Евгений Гузеев

Будь здоров, жмурик

Глава 1

Я вот думаю, последние часы моей жизни были не такими уж мерзкими. Повезло-не повезло, но, в любом случае, все прошло не хуже, чем у других. Главное – это быстренько и неожиданно свалить без всяких там тягостных и затянувшихся на неопределенный срок финальных сцен. И пусть добавят особо требовательные, что из всех видов безболезненного ухода важнейшим для нас является успение во сне и непременно в своей собственной постели, но это, согласитесь, совсем уж выигрыш в лотерею, редкость крайняя. Нет, нет, и я, в принципе, тоже должен быть доволен. Тем более уютно и премило незадолго до знаменательного того момента находиться в хорошей компании коллег по работе, а не на каком-нибудь там койко-месте в течение многих месяцев, в сомнительной больничке, на ржавых простынях, с горечью от лекарств во рту и с несъедобной уткой под койкой. Как вы считаете? По-вашему, лучше покинуть этот мир, лежа на судне, словно капитан дальнего плавания, которому умереть на судне – мечта? А нате, извольте, попробуйте сказать, что она не осуществилась. Кстати о море. Увы, работа моя с ним не была связана. Согласен, бороздить моря и океаны – неплохое занятие. Но и я был доволен местом своей работы на материке – спасибо дружному коллективу нашей Экспериментально-производственной лаборатории фракционирования белков. Надеюсь, они (дружный коллектив, а не белки) еще помнят тот рыжий осенний день, когда общались со мной, увы, не подозревая, что видят своего коллегу в последний раз. Впрочем, об этом я и сам не догадывался.

Это был обычный будничный день, но мы не разбежались по домам, а остались в лаборатории допоздна, ибо был повод. Помните ли вы, о други моя, как увлеченно мы травили анекдоты, чокались разнокалиберной посудой и закусывали? И правда, хорошо сидели. Ну, а потом что? Потом, чуть позже, это самое и случилось, ибо в полночь, когда я пытался добраться до дома обычным общественным транспортом, с неба слетели черно-белые ангелы смерти, лишили меня земного гражданства и, подхватив под белы руки, утащили в неизвестном (особенно атеистам) направлении. Сам-то я, между прочим, слегка подзабыл эту печальную дату. Как сидели – помню, а время, год, дата будто бы стерлись из моей памяти, ибо времени, как предполагают многие умные люди, не существует во всей остальной вселенной. Теперь-то, пройдя черту, я и сам почти перестал об этом думать. Вам же, оставшимся там, никто не мешает продолжать заводить свои будильники перед сном, коль так удобней и приятней. Увы, когда-нибудь и вам станет по барабану вся эта превращенная в материю паранойя – от песочных часов до машины времени. Ах да, прошу прощения – циник я еще тот. Это так – на будущее, которого, впрочем, тоже нет, как и прошлого, а это просто два противоположных полюса, дающие кому-то, похожему на нас с вами, необходимую энергию – горящую лампочку в коридоре или звук в транзисторном приемнике. И в этом суть бесконечности.

Впрочем, если все же воспользоваться родным понятием время, то когда же оно, это самое, случилось? Когда я в последний раз подносил к глазам циферблат своих часов, улыбался живым движущимся стрелкам, наивно веря в их безостановочность, граничащую с бесконечностью? Неважно, если у кого-то будильники и наручные часы останавливались, ломались или забывались заводиться. Но ведь остальной, наверно миллиард будильников, ручных, настенных и башенных часов, продолжал тикать, тянул нас за собой и только в одном направлении, отдаляя от противоположного. О да, конечно, то были славные 70-е. Ведь, кажется, генсек наш тоже еще вовсю тикал. Его тоже подхватывали под белы руки и поднимали на мавзолей по праздникам, но не ангелы – свои. А я-то, представьте, молодой, сильный, без хронических болячек… И надо ж – вляпался… в смерть. В мирное время. Но, ничего не поделаешь. Значит, не судьба – пришел нежданно-негаданно каюк черноглазому молодому инженеру, выпускнику химико-технологического института. Так вот, любезный мой читатель, приспичило мне с какой-то стати повспоминать подробности – как она, жизнь моя, в тот момент оборвалась. Ну и прочее. Как говорится, товарищ скоропостижно скончался… Впрочем, подробности о ней, моей персональной смерти, чуть позже. Как уж тут без предисловия обойтись…

Мне, бедному сироте, шел в ту пору всего тридцатничек, и об эмиграции на тот свет раньше времени я вовсе не помышлял. С чего это вдруг? Ведь и на глобусе нашем голубом было неплохо, мне казалось. Особенно после серого детдомовского детства, с которым не так уж давно было покончено. И теперь жить бы да жить. Как говорится, когда-нибудь, когда-нибудь, потом, потом, потом, наступит тот момент, чей-то сухой кулачок постучится тихонько в дверь и… А если и задумывался иной раз о законе неизбежного завершения бытия, то разве что на какую-нибудь минуточку и нарочно ироничными цветными красками раскрашивал в своем воображении сию мрачную, должную быть черно-белой, чем-то вроде полосатого пограничного шлагбаума, картинку. Все, что касалось религий, церквей и храмов, учений о продолжении и вечности бытия, было для меня чем-то малопривлекательным, вроде математики, которую я плоховато воспринимал в школе и как-то обходился лишь поверхностными познаниями, не углубляясь в дебри этой науки. Да и институт закончил благодаря шпаргалкам. Иначе бы не дотянул.

Однажды, будучи слегка нетрезвым, заговорил я на эту тему в небольшой компании, поместившейся за кухонным столом нашей квартирки. Заметил, что, мол, ежели за известной чертой тебя поджидает некий иной мир, то нужно, видимо, стараться быть правильным здесь, чтобы заслужить его. Это значит, не грешить, посещать, к примеру, храм, хоть это и не одобрялось властью, вести себя идеально, не пить, по лялькам не шляться, не допускать иных излишеств нехороших и прочие заповеди соблюдать, чтобы после смерти в какое-нибудь приличное место попасть. Все это как раз то, что простой смертный землянин очень редко и неохотно соблюдает, в том числе и я грешный. Или, может быть, я зря волнуюсь? Все закончится, будто свет отключили? На это убежденный атеист и материалист, член партии, а по специальности электрик, с корыстной целью приглашенный мною в гости вместе с другими приятелями (небольшая проблемка с электропроводкой), предположил свою материалистическую теорию, обосновав ее собственным печальным опытом:

– Саня, (забыл представиться – меня действительно Александром зовут) твоя очаровательная супруга замечательно готовит (это точно) и стол сервирует по всем правилам приличия. Надо было бы все это сфотографировать до того, как… А то мы, точно свиньи… Но вот, признаюсь, не давеча как вчера я в антисанитарных условиях чем-то радикально противоположным закусывал, от чего фотоаппараты ломаются и пленки плавятся. Тьфу. А пил… Пил я, прости меня, господи, с сантехниками вашими… как его? – центрифугат. Нынче-то я осведомлен о том, что это за пойло – тот самый промежуточный продукт, что остается от адской смеси спирта и сыворотки крови после центрифугирования и отделения от этой мутной жижи ценного продукта вашего альбумина? Так ведь? А отходами производства является некая жидкость… – почти тот же самый спирт, выполнивший свою роль. И это вот многоградусное и многолитровое зелье за ненадобностью выливается в присутствии комиссии в раковину. О, Господи, разве ж такое допустимо? Кому-то оно – центрифугат, а кому-то… Неужели сантехники будут хладнокровно наблюдать за этим кощунством? Почитай, почти чистый спирт и в канализацию! Вот только слово «почти» мешает лично мне, вроде не совсем деградировавшему любителю выпить, ибо напиток сей не чистый и не стерильный, не совсем прозрачный. Так как же я, член партии, тогда умудрился упиться этим? Единственное оправдание моему поступку: я не понял, что они мне подсунули. Надо ж было поинтересоваться или догадаться, прежде чем целый стакан этого сомнительного-упоительного влить в себя. Это, наверно, только я один, ну и, конечно, ваше начальство не знают про то, как в подвале это пойло воруется водопроводными гениями с помощью отвода от канализационной трубы. Ну, фильтруют, конечно, ребята эту муть, но все же… Бррр… А потом, когда эти сволочи секрет раскрыли, мне уже было все равно. Я уже успел опуститься до их животного уровня. Отрешенно подставил опустошенный стакан и пошло… Так вот… О чем я? Ах да, если сравнить ту трапезу а-ля центрифугат и вот эту нынешнюю с ликерами, коньячком и замечательными закусками, то, не смотря на радикальную противоположность качества и ритуала, все же наблюдается один и тот же дальнейший ход событий или исход судьбы этих двух вариантов застолья. И то, и другое, сопровождается ли оно блаженной улыбкой или гримасой отвращения, с нашей помощью неизбежно перейдет в иное, известное состояние. Вот я и думаю, что человек, зарытый в землю – глупый ты или гений, праведный или нет, а червячкам-то все по барабану. Свою задачу улучшать плодородные качества почвы они будут выполнять при любом варианте. Хотя египетские мумии… Впрочем, поговорим лучше о спорте, мы ведь за столом.

Фу, пьянь-фортепьянь, – за столом и о таком. А еще и член партии. А вдруг он уже гепатит подхватил? Впрочем, он прав, мы все знали про сантехников, а смотрели сквозь пальцы. Но не стучать же начальству.

Нет, эта затянутая аллегория не убедила меня встать окончательно на сторону абсолютного атеизма, ибо далеко не все мирские явления то здесь, то там совпадали с официальными, навязанными нам, материалистическими теориями устройства жизни и вселенной, в том числе и этой теорией, что выдал мой друг-философ-атеист-электрик-алкаш, а также член партии. Однако я, будучи сравнительно молодым, беспечным и ироничным, не торопился обращаться к религиям, чтобы поподробней ознакомиться с тем, чем все это нафиг закончится и во что перейдет. Я вообще не мог серьезно сосредоточиться ни на той, ни на другой схеме перехода в иное состояние и пока как-то цинично представлял тот торжественный и роковой миг завершения своего существования на этом свете лет этак через сто, а это ой как еще не близко. Тем более на первом этапе моего существования почему-то казалось, что время движется слишком уж медленно: очень хорошо помнилось, как тянулись долго и нудно те бесцветные детдомовские дни, детство так называемое. А мы, дети, страдали и уставали от этой медленной скорости, спешили стать большими и вырваться из постылой и убогой детской казармы. Каждый мечтал, что вот приедет из-за границы богатая бездетная пара и заберет навсегда, увезет в красивом иностранном автомобиле в сказку. Да хоть наши бы спасли. Но увы…

Понятно, что и такое затянувшееся детство тоже должно было когда-нибудь закончиться. Но вот почему-то наивно думалось, что и вся оставшаяся жизнь будет такой же черепашьей ездой на первой скорости, какой была в начальном ее периоде вплоть до окончания средней школы (а в моем случае до прощания с детдомом). Казалось после всего этого: ну и отлично, ведь теперь вроде бы торопиться нет нужды, пусть оно, время, так и продолжает двигаться медленно и лениво. Куда, зачем нынче бежать? Все, приехали, теперь-то мы молоды и свободны, вокруг полно разного рода приятностей. Никто не спешит стариться и умирать. Ах, как долго мы еще будем молодыми-красивыми. Особенно юные девы, кстати, так склонны считать. Не поэтому ли на лицах самых смазливых такая уверенность и дерзость? Думают, получили право вечно оставаться неувядаемыми благоухающими розами и прочими цветами. Ой, не догадываются наши милые богемные подружки, что вскоре и их время начнет набирать обороты, а не ползти, как в детстве, и понесется все быстрее и быстрее в сторону полустанка Climax, но и там не задержится. А потом и вовсе – ледяной спуск. Попробуй, останови на ходу эту набирающую скорость тяжелую машину, лишенную тормозов – не поможет. Впрочем, вру – однажды остановится. Раз, два, потом еще годков тридцать, и ты там, у черты. Последнее, что остается и чем можно притормозить процесс, это пудра, помада, краска для седых волос и прочие почти бесполезные изобретения для омоложения этих паникующих особ известного возраста. А нам, мужикам, остается только рукой махнуть и приготовиться. Впрочем, некоторые старички тоже красят волосы или напяливают на лысины парики.

У нас в доме, кстати, случайно подслушал я разговор двух старух. Одна не без гордости рассказывала другой бабке, что, мол, не может выйти на улицу, не накрасив губы, даже с целью вынести мусор, ведь в доме живут мужчины, да и вообще неприлично как– то без пудры и губной помады. А я подумал: намалеваны у нее губы или нет – все равно она для меня, молодого циника, просто бабка – и с помадой на губах, и без нее. И пусть она выглядит на три года моложе в свои официальные восемьдесят, благодаря этим ухищрениям. Может быть они, старушки эти, для старичков-ровесничков стараются, и те действительно это как-то способны оценить? Не знаю. Но вряд ли. В нашем доме мужской пол представлен в большинстве своем молодыми трудоспособными ребятами вроде меня. Вслух-то я, конечно, выдал бы комплимент, порадовал бы старушку при случае. «Ах, Таисия Николаевна, позвольте вам ручку поцеловать. Вы сегодня очаровательны. Отчего у вас в руках мусорное ведро, а не…» Ну, ну, что бы ей такое этакое сказать, придумать на ходу? Кем-то подаренный букетик душистых ландышей вместо мусора? Ну, хотя бы это. А в душе все равно бы цинично ухмыльнулся. Ну да, признаюсь, не правильно воспитан в детдоме без родителей, плохие мысли в голову залетают, стыдно иной раз.

Так, глядя на старушек и старичков и пока не чувствуя ускорения времени, думал я: нет, ведь в ближайшие годы меня сие касаться не будет, все ж еще много сладких годков предстоит пережить прежде, чем сам окажусь таким вот моченым яблоком. Ну а потом, предполагал я неохотно, таки пройдут эти сто лет (непременно сто лет, не меньше!), и что дальше? И утешал себя тут же: скорее всего мне тогда уже будет наплевать, усну ли сладко и навечно, проснусь ли снова в чьей-то утробе, или обрету крылья. Как говорится, надел чистую рубаху, лежу поверх застланной постели, спокоен, как танк, готов к легкому и безболезненному финалу. Жду. Вспоминаю все хорошее (естественно, жизнь прожита длинная, все видел, все попробовал, где только не побывал, побаловал себя вдоволь разнообразными приятными вещами). Родные, дети, внуки, если таковые появятся, ушли по своим домам, чтобы не мешать. Будет ли Люба рядом, или я ее переживу – об этом как-то не думалось. В комнате только маленький круг освещается огарком кем-то подаренной церковной свечи, свет на границе круга еле-еле касается моего спокойного лица.

Все остальное еле просматривается в гуталиновом мраке. Лишь в окне где-то мелькает неоновая надпись, призывающая хранить деньги в сберегательной кассе. Хранить и хоронить – какие похожие слова.

И вот все, кранты, часы пробили свои двенадцать металлических ударов. Раздается осторожный, но настойчивый стук в дверь. Понятно, что к электрическим звонкам тот, кто стучит (вернее та, которая), относится с презрением. И что вы думаете? В последний момент в своем циничном сценарии я решаю сделать вид, что меня нет дома. Но этот гость… Нет, опять же, конечно, гостья – дама в черном балахоне и с косой в руках. Итак, она, пораскинув своими мумиозными мозгами, сует в дырочку замка острие своей косы и начинает ковыряться в нем. Скрипит и скрипит, хоть уши закрывай. Но нет, у меня ведь еще засовы внутри, дверь не поддается. А замок – финский, особый. Короче, уходит, оставив записочку, нацарапанную старчески дрожащим почерком, мол, когда вас можно застать, где мы, товарищ, могли бы встретиться, очень уж у меня важное дело и т. п. Ах, как я буду ухмыляться, глядя в окно на нее, стоящую в полумраке, и с чувством глубокого неудовлетворения ждущую троллейбуса на остановке. Хотя нет, последний раз, когда я об этом думал, у меня был трамвай. Но это не так важно. В общем, так наивно иногда играло мое воображение. Ну циник я, циник и черный юмор люблю, что вы хотите.

А между прочим, моя первая любовь Валя Синичкина на тот момент была уже на том свете – острая смертельная болезнь, кажется лейкоз. Вы, конечно, будете смеяться, но и моя вторая любовь, успевшая стать случайно законной супругой на целых три медовых месяца, Лида, – и та попала туда же. Несчастный случай (нет, я ни при чем). И вот, побыв недолго вдовцом, я снова не один. Теперь вот Люба, которая хорошо готовит и сервирует… Нет, с ней все серьезно, и несколько лет совместной жизни убедили нас обоих, что мы нужны друг другу. Но в моей душе осталась та сусека, в которой я хранил и те юношеские противоречивые ощущения чего-то вроде любви к двум предыдущим своим, тоже юным и несмышленым, дамам, хотя при их жизни так и не разобрался, насколько серьезны и надежны были эти чувства.

Так вот, Люба… Я ее любил как взрослый человек, несмотря на то, что не умел толком повзрослеть во всем остальном. Наверно это о чем-то говорит. Так серьезно и надежно можно было бы еще любить своих детей, но их не было, ибо на это решиться в то время я еще не был готов. Родителей? Нет, я детдомовский и о своих предках ничего не знал. Кстати, жизнь в детдоме не была детством как таковым. Может быть поэтому, когда я стал взрослым, с некоторым запозданием что-то вроде детства проснулось во мне. По этой причине, наверно, и всплывает во мне иногда эта подростковая черта – быть пофигистом и циником. Странно как– то получается: дети, прячущиеся с папиросой за сараем и смачно плюющие вниз, становятся чуть больше похожими на взрослых, а взрослые, ведущие себя подобным образом (я не обязательно имею ввиду папиросы и умение красиво плеваться), становятся более похожими на подростков. В общем, и я что-то вроде такого вот взрослого.

Итак, пример Вали и Лиды никак не насторожил меня и не убавил иронии по отношению к тому свету, хотя о них самих тосковал я некоторое время и даже тайные слезы проливал. Нет, думал я, что бы там ни было, а сам я, скорей всего, бессмертен. Дети, я знаю, так думают. Впрочем, какой же я взрослый, будучи сам бездетным, в тридцать лет? Увы, не получается повзрослеть. Выходит, любил как взрослый человек, а к смерти относился, опять же как ребенок. Тем более, был здоров, и на пути все выглядело гладко. Прекрасное место работы – та самая Экспериментально-производственная лаборатория фракционирования белков. Инженер (слава Богу, не сантехник с первого этажа). Разве задумываются здоровые и успешные люди о том, что их судьбы имеют что-то вроде ног и, даже если ведут нас по светлому пути не торопясь, могут споткнуться даже о самые маленькие предметы. И войн никаких не надо, даже болезней – раз, и ты оказываешься на мраморном столе.

Лично у меня все оборвалось из-за одного мизерного ничтожного микроба – именно одного, а не какой-либо распространяющейся микробной инфекции. У кого-то в роковой момент под ногами оказывается пропасть, бревно, камень, ступенька, хвост крокодила, а у меня, представьте, микробик, наверно даже детеныш, плод нежной любви микроба и микробихи – совсем еще крошка. Однако, я так думаю, все, что случилось, произошло именно из-за этой мелкой неразумной твари.

Глава 2

Так вот, или, если хотите, итак, в тот злополучный день (не от слов ли зло и получка?) я задержался на работе – обмывал с друзьями свой новый кожаный пиджак, о чем я упомянул в самом начале. Время дефицита, так просто в магазине не купишь такую вещицу. Я его приобрел по случаю у одного малорослого коллеги, которому пиджачок был длинноват. Жена ему привезла из зарубежья, но, видимо, в ее памяти муж остался этаким гигантом вроде меня. А может быть примерила на какого-нибудь верзилу, с которым познакомилась в турпоездке, и который ее, даму без собачки, там, видимо, некоторое время развлекал по-чеховски. В общем, пиджачок не подошел товарищу. А потом с остатками зарплаты в кожаном кармане, с новыми анекдотами в голове и шумом, напоминающем музыку волнующихся и гнущихся в предгрозовую ветреную погоду деревьев и камышей, я, наконец, отправился домой.

Было поздно и безлюдно, пасмурно и прохладно. Только к следующему дню обещали какое-то потепление. А пока стояла обычная, довольно мерзкая сентябрьская осень. До остановки автобуса было далековато, но я, шатаясь и петляя, наконец, добрался. Автобус все не подходил, и от нечего делать я стал рассматривать свою новую покупку. Ах, как хорошо сочетается пиджачок с джинсами и туфлями на платформе. В те времена за такое отдавали и не одну зарплату. Да, что значит импортная вещь, – с удовлетворением подумала моя подвыпившая голова. Отойдя в сторону под свет фонаря, я более внимательно осмотрел покупку и вдруг на левом рукаве заметил, не смотря на искусственный свет, микроскопическую светлую точечку. Скорее всего – просто пылинка, вздор. Можно было бы не обратить внимания, дать по ней щелчка и вернуться на то место, где обычно нормальные люди поджидают общественный транспорт. Но я, с какого-то дуру, вдруг вспомнил один ничем не примечательный эпизод из детдомовской дошкольной своей жизни и остался стоять под фонарем с открытым ртом и закрытыми глазами в стороне от проезжей части. И вот куда меня занесли роковые воспоминания. Не смотря на будущую нелюбовь к математике, в детдоме я был все же продвинутым малым и откуда-то знал, что существуют так называемые микробы, которые живут на наших ладонях, и поэтому, например, надо мыть руки перед едой. Этим таинством я как-то поделился с одним пацаном из нашего заведения. Он поверил, но когда я сказал, что микробы настолько малы, что без микроскопа их не разглядеть, товарищ мой, чтобы перехватить лидерство, твердо заявил, что он-то, как раз, их видит. Да вот же он, мол, маленький микроб, – показал он мне своим грязным пальцем на какую-то ничтожную пылинку, вроде той, что я разглядел на блестящем рукаве своего нового пиджака. Его не смутило, что микроб не полз, а находился в неподвижном состоянии – спит, мол, трошки устал. А ночью проснется и пойдет на охоту, например, на вирусов. Не голодному же сидеть.

И вот теперь, пока я рассматривал несчастного этого как бы микроба на своем рукаве, пока вспоминал эту дурацкую детскую историю и ухмылялся, даже посмеялся слегка, вдруг неожиданно промчался мимо остановки последний автобус и не остановился, естественно, не заметив меня, стоящего в стороне. С проклятьями я бросился вслед за ним и… А что и? Вот и все, кранты: тотчас я был сбит несущимся в том же направлении автомобилем Запорожец. Меня отбросило в сторону, и я ударился головой о бетонный столб. Последнее, что пронеслось у меня в разбитой голове, это глупый и несмышленый микроб, ползущий по рукаву моего нового кожаного пиджака. Превратилась-таки пылинка в микроба. Сказал бы еще «абыдно, да?», как в последнем в моей жизни анекдоте, услышанном совсем недавно от коллег. Запорожец позорно драпанул от греха подальше. Ну, а я от удара отключился. Через что-то вроде черного туннеля пролетел насквозь и, к своему удивлению, отдал концы. Грамотно сказать – скончался на месте происшествия.

Ну, лежу себе, никому не мешаю. Через некоторое время появился некий подозрительный субъект лет тридцати пяти в серой кепке и в грязной, темного цвета куртке. Сначала он испугался, хотел уйти, но потом взял себя в руки, огляделся и стал, все время оглядываясь по сторонам, шарить по моим карманам. Нашел бумажник, вынул паспорт, сунул его обратно в карман моего пиджака (похвально) и скрылся. А я остался по понятным причинам. Только перед рассветом меня, лежащего у бетонного столба, заметил другой, с утра подвыпивший мужичок, небольшого роста, судя по всему, грузчик овощного магазина или слесарь-водопроводчик. У него с собой был красный полиэтиленовый мешок с экзотической и слегка загадочной надписью «Инрыбпром». Вынув из мешка две пустые бутылки и рассовав их по карманам, мужик обозначил место трагедии, повесив красный пакет на бетонный столб так, чтобы было заметно с дороги. Да, все-таки честные люди еще живут на этом свете: товарищ этот, не заинтересовавшись содержимым моих карманов, поспешил сообщать о случившемся. Ну, а я остался лежать себе, пока менты, наконец, не подъехали на уазике. Их было двое. Один из них – немолодой старшина с ярко-рыжими пышными усами, был похож на городового из дореволюционного времени, какими их рисуют художники для книг с чеховскими, например, рассказами. Над правой его бровью был чуть грубоватый шрам. Мужчинам это не страшно. Женщина, конечно, челочкой прикрыла бы эту неприятность. У второго мента не было никаких следов борьбы. Наверно, не побывал еще в настоящих схватках с бандитами. Впрочем, шрамы появляются и в результате обычных травм, например, по пьяни. Попинали маленько милиционеры меня ногами, думали, может пьяный, ан нет – мертвый. Они тоже, конечно, карманы обшарили, но ничего, кроме паспорта, не нашли. Вскоре «скорая» подъехала (простите за каламбур). Эти только взглянули на меня, и даже пульс не стали проверять. Все уже было и так понятно. Чуть позже притормозила буханка с инспектором, фотографом и судебным медэкспортом. То есть, простите, экспертом. Экспорт, импорт, инрыбпром – язык сломаешь. Может быть убийство с целью ограбления подозревали? Долго и нудно члены этой компании все осматривали, что-то искали вокруг, даже фотографировали, какие-то протоколы заполняли, любопытных собачников отгоняли, с кем-то по рации переговаривались, а потом, наконец, переложили на носилки, накрыли несвежей простыней и загрузили в машину. Завели мотор и помчались по дороге вдоль лесопарка. Простыня сползла с моей раненой головы. Сильно трясло на ухабах плохо заасфальтированных дорог. Погода, однако, радовала. Вчера, в последний день моей жизни, увы, такого не было. Раннее сентябрьское солнце, украшавшее вид из окна кабины, уже освещало желтеющую листву, и она превращалась в золото. А мелькавшие шевелюры некоторые иных деревьев были красноватыми, с яркими, словно не живыми листьями, будто каким-то веселым мастером изготовленными из тонких пластинок меди. Все говорило о том, что наступает бабье лето и побалует еще несколько дней жителей города мягким теплом. Ну, будем надеяться.

Машина несла нас в центр города прямо в судебно-медицинский морг – небольшое двухэтажное здание старинной постройки при медицинском институте. Меня внесли в просторное светлое помещение, где на нескольких столах лежали уже вскрытые трупы. Это были в основном люди среднего возраста и пожилые. К счастью, у окна только что освободился столик. Мне повезло, а ведь некоторым несчастливцам пришлось довольствоваться местом на полу. Они по-братски и несколько хаотично покоились чуть ли не друг на друге. Раньше такие заведения назывались Анатомическими Театрами. А мы, значит, члены труппы. Играем спектакль по пьесе Толстого «Живой труп». Вначале обо мне забыли, с каким-то другим актером разбирались. Потом некоторое время было вообще тихо и спокойно, режиссеры ушли. Понятно – стенные часы показывали время обеда. Окна, закрашенные наполовину белой краской, были расположены довольно высоко, и кроме ясного неба и шелестящей у окна веточки неопределенного дерева, ничто не развлекало. Но вот вдруг появилось что-то в небесной синеве. Йес, пролетела-таки мимо стая журавлей. Печальный символический знак. Надо же… И вы думаете, что в этом строю не было малого промежутка? Ошибаетесь – был, а то как же без промежутков-то. Клин, словно наконечник стрелы, указывал на юг. Ага, значит, север там – в противоположной стороне.

Наконец, послышался шум, вошла группа студентов с преподавателем и двое мужчин – врач и санитар. Врач как врач – очкарик в белом халате лет сорока, а вот санитар выглядел жутковато – какой-то нелюдь, глаза мутные, лицо, будто оспой переболел – шрамами обсыпано, грубое, мятое, дикое какое-то. Мрачный, молчаливый тип, явный некрофил. Наверно с живыми людьми почти никакого контакта, лишь тут ему и дом, и уют. Пойдет ли на такую должность нормальный человек? Только такие вот… Но работник бесценный, и врач делал вид, что все нормально. Попробуй, найди замену.

Мужчины надели халаты и фартуки, стали что-то писать, делать измерения. Преподаватель в стороне разъяснял студентам, что происходит. Меня раздели, вскрыли. Сначала грудную и брюшную полости. Санитар грубо, но профессионально, выдрал все внутренности, начиная от языка и кончая прямой кишкой. Весь этот органокомплекс, как выразился преподаватель мединститута, уложили на специальную ванночку, вроде той, в которой проявляют фотокарточки, только большего размера. Скальпировали, будто индейца вражьего племени, распилили череп и извлекли мозг. В общем, делали множество неприятных вещей. Но что я могу сделать, ведь я же труп. Сами понимаете, какие там права у мертвых. Повозившись с моими внутренностями, доктор-патологоанатом снял резиновые перчатки и сел за стол, чтобы записать результаты своих обследований. А санитар, который работал без перчаток (честно, не вру!), вложил в меня все внутренности обратно, причем побросал туда же использованные грязные тряпки. Некому у них, видимо, выбросить мусор. Господи, неужели врач с этим типом за руку здоровается!?

Наконец-то зашили. Грубо, конечно. Женщина бы постаралась, а эти. Ну, а потом что? То да се, помыли худо-бедно, привели в божеский вид, перенесли меня в другое помещение, где я и остался на ночь. Утром пришла Люба. На ней было черное пальто и, кажется, черные туфли. Черный платок прикрывал лоб. Глаза сильно влажные, красноватые. Увидев мое, слегка обезображенное смертью лицо, она всхлипнула и поднесла к своему мокрому испуганному и напряженному лицу белый платочек. Потом вовсе зарыдала и зашаталась на месте. Только бы не упала. Какие-то люди из персонала увели ее, успокаивая на ходу. Ну, не буду я всю эту дребедень описывать по мелочам. Все было, как обычно. Принесли костюм, рубашку и темно-синий галстук, одели, побрили. Кстати, куда делся кожаный пиджак – я так и не понял. Грешу на ментов. Переложили в гроб, новенький (ну да, не старенький же), пахнущий свежей масляной краской, перенесли в траурный зал. Потом приходили прощаться родственники, знакомые и товарищи по работе. Приезжал сам Пискарев. Надо же! Во второй половине дня прибыло два автобуса. В первый погрузили меня, туда же влезли близкие, Люба и ее родственники. У меня-сироты, естественно родственников не было. А жаль. Остальные отправились провожать меня в последний мой путь по земле на другом автобусе. Вокруг меня все молчали, только шмыгали носами. Костя, племянник жены, всю дорогу просто ковырял в носу, но это не было какой-либо психофизиологической реакцией, просто дурная детская привычка. А Лопухов, мой сосед по лестничной площадке, мельком взглянул на мою Любу и вдруг незаметно улыбнулся. Странно и подозрительно. И вообще, зачем он приперся? Сел в наш автобус, будто родственник. Не иначе, клеиться будет…

Подъехали к кладбищу. Пискарев даже речь приготовил. Надо же! Впрочем, вряд ли сам сочинял текст – читал-то по бумажке. Выступали коллеги. Все хвалили, никто не ругал. Хотя было за что. Я ведь всю зарплату не решился за кожаный пиджак выложить, надо было кое-что и домой принести, чтобы Люба не обиделась. Поэтому и на такси не захотел потратиться, автобусом решил добираться. Да и вообще дорогая вещь, импортная, одной зарплаты не хватило бы. В общем, задолжал я товарищам кой каким. Ну, уж теперь извиняйте, други моя. Тем более деньги – тю-тю. Что там дальше? Трогательное прощанье. Крышку задвинули, заколотили. Темнотища, как в хижине дяди Тома. Ящик опустили в яму и застучали комья земли по крышке, становясь все глуше и глуше. Стихли и рыданья Любы, а затем и вовсе исчезли. Остался только мрак, и никакого разнообразия. Скучища жуткая. Перевернуться что ли, как Гоголь? Черт, откуда я это взял? Ну, ладно. Через два-три дня мое тело посетили сапрофиты, и началось Великое Гниение. Но это уже другая история, которая заинтересует более ученого, чем простого советского читателя.

Я готов был бы на этом этапе поставить точку и плюнуть на все, но внезапно почувствовал, что весь этот биологический процесс не имеет ко мне решительно никакого отношения. Меня, лениво верующего циника, это удивило. Кажется, таки появились признаки некого иного продолжения, подтвердились мои слабые подозрения. Правда, до этой полной уверенности все еще присутствовали сомнения. Вроде умер, вроде нет. Что ж это со мной такое происходит? Все более укреплялось осознание и ощущение того, что нечто во мне перестало быть привязанным к материи, но пока никуда не уходит и стиснуто в замкнутом пространстве границами тела, словно огуречный рассол в трехлитровой банке. Но я все же чувствовал это разделение: банка – это банка, а рассол – рассол. Рассол не может стать одним целым с банкой, хоть и повторяет ее форму и проверить это легко с помощью молотка или похожего предмета, желательно металлического, или просто грохнуть об асфальт или покрытый керамической плиткой пол.

Но вот оно, это нечто, то есть то, чем я как бы думал и анализировал, стало расширяться и выливаться наружу, в пустоту или в космос что ли, который вдруг образовался вокруг. Теперь уже произошло некое движение и окончательный разрыв – отделение рассола от банки. Однако, не было ощущения, что вся эта жидкость, как сбежавшее молоко или ртуть, вот-вот прольется куда-то, ну, например, на дно ящика, и привычно пропадет в щелях и далее в порах земной почвы. А будто зависла она неразделимой огромной каплей, как вода в невесомости. На космических кораблях, когда показывают будни космонавтов на орбите, а они, шутники известные, чем-то хотят зрителей удивить на камеру. Гагарин вон перед полетом (этого, правда, по телевизору не показывали) на колесо львовского автобуса помочился, и теперь у них, у космонавтов, традиция такая осталась (насчет Терешковой не знаю), ну и эти, прочие шутки, особенно в невесомости. Так вот: типичная их развлекуха – показать на камеру именно это – как вода вываливается медленно из сосудов и остается висеть в невесомом пространстве огромной каплей. Формы такого сгустка постоянно меняются, но молекулы Н2О не отпускают друг друга, не сразу разбегаются, не падают вниз, словно водопад. Такую воду налету можно втянуть в себя и проглотить. (Вообще-то я посоветовал бы им в космос сантехников брать – наших, например, мало ли что). Однако я отвлекся, хватит про воду, рассол и космонавтов. Тут о другом речь идет.

Итак, я ведь уже давно потерял ощущение привычной физической тяжести, чувства голода, холода или тепла и прочих физических и физиологических процессов, привычных до боли. Это – само собой. Нет уже, как говорится, страха и упрека, как у Дзержинского. А теперь вот все сдвинулось с места, появилось ощущение полета, будто моя душа стала такой, как та самая огромная капля в невесомости, постоянно меняющая свою форму. Лечу, лечу, медленно и мягко, кайфую и не понимаю куда, в какую сторону, вверх или вниз, вперед или назад и, главное, зачем. Приятно, легко, комфортно, уютно. Хотелось бы вечно пребывать в этом состоянии. Вижу (не глазами, чем-то иным) темно-синюю светящуюся сферу над собой, не знаю, небо ли это, ибо звезд и более крупных светил не наблюдаю. Что там подо мной – огни города или черная пустота – не понимаю, нет возможности развернуться на 180 градусов. А может наоборот – все невидимое надо мной. Вот и время как будто остановилось. Где ты, где ты, тело мое, сбитое Запорожцем и истерзанное некрофилом – ценным работником морга? Не пойму. Но прощай, на всякий случай, прощай. Третий ли уже день, девятый или сороковой? А может пятый или тысяча девятьсот восьмидесятый? А, плевать, мне уже все равно. Могу ли я вечно пребывать в этом малиннике, размышляю? Почему бы нет. Здорово же.

Остатки моего разума, лишенные материи, однако, догадались, что все не так примитивно заканчивается, мол, кукиш с маслом, размечтался ты, брат. Не вечно же тебе так лениво кайф ловить. Ради чего ты на земле мучился? Чтобы только так вот плавать в пустоте бесконечно долго? Действительно, земная наша логика не потеряла и здесь своего значения. Скорость моего полета, как мне показалось, в какой-то момент стала изменяться. Ну, все, поехали, – пронеслась в моей аморфной голове гагаринская фраза, когда резко возросла скорость движения. И тогда я взмахнул рукой, как он сам – герой пахмутовского песенного шедевра. Наверно, и рука была уже не рука, а какая-то астральная псевдоподия. Действительно, тронулись и полетели, и все быстрей и быстрей. Опять было непонятно, сколько этот полет продолжался. А когда он вдруг неожиданно прервался, я успел съехидничать про себя – а вот и приехали, здравствуйте, девочки. В этот самый момент возникло ощущение, что вся эта моя, оставившая тело, субстанция влилась снова в какой-то сосуд и обрела знакомую форму «ручки-ножки-огуречик» и т. п. (Вот для чего я огуречный рассол давеча припомнил?). Тотчас мне показалось, что я крепко и сладко засыпаю, ничего не успев разглядеть вокруг себя, даже света или тьмы.

Глава 3

Утром, если это было утро, я по привычке сладко потянулся, и только потом открыл глаза. То, что я увидел, почему-то не сильно удивило, хотя было чему удивляться. Прежде всего – я сам. Да, я был самим собой, но только каким-то нематериальным. Нет, не из дыма или облака сотканный, не какая-нибудь там голограмма, а процентов на пятьдесят привычный материальный субъект с его ощущениями. Однако чувствовал я в себе только все хорошее – здоровье, легкость, силу, прекрасное настроение, какие-то неясные способности, готовые вырваться наружу. В то же время все это не было материей, а, как я сразу стал подозревать, лишь ощущением материальности. Это, примерно, как больной, которому оттяпали на операции ногу, чувствует ее вполне реально очень длительное время. А если нога до ампутации болела, то и боль он чувствует. Но у меня-то как раз никаких фантомных болей не было. Как раз наоборот. Кроме того, я еще и видел все то, чего нет на самом деле, то есть свое фантомное тело. В общем, всем глюкам глюки. Я тотчас оценил преимущества этого состояния и вспомнил почему-то себя в тяжелом похмелье, а было это не так давно, когда тошнило, болела голова и все тело, трясло, а опохмелиться было нечем. Потом вспомнилось что-то еще – усталость, холод, чрезмерная жара, чувство голода, ушибы. И я понял, что этого больше не будет. Ну что ж, замечательно.

