Яцек Пекара

Я, инквизитор. Башни до неба.

Девушки Мясника

«Упоительный аромат лесных ландышей распространялся повсюду, а соловьиные трели ласкали наши уши. Они взмывали сладкозвучными каскадами в небо, порозовевшее от закатного солнца, лучи которого выпивали с листьев последние капли росы».

Да... Наверное, именно так я предпочёл бы начать мой рассказ. Но я – инквизитор, а наши истории, истории инквизиторов, как правило, начинаются немного иначе...

Кровь была везде. На стенах, на полу, даже на потолке. Можно было подумать, что в этой комнате работал сумасшедший или пьяный художник, который использовал технологию разбрызгивания различных оттенков красного цвета, от почти розового до переходящего в коричневый.

Так можно было бы подумать, если бы не вонь. Вонь застарелой, запёкшейся крови и распоротых кишок. Кто чувствовал вонь этого рода хотя бы раз в жизни, тот никогда не спутает её ни с чем другим.

– Кишки, – буркнул с отвращением Альберт Кнотте и толкнул носком сапога свившийся на полу клубок, напоминающий логово распоротых змей. – А я вчера ел кровяную колбасу... – добавил он с ещё большим отвращением и сплюнул.

Тело убитой лежало под стеной. Голова была согнута под неестественным углом, и только через некоторое время я понял, что мучитель почти оторвал эту голову от туловища. Была ли женщина ещё жива, когда её истязали? Застыла ли на её лице гримаса предсмертной муки? Этого мне не удалось разглядеть, ибо у жертвы не было лица. Убийца сорвал с него почти всю кожу, оставив лишь окровавленную маску, уже даже не напоминающую человеческое обличие. Пышные волосы были покрыты красной коркой и свалялись в плотный клубок. В первый момент я подумал, что так должна была выглядеть голова Горгоны Медузы, когда её отделил от шеи меч Персея.

– Иисус-Мария! – Выдавил Тадеуш Легхорн и выбежал за порог. Я слышал, как его рвёт.

– Нежные желудки у нашего дворянства, – с насмешкой прокомментировал Кнотте. Сопровождающий нас молодой человек и в самом деле был дворянином, доверенным маркграфини, которой принадлежал город вместе с окрестными деревнями. Елизавета фон Зауэр послала его, чтобы он внимательно наблюдал за нашими руками.

– Это не наше дело. – Кнотте ещё раз огляделся в комнате. – Как всё это может нас касаться? Только аппетит от всего этого потерял, – вздохнул он с явным сожалением.

– Не удивлён, – буркнул я, ибо тоже не мог решить, был ли вид хуже вони или вонь хуже этого зрелища.

– Ну, тогда жопу в горсть, Морди. – Кнотте встряхнулся, словно мокрый пёс, а вернее, учитывая его внешность, как вывалявшийся в грязи боров. – Убираемся отсюда.

По меньшей мере несколько раз я пытался вежливо ему объяснить, что меня зовут Мордимер, однако, казалось, этим фактом он совершенно не интересовался. Кроме того, он был моим начальником, и от него зависела моя будущая работа, так что он, если хотел, мог меня называть даже своим сладким сахарочком, и я закрыл бы на это глаза. Ибо что я мог с этим поделать?

– Не советую, – услышали мы голос нашего сопровождающего, который уже успел остановить рвоту и теперь стоял на пороге, бледный, как смерть.

– Почему это?

Кнотте посмотрел на дворянина таким взглядом, как будто тот сказал что-то не только очень неуместное, но даже оскорбительное. Впрочем, наверное, именно так оно и было, ибо мы, инквизиторы, не нуждаемся в советах благороднорожденных. Честно говоря, не нуждаемся ни в чьих советах. Особенно высказанных столь высокомерным тоном.

– Эта девушка была белошвейкой госпожи маркграфини. Любимой белошвейкой, – он сильно подчеркнул слово «любимой». – Госпожа хотела выдать её за одного из мелкопоместных дворян и даже назначила приданое.

– Это нас не волнует. – Кнотте пожал плечами. – Здесь нет и следа ереси или языческих либо сатанистских практик. Обычная резня. Не так ли, Мордимер? – Он повернул в мою сторону лицо, опухшее после вчерашней пьянки.

– Так точно, мастер Альберт, – согласился я с ним, поскольку, во-первых, моё положение не позволяло мне прилюдно оспаривать утверждения руководителя, во-вторых, я тоже считал, что Святому Официуму в этом случае здесь делать нечего. А в-третьих, я был благодарен ему, что он соизволил на этот раз использовать моё имя без сокращений.

– Позволяю себе утверждать, что я настолько знаю госпожу маркграфиню, чтобы быть уверенным, что она не пожалеет сил и затрат, чтобы только отправить убийцу к палачу, – помпезно заявил Легхорн.

– В таком случае, удачи вам и до свидания. – Кнотте игриво помахал жирной рукой, а я улыбнулся в душе, так как догадывался, каким будет дальнейший ход разговора.

– Заверяю вас, инквизитор, что госпожа маркграфиня не будет в восторге, услышав подобный ответ, – холодно сообщил дворянин. – А когда госпожа маркграфиня не в настроении, она старается, чтобы это почувствовали все вокруг.

Инквизитор презрительно надул губы.

– Ой-ой-ой, – сказал он искусственно высоким голосом, так не подходящим его объёмистому сложению. – Уже боюсь...

Потом хрипло рассмеялся.

– Но, видишь ли, господин Легхорн, это и в самом деле работа не для Инквизиториума, однако, мы всегда можем поговорить с твоей хозяйкой о частном заказе. – Он заговорщицки прищурил глаз. – И если её кошелёк так же велик, как гнев и жажда мести, то, как Бог свят, мы договоримся.

Дворянин кивнул головой.

– Госпожа маркграфиня, конечно, с удовольствием вас примет, – сказал он, но его голос не потеплел даже на йоту.

– Ну так идём, – приказал Кнотте. – А ты, малой, – он снова обратился ко мне, – оставайся здесь и проследи, чтобы ничего не растащили, не спрятали или ещё чего...

Я знал, что мастера Альберта волнует не столько сохранение порядка на месте преступления, сколько то, чтобы избавиться от меня на время разговора с маркграфиней. Разговора, во время которого будет определена сумма гонорара. Кнотте был пьяницей и бабником, но даже его жажда и похоть отступали перед его жадностью. Поэтому я не думал, что из награды, которую назначит нам маркграфиня, увижу больше, чем десятую часть. И то лишь в том случае, если мастер Альберт будет в хорошем настроении.

Я, конечно, не собирался сидеть среди всего этого беспорядка и вони, так что я вышел из дома – присел на лестнице, только сперва приказав стоять у двери новобранцу из городской стражи, который нас сопровождал. Инквизиторы, даже столь неопытные, как я, привычны к виду крови и всяческим запахам, производимым человеческими телами и жидкостями, из него выпущенными, но это не значит, что мы должны были наслаждаться подобными зрелищами или запахами. Тем более что я был благословлён, или, может, лучше сказать: проклят чрезвычайно чувствительным обонянием.

На ступеньках, выходящих на узкую улочку, я чувствовал себя ненамного лучше, чем внутри. Горячий, влажный воздух, казалось, облеплял всё тело невидимой, спирающей дыхание в груди, плёнкой, а состоящая из мусора и нечистот слякоть сохла под лучами солнца. Сохла, и при высыхании невероятно воняла. Повсюду вокруг летали полчища жирных мух с зелёными брюшками и блестящими крыльями. Жужжание которых, казалось, сводило меня с ума. Я уже раздумывал, не вернуться ли мне в комнату и предпочесть компанию мёртвой женщины, когда ко мне подошёл коренастый пожилой мужчина. Его окаймлённая венчиком седых волос потная лысина блестела на солнце.

– Я – отец, – тихо сказал он и посмотрел на меня взглядом побитой собаки.

– Поздравляю, – ответил я иронично. – Но это, наверное, повод для гордости, а не для сожалений? – И вдруг я понял, что совершил оплошность. Я вскочил с лестницы. – Вы отец этой девушки?

Он кивнул головой.

– Елизавета. Её звали Елизавета, – сказал он глухо. – Елизавета Хольц.

Ну, мало того, что девушка была любимой служанкой хозяйки, так она ещё и её тёзка. Плохо. Маркграфиня фон Зауэр действительно могла иметь к делу особое отношение, а это означало, что она особо внимательно будет следить за работой нанятых инквизиторов. Тем более что мастер Альберт вытрясет из неё целое состояние.

– Мне жаль.

– Хоть глаза ей закрою для вечного сна.

Я предпочёл не говорить ему, что с этой целью не стоит входить внутрь, поскольку у его дочери не только нет глаз, но и в принципе вообще нет теперь лица. Я решил, однако, что это было бы, по меньшей мере, неделикатно, и, в конце концов, даже если не чувствуешь особого уважения к человеческой скорби, то не стоит хотя бы проявлять демонстративное пренебрежение.

– Нельзя, – сказал я твёрдо. – Извините, но это приказ сиятельной госпожи маркграфини.

Он заплакал. Беззвучно. Не всхлипывал, не причитал, не рыдал. Просто по его измученному морщинистому лицу начали течь крупные, как горох, слёзы. Одна за другой, словно били из того источника, над которым плакала Ниоба, когда боги соизволили сойти на землю и истребить её потомство.

– Моя маленькая девочка, – прошептал он наконец. – Свет моих глаз. Единственный смысл жизни.

– У вас нет других детей?

– Были. Были, но умерли во младенчестве. Она одна у меня осталась. Такая милая, такая добрая, такая красивая...

Я взял старика под руку.

– Идёмте со мной, пожалуйста, – попросил я. – По желанию достойной госпожи маркграфини я веду расследование по делу о смерти вашей дочери. Помогите мне, пожалуйста, чтобы я мог поймать и судить зверя, который с ней это сделал.

Он дал мне отвести себя к ближайшему трактиру, хозяин которого поставил перед дверью, на полном гниющих отходов дворе, два стола и две скамейки. Мы присели.

– Кто мог это сделать? – Спросил я без предисловий. – Вы подозреваете кого-то? Может, она жаловалась вам на какого-то мужчину? Может, у неё были враги?

– Откуда у Лизоньки могли взяться враги! – Он даже не возмутился, а просто удивился. – А мужчины? Они провожали её глазами, как собаки кость. Это правда. Но она была добродетельной девушкой. Я хорошо её воспитал. В уважении к законам божеским и человеческим.

Ну что ж, подобным образом чаще всего думают родители о любимых детях. И часто только трагические события сдирают им пелену с глаз. Возможно, именно так и было в этом случае, но, может быть, Елизавета действительно была недосягаемым идеалом красоты, благородства и невинности. А может, как это обычно и бывает, истина лежала где-то посередине?

– Вы знаете, с кем она дружила? Был ли у неё жених?

– Я говорил ей: «Не иди ко двору. Человек должен знать своё место, а твоё среди равных, а не среди больших господ», – не ответил он на вопрос. – Но она только смеялась. «А может, какой-нибудь дворянин полюбит меня и на мне женится?», – говорила она. «Может, у твоих внуков будет герб, папа?»

Да, да, вот мечта большинства девушек из прислуги. Однако чаще всего эти иллюзии лучшего будущего заканчивались небольшим уважением и большим пузом. Хотя из этого правила бывали, конечно, исключения.

– У неё была подруга? Она любила кого-нибудь? Кто-то её любил?

– Если родился в хлеву – живи в хлеву, родился в стойле – живи в стойле, родился в гнезде – живи в гнезде. Но если свинья залезет в гнездо, то крылья у неё от этого не вырастут. Да и летать она не научится.

На самом деле я люблю людей, отвечающих на задаваемые им вопросы, а не игнорирующих меня и рассказывающих побасёнки, достойные деревенских дурачков. Я понимал, что смерть дочери потрясла мужчину, но, поскольку раньше другие его дети уже умирали, он должен был уже быть более закалённым.

– Господин Хольц, – сказал я более резким тоном, – соблаговолите ответить на мои вопросы.

Он посмотрел на меня, испуганный, словно забитая дворняга, которой погрозили палкой.

– А вы что-то говорили? Я не расслышал, простите.

– Я спросил, были ли у неё друзья. Может, жених? Может, кто-то ей заинтересовался?

– Все ей интересовались, – вздохнул он. – Слетались, как пчёлы на мёд. Как бы я хотел иметь хотя бы её парсунку, хотя бы малюсенькую, на память... – Он снова заплакал.

– Матерь Божья Безжалостная, – прошептал я про себя, ибо постепенно начинал терять терпение.

– А говорила, что подарит мне свой портрет, бедняжка. Не успела...

– Какой портрет? Откуда портрет? – Я вцепился в это слово, как собака в штанину нищего. – Кто её должен был рисовать?

– Какой-то художник, – на этот раз ради исключения он услышал мой вопрос.

– Догадываюсь, что художник, – ответил я ядовито. – А не парикмахер, банщик или конюх. Вы знаете, кого она имела в виду?

Он поднял на меня полные слёз глаза.

– Не кричите на меня, – попросил он страдальческим голосом. – Имейте уважение к отцовскому горю и почтенному возрасту.

Мне хотелось дать ему в ухо, но я сдержался. Ведь я собирался стать инквизитором, а инквизитор должен обладать терпением, по меньшей мере равным его беззаветности и благочестию.

– Господин Хольц, я лишь пытаюсь помочь, – сказал я самым мягким тоном, на какой только смог сподобиться. – Я не верну жизнь Елизавете, но я могу поймать её убийцу. Помогите мне, пожалуйста...

– Нейбаум, – сказал он чётко. – Так зовётся этот художник. Найдите его. – Он вцепился в мой рукав. – Может, он закончил портрет? Может, он его продаст? Спросите, умоляю вас... Хоть буду смотреть на мою доченьку...

– Спрошу. – Я высвободился и встал. – До свидания, господин Хольц. Искренне вам сочувствую.

Я оставил его сидящим за столом и заливающим слезами необструганные запятнанные доски. Я расстался с ним с облегчением, с которым беззаботный человек всегда прощается с человеком, потрясённым несчастьем. Я надеялся, что след, который он мне оставил, куда-нибудь меня приведёт.

***

Старый Хольц ошибся или оговорился. В любом случае, он плохо запомнил имя художника, потому как звали его не Нейбаум, а Нейман.

Однако я напал на его след без труда, поскольку достаточно было найти какого-нибудь художника, а уже тот без ошибки указал мне, где проживает Нейман. Пользуясь случаем, он успел предупредить меня, что это за бездарь этот Нейман, рассказал о нарушенных им контрактах, высмеял его способ подбора цветов и поиздевался над Неймановыми навыками сохранения пропорций человеческого тела. Ха, как видно, такова уж привычка художников, столь наглядным и непосредственным способом представлять коллег по цеху. Рекомый художник успел предложить мне свои услуги портретиста, а когда я не выразил интереса, он добавил, что у него в мастерской как раз ждут две прекрасные натурщицы, которые за действительно не стоящее упоминания денежное вознаграждение согласятся скрасить мне сегодняшний день. В конце концов, я с облегчением попрощался с ним перед домом, в котором жил Нейман, обещая, что непременно пойду с ним сегодня вечером выпить.

– Когда рак на горе свиснет, – буркнул я про себя и вошёл в тёмные сени, в которых отчётливо воняло мочой.

Нейман снимал квартиру на чердаке, так что я поднялся по крутой лестнице, оказался перед дверью его жилища и постучал. Один раз, второй, третий, и, поскольку мне никто не соизволил открыть, нажал на ручку двери. Я выругался, потому что почти прилип к ней пальцами, а когда взглянул на них, мог только надеяться, что то, что их испачкало, не было чем-то худшим, чем коричневая краска.

Я никогда до сих пор не посещал мастерскую живописца и, не знаю почему, представлял себе, что это будет просторная, солнечная комната со стенами и мебелью из светлого дерева. В центре будут стоять мольберты, на них растянуты белоснежные холсты, перед которыми я увижу мужчину в чёрном, изучающим взглядом разглядывающего кисть, зажатую между большим и средним пальцем. К сожалению, в лаборатории Неймана ничто не совпадало с моими представлениями. Это была комната, правда, просторная, но тёмная, замусоренная и вонючая. А воняло в ней прокисшим вином и гниющими фруктами. По крайней мере, если говорить об источнике последнего запаха, я сразу увидел, в чём дело. Так вот, на столе стояла большая глиняная ваза, полная винограда, яблок и груш.

Все фрукты были уже сморщенными и побуревшими, над ними склонялся сломленный, умирающий подсолнечник. Над вазой роились целые полчища крохотных мушек. Я чихнул, когда одна из них залетела мне в нос.

Через миг после этого громкого чиха в углу шевельнулось что-то, что я поначалу принял за клубок одежды, и что оказалось худым мужчиной, укутанным в серый плащ. Он застонал, сначала поднялся на колени, ощупывая ладонями пол, после чего с пыхтением и усилием встал на ноги. Шатаясь, направился в сторону окна и распахнул ставни, которые приоткрылась с жутким скрежетом. Затем он повернулся в мою сторону, уставившись на меня бессознательным взглядом. Каждое движение, казалось, давалось ему настолько трудно, будто мужчина плыл в густом киселе. Но когда он впустил в студию немного дневного света, я смог, наконец, осмотреться.

Я увидел среди прочего мольберт с натянутым холстом, на котором красовалась сочная жёлтенькая груша, большие виноградины и красненькое яблоко, на черешке которого игриво торчал зелёный листик. Я обратил взгляд на стол и стоящую на нём вазу, сравнивая изображение с реальностью. Что ж, теперь виноград напоминал набухший гнилью изюм, почерневшая груша проваливалась внутрь себя, а яблоко выглядело так, будто кто-то сжал его руками, измазанными дерьмом. Всё это свидетельствовало, что господин художник прекратил рисовать добрых несколько дней назад. Как я мог догадаться по вездесущему запаху разлитого вина, у него нашлись дела поважнее. На диване в другом углу комнаты я увидел свернувшуюся калачиком голую женщину. Она выставила в нашу сторону дряблые ягодицы и рыхлые как тесто белые бёдра. Видимо, она спала, так как я услышал, что из её рта раздаётся что-то среднее между храпом и бульканьем. Эх, художники...

– Если бы вы нарисовали эти фрукты так, как они выглядят сейчас, это определённо смотрелось бы интереснее, – заметил я тоном дружеской беседы. – И одновременно служило бы аллегорическим представлением неизбежности судьбы каждого живого организма.

Он заморгал глазами, будто не был уверен, был ли я существом из плоти и крови или спьяну ему мерещился. Я подозревал, что он предпочёл бы второй вариант.

Я услышал шорох под стеной и быстро повернул голову, только для того, чтобы увидеть принюхивающуюся крысу. Удивительно, что она не убежала, услышав наши голоса, или когда студию наполнил солнечный свет. Надо признать, что крысы становились всё более и более наглыми. Кстати, напоминая этим людей.

Спокойно, медленно, я вытащил из-за пазухи нож, взвесил его в руке и метнул.

– Ха! – Вскричал я, потому что мне удалось попасть крысе прямо в жирное пузо. Лезвие пригвоздило животное к полу.

Художник подскочил, как будто кончик ножа вонзился в его собственное тело, и пискнул совершенно не по-мужски. Я подошёл к тушке, вытащил нож и поднял дохлую крысу за тонкий хвост.

– Вы посмотрите, как она сюда подходит. – Я улыбнулся, бросая тушку в вазу с тухлыми фруктами. – Нарисуйте это, скажу я вам... Мёртвая натура, как ни посмотри.

– Уберите эту дрянь! – Завопил Нейман, наполовину разъярённый, наполовину перепуганный. – Уберите!

Он замахал руками, затем попятился назад, видимо, желая оказаться как можно дальше как от мёртвой крысы, так и от меня. Я пожал плечами, однако послушно схватил трупик за хвост и выбросил на улицу через открытое окно.

– Или нарисуйте её. – Я повернулся и показал пальцем на храпящую женщину. – И назовите картину, например... «Отдых портовой шлюхи».

– Вы что, с ума сошли?! – Его голос с дисканта изменился на почти басовитое ворчание. – Что вы мне тут за ерунду рассказываете? Кто бы захотел на картине увидеть шлюху? А кроме того, это никакая не шлюха, а моя невеста, – добавил он надменным и обиженным тоном. Потом уставился на меня, прищурив глаза, видимо, у него было плохое зрение. – И вообще, во имя святой задницы Вельзевула, кто вы такой и что здесь делаете?

– Мордимер Маддердин, инквизитор, – представился я, не до конца в соответствии с фактическим состоянием, ибо пред Богом и истиной официально не получил ещё инквизиторского звания. Но ведь никто не будет вникать в подобные нюансы. Впрочем, духом, сердцем и разумом я уже чувствовал себя служителем Святого Официума, хотя ещё и не были подписаны последние документы.

– Инквизитор, – повторил он уже без злости и плюхнулся на сиденье. – Вы знаете, с этим Вельзевулом, это просто такое выражение...

Я это знал, ибо различные подобные высказывания имели популярность в разных частях нашей страны и в различных средах. Люди искусства превосходили всех в изобретении всё новых и новых нелепостей, например, клянясь частями тела дьявола, или возвеличивая неимоверную мужественность, якобы характеризующую сатанинское отродье.

– Выражение или нет, а, тем не менее, грех, – заключил я. – Я уже видывал людей, которые и за меньшее преступление попадали в наши подвалы.

Несмотря на царящий в комнате полумрак, я заметил, что ему определённо стало не по себе. Он побледнел, а рука, которую он протянул за кружкой, явственно дрожала.

– Ну что вы, что вы, вы же знаете... – только и прокряхтел он.

– Но я к вам пришёл не по этому делу, – объявил я некоторое время спустя, когда уже услышал, как его зубы вызванивают о край кружки. – И не для того, чтобы вас обвинять, а лишь вежливо просить о помощи.

– Прав-вда? – Сумел проблеять он.

– Вы писали портрет некой Елизаветы Хольц, белошвейки маркграфини, не так ли?

– Елизавета, Елизавета... Не знаю. Поверьте, я правда не знаю, я не придаю значения именам и фамилиям, помню, вы знаете, сами лица. Покажите мне портрет, и я вспомню даже того, кого не видел уже много лет.

– Чего ты врёшь, шакал? – Заскрежетал с кровати голос невесты Неймана, которая, как видно, только что проснулась.

Я повернулся в её сторону и заметил, что она полулежит, опершись на левый локоть, и смотрит на нас. У неё были опухшие глаза, всклокоченные волосы и следы укусов на обвисших грудях.

– Где я вру, где я вру? – Возмутился художник. – Иди спать, шалава!

– А кого ты трахал тогда, не ту потаскушку, что ли? Метлой её пришлось выгонять, еле платье успела схватить...

– Ах! – Нейман с размаху хлопнул себя по лбу. – Так это была Елизавета Хольц?! Кто бы мог подумать, а я, знаете ли, знал её просто как Лизку.

– Дай вина, шакал, – попросила невеста художника угрюмым тоном. – А то я уже скоро помру, так в горле пересохло.

– «Знал», – повторил я. – Почему, позвольте спросить, вы использовали прошедшее время?

– А ч-что такого? А потому, что я не видел её с тех пор, как эта, - он указал подбородком туда, где лежала его невеста, – прогнала её из моей мастерской. Портрет я не закончил...

– Портрет?! – Выкрикнула женщина. – Какой портрет, ослиная ты морда?! Сиськи и задницу ты её рисовал, а не портрет!

– Эта картина у вас?

– Где там, – буркнул он. – Она его сожгла, шалава. А я создал такую прекрасную работу, вы уж поверьте. Потому что, знаете, когда Лизка входила в студию, то было такое впечатление, словно ты впустил в неё солнечный свет, – добавил он неожиданно серьёзно и мечтательно.

Что ж, если слова Неймана о красоте убитой были правдивы, то надо признать, что он произвёл очень невыгодный обмен. Но так иногда бывает, что ломтик чёрствого хлеба оказывается лучше пшеничных булочек, если его дают тебе бесплатно и как только захочешь.

– Вина, – снова простонала женщина.

Она опустила ноги на пол, видимо, пытаясь встать с дивана, но как только она на миг приподнялась, её зад тотчас потянул её обратно, и она шлёпнулась, раскинув ноги. Без смущения она почесала сначала дряблое пузо, а потом между ног. Я отвёл взгляд, ибо невеста Неймана, со всей определённостью, не была воплощением Венеры и не напоминала в этот момент богиню любви, возникающую из морской пены. Я никогда не чувствовал содомитских устремлений, но клянусь, что если бы меня сейчас вконец обуяла похоть, то я скорее предпочёл бы удовлетворить её с опрятным юношей, чем с этим монстром, создающим впечатление, будто неумелая рука вылепила его из расплывающегося теста.

– Прикажите ей убраться, – посоветовал я. – Нам с вами нужно поговорить.

– Убраться?! – Завопило чудовище с кровати. – Что значит убраться?! Пока я здесь плачу за квартиру, никто не заставит меня убраться. Вы сами пошли вон отсюда!

Эти слова звучали весьма смело, учитывая тот факт, что были обращены к инквизитору, но я не собирался ни спорить, ни драться с пьяной шлюхой. Впрочем, Нейман тут же подскочил ко мне.

– Простите её, простите, – забормотал он. – Это пьяная коза постоянно меня позорит. Позвольте же, пожалуйста, поговорим себе снаружи, может, зайдём куда-нибудь выпить вина. – Он с ужасом посмотрел мне в глаза, но, очевидно, боялся он не меня, а своей сожительницы. Любопытно, ибо, как правило, в присутствии инквизитора люди уже не боятся никого другого. Можно сказать, что мы - квинтэссенция их страха. Даже её символ. А тут, представьте себе, меня на голову обогнала похмельная девка.

– Ну давайте выйдем, – согласился я.

На лестнице до нас ещё доносились вопли женщины, которая поочерёдно то угрожала художнику, то обещала ему неземные ласки, если он принесёт ей бутылку вина.

– Я тебя обоссу! – Взревела она наконец, и я заинтересовался, была ли это угроза, или, возможно, обещание награды. Ведь известно, что люди вытворяют разные вещи под влиянием страсти, а всякого рода богема является первыми, кто находит особое удовольствие в достойных сожаления извращениях, отвратительных порядочным обывателям.

Мы вышли на прогретую солнцем улицу, и Нейман аж вздрогнул, когда солнце ударило ему в глаза.

– Чёртов Люцифер, что за погода!

Потом он быстро зыркнул на меня и уже хотел начать оправдываться, но я не дал ему открыть рот.

– Говорите себе, что хотите, – снисходительно позволил я. – Лишь бы я узнал от вас что-нибудь о Елизавете.

Рядом с грохотом промчался воз, оставив нас в удушающем облаке пыли.

– Вот же драть тебя в зад! – Охнул Нейман и принялся грозить вознице. – Вы видели, видели? – Запищал он, обращаясь ко мне. – Он нас чуть не переехал! Сделайте что-нибудь с этим, в конце концов, вы же инквизитор!

Мне даже не хотелось комментировать это распоряжение, так что я схватил художника за руку и потянул за собой в тихий узкий переулок. Дома в нём склонялись друг к другу настолько, что соседи с противоположных сторон улицы спокойно могли бы поздороваться за руку, высунувшись из окон. По крайней мере, здесь было немного тени, да и я мог быть уверен, что не закончу жизнь под колёсами телеги, управляемой очередным ошалевшим возницей.

– Рассказывайте, – приказал я.

Мы присели на крыльце одного из домов. Рядом сидел малолетний ребёнок и с большим вниманием разглядывал нас, посасывая палец.

– Ну что сказать... – начал он. – Ведь, знаете, так, на трезвую голову, мне трудно собраться с мыслями...

– Меня интересует Елизавета Хольц, а не ваше похмелье. – Он душераздирающе вздохнул, после чего задумался на некоторое время.

– Молоденькая была и неопытная, но, знаете, горячая, как огонь, – причмокнул он с уважением. – А так охоча была учиться, как кошка в гон. Аж пищала от этих забав.

Он замечтался, но лишь на миг, потом махнул рукой и вздохнул.

– Да что уж теперь с того, если я даже не успел её хорошенько палкой угостить...

– Палкой? – Повторил я. Он бросил на меня сконфуженный взгляд.

– Нет, нет, не в том смысле, что вы подумали, – быстро затараторил он. – Той палкой, что, знаете, в штанах ношу. – Он похлопал себя по промежности и улыбнулся, обнажив порченые зубы.

Не нравился мне Нейман. Я и сам точно не знал почему, но не нравился. Может быть, потому, что он был художником, а ведь я хорошо знал, что художник может быть толстым, вонючим и тупым, но всё равно молоденькие красивые девушки будут ногами сучить от желания с ним покувыркаться. Он может пить и бить их, а они и тогда будут готовы в лепёшку расшибиться, чтобы стать его музой. Таким уж, видно, был создан мир и людские характеры... А может, я просто завидовал Неймановой лёгкой жизни, без обязанностей, повинностей, служебной иерархии. Словно бабочка... Я искоса взглянул на него. По правде сказать, сам Нейман скорее напоминал не бабочку, а серого мотылька.

– Так вы говорите, что не знаете, что с ней случилось?

– Напугала её эта моя, – буркнул он недовольно. – Ну ничего, может, ещё вернётся.

– Елизавета мертва, – сказал я. – Убита.

– Да вы что... – Он раззявил рот и покачал головой. – На самом деле, или просто так говорят?

– Убийца разделал её, как свинью на бойне, – сказал я, внимательно приглядываясь к художнику. – Даже кожу с лица содрал.

К моему удивлению, Нейман размашисто перекрестился.

– Упокой Господь её душу, – пробормотал он и снова покачал головой. – Гвозди и тернии, надо бы выпить с такого горя. В память о Лизке, – вздохнул он.

– Выпить никогда не помешает, – согласился я с ним.

– А вы что же, ищете убийцу? Но постойте... Ведь вы же инквизитор, так почему вы...

Он уставился на меня, а на его лице отразился поистине болезненный процесс мышления.

– Маркграфиня попросила о помощи меня и мастера Кнотте из Святого Официума, – пояснил я. – Елизавета была её служанкой.

– Ну да, ну да. – Он со скрежетом поскрёб несколькодневную щетину. – Я даже просил её, чтобы она замолвила за меня словечко при дворе. Вы ведь знаете, как бывает. Талант талантом, а связи связями. Призы выигрывают только те, кто имеет поддержку среди судей. Познакомишься с таким, выпьешь с ним как следует, поставишь один, второй круг, скажешь о его заслугах в продвижении культуры. – Он хрипло засмеялся. – И вот уже эта каналья тает в твоих руках словно воск.

А вот с этим утверждением нельзя было не согласиться.

– Вы знаете о ней что-то ещё? С кем она общалась? Может, у неё был ревнивый жених?

– Куда там. Я сам сделал её женщиной. – Он улыбнулся своим воспоминаниям, как видно, весьма приятным. – А вообще, вы знаете, она была хорошей девушкой. Не знаю, кому она могла бы досадить настолько, чтобы её убивать, да ещё и таким способом, как вы говорите.

– Может, она кого-то высмеяла? Отвергла? Она не говорила вам ни о чём подобном? Не упоминала о каком-нибудь мужчине, который хотел снискать её благосклонность и которым сама она пренебрегала?

– Знаете, мы вообще мало разговаривали...

Ну да, подобного ответа я мог ожидать. Так что я по-прежнему не знал, не убил ли молоденькую белошвейку ревнивый жених или отвергнутый любовник. Впрочем, если бы мне пришлось выбирать между этими двумя вариантами, я выбрал бы именно второй. Кто мог расчленить девушку с такой жестокостью и с таким явным желанием уничтожить её красоту, как не осмеянный, пренебрегаемый претендент? А у девушек, даже молодых и неопытных, языки словно бритва, и этой бритвой они ранят не только мужские сердца, но и мужское самолюбие. Так может, с подобным случаем мы столкнулись и сейчас? Так или иначе, ни отец, ни художник не оказались особенно полезны для прояснения дела.

– Может, она рассказывала вам о какой-нибудь подруге? – Рискнул я задать ещё один вопрос. – Не слышали ли вы о ком-то, кому она доверяла?

Нейман задумался, но потом покачал головой.

– Вы должны расспросить при дворе, – ответил он. – Я действительно ничего не знаю. Всё наше знакомство ограничилось тем, что мы потрахались. Ну и немного порисовал, да и то едва успел сделать эскиз... Мне нечем вам помочь.

Мне показалось, что я слышу в голосе Неймана искреннее сожаление, однако не намеревался исключать его из списка подозреваемых. Честно говоря, пока в этом списке он был номером не только первым, но и единственным.

– Спасибо за помощь. Если мне ещё что-то понадобится, я вас навещу.

– Ну, коли так, может, выпьем по бутылочке вина? – Оживился он. – В память о бедной Лизке.

– Выпейте за себя и за меня. – Я помахал ему рукой и направился поделиться с мастером Альбертом плодами сегодняшних бесед. А плоды эти, к сожалению, были, как ни крути, небогаты.

***

Вечером я изложил мастеру Альберту всё, что я смог узнать от отца и от художника. Кнотте надул губы.

– Невелика от тебя польза, – буркнул он недовольно. – А может, прижать этого пачкуна, а? Хотя бы инструменты ему показать, на скамье растянуть, хм...

Я знал, что он не спрашивает моё мнение, а задаёт вопросы сам себе, поэтому мудро решил промолчать. Особенно потому, что я видел, что сегодня управляемая им лодка плавала в безграничном океане спиртного. Слова он произносил необычайно чётко, но, когда он встал с кресла, мне пришлось подскочить и поддержать его, иначе он непременно рухнул бы как столб. Конечно, он не поблагодарил меня, лишь с раздражённым сопением стряхнул мою руку со своего плеча. При этом он окутал меня столь интенсивным винным духом, что я сам едва не опьянел.

– Ну да ладно, с этим всегда успеется, – решил он. Я подумал, что Нейман даже не узнает, как ему сейчас повезло.

– Могу ли я спросить, мастер, – начал я учтиво, – получили ли вы какие-нибудь важные сведения при дворе маркграфини?

– Можешь, почему нет? – Беззаботным тоном ответил Кнотте. – Гусь с трюфелями или утка в сладком вине и изюме, хм? – Он испытующе посмотрел на меня, а, скорее, хотел испытующе посмотреть, ибо у него не слишком-то получалось сфокусировать взгляд на одной точке.

Я не имел до сей поры оказии попробовать ни первого блюда, ни второго, поэтому осторожно предложил:

– Может, и то, и другое?

Мастер Альберт зааплодировал.

– Верно подмечено, Мордимер! Зачем искусственно себя ограничивать? На вопрос, звучащий, налить тебе пива или вина, всегда следует отвечать: и водки. Именно так! Рациональная точка зрения, мальчик мой.

– Спасибо, мастер.

– Ну да. – Он потёр пальцами подбородок. – Иди и скажи тому, что ждёт в корчме, чтобы была и утка, и гусь, и ещё пусть приготовят мне раков или черепаховый суп, поскольку, в конце концов, нынче пост, а пост следует уважать.

– Будет исполнено. Так в нашей корчме, если можно спросить, так хорошо кормят?

– Куда там! Я распорядился, чтобы мне приносили еду из кухни маркграфини. А здешний пройдоха должен её лишь подогревать, чтобы я не истязал желудок холодной пищей.

Он расстегнул пояс, спустил штаны и присел над стоящей в углу оловянной миской. Шумно опорожнился, и невообразимый смрад разошёлся по комнате, словно штормовая волна.

– Что касается вопроса, который ты задал – произнёс он, когда закончил, – то у меня не было ни времени, ни возможности, чтобы провести соответствующее расследование. Так что я доверю его твоему благоразумию и надеюсь, не буду разочарован.

– Конечно, нет, мастер, – ответил я, стараясь дышать только ртом.

– Отправляйся завтра ко двору и поговори с кем нужно. Маркграфиня приказала, чтобы все придворные предоставляли нам информацию и помощь, так что никто не посмеет отказаться от разговора. Оглядись вокруг, поговори, послушай, потом дашь мне отчёт.

– Будет сделано, мастер.

Я догадывался, что в то время, когда я буду отрабатывать гонорар мастера Кнотте, сам он найдёт себе более подходящее занятие. Например, займётся дегустацией вин или ещё более приятной дегустацией прелестей местных служанок. А возможно, и тем, и другим. В конце концов, ему было что праздновать, ибо я был уверен, что он сумел выторговать у маркграфини неплохую сумму за наши услуги.

Мастер Альберт застегнул пояс и вздохнул с глубоким, нескрываемым удовольствием.

– Ну вот, освободил местечко для гуся и утки, – усмехнулся он. Потом бросил взгляд на миску. – Будь так добр, мальчик мой, вылей это во двор, а потом принеси чистой, а то она наверняка сегодня мне ещё пригодится.

У меня на языке вертелась возмущённая отповедь, что в обязанности молодых инквизиторов не входит выносить экскременты своих начальников и мыть их горшки. Но я промолчал, ибо во-первых, я ещё не был инквизитором, а во-вторых, Кнотте мог устроить так, чтобы я никогда бы им и не стал. Поэтому я улыбнулся, стараясь, чтобы эта улыбка вышла искренней и естественной. Когда я уже держал миску в руках, мастер Альберт похлопал меня по щеке. Наверное, я счёл бы этот жест ласковым, если бы не тот факт, что этой же рукой он за миг до того вытирал себе задницу.

***

Расследование, которое я провёл при дворе нашей работодательницы, не принесло каких-либо существенных сведений. Елизавету, Лизку, Эльку или Элюню, как её там называли, все любили, всем она нравилась, со всеми была мила. И при этом трудолюбива, порядочна и добросовестна. Ну прямо картина писаная, идеал. Но как только доходило до более подробных вопросов, оказывалось, что её никто близко не знал, а разговоры ограничивались сплетнями о работе и фразами типа: «Какой сегодня прекрасный день!» или: «Ужасная погода, дождь идёт, может, завтра будет лучше?» О том, что она позировала Нейману, никто не слышал, жениха она якобы не имела, ног якобы ни перед кем не раздвигала, алкоголя якобы не пила. Так что при дворе я нашёл такой кладезь информации, что оставалось только закопаться в нём и завыть. Вдобавок у меня сложилось впечатление, что кто-то пытается от меня что-то скрыть, что убийство Елизаветы окутано непроницаемым туманом тайны и является секретом, известным всем допрошенным, но недоступным для людей извне. Придворные в большинстве случаев были искренне опечалены смертью девушки, но немногое могли о ней сказать. И только.

– Если она была красивая, порядочная и с хорошим характером, то почему никто не пытался за ней ухлёстывать? – Спросил я домоправительницу, которая выглядела разумной женщиной.

– Сама над этим думала, – ответила та. – Поскольку так уж оно есть, что мужчины бывают двух видов. Одни, как хищники, только и хотят выследить нас, невинных, и поохотиться, другие же, якобы, хотят жениться и приходят с ласковыми словами и жениховскими подарками...

– А её не трогали ни те, ни другие, – продолжил я.

– Вот именно, – подтвердила она и сцепила на коленях пухлые руки. – Что-то в ней было такое, что держало их подальше, – медленно проговорила она, словно удивляясь собственным словам. – Потому что те, кто искал греховных развлечений, знали, что это девушка не из таких, а те, кто хотел бы повести её к алтарю, не получали поощрения. При такой-то красоте и вот так...

Я с пониманием покивал головой, ибо сам когда-то знавал девушку, одну из пяти сестёр, которая в порыве откровенности сказала мне: «Что из того, что я красива и сообразительна, если мужчины боятся, что я для них слишком хороша, что я их отвергну...». Вот так ад для красивых и умных женщин является одновременно мечтой для глупых и некрасивых. И как тут угодить людям?

На дворе у маркграфини я неожиданно наткнулся на мастера Альберта. Он сидел в людской, смеющийся, потный и почти мертвецки пьяный. Запинаясь, рассказывал какой-то анекдотец и сам хихикал в местах, которые казались ему наиболее забавными. Кроме того, он усиленно пытался пощипывать одну светловолосую девчонку, а та с визгом убегала, но, кажется, была не слишком возмущена этими заигрываниями.

– И вот за это вот платит госпожа маркграфиня, – прошипел за моим плечом Легхорн. – Стыд! И вам должно быть стыдно, что такой глупец и пьяница ваш товарищ.

– Точнее говоря, мой начальник, – ответил я. – Так что, как вы понимаете, в связи с этим я настоятельно протестую против высказанной вами клеветы.

– Да протестуйте себе, протестуйте, – буркнул он пренебрежительно, особенно потому, что должен был услышать, что мой тон не был слишком строг. – Скажите лучше: вы что-нибудь узнали?

– Собираем информацию, – ответил я осторожно.

Он нахмурил брови.

– Госпожа маркграфиня не будет удовлетворена таким ответом.

– Господин Легхорн, мы ведь работаем над этим делом только второй день, – сказал я примирительно. – Мы не чудотворцы, и вы не можете ожидать от нас немедленного результата. Бывают расследования, которые тянутся неделями, месяцами, а то и годами, прежде чем достигнут удовлетворительного финала. Или даже никогда его не достигают...

Он посмотрел на меня строгим взглядом, потом привычным жестом пригладил свои длинные волосы, всё время глядя на меня исподлобья.

– Знаете, инквизитор, для вашего же блага советую вам, чтобы вы не вздумали использовать подобный аргумент, если когда-нибудь будете иметь счастье говорить с маркграфиней. Гарантирую, что вы не захотите увидеть её в припадке ярости.

Я подумал, что его слова, определённо, не лишены правоты, и потому кивнул.

– Я последую вашему любезному совету.

***

Через три дня после убийства Елизаветы Хольц был найден следующий труп. Ещё одна девушка. И так же, как и в случае Елизаветы, убийца оставил после себя расчленённое тело, забрызганные кровью стены и цепочку кишок, разложенную на полу.

– А может, это всё же какие-нибудь сектанты? – Задумался Кнотте.

Он приволокся на место преступления только через несколько часов после меня, поскольку отсыпался после весёлой ночи. На рассвете я слышал, как он ввалился в корчму, что, впрочем, неудивительно, ибо его должны были слышать, наверное, все жители квартала. Теперь он стоял, тупо уставившись на останки девушки.

– Может, убивая, он приносит жертвы тёмным богам? Может, забирает... – Он с усилием прищёлкнул пальцами. – Точно, Морди, ты должен был выяснить, не забирает ли он какие-нибудь части тела. Так что там насчёт этого?

– Нет, мастер. Насколько я смог понять, ничего не пропало.

Он поморщился, поскольку мой ответ, видимо, не подходил к теории, только что возникшей в его голове.

– Ничего? Глаза? Сердце? Печень? Может, он отрезал и забрал конечности?

К сожалению, я проверил всё очень тщательно, что, поверьте, не было приятным занятием, учитывая состояние, в котором находились трупы.

– Нет, мастер, – повторил я. – Он лишь зверски убивает. Ничего больше.

– А кровь? – Оживился Кнотте. – Может, ему нужна их кровь?

– Не думаю, – вздохнул я. – Учитывая то, сколько её пролито.

– Ну да, ну да. – Он потёр губы указательным пальцем, явно недовольный. – А следы вокруг?

Я знал, что он имел в виду. Если бы девушки предназначались в жертву демону, мы должны были бы найти языческие или еретические символы, нарисованные на полу или стенах, может, какие-нибудь свечи, или статуэтки, или рисунки. Ну, что-нибудь. Между тем комнаты, в которых погибли девушки, выглядели обычнейшими на свете. А может, точнее будет сказать: выглядели бы обычнейшими на свете, если бы не обилие крови и изуродованные трупы. Кроме того, Кнотте был опытным инквизитором. Он мог быть пьяницей, обжорой и бабником, но он умел, как и все инквизиторы, чувствовать присутствие тёмных сил. Если бы в местах убийств применяли чёрную магию, это точно не ускользнуло бы от его внимания. Осмелюсь полагать, что не ускользнуло бы даже от моего, хотя, конечно, могущественные колдуны умели скрываться от бдительного взора даже самые зорких служителей Святого Официума. Здесь, однако, мы имели дело не с колдуном или ведьмой, а с обычным преступником, которому доставляло удовольствие наблюдать, как жизнь вытекает из его жертв в фонтанах крови, судорогах, криках и ужасе.

– Плохо, – подытожил Кнотте и потёр ладонью заросшее и не выспавшееся лицо. – Очень плохо. Эта сука будет в ярости.

Я догадался, что он говорит таким образом о нашей работодательнице, маркграфине фон Зауэр.

– Она же, наверное, не думала, что я найду... – я едва заметно запнулся, так как сначала хотел сказать «мы найдём» – ...этого убийцу на следующий день. Дело требует времени.

Мастер не прокомментировал мои слова, вместо этого он сделал шаг вперёд и наклонился над размозжённой головой девушки.

– Кто она?

Конечно, я уже успел выяснить имя и род занятий убитой. Но я знал, что Кнотте не понравится мой ответ.

– Екатерина Кассель, мастер. Одна из портних при дворе госпожи маркграфини.

– Иисус суровейший! – Вздохнул Кнотте. – То-то эта корова обрадуется.

– Молодая и, кажется, очень красивая, – добавил я. – Совсем как Лиза Хольц.

– Что ж он, не мог трахнуть девку как нормальный человек, – прорычал Кнотте. – Хотя бы и силой взять то, что хотел, и что мужской природе необходимо... А вместо этого столько проблем мне создал... Скотина!

В голосе мастера Альберта прозвучала такая обида, что мне с трудом удалось сдержать улыбку. Что ж, он, определённо, обладал кноттецентричным взглядом на мир, и всё рассматривал в категориях собственной выгоды или путающихся под ногами неудобств. Убийца и убитая были именно такими неудобствами. Если бы не они, он мог бы спокойно положить в карман сумму, которую выторговал у маркграфини, и вернуться в Кобленц. Он ещё какое-то время раздражённо пыхтел, пока, наконец, не обратил на меня взгляд налитых кровью глаз.

– А ты тут что до сих пор делаешь, Морди?

– Жду приказаний, мастер Альберт, – поспешно ответил я.

– Приказаний, – повторил он таким тоном, будто это было весьма неприличное слово, которое следует произносить с соответствующим отвращением. – А когда ты идёшь в сортир, я тоже должен тебе приказывать, как снимать портки?

Я молча помотал головой.

– Расспроси соседей, не видели ли чего или не слышали. Расспроси о ней. С кем жила, есть ли у неё семья, муж, жених, или кто-то её, гвозди и тернии, трахал, и если да, то кто?! Одна нога здесь, другая там, Морди! – Он вперил в меня недобрый взгляд. – Очень ты меня сегодня разочаровал, парень.

В который раз мне захотелось врезать кулаком по этой опухшей недовольной роже. Выражая этим поступком как моё эстетическое отвращение к состоянию, до которого дошёл мастер Альберт, так и чисто личную ненависть, которую вызывали его необоснованные обвинения. Тем более что я уже озаботился провести расследование среди соседей. О чём и сообщил Кнотте. Конечно, о расследовании, а не о желании расправиться с ним самим.

– Ну да, никто ничего не видел и ничего не слышал, как обычно, – буркнул он. – А что это вообще за дыра? – Добавил он, имея в виду помещение, в котором нашли девушку.

– Кто-то её снимал в качестве маленького склада, однако не платил за аренду, и владелец закрыл всё на четыре замка.

– Что он за человек?

– У него здесь квартира неподалёку, он её тоже арендует. Такая дешёвая, запущенная ночлежка. Владелец, когда обо всём узнал, так испугался, что чуть в штаны не наделал.

– Прикажи страже, чтобы его арестовала, – решил Кнотте после долгого раздумья.

– Но...

– Разве я не отдал тебе приказ, парень, или я просил комментариев?

– Как прикажете, мастер, – ответил я мрачно. Кнотте вздохнул глубже, и лицо его слегка разгладилось.

– Мы должны кого-то арестовать, Морди, – сказал он усталым тоном. – Сейчас самое время. Допроси его потом в подземелье, но без пыток. Пока что...

– Так точно.

– Где жила эта девчонка?

– Во дворце. Она попросила два дня отпуска, чтобы навестить семью. Легхорн рассказал.

– Навестила?

– Этого я ещё не знаю, мастер. Я ждал вас здесь, и...

Кнотте подошёл ко мне чрезвычайно быстро для такой туши. Взяв меня за подбородок жёсткими пальцами, он наклонился надо мной так, что я почувствовал его гнилое дыхание.

– Из тебя инквизитор как из козлиного хера балерина, – зарычал он. – Пошёл отсюда, парень, и разузнай всё, не то под конвоем отошлю тебя в Кобленц. – Он сощурил налитые кровью глаза. – С соответствующим отзывом, – добавил он.

– Конечно, мастер. Пожалуйста, простите меня.

Почти в тот самый миг появился бледный Легхорн, который час назад уже успел проблеваться в углу, а потом сразу же побежал во дворец, чтобы донести своей работодательнице о последних событиях. Теперь он встал таким образом, чтобы не смотреть на труп, а нос зажимал надушенным платком.

– Вас приглашает маркграфиня, господин Кнотте, – объявил он тоном, который даже при значительной дозе доброй воли трудно было счесть вежливым.

– Конечно, – ответил мастер Альберт. – Ну как иначе. – Он положил мне на плечо тяжёлую ладонь. – Оформи здесь всё, как полагается, Мордимер, – приказал он и отвернулся.

Он вышел, шаркая ногами и качая при этом задом, словно издыхающий от старости медведь.

– Мы можем отсюда выйти? На пару слов? – Спросил придворный маркграфини, когда уже стихли шаги мастера Альберта.

– Почему нет...

Мы вышли из смердящего кровью помещения и отошли в тень, отбрасываемую стеной здания. Легхорн вынул из-за пазухи флягу и отхлебнул из неё солидный глоток. Затем глубоко вздохнул.

– Как вы можете сидеть там и смотреть... И этот запах... – он содрогнулся.

– Дело привычки, – ответил я.

– Как это? – Он широко распахнул глаза. – Вы что, видели много подобных случаев?

– Я участвовал в допросах. – Я пожал плечами. – И поверьте мне, что это ещё хуже, поскольку там вы имеете дело с живым, страдающим человеком, а не с трупом, как здесь.

– Вы говорите так, будто сочувствуете тем, кого допрашиваете. – Он открыл глаза ещё шире.

– Я должен ненавидеть грех, а не грешника – объяснил я спокойно. – А скажите, кто более достоин жалости, как не человек, который сбился с пути Господня?

– Вот как, – удивился он.

– Но хватит, однако, обо мне, скажите лучше, знали ли вы эту девушку?

– Во дворце столько слуг, что можно запутаться, пытаясь запомнить их лица или имена, – сказал он. – Но да, её я помню. Недавно госпожа маркграфиня разговаривала с ней при мне о каком-то платье. Ну, она скорее ругалась, чем разговаривала, потому что девчонка что-то испортила. Она даже расплакалась.

Я понял, наверняка правильно, что расплакалась Екатерина Кассель, а не маркграфиня фон Зауэр.

– Я слышал, что она была красива и молода? Это правда?

Он прикрыл глаза, словно пытался увидеть под веками образ из прошлого.

– Насколько я помню, да, – ответил он наконец. – Но если вы хотите узнать больше, расспросите других портних. Я мог бы вам порассказать о придворных барышнях. – Он улыбнулся. – Но что я могу знать о девушках из швальни?

– Конечно, – ответил я.

– Что же вы собираетесь делать теперь, если мне позволено знать?

– Отдам приказ арестовать владельца этой трущобы, потом его допрошу.

– Ах! Это значит, что у вас, наконец, есть подозреваемый?

– Возможно.

Конечно, этот человек был в той же степени подозрительным, как и все жители города. Может, даже меньше, ибо у него за плечами было, по крайней мере, шесть десятков лет, он не доставал мне и до плеча, а с виду напоминал питающегося кореньями пустынника. Каким чудом человек с подобной комплекцией мог справиться с молодыми, сильными девушками? Но мастер Кнотте кого-то хотел и должен был арестовать, так что жребий пал именно на этого несчастного.

***

– Знаешь, что эта баба посмела мне сказать?! – Гремел Кнотте.

Его щеки покрылись кровянистыми пятнами, и я подумал, что он выглядит так, будто его прямо сейчас кондрашка хватит. Не то, чтобы я был против подобного оборота дел...

– Она сказала, чтобы я не смел арестовать невиновного, внушить ей, что это Мясник, и испариться с гонораром. Вот мерзкая ведьма!

– Мясник? Так его прозвали?

Кнотте тяжело пыхтел ещё некоторое время, и пурпур медленно сплывал с его отёчного лица.

– Ну, Мясник, – ответил он почти спокойно. – В общем, довольно метко. Но чтобы так подумать обо мне, инквизиторе!

Держу пари, что мастер Альберт думал о подобном решении проблемы, на тот случай, если дело затянется. Однако, как видно, маркграфиня фон Зауэр тоже была не в дровах найдена. Я начал её искренне любить. Впрочем, я полюбил бы даже вошь, лишь бы только жрала Кнотте сколько влезет.

– Я думал, что мы разберёмся с делом как надо, раз–два и готово, но... – он прервался на миг и обратил взгляд на меня. Его глаза сузились, и я догадался, что произойдёт дальше. – Если я не получаю поддержки от ближайшего помощника, то как это должно выглядеть, а?! Лодыря гоняешь, паршивец, с утра до вечера, а я выслушиваю оскорбления от этой суки.

Мне было интересно, верит ли он сам в то, что говорит, или же лишь тешит своё чувство юмора, найдя козла отпущения. Кнотте был выше меня и тяжелее по меньшей мере на пятьдесят, а то и на шестьдесят фунтов. Но я мог поспорить, что надеру ему зад быстрее, чем самый красноречивый поп сможет прочитать «Радуйся, Мария». Только потом мне можно будет не возвращаться в Академию Инквизиториума. Так что пришлось стиснуть зубы и прижать уши.

– Мне очень жаль, мастер Альберт, что приношу вам столь мало утешения. – Я опустил голову.

– Ты ленив, парень. Ленив, туп и безынициативен, – говорил он, чётко акцентируя отдельные слова, как будто каждое из них должно быть остриём, воткнутым прямо в моё сердце.

– Я постараюсь, мастер. Правда, постараюсь.

Он презрительно фыркнул и махнул рукой.

– Из свиньи орла не сделаешь. – Он отвернулся от меня. – Иди к трактирщику, пусть пришлёт ко мне двух каких-нибудь девок и несколько бутылок, – приказал он. – Когда человек немного подвигается, то плохие жидкости выходят с потом.

– Конечно.

– Только чтоб были молодые и красивые, – приказал он.

– Прослежу за этим лично.

– Ну! Хоть на что-то ты годишься, оболтус. – Немного повеселевший, он дружески потрепал меня за ухо, а потом вытолкнул за порог.

Если Кнотте считал, что своим развязным, несправедливым или оскорбительным поведением спровоцирует меня на опрометчивую реакцию, то он был ещё тупее, чем я думал. Я мог потерять слишком многое, чтобы дать волю эмоциям. Кроме того, инквизитор должен иметь горячее сердце и холодный разум, всем нам это свойственно, так что я не собирался поступать иначе, чем придумали люди умнее меня. Я спустился на первый этаж к трактирщику и вместо «здрасте» сразу дал ему в ухо. Что ж, по крайней мере, таким образом я мог компенсировать себе неприятности, доставленные мне Кнотте.

– За что? За что? – Запищал он и попытался сбежать под стойку. Я поймал его за воротник.

– Где девки для мастера Кнотте? – Рявкнул я.

– Какие девки, он ничего не говорил о девках... – Трактирщик барахтался в моих руках, словно пришпиленный таракан.

– Когда у тебя на постое мастер Инквизиториума, девки должны быть готовы по первому зову, понял? – Я толкнул его к стене.

– Понял, понял...

– Чтоб были красивые и молодые, – наказал я. – И ещё одно. – Я склонился к уху трактирщика, как бы желая рассказать ему секрет. – Нежелательно, если не сказать больше, не нужно, чтобы они были слишком отмыты. Мастер Кнотте любит такой специфический, хе, хе, запашок...

Корчмарь угодливо рассмеялся.

– Конечно, мастер, всё сделаю, как надо, в два счёта.

– Ну вот! – Я ткнул его указательным пальцем в нос.

Я признаю, что изобрёл не особенно утончённую месть, а только такую, на которую в данный момент был способен. По крайней мере, попорчу Кнотте немного крови и, возможно, немного спутаю его планы на сегодняшний вечер. Поскольку о Кнотте можно сказать много плохого, но обоняние у него чувствительное. Казалось, ему не мешает запах собственного пота или фекалий, но я помнил, как однажды он, наверное, с час измывался надо мной, что изо рта (пасти, как он любезно выразился) у меня воняет, словно из свежераскопанной могилы. Что, конечно, ни на крупицу не соответствовало истине.

– Ах да, мастер! – Воскликнул трактирщик, видя, что я ухожу. – Вы уж сообщите мастеру Кнотте, что позавчера с самого утра я отправил гильдейской почтой письма, которые он мне передал. Дойдут надёжно и без промедлений, как он и велел.

– Какие письма?

– А мне-то откуда знать? – возмутился он. – Разве я чужие письма читаю? Да ещё, не приведи Бог, его милости инквизитора?! Да он бы ремней из меня приказал нарезать!

– Святая правда. Сами ему сообщите, потому что я сегодня его уже не увижу. Хотя, впрочем, почему вы до сих пор ему не сказали?

– Как же нет? Говорил, два раза, – сказал жалобным тоном корчмарь. – Но ваш учитель не запомнил, и ещё меня же и вздул за задержку. Скажите ему, по милости своей, может быть, ваши слова он запомнит. Позавчера. На самом рассвете. Прошу вас...

Я вздохнул и покивал головой, ибо, как видите, не только я нёс крест господень в лице этого идиота.

– Сделаю всё, что смогу, – буркнул я.

Я на секунду задумался, что это за письма и кем мог быть адресат Кнотте, но не собирался об этом спрашивать ни его самого, ни трактирщика. В конце концов, это не моё дело, да и хоть бы он послал и тысячи писем, это не помогло бы нам в решении загадки Мясника.

***

Следующая неделя выдалась не из приятных. Мастер Кнотте, правда, часто пил и обжирался при дворе маркграфини, так что у меня не было оказии с ним встречаться, но когда я на него натыкался, он относился ко мне как Геракл к содержимому авгиевых конюшен. Вдобавок я должен был отпустить владельца комнатушки, в которой был найден труп Екатерины Кассель, поскольку даже сверхъестественному идиоту было ясно, что он не имеет ничего общего с убийствами. С ним, впрочем, не случилось ничего плохого, кроме того, что ему пришлось провести несколько ночей в холодной камере. Может даже, в этой камере он провёл время приятнее, чем в обычной квартире, ибо в городе царила такая жара, что жить не хотелось. Я не встречал человека, который не надеялся бы на дождь, не было никого, кто с проклятиями не вглядывался бы в безоблачное, светло-лазурное небо. Жара, как обычно, также вызвала прямо неслыханную интенсификацию всевозможной вони. Воняли люди, воняли их дерьмо и моча, воняла выброшенная ими еда. К соседней красильне и кожевне подходили только те, кто не мог этого избежать, и те, чьи ноздри, казалось, были равнодушны ко всем внешним раздражителям. Насколько я знал, в первые недели люди искали прохлады в протекающей через центр города реке, но уже через несколько дней над всей поверхностью воды (добавим, не слишком большой поверхностью, поскольку река превратилась в озерцо, состоящие из мелких луж) возносился невыносимый смрад гниющих отходов.

– Что за времена, что за времена, – жаловался наш корчмарь. – Сколько живу, не видел такой жары. Вы знаете, это уже одиннадцатая неделя с тех пор, как упала последняя капля дождя!

– На всё воля Божья, – ответил я.

Я находился в достаточно привилегированном положении, так что, по крайней мере, мне не приходилось выстаивать в очередях к колодцу. Ибо в городе большинство из них уже пересохли, а к тем, что ещё действовали, выстраивались толпы. К счастью, я просто приказал трактирщику, чтобы он обеспечивал нас водой, и меня не интересовало, как он этого добьётся, до тех пор, пока я каждый вечер видел результат в виде наполненной до краёв бочки.

– Заболеваете вы от этого мытья, господин инквизитор, – покачал он головой, с отвращением глядя на зеркало воды. – Разве вы не знаете, что вода освобождает поры, через которые потом проникают вредные миазмы, вызывающие лихорадку? О-ох, говорят даже, что всякая зараза и моровые поветрия - это вина слишком частого купания...

– Ну-ка, ну-ка, а вы откуда набрались подобной мудрости?

– Многие врачи так говорят. Жил тут у меня один такой, что даже капли воды боялся будто худшего кощунства. Пот, говорил, и грязь покрывают нашу кожу, словно естественным панцирем, благодаря которому стрелы болезни не проникнут к телу, – он прикрыл глаза и произнёс этот тезис с таким пафосом, что я был уверен, что он цитирует своего бывшего арендатора.

– Как понимаю, тот доктор пах не слишком приятно?

– Зато здоров был как бык, пока не помер!

– И от чего же он умер?

– А я почём знаю? Кашлял, кашлял, пока до смерти не закашлялся. Но ни одна хворь его не брала! Только тот кашель...

– Вы посмотрите... – Я покачал головой.

– Говорят также, прошу прощения, что чистое тело и чистая одежда скрывают нечистую душу.

Я только вздохнул и прогнал его из комнаты, чтобы не мешал и не портил мне ванну подобными комментариями и советами. Не то, чтобы я не слышал их раньше, как и остроумного замечания, что правоверному христианину в жизни достаточно одной купели, да и то во время таинства святого крещения.

***

Как я уже упоминал, расследование не сдвинулось даже на шаг, зато в городе бушевали всё более и более абсурдные слухи. То кто-то видел оборотня, мелькавшего под стенами и воющего на полную луну, то кто-то наблюдал за гигантской фигурой в кожаном фартуке, которая брела серединой улицы, таща за собой двуручный топор, жутко скрежещущий по мостовой, а кто-то другой снова увидел в вечерних сумерках крылатого демона, сидящего на церковном шпиле. И этот демон алчным взглядом рассматривал проходящих внизу людей.

– Откуда вы знаете, что взгляд демона был алчным? – Спросил я человека, рассказывающего эту историю, и задрал голову. – Как вы могли это увидеть в сумерках?

– Его зенки пылали багрянцем столь огненным, что, казалось, он рождался в самой глубине адской бездны! – Воскликнул тот.

Я перевёл взгляд с церковной башни на пухловатое, покрасневшее лицо.

– Вы поэт?

– Нет, ещё нет, –вдруг смутился он. – Но я стараюсь, потому что моя невеста...

– Хорошо, хорошо. – Я похлопал его по плечу. – Благодарю вас за информацию.

Итак, за проведением точно таких же или подобных бесед пролетал день за днём. Но я не пропускал ничего, старался быть везде и общаться со всеми, даже если собеседник казался королём идиотов либо принцем лгунишек. Я также допрашивал однажды мужчину, который подстрелил из арбалета фигуру, влезающую через окно в спальню жены, но оказалось, что это не Мясник, а любовник его супруги. Впрочем, он и сам не знал, радоваться этому событию или нет, ибо любовник оказался давним другом семьи. Я, однако, не жалел посвящённого этому идиотизму времени. Если что, будет ясно, кто пытался выследить убийцу, а кто жрал, бухал, трахал шлюх и пердел в подушки.

– И снова ничего, так, парень? – Мастер Кнотте каждый вечер повторял эту формулу.

И каждый вечер в его глазах я видел презрение. Презрение ко мне, к моим навыкам, моим усилиям. Раз в два дня он велел мне представлять подробный письменный отчёт обо всём, что я сделал, и мне удалось заметить, что этот отчёт по крайней мере однажды сослужил мастеру Альберту хорошую службу. А именно, когда я увидел клочок бумаги, выглядывающий из чаши, которая служила Кнотте ночным горшком. И я не думал, что перед использованием он соизволил хотя бы бросить взгляд на написанное.

Каждый день я ожидал, что услышу сообщение о смерти очередной девушки. Я просыпался, и, завтракая, почти со страхом поглядывал на дверь, ожидая, что в неё вбежит посланец маркграфини или хотя бы какой-нибудь поражённый ужасом гражданин и закричит: «Мясник! Мясник вернулся!». Поэтому в день, когда я действительно услышал эти слова, я даже почувствовал облегчение. Произошло это, правда, несколько иначе, чем в моём воображении, ибо плохие новости нашли меня посреди улицы. Какой-то человек выскочил прямо на меня из-за угла и, словно крючьями, вцепился пальцами в мою рубашку.

– Вы уже знаете? – Прохрипел он. – Уже знаете? Мясник... Мясник здесь... Вернулся...

Потом он отпустил меня и помчался вперёд как угорелый. Не знаю почему, но я сразу понял, что имею дело с сумасшедшим. В голосе мужчины звучали столь искреннее сожаление и ужас, что у меня сложилось убеждение, что он, должно быть, видел жертву своими глазами. Чуть позже её увидел и я.

– А мы как раз за вами послали, господин инквизитор, – произнёс охранник, как только меня увидел. – Всех сразу же выгнали из помещения, так что, если хотите, можете идти. Она там лежит...

Лицо человека, который произносил эти слова, было серым, как пепел, а глаза ошалелыми и расширенными от страха.

– Вы уже знаете, кто она... кем была...?

Вместо ответа он вздрогнул, а потом покачал головой.

– Может, по платью её кто узнает, иначе вряд ли получится.

Однако даже внешний вид охранника и эти слова не подготовили меня к зрелищу, которое ожидало меня внутри.

– Матерь Божья! – Совершенно непроизвольно вырвалось у меня, когда я увидел, что находится в комнате.

