Александр Варго

Ненужные

© Варго А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Все описываемые события, имена и географические названия являются вымыслом автора, и их совпадение с реальностью является случайным.

Жить сиротинке, что горох при дороге: кто пройдет, тот и сорвет.

Не строй семь церквей, а вскорми семь сирот детей.

Поговорки

Новосибирская область, Агарьевский район, Трасса Р-601, до ближайшего населенного пункта 40 километров

13 февраля 2018 г., 14:09

Из-за прошедшей накануне бесновато-сырой метели вся дорога оказалась покрыта ледяной чавкающей мешаниной из снега и слякоти, которая тяжелыми грязными кляксами разлеталась из-под колес внедорожника. Матово-серебристый «Инфинити-QX-80», словно гигантский жук, закованный в тускло поблескивающий панцирь, уверенно катил вперед, взрыхляя стылый февральский воздух пронзительно-желтым светом фар. Внутри представительской иномарки находилась немолодая супружеская пара.

– Боря, включи музыку, – попросила женщина, поджав губы. – Надоели эти новости.

Ее супруг, Уваров Борис Сергеевич, послушно выполнил указание, настроив радио на музыкальную волну, транслировавшую зарубежные хиты восьмидесятых. Это был худощавый мужчина лет пятидесяти с жидкими темными волосами, слегка утомленным лицом и внимательными серыми глазами. Он заметил, что жена сложила на груди руки крест-накрест, с нетерпением вглядываясь на заснеженную дорогу.

– Нервничаешь? – коротко спросил Борис.

Елена щелкнула кнопкой бардачка, крышка послушно откинулась, словно пасть механического хищника.

– У меня затекла спина. А еще я хочу курить, – заявила женщина, доставая из бардачка плоскую пачку «Капри». – Не возражаешь?

Борис промолчал, и она перехватила его бесстрастный взгляд.

«Даже если я возражаю, это ничего не изменит», – подумал он про себя.

Елена извлекла из бардачка замысловатую зажигалку в виде золотистой кошки, прикурила.

– Боже, трудно поверить, что завтра утром мы проснемся совершенно в другой семье, – произнесла она, выпустив колечко дыма. – Мы всю жизнь провели вдвоем, не считая нашего мопса Мишки. И как по мне, решиться на усыновление, когда на пороге пятьдесят, – все-таки подвиг.

– Подвиг, – не стал спорить Борис, аккуратно объезжая глубокую лужу, для чего ему пришлось вырулить на встречную полосу. – Но, родная, во-первых, это все-таки опекунство, а не усыновление. А между этими понятиями есть существенная разни…

– Один фиг, – перебила мужа Елена, не дослушав до конца. – Разница лишь в юридических терминах. А по факту дети будут жить с нами, как при усыновлении. И потом, эти проверки со стороны опеки!

Борис глубоко вздохнул.

– Разреши мне все-таки закончить? – терпеливо проговорил он. – Во-вторых, мы ведь сами этого захотели. Я не хочу возвращаться к теме твоего здоровья, поскольку именно по этой причине мы пришли к выводу, что опекунство или усыновление в нашей ситуации единственный шанс… скажем так, обрести полноценное счастье. И дать его другим деткам.

– Да, конечно, – помолчав, сказала Елена. Она нервно затянулась и, приоткрыв окно, выбросила недокуренный окурок наружу. – Я все понимаю. Но…

Борис искоса посмотрел на жену.

«Такого раньше не было, – скользнула у него мысль. – Что-то явно ее гложет».

Между тем Елена потянулась за сумочкой и, вынув смартфон, принялась скользить по экрану ухоженным пальцем, листая фотографии.

– Помнишь, мы ездили в Озимы в прошлом месяце? – спросила она. – Там были чудесные малыши, четырехлетние двойняшки.

– Разумеется, помню, – подтвердил мужчина. – Если мне не изменяет память, Аня и Антон.

Елена кивнула.

– Я сегодня видела их во сне, – призналась она. – Понимаешь? Как будто они к нам переехали.

Борис некоторое время медлил с ответом, и жена, не дождавшись, продолжила:

– Я не отказываюсь от нашего решения. Мы сами захотели взять к себе этих троих ребят… Тем более с двойняшками мы не успели, у них уже появились кандидаты на усыновление. Но Боря…

Елена умолкла, словно устыдившись своих слов, и Борис, выдержав тактичную паузу, мягко произнес:

– Милая, мне тоже понравились те двое малышей. Но, видишь ли… Мне кажется кощунственным подходить к вопросу, будь то опекунство или усыновление, с рыночных позиций. Все-таки мы с тобой не на базаре выбираем картошку. Это ведь дети. Каждый – личность, со своим характером. Со своими чувствами, интересами, обидами. Они не простят обмана или фальши.

Она фыркнула, словно муж сморозил непростительную глупость:

– Ерунда. Пусть меня попробует кто-то осудить, если я не вправе выбрать для себя нормального и хорошего ребенка. По крайней мере, плохую картошку можно выбросить. И что ты прикажешь делать с тремя детьми, если что-то пойдет не так?! Нет, дорогой. Мы с тобой именно на рынке. Вся наша жизнь сплошной рынок, где продают все – начиная от картошки, заканчивая телом и душой.

В глазах Бориса промелькнуло смятение.

– Боже, Лена, о чем ты? – дрогнувшим голосом заговорил он. – Эти трое ребят, они ждут нас! Я никогда не забуду взгляд Сашеньки, средней девочки, когда мы уезжали! И потом… Они ведь без патологий, абсолютно нормальные дети! А прививать им лучшие человеческие качества должны мы с тобой! Мы!

Елена посмотрела на ногти, словно видя их впервые, и медленно произнесла:

– Знаешь, я ведь всегда была перед тобой честна, Боря. И сейчас говорю откровенно. У меня где-то глубоко внутри будто застряла заноза. Такая, что не могу думать ни о чем другом. Ноет, и все. Как будто стружку стальную проглотила, и она в печень воткнулась. Опять же… за неделю до нашего приезда сгорает приют, и наших детей временно помещают в какой-то клоповник. Скажешь, совпадение? Не спрашивай, отчего да почему, но мне кажется, что-то идет не так. Не так, как я все это видела в своих мыслях. Ты понимаешь меня?

– Понимаю, – не раздумывая, отозвался Борис.

Елена окинула мужа критическим взглядом.

– Ни фига ты не понимаешь, – тихо промолвила она. – У меня такое ощущение, что там, на небесах, кто-то очень не хочет, чтобы у нас была полноценная семья…

Изящные руки женщины, никогда не знавшие изнурительной и тяжелой работы, вновь потянулись к сигаретной пачке. Пальцы уже готовы были извлечь сигарету, но в последнюю долю секунды замерли в воздухе.

– Нет, не буду больше курить, – решила она, захлопывая бардачок.

Пара минут прошла в молчании, которое нарушал лишь неподражаемый голос С. С. Catch с ее хитом «Heaven and Hell», льющийся из динамиков.

Снаружи мелькнул дорожный указатель – блеклый, покрытый глубокими вмятинами, с полустершейся надписью:

СОГРА 20

ЕРОСЬИНО 8

– О, боже, – простонала Елена, взлохматив густые волосы. – Еще двадцать километров?! Нам ведь до Согры?

– Да.

– Господи… Еще и название какое-то… – фыркнула женщина.

– Согра – заболоченная местность, – машинально проговорил Борис, прибавив: – поросшая кустарником… или мелким лесом.

– Весьма удачное название, – пробурчала Елена. – Мы едем в болото. И никак не приедем…

– Милая, потерпи, – примирительно сказал он. – Уже недолго осталось.

В глазах Бориса мелькнула тоска.

* * *

Между селом Согра и Еросьино расстояние, по деревенским меркам, было совсем пустячное – каких-то двенадцать километров. И если в Согре, в которой проживало порядка тысячи человек, еще теплилась какая-то жизнь, то крошечный поселок Еросьино существовал лишь на старых, потерявших свою актуальность географических картах и напоминал давно застывшее кострище, покрытое безжизненным слоем пепла. Пожалуй, единственным признаком цивилизации оставались побуревшие от времени и непогоды ЛЭП, по проводам которых с частыми перебоями бежал ток в другие обитаемые районы.

В конце 80-х Еросьино даже на фоне других поселков было вполне оживленной местностью. В те времена здесь были выстроены добротные гаражи из толстого камня, и чуть ли не каждый третий из них был оборудован под самопальную автомастерскую. Это несмотря на то что Еросьино славилось неплохой ремонтной базой как легковых автомобилей, так и рейсовых автобусов, депо которых располагалось тут же. В начале девяностых каким-то неизъяснимым образом были выкроены деньги на стройку общежития для водителей, но ошеломляющие последствия перестройки оказались губительными для маленького поселка. Стройку заморозили, едва выкопав котлован и вколотив в дно сваи, автобусный кооператив разорился, гаражи оказались заброшенными, потому что, как впоследствии оказалось, построены они были с нарушением геодезических и других норм землепользования. Поселок быстро опустел. Однако отсутствие жизни в Еросьино отнюдь не помешало отдельным местным жителям продолжать использовать каменные коробки, в которых когда-то стояли машины, в собственных целях.

В тот день, когда супруги Уваровы, одолеваемые сомнительно-противоречивыми чувствами, двигались в «Инфинити» по заваленной снегом трассе на встречу к своим опекаемым, к одному из гаражей заброшенного Еросьино с хриплым надрывом, буксуя по холодно-грязевой каше, подъехала видавшие виды потрепанная «Нива».

Изношенный двигатель, чихнув напоследок, резко заглох. С шумом хлопнули измятые двери с мутными, в разводах стеклами, выпуская на морозный воздух троих мужчин. Двое из них были еще относительно молоды, не старше тридцати, третьему можно было дать под шестьдесят. Все трое словно сошли с одного конвейера по выпуску бродяг: неряшливо-затасканные, поблекшие, словно жизнь высосала из них все соки и краски. Они смахивали на несвежие носки – штопаные-перештопаные, заскорузлые от пота и грязи, которые вызывают желание поскорее отправить их в мусорное ведро. Лица приехавших огрубелые, темные, как старый воск, с ранними морщинами и тронутые колючей щетиной.

Один из молодых вынул из кармана длинный ключ, потемневший от времени.

– Давай ты сам, Сапог, – проговорил он, улыбаясь щербатым ртом. – Типа, с возвращением.

Он указал на расчищенный пятачок возле ворот гаража. Снежные завалы у других боксов превышали человеческий рост, с крыш исполинскими сталактитами свисали молочные сосульки.

– Это, типа, я вчера специально весь день ишачил, – похвастался щербатый. – Убирался перед твоим приездом…

– Молодец, Леха, – равнодушно отозвался Сапог. Покрутив ключ в заскорузлых, желтых от въевшегося никотина пальцах, он задрал голову, уставившись на толстый провод, тянущийся от крыши гаража. – Гляжу, и свет внутри остался? Как в старые добрые времена?

– А то, – самодовольно подобрался Леха. – Все как в лучших номерах Парижа!

– Ну, тады давай внутрь. Данилыч, тащи горчиловку[1] и хавчик! – обратился Сапог к пожилому мужчине и, с хлюпаньем вытаскивая из снежной жижи ноги, обутые в стоптанные казаки, зашагал к воротам.

Пока Данилыч, сопя и кряхтя, вытаскивал из багажника наполненные провиантом и алкоголем пакеты, Сапог ковырялся с замком.

– Не идет, – резюмировал он, хмуро сдвинув брови. – Не хочет, сука, с девственностью расставаться.

Леха, стоявший за спиной приятеля, закудахтал от смеха.

Сапог обернулся, смерив приятеля холодным взором.

– Че ты ржешь? Помоги.

– Дык, давай туда водки плеснем, – с готовностью предложил Леха. – Разогреется.

Сапог покачал головой.

– Я водку сегодня пить буду, а не брызгать на замки. Газета есть? Или бумажка хоть какая?

После недолгих поисков на заднем сиденье отечественного внедорожника была обнаружена замызганная рекламная газета, и с помощью зажигалки Сапог превратил ее в маленький факел. В ледяном воздухе, бестолково кружась, поплыли черные хлопья пепла. Наконец замок достаточно прогрелся, и мужчины не без труда открыли ворота. Леха тут же прильнул к электрощиту, завешанному лохмотьями паутины, что-то звонко щелкнуло, и спустя мгновенье гаражное помещение озарилось тусклым светом.

Гремя тяжелыми пакетами, Данилыч зашел внутрь последним, и Сапог с лязгом закрыл дверь изнутри.

– Я летом сверху надстройку сделал, Сапог, – снова заговорил Леха. – Типа, как его… Пед… Пон… бля, забыл. Как-то по-пиндосски называется…

– Пентхаус? – подсказал Сапог, и Леха радостно заулыбался, кивая, словно китайский болванчик. Он торопливо пробрался мимо беспорядочно наваленного хлама, оказавшись у еще одной массивной деревянной двери, обитой потрескавшимся дермантином.

Освещение во втором боксе было куда ярче. Впрочем, и царящая внутри обстановка больше вызывала ассоциацию с жилой комнатой, нежели с собственно гаражом. Пусть запущенной и неухоженной, но все же комнатой, в которой вполне можно было существовать, даже в холодное время года. У стены старая, продавленная тахта, рядом, между ней и деревянным ящиком, втиснут заляпанный жиром мини-холодильник. На ящике высился исцарапанный телевизор «Сокол». На густом слое пыли, облепившем экран, был неуклюже нарисован женский половой орган.

– Че еще за Ван Гог выискался? – скривился Сапог. – Хоть бы реализму добавили, что ли.

Виновато мигая, Леха прямо ладонью стер похабное творчество, размазав пыль по экрану.

– И кстати. Че тут смотреть, антенны все равно нет, – заметил Сапог, снова глянув на телевизор.

Наклонившись куда-то за ящик, Леха выудил не менее запыленный DVD-проигрыватель. Сдунув с него пыль, он с гордостью поставил его рядом с телевизором.

– Работает? – недоверчиво поинтересовался Сапог.

– А то.

С этими словами Леха ловко размотал удлинитель и, сунув штекер в переходник, включил кнопку. Через несколько минут экран вспыхнул мерцающим синим цветом.

– И диски есть, – добавил Леха, подключая к телевизору шнур.

Сапог уселся на заскрипевшую тахту. Он перехватил взгляд Данилыча, который поставил пакеты на перевернутый кабельный барабан, служивший в небольшой хибарке столом.

– Ты чего репу морщишь, Данилыч? – полюбопытствовал Сапог, с наслаждением вытягивая ноги, обутые в заляпанные слякотью казаки. – Не рад, что ли, что родной сын от хозяина прибыл?[2]

– Почему же, рад, – после недолгой паузы ответил Данилыч. Оглядевшись, он подвинул к себе рассохшийся табурет и осторожно сел на него. Старое дерево скрипнуло, но выдержало вес мужчины. – Я просто в толк не возьму, почему мы сюда приехали. Я баню затопил. Картошки с салом нажарил, из подвала огурчиков и опят соленых достал…

По изжелта-морщинистому лицу Данилыча, напоминающему выжженую, потрескавшуюся землю, заскользила смутная тень, и Сапог, пристально наблюдающий за отцом, это заметил.

– Ну же. Договаривай, я ведь вижу, что тебе есть что сказать, – произнес он. – Не обязательно ждать, когда бухач язык развяжет.

– До того, как тебя забрали, ты называл меня отцом, – с трудом выговорил старик. Было видно, что он избегает колючего взгляда сына. – А не Данилычем. Вон, для Лехи я Данилыч. Для своих деревенских я Данилыч. А для тебя я отец, Леня.

Сапог засмеялся и, положив ногу на колено другой, лениво покрутил в воздухе казаком, со стоптанного каблука которого на грязный пол упало несколько капель коричневатой жижи:

– Так вот чего ты напрягся… Это напрасно. Подумаешь, огорчился на «Данилыча». У нас вон одного перца Вафлей звали, и ничего, крутился как-то. Правда, под шконкой в основном…

– Ты на что-то обиду держишь? – напрямик спросил Данилыч.

Сапог перестал улыбаться.

– Обиду держат обиженные, батя, – тихо произнес он. – Они на то имеют свои причины. Не равняй меня с ними.

– Послушай, Леня, – мягко заговорил Данилыч. – Мы не виделись три с половиной года. Если что-то и было хреновое между нами, давай забудем об этом. Хоть сегодня. Я не понимаю ваших законов и ваших понятий, по которым ты хочешь жить даже здесь, на воле. Не лови меня на слове. Привыкай к тому, что ты наконец-то на свободе, сынок.

С этими словами он принялся выставлять на кабельный барабан нехитрую закуску: рыбные консервы, шмат сала, черный хлеб, репчатый лук, вареную картошку «в мундире». За снедью последовала тяжелая артиллерия в виде бутылок, наполненных мутным самогоном.

Сапог наблюдал за ним с чувством снисходительного презрения, словно перед ним был не родной отец, а некто посторонний, неуклюже и тщетно пытавшийся выполнить какую-то работу, вроде отвинчивания от детали закисших болтов, используя вместо мощной отвертки монетку.

– Что-то здесь дубак, Леха, конкретный, – сказал он, энергично потерев ладони. Раздался шуршащий звук, будто вместо кожи соприкасались неоструганные доски. – Околеем ночью.

Леха подошел к стене, провел заскорузлым пальцем по едва заметной щели между пенопластом, пластинами которого было обито все помещение.

– Не знаю, Сапог. Я старался, – сказал он неуверенно.

– Фигово старался, – фыркнул Сапог.

– На втором этаже обогреватель.

– Тут же печка есть, – сказал Данилыч, указывая на самодельную, черную от копоти конструкцию из пропанового баллона.

– Можно и печь, – оживился Леха. – Я наверх, за обогревателем. А дровишки в гараже, в углу.

Когда он взобрался на второй этаж, Данилыч двинулся к сыну.

– Не так я представлял нашу встречу, – хрипло произнес он, и губы его задрожали.

Лицо Сапога окаменело. Он убрал ногу с колена и медленно, не спеша поднялся.

– Почему мы в этом гадюшнике? – продолжал Данилыч. – Этот раздолбай Леха… тебе нужно начинать жизнь с нового листа, Леня! А ты… Сапог! Какой ты, на хер, Сапог?! У тебя ведь есть имя, Леонид!

Уголовник хмыкнул и молча выставил казак, задрав вверх облезло-поцарапанный носок.

– Я ненавижу пендосов, но ковбойская тема рулит, – пояснил он с усмешкой. – Настоящие крутые парни – эти ковбои. Вот и кликуха у меня такая. И вообще, времена меняются, батя. Так что не делай круглые глаза. Если вдруг услышишь что-то такое, что не ожидал услышать.

– Ты стал чужим, – прошептал отец. Побуждаемый эмоциональным порывом, он распахнул свои корявые руки в стороны, намереваясь заключить в объятия сына. Помедлив, словно все еще сомневаясь, Сапог шагнул навстречу отцу, и они обнялись.

– Я так ждал тебя, – все так же тихо произнес Данилыч, крепко прижимая к себе сына. – После того, как пропала Нина… У меня никого, кроме тебя, не осталось.

– Что ж. Я тоже рад, что ты жив-здоров. Только обо мне ты вспомнил тогда, когда твоя подруга свинтила черт-те куда.

Данилыч резко отстранился от сына, словно от него полыхнуло нестерпимым жаром:

– Не говори так. Мы любили друг друга. И она… – Он замешкался, словно растеряв весь словарный запас и не зная, как продолжить фразу.

– Что «она»? – чеканя каждую букву, спросил Сапог.

Данилыч сглотнул ком, залепивший глотку:

– Она и тебя любила, Леня. Как свое собственное дитя.

Обветренные губы молодого человека изогнулись в кривой усмешке.

– Меня любила мать. Она уже давно в могиле. А твоя Нина, то есть моя мачеха, просто исчезла. Может, свалила с каким-нибудь хахалем, куда-нить в Новосибирск. Рога тебе наставила, а ты тут сидишь, ждешь неизвестно чего…

Данилыч собрался что-то возразить, но наверху послышалась возня – Леха, осторожно переставляя ноги по ступенькам, спускался с обогревателем вниз, и пожилой человек лишь плотно сжал губы. Он неверяще рассматривал сына, который едва ли не усмехался ему прямо в лицо.

«Где? Как, почему? Что я упустил?» – подбитой птицей металась у Данилыча рваная мысль.

– Че, дрова еще не принесли? – послышался голос Лехи, и Данилыч, выйдя в гараж, направился к высившейся в углу поленнице.

«Зря я приехал сюда, – мелькнуло у него в мозгу, пока руки складывали задубевшие дрова, покрытые примерзшими опилками. – Нужно было дать ему оклематься с приятелями. Он на меня аж волком смотрит».

– Пробки не выбьет? – спросил тем временем Сапог, глядя, как Леха подключает обогреватель.

– Выбьет – засунем обратно, – подмигнул Леха, и Сапог ухмыльнулся.

– Да, кстати, насчет «засунем», – сказал он, и его глубоко посаженные глаза азартно блеснули. – Что там с телками? Ты говорил, Толян привезет каких-то кисок.

Вошел Данилыч, свалив дрова у печки.

– Угу, – сказал Леха. – Толяну позвонить надо, мы добазарились, что он ждать будет.

Но прежде чем парень полез за мобильником, снаружи неожиданно раздался стук. Громкий и настойчивый.

Темно-серые глаза Сапога сузились, словно у рыси, почуявшей опасность:

– Леха, ты же еще не звонил Толяну.

Тот помотал головой, одутловатое лицо приняло растерянное выражение.

Сапог посмотрел на замершего отца.

– Тогда какого хера сюда еще кого-то занесло?

Стук повторился.

* * *

– Марина, автобус! Это наш, да?

Крошечная девочка в мешковатом, не по размеру большом пуховике вцепилась в локоть своей старшей сестры, которая, щурясь, пыталась разобрать маршрутный указатель подъезжающего «ЛИАЗа». Здешний общественный транспорт номеров не имел, лишь картонные таблички, прилепленные к лобовым стеклам раздолбанных, дышащих на ладан маршруток и автобусов.

– Наш, да? – не унималась малышка, энергично дергая за куртку сестру.

– По-моему, наш, – отвечала Марина, но кроха уловила в ее голосе нерешительность. И лишь когда древний, кашляющий и фыркающий «ЛИАЗ» мутно-оранжевого цвета увядшей моркови подполз к заполненной ожидающими людьми остановке, девочке в пуховике удалось прочитать табличку:

Каланчовка – Согра

– Каланчовка – Согра, – обрадовалась она. – Наш, Марина!

Старшая девочка улыбнулась.

– Ты молодец, Сашок, – похвалила она сестру. – Только не отходи от меня, ладно?

Торопясь и толкаясь в пассажирском потоке, девочки принялись влезать в автобус.

Народу набилось так много, что, казалось, одряхлевший «динозавр» советского автобусостроения не выдержит и попросту развалится на груду ржавого железа, шестеренок, пружин и гаек, но каким-то непостижимым образом «ЛИАЗ» со скрипом сдвинул двери. Взревел дребезжащим мотором и, с усилием буксуя лысой резиной по снежному киселю, пополз прочь с остановки.

Активно работая локтями, Саше удалось пробиться к заднему окну, ее любимому месту. Все стекло, будто гладь озера, было сковано серебристо-узорчатой пленкой льда. Марина встала сзади, на всякий случай поддерживая сестру за локоть. С терпеливой сосредоточенностью Саша целую минуту дышала на заиндевевшее окно, пока оттаявшие узоры не разошлись в стороны, словно тучи на небе, обнажая влажный кружочек стекла, сквозь который проклюнулся клочок неба. Саша улыбнулась и, стащив заледеневшую варежку, принялась пальчиком расширять «окошко». Решив, что оно стало достаточно большим для обзора, девочка принялась смотреть на мелькающие деревья с сугробами. Все же лучше, чем с ее ростом таращиться на спины и попы тех, кто трясется в автобусе!

Глядя на сестру, Марина тоже улыбнулась. Ее взгляд упал на Тима – пухлого плюшевого ослика, который, пристегнутый железным карабином, болтался на рюкзаке Саши. Марина вспомнила, как уговаривала сестру не таскать с собой Тима, ведь все-таки был определенный риск – кто-то сорвет в школе, он может испачкаться и прочее, но Саша заупрямилась, как, собственно, то самое животное, прототип которого она решила во что бы то ни стало носить на рюкзаке.

«Почему Тим?» – как-то спросила Марина, и Саша с недоумением взглянула на сестру.

«А как же еще? Это Тим», – тоном, не допускающим компромиссов, ответила она.

Да, вот так. Тим, и все.

– Оплачиваем проезд! Не забываем оплачивать проезд! – раздался где-то в толпе женский прокуренный голос кондукторши, и Марина машинально коснулась кармашка на «молнии», где хранились деньги – тридцать четыре рубля. Собственно, проезд стоил двадцать рублей – Саша ездила с ней бесплатно. И хотя ей уже исполнилось семь, кондукторы смотрели на это сквозь пальцы, не выпытывая возраст девочки и тем более не требуя с нее оплаты проезда.

Марина ласково погладила шелковистые локоны Саши, выбившиеся из-под шапочки.

«Наверное, все-таки надо ей сказать. Она так ждала этого!» – подумала она. Набрав в грудь воздуха, Марина наклонилась и тихонько произнесла сестренке на ухо:

– Сашок, я тебе открою один секрет. Только обещай, что не будешь сейчас визжать от радости.

Девочка мгновенно утратила интерес к своему «окошку» на стекле.

– Секрет? – шепотом переспросила она, завороженно глядя на сестру своими большими глазами орехового цвета.

– Ты помнишь тетю Лену и дядю Борю? Которые приезжали к нам, когда мы еще в детдоме на Масловке жили? Ну, дядя Боря тебе подарил Тима?

В глазах Саши затрепетали огоньки, так просыпаются уснувшие угольки, когда на них подует ветерок, помаргивая рубиновыми боками.

– Помню, конечно, помню! – От нетерпения ребенок даже заерзал.

– Они сегодня приедут за нами, – с трудом скрывая волнение, сказала Марина. – Я тебе специально пока не говорила, думала, будет сюрприз. Мне тетя Лена звонила. Вот так. И они заберут нас с собой!

Она радостно улыбалась, увидев, как глаза сестры вспыхнули яркими софитами. Раскрасневшееся от мороза личико Саши преобразилось, засияв от счастья.

– Только тссс, – предупреждающе произнесла Марина, подняв к губам указательный палец, и Саша, понятливо кивнув, прижалась к сестре.

– Ура, – прошептала девочка. – У нас будут папа с мамой!

На следующей остановке автобус опустел наполовину – на Коммунарке всегда выходило много народу, и сестры вздохнули спокойно. Теперь, когда рядом было свободно, они могли спокойно обсудить свое будущее.

– А они нас с Димой заберут? – уточнила Саша. – Мы же не оставим Диму?

– Конечно, не оставим, – успокоила ее Марина. – Они ведь знают, что Дима наш младший братик. Как же нас делить? Нет, нас возьмут сразу всех, и мы будем жить в огромном доме!

– У меня будет розовая кроватка, – мечтательно проговорила Саша. Она непроизвольно возила пальчиком по стеклу, хотя к тому времени «окошко» успело затянуться тончайшей ледяной пленочкой, на которой уже начали проступать контуры новых узоров.

– Будет, – пообещала Марина, про себя гадая, так ли это будет на самом деле. Наверное, все же будет. К примеру, дядя Боря очень добрый. И никогда не повышал голос, когда они гуляли целый день и даже немного хулиганили. А вот тетя Лена… Она показалась Марине немного нервной и взвинченной. Их будущая мама постоянно смотрела на часы, кому-то звонила, расспрашивала о какой-то ерунде, предлагала выпить газировки, потом снова хваталась за мобильник, по третьему кругу задавала те же самые вопросы, на которые она и Сашок уже несколько раз терпеливо отвечали пару минут назад…

Да, положа руку на сердце, тетя Лена вызывала у нее двойственное чувство, но тем не менее Марина искренне верила, что в новой семье им будет хорошо.

– Смотри, твоя подружка, – вдруг сказала Саша, и Марина обернулась, столкнувшись взглядом с полной девочкой в ярко-красной куртке и теплой шапке с двумя помпонами.

– Варя, а я тебя не заметила, – робко, словно извиняясь, произнесла Марина.

– Да ты никогда никого не замечаешь, – фыркнула Варя. Она вытерла варежкой нос и вдруг сказала:

– Это из-за тебя я сегодня контрольную по матеше не написала. Мне Раиса двойку теперь поставит.

Марина растерянно моргнула.

– Не могла, что ли, списать дать? – продолжала распаляться Варя. – Подумаешь, воображала!

– Варя, Раиса мне и так два замечания сделала, – запинаясь, ответила Марина. – Когда я оборачивалась… Я начала тебе писать записку с ответами, но урок уже закончился.

Однако эти аргументы не оказали должного воздействия, и Варя смерила одноклассницу взором, преисполненным ядовитого презрения:

– С тобой так никто дружить не будет. Одна останешься! Нужно помогать!

Саша переводила недоуменный взгляд с сестры на возмущенную толстую девочку. Неизвестно, чем закончился бы спор, если бы к ним не подошла кондукторша – тучная женщина лет пятидесяти пяти с серым пуховым платком на голове. Мясистое лицо багрового цвета «украшал» фингал под правым глазом, редкие зубы смахивали на сгнившую ограду, изо рта тянуло несвежим дыханием. Через плечо – небольшая облезлая сумочка из кожзама с гремящей мелочью.

Судя по выражению заплывших глаз, кондукторша была явно не в духе.

– За проезд, – отрывисто произнесла она, держа перед собой темно-желтый моток билетов.

Глядя на нависшую над ними грузную кондукторшу, Марина неожиданно испытала неосознанную тревогу. До сегодняшнего дня она не встречала эту неопрятную женщину – раньше на их маршруте работал седой старичок, которого все называли дядя Вася.

«Может, он заболел? И вместо него теперь будет ездить эта тетя с синяком?»

– Оплачиваем проезд, – раздраженно повторила кондукторша, и Варя с Мариной торопливо полезли в карманы. Женщина взяла четыре пятирублевых монетки от Вари, оторвала ей билет и уставилась на ладошку Марины, в которой, поблескивая медью, лежали два кружочка по десять рублей.

– Эта с вами? – хрипло спросила она, тыча толстым пальцем со стершимся лаком в сторону Саши.

– Да, – тихим голосом ответила Марина. – Она моя сестра.

– Сколько ей лет?

«Шесть, – сверкнуло в мозгу Марины. – Скажи, что Саше шесть лет! И тогда не придется платить!»

Эта мысль еще резонировала в закоулках сознания, когда из ее рта непроизвольно вылетело:

– Семь.

– Тогда еще двадцать рублей, – безапелляционным тоном заявила кондукторша.

Марине внезапно стало жарко, хотя из ее рта вырывались облачка пара.

– Двадцать рублей? – переспросила она, хотя прекрасно слышала женщину.

– Да. За себя и сестру.

Саша, словно чувствуя приближающуюся беду, прижалась к Марине, испуганно глядя на кондукторшу. Та продолжала сверлить сестер ледяным взглядом.

Дрожащей рукой Марина потянулась к кармашку. Задела об «молнию» содранную утром заусеницу, поморщилась. Пальцы нащупали четырнадцать рублей – два «пятака», одна двухрублевая монетка и две рублевые.

– Ну?! – повысила голос кондукторша.

– У меня… гм, у меня только четырнадцать, – несмело проговорила Марина, раскрывая ладошку. Женщина сипло усмехнулась:

– А кто шесть рублей за вас будет доплачивать? Я не миллионерша, чтобы вас, «зайцев», бесплатно катать!

Ища хоть какую-то поддержку, Марина посмотрела на Варю, но одноклассница демонстративно отвернулась и, что обиднее всего, ее круглое лицо озарилось триумфом, граничащим со злорадством.

– …мало того, что и так копейки за работу платят! Мало того, что пьяные хулиганы руки распускают, чуть глаз не выбили, – продолжала кипятиться кондукторша, – так все время норовят обмануть!

Еще никогда Марина не испытывала такого стыда. С колотящимся сердцем она оглядела пассажиров, что сидели поодаль. Вон какой-то незнакомый прыщавый парень, жующий жвачку… вон какая-то худая тетя в наушниках, копающаяся в сотовом телефоне, а вон какая-та бабушка дремлет у окна… И, как назло, никого из знакомых!

– Варя, – позвала она умоляюще. – Варя, ты не могла бы…

– У меня нет денег, – отрезала девочка, даже не повернув голову в сторону Марины.

– Нет денег – выходите, – потребовала кондукторша. У нее был такой вид, что она вот-вот ударит кого-то из сестер. – В следующий раз не забудете у мамы взять!

«У нас еще нет мамы», – едва не сорвалось с языка Марины, но она сдержалась, промолчав.

Кондукторша еще пару минут продолжала извергать желчь, вероятно, ожидая, что Марина огрызнется или просто вступит с ней в спор, и тогда она уж оторвется по полной, но девочка хранила молчание. Как и Саша, спрятавшаяся за ее спиной.

Наконец автобус сделал остановку, и к этому времени кондукторша полностью выдохлась.

– На выход, – процедила она, провожая девочек злым взглядом.

На ступеньке Саша поскользнулась, и Марина едва успела удержать сестру от падения.

Двери, скрипнув, закрылись, и «ЛИАЗ», кашлянув вонючим бензиновым выхлопом, неторопливо двинулся дальше, как сонная гусеница.

Девочки проводили автобус безмолвными взглядами, затем посмотрели друг на друга.

– Марина, а где наш дом? – тихо спросила Саша.

Марина оглянулась, бледнея. Вдоль дороги лесополоса, с другой стороны – необозримо-заснеженное поле. Лишь разбитая дорога, покрытая кашей из снега и слякоти, напоминала о присутствии человека.

– Где наш дом? – дрожащим голосом повторила Саша.

* * *

– Слышь, ты никого больше не звал? – задал вопрос Сапог, с подозрением уставившись на приятеля, и Леха, рискуя вывихнуть шею, энергично замотал головой.

– Что, думаешь, менты? – испуганным шепотом спросил он.

– А что мне менты?! – внезапно окрысился Сапог. – У меня еще на справке об освобождении чернила не высохли! Я сегодня первый день на воле! Если менты, так, может, это по твою душу?!

– Дык, Леня, тебе на учет вроде встать надо, – влез в разговор Данилыч. – Можа, участковый что разнюхал?

Стук раздался в третий раз, и было в этом грохоте в железные ворота гаража что-то надрывно-отчаянное, как последний крик о помощи, словно стоящий снаружи человек из последних сил спасался от озверевших преследователей, намеревающихся разорвать его в клочья.

– Сапог! – послышалось снаружи. Голос был глухим и дребезжащим, будто волочащаяся на веревке консервная банка, привязанная к хвосту дворняги.

Приятели переглянулись.

– Кажись, Керосин, – неуверенно предположил Леха.

Лоб Сапога, испещренный глубокими морщинами, слегка разгладился.

– Открывай. Керосина стрематься не надо. Безобидный торчок.

Леха с лязгом выдвинул стальной запор, приоткрыв дверь.

На снегу, опершись на костыль, стояло сгорбленное существо неопределенного пола и возраста.

Из-под засаленной вязаной шапочки свисали пакли грязных волос, обрамляя высохшее лицо землистого цвета. Пергаментно-блеклая кожа обтягивала череп так плотно, что казалось, она вот-вот лопнет и осыплется, словно труха, обнажая голую сухую кость. Шелушащиеся губы покрыты незаживающими язвами, под студенисто-воспаленными глазами дряблые почернелые мешки.

– Керосин? – недоверчиво произнес Сапог, выступая вперед.

– Привет, братуха, – проскрипело нечто, и Сапог, помедлив, заключил изможденное существо в объятия.

– Я знал, что тебя выпустили сегодня, – заявил Керосин, будто бы информированность об освобождении Сапога было высшим и почетным достижением. Теперь, когда двери гаража открылись, в его рыбьих водянистых глазах затеплилось нечто отдаленно напоминающее движение. Словно на дне застоявшегося пруда заворочалась изможденная больная рыба, пытаясь принять более удобное положение, взбаламучивая илом и грязью воду.

– Ну, че стоять на морозе? – рассудительно проговорил Сапог. – Давай к нам.

Проходя мимо отца, Сапог поймал его осуждающий взгляд и холодно улыбнулся в ответ.

Они расположились в комнате с печкой, возле которой начал суетиться Леха.

– Ща согреемся, – пообещал он, закладывая внутрь поленья и раздувая угли.

Сапог опустил голову, с интересом разглядывая стоптанные кроссовки вновь прибывшего гостя. Разбитые, грязно-серые, изжеванные, с отслаивающейся подошвой и без шнурков, они выглядели так, словно Керосин совершил в них кругосветное путешествие и останавливаться на достигнутом не собирался.

– Ждали телок с сиськами, а прикандыбал Керосин, – нараспев проговорил Сапог. – Причем с хреном вместо сисек и с костылем.

Бродяга изобразил отталкивающую гримасу, что, вероятно, означало улыбку.

Сапог поднял глаза.

– Ты херово выглядишь, Керосин. Что удивительно, если взять в расчет, что на зоне парился я, а не ты. Ты уж не огорчайся. Тебя словно засунули в помойный бак, и ты там уснул и дрых все время, пока на тебя кидали и выливали всякое дерьмо, а проснулся через пару лет, когда про этот бак вспомнили и его наконец-то отвезли на свалку. Три года назад ты выглядел совсем по-другому.

Кряхтя и подволакивая ногу, Керосин тяжело опустился на тахту, поставив костыль рядом.

– Замерз я, парни, – бесцветно сказал он, будто и не слыша обличительно-жесткую речь Сапога.

– Оно и видно, – хмыкнул Леха, раздувая огонь. – Каким ветром тебя сюда занесло?!

Керосин уставился на него ничего не выражающим взглядом.

– На вертолете. На голубом вертолете, – сказал он и неожиданно хихикнул. – С волшебником.

Сапог нахмурился.

– Ты че, приход уже словил? И это… Ты давай, про голубые вертолеты завязывай. В другой компании будешь эту заднеприводную тему мусолить.

Он открыл бутыль с самогоном, плеснул в пластиковый стакан половину, протянул Керосину:

– Хлопни, согреешься.

Тот машинально схватил стакан и, не морщась, выпил.

– Ты, Сапог, извини, что я без приглашения, – хрипло произнес он, вытирая губы. – Как татарин. Просто помню я, что мы друзьями с тобой были…

– Почему «были»? – очень удивился Сапог. – Я своих корешей помню. Ты лучше скажи, че с тобой? На чем сидишь, в смысле? Вот в натуре, встретил бы на улице, не узнал!

Керосин замялся, и вместо него оживился Леха.

– Дык, он на «крокодиле»[3] подвисает, – ответил он. Огонь в печке уже достаточно разгорелся, и Леха аккуратно ворочал поленья прутом арматуры, почерневшей от копоти. – Слыхал про такое?

– «Крокодил»? – переспросил Сапог озадаченно. – Слышал я про эту хрень. Говорят, даже в обычной аптеке затариться можно?

– Ну, типа, раньше без рецепта давали, щас лавочку вроде прикрыть хотят. По слухам, полная жесть. Вроде вштыривает, как от герыча, только отходняк уж слишком жесткий. А если не в вену, а в мышцу игла попадет, вообще трындец. Мясо гнить заживо начинает, – пояснил Леха. – Да, Керосин?

– Хренасе, какие подробности, – изумился Сапог. – Сам, че ли, пробовал?

Леха уже открыл рот, намереваясь ответить, но его перебил Керосин.

– Не гони пургу, Леха, – покачал он патлатой головой. – Не знаешь темы, лучше не свисти. Мне больше по кайфу коаксил[4]. На «крокодиле» торчат уж совсем отмороженные.

Наркоман перевел свои мутные глаза-стекляшки на уголовника:

– Сапог, у меня к тебе дело.

– Просто так, в гости, значит, не мог прийти, да? – пристыдил его Сапог. – Дела потом. Ну что, давайте накатим? Я три года нормальной жрачки не видел!

Самогон тяжело забулькал, наполняя пластиковую тару.

– Уговорили, – сипло проговорил Керосин, беря трясущейся рукой стакан. – Но эта последняя. Не моя это тема, Сапог. Не обессудь.

– Надо говорить не «последняя», а «крайняя», – наставительно сказал Леха.

Данилыч молча выпил. От него не ускользнуло, что худая кисть их незваного гостя перемотана заскорузлым от грязи платком, сквозь который проступали желтые пятна гноя.

– Парни, давайте анекдот расскажу для разгрузки, – нарушил паузу Леха. – Короч, встречаются два перца. Один другому: «Вот, мля, этот Интернет какая штука удивительная! Познакомился с одной офигенной телкой, двадцать пять лет, блондинка, фигурка – пальчики оближешь, и предлагает потрахаться в гостинице… Я, типа, приперся, а это оказался толстый жирный мужик с лысиной. Но и секс с ним, конечно, тоже не айс…»

Закончив, Леха залился визгливым смехом, Сапог лишь улыбнулся краем рта. Данилыч и Керосин сидели молча, вообще никак не отреагировав на шутку.

– Слышь, Лех! – вдруг вспомнил Сапог. – Так что там с телками?! Уговор ведь был!

Леха понятливо кивнул, нажимая огрубелыми пальцами на кнопки старенькой «Нокии».

– Молчит, сучонок, – с досадой сказал он после нескольких томительных гудков. – Может, уже в дороге.

Сапог скрестил ноги, задумчиво глядя на слякотные лужицы, натекшие с его казаков.

– Керосин, от тебя воняет, – не глядя на приятеля, сказал он. На этот раз уголовник не улыбался. – Причем не просто стоячими носками. Так воняет тухлятина. Леха, выходит, прав? Че там у тебя с рукой?

Наркоман растерянно улыбнулся:

– Сапог, это… понимаешь, у меня…

Он зашелся хриплым кашлем, и Сапог нетерпеливо смотрел на бродягу. В его взгляде сквозила брезгливость и холодное отчуждение.

– …у меня сейчас проблемы… – откашлявшись, произнес Керосин. Он вытер липкие губы, нервно обвел их кончиком грязно-желтого языка. – Я скоро уйду. Мне… кхх!.. нужно перетереть с тобой одну тему.

– Перетрешь, – кивнул Сапог. – Только, прежде чем ты мне обрисуешь свою проблему, я скажу тебе вот что. Я ненавижу нариков. Они хуже дерьма, вот так. Одно дело раскумариться косячком, и совсем другое – колоть себе в вены и яйца всякую мерзость, вроде твоего «крокодила». Крокодил Гена, мля, нашелся. Я видел у нас такого одного на зоне. Он за укол был готов «петухам» очко вылизывать, за щеку брать. Хуже опущенных, вообще никаких берегов не видел вокруг. Таких, как ты, надо отстреливать, вроде бешеных собак.

Керосин сидел, застыв в сгорбленной позе, таращась куда-то в угол тесной хибары, словно пенопласт, впопыхах наклеенный на стену, заботил его куда больше, нежели нелицеприятно-обидные откровения друга. Если бы сейчас Сапог принялся ему читать лекцию о квантовой электродинамике, выражение его высохшего, как у мумии, лица едва ли изменилось бы.

– Знаешь, почему я тебя не вышвырнул отсюда? – негромко спросил Сапог. Казалось, его темно-серые глаза с тихим скрипом буровили насквозь восковое лицо наркомана. – Потому что я не забываю тех, кто за меня впрягся. И я помню, как ты меня выручил. В 2011 году, помнишь? Я такие темы помню, хотя мы с тобой потом и рассчитались.

– Спа… спасибо, – с усилием выдавил Керосин.

– Я пока что тебя еще уважаю. Так и быть, сегодня это твой дом. Но скажу при всех: мне охрененно не нравится, что с тобой происходит. Ты похож на жмурика в морге, который вдруг начал дрыгать руками и ногами, вот так. И как ты доплелся сюда? Неужто чапал с остановки? Тут пилить почти три километра, в говне по колено! Видать, серьезный у тебя ко мне базар!

– Леня, давай выйдем на минутку, – тихо произнес Данилыч. Он мягко опустил свою жилистую руку на плечо сына, и Сапог после небольшой паузы нехотя подчинился.

– Леха, поставь что-нибудь, – обратился он к товарищу, перед тем как выйти. – А то скучновато становится. Не Керосином же любоваться.

Он и Данилыч зашли в гараж, прикрыв за собой дверь. По сравнению с тесным закутком, который уже начал прогреваться от обогревателя и печки, здесь стоял пронизывающий мороз, царапая ледяными иголками кожу, незащищенную одеждой.

Сапог хмуро смотрел на отца:

– Ну?

– Гони эту шваль на х…, Леня, – процедил пожилой мужчина. – Меня только от одного вида на это вонючее пугало блевать тянет!

И вновь эта холодная ухмылка, напоминающая тонкий разрез на бледном рыбьем брюхе:

– Это мой дом, батя.

– Твой дом не здесь… – начал было Данилыч, но Сапог не дал ему закончить, повторив:

– Мой дом. И только я буду решать, кто из вас будет сидеть со мной за одним столом. Понятно?

– Ты… ты…

Данилыч буквально задыхался от возмущения и едва сдерживался, чтобы не схватить за шиворот ухмыляющегося отпрыска и не выбить из него дурь.

– Ты ставишь меня в один ряд с этим отбросом?! – спросил он, пытаясь совладать с эмоциями.

Кривая усмешка стала шире, и Данилыч внезапно подумал о щуке. Злой, голодной щуке, заприметившей карася.

– Давай я тебе кое-что напомню, – заговорил Сапог. – Освежу, так сказать, память. Когда в 2011-м я первый раз попал под статью, мне помог именно Керосин. Мне не хватало лавандоса, и это он мне помог забашлять предкам того пацана, которого я случайно сшиб. Забыл, небось?

– Не забыл, – прошептал Данилыч. – У меня все время перед глазами лицо его матери.

– Они взяли бабки, – с нажимом сказал Сапог. – Значит, тема закрыта. Если бы не Керосин, мне не хватило бы откупиться! Я бы сел в тюрягу уже тогда!

«Наверное, это было бы правильным и единственно верным выходом – подумал Данилыч, с бессильным гневом глядя на сына. – Может, именно тогда ты должен был отмотать свой срок, чтобы не превратиться в это бездушное дерьмо, что сейчас стоит передо мной!»

– Мне помог Керосин, а не ты, родной отец. Че ты мне тогда говорил? «Мужик должен отвечать за себя?» Так?

Преисполненный яростью голос Сапога звучал так, словно им можно было крошить гранит, и Данилыч решил не накалять и без того сложную ситуацию.

– И не ты мне будешь указывать, с кем и как дружить, – добавил Сапог, слегка остывая.

Плечи Данилыча опустились. Он посмотрел на ворота.

– Мне уйти, сын?

Сапог напрягся, словно тугая пружина.

– Нет, – после долгого раздумья сказал он. – Но я не хочу, чтобы ты давил на меня. Понял, батя? Ты стал другим, я стал другим. Мир стал другим, жизнь тоже изменилась. Завтра поедем к тебе. Тогда и баню затопишь. А сейчас я хочу побыть здесь. Здесь прошла моя юность. Здесь мне дорог каждый гвоздик, каждая дощечка и трещинка. Вот так.

Они вернулись в комнату. По телевизору, дергаясь и зависая, шел «Бумер». Печка уже достаточно раскалилась, и Леха регулировал заслонку. Керосин сидел в той же самой позе, пялясь в никуда остекленевшим взглядом. Его покрытые грязными разводами пальцы нервно чесали забинтованную руку.

– Че с Толяном? – спросил Сапог.

Леха вздохнул:

– Тишина, мля.

Керосин вздрогнул, словно услышав кодовое слово:

– Сапог… надо поговорить.

Сапог потянулся за бутылью.

– Валяй. Только прямо здесь, мне нечего скрывать.

Наркоман облизал пересохшие губы и чуть подался вперед, будто Сапог мог его не расслышать:

– Мне нужны бабки, Сапог. Много бабок. Или меня на ремни порежут.

* * *

В тесной кухоньке убого-обветшалого двухэтажного барака за древним скрипучим столом расположилось трое – Елена с Борисом и Павел Егорович, однорукий хозяин малогабаритки, куда временно переселили детей, которых намеревалась взять под свое опекунство приехавшая семейная пара.

Борис сидел с каменным лицом, искоса разглядывая «интерьер» их временного пребывания, и каждая подмеченная им мелочь вызывала если не отвращение, тот брезгливость как минимум. Затертый до дыр линолеум, пожелтевшая от времени и грязи кафельная плитка, сплошь покрытая паутиной трещин, мятые кастрюли валялись прямо на полу в углу вперемешку со сковородками, настолько мазутно-черного цвета, что, казалось, их использовали для зачерпывания угля, а не для приготовления пищи. Растрескавшейся потолок в блекло-рыжеватых разводах, словно на чердаке распотрошили какого-то беднягу и пару суток труп тихонько лежал, пропитывая своими выделениями эту несчастную халупу.

Екатерина, сотрудник детского дома, о чем-то взволнованно разговаривала в прихожей по сотовому. Это была крупная женщина лет тридцати пяти с необъятной талией и громадными обвислыми грудями. При взгляде перед глазами Бориса мгновенно вырисовывался образ двух арбузов в сетке-авоське.