Я лежал на огромной мягкой кровати с белоснежным бельем, сотканным то ли из нежнейшего пуха, то ли вообще из облака. В просторной комнате было светло, что-то красивое и яркое прорисовывалось в небольшом окошке. Мебель была непонятно какая – обыкновенная, в основном старая, антикварная, но не сказал бы, что прямо уж музейная. Поодаль стоял небольшой письменный стол, тоже старенький, дореволюционный, за которым сидел мужчина неопределенного возраста. Он был одет в длинную, ниже колена, белую сорочку. И на меня, кстати, кто-то напялил такую же. На ногах его были спортивные носки с двумя-тремя красными полосками по верхнему краю и сандалии, как у греческих философов. Впрочем, в античные времена многие ходили в сандалиях, не только умные люди, размышляющие о мироздании. У этого носки как-то не сочетались с сандалиями, уж лучше бы напялил кроссовки или кеды, а лучше на босую ногу. Он сидел на табуретке домашней ручной работы, и сзади у него болтались два больших крыла, будто снятые с лебедя. Непонятно, были ли проделаны в сорочке дырки для крыльев, или крылья были прикреплены прямо к ткани. На столе лежала толстая раскрытая книга, типа амбарной, и человек (?) что-то старательно в нее записывал, скрепя белым гусиным (?) пером. Чернила на кончике пера быстро кончались, поэтому ему приходилось пользоваться чернильницей каждые несколько секунд. Чтобы не заляпалась белая ткань рукавов, ниже локтей и до запястий они были защищены так называемыми нарукавниками из синего сатина – именно такими, какими пользовались счетоводы, что изображались в старых советских фильмах. Кстати, счеты тоже присутствовали на столе. Писака то и дело возвращал на место указательным пальцем плохонькие очки, которые сползали с переносицы в сторону кончика носа, как санки с горки. Субъект был скорее светловолосым, чем рыжим, чуть лысоватым. Оставшиеся волосы торчали в стороны, как пакля – не были толком причесаны. Чем-то тип этот походил на доктора Айболита, не смотря на отсутствие бороденки. Однако, я сразу понял, что врач мне не понадобится – уж больно здоровым я себя спозаранку почувствовал. Еще отметил я про себя отсутствие привычных позывов со стороны мочевого пузыря – с утра-то. Ну, и это… Никакого излишнего напряжения внизу. Короче, мне показалось, что в этом мире отпадает потребность не только в туалет ходить, но и вся эта мочеполовая система присутствует лишь с целью поддержания привычного мужского фенотипа. Это как у скульпторов. Можно было бы, например, Давида сообразить без этих всяких мелочей, из-за которых гимназистки становятся румяными без крещенских морозов, которых во Флоренции отродясь не бывало. На хрен они, эти телесные предметы физиологии, статуям нужны? Ан нет, не положено. Классицизм. А нынче – да, и кубом изобразить тебя могут, и цилиндром, и черным квадратом. И я на секунду представил себя чем-то вроде ящика из-под телевизора. Не хотелось бы быть таким вот на том, то есть теперь уже на этом свете.

– Дяденька, – позвал я тихонько, – я проснулся.

– А, извиняюсь, я и не заметил, – ответил тот суетливо. – Ну вот и хорошо. Сейчас, сейчас. Точку вот поставлю. Тьфу ты, черт. Опять клякса. Ну ладно уж…

– Да вы не торопитесь из-за меня-то…

– Нет, все, все. Хватит кляксы ставить, – сказал дядя, положил перо в стаканчик мраморного чернильного прибора, в центре которого красовался бронзовый амурчик, снял очки и нарукавники. – Ну-с, я вас внимательно слушаю, – повернулся он ко мне.

– А что я должен сказать? – удивился я вопросу. – Ведь я даже не понимаю, где нахожусь.

– Как это не понимаете? Ну, вы даете, – в свою очередь удивился плешивый дядя. – Вы что, ничего не заметили?

– А что я должен был заметить? – спрашиваю.

– Как что? Смерть… Вашу смерть.

– Ах, это… – протянул я. – Это да, это было, не стану отрицать.

– Ну, так вот. Поэтому я и жду ваших вопросов, что и как, где я и почему, и тому подобное. То есть не я, а вы. Кстати, чего тянуть, может быть будем на ты? Меня Анатолий зовут.

– Александр, – представился я.

– Это мне известно, тем более я…

– Что, простите., прости?

– Видишь ли, Шура, верь или не верь, но я твой ангел-хранитель. Вот, как говорится, и встретились.

– Ого, да неужели? Вот тебе раз, – раскрыл я широко свои фантомные глаза. – Так это выходит ты вмешался, когда на меня, двухлетнего ребенка, рухнули старые ворота нашего детдома? Все вокруг удивлялись, ведь накрыло меня аккурат той дырой, что была в середине ворот. И ни одной царапинки. Помню, все шептали: ангел-хранитель ребенка спас. Говорят, в моем бывшем детдоме эту историю до сих пор рассказывают.

– Ну, да, было дело, наша работа, – с гордостью припомнил этот удивительный эпизод Анатолий.

– Да ведь и потом много было чего подобного. Вот помню даже не так уж давно, вышел из гастронома – прошлой весной это было, в марте – и встал на углу, жду приятеля, и тут какой-то тип подошел, говорит: «Товарищи, расходитесь, готовится провокация». Я не хотел, но все ж отошел на всякий случай, и тотчас в это самое место огромная сосулька рухнула с крыши.

– И это тоже…

– Да ведь всего не вспомнишь, таких ситуаций было – ой-ой– ой. А я все дивился. Слушай, Толя, а чего ж ты меня в этот-то раз… Запорожцу дал сбить?

– Ну, видишь ли, Шурик, бывают сбои и пробелы. Или другие причины и обстоятельства. Ну, а мы ведь тоже не боги, – печально возразил Толя, покраснев и отведя взгляд.

– Вот тебе на! А я-то думал, что на том, то есть на этом теперь уж свете все, как в швейцарских часах.

– Бес, видишь ли, как бы, вмешивается. Стоит только отвернуться, а он, проклятый, тут как тут. Конкурирующая фирма, короче. Или просто – судьба. Может это для тебя лучше так-то вот… И вообще, мы ведь, Сашенька, в основном за детьми тщательно посматриваем, мало ли что. C ними легче. Птичку какую-нибудь пошлешь ему несмышленышу, он и потянется за ней, свернет с опасного пути. И то не всегда выходит, сам знаешь. А уж с вашим братом, взрослым, полные кранты, разве уследишь. Будет ли такой дылда, типа тебя, на птичек и бабочек обращать внимание или прислушиваться к неожиданным порывам ветра и шелесту деревцев? Так, иногда мозги вставляешь на место каким-нибудь более примитивным образом – гляди, мол, идиот, куда ты ввязываешься. Но ведь не 24 часа в сутки дежурить с каждым вашим братом, как сиделка. У нас ведь тут тоже свои дела.

– Ну да, понимаю… – согласился я с некоторым оттенком недоверия в голосе.

Впрочем, твое появление здесь может к чертям никакого отношения и не имеет. Но об этом как-нибудь. И вообще черти, бесы – это так, образно. Это я материальный ваш мир имею ввиду и его дурацкие физические законы. Да ты не обижайся, тут ведь тоже жить можно, не так уж все плохо. Забудешь свою прошлую жизнь в развитом социализме, как страшный сон.

– Ну, посмотрим, – все еще недоверчиво соглашаюсь.

– Пошли, покурим, у меня американские, – предложил Толя.

– Пошли, – говорю.

Глава 4

Мы вышли из домика через дверь, которую я поначалу не заметил. Дверь как дверь, обшарпана даже и со скрипом. Ржавый крючок болтается на ней без дела. Выйдя, мы попали сразу на улицу. Никаких коридоров-сеней не было, но зато нас приняло приятное крытое крылечко с двумя лавочками – друг напротив друга. Кстати, то, что я прошел несколько метров босиком, удивило меня хоть и немного знакомыми, но редкими в той жизни приятными ощущениями. Обычно лучшее, что испытываешь, освободившись от постылой обуви, это теплый деревянный пол, на который встают усталые ноги, или мягкий ковер, или нежный песчаный берег моря с омывающими ступни прохладными волнами – что-то из этой оперы. Особенно сильное наслаждение от ходьбы босиком испытываешь после длительного пребывания и хождения в плохой и тесной отечественной обуви. Вот только это приятное, именно это, я и почувствовал сейчас, но ни в коем случае ни холода, ни мозольных или каких-либо суставных болей или давления острых и неровных поверхностей, а также неприятного ощущения от соприкосновения стоп с заплеванным полом и т. п. И так во всем остальном, с чем я соприкасался здесь. Не буду уж каждую приятную мелочь анализировать и сравнивать с чем– то плохим. Будто взял с собой в этот мир все хорошее, а оставил плохое. Ведь и там, на Земле (если сейчас я на небе), когда кто-то меняет страну, континент, уезжает далеко и надолго, навсегда, то берет с собой только самое лучшее, а ненужное или плохое оставляет. Впрочем, все не совсем так. Почему-то здесь в раю я встречаю крючок ржавый, скрипящую дверь, а не какие-то идеальные, новенькие вещи? Нет, и тут все можно объяснить. Да потому что, видимо, это взято сюда откуда-то из счастливого детства Толи, и это дорогие вещи, – догадался я.

Сам домик Толика снаружи тоже оказался симпатичной избушкой, вовсе не дворец, а чудный теремок, беленький, мазаный известкой, с темными дубовыми перекладинами на стенах, и с красной черепичной крышей, как в старых европейских городах, какие я видел на картинках. Вид с этого места был мало сказать потрясающим: он был волшебным и сказочным. Красота эта ударила по пустой моей голове. Какой же это был дивный средневековый сельский пейзаж – рощи, холмы, тропинки, луга с фигурками пасущихся коров и овец, стога сена и прочие картинные украшения. Прямо у дома по обе стороны крыльца вызывал умиление чудный палисадник с георгинами и розами. Виноградной лозой была овита еле заметная ограда. Висящие грозди винограда блестели от солнца, будто стеклянные. Было много и других знакомых и редких, даже тропических растений – непривычное соседство северной и южной домашней флоры. Некая запущенность сада была настолько естественной и уютной, что мысль о садовнике, казалась абсурдной и нелепой. Все вокруг было будто подкрашено и дополнительно освещено необычно ярким и теплым светом, линии каждого предмета словно подкорректированы талантливым художником, а ненужные детали и штрихи отсутствовали Солнце, впрочем, светило, как обычно, а небо было безоблачным, только с необычно яркой синевой. Ни жарко, ни прохладно, а как-то хорошо, чудно, комфортно. Кстати, на солнце можно было смотреть, не мигая – глазам хоть бы что. Мимо домика проходила ровная белая дорога. Она была утрамбована, со следами колес телег и лошадиных подков, но только не покрышек автомобилей. В стороне тихо несла свои темные воды небольшая речушка с песчаными обвислыми берегами. Неподалеку прачка полоскала белье, а на другом берегу рыбачил крестьянин. Чуть дальше срослась с течением реки старая водяная мельница. Спокойно крутилось ее колесо от тихого вечного движения речных вод в сторону какого-нибудь райского моря. Вдали маячили холмы и, по ним бродили олени, паслись овечьи стада и, кажется, вырисовывались развалины какого-то средневекового замка. Все было как на ладони: ветряные мельницы, каменные избы и развалины замков, телеги, лошади, кибитки, жнецы, работающие в поле, пастухи и пастушки. Вид сей очаровывал. Круче, чем старинная голландская живопись.

Наши художники тоже так иногда талантливо искажают обычные, даже скучные советские, пейзажи, чуть изменяя формы, освещая по-утреннему розовым светом или наоборот вечерним загадочным, добавляя еле заметные штрихи, взятые из своей фантазии или украденные у тех же гениальных голландцев, фламандцев и прочих европейцев-живописцев прошлых столетий. Впрочем, и те тоже, видимо, привирали, приукрашивали действительность. Вряд ли все в их природе и окружающем мире было столь совершенно, как на музейных полотнах. Но здесь, в этом пространстве, где я оказался, достигнутый ими венец творения обрел право на подлинность. И ничто не мешало расплываться где-то внутри меня нахлынувшему странному внеземному впечатлению. На такие, цепляющие внутренности, ощущения в том мире способен разве что впечатлительный ребенок, душа которого свободна для восприятия всяческой новизны, и то далеко не каждый. То, что в оставленном по ту сторону мире с помощью таланта и воображения могло бы обрести жизнь лишь на холсте, на страницах книги или в нотах, здесь ожило и стало реальностью. У самых талантливых мастеров искусства наверняка иногда вдруг возникает возможность найти щель в заборе, отделяющем обе реальности, мельком увидеть что-то из того, что представляет этот иной, лучший мир и перенести запечатленную картину в свои творения. Но они не догадываются, что по какому-то закону вселенного круговорота та запредельная часть мира, ими самими и придумана, ибо соткана из всего самого лучшего, что художники и мечтатели сами наворошили в своих фантазиях, а затем описали, напели, нарисовали. Сама же наша материальная действительность как была, так и оставалась карикатурой на эти шедевры. Но зато они, художники, музыканты, поэты и сказочники эти, своим искусством все же подтверждали наши смутные догадки о том, что есть же, черт возьми, где-то эта блаженная первозданная гармония и совершенство. Впрочем, и не только талантом одаренные люди, но и простые смертные, не умея держать кистей и мольбертов, создавали на каком-то подсознательном уровне внутри себя модель рая, в который кто-то откровенно верил, а кто-то не понимал, что верит, просто мечтал и фантазировал.

Мы уселись друг перед другом на крылечке. Толя достал из кармана своего балахона пачку иностранных сигарет Мальборо и спички. Молча закурили. Я стал анализировать свои ощущения, ибо не совсем понимал, зачем мы в таком месте хренью этой занимаемся. Я и там-то баловался сигаретами только за компанию, чтобы анекдоты послушать в перерывах рабочих будней, и то – редко. Чувства были не совсем понятные, но потрясающие. Все, как с хождением босыми ногами. Скорее всего, из того мира сюда попадает ритуал и какие-то самые лакомые и смачные из всех приятных осязаний, которые испытываются от сигарет, возможно всего лишь несколько раз за всю жизнь, да и то в виде слабого, нынешнего райского, подобия. Самое негативное или связанное с наличием материи, теперь напрочь отсутствовало – все эти физические ощущения внутри, в бронхах, от дыма и никотина, порча зубов, чувство зависимости, ощущение болезненности, даже вины и страха за последствия для здоровья. Оставалась лишь остальная суть – распространение внутри покоя, эстетика ритуала, поза, движение и положение рук, пальцев, держащих сигарету, игра губ, плавный полет колечек дыма, постепенное исчезновение напряжения между тобой и собеседником. В общем, такая вот философская волна снова пронеслась по полушариям моего антиматериального мозга под впечатлением испытанного.

– Какие места, однако, – сказал я вслух, присвистнув. – Фантастика.

– И не говори. Не то слово, – согласился с гордостью Толя, и сплюнул под ноги оторвавшийся кусочек фильтра сигареты.

– Признайся, сам придумал пейзажик, я правильно понял? – спросил я.

– Ну а кто же еще? Конечно, мое произведение. А ты молоток, ход мыслей правильный. И что, действительно сам догадался? – с некоторым сомнение похвалил Толя.

– Нет, блин, не сам – в твоем некрологе вычитал. Конечно сам. Вот, поразмышлял буквально только что, земная логика подсказала.

В общем, да, ты прав, землянин. Намечтал я все это – вот в чем дело. Видишь ли, господу Богу и это тоже нужно от нас – не только любовь в чистом виде, но и мечты наши о хорошем ему очень угодны, и впечатленья, и творенья, и даже радость от вкуса малинового варенья. Все эти стремления к прекрасному, приятные воспоминания о каких-то хороших временах и местах, их идеализирование с годами, ну и, естественно, наши душевные переживания, возникающие от соприкосновения с произведениями искусства – музыка, поэзия, живопись. Ну, ты знаешь, все ведь не так просто. К сожалению, без контраста, без окружающей красоту грязи, без постоянной борьбы, тяжести бытия, несправедливости и боли никто бы не научился мечтать о чем-то высоком и получать впечатления, сохранять воспоминания о них всю свою жизнь? Хотя земная природа и есть сама красота, но вот, видишь, она была там лишь небрежным карандашным наброском будущей картины – той, что создатель смутно представлял, подразумевал, выстраивая рай с нашей помощью. То есть в этом ему помогал сам человек, для того и заброшенный в тот противоречивый материальный мир – в эту адскую смесь любви и ненависти, горя и радости, уродства и красоты. Ну и т. д. И правильно говорят, что рукописи не горят. Да, бывает, книга сгорела, картину бульдозер переехал, человек что-то придумал в голове прекрасное, но не успел рассказать кому-нибудь и помер. Ан нет. Все его гениальные идеи, фантазии, впечатления, оказывается, не пропадают. Они здесь. Из них-то рай и скроен. Причем рай бесконечно многообразен. Сколько померло и сюда попало душ, столько и вариантов рая.

– Подожди, философ, но ведь рай придуман раньше, еще до человека.

Ну, это тебе, привязанному ко времени, так кажется. Считай, что люди придумали рай задним числом. Привыкай, здесь время условно. Им пользуются новички вроде нас с тобой по привычке как не имеющим смыслового значения междометием. Для тебя оно как бы существует и поныне. Я и сам пока хочу, чтобы было и утро, и день. Вечер, ночь. Хочется. Лето и зима. Иной раз и снегу с морозом хочется. И что б часы на руке были, время показывали и тикали. У меня тоже есть. Вот… А, нет, они там дома остались, в тумбочке. Тут вообще многими вещами пользуются по привычке, – кивнул Толя куда-то в перспективу. – А на самом деле его – времени – за известным забором, то есть здесь и дальше, уже не существует. Время – это такой медленный магнит, который тянет все живое к смерти, и нет таких материальных законов, которые позволили бы выйти из этого магнитного поля. А после смерти, как известно, смерти нет. Так на хрена оно, время, нужно на том свете, то есть здесь у нас? Это там – да, без него никак. То, что мы создаем своими фантазиями в материальном мире, что происходит вроде бы в определенном периоде времени и истории, в остальном вселенном мире отражается и распределяется по другим законам, которых не касаются стрелки будильников и зубцы колесиков часовых механизмов. Кстати, сколько там на твоих швейцарских?

– Забыл в морге, а может кто-нибудь э-э-э… украл.

– Ничего, мы тебе здесь новые купим. Ну, как первые впечатления?

– Да, сложно будет все это переварить без водки или психиатра, но деваться не куда.

– А чего тебе мозги напрягать? Радуйся пока. Хотя халява эта не вечная, но очень и очень надолго… То есть, пока у тебя не появится потребность идти выше. Правда, есть еще одна альтернатива… Ладно, об этом как-нибудь потом.

– Так, значит, если ты сам придумал такую вот красоту, то, наверно, художником был – там в своей земной жизни? Ведь не здесь же ты родился, я правильно понял?

Ну, я, – замялся Толя и чуть покраснел, – я человеком простым был. Не какой-нибудь там художник или поэт, а так. Но у меня, Шура, в детстве ковер на стене возле колыбели висел – старинный, гобеленовый с каким-то дивным средневековым пейзажем и на другой стене – два огромных полотна художников 18 века, тоже пасторальных с овечками, мельницами, пастушками, и развалинами замков на зеленых, покрытых оливковыми рощами холмах и прочей рококо-хренью. Я все смотрел и смотрел на эти картины, и мечтал попасть туда, в этот идеальный, спокойный, добрый и сказочный мир. Особенно ковер мне был дорог. И книжки были дома старинные с какими-то похожими иллюстрациями. Увы, уже назревал весь этот хаос и водоворот, пропало детство, пропали ковер и картины с книжками. Но я всю жизнь держал внутри себя этот сотканный из нитей пейзаж странный. Когда было очень плохо, меня грели эти воспоминания, и я выздоравливал. И вот он живой теперь тут, рядом со мной. Вернее, я в нем. И ощущения эти чудные воскресли и не покидают меня, не притупляются, веришь или нет.

– Ну, что ж, поздравляю с обретением своего собственного, отдельно взятого райского уголка. Ну и снимаю шляпу перед автором этого шедевра. Можно сказать, вернулся домой, на круги своя. Только объясни, со мной-то что теперь будет? Где мой такой же вот райский островок? И какой он? У меня ведь нет в душе впечатлений от подобных гобеленовых картинок с пастушками.

– Да подожди ты, Сашок. Куда ж ты торопишься? С вами, детдомовскими, вообще непросто найти свой райский сад. Что у тебя хорошего в детстве было? Из каких тут стройматериалов строиться? На данный момент тебе адаптироваться надобно. Поживешь пока у меня. Порыбачим. Раков половим. Пиво есть. На лошадях покатаемся. Продолжай спать пока на моей постели. А я во флигеле… Или наоборот. Чего морщишься? Не бойся и не брезгуй. Вся прелесть в том, что грязи у нас никакой, так что даже белье постельное не надо менять. Гигиена, как в Скандинавии. То есть гораздо лучше. Я вон трусы даже не меняю – нету надобности. Носки не воняют. Ну, а потом поглядишь, что у других наворочено, заглянем в райские уголки некоторых товарищей, кто чего наворотил-намечтал, и может быть что-нибудь сварит и твоя репа, лишенная материальной структуры.

– В том-то и дело – духовного маловато захватил с собой, а материя, которой было гораздо больше, тут, как я понял, не нужна, и, слава богу, она там осталась. Кстати, о Боге… Что-то все-таки не так. Объясни мне. Не этого я ожидал от смерти. Думал, или все, темнота, или Бог, Иисус Христос у врат встречает, розовое сияние. Так где же все это, кстати? И вообще, насколько я знаю, хоть и не силен был в религии.

Вот, именно, именно. В церковь-то, вспомни, часто ли ходил? То-то же. Понимаю, советское время. Поэтому и грехов, как шелухи от подсолнуха. Размечтался, к Богу захотел. Благодари его, что снова родиться не пришлось в какой-нибудь дыре. А туда, выше, где Бог, – ткнул Толя указательным пальцем в небо, – дорога еще ой как далека, покамест придется у нас дозревать и немало времени. А учитывая, что времени тут нет, то понимай, как хочешь. Зеленый овощ ты еще, брат, как три советских рубля. Неужели ты думаешь, что после земного того дерьма, ты чист, в белом фраке и готов идти прямо к Богу. Ха. Поживи-ка здесь, успокойся, разберись в себе и начни понемногу созревать. Впрочем, я и сам тут кантуюсь по тем же причинам уже непонятно сколько. У меня вообще в той жизни все было даже несколько хуже, чем у тебя. Да, было детство, светлое, чудное. Ну а потом… Долго рассказывать. Не в ту степь пошло, короче. Я, Сашок, с бандитами даже общался, шалил, бывало, и даже разбойничал в некотором смысле, но, к счастью, не по-крупному. А потом вовремя вместо бандитской карьеры на политическую перешел, поневоле, правда – в уборной газету с портретом Сталина на ржавый гвоздь нацепил, что б подтираться. Настучали соседи по коммуналке. Так вот… Но, слава богу, благодаря этому здесь вот нахожусь, а то мог бы там родиться заново и получить судьбу новую печальную на целую новую жизнь.

– А в каких годах ты того., коньки отбросил?

– В смысле ласты склеил? Так, как положено – в тридцать седьмом… Расстреляли.

– И тебя за одно дело пожурили, за другое пожалели и в результате ко мне в ангелы-хранители определили? Типа условное наказание.

Ну, вроде того. Повинность, как бы. Хотя не так все примитивно. Нам всех критериев не понять – что и как, кого и за что. Так что здесь вот в предбаннике пока обитаю, название которому рай. Но, я тебе скажу, туда, дальше и выше, даже монахи и священники прямиком не попадают. А потому, что все грешны, все убийцы и воры… Только одни это совершили в натуре, а другие ничего вроде такого не сделали в своей жизни, но все равно, и они убили бы или своровали бы что-нибудь, если бы… Женщина, к примеру, убьет любого поднявшего руку на ее дитя или украдет куриную ногу, ежели чадо от голода начнет пухнуть. А то, что такой ситуации в жизни удалось избежать, от греха не избавляет. Так что, все мы, обычные небезгрешные граждане – не самые законченные сволочи и садисты, сначала, к сожалению, сюда попадаем, на карантин.

– К сожалению… Ой, ой, как досадно. Какое ж тут, Толя, наказание за грехи? – удивляюсь я. – Томиться здесь, среди этой красоты, чистоты и в полном спокойствии, и при приятных ощущениях?

– А представь, там, – Толя снова направил указательный палец в сторону условного неба, – все неизмеримо прекрасней. Там всего этого и нафиг не нужно будет. Сплошной оргазм. А рай – это так, зал ожидания, приемный покой. Переходная ступень высшего существования. Все лучшее впереди. Надейся и жди, – как поется в песне вашего периода развитого социализма. Одним словом – ништяк.

– Минуточку, а как же ад? Где он? Кто туда попадает? Те самые законченные сволочи и садисты?

Неужели ты так и не понял, что земная твоя жизнь – она и есть ад. Ты что, думаешь, что грешников в котлах варят, как раков? Кстати, о раках… Ладно, раки, рыбалка – это потом. Так что – ад. Правда, кому больше, кому меньше. То есть, чистого ада, как его описывают, не бывает, ибо каждому грешнику найдется оправдание в той или иной степени за его проделки. Но ведь сам знаешь, как иные мучаются всю жизнь. А потому как предыдущую жизнь проворовали и всяко вдоволь напроказничали, и вместо того, чтобы, наконец, сюда перебраться на отдых, снова рождаются на земле, но уже в другом коленкоре – мучаются, расплачиваются по полной. А то ведь и опять могут дров наломать. Тогда, изволь, еще третий или десятый раз помучайся или проживи хотя бы одну обычную честную (в кавычках) жизнь с плюсами и минусами. И вот, думают, вроде как бы и ничего жистянка была, не хуже, чем у других. Однако это там так кажется. Потом, наконец, здесь оказываешься, понимаешь уже, что ничего хорошего и не было, мучение сплошное, за исключением кой каких вещей, в том числе любви, особенно первой, любви к ближним своим и друзьям, приятного общения, увлекательных путешествий, прочий культурный отдых, ну и кому-то радость от творческого процесса, кино, театры, музыка с поэзией – это что твоя любовь. Конечно духовный компонент праздников, застолья, хороший табачок и прочее – из этого тоже какой-то позитивный концентрат выделяется и попадает сюда. Даже какая-нибудь клевая работа, квартира, дача, телки, тачка новенькая в гараже – Ладочка ваша советская, к примеру – это все по логике хоть и должно потерять смысл, но, представь, некоторые из этого умудряются получать стройматериал для построения своего рая. Увидишь еще. Так-то вот оно. Схема эта такая непростая, я и сам иной раз задумываюсь и путаюсь.

– Слушай, насчет первой любви, – начал я несмело. – У меня тут это… Подружки должны быть.

Бабы-то? Вот, вот. Знаем, знаем. Две подружки у него здесь, одна там – жена, то есть. Ну там мелочь всякая – это не в счет, с кем не случалось. А супруга тоже, извини, может под автобус попасть, глядишь и она явится. Будет их три – Валя, Лида, Люба. А нам тут разбирайся, чеши репу, как ему на том., то есть, тьфу, теперь на этом свете сосуществовать с тремя телками? Вот и Пушкин, влюбчивый наш, когда попал сюда… Ой, что было… Ладно, об этом потом. Ну, неужели некоторым так трудно одну бабенку любить, и никаких тебе любовных треугольников, четырехугольников, пятиугольников на том свете? Впрочем, насчет тебя – претензий особых нет. Твои – они же не одновременно все трое в любовницах или женах у тебя ходили. Но некоторым товарищам здесь это головная боль. Хотя, не скрою, тут ведь не одни только бабы – проблема. Много чего. Возьми хоть спорт. Спортсмен, значит, того… Вот он прыгает или там молот метает, всю жизнь по стадионам. Любимое занятие. Рекорды ставит. Восторг, эйфория. А чем ему здесь заниматься, ежели каждый может прыгать хоть с одного облака на другое, а захочет – с планеты на другую перепрыгнет, а не то, чтобы несколько метров преодолеть? Скучища. Поэтому ему остается какой-то театр вместо рая себе придумывать с бутафорными соперниками и зрителями, болеющими за него. Или изволь кущи райские, вроде моих, разводи. Да и у врачей – та же проблема, и у прочих подобных. Кого докторам тут лечить, порошки и капли выписывать? Правда, у них хобби чуть ли не у каждого второго – то музицируют, то пишут – все эти ваши Булгаковы, Чеховы. Музыканты – действительно другое дело: играют, поют и там, и здесь, сами себя слушают, выступают. Зрители приходят их слушать – не бутафорные, настоящие души – хвалят, аплодируют, понимают их, что самое главное. Всем приятно. А тут вот один профессор-патологоанатом попал сюда и… Заскучал. Заскучал – это условно, сам понимаешь. Но и он, ничего, приспособился, книжки читает в своем садике, анатомические атласы рисует, плавает в бассейне. Так что особенно бывшие рабы творчества довольны – тут им кайф. Что касается твоих возлюбленных, учти, секса особого здесь не жди, ибо это штука по большей части физиологическая, необходимая для продления рода, и такие вещи сюда не передаются. Только то хорошее, что происходит на душевном уровне, попадает сюда. Ну, ты же знаешь, какое, например, земное счастье и удовольствие после четырех кружек пива, особенно если ты с девушкой прогуливаешься, оказаться, наконец, перед писсуаром или в кустах. Что ж, и это счастье что ли сюда в рай тащить? Подожди, мы о чем? Ах да, о твоих телках. Так вот.

– Ты сам-то чего отшельником живешь? Или есть баба? Чего-то я не заметил. Может доживает еще там? Так ведь старуха, наверно.

– Ну, баба была. Была… Только она после меня быстро нашла другого хахаля. А теперь и они где-то здесь в райских своих владениях, вдвоем. Голубки. Так что нет там у меня никаких старух. У нас, правда, прекрасные отношения, встречаемся иногда. Думаешь старуха? Жди. Тут они все как кинозвезды. Когда их больше, чем двое – ну, там, жены любовницы и прочие, конечно, можно раздвоение или растроение души организовать, что б как-то сбалансировать всю эту геометрию непростую – треугольники, четырехугольники. Чтобы всем было хорошо и приятно. Как говорится, без милого и рай не рай. Но я лично не захотел. Наверно, я не очень в этих делах, нет такой у меня надобности. А насчет тебя подумаем… Ладно, заболтались уж. Поехали, места покажу.

Толя вложил два пальца в рот и смачно свистнул. Тотчас на небе появилась звездочка, и вскоре у крылечка приземлился белый крылатый конь, с болтающейся позади коляской, тоже белой. Я не удивился, только вспомнил, что и у Толи есть за спиной крылья, а то я как-то забыл про них. Проверил у себя – нет, спина как спина.

– Толь, а ты что, сам тоже летать умеешь – без этого крылатого?

– А это что, по-твоему, рога? – мотнул назад головой Толя и чуть развернул туловище. – Обижаешь. А конька-горбунка этого я специально для тебя вызвал. Так, почудить маленько. Юмор. Крылья вашему брату не положены, только ангелам вроде меня – я на службе. Вот, пользуйся общественным транспортом. Тем более бесплатно. Сам я редко на каретах-то – свои пропеллеры есть и ладно. Любуюсь с высоты птичьего полета на красоту эту дивную, но в основном пешочком хожу – все ж привычней. Или на велосипеде. Ну, ладно, садимся.

Мы взлетели и понеслись над холмами, полями и дубравами. Я не испытывал страха – и он тоже остался в том мире, только детский восторг и смесь каких-то иных чудесных ощущений наполняли меня, которые, видимо, являются одной из нитей этого бесконечно красочного мира, похожего на Толин гобеленовый ковер из детства. Конь, кстати, хоть и махал лениво крыльями, но, как мне показалось, только для виду, или чтобы полет не выглядел совсем уж нелепым. Ну, представляете, летит, а крылья на месте стоят. Так просто болтаются. Глупо это выглядело бы. Конечно, тут физические законы только имитируются по нашему желанию и по привычке. Можно было бы и так летать, без лошади, и даже без крыльев, хоть Толя и хвастался ими. Или с одним крылом. Или с пропеллером на лошадиной морде или крупе. Или вообще, как Карлсон.

В общем, у каждой сволочи тут свой подобный островок – райский сад, им самим придуманный, по крупицам собранный из всех самых лучших впечатлений той жизни, – пояснил еще раз Толя. – Или деревенька, даже городишко. А не был бы я Толя, а какой-нибудь Урум Басар Султан Бек Оглы, то летали бы мы сейчас с тобой на ковре-самолете над песчаной пустыней, любовались бы оранжевыми закатами. Слушай, а города у нас какие попадаются… Но это, правда, не мое. Мне здесь хорошо – в сказочке этой. Вот подрастешь, окрепнешь, и у тебя процесс пойдет. Все лучшее постепенно вспомнишь, детские впечатления воскресишь в себе и начнешь свой рай строить. Ах, да, ты же детдомовский. По этой причине, братец мой, каша в твоей голове. Ты, считай, почти что земной, прежний. Но ничего, всему свое время, которого здесь не существует. А потом, может, из фильмов детства да из прочитанных книжек чего-нибудь наскребешь.

– Насчет каши – точно. У меня, правда, в голове не только каша, но и подливка грибная. Грибы, правда, какие-то сомнительные, – проворчал я беззлобно и сосредоточился на невиданных красотах, проплывающих под нами. Какие-то люди в средневековых одеждах – крестьяне – махали нам с земли своими шляпами и чепчиками, задрав головы. От простиравшейся сверху картины у меня внутри разлилась настоящая волшебная музыка – все эти зеленые холмы, замки, развалины крепостей, оливковые рощи, мельницы. Кажется, под нами по узкой тропе проскакал рыцарь в доспехах на серебристом коне. Я слышал, как звенел металл доспехов, и стучали копыта. Наверняка бутафорные, как давеча Толя пояснил – и конь, и рыцарь. Так, для колориту, – пронеслось в моих фантомных мозгах.

Глава 5

Вечером (а дивные летние вечера к Толе в райский край тоже приходили иной раз – как же без них) мы отправились пешком в деревню. Ходьбы было ровно столько, сколько хотелось идти – ни больше, ни меньше. Не буду повторяться, какие чудные места по обе стороны дороги нас сопровождали и как приятно было идти. Наконец, появились кой-какие домики, а в стороне от дороги я увидел небольшую таверну. Когда мы к ней подошли, как-то быстро стало темнеть, и все небо обсыпалось крупными звездами. Не помню, чтобы видел такое в той жизни, не доводилось. Почему-то я стал различать целые планеты и даже одну с кольцом разглядел – Сатурн, что ли? Все они были яркими и красочными. И луна была – сойти с ума. На небольшой площади возле таверны горели факелы, освещая стоящие на улице длинные дубовые столы. За столами на таких же длинных лавках сидели веселые простолицые люди. Они оживленно и весело ели и пили, смеялись, пели застольные песни. Хаос яств и кувшинов с напитками царил на дубовых столах. Когда я поравнялся с одним из факелов, то специально сунул в огонь руку. Ничего не почувствовал, жареным не запахло. Однако, неподалеку на углях, как ни в чем не бывало, вертелась баранья туша, как будто по земным кулинарно-физическим законам покрываясь аппетитной золотисто-коричневой корочкой. Тонкий аромат жаркого щекотал мои голограммные ноздри. Деревенский оркестр играл потрясающие мелодии, под которые хотелось петь и танцевать. Люди были одеты в какие-то средневековые или сказочные одежды – такие, как на картинках старых детских книг про Золушку, кота в сапогах и Красную Шапочку. Я вдруг обнаружил на себе такую же сказочную одежду, то есть, платье – как раньше называли и мужской наряд. И даже шляпа с пером чудесным образом оказалась на моей голове, а также черные сапоги из хорошей кожи. Толя, как есть, оставался при своем ангельском белом балахоне-сорочке. Ему, видимо, можно было. Красавицы-девушки ловко разносили большие глиняные кружки с чем-то упоительным. Невозможно все это назвать спектаклем, когда ты сам становишься героем театральной пьесы, не видя уже ничего постороннего. С этими людьми-декорациями можно было даже запросто перекинуться парой слов, пустыми фразами, спросив «как дела», получить какой-то шуточный и остроумный ответ. Насчет длинных бесед – не знаю, можно ли о чем-то трепаться подолгу с манекенами этими заводными. Поэтому, видимо, нас с Толей хозяин заведения – толстый мужичок, вылитый Евгений Леонов, – посадил за отдельный стол, поджидавший чуть в стороне от шумной компании местных крестьян и прочих простых людей. Какое-то фантомное чувство голода тотчас овладело мной, когда девушки стали обставлять наш стол аппетитными деревенскими лакомствами, тоже, соответственно, нематериальными. Но, как говорится, хрен отличишь. Толя изловчился и ударил одну из девиц ниже спины, а та, наигранно охнув и нисколько не оскорбившись, увильнула свой зад от руки шалуна.

Я держал руками ароматную, горячую, но не обжигающую пальцев и рта баранью ногу, удивляясь ее мягкости и странной особенности не застревать между зубов. Простое крестьянское вино (впрочем, какое же оно простое – оно было божественным) щекотало небо и разливалось в моих антиматериальных сосудах по антиматериальным законам, делая мою заблудшую сюда душу все счастливей и счастливей. Ну а счастье, как известно, в чистом виде – просто состояние души и вроде бы нематериально. Почему же там, где я жил раньше, оно так сильно зависело от материи? А здесь как-то странно получалось: эта баранина и вино – материальны на вид. Но материи как таковой в раю быть не может – такой вот странный театральный реквизит окружал меня сейчас. А можно ли мое состояние сравнить с опьянением? Возможно, но лишь отбросив негативное, побочное, когда или не хватает, или явно лишку, что почти всегда сопровождало эти ритуалы в том мире.