Третья жертва была разделана настолько тщательно, что на полу я не заметил куска тела большего, чем тушка цыплёнка. В целости сохранилась только голова (из чего легко можно было понять, что останки принадлежат человеку), но мучитель снова содрал кожу с лица. Охранник упомянул, что девушку можно будет опознать по одежде, и это потому, что невредимое платье висело на вбитом в стену гвозде. А значит, мучитель сначала велел девушке раздеться, или, возможно, она разделась по собственной воле. Но что же в таком случае стало с бельём? С обувью?

Мне пришлось преодолеть отвращение и тщательнее присмотреться к останкам. Может, Мясник оставил что-то после себя? Хотя бы клочок одежды? Украшение? И когда я рассматривал пол и разбросанное по нему человеческое мясо (ибо ведь это тяжело даже назвать трупом), меня вдруг поразила одна вещь: девушка осталась без волос! Палач сорвал кожу не только с лица, но и с черепа, прихватив с собой что-то наподобие маски, соединённой с волосяным шлемом. Зачем ему это было нужно? Эта чудовищная реликвия должна была представлять собой трофей, которым он будет любоваться одинокими долгими вечерами? А может, он очистит и препарирует кожу, чтобы иметь возможность надевать на свою голову лицо этой девушки, и самому перед зеркалом притворяться, что он женщина? Трудно было человеку столь прямолинейному и простодушному как я ответить на подобные вопросы, касающиеся настолько больного, погруженного во мрак разума.

Я с облегчением вышел на улицу и увидел приближающегося быстрым шагом Легхорна. Он выглядел не выспавшимся, мрачным, я также заметил, что он одевался в спешке, поскольку его наряд я не назвал бы тщательно подобранным. Достаточно сказать, что вместо сапог у него на ногах были мягкие тапочки с загнутыми носами, которые, может, подходили для ходьбы по дворцовым полам, но не по городским улицам.

– Лучше не ходите туда, – посоветовал я дворянину, когда тот подошёл ко мне.

Он посмотрел на меня осовелым взглядом.

– Госпожа приказала - слуга исполнил, – буркнул он. – Или вы думаете, что по собственной воле я переступил бы этот порог? Всё так плохо? – Спросил он чуть погодя, отводя глаза.

– Хуже не бывало, – искренне ответил я.

Он вздохнул, вынул из-за пазухи надушенный платок и зажал им свой нос. Что ж, я не думал, чтобы ему это особенно помогло... И, конечно, я оказался прав, ибо звуки рвоты я услышал ещё до того, как успел увидеть возвращающегося с инспекции дворянина. Он выбежал, спотыкаясь и блюя себе под ноги. Я бросил взгляд на охранника, но на его испуганном лице не появилось даже намёка на улыбку. Быть может, перед этим он и сам вернул свой завтрак при виде настолько обезображенного трупа и был далёк от того, чтобы из-за подобной слабости высмеивать другого человека.

– Что это за дом? – спросил я. – Узнали, кому он принадлежит?

Стражник вздрогнул, будто я его ударил.

– Не знаю, ничего не знаю...

Я внимательно огляделся вокруг. Здание прилегало к магазину с огромной вывеской ножа и тесака – торговой гильдии городских мясников. А значит помещение, в котором убили девушку, было, вероятно, неиспользуемым складом этого магазина.

– Шутник, – проворчал я. – Мясник зарезал девушку в лавке мясника. Что за чувство юмора...

– Что? Что вы там говорите? – Бледный как смерть Легхорн встал рядом со мной. Его плечи тряслись.

– Убил девушку рядом с магазином мясника. – Я указал пальцем на вывеску. – Я подозреваю, это что-то типа шутки. А учитывая ещё, как он её разделал...

– Вы думаете, он слушает, что о нём говорят в городе?

– Он должен быть глухим, чтобы не услышать всех этих баек о Мяснике. – Я пожал плечами. – Но, быть может, это и в самом деле человек, который забавляется, наблюдая за испуганными горожанами, слушая истории, которые о нём сочиняют, следя за нашими попытками его поймать, которые пока, честно говоря, выглядит более чем жалко... – я произнёс последнюю фразу прежде чем осторожность заставила меня прикусить язык. Ибо я не должен был говорить такого никому, и, безусловно, в первую очередь и без всяких сомнений, я не должен был говорить такого представителю маркграфини. Легхорн, однако, закивал головой.

– Всё это вина вашего Божьим попущением руководителя. С первого дня я убеждал маркграфиню, что, нанимая его, она выбрасывает деньги на ветер.

Трудно было не согласиться с вышеприведённым тезисом, но я согласился с ним только в душе.

– Альберт Кнотте многоопытный инквизитор. Безусловно, он справится с расследованием этого сложного дела, – сказал я, стараясь, чтобы Легхорн не услышал, что я сам не верю в свои слова.

– Да, да, а я запрягу в коляску журавля и полечу на ней на луну, – буркнул он, а потом по его лицу пробежала судорога, и он содрогнулся. – А вы знаете, что несколько дней назад этот осёл напросился в мои покои и полдня просидел там, нажираясь вином и болтая разные глупости? А потом заснул на моей собственной постели!? И не дал себя перенести! – На лице дворянина был написан искренний гнев, смешанный с отвращением.

Ну что я мог сделать, как не вздохнуть. Мастер Альберт казался человеком, доставляющим хлопот всем, кто к нему приближался. И нужно признать, он не пробуждал у ближних чрезмерно тёплых чувств.

– Христе Наимстительнейший, какой ужас, какой ужас, – добавил шёпотом Легхорн, уже без следа раздражительности и нервозности в голосе. – Вы уже знаете, кто это? Что это за девушка?

– Ещё нет, – ответил я. – Но, насколько я знаю своё везение, она окажется очередной служанкой маркграфини.

– Только бы не это, – простонал Легхорн. – Ну разве я во всём этом виноват, судите сами? А госпожа пилит меня с утра до вечера, чтобы я лучше старался, чтобы я за вами приглядывал, чтобы я думал... – Он в отчаянии замахал рукой.

«Мне ли не знать», подумал я, одновременно сочувствуя дворянину и ощущая греховное удовлетворение, что не ко мне одному относятся как к крепостному крестьянину.

– Когда в последний раз я сказал госпоже, что их может быть несколько, она бросила в меня стеклянным яблоком. Еле увернулся!

– Как это... несколько? – Уставился я на дворянина.

– Ну, знаете, такое предположение. Убивают по очереди, чтобы никого не заподозрили. Или иначе: один занимается всей подготовкой, заманивает служанок, а второй убивает. Или ещё вариант: убийство по дружбе! – Он поднял палец.

– Что вы имеете в виду? – Поторопил я его.

– Я убиваю человека, неприятного вам, а вы в обмен на эту услугу убиваете моего врага.

– Куда там! – Я махнул рукой. – Бессмыслица. Каких страшных врагов могли иметь эти девушки, чтобы они измыслили столь сложный план?

– Ну, нужно рассмотреть все возможности, – сказал Легхорн таким тоном, будто по меньшей мере раз в неделю решал по весьма запутанной криминальной загадке.

Я покачал головой, поскольку его предположение показалось мне более чем абсурдным. Но волей-неволей я подумал, что если убийца работает в сговоре с другими людьми или убийц на самом деле несколько, то это сулит нам работу куда тяжелее, чем мы рассчитывали.

***

Третью девушку звали Агата Бек, и она была, как я справедливо догадывался и как я и боялся, служанкой маркграфини. Это уже не могло быть случайностью. Кто-то, видимо, имел зуб на госпожу фон Зауэр, и решил отомстить ей таким образом. Загвоздка была в том, что маркграфиня была известна как женщина решительная, твёрдая и строгая, так что за довольно долгую жизнь она уже успела наплодить целые стада врагов. Начиная от придворных и воинов, которым она не прощала никаких недостатков, продолжая обложенными высокими налогами купцами и ремесленниками и заканчивая всевозможным городским сбродом. Насколько я знал, и владельцы окрестных поместий не питали к маркграфине добрых чувств, поскольку с большинством она вела споры и тяжбы. Так что констатация того, что преступления совершает личный враг госпожи фон Зауэр, либо кто-то, кто считает, справедливо или нет, что она нанесла ему некую обиду, отнюдь не приближала меня к раскрытию дела. Ибо если бы человек на рынке в Лахштейне бросил камень, он почти со стопроцентной вероятностью попал бы в того, кто не питает дружеских чувств к маркграфине. Что отнюдь не означает, что она не была хорошей правительницей, о чём свидетельствовала хотя бы та ожесточённость, с которой она решила преследовать Мясника.

Между тем, город охватила неподдельная паника. Кто только мог брал с собой семью или друзей и уезжал за город. Часть молодых дворянок со двора маркграфини решили, что должны как можно скорее навестить семьи, а слуги отказывались от работы в таком темпе, что, как рассказал мне Легхорн, уже некому было стирать одежду, потому что в прачечной осталась единственная старуха, которая признала, что Мясник ей не угрожает. Она, впрочем, определённо рассудила правильно, ибо пока убийца охотился на красивых молодых девушек. Правда, никто не говорил, что его вкусы не изменятся... В городе было увеличено количество патрулей, в которых участвовали как солдаты маркграфини, так и городская милиция, и представители цехов.

– Нет сомненья, всю вину свалят на нас, – пробурчал мастер Кнотте, когда я встретил его в полдень следующего дня. – Чего доброго, нас здесь зарежут или камнями побьют.

Безусловно, он преувеличивал, ибо за убийство инквизитора грозили наказания, отпугивающие большинство храбрецов. Ведь недаром говорится: «Когда погибает инквизитор, чёрные плащи пускаются в пляс». Тем не менее, мы должны были считаться с перспективой, что отчаявшиеся жители найдут, наконец, козла отпущения. И из-за отсутствия Мясника именно на этом козле отпущения выместят свой страх и своё отчаяние. Ну и если нам придётся исполнять эту неблагодарную роль, нас сначала убьют, и только потом задумаются, сколь ужасные последствия принесёт этот поступок им самим, их семьям и всему городу. Ибо Святой Официум никогда не спускал преступлений, совершённых в отношении своих служителей, и в таких случаях предпочитал быть слишком суровым, чем слишком милосердным.

Я был уверен, что мастер Кнотте с удовольствием дал бы дёру из города, но это повлекло бы за собой необходимость возврата полученного от маркграфини аванса, чего ему не позволяла сделать ни жадность, ни тот простой факт, что все деньги он уже успел промотать. А может, в нём даже остались какие-то последние остатки профессиональной гордости, которая говорила ему, что побег скомпрометирует как его самого, так и весь Святой Официум?

Мастер Альберт выглядел не лучшим образом. Он всегда был жирным как свинья, но многодневное неумеренное пьянство сделало его лицо болезненно опухшим. Под его глазами были круги, а руки дрожали. Честно говоря, тяжёлый мне выпал крест, что именно моим начальником должен был стать человек, чья смекалка была прямо пропорциональна нравственности (а нравственность его была весьма невысока, и не было, наверное, дня, чтобы он не развлекался с проститутками).

Кнотте налил вина себе в кубок, проливая часть напитка на стол. Через некоторое время он затуманенным взглядом уставился в красную лужу на столе, так, словно не очень понимал, откуда она там взялась.

Наконец он поднял на меня глаза.

– Что будем делать, парень? – В голосе мастера Альберта впервые за всё то время, что я его знал, звучала беспомощность.

Ба, если бы я знал, что нам делать! Конечно, мы могли начать аресты знакомых, друзей или соседей убитых девушек, надеясь, что нам повезёт, и чьи-то показания приблизят нас к раскрытию дела. Но разве подобные аресты успокоили бы настроения в городе? Я вовсе не был в этом уверен. Однако они, безусловно, разгневали бы маркграфиню, особенно при том, что они должны были касаться людей из её окружения. А ведь госпожа фон Зауэр нанимала господина Кнотте не для того, чтобы тот вместо профессионального расследования начал хаотичную охоту или громогласную травлю. Кого-нибудь в ходе этой травли мы бы изловили, но точно ли это был бы Мясник?

Беспомощность мастера Альберта, однако, быстро прошла. У меня сложилось впечатление, что сейчас он тем более зол, что позволил себе слабость в присутствии того, кого ненавидел и презирал.

– Не–у–дач–ник, –  он чётко выделял каждый слог. – Ты всегда будешь никчёмным дармоедом, парень. Никогда тебе не стать таким, как Кнотте. А я, – он схватил меня за плечи и дыхнул в лицо запахом вина, – я хорошо разбираюсь в людях. Я видел многих учеников и многих обучал. Ты самый ленивый, тщеславный и слабоумный сукин сын, какого я встречал.

Обвинения Кнотте были так несправедливы, так сильно отличались от моего представления о собственных навыках и собственных достижениях (ибо я, не смотря ни на что, старался хоть чего-то добиться в Лахштейне!), что я должен был приложить всю силу воли, чтобы себя удержать. Сам не знаю от чего. Может, от того, чтобы не расплакаться, может, от того, чтобы не залепить Кнотте по искажённой ненавистью морде. Но если я начал бы себя жалеть, Кнотте уничтожил бы меня насмешками, и я уверен, что после нашего возвращения в Кобленц вся Академия узнала бы о том, что случилось. А если бы я его ударил, я вообще мог бы не возвращаться в Кобленц. Поэтому я взял нервы в узду.

– Я надеюсь, что мне ещё удастся всё исправить, мастер Кнотте, – сказал я, и только произнеся эту фразу, поймал себя на том, что цежу слова сквозь зубы.

Инквизитор отпустил меня и направился в сторону кровати.

– Вон! – только и приказал он. – А! – крикнул он ещё, когда я уже стоял в дверях.

Я обернулся, и тогда он молча указал мне на горшок, прикрытый сверху доской. Я улыбнулся настолько лучезарно, насколько возможно улыбнуться в столь унизительный момент, но твёрдо пообещал себе, что придёт время, когда я схвачу Кнотте за остатки этих сальных патл, которые свисают с его головы, и вычищу горшок его губами. А потом заставлю меня за это поблагодарить.

***

Я сидел в своей комнате и с трудом сдерживал желание спуститься к трактирщику и взять несколько фляжек вина. Я вылакал бы их и забыл обо всём на свете. И о сумасшедшем Мяснике, и о ненавидящем меня Кнотте. Я был бы пьян и счастлив, а все заботы упорхнули бы, словно фурии пред мечом Геракла. Но я из последних сил подавил это желание. Ибо самой важной из всех задач в мире было достижение инквизиторского звания. Любой ценой. Если я должен буду грызть пальцы от злости или лизать Кнотте задницу, я это сделаю. Потом посчитаем, кто кому должен и сколько. Но только потом. Когда я стану полноправным инквизитором. Если бы я сейчас напился, это помогло бы на некоторое время, возможно, на одну ночь. Взамен на это я дал бы в руки Кнотте ещё один аргумент против меня. Подобную слабость я не мог себе позволить. Поэтому удовольствовался водой, которую, несмотря на царящую жару, пил больше от нервов, чем из реального желания.

И тогда произошло то, что изменило мою жизнь в Лахштейне. Я признаю, что этот необычный случай произошёл как раз вовремя, чтобы вырвать меня из гущи отчаяния и маразма. Конечно, лишь поначалу я счёл это событие случайным, потом я отдал себе отчёт, что оно было элементом чьей-то игры. В любом случае, через окно моей комнаты влетел камень, а вернее свёрток, внутри которого как раз и находился камень. Но важен был не этот булыжник, важен был кусок холста, в который он был завёрнут, и на котором кто-то коряво написал сажей: «дом художника». Признаюсь, что я подскочил не от радости, а потому, что, прежде всего, у меня мелькнула мысль, что если кто-то так легко швырнул в моё окно камнем, то он мог это сделать и камнем побольше, и вдобавок угодить мне в голову.

Во-вторых, довольно уже было ложных следов и ведущих в никуда обвинений. Когда в городе, большом или маленьком, случаются столь жестокие, таинственные и в то же время внушающие ужас преступления, вполне естественно, что многие люди ищут повод для обвинения своих врагов. А иногда и друзей... Что может быть проще, чем бросить тень подозрения на конкурента или плохого соседа, и даже на соседа хорошего, лишь для того, чтобы через окно наблюдать как он, бледный и оцепеневший от страха, оправдывается перед следователями. Такие вещи случаются, случались и будут случаться, ибо человеческая природа такова, какова есть, и многих людей больше всего радует, когда им удаётся обездолить ближнего или хотя бы увидеть его несчастье. В Лахштейне мы уже получили много недостоверной информации и анонимных ложных доносов, которые я тщательно проверял. Без особой надежды, что это куда-нибудь меня приведёт, лишь из простого чувства долга. Не скрою также, что я нежил в мыслях образ изумлённого лица Кнотте, когда окажется, что это я (именно я!) представлю Мясника пред лицом справедливости. Когда я прочёл брошенное в мою комнату сообщение, я подумал, что камень бросил либо кто-то из соперников Неймана, либо его отвергнутая любовница. Что ж, она, конечно, вызывала впечатление человека, который не остановился бы перед совершением любой подлости, лишь бы свести счёты с тем, кого она сочла своим обидчиком. А отношения с художником, наверное, не слишком её удовлетворяли...

Я вздохнул, поскольку, видимо, мне светила поездка к дому Неймана, а в городе царила такая погода, что человек охотнее всего сидел бы в подвале. И чтобы его при этом ещё и поливали водой. Мне не нравилась сама мысль о выходе на раскалённые солнцем, душные и вонючие улицы. Но что ж, похоже, у меня не было иного выхода...

На пороге трактира я наткнулся на разъярённого Легхорна. Он истекал потом (но, впрочем, кто в Лахштейне не был потным в те дни?), с опухшим, красным лицом и распахнутой на груди рубашкой.

– Куда подевался этот ваш товарищ, холера его забери?

– Добрый день, господин Легхорн, – ответил я мягко. Он посмотрел на меня и раскис.

– Добрый день, добрый день, – буркнул он. – Вы не знаете, где найти этого пьянчугу?

– А он не при дворе?

– Если бы он там был, то я бы его не искал! Ещё один гений нашёлся! – Гнев быстро придал дворянину сил.

– Не думаю, что я вижусь с мастером Кнотте чаще, чем вы, а кроме того, он не имеет привычки отчитываться передо мной о своих планах, – сказал я спокойно. Спокойно, ибо, как видно, мастер Альберт уже эффективно приучил меня к человеческой грубости.

– Святой Пётр Окровавленный, где мне искать этого бродягу?!

Не скажу, что именование Кнотте пьянчугой и бродягой не звучало как музыка для моих ушей, но я должен был соблюсти приличия.

– Вы говорите о мастере Инквизиториума, господин Легхорн, – Сказал я с негодованием. – И прошу вас проявить уважение.

– Уважение нужно заслужить, – Поморщился он. – А вы куда направляетесь? Если мне можно узнать... – добавил он чуть погодя немного вежливей.

Я рассказал ему о прикреплённом к камню сообщении. Он пожал плечами.

– Пустая трата времени.

– И я так думаю, – вздохнул я.

– А может, ваш руководитель получил такой же донос, а? Может, он отправился к дому Неймана и ничего вам об этом не сказал?

Хм... Я полагал, что Кнотте скорее поступил бы наоборот и отправил туда меня, потому что сам он вряд ли захотел бы утруждаться и проверять правдивость доноса. Но... Кто его знает...?

– Почём мне знать? – Я взглянул на чистое, ясное небо. – От этой жары я уже не в состоянии думать, – пожаловался я, прежде чем успел прикусить язык.

– Как и все мы, – утешил он меня. – Ладно, я пойду с вами, а потом приглашу вас на бокал холодного вина.

– О, как мило с вашей стороны, – я был рад, что у меня будет товарищ по несчастью, тем более, что он сам это предложил.

***

В сенях дома Неймана по-прежнему воняло мочой, но в этот раз запах, казалось, раздирал ноздри и спирал дыхание в лёгких. Я заметил, что Легхорн быстро вытащил из кармана носовой платок и прижал его к носу. У меня, правда, платка не было, но я вместо этого старался дышать ртом.

Дверь в квартиру художника была заперта, но я не собирался ждать, когда Нейман или его невеста захотят вернуться. Я сильно пнул её, вымещая свою злость, проистекающую из того факта, что я должен бродить по вонючим норам вместо того, чтобы лежать себе спокойно в своей постели, или, ещё лучше, полёживать в бочке, полной холодной воды.

Мастерская выглядела почти так же жалко, как я её запомнил со времени первого визита. Даже в стоящей на столе вазе гнили очередные фрукты, а вокруг распространялся запах скисшего вина. Единственным отличием было то, что диван под стеной оставалась пустым. На этот раз на нём лежала не невеста Неймана, а только клубок изрядно замусоленного постельного белья.

– Вам не кажется, что стоило прийти сюда со стражниками? – Прошептал Легхорн, и я заметил, что он нервно озирает тёмные углы помещения.

– В конце концов, вы ведь со мной, господин Легхорн, – сказал я подбадривающим тоном. – И верю, что вы не для парада носите этот меч.

У моего спутника действительно качалось у бедра нечто, выглядящее скорее как длинный нож, чем как меч, ибо наше дворянство справедливо признало, что ношение тяжёлого оружия, отбивающего голени, весьма неудобно, и удовольствовалось коротким, доходящим до середины бедра, оружием. И то главным образом для того, чтобы похвастаться вышитыми золотой нитью ножнами или парадными рукоятями, украшенными драгоценными камнями.

– Ну конечно. – Легхорн расправил плечи и важно положил руку на крестовину рукояти.

Я мысленно вздохнул. Если бы мне пришлось положиться на него в случае боя с Мясником, с тем же успехом я мог бы повернуться спиной и закрыть глаза. К счастью, у меня в запасе было кое-что получше любого оружия, а именно мешочек с шерскеном. Шерскен – это чрезвычайно изобретательно составленный порошок. Брошенный человеку в лицо он сразу лишает его зрения и вызывает столь неуёмный зуд, что только люди, наделённые необычайно сильной волей, способны удержаться и не тереть глаза. А те, кто не удержался, втирают шерскен ещё глубже и, случается, теряют зрение раз и навсегда. Это зелье также служило в крошечных дозах как лекарство, а в больших - как почти моментально действующий яд. Человеку, пойманному с шерскеном в кармане, грозил, по меньшей мере, допрос с пристрастием, а чаще всего его просто вешали (конечно, человека, а не мешочек) на ближайшем дереве. Как легко догадаться, подобные процедуры не касались инквизиторов. Так или иначе, Мясник мог оказаться очень сильным человеком, но шерскен даже тогда превратит его в скулящего щенка... Ну и, кроме того, на крайний случай я носил за пазухой острый кинжал из испанской стали, которым был обучен довольно ловко пользоваться.

Мы перевернули квартиру Неймана вверх дном, однако я не встретил ничего, что могло бы вызвать подозрения. Засохшие остатки еды, куски перемазанного краской полотна, пара измятых альбомов, с десяток более или менее жёстких и обгрызенных кистей, пустой, но невероятно вонючий горшок, а также множество пустых бутылок – вот и всё, на что мы наткнулись в ходе наших поисков. Ну и в углу у двери висели перепачканные краской фартуки.

– Значит, кто-то пошутил, – заключил Легхорн. У него был на удивление мрачный и разочарованный голос, и я подумал, что он, вероятно, только что подвёл баланс прибылей и убытков и решил, что слава, которую он обрёл бы, будучи человеком, который поймал Мясника, с лихвой компенсирует ему риск столкнуться с тем самым Мясником.

– Чёртовы художники, – буркнул я. – Каждый спит и видит, как бы другому свинью подложить.

Дворянин снял руку с рукояти оружия и явно расслабился. На его лице даже появилась лёгкая улыбка.

– Возвращаемся, – скорее констатировал, чем спросил он.

– Что ж, возвращаемся, – ответил я разочарованно, ибо тайно надеялся, что в сообщении есть хотя бы зёрнышко истины, и расследование, быть может, если и не продвинется вперёд, то хотя бы сдвинется с мёртвой точки.

Легхорн со злостью пнул ножку вешалки, на которой деревенели грязные фартуки, и сразу отпрянул, когда вешалка сначала вздрогнула, а потом упала с громким треском. Мы с дворянином оба вытаращили глаза, когда увидели, что скрывается под грязной одеждой. А скрывался там ни больше, ни меньше, как топор. Стоящий вертикально он доходил мне до груди, и был так тяжёл, что я мог бы орудовать им только двумя руками, и не скажу, что без труда. У оружия было два лезвия, с обеих сторон древка. Я прикоснулся к железу пальцем и подумал, что кому-то пришлось приложить много усилий, чтобы так заточить это оружие. Легко можно было себе представить, что в руках хорошо обученного либо весьма сильного мужчины он мог одним ударом отрубать конечности и рассекать кости, словно веточки.

Загвоздка была лишь в том, что Нейман, со всей определённостью, не был настолько силён, и я дал бы правую руку на отсечение, что он не проходил обучения. Ну, может, в искусстве живописи, и, возможно, в искусстве соблазнения девок. С трудом я согласился бы, что художник мог освоить бой кинжалом или залитой свинцом тростью. Но двуручным обоюдоострым топором? Оружием, которое в неумелых руках представляло столь же большую опасность для нападающего, что и для жертвы? Ведь этот человек скорее отрубил бы себе ноги, чем в кого-то попал!

Конечно, существовала вероятность, что я ошибаюсь, и Нейман является непревзойдённым мастером топора, а его щуплое тело скрывает узлы мышц. Существовало и столь же большая вероятность того, что сегодня за мной явятся святые угодники и живым заберут на небо, распевая псалмы во время этой милой экскурсии.

Я осторожно поставил топор в угол, но потом снова взял его в руки и горизонтально положил у стены. Что ж, это оружие действительно впечатляло, и даже предоставленное самому себе распространяло вокруг бесспорно интенсивную ауру ужаса.

«Если ты в этом замешан, дорогой господин живописец, то ты, безусловно, не Мясник», подумал я. «Но разве ты не можешь быть его помощником? Разве ты не можешь заманивать ему девушек и прятать улики? А в таком случае, ты определённо расскажешь нам, кто Мясник...»

– Христе наимстительнейший! – Прошептал Легхорн. – В жизни такого не видел. Палаческий, что ли?

Я покачал головой.

– Палаческому второе лезвие ни к чему. Это топор боевой, но сегодня никто уже такими не пользуется. Неудобный, тяжёлый, громоздкий. Быстрый вооружённый противник сто раз проткнёт вам брюхо, прежде чем вы успеете им замахнуться.

Я не собирался радоваться найденному топору, поскольку, честно говоря, он не мог служить неоспоримым доказательством по делу. Ведь Нейман был художником, и это оружие могло быть нужно ему в качестве реквизита к одному из произведений. Ба, он мог быть сентиментальным сувениром или собственностью, переданной Нейману на хранение. По крайней мере, именно так наш художник мог бы всё объяснить. Сам по себе топор, обагрённый кровью или нет, не давал мне уверенности (кстати, я бы не дал головы на отсечение, что это не просто засохшая красная краска). В конце концов, в этом городе каждый мясник имел топор, может, не столь необычный, как тот, который лежал передо мной, но никому ведь не придёт в голову в связи с этим тащить в тюрьму всех мясников.

– Ну вот мы и нашли виновного. – Легхорн потёр руки.

– Странно, что он держал орудие убийства на виду, – буркнул я.

– На виду, не на виду, – пожал он плечами, – главное, что вы получили то, что хотели.

Я махнул рукой.

– Этого слишком мало. Может, кто-то из соперников Неймана видел у него этот топор и решил донести? Знали бы вы, сколько мне уже пришлось проверять столь же бредовых доносов, – добавил я. – Конечно, я допрошу его, но что если у него найдётся хорошее объяснение? Или я должен отправлять на пытки каждого в этом городе, кто держит дома топор?

– Ужасная враждебность кроется в людских сердцах. – Легхорн вздохнул с таким сожалением, будто сам, что ни день, сталкивался с этой враждебностью.

Я кивнул.

– Подумайте, где мы могли бы спрятаться от солнца, – предложил дворянин. – Выпьем бутылочку-другую, втайне от моей госпожи и вашего подонка.

– Погодите, погодите... – Я остановился на пороге. Я пытался собраться с мыслями, ибо что-то начало проясняться у меня в голове, но из-за этой давящей жары и ужасной духоты я был не в состоянии должным образом сосредоточиться. – Боже мой! – сказал я. – Подождите ещё минутку.

– Что вы там придумали?

– Стойте, стойте, ведь я должен найти тайник. Если Нейман виновен, то у него, безусловно, здесь устроен хитроумный тайник! – Я шлёпнул себя по лбу. – Боже мой, это солнце меня убьёт!

Дворянин с сомнением огляделся.

– Вы хотите стены простукивать, что ли?

– Хотя бы, – проворчал я. Я опустился на колени и для начала принялся простукивать пол, в надежде, что при ударе услышу пустой, глухой звук, означающий, что я наткнулся на тайник. Легхорн поудобнее уселся на одном из стульев и посвистывал, а я тщательно обследовал все стены и весь пол от окна до двери, и на всякий случай ещё раз от двери до окна. От этого занятия мне стало так жарко, что я чувствовал себя, будто вышел из парной.

– Ничего? – Легхорн прервал насвистываемую мелодию.

– Ничего! – Буркнул я в ответ.

– А вы надеялись что-нибудь найти?

Я сел на пол и вытер пот с лица и со лба. Без особого эффекта, поскольку руки у меня были настолько мокрыми, будто я вытащил их из воды.

– Ведь последней девушке он содрал лицо и забрал волосы, – сказал я. – Наверняка он хранит их в качестве жуткого трофея. Как охотник что ли...

– И вы думаете, что он хранит их дома, – заключил дворянин, и в его голосе трудно было не услышать сомнения.

Я бросил на него взгляд.

– А вы думаете, что нет?

– Подумайте, инквизитор. Вы ведь видели, и я видел, как он убивает. Представляете, сколько при этом крови вокруг? Как эта кровь брызжет во все стороны? В том числе на одежду, на волосы, на руки. Человек, который убивает таким образом, должен иметь убежище, где сможет переодеться и умыться, чтобы потом благополучно показаться на людях. Или вы думаете, Нейман возвращался к своей невесте с ног до головы залитый кровью?

Я уставился на Легхорна.

– Боже мой! – Проговорил я. – Об этом я не подумал.

Позже я понял, что не должен был вот так запросто признавать ошибку, но, во-первых, было уже слишком поздно, а во-вторых, дворянин, казалось, не собирался меня упрекать, а только высказал собственные мысли. Я, однако, поймал себя на мысли, что у этого человека, даже не прошедшего специального обучения в Академии, возникали в этом случае лучшие идеи, чем у меня. Что ж, единственное, что могло бы меня оправдать, это адская жара, которая, казалось, плавит мне мозг.

– Замечательно. – Я встал. – Я приставлю к Нейману человека. Пусть превратится в его тень. Если он виновен, и если у него действительно есть убежище, рано или поздно он приведёт нас к нему.

– Очень логичное рассуждение, – заключил Легхорн. – Ну так что, глотнём винца?

Прежде чем отправиться в таверну, мне ещё надо было поговорить с одним из командиров стражи.

– Послушайте, – сказал я этому человеку. – Найдите кого-нибудь посообразительнее и поответственнее. Пусть ходит за Нейманом как собака. А если, – я понизил голос, – если он предаст, словом или глупым поступком, то и вы, и он познакомитесь с подвалами Святого Официума.

Командир покраснел и хотел что-то ответить, но в этот момент в разговор включился Легхорн.

– Подземелья Инквизиториума не понадобятся, – сказал он. – Потому что госпожа маркграфиня велит с них заживо ремней нарезать, если подведут.

– Ну вот видите. – Я заметил, что охранник на этот раз побледнел, и подумал, что, быть может, имя госпожи фон Зауэр произвело большее впечатление, чем угроза инквизитора.

– Будет сделано как следует, – пообещал он. – Есть у меня такой проныра. Он словно крыса, и не поверите, господа, как-то он...

– Ну так за дело! – Легхорн прервал этот начинающийся поток слов и в качестве утешения втиснул мужчине в руку серебряную монету.

***

На следующий день после обеда прибежал с докладом тот самый проныра из городской стражи. С виду он напоминал суетливую крысу, обнюхивающую объедки. Даже усы у него были тонкими и торчащими.

– Ужасно скрывался, так шмыгал по улицам, чтобы его никто случайно не увидел. Знаете, господин, духота такая, что...

– К делу! – Приказал я резким тоном.

– Ну разумеется, к делу! – Почти обиделся он и даже тяжело вздохнул. – О чём это я? Ага! Так вот, он в капюшоне, в плаще, под стенами, а я за ним, как тень, господин... Невидимый, неслышимый...

Я схватил его за ухо. Стражник, правда, был в два раза старше меня, но разве возраст говорит о мудрости? О нет! Возраст свидетельствует лишь о том, что пожилой человек совершил больше глупостей, подлостей и ошибок чем человек молодой. И иногда он учится ловко оправдывать эти глупости, подлости и ошибки перед самим собой и перед другими. Так что у меня не было чрезмерного пиетета к возрасту, и я бы не поколебался надрать моему стражнику уши, даже если бы он был почтенным старцем с серебряной бородой. Впрочем, он даже не возмутился, исходя из справедливого предположения гласящего: «если кто-то меня бьёт, значит, ему можно».

– Ой, уже, уже, господин! Отпустите, а то ухо оторвёте!

– Ну так говори, наконец, по делу!

– Он вошёл в один из складов на набережной, дверь открыл своим ключом. Так я на всякий случай подпёр дверь колом, чтобы птичка из клетки не выпорхнула, и бегом к вашей милости, – протараторил проныра.

– Очень хорошо, – похвалил я его. – Проводишь меня к этому складу.

На лахштейнской набережной стояли вполне приличные склады, кирпичные, двухэтажные, но чем дальше от порта, тем здания становились более ветхими и убогими. Склад, в который вошёл художник, находился именно в этом более убогом районе, хотя сам деревянный барак выглядел достаточно солидно. По крайней мере, он был достаточно крепок, чтобы Нейман не смог самостоятельно его покинуть.

Мы слышали только стук в дверь и приглушенный голос. Но и дверь держалась хорошо, и подпирающий её кол справлялся блестяще.

– Молодец. – Я похлопал по щеке проныру из стражи. – Лети теперь за ближайшим патрулём и скажи им, чтобы бежали сюда. Как на крыльях!

Я не боялся в одиночку противостоять Нейману, тем более что призывы изнутри склада звучали скорее жалобно, чем угрожающе, но я решил, что будет лучше иметь свидетелей того, что я найду внутри. Если, конечно, я найду там что-то кроме самого художника. Возможно, у него здесь была вторая мастерская, в которой он рисовал картины, нарушающие всяческие приличия? А может, он трахал здесь каких-нибудь старых портовых шлюх, с которыми ему было бы стыдно показаться на улице? Люди имеют много тайн, и чаще всего это тайны не ужасные или опасные, а всего лишь отвратительные или постыдные. Ну что ж, надо было проверить, как обстоят дела в данном случае.

Я уселся в тени под стеной и, за отсутствием чего-то лучшего, выслушивал жалобы Неймана, который плавно переходил от мольбы и жалоб к заискивающему смеху и уверениям, что шутка удалась и что «пришло время пойти выпить, а то сколько можно сидеть здесь в такую жару». Как по мне, это не звучало как слова, которых ожидаешь от жестокого Мясника, но что ж... Ведь Нейман мог оказаться талантливым актёром. Когда-то в Кобленце я видел пьесу, в которой актёр одним вечером играл Иисуса Христа, а на второй перевоплотился в образ безумного Калигулы. И в обоих этих спектаклях выступал чрезвычайно правдоподобно. Кстати говоря, режиссёр обратил на себя внимание назначением этого комедианта на две настолько разные роли, и было решено, что его религиозная чувствительность будет заново сформирована в подземельях Инквизиториума.

Пока я размышлял о вопросах веры, совести и свободы слова, я услышал, наконец, топот городской стражи. Кроме моего крысоподобного проныры прибежали ещё двое: толстяк с лицом настолько красным, что казалось, кровь сейчас брызнет изо всех пор, и худой как щепка старик с длинными усами, выглядящими так, словно их недавно вымочили в свежем молоке.

– Вот... и... мы, – пропыхтел проныра.

Усач и толстяк только опирались на стену и хватали воздух с таким трудом и одновременно жадностью, словно во всём мире этого воздуха было для них слишком мало.

– Ну, ну, атлеты, передохните, – великодушно приказал я. – Теперь нам уже спешить некуда.

– Эй, эй! Есть там кто-нибудь? – Прозвучал приглушенный голос из недр склада. – Ну откройте, прошу вас. Дам дукат! – Нейман подождал какое-то время. – Эй! Вы слышали? Два дуката! Выпустите меня, во имя кулака Асмодеуса!

– Слышали? – Я значительно посмотрел в сторону охранников. – Призывает дьявола на помощь.

– Иисус-Мария! – Толстяк перекрестился настолько размашисто, что угодил тыльной стороной ладони по носу своему седоусому соседу, но тот оторопел настолько, что даже не отреагировал, лишь отмахнулся, как от жужжащей возле уха мухи.

Я позволил немного передохнуть доблестным стражникам, после чего убрал кол и рванул за дверную скобу.

– Слава Богу! Слава Богу! – Нейман вывалился на улицу, как только в двери появилась щель. Он, должно быть, хорошенько пропотел в этой клетке, а кроме того, наверняка задумывался, сколько ещё ему придётся в ней провести. Я схватил его за воротник и остановил. Он споткнулся и чуть не упал.

– Художник Нейман?

Он обернулся, чтобы взглянуть на меня, и его потное, красное лицо просияло в улыбке. «Ой, недолго ты будешь таким весёлым, братец», подумал я.

– А кто же ещё? – Придурковато засмеялся он. – Не узнаёте меня, господин инквизитор? Мы ведь выпивали вместе после смерти бедной Лизки...

Как видно, ему что-то привиделось, или же он создал в своём воображении новую историю нашей небольшой беседы, поскольку я был уверен, что не только ничего с ним не пил, но даже чётко и недвусмысленно отказался посетить корчму.

– Ах, как хорошо, что вы меня нашли! Какое счастье, мастер, что именно вы...

– Вот каналья, – наполовину с ужасом, наполовину с восхищением пробормотал крысоподобный стражник.

Я открыл дверь настежь, чтобы впустить как можно больше света, и вошёл внутрь. Духота там царила поистине адская, такая, какая только может царить в небольшом плотно закрытом помещении, простоявшем целый день под лучами солнца. Я огляделся вокруг, но не увидел, однако, ничего подозрительного. За исключением одного факта. Изнутри склад показался мне немного меньше, чем снаружи. Либо я имел дело с иллюзией, вызванной игрой света и тени, либо одна из стен скрывала секретную комнату. Я вышел, чтобы взглянуть с другой стороны, и укрепился в своих подозрениях.

– Ломайте стену, – распорядился я. – Ту, что справа от двери.

– У нас даже топора нет...

– Тогда лбом её пробивай, – приказал я. – Живо, живо!

Неохотно и медленно они вошли внутрь, и Нейман, видя их мины, фыркнул злорадным смешком. Что ж, видимо, он ни на грош не отдавал себе отчёта в собственном драматичном положении.

– Вы знаете, что со мной произошло... – начал он.

Я краем глаза взглянул на крысоподобного. Это был действительно умный пройдоха. Он перехватил мой взгляд и сразу понял, что делать. Он пнул Неймана носком ботинка в икру. На теле человека есть несколько точек, удар в которые вызывает последствия, несоразмерные силе этого удара. Мышцы бедра, яйца, место над желудком, между рёбрами, кадык и как раз икроножная мышца. Точный удар на некоторое время парализует ногу. Художник показал тому великолепный пример.

– Вы что, вы что! – Заверещал он с земли. – Яйца Мефистофеля, что он делает!?

– Заткни хлебало, Нейман, – бросил я резко, поскольку этот человек уже начал выводить меня из равновесия. А всё из-за этой адской жары...

Внутри склада я слышал удары, грохот и множество ругательств, очевидно, разрушение деревянной стены шло у парней из стражи не так гладко, как должно было. Но, наконец, они вышли на улицу. Толстяк прижимал к груди окровавленную руку, а седоусый твердил почти непрерывную литанию ругательств и потирал пальцами широкие царапины на лице.

– Ну, парень, полдюйма вправо, и ты остался бы без глаза. – Я с улыбкой покачал головой. – Ты счастливчик.

– Лучше... лучше вам зайти, мастер, – пропыхтел толстяк. – Сами... сами посмотрите...

В его глазах и лице я увидел нечто такое, что сразу заставило меня подумать, что вся затея со слежкой за Нейманом не прошла впустую. И, возможно, день окажется не настолько плохим, как я поначалу думал...

Когда я вышел из склада, я с трудом сдерживал триумфальную улыбку.

– Именем достойной госпожи маркграфини фон Зауэр я налагаю на вас арест, – провозгласил я Нейману строгим тоном. – Отведите его в подземелье, – приказал я стражникам. – Только чтоб волос не упал с его головы. Жизнью за это ответите, ясно?

Усатый мрачно кивнул. Видимо, мои предостережения ему очень не понравились, ибо я был уверен, что они с удовольствием попотчевали бы Неймана каблуками в каком-нибудь переулке или замучили ещё до официального допроса. Но мне на допросе был нужен здоровый и ясно мыслящий человек, а не его остатки, вырванные из-под сапог стражников. Другой вопрос, насколько здоровым и ясно мыслящим он будет после проведённого мною расследования, но это зависело уже только от него самого и его навыков распознавания и выбора правильного пути. И конечно, всё это время я буду рядом с ним, чтобы усердно поощрять его к выбору этого правильного пути.

– Но почему? Что я такого сделал? – Закричал художник, и его лицо исказилось от страха. От этого страха он даже забыл разминать себе отбитые мышцы голени.

– Что ты здесь делал? Что искал в этом помещении?

– Ну, знаете...

– Я скажу тебе, что ты искал, ублюдок! – Я схватил Неймана за плечо и втащил в затхлое помещение. – Ты пришёл насладиться собственным триумфом, так? Снова посмотреть на сувениры, которые оставил себе от тех бедных девушек. А может, вдохнуть запах крови, которой пропитались твои фартуки?

Он отшатнулся к стене и озирался вокруг бессознательным взглядом.

– Какие сувениры? Какие фартуки? Я ничего не знаю!

– Тогда что ты здесь делаешь? – Прошипел я, приближая лицо к его лицу.

– Знаете, одна дама хотела со мной...

Я отвернулся.

– Уведите эту мразь, – приказал я стражникам, которые с любопытством заглядывали в открытую дверь.

***

Мастер Альберт сидел на диване, заваленном, подушками и подушечками. Ба, сидел... Слабо сказано! Он там восседал, словно султан на гравюрах, которые я видел в однажды в занимательной книжице, носящей название «Триста ночей султана Алифа». Слава Богу, он, по крайней мере, в отличие от правителя из этой истории, был достаточно одет, чтобы одежда прикрывала ему срамные места. Впрочем, в случае Кнотте все места были срамными...

Если где-то в глубине души я надеялся на то, что вечно кислое, толстое лицо Кнотте озарится улыбкой, а сам мастер Альберт сердечно пожмёт мою руку, я был в корне неправ. Если я осмеливался льстить себя надеждой, что Кнотте ударит себя в грудь, прося меня о прощении всех несправедливостей, которые я встречал с его стороны, я был также неправ. Инквизитор выслушал мой отчёт не моргнув глазом. В тот момент, когда я дошёл до эпохального момента находки гигантского топора, мастер Альберт театрально вздохнул.

– Быстрее, Морди, быстрее, а то ты меня до смерти занудишь, парень.

Честно признаюсь, эта неожиданная реакция удивила меня так сильно, что историю я закончил торопливо, бессвязно и без актёрских пауз.

– Ну и что? Ты приказал арестовать этого ублюдка?

– Конечно, мастер. Я пришёл спросить, не захотите ли вы провести допрос?

– А ты что думал, тебе это доверю? – Злобно захохотал он. – Чтобы этот Нейбаум умер у тебя на столе?

– Нейман, – невольно поправил я его.

– Один чёрт. Подготовь всё к завтрашнему полудню, и начнём работу.

– Так точно, мастер. Должен ли я уведомить маркграфиню?

Он сорвался с дивана, вновь удивляя меня своей резвостью, и больно схватил меня за ухо. Дёрнул, и я с трудом сдержал стон.

– Послушай, Морди, – зашипел он. – Ты себе маркграфиней голову не забивай. Держи рот на замке, что и когда мы будем делать.

Я понял, что Кнотте хочет пригласить маркграфиню в тот момент, когда подсудимый будет уже обработан, и когда мы сможем предъявить его дающим ясные, логичные показания, а не путающимся в объяснениях, врущим, корчащимся и теряющим сознание от боли.

– Как прикажете, мастер Альберт, – ответил я.

– Именно это я приказываю. – Он повернулся ко мне спиной, и я видел, что он не собирается больше тратить на меня ни минуты своего времени.

***

Все подземелья в мире, или, по крайней мере, все подземелья, которые я имел возможность посетить, имеют несколько общих особенностей. А именно: в них холодно, сыро, темно и воняет. Я никогда не привыкну к подобным условиям. К судорожно колеблющемуся свету свечей, которые больше раздражают зрение, чем освещают интерьер, к каплям, стекающим по грязным стенам, к мокрым неровным полам. Мы, допросчики, обычно сидим на кое-как сбитых лавках или стульях, перед нами расшатанные столы, а на их столешницах стоят немилосердно коптящие свечи. Свет дёргается, дым выедает глаза, везде чувствуется запах крови, гноя и рвоты... Разве так должны выглядеть достойные условия работы? Разве столь серьёзная вещь, как допрос обвиняемого не может производиться хотя бы с минимальной заботой о комфорте? Простой стол, яркий свет, сухие стены и пол, разве это так много? Ну, может, ещё какие-нибудь благовония, чтобы не раздражать зловонием наших ноздрей. Я уверен, что и допрашиваемому было бы лучше в таких условиях.

Всё это пришло мне на ум, ибо подземелья, расположенные под городской ратушей, не отклонялись от этого достойного сожаления правила. А палач? Разве палач не может быть аккуратно одетым, вымытым и побритым человеком? Или каждый палач должен был выглядеть как тот, что стоял передо мной: здоровяк с кудлатой бородой и всклокоченными волосами, одетый в заляпанный кожаный фартук? Я вздохнул, но ответил на его поклон вежливым кивком головы.

– Я слышал, что буду вам нужен, мастер инквизитор? – Прохрипел он.

Ну, «нужен», возможно, не было правильным словом. Если бы возникла такая необходимость, пытки мог бы провести мастер Кнотте, да и меня учили кое-чему. Но мы, инквизиторы, избегали лично пытать людей, если только существовала возможность препоручить это кому-то другому, профессионально подготовленному к этому делу. Мы предпочитали выступать в качестве друзей обвиняемых и доверителей их самых тайных секретов, а сочетание дружелюбных слов с прижиганием гениталий или раздиранием тела клещами не всегда представляет собой достойную пару.

– Да, это так, – ответил я. – Подготовьте стол и инструменты, чтобы мы могли начать допрос после полудня.

– У вас есть какие-нибудь особые пожелания?

Я покачал головой.

– Не думаю, что будут необходимы особые приготовления. Надеюсь, что будет достаточно показать ему инструменты и объяснить их действие.

На самом деле я считал, что человек вроде Неймана сломается на первом же допросе, как максимум ему раздавят пальцы или прижгут подошвы ног. В случае пытаемых еретиков, кацеров или колдунов дело было не только о том, чтобы они признали свою вину, но и в том, чтобы посредством боли приблизить их к признанию всех своих грехов и искреннему покаянию за эти грехи.

В этом же случае нас не волновало, будет ли Нейман сожалеть о содеянном, мы лишь хотели, чтобы он сознался и выдал сообщников, если таковые, конечно, существовали. Я полагал, что должны были существовать, поскольку художник не казался мне способным на совершение столь жестоких преступлений. Он был всего лишь маленьким крысёнком, старающимся нажраться отбросов, пока его не отогнал хищник побольше. Я бы поверил, что Нейман мог спьяну убить врага или конкурента, хотя думаю, что он скорее насрал бы ему под дверь и ограничился этим способом мести.

Другое, однако, дело, что если бы у всех убийц было написано на лбу «я убиваю», то никто не имел бы проблем с их обнаружением.

***

– Клянусь ранами Господа Нашего Иисуса Христа, непорочной честью Святой Девы, это не я, инквизитор, это не я!

Нейман уставился на меня с таким напряжением, что его глаза почти выкатились из орбит. Вы только подумайте, как люди меняются под влиянием драматических обстоятельств. Теперь он уже не клялся ни Люцифером, ни святой задницей Вельзевула, а только Иисусом и Его Матерью. Ха, как видно, в душе этого человека осталась капля благочестия.

– Повторяю вам: это не я. Вы ошибаетесь, клянусь вам здесь и готов поклясться перед алтарём!

В его голосе звучала как мольба, так и с трудом удающаяся самоуверенность, так, будто этой театральной самоуверенностью он намеревался убедить меня в правдивости своих слов. Сколько я слышал подобных уверений и клятв. Произнесённых как голосом разумным и спокойным, так и выкрикиваемых с ужасом или ненавистью. Вы спросите, любезные мои, помогло ли это кому-нибудь? Может, когда-нибудь под влиянием пылких отрицаний вины и столь же пылких уверений в невиновности у инквизитора дрогнула даже не рука, а хотя бы одна струна в душе? Клянусь вам, не дрогнула.

– Если не вы, то кто? – Ласково спросил я и положил руку на плечо художника, словно желая его подбодрить.

– Я не знаю, Богом клянусь, не знаю! Я бы никогда никому не навредил, клянусь вам!

Он лежал, одетый только в доходящие до колен кальсоны, а в подземелье было весьма холодно. Я подозревал, однако, что сотрясающая тело Неймана дрожь вызвана чувством, отличным от чувства холода.

– Вы знаете, я так и не спросил, как ваше имя. – Признался я в тоне приятельской беседы. – Скажете мне его?

– Томас, мастер, Томас Нейман, это я. Я хороший человек, поверьте мне, я правда хороший! Мухи бы не обидел, не то что так...

– Ч-ш-ш-ш... – Я закрыл ладонью его рот. – Спокойно, Томас, мы поговорим обо всём. О плохих людях и о хороших, и если ты хороший человек, то выйдешь отсюда, и все обвинения будут сняты.

– Слава Богу, слава Богу. – Он искренне расплакался и даже успел поцеловать мою руку.

– Но должен тебе сказать, Томас. Есть определённое условие нашего разговора, обязательное условие, несоблюдение которого приведёт к тому, что я рассержусь на тебя...

Он уставился на меня выпученными глазами, а его тело ходило ходуном, будто он только что выбрался из ледника.

– А ты знаешь, что будет, если я рассержусь? – Бросил я резко. Он замотал головой так сильно, будто хотел оторвать её от плеч.

– Я должен буду позвать этого человека. – Я дал знак, и тогда палач вышел из своего угла и встал таким образом, чтобы Нейман смог его хорошо рассмотреть.

А посмотреть и правда было на что, ибо перед ним стоял мужчина рослый, широкоплечий, чернобородый, со зверским лицом, будто вырубленным топором. На его плечи был наброшен кожаный фартук, помеченный ржавыми пятнами, а в руке он держал клещи. Он оскалил зубы в чём-то, что, наверное, должно было быть улыбкой, и что сделало его жестокое лицо ещё более жутким.

– Не-ет! – Рванулся Нейман. – Не велите меня пытать! Умоляю вас!

Я вновь дал знак палачу, чтобы он отошёл в сторону и исчез из поля зрения художника.

– Я вовсе не хочу тебя пытать, Томас, – сказал я. – Ты думаешь, что мучения человека, которого я считаю своим другом, принесут мне удовлетворение? Я просто обязан исполнить свой долг, а этот долг - разговор с тобой.

– Я всё скажу. – Я видел, что он попытался сделать такой жест, словно хотел ударить себя кулаком в грудь, но верёвки остановили это движение.

– Отлично. Это хорошо, что мы так замечательно ладим. Нельзя ли его развязать? – Я повернулся в сторону стола. – Пусть сядет как человек...

– Нет! – Рявкнул Кнотте. – Веди допрос дальше, Мордимер. И побыстрее, а то мне становится холодно.

Я наклонился к уху Неймана.

– Будьте осторожны с тем, что говорите, – прошептал я, – потому что если разгневаете мастера Альберта, он сам за вас возьмётся. А это вам ничего хорошего не сулит. Пока я рядом, я сумею вас как-нибудь защитить, но...

Ему удалось пошевелить рукой настолько, чтобы схватить меня за пальцы.

– Спасибо вам, спасибо, – также прошептал он.

– Томас, друг мой, ты должен нам рассказать о Елизавете, Екатерине и Агате. Ты знаешь, о каких девушках я говорю, правда?

– Знаю, мастер, но клянусь, что я не...

– Томас! – Я повысил голос. – Ты должен только отвечать на вопросы. Ты знал этих девушек?

– Я знал только Лизку! Чтоб мне сдохнуть, чтоб меня холера взяла, чтоб я... – Он с трудом проглотил слюну, будто она превратилась во рту в большой липкий шар.

– Не клянись, Томас, – сказал я твёрдо, тоном решительного порицания. – В твоей ситуации тебе ничто не поможет лучше, чем искренняя исповедь. Помни об этом.

– Помню, помню, но чтоб меня... Значит так, вы знаете, того, я их не знаю, не знал. Только Лизку...

– Остановимся пока на Лизке, – согласился я. – На красивой, бедной и честной Елизавете Хольц. Ты рисовал её портрет, не так ли?

– Начал, но потом эта моя, вы сами знаете...

– Ты вступал в прелюбодеяние с этой милой, невинной девушкой? Ты нечестиво и кощунственно использовал её, чтобы насытить свою греховную похоть? – Я наклонился над ним. – Отвечай, Томас!

– Да. – Слезы снова полились по его грязному избитому лицу. – Больше ничего, клянусь. С Лизкой я встречался несколько раз, но я бы никогда, вы же знаете, я даже...

Я ударил Неймана по лицу. Не слишком сильно, не для того, чтобы причинить ему боль, а чтобы остановить его словоизвержение и чтобы он понял, что должен только отвечать на вопросы. Лаконично.

– Не бейте меня, пожалуйста... – Он посмотрел на меня большими печальными глазами испуганного пса.

– В твоём жилище найден огромный топор, а в твоём тайнике золотой медальон с буквами Е.Х., окровавленное женское белье и окровавленные волосы. Этот медальон принадлежал Елизавете Хольц?

– Не знаю, господин, клянусь вам сердцем моей матушки и ещё не родившимися детьми. Этот топор у меня уже много лет, даже не помню уже, откуда он взялся. Я как-то хотел его продать, но купец сказал, что...

На этот раз я ударил его сильнее. Так сильно, что он заскулил от боли.

– Ты должен меня слушать, Томас, – сказал я очень чётко. – Ты должен слушаться моих распоряжений. Отвечай только на вопросы, а если нет... – я понизил голос до шёпота, – мне придётся отдать тебя в руки этих людей.

– Что вы хотите залить ему в горло, господин, кипящее масло или кипяток? – Как по команде спросил палач. – А то я не знаю, что подготовить...

Нейман заскулил ещё громче, чем после удара. Как видно, страх был хуже боли. Ему удалось схватить мою руку кончиками пальцев.

– Не оставляйте меня, ради Бога, умоляю вас!

– Пока ещё я с тобой останусь, – пообещал я.

– Готовь масло, – приказал палачу Кнотте. – А то, как видно, придётся мне им заняться.

Я наклонился к уху Неймана.

– У нас ещё есть немного времени, – прошептал я поспешно. – Только, во имя меча Господня, дай мне шанс, чтобы я мог тебе помочь. Не доводи меня до отчаяния, Томас! - Я выпрямился. – Как ты объяснишь присутствие тех предметов, которые обнаружили на твоём складе?

– Это не мой склад! – Закричал он. – Я никогда там раньше не был. Какой-то мальчишка дал мне...

Я вздохнул и повернулся к художнику спиной.

– Я вижу, что ничего не могу поделать с твоим упрямством, Томас, – сказал я с сожалением. – Мастер Кнотте, позвольте, я уже умываю руки...

– Не-ет! – Завыл Нейман. – Останьтесь!

Я приостановился, пока не поворачивая головы.

– Медальон, – напомнил я.

– Медальон Лизка могла потерять, пока мы забавлялись...

– Отнял честь у невинной девушки и называешь это забавой? – Загремел из темноты Кнотте. – А потом позабавился с ней при помощи топора! Разве не так было, ублюдок?

– Не так, не так! – Он с отчаянием смотрел на меня, будто я был его защитником. – Вы знаете, правда? Вы знаете!

– Не знаю, Томас, – возразил я. – Но очень хочу узнать.

– Я ничего не сделал, ничего плохого, правда.

– А женские волосы? А окровавленное бельё? Женские ботинки? Откуда они взялись в твоём тайнике?

– Говорю вам, я никогда прежде в глаза его не видел...

Я дал знак палачу.

– ...а мальчишка какой-то, говорит, якобы, дама ждёт, потому что...

Палач поднёс горящую свечу к стопе Неймана, и последние слова художника превратились в вой. Всё его тело скрючивалось и выпрямлялось, но лишь настолько, насколько позволяли оковы. Он не мог двигать ногами, только поворачивать лодыжки и отчаянно сжимать пальцы, что, однако, ничем не мешало палачу.

– Ты должен говорить правду, Томас! – Загремел я. Я почувствовал запах жареного мяса и дал знак палачу, чтобы тот отошёл. Нейман обмяк и заплакал. – Томас, говори правду, – сказал я, на этот раз тихо, хоть и решительно, – а я не позволю больше тебя мучить. Но ты не должен лгать. Если ты будешь лгать, они сожгут тебе и вторую ногу.

Я взял флакончик мази от ожогов и аккуратно нанёс мазь на поражённую кожу. Художник сначала, не зная, что я делаю, раскричался, но потом, должно быть, почувствовал облегчение.

– Благослови вас Бог, благослови вас Бог...

– Томас, я задам тебе ещё раз тот же вопрос. Знаешь ли ты что-нибудь о смерти этих девушек, чего не знает никто другой? Ты убил их или помогал убийце? Или...

– Перерыв! – Крикнул Кнотте и стукнул кулаком по столу. – Мне нужно посрать. Морди, за мной!

Я был в ярости. По-настоящему. Я находился на той стадии допроса, на которой нельзя никоим образом вмешиваться, чтобы не спугнуть обвиняемого. Кто знает, возможно, осталось слово, два или три перед его искренней исповедью. И тут придурку Кнотте приспичило облегчиться. «Не хрен было столько жрать!» – Мысленно рявкнул я, когда послушно выходил с ним в коридор.

В коридоре, однако, оказалось, что мастер Альберт вовсе не собирается идти в туалет. Он схватил меня за воротник и приблизил ко мне искажённое яростью лицо.

– Ты что делаешь, парень?!

Честно говоря, я не понял вопроса, поскольку я действовал в соответствии с выученными принципами и считал, что пока справляюсь неплохо.

– Почему ты задаёшь такие идиотские вопросы, Морди? Ведь не было никаких сообщников. Нейман сам заманивал их в укромные места и убивал.

Я мог промолчать, но не удержался. Этот тезис показался мне настолько нелепым, что я попросту не мог не протестовать.

– Нейман? Тем огромным топором? Да он бы его даже не поднял.

– Верно подмечено. – Кнотте меня отпустил. Как ни странно, он вовсе не рассердился и не обиделся. – Разве ты не слышал, парень, о людях, которые в припадке бешенства приобретают сверхъестественную силу? Они могут разрывать толстые верёвки, швырять здоровых мужиков, словно груши, или убить одним ударом кулака?

Надо признать, что мастер Альберт нашёл неплохой аргумент. Однако я смешался лишь на миг.

– В поступках Мясника я вижу расчёт. Он заманивал этих девушек в конкретные места и там убивал. Вдобавок он достаточно владел собой, чтобы забирать трофеи. Сумасшедший убивал бы безрассудно, в приступе временного безумия...

– Так ты со мной не согласен? – В голосе Кнотте зазвучала враждебность.

– Я бы не осмелился, мастер, противопоставлять свой мизерный опыт вашим огромным практическим и теоретическим знаниям, – ответил я быстро. – Я лишь позволяю себе высказать сомнения, чтобы на этой основе научиться от вас правильно рассуждать. В конце концов, ум закаляется в огне дискуссии... – добавил я.

Лицо Кнотте прояснилось.

– Закалка несуществующего невозможна, – буркнул он.

«О да, именно так», мысленно ответил я ему. «Потому что у тебя, мерзкий жирный ублюдок, вместо мозга что-то очень коричневое, очень вязкое и очень вонючее. И Бог мне свидетель, что настанут времена, когда я скажу тебе это прямо в глаза и рассмеюсь, видя, что ты ничего не можешь мне сделать. А если ты поднимешь на меня руку, я тебе её сломаю».

– Если бы безумие подчинялось научному анализу, оно не было бы безумием, ты так не считаешь? – спросил он. – В безумии самым важным является фактор хаоса, приводящий к тому, что мы не знаем, чего ожидать от человека, впавшего в бешенство. И что сумасшедший может сделать такие вещи, которые человек в здравом уме не в состоянии никоим образом предсказать. Безумие не подчиняется нормам и правилам, поскольку по самой своей сути является отрицанием естественного порядка. И потому попытки предсказать поведение безумцев заранее обречены на провал. – Он испытующе посмотрел на меня. – Ты понимаешь, о чём я говорю?

– Конечно, мастер, теперь понимаю, – ответил я покладисто. – Покорно благодарю, что изволили предоставить мне эти объяснения.

– Ну! – Кнотте кивнул головой, словно не ожидал от меня другого ответа.

«Я вижу ясно, как на ладони, что ты дурак», мысленно добавил я. «Дурак, который пытается в ручье многословных формулировок скрыть непонимание того, что здесь на самом деле происходит».

– Кроме того, представь себе, Мордимер, что случилось бы, если бы мы приняли ложный тезис, гласящий, что Нейман действовал с кем-то в сговоре. Ну, прижали бы мы его, чтобы он выдал сообщника или сообщников, а он от боли или от страха начнёт называть всё новые и новые имена. Может, соседей, может, врагов, может, конкурентов. – Он вздохнул. – Сам знаешь, как это бывает...

Что ж, я это знал. Иногда расследование выглядело как брошенный в пруд камень. Радиально расходящиеся круги захватывали всё большую и большую площадь. Алоиз обвинил жену Генриха в привороте, та выдала на пытки своих подруг, те, в свою очередь, своих соседок, эти соседки - своих соседок, и не успеешь оглянуться, как половина города сидит в тюрьме, а вторая половина трясётся от страха, что скоро дойдёт и до них.

– И что бы стало с нами, Морди? – Продолжил Кнотте. – А стало бы так, что нам пришлось бы провести в этом чёртовом городе ещё много недель, прежде чем нам удалось бы выйти из того тупика, в который завела бы нас твоя глупость. Глупость, – повторил он, снова вперяя в меня яростный взгляд. – Понимаешь, парень? Глупость! В конюшне Академии встречаются ослы умнее тебя.

– Мне очень жаль, что я огорчил вас, мастер Кнотте, – сказал я смиренно, хотя во мне всё кипело.

– Ты меня не огорчаешь, – буркнул мастер Альберт, надувая губы. – Меня раздражает твоё скудоумие, лень и дерзкое непослушание. Но ты не огорчаешь меня по одной простой причине, парень. Ты знаешь, что это за причина?

Я отрицательно покачал головой.

– Потому, что меня ни черта не волнует, что с тобой станет, лишь бы только ты не путался у меня под ногами. Понятно?

Я сглотнул слюну и кивнул.

– Так что теперь иди и веди допрос как знаешь. Нейман должен признать свою вину, парень. Понимаешь? – Он ткнул меня в щёку указательным пальцем. – Я спросил, понимаешь ли ты, болван?!

– Так точно, мастер. Нейман убивал девушек в приступе безумия, благодаря которому приобретал сверхъестественную силу. Именно такой тезис я докажу во время сегодняшнего допроса. Если позволите...

– Ну! – Он хлопнул меня по затылку, но на этот раз не в наказание, а с грубой лаской, будто я был его любимым, хотя и создающим проблемы, псом. – Возвращаемся.

Итак, мы вернулись. Мастер Кнотте спокойно уселся за столом, а я продолжал допрос, на этот раз, однако, с тяжёлым сердцем, ибо уже не ожидал, что добьюсь истины, а лишь исполню намерения моего начальника. Нейман чрезвычайно решительно возражал против того, что он Мясник. Плакал, выл, клялся всем святым, но, наконец, признал свою вину. Я не хотел его сильно покалечить, но его упрямство заставило меня действовать решительно. И Нейман сломался только тогда, когда палач зажал его ногу в испанском сапоге. Тогда он сознался во всём. Каждый в конце концов признаётся...

– Послушай меня внимательно, Томас. Скоро сюда явится госпожа маркграфиня фон Зауэр, которая придёт, чтобы выслушать твои признания. Ты меня понимаешь?

Художник с усилием кивнул головой, но его глаза оставались закрыты. Его лицо было залито потом, а борода пропитана кровью, текущей из прокушенных губ.

– Госпожа маркграфиня пожелает услышать из твоих собственных уст то, в чём ты нам недавно признался.

Теперь он открыл глаза, и я увидел, что в его взгляде зажглось что-то вроде робкой надежды. Ради всех нас я должен был эту надежду погасить.

– Знаешь, Томас, иногда случается, – продолжил я, – что допрашиваемые меняют показания. Начинают говорить совсем не то, что раньше. Когда так случается, мы бываем очень обеспокоены, ибо уже не знаем, где правда. Ты знаешь, что тогда происходит?

Он помотал головой.

– Тогда мы вынуждены заново начинать пытки, которые длятся до тех пор, пока мы не добьёмся уверенности в том, истинны или ложны слова обвиняемого. Иногда такие пытки могут продолжаться даже несколько дней, пока он не откроет нам чёткую картину событий. Несколько дней пыток, Томас... – я понизил голос, давая художнику время, чтобы понять эти последние слова и представить себе связанные с ними последствия. – Как правило, от человека немного остаётся за такое время. А то, что остаётся, состоит из одной боли.

