко воды, подобраться к окошку, распороть затягивающий его пузырь — да и прицельно выплеснуть воду на голову Репе.

Ничего лучшего все равно придумать не удавалось, и Третьяк с Данилой согласился.

Выплескивать воду велели Филатке — он самый тощий и верткий, ему и до окошка добираться удобно, и глаз у него верный — не промахнется.

Одно окно оказалось неподходящим — слишком далеко было лететь воде, да и попала бы она в медвежий бок. Второе подошло.

Стоя на плечах у Третьяка, Филатка разрезал засапожником пузырь, выдернул лохмотья, принял у Данилы ведерко и метко отправил воду в рожу спящему Репе.

Заныл-застонал недовольный медведь.

— Неужто все горбатому досталось? — уже щеголяя скоморошьим словечком, забеспокоился Данила.

— Да это Репа! — отвечал сверху Филатка. — Эй, дед! Каково пробужденьице?

— Я тебя, выблядка!.. — донеслось из подклета.

— Ну, слава те Господи, проснулся!

Репа, успокоив медведя, вышел на двор. Это оказался невысокий мужичок, смотреть на которого было опасно — такой страхолюдностью отличался. По лицу от рта вверх шел рваный шрам едва ли не до затылка, другие такие же покрывали голову. На них, глубоких, словно борозды, волосы не росли, разве что промеж ними, и то — нелепыми редкими пучками.

Данила невольно отступил назад.

— Кто это его?..

— Да горбатые же! — объяснил Третьяк. — Это что — у иных, бывает, всю шкуру с башки спустят, и с волосами вместе! Ты бы, Репа, чем молодца пугать, принарядился, что ли…

— И так сойдет, — проворчал медвежий поводырь и поспешил в дом — вытирать мокрую голову.

— Много же вам подадут, если это страшило вам медведей на Масленицу выводить станет! Людей только распугаете, — сказал Данила.

— А мы уж приспособились. Из конского хвоста ему волосы и бороду смастерили. Хвост-то от белого мерина, оно вроде и на седину похоже. Пришили прямо к шапке — народу и нравится! Видят, что волосы не свои, а им и смешно! А нам того и надобно! — Филатка улыбнулся.

— Отчаянный он человек, — сказал про Репу Данила. — С горбатым в обнимку спит! Как его только блохи не сожрали?

— Какие блохи, свет?

— Медвежьи.

Третьяк и Филатка разом рассмеялись.

— Да с медведем-то слаще спать, чем с иной боярыней! — объяснил пожилой скоморох. — У него в шубе блохи не заводятся. Почему — не спрашивай, сам не ведаю!

— Ишь ты! — восхитился Данила. — Коням бы такие шубы…

Как человек, не раз покусанный мерзкими тварями в стойле и на сеновале, он брякнул это от души и не сразу понял, почему скоморохи опять зубы скалят.

— В ватагу тебя возьмем, с нами не пропадешь! — пообещал Филатка. — Вместо Томилы зазывалой будешь!

— Ну так пойдешь, что ли, горбатого смотреть? — спросил Третьяк. — Или не стоит? Он сейчас недовольный. А ты лучше завтра приходи, ты теперь знаешь, где мы. Прости, брат, не до тебя. Нужно Настасье про Лучку рассказать. Пошли, Филатище.

— Да и я с вами, — сказал Данила.

Он вспомнил, что про Томилу-то вопрос свой задал, а про Авдотьицу — позабыл.

Узнав, что Лучку переманили, Настасья выругалась почище иного извозчика.

— Послушай-ка, куманек! — вдруг обратилась она к Даниле. — Для чего тебе Томила надобен — не знаю и знать не хочу! Но коли ты его найдешь — дай уж нам знать! Мне бы его, блядина сына, до Масленицы сыскать! А коли я чего проведаю, так Филатку за тобой пошлю.

— Срядились, — Данила кивнул, словно подтверждая нерушимость договора. — И еще у меня к тебе, кумушка, дельце. Не знаешь ли, куда Авдотьица подевалась?

— Да в банях же она.

— В банях ее нет. Вещи оставила, а сама ушла. Я так решил — может, к подружкам на Неглинку?

— Так это у подружек спрашивать надобно, у Феклицы, у Федосьи… Да вряд ли! Все же знают, что я приехала! Кабы Авдотьица здесь была — первая бы прибежала! А на что она тебе?

Данила закусил нижнюю губу.

Мысль, которая зародилась, требовала времени, чтобы стать вразумительной.

Настасья, внимательно посмотрев на куманька, повернулась к Третьяку и Филатке, которые понуро ждали ее распоряжений.

— Ступайте пока, ясные соколы. Я уж что-нибудь придумаю… как всегда…

В дверях скоморохи столкнулись с вбежавшей в сени Федосьицей. Они пропустили девку в горницу, она увидела Данилу — и окаменела.

— Ты, свет, Авдотьицу когда в последний раз видела? — спросила Настасья.

— Я-то ее на святках видела, девки гадать собрались, и она тоже прибежала, ночевала у Анютки с Марьицей. И потом, сказывали, разок приходила, — глядя сквозь Данилу, словно бы он был куском слюды в оконнице, отвечала Федосьица.

— А сейчас она где?

— Да в банях, поди! Кабы на Неглинке была, давно бы тут сидела.

Настасья посмотрела на куманька — мол, видишь, не одна я так считаю. Данилу же, как всегда, когда он погружался в глубокое размышление, стало качать влево-вправо.

Ему нужно было вспомнить, что говорил об Авдотьице Тимофей… Нет, Богдаш?.. Семейка!

— А, может, она с кем-то сошлась и тот человек ее к себе жить увел? — спросил Данила.

Настасья повернулась к Федосьице, ожидая ответа, но упрямая девка делала вид, что и вопроса-то не слышала.

— А не пошла ли она к кому жить? — усмехнувшись, пришла куманьку на помощь Настасья.

— Мы бы знали! — воскликнула Федосьица. — Даже коли женатый бы взял — знали бы. Мы друг за дружку крепко держимся.

— Точно ли?

— Точно! Как Бог свят — знали бы! — Федосьица перекрестилась.

— Видишь, куманек? — спросила Настасья. — Куда подевалась — один Господь ведает…

И тут до нее дошло, что с подружкой дело нечисто. Одного взгляда хватило, чтобы в этом убедиться: Настасья строго посмотрела на Данилу, а он набычился и исподлобья сверкнул глазами на Федосьицу.

— Вот оно что… Поговорить нам с тобой, куманек, выходит, надобно?

— Выходит, что так… кумушка.

Федосьица поняла — тут какая-то каша заваривается. Будь в горнице кто другой, не Данила, она бы ушла к соседям, дала Настасье возможность наговориться вдосталь. Но тут девке вожжа под хвост попала.

— Мне Феденьку кормить, рубашечки ему постирать, — глядя в пол, заявила она. — Еще кроить я сегодня собиралась.

Настасья все поняла. И, не принимая обиду подружки близко к сердцу (мало ли расставаний у зазорной девки на веку получается?), решила быть сегодня доброй.

— А мы и не помешаем. Пойдем, куманек, посидим у Феклицы.

Данила, едва скрывая радость, вышел за ней в сени. И правильно сделал — Федосьица, только теперь увидев на скамье игрушечную мельничку, в злобе скинула ее на пол и припечатала чеботком хрупкое крыло:

— На растопку сгодится!

Настасья быстро, потому что без шубы, перебежала через двор, Данила — за ней. И снова они оказались наедине, но только тот первый порыв, с которым оба не совладали, уже был стреножен, взнуздан, силком загнан в тесное стойло.

— Ну-ка, куманек, что ты про Авдотьицу проведал?

— Не о том спрашиваешь, кумушка. Ты спроси, о чем Авдотьица проведала.

Данила иногда соображал удивительно быстро. И теперь, спеша следом за кумой по снегу, решился договориться с ней о взаимопомощи без лишних рассуждений.

— И о чем же она, свет, проведала?

— Мы, конюхи, народ подневольный, государеву службу исполняем… — начал парень издалека, примерно так же, как это проделывали старшие товарищи, объясняя человеку непосвященному свои поступки. — Ты, поди, и сама знаешь, что значит государевым конюхом быть.

— Да уж, — согласилась Настасья. — Наслышана…

— Просил я Авдотьицу кое-чего для меня разведать, и она ходила, и разведала, и еще хотел просить, а она и пропала.

— Хоть рассчитался за услугу, куманек?

— Нам для этого нарочно денег выдали.

Настасья помолчала.

— Ведь правды все равно не скажешь, — заметила она.

— Не могу, кумушка.

— А что можешь?

— А ты мне вот что скажи… Коли ответишь, то, может, и сами Авдотьицу сыщем. Ты скажи, часто ли скоморохи детей со дворов сманивают?

— Да ты умишком повредился!

— Что — ни разу такого не было?

— Да своих не знаем куда девать!

— Тогда другое скажи — драки между ватагами бывают?

— Бывают, — согласилась Настасья. — На Масленицу. А так — очень нужно Николе Угоднику постараться, чтобы две ватаги в одном сельце свести. Мы ведь только на Москве и встречаемся.

— И только на Масленицу?

— Нет, на Великий пост тоже! Сидим рядком на паперти, корочки грызем!

— А могло ли быть, что вскоре после святок две ватаги на Москве объявились?

— Что-то ты кругами ходишь, куманек. Спрашивай прямо, шут бы тебя побрал!

— Коли прямо — не знаешь ли, в какой ватаге парнишка лет десяти до смерти замерз? Было это на Тимофея-апостола. Парнишечка сколько-то дней пролежал в избе Земского приказа, потому что скоморохи сами за ним идти боялись, а потом подговорили человека, ткача из Хамовников, и он тело увез. Я Авдотьице заплатил, чтобы она это дельце разведала, а она, как узнала про того ткача, так и пропала.

— На Тимофея-апостола, говоришь? А с чего драку между ватагами приплел?

— Парнишка ночью убегал откуда-то, с испугу в распряженные сани под рогожу забрался. Там и замерз. А с чего бы ему зимней ночью на улице околачиваться, кого ему пугаться? Что-то страшное стряслось — он и удрал.

— А Авдотьица сгинула после того, как тебе про это донесла?

— После того, как у ткача побывала и тайно все разведала.

Настасья вздохнула.

— Мало мне своих забот — еще и это! Тут Томила такую свинью подложил, что дальше некуда! Так и ты с Авдотьицей в придачу!

Данила пожал плечами. Плечи в последнее время сделались широкие, крутые, хоть новую шубу добывай. Настасья, что сидела перед ним на лавке, уставилась в дальний угол, как будто чая там найти спасение от своих неприятностей.

— А я тебе, кума, вот что еще скажу. Томила-то от Третьяка сбежал как раз на Тимофея-апостола. Или днем ранее… — Данила, в отличие от Настасьи, искал вдохновения в дальнем углу не пола, а потолка. — И сдается мне, что и он к этому делу, как ты говорить изволишь, пристегнулся…

Настасья встала.

— Вечно нас с тобой, куманек, лиха беда сводит! На роду, что ли, написано?

Данила отвел взгляд.

Слова эти, обычные слова человека, удивленного цепочкой совпадений, изумили его тем, что были ответом на некий не заданный самому себе вопрос.

Данила не понимал, что за блажь его одолела. Он только что Богу не молился, чтобы прилетели ангелы с вилами да и выкинули у него из головы Настасью, как сам он — старую солому из конского стойла. И вдруг сделалось ясно, что молись не молись — блажи не избудешь. Настасья ему и впрямь на роду написана. К добру, к худу, а деваться уже некуда! Суженая ли, нет ли, — а на кривой козе не объедешь.

Вооруженный этим неожиданно возникшим оправданием, парень шагнул вперед, взял кумушку за плечи и без всяких объяснений поцеловал прямо в губы.

Тут выяснилось, что Настасья только этого и ждала…

Они не могли оторваться друг от друга, но ласки были странно сдержанны — Данила просто обхватил Настасью, прижимая к себе все сильнее, а она перебирала его легкие, пушистые, на висках вьющиеся волосы. И этого обоим было довольно!

Наконец бездонный поцелуй иссяк. Тяжело дыша и не размыкая объятия, они стояли щекой к щеке. И все яснее понимали значение малоприятного словца «безнадежность». Не то чтобы Данила так уж не представлял себе жизни вне Аргамачьих конюшен, не то чтобы Настасья страстно любила свое скоморошье бродяжество, однако в тот миг им обоим казалось, что быть вместе невозможно. Может, они и были правы, может, того, что без всякого блудного греха спаяло их сейчас в единое тело, ненадолго хватило бы…

— Пусти, — негромко сказала Настасья. — Пусти, куманек.

Он послушался. И стоял перед ней, опустив руки и повесив голову. Другой бы, более опытный, стал спрашивать жарким шепотом на ушко: «Аль я тебе не люб?..» и сподобился бы самого ехидного и ядовитого ответа. А Данила был прост, и в простоте своей именно таков, чтобы тронуть сердце отчаянной девки. Вот и она стояла перед ним молча, боясь слово сказать, чтобы не обидеть молодца. Но что-то же нужно было делать…

— Ты теперь ступай, куманек. А я попробую Авдотьицу сыскать. И до Томилы доберусь! Будет знать, как моих людишек сманивать! Ты тут больше не показывайся, я сама к тебе Филатку пришлю. Не хочу, чтобы добрые люди подумали, будто я для Приказа тайных дел стараюсь…

— Да уж постаралась однажды! — не удержал в себе упрека Данила.

Настасья вспомнила, как год назад обвела вокруг пальца самого дьяка Башмакова, и рассмеялась. Со смехом ей словно бы полегчало, да и Данила тоже улыбнулся.

— Ничего, куманек! Управимся!

Часть вторая

* * *

Однорядка оказалась надевана не два, а двести двадцать два раза. И под мышками прорехи, и пуговиц нехватка. Однако сочного скарлатного цвета, как обещано. После всей суматохи Стенька не мог просить Наталью починить обнову. Но надеялся, что ближе к Масленице жена подобреет.

С утра пораньше он побежал в Земский приказ, радостный уже потому, что после ночного розыска обрел прежнее свое самочувствие, вновь был готов в огонь и в воду. И Деревнина, на которого обиделся было, снова полюбил. И поиски непонятной деревянной книжицы опять увлекли его буйную душу…

На сей раз Деревнин охотно выслушал, что наговорил родионовский сиделец. И благословил поискать того Соплю, щербатовского подручного.

Стенька поспешил на Волхонку.

По зимнему времени мимо ходить простому человеку было опасно — кулачные бойцы по всей улице дурака валяли. Но ведь не совсем же они с ума сбрели, чтобы служивого человека обижать! Опять же — час ранний, эта братия еще от вчерашнего не проспалась.

К тому же Стенька, седьмой год служа в приказе, знал, как такие дела делаются. Идти в открытую, да еще в одиночку, к Щербатому он не хотел — ну как донесет кто в Земский приказ, что ярыжка водит дружбу с известным своими проказами целовальником! Поди потом докажи, что не получал от Щербатого барашка в бумажке. Вот как раз под батогами лежа и станешь доказывать…

Поэтому Стенька поступил более чем разумно. Он поймал за плечо парнишку, по возрасту — лет десяти, показал полушку и обещал отдать ее насовсем, коли парнишка добежит до «Ленивки», которую все знают, и тихонько скажет целовальнику — мол, Земского приказа ярыга Аксентьев кланяется и за углом поджидает.

Зная, с какой скоростью у неопытного человека вылетают из головы прозванья, Стенька заставил парнишку дважды повторить свое, после чего и отпустил. Сам же действительно встал за углом в очень хорошем месте. Был там чей-то недавно горевший двор. Тушившие разнесли забор и все надворные постройки, чтобы огонь не перекинулся на соседние дома. Уцелела банька на краю крошечного огорода, и при ней — летняя кухня с врытой в землю печкой. Вот из-за баньки и было удобно следить за углом, куда Щербатый должен или сам явиться, или кого-то из своих прислать. Возможно, Соплю.

Ведь коли ярыжка вот так, собственной персоной, среди бела дня прибегает, — так, может, о чем-то важном предупредить собрался. Важным же может оказаться намеченный на ночь внезапный налет стрелецкого караула с целью произвести выемку незаконного вина.

Стенька уж совсем было собрался к баньке повернуть, как увидел следы на снегу.

Снежок потихоньку падал все утро, так что следы явно были свежие. Притом же в баньку они вели, а оттуда — нет. Стенька оценил размер сапог, оставив рядом свой собственный след, а также ширину шага. Мужик, ушедший в баньку и не вернувшийся, был ростом, пожалуй, повыше Стеньки.

Ярыжка призадумался — ежели бы кто хотел справить малую нужду, то в саму-то баньку зачем лезть? Пристроился за углом — и ладно. Он подождал несколько — никто не вышел. Мысль о том, что у того мужика сильно прихватило брюхо, развеселила Стеньку. И куда более разумная мысль — а не назначена ли в баньке встреча? — пришла в голову лишь когда послышался скрип шагов. Кто-то спешил от «Ленивки» в Стенькину сторону.

Ожидая увидеть или самого целовальника Щербатого, или его подручного Соплю, Стенька повернулся и даже сделал шаг к тому человеку.

Но, поскольку он стоял за углом баньки, то человек его и не заметил, а решительно проскочил вовнутрь.

Это был не Щербатый и даже не Сопля. Те, предупрежденные, что их за углом ждут, постояли бы несколько, озираясь, да и парнишечка тоже бы за своей полушкой прибежал.

Пожав плечами, Стенька уставился на угол, где назначил встречу, и тут услышал из баньки голос.

— Да тише ты!..

— А чего бояться?..

Ярыжка насторожился. То, что в баньке оказалось два человека, было ему известно. И не для того же они там встретились, чтобы молчать. Но закавыка была в том, что первый из голосов-то был мужской, зато второй — бабий!

Стенька хмыкнул и внимательно поглядел на следы. Одни, недавние, кое-где накрывали собой другие, но все четыре ноги, оставившие те следы, были мужскими!

Время выдалось морозное, и предположить, что в бане ночевала, дожидаясь полюбовника, какая-то очумелая женка, Стенька мог, но не желал. Это уж было чересчур.

Когда в его душу вселялось любопытство, руки и ноги делались неуправляемы. Стенька и подумать, кажется, не успел, что дельце-то странное, а нога сама шагнула к заметенной снегом стенке, увязнув чуть ли не по колено, а ухо само, вынырнув из-под мехового колпака (колпак при этом без всякой помощи съехал набекрень), потянулось к щели между бревнышками, законопаченной мхом, разумеется, но ведь не равномерно же, наверняка где-то есть хоть крошечная прореха!

Похоже, боязливому мужику удалось внушить женке, что говорить следует шепотом. Что-то за стеной бубнили, а что — не разобрать. Вдруг прорезалось возмущенное:

— Врешь!

Сказал это мужской голос. И опять потекло неразборчивое.

— Ну и дурак будешь! — объявил женский голос. — Тебе же хуже!

Баба явственно угрожала своему собеседнику. И он, струхнув, принялся ее уговаривать — Стенька, не разбирая слов, убедительность и даже мольбу в голосе уловил отчетливо.

— Так не сам же ты пойдешь!

— Ты, что ли?

Опять забубнили невнятно. Потом вдруг выскочило слово «поровну». Оно вызвало ожесточенный спор. Очевидно, собеседники торопились, потому что вскоре мужской голос довольно громко произнес:

— Бес с тобой!.. Треть — да и пошли прочь!

Стенька порадовался за молодца — баба-то просила половину, а он ей лишь треть уступает.

— А за беса огребешь.

Стенька едва поборол искушение поскрести в затылке — что же там за женка такая грозная?!

Очевидно, в баньке все обсудили, пришли к соглашению и порешили расстаться. Стенька услышал шаги — и на пороге встал человек. Стенька видел его из-за угла и не сразу понял, что человек-то — девка. Да какая! Когда она пошла от баньки прочь, Стенька подивился росту, стати и длинной русой косе из-под шапки, пышно отороченной лисьим мехом. Она-то и оставила здоровенные следы.

Видимо, девка ожидала, что ее собеседник выйдет следом, он же все не выходил, и она повернулась. Стенька увидел красивое румяное лицо, и лицо это было знакомо!

Девка была та самая, которую тайно подсылал в приказную избу сучий сын и выблядок Данилка Менжиков!

Пождав несколько, девка пожала плечами и пошла себе в сторону Москвы-реки. Очевидно, и впрямь обо всем условилась.

Изумившись, Стенька проводил ее взглядом и не сразу повернул голову обратно к высокому порогу баньки. Когда же повернул — девкин приятель, перешагнув, застыл, словно в недоумении. Так застывают, видя, что приближается человек, встречаться с которым неохота, а убегать — поздно.

И тут оказалось, что ангел-хранитель Стенькин, а может, и святой его покровитель Степан, патриарх Константинопольский, там, в небесах, не дремали. Кто-то из них словно ослопом по лбу треснул незадачливого своего подзащитного! И от того небесного ослопа у Стеньки в голове такая ясность сделалась, хоть ее, голову, заместо большой восковой свечи к ужину на стол ставь!

Прежде всего — он узнал того бойкого молодца, которому невтерпеж было переписать деревянную грамоту. А потом он вспомнил, что это за молодец такой, да где они встречались. Встречались же они, когда Стенька летом, участвуя в облаве на скоморохов, сам к ним в плен и угодил. Скоморох — вот кто это был! А звать — Томила!

А затем Стенька поглядел туда, куда уставился скоморох, и увидел, что от Волхонки движется к «Ленивке» человек — высокий, быстрый, рыжебородый. Стенька бы даже назвал этого человека долговязым, потому что тулуп — и тот не мог прибавить ему дородства.

Долговязый тоже увидел скомороха и поспешил к нему, причем и по походке было видно — сгорает от желания заехать в ухо или брязнуть по зубам.

Он так быстро очутился возле баньки, что Стенька не успел даже отшатнуться за угол. Но приветствовал Томилу на удивление странно:

— Опять тут околачиваешься, блядин сын? Господи прости, в чужую клеть пусти, пособи нагрести да и вынести! Твоего тут никого и ничего более нет!

— Да я-то чем виноват? — возмутился скоморох. — Ты думай-то прежде, чем говорить!

— Ах, ты у нас ангелок невинный! Чтоб я тебя тут больше не видал! Тут теперь только наши будут. А Трещале, вору, передай: встречу — убью! — сказал долговязый.

— Это вы с ним на льду разбирайтесь, кто кого убьет, мое дело сторона, — видя, что вроде бы грозу пронесло стороной, буркнул Томила.

— Так уж и сторона!

— А я — накрачей. Нам, веселым, в накры бить, а не ваши заварушки расхлебывать, — дерзко отвечал Томила. — Так Одинцу и скажи.

Повернулся и зашагал прочь.

Стенька кинулся было следом.

— Стой, стой! — с таким заполошным криком подбежал посланец. — Полушка моя где?

Стенька с большой неохотой повернулся к нему.

— А Щербатого что ж не привел?

— Дядька Левонтий велел тебе обождать чуток, сейчас сам выйдет. А в кружало ходить не велел… и еще кланялся… Полушку давай!

— Эй, молодец! — окликнул долговязый. — Коли тебе кто из «Ленивки» надобен, так вот он я. Как раз туда и шел…

— Вот твоя полушка, — Стенька честно расплатился, причем его душа разрывалась на части: ежели по уму, то следовало бежать за скоморохом, который уж точно был причастен к исчезновению деревянной грамоты, или же за девкой, которая точно была причастна к покраже мертвого тела, а не добираться до Рудакова, который вообще непонятно к чему причастен!

— А ты кто таков? — спросил ярыжка долговязого. — Я-то по дельцу хожу, меня Земского приказа подьячий Деревнин послал, мне кое-что разведать бы.

— Я Щербатого подручный, Сопля. Что нужно — спрашивай. Нам с Земским приказом ссориться ни к чему.

— Так тебя и нужно! Скажи-ка, тебе родионовский приказчик Перфилий Рудаков знаком?

Спрашивая, Стенька глядел на Соплю очень внимательно.

Ему не раз доводилось слышать от добрых и по виду простодушных людей такое несусветное вранье, что он был настороже.

— Перфилий Рудаков? — переспросил Сопля. — А на что он тебе?

— Мне-то он ни к чему, а подьячий мой розыск по одному дельцу ведет. Тот Рудаков у многих людей деньги в долг взял да и пропал. А люди у купца Родионова служат, так купец вчера челобитную подал.

Стенька сказал чистую правду — кроме челобитной, разумеется, которую придумал в последний миг. Но он мог биться об заклад — когда преподнес Сопле это подкрепляющее правду вранье, Сопля несколько прищурился. Что-то было не так…

— Приходил к нам как-то Перфилий, вроде бы даже Рудаков по прозванию. Вино предлагал, да Левонтий поостерегся. Нам перед Масленицей вино-то нужно, да непоказанным вином торговать — себе дороже встанет. Коли донесут, да коли приказные со стрельцами придут выемку делать, так все винишко отберут, и показанное, и непоказанное. На нем же клейма-то не стоит! Так что тут вашему приказу уцепиться не за что. А с чего бы его в «Ленивке» искать стали?

— Да видели на Волхонке, где-то тут встречали.

— Нет его тут. Более ни о чем спросить не хочешь?

— Да вроде и не о чем.

— Бывай здоров, молодец, а мне — недосуг.

Сопля пошел к кружалу. Стенька резко развернулся, но Томилы не увидел. Тот давно свернул, и поди знай, налево или направо.

Стенька встал в пень…

Сопля почуял обман? Или же Стенька брякнул такое, что целовальников подручный догадался о надувательстве? Что же это могло быть? И разве купец не вправе подать челобитную на мошенника?..

Вдруг Стеньку осенило — купец Родионов не мог этого сделать. Ведь треклятый Рудаков всего дня три как исчез. И Сопля прекрасно это знает!

Так, может, он знает еще, куда и Нечай подевался?

Эта парочка, берущий в долг без отдачи приказчик и простодушный детина Нечай, казалась Стеньке все более подозрительной. Каждый из них сам по себе еще был бы вполне понятен: приказчику положено быть хитрым, детине из муромских лесов положено быть простодушным. Но то, что они вместе, попахивало каким-то причудливым надувательством, да еще деревянная грамота тут же прицепилась…

Но стоять посреди улицы и ждать вчерашнего дня Стенька долго не мог — не так был устроен. Томила сбежал — и леший с ним! Но ведь можно высмотреть с берега, куда отправилась невиданного роста девка. Коли пошла к реке, так не цветочки ж на берегу собирать. Река вся была перекрещена тропками и тропочками, к Масленице они были уже вовсю утоптаны, соединяя Белый город, Китай-город и Земляной город с Замоскворечьем. Девка, скорее всего, уже спустилась на лед и бежит по своим загадочным делам, уступая дорогу несущимся по самой середке саням.

Стенька оказался прав — там он ее и углядел, хотя народу на реке было немало. Держа в голове рыжий меховой ободок девичьей шапки, он обвел соколиным взором сразу все пространство и похвалил себя за догадливость — девка спешила в сторону Кремля. Сколько мог, он сопровождал ее по берегу, издали и сверху следя за шапкой. Затем же отважился спуститься на лед.

Со стороны реки к кремлевской стене лепились домишки, а никаких ворот от Водовзводной до Беклемишевской башни не было, да и на что они там? Если только девку не гнала нужда в один из тех домишек, то на отрезке пути между этими двумя башнями ей деваться было некуда и, не зная о погоне, она бы позволила себя нагнать.

Земский ярыжка рассчитал верно — лишь миновав Кремль, девка собралась на берег. Но тут уж он был достаточно близко и не давал ей слишком от себя отрываться.

К немалому удивлению Стеньки, девка вошла туда, где он сам недавно побывал, — на калашниковский склад, что в Гостином дворе. Вошла уверенно, словно бы собралась навестить кого-то из родни. Стенька подождал — она там не задержалась, вышла со свертком под мышкой и направилась дальше. Путь ее лежал к Варварскому крестцу, где собирались всякого рода ворожейки, травознайки, корневщицы, вели мелкий торг своим загадочным товаром и передавали новости. Стенька решил было, что девка нуждается в приворотном зелье — иначе кто же ее, такую здоровенную, посватает? — но она равнодушно миновала старух и вошла в Варваринскую церковь. Побыв там немного, оттуда девка вышла уже без своего свертка. Тут судьба сжалилась над Стенькой — девка повстречала какую-то знакомицу и остановилась для беседы. Остановился и Стенька.

Слушать бабьи пересуды ему было недосуг, и он, по ярыжской своей привычке, хозяйским взором оглядывал торг на Варварском крестце. Потому и увидел, что из церкви появилась нарядная баба, круглолицая и дородная, в дорогой шубе, крытой персидским алтабасом, где всяких цветов было понамешано, и лазоревого, и рудо-желтого, и каких-то, вовсе названия не имеющих. Удивительно было, что баба, несоответственно своему дородству, суетилась и торопилась, как будто хотела поскорее улизнуть и скрыться хоть в какой каморке.

Под мышкой у нее был сверток, и теперь только Стенька оценил его подлинную величину. Когда несла рослая девка, он казался не так уж велик. Когда взяла баба обыкновенного роста, то и обнаружилось, что в длину он поболее аршина, а толст, как Стенькина ляжка.

Вооруженная этим чудовищным имуществом баба вела себя так, словно сверток у кого-то стянула. Она озиралась и метала по сторонам испуганные взгляды, спеша по утоптанному снегу. Однако имущество не было украдено — тут же стояла высокая девка и видела, что ее сверток уносят, но шума не поднимала.

Понадеявшись, что девка, увлеченная беседой, еще некоторое время пробудет у церкви, Стенька пустился за новой хозяйкой свертка.

Баба в нарядной шубе быстро, насколько позволяло дородство, пошла к Варварским воротам и там почти забежала в некий двор. Возможно, там ее ждали. Не успел Стенька задуматься, как же теперь быть, как она вышла уже с пустыми руками и пошла неторопливо, переводя дух с заметным облегчением. Путь она держала вдоль Китайской стены, возможно, к Троицким воротам.

Стенька уже вошел в то любезное его душе состояние погони, когда мысли рождаются прекрасные и стремительные, живешь взахлеб, летишь, не касаясь ногами грешной земли!

Он подошел к той калитке при воротах, куда забежала нарядная баба, и трижды стукнул.

— Кто таков? — спросил незримый сторож.

— Земского приказа ярыга! Отворяй!

Калитку чуть приоткрыли.

— Чего надобно?

— Вора мы изловили, — сказал Стенька, — у богатой женки с шубы позолоченные пуговицы срезал. Подобрался на карачках да и успел. Люди сказывали, женка ушла по Варварке да сюда вошла. Хозяйка здешняя, что ли? Так пусть бы пришла с кем-нибудь в приказ забрать свое имущество. Да и нам за труды…

— Нет, наша хозяйка дома сидит, — отвечал сильно удивленный таким бескорыстием Земского приказа сторож.

— Но ведь к вам вошла!

— Вошла да и вышла. Знаю, о ком это ты!

— А знаешь, так скажи, где искать.

— Она к нашей-то ненадолго забежала, спешила сильно. А искать ее на Ильинке. Она у гостиной сотни купца Белянина в мамках служит.

— Богато же Белянин мамок водит! — воскликнул Стенька.

— С хозяйкина плеча шуба-то, — объяснил сторож и закрыл калитку.

Белянина Стенька помнил еще по летней облаве на скоморохов. И того только ему недоставало, чтобы в деле о деревянной книжице и этот достойный муж был замешан. Постояв мгновения полтора, Стенька решил, что блуждающий сверток может не иметь к делу ни малейшего отношения. Говорят же умные люди — скачет баба и задом и передом, а дело идет своим чередом. Иная дура и при пожаре первым делом не что дельное, а наряды свои выносит. Так что, может статься, замешанная в похищении мертвого тела девка той же породы, и воровские ее заботы не мешают ей заниматься еще каким-то бабьим промыслом.

Он поспешил обратно к Варварскому крестцу и нос к носу столкнулся с рослой девкой.

Она, словно исполнила некое важное дело, шла спокойно, и на лице читалось облегчение, как у той купеческой мамки. Даже улыбка вдруг появилась — хорошая улыбка, словно вспомнилось нечто милое.

Пропустив девку, Стенька сделал еще несколько шагов, развернулся и пошел за ней. Очень ему хотелось понять, кто такова и куда направится дальше.

А направилась она туда, где и сам Стенька должен был бы сейчас находиться — в торговые ряды. Там она сперва дошла до Образного ряда, достала из-за пазухи иконку и, пройдя вдоль рундуков, нашла человека, у которого смогла выменять нужный ей образок, и за услугу кое-что приплатила.

Розыскная лихорадка погнала Стеньку к тому рундуку, хотя, казалось бы, образа к деревянной книжице уж вовсе никакого отношения не имеют. Иконовладельцы ими не торговали — грешно! — а менялись и, разумеется, мало кто из них от добавочной полушки отказывался, не говоря уж о денежке. Так Стенька узнал, что девка выменяла образ преподобной Марии Египетской на образ Егория Победоносца. И ничего ему это не сообщило кроме того разве, что Мария Египетская девке более не нужна, а Егорий зачем-то понадобился.

Оттуда она пошла в сапожные ряды, все их обошла, искала какие-то чеботы, но сидельцы лишь руками разводили. Один здоровенный чебот она приложила к своей ступне и покачала головой — не впору. Хотя сиделец божился, что впору!

Тут Стенька и решил выдвинуться.

— Тебе, красавица, не покупать, а шить надобно!

— Уж не ты ли сошьешь? — Девка поглядела на приставалу не больно дружелюбно. Очевидно, боялась шуточек насчет своего великанского роста.

Стенька же и не собирался шутить — понимал, что если такая девка острослова кулаком приласкает, смеху будет на все ряды…

— Я-то не горазд, а у кума моего брат шьет, — стремительно соврал Стенька, причем в голове у него сразу же появилось лицо стрельца Иевки Татаринова, который действительно считался в замоскворецкой Стрелецкой слободе хорошим сапожником. — И нарядные, не хуже казанских!

Сапоги и чеботы казанской работы Стенька видывал и поражался тому, что из кусочков разноцветной кожи получается обувка не только удивительно нарядная, но и прочная.

— Мне-то не нарядные нужны. А ты что, подрядился ему заказчиков приводить?

Девка все еще была недоверчива.

— Да что ты, право, как еж? Я к тебе с добром…

— Добро, собьем ведро! Обручи под лавку, клепки в печь, так и не будет течь!

На такой ответ оставалось лишь развести руками — слова были бесполезны, поскольку ближайшие сидельцы уж больно громко заржали.

— Эк она тебя! Лихая девка! Девчища! Девчинища! Такой девки и в ступе не утолчешь!

— Да ну тебя… — Стенька выразительно махнул рукой и пошел прочь в сторону Кремля, имея намерение отходить не слишком далеко, потому что упускать подозрительную девку никак не мог.

— Да куда ж ты, Степан Иванович?! — спохватился знакомый сиделец. — Девка балуется, а ты и надулся! А ты, Дунька, что лаешь служивого человека?!

Ага, подумал Стенька, Авдотья, стало быть! И есть кого о ней расспросить! Может, сиделец и скажет, где эта Авдотьица проживает. Или родню назовет.

Не успел Стенька продумать всю пользу от знакомого сидельца, как девка Авдотьица нагнала его.

— Не держи зла, молодец! Много вас языку-то волю дает!

— Бог с тобой, девка, — притворно отворачиваясь и с нарочитой торопливостью буркнул Стенька. — Вот так-то и помогай людям!

— Точно ли твой кум хорошо сапоги шьет?

— Кумов брат, — немедленно припомнив вранье, отвечал Стенька.

— А скоро ли?

— Как сговоришься. Может и к Масленице поспеть, — вдругорядь соврал Стенька.

— К Масленице-то мне чеботы и надобны! И далеко ли живет?

— В Замоскворечье, в Стрелецкой слободе.

— Далековато.

— А тебя никто и не неволит.

Ведя этот разговор, они то рядышком, то гуськом проходили меж рундуками и выбрались на чистое место. Перед ними был Кремль, а именно — Спасская башня, под ней же — Спасские ворота, в которых даже царь обязан был снимать шапку.

Авдотьица, глядя на Стенькину обиду, уж не знала, как молодца успокоить. Будучи девкой бойкой, она додумалась — указала, ткнув локотком, на башню:

— Молодец, а болванов помнишь?

— Каких еще болванов?

— Беспортошных!

Стенька не выдержал — расхохотался. И точно, была еще до чумного сидения потеха на Москве — белокаменные болваны, выставленные в ряд на нижнем четверике Спасской, тогда еще Фроловской, башни. Откуда велел их привезти государь Михаил Федорович, москвичи не знали, но дивились нравам той земли — надо же додуматься резать из камня голых мужиков и женок со всеми срамными подробностями! Иные сперва возмущались — слыханное ли дело Кремль такой непристойностью портить, но государь и сам был этим озабочен. В конце концов он приказал сшить для голых болванов однорядки и одеть их благопристойно. Простояли одетые болваны лет с двадцать, или поболее, за это время однорядки от дождя и снега не раз портились, облезали клочьями, и башня опять делалась всемосковской потехой. Наконец веселье кончилось тем, что при пожаре болваны обгорели и рассыпались.

Авдотьица, безмерно довольная, что удалось рассмешить земского ярыжку, и Стенька, тоже радостный, что девка проникается к нему доверием, наконец-то друг к дружке повернулись.

Конечно же, Стеньке пришлось голову чуть задрать, а Авдотьице — направить взор вниз, но это уже не вызывало у них неловкости.

— Так сведешь к куму-то? — спросила Авдотьица.

— А что ж не свести?

— А дорого ли он берет?

— С красивой девки — дорого не возьмет!

— Может, он у тебя холостой, неженатый? Я девушка вольная, гулящая, мне такой жених надобен, чтобы дома сидел да деньги зарабатывал.

— Стало быть, родных у тебя никаких нет? — уточнил Стенька, потому что гулящими называли всего-навсего самостоятельных девок-сирот, которые сами нанимались служить куда захотят, сами собирали себе на приданое и сами давали ответ свахам, коли свахи к ним являлись, обычно же о замужестве такой девки пеклась хозяйка дома, куда ее брали на службу.

— Чума забрала.

— А приданого-то хоть скопила?

— Приданое есть, — уверенно сказала Авдотьица, а Стенька подумал: еще бы ему не быть, коли ты, голубушка, повадилась работать на Приказ тайных дел!

Как конюхи некоторое время назад выжидали и караулили, не доберется ли Земский приказ до деревянной книжицы, чтобы потом в последнюю минуту перехватить добычу, так Стенька сейчас, полагая, что Авдотьица вместе с конюхами уже близка к загадочной грамоте, решил не упускать девку из виду, а в последний момент с Деревниным, с приставами да со стрельцами и вмешаться. Очень он был обижен за свою ловушку…

— Вот что, девица-разумница, — соблюдая вежество, молвил Стенька. — Сейчас мне тебя в Замоскворечье вести недосуг, а после вечерни подходи-ка к Земскому приказу, я к тебе выйду, и вместе пойдем, я уж кумова брата уговорю!

— Да уж встречу тебя, Степан Иванович! — весело пообещала Авдотьица.

Стенька собирался сказать девке еще что-то приятное, но вдруг увидел сбоку от нее такое, что слово застыло у него на отверстых устах, словно бы залетевший в рот земскому ярыжке плотно сбитый снежок.

Он замахал Авдотьице рукой — уйди, мол, сгинь, скройся! — но было поздно…

* * *

— Коли Томила подбил Лучку в накрачеи идти, то искать их следует где-то при «Ленивке», — рассудил Тимофей. — В накры бить — это еще поучиться надобно.

— Во что бить? — удивился Данила.

Он, как всегда, услышав незнакомое слово, сперва сделал вид, будто все понимает. Когда о накрах и накрачеях поминал Третьяк Матвеев, Данила не стал задавать вопросов, боясь скоморошьих шуточек. А Тимофей — не шутник, ругнет, но растолкует.

— Ты в прошлом году бои на Москве-реке глядеть бегал? Грохот слышал? Ну так то в накры били.

— А зачем?

— А Бог их ведает. Так заведено. Может, ежели кто из бойцов заорет — чтобы не слышно было.

— Или для бодрости, — подсказал Семейка.

— А мне сказывали, будто накрами тайные знаки подают, — добавил Богдаш. — Когда стенке наступать, когда отступать. И сдается, что так оно и есть. Стенка-то длинная, человек до полусотни стоит, от крыла до крыла не докричишься.

— Постой-ка! Значит, тот, кто в накры бьет, одной из стенок помогает? Не могут же обе стенки разом отступать и наступать! — возразил Данила.

— А что же, может, и помогает, — уклончиво заметил Богдаш. — Так, выходит, Настасья обещала тебе сама разобраться, где Томила и где Авдотьица? А ты и поверил? Девке-то?

— А что, ему самому в «Ленивку» идти? — спросил Семейка. — Или неглинских зазорных девок расспрашивать? В «Ленивке»-то ему живо ребра переломают!

— Точно — подведут муде к бороде! — Богдаш, довольный, что съязвил насчет Данилиной безбородости, сам своему словечку и расхохотался.

Данила, как ни странно, совершенно не обиделся. Желвак сказал то, о чем он и сам думал. Ни в «Ленивке», ни в банях, ни даже на Неглинке правды не узнаешь.

Правда — там, куда обманом забралась Авдотьица.

Она проникла на чужой двор, выдав себя за сестру покойной хозяйки, и проявила любопытство к мертвому телу. А как ушла, так и вспомнили, что никакой сестры у хозяйки не было. Девка же Авдотьица приметная — надо думать, одна на всю Москву такая. Может, когда семейство того ткача, или кто он там, село скрести в затылках — что бы этот приход означал? — то кто-то из мужиков и вспомнил, что на Неглинке, говорят, богатырского роста блядина дочь обретается…

— А что, товарищи, — вдруг сказал Данила, — не в Хамовниках ли разгадка? Тело ведь туда отвезли… Не побродить ли там?

— Ну и что ты там искать собрался? — хмуро спросил Тимофей. — Сам не ведаешь?

— Не ведаю. Да только оттуда начинать надобно. Если скоморохи забрали тело — не на руках же унесли, на санях вывезли. Может, кто чего и заметил, ребятишки те же…

— Чушь ты несешь, — Тимофей был неумолим. — Ну, выехали из ворот сани, в санях рогожный куль! Поди знай, что в том куле! Да и когда это было!

Данила только рукой махнул.

Скверно было на душе. Он понимал, что из-за него Авдотьица, может, и жизни лишилась.

В эту ночь он был на конюшнях дневальным. Тимофей и Богдаш ушли спать, Семейка задержался.

— Я с тобой посижу, посторожу, а ты вздремни, свет, — предложил он. — А завтра ни свет ни заря отправляйся в Хамовники. Мне тоже это дельце не нравится… Томила — скоморох не простой, коли с кулачными бойцами связан. Ты там походи вокруг да около и, свет, спозаранку добеги до Москвы-реки, может, что и увидишь.

— А что там видеть, кроме снега да льда?

Семейка вздохнул.

— Ин ладно, — молвил. — Пора, выходит, учить тебя следы читать. Знающий человек на конское лайно поглядит да и скажет, когда конь прошел — недавно ли, давно ли. А на снегу такие порой следы остаются — прямо хоть сразу вслух выговаривай. Вот ты там поброди да сверху погляди.

— А коня взять можно?

— Что, от полтины уж рожки да ножки остались?

Данила развел руками.

Время было позднее, спрашивать разрешения не у кого. Семейка почесал в затылке, хмыкнул и решил, что случай позволяет маленькое самоуправство.

— Бери Голована. Да гляди — не проспи!

Что было, то было — поспать Данила любил. Но и подводить Семейку, самовольно позволившего ему взять коня, тоже не мог. Потому, приказав себе дремать чутко, он подхватывался за ночь раз пять, не менее, и, наконец, решив, что хватит мучаться, тихонько пошел седлать Голована.

Выведя его в особо для таких дел устроенную калитку у Боровицких ворот, Данила спустился с бахматом на лед Неглинки и вскоре был уже на льду Москвы-реки. Чем по улицам, где всякому решеточному сторожу давай отчет, так умнее уж по реке.

До места, где у Крымского брода летом стоял наплавной, «живой» мост, Данила добрался без приключений. Дальше, как он полагал, уже начиналась Хамовническая слобода, и он, помня наставления Семейки, внимательно разглядывал снег и лед. Ничего любопытного в сумерках, понятное дело, не увидел, зато проехал едва ли не до Воробьевых гор.

Сильно недоумевая, каких сведений ждет Семейка и почему этот нехристь сам не поехал искать загадочных следов, Данила повернул обратно. И заметил издали странную суету на льду. Какие-то темные тени мельтешили, то слипаясь в ком, то рассыпаясь. Данила прибился поближе к берегу, чтобы не торчать вместе с вороным конем на белом поле.

Сперва ему показалось, что там кто-то терпит бедствие. Опять же, ветер донес крики. Потом он понял, что бедствие происходит по каким-то законам. Черный ком то расползался, то возникал заново. Понять, что происходит, Данила никак не мог. Лед стоял такой толщины, что провалиться под него могла разве что каптана весом со Спасскую башню. Бывало, что на лед сверху скидывали свежих покойников. Но покойника-то подобрать недолго — вот разве что прямо на реке и панихиду по нему отслужить…

Головану стоять надоело, да и всадник начал мерзнуть. Данила проехался вдоль берега туда-сюда, опять затаился в удобном местечке и пригляделся, тем более что и светать начинало. Возня на льду продолжалась. Неужто она и была нужна Семейке?

И тут ангелы небесные сжалились над ним. За спиной он услышал далекий скрип полозьев. Обернулся — и увидел небольшой обоз, вытекающий из-за речной излучины. Данила принялся считать сани — досчитал до восьми, а еще было несколько конных.

Когда обоз резво миновал его убежище, он подтолкнул пятками Голована и поехал следом. Для обозных — чужой, которого незачем бояться, потому что один, а для тех, кто на льду колобродит, — обозный, чуть приотставший.

И все равно мало что увидел и понял Данила. Разве что отступивших к берегу мужиков в тулупах, числом не менее трех десятков, да истоптанный, изгвазданный снег.

Возле вытащенных на берег плотов «живого» моста он от обоза отстал и поднялся на берег. Наступало утро, Москва-река опять становилась дорогой для пеших и конных, так что тем мужикам придется со льда уходить — иначе уж больно часто придется уступать дорогу.

Предположив, что мужики как на льду были ватагой, так и по берегу ватагой пойдут, Данила свернул в первый же переулок, поехал наугад и выехал к деревянной церковке. Вроде бы той, где они с Семейкой ждали Авдотьицу… Найдя заветренное местечко, стал ждать — не будет ли в близлежащих улочках галдежа, потому что вряд ли такая орава пойдет тихо…

Где-то тут был двор, на который привезли мертвое тело. Но отличить его среди прочих Данила не сумел, все заборы одинаковы, длинные, серые, и чем отличаются ворота — тоже не понять. Авдотьица-то, поди, когда выслеживала, по пальцам считала, а они с Семейкой не догадались…

Голоса зазвучали — да и стали стихать. Данила чуть себя по лбу не хлопнул — ведь здешние дворы наверняка по два выхода имели, к улице и к реке! Он без размышлений поскакал на голоса, завернул за угол и увидел, что от ватаги осталось всего-то человека четыре. Остальные уже были за высоким забором.

Из четырех трое собирались уезжать — их ждали санки. Один стоял в калитке и что-то им внушал на прощание. Данила прищурился. Человек был высок, телосложения под тулупом не разобрать, а борода вроде рыжая…

Решение парень принял быстро — послал Голована вперед и проскакал чуть ли не впритирку к забору, проскочил между ним и санками, да и наметом — вперед! Отчаянная ругань понеслась вслед, и неудивительно — люди еле успели отскочить.

Но то, что ему было нужно, Данила увидел. Человек в калитке, остроносый и узколицый, с короткой рыжей бородой, со светлыми тонкими прядями из-под мехового колпака, был Сопля. Тот самый, от которого увел сообразительный Семейка…

Безмерно собой довольный, Данила повернул направо и стал искать улицу, достаточно широкую, чтобы быть Остоженкой или Пречистенкой, которая, по его разумению, тоже пролегала где-то поблизости. Обе вели к Волхонке, а оттуда до Боровицких ворот уж было рукой подать.

Москва оживала, народ уже тянулся к церквам, а иные и прямо к торговым рядам. Данила вынужден был все время придерживать Голована, а душа горела и летела — ему не терпелось рассказать Семейке о своей удаче, а пуще того — узнать, как Семейка догадался искать следов на льду.

— Помнишь, когда с Авдотьицей поехали? Я уж тогда, свет, место заметил и подивился — тут ведь где-то в прошлом году стенка кулачных бойцов собиралась, — объяснил Семейка.

Он уже трудился — мыл теплой водицей аргамаков, а потом растирал чистой соломой. Данила, раздевшись, взял свое ведерко, чтобы бежать к водогрейному очагу, да и застрял, увлеченный беседой.

— Так это они на льду были?

— А они всегда, когда перед Масленицей стенка собирается, в тихом месте учатся. Им же сладиться надобно, сработаться, кого — в чело, кого — по крыльям ставить. Тоже ведь мастерство. Так вот, потом оказалось, что скоморохи тело увезли. Потом Томила в это дельце запутался, а ты же сам толковал, что он и кулачным боем занимается. Подумай-ка — что, коли один из тех скоморохов был Томила?

— Да уж подумал! Вряд ли бы он с Таганки или из Тайнинского потащился в Хамовники — ткача о помощи просить! Где-то поблизости прячется!

Данила был безмерно доволен, что может кстати упомянуть места на другом краю Москвы. Для него, очень плохо представлявшего себе все, что творится за пределами Кремля, это уже было подвигом.

— А теперь дальше соображай, свет! Кто мог знать, что Авдотьица для Приказа тайных дел старается? Тот, кто ее с нами видел. И с тобой — это бы полбеды. Ты парень молодой, у тебя с зазорными девками, может, всего-навсего блудное дело, да и с конюшен не часто выходишь. Меня заприметили. А где нас вместе видеть могли? До только возле церковки той, Николиной! Значит, тот, кто видел, поблизости живет…

Семейка вздохнул.

— И Авдотьица! — догадался Данила. — Она девка крепкая, сама кого хошь кулаком уложит. Если с ней что плохое приключилось — значит, несколько здоровых мужиков это сделали! Может, ее где-то взаперти держат, как ты полагаешь? Ведь не может же быть, что порешили!

Семейка поднес мокрый палец к губам — не галди, мол, ни к чему…

— Ты не думай, свет, что коли все шатко-валко, на живую нитку сметано, так уж и глупо, — негромко, как всегда, сказал он. — Эти веревочки, которыми я Авдотьицу, Томилу и мертвое тело вместе связал, только сначала гнилыми кажутся. Надо бы их подергать, на прочность попробовать, а потом уж судить…

— Стало быть, тебе убедиться нужно было, что бойцы и этой зимой в Хамовниках живут? — уточнил Данила. — Ну, живут! Только при чем тут та деревянная грамота?!

— Коли Томила тело увез — стало быть, и при чем, свет!

Они переговаривались через невысокую, Даниле по плечо, стенку между стойлами. Подошел Тимофей, уже в тулупе.

— Бог в помощь, соколики.

— И тебе.

