Наталья Якобсон

Изувеченный

© Якобсон Н., 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Пролог

Еще один надрез. Лезвие скользнуло по коже, и тут же возникла боль. Внезапная, режущая, обжигающая боль.

Клер поморщилась и отложила нож. Боль резанула сильнее, чем обычно, но иллюзии тут же отступили. Зеркало перед ней было пустым, в нем отражались лишь кафельные стены ванной, ее собственное чистое, похожее на ангельское лицо, собранные в хвост золотые локоны и кровоточащая резаная рана чуть повыше локтя. Следы от нескольких уже заживших порезов остались возле плеч. «Хорош ангелочек», – криво усмехнулась она и тут же стала серьезной. В ангелах есть что-то мистическое и вызывающее, невинность не бывает такой прекрасной, как тайна, скрытая в них, долг жестоко карать чужие грехи и даже самих себя. Что тут доброго?

Не только в падших ангелах, но и в настоящих скрыта какая-то жестокая, необъяснимая сила. Что и делает их такими притягательными. А что заставляет людей, внешне схожих с ангелами, увлекаться собственными страхами и даже реализовать их?

Что-то завораживающее есть в том, как лезвие рассекает кожу, как некоторые люди наносят порез бритвенным лезвием на собственный язык или сдирают кожу с губ. На последнее она бы не решилась. Шрамы, оставшиеся у нее на теле, можно скрыть, надев куртку. К лицу же лезвием она никогда не прикасалась.

Клер потрогала кончиками пальцев последний порез, и боль обожгла еще сильнее. Зато видения пропали. Она хотела заставить некоего демона внутри своего сознания замолчать, и он смолк. На время, до тех пор, пока боль не станет менее сильной. Затем он вернется вновь, но она знает, как его остановить. Нож всегда лежит возле зеркала и притупляется от оставшейся на нем крови. А вот в самом зеркале царит пустота.

Где лицо, которое она еще недавно видела? Притягательное, обворожительное, ни с чем не сравнимое лицо. Клер протянула руку ладонью вперед и прикоснулась к зеркалу. А лицо со шрамами? Жуткая маска из содранной кожи и порезов? Клер с отвращением отпрянула. Где тот, кого она любит? Кто он? Что ждет ее на его пути, куда он так старательно ее заманивает? Она не видела сейчас его шрамов, но другие увидят, те, кого он убьет сегодня ночью. И никто даже не поймет, что эти люди погибли не случайно.

– Донатьен, – ее губы округлились, когда она произнесла это имя. Изувеченный или прекрасный? И почему ей пришло в голову слово «изувеченный»?

Клер многого бы не знала, но явился он, и ей пришлось узнать… пока не все, многое оставалось тайной. Он приходил все чаще, и только боль отпугивала его. Ее боль. А вот болью других людей он даже наслаждался. Почему же он не хотел заставить страдать ее? Шрамов уже и так было много. Коснется ли она когда-нибудь лезвием своего лица? Только в случае крайней необходимости. А пока демон исчез. Только стоит ли называть его демоном? Ведь на самом деле он представляет из себя нечто куда более ужасное…

Глава 1. Первые жертвы

Утро в Лондоне. Привычный шум транспортного движения. Гомон толпы. Слепящее солнце. Клер щурилась на яркие солнечные лучи. Она не привыкла вставать рано. С недавних пор ее стала привлекать ночь. Если бы не дела, она бы не поднялась с постели.

Так все началось. Учеба, работа, мысли о занятиях… Все смешалось в сплошной кокон привычной и надоедливой рутины. Она не ждала сегодня чего-то необычного. Самым необычным, что с ней случилось, был ранний подъем и чашка кофе за завтраком.

Ей не хотелось отрывать голову от подушки, но пачка набросков в папке ждала. Клер давно собиралась отвезти свои работы на студию. Сегодняшнее утро было подходящим для этого – у нее как раз кончались деньги.

Мысль о том, чтобы вернуться в университет, пугала. Клер ненавидела учебу. Ей не давалось постигать научные знания. Зато бог наградил ее талантами, которые приносили небольшую прибыль. Ей этого хватало. Даже вполне. Клер привыкла жить скромно. Единственной роскошью, какой она обладала, пожалуй, было ее лицо. Люди часто провожали ее восхищенными взглядами. Нечасто увидишь нечто столь прекрасное посреди привычной городской суеты. Клер же привыкла к своей красивой внешности настолько, что особым подарком небес ее не считала. До сегодняшнего дня. Сегодня она поняла, что все может в один миг измениться.

В этом мире нет ничего стабильного. Даже божественно прекрасные вещи за один миг могут обратиться в пепел. То же относится и к людям. Их так же легко уничтожить, как какую-нибудь музейную редкость эпохи Ренессанса. И останется только жуткий испепеленный остов. А самое худшее, если в обожженном пепле все еще будет продолжать теплиться жизнь.

Клер спала на ходу. Трамвай оказался полупустым. Она села на двухместное сиденье и прислонилась лбом к окну. Проездной билет лежал в кармане. Запах хот-догов и горчицы щекотал ноздри, но Клер не ощущала голода. Ей казалось, что к повседневным запахам духов и пота толпы примешивается тонкий аромат свежей розы. Прикрыв веки, Клер представила себе эту розу, только что срезанную в каком-либо волшебном саду. Чьи-то пальцы сжимают колючий стебель, и вдруг на шипах проступает кровь. Как похоже на ее обычные сны!

Клер с трудом разомкнула веки. Солнечный свет причинял боль глазам. Очень хочется спать. В голове и теле такое ощущение тяжести, что лучше бы умереть. Лишь силой воли она заставляла себя удерживаться на сиденье и смотреть на мелькавшие мимо городские пейзажи.

Лондон – миловидный город. В нем все так спокойно и хорошо. Близость Темзы приятна. А в Тауэре больше не держат узников. И все же… Каким-то уж слишком тихим был сегодняшний день.

Клер взглянула на свое прелестное отражение в оконном стекле автобуса и слегка приободрилась. Она выглядела отлично. Собственный облик в отражающих предметах всегда поднимал ей настроение. Однако сегодня на окне мелькнула какая-то тень. Будто чужое отражение наслоилось на ее собственное. И хотя сиденье рядом было пустым, Клер осторожно обернулась. Рядом никого. А ведь она была почти уверена, что кого-то видит…

Вдруг произошло нечто подобное солнечному удару. Клер даже не ожидала такого. Автобус сделал остановку, и в него вошла пара. Самые обычные подростки на вид, но Клер будто окатили кипятком. Она даже чуть не выронила папку с эскизами. Да что же с ней?! Эти люди… Она и раньше видела пары, но эта… Девушка на вид самая обычная, с мышиным хвостиком и неброским макияжем на лице. Но парень, обнявший ее за талию… Клер не могла оторвать от него глаз, и чувство, что ее ошпарили, только усилилось. Что в нем такого, в этом парне? Он ведь ей даже не понравился. Однако что-то в изгибе его бровей, в линии губ и в чуть по-женски уложенных волосах показалось ей смутно знакомым.

Удар, подобный удару током. На миг Клер потеряла чувство времени и ориентацию в пространстве. Когда пара вышла из автобуса, она все еще ощущала себя полумертвой. Время будто остановилось, вместе с ним замерла и жизнь. Преодолевая ступор, Клер обернулась. За окном отъезжавшего автобуса парня с девушкой, конечно, уже не рассмотреть. Они давно остались позади вместе с автобусной остановкой, но какой-то молодой человек, идущий по тротуару, тут же привлек внимание Клер. Тот ли это парень? Или кто-то очень на него похожий? Кто-то смутно знакомый и в то же время совершенно чужой.

У Клер перехватило дыхание. Она ощущала себя так, будто обратилась в статую. Боль! Вот что ее охватило при виде незнакомого молодого человека. Боль, пронзившая как ножом. Боль, подобная сильному солнечному удару. Но почему? Ведь это была не любовь и не страсть, и в то же время голову жгло как огнем. Клер прикрыла веки, чтобы справиться с собой. Лицо, возникшее в ее сознании, оставалось красивым лишь миг. Наверное, это ее собственная боль играла с памятью шутки. Красивый лик горел как в огне, покрываясь шрамами и увечьями. Клер стало страшно.

У нее отменное воображение. Именно оно позволяло ей писать картины. Она умела придумывать для рисунков сюжеты, которые не давались больше никому. Однако сейчас фантазия была ни при чем. Наверное, сказалась бессонница. Невыспавшиеся люди всегда становятся наиболее впечатлительными. Как, впрочем, и пьяные. Или принимающие наркотики. Клер, к счастью, относилась только к первой категории. Но она слышала о видениях, которые преследуют наркоманов. Сегодняшнее ее видение было подобно их галлюцинациям. Лицо ангела в огне каких-то противоестественных мук. Ей самой ничего такого не пришло бы и в голову. Она предпочитала рисовать более спокойные сюжеты: фей и эльфов в саду, русалок в лагунах, лепрехунов на цветах. Сказочные сюжеты перемежались картинками природы и ярких экзотических птиц. Клер любила запечатлевать все красивое. В ее работах не было жути и мистики. Ничего зловещего. Это был ее главный принцип – только радовать глаз, а не пугать зрителя. Она избегала зловещих намеков. Но сегодня ей вдруг захотелось нарушить все правила. Взять и нарисовать нечто настолько ужасное, что это напугает всех. Как ее напугало в полусне лицо, вначале красивое.

Опасно дремать на ходу. Может померещиться все что угодно. Клер не хотелось разрушать привычные стереотипы, и все же пальцы потянулись к карандашу. У нее как раз осталось минут десять до нужной остановки и несколько чистых листов бумаги для набросков. Нужно с толком провести эти минуты. Автобус плавно двигался по дороге, а карандаш по бумаге. Она так старалась в точности воспроизвести увиденное лицо, что чуть не пропустила нужную остановку.

В студии ей сопутствовала удача. Она продала все работы и получила заказ проиллюстрировать сразу много волшебных сказок. Никогда в жизни ей так не везло! Во-первых, рисовать нужно на любимую тему, во-вторых, ей хорошо заплатят. Клер уже получила аванс и собиралась посидеть за обедом в каком-нибудь кафетерии. Она как раз высматривала наиболее симпатичное здание среди уличных забегаловок, когда ее взгляд снова привлек прохожий.

Незнакомец оглянулся будто именно на нее, и в то же время он смотрел куда-то мимо. О боже, как он прекрасен, пронеслось в голове, словно молитва. Как нечто столь прекрасное может быть живым? Ему место не здесь, не в Лондоне. В каких-нибудь дворцах Италии или Франции, в музейной витрине, среди галереи идеальных изваяний… да, там может встретиться нечто подобное. Но только не здесь. Не на прохожей части улицы. Клер чуть не вскрикнула, заметив, что какой-то автобус движется прямо на него. Но юноша не обращал внимания на транспортный поток. Он снова оглянулся на Клер. Теперь уже точно на нее. Его голубые глаза вспыхнули, как лезвие на солнце. Клер даже не успела внимательно рассмотреть его черты. Они рушились, как бумага под напором огня. В буквальном смысле! Вот его кожа обугливается и горит, вот появляются жуткие разрезы глубиной до кости, вот ядовитые язвы проедают лоб… И ничего не остается от красоты. Только жуткая маска ран. Но это все еще он. Тот, кто привлек ее внимание, будто ангел с небес. Тот, кто еще минуту назад так разительно отличался своей красотой от невзрачной толпы. И вот он изувечен.

Клер хотела кричать и не могла. Губы не слушались. В горле будто застрял холодный ком. Она видела незнакомца всего миг, и вот его уже нет. Неужели ей померещилось? Наверное, да.

Девушка устало понурилась, развернулась и пошла прочь, сама не зная куда. Как странно, что воображение играет с ней такие шутки.

Однако гомон и крики на соседней улице не были воображением. Народ, столпившийся там, что-то бойко обсуждал, звенели сирены «Скорой» и полиции. Клер заметила также пожарные машины. Что-то случилось. Столпотворение на ранее мирной улице, по которой она только что проходила, не говорило ни о чем хорошем.

Клер с трудом протиснулась меж зевак. Она не знала толком, что произошло, только видела нагроможденные обломки, чувствовала запах гари от обугленных тел, которые увозили на носилках санитары. Перед тем как трупам закрыли лица, она все же успела их рассмотреть. Жуткие маски из мешанины костей, ожогов и ран. Их бы никто не узнал. Но Клер узнала. Причудливые браслеты на руках мертвого парня и пеструю юбку девушки. Та самая пара, которую она утром видела в автобусе! Но как такое может быть?

– Как? – Она сама не заметила, что произнесла это вслух.

– Неоновая вывеска загорелась, там, наверху, – услужливо указал ей кто-то из зевак, стоявших рядом, ведь он не понял, что она имеет в виду. Клер смотрела на обломки вывески, как на свой катафалк. Почему она обратила пристальное внимание именно на тех, кто был обречен? Не ее ли желание освободиться от боли их убило? От боли, которая возникла, как вспышка, при виде этих людей.

Глава 2. Лабиринты снов

Ей не хотелось сразу приниматься за работу. Пальцы, измазанные в угле и красках, будто молили об отдыхе. Клер вспоминала сегодняшнюю беседу с работодателем на студии. Он хвалил ее. Говорил, что в ее работах было нечто новое и необычное, что, даже когда она рисовала на «заезженные» темы, она делала это с какой-то удивительной новизной.

Клер не любила, когда ее расхваливали, поэтому не слушала, а изучала глазами картины, висевшие на стенах в тамбуре. Они красиво сочетались с пурпурными ламбрекенами. Здесь не было контраста, только слияние золота рам и роскошных алых тонов стенной обшивки. Ее взгляд привлекла одна картина, написанная в жутком готическом стиле, но с элементами эпохи Ренессанса. Она резко выделялась среди пейзажей и натюрмортов. «Помни о смерти», – будто говорил ее сюжет. Если бы не жуткие элементы росписи, то она походила бы на старинный музейный экспонат.

– Кто это? – поинтересовалась Клер, кивая на жуткий портрет. Губы почти не слушались.

– Кого вы имеете в виду?

Вежливый вопрос слегка изумил. Разве не ясно, кого? Ведь холст с портретом выделяется на однообразном фоне остальных картин, украшавших стены!

– Аристократа с черепом. – Клер поднесла руку к своему горлу, будто по нему сейчас мог пройтись такой же нож, как тот, что этот человек сжимал в руке. В углу холста как раз была изображена зарезанная жертва в роскошном старинном наряде. Вокруг трупа рассыпался жемчуг. Такой же, как у нее. Клер нащупала на горле мелкие жемчужинки тонкого ожерелья, которое почти никогда не снимала. Ей всегда нравился жемчуг. Его чистые гладкие горошинки воплощали и невинность, и смерть. Собранные из погибших от этого устриц, скорее всего, они символизировали последнее.

– Знаешь, а тебе надо начать рисовать в готическом стиле, – заметил ее наниматель как бы невзначай, но, кажется, он спешил к чему-то ее подтолкнуть. – Сейчас это приносит массу прибыли и выгод. Модное направление. – Он покосился на портрет. – Смерть и красота. Как раз то, что требуется публике для остроты ощущений.

– Я подумаю об этом, – пообещала Клер. На самом деле она думала о чем-то подобном уже давно. Красота и смерть действительно привлекают, когда они представлены в равномерном сочетании. Когда и того, и другого поровну. И великолепия, и ужаса.

Клер искала контрасты, собирая у себя дома и прекрасные вещи, и отпугивающие. Трагические маски перемежались на стенах с роскошными венецианскими. Антикварные зеркала отражали черепа из магазинчиков, где торговали «прикольными», по выражению Клер, вещицами. Именно контраст жути и роскоши создавал сильный эффект. Этот эффект она должна внести и в свои работы. Это будет не сложно. Сказки, которые она иллюстрировала, станут лишь переходом к чему-то более грандиозному. Сама сказочная основа уже становилась зыбкой. На ее картинках гномы хранили свое золото среди человеческих скелетов, тролли несли в мешках отрубленные головы принцесс, феи на кладбищах пили кровь смертных рыцарей. Даже самая красивая сказка должна быть в чем-то страшной, чтобы произвести должный удар по восприятию людей. Произведение искусства должно быть незабываемым. Клер заснула с этими мыслями.

Венецианские маски следили за ее сном. Тени бегали по картине с видом на мост Вздохов в Венеции. Клер часто жалела, что живет не там. Ее тянуло к каналам. Сегодня ей снился шум воды, колыхание шелковых штор и острота лезвия. Во сне кто-то поднес нож к ее шее, примеряясь срезать то ли кожу, то ли жемчужное ожерелье, с которым она не расставалась. Либо одно, либо другое… Клер вздохнула во сне. Рука с лезвием, снившаяся ей, была обожжена. Такой ужас!

Проснувшаяся девушка приоткрыла веки. Кругом стояла ночь. Густая темнота окутала все, кроме некоторых фосфоресцирующих деталей интерьера. Клер даже пожалела, что не включила настольную лампу перед сном. В комнате было так тихо и темно, что по коже пробегали мурашки. К тому же ей показалось, что кто-то сидит рядом. Прямо на краю ее постели.

Атласное покрывало слегка натянулось под чьим-то весом. Клер откинула пряди волос со лба и уставилась в темноту. То, что она могла разглядеть, казалось ей продолжением сна. На постели сидел кто-то огромный, но сгорбленный, будто карлик. У неизвестного были манеры злобного карлика, хоть фигура и имела исполинские размеры. Почти все, кроме рук и лица, скрывала накидка, такая же черная, как и темнота вокруг. Одно невозможно было отличить от другого. И все же Клер сумела разглядеть, что этот человек изувечен и сильно изуродован. По его движениям, по его натужным вздохам и судорожным жестам можно было понять, что он только что вышел из камеры пыток. Но сейчас его никак нельзя было назвать жертвой. Он жаждал крови сам. Клер хотелось кричать, звать на помощь, но она не могла. Рука с ножом приблизилась к ее плечу и, будто играя, провела лезвием по изгибу шеи. Нож не ранил пока, но холодок стали, соприкасаясь с живой плотью, вызывал ощущение близости смерти. Какая жестокая игра! Настоящая пытка! А Клер еще при первом взгляде пожалела его за то, как искалечен он сам. Жаль, что это не мешало ему причинять другим вред.

Как он проник в дом? Неужели она забыла запереть дверь? Или окно находилось слишком низко над уровнем земли? Как ей не пришло в голову поставить решетки? Кто угодно мог влезть сюда через балкон или раскрыть окно через незакрытую форточку. Если только перед ней не существо из сна. Клер ждала, что будет дальше. Нож застыл у жемчужного ожерелья на ее шее. Незнакомец смотрел на нее пристально, будто чего-то ждал. Какого-то момента узнавания. Он будто спрашивал: помнишь ли меня? Но она не помнила. Даже если и видела его где-то на улице, среди лондонских попрошаек, то припомнить не могла, как ни силилась.

Он ждал, лезвие застыло на ее горле, и вдруг раздался его голос, хриплый и сухой, словно вырывающийся из лабиринтов сна и могильной земли.

– Ты даже не представляешь, как это ценно – иметь красоту, – прошептал он, и лезвие, лаская, коснулось ее щеки. – В нетронутом виде!

Он намеренно резко подчеркнул последние слова. Всего миг, и он мог изуродовать ее, полоснув лезвием по щеке. Все в его власти, она не успеет увернуться. А даже если успеет, из его рук не вырваться. Клер затаила дыхание. Один миг решит ее судьбу. Придется ли ей сразу умереть или жить дальше, стыдясь и прикрывая щеку со шрамом. До этого мига она и впрямь не мыслила, каким ценным является для человека его неповрежденное лицо. Один взмах ножа мог все изменить.

Но рука с ножом не сделала никаких резких движений. Клер ощутила, как холодок лезвия отдаляется от нее, как и сам человек, сидевший рядом. Если только это жалкое подобие можно было назвать человеком.

– Подождите!

Но он уже канул во мрак. Клер не слышала ни звука шагов, ни хлопка двери. Она чувствовала, как ночная сорочка соскальзывает с плеч. Нож успел обрезать кружевные бретельки, но не тронул кожу. Все вещи в комнате тоже остались нетронутыми. Хотя здесь было немало ценного, злоумышленник не унес ничего. Он хотел только ее. Ее лицо. Но почему-то не тронул. Клер инстинктивно коснулась щеки. На коже не осталось даже царапины. И все же мороз пробирал до костей.

Кто был этот ночной гость – высокий, но сгорбленный, как карлик, весь темный, но покрытый клубком кровавых шрамов. Гость с ножом. Он принес свой нож прямо в постель Клер, но, уходя, оставил на покрывале не лезвие, а розу. Розу, сорванную в саду самой Клер, с кровью на шипах.

Глава 3. Вспышка боли

Яркий солнечный свет изгнал дурные воспоминания. Клер проснулась рано и осмотрела задвижки на окнах и двери. Никаких признаков взлома она не обнаружила. Не осталось также никаких следов проникновения в дом. Ничего не было повреждено или украдено. Все осталось на своих местах. Ночного гостя можно было бы счесть существом из кошмарных снов, если бы…

Если бы не роза.

Она все еще лежала на постели, со свежим срезом на стебле и окровавленными шипами. Кто-то срезал цветок ножом с куста в ее же саду. Она сама вырастила эти розы: пурпурно-красные, крупные, с бархатистыми лепестками. Кусты роз требовали большого ухода. Клер никогда не срезала цветы зря. Исключено, что она сама могла забыться и сорвать колючий цветок. Это сделал кто-то другой. Но кто и как?

Клер хотела взять и выбросить розу, но только исколола пальцы о шипы. Ее кровь закапала на покрывало. На голубом атласе остались неряшливые мазки, похожие на капли краски. Жаль, дорогая ткань загублена! Клер вздрогнула. В ее душе шевельнулось какое-то давнее воспоминание о роскошной парче, закапанной кровью. То было чье-то подвенечное платье, сшитое по образцу старинной моды. Клер долго рылась в памяти, но так и не смогла вспомнить, чье именно платье это было и почему на него капала кровь.

Она оставила попытки поднять розу голыми руками. В ее садовой корзинке лежали щипцы. Нужно пойти, достать их и взять розу ими. А то на пальцах и так остались глубокие проколы. Ну и шипы у этих роз! Клер почувствовала себя уязвленной. Зачем так бережно растить цветы, о которые сам же поранишься! В то же время боль постепенно обращалась в какое-то приятное жжение в кончиках пальцев. Клер даже удивилась. Раньше боль ее пугала, но теперь… Теперь она даже ощутила облегчение от того, что чья-то кровь на шипах розы смешалась с ее собственной. Будто так уже было когда-то давным-давно. Будто это так приятно и волнующе – разделить чужую боль. Боль того, кого она даже не знает.

Прекрасное лицо, мельком увиденное вчера в толпе незадолго до страшного происшествия на улице, вновь мелькнуло в ее подсознании. Только теперь ее не обожгло. Она даже вспомнила, где видела нечто подобное. Конечно же, в церкви. Только там, на фресках, лица белокурых ангелов выражали одновременно и строгость, и страдание. Ей самой так и не удалось повторить в картинах это выражение. Как у художников древности получалось вдохнуть в те лица нечто неземное?! Ангелы, тщательно выписанные кистью на стенах церкви, одновременно внушали страх своим желанием всех покарать и в то же время источали странную муку абсолютно за всех, на кого смотрели своими грозными очами. И наказывать, и страдать… Выражение в полутонах. Клер хотела его повторить и не могла.

Не такая уж она хорошая художница, раз не может того, что могли мастера, жившие в старые мрачные эпохи. Она – человек будущего, но воссоздать старое ей не по силам.

Клер сама не понимала себя. Зачем кому-то подражать? Лучше заниматься фотографией и компьютерной графикой в картинах, чем возиться с кистями и красками. Но все равно ей почему-то больше нравилось последнее. Холсты, акварели, гуашь… Краски, подобные крови. Она представила, как на палитре смешиваются сразу миллионы самых разных алых тонов. Какое божественное и фантастическое видение! Кровь ее врагов – это подсказал разум. Такое дивное сочетание может рождать только она.

– Кровь наших врагов! – вдруг поправил услужливый голос, бархатистый тенор с едва заметной хрипотцой.

Клер в ужасе обернулась, но в доме никого не было. Только ее собственное испуганное отражение в зеркале со страхом оглядывалось на нее с дальней стены холла. Иногда даже собственное отражение может напугать. Особенно учитывая то, что холл утопал в полутьме. Нужно отдернуть тяжелые шторы, не пропускавшие солнечный свет. Клер так и сделала, и все же ей показалось, что в зеркале успела промелькнуть мрачная тень рядом с ее отражением.

Правда, все это больше походило на оптический обман или галлюцинацию. Наверняка долгое одиночество дурно влияло на разум и способствовало порождению разных пугающих фантазий. Клер было все равно. Чтобы хорошо работать, ей требовалось уединение. Надоедливые родственники и друзья только трепали бы ей нервы и отрывали от творчества. Близкие люди часто бывают крайне непонимающими, а работодатели требуют качества и быстрых сроков работы.

Клер знала, что одиночество – ее друг, а не враг. Необходимый для творчества партнер. Ей нравилась тишина пустого дома и полное отсутствие необходимости болтать с кем-то о мелочах, ходить к друзьям на обеды и ужины, поддерживать незатейливую беседу и справлять утомительные дни рождений.

Лучше всегда быть одной. Когда ты одна, двери открыты для вдохновения и для кого-то еще, кто прячется в темноте. Но скрывающихся во тьме она считала фантазией. Демонов не существует.

Клер не помнила, как давно уже не ходила в церковь. Это было из-за того, что в храм не пускали в джинсах и с непокрытой головой, но сегодня она решила нарушить все условия. Если бог есть, то ему все равно, во что одеты прихожане. Ведь главное – душа, а не внешний вид. И если внешняя оболочка и вправду соответствует душе, то Клер была столь же красива, как ангелы на фресках. Если даже не лучше.

Она обернулась на разросшиеся кусты роз, оплетавшие кованую изгородь вокруг ее дома. Колючие ветви были дополнительной защитой от грабителей. Вряд ли кто-то решился бы перелезть через них. Она купила этот дом и развела пышный розовый сад с обильными шипами специально для того, чтобы чувствовать себя в покое и безопасности. Никто не мог проникнуть сюда, не напоровшись на шипы.

Часто смотря в зеркало, Клер отмечала, что она сама похожа на розу с шипами. Красивая, но далеко не уступчивая. Попытаешься сорвать – исколешься до крови. В кармане она специально носила складной нож для самообороны. Такие обычно бывают только у парней, но она не сомневалась, что в случае опасности сможет отлично им воспользоваться.

Клер достала нож из кармана только для того, чтобы ощутить его вес в руке и холодок лезвия. Ее угнетало странное чувство: ей казалось, приближается нечто страшное. Может, такое ощущение возникло из-за мрачной атмосферы, которую создали вокруг дома слишком бурно разросшиеся розы. Еще немного, и они перестанут пропускать в окна дневной свет.

Клер сощурилась на яркое солнце. Она вспомнила, что сегодня Троица, и в церкви должно быть полно народа, но, к ее удивлению, прихожан оказалось мало. Они как раз принимали причастие. Клер успела лишь к концу службы. Странным образом никто не обратил внимания на ее вызывающий подростковый наряд: узкие джинсы и короткий топ, открывавший татуировку в виде розы на животе. Все вели себя так, будто Клер здесь и не было. Она не могла вспомнить, когда в последний раз прихожане в церкви проявляли такую вежливость. Должно быть, только в Средние века в Венеции, когда в церковь было позволено ходить даже куртизанкам, чтобы присматривать там будущих клиентов.

Клер прислонилась боком к мраморной колонне в тени и стала рассматривать ангелов, нарисованных в простенках и под куполом храма. Ей пришлось высоко задрать голову, чтобы вновь увидеть те рисунки, которые нравились ей больше всего. К сожалению, они располагались слишком высоко. Если смотреть на них долго, начинала кружиться голова.

Зато нарисованы они были мастерски. Клер почти слышала шорох ангельских крыльев, когда приглядывалась к фрескам. Красивые лица взирали строго и с непередаваемым мучением. Как же их красота противоречива!

Клер опустила взгляд вниз и вздрогнула. Ее будто обожгло огнем. Снова! От чаши с причастием как раз отходил юноша с белокурыми волосами и удивительно прекрасным лицом. Он даже не взглянул в сторону Клер, но она не могла отвести от него взгляд. Что в нем такого, в этом молодом красавце? Она видела юношей и намного симпатичней, но от вида этого ее словно ударило током. Ощущение было таким, как если бы ее бросили в огонь и она не могла в нем пошевелиться. Удар в голову, удар в сердце. Вот так людей сводят с ума. Но это была вовсе не любовь и даже не симпатия. Тот, кого она пыталась восстановить в памяти, был совсем другим. И все-таки этот незнакомец показался на него похожим.

Клер стоило больших усилий выйти из церкви и присесть на скамью во дворике. Ощущение огня и солнечного ожога в сознании не исчезало. А что такое, собственно говоря, она увидела? Ей стало не по себе, хотелось, чтобы это ощущение ушло. Она даже не знала, как описать словами такое странное состояние. Ты видишь кого-то, тебя пронзает будто огнем, и ты ни жив ни мертв. Свет дня меркнет перед этим ощущением. Ты будто на миг перестаешь жить.

Раньше с ней такое не случалось. Говорили, что нечто подобное бывает с людьми, которые слишком часто ходят на причастие, – дьявол начинает их искушать. Но она сегодня даже не приблизилась к чаше. Священник напрасно обращал на нее призывный взгляд. Клер не позволила себя заманить. Она любила рассматривать церкви из-за обилия в них скульптуры и живописи, но на нее производили отталкивающее впечатление церковные обряды. А также то, что женщинам надо покрывать голову в знак смирения. Она не собиралась смиряться ни перед кем, даже перед богом.

– Ты так похожа на него, – шепнул все тот же едва узнаваемый голос. – Он ведь тоже не хотел ни перед кем смиряться.

Клер нервно тряхнула непокорными ангельскими локонами. На этот раз она твердо знала, что рядом никого нет. Нет даже зеркала, которое может ее напугать. Зато лужица воды прямо под ее ногами отражала нечто странное. Клер пнула отражение в воде ботинком, встала со скамейки и пошла прочь.

Глава 4. Существа из ночных кошмаров

Солнце как раз стояло в зените. Клер сощурилась от яркого света и не сразу заметила мрачную тень. У портала церкви как раз стоял незнакомец, который в первый миг показался ей очень красивым, и только потом она заметила уродливые шрамы на его лице. Он прошел мимо Клер, будто вовсе ее не заметил. Но она обернулась, чтобы еще раз посмотреть на него. Он был одет как-то очень уж старомодно и сжимал в руке что-то острое. Клер даже проверила, на месте ли ее нож в кармане. Не украл ли его только что этот человек. Ее нож все еще был на месте, а незнакомец как раз исчез в проходе церкви. Секунду Клер боролась с желанием пойти за ним. Почему-то ей показалось, что этого не стоит делать, как бы сильно ни хотелось. Какой-то внутренний инстинкт предупреждал ее: беги! В этот раз она к нему прислушалась.

Сегодняшний теплый день стоило провести в центре города, среди величественных зданий и фонтанов. Клер пошла посмотреть на Биг-Бен. Движущиеся стрелки огромных часов всегда ее сильно привлекали. Часы! Время! Естественный и обратный отсчет. Сказки об украденном времени каждый раз надолго западали ей в память. Сегодня со стрелок Биг-Бена слетели какие-то птицы. Одна из них царапнула ее по плечу. Все происходящее больше напоминало сон, и Клер даже не сразу ощутила боль и кровь. Она оправила оборки короткого топа, чтобы их не измазать, и пошла смыть кровь в первом же фонтане, подвернувшемся по дороге. Вода приятно охладила разгоряченную кожу. Клер не сразу заметила темные отражения в светлых струях фонтана. Куда бы она сегодня ни пошла, ей казалось, что некая мрачная тень движется всюду вслед за ней.

Похоже на последствия солнечного удара. Клер пробежала пальцами по оголенному животу. Недавно она решилась сделать пирсинг. Причудливая сережка над пупком смотрелась довольно изящно. Рядом чернела крошечная татуировка – роза в пальцах скелета, черная готика на лилейной коже в качестве компенсации для невинной ангельской внешности. Клер надоело, что все смотрят на нее как на безобидного ангелочка и стремятся защищать. Она не хотела выглядеть невинной и решила стать хоть в чем-то вызывающей. В некоторой степени ей это удалось. Татуировка и пирсинг были своеобразным бунтом против ангельской непорочности.

Клер не рискнула бы окрасить свои золотистые локоны в черный или рыжий цвет, но подумала, что неплохо было бы заплести пару косичек. Ее красота привлекала восхищенные взгляды большинства прохожих. Женщины смотрели с завистью, мужчины с восторгом. Сколько Клер себя помнила, к ней всегда проявляли повышенное внимание. У нее даже в голове не укладывалось, как кто-то из толпы мог вдруг привлечь ее саму, да еще до боли.

Чувствовали ли люди на улицах к ней то же самое, что она ощутила к тем объектам, вид которых недавно ее будто опалил. Клер до сих пор ощущала некоторую тревогу. Ей было страшно, что нечто подобное может снова повториться. Эта боль…

Клер нахмурилась. Откуда приходит боль? Можно понять, когда ее провоцирует любимый человек или нож, но просто незнакомцы в толпе, с которыми ты не хочешь иметь ничего общего… Разве это не странно?

Клер вспомнила то странное оцепенение, которое охватывало ее при виде них. Вспышка боли, нехватка воздуха, огненный ток по всему телу и смутное ощущение нереальности всего происходящего. А потом нужно было долго приходить в себя. Она испугалась повторения всего этого, как люди боятся трепещущего огня. Обжегся один раз, и второй уже опасаешься приближаться к пламени. Но она не может запереться дома и больше вообще не выходить на улицу из боязни увидеть кого-то в толпе!

Сидеть днями напролет за творческой работой – это прекрасно. Но одна только работа может свести с ума. Иногда нужно отвлечься. Клер подумала, что сегодня было бы неплохо сходить в музей, затем посидеть в кафе. Она отстранилась от фонтана, и кто-то, проходящий мимо, нарочно сильно толкнул ее. Клер удивленно обернулась ему вслед. Да, это был явно не член клуба «Уайтс», с юмором заключила она. И уж верно не типичный англичанин. Жители Англии, как правило, отличаются вежливостью и холодной сдержанностью. Грубиян больше походил на иностранца. Клер запомнила смуглое, будто опаленное солнцем лицо, как у итальянского мафиозо. Какой неприятный тип! Будь она парнем, дала бы сдачи. Но девушке хрупкого телосложения лучше не ввязываться в драку. Про себя Клер чертыхнулась в адрес несправедливой природы, сделавшей женщин слабыми, а мужчин задирами. Возможно, ребята из ее школьной компании были правы и ей не мешало бы иметь при себе защитника, но Клер не хотелось жертвовать ради этого даже частичкой своей повседневной независимости. Так что пришлось стерпеть.

Мысленно она прикинула, куда пойти: в Тауэр или в Британский музей. И в одном, и во втором она уже многократно была. Клер шла по улице, подкидывая монетку. Орел или решка. Монетка выскользнула из рук у дверей незнакомого здания, с виду похожего на музей. Клер обратила внимание на то, как красивы приоткрытые двери. Золоченые барельефы на них создавали эффект сказочной роскоши. Вместо ручки или головы льва с кольцом их украшало некое мифическое существо с треугольным звеном в пасти. Красиво и немного пугающе. Она провела дрожащими пальцами по перепончатым крыльям и рогам сказочной головы. Холодок меди оказался приятным.

– Красиво, да?

Клер нехотя кивнула, даже не обернувшись на голос, прозвучавший прямо за спиной.

– Это водный дракон – виверн.

– Что? – она испугалась, услышав практически научное название фантастической твари. Разве сказку можно изучать, как науку?

Сзади нее никого не оказалось. Только существа, похожие на черных кошек, разбегались у соседнего здания. Такие быстрые, что их невозможно рассмотреть.

Клер вошла в музей и удивилась его пустоте. Кураторы и контролеры были так неподвижны, что казались частью экспонатов. Хоть она и вошла без билета, ее никто не остановил. Наверное, сегодня свободный проход.

Клер поднялась по парадной лестнице, застеленной красным ковром. Она оглядывала мраморные стены с люнетами и нишами, хрустальные люстры, зажженные даже днем, и причудливые изразцы. В пролете лестницы высилась статуя, не типичная муза или античная богиня, а то самое драконоподобное морское божество. Только здесь оно изображалось в полный рост и в изысканной одежде, с маской на чудовищном лице и водянистыми хвостами, выпирающими из-под плаща. Морской дракон был похож на венецианца. Захватывающее зрелище!

Клер не пожалела, что сюда зашла. Музей сильно отличался от всех тех, какие она посещала до этого в Лондоне. Если только это был музей. Конечно, закрытые рамы, бархатные барьеры и освещенные витрины с надписями в точности копировали атмосферу музея, но было здесь также нечто такое, что заставляло ее чувствовать себя во дворце, полном редкостей, а не на выставке.

Картинные галереи, вернисажи, показы исторических мод – их экспонаты не шли ни в какое сравнение с вещами, собранными здесь. Клер ожидала увидеть пару египетских залов с мумиями и прочими реликтами древних цивилизаций, но здесь все было выдержано в духе Венеции: маски, украшения, картины, части гондол, домино и бауты, надетые на манекены. Все предметы здесь были явно старинными, и в то же время что-то неумолимо придавало музею атмосферу рассказов Лавкрафта. Рядом с веерами и бусами высились статуэтки каких-то невероятных морских божеств. Красивые и изысканные полумаски чередовались со сказочными масками, похожими на головы, отрезанные от туловищ мифических и жутких созданий. Маски щурились на Клер рыбьими и драконьими глазами, выпускали русалочьи перепонки, изобиловали щупальцами осьминогов. Рядом с масками сов, жар-птиц и павлинов приютились страшные лики кракенов, мавок и скалящихся морских дев. Клер не представляла, что корриганы и русалки могут оказаться настолько пугающими. Даже маска трагедии не впечатлила бы так, как они.

Лучше сконцентрировать внимание на чем-то безобидном. В музее было полно роскошных и изящных предметов. Подзорных труб, музыкальных инструментов, накидок и шляпок, украшенных перьями самых разных птиц. В одном из залов даже целиком поместилась золоченая гондола. Бархатная занавесь фельце была приподнята, и на сиденье можно было разглядеть две сброшенные маски дьявола и дьяволицы. Они были очень красивыми, обрамленными пурпурными перьями. Даже они не пугали так, как маски морских существ. Вместо гондольера на носу стояло чучело того же морского божества в темной накидке и с веслом в форме водяной змеи. Виверн – так назвал его кто-то у входа. Клер внимательно присмотрелась к нему и, казалось, увидела в нем нечто смутно знакомое.

На корме валялись листы со словами старинной баркаролы, а рядом с ними какие-то пергаменты, похожие на заклинания или договор с дьяволом.

Если б не обилие старинных экспонатов, Клер назвала бы роскошное здание галереей ужасов. Анфилада залов в нем напоминала дворцовую. Золоченые створки дверей все были распахнуты, и она могла бы бродить здесь часами. Но стоило скользнуть взглядом по какому-то предмету, например, по изысканному бра в форме сирены на стене, и тут же бросалась в глаза какая-нибудь зловещая деталь вроде черепов морских тварей в лунках для свечей. Песочные часы поддерживались морскими коньками со злобно сверкающими глазками, виды Венеции на стенах были омрачены русалками, озлобленно глядящими на днища гондол, проплывающих у них над головой. Какие-то русалки вцеплялись снизу в судна, выдергивая из них целые доски, другие наблюдали за людьми из каналов. Такой Венецию никто себе не представлял. Даже Клер. При всем ее богатом воображении она не смогла бы разнообразить привычные марины такими жуткими деталями. Совместить озлобленный мир мифических тварей и город с каналами, отстроенный людьми. Духи стихии будто гневались на него. Или на тех, кто здесь жил.

Клер тряхнула головой, рассыпая золотые локоны по плечам. Ну и ну! Чего только не придумают в мире. Хотя говорят, что любой вымысел в качестве необходимой основы должен иметь под собой немного правды. Где же здесь правда? Клер уставилась на одну из картин и не сразу заметила, как бархатная резинка выпала у нее из волос, скатилась на паркет.

Клер наклонилась, чтобы поднять ее, и только сейчас заметила какое-то низкорослое существо, которое наблюдало за ней. Карлик это был или ребенок? Такой темный, будто сгусток мрака. Все равно Клер попыталась улыбнуться ему, однако маленький шпион так быстро скользнул за витрину, будто его и не было. Но Клер слышала, как крохотные ножки топали по начищенному паркету. Странное существо! Странные мокрые следы на полу! Клер только в недоумении покачала головой. Почти невесомые сережки-гвоздики, которые она обычно носила в ушах, начали причинять мочкам такую сильную боль, что Клер даже подумала снять их.

Единственная проблема состояла в том, что она догадаться не могла, где здесь дамская комната. Никаких указателей на стенах не было. Спросить у кого-то из молчаливых кураторов, где здесь туалет, она не решалась. Но ей нужно было зеркало, чтобы снять серьги, и немного воды, чтобы промыть ноющие проколы в ушах. Зеркало в простенке одного из залов обнаружилось. Оно расположилось в нише, подобной тронной, со ступеньками, извивающимися в форме раковины. Золоченая рама тоже была сделана в форме выпуклой ракушки. Клер хотелось притронуться к ней, чтобы проверить, не из настоящего ли она золота, но было страшно, что даже при легком касании может сработать сигнализация. Крохотные сирены, медузы и морские коньки сплетались в причудливый узор рамы наравне с устрицами, улитками и левиафаном. Занятно! Клер заглянула в зеркальную глубину, и ей показалось, что она погружается в воду. Нет, не смотри, завопил рассудок, но Клер уже не могла удержаться. Ей казалось, что она тонет в зеркале, и это было почему-то даже приятно.

Только вдруг умиротворенное ощущение пропало. В глубине зеркала на миг возник кто-то, кого она видела и раньше. Кто-то настолько жуткий, что Клер вздрогнула и чуть не упала, отшатнувшись от зеркала. Монстр, а не человек. Но одет он был по-человечески. Только тень черной треуголки частично скрывала безобразный лик. Клер даже не сразу поняла, что именно в нем показалось ей настолько отталкивающим. Лишь позже она сообразила. Шрамы! Множество глубоких, гноящихся порезов. Его лицо было сплошным клубком шрамов, на котором даже не осталось уже кожи. Один сплошной порез. Клер поморщилась от неприятия чего-то подобного.

Выходя из музея, она услышала надоедливый вой полицейской сирены. Что могло случиться в такой час в центре города? Неужели какой-то из музеев решили ограбить посреди бела дня?

Клер устало вздохнула. Ей было сейчас не до сводки новостей о недавних происшествиях. После прохлады музея жара ее тут же утомила. Захотелось купить мороженое или холодный сок. Ледяная кока-кола ее бы вполне устроила, но поблизости не было видно ни лотков с напитками, ни автоматов. Клер мельком заметила какого-то бродягу, съежившегося в темном уголке прямо на асфальте. Что-то красное вытекало из него прямо на тротуар. Он сгорбился так, что не было видно, откуда именно течет яркий сок.

Невольно Клер заинтересовалась и приблизилась к нему. Ее будто вел рок. Какая-то неизбежность. Что случилось с этим человеком? Клер вдруг смекнула, что все дело в ножевом ранении, и сок, обильно льющийся на прохожую часть дороги, на самом деле кровь. Но насколько все серьезно? И почему никто не вызвал «Скорую»? Никто вообще не спешил помочь, но где-то все еще слышались истошные завывания сирены.

Пострадавший вдруг поднял голову, и Клер узнала его лицо. Тот самый смуглый тип, который толкнул ее у фонтана час назад. Теперь он уже не был таким самоуверенным. Нагловатое лицо исказили мука и страх. Клер тоже ощутила испуг, когда заметила, что у него отрезаны руки. Причем выше локтя откромсали именно правую руку. Ту, которой он с такой ненавистью толкнул сегодня Клер.

Глава 5. Мрачный старинный дом

Перед сном Клер не стала выключать настольную лампу. Это был первый раз с периода детства, когда она испугалась спать без света. Но она ничего не могла с собой поделать. Вид отрезанных искромсанных ножом конечностей преследовал ее. Стоило только закрыть глаза, и она видела рваную кожу, искалеченную плоть, будто руки несчастного пропустили через мясорубку. Ее не стошнило при виде этого зрелища, но в душе поселился страх. Ведь такое может произойти с каждым. И лучше сразу умереть, чем знать, что это произошло с тобой.

Клер не стала выяснять подробности несчастного случая. С нее и так хватило впечатлений. Сейчас, чтобы воспоминания о кровавой мешанине из мяса и костей не лезли в голову, она решила подумать о чем-нибудь приятном. Например о том, как романтично было бы взять один из медных канделябров, которые она купила в антикварной лавке, зажечь в нем все свечи и поставить у изголовья кровати. Конечно, опасно спать при свечах, ведь ночью может произойти пожар. От горящих свечей у кровати может вспыхнуть тонкий шелковый балдахин или одна из гардин на окне. Но романтическая фантазия о свечах была приятной. Ей вспомнилось, что когда-то она и спала так, поставив на тумбочку у постели тяжелый канделябр в виде богини Ники, державшей свечи. Свечей было ровно семь. Счастливое число. И все они горели так призрачно и ярко. Ветер с канала проникал в окно, колыхая пламя и прозрачные занавеси из муслина. Все было так прекрасно. Но когда это все было? Клер нахмурилась, силясь припомнить, и не могла. Был еще кто-то, кто касался ее, когда она спала, кто приносил розы. Он нес их в руках без перчаток, и на шипах оставалась его кровь.

Вернувшись домой, Клер не смогла заставить себя сесть за работу. Она включила телевизор и начала смотреть с середины какой-то жуткий фильм об истерзанных жертвах и компьютерной игре с озлобленным привидением. Фильм назывался «Страх.com» и значился в программе как мистический триллер со вполне безобидными аннотациями, но ничего более зверского Клер и представить себе не могла. Вначале ужастик ее увлек и заинтриговал, но ближе к концу интерес превратился в кошмар. Клер даже пожалела, что не вовремя включила телевизор. Странно представить, как людям не страшно выдумывать такие пугающие сюжеты. Садизм маньяка и месть озлобленного призрака изувеченной жертвы производили одинаково жуткое впечатление. Клер даже не могла сказать, что испугало ее больше. То, как терзают невинных жертв, или то, как жертва, в которой после мученической смерти появилось нечто сатанинское, мстит всем подряд, кто только глянул на ее муки.

Садистские кадры из фильма, как черная паутинка, кружились в сознании, отказываясь исчезать. Может, они так впечатлили ее неспроста. Если относиться к впечатлению, вызванному историей, с точки зрения психолога, то можно сделать вывод, что она как-то переплетается с прошлым самой Клер. Вероятно, в ее жизни тоже случилось нечто такое, что она чувствует себя мстящей жертвой. Например, сегодня днем разве это нельзя было истолковать как месть? Хулиган, толкнувший ее, пострадал сам. Только отомстила ему не она. Кто-то другой пырнул его ножом. А может, это и правда был всего лишь несчастный случай, а не нападение. Хотя больше было похоже на последнее.

Клер была уверена, что после фильма и событий прошедшего дня ей приснятся изувеченные тела жертв, извивающиеся, как в аду, в своем призрачном мире, но царство снов встретило ее чем-то совсем иным. Во сне перед ней снова раскрывались роскошные двери музея и она поднималась вверх по парадной мраморной лестнице. Как красива эта лестница с золочеными перилами! Ступени убегали высоко, будто в поднебесный рай. Казалось, вот-вот послышится пение птиц в райских кущах, но окружающее лестницу пространство было мрачным. Роскошным и мрачным. Клер уже бывала прежде в этом доме. Она помнила. Вот и сейчас она вернулась в него. Во сне.

Лестница все не кончалась, будто действительно вела в небеса. Ограничена ли она крышей старинного дома или ведет прямо к звездным небесам, Клер не видела, но чувствовала, что дом находится в Венеции. Каждой порой кожи она чувствовала колыхание канала внизу. До нее доносились звуки текучей воды, похожие на пение. Песня русалок. Только вниз возврата нет. Она поднимается наверх. На самый верх старого здания. К великолепным анфиладам пустых залов, где будет искать его.

Кого? Клер нахмурилась. Она не могла вспомнить. А бледная ночная сорочка с золотыми нитями, похожая чем-то на наряд шекспировской Джульетты, колыхалась вокруг ее ног, обвивала стан, окутывала, будто роскошным саваном. Какой необычный наряд! В жизни она не носила ничего подобного. Но это ведь происходило не наяву. Клер дошла до анфилады залов и двинулась вперед по мрачному дому. В пролете лестницы, оставшейся позади, стояла статуя того самого божества, которое она уже видела в музее. Только на этот раз статуя шевелилась. Щупальца выползали из-под маски и длинного плаща. Они тянулись за Клер, но не могли достать ее голые стопы, потому что она уже добралась до галереи зеркальных залов. Сюда они почему-то не смели сунуться.

В темном конце галереи ее ждало нечто. Свежесть воды, доносившаяся с канала, здесь меркла перед дыханием жара и огня. Ноздрей Клер достиг запах раскаленного металла и жженой плоти, а еще… Да, этот запах она не могла перепутать ни с чем. Крови.