А Толя меж тем что-то бубнил, то про Сталина, то про Троцкого, то про царскую семью, то про вторую часть романа Гоголя «Мертвые души» – ту, что автор сжег. Говорил, что, мол, здесь можно без проблем взять ее в библиотеке и почитать, и книжка эта даже с картинками того художника, который их не нарисовал, но нарисовал бы, если бы у Гоголя крыша не поехала. Ну и прочие утерянные в земном мире произведения искусств никуда не делись – туточки они. Даже утерянная библиотека Ивана Грозного – и она в полной сохранности здесь в раю, книжечка к книжечке, все, как новенькие. Насчет библиотеки я не стал интересоваться – где она, и что она из себя представляет. Успеется. Теперь уже легко было поверить всему. Потом Толик предложил, если я захочу, как-нибудь на Титанике покататься или хотя бы зайти на пароход, поглазеть. Иногда Толя отвлекался и принимался петь какие-то застольные крестьянские песни, подпевая на непонятном языке с теми, кто веселился рядом. Он горланил громче всех, и гуляки восторженно кивали и подмигивали ему, аплодировали, свистели и улюлюкали. На пике этого веселья мой ангел-хранитель вдруг поднялся из-за стола, выбежал на середину и принялся плясать. Вскоре он как-то быстро перешел на присядку, а потом и вовсе несколько странно начал выпендриваться и дрыгать конечностями, как это делали до революции бородатые мужики или купцы в пьяном угаре, забравшись, например, на стол в каком-нибудь Яре. Все бы ничего, но с болтающимися за спиной крыльями пляска эта выглядела несколько необычно и странно. Да и вообще – присядка. Что-то я не припомню, что бы видел где-нибудь подобный сюжетец на старинном гобеленовом ковре, даже на гедеэровской подделке. Лучше б он на лире или арфе что-нибудь райское потренькал. Впрочем, мне его танец все равно понравился. А после пляски Толя действительно забрался на стол и влил в себя ведро браги под общий восторг и громкое ура. Конечно, он мог бы залить себя целой цистерной чистого спирта или серной кислоты без соответствующих последствий, но не захотел – не тот формат. Хватит с него и импровизированной присядки, которая тоже была не из той как бы оперы. Потом наступило некоторое затишье. Толя снова уселся за стол и стал тихонько, изображая сентиментальную улыбку, следить, как танцуют свои народные средневековые танцы крестьянские девушки и парни, а также люди постарше. Ну, у них-то, к счастью, обходилось все без нелепых хореографических отклонений. И танцы были спокойные. А потом звучали и вовсе грустные и романтические баллады, и никто уже не плясал. Ровно и сбалансированно лились звуки старинных инструментов этих гениальных самоучек – деревенских музыкантов, и, главное, волшебной была сама музыка. Не знаю, были ли музыканты настоящими – из прошлой жизни, или тоже «картонными». Толя продолжал балдеть. Так он сидел, подперев подбородок кулаками и закрыв глаза, иногда чуть вздрагивали перья на его крыльях. Уж ему-то пора привыкнуть, – подумал я. Ан нет, видимо здесь все самые лучшие наши ощущения остаются с нами навсегда, во всяком случае, будут радовать до следующего перевоплощения.

Вдруг двенадцатью ударами в темноте пробили полночь часы какой-то невидимой башни. Ну, полночь должно быть тоже бутафорная, ибо Толя божился давеча, что времени здесь не существует. Видать время, башни с часами – тоже одна из нитей дивного гобеленового ковра из его детства. Толя, словно по сигналу, встал и молча куда-то удалился. Помочиться, что ли? – пронеслось в моих нематериальных мозгах. Хотя вряд ли: нет же здесь этой надобности. И я пожал плечами – пусть погуляет. Тотчас послышался стук копыт, и неподалеку от таверны остановилась небольшая карета, запряженная парой. Расторопный мальчик из трактирной обслуги подбежал к карете и помог выйти из нее стройной незнакомке. На ней был темный длинный плащ с большим капюшоном, в котором она прятала свое лицо и тем самым напоминала таинственного монаха-католика. Типа Золушка, – подумал я, но тотчас вспомнил, что, как правило, в 24.00 все более-менее правильные Золушки как раз-таки делают ноги, а эта таинственная особа только сейчас к полночи и подгребла. Впрочем, нет здесь поблизости ни дворца, ни принца (разве что принц – это я). Как-то быстро она потерялась из виду, но вдруг, через несколько мгновений, я почувствовал на своем плече чью-то женскую головку с мягкой копной чуть золотистых волос, отражающих огни горящих повсюду факелов и блеск ярких небесных светил.

– Наконец-то. Я так ждала тебя… – прошептали тихо ее губы, и я вспомнил этот нежный завораживающий шепот девушки по имени Ли. Какой-то электрический бальзам залил все внутреннее мое пространство от пят до макушки. Нет, Ли не была китаянкой. Она была той самой простой русской женщиной Лидой – моей сиюминутной супругой, из-за которой я стал вдовцом в двадцать с небольшим, которую я когда-то потерял, не успев толком понять всех вкусовых оттенков нашего незрелого брачного союза, прервавшегося так неожиданно. Впрочем, у меня уже тогда было ощущение, что этот брак ненадолго, даже если бы не было той самой трагедии. Тотчас я невольно поводил глазами, а нет ли где-нибудь рядом другой, обитающей в раю первой моей девушки Валечки, вспомнив, о чем меня предупредил Толик: когда-нибудь мне придется разделить себя на три части – каждой женщине по кусочку. Валечки не было. А Любочки и не должно было быть по понятным причинам – она еще там томится, ходит с мокрыми глазами, не снимая траурного вдовьего платка. А может я и неправ, уже начала улыбаться? Интересно день заканчивается. Слава богу, я не Дон Жуан, которого поджидала бы здесь целое стадо красоток, а вторая половина подтягивалась бы потихоньку вслед за остальными из мира того. Впрочем, возможно, что таких бабников в рай не берут. Предлагают еще раз родиться и исправить ошибочки. А то столько женских сердец разбито из-за подобных типов. Разве что Пушкин… Но он заслужил. Наконец, оглядевшись по сторонам, я убедился, что знакомиться со своими двойниками не придется – я был и оставался целеньким и пока таковым принадлежал своей первой законной супруге. И все же Валя с Любой? Появятся ли и они рано или поздно? Посмотрим. У каждой из них есть право на меня грешного, как и у меня на них, поэтому… А что поэтому, я пока не мог определить. Надо будет с Толей посоветоваться.

– Ли…

– Здравствуй, милый, здравствуй, Санчик, – сказала уже чуть громче она, слегка отстранилась, и, наконец, я увидел ее лицо.

Глава 6

Позже, оглядев ее всю, я был удивлен тому, что нельзя было бы примитивно назвать, например, изменением внешности в лучшую сторону, похорошением или омоложением, а скорее чем-то другим – наверно, возвращением к чему-то первоначальному идеальному или задумке творца – образу, лишенному пагубного воздействия всего того, чем калечит нас материальный мир. А этот пагубный процесс, как известно, начинается еще до зачатия, передается через родителей и предков, продолжает травмировать в утробе матери, при выходе на свет, и, в конце концов, вместе со всеми физическими невзгодами наше тело добивают известные негативные состояния души, социальные и прочие проблемы, к примеру, дефицит. Ли была такой, какой первоначально должна была быть в ее божественном понимании, или если бы ее, на худой конец, сотворил какой-нибудь гений-художник эпохи возрождения, одаренный самим богом. Она была матрицей своей земной копии. В наше время стало модным рисовать карикатуры со знаменитостей – забавно, но узнаваемо. Тут же, как будто, все получается наоборот: была карикатура, а стал мастерски выполненный портрет. Даже фигура с осанкой изменились, в голосе остались только самые певучие и завораживающие тембры. Кажется, и ноги стали длиннее и стройнее. Вот ведь более всего у советских женщин страдают ступни ног, грубея с годами от ходьбы и компрессии грубой отечественной обуви. Но пальчики и пяточки на ногах Ли, каждый ее ноготочек и суставчик, выглядели такими идеальными, будто были выточены из мрамора великим мастером. Ни отечности, ни синюшности, ни покраснения, ни малейших признаков потливости. Внутри себя я не смог описать восторг подходящим литературным словом, а беззвучно произнес что-то матерное. А еще я невольно подумал, что появись сейчас здесь Валя с Любой, то и они, разумеется, тоже выглядели бы так божественно, что Леонардо да Винчи свою Джоконду вытолкнул бы за дверь, а картину, не дописав, забросил бы в самый дальний и пыльный угол своей мастерской. И пропала бы знаменитая ухмылочка той известной дамы. А физиономией, увлажненной соплями и злыми слезами, вряд ли б кто-нибудь из художников заинтересовался. И что же я должен был бы предпринять в такой ситуации? Зажить с этими тремя грациями одной семьей или расчлениться на три части? Однако в данный момент я был пока один на один с Ли и, слава богу, целехонек. Душа моя стала вдруг вспоминать все самое лучшее, связанное с ней. А воспоминания о тех юношеских сомнениях в необходимости, скорее вынужденности, сочетаться браком – напрочь отпали. А я-то думал, что та рана давно уже зарубцевалась. Все, связанное с Ли, не просто проснулось, а встало, побежало, полетело, вспыхнуло, обратилось яркой кометой.

– Клево выглядишь, – более мягко и примитивно озвучил я свои впечатления.

– Спасибо, старик, ради тебя старалась. Сам-то каким красавчиком стал, прямо Ален Делон. Успел на себя полюбоваться?

– Ты так думаешь? Вообще-то пока не довелось добраться до зеркала, но представляю, что похорошел – чувствую силу, здоровье и молодость.

– Ладно, все мы тут, в этом потустороннем мире… Точно статуэтки музейные… Вздор – все эти штучки. Потом забудешь их. Привыкай к тому, что мы души, и нет тут никаких тел… Это ты пока по привычке визуально изучаешь новый мир, и тебе так хочется убедиться в том, что вот и ты сам, и все вокруг тебя наконец-то достигло совершенства, обрело правильные черты, избавилось от грязи, морщин и прочих грубых изъянов. Но когда-нибудь потом все это перестанет быть важным, перетрется. Главное, любимый мой, что ты здесь, что мы опять вместе. Не обиделся?

– С чего это? Тем более теперь, попав сюда, я разучился обижаться. Так в чем дело?

– Видишь ли, Санчик, это мы с Толиком тебя сюда… Прости, моя это была идея… Я ему все объяснила, убедила. В общем, он как бы отвернулся, типа не доглядел, и вот – ты здесь. Поверь, зайчик, ничего особенного в твоей судьбе не ожидалось. А так – лучше.

Ах вот оно что… Значит все-таки ты. Охотно верю и не спорю, потому что слышу это от тебя. А иначе я бы Толе в морду дал, крылья б поотрывал или в суд на него подал за халатность при исполнении служебных обязанностей. Однако, все ж таки странно у вас тут – не так, как я представлял…

– Да неужели? Может быть ты и не умер вовсе, все это снится или заболел, к примеру, температурка, бред?

– Ага. Действительно, все ли со мной в порядке? У меня точно глюки, поэтому здесь все так забавно. Может, в конце концов, проснусь в вытрезвителе? И чего это мерещится везде тот мир, будто я одной ногой еще там завяз?

– Все правильно. Только не одной ногой. Ты еще весь в утробе, вот-вот макушка головы показалась. Считай, что это твое затянувшееся перерождение. Так что и здесь все не сразу и не сходу – школа смерти, похожая на жизнь с прохождением всех периодов адаптации, роста и развития. Но сначала, разумеется, полная беспомощность и мокрые пеленки. Поверь, самое интересное впереди – это когда ты подрастешь.

В руках у Ли вдруг оказалась сигарета, она поднесла ее к губам, посмотрела на меня и кивнула на факел. Я снял с какого-то дубового столбика горящий факел и поднес к сигарете. В земной жизни так, пожалуй, можно ожог морды лица заработать, а тут – нет, будто от импортной зажигалки сигаретка задымилась.

– Пройдет время, которого здесь нет, – продолжила Ли, артистично держа красивыми пальцами сигарету, и мы с тобой сможем получить ответы на все вопросы и тайны, которые в той жизни были нам недоступны. Это естественно, что душа жаждет, и она имеет право знать. Вся структура оставленного нами мира постепенно окажется на твоей ладони, дорогой мой. Мы сможем увидеть любой момент истории прошлого и будущего, побывать в любой точке того мира и на других планетах. Это занимательно и поначалу сильно увлекает. Захочешь увидеть динозавров, или то, как строились пирамиды – нет проблем. Мы ведь можем вместе… Все так хотят увидеть, узнать, получить ответы на те вопросы, на которые не надеялись получить в той жизни. Помнишь, загадки и кроссворды в журнале, много остается нерешенного? Приходит следующий номер, а там все правильные ответы. Врубился, хоть капельку?

– Ну… Наверно чуть понятней стало. Впрочем, я и сам о многом догадался, да и Толик кое-что рассказал. Короче, когда целиком выйду наружу, орать буду – требовать ответов на все тайны мироздания. Это здесь заместо молока.

– Именно. Я, кстати, и сама еще не совсем продвинулась, до яслей, считай, даже не доросла. Но вместе нам будет интересней.

Пока мы болтали с Ли под музыку и хаотичный веселый шум деревенского праздника, Толя тактично не возвращался и не мешал. Столь длительное его отсутствие лично меня не волновало. А чего нужно бояться? Не набросятся ли на него насильники в темноте или убийцы? Интересная мысль посетила вдруг меня насчет убийства. Действительно, почему в сказочном мире Толика не может быть разбойничков и злодеев, которые грабят и убивают честных людей, а в свободное время точат острые ножички? Ведь сказки – это всегда борьба добра со злом. Нет, все же моя голова действительно еще не остыла от той жизни и мыслит как– то не по-райски? Тотчас Толя появился – жив и невредим. Или правильно – мертв и невредим?

– Здорово, Лидка, – поприветствовал он фамильярно мою экс-супругу, будто школьник свою одноклассницу. – Ну чо, старуха, как жизнь? Пардон, как смерть?

– Ничего, Толенька. Все славно, умираем помаленьку. Видишь, любимого дождалась, – сказала она и прижалась ко мне еще сильнее.

– А то не вижу, – усмехнулся Толя и подмигнул ей.

– Да ладно подмигивать. Все уже знаем, – заметил я.

– А, проболталась. Ну, извиняйте, если что не так. Вот, со своей супругой с этим вопросом разбирайся. А я – что? Я добрый, меня уговорить легко. Ладно, потом разберетесь, пошли-ка, Саня, домой.

– Стоп, – возразил я, – я тут свою первую жену встретил, а ты – домой. Скажи ему, Ли. Мы ведь с тобой муж и жена… Мы же тогда не разводились… Смерть нас разлучила. Вот ведь – даже толком не обнялись.

Нет, Санчик, не сегодня. Пока так. – И она вдруг вскочила с места и побежала в темноту. – Не сегодня. Потом, потом, – повторяла она на ходу и вдруг исчезла во мраке, лишь напоследок блеснули в свете горящих огней ее девственные, не омраченные ни одной пылинкой, золотистые от звезд и огней пяточки.

– Вот, блин, а ведь таки и правда – Золушка, – плюнул я в отчаянии. – Толя, что мне делать? Я без нее умру, слышишь?

– Отличная идея, умирай. Щас Запорожец вызовем, все организуем. Вскроем по новой. Обмоем, причешем и побреем, наденем черный импортный костюм, похороны пышные устроим. В этот раз Лидка твоя рыдать будет.

– Да, юмор еще тот. Однако. Между прочим, об ангелах-хранителях я всегда был иного мнения. А вот, оказывается…

– О, о, каким порядочным стал. Прогресс. Уже и пошутить как следует нельзя. Черный юмор, ну и что? У нас тут, между прочим, свобода слова, и вообще демократия. Ладно, переживешь. Вернее, переумрешь. Пошли спать. Уж коли ты брезгливый, я тебе рекомендую в стогу сена заночевать. Тебе понравится. Около моей избушки есть специальный такой.

Я хотел было возразить, что может солома будет тыкаться в тело, букашки всю ночь шуршать, мыши шнырять, но тотчас согласился, сообразив, что тела у меня как такового нет, одно название, и что наверняка лишь самые чудные ощущения из детства и более поздних лет будут сопровождать мой сон в таком экзотическом месте. Ведь я же в раю. А еще зачем-то Тургенев вспомнился – его «Записки охотника».

Глава 7

Скорей всего здесь можно было бы вообще не спать, но привычка… Тем более сон после богатого на события дня – одно из приятнейших наслаждений. Бывают, правда, бессонницы или сны с кошмарами, но это все осталось там. А нынче я, зарывшись в чудно пахнущем стогу, переживал наиприятнейшие ощущения, слетевшиеся, словно птички, из разных периодов моей жизни, начиная с раннего детства, когда нас, детдомовских детей, возили помогать колхозам во время сенокосов, и кончая случайными поездками в деревню в последние годы моей земной жизни. Я наслаждался этим райским аттракционом столько, сколько мне хотелось. Просто лежал, вдыхал аромат сухих и пряных трав, любовался на дивные звезды, рассматривал кратеры на огромной луне. Где-то неподалеку паслись несколько тихих лошадок. Какие-то птицы пели, издавали странные звуки. Слабо шелестели от нежного ночного ветра редкие кусты и деревья. И чего мы так держимся за то голубое дерьмо, которое осталось крутиться там за чертой? Какие ж вы, ребята, все глупые. Впрочем, я и сам не так давно был… одним из них – тех нескольких миллиардов идиотов, которые добровольно прилипли к глобусу, словно мухи к липучке, – размышлял я. Чьи-то шаги стали приближаться где-то сзади.

– Толя, ты? – спросил я осторожно, но никто не ответил.

Не успел я что-либо предпринять, ну хотя бы приподняться и посмотреть, что за зверь приближается, как вдруг почувствовал рядом с собой чье-то дыхание и тепло, и как будто даже расслышал стук сердца. (Опять же, можно было бы и не дышать вовсе в этом странном мире – не умрешь же, и без стуков, всяких там сердечных, можно было бы тоже спокойно обойтись, но почему-то хочется кому-то, никак не уйти от этого, не избавиться). Чья-то тонкая женская рука пробежала по моей груди и потянулась к щеке. Другая щека почувствовала странное фантомное прикосновение чьих-то нежных губ. Нет, это не была Ли – я понял сразу. И, тем более, не Толя – еще чего не хватало.

– Сашка, мой Сашенька, наконец-то…

– Валюша? Ты, что ли? – сообразил я сходу.

– А кто ж еще, миленький? Боже, какая радость снова быть вместе. Пусть здесь так хорошо, тихо, красиво, спокойно, но с тобой-то все равно несравнимо лучше. Всего-то и осталось – слиться с любимым в одну душу и радоваться. Ведь правда?

– Наверно… Ты же лучше знаешь, а я новичок, – уклонился я от прямого ответа, вспомнив Золушку Ли.

– Да, там, в прошлой нашей жизни несуразной, все как-то поперек. Найди хоть одну счастливую семью. У всех что-то да не так, лишь только делают вид благополучия. А мы с тобой даже женаты не были, только успели поцеловаться, до постели толком не дошло, и – раз тебе… Не суждено было – я здесь оказалась. Одна. Хотя, нет, лукавлю. Многие из моих родных здесь рядом, и это очень радует. Но, конечно, у каждого свой рай.

– И ты, я догадываюсь, нынче тоже небесной красоты?

– Ну, конечно, Сашка, какой же дурак будет здесь ходить таким страшилой, как там? Тьфу, даже вспоминать не хочется.

– Что-то я не могу разглядеть тебя в темноте, и звезды толком не освещают.

– Ну, это… Это я сейчас…

Валя оторвалась от моей призрачной персоны и встала во весь рост, рискуя грохнуться со стога вниз, но ничего такого не произошло, даже не провалилась. Зато вдруг вокруг нее появился какой-то круг света или волшебная аура, и я увидел ее – стройную и божественную, сияющую, словно от радиации. Она предстала передо мной в том же платье, в котором я ее запомнил – белое с голубыми цветами, только сейчас оно не выглядело таким простым и жалким советским, а приобрело какие-то новые элементы, и как-то сидело по-иному на стройном теле Валечки. Сама же девушка, ее личико, было не только таким, каким я его помнил в тот самый пик своей юношеской влюбленности, когда любовь абсолютно слепа и видит больше сердцем и еще низом живота, чем глазами, не замечая даже явных недостатков, например, непропорциональных форм фигуры и прочих. Нет, Валечка, как и Ли, тоже превратилась в стройное неземное существо и там внизу смогла бы сразить своим совершенством любого какого-нибудь пожилого директора варьете, уставшего от окружения подчиненных ему красавиц, а не то что глупого и слепого от неопытности своей юнца, вроде меня в том ранимом возрасте. Ой, Голливуд бы ее точно вывез контрабандой из СССР. Странно, подумал я, а ведь в Толином раю все эти пастушки и пастухи, а также простые крестьяне и виноделы – все они были какими-то просторожими и корявыми, хоть и в общем симпатичными. Может Толик насмотрелся еще и картин Босха в детстве? Да и сам он… Мог бы собственный имидж придумать поинтересней. Или ему все равно – лишь бы крылья болтались сзади? Пока я отвлекался на Толика, Валино платье вдруг оказалось в ее ногах, и она продемонстрировала себя всю, какая она есть. Надобности носить трусы и лифчики в раю, по всей видимости, не было никакой. А зачем? Хотя Толя носит трусы. Но это его личное дело. Я же, не смотря на эту пленительную божественную картину и чувство восторга, убедился в правильности утренних своих подозрений, что о низших физиологических потребностях придется забыть. Это, однако, не вызвало во мне никакого разочарования или нежелательных фобий и комплексов, ибо доминировали более высокие чувства, иного уровня восприятие совершенства и красоты. Я парил от восторга – того, что не спускается в низ живота, а тянет за собой летать. Интересно, но в этот момент я как-то уже не думал о весьма похожих ощущениях вчерашнего вечера в таверне, когда встретился с Ли – другой своей возлюбленной. Естественно, я не вспомнил и о ныне вдовствующей Любушке своей, пребывающей пока в материальном мире. Интересно, а как она будет выглядеть, когда переберется на эту сторону? А если старухой? Нет, большинство баб – они такие, что задолго до своих похорон готовятся и подыскивают самые лучшие фотографии 40–50 летней давности для своих могильных памятников. Люба, точно, из старухи обратится в подобное Ли и Вали существо, а может переплюнет ту и другую, даже если появится здесь, прожив лет 90 на грешной нашей голубой планетке. Хотя внуки таких бабушек хотят их видеть в раю привычными бабушками, но этот вопрос тоже как-то решается здесь.

Потом, зарывшись в стогу, мы с Валечкой долго нежились, наслаждаясь близостью или, возможно, это было проникновением наших фантомных тел друг в друга, и уж, конечно, не таким примитивным образом, как это пошло практиковалось в том мире, то есть отдельными ограниченными местами соприкосновения специально для этих целей приспособленных органов мочеполовой системы. Тьфу, действительно, как это было все глупо, смешно и противно, особенно вспоминая отсюда, из рая. Назвать нынешнюю нашу близость грязно по-русски или современным продвинутым иностранным словечком из трех букв, которое почему-то Толик знал, я решительно не мог. Но, как мне показалось, это уже был один из важных уроков новой жизни, и медленно, но верно, моя душа развивалась в нужном направлении. Наверно, скоро смогу летать, как Толя, изучать свою бывшую планету, ее историю, культуру и прочее, а потом другие планеты.

Неожиданно я понял, что Вали давно уже рядом нет, она пропала, и я не мог понять, когда и как это произошло – не провалилась же в стог. Но было уже как бы утро. Петухи запели, розовый рассвет заиграл на всем белом, что можно увидеть вокруг, какие-то картинные крестьяне уже трудились неподалеку в поле, пастух, играющий на ходу на свирели, вел по дороге свое коровье стадо на пастбище, пританцовывая, как Леонид Утесов в Веселых ребятах, а рядом бежали две не менее веселые собаки. Скрипели телеги, везущие сено. Воздух искрился не поддающимися описанию красками и светом, наполняя этот кусочек рая радостью потустороннего бытия. Боже, какое чудное утро! Как хорошо, какое волшебное спокойствие на душе, гармония и радость от всего происходящего вокруг. Ни машин, ни милиционеров, ни транспарантов и портретов политбюро, никакой ненужной суеты и спешки. Я еще некоторое время наблюдал за этим утренним спектаклем, не чувствуя ни усталости, ни лени или какого-либо беспокойства по поводу грядущего дня.

Глава 8

Вернувшись в домик, я сначала заглянул в окошко, дома ли Толя, не ушел ли он с утра пораньше по своим ангельским делам. Неожиданно я увидел его висящим в петле. Толя, ко всему этому ужасу, раскачивался, словно только что спрыгнул с табуретки, которую поставил чуть в стороне от крючка, к которому была привязана веревка. Ангел, висящий в петле – вот это картина! Нет, я не испугался, так как не был уже человеком в земном понимании с соответствующими реакциями и эмоциями, но, будучи хоть и нематериальным существом, все же поспешил в дом, чтобы помочь самоубийце. Войдя внутрь, я увидел повешенного таким, какими их всегда описывают в страшных романах, за исключением наличия крыльев, и бросился было снимать с петли. Вдруг Толя встрепенулся, крылья его запорхали, как у лебедя, и он поднялся вместе с петлей под потолок, слегка ударившись о дубовую балку. Тотчас на лету он снял рукой ослабленную петлю со своей шеи и головы и приземлился, а вернее просто рухнул на пол.

– А вот и я, – с юмором произнес он и поклонился при приземлении, словно балерина в Лебедином озере. – Ну что, испугался?

– Это что, опять шуточки? – спросил я.

– Ну, а что такого, не понравилось? Юмор же…

– Да нет, не очень. Я не против черного юмора, но, мне кажется, для ангела-хранителя – так себе юмор, – ответил я.

– Подобные вещи я иногда делаю для того, чтобы лишний раз убедиться в своем бессмертии и неуязвимости. Ведь это же так приятно избавиться навечно от страха смерти, не правда ли?

– Ну, если в этом смысле, то может быть. Хотя мне трудно судить, сам не пробовал ни разу. И вообще пока нет желания на такого рода эксперименты с петлей, тем более не имея крыльев. Да, насчет крыльев. Толя, у меня к тебе дельце по амурной части.

– Ну, ты меня с этими., с мелкотой этой не путай. Я ангел-хранитель, а не какой-нибудь пухленький амурчик со стрелами. А этот письменный прибор с амуром – это так…

– Я понимаю, но хочу спросить совета. Дело в том, что я в стогу ночевал не один.

– С ненаглядной певуньей в стогу ночевал, – неожиданно запел Толя песню, не относящуюся к его времени – и это откуда-то знал.

– Вот, вот. Моя юношеская любовь Валечка приходила. Так что сейчас, в данный момент, у меня в голове обе эти женщины, и я не знаю, что мне делать дальше. Встречаться с одной по вторникам, с другой по пятницам, или как? Ну, и третья явится – бессмертных на земле не бывает, только разве что Ленин и Кащей Бессмертный.

– Ой, блин, я ж ее предупреждал… Она обещала… Нет, все равно приперлась, в первую же ночь. Тьфу ты. Да, брат, боюсь, придется тебе на расчленение души согласиться.

– Да пошел ты… А по-другому нельзя?

– Не знаю. Кстати, мы можем в порядке эксперимента посоветоваться с властью. Интересно, что скажут. Точно, вот идейка-то…

– С какой еще властью? С богом, что ли?

– Ну, причем здесь бог. До тебя ли ему? У нас есть жмурики всех сортов. Есть любители давать советы трудящимся. Мне ведь по программе нужно тебя познакомить с совершенно непохожими друг на друга райскими уголками и местечками, ибо ты новоумерший, несмышленый еще. Я тебе говорил, здесь у каждого – свой рай, поэтому тебе будет полезно знать, какой тут дурдом иной раз встречается, то есть разнообразие неожиданных вариантов я имею ввиду. Не знаю, может и мой рай – комедия, но тут ведь бесчисленное количество и других весьма любопытных мест. Чай будешь? У меня сгущенка есть.

Мы прошли пешком по узкой тропинке, что начиналась незаметно за домом Толика и вела в сторону сказочного леса. Оба мы были в скромных советских костюмах мышиного цвета и при галстуках. Галстуки тоже были не очень – тошнотворной расцветки серого с коричневым. У Толи был дипломат в руках, а сзади привычно болтались лебединые крылья, и опять было не понятно, растут ли они из ткани или каким-то образом протащены через дыры на спине пиджака. Насчет прикида я не стал пока интересоваться. Узнаю, подумал, в чем тут гвоздь. Пройдя лесную чащу, мы неожиданно оказались на другой стороне лесной зоны, но вовсе не в сказке, а на прозаической автобусной остановке среди неприхотливой и знакомой до боли природы. Это было кольцо обычной дороги, а автобусная остановка представляла собой лавочку, стоящую под навесом, сооруженного из трех бетонных стен и крыши. Типичное советское строение, почти будка, но, слава богу, без окурков и экскрементов поблизости, и не заплевано было тоже. Бетонная урна, кстати, стояла на своем месте сбоку – грубый дизайн, но, однако, мусора в ней тоже не было и не просматривалось никаких следов грязи. Не было и пошлых надписей. Куда-то вдруг подевалась сказочная страна Толи – детское впечатление моего ангела-хранителя от гобеленового ковра и разных там прочих картинок с голландскими и южно-европейскими сюжетами и пейзажами от средних веков до восемнадцатого рококо-века – это по моим приблизительным оценкам. А тут, в пяти шагах, вдруг снова оказался наш родной СССР, только приукрашенный, как на картинах советских художников и в цветных кинофильмах 50-годов. Вот и красный новенький автобус ЗИС 155 не замедлил появиться на дороге, заасфальтированной грубо, но более-менее аккуратно.

– Куда ты меня завел? – спросил я все-таки Толю, пока автобус подруливал к остановке.

– Ну, это уже не мое царство. Тут коммунистический рай. Партийные работники кайфуют в загробном мире только так, а не иначе. Им такое вот нравится, что ж с ними поделаешь. У каждого свое представление о рае, каждый его строит по-своему. Учись, как надо устраивать свою потустороннюю жизнь. Сюда ведь попадают и простые чиновники, никому ничего плохого не сделавшие. Впрочем, и хорошего тоже.

Подрулил автобус, распахнулись двери. В заднюю вышли какие-то пассажиры – на вид простые советские люди, но с радостными лицами и в чистых аккуратных спецовках. Мы вошли в переднюю дверь. Я нерешительно остановился на ступеньках – ведь денег на билет у меня не было. Вежливый водитель улыбкой и каким-то еле заметным жестом дал понять, что проезд бесплатный.

– Коммунизм, Сашок, не боись, – подтвердил Толя, пока мы проходили по коридору, подыскивая лучшие места в середине автобуса.

Откуда ни возьмись, появились еще пассажиры: вслед за нами вошла чистенькая и благообразная старушка с небольшой кошелочкой в руках, а за ней мальчик и девочка лет одиннадцати – оба в белых рубашечках и с пионерскими галстуками. У мальчика в руках была модель планера, а у девочки – большая зеленая папка с надписью «Гербарий». Когда дверь автобуса закрылась, что-то брякнулось о стекло и тут же отлетело. Я успел увидеть голого, чуть жирноватого амурчика, с луком и стрелой в пухленьких ручках. Крылышки его были значительно меньше, чем у Толи. Мне показалось, что амурчик скорчил нам рожицу, отлетая в сторону и назад.

– Вот ведь лезут тут всякие, случайные, не от мира сего. Тьфу, мелкота невоспитанная, – проворчал не зло Толя и отвернулся от окна.

Автобус отъехал с остановки и плавно двинулся по шоссе. Мы неслись мимо лесов и равнин, мимо ровных пашен и колхозных деревень с добротными свежевыкрашенными деревянными домами. В деревнях загробная жизнь кипела, много молодых колхозников чем-то важным занимались – сеяли, жали, молотили, а вокруг полно было ухоженной техники и скота. Все ребята, которых мы встречали по пути, были трезвыми, с ясными глазами, светлыми и умными лицами, а девушки – словно актрисы советских кинофильмов. Поля с золотистой рожью казались действительно скорее золотыми, чем желтыми, и своим волнением напоминали более морской пейзаж, чем поле. Неожиданно нас обогнал грузовик. Кузов был набит веселыми девушками в белых платочках и цветных сарафанчиках. Какие-то сельскохозяйственные инструменты, вроде деревянных грабель были у них с собой и торчали, словно антенны. Девчонки пели задорную комсомольскую песню, что-то про целину, а когда поравнялись с нами, то, смеясь, стали махать нам и что-то озорное кричать. Толя им ответил снисходительно какими-то юмористическими гримасами, мол, ладно уж, девчонки, обгоняйте.

– Думаешь, это души, такие же, как мы с тобой? – прокомментировал он этот эпизод. – Черта с два. И это тоже декорации. Люди-декорации. Герои соцреализма. И все остальное – декорации. Без народа рай – не рай. У меня ведь тоже – декоративные все, кроме меня самого любимого… Не только пипл, но и скотина всякая, птички и так далее – все искусная и суперсовершенная подделка. Ну, ты видел… Вот и эта часть загробного мира соткана сплошь из лучших воспоминаний и впечатлений одного жмурика с партбилетом. И, как ты догадываешься, стырено все из хорошего советского кино и прочего социалистического нарисованного и сфотографированного вранья. Гораздо меньше – из самой жизни. Все эти парни и девушки, дети, старушки – совершеннейшие куклы-актеры. И в этом кукольном театре есть всего одна живая душа – Карабас-Барабас – тот, который создал этот райский театр на радость себе самому. Ну, а мы едем к нему на прием.

– Никогда бы не подумал, что такое можно встретить в загробном мире. Только что летали на белой твоей колеснице с крылатой лошадью, а тут вдруг – автобус, колхозы вдоль дороги, девицы в платочках и с деревянными граблями, комбайнеры, техника эта дурацкая, – заметил я с некоторым удивлением и недоумением, какое возможно позволить себе здесь в раю.

– Это я для тебя специально устраиваю такие вот экзотические экскурсии, что б знал, как тут все непросто устроено. Ведь интересно же? Настоящие райские сады – подумаешь, это чуть ли не у каждого, поэтому какая уж там экзотика. Это еще увидишь. А такой вот рай – это ведь что-то с чем-то. Ну как?

– Нормально. Продолжим путь.

Вскоре мы оказались в небольшом поселке городского типа с центральной улицей добротных каменных домов то ли дореволюционного образца, то ли сталинских, построенных пленными фашистами. В начале улицы красовался постамент с мощной фигурой Сталина, а на другом конце – более скромно протягивал руку в светлое будущее Ленин. Еще я заметил церквушку без крестов, но с надпись на дверях «Дом культуры». Выше вывески красовался транспарант «Мы будем жить при коммунизме». Не смотря на нынешнее свое абсолютно безупречное психоэмоциональное состояние, избавившееся от ненадежных во всех отношениях материалистических основ, этот атеистический парадокс кем-то придуманного собственного рая не мог не озадачить. Даже какой-то привкус психиатрического недуга появился в сгустке всех моих впечатлении. Впрочем, в городе было полно и других подобных атрибутов родного социалистического строя – и красные флаги, и доска почета, и портреты Ленина. Город был оживлен, по тротуару проходили улыбающиеся люди – рабочие и интеллигенция, пожилые, молодежь, дети, мамы с колясками, подтянутые военные – кто прогуливался не спеша, кто торопился по делам. Продавали мороженое, у цистерны с квасом стояла небольшая очередь, автоматы с газированной водой – с сиропом и без – также утоляли жажду прохожим. В киосках пестрели газеты и журналы с фотографиями передовиков производства и прочим подобным. Победы, Москвичи, Зилы и другие советские автомобили мягко и ненавязчиво проезжали по главной улице – улице Ленина. Чуть в стороне от памятника Ленину возвышалось ухоженное, окруженное сквером монолитное здание – цель нашего путешествие. Автобус высадил нас на остановке у сквера. Мы с Толей прошли по небольшой аллее, усыпанной кирпичной крошкой, мимо белых гипсовых фигур – пионера с горном и девушки с веслом, мимо доски почета и вошли внутрь здания с вывеской: Городской Совет. Вежливый вахтер с фронтовой медалью на пиджаке пропустил нас в святое место без предъявления документов, но предварительно позвонил куда-то. Навстречу нам вышла серьезная, аккуратно одетая дамочка, видимо секретарша. Она была похожа на идейную старую деву-учительницу. Темно-синий костюм был слишком строг и консервативен. Старомодными казались и тупоносые туфли с толстыми каблуками и все то, что было наворочено на голове – какие-то закрученные в кренделя косы на затылке. Пройдя по лестнице на второй этаж, мы попали в длинный коридор, застланный красной ковровой дорожкой. Слева и справа на одинаковом расстоянии друг от друга, как в гостинице, сверкали лаком двери кабинетов. Их, наверно, было с той и с другой стороны не один десяток. На черно-белых табличках были написаны имена партийных чиновников. Между дверьми у стен кое-где ровно стояли и скучали стулья для посетителей, которых не было. Секретарша строго указала нам место в коридоре и скрылась за одной из дверей, а мы уселись на сиденья, обшитые красной искусственной кожей. Тотчас началось представление. Из некоторых кабинетов на ковровую дорожку стали выходить партийные чиновники – все в костюмах серых и каких-то темных неопределенных оттенков, с невзрачными, напоминающими селедку, галстуками. Впрочем, и мы были почти в таких же шмотках. В какой последовательности открывались двери кабинетов, как выходили чиновники, бесшумно шли по красной ковровой дорожке из одного кабинета в другой, держа какие-то бумаги в руках, здороваясь и вежливо кивая друг другу, преисполненные важностью, возложенной на них ответственной работы – все это работало, как часовой механизм. Но более всего это движение по коридору напоминало хореографический танец под ритм неслышимой музыки. Роль каждого участника этого балета заключалась лишь в том, чтобы на каком-то определенном такте подразумеваемой мелодии выйти из кабинета, пройти по ковровой дорожке до другого кабинета и войти в него, легонько стукнув костяшками пальцев в дверь. Закрывается эта дверь – тотчас в другом конце открывается другая или две-три одновременно, выходит другой чиновник или несколько из разных кабинетов, а в противоположном конце коридора еще один-два. Проходя мимо, каждый тихонько и вежливо приветствует проходящего мимо, слегка улыбнувшись или кивнув, и так продолжает путь к своей цели – войти с бумажкой в кабинет какого-нибудь коллеги. А еще все это открытие дверей напоминало работу клапанов хитрой машины или музыкального инструмента – то ли баяна, то ли аккордеона, а может быть органа.