Тимофей отстоял заутреню, был весьма доволен собой, а под мышкой держал готовую оконную раму со слюдой, обернутую в рогожу. Должно быть, собирался нести заказчику.

— Погоди-ка, — удержал его Семейка. — Данила ночью в разведку ездил, кое-что проведал, посовещаться надобно.

— Сейчас вернусь — посовещаемся.

Богдана сыскать не удалось. Забрались в шорную втроем.

— Ну, я тоже пока не понимаю, что общего между бойцами и той грамотой, — отрубил Тимофей.

— Но ведь что-то же есть! — воскликнул Данила. — Вот узнать бы!

— А как ты это разведаешь? — спросил Тимофей. — Сам, что ли, в бойцы подашься?

Данила призадумался. Тимофеева мысль сперва показалась жуткой — это же сколько тумаков принять?.. Потом Данила мужественно сам себе напомнил — тумаки получены потому, что ответить как положено не умел.

Он всячески уворачивался от вывода, что свою долю тычков получил по глупости. Признать себя дураком, который сам под кулаки пьяноватых бойцов полез — это было для него недопустимо. Шляхетская гордость такого бы уж точно не перенесла…

— А могу и податься, — задумчиво произнес Данила. — Только мне бы малость поучиться сперва, а потом идти наниматься…

Он вспомнил, как рыжебородый Сопля усердно сватал его в бойцы и улещал же, подлец, божился, что из Данилы выйдет толк! И еще каких-то знатных бойцов перечислял! В памяти всплыло имя — Одинец… И Томилу ведь поминал, только, пожалуй, недобрым словом…

— А ты с Богданом потолкуй, — сказал Семейка. — Он, случается, на лед выходит кулаками помахать. И у какого-то деда всяким затеям обучился. В стеночном-то бою ногами бить нельзя, а в охотницком — можно, и он это умеет. В нашем деле тоже, бывает, пригождается…

— А потолкую, — решил Данила.

— Давай, — позволил и Тимофей. — Нас-то многие знают, кто поверит, что мы в бойцы подались? А тебя на Москве видят редко, тебе поверят. Да только сомнительно все это…

— И мне сомнительно, — согласился Семейка. — Так что же, сидеть сложа ручки, свет? Коли Данила всего-навсего на Томилин след нападет — уже ладно!

На том и порешили.

Дел на конюшне было немало, потому что Родька Анофриев заблаговременно принялся праздновать Масленицу, и Никишка с Гришкой его куда-то спрятали. Богдан же, как дал понять дед Акишев, взял коня и отбыл с притороченным к седлу мешком. В таких случаях дурацких вопросов не задавали и подорожной не спрашивали. Он вернулся на следующее утро, поспал немного и вышел довольный — видать, потому, что с заданием ловко справился.

Данила для разговора вывел его на двор. Двор этот был узок, тянулся вдоль самой кремлевской стены, отгороженный довольно высоким забором, и если зайти за угол конюшни, то ни с какой стороны собеседников не разглядишь, а только с Ивановской колокольни.

Услышав просьбу, Богдаш даже рот приоткрыл.

— Как же так вышло, что ты драке не обучен? — удивился он. — За мамкин подол, что ли, парнишкой держался?

Данила промолчал.

— Экий ты у нас! — продолжал Желвак. — Сиротинушку всяк обидеть норовит!

И на это ответа не получил.

— Ну, чего надулся, шляхтич?

— Коли можешь научить — так научи, а дурости слушать — кого другого ищи, — отвечал Данила. — На Москве бойцов довольно, за деньги всякий-то…

— За деньги! Вот то-то, что за деньги! — перебил Богдаш. — За деньги тебя научат, как в стенку встать и разом с другими сверху ударить! Настоящий-то бой…

Он призадумался и почесал в затылке.

Уже не язвительный задира стоял перед товарищем, а человек, мучительно ищущий нужное слово об очень для него важном деле. Слово, видать, заблудилось где-то, не шло на ум, а, может, и вовсе его на свете еще не было…

— Ин ладно! Становись!

— Как?

— Вот так, как я! — Богдаш скинул на утоптанный снег с плеч тулупчик, сжал кулаки и выставил их перед собой вплотную к груди. Чуть расставил крепкие длинные ноги, поднялся на носки и, словно пробуя, надежна ли под ним земля, стал легонько покачиваться.

Данила проделал то же самое. Качаться-то ему было не привыкать — всякий раз, как разволнуется, лицо парень делал каменное, за лицом-то следить уж наладился, но непослушное тело было — как сосна в бурю, и не раз уж Семейка, хлопнув по плечу, предупреждал, что этак и грохнуться недолго.

— Вот так и колыхаться? — спросил он. — А коли ударят — так я и с копыт долой?

— Коли дурак, так и долой! — согласился Богдаш. — Стоять надо не крепко, а остойчиво. Вот тех-то, кто стоит крепко, и бьют! И не говори — колыханье, говори — свиль. Сумеешь свилиться — удар пропустишь мимо и сам ударишь. Понял?

— Понял! — уверенно отвечал Данила. Хотя на самом деле до понимания было далековато…

— Тогда бей меня! Бей, не бойся!

Данила, чуть склонив голову набок, смотрел на него, решая, как быть.

И дед Акишев, и Тимофей, и Семейка, и давний дружок Ваня, даже ведомый питух Родька Анофриев, даже его здоровенные братцы двоюродные, Никишка с Гришкой, — все в один голос радостно твердили, что Данила принялся матереть, плечи отрастил, силы немереной накопил! Как же с такой силищей — да товарища треснуть? Ведь и повредить недолго?..

— Ну, до морковкина заговенья мне дожидаться?

Данила ткнул кулаком, попал в плечо, Богдаш устоял. Еще бы не устоять — и четверти силы в удар не было вложено.

— И это все? Мало каши ел, шляхтич! Голос, видать, — что в тереме, а душа — что в венике! Тебя, гляжу, плевком перешибешь!

Богдаш задирал Данилу откровенно, еще не со злостью, как это за ним водилось, но и до злости уж было недалеко.

— Ох, допросился… — проворчал Данила, мысленно снимая с себя всякую ответственность, и с разворота, во всю дурь, вбил было кулак в Желвакову грудь…

Но груди под кулаком как-то не случилось. Удар рухнул в пустоту, собственный кулак поволок тело за собой, Данила невольно шагнул вперед, чтобы удержаться на ногах.

Что-то упругое захлестнуло ему горло, под колено пришелся жесткий удар, глаза невольно зажмурились — и тут же незримая сила закрутила и швырнула в снег.

Данила кое-что все же умел — немедленно откатился, собрался и уже стоял на одном колене, когда услышал издевательский смех Желвака:

— Эх, хорош бы день, да некого бить!

— Да будет тебе, Богдаш! — раздался голос Семейки. — Он-то в ярость придет и оглоблей тебя благословит! И не увернешься.

Конюх стоял с вилами в руках, как вышел из конюшни — в одной рубахе.

— Для него же, для дурака, стараюсь! — крикнул Богдаш. — Что — в схватке его по головке гладить будут? Еще и не то услышит! Тебя, что ли, по головке гладили? Тимофея? Не лезь, Семейка! Он драться хочет? Так и будет драться, а не кровавые сопли на кулак мотать!

Данила встал.

— Уйди, Семейка, — попросил негромко. — Богдаш прав. Пусть учит, как знает.

— Ого! — отвечал Богдаш. — Семейка, останься!

Тот усмехнулся, татарское лицо пошло мелкими морщинками.

— Экие вы оба петухи! Ин ладно, пойду.

И пошел себе на конюшню, сутулясь и привычно косолапя, вилы за собой волоча. Коли не знать, каков в деле, — так ведь и обмануться можно…

— Вставай, как я, — велел тогда Богдаш. — Ты как меня двинуть хотел? С силищей! Да тупо! Как бык бодаться лезет. Что стоишь, как деревянный? Не тужься — не рожаешь! Ноги расслабь, присогни! Подрагивай на ногах-то! И плечи расслабь… Тьфу…

Богдан уронил руки, и они закачались, словно две толстые веревки.

— Сделай так! Чтобы — как не твои. И плечо чтобы как не твое. Чуешь? Словно тебя растребушили и тряпками набили. А теперь становись как надобно. Кулаки сжимай, а плечи расслабь!

Сам Богдаш, встав в стойку, опасно покачивался, от пояса вверх — словно у него все ходуном ходило.

Данила попробовал сделать так же. Богдаш рассмеялся.

— Ты как плясовой медведь, право! И старается, бедный, а все не как человек! Да ты не горюй, это не сразу дается. Уж чему-чему, а свили я тебя обучу. Вот хочу я тебя в грудь ударить — ты что делаешь?

— Первый бью, — сразу отвечал Данила. — Я же вижу, что хочешь ударить.

Богдаш хмыкнул.

— Три способа есть. Когда стенка на стенку, то и у тебя правая для удара занесена, и у меня. Так что я бью, ты мою руку на свою левую принимаешь и тут же сам бьешь. Второй способ… Ну, он для нас не годится. Это когда удар просто на себя принимаешь и стоишь, не шелохнувшись. Это втрое тяжелее нужно быть, а жирного конюха с Аргамачьих конюшен в тычки погонят. А третий — чуть скрутиться и удар мимо себя пустить. Вот этот способ нам и нужен! Ну-ка, ударь еще! Да не бойся — не обижу!

Данила ткнул кулаком прямо в середину Желваковой груди, прикрытой кулаками. Желвак, стоя как вкопанный, развернулся влево, так что кулак Данилы только скользнул по зипуну, и, почти одновременно выставив локоть, отвел Данилину руку в сторону.

Проделал он все это неторопливо — чтобы товарищ смог все разглядеть и понять.

— Это называется — скрут. Скрутить можно голову, плечи, живот. Куда тебя бьют, то и скручивай. А сейчас я тебя буду бить! Я — бить, ты — скручиваться! — Богдаш криво усмехнулся. — Сперва шутя буду бить, потом — во весь мах. Не увернешься — пеняй на себя.

Данила кивнул. Шея еще болела от мгновенного и жесткого объятия Желвака. Но он встал, как велено — плечи опущены, кулаки к груди, и тело вроде должно свободно поворачиваться…

— Кон! — выкрикнул Богдаш. И тут же ударил.

Удар был какой-то крученый. Данила зазевался и пропустил его. Кулак врезался в грудь, дыхание захватило!

— Х-хы!.. — само вылетело из глотки, после чего Данила невольно шагнул назад и пошатнулся.

— Жив? — спросил Богдан. — Или родимец разбил? Стой, не качайся!

— Х-хы… — вторично выдохнул, хотя воздуха в груди вроде не оставалось, Данила. А вдохнуть уже не мог.

— Ага! Буздыгана не видывал! — с непонятным удовлетворением заметил Богдаш. — Так вот он тебе — буздыган! Что, полюбился? Скоро сам так бить будешь! Ну, становись! Ну?!

Данила кое-как управился с непослушной глоткой. И снова встал, как велено.

Следующий подкрученный удар он уже встретил не грудью, а плечом. Успел сделать этот самый скрут, хоть и в последнюю долю мига. Богдаш бил от души — плечо онемело.

Еще несколько ударов и вовсе научили Данилу, как можно ловко поворачиваться, и он возгордился было своим мастерством, но тут Богдаш заорал:

— Чего руки повесил? А коли не в грудь — коли по харе вмажу? Зубы-то по снегу собирать будешь! Кулаки к груди! Обороняйся!

Следующий за тем удар действительно был нацелен в лицо.

Не дав Даниле после скрута передыха, Богдаш ударил левой, отчего и правое плечо неопытного бойца пришло во временную негодность.

— Что? Нечем бить? А ты поспевай! Уворачивайся!

И жесткие кулаки все сильнее, все весомее доставали Данилу — иной вскользь, а иной — и всей вложенной в него силищей.

Парень, теряя всякое соображение, поскользнулся…

— Аль ты сдурел, Богдашка?! — раздался гневный голос деда Акишева.

Богдаш и еле устоявший на ногах Данила разом повернулись.

Очевидно, Семейка предупредил деда, что Желвак затеял неладное. Дед взял с собой и Тимофея, и Гришку с Никишкой Анофриевых, здоровенных мужиков, которые слушались его, как родного отца никто слушаться не стал бы.

— Ступай сюда, Данила! — срывающимся, уже совсем старческим голосом велел дед Акишев. — Стань здесь!

— Остынь, Богдаш, — обратился к бешеному от боя товарищу Тимофей. — Не то я тебе буйную голову-то остужу…

— Ишь, сцепились! — проворчал Никишка Анофриев. — Ты, Желвак, против меня выйди!

Богдаш стоял, повесив голову. Вдруг он вздернул подбородок — да так, что конюхи едва не шарахнулись.

— А как еще учить?! — выкрикнул он. — Меня — не так учили?!

— Пошли, — распорядился дед Акишев.

И повернулся спиной к буйному учителю кулачного боя, и повел конюхов прочь. Данила попытался было остаться…

— Нечего! — Тимофей подтолкнул его. — Пусть постоит да одумается. Озверел вконец! Скоро глотку кому-нибудь перегрызет!

Богдаш нагнулся, схватил горсть снега и прижал ко лбу. Талая вода потекла, пробилась сквозь кудрявую бороду, остудила лицо…

— Нет, — сказал Данила. — Не пойду.

— Ну и дурак, — тихо отвечал Тимофей. — Не видишь, что ли? Ему кровь в башку ударяет, он от боя как зверь делается. Пойдем, Данила. Ты и то сколько продержался…

Данила понял, что имел в виду Тимофей. Озорной хотел сказать — твоя шляхетская гордость не пострадала, мы все с ней, с гордостью, считаемся, а теперь пора и о душе подумать.

— Нет.

Он повернулся и пошел к Желваку.

— Что, мало? — злобно спросил тот. — Могу еще поучить!

— И поучишь.

— Сейчас, что ли?

— А хоть бы и сейчас.

Данила говорил тихо и просто. Но что-то было в его голосе, заставившее Богдаша посмотреть прямо парню в глаза.

Глаза-то были знакомые — темные, глубоко посаженные, под черными бровями. И волосы на них падали, едва не касаясь ресниц, все те же, легкие и пушистые, которые сами вместе держаться не желают. И длинноватый нос, так странно вылепленный, что из-за него всю рожу вкривь повело, был тот же…

Вряд ли в тот миг лицо Данилы выражало что-то особенное. Разве что готовность к дальнейшему жестокому бою. Но Желвак понял то, чего сказано не было, да и незачем мужчинам между собой такими словами меняться.

Данила остался с ним, невзирая на дедов приказ, на строгое мнение Тимофея… Данила признал его право быть таким, каков он, Желвак, есть, и не сказал ни слова упрека…

Богдаш сделал два шага и положил руки парню на грудь. Качнул упрямой своей, непутевой, кудрявой башкой — да и прижался виском к виску. Потом оттолкнул Данилу, развернулся и поспешил прочь.

Данила остался стоять. Он хотел спросить — а как же урок? Будет ли продолжение? Но спрашивать было не у кого — Богдаш уже завернул за угол.

Вечером Семейка привел какую-то древнюю бабку, и она растерла Даниле грудь с плечами — то, что пострадало от урока.

— Ты, старая, на какой отраве свои зелья замешиваешь? — удивлялся Семейка редкостной вони, идущей от заветного горшочка. — Теперь молодца неделю к коням подпускать нельзя — чихать станут, как бы не взбесились!

Знахарка собралась было возмутиться, но конюх замахал на нее руками:

— Молчи, Христа ради!

И, усмехнувшись, повернулся к лежащему на скамье Даниле.

— Мне так-то сказали правду — мол, к чирью твоему гусиный навоз приложен! Поверишь ли, конского навоза навидался — и ничего, а от этого — чуть меня наизнанку не выворотило.

— Я завтра-то руками шевелить смогу? — спросил Данила.

— Лучше бы отлежаться, светик, — и старуха принялась собирать свое имущество.

— Выходит, мне после каждого урока по три дня отлеживаться? — ужаснулся Данила своему будущему.

— Тому, чему тебя учил Богдаш, не всякий кулачный боец обучен, — сказал Семейка. — Я-то знаю, сам дураком был, смолоду в стенке стаивал! Вот ты все шею трешь, досталось шее! А кто велел выходить в одном зипунишке поверх рубахи?

— Двигаться легче, — объяснил Данила.

— Теперь уж совсем легко, свет! На лед в тулупах выходят, с вот такущими воротниками, и те воротники еще чуть ли не войлоком подбивают. Шею беречь надобно! Потом — без шапок вы из конюшни выскочили. Ну, до Богдашки не всякий кулаком дотянется, чтобы ему зубы пересчитать — руку в сажень длиной сперва отрасти. А тебя, дурака, всякий ткнет в рыло — и шамкай потом, как старый дед! Когда дерешься — шапку в зубах зажимай непременно! Она и удар гасит, вскользь пускает, и во рту у тебя — вроде распорки.

— И точно…

Данила соглашаться с кем бы то ни было не любил, но тут вспомнил — прошлой зимой, когда на льду Москвы-реки, как раз под Кремлем, сходились стенки, выбегал посмотреть и еще подивился этим самым шапкам.

— Еще — рукавицы. Богдаш тебя голым кулаком бил — вот и больно! А когда стеночники сходятся — они в меховых рукавицах. Удар-то должен не кости ломать, а с ног сбивать. Не устоишь — ну и уползай себе подобру-поздорову, лежачего не бьют. Правда, есть умники — бьются с закладками в рукавицах. А закладка — или свинца кусок, или камушек. Всякую рукавицу не проверишь… Еще — онучи! Можно и в сапогах биться, но лучше — в лаптях. Ежели, конечно, не собираешься недруга ногами забить. Тогда — тяжелый сапог нужен. А учиться — непременно в лаптях!

— Чтобы друг дружку не поранить? — догадался Данила.

— И это тоже. А другое — онучи толсто намотать. У человека, как у коня, коли лодыжку повредить — не бегун и не боец. Онучи правильно намотать — с них удар соскальзывает, ступню они крепко держат.

— А еще? — Данила, хоть и побитый, был нетерпелив.

— Еще? За Богдашкой следи, вот что еще! — Семейка рассмеялся так, как он это делал всегда — почти беззвучно, и глаза его сделались узенькими щелочками. — Он, блядин сын, думает — раз сам тебе показал, так ты все тут же и понял! Учить-то не умеет, а берется! Ты следи, свет, как он бьет.

— А как он бьет?

— Видел, как малые дети на кулачки бьются? Парнишка ткнет другого да и отскочит — неохота ему, вишь, сразу сдачи получить. А ты на одних тычках далеко не уедешь. Ткнул — хорошо, да пока рука назад приходит, ты как раз по рылу огребешь. А Богдашка руку-то назад не просто возвращает, а по-хитрому. Приглядишься, поймешь — твое счастье!

— Так платить-то будете, соколики? — прервала беседу знахарка. — Мне тут с вами до заутрени сидеть недосуг!

Лечение происходило в домишке, который занимали вдвоем Семейка с Тимофеем. Тимофей был на конюшне — исполнял и свою, и Данилину работу, ругая при этом Желвака на все корки.

— Ему на дело идти, а ты его чуть калекой не сделал, ирод!

— Так коли ему кулачный бой для дела, что ж он не сказал? Я бы сам заместо него пошел! — оправдывался Богдаш, и тогда Тимофей, несколько остыв, растолковал ему положение.

— Ну так что же? Я их замашки знаю! И Соплю того тоже знаю! Коли Данилка к нему придет в бойцы проситься, он первым делом дня два за свой счет поить будет да еще рукавицы с шапкой преподнесет, чтобы привязать покрепче. А за три дня Данила и позабудет, где что болело, он крепкий.

— Ну, не дурак ли?! — снова возмутился Тимофей. — Кабы он просто в бойцы нанимался, то у него не то что два дня, неделя до Масленицы впереди! А он ведь розыск ведет. Ну как его раскусят? Не отобьется же!

— Черт бы их всех побрал…

— Вот и выходит, что из-за тебя, обалдуя, государево дело откладывается!

На это Богдаш ничего не ответил.

Но наутро, когда Семейка проводил с напутствиями Данилу в Хамовники, его в конюшнях не оказалось…

* * *

После неудачной затеи с ловушкой Стенька с Натальей и разговаривать не хотели. И Стенька-то был готов покаяться, попросить прощения, даже не попрекать жену, что брякнула про медную сковородку ценой в пять алтын. А вот Наталье словно вожжа под хвост попала. Шарахалась от мужа — да и только. Даже протасьевская сковородка дела не поправила. Возмутившись тем, что муж после такого срама еще не постыдился притащить домой вещь, которая всю жизнь будет служить жене укором, Наталья из злобной вредности засунула ее на полку, за старые горшки, и отказалась пользоваться.

Стенька махнул рукой, решив, что до Масленицы немного осталось, а на Масленицу, когда вся Москва будет развлекаться и ликовать, Наталья помягчеет. И даже не стал задумываться о ее причудах, и без того мысленных трудов хватало.

А меж тем вовсе не гордость и не обида владели женой. Наталья влюбилась.

Поди не влюбись, когда такой молодец, как Богдан Желвак, в очи глядит и прельстительные слова на ухо шепчет!

На Стенькины уговоры Наталья поддалась довольно скоро — трудно, что ли, по Никольской прогуляться, в окрестных церквах, принарядившись, помельтешить, к тому же, в Стрелецкой замоскворецкой слободе живучи, где все между собой знакомы, она малость заскучала. И еще треклятая медная сковородка!

Когда Богдаш нагнал ее в переулке, Наталья торжествовала — значит, еще хороша собой, коли такого красавца заманила! Прибежав же домой с победным известием, призадумалась…

Немудреные слова говорил Богдаш, да как глядел!.. Как дыханием ухо и щеку обжигал!..

Первым делом рассказала Наталья, как мужу в служебных делах помогает, подружке Домне Патрикеевой. Домнушка только ахнула.

В отличие от Натальи, которая до свадьбы жениха, может, раза два и видела, Домна со своим Михайлой вместе выросла и задолго до венчанья его полюбила. В последние разве что года полтора мать, словно спохватившись, стала за доченькой присматривать, и именно это пошло на пользу супружескому счастью: шестнадцатилетняя Домна и семнадцатилетний Михайла, лишенные возможности открыто беседовать и смеяться на улице у калитки, стали решительно искать тайных встреч. Они не нарушили девства, краснеть им было не за что, но к свадьбе оба до того друг друга хотели — огнем горели. Вот и пошли у них детишки — один за другим!

Домнушка Наталью жалела — мало того что с муженьком не слишком повезло, так еще и ребеночка Бог не дает. Узнав про статного молодца, который затмил подружке ясный свет, она и развеселилась, и советы давать принялась, как принарядиться да что молодцу говорить. И казалось обеим женкам, что до сей поры они не то чтобы спали — подремывали, а теперь словно проснулись, оживились, радость жизни ощутили.

Летела Наталья, как мотылек на огонь, и от мученья своего, от необходимости и мужу об успехах доносить, и Богдана от беды уберечь, совсем с ума сбредать стала. Дважды уж совсем готова была уступить, да изворачивалась. Богдаш не унимался, и, совсем запутавшись, Наталья одной рукой его отталкивала, а другой к себе манила, и доманилась!

Ночью, когда выяснилось, что не только Земский приказ, но и конюхи ловушку поставили, Наталья и дара речи лишилась, и соображения. Выяснилось, что нежности, нашептанные на ушко, и объятия горячие, и быстрые поцелуи — все это было лишь средством вызнать какие-то смутные тайны Печатного двора. О том, что ее взгляды, объятия и поцелуи были тоже средством — завлечь в засаду предполагаемого посланца Немецкой слободы, она в тот миг как-то не подумала. И злосчастные слова о сковородке вырвались у нее от глубочайшей обиды и великой растерянности…

Уже на следующий день, разругавшись с мужем, она побежала к Домне.

Коли подумать — оба были хороши, и Богдаш, и Наталья. Но не получилось сразу разлюбить молодца — глубокая оказалась заноза! И знала Наталья, что никакой любовью Богдаш не пылал, а вспоминала то словечко, то взгляд, и жаром ее обдавало, и земля из-под ног плыла.

Умница Домнушка догадалась — к другой стрелецкой женке побежала, к третьей, к четвертой, и вызнала, который полк в Кремле теперь караул несет, да у кого из того полка родственник на Больших конюшнях служит, а от Больших конюшен, что в Чертолье, до Аргамачьих — рукой подать!

Знал бы Желвак, как много про него разведала ловкая женка! Первым делом — не женат ли. Оказалось — нет, и даже не был. Разве что еще задолго до чумы овдовел. Затем — каково звание. Оказалось — стряпчий конюх, у государя на виду. Потом — какие слухи о нем ходят. Оказалось — из тех конюхов, которым сам дьяк Башмаков поручения дает… Вызнала Домнушка и распорядок дня на конюшнях — когда встают, когда коням корм задают, поят, чистят, моют, вываживают, а также — где и как конюхи кормятся. Все это она исправно Наталье рассказала.

— Ты, свет, не горюй! Не может же быть, чтобы в нем ничего не шелохнулось! Тогда-то вы оба растерялись. А ты ему на глаза попадись, тогда и гляди, удержит ли, пойдет ли следом! Ты, главное, сперва его высмотри, потом следом пойди, а потом, будто ненароком, ему навстречу и вывернись! Вот увидишь — дрогнет сердце!

Вдохновленная этими страстными речами, Наталья с утра собралась идти разыскивать Желвака. Первым делом, выпроводив мужа, достала и поставила на стол свой уборный ларец.

Она получила его в приданое и понемногу наполняла всем тем, что требовалось молодой женщине для красы.

В кровельной доске ларца было устроено изнутри небольшое зеркало. А в самом ларце удобно помещались коробочки и баночки с белилами, румянами, сурмилами и даже клеем для подклеивания волосков в бровях, который Наталья приобрела лишь потому, что он был у подружки Домны. Были там и скляницы с пахучими водками, и скляницы с бальзамами для губ. Особенно часто обновлялось содержимое в шестигранной сулейке с гуляфной водкой, куда то ли турецкое розовое масло подмешивалось, то ли ее настаивали на розовых лепестках — Наталья доподлинно не знала.

Отдельно лежали в перстневнике недорогие перстеньки-жуковины — и с жемчугом, и с бирюзой. Перстневник Наталья сама с лица оклеила бархатом, а внутри — тафтой. В особой коробочке Наталья хранила серьги — простые, «лапки», в крошечных коготках у которых крепились или жемчужинки, или камушки наподобие лалов, и дорогие — с запанами. У одной пары запаны были круглые, с травами, у другой на бляшках угадывались человечки, а внизу они имели по три привески из мелкого жемчуга каждая и в целом были вершка в полтора длиной. Наталья видела на других молодых бабах и двухвершковые серьги, но это ей не нравилось еще и потому, наверно, что такое украшение было ей не по карману.

Там же, в ларце, хранились и переперки, какими закалывать убрус, и шитые зарукавья, которые по мере необходимости пришивались к рубахам, и мелкие серебряные дробницы, и семенной жемчуг — то, что пришивалось по челу и по краям убруса.

Наталья села снаряжаться. Косы уже были заплетены, нарядная сорочка — надета и подпоясана, без пояса же — не то чтобы грех, а нехорошо, пояс от всякой нечисти оберег.

Набелилась и нарумянилась она довольно быстро — румянец должен быть ярок и сидеть посреди щеки, это дело нехитрое. Потом вдела серьги с запанами, те, на которых человечки, потом убрала косы в узел и, удерживая его одной рукой, другой подвела сзади волосник и, перехватив, ловко натянула его на голову. Косы оказались в плотно охватившей их сетке, а Наталья стала спускать нарядную ошивку волосника на лоб. Эта ошивка, шириной около вершка, представляла собой золотую сеточку по алому шелку, прикрывала спереди волосы так, чтобы ни единой волосинке наружу не пробиться, а потом следовало надеть и заколоть белое полотнище убруса так, чтобы она была видна во всей своей красе.

Выложив убрус так, чтобы расшитые концы красиво спадали на плечи, Наталья внимательно поглядела на себя в зеркало.

Хороша ли?

Да, пожалуй, еще хороша.

Домна четверых родила, они ее всю высушили, а Наталья — круглолицая, взгляд живой, морщин покамест нет. Ежели не приглядываться.

И косы густы, и тело крепко, и грудь пышна!

Но для кого же вся эта краса соблюдается?..

Для бездельника мужа, который к двадцати семи годам насилу грамоте научился! Смех один был — глядеть, как бородатый мужик, день пробегав по приказным делам, сидит под лучиной с книгой на коленях, склады разбирает. А попадья-то, попадья? Матушке Нениле в ее-то годы пора бы и оставить смехотворение. Уж точно, что смех тридцать лет стоит у ворот, а свое возьмет! Как она рассказывала бабам про Стенькино обучение грамоте! И ведь показывала, как отец Кондрат, намучавшись с бестолковым учеником, охает и пот со лба утирает!

В дверь стукнули. Это была подружка Домна.

— Иду, иду! — отозвалась Наталья и, надев в рукава шубу (срам один, а не шуба, больше бы муж денег на бумагу и чернила переводил!), расправив убрус, вышла на крыльцо.

Умница Домнушка взяла с собой двух своих старшеньких. Жгучее любопытство — посмотреть бы хоть, кто так Наталью распалил? — и горячее желание помочь подружке вовсе не лишили ее разума и более того — разбудили в стрельчихе хитрость. Коли две принаряженные женки пойдут бродить по Кремлю да кому-то из соседей на глаза попадутся — сильно будет недоумевать муж Михайла, да и мужу Стеньке про то знать незачем. А кто посмеет сказать дурное слово про двух женок с малыми детьми? Повели подружки детишек покупать к Масленице нарядные сапожки, заодно и Кремль посмотреть, и Ивановскую колокольню, о которой столько слышано, и надвратные часы с небесной сферой.

— Ну, бежим, светы мои! — воскликнула Наталья и увлекла за собой подружку со старшенькими. — Добежим скоренько — я вам, светам моим, по калачу куплю!

У Натальи водились и свои, независимые от мужа, деньги. Она понемногу пряла и отдавала наработанное одной бабе, торговавшей на Красной площади в тряпичных рядах. Нельзя же во всем на такого обалдуя, как Стенька, полагаться… Вот и пригодятся заработанные рублики!

На торгу Домнушка озиралась вовсю — не попасться бы на глаза Стеньке. Когда миновали опасное место и оказались в Кремле — прямо дух перевели с облегчением. Детишки, Татьяница и Васенька, тут всего лишь раз в жизни и были, просились скорее к Ивановской колокольне. Увидели, задрали головы, тут Васенька и шапку потерял, Домна подхватила, отругала растяпу. Наталья же озиралась — а вдруг?

— А вон там, светики, Аргамачьи конюшни, — сказала находчивая Домнушка. — Пойдем, поглядим, может, кто на аргамаке выедет? У них вместо поводьев цепи гремячие, и на подковах цепочки коротенькие, чтобы звенело! У них сбруя вся в серебряных и золотых бляхах, а гривы им в косы плетут, и те косы до самой земли…

— И косники вплетают? — радостно спросила дочка.

— Лентами перевивают, и внизу под уздечкой шелковая ворворка подвешена, головка жемчугом оплетена, вот такая!

Домна показала руками, что у подвесной кисти-науза головка не менее чем в полторы пядени обхватом, да сама кисть — в четверть длиной.

Хорошо, когда Домна детей к конюшням повела, оглянулась — Наталья встала у стенки и шагу сделать не в силах. Вот ведь что случается, когда чересчур долго о молодце думаешь…

— Пойдем, матушка, поглядим на аргамаков! — Домна ухватила подружку под локоть и поволокла, а сама принялась ей, чуть ли не подпрыгивая на ходу, шипеть в прикрытое убрусом ухо. И ругнула, и ободрила, и пригрозила…

Никаких аргамаков они не увидели, хотя и дошли до самых Боровицких ворот. Зато увидели конюхов — двоих, росту среднего, вида не совсем молодецкого, один — приземист, черноволос, нос — репкой, борода вширь растет, другой — как есть татарин, только волосы словно выцвели, а глаза прозрачны, как вода в ручье.

— Они… — шепнула Домнушка. — Их мне показали…

— Кто?.. — без голоса, одним дыханием, спросила Наталья.

— Товарищи его — Тимошка Озорной да Семейка Амосов… Гляди, гляди, куда пошли… Встали…

— Точно — они, — согласилась Наталья, хотя ночью, в суете, товарищей своего ненаглядного совсем не разглядела.

— Но, коли эти тут, то и твой поблизости…

— Ах!..

— Тише, дурочка…

Конюхи, толкуя, где бы пообедать, заодно вспомнили и Желвака, дивясь тому, что запропал. Но этого со стороны слышно не было.

Мальчишки с полными горячих пирогов лотками и лукошками бегали по Кремлю, но недавно конюх Родька Анофриев отравился так-то тухлой зайчатиной — веры мальчишкам не было.

— Каши нам с поварни вынесут, — имея в виду, что государевы кухонные мужики, стряпающие на несколько сотен рыл придворного народу, помереть голодной смертью конюхам не дадут, сказал Тимофей. — А коли тебе так уж подового пирожка с говядиной захотелось, так пойдем на торгу у Власия купим, он тухлого не подсунет.

— Надо же напоследок душу потешить, — ответил Семейка. — Со следующей седмицы — Масленица, и никакой тебе говядины! А потом и вовсе Великий пост.

Конюхи неторопливо пошли через весь Кремль к Спасским воротам, а обе женки с детьми увязались следом.

— Они нас к твоему-то выведут, — шептала Домна. — Погоди, погоди, все, с Божьей помощью, наладится…

На торгу конюхи останавливались потолковать со знакомцами, и Наталья с Домной тут же делали вид, будто прицениваются к товару.

— Ты гляди, гляди… — шепотом требовала Домнушка, которой малый рост не позволял уследить за конюхами в толпе. — Куда повернули-то?

Наталья только что за сердце не хваталась всякий раз, как Тимофей или Семейка поворачивались. Боялась — узнают, а почему боялась, сама бы объяснить не могла. Торг на то и торг, чтобы все туда приходили, и ее блудное намерение на лбу пока не написано…

И добоялась — когда Тимофей, который слежку уже наловчился не то что носом, всей шкурой чуять, вдруг резко развернулся, развернулась и она — достаточно быстро, чтобы заподозрить неладное.

Она не видела, как Озорной дернул за рукав Семейку да два кратких словца на ухо шепнул. Когда Домнушка возмущенно развернула ее лицом к конюхам, тех уже поблизости не оказалось. Исчезли.

— Ахти мне!.. — прошептала Наталья.

— Далеко не ушли, — ответила Домна. — Идем!

И потащила одной рукой дочку Татьяницу, другой же Наталью, прямо через толпу.

Когда вот так ломишься: не имея возможности пихаться локтями, потому что обе руки заняты, того и жди, что кто-то, даже без дурного намерения, а лишь чтобы пройти, с силой оттолкнет. Так вышло и с Домной — толкнули, проехала по утоптанному снегу и прижалась щекой к чьей-то спине. Грубое суконце оцарапало щеку, Домна дернулась и задрала подбородок. Спина оказалась удивительная — все не кончалась. И более того, Домна увидела рядом со своим носом длинную русую косу в руку толщиной. Она еще чуточку подняла голову и увидела, что коса начинается от шапки с рыжей меховой опушкой.

— Господи, спаси и сохрани!.. — прошептала Домнушка. — Натальица, глянь — девка!..

Как ни горела Домна желанием отыскать для подружки ясного сокола, однако и любопытства бабьего никто не отменял. Ей отчаянно захотелось увидеть лицо рослой девки, и она, отпустив Натальину руку, вывернулась сбоку — да и замерла!

Девка стояла лицом к лицу с подружкиным непутевым мужем, а тот, хорохорясь, как петушок, радостно назначал ей встречу в сумерки у Земского приказа с тем, чтобы повести с собой в Замоскворечье…

Тут-то и уверовала Домнушка в Божий промысел!

Пока ее подружка от живого мужа за ясным соколом гоняется, муж-то и сам с пути сбился! Да еще какую девку уговаривает! Поменьше, что ли, на всей Москве не нашлось?

А главное, Домнушка резко ощутила свою вину в происходящем. Она потащила Наталью на поиски Богдана Желвака — ей же и выправлять беду!

— Степан Иванович! Ты что это тут делаешь?!

Домна возникла перед Стенькой, маленькая и яростная, а что хуже всего — тут же вытащила за руку из толпы Наталью.

Наталья уставилась на мужа, еще плохо понимая, что происходит, но Домнушка своими обвинениями живо ей все растолковала.

— Так-то ты, батюшка, на службу ходишь?! Для того ты по торгу шатаешься, чтобы девок подговаривать? Куда ты эту блядину дочь вести собрался?! Какого кумова брата уговаривать?! — вопила Домнушка. — Чтобы в клеть с ней пустил?! А приданое тебе, женатому дураку, на что сдалось?! Натальица! Да что ж ты молчишь?

— Ах ты, выблядок! Ах ты, стервец, вор, страдник, собака бешеная! Ты сперва жену прокорми, потом за девками зазорными гоняйся! — вступила Наталья. — Я к подьячим твоим пойду, я весь приказ на ноги подыму! Я отцу Кондрату все донесу!

Стенька очумело глядел на обеих, потом в поисках спасения повернулся к Авдотьице, мол, хоть ты им скажи! — но девки уже не было.

Многое в жизни повидала Авдотьица, и возмущенных жен, что норовят разлучнице в косы вцепиться, — тоже. И хотя ее кулака стало бы, чтобы угомонить любую женку, затевать драку посреди торга она не пожелала. Вот и исчезла с поразительной для такой крупной девки ловкостью.

— Жена недоест, недопьет, в лепешку для него, подлого, разбивается! — подхватила Домнушка, благоразумно не задевая гнилым словом высоченную девку и даже не глядя в ее сторону. — Жена ноченьки-то напролет прядет на продажу! А он-то за девками бегать собрался! Жена все глазыньки себе выплакала! Раньше сроку в могилу сойдет! А он-то и не почешется!

Всякий, у кого хватило бы ума приглядеться к Наталье, усомнился бы в скорой могиле: женка была в соку, круглолицая, румяная. Но так выразительно голосила Домнушка, с таким отчаянием заткнул уши меховыми рукавицами и даже чуть присел, сгорбившись, Стенька, что народ полностью оказался на стороне женок, и даже мужики-сидельцы, изругавшие Стеньку за то, что концов в воду прятать не научился. Нашел же место с зазорной девкой сряжаться, — посреди Красной площади, где все его, дурака, знают!

Решив, что семь бед — один ответ, Стенька набрался отваги и кинулся бежать прочь, провожаемый криками Домны. Народ расступался, давая дорогу земскому ярыжке, и весело за ним смыкался, не давая подружкам возможности преследовать блудного муженька. Да им не больно-то и хотелось.

Накричавшись, Домна повернулась к Наталье и остолбенела — у той по лицу катились крупные слезы. Дивно еще, что не замерзали на морозце!

— Пошли отсюда! Танька, Васька! — Домна собрала своих старшеньких и повела всех троих прочь с торга. О поисках Желвака уже не могло быть и речи.

Еще и потому, что обнаружились наконец Озорной и Семейка. Все это время они, оказывается, стояли поблизости и наблюдали Стенькин позор. Да что Стенькин! Натальин позор они видели — вот где настоящая беда-то! Нетрудно догадаться — обо всем Богдашке своему окаянному донесут!

Домнушка уж была и не рада, что подружке потворствовала…

Стенька, сильно беспокоясь, не поспешила бы взбаламученная жена в Земский приказ, понесся туда что хватило духу. И хотя никто за ним не гнался, он ощутил себя в безопасности, лишь проскочив в дверь и увидев своих.

Его жизнь в Земском приказе отнюдь не была безоблачной. Однако все эти подьячие, включая Протасьева (старый крючкотвор отводил глаза, ничем иным, впрочем, своей нежной любви к Стеньке и к Деревнину не выдавая), все эти приставы, порой поражавшие ярыжку своей бестолковостью, да и прочие товарищи по службе были — свои, и он занимал среди них определенное место, пониже одних, зато повыше других, что для всякого мужчины важнее, чем кажется дурам-бабам.

Стенька постоял, переводя дух, а затем подкрался к Деревнину.

— Чего тебе, Степа? — благодушно спросил тот.

— Беда, Гаврила Михайлович.

Деревнин как раз сличал столбцы, то и дело их переворачивая, чтобы убедиться, что склеены правильно и подпись писца в местах склейки присутствует. Он повернулся и удивился подлинной скорби на ярыжкином лице.

— Что стряслось?

— Выручай, Гаврила Михайлович.

— Да кто обидел-то?

— Она… жена… государеву делу препоны ставит!..

Выкрикнув это, Стенька в горести махнул рукой.

Деревнин заставил его рассказать беду и так захохотал, что свечные огоньки по всему столу задрожали.

— Ах ты, за государево дело страдалец!..

— Гаврила Михайлович! Я же через них, двух дур, ту девку упустил, что на конюхов работает! Совсем было с ней сговорился, да упустил!

— И что же, твою женку за это в монастырь на покаяние ссылать?

— Гаврила Михайлович!..

— Уморил ты меня, Степа, — отсмеявшись, сказал подьячий. — Вечно с тобой всякая чушь приключается. Ну-ка, расскажи все сначала. Откуда та девка взялась?

Выслушав, Деревнин собрал бороду в кулак, подержал, огладил, и видно было — усердно думает.

— Вот что, Степа. Говоришь, сама за тобой пошла, на дружбу набивалась? Стало быть, ты ей, может, еще нужнее, чем она тебе.

— Я-то ей на что?

— Ну, не дурак ли? Коли она для конюхов старается, то и знает, что мы с тобой оба в этом дельце о деревянной грамоте увязли. И догадалась, что может от тебя такое вызнать, что конюхам пригодится. Знаешь, Степа, я как-то у себя сидел летом с внучкой на заднем дворе, на цыплят с утятами глядел. Под курицу ребятишки для потехи два яйца подложили, она и высидела. Ходят птенчики, землю ковыряют, кормятся, и вот цыпленок с утенком по червяку отыскали. Червяки — толстые, здоровые, из земли лезть не хотят, птенцы их клювишками своими тащат, стараются! Вытащили — и тут я, Степа, со смеху чуть с лавочки не свалился! Ведь это один и тот же червяк-то был! Цыпленок его за хвост ухватил, а утенок — за башку, или что там у червей бывает! Они его в разные стороны тянут, а он-то не рвется, крепкий попался! Вот так и мы с конюхами — за одно дельце с двух концов ухватились…

— И точно! — воскликнул Стенька!

— Так что не напрасно она, твоя девка-то, сбежала. Она, видать, умница, шуму не хотела. А вечером, вот увидишь, в потемках к нашему крылечку и прибежит! Но, Степа, ты не слишком ей сапожника-то навязывай. Ей, поди, не чеботы — ей больше ты сам нужен…

— А с Натальицей моей как же быть?

— А что — Натальица?

— А коли я после вечерни домой не приду, так она меня и вовсе больше на порог не пустит.

— Ко мне ночевать приходи.

— Да коли я домой ночевать не явлюсь…

— Ладно, хватит, недосуг мне тебя с женой мирить. Сам потом разберешься. За государево дело можно и пострадать…

— Так и страдаю!..

Чтобы вознаградить себя за неприятности, Стенька, вернувшись на торг, съел большой пирог с капустой и с яйцами. Вечером же, в условленное время, встал у крыльца Земского приказа.

Народ, ворча, разбредался прочь. Ждали до последнего — все хотели перед Масленицей успеть подать челобитные, потому что на Масленицу приказным будет не до бумаг. Вся Москва как примется пить да блинами закусывать, да гулять буйно, да носиться из конца в конец на санях, украсив дуги лисьими и прочими хвостами, да биться на льду, да ходить в гости ко всей родне, насилу доползая до дому к заутрене, — так только и смотри, чтобы поменьше смертоубийства, так только и приглядывай, чтобы блины пекли с бережением, не доводя дела до пожара! Все решеточные сторожа, все ярыжки и приставы на ногах, и сами подьячие город объезжают, не так чтобы больно трезвые, на Масленицу выпить сам Бог велел, однако способные высмотреть безобразие.

Наконец даже те, кто упрямо торчал со своими кляузами до последнего, поплелись прочь. Тогда лишь дверь приказа приотворилась и выглянул самый молодой из подьячих, Аникей Давыдов. Он вгляделся в человека, подпиравшего сбоку крыльцо, и обратился к нему хоть уважительно, однако с явственным неудовольствием:

— Ступай себе, мил человек, подобру-поздорову! Приказ закрыт, свечи уж тушим!

— Я это, — подал голос Стенька.

— Деревнина, что ли, ждешь?

— Я по дельцу тут стою.

— Ну, Бог в помощь.

Давыдов и ярыжка Елизарий, державший повыше небольшой, со слюдяными окошками, фонарь быстро сбежали со ступеней, и одновременно из темноты появилась Авдотьица.

— А вот и я, Степан Иванович! — сказала она Стеньке. — Не замешкала! Вечерню отстояла в Успенском — да и к тебе!

— Дельце, говоришь? — Аникей весело оглядел девку. — Ну, опять же — Бог в помощь!

— А я уж думал — не придешь, — проводив Давыдова с Елизарием долгим взглядом, буркнул Стенька.

Чувствовал он себя довольно неловко. До сих пор ему никогда не приходилось уславливаться с девками о встречах.

На свою беду, Стенька уродился красавцем — пепельно-русые кудри, как у ангела на иконе, длинные темные брови, глаза почти черные и такого разреза, что, когда Стенька приходил в восторг (это случалось по нескольку раз на дню, особенно если судьба приказывала: беги, лови, держи, хватай!) — эти глаза делались изумительно круглыми и только что из орбит не выскакивали. Как только соседки сообразили, что сокол-то и вырос, и оперился, так девки принялись краснеть и стесняться, зато молодые женки, а особенно вдовы, так взялись делить того сокола, что мать об одном мечтала — поскорее сынка женить, пока из-за него еще на улице дуры не дерутся. И не опомнился парень, как поставили под венец с красивой невестой и велели жить с ней дружно. Вот и вышло, что настоящих отношений молодца с девкой Стенька, дожив до немалых лет, попросту не знал.

А сейчас ему этих знаний недоставало. Вроде бы и ради сапожника Иевки Татаринова пришла к крыльцу Земского приказа Авдотьица, вроде бы другого дела между ней и земским ярыжкой не намечалось, но это было по видимости так. Стенька прекрасно знал, что девка связана с конюхами, и все, что она творит, может оказаться на пользу Приказу тайных дел. Он полагал также, что ей прекрасно известна его причастность к делу о деревянной грамоте. А в таких обстоятельствах игра идет тонкая — кто кого перемудрит. И если бы Стенька спрятал свое любопытство под заигрываниями, если бы умел увязаться за Авдотьицей, как обычно увязывается на улице молодец за пригожей девкой (искусство, досконально известное треклятому Богдану Желваку, так не бежать же к нему учиться, как к отцу Кондрату!), то было бы ему докопаться до истины гораздо легче. Да и меньше возможностей самому проболтаться…

А так приходилось ломать голову, как обойтись без похода в Стрелецкую слободу, но одновременно зацепить Авдотьицу, не упустить, привязаться к ней, за всеми ее шашнями и плутнями проследить!

Но, как оказалось, Авдотьица имела примерно такое же намерение.

— А я уж как торопилась! — воскликнула девка. — Ты-то на морозе стоишь, мне тебя жалко было — словами не передать! Да я-то со службы уйти не могла, народу в Успенский понабилось — не протиснуться, а я ведь впереди встала. Прости дуру, молодец!

— Да ладно уж! — ошарашенный этим внезапным покаянием, сказал Стенька. — Ну так как же? Как сговаривались, что ли?

— Ох, и не знаю, право, молодец… Стыдно мне перед тобой! Ждать заставила, а сама…

— Да что — сама?

— Да не могу я! Беда у меня стряслась… Нельзя мне по торгу ходить, рот раззявив!..

— Деньги, что ли, на торгу пропали? Кошелек вытащили? — догадался ярыжка. — Сразу кричать надо было! И я там ходил, и другие! Да и люди бы помогли вора схватить!

— Да хуже того… и сказать-то неловко… — Она потупилась. — Сама я, дура, виновата — протратилась! Прости, Христа ради! Не на что мне теперь чеботы заказывать!

— Все, что было, что ли, истратила?

— Не все, а полтины точно недостанет.

Знал бы Стенька, что имеет дело с зазорной девкой, навычной таким нехитрым враньем у мужиков деньги выманивать, то и не полез бы за пазуху. Но ему так хотелось сейчас привязать к себе Авдотьицу и через нее вызнать новые затеи Приказа тайных дел, что он и кровной полтины не пожалел.

— Да ладно тебе, прибереги деньги-то! — оттолкнула его руку Авдотьица. — Не ты мне, а я тебе должна. Пойдем-ка отсюда…

И повела его прочь — через опустевшую Красную площадь по Никольской.

— Ты куда это собралась?

— А к крестной тебя веду, горячих щей с говядиной похлебать! Она меня звала.

— Так меня-то не звала!

— Крестная у богатых купцов на поварне служит, ей что одну миску налить, что две — там никто и не заметит. Дворни с полсотни человек служит — станут они из-за миски щей мелочиться!

— А кто таковы?

— Да Калашниковы.

Стенька вспомнил, что как раз сегодня Авдотьица забегала на калашниковский склад и вынесла оттуда преогромный сверток. Вроде бы это обстоятельство начало проясняться. Как он и полагал, вся ее беготня, скорее всего, не имела ничего общего с Приказом тайных дел. Но ярыжка хотел в этом убедиться.

— Ну, уж Калашниковых я, поди, не объем. Их и стрелецкий полк не объест!

Девка рассмеялась, и Стенька подумал, что кабы не рост — совсем бы хорошая девка была, не злая, вежество соблюдающая… не то, что иные, да с их подруженьками злокозненными вместе…

И точно — оказался ярыжка на купеческой поварне за длинным столом, где кормили челядь. Авдотьица пошепталась с кем-то — и ему не только щей налили, но и мозговую косточку в миску сунули, и хлеба ломоть — во всю ковригу, и для начала стопку хлебного вина, как положено гостю с мороза, поднесли, и кваса ковшик поставили, и пирог сбоку положили. После такого ужина не то что куда-то бежать, а, пожалуй, сытого брюха до постели не дотащишь, так и уснешь за столом.

Авдотьица тоже поела, но дважды вставала и выходила с кем-то переговорить. Наконец, когда Стенька откинулся, опираясь лопатками о стену, и всем видом показал, что давно уж его таким ужином не кормили, она, словно бы ласкаясь к молодцу, подсела рядом.

— Ну, Степан Ивановач, коли зла на меня не держишь, так пойдем!

— С чего бы я на тебя зло держать стану?

— Из-за меня же твоя женка переполох устроила! Что ж тебя на такой голосистой да костлявенькой женили? Дородной девки мать не нашла?

Стенька изумился — никто бы не догадался назвать его Наталью костлявой! И сообразил, что Авдотьица приняла за Стеньки жену шумную Домну Патрикееву. Та действительно усохла в замужестве. Сколько одежек на себя ни накручивай, а коли мяса на костях нет, так от проницательного взора этой беды не скроешь.

— Моя — другая была, — объяснил он. — Ох, и достанется мне от нее — домой возвращаться неохота.

— А ты ее обмани!

— А как?