– Так вот, я и говорю, – пробубнил в третий раз Павел Егорович, с бессмысленной сосредоточенностью передвигая засаленную солонку из одного конца стола в другой. Мелко подрагивающие пальцы единственной руки, свекольно-багровый нос в глубоких в оспинах, заплывшие глаза с кровяной сеточкой на белках – все это выдавало в хозяине квартиры большого любителя дерябнуть между делом бутылек-другой.

– И я говорю, – повторил он, стрельнув острожным взором в сторону гостей. – С тех пор, как погорел, значит, ихний приют, так они у нас и воркуют, голубки… Наши дети, значит, уже выросли, в доме они живут своем, так что места у нас хватает… Хорошо, дай Бог, эти детки живы остались… Хотя руку на сердце ежели положить, какой там хорошо… Старшая девка-то едва без глаз не осталась… Да-да…

«Старшая девка, – мысленно произнес Борис, испытывая непреодолимое желание встать и уйти прочь из этого гадюшника. – Он что, даже не знает имен девочек, которые у него живут?!»

В отличие от него, Елена обратила внимание на другое.

– Что значит – без глаз? – спросила она напряженным тоном.

– Ну, эта… балкой по голове вашей девчонке грохнуло, – энергично жестикулируя единственной рукой, пояснил Павел Егорович.

– Марине? – уточнил Борис, и тот, помедлив, кивнул.

– Да вы не бойтесь, – успокаивающе проговорил Павел Егорович. – Видит, конечно, она хреново, но пусть хоть как-то… Не ослепла, и то радость.

На кухню вошел крошечный мальчуган лет четырех. На нем была измятая майка, заляпанная коричневатыми пятнами чая, и исчерканные фломастерами трусы. Нос и щеки малыша тоже были в цветных разводах, словно тот играл в индейцев, пытаясь нанести себе боевую раскраску. Левая нога мальчика была перебинтована, развязавшийся конец волочился за ним, как поводок от сбежавшего щенка.

– Пливет, – сказал он, с серьезным видом разглядывая своих будущих опекунов.

– Привет, Дима, – заулыбалась Лена. – Ты чего такой чумазый?

Ребенок ткнул грязным пальцем в мясистую тушу сотрудницы детского дома, маячившую в коридоре.

– Тетя Катя сказала, что сюда едут толстая тетка и лысый очкалик, – понизил он голос, как если бы сообщал военную тайну. – А плиехали вы. Это вы?

Улыбка на лице Елены померкла, губы превратились в тонкие нитки.

– Уж чья бы корова мычала, – обронила она, сцепив пальцы в «замок».

Борис смущенно кашлянул.

– Ну, вы тут поболтайте, я щас приду, – засуетился Павел Егорович, торопливо вылезая из-за стола.

Мальчик подошел вплотную к Борису.

– У нас в садике тоже был очкалик, – сообщил Дима, ковыряясь в носу. – Только он был не лысый. А вы нас плавда забелете?

Борис перехватил многозначительный взгляд супруги.

– Гм… Конечно, Дима, – сказал он, одновременно чувствуя странную нерешительность в голосе. – И тебя, и Марину с Сашей…

Глазенки малыша заблестели, словно начищенные монетки.

– Это здолово! А то тут скучно! Дядя Паша пьет водку. Даже ночью, когда тетя Маша спит. А если она видит, как он пьет, она его бьет. Плям по молде.

– Тетя Маша? – машинально переспросил Борис, чувствуя, что где-то глубоко внутри, набухая, начинает медленно разрастаться что-то обжигающе-ядовитое, словно громадный ком стекловаты, пропитанный ртутью.

– Ага, – согласно кивнул Дима. Он черкнул босой ножкой по замызганному линолеуму, и Борис обратил внимание на черную кайму под ногтями мальчика.

– А у тебя машина есть? – снова спросил малыш.

– Конечно, есть, – ответил мужчина. Он неосознанно потянулся к ребенку, но тот не спешил сокращать дистанцию между ними.

«Как маленький олененок из леса. Вроде испытывает любопытство, но не доверяет», – мелькнула у Бориса грустная мысль.

– Дашь покататься? Я умею кататься на машине, – с непоколебимой уверенностью заявил Дима.

– Обязательно, – пообещал Борис. Только сейчас он заметил, что ребенок практически полностью игнорирует его жену, сосредоточив свое внимание на нем.

– А ты нас не блосишь? – задал он вопрос, заглядывая в глаза мужчине, и Борису стоило неимеверных усилий, чтобы выдержать взгляд этих не по-детски серьезных глаз, которые с нетерпением ждали ответа. Правдивого, честного, искреннего ответа.

– Нет, – тихо ответил мужчина.

– Не блосай, – попросил Дима. – Сашка плачет все влемя. Вот я – муссина. Я не плачу. А она плачет. Знаешь, как она твоего ослика любит? Она все влемя с ним ходит. Она его Тим назвала.

Борис ощутил, как в глазах собирается влага.

– Я рад, что ей так понравился наш подарок, – только и промолвил он. Кашлянув, он спросил: – А где твой робот? Тот, что мы тебе подарили в прошлый раз?

Оглянувшись, будто его могли подслушать, Дима со вздохом ответил:

– Он сголел. Когда голел наш плошлый дом. Жалко, конечно. Но ты ведь еще мне подалишь лобота?

Борис кивнул:

– Непременно.

– А еще у меня нога голела, – произнес Дима, выставив вперед забинтованную ногу. У него было такое довольное лицо, словно он гордился тем, что побывал в пожаре и получил ожог. – Чуть весь не сголел.

На кухню вернулся Павел Егорович. Почесывая нос, он уселся на расшатанный стул, и Борису хватило лишь одного короткого взгляда, чтобы убедиться: инвалид специально уходил, чтобы спокойно, без лишних свидетелей «хлопнуть» рюмку. Следом вошла Екатерина, в неподвижности застыв у запятнанной жиром раковины.

Дима скользнул по хозяину дома любопытным взглядом и сказал, обращаясь к Борису:

– А знаешь, почему у дяди Паши одна лука? – зашептал он, и на его чумазой мордашке появилось заговорщическое выражение. – Не знаешь? Он ланьше был военным, и его бандиты поймали. Они ему луку отлезали.

Бориса начал разбирать смех.

– Военный, значит? – пряча улыбку, переспросил он, и Павел Егорович, покраснев, махнул рукой:

– Вы его не слушайте. Он сочинять любит.

– Хочешь семечек, поссы на веничек, – все с тем же серьезным выражением проговорил Дима. – Хлен в жопу вместо уклопу.

– Боже, Дима! – воскликнула Елена Сергеевна, покраснев.

– Это кто ж тебя так научил? – спросил Борис Сергеевич, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

Мальчуган махнул ручонкой в сторону хозяина квартиры:

– Это дядя Паша так говолит.

Теперь настала очередь краснеть Павлу Егоровичу.

– Нда… – протянула Елена, многозначительно глядя на супруга.

– Это плохие слова, Дима, – объяснил Борис ребенку. Лицо мальчика оставалось безучастным, словно он не видел каких-либо различий в понятиях «хорошо» и «плохо».

– А ну, малец, давай в комнату, – наконец обрел дар речи Павел Егорович. – Старшим поговорить надобно.

Дима с неохотой покинул кухню, и Екатерина покачала головой:

– Ага, хорош военный. На заводе по пьяни руку под пресс сунул, вот и весь военный. Хорошо, всего не перемололи, как в мясорубке! И гадостям ребенка учишь… нехорошо получается, Павел Егорович.

– Ты, Катька, помолчи, – недовольно пробурчал инвалид. – Я тебя еще ссыкухой помнил, и мы с твоим отцом…

Он махнул рукой.

– Есть какие-то новости? – сухо поинтересовалась Елена, и это не ускользнуло от Бориса.

Не простила ей толстуху, решил он.

– Я говорила с опекой, – заговорила Екатерина. – Сегодня подготовят все бумаги, завтра утром подпишете и можете забирать деток.

Елена посмотрела на мужа.

– А почему не сегодня? – осторожно спросил Борис, чувствуя, что супруга ждала от него реакции. Мужской реакции.

Екатерина развела толстые руки в стороны, словно намеревалась обнять слона:

– Я им не указ, уважаемые. Уже время послеобеденное, пока туда-сюда…

– Туда-сюда, – повторила Елена и желчно усмехнулась: – Мы сегодня встали в четыре утра и проехали почти триста километров. Предлагаете нам вернуться домой, а завтра снова ни свет ни заря нестись сюда?!

На мясистом лице сотрудницы сгоревшего детдома отразилось нечто отдаленно напоминающее удивление. Словно раздавленный, не подающий признаков жизни таракан вяло пошевелил лапкой.

– Уважаемая…

– Елена Алексеевна, – холодно произнесла Елена.

– Елена Алексеевна, мы и так сделали все, что от нас зависит.

Борис накрыл своей ладонью холеную руку жены.

– Лена, мы можем переночевать где-нибудь неподалеку, – мягко заметил он. – Наверняка поблизости есть какая-нибудь гостиница…

– Зачем гостиница? – вмешался в разговор Павел Егорович. Его нос, казалось, побагровел еще больше, напоминая перезрелую сливу. – Давайте у нас. Пацанва пусть на полу дрыхнет, у меня ватник старый есть…

Елена взглянула на однорукого, словно перед ней сидел умалишенный в смирительной рубашке. И прежде чем с ее уст успело сорваться что-то язвительное, Борис торопливо сказал:

– Мы бы хотели повидать девочек. Когда они придут из школы?

Екатерина округлила густо накрашенные глаза:

– Это я не в курсе, уважаемые. Насчет девочек вы у хозяев спрашивайте…

– Скока времени? – спросил Павел Егорович.

Посмотрев на часы, Борис ответил, и тот задумчиво поскреб щетину на подбородке:

– Должны скоро прийти, кажись…

– Кажись, – пробормотала Елена, и в это мгновенье настойчиво затренькал ее смартфон. – О! А вот и они, сами с усами… Але? Але, Марина?

Она несколько секунд слушала, наморщив лоб, затем удивленно взглянула на экран:

– Отключилось. Ничего не поняла. Вроде на какой-то остановке стоят…

– Ну, и правильно, что стоят, – закивал Павел Егорович, словно так и должно быть. Кряхтя, он вылез из-за стола. – Уроки, значит, закончились, вот они и домой спешат, к вам, значит…

Елена нажала на вызов Марину, но в автоответчик вежливо сообщил, что абонент временно недоступен.

– Ну, вы тут решайте, а я пойду, – заторопилась Екатерина и, не без труда протиснувшись между Борисом и раковиной, заспешила к выходу.

– Может, мы их встретим? – нерешительно предложил Борис, но Елена качнула головой:

– Нет уж. И так накатались за сегодня, у меня голова уже болит. Пойдем перекусим куда-нибудь. Одни, без мальчика.

Последнее предложение прозвучало как непреложный факт, чтобы у Бориса даже не возникло никаких мыслей возразить.

Уже в дверях Борис поймал взгляд Димы. В одной руке мальчик держал смятый лист бумаги, в другой – красный фломастер.

«Не блосайте нас», – щелкнуло в мозгу, и Борис поспешил отвести взор от мальчугана.

– Мы скоро придем, – глухо сказал он, к своему стыду, ощущая в произнесенных словах оправдывающиеся нотки. – Через… через час.

Дима не сводил глаз с семейной пары.

В коридор, пошатываясь, вышел Павел Егорович.

– А то смотрите, – икнув, проговорил он. – Зачем вам на эти гостиницы хреновы тратиться… Вечерком посидим…

Но Борис уже не слышал пьяного инвалида, спускаясь по ступенькам следом за женой.

* * *

Саша испуганно озиралась вокруг, словно рассчитывая, что вот-вот за нескончаемой лесополосой мелькнет их покосившийся барак, в котором они с сестрой и братом жили последний месяц после расселения.

– До дома еще очень далеко, Сашок, – сказала Марина, будто читая мысли младшей сестры. – Но ты не расстраивайся.

– Мы будем ждать нового автобуса? – спросила девочка. Подул промозглый ветер, и она накинула капюшон, отворачивая лицо от колючих снежинок, впивающихся в кожу.

Марина, щурясь, посмотрела на заснеженную трассу. Мимо, разбрызгивая слякотную кашу, пронесся огромный грузовик, донельзя заляпанный грязью, и если бы девочки не отскочили назад в самую последнюю секунду, их бы окатило с ног до головы.

– Следующий автобус будет тот же самый, Сашок, – со вздохом сказала Марина. – Часа через два. И там будет та же самая тетя. Она не разрешит нам ехать без денег, понимаешь?

На раскрасневшемся от холоде личике Саши отразилось искреннее недоумение:

– А почему нас раньше не выгоняли?

– Потому что ты была маленькая, – терпеливо ответила Марина, хотя ее стали утомлять расспросы любопытной сестренки – нужно было принимать какое-то решение. Не стоять же тут, на морозе, в ожидании чуда?!

– Если бы тебе было шесть лет, нам бы не надо было платить, – добавила она.

– А ты специально сказала, что я взрослая, да?

– Специально, – не стала скрывать Марина.

Несколько секунд Саша о чем-то сосредоточенно размышляла, затем решительно сказала:

– Ну и правильно. Врать нехорошо.

Марина вытащила из внутреннего кармана пуховика мобильник. На него тут же попали снежинки, и она, бережно обтерев экран, щурясь, взглянула на время.

17:10.

«Если мы пойдем пешком, то в Согру придем где-то через два часа», – прикинула она про себя. Затем чуть не хлопнула себя по лбу.

– Я полная дура, Сашок! – воскликнула она, и кроха вопросительно уставилась на сестру.

– Мы сейчас позвоним нашей маме Лене! И она с дядей Борей нас заберут! – возбужденно проговорила Марина. Глаза Саши заблестели.

– Тогда скорее звони!

Пальцы не слушались, список абонентов расплывался, буквы и цифры прыгали перед глазами, превращаясь в карикатурных человечков, которые кривлялись ей с экрана потрепанного «Самсунга». Совершенно некстати девочка обратила внимание, что зарядка телефона была практически на нуле.

«Как бы сотовый и вовсе не сел».

С замершим сердцем Марина слушала, как в ожидании ответа играет какая-то мягкая музыка. Это необычно красивая музыка была словно из другого мира, там, где нет грязных, разбитых дорог, пронзительного холода, который, казалось, забирался в каждую пору твоей кожи, чтобы выморозить тебя до льда, там нет злых и обиженных на все и вся кондукторов, высаживающих двух сирот на мороз только из-за того, что на проезд им не хватило каких-то шесть рублей…

Она встрепенулась, услышав в трубке знакомый голос:

– Але? Але, Марина?

– Тетя Лена! Тетя Лена, мы тут, на остановке! Мы ехали из школы и…

Она замерла, услышав характерный короткий писк, и отстранила телефон от уха, словно он был заразным.

– Ну, что там? Марин, чего она сказала!? – Саша с нетерпением дергала за рукав сестру.

Марина с трудом выдавила улыбку.

– Ничего. Я не услышала. Телефон старый, Сашок, и батарея тут же села. Прости, что хорошенько не зарядила вчера… Но я успела ей сказать, что мы на остановке.

«Правда, не сказала, на какой именно», – добавила она про себя с беспокойством.

– Может, они за нами приедут? – с надеждой спросила Саша.

– Может быть. Пошли, Сашок. Надо идти, а то уже темнеет.

Она заботливо поправила сестре шарф, капюшон, лямку рюкзака.

– Давай сюда руку.

Саша послушно взяла сестру за руку, и девочки зашагали вперед.

Несколько минут они молчали. Не потому, что говорить сестрам было не о чем, нет, они могли болтать часами непрерывно на самые различные темы. Просто этот противный ветер, как назло, бил прямо в лицо, швыряя игольчато-острую россыпь льдинок в глаза, нос, румяные щеки, и девочкам даже пришлось пригибать головы к груди. Ослик Тим болтался на рюкзаке Саши, словно хотел оторваться от «бегунка» молнии и улететь прочь от своей хозяйки.

Когда наконец метель немного улеглась, Саша спросила:

– Марина, а почему эта тетя в автобусе такая злая? Ее кто-то обидел?

«Наверное», – подумала Марина, решив, что в словах сестры есть толика правды.

– Это потому, что ей кто-то в глаз ударил и у нее синяк, – продолжала рассуждать девочка.

– А может, ей как раз синяк поставили, потому что она такая злая, – предположила Марина, и Саша, обдумав эту версию, кивнула головой.

– А почему ты все время щуришься? – снова задала она вопрос.

Марина замялась. Она не хотела сейчас обсуждать эту больную тему, но факт оставался фактом: зрение ее существенно ухудшилось, и причина тому – та страшная ночь, когда ей, полураздетой, напуганной до смерти от дымовой завесы и полыхающего пламени, пришлось вытаскивать из огня детей, как Сашу с Димой, так и других…

– Сильный ветер, вот и щурюсь, – выкрутилась она.

– А мы не заблудимся?

– Нет, – без тени сомнения ответила Марина. – Тут ведь одна дорога. Мы по ней пойдем и скоро придем домой. А там нас будут ждать тетя Лена и дядя Боря…

– Марина…

Девочка повернула голову, глядя на младшую сестру.

Из-под заснеженной шапки на нее глядели серьезные глаза.

– А почему ты тетю Лену не называешь мамой? Ведь они с дядей Борей наши мама и папа?

Марина вновь замешкалась. Она сама не могла ответить себе, почему так происходит. Несмотря на то, что вопрос с переездом в новую семью можно было назвать почти решенным, какая-то странная, невидимая преграда удерживала полностью раскрыться перед тетей Леной и ее мужем, дядей Борей. Хотя они были всегда очень добры и внимательны к ним… Вероятно, слишком сильны еще были воспоминания о прежней семье, которая вернула их в детский дом меньше чем через год с тех пор, как взяли к себе… Но Марина не хотела вспоминать об этом периоде жизни.

– Знаешь, Сашок, как только они нас заберут к себе и мы станем жить вместе, тогда, конечно, они станут для нас настоящими мамой и папой. Договорились?

Саша улыбнулась, и Марина, с облегчением вздохнув, поняла, что ответ сестру устроил.

Она ошибалась, полагая, что обратная дорога домой будет всегда прямая. До развилки оставалось меньше километра.

* * *

Сапог застопорил «Бумер» на паузе, щелкнув исцарапанным пультом, и в гаражном закутке воцарилось молчание.

Слышалось лишь сухое потрескивание дров в печке и унылое завывание ветра снаружи.

Керосин обвел замерших мужчин затравленно-безумным взором.

«Он похож на загнанного зверя. Которого окружили и вот-вот на вилы насадят, – внезапно подумал Данилыч. – Он словно шакал. Смертельно больной, облезлый шакал, к которому нельзя приближаться, не надев толстых варежек, чтобы не подцепить какую-нибудь заразу…»

– Ну, чего прикисли? – хрипло произнес Керосин. – Или как только зашел базар про помощь другу, у меня все кореша растерялись?!

– Это у тебя в штанах прикисло, – хмуро осадил его Сапог. – Кто тебя резать собрался? Кому задолжал?

Керосин шмыгнул носом.

– Чингизу.

Сапог и Леха обменялись понимающими взглядами.

– Тот самый, что ли? – уточнил Леха.

– Тот самый, – раздраженно ответил наркоман. – Будто здесь другой Чингиз появился!

– Он наркоторой барыжит, – объяснил Леха Сапогу, и тот кивнул:

– Слыхал я про этого кренделя. Мутный тип.

Он искоса взглянул на Керосина, который то и дело вытирал пот, струившийся по восковому лицу.

– И сколько ты ему торчишь?

Керосин глубоко вздохнул и выдавил, не глядя на приятеля:

– Сто сорок рублей.

Сапог поскреб подбородок.

– Сто сорок тыщ, что ли?

– Ну да.

Уголовник присвистнул.

– И чего ж ты от меня хочешь, болезный? Я похож на фраера, у которого в пиджаке сто сорок тыщ запасные припрятаны? – спросил он. В голосе Сапога звучало неподдельное изумление, как если бы ему приходилось объяснять несмышленому ребенку, почему день сменяет ночь.

Керосин ничего не ответил, и бывший зэк вновь потянулся к бутылке.

– Какой срок у тебя? – полюбопытствовал он, наполняя стаканы.

Керосин нервно сглотнул.

– Неделя. Это край, Сапог. Ты просто не знаешь Чингиза. Он…

– Да срал я на твоего Чингиза, – с нескрываемым презрением обронил Сапог. – У меня с ним общих дел нет.

– Сапог, но я…

Керосин вновь закашлялся.

– Кашляй в другую сторону, – потребовал Данилыч, со скрипом отодвинув табуретку в сторону. – Не хрена тут своими слюнями людей заражать!

Керосин даже не посмотрел в сторону пожилого человека.

– Сапог, он меня убьет, бля буду, – захныкал он. – Ведь я же выручил тебя, братуха… Когда… кха! Когда у меня был лавандос, я ведь помог тебе, и ты помнишь! Сам сказал! Теперь… теперь я тебя прошу! Как брата прошу, выручи!

На лице Сапога не дрогнул ни один мускул.

– Ну, будем здоровы, – спокойно произнес он тост и, не чокнувшись, выпил. Потянулся к ломтику сала, степенно отправил его в рот.

– Ты, Керосин, наверное, забыл, что я с тобой в полном расчете? И твое бабло я тебе вернул. А что касается выручить… Ты, по ходу, с башкой вообще не дружишь. Где я тебе столько деньжищ найду? Банк ограблю? Почку продам?

Керосин, не зная, куда деть зудящие руки, судорожно вцепился в костыль. Глядя на него, Данилыч неожиданно подумал об утопающем, который из последних сил вцепился в трухлявую деревяшку.

– Я не знаю. Может, просто побазаришь с Чингизом? Ты в авторитете, тебя многие знают, – взмолился Керосин.

– Ага. Щас, сорвался и побежал. Нет, Керосин, разруливай сам свои косяки. Долг – дело чести. А ты свою честь, как я погляжу, растворил в этом долбанном «крокодиле». Не торчал бы на всякой дряни, не было бы этого геморроя.

Лицо Керосина приняло такое горестно-плаксивое выражение, какое только может возникнуть у ребенка, которому неожиданно отказали в покупке долгожданного подарка. Плечи обвисли, водянистые, лихорадочно блестевшие глаза быстро потускнели. Казалось, кто-то невидимый просто нажал на кнопку, выключив Керосина, как ставший ненужным фонарик.

– Ме… меня у… убьют, Сапог, – прошептал он. От охватившей его паники наркоман начал заикаться. – Ссс… Сапог, знаешь, чт… что Чингиз сд… делает с должниками? Од… одному парню он отрезал все пальцы н… н… на руках. А другого пацана попросту сожгли. Он бе… бегал по дому, как живой факел, и кричал. По… понимаешь?

Сапог продолжал сидеть с каменным выражением лица. Он ткнул пультом в DVD-проигрыватель, и отечественный блокбастер о непростой жизни бандитов вновь ожил.

– «мы… едем в ту же сторону… можем проконтролировать, чтобы с вашим грузом ничего не случилось», – в придорожном кафе Килла убеждал дальнобойщиков принять условия своей крыши.

– Продай хату, – посоветовал Сапог как ни в чем не бывало, словно Керосину эта идея не могла раньше прийти в голову.

– Опоздал, – хмыкнул Леха, зубами сдирая с дольки вареной колбасы оболочковую ленточку. – Хату толкнули еще пару лет назад. Он сейчас в коммуналке с матерью. Так, Керосин?

Керосин проигнорировал вопрос, тупо пялясь на пышущую жаром печку, словно вообще утратил способность соображать и не понимал, о чем идет речь.

– Ну, тогда извиняй. Бананив нема, – усмехнулся Сапог, процитировав известный анекдот.

– Ты сказал, что поможешь мне, – разбито прошептал Керосин. – Ты…

– Если бы мог – помог. И вообще, дружище… Хочешь честно? Ни хрена тебя не спасли бы эти сто сорок кусков. Такие, как вы, всегда кому-то чего-то должны. Вечно. Сегодня ты со своим Чингизом рассчитался, а завтра тебе опять нужна будет доза. И ты будешь у него в ногах валяться, унижаясь и умоляя, чтобы он тебе колес отсыпал. Что, я неправ?

Керосин шмыгнул носом и, к всеобщему изумлению, сполз прямо на пол, встав на колени.

– Сапог, мн… мне больше не к… кому обратиться, – выплевывая слова, проскрипел он. Из воспаленных глаз потекли слезы. – Я бы и… и комнату продал бы… но о… она на мать записана. А она, с… сука, не даст продать…

– Ну и падаль же ты, – сплюнул Данилыч, с омерзением глядя на наркомана. Между тем Керосин, не вставая с колен, пополз к Сапогу.

– Я напи… напишу расписку, – хлюпая носом, прохныкал он.

– О да. И че мне с ней делать? – прищурился уголовник. – Кораблики-самолетики мастерить? Или скурить? Поднимись, не позорься. Глядеть противно.

Он хотел добавить что-то еще, но в это мгновенье зазвонил сотовый Лехи. Тот глянул на экран, и глаза его заблестели:

– Опа, вот и Толян!

Парень поднес трубку к уху, и лицо его изменилось.

Сапог сдвинул брови, молча глядя на друга.

– Ладно, – наконец проговорил Леха разочарованно. – Ты там это… аккуратнее. Звони, если че надо.

Он положил мобильник на стол и виновато взглянул на уголовника:

– Непруха, Сапог.

– Кто звонил?

– Женька, сестра Толяна. А его самого менты с утра замели. Сначала, мол, как свидетеля, а потом какая-то старая манда его опознала. Якобы Толян у нее как-то сумку увел. У него же условный был. Щас на полную катушку получит.

– Толян че, таким голимым гоп-стопом заниматься начал? – недоверчиво спросил Сапог. – Совсем с дуба рухнул.

Леха пожал плечами.

– За что купил, за то продал. Так что баб сегодня вечером не будет, – уныло вздохнул он.

– Пускай сестра Толяна сюда едет. Смотаешься за ней?

Леха помотал головой:

– Она страшная, как бегемот с похмелья. Рожа кривая, половины зубов нет, и глаза в разные стороны смотрят, как у рака, даже по пьяни не всунешь. Я лучше кобыле под хвост вдуну, чем ей. И потом, ей сейчас в ментовку идти, ее допрашивать будут.

Сапог поднял бутыль с самогоном, разглядывая через стекло Керосина, который продолжал стоять на коленях, размазывая по грязному лицу слезы и сопли.

– Ну и дела, – задумчиво проговорил уголовник. – Может, я не в тот день на волю вышел? Все через жопу.

– Сапог…

Бывший зэк поставил бутыль обратно, с любопытством глядя на Керосина. Шелушащиеся губы наркомана изогнулись в жалостливой гримасе.

– У меня… нет выбора.

Он подполз еще ближе, и Сапог ощутил тяжелый смрад, сочащийся густыми волнами от вконец опустившегося мужчины.

– Ты о чем, Керосин? – усмехнулся уголовник. – Какой, к едрене-фене, выбор? Ты себя в зеркало видел?

Наркоман медленно покачал головой и, ухмыльнувшись, неожиданно поманил чумазым пальцем, словно намереваясь поведать Сапогу некую тайну.

– Ты меня начинаешь утомлять, Керосин, – сухо произнес Сапог, тем не менее чуть подавшись вперед.

– А я ведь… кое-что знаю, Сапожок, – прошептал Керосин. На этот раз он смотрел бывшему зэку прямо в глаза. Глядя в них, Сапог почему-то подумал о заброшенном котловане, с торчащей внизу арматурой. Один шаг в темную бездну, и ты, истекая кровью, ломаный-переломаный, извиваешься на ржавых прутьях, словно червяк на крючке.

– Что ты знаешь, чучело огородное? – тихо спросил Сапог. – И не смей меня называть Сапожком. Еще раз скажешь, челюсть сверну.

– Подвал, Сапожок, – чуть слышно промолвил Керосин. – Ты не забыл про подвал и Шмеля?

Он глумливо захихикал, видя, как побледнел Сапог.

* * *

Спустя минут двадцать после того, как чета Уваровых ушла, домой после смены вернулась Мария, супруга Павла Егоровича.

– Что, уже хряпнул? – спросила она, подозрительно оглядев покачивающегося в коридоре мужа. – На полдня оставить нельзя, бездельник…

– Молчать, женщина, – проворчал инвалид. Неуклюже переставляя ноги в расхристанных тапках, он двинулся в комнату и, поскользнувшись на раскрытом альбоме для рисования, едва не грохнулся на пол.

– Едрить-колотить, Димка! – выругался он. – А ну, убрал здесь все быстро!

Мальчик, увлеченно разрисовывающий цветными фломастерами собственные трусы, поднял голову.

– Сейчас.

– Не щас, а щас же, – потребовал Павел Егорович.

Мальчуган нехотя поднялся с пола и шагнул к альбому.

– А у меня тлусы как ладуга, – похвастался он Марии, демонстрируя изрисованные трусики.

– Ну да. Осталось только мордаху разукрасить, – бросила женщина, даже не поздоровавшись с ребенком. Скинув стоптанные сапоги в белесо-солевых разводах, она отправилась в ванну.

– Ну и пусть, – выпятив нижнюю губу, сказал Дима. – Меня все лавно сколо забелут отсюда. И Сашку, и Малинку.

В дверь позвонили.

– Машка, открой! – заорал из комнаты Павел Егорович. – Эти уже, наверное, пожрали и вернулись…

Мария, на ходу вытирая руки выцветшим полотенцем, направилась к двери.

– Когда же этот дурдом закончится…

– А к нам очкалик плиехал с толстой тетей, – сообщил ей в спину Дима. – Они нас забелут…

Мария щелкнула замком и, распахнув дверь, скривилась:

– Во, еще одна… Че забыла, Оль?

– Маша, добрый вечер, – поздоровалась с ней женщина с двумя пакетами в натруженных руках. – Можно войти? Я ненадолго.

Мария отступила, позволяя нежданной гостье пройти.

– Их увозят сегодня, – известила Мария, и в ее голосе прозвучало неприкрытое злорадство. – Так что ты зря все это притащила.

Ольга поставила пакеты на пол.

– Там фрукты, соки, печенье… – сказала она, убирая со лба прядь, выбившуюся из-под шерстяной шапочки.

Увидев женщину, Дима озарился улыбкой и, сияя от радости, подбежал навстречу.

– Пливет, тетя Оля!

– Привет, мой хороший, – расплылась в улыбке гостья. Она хотела обнять малыша, но между ними встала Мария.

– Ты это, бросай чудить, Оль, – заговорила она, уперев руки в бока.

Из комнаты вышел Павел Егорович. Его качало из стороны в сторону, словно он был на палубе корабля во время мощного шторма.

– Я просто хотела увидеть детей, – спокойно сказала Ольга.

– Попрощайся с ними, – предложил Павел Егорович, икнув. – Щас девки придут, и их увезут отседа. Навсегда, – добавил он, почесав багровый нос.

Полноватое лицо Ольги слегка побледнело.

– А где девочки? – спросила она. – Уже из школы давно пора было прийти!

Павел Егорович присвистнул.

– Ишь ты, время даже считаешь, – хмыкнул он. Его мутный взгляд уперся в пакеты с продуктами. – Че таскаешь все время эту хрень? Думаешь, мы их голодом морим?! Лучше бы деньгами дала!

– Ага, – закивала Мария. На ее щеках проступили алые пятна. – Чтобы ты пропил все?!

Она взглянула на Ольгу:

– Две минуты, Оль. Целовайтесь и уходи. Извини, но мне этот балаган уже вот где.

С этими словами Мария провела по шее ребром ладони и ушла на кухню. Спустя секунду оттуда раздалось раздраженное хлопанье ящиков и звон посуды.

Дима выжидательно смотрел на опечаленную женщину, сидящую перед ним на корточках.

– Тебе глустно? Не глусти, тетя Оля, – зашептал Дима. – Мы к тебе в гости плиедем.

Неожиданно ему в голову пришла какая-то мысль, и он, блеснув черными глазенками, возбужденно заговорил:

– А хочешь, поехали с нами?! Дядя Боля доблый. Он мне лобота подалил. А вот тетя Лена всегда недовольная. Я хочу, чтобы нашей мамой была ты, а не тетя Лена.

Ольга отвернулась, чтобы Дима не увидел, как повлажнели ее глаза.

– Ладно, Оль, – миролюбиво произнес Павел Егорович, продолжавший бестолково топтаться в коридоре. – Долгие проводы, долгие сопли. То есть слезы. Шла бы ты домой. Все равно тебе бы их не отдали. И дело ведь не в том, что они богатеи, а ты нищая, как церковная мышь. Они – семья, понятно тебе? А ты баба одинокая. И старая к тому же. Ну-ну, не обижайся… Смирись с этим. Богу богово…

Ольга медленно поднялась на ноги. С нежностью погладила Диму по нечесаной голове.

– Я подожду на улице девочек, – сказала она, обращаясь к Павлу Егоровичу. Тот что-то проворчал, мол, дело хозяйское, жди где хочешь.

Скрипнула входная дверь – после визита Ольги ее так и не закрыли, и внутрь вошли Уваровы.

– А вот и мама с папой, – хихикнул инвалид и с вызовом посмотрел на Ольгу.

Едва заметно кивнув в знак приветствия, женщина покинула квартиру.

– Кто это? – напрямик спросила Елена.

– Да так… – фыркнул Павел Егорович. – Хотела к себе карапузов забрать. Шляется тут все время…

Из кухни выглянула Мария. Поздоровавшись с семейной четой, она пояснила:

– Это Ольга Еремина, живет по соседству. Раньше ее муж с родным отцом ребятишек дружили.

– Да? – удивился Борис. – Я видел личное дело детей. Их отец… – он запнулся, бросив взгляд на Диму, внимательно прислушивающегося к разговору, затем, решив, что тот все равно не поймет, о чем речь, продолжил: – Он же погиб на охоте?

Мария обменялась с мужем взглядами.

– Хреновая история, – сказал Павел Егорович, зачем-то ткнув заскорузлым пальцем в потолок с отслаивающейся штукатуркой. – Ольгин муж егерем трудился. Вот он с сыном и вон ихний батя, – палец, как корявый обломок палки, уперся в Диму, – пошли рыбачить. А тама браконьеры, значит, лося завалили. Возник эта, конфликт. Туды-сюды… Мутное дело. Расстрелял их какой-то псих из ружья. Всех троих, и сына Ольги тоже убил наповал. Его потом, этого убийцу, в тюрьме кто-то зарезал. Поделом гадине. Но отцов-то уже не вернешь в семьи…

Рассказчик выдержал театральную паузу, чтобы насладиться эффектом от повествования, затем продолжил:

– Вот Ольга и ходит сюда. Мол, вроде как считает их за своих деток. Их мать от рака умерла еще давно…

Борис почувствовал, как в горле набух вязкий ком.

– Она… Эта Ольга, она что, тоже претендовала на усыновление?

Павел Егорович махнул своей единственной рукой:

– Куды там… Она в избенке старенькой живет, ветер подует, все разваливается… Из всего добра корова да пара кур тощих… Да к тому же она так ни за кого больше и не вышла, одна все время… Как привидение ходит, молчит и молчит…

– Познавательная история, – вмешалась в разговор Елена Сергеевна. – Девочки не приходили?

Мария покачала головой.

– Может, к подружке зашли? – предположила она.

– Они же знали о нашем приезде, – с легким раздражением возразила Елена. – Это абсолютно нелогично.

Борис снял очки, медленно протирая стекла. Где-то глубоко внутри тревожно царапнуло.

– Может, с ними что-то случилось в дороге? – тихо спросил он.

* * *

Девочки продолжали идти. Разбитую трассу с обеих сторон подпирали громадные снежные завалы, и шагать приходилось прямо по дороге, в опасной близости от проезжающих машин.

Ноги по щиколотку погружались в холодную кашу, и Марина ощутила, как снег уже проник в ботинки.

– Сашок, у тебя ноги не мокрые? – спросила она, с тревогой глядя, как младшая сестра месит слякотную жижу старенькими сапожками.

– Пока нет. Ветер только сильный, у меня лицо замерзло, – пожаловалась девочка. Марина поправила ей шарф, подняв его повыше, чтобы он закрывал курносый нос сестренки.

– Так лучше?

– Ага. Марина?

– Что?

Посопев немного, словно размышляя, стоит ли задавать вопрос, Саша все же решилась:

– А нам сколько не хватило на билет?

– Шесть рублей, – ответила Марина, мысленно ругая себя за то, что не попросила у тети Маши чуть больше. Так, на всякий случай… Впрочем, чего теперь вспоминать. Их новые опекуны не особенно-то и скрывали свое пренебрежительное отношение к ним. А уж когда Марина робко заикалась о карманных расходах, лица дяди Паши и тети Маши становились такими кислыми, словно у них просили завещать дом с дачным участком, а не двадцать рублей на мороженое…

– А почему тогда ты не сказала этой злой тете, что мы отдадим ей шесть рублей потом? В следующий раз?

Голос сестры вывел Марину из невеселых размышлений, и она со вздохом проговорила:

– Им так не положено, Сашок. Если каждый будет обещать, а потом не возвращать деньги, то эту тетю выгонят с работы. Ей придется отдавать свои деньги.

– Но мы-то честные!

Саша выглядела настолько потрясенной, словно даже не могла допустить мысли, что кто-то мог усомниться в их порядочности.

– Мы бы вернули эти шесть рублей! Правда?

– Правда.

– Надо верить людям, – убежденно сказала Саша. – Надо верить и помогать друг другу!

«Эх, Сашок… – грустно подумала Марина. – Какая же ты еще маленькая…»

– А почему нам никто не мог подарить эти шесть рублей? – не унималась девочка. – Это ведь немного? Да, Марина?

– Да, Сашок. Шесть рублей – совсем немного.

Желая сменить тему и видя, что сестра вновь намеревается что-то сказать, Марина торопливо спросила:

– А ты кого больше любишь? Дядю Борю или тетю Лену?

– Дядю Борю, – не задумываясь, ответила Саша.

– Это потому что он тебе ослика подарил? – хитро улыбнувшись, спросила Марина.

– Нет, – подумав, ответила Саша. – Дядя Боря добрый и хороший. А вот тетя Лена какая-то странная. По-моему, она какая-то нервная и все время недовольная.

«А я даже и не знаю, люблю ли я своих новых родителей, – подумала Марина. – Наверное, я готова их полюбить, если они полюбят нас».

– И дядя Боря, то есть мой папа, никогда не отдаст нас, как отдали, помнишь? – продолжала Саша.

– Да, конечно, – поспешила согласиться Марина.

Они подошли к развилке. Указатель, который стоял раньше у обочины, был давно сломан, и теперь вместо него из асфальта торчал ржавый обрезок трубы.

– Нам туда? Или туда? – задумалась Саша, глядя на уходящие вдаль дороги. Каждая из них выглядела совершенно одинаково.

– Наверное, туда, – неуверенно сказала Марина, прищурившись. Она кивнула в сторону дороги, уходящей налево. Ветер, словно играя, небрежно швырял в лицо девочкам колкие снежинки, и они ежились от холода.

– Начинается снегопад, – с авторитетным видом произнесла Саша и подергала сестру за рукав:

– Когда мы уже придем? У меня ноги все замерзли.

Марина встревоженно закрутила головой.

Так куда идти? Направо? Или влево?

«Может, остановить машину? И спросить? А вдруг нас бесплатно подвезут?»

Эта мысль прибавила ей уверенности.

Она принялась «голосовать», но ни одна из проезжавших машин даже не притормозила мимо продрогших детей.

– Пошли туда, – решилась Марина и, взяв за руку сестру, двинулась направо.

– Марина, небо темное стало, – заметила Саша. Она на мгновенье остановилась, сняла со спины рюкзак и, отцепив от него плюшевого ослика, надела рюкзак обратно.

– Бедный, ты тоже замерз, – тихо сказала она, прижимая игрушку к груди.

– Идем, Сашок, – позвала Марина.

– А мы успеем? Вдруг мы опоздаем и наши новые мама с папой уедут? – вдруг спросила Саша, и Марина почувствовала, как глубоко внутри что-то неуклюже перевернулось.

– Все будет хорошо, – твердо сказала она.

– Да, – кивнула Саша, приободрившись. – И мой папа, дядя Боря, купит мне еще одного ослика. Чтобы Тиму было не скучно, когда меня нет рядом.

Порывисто-хлесткий ветер заунывно выл, заставляя девочек опускать головы и жмуриться, спасая глаза от колючей снежной пыли. Сестры продолжали удаляться от развилки, не подозревая, что свернули с маршрута автобуса.

Небо стремительно темнело.

* * *

Сапог змеей метнулся к Керосину и, преодолевая брезгливость, затряс его, словно тот был тряпичной куклой. Прокисшей от зеленой плесени, смердящей куклой с липкими паклями волос.

– Что ты знаешь, утырок? – сквозь зубы проговорил уголовник. Его глаза полыхали огнем, ноздри раздувались, словно у разъяренного зверя.

– Поможешь решить вопрос с Чингизом… скажу, – проскрежетал Керосин. Его голова вяло болталась из стороны в сторону, шапка слетела, обнажая облезлую проплешину на черепе с незаживающей язвой.

– Что. Ты. Знаешь. Говори, гнида! – взъярился Сапог.

Вместо ответа потрескавшиеся губы наркомана разъехались в стороны, показывая сморщенный язык в грязно-желтом налете.

– Ты мне… ничего не сделаешь. Потому что я кх!.. все про тебя знаю, – хрипло прошептал Керосин.

Он хотел добавить что-то еще, но в следующее мгновенье массивный кулак Сапога с силой впечатался ему в лицо. Хрустнули зубы, из расплющенных губ хлынула кровь. Удар отшвырнул наркомана в сторону, словно влажную тряпку. Раздался глухой стук – при падении Керосин приложился затылком об цементный пол и застыл, распластав в стороны руки, как если бы хотел заключить в объятия своих друзей.

– Е-мое, – испуганно пробормотал Леха, склоняясь над лежащим. – Сапог, по ходу, он скопытился…

Уголовник озабоченно разглядывал кулак – на костяшках краснела ссадина.

– Туда ему и дорога, – бросил он, наклоняясь над Керосином. Ткнул носком казака в ребра. – Дышит. Оклемается.

Сапог взял с телевизора старую газету, вытер руки.

– Значит, так, Леха. Пока ты еще не нарезался, садись в свой «Майбах» и поезжай за телками.

– Как за телками? – растерялся Леха. Он перевел взгляд на Керосина, словно тот должен был открыть глаза и подсказать, где именно можно было найти подходящих телок.

– Вот так, – невозмутимо ответил Сапог. – Я хочу сегодня оторваться, и я оторвусь. Мне нужна любая дырка.

– Хех, была бы пятница или выходные, можно в Согру поехать, там в ДК дискотека, – запротестовал Леха. – А щас что? Вон, уже темно! И ветрюга какая, дальше хера не видно! Где я тебе баб найду?

– Тебе придется напрячься. Прояви смекалку, наконец. Хочу сегодня вечером загнать красный «кадиллак» в лохматый гараж. Давай, дуй.

У Лехи было такое выражение лица, словно от него требовалось слетать на луну, отколоть от нее пару кусочков в качестве доказательства и вернуться до наступления ночи.

– Леня, мне все это не нравится, – мрачно заговорил Данилыч. – Все это… – Он сделал резкий жест в воздухе.

– Ну?

Старик выпустил воздух сквозь сжатые зубы:

– Это все неправильно. Не по-людски.

Сапог метнул взор на Леху, который нерешительно переминался с ноги на ногу:

– Ты еще здесь? А мне послышалось, что хлопнула дверь и «Нива» уже попердывает…

Глубоко вздохнув, Леха вышел из хибары. Спустя мгновенье лязгнули ворота гаража.

– Надо вызвать «Скорую», – хмурясь, сказал Данилыч. Он указал корявым пальцем на бесчувственного Керосина. – Ты же не хочешь снова оказаться на нарах?

Сапог желчно рассмеялся:

– Какая «Скорая», батя? Очнись. Никто сюда не поедет, а если Керосина и заберут, то выкинут на ближайшей помойке, как дырявый гандон.

– Не надо было его вообще сюда впускать.

Данилыч подошел к наркоману и, присев на корточки, стал рассматривать тряпку на его костлявом запястье.

Приподнялся, поискал глазами и, взяв с настенной полки длинную отвертку, вновь склонился над молодым человеком. Осторожно отодвинул край тряпки и едва не отпрянул, изменившись в лице:

– Бога в душу мать, – вырвалось у него, когда перед глазами мелькнула голая кость. Вонь стала сильнее, она будто сочилась ядовитыми газами, как зловонные испарения над гиблым болотом.

Сапог равнодушно глянул на жуткую рану наркомана и сплюнул:

– Ему и так недолго осталось.

– Леня, о чем он это говорил? – негромко поинтересовался Данилыч, расправляя тряпку отверткой, так чтобы прикрыть гниющую дыру. – Что он знает про тебя? Что за подвал?

Сапог метнул в отца пронзительный взгляд.

– Самому интересно, – нехотя обронил он. – Ничего. Придет в себя, я с ним тет-а-тет побеседую.

Несколько минут никто ничего не говорил, разговор между сыном и отцом явно не клеился. Наконец Сапог налил себе еще, выпил и, не закусывая, вышел в гараж, закрыв за собой дверь.

Уставился на громадную дверь, ведущую в подвал. Когда-то там внизу была обычная смотровая яма, но в свое время Сапог предложил приятелям расширить пространство, а вместо обычного деревянного настила установить массивную дверь. Причем с навесным замком.

Уголовник коснулся носком стоптанного казака проржавевшей дужки замка. Затем присел, медленно провел пальцами по неровным щелям. Оттуда веяло ледяным холодом.

– Что ты про меня знаешь, гаденыш? – очень тихо промолвил он. – Я очень хочу получить ответ на свой вопрос. Очень.

Сапог посмотрел на ряд жестяных банок, стоявших в ряд на заляпанной машинным маслом полке. Болты, гайки, шайбы, солидол, застывший как воск, остатки краски…

Ключ оказался там, где лежал и всегда, в мятой исцарапанной темно-зеленой банке из-под конфет.

* * *

Погода стремительно ухудшалась. Разъяренный ветер неистовствовал, едва не сбивая с ног, и Саша спряталась за спину сестры. С трудом вынимая из сугробов замерзшие ноги, девочки брели вперед, с тщетной надеждой всматриваясь в ледяную пургу.

– Когда же мы придем? – захныкала Саша. Ее ресницы, покрытые тончайшей пленочкой льда, напоминали серебряные иголочки.

Марина остановилась, оглядываясь по сторонам.

«Переезд. Тут должна была проходить железная дорога, – вспомнила она. – Или мы все-таки заблудились?!»

За их спинами, рассекая мглу светом фар, неторопливо ползла какая-то машина. Марина вяло подняла руку, но автомобиль, буксуя колесами в снежной каше, равнодушно пропыхтел мимо.

– Почему никто не останавливается? – дрожащим голосом спросила Саша, прижимая к себе припорошенного снегом Тима. – Они же нас видят!

«Потому что никому нет до нас дела, Сашок, – грустно подумала Марина. Ей хотелось кричать от досады и бессилия, кричать и ругаться нехорошими словами, которые так часто используют мальчишки в школе и дядя Паша и тетя Маша, у которых они живут, и лишь присутствие младшей сестры заставляло девочку сдерживать свои эмоции.

«И надо же такому случиться в тот день, когда нас приехали забирать в новую семью!»

– Сашок, не переживай. Мы еще им всем покажем! – пытаясь перекричать ветер, громко сказала она, обняв сестру. Шарф, закрывающий лицо Саши, от ее дыхания заледенел, превратившись в задубевшую корку. На Марину с надеждой смотрели громадные блестящие глаза сестренки.

– Еще немного. И мы придем, – пообещала Марина, стараясь вложить в свой голос уверенность.

Где-то вдали моргнули ярко-желтые «глаза» – им навстречу двигалась машина.

Марина размышляла буквально секунду. Набрав в легкие воздуха, она торопливо вышла прямо на середину трассы, замахав руками.

Автомобиль остановился, и девочка почувствовала, как внутри затеплилась надежда. Словно сквозь эту невыносимо холодную бушующую метель проклюнулся теплый лучик солнца, пытаясь обогреть ее и сестру.

Она метнулась к автомобилю.

Стекло со стороны водителя опустилось, и на нее глянуло одутловатое лицо со всколоченными волосами.

– Здравствуйте, – проговорила Марина. Водитель даже не кивнул в ответ. Набравшись смелости, девочка вновь заговорила:

– Мы с сестрой заблудились. Вы не могли бы нас довести до дома? Пожалуйста.

Сзади подошла Саша, пугливо выглядывая из-за спины сестры.

Водитель продолжал молчать, ощупывая фигуру Марины с какой-то жадной плотоядностью. Девочка щурилась, не видя этого взгляда.

– Я очень прошу вас, – снова начала Марина, но мужчина ее перебил:

– Сколько тебе лет?

Голос у него был хриплым и простуженным.

– Четырнадцать, – тихо ответила оробевшая девочка, и он переспросил, не расслышав.

Марина повторила.

Саша схватилась за ее руку, крепко сжав.

– Что же вы ходите в такое позднее время по дороге? А вдруг собьет кто-то? – спросил водитель.

– Мы потерялись, – пискнула из-за спины Саша, и Марина легонько толкнула ее, мол, не влезай в разговор!

– Где вы живете? – задал вопрос мужчина, и Марина назвала адрес.

«Он какой-то странный», – промелькнула у нее мысль, и девочка ощутила легкий укол тревоги.