– Я уже ко всём признался и повторю как вам нужно! Только не пытайте меня больше! – Он посмотрел на меня блестящими глазами.

Я склонился к его уху.

– Если признаешься, маркграфиня прикажет тебя просто повесить, – пообещал я шёпотом. – Раз-два, и уже не больно. А если ты будешь запираться и всё отрицать, мучения продлятся ещё долгие дни. Тебе будут раздирать тело раскалёнными клещами, выпотрошат тебя, как вола, и напоят кипящим маслом. И это только начало. Ты ведь этого не хочешь, Томас, верно?

Он снова задрожал, и слюна стекала из уголков его рта.

– Я расскажу ей всё, как и вам. Клянусь! Только не мучайте меня!

Конечно, обещание, которое я дал художнику, не могло быть выполнено. Не думаю, что кто-нибудь в мире имел столько власти, чтобы удержать маркграфиню от страшнейшей из возможных казней. Этого ожидали от неё перепуганные жители Лахштейна, и она не могла не оправдать их ожиданий. Впрочем, по всей вероятности, она и не захотела бы их разочаровать, поскольку Мясник глубоко уязвил её саму.

Когда мы пришли к соглашению, я приказал отвязать Неймана и отвести в камеру. Я не до конца верил, что он всё сделает в соответствии со своим обещанием, но я собирался ему ещё раз о нём напомнить перед визитом маркграфини.

Когда Неймана вывели из подвала, Кнотте громко причмокнул.

– Я бы чего-нибудь съел, а то в животе урчит. Отправляйся, Морди, бегом в корчму, и скажи, чтобы мне приготовили хороший обед. Только чтоб горячий ждал на столе, когда я доплетусь. Ты понял?

– Конечно, мастер.

– А в общем, ты справился лучше, чем я думал. – Он бросил на меня взгляд, в котором на этот раз можно было прочесть немного доброжелательности.

– Спасибо. Я буду стараться.

– Ну что такое, парень? Ты не до конца уверен, что и как, хм?

– Этот человек, этот Нейман... – решил я ответить после долгой паузы.

– Та-ак?

– Я убил крысу в его мастерской, а ему противно было даже смотреть на тушку. И он вопил, чтобы я выбросил её как можно скорее...

– И что с того? – Взгляд мастера Альберта потяжелел, и доброжелательность исчезла из его глаз.

– Разве человек, который боится дохлой крысы и дрожит, видя крысиную кровь, устроил бы такую резню?

– Неисповедимы пути Господни, – резюмировал Кнотте. – Помни, что это сумасшедший, и не забивай себе голову. Лучше радуйся, что мы вернёмся домой с полными кошельками и что мы проделали большую работу во славу Господа.

Может, ты и вернёшься с полным кошельком, подумал я взбешённо, но я-то точно нет. Конечно, мне даже в голову не пришло произнести эти слова вслух. Так что я промолчал в ответ на его слова.

– Послушай, Морди, – прошипел Кнотте и я видел, что он разозлён тем, что я и в этот раз льстиво не признал его правоту. – У нас есть виновный, и я считаю дело законченным.

– У нас есть человека, который признал вину, – уточнил я, хотя прекрасно знал, что мне вообще не стоило говорить. Но разговор с Кнотте напоминал расчёсывание заострённым колышком свербящего нарыва. Человек знает, что поступает глупо, но всё равно чувствует потребность калечить себя дальше. А ведь я знал, что мастер Альберт торопился получить награду и покинуть владения маркграфини. Что будет происходить потом, его уже не волновало.

– Это одно и то же, – рявкнул он. – А ты, Морди, не трепи попусту языком, если хочешь сохранить мою благосклонность. И если хочешь стать инквизитором.

– Конечно, мастер, – ответил я. – Прошу меня простить.

– Ну! – Он хлопнул меня по щеке, настолько легко, что это можно было считать лаской, но в то же время достаточно сильно, чтобы принять этот жест за форму наказания. – Держись меня, малой, и не пропадёшь.

– Я последую вашему совету, мастер Альберт.

– Хороший мальчик. А теперь беги в корчму, не то я дам тебе такого пинка, что ты до неё долетишь. – Он добродушно рассмеялся, а его добродушие должно было дать мне понять, что угрозу пинка не нужно воспринимать слишком серьёзно.

Прежде чем я дошёл до таверны, я встретил на рынке Легхорна, который торговался у одного из прилавков.

– О! – Обрадовался он. – Я вас ждал, а здесь убиваю время... Он признался?

– Признался. Если вы хотите представить маркграфине протокол допроса, его можно получить в ратуше. Они должны сделать копию, но если вы не хотите немного подождать, можете сейчас забрать оригинал.

Он покачал головой.

– Госпожа фон Зауэр пожелает сама всё услышать из уст Неймана. Честно говоря, она не до конца вам доверяет, так что для вас будет лучше, если показания этого человека будут звучать логично и правдоподобно.

Ба! Куда ни кинь, всюду клин. Ведь эти показания были добыты мной, и это я отвечу, если что-то пойдёт не так, как надо.

– Он рассказал нам всё, и у нас нет причин подозревать, что он лгал, – сказал я.

– Госпожа маркграфиня сама это оценит, – ответил он надменным тоном.

– И для вас будет лучше, если всё пройдёт в соответствии с замыслом Кнотте, – сказал я, имея в виду жалобы Легхорна на маркграфиню.

– Меня это уже не волнует. – Он махнул рукой и широко улыбнулся. – Представьте себе, меня пригласили к императорскому двору. – Он выпрямился от гордости. – В самый Аахен!

– Вы подумайте...

– Ну да. Меня позвал один мой родич, который признал, что император нуждается в таких людей, как я. Молодых, сообразительных и образованных. Если будете когда-нибудь в Аахене, зайдите ко мне. Повспоминаем былые времена. Я уверен, что через несколько месяцев каждый в Аахене без ошибки укажет вам дорогу к дому Тадеуша Легхорна.

Как видно, мой товарищ был чрезвычайно высокого мнения о себе, и признаюсь даже, что мне стало интересно, в какой степени его скорректирует придворная реальность. Ибо насколько я знал, безопаснее было ходить босиком по змеиному логову, чем находиться при императорском дворе. Но кто я такой, чтобы обращать на этот факт внимание молодого, сообразительного и образованного дворянина? Что мог знать о большом мире неотёсанный помощник инквизитора. Правда?

***

Я вышел злой и униженный (разве я вообще когда-либо выходил из квартиры Кнотте в другом состоянии?), а дела пошли ещё хуже. Ибо едва я успел переступить порог корчмы, как услышал крик:

– Инквизитор, инквизитор!

Легхорн подбежал ко мне, потный и запыхавшийся. И очевиднейшим образом недовольный тем, что он потный и запыхавшийся.

– Да?

– Маркграфиня... – он на миг прервался, чтобы передохнуть, как видно, он перед этим мчался, словно заяц. – Маркграфиня приказывает... немедленно... явиться.

Я снисходительно улыбнулся, ибо то, что он воспринимал с благоговением, меня совершенно не касалось.

– Маркграфиня, при всём уважении, не может мне ничего приказывать, – сказал я. – Я подчиняюсь приказам Кнотте, а он лишь своим руководителям в Святом Официуме. Мне даны задания, и я должен их выполнять. Мне очень жаль, господин Легхорн.

– Это вас не затруднит. – Дворянин молитвенно сложил руки, и я понял, что он, должно быть, был по-настоящему раздавлен мыслью, что вернётся к госпоже фон Зауэр и скажет ей, что не выполнил поручение.

– Не могу. – Я пожал плечами. – Я должен получить разрешение мастера Альберта. Постарайтесь понять формальные вопросы, связанные с иерархией. Не я их придумал, но я должен их соблюдать.

– Если вы не явитесь, – начал Легхорн уже с явной угрозой, – маркграфиня надерёт уши Кнотте. И тогда Кнотте на вас, – он наставил на меня указательный палец, – свалит вину за всё, что не так. Представьте, в каком он будет неописуемом восторге!

О, безусловно, именно так и случилось бы. И ничто не удержало бы мастера Альберта, чтобы этим счастьем поделиться со мной. Я заколебался, и дворянин увидел эту нерешительность.

– Ведь это всего лишь разговор, – он смягчил тон. – Какая в этом может быть измена?

– Ладно, – ответил я неохотно.

Я не был счастлив от принятия этого решения, но если бы я поступил иначе, то также не был бы счастлив. Я знал, что так или иначе, мне попадёт от Кнотте, и, в принципе, эта мысль должна была меня утешить. Ибо если я уже был осуждён в его глазах, то разве имеет значение, какие ещё грехи, вольные или невольные, я совершу? Мастер Альберт, даже если бы он получил от меня кошелёк с золотом, и то нашёл бы повод для жалоб.

– Быстрее, прошу вас... – поторопил меня Легхорн.

– Простите, – сказал я твёрдо, – но я не собираюсь бежать. Я полон уважения к госпоже маркграфине, но пусть выражением этого уважения останется быстрая ходьба.

Он поморщился, однако не стал препираться, поскольку, вероятно, увидел, что спор ни к чему не приведёт, да и уже добился, чего хотел.

***

Маркграфиня Елизавета фон Зауэр была худой высокой дамой с лицом, напоминающим лезвие топора (насколько я успел узнать, это лицо хорошо подходило к её характеру). У неё была столь нежная кожа, словно она ежедневно купалась в ослином молоке, очень светлые, почти белые, волосы, и поразительно холодные глаза. Я не разбираюсь в платьях и драгоценностях, но я дал бы голову на отсечение, что те, которые носила она, сделали бы меня (после их продажи, разумеется), если и не счастливейшим человеком, то уж точно одним из самых богатых несчастных на свете.

Я склонился гораздо глубже, чем предполагал вначале, потому что манеры и внешность маркграфини буквально излучали что-то, что, казалось, заставляло выказывать ей уважение. А кроме того, не следует легкомысленно относиться к людям, которые носят платья такой стоимости, что я был не в состоянии её себе представить, даже если б очень поднапрягся.

– Так это и есть молодой инквизитор, помощник нашего доброго мастера Кнотте, – в её последних словах отчётливо прозвучала неприязнь, которую она отнюдь не хотела и не собиралась скрывать.

Я вообразил себе, что её голос будет звучать как визг напильника по камню, но между тем он оказался мягким и глубоким. Я подумал, что если бы она захотела, то, безусловно, многих ввела бы в заблуждение своим голосом.

– К вашим услугам, госпожа.

– Оставьте нас. – Она махнула рукой, и придворные послушно и, насколько я заметил, почти сверхъестественно быстро поднялись с мест.

– Ты останься, Тадеуш, – приказала она Легхорну. – А ты сядь, Мордимер.

Я послушно притулился на краешке стула, но как только маркграфиня поднялась с кресла, сразу же вскочил.

– Сиди! – Одёрнула она меня. – Мне нравится ходить и садиться, когда я говорю, однако это не означает, что мне нравится смотреть, как все вокруг подскакивают на своих стульях. Я требую искреннего уважения, инквизитор, а не его поверхностных доказательств.

– Как сам Господь, – сказал я быстрее, чем успел подумать. Легхорн скупо улыбнулся.

– Хорошо сказано. – Маркграфиня на мгновение замолчала и кивнула. – Я лишь надеюсь, что в тебе сейчас говорит чувство юмора, парень, а не банальное подхалимство.

– Ни тому, ни другому не учат в Академии Инквизиториума, – ответил я.

– Тадеуш говорил, что ты умнее, чем выглядишь, – заявила она. – Хотя, с другой стороны, не следует особенно доверять его пристрастным наблюдениям. – Легхорн покраснел под язвительным взглядом маркграфини. – В любом случае, я желаю, чтобы ты сказал мне, что ты думаешь об этих преступлениях, даже если, – она остановилась и подняла указательный палец, – твоё мнение будет отличаться от мнения более просвещённого и опытного мастера Инквизиториума.

И снова в словах Елизаветы фон Зауэр только идиот не заметил бы явного отвращения. Не скажу, чтобы ход беседы меня удивил, но я по-прежнему не до конца понимал, как себя вести. От Альберта Кнотте зависело моё продвижение по службе, но также было бы не особенно разумно вызвать на себя гнев знатной госпожи. Так, может, лучше сыграть послушного идиота, согласного во всём со своим начальником? Но ведь тогда... тогда я не разгадал бы тайну убийств! Я уеду отсюда, подозревая, что настоящий убийца ходит на свободе, и ему теперь угрожает приговор уже только на Страшном Суде. А этого слишком мало, любезные мои, чрезвычайно мало. Хороший инквизитор должен быть полезным инструментом Господа, а если бы я уехал из города, оставив в нем убийцу, я оказался бы инструментом бесполезным.

– Нейман действительно является убийцей, или твой учитель нашёл себе козла отпущения? – Маркграфиня вперила в меня пронзительный взгляд.

Я принял решение. Я не буду притворяться идиотом, ибо этого мне не позволяло честолюбие, но я и ни в коем случае не буду обвинять Кнотте в неисполнении обязанностей, некомпетентности или злоупотреблениях. Он был последним человеком, к которому я мог бы питать чувство верности, но он также был служителем Святого Официума. Критикуя его, я бросил бы тень на всю организацию. А этого делать нельзя.

– Доказательства неопровержимо свидетельствуют против Неймана, – сказал я. – В этом нет никаких сомнений. И нет никаких сомнений в том, что мастер Кнотте, арестовывая художника, сделал то, что должен был сделать в свете сложившихся фактов.

Госпожа фон Зауэр не сводила с меня глаз.

– Но ты не уверен, что убивал именно Нейман? – Она сделала сильный акцент на слове «ты».

– Достойная госпожа, в этом может быть уверен только Господь Всеведающий. Мы, люди, лишь подозреваем. С большей или меньшей долей вероятности.

– Так ты считаешь, что пытать Неймана было необходимо?

– Это никогда не повредит, – ответил я.

Легхорн покивал головой, соглашаясь с моими словами.

– Квалифицированный допрос является неотъемлемой частью в процессе расследования истины, – сказал он. – Смею надеяться, госпожа Елизавета, что искренние показания Неймана пролили на дело новый, яркий свет. И трудно было бы склонить его к откровенности иначе, чем с помощью страха и боли.

– Я удивлена, что говорю это, но ты прав. – Маркграфиня вдохнула, будто тоже приняла решение, и в связи с этим фактом с её сердца упал камень. – Этот человек – безжалостный монстр. Только пытки могли склонить его к признанию. – Она обратила лицо в мою сторону. – Я так понимаю, что ты и твой мастер провели допрос, результаты которого не подвергаются сомнению?

– Я не уполномочен отвечать от имени мастера Кнотте, но думаю, что дело было доведено до счастливого финала.

– Очень хорошо, – медленно проговорила она. – Однако чтобы убедиться, что дело окончательно разъяснилось, я должна выслушать этого художника. И помни, что за провал, если бы таковой случился, вы будете ответственны оба. А я не прощаю провалов.

Если она думала, что испугает меня, то она крупно ошибалась. Инквизиторы не неподсудны, но ими совершенно точно не может помыкать любая аристократка. Единственное, что она могла сделать, это не заплатить нам. А поскольку всю сумму и так загребёт себе Кнотте, то, в принципе, меня это мало волновало. Я, однако, не собирался делиться с госпожой фон Зауэр этими мыслями и только склонил голову в знак уважения.

– Знаешь, почему я больше всего на свете хочу получить Мясника, кем бы он был?

– Он угрожал городу госпожи, – ответил я.

Она кивнула головой.

– Эти девушки были моей собственностью, Мордимер. А собственность – это не только привилегия. Собственность это ещё и ответственность. Впрочем, – она надула губы, – ты этого не поймёшь, потому что ни один простолюдин не охватит разумом подобной материи.

Что ж, она ошибалась. Может, я и был простым парнем, но некоторые вещи понимал. Я понимал, что Мясник болезненно уязвил маркграфиню, ибо он не только уничтожил её имущество, но также показал, что, несмотря на деньги, власть и вооружённые силы, находящиеся в её распоряжении, она не в состоянии эту собственность защищать. Он перенёс войну на поле, на котором маркграфиня оказалась бессильна. Конечно, было усилено патрулирование города (в котором очень честно и искренне участвовали и цехи, в особенности цех мясников, в ярости от того, что ему портят репутацию), назначена высокая награда за информацию об убийце, и наконец, прибегли к услугам инквизиторов. И очевидно, что долгое время каждое из этих усилий оказывалось бесплодным в противостоянии с хитрым безжалостным преступником.

– Мастер Кнотте выдавил из него всё, – сказал я. – Думаю, вы удостоверитесь, что показания Неймана последовательны и убедительны.

Елизавета фон Зауэр отвернулась, энергично взметнув по земле краем юбки.

– Только проследи, чтобы он, может, наконец, хоть в этот раз был трезв, – бросила она на прощанье.

– Вы действительно в это верите? – Легхорн подождал, пока мы услышим стук закрывающейся двери, и только тогда задал этот вопрос.

– Во что?

– Как во что? В виновность Неймана, ясное дело.

– Это не вопрос веры. – Я пожал плечами. – Это вопрос неопровержимых доказательств, найденных в убежище, к которому у него был ключ. Или я не должен верить своим глазам, господин Легхорн?

– Ну да. Наверное, вы правы. Тем не менее, протесты художника звучали так искренне...

Я усмехнулся.

– Нет ничего более искреннего, чем заверения преступника в своей невиновности, господин Легхорн. Помните, что обвиняемому мы верим лишь тогда, когда он признаёт свою вину.

– Весьма разумное замечание, – заметил дворянин. – Я надеюсь, – он заколебался, – что моё присутствие в процессе... хм, допроса, не потребуется?

Этого можно было ожидать. Легхорн не хотел участвовать в спектакле, который мог оказаться зрелищем, слишком грубым для его глаз. Безусловно, такое поведение было похвально, ибо оно свидетельствовало, что в моём товарище нет характерного для многих людей болезненного наслаждения страданиями другого человека.

– Конечно, нет, – ответил я. – Если только вы сами этого не захотите или если госпожа маркграфиня не попросит вас об этом.

В его глазах я увидел признательность за то, что я использовал слово «попросит», а не «прикажет».

– Слава Богу, не попросила, – с облегчением вздохнул он. – Ну хорошо, в таком случае, не буду вам больше мешать и оставлю вас вашим делам.

Моим делам? А какие у меня здесь были дела? Весёлые танцы с девушками? Посещение циркового представления? Гулянка в приятной компании с хорошим угощением? Нет, конечно же, нет. Моим делом было осмотреть городские подземелья, поговорить с палачом, дать ему распоряжения, а затем проконтролировать, что он устроил всё в соответствии с приказом. Мне также предстояло нанять секретаря, который напишет протокол допроса, и хорошо было бы найти человека с хорошим почерком. Ну и прежде всего, я должен был искренне, сердечно и убедительно поговорить с Нейманом.

Лишь когда я уже попрощался с дворянином, мне пришло в голову, что я должен был спросить его, откуда он узнал, что «протесты художника звучали так искренне». Потом я подумал, что, вероятно, он допрашивал палача по приказу госпожи фон Зауэр и дал ей отчёт об этом допросе. К счастью, Кнотте давал мне инструкции с глазу на глаз, поскольку маркграфине определённо не понравился бы подход мастера Альберта к вопросам ведения следствия.

***

К посещению знатной дамой пыточные подвалы надлежало как следует подготовить. Но это я мог оставить на потом. Важнейшей задачей было подготовить Неймана, ибо я был уверен, что в присутствии маркграфини, прижатый ею к стене, или может соблазняемый обещаниями, он от всего отопрётся. А это будет означать, что Кнотте будет обвинён маркграфиней по меньшей мере в некомпетентности. Что, в свою очередь, будет означать, что моя жизнь станет ещё тяжелее, чем была до сих пор.

Охранники открыли камеру, в углу которой сидел или, вернее, скорчился Нейман. Когда он увидел меня, он заскулил и так сильно вжался в угол, будто хотел спрятаться между кирпичами.

– Добрый день, Томас, – сказал я искренне и приказал охране, чтобы оставили нас одних.

Художник не ответил, только смотрел на меня выпученными от ужаса глазами. Он начал плакать.

– Я принёс тебе немного вина, одеяло и мазь от ожогов, – объяснил я цель своего визита, чтобы мужчина хотя бы частично вернул себе ясность ума и не трясся от ужаса, считая, что я сейчас отвезу его на допрос. Я положил свёрнутое в рулон одеяло на постель и поставил бурдюк с вином. Я расстарался и добыл неплохой сорт вина, хотя и подозревал, что в том состоянии, в котором находился Нейман, в качестве напитка он не заметит разницы.

– Я знаю, что ты невиновен, Томас, – сказал я с нажимом и присел рядом. – И я пришёл, чтобы тебе помочь.

Он выпрямился и заморгал глазами.

– Правда? Правда? Вы мне верите? – Когда он, наконец, заговорил, его голос задрожал уже на втором слове. – Боже всемогущий!

– Не только я тебе верю, я ещё и убедил в моей точке зрения госпожу маркграфиню. Ты будешь освобождён от вины и наказания, Томас. И тебе будет выплачена солидная компенсация.

Он раскрыл рот. Его губы были коричневыми от запёкшейся крови.

– Правда? Правда?

– Госпожа маркграфиня сказала, что никогда не верила в твою вину. Она сказала, что чуткий художник со столь тонкой душой как ты не смог бы совершить подобные преступления.

– Я же вам говорил! – Внезапно взорвался он отчасти с отчаянием, отчасти со злостью. – А вы меня пытали!

– Никто тебя не пытал, Томас, – ласково объяснил я. – Это был всего лишь рутинный допрос, во время которого тебя немного потрепали...

– Вы размозжили мне палец! Сожгли мне ногу! Сделали меня хромым!

Ого, а господин художник начинал чувствовать себя гораздо увереннее. Эту уверенность следовало быстро разрушить.

– До свадьбы заживёт. А ты молись, чтобы завтра не было хуже.

– Как это? Ведь вы говорили, что я выйду отсюда, что...

– Я не говорил, что ты выйдешь – резко перебил я его. – Я говорил, что госпожа маркграфиня и я верим в твою невиновность. Но это вовсе не означает, что тебя не будут пытать, а потом не изломают на колесе, или не разорвут лошадьми, или что там ещё для тебя придумают.

– К-как это? – Он побледнел, и вся его уверенность сгинула в мгновение ока.

– Кнотте, – сказал я, чётко акцентируя это слово. – Мастер Инквизиториума, который сидел за столом во время допроса. Он тебя уничтожит, Томас. Прикажет тебя пытать и жестоко казнить.

– Матерь Божья и все святые угодники, спасите меня! Ведь вы мне верите, госпожа мне верит... Спасите меня...

– Кнотте обвинит тебя в том, что ты одержим демоном, – сказал я. – Начнётся инквизиторское расследование. Ты сгоришь, Томас, и вместе с тобой полгорода. Потому что Кнотте заставит тебя выдать сообщников. А ты, под страшными пытками, мучимый сверх человеческого понимания, укажешь на тех, на кого он заставит тебя указать. Ты понимаешь, что я говорю? – Нейман рыдал от отчаяния и кивал головой. – Но есть способ перехитрить этого подлого человека. И мы можем это сделать. Ты и я. Вместе.

Он уставился на меня взглядом, полным не только страха, но и надежды. Теперь огонь этой надежды надо было разжечь так, чтобы вспыхнуло действительно жаркое пламя.

– Кнотте уедет отсюда, и тогда госпожа маркграфиня немедленно выпустит тебя из тюрьмы. Она сказала, что единственной твоей виной является чрезмерное наслаждение женскими прелестями. – Я сделал свой голос беззаботным и заговорщицки прищурил глаз: – А твоя распутность ей даже... не поверишь... нравится!

– Хе, хе, хе, – рассыпался он смешком, который, вероятно, в его представлении должен был быть сладострастным.

Вы только посмотрите! Вот в камере сидел больной человек, который недавно прошёл через пытки, а достаточно было польстить его мужской гордости, чтобы он забыл о страхе и муках и уже в мыслях готовился к очередным завоеваниям. Кто знает, не начал ли он уже представлять себе резвящуюся с ним маркграфиню! Воистину ужасна мужская наивность! Как хорошо, что инквизиторы не поддавались подобным слабостям...

– Но Кнотте должен думать, что все пошло по его плану, – сказал я. – Он должен уехать довольным. Ты знаешь, что для этого нужно?

Он покачал головой.

– В присутствии госпожи маркграфини признаться, что ты и есть Мясник.

– Но ведь...

– Молчи!

– ...это не я! Вы сами знаете. Госпожа знает. Я всё ей расскажу!

Я встал с места.

– Ты разочаровываешь меня, Томас, – сказал я злым голосом. – Ты, видимо, человек, который хочет отплатить подлостью тому, кто пришёл к тебе с открытым сердцем. Ты можешь погубить и себя, и город. Ты умрёшь в страшных муках, и никто тебе уже не поможет.

Я направился к двери, и тогда Нейман закричал:

– Не оставляйте меня! Что вы делаете?! Чего вы хотите?!

Я обернулся.

– Я хочу, чтобы ты вышел отсюда, – ответил я. – Свободный, невиновный и с солидным кошелём золота в кармане. Ах, чуть не забыл. Госпожу фон Зауэр впечатлили твои эскизы. Она сказала, что ты должен написать её портрет. Ну, а ты, как видно, предпочитаешь отправиться на костёр. – Я пожал плечами.

Его глаза загорелись. Бог ты мой, имеет ли наивность художников какие-то границы? Ограничивают ли какие-то барьеры их восхищение самими собой и собственным творчеством? Или они уже утратили благословение логического мышления, ставя над ним иллюзии и фантазии, которые более чем легко в них разбудить?

– Останьтесь, останьтесь! – Взывал он. – Я сделаю всё, что захотите. Только вытащите меня отсюда!

Я позволил себе постоять некоторое время в дверях, после чего, как будто с трудом и неохотно, снова присел на нары Неймана.

– Томас, – ответил торжественным тоном, – скажу даже: дорогой друг, ибо я с первого взгляда полюбил тебя, как брата, любви которого злая судьба так и не позволила мне испытать.

По-видимому, он так растрогался, что хотел прижать меня к сердцу, но мне удалось умело остановить его плечом.

– Ты, я и госпожа маркграфиня должны будем сыграть спектакль перед Кнотте. Госпожа фон Зауэр расспросит тебя обо всём, а ты дашь ей такие ответы, которым я тебя научу. Не дай себя обмануть, если она потребует, чтобы вы остались одни, – я предостерегающе поднял палец, – потому что инквизитор будет вас подслушивать. Если ошибёшься хоть в одном слове, он в тот же день отправит тебя на пытки. Понимаешь?

Он рьяно закивал.

– Госпожа фон Зауэр сделает всё, чтобы уговорить тебя отрицать, что ты Мясник. Но это будет лишь игра, исполняемая для Кнотте. На самом деле маркграфиня знает, что именно ты можешь спасти жизнь многих её подданных. Она будет тебе очень благодарна. Ты будешь её героем, Томас. Ге-ро-ем гос-по-жи марк-гра-фи-ни.

Последние слова я произнёс многозначительно и важно. И тепло улыбнулся при этом. Нейман аж зажмурился, ослеплённый видением, которое рисовалось в его воображении. Он уже представлял себе дорогие наряды, прекрасных женщинах и шёпот придворных, исполненный восхищения и уважения, когда он величественным шагом будет проходить по дворцовым коридорам. Всё это было немного грустно и немного смешно, учитывая тот факт, что Нейман имел перед собой столь же ясное будущее, как горсть сухих шишек, брошенная на раскалённые угли.

– Я всё сделаю как вы говорите, – прошептал он наконец.

– В таком случае, слушай меня внимательно, Томас. Я научу тебя, что ты должен говорить и как отвечать на вопросы, чтобы тебе поверили.

– Хорошо...

Я провёл в камере добрую пару часов, но я должен был так выдрессировать Неймана, чтобы он не подвёл меня во время допроса. Спокойно и терпеливо я задавал ему вопросы и одновременно учил его правильным ответам.

– Если вдруг случится, что вопрос тебя огорошит, и ты не будешь уверен в правильности ответа, объясни, что когда ты впадаешь в исступление убийства, когда тебя охватывает эта необычайная жажда, ты чувствуешь, словно кровавая пелена застилает тебе глаза. И тогда ты мало что понимаешь и потом ещё меньше помнишь. Понятно?

– Кровавая пелена, – почти обрадовался он. – Хорошо придумано!

Я уже несколько минут позволял Нейману наслаждаться содержимым бурдюка, и крепкое вино быстро ударило ему в голову. Что, впрочем, неудивительно, учитывая, как плохо его здесь кормили и что его организм был измучен пытками (хотя, Бог свидетель, этих пыток было не так уж много).

– Не подведи меня. – Я встал. – Помни о будущем. Своём собственном и всего города. У тебя есть шанс стать настоящим героем.

Я ещё раз обернулся в дверях.

– Кто знает, – сказал я на прощанье – может, через пару месяцев я приду к тебе, чтобы просить о протекции у маркграфини. Да, да. Так может случиться...

Я оставил Неймана, погружённого в сладкие размышления. Я должен был решить ещё один важный вопрос. А именно: я договорился в ратуше о встрече с несколькими купцами и ремесленниками, чтобы отдать им определённые распоряжения, касающиеся визита маркграфини.

– А кто за всё это заплатит? – Услышал я от одного из купцов после того как рассказал свой план.

– Счета можете отправить госпоже маркграфине... – ответил я. Я не заметил, чтобы это заявление было встречено горожанами с энтузиазмом. Как видно, госпожа фон Зауэр не относилась к людям, щедро разбрасывающимся деньгами. А ведь я не требовал ничего ни особенно дорогого, ни сложного. Я приказал взять напрокат удобные кресла и приличный стол, постелить на пол сено, а потом накрыть его ковром и разбросать вокруг немного цветочных лепестков. Кроме того, я затребовал два больших фонаря, восточные благовония и несколько бутылок хорошего вина, а к ним кое-какие закуски, вроде фруктов в меду или марципановых пряников.

– ...Но вы также можете признать, что это незначительное и совершенно не достойное внимания проявление вашей заботы о маркграфине, – закончил я. – Она ведь не жалела сил и средств, чтобы выследить Мясника, не правда ли?

– Уж на это выслеживание она с нас получила, не бойтесь! – Горько усмехнулся один из горожан.

Ох и ушлая эта госпожа фон Зауэр. Возложила на город следственные расходы, в том числе и гонорар для Кнотте. И я мог бы поспорить, что в городской совет она представила значительно завышенные счета. Вы только подумайте, она могла заработать на чём угодно. Даже на том, что кто-то убивал её подданных.

– Разве не лучше тогда смягчить её сердце, чтобы в будущем она относилась к вам благосклоннее? Впрочем, о какой сумме мы говорим?! Или знатнейшие горожане Лахштейна не в состоянии выделить несколько грошиков?

Один из купцов махнул рукой.

– Вы правы, инквизитор. Сумма не достойна того, чтобы о ней спорить. Однако нужно понимать, что если ощипывать куру до голой шкуры, то она закудахчет уже тогда, когда захотят вырвать и одно пёрышко.

Ни он, ни его спутники, правда, не выглядели ощипанными до голой шкуры, да и с виду походили не на домашних птиц, а, скорее, на быков, но я, однако, состроил соответствующую случаю участливую мину.

– Так я могу на вас рассчитывать, господа? К вечеру всё будет готово?

Они покивали головами. Явно без восторга, но их восторг или его отсутствие не интересовали меня ни в малейшей степени. Важно было то, что они согласились сыграть свои маленькие роли в срежессированном мною спектакле. И этот спектакль обещал быть по крайней мере столь же восхитительным, как и талант того, кто его подготовил.

***

– Да я вижу, инквизиторы неплохо устроились. – Маркграфиня была явно удивлена, увидев столь изменившееся подземелье, но на её лице отразилось также и глубокое недовольство.

– Мы, достойная госпожа, проводим допросы в сырости, холоде и темноте, – быстро объяснил я, придавая голосу печальный тон, – страдая почти наравне с допрашиваемыми. А то, что вы видите здесь, мастер Кнотте приказал подготовить в заботе о вашем, госпожа, удобстве.

– Интересно, сколько это будет мне стоить? – Елизавета фон Зауэр нахмурилась.

– Все это дар от горожан, которые сожалеют о том, что не смогли дать больше, поскольку быстрый ход следствия ошеломил их, и у них не было времени на тщательную подготовку.

– От горожан? Дар? Вот это да! Я вижу, мастер Кнотте обладает великим даром убеждения, – она, правда, говорила «мастер Кнотте», но смотрела при этом прямо на меня.

– Мне не потребовался дар убеждения. Они сами навязали помощь, от всего сердца желая порадовать свою госпожу, – быстро пояснил сам Кнотте.

– О, конечно, – улыбнулась маркграфиня. – Ну хорошо, давайте начинать.

Услышав эти слова, я дал знак, и тогда из-за перегородки вышел городской палач. Он был одет в чистенький красный фартук, накрахмаленный так, что почти напоминал доспехи. Мне не удалось ни просьбами, ни угрозами заставить мастера малодоброго сбрить бороду и постричь волосы, но цирюльник хотя бы как-то расчесал ему эти вихрастые лохмы, и я бы, возможно, преувеличил, говоря, что палач выглядел аккуратно, но, по крайней мере, он стал напоминать человека.

– Милостивая госпожа, – перепуганно пробурчал он и поклонился почти до земли.

Госпожа фон Зауэр даже не удостоила его вниманием. Она удобно уселась в кресло и приняла бокал вина из рук Кнотте.

– И где ваш мясник? – Заговорила она.

Помощник палача ввёл Неймана, но на этот раз не разложил его на скамье, а усадил на деревянном стуле у стены.

– Та-ак... – Маркграфиня окинула художника внимательным взглядом. – Это по вашим словам и есть Мясник?

– Без малейших сомнений, госпожа, – ответил я, понуждаемый строгим взглядом Кнотте. – Он исповедался во всех грехах с величайшей точностью.

– Посмотрим... Посмотрим...

Следующие несколько молитв я искренне благодарил себя, что так хорошо подготовил Неймана. Пару раз, правда, он заикался, пару раз отговаривался беспамятством от убийственной ярости, но, в сущности, точно описал и девушек, и преступления, и своё логово. К счастью, он был по-настоящему напуган (так действовало на него присутствие мастера Альберта), что добавляло его признаниям убедительности. Как я ему и велел, он не хвалился своими преступлениями, а скорбел по поводу неистовой жажды, которая его на них толкала.

– Оставьте меня с ним одну – приказала маркграфиня, когда закончила допрос Неймана.

То есть произошло то, чего я ожидал.

– Госпожа, вы полагаете, что... – начал мастер Кнотте.

– Вы думаете, что он порвёт верёвки, добежит до топора и порубит меня на куски? – Усмехнулась госпожа фон Зауэр. – Идите, идите... – она махнула рукой. Мы вышли из подземелья, я был немного не уверен, что Нейман окажется достаточно умён, чтобы сдержать наше соглашение, а Кнотте заметно волновался. Только палачу и его помощнику было всё равно. Прошло ещё несколько молитв, прежде чем маркграфиня вышла к нам. Её лицо было непроницаемо.

– Он во всём сознался, – сказала она наконец. – Но меня не убедил. – Она поджала губы. – Отправьте его на пытку, – приказала она.

Кнотте глубоко втянул воздух в лёгкие, после чего посмотрел на маркграфиню серьёзным взглядом.

– Достойная госпожа, я знаком с процедурой применения пыток к людям, отрицающим преступный поступок, но я не знаю процедуры, предписывающей пытать тех, кто признаёт свою вину и искренне рассказывает обо всех деталях преступления.

Елизавета фон Зауэр зашипела. Как видно, она не привыкла к тому, чтобы перечили её словам. Она немного поразмыслила, а потом покачала головой.

– Верить не хочу, что кто-то подобный убивал моих девочек. Такая крыса, такая жалкая, грязная, вонючая крыса! – Последние слова она почти прокричала, и её лицо покрылась кирпичным румянцем.

Она даже не заметила, как схватила меня за запястье. К сожалению, я это почувствовал, так как её длинные ногти глубоко вонзились в моё тело. В какой-то момент она заметила, что делает, и обернулась в мою сторону с лицом, искажённым гневом. Мне стало интересно, ударит ли она меня или только обругает, но она вдруг отпустила мою руку и похлопала меня по щеке самыми кончиками пальцев. Её губы по-прежнему были сжаты в узкую линию, но глаза немного подобрели.

– А ты что об этом думаешь, Мордимер? – Спросила она, внимательно меня разглядывая.

– Пытать человека, признающего свою вину, чтобы заставить его заявить о своей невиновности, это воистину необычное поведение, – сказал я осторожно. – Интересно, однако, что мы будем делать потом. Пытать его, чтобы он снова признался?

Мастер Альберт громко рассмеялся.

– Вот уж точно, да, да...

Маркграфиня фон Зауэр не разделила его веселья. Однако я думаю, что до неё дошла вся абсурдность ситуации.

– Значит, это он... – пробормотала она. – Точно он?

– Ручаюсь всей моей инквизиторской честью и опытом, что я нашёл преступника, – сказал торжественным тоном Кнотте и для усиления эффекта ударил себя в грудь правой ладонью.

Инквизиторская честь Кнотте! Ха! Смешно. Если бы на одну чашу весов положить эту его предполагаемую инквизиторскую честь, а на вторую пушинку с голубиного пера, то эта честь взлетела бы высоко в небо, словно Икар на новеньких крыльях. Но на этом расследование завершилось, и маркграфиня, не сказав нам больше ни слова, покинула подземелья ратуши.

***

В Лахштейне начался дождь. Наконец-то. После жарких недель, которые высосали жизненные силы из людей, животных и растений, в конце концов пришли грозы. И ливни, настолько обильные, что высохшие улицы города превратились сначала в быстрые потоки, а потом в вязкие болота. Но никому это не мешало. Я видел десятки детей, и даже взрослых, которые с глупым восхищением на лицах сидели в этом болоте или бросались друг в друга комками грязи, как в зимнее время люди бросаются снежками. Уже вечером того же дня, когда из сине-стальных облаков хлынули первые струи дождя, на рынке в Лахштейне начался радостный праздник, а люди стояли в потоках воды, подставляя лица ударам ливня. Ну и кроме того пролилось целое море вина и пива, и радости не омрачил даже тот факт, что от удара молнии сгорели два дома и погибли трое горожан. и это было сочтено невысокой ценой за то облегчение, которое принесли грозы.

Под утро я возвращался в корчму, напившийся, словно слепень, и полностью счастливый, когда увидел, как из одного из элегантных домов выходит Легхорн в окружении нескольких дворян и женщин, нравы которых, очевидно, были легче, чем их наряды. А учитывая, что они были почти голые... Судя по диким крикам, взрывам гомерического хохота и шатающейся походке, вся компания перед этим немало выпила. Легхорн уронил полураздетую девушку, которую нёс на плече, отошёл на несколько шагов, и его вырвало посреди улицы столь обильно, что он напоминал в этот момент установленную в фонтане горгулью. Только доверенный маркграфини извергался красным потоком, избавляясь от явно избыточного вина.

– Так делали римляне! – Крикнул он и блеванул снова. – Чтобы очистить желудок и ум! Бери пример с хороших образцов. – Он ещё раз засунул себе пальцы в рот. – Я могу в любое время, – пробормотал он. Почти в тот же миг его взгляд встретился с моим, и я вспомнил все те ситуации, когда его рвало после того, как он видел трупы. Легхорн вынул руку изо рта, и по его лицу пробежала тень. Но он тут же просиял.

– Господин инквизитор! – Взревел он. – Выпейте с нами за поимку Мясника! Лахштейн теперь свободен!

В его глазах я видел не только веселье, но и что-то типа глумливого удовлетворения, какое может испытывать человек, который только что обманул ближнего своего, и который прекрасно знает, что обман сойдёт ему с рук. Я только махнул рукой, отвернулся и быстрым шагом направился в сторону квартиры, уже не обращая внимания на подзадоривающие крики товарищей Легхорна, а также на писк одной из женщин, которая кричала, что её лоно жарче костра, и она с удовольствием запалила бы от него инквизиторский факел.

Возможно, я должен был притвориться, что ничего не произошло, что у меня не возникло никаких подозрений, или даже - даже, поскольку так и было - уверенности. Может быть, мне следовало развлечься с Легхорном и его приятелями, надеясь, что опьянённый алкоголем дворянин станет менее осторожным, чем обычно. Но в то же время что-то мне подсказывало, что Легхорна не удалось бы спровоцировать, что, несмотря на опьянение, он сохранил врождённые инстинкты хищника, которые не позволили бы ему подставиться под выстрел. Единственное, к чему это могло привести, это то, что он насмехался бы надо мной на языке, который могли бы понять только мы. Вот почему я вернулся в гостиницу и сразу пошёл в свою комнату. У меня был способ убедиться в правдивости своих подозрений. Способ рискованный, болезненный и, что ещё хуже, не гарантирующий удачи. Вся эта история могла закончиться таким результатом, что я умру или буду тяжело ранен, ничего при этом не достигнув. Так стоила ли свеч такая игра? Разве меня волновал захолустный городок Лахштейн и то, что в нем погибли три, тридцать или триста женщин? Да хоть бы и три тысячи! Разве этот факт имел или мог иметь какое-либо значение для моей жизни? Стоило ли рисковать жизнью и здоровьем во имя раскрытия истины? И даже не во имя раскрытия истины, но лишь питая скромную надежду, что эта истина будет раскрыта.

– Я слишком молод, чтобы умирать, – прошептал я про себя.

В Академии Инквизиториума меня научили в какой-то степени контролировать свои путешествия в иномирье. По крайней мере, я уже не впадал в спонтанный транс, над которым не был властен никоим образом. Но я по-прежнему боялся этого так сильно, что меня тошнило при одной мысли, что я мог бы отправиться в подобное путешествие. В действительности они длились очень недолго, но в моём сознании превращались в бесконечность. Особенно учитывая почти невероятную боль, о которой нельзя было сказать, что она обжигает, пронзает, колет или режет моё тело. Она его заполняла. С ног до головы. Это была боль, о которой можно сказать только одно: нестерпимо. Но, однако, я должен был её терпеть, ибо в противном случае я потерял бы здоровье, а вероятно, также и жизнь.

До поступления в Академию Инквизиториума мне доводилось испытывать эти пугающие трансы, во время которых мой разум или моя душа переселялись в мир удивительных форм, подвешенных либо спрессованных в удивительном пространстве, наполненном цветами, которых, как правило, не видит человеческое зрение. В этом пространстве обитали существа, между которыми я мог свободно перемещаться, но были и такие, с появлением которых я мог только молиться, чтобы они не заметили моего присутствия. Мастера инквизиторы Академии научили меня жить с моим даром или проклятием, но не смогли или не захотели научить меня свободно его использовать.

Казалось даже, что они считают этот дар чем-то вроде изъяна. Несомненно, однако, что используя эти навыки, я помог бы расследованию. Этого было достаточно, чтобы я впал в транс, концентрируя мысли и чувства на оружии, которым убивали девушек. Это оружие должно быть магически связано, и связано чрезвычайно сильно, с убийцей. По нити, тянущейся через сферы иномирья, я дошёл бы от орудия убийства до преступника. Так значит... топор?

Я задумался. Нет, топор не мог быть орудием убийства, если Мясником и в самом деле был Легхорн. Трудно представить, чтобы после каждого расчленения жертвы дворянин относил оружие в квартиру Неймана. Так значит тот огромный, зловеще выглядящий топор на самом деле не играл никакой роли в деле? Был лишь предлогом, чтобы направить мои подозрения в сторону Неймана? Написал ли записку, которая подсказала мне обыскать квартиру художника, сам Легхорн, или это было дело рук одного из конкурентов художника, а Легхорн воспользовался представившейся возможностью? Хм, это в данный момент было не важно. Важен был тот факт, что у меня не было точки привязки. У меня не было предмета, который бесспорно и в то же время очень сильно связывал бы убийцу с его жертвами. Такими предметами не могли быть медальон, платья и даже волосы. Идущие от них нити могли бы привести меня к виновному, но также могли ввести в глубокое заблуждение. Если бы я мог безнаказанно входить и выходить из иномирья, тогда я позволил бы себе проверить все возможности. Но я не собирался рисковать болью и потерей жизни, чтобы потом заключить, что ни к чему не пришёл.

В общем, я вдохнул с облегчением. Я доказал сам себе, в полном соответствии с правилами логики, что использование моего сверхъестественного дара было бы лишь ненужным риском. А то, что эту логику мощно подпитывал страх, это уже другое дело.

Так или иначе, я решил поделиться с Кнотте моими сомнениями в отношении Легхорна. Этого требовала от меня элементарная порядочность и уважение если не к Кнотте (ибо к нему уважения у меня не было ни на грош), то к самому расследованию.

***

Мастер Альберт, как обычно, что-то жрал. Он сидел, развалившись на кресле, а на столе рядом с ним стояло блюдо, полное колбас и сочных ломтиков ветчины. Кроме того, я увидел ещё полусъеденную буханку хлеба, банка с квашеными огурцами и несколько бутылок с вином или из-под вина. Я посмотрел на красную рожу Кнотте и его уже сильно затуманенные глаза и заключил, что, скорее, из-под вина. На кровати у стены кто-то лежал, я не понял кто, поскольку видел только светлые волосы, разбросанные по подушке. В любом случае, этот кто-то похрапывал, и это было очень хорошо, ибо я мог без стеснения сказать то, с чем пришёл.

– Я подозреваю, что это именно он. Мясник это Легхорн, – мрачно сообщил я в заключение, когда уже ознакомил мастера Альберта с последними событиями. – А значит, как я и предполагал, мастер, Нейман не убивал девушек.

Я не ожидал, что Кнотте вскочит, захлопает в ладоши, засмеётся и скажет: «Какой ты умный, Мордимер! Что бы я без тебя делал?», но и не думал, что мои откровения будут встречены таким безразличием. Ибо Кнотте посмотрел на меня исподлобья, спокойно прожевал то, что было во рту, после чего буркнул:

– Так ты обвиняешь человека в убийстве только на основании того факта, что он блевал в твоём присутствии?

Ну и как я должен был объяснить это мастеру Альберту? Как описать это необычное подрагивание струны в моей душе, когда я увидел взгляд, который бросил на меня Легхорн? Это было иррациональное чувство, определённо не поддающееся логике.

– Я знаю, – сказал я коротко, ибо что ещё я мог ответить. – Я знаю, что прав.

– И что с того?

– Не понял?

– Я тебя спрашиваю, Морди: и что с того? Даже в том случае, если мы смело предположим, что ты и в самом деле прав.

– Убийца остался на свободе!

– Множество убийц находится на свободе, – бесстрастно заметил Кнотте.

– А мы убьём невинного человека.

– Каждый день гибнет множество невинных людей, – Кнотте не изменил тон голоса даже на йоту.

– Но это мы его приговорили, или, вернее, – быстро поправился я, – это мы позаботились, чтобы он признался в преступлении, хотя вовсе не был виновен.

Мастер развёл руки в театральном жесте фальшивой беспомощности.

– Таков уж это мир. Он несовершенен. И таковы люди. Они несовершенны. И мы не составляем исключения, Морди. Мы несовершенный элемент несовершенной мозаики. – Он сделал такое лицо, что я был почти уверен, что он безумно опечален по этому поводу.

– Разве... разве мы не должны пытаться исправить это несовершенство? – Спросил я осторожно.

– А как ты себе это представляешь? – Кнотте поудобнее уселся в кресле, положил ногу на ногу и запыхтел. Он немного подождал, а когда я не ответил, сам начал говорить: – Мы должны признаться в ошибке, подрывая тем самым доверие к Святому Официуму? Ты думаешь, именно этого хотели бы наши начальники? Не говоря уже о Господе Боге... – Он усмехнулся. – А кроме того, – продолжил он, – мы настроим против себя знатную даму, обвинив её доверенного на основе даже не косвенных улик, а предчувствия мальчишки, который ещё даже не является инквизитором. Чего мы добьёмся таким способом?

– Обыщем его квартиру! Отрядим людей следить за ним! Давайте сделаем что-нибудь, ради Бога! Рано или поздно мы наткнёмся на какой-нибудь след. На кровь, орудие убийства или, может, поймаем его с поличным! Ведь, мастер, Легхорн и дальше будет убивать. Такие люди, как он, слишком сильно наслаждаются кровопролитием, чтобы перестать.

– А откуда ты можешь это знать? По какому праву возводишь гипотезы и предположения в аксиому? – Он пожал плечами. – Кроме того, если даже так, он будет убивать не здесь, а в столице, так что маркграфиня так ни о чём и не узнает. И будет довольна.

– Тем не менее, кто-то погибнет, мастер. Неважно где, но погибнет...

– Возможно.

Кнотте отвернулся, но не потому, однако, что его задели мои слова. Просто он зыркнул на поднос с мясом со смесью жадности и замешательства во взоре. Выглядело так, словно он боролся с собственной слабостью и давал себе в глубине души какое-то обещание, после чего, однако, не выдержал, нетерпеливо фыркнул, быстро потянулся за самым толстым, самым жирным куском ветчины и целиком сунул его себе в рот. Он зачавкал, и его взгляд смягчился.

– Люди гибнут каждый день. От старости, от рук других людей, от болезней, от несчастных случаев. Мы никогда не поймаем всех преступников, мы никогда не создадим из человека идеальное, доброе существо. Мы никогда не будем львами, спокойно пасущимися рядом с ягнятами. И очень хорошо, Мордимер. И это очень хорошо, поверь мне. – Он опять зачавкал, так что я был не до конца уверен, имел ли он в виду ситуацию, которую описал, или вкус ветчины. Я подумал, что, наверное, и то, и другое.

– Если позволите...

– Потому что страх перед жестокостью мира и его опасностями, – начал он отвечать прежде, чем я успел закончить вопрос, – подталкивает людей к страху божию. Чем больше их окружает зла, тем горячее они хотят, чтобы кто-то их защищал, и тем сильнее они жаждут добра. Разве всё не именно так, Мордимер?

Конечно, он был прав и прекрасно об этом знал. Не раз и не два мы наблюдали, как закоренелые грешники падали на колени, взывали к Господу и клялись делать это самое добро, как только их постигало несчастье. Впрочем, кто однажды пережил шторм на борту корабля, тот прекрасно знает, что означают слова «быстрое обращение».

– Кто знает, может, если эти несчастные овечки почувствуют себя слишком безопасно, они начнут задавать себе вопрос, почему вокруг них так много пастушьих собак? И может, осмелятся полагать, что им больше не нужна защита от волков?

Безусловно, это была интересная точка зрения, и я в определённой степени не отказывал ей в справедливости.

– А если бы действительно не хватало волков, парень, знаешь, что мы должны будем сделать?

– Позвать волков? – ответил я, поскольку этого он, видимо, и ожидал.

– Вот именно! – Обрадовался он моей догадливости.

– Однако, с вашего позволения, мастер Альберт, следуя этой логике, можно прийти к выводу, что не надо вообще никого ловить...

– Не будь дураком, Морди, – резко возразил он. – Мы должны доказывать нашу полезность, но в то же время мы не можем стать слишком, – он сильно подчеркнул последнее слово, – эффективными. Поэтому не имеет никакого значения, возьмём мы Легхорна или нет. Мясник убивал девушек, мы усмирили Мясника, в городе больше не будет жертв. Разве не этого все хотели? Ты и я, как представители Святого Официума, выказали свою эффективность, заручились благодарностью как маркграфини, так и простых горожан, которые вздохнули с облегчением после вынесения приговора убийце. А ты теперь хочешь разрушить ту крепость, которую мы с таким трудом построили в их сердцах?

– Нет, конечно нет.

– Вот именно. – Он тщательно, один за другим, облизал покрытые жиром пальцы. – Я тоже так думаю. Запомни, Морди, что многое изменится в мире. Также многое изменится и в нашей Церкви, и в Святом Официуме, который служит самым надёжным фундаментом этой Церкви. Но ты знаешь, что не изменится, парень?

– Что, мастер?

– Не изменится то, что в худшим нашим проклятием, нашим, то есть единственной истинной Церкви, будет видение счастливого, сытого и беспечного народа. Ибо такому народу будет не о чем просить Бога и нечего бояться. А когда они не будут бояться и когда не будут молить об изменении своего жалкого положения, тогда они станут достаточно независимыми, чтобы осмотреться вокруг. А мы не хотим, чтобы народ божий имел время и желание осматриваться.

Он посмотрел на меня и добродушно усмехнулся.

– Ты понял мою точку зрения, Мордимер? Ты понял, почему я не иду по следу, возможно даже реальному, который ты обнаружил?

Да, я понял, однако не обязан был соглашаться с Кнотте. Может, потому, что я чувствовал себя оскорблённым тем фактом, что Легхорн мог водить меня за нос? Да ещё и столь наглым образом. Я представлял себе теперь, как он, должно быть, веселился, когда я простукивал стены и пол в доме Неймана.

– Потому что это не имеет смысла, – ответил я.

– Именно так, – признал он мою правоту. – И даже обернулось бы против нас.

Я уже не хотел говорить, что если бы он сразу меня послушал, то не скомпрометировал бы себя обвинением человека, который не имел ничего общего с преступлениями. И в этом случае мы могли бы без проблем остановить Легхорна. Я не хотел этого говорить, потому что от отзыва Кнотте зависело, закончу ли я в срок обучение и стану ли я инквизитором. Должен ли я был рисковать идти на конфликт с мастером ценой собственного будущего? Что бы мне это дало, кроме мизерного удовлетворения тем фактом, что я оказался прав?

– Спасибо, что соизволили мне всё объяснить и наставить меня, мастер Альберт, – сказал я. – Я ценю ваше терпение.

Он кивнул, словно не ожидал от меня других слов.

– Я тоже был когда-то молодым, – сказал он. – И часто не соглашался с суждениями или поступками моих начальников. Это обычное дело в твоём возрасте и тебе нечего стыдиться. Берегись, однако, чтобы юношеская запальчивость не взяла верх над рассудком.

– Конечно, мастер, – согласился я с ним, на этот раз совершенно искренне.

– Если хочешь, прочти молитву за упокой души этого несчастного пачкуна. Ему и так лучше, чем нам. – Он потянулся так, что захрустели кости. – Ибо он, как несправедливо обвинённый, несправедливо пытаный и несправедливо осуждённый, будет наслаждаться благодатью Царства Божьего. А в худшем случае он подождёт милости Господней в чистилище.

– Безусловно, именно так и будет, мастер Альберт, – вежливо признал я.

– Не люблю дворян, – заметил Кнотте, по-видимому, без смысла и без связи с темой нашей беседы. Произнося эти слова, он внимательно разглядывал зажатый в руке кусок колбасы, как будто обращался к нему, а не ко мне.

– А кто их любит? – Буркнул я.

– А ты, Морди, кто родом? Из крестьян? Из горожан?

– Моё прошлое я оставил за воротами Академии, – отозвался я, поскольку не собирался отвечать на подобный вопрос. Впрочем, Кнотте и не имел права спрашивать меня об этом.

– Видишь, а я дворянин. – Он засмеялся, после чего откусил солидный кусок. Со смаком прожевал мясо. – Только в доме было больше детей, чем еды, родословная у нас была богаче, чем кошелёк, и кредиторов больше, чем дров на зиму. Ну и я всегда боялся, что замок рухнет мне на голову...

– У вас был замок?

– Да, который ремонтировался перед последним крестовым походом. Холодный, сырой... – Он встряхнулся. – Мы спали втроём в одной кровати, чтобы согреться.

Что ж, я не был дворянином, но мог себя поздравить, что моё детство прошло благополучнее, чем у моего учителя. Впрочем, по правде говоря, я мало что помнил из этого детства.

– В Академии я впервые в жизни спал в собственной постели! – Он снова разразился искренним смехом. – И поесть было что, и не били так, как мой отец, упокой, Господи, его душу, ибо разум его был столь же тяжёлым, как и его рука.

Я ни о чём не спрашивал, и даже с каким-то смущением выслушивал эту исповедь, ибо инквизиторы, как правило, не рассказывают ни о своих семьях, ни о своей молодости. Как я уже сказал: прошлое мы оставляем за воротами Академии. И с этих пор ни один из нас не был княжичем, баронетом, дворянином, сыном крестьянина или сыном проститутки, но все мы становились инквизиторами, равными перед Богом. Ну, по крайней мере, у нас был шанс и надежда такими инквизиторами стать.

– Не люблю дворян, – повторил Кнотте. – Никогда не любил этого сукина сына Легхорна и с удовольствием узнал бы, что его отдали в руки палача. Но мы, инквизиторы, не можем легко поддаваться порывам сердца. Мы должны думать не о своих интересах, но о благе всей Церкви.

Он посмотрел на меня, и его взгляд на этот раз не казался взглядом недалёкого обжоры, одурманенного выпивкой, а просто внимательным и изучающим.

– Время для горсточки объяснений, Мордимер. Время, чтобы фокусник откинул последний покров и крикнул: «Та-ра-рам!» – Кнотте громко рассмеялся, но тут же посерьёзнел. – Искусство ведения расследования, дорогой мой, не заключается в создании вокруг себя всеобщей суматохи, в сотнях разговоров, допросов и осмотров. Искусство ведения следствия является тренировкой и развлечением для ума. Практически любое дело ты можешь раскрыть сидя в кресле у камина, даже если б ты был полупарализованной старушкой. Но только при одном условии. – Он воздел толстый палец.

– Каком, мастер Кнотте? – Очевидно, он ждал реакции с моей стороны, поэтому я решил его не разочаровывать.

– Ты должен иметь доступ к информации, парень, знания, позволяющие эту информацию правильно понять, а также интеллект, позволяющий объединить факты.

Я не сомневался, что Кнотте, по крайней мере, в своём собственном мнении, обладает всеми перечисленными достоинствами.

– А знаешь ли ты, Мордимер, какой вопрос я задал себе, увидев первую жертву?

«Зачем я вчера ел кровяную колбасу?», мысленно ответил я, но в реальности лишь покачал головой.

– Я спросил себя, а потом и других, помнят ли люди в этом городе или его окрестностях подобные события, убийства столь кровавые и столь, казалось бы, бессмысленные.

– Я тоже об этом спрашивал, мастер Альберт, – не смог удержаться я.

– Очень хорошо, Морди, я знаю, что ты спрашивал. И оба мы услышали один тот же ответ. Чёткий и простой, говорящий о том, что подобные события не имели места. Какие ты сделал из этого выводы?

– Что мы имеем дело с человеком, который получает удовольствие от убийства. Быть может, он убил кого-то раньше, не столь зрелищным способом, а может, только мечтал, что станет беспощадным убийцей, и, наконец, решил реализовать греховные фантазии. Ба, мастер Альберт, я спрашивал даже, не видели ли кого-то, кто до этого бессмысленно жестоким образом убивал бы животных, ибо полагал, что мы можем иметь дело с тем, кто уже не может удовлетвориться страданием скота, и ему нужны мучения другого человека.

– Так выглядела одна из альтернатив, – согласился он со мной. – Я, однако, не удовольствовался очевидным ответом. Я начал задаваться вопросом, имеем ли мы в этом городе дело с не способным сдержать свою жажду убийцей, или с кем-то, кто недавно появился в Лахштейне. А до того совершавшем такие же преступления где-то ещё.

– Это невозможно проверить, – запротестовал я.

– Я проверил, – сказал он. – Почтой торговой гильдии я отправил письма в Хез-Хезрон, Аахен и Кобленц, и быстро получил ответ.

Инквизиториумы в Хез-Хезроне и Аахен были крупнейшими представительствами Святого Официума на территории Империи, и туда стекались все отчёты из провинций. В свою очередь, в Кобленце находилась наша Академия, часто посещаемая видными инквизиторами, следовательно, неофициально и в Кобленце знали очень много о том, что происходит на свете.

– Если бы я послал такие письма, они закончили бы свой путь в мусорном ведре, – сказал я в свою защиту.

– Безусловно. Но ты не предложил мне, чтобы я это сделал.

Это было правдой. Собственно, с самого начала я не брал Кнотте в расчёт и воспринимал, скорее как помеху для проведения расследования, чем как человека, который мог бы сделать что-нибудь полезное.

– Я не подумал, – вздохнул я.

– Ты не подумал о многих вещах.

– И что было сказано в ответах?

– Из Хез-Хезрона, конечно, не ответили ничего…

Этого можно было ожидать. Канцелярия епископа напоминала колодец без дна. Каждый посланный в неё документ, казалось, исчезал без следа. Но что поделать, если у епископа на плечах лежало множество более важных дел, чем заниматься вопросами Святого Официума. Он должен был управлять огромным имуществом, а также вести постоянную борьбу с враждебными ему кардиналами. Впрочем, епископ Хез-Хезрона был стар, болен, и говорили, что он скоро умрёт. Судачили, что его заменит молодой епископ Герсард, имя которого, кстати говоря, когда-то давно я уже слышал.

– ...Аахен также мне не помог, но помог Кобленц.

– Да ну! – Вопреки всему, рассказ мастера Альберта начинал меня всё больше и больше увлекать.

– Один из наших инквизиторов рассказал, что когда он находился в окрестностях Трира, где-то в гостях у друга, владеющего имением на реке Мозель, вся округа говорила о страшных убийствах.

– Как я понимаю, гибли молодые и красивые женщины.

– Конечно. Два года подряд, всегда поздней весной. Несколько крестьянок, две или три горожанки, даже одна дворянка и одна монахиня. Подозревали оборотней, вампиров или Бог знает что... – Он засмеялся, однако, тут же посерьёзнел. – Разве это не странно, Мордимер, что вину за преступления, превышающие наше понимание, мы склонны возлагать на сверхъестественных существ? Говорит ли это о нашей глупости или об иррациональной вере в моральный стержень человека?

Ну что я мог ответить? Не буду скрывать, что я узнавал другую сторону Кнотте, чем до сих пор.

– Думаю, что и о том, и о другом, мастер, – ответил я.

– Наверное. Да, но вернёмся к делу. Я был рад этому ответу, но он мог с тем же успехом сообщать о преступлениях другого человека, хотя, на мой взгляд, слишком много было совпадений. И пока я часами болтал с придворными и слугами маркграфини, я узнал, что один человек родом из окрестностей Трира. Его отец имеет там замок и владения.

– Легхорн, – прошептал я.

– И никто иной.

– Это всё ещё могло быть совпадением, – сказал я.

– Тем не менее, значительное и ведущее к тому, что стоит поближе присмотреться к нашему другу. Например, полезно было узнать, что период с марта по июнь он проводил в замке своего отца. И только в этом году маркграфиня не отпустила его из Лахштейна.

– Ох..

Кнотте усмехнулся.

– На меня это тоже произвело впечатление. Но пойдём дальше. При дворе маркграфини на меня перестали обращать внимание. Своим забавным и запальчивым, хотя, с определённой точки зрения, достойным похвалы энтузиазмом ты сосредоточил на себе внимание всех вокруг. Никто уже не смотрел на жирного бабника и пьяницу, за которого меня обычно принимают... – он замолчал и громко засмеялся. – Ну и которым, в каком-то смысле, я, не буду скрывать, и являюсь, – добавил он. – Тебя опасались, и с тобой делились только банальными, взвешенными ответами. При мне с определённого момента уже сплетничали и шутили. Даже когда я переночевал в комнате Легхорна, тот ничего не заподозрил, а просто разозлился.

– Вы обыскали его комнату, – я даже не спрашивал, а утверждал.

– Зачем? – Кнотте пожал плечами. – Я не настолько сомневался в его уме, чтобы предполагать, что он украсил стены кожей, снятой с жертв. Я искал нечто совершенно другое. Я искал доказательства того, что его комнату можно покинуть в ночное время, не привлекая ничьего внимания. И что же оказалось? Можно. Окна комнаты Легхорна выходят на сад. Тёмный и не патрулируемый. Я узнал, что кто-то достаточно ловкий сможет без всяких проблем соскользнуть по подоконнику, прокрасться через сад, а затем выйти через садовую калитку в стене. Тайник, в котором нашли Неймана, на самом деле принадлежал Легхорну, который, кстати, открыл тебе правду. Убийца на самом деле переодевался в нём, оставлял трофеи и наскоро умывался. Так, на всякий случай, если бы он вдруг наткнулся на кого-то знакомого.

– Почему он выбрал этих, а не других девушек? Как их похитил?

– Ты не заметил, как сильно Легхорн не любит свою госпожу? Девушки были не важны. Их убийство доставляло ему несомненное удовлетворение, но истинное наслаждение он черпал, глядя на беспомощную ярость маркграфини. Кто-нибудь другой из мести разбил бы её любимый кубок, или, в худшем случае, устроил пожар. Легхорн же бил так, чтобы одним махом дать выход своим извращённым наклонностям и отомстить этой стерве. Потому что она действительно стерва...

То, что говорил мастер Кнотте, казалось, имело смысл. Конечно, тот факт, что все оставили меня в дураках, не наполнял меня особой гордостью. Ибо пьяница и бабник оказался на самом деле внимательным наблюдателем, реализующим заранее составленный план действий, а воспитанный и симпатичный дворянин превратился в жестокого убийцу. И только я, уставившись в пламя свечи, не видел того, что лежит за пределами освещённого круга. Это был печальный вывод для инквизитора. Или, вернее, для того, кто мечтал инквизитором стать.

– Легхорн грешник. Это не подлежит сомнению, но разве грешник не может послужить благому делу? – Продолжил Кнотте. – Разве такие люди как мы не могут сделать так, чтобы его грехи были превращены в заслуги?

Я внимательно его слушал, надеясь, что через минуту, после столь эмоциональной прелюдии, он захочет перейти к делу. Мне было интересно, каким образом мастер Альберт хочет заставить Легхорна послужить нашему делу. Кнотте снисходительно улыбался, словно читал мои мысли.