— А ты заявись домой попозже, пусть ее побеспокоится, пусть всякого передумает, и что на тебя лихие люди напали, и что лежишь под забором с проломленной головой! Увидит тебя наконец — так обрадуется, что и про меня забудет!

С таким восторгом изложила Авдотьица Стеньке этот замысел, что он чуть было не купился. Однако вспомнил, что Наталья на него уже не первый день из-за ловушки дуется, и помотал головой: мол, не получится…

— А ты уж мне поверь! Вот сейчас проводишь меня, а пока до дому добежишь — она семьдесят семь дум передумает и ума наберется!

Вот так и вышло, что Стенька отправился провожать Авдотьицу — непонятно зачем, если посмотреть разумно, потому что рослая девка не то что в защите нуждалась, а и сама бы могла земского ярыжку от лихих людей одним лишь кулаком оборонить. Но он шел в надежде, что зимняя пустынная улица как раз к деревянной грамоте приведет…

Оказались они на Ильинке. И более того — когда сделали крюк, Стенька узнал местность. Он полгода назад уже носился тут как угорелый, выслеживая ватагу скоморохов, которых пригласил потешить свое семейство именитый купец Белянин. К задворкам купеческих владений и привела провожальщика Авдотьица. А ведь именно белянинской мамке передала она в Варварской церкви тот сверток…

Великие вавилоны принялись тут громоздиться в Стенькиной голове! Он понял, что купец как-то связан с грамотой, может, даже у него в доме она и хранится! Он понял также, что ловкие конюхи через Авдотьицу поклонились той мамке чем-то ценным, судя по тому, что с калашниковского склада вынесено, — дорогим тонким сукном. И теперь, возможно, затевается выемка грамоты!

— Так ты тут, что ли, живешь? — спросил он Авдотьицу, радуясь, что девка не знает, как он докопался до белянинской мамки.

— Тут и живу. Да только, веришь ли, домой идти неохота.

— Ругать, что ли, будут?

— Да уж изругают… Не задался у меня денек — деньги протратила, к тому твоему сапожнику не попала…

— Ну, деньги-то — дело наживное.

Неподалеку раздался свист.

Стенькино сердце возрадовалось — начиналось ДЕЛО!

— Напрасно тут балуются, — сказал он. — Стрелецкий караул как раз прибежит — достанется свистуну. Знаешь, кто так по ночам-то пересвистывается?

— А воры, — уверенно отвечала Авдотьица. — Только ведь воры-то разные бывают! Одни кошельки крадут, другие скотину со двора сводят, а третьи… Ох!.. Укрой меня, укрой…

Девка развернула Стеньку спиной к углу, образованному улицей с переулком, и присела, словно бы спрятавшись за ним.

— Да что ты?! — зашипел на нее земский ярыжка. — С ума съехала?..

— Стой так, стой так…

И ведь не просто в молодца вцепилась — повисла на нем, не давая повернуться. Длилось это примерно столько, чтобы «Отче наш» прочитать.

Стенька отчаянно прислушивался, но даже шагов не услышал. И чего девка вдруг испугалась, понять не мог. Зато снова раздался свист.

— Ахти мне… — прошептала Авдотьица. — Пропала моя головушка…

Скрип шагов раздался-таки! И это был весьма уверенный скрип. Несколько человек приближались, никого не боясь, не крадучись вдоль заборов, а по самой середине улицы. Тут уж Стенька, сбив резким ударом девичьи руки, вцепившиеся в борта тулупа, развернулся навстречу тем людям. И это оказались четверо стрельцов — обычный ночной стрелецкий караул с факелом, задача которого — спешить, коли кто на помощь позовет, и не допускать явных безобразий.

Авдотьица закрыла лицо руками.

— Что, девка, с женихом застали? — спросил старший и сделал знак, чтобы факел поднесли поближе к Стенькиной роже. — Гляди ты, ярыга!

— А ведь я тебя знаю! — воскликнул стрелец-факелоносец. — Тебя Степаном зовут! А я — Давыд Потапов, не признал? Ивана Нараманского полка!

— Узнаешь вас, как же, в тулупах-то! — отвечал Стенька.

Будь дело летом — он по цвету одежды безошибочно определил бы принадлежность к любому полку. Ивана Нараманского полк носил платье вишневое с черными петлицами и светло-синим подбоем, шапки имел малиновые, а сапоги, как большинство полков, — желтые.

— А ты, девка, чьих же? — спросил старший, пожилой уже стрелец, усмехаясь тому, как Авдотьица прятала в рукавицах лицо.

— Я — белянинская…

— Выманил красавицу? Так я и думал, что тут молодцы с девками шалят! — Факелоносец был рад, что вместо воров обнаружил человека совсем невинного, к тому же давнего знакомца, служилого человека.

— Пошли, ребята! — приказал старший.

— Бог в помощь! — напутствовал Стенька.

— И тебе!

Стрельцы ушли. Авдотьица, отведя от левого глаза край рукавицы, следила за ними, пока не скрылись за углом.

— Слава те Господи, пронесло… — прошептала она.

— Так ты стрельцов, что ли, испугалась?

— Дядька у меня тут служит, сердитый — страсть! Он с соседским ключником сдружился, с Поликарпычем. Как досуг, так и бежит в гости через улицу. Оттуда-то нас с тобой и видно!

Авдотьица указала на верхушку соседского крыльца, что виднелась над забором, и на темные окна справа и слева от нее.

— Так что ж ты на видном месте стала? Могли же в переулок войти!

По тому, как девка промедлила с ответом, Стенька догадался — с переулком-то дело неладно. И следующее озарение посетило его — уж не от конюхов ли, что таятся в том переулке, отводила она подозрения стрелецкого караула?

Решительно отпихнув девку, он устремился туда сам — и обнаружил полнейшее отсутствие кого бы то ни было. Не то что конюха — ни пса, ни кота, ни даже вороны, пусть дохлой!

Он встал в пень, соображая. Пусть даже Авдотьица помогла конюхам проникнуть на белянинский двор, но почему псы не залаяли? Кобели-то у именитого купца должны быть знатные!

Творилось что-то невразумительное.

— Да что ж тебя в сугробы-то понесло? — с такими словами Авдотьица нагнала Стеньку.

— Мудришь ты, девка, да не перемудри! — огрызнулся он.

Сейчас до боли недоставало факела или фонаря — поискать следов. Конюхи ночью могли и верхом выехать — как тогда. Значит, копыта отпечатались. Или, на худой конец, сапоги…

— Да не мудрю я вовсе! Я к тебе всей душой, а ты?..

Стенька подумал еще.

Коли конюхи затеяли выемку делать у купца, так на дворе бы шумно было. Да и не пошли бы они этим заниматься вчетвером туда, где дворни несколько десятков человек. Однако что-то они, подлецы, этой ночью предприняли, а в особенности — подлец Данилка Менжиков, литва треклятая! Больно было нужно государю тащить на Москву белорусский полон! Мало, что ли, этих шляхтичей голозадых сюда приплелось, когда ученых монахов из тех литовских краев зазывать стали? Едет монах с возом книг, как будто и один, а через полгода глядь: уже и родня перебралась, уже и поселилась, уже и ремеслом промышляет! И словом себя именуют «мещане», что означает всего-навсего — посадские людишки, потому что «местом» эти нехристи посад называют… А все государев любимец боярин Ртищев! Вся Москва знает — это ему без ученых монахов жизнь не мила!

Пошевелив губами, чтобы изругать Данилку Менжикова матерно, но беззвучно, Стенька повернулся к Авдотьице.

— Да и я к тебе всей душой, — сказал хмуро.

— А коли так — давай завтра к твоему куму пойдем! Я денег займу, да и тебе за услугу заплачу.

— А где ты меня завтра сыщешь? Я — человек подневольный, куда пошлют, туда и побежал!

Некоторое время они перебирали возможности. Стеньке не хотелось упускать лукавую девку. Он надеялся, что вдвоем с Деревниным разгадает ее хитрости, которые на самом деле — хитрости Приказа тайных дел. И, как ни был сердит, смирился.

Условившись, что он предупредит товарищей-ярыжек, чтобы она могла у любого спросить о нем и получить правдивый ответ, они расстались.

И, кажется, не так уж далеко отошел Стенька, и сразу же, завернув за угол, высунулся оттуда, чтобы понять — неужто она и впрямь на белянинский двор пойдет? А девка и пропала!

Словно ее корова языком слизнула!

Плюнув на всех девок и баб разом, Стенька отправился ночевать на двор к Деревнину.

* * *

Прибыв в Хамовники, Данила отпустил извозчика и пошел неторопливо. Однако всякий миг он был готов взять ноги в руки, а встречных оглядывал очень внимательно. И в каждый переулок метал острый взор — нет ли чего необходимого?..

Он еще не знал, как вызовет Соплю, как обратится к нему. Кое-что они с Семейкой заготовили полезного — то вранье, к примеру, которым Данила мог объяснить свою внезапную любовь к кулачному бою, а также объяснение на случай, если кто-то встречал его в Кремле у Аргамачьих конюшен. Причем ведь и враньем особым их выдумка не была, а просто возможным продолжением вчерашнего боя с Желваком…

Разумеется, он не помнил, в котором месте едва не сбил конем Соплю, и потому прошагал лишнее, прежде чем набрел на нужный ему забор. И то — догадался об удаче, лишь услышав показавшийся знакомым голос. Данила, старательно отворачиваясь, прошел мимо мужика в большом тулупе с поднятым воротником, но прозвучавшие слова оказались настолько любопытны, что он повернулся лицом к противоположному забору и распахнул полы шубейки, как бы собираясь справить малую нужду.

— А ты не сомневайся! — уговаривал знакомый голос длинную щель в заборе. — Жить будешь, свет, как у Христа за пазухой! Ни в чем тебе отказа не будет!

Из-за высокого забора что-то пробубнили.

— Так не кто-нибудь, сам Трещала! А Трещала-то чей внук — помнишь? И что он от деда в наследство получил — знаешь? Трещала так научит, как никто не научит! С Трещалой такие деньги наживешь, как тебе и не снилось!

Диковинное имя «Трещала» и обрадовало Данилу более всего — его упоминал Сопля, стало быть, не девка за тем забором, которую сманивают бежать из отчего дома, а мужик, имеющий прямое отношение к кулачным боям. Вот только для чего вести такие речи через щель в заборе, Данила еще не понимал. Но скоро до него дошло.

Прервав на полуслове соблазнительные речи, мужик в тулупе кинулся прочь от забора на другую сторону улицы и встал рядом с Данилой, повернувшись к переговорной щели спиной и как бы занятый тем же самым делом.

— А что, морозец вроде поутих, — обратился он к парню, всем видом показывая тем, кто вздумал бы смотреть на них, что вот шли два приятеля по делу, остановились нужду справить, сейчас дальше побредут.

— Поутих, брат Томила.

От такого ответа скоморох онемел.

— А ты кто таков?! — опомнившись, воскликнул он.

— А не признал?

— Данила, что ли?

— Он самый, — и парень сразу решил брать быка за рога. — Мне тебя, Томилушка, Бог послал. Ты всех кулачных бойцов, поди, знаешь. Тут где-то Сопля живет — не скажешь, в котором дворе?

— А на что тебе Сопля? — удивился скоморох.

— Говорили мы с ним, — не вдаваясь в подробности, объяснил Данила, — он учиться кулачному бою звал. Сказывал — в Хамовниках его искать. Вот я и надумал…

— А на что тебе?

— Да надобно.

— Обидел, что ли, кто? — догадался скоморох.

— Да надобно, и все тут.

— Обидели, выходит. Я тебя знаю, норов у тебя гордый, посчитаться хочешь. А что, на конюшнях у вас поучить некому?

— То-то и оно…

Данила не то чтобы не умел врать — он медлил, и только он уж собирался приступить к вранью, но не понадобилось.

— С Богдашкой Желваком, что ли, не поладил?

Данила кивнул.

— Девку не поделили?

И на это парень утвердительно хмыкнул. Томила, сам того не ведая, излагал несложную выдумку Семейки.

— И что, крепко тебе от него досталось?

— Что досталось, то и мое, — для убедительности Данила сквозь шубейку потер шею и плечо.

— Ишь ты! — Томила поглядел на собеседника уважительно. — А пойдем-ка прочь отсюда.

— А к Сопле?

— Да ну его, Соплю! Что с него проку? Думаешь, Сопля с Одинцом учат? Им лишь бы стенку собрать кое-как да на лед выпустить, а там хоть трава не расти!

— На льду? — уточнил Данила.

Скоморох расхохотался и, подхватив его под локоток, тащил все дальше и дальше от забора, за которым звучали невнятные, но сердитые голоса.

— Ты, сокол, в кулачном бое ничего пока не смыслишь, так и спроси у тех, кто смыслит, какова цена Одинцу и какова — Трещале. И тебе все скажут — Трещалу сам старый Трещала учил и мастерство ему передал, да и еще кое-что перед тем, как помереть. И Трещала учить мастер! Одинец-то научит в стенке стоять боком да и скажет — денежки плати! А Трещала настоящему бою выучит. Он Трещале родной внук! Трещала его так учил, что теперь к Трещале боярские-то сынки учиться просятся, и кабы Трещала не помер…

Данила помотал головой — запутался в Трещалах! Дед и внук, стало быть, а помер, очевидно, все-таки дед.

Продолжая ругать неведомого Одинца с Соплей, а Трещалу — хвалить, Томила увлекал слушателя все дальше и дальше от ставшего вдруг для него опасным места.

— Какой смысл учить бойцов только для стенки? — исхитрился спросить Данила. — Все равно же потом каждый сам себе найдет противника, его и лупит! Вот где знание нужно!

— Красиво же, когда стенка! — неожиданно ответил скоморох. — И полезно!

— Полезно?! — Данила ушам не поверил.

— Ну как опять к нам поляки или какие-нибудь немцы пожалуют? А у нас и ополчение сразу готово! Никого ничему учить не нужно — все парни, все взрослые мужики знают, как строй держать. Гляди…

Томила прямо посреди улицы встал в стойку стеночного бойца: левым боком к противнику, левая нога выставлена вперед, чтобы принять на себя вес при решительном броске, левая рука перед собой, присогнута, защищает голову и грудь, правая же держит сжатый кулак чуть повыше плеча. Потом оскалился, словно бы увидев незримого Даниле врага, да и нанес удар правой по дуге, сверху вниз, прямо во вражью голову!

— Ежели дурак попадется, то и нос ему стесать можно! — объяснил он. — Теперь же представь, что в левой у меня щит, а в правой — сулица. И стоит такая стена щитов, а над ней торчком — сто сулиц с острыми наконечниками! Вот что такое ополчение. Оно не мастерством, а строем сильно. Другое — на все ополчение пищалей не напасешься. Что у ратника? Да то, что дома прихватил, — вилы, топор, да хоть бабий ухват! А против него что? А конный с саблей! Вот строй примет конного на вилы да и расступится, чтобы коня пропустить! Там, сзади, уж найдется, кому его ловить! А строй тут же и сомкнется! И этому учиться надобно!

Рассказывая и показывая руками расхождение и смыкание строя, Томила разгорячился, орать принялся, да так, что добрые люди оборачивались. Но никто не одернул крикуна, мужики так и вовсе одобрительно улыбались: боец!

— Эх, скорее бы Масленица! — крикнул один, подходя и что есть силы шлепнув скомороха по плечу. А затем, как ни в чем не бывало, пошагал дальше.

— Знакомец, что ли? — удивился Данила.

— Нас, бойцов ведомых, вся Москва знает, мы — наперечет! — похвалился Томила. — Возьмем сейчас извозчика, сразу тебя к Трещале и отвезу по давней дружбе.

— На кладбище, что ли?

— Какое тебе кладбище?! — Скоморох не сразу оценил шутку, но как понял — зычно расхохотался. — Просто деда вся Москва звала просто — Трещала, а ко внуку нужно же было что-то добавить, чтобы отличить. Стали молодым Трещалой звать, а как дед помер — он и сделался Трещалой без всякого «молодого». Дед-то знаешь сколько прожил? Годов с восемьдесят! И бит-перебит, и нос сломан, и ребра — сколько раз, а до таких лет дожил!

— Крепкий был дед, — одобрил Данила.

— Ты о нем в «Ленивке» порасспроси! Я пока по дельцу переговорю, ты с мужиками потолкуй, они про старого Трещалу расскажут!

— Так мы в «Ленивку», что ли, идем?

— Да дельце у меня там. Вчера один человек говорил — ищут меня по дельцу-то. А может, важное окажется. Это, Данилушка, ненадолго.

— В «Ленивку» не пойду, — сурово сказал Данила. — Я тебя в ином месте обожду.

— Со мной там бояться нечего! Погоди!.. — Должно быть, чересчур много упрямства выказал Данила, вот скоморох и догадался. — Уж не с нашими ли ты повздорил? Им-то порой на месте не сидится, погулять выходят. Не у Больших ли конюшен ты с ними сцепился?

— Нет, не у конюшен.

Уговорить Данилу не удалось — скоморох побежал в «Ленивку» один, Данила же условился с ним так — покончит со своим дельцем, пусть идет к Большим конюшням, которые и впрямь неподалеку, даже никуда сворачивать не приходится. Не караулить же его на морозе…

Данилу конюхи приняли как родного. Хотя Аргамачьи и недалеко, а все не каждую седмицу туда выберешься. Расспросили о деде Акишеве, о товарищах. На Больших вовсю готовились к Масленице: государь с государыней, со старшими и младшими царевнами и с царевичами кататься пожелают, лучших возников надобно будет запрягать, самых крутобоких и долгогривых. Их заранее и пырейным корнем подкармливать стали, чтобы шкуры лоснились. А на весь государев поезд сколько возников надобно — Данила знает? Вот то-то! Полсотни, а то и более. Бывает, и сотню, и полторы требует Конюшенный приказ, но это коли государь, со всем двором опричь хором, в богомольный поход подымается.

Не успели, кажется, и словом перемолвиться, — явился Томила. Был он сердит, но злость прошла скоро. И когда они вдвоем вышли на Пречистенку, скоморох уже усмехался какой-то своей мысли.

— Вот ведь бесова девка, сатанинское отродье… — бормотал он, но не злобно, а даже с некоторым восхищением. — Эй! Стой!

Увидев извозчика, готового взять седоков, Данила растерялся. Ему на самом деле вовсе незачем было удаляться от того места, где пропало мертвое тело, а вслед за телом, возможно, и Авдотьица.

— Да погоди ты! Я уж с Соплей уговорился! — пустился он в бесстыжее вранье. — Позабыл только, в которые ворота стучать! Он мне растолковал, а я и забыл!

— И что же? В Хамовники возвращаться? Столько уж отшагали! Сдался тебе тот Сопля! Про таких знаешь как говорят? Толст кулак, да плечо узко! Не ерепенься, поедем со мной, свет! Не томи молодца! — Он мотнул головой в сторону извозчичьих санок. — А я тебе такого про Соплю понарасскажу — впредь, его увидав, плеваться начнешь! Я ведь его давно знаю, и все его проказы! Он ведь бойцов-то не только на Масленицу собирает…

Томила вдруг с вопля перешел на шепот.

— А когда же?

— Они у него всегда наготове, понял?.. — шепнул скоморох чуть ли не в самое ухо. — Кого поучить, коли деньги плочены… а кого и вовсе… Непременно тебе надобно в такое дерьмо вляпаться?

Принимать решение нужно было быстро. И Данила сделал это, рассудив, что избавиться от Томилы нетрудно, а вот как примет Сопля — еще бабушка надвое сказала. И, может, от скомороха удастся разузнать все, что нужно, с меньшей опасностью, чем на дворе, где собрали бойцов до поры загадочный Одинец и Сопля.

— Ну так поехали к твоему Трещале!

— Спасибо скажешь, свет! Садись!

— Куда везти-то? — спросил извозчик.

— К Денежному двору!

— Без ряды не поеду.

Томила сцепился торговаться. При этом он время от времени озирался, словно опасаясь погони. Данила же недоумевал — о том, что есть на Москве Денежный двор, он слыхивал, самому там бывать не приходилось, и далеко ли это место, и в которой стороне — он понятия не имел.

— Да будет тебе! — прекратил он торговлю. — Вскладчину заплатим. Чего время-то терять?

Для скорости понеслись по реке. Миновали Кремль и, не доезжая Яузы, Томила приказал подыматься на берег.

— Тут серебряники живут, а вот тебе примета — Троицкий храм, — объяснил он Даниле. — Коли сам будешь искать, так не ошибешься. А во-он там — Кошели, там кошельные мастера живут. Как разбогатеешь — приходи к ним покупать!

— А что — у вас разбогатею?

— А у нас молодцы не жалуются: денег девать некуда — кошелька купить не на что! — неожиданно съязвил скоморох и сам же расхохотался. — Да не бойся ты! Конечно, Трещала, коли по-настоящему учить возьмется, денег с тебя запросит. Так ведь и научит! Сможешь один на один выходить, государя тешить. И я за тебя словечко замолвлю, чтобы он поменьше взял.

— Ты-то как всему этому научился? Ты же скоморох! — сказал Данила, вылезая из саней.

— А раньше скоморохи ведомыми бойцами были, — ответил Томила и тоже выбрался на твердый снег. — Вон, сказывали, при царе Иване судебные поединки устраивали, и кому этого хотелось, тот челобитную подавал — мол, прошу поля! А коли кто был слаб, или женского полу, или стар, так бойца за себя нанимал, поединщика. И знаешь что умные люди сказывали? Будто бы коли одна баба на другую просила, то поединщиков им брать нельзя, а друг с дружкой самим сходиться! Вот как баб тогда уму-разуму учили! То-то волосья в стороны летели!

— Стой! Куда?! — заорал извозчик. — Ты меня шутками своими не корми, ты мне, как срядились, плати! А там уж и убирайся!

Томила пожал плечами — заговорить извозчику зубы не удалось.

Спровадив крикливого извозчика, скоморох и Данила вышли к нужному двору.

— И мы не хуже твоего Сопли тут устроились, — объяснил Томила. — Тоже на реку выход есть. Там учиться сподручно — ко льду привыкать. Там мы никому не мешаем. Эй! Отворяйте!

Скоморох ударил кулаком по забору.

— Ты, что ли? Ты бы еще до ночи прошатался! — донеслось оттуда.

— Заждались! — с превеликим удовлетворением молвил Томила.

Калитка отворилась, и пес налетел на шагнувшего первым скомороха, встал ему передними лапами на грудь. Скоморох потрепал кобеля по холке, так что стало ясно — давние приятели. Данилу пес обнюхал и, очевидно, зная слова «Не тронь, свои!», завилял хвостом. Был он немногим меньше того горбатого, которого Данила видел и слышал на Неглинке.

— Пошли в дом! — сказал обоим крепкий мужик в распахнутом тулупе, среднего роста, с красивой и густой бородой, не вороной, а того цвета, который бывает у темного соболя. — Может, хотя для вас встанет.

— А что, спит? — с беспокойством спросил Томила.

— Набрался вчера. А ведь Масленица-то на носу!

— Вот ведь дурак, прости Господи… — Скоморох явственно был расстроен. — Вот те и Трещала! Давай, веди к нему! И что — молодцы тоже спят?

— Как пришли из «Ленивки» — он всем еще налил. Молодцы-то просыпаются, встают…

— Сейчас всех, лба не перекрестя, кормить — и на мороз! — распорядился скоморох. — Вот ведь горе…

Мужик пошел впереди, по узкой тропке меж сугробов — к невысокому крыльцу, Томила — за ним, Данила — третьим. Оказалось, мужик крепко прихрамывал. Данила вспомнил, что толковал Семейка про необходимость многослойных онучей, и испугался — ну как всем тут ноги ломают? Решил кулачного учения избегать правдами и неправдами. Лучше пусть Богдаш — он после дедовой встряски, поди, и поумнел…

В горнице на полу спали вповалку, не разуваясь, молодцы. Из-под иного и войлочный тюфяк уполз, а он и не замечал, похрапывал, предовольный! На лавке, укрывшись тулупом, лежал еще один, и он, услышав, что дверь отворилась, сел, мутно посмотрел на вошедших, потом признал Томилу за своего, протянул: «А-а, ты…» — и рухнул спать дальше.

— Будет, вставай! — приказал скоморох. — Как я с утра стенку не строил, так она по сей час не строена!

— Ты, это… там был?..

— Был. Да без толку. Боится он.

Данила поразился — любитель прибаутки, как ему по скоморошьей должности велено, сейчас Томила был краток и строг.

— А с тобой тогда кто?

— Новенького привел. Вставай, тебе сказано? Вставай, Трещала! Ты сколько до Масленицы осталось — помнишь?

— А сейчас который день?

— А сейчас тебе пятница!

— Ого?!?

— Вот те и ого! Выметайся из горницы живо, опростайся, снегом рожу протри! Рассолу в сенцах зачерпни! Я сейчас орлов будить стану!

— Может, пойду я? — спросил Данила, посторонившись, когда хваленый Трещала, пошатываясь, прошел в сени. — Не до меня тут!

— Погоди, свет, ты посмотри сперва. Это они спросонья как мокрые курицы, а я их сейчас строить начну… Пойдем, поторопим баб — они поедят, да и ты с ними заодно. На конюшнях-то вы сами стряпаете, не каждый день горячее едите, а им — каждый день и каша, и щи, да с мясом, да каши — с курами! Чтобы на льду бодро стояли!

Соблазнившись курой с кашей, Данила позволил увлечь себя на поварню, где хозяйничали две бабы — Трещалина жена Дарьица да ее мать Ильинишна. Его посадили отдельно, по Томилиному наказу наложили полную миску. Сам Томила побежал разбираться с бойцами. Понемногу они потянулись на поварню, Данила тем временем поел, поблагодарил хозяек и вышел во двор.

Теперь хотя бы из вежества следовало не удирать втихомолку, а побыть, поглядеть, может, даже чего Томиле пообещать.

Скоморох, очевидно, был сыт — сам не ел, довольно скоро выгнал бойцов на двор. Посмотрел на небо, помотал башкой и сплюнул:

— Не на лед же вас, дураков, сейчас вести!

— Тут, что ли, места мало? — удивился Данила.

— Им ко льду привыкать. Да там все размечено.

Что скоморох имел в виду, Данила понял, когда бойцы в коротких, по колено, тулупах встали в две кривые стенки, каждая — человек по пятнадцати. Расстояния между ними было сажени три, не больше.

— Равняйтесь! — приказал Томила. — Левый локоток — вперед! Чтоб как по струнке стояли! Питухи бесовы! Теребень кабацкая! Как еще крестов не пропили?!

Стенки подтянулись, бойцы, пихаясь, встали, как надобно.

Неторопливо вышел Трещала, голова его была обмотана полотенцем.

— Чело хорошо стоит, — оценил он ближнюю к себе стенку. — Правое крыло — ладно, левое — ни к черту!

Выйдя вперед, он оглядел и дальнюю стенку. Затем прошел меж ними и встал на краю, так, что скоморох с Данилой оказались напротив него.

— Шут с вами! Сходись, молодцы! — негромко велел он и махнул рукой.

— Петрушка, веди клин! — крикнул Томила. — Ну, с Божьей помощью…

Когда между бойцами оставалось шага полтора, не более, в одной из стенок произошло движение, она словно надломилась, и трое мужиков в самой середке, составлявшие чело, устремились вперед чуть быстрее прочих. Назвать это клином можно было с большой натяжкой, однако удалось на мгновение расколоть противоположную стенку.

Разом взлетели и опустились кулаки.

— Назад! Назад, сволочи! — заорал Трещала. — Не проспались! Я вас разбужу-то! Алешка, блядин сын! Петрушку упустили! Он-то проломился, а вы, сволочи, отстали!

И точно — противоположная стенка, подавшись под натиском чела и расколовшись, Петрушку-то пропустила — да и едва за ним не сомкнулась, отрубая бойца от товарищей.

— Это — клин? Клин это? Погибель это ваша! Позор это ваш! Посрамление это ваше! За такой клин пороть надо! — добавил Томила со всей возможной яростью.

Стенки разошлись.

— Вдругорядь! — приказал Томила. — Раньше времени не вылезать! Как крикну — ломи! — так и выходи в клин!

— А вы не мешайте, — велел другой стенке Томила. — Сейчас перед клином чуток расступитесь, пусть у них хоть раз правильно получится.

Данила смотрел во все глаза. Такое он видел впервые. Стенки сошлись вдругорядь.

— Ты что топчешься? — покрикивал на бойцов Томила. — Ногай, это я тебя учу! Это тебе на снегу, брат, хорошо топтаться! На Москве-реке вприскользь продвигаться придется, ног не отрывая! Хорош ты тогда будешь! Алеша! Бойчее!

До десяти раз сходились стенки, сперва учились клином продавливать противника, потом — расступаться и вновь смыкаться, чтобы успел выскочить надежа-боец.

С каждым разом Трещала все более и более трезвел. Наконец сорвал полотенце, под которым оказалась примотанная к дурной голове квашеная капуста, утерся им и швырнул в снег.

— Бабы подберут! Эх, нам бы еще деньков с пять! Кабы Бугая не сманили!..

— Прикажешь полную стенку пробовать? — спросил Томила.

— Да уж пробуй, что ли?

Бойцы построились в один долгий ряд. Томила принялся ходить вдоль него, переставляя людей. Что-то у него не заладилось, он хмыкнул, сердито почесал в затылке и повернулся к Трещале — мол, как же быть? Трещала развел руками — сам не понимаю…

— Ну, братцы, так кто же у нас встанет в чело? — спросил Томила. — Я выйду ломаться, а за мной должны быть — ну, хоть вы, Петрушка с Алешкой… Встаньте-ка сюда оба, поглядим…

— Мне нельзя, — возразил здоровенный, губастый, еще безбородый Алешка. — Я левое крыло держу, без меня оно развалится.

— Ты, Ногай?

— А хоть бы и я…

— Ты, Бажен?

— Я с Алешкой, ему одному крыло не удержать. А вместе мы приноровились.

Тут в калитку замолотили.

— Смешались живо! — приказал Трещала. — Кирюшка, отвори!

— Мало ли кого бесы несут? — шепнул скоморох Даниле. — Не подглядел бы, как стенка составлена.

Калитка отворилась, и в проеме встал дородный молодец, которого шуба делала поперек себя шире.

— Ну, высватали вы меня, черти! — объявил он. — Решил! За вашу стенку биться пойду!

— Гордеюшка! — воскликнул Томила. — Сокол ты наш! Орел! Надежа ты наш! Ступай сюда! Вот оно, чело! Посередке — ты, Гордей, справа от тебя Петрушка, слева — Ногай! Есть у нас чело! Коли сам Гордей-целовальник с нами — победа наша!

— Высватали, как же… — сказал один боец другому, так что Данила прекрасно слышал. — Гордейка-то из-под полы приторговывает, так ему пригрозили Земский приказ на него натравить…

— А ты, Трофим? — спросил Трещала хромого мужика, который незаметно вышел посмотреть, как учатся бойцы.

— На меня надежды мало, не поправлюсь, — отвечал тот. — Не обессудь, Трещала, ты же меня знаешь, я и в прошлом году был за тебя, и в позапрошлом.

— Ты боец ведомый, — согласился Трещала. — Вот тебя-то в стенке и недостает…

— Кабы только его… И Бугая сманили, и Афоньку, и Михея… Вот ведь скверная девка… — проворчал Томила. — Как ведала!.. А может, и ведала…

— Ты о ком это? — полюбопытствовал Данила.

— Да про Авдотьицу я! Может, знаешь — на Неглинке живет, от твоей кумы неподалеку!

Данила насторожился.

— Вспомнил, аль нет?

— Их всех не упомнить.

— Она ростом с Ивановскую колокольню!

— Теперь припоминаю… — И Данила выразительно поглядел на скомороха: мол, коли начал, так рассказывай! Тот, однако, крепко задумался.

— Вот что, молодец, — сказал, вдоволь надумавшись, скоморох. — Ты ведь с Соплей сговаривался?

— Было такое дело, — согласился Данила.

— Сейчас все стенки уж составились и вместе держатся, чтобы кого в последний миг не сманили. Есть у меня один боец на примете, я его ждал, ждал, а он носу не кажет, а сговаривались еще на Рождество, когда он на Москву приезжал. И охота мне знать, не у Сопли с Одинцом ли оказался. Мне туда нос совать нельзя, да и никому из наших тоже, а ты человек посторонний. Коли бы ты мне про него разведал — я бы тебе заплатил! Или бы Трещала тебя безденежно учить взялся! Да я и сам многому научить могу. Нам важно знать — там он или не там…

Данила усмехнулся: дивная зима выдалась, розыск с розыском схлестываются! Вспомнил, как Богдаш едва с подставной женкой грех не сотворил, — еле смех удержал. А тут еще бойцы в хитрости ударились…

— Сегодня-то не выйдет, — сказал он, опомнившись. — Меня с конюшен ненадолго отпустили. И то уж пора возвращаться.

— А я извозчика возьму! — пообещал Томила. — Птицей долетим!..

— На забор вспорхнем и все разглядим, — ехидно продолжил Данила. — Они, чай, тоже стерегутся.

— Да поедем, свет! Мы еще Бажена с собой возьмем! Ступай сюда, Баженушка!

— Нет, Томила. Сказано — нет, так и не пойду. Мне на конюшни пора. Все чистим, скребем! Передавали из Верха — государь опять к нам пожалует, да и не один.

— А с кем?

Говорить, что государь собирался взять с собой своего единственного сыночка, царевича Алексея Алексеевича, Данила не пожелал. Во избежание дурного глаза, да и не только глаза, царевичей являли народу лишь когда их уже впору было женить, а царевен — и вовсе никогда. Только самые близкие их и видели. То, что государь хотел сына учеными лошадками потешить, говорило о его великом доверии к конюхам.

— А с боярами и со стольниками.

— Ну, коли так… Бес с тобой, Данила, все одно — вместе пойдем! Провожу тебя малость. А ты завтра-то приходи! Учить тебя Трещала сейчас не начнет, не до тебя ему, а ты сам поприглядывайся!

Но оказалось, что не столько Томила Данилу провожал, сколько наоборот. И хуже того, пользуясь тем, что Данила все еще плохо знал Москву, хитрый скоморох повел его от Яузы по Солянке, а там близ Всехсвятской церкви постучался в некий двор.

За высоким забором сперва Томилу знать не знали и гнали гнилыми словами. Сколько он ни требовал торгового человека Перфишку Рудакова, сколько ни ссылался на молодого Трещалу, ответ был один: коли не угомонишься, страдник, кобелей спущу! И при том — точное указание направления, куда бы скомороху лететь через семь гробов с блядским присвистом.

Даниле эта унылая ругань надоела.

— Пойду я, — сказал он, — а ты тут сам разбирайся.

— Ты завтра приходи, — попросил Томила. — Трещала оклемается, совсем бодр будет, потолкуете. И узнаешь заодно, когда нашей стенке на лед выходить.

— Да разве не каждый день бои? — удивился Данила, несколько зим подряд урывавший хоть немного времени — посмотреть, что на реке делается.

— В иные дни конские бега, это — надолго. А стенок на Москве немало собирается, есть посильнее, есть послабее. Нам же, сильным, нужно знать, когда государь пожелает боями тешиться, тогда и выходить. А про то, может, только в понедельник и узнаем. Государь-то всякий раз, как из Кремля выезжает, указ пишет — кому за него оставаться.

— Даже когда на реку? — удивился Данила.

— Ему, государю, так положено. Вот ведь бесов Перфишка! Как его не надобно, так он тут и в ногах путается! Как занадобился — прячется! И от кого, сучий потрох, прячется?!

— Бог в помощь! — С тем Данила, кивнув, и поспешил прочь.

И, разумеется, не спросил у Томилы направления. Он понял, что забрел не туда, оказавшись уже чуть ли не на Мясницкой. По его расчетам, он должен был уже выйти к Кремлю, но прохожий, спрошенный о Кремле, очень удивился:

— Так ты не в ту сторону идешь!

Запутавшись окончательно, Данила надулся и решил вернуться назад, чтобы от Всехсвятской церкви пойти в нужную сторону. Шаг у него был скорый, тем более — парень рассердился, и потому он оказался там, где расстался с Томилой, довольно быстро.

К немалому своему удивлению, он увидел скомороха на паперти. Тот явно кого-то поджидал. И на вид был обеспокоен предстоящим разговором.

Данила обогнул бы церковь да и пошел прочь, но он заметил странного человечка. Ростом человечек был невысок, одно плечо выше другого, и кутался в большую волчью шубу так, что и нос не торчал, почему и вынужден был озираться не как добрые люди, а поворачиваясь всем телом. Томила стоял к нему спиной. Зайдя осторожненько справа, а потом слева, человечек словно бы хотел убедиться, что, явившись спереди, увидит приятеля, а не врага.

Это скольжение за скомороховой спиной показалось Даниле любопытным. Опять же — он не забывал, что скоморох каким-то образом причастен к суете вокруг деревянной грамоты. Потому и Данила проделал те же движения — зайдя слева и справа, хорошенько разглядел лицо человечка в волчьей шубе, обычное лицо, лупоглазое и почти безбровое. А потом, увлекшись, оказался настолько близко, что, когда скоморох, будучи тронут за плечо, обернулся, Данила лишь чудом не попался ему на глаза.

— Ну, убедился? — вместо приветствия спросил Томила. — И что ты такого натворил, что от людей прячешься? А, Перфилий?

— Погоди, будут после Масленицы деньги — и прятаться перестану, — ответил тот. — Мне именитые купцы обещали!

— Вот и я с тобой о том же говорить собрался. Отойдем-ка в сторонку.

— А что за дельце?

— Да у вас — товар, у нас — купец.

— Ты о чем, свет?

Данила, сделав несколько шагов, оказался за спиной у скомороха.

— Да о том товаре, что ты из муромских лесов привез. Что ж нам не предложил?

— А у меня все рассчитано, — с гордостью сказал человечек. — Коли Одинцу Трещалино наследство досталось, так к нему товар и доставлен.

— Побойся Бога! С чего это ты взял? Наследство-то — у молодого Трещалы!

— А как оно туда попало? Старый Трещала еще за два дня перед кончиной грозился, что внуку ни черта не достанется! Вот я и сказал кое-кому, что коли наследство — у Одинца, то и…

— Грозился да и передумал! Хочешь покажу?

— А покажи!

— А вот возьмем извозчика — поедем и покажу. Но коли наследство у Трещалы, отдашь нам товар?

— У Одинца забрать да вам отдать? С ума ты сбрел? Да ведь он меня убьет!

— А ты придумай, как тут изловчиться! Эй! Стой!

Томила с Перфишкой Рудаковым уехали, а Данила еще постоял несколько, дивясь тому, что к этому делу и наследство какое-то приплелось. Потом спросил дорогу у приличного человека — приходского батюшки, и по Варварке живо добежал до Красной площади, а там уж он дорогу знал.

На конюшне он первым делом отправился искать кого-то из своих, чтобы поведать о сегодняшнем розыске и его странном завершении. Богдаш запропал, а Семейка с Тимофеем сами имели рассказать нечто неожиданное.

— А знаешь ли, Данила, какое чудо нам с Тимошей сегодня явилось?

— Вам с Тимошей многое явиться могло.

Данила не любил, когда вот этак начинали, заставляли гадать, ломать голову, а потом с шуточкой все предположения опрокидывали.

— Ин ладно, скажу. Авдотьицу мы повстречали.

— Где?!

— А на Красной площади. А с кем была — это, свет, ни в сказке сказать, ни пером описать!

— Что ж не задержали?

— Куда нам ее задерживать, на нее иная управа нашлась, — сказал Тимофей. — Девка-то с женатым мужиком связалась, совесть потеряла! Вот их с тем мужиком жена вместе и застала. Крику было!

— Выходит, прав был Семейка — новый мужик ее из бань увел, а она и рада! — жестко отвечал Данила, очень этим делом недовольный. Уж до чего не любил собственной неправоты — словами не выразить.

— Да ты хоть спроси — что за мужик!

— А хоть бы и боярин Милославский!

— Подымай выше! — Оба товарища захохотали, и Семейка сквозь смех еле выговорил: — Да Стенька же Аксентьев!.. Дружок твой!.. Из Земского приказа!..

— Как — Стенька?..

— А как — у него спрашивай. Мы вышли пирога купить, глядим — Авдотьица твоя, и Стенька с ней! Она его вроде о чем-то просит, он отмахивается. Мы поближе подошли, — Тимофей развел ручищами. — И на тебе! Не одни мы их высмотрели — Стенькина женка там же оказалась!

— Тимофей ее еще раньше заметил да узнал, — поправил рассказ Семейка.

— Померещилось мне, будто она за нами плетется, ну мы и увильнули. А потом глядим — она мужа своего кроет в хвост и в гриву!

— А Авдотьица?

— А вот тут грешны мы тебе, свет, — упустили. Как Стенькина женка вылезла, так Авдотьица словно сквозь землю провалилась. Побоялась, видно, что с нее шапку и повязку сорвут, опростоволосят. Шуму-то было на весь торг!

— На кой ей тот ярыга сдался? — сам себя спросил Данила.

— Ну, хоть жива — и на том спасибо! — Семейка усмехнулся. — А что, свет, ведь ласковое теля двух маток сосет. Уж не помогает ли она и Земскому приказу за тем мертвым телом охотиться? И с них, и с нас берет, а, свет? Что скажешь?

Но Данила ничего сказать не успел. Послышались быстрые шаги, и в дверях шорной явился Богдаш.

— Ну, вот ты где! — воскликнул он. — Цел, невредим!

— А тебя-то где носило? — осведомился Семейка.

Богдаш махнул рукой — мол, и не спрашивай! Сел рядом с товарищем, стянул с головы меховой колпак, пятерней расчесал кудри и фыркнул совершенно по-конски: «Пр-р-р-р!»

Семейка и Данила переглянулись — странен показался им Желвак. Не пьян, не после бессонной ночи, а вроде малость не в своем уме. Богдан же уставился на Данилу, покачал головой — да и расхохотался.

— Пришибу я этого Тимошку, ей-богу, пришибу! Задавлю! — сквозь хохот выговаривал он. — Ему бы на пожаре переполохи подымать! Сбил меня с толку, старый дурак!..

Семейка и Данила одновременно приоткрыли рты — товарищ говорил загадками.

— Я за ним, как привязанный, да все кустиками, все переулочками, все огородами! — Богдаш выкинул вперед правую руку и уставил перст Даниле в грудь. — Ну, думаю, нарвется наш молодец, начнут его бить, а я тут-то и вынырну! Какое там! Хоть бы пес паршивый на него брехнул! Хоть бы убогий какой полушку клянчить стал!

— Так ты что же, Данилу охранял? — догадался Семейка.

— День зря потратил, за ним гоняясь! То в Хамовники, то на Яузу! Денег сколько ушло! Ну ничего, я их с Тимошки слуплю — будет впредь знать, как переполох подымать… — Тут Желвак вроде угомонилмя и перевел дух. — А, может, и не зря… Двор-то, куда тело привезли — это двор не простой. Там живет Аким Одинец, а он — боец ведомый, к нему люди учиться ходят, и он там сейчас стенку собирает — на Москве-реке биться. Вот куда тебя, Данила, заманивали, да не заманили.

— Мало было нам еретиков — теперь кулачные бойцы объявились! — возмутился Тимофей. — Помяните мое слово, товарищи, мы этот розыск в богадельне завершим! Или у немцев в Кукуй-слободе!

— На Крымском дворе, считай, побывали, — дополнил список причудливых мест Богдаш. — На Неглинке тоже. Чего затосковал, Данила? Ты этак всю Москву назубок выучишь!

Данила покосился на товарища — неужто Богдаш видел его метания по Солянке и теперь изощренно издевается?

Но нет — Желвак был весел, и только…

* * *

Наутро Стенька с Деревниным вместе отправились в приказ.

Деревнин сдержал слово — и ночевать пустил, и завтраком покормил, да только не мог удержаться — все любопытствовал, как же теперь подчиненный с женой разбираться будет? Может, окончательно рассорившись, заставит ее постриг принять? Такие случаи на Москве не раз бывали, и муж, освободившись, мог вторично жениться. Или сам с горя в иноческий чин пострижется?

— Да шут с ней! — отвечал Стенька. — Грамота бы нашлась!

— Хотел бы я догадаться, как к ней Белянин-то припутался…

— А коли его расспросить?

— Хорош я буду, когда он ни при чем окажется!

— А вдруг подскажет? Ниточку даст?..

— Шел бы ты, Степа, со своими ниточками! У него комнатные и сенные девки чудят, а я его про них расспрашивать стану!

— Так надобно ж ему знать, что у него в доме делается! — Вдруг Стеньку осенило, да так крепко осенило, что он даже встал, а потом в два прыжка настиг Деревнина и заступил ему дорогу.

По глазам подчиненного догадался подьячий, что тем овладела новая блажь.

— Степа! — грозно сказал он. — Степа, ты мое долготерпение не искушай!

— Гаврила Михайлович, так все же просто! Та девка Авдотьица на службе у Приказа тайных дел не состоит! И в Аргамачьих конюшнях не числится! Коли она помогает конюхам, то ведь за деньги! А мы ей больше предложим — она и расскажет нам все что надобно! И будем знать, что там у Белянина дома затевается!

— Погоди, Степа. Поживи с мое, так узнаешь: бабы не только за деньги что-то путное делают, а еще из любви на все идут. Полюбовник попросит — она и без денег все вызнает и донесет. Авдотьица твоя — девка молодая, пригожая, вольная, коли по торгу одна шастает, не может быть, чтобы никого у нее не было.

— Да Гаврила Михайлович! Ты бы на нее поглядел! Косая сажень в плечах, а ростом — с оглоблю, вот те крест!

Стенька несколько перегнул палку — девка до оглобли все же не дотягивала, но смысл вопля был правильный — кому такая зазноба нужна?

— Так тем более, Степа. Хочет молодцу угодить — не телом, так делом.

Стенька призадумался. Он видел Авдотьицу с Данилой. Но в ее любовь к этому блядину сыну что-то не верилось. Однако же конюхи занимаются этим делом сообща… И из всех четверых больше всего в избранники девичьей душе годится Богдан Желвак: он и ростом прочих повыше, и кудри удивительной желтизны, и короткая, словно топором подрубленная борода — с золотыми колечками.

Одно то, что, коли разумно действовать, удастся проучить Богдашку за позор, так вдохновило Стеньку, что об ином он и помыслить уже не мог.

— Гаврила Михайлович, я на торгу того сидельца найду, который ее знает, все о ней выспрошу! Гаврила Михайлович, вот она, ниточка!

Подьячий чуть не зарычал…

Стенька отыскал сидельца, коротко его расспросил и примчался в Приказ, когда трудовой день был в разгаре. И даже более того — это был последний трудовой день перед Масленицей, многое следовало привести в порядок, разложить, дописать, вернуть взятое на время в Разбойный и иные приказы. И успеть до того, как в соборах заблаговестят к вечерне. Обычно засиживались и позднее, но накануне Масленицы торопились — два дня мясоеда осталось, так хоть отъесться впрок, теперь до самой Пасхи ни кусочка скоромного уже не получишь, мясные лавки — и те почитай что на два месяца запираются.

Как ни отмахивался Деревнин, а выслушать подчиненного пришлось.

— Все так выходит, что лучше не придумаешь! — зашептал Стенька прямо ему в ухо. — Девка-то — с Неглинки! Ей не молодцу угодить, а денег бы побольше!

— Вот оно что…

— Так точно!

Деревнин задумался, покусывая почти до кончика ощипанное гусиное перо. Зазорные девки, случалось, копили на приданое. Всякая мечтала бросить ремесло и найти мужа. И тут можно было не живые деньги Авдотьице в руки дать, а кое-что получше…

— Вот что, Степа, я тебя научу…

Хорошо, что Стенька, выполняя обещанное, предупредил и Мирона, и Елизария, и Захара, и прочих ярыжек, что придет рослая девка — так чтобы не гнали, а сразу его, ярыгу Аксентьева, сыскали. Получив от мудрого Деревнина ценное наставление, Стенька ходил по торгу, исполняя свои обязанности, и мучался. Каждая минута ему часом казалась, и чудилось, будто от бесплодного ожидания седины в голове прибавляется.

Очевидно, Стенька был нужен Авдотьице не меньше, чем она ему. Они кинулись друг к дружке, как брат с сестрой, что десять лет не видались.

— Ну так пойдем сегодня к куму твоему, что ли? — спросила Авдотьица.

— А точно ли тебе те чеботы нужны? — задал вопросец с подбрыком Стенька.

— Нужны, свет!

— Пойдем-ка в тихое местечко, поговорим.

Тихое местечко он присмотрел заранее. Готовясь к Масленице, на Красной площади устраивали блинни, где честной народ мог прямо на морозце съесть пару горячих блинов — хоть со сметаной, хоть с коровьим маслом, хоть с икрой, хоть с осетринкой! Сейчас иные из этих шалашей, откуда на время сыропустной недели вывезли товар, пустовали, а иные от товара спешно освобождали, и Стенька их уже приметил. Сговорившись с сидельцем, пообещав, что пока тот с санями туда и обратно обернется, посторожить открытый шалаш, Стенька завел туда девку.

— Ну так с чего же ты взял, будто мне чеботы не нужны? — спросила она.

— Коли согласна крест целовать, что никому о нашем с тобой дельце не проболтаешься, — скажу.

— Да какое ж у нас с тобой дельце?!

— А то не знаешь! Целуй крест — так и будет разговор. Нет — так и нет. А разговор такой, что тебе от него большая польза будет.

Авдотьица вытянула из-под шубы большой крест-тельник на широком шелковом гайтане. Был он костяной, с коротенькими перекладинами, на скрещении же вырезан круг, а в круге едва различимая Богородица с Младенцем, под ней же в два яруса — смутные образы видных по пояс людей, по двое рядышком, надо полагать — святые Матфей, Лука, Иоанн и Марк.

— Родительское благословение, поди? — полюбопытствовал Стенька.

— От крестной остался. Ну так на что тебе крестное-то целование понадобилось?

— Целуй и говори — чтоб мне сквозь землю провалиться, коли кому расскажу, что у меня за дело с земским ярыгой… — Тут Стенька осознал, что на небесах его звание ни к чему, и поправился: — С рабом Божьим Степаном!

Авдотьица произнесла, что велено, и поцеловала крест.

— А теперь слушай! — Стенька приосанился. — Послал меня к тебе мой подьячий Гаврила Деревнин. И велел он передать тебе вот что. Есть у него, Деревнина, родная сестра, замужем за Казенного приказа подьячим. А чем Казенный приказ ведает, ты, поди, и сама знаешь.

— Какое мне до него дело? — искренне удивилась Авдотьица.

— Он государевым имуществом ведает, дура! — возмутился Стенька. — Всей тряпичной казной — и бархатами, и объярями, и атласами, что на подарки идут, и всякой домовой казной, и скорняками, и портными! Казенного приказа подьячий — это тебе почище иного боярина будет! Все его знают, и у государя он на виду, и все верховые боярыни его знают, и сама государыня!

— Так на что этому боярину девка с Неглинки сдалась? — прямо поставила вопрос Авдотьица.

— Коли окажешь ты нам, подьячему моему да мне, услугу, то кому следует замолвят за тебя словечко — и будешь ты, девка, взята в Верх!

— Верховой боярыней, что ли?

Определенно, Авдотьицу эта беседа и напыщенный Стенькин тон немало развлекали.