– Садитесь, – скомандовал водитель, и ноги сами понесли Марину к задней двери.

«Все будет в порядке. Нас же двое», – успокоила себя Марина, забираясь в салон. Сопя, за ней следом торопливо влезла Саша. Марина захлопнула дверь, и машина начала разворачиваться.

– Марина, – шепотом заговорила Саша, морща холодный носик-пуговку. – А почему тут так плохо пахнет?

– Тише ты, – так же тихо одернула Марина сестру, но водитель все равно услышал и ухмыльнулся:

– Не нравится – могу высадить. Ждите лимузин, где пахнет французскими духами.

– Все нормально, – тихо произнесла Марина, про себя думая, что точно так же иногда пахнет от дяди Паши, особенно после того, как он выпьет.

– А деньги у вас есть? – полюбопытствовал водитель.

Сердце Марины заколотилось, как трепыхавшаяся в клетке птица.

«Вот оно. Сейчас он узнает, что у нас почти ничего нет, и высадит обратно на мороз», – обреченно подумала она. Вслух же девочка произнесла:

– У нас только тридцать четыре рубля. Нам не хватило на автобус.

– Это очень мало, – качнул головой водитель. – Ну да ладно. Люди ведь должны, типа, помогать друг другу, так?

– Так, – вместо Марины ответила Саша, и водитель хрипло рассмеялся.

– Ну, и отлично. Я ехал по делам, и сейчас на минутку мы заедем ко мне. А потом я отвезу вас домой. Хорошо?

«Нет!» – хотела крикнуть Марина, но какая-то неизведанная сила растворила этот крик в глотке, словно кипяток кусочек сахара. В зеркало заднего вида виднелось багровое, в оспинах лицо водителя, но Марина могла разглядеть лишь расплывчатое пятно.

– Кстати, я где-то видел вас, – неожиданно сказал он. – Тебя не Юлей случайно зовут?

– Нет. Я Марина, а это моя сестра Саша, – ответила девочка, и мужчина понятливо кивнул.

Этот человек вызывал у Марины какую-то странную неприязнь, и она из последних сил убеждала себя, что это все пустяки и ничего страшного не случится. Просто они с Сашей сильно устали и вымотались на холоде.

Старая «Нива», меся шипованной резиной слякотную жижу, медленно катила по пустынной дороге, все дальше и дальше удаляясь от развилки.

* * *

Борис с возрастающим беспокойством посмотрел в окно. Небо потемнело с пугающей быстротой, словно невидимый великан накрыл город обсидиановым куполом, внутри которого свирепствовал снежный вихрь. Он перевел взор на часы. Почти восемь.

– Черт бы побрал эту вторую смену в школах, – не выдержал он. – Кто придумал эту систему? Где же Марина с Сашей?! Дети вынуждены возвращаться домой в такую темень!

«Все дети уже наверняка дома», – шевельнулось у него в мозгу, и ему стало не по себе.

– Мария, у вас есть какие-то контакты родителей, с кем учатся девочки? – обратилась Елена Сергеевна к хозяйке, но та помотала головой.

– А телефон учительницы?

Мария развела руками:

– У меня мобильник на днях украли. Симку не получилось восстановить, а новые номера я не успела сохранить… Да и зачем мне телефон каких-то учительниц? Мы же знали, что вы вот-вот детей заберете…

Это звучало резонным аргументом, но Борис все равно неосознанно сжал кулаки. Шел четвертый час их пребывания в этой загаженной халупе, и его мутило от прогорклого запаха несвежей пищи. Мужчину начинало бесить все – начиная от дохлых мух, засохшие трупики которых валялись в межстворчатом пространстве окон, заканчивая смертельно надоевшим одноруким алкашом, который в настоящий момент вдупель пьяный дрых на диване. Раскатистый храп Павла Егоровича навевал воспоминания о тракторе, работающем на холостом ходу.

Даже Дима, увлеченно играющий с покалеченными солдатиками (почти у всех фигурок отсутствовало оружие либо какая-то конечность), начал потихоньку раздражать его, и это немного напугало Бориса. Особого интереса мальчик к ним не проявлял и вел себя так, словно ни его, ни Елены в доме не было.

Борис посмотрел на жену.

Она сидела мрачнее тучи, и, судя по ее лицу, единственным ее желанием было как можно скорее убраться отсюда.

– Может, обратиться в полицию? – нерешительно предложил Борис.

Мария посмотрела на него как на шизофреника, изо всех сил пытавшегося освободиться от смирительной рубашки.

– Да вы чего? Какая полиция? До ближайшего участка пятнадцать километров, вы в такой пурге не найдете ничего! И потом, говорят, у начальника день рождения сегодня, так вы там ни одного трезвого не найдете…

Борис с Еленой переглянулись.

– У меня такое ощущение, что мы в параллельном мире, – пробормотал Борис. – Прямо какой-то беспредел.

Мария равнодушно пожала плечами. От Бориса не ускользнуло, что она уже не особо-то скрывает свою неприязнь по поводу их нахождения здесь.

«Берите своего голозадого засранца и валите прочь из моего дома», – красноречиво говорили ее глаза.

– Мы не можем тут находиться вечно, – вдруг произнесла Елена. – Боря, поищи в Интернете какую-нибудь гостиницу в округе.

Борис кашлянул и посмотрел в коридор, где прямо на полу возился с солдатиками Дима.

– Мальчика тоже заберем?

– Не надо, – подумав, ответила Мария. – Я его искупаю. Вы уж завтра позвоните, вдруг девчонки и вправду у какой-нибудь подружки…

– Мы что, просто так уйдем? – спросил Борис растерянно. Он не мог поверить своим ушам.

– Пошли, – велела Елена беспрекословным тоном, и он машинально поднялся из-за стола.

– Поговорим в машине, – добавила Елена.

Она немного задержалась в дверях, чтобы окликнуть на прощание Диму, но мальчик к тому времени переместился в комнату, и Елена, мгновенье замешкавшись, решительно вышла из квартиры.

Борис, сгорбив плечи, последовал за супругой.

* * *

Сапог разглядывал ключ от подвала с таким видом, словно из ржавой банки он извлек только что не его, а гранату с выдернутой чекой. По виску побежала струйка едкого пота.

«Шмель, надеюсь, что перед смертью ты успел там прибраться», – встревоженно подумал уголовник. Он сглотнул, ощущая во рту горько-сивушный вкус самогона.

Нужно обязательно проверить… да-да, проверить, как там дела внутри.

Потому что он не сможет чувствовать себя спокойно, не убедившись, что там все чисто…

Сапог прошаркал к замку, и едва бородка тронутого ржавчиной ключа потянулась к скважине, снаружи послышалась какая-то возня и спустя мгновенье дверь гаража со скрежетом открылась.

Он вздрогнул, инстинктивно пригнувшись, и, лишь увидев Леху, с облегчением выдохнул.

«Вот что значит только что откинуться с зоны, – раздраженно подумал Сапог, выпрямляясь. – Скоро от комариного пердежа в обморок брякаться буду…»

Он уже открыл рот, чтобы поинтересоваться, где же обещанные телки к празднику, как заприметил слева два темных силуэта.

– Колесо, мля, пробил, – с сокрушенным видом объяснил Леха. – Пришлось на дороге кинуть, пешком метров двести перлись…

Он оглянулся на девочек:

– Идите, там тепло внутри.

Однако сестры не сдвинулись с места, пугливо жавшись друг к другу.

Сапог вышел из гаража и, прищурившись, застыл на месте – если одной девчонке еще можно было дать лет пятнадцать, то второй ссыкухе было не более семи.

«У Лехи, по ходу, крыша съехала», – скользнула у него мысль.

– Привет, дамы, – сказал он, напялив радостную улыбку.

– Здрастье, – едва слышно ответила Марина.

Сапог обернулся к Лехе и, наклонившись к нему вплотную, злым шепотом заговорил:

– Чего творишь, мудила? Хочешь, чтобы мы все по педофильской статье пошли?

Леха обиженно взглянул на приятеля и пьяно качнулся.

– Ничего другого не было, – хрипло ответил он. Изо рта вырвалось облачко – смесь углекислого газа и паров самогона.

Сапог кашлянул, бросив взгляд на дверцу подвала.

– Иди, накрой чем-нибудь Керосина, – чуть слышно приказал он. – А еще лучше оттащи его наверх. Наш базар еще не закончен.

Марина посмотрела по сторонам, чувствуя, как неподдельный страх колючей проволокой оплетает ее с ног до головы.

Куда их привезли?! Ведь тут полная глушь! Никого, кроме них и этих странных мужчин! Все остальные гаражи завалены снегом, а это означало одно – ими давно никто не пользовался!

«Какая же я дура, – мысленно обругала себя Марина. – Зачем только мы согласились сесть в эту дурацкую машину?!»

– Марина, – зашептала Саша, отряхивая от снега ослика. – А почему этот дядя не идет чинить машину? Ведь колесо сдулось! Он обещал починить!

– Ну, че встали? – раздраженно крикнул Леха. – Хотите околеть от холода? Все равно сейчас никуда не поедем!

– Иди внутрь, – процедил Сапог.

– Нам… гм, мы пойдем пешком, – сказала Марина, изо всех сил стараясь вложить в свой голос силу и решительность. – Нас ждут родители.

Сапог отстранил побагровевшего от злости Леху и подошел к дрожащим от холода сестрам.

– Девчонки, не бойтесь ничего, – мягко произнес он. – Никто вам ничего не сделает. У нас внутри печка и чай. Согреетесь, и решим, как быть. Идет?

Саша посмотрела на сестру:

– Марина, я пить хочу.

Сапог вновь изобразил на своем лице доброжелательную улыбку. Доброжелательную настолько, насколько она может быть у человека, имеющего за спиной две ходки и отсидевшего в общей сложности семь лет в свои двадцать шесть.

– Посмотрите на небо. Скоро здесь выпадет столько снега, что даже свой нос не сможете видеть… Вы сестры?

Марина неохотно кивнула.

– Я сам с Ильичевки, – продолжал беззаботно вещать Сапог. – А вы?

– Мы в Согре живем, – стуча зубами от холода, ответила Саша, немного осмелев. – Нас из автобуса злая тетя высадила… Дядя водитель сказал, что у вас тут колесо есть.

Марина, нахмурившись, толкнула сестру локтем, и Саша надулась.

– Нету колеса, – оборонил Леха. – Я забыл, что они закончились.

Саша огорченно вздохнула, а улыбка Сапога, напротив, стала шире. Света лампочки, болтающейся над крышей гаража, вполне хватило разглядеть юных незнакомок. Он уже успел заметить, что старшая девочка довольно симпатичная, и теперь он был бы не против посмотреть, как она выглядит без своего галимого пуховика… Мужчина ощутил, как в паху внезапно стало жарко и тесно, и судорожно вздохнул.

– Ну вот, почти соседи, – сказал Сапог, подмигнув Марине. Он оглянулся, убедившись, что Леха скрылся в хибаре. Интересно, как девки отреагируют, если Керосин уже очнулся?!

Внезапно Сапога охватило чувство безудержно-злобного веселья. Он подумал о богатых сучках в норковых шубах, которые, вместо того чтобы попасть в театр, оказываются в пещере с сумасшедшими психами-каннибалами, трахающимися друг с другом, пожирающими живьем своих жертв и срущими прямо там же…

– Давайте скорее внутрь, – проворковал он.

«Зарядка, – молнией сверкнуло в мозгу, и Марина озабоченно сдвинула брови. – Вдруг у них есть зарядка к моему телефону? Мы позвоним нашим новым родителям, и за нами приедут!»

– У вас есть шнур к телефону? – Она достала из кармана пуховика свой старенький «Самсунг».

Мельком глянув на сотовый, Сапог закивал:

– Щас что-нибудь придумаем.

– Ладно, – сдалась Марина. – Мы только позвоним, попьем чай и уйдем, – предупредила она. На улыбающегося Сапога смотрели детские глаза, усталые и серьезные, слишком серьезные для четырнадцатилетней девочки.

– А у вас точно нет еще одного колеса? – вдруг спросила Саша, и Сапог картинно развел руки в стороны:

– Вот нет, к сожалению. Если бы было, вас бы давно отвезли домой.

Он начал потихоньку подталкивать девочек в зияющее чрево гаража, и сестры двинулись вперед.

– Ну, че встали? Батарейка села? – ухмыльнулся Леха, когда они вошли внутрь хибары. Из смятой пачки «Явы» он выудил сигарету и прикурил от замусоленной зажигалки. И в без того затхло-спертом воздухе поплыл сигаретный дым.

Марина, бледнея, смотрела на ноги Керосина, торчавшие из-под ветхого пледа. Сапог тоже обратил на это внимание и лишь плотно сжал губы. Он не винил Леху – даже такого занюханного торчка, как Керосин, в одиночку затащить наверх задача не из простых, а отец вряд ли стал бы помогать ему в этом. Признаться, после всего случившегося у Сапога тоже напрочь исчезло желание прикасаться руками к этому обдолбышу. Ногами – да. От души, каблуком по исколотым яйцам, за то, что гонит какую-то пургу про подвал и Шмеля…

– Он умер? – тихо спросила Марина. Саша буквально вжалась в сестру, крепко вцепившись в руку сестры. С игрушечного ослика на истоптанный грязной обувью пол капал растаявший снег.

– Нет, просто спит, – спокойно ответил Сапог, закрывая за собой дверь. Он мысленно улыбнулся: освещение в хибаре было получше, и он убедился, что старшая деваха что надо. Таким уже и рожать можно…

Данилыч с каменным лицом смотрел на девочек, потом перевел взор на сына:

– Ты что, Леня? С головой совсем не дружишь?

Леха прыснул, будто услышал остроумную шутку.

– Ты, Данилыч, варежку прикрой, – улыбаясь, посоветовал Сапог. – Лучше иди вон наверх, порядок наведи.

Марина даже через пуховик почувствовала, как крошечные пальчики Саши буквально впиваются в ее руки. За эти секунды, проведенные внутри, она успела подметить все – и этого лежащего на полу человека, накрытого грязным пледом, и отвратительный запах, который, казалось, можно отщипывать кусочками, как пластилин, и этих странных ухмыляющихся мужчин… Теперь, при свете, она видела их лица, и ей стало по-настоящему страшно. Доверие вызывал лишь этот хмурый старик с морщинистым лицом, но, судя по всему, от него тут немногое зависит…

«Уходить. Как можно скорее. Прямо сейчас».

Данилыч медленно поднялся с табурета. Невысокого роста, кряжистый и сутулый, он напоминал старого гнома, однако крупные, загрубелые руки и широкие плечи говорили о немалой физической силе.

– Не гневи Бога, Леня, – вполголоса сказал он. – Им в куклы играть, разве не видишь?!

Он чуть ли не с ненавистью посмотрел на глупо ухмыляющегося Леху:

– Ты зачем их привез, придурок?

Ухмылка на губах молодого человека угасла.

– Фильтруй базар, Данилыч. Я Сапога уважаю, но в зубы дам, если чо. Не посмотрю, что вы родня.

Сапог не сводил маслянистого взгляда с Марины.

– Вы из какой школы, принцессы?

– Нам надо идти.

Марина прилагала громадные усилия, чтобы выглядеть уверенно и спокойно, но ее ноги буквально подкашивались от паники, хлещущей через край, словно кипящее зелье ведьмы.

Она попыталась открыть дверь, но Сапог мягко перехватил ее руку.

– Чего ты боишься? Я просто спросил, какая у вас школа.

Марина с трудом сглотнула подкативший комок.

– Восемнадцатая, – дрогнувшим голосом ответила она.

Сапог снял шапочку с ее головы и сально улыбнулся.

Он неторопливо гладил и мял шапочку, словно скульптор глину, гадая, какой же шедевр получится из этой мягкой массы в результате упорного труда. Уголовник видел густые каштановые волосы девочки, длинные ресницы, на кончиках которых еще дрожали капельки воды, ее румяные нежные щеки, аккуратные носик и красиво очерченные губки, и от этого его пенис туго напрягся, словно проснувшийся зверек после глубокой и долгой спячки.

– Это что, в Каланчовке? – оживился Леха. – Знаю я эту школу. Там детдомовские учатся. Да?

Марина неопределенно пожала плечами.

– Пожалуйста. Дайте нам уйти.

– Детдомовские? – удивился Сапог. – А говорили, дома родители ждут.

С этими словами уголовник присел на корточки, и Марина непроизвольно отпрянула, закрывая своим телом притихшую сестру.

– Врать нехорошо, – усмехнулся Сапог.

– Нас сегодня папа и мама заберут, – неожиданно сказала Саша, выглядывая из-за спины сестры. – Пустите нас домой, а то они нас ждут давно!

Данилыч шагнул к девочкам.

– Я отвезу вас домой, – сказал он. – Леня, завязывай шутить.

Сапог смерил отца брезгливым взглядом, как если бы перед ним валялся труп бродячего пса, кишащего червями.

– Тебя забыли спросить.

– Никуда ты не поедешь, Данилыч, – хмыкнул Леха. – Я колесо пробил, «Нива» на дороге. Завтра надо в шиномонтаж или колесо новое где-то надыбать.

Сапог посмотрел наверх, в сторону пристройки, и наконец принял решение.

– Идите наверх, принцессы, – приказал он. – А взрослые дяди пока поговорят.

– Никаких «наверх», – качнул головой Данилыч. – Да что с тобой?! Умом тронулся? Опять в тюрьму захотел?!

Слева что-то зашуршало, послышался чавкающий звук.

Саша повернулась, ее глаза расширились в безотчетном страхе.

Керосин, придя в себя, сел. Он сорвал с себя плед и, осовело хлопая воспаленными глазами, щупал разбитые губы. Выковырял треснувший зуб, завороженно глядя на него, словно перед ним был редкой обработки алмаз, потом поднял мутный взор на девочек. С бледным лицом, заляпанным спекшейся кровью подбородком, всколоченными паклями сальных волос, он был похож на ожившего мертвеца.

– Доброе утро, – хихикнул Леха.

Керосин бросил осколок зуба на пол и глупо улыбнулся.

Саша ойкнула, судорожно переступив ногами. Мочевой пузырь девочки не выдержал, и она почувствовала, как колготки набухают теплым и влажным.

– Пустите нас! – едва не срываясь на крик, попросила Марина.

– Леха, отведи их наверх, – распорядился Сапог.

Керосин начал медленно и неуклюже подниматься. С первого раза ему это не удалось, и он снова сел.

– Нет! – взмолилась Марина. – Пожалуйста, нас будут искать!

– Леня, не бери грех на душу, – хрипло сказал Данилыч. Он сделал еще один шаг вперед и тут же согнулся, получив от Сапога резкий удар кулаком в грудь. На его морщинистом лице появилось выражение такого ошеломленного потрясения, словно он даже и мысли не мог допустить, что на него поднимет руку собственный сын.

Саша заплакала.

– Са… сапожек, – подал скрипучий голос Керосин – будто гвоздем по стеклу скребли. – Сапожок… Разговор есть…

– Веди их наверх! – заорал Сапог, сверкнув глазами в сторону Лехи.

– Нет! – взвизгнула Марина. Она ухватилась за руку уголовника, пытаясь оторвать ее от дверной ручки, но тот отвесил ей хлесткую оплеуху. Голова девочки беспомощно мотнулась, как надломленный подсолнух, и Саша заревела во весь голос.

– Я что сказал, мля?! – гаркнул Сапог. – Заткнулись! Быстро, ноги в руки!!

Леха, словно выйдя из секундного ступора, схватил сестер за капюшоны и, кряхтя, потащил упирающихся девочек к лестнице, ведущей наверх.

– Помогите! Пожалуйста, не надо!! – в ужасе закричала Марина. – Умоляю вас!!!

– Вам же сказали. Наверх, в нумера, – пыхтя от натуги, сказал Леха, волоча сестер по ступенькам. Затолкав их внутрь, он подпер дверцу широкой доской и вернулся вниз.

Данилыч поднялся на ноги, кашляя и прерывисто дыша. Ухватился за табурет, на котором сидел три минуты назад. Глубоко посаженные глаза пылали испепеляющей яростью.

– Ты не мой сын, гнида, – выплюнул он, обрушивая табурет на Сапога.

Уголовник предпринял попытку уклониться, и это ему почти удалось, хотя сиденье все же чиркнуло его по плечу, и он болезненно охнул, присев. В его пьяных глазах скользнуло что-то отдаленно напоминающее страх и удивление.

– Я звоню в ментовку, – тяжело дыша, сказал Данилыч, продолжая сжимать в руках табурет. – Рано тебя выпустили, гаденыш. А заодно проверю подвал. Что там внизу?!

Леха неслышно подошел сзади.

– Я никогда не считал тебя отцом, старый х… сос, – презрительно сказал Сапог. Плечо онемело, стреляя рваной болью. – Лучше бы меня отдали в приют.

Данилыч открыл рот, но ответить не успел, так как был сбит с ног подсечкой Лехи. Он тяжело рухнул, ударившись головой о край кабельной катушки, на котором была расставлена нехитрая закуска, и отключился.

Сапог склонился над стариком, приподнял веки, потрогал дряблую шею, нащупывая артерию.

– Жив, – вынес он вердикт.

Переглянулся с Лехой.

– Извини, Сапог, – сказал молодой человек, встревоженно глядя на распростертое тело Данилыча. – Я как лучше хотел. Он бы тебе черепушку табуретом раскрошил, если бы не я.

– Нормуль, – коротко бросил уголовник. – Я к тебе без предъяв. И еще, чтобы не было мутняка и левых вопросов… Я никогда не уважал этого старого урода. А знаешь почему?

На притихшего Леху глядели налитые злобой глаза, пьяные и покрасневшие.

– В детстве он всегда порол меня, за любую херню пустячную. А когда надо было впрячься, прятался в кусты. Ни разу жопу не оторвал, чтобы нормального доктора[5] нанять или организовать приличную дачку[6]! Все в своей жизни я делал сам, вот так! А как матушка умерла, он через неделю эту суку привел, Нину-вагину!

Леха пожал плечами, всем своим видом показывая, что ему нет никакого дела до таких семейных подробностей.

Наверху слышался плач.

– Старшенькая хороша, да? – сказал Сапог, облизнувшись.

Он обернулся, услышав какое-то движение за спиной.

Керосин сопел и кряхтел, пытаясь достать из внутреннего кармана куртки замусоленный пакет. Трясущиеся исколотые руки наркомана вывернули его наизнанку. Мелькнул шприц с грязной ватой, изжеванная упаковка таблеток.

– Э, нет, – покачал головой Сапог и, шагнув вперед, резким движением выхватил пакет из рук Керосина.

Лицо наркомана сморщилось, как у плаксивого ребенка.

– Сапог… Я все скажу… мне надо т… т… только вмазаться.

Уголовник неторопливо достал из кармана куртки вязанные перчатки, надел их на руки, затем наклонился над Керосином:

– Конечно скажешь, вафел. Ты мне в убийстве Кеннеди признаешься, чмо болотное. А нет – утоплю в собственной блевотине, как Герасим Дездемону.

– Герасим Муму утопил, – поправил приятеля Леха, но Сапог даже не взглянул на него.

Отекшие глаза Керосина наполнились слезами.

– Сапог, про… прошу… Всего один… все… всего один дозняк…

Кожа наркомана покрылась пятнами, проступил пот, блестевший крупными горошинами. Он повалился на пол и, хныча, подполз к Сапогу.

– Дай… пожалуйста, – прохрипел он, слюняво целуя стоптанный казак уголовника.

– Я щас сблюю, – брезгливо сморщился Леха. Шатаясь, он сел на табурет, потянулся к ополовиненной бутыли.

Лицо Сапога было непроницаемым.

– Ты… ты ведь хочешь услышать, от… отку… откуда я про тебя знаю? – свистящим шепотом спросил Керосин. – Дай мне д… дозу, Сапог… Иначе я прямо тут кончусь…

– Лады, – неожиданно произнес Сапог. Схватив Керосина за сальные вихры, он потащил пронзительно верещавшего наркомана в гараж. В другой руке уголовник держал полиэтиленовый пакет с таблетками и шприцем. Перед выходом Сапог обернулся, глядя на Леху:

– Посиди пока тут. И не выходи, если не позову.

Леха кивнул, потянувшись к заветрившемуся кусочку колбасы.

Сапог выволок извивающегося Керосина в гараж и швырнул его к воротам.

– Держи свое дерьмо, – сказал он, с брезгливым видом бросая на бетонный пол пакет.

Жалобно хныча, Керосин вытер лицо. Сапог заметил, что из его ноздрей тянутся клейкие дорожки слизи, и с отвращением плюнул:

– Давай быстрее, ушлепок!

Керосин вытащил шприц, зубами разорвал упаковку с таблетками.

– Во… вода, – проскрипел он. Преисполненные мукой влажные глаза с мольбой смотрели на Сапога. – Раз… развести дозу.

Сапог огляделся вокруг, и взгляд его упал на пепельницу – неровно обрезанную пивную банку. Вытряхнув окурки и пепел прямо на голову Керосину, он лязгнул дверным запором и вышел наружу. Жмурясь от бьющих в лицо порывов ветра, быстро зачерпнул банкой снег, после чего вернулся обратно.

– Вот тебе вода, – улыбаясь, сказал он, присаживаясь на канистру.

Керосин тупо смотрел на грязную банку, на дне которой лежал снег вперемешку с пеплом.

– Филь… фильтр, – сипло попросил он. – Фильтр от сигареты… И з… зажигалка.

– Сколько возни с тобой, – вздохнул Сапог, хлопая себя по куртке. Выбил из пачки сигарету, из джинсов выудил зажигалку и бросил это в Керосина. Тем временем тот выцарапал все таблетки из упаковки, всего пять штук, и, утрамбовав их на дне банки, с помощью зажигалки принялся толочь будущую дозу. Затем умоляюще посмотрел на Сапога:

– Под… подержи. Пальцы не… не ра… работают.

Сапог брезгливо посмотрел на гниющую руку наркомана, выглядевшую словно перебитая лапа стервятника.

– Никогда не видел, чтобы так вмазывались, – хмыкнул он, держа банку в воздухе, пока Керосин щелкал зажигалкой. Наконец из-под колесика вырвалось крошечное пламя.

Когда снег на дне банке растаял, гараж быстро наполнился резким химическим запахом. Вскоре варево было готово, Керосин накрутил на кончик иглы клочок фильтра, потянул поршень за плоский диск, всасывая в пластиковое жерло грязно-серую жидкость. Держа шприц вертикально на уровне глаз, Керосин начал выгонять из цилиндра воздух. Наконец на острие иглы появились грозди миниатюрных пузырьков.

– Куда колоться будешь, Керосин? – как ни в чем не бывало осведомился Сапог. – На тебе ведь живого места нет. У тебя и кровь уже, наверное, закончилась, одно дерьмо течет.

Керосин снял перепачканную куртку, закатал рукав на разлагающейся руке. Мигая, уставился на распухшую кожу вокруг гниющей дыры. Зловещие почернелые пятна уже ползли выше по предплечью.

Закусив до крови губу, Керосин пытался найти «живую» вену, но игла лишь протыкала дряблую кожу, попадая в мышцы. Он скрипел от бессилия и злости, но все было тщетно.

– По… помоги, Сапог, – хрипло прошептал Керосин.

– Да я лучше дохлую жабу проглочу, чем до тебя руками дотронусь, – фыркнул Сапог. – Обслуживай себя сам.

Поскуливая, Керосин принялся стаскивать с себя джинсы, и Сапог отвернулся.

– Керосин, я терплю это изо всех сил, – сказал он, закуривая. – Если ты еще в состоянии соображать, то я спешу тебе сообщить одну вещь. Что бы ты мне там ни наплел, после твоих баек про подвал я из тебя отбивную сделаю. По-любому.

Керосин не слушал уголовника.

Весь окружающий мир для него скомкался и смялся, будто фольга из-под шоколадки, уменьшившись до крошечного кончика иглы, с которой капала живительная влага. Влага, которая хоть на время утихомирит злобную тварь, заживо пожирающую его изнутри, и она некоторое время будет дремать, до следующей ломки…

Наконец ему удалось отыскать вену в паховой области, и долгожданный укол был сделан, после чего теплые сладостные волны накрыли измученного мужчину с головой.

Леха чистил ногти кончиком перочиного ножа. Каждый раз, когда лезвие выковыривало на свет порцию застарелой черноты, он глуповато моргал, словно изумляясь и ожидая увидеть вовсе не грязь, а золотой песок.

На полу, приходя в себя, заворочался Данилыч.

– Очнулся? – спросил Леха с усмешкой. – Ты это, Данилыч… Извини, в общем. Я ничего против тебя не имею, но Сапог мой кореш. А тебя он, как видно, не очень-то уважает.

Между тем пожилой мужчина поднялся на ноги. По виску стекала тонкая струйка крови, пятная камуфляжную куртку, его усталое лицо было бледным, как мел.

– Что вы творите, гады? – тихо спросил он. – Вас же посадят. Лет на двадцать. И никакими авторитетами на зоне вы не будете. Отпустите дев…

– Лучше помолчи, – перебил его Леха. Закончив с ногтями, он сложил лезвие и сунул нож в карман. – Че ты так ерепенишься? Мы, наоборот, спасли этих мокрощелок, они бы насмерть замерзли там! И никто никого не трогал. Пока что, – добавил он с глумливой ухмылкой.

Пока Керосин валялся в отключке со спущенными штанами, Сапог открыл подвал и, включив свет на электрическом щитке, стал медленно спускаться вниз.

Он вылез наружу буквально через минуту с перекошенным лицом и выпученными глазами. Грудь уголовника ходила ходуном, как если бы он только что взобрался на вершину скалы. Сапог с грохотом захлопнул дверь, в холодный воздух поднялось мутное облачко пыли.

– Ну, Шмель, ты и сука, – выдохнул он.

Глаза выхватили ржавую монтировку, валявшуюся прямо на полу, и он взял ее в руки, чувствуя приятную тяжесть инструмента.

Керосин продолжал пребывать в тяжелой наркотической дреме. Руки его вздрагивали, из уголка рта стекала белесая слюна.

Размахнувшись, Сапог с силой обрушил монтировку на ногу наркомана.

Застонав, Керосин открыл глаза.

– Рассказывай, – процедил Сапог, усаживаясь на канистру. Он покачал перед восковым лицом наркомана монтировкой и прибавил:

– У тебя две минуты. Или я засуну эту фиговину тебе в жопу и буду заводить, как «Газон», кривым стартером.

Хлюпая слюнявым ртом, Керосин подтянул к себе ноги. Поглядел на обнаженный пах, сплошь в синюшно-черных точках от уколов, после чего принялся неуклюже натягивать джинсы.

– Угомонись, Сапог, – едва ворочая языком, проговорил он. Его голос звучал, словно тянущийся клей с вкраплением битого стекла. – Ничего. Ты мне. Не сделаешь.

Керосин сел, его обмякшее тело прислонилось спиной к железным воротам, покрытым поблескивающим инеем.

– Интересно узнать, почему? – едва сдерживая себя, спросил Сапог.

– Когда мне Шмель рассказал про ваши подвиги… я написал все это на бумаге. Вот так, Сапог, – сказал Керосин, и на его блеклом, перемазанном слюнями и кровью лице заиграла шакалья ухмылка.

– Шмель был моим лучшим корешем, – медленно произнес Сапог. – Его порезали в кабаке, в какой-то разборке. Каким боком он к тебе?

– Все очень просто. Ведь это я был с ним, пока из него лило, как из свиньи. Я тоже был тогда в баре… Шмель мне прошептал перед тем, как сдохнуть, что вы тут вытворяли. Мол, не успел прибраться… А ты в зоне свой срок мотал… Так что там внизу все так и осталось, Сапог, – промолвил Керосин. – И ключик от подвала Шмель мне передал тоже. Так что я там был, Сапог. И все видел.

Тусклые глаза наркомана злобно заискрились, будто сказанное доставляло ему садистское наслаждение.

– Я только что был там, ушлепок, – тихо ответил Сапог.

– Ну вот. Видишь, как оно все получилось. Вы тут со Шмелем накуролесили, а убраться не успели. Ты в тюрягу, а Шмель в гроб. А чтобы подстраховаться, я написал заяву и отдал ее одному человечку. Если утром я не появлюсь, он опустит этот конверт в мусарню. Теперь врубаешься?

Сапог поднялся на ноги.

– Понятно. И ты, значит, решил с меня что-то поиметь за эту шнягу?

На лице Керосина появилось скорбное выражение, словно услышал в свой адрес обидную реплику от близкого человека.

– Я ведь сначала просил тебя нормально. Помоги решить проблему с Чингизом, и я отдам тебе письмо.

– Ты мне никто, ушлепок. Ты хуже опарыша, который в дохлой вороне копошится, – с омерзением проговорил Сапог. – И я не буду впрягаться за тебя из-за твоих торчковых делишек. Я с тобой в расчете и ничего не должен.

– Еще раз, угомонись, Сапог, – устало сказал Керосин. Трясущейся рукой он вытер сопли и подбородок, блестевший от слюны. – У меня тут неожиданно идея возникла, прямо три минуты назад. Есть к тебе дело.

Сапог нахмурился.

– Какое у тебя может быть ко мне дело, урод? Ты сам себе дурь приготовить не можешь! Скоро срать под себя станешь, как лежачие пердуны, и не заметишь!

Ничуть не обидевшись, Керосин терпеливо подождал, пока Сапог выговорится, и снова продолжил:

– Я видел двух девок у тебя в сарае. Они могут пригодиться.

– А тебе-то что? У тебя все равно все яйца сгнили, – насмешливо сказал Сапог.

– У Чингиза есть на примете один человек, я имел с ним дело, – невозмутимо продолжил Керосин. – В узких кругах его называют Пайк. Он девками занимается. Сечешь? У него такие клиенты… эмм… в общем, чем моложе товар, тем дороже. За эту маленькую соску можно срубить тридцать косых. За вторую – примерно двадцать пять. Если старшая целка, конечно. Если продырявили – двадцатка. Есть влиятельные покупатели, которые готовы взять новорожденных… Даже не хочу думать, что с ними вытворяют, но раз это приносит бабло…

Сапог окинул Керосина холодным взглядом:

– Решил работорговлей заняться?

Керосин пожал плечами:

– Каждый выживает как может. Ну что, звоним Пайку? Он всегда на связи. Деньги поделим поровну. Если я отдам Чингизу хоть что-то, он даст отсрочку по основному долгу.

Сапог глубоко вздохнул и неожиданно с силой ударил монтировкой по воротам. Сверху полетела пыль и клочья паутины, но Керосин даже не моргнул, продолжая выжидательно смотреть на уголовника.

– А теперь послушай меня, выблядок. Сейчас я тебя, суку, свяжу, и будешь куковать тут до утра. Я дождусь, когда у тебя начнется ломка, и тогда ты мне расскажешь, кому ты отдал свои сочинения и ключ. Пушкин, мля, нашелся.

Керосин хрипло расхохотался, и Сапог невольно подумал, не свихнулся ли этот обдолбыш.

– Я тебе дело говорю, Сапог, – прошептал наркоман. Глаза его тускло мерцали лихорадочным блеском, словно монеты на дне мутного пруда. – Не горячись. Продадим девок, получим бабки, и все будет в ажуре. Ну что, Сапожок? Мы партнеры?

Он захохотал вновь.

И хохотал даже тогда, когда взбешенный Сапог выбил ему еще два зуба, а затем начал заматывать руки изолентой.

* * *

Ольга ежеминутно поглядывала на часы.

Время неуклонно шло, а девочек все не было, и это вызывало уже не тревогу, а животный страх, обжигающий стылым ознобом.

Метель не унималась, и чтобы согреться, женщина несколько раз прошлась туда и обратно, пристукивая каблуками. Она беспрестанно поглядывала на угол дома – именно оттуда всегда появлялись сестры, ведь это самый короткий путь от остановки…

«А если наступит ночь, а они так и не придут?!»

Ольга чуть ли не с яростью поглядела в горевшее окно на втором этаже. Там, где сидела эта семейная пара, приехавшая усыновлять детей…

– Как вам сидится?! – пробормотала она, снова поглядев на тропинку. – Как вам отдыхается, когда ваши дети неизвестно где?! И неизвестно с кем!!

Пожалуй, нужно отбросить в сторону гордость. Подняться наверх и всеми силами убедить Уваровых обратиться в полицию. Может быть, именно сейчас девочкам угрожает опасность! Мало ли отморозков на трассе?!

Эта мысль все еще резонировала в мозгу кривляющимся эхо, как двери подъезда отворились, выпуская на заснеженный двор Елену и Бориса.

Проходя мимо дрожащей от холода Ольги, Елена демонстративно поджала губы.

Супруги решительно зашагали в сторону машины, и Ольга с отчаянием поняла, что разговаривать с этими людьми не имеет смысла. Кто она им? Никто… А они, во всяком случае, законные опекуны деток. Тех самых деток, которых она, невзирая ни на что, полюбила всем сердцем, когда ее сына и мужа застрелил какой-то псих…

«Все равно нужно пойти наверх. Поговорить с Марией. Раз Дима остался там, значит, за детей еще отвечают Мария с этим одноруким пьяницей», – решила Ольга.

И вновь она не зашла в дом – по улице мимо торопливо прошествовала невысокая женщина, держа за руку пухлую девочку. Что-то в ней показалось знакомым Ольге, и когда мама с дочкой уже двинулись дальше, ее осенило:

«Школа. Эта девочка из одного класса с Мариной!»

– Постойте! – крикнула она, и женщина удивленно остановилась.

Ольга буквально бегом направилась к ним.

– Извините…

Женщина недоверчиво разглядывала ее, и Ольга торопливо спросила у замершей девочки:

– Ты случайно не с Мариной Титовой в одном классе учишься? Прости, не помню твоего имени.

Помедлив, девочка проговорила:

– Да, мы с Мариной в одном классе. А я Варя.

– В чем дело? – недовольным тоном спросила мать. – Мы спешим. Кто вы?

– Понимаете, Марина с младшей сестрой не вернулись из школы… Может, ваша дочка видела их после уроков?

Теперь мать уставилась на дочь.

– Варя, отвечай, – потребовала она.

Замявшись, девочка проговорила, глядя куда-то в сторону:

– Мы были в одном автобусе. Потом…

Она шмыгнула носом, словно желая потянуть время.

– Что потом? – нетерпеливо поторопила Ольга. – Ну?!

– Не повышайте голос на мою дочь, – холодно произнесла женщина и положила Варе руку на плечо:

– Не волнуйся. Просто скажи, что ты знаешь.

– Они с сестрой вышли раньше, – промямлила Варя, все так же потупив взор. – Я их в окно видела.

Ольга почувствовала, как внутри что-то зацарапалось.

– Зачем?!

Варя пожала плечами.

– Где? – бледнея, спросила Ольга. – Где они вышли?!

– Не помню, – выдавила девочка. – Кажется, где-то на середине дороги…

– До железнодорожного переезда? – уточнила мать. – Ну же, дочка!

Варя неопределенно покачала головой:

– Я не помню.

Ольга вплотную склонилась над девочкой.

– Это очень важно. Ты понимаешь, что с ними могло что-то случиться?

Вздохнув, Варя неуверенно проговорила:

– Кажется, это было перед тем, как дорога раздваивается.

Ольга выпрямилась, пытаясь унять сумятицу, царящую в голове.

Зачем девочки вышли на половине пути? Решили зайти к кому-то в гости?! Но ведь их опекуны уверяли, что сестер предупредили о своем приезде! Трудно предположить, что дети стали бы гулять после школы, зная, что их ожидают дома!

– Извините, нам пора идти, – сухо произнесла мама Вари, и, развернувшись, они быстро зашагали прочь.

Ольга успела перехватить беглый взгляд девочки напоследок.

«Она что-то знает. Знает, но боится сказать», – кольнуло в мозгу.

* * *

Сапог взирал на распростертое тело Керосина с исступленной яростью. Этот гаденыш хихикал до последнего, даже когда он наступил ему на окровавленное лицо. Уголовник ударил его в висок, и Керосин вновь потерял сознание, обгадившись перед этим. Грязный, перемазанный дерьмом и кровью, он валялся у дверей гаража, в рваной засаленной рубашке и с расстегнутой «ширинкой», источая зловонные миазмы смерти. Обрезанная пивная банка с остатками ядовитой смеси валялась тут же.

«Я бы разорвал тебя на куски, падаль, – в бессильной злобе подумал Сапог, с хрустом раздавливая казаком шприц. – Но ты мне нужен утром… Вернешь письмо с ключом, а потом по тебе справим поминки».

Качающейся походкой Сапог двинулся в хибару.

Нужно срочно выпить. В данном случае алкоголь действовал как дрова, подбрасываемые в затухающий костер.

Кстати, о дровах.

– Леха, печка остыла, – угрюмо бросил он.

Его приятель медленно повернул голову в сторону сваленных у «стола» поленьев.

– Оглох, что ли?! – повысил голос Сапог, и Леха с нескрываемой неохотой поднялся с табуретки.

Данилыч сидел как истукан, прикладывая к ране на голове ветхую тряпку, уже набухшую от крови. В потухших глазах – глухая безнадега и обреченность.

«Бумер» к тому времени давно закончился, и экран старенького телевизора стал густо-синим, как вечернее небо.

Наверху тоже было тихо, и Сапог немного успокоился.

«Щас согреемся, – решил он, потянувшись к наполненному стакану: из-за всей этой суматохи он так и не выпил. – Потом к девкам. Потом спать. А утром возьму за жабры Керосина».

Его тяжелый, буровящий взгляд остановился на отце.

– Сам виноват, – сказал он, разглядев пятна крови на бушлате пожилого человека. – Не вовремя ты решил в благородного рыцаря поиграть, Данилыч.

Все так же прижимая к разбитой голове тряпку, Данилыч встал.

– Куда собрался? – жестко спросил Сапог.

Леха, заправив печку, раздул угли, захлопнул заслонку и вернулся за стол.

– Хочу посмотреть, что ты прячешь внизу, – хрипло ответил Данилыч. – О чем вы говорили с этим наркоманом?!

– Не твое собачье дело, – огрызнулся Сапог.

– А потом заберу девочек, – словно не слыша сына, сказал Данилыч. – И только попробуй встать на моем пути. Не гневи Бога, Леонид. Ты только за сегодняшний вечер уже на десятку себе заработал.

Заскорузлый палец с желтым ногтем, как ствол, уставился на Леху:

– И ты тоже.

– Сапог, че-то Данилыч сегодня весь вечер напрягает, – пьяно хихикнул Леха, ковыряясь в зубах пластиковой вилкой.

– Угу. Он не врубается, что сам, типа, соучастник, – кивнул Сапог, и лицо старика залилось краской.

– Молчать! – внезапно заорал он, побагровев. – Молчать и сидеть на месте, мерзота!

Он отлепил от головы окровавленную тряпку и швырнул ее в Сапога. Влажный от крови край хлестнул по щеке уголовника, но тот даже глазом не моргнул, лишь усмехнулся.

Молниеносным движением Данилыч схватил костыль Керосина, все это время валявшийся на полу. Леха с искаженным ненавистью лицом поднялся с табурета, но он успел сделать лишь шаг, как подмышечная часть костыля, словно боксерский кулак, врезалась ему в нос. Послышался хруст сломанных хрящей, хлынула кровь. Треснул и ветхий костыль, сплошь перемотанный грязной изолентой. Данилыч ударил снова, но Леха умудрился пригнуться, и костыль гулко стукнулся об табуретку, окончательно сломавшись пополам.

Заверещав от страха и боли, Леха попятился назад и, споткнувшись о кабельный барабан, с грохотом свалился на пол, дрыгая ногами.

Данилыч взял в руки бутыль с остатками самогона.

– Я убью тебя, вонючий старик, – спокойно сказал Сапог, вытирая пятно крови с лица.

Данилыч, не меняя выражения лица, с силой опустил бутыль на телевизор. Синее небо на запыленном экране моргнуло, в стороны брызнула стеклянная шрапнель.

– Сунешься – порву глотку, – предупредил старик, выставив вперед «розочку», ощетинившуюся прозрачно-хищными зубьями.

Сапог нагнулся, с усилием поднимая над собой кабельную катушку.

Леха, поскуливая, отполз к лестнице, ведущей наверх. Кровь хлестала из сломанного носа, как вода из лопнувшей трубы.

Сапог поднял над собой импровизированный стол и, взревев, пошел на отца. Катушка с треском врезалась в пол, где только что стоял Данилыч – в последнее мгновенье ему удалось отпрянуть. Переведя дыхание, уголовник вновь ухватился за неоструганные края барабана, и в эту же секунду ему в щеку уткнулось разбитое горлышко бутылки.

– Тебе в церковь надо, Леня, – зашептал Данилыч, дыша смесью чеснока и перегара. – Молиться и исповедаться. Дьявол в тебе, гаденыш!

Тяжело дыша, Сапог разжал пальцы и, медленно выпрямившись, произнес:

– Хорошо, батя. Как-нибудь загляну на чай к попу. Но сейчас я приятно удивлю тебя.

Данилыч затряс седой головой, словно мокрый пес:

– После этой ночи ты мне не сын.

– Убери стекляшку, и я отведу тебя в подвал, – предложил Сапог, стараясь унять прерывистое дыхание.

Чиркнув по щеке, бутылочное горлышко исчезло.

Сапог потрогал неровную царапину, размазал мозолистыми подушечками пальцев кровь.

– Пошли, – сказал он и ухмыльнулся. – Тебя ждет сюрприз.

Данилыч с мрачным видом двинулся вслед за сыном. Леха затих, из разбитого носа, хлюпая, выползали розовые пузыри.

Когда они оказались в гараже, Данилыч увидел валяющегося без чувств Керосина и коротко спросил:

– Он сдох?

Сапог засмеялся дребезжащим смехом:

– А если и так, тебе что с того?

Он щелкнул выключателем на щитке и откинул дверцу подвала.

– Иди первым, – велел Данилыч.

Сапог с готовностью пожал плечами. «Первым так первым», – читалось на его щетинистом лице. Из пореза на щеке лениво змеилась струйка крови.

В дверях показался Леха. В глазах появилась осмысленность, залитое кровью лицо искажено отталкивающей гримасой.

– Стой на месте, – приказал Данилыч, заметив молодого человека. – Или я продырявлю тебе брюхо.

Леха гнусаво захихикал – к нему постепенно возвращалось прежнее расположение духа.

– Если ты что-то сделаешь с Сапогом, я поднимусь наверх и трахну тех цыпочек, – пообещал он, но голова Данилыча уже скрылась в подвале.

Единственным источником освещения под землей являлась тусклая лампочка, болтающаяся на грязном проводе. Под ногами тихо шуршал строительный мусор, обрывки газет и осколки стекла.

Фигура Сапога маячила впереди скрюченной тенью, и он, спотыкаясь, спешил за ним.

Уголовник приблизился к стене, остановившись у громадной дождевой бочки, изъеденной ржавчиной.

– Иди сюда, папуля, – вкрадчиво произнес Сапог, поманив пальцем Данилыча.

Переставляя вдруг ставшие непослушными ноги, Данилыч проковылял к сыну.

– Что там? – хрипло спросил он, чувствуя, как внутри, жарко набухая и постепенно набирая скорость, безумной лавиной начинает нестись что-то страшное, страшное настолько, что едва ли нечто подобное можно увидеть в самых дурных снах. В висках колко запульсировало, ушибленное при падении место мучительно заныло, словно предвещая беду.

Сапог захихикал, продолжая манить Данилыча.

* * *

– Ты видел эту тетку? – спросила Елена, когда они с Борисом уселись в «Инфинити». – Ну, что сейчас ошивалась у подъезда этих алкашей? Как там ее… Ольга?

Борис задумался, и из извилистых закоулков памяти, словно пузырьки воздуха со дна газировки, выскочили обрывки истории, поведанной Марией:

«Ольга… мужа и сына застрелили браконьеры… она ухаживает за детками…»

Да, у подъезда была та самая женщина, с которой они столкнулись в квартире.

– Видимо, она действительно испытывает к нашим детям теплые чувства, – осторожно предположил Борис. От него не ускользнуло, что при этих словах круглое лицо супруги застыло, словно отлитое из бронзы.

– Куда мы поедем? – спросил он, включая обогрев машины. – В полицию? С девочками может что-то случиться. Дело к ночи, а на улице метель! Где они?!

Елена медлила, и это не нравилось мужчине.

«Похоже, она уже не очень-то хочет принять на себя опекунство над этими детьми», – печально подумал Борис, тем не менее не решившись озвучить вслух свои мысли.

– Знаешь, Боря, у меня есть для тебя новость, – вдруг произнесла Елена, и он с удивлением уставился на жену.

Между тем она вынула из сумочки свой смартфон. На глянцевой поверхности гаджета заиграли бледно-желтые блики дворового фонаря. Указательный палец Елены с ярко-алым ногтем «оживил» экран смартфона, вспыхнули стройные ряды иконок.

– Может быть, это судьба, – тихо сказала она, открывая какое-то письмо. – Я имею в виду Антошку и Анюту, тех самых двойняшек, что понравились нам с самого начала.

– Мы только сегодня их вспоминали. Но ведь их вроде как уже пристроили… Или что-то изменилось?

– Да. Вот письмо из муниципального органа опеки Тихвинского района, – сказала Елена, и Борис буквально кожей ощутил сквозившее в голосе супруги торжество, которое вот-вот готово было выплеснуться наружу, словно вскипевшая вода. – Вчера утром отца этого так называемого семейства арестовали за взятку. Жена забрала документы на усыновление, сказав, что сейчас им не до детей. Малыши свободны.