– Легхорн предавался греховной наклонности, запрещённой и отвратительной страсти, жил без цели и без смысла, движимый только бессмысленной жаждой причинять страдания и нести смерть. Мы, Мордимер, придадим смысл его дальнейшему существованию.

– Вот как, – сказал я, начиная понимать.

– У Инквизиториума много врагов, – вздохнул Кнотте. – Помнишь, как я сравнил нас с пастушьими псами?

Я кивнул головой.

– И нам, как и пастушьим собакам, угрожают не только сильные дикие звери. Нас жрут блохи, клопы и клещи, с которыми иногда даже труднее справиться.

– Так значит, Легхорн нам в этом поможет... – заключил я.

– Мы направим его страсть в нужную нам сторону, – согласился Кнотте. – Он умён и безжалостен, так что может быть полезен.

Я уже это себе представил. Я также представил себе женщин или девушек, которые погибнут от рук этого мерзавца. Дочерей, жён или сестёр людей, которые по каким-то причинам досадили Святому Официуму. Легхорн станет орудием в наших руках. Но не слишком ли мы запачкаем руки, пользуясь таким инструментом? Я решил поделиться с Кнотте своими сомнениями, хотя и знал, что он уже принял решение, и я определённо не буду в состоянии его изменить. Мастер Альберт задрал подбородок.

– Бог знает, что наши намерения чисты, как горный хрусталь, а сердца горячи, словно вулканическая лава, – сказал он с пафосом.

Как ни странно, я не услышал в этом пафосе наигранности, что могло свидетельствовать как об искренности речей Кнотте, так и о том, что он мог зачаровывать голосом, словно сирена, а я поддался ему, словно спутники Одиссея.

– Ну, иди уже, парень, иди, – приказал он затем ласковым тоном. – Только разбуди сперва эту шлюху, а то я не хочу вставать с кресла.

Я сделал, как он велел, и закрыл дверь. Я ещё обернулся через плечо, чтобы увидеть, как растрёпанная девушка приближается нетвёрдым шагом к Кнотте и опускается на колени между его ногами. Он улыбнулся мне сытой, безмятежной улыбкой человека очень довольного собственной судьбой.

***

На следующий день мастер Альберт был приглашён на аудиенцию, и вернулся в гостиницу очень довольный. Он даже не вызвал меня к себе, а сам ввалился в мою комнату, распространяя вокруг кислый запах пота и вина.

– Надо признать, что хоть она и сука, но щедрая, – сказал он с огромным удовлетворением и он хлопнул себя по забренчавшему поясу.

Потом он с улыбкой взглянул на меня.

– Какой процент гонорара ты заслужил, Мордимер? – спросил он. – Как ты сам оцениваешь свои достижения? Как оцениваешь свои усилия и свою работу?

– Усилия и работа были, но они не принесли результата, – буркнул я, опуская голову. И я действительно искренне произнёс эту фразу.

– Результат был, хоть ты об этом и не предполагал, – отозвался мастер Альберт. – Ты мне помог, хотя и не знал об этом, и не имел такого намерения.

Я и сам не знал, благодарить ли его за такие слова, поэтому промолчал. Меня интересовало лишь то, как в связи с таким развитием ситуации будет обстоять дело с моим повышением.

– Ты получишь повышение, Мордимер, – Кнотте, казалось, угадывал мои мысли. – Не только потому, что ты, правда, не сразу, однако добрался до истины. Или, точнее говоря, истина замаячила перед тобой, словно сквозь туман.

– От всей души благодарю вас, мастер, – сказал я, и мне не пришлось притворяться благодарным.

– Слишком много в этом было обычной случайности и неоправданной веры в собственную интуицию, но ты как-то дополз до цели... – вздохнул он. – Повышение ты получишь, прежде всего, по двум причинам. Во-первых, ты выказал изрядное проворство, готовясь к допросу Неймана. Ты срежиссировал этот спектакль чрезвычайно успешно, лучше, чем я осмелился бы этого ожидать...

Я склонил голову, благодаря его за эти слова. Честно говоря, мне, впрочем, казалось, что я не заслужил их в полной мере.

– Во-вторых, что, возможно, даже важнее, ты не уронил мой авторитет в глазах маркграфини, – он оскалил зубы. – Хотя я знаю, что тебя к этому подстрекали. Ты был уверен, что я ошибаюсь, однако сохранил верность. Маркграфиня не замедлила мне сегодня об этом рассказать.

– Если мы не будем уважать друг друга, кто будет уважать нас?

– То-то и оно, Мордимер. Мы, инквизиторы, всего лишь люди. Иногда мы искренне ненавидим наших товарищей, иногда их презираем, иногда с удовольствием увидели бы их униженными и опозоренными. Но тот, кто поддаётся искушению проявить эти чувства на глазах у других людей, тот не достоин быть инквизитором. А почему так?

Скажите, пожалуйста, как быстро моральные сентенции превратились в экзамен.

– Профессиональная солидарность, – ответил я.

– Конечно, – признал он мою правоту. – Но и нечто большее. Если нас разделят и поссорят, нами смогут манипулировать. Ты читал Цезаря, парень?

– Да, мастер.

– Значит, ты знаешь, каким способом покорили Галлию. Мы не хотим быть Галлией. И мы никому не позволим нас ослабить. Наша мечта, Мордимер, воспитание умных и верных инквизиторов, но если выбор стоит между верным дураком и умной свиньёй, мы выберем верного дурака.

– Всё было настолько плохо? – Вздохнул я.

Кнотте рассмеялся.

– Настолько плохо не было. Ты не полный дурак, и, готов поспорить, ты ещё выйдешь в люди. Просто тебе не хватает практики, и только... Умение оценивать как людей, так и события приходит со временем, Мордимер. В Академии тебя учили ползать, бегать тебя научит мир. И, безусловно, ты ещё много раз расшибёшь себе коленки.

– Звучит не так уж плохо, – признал я. – Но я должен признать, что вы отлично сыграли, мастер. Обманули меня и обвели, словно умелый актёр.

Это не было лестью. Так и было на самом деле, и не было смысла бежать от этой мысли. Кнотте покивал головой.

– Скажи мне, Мордимер, поверишь ли ты только что купленной шлюхе, уверяющей, что ты любовь всей её жизни, и что ничего на свете она не желает сильнее, чем стать верной и любящей женой?

Я рассмеялся.

– Конечно же, нет.

– Почему в таком случае ты поверил уверениям глупого инквизитора, который уверял тебя в своей глупости, как словами, так и делами? А ведь человек, который выглядит как идиот и ведёт себя как идиот, не всегда на самом деле является идиотом! Разве Писание не говорит: «Да не будете вы иметь лицеприятия». Что можно интерпретировать по-разному, но в том числе и так, что никого не следует судить по внешнему виду.

Улыбка погасла на моём лице, и я не знал, что ответить.

– Неприязнь ко мне, неприязнь, которую я успешно разжигал, заслонила тебе истинное положение вещей. Ты начал принимать во внимание только свои собственные эмоции и не озаботился тем, чтобы хоть немного подумать...

– Над чем, например? – Спросил я уныло.

– Например, над тем, мог ли я работать в Академии, если бы был таким полным идиотом и неудачником. Разве доверили бы мне экзаменацию кандидатов в инквизиторы? Разве моё мнение о пригодности тебя или другого парня так серьёзно принималось бы во внимание?

– Я думал, что они совершили ошибку. Или что у вас хорошие связи...

– Значит, ты думал, что все совершили ошибку, только не ты? Начальник Академии, кобленецкое отделение Инквизиториума, наконец, я сам... Только ты, Мордимер, всё знал, всё понимал и сделал единственно правильные выводы. Разве дело было не так?

Я вздохнул. Очень глубоко.

– Именно так, – признал я.

– Ты дал себя поймать на найденный у Неймана топор. Не поверил, и правильно, что убивает сам Нейман, но ты уже был почти уверен в том, что он является одним из звеньев в цепи преступлений. В конце концов, ты вытряс бы из него имена его предполагаемых сообщников...

Я снова вздохнул. Кто знает, может, так бы и случилось.

– И тогда, уверяю тебя, что самым довольным человеком в городе был бы Легхорн. Инквизиторы арестовывали бы всё новых и новых людей, маркграфиня бесилась бы от злости, а наш дворянин посмеивался в кулак.

И в самом деле, Легхорн с самого начала пытался убедить меня, что в преступлении замешано больше людей.

– А ведь этот топор вообще не принадлежал Мяснику, – продолжил Кнотте. – Если бы ты внимательнее осмотрел тела погибших, ты увидел бы, что кости были разрублены гораздо меньшим лезвием.

К выводу, что топор не был оружием Мясника, уже пришёл и я, хотя и следуя другим путём.

– Я смотрел внимательно! – Запротестовал я.

– В таком случае, тем хуже для тебя, если внимательно глядя, ты ничего не заметил, – заключил он.

В этой дискуссии я не мог победить. Тела были давно погребены, и Кнотте мог даже утверждать, что их порезали перочинным ножиком, а я и тогда не смог бы доказать, что всё было иначе. Я пытался воскресить в памяти образ убитых и нанесённые им раны и сравнить с запомненным лезвием, но не мог сделать вывод, прав ли инквизитор или решил надо мной поиздеваться.

– В любом случае, я решил, что ты не опозоришь нас, будучи инквизитором, – Кнотте говорил немного невнятно, потому что пытался одновременно что-то вытащить языком из зубов.

– Спасибо, мастер Альберт.

– Правда, ты самоуверен и заносчив, а эта уверенность в себе, к сожалению, не связана с особыми умственными способностями, но... – он вздохнул, – в нынешние времена...

Не скажу, чтобы слова Кнотте особенно подняли мне настроение, хотя всё же были гораздо приязненнее, чем то, что я выслушивал от него за последние недели.

– В нынешние времена, мастер? – Переспросил я. – Что вы имеете в виду?

– Никогда уже не будет так, как было, – повторно вздохнул Кнотте. На этот раз ещё более жалобно. – Когда-то Инквизиториум обладал реальной силой, могуществом и властью. Теперь это... – Он махнул рукой. – Ты знаешь, Мордимер, – он посмотрел на меня, – что ещё несколько десятков лет назад инквизитор ударил по лицу самого императора только потому, что Светлейший Государь язвительно высказался о работе Святого Официума?

– Мастер, знаю ли я? Я слышал эту историю по меньшей мере несколько десятков раз!

Упомянутый рассказ касался инквизитора Конрада Тауба, который и в самом деле влепил императору пощёчину на глазах всего двора. Император, якобы, опустился на колени и поцеловал руку, которая его ударила, говоря, что этот святой муж ударил его по праву, за то, что он посмел насмехаться над организацией, созданной самим Иисусом Христом. Другое дело, что несколько месяцев спустя, Тауба нашли мёртвым в аахенской канаве, а следы на теле указывали, что перед смертью его пытали. Что свидетельствовало о том, что Светлейший Государь имел одинаково длинные и руки, и память. Как легко понять, молодым инквизиторам обычно рассказывали эту историю без грустного конца, но мне всё же удалось добраться до источников, в которых она была представлена в полной красе. И в этом случае она уже не была такой однозначной. Ибо кто в конечном итоге одержал верх? Живой император или мёртвый инквизитор?

– Значит ты и сам видишь, что когда-то в Инквизиториуме служили люди великой добродетели и великого мужества. Времена этих героев безвозвратно прошли. Сейчас нам необходимы люди даже средних способностей, даже менее пылкие, но добросовестные и преданные. И поэтому я думаю, Морди, что я могу положительно рассмотреть твою кандидатуру.

Видимо, он заметил, что я не смог сдержать недовольную гримасу, когда снова услышал из его уст «Морди», потому что он улыбнулся.

– Я больше не буду называть тебя «Морди», потому что я знаю, насколько ты этого не выносишь. – Он хлопнул меня по плечу. – Тем не менее, я должен признать, что наблюдать за тем, как ты мучаешься, было довольно забавно.

– Знаете что, мастер? Если хотите, можете меня называть даже своим сладким сахарочком, – ответил я.

Он засмеялся так, что его огромное брюхо заколыхалось, словно одеяло на порывистом ветру.

– Ну, тогда пойдём со мной, сахарочек, – предложил он. – На этот раз выпьем вместе.

От такого предложения я не мог отказаться. Впрочем, я и не хотел его отвергать. Я, правда, не был любителем выпить, но застолье в компании Кнотте казалось мне теперь вполне интересной идеей. Я не думал, что смогу его когда-нибудь полюбить, потому что память о его ехидстве, издёвках и унижениях не могла стереться слишком быстро, даже если всё это было театральной инсценировкой. Но Кнотте, объяснив, кто он на самом деле, снискал моё уважение. И, что более важно, он сделал так, чтобы впредь я даже на миг не усомнился в правильности выбора властей, осуществляющих опеку над Святым Официумом. Ведь оказалось, что мастер Альберт всегда был правильным человеком на правильном месте. И только я должен был хорошенько попотеть, чтобы это понять...

Эпилог

Созванный маркграфиней суд вынес приговор быстро – никто и не ожидал, чтобы этот приговор был иным, чем очень суровый. Ибо в таких случаях, как случай Мясника, казнь имеет целью не только совершение возмездия над преступником. Кроме того, казнь должна была служить предостережением, а также публично доказать, что мельницы правосудия мелют, может, и медленно, но эффективно. В связи с этим судьи решили, что сначала палач провезёт Неймана на телеге по всему городу. Назначили четыре остановки, у главных ворот города, у храма Иисуса Мстителя, у ворот замка маркграфини и у ратуши.

На этих остановках герольд будет громко зачитывать список вин преступника, а палач в это время будет жечь его тело живым огнём и рвать клещами. Потом телега с палачом и Нейманом вернётся на рынок, где на заранее подготовленном помосте художнику отрубят правую руку и выжгут глаза. После этого осуждённый будет подвергнут последней пытке, то есть ломанию колесом. Не все знают, в чём на самом деле заключается ломание колесом, и многие путают эту пытку с ломанием на колесе.

Между тем, в первом случае осуждённый привязывался к скамье или помосту, а палач скатывал ему по жёлобу на руки и на ноги большие, тяжёлые, обитые железом колеса от телеги, ломая таким образом кости. Во втором же случае осуждённого привязывают к колесу с расставленными руками и ногами, а палач ломает ему кости ударами железной палки. Первый способ требует гораздо большего мастерства, а палач должен быть настоящим мастером в своём деле. Я помню, как когда-то в Кобленце я был свидетелем ломания колесом, которое закончилось тем, что колесо после удара в предплечье осуждённого отскочило от помоста и упало в толпу, расколов череп одному горожанину и ранив несколько других людей рядом. Через две недели горожане имели возможность наблюдать за мастерски проведённой казнью, на которой сам же неловкий палач стал жертвой, а приговор исполнила признанная знаменитость из Аугсбурга. И выполнила столь филигранно, что толпа рукоплескала мастеру ещё долго после того, как тело его несчастного собрата по профессии перестало дёргаться на помосте.

Я думал обо всём этом потому, что Нейман должен был быть именно изломан колесом, и сразу после приговора суда маркграфиня фон Зауэр послала нарочного, чтобы он привёз малодоброго мастера Юстаса из Кёльна, известного своим опытом и чрезвычайно серьёзным подходом к выполнению своих обязанностей. Госпожа фон Зауэр попросту посчитала, что местный палач не подходит для столь сложной операции как казнь вызывающего ужас и ненависть Мясника. Ведь в этом случае была неприемлема какая-либо ошибка или какое-либо упущение. Чернь, которая, несомненно, в огромном количестве соберётся на рынке, должна была получить развлечение не только долгое, но и искусное, а такого мастерства, видимо, не гарантировал городской мастер. Я догадывался, что этот человек не в восторге от подобного решения, а наоборот, оскорблён в своей гордости и профессиональном достоинстве. Ведь он, по всей вероятности, полагал, что годами усердной службы на благо города он заслужил, чтобы к нему относились серьёзно и пользовались его услугами не только в каких-то банальных случаях повешения или клеймения.

Я поспрашивал, где мне найти палача, и без удивления узнал, что он заливает своё горе в таверне на окраине. Я решил его навестить и немного поговорить с ним, чтобы понять, может ли этот глубоко оскорблённый в своей профессиональной гордости человек помочь мне в реализации моих планов.

Палач сидел за столом у стены. Вокруг было полно людей, но другие завсегдатаи толпились за столами и лавками, и никто не сел рядом с палачом. Ну что ж, такова уж эта профессия. Нужная, даже необходимая, но при этом овеянная смесью страха, признания и необъятного презрения. Каждый из этих горожан, теснящихся за кружкой пива или стаканом вина, считал себя лучше, чем палач, хоть бы он был побирушкой, содомитом или растлителем детей. И никто в здравом уме не сядет на одну скамью рядом с ним. Конечно, данное правило не касалось инквизиторов. Мы не должны забивать себе голову суевериями, ибо во многом мы сами определяем правила, по которым хотим жить. Поэтому я купил у трактирщика большой кувшин пива и подсел к столу, за которым сидел палач.

Мужчина склонился над столешницей, но, должно быть, заметил движение краем глаза, потому что удивлённо поднял голову. Но успокоился, когда меня узнал.

– Здравствуйте, господин инквизитор, – сказал он. – Не стыдно вам... так... со мной...

– Вы, наверное, не часто имели дело с инквизиторами? – Я улыбнулся и разлил пиво по кружкам.

– Да как-то не было оказии.

Он поднял кружку и опорожнил её одним махом, так, что я не успел бы даже досчитать до пяти между тем, как он приложил сосуд к губам, и тем, как с громким стуком его поставил.

– Моча, – сказал он. – Как есть моча.

Потом, наверное, он понял, что не стоит так говорить о полученном в подарок напитке, поскольку он поднял на меня взгляд.

– Тем не менее, душевно вам благодарен, – сказал он с изысканной вежливостью, которая совершенно не подходила к его грубому лицу, окаймлённому дико взлохмаченной бородой.

Я попробовал пиво, и оно действительно оказалось водянистым.

– Раньше всё было лучше, – вздохнул я. – Раньше хотя бы никто не посмел бы обойтись подобным образом с таким профессионалом как вы. Мир катится ко всем чертям, скажу я вам, мастер.

Он потёр глаза кулаком, и я подумал, что он, должно быть, гораздо пьянее, чем выглядит.

– Столько лет тяжкой службы, столько лет... И так со мной поступили.

– Ещё много лет будут говорить об этой казни. И все эти годы люди будут вспоминать имя мастера Юстаса из Кёльна, – заметил я.

– А то я не знаю? – Он поднял на меня сердитый взгляд. – А вы что? Издеваться сюда пришли? Потому что, если так... – Он сжал свои большие ладони в кулаки.

– Помочь, мастер. Я пришёл вам помочь, – быстро ответил я, ибо для полного счастья мне не только хватало публичной драки с городским палачом.

– Помочь... – повторил он, как будто не до конца понимал это слово, а потом расслабился. – И как же вы мне хотите помочь? Устроите так, чтобы я казнил Мясника?

– Этого я не могу. – Я покачал головой. – Так решила госпожа маркграфиня, и никто не способен заставить её отступить от своего решения.

– Ну да, маркграфиня, – он произнёс это слово так, будто оно было крайне неприличным, после чего сплюнул под скамью и снова повесил голову. – А я такую удобную машинку для неё изобрёл, – пожаловался он. – Такую, специальную, для отсечения головы. Замечательную.

– Ничего себе! – Изумился я. – Мало того, что вы являетесь признанным мастером в своей профессии, так вы ещё и вдобавок изобретатель. Это действительно достойно восхищения. Вы расскажете мне об этом?

Он снова поднял голову, и на этот раз его глаза блестели.

– Видите ли, я так подумал, что не всегда человеку сопутствует удача, чтобы точно ударить мечом или топором. То приходится рубить двумя ударами, то осуждённый сдвинется, и лезвие попадёт ему в спину или в плечо. Ну не годится так, правда ведь?

– Я всегда утверждал, что экзекуция должна быть исполнена чисто и аккуратно, – подтвердил я.

– Вот именно! – С жаром признал он мою правоту. – Так вот, я придумал такую машинку. Берём две толстые доски и устанавливаем их вертикально, в досках есть железные направляющие, по которым ходит хорошо смазанное, утяжелённое свинцом лезвие. А под лезвием такой запорчик, который держит нож, пока его не вытянут снаружи. Осуждённый кладёт голову под лезвие, я только вытаскиваю запорчик, и лезвие падает, начисто срубая голову. Вот такую машинку я придумал, – он глубоко и жалобно вздохнул. – И назвал её куртинка.

– Куртинка? А почему куртинка?

– Потому что меня зовут Курт, – признался он с лёгким смущением.

– И что сказала госпожа маркграфиня?

На этот раз он не стал ждать, пока я налью ему пива, налил себе сам и снова опустошил кружку одним глотком. Глубоко вздохнул.

– Она сказала, что это не мануфактура, – буркнул он. – И что если бы она приговаривала по десять человек в день, то, может быть, ей бы это и пригодилось, но она казнит пару человек в год, так что я могу и сам справиться. И ещё, ещё... – его голос сорвался.

– Да?

– Она сказала, что скорее в Империи разразится революция, чем кому-нибудь пригодится моя куртинка. А потом дала мне несколько дукатов отступного. Вот и всё.

– Жаль, – сказал я. – Хотя, если бы вы пользовались этой машиной, не было бы вам жаль личного контакта с человеком? Той эмоциональной нити, которая незаметно, хотя и очень сильно, связывает палача и его жертву, создавая таинственное чувство общей ответственности?

Он вытаращил глаза, и я отдал себе отчёт, что он, наверное, немногое понял из того, что я только что сказал.

– Ну, ничего, ничего, – бросил я быстро, поскольку моей целью не было вести здесь с ним философские разговоры за пивом. – Ладно, забудь. Я пришёл к тебе, Курт, потому что у меня есть идея, благодаря которой ты сможешь сохранить свои позиции.

– Какая идея? – Спросил он без особого интереса, и я был уверен, что он по-прежнему погружён в размышления о своём изобретении и о том, как это изобретение осталось невостребованным из-за плохих людей.

– Представляю себе, как Юстас из Кёльна готовит целый спектакль. Эти ликующие толпы, ожидающие каждого его жеста и каждого его слова. Ага, Курт, а ты знаешь, что госпожа маркграфиня, безусловно, пожелает, чтобы ты служил ему в качестве помощника? Чтобы часть его славы досталась и тебе.

Его аж затрясло.

– Не дождётся! – Зарычал он. – Никогда. Даже если меня самого колесом изломают! Никогда!

– Приказ есть приказ, Курт. А с госпожой маркграфиней не поспоришь. Ты и сам знаешь лучше меня.

Злость и гнев покинули его в мгновение ока. Он снова повесил голову.

– К чёрту всё. Уйду. На все четыре стороны. Поищу хороший город и хороших людей. Может, приютят сироту...

Вы только посмотрите, а наш палач был сентиментальной натурой! Может, не настолько сентиментальной, чтобы переживать о судьбах казнимых и истязаемых людей, но хотя бы настолько, чтобы сокрушаться о собственных невзгодах.

Я наклонился над столом и приблизился к палачу так, что его взъерошенная грива защекотала мне нос. Я решил пойти в лобовую атаку.

– А если бы казнь не состоялась? – Зашептал я. Некоторое время мне казалось, что он меня не услышал.

Но потом, когда мне пришлось повторить вопрос, палач отшатнулся и поднял голову.

– Как это: не состоялось? – Он посмотрел на меня отупелым взглядом. – Как это?

– Представь себе, Курт. Юстас из Кёльна прибывает в город, уже готовится к триумфу, а что оказывается здесь? Оказывается, осуждённый умер в камере. И Юстас возвращается с поджатым хвостом, словно побитый пёс.

– Ба-а! – Бородатое лицо моего собеседника просияло. – Вот это было бы дело! Но Нейман не умрёт. – Он махнул рукой. – Здоровый, гад, словно бык, хоть с виду и не скажешь.

– Он ведь всегда может заболеть, не так ли? Нынче люди всё чаще болеют, Курт. Ты не замечал?

– Да как-то нет. – Он почесал лоб.

Что ж, всё свидетельствовало о том, что в моём собеседнике я не найду партнёра, мигом схватывающего недомолвки и намёки. В этом случае я должен был, как видно, применить более прямой способ коммуникации.

– Что, например, если бы случилось так, что кто-нибудь помог ему заболеть? – Я сильно выделил слова «кто-нибудь» и «помог».

– К-как это? – Прищурился он.

«Матерь Божья Безжалостная!» – Закричал я мысленно. Да по сравнению с этим человеком даже Полифем показался бы существом, наделённым живым умом и прирождённым остроумием.

– Ну, а если бы он чем-то отравился? – Спросил я с отчаянием.

– Да чем у нас отравишься? – Он пожал плечами. – Он ведь получает один хлеб с водой, да и то мало ест, потому что челюстями двигать не шибко может.

Я прикрыл глаза и задумался, что ещё я могу сделать, чтобы направить мысли палача на правильный путь.

– Куплю нам ещё пива, – решил я наконец.

– Ох, мастер, вы очень добры, – воодушевился он.

Когда я вернулся, я быстро разлил пиво по кружкам и в этот раз тоже выпил до дна.

– Даже в воду может попасть что-то, что повредит человеку, – сказал я. – Или представь себе, что кто-то заинтересован в том, чтобы подсыпать ему какой-нибудь... – я хотел сказать «дряни», но решил поставить вопрос яснее ясного, – какой-нибудь яд.

– А! – Он уставился на меня. – Ага!

Ну наконец-то, мысленно вздохнул я с облегчением, поскольку предположил, что сейчас тяжёлый воз его смекалки начал катиться по вязкой дорожке его воображения. И, даст Бог, докатится до принятия решения.

– Ну да. – Он стукнул костяшками пальцев по столешнице. – Если бы он сдох, не было бы казни. Если бы не было казни, Юстас бы зря сюда приехал. А я... А я... – Он улыбнулся так широко, что я смог рассмотреть его почерневшие коренные зубы. – Всё стало бы как раньше!

«Разве не это я битый час пытаюсь тебе втолковать, осёл?!» – Хотел закричать я, но сдержался.

– О том и речь, Одиссей! – сказал я с чувством.

Ясное дело, он не понял моей шутки, но и я, честно говоря, даже не собирался ему её объяснять.

– Только где бы взять яд... – Он почесал висок. – А если госпожа маркграфиня... – Гримаса страха исказила его лицо.

– Я знаю отраву, которая не оставляет никаких следов. Тот, кому её подсыпали, начинает кашлять и умирает, а все думают, что он подавился. Достаточно насыпать щепотку в воду, она без вкуса и без запаха...

Шерскен, правда, лучше было смешивать с вином, потому что яд не растворялся в жидкостях до конца и оставлял небольшой осадок и придавал железистый цвет воде. Но, во-первых, в этом случае жертва получит отравленный напиток не в хрустальном фужере, а в какой-нибудь грязной глиняной кружке, где мелкий осадок шерскена будет наименьшей проблемой, а во-вторых, никто не будет исследовать ни посуду, ни остатки воды. А если бы я сказал Курту, что это должно быть вино, он тут же начал бы задаваться вопросом, каким образом доставить напиток в камеру, чтобы не возбудить ничьих подозрений.

– Вы что, хотите мне продать такую отраву? – Он бросил на меня взгляд, который, наверное, по его мнению, должен был быть хитрым.

– Нет, Курт, я не хочу продавать тебе этот яд. Я хочу тебе его подарить.

Он уставился на меня. По-видимому, он ожидал, что я назову цену, и мы сразу начнём торговаться. А тут такой сюрприз.

– Почему это?

– Потому что я искренне тебя полюбил, и не могу вынести, что такой хороший человек и выдающийся мастер палаческого цеха терпит смертельную обиду. И несправедливость. Если ты иногда вспомнишь меня в молитве, Курт, мне будет этого довольно.

– Я не часто молюсь, – признался он с видимым с первого взгляда замешательством.

– Не беда, не беда, – быстро сказал я, боясь, что разговор перейдёт на обсуждение духовной жизни палача, а на такой ход дела у меня не было ни времени, ни желания.

Я вытащил из-за пазухи мешочек, в котором находилась идеально отмеренная доза шерскена. Как раз такая, чтобы практически мгновенно лишить жизни одного человека. Я вложил этот мешочек в широкую ладонь палача.

– Убери и никому не показывай, – приказал я. – Найди способ насыпать порошок Нейману в воду, и Юстасу нечего будет делать в твоём городе.

– В моём городе, – повторил он через некоторое время медленно, чётко и с большим удовольствием. – Да! Так я и сделаю, как Бог свят!

Признаюсь, что я немного опасался, вручая столь деликатное дело в руки человека столь невеликой смекалки, но я надеялся, что он взамен на это обладает чем-то вроде врождённой хитрости. В конце концов, он был городским палачом в таком большом городе, как Лахштейн, так что он, наверное, не мог быть полным идиотом.

***

Мы возвратились в Кобленц, и в течение нескольких следующих недель я не встречал мастера Кнотте. Я только знал, что он оставил обо мне хвалебный отзыв, что означало, что я не буду иметь никаких проблем с получением повышения, и, тем самым, с началом жизни настоящего инквизитора.

Жизни, которая, как я мечтал и как ожидал, будет полна горячей борьбы за светлое будущее народа божьего. Но мастера Альберта я встретил ещё до официальных торжеств, впрочем, не случайно, ибо он нашёл меня в библиотеке Академии, где я продирался через исключительно сложный трактат, касающийся защиты от демонов. Кнотте был официально одет, в чёрный плащ со сломанным серебряным крестом, но это не мешало ему сжимать в руке толстую жареную колбаску, жир с которой уже успел испачкать ему вышитые манжеты рубашки.

– Мастер Кнотте! – Вскочил я из-за стола.

– Сколько лет, сколько зим, Мордимер, – сказал он и дружелюбно улыбнулся. – Не помешаю?

– Вовсе нет!

– Я подумал, что ты, возможно, захочешь услышать последние новости из Лахштейна. – Он уселся с тяжёлым вздохом и немного поёрзал, чтобы на узком стуле найти подходящее место для огромной задницы.

Моё сердце забилось сильнее.

– С удовольствием, мастер, – ответил я спокойно.

– А любопытные там начались дела, когда мы уехали. Действительно любопытные.

– Я весь внимание, мастер.

– Через две недели после нашего отъезда в город приехал мастер малодобрый Юстас из Кёльна, и тогда произошла настоящая трагедия...

Я мысленно улыбнулся. Я был уверен, что Курт выполнил свою задачу, и мастер Юстас даром прокатился.

– Так вот, на второй день пребывания в городе знаменитый палач из Кёльна умер...

– Что?!

– Его поразил потрясающий по своей силе приступ удушья, и он умер быстрее, чем кто-либо успел хотя бы подумать о помощи.

– Иисус Наисуровейший! – Прошептал я.

Так вот чем закончилась моя интрига! Палачу пришла в голову идея использовать яд иным способом, чем тот, который я ему предлагал. Как я мог не предвидеть, что этот отчаянный человек не будет лишь покорным исполнителем приказов, а захочет испечь своё собственное жаркое на огне, который я развёл.

– Да, да, да. Насколько же хрупка человеческая жизнь... – Кнотте на миг задумался. – Однако, как ты можешь догадаться, казнь уже нельзя было отменить, – продолжал он, – потому что маркграфиня боялась не только опозориться перед приглашёнными гостями, но и вспышки беспорядков среди толпы.

– И проведение казни было поручено городскому палачу? – Догадался я.

– Именно. И поначалу всё шло довольно хорошо. Он возил Неймана по городу, жёг огнём и рвал его тело на куски, оглашая все преступления, какие он совершил.

Меня передёрнуло. Художник был невиновен, и как я, так и Кнотте были ответственны за его несправедливое наказание. Бог свидетель, что я хотел его предотвратить, оказав этому несчастному хотя бы милость быстрой смерти.

– Поначалу, мастер?

– Ну да. Потому что, когда дело дошло до ломания колесом, а как ты знаешь, этот вид пытки требует как силы, так и железной воли и опыта, городской палач допустил ошибку...

– Ошибку, – бездумно повторил я.

– Да-а, – проворчал Кнотте. Я не поднимал головы, однако, чувствовал, что он внимательно меня рассматривает. – Обычную человеческую ошибку. Или он неправильно рассчитал удар, или у него соскользнули пальцы, или не хватило силы, чтобы удержать колесо... Этого мы уже не узнаем. Главное, что колесо выпало у него из рук и рухнуло в толпу. Серьёзно покалечило солдата, стоящего у подножия эшафота, и раздробило череп одному из горожан и ноги его жене.

– Печально, – только и сказал я.

– Но и это ещё не всё. – Мастер Альберт доел колбасу, прожевал её и громко рыгнул.

– Как это: не всё?

– Люди бросились, чтобы схватить неловкого палача, а солдаты маркграфини пытались не пустить их на помост. В результате драки погибли ещё двое горожан. Потом в городе начались беспорядки, которые удалось подавить только на рассвете. Однако, как я слышал, было много жертв. Сгорело несколько магазинов, несколько горожанок лишилось добродетели, а нескольких самых отъявленных бунтовщиков схватили и повесили на следующий день.

– А Курт?

– Курт?

– Городской палач. Его звали Курт, – пояснил я тихо.

– Ну что ж, Курт. Да-а, Курт, ты смотри, а я и не знал, как его зовут... В любом случае, его смерть немного успокоила страсти. Ему переломали руки и ноги на колесе, потом выставили у городских ворот, где он и умер после двух дней мучений.

Я проглотил слюну, которая наполнила мой рот в каком-то неимоверном количестве.

– Да-а... – Мастер Кнотте тяжело поднялся со стула. – Я подумал, что ты захотел бы узнать. Ну, мне пора.

Я вскочил на ноги.

– Спасибо, мастер Альберт. Я благодарен, что вы не забыли обо мне.

Он кивнул.

– И думаю, что ничего бы не случилось, если бы не внезапная смерть Юстаса из Кёльна. Что за случай, что за печальное стечение обстоятельств...

Прежде чем уйти, он заглянул через моё плечо в книгу, которую я читал. Потом рассмеялся и указал толстым пальцем на одно из предложений.

– Благие намерения не гарантируют благоприятных последствий, – прочитал он вслух. – Что-то в этом есть, – заметил он. – До встречи, Мордимер.

Я смотрел, как он уходит, и не сдержался:

– Мастер Кнотте!

Он не обернулся, не ответил, а лишь остановился.

– Так не должно было получиться, мастер Кнотте, – сказал я тихо.

Я только увидел, что он пожал плечами, потом пошёл дальше и исчез за дверью. Больше я не видел его никогда.

Башни до неба

– До Бога, может, и не достанет, – торжественно сказал де Вриус, глядя в небо, – но этого негодяя Шумана опозорит перед всем миром!

Я уверен, что в тот момент, когда он произносил эти слова, он думал не только о своём противнике, но и о том, как выглядит на фоне заходящего солнца, разливающего багрянец по окнам. Ибо он стоял распрямившись, подняв правую руку так высоко, что кружево манжета закрывало его запястье и часть предплечья. Левой рукой он опирался на рукоять серебряного кинжала, которая выглядывала из складок угольно-чёрного бархатного кафтана. Он задрал подбородок и презрительно надул губы. Я дал бы голову на отсечение, что де Вриус в своём воображении позировал в данный момент для портрета и, вероятно, ему казалось, что он напоминает монарха, разъярённого неблагодарностью подданных. К сожалению, на мой взгляд, он напоминал одетого в чёрное и обиженного на весь мир козлёнка.

Кто-то должен был ему сказать, что длинная, подстриженная острым клинышком борода не подходит к тощему, бледному лицу и заострённому носу. Зато как нельзя лучше подходила для позирования в образе престарелого сатира.

Если же говорить о словах де Вриуса, я был уверен, что упомянутый Шуман питает против моего собеседника подобные намерения, так что я криво улыбнулся, считая, что архитектор, уставившись в небесный свод, не увидит этой улыбки. Однако он был наблюдателен и не так сильно погружён в свои мысли, как я думал. Он заметил.

– Я вас чем-то рассмешил, инквизитор? – Спросил он резким, неприятным тоном.

– Нет, нет, – ответил я мягко. – Я лишь восхищаюсь воодушевлением, с которым вы желаете славить Господа.

Как ни странно, он ответил улыбкой, как будто не понял или не захотел понять иронии, кроющейся в сказанном мною предложении.

– Чтобы вы знали, – сказал он задумчиво. – Чтобы вы знали... Это будет дело всей моей жизни.

– И каким образом человек моего сорта может внести лепту в столь благочестивое предприятие?

Он снова обратил на меня взгляд.

– А вам не объяснили?

– Мне сказали, чтобы я постарался вам помочь, по мере возможности и в пределах, определённых законом, – ответил я, сильно акцентируя слова «по мере возможности».

– Ну да, – он вздохнул. – Так давайте я вам объясню, в чём заключается дело.

Именно этого я ожидал и на это надеялся. Ибо Патрик Бугдофф, начальник отдела Инквизиториума, в котором я имел честь служить, попросту где-то потерял письмо из кобленецкого Инквизиториума, в котором объяснялось всё это дело. Он вспомнил обо всём, только когда из Кобленца поступил запрос, получил ли де Вриус обещанную помощь. Но, само собой, во втором письме уже не объяснялось, какого рода помощь мы должны оказать архитектору.

– Я весь внимание.

Он деликатно взял меня под руку и проводил в сторону окна. Поскольку вилла стояла на холме, а воздух напоминал прозрачностью чистейший хрусталь, из комнаты открывался великолепный вид на почти всю Христианию. На дома, дороги, церкви, ратушу, порт и разделяющую город пополам реку, по которой сновали баржи, лодки и лодочки. Сейчас всё это согревали и освещали лучи заходящего солнца.

– Что вы видите, инквизитор?

Ответ «город» напрашивался сам собой, но я был уверен в том, что де Вриус не рассчитывал на столь очевидное решение загадки, которую он загадал.

– А что видите вы, господин де Вриус? – Ответил я вопросом на вопрос. Он растянул губы в улыбке, как будто догадывался, что я не нашёл ответа, который мог бы его удовлетворить.

– Я вижу город, лишённый позвоночника, инквизитор. Лишённый бьющегося сердца, задающего ритм его существования и ритм жизни горожан.

Я присмотрелся к панораме внимательнее. Де Вриус был прав. Христиания была городом, красиво расположенным по обе стороны в излучине реки среди мягко поднимающихся холмов, но, казалось, возведённым без конкретного замысла. Не хватало какой-то центральной точки, которую можно было назвать её символом, или позвоночником, или сердцем, как этого хотел архитектор.

– Его Преосвященство архиепископ пожелал возвести кафедральный собор, блеск и слава которого затмят всё, что до сих пор было построено на божьем свете. И кого ещё он мог попросить подготовить этот проект, как не меня, милостью Божией искуснейшего из архитекторов?

Вопрос был, очевидно, чисто риторическим, так что я не потрудился на него ответить.

– Я решил снести весь центр Христиании, – заявил он. – Эти гадкие ночлежки, эти старые каменные дома, нависающие над узкими улицами, эти прижавшиеся к ним деревянные будки, которые голытьба называет домами, – он говорил с явным отвращением.

– У меня была возможность это увидеть. – Я кивнул головой.

И в самом деле, когда я проезжал через город, направляясь к дому де Вриуса, я видел десятки трудящихся рабочих, но не обратил на них особого внимания.

– Однако здесь, в Христиании, не только архиепископ имеет вес. На протяжении многих лет с архиепископами Христиании соперничают братья Ордена Меча Господня...

– Богатые, – вставил я.

– Сказочно богатые, – признал он мою правоту. – А кроме того, непосредственно подчиняются Его Святейшеству. Когда они узнали, что архиепископ планирует возведение собора, решили построить свой собственный...

– Два собора в таком городе как Христиания... Ну-ну...

– Не совсем в самом городе, а в нескольких милях за его пределами, – уточнил он.

Тогда я понял, что речь не идёт только и исключительно о строительстве нового храма, не только о политических играх между архиепископом и монахами. Здесь речь шла о создании нового города вокруг собора, города, который через несколько лет будет иметь шанс побороться с самой Христианией. А это не могло понравиться ни архиепископу, ни членам городского совета.

– Конечно, сначала они попытались нанять меня, – де Вриус надул губы. – Однако, поскольку я повсюду славен своей верностью заказчикам, их попытки успехом не увенчались. И тогда они пошли к этой каналье Шуману, – он с раздражением фыркнул.

– Который, как я полагаю, не оказал чрезмерного сопротивления?

– А кто бы оказал? Ведь это мечта для архитектора! Неограниченные средства, сотни мастеров и рабочих по первому мановению руки, и... – он на мгновение заколебался, – полная свобода творчества.

Благодаря этой заминке я понял, что де Вриус не получил подобной свободы со стороны архиепископа или его канцелярии, что, по всей вероятности, должно было его злить. Особенно когда он знал, что его злейший соперник пользуется недоступными ему самому вольностями.

– Однако я по прежнему не знаю, чем вам может помочь Святой Официум, – сказал я.

– Странные дела творятся, – ответил он и снова уставился в небо.

Я терпеливо ждал, когда он соизволит объяснить, что подразумевает под словом «странные».

– У меня постоянные несчастные случаи на стройке, рабочие мрут как мухи, а недавно кто-то зарезал моего главного инженера. – Он вздохнул, и было видно, что он по-настоящему опечален. Я боялся, однако, что его так беспокоят не человеческие беды, а связанные с ними задержки. – Если так пойдёт и дальше, я не только не успею обогнать Шумана, но мне и жизни не хватит на доведение строительства до конца.

– Разве при масштабных работах несчастные случаи не являются чем-то обычным?

– Не в таких количествах. – Он снова вздохнул. – Это выглядит, как будто на меня кто-то навёл проклятие, порчу или что там ещё... Да ещё и Оттон, словно мало мне было неприятностей... – Он махнул рукой. – Зарезали его, как свинью.

Будучи человеком от природы сообразительным, я догадался, что архитектор имеет в виду главного инженера.

– Где это случилось?

– В порту. «У грудастой Касеньки», в любом случае, недалеко...

– Этот ваш Оттон пил?

– А кто не пьёт, господин Маддердин? – Почти возмутился он.

– Играл?

– А кто не играет?

– Выигрывал?

– Ба! У него были золотые руки. И в кости, и в картишки.

По внезапной сладости в голосе де Вриуса я понял, что он и сам не сторонится подобных удовольствий.

– И вы удивляетесь, что его зарезали? – Я пожал плечами. – Тут не проклятие нужно искать, а обчищенного или обокраденного соперника.

Де Вриус плотно сжал губы и искоса посмотрел на меня.

– Господин Маддердин, я прекрасно знаю, чему учат в Академии Инквизиториума, и что вам запрещают объяснять загадки таинственным и непонятное необъяснимым...

– Именно так и есть, – признал я его правоту. – А подобные вопросы вам не чужды, потому что...? – я сделал паузу.

– Потому что я два года учился там же, где и вы! Вам даже этого не сказали? – Он недовольно поморщился.

Ах, вот в чём дело! Де Вриусу было решено помочь, учитывая тот факт, что он был недоучившимся инквизитором. По этой же причине о помощи для архитектора нас просили из Кобленца, который является резиденцией Академии Инквизиториума. Тем временем рассерженный де Вриус врезал рукой по стене.

– Гвозди и тернии! – воскликнул он. – Они что, решили, что я не заслуживаю хоть капельки уважения? Вдобавок прислали мне вас. Сколько вам вообще лет? Когда вы закончили обучение в Академии?

– Я мастер Инквизиториума, которому была выдана временная лицензия на территорию города Христиании и его окрестностей. И этого вам должно быть достаточно, господин де Вриус, – сказал я без гнева, но твёрдо.

– Хорошо, хорошо, извините, – бросил он вовсе не извиняющимся тоном. – Я думал, что они пришлют мне кого-то постарше, более опытного в борьбе с нечистой силой, человека, горящего от разожжённого в нём огня внутренней святости.

Ну-ну, уважаемый де Вриус, похоже, ошибся с призванием! Может, он должен был стать поэтом? Кто знает, не нужны ли поэты больше, чем архитекторы? По крайней мере, томик стихов стоил меньше, чем собор. Как в золоте, так и в человеческих жизнях.

– К сожалению, в вашем распоряжении только я, – мягко сказал я. – Но я постараюсь вам помочь, не только по приказу начальства, но и из-за когда-то связывавшего нас благородного призвания.

Я говорил искренне, поскольку именно так и обстояли дела в случае бывших учеников Академии Инквизиториума, которые не завершили образование и не стали служителями Святого Официума. Если расставание происходило по обоюдному согласию, Инквизиториум сочувственным взглядом присматривал за дальнейшей карьерой своих бывших учеников, часто поддерживая их финансово. Конечно, не даром, потому что благодаря этой практике мы имели на всей территории Империи круг преданных помощников. Что важно, никто, кроме высших властей Святого Официума, не знал, кто находится в этом списке союзников. А зачастую они очень пригождались, поскольку, случалось, делали хорошие карьеры в своих профессиях. Де Вриус служил тому лучшим примером.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответил архитектор. – Не будет ли нескромностью, если я спрошу, каким образом вы собираетесь добывать сведения? Ха! – Он хлопнул себя руками по бёдрам. – Может, прикинетесь каменщиком и наймётесь на работу к Шуману? Или хотя бы простым рабочим...

Ну точно. Именно этого мне и не хватало в жизни для полного счастья. Таскать кирпичи, работать в жару и в дождь и непрерывно поглядывать, чтобы камень не свалился мне на голову. Но мне не хотелось всё это объяснять, так что я просто протянул руки.

– Посмотрите на мои ладони, господин де Вриус. Разве так выглядят руки человека, привычного к физическому труду?

– И правда. – Он был явно опечален тем, что его идея оказалась не столь блестящей, как он считал. – Ну, так что же вы тогда будете делать?

– Посещу Шумана, представлюсь и расскажу о направленных против него подозрениях.

– Меч Господень! Вы что, с ума сошли?! – Вскричал де Вриус, а лицо покраснело так, словно через миг его хватит удар.

– Сколько же раз я буду тебя заклинать: говори мне правду и только правду, во имя Господа? – Процитировал я Писание.

– А что есть правда? – Тут же отозвался он.

– Красота есть истина, истина прекрасна, – на этот раз я сослался на менее святую книгу, чем ранее, но цитата показалась мне уместной.

– Довольно, довольно! – Он замахал рукой прямо перед своими губами, так, будто у него был неприятный запах изо рта, и он пытался развеять его на все четыре стороны. – Дело не в том, чтобы красиво говорить, а в том, чтобы эффективно действовать. А как вы собираетесь это сделать, когда Шуман будет знать, кто вы, и начнёт следить за каждым своим шагом?

– Если он действительно виновен, то, кто знает, может быть, моё появление спровоцирует его на поспешные действия. И помните также, что честный человек может открыть перед инквизитором всю свою жизнь, без страха, что раскроется нечто, привлекающее внимание Святого Официума.

– О, здесь вы сможете найти себе занятие. – Усмехнулся он. – Независимо от того, кто что делает или думает.

– Вы хотите поговорить со мной об идеях, на которых зиждется деятельность Инквизиториума, и методах работы его сотрудников? – Прищурился я.

– Ну ладно, мастер Маддердин, – де Вриус, похоже, немного испугался, что язык завёл его слишком далеко. – Я прошу вас лишь об одном. Изучите этот вопрос со всем вытекающим из вашего опыта вниманием. А если вы добьётесь, чтобы Шуман исчез отсюда раз и навсегда, я обещаю вам достойное вознаграждение ваших трудов.

– Я быстро устаю, – сказал я. – Поэтому надеюсь, что в случае чего вы учтёте этот факт в своих расчётах. И поверьте мне, – добавил я, уже серьёзным тоном, – что мой способ вести расследование против Шумана лучше, чем ваш. Ложь очень часто является виновницей неприятностей, которых можно было бы избежать, говоря правду.

– Очень благородное суждение, – скривился он. – Жаль, что в теории это звучит красивее, чем есть на практике.

«И именно потому, что ты так думаешь, ты архитектор, а не инквизитор», подумал я.

***

Я встретился с одним из игроков на, громко говоря, христианском архитектурном рынке, теперь пришёл черёд познакомиться со вторым и выяснить, что он за человек. В отличие от де Вриуса, который занимал огромную, красивую виллу в лучшем районе города, Дитрих Шуман, казалось, не имел тяги к роскоши. Он назначил мне встречу в скромном деревянном здании, которое исполняло роль его мастерской, офиса, и наверное, часто также и спальни. А благодаря превосходному расположению на холме, мягко возвышающемуся над стройплощадкой, архитектор мог постоянно наблюдать за трудящимися рабочими. Шуман не выглядел, как один из самых известных строителей Империи. У него было почти квадратное лицо с коричневой, шелушащейся от солнца кожей и плечи, достойные рабочего из каменоломен. На середине его головы рос клочок светлых растрёпанных волос, что придавало его облику сходство с луковицей. Когда он протянул ладонь, чтобы пожать мне руку, я заметил, что у него короткие, толстые пальцы с поломанными и заросшими грязью ногтями.

– Меня зовут Мордимер Маддердин, и я являюсь лицензированным инквизитором, направленным в город Христианию, – представился я.

– Знаю, знаю, – сказал он весёлым тоном. – В нашем маленьком, тихом городке ничего не скроешь.

Так оно и есть, если вспомнить о блестящем плане де Вриуса, предлагавшем мне выдать себя за кого-то другого. Вот бы я выставил на посмешище! Впрочем, я снёс бы это мужественно, ибо шкура инквизиторов могла поспорить прочностью с закалённым железом, но ведь речь шла не обо мне, а об авторитете организации, которую я представлял!

– Не такой уж он и маленький, если в нём строят два кафедральных собора.

Он попросил, чтобы я занял единственное в его мастерской кресло, а сам присел на край стола.

– Выпьете чего-нибудь? Или, может, перекусите?

Я посмотрел за окно, на раскалённый солнцем двор, по которому сновали едва живые полуголые рабочие.

– Давали бы им отдохнуть хотя бы во время самой большой жары. Ведь они у вас так передохнут, а не построят собор.

– Не эти, так будут другие. – Он широко улыбнулся. Я заметил, что у него выщербленные зубы, будто он пытался грызть ими камни. Я представил его себе стоящим среди поставщиков сырья и пробующим на зуб каждую партию камней, словно торговец, проверяющий золотые монеты.

– Здесь, мастер, на счету мастеровые, квалифицированные каменщики, искусные плотники. А как меня может волновать обычный носильщик или обычный землекоп? Они как инструменты. Изнашиваются с течением времени, и тогда мы выковываем следующие.

– Что ж, вам нельзя отказать в прагматизме, – сказал я бесстрастно. – А что до вашего любезного вопроса, если у вас найдётся бокал вина, я бы с удовольствием выпил.

– Вы полагаете, что летом вино и полуденное солнце хорошо сочетаются?

Я рассмеялся.

– Для меня вино может сочетаться с чем угодно, – ответил я. – Хотя лучше всего с красивой девушкой.

– Ай-ай-ай... – Он шутливо погрозил мне пальцем. – Весёлый вы, человек, мастер, так что я с удовольствием составлю вам компанию, а за вином и разговор пойдёт живей. Потому что, как я понимаю, – он посмотрел на меня с плутовской улыбкой, которая чрезвычайно не подходила к его грубо обтёсанному лицу, – вы хотите меня о многом расспросить.

Я и не подтвердил этого, и не стал из вежливости возражать, ведь мы оба прекрасно понимали, что я появился у него не для того, чтобы брать уроки архитектуры.

– Де Вриус вас на меня натравил, – сказал он, когда уже разлил вино в высокие оловянные кубки. – В чём этот негодяй опять меня подозревает?

– Инквизиторов не натравливают, господин Шуман, – мягко объяснил я. – А даже если б и так, то этого, безусловно, не сможет сделать архитектор. Даже самый знаменитый...

– Самый знаменитый это я, – в его голосе я не услышал ни гордости, ни нотки хвастовства, ни самодовольства. Шуман просто бесстрастно констатировал очевидный для него факт, который, как он полагал, должен быть столь же очевиден и для всех остальных.

– Каждый кулик своё болото хвалит, – сказал я, чтобы его спровоцировать, и поднял кружку. – За знаменитых архитекторов, господин Шуман.

Я смочил губы, а он опустошил свой кубок до дна, после чего циркнул слюной сквозь зубы. Что ж, его манеры были достойны, скорее, землекопов, которых он так презирал.

– Кислое и тёплое, – проворчал он. – Что за времена... Но вы не соизволили мне ответить, или, может, вы не хотите отвечать или вам запрещено. В чём подозревает меня этот бедняга де Вриус?

– Почему вы называете его беднягой? – Ответил я вопросом.

– Потому что человек, который вынужден жить в тени гиганта, никогда не обретёт ни счастья, ни душевного спокойствия. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Конечно, я не сомневаюсь, что вы и есть рекомый гигант. – Улыбнулся я. – Или, по крайней мере, выглядите таковым в собственных глазах.

– Нет, нет, – помахал он указательным пальцем. – Это не так, мастер Маддердин, как вы думаете. Я знаю, де Вриус знает и все на свете знают, что Дитрих Шуман опередил свою эпоху, – на этот раз в его голосе прозвучала гордость. – Это я свободно я иду такими путями, в сторону которых другие страшатся даже смотреть. Вы не художник, а значит, вам не так легко понять столь герметические вопросы, но поверьте мне, что архитектура это нечто большее, чем просто искусство.

Он обратил на меня взгляд, и его лицо, казалось, почти сияло, словно у пребывающего в экстазе мистика.

– Она является также и ремеслом, – продолжил он, – требующим, с одной стороны, величайшего внимания и осторожности, с другой – воображения, изобретательности и смелости. Архитектор должен примирить воду с огнём так искусно, чтобы самому не обжечься. Архитектор должен быть пророком, провидцем и предсказателем, и одновременно скрупулёзным математиком, геометром и геодезистом, мастером рыться в пыли и камнях, а также эффективным командиром армии нанятых рабочих. Архитектор должен, мастер Маддердин, плыть по небу, как Икар, но в то же время не увлекаться фантазиями настолько, чтобы в его ушах постоянно звучало Дедалово напоминание: «Не взлетай слишком высоко!». – При слове «Икар» он расправил плечи, как если бы они были крыльями, а при словах «не взлетай» одно из крыльев сменил на угрожающий и предостерегающий палец. Ну что ж, неплохую пантомиму он мне тут разыграл... Однако его с де Вриусом связывало нечто большее, чем совместная работа.

Я с пониманием покивал головой.

– Проще говоря, речь идёт о том, чтобы построенный вами собор не только представлял собой произведение искусства, но и в случае чего не рухнул никому на голову, – подытожил я его рассуждения. – Надеюсь, я правильно понял смысл ваших слов?

Он скривился, и его плечи опали, словно склеенные воском крылья в лучах солнца.

– Не до конца, – буркнул он, явно недовольный. – Но пусть будет так, раз уж вы хотите так это понимать.

– Простите, если я не очень хорошо понял ваши рассуждения, но я никогда не задумывался над трудностями работы архитекторов.

И это как раз была чистая правда. В нашей прекрасной Империи много строят. Много прекрасных каменных и кирпичных церквей, соборов, замков или дворцов. Ба, за духовенством и вельможами охотно следуют и горожане. Сколько в последние годы я видел сооружаемых ратуш, рынков или особняков! И даже триумфальных арок, строительство которых было отметить прибытие в город известных личностей.

Но, несмотря на то, что всё это я наблюдал собственными глазами и знал, что некоторые регионы Империи напоминают большую строительную площадку, я не заинтересовался тем, насколько тщательной подготовки требуют подобные мероприятия. Ведь кто-то должен был руководить рабочими, кто-то должен был заранее планировать и координировать все действия, кто-то должен был заказывать, перевозить и складировать строительный материал, кто-то должен был шлифовать камни, кто-то должен был месить раствор, и, наконец, кто-то должен был заботиться о пище для всей трудящейся в поте лица орды. Не говоря уже о том, что кто-то должен был проводить точные предварительные расчёты. Действительно, прав был Шуман, сравнивая стоящего во главе работ архитектора с командующим армией. Конечно, он, как и воеводы, имел под своим командованием низших офицеров, но ведь в результате лично он должен был обрести славу победы или горечь поражения. Он и только он должен был остаться в памяти потомков. Доброй или худой.

Впрочем, нередко случалось, что архитекторам не суждено было увидеть результаты многолетней работы, поскольку некоторые стройки тянулись до бесконечности, особенно когда у заказчика здания внезапно заканчивались средства.

Я так задумался, что лишь через некоторое время до меня дошло, что Шуман что-то сказал.

– Простите. – Встрепенулся я. – Вы не могли бы повторить?

Он снова поморщился, видимо, он не принадлежал к тем людям, которые любили что-либо повторять. Ну, может, за исключением случаев, когда они уже соскучились по звучанию собственного голоса.

– Я говорил, что мы, строители, соль этой земли, – сказал он. – От простого рабочего до самого архитектора.

– Наверное, вы правы, – вежливо ответил я.

Я смотрел в окно и заметил, как руки одного из носильщиков подломились под тяжестью корзины, полной камней. Сначала он опустился на колени, потом забрызгал кровью из открытых уст, и, наконец, рухнул лицом в песок. Что ж, именно этот носильщик, возможно, и не был солью земли, но, кажется, сейчас он начал процесс превращения в её удобрение. Шуман, по-видимому, проследил за моим взглядом, потому что я услышал, как он тяжело вздыхает.

– Как же недолговечна человеческая жизнь, – сказал он с таким сожалением, что если бы я не слышал его предыдущих суждений, то подумал бы, что оно связано со смертью рабочего.

– Аминь, – отозвался я.

Он посмотрел на меня с явственной печалью.

– Один удар камнем в голову или железом в грудь, нехватка воды или еды, болезнь... И вот мы уже мертвы, господин Маддердин. Разве Господь не мог слепить нас из более прочного материала?

Это был не тот вопрос, который мог бы задать правоверный христианин, ибо крылись в этом вопросе какие-то сомнения во всемогущей силе Творца, либо, что ещё хуже, Ему приписывались злые намерения.

– Берегитесь, мистер Шуман, – предостерёг я его, – и не пытайтесь угадывать божественные планы, ибо нет дороги, которая быстрее приведёт к ереси.

– Ересь, – буркнул он. – Я простой человек, мастер. Славлю Господа, но это не мешает мне размышлять над несовершенствами человеческой природы.

– Не думайте слишком много, – посоветовал я ему. – Ибо тот, кто видит перед собой слишком много путей, может заблудиться с большей вероятностью, чем человек, идущий простой и ясной дорогой.

Он посмотрел на меня, на этот раз с явным отсутствием благосклонности.

– Ну хорошо, вы мне скажете, наконец, чего на самом деле хотите, если только вы не пришли для того, чтобы поделиться со мной горсткой нравоучений? Вы хотите провести расследование? Обвинить кого-то? Вы, как я понимаю, располагаете соответствующими документами?

– Я получил лицензию, действующую на территории города и его окрестностей, – объяснил я. – А эта лицензия позволяет мне задавать вопросы, какие я захочу и тому, кому захочу. И обязывает всех на эти вопросы отвечать.

– Мне нечего скрывать. Лишь бы мне работать не мешали.

Люди редко обращаются в подобном тоне к инквизиторам, но самоуверенность Шумана истекала как из того факта, что он находился под защитой могущественного ордена, так и из того, что он был знаменитым и признанным архитектором, определённо имеющим протекцию в самых высоких сферах.

– Никогда бы не осмелился, – ответил я.

– Де Вриус, конечно, жалуется, что у него всё идёт не так, как надо, да? Что я насылаю на него порчу или проклятие? – Он засмеялся. – Что он ещё придумал кроме этого?

– А у него всё не так? Есть причины себя жалеть?

– Если он нанимает на место главного инженера пьяницу и шулера, то нечего удивляться тому, что его кто-то зарезал. И если он не может уследить за рабочими, то неудивительно, что происходят несчастные случаи. И если он не нанял новых на место погибших или изувеченных, то неудивительно, что не хватает рабочих рук. А если не хватает рабочих рук, то нет ничего странного в том, что он выбивается из графика.

– То есть обычная некомпетентность...

– Вы сами это сказали.

– Но де Вриус работал на многих стройках и не раз сталкивался с проблемами. И никогда не выдвигал подобных гипотез...

– Гипотез! – Возмутился Шуман. – Это необоснованные обвинения и клевета, а вовсе не гипотезы. А всё потому, что мы в первый раз работаем рядом друг с другом. Этот бедняга знает, что я превосхожу его во всех отношениях, так что он будет использовать все возможные способы, чтобы мне навредить.

– Вы не сталкивались до Христиании?

– Я вам больше скажу! Мы не сталкивались даже здесь. Я в жизни этого несчастного в глаза не видел. И хотя мы находимся в Христиании уже несколько месяцев, но как-то не сложилось. И это, наверное, хорошо, зачем себе нервы трепать...

– Огромное вам спасибо, – сказал я. – И я был бы признателен, если бы вы приставили ко мне кого-то, знающего территорию. Я хотел бы осмотреться, поговорить с людьми... Вы ведь не присягнёте, что кто-нибудь не вредит де Вриусу без вашего ведома?

– Вы и сами знаете, что не присягну. – Он нахмурился. – Хотя мне это кажется маловероятным. Но спрашивайте, ходите, ищите. Чтобы потом не говорили, что Дитриху Шуману было что скрывать. Знайте и сохраните в памяти, инквизитор, что я чист как хрусталь.

Я кивнул, как будто соглашаясь с его словами.

– Тогда постарайтесь не упасть, ибо хрусталю это не идёт на пользу, – посоветовал я ему без улыбки.

Он ответил мне смелым и мрачным взглядом.

– Хватит морочить мне голову, инквизитор, – сказал он. – Я приехал сюда работать, а не развлекаться словесными дуэлями. А мои работодатели не любят, очень не любят дармоедов. Что, впрочем, и я у них перенял...

Не было никаких сомнений в том, что любезный архитектор имел в виду именно меня. Что ж, инквизиторов называли и похуже, чем дармоедами, так что я не собирался оскорбляться. Мы ещё посмотрим, кто честнее заработает на свою краюшечку хлеба и кружечку воды.

***

Мастер, приставленный ко мне Шуманом, оказался молодым, умным мужчиной, явно увлечённым как своим начальником, так и необъятностью предстоящих работ. Честно говоря, его энтузиазм быстро мне надоел, поскольку я не был в состоянии найти большого архитектурного замысла в этих завалах песка, земли и камней, которые окружали нас повсюду, и в лабиринте траншей, которые, казалось, разрезали строительную площадку на полностью лишённую смысла композицию. Я понимал, что вижу только начало большого строительства, но с меня уже хватало зноя и вездесущей пыли, обсыпающей одежду, лицо и волосы, щекочущей ноздри и забивающей горло. Я был потный, грязный и постоянно кашлял, в то время как мой проводник, казалось, почти танцевал среди песка и камней, а его рот не закрывался, пока он разглагольствовал о великом строительстве и восторгался тем, как ему повезло, что он может участвовать в столь монументальном мероприятии (он только сплёвывал время от времени, чтобы удалить излишки пыли из открытого рта). Поэтому, когда мы добрались до другого конца площадки, я простился с ним с облегчением, и ушёл с убеждением, что Шуман не случайно послал ко мне этого болвана. Я полагал, что он должен был счесть это отличной шуткой.

На следующий день я обратился с той же просьбой, назначить мне опытного проводника, к де Вриусу. Тот, к счастью, выбрал моим спутником человека гораздо более спокойного и более уравновешенного в поведении, чем мастер Шумана. Мужчину звали Карл Григ, у него было лицо, усыпанное печёночными пятнами, и отмеченные старым шрамом губы, изогнутые так, что казалось, что он постоянно улыбается.

Большим его преимуществом было то, что он говорил в основном тогда, когда я его о чём-то спрашивал, и не думал, что лучшим для меня занятием будет наслаждаться обаянием его голоса и восхищаться глубиной мысли. Ну, по крайней мере, так было поначалу, поскольку позже, когда мы перешли к немного более панибратскому общению, он, однако, оказался как человеком, влюблённым в собственный голос и собственные шутки, так и любителем клише, тирад и филиппик. Я терпел это, учитывая тот факт, что он оказался полезным инструментом.

Если вы хотите найти доказательства вины какого-нибудь человека, вызовите на искреннюю беседу не любящих его людей, людей, которых он обидел, или, по крайней мере, тех, кто считает себя обиженным. Отличной идеей является также беседа с должниками предполагаемой жертвы. Им поднимет настроение и склонит к обширной исповеди осознание того, что кредитор скоро отправится на суд инквизиции. А ведь покойнику не нужно будет возвращать долги. Значит, я должен был найти людей, которые имели право плохо вспоминать Шумана. А где их легче найти, как не среди рабочих или мастеров, которые были уволены с работы или сами с неё ушли?

– Господин Григ, скажите, будьте добры, есть ли у вас в платёжных списках люди, которые раньше работали у Шумана?

– Конечно. – Он пожал плечами. – Знаете, как оно бывает: натворит какой-нибудь прохвост что-то у Шумана, так идёт к нам, натворит у нас – идёт к Шуману. Обычное дело.

– Не происходило ли подобного с людьми, занимавшими более высокий пост? Например, с одним из главных мастеров или прорабов?

Григ нахмурился, после чего медленно покачал головой.

– Ничего такого не припомню. Я поищу в документах, посмотрю, но, честно говоря, сомневаюсь...

– Вы слышали, чтобы кто-нибудь питал личную неприязнь к Шуману?

Он фыркнул.

– Каждый из тех, кто от него ушёл.

– Ничего особенного? Искренняя неприязнь, может, даже ненависть. В конце концов, насколько я видел, Шумана не особо заботят несчастные случаи среди рабочих...

– Несчастные случаи были, есть и будут, – ответил Григ.