— Боярынь у государыни и без тебя немало. Да чтобы в верховые боярыни попасть, нужно хоть бы замужем раз побывать! — отрубил Стенька. — А мы для тебя вот что сыскали. Есть для государевой одежды и белья бабы-мовницы. Слыхала, что стирать государевы простыни возят на Москву-реку в запечатанных сундуках? Через одежду-то и белье многие чары творятся! Так что в мовницы не всякую возьмут, а только ту, за кого есть кому поручиться.

— Мало мне своей заботы со стиркой?

— Помолчи, сделай милость. Но коли баба или девка оказалась в Верху, то о ней уж сама государыня всю жизнь заботиться будет. Ежегодно и сукно, и атлас, и камку будет выдавать на летники или иное платье. А коли девка не замужем, то государыня велит своим боярыням ей мужа подобрать из своих же, из тех, кто государю служит, и приданое пожалует, и к венцу снарядит! Что примолкла? Из своих-то рук государыня в лохмотьях под венец не отпустит!

— Так ты меня в мовницы, что ли, зовешь?

— Я тебя никуда не зову, — Стенька, как научил его Деревнин, был горд. — Там на всякое место — по два десятка охочих баб! Без мовниц государь не останется! Но коли ты нам окажешь услугу, то и мы за тебя постараемся. Потом лишь не забудь на свадьбу позвать!

— А что за услуга?

Стенька возликовал — в голосе Авдотьицы была готовность на все, хоть бы и на блудное дело посреди торга, прямо в шалаше, лишь бы добиться места.

— А услуга такая. Тебя Аргамачьих конюшен конюхи по своему дельцу посылали. Не отпирайся — я своими глазами видел! И мы с подьячим моим знаем, что то за дельце, потому что и сами ним занимаемся. И мы даже знаем, что ты неспроста вокруг меня вьешься — а тебя конюхи о том просили, чтобы вызнать, далеко ли мы с моим подьячим продвинулись. Молчишь! То-то! Тебе не чеботы нужны!

Авдотьица и впрямь молчала, опустив глаза.

— И я знаю, чего те конюхи у купца Белянина ищут, — продолжал Стенька. — Вот как она туда попала — я в толк не возьму, но коли они вокруг белянинского двора крутятся — стало быть, она и там! Ну? Верно ли говорю?

Авдотьица быстро взглянула на Стеньку. Казалось, хотела задать какой-то вопрос, но передумала.

— Верно! — сам себя одобрил Стенька. — И что конюхи тебе платят — мы знаем. Да только им и заплатить-то нечем, им дьяк Башмаков много денег не даст! А коли мы с моим подьячим тебя на хлебное место устроим — тут тебе и кормовые, и подарки, и наряд подвенечный, и в крестные к твоим детям почтенные люди пойдут! Вот и подумай хорошенько! Сделаешь так, чтобы мы ее, треклятую, получили, а не конюхи, — сразу после Пасхи будешь в Верху! И в этом уж не ты мне, а я тебе крест целовать готов!

Авдотьица и это выслушала бессловесно.

— Да что ж ты, онемела? Язык на радостях проглотила? — удивился Стенька.

— Подумать надобно, — очень тихо произнесла она.

— Да что тут думать? Соглашайся, свет! А что сказать твоим конюхам — я тебя научу. Первым делом — об этом нашем сговоре молчи! Коли конюхи обо мне расспрашивать примутся — говори, обещал в Стрелецкую слободу к хорошему сапожнику сводить, что недорого берет! И коли они что про нее, окаянную, говорить начнут, — примечай, чтобы мне после пересказать! И коли проведаешь, где ее на белянинском дворе прячут, — ко мне беги! Вот и вся премудрость!

— Умен ты, Степан Иванович, — с неожиданным почтением молвила девка. — Знаешь, как дело повести. Я сейчас тебе ничего сказать не могу, потому что сама многого еще не понимаю, хитрят конюхи, а мне про свои козни не докладывают. Но коли что разведаю — дам тебе знать! Вот, погляди…

Она вынула из-за пазухи костяные четки, в которых через каждые десять коричневых щербатых зерен была большая бусина тусклого синего стекла.

— Поглядел, — отвечал Стенька.

— Коли кто к тебе прибежит и эти четки покажет — знай, что от меня. Сам меня не ищи — на Неглинке все равно не сыщешь. А я дам о себе знать. Только гляди, не обмани!

— И в мыслях не держал. Мы с Деревниным отродясь никого не обманывали!

На том Стенька с Авдотьицей и расстался.

Он еще подождал сидельца с санями, помог ему погрузить последний остававшийся в шалаше товар и поспешил в приказ.

По его довольной роже Деревнин понял — затея удалась.

— Я ж говорил — все они замуж хотят! А эта — других поболее, потому что ей-то выйти замуж труднее, чем обычной девке.

— Разве что государыня сама кому-нибудь жениться прикажет, да жениха к венцу под стрелецким караулом поведут…

— А это уже не наша печаль!

* * *

— Эй, Данила! — позвал Ваня Анофриев, входя с мороза в конюшенный теплый полумрак. — Тебя там домогаются!

— Девка? — обрадовался Данила.

— Женить тебя пора, — укоризненно заметил семейный человек Ваня. — Парень, наш с тобой одногодок.

— Ну так веди сюда!

— Чужого-то?

Данила оглянулся по сторонам — старших поблизости не было.

— Ничего, ненадолго!

Это оказался Филатка Завьялов.

— Бог в помощь! — сказал юный скоморох. — А я по твою душу.

— Передать что велели? — едва удерживая трепет, зародившийся в груди чуть пониже шеи, спросил Данила.

— Да она со мной пришла, тут поблизости, в Ризположенском храме. Можешь выйти-то?

Данила был полуодет — когда купаешь норовистого аргамака, и сам вместе с ним вымокнешь. Он накинул на голое влажное тело рубаху, сверху — чей-то опрометчиво оставленный в шорной тулуп, и задами перебежал от конюшен к Ризположенской церкви, которая всегда удивляла его своей величиной. Эту бы церковь — да положить набок, думал Данила, цены бы ей не было! Вся она ушла в высоту, народу там меж толстыми каменными столбами помещалось хорошо коли с полсотни.

За столбом и поджидала его Настасья.

Церковь была не тем местом, где куму с кумой обниматься. Они тихонько друг друга поприветствовали и отошли к самой стенке, чтобы не мешать добрым людям, желающим приложиться к особо почитаемому образу — списку с чудотворной Богородицы Печерской.

— Неужто все разузнала? — и с недоверием, и с восхищением разом спросил Данила.

Он пытался быть весел и даже несколько насмешлив, хотя неловкость испытывал невообразимую — его волновали полумрак, запах дорогого ладана, еще какой-то запах, идущий от нарумяненной и подбеленной Настасьи.

— Кое-что разведала, потому и прихожу. Точно ли вы, конюхи, Авдотьице за помощь деньги платили?

— Платили, и немалые. Там всей работы-то было — добежать, поглядеть да к нам прибежать… — Данила призадумался. — А потом ей совета спросить не у кого было, она сама розыск повела — да и удачно получилось.

— И за тот розыск ей хорошо заплатили?

— Вроде не жаловалась. Вот я и боюсь, что опять она сама что-то затеяла.

— Да ты уж про то толковал… Вот что, куманек, — сказала Настасья. — Не нравится мне это дельце. Авдотья-то не умна, а ум показать тщится. И тем гордится, что через умишко свой поболее иной девки зарабатывает. А умишка — с гулькин нос! Подрядилась одно дельце выполнить — да, видать, в том дельце и увязла, но только там конюхи ни при чем. И еще — сказывала подружкам, будто в Хамовники собралась…

— Когда?! — так и взвился Данила.

— А вот когда — не знаю, но сдается, что тому дня два… Мне Феклица еще сказала, что сперва из бань за ней девчонку присылали, потом и сама объявилась. Девки ей при баню, а она им — коли вдругорядь пришлют, так чтобы передать — она к самой Масленице придет, так пусть бы за нее подружки потрудились, она уж отдаст деньгами. И тогда же обмолвилась, что ей недосуг, надо засветло в Хамовниках побывать. Уж не по вашему ли дельцу туда ходила?

— По нашему-то по нашему…

Данила был готов сам себя кулаком по лбу треснуть.

Авдотьица и тогда, самовольно наняв извозчика и выследив похитителей мертвого тела до Хамовников, немало удивила конюхов недевичьей хваткой. Конечно, они понимали, что не избалованная боярышня, даже не купеческая дочка, даже не посадская девица из обычной семьи, а зазорная девка с Неглинки, привыкшая самостоятельно своей судьбой распоряжаться. Возможно, она, видя, что розыск — дело хлебное, и проведав что-то новое, решилась продолжить начатое, а потом уж и доложить Даниле, заодно стребовав с него гривенник или даже больше.

Но что такое она могла проведать?

Встретила ли одного из тех молодцов, что выкрали мертвое тело? Может, в другой скоморошьей ватаге, не Настасьиной, побывала и о замерзшем парнишечке важное услышала?

Данила мог только гадать, на что отважится сильная, рослая и охочая до хоть малой наживы девка.

— По другому твоему дельцу я розыск учинила, — продолжала Настасья. — Твоя милость знать хотела, не было ли драки между ватагами да не хоронила ли которая-нибудь ватага десятилетнего парнишку? Правильно я говорю, куманек?

— Правильно, кума.

— Так вот — ничего такого не было. Скоморохи совсем недавно на Москву приходить стали, делить нам пока было нечего. Есть которые весь год живут на Москве, промыслами занимаются, кто сапожным, кто еще каким. И только на Масленицу личины надевают. У меня Нестерка такой. Я до этих еще не добралась толком, они ведь тихо сидят. На Масленице только и станет ясно, кто к какой ватаге прилепился. Но из них никто бы в Земский приказ за мертвым телом идти не побоялся. Они на Москве — свои, чего им бояться? А наши веселые раньше времени сюда не приходят, чтобы неприятностей не нажить. Кроме тех, кто кулачным боем промышляет, — да они с собой детишек не берут. Парнишке десятилетнему при матери место. Вот кабы четырнадцать или пятнадцать — тогда уже можно понемногу и к бою приучать.

— А бывает, в иных местах и десятилетние на лед выходят, — вставил Филатка.

— Бывает! Покричать, кулачишками помахать, да и дёру — чтобы взрослые вслед за ними сошлись. Так это там, где сами боем тешатся, а на Москве ведомые бойцы весь город тешат, да и государя тоже! Тут не до баловства. Ну, что, куманек, доволен?

— Да уж доволен, — хмуро произнес Данила. Что-то во всем этом дельце одно с другим не вязалось, но он бы пока не мог сказать — что именно.

— Так мы пойдем, что ли?

Это был непростой вопрос, Настасья ждала на него двусмысленного ответа. С одной стороны, вызвала она кума с конюшен ненадолго, все необходимое сказала, пора и честь знать. Но с другой — мог же этот несуразный кум догадаться завести речь о следующей встрече!

Данила услышал лишь то, что прозвучало. Ну что же, подумал он, ей сейчас недосуг, задерживать — рассердится, и времени для встреч на Масленицу у нее точно не найдется. На Масленицу скоморохам — самая работа, когда еще столько денег огрести удастся?

— Да и я пойду… — глядя в пол, сообщил он.

Филатка — и тот был более ловок по девичьей части. Филатка-то понял, что прозвучало в вопросе хозяйки, и широко улыбнулся.

— Ну и Бог с тобой! — Настасья первая поспешила вон из церкви.

Данила сделал было шаг, но шепнул ему Филатка прямо в ухо такое, что он окаменел и позволил шустрому скомороху смыться вслед за Настасьей.

А слова эти были:

— И дурак же ты, прости Господи!..

Мучительно обдумывая Филаткино изречение, Данила вышел на крыльцо, поискал глазами Настасью — исчезла! — и побрел наугад. Он не хотел гнаться следом, не хотел еще что-то от нее услышать, да только ноги сами повели мимо Успенского собора через Ивановскую площадь и далее — сперва мимо приказного здания, потом мимо боярских дворов, и еще далее — к Спасским воротам. И непонятно для чего оказался на Красной площади. Там шел развеселый торг.

— Здорово, Данила! — окликнули из толпы.

Данила обернулся и увидел знакомого стадного конюха — Пахома.

Пахом нес службу на Хорошевской конюшне, в Москву наведывался нечасто, да и чего он тут не видал? Деревенская жизнь ему больше нравилась, там он сам себе хозяин, и домишко у него, и угодья, и при всем при том — государев человек, кто его такого обидит? И от приказных далеко, меньше начальства — меньше хлопот. Вот разве весной и осенью — когда приводят аргамаков и возников из Москвы попастись на сочных лугах да когда уводят обратно…

— Здорово, дядя Пахом! — отвечал Данила. — Что, пришел кулачным боем потешиться?

— Да Масленица же! — И стадный конюх указал на сопровождавших его подростков. — Пристали как репьи — возьми да возьми на Красную площадь! Дома им блины нехороши, а в Москве, в грязной блиннице посреди торга, — хороши! Вот и повез их всех — потешить. Возника с санками на Больших конюшнях поставили, вот — гуляем!

Данила оглядел Пахомову свиту.

Ребятки были ладненькие, тепло одетые, румяные. Взял он с собой троих, и двое наверняка братья-погодки, крепыши, и с лица — Пахомово отродье, тут уж и к бабке не ходи. Третий же парнишка, ростом повыше, был явно другого корня — у Пахомовых носы репкой, у этого — пряменький, чуть вздернутый, Пахомовы — щекастые, этот — скуластый.

— Твоих признаю, — сказал Данила. — А этот чей же?

— А этот — сирота, отец его на конюшне служил, да в чуму помер. Так мы его и взяли.

— С тобой живет?

— Нет, бабка у него уцелела, живет у бабки. И толковый парнишка — все на конюшне да на конюшне.

— Как звать-то тебя, конюх? — спросил Данила.

— А Ульяном, — с достоинством отвечал парнишка.

Было ему на вид лет тринадцать-четырнадцать, смотрел же строго, словно бы сразу отсекая шутки с шуточками.

— Суров ты больно, Ульянка, — заметил Данила.

— Бабка его избаловала, — пожаловался Пахом. — Один он у нее свет в глазу! Кабы не баловство — я бы на него и не нарадовался. Редко случается, чтобы раба Божия так кони любили! Жеребцов к нам летом с ваших, с Аргамачьих конюшен приводили, а жеребцы стоялые, норовистые, и погрызть могут запросто. Так к нему — ластились!

— Ишь ты! — Данила поглядел на парнишечку внимательнее. — Как это у тебя, братец ты мой, получается? Научи!

Очевидно, Ульянке померещилась в его словах скрытая издевка. И парнишка отвернулся, как если бы ему вдруг сделалось любопытно — что там поднялся за галдеж?

Другие же двое стали неприметно дергать и тянуть батьку за длинные рукава. На Красной площади, на торгу, в дни Масленицы столько соблазнов, а батька с чужим конюхом о всякой чепухе разглагольствует…

Но Пахом еще порасспросил Данилу про общих знакомцев и обещался на следующий день, будучи в Кремле, заглянуть с утра.

За время беседы Данила несколько остыл и пришел в себя. Помянув крепко, но беззлобно, всех своенравных девок, он поспешил на Аргамачьи конюшни. Там, идя по проходу меж стойлами, вызвал сперва Богдана, потом Озорного. Семейка куда-то запропал, и за ним послали Ваню.

Забрались все трое в шорную, где Данила и пересказал услышанное от Настасьи.

— Нескладица, говоришь? — Тимофей задумался. — Скоморохи, говоришь, ни при чем?

— А сдается, что девка права. Нечего им тут до Масленицы делать, — согласился Богдаш. — А которые на Москве поселились и ремеслом занялись — тем-то Земского приказа бояться нечего.

— Кабы просто парнишку потеряли, то и нечего бояться, — сказал Тимофей. — А тут — парнишку вместе с этой проклятой грамотой! Врет Настасья! И ты, Данила, своей просьбой, может, делу вред причинил. Она пошла узнавать, правду узнала — да и предупредила своих: мол, я вас не выдам, да и вы помалкивайте! Помяни мое слово — она скоморохов покрывает!

— Здешних, московских, что ли, покрывает? А какого рожна? — спросил Богдаш. — Они ей уж давно не свои! Что скажешь, Данила? Была меж вами когда речь о ее московской скоморошьей родне?

Данила помотал головой. Настасья вообще никогда и ни о какой родне ему не говорила.

— А откуда мы знаем, что тело для скоморохов выкрали? — продолжал Богдаш. — От одного лишь человека, от девки, то есть! От той долговязой Авдотьицы!

— Настасье есть для чего врать, — не уступал Тимофей. — За своих вступилась. И уж больно скоро все разнюхала. А Авдотьице для чего врать? Что ей сказали на том дворе в Хамовниках, то и нам должна была пересказать, за то ей и деньги плачены. А, Данила?

Данила кивнул.

— Выходит, одна из двух девок неправду говорит! — сделал вывод Богдаш. — И поди знай, которая!

— Обе врут, — буркнул Тимофей. — Ты что, баб не знаешь? Им вранье слаще меда…

— Ну уж нет! Либо скоморохи выкрали, либо не они! Так что, брат Тимоша, тут лишь одна врет! А вторая-то правду говорит! — со смехом возразил Желвак.

Данила отмалчивался. Если товарищам этот словесный розыск был загадкой для ума, то парня он по живому мясу резал. Данила не мог взять в толк — за что ему такое?!

Если Авдотьица — то почему? Что ей Данила плохого сделал? Он, может, единственный никогда не сказал гнилого слова про ее избыточный рост. И платил по уговору…

Если Настасья — опять же почему? Потому ли, что целоваться полез?!

Будь Данила чуть постарше и поопытнее, то и знал бы: девка не на того обижается, кто пристает с поцелуями, а на того, кто не пристает.

Трудно человеку, живмя живущему на Аргамачьих конюшнях в обществе холостых мужиков, разбираться в тонкостях бабьего зловредного норова. Данила же сейчас обязан был разобраться, иначе непонятно, в какую сторону дальше двигаться. И потому он сгоряча решил припомнить все плохое, что знал про обеих девок.

За Настасьей числилось немало грехов — где-то в глубине души Данила, очевидно, и жениха ей не мог простить, того убитого прошлой зимой Юрашку Белого, — включая и отчаянное вранье, на которое даже дьяк Башмаков купился. За Авдотьицей Данила грехов не знал — с кем-то, конечно, жила невенчанная, но он этих людей в глаза не видывал…

— Что надулся, как мышь на крупу? — спросил Тимофей. — Не хочешь на кумушку напрасный поклеп возводить? А она тебя разве пожалела? Ты вспомни, как через ее вранье чуть тебя Разбойный приказ не загреб! Спасибо скажи Богдашке да дьяку Башмакову — отстояли! И спина цела осталась!

Это был веский довод — назвавшись другим именем, присвоив себе чужую судьбу, Настасья навела розыск на человека, по которому давно кнут и дыба тосковали, да и пропала, а потом подлинное ее звание с ремеслом и выплыли на свет Божий. Данила же и впрямь чудом тогда спасся.

— Нет веры твоей куме! — Тимофей выкрикнул это так убедительно, что Данила кивнул. — Нет! Авдотьица — та душой пряма! За деньги трудилась! А Настасья — как лисий хвост, туда-сюда, туда-сюда!..

И показал рукой, как рыжий хвост, чиркая по снегу, заметает следы.

— Постой, постой! Тоже ангела непорочного сыскал — Авдотьицу! — возмутился Богдаш. — Хорош ангел с Неглинки! За деньги еще и не то сотворит!

Данила поглядел на Желвака с надеждой — вот бы сейчас товарищ объяснил, что Настасья не может быть виновна во вранье, а как раз Авдотьица — виновна!

— Данила! — Тимофей окликнул его яростно и грозно. — Не дай девкам себя вокруг пальца обвести!

— Меньше его слушай, Данила. Одна-то ведь точно правду сказала! — перебил Желвак.

— Сдается мне… — начал было он.

Оба товарища разом притихли, потому что за Данилой такое водилось — ни с того ни с сего догадаться о сути происходящего.

А он и высказать свою мысль боялся.

Не могла ему соврать Настасья, и все тут! Год назад — могла, и без всяких затруднений. Да и как врала — пылко, страстно, от всей души! Сейчас же — нет, нет…

Он вспомнил, как она коснулась пальцами его щеки. После такого прикосновения вранье было бы предательством. А на предательство Настасья не способна. Он вспомнил, как она мстила за убитого жениха — и ведь не любила же всей душой, просто по-бабьи к сильному и надежному мужику в трудный миг прилепилась…

Касалась ли Настасья вот так Юрашкиной щеки? Обнимала ли его так?..

То, что спаяло их тогда, ощущалось Данилой как цепь, длинная и тяжелая, обмотавшая их в миг объятия с ног до головы, и вес той цепи непременно должны были ощутить оба, не он один. Он не стал бы говорить красно и не дожил до таких лет, чтобы знать: то, что не сбылось, соединяет порой сильнее самого горячего брачного ложа. Но он чувствовал, что сила их безнадежного объятия — не сила его и ее рук, а совсем иное.

— Ну так — сдается тебе? — пришел на помощь Богдаш.

— Авдотьица врет.

— С чего ты взял? — возмутился Тимофей.

— С чего бы ни взял — давай-ка этот домысел обсудим, — Богдаш наконец-то скинул с плеч шубу, и она, вовремя прижатая спиной к дощатой стене за лавкой, давала ему и тепло, и удобство. — С чего бы вдруг до гостевания у Одинца Авдотьица нашу сторону держала, а потом — переметнулась?

— Переманили, — хмуро предположил Данила. Ему и про Авдотьицу плохо думать не хотелось.

— Как — переманили? Поймали на вранье и сказали: ну-ка, девка, рассказывай, кто тебе заплатил за розыск, а мы заплатим вдвое?

— И такое быть могло, — согласился вдруг Тимофей. — Она деньги любит.

— А могло быть иное — среди бойцов былой полюбовник сыскался, — заметил Богдаш. — У Одинца с братией сейчас денег-то немного, у них после Масленицы деньги появятся. Коли хорошо повоюют. Так, может, не деньгами ее взяли, а лаской.

— Насчет ласки тебе, конечно, виднее, — Тимофей прищурился. — А, может, и медную сковородку подарили…

— Да чтоб те с места не встать! — Богдаш вскочил, шуба рухнула наземь. — Вот те крест — куплю ту сковородку да по лбу тебя тресну!

Данила, ужаснувшись, схватил товарища в охапку.

— Да ладно тебе, — сказал ему, даже не приподняв зада от лавки, Тимофей. — Ему до сковородки бежать далеко, пока добежит — остынет.

И Данила вспомнил Семейку — вернее, тот позорный час, когда Семейка, не сходя с места, не повышая голоса, спас его от Сопли. Что-то было в их повадке одинаковое, в голосе — малость с ленцой, во взгляде, явственно говорившем: лучше отойдите, люди добрые, не то рассержусь… Надо было как можно скорее освоить эту мужскую науку — говорить негромко, без гнилых слов, и внушительно, как полный сил батька — с сыновьями-подростками, которых при нужде несложно и выпороть.

— Пошли, Данила, — Богдаш двинул плечами, показывая, что объятие не к месту. — Пошли, вдвоем все обговорим. Так что ты толковал — переманили Авдотьицу? Давай-ка сначала.

Они вышли в проход между стойлами, оставив Озорного в одиночестве размышлять о медных сковородках. Богдаш, не оглядываясь, пошел вперед, накинув на одно плечо шубу, Данила — за ним, вспоминая…

Вспоминал же он — что такого ему толковала Авдотьица, когда прибегала в последний раз?

Вызвала из конюшен, встала с ним у ворот, чтобы все видели — молодого конюха подцепила (таково было мнение искушенного Желвака), стала расспрашивать, не нужно ли сбегать куда — она, мол, с охотой…

И тогда же Данила, вспомнив про ее удачный розыск в Хамовниках, пошутил… пошутил… что-то он ей такое сказал смешное, на что она рассмеялась и подтвердила свою готовность хоть пешком по льду в те Хамовники бежать… и еще смеялась, что не худо бы всех соседок допросить, на что Данила ей сказал…

Парень призадумался.

Он ответил, что это вряд ли потребуется, имея в виду, что вот-вот должна сработать ловушка, а тогда уж розыск двинется вперед семимильными шагами, найдутся те налетчики, что похитили деревянную грамоту у подьячего с ярыжкой, и от них можно будет тянуть ниточку в Хамовники, а не наоборот…

Авдотьица так явственно домогалась еще работы и, соответственно, денег, что Данила даже почувствовал себя неловко. Девка ему нравилась, он и не подозревал, что в ней такая неукротимая жадность завелась. Потому он и распрощался с Авдотьицей поскорее — выскочил-то на мороз в одном зипунишке, да и дела на конюшне сами не делаются.

— Я вот о чем тревожусь, — честно признался он, когда Богдаш привел его в другое тихое местечко, самому Даниле прекрасно знакомое, — у водогрейного очага. — Не сказал ли я ей чего лишнего? В последний-то раз она прибегала перед тем, как мы за табачниками гонялись. Она все спрашивала, не надобно ли еще в Хамовники? А ей-то чем Хамовники полюбились? Я, может, ей сказал, что больше они нам не нужны, и она…

Объяснить, какой вывод сделала Авдотьица из его слов, Данила не мог, хотя чувствовал — дело неладно.

От очага шло ровное и сильное тепло. В первую Данилину конюшенную зиму уж как он это сооружение проклинал! Сколько сюда ведер ледяной воды перетаскано! Очаг вместе с вмурованным в него огромным котлом стояли в дальнем углу, на случай, если начнется пожар — чтобы не сразу на стойла огонь кинулся. Конюхи, что носили к стойлам ведра с теплой водой, по дороге половину выплескивали — а кому по воду бежать? А Данилке…

— Она обезопасить тот двор в Хамовниках хотела, — понял Богдаш. — Стало быть, у тех людишек, у Одинца с Соплей, совесть нечиста. И была нечиста еще до того, как они того сторожа при покойниках треснули и тело вывезли. Вот тебе еще довод — всякий разумный человек, чем кулаками махать, попытался бы тело выкупить. А эти сразу — в лоб! Оно и видно — стеночники! Хотя Одинцу пора бы и поумнеть — я о нем слыхивал как о хорошем бойце. Говорят, старый знаток его охотницкому бою обучал.

— А тебя кто учил?

— А я не на Москве учился. Меня маленьким отсюда увезли, и вернулся я уже… — Богдаш замолчал, явно припомнив нечто малоприятное. — А потом вспомни, как у приказных грамоту отняли! Тоже ведь — набросились, прибили да и удрали. Одно к одному — кулачные бойцы потрудились!

— И похоже, кто тело выкрал, тот и грамоту отнял, потому что уж тело-то с грамотой прочно связано! — воскликнул Данила. — Стало быть, Одинец, или кто там у него умный, потому Авдотьицу раскусил, что ждали неприятностей! Может, грамота и по сей день там обретается?

— Поди знай! Коли неприятностей ждали, так и перепрятать могли. Гляди! Тащится!

К водогрейному очагу неторопливо шел Тимофей. Его встретили молчанием.

— Я вот подумал, — сказал Озорной, — что и сегодня-то мясные пироги дешевы, а завтра и вовсе за бесценок пойдут, должны же пирожники от последних припасов избавиться, не то — пропадут. Что, коли завтра с утра запастись да и устроить хороший обед? И на Кормовом дворе тоже все подчищать начнут. Я вот после вечерни туда загляну — авось и нам чего перепадет, не все же повара с кухонными мужиками по домам растащат.

— А загляни, — позволил Богдаш. — Вон Семейка собирался с сестрой сговориться, чтобы блинов нам напекла. По сколько скидываться будем?

Блинов и кроме как у Семейкиной сестры можно было раздобыть в большом количестве. Но конюхи не хотели жевать их на морозе, впопыхах, они хотели достойно сесть за стол, перепробовать все приправы, и выпить в меру, и неторопливо съесть столько, сколько брюхо примет.

Пока обсуждали будущие блины, явился и Семейка.

Вновь конюхи свели вместе все, что узнали, охотясь за неуловимой грамотой…

— Завтра с утра, свет, пойдешь к тому Трещале, — решил Семейка. — Купца с товаром, говоришь, скоморох поминал? А ты погляди, не появился ли в Трещалиной стенке кто новый. Ведь они, сучьи дети, не только ведомых бойцов из стенки в стенку переманивают, они еще и новых приводят да до поры в тайне держат! Отыщет такой замухрышка Перфишка где-нибудь в Пустозерске тамошнего надежу-бойца, сманит в Москву, прибережет его какой-нибудь Трещала до последнего — да вдруг и выпустит! А есть купцы и даже бояре, кого хлебом не корми — дай боем потешиться! И они стенке, которая им полюбилась, и вино выставляют, и денег дают. Вот и Перфишке перепадет.

Данила слушал, кивал, увязывал Семейкины слова с тем, что знал и подметил сам.

— Больше толку было бы, коли бы я к Одинцу пошел, — сказал он. — Но только с Соплей у меня дружбы не выйдет. Я с ним уже сцепился — сам до сих пор не пойму, что он на меня налетел?

— Чего-то они с Трещалой не поделили, — ответил Семейка. — Сам же говорил — наследство чье-то, что ли. И Сопля вздумал, будто тебя Томила для чего-то в «Ленивку» подослал. Завтра с утра к Трещале с Томилой и беги! А мы твою работу выполним.

Так Данила и сделал.

Это было воскресенье — последний день перед Масленицей. Очевидно, Трещала считал учебные бои тяжким трудом — бойцов не гонял, они слонялись по двору, иные схватывались биться, иные отдыхали, некоторые вообще отсутствовали. Данила велел вызвать скомороха. Целовальник Гордей, признав парня, повел его в дом.

— Бог в помощь! — сказал Данила и перекрестился на образа.

— Заходи, раздевайся! — предложил Томила. — Заодно и поможешь.

На полу у печи стояли два немалых глиняных горшка. Томила, сидя на лавке, прикладывал к ним поочередно кусок тонкой черной кожи. Похоже было, что он собрался обвязывать их по горлу, как это делают с маленькими горшочками, наполнив их горячим вареньем. Тут же, на краю лавки, лежали мокрые веревки.

— Давай-ка пособи, — сказал Томила, беря горшок на колени. — Придерживай кожу-то, а я обхвачу.

Он взял кожу, которая, оказывается, уже была вырезана кругом, чуть больше двух пяденей в поперечнике, наложил на горловину, чуть присобрал и показал Даниле, как обхватить горшечное устье ладонями. Потом накинул петлю из мокрой веревки и затянул. Быстро и ловко вывязав узел, он вернул горшок к печке.

— Половина дела сделана! — воскликнул он и взял второй кусок кожи.

Когда управились с другим горшком, Данила спросил, для чего такое сооружение может понадобиться.

— Да это же накры! — удивился скоморох. — Большие накры, в какие палками бьют! Погоди, веревка высохнет, туже натянется, тогда я их доделаю!

Он показал на две деревянные подставки, неприметно стоявшие в углу. Каждая была о четырех чурбачковых ножках и с круглым вырезом посередке, чтобы надежно установить горшок.

— Без накр скомороху на Масленицу нельзя, — продолжал Томила. — Вот видишь, веревочки свисают? Так я ими накры к подставкам привяжу, так оно надежнее будет. А потом и между собой горшки свяжу, чтобы их при нужде через конскую шею перекинуть можно было. Раньше-то с накрами в битву хаживали! Так на лошадях и везли!

Тут Данила вспомнил — летом, когда ходили с Семейкой к купцу Белянину посмотреть скоморошье представление, в переполохе как раз накры и были позабыты. Видать, так они тогда и пропали, если Томила новые мастерит.

— А для кулачного-то боя они зачем? — спросил он.

— Людей созвать, сигнал к началу дать, чтобы к боевой черте идти. Под них стенке хорошо наступать — бьют-то сперва все разом. И коли бой не заладился — накрачей бить в накры перестанет, бойцы разойдутся.

— И что — неужто услышат, поймут и разойдутся?

— Так заведено. Когда одна стенка другую за потылье выгонит, тоже накрачею знак дают — он умолкает.

— А сегодня учиться будут?

— Воскресенье же! Сегодня все отъедаются, кому надобно — лечится. Я вот буду Лучку обучать. Нарочно для него накры перетянул.

Скоморох пошлепал ладонями по черной коже — накры зарокотали.

— И что же, ты все время с бойцами на льду будешь? — Данила, видя, что сейчас не до него, все же норовил хоть малость вызнать. — Ты же сам-то драться не станешь?

— Коли Трещала с кем выйдет в охотницком бою силами померяться, то, может, и я за него в стенке встану. Трещала-то посильнее меня будет. Если сыщется какой дуралей, так я с ним схвачусь, а с достойным поединщиком — он. У нас тут, Данила, свои расчеты!

В сенях раздались шаги, вошел Лучка в полушубке с длинными, едва ль не по колено, рукавами и сложенной вдвое рогожей под мышкой. В рогоже была какая-то доска вершка в полтора толщиной.

— Вот, сладил! Веревки высохнут — начнешь привыкать. Что это у тебя — гусли?

— Молодцы просили потешить, я и принес, — Лучка скинул полушубок, достал из рогожки большие старые гусли, сел, положил их на колени, ущипнул разом две струны, поморщился и стал крутить колок.

Тут же в сенях опять затопали, дверь приоткрылась и на несообразной с человеческим ростом высоте появилась бородатая башка.

— Ну, скоро ли?

— Да погоди ты! — прикрикнул Томила, но, видать, слишком велика была страсть бойцов к потехам: еще одна голова образовалась под первой, еще кто-то загрохотал сапогами вверх по лестнице: и стало ясно, что сейчас набьется полная комната народу.

— Как по морю, как по морю, морю синему, — негромко, пробуя голос, пропел Лучка.

— Да что ты про море-то? Ты срамную спеть обещал! — возмутился заглянувший первым боец.

Томила взял у Лучки гусли и сам подкрутил колки.

— Бес с вами, заходите, я вам сам спою! — позвал он стеночников. — Но потом чтоб по домам! Нечего тут околачиваться! Не то опять, как в прошлом году, сцепитесь — и некому будет на лед выходить!

И сам пропел, сообразуя звучание голоса со звоном струн: «Как по морю, как по морю…»

— Да на кой нам твое море-то?! — возмутилась стенка.

Она едва ли не вся оказалась в комнате, и Данила отступал, пока не оказался в самом углу под образами.

— Могу и срамную! Мы, веселые, на это горазды! — Томила провел пальцами по гусельным струнам, они тихо отозвались. — Ну, не любо — не слушай, а врать не мешай!

И рванул струнки, и пустил звон, другой, третий, да так уверенно, что мужики притихли.

И запел-заговорил, с подмигиваньем, с ухмылочкой, с весельем в голосе:

— А стать почитать, стать сказывать! А и городы все, пригородья все, малую деревню — и ту помянуть! А во Нижнем во славном Нове-городе, там в бубны звонят, в горшки благовестят, да помелами кадят, мотовилами крестят, стих по стиху на дровнях волокут!

— Срамное где?! — возмутился кто-то молодым баском.

— А во городе Руде нашла девушка муде!..

— Ого!!! — Слушатели перебили скомороха дружным и счастливым хохотом.

Томила, не смущаясь, поиграл со струнами, пока хохот не притих, и продолжал безмятежно:

— Нашла девушка муде, притачала их к…

Он поднял глаза на слушателей, как бы спрашивая — ну так куда же? И они ответили стремительно, дружно да складно, что вызвало новый хохот.

Скоморох пропел то, что получилось, и завершил потешку:

— Оглянулася назад — хорошо ли висят?!

— Еще! Еще давай!

— А любил я кобылу, коневу жену, она лучше, кобыла, поповой жены! Она денег не просит, в глаза не глядит, ах, в глаза не глядит, целовать не велит!

— Ох!.. — Молодцам уже и смеяться было нечем, но Третьяк только входил во вкус, и прибаутки одна за другую цеплялись, знал же он их превеликое множество.

— А любил я поповну под лестницею, а за то меня кормила яичницею! А любил самое попадью под мостом, а за то меня кормила хво-рос-том!

Он пустил громкий струнный перебор — и замер с поднятой над гуслями рукой:

— Потешил? Выметайтесь!

— Каждому свое спеть надобно, — объяснил он потом Даниле, уже отдав Лучке гусли и пробуя пальцем веревку на накрах. — Вон молодцы — жеребцы стоялые, им такого спеть, чтобы ржали. А то, бывает, вдовая купчиха или даже боярыня тихомолком веселых позовет. Ей другое, чтобы с девками да с комнатными бабами посмеялась да разожглась…

Он тихонько запел:

— А матушка дочери говаривала, говаривала да наказывала: а капуста в масле — не ества ли то, молодица в шапке — не девка ли то, а веселый молодец — не утеха ли то? А и ела чеснок — отрыгается, целовала молодца — то забыть нельзя!..

Томила резко оборвал припевку и вздохнул, что для скомороха было уж вовсе неожиданно. Вспомнилось, видать, унылое… Но стыдным показалось скомороху тосковать у всех на виду, он выхватил у Лучки гусли и рванул струны самым разудалым образом:

— Во хорошем, во зеленом садочке гуляла душа красна девица!..

Он повторил эти слова и продолжал песню с каким-то скрытым, потаенным удальством:

— Гуляла душа красна девица, увидал удалой добрый молодец. Не моя ли то жемчужинка катается, не моя ли то алмазная катается? А уж я бы ту жемчужинку проалмазил, посадил на золотой свой спеченик…

Данила удивился незнакомому словцу — что бы такое у молодца могло быть золотым?

— Посадил на золотой свой спеченик, ко яхонтам, двум камушкам, придвинул!..

И опять Томила резко оборвал песню.

— Спеченик — это что такое? — спросил Данила.

— А непонятно?

— Другое же слово есть!

— Другое — не во всякую песню лезет.

Данила вспомнил — ходил с Тимофеем в церковь, слушал проповедь, и батюшка на всю церковь, громогласно, называл то, что в Божьем храме произносить грешно, не менее коротким, но более благопристойным словом «уд».

— Можно и так, — согласился скоморох, — да скучно получится. А спечеником у нас деревянный гвоздь называют.

— Трещала-то сегодня будет? — спросил Данила.

— Трещала у богатого купца обедает. А потом к другому зван.

— Чтобы те купцы стенке денег заплатили?

— Там все куда занятнее! Иной купец по-простому платит: полюбилась ему стенка, потешила его, он и дает старшему три или пять рублей, чтобы между молодцами разделить. Да только не те это деньги, ради которых рожу под кулак подставлять.

— Поединщики за охотницкий бой больше получают?

— За охотницкий — больше. Да ведь тебе не для того учиться надобно, чтобы на лед выходить. Я вас, конюхов, знаю — у вас другое на уме…

— У тебя-то у самого что на уме? — неожиданно для себя спросил Данила.

Скоморох вскочил с лавки.

— А ведь я чуял! Ты неспроста к кулачным бойцам заявился! Чего тебе от нас надобно?!

И он, возможно, сам того не осознавая, собрал свое ладное, опытное тело в стойку — левым боком вперед, левый кулак — к груди, правый — готов пролететь по дуге и обрушиться сверху.

Данила мог бы повторить то, до чего додумался третьего дня скоморох, — повздорил с Богдашкой или с кем-то безымянным, не суть важно, охота посчитаться. Это и враньем-то великим бы не было — Данила сильно хотел разобраться с Соплей. Но сейчас, видя угрозу, он вдруг вспомнил о своей шляхетской гордости.

— А коли чуял — так сам знаешь, чего мне надобно!

— Вот оно что?! И кто ж тебя подослал? Молчи! Сам знаю! Нет у меня! Шиш он получит!

Лучка, изумленный такой стремительной переменой настроения, только поворачивал голову от Данилы к скомороху и обратно.

— А вот как закричу — слово и дело государево… — негромко пригрозил Данила.

— Кричи! Кричи! Соседи к шуму привыкли! Да не надсадись! Куда-а?!

Тут лишь до парня дошло, что скоморох в ярости, что удалось нашарить у него больное место, но толку с того будет мало — Томила готов бить, и бить насмерть!

Данила кинулся напролом!

Бывают мгновения, когда голову следует уволить от принятия каких бы то ни было решений, а всю власть предоставить рукам и ногам. Данила еще мог бы объяснить, почему оттолкнул подскочившего к нему Лучку, но о том, что сам он успел метнуться вбок, к лавке, догадался лишь тогда, когда предмет, им подхваченный за края обеими руками и вознесенный ввысь, был со всей дури надет на голову Томиле.

Одновременно кулак скомороха, вылетев сбоку, так огрел парня по шее, что тот улетел к стенке.

Все же Даниле повезло — он успел кое-как уйти в скрут. Болезненная наука, которую так сурово преподал ему Богдаш, втемяшилась-таки в косточки и в жилочки. Поэтому Данила, улетая, чуть ли не в воздухе развернулся, продолжая начатое скрутом движение, и, всего на миг оказавшись к противнику спиной, проскочил вдоль стены. Сила движения опять повернула его, и он, двинув одним локтем орущего Лучку, а другим — обалдевшего и почему-то бездействующего Томилу, оказался в сенях. Оттуда прыгнул на крыльцо, сбежал вниз и опрометью понесся к калитке.

— Имай его! — пронзительно завопил Лучка, но было поздно.

Те из бойцов, что повернулись к крылечку на этот вопль и увидели стоящего в дверях скомороха, уже не успевали настичь Данилу.

— Кобеля спускай! — кричал сверху Лучка.

Но и это приказание опоздало — Данила выскочил на улицу. Некоторое время он бежал, потом перешел на шаг. Пронзительный голос Лучки словно застрял в ушах — хоть прыгай на одной ножке, чтобы его оттуда вытряхнуть.

— Ишь ты, имай его… — пробормотал Данила.

И тут голос снова возник в голове, прозвучал самый первый отчаянный Лучкин крик:

— Гусли!!!

И Данила наконец-то осознал, каким головным убором снабдил неприятеля.

Он рассмеялся. Все было замечательно! Даже то, что колпак с меховой оторочкой остался в Трещалином доме. Горячая голова не нуждалась ни в каких колпаках! Легкие пушистые волосы, радуясь свободе, вскинулись, каждый закурчавился на свой лад.

С этим ощущением нечаянного праздника Данила быстрым шагом несся к Аргамачьим конюшням. Он знал, что услышал от Томилы очень важные слова, и торопился скорее их обсудить с Семейкой, Богданом и Тимофеем.

Товарищи, услышав в шорной про это новое похождение, только руками развели. Первым опомнился Тимофей.

— Сам же ты, аспид, своими руками дверь к тому треклятому Томиле закрыл и засовом заложил! На какой козе мы теперь к нему подъедем?!

— Да я ничего плохого не хотел! Он сам как с цепи сорвался! — оправдывался Данила. — Он… он…

Парень хотел как-то объяснить Тимофею, что Томила был чем-то сильно озабочен, что вел себя как человек, ожидающий беды и так измученный этим ожиданием, что начало неприятностей вызывает в нем нехорошую, бешеную радость. Но слов не хватило.

— Погодите, светы мои! — прервал их перебранку Семейка. — Давайте-ка все еще раз с самого начала повторим. Ты, Данила, слышал, как скоморох с Перфишкой Рудаковым сговаривались.

— Слышал, да не все. Они же на извозчике укатили! Что же мне было — за санями петушком бежать? — огрызнулся разгоряченный Тимофеевыми упреками парень.

— А что, Богдаш, не заняться ли нам делом? — спросил Семейка. — Мы ведь до сих пор аргамакам гривы не подровняли. А коли завтра государь пожалует? То и скажет, что дармоедов кормит!

— Твоя правда, — согласился Желвак. — Чем ругань слушать — лучше потрудимся.

И остались Тимофей с Данилой вдвоем.

— С дураком свяжись, так сам дурак станешь, — загадочно заметил Тимофей и тоже удалился.

Данила остался в шорной, очень недовольный и совершенно не расположенный к размышлениям. Конюшни были чисты, во всех стойлах лежала чистая ржаная солома, кони — здоровы и веселы, а к такому ответственному делу, как стрижка грив и хвостов, его еще не подпускали. Стало быть, одно и остается — думать… и что там говорил Семейка?..

Семейка предлагал начать словесный розыск с той самой встречи Томилы и Перфилия Рудакова. Встреча, с точки зрения Данилы, была чересчур короткая. О чем-то эти двое еще сговаривались в извозчичьих санях, но при Даниле Томила упрекнул Рудакова, что тот не знает, к кому на самом деле попало Трещалино наследство.

Рудаков думал, будто оно досталось Одинцу. Томила утверждал, будто молодому Трещале. И если бы Перфишка знал, кто получил наследство, он бы доставил некий товар из муромских лесов не Одинцу, а Трещале. Что же это за товар, который непременно надобно везти только к наследнику? И почему Томила, решив это дельце по справедливости (коли повез Перфилия смотреть наследство, так ведь и показал, и товар заполучил!), так недоволен и со всех сторон ждет подвоха?..

Данила выскочил из шорной и побежал между стойлами. Ему нужны были Семейка и Богдаш — на Озорного он обиделся.

— До чего додумался, свет? — спросил всегда благожелательный Семейка.

— А вот до чего! Мне и Сопля, и Томила про старого Трещалу толковали. Одинец с молодым Трещалой его наследство никак не поделят. Так не поискать ли нам старого Трещалу?

— На кладбище, что ли? — встрял из соседнего стойла Богдаш.

Он возился с гривой красавца Байрама. В отличие от любимых боярами крутобоких аргамаков с лебедиными шеями Байрам был тонок, в груди неглубок, и шею имел довольно прямую. Богдаш осторожно, чуть ли не по волоску подстриг ему гриву на затылке, а спускаясь вниз, постепенно оставлял волосы все длиннее и длиннее, выкладывая их на левую сторону, как и положено верховому коню. Если незнающий человек поглядит — впрямь Байрамкина шея лебединой покажется.

— Коли берешься в мерзлой земле ковыряться, то можно и на кладбище, — не стал спорить Данила. — Надо поискать, где он жил, соседей и знакомцев расспросить — что за наследство такое. Может, тамошний поп знает?

— Наследство? Да при чем тут оно? Если мы еще начнем свары между стеночниками разбирать, то нашего дела никогда не кончим! — разумно заметил Богдаш.

Но Семейка так не считал.

— Знаю я одного человечка, он как-то сказывал, что по соседству от него этот старый Трещала живет, — сказал он. — Дай-ка я завтра туда наведаюсь.

— Так завтра ж Масленица! — воскликнул Богдаш.

— Ну и что, свет? — удивился Семейка. — Прикажешь целую неделю блины жрать, а про дело позабыть?

Богдаш недовольно хмыкнул. По всему выходило — коли деревянная книжица не сыскалась до праздника, то придется ею заниматься и в праздник…

Тут-то и явился дед Акишев. Он в качестве задворного конюха должен был обеспечить полный порядок на Аргамачьих конюшнях, особенно в такие дни, когда государь наверняка должен был появиться.

Конюхи выслушали, что дед о них думает — обо всех вместе и о каждом в отдельности. Конюхи склонили головы, признавая дедову правоту, и беззаветно взялись за вилы…

И утро Масленицы застало конюшни сверкающими чистотой!

Спозаранку топился водогрейный очаг, кони стояли на чистой ржаной соломе, жевали овес, конюхи в свежих рубахах разносили по стойлам подогретую воду. Лепота, да и только!

Одному лишь Даниле что-то мешало жить…

Оно ворочалось в голове, притоптывая, как будто Томила с гуслями на коленях — носком сапога. Это «тра-та-та, тра-та-та», а затем какой-то сбой, лихой перескок, требовали слов — и слова наконец воскресли!

— А любил я поповну под лестницею… — пропел Данила и, в полном изумлении от собственного голоса, продолжал: — А за то меня кормила яичницею!.. Тьфу!

— Ты что это там бормочешь? — полюбопытствовал Тимофей. — Чертей гоняешь? Так через левое плечо плюй.

Это было лишь началом.

Треклятая поповна прилипла к Даниле хуже тех репейников, в которые однажды его втащил вредный Голован. И хуже того, Богдаш тоже прислушался, велел повторить, расхохотался, одобрил припевку — и сам стал ее бормотать, и сам стал отплевываться! Но не помогало.

И дня не прошло, как поповна с яичницей поселилась на Аргамачьих конюшнях, во всех закоулках, так что к вечеру дед Акишев сравнил ее с недавней чумой, причем о чуме отозвался как-то более похвально…

Ближе к обеду выбежал Семейка, велев сказать деду, коли будет ругаться, что ненадолго. И впрямь вернулся скоро. Как оказалось, из остатка башмаковских денег брал извозчика.

— К ним и не подступись! Пьяны с утра, горды, как петухи! — рассказывал он, сидя в шорной. — Вся Москва поднялась да по гостям ездит! У всех — званые блины!

— А когда твоя сестра напечет? — спросил Богдаш, стоя в проеме, где отродясь не навешивали дверей.

— А к четвергу обещалась.

— И лучшие бои — в четверг! — Богдаш даже расстроился. — Как же ты не додумался? Ну хоть разорвись! Договорись с ней на пятницу, что ли?

— Коли успею. Поди-ка сюда, свет, — Семейка поманил рукой Данилу.

Тот вошел и сел на указанное место, рядом с товарищем.

— Уж и не знаю, откуда в тебе такое, хотя пора бы и привыкнуть, — сказал Семейка. — Коли угадываешь — так, наверно, Божий дар. А коли своим умом доходишь, то не пойму, где у тебя, свет, столько ума помещается. И из чего он, твой ум-то, такое плетет… Я ведь дошел до Трещалиного домишки-то.

— Которого?!

— Да не вопи — покойного Трещалы. И с соседями потолковал. Данила, держись за лавку крепче. Старик похоронил свою старуху, жил один, да стал совсем плохой, к внукам перебираться не желал, и внучка с ним сынка своего поселила, чтобы за прадедом присмотрел. И все соседки парнишку знали, он с их детишками играл. А после дедовой смерти пропал парнишечка. Что ты на это скажешь?

— Ого! — сказал вместо Данилы Богдаш.

— Сколько ему лет было? — сдвинув брови, спросил Данила.

И видно было — мысль уже проснулась, уже барахтается…

— Все сходится, свет. Одиннадцать, двенадцатый. Соседки заметили, что второй день играть не выходит, побежали поглядеть, не заболел ли, — а там только мертвый Трещала у остывшей печки.

— Когда это было — спросил?

— Да Господь с тобой, свет!.. — Семейка беззвучно, как всегда, рассмеялся. — Хорош бы я был, кабы про главное не спросил. Утешь свою душеньку — на Тимофея-апостола.

— Наш парнишка! — произнес Богдаш. — Так это что ж выходит? Что Трещалино наследство?..

— Дивны дела твои, Господи! — молвил, присоединяясь к Желвакову удивлению, Семейка. — Вот до того, что деревянная грамота, из-за которой Земский приказ чуть не взбесился, и есть Трещалино наследство, додуматься было мудрено. На кой шут подьячим это сокровище? Ведь они из-за той грамоты всех на ноги подняли! Кабы не они — и Башмаков бы не забеспокоился.

— Это еще доказать надобно, — заметил Богдаш. — Коли грамота не из Верха вынесена, то и Башмаков может спать спокойно. А для того неплохо бы ее все же ему представить.

— Неплохо-то неплохо… — пробормотал Данила.