В салоне машины зависла долгая пауза.

Елена полистала файлы в гаджете, остановившись на фотографиях сироток.

– Что ты хочешь сказать? – глухо спросил Борис. В мозгу все еще звенели слова чумазого малыша в разрисованных трусиках:

«А вы нас плавда забелете?»

«…ты ведь еще мне подалишь лобота? а то мой сголел…»

– Сам подумай, – фыркнула Елена. Она была явно раздражена непонятливостью супруга и ткнула смартфон ему чуть ли не в лицо:

– Может, это наш шанс? Может, это судьба, Боря? Взгляни, какие они чудесные!

Борис молча смотрел на улыбающихся двойняшек, однако воображение мужчины мгновенно нарисовало лица девочек, которых они так и не дождались. И если уже вполне взрослая Марина относилась к нему с подчеркнутой вежливостью и даже настороженно, то Саша, эта прелестная кроха с носом-пуговкой и веснушками, только при его появлении уже пищала от восторга и кидалась к нему на шею. А уж когда он в очередной раз привез ей плюшевого ослика, девочка, по словам Марии, и вовсе с ним не расставалась…

– Ты…

Он прочистил горло, мысленно спрашивая себя, готов ли он вступать со своей второй половиной в этот непростой спор. Принимая во внимание природную мягкость его характера и сложный (а где-то даже жесткий) норов жены.

Елена с нетерпением смотрела на него:

– Ну?

– Ты готова отказаться от этих малышей? – наконец спросил Борис. Он пытался разглядеть в ее глазах хоть отблеск сочувствия или тепла, но видел лишь едва сдерживаемое нетерпение. Нетерпение человека, который уже понял, чего хочет и что для этого нужно предпринять.

Елена повела плечом, словно ей было зябко:

– Ну, старшей вообще скоро пятнадцать, какой она малыш… А самый маленький на нас тоже, по-моему, чихать хотел. Его больше игрушки интересуют.

«Конечно, он чихать хотел! Потому что ты с ним даже поговорить не соизволила! И ты даже сейчас не называешь их по именам!» – едва не сорвалось с языка Бориса, но он опять смолчал, сглотнув горький комок.

– А эти действительно ангелочки, – улыбнулась Елена, и лицо ее засветилось. – И когда мы к ним приезжали, они улыбались. Помнишь?

Теперь женщина смотрела прямо перед собой, на меланхолично работающие «дворники» и хоровод снежинок, плавно сверкающий в воздухе.

– Так куда мы едем? – с усилием выдавил Борис. Всем своим телом он неожиданно ощутил гнетущую усталость, свинцовыми гирями тянущую его куда-то в бездонную пропасть.

– В гостиницу, – отозвалась Елена. Она достала из сумочки расческу и, глядя в зеркало, принялась тщательно причесываться. – Решим, как быть с двойняшками.

«Похоже, ты уже сама все решила», – угрюмо подумал Борис.

– Не волнуйся за девочек, – как ни в чем не бывало продолжала ворковать жена. – Вечером еще раз позвоним этой Марии. Я уверена, что с сестрами все в порядке. Не будем же мы сидеть тут и ждать всю ночь?!

Последняя фраза прозвучала почти как вызов, и Борис, окончательно раздавленный, вяло повернул ключ зажигания. Двигатель послушно заурчал на холостых оборотах.

«А вы нас не блосите?»

Слова четырехлетнего мальчика из замызганной халупы, где они просидели несколько часов, стеганули его, словно крапивой по открытой ране, отчего Борис вздрогнул.

Внедорожник, кряхтя, вырулил с заснеженного газона и скрылся в ночи.

* * *

Перестав плакать, сестры неподвижно сидели друг перед другом и ошеломленно смотрели друг на друга. Оцепеневший разум девочек наотрез отказывался верить в происходящее, дети были буквально парализованы от всепоглощающего ужаса.

Ведь только несколько часов назад все было чудесно и они, преисполненные радужных надежд, спешили к своим вновь обретенным родителям. Но вместо новой семьи и теплых объятий папы и мамы, улыбок и ласк их заперли в какой-то постройке на заброшенном гараже. Заперли, словно собак или рабынь!

Марина вдруг подумала о громадной железной заслонке, которая будто бы перегородила им нужный путь, разделив жизнь ее и Саши на «до» и «после», насильно направив по заросшей, болотистой тропе. И эта жуткая холодная заслонка лязгнула тогда, когда она с сестрой вышла из автобуса посреди дороги…

Что же теперь с ними будет?!

«Будто бы не знаешь, что делают пьяные мужчины с молодыми девчонками…»

От этой мысли в душу Марины вновь заполз колючий страх, толкаясь и царапая внутренности, будто отвратительная рептилия. Она посмотрела на вздрагивающую сестренку, которая одной рукой прижимала к себе ослика, а другой развозила по личику слезы, и ей стало дурно только от мысли, что с Сашей могут сделать что-то плохое. Плохое настолько, что об этом даже страшно подумать.

Внизу слышалась какая-то возня, нецензурная ругань, потом на какое-то время все затихло.

– Марина… Мариночка, – залепетала Саша, судорожно прижимаясь к сестре. – Кто эти… – она всхлипнула, – кто эти плохие дяди?

– Я не знаю, Сашок, – севшим голосом проговорила Марина. – Честно, я не знаю…

«Перестань ныть, – мысленно приказала она себе. – Ты теперь старшая, и от тебя зависит, сможете ли вы выбраться отсюда».

Так-то оно было так, но после того, что случилось, как непросто быть сильной! Особенно когда это все происходит по-настоящему, а не в кино!

Первоначальный шок медленно проходил, уползая, словно ленивый слизень, и Марина с трудом отцепила от пуховика худенькие ручки сестры:

– Погоди, Сашок. Я сейчас.

С этими словами она на цыпочках прокралась к двери, через которую их, будто пищащих котят, швырнули сюда несколько минут назад. Девочка провела рукой по доскам, чувствуя пальцами шероховатую поверхность древесины. Нерешительно толкнула ее от себя, но та не шелохнулась. Она усилила нажим, снаружи что-то лениво скрипнуло. Толкнула со всей силы. Бесполезно.

«Нас закрыли», – с отчаянием подумала Марина. Взгляд уткнулся на щеколду с внутренней стороны. Поразмыслив, она не решилась ее задвинуть и тем самым закрыться самим изнутри.

– Так. Спокойно, – пробормотала Марина, отряхивая ладони.

Она коснулась щеки, по которой пришлась рука одного из мужчин, того самого, что так обманчиво-ласково уговаривал их пройти внутрь и попить чаю. И хотя щека ныла и саднила, девочка старалась не думать об этом.

Прежде всего Марина бегло осмотрела тесную каморку, в которой их заперли. Крошечная, убогая конура с наглухо заколоченным окном, и промерзший до состояния подметки матрас в мутных разводах. В углу стояла переклеенная скотчем картонная коробка с ржавыми болтами, гайками, саморезами и прочей ерундой. Рядом с банкой валялась дохлая мышь, задрав вверх скрюченные лапки. Брезгливо морщась, Марина отвернулась.

– Марина, я описалась, – услышала Марина за спиной голос сестры. – Когда тот страшный дядя на полу вдруг сел… Я подумала, что он мертвый…

Голос Саши был робким и даже извиняющимся, словно в том, что произошло, было что-то постыдное. Марина повернулась к сестре, окинув ее взглядом с ног до головы.

«Здесь холодно», – шепнул внутренний голос, и она поежилась, выдохнув облачко пара. Да, здесь температура немногим отличается от той, что снаружи. Подумав, она сказала:

– Быстро снимай комбинезон, потом колготки. Вытрись носовым платком.

– Он маленький, – возразила Саша, неуклюже снимая мокрые от снега сапоги.

– Как сможешь, – сказала Марина, с тревогой глядя на дрожащее тело сестры. Еще пару часов, и они попросту околеют здесь до смерти.

– Что они с нами сделают? – тихо спросила Саша, когда она сняла колготки, обтерлась платком и снова надела комбинезон. – Почему нас забрали? Мы ведь ничего им не сделали?

– Не бойся, Сашок, – как можно спокойней проговорила Марина. – Нас уже ищут. Эти придурки внизу ничего нам не сделают. Понятно? Они побоятся. Иначе их посадят в тюрьму.

Саша внимательно слушала сестру, и когда та закончила, на ее раскрасневшемся от мороза личике мелькнуло понимание.

– Ладно. А может, ты позвонишь дяде Боре? Нашему папе? Он придет и нас спасет. Он сильный!

– Конечно, сильный, – кивнула Марина, чувствуя, что ее голос вот-вот дрогнет. – Только у нас мобильник сел, Сашок. А те дяди внизу оказались плохими и не дадут нам свой телефон.

Губы Саши скривились, задрожав, и Марина поняла, что она сейчас снова заплачет.

– Не надо, Сашок. Ты ведь сильная.

Саша кивнула, вытерла глаза.

– Я пить хочу, – сказала она.

– Потерпи, Сашок. Мы скоро будем дома, – попробовала улыбнуться Марина, но личико младшей сестры оставалось серьезным.

Марина сняла с себя пуховик и набросила на ее трясущиеся плечи.

– Тебе будет холодно, – сказала Саша.

– Ничего. Я закаленная.

– Марина?

Девочка устало посмотрела на сестру, мявшую в руках ослика:

– Что?

– Давай кричать, чтобы нам помогли, – неожиданно предложила Саша.

Марина уныло подумала о пустынной заснеженной дороге, о громадных сугробах вокруг и единственной лампочке, болтающейся на козырьке крыши этого проклятого гаража.

– Наверное, пока мы не будем этого делать, – как можно мягче отказалась она от идеи сестры.

– Почему? – искренне удивилась Саша.

– Ты еще больше пить захочешь. А нам нужны силы. А еще снаружи ветер. Вряд ли нас кто-то услышит.

Некоторое время девочки сидели в молчании, потом Марина встрепенулась:

«Пожилой дядя, седой и в морщинах. Тот самый, который хотел вступиться за нас! Может, он сможет помочь?!»

Неожиданно внизу раздался озлобленный вопль, кто-то выругался, затем что-то загрохотало, будто на пол рухнуло что-то тяжелое.

Саша придвинулась ближе к сестре, и та с отчаянием увидела, как из ее глаз струятся слезы.

– Не плачь, Сашок, – прошептала она. – Нам нельзя плакать, слезки замерзнут… Мы выберемся отсюда. И уедем далеко-далеко, на море.

Всхлипывая, Саша уткнула голову в плечо Марины.

– Правда? – доверчиво спросила она. – Я никогда не была на море…

– Правда.

– Оно теплое?

– Конечно, теплое, – ответила Марина, вздохнув. – И песок теплый.

Марина посмотрела в грязный потолок, чтобы Саша, нечаянно подняв голову, не увидела слез в ее глазах. Еще никогда в жизни ей не было так страшно за себя и сестренку.

* * *

Данилыч бессмысленно переступал ногами, не отрывая взгляда от старой измятой дождевой бочки. Он неожиданно поймал себя на мысли, что отчаянно хочет наружу, где намного светлее и теплая печка. А еще он почувствовал себя совершенно разбитым, будто здесь, внизу, в ледяном колодце все его силы куда-то испарились, выветрились, улетучились, как сигаретный дым.

– Ну, что же ты? – прошептал Сапог. Он стоял в тени, с расширенными глазами и растянутым в хищном оскале ртом, отчего напоминал фантомного оборотня. – Ты ведь любопытный. Хотел сюрприз?

Данилыч сделал маленький шаг вперед, придвинувшись ближе. Под подошвой ботинка хрустнуло битое крошево.

Ухмыляясь, Сапог окунул руку в бесформенное чрево бочки и резким движением выдернул ее обратно. На спутавшейся рыжевато-волосяной пакле, словно арбуз в сетке, покачивалась высушенная голова.

– Фокус! – брызнув слюной, провизжал уголовник и, размахнувшись, ударил страшным трофеем в лицо Данилыча. В бровь ударило что-то твердо-костистое, и старик ощутил запах пыли и кладбищенского тлена.

– Жри свою шлюху, старый козел! – продолжал истошно вопить Сапог, размахивая мумифицированной головой, как пращой.

Данилыч был настолько напуган и ошарашен, что полностью утратил способность что-либо соображать и лишь вяло загораживался руками. Он споткнулся, едва не потеряв равновесие, и в этот момент мертвая голова с силой ударила ему в лоб. Облеплявшие череп заскорузлые клочья скальпа не выдержали, и волосы с сухим треском порвались, оставшись в руке Сапога. Голова же отлетела в стену и, отскочив словно мяч, исчезла в сумерках.

Данилыч поднял трясущуюся руку с «розочкой», но Сапог с легкостью выбил ее ногой, и та упала на пол, звеня откалывающимися зубцами.

Злобно пыхтя, уголовник поднял безволосый череп. Перебросил его из руки в руку, как баскетбольный мяч, затем прислонил его к своему лицу и засюсюкал, кривляясь:

– Привет, Данилыч! Мне было очень холодно и одиноко без тебя!

– Ты… – помертвевшим голосом начал Данилыч. Все происходящее казалось ему нескончаемым кошмаром, и он был готов на все, чтобы вырваться из мерзко-липких щупалец этого хоровода безумства.

– Ты…

Сапог снова захихикал, и Данилыч на мгновение зажмурился. Ужасающая догадка ядовитым пауком заскреблась прямо возле сердца пожилого мужчины, жадно раздирая своими челюстями трепещущую плоть.

– …меня тут разобрали на запчасти, – продолжал писклявым голосом Сапог. – Может, склеишь меня? А потом я у тебя отсосу!

– Не может быть… – прохрипел Данилыч, открывая глаза. Он покачивался, как сухая надломленная ветка, которую яростно трепал ветер, вот-вот грозя сорвать и унести прочь в мглу. Даже при скудном освещении пыльной лампочки он видел, что сморщенное, искаженное в безмолвном вопле мертвое лицо когда-то принадлежало женщине. А эти рыжеватые обрывки волос…

Находясь на грани потери сознания, он не своим голосом завопил:

– Это не она! Это… не может быть Ниной!!!

Сапог скользнул к отцу и с ненавистью сунул голову ему прямо под нос:

– Забирай ее. Наконец-то вы вместе.

В глазах у Данилыча помутнело, затем что-то с оглушительным хлопком взорвалось. Горестно вскрикнув, старик потерял сознание, провалившись в бездонно-осклизлый колодец вечности.

Сапог повертел головой, выискивая бутылочное горлышко. Поднял его, шагнул к лежащему без сознания Данилычу. Несколько секунд уголовник плавно водил острым концом по щетинисто-грубому, рано состарившемуся лицу отца.

– Нет, – шепнул он, выпрямляясь. – Я передумал. Оставлю тебя здесь, под замком.

После этого Сапог разбил «розочкой» лампочку, погрузив подвал в густую угольную тьму, быстро вылез наружу и захлопнул дверь, щелкнув массивным замком.

Одна дверь гаража была распахнута настежь, порывы ледяного ветра время от времени раскачивали ее, впуская внутрь серебристое облако снежинок. Ветер словно намеревался заглянуть к гости на жуткую вечеринку, но каждый раз передумывал.

Леха зачерпнул ладонью горсть снега и приложил ее к кровоточащему носу.

– Сапог, твой батя мудак, – сообщил он с мрачным видом, закидывая голову вверх. – Сломал мне нос.

– Он мне уже не батя, – отрезал Сапог, бросая в сторону «розочку». С отвращением взглянул на застывшего в позе эмбриона Керосина, который неподвижно лежал на боку, таращась остекленевшими глазами в никуда.

– Этот гребаный торчок обделался, – сказал Леха, проследив за взором Сапога. – Весь гараж провоняет, потом хлоркой не выведешь. Давай его на улицу выкинем?

– Нет. Он мне нужен утром для одного дела.

– Он все равно сдохнет ночью, – продолжал убеждать Леха приятеля. – Посмотри на него. Ему от силы осталось пару часов.

Сапог пнул Керосина в плечо, и тот что-то бессвязно промычал в ответ.

– Когда таким, как он, нужно ширнуться, он проживет намного дольше, – произнес Сапог. – Закрывай дверь и пошли.

Леха загремел воротами, запирая гараж на засов, и проследовал за уголовником.

В хибаре Сапог отыскал пакет с остатками провизии и выпивкой, распечатал бутылку водки, хлебнул прямо из горлышка, затем по очереди плеснул на руки. Потер между собой, понюхал, затем торопливо вытер об выцветшие джинсы. Ему казалось, что запах плесневелых волос мертвой женщины въелся намертво в его ладони.

Леха долго молчал, затем все-таки несмело подал голос:

– Сапог, ты что, замочил Данилыча?

Уголовник покачал головой.

– А что там было? Че за фишка? Или я что-то пропустил? – продолжал допытываться Леха, и Сапог недобро уставился на друга:

– Ты когда там был последний раз? Ну, внизу?

Молодой человек наморщил лоб, напрягая память.

– Эээ… Типа, не помню я. Это еще до твоей отсидки было, кажись. Да и чего там делать? Там, кроме крыс, ни хера нет ниче интересного. Я даже не знаю, где ты ключ нашел…

– Нашел, – процедил Сапог, снова прикладываясь к бутылке. Вся скудная закуска валялась на полу, затоптанная обувью, но голода никто из мужчин не испытывал. Его с готовностью заменил хлещущий через край адреналин – настолько быстро и непредсказуемо развивались события.

– Сапог, я тут вообще почти не бывал, как ты сел, – добавил Леха. Он взял протянутую приятелем бутылку и сделал глоток. Поперхнулся, рыгнул. Ноздреватые щеки в рытвинах стали цвета переваренной свеклы.

– Я тебе скажу, что там, – вдруг сказал Сапог. – Только одно условие.

Леха едва не отпрянул с испуга, увидев его сверлящие безжизненные глаза, словно два ржавых острия.

– Вякнешь кому – разрежу вдоль, как карася, – тихо сказал Сапог. – Веришь? Мне терять нечего.

Леха облизал вмиг пересохшие губы. Он почему-то представил себе бедную распотрошенную рыбу – вся в крови, слизи и ошметках внутренностей… Вроде уже ей кирдык, а все еще хвостом крутит и извивается, словно хочет обратно в свой пруд…

– Тогда пока не надо, – ответил он, чувствуя, что слышит свой сбивчивый и неуверенный голос будто бы со стороны.

Сапог улыбнулся, но глаза его оставались ржавыми наконечниками копий:

– Вот и хорошо. Всему свое время.

Наверху что-то скрипнуло, и они одновременно повернули головы.

«Девки», – шевельнулась у Сапога мысль, и он почувствовал странное ощущение в низу живота. Словно легкий весенний ветерок пробежал, вызывая сладкую истому. Где-то он слышал слюнявое выражение, мол, «бабочки по животу». Тогда он снисходительно усмехнулся, типа, что за бабские сопли?! Какие, на хрен, бабочки?!

Но сейчас, думая об этой юной соплячке наверху, Сапог был почти готов поверить в этих самых пресловутых бабочек, бестолково ползающих по пузу и хлопающих своими крыльями…

«Бабочки…» – мысленно повторил он, пытаясь воссоздать в сознании образ старшей девочки. Четкой картины не было, но уголовник был удовлетворен тем, что получилось – длинные темные волосы, румяные от мороза щеки и широко распахнутые глазища с длинными ресницами…

Неожиданно его приятные размышления прервало другое воспоминание, стрелой вонзившееся в затуманенный алкоголем мозг:

«Пайк. Кореш Чингиза, который скупает молодых девок…»

Да, так говорил Керосин, когда влудил себе дозу коаксила там, прямо из пепельницы.

«Девок можно продать… Целки подороже… деньги поделить…»

Сапог озабоченно почесал ухо.

Заработать на беспризорных соплячках, конечно, маза неплохая. Вот только стоит ли доверять Керосину?! Мало ли что может прийти в башку этому гниющему заживо нарику?!

– Слушай, Леха… слыхал, есть такой чел – Пайк? – обратился он к товарищу. Леха нахмурился, поджав губы:

– Лично не знаю. Но слухи хреновые.

– Керосин предложил толкнуть этих сосок Пайку. Мол, за непорченых хорошие бабки можно срубить.

– Не знаю, – с сомнением протянул Леха. – Пайк, судя по базарам, похлеще Чингиза будет. Если с Чингизом можно договориться, то Пайк полнейший отморозок. Он, типа, не режет своим должникам пальцы, как Чингиз. Кто Пайку дорожку перейдет, тот потом вообще исчезает. Как будто и не было чувака, в воздухе растворяется.

– А зачем нам ему дорогу переходить? – возразил Сапог. – Пускай Керосин свяжется с этим Пайком, а мы вроде не при делах. Девки-то, вон они где. А бабло себе заберем.

Он указал наверх, и губы Лехи, покрытые разводами подсыхающей крови, разъехались в глупой улыбке.

«А что, неплохая тема, – оживившись идеей, подумал Сапог. – Сначала покувыркаемся с девкой. Кайф словить можно, не тронув целку. А потом передать Пайку – в целости и сохранности… и впридачу ее сестру, эту мелкую козявку…»

– Не знаю, – продолжал сомневаться Леха. – Влезешь в это дело, Пайк потом от тебя не отстанет… начнет с тебя требовать новых, а ты что? Будешь баб возле школы караулить? Или из детского сада? Один раз прокатит, а потом тебя мужики поймают и четвертуют. Даже суда не дождешься…

– Леха, а старшенькая симпотная, да? – сменил тему Сапог, подмигнув другу. Он решил не спорить с приятелем. Ночь длинная, и, наигравшись с детдомовкой, он все равно попытается сделать по-своему… Главное, чтобы там Керосин в холодине ласты не склеил. Можно, конечно, его сюда приволочь, но тогда они от вони задохнутся…

– Да и сестра у нее тоже ниче, – внезапно сказал Леха, и Сапог потрясенно уставился на него:

– Ты что, про ту маленькую писюшку?

Леха отвел взгляд.

– У меня бабы года два не было, – глухо произнес он. – Здеся одни шалавы спидозные остались. Они за глоток портвейна на трассе минет делать будут, еще очередь выстроится… И вообще… Если, типа, вырубить свет или закрыть глаза… то какая разница?

Сапог ядовито ухмыльнулся, по достоинству оценив логику друга:

– Ага. Раз нет разницы, иди трахни Керосина. Выключи свет и вперед. Думаю, он даже ничего не почувствует.

Леха густо покраснел.

– Сравнил…

– Я был в правильной зоне! – чеканя каждое слово, рявкнул Сапог. – Там педофилов за яйца подвешивали и живьем на куски резали! Понял?!

– Ладно, Сапог, остынь… К тому же мы ведь щас на воле, верно? – резонно заметил Леха.

– Ладно. Давай наверх, поближе с ними познакомимся, – решил Сапог. – А там поглядим.

Они обменялись пьяными взглядами и одновременно засмеялись.

А после этого встали и начали подниматься наверх.

* * *

Не без труда найдя нужный дом, Ольга открыла покосившуюся калитку и подошла к заснеженному крыльцу. Лениво гавкнул пес из грубо сколоченной конуры. Высунув наружу нос, «сторож» недовольно фыркнул, словно предупреждая гостью о нежелательных последствиях, если она сию же минуту не уберется обратно, после чего вновь скрылся в конуре.

Окна в доме не горели, но Ольга все равно постучала в старую рассохшуюся дверь.

«Давай, Серега. Давай, горький пьяница. Последняя возможность», – мелькнула у нее мысль, пока она взволнованно прислушивалась, не раздадутся ли шаги в доме.

Ей удалось уговорить частника довезти ее до отдела полиции, но там наотрез отказались принимать заявление о пропаже сестер. Неповоротливо-сонный дежурный, дыша перегаром, известил, что: а) девочки наверняка просто где-то загулялись и, вероятно, именно в это время уже поднимаются по лестнице домой и б) Ольга вообще не вправе писать заявление, поскольку она им, по сути, никто.

Напоследок дежурный намекнул, что, если Ольга будет упорствовать и в срочном порядке не исчезнет, он упечет ее в «обезьянник» по административке… Как говорится, был бы человек – статья найдется.

Отчаявшись, Ольга выбежала из отделения. Обещавший ее дождаться водитель уехал, и пару километров ей пришлось идти вдоль трассы, пока над ней не сжалился какой-то пенсионер в разбитом «Москвиче». Он бесплатно подбросил Ольгу до Согры, и она вспомнила о Сергее, давнишнем приятеле ее покойного супруга. Когда-то он был успешным фермером, но после измены и последующего ухода жены крепко запил. И тем не менее в хозяйстве Сергея оставалась одна бесценная вещь – старый «УАЗ», на котором тот в свое время часто ездил рыбачить и охотиться.

Оставалось лишь надеяться, что автомобиль на ходу.

Она еще раз постучала, и пес глухо заворчал, на этот раз злобно-раздражающе.

«Какого черта мне не дают спать?» – мысленно перевела Ольга собачью реплику.

Наконец в глубине дома послышались шаркающие шаги.

– Кто там? – послышался за дверью сиплый прокуренный голос, и сердце женщины учащенно забилось.

– Сережа, это Ольга. Помнишь меня?

– Ну… время видала? – недовольно спросил хозяин дома, отпирая дверь. Перед Ольгой переминался с ноги на ногу сутулый мужчина лет пятидесяти с растрепанными волосами и худым осунувшимся лицом. На нем была засаленная майка с дырой на впалой груди и изжеванные матерчатые штаны в грязных разводах. Глубоко запавшие глаза напоминали тусклые медные пуговицы. От него разило смесью кисловатого пота, табака и нестираных носков.

– Мне нужна твоя машина, – сказала Ольга безо всяких предисловий. – Она на ходу?

– Ого… сразу быка за рога, – хмыкнул Сергей и почесал под мышкой. – Ну, на ходу. А тебе какой интерес?

Ольга молча сунула ему свой кошелек с белесыми обтрепавшимися краями.

– Там восемьсот рублей, это все, что у меня есть. Потом дам еще.

Сергей зевнул, демонстрируя почернелые зубы, никогда не видавшие дантиста.

– Потом – понятие мутное, – философски заметил он. – Отмазка, короче.

Ольга глубоко вздохнула.

– Мне очень нужна машина. Ты ведь меня сто лет знаешь, Сережа.

Мужчина флегматично кашлянул.

– Я все равно никуда не поеду с тобой. Признаюсь – за ужином флакон «беленькой» уговорил. Так что мне, Оль, с гайцами не с руки встречаться.

– Я умею водить, – нетерпеливо сказала Ольга. – И у меня есть водительские права!

У Сергея отвисла челюсть.

– А этот… как его… нужен ведь полис страховой, – шмыгнул он носом.

– Сережа, некогда. Умоляю тебя! С гаишниками, если что, постараюсь сама разобраться!

– Извини… Я думал, ты хочешь меня взять, как водилу… но тогда тут восьми сотен мало, – заявил Сергей, почесав под мышкой другой руки. – Тут штуки полторы надо… А то и две.

Глаза Ольги вспыхнули.

– Хорошо, – процедила она, вынимая из ушей золотые сережки. – На. Подарок к свадьбе от мужа. Они стоят как три твоих ведра с гайками. Сойдет?

Сергей поковырял в ухе и вытер скрюченный палец об майку, оставив на ней грязно-желтый мазок серы:

– Ведро не ведро, а приперлась посреди ночи ты ко мне, милая. А не к кому-то другому.

– Потому что у других легковушки, осел! – не выдержав, закричала Ольга, теряя остатки терпения. – Другие увязнут в снегу! Дашь машину или нет, гад?!

Сергей опешил от неожиданного напора женщины, моргнув.

– С ума сошла баба, – пробормотал он, торопливо пряча сережки в карман. – Ну, добро. Я за ключами.

Он скрылся в коридоре, появившись через минуту:

– Ты это… не думай, что я сука такая неблагодарная. Я тебе твои цацки верну, как ты машину обратно пригонишь. Мне твое добро ни к чему. Мы с твоим Володей знаешь как дружили… Так что тока ради него, Оля. Че случилось-то? Ладно, не хочешь, не говори. Пошли в гараж…

Обувшись в разбитые калоши, Сергей заковылял к каменной постройке за домом, и Ольга поспешила за ним.

* * *

– Марина, когда мы уйдем отсюда? – спросила Саша. Голос девочки звучал вяло и безучастно, словно она не особенно-то и хотела знать ответ на свой вопрос. Она лежала на матрасе, положив голову на колени сестры, при этом не выпуская из рук Тима. Рюкзаки девочек были аккуратно поставлены в угол.

– Скоро, Сашок. Скоро, – ответила Марина. Она старалась выглядеть бодрой и даже пробовала шутить, хотя прекрасно понимала, что все это хлипкая ширма для младшей сестренки. По той простой причине, что она не видела выхода из сложившейся ситуации, как она ни ломала голову.

Что с ними будет?!

В лучшем случае их отпустят. Зачем они этим мужчинам? Денег у них нет, украшений тоже, только телефон, которым впору орехи колоть…

Но когда отпустят? Через минуту? Час? Утром?

А если нет?!

– Я хочу пить, – разлепила губы Саша, поджимая под себя ноги.

– Я тоже, Сашок. Но ты же видишь – воды тут нет, – вздохнула Марина. – Ты взрослая девочка, и нам с тобой придется немного потерпеть. Надо просто не думать о воде. Давай вместе песенку споем? Какую ты хочешь?

– Никакую, – капризно ответила Саша. – Я хочу домой. Наши папа с мамой, наверное, волнуются. А нас тут плохие дяди держат! Почему нас дядя Боря не заберет отсюда?!

– Тише, родная. Дядя Боря наверняка нас уже ищет! Вместе с полицейскими.

– Полицейские нас спасут? И посадят в тюрьму этих плохих дядей, да? – с надеждой в голосе спросила Саша, и Марина кивнула.

Внезапно где-то внизу заскрипели ступени. Кто-то неторопливо поднимался наверх.

Саша вздрогнула и приподнялась, напоминая ошеломленного хомячка, которого внезапно разбудили:

– Марина, – зашептала девочка, меняясь в лице. – Они что, сюда идут?

Ее старшая сестра медлила, растерявшись.

А вдруг это тот старенький дядя, седой? Который заступался за них? Тогда он их выпустит, и они смогут сбежать из этого страшного места!

Смех раздался вновь, и у Марины внутри все оборвалось.

Нет.

Это другие. Те, двое.

«Как ты думаешь, зачем они сюда поднимаются? Уж, наверное, не ужином накормить. И тем более они не намереваются вас отпустить домой».

Секундное оцепенение слетело, как сорванный ветром осенний лист.

Едва отдавая отчет в собственных действиях, Марина вскочила с матраса и опрометью метнулась к двери, дрожащими пальцами закрыв ее на щеколду.

«Это не поможет», – прошелестел внутренний голос, и она попятилась назад, испуганно вертя по сторонам головой. Куда прятаться? Чем защищаться, если с ними захотят что-то сделать?!

Взор Марины упал на картонную коробку с крепежными изделиями, и она рухнула на колени, переворачивая ее вверх дном. Выбрала ржавый гвоздь и посмотрела на застывшую в ужасе сестру:

– Я не дам тебя никому обидеть. Поняла, Сашок?

Губы девочки мелко тряслись.

– Понимаю. Но я все равно боюсь, Марина, – прошептала она. – Они нас побьют?

За дверью что-то скрипнуло, потом ее резко дернули.

Ротик Саши превратился в большую букву «О», и она часто заморгала.

Кусая губы, Марина присела рядом, не зная, как успокоить сестру. Внутри все ходило ходуном, словно вместо сердца туда поместили громадный и неуклюжий маятник.

– Тук-тук! Откройте, прынцессы! – услышали девочки чей-то хриплый голос. – К вам приехали ваши прынцы!

Послышался визгливый смех второго мужчины, и пленницы инстинктивно прижались друг к другу. Саша жалобно всхлипывала, не выпуская из рук плюшевого ослика.

– Да-да, прынцы! – весело продолжал голос. – Прынцы в белых шортах на белых конях! Кони на улице, шорты в стирке, хе-хе…

– Они че там, заперлись? – послышался изумленный голос второго, и в дверь настойчиво постучали. Затем стукнули сильнее.

А потом последовал сильный удар. Хрустнула доска, но щеколда выдержала напор.

– Ма-ри-на, – всхлипнула Саша.

– Откройте, сучки! – взревел тот, что вещал про принцев, и за этим последовал новый удар. Один саморез, на котором держалась щеколда, вылетел.

Саша заплакала, буквально прилипнув к сестре.

Марина с огромным трудом отцепила ее. Если они будут сидеть вместе, их будет легче победить. Нужно не дать… не дать этим гадам зайти внутрь…

Она поднялась с матраса и на негнущихся ногах двинулась к двери. Руки она держала за спиной, в одной из них девочка судорожно сжимала гвоздь, их единственное оружие.

– Йо-хоу! – прогорланил кто-то, и третий удар, хрустнув, вышиб дверь, которая с сухим треском распахнулась настежь, будто разорванный рот.

Две призрачно-зыбкие тени, пошатываясь, медленно вошли в крохотное помещение, и Марина сразу ощутила исходивший от них запах пота и алкоголя. Пахло еще чем-то, и лишь спустя мгновение мозг девочки, словно принтер, выдал лист с одним-единственным словом:

Кровь.

Перекошенные от злобы, небритые физиономии этих двоих были перепачканы кровью, словно они только что пили ее стаканами.

А еще девочка уловила бешенство. Осязаемо-неистовое, тупое, остервенелое бешенство из-за того, что этим двоим попытались помешать зайти внутрь, оно буквально сочилось липким гноем из пор несвежей кожи пьяных мужчин, отравляя своим ядом все живое вокруг.

– Ты че, курва? – цедя слова, словно горячий воск, спросил Сапог. Спотыкаясь, он пошел прямо к Марине, вытянув руку с растопыренными пальцами, как если бы хотел взять девочку всю целиком, будто яблоко.

– Сюда. Сюда, я сказал! – гаркнул он, неуклюже пытаясь схватить ее за волосы.

Марина, бледная как мел, пригнула голову, уклоняясь от грязных пальцев. Подавшись вперед, она резко ткнула куда-то гвоздем, попав во что-то мягкое.

Уголовник взвыл от боли, отступив. Подняв левую руку на свет, льющийся от тусклой лампочки, он с изумлением таращился на красное пятнышко, расползающееся на старом свитере. Затем его взгляд переместился на подрагивающую худенькую руку девочки, которая все еще сжимала гвоздь.

– Сука, – хрипло выругался Сапог. – На кого культю подняла?!

– Она кусается, – хихикнул Леха. – Дикая кошечка!

Он развернулся к Саше. Выпучил глаза и, растянув указательными пальцами кончики рта, Леха вывалил наружу влажный язык, покрытый мутно-рыжеватым налетом.

Плач Саши перешел в истошный крик.

– Нет, – замотала головой Марина, но крепкая рука Сапога схватила ее за капюшон, рванув к себе. Гвоздь выпал из пальцев, и Марина вскрикнула. Сапог ухмыльнулся, стиснув ее плечо, и глаза девочки наполнились слезами. Даже через пуховик узловато-мозолистые пальцы с такой силой сдавливали кости и плоть, что она едва не теряла сознание от рвущей боли.

– Бу-бу-бу! – заворчал Леха, медленно шаркая к Саше. – Большой медведь сейчас заберет плохую девочку!

– Уйдите! – взвизгнула Марина и тут же рухнула на пол, сраженная размашисто-жесткой пощечиной Сапога.

Уголовник поднял гвоздь, удивленно цокнув языком.

Леха, попеременно рыча, хрюкая и кудахтая, ковылял к Саше. Девочка отползла к стенке, глядя на мужчину расширенными от беспредельного ужаса глазами. Страх настолько ее парализовал, что она даже перестала кричать, лишь прерывисто дышала, как загипнотизированная, глядя на приближающегося мужчину. Ослика она выставила вперед, зажмурившись. Семилетний ребенок, привыкший и полюбивший плюшевую игрушку, подсознательно надеялся на то, что она поможет даже в такую трудную минуту…

Марина подняла голову.

– Нет, – прошептала она. – Не троньте ее!

Сапог с легкостью поднял ее в воздух, словно она была куклой. Марина вяло отбрыкивалась, но он сжал ее с такой силой, что у девочки перехватило дыхание, и она закашлялась.

Леха встал на четвереньки перед оцепеневший Сашей и зарычал. Качнувшись, девочка завалилась на матрас, ее глаза закрылись.

– Мелкую не трогать, – хрипло приказал Сапог. Он опустил голову, с жадностью понюхав волосы Марины, затем стрельнул злым взором в Леху:

– И хватит ее пугать, придурок. Возьми ее с собой и жди меня внизу.

Недовольно фыркнув, Леха поднял Сашу и, перекинув на плечо, как набитый тряпками тюк, двинулся к выходу. Уши ослика плавно болтались в такт ходьбы – малышка продолжала сжимать Тима даже после потери сознания.

Оставшись с Мариной вдвоем, Сапог опустил брыкающуюся девочку на матрас. Затем сорвал с нее пуховик.

– Рыпнешься – кожу сниму, – тихо пообещал он, и Марина умолкла, тяжело дыша.

– Отпустите нас, – взмолилась она, видя, как Сапог стаскивает с себя свитер. – Мы… мы ведь вам ничего не сделали!

Сапог не ответил, лишь провел языком по губам. Глаза его затуманились, дыхание участилось. Он окинул мутным взором пространство комнатки, выдохнул облачко пара. Затем уставился на съежившуюся девочку.

– Леха! – заорал он, не сводя глаз с крошечных бугорков, выпячивающихся через ее серую водолазку.

– Че надо? – раздался голос его приятеля.

– Одеяло и обогреватель, быстро!

Отдав указание, Сапог сел, ласково погладив коленку пленницы:

– Будешь вести хорошо, я буду добр к тебе.

Громко топая ботинками, в каморку ввалился Леха.

– Ты похожа на Эллу. Я в нее был влюблен в школе, – шепотом проговорил Сапог, пока Леха, кряхтя, подключал обогреватель к розетке. – Любовь-морковь и все дела. Слыхала про такое?

Вскоре он ушел, и Сапог начал торопливо расстегивать ремень.

– Пожалуйста, – чуть слышно промолвила Марина. От боли в результате удара кружилась голова, немного подташнивало. – Пожалуйста… скажите ему… не трогайте ее… не трогайте сестру! делайте это со мной…

– Конечно, конечно, – проквакал Сапог, прыгая на одной ноге и пытаясь стянуть с себя грязные джинсы. – Конечно, дорогуша…

Когда он плюхнулся на матрас, пьяно засмеявшись, она зарыдала.

* * *

Разлепив глаза, Данилыч долго не мог сообразить, почему его окружает такая пронизывающе-ледяная тьма. Невыносимо трещала голова, казалось, в черепную коробку запустили голодных раков, которые, тихо шурша жестким хитином и шевеля усиками, медленно пожирали его утомленный мозг, отщипывая клешнями кусочек за кусочком.

«Нина».

Мысль возникла ниоткуда, словно молния рассекла внезапно почерневшее небо. Данилыч сел, осовело таращась по сторонам.

Его сын, Леонид… Бочка…

Пожилой мужчина резко дернулся, как если бы коснулся оголенного провода.

– Нет, – пробормотал он, с трудом поднимаясь. – Нет! Это все не по-настоящему!

Теперь он вспомнил все.

«Забирай ее. Наконец-то вы вместе».

Слова собственного сына, в исступлении размахивающего мертвой головой Нины, были похожи на толченое стекло, которое вместе с кипящим маслом вливали ему в уши.

«Жри свою шлюху…»

Данилыч поднял вверх руку, отыскивая лампочку в потолке. Наконец его заскорузлые пальцы наткнулись на замотанный изолентой провод с патроном. От самой лампочки остались жалкие огрызки. Видать, Леонид специально разбил, чтобы оставить его в темноте…

«Никакой он мне не Леонид и не сын, – с холодной яростью подумал Данилыч. – Он Сапог. Грязный, вонючий, дырявый Сапог. И я задушу тебя своими руками, мразь».

Пошарив по карманам, в штанах он обнаружил мобильник. Фонарик на телефоне давно не работал, и Данилычу пришлось довольствоваться блеклым мерцанием экрана допотопного «Сименса».

Добравшись до ступенек, он толкнул дверь и не особенно удивился, когда она не поддалась. Снаружи тихо лязгнул замок, и Данилыч угрюмо кивнул – он и так уже понял, что заперт.

Заперт в подвале вместе с отрубленной головой.

Только чьей?!

«Нина?!»

Данилыч глубоко вздохнул, с содроганием вспоминая безумное лицо сына, держащего прямо перед ним мумифицированную голову, покачивающуюся на растрепанных волосах.

Свет был настолько скуден, что Данилычу пришлось встать на четвереньки, чтобы хоть как-то разглядеть пол. Медленно, сантиметр за сантиметром он упорно полз по подвалу, тщательно освещая каждый уголок. Глубоко в душе он отдавал себе отчет, что не хотел бы испытать вновь то потрясение, когда Сапог, словно ужасный фокусник, вытащил из бочки высохшую голову. Но и сидеть сложа руки он не желал. Он не успокоится, пока не узнает… пока не узнает, кто это.

«Вдруг это другая женщина?!»

Голова вскоре нашлась, она лежала рядом с пустой канистрой из-под автомобильного масла, словно сдувшийся мяч. Трясущимися руками Данилыч взял в руки страшную находку и уселся на промерзший бетонный пол. Поднес телефон, освещая бледно-голубоватым пятном экрана жуткое лицо, застывшее в немом вопле. Темно-серая кожа потрескалась и висела клочьями, нос отсутствовал, в щеках рваные дыры, через которые виднелись зубы. Вон справа блеснули две золотые коронки… Данилыч почувствовал, как в глотке застрял сухой комок.

«Нина?!!»

Он потрясенно вглядывался в пустые глазницы. В одной из них в клочке паутины застрял мертвый паучок.

– Нина, – хрипло прошептал Данилыч, глядя на облезлый череп, на котором еще оставались лоскутья рыжеватых волос. Он так любил, когда жена расчесывала свои волосы – шикарные густые волосы, похожие на водопад из расплавленной меди…

– А я-то думал… бросила меня… убежала, забрав деньги…

Из глаз закапали слезы, но старик не вытирал их, и едкие капли падали прямо на усохшую голову.

Так он просидел минут двадцать, пока конечности не затекли, а ягодицы не онемели от пола, источавшего могильно-жгучий холод.

С трудом передвигая ватные ноги, Данилыч заковылял к бочке.

– Я убью тебя, Сапог, – шептали его побелевшие губы. – Убью, проклятый недоносок… Не сын ты мне больше…

Вот и дождевая бочка. Высокая, потемневшая, в глубоких вмятинах, эдакий уродливый футляр, хранящий в себе страшный секрет.

Данилыч остановился возле бочки, чувствуя, что ком в глотке растет, распирая шею, грозясь вот-вот взорваться кровавыми ошметками вен и артерий.

– Я не могу, – прошелестел он.

Он хотел уйти.

Уйти и сесть возле люка, ведущего на волю, покорно ожидая, когда, наконец Сапог соизволит выпустить его наружу, но какая-то неизъяснимая сила, о существовании которой его разум даже не догадывался, отказалась повиноваться командам мозга, и он остался.

Наклонившись, он сунул руку и, нащупав что-то твердое и черствое, медленно вытащил наружу.

Ступня. Мертвые ногти почернели и отслоились, кожа усохла, затвердела и сморщилась, став похожей на пыльный чернослив.

Данилыч аккуратно положил ступню на пол и вновь склонился над бочкой. С каменным лицом он вынимал все новые и новые части разрубленного тела – лодыжку, предплечье, часть ягодиц, кисть… Неожиданно его рука извлекла дохлую крысу. Облезлый хвостик скручен спиралькой, лапки беспомощно поджаты, словно грызун отчаянно противился своей участи.

Когда рука переставала дотягиваться, Данилыч, не меняя выражения лица, опрокинул бочку, ударив ее несколько раз ногой – за зиму она прочно примерзла к полу.

Вытряхнув остатки расчлененного трупа, старик несколько секунд непонимающе смотрел на фрагменты тела. Выбрав предплечье, Данилыч, превозмогая страх, внимательно осмотрел засохшую культю. Несмотря на потемневшую кожу и гнилостные изменения, на локте он смог разглядеть крупное родимое пятно. Стиснув зубы, старик вспомнил, как стеснялась этого пятна Нина, предпочитая носить одежду с длинным рукавом… И если до этого еще были хоть какие-то сомнения, то теперь они рассеялись, как прах из разбитой кладбищенской урны.

– Что же тут произошло? – чуть слышно вымолвил он. Слезы отчаяния душили его, выворачивали нутро наизнанку. – Что же эта нелюдь сделала с тобой?!

Он поднял кисть со скрюченными пальцами и в безумном порыве поцеловал мертвую плоть.

– Что тут произошло?!! – с надрывом закричал Данилыч, глядя в потолок безумным взглядом. – За что ты разрезал на куски мою жену?!! Твою вторую мать?!! ЗА ЧТО?!!!

* * *

– А теперь самое время покурить, – с серьезным видом объявил Сапог. Он глянул на неподвижно лежащую девочку. Волосы спутались и полностью закрыли ее лицо.

– Ты куришь, прынцесса? – спросил бывший зэк, толкнув Марину локтем.

Она не шевельнулась, и он, нахмурившись, грубым движением перевернул ее на спину. Немытая мозолистая ладонь тяжело плюхнулась на нежную, еще не сформировавшуюся девичью грудь. Сердечко колотилось прерывистыми всполохами, словно тлеющие угли, обдуваемые ветром. Дыхание с тихим свистом вырывалось сквозь разбитые губы.

– Ничего, – успокаивающе сказал Сапог. – По первому разу так всегда бывает. Ты теперь опытная. А щас поспи, детка.

Недовольно сопя, он медленно выбрался из «постели», глянув на кровяные кляксы, пропитавшие матрас.

«Нда. Теперь ты стоишь гораздо дешевле», – недовольно подумал он, вспомнив слова Керосина о разнице между «целомудренным» и «бэушным» товаром. Ну да ладно, кто теперь виноват? Не сдержался он. Сколько времени за решеткой без бабы?!

– А вот из-за твоего гребаного гвоздя я могу подцепить какую-нибудь заразу, – сообщил Сапог в прохладную пустоту. Обогреватель работал на полную катушку, но все равно его мощности не хватало, чтобы согреть комнату.

Внизу послышался всхлип, и Сапог, быстро одевшись, стал спускаться вниз.

Леха сидел на тахте, удерживая Сашу на коленях. На девочке была лишь маечка и трусики. Склонив голову, она мелко дрожала, не выпуская из рук Тима.

– Я же сказал тебе, мелкую не трогать, – раздраженно сказал Сапог, отхлебывая газировки из пластиковой бутылки.

Леха с обидой уставился на друга.

– А я ничего не делал, – злым и скрипучим голосом ответил он. – Правда, Сашенька? Ее Саша зовут. Я ей сказку рассказывал, про Бармалея.

– Не трогал? – усмехнулся Сапог. – А почему она у тебя раздета?

– Ей было жарко. Я ее спать собирался укладывать, – не моргнув, ответил Леха.

Саша подняла голову. Сквозь каштановые волосы на Сапога смотрели блестящие глаза, распахнутые в непередаваемом ужасе. Опухшее личико девочки было мокрым от слез.

– Где моя сестра? – прошептала она. – Где Марина?

– С ней все в порядке, – мягко ответил Сапог. Он поднял с пола недопитую бутылку водки, отпил прямо из горлышка, поморщился, запил газировкой.

– Я хочу домой, – дрожащим голосом проговорила Саша. – К дяде Боре… к папе… Позовите Марину!

– Данилыч сука, – сообщил Сапог, гулко ставя газировку на пол. Казалось, он даже не слышал девочку. – Разбил, падла, фуфырь с самогоном! Там еще до утра бы хватило!

Он вызывающе посмотрел на Леху, который продолжал сидеть с девочкой на коленях.

– Поставь ее на пол! – крикнул уголовник, и тот с неохотой выполнил указание.

Саша попятилась назад, ступая босыми ножками прямо по загаженному полу, сплошь в окурках и осколках стекла. Ойкнула, когда угодила пяткой на донышко разбитой бутылки.

– Иди наверх, – скомандовал Сапог, однако после этих слов глаза Лехи неожиданно полыхнули злобой.

– А че ты тут раскомандовался?! – хрипло заговорил он. – Я тя, конечно, уважаю, Сапог, но и ты, типа, не борзей! Я тебе не шестерка, понял?

Сапог уселся рядом с приятелем, положив на его плечо руку.

– Бунтуем? – вкрадчиво поинтересовался он, и Леха отвел взгляд.

– Топай наверх, – бескомпромиссным тоном произнес бывший зэк. Смягчившись, он прибавил:

– Для тебя там еще кое-что осталось.

Леха продолжал сидеть словно контуженный, зато Саша, словно очнувшись от обволакивающе-липкого гипноза, медленно двинулась к лестнице. После каждого шага на грязном полу оставались красные пятнышки крови.

– Эй, козявка, а ты куда?! – рявкнул Сапог, и девочка растерянно остановилась.

– К Марине, – пролепетала она.

– Она спит. А ты будешь спать со мной, – решил Сапог.

Саша замотала головой.

– Я тебе ничего не сделаю. Что я, зверь какой-нибудь? – произнес уголовник, изображая на отекшем от алкоголя лице искреннее удивление.

Леха прыснул от смеха.