– Но Шуман не скрывает, что рассматривает людей как орудия. Это может вызвать обоснованную враждебность.

– На самом деле, знаете, есть один такой. – Григ прищёлкнул пальцами. – Не помню, как его звали. На стройке у Шумана погибли два его брата.

– Как это случилось?

– Простите, но...

– Он теперь работает у вас?

– Нет, – он покачал головой. – Это пьяница, лентяй и хулиган. Мы уволили его через несколько дней после того, как он к нам нанялся. Я запомнил его так хорошо потому, что он угрожал господину де Вриусу, даже ходил буянить возле его дома. Бог знает, впрочем, каким чудом, потому что у него не было пропуска, а за городские стены без пропуска не пройти.

– Как это?

– Ну, знаете, сначала рабочих приводят на работу в город под стражей, а потом так же под стражей выводят. Сами за стены они пройти не могут, разве что кто-то получит пропуск, но это в принципе касается только важных мастеров, инженеров или администраторов.

– Мудро. Но скажите, будьте любезны, где я могу найти этого хулигана?

Григ почесал заросший короткой щетиной череп.

– Я разузнаю и расскажу вам, что и как.

– Буду очень вам благодарен. А может, вы знаете кого-то, кому Шуман особенно доверяет? Кого-то, кому он рассказал бы свои секреты? У него здесь есть жена, любовница, или, может, любимый мальчик?

– Нет, мастер, нет. Он человек нелюдимый. Одинокий, как перст. И сам никого не любит, и любви не ищет. Больше всего, наверное, знает Негр...

– Что за Негр?

– Есть один такой, ходит за ним как тень.

– На стройке я его не заметил.

– На собственной площадке в течение дня Шуман чувствует себя в безопасности, тогда и Негру иногда даёт выходной.

– Понимаю. А скажите ещё, может, вы знаете, как обстоят дела с поставщиками? Может, Шуман задолжал кому-то денег, или обманул кого?

– Ну вы же знаете, что нет, – ответил после минутного раздумья Григ с довольно явным удивлением. – Ведь ни мы, ни они не можем настраивать против себя поставщиков. Я бы даже сказал, что мы должны обращаться с этими канальями как с тухлым яйцом.

Очевидно, что поставщики прекрасно понимали, что между Шуманом и де Вриусом, а, следовательно, между орденом и архиепископом, кипит смертельная война, и решили использовать этот факт, завышая цены и угрожая несоблюдением сроков перевозок в случае, если им не будут платить вовремя и в полном объёме. И трудно было удивляться. В конце концов, им выпала настоящая удача.

– А вы знаете, мастер Маддердин, что будет дальше? Шуман уже заказал статуи у лучших скульпторов, заказал витражи, отправил чертежи ювелирам, зарезервировал время у художников. – Григ махнул рукой. – Ещё нет даже фундамента, а он уже думает об интерьерах...

– Он молодец, что дальновидно смотрит в будущее.

– Лишь бы только в этом будущем он не остался со статуями, скульптурами, витражами и картинами на голой площадке. – Администратор растянул губы в ехидной улыбке.

Я тоже улыбнулся, потому что мне понравилась концепция, представляющая высокомерного Шумана рыдающим на огромной свалке из присланных произведений искусства, которые некуда девать и которые гибнут под солнцем и дождём.

– Я задам вам деликатный вопрос, господин Григ, и, пожалуйста, ответьте честно. Действует ли в Христиании, особенно сейчас, когда здесь появилось так много приезжих рабочих, организация, члены которой не любят о себе говорить, зато любят всё и обо всех знать?

Григ скривился, потом неохотно кивнул.

– А где их нет, – буркнул он. – Не знаю, как было до начала строительства, но сейчас они повсюду.

– С вашего начальника они тоже получают дань?

Григ глубоко вздохнул. Некоторое время он явно размышлял, что ответить.

– Господин Маддердин, – сказал он наконец, – я бы не называл это данью. Они следят, чтобы не было ни злодейств, ни нападений, ни здесь, в Христиании, ни по пути в город. В обмен на это они получают соответствующее вознаграждение, насколько я знаю, очень небольшое по сравнению с тем, от каких неприятностей они нас защищают...

– Вы должны были добавить, что эти неприятности они сами бы и устроили. Так что они хитро берут с вас дань за защиту от них самих, – я не смог удержаться и не высказать своего мнения о том, что я думаю о плате бандитам.

– Я об этом вообще ничего не знаю. – Григ нервно пожал плечами и, видимо, решил уйти от темы. – Зачем вы вообще спрашиваете о тонгах? Или вы не знаете, что чем меньше о них говорят, тем дольше живут?

Я посмотрел на него. Каждый ребёнок в нашей преславной Империи знал, кто такие тонги. Отлично управляемая преступная организация. Нищие, воры, наёмные убийцы, академические братства, девушки лёгкого поведения, большинство купцов – все должны были платить тонгам. Они придали преступлениям некоторые организационные формы, и это даже работало на пользу порядка в городе. Ибо нет ничего хуже анархии! В конце концов, само государство является не чем иным, как организованным террором, а вы только представьте нашу жизнь без государства. Только никто до конца не знал, кто стоит за тонгами. Иногда звучали подозрения, что главными руководителями этой отлично законспирированной организации являются по-настоящему выдающиеся персоны. Говорилось об уважаемых банкирах, епископах или князьях.

Тонги не занимались заговорами, ересью и религией, и мы закрывали глаза на их деятельность, иногда мы даже защищали их от гнева правосудия. Например, в Кобленце бургграф получал с тонгов дань, но в то же время он любил проводить громкие акции, связанные с повешением, четвертованием и колесованием. От чего, как легко догадаться, не были в восторге члены преступного братства. Ну что ж, такова была его профессия, и на её исполнение рассчитывал императорский наместник. Иногда Святой Официум мог усмирить взрыв гнева наместника. Конечно, не без собственной выгоды.

– Простите. Я просто хотел узнать, есть ли они здесь, ибо если есть, то у них здесь, конечно, есть и какой-то свой главный жулик, так что если будет нужно, я тряхну его разок-другой, чтобы он рассказал, что знает...

– Святой Симон Колосажатель! Вы хотите допрашивать князя тонгов? – Григ широко распахнул глаза. – Вам жить надоело?

Я похлопал мастера по плечу и улыбнулся. Я вовсе не собирался, как он выразился, «допрашивать» ни одного негодяя из тонгов, независимо от того, называли ли его подчинённые графом, князем или императором. Я просто подумал, что может наступить время, когда искренний, открытый и беспрепятственный разговор с этим человеком сможет помочь мне в проведении расследования. Инквизиториум и тонги старались не переходить друг другу дорогу. Они занимались рэкетом (ловко называя это «уплатой взносов для покрытия расходов на содержание сообщества»), мы ловили еретиков и колдунов и посвящали себя исправлению человеческих душ. Так что нас мало что связывало.

Однако иногда мы пользовались информацией, получаемой от этой организации, довольно хорошо осведомлённой о том, что происходит в больших городах. За помощь в особенно важных или сложных делах тонги требовали от Инквизиториума определённых услуг, а помощь в делах второстепенных рассматривали как выгодную инвестицию в будущее. Например, надеясь, что когда обезумевший от боли еретик назовёт под пыткой важного члена их братства в качестве своего сообщника в преступлении, ведущий допрос инквизитор любезно не услышит этих слов.

Григ спрашивал, не надоело ли мне жить, если я хочу допросить князя преступников, но, насколько я помню, тонги никогда не покушались на жизнь инквизитора. Они справедливо считали, что это вызовет хаос, а эта организация любила спокойствие и порядок. Поэтому перетряхивающие город инквизиторы, разъярённые смертью товарища, были последним, о чём мечтали бы руководители тонгов. Это братство напоминало поддерживающего порядок падальщика, а трудно себе представить, чтобы инквизиторы боялись падальщиков. Ведь это мы существуем для того, чтобы боялись нас, и я не представлял себе князя тонгов, который отдал бы приказ убить инквизитора. Быстро оказалось бы, что мир стал для него слишком мал. В конце концов, еретиками могут оказаться и воры, шантажисты и убийцы, не так ли?

– Ага, – вспомнил я, когда Григ уже собирался уйти. – Господин де Вриус рассказал мне о смерти Отто. Это был главный инженер, так?

– Оттон, – вздохнул Карл и махнул рукой. – По моему скромному мнению, он получил то, что заслужил. И я даже не знаю, получит ли Шуман выгоду от его смерти.

– Потому что?

– Потому что в Христианию едет новый инженер, чтобы у нас работать. Солидный, строгий, умный. А Оттон, – он снова махнул рукой, – он занимался работой только в свободное от карт, костей, шлюх и пьянства время.

– Неплохой образ жизни.

– Как видите, только до поры, – не без основания подытожил Григ. – Так что не смею вам ничего подсказывать, да и, наверное, господин де Вриус не будет счастлив, что я это говорю, но я думаю, что Оттон полностью заслужил то, что с ним случилось. Конечно, жаль мужика, хороший был приятель...

***

Управляющий де Вриуса хорошо поработал, поскольку заглянул ко мне уже на следующий день, и уже с информацией, о которой я просил.

– Я нашёл человека, которого вы ищете. Его зовут Крамер. Где он живёт, этого я вам не скажу, потому что не знаю. Но каждый вечер он либо пьёт, либо пытается выпросить пару медяков на выпивку.

– И где он пьёт?

– Скоро будет два месяца, как поставили такой барак на берегу реки. Там продают самое дешёвое пиво в городе и водку настолько вонючую, что кривит морду, как корове. Скажу я вам... – Он махнул рукой.

– И этот Крамер там пьёт?

– Ну да, пьёт. Как и весь остальной подлейший сброд. А видели бы вы шлюх, которые там крутятся!

– Что-то вы удивительно много знаете об этом заведении...

Он рассмеялся в голос.

– Положа руку на сердце, признаюсь: один раз меня туда затащило любопытство. И больше туда ни ногой, скажу я вам.

– Ну, как бы там ни было, сегодня вы ещё раз пойдёте туда со мной.

– Не знаю. – Он покачал головой. – Это опасное место, мастер Маддердин. Я знаю, что вы - инквизитор, но вы получите нож под ребро прежде, чем вы успеете представиться, а если успеете крикнуть, кто вы, то никто вас не услышит, а даже если бы вас услышали, то все будут настолько пьяны, что на них не произведёт впечатления ваша должность. Мы ходили туда вшестером, и это в самом начале, когда там ещё было не так плохо.

– Ну да, – буркнул я.

Несомненно, это создавало определённые препятствия, поскольку я не собирался дать себя зарезать перепившемуся до последней меры возможности сброду. Впрочем, честно говоря, я не собирался дать себя зарезать никому.

– Благодарю за предупреждение, – сказал я. – Но всё же будьте готовы к вечеру. Я ручаюсь, что с вами ничего не случится.

Он посмотрел на меня, явно не убеждённый.

– Вы думаете, что я самоубийца? – Спросил я мягко. – Мы, инквизиторы, очень заботимся о собственной жизни, ибо мы являемся настолько ценными инструментами, что испортить один из них было бы смертным грехом против воли Господа.

Он заржал, и я понял, что на этот раз подобрал нужные аргументы.

– Ну, коль скоро вы так усердно заботитесь о собственной шкуре, то, надеюсь, сможете позаботиться и о моей, – сказал он. – Я буду у вас после захода солнца.

Я и в самом деле решил позаботиться о собственной шкуре, поэтому убедил де Вриуса передать под мою команду четырёх человек из своей стражи. Ибо архитектор справедливо рассудил, что городская милиция не обеспечит достаточного порядка на его строительстве, так что он сформировал (а точнее говоря, нанял на деньги архиепископа Христиании), состоящую из наёмников охрану. Это были люди не только обученные солдатскому ремеслу, но и, безусловно, более дисциплинированные, чем городская шушера. В общей сложности их было более десятка, но я решил, что четверых будет вполне достаточно, чтобы обеспечить нам должную защиту.

– Жаль слышать, что само слово «инквизитор» ныне уже не вызывает боязливого уважения, и вы должны окружать себя охраной, – язвительно заметил де Вриус, когда я изложил ему свою просьбу.

– У вас настолько острый язык, что я диву даюсь, как при каждом слове вы не режете себе губы в клочья, – ответил я.

Он с удовлетворением улыбнулся, как будто принял мои слова за настоящую и искреннюю похвалу.

***

Вечерняя и ночная жизнь Христиании, казалось, практически полностью перемещалась к реке. И в любом случае, именно там селились худшие отбросы, поскольку, как до этого объяснил мне Григ, городские власти неохотно впускали за стены приезжих рабочих, справедливо опасаясь, что эти особы тут же устроят беспорядки. Таким образом, на берегу реки, за городскими стенами, стояли бараки и палатки, выполняющие роль таверн, магазинов и притонов. Там всё было дешёвым и низкосортным. В том числе и человеческая жизнь. Вокруг клубилась орава людей всевозможнейших профессий и сортов. Безусловно, те, кто работал на строительстве собора, но также и перекупщики, проститутки, циркачи, халтурщики, воры, музыканты, то есть вся человеческая дрянь, которая обычно плетётся вслед за армиями. А ведь и здесь мы имели дело с армией, только состоящей из рабочих, проливающих во славу Господа не кровь, а пот. Хотя крови, безусловно, тоже должно было пролиться немало, как я мог заключить из разговора с Шуманом. И как я сам мог наблюдать собственными глазами.

– Смотрите, это барак госпитальеров. – Григ, как будто читая мои мысли, указал на солидное строение, огороженное забором из досок. – Добрые братья заботятся о тех, кому не повезло.

– Происходит так много несчастных случаев?

– Сейчас ещё ничего. – Он пожал плечами. – Вот увидите, что будет, когда возведут высокие леса, когда нужно будет перетаскивать огромные камни или скульптуры. Вот тогда и пойдёт потеха, скажу я вам. Сейчас у госпитальеров не много работы, и это, как правило, когда кто-то что-то ушибёт, сломает, размозжит, иногда осколок камня кому-нибудь вышибет глаз, то есть, в сущности, ничего особенного или опасного. Но когда люди начнут падать с высоты, или когда на них начнут падать многопудовые тяжести, тогда монахам прибавится работы!

– И так всегда бывает на стройках?

– Чем больше строительство, тем больше жертв, – буркнул Григ. – Этого никак не избежать.

– По крайней мере, они кладут свои жизни ради богоугодной цели, – вздохнул я. Я заметил, что мой спутник быстро взглянул на меня искоса, как будто хотел убедиться, что я не шучу. Но, конечно, я не шутил.

– Ну а вот и наша корчма. – Григ усмехнулся, произнося слово «корчма».

В сущности это был всего лишь прямоугольный барак, сколоченный из необструганных досок, а поскольку, как я смог заметить, плотник не приложил усилий, чтобы подогнать один элемент к другому, то между досками зияли щели и дыры. Довольно большие, подумал я, увидев кого-то, кто смог через такую дыру высунуть голову и извергал на землю излишек алкоголя, ревя при этом как разъярённый лев, или как Полифем, прощающийся с Одиссеем. Его было прекрасно видно, так как не только луна светила ярким светом, но ещё и её серебряный лик отражался в текущей рядом с корчмой реке.

Вход в кабак блокировала людская масса, так что я приказал сержанту проложить нам дорогу внутрь. Его подчинённые не церемонились с пьяными и поддатыми рабочими, они пошли между ними, сразу нанося удары и толчки древками копий. Я подозреваю, что этот сброд смял бы нас, как червивое яблоко, если бы захотел. Но им не хватило того, чего обычно не хватает плебсу: отваги и решимости, когда он видит перед собой вооружённых мужчин. Поэтому через некоторое время мы остановились перед дверью корчмы. Впрочем, что я говорю: дверью! Что это были за двери, Господи, помилуй. Просто две жёсткие от грязи толстые тряпки, свисающие с притолоки на порог. Двум стражникам я велел остаться снаружи, двое вошли внутрь вместе со мной и Григом.

– Ну и свинарник, – буркнул я.

Полбеды, что корчма состояла из единственной переполненной залы с низким закопчённым потолком. Полбеды, что криво сбитые скамейки и столы были расставлены таким образом, что, казалось, между ними невозможно лавировать. Худшим оказался выедающий глаза дым и вездесущий запах гари. Хотя, может, это и к лучшему, что здесь несло подгорелой едой, потому что, по крайней мере, этот запах перебивал вонь разлитого повсюду пива и потных тел. А люди имели право потеть, потому что я и сам сразу же при входе залился потом. На секунду мне показалось, что дышать в этом зале можно так же свободно, как в раскалённом горне.

– Мамочка дорогая! – Пропыхтел мне в ухо мой спутник, что составило хорошее резюме того, что мы увидели.

– Где этот человек? – Спросил я. – Вы его видите?! – Повторил я, уже крича, потому что шум стоял такой, что в первый раз я с трудом услышал собственный голос.

Карл огляделся вокруг очумелым взглядом и вытер рукавом мокрый лоб.

– Там, – после очень долгой паузы он, наконец, указал на худощавого человека, который дремал, опершись на угол между столом и стеной.

– Забирайте его, – приказал я стражникам. – Только осторожно, чтобы на нас не насели все его приятели.

Последнюю фразу я произнёс, собственно, только для порядка, поскольку напивающиеся в корчме рабочие, вероятно, и ухом бы не повели, даже если бы оранжевый слон протанцевал между ними на задних ногах.

Стражники неплохо справились с Крамером и попросту выволокли его под мышки, а единственное, что тот сумел сделать, это проблеять что-то невразумительное.

– Ох, похоже, вы с ним не поговорите, – вздохнул Григ, когда мы уже вышли на улицу.

Я вытер пот со лба и лица. Потом я сделал это второй раз и в третий, но всё ещё чувствовал себя так, как будто я только что вышел из ванны. Только через некоторое время я понял, что у меня совершенно мокрые волосы.

– Отведите его в какой-нибудь подвал, что ли, и заприте, – приказал я сержанту. – Пусть протрезвеет до утра, чтобы я мог с ним пообщаться. А, – добавил я ещё, – только не бейте его, даже если он вам сапоги заблюёт.

Охранник криво улыбнулся, но кивнул. Я заметил, что Григ с интересом смотрит на меня.

– Что такое? – Обернулся я к нему.

– Нет, ничего, – испугался он. – Мне как-то странно, что вы о нём так заботитесь.

– А зачем бить невиновного, когда вокруг столько виноватых? – Я пожал плечами.

Это была только часть ответа, ибо я и в самом деле не любил, когда глумились над слабыми и беззащитными. Правда, обычно это касалось животных, но Крамер в его теперешнем виде ничем от животного не отличался. А кроме того, если бы охранники запинали его до смерти, кого бы я допрашивал следующим утром?

***

Я подозревал, что несчастный Крамер ночевал, как правило, где-то в кустах, так что на этот раз он провёл ночь в лучших условиях, чем ему обычно приходилось. Стражники бросили ему в камеру соломенный тюфяк, и даже рваное одеяло. Когда утром я посетил эту временную камеру, Крамер как раз опорожнял глиняный кувшин.

– Надеюсь, это вода, – проворчал я.

– А кто бы такому дал вина или пива... Шваль. – Охранник сплюнул на пол и растёр плевок подошвой сапога.

– С людьми случаются разные несчастья, – сказал я. – Господь повелел, чтобы каждому дали шанс исправиться.

– Прошу прощения, господин, но вы и вправду инквизитор? – Изумился охранник, отнюдь не насмешливо или язвительно, но совершенно искренне.

– Открывай, – приказал я, не отвечая на его вопрос.

А ведь подобные вопросы возникли не из чего иного, как из незнания о реальных задачах и образе действий Инквизиториума. Обычный человек представлял себе, что инквизитор должен быть строгим, жестоким человеком, целыми днями и ночами думающим лишь о том, чтобы отправить на костёр как можно больше людей. Возможно, перед этим соответственно их пытая. А на самом деле нашей задачей было только служение помощью тем, кто нуждался в помощи. Конечно, мы не занимались спасением всего мира, у нас не было амбиций победить болезни, голод, войны или несправедливость. Мы, прежде всего, должны были служить утешением в области духа, а не тела.

Крамер услышал лязг ключа и оторвался от кувшина. Сжался в углу камеры, уставившись на меня с внимательным ужасом, словно пойманный в силки заяц. Хотя физически он напоминал не зайца, а исхудавшего и избавленного от перьев петушка.

– Тебя зовут Крамер, так? – Спросил я.

– Я? Крамер? Первый раз слышу.

Ну что ж, я не мог ему отказать в быстроте и лёгкости в произнесении вранья. Но возможно, что Григ ошибся и указал мне не того человека. К счастью, существовал способ, чтобы это проверить.

– Ах, так значит, это не твоих братьев нашли, – вздохнул я с притворным сожалением. – Тогда можешь идти...

– Братьев?! Вы нашли моих братьев?! Господин, скажите, ради Бога, что с ними, прошу вас!

– Так тебя всё-таки зовут Крамер?

– Да, клянусь гневом Христовым! Клянусь. Я Тиберий Крамер, а мои братья – Август и Юлий!

Родители этого человека что, совсем с ума сошли? Плохо, когда крестьяне набираются наглости называть сыновей именами римских императоров. Да вдобавок ещё и Тиберием...

– Садись, садись, – приказал я. – Поговорим.

– Господин, здесь не о чем говорить, отведите меня к ним...

– Молчать! – Рявкнул стражник. – Слушай, что тебе говорит преподобный мастер Инквизиториума, и не перебивай!

У Крамера отвисла челюсть.

– Ин–инкви... – начал заикаться он. – Боже мой!

– Разве у тебя есть какие-то причины бояться Святого Официума? – Мягко спросил я. – Или ты совершал грехи против нашей единственной и святой веры?

– Иисусе наисуровейший, никогда, никогда, чтоб я сдох! – Он стукнул себя в грудь обоими кулаками сразу.

– Я тебе верю. Почему бы мне тебе не верить? – Улыбнулся я. – Впрочем, я здесь для того, чтобы помочь тебе найти твоих братьев...

– Так вы не нашли их? Ничего о них не знаете? – В голосе Крамера я услышал подлинное отчаяние.

– Мы узнаем, Тиберий, – заверил я его. – Вместе узнаем. Ты только должен...

– А почему вы их ищете? Какое дело Инквизиториуму до моих братишек? Потому что если...

– Молчать! – Снова строго рыкнул охранник.

Я повернулся и жестом приказал ему отойти. Он с неохотой засопел, но подчинился.

– Мы хотим защитить их, – спокойно сказал я Крамеру, – ибо я подозреваю, что они могли попасть в руки чернокнижников, которые хотят причинить им вред.

– Иисус-Мария! – Крамер оторопел и заломил руки. – Даже не говорите так...

– Расскажи мне всё, Тиберий. Как другу, которым я и являюсь. Впрочем, подожди, давай мы выйдем из этой паршивой камеры, возьмём себе что-нибудь позавтракать, а то у тебя, наверное, в животе урчит. А? Ну вот! – Я дружески ткнул его в грудь.

В принципе, на этом этапе знакомства я уже мог называть Крамера по-дружески коротко. Но как сократишь имя Тиберий?

– Я бы, из милости вельможного господина, лучше бы выпил чего-нибудь на завтрак, если ваша милость не против, – вкрадчиво заворковал он.

Я заметил, что у него трясутся руки.

– Стаканчик вина всегда найдётся, – заверил я его. – Вставай, друг.

Он был так слаб, что мне пришлось помочь ему подняться на ноги, а когда я держал его за руку (с отвращением, потому что его рубашка была липкой от грязи), я чувствовал под пальцами одну кожу и кости. Ну, ничего удивительного, этот человек был настолько истощён и так изголодался, что странно, как он вообще был ещё жив. Когда мы покинули камеру, я приказал охране приготовить еду и принести бутылку вина и кубки. Как только я наполнил сосуды вином, даже не успел понять, когда Крамер умыкнул свой и залпом опустошил. На его лице разлилась счастливая улыбка, тут же сменившаяся тенью беспокойства, вызванного, вероятно, вопросом, получит ли он ещё одну порцию, а если да, то сколько её придётся ждать.

– Рассказывай, Тиберий. Как вы попали в Христианию?

– Мы втроём сюда приехали, господин. Искать лучшей жизни. Я, – он загнул палец. – Август и Юлий – он загнул ещё два пальца. – А ещё четверо младших остались дома, их зовут...

– Нет, нет, нет, – запротестовал я, не имея никакого желания слушать о семье Крамера, а то дошло бы ещё до сватьёв, кумовьёв и двоюродных братьев. – Рассказывай о братьях.

– Мы поссорились, – он вздохнул и опустил голову. – Я пошёл к господину де Вриусу, они к тому другому. Когда через несколько дней я отошёл от гнева, я начал о них расспрашивать. Куда там, господин. – Он махнул рукой. – Как в воду канули.

Этим резким жестом он чуть не опрокинул собственный кубок, и это направило его мысли на совершенно другие пути, чем поиски пропавших братьев. Он неосознанно облизнулся. Ну что я должен был сделать? Я налил ему вина, но на этот раз только до половины, поскольку не знал, как долго он мог оставаться трезвым. Ну или хотя бы относительно трезвым. На вторую порцию он набросился так же жадно, как и на первую, и выпил её столь же быстро.

– Чудо, а не вино, – причмокнул он.

Я попробовал и скривился. Вино вовсе не было хорошим, а было молодым и кислым. Наверное, оно могло хорошо утолять жажду в жаркий день, тем не менее, наслаждаться им мог только человек, дошедший до крайности.

– Рассказывай дальше, – приказал я Крамеру.

– Я перешёл к другому, к Шуману, значит. Чтобы найти братишек, расспросить, что и как... Знаете, если работать там, на месте, то человек может больше разузнать...

– И ничего?

– То-то что ничего. Пока, наконец, не пришёл ко мне один их мастер и не сказал, что братишки утопились, и что они ему самому сказали, что идут топиться. И как говорили, так и сделали. Можно, господин? – Он робким жестом указал на кувшин. – А то в горле как-то на удивление пересохло..

Я наполнил его стакан, снова наполовину, и надеялся, что он всё же не сможет напиться презентованной нам стражниками бурдой. На этот раз Крамер повёл себя как искушённый гурман. Отпил глоток, зачавкал, зачмокал и аж улыбнулся до этого чавканья и чмоканья.

– И что ты сделал, когда он тебе сказал, что твои братья утопились?

– Братишки, – поправил меня. – Я не поверил, господин, потому что невозможно, чтобы они так поступили. Мамочка ждала, папочка ждал, да и дедуля, которому уже, хо-хо, сто лет, а то, может, и больше. Ну и четыре младших братишки ждали. Юлий и Август никогда бы не утопились. Семье надо помогать, господин. Они об этом знали.

– Семье надо помогать? – Я наклонился над столом. – Так что ж ты, балбес, не работаешь, а вместо этого бухаешь за четверых?

Его губы задрожали, и он посмотрел на меня, словно побитый пёс.

– Я никогда не пил, господин, но начал, да ещё как начал, когда о братишках узнал. А когда начал, то остановиться уже было никак. Да и домой я уже не вернусь. – Он растёр кулаком слезы по грязному лицу. – Я не покажусь таким мамуле, папуле, маленьким братикам и дедуле, которому, вы не поверите...

– Уже сто лет. Верю, верю... – перебил я его. – Ты помнишь, как выглядел тот человек, который сказал тебе, что братья пошли топиться?

– А что бы мне его не помнить? – Он потёр пальцами кончик носа. – А может, там осталось немного вина, хотя бы на самом дне, хм?

Я долил остатки напитка из кувшина, в котором и в самом деле уже мало что оставалось, и увидел, как с последней каплей, пролившейся в кубок, лицо Крамера вытянулось. Ибо он уже дошёл до такой степени унижения, что предпочитал не радоваться тому вину, которое ещё было, а переживать о том, что будет, когда он останется с пустым сосудом.

– Эй, стражник! – Крикнул я. – Кувшин вина! И поживее, парень!

Мой собеседник, услышав эти слова, просиял так, словно ему явилась сама Богородица, предвещающая ему долгую и счастливую жизнь.

– Так как выглядел тот человек?

Он посмотрел на меня непонимающим взглядом, и я был уверен, что сейчас он сосредоточенно прислушивается к шагам охранника, возвращающегося с новым кувшином.

– Человек, который рассказал тебе о братьях. Как он выглядел?

– Ну, значит... – начал Крамер, а потом махнул рукой. – Что я вам буду рассказывать? Лучше я, если хотите, его нарисую. Дайте мне какой-нибудь кусочек угля и бумагу, а я вам его изображу как живого.

Я не знаю, что убедило меня воспользоваться преимуществами этого предложения. Может быть, тот факт, что подобная попытка ничему не могла навредить, а может, то, что Крамер использовал слово «изображу», которое для меня было связано с профессиональной живописью или рисованием.

– Стражник! Бумагу и кусок угля! Живо!

Крамер широко улыбнулся.

– Вот бы я мог так же погонять разных паршивцев, как вы это делаете...

Стражники в меру быстро обернулись с завтраком и вином, но чтобы найти принадлежности для рисования им потребовалось время. Впрочем, я не спешил, так как был занят впихиванием в Крамера очередной порции еды.

– Съешь колбаску, получишь вина.

Стражник, который услышал эти слова, чуть не подавился от смеха. Я посмотрел на него тяжёлым взглядом, и он тут же притворился, что кашляет, а потом затих. А я попросту не хотел, чтобы Крамер испустил дух во время разговора, или чтобы он потерял сознание от опьянения. Наконец принесли грязноватый лист бумаги и кусочек угля. У Крамера заблестели глаза, когда он это увидел. Он быстро освободил место на столе, почти любовным жестом разгладил бумагу, после чего длинным ногтем заострил уголь. Я наблюдал за этим с интересом, поскольку увидел сейчас в этом человеке такую страсть, что он даже забыл о стоящей рядом выпивке.

– Не смотрите, пока я не закончу. – Он отгородился от меня плечом, а потом бросил на меня испуганный взгляд. – Если вы не против, господин, – добавил он, уже подобострастным тоном.

Я демонстративно отвернулся в другую сторону. Мне не пришлось долго ждать, когда он воскликнул: «готово!». Он пододвинул лист ко мне, и я просто онемел. Ибо лицо, нарисованное столь поспешно на кое-какой бумаге каким-то кусочком угля, казалось, принадлежит живому человеку. В любой момент можно было ожидать, что сжатые узкие губы раздвинутся, или что ветер завьёт прядь волос, которая спадала на прищуренные хитрые глазки. Я видел и читал много книг, некоторые из них сопровождались гравюрами, но, признаюсь, я никогда не сталкивался с такой превосходной передачей человеческого лица.

Эскиз был идеальным, по крайней мере, насколько это мог оценить такой человек, как я, не имеющий слишком большого представления об искусстве. И может, впрочем, это вовсе и не было великим искусством, а всего лишь зеркальным отражением реальности. Но я был уверен, что немногие сумели бы нарисовать то, что мог этот человек, полумёртвый от голода и пьянства. И вдобавок ему потребовалось не больше времени, чем на опорожнение кубка с вином (а с этой проблемой он справлялся действительно быстро!).

– Гвозди и тернии! – Пробормотал я.

– Плохо? – Перепугался Крамер. – Если так, то я сейчас...

– Оставьте, – я остановил его руку. – Замечательно нарисовано. Каждый, кто увидит портрет, если он уже видел этого человека, без малейших проблем его вспомнит. Это действительно может помочь в поисках ваших братьев.

Я с трудом оторвал взгляд от эскиза. Это лицо не только казалось живым, но я даже думал, что, глядя лишь на рисунок, я мог бы верно оценить характер изображённого на нём человека. Я представлял его себе как лишённого совести и моральных принципов плута, жадного труса, обожающего издеваться над теми, кто слабее него, и пресмыкающегося перед теми, кого он считал сильнее. Короче говоря, это был кто-то, кого обычный, честный человек встречает на своём пути на свою беду. Сказал ли он Крамеру правду, или, скорее, хотел поглумиться над его поисками и почувствовать немного радости, какую каждому подлому человеку даёт созерцание ближнего, погруженного в несчастье? А может, он знал больше и хотел отвести подозрения третьего из братьев? Хм, этого я не узнаю раньше, чем найду владельца нарисованного на листе лица. Я осторожно свернул бумагу и спрятал её за пазуху.

– Оставайтесь здесь и ждите, – приказал я Крамеру. – Я постараюсь, чтобы вас соответствующим образом вознаградили за ваши старания.

– Благодарю вас, покорнейше благодарю...

Тиберий вскочил со стула и поклонился почти до пояса. Он, наверное, ожидал, что в благодарность за хорошую работу получит ещё немного вина, и я почти видел, как в его воображении это «немного» менялось на «достаточно», и даже на «много». Ну что ж, вскоре его ожидает изрядный сюрприз. И это уже его дело, какие он потом сделает из него выводы. Я вышел в соседнюю комнату.

– Займись этим бездельником, – приказал я сержанту. – Пусть вымоется в горячей воде с мылом и щёткой, дайте ему чистую одежду и еды, сколько захочет...

– Может, мне ему ещё и задницу подтереть, а? – Прервал меня стражник.

– Лучше всего собственным языком, – резко сказал я и подошёл к нему так близко, что мы встали грудь в грудь. Этот человек был высоким и широкоплечим, но теперь, казалось, съёживался на глазах. – Чтобы этот язык запомнил, что он должен спокойно сидеть во рту, а не молоть почём зря.

– Простите, мастер. Это просто шутка...

– Неважно. – Я отошёл на шаг. – Закройте Крамера на неделю в какой-нибудь каморке, куда никто не будет иметь доступа. Но если кто-то за эту неделю даст ему вина, пива, водки или другой выпивки, то я собственноручно сдеру с него шкуру. Я не шучу, сержант. – Я снова встал вплотную к стражнику и посмотрел ему прямо в глаза. – Я правда заживо сдеру с этого кого-то кожу. И не только де Вриус не поможет, но даже сам Господь Бог. Понятно? Вы поняли меня, чёрт возьми?!

– Так точно! – Гаркнул он.

– Вот и хорошо. Тем более что Крамеру нечем заплатить за вино, даже если бы он захотел. Помните об этом, когда он будет вас искушать.

– Так точно.

– Этот человек очень важен для Святого Официума. Если что-то случится, вы ответите за это. Но если хорошо справитесь, – я поднял указательный палец, – помните, что вас не минует награда.

***

В тот же день ко мне прибыл гонец с любезной запиской от де Вриуса, которая содержала не менее любезное приглашение на обед. Такое предложение я, конечно, не посмел бы отклонить, тем более что то, что делала с едой жена моего трактирщика, взывало к небу о мести.

– Прошу прощения у благородного господина, – пожаловался трактирщик, когда я позвал его в первый раз, поражённый вкусом принесённого в мою комнату блюда. – Я ей сто раз говорил, что угря не тушат в соусе с корицей, но она утверждает, что знатные господа именно так и едят, и хотела таким образом выразить господину  своё уважение.

– Матерь Божья! – Встревожился я. – Пусть она лучше побыстрее перестанет меня уважать, а то неизвестно, переживу ли я блюда, которые она ещё придумает. Вы не думали нанять кухарку?

– Да моя баба ревнивая, как чёрт, – тяжело вздохнул он. – Ни одной женщины не пустит ни на кухню, ни в дом.

Я только с состраданием покивал головой. И разве, услышав такие слова, человек не возрадуется всем сердцем, что он остаётся в холостом состоянии? Инквизиторам, правда, разрешалось вступать в брак, но считалось, что забота о жене и детях в какой-то степени затупляет то божье лезвие, которым является инквизитор, и что от человека, обременённого семейными проблемами, трудно ожидать, чтобы он каждую минуту посвящал размышлениям о том, как бороться с врагами веры, а также претворению этих мыслей в жизнь.

В любом случае, от обеда у де Вриуса я ожидал чего-то лучшего, чем причудливые изобретения жены трактирщика и, к счастью, не прогадал. Обед был обильным (я перестал считать блюда где-то в районе десятого), и роскошным, поскольку архитектор кроме меня пригласил ещё несколько человек, в том числе бургомистра Христиании и самого князя-архиепископа. Сам архиепископ, правда, не явился, но прислал своего доверенного секретаря, священника с дико звучащим именем Кеплень, всего облачённого в багрянец и золото, словно какой-нибудь кардинал. Я не имел особых сомнений, что как бургомистр, так и секретарь хотели разузнать, что я за человек, всерьёз ли я собираюсь заняться делом по обвинению в применении магии и есть ли у меня какие-либо основания полагать, что в окрестностях действительно происходит что-то плохое. Мои подозрения подтвердились, когда во время десерта секретарь архиепископа деликатно взял меня под руку.

– Согласитесь ли вы уделить мне минуту своего драгоценного времени, мастер инквизитор?

Я только кивнул головой, поскольку с трудом мог говорить от переедания. К сожалению, столь же тяжело, или даже тяжелее, мне было встать со стула.

– Да, да, обеды у де Вриуса. – Священник посмотрел на меня весёлым взглядом. – Каждый из нас в первый раз попадался. Но сейчас я уже осторожнее...

– И я... если доведётся... постараюсь... – пропыхтел я.

– Наш хозяин привёз повара из самой Флоренции, от князя Грацциано. И знайте, что ещё раньше этот человек руководил ни много, ни мало, а папской кухней.

– Хо-хо, – изумился я, поскольку это и в самом деле было высокое положение. Де Вриус, должно быть, неплохо платил этому искуснику кулинарного мастерства, раз уж тот согласился покинуть весёлую Италию и отправиться на край света.

– Но с тех пор как наш Святой Отец в своей безмерной набожности перешёл вместе со всем двором на непрерывный строгий пост, в Апостольском Дворце стали не нужны повара. Во всяком случае, уж точно не нужны повара такой квалификации.

– И сильно строгий пост? – Спросил я, поскольку и до меня доходили какие-то слухи о революции в римских обычаях, но я не вникал в подробности.

Секретарь архиепископа рассмеялся.

– Чёрствый хлеб, вода и сырые овощи и фрукты, вот и вся диета папского двора. Старым и больным дозволено размачивать хлеб в тёплом молоке.

– А милиция? Это правда, то, что говорят о милиции?

На этот раз священник рассмеялся ещё громче. Когда я посмотрел на него краем глаза, то заметил, что в момент искреннего смеха он напоминает весёлого ребёнка с большой головой и пухлыми порозовевшими щеками.

– Я вижу, что и вы что-то слышали. Ну да, милиция тоже есть. Они имеют право патрулировать и обыскивать все помещения во Дворце, чтобы следить, не нарушает ли кто-нибудь введённые правила. Кого поймают, тот подвергается порке и изгоняется. Хоть бы он был даже, представьте себе, епископом или кардиналом. Похоже, Святой Отец в своей искренней готовности поклонения Господу нашему собирается охватить строгим постом весь Рим, а потом, кто знает, может, и всю Италию...

Слуга распахнул перед нами двери небольшой комнаты, где стояли два удобных кресла, придвинутых к погашенному камину, в котором, однако, ожидали сложенные в аккуратную кучу берёзовые поленья. Конечно, ни я, ни священник не имели никакого желания приказать слугам разжечь огонь, поскольку лето стояло достаточно жаркое, и даже в проветриваемом доме де Вриуса зной давал о себе знать.

– Может, и вас это коснётся?

– Нас? Инквизиторов? Пост?

– Нет, не пост. Контроль за тем, чтобы его соблюдали. Кажется, уже несколько богословов в Столице Иисусовой трудятся над доказательством тезиса о том, что наслаждения кулинарными изысками, а даже и обычное наслаждение удовольствием, которое даёт еда, это смертный грех.

– От смертного греха до ереси далеко.

– Если только все нарушающие пост не участвуют в заговоре против веры, не так ли?

Я с удивлением и недоверием покачал головой. Даже в наши сумасшедшие времена столь бредовая идея казалась мне невозможной. Признать, что люди, нарушающие пост, принадлежат к вселенской еретической секте, и карать их как отступников и смертельных врагов Господа? Это значит что мы, инквизиторы, должны будем следить за каждой кухней и каждым столом? Интересно, кто тогда будет ловить чернокнижников, ведьм и кацеров? Кто будет сражаться с демонами?

– Пряники! – Вдруг воодушевился мой спутник, увидев серебряную вазу с печеньем и вырвав меня этим возгласом из размышлений. – Мои любимые торнские пряники!

– А?

– О, мастер, вы не знакомы с искусностью торнских пекарей? Вы много потеряли, говорю я вам, но вот вам, однако, предоставляется случай компенсировать эту потерю.

Священник быстро схватил рыцаря с наставленным копьём в руках, скачущего на коне, и откусил ему голову. По его лицу разлилось блаженство.

– Несравненный вкус. Лучшая пшеничная мука, смешанная с мёдом и восточными кореньями, в пропорциях, известных только в славном городе Торне. А хрустящая корочка покрыта глазурью, сладкой, словно грудки Девы Марии.

Я тактично оставил без внимания неудачную метафору, поскольку, к сожалению, некоторые наиболее вдохновенные проповедники позволяли себе столь же дикие сравнения, и иногда было неизвестно, отдают ли они в своей речи дань уважения Богородице, или, скорее, думают о реальной или воображаемой любовнице.

– И представьте себе, – продолжал секретарь архиепископа – что тайну выпечки этих пряников охраняют так же строго, как флорентийские мастера тайну производства своего несравненного хрусталя. Сколько там людей уже отправилось под землю за то, что слишком много знали, ба-а...

Признаюсь, что священник соблазнил меня своей речью, так что я потянулся за пряничком. Выбрал тот, который изображал епископа с посохом в руке и в высокой митре. И тоже для начала откусил ему голову.

– Знаете что, – сказал я с набитым ртом – они действительно великолепны. В жизни бы не подумал. Ведь меня и раньше угощали пряниками, но этот вкус не сравнится ни с чем другим...

– Вот видите. – Он улыбнулся с таким удовольствием, как будто сам обучил торнских пекарей трудному искусству кондитера. – Парень, налей-ка нам красной альгамбры, той, восемьдесят восьмого года, – приказал он слуге. – Скажу я вам, – обратился он уже в мою сторону, – что это был за год, ммм...

Как видно, передо мной был знаток и ценитель, не только гурман, но и знатный выпивоха. Интересно, смог бы преподобный Кеплень похвастаться сколь же обширными знаниями, если бы речь зашла о понимании Священного Писания.

– Вам, наверное, интересно, – священник высоко поднял толстенький палец, – зачем я осмелился вас побеспокоить и попросил о разговоре.

Честно говоря, этот вопрос не лишил бы меня сна, но я вежливо покивал головой.

– Что ж, думаю, не нужно много говорить о том, как высоко мы ценим мастера де Вриуса. Не только как потрясающе талантливого художника, но и как ревностного христианина и, что тут говорить, как человека с золотым сердцем...

Ну-ну, после такой бочки мёда должна была последовать ложка дёгтя.

– ...но – Кеплень быстрым жестом согнул палец обратно и слегка нахмурился, – даже такой кристально честный человек имеет один крошечный изъян, такую, скажем, Ахиллесову пяту... – он значительно посмотрел на меня. – Если вы понимаете, о чём я...

– Изучение классической литературы было частью моего образования, – успокоил я его. – Как я понимаю, вы говорите про Шумана.

– Вот именно. О мастере Шумане и злополучном конфликте между двумя великими личностями, который повлёк за собой такое несчастное событие как...

– ...мой приезд, – закончил я за него.

– О, нет! – Он замахал руками в знак протеста. – Я бы никогда не посмел поставить этот вопрос столь бескомпромиссным образом, свидетельствующим о совершенно недопустимом нарушении правил приличия! Я имел в виду только несчастные доносы, которые мастер де Вриус шлёт даже в Рим. Не говоря уже о Хезе, Кобленце или Аахене, поскольку и тамошним священникам не чужды его претензии.

Скажите, пожалуйста, об этом я не знал. Но, как видно, уважаемый архитектор решил обезопасить себя всеми способами и атаковать врага на каждом возможном фронте.

– Добавлю ещё, что в своих действиях мастер де Вриус никоим образом не советовался с Его Преосвященством князем-архиепископом, потому что если бы, – Кеплень снова выставил палец, – он попросил совета, то, безусловно, не получил бы разрешения на подобные действия, в которых мы видим лишь неразумный гнев, вызванный конкуренцией, которая, в конце концов, должна строиться на благородных принципах, как и подобает между цивилизованными людьми и добрыми христианами.

– К сожалению, ручка отломилась, молоко разлилось, – сказал я, намеренно внося диссонанс в эти обтекаемые фразы, произносимые священником.

– Какое ёмкое резюме, – с тёплой улыбкой заметил он. – Однако смею надеяться, что общими силами мы справимся с этой проблемой. Его Преосвященство князь-архиепископ уполномочил меня... – Кеплень на миг прервался и подождал, пока слуга наполнит наши бокалы.

Попробовал и зачмокал с видимым беспокойством.

– Это точно восемьдесят восьмой год, парень? – Подозрительно уставился он на слугу.

– Безусловно, преподобный отче. Я не посмел бы выполнить приказ иначе, чем до йоты.

– Эх! – Секретарь архиепископа махнул рукой, позволяя слуге покинуть комнату. – Будем считать, что это восемьдесят восьмой. – Теперь он смотрел на меня. – Хотя я чувствую резкую ноту, характерную для девяностого года. Впрочем, попробуйте и судите сами.

– Боюсь, что мой вкус не является достаточно деликатным, чтобы оценивать столь редкие напитки, а любое вино, которое стоит больше, чем дукат за бутылку, я считаю превосходным, – ответил я шутливым тоном, хотя и, строго говоря, в соответствии с истиной.

– И отнюдь не справедливо. – Кеплень наполнил мой бокал, с таким трепетом наливая вино, словно оно было олимпийской амброзией. – Потому что качество не всегда идёт рука об руку с ценой. Но не будем спорить о вине, хотя эта тема весьма благодарна. Скажите мне, будьте любезны, мастер инквизитор, что вы собираетесь делать? – Он уставился на меня с любопытством в широко открытых глазах.

Это был опасный человек. Гладкий и вежливый, но я был уверен, что под этой обаятельной оболочкой скрывалось железное ядро. Доверенным секретарём архиепископа не станешь просто так, лишь потому, что ты ценитель еды и напитков.

– Проводить расследование, – ответил я коротко. – Как мне и приказано.

– Расследование. – Он скривил губы, как будто его в этот момент болезненно ткнули булавкой. – Что за неудачное слово, мастер инквизитор, если вы позволите мне выразить столь неделикатное мнение.

– Разведку? Разбирательство? – Предложил я.

– Вот-вот-вот... А может, даже лучше: визит к Его Преосвященству князю-архиепископу.

Ну вот, пожалуйста. Оказалось, что архиепископ Христиании был не в восторге, что на его делянке начнёт копаться инквизитор. Как раз это-то меня не удивляло. Церковные иерархи почти всегда считали присутствие Святого Официума на своей территории попущением господним. Гораздо охотнее они сами занимались охотой на кацеров, еретиков, ведьм и колдунов, что позволяли некоторым из них специальные папские полномочия. Каждый иерарх мечтал об исключении его провинции из-под юрисдикции Инквизиториума. К счастью, ни один из пап не был настолько безумен, чтобы подобные привилегии предоставить. И это правильно, ведь сам Иисус Христос, учреждая Святой Официум, сказал его первому руководителю: «Молитесь и просите у Отца моего, чтобы он сделал так, чтобы настал день, когда над каждым клочком земли будет простираться рука инквизитора». Предание гласит, что Марк Квинтилий получил от Спасителя крота, рыбу и птицу в качестве символов нашего святого призвания и одновременно в качестве предупреждения для еретиков. Даже если вы скроетесь под землёй или в морских глубинах, или взлетите в небо, то повсюду увидит вас взгляд инквизиторов, говорили эти символы.

Честно говоря, я, однако, думал, что архиепископ будет рад, что у конкурирующих с ним монахов и у исполнителя их намерений, архитектора Шумана, могут возникнуть неприятности. Но, возможно, он счёл их меньшим злом, чем Святой Официум.

– Я постараюсь действовать с максимальной деликатностью, – сказал я, – и ни в чём не навредить князю-архиепископу. Но некоторые разговоры я должен провести. – Я развёл руки. – Сами знаете, уважаемый отец, что такое служебная иерархия. Господин сказал, слуга сделал. Меня просили разобраться с подозрениями де Вриуса и помочь ему по мере необходимости, так что свою работу я выполню. Как я и говорил: деликатно.

По лицу Кепленя я понял, что слово «деликатно» не совсем сочетается у него с профессией инквизитора. Ну что ж, хотя иногда мои братья давали себе увлечься искренней запальчивостью в преследовании еретиков и колдунов, но это время ошибок и оплошностей давно осталось позади. Инквизиторы уже не сжигали целые города в наивно-радостном убеждении, что «Бог сам узнает своих», но старались работать с тщательной точностью.

– Уважаемый отец, я буду с вами откровенен. Я должен представить де Вриусу результаты своей работы, и результаты достоверные, ибо в противном случае он будет ещё долгие месяцы отравлять жизнь моим начальникам.

Секретарь архиепископа покивал головой.

– Я понимаю вашу точку зрения. Мастера де Вриуса, к сожалению, никому не удаётся уговорить ничего не предпринимать по этому вопросу. Так постарайтесь убедить его во мнении, что он ошибается. Только вы, как человек, представляющий весь авторитет Святого Официума и обученный трудному искусству выяснения истины, сможете это сделать.

Ох и накурил мне фимиама этот попик! Не скажу, чтобы мне неприятно было слушать подобные слова, но ведь я хорошо знал, какова их реальная цена. И понимал, что речь идёт о том, чтобы я случайно не докопался до тревожной информации. А ещё лучше, чтобы я как можно скорее покинул Христианию и позволил всем спокойно друг друга ненавидеть и бороться друг с другом. На их собственных условиях, а не на моих.

– Поверьте, я усердно постараюсь удовлетворить Его Преосвященство архиепископа, – ответил я.

– Вы всегда будете желанным гостем во дворце князя-архиепископа, – заверил Кеплень сердечным тоном. – Если вам понадобится совет старшего друга, если вы вдруг столкнётесь с какими-то проблемами или просто захотите задать вопрос, не колеблитесь ни минуты...

Он встал и протянул мне руку. К моему удивлению у него был жёсткая, мужская хватка, хотя, судя по внешности секретаря, я ожидал, что его рука будет мягкой, нежной и влажной. Как мёртвая рыба. И вот, пожалуйста. Или это столь не подходящее к внешнему виду рукопожатие должно было что-то сказать мне? От чего-то предостеречь? А может, оно вовсе не имело значения? Мы вернулись к остальным гостям и попали как раз к подаче десерта. Марципановый замок с шоколадными башнями выглядел особенно аппетитно, а залитые карамелью фрукты пахли просто упоительно, но я решил, что с меня уже хватит этого кулинарного разврата. Я вежливо попрощался с де Вриусом и поблагодарил его за гостеприимство.

– Чувствуйте себя у меня как у себя дома, – сказал он. – Продолжайте посещать меня, когда только пожелаете, и не стесняйтесь приказывать слугам.

Я не мог не заметить, что он произнёс эту фразу особенно громко, словно хотел быть уверен, что все присутствующие услышат, в каких панибратских отношениях он находится с инквизитором.

– Примите мою искреннюю благодарность.

– Позвольте, я провожу вас до двери.

Де Вриус сердечно взял меня под руку, но как только мы вышли из столовой, отпустил руку и немного отстранился.

– Кеплень уговаривал вас проигнорировать мои опасения, не так ли? – Он искоса посмотрел на меня.

– Скажем так, он не особо в восторге от присутствия в Христиании служителя Святого Официума.

– Эх, эти священники. – Архитектор поморщился. – Когда в игру вступает прибыль, для них уже не имеют значения правила нашей святой веры. Вы думаете, когда-нибудь настанут времена, когда мы сами возьмём власть над Церковью? Когда нам будут не нужны папы, кардиналы и епископы, поскольку будет существовать только Святой Официум?

Забавно, что де Вриус, несмотря на то, что много лет назад покинул Академию, по-прежнему, говоря о инквизиторах, использовал слово «мы», а не «они». Это свидетельствовало о том, что он искренне привязан к своему прежнему призванию и добром вспоминал времена своего обучения.

– Это опасный вопрос, господин де Вриус, – заметил я.

– Ведь Иисус приказал нам, а не попам, следить за чистотой мира. А они размножились, словно мерзкие черви.

Я покачал головой.

– Надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, что людей сжигали и за менее революционные слова?

– Что мне будет! – Он махнул рукой. – Вы хорошо знаете, что при моём положении я многое могу себе позволить. Тем более что я никогда не скажу плохого слова про Инквизиториум.

Ну да, это был аргумент. Трудно себе представить, чтобы инквизиторы преследовали того, кто искренне им благоволит и кто злословит на папистов, которыми мы и сами были сыты по горло.

– Вы, однако, понимаете, что, несмотря на самые лучшие намерения, я могу оказаться не в состоянии вам помочь? – Я решил ясно поставить вопрос. – Я симпатизирую вам как бывшему ученику Академии, но я не буду фабриковать доказательства преступления и не предъявлю ложных обвинений.

– Знаю, знаю, и я бы не посмел от вас этого требовать. Впрочем, – он рассмеялся, – я обезопасился разными способами.

– Пожалуйста, пожалуйста, мне не терпится услышать остальную часть истории.

Он остановился у мраморной колонны и огляделся вокруг, чтобы проверить, нет ли кого поблизости.

– Вы оставите это при себе, не так ли?

– Если только вы не действуете вопреки законам, которые я защищаю.

– Нет-нет, конечно же, нет. – Он поморщился, словно ему причиняла боль сама мысль о том, что он мог бы поступить подобным образом.

Он ещё раз огляделся, а потом понизил голос почти до шёпота

– Вы наверняка знаете, что наблюдение за действиями соперника, его методами, намерениями, предлагаемыми решениями это обычная вещь в художественном мире... – он прервался и подождал, пока я ему поддакну. – И наш случай не исключение. Я пытаюсь разузнать, что делает Шуман, а этот пройдоха подсылает ко мне своих шпионов...

– Понимаю.

– И этим шпионам я позволил украсть некоторые документы из моей студии. – Он захихикал. – Специально подготовленные документы, представьте себе.

– И что такого содержали упомянутые документы?

– Эскизы и предварительные планы моего собора. Представляющие собой великие намерения, даже гениальные, но в настоящее время неосуществимые.

– Ага. И?

– Шумана это должно встряхнуть. Этот каналья подготовит новую концепцию, или хотя бы наброски новой концепции, ибо честолюбие не позволит ему остаться позади.

– И в связи с этим вы думаете, что ваш соперник создаст плохой проект? Почему?

– С чего бы это, мастер! – Он широко улыбнулся. – Проект этого негодяя будет гениальным, повергающим на колени, новаторским, потрясающим...

– Погодите... – прервал я его, потому что де Вриус, очевидно, играл в игру, правил которой я не успел узнать. – И это вам понравится?

– Ну конечно! – Он улыбнулся ещё лучезарнее.

– Это не понравится монахам, – рискнул я предположить.

– Куда там! – Запротестовал он. – Монахи будут в восторге.

Игра становилась всё более непонятной.

– И где в этом ваш интерес?

– Монахи будут в восторге до определённого момента, инквизитор, до определённого очень конкретного момента.

– Ну конечно! – Я с размаху хлопнул себя по лбу, злясь на себя, что сразу не увидел финал интриги. – Они будут в восторге до тех пор, пока не увидят смету...

– И график работ, – вскричал он с искренней радостью. – Ведь его собора не увидят ни наши внуки, ни внуки наших внуков, ни внуки внуков наших внуков, ни... Да всё равно. Братцы будут в бешенстве, я вам говорю...

– Ну-ну, хитро придумано, – похвалил я его. – Но я думаю, что ваша интрига только затянет работу. Шуману придётся исправить...

– Шуман ничего не исправит, – прервал он меня решительным тоном. – Шуман будет ругаться с ними целыми неделями или месяцами, а потом злой и обиженный уедет искать счастья в другом месте, оставив монахов с задачей расчищать весь беспорядок. И они так нахлебаются с архитекторами и строителями, что в Христиании будет один собор. Мой!

Он потёр руки и аж сам засмеялся собственным мыслям.

– А если монахи примут его план?

– Невозможно, господин Маддердин. Они должны были бы быть сумасшедшими. Но даже если, повторяю: даже если, – он поднял палец, – они окажутся настолько глупы, то всё равно не всё можно купить за деньги.

– Такому взгляду на вещи учит и наша святая вера, – согласился я. – Интересно, однако, что в данном случае вы имеете в виду?

– Время не купишь. – Он пожал плечами. – Человеческие умения не купишь, зиму не удастся подкупить, чтобы она не приходила, солнце, чтобы всегда светило, дождь, чтобы не шёл...

– Да, – буркнул я. – Кажется, я уже понимаю вашу точку зрения.

– Я попросту дал Шуману дерево и верёвку, а этот ублюдок сам соорудит себе из них виселицу и сам на ней повесится. – Он захлопал и улыбнулся с таким удовольствием, словно только что узнал, что тот, кто отписал ему имущество в завещании, перебрался в лучший из миров.

Потом, как будто вспомнив, что дал волю эмоциям, он встревоженно огляделся. И вздохнул с непритворным облегчением, когда убедился, что поблизости нет никого, кто мог бы нас подслушать.

– Вот как это выглядит, – сказал он на конец. – Если вы не сможете мне с этим помочь, я справлюсь сам, хотя, признаюсь, я предпочёл бы, чтобы этот подлец сгинул со света, а не только из Христиании. А я так понимаю, что если вы обнаружите следы применения чёрной магии, то наказание его не минует. Правда? Не минует?

– Господин де Вриус, если я обнаружу следы применения какой-либо магии, неважно, чёрной, белой, жёлтой или фиолетовой, то строительство собора будет последней заботой Шумана. Уж поверьте.

– Ну! – Он улыбнулся во весь рот. – В этом случае я не поскуплюсь на доказательства моей благосклонности. – Он величавым жестом похлопал меня по плечу кончиками пальцев.

Этот жест вместо того, чтобы меня разозлить, просто меня позабавил.

– Господин де Вриус, я не один из ваших прорабов или инженеров. Оставьте при себе это непочтительное панибратство.

Архитектор поморщился.

– Что вы за человек, если не можете принять за чистую монету проявление вежливости и симпатии. Но в таком случае, вы уж теперь сами доберитесь до выхода, чтобы я больше не надоедал вам этим, как вы говорите, непочтительным панибратством.

Он раздражённо фыркнул, после чего молча развернулся и быстрым шагом двинулся по коридору к столовой.

– Художники, – вздохнул я, наблюдая, как он уходит. – Кожа настолько тонкая, что горошиной можно поранить до самой кости.

Я направился в сторону двери, размышляя о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы я сам стал художником. Может, поэтом, создающим рифмы столь грациозные, что они трогали бы потаённые струны в человеческих душах? А может, ювелиром, под чьими пальцами возникали бы ювелирные шедевры? А может...

– Инквизитор, инквизитор... – донёсся до моих ушей шёпот, исходящий, по всей видимости, из большого резного шкафа.

Я приостановился.

– Кеплень уговаривал вас уехать, не так ли? Скажите?

– Не думаю, чтобы я хотел обсуждать эту тему с голосом из шкафа, – проворчал я, однако настолько чётко, чтобы меня услышали.

– Он хочет всё загрести под себя. – Я услышал смех.

– Что «всё»? Что значит «загрести»?

Я дёрнул за ручку, но дверца была заперта.

– Если выломаете дверцы, я успею выйти вторыми, сзади, – предупредил меня голос. – Лучше стойте спокойно.

– Ну, тогда хорошего дня в шкафу. – Я сделал шаг вперёд.

– Стойте, стойте! Ведь я хочу вам помочь, клянусь гневом Господним!

– В чём вы хотите мне помочь и с чего так любите Святой Официум?

– Я вам желаю, чтоб вас холера передушила, – ответил человек из шкафа. – Но Кепленя я ненавижу сильнее, чем вас. Сущая каналья! Он давно уже раскусил Шумана, что Шуман балуется с чёрной магией. Но сам хочет его схватить, а от вас избавиться, чтобы вам не досталась слава обнаружения заговора.

– А вы откуда знаете такие подробности?

– Откуда знаю, оттуда знаю, не ваше дело. Скажу одно: идите по следу братьев Крамеров, и зайдёте далеко. Разве что по дороге вам кто-нибудь голову оторвёт.

Я услышал приглушенное хихиканье.

– Я бы предпочёл, чтобы вы рассказали мне обо всём подробней, – сказал я. – Назначьте время и место встречи, и я приду. Я щедро награжу вас за помощь, если только вы говорите правду.

Я немного выждал, после чего постучал костяшками пальцев по рельефу на стенке шкафа.

– Эй, вы ещё там?

Никто не ответил, поэтому я постучал снова, на этот раз немного сильнее, после чего пожал плечами и ушёл. Поскольку не хватало ещё того, чтобы слуги де Вриуса начали рассказывать анекдоты о том, как инквизитор ведёт разговоры с деревянными барельефами, высеченными на стенке шкафа. Это не создавало бы правильный образ Святого Официума!

Я понятия не имел, что думать о состоявшейся только что беседе, и стоит ли признания таинственного голоса вообще принимать всерьёз. Правда, мой собеседник знал о Крамерах и знал об обвинениях де Вриуса в адрес Шумана, но об этом и так знало довольно много людей. Какую, однако, цель преследовал этот человек, когда уговаривал меня продолжать расследование и отнестись к обвинениям серьёзно? Единственное, что мне приходило в голову, что он мог быть подослан де Вриусом, который решил прижать Шумана даже вопреки политике архиепископа и вопреки очень прозрачным намёкам его секретаря.

***

Карл Григ разбудил меня с самого утра.

– Простите, – объяснился он. – Но мы, люди действия, привыкли вставать на рассвете.

Я зевнул во весь рот, поскольку предыдущей ночью долго не мог уснуть. В комнате было душно, а мой желудок, не привыкший к изысканным деликатесам, изо всех сил бунтовал после обеда у де Вриуса. Я даже задумался, не залить ли этот обед бутылочкой сухого вина или чарочкой водки, однако в конце концов махнул рукой. Впрочем, перед Богом и истиной, я никогда не был любителем выпить, и если уж пил, то скорее по необходимости, чем по собственной охоте. В последний раз я действительно сильно напился с мастером Кнотте, которому я помог распутать дело Мясника из Лахштейна и который, впечатлённый моими талантами, порекомендовал Инквизиториуму моё повышение. А ведь было это уже... хо-хо, почти два года назад. Так что трудно сказать, чтобы я особенно злоупотреблял горячительными напитками и, честно говоря, единственной моей слабостью были сладости, в то время как к вину или водке меня не особо тянуло. Впрочем, если вы видели людей вроде Крамера, возникало отвращение к выпивке, а каждый бокал или кружка казался балансированием над пропастью и вставал костью в горле.

– И как у вас прошёл разговор с этим оболтусом? – Спросил Григ. – Если, конечно, вы можете мне рассказать, – тут же оговорился он.

– Расскажу, и даже с удовольствием. – Я обрадовался, так как подумал, что Карл сможет мне помочь как человек, хорошо знающий местные обычаи. – Представьте себе, что эти двое братьев, о которых вы говорили, действительно сгинули, а точнее говоря, пропали без вести, потому что так и не были найдены их тела. Садитесь, пожалуйста, садитесь, – предложил я, видя, что он всё ещё стоит. – Я сейчас оденусь и мы сможем пойти перекусить, если вы ещё не завтракали.

– Ха-ха, для меня это, скорее, время обеда. – Он улыбнулся. – Но почему их должны были найти? – Он нахмурился. – Голову даю на отсечение, что на самом деле эти бездельники сбежали домой, от стыда никому ничего не сказав.

– Не доверились даже старшему брату? – Я поднял брови. – Бросили его без единого слова?

Управляющий покрутил пальцами.

– Да разве угадаешь, что взбредёт в голову таким, как они, когда напьются? Говорю вам, мастер, они точно поджав хвост сбежали домой. Здесь многие не выдерживают трудностей, хотя заработки манят, ох, манят...

– Может, я и признал бы вашу правоту, если бы не одна вещь. Крамер клянётся, что какой-то рабочий сболтнул, что они сказали ему, что сыты всем этим по горло и идут топиться.

– Сказки, – фыркнул Григ. – Это не лагерь рабов. Здесь никого насильно не держит. С чего им топиться? Мало ли в наше время работы? Вышвырнут их отсюда, они пойдут туда... Некоторые пол-Империи могут так обойти.

– Хм... честно говоря, я думал так же, как и вы – ответил я. – Но зачем, в таком случае, этот рабочий соврал? Как вы считаете, как опытный человек и администратор?

Он улыбнулся, хотя я дал бы руку на отсечение, что он знал, что я ему льщу. Но знал он или нет, это всё равно, по-видимому, доставило ему удовольствие.

– Скучают, мастер Маддердин, вот и болтают глупости. Вы знаете, какие здесь ходят слухи? Впрочем, не только здесь, а на любой крупной стройке.

– Например? – Заинтересовался я.

– А хоть бы что человека приносят в жертву, чтобы раствор лучше держался.

Конечно, существовали демоны, которые любили человеческие жертвоприношения и которые требовали от своих служителей принесения таких жертв, но я не думал, что какой-нибудь из них мог заниматься вопросами качества строительного сырья. Тем не менее, из лекций в Академии я знал, что бывали каменщики настолько сумасшедшие, чтобы пытаться проводить подобные эксперименты. Впрочем, демонов чаще всего они призвать не могли и только бессмысленно убивали невинных людей, пребывая в убеждении, что совершают ужасные дьявольские ритуалы.

– Вы думаете, что так могло быть и в этом случае?

Он рассмеялся.

– Я знаю, что господину де Вриусу архиепископ строго приказал следить за тем, чтобы ни одно дьявольское суеверие не появилось при строительстве святого храма. И мы стремимся к этому, мастер Маддердин, уверяю вас. Бьюсь об заклад, что и у Шумана так же. Здесь идёт игра со слишком высокими ставками.