У него в голове уже складывалось некое строение, в котором многих бревнышек недоставало, но общие очертания кое-как образовались…

В первый день Масленицы государь не появился, ближе к вечеру конюхи вышли на двор. Разговоры были вольные — про увеселения. Родька Анофриев успел сбегать на Москву-реку, рассказал, что сошлись четыре стенки — сперва ткачи из Кадашей и молодцы из Пушкарской слободы, и пушкари ткачей довольно скоро побили, а потом Рогожская слобода выставила стенку против ямщиков из Тверской слободы, и там уж бились отчаянно, хотя знающие люди носами крутили: ярости много, а умения мало, и надежа-боец опозорился — вылетев из третьего ряда своей стенки и имев достаточно места для разбега, вражью стенку пробить не смог. Еще какие-то стенки составлялись из охотников на льду Неглинки, но это уж было баловство.

— Настоящие-то стенки сигнала из Верха ждут, — сказал дед Акишев. — Им дадут знать, когда государя тешить. Четверг-то четверг, а вдруг ему в пятницу охота придет? А того же и поединщики ждут — что им раньше времени зубы терять?

— Перед государем-то силой мериться почетно, — согласилась конюшенная молодежь, которая и сама была бы не прочь выйти на лед, однако дед Акишев показал парням костлявый кулак.

— А что? — Тимофей вдруг усмехнулся. — А что, Богдашка? Померимся-ка и мы силой! Ну, садись, что ли? Данила, палку тащи!

— Какую?

— Да хоть сенные вилы!

Пока Данила бегал за вилами, Богдан и Тимофей, выбрав чистое местечко, скинули тулупы, подстелили да и уселись на снег, конюхи их окружили. Потеха была дозволенная — когда ж и тешиться, как не на Масленицу? Подьячий Бухвостов тоже оказался в толпе и тоже радовался развлечению. Спорили — кто одолеет? Одни были за Озорного — он крепче, тяжелее. Другие — за Желвака, он моложе, силой Бог не обидел. К тому времени, как прибежал Данила с вилами, уже и деньги назывались для такого дурацкого дела немалые — до двух алтынов заклад был.

Получив вилы, Тимофей и Богдаш уперлись друг дружке подошвами в подошвы и ухватились за древко с двух сторон, кулаки Тимофея пришлись между кулаками Богдаша.

— Ну, с Богом! — велел начинать радостный дед Акишев.

Оба конюха выпрямили спины, напряглись, как бы оценивая силу противника, и Богдаш сделал первый рывок, резко кинув тело назад, так что даже кудрявая голова мотнулась и шапка с нее слетела. Но Озорной выдюжил, если и наклонился, то на вершок, и рывком же отвечал.

— Ну, ну?! Нажми! Поддай! — волновались конюхи.

Данила, невольно оттертый за пределы толпы, лишь по голосам мог судить, кто одолевает.

— Не так уж и глупо… — сказал он сам себе.

Коли знать, кто из противников сильнее, можно так заклад поставить, что на выставленный алтын три или четыре нажить… Коли знать, кто из них наловчился неожиданные рывки делать…

— Данила, ты за кого? — спросил Ваня Анофриев. — Вот Родька бегает, рукобитьям счет ведет.

— А для чего?

— А для того. Коли ты со мной об заклад бьешься, то или ты мне, или я тебе деньги отдаю. А коли все против всех…

— Два алтына и две деньги за Богдашку ставлю! — раздался чей-то голос, но ответа не было.

И тут Данила едва не хлопнул себя по лбу!

Он понял, какая игра затеяна вокруг деревянной грамоты.

Коли конюхи ставят на кон по два, много по три алтына, то ведь князья и бояре, которые приедут на Москву-реку потешиться боем, ставят, поди, и червонцы! Но как же они это проделывают?

— Ну, Тимофей! Ну, потешил душеньку! Ну, здоров бык! — загомонили конюхи.

Сразу сделалось ясно, кто одолел.

Пошли доставанье кошельков, хитрые расчеты, передача проигранных денег из рук в руки.

— А ты заклада не ставил? — спросил Данилу Семейка.

— А ты?

Семейка пожал плечами — мол, глупости все это. Он вообще держался подальше от всяческой суеты, и Данила даже не мог припомнить, чтобы когда-либо видел этого конюха пьяным.

— На палке перетягивать нетрудно, — сказал Семейка. — А то еще другой способ есть — указательный перст сделать крючком, да перстами сцепиться. Там не тяжесть, а ухватка важна.

— Семейка, ты ведь из татар, а как татаре борются?

— На кушаках. Ухватятся обеими руками за кушак противника, левым плечом упрутся… — Семейка проделал все это с Данилой. — Ты тоже меня держи, а теперь попробуй повалить! Чур — перехватывать и носок подставлять запрещается!

— А как же?

— А догадайся!

Они постояли, сопя и пихаясь. Вдруг Семейка, согнув руки в локтях, резко приподнял Данилу за кушак.

— Вот как! — но бросать не стал, а вернул в прежнее положение и отпустил.

— Да-а… — протянул Данила. — Вот что, мне бы завтра на лед выйти…

— Подраться? — прищурился Семейка.

— Да нет, походить, послушать, что люди говорят. Хочу понять, как большие заклады ставят. Ведь не сходятся же вместе князья, бояре и купцы, как вот сейчас братья Онуфриевы с Бухвостовым! У нас-то просто — все друг дружку знаем и видим, один закричал, другой отозвался, по рукам ударили — да и вместе на потеху смотрят. А они как?

— Это ты толковый вопрос задал, — согласился Семейка. — Ведь и точно — не друг с дружкой они рукобитье устраивают. Давай-ка беги прямо сейчас, Данила, там, может, еще две стенки сошлись. Родька-то надолго из конюшен отлучиться не может, два боя посмотрел — и доволен. Беги, потолкайся среди людей! Авось, глядишь, чего и проведаешь!

Данила стрелой вылетел из Боровицких ворот, от Водовзводной башни не спустился — съехал к реке и увидел толпу, и услышал ровный гул голосов. Толпа не расходилась — это означало, что еще один бой предстоит.

Данила поспешил туда, придерживаясь кремлевского берега…

* * *

Масленицу Стенька и любил, и недолюбливал. Уж больно много было с ней хлопот — и без того на Москве пили немало, а тут, накануне Великого поста, многие норовили напиться впрок, что и кончалось плачевно: иной в драке получал поленом по лбу, иной, десятка шагов не дойдя до дому, падал в сугроб и замерзал насмерть. Всякого рода ворье ликовало — когда по улицам и торжищам шатаются толпы подвыпивших и безалаберных москвичей, при небольшом везении на весь остаток зимы себя обеспечишь…

А куда несутся, малость протрезвев, обиженные и осиротевшие? Да в Земский же приказ!

Понедельник выдался не слишком суетливым, и вечером Стенька положил на следующий день добежать до двора Ивашки Шепоткина — не век же он будет по чужим клетям прятаться, да еще с женкой! И что за баба, когда она на Масленицу у себя дома блинов не заведет? Стенька даже вздумал взять с собой пристава Никона Светешникова — вдвоем сподручнее добиваться, куда подевались мнимый купчина Рудаков и неотесанный детина Нечай!

Но во вторник Стенька вышел на торг, походил, потолкался, съел дармовой гречишный блин — и проникся отчаянной завистью. Вся Москва гуляла — один он при деле состоял! Подумав, что один день ничего уже не изменит, что и правые, и виноватые — все сейчас пьют, гуляют и забавляются, Стенька решил хоть сбегать на реку, поглядеть бои. Благо бежать было недалеко.

И попы в церквах, казалось, норовили поскорее управиться — сразу после утренней службы народ хлынул к Москве-реке.

Шли семьями — хозяин с хозяйкой, чада с домочадцами, особенно выделялись нарядные девки на выданье. Для них потеха была особо волнующей — молодцы, что схватывались биться, казались наикрасивейшими, и сердце замирало при мысли, что и жених будет таков же! Шли все — и старухи с клюками, и молодые женки, многие, невзирая на морозец, с младенцами на руках. Пропустить мужскую потеху — это было немыслимо.

На расчищенном льду с утра шли приготовления к первому сегодняшнему бою. Хорошо, ночью выпал снежок, присыпал кровавые пятна. Расквашенный нос — вроде и невелика беда, а с головы до ног окровянит, еще и соседям достанется.

Приходилось сообразовываться с тем, что сам государь и его приближенные захотят потешиться боями. Место поэтому выбирали между Тайницкой и Благовещенской башнями, смотревшими на Москву-реку. Сверху, с башен, как раз все отлично видно. А коли государь захочет разглядеть бой подробно — о том предводителей стенок нарочно известят, и их даже искать не придется, потому что они сами на видном месте торчат. Прибегут молодые стольники и всякий мелкий дворцовый чин, разгонят простой народ, и на санях, посреди которых нарочно устроено высокое сиденье, прибудет сам Алексей Михайлович.

По расчищенному льду провели черту и присыпали золой. На этой черте, боевой, полагалось сходиться двум стенкам. Другие две располагались — каждая саженях в десяти от главной, назывались они — потылье. Если одной стенке удастся вытеснить другую за потылье — бой выигран!

И еще несколько боев состоится тут же — пока не ударят церковные колокола, созывая к вечерней службе. Тогда возбужденные зрители сойдут с утоптанных мест и побредут к ближайшим храмам.

Время было начинать — уже и бойцы-кулачники тех двух стенок, которые должны были сразиться первыми, спустились на лед, каждая ватажка в три десятка человек — особо, и выпроваживали на берег увязавшихся следом и норовящих устроить свое сражение парнишек. Стояли они кучно — до поры, чтобы противник раньше времени не догадался, кем сильны чело и крылья.

По обоим берегам, словно бы и в толпе зрителей, стараясь слишком не выделяться, стояли записные бойцы, похвалявшиеся тем, что еще не решили, на чьей стороне выступить. Иной купец, немало поставивший на свою стенку и при начале боя совсем Божий страх и стыд потеряв, хватал такого хитреца за плечи и рукава, сулил деньги неимоверные. Коли удавалось сговориться — били по рукам, и надежа-боец, как его теперь называли, торопливо сбегал вниз, стягивал с головы шапку, складывая ее нужным образом и закусывая. Он влетал в третий ряд терпящей бедствие стенки, чтобы в нужный миг прорваться вперед, разметать противника на обе стороны и, пробивши вражескую стенку и обеспечив победу своей, тут же возвращался назад.

Стенька, покрикивая, проложил себе дорогу к хорошему месту — на крутом берегу, чтобы сверху видеть все тонкости боя. И тут же его обступили шумные люди, тут же принялись показывать руками, называя знакомых бойцов поименно. Бабы и девки пока еще негромко ахали да перешептывались, но Стенька знал, какой они в нужную минуту подымут визг.

Он посмотрел направо — там была стенка, которую возглавлял молодой Трещала. Этого бойца Стенька признал сразу. И тут же вспомнил всю ту ересь, которую незадолго до Масленицы плели знатоки в приказе: Трещала-де пьет не просыхая, сам сделался пьянее вина, Трещала-де бойцов растерял, Трещала-де против Одинца не устоит…

Сам герой этих россказней уже присутствовал, совещался с бойцами. Сам он, надо полагать, вставать в стенку не собирался — берег себя для государевой потехи. Потому был одет в хорошую шубу и шапку, которую жаль было бы закусывать, бросаясь в бой. Закушенная шапка спасает зубы, пускает иной удар вскользь, но бывало и так: шапка летит в сторону, а во рту у бойца — лишь клок меха.

Стенька посмотрел налево — там он увидел знакомые лица ямщиков из Тверской слободы. Ямщики уже выдержали вчера бой с молодцами из Рогожской слободы, хотя с трудом, а побили их, раззадорились и решили выйти против стенки самого Трещалы.

Ямщики привели с собой языкастого деда. Пока младшие наводили боевую черту, он вышел вперед, очень собой гордый и довольный. Дед драться не собирался, а лишь задирать противника.

— Что затосковали, молодцы! — крикнул он Трещалиной стенке. — Не печальтесь — за одного битого двух небитых дают, да и то не берут!

Бойцы держались стойко, делая вид, будто никакой дед к ним не цепляется. Он же старался что было силы — может, свои у него в стенке стояли, а может, наняли деда, поди разбери.

— Эй! Ги-и-ись!!!

Народ посторонился, и, замедляя бег, крепкий возник подвез санки к самой боевой черте и встал, ударив еще в лед копытом.

В санках стоял с вожжами в руках статный человек в распахнутой шубе, которого приветствовали общим криком. Стенька узнал его — это был гостиной сотни купец Веретенников.

— Скидай рукавицы! Я новые привез!

Новенькие меховые рукавицы для бойцов, сцепленные веревочками попарно, лежали в санях кучей. Купец выскочил, сгреб их в охапку и вывалил на лед.

— Разбирай, молодцы! Пусть — по-честному! А старые — в сани кидай! Потом отдам!

Обе стенки смешались. Купец, не сходя с саней, тщательно следил, чтобы все бойцы сменили рукавицы на новые. И правильно делал — иной бесстыжий приходил с закладкой, а для закладки мог взять и камушек, и железку. Хотя бойца, у которого в рукавице обнаруживалась закладка, били немилосердно, все равно охотники еще находились. И купцу, который за свои деньги привозил новые рукавицы, эта трата окупалась — до лета покупатели вспоминали его щедрость.

Только успели разобраться с рукавицами, только Веретенников со своими санями убрался со льда, — послышался пронзительный, привыкший справляться с большими пространствами голос.

— Посторонись, люди добрые! — зычно вскрикивал статный молодец, в котором Стенька уже почти без удивления признал Томилу. — Посторонись! Накры везу!

Он тащил за собой санки, груз в которых был обвернут в сено и увязан в рогожу. Следом шел молодой парень с палочками.

— Пропустите веселого!

— А накрачей где ж?

— Да вот же накрачей!

— Молод больно!

Выйдя к месту, где была проведена по льду боевая черта, скоморох стал раскутывать накры. Вожаки стенок сошлись к нему — оговорить его действия.

— И то — что за бой без грохота! — Трещала треснул его по плечу, да так, что хилому человеку и на ногах было бы не удержаться. Однако Томила и сам в стенке стаивал, и сам перед стенкой в сгрудке силушкой похвалялся. Он вскинул голову, всем видом показывая, что удар для него — не удар, а так, вроде муха крылышком задела.

— Ай, здоров молодец! — похвалили из толпы.

— Даст Бог здоровье в дань, а деньги сам достань! — сразу же отозвался скоморох.

— Гляди, не проворонь! — сразу отозвался из толпы кто-то зловредный.

Стенька усмехнулся и решил пробиться малость поближе к боевой черте. Сверху-то, конечно, виднее, да снизу-то слышнее. Ему же страсть как хотелось знать, о чем будет говорить с бойцами причастный к пропаже деревянной грамоты скоморох.

— Ну-ка, Лучка, грянь! — велел Трещала своему выученику.

Молодой скоморох взял палочки, строго посмотрел на свое музыкальное орудие, примерился — и раздался мелкий отчетливый треск, палки били по коричневой коже все быстрее и быстрее, пока накры не зарокотали, перекрывая шум и созывая всех добрых людей смотреть потеху.

— Ну, Томилушка, пошли стенку становить, — сказал Трещала. — Кто в сгрудку пойдет — ты иль я?

И приосанился — пусть все видят, что не жаль ему дорогой шубы с шапкой, лишь бы покрасоваться перед народом. Томила прекрасно эти затеи понимал и знал, как надобно отвечать.

— Ты биться мастер, а сгрудка — это не бой, а баловство одно. Твой час еще впереди, — довольно громко заявил скоморох. — Дай-ка сегодня я выйду. Только вы уж меня поберегите, расступитесь вовремя. Я вам завтра пригожусь.

— Да не бойся! Уйдешь целехонький!

Народишко меж тем сбивался вокруг накрачея Лучки. Одни нахваливали, другие поругивали — что, мол, тихо бьет. Лучка, не придавая значения гнилому слову, выдерживал ровный рокот, хоть уже и с напрягом — даже губу закусил. Оборвал, когда Томила постучал его ладонью по плечу, — будет, мол, потом наколотишься, сейчас дух переведи!

Стенки выстроились поперек реки, в трех саженях от боевой черты каждая. Становились бойцы в три ряда — первый, обращенный к противнику, ровнехонький, плотный, следующий за ним — пореже, и третий — уж совсем никакой, хотя и от него зависело немало.

— Гляди ты! А сказывали, Гордей-целовальник за Трещалу биться будет! — услышал Стенька прямо возле собственного уха.

— Нет Гордея! — подтвердил другой голос. — За кого же он, блядин сын, выйдет?

— Коли выйдет! Сказывали, захворал Гордей.

— Жаль — боец ведомый…

— Точно ли захворал? — раздался подозрительно знакомый голос.

Стенька, насколько позволяла плотная толпа, повернулся — и точно, Данилка Менжиков!

— А ты что, молодец, его здоровым встречал? — спросили у Данилки.

И тут Стенька даже рот приоткрыл. Он, навыкнув опрашивать свидетелей, уже наловчился чуять вранье. Конюх сказал самые обычные слова — видеть, мол, не видел, — да только Стенька знал, что это не так! Откуда знал — сам бы не мог объяснить.

— Разве у них кроме Гордея и в чело встать некому?

— Так вон же Ногай! — объяснили подлецу Данилке и даже рукавицей показали на рослого мужика.

— Так, значит, если кто об заклад побьется, что Трещала одолеет, то денег не потеряет? — не унимался злейший враг.

Стенька едва не застонал — вот тоже нашел время тонкостям кулачного боя учиться…

— Сегодня-то, поди, не потеряет, ямщики после вчерашнего хоть и бодрятся, а слабоваты, вон и Афонька не пришел, а он у них в челе стоит. Вот коли Трещала против Одинца выйдет, то тут уж хорошенько подумать надобно…

— Одинец одолеет!

— Коли бы у Трещалы были Гордей и Бугай, то и не одолел бы!

— А знать бы, где Гордей прячется!

— Может, он у них не чело держит, а надежей-бойцом стал? Стоит себе тихонько отвернувшись, чтобы по роже не признали?

— А как Трещала даст знак — тут он и выбежит!

— Отродясь Гордей надежей-бойцом не бывал!

Весь этот спор Стенька слушал вполуха — ему было куда любопытнее, что делается на льду. Да и мужикам тоже — они довольно быстро угомонились.

Вдруг грянули накры, словно пробуждая всех, и бойцов, и зрителей. И засвистела, заревела очнувшаяся толпа:

— Даешь бою!!!

Тут же раздался оглушительный визг — женки и девки, заходясь от восторга, стоголосо звенели так, что уши закладывало:

— И-и-и-и!!!

Дыхание понемногу иссякало, и, наконец, осталась лишь одна, самая стойкая, и она завершила победный визг невольным смехом.

Накры зарокотали тише.

Обе стенки разомкнулись, выпустили атаманов. Те вышли — в тулупах, но не слишком длинных, в шапках, но с рукавицами — пока что за поясом. Обвели взглядом вражеский строй.

Томила прошелся перед своей стенкой вразвалочку и даже несколько подволакивая ногу. Оглядел противников, поднеся ладонь ко лбу, потом, скособочившись, пожал плечами так, что башка по уши в плечи ушла. Переступил с ноги на ногу, дав при этом Лучке знак. Тот в рокот накр впустил несколько гулких отчетливых ударов. И пошло!

То, что делалось с Томилой, можно было при желании назвать и плясом, но плясом, в котором ноги сами не знают, что выкаблучится в следующий миг, руки мотаются, словно веревочные, голова опущена. И было в движениях скомороха нечто такое, отчего толпа по обоим берегам замерла. Он плясал ночь, и сон, самый предутренний, когда душа уже знает, что пора пробуждаться, тело же еще удерживается в бессознательном состоянии. И свои, к которым плясун был обращен спиной, тоже словно спали стоя, а он был их общей душой, готовящейся к ослепительному свету дня и ярости боя!

Примерно то же, но не так ловко, проделывал и атаман другой стенки. Ломаясь и словно над самими собой изгаляясь, они сошлись у самой боевой черты.

Томила попытался схватить вражеского атамана за опущенные, будто подвешенные руки, тот их сам вроде и подставил, но скоморох не стал ловить, отступил и вновь приблизился. Тут уж противник захотел поймать его самого. Томила ухмыльнулся.

— А ну, давай! Держи! Хватай! — заорала толпа.

Противник не выдержал — сделал то, что требовалось — ухватил Томилу за кисти. Скоморох резко махнул обеими руками назад, а грудью ударил в подставленную грудь. Удар вышел хорош — противник отлетел и чуть не сел на лед.

— Сшибка! Сшибка! — отметили опытные зрители. — А ну, еще!

Это была первая, а всего полагалось перед началом боя три.

Во второй атаман ямщицкой стенки всю свою тяжесть вложил в толчок и потеснил Томилу. Напоследок же они сшиблись с равной силой — оба отскочили назад и еле удержались на ногах.

— Даешь боя! — грянула толпа, а девки, словно вырвавшись на волю, завизжали с переливами, Стенька даже башкой замотал — до чего пронзительно!

Радость охватила его от этого визга. Он предчувствовал знатную потеху, и счастья прибавляло то обстоятельство, что потехой он мог насладиться не в одиночестве, а вместе с людьми понимающими, включая женок и девок. И снова на ум пришел Вонифатий Калашников — дурень, добровольно покидающий город, где крещеному человеку дана такая прекрасная Масленица! В Соликамске-то вспоминать станет, да слезами обольется…

Накры смолкли — накрачей, повинуясь чьей-то команде, выжидал.

Стенки расступились, словно втянули в себя атаманов, и сомкнулись снова. Бойцы стояли сосредоточенные, левым плечом вперед, и ждали сигнала. Его не было довольно долго — и раздался наконец желанный рокот, прозвучали три громких удара.

Стенки стали сходиться — неторопливо, не нарушая строя и соизмеряя свое движение с движением противника, чтобы к боевой черте прийти разом.

Сошлись!

Одновременно взлетели кулаки и опустились тоже одновременно. После чего каждый молотил своего противника, стараясь меж тем не портить строя и не наступать в одиночку.

— Бей, Ногай! Бей в середку! — закричал из второго ряда Томила.

С таким трудом собранное и подготовленное им чело плотно сжатым кулаком врезалось в чело вражьей стенки, но и там не сосунки стояли. Трещалино воинство, получив дружный отпор, уступило вершок…

— Бегут! Бегут! — завопила какая-то чересчур глазастая женка.

— Бегу-у-ут!!! — заорал и Стенька.

Ему было все равно, чья стенка одерживает верх. Он радовался перемене на поле боя, и только. Но вдруг схлопотал крепкий тычок локтем в бок, удивился и повернул голову — кто это настолько сдурел, чтобы в толпе так больно бить?

Рядом с ним стоял Трещала. Стенька, пробиваясь поближе ко льду, оказался уже в тех рядах, которые занимали приближенные к бойцам лица.

— Наших бьют! — отвечали глазастой женке возмущенные голоса.

— Держи ряд! — заорал Томила. — Плотнее, сволочи!

И побежал задами, чтобы взобраться чуть повыше и увидеть бой сбоку.

Стенка собралась с силами и каким-то отчаянным усилием словно срослась. Это уже не были отдельные люди — это была огромная мощная тварь, чьи конечности вздымались и опускались словно бы без приказа, но одновременно, дружно и хлестко. Удары были страшны, но тварь не ощущала боли. Она словно окаменела, до такой стойкости была спаяна, и неподвижные лица бойцов казались сосредоточены, словно у монахов, предавшихся безгласной молитве.

— Бей! Ломи! — вдруг завопил сверху Трещала.

И клин, разученный в таких тяжких трудах, во второй раз мгновенно выдвинулся из ровной стенки, и она вся устремилась на противника острием вперед, не давая ему опомниться.

— Крылья! Не отставать! — надрывался Трещала.

— Отсекай! Отсекай! — голосил рядом с ним невесть откуда взявшийся атаман ямщиков.

Стенька наслаждался всей душой. Бой перешел в то состояние, которое называлось свалкой-сцеплянкой, стенок более не было — были пары бойцов. И не одна рожа уже окрасилась кровью из носа, и не один боец уже, свалившись, откатывался подальше от топчущихся ног. Хотя в стеночном бою ногами драться и не полагалось, тем более — бить лежачего, но в суматохе всякое могло случиться.

— Ах, мать вашу!.. — видя, что лежащих, пожалуй, уже больше, чем стоящих, рыдающим голосом воскликнул ямщицкий атаман. — Что, Трещала, велим накрачею молчать?

— А велим! — Трещала, ловко растолкав народ, сбежал на лед и хлопнул по плечу совсем обалдевшего от собственных усилий Лучку.

Лучка трижды ударил в накры со всей допустимой силой и прекратил игру. Тем самым временно прекращался и бой.

Упавшие вставали, разгорячившиеся утирали лбы. Стенки разошлись, встав, как стояли изначально, хотя обе несколько поредели. После чего неторопливо, даже торжественно сошлись на боевой черте, и бойцы попарно обнялись — раз, другой, третий. Это было необходимое замирение, прощение за удары и возможные увечья.

Те, кто, будучи сбит с ног, отполз в сторонку, уже привели себя в порядок. В большинстве своем они, отерев снегом и уняв кровавые сопли, сейчас возвращались в строй, но некоторые сидели на снегу в бедственном состоянии, держась кто за голову, кто за плечо, и вокруг уже хлопотали старики, умеющие помочь горемыкам.

То время, которое бойцам требовалось для отдыха, честной народ тоже с пользой употребил. Многие принялись биться об заклад. Ямщики показали себя богатырями, Трещалина стенка разочаровала зрителей, но нашлись умники, утверждавшие, что неудачное наступление — одно притворство.

— В этом-то бою Трещала одолеет, — услышал Стенька рядом с собой. — А вот каков он будет против Одинца?

Это был купец Веретенников. Он как человек, снабдивший бойцов новыми рукавицами, тоже стоял среди знатоков.

— Так ты за Одинца, Тихон Сергеевич? — спросил седобородый румяный дядя. — Тогда тебе с Беляниным нужно бы об заклад биться. Он всегда за Трещалу ставит.

— Так нет же Белянина! — воскликнул Веретенников. — Блины где-то жрет! И Перфишки, сукина сына, нет!

— Рудакова? — прозвенел внезапный и несвоевременный голос.

Стенька ахнул — это напомнил о себе Данилка Менжиков.

— Его, стервеца! — не сообразив, что отвечает невесть кому, возмущенно сказал Веретенников. — Как до дела — так он все пороги обобьет! Как ближе к делу — с собаками не сыщешь!

— Ах, вот ты где! — раздался знакомый голос. — Теперь тебе Рудакова подавай!

К стервецу и сучьему сыну Данилке яростно пробивался скоморох Томила.

— Ты что это вызверился? — удержал его за плечо Веретенников.

— Да Тихон Сергеевич! Лазутчик ведь это, шиш, выведывальщик! Он к Трещале на двор обманом пробрался! Он только и знает высматривать, кто в котором дворе собирается! Он и вокруг «Ленивки» околачивался! Подослали его, Тихон Сергеевич!

— Ну-ка, молодец, сознавайся! — внезапно сделавшись суровым и строгим, купец ловко ухватил Данилку за ворот.

— Да что — сознавайся! Побить его — да и выбить в тычки со льда вон! Чтоб неповадно было! — заорал скоморох.

— Побить да и выбить! — первым поддержал Стенька.

Он ощутил обычный свой восторг, на сей раз — от торжества справедливости. И сам был готов пустить в ход кулаки!

— Ты для кого выведываешь-то? — начал было допытываться Веретенников.

— Да что ты его спрашиваешь, Тихон Сергеевич! Соврет! Таких только кулаком в рыло учить!

— Да что его спрашивать! — радостно заголосил Стенька. — Гнать таких со льда!

Данилка попытался извернуться, да и рвануть прочь, но купец держал крепко.

Настал час сведения счетов! Стенька, вопя, чтобы и ему дали приласкать лазутчика кулаком, пробился поближе, оказался нос к носу с онемевшим от ярости и гордости Данилкой, и тут его удалая башка сама собой полетела куда-то вправо. Стенька, зажмурившись от неожиданности, рухнул на незнакомых людей, волей-неволей поддержавших его — уж больно плотно стояли, и тогда лишь понял, что это ему заехали в ухо.

— Кто тут еще парня бить собрался? — услышал он голос, знакомый еще более, чем голос скомороха.

И, открыв глаза, увидел еще одного ненавистного конюха — Богдана Желвака.

— Да коли твой парень за бойцами подсматривает да вести переносит? — спросил Веретенников. — За такое бьют!

— Его побить нетрудно, ты вот со мной совладай! — потребовал Желвак. — Да не толпой наваливайся! По двое выходите! Ну? Кому тут жизнь не мила?!

Так злобно он это выкрикивал, держа наготове кулаки, что немало бойцов повидавшие мужики как-то невольно посторонились.

— Уж так и по двое? — не поверил кто-то. — Высоко замахнулся — как бить станешь?

— А так! — неожиданным ударом, той частью кулака, которую простой человек в драке не знает как и в ход пустить, Богдаш с короткого замаха треснул по шее насмешнику.

Тот, как только что Стенька, рухнул на незнакомый люд.

— Пусти его, купец, не то я тут всех по одному перекалечу!

— Да кто ж ты таков? — удивился Веретенников. — Я как будто всех поединщиков знаю!

— А я в охотницких боях не выхожу, — отвечал Желвак. — Мне дурака валять недосуг, я на государевой службе! Пошли, Данила!

Не желая понапрасну испытывать судьбу, Веретенников отпустил свою добычу.

— Ну? Или мне кулаками дорогу прокладывать? — рявкнул Богдаш, глянув перед собой так, что толпа подалась и расступилась.

Он схватил Данилу примерно так, как только что купец Веретенников, и потащил по проходу, и выволок, и тогда лишь отпустил.

— Гляди, к Водовзводной башне побежали! — крикнул кто-то, стоявший на берегу выше прочих и видевший всю заварушку сверху.

Стенька стоял, безмерно обиженный, и тер ухо, пытаясь понять, цело ли оно внутри. Языка вроде не прикусил, челюсть шевелилась. Походило на то, что зловредный конюх на самом деле его еще пожалел.

Некоторое время спустя зрителям ждать надоело. Сперва свистом они дали знать бойцам, что пора бы снова строить стенки, потом раздался и первый пронзительный крик:

— Даешь боя!

И вслед за ним отчаянный многоголосый визг.

Пострадавшее Стенькино ухо такой радости уже не перенесло. Ругнувшись, он стал выбираться из толпы. В конце концов, не для того его сегодня за порядком следить поставили, чтобы на берегу прохлаждаться…

* * *

— Вот и я в кои-то веки пригодился! — радовался Богдаш. — Ты, Данила, не унывай! Впредь умнее будешь! Жизнь у нас такая: с ума спятишь, да на разум набредешь!

И опять Данила не мог понять — то ли Желвак веселится, то ли скрытно и изощренно язвит. На всякий случай он молчал: гордость мешала поблагодарить за спасение. Хотя, будь на Желваковом месте Семейка или Богдаш, Данила бы уж хоть слово, да вымолвил.

— Со сволочной толпой иначе нельзя, — учил Богдаш, ведя товарища обратно на конюшни. — Каждая сволочь знать обязана, что первая оплеуха ей достанется! Каждая! Коли двое в толпе лаются — остальным праздник, они только теснее смыкаются да подзуживают. А когда каждый знает, что сейчас его могут кулаком ни с того ни с сего приласкать, а кулак-то тяжелый, так уже и ума у сволочей прибавляется. Ты, коли что, так говори — сам на тот свет пойду, да и хоть одного вашего с собой прихвачу! А кого — не сказывай!

Когда пришли, Данила так и ждал — сейчас Богдаш начнет его перед Семейкой и Тимофеем позорить. Но товарища окликнули, он побежал, Даниле тоже прямо в руки щетку со скребницей сунули — никому не было дела до их забот, связанных с Приказом тайных дел и поручением дьяка Башмакова.

На конюшнях опять царила суета. На сей раз все конюхи постарше собрались вокруг потешного конька, ростом с козу, толстенького, гривастого, со смешной мордой, и лохматого до невозможности. Таких на Аргамачьих конюшнях стояло двое, и были также санки — совсем маленькие, но с оглобельками, с расписной дугой, и полагались конькам также седла.

Их завели недавно для маленького царевича Алексея Алексеевича. Из Верха дали знать — завтра государь пожалует! И всякое слово деда Акишева, который помнил, как государь Алексей Михайлович совсем крошечным на таком вот коньке катался, было сейчас законом.

— У государя царевича вся сбруя имеется, да только в Верху хранится, — говорил безмерно довольный дед. — Как велено будет конька седлать — и тогда принесут нам потешные серебряные стремянцы, и с путлищами, и с наконечничками серебряными. А пока он деревянным коньком забавляется. Я того конька видывал! Слыхали — старец Ипполит есть? Что по дереву знатно режет? Вот ему и дали конька из липы вырезать. Потом белой жеребячьей кожей оболокли и на четырех колесцах утвердили, а колесца — железные, прорезные. И к тому потешному коньку седельце изготовили — как подлинное, и с крыльцами, и с подпругами, серебряными гвоздиками обили. И стремянцы посеребренные, и чепрачок алой тафты!

— Так с самого утра принесут? Спозаранку? — вернул деда к завтрашней великой радости Богдан.

— Да, спозаранку. Чтобы лишнего времени они на конюшнях не болтались. Через конскую упряжь всякие чары творят! — грозно произнес дед. — Вон науз, что под уздечкой болтается, — лихой человек туда сунет узелок с кореньями, снаружи и не видно. Или под седло, под чепрачок! Господь вас упаси за государеву упряжь руками хвататься! Сам оседлаю!

Ночью оставили на конюшнях не одного, а троих сторожей. Наутро и впрямь принесли в сундучке из Верха упряжь. Дед принял ее так, как принял бы на руки образ, чтобы нести в крестном ходе.

Данила держался вместе с Семейкой и Богданом. Тимофей был со старшими — он довольно послужил стряпчим конюхом, пора было становиться конюхом задворным. Все надели чистое, кто мог — новое. И ведь странное дело, государь Алексей Михайлович, бывало, без всякого шума на конюшни заглядывал, потому что любил аргамаков страстно и даже выбирал, которого изобразить под седлом на своей конной парсуне. Он мог из своих покоев попасть в Аргамачьи конюшни чуть ли не крытыми переходами, пройдя по снегу лишь несколько шагов до ворот, и еще от ворот — столько же.

Но на Масленицу государь являлся торжественно, с царевичем же — и вовсе впервые…

Настал назначенный час — конюхи выстроились в ряд, готовые рухнуть государю в ноги.

— Идет, идет! — послышалось.

Первым за ограду вошел Васенька Голицын — юный и пригожий стольник, любитель лошадей, которого государь обычно и посылал с поручениями на конюшню.

— Все ли готово? — спросил негромко.

— Все, батюшка Василий Васильевич, — как к старшему, обратился к нему дед Акишев. — И кони, и конек, и лукошко.

Лукошко с ломтями усыпанного крупной серой солью хлеба для подкормки стояло у его ног, обутых по такому случаю в новехонькие желтые сапоги.

— Да ладно вам, будет вам! — совсем близко раздался звонкий голос, в котором явственно чувствовалась улыбка. — Куда вы все? Нешто я сам с младенцем не управлюсь?

И за ограду вошел, сопровождаемый всего лишь тремя из приближенных, государь Алексей Михайлович. Он вел за правую ручку старшего сына — царевича Алексея Алексеевича. В левой ручке царевич держал игрушечную алебарду немецкой работы — с заостренным древком, с лезвийцем в виде полумесяца по одну сторону, а по другую — с нацеленным вниз изогнутым клыком. Был он темноволос, круглолиц, румян — весь в отца, из тех детишек, что растут крепенькими, как грибы-боровички, на радость всем, кто их даже в первый раз увидит.

Сзади шли Алексей Тимофеевич Лихачев — учитель царевича, любимец государя — боярин Федор Ртищев, последним — дьяк Башмаков. Их окружали молодые бодрые стольники, чтобы и на малом пространстве между дворцом и конюшнями ничей нежелательный взгляд не коснулся государя.

Конюхи дружно поклонились.

— Вот, Алешенька, это твои слуги верные, что ходят за аргамаками, — объяснил государь. — Ты аргамаков посмотреть хотел — сейчас их тебе и выведут.

— А где они живут? — спросил мальчик.

— А живут на конюшнях и там едят сенцо да овес, — государь взглядом позвал Голицына. — Васенька, вели, чтобы овса и сена принесли — показать. А скоро мы с тобой, Алешенька, поедем в Коломенское жить, и ты там будешь на своем коньке ездить. Помнишь, я обещал тебе конька подарить?

— Помню, батюшка! — воскликнул малыш.

— Вот он на конюшне уже и стоит.

— Ведите, ведите! — пронесся шепот.

Дед Акишев и второй по старшинству конюх, Тимофей Кондырев, привели потешного конька. В серебряной упряжи он выглядел еще забавнее. По тайному дедову знаку конек стал бить копытцем оземь, встряхивая головой, отчего красиво волновалась длинная, до земли, вороная грива.

Взяв сына под мышки, Алексей Михайлович усадил его в седло. Конька провели взад-вперед и сочли, что этого довольно. Царевича спустили наземь.

— Теперь похвали его, Алешенька, — посоветовал государь. — Награди его, он заслужил, он еще не раз тебя носить будет.

— Поверни ручку ладошкой вверх, государь царевич, — и дед Акишев сам придал нужное положение неопытной ручке. — Ты коньку с ладошки угощение подавай! Он несмышленый, если в пальчиках держать — он и пальчики в пасть заберет, больно будет.

— Вот так, Алешенька, — пришел на помощь и отец.

Опустившись рядом с сыном на корточки с другой стороны и не замечая, что подол шелкового стеганого зипуна, как и край крытой персидским золотным бархатом собольей шубы, разлегся по соломе, царь поддержал детскую ладошку снизу. Смешной конек, не понимая, кто это перед ним, потянулся мордой и осторожно взял с ладошки хлеб.

— Он дышит! — воскликнул Алешенька.

— Как не дышать? Всякая Божья тварь дышит, — сказал на это учитель Алексей Тимофеевич. — Вели, государь, немецких листов купить и в рамки оправить, на стенах у государя царевича повесить, пусть знает, какие твари бывают, а я ему расскажу.

— Добро, — согласился Алексей Михайлович, выпрямляясь. — Скажи мамам, пусть донесут казначее, что я велел купить. Заплати из своих, потом дьяк в расходную книгу впишет и тебе деньги выдаст.

Потом гости отошли к самому забору и Богдаш вывел серого аргамака Лебедя, которого государь уже давно приметил и полюбил. Поклонившись, конюх, не касаясь стремян, взлетел в седло. Лебедь под ним шел рысцой, не сдвигаясь с места, потом кланялся, потом пошел важной выступкой, высоко задирая передние ноги, и все это даже Даниле было в диковинку — приемы обучения лошадей каждый знаток держал при себе, занимался этой наукой без посторонних глаз. Лебедя учили дед Акишев и Озорной, а доверили его показать Богдашу — тот лучше всех в седле смотрелся.

Потом Тимофей Кондырев с сыном Ваней тешили государя тремя аргамаками, выступавшими в лад. Невозможно было понять, как Кондырев отдает им приказание повернуться или разом ударить копытом оземь.

— Каково Голубчик поживает? Не разучился стопами шествовать? — весело спросил Алексей Михайлович у деда Акишева.

— У коней память лучше, чем у иного раба Божия, — отвечал дед. — Мы его после Масленицы учить начнем, к Пасхе будет выступать как надобно — медленно и чинно.

Немолодой серый мерин Голубчик был среди коней на особом положении. В Вербное воскресенье на него надевали нарочно сшитую одежду — большой чепрак, покрывавший и шею, а на морду — тряпичную голову с длинными ушами. Преображенный таким образом в осла, он участвовал в шествии от Лобного места к Успенскому собору, имея на себе не кого-нибудь, а самого патриарха с крестом и Евангелием в руках. Из многих коней Голубчик был избран именно за способность к замедленному шагу, и то еще приходилось его дополнительно школить.

После того как государь с царевичем и со свитой ушли, вся конюшня долго перебирала их слова и поступки.

— Слышали, как младенцу было сказано? Похвали да награди! — говорил каждому дед Акишев. — Вот как царевича-то учат! Мне бы только дожить — я сам бы для него лучшего аргамака выездил!

И понимали конюхи, что не в тех дед годах, чтобы аргамаков выезжать, и не нашлось ни одного, кто хотя бы усмехнулся…

Вдруг дед словно опомнился и поднял обычный шум — коней расседлать, покормить, сбрую сдать, порядок навести! Праздник праздником, а выгребать навоз из конских стойл каждый день полагается!

Но недаром же была Масленица! В самый разгар дедовых нравоучений прибежал за ним гонец — сынок дедовой внучки Татьяны и Родьки Анофриева, Алешенька. Велено ему было звать батьку и прадеда к столу — у Татьяны обед поспел, а блинов баба, встав с утра к плите, напекла на целый стрелецкий полк.

Дед махнул рукой — не всякий день званые блины случаются, да и государь уже порядок оценил, похвалить изволил, можно и денежного награждения вскорости ждать, — кликнул Родьку Анофриева и поспешил к Татьяне.

Конюхи переглянулись — теперь можно было и дать себе передышку.

— В прошлом году я выезжал на Пардусе, так рубль мне пожаловали, — вспомнил Богдаш. — А летом в Коломенском мы с Семейкой государя тешили, с седла на седло скакали, друг дружку из седел выдергивали, тоже по полтине получили. Может, и на сей раз рубль получу?

— Поделиться не забудь, — напомнил Тимофей. — А что, братцы, ведь на конюшнях чистота — хоть с полу кашу ешь, какого ж беса нам тут сидеть? Дед хорошо если утром заявится, подьячие наши тоже на радостях умелись, сам видел, как Бухвостов улепетывал. А Кондырев — он добрый. Пойти, что ли, на реку, хоть один бой поглядеть?

— А ты, Тимоша, в стенке стаивал? — спросил Данила.

— Кто смолоду беса не тешил? — вопросом же отвечал Озорной. — Доводилось!

— А как же ты бился?

— Ты про что?

Даниле не хотелось объяснять, что он имел в виду малый рост Тимофея. Парень знал, что для кулачного бойца главное — мощный удар сверху вниз, а как же Тимофей-то бил? И как защищался?

— Неловко тебе, поди, было, — попытался он извернуться. — Бойцов-то в стенке не по росту подбирают. Что, коли против тебя стоял дядя вроде нашего Богдана?

— Ну и бил я дядю с правой руки в грудь или даже в брюхо. На левую руку его удар принимал, а сам туда бил, где он прикрываться не привык. Дядя-то выучен башку оберегать!

— Ты, Данила, гляжу, не на шутку биться собрался! — заметил Богдаш. — Только с конюшен уходить не вздумай! Бойцов-то кулаки не кормят — разве таких, как Одинец или Трещала. А прочие все где-то служат или ремеслом кормятся. А то с конюшен сбежишь — да и будешь потом у Никольских ворот корочки у подьячих просить!

Данила покосился — Богдаш явно готовился перечислять его боевые подвиги, включая вчерашний позор. Однако Желвак опять словно на самой грани удержался.

Как всегда, конюхи вышли Боровицкими воротами. Тимофей зашел в церковку Рождества Иоанна Крестителя, устроенную тут же в воротах, и пробыл там столько, что Семейка отправился его вызволять.

— Ты тоже за ним присматривай, — велел Богдаш Даниле. — Великий пост на носу, а он как редьку с квасом есть начнет, так сразу душой возносится и в обитель проситься начинает. Я ему покажу обитель!..

— Так коли душа туда рвется?

— Ты его, пса бешеного, не знаешь. Он в обители недели две, много — три поживет, кто-нибудь ему слово поперек скажет, и он, Тимофей, всю обитель по камушку разнесет. Сам опозорится и Аргамачьи конюшни опозорит!

Дойдя до Водовзводной башни, конюхи повернули налево и поверху, по-над рекой, отправились туда, где шумел народ и вовсю били накры.

— Как бы узнать — кто на льду? — спросил Тимофей.

Богдаш и Семейка разом поднесли к глазам сложенные крышечкой ладони.

— Ямщики, что ли?

— Нет, это, видать, Харлама Обросимова стенка, он в прошлом году с Одинцом выходил, в этом сам молодцов грозился собрать… Вон он, Харлам, в челе стоит, вон его бородища!

— Да не Харлам это…

Подошли поближе.

— Точно — Харлам! А против него — гляди, Данила! — зазнобушка твоя, Трещала с братией!

— В который раз сходятся-то? — спросил Тимофей забравшегося чуть ли не на подошву кремлевской стены парнишку.

— В первый! Да это бой нестоящий! — как знаток отвечал парнишка. — Не бьются — отдыхают!

— Ишь ты! Сам бы вон вышел на лед да и отдохнул! — одернул знатока Тимофей.

— А парнишка прав, — приглядевшись, заметил Семейка. — У Трещалы завтра-то главный бой. Одинец своих бережет, а этот, гляди, на лед выводит, да такого противника сегодня выбрал, чтобы вполсилы с ним биться. Ты что, свет? Или что увидел?

Это относилось к Даниле.

— Пока они тут воюют, пойти бы да отыскать у Трещалы эту треклятую грамоту… — прошептал Данила.

Семейка и Желвак, пораженные замыслом, переглянулись.

— А как ты ее собрался искать, свет? — тихонько спросил Тимофей. — Ты хоть раз в жизни выемку-то делал?

— Я не делал, а вы?

Конюхи уже все втроем переглянулись.

— А нам доводилось, — ответил за всех Семейка. — Полагаешь, они ее дома держат?

— А больше негде. Не с собой же берут…

С собой деревянную книжицу — такую, какой она представлялась конюхам по столбцам Земского приказа, — взять можно было разве что за пазухой. Но при этом она оказывалась в гораздо большей опасности, чем если бы лежала дома за печью, под сундуком или в ином труднодоступном месте.

— А коли у соседей хранят? — не унимался Семейка. — Завернули либо в мешок с каким добром сунули, отдали все вместе на сохранение… Да любой боец мог ее домой унести!

— А коли Томила не врет и у них вовсе той грамоты нет? — внес свою долю сомнений Богдаш.

— А коли сыщем? — вдруг спросил Тимофей. — Хоть что-то же делать надобно!

И все поглядели на Данилу. Как-то так вышло, что о пропавшей грамоте больше всех именно он беспокоился, пробовал подобраться к ней на разные лады, и такое поведение парня было в укор куда более опытным конюхам, который день не умевшим выполнить поручение дьяка Башмакова.

— Так что, пойдем, что ли, товарищи? — Богдаш обвел конюхов веселым взглядом, таким, что сразу сделалось ясно — коли Семейка и Озорной откажутся, он не откажется!

— Ин ладно! — усмехнулся Семейка. — Сейчас по льду извозчики не бегают — придется через Кремль к Никольской выходить, там уж точно поймаем.

— А почему не бегают? — Данила лишь теперь обратил на это внимание. — Река-то широкая, во-он там, вдоль того берега, и могли бы…

— А там бани, свет! Ты ведь сам туда к Авдотьице бегал! — объяснил Семейка. — Они горячую грязную воду под лед спускают, и лед там ненадежный. Ну, так идем, что ли?

До Яузы добирались так: Семейка забежал в домишко при конюшнях, где они с Тимофеем жили, вернулся с каким-то добром за пазухой, потом вышли не к Никольским воротам, а к Спасским, пересекли Красную площадь (у самой опрятной на торгу блинни застряли — съели по горячему блину с икоркой!), вышли на Ильинку, и уж там остановили пьяненького ямщика с подходящими санями.

Не доезжая Трещалина двора, его отпустили и подошли с бережением.

— Тихо… — шепнул Тимофей.

Конюхи замерли, прислушиваясь. Но за высоким забором голоса не звучали.

— Все, что ли, ушли? — спросил Богдаш. — И бабы, и дети?

— Как же им не пойти на своих поглядеть? — усмехнулся Семейка. — Вся Москва сейчас на реке…

Тимофей несильно стукнул по забору. Раздался собачий лай.

— Миа-а-а-ау! — очень похоже протянул Семейка и добавил чуть более свирепо: — Уа-а-ау-у-у!

Пес, возмущенный такой наглостью, вмиг оказался у забора и стал с той стороны бросаться на доски.

— Здоров, сучий сын! — заглянув в щелку, оценил сторожа Семейка. — Ну да ладно — управимся!

— А как? — подал голос Данила.

Приведя товарищей на Яузу, он все больше молчал, предоставляя действовать им, и правильно делал, потому что конюхи знали, как правильно производить выемку, а он пока — нет.

— Аль я не татарин?

Семейкины слова Данила понял, когда Богдаш отвлек пса, двигаясь вдоль забора и постукивая, а Тимофей подставил товарищу сложенные, как для принятия иерейского благословения, ладони в меховых рукавицах. Семейка птицей взлетел на забор и соскочил во двор. Несколько мгновений спустя пес захлебнулся лаем.

— Долго мне ждать?! — прикрикнул на Данилу Тимофей.

Оказывается, он и парню уже подставил руки, чтобы переправить его в Трещалины владения.

Данила соскочил в глубокий снег и понял, что произошло: Семейка накинул кобелю на шею аркан, петля захлестнулась довольно туго, а конюх, быстро передвигаясь по дуге и сбивая пса с толку, все выбирал и выбирал веревку, норовя приблизиться к сторожу сбоку.

Данила захлопал в ладоши, пес, обезумев, рванулся к нему, и тут Семейка неожиданно оказался на кобеле верхом, одной рукой натягивая аркан, другой держа сторожа за лохматое ухо.

— Скорее, Данила! Палку! Вон полено! Да берегись!

Пса взнуздали поленом, веревку завязали хитрым узлом, дотащили сторожа до забора и набросили петлю на кол, а конец веревки перекинули на ту сторону. Теперь он уже не мог встревожить лаем соседей и помешать выемке.

— Да, поди, напрасно старались, — сказал Семейка. — Все соседи пошли на бои смотреть. Разве какой безногий дома остался, и то — вряд ли. Открой, Данила, калитку, впусти Богдашку с Тимошей. А я пойду погляжу…

Московские дома строились на один лад. Может, у кого из богатых бояр и князей и были диковинки — мебель из Польши, расписанные звездами потолки, немецкие часы весом в полпуда, с серебряными болванами и с боем, а обустройство простого человека было конюхам знакомо досконально. Они старательно обыскали и подклет, и верхнее жилье, и горенку, и чуланы, и по клетям прошли, и до зимней кухни, стоящей на краю огорода, добрались, и баню осмотрели внимательно, всюду суя коли не пальцы, так лезвия ножей и даже нарочно прихваченную длинную железную спицу.

— Учись, молодой! — приговаривал Тимофей, показывая снизу неприметное, но довольно длинное пространство на приколоченной над окошком полке. — Пусто? Пусто! А вот еще на стропилах поглядим!

Но предмета толщиной примерно в вершок, длиной в пядень с небольшим (исходили из наименьшей величины), а шириной, поди, вершка в два, не находилось. Семейка побывал в хлеву и на сеновале, потыкал спицей в зерно, в мешки с мукой и крупами. Не поленился и собачью будку изучить.

Деревянная грамота как сквозь землю провалилась.

— Промахнулись! — Тимофей развел ручищами: мол, казните меня, братцы, не угадал!