– Хер ли ты ржешь? – вскипел Сапог. – Вали наверх, пока я не передумал!

Покачиваясь, Леха поднялся с продавленной тахты.

– Дядя Боря вас накажет, – тихо проговорила Саша, убирая с лица волосы. – Он сильный. И он любит нас.

– Дядя Боря? – удивился Сапог. – Наверное, это очень крутой перец, дядя Боря. Вроде дяди Степы – милиционера, да?

– Да. Это мой новый папа, – подтвердила Саша, и бывший зэк был потрясен, услышав, какая непреклонная уверенность сквозила в голосе этой малявки. Малявки, стоящей босиком на осколках стекла, на которой были лишь трусики и легкая маечка с изображением какого-то идиотского пухлого кота. Теперь она смотрела ему прямо в лицо, грозно и решительно.

– Он приедет с полицейскими. И вас посадят в тюрьму, – сказала Саша.

– Ой, баюс-баюс, – зевнул Сапог, демонстративно почесав себе промежность. – Я уже обкакался от страха. Иди сюда. Теперь я буду рассказывать тебе сказки.

– Не пойду. Вы плохие. Я пойду к Марине!

Нахмурившись, Сапог поднялся и резким движением вырвал ослика их рук девочки. Ухмыльнулся, видя, как мгновенно преобразилось лицо ребенка. Губки Саши скривились, глаза наполнились слезами.

«Как панцирь снял с черепашки», – мелькнула у Сапога мысль.

– Отдай! – попросила Саша и заплакала. Она протянула руки к Тиму, которого держал в воздухе Сапог, дразня девочку.

– Ложись со мной. Я обещаю, что ничего не сделаю, – хрипло сказал бывший зэк.

– Отдай. Отдай Тима, он не твой! – заливаясь слезами, умоляла Саша.

Сапог чуть опустил руку, и ей удалось схватить ослика за уши. Она потянула Тима к себе, но Сапог неожиданно подался вперед и, вцепившись в майку Саши, потянул ее на себя. Треснула материя, и девочка завизжала, внезапно впившись зубами в пальцы мужчины.

– Млять! – завопил Сапог, с силой оттолкнув Сашу. Та отлетела к перевернутой кабельной катушке, словно теннисный мячик, и упала на пол, гулко стукнувшись затылком об пол.

– Сучка! – сплюнул Сапог, осматривая ссадину на среднем пальце. – Одна гвоздями ковыряется, вторую на цепь пора сажать – как у бульдога хватка!

Он лизнул царапину, нагнулся, поднял бутылку водки, припал к горлышку.

«Первый день на свободе, мать так растак, – подумал Сапог, пьяно оглядываясь по сторонам. – Отец в подвале с запчастями от мачехи… Обосранный Керосин в гараже ловит новый приход… Наверху сочная девка… и эта козявка за пальцы кусает! Вот это я понимаю, отрыв по полной!»

Его неожиданно охватило чувство изнуренности и безграничной опустошенности. Пожалуй, пора на боковую. Первая ночь на воле, едрить-колотить, а сил продолжать гужбан уже просто не оставалось.

Усталый взгляд уголовника, блуждая по убогой хибаре, остановился на теле девочки, продолжающей неподвижно лежать на полу.

Сапог сдвинул брови, наклонился, перевернув ее на живот. Под лопаткой Саши торчал бутылочный осколок. Подцепив его желтыми ногтями, Сапог вырвал его, как гнилой зуб. На маечке стала расцветать багровая роза. Из левого уха бесчувственной девочки тоже вытекала тоненькая струйка крови, но мужчина этого не заметил.

– Ладно, – просипел бывший зэк. – Я знаю, что ты притворяешься. Короче… Я… я не зверь. Хочешь спать здесь, спи, малявка. Я хотел тебя просто согреть, дуреха.

Он взял пропахший плесенью и мышами ветхий плед и швырнул его в сторону Саши.

Затем скинул грязные казаки и прямо в одежде свалился на тахту. Через минуту Сапог уже громко храпел.

Саша пришла в себя через несколько минут. Голова стреляла злой, обжигающей болью, причину которой она никак не могла понять. Болела также и спина, словно там застрял острый крючок.

Перед глазами пульсировало всего несколько образов – Тим, Марина и… дядя Боря.

Сильный дядя Боря. Который так полюбил их и приехал забрать их к себе, в новую семью. Почему же он так долго не едет? Почему он не придет и не накажет этих отвратительных дядей?!!

Девочка попыталась подняться на ноги, но как только она встала на колени, ее охватило такое тошнотворное головокружение, что она без сил легла обратно на грязный пол.

Тим, Марина, дядя Боря.

Тускнеющий взгляд выхватил ослика, валяющегося рядом с заляпанной горчицей пластиковой тарелкой, к которой, матово блестя, прилип кусочек сала.

– Тим, – прошептала Саша, начиная медленно ползти к любимой игрушке. – Тим, не плачь. Я иду к тебе. Мы с тобой друзья навсегда.

Почему-то каждое движение вызывало ошеломляюще-острую боль во всем теле, особенно в голове, но малышка упрямо ползла вперед, прямо по битым стеклам и засохшей слякоти, оставленной обувью мужчин.

Наконец ее пальчики коснулись мягкой поверхности мордочки ослика. На губах Саши заиграла слабая улыбка, по телу плавно разлилась блаженная теплота.

«С Тимом мы сильные, – подумала Саша, прижимая ослика к себе. – Теперь я найду Марину, и мы убежим отсюда».

Наверху раздался сдавленный плач, и Саша встрепенулась.

Марина.

Она перевернулась и, помогая себе ногами и руками, поползла к лестнице.

Нужно помочь ей.

Обязательно. Ведь они сестры и любят друг друга.

Когда рука Саши коснулась первой ступеньки, ее сознание вновь провалилось в темную пустоту. Она застыла на полу, вытянув ноги и крепко обняв Тима.

* * *

Борис вышел из ванны, неся с собой аккуратно сложенную одежду.

– Телевизор не работает, – фыркнула Елена, с раздражением швырнув на журнальный столик затертый пульт. – Не гостиница, а тараканья забегаловка!

– А ты напрямую пробовала? – спросил Борис, клацнув кнопкой под экраном телевизора, на котором мгновенно вспыхнула реклама крема от морщин.

– Молодец, – без тени улыбки сказала Елена. – Ты настоящий мужчина. Я в душ.

После рекламы начался какой-то детективный сериал, и Борис устало сел на расстеленную кровать. Отель и в самом деле был средней паршивости, но условия комфортабельности волновали мужчину сейчас в самую последнюю очередь.

Девочки.

Где они?!

«Вернулись ли они, наконец, домой?!»

Борис потянулся за смартфоном и, помедлив, набрал номер Марии. Он терпеливо слушал нескончаемо-монотонные гудки, пока вежливый голос не сообщил, что абонент не отвечает.

Борис взглянул на часы.

23:50.

Ясен пень, все спят давно. Особенно этот колдырь дядя Паша, который успел насвинячиться еще днем, как только Уваровы приехали к ним…

Он открыл коробку с грибной пиццей, которую они купили по дороге. Откусил кусочек от пестрого треугольника, который уже давно остыл, вяло пожевал.

Странно, но аппетита не было.

«Не блосай нас».

Борис непроизвольно зажмурился, услышав в мозгу голос Димы, младшего брата девочек. Серьезный голос, голос ребенка, успевшего в своей короткой жизни испытать предательство, фальшь и обман.

Вода в ванной прекратила литься, и через минуту в комнату, закручивая полотенцем волосы, вошла Елена. Скользнув взглядом по смартфону мужа, который тот все еще держал в руках, она полюбопытствовала:

– Ты больше не звонил им?

Борис устало откинулся на подушку, заложив руки за голову:

– Никто не отвечает.

Елена присела рядом, внимательно рассматривая ногти на руке.

– Мне почему-то кажется, что они уже давно пришли домой и легли спать. Мария им наверняка сказала, как мы все перенервничали… Утром позвоним и…

Их взгляды пересеклись, словно две рапиры, высекая искры.

«И что? – с неприязнью подумал Борис. – Ты скажешь, что мы передумали и решили взять в семью других детей?! Или переложишь эту миссию на меня?!»

– Мы заедем к ним, – сказала Елена, словно читая мысли супруга. – Хорошо? Мы обязательно заедем и узнаем, как у них дела. Тебя это устроит?

Борис ничего не ответил.

Он вдруг подумал об ослике. О плюшевом ослике, о котором на прошлой встрече просила его Саша, средняя сестренка.

«У меня уже есть Тим, – как-то сказала она. – Но ему иногда бывает скучно. Ты сможешь подарить ему друга? Или подружку? Он ведь не очень дорого стоит, дядя Боря?»

И дядя Боря, то есть Борис Сергеевич, торопливо кивал, уверяя девочку, что, конечно, он подарит Тиму приятеля (или даже подружку), только пусть она подождет немного до следующей встречи…

Он искоса посмотрел на жену, которая с сосредоточенным видом размещала на личных страницах социальных сетей фотографии с двойняшками. На лице Елены играла мечтательная улыбка.

– Не слишком ты торопишься? – тихо спросил Борис. Встав с постели, он выключил телевизор. – Может, эти дети не захотят к нам.

Супруга окинула его долгим оценивающим взглядом.

«Только мой муж может сморозить такую глупость», – прочитал по ее глазам Борис.

Вслух же она сказала заметно похолодевшим тоном:

– Если ты не уверен в собственных силах – так и скажи.

– Я просто…

– До этого они хотели к нам, – не дала Елена договорить супругу. Выключив гаджет, она положила его на тумбочку. – Я надеюсь, в этом вопросе у нас будет единое мнение?

Борис не проронил и слова, и Елена с удовлетворением кивнула:

– Давай спать.

Он послушно выключил свет и забрался под одеяло.

«Я обязательно привезу Сашке еще одного ослика, – подумал мужчина, перед тем как провалиться в сон. – И старшей… подарю мобильник… И Диме… нового робота…»

Укрытый теплым одеялом, убаюканный мыслями о подарках сиротам, Борис быстро уснул.

* * *

Керосин, не мигая, разглядывал гараж, жадным взглядом ощупывая каждую трещинку, каждый катышек пыли, каждый клочок липкой паутины, лохмотьями свисающей с потолка, щели которого были неряшливо замазаны монтажной пеной. На костлявом бледно-желтом лице наркомана, покрытом коркой засохшей крови, застыло выражение завороженного потрясения. Он напоминал слепого человека, которому только что вернули зрение, сняли с глаз повязку и бесцеремонно вытолкнули в мир – крикливо-звенящий, суетливый, ослепительно вспыхивающий неоновыми огнями…

Он облизал языком потрескавшиеся губы, наткнувшись на прилипший зуб, чуть ранее выбитый Сапогом. Подтолкнув его языком, Керосин сорвал кровяную корочку, на которой держался зуб, и выплюнул его на пол.

– Вот это вмололся, – с трудом ворочая языком, проговорил он зачарованно.

Что это, сон? Или затянувшийся приход?!

Бесчисленные коробочки и баночки, нестройными рядами стоявшие на полке, неожиданно начали бледнеть, стремительно теряя краски, пока не стали полностью прозрачными, как чистейший хрусталь. Хранящиеся внутри болтики-гаечки-шплинты-саморезы-шурупы – все это медленно и лениво шевелилось, перекатывалось и подрагивало, словно горки кишащих опарышей, источая при этом розоватое свечение. Затем на прозрачной поверхности емкостей с внезапно ожившими крепежными изделиями проступила бледная паутина, постепенно наливаясь ярко-алым цветом, со стороны напоминая кровеносную систему.

Наконец один из контейнеров полностью окрасился влажно-красным цветом, после чего с сочным чавканьем лопнул, как раздувшаяся от крови пиявка.

Чмак!

Клейкие, блестящие алым кляксы забрызгали стену и часть потолка.

Керосин зажмурился, а когда вновь разлепил воспаленные глаза, взорвалась коробка с гвоздями. Потом банка с гайками и шайбами.

Чпык! Шмак! Хлюп!

Наркоман ошарашенно моргал глазами, буквально кожей лица ощущая брызгающие на кожу теплые клочья крови и плоти.

– Сапог! – хрипло позвал он.

В гараже внезапно стало темно, и до его слуха донеслось, как где-то под ним, внизу что-то тонко хрустнуло. Будто ребенок надкусил вафельное пирожное.

Тяжело дыша, Керосин попытался приподняться, в благоговейном страхе глядя, как с оглушительным треском буквально взорвались дверцы подвала. Щепки разлетелись свистящей шрапнелью, одна из которых рассекла ему щеку.

С каждой октавой нарастал странный гул, заунывно-обреченный, предрекая беду.

– Нет, – прошептал Керосин, глядя, как прямо из подвала медленно, словно возникающий из воды мистический остров, выползает громадная, заросшая мхом ветряная мельница. Натужно заскрежетали жернова, с мерзким раздражающим скрипом закрутились старые лопасти, и, глянув внимательней, Керосин едва сдержался от вопля: на каждой из них болтался разлагающийся труп.

Мельница, словно живая, вылезла из подвала, раскрошив при этом бетонный пол, и начала медленно приближаться к Керосину, извивающемуся от ужаса, словно червь на раскаленной сковороде.

– Нет… нет, нет, – лепетал наркоман, мотая головой, как если бы от этих действий мельница убралась бы обратно в подвал.

Остро чувствовалась трупная вонь, смердящими волнами исходившая от кружащих в воздухе мертвецов. Мелькали оскаленные зубы, безжизненные глазницы и белеющие кости, пробивавшиеся сквозь гнилую плоть. Над верхушкой жуткой мельницы гудело темное облако мясных мух.

– НЕТ! – завизжал Керосин, брызгая слюной вперемешку с кровью, когда до его ошалевшего от ужаса сознания дошло, что он знает мертвецов, подвешенных на крылья этой чудовищной мельницы. Вон Сапог… один казак с его ноги слетел, обнажая гнилую стопу, ребра торчали, как сломанные зубья всеми забытой расчески. Вон Леха, с содранным лицом и болтающимися кишками, на блестящей слизью петле примостилась летучая мышь…

Вон Чингиз, с распухшей темно-зеленой физиономией утопленника и своей неизменной ледяной ухмылкой: «Когда должок вернешь, Керосин?!»

А это… это его немощная лежачая мать… Лошадиные зубы выпирают, словно челюсть вот-вот вырвется из пазов и, клацая желтыми клыками, вцепится ему в горло. Дряблые морщинистые груди смешно болтались, словно два темных мешочка с сушеным дерьмом, а черные скрюченные руки тянулись к нему.

Послышался звук сминаемой фольги, затем что-то глухо щелкнуло, и трупы неожиданно вспыхнули ослепляюще-желтым пламенем. В воздухе поплыла тошнотворная вонь пожираемых огнем мертвецов.

Керосин закусил разбитую губу, потекла свежая кровь.

«Я ничего этого не вижу… это глюк! Глюк!!!»

Не желая больше видеть этот безумно-зубодробильный кошмар, наркоман сомкнул веки и, кряхтя, принялся переворачиваться. Наконец с неимоверным трудом ему удалось переместиться на живот, и он разлепил глаза.

Кровь все еще капала из прокушенной губы и он, оцепенев, глядел, как каждая капля, шлепнувшись на промозглый пол, тут же материализовывалась в него самого, только крошечного, размером, не превышающим ногтя с мизинца. Вскочив на ноги, малюсенькая копия наркомана, кривляясь, показывала настоящему Керосину свой кукольный язычок, надувала щеки и, пискляво хихикая, улепетывала прочь.

– П… ц, – выдавил наркоман, слизывая языком кровь.

Десятки лилипутских Керосинов, визгливо вереща, торопливо разбегались по гаражу, как тараканы, спину нестерпимо обжигало от колыхающихся позади горящих трупов, и он…

…пришел в себя, пытаясь унять хрипло-клокочущее дыхание.

Его вырвало желчью, прямо на впалую грудь, ходившую ходуном. Зловонная жижа поползла по небритому подбородку, но Керосин даже не обратил на это внимание.

«Сон, сон, сон», – безостановочно стучалось в его набухшей голове.

Никаких оживших гаек с болтами, никаких, мать его, гребаных мельниц с полыхающими трупами, никаких карликов-Керосинов, трансформирующихся из его собственной крови… И это, черт подери, хорошо.

Так. Теперь пора освобождаться, не хрен тут валяться.

Керосин подергал онемевшие руки за спиной. Ту, что с незаживающей дырой до кости, он перестал чувствовать уже давно и просто старался не думать о ней, заматывая расползающуюся гниль тряпкой. Но его пугало, что он почти не ощущал свою здоровую руку ниже локтя.

Наконец ему удалось сесть, прислонившись к ледяной стене.

Его нещадно колотило, казалось, все тело Керосина растаскивают крючьями, как во времена инквизиции, на лбу выступили крупные капли пота.

«Пайк».

Эта затаенная мысль тускло блеснула в его истощенно-мутном мозгу, словно умирающая звезда в небе перед страшной бурей.

Да.

Если кто его и спасет, то это Пайк.

Он уже как-то обращался к нему. Они с приятелем «толкнули» ему за пятнадцать кусков какую-то бухую школьницу, которую дружки выкинули из машины на прошлый Новый год. Она была пьяная вусмерть, у нее была сломана рука, и она не была целкой, что серьезно повлияло на цену, но сейчас-то ситуация совсем другая! Даже там, в сарае, Керосин отлично разглядел тех двух цыпочек. И где их только нашли Сапог с Лехой?! Впрочем, это уже не имеет значения.

Главное, они еще здесь, и скорее всего обе «невскрытые». Ну, мелкая уж точно…

Блекло-водянистый взгляд Керосина выхватил из пространства бутылочное горлышко, то самое, что оставил Сапог. Края острой кромки «розочки» мерцали, словно подсвеченные изнутри кусочки слюды.

Подволакивая ноги, наркоман пополз вперед. Оказавшись рядом с бутылочным огрызком, он перевернулся, улегшись на горлышко прямо спиной, с удовлетворением услышав тихий хруст стекла.

– Я все равно отдам вас Пайку, – прокаркал Керосин и энергично заелозил по грязному полу, преисполненный твердым намерением перерезать изоленту. Жалящие края «розочки» тут же вспороли кожу на пальцах и ладонях, но Керосин этого даже не почувствовал.

В его затуманенном сознании, мрачном и стылом, словно заброшенная шахта, как луч маяка, вспыхивало лишь одно:

Пайк.

Пайк.

ПАЙК.

Хрен с ним, что Пайк выкупает девок не только для того, чтобы подложить их под богатых мажоров. Да, Керосину доводилось слышать, что особо капризные клиенты приобретают юных соплячек не только с целью сексуальных утех. Некоторые извращенцы любят забавляться с девками в пыточной, отрезая от них пальчик за пальчиком. А кто-то даже шепнул ему, что в этой специфической индустрии особо ценятся новорожденные, так как на них есть тоже своеобразный и довольно узкий круг покупателей – людоеды…

Но все это Керосина не касается.

Ему без разницы, будет Пайк с этими сосками на фортепиано играть, или же он скормит их так называемым «гурманам» человеческой плоти…

Главное – за них дают бабки, и неплохие.

Так что теперь от него требуется одно – срезать с себя эту чертову изоленту, а там…

А там Главный Раскумаренно-Винтовой Бог, или Покровитель всех торчков, ему в помощь.

* * *

Этой ночью Сапог впервые увидел кошмар. Кошмар, связанный с событиями трехлетней давности, когда он был здесь вместе со своим неразлучным приятелем Гришей, более известным по прозвищу Шмель…

Ему снилось, что он в своем родном доме и ему всего восемь лет. Весна уступила долгожданному лету, и теплый солнечный лучик игриво пробивается сквозь щель в занавесках. На столе дымятся ароматные оладьи, в стеклянной вазочке нежится душисто-золотистый майский мед, отец, улыбаясь, несет пузатый самовар. После обеда они пойдут на рыбалку, а вечером будут варить раков, которых вчера привез родной брат Нины. Жизнь прекрасна!

«А где же Нина?» – разливая кипяток по чашкам, интересуется отец, и Леня, сделав озабоченное лицо, отвечает, что тетя Нина ушла за молоком в сарай.

«Ну, позови маму», – просит отец.

Леня хочет возразить, что тетя Нина ему вовсе не мама, потому что его настоящая мама давно умерла. И хотя тетя Нина вполне неплохо к нему относится, он никогда не будет считать ее своей мамой…

Но все эти слова остаются в голове Лени.

Подпрыгивая, он идет в сарай, напевая какую-то веселую песенку. Идет, не замечая, как быстро вытягиваются его конечности, как ширятся плечи и грудная клетка, как грубеет голос и кожа, покрываясь на подбородке жесткой щетиной, как наливается мышцами поразительно быстро растущее тело…

У сарая останавливается высокий двадцатичетырехлетний молодой человек с холодными недоверчивыми глазами и кривой усмешкой на тонких губах.

Сапог открывает скрипучую дверь, слыша отрывисто-чавкающие удары. В сарае прохладные сумерки – единственная, болтающаяся на проводе лампочка светит едва-едва.

Перед Сапогом крупный мужчина, склонившийся над старой чугунной ванной. В его руке громадный топор, лезвие которого густо забрызгано кровью.

«Вот и все», – хрипло шепчет мужчина, оборачиваясь, и Сапог узнает в нем Шмеля.

«Ты закончил?» – с надеждой спрашивает Сапог, и тот кивает, вытирая со лба мешанину из пота и крови.

«У суки твердые кости», – усмехается Шмель, вытирая пот со лба.

Сгорая от нетерпения, Сапог устремляется вперед, чтобы убедиться в правоте товарища, и замирает. Ванна заполнена свеженарубленными кусками тела его мачехи, тети Нины. Воздух пронизан резким металлическим привкусом крови, которая повсюду – на полу, на стене, на потолке, на Шмеле, и почему-то даже на нем…

«Я специально оставил передок, – говорит Шмель, заговорщически подмигивая Сапогу. – Позабавимся? Пока она теплая».

Сапог моргает, отстраняясь – он видит, как шевелится отсеченная рука женщины. Пальцы судорожно сжимаются и разжимаются, рука нетерпеливо елозит, как выброшенная на берег рыба.

«Ты ее не убил», – шепчет Сапог, белея как снег.

Отрубленная голова Нины, мягко перекатившись с залитых кровью ягодиц, внезапно открывает глаза. Пухлые губы изгибаются в тупой ухмылке, перемазанные кровью волосы напоминают влажную паклю.

«Как это – не убил?» – озадаченно спрашивает Шмель, и Сапог вырывает у него топор.

«Привет, сынок», – квакающим голосом произносит Нина, и Сапог с воплем ударяет топором по груде изрубленной плоти. Хихикнув, голова откатывается прочь, словно гротескный Колобок, продолжая ухмыляться. Между тем начинают двигаться другие части тела, будто оторванные лапки какого-то здоровенного насекомого. Изгибаются ноги, шевелятся пальцы на ступнях, вздрагивают окровавленные груди, даже перламутрово-розовые внутренности, поблескивая слизью, ритмично пульсируют, словно сердце.

Сапог слышит скрипучий смех и медленно оборачивается. Вместо Шмеля на него с нескрываемой ненавистью смотрит отец.

«Зачем ты убил ее?» – хрипит он. Взяв за волосы голову Нины, Данилыч вытягивает руку вперед. Выдувая кровяные пузыри, голова глупо хлопает глазами, словно кукла с заевшим механизмом, из среза криво срубленного позвоночника капает мутный кисель.

«Ты убил свою вторую мать», – подводит итог Данилыч, размахивая жуткой головой. Горячие капли крови веером летят по всему сараю – от пола до потолка, пятная лампочку, отчего все помещение становится темно-красным, почти багровым.

«Не промахнись, любимый! – визжит Нина, и голос наполнен необузданно-злобным весельем. – Убей его!»

…Сапог сел, хватая ртом спертый воздух, словно пойманная на крючок рыба. Рваные лоскутья ночного кошмара с тихим шорохом уползали в долину снов, оставив его самого сидеть на продавленной тахте в реальном мире, сидеть, глубоко дыша и невидяще озираясь по сторонам.

Он спустил ноги в заскорузлых носках, нащупывая казаки. Обувшись, Сапог поднял с пола бутылку. На дне еще оставалось немного, и он резким движением опрокинул остатки водки в пересохшую глотку.

Закашлялся, вытирая выступившие на глазах слезы, затем непроизвольно повернулся к Саше. Девочка лежала в другом конце комнаты, почти у самых ступенек, ведущих на второй этаж.

Принятый алкоголь взбодрил, мгновенно вернув уголовника в прежнее состояние.

Спотыкаясь, Сапог подошел к Саше. Наклонился, погладив бархатистую кожу живота девочки. Пятно крови на ее худенькой спине расползлось, став похожим на большую неуклюжую гвоздику.

– Сама виновата, – сварливо сказал уголовник. Он хотел вырвать плюшевого ослика из рук девочки, но ее цепкие пальчики так крепко сжимали игрушку, что после бесплодных попыток Сапог оставил свою затею.

Хрен с ней.

«Интересно, как там Данилыч? Да и Керосина неплохо было бы проведать», – подумалось ему.

Шаркая, словно старик, Сапог направился в гараж, включив свет.

Керосин валялся прямо на бетонном полу, и, глядя на его загаженное, измочаленное костлявое тело, Сапог почувствовал, как взбунтовавшийся желудок совершил стремительный скачок вверх, угрожая выплеснуть наружу полупереваренную колбасу с хлебом, киснущие в самогоне.

– Ну и дерьмо, – пробормотал он, едва сдержав рвотные позывы. Усевшись на канистру, стоявшую рядом с входом в подвал, Сапог постучал костяшками пальцев по массивной двери, осведомившись:

– Данилыч?

Некоторое время ничего не происходило, и он постучал снова. Наконец внизу что-то зашуршало, и бывший зэк услышал глухой, едва слышный голос отца:

– Выпусти меня.

– Ага. Нашел дурака, – усмехнулся Сапог. Достав из кармана измочаленную пачку «Явы», он осторожно выудил единственную сигарету. – Знаешь, зачем я пришел?

Внизу молчали.

Неспешно закурив, Сапог выпустил в холодный воздух аккуратное колечко дыма:

– Совесть гложет. Хочу исповедаться. Ты ведь не втыкаешь, че к чему, верно, старый пень? Интересно узнать, откуда ноги растут?

– Зачем ты убил ее? – ничего не выражающим голосом спросил Данилыч. Таким же тоном можно было спросить, зачем ты посолил картошку – она и так в меру соленая…

Вместо ответа Сапог посмотрел в сторону Керосина. Уголовнику показалось, что тот пошевелился.

– Керосин, ты там не окочурился еще? – крикнул он, но наркоман молчал.

– Ну, если ты еще не сдох, то можешь послушать, – решил Сапог, вновь затягиваясь. – Все равно через пару часов начнет светать, и я тебя растормошу. Поедем забирать твое сочинение на вольную тему…

Про себя Сапог внезапно подумал: как и на чем они поедут? У Лехиной «Нивы» пробито колесо, значит, нужно им заняться. Или плюнуть на тачку и поехать на автобусе?

«Ха-ха. С Керосином в автобусе».

С этим заблеванным, обосранным и гниющим обдолбышем со стеклянными глазами, от которого несет тухлятиной, словно от дохлой крысы?!

Сапог попытался представить эту картину, и его начал распирать истеричный смех. Да уж… Единственно подходящее сейчас для Керосина место – областная свалка, где его нужно тут же сжечь. Или морг. Да и там его скорее всего быстренько спровадят в крематорий…

– Как у тебя поднялась рука на мать? – тихо спросил Данилыч.

Сапог засмеялся. Он буквально кожей чувствовал дыхание отца, вырывающееся сквозь узкие щели досок.

– Да все очень просто, старик. Я никогда не любил твою новую стерву. Эта Нина бесила меня с самого появления в нашем доме. А потом, я знал, что у вас были нехилые накопления – ты ведь продал «двушку» нашей бабки. Но денег мне не дал, хотя я просил поделиться, чтобы купить себе хату и съехать от вас. Но ты ведь ни черта меня не слушал. Ты как жадный, толстый гном, уселся на горшок с золотом и в хер не дуешь. Ладно, я отвлекся… Короче, мы с моим корефаном Шмелем решили немного потрясти твою сучку, пока ты в свой рейс очередной намылился. Помнишь, ты тогда дальнобоем занимался?

Ответом Сапогу была глухая тишина, но он не смутился, продолжив:

– Мы хотели разыграть спектакль, типа ограбления. Я даже себе алиби придумал… Но никто не ожидал, что твоя шлюха начнет артачиться, когда началась заварушка. Шмель занервничал и нечаянно приложил ее башкой об угол стола, не рассчитав силы.

Он подождал, с удовлетворением услышав горестный вздох из подвала.

– Лавандос мы нашли, но потом возник другой вопрос: куда девать тело? – возобновил свой рассказ Сапог. – Мы посовещались со Шмелем и решили, что будет вторая часть спектакля – твоя шлюха, по нашей задумке, должна стырить общак и свалить в неизвестном направлении. Пока Шмель затирал кровь, я спешно собирал чемодан мачехи. Ночью мы лакирнули спирту для храбрости и загрузили мертвяка в багажник твоей «Волги». Башку твоей благоверной я лично обернул целлофаном, чтобы не просочилась кровь. Мы хотели отвезти тело на Гурьяновку, знаешь такое озеро за Каланчовкой? И все было бы ничего, если бы впереди не оказался ментовской патруль. Хрен знает, что у них там была за операция, но фонари от ихних гребаных тачек сверкали как прожекторы! За километр видно было! К тому же мы «тепленькие» были, рисковать не хотелось. А в десяти шагах – съезд в наши родимые гаражи, Данилыч. Так что нам ничего не оставалось, как свернуть сюда, для передышки. Ну, а тут уже мы разгулялись…

– Кто… кто разрезал ее? – с усилием выдавил Данилыч.

– Идея была моя, – спокойно ответил Сапог, стряхивая с сигареты пепел. – Я вспомнил, что в подвале была здорвенная дождевая бочка. Шмель рубил топором, я пилил. Особенно тяжело было с тазовой костью. Одежду глупой суки я сжег прямо за гаражом. Проследил, чтобы ни одна пуговица не уцелела. А насчет тела у нас возникли разногласия. Шмель предлагал залить бочку с кусками тела цементом или битумом. Я же считал, что мясо лучше раскидать в округе – тут полно бродячих собак, за сутки все сожрут. А кости закопать.

Сапог вздохнул.

– Пока судили-рядили, снова нахерачились вусмерть. Утром наши черепушки раздулись, как гнилые дыни на солнце, срочно требовался опохмел. Решили еще покутить, а вечером с твоей бабой закончить. Единственное, требуху выбросили за гараж собакам, чтобы не завоняло, те быстро сожрали… А руки-ноги и прочее солью засыпали. Что касается бабла… Ты, наверное, думал, что твоя шлюха сбежала от тебя, прихватив ваши баксы? Но все это время «зелененькие» лежат рядом. Еще тогда, на следующий день после того, как мы разделали эту блядь, я закопал свою долю, Данилыч. Как только сойдет снег, я выкопаю кубышку и куплю себе хату в Новосибирске… Так вот. Итак, возвращаясь к нашим баранам. Вечером того же дня в твоем доме меня взяли менты – за старый гоп-стоп, о котором я уж и думать позабыл. Се ля ви, такова житуха.

Опухшее от пьянства лицо уголовника перекосилось от воспоминаний.

– Про этот гараж никто не знал, и обысков здесь не проводили. Хоть на том спасибо. В общем, получил я свои три года. Шмелю маляву через кентов передал, намекнул ему, мол, братуха, не забудь прибраться в подвале! Лехи-то не было, он на заработки уехал, на Урал. Да и не хотел я Леху в свои дела впрягать… Сам понимаешь, Данилыч. Такие темы нужно с глазу на глаз обсуждать… В общем, ни хрена Шмель не убрался там внизу. А через пару дней его самого в разборке зарезали, как паршивую псину. Все разбежались, и так получилось, что единственным свидетелем оказался… кто бы ты думал? Вот он, Керосин! Герой, штаны с дырой…

С этими словами Сапог щелчком ногтя отправил еще дымящийся окурок в лежащего мужчину. Бычок попал на плечо наркомана, вверх поплыла тонкая струйка дыма.

– Шмель рассказал этому торчку все, от начала и до конца. Поэтому Керосин приперся, чтобы взять меня на понт, – с ненавистью процедил Сапог.

– Ты ублюдок, Сапог, – глухо проговорил Данилыч, и бывший зэк расплылся в гнусной улыбке:

– Ты не дослушал, старик. После моих слов ты возненавидишь меня еще больше. Перед тем как разрубить труп мачехи, я неожиданно почуял стояк. Прикинь? Как будто молодую загорелую телку на пляже увидел, в мини-купальнике, со здоровеными буферами. Мы со Шмелем переглянулись, и по очереди трахнули твою Нину. И в голову, и в передок, и в зад. Потом раскромсали ее, выпили и снова спустились, поиграв с задницей. И уже ночью, когда Шмель кемарил, я навестил твою благоверную в третий раз. И хотя она уже давно остыла, ощущения были вполне себе ничего. Сечешь, Данилыч?!

В морозном воздухе, вибрируя, зависла гнетущая тишина. Было слышно, как, обугливаясь, тихо потрескивают края расширяющейся дырочки на рубашке Керосина, прожигаемой тлеющим окурком.

– Поскольку в подвале всегда стоял сухой прохладный воздух, мясо твоей сучки завялилось, как вобла. Она превратилась в мумию. А знаешь, почему я тебе все это рассказал, старик? – понизил голос Сапог. – Потому что ты сдохнешь с этим знанием. И никому ничего никогда не скажешь.

Уголовник посмотрел в сторону наркомана. Окурок наконец начал прожигать кожу Керосина, и тот, встряхнувшись, застонал, скидывая бычок на пол. Рубашка продолжала слабо дымиться.

– И ты, е…й торчок, будешь молчать, – улыбнулся Сапог. – Никто из вас мне не нужен.

Он медленно поднялся, пнув казаком проржавевший замок.

– Че молчим, старик?

Его губы тронула холодная улыбка, когда из недр подвала донесся дикий, животный вой. Это был истошный вой смертельно раненного зверя, напоровшегося на острые колья в яме.

* * *

Как только Сапог убрался из гаража, плотно затворив дверь, Керосин с удвоенной силой принялся за уже порядком измочаленную изоленту. Ему казалось, что та уже практически превратилась в лохмотья, но каким-то непостижимым образом его руки все еще оставались скованы. Если бы Керосину сказали, что часть лохмотьев, которые он принимал за изоляционную ленту, является обрывками его собственной кожи и плоти, то он бы только покрутил у виска пальцем. Однако его беспорядочные движения и отсутствие обзора привели именно к такому результату. Под ним медленно растекалась лужа крови, но боли наркоман почти не чувствовал – лишь легкое, неприятное покалывание, как у затекшей конечности.

– Твою мать! – заскрипел обломками зубов Керосин, в отчаянии дергая руками. – Давай же, сука! Давай!!

Перед глазами искрилось и сверкало, в висках долбился монотонный стук, вызывая в лихорадочной памяти безумную пляску шамана с ритуальным бубном. Сожженные, черные от постоянных уколов вены извивались суетливыми червями.

Керосин даже не сразу сообразил, что ошметки изоленты, окрашенные кровью, наконец окончательно разорвались, и несколько секунд он лежал на спине, слушая неравномерный стук своего измученного, смертельно уставшего сердца.

Он встал на четвереньки, попытавшись подняться на ноги. Колени предательски задрожали, вдобавок гниющая заживо лодыжка на правой ноге вызывала нестерпимо-хлесткую боль. Наркоман задрал засаленную от грязи штанину, с тупым удивлением глядя на громадную язву, окруженную разлагающейся плотью. Виднелась желтеющая кость. Керосин ткнул крупным осколком стекла в кость, ковырнул гниющий лоскут плоти.

«Ничего не чувствую», – словно в трансе подумал он, судорожно облизав губы.

Он предпринял еще попытку встать, но изувеченная нога не держала совсем, а прыгать на второй и держать равновесие Керосин не мог. Правда, у него есть костыль, который должен был остаться в хибаре. Может, стоит забрать его?

Керосин поднял свои руки, покрытые бесчисленными порезами, едва удержавшись от вопля. Лохмотья плоти свисали рваными клочьями, как браслеты у туземца. Ручьи крови лениво поползли по предплечьям, пропитывая грязную рубашку.

– Мои руки, – пролепетал Керосин. Скрюченные пальцы на здоровой руке едва шевельнулись, на гниющей они не двигались вовсе, закостенев навеки.

«Конечно… все связки и вены сгнили», – шепнул внутренний голос, и Керосину стало по-настоящему страшно.

– Я умираю? – жалобно прошептал он, продолжая держать перед лицом свои изуродованные руки.

«Пайк», – неожиданно прошелестело в мозгу, и наркоман вздрогнул, словно получив удар током.

Разумеется, Пайк.

Времени совсем не осталось.

Надо позвонить Пайку. Конечно.

Только…

Керосин посмотрел в сторону подвала, откуда все еще доносились хриплые завывания Данилыча.

Наркоман подполз к дверце и яростно зашипел:

– Заткнись, чертов уе…к! Я собираюсь позвонить! Важному человеку, твою мать! И если ты помешаешь моему разговору, я залью твой сраный подвал бензином! И подожгу тебя!!!

На мгновенье вой утих, затем послышалось тихое всхлипыванье.

«Хрен с этим», – подумал Керосин. Главное, он может передвигаться, а как – с костылем или на карачках, уже не важно.

Потеряв интерес к Данилычу, он пополз на поиски куртки. Керосин обнаружил ее возле дверей, изгаженную и грязную настолько, что на ней побрезговала бы спать свинья. Телефона в карманах не нашлось, и Керосин, сипло бормоча ругательства, принялся повторно ее перетряхивать. Наконец во внутреннем кармане пальцы наткнулись на что-то жесткое и продолговатое. Трясущейся рукой он вытащил мобильник с сеткой трещин на мутном экране. Найдя требуемый номер, наркоман нажал на кнопку.

«О Господи… пусть на балансе еще сохранится пару рублей на один звонок!» – мысленно взмолился Керосин.

– Привет! – внезапно услышал он в трубке жизнерадостный и преисполненный оптимизма мужской голос. – Если вы позвонили по этому номеру, значит, у вас есть ко мне интересное предложение! Если так, жмите «1»! Если у вас нет ко мне интересного предложения, то вы мне сами неинтересны! А соответственно, вынужден предложить вам отправиться в легкое эротическое путешествие, то есть валите на х!..

Голос умолк, и Керосин, щурясь и матерясь, тыкнул грязным пальцем в кнопку с затертой, едва виднеющейся на ней единицей.

Послышались долгие гудки.

– Давай, бери трубку, поросячий выблядок, – хрипло шептал Керосин. – Бери трубку!

Он был готов визжать от радости, наконец услышав на том конце провода ленивое:

– Ну?

– Пайк?

– Кто это?

Керосин облизал губы, потрескавшиеся, обметанные лихорадкой.

– Мы знакомы, Пайк. Я Керосин, я Чингиза знаю. Я как-то тебе уже подгонял прошлой зимой бухую снегурочку, помнишь?

В трубке долго молчали, затем Пайк произнес:

– О’кей. У тебя есть товар? Надеюсь, ты не стал бы мне звонить, чтобы пожелать спокойной ночи?

– Да, есть! – едва не закричал Керосин, обливаясь потом. – Все есть, Пайк! Перезвони, пожалуйста, у меня телефон пустой, ща вырублюсь!

Хмыкнув, Пайк отключился, и через пару секунд сотовый Керосина затренькал незатейливой мелодией.

– У тебя тридцать секунд, Керосин, – заговорил Пайк. – Если ты мне дуришь голову, я найду тебя по этому номеру и вырву позвоночник.

– Понятно. Конечно, Пайк, – испуганно заблеял Керосин, лихорадочно собираясь с мыслями. – Две девочки, сестры… примерно шесть и пятнадцать лет… Опрятные… вроде чистенькие, не дырявые…

– Адрес? – лаконично спросил Пайк, и Керосин принялся растерянно озираться по сторонам, словно на стенке гаража должна быть пришпилена карта со всевозможными маршрутами и пунктами назначения.

– От развилки не доезжая до Еросьино, – наконец вспомнил он. – За остановкой съезд к старым гаражам. Там раньше автобаза была. Дорога здесь одна и гараж… единственный, что к сети подключен. Примерно пару кило…

– Я знаю, – оборвал его Пайк. – Буду через сорок минут.

– Эй, Пайк! Послушай! – затараторил Керосин, вытирая мокрый от пота лоб. – Прошу, возьми пару упаковок коаксила! В круглосуточной аптеке! Вычтешь в тройном размере из моих бабок! И еще баян с ваткой возьми! Пожалуйста!

Хмыкнув, Пайк отключился, и Керосин тупо уставился на потемневший экран телефона.

Услышал ли его Пайк? Или нет?!

Он очень надеялся, что услышал.

Он не хотел думать о плохом, но изможденное от коаксила, сплошь синюшно-желтое от уколов тело Керосина красноречиво говорило само за себя: ознобистая дрожь, катящийся градом липкий пот, учащенное сердцебиение, сухость во рту – все это предвестник ломки.

Ломки жесточайшей и безжалостной.

– Приезжай скорее, Пайк, – жалобно прошептал Керосин.

Он вновь попытался встать на ноги, держась за стену. Прошаркав несколько шагов, наркоман не удержался и грохнулся вниз, больно ударившись о пустую канистру бедром.

«Лучше на карачках», – решил он, подползая к двери, ведущей в хибару.

Так. С Пайком вроде договорились.

Оставалось не менее важное дело – забрать девок. Причем забрать так, чтобы это прошло незамеченным для Сапога и Лехи. Керосин тешил себя надеждой, что упившиеся парни давно дрыхнут без задних ног и он сумеет незаметно перетащить девчонок в гараж…

В пристройке горел свет. Печка давно остыла, и в комнате было немногим теплее, нежели в гараже. Слышался раскатистый храп Сапога, который развалился на тахте в форме морской звезды.

Керосин разочарованно качнул вихрастой головой, увидев обломки своего костыля… Бедная деревяшка, последний месяц она так поддерживала его…

Осматриваясь, наркоман наконец увидел Сашу и, довольно хрюкнув, двинулся к неподвижно лежащей девочке.

Он полз, не обращая внимания на впивающиеся в ладони осколки стекла и занозы. Он полз, пытаясь упорно не замечать, как кровь капля за каплей вытекает из его искромсанных запястий. Он полз, едва соображая, каким образом он, сам качающийся от дуновения легкого ветерка и едва передвигающийся на четвереньках, сумеет забрать отсюда девочек, особенно ту, что постарше. Он полз, стараясь не думать о том, что с ним сделает Сапог, если внезапно проснется и обнаружит, что он освободился от изоленты.

Все, что видел и о чем думал Керосин, – маленькая девочка на полу с задравшейся на спине маечкой. Маечка была заляпана чем-то красным, и наркоман почему-то подумал о томатном соке, хотя вроде бы никакого сока на кабельном барабане, используемом вместо стола, не было и в помине.

Наконец костлявые пальцы его здоровой руки коснулись голой ножки Саши. Она была теплой, и губы Керосина раздвинулись в широкой улыбке.

«Жива».

Он поднял голову, озадаченно глядя на ступеньки.

Судя по всему, старшая сестра этой крохи там, с Лехой. И даже если он сумеет забраться наверх, вернуться обратно с сопротивляющейся взрослой девчонкой ему вряд ли удастся. Впрочем, девку можно оглушить…

«Ладно. Сначала – мелкая. Потом решим, как быть», – подумал Керосин.

Наркоман, словно клещами, обхватил пальцами щиколотку девочки и, развернувшись, медленно пополз обратно, с трудом таща ее за собой прямо по полу. Ослик Тим, которого так и не выпустила из рук Саша, волочился следом.

Оказавшись в гараже, Керосин перекатил бесчувственного ребенка на свою грязную куртку и с изнуренным видом уселся прямо на бетонный пол. Процесс перетаскивания девочки отнял у него последние силы.

Теперь он будет терпеливо ждать Пайка.

Это единственное, что оставалось в его положении.

* * *

Изношенный движок насквозь проржавевшего «УАЗа» натужно кашлял и стрелял выхлопами, отчего Ольге порою казалось, что потрепанный внедорожник советского производства вот-вот выблюет из своей утробы металлические внутренности – шестерни, свечи, обломки карбюратора, болты, пружины и прочее.

Метель шла на убыль, хоть и неохотно, продолжая изредка засыпать лобовое стекло серебристым крошевом, которое Ольга периодически смахивала «дворниками».

Топливный бак был заполнен примерно наполовину, но она нет-нет да поглядывала на дрожащую стрелку датчика. Денег на дозаправку у нее не было – кошелек с последними восьмистами рублями забрал Сергей. Ольга старалась не думать, если поиски затянутся и она внезапно встанет посреди пустынной трассы с пустым баком…

Где-то в глубине души женщина признавала, что без помощи посторонних шансы найти в эту мглистую ночь девочек практически равняются нулю. Много ли толку от того, что она разъезжает ночью на машине по вымершей трассе?! И спросить-то некого, может, кто и видел сестер?!

Но и сидеть сложа руки Ольга не могла.

Она съездила к школе в Каланчовке, где учились девочки, и оттуда поехала обратно по маршруту автобуса. Доехав до Согры, Ольга развернулась и снова направилась в сторону развилки.

«Они могли заблудиться и пойти в сторону Еросьино», – скользнула у нее мысль, когда она увидела ржавый обрубок – все, что осталось от указателя.

Поразмыслив немного, Ольга повернула автомобиль в сторону заброшенного поселка. Бледно-желтый конусообразный свет фар высвечивал свинцово-серую дорогу, сплошь заваленную грязным снегом. Слева – редкая лесополоса из скрюченных деревьев, напоминающих нескончаемую шеренгу тяжело больных солдат. Справа – бескрайнее, как океан, поле, на горизонте темнела узкая полоска леса.

Все это время из головы одинокой женщины не выходила эта странная семья, приехавшая якобы за детьми… Как их там, Уваровы? И если в глазах мужчины она успела разглядеть хоть какой-то проблеск теплоты и внимания к маленькому Диме, то его супруга, казалось, очутилась здесь совсем случайно.

«Не нужны они вам, – с неожиданным ожесточением подумала Ольга. – Были бы нужны – вы подняли бы на уши всю Согру, а то и Агарьевский район!»

– Бог с вами. Только бы девочки были живы, – шептали ее губы. – Господи, спаси и помоги…

* * *

Марина медленно убрала волосы с лица. Перед глазами, расплываясь и плавно взмывая вверх, в разные стороны растекались изумрудные шары, контуры которых искрились бенгальскими огоньками. Нещадно болела распухшая скула, куда приложился увесистый кулак этого подонка, что сейчас, посапывая, лежал рядом. От него несло густой кисловато-прелой вонью несвежего тела, перегара и лука.

Но еще сильнее болело внутри. Болело так, что на глазах выступали предательские слезы, а она ненавидела плакать. Жизнь слишком коротка и жестока, чтобы тратить на нее свои слезы. Где-то Марина прочитала, что при плаче и смехе выделяется одинаковое количество энергии. А значит, если вместо плача можно смеяться, зачем пускать слезы?!

Но смеяться сейчас почему-то не хотелось.

«Сашок», – пронеслась тревожная мысль в закоулках мозга. Жуткая и бесформенная, как летучая мышь, хлопая своими кожисто-перепончатыми крыльями.

Марина попыталась встать, но жилистая, покрытая твердыми мозолями рука больно схватила ее за предплечье.

– Спи, – сонно приказал Леха, зевнув. – Будешь рядом. Пока я, типа, не разрешу.

– Мне надо. В туалет, – разлепила губы Марины.

– Здесь нет сортира. Все дела на улице, – пояснил Леха, с наслаждением вытягиваясь. Он погладил теплое бедро девочки, и она вздрогнула, словно на нее заполз мохнатый паук.

– Че ты дергаешь? – усмехнулся Леха, рыгнув. – Я ведь с тобой еще мягонько… один раз тока приложил…

– Если вы меня не отпустите, тут будет лужа, – так же тихо предупредила Марина.

Леха сел на матрасе, подобрав грязное одеяло.

– Ладно, – «сжалился» он. – Одна нога там, другая здесь.

Марина вылезла из-под одеяла и, надев скомканную футболку, повернулась к мужчине. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга, и в какое-то секундное мгновенье Лехе стало неуютно. Громадные, распахнутые глаза девчонки, не мигая, сверлили его пронизывающим взором, словно запоминая каждую морщинку, складочку и родинку его тела.

– Че пялишься? – злобно пролаял он, стыдясь собственного замешательства. – Быстро вниз! Поссышь и обратно!

Марина медленно направилась к выходу. Как была – в одной футболке. Разорванные трусики валялись беспомощным комочком у матраса.

– Эй, матрешка! – крикнул Леха ей вслед. Марина замерла, не оборачиваясь.

– Газировку захвати. Там, рядом с телевизором найдешь, – приказал тот уже более спокойным тоном, и девочка вышла из каморки.

Слушая, как тихо поскрипывают ступеньки под ее босыми ногами, Леха плотоядно облизнулся.

Ничего, в самый раз вечеринка.

Она принесет минералку, он промочит пересохшую глотку, а потом снова взнуздает ее, как дикую лошадку.