Вокруг нее проносились виды роскошных галерей, а в конце них, возможно, расположилась пыточная. Невероятно, но жар усиливался. Клер не видела камина, но ощущала его близость. Или то была жаровня. Она остановилась, заметив кого-то впереди. Какое-то сгорбленное и сильное создание в маске склонилось над трупом женщины. В его руке был нож, и оно наносило порезы.

Клер не ощутила ужаса. В конце концов, это был просто сон. Но существо, истязавшее жертву, вдруг принюхалось и подняло голову. Даже в прорезях маски было видно, как изувечено его лицо. Клер не могла кричать. Она ждала. И глупо делала. Ведь он мог кинуться на нее с ножом. Такому существу всегда нужна новая жертва. Искалеченная рука держала за волосы голову мертвой женщины. Нож срезал не только драгоценности с ее шеи, но и кожу с тела. Порезы расцветали, как жадные алые рты, на женском трупе.

Существо, лишь заметив Клер, сумело оторваться от занятия, столь увлекшего его. Только на этот раз не было ни угрожающего шепота, ни резких движений хищника. Оно лишь произнесло всего одно слово:

– Корделия!

Клер проснулась с этим именем на губах. Ей почудилось, что анфилада мрачных залов все еще раскрывается перед ней, но теперь уже в ее собственном доме, будто отраженная многими зеркалами яви из сна. Наверное, почудилось спросонья. Кто-то манил ее из этой галереи своей изувеченной рукой.

«Корделия», – повторила мысленно Клер. Так ли звали женщину, которую он истязал и умертвил? Клер запомнила красивый профиль трупа, искромсанное ножом старинное парчовое платье и лилейную кожу покойницы, усыпанную пурпурными следами ножа. Его ножа. Нож в руке того существа почему-то казался еще более пугающим, чем целый набор хирургических предметов, которые применяют маньяки в фильмах ужасов для пыток жертв.

Клер поднесла руку к разгоряченному лбу. Вьющиеся пряди волос слиплись от пота. Голова горела. Похоже, она стала слишком слабонервной для того, чтобы смотреть по вечерам фильмы ужасов. Так что лучше оставить этот жанр более смелым людям.

Клер не помнила, когда ей последний раз было так жутко и плохо. И в ее одиноком доме нет никого, чтобы ее утешить. Конечно, можно взять телефон и набрать номер кого-то из родни или ближайших друзей, но не удивятся ли они, что она звонит им в такое время лишь затем, чтобы они ободрили ее.

Сейчас было слишком поздно или слишком рано? Клер сощурилась на светящийся циферблат часов. Скоро четыре утра. Ей стоило выспаться до рассвета, но она боялась увидеть еще один подобный сон.

Сны – как паразиты. Они вторгаются в реальность, захватывают сознание, сводят с ума. Клер тяжело откинулась на подушки и нащупала холодное ожерелье у себя на шее. Сейчас оно тоже показалось ей паразитом. Жемчужная нить, как гусеница, обвивала шею, липла к коже, током пропускала по телу холодок. Странно, что оно совсем не нагревалось от тепла ее тела. Жемчужины всегда оставались холодными. А еще более странно то, что она не решалась его снять. Ожерелье будто стало частью ее тела. Почти неотъемлемой. Иногда даже казалось, что это главная часть, а само тело под ней не важно.

Клер посмотрела в зеркало на стене. Нитка жемчуга выглядела на тонкой шее так красиво, что было бы жаль с ней расстаться. Однако могильный холодок, исходящий от бусин… Клер вспомнила ностальгическое сравнение: жемчужины – это клад, оставшийся от погибшей устрицы, свидетельство ее смерти. Нарост созревает внутри живой мякоти, его извлекают, и она гибнет. Жемчуг – это смерть, которую женщины с таким удовольствием носят на шее.

Кто сказал ей это? Клер нахмурилась. Кто-то говорил. Но кто? И когда? Память не подчинялась, будто Клер обкурилась наркотиками.

Кто из ее друзей мог произнести такие слова? Она точно придумала их не сама. Жемчуг! Смерть! Жемчуг – улика смерти!

Где она это слышала?

Попытка вспомнить оказалась слишком мучительной. В памяти будто захлопнулась какая-то дверь. Было почти физически больно оттого, что сознание старается преодолеть какой-то непреодолимый барьер.

Клер подумала, что зря она не пьет и не курит. Ее немногочисленные приятели утверждали, что глоток спиртного или выкуренная сигарета как нельзя лучше помогают при любых стрессах. Наверное, стоит попробовать. Напиться и забыться. До сих пор она слишком ценила свою трезвую голову. Ведь чтобы хорошо рисовать, нужна трезвость мысли.

Сейчас ей жутко хотелось спать, но перспектива увидеть новый кошмар мешала ей закрыть глаза. Веки налились свинцом, голова раскалывалась, но Клер решила чем-то отвлечься. Она взяла альбом и грифельный карандаш. Лучше было сделать набросок углем, но карандаш первым попался под руку.

Клер хотелось нарисовать что-то красивое, но карандаш начал сам бессмысленно скользить по бумаге. Нечеткие линии сливались в один безобразный клубок. Может, это вышло из-за того, что пальцы вспотели, или оттого, что веки слипались от желания спать. Ей почудилось, что стержень карандаша движется сам собой. Это не она нарисовала обезображенное лицо на листе бумаги, оно будто вышло само. То самое лицо, которое ей снилось. Которое она видела мельком в толпе, перед тем как с людьми происходили несчастные случаи.

Клер выронила карандаш. Рисунок лежал у нее на коленях, безобразный и шокирующий. Побочный эффект ее творчества. Она смотрела на него обескураженно, почти с ужасом. Наверное, так же Виктор Франкенштейн смотрел на дело своих рук, когда сотворил монстра. Все вышло настолько неожиданно! Клер потерла виски. Если бы это был очередной сон! Рисунок почему-то напугал ее очень сильно.

Минуту Клер сидела неподвижно, ощущая его на коленях, как омерзительное насекомое, а потом быстро скомкала и бросила под кровать. Иногда лучше чего-то не вспоминать. Вот и сейчас она силилась забыть нарисованное лицо, но оно, как назло, не выходило из памяти.

Глава 6. В зеркале

Под утро Клер заснула. Ей приснился чудесный сон. Уже проснувшись, она не могла поверить, что все это не произошло в действительности. Ощущение было таким, будто она только что парила в облаках. Вот что значит летать!

Наверное, сны – это и есть полет сознания куда-то в неизведанные миры. Ощущение чуда осталось. А ведь Клер еще ночью была уверена, что увидит нечто более жуткое, если заснет. Выходит, она ошибалась.

Во сне присутствовал некто, кто невыразимо понравился ей. Красивый, изысканный, белокурый и голубоглазый. Ей хотелось запомнить его лицо, чтобы нарисовать, но черты ускользали из памяти. Неужели все идеальное должно быть иллюзией?

Только дело было вовсе не в совершенстве того, кто ей снился. Просто рядом с ним она ощущала какое-то поразительное душевное тепло. Во сне было так приятно и радостно, будто к ней вернулся друг, которого она знала и любила когда-то давным-давно.

Они танцевали. Вернее, вальсировали. Или все-таки занимались любовью? Клер нахмурилась. Она не могла припомнить точно. Но впечатление осталось божественным. Это все равно что побывать ночью в объятиях ангела или олимпийского божества.

Вначале во сне она точно танцевала с ним, смотрела ему в лицо. Он старался чуть прикрывать глаза, потому что они сияли, как пламя свечи. И Клер разглядывала его ресницы, его скулы, шею, ворох кружевного жабо вокруг горла, золотое шитье камзола… Как красиво он одет. Интересно, а есть ли у его рукавов манжеты. Едва она захотела посмотреть, как он попросил:

– Не смотри вниз!

И все же она посмотрела, чтобы увидеть его обожженные руки. Обожженные и плохо действующие, потому что пальцы оказались искалеченными, будто их пытались вырвать раскаленными щипцами.

Искалеченные руки под изысканными рукавами. Неприятное и даже шокирующее сочетание. Клер задумчиво постукивала пальцами по браслету наручных часов и вдруг заметила, что крошечные стрелки на циферблате замерли. Наверное, кончилась батарейка. Клер сняла браслет с руки. Ей не хотелось носить на запястье остановившиеся часы, словно это плохая примета.

У нее мало времени. Пора приниматься за работу. Пора рисовать. И не какие-то абсурдные наброски или лица из сна, а те иллюстрации, которые ей заказали.

Но вместо того чтобы сосредоточиться, она все еще вспоминала сон. Танец. Объятие. Каким сладким было ощущение близости. Но обожженные руки…

Клер встала и выглянула из окна на улицу. По шоссе внизу промчались машины. Уже вечерело. Яркие фары напоминали звездочки. При воспоминании о тех несчастных случаях, которые произошли на ее глазах совсем недавно, Клер невольно удивлялась, как шоссе может быть пустым. Автомобили пронеслись мимо и никого не сбили. Никаких трупов с раскроенными черепами не валяется на асфальте. Быть может, все закончилось. И она никогда больше не увидит растерзанных жертв, случайных происшествий и еще того обезображенного лица, которое мелькало в толпе, предвещая происшествие. Если только она его не выдумала.

Клер задернула шторы и нехотя направилась в ванную. Она еще даже не умылась и не почистила зубы. Сегодня она просто встала слишком поздно. Хотя, может быть, ее красивый сон и стоил того, чтобы добрую половину дня проваляться в постели. Приятные мысли перемежались со страшными, будто в ее сознании слились розовые и черные краски. Красота и нечто безобразное в причудливом мезальянсе. Клер усмехнулась, представив, какими могут выйти ее работы, если она использует в них в полной мере всю новизну своих фантазий.

Зеркало в ванной было недорогим: без рамы и украшений. Но Клер любила заглядывать в него. Даже при скудном освещении одной лампочки без абажура, под потолком оно удивительно четко все отражало. Прекрасное стекло, хоть и не венецианское.

В абстрактной обстановке ванной комнаты особенно ярко выделялась красота Клер. Точеные скулы, пепельные брови, восхитительные изумрудные глаза – сложно было представить себе нечто более божественное. Но Клер привыкла к своему облику и не находила в нем ничего уникального. До этого момента. Сейчас она начала наблюдать за собой, будто глазами кого-то другого, и то, что она видела, вызывало у нее благоговейный восторг. Гипнотизирующей красоты лицо ангела с золотыми локонами взирало на нее из зеркала. Невозможно было ни постичь такую красоту, ни на нее насмотреться. И в то же время было страшно смотреть. А вдруг все это исчезнет? Вдруг красота – это всего лишь иллюзия?

– Ты даже не представляешь, каким сокровищем обладаешь, – неожиданно шепнул ей чей-то хриплый шепот из тишины. Он ее ожег. Опалил и уши, и сознание.

Клер уже понимала, что оборачиваться за плечо не имеет смысла. Там просто никого не окажется. Но впереди нее зеркало отражало мрак так, будто в нем кто-то притаился. Кто-то изувеченный и опасный. Существо из снов. Оно сильно напугало ее и в то же время чем-то странно взволновало. На миг Клер представила, каково это, иметь красоту, а потом ее потерять. Каково быть изрубленным лезвием, как кусок живого мяса.

Вместе с вопросом пришло желание об этом узнать. Однако Клер даже не бросила взгляд на бритвы, сложенные в ведерке вместе с зубными щетками и пинцетами. Конечно, лезвия у бритв были острые, но ее они не возбуждали. Другое дело нож, лежавший всегда у нее в кармане. Клер достала его и нажала на кнопку, выпуская лезвие. Почти такой же нож, как у него. Она не знала имени того существа, поэтому лишь прошептала вслух:

– Изувеченный!

Каково быть таким? Она поднесла лезвие к лицу. Что, если изо всех сил полоснуть им по щеке? Что тогда останется от красоты? Станет ли она тогда такой, как он?

Мрак в зеркале будто несся по некоему причудливому лабиринту. Наверное, это была игра мрака, смешавшегося со скудным освещением в ванной, но Клер казалось, что изображения в зеркале движутся по той же роскошной галерее, по которой она шла во сне. Лишь ее отражение оставалось на месте, золотистое на фоне мрака. Оно привлекало демонов, как свет. Такой яркий свет, какой источала она, будил обитателей царства тьмы к жизни, делал их возбужденными и агрессивными. И кто-то ждал ее там, в конце тоннеля. Кто-то, кого она хотела увидеть и увидеть боялась.

Лезвие в ее руке дрогнуло. Она не могла нанести себе рану. Не могла изувечить себя. Это было притягательно и страшно. Но у нее не хватало смелости. А ведь в какой-то один безумный миг ей показалось, что она не только сможет, а должна это сделать. Но странный хриплый голос прервал ее мысли.

– Корделия!

Снова имя из сна. Клер внимательно глянула в глубину зеркала, и нож выпал у нее из рук. На миг ей показалось, что она видит жутко израненное лицо рядом с собственным отражением. Как сильно порезы на нем подчеркнули контраст с ее собственной нетронутой ножом кожи.

– Надо дорожить тем, что у тебя есть. Посмотри на меня! Я собой совсем не дорожил. Из-за такой, как ты, между прочим…

Клер вздрогнула. Неужели ей опять снится сон? Только теперь это был сон наяву. Она никогда в жизни не курила, не пила спиртного и не принимала наркотиков, так откуда же тогда такие галлюцинации?

Руками она уперлась в раковину перед зеркалом, чтобы не упасть. Упавший нож лежал на кафельном полу и как будто ждал. У Клер не хватало сил поднять его и вновь столкнуться с сомнениями.

Миг она смотрела в раковину, чтобы успокоиться. Но остатки воды на дне у слива в полутьме казались смешанными с кровью. А ведь Клер не пролила ни капли. У нее не хватило храбрости, чтобы самой себя порезать. И все же она открыла кран, чтобы чистая фильтрованная вода смыла нечто бурое и густое с кромки слива.

Когда Клер подняла глаза на зеркало, в нем уже не было чужого отражения. Только ее собственное испуганное лицо белело на фоне густого зеркального мрака. Ну, вот. Ей только почудилось. Она удивилась тому, какой реалистичной может быть простая галлюцинация. Такой же ощутимой и реальной, как лезвие ножа на коже.

Глава 7. Погубленный цветок

Впервые за долгое время Клер спустилась в метро и как будто оказалась в каком-то космическом мире начищенных стен и полов, эскалаторов и рельсов. Людей, двигающихся по расписанию поездов подобно тупым сомнамбулам. В метро все казалось техническим и абстрактным, как в каком-то микрокосме. Ступив на эскалатор, Клер так увлеклась разглядыванием ярких рекламных плакатов на стенах, что не сразу обратила внимание на стоящего впереди пассажира. У него были очень красивые русые волосы по плечи. Пшеничные пряди рассыпались веером по стоячему воротничку. Они придавали его облику нечто аристократичное. Где-то она его уже видела! Клер ощутила такое резкое желание увидеть его лицо, что оно будто зарядило магнетизмом все вокруг. И мужчина обернулся к ней, словно услышав призыв.

Да, она его уже видела. Но еще не так близко, не так отчетливо. От изумления Клер чуть не выпустила поручень эскалатора. Лента двигалась, а ее пальцы потели так, что она почти не могла удержать равновесие. Сердце стучало в бешеном ритме. Ее всю будто окатили ведром ледяной воды.

Это лицо! Лицо юноши из толпы, который появлялся каждый раз, когда с людьми происходили какие-то несчастные случаи. Как же он все-таки был красив! Клер не помнила, чтобы видела в своей жизни нечто более прекрасное и правильное, чем эти черты. Вот бы его нарисовать. Ей хотелось догнать его и задержать или хотя бы окликнуть, но она понимала, что он вряд ли остановится. От него веяло какой-то ужасающей недоступностью, как от ледяной глыбы. И все равно ей хотелось смотреть и смотреть на него, не отрываясь. Хотя что-то в нем пугало, и очень сильно. Клер не могла этого объяснить.

Она только знала, что сейчас пойдет за ним, даже если им будет не по пути. Только он не спустился вниз, хотя и стоял далеко впереди нее. Но у самого конца пути он вдруг исчез. Клер успела заметить его на эскалаторе, поднимавшемся вверх. Красивое лицо мелькнуло прямо напротив нее у поручней. Клер обернулась, чтобы проследить взглядом подъем эскалатора. Станет ли его лицо уродливым, как в первый раз, когда она за ним наблюдала. Но движущиеся ступени уносились вперед так быстро, что ничего уже было не разглядеть.

Клер ощутила плавный толчок. Пора сходить с эскалатора. Что, если теперь пересесть на другой и проехать наверх вслед за удивительно красивым незнакомцем? Она успеет его догнать? А если нет? Тогда ей придется покупать новый проездной, чтобы снова зайти в метро. Клер нехотя двинулась вниз в зал ожидания.

Толпа людей у поездов не была густой. Вечером метро кишит пассажирами, но только не сегодня. И все же Клер подивилась, куда в такое время могут ехать маленькие дети с нянями, старички и пожилые дамы. Другое дело – люди, спешащие домой с работы, но вот пенсионеры и подростки, шлявшиеся по метро, всегда вызывали легкое подозрение.

У светящихся столбов информации Клер заметила парочку неряшливо одетых молодых людей, и странное ощущение электрического разряда вдруг окатило ее волной. Будто током ударило. Парень в черной коже и с длинными светлыми волосами чем-то напоминал ее прекрасного незнакомца, но лишь отдаленно. Лицо у него было грубое, а на щеках неряшливо пробивалась трехдневная щетина. Девушка, державшая его за руку, была худой брюнеткой с четко очерченными скулами и в такой же дешевой нестираной одежде, как ее дружок. Парочка внимательно разглядывала указатели, как будто не знала, куда именно им стоит направиться. В дешевом ночном клубе или на паперти за сбором подаяния они смотрелись бы куда больше на месте, чем здесь. Откуда же взялось это чувство обжигающего солнечного удара при их виде, будто Клер сунула пальцы во включенную розетку и получила удар током?

Как неприятно! Такое ведь уже случалось с ней прежде при виде совершенно незнакомых людей. Тех людей, которые теперь были уже мертвы или искалечены.

Клер тяжело опустилась на скамейку на самом краю платформы. Она любила садиться прямо в первый вагон подъехавшего поезда, так что место ей как раз подходило. Скудное освещение роняло блики на рельсы, мраморную облицовку стен и дощатое покрытие скамейки. Клер не сразу заметила яркое алое пятно на сиденье прямо возле себя. В ноздри ударило неожиданное сладкое благоухание, чуть смешанное с металлическими запахами, царящими здесь.

Роза в метро. Как странно! Кто-то бросил ее прямо на скамейке, чтобы она гибла от испарений отходящих рядом поездов. Конечно, это было милосерднее, чем бросить ее кому-то под ноги. Ее крайние лепестки только начали увядать. Роза источала сладкий аромат, особенно приятный в затхлом воздухе метрополитена, и как будто кого-то ждала. Может, кто-то просто забыл ее здесь. Может, взять ее будет воровством, и все же Клер невольно потянулась к зеленому стеблю. Роза лежала здесь, как подарок.

Клер почему-то показалось, что было бы преступлением этот подарок не принять. Она осторожно взяла пальцами колючий стебель и стала рассматривать ярко-красные лепестки. Бутон только начал распускаться, а уже был обречен погибнуть. И все только потому, что розу слишком надолго оставили в жарком помещении без воды. Клер стало жаль сорванное растение, как будто это живое существо.

Она даже не заметила, как подошел очередной поезд, хотя сидела как раз у края платформы. Огни электрички замигали, колеса застучали о рельсы, раздался гудок. Клер подняла голову как раз тогда, когда поезд уже отъезжал. В окнах вагонов отражалось ее испуганное лицо. Может, это всего лишь игра отсветов придавала ее чертам такое испуганное и обескураженное выражение, как будто случилось нечто страшное.

Клер ощутила в пальцах боль. Это все роза. Ее шипы оказались неожиданно острыми и разящими. Наверное, не надо было ее брать. Клер взглянула на окровавленные пальцы и подумала, где взять платок, чтобы их вытереть. В карманах ее куртки, как назло, ничего не осталось, а сумочку сегодня она с собой не взяла. Клер снова посмотрела на свое отражение в мелькающих окнах. Оно вдруг странно преобразилось. Кто-то другой глядел на нее из окна мелькнувшего рядом вагона. Изо всех окон, мелькающих чередой. Вначале ей показалось, что этот самый красивый молодой человек, которого она видела у эскалатора. Он вполне мог успеть сесть именно на этот поезд. В этом ничего удивительного нет. Но не мог же он сесть во все вагоны подряд и выглядывать из каждого окна. Нет, это лишь какая-то игра света. Какой-то оптический обман.

Никто не смотрел на нее из каждого отъезжающего вагона, это были лишь отражения, наслоенные одно на другое. Наверное, именно они создали перед ней это жуткое существо. Кто-то искалеченный и пугающий злобно усмехнулся ей из отражающего стекла, и Клер выронила розу.

Она испугалась. Хоть и видела уже это лицо прежде, а испугалась снова, как в первый раз. По коже бежали мурашки. Рука все еще болела после уколов шипами. Кровь размазывалась по пальцам. Пренебрегая этикетом, Клер вытерла руку прямо о карман джинсов. Лишь обернувшись, она заметила, что на скамейке тоже остался окровавленный отпечаток ладони, но как будто не ее. Пальцы казались вытянутыми и костлявыми, будто чужими.

Когда у пустой платформы раздались крики, поезд уже скрылся в тоннеле. Невольно Клер двинулась туда, где кричали. Там столпились несколько человек, опоздавших на поезд, и стоял дежурный, который старался унять панику. Он отгонял напуганных людей от края платформы, но Клер все же удалось глянуть через его плечо на рельсы.

Вначале она даже толком не поняла, что увидела, но зрелище было крайне неприятным. Какие-то мешки грязного тряпья на рельсах и бурые подтеки… Нет, это были части тела. Много разрозненных частей. Неужели когда-то они были одним целым? Клер не сразу заметила белобрысую голову с проломленным черепом. По длинным светлым волосам струилось липкое бурое месиво. Только по прическе Клер удалось узнать того блондина, которого она минут пять назад видела в метро с какой-то девушкой. Очевидно, девушка была здесь же, на рельсах. Клер заметила изящные отрубленные руки, явно женские части тела, такие же грязные и бурые, как какое-то тряпье с помойки. Вот какой бывает смерть в тоннеле метро. Как этих ребят только угораздило вдвоем упасть под поезд. Может, их кто-то толкнул. Или они хулиганили у края платформы, когда подходил поезд. А может, просто были так увлечены друг другом, что ничего не замечали. На миг ей показалось, что мертвые обрубки тел все еще шевелятся. Что кто-то изувеченный все еще отражается в стене и смеется.

Оптический обман! Клер отвернулась с ощущением того, что сейчас ее стошнит. Наверное, выглядела она очень плохо, потому что дежурный спросил, не стоит ли вызвать ей врача. Клер отрицательно покачала головой. Она знала, что выглядит слишком бледной и напуганной, а еще какой-то опустошенной.

– Вы знали этих людей, мисс? – спросил дежурный, кивая на рельсы.

– Нет! – Клер даже не обернулась, потому что не хотела видеть все это еще раз. Ее подошва слегка скользила о кафельный пол метро, оставляя легкий красный след. Клер заметила лепесток розы, прилепившейся к подошве ботинка. Все дело было в том, что она наступила на цветок.

Раздавленная роза все еще валялась у скамейки. И вид у нее был даже более жалкий, чем у разорванных на части тел на рельсах метро. Сама не зная зачем, Клер подняла ее.

Ее следовало выбросить в мусорный бак, но вместо этого Клер спрятала ее под куртку и унесла с собой. Садиться в вагон метро ей в тот вечер уже совсем не хотелось, и она отправилась домой пешком.

Глава 8. Одиночество с демонами

Дома она обнаружила, что телевизор включен. По кабельному каналу снова показывали тот самый жуткий фильм, который уже так напугал ее однажды. «Страх.com». Голубовато-черные кадры снова мелькали перед глазами, будто воронка, засасывающая сознание в непостижимую бездну. Кадры совмещали в себе нечто малопонятное с изображением каких-то ужасающих пыток и страданий. Клер так боялась увидеть все это еще раз, и вот увидела. Искалеченная Дженни снова ползла по экрану, извергая изо рта потоки крови, и ощущение было таким, будто прямо сейчас она прорвется из телевизора в комнату.

У Клер перехватило дыхание. Кто мог включить телевизор и оставить фильм крутиться прямо на этом жутком эпизоде? К ней ведь никто не заходил. Да и запасных ключей ни у кого не было. Дом принадлежал только Клер. Не было ни людей, у которых она его снимала, ни даже домработницы, которая заходила бы по выходным. Девушка все привыкла делать одна. У нее даже домашних животных не было. Но кто-то ведь завел кабель в розетку и включил кнопку на пульте.

Поток садистских кадров все не кончался. Клер почему-то боялась больше всего именно их. Они будто были пронизаны статическим электричеством. Возможно, пытки, производимые с помощью медицинских инструментов, особенно пугали. Ведь все немного боятся и операций, и хирургов. А может, в этом всем было что-то именно сатанинское. В том, как жутко истерзанная жертва сама превращается в одержимого злом хищника.

Клер все это о чем-то напомнило. Казалось, что-то такое же жуткое произошло с кем-то из близких ей людей. Во всяком случае, ощущение было именно таким. События фильма хоть и отдаленно, но затронули какую-то похожую историю в ее памяти. Что-то такое, что травмировало ее очень давно. Вероятно, поэтому она все и забыла.

Клер хотела выключить фильм, прежде чем быстро мелькающие кадры садизма и ужасов окончательно сведут ее с ума. Такое заставит паниковать любого. Казалось, что изувеченная и тем не менее невероятно хищная жертва все-таки вот-вот сползет с экрана. Но электричество вдруг отключилось само.

Клер с трудом добралась до кровати. Идти пришлось на ощупь, потому что шторы были задернуты и скудный свет уличных фонарей в окна не проникал. Очутившись одна в полном мраке, Клер все же ощутила, что просмотренный фильм начинает сводить ее с ума. Черно-белые с примесью голубого кадры продолжали крутиться в сознании. Красной на них была только кровь. Они вертелись, засасывая сознание в какой-то бездонный колодец, полный мучений, криков и абстрактных, но все равно пугающих изображений. Пытки! Кровь! Боль! Кричащие лица! Извивающаяся в судорогах не то мученица, не то мучительница! Ну и жуть! Клер даже не понимала, откуда у нее такой страх перед пытками. Ее саму ведь никогда не пытали. Ну, разве только в кабинете врача, когда брали кровь на анализ или делали рентген. Все медицинские процедуры казались Клер одинаково неприятными и отвратительными. И она терпеть не могла врачей, а также все те эксперименты, которые они ставят над пациентами в научных целях. Маньяк в фильмах как раз был врачом, и он делал жертвам операции. Любого, кто и так пострадал в кабинете сдачи крови, такой сюжет легко доведет до шокового состояния. Но было что-то еще, что глубоко запало в душу Клер. То, как истерзанная жертва сама после гибели превращается в некое подобие мстящего дьявола.

Клер сама не могла сказать, что пугало ее больше: бесчеловечные опыты, производимые с помощью хирургических инструментов, или жуткое превращение замученной в осатаневшую мучительницу.

Зря она посмотрела все это. И уж конечно, совсем не вовремя сам собой включился телевизор, чтобы обновить неприятные впечатления. Наверное, все объяснялось каким-то сбоем в электричестве. Клер решила удовлетвориться этим размышлением, потому что оно было самым легким, хоть и не вполне логичным.

Спать теперь ей было страшно, и все равно она откинула голову на подушку. Обычно темнота успокаивает нервы, но только не после таких фильмов. Страшные фразы из фильма тоже мелькали в сознании наравне с кадрами. «Ты хочешь это увидеть?», «Ты хочешь сделать мне больно?», «Ты хочешь поиграть с болью?».

И наравне с ними вдруг возникли совсем другие, произнесенные хрипловатым мужским голосом, а не соблазнительно женским, как в фильме.

«Хочешь, я убью твоих врагов?», «Хочешь, я стану мучить их так, что даже ад покажется им раем?», «Хочешь, я покажу тебе, как с помощью ножа можно творить искусство на плоти, лучше чем кистью на холсте?», «Как ты можешь не хотеть причинить боль другим, если они причинили ее нам: мне и тебе?», «Врагов надо уничтожать, Корделия, причем доставляя им при этом максимум боли. Как можно жалеть их, если они не пожалели нас?».

Ее веки затрепетали во сне. Опять это имя. Корделия! Оно ей снилось или она и вправду где-то его слышала, Клер не помнила. У нее не было знакомых с таким именем. Но иногда в полусне казалось, что кто-то называет так ее саму.

Корделия! Корделия! Корделия!

Имя, как эликсир, заживляющий раны на истерзанном после пыток теле, но оно же и острый нож, который привел к страданиям.

– Корделия! – Клер прошептала это имя во сне или просто повторила за кем-то. Кто-то будто звал ее из зеркала, снова и снова произнося его.

Она проснулась посреди ночи. Электричество, очевидно, уже включили, потому что электронные часы на столике показывали время. Десять минут четвертого. Клер хотела снова закрыть глаза и вдруг поняла, что она не одна в постели. Рядом был ангел. Самый настоящий светящийся ангел. И он коснулся ее. Прикосновение напоминало любовную ласку. Клер даже не насторожилась, хотя событие было, в общем-то, необычным. Но ей почему-то показалось, что так должно быть, всегда. Он каждую ночь должен быть здесь.

Ангел в ее постели. Как же он прекрасен! Вероятно, она и жаждала оставаться длительное время в одиночестве лишь для того, чтобы увидеть его. И неважно, кем он был: плодом фантазии или инкубом. Ей было все равно. К тому же ощущение другого тела в постели было таким четким. Здесь стирались грани сна и начиналась темная сказка. Его прикосновения были волшебными. Его лицо поражало правильностью черт. Он напоминал существо из другого века и все же каким-то образом знал о страшном фильме, который она посмотрела вчера и образы из которого теперь мучили ее в ночных кошмарах.

Его красивые голубые глаза говорили больше, чем могли сказать слова. Поцелуи обжигали. Ей перестало быть страшно из-за фильма, но ощущение какого-то другого зарождающегося страха окутывало, как ледяная вода.

– Ничего не бойся, – шептал ночной любовник, – ведь я с тобой, и никто не сделает тебе зла.

Клер взглянула на него с удивлением. Она уже где-то слышала эти слова. Точнее, читала. Это же измененное изречение из Евангелия: «Говори и не бойся, ибо я с тобой, и никто не сделает тебе зла».

– Да, никто, – согласилась Клер и сосредоточила взгляд на ангеле: – Никто, кроме тебя.

Почему она это сказала? Почему почувствовала опасность, исходящую от него? Он ведь идеален. Только его руки… Она не заметила раньше этих жутких ожогов. И раны. И крылья. Клер закричала, осознав, что ее обнимает нечто жуткое.

Она кричала долго. Казалось, что стены должны сотрясаться от этих криков. Но существо никуда не исчезало. Оно касалось когтями ее плоти, но не ранило. Прикосновения были такими ощутимыми. А еще они были нежными. Хотя как вообще режущие предметы вроде острых когтей или лезвия ножа могут быть нежными?

В сознании будто открылась какая-то дверь. И обрывки памяти замелькали, как кадры из жуткого фильма. Стол для пыток. Цепи. Лезвия. Раны. Сатанинский смех. И вместе с тем фрагменты чего-то шикарного, почти готического. Шелк. Вышивание дорогих тканей. Благоухание роз. Кровь на розах. Кровь на могильных статуях. Кровь на шелке. Свечи и книги для колдовства. Лицо красивого юноши в старинном камзоле.

Клер не могла соединить фрагменты головоломки или найти в них какую-либо логическую связь. Что ей виделось? Роскошный бал или колдовской ритуал? Розы или могилы под садовой почвой? Любовные ухаживания или бесчеловечные пытки?

В ее сознании все картинки слились. В отличие от нечетких кадров из фильма они были яркими и красочными. Они слепили глаза, и Клер зажмурилась. Когда она осмелилась снова взглянуть в темноту, никого рядом уже не было. Ни ангела, ни монстра.

Но куда же он делся? Она ведь чувствовала его рядом с собой. Ран на ее коже не осталось лишь потому, что он не хотел ее поранить. А ведь мог. Клер стало страшно от одной этой мысли. Он мог в один миг ее растерзать. Так что же ему помешало? В какую игру он с ней играет?

Если он вообще существует, конечно. Клер могла бы подумать, что этот монстр спрыгнул прямо с ее работ, если бы когда-либо рисовала нечто подобное.

Но ей не приходило в голову такое рисовать. Никогда!

Глава 9. Невиновные

Брэд принес ей цветы, духи и конфеты. Как обычно! Он навещал ее, даже когда она этого не хотела. Обычно он оставлял подарки под дверью и сам приходил, заранее не позвонив, потому что знал, что, если позвонит, она может отказаться его принять. Вот и сегодня он принес орхидеи, духи в красивой подарочной упаковке и коробку кокосовых конфет. По виду они обещали быть вкусными.

Клер сокрушенно вздохнула, но подарки подобрала. Брэд всегда был удивительно настойчивым. И надоедливым. Крашеный блондин с лучистыми голубыми глазами в фирменной кожаной куртке. Он мотался по городу на довольно крутом мотоцикле. И сам круто выглядел. Производил сильное впечатление на девчонок. Но, похоже, мускулы у него были развиты куда сильнее, чем мозги.

Он предусмотрительно оставил подарки под дверью, а сам ушел. Клер подумала, что сегодня неплохо было бы его увидеть. Он ведь ничем не отличался от тех парней, вид которых вызывал у нее боль. Сможет ли она ощутить нечто подобное и при взгляде на него? Или подобный болевой эффект способны вызвать у нее исключительно незнакомцы?

Клер задумалась и раскрыла коробку конфет. Они и впрямь оказались вкусными. Кокосовая начинка была ее любимым лакомством. Вот только Брэд… С недавних пор он перестал казаться ей достаточно привлекательным для того, чтобы пройтись с ним по улице или прокатиться на его мотоцикле. Он был самым обычным парнем. А ей хотелось увидеть что-то совсем необычное. Что-то способное дать повод для фантазии и творчества на ее рисунках. Что-то похожее на образ из вчерашнего сна. Только было ли это сном?

Клер мельком глянула на орхидеи, высаженные на балконе. Солнце золотило белые лепестки. Ее взгляд также скользнул по чьей-то белокурой голове внизу на улице. Нет, это был не Брэд. Какой-то соседский парень с такой же прической. Почему-то при виде него ее охватила легкая волна боли. Как будто она коснулась осужденного, сидящего на электрическом стуле, и от удара током пострадала сама.

Уже знакомое ощущение, похожее на солнечный удар, было неприятным и шокирующим. Клер поспешно отвернулась. Кажется, раньше при виде этого же парня она ничего подобного не ощущала. Она знала его, хоть ни разу и не говорила с ним лично. Он жил в соседнем доме и часто помогал отцу таскать какие-то материалы для строительства гаража. По выходным он мыл машину. Изредка встречался с подружкой. В общем, самый обычный парень. Так почему же при виде него ей вдруг стало так больно? Что, если это опять дурной знак?

Лучше б ей больше не видеть этого парня вообще. Обжигающая боль при взгляде на него оказалась такой ощутимой. Удар током! Опять! Когда же кончатся эти вспышки боли? Странным образом они возникали у нее при виде совершенно незнакомых людей. А потом эти люди погибали. Это было как послание свыше. Как пророчество!

Клер внезапно охватил приступ паники. Она давно уже не была особо верующей, но сегодня ей захотелось отыскать запрятанную где-то на полках Библию. Ей хотелось узнать, какими бывают вещие сны и предсказания свыше. Что, если над ней и теми, кого она замечала, раскинулась некая библейская сеть. Некая высшая сила сообщала ей заранее о гибели людей. Эти люди были отмеченными, обреченными. Поэтому при виде их ей становилось так больно. Она чувствовала то, что должно с ними произойти. Но почему тогда они обречены? И почему именно она должна страдать из-за них? Ведь она их совсем не знает. И она вовсе не небесный ангел и не христианская святая, чтобы всей кожей ощущать грехи и муки чужих людей. Если замеченные ею люди обречены на такую страшную гибель, то в чем же они виноваты? Что плохого они могли сделать за свою короткую жизнь? За что небо возложило на них вину и кару?

И в небесах ли дело? А если виной всему дьявол? Или именно бог создал дьявола для того, чтобы карать грешников? А стало быть, любые, кого нечистая сила искушает или толкает в пропасть, сами виновны и заслуживают наказания. Дьявол не способен сделать ничего без позволения бога. Так написано в Библии. Бог приказывает, а дьявол исполняет. Так и задумано в религии. Какой бы она ни была противоречивой, а все выводы можно свести к одному. И все же Клер преследовало смутное чувство, что дьявол, которого она видела во сне, создан независимо от бога. Он создан людьми. Человеческими изуверствами, которые преследовали ее в ночных кошмарах.

В Библии написано, что именно дьявол был самым прекрасным ангелом небес. И он же стал самым безобразным.

В голове тут же всплыли фразы:

– Ты даже не представляешь, какую ценность означает красота, пока она у тебя есть. Если бы ее вдруг не стало, ты бы меня поняла.

Клер четко представила себе, как изуродованное существо подносит нож к ее лицу, и содрогнулась. Она прижалась лбом к двери, будто заранее стараясь спрятать свою чистую кожу от беспощадного лезвия. В зеркале на стене теперь отражался лишь уголок ее скулы в обрамлении вьющихся прядей.

С улицы доносились голоса. Кажется, к тому парню пришла его подружка и принесла с собой магнитолу с громкими музыкальными записями. Клер было неприятно, когда почти рядом с ее тихим домом по ночам гремела музыка и веселилась пьяная компания подростков, но сегодня она не вышла их отогнать. Ей просто не хотелось еще раз увидеть этих обреченных и испытать боль. Они обречены. Это она знала почти наверняка. Виновны они или невинны, но они обречены. Ее боль при виде них – это их приговор. Она испытывает жгучую боль только при виде тех, кто скоро погибнет.

Она это знала. Она пришла к этому путем вычислений и наблюдений. Не нужно много ума, чтобы подвести все параллели. Конечно, никто бы ей не поверил, если бы она начала об этом рассказывать. Есть такие вещи, в которые невозможно поверить, пока не испытал их на себе, не ощутил каждой порой кожи. Клер стало дурно.

Она даже не знала имени этого парня, но знала, что он уже осужден на скорую смерть. Жуткие и странно манящие картины надвигающейся катастрофы на миг затуманили разум. Что с ним случится? То же, что с парой в метро? Она представила себе, как этого симпатичного блондина сбивает машина, например промчавшийся мимо по шоссе грузовик, и ей стало дурно. Неужели это произойдет? Когда она обращала такое пристальное внимание на совершенно незнакомых ей людей, с ними непременно происходили несчастные случаи. Но не могла же она из-за этого вообще перестать смотреть по сторонам или не вылезать из дома. Ее внимание все равно может кто-то привлечь. Например, кто-то, кого мельком показали по телевизору. И что произойдет тогда? Не она сама увлекалась этими людьми, ею двигала какая-то сила, скопившаяся извне.

До слуха Клер долетали имена.

– Леон!

– Морисса!

Как громко, оказывается, способны кричать озабоченные подростки. Или это слух Клер так чрезвычайно обострился, что она слышит все звуки с улицы. Даже признания.

– Я люблю тебя, Морисса, люблю, люблю, люблю!

Как громко он кричит, будто пытаясь доказать самому себе, что говорит правду. И что эта самая Морисса – единственная девушка в его жизни. Но Клер отлично помнила, как светловолосый парень, обнимая эту самую смуглую темноволосую девчушку по имени Морисса, плотоядно озирался на проходящих мимо красоток. В том числе и на саму Клер. Она этого не одобряла. Ей не нравилось, когда уже занятые парни смотрят на нее, как на самый лакомый кусочек во всей вселенной. Вот чего она стоит, любовь парней! Наверное, с этим ничего не поделаешь. Не стоит ждать от них верности. Какая-то подруга объясняла ей, что все это гормоны и зов природы. А на преданность озабоченных подростков и вообще ставить не стоит. Леон и Морисса оба были еще очень хрупкими, худенькими подростками, в чем-то неряшливыми и порой такими страстными, что это даже вызывало легкое отвращение. Клер всегда было неприятно смотреть на целующуюся взасос юную парочку, а сейчас ей вдруг стало тяжело и больно. Как в преддверии казни. В чем эти двое виновны? Могут ли у таких молодых, как они, быть столь тяжелые грехи, чтобы следовало стереть подростков в порошок? Наверное, степень греха не определяется возрастом.

Клер твердо была уверена в одном, что ни бог, ни дьявол не смогут причинить вреда невиновным. Хотя говорят, что каждый в чем-то виновен, не существует абсолютно безгрешных людей.

Когда Клер заметила под своими окнами Брэда, уже вечерело. Но фонари еще не зажгли. Сумрак еще только начал опускаться на землю. В такое время приятно погулять. Ей вдруг очень захотелось с ним пройтись. Порыв был таким неожиданным, что удивил и ее, и его в одинаковой степени. Брэд совсем уже не ожидал, что ему перепадет такой подарок, как целый вечер наедине с предметом его обожаний.

Клер, которой удалось прогнать от себя большую часть поклонников, до сих пор поражала настойчивость Брэда. Он давно и упорно делал все, чтобы ей угодить, хотя и знал, что она его все равно отошьет. Он приносил цветы и подарки, выискивал картинные галереи и издательства, которые могут заинтересоваться ее работами, использовал все свои возможности и связи, чтобы ее порадовать. Даже с покупкой дома ей помог он. И теперь он разве только не пел серенады под ее окнами. Так почему же она его не любила?

– Пойдем в кино?

Клер кивнула, предложение показалось ей заманчивым. Перед уходом она только указала Брэду на парочку у соседнего домика.

– Что ты чувствуешь при виде них? – прямо спросила она.

Брэд остановился и внимательно присмотрелся. Он все ее просьбы выполнял с готовностью, как собака выполняет команды хозяина, вот и сейчас отнесся к ее вопросу с излишней серьезностью. Хлестнет ли боль и его? Клер затаила дыхание.

Но Брэд только пожал плечами.

– Чувствую, что и нам было бы неплохо заняться тем же. – Он решил, что верно понял намек, и даже усмехнулся. – Ты же не считаешь, что, в отличие от них, мы для этого уже слишком стары?

Теперь усмехнулась уже Клер. Как он мог сравнивать их двоих с такими малолетками? Брэд знал, как поднять ей настроение.

В комфортном вестибюле кинотеатра ей тут же стало лучше. Особенно когда Брэд купил ей кока-колу и попкорн. В зале было почти пусто. На середине фильма она вздремнула, и перед ее закрытыми веками снова мелькнуло то лицо из сна. Ослепительно красивое лицо. Оно наслоилось на темноту и блеклые кадры. И скучнейший сеанс вдруг превратился в волшебство. Ощущение грезы рассекала только какая-то смутная боль, будто по запястьям Клер проводится лезвие ножа, разрезающего вены. Боль была такой далекой, как картинки на экране, но все же ощутимой.

Клер раскрыла глаза и поняла, что сеанс уже кончается. На выходе из кинотеатра Клер почувствовала себя вдруг какой-то окрыленной. То лицо, которое она видела в полудреме, оставило ощущение чего-то непередаваемо приятного.

И вот она снова увидела это лицо в толпе. Красавец в странном камзоле проходил в самой гуще народа, практически задевая людей плечом. Но они будто не видели его. Люди, пару минут назад вышедшие из соседних кинозалов, образовали целую толпу у выхода. Клер даже удивилась, как их много. Однако прекрасный незнакомец был хорошо заметен среди них, будто одна золотая монета среди кучки меди. Он вдруг посмотрел на Клер. Прямо ей в глаза. При этом он не останавливаясь шел вперед, мимо потока людей, неуловимый, как текущее вперед время. Клер вдруг сообразила, что он идет против движения людей, но его самого никто не толкает. А ее вот уже толкнули пару раз, хотя Брэд ее и защищал.

– Смотри! – она потянула Брэда за рукав и указала рукой вперед. – Ты его видишь?

– Кого? – Брэд внимательно присмотрелся, как всегда, послушный ее приказам.

– Того блондина в старинной одежде. Он гот, наверное. – Клер не была в этом до конца уверена – гот оделся бы в черное. Готы не станут рядиться в голубую парчу и белые кружева и уж тем более не станут красить волосы в платиновый оттенок.

– Видишь парня, не похожего на других?

Брэд только отрицательно качал головой. Он не видел. Клер только сейчас это поняла. Никто, кроме нее, его не видел. Но она-то видела. И ее глаза вдруг расширились от ужаса, потому что прекрасное лицо стало мгновенно покрываться ожогами и шрамами. Всего миг – и от него осталась одна лишь изуродованная маска. Клер даже вскрикнула от непередаваемого ужаса. Только на это никто не обратил внимания. Ее крик потонул в общем гуле испуганных голосов и паники. Вначале она даже не поняла, в чем дело и почему на головы людей посыпались известка и какие-то балки. Лишь потом она поняла, как ей повезло, что она стояла не в толпе, а чуть поодаль. Обрушились какие-то перекрытия и громадные вывески у кинотеатра.

Количество жертв подсчитывали уже в утренних газетах. Прошел день, а их все еще не могли сосчитать. Клер с ужасом вспоминала густую толпу в сумерках, но знала, что этим несчастный случай не ограничится. Жертв будет бесчисленно. О них не стоит даже думать. Стоит подумать о лице, которое она заметила в толпе. В ту ночь Клер видела много жутких сцен и крови, но почему-то вместо искалеченных и погибших людей именно оно стояло у нее перед глазами. Как будто именно тот незнакомец был центром и причиной всей катастрофы.

Глава 10. Грани боли

– Ты знаешь, что вчера произошло? – По телефону звонила Шанна, подруга детства, которая редко давала о себе знать. Клер сделала вид, что плохо слышит, и быстро положила трубку. Утренний выпуск «Таймс» она выбросила в мусорное ведро. Ей не хотелось вспоминать о том, что было вчера.

Кровавое месиво. Вот, все-таки она вспомнила… Клер поморщилась. Ее начало подташнивать от вида всего мягкого и красного, даже от клубники на столе, соблазнительно разложенной в вазочке.

Хруст костей, крики, стоны… В общем хаосе уже не было видно того красивого лица, которое мелькнуло и запомнилось ей. Но незнакомец будто остался незримо присутствовать над разразившимся несчастьем. Клер замечала отпечаток его присутствия в каждом израненном человеке, в каждом изувеченном трупе… Или она просто сходила с ума?

Им с Брэдом едва удалось уйти от репортеров, налетевших на место трагедии. Как они только так быстро успели сюда добраться? Даже раньше машин «Скорой помощи».

Клер помнила, как тяжело опиралась на плечо приятеля. Ему пришлось практически тащить ее на себе. Он как истинный джентльмен заявил, что это была его самая приятная ноша. И все-таки домой Клер его не пригласила. Конечно, он был довольно симпатичным и, как это ни странно для парней подобного типа, даже обходительным. И все же она не захотела, чтобы он провел у нее ночь. Ее постель всегда оставалась пуста.

Кровать будто ждала кого-то, но не Брэда. Заранее подготовленный комплект белья в белых пионах все еще оставался свежим. Подушки лишь слегка смятыми. При взгляде на голубоватые перины и одеяла у Клер возникла мысль о том незнакомце из толпы. Что, если бы он сейчас был здесь? Перед ним она точно уж не закрыла бы дверь. И что бы случилось тогда? Клер представила собственный изрезанный ножом труп в этой самой нетронутой кровати.

Была бы такая смерть романтичной? Ее замутило – Клер боялась любого ножа. Даже для масла. Так что набор кухонных ножей почти всегда оставался в полной неприкосновенности. Клер мутило при взгляде на лезвие. А еще на собственные вены. Как легко их перерезать. В литературных произведениях писали, что такая смерть бывает самой безболезненной. Наверное, шутили. Потому что Клер такой исход казался самым долгим и мучительным. Каково это – медленно истекать кровью?

Люди под обрушившимися балками вчера ею как раз истекали, и бурые струи окрашивали грязный асфальт. Жуткое зрелище. Одновременно и пугающее, и противное.

Клер подумала, что стоит на что-то отвлечься. Посмотреть какой-то интересный фильм вместо шокирующих сводок новостей. Где-то у нее были диски с фильмами по Джейн Остин и «Пиратами Карибского моря». А может, стоит включить какую-нибудь приятную музыку и приготовить успокаивающую ванну с фруктовой пеной и лепестками лаванды?

Клер сделала выбор в пользу последнего. Она не любила успокаивать нервы утренним чаем, как большинство англичан. Для коренной англичанки это, может быть, и было странным, но только не для нее. Клер сама толком не знала, где ее родина. И вряд ли выжил хоть кто-то из дряхлых родственников, способных ей об этом рассказать.