— Что будем делать? — спросил Богдаш.

— Томила либо тому Перфишке врал, либо всем прочим, включая в сие число тебя, свет, — обратился Семейка к Даниле. — Выходит, тогда ты был прав, когда сказал: кто тело уволок, тот и грамоту у приказных отнял.

— Грамота, выходит, у Одинца, — подытожил Тимофей. — А что, братцы, не валяем ли мы дурака? Не умнее ли пойти к Башмакову и честно признаться: грамоты не сыскали, да ее и искать незачем, потому что эти деревяшки — старого Трещалы наследство и одним лишь стеночникам нужны, им в обед сто лет, а твоей милости от них толку никакого.

— Тимофей дело говорит, — согласился Богдан. — Дьяк-то весь, поди, извелся. Ходит по Верху и про каждого думает: уж не ты ли, голубчик, в этом деле замешан, не ты ли измену затеял либо измене потворствуешь? И многие дела, поди, из-за того стали… А ты что скажешь, Семейка?

— Пусть Данила скажет, — подумав, решил тот. — Вон, гляньте, светы, — надулся.

— Ты чего, Данила? — спросил удивленный Тимофей. — Нам всем Масленица не в радость из-за этой бесовской грамоты! Пойдем, в ноги поклонимся Башмакову, растолкуем, что к чему, и он нас от этого розыска избавит! Так, что ли?

— Нет, не так.

Данила покачал головой. Глядя в пол, а не в глаза товарищам, он искал нужные слова. Слов не было, а был сперва страх, зябкий такой страх, даже плечами передернуть пришлось, потом вдруг — полное безразличие. Найдется грамота, не найдется? Иное важно!

Страх мальчишки, ощутившего близость смерти и свое полное одиночество, ожил вдруг! И покорное безразличие перед лицом гибели, которая даже глядит милосердной, ибо тиха и сладка на вкус, слаще меда, слаще сна… Все это было же, было! Все это вспомнилось уже однажды!

— А как, свет? — Семейка коснулся его плеча.

— Парнишка тот, в санях… Коли не найдем, кто его не пожалел, в сани загнал…

— Да никто же не загонял, он сам туда забрался, — возразил Тимофей.

— Убегал от кого-то, вот и спрятался! — наконец в Даниле проснулась страсть, и дар убеждения с ней вместе. — Какой сволочью нужно быть, чтобы парнишку зимней ночью по улицам гнать?! А, Тимоша? Нет, вы как знаете, хоть к Башмакову идите, хоть к государю! А я того аспида найду!

— И убьешь? — ехидно полюбопытствовал Богдаш, имея в виду, что этот человек либо из людей Трещалы, либо из людей Одинца, и кулаками махать навычен, не то что иные.

— И убью, — подтвердил Данила.

— Не по-христиански это, — упрекнул Тимофей.

— Ребенка губить — по-христиански?

— А что, светы? Ведь и впрямь убьет, — заметил Семейка. — А нам расхлебывать!

Он усмехнулся — как всегда, ласково, с веселыми морщинками вокруг прищуренных, раскосых, истинно татарских глаз.

— Шут с тобой! — решил Тимофей. — Коли уж ввязались, надо бы и до конца дельце довести. Только один никуда не лазай, понял, обалдуй? Богдашка за тобой, как мамка, всюду бегать не станет!

— А коли так — поехали к Одинцу! — воскликнул Данила.

— Грамоту искать? — спросил Богдаш. — Не выйдет. Одинец своих бойцов еще не выводил, он их для государевой потехи бережет. Сейчас у него полон двор народу. Да и не его это двор, он у ткача нанимает.

— А вот и нет, — возразил Тимофей. — Масленица же! Бойцы перед завтрашним боем дома сидят, блины едят! Или на Москве-реке, на Яузе, на Неглинке околачиваются, другие бои смотрят. А ткач тот с семьей — и подавно.

— С чего ты взял? — Богдаш явно не поверил, но Тимофей знал, что говорит.

— Коли ткач бойцов к себе на двор жить пустил — стало быть, бои любит! Может, и сам биться выходит. Так какого рожна ему дома сидеть в самое боевое время?!

— Так едем, светы, — решил за всех Семейка. — Вдруг да что-либо поймем. Тем более что отсюда убираться пора. Или мы собрались тут Трещалы с братией дожидаться?

Уже выйдя со двора, подошли к забору, дернули за веревку, хитрый узел разошелся, полено выпало из песьей пасти. Кобель еще некоторое время приходил в себя, а потом поднял такой лай — прямо по-человечески на обиду жаловался.

— Хорошо, говорить не умеет, — усмехнулся Семейка. — А то есть дураки, что травят псов. Придет хозяин, увидит на дворе мертвого пса — что подумает, коли у него совесть нечиста? Так-то, свет, учись…

Это относилось непосредственно к Даниле.

Пока отыскали извозчика с розвальнями, где бы поместились четверо, и не до такой степени пьяного, чтобы ему церковь дорогу перебежала, пока столковались — наметились первые признаки вечера: удлинились голубые тени на снегу, сделались синими, закатный край неба стал парчово-алым…

— Вот-вот к вечерне заблаговестят, — сказал Тимофей и перекрестился.

Таким образом он приветствовал каждый встречный храм Божий, а едучи по льду Москвы-реки, их по обе стороны видели немало.

— И бой кончен, — привстав в санях и зорко вглядевшись в пространство у кремлевской стены, сообщил Семейка. — Народ вон расходится.

— Так на кой мы едем? — спросил недовольный Богдаш.

— Приедем — увидим, — коротко отвечал Данила.

— Что — сердце чует?

— А чует.

Добрались до Хамовников, определили, где выбираться на берег, чтобы попасть к Одинцову жилищу. Отпустили извозчика.

— Хорошо бы на конюшни затемно добраться, — проворчал Богдаш. — Ну, явимся мы к тому Одинцу! Что мы ему скажем?! Грамоту, мол, давай?!

— Можно и так, свет, — согласился миролюбивый Семейка. — Теперь-то мы знаем, что грамота — Трещалино наследство. Как они, бойцы, это дело ни скрывали, а оно выплыло. Припугнуть можно — мол, коли не растолкуешь про грамоту, мы на тебя, еретика, патриарха просить будем! Пусть он с вашими деревянными писаниями разбирается! А он и государю за любовь к таким потехам выговаривал — то-то обрадуется… Стой, светы!

Это уже был приказ. Конюхи как раз друг за дружкой поднимались по вытоптанной тропинке. Она шла наискосок, чтобы не оказаться для человека чересчур крутой, и вела к упиравшемуся в берег переулку. Остановив товарищей, глазастый Семейка постоял несколько, потом выбрал странный путь — по дуге обошел нечто, одному ему понятное, и приблизился к забору.

— Огня бы, — попросил негромко.

Огниво оказалось у Богдана, он же припас и сухой бересты. Приблизившись к товарищу, конюх добыл огонь и посветил, куда велено.

— Ого! — воскликнул он. — Данила! Это по твоей части!

— Что по моей части? — идя Семейкиным следом, удивился парень.

— Да мертвое ж тело!

Первое, что увидел Данила, был продолговатый сугроб под забором. Как будто зверь прилег, прижался, стараясь казаться неприметным. Снег присыпал его, но когда Семейка провел по сугробу рукой — появилась темная полоса меха.

— А шуба-то волчья, — заметил, добравшись до тела, Тимофей. — А что, братцы, вдруг раб Божий еще жив? Забрел спьяну да и заснул?

— Я почему, думаешь, кругом обходил? — спросил Семейка. — Кабы недавно его сон сморил — следы бы свежие были. А тут, гляди, не следы — ямы. Снегом их хорошо припорошило. А снег, светы, с утра-то шел… Шубу на нем хорошую оставили — стало быть, не налетчики зашибли. Данила! Коли тебя сюда Господь привел — может, ты и человека знаешь?

Он преспокойно откачнул тело от забора. Богдаш поднес горящую бересту к мертвому лицу.

— Знаю, — и Данила несколько раз кивнул. — Это же тот, у кого скоморох товару просил! Который от людей прячется! Перфишка Рудаков!

— Вот те на! — воскликнул Тимофей. — Тот, кому Томила божился, будто наследство у Трещалы, что ли?

— Выходит, он, — и Данила повесил голову.

— Неужто за то его пришибли, что знал, где наследство? — сам себе не веря, произнес Богдаш. — Чтобы не проболтался. А, Семейка?

— Может, шел к Одинцу правду рассказать, а за ним — добрый человек с кистенем? — предположил Тимофей.

— Но коли грамота у Одинца?.. — воскликнул Данила.

Дельце запуталось еще крепче. Кому и зачем понадобилось отправлять на тот свет Перфилия Рудакова, было совершенно непонятно.

— Что с телом делать будем? — спросил Богдаш. — Стрелецкий караул позвать, что ли?

— Тут тебе не Белый город и не Китай-город, тут тебе Хамовники, — напомнил Тимофей. — Хоть до завтра глотку дери — никакой стрелецкий караул не явится. Сами ткачи за порядком следят. А теперь ткачи гуляют…

— Оставим так, светы, — решил Семейка. — До утра с ним, я чай, ничего не сделается. Утром я до Земского приказа добегу, пусть за ним пришлют сани. Ну, идем, что ли, поглядим на Одинцовы ворота?

— Не идем, а бежим, — вдруг сказал Богдаш и сунул в снег догоревшую до пальцев бересту. — По реке сюда люди движутся, как бы не Одинцовы! Они, видать, последние бои досмотрели да и домой собрались. А нас-то всего четверо!

— Уносим ноги, — добавил Семейка и первым поспешил к переулку.

Надо полагать, люди, приближавшиеся по реке, издали увидели у забора Одинцова двора огонек. Был, был и вдруг потух. Но прежде успел осветить каких-то подозрительных молодцов. Молодцы растаяли во мраке, но глазастый человек мог бы, забежав вперед, увидеть тени в переулке.

И еще — среди крепких мужиков, вся сила которых, несомненно, была в могучей груди, дубовых плечах да здоровенных кулаках, оказался один умный. Он велел шуму не подымать, а разделиться, чтобы часть народу выбралась на берег раньше, у иного переулка. Таким образом он собирался взять неизвестных злоумышленников на улице в клещи. И ему это удалось…

— Стой! Стой, бляжьи дети! — раздался не глас человеческий, но звериный рев.

И навстречу конюхам выскочило несколько бойцов, и встали те бойцы так, как становятся в стенке.

Не успел Семейка, шедший первым, крикнуть своим «Назад!», как и сзади заорали, загалдели:

— Имай их, имай! Вавила, фонарь тащи! Васька, крыло держи!

— Это кто тут балует?! — громогласно спросил Тимофей. — Кто государевой службе прохода не дает?!

— А вот уложим на снежок, там и поглядим, какова вы есть государева служба! — отвечал глумливый голос. — Да и спросим, кто вашего позорника Трещалу на царство венчал!

— Бить будут, — негромко заметил Семейка. — Ну, коли сами напали, сами пусть и защищаются. Держись при мне, Данила, у меня кистень.

— Я сейчас их главного выкрикну и с ним схвачусь! — весело пообещал Богдаш. — Посмотрим, кто кого! А ты, Данила, от меня далеко не отходи, коли что — прикрою…

Тимофей же молча шагнул к забору. Забор был обыкновенный — в землю вбиты колья, поперек приколочены доски. Ухватив верхнюю двумя руками, а ногой упершись в то место, где со стороны двора полагалось быть колу, Тимофей рванул изо всей силы, раздался треск — и он отскочил с краем длинной доски. При этом ловко извернулся, опять оказался вплотную к забору и изготовился сделать следующий рывок.

— Ко мне, Данила! — крикнул он при этом. — Нам все дозволено, мы — государева служба!

— Да что ж ты, ирод, мой двор разоряешь?! — заорал ошарашенный этим деянием мужик — надо полагать, хозяин двора, ткач.

— А вы чего на государеву службу поперли?! — загремел Тимофей. — Щас и не так тебя, дурака, разорю! По бревнышкам раскачу!

— Какая вы служба! Вы — шпыни ненадобные, теребень кабацкая, страдники, псы бешеные, воры! — отвечал уже иной голос. — Ужо мы вас обротаем!

— Это кто там таков грозен? — сразу же принял вызов Богдаш. — Ну-ка, молодец, выходи из толпы! Дай на тебя поглядеть, прежде чем уложить!

— Вавила, сучий сын, где Вавила?! — грянуло и спереди, и сзади. Посланный за фонарем Вавила где-то запропастился.

— А сам-то ты кто таков? Набрал ваш Трещала всякой шелупони, подлого люда, безместных попишек, да и гордится?! Я всех ведомых бойцов на Москве знаю — тебя не видывал!

— Да ты и теперь меня не видишь! — радостно завопил Богдаш. — А ну, выходи, что ты там за спинами отсиживаешься? Это тебе не в стенке в третьем ряду стоять, потылье охранять! Ну, вылезай, переведаемся! Жаль кулаков, да бьют же дураков!

Данила даже усмехнулся — задирать Богдаш был мастер.

— Вавила! Зашибу! — крикнул еще кто-то, и наконец возник фонарь.

Многократно изруганный Вавила подбежал туда, где тесно встали конюхи, но слишком приближаться не стал.

— Выше фонарь держи! — И из толпы бойцов вышел долговязый, в щегольской шапке с отворотами набекрень, узколицый, с короткой рыжеватой бородой. — Ну, так и знал! Гляди, Аким, вон тот нас у «Ленивки» выслеживал! Я его узнал — у него рожа кривая!

Теперь и Данила признал Соплю.

— Ты, что ли, охотницкому бою учился? — пренебрежительно спросил Богдаш. — Ну, скидывай шубу, выходи! Выходи на кон!

— Стой, Сопля! — Тут появился человек, на которого стоило лишь раз поглядеть, чтобы назвать записным бойцом.

Был он в тех зрелых мужских годах, когда черную курчавую бороду уже пробила седина, однако сила не убавляется, а даже крепнет. И весь казался сбитым и склепанным не по человеческому размеру — большое лицо, бородища — до середины широченной груди, и в тулупе своем — поперек себя шире, хотя и немалого роста.

— Не суйся, Аким! Я его видел, а ты — нет! Я его нарочно к нам зазывал — отвертелся, щенок!

— Ты к нашему парнишке не цепляйся, ты мне отвечай! — Богдаш был неумолим. И даже принялся расстегивать шубу.

— Я тебя знать не знаю! Откуда ты такой на Москве взялся! — высокомерно ответил Сопля. — Много вас таких-то ходит! У себя в Пустозерске или в Кеми первый боец — так и по Москве выступает, как боярин Милославский!

— А ты выходи, выходи! Лаяться-то и бабы на торгу горазды! А ты, Вавила, стой где стоишь! Чтобы свет — поровну!

Не боясь мороза, Богдаш скинул шубу, расстегнул стеганый зипун, чтобы рукам было вольно, и встал не так, как стоят стеночники — левым боком, правая рука готова бить по дуге сверху, а неожиданно — ноги немногим шире плеч и малость присогнуты, переступают, словно пробуя на плотность утоптанный снег, оба кулака — у груди. При этом он слегка покачивался. Вдруг Богдаш несколько раз с силой встряхнул кулаками и вернул их на прежнее место.

Сопля, тоже раздевшись, боком пошел ему навстречу, готовясь бить так, как привык начинать бой: сперва левой рукой несильно, затем во всю мощь — правой.

Богдаш позволил ему подойти достаточно близко, чтобы и левым кулаком Сопля мог ему в плечо нацелиться, и всю душу в удар правого кулака вложить. Однако Богдаш одним движением, повернувшись и малость откинувшись назад, обоих ударов избежал, даже шапки с головы не потерял. Ноги его при этом оставались на месте.

Сопля, не поняв, что произошло, шагнул вперед, норовя повторить оба удара, но когда его левый кулак почти коснулся Желваковой щеки, Богдаш резко мотнул головой — и кулак встретил пустоту. А в следующий миг его правая рука стремительно хлестнула по щеке Сопли.

Тот, выпучив глаза, отшатнулся. И это было не от изумления — пощечина произвела еще какое-то, хорошо известное Богдану действие. Тут уж он перешел в нападение, нанося короткие удары в голову, грудь и плечи Сопле.

Данила смотрел во все глаза — он впервые видел, как дерется товарищ.

Это был не тот охотницкий бой, который он наблюдал прошлой зимой на льду. Богдаш бился так, да не так. И кулаки его двигались, не тратя времени на замахи, а описывая дуги, всякая из которых была опасна. Наконец и Сопля, опомнившись, принялся бить, но бить как попало, словно не видя противника.

— Назад, Сопля, назад! — закричал Одинец. — Хватит с него! Будет ему!

Но назад отпрыгнул как раз Богдаш.

— Мне зато не хватит! Глядите, блядины дети!

Очевидно, Одинец знал эту боевую ярость, которой недалеко и до подлинного безумия. Очевидно, он узнал ее приметы в бешеном бойце и понял, что его подручному угрожает смерть.

Может быть, он и не вмешался бы в любой иной день, а точнее — ночь, может, позволил бы Сопле помериться силой с Желваком по-честному, не заботясь о сломанных костях и прочих прелестях бойцовской жизни. Но наутро наступал четверг — тот самый день, когда государь, как обычно, выедет из Кремля посмотреть бои вблизи, и стеночный, и охотницкий. Этого масленичного четверга Одинец с Соплей весь год ждали и к нему готовились. Нельзя же в последнюю минуту лишить стенку надежи-бойца, а государя — одного из лучших поединщиков!

— Васька! Кузька! Имайте его!

И сам кинулся к Сопле, повис у него на плечах, сгреб в охапку. Сопля рычал и брыкался.

— Вот так-то лучше! — крикнул Тимофей. — Уймись, Богдашка! Не то доской благословлю!

Семейка же оказался рядом с Желваком и схватил его за руку.

— Стой, свет, не то больно сделаю…

— Держите своего! — потребовал Одинец. — Мы своего держим!

— И наш шагу не ступит, — как старший, отвечал Тимофей. — Эй, Аким Одинец, выйди, потолкуем! Мы ведь и впрямь государева служба!

— А кто таковы?

— Да конюхи мы!

— Вон оно что! Слышал, Сопля?

— Врут! — выкрикнул спеленутый собственной шубой Сопля.

— Вот те крест! — Тимофей наконец отпустил доску и перекрестился.

— А коли конюхи, какого рожна под моим забором искали? — вылез вперед ткач. Оказался он маленьким мужичонкой, Одинцу до подмышек, и гляделся среди бойцов парнишкой-недомерком.

— Что, светы, не сказать ли правду? — очень тихо предложил Семейка, Богдановой руки меж тем не выпуская. — И поглядим, что ответят. А ты, Данила, примечай…

— А скажем… — Тимофей вышел вперед. — Такое дело, молодцы, — мы сюда не своей волей забрели, а нас послали. Кто Аргамачьих конюшен конюха может с приказанием послать — вы, поди, и без меня знаете. Так, Одинец? Мы розыск ведем.

— Врет! — в полной безнадежности перебил Сопля.

— А чем мы великому государю грешны? — спросил Одинец. — Плохо его на льду тешим? Старых заветов не храним? Обидели кого?

— Славно тешите! Сам завтра на вас поглядеть приду и за вас об заклад биться, — пообещал Тимофей. — А дело такое — с еретическим писанием связано.

— Еретики — это не по нашей части, — сразу отмел подозрение Одинец. — Мы в церковь Божию все ходим, исповедуемся и причащаемся, посты держим исправно! Да и на что нам писание-то? Молитвы мы затвердили, а больше читать и незачем.

Данила усмехнулся. Одинец, хоть и был на вид прост, весьма витиевато признался в своей безграмотности.

— Да никто вас еретиками и не зовет. А ищем мы деревянную книжицу. Добрые люди сказывали, была она у покойного старого Трещалы, да и пропала. То ли в наследство кому-то отдал, то ли украли у него. А книжица еретическая, нам ее сыскать велено.

— А что ж не Земский приказ этим занимается? — опять влез ткач.

— А про то ты Приказ тайных дел спрашивай. Есть там дьяк — Дементий Минич Башмаков, его государь старшим назначил. Вот к нему и ступай! — отрубил Тимофей.

О Приказе тайных дел всякие слухи ходили. Связываться с ним на всякий случай опасались. Ходить и спрашивать о всякой околесице никто бы даже и спьяну не стал.

— А к нам-то кто идти надоумил? — совсем попросту осведомился Одинец.

— Сказывали добрые люди, что из-за того Трещалина наследства вы, бойцы, вконец переругались, друг дружку убить готовы. Сдается, что у молодого Трещалы этой деревянной книжицы нет. Мы и подумали, что она, может, к вам попала.

Тимофей говорил миролюбиво, неторопливо, тоже — попросту, с искренним доверием. Данила меж тем обводил взглядом лица бойцов. Сопля сверкнул глазами в сторону Одинца. Одинец засопел. Прочие как-то вдруг притихли.

Бойцы явно что-то знали о деревянной грамоте!

— Нет ее у нас, — хмуро сказал Одинец.

— А была ли?

— Нет, и не бывала.

— Чего же вы с Трещалой не поделили? Добрые люди сказывали — свара у вас из-за Трещалина наследства!

— Пусти… Да пусти же! — Сопля стал вырываться, держали его уже не так крепко, и он выскочил из шубы, в два быстрых шага встал перед Тимофеем. — Про свару я расскажу!

Данила насторожился — хитрый боец явно помешал Одинцу открыть рот.

— Ну, сказывай, — позволил Тимофей.

— Это Трещала кашу заварил. Стал у нас бойцов переманивать. Я ему настрого заказал в «Ленивке» бывать, так он не послушал и туда своих людишек тоже подсылал. У него в подручных скоморох есть, как стенку принимаются собирать, так и он на Москве объявляется! И тот скоморох тоже моих бойцов переметнуться подговаривал. А от Трещалы к нам один молодец перебежал, мы его до поры до времени прятали. Вот — у парня своего спросите!

Сопля показал на Данилу.

— А чего спрашивать-то? — удивился Данила. — Я про вашего перебежчика — ни сном ни духом!

— Скажи, как мы с тобой у «Ленивки» сцепились! Я же тебя за Трещалина лазутчика принял! Будто бы хочешь все в кружале разведать! А как к нам стал тебя зазывать, ты и на попятный! Ну, думаю, подослали!

— Когда это ты, Данила, с ним сцепился? — строго спросил Тимофей.

— Было дельце, свет, — вмешался Семейка. — Да и не дрались они, один лай, ничего больше.

— А после того лая Даниле спешно втемяшилось кулачному бою обучаться? — сообразил Озорной. — Разберусь я с ним!

— Да ладно вам! — воскликнул Богдаш. — Пусти, Семейка, остыл я. Дай шубу накину.

Он воздел руки над головой, потом резко бросил их вниз, встряхнулся, как искупавшийся пес, и подхватил со снега шубу.

— Так, выходит, вся свара — из-за бойцов, которых сманивают, и деревянная еретическая грамота тут вовсе ни при чем? — уточнил Тимофей.

— Да ты послушай! — Сопля заговорил так убедительно, что дальше некуда. — Ведь коли по уму — так нас, нашу стенку, обидели! Есть торговый человек, Перфишка Рудаков. И он привел нам парня. Откуда его вывез — сам объяснить не мог толком, да и парень тоже. Однако здоровенный детина, и у себя дома в стенке стаивал, парнишкой — на крыльях и уже два года как со взрослыми мужиками в челе. Мы его попробовали — да Перфишке спасибо сказали. И заплатили хорошо. Сколько, Аким?

— Полтину я ему дал, да ты от себя десять алтынов прибавил.

— И тот парень жил с нами сколько-то дней, а потом скоморох Трещалин, Томила, проведал и к Перфишке подкатился. Уж не знаю, чего пообещал, да только Перфишка поздно вечером пришел за детинушкой — вот, Клим видел…

— Вот те крест, своими глазами, — подтвердил ткач.

— …да и свел тихомолком со двора! Вот нам еще забота — окаянного Перфишку искать, чтобы деньги вернул.

— Найду — шею сверну, — грозно сказал Одинец. — Не по-христиански это — деньги получить да и переметнуться!

— Перфишка Рудаков, стало быть, парня свел. И из-за того ваша свара с Трещалой еще больше разгорелась? — Тимофей был нетороплив, говорил размеренно, глуховато, но Данила чувствовал — сейчас заорет!

— Да из-за него, худяка! Мы и раньше-то не ладили, — признался Сопля, — и про то всей Москве ведомо. А как парня свел — совсем взъярились. Мало за тем Трещалой грехов, что ли? Я крест целовать буду — он в прошлом году изловчился, с закладкой на лед вышел! Теперь вот с Перфишкой спелся! А по тому Перфишке кнут плачет. Такого парня свел!..

Сопля, перечисляя обвинения, все повышал голос, потрясал кулаками, скалился — словом, был страшноват. Тимофей же слушал его бесстрастно, как и положено ведущему розыск служилому человеку.

— И за то вы его убить готовы? — уточнил лишь.

— Не то что убить — живьем в землю вогнать! — Сопля ответил до того страстно и яростно, что Даниле сделалось его жаль — невзирая на происшествие у ворот «Ленивки».

— Ну так и незачем стараться… — Тимофей помолчал и решительно возвысил голос: — Лежит ваш Перфишка на берегу под забором вторые сутки! Крови на нем нет — кулаком, выходит, били!

И указал рукой в сторону реки.

— Под каким забором? — спросил озадаченный Сопля.

— Да под вашим же. Вы на этом дворе ведь стоите? Ну так как с реки к переулку подниматься — по левую руку.

— Перфишка? — переспросил Одинец. — Точно он?

— Пошли человека проверить, — предложил Тимофей. — А мы подождем.

— Да что ж это деется?! — завопил вдруг ткач. — Вы-то разбежитесь, а тело-то — под моим забором!..

— Давай-ка, Клим, беги с Вавилой, поглядите, — велел Одинец.

Клим кинулся бежать по переулку, за ним — Вавила с фонарем. Опять наступил мрак.

Бойцы, сбившись вместе, неслышно совещались. Конюхи тоже сошлись потеснее.

— Их разделить надобно, — прошептал Данила. — Сопля Одинцу говорить мешает. Без Сопли Одинец проболтается…

— Разделю, — пообещал Тимофей. — Что, Богдаш, потешил душеньку?

— Для стеночника он хорошо бьется, а настоящего охотницкого боя не знает, — сказал Желвак. — Погоди, Данила, научу. Ты о того Соплю сапоги однажды вытрешь. Он что умеет — стенку с разбега прорывать и быстро кулаками в разные стороны садить. Никто ничего и понять не успел, а он уж стенку прошиб, за ним клин попер. Одно слово — надежа-боец. А для охотницкого боя верный глаз нужен…

— Я те научу… — проворчал Тимофей. — Нам Данила живым надобен!

Семейка беззвучно рассмеялся.

— Ты, Тимоша, коли хочешь отсюда живым уйти, отошли Данилу-то, — посоветовал он. — Пусть тихонько уйдет да поблизости затаится, пока темно да никто на нас не глядит. Давай-ка, свет, пригнись да вдоль забора и прошмыгни, а мы тебя прикроем…

— Для чего? — удивился Данила.

— Делай, что велят. Хоть в сугроб закопайся, а чтоб я тебя не видел! — велел Тимофей.

Конюхи, словно бы продолжая совещаться отошли к забору. Данила, держась так, чтобы между ним и бойцами все время были плотно стоящие товарищи, начал отступать к реке.

— Аким! Аким! — раздались крики.

Фонарь возник из-за угла и, мотаясь во тьме, стал быстро приближаться. Ткач Клим и Вавила, не заметив замершего впритык к забору парня, с громким топаньем бежали к своим.

— Точно ли Перфишка? — крикнул Одинец.

— Он самый!

Гонцы подбежали и, поскольку самое главное уже успели выкрикнуть, принялись истово кивать.

— Вот ведь стервец! — воскликнул Сопля.

— А теперь я скажу, — Озорной заговорил густым голосом, властно и весомо. — Сдается мне, что все как раз наоборот вышло. Что не Трещала с Перфишкой Рудаковым у вас бойца свели, а свел его Перфишка у Трещалы для вашей стенки, и привел, и с рук на руки сдал.

— Ты что несешь? — возмутился Сопля.

— И вы тому Перфишке платить не хотели! И кто-то из вас его там, под забором, и упокоил!

Ответом на такое заявление была сперва тишина, потом разномастная ругань.

— Ты меня гнилыми словами не навеличивай! — обратился Тимофей к главному ругателю. — Ты мне лучше растолкуй, откуда мертвое тело под забором взялось!

— А я почем знаю! — Сопля обернулся к бойцам. — Что, ребятушки, не выдадите?

Бойцы согласно загудели.

— На свою голову вы, конюхи, то тело сыскали, — нехорошо скалясь, сказал Сопля. — Так, Аким? Так, мои соколы?

Одинец ничего не ответил. То ли слишком медленно осознавал опасность, то ли думу какую-то неожиданную думал…

— А ты только замахнись кулачищем-то! — отвечал Тимофей. — И верно сказано: ворона сове не оборона!

— Ты к чему?

— А к тому — вы сами себя соколами зовете, а хуже старой вороны! Парень-то наш давно ушел! Сейчас стрелецкий караул приведет! Ты, Сопля, до четырех-то считать обучен? Или только кулаками махать горазд?

— Ушел?! Вы, ироды, куда глядели?!

— Удрал! — подтвердил Тимофей. — Он у нас самый молодой, ноги быстрые, он теперь, поди, уж по льду до Крымского брода добежал! Вот сейчас и выскочит на Остоженку! Там вам не Хамовники — там стрелецкого караула дозваться легко!

— Ах ты!..

И тут оказалось, что, в отличие от Одинца, решения Сопля принимал очень быстро.

— Молодцы! Разбежались, живо! Не было вас тут! — негромко приказал он.

Но Семейка расслышал.

— Погоди суетиться, свет! — сказал он, выходя на видное место. — Нам ведь покойник-то ваш не надобен, мы еретическую грамоту ищем. Коли вся свара между вами из-за бойцов, которых переманивают, так мы от вас и отвяжемся. А что, Тимоша, не поставить ли на одну доску Одинца с Соплей и Трещалу? Там и видно будет, кто врет!

— Как это — на одну доску? — спросил Одинец. — В приказе, что ли?

— Опомнись, свет, ночь на дворе, какой тебе приказ? — удивился Семейка. — Остановим извозчика да и доедем до Яузы, до Трещалина двора. Вы двое да нас трое — вот и пятеро. Коли большие розвальни попадутся, то и поместимся. Вызовем Трещалу…

— Не выйдет, — хмуро буркнул Одинец.

— Как это не выйдет?! — громогласно возмутился Тимофей. — Вот тут уж точно и стрельцов позовем, и выемку сделаем! Поставим вас двоих против Трещалы, послушаем, как вы друг друга честить станете. Может, и поймем, куда старого Трещалы наследство подевалось!

— Нет его у нас! — возвысил голос и Одинец.

— Вот и будет твое слово против его слова! Давайте, голубчики мои, не кобеньтесь, пойдем к Остоженке! Не злобствуй, Сопля! Чем скорее это дельце прояснится, тем скорее и домой вернешься!

Данила слышал беседу через слово, особенно когда говорил Семейка. Конюх-татарин вообще ничего и никогда глоткой не брал — и без того у него все получалось. А когда загремел Тимофей, стало ясно — нужно и впрямь огородами выбегать на Остоженку.

Данила все же не поспешил — извозчик тоже ведь, как по заказу, не явится, — а еще присмотрелся и прислушался. Он видел спины своих товарищей, видел время от времени освещенных фонарем Соплю и Одинца, еще кого-то из бойцов. И дождался — конюхи решительно двинулись вперед. Очевидно, и Сопля, и Одинец позволили себя уговорить. Тогда лишь Данила тихонько спустился на лед и побежал что было духу.

Меж тем у ткацкого двора все было чуточку иначе, нежели ему представлялось.

Сопля вдруг притянул к себе за толстую шею Одинца и принялся шептать ему в ухо. Тот кивнул. Тогда Сопля отпустил товарища.

— Не поеду я, — сказал он. — Не дай Бог, прежде времени увижу того Трещалу — сцепимся, право слово! Будет у вас заботы нас разнимать!

— Я сам поеду, — подтвердил это решение Одинец. — Давно нам пора так-то поговорить, без бойцов. Может, до чего и договоримся.

— Пошли! — велел Тимофей. — Нас трое да ты один — не хочешь ли еще кого из своих взять?

— Возьми Ивашку, — предложил Сопля.

— Да нет, и то еще неизвестно — найдем ли большие розвальни, — возразил Одинец. — Я один за двоих места займу.

Вчетвером они молча вышли на Остоженку.

— А умен твой Сопля, — неожиданно заметил Тимофей. — Пока мы к Трещале в гости ездить будем, он тебя от Перфишки Рудакова избавит.

— Для того и остался, — подтвердил Семейка.

О том, что Тимофей своим внезапным обвинением Одинцовых соколов в убийстве Рудакова сподвиг Соплю на такое незаконное дело, да и предоставил все возможности, Семейка, понятно, умолчал.

— Бубенец! — прислушавшись, сказал Богдаш. — Хороший возник, ходко идет…

Раздались и голоса, с пьяной удалью исполнявшие в санях непотребную песню.

— Ну, что, Семейка? — спросил Тимофей. — Остановим, что ли?

— Ин ладно, — не возразил тот.

Когда возник, запряженный в большие санки, приблизился, ему наперерез с пронзительным свистом кинулись Семейка и Богдаш. Конь, испугавшись, сбился с ноги. Тут Семейка, схватив его под уздцы, побежал вместе с ним вбок, сбил направление конского бега, Богдаш тем временем прыгнул в сани и, выхватив вожжи у очумевшего кучера, резко их натянул.

Остальное было уже совсем просто — выкинули питухов на снег, сели сами да и поехали.

— Данила, эй, Данила! — звал Тимофей. — Прыгай сюда!

— Подай голос, Данила! — заорал и Богдаш.

Он как схватил вожжи, так они у него в руках и остались.

— Тут я! — Данила побежал навстречу санкам.

— Вались сюда! Не бойся — втащим!

Он и не боялся. Он рыбкой кинулся поперек саней и был ухвачен разом и Семейкой, и Одинцом.

— Так ты не за караулом? — удивился боец.

— Какой тебе караул? — удивился, барахтаясь, Данила. — За ним до самого Кремля бежать надобно!

— Не дергайся, свет! Лежи поперек! — велел Семейка. — Тебя сажать некуда!

— Что, у «Ленивки» свернем? — спросил Богдаш.

Возражений не было. Он и свернул, и удачно, не теряя быстроты конского бега, съехал на лед, и довольно скоро санки докатили до устья Яузы.

— Ну, Данила, показывай, где этот шпынь ненадобный угнездился! — велел Тимофей.

Ночью крутой берег Яузы, имевший в этом месте несколько протоптанных сходов, казался вовсе непреодолимым — сходы совершенно не были заметны. Данила с Семейкой довольно бойко полезли наверх и набрели на косую тропку, но Тимофею с Одинцом пришлось похуже. Оба, особенно Одинец, были тяжеловаты для таких подвигов, не успевали сделать быстрого шага вверх, как тут же на два шага и съезжали. В конце концов, держась за руки, конюхи и боец выбрались на ровное место.

Богдаш с конем ждал внизу, пока отыщут пологий и наезженный спуск. Пройдя вверх по течению, неподалеку от моста нашли и переулок, продолжением которого был спуск, и покричали, и дождались, пока возник взвезет полегчавшие санки наверх.

— Вот где-то тут он и живет, — сказал Данила, показывая рукой в направлении Солянки.

— Тут, — точно определил Одинец. — Ну, благословясь!

И стал мерно бить кулаком в ворота. Сразу же отозвался кобель. Ему, бедному, днем досталось — должно быть, все еще не успокоился.

— Кого нелегкая несет? — раздался некоторое время спустя очень недовольный голос.

— Трещалу позови! — велел Одинец.

— А кто по его душу?

— Скажи — Аким Одинец!

Кудрявое словосочетание было ответом. Человек за высоким забором до такой степени удивился, что повторил свою словесную загогулину несколько раз, как бы пытаясь при ее помощи убедить себя, что Одинец ему не снится.

— Да пойдешь ли ты наконец, песья лодыга?! — рявкнул Тимофей.

Тогда лишь изумленный человек поспешил к крыльцу.

— Если и Трещала на радостях очумеет, хороши мы будем, — заметил Богдаш.

Очевидно, и тот не сразу поверил, что к нему такой гость пожаловал. Во всяком случае, к калитке Трещала вышел с фонарем, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают и перед ним — его вечный противник и заклятый враг Одинец.

— Ишь ты! — воскликнул он, отворив калитку и светя в лица гостям. — А вы кто таковы?

— Мы Аргамачьих конюшен конюхи, — строго сказал Тимофей. — И велено нам розыск вести, а кем велено — сам догадывайся.

— Сколько вас — трое, четверо?

— Нас четверо, Одинец с нами — пятый. В дом позовешь? Или у ворот толковать станем?

Трещала призадумался.

— Да что их в дом звать? — подал голос тот его товарищ, что за ним бегал. — Это ж Одинец!..

— Заткни пасть, — кинул через плечо Трещала. — Умный выискался…

Он действительно был в недоумении — как поступать? Звать врага в дом? Блинами угощать?.. Может, и хлебного вина ему налить?

Сам Трещала сейчас был безупречно трезв — перед завтрашним боем выгнал из себя хмель. Данила диву дался — что с человеком трезвость творит! Неужто этот строгий молодец и есть тот расхристанный питух с багровой переносицей и капустной повязкой заместо шапки?

— И ты — атаман, и он — атаман, у каждого своя стенка, — пришел на помощь Тимофей. — А дури промеж вас накопилось немерено. Сесть бы и хоть часть той дури разгрести.

— Ты, может, не знаешь, а обиды у нас жестокие, — сказал Трещала. — Начнем перебирать — распалимся. Ты, что ли, нас удержать сможешь? Или ты?

Это относилось к Желваку. Данилу же боец явно не признавал.

— Вот он-то как раз и сможет, — ответил Одинец. — Он мне Соплю едва насмерть не зашиб. А Сопля — боец ведомый.

— Чего ж они не поделили? — Трещала был и удивлен, и встревожен. Чтобы Одинец по-приятельски держался с человеком, который накануне завтрашнего боя едва не лишил его надежи-бойца — это что ж такое должно было стрястись?

— Да мертвое тело делили, — сразу перешел к сути дела Богдаш. — Промеж вас, Трещала, еще и покойник затесался. Так что зови в дом, сажай за стол — правды докапываться будем.

И подтолкнул тихонько в бок Одинца, давая ему понять, что конюхи в этом деле все же на Одинцовой стороне.

Тот, лишенный поддержки быстро соображающего Сопли, буркнул «угу».

— Что еще за мертвое тело? — Трещала, это было сразу заметно, за грубым голосом пытался скрыть волнение.

— Коли ты Приказа тайных дел розыск еще будешь у ворот морозить, то мертвых тел в этом деле точно прибавится! — сердито заявил Богдаш. — Веди в дом, там будем покойниками заниматься.

С большой неохотой Трещала отступил, оставив калитку открытой, и пошел к крыльцу, а Одинец и конюхи — за ним.

— Хорошо бы там, в доме, и Томила сыскался, — шепнул Данила Тимофею. — Сразу бы все и прояснилось!

Но Томилы в горнице не оказалось.

— Скомороха своего куда девал? — спросил после того, как снял шапку и перекрестился на образа, Тимофей.

— А по скоморошьему делу отпустил. Тут у него с кем-то свара вышла, гусли разбили, нужно было новые добывать, да накры он кому-то обещал, где-то у нас тут поблизости медвежьей потехой боярина тешат, а плясовых медведей тоже под накры выводят. Ну, садитесь, что ли, на лавку!

Конюхи чинно сели под окном, Одинец поместился на отдельно стоящем стуле, Трещала сел за стол, так, чтобы всех видеть. Несколько помолчали.

— Искали мы одну вещицу, а отыскали покойника, — начал Тимофей. — Вы, молодцы, раньше бойцов без смертоубийства делили, а теперь и до прямого разбоя докатились. Дельце это завтра же явным станет.

— Да кого убили-то?

— Перфилия Рудакова пришибли, знаешь такого?

— Перфишку-то?!

Данила, как было условлено раньше, молчал, да примечал. Он приметил, что Трещала едва не вскочил из-за стола, что кинул взгляд на дверь, точно ждал из-за двери подмоги.

— А теперь говори, Аким, как у вас парня свели, — велел Тимофей.

— Да сам он у меня бойца свел! — возмутился Трещала.

— От вас к нам один только Квасник перешел, и никто его не сманивал, он сам так решил! Бугая своего у ямщиков ищи! А ты велел Перфишке Рудакову свести у нас парня.

— Что еще за сучий выкормыш?

Одинец неторопливо рассказал про здорового детину, отысканного Рудаковым где-то в муромских лесах и привезенного на Москву с тем, чтобы за подходящие деньги отдать его в стеночные бойцы.

— И он того парня держал при себе, пока мы в Хамовники не перебрались, чтобы стенку сводить, и тогда он его к нам привел, и деньги взял, и парень у нас сколько-то прожил. А потом Перфишке пришло на ум, что от тебя он за парня больше получит, и он с кем-то из вас сговорился, то ли с Томилой, то ли…

— Никто со мной не сговаривался!

— Выходит, с Томилой, — весомо сказал Тимофей. — Ради Христа, не вскакивай, дай человеку договорить.

Трещала громко вздохнул.

— И Перфишка пришел за парнем как бы по другому делу, на ночь глядя, а сам его тайком и свел со двора. Наш хозяин, ткач Клим Бессонов, сам видел, да только не понял сразу. И парня к тебе отвели…

— Да я-то тут при чем? — возмутился Трещала. — С Томилы спрашивайте, он с Рудаковым сговаривался, меня при том не было! И не знаю я, где тот парень, а на моем дворе его не было и нет, вот те крест!

Он перекрестился, но Одинец вряд ли поверил, а конюхи призадумались…

— Вы парня припрятали! — сказал Одинец. — Вы его до последних дней держите и тогда выпустите, когда иные бойцы покалечены будут, и те, кто за вашу стенку об заклад бился, в проигрыше не останутся! Вот что вы, сучьи дети, затеяли! И вы кого надо предупредили, что есть у вас богатырь, в нужную минуту выйдет на лед!

— Да чтоб мне тут же на месте провалиться, коли я знаю, где тот Нечай!.. — воскликнул Трещала.

Порой с Данилой случалось — чуял ложь каким-то внутренним слухом. Сейчас же он лжи не чуял. Очевидно, Трещала и впрямь не знал о Томилиных затеях. Тут же вспомнилось, что в последние перед Масленицей дни он пил не то чтобы без просыпу, но знатно. Сейчас, приведя себя в христианский образ, он был благообразен, ровненько расчесан, даже красив, но Данила его запомнил ошалевшим с похмелья, идет по двору — а с башки капустные ошметки летят…

— А что, Аким, он, может, и правду говорит! Нарочно велел парня в таком месте спрятать, чтобы самому не знать, и тогда он хоть Евангелие целовать будет — не знаю, да и все тут! — догадался Тимофей. — Хитер ты, да мы-то хитрее!

— Что же, мне крест целовать?

— А целуй!

Из-под сорочки Трещала вытащил большой серебряный крест и прижал к губам.

— Не приводили ко мне чужих парней, Господь свидетель! Своих хватает! Вон Гордей-целовальник к нам перешел — слышишь, Одинец? Было нам кого в чело ставить! Да и Перфишка к нам четвертый день носу не кажет!..

Выпалив это, Трещала понял, что сморозил глупость. Он откровенно признался, что замешан в какие-то темные Перфишкины дела с большими закладами.

— И не покажет, — опять вмешался Озорной. — Перфишка за парнем приходил не один, а то ли с Томилой, то ли с кем другим из твоих бойцов. И нужен был вам Перфишка лишь затем, чтобы парня вывести — тот ведь на Москве одного лишь Перфишку и знал. А потом святым кулаком да по окаянной шее! И нет больше Перфишки, и платить ему незачем…

— Да разве я из ума выжил, чтобы Перфишку Рудакова губить! — воскликнул Трещала. — Да мы с Перфишкой душа в душу, как родные братья, были!

Конюхам было мало дела о причинах такого братства. Они шли совсем по иному следу. Испугавшись, что Тимофей сейчас начнет допытываться о тайных делах Трещалы и Перфишки, Данила принялся искать ногой под столом Тимофеев сапог, чтобы нажать посильнее. Но старший товарищ и сам был не промах.

— А коли вы были как братья — что же Перфишка не к тебе того муромского парня повел, а к Акиму?

— А у него спроси!

— На том свете разве! — отрубил Тимофей. — Данила, говори ты.

— Перфишка к тому из атаманов хотел парня отвести, который старого Трещалы наследство получил. Он среди вас, бойцов, околачивался и многие ваши тайны знал! — воскликнул Данила. — И он сперва полагал, что наследство Одинец получил. А твой скоморох Томила убедил его, что наследство — у тебя!

— Нет у меня дедова наследства! — еще не разумея, что конюхам известно слишком много, отвечал Трещала. — У него и добра-то не было, домишко один да два лубяных короба тряпичной казны! А нас, внуков, четверо! Какое там наследство, смех один!

— Тьфу! — Тимофей начал сердиться. — Устал я вранье слушать! Что, братцы, не начать ли с самого начала? Данила, с первого мертвого тела начинай!

— Да что я вам — Разбойный приказ?! Что вы ко мне с мертвыми телами лезете?! — Трещала даже вскочил.

— Погоди прыгать, — буркнул Одинец. — Мне тоже охота до правды докопаться.

— А вздумаешь кого позвать — языком подавишься, — твердо пообещал Богдаш.

Семейка же молча встал и прислонился к дверному косяку.

— На Тимофея-апостола отыскали на Красной площади, на торгу, в распряженных санях мертвого парнишку, и у него за пазухой была деревянная книжица, не по-нашему писанная, — начал Данила, невольно сбиваясь на слог приказных столбцов, по которым и узнал о подробностях. — Книжица в пядень с небольшим длиной, в вершок толщиной… А паренька того никто на торгу не признал, и его снесли в Земского приказа избу. И то был Маркушка, старого Трещалы правнук, что вместе с ним жил и за ним смотрел. А книжица — старого Трещалы наследство!

— Знать не знаю про деревянные книжицы! — сразу заявил Трещала.

Одинец же, которому, коли верить покойному Перфишке, надлежало стать законным наследником, хмуро уставился в пол. Не умел Одинец врать — да и только!

Тимофей глянул на Одинца и усмехнулся.

— Про девку, Данила, сказывай!

— И нам, конюхам, велено было ту деревянную грамоту сыскать. И мы подрядили девку одну, чтобы в приказную избу наведывалась и вызнавала, не приходил ли кто за парнишкой… — Данила сообразил, что не сказал главного — как грамоту отняли у подьячего Земского приказа, и запнулся.

— Ты говори, говори… — подстегнул Тимофей.

Семейка же, что-то подметив, беззвучно засмеялся. Данила даже брови свел, вглядываясь в лицо товарища, — что его развеселило? И вдруг понял! И Трещале, и Одинцу незачем было слушать, как неизвестные налетчики выкрали грамоту. Они это прекрасно и сами знали, потому и не задали необходимого, казалось бы, вопроса!

— И девка оказалась смышленая — тех, кто мертвое тело выкрал, выследила! — с неожиданным для самого себя весельем сообщил Данила. — И нам тот двор указала, куда тело увезли, и потом туда пробралась, и донесла, что тело-де выкрали по просьбе скоморохов, что это был их парнишка, и мы ей поверили…

— Это ты в Томилу, что ли, метишь? — догадался Трещала. — Так мало ли скоморохов на Москве?! Перед Масленицей-то все ватаги сюда тянутся!

— Да ну тебя с твоим Томилой! — оборвал его Богдаш. — Знай помалкивай!

— И оказалось, что никаких парнишек скоморохи не теряли, не хоронили, так что девку нашу на том дворе, куда тело свезли, перекупили! И, как врать, научили, — завершил Данила. — Что дальше-то говорить, Тимоша?

— Да ты уж все сказал, — Тимофей повернулся к Одинцу. — Что молчишь, Аким? Это ведь на твой двор парнишку привезли! Это ведь ты девку перекупил! Это из-за тебя мы столько времени потратили на скоморохов!

— Вот она, правда-то, и вылезла! — завопил Трещала. — Я-то уж не знал, не ведал, какому святому свечки ставить! Простите меня, молодцы, не знаю, как звать-величать!

Он выскочил из-за стола и размашисто поклонился конюхам в пояс, всем четверым.

— Рано радуешься, Трещала, — осадил его Тимофей. — Пусть сперва Одинец скажет, так ли дело было.

Одинец молчал, словно воды в рот набрал.

— Нам, Аким, до мертвых тел дела нет, пусть с ними Земский приказ разбирается, — сказал Богдаш. — Ты уже слышал — мы деревянную грамоту ищем. Перфишкино тело твой Сопля, поди, уже до Твери с перепугу довез! Мы никому не скажем, под чьим забором тело валялось. Кто чьего бойца свел — тоже докапываться не станем. Ты только растолкуй нам, для чего ты тело выкрал да на скоморохов дельце свалил?

Одинец, сидя на стуле, стал сгибаться, словно бы норовя лечь лицом на колени.

— А для того и выкрал, чтобы меня подставить! — вместо Одинца отвечал Трещала. — Маркушка-то мне родня! Его мать, Арина, ко мне за сынком присылала! А я-то ни сном ни духом! С сестрами, с братьями поссорить меня хотел! Чтобы вся Москва говорила — он-де, Трещала, родню свою обижает!

— Аким! Ты оправдаться можешь? — строго спросил Тимофей. — Ведь мертвое тело только тому могло понадобиться, кто знал про деревянную грамоту!

Ответа не было.

— Голубчики мои! Доброхоты мои! — выкрикивал Трещала. — Да ведь вы мне его с головой выдали! Век за вас Бога молить стану!

— Успеешь помолиться! — отмахнулся от него Тимофей. — Ты бы лучше с дедовым наследством нас не путал!

— Да вот те крест — нет у меня никакой грамоты! Хоть весь дом обыскать — нет!

Трещала перекрестился, выдернул из-за пазухи гайтан с крестом и поцеловал, а конюхи переглянулись — и точно ведь, обыскали — нет!

Неожиданно Одинец вскочил и бросился к двери.

Горница была невелика, весу в Одинце столько, что он бы эту дверь с косяком вместе вынес, и он сам это прекрасно знал. Тихого Семейку же, стоявшего у косяка, боец просто не принял в расчет — таких он одной левой десяток мог уложить играючи.

Но Семейка, посторонясь, мгновенно оказался у Одинца за спиной, ухватил двумя руками его правую и завернул назад, добравшись одновременно сильными пальцами сквозь рукав до локтя. Здоровый мужик, взревев, рухнул на колени.

— Учись, свет, пока я жив, — сказал Семейка Даниле, удерживая Одинца без особой натуги. — Не одни кулаки-то дело решают.

— Пусти его, — велел Тимофей. — Не позорь мужика. Впредь умнее будет.

Одинец встал.

— Ну, что привязались?! Ничего я не знаю! Никаких девок не перекупал! Вот те крест! — Одинец перекрестился на образа. — Сдохнуть мне, коли я с Рождества хоть с одной чужой девкой словом обменялся!