Леха мечтательно улыбался, прикрыв веки. Размякшее сознание рисовало ему радужные картины, от которых дыхание становилось частым и жарким, сердце колотилось, словно швейная игла, гулкой дробью стучась по грудной клетке, а спрятавшийся внизу живота приятель мгновенно оживал, наливаясь горячей кровью…

Марина тихонько спустилась вниз, безмолвно разглядывая кавардак, царящий на первом этаже. Перевернутая кабельная катушка, на полу россыпь компакт-дисков, остатки еды и пустые бутылки, грязная пластиковая посуда.

И кровь. Пятна крови везде, словно кто-то, порезав голую ногу, беспорядочно бродил из угла в угол.

Сапог безмятежно храпел на тахте, засаленный свитер задрался, обнажая впалый бледный живот.

– Где ты, Сашок? – пробормотала Марина, тревожно оглядываясь по сторонам.

Взор остановился на поленьях и прислоненному к стене предмету.

«Нет. Сначала я закончу с тем, что наверху. Он захочет узнать, почему я так долго… Потом найду Сашу, и мы уйдем отсюда. Она наверняка в гараже».

Медленно передвигая ноги, девочка приблизилась к предмету у стены. Несколько секунд она молча разглядывала его, затем мягко опустила руку на прохладную рукоять топора, гладкую и отшлифованную от долгого использования.

* * *

Время напоминало мед из разбившейся банки, неспешно капающий густой янтарно-прозрачной массой. Керосин отчаянно напрягал слух, в тщетной надежде услышать шум подъезжающей машины, но кроме морозного ветра с его заунывно-скучной песней никаких посторонних звуков снаружи не доносилось.

Он приподнял край куртки, глядя на белое, как снег, лицо девочки. Губы ребенка налились лиловым цветом, скулы заострились.

– Не бойся, – прошептал он, погладив Сашу по спутанным волосам. – Может, не так все и плохо. А вдруг тебя заберут в богатую семью? И ты заживешь как королева! Что тебя здесь ждало? Ты все равно через пять-шесть лет пошла бы на трассу! Торговать своим передком!

Бредовое карканье наркомана прервало мерное тарахтенье двигателя, и он застыл с вытянутой физиономией, став похожим на оголодавшую псину, которая учуяла запах съестного в местной помойке. Керосин торопливо пополз к воротам и, прилагая последние усилия, выдвинул стальной засов. Железные двери, надсадно заскрипев, медленно отворились наружу.

– Пайк, – не веря своему счастью, пробормотал Керосин.

Возле гаража остановилась забрызганная свежей грязью «Газель». Несмотря на слякотные разводы, на кузове автомобиля можно было разобрать неуклюжую картинку в виде пухлого пончика в мексиканском сомбреро. Пончик таинственно подмигивал, из его рта курилось облачко с недвусмысленным призывом:

«Догони меня и съешь! Если сможешь!»

Ниже ярко-оранжевым выведено:

ДОН-ПОНЧО

– Дон-Пончо, – сипло повторил Керосин, выползая наружу. – Я очень рад тебя видеть, Дон-Пончо!

Со стороны водителя открылась дверь, выпуская на снег крупного мужчину лет сорока. Незнакомец был облачен в вытертую до белизны мотоциклетную куртку с вытесненной на спине медвежьей мордой, на голове черная вязаная шапочка, в ушах зияли громадные «туннели» из хирургической стали. Ни слова не говоря, здоровяк, хрустя снегом, направился к кузову и принялся греметь замками дверей.

Керосин перевел завороженный взгляд на пассажира, вышедшего из машины. В какой-то безумный миг ему почудилось, что глюки возобновились, хотя никаких предпосылок к этому не было и не могло быть – тяга от дозы давно закончилась, теперь его попросту кумарило. Он потер глаза и, часто моргая, вновь уставился на приземистого розового зайца. В прорези, обрамленной свалявшейся шерстью, виднелось худощавое лицо с темно-синими пронзительными глазами. Громадные засаленные уши свисали на плечи, словно раскисшие мочалки. Зачем Пайку влезать в этот убожеский костюм?!

– Что за мудозвон бросил «Ниву» на дороге? – вместо приветствия поинтересовался Пайк. – Еле объехали это чудо российского автопрома…

Керосин проблеял что-то невнятное.

– Ты Керосин? – обратился к нему Пайк, надевая на себя широкий полицейский ремень.

– Я, – робко выдавил наркоман, оцепенело таращась на пояс, который невозмутимо застегивал на себе Пайк. С ремня увесистой гирляндой свисали наручники, электрошокер, газовый баллон, кожаный намордник и фонарь.

«На фига ему все это?!»

В какой-то безумный миг Керосина посетила абсолютно идиотская и вместе с тем убийственная мысль – это они за ним приехали. Наденут на рожу намордник, закуют в наручники и швырнут в кузов, как мешок картошки…

Пайк взглянул на него с чувством холодного удивления и брезгливо повел носом.

– Встретились два друга на дороге, – неожиданно тихонько запел он, улыбаясь. – Вроде бы не виделись давно. Долго обнимались-целовались. Пока х… не встал у одного.

Толстяк в байкерской куртке закончил греметь задвижками и молча встал рядом с Пайком, заложив могучие руки за спину, как послушный слуга.

– У тебя встал х… Керосин? – осведомился Пайк. – У меня – нет. Да и у тебя, как я погляжу, стручок висит, как резинка от пипетки.

Керосин шмыгнул носом. Он опустил взор, заметив, что забыл застегнуть ширинку.

«Да черт бы с ней!» – раздраженно подумал наркоман.

Пусть называет его как хочет, Керосин был готов терпеть все, что угодно, лишь бы Пайк поскорее забрал девчонок в обмен на бабки…

– Зачем ты вырядился в этого зайца? – осмелился спросить он. – Новый год давно прошел.

– Важно наладить контакт с детьми, – объяснил Пайк и, хлопнув по чехлу с наручниками, прибавил:

– Но в особых случаях включается план «Б».

Он еще раз окинул наркомана оценивающим взглядом.

– Ты сильно изменился, парень. И не похож на того Керосина, которого я видел в тот раз, – произнес Пайк. – Сейчас ты похож на Мистера Говняжку.

Керосин растерянно улыбнулся. Здоровяк в косухе ощерился в ухмылке, демонстрируя полное отсутствие верхних зубов. Пайк тоже захихикал, тряся головой, отчего нелепые маскарадные уши вяло встрепенулись, словно живые. Вынув из кармана ярко-желтую упаковку «Тутти-Фрутти», «заяц» кинул в рот плитку жвачки и энергично задвигал челюстями.

– Ладно. Где мои крошки? – буднично спросил он, словно речь шла о «лысой» резине на «Газели» и он между делом заехал чтобы ее заменить.

Керосин мотнул головой в сторону Саши, и Пайк, смешно виляя розовыми ляжками, прошел внутрь гаража, с деловитым видом присаживаясь возле девочки.

«Все скоро закончится», – успокаивал себя Керосин. Он не хотел мешать Пайку осматривать «товар» и медленно пополз к распахнутым дверцам грузовика. Остолбенел, увидев внутри стальные прутья клетки и плавно покачивающиеся толстые цепи, которые поблескивающими змеями свисали с вмонтированных колец в крыше.

Чья-то сильная рука схватила за шиворот Керосина, словно надувшего лужу щенка, и отволокла обратно к воротам гаража.

– Я просто… – пискнул Керосин и осекся, увидев хмурое лицо толстяка в косухе. Он молча покачал крупной, как тыква, головой, и этого было достаточно, чтобы Керосин опасливо сжался.

Между тем Пайк внимательно осматривал бесчувственную девочку. Потрогал лоб, проверил пульс, залез под окровавленную маечку, пощупал внутренние стороны бедер, затем посветил фонариком в застывшие зрачки ребенка, после чего выпрямился, разочарованно цокнув языком.

– Ты чего? – с тревогой спросил Керосин, чувствуя, что что-то идет не так.

Пайк скинул с себя капюшон-морду, и громадные заячьи уши негромко хлопнули его по спине.

– Чего? – повторил чуть тише наркоман. Пайк медлил, а Керосин не мог оторвать взгляд от гладко выбритого виска работорговца, на котором пестрела татуировка в виде разрывающего кожу окровавленного сверла, на острие которого болтался вытекший глаз. Это жуткое сверло гипнотизировало и завораживало, как человека, которому впервые довелось увидать Северное сияние.

– Она едва дышит, пульс почти не прощупывается, – наконец заговорил Пайк, не переставая жевать резинку. – Посмотри, у нее кровь из уха. Кто-то сильно приложил эту крошку головой. Я не довезу ее живой, Мистер Говняжка. А принимая во внимание, что среди моих клиентов некрофилов нет, сделка не состоится.

Керосин ощутил, как изнутри его начинает распирать горячий ком, утыканный ржавыми гвоздями и крючьями.

– Пайк, но ведь можно…

– Я не закончил, – спокойным тоном перебил его «заяц». – На будущее. Правила немного изменились. Учитывая возросший оборот и расширение нашей фирмы, отныне на любой товар нужны документы.

– Документы? – тупо переспросил Керосин, вытирая мокрый от пота лоб. Несмотря на минусовую температуру, он взмок будто хряк, которого вот-вот пустят под нож.

– Документы, – терпеливо повторил Пайк, надувая из жвачки пузырь, сладко пахнущий ванилью. – Что угодно. Свидетельство о рождении, паспорт, социальная карточка… Медицинская карта, наконец.

– Пайк, ты с ума сошел? – забормотал Керосин. – Какие документы?! Я и знать не знаю этих девок! Где я тебе на них документы найду?!

– Плохо, – строго ответил Пайк. Он накрыл лицо Саши рукавом куртки. – Представь себе, я пришел покупать вибратор, а продавец ковыряет в носу и так небрежно говорит мне:

«Слышь, чувак, ты бери товар скорее, а откуда этот заводной хер и как он работает – уж не знаю, бля буду!»

Керосин понуро молчал.

– Могу дать бесплатный совет, Мистер Говняжка, – подмигнул Пайк. – Эту кроху можно сдать на органы. В отличие от тебя, ее запчасти свеженькие. У тебя есть знакомые среди хирургов?

Керосин с убитым видом покачал головой.

– Там есть еще одна, – шмыгнув носом, заискивающе произнес он. – Постарше.

– Целка?

Керосин отвел взгляд.

«Пожалуй, уже нет».

Вслух же он промямлил:

– Вроде бы.

Пайк поднялся на ноги, отряхивая пыльные колени.

– Откуда же я могу знать, что эти цыпочки – твои? С таким же успехом ты мог бы повести меня по улице и тыкать пальцем: «Во, Пайк, зырь, какая пошла! Покупай, э? Сразу две, оптом дешевле!» Слушай, а что ты все время на карачках?

Керосин не ответил, лишь смахнул пот с бледного лица. По телу проходила мелкая дрожь, все кости ломило, как если бы его держали связанным всю ночь.

Ему срочно нужна доза. Еще минут десять, и он перестанет себя контролировать.

Из подвала раздался протяжный стон, и Пайк нахмурился.

– Это кто там у вас?

– Какой-то старый хрыч, – прерывисто дыша, ответил Керосин. – Хочешь, забирай его за косарь. Вам мужики нужны?

Пайк хрипло засмеялся.

– Веселый ты крендель, Мистер Говняжка, – воскликнул он. – У тебя тут что, зимняя распродажа? «Товар по акции не желаете? Пакет нада? Вы карточкой или наличными?» – просюсюкал он, имитируя стандартные фразы продавцов-кассиров сетевых магазинов.

Керосину стоило огромного труда не огрызнуться. Ненавистное лицо веселящегося Пайка мерцало, как ярко-красная мишень, в центр которой хотелось вонзить что-то острое, например, мясницкий нож…

– Пошли, – сказал Пайк.

Вздрогнув, наркоман засеменил на четвереньках рядом, словно преданный пес.

Распахнув дверь, «заяц» замер, не шевелясь. Керосин, припадая на гниющую руку, вытянул голову, стараясь разглядеть происходящее в комнате.

Марина стояла у ступенек, остервенело сжимая в руках топор. Скользнув равнодушным взглядом по уставившимся на нее мужчинам, она начала медленно подниматься наверх.

Пайк мягко закрыл дверь.

– Что? – хрипло произнес Керосин. В его полубезумных глазах плескался страх, пронизываемый слепой злобой.

– Что опять не так, Пайк?!

Губы «зайца» выдули новый жвачный пузырь.

– Ты куда меня вызвал в четыре утра, Мистер Говняжка? – полюбопытствовал он, когда пузырь лопнул. – Ты за кого меня принимаешь, кусок дерьма? Девка явно не в себе. На ногах у нее кровь – значит, уже не целка. И третье. Куда она поперлась с топором наверх? Сказать своему дружку «доброе утро»? Я на такие стремные дела не подписываюсь.

– Сколько она стоит? – дрожащим голосом спросил Керосин.

Пайк равнодушно пожал плечами, словно мысли его были заняты совершенно другим:

– При других обстоятельствах я дал бы за нее десять штук.

– Десять штук? – заторможенно переспросил Керосин, как если бы с экрана телевизора ему только что сообщили, что Земля плоская. – Мне надо сто сорок!

Пайк снисходительно улыбнулся, словно имел дело с непроходимым идиотом:

– Да ты вообще с дуба рухнул, Мистер Говняжка. За сто сорок косых ты мне таких должен как минимум десять штук приволочь. У меня сейчас нет недостатка в юных феях. А не то что у тебя – одна полудохлая, вторая словно только что из колодца вылезла, как в «Звонке»…

Пайк двинулся к выходу, и Керосин, взвизгнув, вцепился в его ногу. Резкий удар в голову отшвырнул его в сторону, сбив канистру, на которой совсем недавно откровенничал Сапог.

Пайк перешагнул через Сашу, все так же неподвижно лежащую на куртке, и вышел из гаража.

– Пайк! Пайк, не уходи! – канючил Керосин, торопливо выползая следом. Из глаз градом катились слезы. – Мы же договорились!

– Отбой, – коротко бросил Пайк, и безмолвный толстяк, понятливо кивнув, принялся закрывать дверцы «Газели».

«Заяц» обернулся, с отвращением взирая на наркомана.

– Тебе повезло, что я тут проездом. Еду, знаешь ли, за одной старушкой. Да-да, Мистер Говняжка. Есть любители выдержанного мяса. Да и географические масштабы нашего бизнеса увеличиваются, клиентская база постоянно пополняется. Теперь что касается тебя. Обычно, если происходит подобное, я ставлю партнера на штраф. Но с тебя, как я погляжу, кроме вшей, взять нечего.

– Пайк, дай хоть дозу… – прохрипел Керосин. Трясущиеся пальцы хватали грубые, перепачканные слякотью ботинки «зайца», но он отступил назад, затем с силой двинул наркоману в лицо, выбив очередной зуб.

– Ты похож на задроченный х… – сказал Пайк, отстегивая ремень. – Который прищемили дверью, дали пожевать дворняге, окунули в кипяток и положили сушиться на батарею. Больше не звони мне и удали мой номер.

– Я просил… купить… в аптеке… – Голос Керосина напоминал хриплый птичий клекот.

– Это к Чингизу. Я дурью не торгую, – качнул головой Пайк, усаживаясь в «Газель».

Толстяк повернул ключ зажигания, заворчал еще не остывший двигатель.

– Не хватало, чтобы старина Пайк, словно курьер, развозил ширево всяким упоротым пидормотам вроде тебя, – добавил «заяц».

– Пайк… Ты говорил… про документы, – Керосин с трудом выплевывал слова, будто осклизлые комья грязи. – У меня… есть… Вторая Красноармейская улица… дом четыре… ключи вот… в куртке… сейчас дам… там паспорт… тетка… то есть бабка… шестьдесят два года… Только она лежачая…

Пайк открыл окно, с интересом слушая окончательно выбившегося из сил наркомана.

– Ты же сам сказал… есть клиенты, – уже безо всякой надежды прошептал Керосин.

– Есть, – подтвердил Пайк. Он глядел на Керосина с каким-то веселым изумлением, словно перед ним выступал дрессированный суслик, выделывая забавные коленца. – А кто эта чудесная лежачая бабушка? Случаем не твоя мама?

Керосин молчал, лишь хрипло дышал и бессмысленно вращал обезумевшими глазами, белки которых были сплошь пронизаны кровяной сеткой.

– Значит, твоя, – кивнул Пайк. – Нет, лежачие старушки сейчас не в тренде.

– Дай хоть что-нибудь, сука! – брызгая слюной, завопил Керосин, и Пайк улыбнулся, выплюнув на грязный снег жвачку:

– Лови. Большего ты не стоишь.

Фыркая и чадя едким дымом, «Дон-Пончо» уехал прочь.

Керосин, распластавшись, лежал прямо на утоптанном снегу и истошно выл в яростном бессилии.

Все пропало.

Все.

Теперь Чингиз распилит его пополам и кинет в канализационный люк.

А может, отрежет пальцы, как тому бедному парню. Или сожжет заживо.

«Сапог», – едва слышно шепнул чей-то незнакомый голос, и наркоман встрепенулся.

Да, Сапог.

Все началось из-за этого чертового зэка. Сапог-Х…г, мать его. Это он во всем виноват! Порешал бы вопросы с Чингизом, и не было бы этого дерьма!!!

А еще эта мокрощелка с топором…

Кровь на ногах… Все верно, Пайк, скорее всего, прав.

И когда ее успели «вскрыть»?!

– Я убью вас, твари, – прошипел Керосин, исступленно кроша пальцами здоровой руки смерзшиеся комки снега. – Зарежу, как свиней.

Он медленно поднялся на четвереньки и, изнемогая от напряжения и усталости, заковылял в гараж. Отыскав на одной из полок длинное шило, Керосин посмотрел на дверь.

«Вы готовы сдохнуть?» – мысленно спросил он, и звериная ухмылка непроизвольно растянула его разбитый, в запекшейся крови рот.

В это же самое мгновенье наверху раздался преисполненный ужаса крик.

* * *

Стараясь ступать неслышно, Марина призрачной тенью вплыла в комнату. Свет был выключен, и она мысленно порадовалась этому.

При всем жгучем желании отомстить, все естество измученной девочки противилось тому, чтобы ее глаза запечатлели момент справедливого возмездия.

В двух шагах от нее, на плоском как блин, заляпанном ее собственной кровью матрасе лежал он. Точнее, она. Двуногая тварь, которая за одну ночь изменила жизнь Марины Титовой, четырнадцатилетней девочки, по сути, еще малолетки. Вся вина которой заключалась в том, что ей не хватило шести рублей для оплаты проезда и она с сестрой заблудилась по дороге домой…

Леха дремал, натянув истрепавшееся одеяло до носа, и даже несмотря на обволакивающе-липкую темноту, Марина была уверена, что способна разглядеть каждую морщинку на небритом лице пьяного подонка.

Босые подошвы передвигались с тихим шорохом, не отрываясь от пола. Девочка буквально скользила по занозистым доскам, занося над головой топор. Он был ужасно тяжелым, отчего руки слегка дрожали, но Марина лишь закусила губу, мысленно приказывая себе идти до конца.

Потому что если она не начнет действовать сейчас, живым им отсюда не выйти. Ни ей, ни Саше. Она с ужасающей отчетливостью поняла это еще тогда, когда снимала с сестренки мокрые колготки.

И как только Марина разберется с этой тварью, валяющейся на окровавленном матрасе, она обязательно найдет Сашу.

Девочка подобралась практически вплотную к спящему, как внезапно одна из половиц предательски скрипнула, и Леха сонно приоткрыл глаза:

– Это ты? Где вода?

По коже горячей волной прошла крупная дрожь, и Марина без единого звука опустила топор на мужчину. Она целила в шею, но Леха в последнюю долю секунды словно почувствовал что-то неладное и приподнялся, чуть повернув голову в сторону. Лезвие вошло в лицо вертикально, как нож в воздушный торт, оставив глубокую рубленную рану от лба до подбородка. Пузырясь, хлынула кровь, в темноте казавшаяся жидкой грязью.

Леха заверещал от страха и нестерпимо рвущей боли. Судорожно скинув одеяло, он поднялся на ноги, орошая пол кроваво-алым дождем. Попытался руками нащупать рану, пальцы влезли в оголенный хрящ – все, что осталось от носа, и Леху обуял неподдельный ужас, тут же сменившийся бешенством.

Марина отступила назад, испуганно глядя на пошатывающееся существо с разрубленным наполовину лицом.

– Ии…к. Блядь, я убью тебя! – отхаркивая кровяные кляксы, взревел Леха. Язык высовывался, как пиявка, словно пытался поймать льющийся поток крови. Рассеченные губы разошлись в стороны, обнажая влажно-розовые десны, глаза застилал багряный туман. Он сделал неуклюжий выпад вперед, кулак вскользь задел голову Марины, и она, вскрикнув, упала, но топор в руке сумела удержать. Массивный перстень на среднем пальце мужчины рассек ей бровь до кости, по щеке девочки заструилась кровь.

– Сука!!! – продолжал душераздирающе визжать Леха. Ему казалось, что голова его разваливается надвое, как перезрелый арбуз.

Марина, всхлипнув, отползла назад, пытаясь подняться. Ослепленный собственной кровью, Леха в ярости махал кулаками, постепенно слабея и теряя силы.

Дико закричав, девочка снова подняла топор и с силой опустила его насильнику на ногу, почти полностью перерубив пальцы на левой ступне. На мгновенье Леха замер, затем колени мужчины бессильно подогнулись, и он грузно осел на пол.

– Т… ты… что? – захрипел он, булькая кровью. Широкая щель на лице напоминала пещеру, из которой толчками выплескивалась багровая лава.

Марина заплакала. Спотыкаясь и скользя босыми ногами по теплой жиже, она вновь замахнулась топором, который на этот раз показался ей тяжелее рельсы. Леха слегка отстранился влево, и лезвие лишь чиркнуло его по плечу. По инерции девочку занесло вперед, и она едва не упала на истекающего кровью мужчину.

– Сдохни… – шептала сквозь слезы Марина, в третий раз поднимая над головой топор. Она почувствовала, как цепкие пальцы насильника словно клещами сжали ее щиколотку, и с истошным криком обрушила свое страшное оружие. Лезвие сорвало правую сторону лица Лехи, и срубленная плоть повисла сочащейся тряпкой. От удара клинок слетел с топорища, больно стукнувшись обухом по большому пальцу ноги Марины.

– Не… надо, – проскулил Леха, трясущейся рукой пытаясь прилепить болтающийся шмат лица обратно. – Прошу… не… надо.

Поскользнувшись на лужице крови, Марина упала, выронив бесполезное топорище. Жесткие мозолистые пальцы не выпускали ее лодыжку, и девочка, визжа от страха, дергалась, как червяк, насаживаемый на крючок. Наконец ей удалось ухватить слетевший клинок, скользкий от крови, и она, встав на колени, приставила его к глотке мужчины, на которой судорожно пульсировал кадык.

– Не надо, – прошептал Леха, и Марина резко рванула клинок в сторону. Кожа на шее разошлась, и мужчина заклокотал. Крича и плача, девочка пилила глотку насильника, пока он медленно не завалился на пол, клокочущие звуки перешли в глухие хрипы. Рука Лехи не выпускала ногу девочки, и она, не удержавшись, упала прямо на него, продолжая плакать.

Вскоре он затих.

Всхлипывая, Марина попыталась освободиться, но хватка покойника была сродни стальным тискам.

Щурясь в темноте, девочка нащупала клинок топора и с помощью его принялась отгибать скрюченные пальцы. Дело шло медленно и неохотно, пару раз она даже поранилась, оставив на своей коже глубокие царапины.

Наконец ее нога была свободна, и Марина выпрямилась, пытаясь унять бешеный стук сердца.

«Только бы не проснулся тот, второй», – пронеслась у нее мысль.

Девочка перевела взор на залитый кровью клинок.

Пока она думала, каким образом можно насадить его обратно на топорище, внизу скрипнула дверь.

* * *

Зажав в раскрошенных обломках зубов шило, Керосин, словно громадное, искалеченное насекомое, вполз в воняющую перегаром и затхлостью хибару. Помотал по сторонам головой, взглянул наверх.

Он слышал вопли, и, судя по всему, издавал их Леха.

Неужели эта худенькая ссыкуха завалила его?!

Керосин вспомнил топор и равнодушный взгляд девочки перед тем, как она начала подниматься по лестнице на второй этаж. В выжженной дотла пустоши жизни и то было больше, нежели в ее огромных глазах.

Впрочем, хорош. Девкой он займется позже.

Сначала – Сапог.

Торопливо передвигая конечности, Керосин направился к уголовнику, который продолжал беспечно храпеть, развалившись на тахте. Даже предсмертные крики умирающего приятеля не смогли вырвать его из мертвецки пьяного сна.

Проползая мимо крошечного окошка, Керосин сорвал ветхую шторку, приблизившись вплотную к тахте. Сапог дрых с открытым ртом, из уголка рта, поблескивая, тянулась ленточка слюны, расползаясь темным пятном на тахте. Одна рука спускалась на пол, касаясь кончиками грязных ногтей пола.

– Я тебя просил, сучий выблядок, – прошипел наркоман, накидывая тряпку на лицо Сапога. – Просил по-хорошему, а ты ржал надо мной, гандон.

Он резко ткнул шилом в бок бывшего зэка, затем еще раз. Тело Сапога изогнулось дугой и он, барахтаясь, сел, сорвав тряпку с лица и очумело вертя головой по сторонам:

– А? Что?!

Опухшие, налитые кровью глаза с животной яростью сфокусировались на Керосине, который напружинился, вот-вот готовый прыгнуть на уголовника и вцепиться ему в глотку обломками зубов.

Очевидно, Сапог почувствовал боль, поскольку его взгляд опустился на свитер, где медленно расплывались два красных пятнышка, сливаясь между собой.

Со второго этажа начала бесшумно спускаться Марина.

– Как ты выбрался, урод?! – хрипло заорал Сапог. Он спустил ноги с тахты, и Керосин, словно только и ожидая этого, вонзил острое жало инструмента в ступню уголовника. Глаза Сапога округлились, челюсть отвисла. Размахнувшись, он двинул Керосину в челюсть, тот неуклюже опрокинулся, словно пыльный манекен, оставленный после переезда магазина за ненадобностью.

Марина молча смотрела на потасовку, понимая, что попытка вмешаться в озверелую драку может стать для нее фатальной.

А еще в мозгу девочки сухо щелкнуло:

«Саша».

Да, Сашок, ее младшая сестренка. Ее здесь нет. Значит, она в гараже!

Тем временем Сапог, отчаянно ругаясь и хватаясь за раненый, стреляющий болью бок, слез с тахты. Керосин, ворочаясь, поднялся на карачки, нащупав пальцами оброненное шило. И хотя все его тело нещадно ломило и скручивало, как мокрую простыню при выжимке, он был готов к бою. Вероятно, последнему в его никчемной жизни. Дополнительных сил ему придавала ослепляюще-неистовая злоба к уголовнику, отказавшему ему в помощи. Теперь Керосину было плевать на все, и единственное, чего он страстно желал, – убить Сапога. Уничтожить, растоптать, растереть и размазать по полу, сровняв с дерьмом, вогнать ему в глотку шило и вертеть им, пока острое жало не доберется до желудка, выколоть глаза и вырвать их вместе с нервами, напихав в кровоточащие дыры дымящиеся угли из печки, вспороть брюхо и нагадить внутрь…

Морщась и подволакивая раненую ногу, Сапог проковылял к наркоману.

– Ты сам напросился, – с трудом ворочая языком, проговорил он, но прежде чем занес ногу для удара, Керосин вогнал ему шило в колено. Заревев от боли, уголовник с силой ударил его по ушам, и перед глазами Керосина вспыхнула ослепительная радуга. Моргая, он пригнулся, вяло замахнувшись для очередного выпада, но Сапог повалил его на пол и, наступив ногой на запястье наркомана, вырвал окровавленное шило.

Пронзительно вереща, Керосин пополз прочь, задев плечом печку. Сапог ударил по ней ногой, и она с грохотом повалилась на пол. Распахнулась заслонка, вываливая наружу еще теплые угли, которые мгновенно наполнили комнату дымчатым пеплом.

Никто из них не заметил, как Марина нетвердой походкой вышла из пристройки.

Она сразу увидела Сашу. Сестра лежала на замызганной куртке Керосина, прямо на бетонном полу, и Марина упала перед ней на колени.

– Сашок, – зашептала она, целуя холодный лобик девочки. – Сашок, все хорошо… мы сейчас убежим… не смей умирать, слышишь?!

Откуда-то снизу неожиданно раздался хриплый вопль:

– Нина! Нина!

Марина инстинктивно обернулась. Кто-то бился в дверь подвала, на петлях которой висел громадный замок. При каждом ударе он тихо звякал и подпрыгивал, как живой.

– Нина!!! НИНА!!! – визжал кто-то обезумевшим голосом.

Бух. Бух. Бух.

БУХ!

В какой-то момент Марина подумала, что сейчас петли вылетят и дверцы треснут, разлетевшись в щепки, а наружу вылезет заросший шерстью монстр с громадными когтями.

– Потерпи, Сашок, – прошептала она, бережно поднимая на руки сестру.

Саша не реагировала. Ручки и ножки девочки, странно белеющие в сумерках подвала, висели, как увядающие цветы из корзины.

– НИНА!!!!! – хрипели в подвале. – НИНА!!!!!!!!!!!!!

Толкнув босой ногой ворота, Марина вышла наружу. Подошвы тут же обжег хрустящий снег, но девочка не обращала на это внимание.

В одной футболке, с ног до головы забрызганная кровью, она, спотыкаясь, пошла прочь, крепко прижимая к себе сестру.

* * *

К тому времени, когда «УАЗ» добрался до Еросьино, метель окончательно стихла. Угомонился и беспокойный ветер, после чего наступила прозрачно-звенящая тишина, дремотное состояние которой нарушал лишь кашляющий хрип двигателя, давно требовавшего капитальной переборки.

Ольга с тоской оглядела приземисто-сонные домики, утопающие в густых сугробах. Практически ни в одном из них не горел свет. Близилось утро, а результатов ноль, и это повергало женщину в пучину безнадежного отчаяния. Она пыталась строить робкие надежды, что, вероятно, Марина с Сашей все же вернулись домой к Марии, в свою временную семью, но безжалостный внутренний голос сметал эти хрупкие предположения, словно вихрь карточный домик.

«С ними что-то случилось», – скреблось где-то рядом с сердцем, и женщина сжимала руль с такой силой, что белеющие костяшки пальцев начинали ныть от боли.

С тихим скрипом автомобиль притормозил у небольшого съезда. Никаких указателей, вокруг бескрайнее снежное поле, лишь у самого горизонта темнела полоска заброшенных гаражей.

Собственно, указателей и не требовалось, Ольга знала эту местность, они как-то приезжали сюда с Володей, ее покойным мужем. До перестройки здесь было автобусное депо и ремонтная мастерская, но после девяностых там все обезлюдело, превратившись в место для сборища маргиналов и молодого хулиганья.

«Ехать или не ехать?» – размышляла она, всматриваясь в безбрежно-сонное поле. Кипенно-белый снег лежал идеально ровным слоем, издали вызывая ассоциацию с застывшим океаном.

«Проверю», – решила Ольга.

– Если там ничего нет, поеду обратно в квартиру, – вслух промолвила она, включая первую передачу.

Недовольно фырча и скрипя шестеренками, «УАЗ» медленно покатил по неровной дороге.

До гаражей оставалось чуть более двух километров.

* * *

Светало.

Спотыкаясь и скользя по смерзшемуся снегу, Марина продолжала идти.

«Только не останавливаться. Только не останавливаться и не упасть», – твердила себе девочка, глядя вперед. Ресницы покрылись инеем, ноги и руки окоченели, и она постепенно переставала их чувствовать. Безумно хотелось согреть дыханием руки, но тогда пришлось бы положить Сашу на снег, а она не хотела этого.

Прошло и так слишком много времени, пока ее сестра лежала в ледяном гараже.

– Сашок, не дрейфь, – с усилием проговорила Марина. – Мы еще им всем покажем… Вот только… – она зашлась в сухом, отрывистом кашле, – вот только выйдем на дорогу… и нас подберут хорошие люди…

Саша молчала.

Марина упорно шла вперед. Она неожиданно поймала себя на мысли, что к двум предыдущим «не останавливаться» и «не упасть» почему-то самопроизвольно добавилось третье «не».

Не оглядываться.

Все мосты сожжены, как говорил их покойный папа.

Она шла, качаясь от тяжести сестры, но чей-то чужой голос тихо шелестел, и этот отвратительный шелест был похож на шорох жутких пауков:

«Обернись. Обернись, и ты увидишь, как за тобой идут… Идут, чтобы вернуть вас в гараж… а заодно наказать за то, что ты сделала с их другом…»

Легкие начало покалывать, хриплое дыхание со свистом вырывалось сквозь сжатые зубы Марины.

Перед глазами, расплываясь и подрагивая, мерцало темное пятно, и девочка не сразу сообразила, что это брошенная Лехой машина. Та самая, в которую они сели вчера вечером…

– Уже близко, – пробормотала Марина, крепче обхватывая тельце Саши. – Слышишь, Сашок?

Она опустила глаза, чувствуя, как ее глаза наполняются горячими слезами: лицо Саши было белее снега, а губы из лиловых стали фиолетовыми.

– Сашок, – всхлипнула она. – Сашок, это я! Это я, твоя сестра! Открой глаза, милая!

Внезапно нежные, полупрозрачные веки Саши затрепетали, словно крылья крошечной бабочки, и она подняла веки.

Изможденное, покрытое синяками и кровью бледное лицо Марины озарилось от счастья.

– Сашок! – торопливо заговорила она. – Все отлично! Только держись, ладно?

Губы младшей сестры дрогнули.

– Ма… – шепнула она. – Мама.

– Да! – едва не крикнула Марина. Она споткнулась и, потеряв равновесие, упала на колени, больно ударившись о твердую, как асфальт, льдышку. – Да, мы идем к маме! И к папе!

– Дядя Боря, – едва слышно произнесла Саша, и ее ротик раздвинулся в слабой улыбке.

– Конечно, дядя Боря, – хрипло дыша, поддержала сестру Марина. Ей удалось подняться на ноги, и она двинулась дальше. Руки онемели и тряслись от напряжения, но девочка и не думала об отдыхе.

Не останавливайся.

Не упади.

Не останавливайся.

И не оборачивайся…

Перепачканные кровью уши ослика, которого продолжала держать Саша, мягко покачивались в такт движению.

– Сашок, давай споем песню? – дрожа от холода, предложила Марина. – Давай про день рождения? У тебя ведь через два месяца день рождения, Сашок! Ты же не забыла? Мы приготовим пирог! Яблочный пирог, Сашок!

Саша безмолвствовала.

– …у меня для тебя сюрприз, – продолжала говорить Марина, со страхом понимая, что слышит свой голос словно издалека, будто принадлежавший совершенно чужому человеку. – А уж какой тебе сюрприз сделает папа! Я имею в виду дядю Борю! Уверена… что ты обрадуешься! Ты ведь хотела друга для своего Тима? Сто процентов, у тебя будет второй ослик! Сашок! Давай споем песню!

Моргая, она посмотрела на сестру.

Глаза Саши были открыты, и на них тихо опускались снежинки.

– Давай вместе, – прошептала Марина. – Прилетит вдруг волшебник…

По ее холодным щекам хлынули слезы, капая на застывшее лицо сестры.

– …в голубом… вертолете… и бесплатно… покажет кино…

Слезы душили, к горлу подступил комок, и Марина замолчала.

Кружилась голова, к глотке подступала тошнота, ее качало из стороны в сторону, словно цветок под порывом ветра, но, выжимая из себя последние остатки сил, худенькая девочка с сестрой на руках продолжала медленно двигаться вперед, к трассе.

* * *

Сапог вытер лицо, взлохматил сальные волосы, еще раз оглядев поле боя. Со стороны можно было подумать, что через эту несчастную гаражную пристройку прогнали стадо обезумевших зубров. Керосин застыл на донельзя захламленном полу, скрючившись в нелепой позе. Лицо наркомана превратилось в сплошную вдавленную рану – избивая его, Сапог в ярости обрушил на Керосина телевизор. На лбу виднелась глубокая вмятина, нос сплющен, рот напоминал рваную дыру, под головой расплывалось густое озеро крови.

«А как же письмо Керосина? Насчет убийства твоей мачехи!?» – ехидно полюбопытствовал внутренний голос, но Сапог был настолько взбешен, что полностью утратил способность здраво рассуждать.

Ковыляя и изрыгая матерные ругательства, он взобрался на второй этаж, ворвавшись в крошечную каморку.

Несколько секунд уголовник тупо разглядывал изувеченный труп Лехи, который едва ли не плавал в громадной луже крови, уже начинающей густеть и сворачиваться.

– Маленькая дрянь, – выдавил Сапог, спускаясь вниз.

Ударом ноги он распахнул дверь гаража.

С ухмылкой посмотрел на вздрагивающий замок подвала. К тому времени Данилыч сорвал голосовые связки и был способен только хрипеть, но все равно продолжал безуспешно биться в дверь.

– Я вернусь, и мы поговорим, – пообещал Сапог.

Его испепеляющий взгляд остановился на огромной стальной кувалде, и он, шаркая, направился к ней.

В дверь снова ударили.

– Угомонись, – процедил Сапог. – Я же сказал. Вернусь – поговорим.

Волоча за собой кувалду, он вышел из гаража, ежась от холода. Внимательно посмотрел на крошечные капельки крови, оставленные на снегу. Алая цепочка следов вела в сторону областной трассы.

– Сильна девочка. Но я все равно найду тебя, – ощерился Сапог в безумной улыбке. – Твой котик идет по следу, киска.

Похрюкивая в предвкушении неизбежного и скорого наказания для беглянки, он двинулся по ярко-красным отметинам на снегу. Тяжелую кувалду он держал в руках наперевес.

* * *

«Там ничего нет».

«Ты только зря теряешь время!»

Ольга отмахивалась от этих мыслей, словно от кружившей над головой назойливой мошкары.

Конечно, шансы, что девочки могли сюда забрести, ничтожны, но чем черт не шутит? В темноте так легко сбиться с дороги!

Впереди показался какой-то предмет, и спустя мгновенье женщина поняла, что дорогу перегородила машина.

Сердце Ольги екнуло.

Что в этой глуши, посреди дороги, делает автомобиль?!

Меньше чем через минуту «УАЗ» остановился возле грязной проржавевшей «Нивы». Салон машины был пуст.

«Здесь кто-то проезжал недавно», – отметила Ольга, увидев свежую колею, огибающую российский внедорожник. В общем-то, места для объезда хватит, решила она.

Ольга уже намеревалась двинуться дальше, как неожиданно краем глаза она увидела вдали на дороге мерцающее пятнышко. Оно двигалось, и женщина с замершим сердцем вышла из машины, напряженно вглядываясь вперед.

Человек.

Кто-то приближался, причем как-то странно шатаясь из стороны в сторону, словно пьяный. Затаив дыхание, Ольга напрягла зрение.

Боже. Это девочка… И… совсем раздетая.

«Марина!!!»

Страшная догадка пронзила мозг скальпелем, и Ольга сломя голову кинулась навстречу.

– О Господи… – судорожно бормотала она. – Господи, спаси и сохрани!..

Когда она, задыхаясь от стремительного бега, приблизилась к сестрам, силы покинули Марину, и она снова упала на колени. Руки девочки тряслись, и Ольга, с трудом сдерживая крик, едва успела подхватить у нее Сашу.

– Тетя Оля, – прошептала бескровными губами Марина. Ее окоченелые ступни посинели от холода, ресницы и брови покрылись инеем. – Тетя Оля, у нее кровь… Помогите Сашке…

– Идти можешь? В машину! – скомандовала Ольга, мгновенно взяв себя в руки. – Быстро! – заорала она, видя, как из-за поворота, ковыляя, появилась скособоченная фигура с увесистой кувалдой в руках.

Застонав, Марина выпрямилась и, едва передвигая посиневшие ноги, поплелась за Ольгой.

«Господи, что здесь произошло?!» – в смятении думала женщина, быстрым шагом направляясь к «УАЗу». За спиной слышались хриплые всхлипы девочки, и внутри у Ольги все сжалось.

Распахнув двери автомобиля, она крикнула Марине:

– Сядешь рядом со мной! Держи!

С этими словами женщина сорвала с себя теплую куртку и кинула ее девочке.

Сапог приближался, торопливо перебирая ногами. Они были тоже без обуви, хоть и в носках. Когда Керосин пробил ему ступню шилом, надеть казак на эту ногу без ошеломляюще-нестерпимой боли было невозможно, и уголовник решил настичь девочек, не обуваясь.

Вскоре его воспаленные глаза заметили беглянку. Она шла медленно, отягощенная ношей – своей младшей сестрой, и расстояние между ними быстро и неуклонно сокращалось.

– Я верну вас обратно, – скрипел Сапог. В его надтреснуто-хриплом голосе, напоминающем карканье издыхающей вороны, уже не было ничего человеческого. – Верну и накажу, чертовы сучки.

Он замер, увидев, как из ниоткуда, словно из звеняще-ледяного воздуха, материализовалась какая-то незнакомая женщина. Схватив в охапку маленькую девчонку, она и та, что постарше, заспешили к «УАЗу», кузов которого темнел сразу за Лехиной «Нивой».

Оглушительно взревев, Сапог побежал. Окровавленный, с раздувающимися ноздрями и перекошенной от ненависти физиономией, он выглядел как тяжело раненный бык на корриде.

– Не… дам уйти… суки, – хрипел он, брызгая слюной.

Между тем Ольга помогла залезть в машину Марине, и та, положив на дрожащие колени Сашу, со страхом вглядывалась в ее застывшее восковое лицо.

Ольга завела мотор и, включив заднюю передачу, начала разворачиваться. Двигатель натужно закашлялся и, щелкнув, заглох. Кусая от напряжения губы, Ольга вновь повернула ключ зажигания. Затем еще раз. Автомобиль завелся лишь с третьего раза, и, когда она принялась выруливать, заднее колесо уперлось в закостеневший сугроб. Сапог практически вплотную подобрался к «Ниве», размахивая кувалдой. Сокрушительный удар оставил на капоте громадную вмятину. Следующий удар вдребезги разнес лобовое стекло. Сотни стеклянных льдинок обвалились на приборную панель машины.

– Не… пущу!.. – утробно ревел Сапог, шаг за шагом приближаясь к застрявшему в сугробе «УАЗу».

– Тетя Оля… Он нас сейчас убьет, – чуть слышно проговорила Марина, глядя расширенными от паники глазами на приближающегося безумца.

– Давай, родная, – сквозь зубы бормотала Ольга. Двигатель рычал, хрипел, скрипел и скрежетал, гулко стреляя выхлопами не успевшей сгореть смесью в изношенных цилиндрах.

За окном мелькнуло изжелта-бледное лицо Сапога, оскаленное в волчьей ухмылке, и Марина завизжала, закрыв глаза руками.

Ольга утопила педаль в пол, и «УАЗ», резко дернувшись, двинулся с места. Однако прежде чем женщина успела переключить передачу, Сапог грохнул кувалдой по заднему стеклу автомобиля. Битое стекло сверкающим крошевом обрушилось в багажное отделение.

Марина прижала к себе Сашу, закрыв глаза. Разбитые губы девочки беззвучно шевелились.

– Доберусь… до вас!! – раздался за спиной каркающий голос Сапога.

С хрустом передвинулся рычаг передач, нога Ольги остервенело вжала педаль газа в пол, и советский внедорожник, издав металлический скрежет, рванул вперед.

Марина медленно подняла голову. В зеркало заднего вида она смотрела на стремительно уменьшающуюся фигуру Сапога, который в бессильном неистовстве потрясал огромным молотком.

И хотя автомобиль давно выехал на трассу и на максимальной скорости мчал к больнице, в голове девочки кошмарным эхом все еще резонировали дикие вопли уголовника.

– Что с Сашей? – тихо спросила Ольга, мельком бросив взгляд на девочку.

Марина осторожно убрала со лба сестры клочок волос.

– Я не знаю, – с трудом проговорила она. – Наверное, она спит.

«Нет. Она не спит», – подумала Ольга с безысходным отчаянием, уловив остекленевшие глаза Саши, которые уже начали затягиваться молочной пленкой.

Очевидно, Марина тоже обратила на это внимание и медленно повернула голову:

– Тетя Оля… А почему она спит с открытыми глазами?

Ольга молчала, изо всех сил стараясь не расплакаться.

– Тетя Оля? – повторила Марина, и голос девочки затрепетал, как свеча в безлунную ночь. – Тетя Оля, почему? Почему ты молчишь, тетя Оля?!

Ее голос перешел в крик, но Ольга молчала.

Молчала она до тех пор, пока они не приехали в областную больницу. Когда вышедшие наружу санитары, посовещавшись, начали перекладывать труп Саши на носилки, Ольга попыталась обнять Марину, Но она вырвалась и, пронзительно крича, кинулась к Саше. Для того чтобы оторвать Марину от мертвого тела сестры, понадобилось еще два врача, один из них вышел со шприцом. Лишь обколов бьющуюся в истерике девочку лошадиными дозами успокоительного, ее бессознательно-обмякшее тело уложили на каталку.

Ольга с окаменевшим лицом смотрела на окровавленного плюшевого ослика, валяющегося в снежной слякоти. Кто-то из санитаров вырвал игрушку из рук Саши, прежде чем положить ее на носилки.

* * *

За окном барабанил нудный дождь, хлестко иссекая окно зеркально-сверкающими разрезами. Она лежала, не шелохнувшись, молча прислушиваясь к звукам, доносящимся из коридора. Может, наконец-то раздадутся долгожданные шаги, дверь распахнется и она увидит своих родителей?!

«Мама», – шепнула Марина.

Говорить тяжело, словно рот забит игольчато-жалящей стекловатой.

За окном что-то завозилось, будто бы кто-то пытался подтянуться на карнизе, и девочка удивленно подняла голову. И тут же отшатнулась в суеверном ужасе.

За стеклом, ухмыляясь, сидел он.

Сапог.

Та самая двуногая тварь.

Заметив, что замершая девочка, как загипнотизированная, смотрит на него, Сапог помахал рукой, оскалившись:

«Привет, прынцесса. Твой сказочный прынц наконец-то нашел тебя… Только мои белые шорты слегка промокли. Пусти меня к себе погреться, прынцесса. Ты откроешь окно?!»

Вереща от страха, Марина зарылась в одеяло. Оцепенев, она слышала звон разбитого стекла, и жуткий голос стал ближе, словно Сапог уже склонился над ней:

– Убери одеяло, детка. Пусти меня к себе. Пусти к себе. Пусти, пусти, пусти…

Она резко встрепенулась, широко открыв глаза. Полуразмытые очертания предметов постепенно выравнивались, обретая привычные и знакомые очертания.

«Я в больнице», – шевельнулась успокаивающаяся мысль.

Словно сомневаясь в этой непреложной истине, Марина перевела настороженный взгляд в окно.

Да. Все верно.

Никакого дождя, и тем более никаких психов за окном.

Справа что-то тихо лязгнуло, и Марина недоверчиво уставилась на руку, пытаясь убедить себя, что жуткий сон давно закончился, а галлюцинациями она никогда не страдала.

Ее правая рука была прикована наручниками к стальной прямоугольной скобе на койке.

Скрипнула дверь, и девочка, не без труда оторвав потрясенный взгляд от наручников, перевела его на вошедших.

Их было двое, оба мужчины. Один в форме полицейского, с усталым скучающим лицом. А второй…

– Здрасте, дядя Боря, – тихо произнесла Марина.

– Здравствуй, Марина, – улыбнулся Борис.

Он бросил на сотрудника полиции многозначительный взгляд и, поняв, что тот намеревается присутствовать при их разговоре, вздохнул, осторожно присев в ногах девочки.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – машинально ответила Марина. – А вы?

По губам мужчины скользнула растерянная улыбка, которая тут же испарилась.

– Спасибо, все в порядке. Я… кхм… принес тебе кое-чего.

С этими словами Борис поднял в воздух белый полиэтиленовый пакет.

– Там виноград, бананы…

– Спасибо большое. Я даже не помню, когда ела виноград, – призналась Марина. Она изо всех сил пыталась поймать странно бегающий взгляд этого человека (дяди Бори? или все же отца?!) в тщетной надежде разглядеть хоть искорку теплоты, хоть крошечную частичку того, во что в свое время так самозабвенно поверила Саша. Но ничего этого не было. Она видела перед собой уставшего, измотанного и нервничавшего мужчину. Дядя Боря выглядел так, будто в силу обстоятельств ему пришлось прийти на скучную вечеринку, и в настоящий момент он лихорадочно искал любой повод, чтобы незаметно улизнуть с нее.

«Ну что же ты не обнимешь меня?! – с мучительной болью думала Марина, следя за выражением лица Бориса. – Мы же ждали тебя. Очень ждали! Сашок все время вспоминала тебя! Каждые пять минут!!»

Пока она молча разглядывала Бориса, у него запиликал сотовый. Выдавив фальшивую улыбку, он вытащил телефон, прислонив его к уху:

– Да, дорогая. Уже иду.

Пробурчав что-то еще, он сунул мобильник в карман.

– Это тетя Лена? – спросила Марина, глядя ему прямо в глаза.

Борису пришлось приложить немало усилий, чтобы выдержать этот взгляд.

– Да.

– Почему она не пришла с вами?

Борис замялся.

«Мы ему не нужны».