На прямоугольном столике в гостиной, который бы как раз подошел для чаепития, были разложены недавние эскизы. Клер быстро просмотрела их. Она как раз придумывала иллюстрации к сказке «Тамлейн». Вот Дженет, прекрасная дочь лорда, срывает розу с куста в запретном лесу. Ее средневековое платье и жемчужная сетка в волосах отлично контрастируют с пышными колючими кустами, из-за которых наблюдает озлобленная королева фей. А вот девушка ждет у распутья дорог в ночи момент, когда сможет отнять у фей своего возлюбленного. Ее рука уже протянута вперед к сидящему на коне Тамлейну. Вот и самый запоминающийся рисунок, где Дженет обнимает Тамлейна и вдруг замечает, что он не человек, а вместо ног у него корявые безобразные ступни древесного эльфа. Многие варианты сказки противоречили друг другу в подробностях, но Клер, как художник, уловила суть. Она удивилась тому, какими выразительными получились ее наброски, хотя пока они были сделаны лишь карандашом.

Еще ей предложили проиллюстрировать «Русалку из Колонсея» и «Том-Тит-Тота». И еще целый ряд сказок, собранных как из народных английских, так и из шотландского и ирландского фольклоров. Все они были довольно любопытными и давали много идей ее художественной фантазии. Но сказка «Тамлейн» сильнее других трогала душу Клер, поэтому художница так четко вырисовывала каждую деталь, каждый цветок шиповника на кусте, каждое звено в лошадиных сбруях, каждый волосок в роскошной косе Дженет, каждый крошечный изъян в совершенной фигуре полуэльфа. Тамлейн был человеком, но его пленили и изменили эльфы. Клер сделала карандашом много намеков на то, что человеком этот юноша быть давно перестал. Вот он целует руку своей даме, а сам за спиной прячет уродливые клешни. Вот он прячет перепончатые пальцы под манжетами. Вот из его красивых уст выползает змея – точно такая же, как та, что ползет по розовому кусту.

Нужно подумать, какими цветами все это раскрасить. Клер бросила листы на стол и пошла наполнять ванну. Лавандовых лепестков она не нашла, зато обнаружила баночку с остатками морской соли и флакончик пихтового масла. Сойдет и это. Тягучий запах как раз успокоит нервы.

Клер рылась в этажерке за зеркалом, и вдруг что-то обожгло ей пальцы. Как будто медуза вцепилась в кожу и прожгла ее насквозь. Ощущение было колющим и жутким. Кажется, она наткнулась на лезвие бритвы. Клер сама не заметила, как себя порезала. Не намеренно, но, казалось, в глубине души она давно этого ждала.

Первый порез. Случайность! Поцелуй холодного лезвия оказался обжигающим. Рана горела и кровоточила, будто окровавленные губы раскрылись на коже. И вместе с раной словно приоткрылись некие запретные врата. Врата к прошлому. Врата к ужасу и наслаждению. Врата в рай, почему-то поразительно похожий на комнату пыток.

Кровь капала на пол, густая и алая. Капли шлепались на кафельные плиты, размазывались по ним, возбуждали интерес каких-то насекомых, ползающих в глубоких щелях. В голове Клер все смешалось в один калейдоскоп: твари, жаждущие пролитой крови, длинный и закрученный лабиринт воспоминаний, цвет крови, как у раздавленной розы. Этот цвет был одновременно и грязным, и восхитительным.

Раздавленные розы! Откуда пришло это сравнение? Розы, шипы, иголки. Они впиваются в кожу, и льется кровь, как это произошло с ней сейчас. Клер смотрела на густой алый сок завороженно и испуганно. В ней вдруг проснулся стойкий интерес к собственным кровоточащим ранам, и это ее поразило. Она смотрела в раскрытый порез и смутно видела множество агоний множества людей. Как страшно, как притягательно.

Ее рука истекала кровью, как когда-то давным-давно. В сознании всплыла жалящая острая игла. Она вонзилась под кожу, и кровь закапала на белую ткань. Алое на белом. У Клер закружилась голова от потери крови и вспышек в памяти. Кто-то был рядом и сжимал ее истерзанную руку. Как сейчас. Кто-то схватил ее кровоточащую кисть и поднес к губам, порывисто, но нежно. Кто-то с изуродованным лицом. Клер видела, как обожженные губы приникают к ее порезу, но у нее не было сил кричать. А когда они появились, изувеченное лицо было так близко. Она могла бы к нему прикоснуться, если б захотела. Но почему-то ей казалось, что оно не должно быть таким, каким она его видит.

Клер пришла в себя. Вокруг нее – только синеющий кафель. Стены и пол кругом выложены маленькими квадратными плитками. Это все еще ванная комната. Так почему возникло чувство, будто она сейчас где-то еще? Зеркало без рамы на ее стене, казалось, всего на миг превратилось в роскошный предмет. Клер смотрела в него и видела чье-то возмущенное лицо. Оно перекосилось от гнева и боли. Но это было не ее лицо. Отражения наслоились друг на друга. Из зеркала на нее смотрел мужчина. Очень красивый мужчина. Только его глаза налились кровью. Он смотрел на лезвие в ее руке, будто предупреждая: «Не смей так делать!»

Клер удивилась тому, что совершенно не испугалась крови. Наверное, потому, что испугался он. А ведь красные струйки тонкими ручейками текли по локтю. Они окрашивали кожу и обжигали. Оказывается, боль от порезов может быть такой жгучей. Сама Клер сейчас упала бы в обморок, если б не видела страх и боль в его глазах. В глазах, пристально смотрящих на нее по ту сторону зеркала. Выходит, даже существо, живущее в зазеркалье, способно чего-то бояться.

Глава 11. Кровь на шелке

Венеция, столетия назад

Ее пригласили в этот роскошный дворец в качестве скромной швеи. Только можно ли назвать скромной девушку с восхитительными золотистыми кудрями и глазами цвета весеннего неба. На нее можно надеть белый накрахмаленный чепчик и строгий фартук, дать ей в руки грубую корзинку для шитья и провести вверх по черному ходу, но назвать ее незаметной нельзя даже здесь.

Правда, Корделию предупредили, что лучше всегда держаться в тени, когда заходишь во владения дьявола. Каким бы величественным и богатым ни было палаццо вокруг, но слухи, выходящие за пределы этих раззолоченных стен, вовсе не так соблазнительны, как красота палаццо. Кто бы ни владел всем этим великолепием, он обладает дурной репутаций. Слишком дурной, чтобы говорить о ней вслух. И слишком страшной, чтобы не насторожиться.

Корделия насторожилась лишь слегка. Она не верила, что хозяин всего этого может пить кровь юных девственниц и резать кошек при черных свечах. Она не верила в магию вообще. И уж тем более в слухи о тех, кто слишком влиятелен и богат. Мало ли о чем шепчутся завистливые люди. Многим просто необходим повод для сплетен. Вот они и сочиняют истории сами. Все это просто клевета. И все-таки при входе в роскошный дом ее почему-то пронзил страх.

Она робко озиралась на шелковую обшивку стен, золоченые потолки и хрустальные люстры, а холодный трепет цепко охватывал ее тело. Иногда казалось, что это ловкий паук сплел вокруг нее паутину, и теперь она не может ни двигаться, ни дышать.

Странное сравнение для швеи. Она ведь сама должна чувствовать себя паучихой, плетущей великолепную ткань. У нее в скромном коробе достаточно нежных ниток, дорогих мотков тонко выделанной пряжи и разноцветной каймы. В этот раз ее работа обещает быть очень увлекательной, ведь она должна будет ткать паутину свадебного наряда. Что, как не подвенечная паутина, должно оставаться прочным и неразрывным? На всю жизнь. На всю вечность. Именно поэтому Корделию позвали сюда. Все знали, как прочны и красивы ее работы. Свадебное платье для Анджелы Гвинчиолли должно было объединить в себе оба эти качества. Вышеупомянутая синьора уже не в первый раз выходила замуж, но именно этот брак она желала сохранить на всю жизнь. Корделии специально заплатили, чтобы она прочла над этим платьем одну из своих молитв о прочности уз. Юная набожная белошвейка умела это делать. Все видели ее на службах в соборах так часто, что считали особенной избранницей Мадонны. Люди полагали, что ее молитвы, спетые во время работы, – знак доброго будущего. Только сама Корделия скорее назвала бы это заклятием. Она водила иголкой и тихо напевала:

– Чтобы нитка не порвалась и судьба бы в нее вплелась. Чтобы были нерасторжимы…

Ее красивое сопрано отдавалось эхом в зеркальной комнате. Белое платье на манекене становилось все более роскошным и торжественным. Она не жалела ни золотой окантовки, ни нежнейших кружев, ни бисера для вышивки. Вот это будет наряд! Уже сейчас он производил впечатление чего-то волшебного.

Корделия прекратила петь, потому что услышала стук в окно. Ее песня оборвалась на полуслове, когда она сообразила, что в окно на самом деле стучаться никто не может. Оно слишком высоко над землей. И действительно, то была всего лишь птица. Ворон, черный как ночь. И он смотрел на нее такими злыми глазами, будто собирался пронзить своим взглядом насквозь.

От испуга Корделия на миг потеряла бдительность и сама не заметила, как уколола палец иглой. Капли крови упали на белое подвенечное платье, над которым она работала.

Роскошное платье. Вот бы надеть такое! Наверное, невеста очень хороша собой. Да что там гадать… В столь великолепном наряде любая девушка станет настоящей красавицей. Все дело в этих шелках, переплетении золотых нитей, парчовых вставках и мелких бриллиантах на присборенных верхних и нижних юбках. Все будут смотреть на нарядный корсет, на восхитительные рукава с буфами, на золотое шитье вокруг плеч и локтей. Все внимание привлекают искусно скроенные ярды дорогой ткани, а какая женщина их наденет, всем безразлично.

– Что, если ты станешь этой женщиной?

Голос или фантазия? Корделия вздрогнула и оторвалась от работы. За мелким переплетом окна кто-то притаился. Кажется, черная птица. Уж она-то не была способна произнести слова, зато хлопанье ее крыльев напугало Корделию. Вместе с испугом палец пронзила боль. Игла, которую Корделия неосторожно сжала в руке, впилась ей прямо под кожу. Было жутко больно, а птица будто смеялась. Хлопая крыльями, она отлетела от окна. Корделия видела, как такие же вороны гнездятся на крышах. Но еще ни разу ни одна из них так дерзко не стучала в окно.

Из ранки на пальце закапала кровь. Укол оказался куда более глубоким, чем она решила вначале. Стоило поискать платок или какую-то тряпку, чтобы ничего не испачкать, но уже было поздно. Капельки крови упали на подвенечное платье и разошлись на белом атласе ярко-алыми пятнышками. Как будто расцвели кровавые цветы. Красное на белом. Этого уже ничем не отстирать и не смыть. Корделия ахнула. Что же она наделала?!

И в этот самый миг кто-то перехватил ее руку. Корделия напряглась. Чьи-то пальцы держали ее нежно и крепко чуть повыше запястья. А кровь все продолжала капать из ранки вниз на красивую белую ткань.

– Рад знакомству, мадемуазель, – произнес приятный бархатистый голос.

Корделия смотрела и не могла отвести глаз. Такого красивого лица она еще никогда не видела. Мужчина рядом с ней действительно напоминал ангела. Красивый, светловолосый, с приятными чертами лица и мягко очерченным ртом. Глаза цвета лазури слегка сияли, и казалось, что ты тонешь в них, как во время полета в небесах. И он был роскошно одет. Аристократ, а не слуга. Интересно, сколько белошвеек работали ночи напролет над его колетом и коротким плащом. Но Корделия смотрела только на лицо. Как же он красив! Должно быть, это хозяин дома. Судя по описанию, да.

Он смотрел на нее так же пристально, как она на него. И несмотря на острую боль в пальце, этот миг показался ей чистым волшебством.

– Я Донатьен.

Это имя она знала.

– Корделия, – представилась она.

– Как красиво звучит!

Красиво, как кровь на подвенечном платье, мелькнуло в мыслях у Корделии, а он вдруг поднес к губам ее руку и поцеловал. Никто еще так не делал. Корделия не привыкла к тому, чтобы за ней ухаживали. Она родилась не в том обществе, где приняты изысканные манеры, но он смотрел на нее так, будто она была выше других, а ничуть не ниже. Будто это она была здесь принцессой, а не он хозяином дома.

Он будто не заметил раны на ее пальце, хотя слегка измазал губы кровью. Ему это даже пошло. Он был слишком бледен, а мазок крови на устах придал его виду немного яркости. Корделия смотрела на его покрасневшие губы, и в голову почему-то приходило сравнение с раздавленной розой. Она вдруг поняла, что ей хочется поцеловать эти губы хотя бы для того, чтобы проверить, действительно ли у них вкус крови и опавших розовых лепестков.

Глава 12. Анатомия боли

Клер очнулась, будто ото сна. Несколько мгновений она моргала и растерянно озиралась на ряды книг на полках. Где она все это прочла? Когда? Зачем? От истории веяло могильным холодом, кровью и ароматом кладбищенских роз. Она не хотела этого вспоминать. Холод статуй в склепе, колыхание гондолы на холодной воде канала, в котором ютятся русалки, целующаяся пара в фельце, дама подставляет кавалеру руку, и он режет ее ладонь стилетом, чтобы тут же прильнуть губами к ране.

Все это бред в стиле маркиза де Сада или лорда Байрона, ставшего вампиром. Так почему же ее тревожит все это? Почему странные сюжеты преследуют ее, как галлюцинации? Ведь никто не заказывал ей рисунки к подобным историям. Иначе она бы непременно запомнила.

Клер обработала порез глицерином, но он все равно сильно болел. Кровь испачкала ее любимый топ. На коже остался тонкий шрам чуть повыше запястья. Шрамы – это так некрасиво. Порез можно заклеить пластырем, но изогнутая белая полоска на месте зарубцевавшейся раны выглядит совсем уж непривлекательно. Кажется, Шанна говорила что-то о том, что шрамы легко можно вывести лазером. Себе подруга выводила только надоевшие татуировки, но вроде бы удачно. Клер внимательно посмотрела на безобразную полосу с рваными краями.

Как уязвима плоть! Как легко изуродовать ее прикосновением лезвия. Даже если человек совершенен, как статуя, в отличие от статуи он непрочен. Достаточно всего лишь поводить по коже лезвием, и от красоты не останется и следа.

Возможно, существо в зеркале было право. Она должна дорожить своей красотой, как некой хрупкой драгоценностью, которую очень легко уничтожить. Когда красота есть, ее не слишком ценишь, потому что к ней привыкаешь, но угроза того, что можешь лишиться ее, вдруг приводит к панике. Только в этом случае осознаешь, как она тебе важна. Красота лица. Красота тела. Красота нетронутой плоти.

Изуродованное существо в зеркале всего этого было напрочь лишено. Если оно вообще существовало. Может, обожженное и изрезанное лицо – это всего лишь плод богатой фантазии Клер? А как быть с приятным юношеским лицом, которое иногда смотрело на нее из того же зеркала. Оно словно стало заложником другого, уродливого создания. Оно манило и ждало.

Клер вдруг вспомнился рассказ про Джекила и Хайда. Могут ли красота и уродство быть всего лишь двумя ипостасями одного и того же создания? В английской литературе – да. Но в жизни? Вернее, в смутных видениях?

Клер побросала в розовую косметичку, служащую ей футляром, свои кисти и карандаши и вдруг заметила сверкнувший среди них острый предмет. Лезвие! Откуда оно здесь? Она не помнила, чтобы когда-либо в жизни имела что-то такое. Это явно не мастихин, а вполне острый нож. Тонкий заточенный стилет с резной рукояткой. В жизни Клер видела нечто подобное впервые, но во снах…

Она вынула предмет из сумочки осторожно и бережно, как будто он был живой змеей, способной ужалить. Кто, кто, а она уж помнила, как может ожечь лезвие, к которому неосторожно прикоснулся голыми руками. Сильнее, чем крапива или горящий огонь. Клер боялась, что ее пальцы соскользнут с рукояти, как по гладкому льду. У лезвия действительно был какой-то льдистый суровый оттенок, как будто это и не нож вовсе, а осколок айсберга.

Вещь была явно старинной, как экспонат или реликт, позаимствованный из какого-либо музея. Только он удивительно хорошо сохранился. Стилет был еще новее и чище, чем товар, только что поступивший в магазин. Клер невольно засмотрелась на свое отражение в сверкающем лезвии. Как красиво! И как легко этим же лезвием всю красоту сокрушить!

Ее вдруг пронзило странное извращенное желание. Порезаться! Просто взять и полоснуть лезвием по коже так, чтобы выступила кровь. Это было жутко, неприятно и в то же время невероятно соблазнительно. Снова почувствовать щиплющее жжение в коже. Снова увидеть, как выступают капельки крови, будто роса на цветке. Желание было таким страстным, что Клер едва удержалась.

Ее словно прожгло изнутри. Мысль нанести себе какую-то рану или увечье стала почти наваждением.

Клер будто спала на ходу. Разве могут разумному человеку в голову прийти подобные мысли? Надо думать рационально. В конце концов, она взрослый человек с рафинированным вкусом и приятными манерами. Так откуда же в ней взялась эта тяга к крови, к смерти, к насилию? И самое главное – к саморазрушению. Почему мысль порезать себя начала казаться ей куда более соблазнительной, чем нарисовать что-то кистью на холсте или подкрасить губы дорогой помадой.

Все это было так необычно. Как во сне, она поднесла лезвие к собственной коже чуть пониже локтя и аккуратно провела им тонкую линию поперек руки. Боль тут же защипала, как тлеющие на руке угольки, но ощущение все равно было каким-то завораживающим. Лезвие чертило тонкий аккуратный рисунок. Такого нельзя было повторить на бумаге или холсте. Это искусство требовало в качестве полотна исключительно живой плоти. Уникальное искусство. Клер не могла оторвать глаз от тонкой раны, тут же налившейся алым цветом. Этот порез казался линией совершенства. Абсолютно идеальная черта на совершенном полотне ее лилейной кожи.

В этот раз порез не показался ей раскрывающимся, как жадные губы. Он был словно прямая дорога, уносящая ее в лабиринт воспоминаний. Клер видела кровоточащие черные свечи, ножи, мертвые женские тела на столе и кого-то стоящего над ними, кого-то в камзоле. Видела собственные ладони, исколотые шипами роз, и складки собственного подвенечного платья. Слышала вопрос:

– Зачем ты сюда пришла?

И тут же пренебрежительное:

– Ну ладно, раз уж пришла, оставайся! Смотри! Это будет и твоим промыслом когда-нибудь…

И скальпель в его руке опустился на грудь мертвой женщины. Манжеты окрасились кровью.

Окровавленные губы целовали Клер, и она чувствовала этот поцелуй. Он был и сладким, и жутким одновременно. Словно в губы пытается заползти змея, а не чей-то кровоточащий язык.

Ей виделись могилы и черви. Мраморные статуи и растерзанные трупы. Втоптанные в землю цветы и золотые монеты. Она ощущала, как сидит за изысканным столом, но ест плоть и червей. Ей доставляли удовольствие целующие ее губы, но было страшно от вида ран на этих губах.

Клер опомнилась только спустя несколько минут. Кровавые струйки уже стали такими густыми, что окрасили всю руку. Кровь закапала на ковер. Клер зажала рану пальцами, и они тут же окрасились в алый цвет.

Какая сильная боль! Странно, что болевые ощущения пришли только сейчас. Когда наносила порез, почти ничего не чувствовала. Так люди делают что-то в трансе или под воздействием гипноза. А потом наступает болезненное пробуждение.

Сейчас боль пульсировала в руке, как отдельное от тела живое существо, которое присосалось к тебе и требует страданий. Клер не помнила, куда дела аптечку с бинтами и мазями. Она схватила первое полотенце в ванной, чтобы наскоро обмотать им руку, но ее взгляд уперся в зеркало.

Вернее, нечто из зеркала перехватило ее взгляд. Нечто, что обитало в зеркале. Клер ахнула и уперлась руками в края раковины. Кровь продолжала течь по руке, а ее пальцы судорожно вцепились в мраморный бордюр. Ногти стали красными от крови, боль прожигала насквозь, но сознание горело сильнее.

«Кто ты? – хотела спросить Клер. – Чего от меня хочешь? Зачем преследуешь меня? Зачем навязываешь мне свои мысли? Почему ты убиваешь людей вокруг меня?» Почему, почему, почему…

Так много вопросов накопилось у нее, только не имело смысла произносить их вслух, потому что Клер знала, что он не станет отвечать ни на один. Если бы хотел, то давно бы ответил, потому что мог читать в ее сознании, как по раскрытой книге. Но вместо того чтобы дать ей хоть крошечную надежду на то, что она не сходит с ума, он только усмехался. Клер видела его зловещий оскал, слышала хохот. А еще окровавленное лезвие в его руке. Она это видела. По ту сторону зеркала. Странное лезвие. Почти такое же, как то, что она нашла у себя, только с какой-то эмблемой на рукоятке.

У Клер перехватило дыхание. Она смотрела в зеркало так же пристально, как существо оттуда пялилось на нее. Оно жило там, в зазеркалье, или просто пряталось? Она воображала его себе или оно правда есть? Клер старалась найти ответы сама, но все было так запутано.

Зеркало вдруг подернулось туманной дымкой, как будто ни с того ни с сего вдруг запотело. И это в холодном помещении, где нет ни пара, ни горячей воды. Клер потянулась протереть стекло и только потом вспомнила, что ее рука все еще в крови. Но уже было поздно останавливаться. На зеркале остался длинный кровавый след. Как будто после убийства, когда рядом кого-то зарезали и густая багровая кровь забрызгала стекло. Помнят ли зеркала об убийствах?

Где-то далеко в комнате звонил телефон. Наверное, это Шанна снова хотела поделиться последними новостями о разбередивших ее воображение катастрофах. Или Брэд названивал, чтобы напроситься в гости или на свидание. Треньканье звонка доносилось будто совсем из другого мира. Из обычного земного мира. А здесь, перед зеркалом в ванной, словно раскрывался целый космос, прикрытый лишь отражающей амальгамой. Сейчас Клер видела лишь свое настороженное отражение, но знала, что за ним в любой миг может раскрыться целая вселенная, наполненная непостижимыми ужасами, как в произведениях Лавкрафта.

«Кто ты и чего хочешь от меня?» – Она не произносила эти слова, но вопросы повисли в сознании, будто дым от костра. Клер хотела все знать. Силилась что-то вспомнить. Что-то, что произошло очень давно и совсем не с ней. Однако события странным образом были ей знакомы. Нужно было лишь напрячь память. Но она не могла сделать над собой усилие. Куда легче порезать себя, снова причинить телу боль. Ведь физическая боль очень часто оказывается не такой страшной, как боль, затаенная глубоко в подсознании.

Глава 13. Акт необратимости

Воспоминания – как спящий дракон. Они затаиваются где-то глубоко в мозгу и обвивают его своими когтями и щупальцами. Всего миг – и они дохнут огнем. Для целого огненного взрыва достаточно лишь крошечной спички. Тонкого намека, неосторожно брошенного слова или какой-то случайно замеченной вещи, которая вдруг пробудила боль в памяти, снова сделала ее активной. В этот миг проснувшийся дракон становится неукротим, он спалит весь твой разум и все, до чего сможет дотянуться через него.

Клер понимала это. Будь на то ее добрая воля, она предпочла бы не вспоминать ничего. Но воспоминания оживали сами собой. Они будто ей и не принадлежали, а прокручивались, как картинки на экране. Как кадры какого-то готического фильма. Сад с роскошными благоухающими в ночи розами, под которыми в земле гниют трупы. Кровь в кубках на столе. Тела, изрезанные ножом практически до неузнаваемого состояния. Но Клер знала, кто эти мертвецы. Когда-то это были ее враги. Теперь это были изувеченные трупы. Потому что когда-то эти же самые люди изувечили его самого. Его… Клер щурилась на пламя свечей. Она не могла восстановить в своих воспоминаниях лица. Ей мерещились лишь черные свечи, истекающие не плавящимся воском, а кровью. Свечи для колдовства. В воспоминаниях она знала этот ритуал, но не помнила его смысла.

В воспоминаниях она сидела за дубовым столом для пира. Совершенно пустым, не считая кого-то, кто сидел по другую сторону от нее. И лицо его пряталось в тени. Хотя странно, откуда взяться тени, если вокруг него поставлено столько свечей. Красив он или безобразен? Как Клер ни силилась, а она не могла этого рассмотреть. Это было не в ее власти. Пока! Она видела лишь его руки, лежащие на столе. Вернее, только манжеты вокруг этих рук и блеск дорогих перстней. На ее пальцах тоже были дорогие кольца, которых в теперешней жизни она никогда не носила, и пышные манжеты, и нежнейшие рукава, перевитые нитями жемчуга. На лоб тоже давила тяжесть жемчужин. Жемчужины – свидетельства смерти устриц. И Клер ощущала каждой клеточкой кожи, как же они тяжелы. Казалось, что на коже лежат тельца мертвых насекомых.

А на изысканных тарелках перед ней действительно лежали мертвые черви и кусочки плоти. Она знала, что эта плоть была человеческой, поэтому не притрагивалась к столовым приборам из золота. Она чувствовала себя так, будто умерла сама. И это вовсе не из-за того, что корсет на китовом усе стискивал грудь так, что перехватывало дыхание. Она чувствовала себя тенью. Тенью в белом на омерзительном пиру. А он ждал. Ждал, пока она что-то решит. И она взяла в руки одну из золоченых вилок.

Клер казалось, что часы на комоде отсчитали уже, по меньшей мере, не одно столетие. Узорчатые стрелки вертелись по циферблату мимо римских цифр. Все цифры были ей хорошо знакомы, но она так и не смогла сосчитать, сколько же точно часов прошло.

Кажется, она впала в транс или просто слишком сильно задумалась. Маятник часов мерно раскачивался туда-сюда. В такт ему, не умолкая, разрывался телефон. Это до нее пытался дозвониться Брэд. Клер не хотела брать трубку вообще, но, подумав, все же решила, что это будет невежливо. С каких это пор она начала проявлять вежливость по отношению к Брэду? С тех пор, как поняла, что ей необходимо иметь хоть какую-то компанию, чтобы не остаться наедине с призраками. Она и так уже оказалась в плену у каких-то иллюзий. Присутствие живого человека рядом могло бы это изменить. Когда рядом хоть кто-то есть, все страхи становятся меньше, а зависимость от потустороннего слабнет.

Возможно, родители Клер были правы, когда внушали ей, что она не должна стремиться к одиночеству. Разумеется, творческому человеку необходимо оставаться иногда наедине с собственными мыслями, чтобы создавать свои произведения. Но друзей тоже не стоит прогонять. В их обществе жить спокойнее. У Клер всегда и всюду находилось полным-полно парней и девушек, которые хотели бы с ней подружиться. Это было редкое качество, достойное того, чтобы ему позавидовать, ведь другие мечтали оказываться всегда в центре внимания, но, как ни старались, добивались в общении лишь весьма скудных результатов. Клер же не приходилось делать совсем ничего для того, чтобы люди увлекались ею.

Наверное, их привлекала ее удивительно красивая внешность или загадочность. А может, заманчивое сочетание того и другого. Во всяком случае когда Клер давала понять, что не хочет слишком часто общаться с кем-то, эти люди сильно обижались на нее и начинали считать гордячкой. Ей было все равно. Чужое мнение ее редко волновало. Сама не зная почему, она стремилась к одиночеству. Наверное, она была права – не стоило уважать людей, которых из всех возможных качеств привлекала лишь ее слишком яркая внешность. Разве можно выбирать друзей по внешности?

Вместе с вопросом в сознании тут же всплыл загадочный хриплый голос: «Ты даже не представляешь, каким сокровищем обладаешь».

Она зажмурилась, тут же представив себе лезвие, полоснувшее по ее лицу. Она не хотела себе ничего подобного представлять, но черная фантазия никуда не уходила из мозга. Вот чьи-то изувеченные руки сжимают нож и подносят острие к ее щеке. Вот холодная сталь касается кожи, и на ней раскрывается рана, подобная багровому цветку или паразиту, севшему на лицо, словно большая пиявка или медуза. Жуткие морские паразиты тоже по яркости подобны цветам. Точно так же и раны. Они как алые паразиты на твоем теле. Они всасываются в кожу, чтобы расцвести болью и кровью.

Клер видела перед закрытыми веками, как рука с лезвием снова и снова наносит порезы на ее лицо, изгиб шеи, плечи. И кровь густо капает на белое подвенечное платье, которого сама Клер никогда в жизни не надевала. Она даже никогда не видела нигде такого платья. Оно было слишком старомодного покроя, чтобы увидеть нечто подобное в витрине современного магазина, пусть даже очень изысканного.

Она собралась с силами и подняла телефонную трубку лишь для того, чтобы сказать Брэду пару ничего не значащих фраз, а потом от души надеяться, что он не воспримет их как приглашение на чай. Ее приятель обладал редким талантом принимать самые простые замечания о спорте или погоде как прямое приглашение на свидание. Эта черта в нем ее часто раздражала.

Клер сейчас не хотела ни с кем видеться. И еще меньше ей хотелось ставить кого-то в известность, по какой причине на ее левой руке появилась такая ужасающая рана. Хорошо хотя бы, что ей не пришло в голову порезать правую руку. Что за художница без действующей правой руки? Клер часто преследовал страх ненароком поранить или вывихнуть себе пальцы и таким образом надолго лишить себя возможности продолжать работу. Она любила свое творчество. Какой бы зловещий акцент ни начали сейчас приобретать ее работы, они все еще продолжали оставаться тем, что наравне со страхом вызывает восхищение.

Вызывать врача Клер тоже не хотелось. Конечно, можно было соврать что-то про несчастный случай, но она не любила врать. К тому же ее мучил какой-то суеверный страх. Казалось, к порезу не имеет права прикасаться никто, кроме нее самой. И Клер решила перебинтовать рану сама. Конечно, это неудобно делать одной рукой. Но она ведь привыкла самостоятельно со всем справляться. Сама двигала мебель, сама чинила поломки, сама зарабатывала себе на жизнь.

Она могла со всем справляться сама. Вот если бы в зеркале только не поселился некто, готовый ей во всем помешать. Он был словно ее темная половина. Словно ухмыляющийся преступник Хайд в идеальной биографии джентльмена Джекила.

Кровь уже перестала течь, но боль все еще не проходила. Какая сила дернула ее руку, сжимавшую нож? Клер так и не смогла этого понять. Но ей стало страшно. Что, если такое повторится? Что, если ей захочется порезаться еще раз? Или кто-то просто внушит ей, что ей этого хочется?

На миг ей даже захотелось позвонить кому-то из подруг или друзей и попросить провести у нее ночь. Но потом она обратила взгляд на изящные венецианские маски, развешанные повсюду на стенах. Фарфоровые, гипсовые, керамические, с перьями и изящно подведенными глазами, с губами, улыбающимися сладко и ядовито одновременно. Они будто говорили: «Не стоит!»

И Клер невольно засмотрелась на них. Типично женские черты и причудливые очертания сов, павлинов, колибри или диковинных рыб – все эти сочетания в украшенных камнями и перьями масках будто переносили в дом атмосферу венецианского карнавала. Клер ни с кем не хотела делиться этой таинственной атмосферой. Со всех сторон ее окружали маски, и она невольно подпала под их влияние.

Что такое пара капель крови в сравнении со спокойствием души и блаженным одиночеством? Клер бессознательно вытерла руку о первый подвернувшийся плед и даже не попыталась продезинфицировать рану. Все мелкие заботы вдруг куда-то ушли, как будто их и не было.

Под окнами раздавались какие-то шумы, но это были уже не привычные звуки магнитолы. Наверное, у соседей случилась драка или какие-нибудь еще неприятности. А может, обвалилась крыша или какое-то строение, как это вышло возле кинотеатра, где они недавно были вместе с Брэдом. Клер даже не выглянула из окна, чтобы проверить. К тому же сейчас уже вечер. Кругом темно. В темноте ничего особо и не рассмотришь.

Клер взяла со столика газету, которую бросила туда еще утром, и начала просматривать заголовки. Взгляд скользил по ним. Никакие новости на самом деле ее вовсе не волновали. Она просто хотела на что-то отвлечься. Но шум под окнами не стихал. Возможно, все-таки стоило надеть тапочки и выйти на крыльцо, чтобы глянуть, в чем дело. Внизу ведь есть фонарь. Клер задумалась.

Кто-то постучал в ее дверь. Удивительно, как после внешних шумов она смогла отличить стук в собственную дверь от любых других громких звуков. Но стучали точно к ней. Причем так отчаянно. За человеком по ту сторону двери как будто гнались.

Спустя мгновение Клер решила приоткрыть входную дверь, не снимая цепочки. Человека, который стоял за порогом, будто облили краской. Густой красной краской.

– Помоги мне!

Клер немного удивилась и насторожилась. Она вроде узнала его по светлым волосам и одежде. Но не может же это и впрямь быть тот соседский парень, которого она замечала здесь не раз! А если это и вправду он, то что с ним приключилось? Он весь целиком упал в горящую печь или каким-то другим способом сумел содрать с себя почти всю кожу?

– Впусти меня! – окровавленная рука лезла в дверь.

– Нет, – Клер испуганно отпрянула. – Я лучше вызову помощь, а вы подождите здесь.

– Только дай мне войти, – окровавленное создание упрямо лезло в дом. Однако Клер боялась его впустить, уж слишком оно было ужасающим. Она невольно вспомнила, как в фильмах окровавленные и озлобленные жертвы сами становятся мстительными убийцами. Существо за дверью выглядело перепуганным, как будто боялось преследования. Клер тоже боялась. Боялась того, что могло затаиться в ночи за его спиной.

– Неужели ты не понимаешь, что он за мной идет, – прохрипело окровавленное нечто. – То, что он сделал со мной, он потом сделает и с тобой.

Последнюю фразу он прошептал почти доверительно, будто между ними двоими могло быть что-то общее, чего пока нельзя разглашать. А потом внезапно отстранился от двери. Но Клер все еще чувствовала запах крови и паленой плоти, он ударял прямо в ноздри, пряный и неприятный.

Клер подумала, что неплохо бы было вызвать полицию или хотя бы сообщить им о том, что под ее окнами бродит какой-то сильно пострадавший человек и раздаются странные пугающие звуки. А что, если все это просто очередная ее галлюцинация и над ней только посмеются? Оцепеневшие пальцы так и остались лежать на филенках двери. Клер не сразу нашла в себе силы закрыть ее и запереть на замок.

Она выглянула в окна, но из-за темноты за ними ничего не разобрать. Только где-то протяжно скулили собаки. Самих псов Клер не видела, зато их протяжный вой чем-то напоминал стоны банши.

Собаки обычно так дико воют, когда чуют близкую смерть своего хозяина, припомнила Клер старую примету. А ведь у того белокурого соседа вроде были собаки. И не одна, а сразу несколько. Клер видела, как он выгуливал их по вечерам.

Ну и что? Это же просто примета. Она косо глянула на рану, перерезавшую ее руку от самого локтя и почти до вен на запястье. Как странно: человек, постучавший в дверь, впился взглядом в ее рану, как будто та была неким магическим знаком, с которым он уже сталкивался на практике. И этот знак тут же пробудил в нем неописуемое доверие, словно у него с Клер могло быть что-то общее. У нее мурашки пошли по коже от подобных ассоциаций. Наверное, ей все это только показалось. А человек за дверью был просто каким-то пьяницей, поранившимся о бутылочное стекло.

Лучше думать так. Ведь если пострадавшим и впрямь был тот белокурый парень, то все ее опасения неизменно сбываются. И с теми, на кого некая сила обращает ее пристальное внимание, действительно происходит нечто страшное. Рано или поздно.

Клер затаила дыхание. А венецианские маски взирали на нее со стен спокойно и загадочно – может, хранили какую-то тайну? Об этой ночи, о порезе, о некоем древнем предназначении. И эта тайна тоже позволяла иметь с Клер нечто общее. Нечто такое, о чем не должен узнать никто.

Глава 14. Отсчет смертей

Клер снилось море. Водная гладь искрилась в свете луны. Или то были глубокие каналы, наполненные водой. Клер почти слышала голоса русалок, рыскающих в глубине каналов в поисках пищи. Этих жадных, скользких и наполовину мертвых существ притягивали ароматы мяса. Человеческого мяса. Когда кто-то тонул, они переставали петь и устремлялись на поиски еды. Но в каналах редко кто-то тонул. Поэтому русалки были вечно алчущими. Их скользкие пальцы раздирали мертвую плоть утопленников. Сейчас утонувших было много. Клер удивлялась, откуда столько мертвых тел. Она видела мертвенно-бледные, подобные посмертным гипсовым маскам лица русалок и их острые, как иголочки, зубы, вцепляющиеся в мертвечину. Их пение стояло в ее ушах, заунывное и гипнотизирующее.

Клер проснулась в холодном поту все с тем же вопросом, что и во сне. Откуда в темных водах столько утопленников? Будто целую армию спустили на дно. Ответ произнес все тот же хрипловатый, смутно знакомый голос:

– Это были твои враги.

«Твои враги»! Или «наши враги»?! Как именно он хотел сказать? И видел ли он между этим разницу?

Дух из зеркала! Это был его голос. Клер нахмурилась. Видимо, она уже привыкла к нему, как к другу. А ведь он сам тоже был врагом. Или, по крайней мере, вел себя, как враг. Только враги могут водить тебя за нос и запугивать. Обитатель зеркала вел с ней какую-то странную игру. Он то исчезал, то появлялся, и тем не менее неуловимо завладевал ее сознанием.

Дьявол прячется в зеркале. Что за бред? Дьявол не стал бы размахивать перед ней ножом, как какой-нибудь Суини Тодд, а сразу бы ее уничтожил. Или он уже это и делал? Только не сразу, а постепенно.

Сердце Клер болезненно сжалось. Раньше от таких подозрений оно бы испуганно забилось, как птичка в клетке, теперь же оно просто замерло, словно по нему полоснули ножом. Клер взволнованно озиралась по сторонам. Нет ли в одном из зеркал или в отражающих предметах каких-либо зловещих отражений?

Сны о кровожадных русалках, поедающих утопленников, сводили ее с ума. Она даже перестала готовить на обед рыбу, которую раньше очень любила. Форель и семга уже превысили гарантийный срок хранения. Неделю назад Клер забила морозильное отделение запасами трески и минтая и теперь лихорадочно размышляла, не завести ли ей кошек, которым можно будет все это скормить.

Вероятно, и стоило бы завести каких-нибудь домашних животных. С ними Клер было бы спокойнее. Любой питомец – уже компания. Говорят, кошки оберегают от злых духов. Это сейчас не помешало бы. Клер как раз прикидывала, как добраться до ближайшего зоомагазина, когда услышала завывание сирен на улице.

Выйдя на крыльцо, она заметила полицейские машины у соседнего дома. Видно, ночью и правда случилось что-то плохое. Клер ощутила легкие уколы совести. Она ведь могла не полениться и сообщить о странных звуках у соседей еще вчера. Но она опасалась, что над ней посмеются – как над слишком истеричной особой, которая любой шум способна принять за признак надвигающейся опасности. И если действительно случилось то, о чем подумала она, то полиция ничем никому не смогла бы помочь.

Вчера Клер заметила кровавый отпечаток ладони, оставшийся на ее двери. А сегодня он исчез, будто его стерли тряпкой. Клер с изумлением смотрела на собственную дверь. Все выглядело так, словно вчера ночью никто и не стоял под ее порогом. Трава у дорожки была не примята, следов не осталось, кровь на порог не накапала. Наверняка ей все это только приснилось.

Клер стояла в недоумении и смотрела, как в машинах «Скорой помощи» увозят какие-то тела. Возможно, из-за того, что она слишком пристально наблюдала, ею заинтересовались полицейские и пристали с расспросами. Не видела ли она чего? Не слышала ли каких-то подозрительных криков? Не видела ли дерущихся компаний поблизости? Или хотя бы горячо спорящих?

Она медленно отвечала на вопросы, из-за чего нервные полицейские начали кричать на нее. Такое их поведение, на ее взгляд, было недопустимым. Что же такое они увидели, почему потеряли терпение? Клер невольно оцепенела.

– Кажется, кто-то стучался вчера ночью в мою дверь, – пробормотала она.

– Кажется? – На нее тут же уставились с таким подозрением, что она пожалела о собственных словах.

– И, кажется, он был ранен… – призналась Клер.

Взгляды, устремленные на нее из-под козырьков фуражек, стали почти обвиняющими. Клер захотелось провалиться сквозь землю. В такой нелепой ситуации она еще ни разу в жизни не оказывалась.

– Он просил впустить его в дом, но я испугалась, – начала оправдываться она. – К тому же он сказал, что за ним кто-то гонится.

– И вы не сообщили в полицию? – Не вопрос, а скорее упрек.

Клер покраснела.

– Я думала, что он пьян. Здесь через дорогу так часто веселились подвыпившие компании.

Клер смутило, что ее слова уже записывают в блокноты как показания.

– А вы сами когда-нибудь веселились вместе с ними?

– Нет, я их даже не знала. Просто видела по соседству.

– Они хулиганили, вели себя буйно?

– Случалось! – Клер нервно откинула золотистую прядь со лба. Жаркое полуденное солнце начало сильно припекать кожу так, что выступил пот на лбу.

Все это так сильно напоминало допрос или даже дознание. Ее словно старались на чем-то подловить. Клер не понравилось, каким тесным кольцом ее окружили. Как будто она была хоть в чем-то виновата.

– Что вам от нее надо?!

К счастью, подоспел Брэд. Завидев издали, что вокруг Клер толпятся люди в форме, он сам сильно занервничал и принялся кричать. Крепкий парень в гневе мог испугать любого и, если нужно, был способен навести порядок. От Клер тут же отстали. И не удивительно. Брэд ругался так, будто в чем-то обвиняли его самого, грозился позвать адвокатов и подать жалобы. Видимо, он не в первый раз оказался в такой ситуации, когда приходится бороться с трудностями, применяя сообразительность и напористость.

Лишь от него Клер узнала информацию о том, что в уличной компании произошла потасовка, вследствие которой молодые люди изрезали друг друга, или же кто-то посторонний напал на них и искалечил. Да еще и их машина взорвалась. Кто-то бросил зажигалку в бензобак. Погибли парень, проживавший по соседству, его друзья и бог весть кто еще. Компания была большой. Теперь в живых осталась лишь одна девушка, но она находилась в реанимации.

– Девушка по имени Морисса?

– Вроде бы… – Брэд пожал плечами. Но лишних вопросов задавать не стал.

– Ты не мог бы разузнать, в какую именно больницу ее отвезли?

Он кивнул и тут же отошел, чтобы выполнить это поручение Клер. Благо народу вокруг суетилось множество. Сама Клер была рада тому, что от нее наконец отстали. Уж она-то точно не могла им ничем помочь. Она не эксперт по взрывам и поножовщинам.

У нее возникло легкое чувство какого-то избавления. Как будто у нее удалили грибок. Ощущение было таким, словно кто-то решил за нее ее проблему. Клер ведь не раз злилась на этих ребят за то, что они неистовствуют по ночам и включают музыку слишком громко. Теперь их всех не было. Но испытывать угрызения совести все равно было рано. Ведь она их не убивала. А одного желания, чтобы уничтожить кого-то, недостаточно.

Ведь правда? Если бы у Клер был ручной попугай, она бы непременно спросила его об этом. И он, конечно же, прокаркал бы: «Да!» Ее бы такой ответ утешил.

А вот невежливое обращение полицейских ее нервировало. Какие-то пухлые женщины в форме, пользуясь преимуществами своего пола, бесцеремонно вцеплялись ей в руку, дергали, таращились на нее во все глаза, словно хотели прожечь насквозь. Это было неприятно. Клер с отвращением поморщилась.

Она стояла на крыльце и лениво наблюдала, как ее сегодняшние мучители рассаживаются назад по машинам. Фургоны «Скорой помощи» уже уехали, вслед за ними разъезжались и полицейские автомобили. Правда, дорога была довольно узкой. Здесь совсем негде разъехаться. Рулившие в одну и ту же сторону шоферы разных машин этого не учли, и вдруг… все произошло так быстро и неожиданно, что Клер не успела даже моргнуть. Две полицейские машины нелепо столкнулись, задев друг друга капотами. Всего в нескольких метрах от дома Клер прозвучал взрыв.

Что за ужасный день? Как быстро вещи, которые еще недавно существовали и двигались, способны превратиться в пепел и горки изувеченных конечностей и деталей! Клер смотрела с недоумением и испугом. Ее друг все так же ругался и обвинял в небрежности всех вокруг, но теперь уже себе под нос, потому что больше спорить было не с кем. Никого не осталось.

В другой ситуации Клер бы тоже начала вслух изумляться такому нелепому стечению обстоятельств и людской неаккуратности. Но сейчас ей сделалось дурно. Она глядела уже не на дым, поднимавшийся от сгоревших груд металла, а на собственные руки. Ладони были чистыми и гладкими, но ей казалось, что они в крови.

Глава 15. Лицо в толпе

Клер запомнила адрес больницы, в которую доставили искалеченную Мориссу. Врачи долго боролись за жизнь пациентки в реанимации. Но лучше бы они ее не спасали. Говорили, что у пострадавшей началась тяжелейшая депрессия, готовая перейти в паранойю. Клер звонила несколько раз в отделение интенсивной терапии, куда перевели Мориссу. Похоже, дела были совсем плохи. Посетители пока не допускались. По причине того, что пациентка сильно страдала, о ней старались говорить как можно меньше. Видимо, случай был такой, что напугал даже всех врачей.

После нескольких звонков Клер начали принимать за близкую родственницу или подругу. Из чего можно было сделать вывод, что другие родные от Мориссы отказались. Во всяком случае, Клер единственная пожелала ее навестить.

Медсестры попросили ее быть в разговоре как можно более сдержанной. Ни в коем случае не упоминать о зеркалах.

Клер не понимала, к чему такая предосторожность, пока не увидела в палате саму пациентку. Зрелище оказалось более чем плачевным. За толстыми слоями бинтов не было видно искалеченных рук и ног, но можно было заметить, что большинства пальцев не хватает. Насколько Клер поняла с чужих слов, девушке начисто выжгло глаза и ноздри, но язык остался. Говорить она могла, но с трудом. И все равно у Клер создалось впечатление, что она стоит рядом с мумией, уложенной в инвалидное кресло. И в этой мумии все еще теплилась жизнь, что сильно пугало.

– Ты меня знаешь, но не по имени. – Клер присела рядом. Она порывалась взять искалеченную за руку, но брезгливость ее останавливала. Она даже не думала, что девушка что-то ей ответит. Ведь язык тоже вроде бы еще был в ожогах, но тихие слова вдруг неразборчиво полились. Клер даже пришлось наклониться, чтобы их расслышать.

– Ты пришла за тем, что осталось?

– От чего? – не поняла Клер.

– От тела? – Калека вздохнула, что явно причинило ей боль. Она сжалась в своем кресле, как устрица, которая боится удара, но убежать не способна. – Ты та, кто приходит вместе с ним?

– Нет, – Клер нахмурилась. – Вместе с кем?

– Ну, с ним… – Покалеченная сильно занервничала. – С ним приходит боль. И ты…

– Нет, я пришла навестить тебя, – поспешила заверить Клер. – Ты не знала меня лично, но часто видела. Мы почти каждый день видели друг друга, но не были знакомы. Ты с твоим парнем и я. Я живу по соседству, рядом с его домом.

Морисса напряглась в своих тугих бинтах, как в скорлупе. Болезненно облепившей то, что осталось от ее тела. Живые мощи. Клер вздрогнула, когда рука, на которой можно было недосчитаться пальцев, потянулась к ней.

– Ты кудрявая и бледная?

– Да! – Клер кивнула с улыбкой, которую собеседница, конечно же, не могла увидеть. – Вы с парнем смеялись каждый раз, когда замечали, как я возвращаюсь из супермаркета с пакетами покупок. Наверное, вам казалось забавным, что я вынуждена ходить в магазин сама.

Губы под бинтами чуть не перекривились в улыбке, но тут же сжались от боли. Рот среди бинтов казался жутким кровавым провалом, и Клер отпрянула.

– Нет, что ты, мы смеялись из-за того, что нам не приходилось таскать сумки из магазина, потому что мы дожидались, пока это сделают родители.

– Вот как, мне бы таких родителей!

Клер хотелось ее чем-то ободрить. Она видела, что каждое слово дается Мориссе с трудом. Скоро она совсем устанет, а ведь Клер даже не подошла к цели своего визита. Наверняка несчастную уже допрашивали детективы. И все же Клер хотела узнать кое-что особенное.

– Скажи мне, ты не видела никого необычного перед тем, как…

Клер запнулась. У нее не поворачивался язык, чтобы заикнуться о происшествии. Это было бы слишком жестоко.

– Перед тем, как наступила боль, – подсказала Морисса.

– Да! – Клер ухватилась за подсказку, какой бы жестокой она ни была. – Именно перед тем мигом. Ты не замечала никого?..

– Он был похож на тебя.

Фраза Мориссы ее даже испугала.

– Как это? – Клер вся напряглась.

– Он прошел мимо, но как будто пролетел. Такой красивый! Обжигающе красивый! Такой, что при виде него вдруг понимаешь все собственное ничтожество.

Особенно неприятно было слышать такие слова от искалеченной жертвы. Уж для кого, а для нее отсутствие или наличие красоты наверняка стало теперь главной темой боли и сожалений. Но тут присутствовало что-то еще. Что-то почти неуловимое. Магическое. Клер осмелилась даже слегка пожать перебинтованную ладонь. И девушка не искривилась от боли. Она была слишком увлечена воспоминанием, и внутренняя боль, кажется, возобладала на миг над физической.

– Это был парень? – спросила Клер.

– Как будто некий бог… – Обожженные губы застыли. – Почти прозрачный и в то же время осязаемый.

– Он был одет в старинный камзол?