Глава 9

Неожиданно все закончилось тем, что двери перестали открываться, а все чиновники попрятались по кабинетам. В ту же секунду в противоположном конце коридора распахнулась наружная дверь, и на красную ковровую дорожку вступила нога весьма солидного человека. Дверь он сам не открывал – ее придерживал маленький человечек в таком же, как и у всех кабинетных работников, костюмчике. Вроде на улице было лето, но прибывший начальник почему-то был в дубленке нараспашку и в пыжиковой шапке, возвышающейся на голове, словно Пик Коммунизма, бывших недосягаемым простому советскому человеку дефицитом и одновременно униформой больших партийных боссов. Пропустив начальника, маленький человек проскользнул сам в коридор, бросив дверь на произвол судьбы, догнал начальника и пристроился сбоку. Он тотчас на ходу принялся что-то докладывать начальнику и трясти какими-то документами, пытаясь обратить на себя внимание. Несмотря на свой незначительный рост, он умудрялся делаться еще меньше, чуть сгорбившись, наклонив головку, глядя преданными и влюбленными глазами как-то сбоку и снизу, и даже двигаясь на полусогнутых коленях. Делал он в два раза больше шагов, вернее шажков, чтобы рядом идущий чувствовал себя исполином. Сам же начальник редко и вяло реагировал на доклад подчиненного и не поворачивал к нему головы ни на миллиметр.

– Антон Петрович, – деликатно произнес Толя, поднимаясь с места и пытаясь обратить на себя внимание, когда парочка проходила мимо. При этом маленький человек посмотрел в нашу сторону так, будто мы остановили на Красной площади правительственный лимузин, чтобы спросить, как пройти в туалет Ленинской библиотеки или к гастроному. Начальник же, к еще большему ужасу сопровождаемого, остановился и снисходительно заговорил с Толей, узнав того:

– А, Анатолий Михалыч? Опять ко мне? Ну что ж… Ты это… Подожди, брат, сейчас я… Подпишу кой-какие бумаги. Посиди тут. Вызовут.

Когда парочка скрылась за дверьми кабинета, Толя тихонько пояснил:

– Это он – тот, кто придумал этот загробный мирок. Ему эта хрень с транспарантами, и гипсовыми пионерами, представь, не что иное, как рай. Тут он доволен и счастлив. А этот обосравшийся от страха тип – это опять же так, кукла, бутафорный человечишко, папье маше. Как, впрочем, и все те, что попрятались. Но как он без них, без этих картонных подхалимов, может чувствовать себя в раю счастливым?

Вскоре в коридоре появилась строгая секретарша и пригласила нас пройти в кабинет большого начальника – изобретателя рая нового типа, то есть советского коммунистического. Попасть к начальнику можно было, пройдя через комнату секретарши. К счастью других ожидающих и внутри не было, хотя, на мой взгляд, каких-нибудь ходоков, мнущих шапки от нерешительности, можно было бы добавить в этот спектакль для экзотики. Интересно, но маленький подхалим, зашедший в это же помещение, исчез напрочь. Не было его ни в комнатке секретарши, ни в самом кабинете начальника. Испарился?

Антон Петрович сидел за огромным письменным столом и работал, то есть подписывал какие-то бумаги. На столе, помимо бумаг, папок, а также свежей на вид, не читанной еще, газеты «Правда», стояли рядом два телефона – белый и красный, поблескивал графин с водой и под ним теснились около дюжины граненых стаканов. В кабинете неподалеку от стола громоздился сейф, сильно напоминающий робота, благодаря стоящему на нем глобусу, а по другую сторону – полка с полным собранием сочинений Ленина и какими-то прочими книжками типа «Капитал» Маркса и «Как закалялась сталь» Николая Островского. На одной из полок стояла всего лишь одна книга, а скорее книжища – толстая, на вид в пуд весом. Название книги было «Заповеди Владлена». В углу грустными глазами смотрела на происходящее в кабинете голова гипсового Ленина, стоящая на высокой тумбочке. Не отрываясь от дела и не поднимая головы, хозяин кабинета плавным жестом пригласил нас присесть на кресла, стоящие поодаль. Некоторое время (которого хоть в загробном мире и не должно быть, но и для этого коммунистического спектакля оно было вещью незаменимой, пусть даже в бутафорном виде) мы сидели молча и ждали, когда же их партийное сиятельство соблаговолит выслушать наши просьбы.

– Да, товарищи, я вас слушаю, – произнесла, наконец, душа бывшего партийного советского начальника, построившего-таки светлое будущее, правда в загробном мире. Впрочем, какой он бывший? Он и здесь начальник.

– Антон Петрович, – начал осторожно Толя, – мы к вам вот по какому поводу. Со мной опекаемый мною товарищ… Назови себя.

– Александр… Александр Константинович Маркелов, – промямлил я. – Инженер лаборатории фракционирования белков (Константиновича мне в детдоме придумали, а может и действительно были какие-то сведения об отце).

– Коммунист, стало быть? – чуть прищурив глаза и внимательно вглядываясь, спросил хозяин кабинета, и теплый огонек загорелся в его глазах.

– Беспартийный.

– Ах вот как? – чуть разочарованно протянул начальник, и глаза его стали как будто более тусклыми. – Ну что ж, мы ведь здесь для всех открыты, даем советы, помогаем – в том числе и беспартийным. Это наша задача – быть на страже интересов любого гражданина. В любых условиях, в том числе и в нашей нелегкой ситуации, после, так сказать, перемещения с фронта борьбы в спокойный наш тыл. Ну, а мое ФИО широко известно, думаю. Хотя, вижу, новенький вы у нас. Ну, так и быть, назовусь: Антон Петрович Горбунков, скромный продолжатель ленинской идеи. Итак, чем могу?

– Да вот, сами понимаете, – начал Толя, – все тот же женский вопрос висит. Не решаемся, как поступить. Здесь в светлом будущем у товарища две дамочки обнаружились, ну и еще там, – кивнул затылком Толя куда-то назад, – вдова осталась. – В общем, либо на троих надо душу расчленять, либо как-то по-другому. Вот мы и пришли за советом, как можно по-другому.

– Да-с. Бог троицу любит. Хотя о другой троице тут речь идет. Ну, насчет бога, – спохватился Василий Павлович, – не обращайте внимания. Это я так, по старинке. Да и юмор не помешает в нашей работе. Не наше, коммунистов, дело верить в эти темные предрассудки. Старушки неграмотные – это да, это бывает. Что с ними поделаешь? А вот молодежь иной раз увлекается… Особенно беспартийные. Таких надо воспитывать. Правильно я говорю, Михалыч? – бодро запросил поддержки Антон Петрович у Толика, неожиданно сменив тон.

– Чистая правда, – охотно согласился Толя, не задумываясь, только крылья его, висящие по бокам кресла, слегка встрепенулись.

– Так-то вот. Мы, конечно, пытаемся понять старух, не препятствуем их суеверию. А вот вы, беспартийная молодежь, все же должны четко и капитально понимать материалистическую суть законов – природных и исторических, ибо изучали в школе, читали в журналах о том, что наукой и временем давно уже доказано. Нет бога, и не было, и разговоры о какой-то там загробной жизни в раю или в аду – это опиум, дурманящий людям головы, отвлекающий их от строительства коммунизма – самого справедливого общества, к которому все мы должны стремиться.

Неожиданно Василий Павлович прервал свою речь и обратился к графину с водой. В этот момент, показалось, мы как будто перестали существовать. Был Горбунков и графин с водой, а мы – нет. Налив в стакан водички и выпив всю ее залпом до дна, он снова очнулся, и связь с нами восстановилась.

– Так вот, товарищи. Вы ведь газеты читаете и видели последние статьи о наших достижениях в решении тех или иных сложных вопросов, в том числе и проблем амурного свойства. То есть, – спохватился он, – это я опять образно выражаюсь, используя дореволюционный сравнения, что ныне носят юмористическую окраску и не несут религиозной пропаганды.

В ту же секунду в открытую форточку кабинета влетело какое-то маленькое крылатое существо, круглое и розовато-белое. Сразу было трудно понять, что это амурчик, то есть обычный жирноватый, со складками на ручках и туловище карапуз с крылышками. Он порхал под потолком, забавляясь своей дерзкой выходкой. Толя покачал головой и сплюнул вниз, проворчав что-то себе под нос. А Антон Петрович тотчас взял трубку белого телефона:

– Софья Михайловна, зайдите срочно. Опять птица в кабинет залетела.

Амурчик тем временем отлетел в задний угол, уселся на голову Ленина, и в ручонках его волшебным образом вдруг появилась золотая балалайка. Тотчас, корча рожицу, он запел частушку гнусавым голоском, тренькая по струнам:

– Ленин Крупскую приметил и от счастья окосел, а когда на ней женился с перепугу облысел. Долго, долго Ленин жил, а теперь в гробу лежит. Еще долго будет жить, с пионерами дружить.

Вбежала секретарша Софья Михайловна со шваброй и ринулась к хулигану. Амурчик испугался и метнулся в сторону форточки. Перед тем как вылететь вон, он развернулся и направил в сторону тетки стрелу появившегося в его ручках лука, вместо пропавшей куда-то балалайки, однако не выстрелил, а только показал секретарше язык и исчез. Софья Михайловна, вздохнув и покачав головой, забралась на стул, стоящий у окна и захлопнула форточку.

– Спасибо, Софья Михайловна. Что бы я без вас делал. Ну что ж, надо привыкать. Ведь ежели слушать каждого говорящего попугая или другую какую-нибудь птицу, обученную подражать человеческим словам, то может возникнуть иллюзия… Хоть в органы государственной безопасности жалуйся. Впрочем, вы меня, я думаю, поняли. Не будем обращать внимания, вот и все, – как– то устало и рассеянно произнес хозяин кабинета, плавно встал со своего места и направился к сейфу, словно лунатик.

Толя молча и лениво глядел на Антона Петровича. Я, ничего толком не понимая, просто пялился на весь этот спектакль. Между тем в руках начальника вдруг оказалась огромная связка звенящих ключей, одним из которых он шумно открыл дверцу сейфа. Внутри, как я заметил, стоял маленький подносик, а на нем в центре хоровода позолоченных металлических стаканчиков возвышалась, словно юбилярша, бутылка армянского пятизвездочного коньяка. Никаких документов или пачек денег я как будто не заметил внутри ячейки. Антон Петрович достал из сейфа бутылку и три стаканчика-наперстка, сунув в каждый по пальцу и прижав друг к дружке, чтобы не упали. Все это он перенес на письменный стол, торжественно и элегантно разлил початую бутылку по стаканчикам и поднял свой наперсток.

– Прошу, товарищи, не стесняйтесь. Ах, да… Конфеточки… – сделал он многозначительный жест указательным пальцем свободной руки и, подняв его кверху, и тотчас подвинул поближе к выпивке лежащую на столе коробку с конфетами «Мишка на севере», которой вроде бы только что не было. – Видите ли, у меня сегодня знаменательный день. САМ! – произнес он с торжественной интонацией и остановился, чтобы кивком головы и движением глазных яблок куда-то в сторону потолка намекнуть на кого-то вышестоящего, а затем подобным же жестом обратить наше внимание на то, что рядом с белым телефоном соседствует реже используемый красный. – Да-с, сам лично… Звонил, хвалил наши достижения. В общем отметил. Так что по такому случаю необходимо и нам отметить. Мне бы начальников каких пригласить, а я вот вас, товарищи, выбрал, уж коли вы здесь у меня в гостях. Поближе, так сказать, к народу надо быть, почаще общаться. Так что выпьем. С коньячком-то лучше можно понять друг друга. А о делах потом, чуть позже. У нас ведь как раз собрание намечено… Вот-вот буквально через тридцать минут. Надеюсь, товарищи не откажутся обсудить ваш вопрос вне, так сказать, запланированных тем. Хотя, конечно, громадье наших планов требует соблюдения регламента. Но ничего, ничего, со всем справимся.

Через некоторое время (вот, опять «время», которого здесь нет – ну и черт с ним, пусть оно будет, пока у меня крылья не отрастут), после того как мы допили коньяк, Антон Петрович выпроводил нас покурить на улицу. Я хотел было спросить у Толи, как ему весь этот дурдом, но не успел, ибо появилась Софья Михайловна и предложила пройти с ней в зал заседаний. Там уже сидел народец. Куклы, конечно, – видимо те же, что по коридору шастали с бумажками. Только что за что-то проголосовали – никто не против, все за. В зале стояло некоторое приятное оживление, когда мы вошли. Нам указали место с краю на первом ряду. На сцене стоял стол, покрытый красной скатертью. Сидели за столом какие-то партийные начальники во главе с Антоном Петровичем. Естественно, присутствовал графин с водой, словно замполит, а вокруг – взвод граненых стаканчиков. С краю сцены отдельно был установлен маленький столик с пишущей машинкой. Софья Михайловна поднялась на сцену и тотчас заняла свое место. На заднем плане прямо посередине сцены на затылки членов президиума снисходительно смотрел сквозь прищур своих глаз В.И. Ленин, вернее его огромная гипсовая голова – раза в три большая, чем та, на которой сидел хулиган с крыльями. На такую голову нужен как минимум Толик, а не амурчик, – подумал я и представил эту картину – сидящего на голове Ленина Толю.

– Товарищи, – прервал легкий гул Антон Петрович, постучав по графину карандашом. – Тихо, товарищи. Прежде, чем мы продолжим нашу тяжелую ответственную работу, предлагаю в качестве небольшой передышки помочь разобраться в деле одного… новичка, так сказать. Прямиком прибыл товарищ сюда к нам в коммунистическое общество из развитого социализма.

Пришлось встать и повернуться к залу, а Толя даже слегка поклонился, тоже зачем-то встав.

– Итак, кто за то, чтобы включить в повестку собрания дополнительный вопрос? Прошу проголосовать.

Лес рук поднялся, и только секретарша и мы с Толей не проголосовали – нам не положено.

– Единогласно. Как поется в песне: и говорят в глаза, никто не против – все за. Ну-с, – продолжил Антон Петрович, – в чем у нас там дело? Ах да, банальная ситуация. Остановился, образно говоря, усталый красноармеец на распутье трех дорог и не может решить, куда повернуть своего коня. В общественной жизни такой проблемы нет уже давно, ибо линия нашей партии пряма, как стрела молнии. Всяческие ответвления, шараханье из стороны в сторону, так называемые альтернативные тропы заводят в тупик. Преимущество однопартийной общественной системы давно уже доказано окончательно и бесповоротно. Ведь правильной дорогой идем, товарищи?

– Правильной, правильной, – загудел зал.

– Так вот, предстоит выбрать правильный путь и товарищу э-э-э…

– Александр Константинович Маркелов, – подсказал Толя, снова привстав, и шевельнул крылом в мою сторону.

– Помню, помню. А скажите, товарищ Маркелов, к кому вы из трех особ чувствуете наибольшее притяжение?

– В том и проблема, – замялся я, снова встав со своего места, – что на этот вопрос я не умею ответить. И потом законная моя супруга., последняя. Она ведь тоже… Она еще там, и я даже не могу представить, какой она мне явится когда-нибудь… И тогда…

– Ах вот как? А чего тянуть? Может заболеванице какое-нибудь ей организуем, убийство или несчастный случай? Появится она здесь, и тогда уж будем разбираться в этом деле со всей тройкой вашей.

– Ну, это, простите, как-то неожиданно, – опешил я, насколько это возможно в этом фантомном мире. – Не хотелось бы, чтобы она из-за меня мучилась и страдала от боли и страха.

– Мучилась? О, да, вы правы, это бывает у многих. А кому-то, знаете, везет – чик, и все, даже не заметил, проснулся, а вокруг светлое коммунистическое общество. Поверьте, три женщины – это проще, чем две. А насчет скоропостижности – это мы можем посодействовать, так что особо не волнуйтесь. У нас там свои люди есть, помогут. Особенно если она член партии. На то и служим тут для народа.

– Уж очень это все серьезно. А можно ли сначала немного подумать, взвесить? – спросил я.

– Ну что ж, мы не торопим. Подумайте, взвесьте, – несколько разочарованно и задумчиво ответил Антон Петрович и как будто потерял ко мне интерес.

Я взглянул на Толю. Тот скорчил неопределенную мину и незаметным жестом намекнул, что пора делать ноги. Когда мы очутились на улице и сели ждать обратного автобуса, Толя сказал:

– Подумаешь: убить, несчастный случай, заболевание. Это и мы можем. Хоть бы что-нибудь новое толковое придумал. Нет, ты только скажи. Действительно, супругу твою мы можем перетащить к нам. Ну и…

– Что ну?

– Может этих двух забудешь?

– А они согласны на это? Будут по ночам приходить. И потом мне как-то самому хочется, что бы… Вернее не хочется… То есть, я в восторге от того, что их обеих встретил здесь.

– Ну, с тобой, парень, все ясно. Черт с ним, с автобусом. Пошли в столовую. Успеем еще домой.

Столовая для трудящихся оказалась в пяти шагах. Это было светлое и просторное помещение. Вкусно пахло. В шахматном порядке расставлены были столы, покрытые белыми скатертями, на всех столах середину занимали солонки, перечницы, салфетки в стаканчиках и небольшие букеты цветов в вазах. Я вспомнил одну столовую, в которой, будучи студентом, питался. Меж нами она называлась «Жирная вилка». Помню, там, вместо салфеток, из граненых стаканчиков торчали куски второсортной туалетной бумаги, иногда нарезка простой твердой бумаги. А однажды острым краем такой вот салфеточки я порезал себе пространство между ноздрями. Почти все столы были заняты чисто одетыми, хоть и в рабочую одежду, трудящимися, а также семьями с детьми. Дети не кривлялись и не капризничали. За прилавком, где происходила раздача различных блюд, стояла вся в белом приветливая работница столовой. Ни одного жирного пятнышка на ее халате не просматривалось. Правда она была несколько полненькой, но к таким работницам общепитов мы привыкли. Тощие на эту роль никак не подходят, а иначе это даже вызывает определенные подозрения – плохо кормят. Мы вошли как раз в тот момент, когда трудящиеся аплодировали случайно вышедшему за пределы своего кухонного царства пожилому повару, скромно несущему на своей голове высокий накрахмаленный колпак. Автор блюд, застенчиво раскланялся, скрестив руки на груди, и вернулся обратно в свой кухонный алтарь. Колпак во время поклона мог бы упасть, ан нет – не упал. За буфетной стойкой на полках и столах были расставлены дефицитные продукты и деликатесы, блюда, консервы, напитки в бутылках, даже красные раки.

Даже черную и красную икру можно заказать. Что-то мне это напомнило, и я вспомнил цветные иллюстрации из сталинской книги о вкусной и здоровой пище – все это изобилие было будто скопировано оттуда. Да, и сталинские цитаты из той же книги украшали стены столовой. Мы выстояли очередь из двух человек, взяли подносы и получили по комплексному обеду – салатик– оливье, щи, котлету с жареным картофелем и зеленым горошком. Напиток – естественно компот из сухофруктов. Снова я испытал все эти правильные фантомные реакции при принятии пищи. Все негативное осталось там, а мы покайфовали от получения каких-то забытых вкусовых и прочих ощущений, хоть и связанных с принятием пищи, но не связанных никак с материей. В общем, понимай, как хочешь. А так вроде все как обычно – вилка, ложка, кусочек хлеба в другой руке, чувство наступающего удовлетворение, которое сохраняется, не вызывает никакой тяжести или сонливости. И прочее, прочее, прочее только хорошее. Нет, в этом определенно что-то есть – обычные и привычные будни, эпизоды знакомой нам жизни, превращенные в некое произведение искусств, даже шедевр. О, да, это действительно новый вид творческого искусства – сотворить свой собственный рай. Впрочем, с автором данного произведения мы познакомились.

Радио передавало лирико-патриотические песни – видимо для того, чтобы правильно работало пищеварение посетителей. «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой», – пел ангельским голосом солист детского хора каких-то светлых сталинских времен. Эту песню мы тоже пели в детдоме. Слов я тогда недопонимал и думал, что нужно петь в повелительном наклонении как «кустраки ты над рекой». Что такое кустраки, я долго не мог понять – что-то вроде свети, сияй, радуй нас, то есть кустраки ты нас всех и как можно дольше и шибче, что б нам было всем приятно. А, вот еще вспомнил: не секрет, что взрослые дети нас меньших обучали матерым словам, но, оказывается, не только мату. Однажды я попросил у нашей библиотекарши книжку «Беременные музыканты» – откуда-то взялось более умное, чем «бременские», слово.

Глава 10

Только вечером мы вернулись домой. (Ну, понятно, вечер придуман Толей, а могло бы быть сплошное утро или полярная ночь, если бы хозяин этого захотел). Чего-то не хватало. Ах да, усталости. Вернее, она была, но какая-то приятная и, естественно, не физическая. Я удивился, что крылечко Толиного домика как будто стало по размерам более просторным, чем вначале показалось. Кроме того, появился вдруг небольшой деревянный столик с двумя стульчиками ручной работы. Мы уселись друг против друга, и в этом момент какая-то древняя, сошедшая с гобелена, бабка в деревянных башмачках и чепце с грохотом поставила на стол огромный двухведерный самовар. А вскоре на столе появились граненые стаканы в подстаканниках, вазочки, банка варенья, пряники и сушки. То, что аппетитно красовалось перед нами, было явно чем-то далеким от традиций европейского средневековья, особенно самовар. Мы пили с Толей чай с малиновым вареньем и любовались закатом.

– Да, такое за деньги не купишь, – произнес сентиментально Толя и откинулся на спинку стула.

– Рай, да и только, – согласился я и хлебнул из чашки горячего чаю, не получив ожога.

– И не говори…

– И комаров-то нет, – с удовлетворением констатировал я.

– Нет уж, с ними покончено, как с классовым врагом. Я, правда, иногда около дома майских жуков ловлю – у меня сачок есть – и в спичечный коробок складываю. Они там жужжат, особенно если к уху поднести. А потом отпускаю.

– Ага, знакомо. Только я про это детдомовское хобби уже позабыл почти. Вот ты напомнил.

– Насчет детдома… Может быть хочешь знать, кто твои предки? Они ведь еще там…

– Представь себе, нет. При жизни много раз думал об этом, пытался разыскивать, что-то узнать, а нынче, странно, нет такой потребности.

– Вот, все правильно, так и должно быть. Генетика тут не причем. Здесь ты создаешь свой рай на основе того, что познал в той жизни, что видел, с чем имел дело, выбирая из всего этого то, что радовало душу. Именно душу, Шурик, а не физиологию с материей. Так, сегодня по программе будешь спать, кровь из носа, один, без этих твоих… мамзелей.

– А вдруг они обе придут? – спросил я.

– Сегодня не придут.

За Толиным домиком среди фруктовых деревьев и цветов, куда меня отправил Толя, я обнаружил уютный флигелечек. Там было все необходимое для ночлега, в том числе раскладушка, кем-то аккуратно застеленная. Вдвоем тут не очень, – отметил я про себя, подумав о девушках. Тем более втроем… Не знаю, уснул я или нет, но что-то похожее на сон сошло на меня. Какой-то приятный хаос развлекал меня в этом сне, как вдруг почувствовал я, что, если захочу, сам могу присниться кому угодно, войти в чей-то земной сон – к тому, кто остался там, на грешной и холодной половине. А еще я, кажется, мог каким-то образом повлиять на поведение некоторых животных или птиц. Как-то мне удалось направить летящего голубя в сторону окна спальни моей бывшей квартиры. Там почивала беспокойным сном моя Люба, вдвоем с которой я собирался прожить долгую жизнь и даже обдумывал смелую идею, когда-нибудь впустить в семью третьего члена, о чем намекала мне супруга не один раз. Однако, вышло вот так неожиданно по-другому. И я почувствовал ее, спящую, вздрогнувшую во сне от удара в стекло. Услышал, как застучало ее сердце, мгновенно со сна пронзенное одной единственной мыслью, что птица – это знак. Ничего этого я не созерцал, но как-то знал, не видя встрепенувшейся тени Любы и не слыша тревожного ее сердцебиения. Странная сладкая грусть овладела мною. Многое вспомнилось, будто всплыло – все лучшее, что нас связывало. Несмотря на то, что Люба не была первой моей дамой сердца, как-то вдруг стало понятно, что она – главный человек в моей жизни – и в той, и в нынешней. А потом она снова уснула, потому что хотела увидеть меня во сне – знала, что увидит. И мы встретились там, где не было рая и не было грешного материального мира. Это была какая-то странная черная нейтральная пустота, где мы видели друг друга неким бесформенным светом, шедшим неизвестно откуда. Возможно, мы сами его излучали. А может быть это был не свет, а что-то другое. Но это не были наши тела. И все же мы как будто слышали друг друга.

– Я уже не надеялась увидеть тебя во сне. Почему ты мне не снился так долго? – произнесла она беззвучно, и я представил ее грустную улыбку.

– Я не знаю. Не умею всего объяснить. Ведь я начинаю жить заново в новом своем мире, и я почти ничему пока еще не научился. Но теперь я, кажется, могу…

– Тогда покажи мне что-нибудь, что бы я поверила. Ведь это же не просто сон, правда?

– Нет, это что-то другое. Какая-то комната для свиданий. Наверно это Толя…

– Какой Толя? О чем ты?

– Толя – мой ангел-хранитель. Теперь, наверно, уже бывший. Но он мне дает какие-то уроки бытия в новом мире.

– Нет, это все же какой-то бред. Обычный сон. Вчера у меня была температура. А теперь вот ты приснился. Горячка, наверно.

– Но если ты не веришь… Возьми мою руку и пойдем, – предложил я, сам не зная, что делаю и куда ее зову.

Мы сделали шаг в темноту и через несколько мгновений уже не видели своего свечения. Но мы чувствовали друг друга через руки, будто появившиеся во мраке по моему приказу и соединившие нас. Невидимая тропа шла сначала прямо, но вскоре как будто стала вести нас в гору. Чем дальше и выше мы шли, тем легче становилось идти, вопреки всем законам. Внезапно мы оба почувствовали, что зря напрягаем свои фантомные мускулы. Оказывается, мы уже летели, и идти не нужно было вовсе. Мы парили некоторое время в этой чернильной пустоте, как вдруг зажглись вокруг нас яркие звезды. И мы увидели друг друга, освещенными небесными светилами. Я увидел Любу. Она сама была звездой, каким-то пламенем, сияющей в небе душой.

– Как здорово, – с робким восхищением произнесла она. – Что-то подобное было в детстве. Конечно, это просто душа летает. Некоторые говорят – астральное тело. Я знаю, что часть меня осталась там на кровати. Сердце мое, наверно, остановилось. Но я вернусь, я должна. И знаешь почему?

– Ты ждешь ребенка. Нашего малыша.

– Так ты знал?

– Нет, даже не догадывался. Это сейчас, сию минуту кто-то мне подсказал.

– Я тоже не знала. После твоей смерти даже не думала об этом. Странно… Но ведь это же чудо, это спасет меня… Нас… Знаешь, я почему-то уверена, что таким образом у тебя есть возможность вернуться. Во всяком случае, я назову ребенка твоим именем. А моя любовь к нему и к тебе станет одним целым. Знаю, ты думаешь, что не сможешь оставить свой рай. Ну, еще бы. Там наверно так чудно. А мне кажется, если захочешь, то сможешь.

– Откуда ты все это знаешь? Ведь даже я, познавший Тот свет, не понимаю пока этих законов. Нет у меня никакого представления, что с моей душой будет происходить дальше. Ничего не могу сказать на твои слова. Пока не могу.

– Ладно, я просто так… Сейчас, когда мы летим, мы две одинаковые птицы. И летим мы на одной высоте. Только я поднялась снизу, а ты слетел мне навстречу с какого-то облака. Внутри меня что-то открылось во время этого полета, какие-то знания, умения. Жаль, но все это опять пропадет, когда я вернусь в свою чешую. И я опять забуду то, о чем сейчас узнала – то, что внутри моего тела теплится твоя клеточка. Конечно, через несколько недель я и сама пойму, в каком оказалась положении. Если я вернусь… Да, и ты тоже возвратишься в свой рай. А я утром снова стану лягушкой-царевной. Вернее, лягушкой-вдовой.

– Я знаю. Утром в твоей голове будет смутное воспоминание о каком-то волшебном полете во сне, и ты вспомнишь, что встретила меня там, но не вспомнишь, о чем мы болтали, забудешь до поры до времени то, о чем узнала во сне – о своей беременности. Ты будешь думать, что это был просто сон, от которого остался какой-то запутанный клубок воспоминаний.

Она с грустью согласилась – поняла и сама, подтвердив это своим молчанием. Неожиданно мы оказались в черном туннеле и некоторое время летели в нем, все еще держась за руки. Не было больше звезд, только мелькали какие-то тусклые огни, как в метро, и шум похожий будто стоял в ушах.

– Тебе направо, – сказал я, не понимая, откуда я это знаю, когда впереди показалась развилка.

Люба не хотела отпускать мою руку, терять эту хрупкую связь. В глазах ее астральных появилось беспокойство, боль, и был страх расставания. Чувствовалось, что она силилась вернуться обратно к звездам, найти выход из туннеля, но путь наш продолжался неумолимо в одном направлении. Что испытывал я, не так-то просто объяснить. Почему-то вспомнились Валя и Ли. Мои барышни, оставшиеся в раю, тотчас, промелькнув где-то в моем нелепом сознании, как-то отлетели на задний план. Теперь я весь был охвачен тем, что испытал в своем сне. Внутри меня все заполнял огненный ангел – Люба, несущая в своем чреве нашего ребенка, и то, что она мне предложила, если это было предложением, а не случайным намеком. В последний момент разорвался узел наших рук, и мы разлетелись по разным туннелям.

Я открыл глаза. Если бы я был материальным субъектом – человеком, то, наверное, проснулся бы в холодном поту и с сильным сердцебиением. Этой физиологии, конечно, не было, но, стряхнув этот сон (или что это было?) я стал явно другим существом. Семя непонятного желания попало внутрь меня, и тотчас первый росточек тронул своим нежным острием что-то чувствительное в моей душе. Однако все это было лишь еле заметным признаком будущего перелома в моей потусторонней судьбе. Попав сюда в рай, как-то уж не хотелось так вот сразу думать об альтернативе, подсказанной моей Любой. Странно было бы быть и отцом, и сыном самого себя одновременно. Мысль была несколько дикой, непривычной, и я решил пока не думать о себе самом. Образ Любы, однако, заполнил меня, как пустой сосуд вином. Я был пьян от любви, как пел по-турецки Вахтанг Кикабидзе на гибкой голубой пластинке журнала Кругозор.

Глава 11

Утром Толя решил устроить необычный завтрак. Какая-то моча ударила ему в голову. Рядом с домом, чуть в стороне, зеленела симпатичная лужайка с цветочками вокруг. Толя сидел в центре этой красоты за круглым столом, накрытом белой скатертью. Перед ним стояла чашка с дымящимся ароматным кофе. Пожилой слуга, одетый в безупречный черный фрак, с невозмутимым лицом обслуживал Толю, как английского лорда. Сам Толик, правда, был в своей любимой белой ночной сорочке до щиколоток… Впрочем, я уже описывал этот наряд, когда увидел Толю впервые, в том числе и носки, которые он не менял и которые не воняли вечно. Сам я с огромным удовольствием напялил на себя дефицитные в моей прошлой жизни джинсы и белую футболку с антипатриотической надписью New York City. Наряд этот по какому-то скрытому моему желанию появился рядом с моей кроватью, кем-то небрежно брошенный на спинку стула.

Толя каким-то не очень английским жестом пригласил меня присесть. На столе сверкал белый кофейник, сливки в специальной чашечке и вторая чашка – видимо для меня. Слуга, виртуозно держа поднос на ходу, вскоре принес мне яйцо всмятку в серебряной подставке и маленькую ложечку. Толя свое уже доедал, не торопясь. Я вообще-то привык есть по утрам кашу, а если иногда заказывал у Любы яичницу, то из двух-трех яиц. Поскольку в раю можно вообще не жрать, то весь этот цирк, собственно, и был таковым – цирком или спектаклем. При желании в яйце желтка и белка хватило бы, продолжайся завтрак, например, 12 часов или сто лет. Но Толе достаточно час, от силы два на этот кайф под утренним солнцем. Насчет часа я опять же условно, так как времени здесь не существует, и вообще мне надоело это повторять.

– Ты чего, Толя, в прошлой жизни еще и английским лордом успел побывать? – спросил я на всякий случай.

– Ладно, хорош издеваться. Мало ли, откуда это во мне. Книжек каких-то начитался, ну и в кино тоже видел, как они, буржуи, живут – не то, что мы, бедный советский народ.

– Ну ладно, балдей тогда.

– А ты сам чего сидишь? Лупи яйцо, сэр, кофей пей. Я вот думаю, после коммунистического рая, чего-нибудь еще оригинальненькое тебе показать. Варианты есть. Кому что дорого было в той жизни, тот и тащит эти странные сокровища с собой. Очень даже многие свою профессию пытаются пристроить как-то здесь в раю – в гроб, короче, с собой кладут. Ну и, сам понимаешь, этак ведь какой-нибудь профессор-проктолог, посвятивший всю свою жизнь любимой профессии, такой рай себе здесь организует, что мама не горюй – лучше этого не видеть. К счастью, таких мало, да и всевышний не допустит крайностей. И все равно всякого дурдома тут хватает. Нет, все-таки садики, экзотические островки с белым песочком и пальмами и прочая стандартная чепуха более популярны, в них души легче успокаиваются. Садики эти ты еще увидишь – бесконечное количество вариантов, впрочем, в основном все милые. Но есть кадры среди нашего брата-жмурика, которые ну никак не могут не продолжать свою профессиональную деятельность здесь, которым без этого просто кранты, смерть. Извиняюсь – что-то вроде каламбура получается. То есть им так кажется, что, будучи мертвым и находясь на том свете, еще раз можно умереть. Вот военные, к примеру… Впрочем, воевать многие даже и не хотят, но зато все эти армейские штучки, портупеи, казармы, дорожки и щиты с призывами служить верно отчизне, солдатики, построения, парады на плацу, марш-броски, учения, военные оркестры – без этого им рай – не рай.

Я бы хотел чего-нибудь другого, но все же согласился прогуляться с Толей в одно такое место. Мы, нарядившись в скромное штатское, прошли по той же тропинке, что давеча отвела нас в коммунизм. А может это был просто правильный развитой социализм, я так и не разобрался. Вроде мы шли тем же путем, но вышли на какое-то другое шоссе. Стали голосовать. Несколько военных автомобилей проехало мимо, но вскоре остановился ЗИЛ-157, в кузове которого расположился взвод солдат и с ними старшина. В кабине рядом с водителем сидел молодой лейтенант, видимо командир. Лейтенант приветливо махнул нам рукой через открытое окно – ладно, подвезем, мол, ребята, забирайтесь в кузов. Я полез тем способом, как это принято в земной жизни, а Толя взмахнул крыльями и взлетел, опустившись прямо в кузов машины на свободное место, опередив меня. Никто из солдатиков не удивился. Так я и понял, и эти товарищи – роботы-манекены в солдатской форме. Мы уселись на свободные места на лавочке, и ЗИЛ тронулся. Мимо нас проезжали военные машины, перевозившие солдат, а также технику, аккуратно зачехленную в брезент. Козелки и черные волги – машины важных военных от полковника и выше – обгоняли нас или шли навстречу, проносясь мимо. Иногда над нами пролетали военные вертолеты и самолеты. Вдоль дороги тянулся лес, но кое-где за верхушками деревьев возвышались смотровые башни с часовыми и прочие военные сооружения. Иногда в стороны ответвлялись более мелкие дороги с указателями «Военный объект», «Проезд запрещен», «Стой, стреляют» и что-то вроде этого. Сначала ехали молча. Было все же ощущение, что войной не пахнет, и сейчас обычное мирное время.

Неожиданно один из солдат, которому хитро подмигнул усатый старшина, приподнял голову и запел, как-то слишком уж профессиональным для солдата, высоким тенором: «Я трогаю русые косы, ловлю твой задумчивый взгляд…» Вскоре, когда закончился запев, солдаты подхватили припев и заголосили так, что ансамбль Советской армии можно было бы тотчас разогнать, а всех этих парней забрать в Москву на их место и возить по всему миру, прославляя армию и нашу миролюбивую политику. «Березы, березы, – пели они, наверно, на две дюжины голосов, – родные березы не спят». Последний куплет затянул сам старшина. У него был баритон. В руках появилась гармонь. Уровень его игры и пения вышибал слезу. Гармонь звучала, как орган. Одновременно все это выглядело комично, поскольку не было на экране в черно-белом кино, а наяву (явь я имею ввиду нашу – потустороннюю). Что-то подобное я действительно не раз видел и слышал в старых фильмах о войне. В них солдаты, естественно, были не солдатами, а актерами, а поющие актеры не были певцами, а открывали рот под фонограммы профессиональных певцов. У каждого – своя роль. Толик тоже внимательно слушал и задумчиво кивал в такт песне.

Как только песня закончилась, мы подъехали к КПП какой-то военной части. В кузов заглянул дежурный солдатик с красной повязкой на рукаве. Нам пришлось выйти, а Зил проехал в открывшиеся ворота на территорию части.

– Нам к командиру части полковнику Собакину, – доложил Толя. – Он нас ждет.

Дежурный пригласил нас за собой на КПП, посадил на стулья, а сам прошел на свое место дежурного за стойку. Переговорив с кем-то по телефону, солдатик, не требуя паспортов, выдал нам какие-то бумажки с печатями, то есть пропуска, и вскоре мы оказались на территории военной части. Там нас уже встречал старший сержант, который вежливо, но по-военному, попросил следовать за ним.

Мы вошли в просторный кабинет командира части, и Толик, отдав честь, поздоровался:

– Здравия желаю, товарищ полковник.

– А что ж это вы, товарищ сержант запаса, как грится, руку к пустой голове прикладываете? – шутливо пожурил Толю полковник.

– Привычка, товарищ полковник – грех, конечно, но, говорят, не самый страшный, – хитровато ответил Толя полковнику на замечание.

– Ну, тогда ладно. За грехи, как грится, на том свете с нами разберутся, а тут мы, как грится, более серьезными делами будем пока заниматься, – еще раз пошутил командир части.

– Так точно, товарищ полковник, разберутся на том свете, – задорно согласился Толя.

Полковник Собакин был чуть полноватым и вальяжным, но с правильной военной осанкой, на вид лет сорока пяти. На нем была уставная прическа, аккуратная военная форма из особой качественной ткани, положенной только старшим офицерам, портупея с кобурой, планшет и до зеркального блеска начищенные сапоги из мягкой черной кожи. Понятно, что о фантомной материи идет речь. Полковника мы застали стоящим около огромной карты, что висела на стене. Он, видимо, решал перед нашим приходом какую-то военную задачу. На карту были натыканы маленькие флажки двух цветов – красные и белые. В кабинете также стоял огромный письменный стол, отчасти переделанный под пульт управления – с кнопками, мигающими лампочками и с набором телефонных трубок разного цвета.