Эта догадка была сродни громадному куску льда, с размахом бухнувшемуся в бездонное озеро горечи, которое разлилось внутри девочки.

Конечно. Если бы дядя Боря действительно хотел забрать их к себе, он вел бы себя по-другому…

От этих мыслей в глазах Марины защипало, но она твердо решила, что не заплачет.

Ни в коем случае.

– Тетя Лена в машине, – наконец решился ответить Борис. Он нервно теребил краешек простыни, глядя куда-то в стену. – Она не хотела тебя тревожить. Тебе нужен покой.

«Ты тоже мог бы не приходить!» – хотела закричать Марина, но вовремя удержалась.

Нет, нельзя так себя вести.

«Я уже взрослая, – подумала Марина, с грустью улыбнувшись про себя. – На мне наручники…»

– Вы куда-то спешите? – задала она вопрос, и Борис поднял на нее глаза.

– Видишь ли, Мариш…

Он откашлялся, словно тщательно продумывая дальнейшие слова.

– Жизнь очень непростая вещь. И довольно часто в этой жизни происходят изменения, которых никто не ожидает. Иногда жизнь бывает полна сюрпризов. Мне очень неловко тебе об этом говорить… кхм…

Не выдержав, Борис отвел взгляд в сторону:

– Понимаешь, мы не сможем сейчас вас забрать к себе. Извини.

Глаза щипало все сильнее, словно рядом с Мариной лежали дольки свеженарезанного лука, но она лишь слегка побледнела. Глаза ее оставались сухими.

– Конечно, я понимаю, – как можно спокойней сказала она.

– Так получилось… Не вини нас, пожалуйста, – промямлил Борис.

– Вам надо ехать, – тихо напомнила Марина, и тот словно ждал этих слов, как бегун стартового выстрела. Полицейский язвительно хмыкнул, почесав колено.

– Я буду звонить тебе, – сказал Борис. – А ты… обязательно выздоравливай… Мне так жаль, что случилось с вами… Саша…

– Уходите! – внезапно крикнула Марина, и ее бледное лицо пошло пятнами. Борис отшатнулся, испуганно глядя на девочку.

– Уходите, – тише повторила она. – Пожалуйста. И никогда не звоните. У нас все хорошо.

Борис вздохнул, посмотрел на полицейского, словно ожидая от него какой-то поддержки, затем, сгорбив плечи, направился к двери.

– Выздоравливай, – сказал он, выдавив улыбку, но Марина даже не посмотрела на него.

Выйдя из больницы, Борис открыл дверцу «Инфинити» и тяжело плюхнулся на сиденье. В голове царил полнейший кавардак, ворох самых противоречивых мыслей кружился в неистово-безумной свистопляске.

– Все в порядке? – осведомилась Елена. Она была занята тем, что подкрашивала губы, придирчиво разглядывая результат своей работы в зеркальце. – Истерики не было?

Борис глубоко вздохнул, чувствуя, что еще никогда в жизни не был так противен сам себе.

– Мы подонки, – прошептал он, заводя машину.

– Что-что? – не расслышала супруга, надевая колпачок на помаду и убирая ее в сумочку.

– Ничего, – угрюмо отозвался Борис.

– Ты недоволен, – заметила Елена. Подумав, она продолжила: – Ребят, конечно, жаль. Но нам нужно и о себе побеспокоиться. Живем-то один раз! К тому же ты сам слышал, эта взрослая убила мужчину. Топором! Ты понимаешь, Боря?! Вот мы бы ее взяли к себе, а вдруг у нее мозги перемкнет из-за пустякового замечания? И она нас ночью так же топором изрубит или дом сожжет?!

– Да-да, – меланхолично ответил Борис, выруливая со стоянки.

– Тем более разрешение на усыновление Антошки и Анечки уже у нас в кармане. Сегодня вечером у нас праздничный ужин!

Елена звонко рассмеялась, а Борис неожиданно остановился, вдавив педаль тормоза в пол.

– Ты чего? – удивилась жена.

Ни слова не говоря, он достал с заднего сиденья коробку с большим золотистым бантом. Вышел из машины, сунув ее в грязную, заплеванную урну.

– Ну и зря, – фыркнула Елена, когда «Инфинити» вновь тронулся с места. – Подарил бы кому-нибудь другому. Нашей Анечке, к примеру.

– Не хочу, – процедил Борис.

Елена продолжала о чем-то беспечно щебетать, а у него перед глазами, словно отчетливая картинка, прочно держался образ Саши, той самой девочки из семьи Титовых. Ее наивные и немного удивленные глаза, прозрачные и распахнутые, как драгоценные камни.

«А ты подаришь мне еще одного ослика? Тиму будет не так скучно».

Он стиснул зубы, чувствуя, как чья-то холодная рука безжалостно сжала его сердце.

Чуть позже один любопытный мальчишка наткнулся на странную коробку в урне и, оглядываясь по сторонам, вытащил ее. В ближайших кустах он, сгорая от нетерпения, вскрыл свою находку. Внутри оказался плюшевый ослик с забавной улыбающейся мордочкой. На мягких бархатистых ушах ослика были завязаны цветастые бантики.

«Подарю сестре», – решил мальчуган и вприпрыжку помчался домой.

* * *

Марина дремала, когда дверь снова отворилась.

Она вздрогнула, непроизвольно лязгнув наручниками.

– Добрый день, солнышко, – тепло улыбнулась Ольга, поцеловав девочку в лоб. – Как ты?

– Здравствуйте, тетя Оля. У меня все прекрасно, – осипшим со сна голосом произнесла Марина и, выдавив печальную улыбку, потрясла прикованной рукой. Развалившийся на стуле полицейский, осовело пялившийся в телефон, поднял голову и, тупо моргнув, вновь уткнулся в экран гаджета.

Лицо Ольги стало серьезным.

– Его… – Марина запнулась, словно боясь продолжить, затем, набравшись смелости, все же спросила:

– Его нашли? Этого… Сапога?

Ольга медленно покачала головой:

– К сожалению, пока нет. Но ты не беспокойся. Он ранен, деваться ему некуда. Рано или поздно его поймают.

Марина вздохнула. Некоторое время они молчали, думая каждый о своем, потом девочка снова заговорила, бряцнув массивными наручниками:

– Зачем это, тетя Оля? Я ведь не собираюсь никуда бежать. И бежать мне некуда… Я преступница?

В глазах Ольги мелькнула тень, и с ее губ сорвался глубокий вздох:

– Мариночка… Ты уже взрослая, тебе скоро пятнадцать. Тот негодяй, которого нашли в гаражах, умер. Я… хочу, чтобы ты знала… Я полностью на твоей стороне. Я бы сделала то же самое для защиты своей чести и своих родных. Но… Милая. Наши законы таковы, что, пока идет следствие, это считается убийством.

Марина безмолвно разглядывала потолок с отслаивающейся штукатуркой и блекло-желтыми разводами.

– Я убила человека, – безучастно произнесла она. – Я убийца.

– Ты защищалась! – горячо воскликнула Ольга. – Не вздумай считать себя убийцей! Ты оборонялась, и суд подтвердит это! Я не сомневаюсь, что все разберутся в этом деле! Тебя никто не имеет право осуждать!

Она увидела, как заблестели глаза девочки, наполнившись слезами, и мягко прильнула к ней.

– Запомни, я тебя не оставлю, родная. Никогда, – прошептала женщина, чувствуя, как испуганно колотится сердечко Марины.

– Са… Сашка, – всхлипнула девочка. – Я… каждую ночь вижу ее… Я не могу жить… Я помню все…

Ольга крепче обняла Марину, чувствуя, что ее глаза тоже влажнеют.

– Если бы… – тихо продолжала Марина, смахнув слезы свободной рукой. – Если бы у нас тогда нашлось шесть рублей… Проклятые шесть рублей… Паршивые шесть рублей… Я ненавижу деньги!

– Тише, милая. Прошу, не надо.

Ольга ласково погладила ее по густым волосам.

– Дело не в шести рублях, – сказала она, вздохнув. – Дело в нашей душе, девочка. В наших сердцах. Понимаешь?

– Я понимаю только одно… Моя сестра умерла, тетя Оля, – с невыносимой тоской простонала Марина. – И мне плевать, что будет со мной! Говорят, что я убийца? Ну и пусть! Пусть меня сажают в тюрьму! Пусть!!

Полицейский нахмурился, бегло взглянув на девочку и склонившуюся над ней женщину.

– Ты не должна так говорить, – покачала головой Ольга. – Не забывай, у тебя остался Дима, твой младший братик. Сколько ему? Еще и пяти нет! Кто о нем позаботится?!

Марина молчала, пальцы прикованной руки беспомощно разжались, поникнув.

– Мы должны сражаться, – сверкнув глазами, произнесла Ольга. – Идти до конца! Поняла? Ради Саши! Ради твоей сестренки!! Она бы не простила, если ты сдашься!

Их взгляды встретились.

– Ты пойдешь ко мне жить, Марина? – внезапно спросила Ольга.

Несколько секунд девочка зачарованно глядела в темно-синие глаза женщины, обрамленные густыми ресницами.

– Да, – прошептала она.

Ольга нежно поцеловала девочку.

– Мы справимся, – сказала она, смахивая слезы. – Обязательно справимся.

Марина крепко прижалась к Ольге. Неожиданно девочку охватило странное чувство… Чувство уверенного спокойствия и умиротворенности, ее худенькое тело будто мягко и непринужденно опустилось в теплую, пуховую постель и полностью расслабилось.

Ольга что-то еще говорила, но Марина уже начинала дремать, и перед тем как заснуть, она успела подумать, что только с этой доброй тетей она впервые за всю свою жизнь чувствует себя под надежной и крепкой защитой.

ЭПИЛОГ

Сапога задержали спустя три недели после трагедии, произошедшей той страшной промозглой ночью. Уголовнику удалось остановить попутку, и, задушив водителя, он скрылся из района, отсиживаясь в одной из глухих деревень.

На суде Сапог хранил глухое молчание, неотрывно глядя в пол. От последнего слова насильник и убийца отказался. По совокупности преступлений, учитывая жестокую расправу над собственной мачехой, Клеменко Леонид по кличке Сапог получил пожизненное заключение. Однако до этапа он не дожил – утром перед отправкой его обнаружили повешенным в камере СИЗО. Было ли это суицидом или убийством, навсегда останется тайной.

Марину тоже судили, за убийство Лыткина Алексея, приятеля Сапога. Прокурор с пеной у рта требовал для несовершеннолетней девочки восемь лет лишения свободы, настаивая на убийстве с особой жестокостью. Однако после муторных и долгих разбирательств, под давлением СМИ и общественности дело вернули на доследование и статью Марины переквалифицировали на убийство в состоянии аффекта. Суд назначил ей два года условно.

Данилыча отправили в психиатрическую больницу. Когда вскрыли подвал, он истуканом сидел возле останков своей супруги, старательно, словно мозаику, выкладывая из них полноценное тело – с головой, руками и ногами. За все время, пока старик находился в подвале, он отморозил себе ноги и пальцы на руках, в связи с чем врачи были вынуждены ампутировать обмороженные конечности.

По останкам трупа была проведена экспертиза, которая подтвердила, что погибшей действительно являлась его супруга, пропавшая без вести три года назад.

Что касается Керосина, то, несмотря на страшные побои, нанесенные Сапогом, наркоману удалось выжить. Его поместили в больницу, но, едва придя в себя, он сбежал, улучив подходящий момент. Нашли Керосина спустя год рыбаки в озере, одной руки у него не было по локоть. Умер ли он своей смертью, или ему «помог» Чингиз, с которым наркоман так и не рассчитался по долгам, тоже неизвестно. Хоронить сгнивший труп было некому, и Керосина попросту утилизировали, как вредные отходы. Следствие по факту его смерти не велось, и всеми отвергнутый наркоман по кличке Керосин, настоящего имени которого уже никто даже и не помнил, попросту тихо и незаметно растворился в скоротечном времени, безжалостно и методично отстукивающем секунды-минуты-часы…

Иногда в Агарьевском районе можно увидеть проносящуюся «Газель», на пыльном кузове которой изображен смешной пончик в сомбреро.

«Догони меня и съешь! Если сможешь», – смеялся пончик.

Чета Уваровых усыновила двойняшек и сейчас поглощена ремонтом в доме, особое внимание сосредоточив на детских комнатах. О детях Титовых, которых они чуть было не взяли под свою опеку, Борис и Елена стараются не вспоминать, даже когда остаются вдвоем.

Павел Егорович, в квартире которого после пожара в интернате временно проживали Титовы, продолжал злоупотреблять алкоголем, пока, напившись, не уснул поздно вечером прямо на лавке в сквере. Его заледеневший труп обнаружила утром старушка, выгуливающая собачку.

Нашли и кондукторшу, которая высадила в тот злополучный день сестер из автобуса. В результате вялых и бесперспективных проверок раздраженную женщину оставили в покое. В конце концов, она действовала по инструкции, а этические нюансы вроде милосердия, сострадания и прочей сентиментальной ерунды к делу, как говорится, не пришьешь.

Известно только, что кондукторша все же перевелась на маршрут в другом районе.

Марина и Дима переехали жить к Ольге. После титанических усилий, бесконечных мотаний по инстанциям, уговоров и слез, а также благодаря общественному резонансу местные органы опеки «сжалились» над одинокой женщиной, позволив ей установить опекунство над детьми. Но Ольга не собирается останавливаться на достигнутом, твердо планируя усыновить Марину с Димой.

Варя, одноклассница Марины, которая была в тот день в автобусе с сестрами, как-то пришла к ним домой. Она плакала и извинялась, признавшись, что могла в тот день дать Марине те несчастные шесть рублей на билеты, но была настолько обижена на нее, что назло не стала ее выручать.

Марина простила Варю.

В сущности, в этой жизни у нас не так много друзей, и зачастую мы сами заслуживаем тех, кто рядом с нами… Может, нужно быть чуточку внимательнее и добрее к тем, кто рядом с нами? Может, лишний пустячный комплимент другу и простой звонок ему без повода добавит прочного цемента, еще больше скрепляя наши отношения?

Как известно, история не терпит сослагательных наклонений. И только один Бог ведает, как сложилась бы судьба девочек, если бы у Марины в тот холодный пасмурный день хватило бы денег на билеты… Если бы кондукторша оказалась человечнее и добрее… если бы Варя плюнула на свою гордыню и добавила Марине эти пресловутые шесть рублей… Если бы девочки не заблудились, свернув на развилке в другую сторону… и еще бесконечно много «если».

Ольга с детьми часто навещает могилку Саши. Постоянно заваленная свежими цветами, она всегда аккуратна и тщательно убрана. На памятник, с прикрепленным наверху крошечным бронзовым ангелочком, собирали деньги всем поселком. С белоснежного прямоугольного куска мрамора смотрит улыбающаяся Саша. Глаза девочки широко распахнуты, на губах играет счастливая улыбка – это единственная фотография, где она улыбается, и она была сделана в момент знакомства с Уваровыми… Простая девочка Саша, которая лишь мечтала о крепкой и счастливой семье, чья жизнь так трагически оборвалась в семь лет.

Приходя на могилку к своей дочке, Ольга всегда с удивлением отмечала странную закономерность. Каждый раз в этот день, несмотря на погоду, неизменно светило солнце, ласково согревая своими теплыми и добрыми лучами.

Март 2018 г.

Сергей Астапенко

Рассказы

Вместо сердца

Резиновая лошадь-игрушка стояла на столе, и Борис глядел на нее во все глаза, потирая потные ладони. Потом встал, прошел на кухню, взял с полки большой широкий мясницкий нож и провел по нему языком, словно смакуя кислый железистый вкус. Он напомнил ему кислоту недозревшего белого налива, который они с друзьями собирали возле яблонь в соседских садах, пока хозяева их не видели. Правда, на этот раз ему хотелось ощутить другой вкус – соленой крови и сочного сырого мяса. И он знал, что для этого нужно сделать.

Он вышел на балкон и полной грудью вдохнул холодный сентябрьский воздух, наполненный ароматами ломкой тоски, суетливой толпы, мрачного падающего неба и влажного привкуса приближающегося дождя. Накатившая волна осенней меланхолии высосала все силы из худощавого, одетого в клетчатую рубашку тела, вонзилась в глазные яблоки буравчиками непреходящего уныния и сдавила горло жестоким спазмом. Седые демоны кружились над его головой, пахучая патока жаркого битума обтекала его члены и проникала в поры, наполняя тело спазмами изломанной агонии. Прорубая рукой сгустившийся плотный воздух, он прикоснулся к чешуе начинающегося дождя и выплюнул изо рта корявый сгусток желтой влаги. Повернувшись, прошлепал на кухню, налил в граненый стакан мутный текучий комок самогона и опрокинул в дергающуюся кадыком глотку, ощущая, как алкогольная патока мешается с едким желудочным соком. Инкубы вонзили в его тело десятки иззубренных когтей, сдирая окровавленную кожуру, и Борис, ощущая эйфорию страдания, сжал жилистыми пальцами рукоятку кухонного тесака, направившись по перекошенному коридору к входной двери.

Пол под ногами прихотливо изгибался и напоминал ленту Мебиуса, оставляя на своей деревянной коже ожоги следов. Низкий потолок свернулся змеей, словно желая опутать Бориса своими железобетонными кольцами, – а может, ему это только казалось. В конце концов, нетвердым шагом добредя до порога, он взялся за холодную изогнутость ручки и открыл дверь в клубящийся плотоядной темнотой коридор. С потолка свисали сталактиты мрака, где-то вдалеке, на расстоянии нескольких тысяч световых лет, мерцала тусклая лампочка, чей электрический пламень еще больше сгущал ледяную космическую пустоту лестничной клетки.

Борис нажал худой рукой на выпуклость соседского дверного звонка и прислушался к раздавшейся в квартире певучей трели. Спустя какое-то время за дверью послышались шаги, и дверь открыл невысокий грузный мужчина с великолепной сверкающей лысиной и одутловатым лицом.

– Привет, – надсадным тенором произнес он. – С чем пожаловал?

– Подарок тебе принес, – ответил Борис и вонзил стылое жало ножа в выпирающий живот соседа.

На кисть плеснула тягучая густая черная кровь. Раненый как-то резко обмяк и повис на ноже, углубляя рану и превращая ее в глубокий разрез. Борис придержал его за воротник и ударил еще раз, на этот раз в область груди. Окончательно измазавшись теплой кровавой жижей, он принялся широкими размашистыми движениями вырезать из дергающегося в конвульсиях тела теплый мускул сердца. Оно еще билось, когда он сжал его клешнями пальцев и выдрал наружу, присосавшись к нему влажными слизнями губ. Он вонзил в него крепкие, ослепительно белые резцы, вырывая налитые терпким алым соком куски, давясь и глотая их, словно ломти манны небесной. Проглотив последний кусок сердца, Борис облизнул липкое острие и принялся выковыривать им глазные яблоки. Из глазниц потекла багровая юшка, Борис слизнул ее сырым червем языка, мокро причмокивая. Выколупнув глаза, он проглотил их, нервно дергая кадыком.

Взяв труп за ноги, он втянул его в квартиру, оставляя на полу широкий кровавый след, и бросил в углу прихожей, пройдя в узкую кособокую клетку кухни. Перед ним вновь закружились клыкастые инкубы со змеиными языками-щупальцами и телами полусгнивших мертвецов, из-под стола выполз гроб на паучьих лапах, а из темного, заросшего бурой плесенью угла вылезла заросшая черной шерстью тварь, жадно разевающая слюнявые жвала на месте рта. Борис затрясся, завопил, замахал ножом, а потом сломя голову бросился в нору чулана, где забаррикадировал дверь рассыпающимся от старости буфетом. Страшилища колотили в ветхие доски, а Борис сжался, трясясь от ужаса, чувствуя, как к горлу подступает блевотина паники. Потом стук начал понемногу стихать, и спустя какое-то время прекратился совсем. Отодвинув домовину буфета, Борис выглянул в коридор, но увидел там лишь мертвое тело соседа с развороченной грудью. Выйдя из чулана, убийца достал из шкафа ножовку и принялся разделывать туловище.

Мясо слякотно хлюпало, не успевшая свернуться кровь текла алыми родниками. Отпилив ноги, Борис принялся за руки. Конечности отделились с мокрым чавканьем, из-под дверей опять полезла безумная в своем уродстве нечисть, но Борис был так увлечен расчлененкой, что не обратил внимания даже на то, как шестиногие страшилы с волосатыми хоботами-пиявками присосались к его спине. Он не отреагировал, даже когда скопище похожих на пауков сросшихся друг с другом ладоней на многосуставчатых пальцах-лапах с кривыми когтями вцепились ему в руки, глубоко зарываясь под кожный покров. Чудовища буквально облепили его, но одержимость не позволяла ему оторваться от кровавого занятия ни на секунду, и даже страх изменил ему, на время покинув глубинные потемки души. В конце концов, отпилив левую руку, Борис встряхнулся, завертелся и принялся кататься по полу, стряхивая монстров. Они отваливались от его истощенного тела и растворялись, как яд в густом сиропе. Освободившись, Борис, покачиваясь из стороны в сторону, прошел в спальню и взял с колоды тумбочки старый, еще советский будильник с двумя звонками-колокольчиками в навершии. Под взглядом Бориса будильник начал пульсировать в его руке, точно сердце, которое он недавно съел. Пластмассовый корпус прихотливо изогнулся, растекаясь по ладони, как часы с известной картины Сальвадора Дали. Осторожно держа их в руке, словно расползающуюся каплю, Борис протопал в прихожую, положил будильник возле мертвого тела и принялся железным языком ножа расширять отверстие в груди трупа, разворачивая ее в разные стороны. Добившись нужного размера, Борис вложил в нее будильник, а затем начал двумя руками давить на него, делая имитацию искусственного дыхания.

– Дыши, гад! Дыши, сволочь! Дыши, падла! – приговаривал Борис, погружая руки в кровавую дыру, расползщуюся, точно влажный багряный разрыв, на груди мертвеца. Но тело оставалось неподвижным, лишь судорожно дергаясь от рывков Бориса. Выдохшись, он провел по лицу рукой, растирая по щекам и губам темное красное пятно. Усевшись на пол, он принялся считать маленьких зубастых клещей, прыгающих по полу возле его ступней. Потом клещи пропали, но Борис почувствовал, что надвигается что-то новое, страшное, чудовищное. Он вновь бросился в чулан, задвинул дверь буфетом, но существо просочилось сквозь дряхлое дерево и предстало перед ним во всем своем обнаженном до крайней наготы ужасе. Был он весь как располосованная туша с содранной кожей, со змеящимися конечностями, увенчанными зубастыми пастями и сотней глаз самых разных размеров в верхней части туловища. Глаза эти, красные, с полопавшимися сосудами, почему-то вызывали особое отвращение. Нижняя часть тела представляла собой склизкую подошву, судорожно сокращающую и двигающую страшило вперед. Борис упал на колени и закрыл лицо руками, лишь бы не видеть надвигающийся на него кошмар. А монстр все приближался, обвивая скорчившегося, ослепленного страхом человека дюжиной клыкастых щупалец. Не в силах больше сдерживать крика, Борис завопил, и от этого прорезавшего пространство вопля существо неожиданно отпрянуло, словно сраженное воплотившейся в звук жутью своей жертвы. Разлагающаяся, слепленная из гнилого мяса тварь растворилась, и Борис остался лежать на полу, скрученный безобразной агонией паники.

Где-то через полчаса он нашел в себе силы встать на ноги и выползти из чулана, затравленно озираясь по сторонам. В квартире было пусто, лишь в углу лежал торс с отпиленными конечностями и вставленным в грудь будильником. Он был неподвижен, что удивило Бориса: он-то надеялся, что механизм в дыре на месте сердца оживит труп, заставив его как минимум попытаться двигаться и даже заговорить. Тишина угнетала его, как и неподвижность мертвеца. Борис, цепляясь за пол, словно за сырой дерн, подполз к убитому и похлопал его по щекам. Все было тщетно: тот не двигался.

– Что же делать-то… Что делать… – бормотал Борис, ползая вокруг изувеченного туловища и содрогаясь всем телом, точно пробужденный к жизни самой темной некромантией студень, обзаведшийся мозгом и центральной нервной системой. Черные флюиды, наполнявшие гробницу квартиры, вились в воздухе стаями жирных мясных мух, сплетаясь в искореженные остовы рожденных патологической фантазией безумных чудовищ, обраставших слоящейся плотью и воплощающихся в реальность самыми дикими кошмарами. Борис вжимался в глыбу стены – извращенное воображение убивало его, изнасилованный болезнью мозг пробуждал к жизни дьяволов подсознания, выпуская их наружу, в облеченный материей мир. Сонмы нежити проходили перед его взором, и тогда он в последней отчаянной попытке защититься от падения в единоличную преисподнюю крепко обнял труп за плечи, притянул к себе и уткнулся лицом в остывающую, мягкую округлость плеча. Вялые гусеницы пальцев пробежали по холодной коже, погладили скальп, ощупали все провалы и выступы мертвого рельефа лица. Борис надеялся, что труп станет его охранным талисманом, мерзкой реликвией, тихо гниющей в гробнице коридора или расчлененной и замороженной на полках белого, как надкостница, айсберга холодильника. Однако в разлагающемся торсе не могла зародиться никакая магия, кроме самой жуткой, самой страшной, плюющей на все законы природы и мироздания, уничтожающей все вокруг смердящего тленом артефакта. И тогда Борис поднялся во весь рост, сжал в руке тонкий источенный нож и сделал шаг навстречу соткавшемуся из витальных потоков новому монстру – шатающейся на хлипких трясущихся ножках, скрученной из жилистого, истекающего мокротой мяса воронке с редкими хитиновыми волосами по всему туловищу и разверстой пропастью пасти на месте плеч. Зубы в огромной дыре шли в три ряда и постоянно двигались, словно цепь бензопилы. Опьяняя себя, превращаясь в загнанную в угол двуногую крысу, Борис бросился вперед, вонзая лезвие по рукоять в отвратную, пахнущую ацетоном плоть – один раз, потом второй, и еще, и еще. Воронка задвигалась, издала надсадный хрип и завертелась, хлеща Бориса хитиновой порослью. Кожа его тут же покрылась алыми полосами, блестящими рдяными кляксами. Но Борис и не думал сдаваться, он кромсал вязкое тесто исполинского монолита неуклюжего страшилища, отсекая кусок за куском, будто разделывал коровью тушу. Раны твари затягивались, как струящаяся ртуть, она внезапно склонилась, практически переломившись пополам, и сжала Бориса своими ужасными челюстями. Отрава потекла по венам безумца, он задохнулся от накатившей на него вони, отшатнулся и каким-то чудом вырвался из зловонной пасти. Упав на пол, он отполз прочь, заскулив. Пальцы по-прежнему сжимали нож. Заорав от захлестнувшего сознание ужаса, он вдруг увидел, как покалеченный торс задергался, задвигал культями конечностей и пополз к кровожадной воронке. Это было движение улитки к червю-мясоеду, движение мокрицы к облепленной дохлыми мухами ленте, скольжение на дно воронки в жвала к муравьиному льву. А в распоротой груди убитого тикал, отмеряя кровавые капли минут, будильник.

Торс дополз до шатающегося клыкастого столба чудовища и, приподняв голову, взглянул на него. Из глаз ударили два льдисто-голубых, ослепительных луча, прожегших тварь насквозь, и она вдруг сжалась, скукожилась, провалилась куда-то внутрь себя самой. Спустя минуту на полу осталась лежать только грязно-серая тряпица шкуры урода, а вскоре и она бесследно исчезла.

Борис осторожно отполз в сторону от мертвеца, а тот повернулся к нему, и остекленевшие глаза вновь полыхнули смертельным светом. Борис откатился прочь, и лучи прожгли стену, оставляя на обоях пятна ожогов. Вскочив, Борис бросился к чулану, но на полпути ногу его опалило трупным жаром, и он упал, ударившись лицом об пол. Кожа на скуле лопнула, брызнула кровь. Перекатившись на спину и приподнявшись, Борис смотрел на приближающийся торс с экстатической жутью, словно на рождение божественной сущности, священного ублюдка.

– Прости меня… Прошу, прости… Я не мог иначе, понимаешь? Я должен был это сделать. Я бы умер, если бы не убил тебя. Оно – то, что в голове, – сожрало бы меня! – бормотал, заикаясь и переходя на всхлипывание, Борис. И когда покойник подполз к нему, он обнял его, как обнимают вернувшегося из запредельных далей после долгой разлуки сына. Они сидели, крепко сплетясь телами, и плакали: Борис – солеными слезами, а мертвец – мутной ледяной влагой. И не было для них большего счастья, чем сидеть вот так, прижавшись друг к другу. Медленно остывающая тишина в квартире слушала их дыхание, в груди Бориса билось сердце, внутри убитого тикал будильник. И не было больше ничего – ни вовне, ни в глубине их самих.

Встань и иди

Боже, я вернусь,

Конечно, я вернусь.

Но ты не заметишь…

Агата Кристи

Идя домой с работы, Архип старался не глазеть по сторонам, намертво вонзив взгляд в серый тротуар. И дело было не в каком-то иррациональном страхе, вовсе нет. Просто Архип всей душой ненавидел место, в котором родился и вырос. Пожалуй, в этом он был не одинок – подобных неуравновешенных неудачников хватает в любой провинциальной дыре. И если что-то и выделяло среди них Архипа, так это сила ненависти, испытываемой им к своему родному поселку. В этом ему не было равных.

Всю жизнь его корежило при одной мысли о том, что остаток своих дней ему придется провести здесь. Он мечтал о разноцветных огнях столицы, ее лоске и великолепии, блестящих витринах и захватывающих дух высотках. Ничего этого не было в его серой, скучной судьбе, а была учеба в техникуме, расположенном в соседнем городе, и работа сторожем на местной лесопилке. Техникум Архип не закончил: не хватило способностей, впрочем, он и не слишком старался. А дальше было то, что можно назвать сползанием в личную клоаку. Беспросветность провинциальной жизни и одинокое пьянство сделали из него морального калеку. Он не состоял на учете у местного психиатра, хотя не раз был в шаге от самоубийства. Трусость – вот что заставляло его жить и барахтаться дальше в трясине невыносимых будней. Будь Архип смелым, он бы давно уже одним махом оборвал пытку, в которую превратилось существование. Но он не мог – и продолжал страдать.

После смерти родителей жил Архип в оставшейся от них бревенчатой развалюхе на окраине поселка. Всю вторую половину года в ней приходилось топить печь, нещадно дымившую, выжигавшую в комнатах кислород. Стояла поздняя осень, в доме пахло пылью и пустотой. Войдя в дом, Архип разделся и повалился на диван, включив радиоприемник – телевизор испортился неделю назад. Под негромкое бормотание динамика он задремал, и снилось ему что-то смутное, жутковато-бесформенное. Было холодно, и Архип натянул на голову плед. Проспал он до вечера, когда на улице уже зажглись фонари и в воздухе запахло морозом.

Архип поднялся, поставил на плиту чайник, а потом прошел на веранду, где достал из валявшегося в углу сельхозинвентаря лопату. Заварив крепкий чай, он отпивал его осторожными маленькими глотками, боясь обжечься. Снаружи уже совсем стемнело, когда набросивший телогрейку Архип вышел из дома и направился в сторону раскинувшегося за озером кладбища.

Оно было старым, на нем уже давно никого не хоронили. Люди приходили сюда редко: место пользовалось дурной славой, болтали о зажигающихся на могилах с наступлением ночи мертвых огнях, о торчащих из земли руках, о детях, что пропали здесь лет десять назад. Но то, что пугало других, Архипа манило и привлекало. И сегодня у него здесь было серьезное, не терпящее отлагательств дело.

На могиле, к которой он подошел, было написано: «Изотова Жанна Витальевна. 1982–2015». Архип помнил эту девушку, она училась в его школе парой классов старше. В тридцать три года она покончила с собой, повесившись в ванной комнате, когда узнала, что больна раком.

Архип любил ее.

Он принялся копать, отбрасывая землю за спину, поминутно останавливаясь отдохнуть. Узкоплечий и щуплый, быстро устававший от физической работы, Архип копал с упрямым остервенением, словно от этого зависела его судьба. Наконец, когда в черном небе загорелись полуночные звезды, лопата стукнула о доски гроба. Архип включил фонарь и отодрал крышку, вглядевшись в то, что лежало под ней.

Труп сильно разложился: сложенные на груди руки раздулись, кожа на них полопалась и облезла, открывая гноящееся мясо. Сквозь дыру в щеке проглядывались зубы и покрывшиеся гнилостной плесенью десны, глазные яблоки глубоко ввалились. На мертвой было надето черное платье, в некоторых местах ткань треснула от раздувших тело газов.

Архип достал из кармана складной нож, сделал на ладони неглубокий порез и с силой сжал ее, ожидая, пока кровь закапает на лоб покойницы. Потом прижал пальцы к ее лицу и тихо произнес:

– Встань и иди.

Поначалу ничего не происходило. Девушка продолжала лежать неподвижно, будто странный ритуал ничуть не потревожил ее. Архип ждал. Наконец мертвые веки задрожали, чуть приподнимаясь, а потом открылись полностью, обнажая мутную глазную мякоть. Рот тоже приоткрылся, из него вырвалось облачко гнилого воздуха. Жанна тяжело вздохнула и посмотрела на Архипа, силясь что-то сказать. Но распухший язык слепым червяком болтался во рту, не в силах родить ни одной членораздельной фразы. Архип взял ее за руку, ощущая под пальцами расползающуюся кожу, и помог встать. Покойница пошатывалась, неуверенно держась на ногах.

– Пойдем, – с нежностью сказал Архип, – мы должны идти, нас могут заметить.

Жанна тупо кивнула, точно корова, ведомая на бойню. Она попыталась выбраться из могилы, но земля осыпалась под ее пальцами, и девушка скатывалась обратно на дно. Тогда Архип подсадил ее, и общими усилиями им удалось вытащить Жанну наверх. Тело плохо слушалось ее, и покойница застыла на краю земляного провала, пошатываясь из стороны в сторону. С координацией у нее имелись явные проблемы. Архип выбросил лопату из могилы, а затем выбрался сам. Ущербный месяц освещал мертвенно-бледным сиянием эту странную пару, застывшую возле покосившейся гранитной плиты.

Они двинулись в сторону поселка – Архип сбоку, поддерживая Жанну и закинув на плечо лопату. Воскресшая покойница шла медленно, поминутно оступаясь, напоминая слепленную из мертвой плоти марионетку. Там, где она проходила, трава высыхала, клонясь к земле. Архип держал ее под локоть, на его глазах блестели слезы.

Какой-то мужик, увидев, как они идут по улице к Архипову дому, перебежал дорогу, подошел к странной парочке и попросил:

– Земляк, дай закурить.

– Не курю, – бросил Архип. Мужчина отошел и, глядя им вслед, пробормотал под нос:

– Напились и шляются, полуночники. Баба вообще еле на ногах держится…

Жанна внезапно круто развернулась и взглянула на прохожего. Тот, словно загипнотизированный, двинулся к ней. Когда он поравнялся с девушкой, та обняла его своими набрякшими гноем руками и впилась сгнившими пеньками зубов в беззащитную шею. Мужчина пытался слабо сопротивляться, но подошедший сзади Архип ударил его лопатой по голове, рассекая кожу и мягкие ткани. Лопата скрипнула о черепную кость, и мужчина обмяк, позволяя Жанне медленно сосать свою кровь. Насытившись, упыриха отшвырнула безвольное тело точно пушинку. Рот ее окрашивала свежая, еще теплая кровь, стекавшая по подбородку и пятнавшая платье.

Наконец они добрели до избы Архипа, и тот засуетился, снимая с дверей навесной замок. Воздух ночи холодил его кожу, и он не знал, чего больше в этих ледяных прикосновениях – страха или сладкого ожидания. Он хотел существо, стоявшее рядом с ним, хотел всем телом и душой. Но ужас – глубинный, ползающий по самому дну подсознания, словно ядовитый слизень – приказывал ему немедленно остановиться. Жаль, что даже он сейчас не был властен над Архипом.

– Прошу, – произнес хозяин дома, галантно отворяя дверь перед Жанной. Та немного постояла на пороге и вошла, задев плечом косяк. Замерла, поводя головой по сторонам.

– Сейчас чай будем пить, – сказал Архип, сбрасывая телогрейку. – Ты проходи, не стой на пороге. Знала бы ты, сколько я тебя тут ждал!

– За… чем? – проговорила покойница, с трудом двигая слипшимися от крови губами. Архип замер, потом бессильно опустился на табурет и произнес:

– Я не мог иначе. Прости меня…

Жанна молчала. Архип провел ее к столу, усадил и поставил на плиту чайник, пододвинув к ночной гостье вазочку с печеньем. Девушка взяла одно, повертела в неуклюжих пальцах, уронила на пол. Закипел чайник, и Архип разлил чай по чашкам, усевшись напротив покойницы. Та попыталась отхлебнуть из чашки, но лишь пролила густой напиток дегтярного оттенка на платье. Чашка треснула в ее руке.

Архип не отрываясь смотрел на нее, потом склонил голову, плечи его затряслись от беззвучных рыданий.

– Как же так… – шептал он, – как же так… Я ведь без тебя жить не могу…

Жанна встала, взяла его за руку и повела в другую комнату. Остановилась перед диваном, толкнула Архипа вперед. Он упал, и Жанна взгромоздилась на него, задирая юбку. Мертвые пальцы шарили у него в паху. Когда ей наконец удалось расстегнуть ширинку и обхватить член руками, Жанна сорвала трусики, уселась сверху и начала медленно двигаться, подергиваясь, точно неисправная механическая кукла. Архип чувствовал, как у нее внутри лопаются какие-то перепонки, и слизь заливает ему живот. Жанна склонилась над ним, провела по щеке черным языком, в котором копошились личинки. Она была лениво-податливой, похожая на гигантский расплывающийся студень, она убивала его эго и оживляла самые тайные кошмары и фантазии. Архип корчился под ней, точно раздавленный сапогом червяк, в его расширенных зрачках не осталось и капли разума.

На него нахлынула волна страшного больного тепла, каким дышат радиоактивные минералы, и он знал, что это любовь проникает в каждую пору его тела. Любовь пришла беспощадным приливом, превратив рассудок в руины, где поселились кровожадные химеры. Так вода разрушает песчаные замки, так огонь пожирает сухую спичку. Архип стремительно погружался во тьму, теряя всякую связь с реальностью. А когда Жанна сдавила руками его горло, ломая кадык, он окончательно освободился, перестав бояться.

Где-то вдалеке запели петухи. Покойница сползла с дивана, оставив на нем остывающее тело, вышла из дома и побрела на кладбище, к ждущей ее раскопанной могиле. Пошел дождь, стекавший по щекам грязными слезами. Вокруг стояла мертвая, гробовая тишина.

На обратном пути ей никто не встретился.

Бесы

Я из дома вышел яростью нирваны.

Теплая трасса.

Город только на первый взгляд казался нормальным, на самом деле он хищно припал к земле и медленно разлагался, нося в своем уродливом, больном теле сотни тысяч мертвецов, не осознающих собственной эфемерности. Мятое брезентовое небо цвета выпотрошенной падали накрывало патологический пейзаж своим гниющим трупом, и казалось, что под этим куполом могут выжить лишь небрезгливые стервятники, копошащиеся в могильной дохлятине. Водруженные на костяные пьедесталы многоэтажные обелиски дрожали и трескались от чьей-то боли и злобы, по проспектам и переулкам текли алые реки, в которых купались металлические четырехколесные саркофаги. Разумные двуногие копошились на шкуре улиц, сбивались в стаи, бессмысленно вертели колесо сансары и мучились в мутном потоке смертей-перерождений. Их существование ограничивалось непреложными константами случайной гибели в череде серых будней, из которых невозможно вырваться. Паутина безнадежного отчаяния опутывала человеческий термитник, определяя каждый шаг городских обитателей – стремящихся в небо, но прикованных к земле.

* * *

Сердце его пело. Он вышел из метро на станции «Спортивная» и направился к девятиэтажному склепу, ловя лицом дыхание прозрачного эфира и различая силуэты мечущихся в воздухе серафимов. Вадим даже остановился, чтобы впустить в себя кристально-чистый поток бытия и на секунду ощутить себя одной из его капель. Люди шли мимо и сквозь него, точно он превратился в блуждающий призрак, невидимый фантом, дрожащее на ветру марево, прозрачную химеру. Быть ничем для мира, плыть сквозь ручьи реальности к океану пустоты – он хорошо усвоил этот урок и не хотел больше носить в себе человека. Ему нужно было переродиться, пусть даже ценой собственной жизни.

Вадим знал, что в доме, к которому он направлялся, находится гнездо опасных и злобных тварей, терратов – так называли их городские шаманы. Рожденные в клоаках на самом дне мегаполиса, они могли притворяться людьми и менять личины как перчатки, но истинный их облик был уродлив и отвратен, напоминая прямоходящих слепых червей с клыкастыми пастями и паучьими хелицерами. Вадим никогда прежде не сталкивался с этими чудовищами, но сегодня был особенный день, когда многое становилось явным. Он должен был заглянуть в лицо Вечности и выжить.

Подойдя к крайнему подъезду, Вадим остановился и вытащил из кармана складной нож. Лезвие пропахало его ладонь, выпуская наружу кровоток, и этой кровью Вадим нарисовал на лице знаки, позволяющие увидеть терратов. Он поднял голову и заметил, как по ступенькам спускаются двое – высокие, в кожаных куртках. Вадим не сразу сообразил, в чем дело, а дальше было уже поздно – на него накинулись, пытаясь выбить нож из руки. Отступая, он попытался переключится на иное, магическое зрение и увидел двух монстров, размахивающих волосатыми клешнями. С их клыков текла едкая желтая слюна, суставчатые усики улавливали любое движение противника. Вадим развернулся и бросился было бежать, но в плечо впилась семипалая когтистая конечность, швырнувшая его на асфальт. Сквозь багровую пелену боли Вадим увидел, как терраты склонились над ним, что-то шипя пульсирующими пастями, похожими на алые сфинктеры. Один из них протянул к нему уродливую лапу, и Вадим полоснул по ней, отрубив два пальца. Террат взвизгнул, закружился на месте, зажимая рану. Второй зашипел еще громче и ударил тяжелым ботинком в висок мужчины. Темнота отвесной стеной рухнула на сознание Вадима, погружая все окружающее в благословенный мрак.

* * *

Он лежал в полутьме на полу пустой комнаты, окно которой было заклеено старыми выцветшими газетами. Сквозь щели между бумагой внутрь проникали иглы лучей больного солнца, пронзая спертый воздух золотыми шпагами насквозь. Вадим попытался пошевелиться и понял, что не может двинуться – тело охватил жестокий паралич, словно он был мухой, отравленной паучьим ядом. Скосив глаза, ему удалось разглядеть сидящего на корточках рядом с ним террата – тот сбросил свою человеческую личину и выглядел как ночной кошмар отравившегося мухоморами психонавта. Протянув вперед лапу, монстр коснулся длинным когтем-серпом плеча Вадима и вонзил в его плоть черный хитин, позволяя крови свободно стекать на пол. Тяжелые темные капли впитывались в старый скрипучий паркет, на котором была кровью начерчена пентаграмма. В ее центре и лежал Вадим.

Зашипев, террат поднялся и вышел из комнаты. Вскоре он вернулся вместе со вторым чудовищем, одетым в мешковатый балахон с огромным капюшоном. Вдвоем они принялись совершать в воздухе размашистые пассы лапами, издавая при этом визгливые вскрики, точно их пытал невидимый палач. Вадим почувствовал, как по омертвевшему телу от ступней до макушки пробегает холодок, словно его начали гладить чьи-то ледяные ладони. Он вновь попытался встать и тут заметил, как под потолком кружатся чьи-то худые, костистые тела, похожие на обтянутые кожей хвостатые скелеты. Их головы представляли собой шары с торчащим вперед тонким хоботом и тремя парами круглых багровых глаз. Одно из этих полупрозрачных существ опустилось вниз и вошло в тело Вадима, растворившись в нем точно сахар в кипятке. Страшная судорога скрутила его, он почувствовал, как внутри что-то рвется, какие-то невидимые хрящи, мембраны и перепонки, словно вселившаяся в него тварь раздвигает их, пытаясь устроиться поудобнее. За первым чудищем последовало второе, оно вонзило хобот в переносицу Вадима, медленно погружаясь в него, вызывая все новые и новые волны боли. Через хобот в мозг полилась пожирающая сознание отрава, она заполнила всю черепную коробку, вытекая из глаз, носа и ушей едкими желтыми ручейками. Вадим дергался, его трясло, выворачивая суставы, а в голове вспыхивали и гасли жуткие картины, словно кто-то забыл выключить демонстрирующий кадры из преисподней кинопроектор. Бесы вползали в него, пожирая и выжигая все человеческое, они резвились и плясали, будто внутри латексной куклы, и Вадим видел, как на коже проступают странные и страшные символы нелюдского языка. Когда последний бес слился с ним, он изогнулся в дикой конвульсии и опять потерял сознание.

* * *

Вадим очнулся в подъезде возле дверей лифта. Казалось, будто в голове взорвалась водородная бомба, и мозг превратился в фарш, стекающий по стенкам черепа. В одной руке был зажат кухонный нож, в другой отвертка с длинным узким жалом. С трудом заставив себя сесть, Вадим тупо смотрел на предметы в своих руках, пока что-то внутри ясно и настойчиво не начало говорить ему, что он должен делать. Чей-то голос на пределе слышимости нашептывал ему жуткие сказки о городах мертвецов, о льющемся с небес кровавом дожде, о черных вихрях, кружащихся за пределами звездных систем и галактик, куда никогда не доберется человеческий взор. Этот голос говорил ему, как стать по-настоящему свободным, а внутри билась, неистово завывая, свора обезумевших тварей, чей голод невозможно было утолить. Они хотели есть, им нужна была добыча, которую можно загнать в угол и перегрызть ей горло, лакая хлещущую из артерий теплую, соленую кровь. Вадим чувствовал их кошмарный аппетит, и какая-то его часть слилась с ними, понимая и поощряя зверские желания исторгнутых в мир созданий. Он спустился по лестнице, вышел из подъезда и направился к транспортной остановке, облизывая пересохшие губы.

Облака закрыли солнце, когда он подошел к стоящей спиной к нему женщине и вонзил нож ей чуть выше поясницы, прямо в почку. Она неловко дернулась, отвертка впилась ей в живот, а зубы Вадима сжались на ее шее, вырывая кусок кожи и мышц. Рядом закричали, и Вадим не мог понять, кто кричит – парень, ребенок, девушка. Ему было все равно. Бесы внутри выли от восторга. Рот Вадима наполнился кровью, он проглотил ее и рванул нож вверх, рассекая спину жертвы. Что-то случилось со зрением – теперь он видел, как с неба капает черная, густая жидкость, и понимал, что это тоже кровь, кровь херувимов. Мир был ранен, какой-то уголовник вонзил ему под ребра заточку и бросил умирать в заплеванной подворотне, пахнущей сигаретным дымом и блевотиной. Люди, стоящие рядом, начали меняться, их лица превратились в звериные рыла, они верещали и разбегались в стороны от Вадима, пока из подъехавшей к тротуару патрульной машины милиции не выскочили двое вооруженных молодчиков и не заорали, приказывая ему лечь на землю. Раненая им женщина лежала у его ног, изгибаясь в предсмертных конвульсиях. Один из милиционеров целился в него из автомата, и когда Вадим повернулся к нему, тот вдруг отшатнулся, видя, как сквозь плоть и кости, сквозь стройную, симметричную маску лица проступает нечто извращенное, собранное из осколков адского калейдоскопа. ЭТО никогда не было живым в привычном смысле слова, находясь за гранью всех описаний и представлений. Так бесы являли себя миру, и их истинный облик не сумел бы вынести ни один человек.

Милиционер даже не заметил, как его руки задрожали, и палец нажал на спусковой крючок. Автоматная очередь сбила Вадима с ног, он выронил нож и отвертку, падая наземь. Боли не было, хотя пули продырявили его насквозь. Лежа в луже собственной крови, он закрыл глаза, чувствуя, как жизнь медленно уходит из его изломанного тела. Бесы не сделали его неуязвимым, они лишь подтолкнули его к финалу, обещая свободу, но даря только безумие и одиночество. Вадим закашлялся, сплюнул кровь и умер, обратив остекленевший взгляд внутрь себя, туда, где завывали бесплотные твари. Они покинули оболочку вскоре после того, как сердце перестало биться, но никто этого не заметил.

Город не заметил очередной смерти – есть вещи, на которые лучше не обращать внимания. А его вечно голодные дети вернулись на время в ту выгребную яму, из которой выползли. И все вроде сделалось опять нормальным – на первый взгляд и до тех пор, пока бесы не потребуют новой жертвы. Что-то подсказывало, что ждать этого придется недолго.

Выходной

И день этот, хоть и начинался вполне обычно, был совершенно иным, отличным от остальной суточной вереницы, складывающейся в горячие летние декады, ослепленные солнцем и радостью вернувшейся жизни после полугодового ледникового периода; и утро казалось пропитанным запахами давно ушедших за край горизонтов памяти ощущений, таких ярких и реальных, что они становились источником невыразимых страданий; и звуки большого просыпающегося дома теперь слышались совсем по-другому, словно приходили из иных планов и слоев, где являлись элементами нечеловечески прекрасной музыкальной какофонии, доводящей слушателей до экстаза. Все это наполняло его томительным ожиданием предстоящих перемен, чего-то непоправимо огромного, великолепного, сверкающего, как драгоценности в бриллиантовой подвеске. Что-то должно было произойти – хорошее или плохое, какая разница? Оно станет избавлением от привычной повседневной хандры, укажет новые пути и предоставит недоступные возможности, от которых можно потерять голову. Уже скоро, совсем скоро.