– Не знаю. – Морисса силилась вспомнить. – Я рассмотрела только лицо. Невероятно красивое лицо. Как можно быть таким красивым?

– Ну, у тебя ведь уже был парень. Как ты могла увлечься кем-то другим? – Клер такая сердечная непостоянность казалась почти противоестественной.

– У тебя он тоже есть, но, если бы ты увидела кинозвезду или рок-звезду, разве ты не изумилась бы?

– Значит, он был как кинозвезда?

– Нет, не совсем так. Он будто и не человек вообще. Слишком совершенный.

Клер опустила голову. Ничего удивительного в словах Мориссы не было. Так говорят все влюбленные девчонки. Но то, что она добавила в конце, заставило Клер выпустить ее руку.

– А потом его лицо как будто начало искажаться. Появились раны, язвы, злой блеск в глазах…

– И… – подтолкнула ее Клер.

– И пришла боль!

Клер ушла из больницы взволнованная. Ее уже подташнивало от запаха медикаментов и стерильной чистоты. Но еще больше от страха. Дежурные медсестры смотрели на нее с удивлением. Кто-то даже спросил, не нужна ли ей помощь и отдых.

Клер не нуждалась ни в том, ни в другом. Ее просто мучил страх. Непередаваемый страх. Значит, лицо в толпе видела не она одна. Очень красивое лицо, как подчеркнула Морисса. Только она видела его не в толпе, а на темной улице. И ее обожгло при виде призрака, как саму Клер обжигало при виде незнакомцев.

У Клер не хватило наглости выспрашивать у пострадавшей девушки подробности несчастного случая. Да ей было и незачем о них знать. То, что она хотела, она уже узнала. И это ее вовсе не успокоило.

Значит, прекрасного незнакомца видит не она одна. Другие тоже способны его увидеть. Но только за миг до того, как умрут или ослепнут.

Морисса никогда уже больше не увидит солнечный свет. Прекрасное лицо призрака будет жить лишь в ее воспоминаниях.

Клер не хотела для себя подобной участи. Что, если с ней в итоге произойдет нечто подобное? Хотя разум напоминал, что она довольно часто видела то же самое лицо, но ничего плохого после этого с ней не случалось. Несчастья происходили с другими. С ней самой никогда. Она как будто служила проводником для зла, но не самим злом. Это пугало. Отчасти.

Морисса была первой выжившей. Она смогла о чем-то сообщить, хоть и путано. Почему выжила лишь она?

У выхода из больницы Клер остановилась. Хоть день и был жарким, ей пришлось надеть кофту с длинными рукавами, чтобы скрыть шрам от недавно нанесенной раны. Теперь рука в этом месте сильно чесалась и болела. Клер подняла рукав и заметила, что рана снова начала кровоточить.

А Мориссе как раз стало немного лучше после их недолгой беседы. Странно, что едва Клер поранила саму себя, выжил хотя бы один человек. Возможно, между этими двумя событиями и не было никакой связи. И все-таки ей показалось…

Клер сощурилась на солнце. Ей мерещилось лезвие ножа, отражающего сверкающие лучи. К чему может привести одна рана? И зависит ли все от того, кому эта рана нанесена? Клер глубоко задумалась. Был ли в этом хоть какой-то смысл? Хоть какая-то зацепка, которая может привести ее к разгадке тайны? Или ей все это всего лишь кажется?

Глава 16. Роскошь и тлен

Его портрет в холле. Портрет, который она не рисовала, но который виделся ей в мечтах. Окруженный свечами и мертвыми розами. В великолепной золотой раме, свитой вокруг холста, как роскошный венок из золотистого плюща. Клер так долго и четко представляла себе этот портрет, что ничуть не удивилась, когда однажды увидела его у себя в холле. Она не помнила, как его рисовала, но отнеслась к его появлению как к должному.

Он будто был частью дома. Будто вырос прямо из стены и снова мог таким же образом исчезнуть, если Клер отсюда переедет. Все было просто и понятно. Нечто существует рядом с ней, независимо от ее собственных желаний. С этим нужно либо смириться, либо мучиться от страха всю жизнь. Она не хотела бояться собственного дома. Ей хотелось возвращаться сюда без трепета. А значит, стоило привыкнуть к различным сюрпризам и фантазиям.

Клер вошла и кинула свою куртку на кровать, где лежал забытый кем-то голубой камзол с кружевами. Старинный камзол! Или ей это только показалось? Как и отражение, только что мелькнувшее на оконном стекле? Разве может быть реальностью такое красивое лицо?

Она начертила пальцами сердце на запотевшем стекле. Говорят, именно влюбленность делает лица в нашем воображении настолько прекрасными, насколько сильны наши чувства. Самый некрасивый человек может показаться тебе божеством, если ты его любишь. Но если он уродлив… Клер болезненно нахмурилась. Сознание разрывалось от каких-то картинок и вспышек, каких-то воспоминаний. Где-то в глубине памяти звучали голоса: «Иди сюда, Корделия!», «Ты хочешь примерить это платье, Корделия?», «Посмотри, на нем кровь»…

Призрачные голоса доносились словно из длинных коридоров загробного мира, а не из роскошного дворца. Стоило прикрыть веки, и какофония незнакомых ей голосов станет похожа на жужжащий улей. Запахи амфоры, крови и мускуса затуманят сознание.

Клер попыталась отвлечься. Она приподняла гардины и посмотрела на соседский дом. Свет там был погашен. Наверное, скоро над дверью повесят траурный венок. Скоро ли будут похороны? И осталось ли от погибших ребят хоть что-то, что можно достойно похоронить? Наверное, в таких случаях обходятся кремацией. Ведь изувеченные мощи недостойны похорон. Или все-таки достойны? Ей что-то припомнилось. И память опять сдавила сознание раскаленным обручем. Клер медленно опустила свои красивые веки с закрученными кверху ресницами и зажмурилась. Она вспоминала ребят, собиравшихся стайкой напротив и включавших по ночам радио на такую громкость, что хотелось позвать полицию. Даже не верилось, что их больше нет. Что все они мертвы. Все до единого. Как такое могло случиться? Как вообще происходят такие нелепые несчастные случаи? Всегда ли они бывают жестокими и непоправимыми?

Клер казалось, что она знает ответ. И ее это пугало. Особенно жутким выглядело то, что несчастья начали происходить прямо у нее под окнами. Что, если в следующий раз несчастье случится с ней самой?

Нет, только не с ней.

Некий внутренний голос тут же ее успокоил. Утешение было слабым и, возможно, обманчивым, но все же было. Кто-то незримый словно вдруг обнял ее, и ей стало удивительно тепло, как если бы в морозную ночь ее окутало теплое дыхание очага. Сейчас было лето, но Клер представила себе Рождество и разожженный камин, венки остролиста, елку и много подарков. И это самые обычные подарки, а не трупы растерзанных врагов под подарочной упаковкой. Не вырванные сердца и части тел под шуршащей оберткой. Хоть эта мысль вдруг и показалась ей полной темного соблазна.

Что ж, придумывать заманчивые картинки – это ее профессия. Что-то подобное можно было бы нарисовать к романам Стивена Кинга или Стайна, если ей когда-нибудь закажут их проиллюстрировать. Только ее жизнь не роман ужасов. Ни в коем случае. Как бы ему этого ни хотелось. Тому, кто живет в зеркале…

Клер с опаской обернулась на зеркало в золоченой раме, которое одиноко висело в прихожей и почти не сочеталось с цветочными обоями. Никаких чужих отражений в нем не было. Но Клер все ждала, что нечто там промелькнет. Нитка жемчуга на ее шее вдруг стала казаться ей такой тяжелой. Уши тоже заныли от ранее не ощутимой тяжести сережек. Теперь она бы ни за что не стала прокалывать уши, потому что ощущение ранок, пусть даже крошечных, стало ее пугать. Может, стоит вынуть сережки и подождать, пока проколы зарастут? Клер сама изумилась такой мысли. Проколоть уши в салоне пирсинга стоило недешево. Правда, когда она это делала, с ней еще не происходило ничего необычного. Тогда она думала, что легко можно сделать татуировку или проколоть пупок, а затем не раскаиваться в этом. Не ощущать боли и страха при воспоминании об иголках или лезвиях. Рану ножом она тоже нанесла себе необдуманно и теперь уже очень об этом жалела. Если бы только не предположение, что этим она спасла жизнь Мориссы… Хотя, учитывая состояние жертвы, можно было и не стараться ради ее спасения. Для нее легче было бы умереть.

И все же Клер тревожила одна мысль: а если бы она нанесла себе рану поглубже? Тогда ей удалось бы спасти кого-то в буквальном смысле, чтобы некто, предназначенный в жертву, остался живым и почти невредимым только благодаря тому, что она пролила свою кровь, чтобы выкупить его?

Действительно! Можно ли выкупить кого-то у смерти? Эта мысль не давала Клер покоя. Если б только она могла кого-то спасти! Если б это было в ее власти! Но Клер боялась, что всей крови в ее венах не хватит, чтобы вырвать из лап ненасытного духа хоть одну человеческую жизнь. Так стоит ли эту кровь вообще проливать, если уж сомнения, что гложут ее, так велики.

Клер задумчиво смотрела на собственное хрупкое запястье. Тонкий рисунок голубоватых вен под кожей невольно привлекал внимание. Они переплетались между собой, образуя причудливый геометрический узор, и затем исчезали глубоко под кожей. Чтобы рассечь их лезвием, нужно постараться. Они лишь с виду кажутся такими уязвимыми.

Виньетка синих прожилок под кожей невольно ее зачаровала. Такие сложные узоры. На гобеленах, которые она где-то видела, узоры были точно такими же. Казалось, что по ним можно читать, как по буквам. Клер приоткрыла губы от удивления. Чего только не скрывают тайники памяти. Или это все рисовало перед ней разыгравшееся воображение?

Клер хотела отдохнуть, заварить мятный чай и поспать, а вместо этого разглядывала вены на своей руке. Это было так захватывающе. Думать о том, какой эффект произведет полоснувший по ним нож. Спасет ли она этим чью-то жизнь или только погубит свою собственную.

Клер вовсе не хотелось умирать. Она никогда не задумывалась, способна ли принести себя в жертву, чтобы избавить от мученической смерти какого-то другого человека. Об этом и не задумываешься до тех пор, пока перед тобой реально не возникает такая дилемма. Что проще и, главное, что достойнее: погибнуть ради других или остаться жить, когда другие вокруг тебя погибают?

И самое главное: положит ли ее смерть конец тому, что происходит? Умрет ли дух зеркала вместе с ней или просто затаится на какое-то время, а потом найдет себе другого проводника, с помощью которого продолжит свой привычный террор. А возможно, с ее смертью он и вообще полностью освободится. У Клер от ужаса перехватило дыхание. Но почему она решила, что сейчас он не свободен? Лишь потому, что он иногда смотрит на нее с другой стороны зеркала?

Как связать его с убийствами? Вернее, несчастными случаями. Потому что для мира это были именно несчастные случаи. Доказать обратное никто не мог. Все, кто, возможно, видели перед смертью необычайно красивое лицо в толпе, сами погибали. А если и не погибали до конца, как Морисса, то кто поверит их болезненным иллюзиям? Люди, пострадавшие так жестоко, вполне могли повредиться рассудком.

Клер сама до конца не была уверена в своем рассудке и в здравости собственного мышления. Она лишь с ужасом смотрела из окна на улицу, где совсем недавно произошло столько кошмарных происшествий. Если недавно асфальт на дороге был усеян трупами, то это уже означало, что любому человеку страшно жить здесь дальше. А Клер жила, зная, что в ее собственном доме, где-то в зеркальной глубине, затаилось нечто. И оно ждет, вероятно, даже уже планирует новое кровопролитие. Что, если это оно во всем виновато?

Клер была уверена в его вине, но доказать ничего не могла. Она могла только себя поранить. Как можно глубже. И ждать, насколько ее пролитая кровь поможет отсрочить чью-то смерть.

Конечно, глупо переживать за людей, которых ты даже не знаешь. Но Клер была такой. Она переживала за других, как за саму себя. Вероятно, подобное человеколюбие и привлекло к ней нечистую силу. Демон ее искушал, заставляя отступиться от веры и принципов.

Или дело было в чем-то еще? В чем-то таком, чего Клер пока не осознавала? Но где-то глубоко в подсознании она стремилась к разгадке тайны.

Звонил телефон. Наверное, это Брэд. Она не стала брать трубку. Ей сейчас вовсе не хотелось ни с кем разговаривать. Она даже не сразу расслышала тревожные телефонные звонки. Брэд любил вести с ней болтовню ни о чем, задавать пустые вопросы, тянуть время разговора до бесконечности. Ее это утомляло.

Где-то далеко за окнами прогремел гром. Начиналась гроза. Клер слышала шум дождевых струй, стекающих по карнизу. Вода ее привлекала и вместе с тем отталкивала. Она помнила водные потоки, неиссякаемые источники и каналы прямо у порога, а в воде обитали существа – красивые и плотоядные. Клер вспомнила прелестное русалочье лицо и острые зубы-иголочки, отрывающиеся от шеи трупа. Такая ясная картинка. Ее бы нарисовать.

Клер ходила по дому, вслушиваясь в звуки дождя. Ей нравилось, когда на улице дождь, а в помещении тепло и уютно. Она специально развела огонь в камине. И все равно ее тянуло выйти на ливень и танцевать под его струями. Это было похоже на какую-то безумную фантазию. Она бы осуществила ее, если бы не страх перед существами, которые обитают там, где много воды. В каналах, в озерах, в реках и источниках. Так же они могут обитать и в толще дождя.

Клер затаила дыхание. Ей почудилось, что кто-то снова постучал в дверь. Чья-то мокрая нечеловеческая рука. Клер застыла над пылающим камином. Нужно не отходить от огня. Здесь, где сухо и тепло, эти выдуманные водяные существа ее не тронут. Если только они выдуманные…

Стук в дверь возобновился. Странно, что при этом не было слышно ни шагов за дверью, ни оклика. И все-таки чьи-то пальцы барабанили по филенкам, тихо, но требовательно. Почти призывно. Кто-то хотел, чтобы Клер вышла наружу. Под дождь.

– Не открывай!

Клер сощурила глаза, чтобы рассмотреть того, кто это произнес. Электричество в доме снова каким-то образом отключилось, и силуэт, стоящий по другую сторону огромной комнаты, казался таким смутным. Почти призрачным. Он прятался за книжными стеллажами. Их здесь было очень много, так же как шкафов и книжных полок, поставленных пирамидой друг на друга. Это помещение было самым большим в доме, и Клер решила устроить здесь библиотеку. Теперь она пожалела об этом. От шкафов исходило слишком много густой тени. Кто угодно мог спрятаться за ними. Например, этот темный силуэт. Он будто вышел из мира ее фантазий. Только карандашные наброски не могут оживать. Клер не ожидала увидеть в доме незваного гостя, особенно учитывая тот факт, что все двери и окна были закрыты. Он мог взяться здесь только из ее фантазии или сойти с картины.

Клер поднялась от камина и тщетно вглядывалась во тьму. Гость долгое время молчал и не двигался. Шевелились лишь его пальцы, осторожно лежащие на торце шкафа. Они казались какими-то непропорционально длинными, будто на них нацепили стальные когти. Или это была просто тень.

Клер представила себе, как тонкие аристократические пальцы вытягивают раскаленными клещами, и содрогнулась. Почему ей вечно мерещатся пытки? Картинка была такой яркой и живой. Как будто это происходило прямо сейчас. Огонь, боль и раскаленные щипцы, ломающиеся кости и рвущаяся плоть. Кляп во рту, чтобы некто не кричал. Угрожающие голоса. Клер подумала, что неосмотрительно сделала, разведя камин. Пальцы, постукивающие по дверце шкафа, и впрямь казались изувеченными. Казалось, это не они, а тараканы ползут по изысканной мебели. Манжеты рукавов над ними были рваными и смятыми. И все это казалось черным на фоне мрака.

Интересно, гость боялся подойти к огню? Огонь и впрямь защищает ее от таких созданий, как он?

– Почему нельзя открывать, если в дверь стучат? – тихо спросила она лишь для того, чтобы проверить, ответит ли он.

Узкие плечи долговязой фигуры чуть приподнялись. Кажется, он беззвучно смеялся в ответ на ее вопрос.

– Потому что по миру бродит много таких существ, с которыми тебе вряд ли захочется подружиться.

– Может, я решу сама, – с вызовом бросила Клер. Ей не понравился его смех, который она не слышала, а скорее улавливала каждой порой кожи. Смех, похожий на пепел, беззвучно падающий после пожара. Ее все еще мучили видения пыток и огня, но жуткая фигура, притаившаяся в тени, уже не пугала.

Казалось, перед ней уже не гость, а некто, кто поселился в доме. Как насекомое, вроде бы и совсем незаметное, но все же существующее и всегда готовое навредить. Ты не видишь его, но живешь с ним бок о бок день за днем. И оно всегда может подкрасться и тебя укусить. Преимущество за ним. Ведь оно о тебе знает, а ты о нем даже не догадываешься.

Тараканы, клопы, пауки – вот на кого похож сегодняшний гость. Клер уже готовилась произнести резкие ругательства. Грубые обвиняющие слова вертелись у нее на языке, и она готова была их высказать в адрес ночного гостя, но тут забили часы. Ажурные стрелки сошлись на двенадцати, и, кажется, гость усмехнулся. Он вовсе не исчез от часового боя и не превратился в жалкого клопа, которого она могла бы раздавить. Он все так же прятался за шкафом, будто играя, но его длинные, вывернутые под неправильным углом пальцы уже ползли к корешкам книг на полках. Эти пальцы напоминали узловатые корни дерева. Жуткие старческие пальцы, покрытые язвами и нарывами. Так откуда же на них взялись дорогие кольца? Клер смутно различила в темноте блеск золота и рубинов.

Убожество и блеск. Ну и сочетание! Клер хотела отвернуться и не могла. Узловая рука между тем поманила ее к себе, однако девушка не тронулась с места. Она бросила быстрый взгляд на кочергу возле камина. В случае опасности ею можно будет обороняться.

– В дверь уже не стучат, – заметила Клер, прислушавшись. – И вы тоже могли бы уйти.

И опять короткий сухой смешок вместо вразумительного ответа, будто ей в лицо швырнули горсть пепла.

– Раньше ты была куда более приветливой, – с тоской заметило существо, стоящее в углу у шкафа. – Возможно, потому что я платил тогда за все, чего тебе не хватало. Теперь же ты получаешь все, что хочешь, сама, и это сделало тебя заносчивой.

Клер молчала. Вопрос «Вы знали меня раньше?» так и застыл у нее на губах. Не имело смысла спрашивать о том, чего она не понимала. Но имело смысл, едва рассветет, передвинуть мебель так, чтобы в помещениях осталось как можно меньше темных углов. Тогда негде будет прятаться таким странным субъектам, как он. Нужно либо выводить насекомых, либо сделать так, чтобы твое жилье стало для них недоступным. То же относилось и к существам размером побольше, которых в этот дом никто не звал. Тем не менее нечто сожительствовало здесь с темнотой и с зеркалами, не спросив разрешения Клер. Но хозяйка этого дома она. И она это докажет.

Едва долговязое создание выступило из мрака, пальцы Клер сомкнулись на кочерге. Тонкая железная ручка еще не успела раскалиться, в то время как конец в камине уже нагрелся. Для самообороны такое средство как раз подходило.

Только обороняться не потребовалось. Никто не спешил напасть на Клер. Да и существо, выйдя из тайника меж шкафов, стало каким-то другим. В нем промелькнуло что-то знакомое. В неловких гротескных движениях вдруг появилась грация. Тело, которое вначале лишь изгибалось под невероятным углом, выровнялось. Блики от пламени в камине легли на поношенный, но дорогой камзол. Клер узнала лицо, которое прежде уже видела, и невольно опустила кочергу. Лицо в обрамлении пшеничных локонов, которые ложились на ветхий кружевной воротничок. Сами кружева были старыми и скорее напоминали грязную паутину, но кожа и волосы были свежими и ухоженными. Клер посмотрела на светящиеся ресницы и синеву глаз за ними.

– Я знаю тебя, – произнесла она, сама до конца не понимая, утверждение это было или все же вопрос.

– Похоже, что знаешь. – Он приблизился к ней.

Он был значительно выше ее ростом. У Клер в мозгу мелькнули очертания суставов, вытянутых и вывернутых во время пытки. Отсюда ли такой слишком высокий рост? Виноваты ли в этом бесчеловечные истязания? Или она все выдумывает, как выдумала его самого? У Клер не хватало мужества протянуть руку вперед, чтобы дотронуться до его груди под рваными поблекшими кружевами. А ведь нужно было проверить, из плоти он или нет. Пройдут ли ее пальцы сквозь него, ничего не ощутив, или коснутся материального тела с бьющимся под костями сердцем. Клер смотрела на ветхий батист рубашки под распахнувшимся камзолом. Что, если под ней прах и черви?

А не лучше ли поглядеть на лицо?! Пока оно еще перед ней. Клер ведь хотела запомнить его черты, чтобы нарисовать. Вот это вышел бы эскиз! Красота! Красота в еще неведомом фантастическом смысле этого слова. Разве можно вообразить себе что-то более прекрасное?

Она с трудом оторвала взгляд от неестественных узловатых рук. Ей не хотелось на них смотреть. Вероятно, это игра света и тени творит чудеса. И кажется, что корявые древесные веточки надели, будто в насмешку, дорогие перстни со сверкающими камнями. У него не может быть таких жутких рук, ведь лицо прекрасно.

Клер сконцентрировала взгляд на нем. На веерах ресниц, на точеных скулах, на гипнотических глазах. И губы у него, как лепестки белых роз: бледные и нежные. Любопытно: когда он раскроет их, блеснут ли под ними зубы-иголочки, как у русалок, или клыки, как у вампира. Клер старалась смотреть ему прямо в глаза.

– Тебе нравится то, что ты видишь?

Она кивнула. Ей и вправду это очень нравилось, хоть и было немного страшно.

По его губам пробежала довольная улыбка.

– Хорошо, когда ты не боишься. Хорошо, когда все как раньше…

Он потянулся, чтобы отвести пальцами локон ей за ухо. Клер вздрогнула и невольно отпрянула. Она даже не видела, а помнила, какие у него руки. Кажется, ее сережка поцарапала ему палец. Он хотел тихо выругаться и не смог.

– Заглядывай в свою память почаще, – прошептал он, склоняясь к ней.

Странно – если он поранился, то почему не идет кровь? Клер ощутила, как он ощупывает пальцами ее руку и шрам, который она недавно себе нанесла. Его изящные брови нахмурились.

– Не делай так больше! Не стоит! Это глупо – ранить себя или кого-то, кому ты дорога.

Возможно, в этих словах и был смысл. Клер задумалась. Хотя где-то в уголке сознания забили тревожные колокола. Что такое он говорит? Где здесь предостережение, а где чужая выгода?

– Обещай мне так больше не делать! – потребовал он.

Клер уже не чувствовала боли в ране, но он, кажется, ощущал боль, и немалую. Странно, как один вид ее шрама может причинять кому-то столько страданий.

– Разбей зеркало, и вместе с ним разобьешь свое отражение. Порежь себя, и ты сделаешь мне больно, – шептал он, касаясь ее руками, которых она не видела.

Изуродованные пальцы в перстнях скользили по ее шее, плечам, лицу. Кажется, кожа на них становилась все более мягкой и шелковистой. Ночной гость целовал ее. Клер ощущала легкое касание его губ, как поцелуи дождя. Он был и материален, и нет. Она не чувствовала его дыхания, но ей слепило глаза от невыносимого сияния его ресниц и волос так, что пришлось прикрыть веки.

– Тебе нравится то, что ты видишь? – повторил он свой вопрос. – Тебе нравится мое лицо? Не отворачивайся, смотри на него. Ты ведь любишь рисовать и рассматривать ангельские лица. Так смотри на меня, как на них. Я ничуть не хуже, даже лучше, как многие говорят. Ты любишь смотреть на ангелов?

– Да! – Она раскрыла глаза и тут же сощурилась от яркого сияния его кожи. – Только если видишь ангела, никогда не следует забывать о том, что сатана был самым красивым ангелом.

Он отступил с каким-то странным звуком. Клер не сразу поняла, что это был глухой протяжный стон, как будто стеклянный бокал треснул. Она боялась, что сейчас последует звук пощечины, и снова вцепилась в ручку кочерги, как в последнюю надежду на избавление от ночного посетителя.

Только никакого удара и нападения не последовало. Клер только видела, как он бессильно уронил руки, а в следующий момент его уже поглотила темнота. Густая тьма была как чернила, разлитые кляксой по идеальному рисунку. Красивые черты сгинули во мраке. У Клер осталось только ощущение того, что минуту назад рядом с ней был ангел. Почему-то память силилась сохранить лишь его лицо, а не жуткие искореженные пальцы в перстнях. Как глупо и жутко.

Клер поднесла руку ко рту, чтобы не закричать. Звуки дождя с улицы уже не доносились. Над всем смыкалась ночь, глухая и неприступная. Никто больше не стучал в двери ее дома. Никакой монстр больше не прятался за стеллажом. Или так только казалось? Возможно, спокойствие было чисто воображаемым. Но оно было. Лучше жить и не подозревать, что в твоем доме обитают призраки.

Иногда раскрытие тайны ни к чему хорошему не ведет. Вот почему Клер не любила читать детективы или играть в игры с каламбурами и загадками. Иногда лучше, чтобы тайна оставалась сокрытой за семью печатями и замками. И горе постигнет того, кто эти печати попытается сломать.

– Я не хочу ничего знать, – сказала Клер весело трещащему в камине огню и тем странным картинкам на тему пыток, которые он порождал в ее сознании. Теперь даже с закрытыми глазами она уже не могла избавиться от этих фантазий.

«Ты любишь смотреть на ангелов?» – Его вопрос все еще звучал в ее сознании.

Да, она любила. Он как будто всегда знал о ее страсти. О разглядывании фресок в церквях, когда Клер чувствовала себя так, будто беззаконно подглядывает в замочную скважину рая. С самого детства, смотря на изображения красивых сверхъестественных существ, она ощущала себя преступницей, подглядывающей тайком за жизнью другого мира и желающей выудить из этого мира кого-то, кто должен достаться ей самой.

Так можно ловить на рыбацкий крючок русалку. Клер сама усмехнулась этой мысли. А потом вспомнила, как у нее дрожали поджилки при взгляде на величественные фрески в соборе. Ей казалось, что все замечают ее преступное желание пленить кого-то из подобных существ. Но она могла только их нарисовать и ждать, пока одно из них оживет. Так Дженет ждала на распутье дорог Тамлейна в ночь, когда его можно было отнять у королевы фей. Так и Клер жаждала снова выудить из мрака создание, которое только что к ней приходило. И вместе с тем она его боялась.

Когда видишь ангела, нужно помнить, что сатана тоже был ангелом… Эту истину стоило бы вывести собственной кровью на стене, чтобы никогда не забывать. Но иногда так хотелось забыть и плениться моментом.

Клер чувствовала себя так, будто только что выпустила джинна из бутылки и он теперь затаился изумрудным дымком где-то в доме, чтобы тайно за ней наблюдать. Чтобы искушать и вредить. Клер вспомнила столы, ломящиеся от фруктов и драгоценных камней, как из рога изобилия. Вспомнила трупы и цветы. Отвратительные яства из плоти. Черные свечи, сочащиеся кровью вместо тающего воска. Ветви мирта за окном. Русалок в каналах. Розы на могилах. Инструменты для пыток в мастерской. И голос, учтиво шепчущий ей:

– Чего ты пожелаешь?

Выбор был большим. Только она знала: то, чего она действительно желает, стало слишком видоизмененным. Слишком непохожим на то, каким она его захотела.

Глава 17. В мясной лавке

Зеркало в старинной золоченой раме отражало красивое ожерелье у нее на горле. Клер потянулась к шее и нащупала рукой нитку крупного жемчуга. Гладкие отполированные жемчужины плотно прилегали друг к другу, образуя подобие белой гусеницы. Только каждая жемчужина в ее сплошном теле была отдельным свидетельством чьей-то смерти. Смерти устрицы, из которой ее извлекли. Из каждой по жемчужине. И получились целые бусы. Изумительное смертоносное великолепие.

Чьи-то пальцы очень давно застегнули это ожерелье на ее шее. Или это было только во сне, но голос звучал до сих пор.

– Носи и помни, что у триумфа не бывает допустимых границ.

Слова сопровождали подарок. И почему-то они были неприятными. От них веяло таким же могильным холодом, как и от жемчужин, каждая из которых символизировала чью-то смерть.

И все-таки Клер не хотела снимать ожерелье. Даже на миг. Оно было ей очень дорого. Не в смысле его денежной цены. Вовсе нет. В нем было сокрыто нечто такое, что она оценила бы дороже, чем собственную жизнь. Например, если бы на темной улице на нее напал грабитель с ножом, она бы скорее подставила свою шею под нож, чем позволила срезать с нее ожерелье. Вместе с тем с любыми золотыми безделушками со своих пальцев или дорогими сережками она рассталась бы запросто. Ценен был именно жемчуг. Почему-то…

Клер с отвращением поморщилась при мысли об устрицах, из которых его извлекли. Ее с детства тошнило от вида морепродуктов. Особенно от устриц. Хотя чем они так сильно отличаются от креветок или мидий? Разве только тем, что в них может созреть нарост жемчужины. Один раз Клер нашла летом на пляже раковину и хотела забрать ее с собой. Только раковина оказалась двустворчатой и плотно сомкнутой. Клер попыталась раскрыть ее с помощью острого сучка. Каково же было ее удивление и отвращение, когда она увидела, что внутри раковина наполнена какой-то слизистой субстанцией. То была устрица. Только тогда Клер еще не знала, как называется нечто подобное. Зато она надолго запомнила испытанное тогда отвращение. На пляж часто выносило раковины, но Клер больше не подбирала их, потому что помнила о мерзком неподвижном существе, которое, к ее ужасу, оказалось живым и беспомощно ждало смерти от ее сучка.

И конечно же, если бы Клер заранее знала, какая мерзость находится внутри, она бы не стала пытаться открыть ту раковину. Странно, до каких жутких открытий может довести человека желание приобрести красивую вещь. Никогда не можешь точно знать, что за этой вещью скрывается.

Ей лучше было не знать, откуда берется жемчуг, но она знала. И ей вовсе не хотелось заменять его на искусственный. В настоящем жемчуге оставался привкус мертвого моря, тихих глубинных вод, русалочьих напевов и близости кого-то, кто мог всем этим повелевать.

Клер посмотрела в зеркало и еще раз подумала, что расстанется скорее с жизнью, чем с ожерельем. Нитка жемчуга стала частью ее самой. Причем самой важной и неотъемлемой частью.

Недавно Клер купила колечко с жемчужиной и тоже носила его не снимая. Ей нравилось ощущать ободок кольца на руке, когда она рисовала. Кстати, работа над рисунками в последнее время пошла хорошо. Вместе с фантазиями и необычными снами в ней начал просыпаться какой-то поразительный талант. Во всяком случае, наниматели начали ее сильно хвалить. Клер как будто открыла некий собственный стиль в творчестве. Другие пытались разработать нечто подобное годами. В ней оригинальность пробудилась сама собой.

Иногда Клер казалось, что стержень карандаша движется по бумаге самостоятельно, воссоздавая в четких линиях подобие всего, что она когда-то видела. В эскизах все это было разноображено, преображено и по-своему интерпретировано. Однако суть сохранялась.

Клер перебирала свои работы и подумывала о том, что многие из них неплохо бы снять на ксероксе или хотя бы скопировать, чтобы сохранить на память. Она не любила компьютерную графику, предпочитая ей работу вручную. Все выходило идеально. Особенно тот портрет в холле, который, кроме нее, никто никогда не увидит. Его-то она уж точно никому не продаст. Ни за какие деньги. На него можно было бы молиться, как на икону. Клер именно это и хотелось делать.

Каждый раз, когда она шла по холлу, она останавливалась и подолгу смотрела на портрет. Рядом на антикварном столике были расставлены свечи. Клер не помнила, чтобы сама поставила их сюда. Но она так часто приносила из супермаркета различные ароматизированные свечки, что не было ничего удивительного в том, что она не помнила. Правда, эти свечи изготовлены из чистого пчелиного воска и хорошо крепились в лунках больших канделябров, что было редкостью для магазинных свечей. Иногда Клер зажигала их и даже не замечала, чтобы воск таял.

Свечи, портрет, канделябры и бумажные цветы на отчищенной до блеска столешнице – все это напоминало алтарь. Похоже на идолопоклонничество. Клер тронула пальцами дешевую зажигалку с запахом персика, совершенно не сочетавшуюся с общим великолепием убранства. Лучше больше не класть ее сюда, чтобы она не портила вид. Но чем же тогда зажигать фитили свечей? Когда Клер совала зажигалку в карман, ее это совсем не волновало. Почему-то она, как ребенок, начитавшийся сказок, была уверена, что свечи вспыхнут сами собой, если в том возникнет нужда.

Вместе с этим портретом дом приобрел готический вид. Странно, как одна-единственная вещь может разнообразить вид целого большого помещения. Портрет намекал на роскошь, на богатство, которого здесь не было.

С тех пор, как себя помнила, Клер едва сводила концы с концами, но в тени этого портрета чувствовала себя так, будто все несметные сокровища мира принадлежат только ей. Это было упоительное чувство.

Клер не хотелось даже выходить из дому, но она вспомнила о том, что неплохо бы купить какой-нибудь еды. В холодильнике остались только замороженная или копченая рыба да салат из морской капусты с майонезом. Раньше Клер с аппетитом бы все это съела, но сейчас любое напоминание о рыбном промысле и невообразимых существах, страдающих под острогой рыболова, вызывало в желудке болезненные спазмы. Уж лучше купить пиццу или чипсы, чем представлять себе русалок в сети.

Зеленая лужайка перед домом, залитая ясным солнечным светом, в какой уже раз напомнила Клер о том, что она проживает лето зря. Как ужасно в жару томиться в городе. Лучше было съездить куда-то на побережье, заняться серфингом или плаванием. Клер уже не помнила, когда в последний раз примеряла купальник. В последние годы она только работала без отдыха и перерыва, чтобы накопить денег на оплату отдельного жилья. Ей нравилась независимость. Но содержать себя и дом стоило больших трудов. Ее небольшой счет в банке начал обрастать капиталами и процентами только за счет последних наиболее удачных работ, которые по достоинству оценили. До этого дела шли довольно плохо. Однако вместе с пугающими снами откуда ни возьмись пришло и вдохновение.

Клер сжала и разжала пальцы, чувствуя в своей руке скрытую силу. Ей не нужна ничья поддержка или помощь. Она может выжить самостоятельно. Вот только Брэд упорно стремился стать частью ее повседневной жизни, околачивался, как часовой, под ее окнами, дарил духи и конфеты, приглашал пройтись по клубам и дискотекам. Клер принимала эти приглашения редко. Она больше любила бродить по городу одна, чем с какими-либо компаньонами. Вот и сейчас она шла по залитой светом улице, а вокруг как будто сгущался мрак. Витрины магазинов изобиловали продуктами – как свежими, так и полуфабрикатами. Среди всего этого нагромождения консервных банок, пакетов с сухой лапшой и коробок с блинчиками или лазаньей выбрать было довольно сложно. К тому же Клер и сама не знала, чего хотела. Ароматы, доносившиеся из забегаловок и пабов, вовсе не казались ей привлекательными. Вполне съедобные горки фруктов и овощей выглядели как нагромождение чего-то искусственного, сделанного из папье-маше или картона. Клер заметила в окне какого-то ресторана селедку, фаршированную оливками, и ее чуть не стошнило. Ну и гадость! С каких это пор мертвая рыба начала вызывать у нее рвоту?

Именно мертвая, а не приготовленная. В мозгу Клер возникло именно это слово. Хотя люди обычно не называют запеченную и выставленную на стол рыбу мертвой. Так не принято, даже в жаргоне. Ведь это еда, а не смерть. Но Клер подумала именно о смерти и отвернулась от селедочницы.

Смерть, извлеченная из моря и выложенная на тарелки. Ну разве не абсурд?! Клер вдруг ощутила запах, который ее привлек. Запах свежего мяса. Он доносился из лавки на другой стороне улицы. Хоть ее раскрашенной вывеске и невозможно тягаться с неоновыми рекламами супермаркетов, но Клер устремилась именно в эту лавку. Она сразу забыла о том, что только что собиралась купить пару килограммов картофеля для жарки. Ее привлек вид фарша, только что пропущенного через мясорубку, и окровавленных отбивных. Все эти горы разрезанного мяса на прилавке и весах выглядели совсем не красиво, но ей неожиданно понравилось на них смотреть. Причем вид уже готовых фрикаделек и котлет ее не впечатлял. Куда приятнее было глядеть на сырое мясо, красное и свежее, как будто только что извлеченное из тела живого существа. И неважно, кого сейчас разделали в подсобном помещении лавки: барана, свинью или теленка. Клер даже не пришло в голову сравнивать мясную нарезку со скотом. Любое мясо она связывала теперь с изрубленными телами людей.

– Что будете брать, мисс?

Клер без раздумий ткнула пальцами в первое, что подвернулось: ребрышки, сочащиеся кровью. Она даже не смотрела, как их взвешивают и упаковывают, потому что кое-кто кроме нее проявил вдруг такой же жадный интерес к мясной лавке. Он стоял прямо за прозрачной витриной с какими-то неразборчивыми надписями. Его глаза алчно и подозрительно смотрели на мясо, при этом наливаясь красноватым огнем. Хоть его голова и была прикрыта каким-то рваным капюшоном или просто тряпицей, но Клер успела разглядеть, как сильно он искалечен. Бродяга или нищий? Клер смотрела на него так же внимательно, как он следил за работой мясорубки. Его узловатые, искореженные какой-то болезнью пальцы коснулись витрины. На них вовсе не было колец. А ведь Клер ожидала снова увидеть блеск драгоценных камней. Должно быть, любой бродячий калека теперь напоминал ей о ее ночном кошмаре. Любого человека в шрамах или инвалида она начинала невольно сравнивать с тем, кто являлся ей во сне. Вот почему ее так пугал вид любого изувеченного.

Хотя этот бродяга был довольно странным для современного мира. Сейчас ведь уже не те времена, когда средневековые улочки полнились юродивыми и прокаженными. Теперь такое почти недопустимо. И все же она видела это сгорбленное существо, скорее похожее на кровожадного монстра, поджидающего свою добычу у выхода из мясной лавки. Она заметила, как блестят его глаза при виде только что разрубленных окороков. Он смотрел на мясорубку и ножи, как на что-то игрушечное, далекое от реальной опасности. А потом он перевел взгляд на нее. Клер так и не поняла, что его больше привлекло: ее лицо или плоть, которую можно будет легко срезать с костей, если за это взяться. Что бы он о ней ни подумал, но через миг его как ветром сдуло. Но Клер запомнила его злобный оскал.

Когда она выходила из лавки, казалось, что дневной свет померк. Она чуть не забыла расплатиться за покупку, но, к счастью, вовремя опомнилась. Нечестность не входила в ее привычки. Странно, что никто даже не попытался задержать ее на выходе. Продавец вначале даже не понял, за что она ему отдает деньги. Он как будто тут же о ней забыл. Обычно люди, однажды увидев ее, потом долго о ней не забывали. Уж такой запоминающейся была ее красивая внешность. Так что же случилось теперь? Неужели она и сама стала похожа на того изувеченного калеку, раз люди, едва на нее взглянув, поскорее спешат выкинуть ее образ из головы?

Клер невольно подумала: а каково это быть таким обезображенным? Наверное, такой человек должен стесняться сам себя, прятаться и, конечно же, ненавидеть зеркала. И все-таки тот изувеченный, которого она знала, жил именно в зеркале. В ее собственном зеркале. И он смеялся над ней оттуда, как будто заранее знал, что грядет час, когда и она станет ничуть не красивее его.

При солнечном свете Клер внимательно разглядела оставшийся поперек локтя шрам. Довольно уродливая линия. Ее засохшие края казались обугленными. Нанесенная рана была глубокой, шрам тоже остался довольно заметным. Клер не знала, жалеть ли ей об этом. Ведь с тех пор, как она нанесла себе рану, никто больше не погиб. И ее уже не пронзала боль от вида незнакомых людей. Все как будто кончилось. Но надолго ли?

Клер чувствовала, что с тех пор, как она порезалась, мир вокруг стал немного безопаснее. Она могла вздохнуть спокойно, а вот странное изувеченное существо в ее сознании будто потеряло силы. Соблюдены какие-то пропорции или она ошибалась? И сколько ран потребуется себе нанести, чтобы убийца из зазеркалья навсегда ее покинул и перестал убивать людей? Что, если для этого ей придется убить себя? Клер затаила дыхание, заметив сгорбленную тень, метнувшуюся на задворках ближайших зданий. Слишком проворные движения для калеки. Наверное, она обозналась. Да и как можно запомнить человека, которого видела лишь секунду и лицо которого напоминает изрезанную маску?

Клер все же огляделась по сторонам в надежде еще раз его увидеть и по возможности внимательнее рассмотреть. Но его нигде не было. А вот запах из мясной лавки все еще казался ей невыразимо притягательным. Особенно учитывая то, что в кусках мяса ей чудились части изрезанных тел.

Глава 18. Злополучная невеста

Венеция, столетия назад

Анджела! В ней не было совсем ничего ангельского. Вопреки имени. Красивое, но озлобленное лицо скорее отталкивало, чем привлекало. Корделия начала замечать, что Анджела красива, лишь после того, как узнала, что именно на ней собирается жениться Донатьен. До этого смуглая невыразительная брюнетка вовсе не казалась ей привлекательной. Правда, говорили, что Анджела происходит из одного из самых знатнейших семейств Венеции и настолько богата, что одна лишь цифра ее приданого для многих заменит самую сказочную красоту.

Для многих. Но не для Донатьена. Он и сам очень богат. Если он выбрал ее, то исключительно за ее внешность. И что же в этой внешности такого особенного? Слишком строгие черты лица, слишком крупные губы, слишком темные глаза, слишком черные волосы и слишком худая фигура. Если это и красота, то довольно своеобразная. Правда, художники на портретах умудрялись изобразить Анджелу довольно миловидной, хотя и стараться для этого им приходилось немало.

Может, вся ее привлекательность заключалась в стройной фигуре и царственных манерах? Но Корделии не нравились эти четко очерченные скулы и непропорционально большой рот. Анджела любила подводить его ярко-красной помадой. Крупные губы концентрировали на себе все внимание, и лицо с мелкими чертами начинало казаться чем-то соблазнительным. Смолянисто-черные волосы часто были убраны под драгоценную сетку, что придавало им особый шарм. Одного пальчика на левой руке как будто не хватало, но Анджела умело скрывала этот недостаток манжетами. Говорили, что пальчик она потеряла во время соколиной охоты. Вроде бы ручной сокол опустился ей на руку именно в тот момент, когда она потеряла перчатку. Но как он мог отклевать ей целый палец? Для Корделии, как и для многих других сплетниц, это оставалось загадкой.

Вот и она стала сплетницей. Корделия с унынием складывала катушки ниток и обрезки тканей в свой короб для шитья. Платье было почти готово. Ей недолго еще тут оставаться. Она и так не ночевала в палаццо, а приходила сюда только на день для работы. Правда, ее рабочее время не было ограничено только дневным временем, и иногда приходилось вышивать вечером при свечах. Это было весьма неудобно. Свечи и лучины давали так мало света, что иногда она боялась ослепнуть, несмотря на свои тайные моления и заговоры, которые обычно помогали ей всегда и от всего. К тому же в оживленных покоях дворца с наступлением темноты все как будто вымирало. Не было слышно ни музыки, ни смеха гостей, ни звуков шумного застолья, что для такого большого палаццо было довольно странно. В богатые дома гостей приглашали так часто, как только могли. Хотя бы раз в день. А здесь их не было даже раза в неделю. Днем дворец выглядел красивым и залитым солнцем, а вечером напоминал мавзолей.

Корделия боялась оставаться здесь по ночам, поэтому старалась закончить шитье как можно раньше. Вот и сейчас ее испугал вид заката. Она неосторожно рванула кружево подола и оторвала целый лоскуток. Что ж, тут ничего не поделаешь. С недавних пор она начала отрывать целые куски от верхних юбок наряда. Благо пышное платье было так присборено и обильно расшито различными украшениями, что отсутствие кружева то здесь, то там незаметно. Подвенечный наряд напоминал морозный снежный узор с вкраплениями жемчуга и витых золотых нитей. Платье, достойное снежной королевы. Его должен был оттенять золотой налобный обруч с фатой, но сама Корделия охотнее смастерила бы к нему венок из снежинок. В Венеции среди вычурных гондол и каналов такой наряд будет выглядеть экзотическим, но Донатьен именно этого и добивался. Он хотел, чтобы невеста была похожа скорее на привидение, чем на будущую жену будущего дожа. Иногда казалось, что он сам еще не знает, для какой именно женщины заказал это платье. У Корделии создалось впечатление, что ему хотелось, чтобы ярды атласа были скроены, как роскошный саван, а не как торжественный свадебный наряд. И казалось, что он ищет не невесту, а жертву.

Корделия вспомнила, как они познакомились. Как он целовал ее руку, измазанную кровью. Прямо здесь, над этим платьем. Капли крови все еще алели на нем чуть пониже увитой золотым шитьем талии. Поскольку отчистить их оказалось невозможным, девушка прикидывала, чем бы их можно было зашить: кружевной лентой, галуном, шелковым цветком или бисером. А может, вышить в этом месте инициалы невесты. Почему-то последняя идея показалась ей неприемлемой.

– Оставь как есть, – снисходительно бросил Донатьен. Его кровавые пятна на подвенечном платье совершенно не волновали, как будто само собой разумелось, что они должны там быть.

Корделию удивила его беспечность. Ведь он-то женится первый раз в жизни. Это его нареченная уже не раз успела побывать замужем. А он сам – юный и холостой. Загляденье для всех горничных и служанок, работавших здесь. И вместе с тем он почему-то вызывал у них некоторую боязнь.

Невеста или жертва? Корделия поиграла оборками свадебного платья. Они были приятны на ощупь и все же, казалось, обдирают ей пальцы. Раньше она бы пела за шитьем свои песни, похожие на наговоры, и вместе с тем вплетала в нити и ткани нерушимость супружеской верности. Теперь в ней проснулась зависть. Петь больше не хотелось, из пальцев выскальзывали иголки, нити рвались. Корделия не могла управиться с работой в срок, потому что не старалась так, как обычно. А ведь ей платили сверх всякой меры. Однако и помощниц взять не разрешили. По каким-то непонятным девушке причинам ее наняли с непременным условием, что она должна выполнить всю работу одна. Если учесть ее особые способности вплетать в нить наговоры, то в этом не было ничего удивительного. Слухи об ее редкостном умении ползли по Венеции. Ее считали особенно благодатной, поэтому инквизиция не интересовалась ее редкостным умением.

Но вот этим домом инквизиция сильно интересовалась. Правда, его владелец был слишком знатен и богат, чтобы бросить какие-то обвинения прямо в его адрес. Слухи и толки произносились лишь тихим шепотом.

Немного потрудившись здесь, Корделия поняла, что не все они были вымыслом. Чтобы шить здесь, ей отвели целый огромный зал, преображенный множеством зеркал, отражения в которых почему-то ее пугали. Изумительно красивая златокудрая белошвейка множилась в десятках амальгам. Отражения в каждом зеркале, казалось, жили сами собой. Создавалось ощущение, что стройный силуэт швеи танцует вокруг платья, а не трудится над ним. Раз Корделия даже вскрикнула, когда ненароком глянула в одно из зеркал, ей почудилось, что манекен над ней ожил. На ее крик никто не прибежал, хотя в доме хватало слуг и лакеев. Это случилось днем, но Корделии все равно стало так страшно, что она накинула кусок полотна на болванку, заменявшую манекену голову. Зловещий кусок дерева, обшитый тканью, не был, конечно, похож на настоящее женское лицо, но было в нем нечто настолько пугающее, что Корделии больше не хотелось на него смотреть. Ее пальцы дрожали.

Поэтому багровые лучи заката лучше любых часов сообщили ей, что пора кончать с работой. Девушка завязала последний узелок, обрезала тонкую нить и кинула ножницы в короб для швейных принадлежностей. Пора уходить! Иначе будет поздно. Хоть слуги, работавшие внизу на кухне, уже успели привыкнуть к ней и были настроены довольно благожелательно, но вряд ли хоть кто-то из них решится опознать наутро ее труп. В каналах под этими окнами слишком уж часто находили женские трупы. У Корделии замирало сердце при взгляде на мутную воду, с тех пор как гондольер зацепил веслом полусгнившее девичье тело. Прямо у дверей этого палаццо. Серая, изъеденная крабами плоть вызвала у нее тошноту.

Что за плотоядные рыбы обитают в каналах? Раз их так тянет на человечину, значит, и упасть в воду опасно? Могут ли эти голодные существа налететь на живого человека, свалившегося в канал, или они осмеливаются подплывать лишь к трупам на дне? Ужасно! И все-таки мысль о том, что в один прекрасный день из канала могут достать изъеденное до костей тело Анджелы, вызывала у нее такой блаженный восторг, что становилось страшно. Корделия вдруг поняла, что ненавидит женщину, для которой шьет этот наряд, и желает ей всего самого плохого. Откуда в ее хорошенькой белокурой головке такие мысли? Она ведь никогда и никому не желала ничего плохого. За это ее и называли ангелом милосердия. Она могла поделиться последним ломтем хлеба с нищими, раздать всю еду бездомным кошкам, пожертвовать все заработанные с трудом деньги на нужды обездоленных, помочь любому пострадавшему в ущерб своему времени и силам. Она бы никогда не прошла мимо того, кто молит ее о сострадании, даже если бы это был притаившийся в тени убийца с ножом. Корделия часто истово молилась, она верила, что стоит принести свою жизнь в жертву ради спасения чьей-то пусть даже уже безнадежной души.