– Может, именно поэтому стоит рискнуть и сыграть краплёными картами, – заметил я.

По-видимому, я не убедил Грига.

– Вы думаете, что демон сумел бы построить за нас собор? Или хотя бы ускорить это строительство?

– Нет, господин Григ, конечно, нет. Кроме того, демон не смог бы помочь, однако, безусловно, смог бы усложнить жизнь кому-то другому. Например, де Вриусу. Но то, что я думаю, не важно. Важно, во что могут поверить люди. И на что могут пойти под влиянием этой веры.

Он быстро и размашисто перекрестился.

– Боже упаси!

– Да, упаси, – я согласился с ним. – Ну хорошо, я попрошу вас ещё об одной любезности.

Я вытащил из-за пазухи нарисованный Крамером рисунок и развернул его.

– Может, вы когда-нибудь видели этого человека?

– Святой Андрей, палач римлян! – Воскликнул он и всплеснул руками. – Кто вам нарисовал такое? Скажите, ради Бога, откуда у вас подобный шедевр?!

Признаюсь, меня обрадовала его реакция, так как она свидетельствовала о том, что моё восхищение рисунком Крамера было рождено не художественным невежеством, а эстетическим чувством красоты, присущим всем людям с чувствительной душой.

– Никого нельзя недооценивать, – сказал я вместо ответа.

– Не хотите ли вы сказать, что это Крамер?!

Когда я это подтвердил, он аж закрутил головой от удивления.

– Ну ты смотри, кто бы мог подумать. Аж жалко, что он всё равно сдохнет...

– Вы думаете?

– Он всего лишь пьянь без характера... Я вам кое-что скажу, господин Маддердин. Каждый имеет право выпить, особенно если пьёт за свои. Только человека узнают не по тому, что он пьёт и сколько пьёт, но по тому как пьёт, – он сильно подчеркнул слово «как». – И каким образом это питьё заканчивает.

– Не могу отказать вам в правоте.

– Выпей для веселья, в приятной компании, спой, приголубь девку, хочешь блевать – так иди в угол, чтобы не заляпать себя или кого-нибудь из товарищей. А когда проснёшься – помни, где ты заснул и с кем. Вот это, скажу я вам, и есть культура пития.

– Я точно не буду с вами спорить.

– А такие пропойцы как Крамер... – Он махнул рукой. – Ему всё равно, что, с кем, когда, лишь бы только в башку ударило до беспамятства.

– Тем не менее, талант у него есть...

– Что с того, если через неделю или через месяц его закопают вместе с этим талантом?

– Может так, а может и нет.

Мы ещё некоторое время поговорили о Крамере, после чего Григ потёр руки.

– А вы умеете добиваться своего, – сказал он с удовлетворением.

– Через неделю посмотрим, – ответил я. – А теперь, будьте любезны, скажите мне, не видели ли вы в Христиании человека с рисунка?

– Откуда мне знать. – Он почесал нос. – Вроде нет...

– Вроде?

– Вы знаете, как это бывает. Когда эти бродяги за работой, все перемазанные в грязи, песке или каменной пыли, то все лица похожи друг на друга. Не знаю, не знаю... – Он задумчиво поворачивал лист, как будто хотел рассмотреть изображённое на нём лицо то с боков, то снизу.

Я терпеливо ждал, поскольку знал, что в такие минуты, как эта, не нужно торопить сосредоточившегося человека. Пусть он сам примет решение, сам спокойно подумает. Спешка может привести лишь к тому, что он ошибётся и скажет, что никого подобного не видел, или укажет не на того человека. А у нас, в конце концов, было много времени, и незачем было спешить.

– Как будто эти глазки мне знакомы... Такие, гноящиеся и подлые... – пробормотал, наконец, Григ.

– Обратите внимание на этот шрам с левой стороны.

– Знаете что? Я что-то припоминаю. Но я покажу это своему помощнику, может, он лучше вам поможет. Можно мне взять рисунок?

– Конечно. Только...

– Знаю, знаю. Я прослежу, чтобы с ним ничего не случилось.

– Вот именно.

На самом деле Григ подтвердил мои подозрения, что дело Крамеров было не столь ясным. Поскольку Григ был прав в том, что в нашей благословенной Империи скорее была нехватка рабочих рук, чем их избыток. А здесь ведь речь шла о двух молодых, здоровых мужчинах. Другое дело, что даже если их убили, причина убийства могла быть банальной. Вот хотя бы карточные долги. А может, они увидели то, чего не должны были видеть? Возможно, они стали свидетелями какой-то махинации, крупной кражи? Может, пригрозили выдать исполнителей или потребовали слишком большую долю? А может, попросту, и это было наиболее вероятным, на кого-то косо посмотрели, сказали лишнего, и в результате получили нож под рёбра? А тела стащили в реку и утопили. И не такие вещи случаются в больших скоплениях людей, даже тех, где стараются поддерживать дисциплину. В конце концов, во многих армиях также приглядывают за солдатами, но нередко случается, что легче погибнуть от руки разъярённого товарища по оружию, чем на поле боя. Что бы я ни думал об этом деле, я должен был пока им заняться, хотя бы для того, чтобы продемонстрировать де Вриусу свою активность и доказать ему, что Инквизиториум не пренебрёг его тревогами и готов ему помочь. Этот человек мог оказаться ценным союзником, и не нужно было его бессмысленно отталкивать.

Кроме того, я никуда не спешил. У меня было комфортное жилье, а де Вриусу пришлось внести меня в платёжные списки, ибо это было одним из условий, которые поставил Инквизиториум. В конце концов, мы не благотворительная организация! Даже если речь шла о бывших студентах Академии.

Выплата, которую я должен был получать каждую неделю, может, и не ошеломляла своей величиной, но позволяла вести достаточно комфортную жизнь, если только у вас не было тяги к азартным играм, компании дорогих шлюх или злоупотреблению алкоголем. А я как-то справлялся с подобными искушениями, тем более что приобретение платной любви казалось мне унизительным для человека молодого и при этом преисполненного добродетелей и задора, каковым я и являлся.

***

– Я всё уже знаю, – похвастался Григ, когда он в тот же день ещё раз ввалился в мою квартиру.

– Скажите пожалуйста, а я наивно полагал, что так может сказать о себе только Господь Всемогущий.

Он фыркнул от смеха.

– Ну, может, и не всё, но я знаю, кто этот шельмец с рисунка.

– Ну так говорите, говорите, прошу.

– Юрген Хаутер, мастер, работающий у Шумана. Но из него такой мастер, как из жопы клирика девица.

– Почему это?

– Вы знаете, как оно бывает, мастер Маддердин. Каждый руководитель должен иметь кого-то для грязной работы. Здесь оглядеться, там присмотреть, если нужно – донести. Что люди говорят, о чём думают, кого из мастеров любят, кого нет, воруют ли, и если да, то что, сколько и кому продают товар...

– Понятно.

– И именно Хаутер этим занимался.

– Интересная работа, но, наверное, не привлекающая друзей. Где его найти? Но погодите-ка... Вы не случайно употребили прошедшее время?

– То-то что не случайно. Кажется, его никто не видел уже несколько дней. А раньше эта вошь повсюду ползала.

– Ещё один пропавший, а?

– Такие люди как он привлекают к себе проблемы, мастер Маддердин. Не удивлюсь, если его найдут в реке или где-нибудь закопанного.

– Может, Шуман что-нибудь знает?

– Мой помощник говорит, что Шуман пришёл в бешенство, когда этот каналья исчез. Он приказал повсюду его искать. Разослал людей по всей Христиании. Говорят, что... вы знаете, руки на отсечение я не дам, но, видимо...

– Говорите.

– Говорят, что Шуману всё равно, доставят ему Хаутера живого или по кускам.

Если это было правдой, то уважаемый архитектор переживал не о Хаутере, а о том, что было у упомянутого Хаутера в голове. И Шумана, видимо, полностью устроит, если ему принесут голову бывшего работника.

***

– Мастер Маддердин...?

Мой трактирщик до сих пор казался человеком довольно весёлого нрава, однако теперь у него было угрюмое выражение лица. Он стоял, уставившись в пол, и явно не хотел смотреть мне в глаза.

– Что там? Снова какая-нибудь кулинарная катастрофа?

Он даже не попытался сделать вид, что моя шутка его рассмешила. Странно, поскольку люди, даже если они не понимают нашего чувства юмора, обычно пытаются смеяться, когда инквизитор шутит или рассказывает анекдот. Такой уж у нас... особый шарм.

– Мастер Маддердин, кое-какие люди хотели бы с вами увидеться. Сегодня вечером они вас посетят...

– Как это сегодня вечером?! С каких это пор ты приглашаешь чужих в мою квартиру? Если им есть что...

– Им не отказывает, – прервал меня трактирщик и на этот раз поднял голову.

– Ах. Им, – буркнул я. – Птичка от тонгов прилетела, да? Ну хорошо, я его приму, раз уж он придёт. А ты что? – Я сильно хлопнул корчмаря по плечу. – Чего ты боишься? Парни тонгов не убивают таких милых добродушных трактирщиков как ты.

И это была правда. Убийство действительно не сочеталось с философией тонгов. Ибо философией этой была прибыль, а с трупа сложно выжать деньги. Если, конечно, кто-нибудь достаточно богатый не заказал этот труп заранее. Если в городе появлялся талант из провинции и начал воровать самостоятельно, то очень скоро к нему наведывался вежливый посланник местного цехмистра (как остроумно называли воровских вожаков). И излагал предложение, от которого невозможно отказаться, но сумму дани он устанавливал, как правило, на приемлемом уровне, в зависимости от таланта вновь прибывшего. Если вор имел наглость отказать, через пару дней посланник тонгов появлялся снова, но на этот раз в сопровождении двух или трёх громил, которые убеждали дерзкого приезжего в своей правоте, однако им было запрещено калечить тело, ломать кости и тому подобное. Если и это не давало результатов, тонги признавали случай слишком безнадёжным и приказывали отрезать бунтовщику руки. Однако по-прежнему не убивали! Впрочем, такой несостоявшийся вор, убийца или вымогатель с обрубками рук создавал гораздо лучшее впечатление на других не желающих платить. И собственным примером доказывал, как вредно для здоровья ссориться с тонгами. «Смотрите!» – говорили о нём и показывали пальцами. «Это тот, кто не хотел платить».

И поэтому все платили, потому что никто не хотел остаться без рук. То же самое было со шлюхами, борделями, попрошайками, игорными домами и студенческими братствами, а также тонги «опекали» магазинами и таверны. Но здесь уже дело не было столь простым. Сильные цехи, например, ювелиров или мясников, могли эффективно бороться с влиянием преступного братства, поскольку имели в распоряжении собственную стражу, знакомства в верхах (и даже в аристократических и церковных дворцах) и много денег. А тонги разумно не лезли силой туда, где их не хотели видеть. Хотя, впрочем, иногда пытались. Тогда на рассвете на улицах и в реке находили больше трупов, чем обычно. После чего всё приходило в норму. Я подозревал, что ювелиры или мясники тоже платили тонгам отступное, чтобы обеспечить себе спокойствие, но, конечно, это нельзя было рассматривать как регулярную дань.

Я понимал моего трактирщика, для которого неожиданный визит посланника этого объединения воров, должно быть, стал неприятным сюрпризом. Я, однако, видел светлые стороны ситуации. Прежде всего, тонги явно пытались выказать мне уважение, заранее предупредив о визите своего представителя. Это означало, что они, скорее всего, имеют дружеские намерения. Что, впрочем, ни о чём не говорило, поскольку в общении с тонгами путь от радушной беседы до ямы в земле не был ни слишком длинным, ни слишком извилистым. Разумеется, это правило никоим образом не касалось инквизиторов.

Трактирщик, видимо, не проникся моим легкомысленным подходом к столь серьёзному, по его мнению, делу, потому что аж вздрогнул, услышав сказанные мной слова. Я снова похлопал его по плечу и улыбнулся собственным мыслям. В Христиании становилось всё интереснее...

***

Поздно вечером, когда я удобно лежал на кровати и старался не обращать чрезмерного внимания на вшей, я услышал тихий стук в дверь.

Я удивился, поскольку перед этим до меня не донеслось ни малейшего шума. Ни звука шагов по полу, ни скрипа крутой лестницы, ведущей в мою комнату. В связи с этим я мог быть уверен в одном: это прибыл с визитом человек тонгов. В конце концов, их учили в бесшумно ходить, бесшумно подкрадываться и бесшумно убивать. Я мог лишь надеяться, что сегодня вечером он намеревался завершить демонстрацию своих навыков бесшумной ходьбой.

– Войдите, – откликнулся я и спустил ноги с постели.

Дверь распахнулась, и на пороге предстал невысокий худой человек в грязно-серой епанче. Его волосы были тронуты сединой, а лицо усталое и изрезанное морщинами. Вы не дали бы за него ломаного медяка, но я разбираюсь в людях. С первого взгляда я понял, что что-то в нём есть. Эта экономность и точность движений, умный острый взгляд... О, да, любезные мои. Это не был первый попавшийся уличный бандит. Что нет, то нет.

– Я польщён, что вы согласились со мной встретиться, инквизитор Маддердин, – сказал он любезно.

– Пожалуйста, садитесь. – Я указал ему стул. – Это не дворец, но нашей беседе никто не помешает. Вина?

Он поблагодарил коротким жестом.

– Язва, – сказал он честно. – Когда выпью вина, то мне словно кто-то жидкой серы в живот налил.

Я знал, как выглядит наливание жидкой серы в живот, так что сравнение посчитал немного натянутым. Но, тем не менее, красочным.

– Могу ли я быть с вами полностью откровенным, инквизитор? – спросил он.

Член тонгов хочет быть с кем-либо полностью откровенным! Бейте, колокола! Однако бьюсь об заклад, что у нас было разное представление о значении слова «откровенность».

– Я к вашим услугам, – ответил я вежливо, и мы оба знали, что это ничего не значит.

– Я принадлежу к определённой организации, – начал он, – которая занимается, в том числе, поддержанием спокойствия и общественного порядка...

Для члена тонгов он начал действительно красиво. Мне было интересно, что расскажет ли он о содержащихся его друзьями приютах для детей, столовых для бедняков и домах престарелых. Впрочем, во всех крупных городах действительно функционировали приюты для бездомных детей, финансируемые за счёт тонгов. В них они выращивали себе молодую смену...

– ...В обмен на наши услуги мы берём небольшой процент от прибыли, практически полностью уходящий на организационные расходы и текущие нужды...

Первая часть предложения даже согласовывалась с истиной. Тонги и в самом деле не перегибали с размером дани. Это были умные люди, и они понимали, что не выгодно убивать золотоносную курицу, нужно лишь побудить её почаще нести яйца.

– Мы ведём деятельность скромную, но эффективную, – заключил мой собеседник и, по крайней мере, в случае второго определения всё совпадало.

– И вы подумали, что Христиания уже доросла до того, чтобы создать в ней... – я ненадолго прервался и слегка улыбнулся, – представительство.

– Ба! Собор это уже большое дело, а тем более два собора. Всё больше и больше людей, всё больше и больше конфликтов, всё больше и больше дискуссий, мнений, кто знает, не слишком ли иногда опасных... – На этот раз и он улыбнулся. – Как вы думаете, господин Маддердин, много ли пройдёт времени, прежде чем в Христиании появится отделение Святого Официума?

– Вы правы, – признал я. – Полагаю, это вопрос ближайших месяцев. Однако скажите, пожалуйста, чем я могу вам служить?

– В принципе, сущий пустяк, – ответил он. – Пустяк для вас, однако для нас, не скрою, дело большой важности.

– Я весь внимание.

– В Христиании нам удалось выработать что-то наподобие широкого соглашения, а в хаос, связанный с каждым большим предприятием, мы внесли элементы общепринятого порядка.

Это означало ни больше, ни меньше, только то, что все платили дань тонгам, а тонги, как и следовало ожидать, были таким положением дел очень довольны. Именно так следовало понимать слова «соглашение» и «порядок».

– Трудно не приветствовать такое достижение, – сказал я.

– Я рад. Я правда рад, что ваши мысли следуют тем же путём. Возможно, тогда вы поймёте и то, что все действия, которые могут нарушить или, не дай Бог, разрушить этот порядок, опечалят нас до глубины души.

– Могу себе представить.

– Вы оказались здесь из-за навязчивой и лишённой каких-либо оснований ненависти мастера де Вриуса, которую тот питает к своему конкуренту. Плохо, когда люди руководствуются в своей жизни ненавистью.

– И снова я не могу сделать ничего другого, кроме как согласиться с вами.

– Ненависть словно камень, брошенный в спокойную воду, – он вздохнул с искренним сожалением. – Мудрые люди должны руководствоваться принципом взаимной выгоды, а не поддаваться неразумным страстям.

Ого, речь зашла о взаимной выгоде. Мне стало любопытно, собирались ли тонги что-то мне предложить или же намеревались только погрозить пальцем. Я, однако, полагал, что последует какое-то предложение, поскольку тонги справедливо признавали, что некоторых людей лучше купить, чем запугать. Ибо подкупая они превращали их в своих сообщников, а запугивая делали из них жертв и противников.

Я отпил глоток вина и спокойно ждал дальнейших слов моего гостя.

– Христиании потребуется умело и мудро действующее отделение Святого Официума, – сказал он. – И, стоит отметить, что в организацию, которую я имею честь представлять, входит много влиятельных людей. Людей, которые могут предложить определённую кандидатуру на должность руководителя этого отделения.

Вот и появилась морковка. Руководитель отделения Инквизиториума Христиании, может быть, и не встанет в первом ряду инквизиторов, но для человека столь молодого и малоопытного как я, это будет должность, позволяющая думать о светлом будущем. Но если, однако, я буду обязан ею тонгам, то это будет означать лишь одно: долг придётся выплачивать всю жизнь. А я не очень хотел оказаться в долгу перед тонгами. Честно говоря, у меня не было желания оказаться в долгу перед кем угодно.

– Буду усиленно стараться, чтобы не нарушить существующий в Христиании порядок, – ответил я осторожно. – Поскольку последней моей целью было бы внесение дисгармонии в этот столь прекрасно играющий оркестр.

Он ничего не ответил, не кивнул, никак не дал понять, что одобряет мои слова. Смотрел на меня всё тем же взглядом без выражения, как будто ожидал продолжения речи. Как будто он ждал... каких-то обязательств. Я не собирался облегчать ему дело, и, кроме того, я помнил, что слова, брошенные песком, возвращаются камнем. В беседе с тонгами следовало тщательно подбирать формулировки. Хм, в какой-то мере это было сходством между инквизиторами и бандитами из братства.

– Так мы, я полагаю, можем быть уверены, что вы воспримете слова мастера де Вриуса с надлежащей осторожностью? – Заговорил наконец мой гость.

– Но и с должным вниманием, как мне это и было предписано.

– Что вы ищете, господин Маддердин? Еретиков? Ведьм? Колдовство...

– Мастер Маддердин, если позволите, – перебил я его.

Некоторое время он внимательно смотрел мне в глаза своим лишённым каких-либо эмоций взглядом.

– Мастер Маддердин, – согласился он вежливым тоном. – Пожалуйста, скажите, что вы ищете? Чернокнижников, отправляющих демонические ритуалы? Ведьм? А может, вы хотите утопить Шумана?

– Инквизиториум не имеет ни времени, ни желания вмешиваться в споры между архитекторами...

– Он был одним из вас...

– Дело давнее, и, кроме того, он меньше двух лет учился в нашей Академии. Вам не кажется, что тот факт, что прислали всего лишь меня, инквизитора, что уж тут скрывать, с невеликим стажем и опытом работы, свидетельствует о том, что Святой Официум не собирается предпринимать никаких радикальных действий?

На миг он задумался над моими словами, а искренность, с которой я признал собственное положение, могла его удивить.

– Проблема в том, мастер Маддердин, что популяция чёрных плащей обычно имеет тенденцию к неконтролируемому росту. – Он позволил себе едва заметную гримасу, которую при большом желании можно было принять за улыбку. – Проще говоря, скажу, что там, где появляется один инквизитор, через некоторое время может от них зарябить.

Я улыбнулся, широко и доброжелательно.

– О, мы говорим так: «Когда погибает инквизитор, чёрные плащи пускаются в пляс», – сказал я. – А в столь безопасном и облагодетельствованном порядком городе как Христиания ничего подобного ведь не может случиться, правда? Я бы даже сказал, что для всех было бы лучше, если бы не случилось... И я полагаю, что если бы я, например, завтра подхватил насморк, стоило бы послать кого-нибудь, чтобы вытирал мне нос.

Он серьёзно кивнул головой.

– Мы, безусловно, так бы и сделали, руководствуясь доброжелательностью как по отношению к вам, мастер Маддердин, так и к организации, которую вы представляете. – Он поднялся с кресла. – Желаю вам доброго вечера, мастер инквизитор. А если вы не захотите тратить его на уединённую молитву, я уверен, что Христиания сможет вас соответствующе принять.

Он потянулся за пазуху и вытащил золотой медальон в форме яблока, из которого вырастала веточка с игриво изогнутым листочком. На аверсе был выгравирован знак рыбы.

– Покажите это в «Яблоке Гесперид». Хозяйка будет более чем счастлива предоставить вам всё самое лучшее до конца вашего пребывания в Христиании.

Он скупо, хотя и вежливо, кивнул мне головой и вышел из комнаты так же тихо, как в ней появился. Я снова не услышал его шагов за дверью. И что интересно, эта дверь всегда скрежетала, когда её открывал я, а под рукой этого человека она даже не скрипнула. Ха, я был по-настоящему впечатлён!

Интересно, что такое «Яблоко Гесперид»? Роскошный притон? Игорный дом? Курильня восточных трав? Зная жизнь, наверное, всё понемногу, раз уж тонги решили, что это заведение, которым можно похвастаться. И которое можно, что тут скрывать, рассматривать как ценный козырь в деле подкупа.

Я взял со стола медальон и попробовал его на зуб. Хо-хо, он действительно производил впечатление сделанного из золота, а если и содержал примеси других металлов, то определённо незначительные. Видно, даже пропуск в «Яблоко Гесперид» должен был быть сделан роскошно. Я на минуту лениво задумался, не посетить ли мне заведение, в которое меня столь любезно пригласили, но в результате, однако, только вытянул ноги на кровати. Ибо что мне было делать в месте, подобном «Яблоку Гесперид»?

Пить, предаваться блуду, азарту или одурманивать себя травами. Ни одна из этих возможностей меня особо не интересовала, ибо я был человеком скромных нравов. Да, мне случалось иногда порезвиться с блудницами (мужская похоть ведь должна как-то найти выход), но при самом акте я испытывал скорее своего рода облегчение, смешанное с отвращением, чем желание повторения подобных забав.

Так что я улёгся поудобнее, и, наверное, задремал, потому что за окнами определённо стало темнее, когда я услышал шум на лестнице. А сразу за этим шумом – стук в свою дверь.

– Кого там чёрт несёт? – Крикнул я.

– Мастер инквизитор, это я, Пятачок, вы уж извините…

Пятачком по причинам, которых я не знал и которые меня не интересовали, называли моего трактирщика, а сам он, как видно, уже и забыл имя, которое ему было дано при крещении.

– Чего тебе?

– Какой-то человек говорит, что должен встретиться с вами...

– Гони его к чёрту. Пусть утром придёт на стройку к де Вриусу.

– Я ему так и сказал, господин, – жалобно сказал трактирщик. – Но он ни в какую не хочет уходить. И говорит, что скорее сам себе горло перережет на пороге, чем уйдёт.

Я уже хотел сказать: «Да пусть себе режется», когда подумал, что этот назойливый пришелец может иметь интересующие меня сведения.

– Давай его сюда, – проворчал я.

Я уселся за стол, потому что мне казалось, что это выглядит намного серьёзнее, чем валяние на кровати. Жаль только, что у меня не было при себе никаких документов, которые я мог бы разложить на столе. Уже через минуту я услышал громкий голос Пятачка, который яростно кому-то что-то объяснял, ругался и увещевал, но трудно было различить, о чём именно идёт речь, кроме постоянно повторяющегося предостережения «не разгневать мастера инквизитора». И это правильно, ибо гневить инквизитора это словно бросать пылающий факел в сухом лесу.

Когда раздался стук в дверь (если стук может быть подобострастным, то именно таким он и был), я коротко бросил:

– Войдите!

Пятачок даже не успел переступить порог, когда в комнату вбежал мужчина в капюшоне и рухнул передо мной на колени.

– Смилуйтесь, мастер! Помогите!

Я дал знак трактирщику, чтобы он вышел.

– Попытаешься подслушивать – шкуру сдеру, – пообещал я.

– Да я никогда...

Я обратил взор на таинственного пришельца.

– А ты кто такой, бродяга, и чего хочешь?

– Юрген Хаутер, ваша милость. И говорят, что...

Я не дал ему закончить предложение, только левой рукой подтянул его за плечо, а правой сорвал с головы капюшон. И что же я увидел перед собой? Не что иное как лицо, нарисованное Крамером. Только сейчас на лице Юргена отражалось не высокомерие и злоба, как на рисунке, а ужас. Его глаза были полны слёз, а губы дрожали так, будто он только что вошёл в ледяную воду.

– Говори спокойно, бродяга. И перестань ползать у меня под ногами. Встань там, у двери...

Я оттолкнул его, и он послушно отошёл на несколько шагов и опёрся спиной на косяк.

– Помогите, мастер! Пообещайте, что спасёте меня, а я расскажу вам о таких вещах, что у вас глаза на лоб полезут.

Я спокойно налил себе в кубок вина. Попробовал и проглотил. Оно было слишком крепким и ароматным, так что я наполовину разбавил его водой.

– И почему я должен тебя спасать? – Я поднял взгляд на Хаутера.

– А почему нет? – Он почти плакал. – Все на меня насели, все хотят меня погубить...

– Кто эти все, Юрген?

– Шуман и его негодяи, люди из города...

– Тонги? Тебя ищут тонги?

Он с жаром закивал.

– Они, они. А если найдут, то... – Он провёл ребром ладони по шее. – Только вы можете меня защитить, только вы, мастер, достаточно сильны, чтобы не отдать меня в их руки. Умоляю! – Он упал на колени и вытаращил заплаканные глаза.

– Прими свою судьбу, Юрген, – сказал я. – Возрадуйся, ибо если всё так, как ты говоришь, то Царство Божие скоро откроется пред тобой. Ты будешь гораздо счастливее меня, который должен будет остаться в этой юдоли слёз, вместо того, чтобы наслаждаться благодатью Господней.

Услышав эти слова, Хаутер снова заскулил, бросился на пол и пополз к моим ногам.

– Я всё вам расскажу, всех выдам, только помогите мне. – Он поднял голову, и я увидел, что у него волчьи, остроконечные и острые зубы. – Чтобы я не умер, пока не сделаю какого-нибудь доброго дела. И даже многих! Многих и многих добрых дел!

Скажите пожалуйста, какая хитрая бестия этот Хаутер. Несмотря на страх и отчаяние он быстро сумел подобрать аргументы, которые, как ему казалось, подходили для убеждения инквизитора. Но меня, честно говоря, мало волновал вопрос о его хороших и плохих делах. Пусть он всю жизнь останется негодяем до мозга костей, лишь бы только сейчас он признался в чём-нибудь, что могло бы меня заинтересовать.

– Ну хорошо, послушаю тебя ещё минутку, Юрген, потому что ты меня забавляешь. Кого ты хочешь выдать и что ты знаешь о преступлениях этих людей? И не ври, бродяга, не то я живьём сдеру с тебя кожу и посыплю раны солью.

– Шуман и его люди. Они стоят за всем. За этим, – он громко проглотил слюну, – всем.

– И за чем же они стоят? За строительством собора? – Поддразнил я его.

– За этим тоже! Или вы не знали? – Хаутер широко распахнул глаза. Я вздохнул. И зачем было метать бисер моего юмора перед рылом свиньи вроде Хаутера? Я с тем же успехом мог бы предложить Сизифу вместе дотолкать его несчастный валун.

– Юрген, моё терпение скоро кончится. Ещё минута, и я выгоню тебя на улицу, и пусть там за тебя дерутся Шуман с тонгами. Повторяю в последний раз: о каких преступлениях ты хочешь донести и кто за ними стоит?

Юрген молитвенно сложил руки.

– Матерь Божья Безжалостная, умоляю вас, мастер, не выдавайте меня! Они творят колдовство! Я покажу вам! Шуман и его люди.

Я уже выслушивал множество людей, обвиняющих ближнего в колдовстве или ереси, так что я был далёк от того, чтобы сразу принимать слова Хаутера за чистую монету. Ба, Юрген мог даже иметь добрые намерения и искренне верить, что Шуман руководствуется какими-то дьявольскими церемониалами, но это могло оказаться всего лишь игрой его воображения.

– Начнём с начала...

Я достал из ящика острый нож и увидел, что Юрген так побледнел, что, казалось, был близок к обмороку.

– Юрген, я собираюсь всего лишь почистить грушу, – мягко объяснил я. – Поверь мне, для сдирания кожи с людей у меня есть более удобные инструменты.

Я принялся чистить фрукт, поскольку и в самом деле лишь с этой целью достал ножик, но если при этом мне удалось ещё и напугать Хаутера, тем лучше.

– Как я и говорил, начнём с начала. Что, по твоему мнению, делает Шуман?

– Колдовство. – Он уставился на меня широко открытыми глазами. – Ужасные заклинания.

– Какие заклинания? Чего он хочет ими добиться?

– Ну, этого я не знаю. Но им нужно убивать людей, чтобы они сработали. Как этих двух Крамеров, про которых мне пришлось потом рассказывать их брату.

Я вздрогнул. Мы забрались в действительно интересующую меня область. Кто знает, кто знает, может, я ещё получу пользу от показаний этого бездельника?

– Ты наврал ему, что его братья утопились. А что с ними случилось на самом деле?

– Я не знаю, клянусь Богом, не знаю! – Он так сильно стукнул себя в грудь, что вышиб воздух из лёгких и надолго закашлялся.

– А что ты вообще знаешь, Юрген?

– Я знаю, господин, что у них есть какая-то страшная тайна. Я знаю, что Шуман, чтоб ему кровь и зараза, заставил меня искать, и даже мёртвого найти. Я знаю, что он заплатил людям из города, чтобы меня убили. А если уж они возьмутся за работу... – Он снова скрючился до самой земли. – Только вы моя единственная надежда.

И что мне было делать с такими признаниями? Самым лучшим было бы засунуть их в стоящий под кроватью ночной горшок. Хаутер очевидно чего-то боялся, может, он даже увидел или услышал что-то тревожное, случайно забрёл туда, где не должен был находиться. Но никакой конкретики я пока не услышал, и Шуман высмеял бы меня, если бы я попытался вести расследование на основе свидетельских показаний одного человека, который, как видно, питал к нему сильную неприязнь.

– Почему Шуман открыл на тебя охоту? Что ты ему сделал? Что ты узнал?

– Господом Богом клянусь, не знаю! Я всегда был верен, как собака. Что мастер приказывал, я делал, а тут вдруг говорят, что он хочет убить меня за какую-то провинность. Ну я и сбежал.

– Да ты прямо святая невинность. – Я покачал головой. – Будь ты не виноват, Шуман бы тебя не преследовал.

– Я знаю их тайник, секретный, как чёрт знает что, – признался он. – Но я никому и слова не проронил, так что не знаю, зачем ему меня преследовать. А я совершенно случайно это узнал...

Ого, это могло быть интересным.

– Что за тайник?

– Говорят, что это мастерская Шумана, где они делают, знаете, модель этого их собора. Бо-ольшую модель. – Он обвёл руками широкий круг.

– Может, это и правда. – Я пожал плечами.

Ведь ремесленники и художники окружали свои изобретения и проекты строжайшей тайной. Отец Кеплень вспоминал о флорентийских стеклоделах и торнских пекарях, а они были лишь примером того, как важен был секрет в жизни каждого творца, и как этот секрет охранялся даже ценой жизни. И также ценой жизни пытались его украсть. А художники? Алхимики? Инженеры и конструкторы? Красильщики? Оружейники? И многие, многие другие? Разве все они не хранили из поколения в поколение секреты своего мастерства и не передавали их лишь самым доверенным лицам? Я бы вовсе не удивился, если бы Шуман действительно имел тайную мастерскую, которую использовал не для чернокнижных ритуалов, а попросту для тяжёлой работы. Тем не менее, след нужно было проверить. Тем более что меня, как инквизитора, уполномоченного для работы в Христиании, нельзя было его просто так, без причины, не пустить туда, куда я хотел войти.

Меня также интересовало, почему Шуман так усиленно ищет Хаутера, что даже решился воспользоваться помощью тонгов. Как любой разумный человек он должен был знать, что с помощью этой... организации пользоваться небезопасно, а за каждую услугу будет выставлен счёт. И насколько я знал, случалось, что в конечном итоге величина такого счёта превышала прибыль, полученную благодаря поддержке тонгов. Так почему архитектор впал в такое отчаяние? Чего он боялся со стороны Хаутера? А может, этот несчастный оболтус был настолько ослеплён страхом, что участие тонгов ему подсказало лишь его собственное воображение?

Ха, я мог бы задавать такие вопросы до бесконечности, и ни один из них не получить ответа, пока не проверю всё на месте.

– И где этот тайник?

– В подвале бывшей винодельни, которую держали монахи, когда ещё выращивали виноград, – быстро протараторил Юрген.

– Она что, на территории монастыря?

– Нет, господин, нет. Она и правда на монастырских землях, но сам склад стоит далеко за стенами монастыря.

Ну, это, по крайней мере, было хоть какое-то утешение.

– Этот тайник хорошо охраняют?

– Более чем хорошо, мастер. Там всегда стоят перед воротами несколько человек, а внутрь пускают только Шумана и одного из его охранников.

– Как это только Шумана и охранника? И никого из инженеров? Или, не знаю, хотя бы какого-нибудь плотника?

– Нет, господин, никогда.

Это показалось мне странным. Ведь создание модели собора было кропотливой, требующей точности работой. Разве Шуман под валом обязанностей мог найти время ещё и для того, чтобы самостоятельно трудиться над вытёсыванием элементов модели, вычислением их пропорций, установкой в нужное положение? А ведь если проект был окружён такой тайной, эта модель должна была быть чрезвычайно подробной, а значит, требующей уйму работы. Когда-то в Кобленце у меня была оказия увидеть созданную итальянскими архитекторами и выставлявшуюся в течение некоторого времени в кобленецком соборе модель Града Господня, то есть идеального города, который в равной степени удовлетворял бы телесные и духовные потребности жителей. И я был весьма впечатлён, возможно, не столько самой концепцией универсального города, сколько необычайной заботой о мельчайших технических деталях. Если проект Шумана должен был обладать подобной детализацией, даже при условии, что собор не является настолько сложным творением, как целый город, я не представлял себе, чтобы он мог работать с моделью самостоятельно.

– Хорошо, Юрген, я проверю твоё сообщение, – решил я. – Но если я обнаружу, что Шуман в старом винном погребе попросту забавляется со шлюхами и пьёт, то я лично отрежу тебе яйца и заставлю их сожрать. Понял?

– Понял, понял, – с жаром закивал он.

На его лице, к некоторому моему удивлению, я вовсе не заметил страха. Что ж, он, должно быть, был очень уверен в себе. А может, он заманивал меня в ловушку? Может, это была какая-то интрига Шумана, которая имела целью скомпрометировать моё положение в Христиании? И не такое бывало. Я влез в сапогах в середину сложного мира, в котором и в самом деле царил, как говорил представитель тонгов, своего рода порядок. Я старался шагать осторожно, и, наверное, ещё никому не наступил на мозоль. Проблема была, однако, в том, что враждебную реакцию многих людей мог вызвать не ущерб их мозолям, а сама опасность такого ущерба.

Прежде чем отправиться к старой винодельне я, конечно, должен был обеспечить себе необходимую поддержку. Кроме того, я размышлял, что мне делать с Юргеном. Если за ним и в самом деле гонятся тонги, они могут убить его в моё отсутствие, а если я выйду с ним на улицу, то не доведу до дома де Вриуса, кто-нибудь попросту ткнёт моего доносчика ножом. И ищи потом ветра в поле.

Я также размышлял об одном: был ли вообще Хаутер мне нужен? Потом, однако, я подумал, что такой человек как он должен был спрятать туз в рукаве. Никогда не известно, не знает ли он ещё чего-нибудь, что окажется полезным. Поэтому я решил позвать трактирщика и приказать ему отправить посыльного за Григом.

– И пусть Григ прихватит несколько человек, – добавил я.

Администратор де Вриуса появился на удивление быстро. Не прошло и часа, а он уже стоял на пороге моей комнаты.

– Юрген Хаутер, – сказал он, глядя на скорчившегося в углу доносчика. – Вот это сюрприз.

– Вы взяли с собой людей?

– Как вы и приказали. Со мной пятеро моих головорезов. – Он улыбнулся. – У всех аж руки чешутся поработать. Вы, конечно, знаете, что я уведомил обо всём этом господина де Вриуса?

– Естественно. Надеюсь, что усилия, которые мы предпринимаем, и их результаты порадуют вашего работодателя.

– Куда мы направляемся?

– К старой винодельне, – ответил я. – Шуман устроил в ней тайную мастерскую. А Хаутер утверждает, что там творится что-то... нехорошее.

– Чёрная магия, – буркнул Юрген из своего угла. – Страшная чёрная магия, демонические ритуалы и человеческие жертвоприношения.

Григ смерил его скептическим взглядом.

– Видать, Шуман сильно тебе досадил.

– Я правду говорю! – Сердито возразил Хаутер. – Чтоб мне с этого места не встать!

– До винодельни десять миль с гаком, – сказал Григ. – Я сейчас скажу ребятам, чтобы они нашли какую-нибудь телегу. Ведь не потащимся же мы пешком.

– Хорошая идея,– похвалил я его.

***

До старой винодельни было даже больше, чем десять миль, так как мы поехали длинной дорогой, которая огибала монастырские хозяйства. Поскольку я предпочёл бы, чтобы нас никто не увидел и не успел предупредить Шумана. Ибо кто знает, что могло бы тогда произойти? Может, какой-нибудь внезапный пожар, который спалил бы весь склад вместе со всеми доказательствами преступлений? Конечно, если предположить, что какие-либо доказательства каких-либо преступлений и в самом деле существовали.

Была середина лета, так что, несмотря на поздний час, закат солнца ещё разливал по небу красные полосы. Я надеялся, что мы доберёмся до цели засветло, хотя, безусловно, и ночь не стала бы нам преградой.

Я ведь помнил, как вчера ночью мне пришлось закрыть ставни, поскольку полная луна светила так ярко, что не давала заснуть.

– Вы думаете, из этого что-нибудь получится? – Зашептал Григ.

– Откуда мне знать, что Шуман не подослал этого негодяя, чтобы меня скомпрометировать? – Проворчал  я. – Я проведу обыск в винодельне, а Шуман первым будет посмеиваться в кулак, а потом обвинит меня в препятствовании богоугодному делу.

– Скорее, нет, – ответил Григ. – Между ними действительно что-то произошло. Эта дрянь точно не в сговоре с Шуманом.

– Удивляюсь только, что вы ничего не сказали мне об этой секретной мастерской. Вы вроде так тщательно следите за действиями Шумана, и не знаете, что делается втайне?

Карл пожал плечами.

– Выше головы не прыгнешь.

Григ очевиднейшим образом лгал. Вопрос: почему? Мне казалось, что в интересах де Вриуса было поделиться со мной всеми подозрениями, а тут оказалось, что он не соизволил мне сообщить о столь важном деле, как тайная мастерская Шумана. Ведь если архитектор должен был где-то совершать запретные действия, то именно в том месте, которое так усердно охранял.

– Хорошо, я вам скажу, – Григ почти прижался ко мне и зашептал так тихо, что даже я едва его слышал.

– М?

– Скоро будет два месяца, как мы перетряхнули эту винодельню. Там ничего нет, мастер Маддердин. А я не хотел об этом говорить, потому что произошёл несчастный случай. Мы убили племянника Шумана. Без толку, говорю я вам. Щенок появился, начал кричать, и мы немного переборщили. Ну а потом, когда мы увидели, что происходит, нужно было заткнуть всех остальных, чтобы не рассказали.

– Прекрасно. И скольких вы... заткнули?

– Пятерых. Шуман подозревает нас, но у него нет доказательств. Тогда здесь было много нападений, изнасилований, краж, убийств, так что мы могли свалить вину на обычных бандитов. Только после того, как пришли тонги, всё немного утихло.

– Чёрт бы вас побрал! Не могли раньше сказать?

– Мы подумали по-другому. Два месяца назад винодельня была чистой. И Шуман знает, что мы об этом знаем. Быть может, поэтому ему показалось хорошей идеей заниматься запретными практиками в месте, которое уже было проверено?

По размышлении я согласился.

– Кто знает, может быть, всё так, как вы говорите. В любом случае, должен признать, что у вас есть голова на плечах, господин Григ.

– Надеюсь, вы меня не выдадите, а?

– Господин Григ, меня не волнуют никакие споры и распри, пока они не угрожают святой вере. Это ваша совесть, и вы сами рассчитаетесь с Господом за свои поступки.

Он с облегчением вздохнул, ибо как и большинство преступников предпочёл неспешный Суд Божий немедленному осуждению человеческим судом. А я думаю, ему было бы не до шуток, если бы дело вышло наружу, поскольку Шуман и монахи сделали бы всё, чтобы ему не сошло с рук преступление против их людей.

– Только постарайтесь сегодня не добавлять крови к той, что уже есть у вас на руках, – сказал я сварливым тоном. – Если, конечно, это не будет абсолютно необходимо, – добавил я после минутного размышления.

Думаю, хорошо, что я предупредил Грига, что не желаю никакой незапланированной агрессии, а он проинформировал об этом своих людей. Ибо стражники Шумана поначалу пытались сопротивляться, и только моё строгое напоминание, что я действую от имени Инквизиториума, и подавляющее превосходство людей Грига привели к тому, что дело не дошло до кровопролития, а закончилось незначительной потасовкой.

Кому-то расквасили нос, кто-то стонал после пинка в живот, кто-то получил камнем по голове, и на этом, в принципе, драка и закончилась. С дверью в винном погребе мы должны были справиться сами, потому что люди Шумана утверждали, что не имеют ключа, и я был склонен им в этом поверить. А поскольку эти двери были сделаны очень прочно, из толстого дерева, усиленного железными полосами, то нам пришлось наскоро соорудить что-то вроде маленького тарана, но и тогда парни Грига немало повозились, прежде чем ворота пали.

– Мастер Шуман с вас шкуру сдерёт, если вы туда войдёте, – мрачно заметил здоровяк, который был здесь командиром. – Да и с нас, за то, что мы вам позволили, – добавил он через некоторое время ещё более угрюмым тоном.

– Вы капитулировали только перед лицом угрозы обвинения в ереси, – сказал я громко. – Вам ничего не грозит, а, наоборот, вы заслужили похвалу, что неразумным сопротивлением не спровоцировали гнев Святого Официума.

Силач посмотрел на меня с явной задумчивостью, словно пытаясь понять, что только что услышал.

– И что это значит? – Спросил он наконец.

– Это значит, что если бы вы нас не впустили, то предстали бы перед судом Инквизиториума! И были бы пытаны, а потом сожжены, – объяснил я словами, которые имели больше шансов быть понятыми.

– А... ага... Так мы правильно поступили?

– Очень правильно. А теперь посидите тихонько во дворе, поиграйте в кости или в карты, или спойте весёлую песенку, пока мы не закончим внутри. Понятно?

– Понятно, – кивнул он.

Внутрь я решил войти только с Григом и Хаутером, поскольку не знал, что найду на складе, и не найду ли я там того, о чём не всем положено знать. Мы взяли с собой лампы, но в первой комнате на полу стоял большой подсвечник на пятнадцать больших свечей толщиной почти с мужское предплечье.

Мы зажгли их, и внутри стало светло, как днём. Ну, может, светло, как в пасмурный день, потому что комната была большая, тем не менее, достаточно, чтобы разобраться во всех деталях. Мы осмотрели первую комнату, затем ещё две, но не нашли ничего, кроме мебели, кучи безобидных книг (как я заметил, пара из них находилось на церковном индексе, но из моральных соображений, а не религиозных), несколько бутылок вина и плотницкий стол с набором инструментов. Мы спустились в подвалы, но и там не было ничего, кроме камней, сырости и старых бочек.

– Ну и где твоё колдовство, паршивец? – Обратился я к Юргену.

– Я ничего не знаю. – Сжался он. – Говорили, что Шуман здесь страшными вещами занимается.

– Конечно. Сидит в кресле, читает «Триста ночей султана Алифа» и пьёт вино. Аж кровь в жилах стынет от такой жути.

Я заметил, что Григ с интересом разглядывает книгу, о которой я только что говорил.

– Вы знаете латынь, господин Григ?

– Нет, но здесь такие картинки, Господи Иисусе Наисуровейший, – простонал он с покрасневшими щеками.

И в самом деле, это издание знаменитой книги, повествующей о занимательных перипетиях жизни султана и его гарема, было украшено прекрасными цветными иллюстрациями, которые почти идеально передавали анатомические детали человеческого тела. И тела эти, в основном, были изображены в позициях, которые трудно было себе представить простодушным натурам, для которых суть любовных игр сводилась к лежанию на девушке и нескольким движениям задницей.

– Вы только посмотрите! А так вообще возможно? – Григ взял том в обе руки и перевернул вверх ногами. – Ну-ка, ну-ка, как вообще на это смотреть?

– Господин Григ, – сказал я резким тоном, – вы не забыли, зачем мы сюда пришли?

– А, да, да, – промычал он. – Сейчас-сейчас...

Ему было трудно оторваться от книги, так что я почти силой вытащил её из его рук и положил на стол. Потом обернулся.

– Юрген! – Я схватил доносчика за воротник. – Я думаю, пора отдать тебя тонгам. Пусть ребята делают с тобой всё, что им в голову взбредёт.

Хаутер с грохотом упал на колени и обнял меня за голени, словно я был для него спасительной доской в бушующем море. Впрочем, похоже, именно так оно и было...

– Я вас умоляю, не убивайте меня! Не берите мою жизнь на свою совесть!

– О своей совести я сам побеспокоюсь, – сказал я.

Я пытался освободить ноги, но бездельник держал меня так крепко, что мне пришлось бы неслабо пнуть его, чтобы освободиться.

– Гвозди и тернии! Раны Христовы! Пощадите!

Григ наблюдал за этой сценой с явным весельем. Я веселился гораздо меньше, и отнюдь не из-за обездвиживающих объятий Хаутера. Я думал лишь о том, что вылазка на винодельню не принесла мне ничего, кроме стыда. И этот стыд мне придётся проглотить в присутствии Шумана. Да и де Вриус, конечно, не оставит на мне сухой нитки. Речь, конечно, шла не обо мне, ибо инквизитора не так легко задеть издёвкой или насмешкой. Я думал только и единственно о добром имени Святого Официума и о том, что своими ошибками я поставлю его под угрозу.

Выходило, что Шуман попросту любил в одиночестве наслаждаться вином и листать пошлые книги. Что ж, люди имеют разные привычки. Одни не заснут, пока не выпьют чашку горячего отвара, другим помогают уснуть стоны пытаемых узников (так, например, рассказывали о знаменитом кардинале Бельдарии, называемом Дьяволом из Гомоло, который истязаемых людей называл своими лучшими певцами). Сколько людей, столько и вкусов.

– Отпусти меня, Юрген. Отпусти, чёрт тебя побери! – Я сильно рванулся, и мне удалось отскочить, прежде чем Хаутер успел снова в меня вцепиться. – Чего ты хочешь, бездельник?

– Выведите меня из Христиании, господин! Здесь я сдохну как пёс.

В принципе, я должен был сказать ему, что раз уж он сам попал в историю, то сам должен и выпутываться из неё. Тем более что его сведения оказались дерьмом собачьим. Но, не знаю почему, мне стало жаль этого подонка. Действительно сложно сказать, почему его ужас и отчаяние подтолкнули меня к действию.

– Вставай уже, – буркнул я. – Я помогу тебе покинуть этот чёртов город.

– Вы не обманываете меня? Клянётесь?

– Не испытывай моё терпение, Хаутер! Слово инквизитора не пустой звук.

– Хороший вы человек. – Юрген поднялся. – А раз вы хороший человек и выполняете свои обещания, и даже больше, чем выполняете, то и я сделаю вам что-то хорошее, потому что теперь уже верю, что вы меня не предадите.

– Что, из задницы нас вытащишь? – Мрачно пошутил Григ, который тоже был разочарован результатами нашей инспекции.

– В подвале есть потайной проход. Я не знаю, куда он ведёт, и не знаю где он, но он есть, и можете убить меня, если это не так.

– Что ты несёшь? – Григ сделал два шага, так что оказался лицом к лицу с Хаутером. – Два месяца назад мы простучали каждую стену, да и теперь мастер инквизитор всё внимательно осмотрел.

– И всё-таки он есть!

– Откуда ты знаешь? – Вмешался я в разговор.

– Как-то раз у них из-за чего-то застряла дверь, и им пришлось помогать охраннику с каким-то ломом, что ли. Он проболтался по пьяни. И знаете, господин, что с ним случилось?

– Исчез, – догадался я.

– Именно исчез. Так же как эти братья Крамера. Сам Шуман приказал, чтобы я заткнул Крамеру пасть, потому что тот слишком много расспрашивал.

Всё звучало логично, удивило меня лишь то, что Юрген не видел прямой зависимости между своей беседой со слишком разговорчивым охранником и желанием Шумана избавиться от него самого.

– Почему ты не убил Крамера? – Поинтересовался Григ.

– Бог даёт жизнь, пусть Бог её и забирает. – Хаутер пожал плечами. – Я делал разные вещи, но пока я могу не убивать – не убиваю. Всегда жалко человека. Хотя теперь, – он махнул рукой – он такая пьянь, что, может, для него и было бы лучше, если б я его убил.

– А что Шуман сделал с братьями Крамера? – На этот раз вопрос задал я.

– Я не знаю, мастер, но что-то сделал, потому что если бы нет, то не боялся бы расспросов, не так ли?

– Это-то и я знаю. Ну, хорошо. – Я потёр руки. – Вернёмся ещё раз в подвал. Господин Григ, возьмите этот большой подсвечник, будьте любезны, а ты, Юрген, возьми обе лампы. Осмотрим ещё раз стены и пол.

Инквизиторы обучаются различным искусствам. Изнурительная и долгая учёба в Академии Инквизиториума (а пройти её было дано лишь единицам, в которых выдающийся талант сочетался с незаурядной силой духа) включает в себя, прежде всего, знание догматов нашей веры и их еретических искажений. Далее мы узнаём, как действовать и защитить себя перед демонами, как изучать колдунов и их тёмные дела. Мы также изучаем трудное искусство допроса людей и извлечения из них истины, что подразумевает, хотя и не всегда, применение пыток. Но помимо этих наиважнейших в инквизиторской науке элементов мы изучаем и другие, возможно менее достойные, но полезные искусства. Каждый инквизитор лучше или хуже умеет драться голыми руками или оружием, каждый ездит верхом, каждому не чуждо применение отмычек. Мы также можем провести обыск, поскольку колдуны, ведьмы и еретики очень часто скрывают орудия своих преступлений в хитро устроенных тайниках. Поэтому я знал, как приступить к работе.

С взятым на первом этаже молоточком я прошёл вдоль всех стен и простучал обушком камни, старательно прислушиваясь, не будет ли где-нибудь звук звучать иначе, чем везде. Но, к сожалению, казалось, что стены состоят из цельных камней, и нигде не устроено ни тайника, ни тайного прохода. Я должен признать, что с течением времени моё лицо всё больше и больше вытягивалось, а со стороны Грига всё чаще и чаще я слышал нетерпеливое посапывание. Наконец я остановился у больших старых бочек, окованных металлом.

– Передвинете их? – Спросил я.

– Ну попробуйте, мастер Маддердин, если хотите. Трое парней не смогли даже пошевелить эту рухлядь.

Я схватился за край бочки и дёрнул для пробы. Она даже не дрогнула. Я дёрнул сильнее, и теперь уже изо всех сил. И добился точно такого же результата, что и ранее.

– И правда, – сказал я и заглянул через край. – В них полно воды, не удивительно, что они такие тяжёлые.

Я как-то не представлял себе Шумана, тягающего в подвале бочки, которые я, человек молодой и сильный, не смог сдвинуть с места.

– Постой-постой, – осенило меня, когда я уже отворачивался. – Ты сказал, Юрген, что Шуман приходит сюда с каким-то помощником. Что это за человек?

– Есть такой Негр, господин Маддердин, нубиец или кто там ещё. Он служит ему личным охранником, потому мужик он огромный... – он вдруг замолчал. – О, Боже! – Добавил он, вглядываясь в бочки.

– Он бы справился, а? – Я проследил за его взглядом.

– Если он не справится, то и никто бы не справился.

– Негр! Ну конечно! – Карл с громким шлепком хлопнул себя ладонью по лбу. – Это силач, настоящий силач. Поверьте, для него эти бочки – раз плюнуть.

– Что ж, в таком случае, и нам стоит попробовать, – решил я.

– И как вы себе это представляете? Я вам говорю: мы втроём пытались, и ничего.

– Господин Григ, Александру Македонскому не нужно было днями и ночами ломать голову, чтобы справиться с гордиевым узлом. Достаточно было одного удара мечом. И мы тоже не будем таскать эту тяжесть, а попросту разобьём бочки. Во-первых, их легче будет передвинуть по частям, во-вторых, избавимся таким образом от воды внутри.

Карл скептически оглядел толстые доски и уже проржавевшие, но по-прежнему выглядящие прочными железные обручи.

– Ну, желаю удачи, – буркнул он.

– Нет-нет. – Я уселся на стоящий рядом сундук. – Это я желаю вам удачи. Возьмите наверху какие-нибудь инструменты и за работу. И чем быстрее, тем лучше, и я надеюсь, что Шуману и этому его здоровенному Негру не придёт в голову посетить сегодня винодельню.

Григ бросил на меня косой взгляд и проглотил проклятье. Ну, а что ему ещё было делать, как не схватить за руку Юргена и поступить в соответствии с моими приказами. В конце концов, речь шла также, и даже прежде всего, об интересах его начальника. Де Вриус, конечно, не был бы в восторге, узнав, что мы не нашли доказательств вины Шумана лишь потому, что администратор оказался слишком нежным, чтобы испачкать себе руки работой.

Когда Григ и Хаутер мучились над раскалыванием бочек, я сидел, спокойно наблюдая за ними и не скупясь на хорошие советы, потому что, глядя на всё это с некоторой удалённости, я имел больше возможностей охватить взглядом проблему целиком. Впрочем, я всегда считал себя человеком, не боящимся брать на свои плечи бремя ответственности за других людей.

– Вы так палец себе отрубите, – заметил я, увидев весьма странную позицию, которую выбрал Григ.

– Может, сами потрудитесь? – Прогудел он, засунув голову внутрь бочки.

– Э, нет, у семи нянек дитя без глазу. Я слишком доверяю вашим способностям, чтобы беспокоить вас непосредственной помощью.

Так мы переговаривались наполовину всерьёз, наполовину в шутку, почти час, прежде чем Карл и Юрген совладали со всеми четырьмя бочками, разбили их и оттащили, чтобы можно было осмотреть пол.

– Ничего! – В голосе Грига звучали разочарование и гнев. – Ничего, гвозди и тернии!

Глубоко наклонившийся Хаутер держал в руке лампу и тщательно освещал каждый фут поверхности.

– Мне тоже кажется, что ничего, – буркнул он.

Я отстранил их, опустился на колени и тщательно обстукал каждый камень. Безрезультатно. Признаюсь, меня жутко разочаровал подобный поворот дел. Я был уверен, и уверенность эта росла по мере того, как продвигалась работа Грига и Хаутера, что после уничтожения бочек мы увидим крышку люка, ведущего в подземелье. И крышка, конечно, была, но только моим идеям и намерениям. Так что я ощутимо чувствовал, как уважение, которое питали по отношению ко мне Карл и Юрген, исчезает, словно плевок на горячем песке. Впрочем, речь ведь шла не обо мне. Не обо мне как о Мордимере Маддердине, но обо мне как о служителе Святого Официума. Недостаток уважения не оскорблял меня самого, но он оскорблял всю организацию, которую я имел честь представлять.

– А сундук, на котором вы сидели? – спросил Хаутер.

– Привинчен к полу, – ответил я.

Конечно, я проверил это заранее, поскольку я не был таким идиотом, чтобы сидеть на входе в тайник, при этом приказывая товарищам искать его в другом месте. Подобные вещи происходят только в комедийных театральных постановках, во время которых аудитория ревёт от смеха, потешаясь над глупостью героев, не видящих знаков и симптомов, заметных для любого разумного человека.

– Может, его отвинтить?

– Господин Григ, вы принимаете меня за полного идиота? Я тщательно осмотрел эти винты. Они настолько старые и настолько ржавые, что почти срослись воедино с проушинами. Если бы кто-то их трогал, я сразу бы это заметил.

– А внутри? Вы открывали крышку?

Вы только подумайте, кто кого взялся допрашивать! Я, однако, стерпел это, поскольку это ведь шло на пользу общему делу.

– Он полон битых бутылок. – Я поднял тяжёлую крышку. – Впрочем, убедитесь сами.

Он подошёл к сундуку, взял стоящий у стены железный лом, которым они ранее разбивали бочки, и потыкал им в стекло.

– Ну вроде...

Он прервался, когда конец лом стукнул по дну. Странный это был звук. Пустой.

– Ещё раз!

Он с силой ударил, и не раз, а даже три. И мы всё время слышали один и тот же пустой звук.

– Все к сундуку! – Приказал я.

На этот раз работа спорилась быстро, как это обычно бывает, когда человек уверен в успехе своего труда и чувствует, что приближается к его счастливому завершению.

– Есть, есть, как Бог свят, – бормотал себе и нам Григ. Но в том, что дно коробки и в самом деле было люком в подвал, мы убедились чуть позже, когда Карл схватился за железное кольцо и дёрнул его вверх. Я присел и увидел привинченную к камням лестницу, ведущую, видимо, в нижний коридор.

– Юрген, – я обратил взгляд на Хаутера, – лезь.

– Что? Что? А почему я? – Он отступил на шаг с выражением ужаса на лице.

Я не хотел ему говорить, что моё решение было результатом определённого вывода, гласящего, что жизнь Юргена является наименее ценной, если говорить о нас троих, и что в случае чего Григ мне пригодится гораздо больше, чем он.

Хаутер волей-неволей начал осторожно карабкаться, и только всё время что-то постанывал про себя. Я тем временем обернулся в сторону Карла.

– Вот видите, господин Григ, как надёжно работает инквизиторская выучка, – сказал я. – Инстинктивно, я повторю: инстинктивно я сразу выбрал место расположения секретного лаза. Разум ещё мог блуждать в дебрях подозрений и предположений, однако интуиция сработала точно и без нареканий.

– Ну-ну, нетактичный человек мог бы даже сказать, что ваша задница превосходит смекалкой вашу голову.

Это было дерзкое резюме, но, признаюсь честно, оно меня развеселило. Что ж, я, в конце концов, был человеком, который умеет посмеяться над собой, и не считаю себя непогрешимым словно дельфийская пифия. Так что я похлопал Грига по плечу.

– Спускаемся, – приказал я. – Потому что если этому балбесу до сих пор никто не оторвал голову, то и мы наверняка в безопасности.

Деревянная лестница была примерно десяти футов высотой и вела в тёмный кирпичный коридор, который сейчас освещал только свет лампы, сжимаемой дрожащей рукой Юргена. Коридор с левой стороны упирался в глухую стену, а значит, большого выбора у нас не было: мы могли пойти только направо.

– Тихо, тихо, – беспокойно зашептал Хаутер, когда Григ поскользнулся на последней ступеньке и выругался.

Я был согласен с ним, что мы должны были вести себя тихо, поскольку мы не знали, что ждёт нас дальше, и кого мы можем потревожить несвоевременным шумом. Хотя я и не допускал, чтобы из этого тайника был другой путь бегства, а также не думал, чтобы тот, кто в нём прячется, захотел связываться с инквизитором и двумя его помощниками.

– Может, я сбегаю за подмогой? – Предложил Юрген и умоляюще посмотрел мне в глаза. – Вы знаете, нас только трое, а неизвестно, что там скрывается.

Я не ответил, оттолкнул Хаутера, взял лампу из его рук и пошёл вперёд по коридору. Через несколько шагов я оказался перед окованными железом дверьми. Они выглядели очень солидно, и как только я их увидел, то понял, что без приличного молота или тарана нам нечего здесь делать. Ну что ж, если подводит примитивная сила нужно поискать решения в хитрости. Я постучал в металлическую поверхность. Сильно. Кулаком. Юрген вздрогнул всем телом.

– Вы что? Вы что?

Не обращая внимания на его ропот, я постучал во второй и в третий раз. Грохот разнёсся по всему коридору.

– Ну что там? Ключ забыли? – Раздался голос из-за двери.

Я заговорщицки улыбнулся Григу и подмигнул.

– Нас прислал мастер Шуман. Вы должны немедленно уходить. Инквизитор уже встал на ваш след. Шуман ещё задерживает его, но это ненадолго.

– Гвозди и тернии! – Закричал кто-то внутри. – Вот же сволочь!

Мы услышали скрежет ключа в замке, потом дверь приоткрылась. Как только я заметил зазор между её краем и косяком, тут же изо всех сил пнул по железной поверхности. Удар был настолько сильным, что отбросил стоящего там мужчину, и я ввалился внутрь. Вместо «здрасте» я поприветствовал хозяина кулаком в нос и почувствовал, как под костяшками хрупнул хрящ.

– Нехорошо называть инквизитора сволочью, – заметил я и пнул его носком сапога под колено.

Мужчина свалился мне под ноги, завывая от боли. Мы встали над ним и спокойно подождали, пока он наплачется. В конце концов он поднял голову, и, наверное, только сейчас дал себе отчёт, что что-то пошло совершенно не так, и он впустил в убежище людей, которых следует остерегаться. Меня он не узнал, однако я заметил, что он поморщился, когда увидел Грига.

– Шуман тебе этого не простит! – Выкрикнул он. – Как ты смеешь незаконно вламываться в мастерскую мастера?

– Мастерскую? – Фыркнул я. – Может, скорее, логово, в котором проводятся чернокнижные, кощунственные ритуалы? А?

Он перевёл взгляд на меня.

– Вы... Вы инквизитор?

– Именно так. А вы кто? Кроме того, что я могу вас назвать завтрашним пеплом?

Я не ожидал взрыва гомерического хохота, но я надеялся на то, что, возможно, кто-то из моих спутников заметит и оценит столь быструю и блестящую остроту. К сожалению, оказалось, что моя шутка находилась на высоте, для них недосягаемой.

– Я Роберт Метзингер, помощник мастера Шумана, скульптор, – произнёс он поспешно. – Я всё вам расскажу, мастер. Всё объясню. Это не моя вина, клянусь вам. Меня заставили. Если бы я не служил, меня бы убили. Да и не только меня самого, у меня жена и трое маленьких деток...

Я пнул его в бок. Он застонал, закашлялся, болезненно засопел, а потом уставился на меня взглядом, в котором остался теперь только ужас.

– Ты расскажешь всё, а если нет, то я возьмусь и за тебя, и за жену, и за детей, – пообещал я.

– Скажу, скажу, всех выдам, Иродов, блудодеев, мерзких колдунов, помоги мне господь Бог и святая Троица...

Я только оторвал подошву от пола, и он немедленно умолк, словно его кто-то схватил за горло. В пользу этого человека нужно было признать, что он быстро учился на собственном горьком опыте.

Я окинул взглядом комнату, в которой мы оказались. В ней был большой письменный стол, три стула и пустые стеллажи вдоль стен. Комната не была похожа на мастерскую чернокнижника или алхимика. Не была похожа на гнездо еретика. Она выглядела попросту тем, чем и была в действительности: почти заброшенным тёмным помещением, в котором воняло затхлым воздухом. Из слов Метзингера я, однако, сделал вывод, что нас ждут сюрпризы, спрятанные где-то в другом месте. И действительно. Помощник Шумана доковылял до одного из стеллажей и, скуля, торопясь и надрываясь, оттолкнул его от стены, открывая очередной проход.

– Секретных ходов у нас уже в изобилии, жаль, что секретов маловато, – трезво заметил Григ.

– Всему своё время. Правда, Метзингер?

– О да, господин, да, у вас глаза на лоб полезут, какие тут мерзости творятся. Слава Богу что вы пришли, слава Богу...

Если он думал, что эти непрестанные уверения о вине других людей снимают вину с него самого, то он глубоко ошибался. Святой Официум не чурался пользоваться помощью преступников–доносчиков, но это не избавляло их от соответствующих наказаний, как только от них была получена вся полезная информация.

– Их было двое. Они оставили Шуману чернокнижные рецепты и проклятую книгу, выучили его запретной волшбе. Что я мог? Что я мог? Я протестовал изо всех сил, заклинал его всем святым...

Я погрозил ему пальцем, чтобы он не забывался, и он тут же замолчал и громко проглотил слюну. Ну что ж, насколько я знал, изучение магических искусств занимало несколько лет, которые легко превращались в несколько десятков. А значит, либо Шуман был весьма способен, либо они были отличными учителями. Или же, и это я счёл наиболее вероятным, архитектор наткнулся на шарлатанов, которые ввели его в заблуждение ради собственной выгоды.

– О каких людях ты говоришь?

– Они продали мастеру, то есть тому негодяю, магический рецепт для создания големов, таких, понимаете, монстров...

– Я знаю, что такое големы, дурень.

– Конечно, конечно, ведь я не посмел бы предположить, почтеннейший мастер, что вы не знаете. Никогда!

– Где эти люди?