– Ну-с, я вижу, тянет служба, не дает, как грится, там на гражданке покоя, зовет обратно. Понимаю. Тут, как грится, порядок, а у вас там… Эх, куда мир катится? Остается лишь этот островок цвета хаки. Ведь только здесь и отдыхаешь, как грится, душой. А за зеленым нашим забором… Да что там говорить, – вздохнул печально полковник и покачал головой. – Вот, что значит строем не ходить. Лично у меня высовывать нос за КПП давно уже нет желания, признаюсь вам, парни. В этот, как грится, хаос ваш, уж извините. Да-с…Что, товарища с собой привели?

– Так точно, хочу образцовую часть показать.

– Это правильно… Очень, очень правильно… Правильное место нашли. Гм… А вдруг шпион? – то ли юмора ради, то ли на всякий случай спросил полковник и, хитро прищурив глаза, оглядел меня с ног до головы.

– Да нет, товарищ полковник, я за ним с детства наблюдаю. Наш человек.

– Ну что ж, как грится, придется поверить. Поверить-проверить… Ха-ха-ха. Посторонних-потусторонних. Стихотворение прямо получается. Надо запомнить и записать потом как-нибудь. Впрочем, куда не надо, у нас посторонних и не допустят. Часовые наши – ой-ой-ой: бдят и днем, и ночью. Они, по секрету вам скажу, и меня, как грится, уложат наземь, а то и пристрелят – прямо насмерть, ежели моя старая голова пароль позабудет. Так-то вот оно. Короче, не советую. Погуляйте-ка пока по территории, полюбуйтесь на работы наших художников-оформителей, в казармы зайдите, в клуб. Вот, гляньте, – предложил полковник оценить вид из окна. – Чистота и порядок, спички, как грится, обгорелой не найдете на дорожках. Вон хлопцы к параду готовятся, маршируют-то как.

Действительно вид был безупречен – ровные дорожки симметрично рассекали ухоженную территорию части с газонами, клумбами, кустами и деревьями. Везде, где только можно, торчали или висели расписанные художниками картины и транспаранты с призывами защищать родину, соблюдать дисциплину, повышать свою боевую сноровку, быть бдительным и не болтать. Видны были спортивны площадки с турниками и прочими гимнастическими снарядами, а также полосой препятствия.

– Так, – продолжил полковник, – время раннее, до обеда подождать придется, но советую все-таки дождаться и в столовую непременно наведаться, дежурные там вас накормят. А пока, как грится, чайку – прошу садиться.

В кабинете была и другая мебель, в том числе небольшой столик в уголочке, за который мы уселись. Полковник подошел к пульту, нажал на какую-то кнопку и попросил секретаршу принести чаю. Вошла с подносом в руках перикисьводородная блондфрейтор с весьма пышными формами, в том числе и военной формой на этом самом теле, если таковую можно назвать военной. Я чуть было не присвистнул. У меня много было приятелей по детдому, ставших офицерами. Многое они рассказывали о службе. Своих секретарш командиры частей нередко возят из части в часть, куда их Родина направляет по службе. Иногда эти пышные дамы-секретарши умудряются дружить и ходить под ручку с наивными женами своих начальников-командиров. Юбочка блондинки была, правда, чуть выше середины коленной чашечки, но в остальном – строгость соблюдена, и вообще весь туалет был нормального уставного цвета – картофельной ботвы. Ну, а бюст… Вроде об этом в уставе никаких конкретных нормативов не указано. Да, еще туфли на высоком каблуке – возможно, это легкое отклонение от уставных требований, но, как правило, инспектора с большими звездами на погонах на это смотрят сквозь пальцы и достаточно снисходительно.

Мы уселись за стол, на котором дымился чай в тонких с подстаканниками стаканах. К чаю блондинка принесла нам печенье, а затем, развернувшись на 180 градусов, удалилась, обратив наше внимание на то, что уставные правила, касающиеся формы одежды, требуют доработки, ибо не учитывают всех видов телосложения военнослужащих, в особенности женщин-солдат. Надо ли, к примеру, учитывать право военнослужащих женщин на беременность, и как это должно отразиться на их форме одежды? Впрочем, это проблема того мира.

– Вот вы считаете нас, советских военных, недалекими, грубыми и неотесанными, – начал, отхлебнув из своего стакана, полковник. – Мол, куда им до тех, дореволюционных офицеров, что танцевали мазурку и кадриль на уездных балах, сводя, как грится, с ума провинциальных дам.

– Ни в коем случае, товарищ полковник, – возмутился Толик и от негодования встрепенулись его крылья. – Наши офицерские кадры – это золотой фонд советской интеллигенции. Ни больше, ни меньше.

– Спасибо, спа… Бальзам на душу. А то такое иной раз услышишь про нашего брата военного, что просто, как грится, жить не хочется. Хоть умирай. Золотой фонд советской интеллигенции… Это надо записать в книжечку. Книжечка у меня записная – вот, я все ценное туда и собираю, – достал полковник из внутреннего кармана красную записную книжку и продемонстрировал нам, что в ней много исписанных страниц. – Я ведь даже шутки, анекдоты всякие записываю, не только, как грится, серьезное. Нам, военным, юмор и веселье не чужды. Даже наоборот. Юмор наш офицерский на порядок, как грится, выше глупого гражданского. Запишу-ка я и рифмы те самые. Как это было? Посторонних– потусторонних, поверить-проверить.

– Ой, товарищ полковник, расскажите же нам какой-нибудь анекдот, – обрадовался Толя, и лицо его заранее приняло легкомысленное и комичное выражение. Он заерзал на стуле от предвкушения веселой и остроумной шутки. Я продолжал на всякий случай помалкивать.

Ну, что с вами сделаешь. Я хоть и, как грится, на службе, и форма – вот она на мне, но так уж и быть что-нибудь из своего фонда… Из золотого фонда… Сейчас, сейчас… Вот, слушайте, – чуть снизив тон и на всякий случай оглянувшись по сторонам, принялся рассказывать анекдот полковник, заглядывая в книжечку. – Попал как-то советский офицер в фашистский плен. Ихний фашистский военный, тоже офицер, вызвал нашего на допрос, но, как грится, ничего не добился. И тогда он, тоже, шутник этакий, предложил нашему, мол, я тебя могу расстрелять, но, как грится, дарю один шанс: ежели ты угадаешь, который из моих двух глаз искусственный, то сохраню тебе жизнь и отпущу. Наш презрительно посмотрел в глаза фашисту и, не задумываясь, сказал, мол, этот правый – искусственный. Немец удивился и спросил, как же ты, мол, руссишь швайн, догадался? А наш так гордо и презрительно фашисту: а в нем больше тепла!

Полковник патетически договорил последнюю фразу, на пару секунд застыл с тем самым гордым и презрительным выражением лица, каким пытался изобразить русского офицера, и вдруг надолго закатился веселым смехом. Толя тоже смеялся, но скорее делал вид, что ему весело от шутки. Я тоже старался на всякий случай улыбаться.

– Пришлось отпустить пленного, – со слезами смеха в глазах продолжил полковник свою предположительную и вовсе необязательную версию дальнейших событий. – Он потом к нашим вернулся. Правда, они его все равно того… Но это уже, как грится, другая история. Тсс, это не для протокола. Может и вы что-нибудь новенькое… веселое… А я запишу.

Мы переглянулись с Толей и солидарно отказались, сославшись на то, что плохо запоминаем шутки. Толя даже замахал руками, будто муху перед носом увидел. Не рассказывать же полковнику анекдоты про Брежнева или про какого-нибудь глупого прапорщика.

Попрощавшись с командиром части и поблагодарив его за прием, мы еще немного побродили по территории части, оценили армейскую культуру и убедились в идеальном порядке и организованности территории части. Где-то в стороне солдаты преодолевали препятствия при полном снаряжении и в противогазах. По плацу мимо нас проходили военнослужащие строем, а поодиночке – почти ни одного не встретили, кроме каких-то посыльных и дежурных. Взвод связистов прошел с задорной песней, в которой были такие слова:

Пускай звереют реваншисты,

Из-за угла на нас косясь,

А мы советские связисты

Даем отчизне нашей связь!

Затем мы отправились в столовую. Иного я и не ожидал: в солдатской столовой вкусно пахло щами – эта фраза постоянно повторяется в статьях корреспондентов армейских и иных газет, описывающих быт и будни солдат нашей армии. Поэтому и здесь, в этом потустороннем заведении, иные ароматы тоже не были предусмотрены. Действительно, хорошими щами нас накормили солдаты, а также кашей и компотом. Кстати, в уголке столовой солдатский духовой оркестр играл амурские волны и прощание славянки – видимо для нас, гостей.

Вечером на какой-то попутной военной машине мы добрались до дома. Солдатик-водитель был очень доволен, что получил от Толи початую пачку папирос и мелочи почти на рубль. Нет, Толик со своими крыльями хоть как-то худо-бедно отражал мое представление о том, каким должен быть рай, и что в нем происходит. Но эта пачка Беломора, мелочь и счастливая улыбка солдатика – никак не переваривались в моем фантомном мозгу.

– Да, ничего себе райский уголок, не правда ли? – заметил Толя, махнув крылом только что отъехавшему солдатику-шоферу, что высадил нас в нужном месте. – Ладно, спрячь свои недоуменные глаза. Это пока еще азы райской нашей науки дошкольного уровня – как нужно строить лучший мир. Доберемся еще до более экзотических и менее примитивных мест. Надеюсь, ты центрифуги свои не захватил в гроб?

– Не бойся, я не из тех помешанных на своих профессиях.

– Ну и слава богу. По сему случаю, и вообще для контраста, проведем вечер в более элегантном месте, где строем как раз ходить не обязательно, где можно быть в расстегнутом жилете. Как тебе небоскребы, неоновые рекламы, яркие автомобили и толпы нарядных молодых людей, бары, кафе и рестораны, дансинг? А? И такое у нас тоже найдется.

– А я что? Разве я против? «И говорят в глаза, никто не против – все за», – запел я – вспомнил слова той патриотической песни времен нашего развитого социализма, которую не так давно услышал в коммунистическом раю.

– «Ты только не сверни на полдороги, товарищ ноги, товарищ ноги», – комично подражая какому-то серьезному певцу, в свою очередь пропел Толя, откуда-то зная песни не из своего времени.

Глава 12

Планы наши пришлось, однако, изменить, а вечер отменить. Когда мы вернулись в Толин рай, нас ожидал сюрприз – незваные гости. Это были правильные души, а не куклы, вроде тех солдат, что ходили строем в райской военной части полковника Собакина или сновали по коридорам городского совета коммунистического рая партийного аристократа. На полянке около Толиного дома за белоснежным столиком сидели настоящие жмурики и поджидали нашего возвращения. Скорее всего, дожидались они меня, и были эти двое – дорогие моему сердцу девушки Лидочка и Валечка. Боже, какие красавицы, элегантны, грациозны – глаз не оторвать. Итак, день продолжался. Вместо вечерних сумерек с неоновыми рекламами райского Нью-Йорка или Парижа, солнышко, по вышеупомянутым причинам, не закатилось, а по-прежнему светило ярко в синем небе, приятно грело, но бояться лучей и предохраняться от ожогов, понятное дело, не было надобности. Девицы, однако, обе были в красивых солнцезащитных очках – у каждой на свой вкус, понятно, надетых для красоты, а не защиты глаз. Яркие летние платья и элегантные соломенные шляпки были последними штрихами этой чудной картины. Девушки тянули сложноцветные и мудреные коктейли, кем-то принесенные. На их лицах не было ни капли эмоций ревности или неприятия друг друга.

– Здравствуйте, девочки, – опередил меня Толя с приветствием и сделал комичный реверанс.

– Привет, Толик, – флиртовато поздоровались гостьи и тотчас перевели свое внимание на меня, прятавшегося за крыльями Толи.

– Привет, девчонки, – со вздохом поздоровался я и отрешенно вылез из-за спины Толи. – Ну что, драка будет? Пилу для распиливания душ не забыли прихватить?

– Успокойся, милый, – сказала Лида. – Не будем мы тебя пилить на части. Правда, Валечка?

– Нет, нет, ни в коем случае. Оставим в целостности и сохранности.

– А чего ж вы приперлись вместе? – деликатно поинтересовался Толик, плюхаясь на свободный стул. – Лямур антруа моему подопечному решили предложить?

– Тьфу ты, какой пошляк, – фыркнула наигранно Лида. – А еще и ангел.

– Ладно, ладно, вам не привыкать. Сашок, они пьют, а мы с тобой, чем хуже? Гарсон, сильвупле, – заорал вдруг Толя, щелкнул пальцами, и тотчас нас обслужил человек в черном фартуке, явно француз, будто бы доставленный в рай прямиком из какого-нибудь парижского кафе.

Француз принес нам бутылку холодного розе и часть разлил по бокалам.

– Жамбон и фромаж тащи – на закуску, – потребовал Толя, и гарсон тотчас принес дюжину тончайших, почти полупрозрачных, кусков пармской ветчины и ароматного сыру, а также свежий батон и масло.

Я поблагодарил Толю большим пальцем руки и положительно удивленной гримасой.

– Ну, и что мне теперь делать прикажете? – обратился я к дамам, когда мы отпили немного из своих стаканов и бокалов. – А то я тут не ориентируюсь, как себя вести. Что, действительно втроем?..

– Размечтался… Нет, заинька, – ответила Ли, – это не самый оптимальный вариант, как, впрочем, и раздвоение души. Я лично решила, что ты должен жить, то есть, извиняюсь, пребывать в нашем потустороннем мире, в тесном душевном союзе с Валечкой, твоей первой возлюбленной. Целиком и полностью. Я согласна уступить.

– Ну что ты говоришь, дорогая, – возмутилась Валя, – Это ты должна быть вместе с Сашенькой. Вы ведь были расписаны. А я. Я уж как-нибудь одна… В гости к вам буду приходить.

– Нет, Валюша, я категорически против, – возразила Ли. – Он твой, и все тут. Все-таки первая любовь. А брак наш с Сашенькой земной закончился – смерть развела.

– Меня бы спросили, – встрял я, наконец, в спор девушек, продолжавшийся некоторое время. – Там на грешной нашей, вы бы давно уже передрались…

– Это точно, – согласился со мной Толик и поставил пустой бокал на белую скатерть. – Вот я тоже помню, как в нашей школе бабы в уборной из-за одного смазливого подравши были. А из-за меня никто не дрался, – грустно добавил он. – На рожу был так себе. Кстати, давайте лучше, девки и парни, плохое все вспоминать.

– Плохое? – удивился я. – Это как это и зачем, Толик?

– Как, как? Очень просто. Хорошего здесь хоть… этой самой ешь, а дерьма всякого… Нету. Я вот помню, у меня гнойный нарыв был на заднице, сидеть не мог на правой ягодице… Нет, кажись, это на левой было.

– Толя, мы не за тем пришли. Про нарыв – другой раз, – прервала Лида мечтательные размышления Толика.

– Ладно, разбирайтесь без меня, – сказал Толя и пошел в свой белый домик, на ходу что-то оперное напевая.

– Сашенька, ты что думаешь? – спросила Лида.

– Скажи ей, скажи, что любишь Лиду, дорогой, – то ли посоветовала, то ли приказала Валя.

– Подожди, Валентина, – строго сказала Ли. – Пусть он сам решит.

– А что мне решать? – развел я руками. – Вас ведь могло бы быть за этим столом и десять штук, и двадцать. Что б я тогда делал? К счастью – только двое. Видите, какой я порядочный? Я вас люблю, девчонки, по-разному, но одинаково сильно. Это все. Хотя нет… Ведь есть же еще одна женщина – она там. Пока там. И она… Мне кажется, она… – задумался я и не договорил.

– Ладно, Лида, нам пора, – поднялась вдруг с места Валечка. – Да и вообще все ясно.

– Да, нам нужно срочно… В общем, тут все действительно понятно, – согласилась с Валей Лида и тоже собралась уходить.

– Что понятно? – не понял я. – Вы что, обиделись?

– Здесь не обижаются. А поймешь потом, – почти хором они ответили и поспешили прочь – ушли как лучшие подруги.

Я махнул на них рукой, но с любовью, восхищением и гордостью проводил взглядом стройные станы своих любимых. Чуточку мне было грустно, но как-то не болезненно. Они шли, не торопясь, в сторону леса, что-то напевая, то вдруг, останавливаясь, срывали растущие вдоль тропинки какие-то Толины цветы, необыкновенно яркие и красивые. Откуда-то появился средневековый крестьянин с корзиной на плече, наполненной виноградом. Он снял шляпу, поклонился девушкам и, задержавшись на секунду, дал каждой из них по грозди спелого винограда. За неимением корзинок, девушки приняли дары в свои шляпки, отчего им было весело. Уже совсем рядом был лес, где терялась тропинка – та, по которой совсем недавно мы вернулись с Толиком из ознакомительного посещения райской военной части. Попутку, что ли, будут ловить? – вспомнил я военную дорогу. Не опасно ли? – пронеслось в моих антиматериальных мозгах. А могли бы и на карете взлететь с крылатой белой кобылой, вроде той, на которой мы с Толей осматривали райский ландшафт его сказочной страны. В этот момент из форточки Толиного домика послышалось его пение.

– Смерти нееет, душа бессмееертна! – косил Толя под оперного певца.

Что-то я не припоминал такой арии. Перед тем, как скрыться в лесу, девицы опять остановились. Тут я вдруг заметил, что рядом с ними порхают нызенько-нызенько два хорошеньких амурчика. В их пухленьких ручках не было видно привычных луков со стрелами или музыкальных инструментов. Амурчики помогали девушкам собирать цветы и даже быстренько сплели из них два веночка. Тотчас они подлетели к девицам и надели венки на их очаровательные головки. Девушки были в диком восторге от этих чудных, с любовью сплетенных венков и угостили малышей с крылышками виноградом. Вдруг отворилось окно, и раздался строгий голос Толи:

– Эй, мелочь, это частная территория, а ну кыш отсюда.

Амурчики оглянулись, погримасничали, показали языки Толе и улетели.

– Мудак ты, Толя. Форточку бы закрыл и не смотрел, куда не надо, – ответили на эту выходку правильного ангела мои женщины – без злости, конечно. Слышно их было почему-то хорошо, не смотря на значительное расстояние, отделяющее нас с Толиком от них.

– Ладно, ладно, спокойной ночи. Обидеть захотели, – проворчал Толя (тоже добродушно).

Глава 13

Мы договорились с Толиком отменить культпоход в американский неоновый рай с барами и прочими увеселительными заведениями и провести вечер дома. Успеется еще. Сидели на крылечке и любовались столько, сколько хотелось, на потрясающий закат солнца, которое закатывалось за горы столь долго, сколько нам было необходимо. Пили пиво, а до этого попарились в бане, которая, оказывается, тоже была в Толином раю вопреки средневековому формату. Маленькая банька стояла на краю глубокого и чистого пруда, спрятанная в сказочных дебрях Толиного сада, совсем близко от моего флигелечка. Я все удивлялся, как это я ни пруда, ни этого сооружения не заметил раньше. Толя-ангел в парилке – это надо видеть. Голый, розовый, местами белый, большой, слегка располневший и со складками на туловище, крылатый. Здоровенный такой амурчик – что-то невероятно комичное, как ощипанный цыпленок размером с курицу. Вдобавок дымящийся от горячей воды и пара, облепленный листьями березового веника. Конечно, мы после парилки выходили на воздух и даже прыгали с мостка в пруд. Толя не плавал, а барахтался и фыркал в прозрачной освежающей воде, используя для поднятия брызг и волн вокруг себя не только конечности, но и крылья свои ангельские. После купания он тряс перьями так, что в брызгах появлялась радуга.

– Смотри, какая красотища, – обратил он внимание на этот феномен и тряс крыльями неопределенно долго, будто в перьях было воды тонны две. Была б надобность, Толик мог бы брызгаться и держать эту радугу и три дня, и тридцать. За чаем мы обсудили мою ситуацию.

– А что, быстро отвалили твои дамы, – усмехнулся Толя.

– Да, как-то странно себя повели…

Ну, здесь такое бывает. Мы ведь все, как говорится, не от мира сего. Видишь ли, они и знают, и в то же время не догадываются, что творят. Действительно, согласно логике, могли бы подраться из-за тебя, ан-нет. Что-то заставляет их сказать и сделать как-то этак… В общем, черт тут разберет. А у тебя-то что в обнаженной твоей душе варится?

– Не знаю, Толик. Пока не закипело, но электроплитка уже нагревает эту кастрюлю.

– Ну, подождем, посмотрим. Скоро все прояснится. Представь себе, ведь может оказаться, что ты вообще здесь временный, не смотря на наши старания. Такое возможно, – сказал задумчиво Толя и многозначительно посмотрел на меня.

– Мне и самому порой кажется, что рай свой мне не с чего мастерить. Как-то все не сходится или чего-то не хватает.

Стройматериала не хватает, это точно. Сиротой ты был, детдомовцем. У тебя, брат, детство-то, вспомни, было – тьфу. Детские утренники и хоровод с многократным повторением дебильного заклинания вроде «Жить стало лучше, жить стало веселей! Шея стала тоньше, но зато длинней!». Не познал ласки материнской и всех радостей, с этим связанных. В тебе, Сашок, осталось скрытое желание вернуться и получить-таки материнскую любовь, которой ты был лишен, напичкать себя разнообразными впечатлениями, особенно детскими незабываемыми радостями, научиться мечтать о чем-то необыкновенно хорошем. Да и взрослым ты не познал таких радостей, какими их представлял полковник Собакин и прочие фанатики. Не таким уж ты был энтузиастом своей работы, как эти… Райский уголок с центрифугами… Представь-ка. Ну, да… Вот я и говорю: стройматериала не набрал. А потом… Другим потом вернешься сюда, и у тебя уже не будет сомнений в том, каким должен быть рай. Сейчас ты такой неуверенный, будто случайно забредший к нам клиент реанимации. Поэтому и циник, вроде меня. Возможно, в этом есть и моя вина, и супруга твоя первая Лидка опять же руку приложила – ну, ты помнишь, был разговор… Теперь она вроде как шизонулась – Валюхе вот тебя жертвует. И та – в ту же степь, взаимностью ей отвечает. Боже, какие порядочные и высоконравственные. Тьфу, бабы. Ладно, не буду тебя пока тревожить этой темой. Будем следить за тем, куда ветер дует и куда волна несет. Может и образуется все. А пока давай, Сашок, лучше цыган вызовем – приедут с шумом, попоют, потанцуют тут на лужайке. Как ты? А хочешь, Вертинский придет с аккомпаниатором, споет? В черного Пьеро нарядится. Или круче – Пушкина позовем, стихи почитает. Как?

– Не-е, Толя, не сегодня, – ответил я и зевнул, тотчас удивившись своей зевоте. Откуда она на хрен тут в раю взялась? Пушкину с Вертинским я почему-то не удивился.

Ах, Пушкин, сукин сын кудрявый, люблю я почерк твой корявый. «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил», – задумчиво вдруг продекламировал Толик свои и знаменитые строки пушкинского стихотворения, а в моем, свободном от материальной оболочки, сознании тотчас всплыло забытое детское видение того, что это значило, то есть, как я эти строчки воспринимал буквально. В том детском возрасте мне представлялась большая черная яма, выкопанная заранее кем-то в сыроватой земле. На дне этого небольшого котлована стоит наготове чистенький гробик мрачного цвета, отделанный внутри белым коленкором. Крышка – в открытом вертикальном положении так, как будто держится на петлях, соединяющих ее с основной нижней частью. Сверху в яму спущена лестница, да не простая или какая-нибудь веревочная, а довольно приличная, с плоскими ступеньками, свежевыкрашенная черной краской. И вот, значит, маячит неподалеку от ямы худой и долговязый старик, весь в черном и в белом парике, похаживает взад-вперед. Фамилия старика, само собой, Державин. И вдруг, он замечает каких-то ребят, а это были лицеисты. Они, толпясь, проходили мимо неподалеку и как-то развязано себя вели, но не шалили особо, в основном спорили и стихи друг-другу читали. Среди этой тусовки один самый крикливый, хорошенький, черноглазый и кудрявый был, естественно, Сашкой Пушкиным. И вот, значит, старикан, следя за этими парнями, говорит себе под нос: «Ага, вот они, сукины дети. Ну, тогда все – что мне еще тут торчать». В общем, взглянул на них, покивал головой и пошел к яме, чтобы спуститься вниз. А когда вступил на первую ступеньку, оглянулся на ребят и помахал им ручкой, вроде даже перекрестил. Ну и они тоже типа кивнули старику. Оченно рады были. Ну, а дальше, что? Спустился дедулька в яму, лег, скрепя суставами, в гроб, тотчас крышка рухнула на ящик, словно была на пружине по типу мышеловки, и все стихло. Кто потом яму зарывал и прочее – я об этом уже как– то не задумывался.

После Пушкина Толик принялся петь Вертинского, подражая его манере, «Где вы теперь, кто вам целует пальцы…», а после лилового негра спел еще одну вещицу, более актуальную – «Ваши пальцы пахнут ладаном».

Я хотел спать под звездами, но не рискнул почивать в стогу, как давеча, а решил пристроиться где-нибудь в другом местечке. Тут ведь можно даже на острых камнях сладко уснуть, и хоть бы что. Не пойму, каким образом, но в том уголке сада, который приглянулся мне неподалеку от флигеля, я, вместо булыжников, обнаружил висящий гамак и тотчас плюхнулся в него. Уж очень кстати он тут оказался. Не по моему ли желанию? О, как прелестно было покачиваться и глядеть на яркие небесные светила и мелькающие кометы. Интересно, бутафорное ли оно – это звездное небо? А, какая разница. Под ним ни комаров тебе, ни излишней прохлады или сырости. Кайф, в общем. Потом я погрузился в райский сон, то есть не тот привычный земной, а иной – этакое путешествие в некий промежуточный мир, где можно что-то необычное увидеть, разузнать, с кем-то пообщаться, как прошлый раз и даже каким-то боком прикоснуться к тому миру, оставленному. Рай, окружающий мою душу, вдруг растворился, пропал вместе с гамаком, заменился густой чернотой. И было непонятно, лечу я, падаю, взлетаю вверх, стою на месте или иду. Но я знал, что это не пустота, а нечто иное, важное – бесконечный темный коридор с вывернутой кем-то или разбитой лампочкой, в котором есть множество дверей. И стоит только нащупать дверную ручку и открыть одну из дверей, как тотчас можно оказаться в освещенном помещении, увидеть обитателей некой квартиры и многое, что их окружает. Я действительно увидел каким-то особым зрением чужую неухоженную квартиру и ее хозяина. Ба, да это же сосед мой Вова Лопухов – тот, что приперся на мои похороны. Судя по всему, он бухал в гордом одиночестве. Вова вообще был странным, но меня при жизни это мало беспокоило. Меня он побаивался, старался обходить стороной. Чувствовал вину, и связано это было с одним эпизодом. Кажется, во время одной моей рабочей командировки он пытался затащить к себе Любу, но она, думаю, не поняла, как-то тактично отказалась от приглашения зайти на чашку чая, а потом наивным тоном рассказала мне об этом. Вова, видимо, обратил внимание на то, что после этого я с ним перестал без надобности разговаривать при встрече, хотя и не намекнул ни разу на причины своего прохладного отношения к нему. Работал сосед где-то на мебельной фабрике, хотя ничего приличного из мебели в своей однокомнатной квартире не имел. Жилище это, он, конечно, сам не приобрел – квартира осталась от матери. У него была жена, но она сбежала. Возможно, Вова пил и в хмелю обижал ее, а может и трезвым колотил. Нынче его, как я сразу усек, снова заинтересовала соседка-вдова, совсем недавно похоронившая мужа, то есть меня. Он уже успел снова приблизиться к Любе, предложив свои услуги профессионального столяра. Экий ведь гад. Ящик, в который меня заколотили – вот в чем дело. Теперь супруга моя с этим кретином должна по гроб быть вежливой. Тьфу ты – опять гроб. А он, гад, руки теперь потирает. Вот почему на похороны притащился, будто родственник. Ведь как удобно – теперь она свободна, тут же рядом, далеко ходить не надо. Он, конечно, не догадывался, что Люба беременна. Впрочем, и она, забыв недавний сон с полетом, пока не ждала такого сюрприза. Я тотчас понял, что жену надо спасать от этих коварных замыслов соседа. Ее вежливость и воспитанность к добру не приведет. Того гляди и на чай этого маньяка пригласит – как тут теперь откажешь. Я чувствовал его похоть и нездоровые фантазии, объектом которых была Люба. Я видел Вову следящим в глазок двери, когда соседка, моя супруга, возвращается с работы или выходит по делам из нашей квартиры. Видел, как он, стараясь изобразить вежливость и даже слабое подобие интеллигентности, останавливается на лестничной площадке, чтобы о том, о сем поговорить с ней, не решаясь пока еще приблизиться, ибо одежды ее и платочек все еще оставались черного цвета. А ей неудобно уже не ответить, не остановиться. Фига с два тебе, мебельщик проклятый, – решил я, не испытывая особой ненависти. Было, правда, некоторое ощущение беспокойства, и усилилась потребность что-то предпринять. Меня беспокоило и другое обстоятельство. Люба родит и будет мучиться матерью-одиночкой. Где найти такого надежного человека (только не этого идиота Вову), который ее полюбит и воспитает ребенка? Сейчас во мне не было ни ревности, ни эгоизма – пусть это человек появится. Или мне надо найти его, выбрать одного – того самого? Но сначала этот озабоченный мечтатель – Вова Лопухов.

Как ни странно, этот эпизод, словно сценарий, я как будто придумал заранее, приготовил, взял с собой, чтобы отправиться в путешествие снимать это странное кино. Или, может быть, всплыло это произведение в один райский момент где-то внутри меня, тотчас стерлось из памяти, а потом уж я как будто бы прочитал его, не помня, что и как писал, и фильм, снятый по сценарию тоже, словно посторонний, смотрел, не ведая, чем закончится. Впрочем, сложно объяснять эти потусторонние заморочки. История эта, что интересно, была уже написана как бы от третьего лица. И вот она.

Глава 14

Вова придумал план и решился приступить к конкретным действиям. А че, может и женюсь… ну, потом, – чуть опережая события, неуверенно мечтал он. Обычно нормальные люди на такой шаг решаются в том случае, если убеждены, что любят, и это взаимно. Насчет любви Вовы – вопрос был непростой. Во всяком случае, чувство это зарождалось не в груди слева, а где-то значительно ниже. А то, что варилось в сердце и в голове – это, скорее всего, было иррадиацией процесса, что изначально происходил внизу живота плюс материальный интерес и думы об этом. Периодически мешала правильным ощущениям водка. Как-то надо себя того – сдерживать, здоровье поправлять, – виновато рассуждал он с утра, чувствуя нежелательную слабость внизу и тошноту в верхней части живота. Вдобавок голова болела, а во рту была холера с чумой. В таком состоянии к порядочной даме лучше не подходить и не показываться даже за километр. Но ничего, не сегодня, так завтра. Кое-как попридержав себя и приведя в порядок внешний вид, Вова, наконец, решил, что вполне готов завладеть сердцем женщины из интеллигентного сословия.

Любовь Тимофеевна после смерти мужа не стала доказывать окружающим величие своей скорби какими-либо обетами вроде пожизненного ношения печальных нарядов известных траурных тонов. Во всяком случае, она не придавала особого значения традиционным внешним атрибутам, а скорбела просто сердцем своим, тихо и незаметно. Несколько преждевременное исчезновение черных тканей в ее туалетах было расценено Вовой как срочный сигнал к действию, ибо, как он подумал, хорошее место не залежится.

Любовь Тимофеевна боялась этого субботнего вечера – пустого и ненужного ей. Она искала работы, любой. В квартире и так было чисто. Трогать же вещи покойного мужа, его одежду, бумаги пока не могла себя заставить. Она принялась что-то печь, зная, что если и притронется к лакомству, то не заметит ни вкуса, ни запаха, ни внешнего кулинарного достоинства своей стряпни.

Пока готовила, руки ее не раз опускались, она садилась на кухонную табуретку и отрешенно смотрела на все то, что находилось в поле ее зрения. Звонку, прозвеневшему в прихожей, она даже обрадовалась, хотя не ждала гостей. Нет, к одиночеству так быстро не привыкнуть. Не снимая фартука, она бросилась открывать двери. Увидев на лестничной площадке соседа Володю, она удивилась и насторожилась. Как глупо быть такой вот деликатной и гостеприимной, хотя что-то подсказывало: поставь сразу на место этого ухажера, не давай ему приблизиться к себе ни на шаг, что бы он ни сказал и не предложил. Но, увы, не так давно она уже успела принять его услугу, когда он представился не только мебельщиком, но и гробовых дел мастером, и теперь как-то неудобно захлопывать дверь перед носом этого человека. Но тогда это было так кстати. Да, стояли времена дефицита услуг и товаров. Вроде бы теперь в долгу перед человеком.

– Извините, Любовь Тимофеевна, – с робкой застенчивостью начал Вова объяснять свое вторжение, скосил глаза на фартук соседки и зашевелил ноздрями, почуяв кухонные запахи, – у меня это… соль кончилась. Яишню хочу себе пожарить. Может у вас найдется?

– Ой, Володя, да вы наверно голодный? А у меня ведь как раз… Зайдите, я вас накормлю. Не стесняйтесь, – выдала Люба как-то автоматически, не думая, что творит – будто вот голодный студент пришел за конспектами, а она – добрая, гостеприимная преподавательница и не может отпустить его без угощения.

Володя чуть не обалдел от этих первых признаков своего успеха. Ну, теперь все, держись интеллигенция. Мигом забудешь своего инженеришку, – пронеслась по его скромным извилинам торжествующая победоносная мысль. Он смело шагнул вперед. Однако, вместо коврика соседской прихожей нога наступила на грабли, которые тотчас звезданули его по лбу. И звезды не замедлили появиться в его потемневшем поле зрения, закружились красиво и причудливо, словно цветные стекляшки в детском калейдоскопе. Володя вскрикнул матерно и остановился на месте, ища шишку на лбу.

– Что с вами, Володя? – испугалась Люба, не добежав до кухни.

– Да я на эти… на грабли наступил.

– Какие грабли? Откуда здесь?.. Володя, вы точно в порядке? – заволновалась Люба и тотчас поняла, какую оплошность совершила, впустив к себе этого ненормального. Скорее всего, это я на грабли наступила, – мрачно подумала она.

Неожиданно в комнате зазвонил телефон.

– Да вы проходите на кухню и садитесь за стол, я сейчас, еще не готово, – сказала поспешно Люба и бросилась на звонок в комнату, закрыв за собой двери.

Вова вошел в кухню, потирая лоб, и сел за стол. По понятным причинам внимание его сразу привлекла электроплита «Лысьва», вернее то, что было внутри. Небольшое, похожее на экран телевизора, застекленное оконце в дверце духовки позволяло следить за тем, что готовилось. Володя присмотрелся и вдруг увидел черно-белую телевизионную картинку с привычными помехами. Кажется, что и звук он тоже услышал. Начиналась программа «Время». Торжественно и оптимистично звучало музыкальное вступление. Чего так рано? – удивился Вова вовсе не тому, чему надо было бы удивиться – видно здорово его граблями огрело. Вел программу диктор Виктор Иванович Балашов. Он начал сообщать что-то о предстоящем заседании политбюро, как вдруг все понеслось – и картинка, и звук. Затем неожиданно опять замедлилась, и Виктор Балашов, покончив, наконец, с серьезными темами, в привычной манере – чуточку небрежно и с легкой, почти ироничной улыбкой – произнес свое знаменитое: «И о погоде». Вова настроился на прогноз погоды – дело важное, но тут вдруг понял, что Балашов уже не Балашов, а покойный муж хозяйки. Володя испугался изображения, ибо ни капли доброжелательности на лице покойника он не заметил. Как раз наоборот. О погоде пришлось забыть. Покойник в духовке хотел видимо что-то сказать Володе, которому тотчас стало не по себе, но тут вошла в кухню Люба, и изображение исчезло. Зато в духовке появилось то, что должно было быть – какое-то румяное блюдо, чуть окруженное ароматными парами. Физиологические потребности, еще несколько минут назад ощущаемые в ноздрях, исчезли у Володи напрочь и заменились другими, тоже, впрочем, физиологическими. Он вскочил и, к глубокому облегчению Любы, заторопился уходить, отказался от угощения, что-то еще мыча на ходу.

– Возьмите хоть соль, вы же просили, – предложила напоследок Люба.

– Не, я это… Я ее… Я яишню с песочком лучше буду…

– Как это? Сладкую, что ли? – удивилась Люба, но дверь уже закрылась, и Вова, не успев толком захлопнуть свою собственную входную дверь, уже влетал в родной туалет.

Через несколько минут на всю парадную эхом пронесся водопад рухнувшей из бачка в унитаз воды. И только после этого захлопнулась наружная дверь квартиры странного соседа. Люба глубоко вздохнула от облегчения и даже рассмеялась – первый раз за много дней. Она решила, что может у нее, наконец, появится аппетит.

Вова, слегка оклемавшись от пережитого, кое-как дотянул до вечера – помогли остатки Солнцедара из темной бутылки, что украшала телевизор за неимением слоников или других статуэток – прилег на диванчик и заснул перед экраном, где что-то мелькало. Проснулся он, а скорее подскочил на диване, когда зазвучала знакомая музыкальная заставка композитора Георгия Свиридова «Время, вперед» – теперь уж вовремя по программе. Вова сел и стал напряженно вглядываться в экран своего убогого ящика, пока не появился диктор – само собой, Виктор Балашов. Когда речь зашла о предстоящем заседании политбюро, Вова резко подпрыгнул и бросился на телевизор, как Александр Матросов на амбразуру. Выключив аппарат, Володя еще некоторое время не мог спокойно дышать, а сердце его сильно колотилось. Некоторое время он ходил по комнате и размышлял о том, что мир не так просто устроен, как казалось раньше. Может вообще стоит пойти в церковь и свечку поставить?

Больше мистических кошмаров, вроде удара по лбу невидимыми граблями, не было, но ночью ему приснилось, что рядом с ним в кровати лежит плачущий Буратино. Деревянный человечек лежал на спине, и длинный, умело выстроганный нос его смотрел в полумраке прямо в потолок.

– Почему ты плачешь, дружище, – спросил осторожно Вова куклу, и во сне ему было жалко по-детски любимого когда-то героя сказки.

– Папа Карло умер – как же мне не плакать, – ответил Буратино и всхлипнул.

– О, Господи! Да что же случилось с ним, Буратино? – заволновался Вова, который почему-то почувствовал себя близким и родным деревянной кукле.

– Папа Карло наступил на грабли, получил удар по лбу и умер. Эх, уж лучше бы я наступил на них. Мне ведь хоть в лоб, хоть по лбу. Мозгов-то в моей голове совсем нет, и она такая крепкая.