А теперь она сама мечтала погубить кого-то. Не кого-то. А одну конкретную женщину. Анджелу! Эту мерзавку, богатством и нарядами которой все так восхищались. Однако, если бы у нее не было высокого положения в обществе и денег, кто бы заметил ее красоту? Если бы она родилась бедной швеей, как Корделия, кому вообще она была бы нужна? Все комплименты в адрес Анджелы звучали фальшиво! Как вообще можно сравнивать с ангелом женщину со смолянисто-черными волосами, оливковым цветом кожи и темными глазами, так хитро сверкавшими, что, казалось, она всех и каждого хочет обмануть. К такой красоте скорее бы пошел лисий хвост, чем ангельские крылья.

Вот Донатьен – тот действительно выглядел, как ангел. И как он мог выбрать себе в супруги такую расчетливую, высокомерную особу. Анджела – как яблоко, подточенное изнутри червем. Прогнивший плод со смертельной болезнью, который стоит утопить в этом канале. Но тогда и сам канал может быть заражен чумой. Анджела – как чума, которую стоит искоренить.

Корделия вжала пальцы в ладони так, что от ногтей остался кровавый след. А ведь ей нельзя повреждать руки, иначе как она будет работать! Ее умелым пальчикам были страшны даже легкие кошачьи царапины.

Баркарола, зазвучавшая внизу, немного смягчила растревоженные мысли. Наверное, гондола приплыла за ней. Корделия подошла к окну с мелким золоченым переплетом. Из него открывался красивый вид на воды и побеги цветов, украшавшие соседний карниз. Стройный молодой гондольер внизу ей понравился. Вот только откуда взялась бледная рука, обвившая его весло? Корделия почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Неужели в канале опять обнаружился труп? Но нет, если присмотреться, то тонкая рука шевелилась, манила куда-то, все выше обхватывала весло, будто готовясь его тащить. Кожа на ней отсвечивала синеватым, как у утопленницы.

– Любуешься закатом?

Корделия тут же обернулась на знакомый голос. Неужели это правда был он? Да, она не ошиблась. Красивый глубокий тембр доносился из дверной ниши. Донатьен стоял там, чуть облокотившись о стену. Небрежная поза только прибавляла ему величия. Корделия невольно отметила, что его камзол великолепно скроен и украшен мельчайшими сапфирами. Он и сам был великолепен. Все ее внимание привлекала не изысканная одежда, а голова ангела над ней. Русые пряди, рассыпавшиеся веером по кружевному жабо. Смеющиеся лазурные глаза. Идеальной формы губы.

С запозданием она вспомнила, что перед ней стоит не просто юноша, а сам владелец дома, в котором она работает, и неплохо бы сделать реверанс. Она не любила приседать в реверансах, у нее это неловко выходило. Будто прочитав ее мысли, Донатьен отрицательно покачал головой. Не надо, означал этот жест, ты не создана, чтобы кланяться.

– Я тоже люблю смотреть на кровавый свет заходящего солнца, – проговорил он, и в его речи послышалось нечто хищное, такое, что скрывается, к примеру, в шипении коршуна. – Когда дневное светило садится, то красное зарево окутывает мир. Краткая вспышка, а затем наступает темнота. Так рана кровоточит перед смертью.

– Рана? – Корделия вспомнила о том, как укололась над платьем, а он ее застал за разглядыванием капель крови.

Донатьен быстро перехватил ее руку и снова поднес к губам.

– Уже не болит?

Он спросил это таким серьезным тоном, что Корделия невольно рассмеялась. Она попыталась вырвать руку, но он не отпустил, и ее смех стал звонче. Негоже белошвейке так фривольно вести себя с хозяином, но она не могла сдержаться. Он сам провоцировал ее на необдуманные поступки. Его руки касались ее так, будто он хотел с ней танцевать, но получалась лишь какая-то легкая игра с многозначными намеками.

– Давай играть в прятки! – предложил Донатьен.

Корделия даже не изумилась. А ведь он вел себя прямо как мальчишка, которому не терпится что-то получить. Он крепко ухватил ее за руку и притянул поближе к себе.

– Если я найду тебя первым, ты подаришь мне поцелуй. Идет?

Любопытно! Она ощутила, как его пальцы осторожно скользнули по ее корсажу, губы почти коснулись локона над шеей.

– А если выиграю я? – дерзко осведомилась она.

– Если ты найдешь меня первой?

– Да, – охотно откликнулась Корделия, хотя и не понимала толком, как это может быть. Разве так играют в прятки? Какие-то необычные условия. Ищет ведь лишь кто-то один, а не оба сразу. Но в его дворце все не подчинялось никаким обычным условиям. Вот и сейчас с первыми сумерками все слуги куда-то пропали, а свечи были кем-то зажжены. Но кем? Корделия испугалась, что свечи упадут на наряд, который она шьет, и он загорится, но Донатьен уже оттащил ее дальше к парадной лестнице, прочь из зала со свадебным платьем.

– Если выиграешь, я исполню любое твое желание, – пообещал он.

– Любое? – игриво и недоверчиво переспросила она, готовая рассмеяться. Не так же она наивна, чтобы в это поверить.

– Абсолютно любое, – подчеркнул он так твердо, что она невольно замолчала. Знатные господа падки давать обещания простым женщинам, но забывают о том, что их нужно выполнять. Однако Донатьен… что-то в его тоне было похоже на торжественную клятву, твердую и нерушимую.

– Все, что угодно. – Он снова притянул Корделию к себе и коснулся губами ее щеки. – Поверь мне, я могу все, – горячо зашептал он ей в самое ухо. – Все в моей власти.

Такие слова прозвучали почти кощунственно. Разве все не во власти бога? Или дьявола? У него было божественное лицо, но что-то в его манерах напоминало именно Люцифера.

«Не забудь о своем обещании», – Корделия не посмела произнести это вслух. Она лишь кивнула, слегка оттолкнула его и побежала прятаться – ее пышные юбки шуршали. Хозяин дома настоял, чтобы швея одевалась изысканно, как благородная дама. Он объяснял это тем, что скромно одетая девушка не должна входить в верхние покои. Теперь Корделия понимала, что шуршание шелка ее выдает. Пустота вокруг поражала. Многочисленные бра выхватывали из мрака ее испуганное выражение в зеркалах. Корделия готова была поклясться, что наравне со своим собственным силуэтом видит, как движутся в зеркалах изумительные тени. А ведь рядом никого нет.

Кто-то шел за ней, и она побежала дальше. Впереди лежал музыкальный салон и маленькая кофейная. Корделия не была знакома с расположением комнат в доме. Что, если дальше тупик? Она поспешно свернула в какой-то узкий коридор. Прислушалась, не раздаются ли рядом шаги.

Кто-то будто пел неподалеку, или это просто в кухне затачивали ножи и звуки лезвий, звенящих друг о друга, долетали сюда.

Корделии на ум пришли слова какой-то молитвы, оберегающей от несчастья, и неосознанно она прошептала их вслух. Одними лишь губами, но свечи в бра перед ней тут же потухли, будто кто-то их загасил. Черный дым пролетел у нее над головой, распространяя неприятный запах гари. Зеркало, темневшее на стене меж изысканных ламбрекенов, без света от бра начало казаться пустой черной дырой.

Корделия спряталась в неглубокой нише и смотрела, как Донатьен прошел мимо. Он действительно ее не заметил. Причиной тому погасшее бра. Или это слова молитвы, которые она нехотя прошептала, сбили его с пути? Корделия никогда не молилась попусту, потому что знала, что ее слова обладают удивительной силой. Любых молитвенных фраз, слетевших с ее губ, было достаточно для того, чтобы помочь кому-то хорошему или обезвредить кого-то плохого, чтобы благословить или погубить. Ее неосторожные слова могли привести как к благу, так и к трагедии, поэтому чаще всего она предпочитала молчать. Она никогда не молилась зря, если нет особой нужды или желания помогать другим.

Сейчас она допустила ошибку. Корделия вынырнула из ниши и побежала искать Донатьена. Но куда бежать? Коридор разветвлялся. Теперь уже всюду было почти темно, хотя другие бра не потухли.

Несколько минут Корделия блуждала в лабиринте огромного палаццо. Бархатная роскошь и позолота декора ничуть не отвлекали ее от дурных мыслей. Она будто заблудилась в роскошной ловушке, где все оформлено под дворец, но на самом деле это лишь богато отделанный дорогими материалами склеп. И отсюда не выходят живыми.

До Корделии донеслись звуки каких-то песнопений или молитв. Они доносились снизу, и она хотела спуститься туда, но потом ее привлекла другая комната, расположенная наверху. Оттуда долетали запахи экзотических цветов и растений. Издалека были видны застекленные лоджии и высокие окна. Очевидно, это висячий сад с балконами, увитыми бальзамином, или какая-то крытая галерея.

Корделия начала медленно подниматься туда. Шаг за шагом по спиральной лестнице. Она придерживалась рукой за стену, чтобы не оступиться и не упасть. Аромат цветов смешивался с запахами каких-то благовоний. Кажется, там внутри курился какой-то фимиам. Корделия представила себе мундштук с экзотическими парами или какой-то наркотик. У нее закружилась голова. Запахи смешивались. Цветы мирта, какие-то пряности, кровь… Корделия нахмурилась.

Она поднялась чуть выше. Ее атласные туфельки ступали почти бесшумно. Тот, кто был в помещении, не ощутил ее присутствия. Он склонялся над большим столом, уставленным самыми разными предметами. Корделия различила очертания серебряных табакерок, трутниц, несессеров с какими-то принадлежностями, довольно необычными на вид. И надо всем этим переплетались ампельные растения. Целый висячий благоухающий сад. Как в раю. Только этот рай был мрачным.

Белые фрезии и зеленые листья терялись на фоне густой темноты. Как быстро все же успело стемнеть. Еще недавно они с Донатьеном смотрели на закат, а теперь за окнами простиралась тьма. Корделия тронула пальцами большой напольный канделябр у входа и несказанно изумилась, когда ее пальцы скользнули по липкой свече. Она и не заметила, что свечи в лунках есть. Впрочем, ничего удивительного в этом и не было. Ведь свечи черные. Как мрак. Не странно, что они сливались с ним. А еще по ним текла какая-то влага. Корделия едва смогла оторвать свои пальцы от сколького воска. Он лип к коже. А ей вовсе не хотелось испачкаться.

Когда ее глаза привыкли к темноте, она сообразила, что канделябров и многосвечных шандалов в зале полно, только свечи в них везде черные. Если прямо сейчас взять лучину и их зажечь, то будет казаться, что огоньки парят в темноте.

Силуэт, склонившийся над столом, не сразу привлек ее внимание. Вначале Корделия рассмотрела руки в дорогих перстнях. Они усердно трудились над чем-то. Манжеты прикрывали лезвие ножа, но вот он блеснул и вонзился в живое существо, прижатое к столешнице. Оно пискнуло. Кажется, это была какая-то птица. Кончик ножа скользил по ее крыльям и внутренностям, и свечи вдруг начали поочередно вспыхивать. Ей только показалось или вместо расплавленного воска по ним засочилось что-то густое и красное, будто кровь?

Нужно уйти раньше, чем ее заметили. И даже раньше, чем она сама поймет, кто склоняется над столом. Но по тонким очертаниям скул и точеной фигуре она уже догадалась. Сейчас очередная свеча вспыхнет, осветив пшеничные локоны и лазурные глаза, выжидательно смотрящие на нее. Что, если в них промелькнет гнев? Что, если они тоже кровоточат? Что, если он осудит ее за подглядывание?

Корделия не знала, как именно вершат черную мессу, но все равно догадалась, что видит именно колдовской обряд, а не докторские опыты по вскрытию. И какому врачу нужно вскрывать крылья птицы. Это может быть любопытно не медику, а тому, кто сам когда-то потерял крылья.

Только Люцифера, оставшегося без них, может интересовать структура крыла, чтобы, скопировав ее, как-то сгладить собственное увечье. И может ли Люцифер считать себя неполноценным только потому, что у него больше нет крыльев? Как методично он резал птицу, будто хотел отнять у нее то, что сам потерял.

Корделия не хотела признаться даже себе, что застала за этим занятием хозяина дома. Она развернулась и пошла прочь. Его восклицание донеслось до ее слуха через пару секунд:

– Ты выиграла! Ты нашла меня первой!

Глава 19. Прозрение

– Как ты не понимаешь? Некоторые люди как саранча. Если не искоренить их, то они пожрут все вокруг себя. Все прекрасное…

Его голос, казалось, исходил откуда-то из далекого прошлого. Клер посмотрела в зеркало, но оно было на этот раз пустым. Там виднелось лишь ее собственное отражение. Не в зеркале, рядом с собой она видела существо в аристократическом костюме, сжимавшее нож и шептавшее ей на ухо изуродованными губами.

– Люди как блохи. Люди как пиявки. Они непременно намеренно причинят зло другим. Когда-нибудь. Мы с тобой иные. И я никому не позволю обидеть тебя. Я уничтожу их раньше, чем они посмеют привести в исполнение свои коварные планы. Даже раньше, чем эти планы созреют в их голове. Я должен тебя оберегать, даже если ради этого придется вырезать весь мир.

Он шептал так горячо и страстно, и так откровенно, как будто сам не подносил остро отточенный нож к ее щеке. Только его слова не были лицемерием. Они были как темная молитва.

Клер почти ощутила порез на своей щеке. Только чувство раны было иллюзорным, как и фрагменты фантастических воспоминаний. В ее памяти всплыло лицо женщины по имени Анджела. Оно было довольно симпатичным, хотя вначале почему-то показалось ей неприятным. Клер взяла уголек и попыталась нарисовать его на листе бумаги. Зарисовка вышла довольно гротескной. Черты женского лица получились грубыми и слишком крупными. Особенно губы. Они будто старались раскрыться и съесть кого-то. От картинки исходила почти ощутимая опасность. Руководствуясь каким-то потаенным инстинктом самосохранения, Клер достала зажигалку и подожгла листок. Впервые она наблюдала, как горит бумага с ее же собственной работой. И ей это вдруг понравилось. Разрушать иногда так же приятно, как и созидать. Особенно если чувствуешь, что наносишь кому-то, кто желал тебе зла, ответный удар.

Возможно, он все-таки был прав. Хотя бы в чем-то.

И все-таки Клер испытывала смутное ощущение вины. Как будто это она была виновна в гибели всех тех людей, которых случайно замечала на своем пути, а потом наблюдала, как увозят их изувеченные трупы.

Те, от вида которых ее обжигало в толпе, были обречены. Поэтому ей становилось больно на них смотреть.

Понять все можно было очень просто. Только она долго отказывалась понять очевидное. И в общем-то, в этом ничего удивительного не было. Если правда содержит в себе хоть какую-то долю мистики, то люди отказываются ей верить. В ситуациях, с которыми столкнулась Клер, мистического оказалось слишком много.

Теперь она разглядывала шрам от пореза на своей руке так внимательно, словно это могло дать ей ответы на вопросы. Выходит, ее душевная боль при виде человека была предчувствием того, что этот человек безвременно погибнет. Возможно ли, что, нанося себе физические травмы, она спасет этих людей? Вопрос мучил ее день за днем. И имеет ли она право спасать других, зная, что они все равно останутся изувеченными? Что, если они сами выбрали бы смерть? Но есть и третий вариант: нанести себе рану поглубже и ждать, что кто-то из намеченных судьбой жертв останется жив и отделается лишь ушибами и синяками, а не серьезными увечьями.

В головоломке, которую она пыталась сложить, было так много противоречий и незаполненных мест. Размышления причиняли почти физическую боль. Клер смотрела на сверкающее лезвие бритвы на туалетном столике и чувствовала, что она должна попробовать… порезаться еще раз. Поглубже. Тогда все станет ясно. Может ли она сдержать собственного демона путем нанесения себе физических ран. Остановит ли его ее боль. Хватит ли ему лишь ее порезов, чтобы на какое-то время успокоиться и не мучить больше других.

Клер старалась отогнать от себя доводы, что он вершит правый суд, когда убивает. Однако в голове снова всплыло лицо женщины, которую звали Анджелой. Ее приторная, ядовитая улыбка, ее лукавые глаза, искрящиеся хитростью, само исходящее от ее образа зло. Если не убить таких, как она, то они убьют тебя.

При мыслях об Анджеле Клер ощутила себя так, будто кто-то накинул на ее шею дорогое ожерелье и пытается ее задушить. Ее пальцы невольно потянулись к горлу. Какое неприятное чувство!

Вот в такие моменты вспоминаешь, что нож Донатьена может стать для тебя единственным спасением от людской зависти и ревности.

Донатьен! Имя пришло на ум само собой. Давно забытое слово искрилось множеством граней, как алмаз. Красивое имя. Как у принца. Однако Клер нахмурила свои изящные брови. Разве не так звали маркиза де Сада? Невольно она поморщилась. Хотя и знала, что к этому безумному эротоману герой ее снов не имеет никакого отношения.

Фильмы и книги о де Саде неизменно вызывали у нее сильное отвращение. Донатьен был другим. Он не мог избить кого-то из-за каких-то извращенных сексуальных наклонностей. У него их просто не было. Но было что-то другое. Клер задумалась о жертвенных животных, трепещущих под ритуальным кинжалом. Она ничего не знала о колдовстве, но подумала, что неплохо бы полазить по сайтам Интернета и ознакомиться с этой темой. В ее личной библиотеке не имелось книг о магии или сборников заговоров. Хотя она знала, что Шанна, например, имеет целое собрание инструкций по наговорам, оберегам, наведению и снятию порчи. Конечно, все это было не более чем безобидное хобби. Но иногда Шанне хотелось, чтобы ее считали потомственной белой ведьмой, загадочной и имеющей некую тайную силу.

Шанна почти всегда одевалась в черное. Причем наряды у нее были довольно экстравагантные и элегантные. Она шила их сама и в них скорее была похожа на черную колдунью, чем на белую, причем довольно привлекательную. Ее любовь к болтовне порой раздражала Клер, но, может, стоило все-таки разок зайти к ней в гости и поболтать. Шанна приглашала ее заходить так часто и так настойчиво, что, отказываясь, Клер порой понимала, что поступает грубо и бестактно. Она не очень жаловала готов, разве только антикварных, потому что те всегда были изысканно одеты и их забавно было рисовать.

Клер невольно подумала, что Шанне понравился бы тот венецианский дворец, который она видит во сне. Это было поистине незабвенное зрелище и такое реалистичное. Даже сейчас, смотря на скромную обстановку своего дома, Клер ощущала себя гостьей в том дворце, где полно дорогих зеркал в затейливых рамах, где стены украшены шпалерами и ламбрекенами, а потолки расписаны купидонами. Жить в такой роскоши – это сказка. Клер попыталась декорировать свое скромное жилье так изящно, как только могла: всюду развесила картины, керамические маски и акварели, расставила на полках украшения, вырастила в кадках цветы. Все вышло очень мило, но с великолепием того дворца даже ни один музей не смог бы сравниться.

Единственная вещь в доме Клер, казалось, не уступала дворцовым роскошным вещицам. Зеркало на стене в изысканной золоченой раме. Оно словно отражало ту роскошь, которую Клер видела во сне, и сохраняло ее где-то в глубине амальгамы. Один внимательный взгляд в него, и можно увидеть то, чего в комнате нет. Самым роскошным было, конечно же, отражение самой Клер. Только она в последнее время старалась не думать о собственной красоте, потому что тут же вспоминала острый нож, который может эту красоту легко разрушить. Пока не тронутая им кожа казалась ей только временно существующей материей. Одно прикосновение лезвия, и красоты не станет. Даже если оно пройдется по коже нежно, почти любовно, оно все равно все разрушит.

Клер не хотелось об этом думать, поэтому она отвернулась от зеркала. Собственная уязвимость ничуть не радовала ее, и все равно идея вновь порезаться была соблазнительной. Это все равно что бросить вызов судьбе.

Клер оставила на столе недоеденный заварной крем и круассаны. Она была голодна, но чувствовала, что есть не может. Желудок будто свело. На миг при виде лакомств на блюдцах она ощутила что-то наподобие колик. Но недомогание не помешало ей выйти из дома, взять из пристройки велосипед и отправиться на небольшую прогулку по городу.

Погожий летний день был прекрасным. Правда, скоро лето кончится. Клер заметила пару рано пожелтевших листьев в кроне ясеня, проследила, как сыплется на дорогу пух от созревших каштанов. Она остановилась, чтобы сорвать с лужайки отцветший одуванчик и сдуть с него белые тычинки одним дыханием. Они веером полетели ввысь. Ощущение было таким, будто она запустила воздушного змея.

Клер сложила губы в трубочку, чтобы сдуть последнюю тычинку, и тут заметила, что кто-то наблюдает за ней. Человек стоял в тени падуба. Даже в такую жару он был тепло одет. И лицо пряталось в тени от причудливого головного убора, но Клер видела, как сверкают его глаза и как изуродованы его руки.

Она бросила стебель от одуванчика, почти запрыгнула на сиденье велосипеда и закрутила педали так энергично, будто за ней гнался сам дьявол. Так нервничать опасно. Клер чуть не съехала в кювет, но вовремя успела затормозить.

Обычно ей нравилось кататься на велосипеде, скейте или роликовых коньках. И она ни разу не получала травм. Однако сегодня сумела зацепить ремешок сандалии за педаль и поранилась. Надо же! Клер нагнулась и смахнула пальцем кровь с крошечной ссадины на ступне. Жаль, что нет с собой пластыря или йода. Ранка болезненно ныла. Но это было совсем не похоже на ту боль, которую она познала недавно. Легкое жжение, подобное комариному укусу, не шло ни в какое сравнение с глубокой раной, намеренно нанесенной ножом.

Клер посмотрела по сторонам. Кругом зеленели кусты и газоны какого-то сквера. В пустой беседке среди герани никто не сидел. Каштаны все так же роняли свой пух. Где-то бил маленький фонтанчик. Струи в нем были такими слабыми, что, казалось, вот-вот высохнут. В конце августа природа действительно начнет усыхать. Клер вспомнила, что как раз в августе у Шанны день рождения. Можно будет даже не покупать ей подарок, а всего лишь поделиться своими ночными видениями. Для Шанны любая возможность исследовать потустороннее уже сама по себе была подарком.

Клер заметила вдруг пару, идущую прочь от парка аттракционов. На девушке черная юбка с воланами и блуза на шнуровке такого же темного ночного оттенка. Как похоже на Шанну. Клер сощурилась, стараясь ее разглядеть. Шанна слегка осветлила волосы, которые раньше были темного фиолетового оттенка. От этого она и выглядела немного незнакомой. А еще она казалась очень довольной. Впервые за долгое время. Наверное, все дело в ее спутнике. Клер перевела взгляд на высокого брюнета рядом с подругой и ощутила легкий огненный разряд. Боль снова прокатилась по всему телу. Знакомое ощущение! Клер надеялась, что оно никогда больше не повторится. Но вот удар током настиг ее вновь. Она уже знала, что это означает.

Нет, подумала Клер. Нет, только не друг Шанны. Кем бы он ни был, с ним не должно этого случиться. Он ведь любит ее. Или, по крайней мере, у них сильная взаимная симпатия. Клер неотрывно наблюдала за парой, которая, смеясь, удалялась. По жестам и смеху было похоже, что между ними начинается роман. Для Шанны это так нетипично. Ей всегда было сложно найти парня, который бы разделял ее готические наклонности или хотя бы относился к ним нейтрально. Клер вспомнила, как рыдала обиженная Шанна, когда какой-то придурок, которого она подцепила в клубе, бросил ее сразу, едва узнал, что она готка. Ей нельзя снова остаться без друга. Это ее убьет. По крайней мере, морально.

Шанна снимала жилье в небольшом коттедже где-то на этой улице. Клер помнила ее адрес, но не хотела напрашиваться в гости в тот день, когда подруга занята. Пусть лучше проведет время с приятелем. К тому же Клер все еще ощущала гнетущую тяжесть, как после солнечного удара. Вместе с этим проснулась скорбь. Неужели парень Шанны тоже умрет? Или она печалится о нем раньше, чем следовало бы? Не стоит заочно хоронить еще живых людей, с ними ведь может ничего плохого и не случиться, вопреки любым опасениям. И все же мрачное скорбное чувство как червь подтачивало ее изнутри. Как будто она уже стоит над чьей-то разрытой могилой и сыплет туда горсти земли. А возможно, в похоронах не было бы нужды, если бы она нанесла себе свежую рану.

Клер задумчиво шла по дорожке, ведя велосипед перед собой. Ее пальцы судорожно вцепились в руль. Засохший шрам на руке припекло солнце, и кожа вокруг него начала сильно чесаться. Клер заметила, что прохожие с подозрением смотрят на этот шрам. Им даже в голову не приходит, что она могла нанести его себе сама. Скорее всего, наивные люди полагают, что она попала в какую-то передрягу.

Клер сознавала, что бессмысленно идти к подруге и предупреждать ее о том, что с ее парнем в ближайшее время может произойти какой-то несчастный случай. Ее предостережению просто не придадут значения. Над пророчицами чаще всего смеются. Ведь никто же не верил словам Кассандры, хотя они и оказывались роковыми. Вот и в жизни так. Если она скажет о предстоящей трагедии, то вначале это сочтут глупостью, а потом начнут в чем-то подозревать. Лучше просто промолчать. В конце концов, может, на этот раз ей показалось неправильно. Вероятно, у нее действительно случился солнечный удар, а парень Шанны тут совсем ни при чем.

И все же, едва вернулась домой, Клер тут же взяла остро отточенное лезвие.

«Не смей!» – казалось, вопил некто из зеркала, но Клер не придала его протестам значения. Она поднесла нож к своему плечу и приготовилась к тому, что ее сейчас обожжет боль.

Глава 20. Русалочий голод

Венеция, столетия назад

Корделия встрепенулась во сне, будто кто-то ее позвал. Она проснулась и села в постели. За окном клубился пар. Иногда, смотря в окно, она ощущала, что за окном пролетают некие существа и заглядывают в ее каморку. Обстановка здесь была очень скромной. Комнатка находилась высоко над швейной мастерской. Рядом расположился ремесленник по изготовлению масок. Весьма умелый и добрый старик, мастер своего дела. Он работал днями и ночами не покладая рук. И за выполненными заказами к нему приходили многие знатные вельможи. Корделия выпросила у него золоченую маску крылатой богини Ники. Сейчас драгоценный предмет висел на настенном крюке и озарял убогую комнатушку. Уши маски расходились в форме сложенных крыльев. Языческая красота, но было в ней и нечто от типично ангельской холодности.

Впервые Корделия поежилась от холода, охватившего ее при мысли об ангелах.

Сейчас раннее утро, но какие-то настораживающие звуки уже раздавались с улицы. Руководствуясь инстинктом, Корделия накинула на плечи шаль и спустилась вниз. Кто-то будто ждал ее внизу, и она должна была идти. Возможно, ее привлек плеск весел и звук легкого удара, когда нос гондолы уткнулся в пристань. Кто-то причалил к самому порогу. Правда, из окна ей показалось, что гондола пуста. Но ведь кто сидит в фельце, все равно не видно, пока не подойдешь и не откинешь рукой бархатистый полог внутренней кабинки.

Корделия не думала, что в такую рань гондолу могли прислать за ней из палаццо де Франко, разве только Донатьену она зачем-то срочно понадобилась. Девушка открыла дверь и вышла в утреннюю прохладу. Над каналом клубился туман. Он был непривычно густым и белесым, как парное молоко. Корделия вздрогнула, вспомнив о том, каким образом может появляться такой туман. Она уже подсмотрела однажды, кто способен призывать туманы. Только она поклялась себе, что не расскажет об этом никогда и никому. И была уверена, что сдержит клятву. Лучше было даже не вспоминать того, случайной свидетельницей чего она стала.

Гондола одиноко качалась у пристани. Трос был даже не закреплен. На корме никого. Весло куда-то исчезло. Корделия не сразу заметила фигуру, плашмя лежавшую на каменистом берегу. Это был гондольер. Его нетрудно было узнать по нарядной одежде. Вначале Корделия даже не поняла: пьян он или упал в обморок, а может, стал жертвой нападения. Правая рука, которая должна была сжимать весло, безвольно покоилась в воде. А по его груди тянулись какие-то мокрые нити, переплетенные с водорослями. Они шевелились, как змеи или ножки медузы. Сперва Корделия даже подумала, что к мертвому телу прилипла медуза.

Она настороженно приглядывалась к движущемуся существу, пока не поняла, что это женская голова. Открытие ее поразило. И действительно в воде проглядывали очертания спины и плеч, абсолютно нагих. Голые руки с синеватой кожей жадно впились в ключицы гондольера.

Корделия остановилась на полпути. Она слышала о таких существах. От Донатьена. Он предупреждал не верить им. Только она до сих пор больше всего не верила в сам факт их существования. По-видимому, зря.

Остановилась она тоже слишком поздно. Стук ее каблучков уже привлек водяную тварь, и она резко вскинула голову. Рана, раскрывшаяся на груди гондольера там, где только что были волосы женщины, оказалась подобной багряному цветку. Должно быть, именно так выглядит провал в кратере вулкана.

Корделия отшатнулась от существа, злобно зашипевшего на нее. Оскаленные зубы все до одного были острыми, как иголочки. От съеденной плоти рот окрасился рубиново-красным. А глаза… они были не такими красивыми, как у человека, а круглыми, скорее напоминающими рыбьи.

Корделия попятилась и поспешно хлопнула дверью, опустила задвижку. Ей не хотелось даже вспоминать о том, что она только что видела.

Водяницы – так Донатьен называл подобных созданий. Сама Корделия вспомнила слово «русалки». Интересно, если бы она стала разглядывать это существо внимательнее, то внизу, где начинается талия, можно было бы увидеть чешуйки рыбьего хвоста. Донатьен знал ответы на все вопросы, но его лучше ни о чем не спрашивать. Опасно задавать вопросы такому, как он. Еще опаснее с ним встречаться. Но Корделия не отказалась бы от этого удовольствия, даже зная, что врата рая захлопнутся перед ней навсегда.

Она знала, что делала. Она сознательно шла на риск. И не жалела об этом. Видеться с Донатьеном было так же рискованно, как плавать в каналах, полных кровожадных тварей, или класть руки в раскаленную докрасна печь. Глупо думать, что ступишь в огонь и не сгоришь. Но Корделия искренне на это надеялась. Все, что у нее было, – молитвы и надежда.

К полудню за ней приплыла Каитана. Бесподобная, она стояла на носу гондолы, ловко управляясь с веслом. Ее движения были грациозны. Казалось, по каналу плывет не гондола, а королевская ладья. И все же прохожие недоуменно оборачивались ей вслед. Ведь Каитана все-таки женщина. Роскошный берет с павлиньим пером не мог скрыть копну ее каштановых волос.

Те, кто привыкли к такому зрелищу, уже ее не осуждали. Гондольеры – особая каста. От цехов и гильдий ремесленников их отличало не так уж и много. У них тоже были свои внутренние правила и уставы. Например, только мужчина имел право заниматься этой профессией. Закон хоть и был неписаным, но бдительно соблюдался. Тем не менее Каитана сумела пополнить ряды гондольеров, обойдя все установленные правила. Все дело заключалось, наверное, в ее буйном нраве, непокорном, как море. А еще в том, что из всех детей в семье гондольера выжила она одна. Братья и отец отошли в мир иной, а ей досталась в наследство гондола и полученные навыки. Теперь она справлялась с отцовским ремеслом сама. Это было лучше, чем выйти замуж и во всем подчиняться мужу. Так считала своевольная Каитана.

Корделия ее мнение разделяла. В конце концов, она сама поступала так же, просто ремесло ее – более подобающее женщине. Хотя могли ли здесь быть строгие принципы? Стоило взглянуть на Каитану в наряде гондольера, и уже язык не поворачивался сказать, что женщине такое занятие не к лицу.

Стройная и соблазнительная женщина-гондольер стала украшением каналов Венеции. Хоть вначале многие и пытались оспорить у нее право заниматься этим трудом, но со временем им пришлось смириться. Красавица в обтягивающих бриджах и расшитой галунами куртке была еще и умелым гребцом. А сколько у нее было богатых поклонников… чаще всего из тех, кого она же возила по каналам. С ней легко знакомились, в нее быстро влюблялись и еще быстрее забывали о ней. С женщиной из низкого сословия всегда можно просто расплатиться. Так и делали знатные господа. Очевидно, так сделал и Донатьен. Это он начал присылать за Корделией женщину-гондольера и представил Каитану как свою доверенную подругу. Сам он познакомился с ней во время своих ночных поездок, которые не обсуждались. Корделия так и не решилась спросить, насколько близко они знакомы.

Даже если они и были любовниками, это осталось в прошлом. Каитана получила свой кошель золотых монет, а Анджела скоро получит свое свадебное платье, расшитое россыпью жемчуга и дробленых драгоценных камней. Ее наряд стоит целого состояния. На знатной даме подобает жениться, а перед незнатной и небогатой девушкой можно не иметь никаких обязательств. Вроде бы все граждане Венеции равны, но это равенство только на словах. Корделия отлично сознавала, что, пока ее имя не вписано в Золотую книгу, она не может стать ровней Донатьену. Его место во дворце дожей, ее – в швейной мастерской.

И все же иногда она любила помечтать… Мечты были сладкими, как всплески волн в канале под веслом Каитаны.

– Все говорят о свадьбе, да? – Корделия начала разговор раньше, чем ступила на борт ее гондолы. Она слышала, как где-то звонил колокол, возвещающий о предстоящем торжестве. Каитана в ответ только пожала плечами и взялась за весло.

Проще было заставить ее спеть баркаролу, чем поговорить о скорой женитьбе Донатьена. Не может же Каитана и вправду ревновать? У нее уже много других поклонников. К тому же она самодостаточна и независима, чтобы мучиться от таких мелочных чувств, как обида на бывшего ухажера или ревность. Здесь было что-то совсем другое. Хотя какой еще может быть причина, по которой Каитана каждый раз скорбно опускает глаза, когда речь заходит о свадьбе Донатьена. Как будто речь завели о похоронах или о каком-то преступлении, которое только еще будет совершено.

– Что не так? – Корделия расправила складки шифонового платья в фиалках, за которое заплатил Донатьен, и выжидательно посмотрела на собеседницу. Увидеть ей удалось только изгиб шеи Каитаны и локоны, выбивавшиеся из-под берета. Девушка старательно отворачивалась, делая вид, что увлечена греблей. В то же время весло стало как-то неуклюже двигаться в ее руках и даже задело борт проплывавшей мимо гондолы. С противоположной стороны послышалась приглушенная брань, и Каитана пришла в себя. Как раз вовремя, для того чтобы весло не выскользнуло из уключины.

Корделия помнила, как весело им было с Каитаной, когда они вдвоем потихоньку выпивали, посещали тайком игорные заведения и, смеясь, носились по площади Святого Марка. Вместе они могли заигрывать с молодыми людьми и даже хулиганить. В свободное время Каитана выказывала себя очень веселой и беззаботной. Но лучше было не заговаривать с ней ни о личных занятиях Донатьена, ни о его наклонностях. Подруга тут же замыкалась в себе или становилась крайне рассеянной, на вопросы прямо никогда не отвечала. Вот и сейчас был тот же случай.

Корделия уже решила, что из нее и слова не вытянешь, и поудобнее устроилась на обитом бархатом сиденье. Они как раз проплывали под мостом Вздохов. Сегодня по нему не проводили осужденных, но у Корделии все равно возникло неприятное ощущение, похожее на предчувствие беды.

– Как ты думаешь, сегодня кого-нибудь казнят?

– Вчера казнили, – неохотно откликнулась Каитана и чуть отвела в сторону весло.

– Жуткое, наверное, было зрелище.

– Бывает и хуже.

– Да? – Корделия посмотрела на нее с любопытством. Имела ли в виду Каитана то же самое, за чем однажды ночью удалось подглядеть ей?

В воде у борта гондолы что-то быстро мелькнуло, и Корделия испуганно подалась в сторону. Она вспомнила о русалках. Или как еще называть тех существ, которые обитают в воде? Что случится, если весло Каитаны нечаянно заденет одно из этих водных созданий? Накинется ли оно на гондолу? Станет ли мстить потом? Корделия вспомнила русалку, поедающую плоть гондольера. Правда, под ее окном потом не нашли никакого трупа, но гондола, оставшаяся и без присмотра, и без хозяина, еще долгое время вызывала толки. Течением ее отнесло намного дальше от места, где жила Корделия. Но догадаться, что это та самая гондола, было нетрудно.

Корделия невольно задумалась о том, что творится в водах Гранд-канала. Какие существа обитают под днищами проплывающих мимо лодок и барж? Что эти существа измышляют? Нужно ли им каждый раз утаскивать кого-то в омут, чтобы насытить свой голод? Приплывают ли они из Адриатического моря или обитают здесь, под островами, на которых зиждется Венеция?

Так много вопросов и предположений! Корделия слегка перегнулась через борт и глянула в мутные воды. Больше она там ничего не увидела, но воспоминание осталось. А вместе с ним проснулся страх. Что, если синеватые руки с перепонками, как у выдр, обхватят ее и утащат под воду? Ведь такого исхода каждый может опасаться, живя здесь.

Донатьен рассказывал ей, что в детстве видел этих созданий и даже пытался выловить их из воды. Правда, чем эта затея закончилась, он так и не рассказал. Но это можно было легко домыслить, особенно учитывая его теперешние занятия.

Корделия еще не встречала человека с такими странными и темными пристрастиями, как у него. Разве только Анджела была ему под стать. По россказням, будущая хозяйка палаццо частенько запиралась в своих покоях и занималась чем-то тайно при задернутых шторах и не без помощи рабыни-мулатки. Последнюю брат Анджелы привез в качестве трофея из каких-то диких дальних стран. Брат был похож на Анжелу – со змеиными глазами и длинными сальными волосами цвета воронова крыла. Еще он походил на ворону, облезлую даже в дорогих шелках. Его хищные глаза часто и подолгу останавливались на Корделии, и как плотоядно он смотрел! Она нехотя поежилась. Хоть день и выдался довольно теплым, ей стало холодно.

Она даже подумала, не зайти ли в какую-нибудь церквушку. Благо в Венеции их полным-полно. Можно остановиться возле любой и попросить бога, чтобы он защитил ее от дурного глаза этих жутковатых брата и сестры, больше похожих на дьявола и дьяволицу. Корделия обратила взор на собор Святого Марка. Душевный порыв приблизиться был силен, но она тут же его поборола. Что, если, войдя внутрь, она таким образом причинит вред Донатьену? Он, должно быть, очень легко уязвим, если взять в расчет его темные обряды. Она видела не так уж много, но все отлично запомнила. Выводы напрашивались сами собой.

Корделия не хотела причинить Донатьену зло, пусть даже ненамеренно или по неосмотрительности. Так что ее визиты в церкви в последнее время сильно сократились. А ведь раньше она не могла пересчитать всех тех храмов, в которых успевала побывать за неделю. Во многих церквях Венеции ее хорошо знали как постоянную прихожанку. Даже на островах Мурано и Бурано, где она бывала время от времени, в местных приходах ее хорошо запомнили. Она молилась истово и от всей души, но даже ее чистосердечных молитв не могло хватить, чтобы спасти душу того, кого она полюбила.

Любовь! Это было чувство, пронзившее ее с первого взгляда. Но, похоже, она выбрала недостойный объект.

Хотя тут ничего не поделать. Настоящая любовь возникает спонтанно, и она, как цветок с шипами, прорастает прямо в сердце, чтобы полностью его съесть. В своей корзинке для шитья она держала кусок пурпурного шелка, прошитого грубыми нитками. Он был подобен ее влюбленному сердцу. Иногда ей снилось, что это сердце прошивают иголками с черными нитями и оно кровоточит. Любовь оказалась для нее черной нитью. Донатьен, при всем его обаянии, был темной личностью, проводящей свою жизнь в компании высокородных чернокнижников. И все это, увы, не было сном.

Лучше бы она его никогда и не видела. Все равно он не для нее. При его богатстве и положении он когда-нибудь войдет в Совет Десяти или сам станет дожем. Наверняка Анджела этого и хотела, ради этого и колдовала. Ее амбиции влекли ее добраться до самой вершины, а для этого ей понадобился Донатьен, которого она не любила. Они с братом вознамерились лишь его использовать. Почему они не могли выбрать кого-то другого? Кого-то не столь юного и пригожего. Для их козней им бы больше подошел кто-то опытный и прожженный, как они сами. Кто-то постарше.

Но Донатьен иногда казался старым. Стоило заглянуть в его глаза, и в них будто жил некто мудрый и вечный, не имеющий ничего общего с юным лицом. Этот контраст поражал. Корделия никогда не уставала смотреть в его глаза, напоминающие голубые сапфиры или осколки лазурита. Она слишком часто и сильно переживала из-за того, что не она его невеста. Будь так, она была бы самой счастливой женщиной на свете. Если бы можно было получить кого хочешь, независимо от социальной принадлежности. Если бы дож мог жениться на швее.

– О чем ты задумалась? – голос Каитаны вывел ее из оцепенения.

– О каналах. – Она сказала первое, что пришло на ум, и перегнулась через борт, чтобы провести пальцами по воде, – они как вены одного живого организма. Синие артерии, втекающие в море. И какие-то существа обитают в них, как пиявки.

Руки Каитаны внезапно дрогнули. Она чуть не свалилась за борт с кормы.

– Тебе плохо? – встрепенулась Корделия.

– Нет, – резко ответила подруга, хотя было видно, что ей стоит труда справиться с управлением гондолой, а еще большего труда – справиться с собой. Выражение лица стало хмурым, выдавало испуг и растерянность.

– Чем меньше знаешь, тем меньше тебе нужно бояться, – произнесла она так назидательно, словно давала совет.

– А я ничего и не знаю, – резонно заметила Корделия.

– Вот и хорошо! – К Каитане наконец-то вернулась уверенность, она выровняла весло.

– Раньше ты говорила, что знания полезны и нужно к ним стремиться, – поддела ее Корделия.

– Смотря к каким…

– Ты, например, можешь перечислить названия всех каналов, протоков, мостов, улиц, дворцов и церквей этого города, ты даже название каждого закоулка здесь знаешь. – Корделия вальяжно откинулась на сиденье и следила за реакцией подруги. – Ты знаешь, как называется каждая деталь большого корабля от киля до трюмов. Можешь перечислить все редкие виды птиц, рыб и млекопитающих. Ты даже об охоте на фазанов все знаешь, хотя это совсем тебе и не нужно.

– На что ты пытаешься намекнуть? – насторожилась Каитана.

– На то, о чем ты всегда говорила мне, причем довольно поучительным тоном: нужно собирать все сведения, которые считаешь полезными или чем-то важными.

– Даже если они опасны?

– Даже так, – кивнула Корделия.

– И ты хочешь знать что-то о Донатьене?

Корделия снова кивнула.

– Что именно? – Каитана смотрела на нее, слегка побледнев. Тонкие, развитые греблей пальчики судорожно вцепились в весло.

Корделия секунду помедлила, чтобы одноединственное слово прозвучало в наступившей тишине более веско.

– Все! – Ее губы округлились, выдыхая значимый звук.

Его особое значение не ускользнуло от чутких ушей Каитаны. Она слегка наклонила голову в знак того, что смысл до нее дошел. Однако более разговорчивой понимание ее не сделало. Она молча застыла на корме, как угрюмый призрак с веслом.

– Все, о чем не следует говорить… – Ее шепот был каким-то странным.

– Да, – подстегнула ее Корделия. – Я все о нем хочу знать.

От ее назойливости Каитана будто проснулась и лишь коротко пожала плечами.

– Тогда спроси у него сама.

Глава 21. Призраки в зазеркалье

Венеция, столетия назад

В палаццо де Марко стояла тишина, как в гробнице. Горничная Лючинда впустила Корделию через черный ход, как обычно. Девушка не обижалась, ведь, в конце концов, она всего лишь белошвейка и кружевница, а не знатная особа. Нужно помнить о своем месте в этом мире. Хоть иногда ей и хотелось забыть.

Едва впустив ее, Лючинда куда-то заторопилась. Еще одна смуглая молчаливая служанка по имени Санча зажгла от лучины свечи в канделябре и тоже поспешила прочь. Все слуги в этом доме опасливо оглядывались по сторонам, будто в ожидании какого-то сурового наказания даже за малейший проступок, а иногда и за его отсутствие. Все они двигались быстро и бесшумно, как тени. Видимо, им приходилось этому учиться, а иначе они лишались работы. Один мальчишка-поваренок, которого недавно взяли помогать на кухне, не в пример другим оказался улыбчивым и болтливым. И через неделю его здесь не стало. Однажды утром, придя в палаццо и не обнаружив его, Корделия спросила, где Пабло. Ответом ей была угрюмая тишина. Неужели прислуга здесь не понимала простых вопросов или по каким-то причинам ей было запрещено на них отвечать? Для собственного утешения Корделия сделала скоропалительный вывод, что Пабло выгнали за кражу пряников и яблок с хозяйского стола или устроили ему такой нагоняй, что он сам убежал. Однако внутреннее чутье подсказывало ей, что не все так просто.

Странно, как Анджела, объявлявшая себя благодетельницей всех сирот и убогих, допустила такое. Слава о ее благодеяниях по отношению к детям разносилась молвой по свету, как бесконечная хвалебная песнь. Корделия даже слышала, что она забирала сироток из приюта Пьета, чтобы облагодетельствовать их, научить хорошим манерам и пристроить воспитанницами в благородные дома. Правда, эти девочки потом куда-то исчезали… Но слухи об их исчезновениях почему-то в корне пресекались. Репутация Анджелы должна была подчеркивать лишь ее добросердечность, преувеличенную почти до святости. Разговор о любых порочных актах, связанных с ее благотворительностью, расценивался как клевета.

Как хорошо быть знатной и богатой! В этом случае ты всегда будешь права, какие бы темные тайны за тобой ни скрывались. Особенно если есть другие высокопоставленные особы, которые готовы всегда за тебя вступиться. Брат Анджелы, Винченцо, стерег ее репутацию, как цербер. И вот порочную вдову, мужья которой все странным образом умирали один за другим, все называли ангелом. Так было принято ее называть. Хотя слово «ворона» куда вернее характеризовало ее внешность и повадки.

Корделия прошла вглубь по коридорам дворца, в которых, конечно же, никого не было. Во всяком случае, она никого по пути не встретила. Но иногда в зеркалах мелькали странные тени и силуэты, а за ширмами и портьерами, казалось, кто-то шептался. Девушка уже привыкла улавливать целую какофонию голосов там, где никого нет, и видеть целую череду движущихся отражений и теней, когда рядом не присутствует тела, способного их отбрасывать.

– Это шепчутся души покойных, – объяснял ей Донатьен, – а тени могут жить и сами собой. Точно так же, как и отражение. Пойми, зазеркалье – это целая вселенная, и, когда пытаешься проникнуть в нее, еще не ясно, кого или что ты оттуда выудишь.

Корделия запомнила его слова, поэтому старалась держаться подальше от зеркал. Но это было довольно сложно, учитывая то, что они висели повсюду. Круглые, как озера, прямоугольные, квадратные, выполненные в форме овала или кленового листа, оправленные в золоченые рамы, инкрустированные эмалью и драгоценными камнями. Искусная работа сама по себе была загляденьем, не говоря уже о качественном венецианском стекле. Наверняка оно выплавлено на Мурано. Только там живут лучшие стеклодувы, и никто не может тягаться с их умением.

Хотя иногда Корделии казалось, что это множество гномов работает на Донатьена, неустанно выплавляя и высекая драгоценные предметы для его дворца. Только они могли сделать такие зеркала, в которых отражается потусторонний мир. И чаще всего эти зеркала кажутся окнами или порталами. А редкой красоты рамы в виде цветущего папоротника или плюща являются всего лишь оправой для космической черноты. В темноте казалось, что в зеркало, обрамленное золотом, можно упасть, как в яму. Корделия протянула вперед руку, чтобы коснуться изысканной оправы в форме свитых венком русалочьих тел, однако ее пальцы коснулись зеркального стекла. Корделия тут же их отдернула. Ей показалось, что ее собственное затененное отражение пытается схватить ее за руку и утащить в глубь зеркала.

Она отвернулась с такой поспешностью, что сама испугалась. И все равно навязчивое ощущение того, что отражение в нем все еще следит за ней, преследовало ее еще долгое время.

– Колдовать так же просто, как вдевать нитку в ушко иголки, наматывать клубок или делать размеренные стежки. Нужно только знать принцип, а дальше дело лишь за усердием. Когда-нибудь люди поймут, что магия не сложнее, чем ремесло или грамота, необходимо лишь получить азы знаний и использовать их с умом, – вспомнились ей наставления Донатьена. Помнится, тогда она возразила ему, что колдовство – это грех, а он лишь с улыбкой укоризненно покачал головой. И какой хищной была эта улыбка!