– А чёрт их знает! Наверное, в аду получают заслуженное наказание для таких безбожников, которые...

– Метзингер, не доводи меня до греха, человече! Где они?

– Богом клянусь, не знаю. Выучили его всему, оставили книги и пошли... своей дорогой.

– Откуда Шуман их выкопал?

– Простите, мастер! Я бы сказал, если бы знал!

Должно быть, я не на шутку его перепугал, поскольку на все вопросы он отвечал не так, как я бы этого хотел, а сейчас снова упал на колени, молитвенно воздев руки. Он уставился на меня широко открытыми глазами.

– Ты их видел?

– Нет, господин, не видел! Шуман сам, с одним только Негром к ним ходил, а потом допустил меня в тайник, потому что хотел, чтобы кто-то приглядывал за всем, когда его не будет. Они заперли меня здесь насильно, клянусь...

– Метзингер...

Он со стуком захлопнул рот и громко проглотил слюну.

– Что находится за этой стеной? – Я указал пальцем на потайной ход.

– Голем, – прошептал он.

– Голем, – повторил я, и от моего внимания не ускользнуло, что Хаутер быстро, шаг за шагом, отступил в сторону входа.

– Юрген, – посмотрел я на него, – не спеши никуда, хорошо?

Я посмотрел на Карла и увидел, что он тоже стоит с кислой миной.

– Господин Григ, прошу за мной. Посмотрим на этого мнимого голема, который, готов поспорить, не что иное, как один большой обман. Метзингер нас проводит.

Метзингер, услышав эти слова, тихонько заскулил, но ничего не сказал. Конечно, все ждали, что именно я первым войду в тайную комнату Шумана. Но, как я ранее объяснял Григу, мы, инквизиторы, были созданы из слишком ценного материала, чтобы рисковать нашей безопасностью бессмысленным образом. Ведь моя жизнь была не только моей собственностью, чтобы я мог бездумно её потерять. Я должен был думать о Святом Официуме. Поэтому я приказал Метзингеру снять пояс, ловко скрутил из него петлю и набросил ему на шею.

– Как видно, големов не существует, однако их следует опасаться, – подытожил мои действия Григ, и я окончательно понял, что это человек с раздражающим чувством юмора.

– Господин Григ, если вы уверены, что Шуман не оставил никаких ловушек, например, капкана или чего-нибудь столь же приятного, то добро пожаловать внутрь.

– Конечно, и каждый раз, входя внутрь, он бы её разбирал, – буркнул Карл. – Нечего сказать, это было бы очень удобно.

Хотя он и капризничал таким образом, но как-то не спешил пройти секретным проходом.

– Лампу в руки и идём, Метзингер, – приказал я.

– Но я там никогда...

– Всё бывает в первый раз. Вперёд!

Помощник Шумана стонал и шмыгал носом, но у него не было никакого выбора. По всей вероятности, в глубине души он надеялся, что если окажется полезен, то его вины будут прощены, а наказание отсрочено. Не странно ли, что обычно люди, предающиеся даже наихудшим порокам, считают, что достаточно одного или нескольких добрых дел, чтобы всё было забыто и прощено? Может, инквизиторы ещё должны были встать в рядок и петь «осанну» такому раскаявшемуся под принуждением грешнику?

Метзингер прошмыгнул внутрь тайника, держа в руках подсвечник таким образом, как будто собирался использовать его в качестве оружия. Я не думал, что на нас кто-нибудь нападёт, но всё же не дал бы руку на отсечение, что Шуман не оставил в своей комнате ловушек. Да и зачем ему их, кстати, как заявил Григ, каждый раз разбирать? Достаточно было бы знать, куда ставить ноги...

В конце концов оказалось, однако, что комната–мастерская была безопасна и пуста. Пуста, если принимать во внимание присутствие живых существ, поскольку в её центре стоял человекообразный истукан высотой примерно в восемь футов. Этот деревянный великан был непропорционально сложён. Его руки заканчивались огромными широкими ладонями, а короткие, мощные ноги опирались на ступни в форме положенного набок колеса. К широкому туловищу была приделана неестественно маленькая головка. У неё не было ни рта, ни носа, только глаза и что-то наподобие ушных раковин.

– И что это за чучело? – Буркнул я. – Эй! – Я ткнул в бок моего спутника. – Я к тебе обращаюсь! Что это?

Метзингер упал на четвереньки.

– Голем, мастер инквизитор, – поспешно выдохнул Метзингер. – Один из многих, которые будут оживлены. Да, да, это о нём постоянно говорил мастер Шуман.

– А почему он такой бесформенный? Почему не похож на человека?

– У него есть всё, что нужно работнику, мастер, – отозвался мужчина, при этом с опаской поглядывая на мою ногу. – Большие руки и устойчивые ноги. Органы речи ему не нужны, потому что он должен выполнять приказы, а не отдавать их и с не обсуждать. Я слышал, как он разговаривал об этом с теми чародеями.

– Это даже логично, – признал я. – И много таких страшил вы уже наделали?

– Матерь Божья, перестаньте, чего доброго, он нас услышит. – Метзингер в ужасе посмотрел на статую.

Я снова пнул его под рёбра носком сапога. Он застонал и свернулся в клубок так быстро, что чуть не вырвал поводок из моих пальцев.

– В моём присутствии ты не должен бояться никого, кроме меня самого, – утешил я его. – Понятно?

– Не бейте меня больше, умоляю!

– Не бейте? – Я пренебрежительно фыркнул. – И эти дружеские тычки ты называешь битьём? Ой, мальчик мой, ты ещё узнаешь, что такое профессиональное избиение, поверь мне.

– Вы же обещали, что если я всех выдам, то вы смилуетесь надо мной... – отчаянно завыл он.

– Хорошо, хорошо. Где остальные истуканы?

– Пока есть только этот, – Метзингер засопел и попытался встать так, чтобы я находился между ним и мнимым големом. – Потому что его оживление требует огромных усилий и затрат. Множество заклинаний, магических формул... Скажу я вам...

– Воображаю себе, – перебил я его. – Особенно эти расходы. Только почему он деревянный? Как деревянный голем будет носить камни? Он же рассохнется на солнце или сгниёт от сырости.

– Это только прототип, – тут же поспешил с объяснением Метзингер. – Мастер Шуман, то есть я хотел сказать: этот чёртов каналья и висельник Шуман, сказал, что если что-то пойдёт не так, то легче уничтожить голема из дерева, чем из камня. Ведь его можно попросту сжечь или изрубить топорами...

– При всём этом безумии Шуману не откажешь в капле здравого смысла, – признал я. – Впрочем, тем хуже для него...

Я обошёл вокруг голема и несколько раз постучал по нему костяшками пальцев, а один раз даже сапогом. Метзингер при каждом звуке, которое издавало дерево, прижимался к земле и стонал. Я покачал головой.

– Прибереги эти стоны на потом, – проворчал я. – Ибо придёт ещё время, когда они тебе очень пригодятся.

Он разрыдался. Матерь Божья Безжалостная, почему люди плачут, когда я невинно с ними шучу?

– Слушай-ка, Метзингер, а куда делись эти якобы колдовские книги?

Ибо на данный момент единственное, что я видел, это деревянного истукана. Но трудно осудить кого-то судом инквизиции по обвинению, что он вырезал себе подобного уродца. Особенно когда этот кто-то столь известен и уважаем, как Шуман. И имеет столь серьёзных покровителей.

– Мастер Шуман, то есть этот мерзавец, –Метзингер поднял кулак и погрозил им отсыревшему потолку, – всегда приносит книги с собой в сундучке. Негр носит их за ним и их охраняет.

– И что он делал с этими книгами?

– Негр? Ну так я же сказал. Носил.

– Шуман, идиот! На чёрта мне твой Негр...

– Ах, вот я дурак. – Он с громким шлепком хлопнул себя по лбу. – Шуман выполнял инструкции, добрый мастер, содержащихся в этих книгах. Над каждым деревянным элементом он читал заклинания и покрывал их снизу доверху дьявольскими символами, написанными человеческой кровью.

– О, – сказал я. – Это уже кое-что. А откуда он брал кровь?

– Они заманили сюда двоих, сказали, что, якобы, для них есть особая хорошо оплачиваемая работа. Они обманули их и зарезали как свиней. Негр, дьявол проклятый, на моих глазах их убил.

– Их фамилия случайно не была Крамер? Они не были братьями?

Он пожал плечами.

– Может быть, и так. Теперь, когда вы это сказали, я и в самом деле припоминаю, что они были похожи друг на друга. Но Крамеры ли они, уж простите, дражайший мастер, я вам не скажу.

Я обернулся в сторону Карла.

– И что вы обо всём этом думаете, господин Григ?

Он оторвал взгляд от деревянной фигуры.

– Клянусь святым Иоанном Потрошителем, эти рыбки у нас на крючке. – Он потёр руки. – Им не выкрутиться, как Бог свят. Как вы думаете, – он опять посмотрел на голема, – это бы сработало?

– Ну хоть вы-то не будьте идиотом, – попросил я.

– Ну вы же знаете, магия и все эти вещи...

Я махнул рукой. Конечно, на лекциях в Академии Инквизиториума затрагивалась тема создания подобных существ, назовём их для простоты големами, но источники не были уверены в том, идёт ли речь о какой-то реальной древней магии, или это всего лишь сказки. Якобы подобные знания имели в своём распоряжении персы, оттуда, в свою очередь, они перешли к иудеям, чтобы погибнуть во время великой войны, опустошившей всю Азию. В одном я был уверен: даже если существовали книги, описывающие создание големов, то они были написаны столь герметическим образом, что были бы непостижимы для человека вроде Шумана. А если бы даже он их и понял, то не имел бы ни способностей, ни силы, чтобы воспользоваться заклинаниями надлежащим образом.

Короче говоря: кто-то его надул. Безусловно, архитектор щедро заплатил за якобы чернокнижные тома. Так уж бывает, когда людьми начинает править фанатичная идея, и они становятся под её влиянием глухими к голосу здравого смысла. К счастью, вышеуказанные болезни не касались инквизиторов.

– Если Негр ходит с чемоданом и книгами, я подозреваю, что Шуман держит их в своём доме. Ведь разве он расстался бы на ночь с этими сокровищами?

– Не знаю, не знаю, господин Маддердин, – Григ не был убеждён моими словами. – Шуман так же часто, если не чаще, ночует в конторе на строительной площадке. Ну, это вы и сами знаете, вы ведь там уже были. Предоставили ему квартиру и монахи, в монастыре...

– О, будьте уверены, что они перетрясли его вещи как следует. Голову дам на отсечение, что он не держит чернокнижные книги в монастыре. Разве что... – я потёр ладонью подбородок, – монахи знают об этих его… исследованиях.

Григ фыркнул.

– Знают или нет, тут я вам не помогу. Решайте сами, куда мы идём, потому что если обо всём этом станет известно, то Шуман скорее съест эти книги, чем отдаст их вам. И вы останетесь с одними подозрениями и вот этим... пугалом, – он указал подбородком на голема.

Это я и сам понимал без помощи Грига.

– А где обычно ночует Негр? Может, вы знаете?

– Всегда там же, где и Шуман. Ведь если бы не этот силач, то мы бы уже давно... – Карл, не договорив, прикусил язык.

– Могу себе представить. – Я покачал головой. – У де Вриуса тоже есть такой... помощник?

– Нет, господин де Вриус ходит окружённый вооружённой стражей. С ним всегда три-четыре человека. А дом вы сами видели. Огорожен и тщательно охраняется.

– Кто-нибудь мог бы подумать, что у вас здесь идёт война.

– Так и есть, мастер Маддердин. Так и есть.

Я взглянул на него, но он отнюдь не шутил. Ну и в целом был прав. Они вели здесь, в Христиании, войну. Тихую, но способную оказаться смертельной для многих намерений и уничтожить многие состояния.

– Хорошо. Уходим отсюда, – решил я. – Людей Шумана под замок. Мы с твоими ребятами отправимся на стройку и закончим дело с Шуманом.

– А Негр? – Мрачно спросил Григ.

– Негр? О Негре я сам позабочусь.

Всё прошло чрезвычайно гладко, поскольку соль в том, чтобы иметь кого-то, кто даже в неблагоприятных обстоятельствах может составить хороший план и располагает возможностью воплотить его в жизнь. Людей Шумана связали, а мы сами направились в дом архитектора, чтобы там, я надеюсь, успешно завершить дело. Карл явно боролся с терзающими его мыслями, и, наконец, осторожно толкнул меня в бок.

– Знаете что, мастер, этот Негр... – начал он неуверенно.

– Ну?

– Говорят, что он не только силач, но и настоящий колдун, обученный тёмному искусству. Болтают, что у него есть два беса, которые служат ему, когда он потребует...

– Так значит, человек, который распоряжается нечистой силой словно слугами, устроился носильщиком и охранником к Шуману... Именно так вы считаете? Что он не нашёл бы себе лучшего занятия?

– Знаете, когда вы так сказали, это звучит как-то... странно...

– Господин Григ, вы производите впечатление здравомыслящего человека. Так не давайте себя обмануть человеческой глупостью. Демоны иногда служат людям, или, вернее, бывают принуждены к служению. Но это магия, доступная только сильным чернокнижникам и опытным ведьмам, а они не нанялись бы на работу к архитектору, хотя бы и знаменитому.

– Странно, что вы это говорите, – повторил он. – Я сам, помнится, видел на кострах несколько ведьм, которых обвиняли в сговоре с демонами.

– Заключить сговор, пытаться его заключить и обладать истинной властью – это три разные вещи, господин Григ. Впрочем, не важно. Скажите лучше, поскольку вы наверняка это знаете, как охраняется здание по ночам? Как попасть внутрь быстро и не вызывая ненужной неразберихи?

– Негр стережёт его как пёс, – Григ поморщился. – Всегда спит у двери.

– А окна?

– На них весьма надёжные ставни, усиленные железом и закрытые на железные болты.

– У вас тут и правда как на войне! – Фыркнул я. – Что за времена, когда человек не доверяет человеку.

– Вот именно, – с искренним сожалением вздохнул Григ. – Насколько проще его было бы зарезать, если бы он нам хоть немного доверял.

Мы некоторое время молчали, а я усиленно думал, как проникнуть в крепость Шумана прежде, чем архитектор уничтожит все доказательства своей вины.

– Кажется, у меня есть задание для Метзингера, – сказал я наконец. – Если он не заставит Шумана открыть дверь, то этого никто не сделает.

– Это как?

– Он скажет, что стражники напились и решили посмотреть, что мастер Шуман прячет в своей тайной комнатке.

Григ громко рассмеялся.

– А вы знаете, как ударить человека в слабое место, – признал он. – Шуман вылетит как ошпаренный.

– Вот именно, – сказал я с удовлетворением. Зачем мучиться и вытаскивать рыбу силой, когда её можно вежливо попросить, чтобы она сама заплыла в сачок?

– Но, однако, не забывайте про Негра, – предостерёг он меня. – Парень силён как бык.

Если бы я сказал, что всё прошло как по маслу, то погрешил бы против истины. Ибо всё прошло даже лучше, быстрее и эффективнее, чем кто-либо мог подумать. Шуман и в самом деле испугался не на шутку, когда услышал драматичные крики Метзингера, а драматичности им добавляло то, что я пообещал Метзингеру, что если Шуман не выйдет из дома, то я отрежу ему яйца прямо на пороге. А когда Шуман испугался, то с перепугу открыл все замки и задвижки и свалился прямо в лапы парней Грига. Те скрутили его так, что он даже не пикнул. Я тем временем проскользнул внутрь, и оказался лицом к лицу с Негром. Это и в самом деле был выдающийся парень. Выше меня на голову, и даже несмотря на это производил впечатление коренастого. Кроме того, я не заметил на его теле ни унции жира, а под угольно-чёрной кожей перекатывались узлы мышц. О, да, подумал я, именно так и должны были выглядеть лучшие римские гладиаторы. И, наверное, даже Атлас, поддерживающий небесный свод, не смог бы нахвалиться на такого помощника. Где уж было мериться силами в прямой борьбе с этим здоровяком такому человеку, как я, который посвятил свою жизнь расширению знаний и чаще держал в руках книгу, чем меч или кинжал!

– Мордимер Маддердин, инквизитор, – представился я. – Именем Святого Официума, ты арестован.

Только когда я произнёс эти слова, я понял, что Негр, похоже, ничего из них не понял, поскольку он уставился на меня взглядом наполовину изумлённым, наполовину злым, но я уже видел, что в его глазах пробуждаются первые признаки безумной ярости. Может, он не понимает нашего языка? А может, он глухой? Как жаль, что мой уважаемый товарищ Григ не просветил меня в этом вопросе! Так или иначе, время для переговоров закончилось прежде, чем началось.

Уже Юлий Цезарь знал, что победа обычно достаётся тому, на чьей стороне остаётся инициатива и кто первым сможет предпринять эффективные действия. В связи с этим я зачерпнул полную горсть шерскена и бросил порошок прямо в лицо Негру.

Шерскен, ах, шерскен. Можно писать стихи об этой смеси трав, столь удачно подобранной, что в крошечных количествах она лечила от многих недугов, а в больших отравляла, не оставляя следов. А попав в глаза она вызывала мгновенную, хотя чаще всего и проходящую, слепоту. Давно, очень давно, когда я ещё не был тем, кем стал теперь, я использовал шерскен чтобы отравить отряд элитных и отборных солдат Хакенкройца, бунтовщика из Прованса. Я спас жизнь человеку, который устроил меня в Академию Инквизиториума и благодаря заступничеству которого я стал служителем Святого Официума. Арнольд Ловефелл был хорошим, честным человеком, хотя он всегда казался мне слишком деликатным для инквизитора. В любом случае, шерскен спас жизнь и мне, и ему, так что понятно, что я до сих пор питал к этому яду личную привязанность. И никогда не забывал положить в карман хотя бы маленький мешочек полезного порошка.

Исходя из моего опыта, Негр должен был сейчас начать выть, кататься по земле или биться об стены, и, прежде всего, тереть, тереть и тереть зудящие веки. Между тем, ничего этого не случилось. Охранник застыл, выпучил глаза, затем его радужки закатились, оставив на виду одни белки. Потом он упал на пол. Впрочем, упал это слабо сказано. Он рухнул на пол, да ещё и с таким грохотом, что я знал, что он не притворяется и что это не какой-нибудь неожиданный трюк или уловка, предназначенная ослабить мою бдительность. Голова Негра ударилась об камни так сильно, что я счёл почти чудом, что она не раскололась на куски.

Григ ввалился в комнату, когда я всё ещё осторожно и подозрительно тыкал Негра сапогом в ребра.

– Гнев Господень! – Воскликнул он, останавливаясь на пороге. – Как вы это сделали?! Он мёртв?

Тело Негра начали сотрясать конвульсивные судороги, поэтому я решил, что нет нужды отвечать на второй вопрос.

– Что ж, меня обучали кое-чему из области рукопашного боя, – ответил я скромно. – Впрочем, по вашему описанию я полагал, что с ним будет сложнее справиться, – добавил я совершенно искренне.

Григ некоторое время смотрел на меня с недоверием, а потом перевёл взгляд на охранника. Я посмотрел туда вместе с ним и увидел, что чёрное до сих пор лицо Негра посерело, словно присыпанный пеплом пергамент, а на коже появились ядовито-красные пятна.

– Что с ним сделали, во имя святого Андрея Отравителя?

Ха, Григ случайно обратился к правильному апостолу! Но я не собирался ему об этом говорить.

– В принципе, ничего такого, – сказал я, почти не погрешив против истины. – Пойдёмте, господин Григ, осмотримся.

– С радостью. Может, снова увижу, как проявляет себя в деле знаменитая инквизиторская интуиция.

Я слегка поморщился, поскольку, как знает каждый, если шутка затягивается слишком надолго, она перестаёт быть смешной. Окованный сундучок мы нашли быстро, он лежал на постели Негра, завёрнутый в ковёр, и служил ему подушкой. Не тратя времени на поиск ключей, я попросту велел Григу принести из телеги инструменты. А потом мы общими усилиями взломали замки. Я не ожидал ничего особенного или сверхъестественного. В отличие от Грига, который, когда крышка поддалась, закрыл глаза и отступил с гримасой страха на лице. Он что, думал, что из этой коробки на него вылетит дьявол рогатый? Или что его ударит в грудь золотой пылающий луч? Что ж, безусловно, попадались чернокнижные книги, которые были защищены весьма изобретательным образом, но опытные чувства инквизитора, как правило, позволяли почувствовать магическую ловушку и соответствующим образом её обезвредить.

Мне вспомнился известные мне из истории случай, когда невнимательный инквизитор допустил самоуничтожение чернокнижного тома, который, кстати, был единственным доказательством против одного доктора тайных наук. Заклинание, однако, ничем не помогло чернокнижнику, поскольку отсутствие книги было признано главным доказательством обвинения по его делу. Суд пришёл к справедливому выводу, что если бы обвиняемый не занимался чёрной магией, то книга бы не исчезла, а глупую отговорку, что никакой книги никогда и не было, счёл оскорбляющим авторитет и разум судей. Так что костёр всё же запылал.

В этом случае, однако, я не мог и не должен был рассчитывать на подобную благосклонность судьбы и жизненную мудрость суда, поэтому очень обрадовался, когда увидел в коробке том в тёмном переплёте. Обложка была обтянутая бархатом, скользкая и блестящая. Я вытащил книгу и сразу же раскрыл её на столе. Я лишь надеялся, что это не очередное произведение, повествующее об очередных любовных похождениях какого-нибудь короля, султана или другого похотливого распутника.

– Ну что? Ну что? – Допытывался Григ, заглядывая мне через плечо.

– Это мусор, – ответил я после долгой паузы и выругался. – Обыкновенная фальшивка.

– Как это? – Я увидел, как вытягивается лицо моего спутника. – То есть Шуман невиновен?

Я поднял на него взгляд.

– Шуман виновен, так или иначе, – сказал я. – Ибо он совершил преступление против нашей святой веры. Только он ничего бы не добился. Его обманули.

– Но мы от него избавимся? Вы заберёте его и сожжёте?

Я нетерпеливо махнул рукой, поскольку арест и суд над архитектором меня не особо волновали. Я надеялся, что Шуман действительно получил во владение бесценный фолиант, а тут оказалось, что он пользовался книгой, написанной мошенниками. Почему так я решил? Ну, во-первых, том был написан на латыни, а ценные гримуары на этом языке попадались крайне редко. Самые ценные книги были написаны на греческом, иврите или персидском, а в последнем случае авторы чаще всего использовали арамейский алфавит. Конечно, на латыни создавались переводы, но в подавляющем большинстве случаев на их основании можно было получить представление об определённых обрядах или ритуалах, однако они не позволяли эти ритуалы или обряды проводить. Так получалось из-за недостатков перевода. Поскольку содержание магических книг часто содержало что-то вроде герметического шифра, а его секреты и тонкие нюансы терялись в процессе перевода. Второй причиной, позволяющей мне считать, что я имею дело с подлогом, оказался материал, из которого были сделаны страницы. Насколько я мог понять, это была хорошего качества бумага, изготовленная по новейшим технологиям, гладкая и глянцевая. Таким образом, я имел дело с книгой, которая была создана не ранее, чем несколько десятков лет назад. А значит, либо это был современный перевод, либо грубая подделка. И я готов был биться об заклад на большую сумму, что имел дело со вторым вариантом.

– Позовите Шумана, будьте добры, – попросил я Грига.

Уже через минуту архитектора впихнули в комнату, толкнув с такой силой, что он долетел до стены, больно ударившись об неё лбом.

– Я сказал «позовите», а не «убейте на моих глазах». – Я с неудовольствием покачал головой и подошёл к поднимающемуся с пола Шуману.

Я протянул ему руку, но он гневной гримасой отдёрнул от меня свою и сам встал на ноги.

– Вы заплатите за это нападение – процедил он. – Я переверну небо и землю, чтобы вас наказали. И поверьте, у меня есть друзья...

– Уверяю вас, что их число в ближайшем будущем серьёзно уменьшится, – перебил я его шутливым тоном.

Тон был шутливым, но смысл фразы вполне серьёзным. Люди, обвиняемые Святым Официумом, словно становились невидимками. Иногда могло показаться, что они были невидимыми всю свою жизнь. Ибо вот мы спрашиваем ближайшего соседа, что за человек обвиняемый, а этот ближайший сосед ни за что на свете не может вспомнить ни лица, ни имени человека, о котором идёт речь. Шуман имел все шансы стать невидимкой таким же образом.

Взгляд архитектора упал на лежащего на полу Негра. Он наклонился и осторожно проверил его пульс, а потом приложил ухо к его губам.

– Что вы с ним сделали? – Он посмотрел на меня со злостью. – И почему убили моего охранника?

– Так уж вышло. – Я пожал плечами, а потом подошёл на шаг. – Я нашёл вашу книгу, господин Шуман. Я нашёл ваш чернокнижный гримуар.

– Где он?! Не прикасайтесь к нему, иначе вы его уничтожите! Где он, Бога ради?!

Он почти дошёл до того, чтобы схватить меня за шиворот и начать трясти, как пёс попрошайку. Я не мог допустить подобного неуважения, поэтому толкнул Шумана так сильно, что он приземлился задницей прямо на стул.

– Успокойтесь, во имя гнева Господня! Я не собираюсь слушать ваши вопли, а вы сами ещё будете иметь возможность вдоволь накричаться, уж поверьте.

– Где книга!?

Я не знал, дошло ли до его мозга то, что я только что сказал.

– Лежит. Вот здесь, на столе, взгляните.

Он обратил взгляд в указанном мной направлении и заметно успокоился. Мне даже показалось, что он с облегчением вздохнул.

– Но это фальшивка, господин Шуман. Понимаете? Бесполезный мусор.

Он посмотрел на меня, нахмурив брови.

– Вас обманули. – Мне не хотелось верить, что человек с таким образованием и, как ни взгляни, положением в свете, мог быть введён в заблуждение таким образом и продемонстрировать столь большую легковерность. – Вас попросту подло обманули.

– Вы можете говорить, что хотите. – Он пожал плечами.

– Не существует ни методов, при помощи которых можно было бы создавать големов, ни заклинаний, благодаря которым можно было бы их подчинить воле человека. И даже, – я поднял палец, – даже если столь могущественная магия существует, то ей точно не владели нанятые вами люди. Это обычные мошенники. Они продали вам книгу, которую, наверное, сами же и написали.

– Вы можете говорить, что хотите, – повторил он, однако мне показалось, что уже с меньшей уверенностью в голосе.

– И даже если бы ваше намерение осуществилось, то как вы представляли себе реакцию Церкви на использование существ, призванных благодаря чёрной магии?

Он посмотрел на меня.

– Вы полагаете, что я не думал об этом? Вы считаете меня полным идиотом?

Это предложение он должен был завершить восклицательным знаком, а не вопросом, чтобы всё совпадало. Я и в самом деле считал его конечным, непроходимым и полным идиотом. Вдобавок за его идиотизм заплатили жизнью невинные люди. Не то чтобы у меня слёзы текли из глаз при мысли о Крамерах, но, как я уже говорил Григу: зачем убивать невинных, когда вокруг столько виноватых?

– Я решил, что наша Церковь в мудрости своей найдёт в моём намерении больше плюсов, чем минусов, – сказал он надменным тоном. – Когда епископы, архиепископы, кардиналы увидели бы, когда сам папа увидел бы, в каком темпе возникают дома Божии, как в течение короткого времени в недавних пустошах и дебрях возносятся к небу шпили соборов и церквей, когда они это увидели бы, то благословили бы и меня, и моё дело. – Заканчивая фразу, он прикрыл глаза, а его загорелое, грубо отёсанное лицо казалось почти вдохновенным.

Я был уверен, что он воображал себе иерархов Церкви, стоящих в восторге от него самого и его армии големов и рукоплещущих ему с огромным, сердечным умилением.

– И, по вашему мнению, они согласились бы на принесение человеческих жертв?

Он открыл глаза. На этот раз он посмотрел на меня твёрдым, оценивающим взглядом.

– Я знаю, что вы держите меня за дурака, но это вы дурак, а не я. Человеческие жертвы? Человеческие жертвы приносятся каждый день! Чем, как не человеческими жертвами, являются войны? И во имя чего они ведутся, инквизитор? Чтобы захватить торговлю, занять какой-то клочок земли, или для того, чтобы удовлетворить чьи-то амбиции, или конфликт проистекает из давней традиции, истоков которой уже никто и не помнит. Короли, князья и бароны, не колеблясь, жертвуют тысячами жизней во имя этих мирских ценностей. А мы, мы ведь трудились бы к вековечной славе Господней!

Я должен был признать, что его доводы обладали своеобразной правотой (правда, правотой сомнительной и безумной), но он, похоже, не подумал о том, что первым, для чего были бы использованы големы, если бы он и в самом деле их создал, были бы именно войны. Люди по-прежнему возводили бы в черепашьем темпе соборы и церкви, а големы завоёвывали бы для нас Святую Землю и громили персов. Ну и, конечно, возвращали бы в лоно нашей святой веры Палатинат. Палатинат, правда, славился отличными и хорошо подготовленными пикинёрами, но даже острейшими пиками трудно разбить камень. Кто знает, подумал я, если бы мы действительно могли создавать големов, то, скорее всего, Святейший Отец в своей безмерной мудрости нашёл бы оправдание их применению в военных целях, например, для уничтожения еретических и языческих владений. Но тогда Шуман не выпросил бы даже одного для своего собора. Не говоря уже о том, что если бы он был посвящён в столь важную тайну, то, скорее всего, никогда не увидел бы больше ничего, кроме стен собственной тюрьмы. Если, конечно, его не сочли бы нужным отправить в далёкое путешествие без возврата, чтобы он мог лично похвастаться Господу Богу своими достижениями.

– Ну что ж, господин Шуман, пойдёмте, – сказал я, поскольку мне не хотелось спорить с сумасшедшим архитектором. – Именем Святого Официума, вы арестованы.

– Вы с ума сошли. – Он пожал плечами. – Вы не можете меня арестовать. У меня слишком много работы, чтобы вы морочили мне голову.

Я на миг онемел. Архитектор, по-видимому, совершенно не отдавал себе отчёт в своей ситуации и всей её серьёзности.

– Господин Шуман, вы не только занимались чёрной магией, но и стали причиной смерти невинных людей. Если вам повезёт и у вас найдётся сильный покровитель, вы будете только повешены, а если дело будет проходить в соответствии с законом, вы будете пытаны, изломаны колесом, разорваны лошадьми, а то, что от вас останется, мы сожжём на костре. Вы понимаете меня?

Он фыркнул и махнул рукой, словно отгоняя жужжащего возле уха комара. Я должен признать, что это презрительное фырканье и этот непочтительный жест действительно вывели меня из равновесия. Так что я подошёл к нему и ударил его тыльной стороной ладони в челюсть. Настолько сильно, что он ударился затылком об стену. Я не должен был так поступать, однако в этот момент мне казалось, что только драматический жест в состоянии отрезвить эту тварь. Может, с болящей челюстью и головой, истекающий кровью из разбитых дёсен и скорчившийся на полу, он перестанет считать себя сверхчеловеком?

– А что это за методы, инквизитор? – Услышал я голос за спиной. Я обернулся и увидел двоих монахов. Оба были молодые, худые, и я был уверен, что под сутанами они носили оружие.

– Я не приглашал никого из вашего братства, – сказал я резко. – В своё время и вы, и ваши начальники будете допрошены на предмет поддержки этого убийцы и еретика. А теперь убирайтесь отсюда, братья, пока я и вас не приказал закрыть в камере.

Моя речь не произвела на них соответствующего впечатления. Ба, казалось, что она вообще не произвела на них никакого впечатления.

– Мастер Маддердин, мы получили распоряжение от настоятеля привести к нему мастера Шумана. А как вы, наверное, знаете, мы клялись беспрекословно повиноваться приказам начальства. Поэтому ничто не остановит нас от выполнения приказа.

Что ж, дело определённо осложнялось. Я подозревал, что я справлюсь с обоими монахами, сразу или по очереди, если бы они решили сразиться со мной, но, убив или ранив монахов, я нажил бы себе смертельных врагов в Ордене Меча Господня, а может, и среди его покровителей.

– Кто препятствует или затрудняет действия инквизиции делом или бездействием, подлежит строгому наказанию, – ответил я, глядя прямо в глаза тому, который со мной говорил. – Это наказание: кастрация, сдирание заживо кожи, отсечение конечностей и сожжение на костре. Учитывая, что вы соблюдаете целибат, кастрация вам не повредит, но всё остальное?

Я сунул левую руку в карман кафтана, в котором держал мешочек с шерскеном. Я, правда, не думал, что они нападут на меня первыми, но предпочитал быть готовым ко всему.

– Инквизитор, я даю вам честное слово и клянусь Богом и Троицей, что вы получите возможность арестовать мастера Шумана, если на то будет ваша воля. Приглашаем вас завтра вечером в монастырь. Мастер Шуман до тех пор побудет нашим... – он на мгновение прервался, – гостем.

– У меня нет времени, – крикнул архитектор. – Прогоните этого инквизитора и дайте мне вернуться к работе!

На этот раз монах улыбнулся. Незначительно, искривляя одни уголки рта, но, тем не менее, заметно.

– Господин Шуман, – сказал он, – настоятель хочет с вами серьёзно поговорить. Потом будет решено, что и как.

У меня не было особого выбора. Я был всего лишь инквизитором с временной лицензией, действующей на территории города Христиании и его окрестностей, а это значило не слишком много. Во всяком случае, уж точно намного меньше, чем хотелось бы. А Орден Меча Господня был действительно мощным. Однако я не собирался отдавать пленника без выполнения соответствующих формальностей.

– Я выполню вашу вежливую просьбу, – сказал я. – При условии написания соответствующего протокола и при условии, что вы возьмёте на себя полную ответственность за этого преступника. А если, – я снова посмотрел старшему из монахов прямо в глаза, – каким-то чудом он вырвется из ваших рук, или странным образом умрёт этой ночью, то, уж поверьте, я перетрясу небо и землю, чтобы расследовать не только его дела, но и перевернуть от подвалов до самой высокой колокольни ваш монастырь и с полной строгостью допросить всех монахов.

– Пишите, инквизитор, что хотите. А мы подпишем составленный вами документ. Прошу... – Он указал мне движением руки на письменный стол.

Что ж, они сдались на удивление легко, видимо, ожидали подобного оборота дел. Но проблема была в том, что я не мог понять, что они замышляют. Действительно ли они были замешаны в авантюре Шумана? Я искренне в это верил. Среди монахов была целая куча полных идиотов (кто, как не идиот, добровольно даст пожизненно запереть себя в тюрьме?), но были также и люди просвещённые, умеющие думать, оценивать, делать выводы и даже разыгрывать многочисленные политические интриги. Обвинение в применении столь отвратительной чёрной магии не улучшило бы положения ордена, а архиепископу Христиании дало бы великолепное оружие для борьбы с ним. Я думал, что настоятель желает скорее расспросить Шумана о том, не вовлечён ли кто-нибудь из монахов в эти чернокнижные делишки, чтобы не удивляться после расследования инквизиции. Согласно старой политике, которая провозглашала: «Сам наведи порядок в собственном доме, прежде чем за тебя это сделает кто-нибудь другой». Тем более что когда наводить порядок брался Инквизиториум, то при его содействии и от всего дома могло ничего не остаться.

– А моя книга?! – Заорал Шуман, когда один из монахов взял его под руку в знак того, что нужно уже выходить. – Отдай мне книгу!

– Меня удивляет, что этот человек настолько глуп или настолько нахален, – сказал я, не обращаясь ни к кому конкретному. – Забирайте его уже, братья. – На этот раз я посмотрел на монахов. – А то меня сейчас кондрашка хватит.

Когда монахи вместе с вырывающимся, протестующим и матерящимся Шуманом покинули здание, Григ захлопнул дверь.

– Что вы наделали?! – Закричал он мне прямо в лицо. – Во имя святого Петра Кожесдирателя, вы отпустили этого мерзавца! Ведь у меня ребята за дверью. Отделали бы этих монашков в два счёта.

– Господин Григ, это монахи, посланные настоятелем. Причинение им вреда было бы более чем невежливо.

– Всё впустую. – Он сел за стол и спрятал лицо в ладонях. – Никто ему ничего не сделает, всё скроют, от всего отопрутся. Что вы наделали? Что вы наделали...

Он стонал так жалобно, что я его даже пожалел. Конечно, он был неправ. Дело уже не могли замести под ковёр, а я не собирался наживать себе врагов среди влиятельных монахов. Я мог вести угрожающее им расследование, мог использовать грубые слова в разговоре с монахами, но, если бы я велел избить послов настоятеля, всё могло выйти из-под контроля. А если бы ещё кто-то из них случайно погиб... Ведь и Негра я не хотел убивать, а теперь он неподвижно лежал на полу, с лицом, покрытым красными пятнами, и с пеной на губах, засохшей на подбородке и в уголках рта. Я ещё раз попинал его носком сапога на прощание, но с тем же успехом я мог бы пинать ствол могучего дерева. Он остался недвижим. Мне было его немного жаль, поскольку он не сделал ничего плохого, а лишь пытался защищать своего работодателя. Кроме того, как известно, негры, как и животные, не имеют души, поэтому он даже не мог рассчитывать на радости Царства Небесного. Он попросту сгниёт в земле, чёрной, как и он сам, вот и вся его будущность на том свете.

***

Де Вриус, в отличие от Грига, вовсе не был разочарован таким оборотом дел и тем, что его конкурент вместо того, чтобы оказаться в тюрьме, попал под опеку монахов.

– Вы поработали на удивление хорошо, – заявил он и даже потёр руки от радости. – Я уже устал от этого мерзавца, а благодаря вам я избавился от него до конца жизни. Как прекрасен мир... Как прекрасен мир...

Он щедрой рукой налил вина в бокалы, и один из этих бокалов протянул мне. Он улыбался искренне и благожелательно, так, как улыбался бы каждый честный человек, который только что отправил в могилу злейшего врага.

– За вашу работу, господин Маддердин, – сказал он. – За вашу тяжёлую работу, которая дала столь обильные плоды.

Мы чокнулись. Осторожно, чтобы не повредить хрупкий хрусталь. Он зазвенел словно колокольчики. Де Вриус попробовал вино и просиял ещё больше.

– Даже вино сегодня лучше на вкус. Говорю вам, мастер Маддердин, нет прекраснее дня, чем тот, в который свершается месть заклятому врагу. Ничто не может сравниться со сладким вкусом мести.

– Я рад, что поднял вам настроение.

– Да-да-да... Поверьте, я замолвлю за вас словечко. Вы не пожалеете, что познакомились с де Вриусом!

– Вы очень добры, господин де Вриус. А в отношении моего...

– Не волнуйтесь ни о чём! – Он подошёл ко мне. Выражение его лица было таким, словно он хотел обнять меня и расцеловать в обе щеки. Я, однако, робко надеялся, что не дойдёт до проявления столь близкой фамильярности. И действительно, де Вриус, к счастью, только положил мне руки на плечи и ласково меня потряс. Это было не особенно приятно, но, по крайней мере, обошлось без поцелуев.

– Я попросил уведомить казначея. Вы получите свои деньги, вы их честно заработали. Да и я ещё добавил немножко. – Он улыбнулся и игриво погрозил пальцем. – В знак моей признательности.

– Вы очень добры, – повторил я.

– Ну, хорошо, хорошо. – Он отдёрнул руки таким жестом, будто опасался, как бы я не бросился эти руки целовать. – Прощаюсь с вами, господин инквизитор, и сохраню вас в доброй памяти. – Он уже обратил взгляд на документы, лежащие довольно высокой стопкой на его столе. – Всего хорошего.

Я склонил голову и пожелал ему хорошего дня, но, казалось, он меня и не видит, и не слышит. Что ж, ничего другого я и не мог ожидать от господина де Вриуса. В конце концов, он был великим, богатым и признанным художником, а я лишь тем, кто должен был убирать вокруг него грязь. В отличие от Грига, де Вриус прекрасно понимал, что, независимо от того, будут монахи защищать Шумана или нет, обвинение в проведении чернокнижных ритуалов дискредитирует его конкурента раз и навсегда. А дополнительное удовлетворение он должен был извлечь из того факта, что Шуман не только не овладел герметическими магическими знаниями, но и дал себя обмануть мошенникам. Что делало его в глазах света не только вероотступником, но и обычным идиотом.

Я закрыл за собой дверь и на миг задержался возле резного шкафа в коридоре, но никакой таинственный голос уже не заговорил со мной. И хорошо. Дело было прекращено, я мог получить солидный гонорар и, как и обещал, отправиться в монастырь, чтобы арестовать Шумана. Я был почти уверен, что монахи готовят для меня какой-то сюрприз, и я подумал, что это очень усложнит мне жизнь, хотя, конечно, знал, что справлюсь с любыми неприятностями, как и привык это делать всегда.

***

На этот раз я тоже поехал не один. Правда, окружение себя вооружённой стражей монахи могли бы счесть доказательством слабости, но, с другой стороны, я должен был забрать из монастыря человека, безусловно, имеющего много друзей. И уж точно имеющего слуг, которые по чьему-либо подстрекательству могли создать проблемы. Поэтому я решил, что лучше подстраховаться. Меня сопровождал Григ с тремя своими ребятами.

– Вы знаете, господин инквизитор, что я сделаю это ради вас, – сказал он, когда я попросил его о помощи. – А также ради отрадного зрелища, каким будет Шуман, бредущий в кандалах. Или не менее отрадного, каким будете вы, выходящий за ворота с пустыми руками и глупой рожей.

Я надеялся, что до второй вероятности не дойдёт, и с уверенностью подумал, что чувство юмора Грига больше не будет меня утомлять. Оно меня уже утомило.

К счастью, я не был настолько наивен, чтобы полагать, что в монастыре меня ожидали со страхом и трепетом. Когда я застучал в ворота, сначала долго никто не соизволял ответить, пока, наконец, не открылось окошечко в дверях, и из него не выглянул чей-то глаз.

– Что там? Кто там? – Услышал я усталый старческий голос.

– Мордимер Маддердин, инквизитор, – отозвался я.

– А, да, инквизитор, – заворчал монах. – Мне говорили, что вы, возможно, придёте. Пройдите на несколько шагов вправо, я открою вам дверь, а то эти врата прямо кара Господня. Не по моим силам...

Мне было всё равно, как я войду на территорию монастыря. Как по мне, монахи могли бы даже поставить коляску, запряжённую журавлями, лишь бы только я попал за стены.

– Вы войдёте один? – Неуверенно спросил Григ, когда привратник справился с открыванием узкой дверцы.

– Как мы и договаривались, – ответил я.

– А если вы оттуда не выйдете, то тоже как договаривались, а?

– Тоже.

Я слез с коня и прошёл мимо монаха, который тщательно запер за мной калитку.

– Идите, идите, – сказал он. – Вас ожидают.

В трапезной меня ждал не только настоятель в компании четырёх старших монахов. Рядом с ним стоял высокий худой человек с бледным лицом, окружённым тщательно уложенными золотыми локонами. Он приветливо улыбнулся, когда меня увидел. Я любезно ему кивнул и подумал, что он ещё должен научить свои глаза этой радостной приветливости. Потому что они остались холодными и оценивающими, так не гармонирующими с почти невинно-девичьим лицом.

– Меня зовут Мордимер Маддердин, и я выступаю от имени Святого Официума, – сообщил я, хотя, безусловно, все присутствующие знали, кто я, кого представляю и с какой целью приехал. – В соответствии с заключённым вчера соглашением, – я достал подписанный накануне вечером документ, – я требую немедленной выдачи в мои руки разыскиваемого Инквизиториумом преступника и еретика Дитриха Шумана, который находится на территории монастыря.

Настоятель некоторое время разглядывал меня, и в его взгляде я видел горделивое пренебрежение, смешанное с неприкрытой неприязнью. Но это меня не волновало, поскольку я привык к подобным взглядам.

– Мастер Тофлер, – настоятель проигнорировал меня и повернулся к светловолосому, – ваша очередь...

Мужчина с холодными глазами выступил вперёд.

– Меня зовут Максимилиан Тофлер, и я имею честь быть инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона, – сказал он вежливым голосом хорошо образованного человека. – Могу ли я поговорить с вами наедине, мастер Маддердин?

Ну, вот всё и закончилось. По крайней мере, для меня. Если уж в дело вмешались такие персоны, как инквизитор из Хеза, мне нечего было здесь делать. К сожалению, порядок был таков, что епископские инквизиторы могли принять на себя командование любым другим должностным лицом Святого Официума, хотя бы даже он был заслуженным шефом крупного местного отделения. А что уж говорить обо мне, имеющем всего лишь временную лицензию, действующую на территории Христиании и окрестностей. Но я решил не сдаваться так легко и использовать принадлежащие мне права.

– Я так понимаю, вы располагаете и соответствующими документами, – сказал я. – Если так, извольте мне их предъявить.

Настоятель нетерпеливо засопел и посмотрел на меня таким взглядом, будто я был молодым монахом, который только что отказался задрать сутану и подставить задницу.

– Очень правильно. – Тофлер повернулся в сторону настоятеля. – Мой уважаемый коллега прав, требуя предъявить документы. Ибо, запомните, уважаемые отцы, мы никогда, никогда не знаем, какими вратами или каким проломом в стене войдёт в нашу жизнь Сатана. Эта предусмотрительность достойна похвалы, – последнюю фразу он произнёс, глядя мне прямо в глаза. – И в ней нет ничего, что может обидеть твоего покорного слугу, поскольку именно этому нас всех учили в преславной Академии Инквизиториума.

Потом он вытащил вчетверо сложенный лист и протянул его мне. Я подошёл к столу и разложил на нём документ. Я с первого взгляда увидел, что всё в порядке (впрочем, кто был бы настолько безумен, чтобы подделывать удостоверения Его Преосвященства?), однако решил играть свою роль до конца.

– Принесите лампу.

Никто не двинулся с места.

– Принесите лампу, – повторил я более резким тоном и посмотрел прямо на настоятеля.

Монах покраснел от злости, но махнул рукой, отдавая тем самым приказ одному из братьев. Лампу поставили передо мной на стол. Я тщательно осмотрел печати, проверил подписи и секретные шифры, присутствующие в каждом документе Святого Официума. Как я и ожидал, всё было в порядке.

– Спасибо. – Я сложил документ в точном соответствии с предыдущими сгибами и вручил его инквизитору из Хеза. – Я в твоём распоряжении, Максимилиан.

Я ожидал, что мы пройдём в другую комнату, но Тофлер повернулся в сторону приора.

– Я попросил бы вас, отче...

– Конечно, конечно, – буркнул монах, а его и так уже красное лицо стало теперь иссиня-лиловым.

Когда они покинули нас, и за ними закрылась дверь, инквизитор из Хеза вежливым жестом указал мне на стул.

– Садись, пожалуйста, Мордимер.

Сам он не сел рядом, а прошествовал в сторону окна и глубоко втянул воздух в лёгкие.

– Христиания, – вздохнул он с восхищением. – Здесь так дышится! Никакого сравнения с этим вшивым, вонючим Хезом. Скажу я тебе, Мордимер, там полно крыс. Как в животном, так и в людском обличии.

Я ничего не ответил и вежливо ждал, что он скажет дальше, поскольку, по всей вероятности, он попросил меня о разговоре не для того, чтобы мы вместе восхваляли достоинства воздуха Христиании и сокрушались над плачевным состоянием Хез-Хезрона. Впрочем, ему не стоило так сильно жаловаться на свою судьбу, поскольку судьба эта складывалась гораздо благополучнее, чем моя! Ибо можете ли вы себе представить инквизитора счастливее, чем тот, который имеет честь получить лицензию Хеза? Какие же тогда открываются перед человеком перспективы! Какие шансы! Можно встретить столько выдающихся людей, ознакомиться со столькими чудесными произведениями, собранными в хезской библиотеке. Ба, сколькому можно научиться от других инквизиторов, потому что, в конце концов, инквизиторы Хез-Хезрона – это элита элит. Мы были всего лишь простыми солдатами Господа, они же имели честь быть Его преторианцами.

– Ты отлично справился, – сказал он, глядя на вырисовывающиеся в прозрачном утреннем воздухе снежные вершины гор. – Действительно отлично, если позволишь мне осмелиться оценить твою работу. Виновные будут арестованы, допрошены и наказаны с надлежащей строгостью. А тебе, Мордимер, я посвящу хвалебный фрагмент в отчёте для Его Преосвященства.

– Мне очень приятно это слышать, – ответил я, зная, что именно в этот момент я перестал что-либо значить в Христиании, а моей лицензией теперь могу подтереть задницу. – Я так понимаю, скоро мы увидим Дитриха Шумана на костре, – добавил я. – Это, безусловно, будет отрадным зрелищем для всех овечек божьих, зрелище, которое докажет им воочию, что пред лицом Господа все люди равны. Что в отношении каждого обвиняемого мы проводим добросовестный подсчёт грехов, невзирая на его известность, положение или состояние.

– Именно так, Мордимер, – кивнул Тофлер. – Мы всегда ведём добросовестный подсчёт прибылей и убытков. Шуман будет предупреждён, и на него будет наложена соответствующая епитимья.

Именно такого ответа я и ожидал. Зачем ещё появился бы вызванный монахами инквизитор из Хеза, если не для того, чтобы спасти знаменитого архитектора? Но Тофлер мог быть преторианцем и незаурядной персоной, но это не значило, что я легко ему сдамся.

– Епитимья?! – Бросил я насмешливо. – С каких пор мы наказываем епитимьей еретиков, вызывавших демонов и приносивших в жертву невинных людей?

– Много невинных людей ещё погибнет, прежде чем все мы попадём на суровейший Суд Божий, – ответил Тофлер равнодушным тоном. – Кроме того, ты прекрасно знаешь, Мордимер, что Шуман не призывал никаких демонов, поскольку попал в руки шарлатанов, а не настоящих колдунов.

– А чем отличается грех от искреннего желания его совершить? – Спросил я. – Причём, позволю себе вам напомнить, ему помешали его совершить не угрызения совести, а внешние обстоятельства.

Тофлер ещё раз глубоко вздохнул полной грудью и с удовлетворением покачал головой.

– Аж возвращаться не хочется, – буркнул он. А потом повернулся в мою сторону. – Ты прав, Мордимер, говоря о греховном намерении и о греховном поступке. Ибо представь себе человека, убивающего младенца. Разве мы не назовём это нечестивым поступком? Но что мы скажем, узнав, что ребёнок так или иначе умрёт, но ему грозит смерть в муках? Разве тогда убийство не будет актом милосердия? А если упомянутый человек убивает младенца потому, что увидел в нём воплощение демона? Не будет ли это похвальным поступком? А если окажется, что этого демона он увидел лишь потому, что страдал от помрачения чувств? Разве это не безумный поступок?

– Ты утверждаешь, что важен не поступок, а мысль, которая к нему приводит. Согласен! Но разве не то же самое сказал перед этим я сам?

– Именно так! Что приводит нас к выводу, что людей следует наказывать не за греховные поступки, учитывая тот факт, что один и тот же поступок может быть греховным, святым или нейтральным, а за греховные намерения.

– Ты пересказываешь мне мои же мысли и убеждаешь меня в моей собственной правоте. – Я пожал плечами. – Признаюсь честно, я не до конца понимаю тот факт, что смысл твоих действий, похоже, совершенно расходится со смыслом твоих слов.

– Мы согласны с идеей и теорией, друг мой. Однако на практике наши разумы должны приобрести определённую гибкость, которая позволит нам следовать не только по пути, проторённом универсальной концепцией.

– Я так понимаю, что твой разум достаточно гибок, чтобы выпустить на свободу преступника? – Съязвил я, потому что хотел ему показать, что он очень ошибается, если думает, что меня можно поймать в сети ловко сплетённых слов.

Он был мной явно разочарован, поскольку демонстративно вздохнул и покачал головой.

– Ладно, Мордимер, – сказал он. – Предположим, что будет по-твоему. Предположим, что мы допросим Шумана, публично его осудим и сожжём. Все увидят, что справедливый меч Инквизиториума опускается на шею любого безбожника.

– Именно так.

– Но отдаёшь ли ты себе отчёт, сколько Шуман построил великолепных церквей, в которых тысячи верующих каждый день славят Господа? Что подумают эти простые, добрые люди, когда узнают, что их священные строения построил еретик? Что они будут делать, когда в них закрадётся подозрение, что храм, в котором они восхваляют Господа, может служить тёмным силам и был построен во зло?

– Нужно отделять дело от его творца, ибо...

– Ты объяснишь им это? Так, чтобы все хорошо всё поняли и чтобы в их сердца не закрались сомнения?

Тофлер, к несчастью, был прав. Никто не сумел бы объяснить это людям.

– Так почему бы не осудить его в тайне? Пусть он просто исчезнет. Разве мало людей исчезает из своих домов или с улиц и пропадает без всякого следа?

– Поверь мне, что мало. – Он пожал плечами. – Во всяком случае, точнее будет сказать, что мы вносим свой вклад в незначительную часть этих исчезновений. Ответь мне на один вопрос: ты согласен с суждением, что Дитрих Шуман великий художник? Провидец, опередивший свою эпоху?

– Понятия не имею, – ответил я честно. – У меня нет достаточных оснований, чтобы делать те или иные выводы. Из того, что о проекте рассказал его сотрудник, кафедральный собор обещает быть... – я подумал, какое использовать слово, – монументальным, – закончил я.

– Я видел завершённые работы Шумана и видел проекты его работ. – Тофлер улыбнулся собственным мыслям. – Между иными я видел и маленькую часовню, которую он построил рядом с охотничьим дворцом императора. Когда я вошёл внутрь, в зал, освещённый лучами солнца, проникающими сквозь хрустальный купол, в зал со стенами из сияющего розового мрамора, в которых прорезаны витражные окна, поверь мне, Мордимер, что тогда у меня было лишь одно желание: как можно более пылко восславить Господа, который позволил создать столь совершенное творение.

– И что из этого следует?

– Лишь то, дорогой друг, что, убивая Шумана, лишишь людей радости полюбоваться его произведениями, которые когда-нибудь будут созданы его великим талантом. Кто знает, сколько грешников обратится в построенных им храмах? Кто знает, у скольких людей дрогнет какая-то скрытая в сердцах струна, и они примутся славить Бога лучше и искреннее, чем до сих пор? Наконец, кто знает, сколько непокорных и дерзких врагов нашей Церкви скажут себе: «Как я могу тягаться с людьми, которые создают столь великие произведения? Разве не лучше присоединиться к тем, на чьей стороне и сила, и слава?».

– Трогательно, – подытожил я слова Тофлера, хотя и не скажу, чтобы ты показал мне проблему в другом свете.

– Я знаю, – кивнул он. – В конце концов, этому учили как тебя, так и твоего покорного слугу, не так ли? Находить убедительные аргументы в поддержку высказанных тезисов.

– Даже если эти тезисы оставляют желать лучшего, – закончил я.

– Даже тогда, – легко согласился он. – Хотя сейчас и не та ситуация.

Я догадывался, какая сейчас ситуация, и решил поделиться с хезским инквизитором моими подозрениями.

– Ты получил взятку, не так ли? – Я подошёл к Тофлеру, так, что если бы нам кто-нибудь дал яблоко, то мы смогли бы удерживать его носами. – Ты получил взятку от монахов! И сколько стоит совесть инквизитора? Во сколько тебя оценили, Максимилиан?

Тофлер, к моему удивлению, искренне рассмеялся. У него были ровные белые зубы, а изо рта пахло корнем солодки.

– Как низко ты меня оцениваешь, Мордимер. – Он отступил на два шага, всё ещё улыбаясь. – Как ты можешь подозревать меня в столь бессмысленном поступке?

Он сел на стул и с размаху хлопнул себя по колену.

– Я взял четыре взятки, друг мой, – сказал он весело. – От монахов, от членов городского совета Христиании, от архиепископа и от тонгов. Всем обещал, что рассмотрю дело в соответствии с моей совестью и в соответствии с интересами Церкви. И все они думали, что это лишь фальшивые заверения. В своём ослеплении они полагали, что купили если и не мои убеждения, то хотя бы мои решения. А убеждения и решения твоего покорного слуги не купишь, Мордимер. – Вдруг он посерьёзнел. – Меня купил Бог, и заплатил так много, что ни один человек не сможет с Ним конкурировать.

В Академии Инквизиториума нас учат распознавать правду в голосах людей и выявлять в них фальшивые ноты. Но в Академии учат и тому, чтобы мы могли плавать в туманных морях недосказанности и полуправды, а также с полной убеждённостью врать, если только этого требуют интересы Церкви. Однако в этом случае я был уверен, что Максимилиан Тофлер искренне поделился со мной своими мыслями и чувствами.

– Архиепископ и члены совета не будут в восторге от твоего решения.

– Почему это? Ведь Шуман уедет со мной. Ты наделал слишком много шума, Мордимер, чтобы он мог остаться в Христиании. Мы найдём ему работу в Италии, или в Испании, в любом случае, где-то далеко отсюда. А де Вриус пусть себе спокойно строит свой собор.

– В таком случае, ты разочаруешь монахов.

– Они хотели, чтобы я спас Шумана. И так оно и будет. Им не пришло в голову, что я и правда спасу его, но заберу с собой. Что поделать, наши монахи будут вынуждены нанять другого архитектора. Не обеднеют...

– Удивительно, но когда я слышу, что ты говоришь, то прихожу к выводу, что ты поступил честно не только по отношению к Богу и Церкви, но и к архиепископу, монахам, городскому совету и даже тонгам. Не говоря уже о твоей собственной совести. И ты ещё при оказии заработал на взятках...

Он снова рассмеялся.

– В точку, Мордимер! Но подумайте также и о том, что я поступил честно по отношению к тебе. Ты получишь гонорар, который тебе обещал де Вриус, поскольку ты добился того, что Шуман исчезнет из Христиании. В докладе Его Преосвященству я не премину подчеркнуть твои заслуги, а также попрошу епископа, чтобы он отправил письмо твоему непосредственному руководителю.

Я покачал головой в знак того, что это не нужно, но не знал, заметил ли он этот жест.

– Тонги хотели спокойствия и как огня боялись того, что мы начнём в Христиании масштабное инквизиторское расследование. И они получат это спокойствие, поскольку никакого расследования не будет. Может, не все, кто останется в Христиании, и не все, кто её покинет, будут полностью довольны решениями, принятыми твоим покорным слугой, – продолжил он. – Тем не менее, все они будут прекрасно отдавать себе отчёт в том, что дело могло продвигаться и закончиться гораздо хуже. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Не так ли, Мордимер?

И он был прав. Дела могли сложиться гораздо хуже. В том числе и для меня, о чём Тофлер предпочёл умолчать. Ведь я волей-неволей почти объявил войну одному из самых могущественных орденов в Империи, и только от интерпретации зависело, будет ли это поставлено мне в заслугу или в вину. Я задумался, не раскрыть ли Тофлеру подробности моего разговора с представителем тонгов. Наконец я решил, что, возможно, будет лучше, если высокий представитель Святого Официума будет знать о сделанном мне предложении.

– Я хотел бы тебе кое в чём признаться, Максимилиан, если ты захочешь меня выслушать.

– Говори смело, Мордимер.

– Однажды вечером ко мне пришёл посланник тонгов. Он предложил...

– ...обеспечить тебе должность начальника отделения Инквизиториума в Христиании в обмен на благосклонность и бездействие.

Я вытаращил глаза, а Тофлер засмеялся, видя мою физиономию.

– Ты знаешь, что некоторые говорят о тонгах, Мордимер?

– Что они знают даже о том, что крыса пёрнула в доках?

– Вот именно! Вижу, ты знаешь. И очень хорошо. Только мы знаем, что крыса пёрнет, раньше, чем ей самой этого захочется.

– Ха! – Отозвался я на его высказывание лишь одним этим словом, ибо больше тут нечего было добавить.

– Но я ценю, что ты поделился со мной этой информацией, – уже серьёзным тоном сказал Тофлер.

Я кивнул, и у меня прошёл мороз по коже при мысли, что я мог оказаться настолько глуп, чтобы принять это предложение тонгов. Мало того, что это обещание было вилами на воде писано, так вдобавок обо всём знал Святой Официум! Так что я в очередной раз убедился, что лучшей путеводной звездой в жизни является чувство приличия, а единственной книгой, правила которой необходимо соблюдать, является внутренний моральный кодекс. Да, я мог гордиться собой, как человек, который имел столь же высокие требования по отношению к самому себе, как и по отношению к другим.

– Да, ты хорошо поступил, очень хорошо. – Он покачал головой. – С тонгами нужна осторожность...

– Я получил это от них. – Я вытащил из кармана медальон в виде золотого яблока.

– О, и у меня такой же, – обрадовался он. – Ты уже воспользовался их гостеприимством?

– Нет, и не собираюсь...

– В таком случае, отправимся туда вместе, – решил он, не слушая, что я хочу сказать. – И таким весьма приятным способом, надеюсь, закончим наше пребывание в Христиании.

– Но...

– Завтра вечером. Я зайду за тобой. Подготовь, пожалуйста, подробный письменный отчёт о событиях, которым ты был свидетелем, и заодно я заберу у тебя эту подделку. А теперь прости, Мордимер, у меня есть ещё кое-какие дела, которые я должен обсудить с уважаемыми братьями, – он вздохнул. – Чтобы они убедились, что их деньги потрачены не совсем впустую.

– Ещё пару слов, Максимилиан.

– Прошу.

Он, однако, был хорошо воспитанным человеком, ибо ни жестом, ни тоном голоса не дал понять, что я должен последовать его вежливой просьбе и не отнимать у него больше времени.

– Можешь ли ты сказать мне, что мне делать с Метзингером, которого я пока велел держать под стражей у де Вриуса?

– Делай с ним что хочешь, – ответил он, и я видел, что его совершенно не волнует судьба помощника Шумана.

– Это значит, я могу его отпустить?

– Я думаю, что дал тебе ясный ответ, Мордимер. А сейчас, действительно, извини.

Я не без труда подавил гнев, хотя его слова не могли мне понравиться. Однако я изобразил на лице вежливую улыбку.

– Конечно. До свидания, Максимилиан.

Он кивнул мне головой, но я видел, что он занят своими мыслями. Наверное, задавался вопросом, собрал ли он уже в Христиании достаточно обильный урожай, или есть возможность обобрать кого-то ещё. Когда я уходил, то подумал, что действительно хорошо быть инквизитором из Хез-Хезрона. Мир тогда, можно смело сказать, лежит у твоих ног.

***

Тофлер был настолько вежливым человеком, что когда он прибыл в трактир, в котором я снимал комнату, он не появился неожиданно у меня на пороге, а послал трактирщика, чтобы тот предупредил о его прибытии. Впрочем, я уже ждал его в течение некоторого времени, и потому мне не потребовалось много времени, чтобы собраться и спуститься вниз.

– Очень забавный этот твой корчмарь, – сказал Тофлер, когда меня увидел. – Хотя и не завидую его жизни. – Он покачал головой и сделал участливую мину.

– Это ещё почему? Таверна, как говорят, одна из лучших в Христиании.

– Может, даже лучшая, но дело не в этом. Ты же знаешь, почему его называют Пятачком?

– И что с того? Прозвище как прозвище, я слышал и хуже.

– Так ты не знаешь почему? Ты живёшь здесь столько дней и не узнал?

Я удивился.

– Максимилиан, во имя гнева Господня, какое мне дело до того, как клиенты называют трактирщика?

– Когда узнаёшь людей, тогда и мир, в котором живёшь, становится более понятным, – ответил Тофлер. – Да, но дело не в этом, представь себе, что твой дорогой хозяин давным-давно, в молодости, слишком сильно напился, и решил, что за неимением второй половины, поскольку он ещё не был тогда женат, получит удовлетворение от ближайшей свиньи...

– Отвратительно, – скривился я. – Хотя, к сожалению, не чуждо моему опыту. Господи! – Закричал я, видя выражение лица инквизитора. – Теоретическому, конечно! Во время расследований я сталкивался с людьми, предающимися подобному извращению, – объяснил я уже спокойнее. – Но погоди... – Я прищурил глаза. – Почему в таком случае Пятачок?

Тофлер вздохнул.

– А ты подумай, друг мой.

Я подумал и скривился ещё сильнее.

– Господи, это отвратительно, – повторил я.

– Кто-то его увидел, и теперь это прозвище прилипло к нему на долгие годы. Ему и так повезло, что здесь, в Христиании, никто кроме его жены не знает, откуда оно вообще взялось.

– Но ты знаешь.

– Поговорил с его женой.

– Правильно ли я понимаю, что во время обмена ничего не значащими любезностями она выдала тебе величайшую тайну мужа? Прекрасная погода, господин инквизитор, будем надеяться, что продержится до конца недели. И, кстати, вы знаете, что мой муж как-то трахнул свинью в пятак?

– Примерно так это и произошло.

Я покачал головой.

– Пьяная она была, что ли?

– Ты принёс книгу, как я просил? – Вдруг сменил он тему.

– Конечно. Но раз уж не будет процесса, может, попросту её сожжём?

– Нет-нет. Это всё же доказательство, хотя и бесполезное. Тебе не кажется, что без неё наши отчёты выглядели бы странно? И точно, ты уже написал отчёт?

– Как ты и просил, – ответил я, и, хотя я и назвал это просьбой, никто из нас не сомневался, что речь шла о приказе.

– Прекрасно.

Он принял от меня завёрнутую в холст книгу и свиток с отчётом. Махнул рукой, и тогда из тени вышел широкоплечий мужчина. Признаюсь, что для меня он появился как призрак, поскольку, разговаривая с Тофлером, я и не слышал его, и не видел, а ведь я не жалуюсь на слабое зрение или слух.

– Отнеси это ко мне и присмотри, – приказал Тофлер, и мужчина молча взял у него книгу и отчёт. Так же без слов и без единого лишнего жеста он покинул эркер. – Всегда следует иметь под рукой хорошо вышколенного слугу, – теперь инквизитор из Хеза обращался уже ко мне.