Тимофей с Данилой переглянулись.

— Но ведь девка наша к тебе на двор приходила? Ее ни с кем не спутаешь — она ростом выше тебя самого! — напомнил Данила.

— Да что я — на девок глядеть стану? У меня дома три, женка нарожала да и сама не рада! Не знаешь, куда от ихнего гомона и сбежать!

— Может, твой Сопля с ней дело имел и ее перекупил? — догадался Богдаш.

— Кабы он на дело деньги потратил — мне бы сказал! Мы деньгам счет ведем, чтобы после Масленицы по-честному делиться!

— Так с чего бы нашей девке нам врать, будто тело к тебе на двор привезли, а выкрадено для каких-то неведомых скоморохов? Мы ее знаем, она и сама со скоморохами дружбу водит! Твоего Томилу уж точно знает — он в ватаге у Настасьи-гудошницы, а Настасья ей подружка! — воскликнул Данила.

— Так, может, это Настасья нам всем врет? — перебил Тимофей. — Настасья-то скоморохов покрывает! И она Авдотьицу перекупила!

— Да ее в те поры и на Москве не было! — вступился за куму Данила.

— Так кто ж ее, стерву, перекупил? — задал разумный вопрос Богдаш.

— И еще — КОГДА ее перекупили? — уточнил Семейка.

— И верно! — Тимофей треснул кулаком по столу. — Ведь она сколько раз в приказную избу бегала, прежде чем нас в Хамовники потащила?!

— Неужто приказные? — изумился Данила.

Видя, что конюхи затеяли какой-то свой малопонятный спор, Трещала притих, а Одинец и по природе был неразговорчив. Они лишь глядели озадаченно, а тем временем нить розыска потянула в каком-то вовсе неожиданном и нелепом направлении!

— Ведь коли та окаянная Авдотьица Земским приказом перекуплена — так она знаешь что сотворить могла? — Богдаш поднял палец вверх и на роже изобразил тревогу пополам с ужасом. — Она могла высмотреть, кто тогда вывез мертвое тело, правду сказать подьячим, а они ее научили, как нас обмануть! Ведь мы бы и без нее в конце концов могли дознаться, что тело пропало. Вот она и поволокла нас в Хамовники, и забрела в первый попавшийся двор, а потом и доложила — мол, для скоморохов тело выкрадено, за скоморохами гоняйтесь, голубчики мои! А это Одинцов двор оказался!

— Погоди, Богдаш! — Семейка поднял перст. — Коли она нас обманула — значит, приказные знают, где тело! Значит, они могли и по следу пойти, и тех воров поймать, и от них хоть чего-то добиться! А они все вокруг Печатного двора мыкались!

— Они сразу двумя дорожками бежали, — проворчал Тимофей. — И в печатне гонца из Немецкой слободы заманивали, и с мертвым телом разбирались…

— Да коли разобрались бы, коли бы грамоту сыскали — нас бы дьяк тут же отозвал! — воскликнул Богдаш. — Ведь кто тело выкрал, тот и грамоту отнял, потому что тело с грамотой связано!

— Так, выходит, Одинец с братией в этом деле ни при чем?! — сообразил Данила. — Коли он тела не вывозил?

— Ну, это теперь только Авдотьица сказать может, — заметил Семейка. — Она одна их и видела. Коли не соврет…

— Так поди ее найди! — возразил Богдаш.

— Аким! Ты за телом в избу приходил или не ты? — строго спросил Тимофей. — Коли не ты — так наш розыск с самого начала не тем путем шел! И кто Авдотьицу перекупить мог — заново выяснять надобно!

— А кому это было выгодно, чтобы нас со следа сбить? — не дав Одинцу ответить, спросил Данила. — Тем ли, кто с бойцами связан?

— Дозвольте слово молвить! — Трещала поднял руку. — Вокруг нас, бойцов, много суеты бывает. И из-за нас именитые купцы да князья друг дружке в бороды вцепляются. Что, Одинец, не было такого?

— Да год назад насилу Белянин-купец с Андреем Калашниковым к Троице помирился, — припомнил Одинец.

— У них заклад больно велик был поставлен, да кто вести переносил — малость переврал. Так, может, ваша девка догадалась, что тело к бойцам отношение имеет, и знакомому купцу про то донесла? — продолжал Трещала. — И тот купец ее научил?

— Купцу-то тело для чего? — удивился Тимофей.

— А клин промеж нас вбить — а, Одинец?

И разумно, и подозрительно звучали эти слова.

— И еще что, Тимоша, — добавил Семейка. — Тот, кто Авдотьицу перекупил, — не дурак был, знал, что мы тот двор, куда она заскочила, проверять будем. Она нарочно нас на кулачных бойцов навела. Кто иной мог бы так кулаками в этом деле размахаться, коли не бойцы? И сторожа при мертвых телах шарахнули, и приказных прибили? А?..

— Но куда ж тот купец, или кто он там, мертвое тело девал? Оно-то ему для чего? — Данила видел, что опять концы с концами не сходятся. — И все равно ж ему тело без грамоты досталось! Грамоту-то еще раньше вынули!

— Послушай, Данила! Когда ты в последний раз Авдотьицу видел?

Данила принялся считать дни, и вышло, что задолго до Масленицы. И вспомнилось общее беспокойство — не стряслось ли с девкой беды?

— Ну, молодцы, пока вы свою беглую девку не сыщете, вам и того дедова наследства не видать! — развеселился Трещала. — Как найдется — дайте мне знать! Я все ж таки прямой наследник!

В довершение общего смятения на дворе раздался песий лай.

— Еще кого-то нелегкая несет! — Трещала встал и вышел в сени, откуда можно было попасть в другую горницу и вниз по лестнице — в подклет. — Эй! Бажен! Сходи, встреть гостя! Гляжу, лихо мы сегодня Масленицу празднуем — гости так и ломятся!

— Так идем мы к Гордею блины есть или не идем? — отозвался Бажен. — Дарьица с Ильинишной еще засветло пошли, а мы никак не соберемся!

— Вот сейчас всех дорогих гостей выпроводим — да и сами со двора долой!

Бажен поспешил к калитке, Трещала в сенях, приоткрыв дверь на крыльцо, ждал. Скоро послышался голос, причем в горнице слов не разобрали, Трещала же все расслышал.

— Скажи ей — нет тут Томилы, сами обыскались!

Опять от калитки что-то прокричали.

— Скажи — гусли тут одни лишь валяются, сломанные, их только на растопку! А других гуслей он не приносил! Так и скажи да гони ее прочь!

Данила вскочил.

— Кого это — прочь?

— Женка какая-то ищет Томилу, говорит, гусли уволок, а они ей и самой надобны… — Трещала хотел было продолжать, да не вышло — с такой быстротой парень сорвался и вылетел в сени. Отпихнув бойца, он едва не скатился по ступеням и понесся через двор с криком:

— Стой, кума, стой!

— Так вот кто пожаловал! — воскликнул Богдаш. — Ну, наконец хоть что-то прояснится!

— Сейчас он ее сюда за косу притащит! — со злодейской радостью добавил Тимофей.

Один лишь Семейка с сомнением покачал головой.

Он-то и оказался прав.

Данила стрелой долетел до калитки и выскочил на улицу.

Настасья стояла у саней, держась за оглоблю.

— Куманек? Тебя-то каким ветром сюда занесло?

— А тебя, кумушка?.. — Данила, как ни пытался, не мог собрать рот, не мог избавить губы от счастливой улыбки.

— А я дармоеда своего, Томилу ищу. Мало того что всех нас подвел, Лучку сманил, так еще и на гусли наши покусился! Гусли, вишь, ему понадобились! Самим нужны!

— Он гусли стянул или Лучка?

— Может, и Лучку за ними спосылал. Но Томилу тоже на Неглинке видали. Доберусь я до него! Давно пора! А точно ли его у Трещалы нет?

— Точно нет! Не прячется! — подтвердил Данила. А что еще сказать девке — не знал.

— Ну, прости, куманек, — недосуг! — Настасья шагнула в санки. — Или прокатиться желаешь?

— Постой! — Данила ухватил ее за руку. — Дельце есть!

— Да когда ж ты меня без дельца-то, просто так в обнимку схватишь? Вечно тебе от меня чего-то надобно! То ему вызнай, другое растолкуй! — Настасья шутила, однако ж в этой шутке была некоторая обида, очень Данилиному сердцу приятная.

И рад бы он был доказать Настасье, сколь глубоко она ошибается, и никак в этот вечер не получалось — на сей раз между ними стояли загадочные шашни и плутни Авдотьицы…

— Помнишь, просил я тебя про Авдотьицу разведать?

— Просил — было такое. И я твоей милости доносила, что Авдотьица жива, здорова, в Хамовники бегать повадилась!

— Как это — в Хамовники бегать повадилась? Ты иначе сказала!

— А как я могла тебе иначе сказать? Мне Федосьица говорила, а той — Феклица… А чем тебе Хамовники не полюбились?.. — Тут Настасья сообразила. — Погоди! Ты с Трещалой, что ли, подружился? А в Хамовниках — Акимка Одинец? С ума вы, конюхи, что ль, сбрели? Какое вам дело до их бойцовских свар?

— Так Авдотьица к Одинцу бегала?

Дело становилось все загадочнее.

— Ох, что-то я не то тебе сказала! — впервые, сколько Данила знал Настасью, она растерялась.

— Нет уж, кума! Ты все как надобно сказала! — Данила возвел глаза к небу, в голове все отчетливее обозначились взаимосвязи этого запутанного дела. — Трещала-то крест целовал, что грамоты у него нет, а Одинец-то отмолчался! Точно — у них с Соплей бесова грамота!

— Да Авдотьица-то при чем?

— Сам не пойму! Однако она, сдается, убийцу выгораживает! Того, по чьей милости парнишка в санях замерз! И не удивлюсь, коли и того, кто Перфишку Рудакова насмерть пришиб!

— Постой, куманек, постой! Ты что такое плетешь?

— А то и плету, кума! Теперь мне многое ясно сделалось! Завтра же утром иду к дьяку Башмакову! Пусть велит выемку у Одинца сделать! И тогда уж не мы — тогда Земский приказ все дела забросит, Авдотьицу ловить станет! И сперва пусть она расскажет, как дело было, а потом и Одинец с Соплей в грехах каются! Нужно будет — с пристрастием их допросят!

— Да погоди ты, не голоси! — Настасья, как стояла одной ногой в санях, потянулась закрыть куму рот ладонью, да не удержалась, и он сам же ее подхватил, невольно обнял покрепче.

— Ты мне Авдотьицу не выгораживай! Слыханное ли дело — чтобы девка с Неглинки два приказа за нос водила!

Настасья расхохоталась.

— Ох, кабы ты знал! — еле выговорила она. — Ох, кабы знал!..

— Да что это с тобой?

— Ох, не могу!.. Ох, Данилушка!.. Кабы ты только знал!..

— Да что мне знать-то надобно? Я и сам догадался — Авдотьица Одинца покрывает, и грамота у него!

— Какая грамота?

— Да деревянная же! Которую два приказа, тайных дел и Земский, с Тимофея-апостола по всей Москве ищут!

Настасья окаменела.

— Вот ты во что ее впутать хочешь? В розыск Приказа тайных дел?..

— Сама она во что не надо впуталась.

— Ну, куманек… Одно тебе скажу — не виновата Авдотьица.

— Покрываешь?

— Не веришь?

Только что обнимались они, а теперь уставились друг на друга с яростью, как если бы, разогревшись бранными словами, собрались на кулачки биться.

— Не верю, кума!

— А коли докажу?

— Говорить ты складно умеешь! Башмаков — и тот заслушался!

— А что тут говорить! Садись в сани — да и поехали!

— Куда?

— Увидишь!

* * *

Хмур и угрюм был земский ярыга Степан Аксентьев, выйдя с утра на торг.

Некая добрая душа донесла Деревнину, что видели-де Стеньку в неурочное время на льду, что схлопотал-де в ухо… Стенька клялся и божился, что это — наваждение и околесица, показывал с виду совсем целое и нетронутое ухо. Деревнин же, зная подчиненного, его словам веры не давал.

И потому Стенька решил немедля выслужиться. Добежать наконец до Ивашки Шепоткина, волком ему в глотку вцепиться, зубами выгрызть из него признание — куда подевались Перфилий Рудаков с Нечаем!

Но Масленица, словно обидевшись на Стеньку за такую злость, принялась встревать поперек.

Над торгом встал дымный столб, завизжали бабы — занялся крытый лубьем шалаш. Нужно было бежать, орать, пихаться, размахивать дубинкой, гнать полупьяный люд за ведрами и за водой. Не успели погасить — в другой стороне насмерть сцепились два сбитенщика. Разняв их и охрипнув, кричавши, Стенька унюхал еще дым и, не соображая, понесся разбираться. Оказалось, дым был вполне законный, из харчевни. Харчевня от старости ушла в землю, топили ее по-черному, дыму и положено было выходить в окна… Потом толпа опрокинула палатку, где пеклись пшеничные оладьи, и тоже пришлось наводить порядок. До вечера не знал ярыжка покоя и уж мечтал, чтобы заблаговестили церковные колокола, давая знак торговому люду убираться прочь.

Измочаленный, очумелый Стенька подошел к приказному крыльцу, мечтая о том, чтобы сесть на лавку и перестать думать. Но и этого не удалось.

— Слышь, молодец… — окликнули Стеньку из толпы.

Он обернулся и увидел невысокую ладную девку.

— Ты ярыга Степан Аксентьев будешь? — осведомилась она.

— Да вроде я! А ты?..

— Дельце у меня к тебе, — девка поманила его в сторонку и достала из рукавицы темный комочек, дала ему развернуться — и Стенька увидел старые костяные четки. — Узнаешь, что ли?

Стенька вгляделся — точно, они, и синие бусины поблескивают.

— Стало быть, тебя…

— Она и прислала. Вот что, молодец, сказать велено: быть бы тебе ближе к полуночи там, где уж раз вы с Авдотьицей стаивали.

— У белянинского двора, что ли? — догадался Стенька.

— Да тише ты! Оденься потеплее. Никого с собой не бери! Еще Авдотьица передать велела — этой ночью ты все узнаешь, что тебе надобно!

— А как я…

— Она сама там тебя высмотрит, — пообещала девка и спрятала четки обратно. — Ну, оставайся с Богом, а я побегу!

Стенька догонять не стал, а даже повернулся в другую сторону — словно бы ему до той девки дела нет. Но радость взыграла! Все неприятности разом затмила! Не иначе, Авдотьица, решив покончить со своим малоприятным прошлым и стать верховой мовницей, наведет его на треклятых конюхов и деревянную грамоту разом!

Как Стенька дожил до полуночи, он и сам бы объяснить не мог. Каждую минуту считал, хотя и забрел сперва к Деревнину, словно бы доложить о ночной вылазке, а на деле — протянуть время и поесть блинов, хотя и потащился Бог весть куда, к Успенью, что на Могильцах, где жила родная тетка и тоже в любое время угощали блинами. Москва гуляла! Обычно свет гасили сразу после ужина, и улицы тогда же делались пустынны, сейчас же народ колобродил, шатался, песни распевал, и ладно бы простой народишко — у бояр и князей вовсю гуляли! Даже боярыни с боярышнями шумно веселились — в больших сенях многих белокаменных домов нарочно вешали качели на обшитых красным бархатом веревках, с мягкими сиденьями, и девицы с молодыми женками, качаясь, допоздна пели песни.

Время Стенька узнавал по перекличке сторожевых кремлевских стрельцов — они каждый час заводили свое вековечное, с башни на башню: «Славен город Москва-а-а! Славен город Каза-а-ань!» Подозревая, что в масленичные ночи возможны всякие недоразумения, Стенька решил прийти загодя.

Явившись в указанное место и никого не найдя, он встал неподалеку, так, чтобы его было видно. Не зная, сколько придется торчать, Стенька занялся обычным для всякого ожидающего делом — принялся читать молитвы. Он, как и многие москвичи, измерял и время, и даже порой расстояния в «Отче наш». И душе спасение, и делу польза! Особенно этим увлекались бабы, которым для их стряпни нужна была определенность.

На десятом «Отче наш» в створе улицы появились сани, подкатили, крепкий возник встал, задрав башку, и тут же на снег выпрыгнули двое — Авдотьица и невысокий мужичок в тулупе с поднятым воротом. Даже если бы ночь не выдалась лунной — Стенька признал бы девку не только по богатырскому росту, но и по лицу. Мужичок же старательно прятал рожу.

— Пришел, свет? — радостно спросила Авдотьица. — Ну, пойдем, благословясь!

Она повела Стеньку к забору белянинского двора. Было слышно, как в доме, стоявшем, кстати, довольно далеко от того забора, гуляют гости. Купец затеял званые блины, собрал, надо полагать, всю родню, и гулянье могло затянуться надолго. Стенька немного позавидовал купцам — их-то, пьяненьких, разведут по теплым покоям да и уложат на перинах, а он, грешный, хоть и поел сегодня блинов вволю, однако был затем выпровожен на мороз…

— Погоди-ка… — прошептала Авдотьица, прислушиваясь. — Коли что — ты за порядком смотришь…

— За каким порядком?..

— Ч-ш-ш-ш…

Вдоль забора шел человек с палкой и постукивал о заборные доски. Очевидно, он услышал скрип снега и на что-то там быстро вскарабкался. Над высоким забором появилась короткая курчавая борода торчком, а потом и темное пятно рожи, увенчанное остроконечным колпаком.

— Кто тут бродит?! — медвежьим голосом спросил этот человек. — Вот спущу кобелей!

— Ты сторож здешний, что ли? — вопросом же отвечал Стенька.

— Сторож. А вы кто таковы?

— А я Земского приказа ярыга Аксентьев! — гордо объявил свое звание Стенька. — Или не видишь — вон они, буквы! «Земля» и «юс»!

— Черта ли в потемках разберешь… — проворчал сторож.

— Да ты меня знаешь, я со своим подьячим у вас прошлой зимой бывал! С Деревниным-подьячим, он с вашим хозяином знакомство водит!

— Деревнина знаем, — согласился сторож. — Ты с кем там? Говори живо!

Стенька понял, что Авдотьицу приняли за парня, и парня плечистого. В том, что под забором жмутся молодец и девка, сторож бы опасности не углядел, но двое мужиков были ему подозрительны.

— А с товарищем, — весело отвечал земский ярыжка. — Нас всех на Масленицу посылают за порядком смотреть! Мы вот тут караулом ходим, товарищи мои — вон там!

— Караулом, говоришь? Ну, ходите! — позволил сторож. — Коли что — стукните в забор, я вам горячего вынесу! Ишь ты, за порядком смотрят…

Очевидно, такой доблести от Земского приказа он не ожидал.

— Нам мой подьячий наказывал ближе к белянинскому двору держаться, — соврал Стенька. — Мало ли — сейчас лихие люди на санях носятся, а двор богатый.

— Ну, Бог в помощь! — благословив таким образом самозваного караульщика с приятелем, сторож пошел дальше вдоль забора и вместе с угасающим постукиванием исчез.

— Ну, Степан Иванович, век не забуду… — прошептала Авдотьица. — А теперь — ничему не дивись, коли что увидишь — ради Христа, молчи!

Не увидел, но услышал Стенька — Авдотьица негромко свистнула, и ей сразу же ответил сильный, долгий и переливчатый свист.

— Конюхи, что ли? — с восхищением произнес Стенька.

— Конюхи, конюхи, — подтвердила девка. — Молчи, говорят тебе!..

Беседуя со сторожем, Стенька повернулся к забору и даже шагнул в сугроб. Когда же он развернулся обратно к улице, то поразился — уже не один возник, а два, запряженных в сани, стояли у перекрестка.

— Стой тут, — велела Авдотьица. — К забору жмись, чтобы тебя не приметили.

А сама поспешила к перекрестку.

Ей навстречу побежал здоровенный парень неслыханного роста, размахивая руками, как будто собирался взлететь. Что-то щелкнуло у Стеньки в башке. Не видя парня в лицо, он уже знал — точнее, страстно желал знать именно так! — кто этот преогромный детина.

И, нарушив распоряжение Авдотьицы, земский ярыжка вдоль забора, стараясь не отлипать от него и потому еле вынимая ноги из долгого и высокого сугроба, устремился к детине.

Одновременно в голове у него сплеталось целое дело! Загадочный парень Нечай, привезенный сгинувшим Перфилием Рудаковым, как-то сразу увязался с той ночью, когда Авдотьица впервые привела Стеньку к белянинскому двору. Ведь и тогда свист звенел точно такой же — мощный, победный! Холодный пот прошиб ярыжку. Он понял, что хитрая девка заставила его служить прикрытием для налетчиков. Вот сейчас соберутся они в переулке, а сторож, уверенный, что поблизости слоняется караул, не обратит внимания на голоса и скрип снега!..

Стенька нагнулся и выдернул засапожник. Не то чтобы он был готов жизнь отдать за купеческое имущество, а просто сам ведь, обалдуй, назвал свое имя и прозвание подьячего сторожу! Вот как стрясется беда, так до него в первую голову и доберутся!

Отвагу ярыжки смирило лишь то, что из саней полезли еще люди, причем один, невысокий, в толстом тулупчике, держал на руках темное, продолговатое, вроде завернутого в тряпье и бессильно обвисшего мертвого тела.

Дело стало разворачиваться совсем иным боком. Не грабежом, а хуже того — подбрасыванием мертвого тела на купеческий двор.

Тщетно пытаясь угадать в людях у саней приметы конюхов (невысокий доподлинно был Тимофеем Озорным), Стенька замер. Нападать на троих крепких мужиков, один из которых — детинушка Нечай, с засапожником было нелепо.

А Нечай тем временем поймал в охапку Авдотьицу и принялся ее целовать… От звука тех оглушительных поцелуев у Стеньки и вовсе ум за разум зашел. Перестав что-либо понимать, он проскользнул мимо влюбленной пары и направился к саням, искренне надеясь, что слился с белянинским забором и стал неприметен. Стенька хотел понять, что же тут творится, а тогда уж бежать прочь, крича караул, поднимать суматоху и спасать то единственное, что сейчас нуждалось в спасении: собственную спину от батогов.

— Нейдет, Потапыч! — с отчаянием произнес невысокий мужик.

— Погоди, свет, — отвечал Потапыч знакомым голосом. — Может, задержал кто… Боится, может…

— Я еще свистну!

— Не смей. Уж и тот твой свист до Кремля, поди, долетел. Ну как стрелецкий караул пожалует?..

— Бежит, Потапыч, бежит!..

— Мерещится тебе, перекрестись, Вонифатий Левонтьевич…

И оба замерли, вслушиваясь. Замер и Стенька — он понял, кто эти двое: молодой двоюродный брат гостиной сотни купца Андрея Калашникова — Вонифатий и того же купца приказчик Потапыч.

— Да бежит же!..

Тут и Стенька услышал скрип по снегу.

Вонифатий Калашников со своей страхолюдной ношей кинулся к калитке, Потапыч — за ним, а Авдотьица с Нечаем — за Потапычем. Тот, во дворе, никак не мог управиться с засовом. Наконец калитка распахнулась — и на улицу выбежала насмерть перепуганная девка лет шестнадцати, без шубки, без шапочки, в одном лишь лазоревом летнике и поверх него — распашнице, с непокрытой головой, в расшитой повязке. Она прижимала к груди немалый ларчик с девичьим добром. И как ни был бел снег под луной, а еще белее казались многоскладчатые кисейные рукава…

— Любушка моя! — воскликнул Калашников, роняя ношу и подхватывая девку на руки.

Она, обхватив его за шею, прижалась всем телом. Едва ли не до земли свесилась длинная русая коса-девятиплетка с богатым косником. Потапыч тут же подхватил развернувшуюся шубу и стал кутать девку с головы до ног. Авдотьица же, спешно прикрыв калитку, принялась ногами сгребать и набрасывать на нее снег, ведь заложить изнутри засовом она никак не могла. Нечай стал ей помогать…

— В сани, в сани скорее! В санях наласкаетесь! — подгонял Потапыч. — Егорка! Дуня! Будет вам! Притопчите — да и в сани!

— Никто не заметил, никто следом не шел? — беспокойно спрашивал Вонифатий. — Не бойся, Любушка! Если кто выбежит — уж мы его!

— Ах, нет! Не шли следом! — отвечала девка. — Где Дунюшка?

— Тут я, светик! — Авдотьица, подбежав вместе с Нечаем, откликавшимся теперь на имя Егорки, тоже стала кутать беглую девку вместе с ее ларчиком. — Слава Богу, теперь мы тебя не отпустим, Любушка! Ножки-то подогни! Там, в санях, для тебя все есть — и шапочка, и чеботки! Как поедем, как помчимся! Твои-то лишь к обеду спохватятся!

И рассмеялась.

Вонифатий, широко шагая, понес Любушку к саням, кучер на облучке привстал, и кучер этот тоже был Стеньке знаком — из калашниковских людей.

Сообразив, что это за разбой и грабеж, Стенька отделился от забора.

— Вонифатий Левонтьевич! Чем это ты тут тешишься?

Не решительный бой с девичьим вором был у Стеньки на уме. Убедившись, что люди — свои, знакомцы, не налетчики, он первым делом подумал про отступное. Ведь стоит сейчас заорать…

— А ты что тут делаешь, дядя? — спросил то ли Нечай, то ли Егорка.

— Оставь его, — велела Авдотьица. — Не до него!

— Нечай! Не признал, что ли? Помнишь, ты у Ивашки Шепоткина жил…

— Да признал! Так ты мне Москву и не показал! И в бани не сходили! — Нечай внезапно облапил Авдотьицу. — Гляди, какую дородную взял! Во всем Касимове, поди, такой не сыщешь! Гляди! Уж я ее в обиду не дам!

— Да ладно тебе, Егорушка, — неожиданно мягко произнесла бойкая девка, глядя парню в лицо снизу вверх.

— Ты, Степа, помалкивай, — строго сказал Потапыч. — Потом ко мне придешь, потолкуем. А напрасно ты с нами в Соликамск ехать не пожелал…

Стук палки по забору раздался вдруг совсем близко.

— Кто тут балует?! — заорал сторож. — Вот сейчас как кликну караул!

Стенька вовсе не собирался звать на помощь стрельцов, однако волнение было чересчур велико — Нечай и Авдотьица разом и молча ухватили его за грудки. Да и какие тут могли быть слова?

— Да я это! Земского приказа ярыга Аксентьев! — совсем было бойко и басовито, но на последнем слове пустив петуха, крикнул Стенька. — Неймется тебе? Так иди блинов поешь, иди выпей! На морозе, гляжу, совсем умишко отшибло!

— То-то… — прошептала Авдотьица. — Что, светы вы мои, по саням? На Москве свет клином не сошелся!

— И в Соликамске люди живут! — подхватил Нечай. — И в Соликамске попы венчают!..

Вонифатий со своей Любушкой уже полулежали в низких и глубоких санках, Потапыч подтыкал меховую полость. Нечай потащил Авдотьицу за руку, вторые санки двинулись им навстречу. Прямо на ходу парень боком повалился в них, Авдотьица же кинулась сверху, и, барахтаясь, они засмеялись.

— Я вас! — прикрикнул Потапыч и с молодой прытью вскочил в те же сани.

— Ги-и-ись! Ги-и-ись!!! — раздалось с первых саней, и, получив чувствительный удар кнутом, пошел крупной рысью молодой сильный возник.

За первыми санками понеслись и вторые. Стенька стоял столбом, глядя, как улетают в разудалую масленичную ночь Вонифатий с украденной невестой, детинушка Нечай да безмерно счастливая Авдотьица.

Однако надобно было и о себе позаботиться. Калашниковский-то приказчик сколько-то отвалит за молчание, однако спина — не казенная. А коли сейчас поднять тревогу, то можно будет и вывернуться. Поднять шум, начать ломиться в калитку! Мол, вынесли у вас — не понять что, на санях увезли, и мы, Земского приказа людишки, издали заметили, пока добежали — саней и след простыл…

Стенька кинулся к калитке, но услышал вдруг за спиной повелительное слово:

— Стой! Стой, кому сказано?!

Он и встал в пень! Вроде бы все, замешанные в похищении, укатили, так кто же тут еще балуется? Что за баба?..

— Повернись, орясина…

Он повернулся и увидел статную девку, ростом гораздо ниже беглой Авдотьицы, но и не маленькую, а в самый раз.

Девки бояться было стыдно.

— Да ну тебя! — рявкнул он, опять устремившись к калитке.

— Гляди ты, какой шустрый! Видал, куманек? — спросила девка кого-то незримого. — Нет уж, шуму подымать не дадим. Не дадим, куманек?

Стенька опять повернулся. Рядом с девкой стоял молодец в меховом колпаке, плечистый, но безбородый. Стоял крепко, расставив ноги, чуть покачиваясь.

— А не дадим, кумушка! — отвечал этот блядин сын, страдник, худяк, пес бешеный, аспид недобитый, Данилка Менжиков!

Очевидно, они из укромного места, неведомо для Вонифатия и Авдотьицы с Нечаем, наблюдали за похищением.

— Да вы ж меня под батоги подводите! — воскликнул Стенька.

— Коли заорешь — батоги тебе медовым пряником покажутся! — пообещала девка.

— Гляди у меня, песья лодыга, — добавил треклятый Данилка.

Некоторое время все трое молчали. Этого времени хватило, чтобы Стенька осознал всю бедственность своего положения.

— Говорил же мне мой подьячий! — прямо застонал Стенька, однако не громко, в меру. — Говорил же — все у этих бесовых баб из-за полюбовников! Говорил же, что Авдотьица, блядина дочь, с кем-то снова связалась!.. А я, дурак, его не послушал!

Вдруг он замолчал, словно бы осененный великой мыслью.

— По-о-онял… — как бы самому себе не веря, протянул он, и вдруг слова хлынули, полетели, понеслись, друг дружку обгоняя: — А грамота-то, выходит, — проклятая! Как с ней связались, так одни несчастья! Да это не грамота — это нечистая сила! Оборотень — вот что это, как Бог свят — оборотень! Как леший водит, так и она водит! Вроде совсем в руки далась, а вот тебе шиш вместо грамоты! Шут знает кем обернулась! И вам тоже — шиш!

Это уже относилось к Данилке Менжикову как таковому и ко всем конюхам вместе взятым.

— Погоди, молодец! Ты что такое несешь? — удивилась девка и повернулась к страднику, псу бешеному, худяку и аспиду. — И ему, что ли, та грамота понадобилась? А, куманек?

— И не спрашивай, кума! Прав приказный — та грамота хуже всякой нечистой силы. Беса, сказывают, можно в рукомойник загнать и закрестить, а грамоту крести не крести — глаза отводит и пропадает, — честно признал окаянный Данилка. — Вроде совсем уж нагнали и ухватили, а вместо грамоты тебе такое, что и слов нет. Нам вон вместо нее мешок с табачищем достался…

— Так, может, не грамота глаза-то тебе, куманек, отводит? Может, бес-то твой — человечьего роду-племени? — И девка перевела взгляд с куманька на ярыжку.

— Сама бы поискала! — огрызнулся тот. — Сама бы за ней по всей Москве погонялась! Только что в руки давалась — ан вместо нее дуля!

Сейчас Стеньке казалось, будто он и впрямь всю Москву обошел и объездил, преследуя проклятую книжицу из тонких дощечек.

— Не грамота глаза мне, говоришь, отводит? — переспросил Данилка.

И остался стоять с приоткрытым ртом. Видно, пришла ему мысль, но смутная, пока еще бессловесная.

— Знаешь, как бывает? На видном месте лежит, а ты и не примечаешь, — подсказала девка. — Пока носом не ткнут.

Стенька насторожился. Смахивало на то, будто подлеца Данилку сейчас как раз и ткнули носом в грамоту. И сам он воплями своими в этом дельце участие принял…

Он махнул рукой, повернулся и пошел прочь.

Все на свете у него не заладилось. О чем наутро докладывать Деревнину — непонятно. О том ли, как помог у его приятеля Белянина девку выкрасть?! А до утра еще дожить нужно. Наталья, поди, давным-давно спит, и свет потушен. Если и дальше все так же пойдет — непременно впотьмах скамья сама собой опрокинется или горшок с полки слетит!

— Не печалься, молодец! — крикнула вслед чернобровая девка. — На грамоте свет клином не сошелся!

— Эх!.. — И Стенька вспомнил, как звали в Соликамск.

Сейчас бы не то что в Соликамск — в Енисейск, в Китай! Оставив за спиной и жену постылую, и приказ осточертевший, и Москву со всеми ее бляднями…

Но укатили быстрые санки — не иначе, нагонять обоз, и не позовет уже никто прочь из Москвы, и жизнь продолжается такая, какая есть — с невеликими радостями и преогромными неприятностями. Только и счастья — на Масленицу блинами отъесться!

Стеньку вдруг осенило — завтра же государь выедет бои смотреть! С раннего ж утра надобно быть в приказе! Суета, шум, а потом ведь за верную службу от государя и наградные, поди, будут?..

И он, уже не беспокоясь о Наталье, а душой переместившись в завтрашнее утро, поспешил, полетел, и морозный воздух с растворенным в нем снежным блеском, войдя в грудь, наполнив ее до предела и раз, и другой, сотворил чудо — Стеньке полегчало…

* * *

Данила и Настасья глядели вслед разнесчастному земскому ярыжке. Данила одновременно думал — слова Настасьи имели смысл, и что-то в голове на этот смысл отозвалось, да и пропало… Настасья же вдруг расхохоталась.

— Ну, куманек! Надо же! Теперь понял, как девка два приказа вокруг пальца обвела? И я хороша — всегда за простую считала! Гляди ты, какую сеть сплела!

— Пошли отсюда, кума! — велел Данила, забеспокоившись, что на этот звонкий хохот уж точно выбегут белянинские сторожа.

— А пошли!

Они вернулись туда, где оставили санки с возником, на которых Настасья привезла Данилу полюбоваться похищением.

— Теперь веришь, что Авдотьица в этом деле с грамотой — ни при чем?

Данила молчал. Признаваться в ошибке, пусть даже такой, он не желал. Шляхетская гордость не дозволяла.

— Да она и слов-то таких не знает! — воскликнула Настасья. — До таких ты лет, куманек, дожил, а не знаешь, что для девки главное! Да она воз грамот отдаст, и бумажных, и всяких, за своего Егорку! Столько его ждала, наконец встретила — она же за него, как цепной кобель, горло перегрызет, как медведица, кому хочешь кости переломает! Так что не думай более про Авдотьицу, ни при чем она…

— Как же — ни при чем! А кто нам, конюхам, головы морочил?! — возмутился Данила.

— Так я тебе и толкую — ради Егорушки своего она бы и патриарху, прости Господи, голову заморочить не побоялась! Ты, видать, никак не поймешь, как все получилось. А мне Феклица растолковала. Авдотьица, когда вещи забрала, чтобы к Калашниковым перенести, ей похвасталась. Ведь когда вы Авдотьицу на двор к Одинцу подсылали вызнавать про мертвое тело — она там Егорку-то и повстречала. Атаман на дворе бойцов учил, она глядит: детина, всех прочих на голову выше! Парнище — кровь с молоком! Стоит в стенке, в самом челе, — залюбуешься! И ты уж не сердись на нее, Данилушка, — повинилась она перед атаманом.

— Перед атаманом? — Данила вспомнил, как Одинец отрекся от всех девок разом, вскипел было — и тут же сообразил, что за атамана вполне можно было принять и его подручного — Соплю.

— Перед кем же еще? Сказала, что ее высматривать да вынюхивать послали. Что, мол, ведомо Приказу тайных дел учинилось, что выкраденное тело мертвого парнишечки на этот двор привезли, и надо как-то конюхов со следа сбить. А тот атаман ей и присоветовал, чтобы на скоморохов сказала. Он хотел тебя с товарищами на Томилу навести — и навел! И Авдотьица потом к нему в Хамовники не раз прибегала, доносила, как розыск продвигается.

— Точно — Сопля! А мы-то вздумали, будто она Земскому приказу продалась!

— Никому она не продалась, а с суженым своим повенчаться хотела. Она-то девка ловкая, а он детина неопытный, вот она ему, к атаману вроде бы по делу бегая, и вскружила головушку. А на Москве ей с ним оставаться нельзя — сам понимаешь. Тут Авдотьицу всякая собака знает. Каждый рад будет парня огорошить — мол, взял за себя, дурак, девку с Неглинки! И стала она думать, куда бы с ним податься. И думала, куманек, недолго, потому что, кроме ваших тайных дел, еще одним дельцем занималась — молодца с девицей сводила. Вонифатия Калашникова с Лукьяна Белянина племянницей — Любушкой.

— Что ж тот Калашников по-христиански посвататься не мог? — наконец удивился Данила. — Непременно со двора девку свести надобно было!

— А не мог, куманек. Вонифатий сам себе не хозяин, над ним старший брат Андрей есть, тот — всем имуществам хозяин. И Андрей с Лукьяном Беляниным только что в бороды друг другу не вцепляются. Вот Вонифатий и догадался — выпросился у брата в Соликамск ехать, управляющего соляными промыслами сменить. И так подгадал, что сразу и невесту с собой из Москвы увез. А Авдотьица про это знала и в ноги Вонифатию поклонилась — возьми, мол, с собой! Садись в сани, куманек, до Яузы довезу и дальше поеду своего непутевого с гуслями искать. Сыщу — как Бог свят, по шее дам за все его пакости!

Они разместились поудобнее, Настасья взяла вожжи, чмокнула, конь сперва зашагал, а там и грунью пошел.

— Одного не пойму, как девка с Неглинки могла с белянинской племянницей сговориться, — признался Данила. — Гостиной сотни купцы своих дочек как боярышень берегут.

Ему неловко было говорить Настасье в затылок, и он подался вперед, для чего пришлось обхватить девку. Но как раз на это Данила и не жаловался.

— Ну, как вышло, что Авдотьица взялась Калашникова с белянинской дочкой сводить и почему это у нее получилось — я тебе растолкую, — сказала Настасья. — Обычно этим женщины средних лет и почтенного звания промышляют, чтобы комар носу не подточил. И Вонифатий, высмотрев Любушку в церкви, свою крестную засылал. Да только вот в чем беда — Белянин высоко мыслью вознесся, надеялся, что с княжеским родом породнится. Пробовал однажды — княжну Обнорскую за сына взять, обжегся, все равно неймется!

— Знал бы, кому за это в пояс кланяться! — напомнил Данила Настасье ее участие в разоблачении преступного княжича с сестрицей.

— Любушка Белянину не родная дочь, а племянница, от старшего брата Иннокентия осталась. У него самого сперва сыновья, а потом уж дочери рожались. Он понимал: коли Любушку хорошо выдаст — и дочерей тоже в родовитые семьи пристроит. И потому мамка Любушкина берегла ее — пуще некуда! Стало быть — увозить надобно… Вонифатий с крестной и так, и этак замышляли — не выходит! И тут-то мы, веселые, им подсобили…

— И в это дело ты впуталась! — изумился Данила. — И тут без тебя не обошлось!

Настасья снова расхохоталась.

— Не поверишь, куманек, без меня обошлось! А заварила кашу-то Федосьица. Помнишь, как летом наши Белянина тешили да от облавы убегали?

— Да уж помню. Вы бы за Семейку-то Амосова хоть свечку Богородице поставили, — упрекнул Данила. — Он же всех спас!

— Семейку твоего я знаю… — Настасья помрачнела на миг, но вновь заговорила весело, с обычной своей распевной лихостью. — И вот что Федосьица девкам на Неглинке потом сказывала: пока Томила с Филаткой купца тешили, она с Дуней за кустами стояла и глядела, какие женщины и девки на крыльце собрались. Да и обомлела! Мамку Любушкину она признала. Мамка-то, куманек, — из наших!

— С Неглинки, что ли?

— Догадлив ты, куманек! Погуляла та Ефросиньица немало, потом вздумала, что пора и честь знать, — исчезла. Куда-то подалась, где ее отродясь не видывали, и там замуж вышла и овдовела. А с мужниной родней она поладила, за нее слово замолвили, и в комнатных женщинах у одной купеческой женки оказалась. А это была Иннокентия Белянина семья, и женка брюхатая ходила. Ефросиньица-то после смерти мужа тоже брюхата оказалась, вот в семье и решили — коли что, будет хозяйское дитя кормить. И родила она сыночка, да не зажился на свете, и стала Любушке мамкой. И жила в мамках до самой чумы. В чуму и Иннокентий, и жена его, и младшие дети, и чуть ли не вся дворня померли. А Любушку вместе с мамкой Лукьян Белянин к себе взял. А наши девки ее не скоро приметили — она со двора редко выходила. Пробовали с ней в церкви заговаривать — знать никого не желала. И звать ее ныне — Ефросинья Архиповна, и ходит в шубе с хозяйского плеча! Федосьица ее потому лишь и признала, что Марьица Мяскова ей как-то показала на улице Ефросиньицу да рассказала все ее святое житие…

— Вон оно что… — Данила даже головой покачал.

— Вот когда Вонифатий с крестной до Любушки добирались, нашлась добрая душа — подсказала следов на Неглинке искать! И Авдотьица взялась свести Калашникова с Любушкой, и к Ефросиньице приступила, и принялась ее пугать — живы-де те товарки, с кем ты блудила, и коли заговорят — сгонит тебя твой купец со двора в тычки! Не позволит свое невинное дитятко лелеять!

— Авдотьица-то?

— Она, куманек, когда припечет, — сурова. Бывало, напьется какой-нибудь гость пьян, денег платить не хочет, над девкой измываться примется, — так сразу Авдотьицу звали. Она уж наловчилась брови сдвигать да лаяться. А тут ей Вонифатий денег пообещал, да когда эта Ефросиньица стала Любушке потворствовать — и ей подарков немало перепало.

— Будет ей наутро от Белянина подарок! — воскликнул Данила.

— А не жадничала бы — с собой бы увезли. В Соликамске она, глядишь, опять бы замуж пошла, там на промыслах мужиков много, а баб мало. Ничего, не пропадет! Коли со двора погонят — есть ей куда идти. И Авдотьица ей столько всякого добра передала — впору лавку открывать! Вонифатий ни сукна, ни камки, ни кисеи, ни полотен добрых для нее не пожалел.

Говорила Настасья жестко, даже с удивившей Данилу злостью. И странно ему было — девок с Неглинки, которые за деньги на блуд легко шли, она в подружках держала, а Ефросинью Архиповну, за деньги доброе дело сотворившую, не жалела…

— Ну и Бог с ней, — решительно прекратил сердитую речь Данила. — Как же Авдотьице удалось их свести?

— А тебе на что? Сам, что ли, боярышню высмотрел да хочешь, чтобы подсобили? — Настасья метнула на него взгляд, который, возможно, был испытующим. — Они сперва в церкви встречались за обедней, переглядывались, потом Любушка ночью в сад выбегала, через ограду с Вонифатием говорила. Авдотьица их стерегла. И до того договорились — решили, что Белянин за Вонифатия дочку никогда не отдаст, так надо бежать и венчаться тайно. Когда я по твоему дельцу стала Авдотьицу искать — мне про эту затею сказывали, да кто ж знал, что все между собой так увязалось! Вот скажи я тебе, что Авдотьица помогает молодцу купеческую дочку со двора свести, — что бы ты мне ответил? Что это вас, конюхов, не касается!

Данила надулся — он и впрямь бы так ответил.

— А теперь мы уже можем концы с концами связать, кулачных бойцов — с купеческой дочкой! Авдотьица знала, что Вонифатий все разумно устроил: уговорился с братом, что поедет в Соликамск, покажет, на что способен. И Авдотьица рассказала ему про Егора и попросилась ехать вместе с ним — хоть в Соликамск, хоть в Китай, лишь бы Егорушку своего из Москвы увезти да и самой подальше от Неглинки убраться! Хочешь ли знать, как дальше она дело повела?

— Хочу, кума.

Настасья и без того на дорогу лишь краем глаза глядела, все норовила к куманьку повернуться, теперь же и вовсе натянула вожжи, остановила возника, села поудобнее…

— Как вас, конюхов, обхитрить, она сама додумалась — там все быстро решать пришлось, не с кем посоветоваться было. А вот как Егорку от бойцов забирать — тут она с Марьицей, с Федосьицей да с Феклицей совещалась. Коли его просто увести — так атаман живо сообразит, кто тут расстарался, и пошлет своих на Неглинку. Нужно было погоню по ложному следу пустить. Девки соображали, да и про Томилу вспомнили!

Настасья никак не желала признавать за Авдотьицей ума и сообразительности, и это показалось Даниле забавным. Видать, девка себя самой умной всегда полагала, подумал он, а тут другая ее обскакала…

— Побежала Авдотьица, отыскала этого дурака и говорит: у противников-де ваших с Трещалой в Хамовниках новый боец завелся, крепкий детина, сразу в чело ставят, а привели-де из муромских лесов, а отдал-де его Перфишка Рудаков, которого все бойцы знают как облупленного. И на Москве никто еще того детину не видал! Томила с Трещалой подумали — да и решили с Перфишкой Рудаковым договориться. Уж я не знаю, что ему пообещали, а только пошел Перфишка, как стемнело, на двор, где Егорку держали, и вывел его оттуда. Авдотьица же за ними следом шла и дала Егорке знак, и от того Перфишки они удрали. А ее девки еще надоумили — парня-то все Нечаем кличут, а у него ведь еще и крещальное имечко есть. Так пусть бы бойцы всюду Нечая искали, а ты его теперь только Егором и зови, и чтобы он сам себя Нечаем назвать не вздумал!..

— Ловко! — одобрил Данила. — Что ж она мне тихонько не сказала — мол, не мешай, суженый сыскался, я замуж выхожу, а не козни плету?..

— А она о тебе все это время помнила, куманек. Ты ведь нам всем не чужой. Подарок тебе Авдотьица отдать велела.

— Что еще за подарок? Вроде не заслужил! — несколько смутившись, буркнул Данила.

— Ан нет — заслужил. Она — девка памятливая, и на зло, и на добро. А ты ей доброе слово сказал.

— Когда ж это я успел?

— Когда — это уж сам вспоминай, а мне она так говорила: обещал-де куманек Данила, что и зимний мясоед кончиться не успеет, а жених посватается. И, видно, мало грехов накопил Данилушка — его слово до Божьего слуха долетело. А я ему в ту пору ответила: по-твоему выйдет — с меня подарок! И все по его слову сбылось — встретила я Егорушку. Теперь-де, коли не отдарю, пути с Егорушкой не будет.

— И чем же Авдотьица меня отдарила?

Настасья засмеялась.

— Совсем девка с ног сбилась — приданое-то пришлось в считаные дни собирать! И вся Неглинка ей помогала! А ей же еще надо было жениху всего необходимого припасти. И больше всего мороки было с чеботами. Егорка-то у нас — Егорище, богатырище, ему поди сыщи сапоги или чеботы — взмокнешь, за ними по торгу гоняючись. Вот ей девки и приносили, которая где раздобудет, большие сапоги. Одни она и оставила для тебя, куманек.

— Да что ж это деется?! — Данила не знал, смеяться или все же сердиться. — Долго ли меня девки с Неглинки обувать-одевать будут?!

— Ты, Данилушка, с ними породнился! Ты теперь всей Неглинке — кум! — Настасья положила руку ему на плечо. — Данила, а Данила? Ты чего усов-то не отрастил? Просила ж, умоляла!

Ей было весело. Чужое краденое счастье, чужая любовь наперекор всему взбаламутили ее. Не зависть, нет, иное владело Настасьей! И прежде всего зимняя, хмельная, морозная, разудалая ночь, ночь тайных встреч и жарких поцелуев, скрипа санок и топота копыт владела ею. Не то чтобы она хотела испытать беззаветное чувство юной Любушки или отвагу увлекающей жениха к венцу Авдотьицы — было в ее жизни и то, и другое…

А вот забыться, улететь с милым другом неизвестно куда, насладиться короткими и жаркими речами, смелыми поцелуями, собственным головокружением…

Данила же решил, что веселье относится к несостоявшимся усам, и ничего не ответил. Ну, не росли они еще, только собирались! И, хотя Тимофей и Богдаш утешили — добрая, мол, примета, к долгому житью, — с того легче не становилось. Житье-то еще когда будет, а усы уже теперь надобны!

— Данила?.. — Настасья, балуясь, прижалась к нему.

Словно искра между ними проскочила. Все веселье с Настасьи сошло, когда она поймала взгляд своего сердитого куманька. Тяжелый, настойчивый, от которого невольно откидываешься назад и запрокидываешься, вдруг утратив и зрение и даже, кажется, слух… Ах, кабы не зима, не узкие сани, не теплая шуба!..

Всего лишь на миг возникло в ней желание покориться — и тут же сгинуло.

— Ги-и-ись! Ги-и-и-ись! — завизжала она, ловко пришлепнув длинными вожжами по конскому крупу. И снова понеслись санки!

— Ты куда это, кума?!

— На Неглинку! За чеботами!

— Да ладно тебе! Какие чеботы?! Есть же у меня сапоги!

Она, не обращая внимания, гнала возника вперед и вперед, навстречу скользили другие сани, с веселыми пьяными людьми, а где-то, наверно, уже по Стромынке летели, догоняя обоз, Авдотьица с Егоркой да Вонифатий с Любушкой. Весь мир несся в эту ночь на легких санях и праздновал недолгую счастливую вольность.

Но Данила не чувствовал этого всеобщего полета. Он был озабочен делом. Товарищи остались на Трещалином дворе, ломая головы над участием Авдотьицы, а он единственный знает правду — и не может ее сразу же сообщить! Хоть выпрыгивай из саней да беги назад…

И когда он уж совсем решился на это, Настасья натянула вожжи.

— Сейчас за чеботами забегу, погоди малость!

Отдав вожжи Даниле, она поспешила к калитке, вошла, была облаяна псом, но и лай был веселый. Неглинка тоже справляла Масленицу — девки гуляли! Данила прислушался — пели.

Раз уж выпало сидеть в санях и ждать, он снова, в который уж раз, принялся перебирать подробности дела о грамоте. Тело утащили люди Одинца — это ясно. Настасья, не зная, проговорилась: Авдотьица призналась атаману, что конюхи участвуют в розыске, и он не послал ее с этими бреднями в общеизвестном направлении, а научил подсунуть конюхам иной след… Кабы он был тут ни при чем, то и мудрить бы не стал… или — стал?..

Но для чего Одинцу с братией вообще понадобилось мертвое тело? Почему выкрали — ясно: боялись, что к ним прицепятся из-за деревянной книжицы. Но тело-то им на кой ляд сдалось?

Или при теле было еще что-то, наводящее на умную мысль тех, кому велено вести розыск?

Данила постарался вспомнить бедного парнишку — чистенького, нарядного, в матерью или сестрами вышитой сорочке… Может, крест на груди был приметный? Может, ладанка с особым смыслом?

Ведь рано или поздно объявилась бы родня старого Трещалы! И родители парнишки объявились бы! Чего ж добивались воры?..

Не оттуда, куда входила, а совсем из другой калитки, шагов на полсотни дальше, появилась Настасья с мешком, быстро подошла, забросила его в сани.

— Слушай, куманек! Я тебя до самой Яузы не довезу — мне поскорее возвращаться надобно! Тут Томилу, оказывается, ждут! Ох, подкараулю — живого места на нем не оставлю! Да и Лучке достанется!