– Печально. Мои соболезнования…

– Еще бы, ведь он мне был и отцом, и матерью – всем вместе.

– Да, я знаю. Читал когда-то в детстве… Теперь-то я книг почти не читаю. Все некогда. Да-с. Очень сожалею. Что же мне с тобой делать? – задумался на минуту Вова и вдруг вздрогнул, вспомнив про грабли в прихожей соседки. – Вот что, Буратино, а хочешь, я тебе заменю Папу Карло?

– Как же ты, Вова, можешь мне его заменить, ведь папа Карло – это папа Карло, а ты кто? Вот, смотри – колпачок мой полосатый. Чем пахнет? Потной ногой папы Карлы. Он чулок свой не постирал, когда сшил мне эту шапочку, и я никогда в жизни не буду его стирать в память о папе Карло. А ты, небось, и шить-то не умеешь. Да и носки у тебя – тьфу, дырявые, противные, даже не полосатые, серые какие-то, явно не импортные, – поморщился Буратино, насколько это возможно деревянным лицом, и еще больше расплакался.

– Ну и что, но зато… Зато… Это… Ну не плачь же ты, дурачок. А знаешь ли, Буратино, что я работаю., на мебельной фабрике? Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Неужели? Я не знал., – удивился Буратино и даже перестал плакать.

– Вот, то-то и оно. Я ведь тоже строгать умею.

– Строгать – это очень важно, это многое меняет. Скажи, Вова, а мочиться ты умеешь?

– Конечно, умею.

– Тогда давай вместе пописаем?

На следующий день, кое-как справившись с мокрым бельем и нисколько не расстроившись по этому поводу, Володя взял пустую сумку, маленький топорик и решил отправиться на автобусе в ближайший лес. Было еще очень рано, часов шесть утра. Проходя мимо Любиной квартиры, он вздрогнул и остановился, чтобы проанализировать свои ощущения. Ему тотчас захотелось в туалет, и как только он отпрянул от двери, чтобы по этой причине вернуться домой, позыв исчез. Он повторил эксперимент и убедился, в наличие какой-то нечистой или иной породы силы, которая заставляет не задерживаться у дверей этой квартиры, а пробегать как можно скорей, чтобы не случилось неприятных вещей. Сейчас же, как он понял, не было надобности возвращаться домой. Володя поскорее рванул вниз по лестнице и таким образом избежал неприятностей. Он догадался, что планы насчет покорения сердца вдовы придется оставить. Странная, однако, реакция на нее и эту квартиру у него появилась. Фобия что ли, – неожиданно пришло в голову нужное иностранное слово. Ему стало легче, когда он вспомнил, что не успел вчера ничего конкретного предпринять, не сделал неприличного предложения соседке, пальцем не дотронулся и имеет возможность и дальше притворяться невинным соседом. Слава богу, не будет еще большего позора, а то рядом с ней можно, не дай бог, и того… До туалета точно не добежишь. Ладно, баба с возу – кобыле легче, – решил он, вспомнил плачущего во сне Буратино, и недра его тела, словно после выпитого без закусона стакана портвейна, наполнились приятным теплом.

В это раннее воскресное утро он часа полтора бродил по лесу и выискивал подходящий кусок дерева. Вся древесина, что валялась вокруг, была какой-то неживой, трухлявой, не пищала, когда он стучал по ней топориком. Наконец ему показалось, что несильный удар по куску дерева, похожего на полено, вызвал какой-то неопределенный ответ – то ли звук, то ли странное движение. Володя улыбнулся, нежно взял полено в руки и аккуратно положил в сумку. Тотчас он вернулся с драгоценным грузом к себе домой. На обратном пути он опять чуть приостановился у двери соседки и убедился еще раз, что вдовушку эту лучше обходить стороной, а мимо квартиры пробегать как можно шибче. Тем более появились вещи более возвышенные и светлые, какие-то новые инстинкты стали пробуждаться в душе Володи и даже нежное, сродни материнскому, тепло разливалось внутри. Дома, не поев, не отдохнув, Вова принялся на кухне вырезать из полена своего будущего Буратино. Жизнь озарилась новым смыслом. Новоиспеченного папу Карло не смущало и не тревожило то обстоятельство, что с каждым прикосновением ножа или топора полено не жаловалось на щекотку или боль и не материлось, не вырывалось из рук мастера. Работа, однако, требовала многих дней. Это ведь только в кино и в книжке все происходит поминутно, а в жизни – все не так, тут свои законы.

В тот момент, когда Вова уже сидел с поленом на кухне и орудовал ножом, где-то по ту сторону входной двери тихонько открылась и захлопнулась дверь соседской квартиры. Это была Люба. Она собралась идти на кладбище. Нужно было пройти около километра до ближайшей остановки нужного автобуса. Осень была в разгаре, несильный ветер все равно срывал желтые листья, но, к счастью, дождя не ожидалось. Почти рядом с остановкой припарковался старенький москвич. Что-то было не в порядке, и водитель пытался устранить неисправность. Больше никого на остановке не было. В воскресное утро люди не торопились выходить из дома, за исключением Вовы. Автобуса все не было, и Люба не знала, что предпринять. Она подошла к москвичу и спросила у водителя, что склонился под открытым капотом над мотором своей машины:

– Извините, отвлекаю… Вы не заметили случайно, здесь автобус уже останавливался?

Хозяин машины оторвался от своих дел и высунулся из-под капота. Это был молодой человек приблизительно возраста Любы. Кого-то водитель ей напоминал, но его нос был перепачкан чем– то черным, и это вызвало невольную улыбку женщины. Прежде чем ответить, он как-то странно и внимательно взглянул на Любу.

– Ушел ваш автобус, проехал мимо, опоздали вы. А что вам так весело?

– Вообще-то причин для веселья нет, я на кладбище собралась… Но у вас кончик носа в мазуте.

– Ой, прошу прощения, – засмущался водитель и стал искать по карманам носовой платок, которого не оказалось.

– Да возьмите мой, вот, не надо рукавом, – достала из кармана пальто белый платочек Люба.

– Ну зачем же, может вам на кладбище понадобится… Извините, я ведь не знаю. У вас кто-то близкий там, наверно?

– Да, мужа совсем недавно… А платков у меня два., даже три с собой.

– Ну, тогда я обязан вас подвезти, – сказал водитель и, сняв перчатки, взял платочек из рук Любы. – Я ведь уже готов, исправил свою старушку.

– Не беспокойтесь, я следующего автобуса дождусь, – испугалась Люба и почему-то вспомнила вчерашний визит соседа Вовы. Впрочем, сразу было понятно, что человек, с которым она сейчас общается, это не Вова, который наступает на невидимые грабли и ест дома яичницу, посыпая ее сахарным песочком.

– Боюсь, не дождетесь. Не отказывайтесь, садитесь… А мы ведь, кажется, в одной школе учились, только вы в параллельном классе? Да, точно. Вы наверно удивитесь, но я вас вспоминаю иногда. Ведь я же был тогда чуть-чуть. Ну, это ладно.

– Точно, теперь и я вас тоже вспомнила, особенно без черного носа, – удивилась и облегченно воскликнула Люба. – Мы и правда, не общались, но и вы мне почему-то запомнились. Ладно уж, везите. Или может быть вас дома ждут, и вы торопитесь?

– Нет, нет, теперь я свободен. Теперь я один… Была супруга, но она… То есть живу с родителями – вот в том доме, – махнул он рукой. – Андреем меня зовут, но вы, наверно, не помните. А вы ведь Люба, да?

– Удивительно, не забыли…

– Да, почему-то помню и имя очень хорошо.

Глава 15

Я очнулся от сна. Впрочем, опять же – был ли это сон, прочитанная повесть, просмотренный фильм или что это было? Не знаю. Наверно, в том мире этому состоянию не придумано названия, ибо оно не от мира сего. Но пусть будет сон. Постепенно я вспомнил, как во сне путешествовал, летал, спасал Любу от идиота Вовы, подыскивал своему ребенку отчима, а Любе достойного мужа, который будет любить ее, примет и воспитает чужого ребенка. Не знаю, имел ли я право вмешиваться в чью-то судьбу столь активно и радикально – Толик мне об этом ничего не сказал, и спрашивать я его не буду. Во всяком случае, в мою жизнь он вмешивался, но ему, как ангелу-хранителю, это разрешено, даже положено. Да, прямо-таки творческий процесс. Или это не моя работа? Чьи-то ангелы-хранители постарались? Нет, нет, все же эту повесть написал я и оживил ее – сделал все возможное, чтобы сюжет воплотился наяву, уберег Любу от возможного иного сценария, чтобы судьба ее пошла по своему, более гладкому пути. Моя задача была столкнуть эти две души, не дать пройти мимо. Странно, но это у меня получилось. Потом они и сами поймут, что должны еще и еще раз встретиться. Конечно, идеальной их жизнь не будет. Материальный мир этого не предполагает, ибо он и рай, и ад одновременно, как пояснил Толя, – кому-то больше, кому-то меньше. Но я почему-то знал: не смотря на все возможные в этом мире проблемы и ненастные дни, каждый из членов этой семьи будет всегда уверен, что живет в счастливой семье.

Размышляя об этом, я отправился один на утреннюю прогулку, не заходя в домик Толи. Золотисто-розовое утро, сказочные средневековые и, наверно, более ранние и поздние пейзажи с мельницами и развалинами замков, освещенные утренним солнечным сиянием, вызывали восторг, а потому и сомнения: стоит ли возвращаться? Тут и там ненавязчиво играли свой вечный спектакль Толины актеры, наряженные в одежды неопределенных сказочных времен непонятно каких европейских государств. Действительно, не только в раю нет времени, но и в сказках.

А даты и географические названия заменяются чем-то вроде «давным-давно», «в некотором царстве, в некотором государстве» или «жили-были когда-то». Смешно было бы, если бы сказка начиналась как-то так: «Во Франции, в такой-то деревне, с 1522 по 1573 год жили были старик со старухой…».

Я шел по беловатой, слегка извилистой и гладкой дорожке. На миг вспомнился разбитый асфальт и грязь дорог той жизни. Какой-то герой Толиного сказочного представления катил по дорожке большое деревянное колесо от телеги. Он вежливо поздоровался со мной на ходу, сняв свободной рукой шляпу. Где-то впереди замаячили слепые в лохмотьях с поводырем. Они шли неизвестно куда, держась друг за дружку, как дети из советского детсада, вышедшие с воспитателем на прогулку в город. Ну, прямо Тиль Уленшпигель какой-то. Впрочем, может это были не слепые, а прокаженные. Да, много интересного и неожиданного можно встретить в раю. Неподалеку в поле женщины орудовали серпами, вязали снопы, а где-то дальше виднелись полосы виноградника, уходящие к вершине зеленого холма. Крестьяне в широкополых шляпах срывали черные грозди и бросали в большие корзины, висящие у них за спинами. Там же рядом готовились приступить к своим обязанностям виноделы. Я почему-то четко видел все это издалека, будто был рядом. Скрипели колеса кибиток, мычали ленивые волы, какая-то дичь пугливо перебегала дорогу. И птиц, простых и экзотических, было много повсюду – пролетали мимо, сидели на ветвях оливковых деревьев, клевали что-то на этой райской земле. Даже павлины прогуливались по сторонам, демонстрируя свои яркие, как картинка детского калейдоскопа, хвосты. И никакого повторения картины, ни одного похожего друг на друга мгновения. Я останавливался около крестьянских хижин с соломенными крышами, просил у хозяев молока – пил его жадно из кувшина, и белые струи стекали по моим щекам. Крестьяне с все теми же огромными корзинами на плечах и за спинами, проходя мимо, охотно дарили мне целые грозди сладкого и сочного винограда. Кто-то, погонявший навьюченного двумя бочонками и мешками ослика, бросил мне бутылку деревенского красного вина, подмигнув и рассмеявшись. Она легко поймалась на лету. А потом я устроился в тени старого оливкового дерева, пил вино из темной бутылки и слушал свирель пастушки, что с двумя верными псами пасла на зеленом холме своих овец. Я знал, что никогда вся эта сказка не надоест, никогда не наступит время скуки. Даже если оставаться только в этом одном месте у Толика в гостях. И никакого угрызения совести от безделья. А ведь сколько всего я еще не видел и не испытал. Жажда узнать и увидеть снова проснулась во мне. Но вдруг… Вдруг появилась и прошла мимо босая женщина с кувшином на плече. Свернув с дороги на узкую тропинку, ведущую к реке, она обернулась и на лице ее мелькнула добрая улыбка. Я невольно остановился и стал провожать ее взглядом. Женщина была похожа на Любу и на мою мать, которую я не знал и не мог помнить. (Может быть будущую мать?) К спине ее платком был привязан спящий малыш. И я почувствовал себя этим ребенком, ощутил в себе его сладкий и спокойный сон, даримый теплом и близостью матери, ее любовью. Случайный это был или кем-то придуманный и посланный мне светлый миг?

Я продолжил свой путь, очарованный этим видением. Не дойдя до домика Толи, свернул к реке и неподалеку от водяной мельницы увидел его, сидящего с удочкой.

– Привет, Толя, – поздоровался я, подойдя ближе.

– Тише ты, рыбу спугнешь.

– Ну, извини, брат. Что, много наловил? – поинтересовался я теперь уже почти шепотом.

– Да ну, мелочь одна, тьфу – коту разве что. Вот, полюбуйся, – показал Толя свой скромный улов.

– Это в раю-то и не клюет? – удивился я.

– А ты думаешь, рыбак будет счастлив, если лишить его волшебного чувства ожидания, полной надежды тишины, созерцания поплавка и речной глади, всего этого покоя и равновесия, даже маленьких временных неудач? Это что б он еле успевал дергать удочку? Тьфу. Нет уж, скажет он, увольте. Чай не в рыбколхозе, где план надо выполнять, сетями ловить. Тут другое.

– Ты что, даже динамитом не пытался ловить? Здесь же нет милиции и инспекторов всяких, – пошутил я.

– Да, сразу видно, что ты не рыбак, – вздохнул Толя и тут же насторожился. – Тише, опять клюнуло, вроде что-то приличное намечается. Оп, попалась, подружка! Ну-ка, бери сачок, помогай ее взять. Только б не упустить эту бестию.

Вдвоем мы как-то грамотно и элегантно выворотили на берег приличных размеров судака. Оказывается, это была не она, а он – почему-то кажется, что все судаки мужского пола. Впрочем, может быть, и она. Судачиха, что ли? На лице Толика засветилось счастливая и довольная улыбка.

– Сейчас ушицы наварим, обалдеешь, – пропел он радостным голосом, потирая руки. – И мелочь эту тоже подбросим в котел для навару.

Судак, между тем, сам собой, без насилия, успокоился и из живой (как бы) рыбы превратился в тупо лежащий ингредиент будущей ухи, не вызвав в наших душах ни жалости, ни так называемых угрызений совести. Впрочем, в раю нет потребности в этой фигне и так в любом случае. Это мы как раз жмурики – убивай, не убивай. А судак – это так. О, рифма!

Мы быстро собрали достаточное количество сухого хвороста и разожгли костер. Я вгляделся в этикетку спичечного коробка, из которого Толя доставал спички. На ней был изображен колхозник на фоне своей деревни, а сбоку стояла надпись: «Крестьянский заем облегчает налог». Антиквариат, однако. Наверно, из его детства. Такую бы коллекционеру. С собой у Толи был котелок, а в нем нашлось все остальное, необходимое для хорошей ухи – соль, несколько картофелин, лук, пучок укропа, лавровый лист и черный перец. Пока закипала вода, Толик почистил рыбу, сойдя к берегу поближе к воде. Внутренности он оставил птицам, сложив их на камень. Чайки не замедлили появиться и быстро все склевали, наделав шуму. Божественный лаврово-рыбный аромат, мешаясь с дымом костра, разбудил все мои, лишенные материи, органы чувств, и я готов был, как шаман, бегать вокруг костра и висящего над огнем котла. Понятное дело, уха получилась божественной. Особенно после стопки холодной водки. Не спеша, орудуя деревянными ложками, мы черпали уху прямо из котла. Она была очень ароматной, горячей, дымилась, но не обжигала.

Ни костей, ни рыбьей чешуи в рот мне почему-то не попадалось, хотя я хлебал уху, не присматриваясь к тому, что зацеплял ложкой. Ну а чему тут удивляться, это же рай. Впрочем, Толик все же чем-то отплевывался, вынимал изо рта какие-то кости и смачно обсасывал рыбьи головы, выковыривал глаза и их тоже ел. Ему, видимо, этот ритуал нравился, и без него уха – не уха. Черный хлеб с хрустящей корочкой, которым мы заедали, был будто бы только что из пекарни. У Толи нашлось и масло в стеклянной баночке из– под майонеза. Оно не растаяло, было твердым, но намазывалось легко на хлеб.

– Ну что, ваше обстоятельство, не пора ли домой? – сказал, наконец, Толя после того, как мы слопали всю уху и отлежались на травке у берега.

Животы наши нисколько не отяжелели после такой трапезы, не вздулись, да и никаких других ненужных ощущений мы не испытывали. Все было божественно и прекрасно.

В эту ночь я спал и видел какие-то сладкие и удивительные космические сны, где-то летал среди звезд, а на родную планету в этот раз не попал.

Глава 16

На следующее утро Толик объявил мне, что сегодня, мол, воскресенье, выходной день. А я и не знал. В его домике, когда я вошел, трещало радио, вернее динамик, какие висели на кухнях до воины, и их часто можно было увидеть в черно-белых советских фильмах. Транслировали утреннюю производственную гимнастику под мажорный и маршеобразный аккомпанемент пианиста. Толик, слушая задорный голос диктора, делал упражнения под его счет. Потом он еще делал водные процедуры во дворе, где у него висел рукомойник, тщательно натирал себя полотенцем, тряс мокрыми крыльями, фыркал, а я поджидал, дивясь на это представление, не очень сказочное, но возбуждающее чудные ностальгические эмоции. За чаем, посоветовавшись, мы решили потешить себя чем-нибудь не только полезным, но и приятным, то есть, как бы отдохнуть. Хотя, как мне показалось, я только и делал, что отдыхал. Толик знал хорошие места и предложил культурно-познавательный поход к морю, до которого, как и следовало ожидать, было рукой подать. А может Толику и знаний никаких не требовалось, и все, чем заняты были наши райские будни и выходные не им самими были спланированы, а какими-то над нами вышестоящими режиссерами и сценаристами?

В бухте с крахмально-белым песком, окруженной скалами, мы замечательно провели «время», купались, ныряли и загорали на ярком солнце прямо на песке. Ныряя, мы могли находиться под водой, сколько хотели, не дыша. Вода была прозрачной, и все чудеса подводного мира можно было рассмотреть без маски, а широко раскрытые глаза абсолютно не раздражались горько-соленой морской водой. Это было потрясающе. Толя уже вышел из воды, а я еще долго плавал. Господи, чего я только не насмотрелся там на дне. В жизни всю эту экзотику тропических морей я видел только на картинках и в кино. В детдоме я так мечтал о море. Аквариумы с рыбками и гротами, которые хоть и редко, но доводилось кое-где увидеть, тогда в детстве очаровывали, создавали минимальную иллюзию того, что было скрыто морями и океанами. Все эти красоты простым смертным, не побывавшим на море и не испытавшим подводного плавания с аквалангом или хотя бы с трубкой и маской, были доступны только в мечтах. А здесь, если хочешь, оставайся, бултыхайся в море, сколько угодно, бери пример, создавай свой рай таким же или еще круче.

Пока я занимался подводным плаванием, Толя в синих сатиновых трусах лежал на животе и наслаждался всем, что дарило солнце, тепло, легкий морской ветерок, близость и запах моря, шум волны. Крылья его, как у стрекозы, были оттопырены в стороны для того, чтобы лучше сохли, и чтобы спина загорала. Тут же в бухте чуть в стороне валялись какие-то дырявые и вполне сносные лодки, снасти, бочки и прочая рыбацкая экзотика, небрежно висели сети, на которых, словно монисты, серебрились и распространяли чудный аромат вяленные соленым ветром и солнцем мелкие морские рыбешки. Возможно, это были бычки или что-то вроде того. Мы с Толей не смогли равнодушно глядеть на вид этого горьковато-соленого лакомства и ощущать соленый ностальгический аромат. Да, хоть знак качества ставь – наша земная вобла была лишь слабым подобием этого божественного деликатеса, казалось бы, совершенно не обязательного в таком месте как рай. Пиво? Да, да и пиво холодное нашлось, и посуда. Все это организовалось каким-то волшебным образом. На песке было полно бесподобно красивых раковин различных форм, цветов и размеров. Можно было увидеть черепах и крабов, выползавших из воды. Когда я решил пробежаться вдоль берега, то ни разу моя босая нога не попала на какую-нибудь острую раковину, хотя я не пытался смотреть под ноги. Никого рядом не было, но где-то в море белели паруса рыбацких лодок, без которых было бы скучно. Вернувшись, я вдруг увидел Толю, сидящим на белом камне с гармонью. На нем, вдобавок ко всему, появилась тельняшка, а на голове бескозырка с надписью «Новороссийск». Тотчас Толик запел во всю глотку песню «Раскинулось море широко». Мне показалось, что голос его стал голосом Утесова, или он так искусно смог подражать знаменитому певцу. Впрочем, по качеству исполнения, Толя Утесова переплюнул, так что я поаплодировал честно.

Неожиданно из-за высокого скалистого мыса стал появляться огромный белый пароход. Как лебедь, медленно и величаво, шел он мимо нас, дымя огромными трубами и приветствуя протяжным гудком. Это было немыслимо красивое зрелище. Не знаю, прав я или нет, но мне показалось, что это был Титаник, только почему-то белый, а не черный. По палубе прогуливались пассажиры, как я понял, в летних нарядах начала 20 века, многие в костюмах и платьях льняного цвета и прочих светлых тонов, в парусиновых туфлях. Красивые соломенные шляпы и дамские шляпки, а также белые зонтики спасали лица их от яркого солнца. Резвились на палубе детишки, наряженные в матросские костюмчики. Их родители любовались детьми или отдыхали в шезлонгах, читали газеты, загорали. Мужчины курили сигары и папиросы. Матросики занимались своими делами, шныряли туда-сюда, а на верхней палубе в белом кителе гордо стоял бородатый капитан с дымящейся трубкой в зубах. Все это я почему-то отчетливо видел, будто сам был в числе пассажиров. Матросы и пассажиры махали нам своими панамами и бескозырками, а мы отвечали на их приветствия, кривляясь и подпрыгивая на песке, махая руками, а Толя еще и крыльями. Пару раз он взлетал и кувыркался в воздухе, как это делают амурчики, которых Толик почему-то не недолюбливал. Странно, ведь на этом новом свете все должны любить друг друга. Мне кажется, он просто делал вид, что излишне строг с ними. Капитан на наши глупости не обращал решительно никакого внимания. Он гордо и задумчиво курил свою трубку, глядя куда-то вперед, вдаль. Но на сей раз вряд ли на пути белому Титанику встретятся айсберги.

Когда пароход скрылся за высоким мысом, мы взяли одну из бесхозных лодок и оттащили ее к воде, решив покататься. Я сел за весла, а Толя с гармонью устроился на корме и своими матросскими песнями принялся создавать соответствующую атмосферу. Я намекнул Толе, что в очередной раз с его гобеленовым раем золотых сказочных времен получается неувязочка. С чего это вдруг гармонь, песни про черноморских героев? Но, как оказалась, мы находились в чьем-то чужом раю. Чьей души это были причуды, я не стал спрашивать. Хозяина не было с нами. Может какой-нибудь Александр Грин выплеснул свои мечты на этот берег? Впрочем, алых парусов на горизонте я не заметил. Наверно, это к нам с Толей не имеет никакого отношения, мы все-таки мужчины. И вообще, я заметил, что в моем любопытстве вовсе не было потребности узнавать все, задавать вопросы. Все больше хотелось наблюдать самому, пытаться находить ответы и набираться своего собственного опыта. Иначе бы Толик запарился отвечая. Ну, кое-что спрашивать у Толи по мелочам все равно приходилось. Ах, как чудно покачивалась лодка на синих волнах.

Жаркое солнце и чуть прохладный морской ветерок, смешиваясь, вызывали изумительные ощущения в моем нематериальном теле. Доктор Шарко сообразил, и, используя этот эффект, придумал свой душ с горячей и холодной струей, которым можно успокаивать нервных больных. Нечто подобное иногда испытываешь и в физическом мире без всякого душа, а просто на берегу Черного моря, где солнце греет, а прохладный морской ветерок не дает перегреться, и эти соседствующие противоположности вместе и создают ту самую сферу гармонии и спокойствия, кажется называемую инь-янь. Мне лично редко дарила жизнь такие наслаждения – так, кое-что. Случались, однако, и у меня похожие приятные моменты, незабываемые всю мою короткую жизнь. Эти наслаждения уже там назывались божественными. В очередной раз я подумал, насколько странно и не совсем логично соткан духовный мир. Сколько всякого рода телесных удовольствии, пусть даже в фантомном виде, попадает сюда. Видимо любая материя обладает астральной невидимой половиной, и вот она здесь, тянется по нашему скрытому желанию за нами в рай, чтобы украсить и усовершенствовать его. А иначе были бы здесь одни души, сидящие на облаках и похожие на больных психиатрической лечебницы. И чем бы они здесь занимались, в этом райском белом предбаннике? Без хлеба, вина, природы, ярких красок, привычных материальных благ и зрелищ рай – не рай. Впрочем, об этом я уже не раз успел поразмышлять и до этой экскурсии к морю – и не только лакомясь бараниной, за пивом или горячей ухой с водкой, но и вообще всюду и везде я вспоминал об этом. Опять же вот эта рыбка, грамотно высушенная соленым морским ветром – вот уж действительно весьма неожиданное райское удовольствие. И, слава богу, оно тоже доступно здесь.

Так мы провели еще несколько райских чудесных дней. Я с неземным наслаждением изучал этот пестрый мир, развлекаясь одновременно. Толя предлагал мне посмотреть прелести и чудеса чьих-то райских уголков, порой неожиданных по своей красоте и экзотике, число которых как будто было бесконечно. Все эти красоты и прелести, что я встречал в них, были мне хоть чуточку, но знакомы, ибо зародились на земле, существуя, конечно, пока в том самом своем несовершенном и незавершенном виде. Но и там это было уже самое лучшее и ценное, созданное не только природой, но и человеком – то самое, что рождалось в мечтах художников, писателей и поэтов, кинематографистов, перенесенное на холсты, фотографии, книги, кино, на сцену, просто рассказанное кем-то.

Мы с Толей побывали даже на концертных площадках и в театре, на художественных выставках и прочих тусовках, куда приходили настоящие души. Боже, какие сборища красивых жмуриков, молодых на вид, стройных, одетых в недоступные моим оставшимся в живых соотечественникам заграничные шмотки. Знакомых я не встретил, хотя, кроме моих девочек, должно было быть здесь некоторое количество товарищей по «несчастью». С незнакомыми ребятами из этих тусовок Толя не стал меня сближать, а почему – я не стал спрашивать. Я заметил, что ничего слишком футуристического и фантастического на этом новом свете и их обитателях вроде бы пока не встретил. Все как-то шло от меня, связано было с моим жизненным опытом, с моей памятью. В том числе и вид этих людей, их современный прикид и соответствующее поведение. Будто я их всех собрал – чувих и чуваков, которые мне симпатичны, хоть и не знакомых лично. Но со стороны мне показалось, что я мог бы быть в их стае своим, что-то родственное было в этом общем менталитете. Ну, и вся обстановка вокруг, даже предметы, устройство – ничего неожиданного. Возможно, что-то и Толино было здесь, не знаю – такая вот странная смесь. Наверно позднее, продолжая жить (или умирать?) в раю дальше, можно постепенно уйти в сторону от этой знакомой реальности по какой-нибудь спирали, ознакомиться и с другими, незнакомыми мне, закоулками райского мира, а потом пойти и вовсе куда-нибудь дальше, в будущее, в прошлое.

Сложно описывать впечатления от чудных и ярких театральных постановок, классических и ультрасовременных. Сколько талантов от бога я увидел на сцене, обретших свободу и возможность творить здесь в раю. Я торчал и от прекрасной на мой вкус музыки и песен на родном языке, свободных от цензуры, – вот чего так не хватало в том мире запретов. Как я понял, они действительно обрели рай – те немногие таланты «от бога», которые не были увидены, услышаны и поняты там, потому что их не признавала власть, не подпускала близко к себе. Иных, слабых и ненахальных, просто затоптала и заглушила толпа бездарных, жаждущих более примитивного и доступного для их мозгов творчества. А здесь эти тихие, спившиеся в конце концов, неудачники, плюнувшие на бесполезность борьбы, заново родились, стали такими, какими родились на тот свет. Но не там, а только тут они вышли, словно яркие растения, на поверхность. У меня было ощущение, что невидимые нимфы витают над их творениями, и тут им не затеряться. Тут все встало на свои места. А те, кто незаконно занимал их место, пользуясь лишь своей смелостью, нахальством, связями и большими деньгами, теперь спокойны, охотно отошли в сторону, не засоряя это райское пространство. Они, скорее всего, сидят в своих садиках, не грея себя той незаслуженной славой, не помня о том, кем себя возомнили в том мире и не испытывая никакой абсолютно потребности и здесь навязывать творчество – свое надуманное или сворованное, а не от бога. Или я ошибаюсь? Может быть, они и в раю продолжают петь, танцевать, писать картины, но только у себя – внутри своих райских поместий под восторги гуттаперчевых поклонников. Они же могут себе наклепать их сколько угодно, вроде тех игрушечных солдатиков, что умиляли глядящего из своего кабинета на территорию части полковника Собакина. Я, между прочим, и сам в детском доме состоял в духовом оркестре, пытался играть на трубе. Ну, наш детдомовский оркестр, организованный учителем музыки, выдавал скромные результаты. Наверно профессиональные музыканты, слушая нас, предпочли бы закрыть уши. Впрочем, однажды мы даже побывали на гастролях. Как-то начальник детдома приказал оркестру играть на похоронах его родственника, что умер в большом зажиточном колхозе неподалеку от нашего города. Уж не знаю, как мы играли – врали на медных трубах Шопена, но, слава богу, колхозникам на качество музыки было наплевать. Главное, что провожали с оркестром, то есть похороны выглядели солидно. Это как на свадьбах – очень уж важно, чтобы среди приглашенных был генерал.

– Ну, парни, молодцы. Здорово! Спасибо вам. Приезжайте еще, приезжайте обязательно, – поблагодарил нас пьяный председатель колхоза и добавил тотчас уже деловито, оглянувшись на всякий случай и таинственно подмигнув: – Жмурики будут.

Нет, нет, здесь в раю играть в духовом оркестре я не собираюсь – не мое это. Даже с бутафорными восторженными зрителями не хочу этим заниматься в раю. Другое дело – слушать хороший музон настоящих гениев.

В общем, я размышлял об устройстве рая по большей части самостоятельно, присматривался, переваривал все впечатления и делал выводы, не задавая лишних вопросов своему ангелу-хранителю, не проверяя на правильность свои теории и выводы. Скорее всего, я был во многом неправ, и все не так примитивно устроено в загробном мире. Опыт мой был пока еще весьма скромен, но я чувствовал, что меня все больше и больше затягивает этот бесконечный, странный и чудесный мир. Хотя что-то было уже не так. Начиная с неопределенного момента, я стал понимать, что это ощущение радости и счастья заполняет лишь одну какую-то мою половину. Другая же наполнялась синхронно чем-то иным, зудящим, связанным с земной жизнью, с Любой и той встречей с ней в странном темном пространстве. Более всего это ощущение как– то было связано с тем, свободным пока от души, существом, клетки которого разрастались в ее утробе. Я его чувствовал. Подобно пуповине, между ним и мной вдруг образовалась невидимая нить. Она была слабой и нежной, но с каждым мгновением, тянула мою душу в противоположную сторону все сильнее и сильнее, возможно для того, чтобы в конце концов одному полюсу слиться с другим и стать единым целым существом, состоящим из души и материи.

Глава 17

Однажды Толик предложил отправиться в деревню – в имение некого господина, который при жизни не был господином, а был товарищем.

– Кадр там один забавный устроил себе райский уголок такой, начитавшись всякой дореволюционной фигни, – рассказал мне Толя. – Вот ведь вроде нашим современником числился, даже членом партии был при жизни, но тайно был помешан на временах этих дореволюционных, крепостных, при которых и не жил вовсе. Здесь-то в раю, конечно, он барин, помещик. Крестьянином, знамо, не захотел стать. Впрочем, подобных ему чудаков тут до черта. Гоголя с Тургеневым начитались. Скажешь, небось, чем я лучше со своим гобеленовым раем?

Мы, одетые в какие-то охотничьи костюмы времен того же Тургенева, снова пошли по знакомой тропинке, которая чудесным образом уже приводила нас каждый раз в новый райский уголок. И на этот раз дорога, до которой мы дошли пешком по тропинке, выглядела по-другому. Не было на ней асфальта или другого какого-то покрытия, а просто утрамбованный копытами лошадей, колесами телег и колясок песочек и светлая, почти белая земляная почва. Такие сухие и приятные дороги и в наше время можно встретить в каком-нибудь лесу жарким сухим летом. Здесь тоже был лес вдоль дороги, чудный, сказочный, пахучий. Грибов, особенно белых, было полно по обе стороны у кромки леса, а в лесу, наверно, еще больше. Наткнуться бы какому-нибудь грибнику на такой пассаж там, на грешной нашей бывшей, – с ума бы сошел. Местами было много сосен, а под ними, словно ковры, пестрела крупная земляника. Кое-где краснели кусты с дикой малиной. Ягод было полно, и мы с Толиком не могли пройти мимо. Дорога была пустой, никого не видно и не слышно, только зайцы да лисички перебегали дорогу иногда. Где-то проснулась кукушка. Я подумал, что ей положено куковать здесь вечно, но она вскоре заткнулась. Какие-то другие птицы тоже издавали звуки – крякали, ухали. Все это сопровождалось загадочным эхом, разлетавшимся во все стороны леса и вдоль дороги. Грибы мы с Толей решили не собирать, хоть и текли наши слюнки. Как-нибудь другой раз.

Неожиданно из леса выпорхнули две веселые и озорные крестьянские девочки лет семи-восьми с корзинками, полными даров леса. На девочках были красивые цветные сарафаны, головы повязаны белыми платочками, а на ножках красовались искусно сплетенные детские лапти. Все было новенькое, аккуратное. Подружки, а может сестры, были похожи на каких-то героев советских детских фильмов по мотивам русских народных сказок. Я заметил, что у одной из девочек рот был слегка перемазан чем-то красным, скорее всего малиной. Ну, и множество других необязательных для спектакля деталей можно было бы заметить, если присмотреться, как следует. Мордашки у девчонок были будто кукольные, ужасно милые и симпатичные. Они вроде и испугались нас поначалу, когда Толя их окликнул, но потом, подойдя, перестали бояться и все время улыбались и смеялись.

– А что, барышни, – обратился к ним Толя, – барин-то ваш нынче у себя в поместье али отъехал может куда?

– Можить куды и отъехал, только с утра кожись дома были, – бойко ответила одна из девочек, широко и доверчиво улыбаясь.

– Ясно. А барин-то у вас строгий?

– Не-е, добрый барин, конфекты раздает.

– Понятно. А далече ли будет деревенька его? Добраться-то как?

– Не-е-а, не далече. Вот бела дорога, по ней так и идите, быстро доберетесь, – ответила подружка.

– А коли, девки, врете, и мы не туда забредем, заблудимся?

– Не-е, не врем, вот те крест, – рассмеялись девочки и перекрестились кое-как непутево.

– Ну, глядите. А то я ведь барину все про вас расскажу, он конфет больше не даст, – пошутил Толя, грозно насупив брови, да только девочки не поверили в его сердитость, отбежали в сторону, все не переставая смеяться, и направились обратно в лес.

– Прямо как живые, – заметил я.

– Как живые мертвые, – уточнил Толик.

Дети вдруг остановились, и одна из девочек крикнула нам, обернувшись:

– А вона Егорка едет, садитесь на подводу к нему, он вас и довезет.

Действительно, с противоположной стороны по дороге ползла тощенькая лошаденка с телегой сзади. Почти в пустой телеге на куче соломы дремал мужик, которого, видимо, звали Егором. На нем была посконная рубаха и какие-то полосатые портки. На голове торчала непонятной модели мятая серая шапка. А так он был босой.

– Тпррррууу, – попытался остановить лошадь и заодно разбудить мужика Толя, когда телега подъехала ближе к нам. Лошадь не обратила внимания на Толин сигнал. Мужик проснулся и остановил лошадь своим, привычным для клячи, способом:

– Стой, прррклятая, ы-ы-ть мать твою.

– Любезный, – обратился Толик к мужику вежливо и демократично, – не подбросишь ли до поместья? Мы барина твоего навестить желаем.

– Чего ж не подбросить. Это можно… Садитесь, место вон есть.

Мы с Толиком плюхнулись в телегу и устроились по другую сторону кучи соломы. Телега тронулась, и мы замерли, глядя на остающуюся за нами ленту дороги, сказочные красоты какой-то древней русской природы по обе стороны от нас и на небо, нависшее над нами. Тотчас мне показалась, что ни с какими пуховыми подушками материального мира эту горку сухой травы сравнить уже невозможно. От этого ленивого движения с легкой тряской начался какой-то божественный кайф. Внутри меня все затормозилось, осталось лишь одно полусонное и приятное состояние. Сейчас, в этот момент, я был заинтересован в том, чтобы цель нашего путешествия не была достигнута слишком рано, и я уже по опыту догадывался, что это чудесное наслаждение продлится ровно столько, сколько нам с Толей захочется. А ведь мы могли бы опять же и на крылатой белой кобыле или на каком-нибудь другом транспорте добраться до нужного места, даже на военном вертолете. Но в этой, самой обычной телеге, знакомой по той жизни, хоть и не часто удавалось прокатиться на лошадке, мне было так хорошо и покойно, что ничего другого движущегося не нужно было.