Теперь Корделия снова чувствовала, что потерялась в его дворце, как в зазеркалье. Такое чувство приходило к ней каждый раз, когда она оказывалась здесь одна и начинала блуждать по пустым анфиладам в поисках нужного ей пути. Столько лестниц, столько переходов, столько крытых галерей… И все это великолепие умещается меж венецианских каналов. Дворец – как шкатулка, уместившая в себе целое собрание редкостей и удивительно роскошных предметов.

Было бы удовольствием блуждать здесь, если бы не осадок чего-то тяжелого и черного. Ощущение висело в воздухе, как дым от костра. Корделия понимала, что не должна входить в дом, где совершаются магические ритуалы. Это не по-христиански. Ей нужно держаться отсюда подальше. За чародеев нельзя молиться. А ей часто, очень часто хотелось молиться за Донатьена, каким бы он ни был.

Может, поэтому его судьба и была рядом с судьбой Анджелы. Они двое равных. Противоположности таким ни к чему. Вероятно, сказалось некое предначертание в том, что Анджела родилась женщиной его круга и его интересов. Вместе такие люди могут вершить свои черные обряды хоть целыми поколениями.

Корделия же была простой и религиозной. Она верила в добрые силы, в самопожертвование ради добра, в помощь ближнему, в разделенную любовь… Ну, в последнее было лучше не верить, как оказалось. Хотя всегда есть возможность заменить любовь к человеку, который тебя отверг, любовью к богу. Она залечит раны. А легкие наговоры с примесью молитв помогут забыть… Корделия уже знала, что сделает после свадьбы Донатьена. Она попросит у Донатьена денег на изысканную ткань и сошьет себе сорочку, вплетая в нить наговоры забвения. Если потом все время носить эту сорочку под корсетом и не снимать, то она перестанет думать о нем. Должна перестать. До сих пор ее наговоры, скрепленные шитьем нитками, не подводили ни ее, ни ее заказчиков. Ее благодарили. Лишь из-за бесконечной благодарности клиентов ее до сих пор не привлекли к ответственности перед инквизицией. Всегда нашлись бы знатные господа, готовые защитить свою любимую швею, к которой без конца обращались то с одним, то с другим особым заказом.

Интересно, кто из клиентов порекомендовал ее Донатьену? Кто разрушил спокойствие ее жизни своими неосторожными похвалами? Хоть бы у него, неосторожного, отнялся язык!

Корделия до боли прикусила свои губы. Как она могла такое подумать! А если ее пожелание сбудется? Обычно ее пожелания всегда сбывались, чего бы и кому бы она ни желала. Нужно быть осмотрительнее, ведь она еще не знала молитвы или заговора, способного изменить то, что она уже сделала. По наивности она думала, что такой заговор и не потребуется. Ведь она никогда и никому не желала зла. И вот этот день настал. Она бы никогда не подумала, что такое может произойти! Как можно желать зла кому-то? До сих пор ей это было непонятно. Она хотела лишь добра другим. Хотела, чтобы у людей, окружающих ее, не было никаких горестей и печалей. Теперь все вдруг изменилось. Начал хрупко трещать и меняться подобно зеркалу ее внутренний мир. Это все влияние дворца Донатьена. Он был способен менять людей, каким-то образом подрывать их внутренние устои и даже лишать разума.

Корделия помнила о нескольких гостях, которые после визита сюда сошли с ума. В основном это были чужеземцы, приехавшие из Флоренции, Рима и даже с Кипра, поэтому никто не обратил внимание на их безумие. Никто в Венеции их просто не знал. Так что у горожан сам собой напрашивался вопрос: а вдруг они и раньше были не в своем уме? Вот синьорина Лукреция, однажды вечером побывавшая здесь на ужине, уже совсем другое дело. О ее безумии, наступившем день спустя, слухи разнеслись по всей Венеции. Благо родня сумела запереть ее в какой-то монастырь, но разговоров все еще хватало. Корделия неохотно вспоминала, что видела в тот вечер Лукрецию, которую уводили из большого банкетного зала в очень странном, взволнованном состоянии. Ее золотые косы расплелись, дорогой наряд был порван и испачкан. Она бормотала что-то об устрицах, которыми ее накормили, и загубленных душах.

Корделия не поняла ни слова, но ей вдруг стало страшно. В тот вечер осунувшееся лицо Лукреции с опустевшими глазами без зрачков преследовало ее. Потом ей было страшно об этом даже вспоминать. Страх подобен червю, он гложет и подтачивает изнутри, лишь обостряя понимание, которое неизбежно. С Лукрецией сделали что-то ужасное. Но сделали это не руками, а магией.

Корделия резко остановилась в коридоре, заметив, что впереди кто-то есть. Было темно, но она разглядела кисейное платье Анджелы, увитое галунами, и ее привычный головной убор, скорее напоминающий рога. Кавалером в черном рядом с ней, конечно же, был Винченцо. Корделии не хотелось встречаться с этой странной парой. Лучше проворно скользнуть за угол, что она и сделала. В этот миг она даже начала понимать повадки здешней прислуги. Если твои хозяева напоминают демонических существ, то куда умнее быть молчаливым и быстрым, чем попадаться им под ноги. Встреча с ними всегда будет неприятной, а их требования чрезмерными.

Корделия не хотела, чтобы Анджела заставила ее ушивать какие-нибудь порванные вещи, менять фасон уже готового платья или ставить заплаты на тюфяк, истерзанный когтями попугая, причем без всякой дополнительной оплаты. От этой злючки можно ожидать чего угодно. Корделия же не относилась к тем швеям, которые любят работать сверхурочно лишь для того, чтобы выслужиться перед своими господами.

А еще она не представляла, как высокородная синьора, обладающая таким количеством буранских кружев, что можно было бы обшить целую армию, способна переживать из-за дырочки в носовом платке или царапинки на подстилке в клетке попугая. Откуда такая мелочность у такой богатой особы?

Шуршание ее юбок было тяжелым, словно ткань с шумом сползала с гроба. Анджела что-то недовольно бурчала. Винченцо оправдывался.

– Совет Десяти начал ко мне прислушиваться, – бормотал он.

– Но не слушаться тебя до конца.

– Что, если последнее окажется нам не по силам? – В мужском голосе улавливалось сомнение, но только легкое.

– Значит, принесем еще одну жертву. – Женщина говорила куда более уверенно, почти безапелляционно. Чувствовалось, она знает, что делает. Или просто привыкла ни в чем не получать отказа.

Корделия немного высунулась из своего укрытия и заметила, что у Анджелы в руках птичка. Ручной кардинал, которому она, по-видимому, собирается свернуть шею. Куда дешевле было бы велеть слугам поймать синицу или зяблика, но Анджела, вероятно, предпочитала делать все сама. Она никому не доверит свои секреты, особенно колдовские.

У Корделии сжались и сердце, и желудок, едва она вспомнила о том, как здесь принято использовать птиц. Лучше бы ей не видеть этого той ночью! Теперь страшные фрагменты не ускользали из памяти. Мозг снова и снова прокручивал их, независимо от желания самой девушки. Ее чуть не стошнило.

Корделия поднесла руку ко рту. Ей не хотелось портить обюссонский ковер, однако придется, но приступ тошноты прошел так же быстро, как и возник. Шуршание одежд Анджелы раздавалось уже далеко отсюда. Казалось, это шуршит саван.

До Корделии уже не долетало звуков разговора. Она и не хотела слушать. Подслушивать нехорошо. И немного страшно.

Корделия с детства имела такую нехорошую черту: случайно сделав что-то предосудительное, она тут же начинала раскаиваться. И совесть мучила ее так, будто она совершила плохой поступок нарочно. Вот и сейчас она надолго замерла, не в силах сдвинуться с места.

Кроме того, ей не хотелось идти по ковровой дорожке, где только что прошла Анджела, будто там осталось нечто ядовитое. Корделия свернула в узкий тамбур и тут же ошеломленно остановилась, заметив, что в конце его кто-то стоит. Она тут же узнала этого человека, невзирая на скудное освещение. Его легко было отличить от прочих слуг хотя бы по высокому тюрбану со страусовым пером и широким восточным шароварам. А рубиновая сережка в одном ухе и вовсе могла привлечь внимание даже в полной темноте. Подобно капельке крови она блестела и переливалась на фоне черной кожи. Это был мавр, раб, которого привез с собой Винченцо из своего последнего военного похода. Весьма угрюмый и молчаливый тип с повадками шакала, всецело преданный своему хозяину. Выходит, все то время, пока Корделия наблюдала за Анджело и ее братом, этот мавр наблюдал за ней.

Глава 22. Самопожертвование

Плечо жутко болело. Казалось, на теле раскрылся некий жадный рот, требующий жжения и боли. Рана чем-то напоминает ожог. Когда подносишь к себе лезвие, кажется, что кожи коснулся огонь. И потом это ощущение не проходит. Оно лишь становится более сильным, будто в рану попал яд.

Клер зажмурилась над умывальником и плеснула ледяной водой в лицо. Холодная струя привела ее в чувство. Нужно было промыть рану, но она не посмела. Кровь уже перестала течь, но Клер даже не думала смазать чем-то порез. Стоило его обеззаразить. Но вдруг тогда ее протест против действий зеркального призрака будет не принят? Пусть лучше будет больно.

Она стерла капли воды с лица махровым полотенцем. Ее ладони пересохли от бесконечного контакта с мылом, красками и водой, поэтому она достала тюбик с жирным кремом и смазала руки. Стало немного легче.

Затем нашла в гардеробе футболку с достаточно длинными рукавами, чтобы скрыть плечи почти до локтей, и узким вырезом горловины. Это ей вполне подойдет. Необходимо скрыть шрам, чтобы люди не начали смотреть на нее косо или задавать вопросы, на которые ей нечего будет ответить.

Клер знала, что и зачем она делает, но не собиралась никому открывать суть своих экспериментов. За сегодняшнее утро она уже несколько раз позвонила Шанне, но у той никто не отвечал. Оставалось только надеяться, что худшего еще не случилось. Корделия надеялась изо всех сил, но это мало помогало. После десятого звонка, на который никто не ответил, она начала беспокоиться. Надиктовывать информацию на автоответчик ей вовсе не хотелось. Что вообще она может сказать, чтобы это не звучало полным бредом?

Она заварила крепкий чай с мятой как успокоительное, помогающее забыть о боли. На столе были разбросаны какие-то эскизы, которых она не помнила. Неужели все это она нарисовала? Клер обескураженно взяла в руки пачку набросков. Да, рисунки по стилю напоминают ее, только она не помнит, чтобы сама это рисовала. И как-то в них все слишком схематично, больше похоже на реальные виды местностей, чем на ее типичные фантастические картинки.

Сев на диван, Клер начала перебирать работы. Она узнавала те места, которые изображены на бумаге. Это все виды Венеции. Дворцы в готическом и романском стиле, большие и маленькие каналы, лодочные регаты, очертания соборов и монастырей. Она даже припоминала название этих мест, хотя не помнила, где встречала их раньше, и подписей внизу рисунков тоже не было. Рисунки тоже были оформлены как-то странно внутри картушей, как иллюстрации или дополнения к чему-то. Зато она могла перечислить их по названиям. Вот мосты Риальто, Гулье, Дела Либерта, Скальци, Арсенал, мост Академии, мост Конституции. Вот канал Канареджо и Дворцовый канал. А дворцы… Клер знала название каждого по имени владельцев. Палаццо Бальби, Гримани, Лоредан, Тьеполо, Фарсетти, Кавалли, Лабиа, Дандоло, Грасси, Чентани, Барбариго, Барбаро и палаццо деи Камерлинги. Клер их легко различала, хотя все они на рисунках выглядели такими похожими. На черно-белых рисунках мосты и здания Венеции кажутся такими однообразными. Было бы что нарисовать, чтобы при этом не скопировать других. Мост Вздохов… Клер задержала на нем пальцы. Лучше было на него не смотреть. Тут же нахлынула какая-то тьма и скорбь. Желание мести.

Ночь, тьма, казнь…

Клер хотела отложить пачку рисунков, но вдруг заметила легкие дополнения, сделанные карандашом. Похоже на поправки или… Пришлось взять лупу, чтобы их разглядеть. Это были тела в воде, похожие то ли на рыб, то ли на женщин. Неужели русалки? Клер видела их всюду. У оснований мостов, под днищами лодок, в каналах, в тени пролегающих над их головами дорог. Создавалось ощущение, что русалочье племя поселилось под сваями города и подтачивает его со стороны воды, а жадные руки тянутся к ничего не подозревающим людям.

Она выхватила из стопки один рисунок. Русалка впилась зубами в руку женщины, уснувшей в гондоле. И все это происходит недалеко от моста Вздохов. Странно, как жители Венеции не раскинули сеть, чтобы ловить русалок за их преступления. Или люди просто их не замечали. А может, замечали лишь тогда, когда из их цепких скользких рук уже не уйти. На рисунках четко были изображены сценки, в которых русалки поедают уже мертвых людей. Клер отложила работы с чувством какого-то странного неприятия. Ощущение было таким, словно она прикоснулась к чему-то мерзкому и опасному.

Что она вообще знает о русалках? В ее воображении, впрочем, как и в народном фольклоре, это всегда были красивые и романтические обитатели вод. Селки, никсы, мавки, корриганы, озерные девы, духи источников, сладкоголосые сирены из древнегреческих мифов. Все они хоть и были опасны для смертных, но вовсе не являлись поедателями мертвечины. Да, русалки утягивали на дно неосторожных рыбаков, плененных их прелестями. Да, селки бросали своих смертных любовниц, оставляя им для воспоминаний лишь безумие и нечеловеческое дитя. Да, сирены своим пением сводили моряков с ума. Но никто из них не лакомился человеческой плотью. Для сказок и мифов это противоестественно. Разумеется, существовали версии, что духи вод – это на самом деле умершие без крещения дети и утопленницы. Но никто не упоминал об их нападении на смертных ради пищи. Людоеды и русалки – это разные сказки. Но для Клер все сливалось в одно. Она не могла избавиться от настойчивого ощущения, что сваи Венеции подтачивают именно русалочьи полчища, с незапамятных времен обитающие там. Это их жадные скользкие руки медленно утягивают величественный город на дно. Сколько там было затоплений! И сколько еще будет до того, как город исчезнет!

Клер вдумчиво повертела глобус, стоявший возле книжных стеллажей. Что вообще она знает о Венеции? Пожалуй, в ее распоряжении всегда имелись лишь энциклопедические сведения, да и то довольно скудные. Венеция – город в Северной Италии на берегу Адриатического моря. В Средние века он был центром Венецианской республики. Сейчас это столица региона Венето и весьма лакомый кусочек для туристов. Он построен на ста восемнадцати островах Венецианской лагуны, в нем насчитывается сто пятьдесят каналов и четыреста мостов. Все, кто ездил туда, поражены необычным водным транспортом: речными трамваями-вапоретто, паромами, барками, гондолами, мини-метро. Вроде бы план построить там большое метро провалился из-за дороговизны и опасности такого сооружения. А тяжесть зданий и промышленный забор воды из артезианских скважин провоцируют постепенное затопление города.

Ей всегда казалось, что идея выстроить город на воде была слишком безрассудной и когда-нибудь он снова уйдет под воду. Это лишь вопрос времени, а еще растущей агрессивности тех существ, которые обитают под ним. Есть ли там и вправду эти существа? Злит ли их то, что над местом их водного обитания возведен город? Или они, напротив, рады тому, что вблизи появилось так много пищи? Часто ли в Венеции исчезают неосторожно приблизившиеся к воде туристы? Вопросы вертелись у Клер в голове, и она бесцельно вертела глобус, будто он мог дать какой-то ответ. А еще в мозгу вертелись обрывки когда-то прослушанных лекций. Клер даже делала конспекты, которые должны были где-то сохраниться, в каких-то потрепанных тетрадках и блокнотах. Теперь она помнила только, что город построен на сваях из лиственницы, прорастающей в Альпах, которая почти не гниет в воде и из которой получают смолу, известную как венецианский терпентин. Почему-то ей мерещились когти и зубы-иголочки, дерущие эти сваи. А еще скользкие чешуйчатые тела в воде с человеческими туловищами и перепонками на пальцах. Интересно, как давно они обитают в глубинах? С космических времен, описанных Лавкрафтом? Еще раньше? Раньше, чем область Венетия подверглась нашествию вестготов, гуннов Аттилы и лангобардов. Раньше, чем возникли Равенна и город на континенте, именуемый Аквилея. И уж конечно, намного раньше, чем на островах Маламокко и Торчелло основали первый центр будущей Венеции. Все дело было, наверное, не в городе и его жителях, а в том, что он стоит прямо на воде. Если вместо широких дорог дома, подобно рекам, разделяют каналы, то существам из воды легче сюда проникать. Что они с успехом и делали. Клер подумала, как много жертв им можно найти, например, во время карнавала.

Клер почему-то не хотелось ехать на экскурсию в Венецию, хотя почти все ее друзья побывали там и очень хвалили местные достопримечательности. Ее многократно уговаривали поехать с компанией на венецианское биеннале, но она каждый раз находила предлог, чтобы отказаться. В Венеции будто осталось что-то мрачное. Что-то похожее на шрам от пореза. Стоит растревожить его, и он опять закровоточит. Так же и этот город, с виду похожий на иллюстрации к книге о сказочных странах. Необычайно красивые виды манят, но стоит тут очутиться, и снова откроется какая-то рана.

Клер вспомнила о ране под футболкой и поморщилась. Даже если снова пойдет кровь, на фоне черного хлопка она будет незаметна. Черный цвет все скрывает.

А еще есть толща зеркала, которая тоже скрывает слишком многое. Клер глянула на свое отражение. Сегодня оно было одно. Никакой призрак не смеялся над ее тщетными попытками урезонить зло с другой стороны зазеркалья. Возможно, ее пролитая кровь действительно лишает его сил на какое-то время. Если так, то насколько долгим может быть это время? Настолько же долгим, насколько сильна нанесенная рана? Действительно ли он боится ее боли или она просто хочет думать так?

Когда чего-то слишком сильно хочется, то желание затмевает разум и ты начинаешь принимать любую мелочь за начало его осуществления. Вот и сейчас Клер встрепенулась от звука телефонного звонка и тут же схватила трубу, ожидая услышать голос Шанны. Но на другом конце провода была Ирен. Она трещала что-то без умолку о ежегодной встрече выпускников и только что открывшейся выставочной галерее, в которую Клер не мешало бы обратиться со своими художественными работами. Болтушка Ирен слишком много на себя брала, без конца докладывая ей о выставках, вернисажах и студиях, где не хватает именно ее работ. Клер не могла дождаться момента, когда собеседница выговорится. Клер слушала и жалела о том, как опрометчиво поступила, когда сообщила свой телефонный номер всем бывшим приятельницам и однокурсницам. Многие из них, как оказалось, умели проявлять редкую надоедливость.

– Кстати, ты уже слышала о Шанне?

– Что? – Клер отвлеклась и прослушала что-то важное. – Ты о чем? Что там с Шанной?

– О, слышала бы ты о ее травмах! Они с дружком угодили в какую-то аварию, хотя как им это удалось…

– Но они живы? – Клер затаила дыхание.

– Да, – бодро отозвалась Ирен. Ее это явно разачаровывало. – Вроде раны у них сильные, но заживут ведь когда-нибудь.

– Спасибо, что сообщила, – пробормотала Клер и тут же спохватилась, что сказала лишнее. Ирен ведь не знала, что именно этого сообщения она и ждала, только из других уст.

– Да не за что, – Ирен даже не заметила ее промаха. Ее собственная любовь поболтать всегда извиняла перед ней пустословие других. – Может, встретимся и поговорим за чашечкой кофе…

– Да, конечно, только как-нибудь потом. – Клер казалось, что трубка уже приросла к уху, но нужно было закончить разговор какой-нибудь формулой вежливости. – Сейчас у меня слишком много дел. Знаешь ли, работа…

– А, ясно, – насупилась собеседница. – Ну, тогда пока.

– Да, пока. – Клер чуть не застонала от облегчения, когда в трубке наконец раздались долгожданные гудки. И все-таки одна ценная новость, полученная от Ирен, стоила целого часа ее трескотни. Значит, попытка убить Шанну и ее друга была, но они остались живы. Вот целы ли они? Хотя если бы их травмы оказались слишком сильными, то Ирен бы об этом не умолчала. Она любила скандальные подробности и любопытные факты. О них ведь можно так долго дискутировать. Если она не пустилась в долгие объяснения, значит, увечья оказались незначительными. Это уже победа.

Спасти чью-то жизнь ценой собственной крови. Клер снова бросила взгляд на зеркало, и на этот раз ей показалось, что кто-то потусторонний мелькнул там подобно маске неистового немого гнева. Он был бессилен. Ну, не совсем. Ведь силы устроить аварию у него нашлись. Смерть, которая носит характер несчастного случая, – это конек его дьявольской силы. Если не может добить жертв, он их увечит так, что они сами хотят умереть. Но Клер догадалась, как можно этому воспротивиться. Если демон в зеркале боится ее боли и теряет силы, когда она наносит себе раны, то следует наносить эти раны почаще. Тогда она изранит себя, но спасет других. Разве это не прекрасно, знать, что жертвуешь собой ради чьего-то спасения? Разве не этому учит людей религия и вера в добро? Клер чувствовала, как боль постепенно превращается в некое мучительное наслаждение. Нанесенная рана оправдала себя. Жизнь Шанны и ее избранника стоила того, чтобы ради них порезаться. А вот стоит ли гибель демона в зеркале того, чтобы умереть самой? Клер внимательно вгляделась в зеркальную глубину. Кто на самом деле обитает в ней? Что за существо манит ее за собой в какой-то дьявольский зазеркальный мир? Каким бы оно было, если бы не было изувеченным? И почему оно хочет изувечить других? Что плохого они ему сделали? Он будто смотрит на мир глазами Клер, выбирая себе жертв через ее взгляд на них. Она словно выступает в роли его проводницы в человеческий мир из зеркала. Но она уже знала, как его остановить или, по крайней мере, придержать. Клер сжала в руке рукоять кухонного ножа. Если нужно причинить себе боль, чтобы спасти других, то она на это готова.

Глава 23. Черная жемчужина

Венеция, столетия назад

Корделии снился жемчуг, насыпанный в золотые блюда, будто фасоль или зерно. Крупные бусины лоснились на свету и напоминали о морских богатствах. Донатьен часто упоминал, что был бы не прочь стать пиратом или благородным капером. Но он никогда не говорил, что водит дружбу с ловцами жемчуга или с русалочьим отродьем, способным его принести. Кто лучше существ, рожденных и дышащих под водой, способен найти и извлечь жемчужины из глубин. Во сне Корделию эти мысли занимали чуть меньше, чем полированная поверхность самих жемчужин. Они были такими белыми, такими чистыми, и вдруг среди них мелькнуло что-то черное, подобное прогнившему зернышку. Только оно было круглым и гладким, как миниатюрный мячик. Это тоже была жемчужина, только целиком черная. Одна среди горстей белого жемчуга, она казалась чем-то уникальным. Корделия протянула руку и поняла, что готова сражаться за нее. Она хотела ее украсть.

На этом сон оборвался.

Хоть символы из сна и казались полной бессмыслицей, но Корделия все запомнила. Вещи в сновидении были такими четкими, почти осязаемыми. Казалось, можно дотронуться до них и перенести их в явь. Ощущение было почти колдовским. Говорят, сны тоже могут быть наколдованными. С помощью тайных магических обрядов можно насылать ночные видения или кошмары кому захочешь.

Корделия вспомнила, что до встречи с Донатьеном ей ни разу не снились подобные сны. Она вообще не видела раньше снов, а если и видела, то не запоминала. Теперь ей каждую ночь что-то снилось. И не всегда сны были приятны.

Говорят, все сны имеют свое значение. Чаще всего они приходят к спящему, чтобы предупредить его о грядущей опасности, но предупреждения в них переданы чисто символически и всегда хаотично. Сон – это всего лишь длинная формула из символов, которую нужно расшифровать, учил ее Донатьен, вначале лишь создается впечатление, что пророческие знаки беспорядочно нагромождены друг на друга, на самом деле они представлены в предначертанной последовательности. Все предрешено, и они сообщают об этом. Вот Донатьен смог бы расшифровать любое, даже самое запутанное сновидение, а сообразительности Корделии на это не хватало. Почему-то ей не хотелось рассказывать Донатьену о своих снах и спрашивать у него совета. Возможно, ее недоверчивость к нему была спровоцирована странным ощущением, что он же ей эти сны и насылает. Иногда он способен действовать за гранями разумного, но непонятно, зачем ему это нужно.

Корделия тщетно ломала голову. Что мог значить ее сон? Кажется, он снился ей уже не в первый раз. А только пророческие сны способны сниться по нескольку раз. Ей снилась яркая черная жемчужина среди бледных пригоршней белого жемчуга. Что мог означать такой символ? Девушка нахмурилась и сосредоточила взгляд на звездном небе над своей головой. На этот раз она задремала прямо в гондоле, спокойно проплывавшей по Гранд-каналу. Они миновали мост Вздохов и площадь Святого Марка. Гондола мерно покачивалась на поверхности воды, неся их к палаццо де Франко. Вместо Каитаны на корме сегодня управлялся с веслом какой-то молчаливый гондольер. Не удивительно, что без привычной болтовни Корделия заснула прямо в своем плавучем убежище. Она не надела маску. Пусть прохожие видят, что она плывет в палаццо Донатьена де Франко, разодетая, как для торжества. Впервые платье, которое она носила, не было сшито ею самой. Роскошный наряд из зеленого бархата и золотистых кружев для нее заказал сам Донатьен. Он же прислал к ней камеристку и парикмахера, который уложил ее волосы в сложную и затейливую прическу. В таком виде Корделия чувствовала себя королевой. Она жалела, что маска на золоченой ручке, которая прилагалась к наряду, не зеркальце, в которое можно любоваться на высоко уложенные локоны, черепаховые гребни, похожие на корону, и стоячий воротник, обрамлявший плечи подобно зеленой раковине.

Если в каналах сегодня плавали русалки, то они должны были позавидовать ее красоте. Сама же Корделия с холодной ревностью смотрела на проходящих мимо каналов дам в масках и без. Все уже готовились к карнавалу. Раньше в Венеции уже с августа и вплоть до Жирного Вторника все носили маски. А потом Совет Десяти запретил это из-за размножившегося числа притонов, где под маской мог спрятаться каждый. Но слова «маске не задают вопросов» остались в ходу. Они были как закон. Корделия не могла подойти, остановить какую-то из дам и потребовать назвать свое имя. Ни одна не сняла бы маску. А под маской не узнать, кто твоя соперница, а кто просто прохожая.

Девушка озиралась по сторонам и все больше уверялась в том, что лишь у нее одной хватает смелости разгуливать без маски в такое позднее время. Все остальные, спешашие куда-то вечером, не снимают ее с лица. Вероятно, оттого, что спешат к возлюбленным или по каким-то делам, которые не стоит разглашать. Лишь одна Корделия не стеснялась ни своих занятий, ни своих чувств.

Здесь встречались дамы и кавалеры в масках сов, павлинов, сильфов и сильфид, цыган, шутов, какая-то пара даже надела полумаски в виде солнца и луны. Чуть не задев борт гондолы, мимо проскакал акробат. Он ходил колесом и выдыхал огонь, но Корделия им не заинтересовалась. Она издали завидела стройную женщину в маске скелета, спешившую вслед за похоронной процессией с детскими гробиками. Женщина на миг приподняла маску, и это была Анджела.

Корделия вздрогнула и отвернулась. Казалось, что черные как угли глаза Анджелы смотрели прямо на нее. Маска Синьорины Смерти в виде скелета не была оригинальной, но именно здесь она смотрелась эффектно.

Другие дамы с прикрытыми масками лицами тоже спешили по своим делам. Казалось, что Венеция ближе к ночи оживает, а не готовится отойти ко сну. Этот город никогда не спит. Корделия оказалась разочарована, когда поездка по ночным каналам закончилась и гондольер предложил ей руку, чтобы помочь выбраться на берег. Фонари на изогнутых крюках у дверей домов и на носах гондол бросали блики на воду. Корделия удивилась, заметив, что в палаццо царит непривычная темнота. Никто не спешил зажечь множество свечей, как обычно. Ее будто и не ждали.

Она поискала взглядом мавра Анджелы, который часто бродил возле входа, неслышный, будто тень. Но его, к счастью, рядом не оказалось. Корделии не нравилось, как он на нее смотрел. Почти так же плотоядно, как и Винченцо. Казалось, эти двое готовы съесть ее живьем.

Корделия остановилась перед зеркалом и задумалась. А что, если черная жемчужина в ее сне означает этого самого мавра, имени которого она даже не знала, потому что его никто и никогда не называл при ней. Ведь в ее снах жемчужина, походившая на черное зерно, лежала среди множества белых бусин. Это могло означать лишь то, что именно мавр испортит все ее надежды на счастье. Именно он станет тем черным зерном, которое омрачит все ее часы радости в этом дворце.

– Как она грациозна!

Корделия нервно сжала ручку маски, заслышав голос. Неприятный, хоть и медоточивый тон заставил ее нервничать. Жаль, что у порога ее встретил не Донатьен, а его властолюбивый дядя. Что он делал этим вечером здесь, в палаццо, где отсутствует сам хозяин? Корделия почуяла неладное.

– Добрый вечер, синьор, – через силу она попыталась вежливо поздороваться, но ее голос дрожал.

– Воистину добрый, – его полные губы растянулись в улыбке. – Пойдемте со мной, красавица. Как мне вас называть?

– Мое имя вам ничего не скажет. – Корделия старалась быть сдержанной. Может ли быть такое, что он не узнал в ней швею? Недаром ведь говорят, что наряд меняет людей. А ее платье было поистине роскошным.

– Безымянная богиня! – он коснулся слегка ее талии. – Хорошо! Мое имя вам бы многое сказало, но…

– Я знаю, кто вы, – пресекла его рассуждения Корделия.

– Вот как! – он изумленно приподнял брови.

– Все знают, кто, возможно, станет следующим дожем, синьор…

– Просто Марио.

Уж как-то слишком льстиво он себя вел. Корделия поежилась от его прикосновения, как от холода. Все знали, что дядя и племянник противоборствуют друг с другом во всем. Они скорее непримиримые враги, чем родственники. Точнее, соперники. Интересно, кто из них выиграет состязание за получение должности, когда нынешний дож умрет. Корделия болела за собственного друга. Но и его дядя также спешил сделаться ей другом. Хотя кто знает, какие темные инстинкты им руководили этим вечером.

– Полагаю, вы приглашены на ужин.

Корделия молча кивнула. Сейчас ей хотелось бы прикрыть лицо маской, но, учитывая интимность обстановки, это был бы некрасивый жест. Они ведь наедине с Марио. Его грузное тело и лицо ей совсем не нравились, но приходилось делать вид, что она не имеет ничего против его компании. Где же Донатьен? Почему он не здесь? И разве он мог пригласить Марио в свое палаццо?

Хотя он и говорил об ужине как о неком торжественном событии, но Корделия не видела других гостей и не улавливала никаких звуков их присутствия во дворце. Даже все слуги куда-то делись. Хотя нет, вот мелькнул один лакей со свечой. Почему-то он был в маске. Мимоходом заглянув в одну из раскрытых дверей залов, Корделия заметила накрытый стол и молчаливо сидящих за ним гостей. Никто не говорил и не смеялся. Никто не снял маску. Особенно ей не понравились маски ведьм и дьяволиц, но Корделия промолчала. И правильно, Марио провел ее мимо зала так, будто там никого и не было.

– Куда мы? – Она забеспокоилась, когда они начали спускаться вниз по винтовой лестнице к подвалам.

– Хочу показать вам, из чего сделан наш ужин, красавица. Это лучший улов, какой был за последние годы. В нем даже попался жемчуг.

Похоже, он говорил об устрицах или рыбах. Но почему тогда их не принесли на кухню для разделки? Корделия не хотела показаться неучтивой, но от количества ступенек, по которым они прошли вниз, у нее закружилась голова. Марио ее поддержал, чтобы она не упала.

– А вы когда-нибудь видели, где хранятся лучшие вина хозяина?

– Нет. – Корделия старалась унять боль в висках, но она нарастала, как шум прибоя.

– Смотрите! – Марио ввел ее в какое-то темное помещение, где в больших чанах плескалась вода. Корделия знала, что пойманных рыб держат в подобных больших бочонках, но то, что плескалось в чане, было куда больше размером, чем самая крупная рыба, какую она видела за жизнь. Даже больше, чем акула или осетр. Рыба была размером с… человека. Корделия ошеломленно остановилась, заметив пальцы с перепонками, ухватившиеся за края чана. Кто-то тут же ударил по ним ухватом. Тот самый слуга в маске.

– Не рыба! – Корделия попятилась. – Там вовсе не рыба.

А что было в других бадьях и чанах, поставленных здесь? Что было в ячейках для бутылок с винами в стенах?

– Русалочье мясо самое вкусное, – напутственно проговорил Марио. – Но этих тварей так сложно поймать даже с сетью и гарпуном. Приходится идти на различные ухищрения. А вы когда-нибудь пробовали мясо русалки, красавица моя?

Он спросил это таким будничным тоном, будто речь шла о паштетах из свинины или аппетитных куропатках. А ведь существо в чане, чем бы оно ни было, так напоминало человека. Корделия заметила пустые глаза, похожие на жемчужины, как две бусины отчаянно сверкавшие из-под спутанных волос. Марио ведь говорил еще что-то о жемчуге. Откуда у русалки можно извлечь жемчужины?

Она задела рукой какой-то ковш, и оттуда действительно посыпался жемчуг и раковины.

– А хозяин этого дворца пробовал такое мясо?

В ответ на ее наивный вопрос дядя Донатьена лишь глухо расхохотался.

– Он и сам себе уже не хозяин.

Корделия прислонила маску к лицу и дерзко спросила:

– Вы в этом уверены?

А как бы на ее месте поступил Донатьен?

Глава 24. Промысел мясника

Что, если ее жертва оказалась принесенной зря? Клер резко ощущала боль в пораненном плече, но не ощущала, что живы те, кого она хотела спасти. Демон в зеркале ненадолго замолчал. Она была ему за это признательна. Или признательность нужно было выражать лишь собственной смелости? Клер растерялась. Смотреть на гладкое и пустое зеркало перед собой было так приятно. Хотя со сверхъестественным, казалось, померкла сама зеркальная суть. Раньше зеркало жило, открывая туннель к потусторонним мирам. Оно было омутом, в котором затаилось нечто. Теперь оно стало лишь плотным стеклом, служащим перегородкой между зазеркальем и этой комнатой.

Клер смотрела на него и сравнивала с забором. Стекло казалось ей чем-то похожим на живую изгородь из роз перед ее домом, только более непроницаемым. В любом заборе нашлись бы щели, а в стекле их не было. Она будто закрыла их своей пролитой кровью. И зеркало стало мертвым.

Клер вздохнула. Тяжесть на сердце стала почти ощутимой. Больше не было снов про прекрасного инкуба. Он не являлся к ней и в действительности. Радость от того, что его нет, оказалась сродни отчаянию. И все-таки Клер взяла нож и нанесла себе еще несколько несильных порезов. На счет его будущих жертв. Тонкие кровоточащие полоски быстро начали заживать. Они больше были похожи на царапины. И все же Клер чувствовала, что перевес сил на ее стороне. Он не посмеет больше никого убить. Только не после того, как она нанесла себе слишком сильную рану. Ведь ее кровь по какой-то необъяснимой причине для него драгоценна. Будто кровь Христа в Священном Граале. Он ее бережет. Он боится, что прольется хоть капля.

Но кто он? Костолом? Мясник? Неупокоенный дух? Серийный маньяк-убийца, орудующий из зазеркалья? Призрак Джека Потрошителя или маркиза де Сада? Нет, ей чудилось легкое колыхание вод Венеции, слышались голоса из прошлого, виделись колдовские обряды. У него была возлюбленная. У него был соперник, который, возможно, обрел бессмертие вместе с ним и теперь тоже разделывает жертв. Или все это фантазии?

Клер вспомнился просмотренный когда-то невзрачный триллер, который назывался «Колобос». Так звали существо, которое заманивало подростков в уединенный коттедж и резало их там всех по очереди. Оно тоже вроде бы было изувеченным и поэтому калечило других. Видимо, это в человеческой природе – хотеть причинить другим ровно столько зла, сколько нанесли тебе, и даже больше. История без конца повторяется то в фильмах, то в книгах, то в жизни. Слово «Колобос» в переводе с какого-то древнего языка, кажется, означало «изувеченный». Так, по крайней мере, говорилось в фильме. Клер попыталась назвать так своего зеркального призрака и не смогла. Это чудное имя совершенно ему не шло. Она была уверена, что если повернется к зеркалу и произнесет его вслух, то в ответ услышит лишь смех.

Нож выпал у нее из руки. Издалека казалось, что ее плечи и руки подрала кошка. Клер было неприятно смотреть на собственные раны. Так же неприятно, должно быть, будет и людям, которые глянут на нее на улице. Еще решат, что она занимается садомазо или какой-то подобной мерзостью ради извращенного удовольствия. Хоть на улице и было жарко, но Клер накинула поверх топа кожаную куртку. Ей было неприятно, что люди могут подумать о ней плохо. Возможно, те самые люди, которых она таким зверским методом пыталась защитить от ножа безымянного убийцы. Его выбор мог пасть на каждого, кого Клер встретит по дороге. Поэтому она заранее и нанесла себе раны. Если ей вдруг снова станет больно при виде кого-то, то он уже защищен. Ее кровью. Ее раной. Ее болью. Она готова была принять на себя боль других. Хоть это и страшный поступок. Но разве не так поступали христианские великомученики, должные дать пример жителям всего мира? Они добровольно шли на пытки, чтобы спасти других. Клер готова была страдать, чтобы вырвать хоть кого-то из когтей дьявола.

Ей было больно. Израненные руки и плечи жгло огнем. Ощущение было таким, будто с них совсем содрали кожу, но она мужественно терпела. В ее терпении есть прок, раз хоть чьи-то жизни спасены. С утра она звонила в больницу и выяснила, что Шанну отпустили домой. Телефон ожогового отделения, где та находилась, ей дала Ирен. Какая-то добросердечная медсестра в справочной объяснила, что с Шанной почти все в порядке, не считая, конечно, урона, нанесенного ее внешности. Вот только ее другу пришлось тяжелее, но он хотя бы еще живой. Клер это утешило ровно настолько, чтобы сделать нужные выводы. Борьба со злом не напрасна. Из всего, как оказалось, есть выход. Хоть и довольно кровавый.

Клер поморщилась. Раны давали о себе знать. Она боялась их чем-то смазать или продезинфицировать, чтобы не изменить хрупкий результат. Вдруг, если она облегчит боль, дух в зеркале снова обретет силу. Поэтому мази, пластыри и бинты были отложены подальше. Вместе с ними пришлось убрать и различные гели и скрабы для душа, а также соли из морских минералов, которые Клер покупала загодя для ухода за кожей. Увы, к израненной коже уже нельзя применить ни благоухающие средства для мытья, ни лосьоны и кремы. Придется подождать, пока раны заживут. Если заживут когда-нибудь… И даже если это случится, ей придется потом нанести себе новые. Клер на миг испугалась, вспомнив, что не все обдумала, вступая в противоборство с демоном. Она не учла наличия многих сложностей и противоречий.

С самого утра она намеревалась навестить Шанну, но теперь решила отложить визит. Лучше пройтись и все обдумать. Ощущение твердой земли под ногами вдруг стало каким-то иллюзорным. Клер ощущала себя в каком-то другом измерении. Она сама не заметила, как зашла в незнакомые места. Ее домик находился на окраине Лондона. Кажется, на этот раз она вышла далеко за границу города. Кругом простирался лиственный лес. Еще не наступил конец августа, но здесь во всем уже чувствовалась осень. Клер долго блуждала по тропинкам, пока не заметила покосившееся строение, похожее на избушку. Оно торчало здесь будто в насмешку над роскошными кронами деревьев, подобное гнилому зубу, который давно пора вырвать.

Наполовину сорванная с петель дверь распахнута настежь. Изнутри пахло не гнилью, а чем-то свежим и притягательным. Невольно Клер облизнулась и принюхалась. Вместе с тем ей стало неприятно.

Что там внутри? Она заглянула в темноту.

– Эй! Есть кто тут?

Тишина была ей ответом. И Клер переступила порог. Наверное, она уже чутьем уловила, куда ступает, потому что вид разделанных туш ее ничуть не удивил. Избушка мясника. Вот как она назвала бы это место.

Подвешенные на крюках к потолку туши выглядели ужасно. Клер никогда еще не видела разделанных и освежеванных животных. Она только пару раз в жизни отдыхала в деревне, да и то давно в детстве. Тогда ее пугали даже живые козы и коровы. Но в мертвом виде они были куда отвратительнее. Клер не могла сказать, какой именно скот здесь забили, но ее слегка подташнивало от вида окровавленного розоватого мяса, а еще от запаха. Пахло какой-то сырой свежестью, как будто кругом были не горы мяса, а гнилая заводь.

Клер вспомнила, как давно в деревне ее чуть не стошнило от кружки свежего, только что выдоенного коровьего молока. Как ни хвалили его фермеры, а на вкус оно было омерзительным. А какой на вкус будет кровь?

Мысль пронзила мозг подобно молнии. Клер заметила большие чаны, куда потихоньку капала кровь с разделанных туш. Очевидно, туда ее и собирали при забое животных. Правда, здесь не было кружек или плошек, чтобы отхлебнуть немного, и все равно Клер неуверенно двинулась к одному из чанов.

Интересно, какова по вкусу субстанция, которая выглядит такой густой и сочной. Кровь неприятна на вид, и все же столько книг написано о тех, кто, отведав ее, получил бессмертие. А еще есть много сказок о тех, кто, случайно попробовав тот или иной орган, выпавший из-под разделочного ножа мясника, обретали невероятные способности.

Клер вспомнила одно сказание о голове и сердце птицы. Тот, кто съест ее мозг, станет самым умным на свете, тот, кто съест ее сердце, обретет власть над целой страной. А что будет, если отпить крови из чана?

Клер заметила чугунный ковш, подвешенный за цепь к потолку, и уже протянула к нему руку, как вдруг ей прямо под ноги со звоном упали несколько инструментов, предназначенных для разделки мяса и забоя скота. Жуткие предметы. Никто даже не потрудился протереть их после применения. Так что кровь, и свежая, и давно запекшаяся, окрасила лезвия в бордовые оттенки. Кончики лезвий испачкали новые ботинки Клер. Вот досада! Здесь нигде даже не было тряпки, чтобы протереть кровь. Клер с тревогой озиралась по сторонам. Что, если кто-то войдет и застанет ее здесь, испачканную кровью?

Ее внимание привлек стол для разделки, вокруг которого почему-то висело больше всего освежеванных туш. Они словно были предназначены для того, чтобы скрыть его от взгляда, а ведь это неправильно. Мертвые животные были сцеплены за конечности так, будто молились или каялись за что-то. А ведь с тем же успехом так можно было и изувечить людей. Подвешенные под потолком таким образом и со снятой начисто кожей они бы ничем не отличались от скота. Клер с интересом присмотрелась к тушам, сгорбленным и сжатым под потолком. Они больше походили на сплошной ком мяса или мешок, чем на тела. В такой позе они действительно казались наказанными. Как будто их приговорили к подобным истязаниям.

Клер понимала, что должна отсюда уйти, и все равно продолжала свои исследования. Она осматривала мясницкую шаг за шагом и открывала слишком много нового для себя. Слишком много шокирующего. Ей не стоило на все это смотреть. Но она смотрела и не могла оторваться. Выходит, иногда неприятное может увлечь человека куда больше, чем что-то прекрасное. Для Клер это стало целым открытием. Раньше она предпочитала рисовать только самые красивые и изящные вещи, а теперь с таким интересом осматривала скотобойню. Разве не удивительно? Клер чувствовала себя полностью загипнотизированной всем этим пиршеством острых предметов, крови, мяса и костей. Это была целая картина еще неведомого ей искусства. Жуткая и вместе с тем гипнотическая. Сознание само подводило странные ассоциации и открывало новые двери, пока Клер медленно двигалась по труднопроходимому пространству.

Всего на миг ей показалось, что на большом разделочном столе корчится в муках освежеванное тело. Женское тело с ладонями и ступнями, зацепленными крючьями за края стола. Живая человеческая туша извивалась на них, и почему-то вместо того, чтобы закричать от страха, Клер содрогнулась от отвращения и попятилась. Ей стало неприятно, наполовину выдавленные глаза женщины-туши выражали такую муку и вместе с тем столько ненависти.

Говорят, когда какое-либо существо страдает, людям тоже становится страшно. Нормальные люди должны сочувствовать всем, кто испытывает боль. Но Клер испугалась не столько мучений, сколько самой замученной. Ей показалось, что, если бы эта женщина не была прикована к столу железными крючьями, она бы непременно попыталась ее убить.

Клер отшатнулась и только сейчас заметила человека, стоявшего по другую сторону стола. Очевидно, он уже давно наблюдал за ней. Странно, Клер даже не услышала, как он подошел. Она с трудом сглотнула. Окровавленный нож в его руке ее сильно напугал. Громадный нож мясника. Клер было невыносимо на него смотреть. Поэтому она перевела взгляд на фартук, также заляпанный кровью и слизью от внутренних органов скота. Судя по одежде, перед ней стоял мясник, но его лицо пряталось в тени. Как ни присматривалась, Клер не могла его разглядеть.

– Что вам угодно? – хриплый грубый голос был способен напугать.

– Я… – Клер лихорадочно обдумывала оправдания. Что сказать? Почему она сюда зашла? Скажи правду, подсказал внутренний голос, этот человек все поймет. Скажи ему, что тебя привлек запах мяса и его свежий вид. Хоть раз в жизни не лги, Клер. Здесь не картина. Тебе не надо выдумывать, что ты будешь рисовать. Легче сказать то, что ты почувствовала при входе сюда. Расскажи о своем истинном влечении, а иначе мясник может и не отпустить тебя отсюда живой.

Но Клер молчала. Губы просто ее не слушались.

– Вы пришли за заказом? – Он заметил ее нерешимость и, кажется, сам решил ей помочь. – Или хотите только сделать заказ?

Огромный нож в его руке с шумом опустился на столешницу, отсекая кисть жертвы.

«Стойте, – хотела крикнуть Клер, – разве вы не видите, что на столе лежит живая изувеченная женщина?»

И какой же дурой она была бы, если б это сказала. Всего лишь туша была разложена на столе! Клер изумленно смотрела на разрубленные куски мяса. Еще минуту назад она видела здесь нечто совсем другое.

– А какие заказы вы принимаете? – ее голос прозвучал слабо и испуганно. Она сама испугалась того, что эти слова вырвались из ее губ.

Ответом ей был тихий хриплый смешок. Наверное, она и вправду спросила глупость. Или он смеялся над тем, какой страх ей внушает его привычное ремесло. Еще бы, для него ведь разделывать скот – это обычное повседневное занятие, а для нее – грязная скотобойня, похожая на американский фильм ужасов.

– У вас есть враги, мадемуазель? – вдруг вполне серьезно осведомился мясник.

Клер удивил не столько вопрос, сколько непривычное обращение. Мадемуазель! Такое обращение не типично для этой страны и этого места. Здесь ведь не Франция, но он, судя по тону, привык обращаться к девушкам именно так. Очевидно, насмешки ради. В его хриплом голосе иногда проскальзывало нечто шутливое и вызывающее. Будто он предлагал помериться силами. Прямо здесь, в мясницкой. И только голыми руками против его ножа.

Клер вздрогнула от этих мыслей. А мясник выжидающе смотрел на нее с другой стороны стола. Клер не видела его лица, только блестящие азартом глаза. В полутьме они светились как угольки.

Неужели она попала в дом сумасшедшего? Клер стало дурно от этих мыслей.

– Простите, я должна идти. – Она нервно откинула спутанные пряди со лба и, потупившись, двинулась прочь, но это было ошибкой. Он вырос у нее на пути, мгновенно.

Клер остолбенела. Она думала, что, решив схватить ее, он перепрыгнет через стол, а он умудрился даже оказаться на ее пути, при этом не сделав никаких заметных усилий.

– Еще рано уходить, – прошептал он, прислоняя все еще запачканный кровью нож к ее горлу. – Еще есть время.

Что он имел в виду? Клер ощутила холодок лезвия на яремной артерии, затем нож, словно играя, двинулся выше и остановился на тонком ожерелье.

– Я знаю, что нельзя было заходить без спроса. – Клер заметила, что ее слова произвели на него такое впечатление, будто он уже слышал их когда-то, при совсем других обстоятельствах, в другие времена. – Но простите меня… Я устала, я была голодна. Я заблудилась в лесу, а это строение было здесь единственным, и еще меня так сильно привлек запах крови. Все запахи, исходящие отсюда, пробуждают во мне такой сильный голод.

– А, значит, у тебя все-таки есть враги, – протянул он.

Лицо его все еще пряталось в тени. Клер не могла внимательнее к нему присмотреться, как ни старалась. Казалось, тьма движется вместе с ним, куда бы он ни пошел, и нарочно скрывает его лицо. Едва он приблизился, вокруг стало ощутимо темнее. Клер смотрела прямо на него, а видела только сгусток мрака в том месте, где должна находиться голова и шея над запятнанным багровыми мазками грубым фартуком.

– Мне жаль, если я зашла не вовремя. – Клер знала, что должна паниковать, но внезапно ощутила удивительное спокойствие. – Я знаю, что, прежде чем входить, нужно было спросить разрешения, но, когда я постучала, никто не ответил. Здесь никого не было еще минуту назад.