А ведь Томила похвалялся Перфишке, будто грамота — у него с Трещалой, вспомнил Данила. Врал, чтобы Перфишка к ним Нечая привел? Но какой же загадочный смысл имеет это треклятое дедово наследство, коли ради него знающий многие тайны кулачных боев человек не побоялся нажить себе таких врагов, как Одинец с братией?

Но врал ли Томила?

Ведь носился же он, как очумелый, по Красной площади в день, когда сыскалось мертвое тело! Или он выслеживал кого-то, к этому делу причастного?

Одинца? Соплю? Еще кого-то, пока неведомого?

— Погоди, кума. Не надо меня на Яузу везти — я с тобой останусь.

— Это еще зачем?

— А чтоб тебе не одной с Томилой разбираться.

— Ну, куманек! Да одна-то я больше добьюсь, чем с тобой! Думаешь, он на меня руку подымет?

— Всяко бывает…

— Так ведь и я не боярышня! Думаешь, я по ночам безоружная хожу? А вот коли он со мной мужика увидит — точно драка будет. Он ведь биться-то умеет, его старый Трещала еще поучить успел…

— А что, кумушка, многих ли старый Трещала биться учил?

— Многих, куманек.

— А Одинца с Соплей?

Настасья задумалась, припоминая.

— Да, были вроде на Москве такие бойцы… Одинец ведь — стеночный атаман? Коли тот самый, то и его, поди, Трещала учил.

Данила почесал в затылке.

Как-то Тимофей рассказывал: несколько лет назад подьячие Разбойного приказа проворовались — кто-то из них за деньги столбцы переписал да и отдал человеку, к которому сведения попасть не должны были. И у всех подьячих, даже Земского приказа, даже безместных, что с Ивановской площади, на всякий случай образцы почерка брали. И вроде бы можно даже по почерку сказать, у кого и когда человек писать учился…

Если применить эту мудрость к кулачным бойцам, то те, кого обучал Трещала, бьются примерно на один лад, и Данила уже видел, как именно. А Богдана Желвака учил совсем иной мастер, и так научил, что для Богдана Сопля — не противник! Очень внимательно следил Данила за их боем и въяве увидел то, о чем Богдаш толковал, — и свиль, и скруты…

Конечно же, он понимал, что против сильного стеночника не устоит, у стеночника такой удар — коня с копыт сбить может, а состязаются они промеж себя порой так — кто больше полновесных ударов выдержит. Но он уже не видел ни в Сопле, ни в Томиле опасных соперников! Он знал, чем их можно одолеть! А остальное в тот миг заменил ему боевой порыв, замешанный, чего греха таить, на давней его хворобе — шляхетской гордости…

— Нет, кума, я с тобой останусь.

— Да на кой тебе?

— Нужен мне Томила.

— Так что ж, мне с тобой тут полночи на улице торчать? В тепло-то я тебя взять не могу — там гуляют, а ты человек посторонний…

— А ты меня к медведям спрячь, — усмехнулся Данила. — Я бы с ними поладил.

— Дались тебе медведи…

Некоторое время они стояли молча, потом Настасья подошла и прижалась к Даниле.

— Обними, куманек, теплее будет. А то, чтоб согреться, плясать позову.

— Никогда не видывал, как ты пляшешь.

— Коли хочешь, в субботу с собой возьму. Мы на богатый двор званы, и с куклами, и с медведями. Я тебе и на гудке сыграю. Меня ведь потому гудошницей прозвали, что лучше меня на Москве нет. Дай мне гудок — что хочешь изображу, хоть веселье, хоть тоску, хоть божественное. И во все душу вложу…

— Ты уж вложила раз душу — дьяк Башмаков заслушался, — напомнил Данила.

— Эк чего вспомнил! — развеселилась девка. — Про девичьи горести рассказывать — большого уменья не надо. Мне та Настасьица, которая Русинова, рассказала свою печаль, а я и запомнила, как она чуть в рев не срывалась. Ты вот хоть бы медведя изобрази — как он на задние лапы встает, как он пляшет! Это потруднее будет.

Настасья отошла, опустила голову, постояла и… преобразилась.

Вроде сделалась чуть ниже ростом, вроде плечи вперед подала, спину чуть округлила, голову самую малость опустила, руки перед собой словно в воздухе подвесила. И пошла вперевалочку, а потом и с прискоком — ну, чистая плясовая медведица!

— Я медвежат люблю, — сказала она, когда парень перестал хохотать. — Двух- или трехмесячные — они как детишки. Топают на задних лапах, словно человеческие младенцы, что ходить учатся. На колени к тебе лезут, лапами обнимают! Наверно, правду говорят, будто медведь раньше человеком был.

Но не медведи пришли на ум Даниле. Он вспомнил, как Настасья тихонько напевала, играя с крестником Феденькой.

Ему рано еще было заводить семью. Просто и все кругом говорили, и сам он был убежден, что жениться надобно, как Ваню женили, — смолоду, чтобы не избегаться. И дед Акишев обещал непременно позаботиться… Но сейчас, на протяжении долгого мига, Данила был женат, был отцом, был в своем будущем доме, где, все дела переделав, сидит на лавке нарядная жена и тешит веселого младенца. Разумеется, это сидела присмиревшая, счастливая Настасья… ее он видел и — никого другого…

Но до того стремительно все у них шло в последних встречах, что невозможное померещилось совсем близко.

И то же самое происходило с Настасьей. Она подошла вплотную, подняла глаза, подставила лунному свету лицо.

— Девятнадцать-то тебе есть, куманек?

— Давно уж, — соврал Данила.

— Постой!..

Кто-то спешил к ним, снег под сапогами поскрипывал. Настасья, оттолкнув Данилу, заступила путь — да и пропустила того человека, и пошел он хотя и быстро, однако выписывая ногами кренделя, и принялся стучать в калитку.

— К Марьице, что ли, пожаловал? Вот ведь незадача — стой тут да карауль сучьего сына!..

Еще несколько человек они пропустили и посторонились, когда трое саней подряд пронеслись мимо и умчались туда, где виднелась недостроенная Троицкая церковь — на устрашение всем, кто вздумает что-то затеять без патриаршего благословения, как затеял закладывать новые приделы здешний церковный староста.

Время шло, становилось-таки холодно. Веселье стихало.

— Мерзнешь ты тут из-за меня. Ступай греться, я и сам Томилы дождусь.

— Нет уж, вместе дождемся. Давай лучше в сани сядем, там полость меховая, укутаемся. Носит же его!..

Данила, представив, как устроится в санях в обнимку с Настасьей, первым поспешил туда, залез и тогда лишь обернулся. Настасья стояла, повернув голову. И тут же послышался далекий скрип шагов.

— Сиди, не вылезай! — потребовала она и накинула полость так, чтобы укрыть парня с головой.

Шаги делались все слышнее — и точно, это оказался Томила, тащивший за собой санки с грузом.

— Ну, здравствуй, свет мой ясный, на множество лет! — приветствовала его Настасья.

От такой неожиданности он окаменел.

— Явился? Не заблудился? Приехал с пареными грошами по реке Алтын?!

— Да ну тебя! — отмахнулся Томила. — Завтра поговорим, сейчас спешу очень!

— Спешишь? А завтра тебя с собаками по всей Москве искать? Ты куда, выблядок, гусли девал?!

— Отдам я тебе гусли, завтра же отдам! Нет их у меня с собой! Не видишь, что ли?

— А где ж они?

— А у Лучки спроси!

— Лучка их для тебя брал!

— Брал — да и обратно взял!

— Да что ты врешь! Говори, куда гусли подевал!

— Да целы те гусли, целы, ничего им не сделалось!

Данила понял, о чем речь, и чуть было не вылез с возмущением из-под волчьей шкуры. Сам же он, своими руками, разбил искомые гусли о Томилину дурную голову…

— А коли целы — вот у меня сани, едем, ты мне их сразу же и отдашь!

— Людей из-за такой дряни будить?!

— Раньше про людей думать нужно было!

Очевидно, Томиле пришла в голову хитрость.

— Уговорила, Настасья. Я вот только санки завезу куда обещал — и поедем по гусли.

— Что в санках-то за товар?

— А накры. Я для Лучки новые смастерил, потом он в них на льду бил, а сегодня они мне для дела понадобились, а на льду другой человек бил, Ерш из Некрасовой ватаги…

— Так что же, Лучка — на Неглинке?

— Он тут у девки гуляет.

— У которой девки?

— Почем я знаю! Я уговорился у Марьицы Мясковой те накры оставить. Пусти, Настасья, я живо обернусь…

— Стой!

Оба разом оглянулись — в санях вырос человек и стряхнул с себя меховую полость, а затем выпрыгнул на снег.

— Данила! — воскликнула Настасья.

— Давай их сюда, свои накры, — потребовал Данила, в два шага оказавшись у маленьких санок.

— Сыскался! Блядин сын! — приветствовал его Томила. — Сам пожаловал! Ну, не обессудь! За все с тобой посчитаюсь!

— Это он про гусли, — негромко объяснил Настасье Данила. — Гусли-то я ему об башку расколотил…

— Вконец изолгался! — крикнула Настасья. — Вот только сунься к нему!

— Тебя не спросился! — глумливо отвечал Томила. — Давай, подходи! Сподобишься моего кулака!

— Тебе надобно — сам подходи! — потребовал Данила, встав так, как стоял перед дракой с Соплей Богдаш, и точно так же с силой встряхнув руки. Кулаки сжались сами собой, но в запястьях было непривычное ощущение — словно бы кровь быстрее побежала.

Это требование несколько озадачило Томилу — в схватках, что в стеночном бою, что в охотницком, бойцы сходились равномерно. Однако было у него в запасе кое-что, чего Данила вблизи еще не видывал. Всякий надежа-боец, что, зажав в зубах шапку, прорывал строй противника, владел этими короткими стремительными ударами, наносимыми одновременно с шагом, что ни шаг — то полновесный удар, и — следующий шаг с ударом разом, и так — вперед, не оборачиваясь, потому что те, кто за спиной клином ломил в брешь, примут ошарашенных на свои кулаки…

Он шагнул вперед раз и другой, а на третьем шагу в голову Даниле полетел кулак. Парень, как умел, ушел в скрут. И сразу же отвесил оказавшемуся совсем близко Томиле почти такую же пощечину, как Богдаш — Сопле.

Надо полагать, в пощечину он вложил всю душу, да еще направил ее так, чтобы прибавить скорости Томилиному стремлению вперед. Скоморох, мотнув башкой, сделал еще шаг — и упал на колени. Данила же, не соблюдая никаких правил охотницкого боя, бросился к санкам и стал сдирать с накр рогожку.

— Ну, куманек! — воскликнула Настасья. — На, держи!

И сунула ему свой засапожник с нарядной красной шелковой кистью.

Данила содрал рогожку — в санках действительно стояли связанные между собой накры.

— Они или не они? — сам себя спросил он.

— Берегись! — крикнула Настасья.

Томила поднялся на ноги.

— Ага-а!.. — прохрипел он. И рванул полу тулупа, и выхватил нож.

Горько пожалел Данила, что не взял с собой свой подсаадачник, с широким клинком, с игольчатой тонкости острием. Настасьин засапожник, меньше пядени длиной и с кривым лезвием, против Томилина ножа был словно игрушка. Однако Настасья не врала, когда говорила, что ночью безоружной не ходит. У нее в рукаве непременно имелся кистень.

Она и выхватила свое надежное оружие, да только в ход его не пускала — зажала в кулаке и надвигалась на Томилу со словами:

— Страдник, пес бешеный! Шел бы ты прочь! Убирался бы ты с Москвы, окаянный! Глаза б мои на тебя не глядели!

И ее можно было понять. Все же Томила был ей — свой, тоже скоморох, тоже на Москве неродной, и в трудную минуту они опять могли объединиться до лучших времен. Она не хотела губить Томилу, как год назад едва не погубила метким ударом Ивашку Гвоздя, и подводить его под розыск Приказа тайных дел она тоже не желала. Ей казалось, что удастся, как удавалось раньше, одним лишь грозным словом с ним управиться.

Но Томила озверел от позора. Сопливый мальчишка поставил его оплеухой на колени при красивой девке, которая, как знать, могла ведь и с ним самим в постели однажды оказаться!

— Ну, бей, ну, бей! — повторял он, надвигаясь на яростную Настасью.

И вдруг метнулся вбок, проскочил мимо нее, кинулся к Даниле.

Настасья не успела его ухватить хотя бы за рукав и, разворачиваясь, завизжала.

Как Данила увернулся от ножа, он и сам бы не мог объяснить. Уже когда они вдвоем рухнули в снег, оказалось, что он обеими руками вцепился в Томилину правую и норовит ее вывернуть, Томила же, барахтаясь, норовил так высвободить левую, чтобы ударить парня по голове, а лучше всего в висок.

Но не зря визжала Настасья — ей ответил из темноты примерно такой же пронзительный крик.

— Сюда, сюда! — принялась она звать неведомо кого, одновременно наклоняясь над Томилиной спиной и пытаясь скользнуть рукой так, чтобы рвануть на себя и придушить скомороха.

И совсем близко раздались скрип полозьев, конский храп, мужские голоса. И вплотную с Настасьиными санками остановились розвальни, а оттуда первым выскочил статный молодец с торчащими из-под шапки золотыми кудрями, с золотой курчавой бородкой.

— Ну-ка, пусти! — И он, оттолкнув девку, ухватил скомороха за левую руку и так провез по снегу, что борозда вышла чуть ли не до стылой земли. А то, что рука оказалась вывернута неестественным образом и скоморох дико заорал от боли, его меньше всего волновало.

— Жив, свет? — прыгнув следом, оказался рядом с Данилой другой молодец, протянул ему руку, дернул и поставил парня на ноги.

— Велик Господь — успели! — с тем из саней выкарабкался третий. А четвертый вылез молча — видать, неразговорчивый попался.

Извозчик же остался сидеть с вожжами в руках — во-первых, ему еще не заплатили, а во-вторых — любопытно же!

— Пусти! — велел Данила Семейке, который все еще держал его за руку, и, совершенно не беспокоясь о Томиле — уж Богдаш-то с ним разберется! — подобрал со снега Настасьин засапожник и наконец склонился над накрами.

— Ты что это затеял? — спросил Тимофей.

Парень молча ударил ножом в первый горшок, пробил кожу, нож провалился, Данила выдернул его и пробил второй горшок. Там стукнуло. Данила сунул руку в прореху и вытащил сложенные вместе темные дощечки.

— Вот она, грамота, — сказал негромко. — Глядите, товарищи, вот она какова…

* * *

Приказные работали помногу. В день и десять, и двенадцать часов выходило. Дьяк в государевом имени Дементий Башмаков должен был сообразовывать свои труды с государевым распорядком дня. Коли государь не пропускает заутрени, то и дьяк в то же время уже должен быть бодр и готов к исполнению должности. Поэтому Башмаков являлся в Приказ тайных дел очень рано, разом с истопниками, и конюхи про то знали.

Он успел войти, снять шубу с шапкой, произнести краткую молитву перед образами и посмотреть, не прибавилось ли на столе бумаг, когда доверенное лицо, истопник Ивашка, сунул в дверь голову и сообщил, что дьяка домогаются конюхи с Аргамачьих конюшен.

— Ну, заходите, — велел Дементий Минич Башмаков. — Неужто отыскали?!

Он даже встал, но из-за стола, за которым при свете двух восковых свечек разбирал бумаги, не вышел. Как всегда, сидел с непокрытой головой, без скуфейки, и Данила, опять же как всегда, подивился его высокому, обширному лбу.

Конюхи поочередно вошли и чинно перекрестились на образа. Последним появился Одинец.

— А ты кто таков? — удивился хозяин Приказа тайных дел. — На Аргамачьих конюшнях такого не попадалось!

— Это, твоя милость, кулачный боец, — как старший, объяснил Тимофей Озорной. — Он и стенку построить, и в охотницком бою схватиться, государя в Масленицу потешить, он и учить горазд. А по прозванью — Акимка Одинец.

— И что же — меня спозаранку учить собрался? К сегодняшним боям, что ли?

— Выкладывай, Одинец, — тихо сказал Данила. — Чего уж там…

Аким шагнул вперед, вынул из-за пазухи деревянную книжицу и выложил перед дьяком на стол.

— Вот, Господь свидетель, добровольно, дабы из-за нее смуты не было. Гляди, батюшка Дементий Минич…

— Неужто она? — Башмаков повернулся к Даниле, верно угадывая, что опять его рук дело.

— Она самая, — и парень добавил, подражая Тимофееву вежеству: — … твоя милость.

Дьяк взял грамоту, повертел; книжица открывалась непривычным образом, он догадался, попробовал прочесть хоть слово и недоуменно посмотрел на Одинца:

— Сам-то разумеешь, что тут написано?

А сам проводил пальцами по буквам, выстроенным на неровно наведенной линии, по удивительным буквам, словно бы процарапанным шильцем, чтобы потом втереть в царапины что-то темно-бурое, по старому и местами уже поотставшему лаку на дощечках.

— Написано про давние времена, про времена Бояновы, — уверенно отвечал кулачный боец. — Теперь и никто, поди, не прочтет. А хранить надобно! Эта книжица от деда к внуку передается.

— Времена Бояновы? Так это — сказки! — весело отвечал дьяк. — Вон государю бахаря из Костромы привезли — он и про божественное, и про Бояна толковал! Это — утеха. А я о деле спрашиваю. Откуда книжица взялась? Кто написал, для чего?

— Кто написал — этого мы, батюшка Дементий Минич, уже никогда не узнаем, — уверенно сказал Одинец. — Книга — с тех времен, когда еще и бумаги не было. Еще до татар, поди, писана.

— Да нет, не писана, — трогая пальцем знаки, заметил дьяк. — До татар, говоришь? Откуда такие сведения?

— Да деревянная же! — Одинец, видя, что Башмаков держит в руках вещь, для него, Одинца, святую, стал входить в раж. — Вся русская грамота деревянной была! Вот почему ее огнем палили! Да и спалили подчистую! А что не спалили, то теперь уничтожить норовят, потому что в той деревянной грамоте — правда! И она на буковых досках писана, потому что бук — не гниет, а лишь слабо тлеет!

Во все время этой речи Тимофей, как старший, пытался добиться Одинцова молчания известным способом — пихал его левым локтем в бок.

— Буковые дощечки, стало быть? — уточнил Башмаков. — А как же к тебе самому эта древность попала? И почему вокруг нее столько всякой суеты?

— Она мне в наследство досталась. Законное мое наследство, от старого Трещалы.

— Кто таков старый Трещала?

Одинец несколько удивился. Ему редко приходилось беседовать с людьми, не знавшими этого имени, и он еще до встречи с Башмаковым был убежден, что уж Приказа тайных дел-то дьяк про старого Трещалу знать обязан. А тут — такое непонимание!..

— Данила! — видя, что Одинец лишь молча развел руками, сказал Башмаков. — Говори ты.

— Деревянная грамота, твоя милость, у кулачных бойцов от наставника к ученику тайно передается незнамо сколько лет, — кратко объяснил Данила. — Сперва, может, ее и прочитать умели, а теперь уж никак. Только и помнят, что песнопение Бояново, или молитва, уж не знаю…

Тимофей, занявший очень удобное для старшего место посередке, стал пихать Данилу правым локтем: какие тебе еще Бояновы молитвы, блядин сын, мы все тут православные!

— И ты — последний, кто ее унаследовал, — сказал Одинцу Башмаков. — Что ж так плохо берег?

Боец повесил голову.

— Батюшка Дементий Минич, прости его, дурака, — подал голос Богдаш. — Ему в своем грехе признаться трудно, а коли не признается — так без того ничего объяснить не сможет! Он мертвое тело из избы Земского приказа выкрал!

Дьяк призадумался, вышел из-за стола, встал напротив Одинца — не такой рослый и плечистый, но при нужде — вполне годный в противники, и даже не по силе, а по упрямому норову и бойцовской сметке, которых ему было не занимать.

— Ну, что же — выкрал и выкрал. Сам пришел и повинился — так, Аким?

— Так, твоя милость! Коли сам пришел и грамоту принес, то и повинился! — воскликнул Тимофей.

Дьяк видел, что конюхи всеми силами выгораживают бойца. Догадался и о другом — Одинца удалось сюда привести, пообещав ему, что дьяк Башмаков справедливо в его деле разберется и никакой обиды чинить не будет. И оттого, что эти четверо, немало в тайной кремлевской жизни понимающие, пришли сейчас к нему, к дьяку, не с враньем, а с доверием, он неожиданно улыбнулся.

— Данила! Ты все знаешь — продолжай!

— И много лет назад досталась эта грамота одному бойцу, звали его Трещала. Он и сам бился и в стенке, и охотницким боем, а под старость стал других учить. И было у него два лучших ученика — внук, молодой Трещала, да Аким Одинец. И он думал — кому грамоту передать? Кого из выучеников самым достойным признать? Ведь многие на Москве из тех, кто кулачные бои любят, про нее знали, только громко о том не говорили. Кому отдашь — того и лучшим будут считать, за него и его стенку об заклад биться. А жил старый Трещала один, жена померла. Правильно говорю, а, Одинец?

— Пока еще не соврал, — буркнул, предчувствуя рассказ о воровстве, боец.

— Сколько живу — ни разу не слыхивал про деревянные грамоты, — не в силах все же побороть сомнения, молвил Башмаков.

— А ты у кулачных бойцов спроси! — не выдержал долгого смирения Одинец. — Молодые могут не знать, а постарше — те скажут: у кого деревянная грамота, тот по старинке кулачному бою учит, как завещано. К нему и нужно идти! Он и стенку так построит, чтобы стояла прочнее каменной, и в лад бить выучит, разом наступать, разом отступать, когда — челу, когда — крыльям. И в охотницком бою драться правильно научит, по-дедовски. К тому, у кого грамота, учиться шли и за ученье платили!

— Не галди! — одернул его Тимофей. — Не на льду, чай. В палатах!

Покои, отведенные под Приказ тайных дел, были невелики, а горенка, где Башмаков принимал наедине нужных людей, и вовсе мала, стол со стулом, да аналой перед образами, да лавка под окошком, да печь — ничего более, однако Тимофей, бывавший во всяких хоромах, именно за скромные размеры особенно уважал это помещение. И своим уважительным отношением как бы говорил: в обширных-то покоях суета одна, а тут, где ничего лишнего, дело делается!

— Дальше кто говорить будет? — спросил дьяк. — Ты, Аким? Или Данила?

— Он пусть сказывает, — буркнул Одинец. — Я ему все растолковал. У него складнее выйдет.

— И жил при том Трещале правнук, от старшей дочери, Маркушка, — продолжал Данила. — Сама дочь где-то в Измайлове, что ли, замужем, а парнишка при деде жил, за ним присматривал. Вот деду совсем плохо стало, помирать собрался, и мучился до последнего — кому грамоту передать? И родному внуку хотелось, и понимал, что Одинца лучше воспитал, а внук пьет без меры!

Это Данила выпалил уже от души, вспомнив, как ходил Трещала по двору меж стенок с головой, полотенцем обмотанной, и маялся.

— А вы, я гляжу, подружились, — заметил Башмаков. — Крепко ты за Акима-то вступаешься!

Это еще не было упреком, но Данила опомнился. Обвинения в потворстве похитителю мертвого тела он не желал.

— А они оба, и Трещала, и Одинец, деда навещали. И Трещала сговорился с соседкой — как дед будет помирать, чтобы за ним послали. И на Тимофея-апостола…

— Днем ранее, — поправил Озорной.

— …или днем ранее деду совсем худо стало. Мучился, мучился, причастили его, исповедали, а как стемнело — он, видать, и решился. Дал Маркушке грамоту и велел наутро снести к Одинцу.

— Ты за печкой, что ли, там стоял? — строго спросил Башмаков.

— Не стоял, а по тому сужу, что парнишка был одет-обут, не впопыхах, босиком и без шапки, выскочил. Старый Трещала решил, видать, что коли он после исповеди и причастия чист душой, так чтобы уж до конца быть праведным и справедливым! А парнишка той деревянной грамоте цену знал. И тут же ему, видать, совсем худо стало. Соседки забегали парнишке, Маркушке, помочь, они же попа позвали, они же знали, когда поп после исповеди и причастия ушел — так, Семейка?

— Ушел, когда смеркаться стало, выходит, тогда старик был жив, — подтвердил Семейка. — Коли судить по тому, что парнишка выбежал одетый, он испугался дедовой немощи и собирался соседок звать.

— А тут как раз молодой Трещала навстречу! — убежденно объявил Данила. — И что между ними вышло — не знаю, твоя милость, врать не стану, а только парнишка от него убежал и грамоту унес. То ли проболтался, что грамота Одинцу завещана, то ли Трещала сам догадался — Бог весть. И тот Трещала побежал за парнишкой, и бежали они до торговых рядов, а там стояли распряженные сани. И Маркушка забрался в одни сани и укрылся рогожей. А Трещала стал его искать, и всполошил сторожей, и начался шум. Парнишка вылезать, видно, побоялся, сидел там, ждал, пока все стихнет, да и заснул. И замерз. А грамота при нем была. Утром их нашли…

— Я у него вскоре после Крещения был! — вспомнил вдруг Одинец. — Просил, он — ни в какую: тебе-то тебе завещаю, однако до смерти с ней расставаться не желаю. С тем и помер! А куда грамота запропала — Бог весть! Мы приходили в пустой дом, искали, я знал, где он ее прячет.

— Это вы уже наутро приходили, — напомнил Данила. — Когда грамота в Земский приказ попала. А Трещала об этом раньше вас узнал и стал думать, как бы ее из приказа добыть. А вы с Соплей все думали — куда Маркушка подевался…

— Что же открыто за парнишкой не пришли? — спросил Башмаков. — Непременно нужно было смотрителя кулачищем благословить! Иначе вам, бойцам, и жизнь не мила!

— Так они же знали, что у парнишки деревянную грамоту нашли! А написано не по-русски, твоя милость сама видит, — Данила был безмерно рад ввернуть приятное дьяку слово. — Они и побоялись, что примут за еретиков! А объяснять подьячим, что это за книжица, не хотели. Те-то, поняв, что Одинец за нее ничего не пожалеет, по миру бы его пустили! Или бы обманули — да и не вернули грамоту! А она для него — как… как…

— Он до последнего молчал — за грамоту боялся, — добавил Богдаш. — Он бы и с тем смирился, что она у молодого Трещалы, лишь бы к приказным не попала и не пропала! Мы уж, грешным делом, думали, будто он и невесть чего натворил! А он за грамоту пострадать готовился…

— Украсть-то проще оказалось — никому ничего не объясняй, а бей себе сплеча! — Дьяк был недоволен и недовольство свое выказывал чересчур явственно. — И что же, куда тело увезли?

— Сперва — в Хамовники, потом дали знать Арине, матери Маркушкиной, она приехала и в Измайлово повезла, там схоронили. А старого Трещалу молодой хоронил…

— Погоди, Данила! — воскликнул Башмаков. — А кто ж тогда у приказных грамоту отнял?

— А Трещалин подручный, скоморох один…

— Томилой звать! — не вовремя подсобил Тимофей.

Данила больше всего боялся, что, рассказывая о розыске, невольно наведет дьяка на скоморохов. Томила тот еще подарочек, черти б его драли, но от него, паскуды, ниточка к Настасье тянется. И надо же — влез Озорной!

— Трещала, когда парнишку проворонил, видать, не один был, — быстро заговорил Данила. — Он понял, что парнишка на торгу где-то спрятался. И до утра он там с товарищем крутился неподалеку. А утром, как торг зашумел, еще какие-то Трещалины людишки подошли… А, может, и не подошли, это уж у него спрашивать надобно. Я к тому клоню, твоя милость, что, когда в санях мертвое тело нашли, Трещала с подручным сразу про то прознали. И приказных они попросту выследили.

— Мы и сами полагали — кто тело увез, тот и грамоту отнял, — добавил Тимофей. — Правду узнали, только сыскав грамоту. Да и то…

— Кто на приказных напал, сам ли Трещала, подручные его, — того не знаем, не обессудь, твоя милость. Грамота же им была нужна для того, чтобы лучших бойцов к себе переманивать и чтобы добрые люди за Трещалину стенку об заклад бились! Есть такие охотники, что про кулачный бой лучше Одинца и Трещалы знают! — Данила мотнул головой в сторону бойца. — И их тайно известили, кому старый Трещала грамоту передал! Ну, все же как на ладони! Они прослышали про грамоту — сразу приготовились за Трещалу об заклад биться! Потому Трещалины подручные к нему в стенку лучших бойцов втихомолку сманивали, чтобы в последний миг их выставить! А в ту пору пришел обоз из Касимова…

— Какой еще обоз? — удивился Башмаков.

— Торговый обоз, и был при нем посадский человек Перфилий Рудаков, и тот Перфилий где-то в мещерских лесах парня подобрал, по прозванию Нечай. А тот парень ростом повыше Богдана будет… — Данила повернулся, склонил голову набок, сравнивая воображаемого Нечая и стоящего наяву Желвака, да и завершил: — На четверть с гаком!

— Здоровый детина! — одобрил Башмаков. — Тот Рудаков его, поди, со двора свел, чтобы, вернувшись домой, в бойцы определить?

— Точно так, твоя милость, а парень тот, Нечай, и у себя дома на лед выходил. И Рудаков знал, что деревянную книжицу должен был получить Одинец, — Данила для убедительности указал рукой на бойца. — Вот он и свел Нечая к Одинцу. Там и обнаружилось, что парень худо-бедно драться обучен. А потом Трещалин подручный Рудакову растолковал, что грамота-то у Трещалы, и уговорил забрать парня у Одинца и отвести к Трещале. Уговорились они, и тут Рудаков пропал.

— Куда же он пропал? — чуя неладное, спросил Башмаков.

Данила развел руками.

— Его не только мы — его многие искали, твоя светлость, — вмешался Тимофей. — Он, падла, тем промышлял, что при рукобитье посредничал. Сам знаешь, батюшка Дементий Минич, с начала Масленицы эта круговерть начинается, а к четвергу уже не на жизнь а на смерть об заклад бьются, большие деньги ставят. А за Перфишкой такое водилось — стакнется с кем-то из атаманов и хитрит, а потом кому нужно на ухо шепнет — за которую стенку ставить. На сей раз он с самим Трещалой и стакнулся. И шепнул кое-кому из купчишек, что у Трещалы и наследство дедово, и лихой боец припасен.

— От доброты душевной? — осведомился дьяк.

Конюхи расхохотались. Одинец мрачно таращился на них — не понимал, как в такой ответственный миг можно ржать жеребцами стоялыми.

— С той доброты и он, и Трещала немало бы огребли, твоя милость! — просмеявшись, воскликнул Тимофей. — Давай дальше, Данила!

— А дальше пропали они оба, и Перфишка Рудаков, и Нечай! — Данила развел руками. — Что Нечай пропал — это бы полбеды, а Перфишку вся Москва на льду ждала, так и не появился.

— И кто ж его пришиб? — выказывая несомненное понимание сути дела, спросил Башмаков. — Ты ли, Одинец, за то, что бойца у тебя увел? Или Трещала — за то, что мимо него кому-то третьему бойца привел?

— Вот те крест — не бил я его! — воскликнул Одинец. — И куда тот боец подевался — шут его знает! Знал бы — сам бы к тебе привел!

И, перекрестившись, выкрикнул истово:

— Твоя милость!

Очевидно, придворное вежество и на него стало действовать.

— Погодите, молодцы. Я вам про грамоту, а вы мне про каких-то Перфишек. Грамота откуда взялась? — Башмаков обвел взглядом конюхов.

— Вот он ее сыскал, — Тимофей показал на Данилу. — Ведь Трещалины и Одинцовы людишки из-за той грамоты едва посреди Москвы войну не затеяли. Одинцовы ее требовали себе, Трещалины божились, что у них ее нет. Так, Данила? А напрямую не говорили — все выкрутасами да экивоками! Трещалин подручный его чуть из-за этой грамоты не пришиб — думал, его Одинец подослал. Сказывай, Данила!

— Я бы и раньше мог догадаться, где она скрывается. При мне ее туда прятали. Твоя милость видывала накры, в которые скоморохи бьют? Так у Трещалы подручный — скоморох, он туда, в накры, ее затолкал и сверху кожу натянул. И при мне он это делал, я ему кожу придержал. Он толковал, что для молодого накрачея старается. И точно — был на льду молодой накрачей, тоже скоморох, Лучкой звать. И я у него накры видел, когда он на льду в них бил. Да только те, что у него, другой кожей затянуты были! Тот скоморох, Трещалин подручный, черную натянул, а у Лучки коричневая оказалась! И потом, когда он вместе с накрами удирал, я и догадался! Гляжу — черная! А он божился, что накры — Лучкины! А я гляжу…

Получив за буйство и невнятность речи локтем в бок, Данила замолчал.

— Из-за этой вот ереси, стало быть, парнишку загубили? — подумав, спросил Башмаков.

— Это не ересь! — взвился Одинец. — Это — Покон!

— Кон — знаю, а Покон — что такое?

Но связно объяснить Одинец, очевидно, не мог. Он сперва окаменел, всем видом являя тяжкую мыслительную работу, потом вздохнул.

— Грамоту ты так зовешь, что ли? — пришел на помощь Башмаков.

Боец помотал головой.

— Да будешь ты говорить по-христиански? — прикрикнул на него Тимофей. Поскольку из присутствующих он был старшим, то и считал себя в ответе за ход дознания.

— Раньше всего был Покон, — сказал Одинец. — Так меня учили. От отца к сыну ратная доблесть передавалась. Пока за Русь воевали — жив был Покон. А потом покачнулись устои. Держава крепче стала, ратная удача в чужие земли завела. С налету, с копья, взяли себе, что полюбилось, а дальше нега пошла, роскошество, оттуда и расслабление духа. Вот и дрогнул Покон, треснул дух русский, а в трещину яду натекло…

— Эк ты завернул… — задумчиво произнес Башмаков. — Стало быть, кроме вас, бойцов, Покон хранить некому? Государевы стрельцы и полки нового строя — одно расслабление духа, а правда — за вами?

— За нами, батюшка Дементий Минич! — со всем упрямством отвечал боец. — Стрельцов пошлют в поход, побьют они врага — хорошо, не побьют — стало быть, воеводы плохи, на другой год иной поход будет. А коли враг к нам пожалует — всем против него вставать придется. Всем — как одной стенке! Всем разом замахиваться и бить!

— Кулаком, что ли?

— Можно сулицей. Можно дубиной, — согласился Одинец. — Сабли и кони-то не у всех есть. Вот для того и храним Покон. Не дай Бог, опять поляки пожалуют…

— Не пожалуют, мы их побили, — перебирая страницы деревянной книжицы, рассеянно отвечал дьяк. — Как же с тобой быть, Акимка Одинец? Не к патриарху же тебя с этой грамотой везти…

— Батюшка Дементий Минич! — воззвал Тимофей. — От патриарха он живым не вырвется! Патриарху ересь истреблять положено!

— Постригут молодца да и отправят в Холмогоры грехи замаливать, — устрашающе добавил Богдан.

— Ведь коли грамота не из Верха и не из Посольского приказа пропала, так в ней ничего опасного и нет! — смело заявил Данила.

Конюхи во все глаза смотрели на Башмакова. Одинец — тот в пол уставился, а они с надеждой — на главу Приказа тайных дел.

Башмаков же, озадаченный странным дельцем, молчал. Он начал этот розыск на свой страх и риск, он поболее двух седмиц следил за всем, что делалось в Посольском приказе, и как мог удерживал государя от важных дел и решений. Он всякое слово, услышанное от дьяков и бояр, в голове на свой лад перетолковывал — не проболтался ли сукин сын о своей причастности к бумагам, написанным закрытым письмом? Он задержал некоторые важные грамоты только потому, что их было велено переписать письмом тайного склада. И вот теперь все прояснилось…

Он мог перевести дух и с прежним доверием жить среди людей. Хотя и прежнее-то было не всеобъемлющим, однако по сравнению с великими подозрениями прошедших дней оно было прямо-таки ангельским.

— Стало быть, от деда к внуку? — спросил дьяк, и по его улыбке конюхи догадались — обошлось!

— В ноги вались, дурак… — шепнул Тимофей Одинцу.

— Целуй крест, орясина бестолковая! — не дождавшись от обалдевшего бойца рабской покорности, весело велел Башмаков. — Говори — как Бог свят…

Одинец вытянул тельник на черном гайтане.

— Как Бог свят! А чего целовать-то?

— Говори — грамота древняя, дурак, писана при царе Горохе, и на том крест целуй! — подсказал Тимофей.

— Древняя грамота, — повторил Одинец. — От старого Трещалы мне досталась! И я ее кому попало не передам! На том — крест целую!

Башмаков покачал головой.

— Грех я на душу из-за тебя беру, — сказал ворчливо. — Ну да Бог с тобой, забирай наследство да и проваливай. И гляди — на льду чтоб сегодня славно государя потешил! А вам, молодцы, потом награда будет.

Конюхи дружно поклонились и по одному вышли в узкую дверь, последним убрался Одинец.

Кремль понемногу наполнялся народом — это были богомольцы, которым жизнь не мила без кремлевских соборов.

— Пойти да свечку Николе Угоднику поставить, — сказал Тимофей. — И не чаяли, что справимся, да велик Господь!

— Ин ладно, и я поставлю, — молвил Семейка. — Что, Богдаш, пойдем сегодня на бои поглядеть?

— Да там и глядеть не на что! — с презрением отвечал Богдаш.

Данила отвел Одинца в сторонку.

Он не знал, как приступить к делу. Сказать — посчитайся, мол, Аким, с Трещалой за парнишку, невинно убиенного! — он не мог. Такое подстрекательство ему претило. Но и оставить Трещалу безнаказанным тоже было невозможно.

— Ты Томиле веришь? — спросил он наконец. — Будто бы Трещала Маркушку гонял, пока до торга не добежали да Маркушка в сани не залез? Или оба они при том были, оба гоняли?

— Томила свое получил, теперь не скоро на лед выйдет, — с мрачным удовлетворением отвечал Одинец. — Хорошо ему Желвак рученьку-то из плеча вынул! Силен молодец!

И вдруг, чего от него Данила вовеки не ожидал, заговорил распевно:

— Которого возьмет он за руку — из плеча тому руку выдернет, которого заденет за ногу — то из гузна ногу выломит, а которого хватит поперек хребта — тот кричит-ревет, окарачь ползет!

— Аким! — Данила положил ему руку на плечо. — Я про Маркушку…

Тогда и ему на плечо легла большая жесткая ладонь.

— Сам знаю.

Более слов не понадобилось.

Данила полагал, что беседа продлится, но не вышло — в плечо ему ударил снежок. Он обернулся и увидел выглядывавшую из-за угла Настасью. Ну, кто еще мог на Соборной площади снежками кидаться? И когда так тебя заманивают — уже не до суровых бесед. Даже Одинец — и тот это отлично понял.

Данила с Настасьей уговорились встретиться после того, как дьяк Башмаков решит судьбу и грамоты, и Одинца. Более того — место назначили. Но Настасье, видать, на том месте не стоялось.

— Давно ты в Кремле? — спросил, подойдя, Данила.

— Как ворота отперли.

— Я Авдотьицу не выдал, — тихо сказал он.

— Вот и ладно.

— Так пойдем, что ли?

— Погоди…

Странным было их молчание — как будто и поговорить куму с кумой не о чем. И смутно было на душе у Данилы — Настасья стояла перед ним, опустив голову, беспросветно чужая, зачем ждала, чего хотела услышать — неведомо. А ведь как целовала в обе щеки, когда он стоял с деревянной грамотой в руке — нечаянный победитель!

— Куманек!

— Что, кумушка?

— Что же, ты Авдотьицу — пожалел?

— Да нет…

— А что?

Данила задумался. Перед глазами встало увиденное — зимняя ночь, и Вонифатий Калашников со своей Любушкой на руках, и Нечай, облапивший Авдотьицу, — четверо влюбленных, ополоумевших от опасности и от любви, от встречнего морозного с искрами ветра, счастливых наперекор всему и улетающих вдаль, вдаль, вдаль…

— Да пусть уж ее едет в Соликамск. Чего ей на Москве делать?

— Пусть едет, — согласилась Настасьица и подняла голову.

Ни слова не прозвучало, и даже взгляда не поймал Данила в утреннем редеющем сумраке, но душа услышала заветное: «А увези!..»

Он не поверил душе. То ли слишком устал от всей масленичной суеты, то ли просто побоялся нового обмана.

Он отвел глаза…

Но в воображении своем он увидел речной берег — может быть, тот, с которого слетел на Головане в ночь охоты за незаконным табаком. Он увидел широкий белый путь — нетронутый, сверкающий под луной. Он услышал конское ржание и скрип полозьев. Ладные розвальни подкатили, возник, готовый унести по белоснежному пути, вскинул голову и ударил копытом об лед. Возник требовал — да хватай же ты свою зазнобу в охапку, да вали же ее в сани и сам туда вались, а я рвану вперед! И целуй ее, дурак, потому что слаще поцелуя, чем в несущихся зимней ночью санях, на свете не бывает!

Это длилось меньше мгновения, и острая зависть к тем, что унеслись, счастливые, в дальние недосягаемые края, — тоже.

— Куманек… — как-то неуверенно произнесла Настасья. — Кабы ты годков на десяточек постарше был! Вот как Богдашка Желвак!

— Сейчас-то я чем тебе нехорош? — хмуро спросил Данила.

Он знал, что объяснение неминуемо, он даже побаивался объяснения, потому что в простоте своей искренне полагал: какой бы они с Настасьей не подняли шум, раз уж дойдет дело до объяснения, то кровь из носу, а нужно уломать упрямую девку! Хоть силком взять — а взять!

— Да тем и нехорош, что веревки из тебя вить могу, — грубовато отвечала она.

— Веревки, из меня?!

— Не ершись, куманек. Ты еще той силы не нажил, чтобы не я из тебя, а ты из меня веревки вил. Наживешь, куда денешься… только я тогда уже старая буду…

— А без веревок нам с тобой — никак? — невольно усмехнулся Данила.

— Силы во мне многовато, куманек… — печально сказала она. — Силу девать некуда, вот в чем беда…

— Не пойму я — кто тебе нужен-то? Муж или поединщик?

— Кабы я ведала! — Настасья неожиданно схватила Данилу за руки. — Ну, на кой ляд я тебе сдалась? В конюшню ты меня жить возьмешь, что ли? Или со мной уйдешь?! Данилушка, вот как Бог свят — была бы прежняя ватага — увела бы тебя! Нет у меня ватаги — а так, оглодочки! Ни я тебе, ни ты мне — ничего дать не можем!

— Так в этом вся беда? — Данила недоумевал все сильнее. То он ей молод, то в поединщики не годится, теперь новая напасть — ватаги у нее нет!

И некому было объяснить парню: чтобы отказать, и одного слова довольно. А когда стенку за стенкой выстраивают, то велика ли их прочность? И не для того ли выстраивают, чтобы кто-то решительный одним ударом прошиб насквозь да и посмеялся?

Представив себе преграды, возводимые Настасьей, в виде стенок, он вспомнил бойцов. И подробности одного боя вспомнил: казалось бы, совсем разгромили ткачи медников из Ендова, да только был у тех в запасе надежа-боец. Как разогнался в три прыжка, да как прошил собственную стенку, да как пробил брешь чуть слева от чела ткачей, удивительным чутьем угадав слабое место, так и хлынули в ту брешь медники, отрубая вмиг ставшее беспомощным крыло противника.

Было, наверняка было на свете слово, способное выполнить обязанность надежи-бойца! И запросилось было на язык, но смутилось, бедненькое, собственной отваги…

— Да и в этом… — туманно отвечала Настасья. — Да ты не печалься, кончится Масленица, и я с Москвы уберусь! Ведь мы, куманек, тогда лишь голову теряем, как встретиться доведется. А с глаз долой — из сердца вон. Так ли?

Тут уж точно полагалось возразить, но Данила усомнился в себе. И точно — не вспоминал же Настасью ежечасно, а как трудами обременят, так и не до мечтаний, а до лавки бы доползти и рухнуть в беспросветный сон.

— Права я, выходит. Так что не будем друг дружку с толку сбивать! — в голосе Настасьи возродилась прежняя удаль. — Господь с тобой, Данилушка, пойду я.

— Постой!

Парень удержал Настасью, но более ничего сказать не смог. И она, миг прождав, поняла — нет, не скажет…

— Отрастил бы ты усы, куманек! — весело посоветовала Настасья. — Глядишь, и постарше смотрелся бы! Глядишь — я бы и обманулась!

Она отступила на два шага, перекрестила остолбеневшего куманька и быстро замешалась в толпу. Догонять было бесполезно — не живую, румяную, чернокосую девку проворонил Данила, а причудливую ее душу, и не проворонил даже, а летели, неслись друг другу навстречу, да сбились с пути и оба пронеслись мимо…

* * *

Для всякого православного первый день Великого поста — время скорбных раздумий и покаянных молитв. Для всякого — лишь не для того, что служит в Земском приказе.

Ибо первый день поста наступает вслед за последним днем Масленицы…

И все безобразия, которых человек не успел вытворить в сырную седмицу, он норовит успеть осуществить в последние масленичные часы.

Стенька вместе с приставом Никоном Светешниковым и главным помощником в печальном деле, это был пьющий человек Исачка Глебов, ехали ночной улицей на санях. Собственно, ночь была уже на исходе. И им полагалось не просто поторопиться, а объехать несколько мест и всюду опросить решеточных сторожей. Поэтому Никон то и дело подстегивал возника.

Их сани были простые дровни, только что большие и покрытые несколькими рогожами. А дело, на которое послали служащих Земского приказа, такого рода, что поменьше бы подобных дел случалось. Они подбирали мертвые и некоторые еще живые тела, что валялись на опустевших улицах. В этом им помогали решеточные сторожа. Тела свозились к особой избе, принадлежащей к Земскому приказу, где выставлялись на общее обозрение, чтобы семья, два-три дня не умеющая найти кормильца или родственника, могла напоследок, лишившись надежды, и сюда заглянуть.

Бывало, что и по две, и по три сотни покойников поднимали в первые дни Великого поста…

Пересекая Никитскую улицу, заметили стоящего у открытой решетки человека. Это был знакомый сторож по прозванию Пятка.

— А я уж вас заждался, — сказал он, ковыляя навстречу дровням. — Вон в переулке два тела лежат, снежком уж припорошены. Одно совсем недавно подкинули! Я только отвернулся — а оно уже и тут! Заберите, сделайте милость!

Дровни подъехали к переулку. Мирон заранее откинул одну из рогож, обнажив сложенных, как бревна, и лицами вниз, чтобы самим не пугаться, мертвецов. Тем более что иные лица были уже объедены бродячими псами…

Стенька и Елизарий пошли туда, куда показал Пятка.

Тела лежали одно ничком, другое — навзничь. Если и была кровь, то замерзла и оказалась скрыта под снегом.

— Ступай сюда, Исачка! — позвал Стенька. — Сил моих нет — это уж который за ночь-то?..

— Ничего, Степа, притихнет Москва-то — отдохнем, — пообещал Никон.

— На том свете мы отдохнем, — буркнул Стенька.

Хотя тут он был неправ — большой суеты в первые дни поста не намечалось. Народ после масленичного буйства приходит в себя, кается, приличие соблюдает, в драки не лезет. И еще утешение — Тимофей Озорной тайно дал знать Деревнину, чтобы более ни за какими бесовскими грамотами не гонялся. То ли сыскал ее Приказ тайных дел, то ли сам собой этот розыск заглох — поди разбери…

Стенька вспомнил о деревянной книжице, и в памяти вдруг возникло женское лицо.

— Не твоего ума дело, — сказала чернобровая, не первой молодости, но все еще красивая женка. — Та грамота уже сколько-то людей погубила и еще не одного погубит, а потом и сама на долгие годы пропадет.

Это была та ворожея, которая подозрительно много поняла про Стенькины с Натальей горести. А звали ее… звали ее… Устинья!

Лицо не исчезало, ворожея усмехалась, да как-то недобро.

— Те, кого она губит, сами своей погибели ищут! — сказала она и тогда лишь исчезла. Стенька встряхнулся.

Пока он заново слышал однажды прозвучавшие слова и смотрел в лицо Устинье, пьющий человек Исачка, воротной сторож Пятка и Никон Светешников уже обменялись какими-то мнениями и, как показалось Стеньке, ни с того ни с сего вспомнили о недавних кулачных боях.

— И я сразу сказал, что Трещала против Одинца не выдюжит, — похвастался сторож. — Вот как стали выкликать охотников для охотницкого боя, так все притихли. Знали, должно быть, что будет… Государь сидит, ждет. И вот выходит Одинец, в ноги государю кланяется! Дозволь, говорит, батюшка, тебя потешить! Один, говорит, у меня на Москве супротивник — молодой Трещала. И ты, батюшка, вели ему против меня стать! Все ахнули — отродясь так на льду никто не говаривал! Ну, Трещале деваться некуда — вышел… Вот как было! А ты мне — сговаривались, сговаривались! Не хотел Трещала с ним биться, а пришлось!

— А что Трещала? — спросил пьющий человек Исачка.

— А лежит пластом, то ли будет жив, то ли нет, одному Богу ведомо. Рта открыть не может, кость ему Одинец челюстную сломал.

— Мы для того тебя взяли, чтобы ты без дела прохлаждался? — сердито спросил Стенька. — Давай, трудись, зарабатывай себе на опохмелку!

Исачка взял заступ и стал вырубать примерзшее тело.

— Господь, видать, покарал… — пробормотал Никон, глядя в лицо покойнику. — Ведь и годами не стар! Надул кого-то, вот с ним и посчитались…

— А ты его знаешь?

— Как не знать. Он всегда вокруг бойцов отирался, многие тайны знал, да себе на беду взялся на тех делах наживаться. Перфишка он Рудаков.

Стенька разинул рот.

Нашлась-таки пропажа!

Но очень скоро иная мысль осенила его.

— Родня-то у того Рудакова есть? — быстро спросил он.

— А я почем знаю! — Никон сообразил, что у Стеньки на уме. — Но сдается, что он на Москве человек пришлый.

Собственно, так оно и было. И отсутствие родни было для приказных очень кстати.

Коли покойник безымянный и безвестный, то полежит в избе недели две, а потом свезут его в яму и скинут на кучу таких же горемык, потом, уже в мае, по всем по ним скопом отслужат панихиду да и зароют. А коли теперь объявишь, что покойник — ведомый, то, чего доброго, розыск начнут. При том количестве мертвых тел, с какими придется разбираться в ближайшие дни, лишнее уж вовсе ни к чему.

Перфилию же Рудакову все давно было безразлично. Лишенный своей волчьей шубы, своих неправедных доходов, но и своих долгов также, лежал он и не мог возразить ни Стеньке, ни приставу Светешникову. А кабы мог, то и сказал бы: хотя по всем приметам должен был его пристукнуть кто-то из бившихся при его посредничестве об заклад и жестоко им обманутый, не мужская рука уложила молодца…

На малую минутку дала волю своей бабьей силе Авдотьица — да и убежала, не оборачиваясь, уводя с собой любимого. А где-то в вышине заплакал Перфишкин ангел-хранитель да и сказал:

— Сколько раз я тебя, дурака, выручал! А тут не могу. Девкино счастье против твоей удачи сильнее выходит! Прости…

Рига, 2001

Content

Далия Трускиновская
ДЕРЕВЯННАЯ ГРАМОТА

Часть первая

Часть вторая