Порфирий Карпович Иванов-Сухоруков создал свое райское именице по образу и подобию тех шедевров, с которых мы начинали изучать русскую дореволюционную литературу за школьной партой. Впрочем, интересовал его больше быт и формат той жизни, чем литературные достоинства книжек, писательские замыслы и идеи. При жизни той Порфирий Карпович носил другое, более простое и привычное для советского человека имя, но здесь в загробном мире ему захотелось быть Порфирием Карповичем Ивановым-Сухоруковым. Сам он вместе с семейством, как мне уже рассказал Толик, прибыл из другого, более позднего, чем гоголевское, времени, когда давно уже было покончено с крепостным правом, да и многое другое уже было насильем нами разрушено до основанья. Порфирий Карпович в последние годы своей жизни в том миру числился советским служащим и служил родине в чине заведующего одного из краеведческих музеев, на которые имели право не только столицы, но и небольшие областные центры и города провинциальные. Работа спокойная и чистая. К сожалению, лишь небольшая часть экспозиций была связана с дорогим ему дореволюционным прошлым бывшего уездного города N. Крен подобных музеев, конечно, делался на период зарождения революционного движения в городе, дальнейшие события, особенно военное время. Особое место было уделено сенсационному открытию одного дотошного местного исследователя, который доказал факт пребывания в городе Владимира Ильича Ленина в течение сорока четырех минут такого-то числа и какого-то там года по пути из Шушенского. Дореволюционная же жизнь города тоже весьма неплохо была представлена множеством пожелтевших старинных фотографий, а также предметами быта и даже искусства. Эту часть экспозиции Порфирий Карпович особенно любил и ценил, гордился ею. Члены семьи Иванова-Сухорукова закончили свое существование в том мире в одно время и в одном месте. Они и теперь вместе и счастливы в раю, создав его таким, каким в душе представляли каждый по-своему, то есть в некотором смысле универсальным.

Глава 18

Итак, когда появились первые крестьянские дома с соломенными крышами, мы с Толей легко очнулись от упоительной нашей езды, присели в телеге и завертели головами, чтобы хорошенько рассмотреть деревеньку, в которую нас привез Егор. Кстати, о себе я подумал, что при желании смог бы крутить головой, как пропеллером, да и на многое другое, странное и абсурдное, был бы способен. Однако что-то не позволяло мне заниматься этими извращениями. Хотелось здесь в раю, хоть убей, оставаться существом человекоподобным. Так, наверно, какой-нибудь чувак с транссексуальными наклонностями, не смотря на запрет, не может, хоть убей, не иметь на себе хоть какой-нибудь дамской или на худой конец яркой тряпки или детали женского туалета, чтобы чувствовать себя тем, кем должен был родиться, да по какой-то причине не в то тело влез. На проклятом западе он мог бы себе поменять пол, да хотя бы просто не снимать юбки и прочего женского белья. Впрочем, я и в нашем совке встречал пару раз в сумерках одиноких мужчин на высоких каблуках и в соответствующих тряпках. Знакомый лейтенант рассказывал о своем бывшем командире батальона полковнике, который обращал на себя внимание кой-какими странностями подобного рода. Он активно участвовал в художественной самодеятельности части, что-то вроде театра сам организовал и брал себе исключительно женские роли. А однажды, когда он свалился с инфарктом и приехала скорая, врачи, сняв с полковника мундир, обнаружили под ним неуставное женское белье, розовое с кружевами. Я думаю, такие души нашли себе покой здесь в раю и стали теми, кем так навязчиво хотели быть всю земную жизнь.

Деревня была типичной райской, чудной, живописной, словно списанной с картины талантливого русского художника. Нет, домишки крестьян вовсе не были ровными и даже далеко не все обшитыми и покрашенными – это было бы не экзотично. Однако они выглядели крепкими и надежными, с резными ставнями, с огородами и даже цветниками. Скот, лошадки, телеги, старинные на вид резные колодцы, стога сена, поленницы – все это, само собой, то здесь, то там присутствовало и создавало правильный колорит. Грязи и нищеты не было, но и неестественной для сельской местности симметрии и пластмассового совершенства не присутствовало, что было очень правильно. С чего бы этому быть здесь в деревне, хоть и райской. Хотя был и перебор – где-то я заметил кучи навоза. Воздух (если это воздух) деревни соответственно тоже был насыщен привычными деревенскими ароматами, исключая только неприятные запахи. Это удивило: значит, лошади и скот в этом смысле благородней людей, им можно здесь в раю испражняться. Хотя вряд ли это души лошадей – все то же совершенство райской бутафории, рожденной чьими-то мыслями и мечтами, сохраненные в чьей-то памяти из детства и перенесенное сюда. Крестьяне (тоже бутафорные) были одеты, как герои киносказок или артисты русского фольклорного жанра. Как и в свободных колхозных деревнях, мимо которых проезжали мы с Толей некоторое «время» назад, так и здесь в неволе, все были трезвы, счастливы и улыбчивы, чем-то занимались будничным, косили траву, строили, запрягали или распрягали лошадей. Стояли в очередь к кузнецу со своими лошадьми. Пастухи гоняли скот туда-сюда. В поле работали жнецы. Иные отдыхали, устав, видимо, от работы, пили молоко из кувшинов, ели хлеб и овощи, которые в белых узелках приносили им жены или старшие дети. Где-то неподалеку на ровной лужайке красавицы-девушки в красных сарафанах водили хороводы и пели дивные народные песни. Дома были разбросаны, а не стояли рядком, как в советских деревнях – вдоль дороги. Вскоре на вершине чуть заметного холма мы увидели большой деревянный барский дом о четырех, тоже деревянных, белых колоннах с двумя гипсовыми львами впереди на просторном крыльце. Вокруг дома возвышалось полдюжины каких-то дивных построек, флигелей и т. п. Позади дома просматривался небольшой парк с беседками и аллеей посредине, ведущей к пруду. По двору носилась прислуга – проворные краснощекие девки, бабы и мужики. Все были заняты, таскали самовары, дрова, ведра с водой, мешки с чем-то и корзины. Егор оставил нас неподалеку от дома. Толя дал ему пятиалтынный, каким-то волшебным образом оказавшийся в кармане его сюртука. Егор с удовольствием принял монету, снял шляпу и поклонился, не слезая с телеги. В трактир поедет, – подумал я.

Мы подошли к дому и тотчас увидели чуть в стороне от дома хозяина-барина. В домашнем халате, с ночным колпаком на голове и в красочно расшитых турецких туфлях с загнутыми носами Порфирий Карпович Иванов-Сухоруков чем-то увлеченно был занят в голубятне. Мы направились к нему. Внезапно подбежали две борзые собачки, обнюхали нас и дружелюбно потявкали. Барин нас заметил и, отбросив голубя, который тотчас вспорхнул вверх, спустился вниз по лестнице и поспешил в нашу сторону.

– Ах, Анатолий Михайлович, батюшка мой, соседушка, неужто вы? – суетливо заверещал он на ходу, отгоняя любопытных собак. – А я и не ждал вас. Ей богу не ждал. Вот, полюбуйтесь, в чем гостей встречаю. Уж не обессудьте.

– Без церемоний, Порфирий Карпович, – возразил Толик, расцеловавшись с хозяином. – Право, не такие уж мы важные и чиновные. Поэтому и не почел нужным заранее предупредить. Экая знать…

– Это как знать, – удачно срифмовал Порфирий Карпович и повернулся в мою сторону. – А это, я полагаю, товарищ ваш с вами?

Я поклонился и представился, вспоминая на ходу, как это делали в кино наши артисты, играющие соответствующие роли.

– Весьма, весьма рады вас видеть в нашем скромном поместье, – живо продолжил помещик, когда мы представились друг другу. – Вы, сударь, не с коммерческой ли целью нашим захолустьем интересуетесь? Может касательно мертвых душ дельце имеется?

– Нет, что вы, – с удивлением возразил я. – Праздное любопытство и не более того. Вот принял предложение от товарища, – кивнул я в сторону Толи.

– Ну-с… В любом случае рады… Полина, – крикнул он неожиданно мимо пробегавшей босой девке. – Хозяйку зови, быстро, гости к нам приехали. Да скажи Матвеичу тоже, пусть распорядится. Сама знаешь…

Глядя на сверкающую голыми пятками девку Полину, которая бросилась в барский дом, я вдруг понял, что там за дверьми скорей всего нет ничего, просто какая-то часть вселенной, пустота. Полина тотчас растворится, сольется с ней. Но если мы пройдем следом за ней и проследим, как она выполняет поручение, то весь заданный хозяином сценарий обретет формы, осязаемые в той степени, в какой все здесь в раю мной лично воспринимаются и вызывают соответствующие ощущения. Возможно и за спиной моей пустота, пока взгляд мой направлен в иную сторону. Ну что ж вы хотите, мир этот лишен материи, здесь царствуют другие законы.

Порфирий Карпович в раю не превратил себя в Алена Делона, однако был в меру красавцем, не толстым и не худощавым, не молодым и не старым, в седых бакенбардах, но с хорошо выбритым лицом. Впрочем, возможно, что брили его последний раз перед тем, как переложить в гроб. А может ему и здесь этим нравится заниматься – я не стал узнавать.

– А я вот тут голубятню завел, – снова обратился он к гостям. – Давно надо было уже, да все не в пору было. А тут как-то раз созрел и в един день… Голубочки – чудо. Я и вам могу пожаловать парочку… Вот тот, по-моему, недурен… И вот этот, мерзавец.

– Благодарю покорно, – ответил Толя. – Но, знаете, сударь, нет во мне этой жилки… Боюсь, плохим буду им хозяином. Заботы, знаете ли, иного характера. И потом я свистеть не умею (ну врет же, – подумал я, – захочет – так свиснет, что все собаки рая сбегутся). Удерут они от меня. Все равно вернутся к вам от такого непутевого. Так уж лучше пусть тут и остаются, в дому своем.

– Ну, как знаете. Настаивать не буду.

Неожиданно в голубятне возник какой-то шум и пестрое мельканье, разлетелись голубиные перья во все стороны.

– Царица небесная, – заволновался (или сыграл роль взволнованного) Порфирий Карпович, бросившись на помощь голубям. – Неужто, ястреб опять?

Не успел он добежать до голубятни, как вдруг оттуда вместе с дюжиной взбудораженных голубей и ворохом перьев выпорхнуло крылатое существо с луком в пухлых ручонках и нанизанным на стреле белым трепещущимся голубем. Пугливо озираясь, амурчик отлетел на безопасное расстояние, а потом, развернувшись, показал нам всем язык и скорчил рожицу. Толик тихонечко матюгнулся, плюнул вниз и вдруг неожиданно взлетел в воздух, ринувшись за хулиганом. Тот заметался от страха, видимо не ожидая погони, и тотчас упорхнул куда-то прочь. Толик затормозил в воздухе крыльями, развернулся и медленно вернулся назад, приземлившись ногами вперед, как осторожный парашютист. Вернулся и помещик.

– Ой, беда, – запричитал он, задыхаясь (боже – даже одышка здесь в раю ему понадобилась зачем-то!). – Разве раньше было такое? Вот ведь что творится нынче. Глядишь, скоро и в дом заберутся, ограбят. Голубка-то моего… Видели? Ну, что ты поделаешь.

– И не говорите, Порфирий Карпович, – поддержал его Толя. – Это в наших-то райских кущах и такое вот безобразие…

Неожиданно отворились двери дома, и на крыльце между колоннами появилась весьма обаятельная, а на чей-нибудь вкус, возможно, божественной красоты женщина – супруга помещика. Вслед за нею появились дети – хорошенький, голубоглазый, белокурый и кудрявый мальчик, и молоденькая девушка-красавица. То есть, вся троица – ангельской красоты семейка. Барышня была словно срисована с какой-то иллюстрации к «Евгению Онегину» с кудрями и в соответствующем прикиде. На мальчике были синие до колен штанишки и матросская рубашечка, белые гольфы и черные блестящие башмачки.

– А, вот и мои, – воскликнул Порфирий Карпович, – пойдемте.

Беззлобно плюнув на амурчика-хулигана, мы поспешили к барскому дому.

– Вангелия Прокофьевна Уссурийская, супруга моя дражайшая, – представил женщину Порфирий Карпович. – Рекомендую.

Хозяйка, кстати, была далеко не худенькой. Возможно, это как раз и был пик ее красоты. Некоторые женщины только после тридцати пяти, чуть успев избавиться от излишней худобы, ближе всего соответствуют задуманному творцом образу, то есть в данном случае именно этому. Эти, чуть утрированные формы тела Вангелии Прокофьевны действительно были очень ей к лицу. Тем более пропорции фигуры все ж оставались абсолютно правильными, и вряд ли имелись складки на талии. Просторное старинное платье бежевых тонов было безупречным, в меру красивым, но по-деревенски скромным, в том числе и та часть, которая называется декольте. Розовый фуляровый платок был спущен с головы на плечи. С шеи свисала нить скромных стеклянных бус тоже розового цвета. Толик с восторженной физиономией тотчас бросился к хозяйке, нагнулся и галантно поцеловал ей руки. При этом чуть встрепенулись и раскрылись его крылья, а ноги зависли на миг в воздухе. Со стороны он стал напоминать висящую в воздухе стрекозу. Он чмокнул в запястье также Татьяну Ларину, то бишь дочурку, прошептал ей какой-то комплемент, отчего она покраснела, и потрепал за щеку мальца. Отпрянув, он представил меня как своего гостя и приятеля и тут же подтолкнул к помещице. Я ручек чужим женщинам в жизни не целовал и толком не знал, как это грамотно нужно делать, но, как мне показалось, худо-бедно справился с задачей, будто бы всю жизнь только этим и занимался.

– Рады, очень рады гостям, – певуче заверещала помещица. – Ведь здесь в нашей глуши, вдали от Петербурга и света, мы иной раз скучаем одни. Впрочем, лукавлю: развлечений, только иного свойства, и у нас хватает. Места тут дивные, красоты вон какие. Мы с мужем иной раз и верхом, и так – ножками прогуливаемся – чудно здесь, вам понравится.

– Вангеша, – мягко перебил ее Порфирий Карпович, – детишек представь Александру Константиновичу, сделай одолжение.

– Ах, конечно, какая же я бяка. Про детей своих забыла. Это вот сыночек наш – Галактион, а эту принцессу зовут Ифигения.

Мальчик поклонился одной головой, бойко, по-суворовски, а девица сделала реверанс. Я тоже поклонился, промямлил свое имя, и добавил что-то вроде «весьма рад отрекомендоваться». Нас провели внутрь дома, и мы попали в провинциальную и наивно-театральную атмосферу сравнительно богатого помещичьего дома. Комнаты ломились от всякого рода выписанных из столицы и даже из заграницы предметов мебели и красивых вещиц – статуэток, флаконов, бонбоньерок, ваз, канделябров, картин и зеркал в золотых старинных рамах, книжных шкафов с собраниями сочинений, ружей и сабель на стенах и прочего. Всего этого было полно в чистых и светлых комнатах. Райский уют и чудесная атмосфера дома умиляли. Ярко горели дорогие люстры, а горящие в них свечи нисколько не коптили аккуратно отбеленного потолка. В доме имелась и просторная зала с камином, пианино и двумя дюжинами кресел. Здесь, очевидно, проводились балы. Прислуги внесли туда подходящий по размерам длинный стол, накрыли его белой скатертью и стали заносить нехитрые деревенские яства и вина, а в центр стола поставили огромный дымящийся самовар. Хозяева пригласили нас закусить. Двое слуг, прилично наряженных специально для таких случаев – мужчина и женщина – остались, чтобы обслуживать господ, подливать, уносить посуду.

– Господа, я, по обыкновению, своих гостей, прежде всего, наливочки прошу отведать, – произнес торжественно Порфирий Карпович. – Крестьяне мои, души верные, Мартынов Илья и Семен Глыбов, специально обучены ремеслу. Рецептик этого бальзама, наш фамильный, под кремневым револьвером никому не выдадут, так-то вот. Такой наливки нигде, сударики мои, днем с огнем не сыщите.

Наливка действительно была божественной. Помимо вишни, я ощутил тонкие, неповторимые ароматы и вкусы дюжины каких-то то ли трав, то ли неизвестных мне плодов.

– Ну, Порфирий Карпович, убили, – воскликнул Толя после первой рюмочки. – Можно сказать, убили наповал. И без вашего кремневого револьвера, а убили-с. От такого восторга тоже ведь можно умереть. Да-с, это чудо. Выкрасть бы у вас рецепт, да, боюсь, ларец у вас далеко спрятан.

Ну, спасибо, братец… Только какой там ларец – все вот тут хранится, – постучал себя по макушке головы помещик. – Скоро Галактиону тайну откроем. Вот только подрастет пусть чуток. Так Анатолий Михайлович, голубчик мой, я вот что хотел бы предложить. Может быть, я вам отправлю как-нибудь бутылочек дюженку, уж не откажите в любезности, примите подарочек? Не голубков, так хоть наливочки… Для этого свистеть-то не надо уметь – пей себе да радуйся. Да и сейчас, вот когда возвращаться надумаете, с собой стеклянницу не забудьте захватить. Веселей будет в дороге.

– Ну, наливка – это пожалуйста, это непременно. Пришлите, сделайте одолжение. С истинной моей готовностью приму подарочек ваш. Ведь и правда – не голубь, не улетит. Хотя, как сказать, долго не засидится на месте. Тут вам, Порфирий Карпович, уламывать нашего брата не придется. Соглашаюсь и буду покорно, но с нетерпением ждать гонцов ваших.

– Ах, как я рад. А то иной раз думаю, ведь это же не что иное, как произведение искусств и им должно делиться. Об этом надобно громко кричать, что б знали люди добрые, какие чудеса встречаются, и не только в музеях, но и на семейных столах глубинки нашей, в погребах и чуланах. Вот ведь оно как. Ну-с, а теперь, как говорится, чем бог послал. Прошу откушать хлебца, так сказать, затрапезного.

Я думаю, каждый, кто изучал быт ушедшей эпохи по книгам Гоголя или Тургенева, может представить тот нехитрый ассортимент блюд и закусок, которыми были богаты провинциальные помещичьи дома в те времена. Подавляющее большинство яств – плоды своего сада, леса, прудов, полей и огородов. На столе появились пироги и кулебяки с множеством начинок, стопки вечно не остывающих горячих блинов, политых растопленным маслом, молоко, сливки, творог, яйца, грибочки, глыбы красной и черной икры, свежайший хлеб – белый и черный, горячие блюда рыбные и мясные. Дичь из своего леса, рыба из своего пруда, и прочее, и прочее – о, боже, чего только мы не отведали с Толей. Такого количества еды в физическом мире не способен поглотить никто, даже Собакевич. А тут – одно только чувство глубокого удовлетворения, причем без отрыжки, тяжести в животе и сонливости. Беспокоиться об ожирении нет необходимости. Да, а кроме наливки была еще и холоднющая водка в ледяных стопках, и чудесное вино, и ликеры.

– Ах, караул, я совсем пьяна, – наигранно заохала Вангелия Прокофьевна после одной рюмочки какого-то упоительного сладкого напитка. – Скоро песни начну петь.

– Вангеша, – воскликнул Порфирий Карпович, – ну не пугай детей. Впрочем, непременно спой. Ты же любишь петь. Ну, хорошо, пусть сначала Ифигенюшка сыграет что-нибудь Анатолию Михайловичу и Александру Константиновичу на фортепьянах. Ты согласна, душа моя? – обратился он к дочери. – А потом мамон нам что-нибудь споет под твой аккомпанемент, романс какой-нибудь или арию.

– Хорошо, папенька, – беспрекословно согласилась Ифигения сыграть для гостей на пианино и тотчас направилась к инструменту. – А можно я сыграю четвертый этюд Шопена? Ну и еще… Отрывок из сонаты си минор Листа, хотя бы то место, где есть эпизод фугато в начале репризы.

– Ах, репризы? О, да, именно, именно это. Сыграй, доченька, нашим гостям непременно эти произведения, – обрадовался Порфирий Карпович выбору дочери.

Ифигения, как и следовало ожидать, играла офигенно, то есть, божественно. Такого виртуозного и высочайшего уровня, как я догадывался, не достиг ни один живший на том белом свете самый известный исполнитель. Боже, какая это была волшебная музыка, какое изумительное звучание. Тем более, здесь, в раю, я стал все понимать и воспринимать по-иному, будто родился любителем и знатоком классической музыки. Душа моя теперь свободно проникала в суть творения и начинала чувствовать то, чего даже сам композитор не понимал, ибо ему это сверху послали, а он пропустил через себя и в конце концов перенес на нотною бумагу. Многие, правда, своим умом и даже талантом творят, но это не то, это не от бога.

Потом вышла Вангелия Прокофьевна и оперным суперпрофессиональным голосом, так что люстры затряслись, спела по-итальянски пару арий из каких-то опер, совершенно не затрудняясь на высоких колоратурных партиях, а по-русски спела классический романс Чайковского «И больно, и сладко». Лицо ее раскраснелось от пения и соответствующих эмоций. Я подумал, что композитор вроде творил в основном в иное время, то есть уже после отмены крепостного права, ежели родился, кажись, в сороковом году. Но в этом поместье к таким мелочам, видимо, никто не придирается. Лишь бы «Родину» Серафима Туликова не запела. А еще я подумал, что Петр Ильич-то не на кладбище, а где-то тут рядом с нами, в своем райском поместье музицирует. Ведь с ним можно даже встретиться. Мы, зрители, были в восторге от выступления Вангелии Прокофьевны, особенно Толик. Опять пришлось целовать ручки, но я уже стал привыкать к этой фигне. Я понимал и одобрял то, что весь этот сотканный из вселенной пустоты очередной спектакль, простые разговоры, прогулки, застолье, все эти книжные, театральные и прочие режиссерские находки и в данном случае были все теми самыми же маленькими блестящими самоцветами, дополняющими райскую бесконечную мозаику, и мне это нравилось. А все потому, что многое было знакомо из той жизни, из книг и кино, хоть и не понято иной раз.

Потом мы, мужчины, курили трубки в специально отведенном для этого кабинете хозяина. Слуга (декоративный, конечно – настоящие слуги, наверно, в раю тоже стали помещиками) принес нам ликеров. Порфирий Карпович рассказывал о своем поместье, как оно устроено, сколько дают дохода излишки, которые отправляются на ярмарки в близлежащие города, и как семейство живет, имея такие преимущества перед городскими. Он также рассказал, какие вещи и предметы ему для пользы и удовольствия приходится выписывать из столицы и даже из заграницы. Я, понимая, что все это – мыльный пузырь, все равно испытывал радостные эмоции от этого спектакля. Может быть, это и не спектакль, а просто фантазии Порфирия Карповича или своего рода вранье. Ну неужели он действительно ездит на какие-то там ярмарки, торгуется, деньги считает? При желании он мог бы воду в своем пруду превратить в вино, а вон ту, видневшуюся из окна, кучу навоза – в черную икру. В общем – дурдом, решил я, но с умилением и даже ощущением счастья во всей этой театральной психиатрии участвовал. Да я и сам бы мог так вот провести свою райскую потустороннюю жизнь – утром в халате и турецких туфлях, днем – в расстегнутом жилете с трубкой.

Порфирий Карпович после трубок повел нас на псарню, показал своих умных и аристократичных псов. Потом мы побывали в конюшне и полюбовались на породистых лошадей. Он продемонстрировал и прочее свое хозяйство, а также парк и пруд, аллеи, беседки. Все было не то что в безупречном состоянии, а просто являло собой божественную картину. Слуга принес самовар в одну из беседок, где стоял наготове столик, и Порфирий Карпович предложил откушать калачика, а также попробовать липового чаю с малиновым вареньем. В какой-то момент мы разошлись кто куда. Я лично остался в парке и, погуляв немного, присел на скамейке у пруда, как бы отдохнуть в тени под сиреневым кустом. Ну да, я мог бы тысячу лет ходить без отдыха, даже прыгать на одной ноге, и хоть бы что, но привычка уставать, радоваться появившейся возможности присесть, расслабиться в тенечке, и прочий подобный вздор были родными и потому приятными ощущениями и здесь в раю. Хотелось вечно сидеть на этой скамеечке, наслаждаться тенью и запахами сирени, слушать пение птиц и следить за выплывающими на поверхность пруда золотистыми и красными рыбками.

Глава 19

Неожиданно рядом с собой на скамейке я обнаружил девицу Ифигению. Некоторое время она сидела молча и разглядывала так же, как и я, зеленоватую воду пруда, рыбок, лилии и растущие из воды камыши. Я удивился слегка тому, что поведение барышни было каким-то несоответствующим эпохе этого райского уголка. Уж больно дерзкой и смелой она показалась мне. Маменька ее при виде этого пассажа упала бы в обморок, но, к счастью, она осталась у себя в дому. Сейчас девица была больше похожа на хиппи, чем на барышню из порядочных. Откуда-то вдруг в ее пальцах оказалась сигарета. Она слегка повернулась ко мне, держа сигарету у рта. Я достал современную зажигалку, которая чудесным образом оказалась в моем кармане. Девица закурила и снова принялась созерцать лилии в пруду. Я тоже пока молчал. Хотел, правда, похвалить ее игру на фортепьяно и даже рот приоткрыл, но в последний момент почему-то понял, что это будет ни к селу, ни к городу. Что-то другое назревает.

– Как вам весь этот цирк моих предков? – спросила она, наконец.

– По-моему, мило, почему бы нет… Мне нравится.

– Да бросьте вы, это же не ваше. Я вам не верю, вы ведь наш человек, я же вижу.

– То есть ваш – это чей? И почему человек?

– Не прикидывайтесь… Вот что, плюньте вы на эту страну мертвых душ – райский уголок этот дурацкий, пошли лучше ко мне, музыку послушаем. А то тут все эти прудики, беседки, аллейки, фортепьяны, самовары, чашечки, блюдечки. Тьфу, нафталин.

Я, признаться, растерялся слегка. Имею ли я право? Тут ведь такая эпоха непростая вокруг, и, если что, могут, как говорится, от дома отказать, на дуэль вызвать или просто с позором выгнать. Ну, насчет дуэли, это я переборщил – девица еще молода, нет у нее хахаля с эполетами, который бы приревновал, тем более до этой барышни мне решительно не было никакого дела. Так что в данном случае некому и пока не за что стреляться со мной.

И вообще, дуэль – это даже забавно как-то еще раз умереть. А дальше-то что?

– Не бойтесь, никто не увидит, если я так решила. И вообще, что я вас трахаться что ли приглашаю? Чего бояться? Забыли, где мы находимся? Просто отвлечь вас хочу от этой сладкой плесени и райской скуки.

– Ладно, пошли, – согласился я, хотя никакой скуки вовсе не испытывал, и мы направились в барский дом.

Пока шли, нас действительно никто не видел, и мы тоже никого волшебным образом не повстречали. Войдя в дом, мы благополучно поднялись по дубовой лестнице на второй этаж, где находилась девичий будуар. Зайдя внутрь и оглядевшись, я даже присвистнул. Это было гнездо девицы-шестидесятницы, только не девятнадцатого, а нашего родного двадцатого века. На мятой тахте, небрежно застеленной клетчатым покрывалом, валялись какие-то советские журналы, в том числе и пара журналов «Кругозор», пластинки, и портативный, похожий на чемоданчик, проигрыватель «Юность» с оставленной на нем сорокопяткой. Над кроватью, хаотично прикрепленные канцелярскими кнопками, смотрели на нас красивые лица киноактрис – вырезанные из журнала «Советский экран» обложки и даже более яркие картинки из иностранных журналов с их кинозвездами. На спинке стула висел портативный радиоприемник «Сокол» – тот, что работает на батарейке «Крона», а на небольшом письменном столе, где обычно должны быть бумаги, письменные приборы и где обычно что-то пишут, главное место занимал катушечный ламповый магнитофон «Чайка». В комнате в углу под белой льняной салфеткой ручной работы отдыхал без дела телевизор «Рекорд», украшенный также белыми слониками и двурогой антенной. Кое-где небрежно была расставлена обычная дурацкая мебель, модная в шестидесятых, и было полно безделушек – шкатулок из ракушек, фарфоровых куколок а-ля ЛФЗ, к стене был приставлен модный в 60-е годы хула-хуп – обруч для приобретения тонкой талии, и прочая девичья дребедень.

– Портвейн будешь? – спросила хозяйка будуара, перейдя без предупреждения на ты, хотя внешне могла бы быть лет на 12—13 младше, чем я. Мы ведь даже в советское время так просто на ты не переходили при любой разнице в возрасте. Ну, а здесь, в отдельно взятом райском местечке с признаками как XIX века, так и 20-го, я уж не знаю, кто кого старше, и как себя вести в таких ситуациях. Впрочем, год ее земного рождения был, по всей видимости, не далек от моего, а возможно она могла бы быть чуть старше, останься мы оба живы.

– А если папенька с маменькой увидят? – спросил я.

– Ой, ой, напугал. Или это стеб? Смеяться? Ты тут чайник, понятно, поэтому я тебе объясняю: при нашем с тобой желании нас не будут разыскивать и тысячу лет, а потом мы появимся и ничего – все опять усядемся за самоваром, как будто полчаса прошло, все будет прекрасно, и я снова буду играть на пианино сонаты по просьбе папеньки. Про время – это я так, но тебе, я думаю, уже объяснили…

– Тогда наливай.

Ифигения открыла тумбочку, что стояла неподалеку от тахты и достала оттуда бутылку портвейна, почти целую, два стакана, а также коробку с шоколадными конфетами, поставив все это на небольшой журнальный столик, стоящий на тонких ножках, и придвинув его поближе к тахте. Перед тем, как выпить, она забралась с ногами на тахту, завела свой портативный патефон и замерла в позе лотоса. На пластинке был Эмиль Горовец. Зазвучал ностальгически его шлягер «Катарина, ох хо хо хо». Прослушав начало, я разлил портвейн, передал девице стакан и сам устроился на краю тахты. Мы чокнулись, выпили, съели по конфетке. Ифигения закурила, стряхивая пепел куда-то назад за тахту. Горовец пел: «О, мадонна в пятнадцать лет, ты на гвоздиках вышла в свет, видно мамы твоей дома нет».

– На двух стульях пытаешься усидеть? – спросил я Ифигению. – Здесь у себя ты Бриджид Бардо или какая-нибудь нигилистка-шестидесятница, первая советская хиппи, а там внизу – Татьяна Ларина?

Вроде того. Пускай предки балдеют, раз им в таком дурдоме проводить свою загробную жизнь нравится. Много ли душе надо для счастья? А мне ради них, любимых, не сложно подмахнуть, могу косить хоть под Наташу Ростову, хоть под Валентину Терешкову. Времени тут и для них, и для себя хоть жопой ешь, вернее его вообще здесь нет.

– Только не скажи, что в советской земной жизни ты носила такое редкое имя. Греческое, кажется…

– Уточни: дурацкое имя, я не обижусь.

– Женя? Евгения? Так?

– Ага, молодец, догадлив. Предок у меня с приветом, это он придумал. «Мальчишечье имя носила, высокие травы косила, была в ней могучая сила», – запела вдруг она голосом Людмилы Зыкиной патриотическую песню «Девчонка по имени Женька».

В дуэте с Эмилем, пока еще поющим морально-неустойчивую песню про Катарину, получился весьма странный музыкальный коллаж. Дав послушать еще несколько шлягеров в исполнении Миансаровой, в том числе и «Бабушка, научи танцевать чарльстон», затем еще пару вещей ансамбля «Аккорд» и даже раннего Ободзинского, Женя отбросила пластинки и загадочно сказала:

– Ладно, так и быть, дам тебе послушать врагов. Только никому не рассказывай. Нажми на кнопочку, там пленка в магнитофоне на правильном месте.

На пленке был дефицитный в СССР британский рок и его предтеча – американский рок-н-ролл. Женя слушала музыку, закрыв глаза и кивая в такт головой. Периодически она останавливалась, протягивала руку, направляя указательный палец куда-то в сторону магнитофона и говорила что-то вроде: «Сейчас, сейчас… Вот! Вот от этого места я торчу!». Я не скучал, потому что в раю скучно не бывает, и от музыки я тоже торчал. Восторг этот можно было сравнить разве что с любовью. И вообще, ко всем и ко всему тут испытываешь любовь. Так ведь обнаруживший в себе это чувство к девушке какой-нибудь молодой человек идет по улице и от счастья заодно любит всех – милиционеров, старушек, алкашей, дворников. А в загробном нашем мире, даже просто так ощущаешь себя влюбленным и счастливым без конкретного предмета и с предметом, ну и, конечно, от любой души тоже получаешь какое-то удивительное впечатление. Каждый чем-то завораживает. Даже полковника Собакина и продолжателя ленинской идеи товарища Горбункова начинаешь любить, пообщавшись, как и всех остальных, кого здесь встречаешь в раю. Вот если бы на земле родной нашей так вот любили бы все друг друга, никто не стал бы воевать, драться, ругаться, хамить. Я думаю, постепенно вся эта накопленная любовь выстрелит так, что душа взлетит дальше, и ей будет наплевать на эти райские садики и удовольствия. Вот Толик почему-то недолюбливает амурчиков, но я думаю, этого не может быть, он просто делает вид, сам для себя играет какой-то самим придуманный спектакль. Возможно, эта райская детвора с крылышками способна как-то войти (влететь) в зону того или иного райского уголка и напомнить обитателям его, что этот свет не этот, а уже тот. Вот они мы, ведь не птицы же привычные земные.

– Музыка, а особенно совместное ее прослушивание – это приятно, но у тебя ведь, наверно, ко мне дело какое-нибудь имеется? – спросил я Женю после очередной англоязычной композиции и своих размышлений.

– Ну да, логично: поскольку нет тела, то есть дело. Видишь ли, Александр… Фу… Можно Алекс?

– Можно, мне не принципиально.

– Так вот, мой дорогой Алекс, мне нужна помощь, и мне кажется, ты мог бы помочь. Может быть это и не обязательно, но.

– Ну?

– Понимаешь, ты и я., то есть такие пофигисты и циники, вроде нас с тобой, – не совсем стандартные души. Невидимая нить, связывающая с той нашей непутевой земной жизнью, у таких почему-то не сразу обрывается. Хотя рано или поздно все равно либо порвется, либо затянет обратно в чью-нибудь матку.

Пожалуй ты права, что-то такое и со мной последнее время происходит. Вроде бы есть все возможности забыть тот дурдом, как страшный сон, ан нет, хочется чего-то такого остренького, что возможно ощутить только там – чего-то материального, вроде реакций несовершенного нашего тела, кожи, сердечной мышцы, щекотки адреналина и тому подобного. Больное место иногда хочется трогать, так и тут… И еще хотелось бы и кое-каких земных благ, материально-духовных, которых ты там так и недополучил, связанных и с телом, и с душой – да вот хотя бы нормального детства, родителей, дедушек, бабушек.

– Вот-вот, и я почти об этом… Впрочем, я о другом, о своем – у каждого свое… Со мной так и было поначалу – одной ногой здесь, другой – там, но вот теперь все, я вылупилась из этого яйца… Другими словами: нить серебряная порвалась. А ведь чуть ли не захотела вернуться, родиться снова. Нет, нет, все нормально, мне здесь лучше, здесь просто кайф, поэтому серебряная пуповина эта и растворилась, в конце концов, за ненадобностью. Но понаблюдав за тобой, я чуть-чуть засомневалась, не поторопилась ли, не осталось ли чего-то недоделанного там, в грязном мире. Не то, чтобы вернуться, снова родиться, но какую-то связь хотелось бы еще поддерживать некоторое время. Кое-что исправить. Только не скажи: времени не существует. Тут другое я имею ввиду.

– Так чем я могу помочь? Слетать туда, морду кому-нибудь набить? Это я почти умею. Успел приобрести кой-какие навыки.

– Ну, вроде того…

Глава 20

Петя Самойлов провалил в институт. Выходит, готовился и платил за подготовительные лекции зря. Впрочем, даже если и открывал он какие-то книжки и учебники, то слов порой не различал, а между строчек видел глаза девчонки по имени Женька, ее улыбку, тонкую шею и прочее, до чего он успел уже добраться. Эта девушка, тоже абитуриентка, с которой он успел познакомиться и как-то быстро сблизиться, поразила его своими раскованными манерами, либеральными взглядами, стильной фигурой и, не смотря на эпоху дефицита, способностью выглядеть как-то не по-советски. На смелые шутки, многозначительные намеки и анекдоты парней она правильно реагировала, громко хохотала, а не возмущалась, как некоторые дуры. Женька знала толк в западной музыке и даже помнила названия аж нескольких групп помимо общеизвестных даже внутри железного занавеса битлов и роллингов. Она танцевала на вечеринках изящно, будто в транс впадала, а не дергалась так глупо и бессмысленно, как иные девицы и парни. Такой современной девушкой можно было бы гордиться, стоять или идти рядом с ней и даже жениться, в конце концов – почему бы нет. Петя тоже старался во всю, играл роль Печорина и нигилиста-шестидесятника, только 20-века, как только мог и даже отрастил бороденку, чуть отпустил патлы на голове и отдаленно стал походить одновременно на Христа и на заморского хиппи.

Петя жил с матерью (мать действительно была Марией) и бабушкой в малонаселенной коммуналке, а соседями их были родственники – бездетная супружеская пара – брат покойного отца с женой, то есть его дядя. Дядя был не простым дядей, а золотым – он был чуть ли не капитаном дальнего плавания. Поэтому у Петеньки завелись кое-какие иностранные безделушки, и, что главное, он стал чуть ли не единственным в городе обладателем особых штанов, название коих еще далеко не всем было известно. Это только спустя несколько лет бум разрастется так, что для подавляющего большинства нестарого населения СССР слово джинсы станет волшебным и волнительным, как Жар-Птица или, лучше сказать, как Синяя Птица. А пока, то есть во второй половине шестидесятых, предполагалось, что название этим синим штанам то ли техасы, то ли ковбойские брюки, если не просто импортные рабочие штаны, но некоторые уже знали и правильное загадочное слово – джинсы. Возможно, Женя на Петю не обратила бы решительно никакого внимания, но голубой цвет его штанов сразил и ее чуть ли не наповал, а уж потом она увидела все остальное – печоринское. Так оба они подхватили известный этот вирус, который в этом ранимом возрасте легко проникает в сердечную мышцу, голову и прочие места. А надо было все же и о поступлении в вуз думать, чего требовали родители, да и сама Женька это понимала. Именно там, в аудитории и в кулуарах одного высшего учебного заведения, в котором устраивались подготовительные лекции для абитуриентов, и познакомились эти двое. Появившееся чувство закреплялось окружающей новизной, переменами и ощущением близости чего-то необычного, грандиозного, связанного с будущей студенческой жизнью, учебой. Все было не так, как в школе, которая надоела, хоть и грустно было перевернуть эту пройденную страницу. Нынче же предвкушались студенческие вечеринки, новые друзья, капустники, стройотряды, занятия в аудиториях, иные, чем в школе, преподаватели, раскованные и ироничные. Впрочем, странные, «с приветом», профессора и ученые-лекторы, первые знакомства с будущими однокурсниками, занятия в настоящих, похожих на цирк, аудиториях – все это уже началось на подготовительных летних курсах, молниеносно впитывалось, становилось своим, родным, смешалось и стало частью тех глобальных ощущений, которые, как ливень, опрокинулись на Петю и Женьку. Чистой любви, возможно, не бывает. Вечно ее сопровождают какие-то грустные песни и романтические стихи, под которые влюбляются, а еще весенние теплые дуновения или летнее яркое солнце, необычные ароматы иных городов и стран, к которым еще не привык, новые здания и улицы. Иной раз крепости чувствам добавляют какие-то препятствия и сложности, а кому-то голову дурят материи (в том числе джинсовые).