– Надеюсь, что и я когда-нибудь смогу себе позволить такой комфорт, – ответил я.

Я прекрасно понимал, что этот тихий мужчина нечто большее, чем просто слуга. Гораздо больше, чем на обычного подручного, он был похож на человека для специальных услуг. Например, таких, которые пригодятся, когда вам нужно кого-то заставить говорить, молчать или слушать, а господин инквизитор не хочет пачкать руки.

– Ну, хорошо. – Тофлер потёр руки. – Ты не хочешь переодеться, прежде чем мы посетим «Яблоко Гесперид»?

– Я должен переодеться, чтобы пойти в бордель? – Спросил я с недоверием. – Кроме того, прошу прощения, чего ты хочешь от моего костюма? Я инквизитор, а не дворянчик с княжеского двора.

– Ну, тогда идём. – Он встал из-за стола, не пытаясь больше со мной спорить. Когда мы вышли на улицу, Тофлер посмотрел на вывеску, висящую на трактире. Она изображала огромную рыбу, возможно, сома, если я сумел правильно расшифровать намерения художника, намалевавшего этот знак. А таверна называлась «Под Вилами». Странно, не правда ли? Я размышлял над этим и раньше, но как-то забыл спросить хозяина, какой замысел соединил название с вывеской, поскольку мне это казалось совершенно непонятным.

– Раз уж ты так хорошо ориентируешься в здешней жизни, может, ты знаешь, почему трактир «Под Вилами» украшает сом на вывеске? – Спросил я, будучи ехидно уверен, что Тофлер не знает ответа.

– Несколько десятков лет назад Христиания пережила большое наводнение. Когда вода ушла, в грязи нашли огромного сома. Горожане закололи его вилами, – пояснил он спокойно.

Признаюсь, я был посрамлён. Тофлер провёл в таверне всего несколько мгновений, а уже уговорил на интимные откровенности жену трактирщика и разгадал загадку, связанную с названием трактира. Что ж, интересный это был человек...

Когда я шёл за ним, одновременно я пытался трезвым взглядом оценить свой внешний вид и одежду. Я и правда не был закутан в бархат и не звенел от золотых пряжек, серебряных булавок, алмазных брошек и изящных колец, но был одет чисто и опрятно. Не считал себя вправе выглядеть лучше, чем среднего достатка, солидный, но скромных нравов горожанин. Во-первых, учитывая тот факт, что в такой одежде я удобнее и лучше всего себя чувствовал, во-вторых, потому, что мы, инквизиторы, должны скорее сливаться с толпой, чем из неё выделяться. По крайней мере, если не носили официального чёрного костюма с изображением серебряного сломанного креста. Но это ведь бывало не часто. Но я мог, однако, без труда согласиться, что Тоффлер смотрелся рядом со мной словно попугай рядом с вороном. Он так разоделся, подумал я язвительно, будто он шёл в этот дом работать, а не развлекаться.

– Названия гостиниц, трактиров и таверн могут многое рассказать о настоящем и прошлом города, в котором мы находимся, – добавил мой спутник.

Мы вышли на переполненную и оживлённую улицу, и я изо всех сил проталкивался, чтобы идти с Тофлером плечом к плечу, а не за его спиной, потому что тогда я чувствовал бы себя почти так, будто я был его слугой, а не спутником.

– Ты уверен, Максимилиан, что нам нужно посетить это заведение? Может, просто посидим где-нибудь за чашей вина?

– Дорогой Мордимер, раз уж нас так любезно пригласили, грешно было бы этим не воспользоваться, – с улыбкой ответил Тофлер.

Он заметил, что я скривился, и изучающе уставился на меня.

– Разве ты не пользовался такого рода развлечениями? А может, ты предпочитаешь мужское общество тем радостям, которые можно получить от прекрасных дам?

– Максимилиан, ты делаешь слишком смелые выводы. Кроме того, если я не ошибаюсь, наша вера велит преследовать содомитов.

– Вера. – Он пожал плечами. – Скорее, право. Но пусть этим занимаются светские суды, оставляя нам право выбора, с кем мы хотим разделить ложе.

Как видно, Максимилиан Тофлер был человеком довольно лёгких нравов, но для меня, признаюсь, это не имело большого значения. Я уже встречал разных инквизиторов: как бабников и пьяниц, так и людей истинно благочестивых и скромных. Я видел таких, которые допрашивали и пытали с каменным лицом, и таких, которые проливали искренние слезы над болью каждого грешника, а приказав его пытать, причитали почти как сам допрашиваемый. Нас было слишком много, чтобы мы выглядели или вели себя как сделанные под одну колодку. И очень хорошо, ибо однообразность – эстетика дураков.

– Тем не менее, ответ звучит: нет, – ответил я. – Я не поклонник мужских прелестей. Я иногда посещаю бордели. Если человек хочет плюнуть, он пользуется плевательницей, если он хочет дать волю похоти, он пользуется проституткой.

Тофлер от души рассмеялся.

– Мой дорогой молодой товарищ, позволь мне, как твоему покорному слуге и просто другу, объяснить тебе один секрет, хотя мне и удивительно, что никто до сих пор тебя с ним не ознакомил.

– Милости прошу. – Меня не особо интересовали откровения инквизитора из Хеза, но отказываться не приходилось.

Я заметил странную вещь. Тофлер шёл по улице, словно не замечая других людей, а они, несмотря на это, каким-то удивительным образом всё же освобождали ему дорогу, так что ему не приходилось ни толкаться, ни замедлять шаг. Я тем временем упорно боролся за место рядом с ним, так как движение толпы то и дело пыталось столкнуть меня с пути, которым шёл. Поэтому мои локти и плечи всё время были заняты работой, да и сам я уже получил достаточно тычков.

– Так вот, если ты приходишь в публичный дом, бордель, дом удовольствий, лупанарий, как угодно назови этот заведение, ты должен относиться к работающим там дамам с соответствующим уважением, – начал Тофлер, который, казалось, не замечал, какие усилия я прикладываю, чтобы за ним угнаться. – Если ты будешь относиться к ним презрительно или равнодушно, словно к дырке в матрасе, они отомстят тебе тем же: презрением или безразличием. Однако когда ты увидишь в них женщин, которым стоит сказать приятное слово, сделать маленький подарок, спросить, что они любят, пошутить, сделать комплимент, то часто окажется, что перед тобой не усталая проститутка, а женщина, которая на нежность ответит нежностью и проявит искреннюю заинтересованность в том, чтобы доставить тебе удовольствие.

– Я вижу, передо мной знаток, – вскипел я. – Ведь это всего лишь шлюхи, Максимилиан. Как можно к ним относиться, словно они обычные женщины?

– Кажется, я знаю, почему ты не любишь посещать дома наслаждений. – Он на минуту задумался. – Пусть так, но давай сделаем по-моему. Мы пойдём в «Яблоко Гесперид», а ты постарайся вести себя так, как будто там работающие девушки не шлюхи, а твои любовницы. Надеюсь, что ты быстро заметишь разницу между тем, что они предлагали тебе до сих пор, и тем, что ты получишь сегодня.

– Что ж... – Я не очень хорошо представлял, что ответить, так что просто развёл руками. – Ты убедил меня, Максимилиан. Не знаю, для чего нужен этот эксперимент, но, как человек с открытым умом и широкими взглядами, я согласен на твоё предложение.

Это должно было прозвучать с достоинством, может, даже немного возвышенно, но эффект от моих слов был испорчен чьей-то неловкостью. Ибо когда я заканчивал фразу, кто-то подставил мне подножку, и я растянулся бы во весь рост, если бы не поддержка Тофлера. Он протянул руку таким быстрым движением, что я не заметил, когда он уже держал меня под локоть. Ну вот, а я думал, что он вообще не обращает на меня внимания...

***

Притон я, как правило, представлял себе как деревянный сарай, в котором располагались скучающие шлюхи и их чаще всего пьяные клиенты. Конечно, я видел и такие бордели, которые находились в приличных на первый взгляд каменных домах, а во время забав с блудницами можно было использовать бани или ванны. Но ничто не подготовило меня к зрелищу, которое я увидел сейчас. Ибо Яблоко Гесперид было ни больше, ни меньше, а очаровательным маленьким дворцом из светлого камня, расположенным посреди парка, через который пролегала широкая дорожка, усыпанная гравием из камушков, белых, как чистый снег. Когда мы шли по этой дорожке, нас окутывал пьянящий аромат цветов, а с мраморных постаментов на нас смотрели статуи, изображающие античных божеств. Точнее, скажем, часть античных божеств, так как большинство скульптур были вариациями на тему Афродиты и Эроса. К двери во дворец вели широкие мраморные ступени, а их вершины охраняли две статуи. С правой стороны голая Афродита гостеприимным жестом указывала на вход, а слева бдел сутулый и бородатый Гефест. Он прикладывал указательный палец к губам, а его суровый взгляд, казалось, следил за каждым шагом гостей. Аллюзия, представляемая двумя этими фигурами, была весьма прозрачна.

– Я не ожидал ничего подобного, – признал я. – Ведь это выглядит как княжеский дворец. Или, по меньшей мере, как резиденция богатого купца.

– Это княжеский дворец, Мордимер, – пояснил Тофлер. – Подставной человек тонгов арендует его у князя Верзберга.

– И князь знает, что у него здесь устроили бордель?!

– Ба, не только знает, но, думаю, даже с удовольствием бы в него захаживал, если бы не тот факт, что природа не позволила ему наслаждаться девичьими прелестями, поскольку он больше предпочитает грубую мужскую дружбу.

– Ты хочешь сказать, что он содомит, – сказал я после минутного раздумья.

– Нет, Мордимер, я хочу сказать то, что я сказал. Содомитом можно назвать студента, монаха, нищего, крестьянина или другого голодранца. О князьях и иерархах Церкви мы говорим, что в вопросах телесной любви они возносятся над привычными стандартами, практикуемыми большей частью общества.

– Называй это как хочешь, – буркнул я. – Ты можешь называть это вырождение как угодно, Максимилиан, и описывать его при помощи намёков, метафор или даже поэтических строф. Но в любом случае дело сводится к тому, что один мужчина суёт член в задницу другому. И не надо искать в этом никакой глубокой философии.

Тофлер рассмеялся.

– Называть вещи своими именами не всегда выгодно, – сказал он. – Однако этому человек учится с годами и с каждым шрамом на спине.

– Да ладно, брось...

– Ты ещё увидишь, Мордимер, что настанут времена, когда любители мужских фигур не только будут требовать принятия своих действий, но даже громко и радостно провозглашаемого одобрения. А тех, кто не захочет выражать одобрение или будет его выражать слишком тихо или слишком нерадостно, заклеймят позором. Ибо помните, что нет людей более отвратительных, чем фанатики толерантности. Обычно это те, кто только что совершил исключительную мерзость и ищет ей отпущение, прощение, а может быть, даже похвалу, либо такую мерзость они намерены совершить в ближайшем будущем.

Как видно, Тофлера потянуло на философские размышления, однако надо было признать, что ему сложно было отказать в правоте.

– К счастью, ни я, ни ты, слава Богу, до подобного падения нравов не доживём, – подытожил я.

Я постучал в дверь дворца дверным молотком, и только в процессе этого стука я понял, что он сделан в виде огромного фаллоса. Я вздохнул, а Тофлер засмеялся, видя мою растерянность.

Дверь распахнулась, и перед нами предстала девушка настолько красивая и настолько сияющая, что она могла быть украшением княжеских салонов.

– Уважаемые господа, добро пожаловать в «Яблоко Гесперид», – улыбнулась она, а её голос прозвучал словно чистый звон колокольчика.

– Мордимер, – Тофлер толкнул меня в бок, – ты не хочешь войти?

Я очнулся от остолбенения, в которое привела меня красота девушки, и преступил порог.

– Прошу за мной. – Она снова улыбнулась, и эта улыбка, казалось, осветила не только её лицо, но и всё вокруг.

– Боже мой... – зашептал я на ухо Тофлеру. – И что, здесь все женщины такие?!

– Это всего лишь служанка, Мордимер, – шепнул он в ответ. – Признаю, вполне симпатичная чертовка, если кто-то любит этот вид свежего деревенского обаяния.

Я посмотрел на него, думая, что он надо мной издевается, но Тофлер только слегка улыбнулся и покачал головой, словно выражая таким образом мягкое сочувствие моей наивности и моей неопытности.

***

Когда я увидел блестящие от мрамора и искрящиеся от золота интерьеры, я понял, почему Тофлер, спрашивал, не хочу ли я переодеться. Именно потому, что в своём траурно-чёрном костюме я выглядел как посыльный, который случайно заблудился в салонах знатного вельможи. Вдобавок я до сих пор не слишком ясно отдавал себе отчёт, что рукава моего кафтана протёрлись на локтях, манжеты грязные и обтрёпанные, а сапогам определённо не повредила бы чистка.

Женщина, которая вышла нас встречать, ничем не дала понять, что я выгляжу как неряшливый слуга Тофлера.

– Мастера инквизиторы! – Просияла она, так, будто визиты служителей Святого Официума были счастливейшим событием в её жизни. – Уважаемый Максимилиан! – Она сердечно поцеловала Тофлера в обе щеки. – А это, наверное, мастер Мордимер Маддердин, о котором так много говорят в Христиании.

Я позволил ей чмокнуть губами сначала рядом с моим левым ухом, а потом рядом с правым. Меня окутал тревожащий запах мускуса.

– Вы пришли как раз вовремя. Прекрасная Катрина сыграет для нас на клавикорде. Пожалуйте в салон.

– Я думал, это и есть салон, – шепнул я прямо в ухо Тофлера.

– Это всего лишь прихожая, – прошептал он в ответ.

Салон был огромен. Пол был выложен розовым и белым мозаичным мрамором, а на стенах красовались картины, которые довели бы до апоплексии не только наиболее ревностных проповедников, но и тех, кто хотел жить в скромном достоинстве. На холстах были изображены мифологические сцены, но в варианте не подобающим для представления ученикам, желающим познакомиться с классическим искусством. Одна из картин привлекла моё внимание.

– Мальвини, – вслух произнёс я. – «Гефест и Афродита».

– Именно так! – Подтвердила удивлённая хозяйка. – Я вижу, что вы знаток искусства, мастер Маддердин.

– Я когда-то видел это произведение, – ответил я. – Много лет назад.

Я огляделся в комнате, восхитившись, прежде всего, огромной фреской на потолке, который представляла собой одну огромную сцену, изображающую пирующих олимпийских богов. А за мраморными колоннами находилось широкое, во всю стену, окно, из которого открывался вид на излучину реки и живописные дома Христиании.

– Постойте, – задумался я. – Как это возможно? Ведь этот дворец стоит за холмом, так что...

– Верно подмечено, мастер Маддердин, – рассмеялась хозяйка. – А многие из наших гостей попадаются в эту ловушку. Присмотритесь повнимательнее к реке и облакам.

Я сделал, как она сказала, и понял. И облака, и вода застыли неподвижно. Впрочем, по естественной причине, ибо как противоположная стена была не окном, а картиной, полностью передающей очарование природы.

– А это мои любимые подопечные. – Женщина повернулась в сторону двери. – Катрина, Элеонора, Сильвия и Ирена.

Я проследил за её взглядом и увидел четырёх девушек, которые вошли двухстворчатыми дверями, бесшумно отворёнными чернокожими слугами, одетыми в красно-золотые ливреи. Я действительно не знаю, и до конца моего пребывания в «Яблоке Гесперид» не смог бы сказать, как выглядели трое из этих девушек. А всё потому, что всё своё внимание я посвятил четвёртой. Это была девушка высокая и стройная, одетая в розовое платье с рукавами, которые от плеч до локтей напоминали цветущие бутоны роз. Глубокий вырез в немного приоткрывал светлую, как снег, кожу, поскольку платье до самой шеи превращалось в сетку из золотых нитей и нанизанных на неё жемчужин. У девушки, несомненно, были длинные и пышные волосы, но сейчас они были зачёсаны вокруг головы, образуя на ней корону, словно сделанную из полированной меди. И у неё были огромные глаза. Зелёные, как прекраснейший изумруд. Я утонул в этих глазах.

– Специально для вас, мастера инквизиторы, прекрасные дамы исполнят произведение нашего прекрасного Кристофа Касселя.

Я понятия не имел, кем был Кристоф Кассель и почему называли его прекрасным, но я сидел в кресле, всё время уставившись на рыжеволосую девушку, которая сидела за клавикордом. Значит, это именно её зовут Катрина. Не знаю, на каких инструментах играли другие девушки, кажется, что по крайней мере одна из них мастерски играла на альте. Я следил за только Катриной. Я видел её профиль. Высокий лоб, узкий носок, губы без малейшего следа помады, которые, несмотря на это, были так свежи и так сочны, как будто Катрина только что оросила их соком малины.

Тофлер наклонился в мою сторону.

– Искусство любви, дорогой Мордимер, это искусство, которое, как и любое другое, требует данного Богом таланта, – зашептал он мне на ухо. – Но, в отличие от остальных, недостаток врождённого таланта можно компенсировать страстью, упорством, терпением и огромным желанием учиться. Но также следует сказать, что этот вид таланта, которым является искусство любви, почти никогда не будет развиваться без учителя, который посвятит тебя во все её секреты и раскроет перед тобой тайны, которые ты не только не знаешь, но даже не подозреваешь об их существовании.

Его слова дошли до меня достаточно, чтобы я был в состоянии ответить.

– Надеюсь, что не ты хочешь быть моим учителем, – буркнул я.

Он прыснул смехом.

– Я нет, но эта рыжеволосая красавица, от которой ты не можешь отвести взгляд, конечно, была бы счастлива дать тебе несколько уроков.

Я осмелился снова взглянуть в сторону девушки, от чьей красоты у меня захватывало дух. Глядя на неё, я чувствовал как что-то вроде эстетического экстаза, так и необъяснимой боли. Просто, наверное, люди не должны быть настолько красивы.

– Ты думаешь, что... она захотела бы?

– Мордимер, при всей её красоте и при всём уважении, которым ты должен её окружать как красивую женщину, она, как ни взгляни, шлюха. А, следовательно, не откажется, если такой человек, как ты или я, да к тому же гость тонгов, захочет провести с ней несколько минут. Конечно, ты можешь сделать так, чтобы эти минуты были для неё досадной обязанностью, но можешь сделать и так, что вы оба найдёте в этой связи восторг и взаимную близость. Всё зависит от тебя. Отнесись к ней хорошо, и она хорошо отнесётся к тебе.

Девушка, словно чувствуя, что мы говорим именно о ней, повернулась к нам и улыбнулась. Я почувствовал, как при виде её улыбки что-то тает у меня в сердце.

– Если она всю жизнь мечтала о младенце с бараньей рожей, то сегодня как раз её счастливый день, – проворчал Тофлер, явно мной недовольный.

***

После окончания концерта девушки, улыбаясь нам, покинули гостиную, а в улыбке и взгляде Катрины я видел, или, может, просто хотел увидеть тень игривости. Только тогда я понял, что это музыкальное выступление было на самом деле способом показать нам, как сказала хозяйка дворца, «подопечных», чтобы мы смогли впоследствии сделать правильный выбор.

– Не окажете ли вы мне честь, соизволив попробовать, что приготовил наш повар? Я уверена, что мужчины с таким утончённым вкусом могли бы дать ему несколько ценных советов.

О, да, подумал я, определённо я был бы первым, кто должен поучать княжеского повара. А потом он поучил бы меня непростому искусству ведения допросов.

– Позже, позже. – Тофлер поднял руки, словно желая остановить нашу хозяйку. – Если вы позволите мне предложить, мы поужинаем уже с дамами. Но... Но! – Он повернулся ко мне с вытянутым указательным пальцем. – Перед радостями стола и постели, время вкусить радость купания, – решил он.

Женщина кивнула.

– Отличный выбор, – заискивающе сказала она. – Извольте подождать, я прикажу, чтобы приготовили баню.

Когда она вышла, Тофлер спросил:

– Ты был когда-нибудь в бане, Мордимер?

– Уважаемый Максимилиан, я понимаю, что выгляжу в твоих глазах простаком, но уверяю тебя, что в Академии Инквизиториума есть баня, а ученики обязаны посещать её каждый вечер.

– Скажите пожалуйста, – изумился он. – В мои времена это было раз в неделю. Но что это за баня. – Он махнул рукой. – Как раз в этом отношении нашей преславной академии нечем похвастаться. Они дают тебе тёплой воды, кое-какой скребок, воняющее жиром мыло и думают, что познакомили тебя с радостями омовения.

– Ну, когда-то в Кобленце открыли элегантную купальню, – вспомнил я. – Которую, однако, вскоре закрыли, признав гнездом разврата. Представь себе, что и мужчины, и женщины находились в одном помещении. И, кроме того, совсем голые, или в такой открытой одежде, что казались голыми!

– Просто жуть, – покачал головой Тофлер. – Дрожь ужаса пронизывает меня при одной мысли о подобном кошмаре.

– Шути, шути. А ведь там бывали женщины из хороших домов. Как им было не стыдно! Как не стыдно было их мужьям, которые выставляли их на всеобщее обозрение, словно каких-нибудь проституток.

– Ох, Мордимер, ты не знаешь, что такое хорошо! Что за великолепное зрелище плескающаяся в воде женщина, вдобавок осознающая заманчивость своих форм.

– Знаешь что, Максимилиан. – Я внимательно посмотрел на него. – У тебя, позволь сказать, довольно смелые взгляды для инквизитора.

Он поморщился.

– Нет, дорогой мой. Мы отличаемся лишь тем, что ты предаёшься радостям словно по принуждению, я же, напротив, стараюсь извлечь из них удовольствие. Каждый из нас является мечом Господним, но я люблю, чтобы моё лезвие закалялось в благовонных маслах. Однако в действительности я человек скромных потребностей, Мордимер. Мне не нужно одевать в атлас, набивать брюхо трюфелями и щукой в шафране, пить лучшие сорта альгамбры. Краюха чёрствого хлеба и кружка воды – это всё, что твоему покорному слуге нужно для жизни. Ибо моя пища это горячая вера, и этой пищи мне достаточно для счастливой жизни.

Я прекрасно понимал, что он издевается надо мной, и при этом столь же хорошо знал, что он говорит правду. Потому что Максимилиан Тофлер ходил элегантно и богато одетый, носил на пальцах кольца, стоившие, наверное, больше моего годового дохода, и, наверное, ел слаще, чем я когда-либо мечтал. И при всём этом я был уверен, что если бы пришла такая необходимость, он отказался бы от любой роскоши, лишь бы только иметь возможность лучше послужить нашей вере и нашему Господу. Существовала, конечно, вероятность, что, понимая таким образом его слова, я вёл себя наивно и легковерно.

– Ну, хорошо. – Тофлер хлопнул, не давая мне больше думать над тем, что он сказал. – Довольно этих бесплодных размышлений. В баню, мой друг, в баню!

Не знаю, каким образом, но он попал со своим поторапливающим криком как раз в тот момент, когда открылась дверь, и хозяйка с полной обаяния улыбкой пригласила нас, чтобы мы «соизволили испытать блаженство омовения и массажа». Звучало неплохо...

***

– Хорошо, мои прекрасные дамы. – Тофлер игриво ущипнул одну из служанок за упругую попку. – Идите, а мы себе спокойно поговорим и выпустим при оказии все плохие жидкости. Хихикающие девушки, которых Максимилиан последние несколько минут забрасывал градом игривых комплиментов, покинули баню, а я посмотрел на инквизитора из Хеза.

– Я думал, что они искупаются с нами, – сказал я с сожалением, потому что их естественная девичья свежесть и скудные мокрые костюмы, облепляющие их тела, привели к тому, что мои чувства пылали, словно угли в кузнице Гефеста.

– Это было бы безвкусно, проводить время со служанками, когда в гостиной ждут дамы, – сказал Максимилиан серьёзным тоном.

– Ты здесь проводник, – согласился я уже без труда, поскольку в этот момент я подумал о прекрасной рыжеволосой девушке и понял, что и в самом деле стоило дождаться именно её, а не резвиться со служанками.

– А здесь красивые девочки, как думаешь, Мордимер?

Я понял, что говорит уже о «подопечных» хозяйки этого дворца, а не о служанках.

– О, да, – ответил я с чувством. – Не знаю, видел ли я когда-нибудь более сладкое и волнующее создание... создания, конечно, – тут же поправился я.

– Да, да, – казалось, он не заметил моей оговорки. – Они действительно прекрасны. Помни только, никогда не обманывайся так, чтобы увидеть в шлюхе спутницу на всю оставшуюся жизнь, – добавил он, уже холодно, без следа мечтательности в голосе.

– Я не ищу спутницу жизни. Но, собственно, почему? – Вернулся я к его предостережению. – Ведь ты сам говорил, что это такие же женщины, как и все другие.

– Это правда. Но если такая девушка без колебаний продавала за деньги своё тело, бесценный дар, полученный от Господа, то будет ли она колебаться, чтобы продать тебя, как только появится выгодный покупатель?

– Ха! – только и ответил я и какое-то время размышлял над его словами.

– Так или иначе, я не собираюсь ни с кем связываться, – добавил я. – А если даже вдруг, это будет честная девушка. Не слишком умная и не слишком красивая. Чтобы хорошо готовила, чисто убирала и с удовольствием давала. Именно так! – Я засмеялся над собственными мыслями.

– А почему она не должна быть красивой и умной? – Заинтересовался Тофлер.

– Чтобы следить за ней на каждом шагу? Чтобы отгонять хахалей?

– Я так вижу, Мордимер, что ты принадлежишь к тем людям, которые предпочитают иметь целую порцию навоза нежели половину порции торта, – заметил инквизитор из Хеза с ехидной улыбкой.

Я почувствовал, что мои щёки пылают, но трудно сказать, было ли это в связи с насмешкой Тофлера, если учитывать то, что из установленных в стенках труб всё обильнее шёл пар, а, следовательно, во всей бане стало гораздо жарче. Я погрузил лицо в воду, потому что вода в бассейне была, правда, сильно тёплой, но всё же не настолько горячей, как окружающий нас воздух. Когда я вынырнул, Тофлер тщательно втирал что-то себе в волосы.

– Тебя не интересует, кто надул Шумана? – Спросил он, похлопывая себя при этом по голове.

– Это неважно. – Поморщился я. – Можно было бы осудить этих людей, если бы мы их нашли, конечно. Но разве Инквизиториуму больше нечем заняться, кроме как искать двух хитрозадых шарлатанов, которые поглумились над знаменитым архитектором и нагрели его на огромную сумму?

Тофлер пальцами зачесал себе волосы назад. Он молчал и смотрел на меня с загадочной улыбкой. Его взгляд и его улыбка сбивали меня с толку.

– Ты ведь не хочешь сказать, что эта книга имеет реальную ценность, правда?

Он жестом изобразил отрицание, по-прежнему ничего не отвечая.

– Ты хочешь, чтобы я их нашёл? – Спросил я, не зная, что ещё сказать, и понимая, что Тофлер чего-то ждёт от меня. – Только каким образом, если ты забираешь у меня Шумана?

Инквизитор из Хез-Хезрона вздохнул.

– Ни тебе, ни мне не нужно их искать. Я знаю, кто эти мошенники.

– Что-то здесь... я не понимаю.

Тофлер вытянулся поудобнее и положил голову на край бассейна. Закрыл глаза. Ощупью выбрал из вазы крупную виноградину и сунул её себе в рот.

– Шуман всегда был известен своими жалобами на слабость человеческого рода. Его раздражало, что люди болеют и умирают. Он считал это значительным препятствием в создании великих произведений, которые он намеревался сотворить.

– Я смог это понять во время разговора с ним, – прервал я моего товарища. – Но что с того?

– Наши страсти, наши мечты, наши желания... Что они такое, Мордимер?

Мне не особо нравилась эта беседа, и уж точно не то, что она превращалась во что-то наподобие экзамена. Инквизиторы не любят вопросов, задаваемых другими людьми. Это мы задаём вопросы. Но что, однако, было делать. Тофлер был выше рангом, и следовало проявлять по отношению к нему не только вежливость, но и осторожность.

– Как движущая сила, так и слабость, – ответил я.

Он открыл глаза и поднял голову.

– Вот именно! Точно!

– И что?

– Если это слабости, кто мог ими воспользоваться?

– Мошенники, которые... – я прервался, а потом хлопнул себя ладонью в лоб. – Ты хочешь сказать, что за этими шарлатанами стоял кто-то другой! Де Вриус! Конечно!

– Де Вриус это пешка, – сказал Тофлер пренебрежительным тоном.

– Архиепископ, – прошептал я.

– Вот именно. – Мой спутник радостно всплеснул руками в воде. – Его Преосвященство архиепископ Христиании. Год назад мы узнали, что он ищет через надёжных людей запрещённые книги, содержание которых касалось бы магического укрепления человеческого тела или создания големов. Не скажу, чтобы это нас не заинтересовало...

– Надо полагать!

– Архиепископ - человек благочестивый и, не скрою того, в своём благочестии прямой и искренний. Тем удивительнее было для нас это дело. Но, собирая зерно к зерну...

Он снова вытянулся поудобнее и вытер пот с лица. Вода и в самом деле становилась всё горячее, слуги, должно быть, неплохо подбрасывали в печи.

– Мы подсунули архиепископу созданную нами самими книгу, чтобы увидеть, что произойдёт дальше.

Ну да, как видно, кто-то в Инквизиториуме отлично повеселился, затевая эту интригу. Жаль только, что меня никто не соизволил предупредить, с чем я имею дело.

– Мне кажется странным, Максимилиан, что они не поняли, что это подделка. Этот Кеплень похож на человека бывалого, такого, который три раза попробует монету на зуб, прежде чем положить её в кошель.

– Люди верят в то, во что хотят верить, – сказал Тофлер. – Священник и в самом деле довольно умён, но не имеет за плечами обучения, которое и ты, и я прошли в нашей преславной Академии.

– Так они считали, что у Шумана действительно всё получится? – Спросил я с недоверием.

– Не знаю. Не должно было получиться. Ты сам знаешь, что достаточно самой попытки применения чёрной магии. И им был нужен именно ты, чтобы вытащить эту попытку на свет Божий.

Я на некоторое время задумался.

– Я не понимаю, почему вы тянули так долго. Не лучше ли было арестовать Шумана, как только он вступил во владение книгой? Или, если ты не хотел его арестовать, хотя бы серьёзно предупредить о недопустимости игр с магией? Честно говоря, до сих пор не понимаю...

– Здесь нечего понимать. Мы не ожидали, что архиепископ хочет подсунуть книгу Шуману. Эти двое мнимых волшебников, подосланные к нему, не были нашими людьми. Только когда тебя вызвали в Христианию, мы начали подозревать, что обвинения де Вриуса как-то связаны с книгой. Ну и, к нашему удовлетворению, так и оказалось.

– Как это всё закончится, Максимилиан? Ты уже сказал мне, что ты собираешься сделать с Шуманом. А остальные? Архиепископ? Кеплень? Де Вриус? Монахи? Тонги?

Он поднялся, ловко выскочил из воды и обернулся льняным полотенцем.

– Сварить они нас хотят, что ли? – Он покачал головой, видя всё гуще поднимающиеся клубы пара. – Как будто не знают, что перед любовными играми нет ничего лучше холодной ванны, бодрящей тело и ум.

Я решил тоже выйти из бассейна, поскольку боялся, что ещё немного, и я узнаю, как чувствует себя рак в кастрюле с супом. Я выпрыгнул не так ловко, как Максимилиан, даже чуть не поскользнулся на мокрых камнях. Выругался и присел на мраморную скамеечку.

– А что мы можем, Мордимер? – Вздохнул он, возвращаясь к нашему разговору. – Обвинить архиепископа? Конечно, иногда мы и кардиналов сжигаем на костре, когда придёт такая необходимость, хотя в наши тихие времена это уже случается не так часто, как должно.

Я понял, что архиепископ попал в серьёзную переделку благодаря своему опрометчивому поступку. Он, безусловно, был нужен Инквизиториуму, и теперь должен будет выплачивать долги, в которые попал благодаря интриге, которая казалась ему невинной. И это разумно, поскольку от живого иерарха было бы больше пользы, чем от мёртвого.

– Мы не хотим также и падения ордена, Мордимер, как не хотим компрометировать архиепископа Христиании. Потому что когда эти собаки грызутся между собой, в конце концов они всегда обращаются к нам, чтобы мы их разняли.

Тоффлер сел, взял бутылочку с благовонным оливковым маслом и начал втирать его в тело. Мне было интересно, по какой причине он пожелал рассказать мне подробности интриги, хотя ни в коем случае не должен был этого делать. Для чего я был ему нужен? Потому что мне не хотелось верить, что он говорил то, что говорил, только и исключительно из искреннего желания поделиться тайнами следствия с коллегой-инквизитором. А ведь я даже не был для него коллегой. Ведь инквизиторы из Хез-Хезрона считали себя лучше всех других служителей Святого Официума. Не буду скрывать, насколько я знал, они были в этом во многом правы.

– Ты спрашивал ещё и о тонгах. Я встречался с одним из их главных бандитов.

– С князем?

– Нет-нет. – Он фыркнул от смеха. – Да и, между нами говоря, я думаю, что никакого князя тонгов не существует, так же, как не существует какого-то, якобы, их императора, который имел бы власть над всеми тонгами во всей Империи. Но неважно, это уже другой вопрос, который нас пока не касается... А тонги не до конца довольны и не до конца недовольны. То есть всё по-старому. Как-то проживут от выплаты до выплаты...

– Я по-настоящему благодарен, Максимилиан, что ты согласился мне всё рассказать, – сказал я вежливо. – Всегда приятно увидеть реальную картину мира, а не только тени, танцующие на скале.

– Всегда пожалуйста. – Он улыбнулся по-настоящему сердечно. – Я думал, что будет лучше, если я ознакомлю тебя с фактами. Конечно, ты осознаёшь тот факт, что всё, что было здесь сказано, и всё, что ты узнал в Христиании, должно остаться тайной, твоей, моей и того, кто будет читать отчёт?

– Ясное дело, но... – вдруг прервался я. – Подожди-ка, а мои начальники? Патрик Бугдофф, который меня сюда отправил? Ведь он потребует письменный рапорт.

– Ты не должен рассказывать, – твёрдо ответил Тофлер. – Ни Бугдоффу, ни кому-либо другому. Я выдам тебе документ, подтверждающий, что ты обязан сохранять строгую секретность. И это касается всего, повторяю, всего, что произошло в Христиании. Ты же понимаешь, что если кто-то после прочтения этого письма осмелится задавать вопросы, он совершит тем самым серьёзный проступок?

– Я понимаю – уныло отозвался я. – Но я также понимаю, что Бугдофф будет не в восторге.

– А это уже, дорогой Мордимер, его проблема.

Я был уверен, что Тоффлер провёл подобную беседу со всеми заинтересованными, или хотя бы лишь слегка имеющими отношение к делу. И у меня сложилось впечатление, что, по крайней мере в некоторых случаях, он не был так вежлив, как сейчас.

– Тебе будет трудно убедить де Вриуса, чтобы он держал рот на замке.

– Де Вриус получит то, чего хотел. Шумана публично обвинят в присвоении огромных сумм из средств монахов, и благодаря этому он будет скомпрометирован на всю жизнь. Никто на свете никогда уже не возьмёт его на работу, даже для постройки сарая.

– Кроме нас...

– Кроме нас, – легко согласился он.

Мы вышли в вестибюль, завёрнутые в белые льняные полотенца, настолько длинные, что если их края обшить красной лентой, то, наверное, мы напоминали бы римских сенаторов.

– А где наша одежда? – Забеспокоился я.

– Одежда нам пока не нужна.

Тофлер сбросил полотенце и поудобнее устроился на специально подготовленной платформе.

– Ммм, да, – проурчал он, когда девушка начала втирать ему в кожу ароматное масло с лепестками розы. – Перед визитом к дамам следует приятно пахнуть, – проинструктировал он меня и закрыл глаза. – Над плечами, моя дорогая, там, возле шеи...

Ну что ж... Честно говоря, я думал, что визит даже к самой красивой проститутке не требуют столько подготовки, но раз уж мне предлагали профессиональный массаж, грех было бы отказаться. Тем более что в суровой жизни инквизитора не слишком много места для подобной роскоши.

Я взглянул краем глаза на постанывающего от удовольствия Тофлера, для которого, по-видимому, подобные процедуры были не в новинку. Ха, видно, существовали и такие инквизиторы, которые находили время, чтобы вместе с делами духовными заниматься также и делами телесными!

После завершения массажа Тофлер принял из рук служанки вышитый халат. Когда девушка подошла ко мне, я коснулся пальцем материи.

– Шёлк.

– После горячей ванны и массажа нет ничего лучше шёлка, – согласился Максимилиан.

– Куда теперь, красавица? – Обратился он к прислуживающей нам девке.

– Дамы уже ждут, – сказала она. – Я провожу вас, благородные господа, ваши комнаты находятся рядом друг с другом.

Я наклонился к уху Тофлера.

– Максимилиан, но я хотел... Знаешь... Та рыжая девушка...

– Мордимер, ни о чём не беспокойся. Нетрудно было угадать твои симпатии, так что я позволил себе всё устроить и дать соответствующие распоряжения.

– Вот как. Спасибо. – Я был не только поражён, потому что я не заметил, чтобы он отдавал какие-либо распоряжения, но и искренне благодарен, что он принял во внимание мои предпочтения. – А можно мне узнать, которую из дам выбрал ты? – Спросил я, может быть, не слишком осторожно, но я не мог удержаться, чтобы не узнать вкусы Тофлера.

Он обнажил в улыбке белоснежные зубы.

– Оставшихся трёх, – ответил он.

***

Комната была погружена в полумрак, но поскольку на столике стоял подсвечник я без труда увидел рыжую девушку, которая полулежала, опершись на подушки, и ждала меня. Она была одета лишь в почти прозрачную тунику, которая, наверное, открывала больше, чем скрывала. Я остановился, онемев, на пороге, потому что тело женщины, озарённое тёплым светом свечей, выглядело так, как будто она была не существом из плоти и крови, а Афродитой, которая только что сошла с Олимпа. И это впечатление усиливали волосы, теперь уже не уложенные вокруг головы, но стекающие блестящей волной на постель.

– Здравствуй, прекрасный господин, – сказала она глубоким, мягким голосом, глядя мне прямо в глаза.

Я не мог говорить. Я знал, что с каждой убегающей секундой я делаю из себя всё большего дурака. Болвана, который не может ни заговорить, ни сделать ни малейшего жеста. Единственное, что я мог, это стоять и смотреть на неё.

– Как тебя зовут, мой дорогой?

В моей голове царила полная пустота. Я пытался вспомнить, как меня зовут, и ни за что на свете, ни за какие сокровища, был не в состоянии найти подходящего слова.

– Меня? – Спросил я наконец, когда мне удалось уже преодолеть скованность челюстей.

Она рассмеялась, а потом, смущённая этим смехом, прикрыла рот ладонью. Я видел, однако, что она не может сдержаться.

– Иди ко мне, – сказала она, вытирая слёзы со щёк. – Поговорим немного позже, когда ты уже немного поостынешь.

Я послушался.

***

Честно говоря, мне не пришлось слишком стараться, чтобы исполнить заповеди Тофлера о соответствующем отношении к даме. Катрина была так красива, так мила и так забавна, что я чувствовал, будто знал её уже много лет, почти всегда. Мы резвились в спальне, разговаривали, пили вино и ели блюда, принесённые нам с кухни слугами. Иногда засыпали на некоторое время, лишь для того, чтобы вскоре проснуться готовыми для дальнейших шалостей. Когда я чувствовал тепло её тела, когда я видел её глаза, замутнённые восторгом, когда я слышал дикий стук её сердца, когда я слышал её крики, оканчивающиеся всегда прерывистым стоном, тогда я знал, что здесь, в «Яблоке Гесперид», я мог бы найти своё место на земле. Катрина и я. Что это могло бы длиться вечно.

Но, конечно, не могло. Я был инквизитором, она проституткой. Она притворялась, что не видит во мне палача из Инквизиториума (ведь мы знаем, что именно так воспринимает нас большинство людей), я притворялся, что не вижу в ней шлюху, отдающуюся богачам за деньги.

На то время, когда мы были вместе, я стал для неё просто немного застенчивым, но очень ненасытным до её прелестей юношей, расточающим комплименты и дифирамбы. А она для меня стала очаровательной девушкой, желающей и умеющей делиться своим опытом в искусстве любви. Время остановилось. Не существовало Империи и не существовало Святого Официума. Не существовало ни Бог, ни ангелов, ни демонов, или, скорее, они существовали лишь в виде выкрикиваемых нами слов (а красавица Катрина призвала Бога часто, хотя, ручаюсь, в эти моменты она думала не о Боге).

Мой визит в «Яблоко Гесперид» должен был закончиться, как заканчивается всё в этом мире, подвешенном между адом и небесами. Правда, никто меня не торопил, никто не давал понять, что пришло время покинуть гостеприимный порог этого дворца, но я знал, что моё призвание и мой долг зовут меня обратно в отделение Инквизиториума, из которого я был направлен в Христианию.

В самой Христиании у меня уже не было больше дел. Максимилиан Тофлер давно покинул город, взяв с собой Шумана и оставив мне, как и обещал, письменный приказ сохранить в тайне нюансы дела, которое мы вместе решили. На отдельном листке он черкнул несколько слов, в которых выражал надежду, что мне понравилось, и что я с пользой последовал его совету. «Помни, что твой смиренный и покорный слуга всегда останется к тебе добр», закончил он, и я улыбнулся, читая эти слова и размышляя над особой манерой именно так, а не иначе называть самого себя. Внизу была ещё приписка: Если ты снова посетишь «Яблоко», попроси Катрину сделать с тобой то, что ты найдёшь на двадцать второй странице конфискованной книги. Ты увидишь, как сладко при этом стонут! Я снова улыбнулся и подумал, что Тофлер напрасно опасался, чтобы Катрина не запала мне в голову.

Ведь эта приписка должна была вернуть меня на землю, если бы к несчастью случилось так, что я всё ещё витал бы в облаках. Тем не менее, совет касательно книги стоило попробовать. Интересно только, откуда Тофлер знал, что я решил конфисковать «Триста ночей султана Алифа»?

На самом деле, я мог покинуть город, и не думаю, чтобы кто-то по мне заплакал, хотя я и питал застенчивую надежду, что очаровательная Катрина вспомнит меня иногда, если не с горячей любовью, то хотя бы с симпатией. Перед следующим, уже прощальным, визитом в «Яблоко Гесперид» мне ещё нужно было побеседовать с Крамером и выпустить его из тюрьмы (надо признать: тюрьмы с необычайно мягким режимом), в которую я собственноручно его посадил. Так что я направился в караулку, и сержант, лишь только завидев меня, дружески замахал рукой.

– Ну как там, сержант? Как поживает ваш пациент?

Стражник с удовлетворением улыбнулся.

– Всё, как вы велели. Ванна была, еду мы ему давали, дали комнату, шмотки какие-никакие дали, вина не давали...

– И очень хорошо. Как он это перенёс?

– Вы знаете, я такого ещё не видел. В первый день он просил, умолял, угрожал. И на вас ссылался, что он ваш друг, и вы возьметесь за тех, кто пожалел ему вина...

Я усмехнулся.

– Ну, ещё и не то было, – продолжил охранник. – Потом он рассказывал, что у него есть деньги, закопанные около реки, или что знает девок, молодых и хорошеньких, которых он нам приведёт, как только похмелится. Наконец, прошу прощения, даже собственную задницу нам предлагал, лишь бы дали ему выпить.

– И вы воспользовались? – Спросил я с напускной глупостью, но, когда я увидел отвращение на лице сержанта, хлопнул его по плечу. – Я ведь шучу, не сердитесь. И что дальше?

– На второй день он уже просто выл и выл, мастер, как какая-нибудь стрыга на болотах, звал нас на помощь, что на него якобы кто-то нападает, что черви едят его плоть, ползают под кожей. – Охранник вздрогнул. – Нам пришлось его связать, потому что он до живого мяса исцарапал себе плечи и бедра ногтями и изорвал зубами.

– Но он это пережил?

– Как он мог не выжить, если ваша милость приказал, чтобы он жил, – заискивающе заверил сержант. – На третий день он даже начал есть, а пьёт он как дракон. Воду, воду, конечно, – тут же оговорился он, будто опасаясь, что я могу его неправильно понять.

– Ну что ж, спасибо вам, сержант. Вы молодцы. Идите к казначею и скажите, что я велел выплатить вам пять крон награды.

– Покорнейше благодарю вашу милость.

– А теперь проводите меня к нему.

Крамер сидел на тюфяке с опущенной головой, обхватив себя исхудавшими руками. Он вздрогнул только тогда, когда услышал треск закрываемых дверей, но не встал на ноги, а лишь поднял лицо.

– Рад вас видеть, господин Крамер, – сказал я сердечным тоном. – Как у вас прошла неделя?

Он окинул меня угрюмым взглядом.

– Почему меня здесь держат как в тюрьме? Что я такого сделал?

– Но это вовсе не тюрьма. – Я развёл руки в жесте удивления. – Как вы могли такое подумать? По моей личной просьбе вы были в гостях у сержанта стражи. Вам не понравилось это посещение? Вам не давали есть или пить? Не искупали вас и не одели?

Он смотрел на меня неподвижным взглядом, всё ещё угрюмо, хотя я заметил, что при звуках слова «пить» что-то дрогнуло на его лице.

– Они пытали меня, – произнёс он в конце концов. – Мучили, как собаку.

– Что?

Это мне не понравилось. Не поэтому, чтобы я слишком жалел самого Крамера, но потому, что не были в точности исполнены мои распоряжения. А я ведь запретил пытать этого человека.

– Да, чтобы вы знали! Я думал, что от боли сам себе перегрызу вены.

– Кто вас бил?

– Бил?

– Ну, вы же сказали, что вас пытали. Вот я и спрашиваю: кто вас бил?

– Меня не били. – Он нахмурился ещё сильней.

– Тогда что случилось? Поливали вас горячей водой? Прижигали? Морили голодом?

Я посмотрел на миску с остатками какого-то блюда и несколькими толстыми кусками хлеба.

– Нет, я вижу, голодом вас точно не морили. Ну так что?

Он спрятал лицо в ладонях и расплакался. Я решил, что мне тяжело будет узнать что-либо от Крамера, так что я вышел из комнаты, чтобы расспросить сержанта. Тот помрачнел, как только меня увидел.

– Он пожаловался, – он даже не спрашивал, а утверждал.

– Ну да, пожаловался, – признал я, строго глядя на него. – Что вы с ним сделали?

Сержант нервно сплёл пальцы.

– Мастер, простите, но это просто чудо какое-то. Мы с ребятами смотрели через дверь, как он воет, как просит, как умоляет, как ругается, и каждый не мог оторваться. Тогда нам пришла в голову идея, что и другие ребята могли бы посмотреть...

– Вы брали деньги за доступ к зрелищу! – Догадался я и покачал головой. – Гвозди и тернии! Оборотистый вы человек.

Сержант улыбнулся, видимо, успокоенный моим поведением и тем, что я не устраиваю ему выволочку.

– Господь Бог разумом не обидел, – признал он нескромно. – И знаете, мастер, мы привязали его, Крамера, значит, на шестифутовую верёвку, а на два шага дальше стояли люди и пили вино. Как он их просил, какие золотые горы сулил, как проклинал и угрожал, когда они только смеялись! Клянусь вам, я такой потехи не видел, даже когда актёры спектакль играли.

– И что дальше?

– На третий день он, видно, понял, что ничего не добьётся ни просьбами, ни угрозами, и сидел уже, не смотрел, даже не двигался, и это зрелище закончилось. – Сержант тяжело вздохнул, видимо, сильно разочарованный тем, что не заработал на своей идее столько, сколько ожидал. – Говорю вам, мастер, такого только на ярмарках показывать! Только я бы, знаете, так сделал: дать ему выпить, чтобы он опять привык, а потом выпивку отобрать, и тогда уже людям показывать. И так по кругу... А может, – в его глазах появился хитрый блеск, – продадите мне этого человека? Я хорошо заплачу! Мы сложимся с ребятами и соберём сколько нужно!

Я похлопал его по плечу.

– Этот человек мне не принадлежит. Так как же я могу его продать? Но я признаю, что голова у вас не для красоты, – похвалил я его ещё раз. – Займитесь торговлей, сержант. Там нужны такие люди, как вы. Изобретательные и безжалостные.

Он аж покраснел от гордости, слушая мои слова.

– Знаете, мастер, а может, это и мысль?

Я оставил стражника, представляющего различные варианты будущего, и, наверное, в своём воображении уже примеряющего шляпу городского советника. Впрочем, кто знает, может, так и случится? Пока я вернулся к несчастной жертве солдатских забав. Тиберий уже отнял руки от лица и теперь с унылой физиономией жевал ломтик хлеба. Ха, если бы ему его пропитать вином, наверное, он глотал бы поживее!

– Ничего плохого вам не сделали, – проигнорировал я его предыдущие жалобы. – И сделайте из этого выводы, потому что таким образом люди будут к вам относиться до конца жизни. Если вы не поумнеете.

– А вы что? В свободное время служите госпитальером?

Вы посмотрите, как это было нагло и вызывающе! Однако я не собирался с ним спорить или ругаться. Дело нужно было решить по-хорошему.

– Видите ли, господин Крамер. – Я уселся на стуле. – Мы, инквизиторы, не только друзья человечества, мы также друзья каждого человека, даже такого сорта, как вы. А дружба предполагает не бездумное одобрение, а создание возможностей. Я дам вам новую жизнь, господин Крамер, а что вы с ней сделаете, зависит уже от вас.

Что-то из моей речи, должно быть, дошло до его болящей от отсутствия алкоголя головы, потому что он поднял на меня взгляд.

– Как это: новую жизнь?

– Я дам вам рекомендательные письма для аахенского отделения Инквизиториума и немного денег на дорогу. Человек с вашим талантом пригодится Святому Официуму.

Он изумлённо уставился на меня.

– Каким талантом?

– Искусством изображения человеческого лица, – объяснил я. – Нам нужны такие люди, как вы, квалифицированные рисовальщики. У вас будет много работы.

Я говорил правду. Инквизиториум часто рассылал розыскные листы на скрывающихся врагов нашей святой веры. Портреты нужно было отправлять в филиалы Святого Официума на всей территории Империи, мы посылали их также властям городов или императорским наместникам, и даже, в особых случаях, представителям тонгов. Талант Крамера, безусловно, пригодится в этой богоугодной работе. Я был уверен, что у него будет дел по горло.

– Как это? Они захотят, чтобы я рисовал? И заплатят за это?

– Именно так. А если ты утопишься на эти деньги в чане с вином...

– Пил, пью и буду пить, – прервал он меня, делая акцент на каждое слово и глядя так, как будто хотел испепелить меня взглядом.

– Ха, я вижу, что вы очень хорошо знаете правила грамматики! – Ответил я в шутливом тоне. – Конечно, вы можете это сделать. Можете упиться до смерти, а ведь вам немного осталось до визита старухи с косой. Но, может, стоит не пропивать заработанные деньги, а посылать их папочке, мамочке и младшим братикам, чтобы улучшить их жизнь?

– То есть? Так я выйду отсюда? Я могу пойти выпить?

– Вы свободный человек, Тиберий. Я дам вам несколько крон и можете прогулять их за весь вечер или два. Или потратить их на путешествие, хорошо заработать в Аахене и сделать так, что твоя семья будет считать тебя благодетелем. Что маленькие братцы будут говорить мамочке: «Когда я вырасту, я хочу быть таким, как Тиберий». А ваш папочка будет хвастаться по всей окрестности, какой у него способный и благодарный сын. Сын, который смог достойно и с успехом заменить двух погибших братьев, – последнее предложение я произнёс с особым нажимом.

Я бросил ему на колени тощий мешочек и рекомендательное письмо для аахенского Инквизиториума. Я встал со стула и кивнул головой на прощание. В дверях я ещё раз посмотрел на него. Он сидел, обнимая колени руками и глядя на деньги и письмо. Я вышел молча, потому что был уверен, что ему есть о чём подумать.

Кто-то мог бы сказать, что, действуя так, как действовал я, и помогая Крамеру в выборе правильного жизненного пути, я проявил избыток великодушия и деликатности чувств. Может и так, но что было делать, если суровое инквизиторское обучение не угасило ещё до конца блеск моей чувствительной души.

***

С Карлом Григом я встретился в его конторе. Он сидел за столом с недовольной миной, и на моё сердечное приветствие только кивнул и что-то неразборчиво пробормотал под нос.

– Вы должны мне десять крон, господин Григ, – сказал я с удовлетворением и придвинул себе стул.

Речь шла не о деньгах, а о подтверждении того факта, что я был прав и опять, в очередной раз, верно оценил человеческое поведение. Ну что ж, честно говоря, характеры ближних не скрывали передо мной слишком много тайн, и даже если такая тайна находилась, я мог обнаружить её почти в мгновение ока.

– Знаю, знаю, – буркнул администратор. – Я приказал следить за этой паскудой. Он сел на баржу, трезвый, словно новорождённый. Как вы, чёрт возьми, этого добились?

– Я предоставил ему возможность, и он выбрал правильно.

– Э-э-э... – Махнул рукой Григ. – Всё равно это долго не продлится.

– Хотите снова побиться об заклад? – Улыбнулся я.

– Вот уж нет. Впрочем, как бы мы это проверили?

С явным сожалением он уселся за стол, вытащил из-за пояса кошелёк и вынимал из него монету за монетой. Каждую крону он укладывал на столешницу, устанавливая в столбик. На девятом он выжидающе посмотрел на меня.

– Ох, кто вас учил считать. – Я покачал головой. – Ещё двух не хватает...

Он забеспокоился, но потом понял, что я пошутил над его скупостью. Ну, так уж бывает, когда проигрываешь ставку, о которых человек заранее думает, что она выигрышная. А ведь нет ничего определённого в нашем мире, кроме уверенности, что все мы попадём когда-нибудь на суровейший Суд Божий, где в зависимости от наших вин будет подобрано соответствующее наказание. Я сгрёб деньги в карман и подал Карлу руку.

– Приятно было с вами работать, господин Григ, – сказал я.

– Финал нашего знакомства был, правда, несчастливым, но всё остальное я буду вспоминать добром, – ответил он мне объятиями и улыбкой.

Я вышел из конторы и направился в магазин одного ювелира, где я выбрал не слишком дорогое, но изящное украшение. Я собирался попрощаться с Катриной, и, хотя в «Яблоке Гесперид» меня принимали бесплатно, нужно было, однако, преподнести подарок прекрасной даме, чтобы снискать её непринуждённое внимание и приязнь.

Я собирался с ней поговорить, так как меня интересовало, не остались ли ещё в науках, в которых она была моим учителем, неизвестные мне области. И если да, то как долго займёт, чтобы наверстать это упущение, учитывая тот факт, что учеником я был способным, прилежным и любящим преподаваемое ею искусство. Чтобы обучение проходило эффективнее, я нёс в сумке конфискованную у Шумана книгу, которая рассказывала о трёх ночах султана Алифа. Я надеялся, что моя новая знакомая захочет мне объяснить некоторые её разделы, которые по-прежнему казались мне не до конца понятными.

Эпилог

Через несколько месяцев после случая в Христиании, когда загруженный текущими делами, я уже почти забыл о де Вриусе, Шумане и Тофлере, отделение Инквизиториума, в котором я служил, посетил проездом инквизитор из Хез-Хезрона. Это был суровый человек с грубо отёсанным лицом, разительно отличающийся от галантного Максимилиана. Его звали Вильгельм Зальц.

– Когда вернётесь в Хез, передайте от меня привет мастеру Тофлеру, – попросил я.

Среди инквизиторов принято обращаться друг к другу по имени, но я как-то не мог решиться на это по отношению к этому гораздо старшему, суровому мужчине. Он обратил на меня равнодушный взгляд.

– О ком ты говоришь?

– Мастер Максимилиан Тофлер, инквизитор из Хез-Хезрона. Он помог мне в решении одного дела несколько месяцев назад, – объяснил я.

– Не знаю никакого Тофлера. – Его взгляд стал подозрительным.

– Как это? Высокий, худой, с бледным лицом и светлыми волосами. Я всегда видел его элегантно одетым... Вы должны его знать.

– Инквизитор Маддердин, я прекрасно знаю, кого я знаю, а кого нет. Я знаю имена и внешний вид всех инквизиторов из Хеза. Но никогда в жизни я не видел инквизитора, которого вы описываете.

– Простите, – я быстро пошёл на попятную. – Может быть, он был из Аахена, а не из Хеза. В конце концов, и то столица, и то столица, видно, я плохо запомнил...

– Ты говоришь, что вы работали вместе. В таком случае он должен был показать тебе документы. И ты не знаешь, были они выписаны в Аахене или в Хезе? – Теперь Вильгельм Зальц действительно заинтересовался мной и моим делом.

– Голову дал бы на отсечение, что в Хезе, но вы знаете, прошло уже несколько месяцев...

– Я не помню никого похожего и в Аахене, – бесцеремонно прервал он меня. – Ты тщательно проверил его полномочия?

– Конечно, они содержали все необходимые печати и тайные шифры.

– Ты помнишь печати и шифры, но не помнишь, кто их выписал? Те, что из Хеза и те, что из Аахена существенно отличаются друг от друга.

Я мысленно проклял себя как за то, что вообще начал этот разговор, так и за то, что потом так неловко попытался от него увильнуть. Что за чёрт меня дёрнул?!

– Он был из Хеза, – мрачно ответил я.

– Выдавал себя за инквизитора из Хеза, – строго поправил меня Зальц. – Тебя учили распознавать подделки, мальчик? Когда ты окончил Академию?

Ого, я уже не был ни «мастером Маддердином», ни даже «инквизитором Маддердином», а внезапно превратился в мальчика.

– Два с половиной года назад. И уверяю вас, что я умею распознавать настоящие документы. Те, которые я видел, имели все секретные шифры.

– По крайней мере, ты так утверждаешь. Кто теперь докажет, что это не так?

Я почувствовал, что мои щёки пылают. Вильгельм Зальц зашёл слишком далеко.

– У меня есть выданный Тофлером документ, составленный на официальной бумаге из хезской канцелярии. Он лежит в нашем архиве. Если хотите, можете его посмотреть и сами сделать вывод, допустил ли я ошибку. Я дам вам сто крон, если вы найдёте что-то, что я упустил, – добавил я, отдавая себе отчёт в собственной дерзости.

Но Зальц, не возмутился и не разгневался. На его лице не дрогнул даже мускул. Он смерил меня спокойным, немного печальным взглядом.

– Если я найду ошибку, которую ты пропустил, у тебя будут гораздо большие проблемы, чем потеря ста крон, мальчик, – сказал он наконец.

С разрешения начальника отделения, Патрика Бугдоффа, мы вместе посетили архив, и Патрик занялся поисками документа, представленного мною несколько месяцев назад.

Честно говоря, поначалу я ожидал, что мой начальник будет доволен, что я навлёк на себя неожиданные неприятности (ибо я никогда не был его любимцем). Потом, однако, я понял, что если документы являются поддельными, то и у самого Бугдоффа будут неприятности, так как он принял их и без возражений включил в архив, тем самым проявляя некомпетентность.

В конце концов, Патрик нашёл документы, выданные Тофлером, и они с Зальцем склонились над ними. Я ждал их вердикта, чувствуя, как громко бьётся сердце, и с трудом сдерживался, чтобы не заглядывать им через плечо.

Если бы документы оказались поддельными, меня ожидал бы не только позор, но я также навлёк бы на себя гнев Бугдоффа, а также в отношении меня началось бы расследование, проводимое, наверное, самим Зальцем. Конечно, меня не лишили бы инквизиторских инсигний, но для моей будущей карьеры это могло стать смертельным ударом. По крайней мере, пока о деле не забудут.

В конце концов, Бугдофф выпрямился.

–Документы подлинные, – заключил он с явным облегчением и благосклонно посмотрел на меня. Я понимающе кивнул.

– Ну да, подлинные, – неохотно подтвердил Зальц, который, как видно, по неизвестным мне причинам надеялся, что окажется по-другому.

Он со вздохом отодвинулся от стола.

– Тем не менее, я хочу знать, что произошло в Христиании, Мордимер. Ты дашь мне подробный отчёт об этом Тофлере и том деле, в которое вы были вовлечены.

Я уже собирался покорно согласиться, когда меня вдруг посетила мысль, что не стоит поддаваться воле инквизитора из Хеза.

– Если документы не были сфальсифицированы, я обязан соблюдать содержащиеся в них приказы, – ответил я.

Зальц посмотрел на меня, удивлённый этим неповиновением.

– Что? Ведь я говорю тебе, что не существует никакого Максимилиана Тофлера. Дело подозрительно.

– По крайней мере, ты так утверждаешь. Кто теперь докажет, что это не так? – Глядя ему прямо в глаза, я повторил предложения, которые он недавно использовал против меня.

Щёки Вильгельма Зальца покраснели. Он уже открывал рот, когда...

– Мордимер прав, – неожиданно поддержал меня Бугдофф. – Если документы являются подлинными, а ты сам убедился, Вильгельм, что так оно и есть, то содержащийся в них приказ по-прежнему в силе.

– Но я повторяю вам, что в Хезе нет такого инквизитора! – На этот раз совместными усилиями нам удалось вывести Зальца из равновесия.

– Может, он недавно перешёл в хезское отделение, и ты ещё не успел с ним познакомиться? – Рискнул предположить Бугдофф. – А может просто, уж прости, память уже служит тебе не так, как раньше. Потому что ты знаешь, что все мы стареем, Вильгельм, – добавил он с улыбкой, которую даже я счёл лицемерной.

Зальц покраснел ещё сильнее.

– Я вижу, что мне нечего здесь делать, – процедил он и развернулся на каблуках.

Когда за ним закрылась дверь, Бугдофф обратил взгляд в мою сторону.

– Ты молодец, Мордимер, – сказал он. – Эти ублюдки из Хеза думают, что они умнее всех, и все должны плясать под их дудку.

– Он на нас донесёт...

– И пусть доносит! Документы на нашей стороне. Ну его к чёрту, этого осла. Ты знаешь, что в Академии мы называли его Бараньим Лбом? – Он улыбнулся своим воспоминаниям.

– Вы вместе учились? Он выглядит гораздо старше тебя, Патрик.

Он сплюнул сквозь зубы.

– Ты мне тут не юли, Мордимер. Я всё равно тебя не люблю и не полюблю. Но в этом случае я тобой доволен.

Он оставил меня в комнате, а сам, уходя, ещё ворчал что-то про себя. Не знаю точно что, но там были слова: «Досталось тебе наконец, Бараний Лоб». Со свойственной мне проницательностью я предположил, что Бугдофф и Зальц не были во время учёбы в Академии закадычными друзьями. И Патрик наконец-то нашёл возможность годы спустя досадить тому, кого не переносил. И правильно, ибо в памяти нужно хранить как злые, так и добрые поступки ближних.

– Ты ведь не думаешь, что Зальц действительно забыл или не заметил в Хезе Тофлера, не так ли? – Спросил я, когда мы встретились вечером в столовой.

– Он Бараний Лоб, но даже в бараньей башке есть немного мозгов, – ответил Бугдофф.

– Так кем был... кто такой Максимилиан Тофлер?

Бугдофф внимательно посмотрел на меня и на минуту задумался.

– Я думаю, – сказал он наконец, – что он является кем-то, кто не работает в Хезе, но может свободно распоряжаться специальными документами из Хеза. И взять себе имя, какое только он захочет.

– Ах, вот оно как, – буркнул я.

– Именно так.

– Он не выглядел как член Внутреннего Круга... Хотя, честно говоря, он и инквизитором-то не выглядел, – добавил я.

– Забудь о нём и забудь о деле, которое ты с ним вёл, чем бы оно ни было. И скажу честно, что сегодня я уже не хотел бы знать, что тебя с ним связывало.

– Ничего особенного. Только...

Он быстро и решительно поднял руку.

– Я сказал, Мордимер: не хочу ничего знать.

– Я не понимаю. Ты их не любишь? Боишься? Ведь они одни из нас.

Бугдофф даже не поморщился, когда услышал эти вопросы.

– Конечно, я их боюсь, как и должен бояться каждый человек в здравом уме. Что не отменяет того факта, что я их уважаю, ибо они не только одни из нас, но даже лучшие из нас. Мы являемся одним стадом, Мордимер. Только если обычные люди являются овцами, а мы – пастушескими собаками, то они, инквизиторы Внутреннего Круга, являются пастырями. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Я понимал. И на этом мы закончили разговор. Трудно, однако, было не задавать себе вопросы, касающиеся дела в Христиании. Действительно ли Тофлер вёл расследование, касающееся архиепископа, и хотел ли он спасти балующегося чёрной магией Шумана? А может... может, он придумал сказку про интригу архиепископа, зная, что я буду не в состоянии проверить его слова? Может, на самом деле речь шла только о книге? О чернокнижном гримуаре с рецептом создания големов? Мне показалось, что книга является подделкой, а Тофлер убедил меня в этом мнении. Но если, только предположим, она содержала знания о реальных, но давно забытых ритуалах, то не была ли она предметом, которым должен был заинтересоваться Внутренний Круг?

Я был не в состоянии ответить себе на эти вопросы. Ни сейчас, ни, как я думал, потом. Однако я знал, что, кем бы ни был Максимилиан Тофлер, он останется в моей памяти интересным собеседником и человеком, который в некоторой степени изменил мой взгляд на мир. Скажем точнее: на радости этого мира. А ещё точнее: на женщин. Благодаря ему я узнал, что женщины являются чувствительными и тонкими инструментами. А благодаря прекрасной Катрине я стал виртуозом, умевшим играть на этих инструментах даже самую изысканную мелодию. Я уже знал, что в будущем я буду часто гастролировать, применяя различные техники и пробуя многие инструменты, потому что я ведь был художником в разнообразном и интересном мире.

Content

Яцек Пекара
Я, инквизитор. Башни до неба.

Девушки Мясника

Башни до неба