Игорь вышел из дому в полдвенадцатого, шаркая по расколотому асфальту стертыми зелеными сланцами. Его голова была запрокинута вверх, к безупречно синему, переливающемуся всеми оттенками морской прохлады небу, и временами начинало видеться, как из этой бездонной глубины навстречу пыльному городу ныряют стаи дельфинов и русалок, громко распевающих на своем чирикающем языке. Они касались пылающего лба Игоря влажными плавниками, остужая внутренний пожар. Под этими прикосновениями муки истаивали, растворяясь в тяжелом мутном фоне многотысячной толпы, уныло колыхающейся в знойном июльском мареве, и тогда Игорь ощущал себя почти человеком. Но спустя мгновение миражи исчезали, возвращая боль на ее законное место. Игорь не сопротивлялся, зная, что в происходящем есть некая высшая справедливость, не терпящая препятствий. Он смирился с ней и принимал наказание абсолютно покорно, как мученик, свято верующий в искупление.

Возле дверей магазина топтались испитые завсегдатаи водочного отдела, рядом, на трамвайной остановке, лежал бездомный в рваной майке-алкоголичке. Левая его ступня была босой, на правой болтался черный от грязи ботинок. Бездомный тяжело дышал, отвисший живот ходил ходуном, точно внутри искал выход созревший эмбрион.

Игорь поднялся по ступенькам и взялся за дверную ручку.

– Братишка, мелочью не выручишь? – подскочил к нему самый шустрый из запойной компании, жалобно заглядывая в глаза мужчины.

– Иди заработай! – рявкнул на него Игорь так, что мужик немедленно ретировался, предпочтя за лучшее не связываться с нервным покупателем.

Внутри магазина его тут же окутала мягкая свежесть, расходящаяся от висевших под потолком кондиционеров. Игорю все время казалось, что где-то на границе слышимости его неотступно преследует едва различимое жужжание, словно о стенки черепа яростно бьется осиный рой. Поначалу мужчина думал, что это гудят забитые продуктами холодильники, и он даже осторожно приложил ухо к холодной поверхности одного из них, не обращая внимания на изумленные взгляды посетителей. Но механизм работал почти бесшумно, примораживая щеку искусственной прохладой. Игорь недоуменно потряс головой и двинулся в сторону сверкающих запотевшим стеклом рядов спиртного.

Полки встретили его яркой россыпью этикеток, из которых взгляд моментально выделил самые манящие, те, что были знакомы уже много лет. Сегодня Игорь решил ограничиться пивом – он взял две поллитровки «Полярной звезды» и два литра «Золотого источника» в пластиковой бутылке. Расплатившись, он выполз на улицу, где ощутил себя заживо сгорающим в паровозной топке. Зной полыхал не только снаружи, но и внутри тела, растекаясь по коже обжигающими расплавленными ручьями. Сидящая с самого утра где-то глубоко под ребрами тупая боль внезапно разрослась из маленького зернышка в огромную, пульсирующую опухоль, и на мгновение Игорь застыл на месте, пытаясь справиться с колючей судорогой. Хватая ртом воздух, он дрожащими руками достал из пакета пивную бутылку, сорвал крышку и жадно присосался к холодному горлышку. Сразу же полегчало, пляска багровых протуберанцев перед глазами прекратилась. Выпитый натощак алкоголь моментально ударил в голову, сделав окружающий пейзаж мягким и податливым, словно вылепленным из пластилина. Игорю уже не хотелось возвращаться домой: в нем что-то дико кричало, яростно извивалось, скребя когтями по стенкам распухших сосудов. Огромная слепая радость требовала выхода, грозя выплеснуться наружу грязным потоком окровавленных радуг. Но Игорь не знал, как безболезненно выпустить ее в мир, у него не было подходящего способа, ключа, отпирающего двери камеры из плоти и костей. Поэтому он отхлебнул еще пива, стремясь задавить разрушительный порыв, а после отправился шататься по пустынным дворам, заросшим чахлым кустарником. Это был особый, изолированный от остального города универсум, изломанное хаотичной застройкой измерение, где возле железных скелетов турников и лесенок на детских площадках бродили его деформированные безликой силой обитатели. Со стороны можно было подумать, что пьяный демиург нарочно исказил в них все пропорции: слишком короткие или слишком толстые ноги, дряблые мужские и женские животы, свисающие с бедер жировые складки, опухшие, покрытые венозной сеткой предплечья, сонные отечные лица и глаза, равнодушные ко всему на свете. Некоторые улыбались, большинство тупо пялилось в пространство перед собой. Игорь осознавал, что сейчас выглядит ничем не лучше этих людей, но ему уже не было обидно или стыдно – пиво успокоило его, подарив на время обманчивое удовлетворение собственной персоной. Легкость ощущений с каждым новым глотком проявлялась все явственнее, сквозя в размашистых движениях и умиротворенном выражении лица – в такие моменты Игорь почти боготворил спиртное. Он добрел до облезлой скамейки возле своего подъезда, откинулся на спинку и принялся бездумно чертить большим пальцем ноги корявые фигурки на песке. Изредка он вяло приветствовал соседей, выходящих из дому, и немного оживился только при виде Алены – молодой девушки в красном сарафане, чья квартира находилась этажом ниже его собственной. Игорь обожал слушать, как скрипит ее кровать по ночам, когда Алена приводила к себе парней, прекрасно понимая, что лично ему с ней ничего не светит. Впрочем, они поддерживали приятельские отношения и даже несколько раз вместе пили кофе на ее кухне.

– Пьянство с утра – первый признак алкоголизма, – улыбнулась девушка, увидев пиво в его руке. – Не рановато?

– Так уже почти обед, – пожал плечами Игорь. Он машинально уставился на ее грудь, едва прикрытую тонкой тканью, – лифчиков летом Алена не носила, считая, что нужно предоставлять телу максимальную свободу. Наверняка на ней сейчас не было и трусиков…

Смутившись, Игорь покраснел и уставился в землю. Ему вдруг стало неудобно из-за своих босых ног, двухдневной щетины, мешков под глазами. Он видел, какие мужчины подвозят Алену до дома на дорогих машинах – холеные, уверенные в себе самцы, хозяева жизни. Разве мог он составить им конкуренцию – он, простой рабочий, не имевший за плечами высшего образования, а впереди сколь-либо обнадеживающих перспектив? Он, живущий в малометражке с выцветшими обоями, уже давно требующей капитального ремонта? Сидящий сейчас на лавочке и хлебающий дешевое пиво? Игоря охватило столь сильное отвращение к себе, что он потупился еще сильнее, пытаясь скрыть исказившую лицо болезненную гримасу. В это мгновение он ненавидел Алену столь же яростно – хотя бы за то, что она заставила его ощутить всю глубину собственного ничтожества. Ненавидел и продолжал гадать, надела она белье или нет…

– А я развеяться решила, вот собираемся с подругами в ботанический сад пойти, – Алена отбросила с лица длинные пряди светлых волос, – надо же выходные с пользой провести. А ты чем собираешься заниматься?

– Не знаю, – пробормотал Игорь. – Может, тоже схожу куда-нибудь…

– Игорь-Игорь, – рассмеялась Алена, взлохматив ему волосы. – Жениться тебе надо!

Потом она, звонко цокая каблуками, направилась к выходу со двора. Мужчина с тоской посмотрел ей вслед.

– Жениться, как же, – почти неслышно произнес он. – На тебе, что ли?..

Рядом с ним остановился Эдик – приятель из соседнего дома. Раньше, когда Эдик был холостым, они часто напивались вместе с Игорем до поросячьего визга, пару раз из-за этого даже загремев в вытрезвитель. Но потом у Эдика случилось большое и нежное чувство, объектом которого стала худенькая бледная сослуживица – «мышь белая», как ее про себя называл Игорь. Мышь звали Катя, и она, надо отдать ей должное, постепенно сделала из Эдуарда человека, не дав ему окончательно опуститься. Они поженились, родили двойню, и с тех пор Эдик почти не пил, успев за это время купить кучу всякого домашнего барахла и подержанный «Фольксваген». С Игорем он по причине занятости общался редко и все больше на бегу.

– Хороша, что тут скажешь… – протянул Эдик, перехватив направленный на соблазнительную девичью фигуру взгляд приятеля. – Неужели твоя?

– Бесхозная, судя по всему, – хмыкнул Игорь.

– Так почему не оприходуешь? – подмигнул ему Эдик.

– У меня есть кого оприходовать.

– Ясно, вопрос снимается, – кивнул парень. – А как вообще дела?

– Да так… без перемен. – Игорь действительно не знал, что ответить на этот вопрос. Какие изменения в жизни могут произойти у одинокого, бедного холостяка? Глупо надеяться на нечто большее, чем тот минимум возможностей, что предоставляется всем и каждому с момента рождения. Мечтать о несбыточном – значит, бессмысленно тратить время и нервы, это он давно и прочно осознал.

– Мы ждем перемен… – проговорил Эдик, пиная носком ботинка асфальтовую крошку. – Какие планы на выходные?

– Сговорились вы все, что ли? – Игорь неприязненно скривился. – Нет у меня никаких планов! Нет и не будет.

– Составил бы тебе компанию, но жена запрягла везти ее с детьми на дачу, – Эдика, похоже, немного смутил прохладный тон приятеля, – так что извиняй… Кстати, я в отпуске, можем на недельке пересечься, если ты не против.

– Давай, заходи на огонек, – согласился Игорь без малейшего энтузиазма. Эдик пожал ему руку и поспешил к своей благоверной, оставив товарища одиноко сидеть на пустой скамейке.

Солнце припекало все сильнее, полуденные лучи раскаленными спицами проникали под кожу и волнами расходились по всему телу, медленно поджаривая его изнутри. Игорь опустил полупустую бутылку в пакет, поднявшись на ноги. Ему больше не хотелось сидеть здесь, на виду у всего дома, и сталкиваться с довольными, благодушными знакомыми, не хотелось разглядывать собственное отражение в их глазах – отражение неудачника, слабака, побитой жизнью собаки. Тяжело ступая, он вошел в полутемный подъезд – среднего роста мужчина, чуть сутулящийся, с опущенными плечами. Его так сильно тошнило от собственной ущербности, что в порыве едва сдерживаемой злости Игорь залепил себе звонкую пощечину. Влажный шлепок раскатился по лестничной клетке, на коже вспыхнуло красное пятно. Однако боль не сумела отвлечь его от самоуничижения. Поднявшись на третий этаж, Игорь трясущимися руками достал ключ и отпер дверь квартиры. Ему срочно нужно было спустить пар.

Пройдя в прихожую, он запер дверь на замок и цепочку, а после еще задвинул щеколду. Игорю всегда нравилось выражение «мой дом – моя крепость». Будь у него деньги, он бы и жил в такой крепости: двухметровый забор со спиралями колючей проволоки, стальные жалюзи на окнах, сенсорные замки, реагирующие лишь на прикосновение хозяина, и огромный подвал-лабиринт, где можно спрятать что угодно. Или кого угодно.

Пинком отбросив в угол ворох окровавленной одежды, Игорь прошел на кухню и опустил пакет на стол.

– Милая, я дома! – громко объявил он. В ответ из крохотного чулана рядом с санузлом раздались сдавленные всхлипы, переходящие в надрывный плач. Эти звуки сразу же успокоили его, наполнив предвкушением удовольствия. Здесь, в своем логове, надежно укрывшись от внешнего мира, он начинал ощущать себя совершенно иначе: откуда-то пришла непоколебимая уверенность в собственных силах, понимание своей особой природы, отличной от большинства окружающего его повсюду человеческого планктона. Эти травоядные ничтожества нутром чуяли его истинную суть, его кровожадную хищную натуру, и потому отталкивали, унижали, не давая занять достойное его уникальных талантов место. Они постоянно спихивали его вниз, на самое дно, где приходилось сосуществовать с отребьем, которое Игорь ненавидел. За всю жизнь никто и никогда не оценил его по достоинству, включая мать и ныне покойного отца. С самого детства он получал только подзатыльники и затрещины, сыпавшиеся на него как из рога изобилия. Поначалу люди отвергали его, а после он и сам начал их сторониться. Игорь давно понял, что все, с кем ему приходится общаться, втайне презирают его, гадливо морщась за спиной, точно у него на лбу выжжено клеймо прокаженного. Изменить ситуацию он не мог, понимая, что этот коллективный заговор невозможно разрушить – не существовало одного-единственного зачинщика, виновно было само общество. Ошибка пряталась где-то глубоко в программном коде его судьбы, закравшись туда в момент рождения, но найти ее не представлялось никакой возможности. Это была деформация кармы, щербатый оскал Немезиды, неправедное воздаяние – назвать можно было как угодно, суть оставалась неизменной.

Налив себе пива в стакан, Игорь прошел в комнату и уселся на разложенный диван, откинув ворох смятых вонючих простынь. Их покрывали темно-коричневые запекшиеся разводы. Приподняв одеяло, Игорь уставился на то, что когда-то было молодой женщиной – выпотрошенный, освежеванный труп с бесформенной мясной кашей на месте лица. Он прекрасно помнил, как познакомился с ней на остановке и пригласил к себе, пообещав вино и музыку. Явно не тяжелого поведения девушка не заставила долго себя уговаривать. Они приехали к Игорю домой, и, когда за их спинами захлопнулась дверь квартиры, началось «веселье». Сначала он осторожно придушил ее – не до смерти, только чтобы потеряла сознание. Потом связал и, дождавшись, пока она придет в себя, прибил ее ладони гвоздями к столешнице. Девушка кричала так громко, что даже заклеивавший рот скотч почти не заглушал крика. Игорь подумывал, не отрезать ли ей язык, но вовремя вспомнил, что тогда жертва быстро истечет кровью – а ему очень уж хотелось растянуть удовольствие. И он отрубил ей два пальца на правой руке, он вообще любил начинать с рук. После поджарил их на сковородке с яичницей и перьями лука, обглодав прямо на ее глазах. Раны пришлось прижечь паяльником, от этого по всей квартире разнесся запах горелого мяса. Девушка опять потеряла сознание, но пришла в себя с диким воплем, когда Игорь опустил ее ноги в таз с кипятком. И все это продолжалось долго, бесконечно долго…

Веселье закончилось после того, как жертва окончательно перестала реагировать на любые воздействия, впав в состояние комы. Раздосадованный пассивностью своей живой игрушки, Игорь в приступе ярости проломил ей голову молотком и превратил лицо в месиво из костей и лоскутов плоти. Впрочем, к тому моменту назвать лицом это уже было затруднительно – нос с ушами Игорь отрезал и съел гораздо раньше, собираясь на днях вплотную заняться щеками. Теперь придется отрезать куски от трупа, что Игоря сильно огорчило – поедать части еще живого тела ему нравилось гораздо больше.

Ту, что сейчас стенала в чулане, он встретил в глухой части Андреевского парка – «Бермудского квадрата», как его называли патрульные наряды милиции. В одиночестве она примостилась на скамье возле остова разрушенной статуи и пила джин-тоник, явно никуда не торопясь. Из завязавшейся беседы Игорь узнал, что живущая вместе с ней мать с утра закатила грандиозный скандал и пообещала выгнать дочь на улицу, если она еще раз приведет ночью домой своего пьяного хахаля. Посочувствовав собеседнице, он предложил ей продолжить разговор в более подходящей обстановке за бокалом чего-нибудь покрепче. Он так вежливо скалился и пытался быть обаятельным, что расслабленная тоником девушка в конце концов согласилась. Игорь тогда пожалел, что нельзя покончить с ней прямо здесь и сейчас – уж очень ему нравилась томная, густая атмосфера парков и лесопосадок с их вкрадчивыми тенями, ползущими по земле, тихим загробным шелестом листвы, молчаливым одобрением глядящих на него из тьмы древесных стволов. Еще он любил полузаброшенные сельские кладбища, засохшими струпьями лежащие посреди черных, набрякших дождевой влагой октябрьских полей. Однажды он хорошо потрудился на одном из таких – поздней осенью, накануне своего дня рождения, выпив предварительно купленную в сельском магазине бутылку паршивой водки. Он набросился на женщину сзади и резал, резал до тех пор, пока в паху не разлилось и судорожными толчками вытекло наружу знакомое тепло, и только потом он в приступе сумасшедшей, необузданной радости начал извиваться в корчах на земле, прыгать, биться грудью о могильные плиты, выкрикивая безумные молитвы окровавленному закату. А после, совершенно опустошенный, побрел на станцию дожидаться поздней электрички, по дороге затирая на одежде багровые следы. В его ушах пойманной птицей бился предсмертный хрип, вырывавшийся наружу из распоротого горла добычи. Он оставил ее голову на одном из деревянных крестов, прочно насадив на верхнюю перекладину, и несколько раз оглядывался назад, пристально всматриваясь в пустые дыры глазниц.

Воспоминания согревали его. Игорь открыл тумбочку, где лежало около тридцати ножей – в основном кухонных, но были и складные, и даже один рыбный с узким изогнутым лезвием. Охотничьих ножей или кинжалов Игорь не любил и считал их использование дешевой показухой, пижонством. Рабочий инструмент не должен выглядеть слишком эстетично и становиться предметом культа.

Выбрав обычный разделочный нож, он подошел к чулану и отпер тяжелую щеколду. Сегодня он собирался оторваться по полной – образ раздетой Алены маячил перед глазами, вытаскивая из темноты все желания и фантазии, подавлявшиеся столько лет. Желание стучало в висках, колотилось в сердце, глубоко и остро обнажая собственную ущербность. Распаленный, Игорь рванул дверь, и в ту же секунду что-то блеснуло перед глазами, заставив инстинктивно закрыться рукой. Спустя мгновение ослепляющая боль пронзила ладонь, пригвоздив ее к щеке.

Он отшатнулся, попытался завопить, но издал только хриплое рычание – острый металлический обломок рукоятки туалетного ершика выбил ему пару зубов, разорвал язык и увяз глубоко в десне. Игорь вслепую отмахнулся ножом, заставляя вырвавшуюся на свободу девушку отшатнуться. На пленницу было страшно смотреть: левое ухо отсутствовало, левый же глаз закрывала плотная марлевая повязка, а на руке не хватало двух пальцев, которыми Игорь позавчера поужинал. С диким воем девушка опять подскочила к своему согнутому пополам мучителю и что есть силы ударила его ногой в лицо. Хрустнула переносица, на пол полилась кровь. Игорь, наконец сумевший вырвать из щеки страшную занозу, в ярости принялся наносить удары ножом по воздуху, захлебываясь красной жижей. Боль почти ослепила его, и только это спасло похищенную от мгновенной смерти – убивать маньяк умел очень хорошо, годами оттачивая свое искусство. Длинными косыми взмахами рассекая перед собой пространство, он загнал девушку на кухню. Здесь было тесно, углы стола и табуретов постоянно норовили уткнуться в спину. Выхватив из раковины грязную тарелку, пленница метнула ее в Игоря. Тот отбил ее ударом ножа, следующим выпадом проведя глубокую кровавую борозду на животе противницы. Преимущество, которое она заработала благодаря внезапности, постепенно сходило на нет. Боль не ослабила Игоря, а лишь придала ему сил и бешенства. Он уже метил в горло своей жертве, когда та в отчаянной попытке вырвать победу любой ценой бросилась на убийцу и всем своим искалеченным телом ударила его в грудь. Игоря швырнуло на тонкое оконное стекло, он нелепо взмахнул руками и рухнул вниз в облаке осколков. Упав, он так и остался лежать на земле, судорожно подергивая ногой. Из-под тела начала быстро растекаться лужа смешанной с кровью мочи. Послышались испуганные возгласы, раздался первый истошный женский крик, который тут же подхватили еще несколько голосов.

Словно оглушенная, девушка подошла к окну. Полуденное солнце ударило ей в единственный уцелевший глаз, и тогда она тоже закричала – громко и пронзительно, как могла бы кричать подбитая на взлете жизнь. Потом она взобралась на подоконник, ранясь об острые стеклянные края, и, глядя на панораму городских крыш, прыгнула вперед.

Она надеялась, что там, внизу, боль наконец оставит ее в покое и уберется прочь.

По ту сторону

Семену снились черные девятиэтажки Адска.

Он ни разу не бывал в этом городе, однако в последнее время часто видел его по ночам, беспокойно ворочаясь в постели. Жил Семен в небольшом шахтерском поселке к северу от Адска, где с утра до поздней ночи в карьерах жадные глотки экскаваторов добывали железную руду. Они выдирали ее из земли своими стальными клыками, сердито стуча гусеницами. Самый высокий дом в поселке не поднимался выше третьего этажа, и Семен привык видеть эти старые развалюхи по дороге на работу. Но во снах город настойчиво звал его, маня странными видениями и обещанием неведомых чудес. Ящик Пандоры, лабиринт с мрачными чудесами, он предлагал Семену новую жизнь, избавление от боли и возможность увидеть скрытое от посторонних глаз. Город обладал тайным знанием, которое открывалось лишь единицам, темной магией, протянув через бесконечные километры нити невидимой паутины. Семен понял, что он должен попасть в него во чтобы то ни стало, и, решившись, начал поздним вечером собираться в дорогу.

Он купил в ларьке бутылку водки и запихнул ее в походный рюкзак, с которым обычно ездил на рыбалку. Надел старую потертую кожаную куртку, джинсы с заплатами на коленях, стоптанные туфли. Семен выбирал самую удобную одежду, как делал всегда, готовясь к дальней дороге. Ровно в девять вечера на вокзале он сел в плацкарт, устроился возле окна и стал наблюдать за проплывающими мимо столбами электропередач. Глаза слипались, он достал из рюкзака водку и отхлебнул прямо из горла.

Напротив него сидел невысокий мужичок в серенькой кепке, с пивным животиком и беспокойно бегающими глазами. Он наклонился через стол и спросил Семена:

– Куда едешь, друг?

– В Адск, – ответил Семен, занюхивая водку рукавом. В вагоне было холодно, он поежился. – Хочу посмотреть на его девятиэтажки.

– Ты что, девятиэтажек никогда не видел? – изумился попутчик.

– Мне нужно увидеть те, что сложены из черного кирпича, – сказал Семен.

Попутчик изменился в лице: он побледнел, губы сжались в тонкую нить. Казалось, еще секунда – и он станет белым как мел, потрескается и рассыплется белоснежной пылью.

– Зачем тебе? – сдавленно прохрипел он. – Хочешь помереть раньше времени?

Семен удивился:

– Почему помереть?

– Знаешь, кто эти дома строил? – Голос мужчины упал до едва слышного шепота. – Мертвецы с кладбищ ГУЛАГа!

– Бред, – хмыкнул Семен. – Какие еще мертвецы?

– Послушай меня, – быстро зашептал мужчина. – Ты не знаешь, а я знаю. После смерти Сталина лагеря по всей стране ликвидировали, однако при них остались гигантские кладбища, где хоронили заключенных. Имен и фамилий на могилах не было, только номера. И чтобы мертвецы просто так не гнили в земле, Политбюро приказало советским некромантам поднять их и отправить трудиться на благо родины. Эти неупокоенные работали на стройках века в специальных отрядах – возводили БАМ, например. И Адск тоже они строили. А черные девятиэтажки – это место силы, сердце Адска. Там, внутри… – Он запнулся, а потом закончил: – Лучше туда не соваться.

– Дружище, по-моему, ты бредишь, – благодушно заявил Семен. Водка согрела и расслабила его, окружающее слегка поплыло перед глазами, и странный попутчик сместился куда-то в сторону. – Начитался желтой прессы и фантазируешь.

– Можешь мне не верить, – запальчиво произнес мужчина, – только местные в эти дома не суются. Никто даже не знает толком, что за люди живут внутри. В цемент, который скрепляет кирпичи, добавляли человеческую кровь – прямо над раствором перерезали горло заключенным из местной колонии, сцеживали кровь, а тела закапывали в фундамент. Плохое это место, очень плохое.

– Мне необходимо туда попасть, – пожал плечами Семен. – Они меня зовут, понимаешь? Во сне зовут. Никак не могу выбросить их из головы.

Мужчина в кепке покачал головой.

– Пропащий ты человек, – сказал он и отвернулся к окну.

Семен еще раз отхлебнул из бутылки и задремал, уронив голову на руки.

Приехали они поздно ночью, когда воздух дышал морозом, а небо над головой слепило звездными россыпями, словно из сундука с сокровищами высыпали на черный бархат драгоценные камни. Луна была ядовито-желтой, она смотрела устало и зло, точно проклинала весь мир. Семен заторопился к выходу, забросив за плечи рюкзак. Странный попутчик исчез, видимо, сошел раньше.

Выйдя на платформу, Семен остановился. Он только сейчас понял, что совершенно не представляет, в какую сторону ему ехать. На счастье, рядом тут же возник ушлый мужичок, распознавший в Семене потенциального клиента.

– Такси до города не желаете?

Семен кивнул. Забравшись в машину, он положил рюкзак на колени и сказал:

– Вези к черным девятиэтажкам.

Мужичок удивленно повернул голову:

– Куда?

– К девятиэтажкам из черного кирпича, – повторил Семен.

Водитель отрицательно помотал головой:

– Нет, я туда не поеду. Тебе не ко мне надо. Вон, – он кивнул на стоянку, где курила парочка таксистов, – с ним поговори.

Указанный им таксист был высоким, грузным, а вместо левой руки у него торчал железный крюк. Семен подошел к нему и задал тот же вопрос – довезет ли его до черных девятиэтажек. Брови таксиста полезли на лоб, но он ничего не сказал, а только кивнул на припаркованный рядом «Опель» – садись, мол. Усевшись на сиденье, Семен пристегнулся ремнем, и они тронулись с места.

– А зачем тебе туда? – спросил однорукий. Его стальной коготь ловко цеплялся за руль, поворачивая его в нужную сторону. Семен не ответил, лишь задумчиво пожал плечами.

– Видишь мою руку? – спросил таксист, демонстрируя крюк. – Десять лет назад я оставил ее там, куда мы сейчас едем. А ты можешь оставить там голову. Не страшно?

– Страшно, – честно признался Семен. – Но у меня другого выхода нет. Я должен их увидеть, иначе не смогу нормально жить.

– Понимаю, – кивнул таксист. – Ты не первый, кого я туда отвожу. Они многих зовут, многих заманивают к себе. Сейчас будем проезжать брошенные дома, много домов – там когда-то жили люди. Девятиэтажки сожрали их, позволили им войти и больше не выпустили наружу. По сей день никто не знает, что с ними стало.

– А как ты потерял руку? – поинтересовался Семен. – Если, конечно, не секрет.

– Не секрет, – хмыкнул водитель. – Там на пустыре, рядом с девятиэтажками, жил гибрид – помесь человека и шимпанзе. Здоровенный, весь заросший шерстью. Днем прятался в теплоцентрали, по ночам выходил на охоту. Милиция подкармливала его неопознанными трупами – им мороки меньше, и чудовище сыто. Пристрелить его почему-то не хотели. А я как раз домой тогда возвращался, в магазин заезжал – жена попросила. Смотрю – офицер меня тормозит. Ну, я думаю – с чего бы? Не превышаю, пристегнут, все как положено. Открываю окошко, а от него перегар – мама не горюй! Достает пистолет и орет, чтобы я выходил из машины. Я вышел, тут его напарник подоспел, надел мне наручники. И повезли меня к тем девятиэтажкам. Приехали, выпихнули наружу, начали по ребрам пинать. Я кричу – мужики, вы чего творите! А один меня арматурой по голове шарахнул, я и отключился. Пришел в себя – вокруг сыро, мокро, темно. И тут надо мной эта образина наклоняется. Кажется, он из какой-то лаборатории сбежал, да я уже и не помню. Берет тесак и одним махом мне левую кисть отсекает, прикинь! Я от шока опять сознание теряю, очнулся – а эта тварь в углу сидит и жрет мою руку! Я наручники скинул и в туннель бежать. Проплутал там сутки, не меньше. Как меня эта нечисть не поймала, ума не приложу. Вот с тех пор и таскаю на руке этот крюк. – Он помахал протезом в воздухе.

Машина ехала по ярко освещенному проспекту, фонари мерцали, словно пойманные в плен кометы. Жизнь здесь не замирала с наступлением ночи: Семен видел прогуливающиеся, несмотря на поздний час, парочки, веселящиеся шумные компании. Ему вдруг захотелось выйти из машины, подойти к этим людям, завести с ними разговор и, может, даже выпить вместе. Последняя мысль напомнила ему о лежащей в рюкзаке бутылке водки, которую он тут же достал и приложился к горлышку. Руки его дрожали.

– Боишься? – повторил таксист. – Если хочешь, я поверну обратно.

– Нет, все в порядке, – отрицательно мотнул головой Семен. – Хорошо едем! – Он натянуто улыбнулся.

«Опель» свернул куда-то на одно из бесчисленных ответвлений проспекта, и вскоре им действительно стали попадаться покинутые дома – ветхие, неухоженные, застрявшие в янтаре безысходности. Похоже, власти города предпочитали не обращать внимания на них. А вдалеке уже виднелся мрачный архипелаг, неоперабельная раковая опухоль на теле города, жуткий ансамбль из расположившихся ромбом четырех девятиэтажек – абсолют безумия, портал в иное пространство, высасывающий соки из окружающего ландшафта. Семен весь подобрался, точно перед прыжком.

– Вот и приехали, – как-то растерянно проговорил однорукий. – Не передумал?

Семен отрицательно покачал головой, отдал стольник и выбрался из автомобиля.

– Удачи тебе! – крикнул на прощание таксист, развернул машину и рванул обратно в сторону проспекта. Семен же стоял зачарованный, разглядывая открывшуюся ему картину – страшноватую и в то же время величественную. Дома были сложены из шершавого черного кирпича, над которым, казалось, не властно само время. Семен сделал над собой усилие и заставил себя подойти поближе, к стене ближайшей девятиэтажки. В каждой из них имелось по одному незапертому подъезду, куда и вошел Семен, для храбрости сделав еще один долгий глоток из бутылки.

Притяжение, что так долго терзало его, наконец ослабло. В парадном было сумрачно, под высоким сводчатым потолком горела одинокая слабая лампочка, бросавшая на стены угловатые жирные тени. Они хаотично метались, скакали из угла в угол, готовые в любой момент броситься на вошедшего и пожрать его. Семен поежился и взглянул вверх, туда, где среди наплывов фигурной лепнины притаились скрюченные химеры с чугунными лицами. Они неотрывно смотрели на человека и казались намного старше этого дома, но и всего города. Семен не знал, на чьих костях строился Адск, но он чувствовал, что эти химеры появились здесь гораздо раньше первых фундаментов. Из какого страшного края они прибыли сюда, оставалось загадкой.

Глаза каменных чудовищ выпирали, точно созревшие фурункулы, и в них было столько голода, что по спине Семена пробежал холодок. Ему вдруг показалось, что сейчас одно из чугунноликих созданий сорвется со своего насеста и бросится на него. Машинально он нащупал в кармане складной нож – бесполезная, в сущности, игрушка против каменных монстров. Торопливо пройдя к лифту, он облегченно вздохнул, когда химеры остались позади.

Лифт был забран железной решеткой. Семен остановился перед ним и вдруг понял, что понятия не имеет, куда двигаться дальше. Он увидел жуткие черные дома – и что теперь? Как применить это новое знание? Обугленные обелиски кошмара впечатались в его память, оставив незаживающий след. Дальше – пустота.

Из ступора его вывел удивленный голос за спиной. Обернувшись, Семен увидел стоящих на ступенях трех человек в длинных черных пальто с поднятыми воротниками и в широкополых шляпах. Лица людей нельзя было разглядеть из-за широких шарфов такого же черного цвета, как и пальто. Нет, не людей – Семен вдруг остро почувствовал, что перед ним существа иной природы. Он выхватил нож, приготовившись защищаться, хотя странные обитатели дома не проявляли никакой агрессии.

Впрочем, недолго. Тот, что стоял посередине, шагнул вперед и двупалой когтистой рукой, похожей на птичью лапу, сдернул шарф с лица. Перед Семеном открылись покрытые черной слюной, шевелящиеся паучьи хелицеры, а из глотки торчало наружу изогнутое кольчатое жало. Не помня себя, он полоснул тварь по лицу и бросился вверх по лестнице, не дожидаясь, пока на него накинутся остальные. За спиной раздался пронзительный писк, переходящий в надсадный вопль. Обернувшись, Семен увидел корчащееся от боли чудище и еще двоих, спешащих за ним по пятам. Ударившись грудью в ближайшую дверь на лестничной клетке, он ворвался в квартиру и захлопнул дверь за собой. Глухо щелкнул замок.

Семен успел вовремя – с обратной стороны уже скреблись, норовя вломиться внутрь. Мужчина выдохнул, повернулся…

Перед ним была не квартира.

Он стоял на бесконечной мглистой равнине, по которой среди клочьев тумана тянулись ряды грубо сколоченных крестов. Семен взглянул на дверь – она исчезла, не оставив и следа. От ужаса у него подкосились ноги, и он рухнул в холодную жидкую грязь.

Семен не знал, сколько времени так просидел, закрыв голову руками. Постепенно до него начали долетать странные звуки – мерное поскрипывание и какой-то монотонный стон, будто где-то неподалеку на инвалидной коляске везли раненого калеку.

Спрятавшись за ближайший крест, Семен припал к земле и повернулся туда, где раздавались звуки. Через некоторое время из туманной пелены вынырнула громадная шестиколесная повозка, которую тянули измученные люди в рваных балахонах. Лохмотья на этих обтянутых кожей скелетах были пропитаны кровью: сидящий на телеге погонщик не стеснялся пускать в ход длинный тяжелый кнут. А по пятам за телегой двигались…

Семен не сразу понял, что видит перед собой толпу мертвецов. Вытекшие глаза, разорванные в немом крике рты, торчащие сквозь ветхую плоть бледно-желтые кости – все признаки разложения были налицо. Трупы ковыляли за повозкой шатающейся неровной походкой, раскачиваясь из стороны в сторону и издавая надрывные протяжные стоны. Наверное, так стенают в аду не нашедшие покоя души грешников.

Внезапно возница повернул голову в сторону затаившегося под крестом Семена. Половина головы погонщика представляла собой голый череп, скользкий от слизи, на второй половине плоть еще каким-то чудом держалась. Взгляд Семена сразу привлекли его зубы – крупные, желтые и острые, напоминающие клыки хищника. У людей таких точно не бывает, подумал мужчина. Единственный глаз возницы повернулся в глазнице, точно насекомое в щели, зрачок расширился, и он что-то гортанно провыл, указывая на Семена рукоятью кнута. Мертвецы тотчас развернулись к нему и, проявив неожиданную прыть, кинулись к ненадежному укрытию. Грязный и взъерошенный, Семен подскочил и бросился прочь, вслепую натыкаясь на кресты и поминутно оскальзываясь в грязи. Вдруг его левая нога поехала в сторону, он упал на четвереньки, а в следующий миг пахнущий гнилью и сырой землей неупокоенный налетел на него сзади, и они оба растянулись на земле. Подбежавшие следом мертвецы тут же вздернули Семена на ноги, скрутив ему руки за спиной грубой веревкой. Они потащили его к телеге, на которой восседал погонщик, и ловко перебросили через борт. Семен попытался отбиваться, но возле его шеи тут же возник ржавый серп, царапая кожу.

– Дернешься – останешься без головы, – более-менее членораздельно проговорил возница. Голос его напоминал лай пса. Семен удивился, разобрав русскую речь. Но, в конце концов, одной странностью больше, одной меньше – какая, в сущности, разница? Он чувствовал, что впереди его еще ждет много сюрпризов, по большей части неприятных.

Вокруг него лежали перетянутые веревкой черные мешки, из которых торчали чьи-то ноги. Ближайший мешок повернулся к нему, из него раздался хриплый голос:

– Кто здесь?

Семен помялся, не зная поначалу, что ответить, потом наконец произнес:

– Меня зовут Семен. Что здесь происходит? Куда я попал?

– Новенький, значит, – хмыкнул мешок. – Что ж, меня зовут Олег. Добро пожаловать в Некрополь, Семен, место, где жизнь объявлена вне закона.

– Как это? – глупо переспросил мужчина. Происходящее вокруг с каждой минутой становилось все абсурднее.

– В этом мире власть давно захватили мертвецы, и правит ими Жудамор – пришедший с черных звезд демон мертвых пространств. Он объявил жизнь преступлением, и всех еще живых хоронят на этой равнине. Через какое-то время они перерождаются, превращаясь в умертвия – ходячих покойников. Эти твари живут в Склепе – столице континента.

– А как вас поймали? – проговорил Семен.

– Мы повстанцы, – ответил Олег. – Мы проникли сюда из Адска через вход в черных девятиэтажках. Поначалу мы хотели колонизировать этот мир, тем более что условия для жизни здесь подходящие. Но армия Жудамора уничтожила наши поселения, а на людей охотились, как на диких зверей. Мы пытались сражаться, но вчера наш отряд попал в засаду, и вот теперь нас везут закапывать.

– А ну заткнулись! – рявкнул возница, стегнув кнутом по мешкам. Послышались вскрики, самый кончик кнута зацепил плечо Семена. Обжигающая боль прокатилась по руке, Семен сжал зубы, стараясь не застонать.

Ехали они долго, успев промокнуть под мелким моросящим дождем. Осторожно приподнявшись над бортом, Семен увидел вдалеке несколько вырытых ям – судя по всему, как раз по числу пленников. Кресты лежали в стороне неровной грудой.

– Придется тебя подселять к кому-нибудь, а то могил не хватит! – хохотнул возница, посмотрев на Семена. – Будете с соседом в одной могилке лежать!

Семен задергался, пытаясь достать из кармана нож, но погонщик развернулся и ударил его кнутом по лицу. Кровавая полоса протянулась от лба до подбородка, чудом не задев глаз. Семен бессильно вытянулся на дне повозки среди других пленников, скрипя зубами.

Их скинули прямо в грязь, как ненужный мусор. Семен вскочил на ноги и попытался бежать, но один из мертвецов ловко подставил ему подножку, и он растянулся на земле. Умертвия захохотали дикими, неживыми голосами.

Вдруг откуда-то из тумана раздалось лошадиное ржание. Повернув голову в ту сторону, Семен увидел мчащихся к ним по равнине всадников, одетых в звериные шкуры и вращающих над головами каменными секирами. В мгновение ока они оказались рядом, и скакавший во главе отряда развалил голову возницы ударом кремниевого лезвия напополам. Остальные набросились на умертвий, которые, оправившись от неожиданности, выхватили остро заточенные серпы и попытались дать отпор. Правда, сопротивлялись они недолго: лошади ярились, сбивали умертвий грудью и топтали копытами. Всадники умело орудовали каменными топорами, точно шеф-повара ножами на кухне. От мертвецов отлетали в стороны рваные куски мяса и конечностей. Кисть с зажатым в пальцах серпом упала прямо перед лицом Семена, и он тотчас принялся тереть о лезвие путы на руках. Избавившись от веревок, он выхватил из кармана нож и вонзил его в основание черепа ближайшего умертвия. Тот закачался, попытался повернуться, и Семен вонзил нож еще раз, на этот раз в глаз. Мертвец подался вперед, смыкая костистые пальцы на горле противника. Семен попытался высвободиться, но без толку, хватка была железной. Уже теряя сознание, он увидел, как на череп умертвия опускается каменная секира и половина головы шлепается в грязь под ногами. Пальцы наконец разжались, давая Семену сделать вдох. Он видел перед собой расчлененных мертвецов, которые тем не менее не хотели умирать и цеплялись за копыта коней, пытаясь дотянуться зубами до сухожилий. Но вот глава отряда сорвал с седла канистру, обрызгал из нее ползающих в грязи умертвий, после чего поджег просмоленный факел и швырнул его вниз. Пламя тут же взвилось над еще дергающимися останками – судя по всему, в канистре был бензин. Мертвецы скукоживались, точно опаленные огнем клочья бумаги, издавая тяжелые, надсадные стоны. Всадники между тем, не понеся потерь, ссаживались с коней и распарывали обвязанные вокруг мешков веревки. Семен увидел, что внутри находились люди в странной кожаной одежде, а его знакомый Олег оказался чернобородым мужчиной лет сорока с заплывшим от удара правым глазом. Весело ухмыляясь, Олег поглядывал по сторонам.

– Чисто сработали, – сказал он. – А я уж думал, придется дожидаться вас, лежа в могиле под двумя метрами земли. Не самая приятная перспектива.

– Мы долго искали вас, – сказал подошедший к нему предводитель отряда, бледнолицый худощавый воин в шкуре с желтым мехом. – Равнина везде одинакова, пришлось поплутать. Хорошо, что вовремя увидели следы телеги. За это благодари нашего проводника, он у нас молодец.

– Поблагодарю обязательно, – кивнул Олег. – Куда теперь? В лагерь?

– Да, пока сюда не подоспели отряды Жудамора. А это кто? – Командир указал секирой на стоявшего в стороне Семена.

– Он, как я понимаю, попал сюда по ошибке и хочет выбраться, – ответил Олег. – Тебе нужен портал, я правильно понял? – поинтересовался он.

– Я прошел сюда через дверь в квартиру, – сказал Семен. – Как выглядит портал с этой стороны, я не знаю.

– Точно такая же дверь, – хмыкнул командир отряда. – С этой стороны она появляется в строго определенное время. Мы доставим тебя туда, но пока что нужно убраться отсюда подальше. Эй, по коням! – крикнул он всадникам.

Семен уселся на лошадь позади предводителя отряда, обхватив его руками. И они понеслись через бесконечное кладбище и густой туман, разрывая горячими телами сгустившийся влажный воздух.

На привал они остановились возле засохшей корявой рощицы, чьи деревья стелились по земле, словно прижатые к ней неумолимым тяготением. Спешившись, всадники наломали хвороста и развели огонь. Зашкворчало поджариваемое мясо, задымились подвешенные на перекладинах над пламенем котелки.

– Кто вы? Как здесь оказались? – не отставал Семен с вопросами от предводителя отряда.

– Мы настоящие хозяева этого мира, – ответил тот. – Во всяком случае, были ими, пока сюда не пришел Жудамор и не захватил с помощью своих умертвий. Можешь звать нас повстанцами, последним оплотом жизни на этой равнине. Нас мало, мы слабы и разрозненны. И с каждым днем нас становится все меньше, мы проигрываем битву за битвой. Оружие из вашего мира могло бы нам помочь, но его крайне мало и поставки нерегулярны. В Некрополе же нет металлов – отковать здесь невозможно даже нож, не говоря о мечах и доспехах. Многие бросили это гиблое дело и попытались перебраться в ваш мир, но его стерегут Стражи, а пройти мимо них крайне сложно. Тебе, видно, повезло, раз у тебя получилось.

– Я встретился с ними, – проговорил Семен, вспомнив чудовищ в парадной дома. Он пододвинулся поближе к костру. – Наверное, действительно повезло.

Ночь была жуткой. Где-то вдалеке на равнине раздавался пронзительный вой, такой страшный и отчаянный, какого не могло издать животное.

– Неупокоенные, – процедил командир отряда. – Ты спи, – повернулся он к Семену. – Я пойду проверю караульные посты.

Всю ночь Семена трясло как в лихорадке. Он лежал возле огня, из глубины которого приходили странные, мрачные тени. Под утро он увидел, как весь отряд собрался неподалеку от круга костров и начал отплясывать какой-то звериный дикарский танец. Они выгибали ноги под немыслимыми углами и вскидывали колени высоко в воздух, а когда окончательно выдохлись, принялись резать тела острыми кремневыми ножами, выводя на коже лезвиями диковинные узоры. По грязным торсам стекала кровь, падала каплями на землю и собиралась лужицами у ступней.

– Не смотри слишком пристально, – сказал сидящий рядом Олег, не принимавший участия в вакханалии. – Это не для твоих глаз.

– Что они делают? – вздрагивая от холода и страха, спросил Семен.

– Выпускают бесов, живущих внутри, на волю, – ответил Олег. Больше он ничего объяснять не стал.

– Собирайся, Семен, – сказал предводитель отряда, подходя к мужчинам. – Повезем тебя к порталу.

– Все мое при мне, – улыбнулся Семен. Улыбка вышла жалкой.

Они скакали по мертвой, покрытой грязью пустыне, где из земли торчали кресты, словно протянутые к небу в бессильной мольбе руки. Иногда на их пути попадались группы мертвецов, бесцельно бредущие из ниоткуда в никуда. Агрессии ходячие покойники не проявляли.

Наконец впереди что-то слабо замерцало. Семен присмотрелся и увидел вытянутый прямоугольник двери, висящий в нескольких сантиметрах над землей. Он уже готов был радостно закричать, когда услышал напоминающий хлопанье чудовищных крыльев звук. Из тумана прямо над дверью показались три темных силуэта, быстро обретающих плоть и объем.

Семен не сумел разобрать, что на них движется, – разум отказывался осмысливать увиденное. Лишь спустя несколько страшных секунд он разглядел летящих по воздуху исполинских червей с распахнутыми, идеально круглыми пастями, усеянными загнутыми клыками. Черви мерно взмахивали четырьмя кожистыми крыльями, а на спинах у них сидели закутанные в черные саваны всадники, сжимающие гигантские косы.

– Танатосы! – придушенным от ужаса голосом выдохнул Олег. – Надо уходить, Роман!

Командир отряда не успел ответить: летящий во главе тройки червь выпустил в его сторону струю ослепительно-желтого пламени. Роман заполыхал вместе с лошадью, как облитый смолой факел, на боку у него лопнула канистра с бензином. Олег резко развернул коня, и Семен, не удержавшись, свалился в холодную грязь. Он видел, как над ним пронеслись три живых огнемета со своими наездниками, превращая отряд всадников в сплошной клубок пламени. Люди ничего не могли противопоставить адским тварям и заживо сгорали вместе с лошадьми. Вот один из наездников нагнулся и косой отрубил скачущему воину голову, покатившуюся по земле, разбрызгивая грязную слизь. На Семена танатосы пока не обращали внимания, оставив его позади. Устроенное ими пекло занимало их гораздо больше.

Семен вскочил на ноги и опрометью бросился к двери. Бросив последний взгляд назад, туда, где посланцы Жудамора уже почти уничтожили конный отряд, он нажал на ручку и провалился вперед, в спасительную темноту.

Он очнулся и почувствовал, как прижимается щекой к холодному бетону ступени. Попытался подняться и ощутил боль во всем теле. Вокруг был неприветливый мрак уже знакомого парадного. Семен вскочил, оглядываясь по сторонам: он боялся вновь столкнуться со Стражами. Но рядом никого не было.

День умирал, когда он вышел на улицу. Его никто не преследовал, никто не гнался за ним. Волосы на левом виске Семена стали снежно-белыми. Шел он согнувшись, точно древний старик. Добредя до какой-то скамейки, он уселся на нее и уткнулся лицом в ладони. Спустя некоторое время он начал смеяться.

А потом зарыдал.

* * *

Карета «Скорой помощи» уже скрылась за поворотом, а три стоявшие возле скамьи женщины продолжали обсуждать случившееся.

– Так а что с ним все-таки? Что он говорил? – спрашивала одна из них, невысокая, в цветастом платке, с объемистой сумкой в руках.

– Сказал, что его хотели забрать мертвецы и заживо похоронить, – ответила другая, в огромных очках-рамах. Левая щека у нее нервно подергивалась.

– Допился, наверное, до белки, – вставила третья, самая старшая из всех, в темном поношенном пальто.

– Да вроде не пахло от него… – нерешительно произнесла очкастая.

– Может, наркоман, – заявила та, что с сумкой. – Сейчас их в городе полным-полно. Или просто на голову больной.

Ночь медленно выползала из-за стоящих ромбом черных домов, затапливая кварталы, и казалось, этому потоку не будет конца.

Сноски

1

Водка (жарг.).

2

Вернуться из мест лишения свободы (жарг.)

3

Леха имеет в виду дезоморфин – синтетический наркотик. Наркозависимые в кустарных условиях извлекают из кодеинсодержащих таблеток дезоморфин и делают внутривенные инъекции. Однако при внутривенном потреблении дезоморфина в организм попадают токсичные вещества, оставшиеся после химических реакций. Попадая в кровяное русло, они повреждают стенки сосудов и околососудистую клетчатку. Кожа на месте инъекций покрывается чешуйками и ороговевает, напоминая кожу рептилий. Поэтому в среде наркоманов дезоморфин называют «крокодилом».

4

Коаксил – тианептин, атипичный трициклический антидепрессант. Вызывает сильную наркозависимость. Как только коаксил с водой попадает в вену, образуются тромбозы: закупорки с застоем крови, отягощенные огромным количеством микробов, введенных с инъекцией. Далее инфекция распространяется по всему организму, может возникнуть заражение крови, гангрена, нарывы во внутренних органах. В таблетированную форму препарата входят вспомогательные вещества, которые являются нерастворимыми веществами по своей сути, а проще – песком. При попадании в сосудистое венозное русло происходит закупорка и, как следствие, нарушение кровообращения, гипоксия тканей, некроз, сепсис. Очень часто единственно возможным выходом из такой ситуации становится ампутация конечности.

5

Доктор – адвокат (жарг.)

6

Дачка – посылка (жарг.)

Content

Александр Варго
Ненужные

Сергей Астапенко Рассказы

Вместо сердца

Встань и иди

Бесы

Выходной

По ту сторону

Сноски