Все, что стало своим, родным, все светлое студенческое будущее в одну минуту пропало, растворилось, улетучилось: Петя провалил вступительный экзамен. Горше всего ему было оттого, что те новые друзья-абитуриенты, с которыми он успел подружиться и которые ему так понравились, – все они прошли в ВУЗ. Женька тоже была среди этих счастливчиков. И только он один из всей новой компании остался по ту сторону. Он, единственный! Тотчас ему показалось, что все они мигом охладели к нему, потеряли интерес, а все их слова утешения не были достаточно искренними. В радости своей им было не до него. Петя испытывал не просто стыд и обиду, ему было страшно, и жить не хотелось, он плакал тайно от родных по ночам, долго не засыпая, над ним нависла настоящая депрессия. Петя чувствовал себя прокаженным и униженным, бездарным и даже умственно отсталым на фоне остальных и думал, что и они так считают. А ведь совсем недавно он не представлял себе другого будущего, не допускал даже мысли об этом, несмотря на то, что катастрофически не был готов к вступительным экзаменам. И это еще не все: в ближайшее время предстоит поменять любимые голубые джинсы на галифе цвета картофельной ботвы, сбрить патлы и бороду. В армии он огрубеет, научится ругаться матом, будет испытывать унижения и издевательства сержантов и старослужащих. Каким он оттуда вернется? А Женька? Конечно, она сразу отвернется от него, зачем он теперь ей нужен. Терзаясь этими думами, Петя чувствовал себя ребенком, кем-то несправедливо обиженным, который решил, что никогда в жизни больше не выйдет играть с другими детьми на улицу, пока в горле стоит этот комок обиды. В конце концов, должна быть у меня гордость или нет? – думал он. Но Женька не пропала, она хотела встречи, хотела разобраться во всей этой ситуации. Они встретились, но Петя был намеренно сух, несколько грубоват, как будто даже намекнул ей, что особых чувств к ней не испытывает, что пора, мол, завязывать, тем более подвернулся подходящий момент. Однако, он все же передал подруге свои джинсы на хранение до возвращения из армии и разрешил в особо торжественных случаях надевать эту драгоценность.

Женька чувствовала горечь внутри. Она ощущала себя виновной. Но в чем? Нужно ли было провалить экзамены в знак солидарности? Этого, что ли, хотел Петя? Он и сам не понимал, что творил, не прикоснувшись к Женьке, не обняв ее на прощанье. И она ушла, убежала, чтобы Петя не успел увидеть ее слез, которые появлялись в глазах. Но он их и не видел, не смотрел ей в лицо, когда прощался. Лишь когда она уже была далеко, поднял голову и провожал ее пристальным взглядом до тех пор, пока такие же, как у нее, слезы не появились и в его собственных глазах. А перед тем как исчезнуть, Женька вдруг остановилась на миг, обернулась и крикнула. «Я тебе буду писать! Если захочешь – хоть каждый день!».

Женьку Петя больше не видел. Никогда. И писем он от нее так и не получил ни одного. А как ждал… Постепенно к любви примешалось сложное чувство ненависти и обиды. Вместе с издевательствами старослужащих этот черный клубок готов был превратиться в бомбу.

А тем временем, пока он служил, в его семье произошло много чего неожиданного. Тетка (жена почти капитана дальнего плавания) вдруг оказалась в положении, хотя ей было годков около сорока. Муж, вернувшийся из плавания, был безумно рад и ликовал. Мать Пети, правда, с сомнением качала головой и вздыхала, глядя на этот наивный восторг, о чем-то догадываясь, а потом махнула рукой. Нужно было думать, как жить среди пеленок, колясок, сосок, бутылочек и прочего, что заполнит кухню и коридор, туалет и ванную. Все кончилось, однако, совсем уж непредвиденным образом: Петина мать с бабушкой переехали в другой город в хорошую двухкомнатную квартиру – не только беременность, но и неожиданное квартирное наследство свалилось на будущую мать-соседку. Обе семьи были довольны обменом. У каждой была теперь отдельная квартира. Туда, в новое жилище, в чужой город, где нет Женьки, и должен был вернуться Петя из армии.

А мог бы не вернуться. На пятом месяце службы стало совсем невмоготу. Ранимая душа Пети может и выдержала бы поток лишений и неудобств службы, издевательств и унижений со стороны старослужащих и командиров, если бы в душе горело то самое пламя надежды и чей-то любви, приходили бы нежные письма девушки, которая ждет. Но вместо этой свечи в душе была помойная яма и тошнота от предательства и измены той, которая обещала любить.

Глава 21

Петя понял, что до дембеля не дотянет. Некоторые старослужащие, в прошлом никто, нули, на последнем этапе службы решили, что имеют особое право на власть и садизм по отношению к молодым забитым солдатикам. Такие товарищи каким-то необъяснимым образом умудрялись усыпить всю свою божественную половину и будили в себе ненормальные инстинкты, которые даже животным не присущи. Этим правом они наслаждались вовсю, выбирая подходящую жертву. Один из этих типов с экзотической фамилией Грязнов выбрал хиленького интеллигента Петю. Он издевался изощренно и с садистским юмором, устраивал темную, бил, в шапку мочился, ночью привязывал к пальцам ног провода полевого телефона – «Пташки», вызывая ручкой удар током, организовывал совместно с другими дедами известные в армии более сложные ритуалы – это были «слоники», «крокодилы», «бэтманы», «бешеные олени» и т. п. Петя, в конце концов, решил бежать с автоматом с поста, но сначала готов был убить этого негодяя, а потом застрелиться на свободе, чтобы не идти в тюрьму. Получилось, к счастью, неожиданно все иначе. С приступом сильной боли в животе он попал в госпиталь. Хотели прооперировать, подозревали аппендицит, но выяснилось, что речь шла о почечной колике. Камень вышел, а Петю оставили в госпитале под наблюдение на целую неделю. Можно было бездельничать, выспаться, как следует. После приступа медсестра неожиданно спросила Петю:

– Хочешь хороший укол?

У Пети уже не было болей, но он согласился. Правда, медсестра ему показалась несколько странной, с чего это такая забота с ее стороны? Вскоре после укола ему стало действительно необыкновенно хорошо. Сначала он глубоко и сладко уснул, а потом проснулся, но как-то не совсем, а наполовину. Перед глазами, которые оставались закрытыми, поплыли яркие цветные облака и чудные картины. «Был бы я художником, – подумал Петя в этом сне, – постарался бы все это запомнить и перенести на холст».

Потом он и сам полетел куда-то вместе с этими чудесными пестрыми облаками, если это были облака. Зазвучала где-то рядом незнакомая классная песня в исполнении неизвестной группы, правда непонятно, на каком языке. «В природе не существует ни этой песни, ни этого красивого языка, ни этих ребят-музыкантов, – догадался Петя, – можно было бы взять эту песенку, запомнить, придумать русский текст и петь, был бы я музыкантом».

Как-то неожиданно все вдруг перемешалось. Все цветное движение остановилось, и песня не допелась. Петя, словно через воронку, влился в замкнутое черно-белое пространство. После некоторого замешательства он нашел себя сидящим в аудитории вуза, до боли знакомой, где встретился с Женькой прошлым летом. Все, правда, было вокруг каким-то черно-белым и как будто более компактным, но, несмотря на это, – все равно тем несостоявшимся родным. Постепенно и цвета появились. В аудитории Петя был один, но вскоре открылась дверь и вошел незнакомый длинноволосый чувак, впрочем, более старшего, чем обычный студент или абитуриент, возраста. Да и на преподавателя он тоже не был похож. На нем был классный прикид – синие джинсы, футболка с иностранными надписями и какая-то необыкновенно красивая рубашка, небрежно наброшенная на футболку, а на плече висела замшевая сумка, тоже импортная. «Джордж Харрисон», – подумал Петя.

– Привет, Пит, – поздоровался незнакомец и плюхнулся рядом.

«Так меня звала Женька, откуда знает?» – промелькнуло у Пети в голове, и он нерешительно кивнул.

– Вы вообще кто, откуда меня знаете? – решился он все-таки спросить.

– Ну, я Алекс, то есть Александр, ты меня не знаешь. Ты, впрочем, это… выкать не обязательно.

– О’кей.

– Слушай, у меня с собой бутылка портвейна. Пить будешь? Ведь, небось, давно капли в рот не брал?

– Откуда ж тут – армия…

– Ну, тогда выпьем за скорейшее окончание этого противоестественного воздержания.

Алекс достал из сумки бутылку с этикеткой: Портвейн высшего качества N15, снял пробочку и передал бутылку Пете. Петя, вылив в себя некоторое количество темной жидкости, проанализировал свои ощущения и убедился, что находится в какой-то иной реальности. Да, знакомый вкус портвейна, но как-то приятно он влился внутрь. Каких-то обычных негативных ощущений он явно не почувствовал, а только сладкое тепло в груди и незнакомые приятные волны в конечностях и в голове.

– Как она там? – спросил он, вернув бутылку Алексу.

– Нормально. Слушает вражескую музыку и здорово бацает по клавишам.

– Представляю… А я вот тут сижу, жду писем… Любых – плохих или хороших. Да нет, уже давно перестал ждать. Молчание это убивает. Я ведь хотел уже…

– Знаем, знаем. Поэтому я здесь. Разобраться надо. Короче, вот мой совет: плюнь, служи спокойно, дотяни как-нибудь до дембеля, а на гражданке успокоишься – забурлит заново. Не то что бы забудешь ее, но все же сможешь устроить свою жизнь и, в конце концов, будешь доволен. Это ведь здесь в армии все так драматично воспринимается, а там вернется постепенно покой и равновесие, поступишь в другой институт, жизнь наладится, найдешь чувиху, влюбишься снова. А сейчас не терзай себя обидой. Это не только я, это ее просьба и совет. И вообще, она просила тебе морду набить за плохие мысли и идеи. Если тебя убьют или от болезни помрешь – это еще ничего, но только не сам себя… Это худший вариант. Именно это она просила передать. Зря ты девчонку проклинаешь. Не за что.

– Не за что? Ну, так хоть бы письмишко написала: так, мол, и так. А то присылает гонцов. – Петя вдруг внимательно посмотрел на незнакомца. – Она что, с тобой теперь? Старичка с прикидом нашла?

– Да брось ты, не смеши, вот еще… Я душа посторонняя. Я просьбу ее выполняю. А насчет ее вины перед тобой, так ты тут, брат, здорово ошибаешься.

– Я что-то ничего не пойму, хоть и вроде бы как сплю, мало ли что приснится. Хотя сон какой-то странный… Что ты все вокруг да около? Объясни, что происходит, что ж она сама-то не явилась?

– Она теперь далеко. А нить серебряная уже того – порвалась. У меня – еще нет. Поэтому я пока могу проделывать такие фокусы. Ну что ж, объясню. Видишь ли, после вашей последней встречи семейка их вся на даче своей угорела – вот и все. Теперь понимаешь? А ты писем ждешь. Прости, но джинсы твои – тютю. Родственнички Женькины под шумок забрали – никто ж не знает, чья это была драгоценность, думали ее – Женьки.

Петя в том состоянии, в котором находился, не мог пока адекватно реагировать на трагическое это объяснение всего, ради чего он давеча хотел стащить автомат и сделать нечто богу неугодное. Что-то еще удерживало его в равновесии, наверно, облегчение от этой неожиданной реабилитации Женьки. Но скорее все же голову тормозило то полуреальное состояние, в котором он пребывал – оно не давало до конца оценить трагическую новость. И вообще, можно ли этому верить сходу? Он молчал и наблюдал, как аудитория начинает постепенно терять цвета и очертания и очень хотел поскорее остаться один, уснуть нормальным глубоким сном, а уж потом все переваривать.

– Ну, все, я сваливаю, – заторопился Алекс и направился к выходу, тоже растворяясь на ходу.

– Подожди, а ты кто? Приведение, что ли? Ты вообще откуда? Оттуда? – показал пальцем в потолок Петя.

– Молодец, догадался. Так что, привет передать?

Спроси, может ли она присниться, ну хотя бы в обычном сне?

– Хорошо, передам, – пообещал Алекс и исчез, не дойдя до выхода из аудитории. А вслед за ним все вокруг стало рушиться. Петя схватил оставшуюся бутылку и залпом допил портвейн до конца – успел. Пустая бутылка растворилась в его руке.

Утром он долго спал обычным глубоким сном, удивляясь при пробуждении, что его никто не будит, что не нужно бежать и строиться, одеваясь на ходу. Все, что он испытал этой ночью, не то чтобы совсем забылось, но превратилось в какое-то странное и сильное впечатление, не покидавшее Петю весь день. Он понимал, что что-то важное он узнал, хоть и забыл к утру – нечто, связанное с Женькой. А следующей ночью она сама приснилась. Они долго во сне о чем-то серьезно разговаривали, и это был какой-то грустный и нежный цветной сон, а потом она попрощалась и исчезла. Петя тотчас проснулся с сильным сердцебиением. На часах было пять утра. Только теперь он понял, что Женьки уже нет на этом свете. Все стало понятным, даже вспомнился похожий на Джоджа Хариссона пришелец из предыдущего сна. Деталей разговора ни с ним, ни с Женькой Петя вспомнить не мог, но многое теперь понимал. Грусть с горечью пополам его долго не покидали, но почему-то потом все же полегчало. Какой-то буфер появился и никак не давал впасть глубоко в депрессию или как-то по-другому болезненно реагировать.

Между тем в родной казарме старослужащий Грязнов уже «соскучился» по своей жертве и без особого удовольствия издевался потихоньку над другими молодыми солдатиками. Но Петя был бы лучше – он был городским, хиловатым интеллигентом. С таким слабым и ранимым развлекаться приятней. Наконец, он, родимый, появился, вернулся из госпиталя. Грязнов весь день особо не приставал к солдатику, но ближе к отбою стал потирать руки от предстоящего удовольствия. Решил он для начала вставить спящему Пете между пальцами ног кусочки газеты, поджечь их, а предварительно над головой подвесить чайник, наполненный мочой, чтобы Петя встрепенулся от боли в ногах и, вскочив, ударился бы лбом о чайник, который в свою очередь разлил бы содержимое на него. Чайник наполнил он сам лично, а также по его приказу содержимого добавили трое молодых солдат. Грязнов по случаю прибытия жертвы и предстоящего ритуала выпил из кружки одеколону, который для приличия назывался в армии «коньяк с резьбой». Петя спал, как убитый, не ощущая никакого колдовства над своим спящим телом и даже прикосновений. За этим дембельским таинством с жертвоприношением наблюдали двое ухмыляющихся старослужащих, бывших тоже охотниками до подобных зрелищ. Грязнов уже зажег спичку и приготовился наблюдать за спящей головой жертвы, как она потом взлетит, и одновременно, для осуществления этого фокуса, подносить пламя к кусочкам газеты. Взглянув на лицо Пети, он вдруг почему-то его не узнал и слегка смутился. Спичка обожгла пальцы инквизитора и потухла. Приятели проворчали что-то на своем матерном языке, и Грязнов поспешил снова зажечь спичку. Она не зажигалась. Инквизитор плюнул и достал третью спичку. Наконец пламя снова озарило полутемную казарму, где свет горел только в другом, противоположном углу около тумбочки дневального. Неожиданно Грязнов увидел вместо Пети лицо своей деревенской мамаши, жалкой, бедной, работящей колхозницы, растившей своих детей без мужа. Глаза ее были широко раскрыты и с ужасом глядели то на сына, то на чайник, свисающий с верхнего яруса. Губы ее как будто шептали: «Сыночек, сыночек, как же это? За что ж ты это так со мной-то?» Лицо ее неожиданно окаменело, пожелтело, даже как-то сморщилось и глаза стали медленно закрываться. Грязнув вдруг заметил, что мать замерла и лежит как будто уже не на солдатской койке, а в чем-то, похожем на гроб. Со страху он шарахнулся в сторону и отлетел на несколько метров через соседнюю койку. Приятели смотрели на все это и ржали. Но тут неожиданно от спички загорелись штаны Грязнова. Пламя грозило добраться до лица и прочих весьма серьезных и важных мест и вообще спалить всю казарму. (За день до случившегося Грязнову штаны и гимнастерку стирал молодой солдат хозяйственным мылом, а особо грязные места пришлось отстирывать бензином). Один из товарищей, испугавшись не на шутку, сорвал чайник и вылил содержимое на горящего Грязнова. Так пожар был ликвидирован. А ожоги остались, хоть неприятные и неудобные, но не смертельные. Петя же так крепко спал, что никакого шума даже не заметил. Ему опять снился цветной сон и какая-то незнакомая девушка. Во сне она сильно ему понравилась. И это не была Женька.

Потом Петя все никак не мог понять, почему после госпиталя все так резко изменилось в лучшую сторону. Прекратились издевательства, да и многое другое позволило более-менее сносно дотянуть до дембеля. Он также заметил, если не успевал еще уснуть, что Грязнов принялся чуть ли не каждую ночь после отбоя подходить к его койке, и как-то подолгу и внимательно всматриваться в лицо Пети. Смотрел он грустно, часто качал головой, шевелил губами, будто просил прощения. До дембеля Грязнов оставался тихим и неразговорчивым, ни к кому больше не приставал. Письма писал матери, ждал ответов с нетерпением и получал их с большим облегчением, становился на некоторое время даже веселым. Дедам он приказал не трогать Петю. Соврал, что выявил возможное родство и какую-то глупую историю присочинил, мол, не хочет, что б Петя знал об этом, а то, мол, нехорошо как-то получается.

Глава 22

Возвращались мы с Толиком из райской деревни и всех прочих владений Порфирия Карповича Иванова-Сухорукова другим путем, чем прибыли в эти места. Мы сидели в коляске с открытым верхом, запряженной в две лошади, на черных кожаных сиденьях. Ухабов не было, и мы словно летели по воздуху. О наслаждении этой езды я уже молчу. Впереди маячил армяк кучера и крупы хороших лошадей. Коляска везла нас на станцию, а оттуда мы должны были продолжить путь в курьерском поезде. Не знаю, когда появились первые поезда в России, кажется, Пушкин до них немного не дожил, но, во всяком случае, у Порфирия Карповича, я думаю, и курьерский, и почтовый поезда уже ходили вовсю и делали еще более колоритней его райскую страну. О, да, прибывший на станцию поезд был что надо – старинный, зеленый, с черным паровозом впереди и дымящей трубой. Чудный ностальгический запах паровозного дыма наполнял пространство. Ну, и станция железнодорожная с перроном, с темно-зелеными чугунными, хитро переплетенными, решетками, опорами под навесом, перилами, заборами, переходными мостами над железнодорожными путями, фонарями и прочими элементами – тоже классика, хоть Анюту Каренину срочно выписывай. Фантомные пассажиры прогуливались по перрону с зонтиками, узлами, саквояжами, держа за руку своих детей. За порядком следили городовой и станционный смотритель. Мы с Толей устроились в отдельном купе, где по-царски сиденья были обиты темно-красным велюром, а стенки были тисненые, розовые. Прежде чем поезд тронулся, какая-то баба успела принести нам в купе горячей картошки, яиц вкрутую, пару ломтей черного хлеба и целую жареную курицу. Толя дал ей пятиалтынный, который опять нашелся в его кармане. Впрочем, наверно где-то был и вагон-ресторан, но с жареной, обвернутой в жирную газетку, курицей было как-то интересней. Вместо чая мы решили воспользоваться предложением Порфирия Карповича, и достали склянку с его фантастической наливкой. Все эти сокровища мы разложили на белом рушничке, чтобы приступить к трапезе, как только поезд двинется с места. Курица не успела остыть, да она и не могла по нашим потусторонним законам себе этого позволить, а картошка даже дымилась. Можно было бы и не торопиться, все бы так и оставалось горячим. Мне вспомнились редкие поездки моего детства на поезде и те счастливые дружные семьи, что путешествовали, находясь в плацкартном вагоне по соседству с нами детдомовцами. Как же весело они уплетали таких вот жареных куриц в дороге, а мы, сироты, только и могли смотреть со стороны на чужое правильное детство своими голодными глазами, довольствуясь выданными нам сухими пайками. И опять мне вдруг захотелось пережить заново детство, но только как-то по-другому – с папой и мамой, со всеми радостями, которых должен бы быть достоин каждый ребенок.

Раздался свисток, и тотчас поезд тронулся, оставляя вокзал и платформу с провожающими. Вскоре мимо нас стали пролетать райские, фантастической красоты пейзажи – леса, рощи и поля, реки и озера, потрясающие мосты над реками, холмы, старинные, похожие на замки, особняки, рассыпанные вдоль железнодорожного полотна отдельные хутора и деревеньки то, как будто, европейские, то русские. А мы с Толей вовсю наслаждались дорожной нашей трапезой и рассуждали на тему «Особенности проживания в раю целой отдельно взятой семьи».

– Странно, что семья Порфирия Карповича ограничивается лишь детьми и их родителями. Нет ни дедушек, ни бабушек, – заметил я. – Все-таки для такой сплоченной семейки это было бы естественно. Дети есть, а бабушек с дедушками нет. Ведь должны же они быть рядом. Наверняка они тоже хотели бы быть вместе со своими детьми. Впрочем, сложно как-то получается. Ведь родители есть и у Порфирия Карповича, и у его дражайшей супруги. Многовато получается…

Вот-вот, именно-именно, представь себе такую картину… Действительно, все, кто верит в загробный мир наш с тобой, мечтают воссоединиться со своими умершими близкими, папу с мамой снова увидеть после длительного расставания. Так вот, эти папы и мамы тоже в свое время мечтали о том же – встретить своих умерших родителей в конце тоннеля. Их дедушки с бабушками – и они соответственно со своими родителями и прочими близкими хотели бы воссоединиться и зажить полноценной райской жизнью. Но ведь и их предки в свою очередь… Ну, ты понял. Так можно и до обезьян дарвиновских дойти – им-то может все и пофиг, нет таких крепких родственных уз. И что? Все они, кроме обезьян, конечно, должны жить кучей этакой? Впрочем, почему обезьян обижать, все ж таки родственные души. Пригласить всех родных за один стол? Представь-ка размеры этого стола. Поэтому творцом задуман иной план загробной жизни. Он порой кажется хаотичным, витиеватым и не поддается земной логике, но всех удовлетворяет своей компактностью и прочими удобными штуками. Впрочем, некоторых, вроде тебя, не совсем пока еще поглотила наша система, – заметил Толик, прервал свой монолог и внимательно посмотрел на меня.

Неожиданно что-то упало на пол и он, встрепенувшись, нырнув под столик.

– Ну как тут не оценить, например, вот это одно из самых главных достоинств загробного мира нашего – то, что бутерброды падают в раю всегда маслом вверх? – торжественно произнес Толя, возвратившись из-под столика на свое место и гордо подняв над собой ломоть черного хлеба с маслом.

Вскоре в дверь купе постучали. Вошел усатый кондуктор в синей железнодорожной форме и фуражке. Он строго попросил предъявить билеты. Я взглянул на Толика. Вроде бы я не заметил, чтобы Толя отлучался на станции куда-либо, например, в кассу за билетами. Получается, мы зайцы, что ли? А вообще-то странно: какие, нафиг, билеты в раю, ведь тут же коммунизм сплошной? Толя, однако, невозмутимо оторвал от жирной газетки два кусочка бумаги и, подмигнув мне, молча и торжественно вручил их кондуктору. Тот также молча и с достоинством прокомпостировал эти бумажки и, пожелав счастливого пути, удалился. Тотчас вслед за кондуктором в купе заглянула проводница и спросила как-то привычно, по-советски, будем ли мы брать белье («белье брать будете?»), и это при том, что поезд был явно времен царя-батюшки Николая первого. Как-то я не ожидал, что нам предстоит такой долгий обратный путь и даже придется в поезде провести ночь.

Вроде бы туда добирались тихонько на подводе с Егоркой, и ничего, а обратно возвращаемся почему-то в курьерском поезде, да еще и таким вот неожиданным, во всяком случае для меня, способом. Но вагон так чудно раскачивало, так дивно и усыпляюще стучали колеса, монотонно мелькали огни за окошком, что хотелось непременно продолжить путь и как можно скорее плюхнуться на верхнюю полку. Грех не воспользоваться таким заманчивым райским наслаждением. Остаток пути мы так и провели в этом самом наслаждении. Толя, кстати, на верхнюю полку взлетел, взмахнув своими крыльями, хотя в купе было тесно.

Глава 23

Мое вагонное блаженство, похожее на полет, как-то незаметно и в правду оторвало меня от теплого места на верхней полке купе. Было ощущение, что я действительно лечу. И летел я уже где– то вне вагона и все время отдалялся от поезда. Представляю, как было бы жутко холодно и ветрено, случись такое наяву в нашем материальном мире, а здесь – все тот же кайф, тепло, приятно, плывешь себе спокойно в неопределенном пространстве. Вскоре мне показалось, что я пересек некую невидимую красную черту. Теперь я уже не был ни в раю, ни в небе над землей, ни в космосе, а в некоем ином параллельном мире. Здесь, в этой странной невесомости и чернильной темноте я понял, что снова встречу Любу, и она не замедлила появиться каким-то волшебным образом рядом со мной. Она стала другой, я чувствовал это. И я был не тем, кем был в прошлую нашу встречу, когда мы разлетелись по разным туннелям, и когда была грусть и боль. Сейчас же мы просто плыли рядом, непонятно куда и зачем, но пока еще рядом. Стук колес поезда, как мне показалось, так и продолжался слышаться где-то внутри меня. Или это было мое фантомное сердце? Мы с Любой перестали быть мужем и женой – теперь это почему-то было понятно. Кем мы были?

– Когда родится мальчик, я назову его Сашей, – услышал я беззвучные слова Любы.

Тотчас она замолчала, но вскоре я вновь «услышал» ее голос.

– Знаешь, а ведь если бы ты захотел, то мог бы стать им, войти в это крошечное тело, которому вот-вот уже пора заполниться чьей-то душой. Впрочем, я уже тебе об этом говорила в прошлую нашу встречу. И все же… Как бы я хотела… Могу ли я еще раз попросить? А что, если это будет твоя душа? Пожалуйста, сделай мне это, вернись. Неужели это теперь уже невозможно?

Ты уверена, что хочешь меня усыновить? Своего мужа? Однако… Что ж, спасибо за доверие, – ответил я тоже как-то телепатически. – Если ты считаешь, что заслужил это, то я подумаю… Да, конечно, на самом деле и я того же хочу, зуд внутри меня становится все сильнее и сильнее, что-то во мне просится обратно, крепкая нить тянет, не дает освободиться и слиться с раем навсегда.

– О, как это было бы здорово. А в рай свой ты сто раз еще успеешь. Только я это… Должна тебе признаться, что собираюсь тебе-мужу, изменить. Но это ради тебя-сына. Ой, вру… Я ведь уже того… успела это сделать… Но это, прости, родной, так неожиданно для меня самой получилось, сама не знаю, как. Очень и очень стыдно… Ведь другие в это время еще ходят в черном и долго еще будут ходить. Боже, что же я наделала? Ничего себе – вдова. А ты, что ты на это скажешь? Но ведь зато у тебя будет папуля, если ты родишься в этот мир. Понимаешь, ведь он такой славный… Ах да, ты ведь его не знаешь…

– Нет, мне кажется, как раз знаю. Ведь вроде бы я сам все это… Нет, не волнуйся. Знаешь, пусть официально ты вдова новоиспеченная, но на самом деле это не совсем так, скорее – ты просто свободная женщина, ибо в отличие от посторонних ты знаешь, что на кладбище твоего мужа нет. Во всяком случае, сейчас, в этом состоянии ты это понимаешь. Ведь вот он я, твой супруг. Пардон, бывший… Так что это дело не касается никого – только вас двоих, ну и еще меня, конечно, тоже – в будущем. А остальные пошли нафиг, не их дело. Плюй на то, что люди скажут. Все получится, ты только держись за него, – сказал я уверенно, не понимая причин своей уверенности. – Кстати, очень правильно сделала, что поторопилась. Ну неужели это такое страшное преступление, если он не врубится в то, что не его ребенка ты ждешь? Ну, скажешь, преждевременные роды, соврешь. Подумаешь. Да ты и сама будешь сомневаться в том, от кого беременна, когда первый раз затошнит с опозданием и соленого захочется, ведь ты пока еще не знаешь о своей беременности, не поняла из-за горя своего. Странно, но я уверен, что этот дерзкий фокус – не грех вовсе. Кто-то подсказывает мне, что так нужно сделать, что все устроится, и ничто не нарушит осуществления этого оригинального плана. Чудны дела твои, господи, если ты, самое честное существо во всей вселенной, это придумал, а не Толик.

Кстати, ведь на самом деле получается, что я становлюсь не только матерью своего мужа, а ты сыном своей супруги, но еще получается, что ты одновременно отец самого себя. Фу, прямо патологический водевиль какой-то…

– Ага, круто выходит. Впрочем, думай все время, что отец – он, твой хахаль с перемазанным кончиком носа. Эта наша общая оригинальная идея одобрена кем-то свыше, так что все путем. Главное – мать это ты. А иначе захотел бы я вернуться? Ты знаешь, мне кажется, я снова начинаю тебя видеть в этой темноте. Только глаза мои становятся какими-то детскими, а в твоих уже сияет материнское милосердие.

– Подожди, еще не все… Открою тебе тайну. Это по поводу моей преступной вдовьей неверности. Ты, конечно, будешь смеяться, но я сплю… я сплю сейчас, именно сейчас в данный момент, не одна. Извини, но он там, в постели остался, горячий еще, дрыхнет, а я вот полетать решила после бурной грешной любви и нагло, задним числом, прошу разрешения на этот свершившийся вдовий грех у своего покойного мужа.

– Что? Что ты сказала? О, неверная! Ладно, я пошутил. А я что? Я даже очень рад. Это что-то все же значит. Задача решается, все сходится, как я тебе только что объяснил. Могу тебе справку выдать, что претензий не имею. Тем более ревность у меня напрочь пропала. Здесь в раю мы таких слов не знаем. Только у меня нет с собой ни ручки, ни бумаги. И нотариуса нет рядом.

– Придется поверить на честное слово. Значит, бить не будешь нас обоих? Так я пошла?

– Что, так вот и уйдешь? Ножками? И не обнимемся на прощанье?

– Спасибо тебе, милый мои. Теперь не нужно мне видеть беспокойные сны и по ночам летать. Да, неплохо было бы обняться, но ведь я облако, меня ветер уже гонит обратно в грешную постель. Да и ты здесь в этой мгле просто отражение души, тоже что-то вроде облака, возвращайся пока в свой рай. Узнаешь, наверно, что нужно сделать, чтобы все у нас получилось. Пока так. Но, наверно, я еще могу видеть про тебя-мужа сны. А к груди я могу тебя прижать тебя лишь младенцем и совсем уж скоро, уже следующей весной.

– А у нас в раю все время лето.

– Подумаешь… А у нас в квартире газ.

Глава 24

(последняя)

«Утром» сами собой раскрылись двери купе. К нам вдруг влетел пухлый амурчик с балалайкой и, зависнув на безопасном расстоянии, запел своим гнусаво-писклявым голоском, тренькая по струнам и гримасничая:

Ахтунг, ахтунг! Объявленье:

Скоро будет отправленье.

Сообщаем обстановку:

Вы проспали остановку.

Тотчас у входа в купе появилась наша советская проводница.

– А это еще что? Откуда такой взялся? – грозно спросила она.

Амурчик тревожно заметался по купе, но сумел вылететь прочь. Толик, как всегда, вздохнул, покачал головой и пробормотал:

– Вот, мать-чудородица, ну прямо никак без этих.

– Не бойтесь, не проспали, – успокоила проводница. – И не слушайте хулиганов. Вам, господа, выходить на следующей станции.

Я хотел было слезть вниз со своего спального места, но Толик вдруг сказал:

– Подожди, Константиныч… Ты вот что… Ты ведь давеча решил по-своему. Вернуться хочешь. В детство – нормальное с папой и мамой, с игрушками, подарками, с волшебным Новым Годом и дедом Морозом. Да, давеча, пожалуй, ты был прав в своих сомнениях. Надо, надо прожить такую жизнь. А потом – да. Рай будет раем со своим собственным райским уголком, волшебным, неповторимым.

– Я как раз хотел об этом посоветоваться. Но, кажется, это касается меня одного. Да, я и сам это понял, в чем суть моих сомнений, поэтому решил вернуться и попробовать прожить другую жизнь. Только что во сне, если это сон, я созрел окончательно. Но что мне, Толя, для этого нужно сделать? Может быть под Запорожец броситься?

– Нет, тут, брат, Запорожцем уже не обойтись, надо, как Анну Каренину, под поезд тебя столкнуть или лучше бульдозером. Ладно, не пугайся, шутка… Убивать тебя на этот раз не придется. Видишь ли, курьерский этот и вся хрень вагонная – это неспроста. Это все для тебя так назрело. Короче, я сойду на следующей станции, а ты – ты останешься. Лежи себе спокойно, слушай стук колес. Поезд поедет дальше и въедет в тоннель… Вот, собственно и все.

– Так просто?

– А здесь все просто. Не то, что там. Я ж говорил – трусы не надо стирать, носки не воняют.

– Понимаю… Только вот что… Могу ли я попросить тебя об одной важной услуге?

– Валяй, чего уж там.

– Если я появлюсь там, в том мире, не мог бы ты стать моим ангелом-хранителем?

– Гм… Вот чего придумал. А что я буду за это иметь?

– Ну, когда я снова здесь появлюсь, я притащу с собой американские сигареты и нашу родную сгущенку, целых две банки. Или три. Подходит?

– Три? Ну… Ладно, годидзе. Договорились.

Мы выпили на посашок наливки и молча обнялись, когда поезд начал замедлять ход. У меня в руке осталось маленькое белое перышко. Толик опустил окно купе вниз, оглянулся, кивнул мне головой и, словно ныряльщик, вылетел из вагона, не напрягая конечностей и даже крыльями толком не взмахнув. Я, глядя на этот прыжок, вспомнил земное притяжение. Там пришлось бы присесть и собрать все силы, чтобы так оторваться от земли и, красиво описав дугу, нырнуть в заданное место (как правило – в воду). На станции были почему-то одни херувимчики. Странно. Их было много, кто-то летал кругами, иные играли в какие-то игры, сидя на платформе или кувыркаясь. Некоторые были с инструментами и стояли рядком наготове, кого-то ждали. Ах вот кого – Толю. Прямо как школа или детский сад. Возможно ли, что Толик был их учителем или воспитателем, поэтому и вел себя так строго с нерадивыми? А, ладно, следующий раз узнаем. Кстати, подумал я, а вдруг будущую свою жизнь я как-то не так проживу, неправильно, нагрешу. Что тогда? Снова в ад? Адская жизнь на земле? Нет, Толик поможет, он обещал, не даст свернуть с правильного пути. Будет птичек посылать.

Херувимчики заиграли «Прощание славянки». Такой музыкой обычно провожают. Это меня, что ли? Странно звучала знакомая мелодия на этих маленьких, словно игрушечные, инструментах, знакомых по библейским картинкам с изображением ангелочков. Поезд тронулся. Тут я только обратил внимание, что Толя махает оркестру, словно дирижер военного оркестра. Не переставая дирижировать рукой, он, еще раз обернувшись мельком, помахал мне левым крылом, ибо руки были заняты, и тихонько сказал:

– Ну, чо, будь здоров, жмурик ты наш несостоявшийся.

Я уже привык, что слышу при желании даже шепот на непривычно далеком расстоянии и поэтому услышал. В ответ я тихонько кивнул. Толя уже повернулся к оркестру, но тоже чуть заметно кивнул – в раю можно видеть не только глазами.

Вернувшись на свое спальное место и приняв горизонтальное положение, я задумался. Налетели грусть, и печаль, но они были какими-то светлыми и безболезненными, пока еще райскими. За окном купе все еще мелькали неописуемые красоты потустороннего мира. Думал, как много и как мало я успел увидеть здесь в бесконечном раю. Надо было узнать и получить ответы на множество вопросов, которые крутились в моей фантомной голове, а я этого не сделал, поступил как-то по-земному беспечно и нерационально. Правильно ли я решил – вернуться? Или может быть, кто-нибудь подсказал мне сделать именно так? И Люба здесь вовсе непричем?

Не знаю, сколько времени прошло, ибо нет его в раю, но вот, наконец, поезд въехал в туннель. Теперь я стал думать о ней, о Любе, своей будущей матери. Сомнения стали отпадать и вскоре полностью пропали. Внутри меня возгоралось все сильнее и сильнее какое-то странное теплое пламя. Меня грело изнутри предвкушение новой земной жизни, полноценной, непростой, но наполненной любовью, и радость от того, что жизнь эта временна, что все же сбудется возвращение обратно в эту вечную страну Толи и всех прочих жмуриков-мечтателей. Знать бы это всю жизнь, было бы проще перенести все невзгоды. Но сейчас для меня было важным и главным еще раз родиться и познать то, чего я был лишен в прошлой жизни. Будто путешественник и исследователь, я буду скитаться по жизни, разъезжать на ослике, собирать лучшие сказки, легенды, тосты, а потом со всем этим вернусь в рай и буду создавать свой собственный, одному мне понятный, музей бесценных экспонатов, и плевать, что кроме меня никто не будет понимать истинной ценности этих сокровищ, пожимать недоуменно фантомными плечами.

Скорость экспресса нарастала, но сначала все было как в обычном туннеле, даже будто свет редких фонарей мелькал в окошке. А потом исчез поезд, остался только туннель и я, летящий в нем, будто по инерции. Впереди замаячила развилка. Я знал, что мне надо направо. Через какие-то дурацкие и нелепые перевоплощения я, в конце концов, влетел в Любину матку и обрел конкретную форму, слившись с тем, что уже появилось до прибытия моей души и держало для нее место. Что дальше? Но это уже другая история, до которой мне надо еще дорасти. Кстати, Толино перышко пока со мной. Вот кто-то потом удивится-то.

Хельсинки, 2016–2017

Content

Евгений Гузеев
Будь здоров, жмурик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24 (последняя)