Ее немой вопрос «откуда же ты взялся» так и остался без ответа. Мясник не спешил убирать лезвие ножа от ее шеи, но она уже знала, что он не причинит ей вреда. Кажется, он заметил тонкие шрамы у нее под одеждой, и его глаза зажглись каким-то странным свечением.

– Ты хочешь есть?

– Что? – она невольно изумилась.

– Хочешь чего-нибудь отведать? – он обвел рукой пространство вокруг.

Клер чуть было не заикнулась о том, что мясо не готово. Оно ведь не обжарено, не сварено, не потушено, одним словом, не пригодно в пищу. И все же… как странно он произносил свое предложение, как будто она могла взять и сожрать разом все. Как будто он чувствовал, что ее терзает именно такой сильный голод. Но тогда он предвидел то, о чем еще не знала она сама.

– Может, потом, – пробормотала она.

– Стеснительность – это лишнее, – веско подчеркнул мясник.

Клер прикрыла веки, видя перед собой в сознании бокалы, наполненные кровью, и соблазнительные куски свежего мяса. Она ощутила, как пересохли губы.

– Потом, – повторила она, руководствуясь каким-то внутренним голосом.

– Как пожелаешь! – и он с размаху вонзил нож в свиную тушу.

Клер вздрогнула. Этот нож ведь мог вонзиться и в нее.

– Наверное, я пойду, – спохватилась она.

Лишь бы только ему не пришло в голову ее остановить или, еще хуже, погнаться с ножом вслед за ней. К ее удивлению, он даже не сделал попытки ее задержать. Во всяком случае, она беспрепятственно дошла до двери.

– Стой!

Она послушно остановилась на оклик хриплого голоса. Ее пальцы задержались на двери, пачкая дверные филенки кровью. Все дело в том, что ее раны снова начали кровоточить. Хорошо, что их скрывали рукава куртки.

– Приходи сюда снова, – предложил он. – Когда проголодаешься…

Последние слова прозвучали как-то неприятно. Лучше бы он ограничился формальным «когда пожелаешь». И все же, отдавая дань вежливости и, главное, осторожности, Клер молча кивнула. Лучше согласиться с ним, пока она не отошла на безопасное расстояние. С сумасшедшими лучше не спорить, иначе себе же сделаешь хуже. Их легко возбудить. Так она утешала себя, хотя на самом деле сознавала, что этот незнакомый человек понял о ее пристрастиях куда больше, чем, возможно, понимала она сама.

Глава 25. Венецианка

Клер вернулась домой поздно. Дорогу назад она нашла без труда. Хотя это было странно, ведь она же заблудилась. Но кто-то будто вел ее по лесу. В такие моменты начинаешь верить в незримую нить Ариадны или в собственный инстинкт самосохранения, который уносит тебя подальше от злачных мест. Как только тогда он не помешал ей в них зайти?

Мясник! Странный человек. Клер ни за что бы не подумала, что в современном мире сохранились такие странные люди и еще более странные места. Сейчас не Средневековье, но туши на крюках так резко напоминают о нем. В ее сознании они извивались, как живые люди, лишенные кожи. Стоило прикрыть глаза, и она видела человеческих существ, освежеванных подобно скотине. Какое зловещее воображение! Уж лучше ей было его лишиться, потому что рисовать такие картины ни в коем случае нельзя. До сих пор ее сны и фантазии были куда приятнее.

Хриплый голос мясника все еще звучал в сознании. Чего хотел от нее этот мужлан? Может, он принял ее за кого-то другого? Он смотрел на нее так, будто знает ее очень давно. Будто знает ее лучше, чем она сама себя знает.

Клер даже подумала: а может, вернуться к нему и спросить у него о своих видениях? Если он не зарежет ее раньше, то, вероятно, хотя бы подскажет, что со всем этим делать.

Сама Клер не знала, как ей поступить. Она бесцельно водила пальцами по корешкам на книжных полках и вдруг заметила один переплет без золотого тиснения или каких-либо надписей. Для ее библиотеки такая книга была новинкой. Клер покупала только красиво оформленные издания. Ее интересовали ярко иллюстрированные энциклопедии, альбомы, романы в цветных бумажных переплетах, антикварные и букинистические тома с золотыми обрезами или литографиями. Гладкий черный переплет не подходил для ее коллекции. Клер потянулась, чтобы снять его с полки, и пальцы ощутили кожу змеи. Обложка действительно была чисто-черной, без каких-либо украшений или надписей. Что может быть внутри? Сборник афоризмов? Поэзия? Цитаты и поговорки? Рецепты? Пословицы? А может, это словарь или чистый блокнот? Но как он сюда попал? Остался от прежних хозяев?

Клер раскрыла первые страницы. Они оказались довольно ветхими и потрепанными. Форзац и фронтиспис были испещрены какими-то значками и пометками. На первой странице изображалось нарисованное от руки родовое древо. О, кажется, она столкнулась с генеалогией. Клер капризно надула губы. Но вот она заметила, что почти все имена на родовом древе кем-то перечеркнуты. Дальше нарисованы кресты и знаки, как на могилах. А еще дальше несколько страниц были вырваны. Остались рваные края и обрывок закладки. Клер смотрела на символы, значения которых не понимала, но они казались ей смутно знакомыми. А вот и чья-то печать, даже есть инициалы. А дальше и выписанное имя – Донатьен де Франко. Знакомое имя. Она слышала это имя во снах. За ним шли страницы, испещренные мелким каллиграфическим почерком. Многое из написанного разобрать можно было разве только под лупой, да и то только с помощью переводчика. Клер догадалась, что перед ней смесь из разных языков, большинство которых она не знала. Меж абзацами текста встречались схематичные абстрактные рисунки, выполненные все так же чернилами от руки. Клер долго разглядывала их, силясь припомнить, где раньше она уже это видела.

Они выглядели такими простыми и знакомыми, но вспомнить было так сложно. Она тщетно напрягала мозг. Между нею и воспоминаниями стояла какая-то нерушимая преграда, и сознание болезненно билось об нее, прорываясь назад. Клер тяжело дышала, она водила пальцами по строчкам.

Чернила давно высохли и выцвели, но кое-что еще можно было разобрать. Здесь были символы, знаки, чуть ли не иероглифы. Какой-то шифр или тайнопись сочетались со смесью из самых разных языков. Какие-то из них Клер знала, какие-то нет. Вот это похоже на итальянский. Похоже ли? Клер вспомнила про одну уловку средневековых итальянцев, о которой прочла где-то очень давно, когда пишущий использовал зеркало, чтобы текст выходил, как в отражении справа налево, а не слева направо, как это обычно положено. Такой текст и прочесть можно было только в отражении, приставив к нему зеркальце. Иначе знакомые буквы казались непонятными.

Клер хотела уже достать зеркальце из ящика в туалетном столике, но перевернула страницу и увидела более-менее понятный текст. А еще знакомое имя.

Корделия!

Что-то легко поддалось в сознании, как будто в заржавевший замок наконец вставили ключ и он поддался. Будто качнулась на волнах венецианская гондола. Будто девушка в старинном платье обернулась и сняла золоченую маску, а под ней Клер увидела лицо, подобное своему.

Текст написал мужчина, и слова ей были смутно знакомы. Как и дата. Венеция 1572 г. Вечер перед Жирным Вторником. Вечер Карнавала.

«Говорят, у каждого свой крест. Корделия – мой крест. Странно, как святая может погубить дьявола, при этом не приложив никаких усилий. На улицах Венеции все носят карнавальные маски. Корделии она не нужна. Ее святость сама по себе является маской, за которой лишь пустота. Чем же она меня покорила? Это загадка. Чем пустая оболочка белизны может прельстить черноту? Чего я хочу от нее? Я следую за ней, как раб. Она меня пленила. Я знаю, что однажды она погубит меня. Святая и смертоносная. Награда и смерть для демона.

Карты, ритуалы, руны, гадалки, даже мавр – все твердят об опасности, исходящей от нее. Должна ли святость быть такой опасной? В моих видениях Корделия снимает золотую маску и смотрит на меня обвиняющим взглядом холодного небесного создания. Я знаю, как они опасны, небесные создания, и все равно люблю ее».

Клер прекратила читать. И вспомнила собственное изречение: «Когда видишь ангела, никогда не следует забывать о том, что сатана тоже был ангелом».

А что, если это не ее личное изречение? Что, если кто-то однажды уже говорил ей эти слова? Вернее, шептал на ухо, как предостережение. Когда-то давным-давно.

И эти слова звучали через столетия.

Клер снова бросила взгляд на строчки.

«Мог ли ангел спуститься с небес в поисках мести мне и притвориться венецианкой? Заказать себе маску из папье-маше и сусального золота. Изобразить холодность и набожность.

Ангелы холодны и опасны. Они бы уничтожили меня, если б могли. Но они бессильны.

Корделия способна погубить меня. Я знаю. Она медлит не потому, что у нее не хватает для этого сил. Бесчувственное холодное небесное существо внутри нее ждет, когда стрелки часов достигнут рокового момента».

Клер задела рукой часы на каминной полке. Стекло на циферблате лопнуло. Острые осколки крошевом посыпались на ковер. Клер хотела поправить то, что осталось, но сделала только хуже. Часы упали на пол, прямо к ее ногам. Дорогая вещь рассыпалась на винтики, пружинки и шестеренки. Разве когда-то это были часы?! Клер удрученно смотрела на горку щепок и осколков. А ведь разбитый предмет был ценным и старинным. Однако Клер даже не ощутила сожаления. Разбились будто и не часы, разбилось время, разделявшее ее и Донатьена.

Да, она помнила это имя! Красивое имя, чувственные слова. Изящные вещи, деньги на которые тратились с расточительностью и которые так легко сломать, но о которых потом никто не жалел, потому что в палаццо де Франко их было слишком много и все время прибывали новые. То была роскошь, и венецианские зеркала с золочеными рамами бесконечно приумножали ее в своих отражениях.

Клер помнила молодого мужчину, похожего на Лестата де Лионкура из вампирских хроник Анны Райс. Только еще более прекрасного.

А еще Клер помнила слова мясника, которые гулким эхом звучали у нее в голове: «Приходи, когда проголодаешься».

Что он имел в виду? Клер заметила свою кровь на осколках, и ей захотелось вдруг слизать ее. Она поднесла к губам собственные пальцы, и, кажется, что-то шевельнулось в зеркале на стене. Какая-то тень или живое существо? Странно, как мелькнувшие отражения или тени способны производить впечатление живых существ, обитающих в зеркале.

Клер начала бояться зеркал и того, что жило в них. Точнее, только одного существа, застрявшего в зазеркалье. Оно ее звало.

Но не сейчас. Сейчас она была одна.

Клер все-таки достала ручное зеркальце и начала бесцельно прислонять его к страницам, к одной за другой. Вдруг где-то обнаружится знакомый ей зеркальный шифр. И она его обнаружила. Только прочтенные фразы показались ей абсолютно бессмысленными.

«Жизнь после смерти».

«Холодные бездушные ангелы».

«Люцифер был самым прекрасным ангелом».

«Люцифер смотрит на меня из зеркала».

«Я – Люцифер».

А где же подпись Донатьена? Он не подписывался даже инициалами, но имя Корделии встречалось слишком часто. Оно скользило, как призрак, из страницы в страницу. Швея! Кружевница! Возлюбленная! Ангел в маске и без! Гибель! Венецианка!

Клер задумчиво водила пальцами по фразам. Наброски самых разных масок и эмблем испещряли поля. Клер безошибочно определяла зарисовки разных созвездий – видимо, составитель не раз разглядывал их в телескоп. Небесные светила часто принимали какие-то странные очертания. Так, рисунки Солнца и Луны были слиты между собой, словно в мезальянсе. Или такой значок имел какой-то особый смысл.

Все в этом мире должно иметь какое-то значение. Ведь каждая мельчайшая деталь является непременной составляющей одного цельного рисунка мироздания. Клер, как художница, должна была это понимать. Но сейчас перед ней встал не рисунок, а какой-то особенный чертеж. Ее это привело в замешательство, как если бы кто-то представил перед ней схему рассыпанных недавно часов. Или схему движения планет.

Все же Клер сняла кофточку, чтобы осмотреть свои плечи и руки. Она наносила себе порезы не по схеме, тем не менее рубцы, оставшиеся на коже, принимали какую-то особенную форму. Они словно сливались в один алый чертеж, составленный из загадочных знаков.

Когда-то Клер прочла древнее восточное предание о музыканте, который попал в плен к духам и мог спастись от них, лишь начертив на всем своем теле тайнопись. Она даже не помнила толком, чье это было предание: японское, китайское, корейское? Помнила только, что сам музыкант был слеп, а те, кто чертили на его коже священные знаки, забыли лишь про его уши. Таким образом, несчастный и остался без ушей. Злые духи их оторвали. Теперь она могла сделать из этой истории лишь один вывод – есть знаки, оберегающие от духов. Но также есть и те, которые их призывают.

Линии на своей коже она пока не могла причислить ни к тем, ни к другим. И все-таки ее мучили какие-то сомнения.

Зеркало стало сферой, которая вызывала у нее страх. Нож стал оружием против страха. Но только в том случае, если она поворачивала его острием против себя самой. Боль очищала и спасала. Демон отсиживался в зеркале.

Стоило ли заниматься дальше расшифровкой странного дневника. Да и как все это расшифровать? Ее скудных познаний в языках и шифрах мало на что хватало. И вряд ли маленький сборник чьих-то записей мог послужить ключом к разгадке ее тайны. Интересно, он переплетен в телячью кожу или человеческую? Если он принадлежал тому, о ком она подумала, то второе было вероятнее. Клер, затаив дыхание, погладила пальцами мягкий переплет. Другая бы девушка не прикоснулась даже к редчайшим драгоценностям с таким восхищением, с каким она касалась темной кожи. Любопытно, чья это кожа?

Кажется, Клер знала.

Глава 26. Чужое подвенечное платье

Венеция, столетия назад

– В детстве я пытался поймать русалку на рыболовный крючок, – признался Донатьен. Без смеха. Он не мог над этим смеяться, хотя любому здравомыслящему человеку такое заявление показалось бы смехотворным. Но только не ему, который помнил ночные холодные объятия и речную влагу на своей постели. Что значит поцеловать вместо губ щупальца медузы?

Когда он вырос, ночью к нему пришло существо из воды. Женщина. Она его целовала, и оставались раны. Но стоит ли рассказывать об этом Корделии? Как и о многом другом.

– Тебе ведь это не удалось? – Корделия выглядела в этот вечер удивительно бледной. – Или все-таки удалось?

Ее голос звучал как-то непривычно настороженно.

Донатьен только пожал плечами.

– Теперь меня интересует добыча несколько другого рода, – неопределенно проронил он.

– И какого же?

– Черная жемчужина. – Он выудил ее из целого ларца белого жемчуга. – Такие попадаются раз в сто лет. Возьми ее!

Он положил Корделии на ладонь.

– Как символ моей особенной привязанности к тебе.

Подарок – это всегда приятно… но ее цвет! Корделия подумала, что впервые «улика смерти», как называли жемчуг, носит свой настоящий оттенок. Угольно-черный. Жемчужина лоснилась, как жирный сгусток тьмы. Именно такой она и должна быть.

И все-таки ее не оставляло ощущение, что Донатьен пытался сказать о чем-то другом. Не о ловле жемчуга. О куда более крупной добыче.

– Как ты думаешь, что состоится девятого марта, сразу после карнавала?

– Твоя свадьба.

Он опустил глаза. Конечно же, о назначенной дате все уже знали, даже Корделия. Только он вот имел в виду совсем не это.

– Ты любишь свадьбы?

– Смотря чьи.

– Есть один обряд, похожий на свадьбу. То есть для него тоже нужна невеста, но… – он запнулся. Сколько можно ей открыть?

– Но? – подстегнула его собеседница. Как же она проницательна. И как мудры ее красивые глаза. Иногда ему казалось, что древнее божественное существо уживается в юном теле и легко вводит всех в заблуждение.

– Тебе нравится? – он легко коснулся роскошного подвенечного платья на манекене. Раньше оно представлялось ему лишь саваном, но теперь, благодаря стараниям ее умелых рук, оно стало подобно церемониальным нарядам императриц.

– Нравится ли мне моя собственная работа? Прежде меня никогда не спрашивали об этом. Ведь главным образом она должна нравиться другим. Я лишь стараюсь угодить.

– Да, ты трудишься как пчелка, но…

Корделии вдруг вспомнились несколько кровавых пятен, которые должны быть еще видны, если чуть пошевелить складки на юбках. Ее оплошность. Но Донатьен говорил не об этом.

– Хочешь его примерить? – внезапно предложил он.

– Что? – На миг Корделии показалось, что он лишился рассудка.

– Не стесняйся! Я хочу увидеть тебя в нем.

Неожиданно его нелепое предложение показалось ей необычайно соблазнительным. Или так на нее действовали его глаза? У Донатьена гипнотический взгляд! Он может заставить кого угодно сделать все, что ему угодно. К тому же сегодня в палаццо никого нет. Никто ее не увидит. Ей незачем опасаться сплетен из-за того, что она наденет чужое подвенечное платье и пройдется в нем по дворцу.

– Я буду ждать тебя в зале для пира. – Донатьен предусмотрительно двинулся к двери. Он уже понял, что уломал ее. Корделия могла одеться сама и без служанки. В конце концов, она сама сшила это платье. Ей ничего не стоит разорвать корсаж и зашить его прямо на себе. Если она что-то повредит, то потом быстро все поправит. Золотистая шнуровка шла спереди, что значительно облегчало одевание. И все же Корделию не оставляло чувство, что наряд был создан для того, чтобы обряжать покойницу, а не украшать невесту. Она будто крала платье, предназначенное для трупа.

Дорогие ткани ласкали кожу. Швы были практически неощутимы. Платье пришлось ей как раз по фигуре. Глянув в зеркало, Корделия ощутила себя мертвой. Может, все дело было в молочной белизне наряда. Это же свадебное платье. Оно должно быть белым. И все-таки цвет казался каким-то неестественным.

Когда она остановилась в дверях столовой, Донатьен смотрел только на нее. И совсем не потому, что кругом было пусто. Она уже не в первый раз привлекла его внимание. Опытный взор всегда выхватит одну жемчужину в горсти дешевых бусин. Корделия была как раз такой жемчужиной. Подвенечное платье очень шло ей. На другой женщине оно смотрелось бы просто как роскошный саван, но Корделия в нем стала похожей на некую потустороннюю богиню, явившуюся к нему из запредельного мира…

В душе Донатьена шевельнулись жуткие воспоминания, и он покрепче сжал кубок с вином. От кошмаров, которые виделись ему, мог бы закричать в ужасе даже смельчак. Но Донатьен был стоек. Каждый раз, когда ему вспоминались холодные щупальца русалки, ласкающие его тело, он просто подходил поближе к камину. В близости от огня воспоминания о холодных и смертоносных объятиях его, как правило, покидали. Он знал, каким образом можно победить зло. И знал, как его вызвать. Редкий талант для колдуна. Обычно те, кто намеренно или по неосторожности призывают потусторонние силы, очень быстро утрачивают над ними контроль. Донатьен был не из таких. Многие догадывались о его склонности к чернокнижию и оккультным наукам, но никто не решался в лицо назвать его чародеем. Это было бы так же абсурдно, как назвать белошвейкой изысканную даму, нерешительно застывшую сейчас на пороге. Пусть это и было бы правдой, но прозвучало бы нелепо.

– За тебя, моя дорогая, – произнес Донатьен, поднимая бокал. – За твою скорую свадьбу.

Хотя при виде этого наряда ему хотелось сказать: «За твою смерть!»

Но, очевидно, одежда имеет свойство меняться в зависимости от того, кто ее наденет. На стройной фигуре Корделии платье совсем не выглядело саваном. Скорее утонченным нарядом принцессы. Казалось, весь свет, исходивший от канделябров, собрался на ней. Жемчужные нити вокруг ее шеи и лба напоминали о море, но Донатьен не чувствовал опасности. Впервые!

Корделия смотрела на него с легким непониманием и смущением. Она не поняла значения тоста. Конечно же. Он не спешил ей ничего объяснить. Он только жестом пригласил ее к столу и слушал, как нежно шуршит парча, когда она двигается. Капли ее собственной крови на подоле были почти незаметны, но он помнил, как она их пролила. Именно они его и привлекли. Вернее, запах ее крови. Такой насыщенный и такой изысканный. Не уколись она иголкой в тот день, и он мог бы пройти мимо своей судьбы. Как просто не заметить одну маленькую швею в палаццо, полном прислуги и духов. Тени в зеркалах твердили ему, что Корделия опасна, но он не прислушивался к ним. Хотя девушка и вправду представляла собой опасность. Не заметь он ее, он никогда бы не узнал того чувства, которое теперь его разрывало.

– Прошу, садись, – он указал ей на резной стул по другую сторону длинного дубового стола. Сам он, как обычно, сидел во главе, все другие места оставались пусты. Хоть стульев здесь и было слишком много, но пустота придавала ситуации интимность. Чего он и добивался. Стоило от души понадеяться, что Корделия не подумает, будто все остальные места оставлены для призраков. Если бы он решил пригласить в эту залу духов всех своих предков, то ему бы не потребовалось оставлять для них пустые места. Он мог заставить прислуживать духов за столом. Он все мог… кроме одного.

– Корделия!

Она встрепенулась от того, как непривычно он произнес ее имя. Будто имя какого-то божества. Будто особое слово, чтобы призвать русалку из морской пучины. Донатьен смотрел на нее так, будто видел под корсажем русалочье тело. Она и чувствовала себя в этом платье подобно русалке, окутанной не атласом, а водой. Корделия вздрогнула, вспомнив, какая участь ждет русалок в подвалах этого дворца. И Донатьен такое позволяет. Знает ли он о том, что происходит здесь при попустительстве его дядюшки? Конечно же, знает. При его-то проницательности он должен знать все обо всем и обо всех. И что такого сделали ему русалки, раз он их так ненавидит? Нужно ли их истреблять? Подано ли на этом столе среди прочих яств и русалочье мясо, приготовленное подобно рыбе? И кто накрыл на стол, раз в палаццо сегодня вечером совсем нет прислуги? Блюда еще даже не успели остыть. Значит, их принесли из кухни совсем недавно. Но кто это сделал? Кто зажег все свечи в многочисленных бра? И почему они попеременно то гаснут, то загораются прямо сейчас, во время ужина? Почему кажется, что сирены и амуры, отлитые в бронзовых подсвечниках, дышат и двигаются?

Корделия глянула на пустые стулья по обе стороны от стола, и на миг ей показалось, что все места полны призрачных смеющихся гостей в старомодных нарядах. И эти люди как будто сошли с фамильных портретов, развешанных в галереях палаццо. Одна дама пристально посмотрела на нее, и вот все места снова пусты.

– Хочешь, я раскрою тебе секрет?

Корделия нервно сглотнула. Она ощутила, как холоден жемчуг на ее лбу. Подвеска фероньерки, сделанная в форме жемчужной капли, вдруг начала давить на голову. Ожерелье на шее тоже стало холодным как лед и подвижным, подобно гусенице. Казалось, что это само море стремится задушить ее. Море, у которого она отняла Донатьена.

Он легко коснулся завядшего цветка на своей тарелке, и тот вдруг расцвел ярким кровавым цветом. Наверное, он взял его из вазы, служившей украшением стола, а может, принес сюда специально, чтобы продемонстрировать этот фокус. Нет, не фокус… Корделии пришло на ум другое слово, которое она не решалась произнести.

– Как? – она с недоумением смотрела на него. Большую тревогу, чем его колдовство, у нее вызывал стол, ломящийся от разнообразных блюд. Что, если в одном из них запечены и фаршированы ананасами холодные внутренности русалки?

Из-за этой мысли Корделия не решалась прикоснуться к изысканной пище. Хотя кто-то уже наложил горку лакомств в ее тарелку. Но кто?

Ей кусок в горло не лез. От дорогой еды будто исходил аромат моря и предсмертных русалочьих слез. Ей не стоило видеть то, что показал ей дядя Донатьена в подвале. После того зрелища у нее навсегда пропал аппетит. Хотя услужливый поклонник всего лишь хотел подстегнуть ее любопытство. Только к собственной персоне или к дому своего племянника? В любом случае потом он еще не раз пытался флиртовать с ней. Только Корделия с тех пор его старательно избегала. И это его сильно злило. Поговаривали, что дядя и племянник становятся все более непримиримыми врагами. Хотя куда уж дальше!

– Есть вещи, которых ты не знаешь, – спокойный и мягкий голос Донатьена разливался над столом, как мелодия. Голос ее гипнотизировал, лишал воли и стойкости. Корделия сфокусировала взгляд на его лице, будто на огоньке свечи. Казалось, он сидит совсем рядом, а не по другую сторону огромного стола и стоит только протянуть руку, чтобы коснуться его бледной щеки.

– Но ты должна узнать когда-нибудь, – продолжал он. – Все в этом мире не так просто, как полагают многие люди. Они не видят того, что видим мы, ты и я. Да, Корделия, ты это видишь. Хотя никто тебя ничему не учил. Ты способнее меня, потому что тебе не нужны наставники и древние книги. Ты понимаешь все сама. Будто в тебе дремлет древнее божество, которое просыпается.

– Это как в сказках, когда ребенку смазывают глаза волшебной мазью и он начинает видеть мир фей? Я называю это прозрением.

– И что ты видишь, взглянув на меня? Пепел? Когти? Черные крылья? Ты видишь чудовище из плоти и крови? Или ты видишь чудовищную душу?

Корделия насторожилась, внимательно приглядываясь к нему.

– Я вижу мужчину, лицом похожего на ангела, – после краткого раздумья проговорила она. А потом ей пришлось сощуриться от яркого света свечей. Он ослеплял ее, как будто она произнесла святотатство.

– А если бы этого лица не было, я бы понравился тебе тогда? – осторожно спросил Донатьен, его пальцы в сверкающих перстнях судорожно сжали рукоятку столового ножа.

Корделия недоуменно пожала обнаженными плечами, наводящий вопрос она пропустила мимо ушей.

– Ты не мог выглядеть иначе.

В тот вечер она была в этом так уверена, что никто не смог бы внушить ей другого. Ни один ангел на фресках не смог бы соперничать с хозяином этого дома. Лицо Донатьена было самым прекрасным из всего, что она когда-либо видела.

Глава 27. Порезы

Ран на ее коже становилось заметно больше. Клер даже начала с облегчением думать о приближении осени и холодной погоды. В жару скрывать шрамы под одеждой довольно затруднительно. Девушка в теплой куртке с глухим воротником летом привлекала всеобщее внимание. Ей были неприятны изучающие взгляды, как будто люди пытались выискать в ней нечто предосудительное. Люди, которым она, возможно, спасала жизнь. Ведь следующий выбор изувеченного вполне мог пасть как раз на них. Изувеченный! Так она его теперь называла. И именно из-за него ей приходилось увечить саму себя.

Средство, которое она изобрела от нападок демона, было болезненным, но эффективным. Ему приходилось отступать. Люди, которых он наметил в жертвы, вместо неминуемой смерти отделывались легкими травмами. Клер удалось навестить в больнице нескольких из них. Все они клялись, что перед аварией видели в толпе незнакомого человека с удивительно красивым лицом, который почему-то привлек их пристальное внимание. Хоть никто из них и не был художником, способным нарисовать это лицо, Клер знала, кого они имеют в виду. Кому, как не ей, было знать, что это лицо и вправду поразительно красиво. И вместе с тем смертоносно.

Уже не в первый раз она брала в руки нож и подносила лезвие к своему лицу. Решится ли она когда-нибудь поранить собственное лицо? Тогда, когда на ее теле уже не останется нетронутого места? Хватит ли у нее смелости?

Многие назвали бы это безрассудством. Зачем причинять себе боль ради спасения других? Но для Клер это стало необходимостью. Пусть эти люди и были ей незнакомы, но она не могла иначе.

Ей не было страшно. Она уже привыкла брать в руки лезвие ножа и подносить его к своей коже. Обжигающая боль стала почти привычной. И все-таки Клер морщилась, нанося себе порезы. Приятной эту боль назвать никак нельзя. Приятным было лишь ощущение того, что ей снова удается изгнать демона. Пускай ненадолго. Но даже крошечная победа лучше, чем ничего. Клер нравилось глядеть на пустое зеркало, в котором не шевелится больше ужасающее существо. Хотя пустым зеркало становилось только после того, как она в очередной раз пускала себе кровь.

Клер старалась каждый раз отыскать на своем теле нетронутый участок кожи, хотя это становилось все труднее. Порезов и рубцов осталось очень много. Они, как зловещий рисунок, испещряли плечи и руки. Клер утешала себя тем, что каждый шрам на ее теле – это чья-то спасенная жизнь. Такими увечьями нужно гордиться, а не стесняться их. К сожалению, люди на улицах считали иначе. Сколько же по городу слоняется зевак, которым до всего есть дело. И с какой брезгливостью они готовы рассматривать чьи-то раны. Она ведь делала это не для собственного удовольствия. Но, очевидно, в мире хватало садомазохистов, вызывавших всеобщее презрение. И если она выходила на улицу без куртки, то ее принимали за одну из таких. За последовательницу садомазо или какую-то сектантку, которая режет себя во славу сатане и получает от этого извращенное удовольствие.

На самом деле все обстояло иначе, но кто бы этому поверил. Чтобы узнать, как другому тяжело, нужно оказаться в его шкуре. Клер не подозревала, как жутко быть изувеченным, пока не начала практиковать порезы на самой себе. Раньше она рисовала кистью по бумаге, теперь лезвием по коже. Второе было более волнительным и куда более болезненным. Но если она прекратит свое занятие, то снова начнут погибать люди. Она этого не хотела. Уж лучше принести в жертву свою красоту, чем чьи-то жизни.

– Возьми в жертвы меня одну вместо них всех, – звучал в голове какой-то знакомый голос, подобный плесканию волн. – Мне не страшно.

Клер же иногда ощущала страх. Страх оттого, что в зеркале снова появится он и попробует манипулировать ею. Она ждала с ужасом легчайшей вибрации в амальгаме. Зеркальный террор ослабевал от ее крови, но не кончался. Некто затаился в зеркале, но не исчез навсегда. Что, если однажды она не сумеет справиться с ним? Вдруг когда-нибудь ее крови окажется недостаточно? Или же некуда будет нанести новый порез? Она и так травмировала себя уже слишком сильно. С каждым отпором, данным демону, нетронутых участков на ее коже становилось все меньше. Что будет, когда их не останется совсем? Об этом ей не хотелось бы даже думать. Но ведь однажды подумать придется. Когда-либо, возможно очень скоро, ей придется столкнуться с неизбежностью. У Клер замерло сердце. Ей показалось, что в зеркале что-то вибрирует. Вероятно, это был упавший на стекло свет.

Она ощутила холодок лезвия. Нож, будто примеряясь, лежал на ее щеке. Она быстро убрала руку. Красота – это шедевр. Самое ценное, что у нее было. Изувеченный был прав, когда говорил о том, что нет ничего более драгоценного, чем ее внешность. Неужели ей придется самой это уничтожить?

Клер чувствовала себя так, будто стоит на краю пропасти. А ведь перед ней было только зеркало. Зеркало и нож. Два отражающих предмета. Ее собственный путь в ад. И когда-нибудь ей придется пройти по нему.

Но пока она отложила нож. Кожу легко саднило. Хоть Клер и привыкла к болезненному жжению от порезов, оно ее совсем не радовало.

Уже вечерело, но она решила пройтись. Вечером как раз становится прохладно, особенно сейчас, когда время близится к осени. Клер с нетерпением ждала наступления осеннего сезона, когда похолодает, польют дожди и одежда с длинными рукавами уже ни у кого не будет вызывать недоумения.

Пока надевала куртку, Клер думала, стоит ли идти туда, куда ей хотелось. Найдет ли она там ответы на интересующие ее вопросы? Что, если она только зря потратит время? И все же она вышла из дома и побрела по улице, не разбирая дороги. Дорогу она, собственно, и не помнила, однако шла так уверенно, будто у нее в руках был волшебный компас, указующий путь к нужному ей месту.

Ноги сами привели ее к домику мясника, как и в прошлый раз. Может, и не стоило сюда приходить, но Клер не смогла сдержаться.

«Приходи, когда проголодаешься», – звучало у нее в ушах. Темный лес выглядел еще более зловещим. Клер помедлила в нерешительности. Есть ли кто-нибудь в доме? Что, если прямо сейчас там разделывают мясо или производят убой скота? Ей было бы неприятно такое увидеть. До нее долетали звуки борьбы и приглушенные крики, словно внутри дома забивали людей, а не скот. Клер пришлось набраться храбрости, чтобы подойти ближе. Хотя что ее могло напугать теперь? Стоило только вспомнить о ранах под курткой! На ее плечах хватало свежих надрезов, сделанных только сегодня утром. Сейчас Клер показалось, что не только они, а даже затянувшиеся раны начали снова кровоточить. Она пощупала свои локти через куртку, чтобы убедиться, что ткань не промокла от потекшей из порезов крови.

Настораживающие звуки смолкли, и Клер решилась войти. Наверное, вначале нужно было постучать. Но она не посмела просто потому, что, когда поднесла кулак к двери, ей почудились разделанные вместо мяса человеческие тела. Она должна была неожиданно распахнуть дверь и увидеть все своими глазами, но внутри ее встретила лишь тьма. В первые мгновения она не видела ничего. А потом помещение вдруг озарил тусклый свет. Его вполне хватило, чтобы ее воображение живо представило себе освежеванные тела без кожи, извивающиеся на столе и на железных крючьях, прибитых к потолку. Клер взирала в молчаливом ужасе на полутемное пространство.

– Ты пришла на ужин? – хрипловатый утробный голос вывел ее из оцепенения. Только откуда он исходил?

Клер внимательно озиралась по сторонам, но не видела ничего, кроме силуэтов окровавленных туш и фонаря, висевшего на железном крючке. Довольно старомодное освещение. Покачивающийся на крюке закопченный фонарь больше напоминал церковную лампаду или кадило. Он почти ничего не освещал. Из темноты можно было выхватить лишь очертания предметов. На этот раз большой деревянный стол был пуст. Никаких медных крючьев и никаких туш на столешнице. Однако речь вроде бы зашла об ужине.

Клер обернулась, надеясь увидеть хозяина дома у себя за спиной. Но его там не оказалось. Он прятался в темноте. Кажется, силуэт в капюшоне мелькал то здесь, то там среди разделанных туш. До Клер доносился только голос. Странно знакомый голос.

– Я проголодалась, – заикаясь, произнесла она. И это было правдой.

– Я так и думал. Наконец-то, – в глухом голосе послышались нотки легкого триумфа. Мясник звонко хлопнул в ладоши. Клер удалось разглядеть его фигуру, прячущуюся в дальнем углу от света фонаря.

Надо признать, он был настоящим исполином. Клер даже невольно попятилась, хотя он и стоял довольно далеко от нее. Кажется, с их последней встречи он заметно вырос. Или это она плохо разглядела его тогда. Не могут же люди или предметы увеличиваться по собственному желанию. А этот мясник вовсе не подобен джинну. Хотя нет, именно на джинна он и был похож. На злого джинна, которого она выпустила из бутылки, и теперь он рос в зависимости от ее ошибок. Будто каждый отнятый у нее миг спокойствия увеличивал его в размерах.

В помещении пахло сыростью и кровью. Запахи были совсем не аппетитными, но Клер вдруг ощутила такой сильный голод, что это ее ужаснуло. Непривычный и неестественный голод. Ее желудок не урчал и вовсе не был пуст, но голод нарастал где-то внутри сознания. Голод по человеческой крови.

– Садись! – Он щелкнул пальцами, и Клер заметила, как пододвинулся к ней табурет, будто сам собой.

– Простите, но я не хотела злоупотреблять вашим гостеприимством, – через силу пролепетала она.

– Ерунда. – Он стоял уже совсем близко, а она даже не заметила, как он подошел. Намного выше ее, рослый, крепкого телосложения, он мог бы легко сломать ей шею. От него исходила опасность.

– Ты можешь выпить и поесть впервые за много лет, – доверительно шепнул ей он. Клер даже не стала задаваться вопросом, что он имел в виду. – Ведь тебе же хочется…

Она заметила, что на столе появились блюда – довольно скромные и все кровавые. Канделябр со свечами, взявшийся словно из ниоткуда, бросал слабый свет на чеканную посуду и угощение, разложенное на ней. Оно не было слишком разнообразным. Сырое мясо и фарш, похожий на клубок дохлых земляных червей. У нее скрутило желудок от отвращения, но голод при этом лишь усилился.

– Я ждал тебя, чтобы предложить угощение.

Теперь она бы уже не решилась назвать его сумасшедшим, потому что чувствовала это сама. Разумность его слов подтверждали ее личные ощущения. Клер нерешительно опустилась на край табурета. Кубок с густой багряной жидкостью вызвал только зрительное омерзение, но вот запах… Она не смогла сдержаться, схватила его и начала жадно пить. Эту кровь могли собрать из разрезанной туши ягненка или барашка, а вовсе не человеческой. Всему можно найти логичное объяснение, если подумать. Но почему оно звучит как оправдание? Клер даже не глянула на вилки и ножи, а схватила мясо прямо руками и начала жадно поглощать. Оно было таким мягким и сочным. Только хищник способен легко разодрать когтями сырое мясо. У Клер хватило сил. Ею овладел дикий первобытный голод. Страсть, как у хищника. По мере насыщения к ней вернется разум и она с отвращением начнет оглядываться на остатки своего пиршества, но только не сейчас. Выходит, действительно мясник знал о ней больше, чем знала она сама.

Но тогда он может многое ей объяснить. Клер с трудом оторвалась от бокала и тарелки.

– Еще? – услужливо спросил он.

Клер только покачала головой. Она надеялась, что он не замечает ее испуга, недоумения и животной страсти к поеданию чужого мяса. Нужно всего лишь попробовать один раз, чтобы потом уже никогда не остановиться. В детстве Клер читала так много сказок о людоедах! Они прочно врезались ей в память. Однако, пока ела, она вспоминала не их. Ей мерещились стройные женские тела, разделанные мясницким ножом на этом самом столе. Она видела крюки и цепи, глубоко врезавшиеся в живую плоть, слышала предсмертные крики, заглядывала в искаженные лица мучеников, с которых живьем сдирали кожу и вырезали им внутренности. Все это было настолько жутко, что могло бы свести с ума. Но ужас происходившего здесь в прошлом не помешал ей насытиться.

Теперь было поздно проклинать себя. Она смотрела в лицо мясника мудрым заинтригованным взглядом. Он ведь мог ответить ей на все, если бы только захотел. Его черт во мраке она не видела, из капюшона светились только налитые кровью глаза и грубые рубцы на щеках. Встреть она такого человека в толпе, и с ужасом прошла бы мимо. Но сейчас он казался ей почти сказочным существом, чем-то вроде тролля или гоблина, способного дать ей ключ к разгадке.

– Какова будет оплата за ужин? – тихо спросила она. Ее голос дрожал.

– Оплата? – глухо повторил он и провел пальцами по ее щеке, оставляя кровавый след. Неудивительно, что руки мясника в крови, и все же она вздрогнула. Он смотрел прямо ей в лицо.

– Или вернее было бы сказать «расплата»?

Теперь вздрогнул он.

Это был ужин для одного. Клер заметила, что сам он ничего не съел.

– Говорят, что если съесть чье-то сердце, то можно отравиться злобой этого человека либо унаследовать муки его несчастной любви. – Клер ощущала, что ее язык двигается помимо ее собственной воли, словно еда или питье его развязали. – Есть блюда, способные заставить тебя говорить или молчать, есть любовные зелья, основанные на крови, есть предания о том, как люди, съевшие какие-то органы убитых, обретают магические способности. В детстве я хотела съесть мозг и сердце птицы, чтобы научиться понимать язык зверей.

Знает ли он эту сказку? Что-то подсказывало ей, что он не читал книг вообще. И все равно она надеялась, что он ее поймет.

– Ты ждешь, что теперь в тебе откроется какой-то особый талант?

После кровавого ужина? Клер опустила глаза. Она ощущала себя немного виноватой. Но лишь отчасти. Ведь за стол ее пригласил все-таки он. Человека легко совратить. Она чувствовала себя совращенной.

Вначале ее искушали чужие воспоминания. Потом странный голод и стол, ломящийся от сырого мяса только что забитых людей или животных. Мясник очень сильно напоминал человека, уже являвшегося ей во снах. Дядю Донатьена, во всем противостоящего ему. Наверное, ему стоило доверить свои секреты и сомнения.

Вдруг он взволнованно принюхался к воздуху. Широкие ноздри в рубцах заметно расширились. Сильная рука вцепилась в ее куртку.

– Что вы… – Клер попыталась вырваться, но он склонился над ней, глаза в красных прожилках опасно сверкали.

– Что ты делаешь с собой? – прохрипел он. – Твоя кровь пахнет… так необычно. Я бы мог подумать, что ты принесла с собой свежую дичь, но запах такой, как будто ты пронесла сюда под одеждой священный Грааль.

Вовсе нет, хотела сказать она, но поняла, что слова будут бесполезны, и молча начала расстегивать пуговицы. Снимать куртку было тяжело, потому что раны саднило, и все-таки она оголила плечи, чтобы он мог видеть рисунок ее шрамов. Кажется, он пришел в ужас. Иначе Клер не могла описать это испуганное выражение в его глазах, как будто он смотрел на человека, совершившего святотатство.

– Кровь Христа!

– Не совсем. – Скорее всего, он произнес древнее изречение как ругательство, но Клер ответила ему в своей привычной сдержанной манере. Она любила дразнить собеседника или подчеркивать его промах в чем-то.

И все же его ответ ее удивил.

– Тогда кровь ангела. – Отклик был робким, как эхо.

Клер чуть склонила голову набок, пытаясь разглядеть лицо собеседника. Только ее попытки были тщетными. Или света не хватало, или черты были настолько грубыми, что казались сплошной глыбой, вытесанной из мрака. Наверняка можно было угадать лишь одно – он безобразен. Тогда и незачем так внимательно к нему приглядываться. Клер опустила глаза и пробормотала:

– Иногда мне снятся сны.

Она не ожидала, что ее туманное замечание вызовет у него живейший интерес.

– Правда? – Он приблизился и сел по другую сторону стола, настолько близко от нее, что ей приходилось опускать голову, чтобы не столкнуться с ним взглядом. Его глаза горели.

– Я не хочу, чтобы они мне снились, но ведь снам не прикажешь. Они приходят вместе с ночью, и от них нет спасения. Нет надежды, что когда-нибудь они прекратятся. А во снах…

– Да? – Он стал вдруг к ней необычайно внимателен. Даже протянул руки через стол, чтобы коснуться ее.

Клер не хотела смотреть на его лицо. Длинный деревянный стол напоминал о страшном пире, а не о разделке мяса.

– Я снова возвращаюсь в этот дом, в каждом своем сне, а там…

Опять тоннель воспоминаний, полный ужасов, боли и страшных криков.

– Там ад в роскошном оформлении Ренессанса. Живопись лезвием по извивающимся телам. Кровь. Крики. Боль. Муки. Беспредел зла… или…

– Или? – помог ей он.

Клер подняла на него удивительно ясные глаза и вымолвила:

– Правосудие!

Впервые она поняла, что именно значат ее видения. Страшный суд! Вот что происходило в тех роскошных покоях. Это глубокий хриплый голос мясника напомнил ей все. А может, запах свежего мяса.

– Это именно ад, потому что грешников в нем ждет справедливая расплата. Но почему-то этот ад был на земле. В том доме, который мне снится. В доме времен Ренессанса.

И она опрокинула свечи, которые тут же погасли, оставляя ее наедине со страшной памятью и запахом свежего мяса.

Вот так одно неловкое движение может изменить все. Темнота наступила внезапно. Странно: что случилось с фонарем? Ведь не мог же и он погаснуть оттого, что она уронила свечи. Клер ждала, пока глаза привыкнут к темноте или пока ее собеседник снова зажжет свет, но он не спешил. Место напротив, где он только что сидел, теперь казалось пустым. Клер ощутила, как кто-то сзади коснулся ее плеча. Поразительно, что его кожа не была грубой и шершавой. Это не могли быть мясистые пальцы, выглядывавшие из-под грубой робы. Она хорошо рассмотрела их во время разговора. Но сейчас ее касались не они. Клер ощутила холодок и поняла, что к ее плечу приложили лезвие ножа. Потом оно поползло вверх к ее горлу. Тот, кто стоял сзади, как будто играл или примеривался, как получше нанести удар. Клер видела давно в каком-то фильме, как ягнятам перерезают горло. Зрелище было довольно неприятным. Клер ждала, когда лезвие наконец повернется к коже острым краем и холодок сменится болью.

Она не испытывала ни страха, ни сожаления, что пришла сюда, а только тупую неизбежность. Кто знает, может, это к лучшему, что ее зарежут, как жертвенного барашка. И тогда, быть может, демон в зеркале умрет вместе с ней.

Клер не ощущала сзади тяжелого дыхания мясника. И это странно – у такого грузного человека должно быть громкое дыхание, но он будто не дышал вообще.

– Вы все еще здесь? – осторожно спросила она.

Глупый вопрос. Ведь кто-то же держал лезвие у ее шеи. Стоит слегка надавить, и оно легко рассечет сонную артерию. Только он не спешил. Грубая рука с шершавой кожей коснулась ее волос.

Тишина была поразительной. Клер ощущала ритм собственного сердца, как барабанную дробь, и вдруг к нему присоединились звуки хоровой песенки. Непривычные звуки долетали с улицы, будто дети там напевали считалочку. Только вот кто отпустит своих детей играть у леса так поздно ночью. В густой тьме. Рядом со странным домиком, где разделывают мясные туши.

Клер прислушалась. Она даже различила слова. Всего лишь обрывки фраз:

– Поймать ангела сетью… отрезать ему голову… загадки и междометия… ангельское мясо не солоно. Мы хотим есть, и нас здесь в лесу не счесть… Поймаем сверхсущество и сварим в котле его… Из ангельского мяса и костей похлебку бы сварить скорей… Но прежде нужно поймать его и зарезать крылатое существо… Мясо на суп, голова – трофей, хочешь жить, ангела убей… И приманка для тебя – золото на дне котла.

– Слышишь? – Мясник наклонился к ней и шепнул в самое ухо: – Они хотят отрезать тебе голову.

– Они? – То, что Клер слышала, казалось ей полной бессмыслицей.

Хор голосов был явно детский, и он все отдалялся. Как могут дети быть такими садистами и распевать такую чушь? Услышишь и не поверишь. Но Клер верила. Она помнила, как жестоки были дети, с которыми она училась в школе. Как они дразнили одноклассников и издевались над бездомными животными, а потом изображали перед взрослыми полную невинность. В данной ситуации утешало одно – с детьми она легко справится, даже если они решат напасть на нее. А что, если это совсем не дети? Как защититься, скажем, от кровожадных гномов? Так же, как и от стаи волков, горящей палкой? Клер прикрыла глаза, вспоминая нечто подобное: на нее нападают жуткие низкорослые существа и она хватает горящий смоляной факел, чтобы их отпугнуть. И, о чудо, света они боятся!

«Ангельское мясо», «русалочье мясо», «голова, отрезанная у ангела»… Часто Клер не могла понять того, что слышала. Может, это какой-то причудливый каламбур или шарады? Но мясник, стоявший за ее спиной с ножом на изготовку, явно не собирался играть с ней в шарады.

– Они прошли мимо, – прокомментировал он и слегка подтолкнул Клер, чтобы она встала. – Беги! Если только не хочешь остаться здесь на ночь.

С крючьев, висевших под потолком, что-то капнуло ей на щеку. Клер хотела смахнуть густую жидкость, но только размазала ее по щеке. Запах крови. Она безошибочно узнала его. Крючья, гроздьями болтавшиеся под потолком, вызывали у нее опасения. А туши, разделанные и развешанные в узком пространстве, ее настораживали. Что, если сейчас вместо них она увидит освежеванного ангела с крыльями, насаженного здесь на колья, как мясо? Жуткая картинка промелькнула в сознании с пугающим реализмом, будто Клер действительно ее здесь видела. Она уже не могла сказать, что она действительно видела, а что только себе вообразила.

Сквозь щели в филенках двери она видела удаляющиеся от дома огоньки. Целую череду огоньков, словно по лесу проходила какая-то процессия и все ее участники были очень низкого роста. Похоже и на шествие экскурсантов, и на похоронную процессию. А в мрачные Средние века так, наверное, ходили на охоту или травить волков.

Или ловить сверхъестественных существ.

Последнее вызвало у нее надменную усмешку. Да как это вообще может быть правдой?! И тут по двери что-то слегка шлепнуло. Что-то свисавшее с крюков и поразительно похожее на очертания неестественно большого крыла, с которого содрали и перья, и кожистое покрытие.

Не желая поднять взгляд на освежеванного ангела или какую-то другую разделанную живность, Клер надавила на дверь и вышла. Она даже не подождала, пока процессия огоньков скроется за оврагом. Ей хотелось бежать отсюда.

Глава 28. Безмолвие масок

Венеция, столетия назад

Корделия в нерешительности застыла под дверью мастерской. Ее кулак, занесенный для стука, так и повис над дверью. Она уже не раз приходила сюда, но еще ни разу не слышала, чтобы из-за двери доносилось тихое пение.

Она прислушалась.

– И раз, и два – готова маска для сверхсущества, три, четыре, пять – пора новое лицо применять.

Похоже на считалочку, и голоса явно детские. Целый хор. Но откуда им взяться в жалкой мастерской масочника? Там и разместиться-то негде. Мансарда под чердаком, которую занимает старик, такая тесная и узкая. Корделия удивлялась тому, что богато одетые господа могут сами приходить в это убогое жилище. Почему они не присылают слуг, как это принято у богатых? Или даже рабов? У состоятельных венецианцев хватало рабов, купленных для выполнения разных мелких поручений. Так зачем же разряженные дамы и господа стучались сюда сами, будто воры, и звенели своим золотом, словно готовясь принести его как взятку, а не плату.

Возможно, роскошь масок внутри и их сказочное разнообразие так поражали господ, что они крались сюда сами, оставляя дома прислугу. Или дело было в чем-то другом. Когда Корделия назвала некоторым знакомым Донатьена имя мастера масок, они были изумлены. Сами они никогда о таком не слышали. Хотя, судя по количеству заказов, поступавших сюда, его должны были знать абсолютно все знатные граждане Венеции и даже все куртизанки, занесенные в Золотой список. Синьор Донателло обслуживал всех. Его морщинистые руки безустанно трудились над масками и причудливым станком собственного изобретения. У него не было ни одного помощника. Но он работал и ночью, и днем. Засыпая у себя в каморке, Корделия часто слышала, как этажом выше работает его причудливый станок. Характерные звуки кружения колеса, похожего на прялочное, и царапанья иголок доносились до нее каждую ночь через дощатый потолок. Она спала, и ей снились странные маленькие существа, помогавшие мастеру в выделывании и украшении масок.

Сны есть сны, конечно. Но сам синьор Донателло вовсе не из ее снов. Он был реальным пожилым человеком, а не плодом фантазии. Он регулярно и исправно платил квартплату, сильно сутулился и никогда не употреблял вина, что само по себе было весьма необычно. Где он доставал материалы для своих масок, Корделия тоже не знала. Ни к одному кожевеннику или продавцу сусального золота не поступало его заказов, но материалы у него всегда имелись. И каждый раз на индивидуальный вкус заказчика. Синьор Донателло мог угодить абсолютно всем – от крошечного шута карликового роста и до самой капризной дамы.

Поэтому, когда Донатьен снабдил ее деньгами для заказа маски, Корделия обратилась именно к Донателло. В этом было сразу два плюса: во-первых, не нужно далеко идти, ведь мастер жил прямо над ее каморкой, во-вторых, он никогда не копировал для менее знатных клиентов свои предыдущие изысканные работы. У Корделии был шанс получить нечто совершенно оригинальное.

Впервые в жизни у нее хватало денег на то, что она хотела. И все благодаря щедрости Донатьена. Если бы только эта щедрость была проявлена по чуть менее плачевному поводу!

Корделия вздохнула, гоня от себя безрадостные мысли. Боль не утихала в ее груди, и она постаралась отвлечься воспоминаниями о том, как раньше тайком мерила маски, когда синьор Донателло отлучался куда-то. Это бывало редко. Корделия толком не знала, куда и зачем он ходил, но, едва заслышав его шаркающие шаги на винтовой лестнице, тут же клала маски назад и делала вид, что занята в его комнате исключительно уборкой. На самом деле ее привлекали образцы его работ. Привлекали так сильно, что она лишь с трудом гнала от себя мысли об их краже. Хотя иногда казалось, что мастер только и ждал, что она унесет отсюда что-нибудь. Его таинственно светящиеся глаза лукаво намекали на это. Выбор за ней. А что, если это ловушка? Корделия помнила юного пажа, который, наверное, стащил отсюда пугающую маску гоблина. Его нашли утром мертвым у канала. Маска будто приросла к его лицу или была пришита к коже нитками. Корделия точно не знала, но убийство оказалось зверским. Она вспомнила, что станок, изобретенный синьором Донателло, тоже прошивал маски очень прочными нитками. Говорили, что все лицо юного пажа было ими прошито, и маску пришлось срезать ножницами с обрывками кожи. Причем мастер заявил о краже маски лишь после того, как уже был найден труп. Если маску ему и вернули, то на ней осталась кожа, содранная с лица того пажа.

У Корделии замерло сердце. Хранит ли мастер у себя ту маску или он давно переделал ее и продал кому-нибудь из заказчиков? Как должен чувствовать себя человек, обнаруживший в своей маске частички человеческой кожи? Наверняка заказчику даже не сказали, что маска снята с трупа.

Так что при звуках странного пения у нее сильно разыгралось воображение. Конечно же, мастер не виноват в смерти того пажа. Он добрый человек. Даже если бы кто-то стащил у него образец или недоделанную маску, он бы его простил. Для него потеря одной маски и не страшна. Он ведь столько работает. Все стены его комнаты завешаны образцами масок, которые он все равно никому не продаст. Их там внутри бесчисленное множество. И все они развешаны вокруг одногоединственного дорогущего зеркала в золоченой оправе, которое наверняка мастеру кто-то подарил в благодарность за его труды. Кто-то из очень высокопоставленных и богатых заказчиков. Маски на стенах были развешаны так, чтобы не отражаться в этом зеркале. Золотые, красные, синие, лиловые, желтые и оранжевые, с перьями и без, украшенные цветами или каменьями, изображавшие самых разных волшебных существ, не только мифологических, но и превращавшихся в сов или павлинов, – они были безупречными образцами искусства. Новинками в производстве масок. Что висящие на стене, что надетые поверх человеческого лица, они служили одинаково полезным украшением. И самое страшное то, что они казались ей живыми. Примеряя их, Корделия ощущала, как будто прислоняет к себе голову, срезанную с плеч сверхъестественного существа.

Но ведь это не чучела животных, это идеальные тонкие пластинки из кожи и меди. Не посмертные гипсовые маски ангелов и фей, а всего лишь изобретения человеческой фантазии. Корделии тоже хотелось заказать маску в форме головы эльфа, обросшего павлиньими перьями, русалки с кораллами во лбу или яркой райской птицы с клювом и женскими чертами, например сирина или алконоста. Но мастер сказал ей «нет». Ее маска должна быть сделана целиком из золотой пластины, без украшений и без лент, лишь на длинной ручке и с каймой ангельских крыльев вместо очертаний ушных раковин.

Корделия уже видела где-то похожий рисунок. Так обычно изображали бога Гипноза, с большим крылом вместо одного уха, но набросок, предложенный мастером, был куда более смел. Корделия даже хотела спросить: не слишком ли похоже на ангела?

– Ты должна выглядеть тем, кто ты есть, – опередил синьор Донателло ее вопросы.

Корделия не совсем поняла, что он имеет в виду, но расспрашивать ни о чем не стала. В конце концов, именно фантазия мастера делает его столь известным. Каждая его работа – новый шедевр. Маски, сделанные им, как метеоры, привлекают внимание людей даже в пестрой карнавальной толпе. Каждый хотел бы заказать свою маску у него, но не каждый может себе это позволить.

Корделия сжала в руке увесистый кошель золотых монет. Если обычная плата с заказчика такова, то удивительно, почему синьор Донателло все еще не может позволить себе купить личный дворец. А может, ему удобнее жить здесь. Кто знает?

Корделия прислушалась к тоненьким голоскам, напевавшим за дверью. Кажется, и они услышали ее тихий вздох, кем бы они ни были. Во всяком случае, пение вдруг смолкло. Причем так резко, что Корделия ощутила внезапное разочарование. Ей начала нравится песня о существах, которые скрываются в этом мире под различными масками, а также о тех, из кого эти маски сделаны.

– Плоть ангела! – донеслось до нее. Она даже не поняла, сказал это кто-то по ту сторону двери или тот, кто стоял в темном коридоре.

В любом случае дверь в мастерскую распахнулась. Корделия увидела только сгорбленного мастера. Не было никаких крошечных крылатых существ, которые делали бы за ремесленника его работу! Она чуть не вздохнула от острого приступа разочарования. Как будто ее изгнали из царства фей.

– Проходите, любезная синьорина, – узловатая старческая рука вежливо поманила ее внутрь.

Какие у него длинные и сухие руки. Как паучьи лапки. Даже батистовая рубашка с манжетами не могла скрыть это ощущение. На мастере был изысканный жилет и дублет с прорезями в рукавах, но ощущение того, что он как паук, ползающий над своими масками, дорогая одежда не скрывала.

Корделия медленно вошла и, едва мастер отвернулся, тут же начала настороженно озираться по сторонам. Где же эти странные существа, которые пели тоненькими детскими голосами? Где они прячутся? Где он их прячет? Корделия даже заглянула в приоткрытый ларец, но не обнаружила там ничего, кроме бусин и блесток, очевидно, предназначенных для украшения масок.

– Вот! – мастер достал откуда-то завернутый в тряпку предмет. – Это чтобы ваш лик не слепил им глаза, – путано пояснил он.

Корделия не поняла, о чем это он, но все равно развернула кусок ткани и поразилась. Маска словно отлита из чистого золота! Лик Фортуны с крыльями вместо ушей и ажурной резьбой на лбу и щеках. Золотое лицо божества.

– Нравится? – почти заискивающе осведомился мастер. – Правда, похоже на то, чем вы были?

– Правда, – согласилась Корделия, хоть и не поняла, о чем он говорит. Она повернулась к настенному зеркалу, настолько чистому и гладкому, будто кто-то старательно начищал его каждые пять минут. Казалось, она смотрела в озеро, окаймленное медными цветками, и видела в нем отражение золотой маски вместо своего собственного. А ведь она даже еще не приложила ее к лицу.

Длинная витая ручка, прикрепленная к маске, была весьма удобной и создавала дополнительное ощущение того, что маска – это всего лишь ручное зеркальце.

Корделия все же решилась прислонить ее к лицу, и тут же ее голова заполнилась сотнями запредельных образов. В ушах зазвучало заоблачное эхо. Звуки небесных сфер.

Она чуть не забыла вручить кошель монет синьору Донателло.

– О нет, – сгорбленный старенький мастер поспешно отскочил в сторону. – Для вас бесплатно, синьорина.

Она обескураженно обернулась. Не мог же он говорить серьезно. Разве так бывает?

Худенький старичок пятился от нее, будто бес, обожженный ярким небесным свечением маски в ее руках.

– Это было честью – поработать на вас, – заискивающе пояснил он.

И это как раз в тот момент, когда впервые в жизни у нее появились деньги, чтобы оплатить подобную роскошь. Корделия нахмурилась. Не ловушка ли это, подготовленная Анджелой или какой-нибудь еще ревнивой дамой, которая могла заплатить мастеру, чтобы тот потом обвинил заказчицу в воровстве. Хотя вряд ли. Еще никогда прежде она не видела его таким восхищенным и испуганным, будто собственная работа и впечатлила, и напугала его. И еще не разу она не ощущала себя так, будто может разглядеть чью-то сверхъестественную душу под хрупким старым телом. Почему-то на миг ей почудилось, что его горб – это всего лишь обвисшие и уже ни на что не годные крылья.

Глава 29. Торжество

Венеция, столетия назад

Проходя мимо тамбура, Корделия все видела, но благоразумно промолчала. Сегодня было не место и не время раскрывать чьи-то страшные тайны. К тому же она вовсе не в том положении, чтобы устраивать скандал. Ее недоброжелатели знатны и богаты. А она лишь швея в красивом платье. Пусть Донатьен и захотел, чтобы она пришла сюда одетая, как знатная дама, но знатной дамой роскошный наряд ее еще не делал. Те из гостей, которые узнавали ее, смотрели с завистью и недоумением. Что она здесь делает? Разве она их круга? По какому праву сюда посмела прийти модистка? Корделия с унынием подумала, что даже если бы кто-то из влюбленных в нее аристократов заплатил, чтобы ее имя вписали в Золотую книгу, вряд ли эти чванливые особы когда-либо стали бы считать ее себе равной. Для них она останется простой модисткой даже в том случае, если на нее наденут царский венец.

Первое впечатление – это главное. Неважно, кто ты есть и насколько богаты твои душевные качества. Главное, кем тебя считают. Этой моралью Корделия и руководствовалась, когда гордо двигалась по зале, где танцевали гости. Ее величественная осанка и манеры многих могли ввести в заблуждение. Особенно если она прикрывала лицо маской. Однако кто-то из тех, кто хорошо знал ее как бывшую прислугу, стремился облить ее вином или толкнуть локтем. Только эти попытки закончились неудачно. Бокал вина выплеснулся на платье дамы, пытавшейся облить Корделию. А толкнули вместо нее случайно лакея, который упал, разбив целый поднос хрустальных кубков, наполненных дорогим вином. Осколки и пачкающая жидкость многим доставили неудобство, но Корделия с достоинством прошла мимо. Ее не ранило стеклом и не испачкало напитком. Зато другие пострадали.

Корделия старалась не отрывать от лица золотую маску, потому что заметила, что многих ее маска ослепляет или по меньшей мере вводит в заблуждение. Так несколько старых знакомых не узнали ее и попытались заговорить с ней как с незнакомкой, а многие просто закрывали глаза и отворачивались, потому что им больно было смотреть на золотой лик. Наверное, маска все же ослепительна. В буквальном смысле этого слова. Надевая ее, Корделия чувствовала себя неприкосновенной. В любом случае при ее происхождении она должна остаться обособленной среди благородных гостей. Но маска позволяла ей остаться на высоте.

– Какая красивая! Кто она? – шептались за ее спиной.

Ей лишь оставалось надеяться, что многие ее не знают. И тем не менее Корделия замечала, как кривятся лица тех, кому услужливые гости объяснили, что это всего лишь швея, которую пригласили сюда, очевидно, лишь в качестве благодарности за ее умелые руки, изготовившие поистине великолепный свадебный наряд. Ведь это был прием в честь помолвки Донатьена.

Скоро свадьба.

Корделия тяжело вздохнула. Она даже не сразу заметила крошечных существ, сидевших на люстре и зажженных бра. Они, смеясь, указывали пальцами на нее. Или же на светящуюся маску в ее руках.

– Смотри! – их тонкие голоски сливались с музыкой. Как раз играл квартет. Гости вели неспешные беседы. Гомон их голосов стоял в зале, чуть ли не перекрывая мелодию. Какие-то пары умудрялись танцевать в центре зала.

Корделия скользила взглядом по бархатным портьерам и зеркальным рамам. Крошечные существа были везде. Странно, что без маски она их не видела. Любопытно, это мастер постарался или она такая особенная? Мир сквозь прорези маски казался совсем другим. Отняв ее от лица, Корделия видела лишь людей, но, надев ее, начинала замечать много необычного. Черные тени сновали в толпе, неестественные отражения двигались в зеркалах, странные существа прятались в цветах и даже, как джинны, в кубках с вином. Она взяла один такой кубок, осушила его и вдруг ощутила, как по телу разлился приятный жар, будто внутрь нее вместе с огненной жидкостью перетек всесильный дракон.

– Ты одна из нас! – казалось, шептали ей странные существа, которых видела только она. Нарядная толпа гостей рядом с ними вдруг показалась ей совершенно невзрачной. Выпитое вино огненной лавой разливалось по телу, даря силу и невыразимые ощущения. Она действительно на миг стала очень сильной. Бокал треснул в ее руках, потому что давление ее пальцев стало слишком крепким. Осколки рассыпались, но не поранили ее. Однако один из них задел и даже ранил до крови проходящую мимо даму в белом. Это была Анджела.

Теперь Корделия с ужасом смотрела, как рана от стекла на руке Анджелы наливается густой темной кровью. Окружающие взволнованно зашептались, но сама Анджела не подняла истерики. Она стерла сгусток крови платком и с вызовом посмотрела на Корделию, будто хотела убить.

– Видно, швеи совсем не умеют пить, – прошипела она подобно змее.

Нельзя было хлестнуть Корделию больнее, чем указав на ее низкое положение в обществе. Анджела четко рассчитала удар. Молодой кавалер, только что живо заинтересовавшийся красотой белокурой модницы, тут же отодвинулся от нее. Корделия ощутила себя хуже некуда. Конечно, платье из нежного голубого шелка, которое она сшила сама, было роскошным, но оно не шло ни в какое сравнение с увиденными здесь замысловатыми нарядами, каждый из которых наверняка стоил целого состояния. Поражали и головные уборы приглашенных с золочеными рогами и венчиками, и дублеты, украшенные мехом и драгоценными камнями, и украшения из настоящих сапфиров и рубинов. Чтобы одеть эту толпу, потребовалось распотрошить целую сокровищницу.

Корделия критически осмотрела свой приталенный наряд. Подол был красиво присборен, чтобы открыть белые кружева нижней юбки. Буфы на рукавах кончались причудливыми манжетами. Обнаженные плечи утопали в оборках корсажа, как в лепестках экзотического цветка. Работая над платьем, она постаралась на славу. Вот только ее любимая расцветка в мелкий цветочек могла показаться простоватой. Однако золотая маска с ангельскими крыльями в ее руке с лихвой окупала простоту наряда. Так и не нужно эту маску снимать.

Корделия прислонила ее к лицу, надеясь уже не отрывать, и именно в этот момент в зал вошел Донатьен.

– Наконец-то соизволил явиться, – зашептал кто-то на ухо своей спутнице.

Действительно, это было в высшей степени нелюбезно – хозяин дома не соблаговолил встретить гостей на устроенном им же приеме в честь своей невесты. Это бал для Анджелы.

Корделия потупилась. Скоро Анджела получит все, о чем мечтает. Вернее, уже получила. Та самая Анджела, которая час назад совершала черную мессу в узком тамбуре и совокуплялась с собственным братом, а также с мавром. Корделия все видела. Теперь она крепко держала в руке тряпичную куклу, сделанную из обрезков подвенечного платья, которое сшила для Анджелы. Пора втыкать в нее булавки и надеяться на то, что колдовство уберет соперницу. Зачем ждать? Это лишь самозащита. Корделия обо всем догадалась, едва заслышав слова черной молитвы, доносившейся из тамбура. Анджела колдовала против нее, против всех белокурых красавиц.

Сейчас она блистала на торжестве в молочно-белом наряде с черными шнурами, с косами, затейливо уложенными под рогатым чепцом, вся усыпанная изумрудами. Но Донатьен прошел мимо нее.

Он не спешил произнести тост или поприветствовать гостей, он просто прошел мимо своей невесты, будто ее и не было. Тонкие руки Анджелы, не успевшие остановить его, вдруг показались Корделии когтистыми лапками хищной птицы.

Но никто не заметил промаха. Все шептались лишь о том, как удивительно хорош собой хозяин этого дома. Как элегантно он одет. С какой грацией он двигается. И еще они без конца повторяли, что у него лицо ангела.

Какой многоголосый хор! Корделия прижала к лицу маску и обнаружила, что, в отличие от гостей, сверхъестественные существа смеются и показывают пальцами на одинокую Анджелу.

Донатьен не спеша двигался по залу, ни с кем не здороваясь и никого не приветствуя, что весьма противоречило обычаям. Он только отдал распоряжение оркестру, какую музыку сыграть. Сейчас он должен будет танцевать со своей невестой, но он шел от нее, а не к ней. Он кого-то искал в толпе. И нашел, даже несмотря на то, что на ней была маска.

Корделия слегка опешила, когда он остановился прямо рядом с ней. Он даже ничего не сказал, лишь предложил ей свою руку. Все было понятно и без слов. Во всяком случае, им двоим. До этого она не понимала, почему он так настаивал, чтобы она пришла. Как можно пригласить влюбленную в тебя женщину на празднование твоей помолвки с другой? Это в высшей мере жестоко. Неужели он этого не понимал? Корделия и не пошла бы, если бы не настойчивые уговоры и подарки, сделанные специально к этому дню. Он подарил ей вещи и украшения, которые она носила, нанимал для нее парикмахеров и слуг, оплачивал ее счета. Разве только не провозглашал ее куртизанкой. Но этот сумасбродный жест изменил вдруг все. Он захотел признать ее равной себе. Пусть только на один танец.

Корделия заметила, как смолкли все пересуды, что было весьма непривычно. Заметила, как Анджела до боли сжала кулаки и из-под ногтей у нее сочится кровь. Она сняла золотую маску и прикрепила ее лентой к своему запястью. Пусть все видят, что она не та, а другая женщина и что она по своей красоте подходит Донатьену гораздо больше, чем они все. Теперь она понимала, почему о Донатьене распространяют столько слухов. Он ведет себя порой слишком безрассудно. Но ей эта черта в нем очень понравилась.

Они ничего не говорили. Только смотрели друг на друга. Иногда можно говорить глазами. Никакие пары не присоединились к ним. Они танцевали лишь вдвоем, и Корделии казалось, что она парит над паркетом. Не танец, а полет, не маска, а срезанное лицо ангела. Она уже привыкла к мрачным чудесам.

Пусть Анджела плачет хоть кровавыми слезами. Первый танец ее. Стройное тело, с которым ей так хотелось лечь в постель, было так близко. Она смотрела в красивое лицо Донатьена и думала лишь о том, как они займутся любовью. Насколько страстной может быть их ночь. Например, сегодняшняя ночь. Если он действительно хочет их совместной ночи, то пусть это случится сегодня. И в его прикосновениях ощущалось именно такое желание. Танцевать вместе, а потом спать вместе – это все, чего им обоим хотелось. Так почему бы не пойти навстречу желаниям? А потом будь что будет! На самом деле они оба все уже решили. Поэтому танец был так прекрасен, так интимен. Поэтому все смотрели на них с осуждением и завистью. Корделия знала, что назавтра никто из этих знатных господ уже не решится пригласить ее сшить для них наряд. После этого все они будут взирать на нее как на прокаженную и всячески сторониться. Но ей уже было все равно. Она обрела то, что желала.

А потом кто-то швырнул бокал в зеркало. Корделия так и не поняла, кто это был. Но дорогое стекло разлетелось на множество мелких осколков. Звук был подобен взрыву. Наверное, тому, кто это сделал, мало было разбить зеркало, он хотел разбить само отражение.

Глава 30. Безжалостный

Клер жалела, что покинула лес слишком быстро. Кто знает, останься она чуть дольше, и, возможно, ей удалось бы увидеть нечто интересное. Хотя риск для собственной жизни тоже был велик.

Как бы там ни было, Клер понимала одно: в избушку мясника больше ни за что нельзя возвращаться в одиночестве. Ей нужна компания. Но кого позвать с собой? Первым делом в голову пришел Брэд, но Клер тут же отмела это предположение. Он слишком порывист, горяч и слишком любит не вовремя приложиться к бутылке спиртного. Он кинется драться раньше, чем это потребуется. Такие парни, как он, что угодно готовы принять за повод к драке. Их легко спровоцировать. А потом с ними не оберешься проблем. Сейчас ей был нужен кто-то более уравновешенный. Но кто? Клер с сомнением начала пересматривать телефонный справочник. Есть ли среди ее друзей хоть кто-то, кто подошел бы на роль провожатого? Она долго раздумывала, прежде чем принять решение.

Пожалуй, Джонни подойдет. Скромный, невзрачный парень, с которым она познакомилась во время велосипедных прогулок. Пусть он и не мог блеснуть интеллектом, зато хорошо дрался. Он вроде бы занимался боксом и какими-то восточными видами борьбы. В целом он подходил.

Единственной помехой было то, что Джонни очень нравился девчонкам. Наверняка у него уже есть подружка на вечер. Однако стоило набрать его телефонный номер, как оказалось, что он свободен абсолютно в любое время. Клер это обрадовало. Нужно было только встретиться с ним где-нибудь подальше от дома, чтобы их не застукал ревнивый Брэд и не устроил драку.

На этот раз Клер собралась на вылазку как положено. Она нашла небольшой рюкзачок и набила его всем необходимым. На всякий случай взяла фонарик, сотовый телефон, чтобы, если что, вызвать полицию, газовый баллончик для самозащиты, если она понадобится, карту местности… Ну, вроде бы все. Клер заметила на столе перочинный ножик и решила взять его тоже.

Она уже и не помнила, когда в последний раз наносила себе порез. Вроде бы день назад. Но с тех пор ведь никто не умер. В зеркале царила пустота. А на вечерних улицах, по которым она вчера ходила, ее не обжигало никакими соблазнительными видениями.

Возможно, все кончилось. Клер поискала в своем гардеробе куртку полегче. Ей нужно было скрыть порезы, но на улице было так жарко. В конце концов она нашла легкий кардиган с длинными рукавами. В нем кожу будет сильно продувать, ведь ткань со сверкающими вставками была тонкой. Клер осмотрела верхнюю часть своего тела, прикрытую лишь кружевным бюстгальтером. Она еще ни разу не ранила грудь, но на плоском животе уже появилось несколько длинных порезов. Они уходили глубоко под ремень джинсов. Так что лучше никому не показывать живот. Благо кардиган оказался достаточно длинным.

Клер перекинула через плечо рюкзак и пошла по улице. Ее велосипед остался дома, хотя разумнее было бы поехать на нем. Ближе к вечеру на улицах стало непривычно пустынно, но ей казалось, что чьи-то крошечные глазки наблюдают за ней из цветочных клуб, с подстриженных газонов и даже из фонтанов.

– Смотри, у нее золотая голова, голова ангела. – Клер обернулась на шепот, но никого не заметила.

– Давай отрежем ей голову!

Она ощутила, как в шею ей угодил желудь. Должно быть, он просто перезрел и сам свалился с ветки ближайшего дуба. Но чувство, что его бросили нарочно, не оставляло девушку. Она остановилась только для того, чтобы достать из рюкзачка резинку и стянуть в хвост свои золотые локоны. Они были слишком непослушными и густыми, и закрепить их на затылке стоило большого труда. Клер тут же пожалела, что это сделала, потому что под прядями открылась рана на шее. Длинный порез, который она примерно день назад нанесла ножом. Он уже заживал, но все равно выглядел отвратительно. Клер подняла воротник кардигана, чтобы как-то его скрыть, и все равно кто-то рядом с ней испуганно пискнул. Кто-то заметил ее увечье и отнесся к этому так, будто она была оскверненной.

Клер ощутила, как зашевелилось что-то в кроне дуба.

«Голова ангела», «Отрежем ей голову» – и зачем это делать? Вероятно, сегодня они с другом хоть что-нибудь узнают. Джонни ждал ее на окраине города. Клер почти не слушала, о чем он говорит. Ее мало занимали речи парней о футбольных болельщиках и каких-то рок-группах. Сама она рассказала ему очень мало о цели их ночного похода. Она правильно рассчитала, что главным его интересом будет провести эту ночь в ее обществе, а где – неважно.

Скорее всего, он и не поверил ей, когда она обмолвилась о странном мяснике и маленьких детях, гуляющих ночью по лесу без сопровождения.

– Может, он маньяк, – предположил Джонни с удивившей ее беспечностью, а потом вдруг в его глазах промелькнул неуправляемый гнев: – Он порезал тебя?

– О нет. – Клер поспешно поправила кардиган, прикрывая порез на плече. Один из порезов. Джонни не должен был знать, откуда они появились. – Это вышло случайно. Я сама поранилась. Нужно быть осторожней с острыми предметами, а я бываю временами неловкой.

Причем очень уж часто, с сарказмом подумала она, тревожно подтягивая края рукавов. Что будет, если он увидит ее запястья или локти, изрезанные лезвием?

Джонни явно ей не поверил, потому что начал бойко интересоваться, а где именно находится избушка этого мясника. Похоже, ему не терпелось подраться. Клер это не понравилось. Мясник ведь ее ничем не обидел. Другое дело – странные низкорослые существа в лесу. Они как будто чего-то ждали.

– Как отрезать голову ангелу?! – Клер показалось, что она снова слышит голоса. Она взволнованно огляделась по сторонам, но не увидела ни подозрительных процессий, ни блуждающих огоньков, ни каких-либо других персонажей кельтских легенд.

Вокруг лишь шелестела листва. И в сумерках уже почти не было видно тропинки, поэтому Клер достала фонарик.

– Слушай, а как мы найдем дорогу назад? – забеспокоился Джонни, когда тропинка начала разветвляться.

– Не знаю, – беспечно отозвалась Клер. Она действительно об этом не задумывалась, пока он не спросил. – До сих пор дорога обратно находилась как-то сама собой.

Он лишь пожал плечами в ответ на такое туманное заявление, но назад не повернул. Компания Клер очень нравилась парням. Часто настолько сильно, что они забывали о своих интересах и принципах. Забывали даже об опасности. Клер вдруг подумала, что ни за что себе не простит, если с Джонни по ее вине что-нибудь случится.

Какое-то существо проскользнуло у них под ногами, шурша палой листвой. Или ей это только показалось?

– Смотри! Вот он, этот дом, – Клер указала рукой вперед. Там во мраке вырисовывалось строение с покосившимися стенами. Без ремонта оно недолго еще здесь простоит. Клер удивилась, почему оно не рухнуло до сих пор.

– Там вроде бы никого нет. – Джонни присмотрелся внимательнее. – Ты уверена, что дом не пустует?

– Пойдем, и сам увидишь. – Она освещала дорогу фонариком. Тонкий лучик золотил мглу, кидая неровные блики на тропку и покосившиеся стены. Возле дощатого строения пробивался мох и пахло гнилью, но внутри царили другие запахи. Невольно Клер принюхалась. Привычные запахи свежего мяса и крови не вызвали у нее аппетита.

Дверь, как обычно, оказалась не заперта, и Клер прошла внутрь. Она поманила за собой Джонни. Едва они приблизились к дому, парень потерял решимость. Было заметно, он не привык вторгаться без спроса в чужое жилище. Но Клер дружески потрепала его по коротким черным волосам и заставила проявить смелость.

– Это бойня, – прошептал он. – То есть скотобойня. Так это вроде бы называется.

– Только откуда берется скот? – намекнула Клер. – И туши выглядят такими необычными.

Она направила луч фонарика на разделочный стол и вздрогнула. Там в крови лежало освежеванное существо, по форме очень похожее на человека. Оно было мертво. По крайней мере, оно не двигалось. Но налитые кровью глаза будто следили за ней. От неожиданности Клер чуть не выронила фонарик, но сумела взять себя в руки.

«Держись», – велела она себе и осторожно провела пальцами по еще не срезанным голым мускулам существа. Ее пальцы ощутили мякоть свежего мяса и твердые кости под ним. Оно было холодным. Значит, это существо зарезали давно. Казалось, что его здесь распяли, потому что продолговатые конечности были закреплены крючьями в разных концах стола. Вот руки и ноги. Вот туловище. Вот голова. А вот… Клер даже не сразу смогла в это поверить. Крылья! Именно они двумя горбами вздымались под телом. И они тоже состояли из мышц и мяса. Клер прикоснулась к ним почти с благоговением. Значит, такие существа все-таки есть. И не птицы, и не люди.

– Бог мой! – Джонни наконец оторвался от разглядывания подвешенных к потолку туш и приблизился к Клер. Из-за ее плеча он разглядел странное мертвое существо, разделанное, как скот, на большом столе. Кажется, ему стало дурно.

– Боже мой, Клер! Что это такое? – Больше он не мог ничего сказать.

Как же мало нужно, чтобы впечатлить человека или даже свести его с ума. Джонни мог бы упасть в обморок уже лишь от вида того, как смело его спутница водит пальцами по окровавленному мясу какой-то невиданной твари. Наверняка он решил, что спутался с ведьмой! Сейчас убежит в страхе.

Но она недооценила его.

– Клер, не трогай, вдруг оно еще живое!

– Оно мертвое – Почему-то она была в этом уверена. – Смотри, с него содрали кожу и вытащили внутренности.

Клер указала на прорезь под ребрами, где должен был находиться живот. Теперь всюду было видно лишь окровавленное мясо.

– Печень, сердце, кишки, желудок, почки – все достали. Если только это все у него было. Я знаю, как устроены внутри мы, люди, но как устроены они? – Она почти сморщилась от отвращения, произнося последнее слово.

– А кто они такие?

Если бы она сама это знала! Но, увы, ей нечего ответить на отчаянный вопрос друга. Ей и самой было немного страшно. Освежеванное существо на столе действительно казалось живым. Как будто лишь крючья в ступнях и ладонях мешали ему двинуться и наброситься на вошедших.

– Клер, кто-то идет! – забеспокоился Джонни.

– Ты отвлеки его, а я сейчас. – Клер стала шарить по столу в поисках вырезанных внутренностей. Она была просто обязана узнать, из чего сделаны эти существа. Наглядно на столе были представлены кости, мясо и мышцы, но есть ли у них, например, сердца?

Снаружи действительно раздавались какие-то звуки. Вскрики, охи, удары, шаги и ощущение того, что по земле волокут нечто тяжелое.

Ей нужно было торопиться. После недолгих поисков Клер наткнулась на тугой комок чего-то кровавого. Похоже на печень. Клер взяла скользкий комок в пальцы и поднесла его к лучику света.

В голову тут же полезли сюжеты старых сказок. «Тот, кто съест печень и сердце птицы, научится понимать язык зверей». А тот, кто съест печень ангела?

Клер почему-то не сомневалась, что существо на разделочном столе было ангелом. Пусть даже падшим ангелом. Вероятно, догадка пришла к ней не сама. Просто об ангелах здесь так часто говорили, что вывод напрашивался сам собой. А стоило увидеть освежеванные крылья существа… Ей было немного дурно, и все же она поднесла кровавый кусочек ко рту. Это не страшно. Она не умрет, отведав его. А даже если умрет, то что потеряет? Демона в зеркале? Порезы на коже? Борьбу за жизнь других в ущерб себе?

И Клер решилась. Всего один укус. И вдруг рука освещенного существа сорвалась с крюка и вцепилась в ее кардиган. Пустые белки глаз уставились на нее. И сколько в них было муки!

Клер не успела даже вскрикнуть, как окровавленные пальцы сами сползли вниз. Возможно, это был какой-то рефлекс. Труп случайно дернулся. Вернее, туша. Так это называлось здесь. Мясник убивал живых существ, и это вовсе был не скот.

И сейчас он шел сюда, волоча кого-то, кто упирался и плакал.

Клер съела окровавленный комок и облизнулась. То, что вначале показалось ей отвратительным на вкус, на самом деле взорвалось во рту каким-то райским ощущением блаженства. Как амброзия. Вкус рая.

И все вдруг стало другим. Даже это тесное темное пространство, полное крови и мяса, озарилось чем-то волшебным. Клер услышала песнь еще не занятых тушей крюков под потолком, они ждали жертвы. Неземной звук! Джонни не дал ей насладиться им и настойчиво потянул к выходу. Ему удалось практически выволочь ее из домика за миг до того, как к двери приблизилась грузная фигура хозяина. Уже прячась в кустах, Клер и Джонни с ужасом следили за тем, как мясник тащит в дом израненное и определенно женское тело. Жертва уже не упиралась. Очевидно, он успел дать ей по голове так, что сознание ее покинуло.

– Погаси фонарик! – посоветовал приятель, но у Клер, как назло, скользили пальцы. Она не могла переключить рычажок. Дело в том, что ее руки были в крови. Выключатель не поддавался. В итоге Джонни пришлось выхватить у нее фонарь и погасить свет самому, но, кажется, мясник их заметил. Он втащил тело в дом, как куль с мукой, а потом долго стоял на пороге и принюхивался.

Клер даже прикрыла глаза. Ей показалось, что он смотрит прямо на нее. Он нарочно забыл прикрыть дверь. Внутри вспыхнул неяркий свет. Клер вздрогнула. Она слышала, как звенят крючья. Очевидно, он освобождал место на столе. Интересно, он уже заметил, что в доме кто-то побывал и даже съел одно лакомство со стола?

– Он же и вправду маньяк, – изумленно прошептал Джонни. Казалось, он был уверен в том, что все это ему просто снится.

Словно подтверждая его слова, в тишине звякнуло лезвие, и вдруг раздался страшный крик.

Клер и самой казалось, что это только сон. Жуткий кошмар, в котором она пришла к лесной избушке и увидела, как мясник готовит туши не из людей, а из пойманных ангелов и других сверхъестественных созданий. Тогда что за женщину он только что тащил с собой? Она была молода и красива. Но были ли у нее крылья? Клер чувствовала, что если чуть напряжет сознание, то сможет посмотреть сквозь ущербные стены дома и увидеть, как пытают очередную жертву на разделочном столе. Ее освежевывают и разрубают. С нее живьем сдирают кожу. Судя по крикам, которые доносились из дома, мясник забывал забивать свои жертвы. Он разделывал их живыми. Клер вдруг поняла, что может узнать абсолютно все, никого ни о чем не спрашивая и ничего не видя. Например, ту рыжеволосую женщину звали Лара. И она очень любила свое отражение в зеркале. Любила жизнь. Теперь эта жизнь превратилась в ад на мясницком столе. Клер не нужно было разбирать стену, чтобы увидеть, что за ней творится. Она вдруг поняла, что для ее сознания просто не существует больше стен. Не существует преград и тайн. Она может постичь все, если захочет. И причиной всему была съеденная печень ангела. Это она открывала путь к любому познанию.

Глава 31. Травмы

Ей нельзя было позволять Джонни оставаться одному возле того дома. Но он сказал ей, что хочет вызвать полицию, поэтому сначала должен осмотреть местность. Клер лишь молча кивнула и мысленно пожелала ему удачи. Она слишком устала, чтобы сейчас спорить. Ей не привыкать чувствовать себя невыспавшейся и измотанной, но то, что сейчас творилось у нее в голове, не оставляло ей никакого выбора. Она должна была побыть одна, наедине с той божественной легкостью постижения, которая царила теперь в сознании. Казалось, стоит вытянуть руку вверх, и она сможет прикоснуться к звездам. Казалось, что стволы деревьев говорят, а букашки, обитающие в коре, наполняют ее мелодией.

Вероятно, стоило лишь остановиться под старым тисом и спросить у него совета, и он бы непременно ответил ей мудрым старческим голосом. Оставшись наедине с собой, Клер звонко и оглушительно рассмеялась. Совсем как безумная, но ее чистый смех рассыпался по лесу пригоршней золотых монет.

Наверное, так и чувствуют себя все обезумевшие. Им кажется, что весь мир лежит у них на ладони.

Клер никак не могла прийти в себя. В трелях птиц ей слышалась тихая беседа. В журчании воды на дне оврага раздавалась песня. Даже земля, шуршащая под подошвами ботинок, о чем-то говорила. Все и всё пытались ей что-то сообщить. Какую-то страшную тайну, из-за которой ее жизнь вот-вот может оборваться.

– Тайну об изувеченном? – Клер нахмурила пепельные брови.

Еще недавно она готова была пожертвовать жизнью, чтобы узнать о нем хоть что-то, но теперь ей стало страшно. Очень страшно. Когда имеешь средства для достижения цели, куда легче передумать.

Вот и сейчас она ощущала, что может узнать все, поэтому оттягивала момент познания.

Ночное небо полнилось мириадами звуков. Лес изобиловал жизнью и голосами. Все одушевленные и неодушевленные создания рьяно спешили ей о чем-то сообщить. Вот только кроме них Клер вдруг уловила в лесу что-то еще. Что-то не относящееся ни к растительности, ни к животным. Но это были определенно живые существа. Только пока Клер не знала, как их охарактеризовать. Кем они все-таки были?

Они были маленькими, очень маленькими, но далеко не беззащитными. Напротив, такими агрессивными, что ей было опасно с ними сталкиваться.

Нужно бежать из леса, подсказал рассудок. Но пока она добежит до опушки, пройдет достаточно времени для того, чтобы одно из этих существ могло подвернуться ей под ноги. Клер застыла на месте.

Наверняка эти существа тоже наконец-то почувствовали ее. Раз она заметила их, значит, и они ее тоже. Чутье подсказывало ей, что их инстинкты очень сильно развиты.

Еще она подумала, что неплохо бы раскаяться перед тем ангелом на мясницком столе, признать вину за то, что она посмела съесть его внутренности, но от него уже, скорее всего, остались одни кровавые ошметки. Мясник не щадил никого. И Клер оставила мысли о покаянии. Все равно она не знала, сможет ли долго пользоваться теми способностями, которыми одарила ее ангельская печень. Вдруг это чудесное всеобъемлющее чувство осязания и понимания дается не навечно? Оно может исчезнуть через день или два, раствориться, как снег в воде. И все, что у нее останется, – это воспоминание о волшебстве.

Зато теперь Клер понимала, почему мясо сверхъестественных существ может стать таким желанным для людей. Выходит, оно обладает уникальными качествами. Как редкий наркотик. Только в отличие от наркотика оно дарит не галлюцинации, а настоящие чудеса.

Внутренний талант раскрылся в Клер, будто еще один порез, только очень глубокий. Только этот порез был в душе, а не на теле. Нет более глубоких травм, чем душевные. С одной стороны, это было волнующе – съесть внутренности сверхъестественного существа и обрести таким образом нечеловеческие качества. С другой – подобный опыт глубоко травмировал ее сознание. Вначале-то Клер этого не поняла. Часто понимание приходит к человеку намного позже, чем оно бывает полезным.

Вокруг стояла темнота, но она могла видеть в ней предметы четче, чем днем. Причем взгляд теперь улавливал такие мелкие детали, которые были незаметны ей прежде. Вот, например, свежий порез на стволе дерева. Раньше Клер прошла бы мимо, даже не заметив разрез, но сейчас он казался ей похожим на огромную рану. По коре обильно сочилась смола. Выходит, в этом лесу ночью еще кто-то бродил. Кто-то, кто взял с собой нож и порезал древесину.

– Ой! – Клер не смогла сдержать удивленного возгласа, когда заметила низкорослое создание. Такое легко могло бы спрятаться в зарослях камыша или папоротника. Оно сильно напоминало ребенка. Только это был совсем не ребенок. Лишь размер детский, а личико какое-то заостренное, хищное, нечеловеческое. И какая хитрость сверкает в маленьких глазках. У Клер мороз пробежал по коже, когда она столкнулась с их взглядом. Хотя, похоже, оно испугалось ничуть не меньше, чем она. Оно ведь тоже было одно. И маленький ножик без рукоятки в его ладошках вовсе не делал их силы равными. Клер была в три-четыре раза выше его. Для такого крохи, наверное, любой человек – великан. Существо глядело на нее с опаской и, кажется, было поражено только тем, что Клер вообще его видит.

– Возьми! – оно протянуло ей крошечную склянку с собранной из коры жидкостью. – Используй только по назначению.

Словно это был откуп, существо тут же рванулось прочь, едва склянка перешла из одних пальцев в другие.

– Но по какому? – крикнула Клер ему вслед.

Оно не обернулось. Мгла поглотила его так быстро, словно оно и вообще не существовало. Только ветер донес странный шепот:

– Не употребляй его без крайней необходимости!

Казалось, шептали сами деревья.

Клер зажмурилась. От странного свечения, исходившего от жидкости в склянке, у нее защипало глаза. Разве древесная смола может так ярко светиться, будто светляка заперли во флаконе? И этот шепот, исходящий от коры деревьев… Клер сделалось дурно. Она многого не могла понять, и это ее пугало.

Джонни все не шел… А ведь они договорились встретиться здесь, на тропинке. Клер старательно придерживалась одной дорожки, чтобы не разминуться с ним. Ей стало страшно, но флакон в руке согрел пальцы.

Клер представила, как мясник зарезает сверхсущество, а потом подставляет к его надрезанному горлу флакон, чтобы собрать драгоценную кровь. Картинка обожгла, как воспоминание.

Кто-то ходил по лесу. До ее слуха доносились шаги. Не было ни шороха травы, ни треска ломающихся веток, но шаги она слышала – топот маленьких ножек по неровной земле.

Клер снова услышала пение. Только теперь напев звучал уже воинственно, угрожающе, будто целая армия с ножами и копьями вышла на ловлю одного сверхъестественного создания, которое притаилось здесь в лесу. Это было страшно.

Неприятный напев казался тяжеловесным. Звуки ранили слух. Клер хотелось зажать уши, но она не смела поднять руки. Вдруг тогда они обнаружат ее здесь по легкому звуку ее движений. Возможно, одного легкого шевеления достаточно, чтобы они поняли, в каком направлении идти.

– Поймаем, поймаем ангела, зарежем его, выпьем его кровь, – отдавалось в ее ушах барабанным боем. – Сдерем с него шкуру, выпотрошим… Съедим все, что полезно, а голову сохраним как трофей. Мертвая голова ангела для украшения и прорицаний. Ценный выигрыш.

Страшная песня кровожадных существ ударяла по ушам, как набат. Только почему она так испугалась? Ведь они хотят изловить для своих черных целей именно ангела. А она-то совсем не ангел. В ее теле нет всех тех полезных качеств, какие можно забрать у сверхъестественного создания. Хоть выпотроши и сожри ее всю, а волшебную силу она никому подарить не сможет. Воинственно настроенные карлики ищут совсем не ее. И все-таки какой-то инстинкт подсказал ей, что нужно уносить отсюда ноги.

Клер даже подумала, что зря так долго дожидалась Джонни. За то время, что она здесь простояла, страшные существа успели подобраться к ней очень близко. Она ощущала их присутствие рядом, как жар огня, но они были только в густом лесу. Они растекались по зарослям, как голодная вулканическая лава. Что-то говорило ей, что за пределы леса они не смогут выйти. Есть существа, похожие на русалок, они обитают только там, где много влаги, или там, где в изобилии растут деревья, способные укрыть их от любопытных взоров. Или в зеркале!

Последнее предположение отозвалось взрывом боли в сознании. Как назло, кто-то бросил на дорогу осколок отражающего стекла. Клер остановилась перед ним. Казалось, его подложили сюда нарочно. Оно отражало небо и луну и ее порезанное запястье, которое она вытянула, чтобы коснуться стекла. Стоит лишь поднять его с дороги, и из него на нее посмотрит Изувеченный. Клер взяла и тут же выронила осколок. Он со звоном покатился по дороге.

Что за ночь? Ей почудилось, что ее демон отражается в нем, такой же искалеченный, как прежде, но уже похожий на карлика.

Звон стекла напоминал ехидный смех. Клер показалось, что какие-то низкорослые существа прятались за деревьями. Они шептались о чем-то и тыкали пальцами в ее сторону, как будто рассуждали, как бы половчее обмануть ее и схватить. Клер даже заметила что-то похожее на сеть в толстых пальчиках одного из них.

Она взвесила флакончик в своей руке.

«Не употребляй его без крайней необходимости!»

Что карлик имел в виду? Может, он дал ей это нарочно. Было бы очень удобно опоить ее до полного беспамятства и только потом поймать. Поэтому пить Клер и не собиралась. Она только отвинтила крышку и капнула чуть-чуть светящейся жидкости себе на запястье. Кожа впитала ее, как ценный эликсир. Странно, но там, где на коже были ранки, теперь от них не осталось и следа. Зато карлики тут же с отвращением сморщили носы и юркнули назад в темноту. Клер оглядывалась по сторонам в поисках низкорослых существ и вдруг поняла, что они попрятались именно от нее. Она почему-то стала им неприятна. Хоть такая реакция ей и не льстила, но сейчас была кстати.

Только этого ей не хватило. Она вдруг захотела узнать, что же они собирались сделать с ангельской головой. Чудотворные внутренности, кожу и мясо действительно стоило съесть, но вот голову…

Клер поняла, что есть один способ узнать. Она поднесла флакон к губам. Всего одна капля… Клер приготовилась к тому, что ее горло обожжет горький вкус, но жидкость оказалась безвкусной вообще. Зато нёбо она и впрямь обожгла, как отвратительное жгучее лекарство.

Первый миг не происходило ничего, но потом в голову будто ударила молния. Какое странное все-таки средство. Гном сказал: «Используй по назначению». Вероятно, у этого средства просто не было назначения. Оно слепо исполняло любую прихоть потребителя. Вот и сейчас ей казалось, что она видит древесный пень, похожий на стол, гнилушки вместо свечей и красивую нетленную голову, которая отрублена и мертва, но мертвые губы все равно шевелятся, если спросить ее о чем-то. Незрячие глаза будто смотрят в будущее. Нужно только задать вопрос о том, что случится. Ведь ангел остается ангелом даже после своей смерти. Голова – трофей. Теперь Клер понимала, что они имели в виду.

Рубцы под ее одеждой начали ныть, словно свежие раны. Ощущение было крайне неприятным. Кожа сильно зачесалась. Клер от души надеялась, что зелье, которое она выпила, не было ядовитым. Все симптомы отравления, кроме тошноты, начали ее мучить.

Лишь бы только не сойти с дороги. Клер чувствовала, что слегка пошатывается при ходьбе. Где-то вдали среди деревьев маячили огоньки, которые она уже привыкла называть бродячими. Нелепо приписывать чему попало сказочное происхождение. Клер давно догадалась, что дело здесь вовсе не в народце фейри, который описывают в сказках. Помнится, кто-то говорил ей, что все эти существа возникли на земле точно так же, как люди, только чуть раньше людей. Их породили земля, вода, огонь, воздух, и они оставались неуловимы, как силы природы. Хотя все не так с детьми воды – русалками… Ей вдруг вспомнились сети, остроги и факелы над бьющимися в неводах телами, покрытыми и кожей и чешуей одновременно.

Клер услышала какое-то шевеление в кустарнике. Наверное, там спрятался кролик. Может, даже попал в капкан. Руководствуясь внезапным порывом, она смело раздвинула руками кусты и остолбенела. Она ожидала увидеть все, что угодно, но не это.

Здесь не было наглых карликов, только грузная фигура, склонившаяся над распростертым на земле телом. Клер узнала мясника по узловатым пальцам, сжимавшим широкий нож, по сгорбленной спине, по лихорадочно горевшему в темноте взгляду. Он скользнул по ней своими алыми глазами, но как будто не обратил никакого внимания. Гораздо больше его интересовала жертва, лежащая перед ним на земле. Клер боялась смотреть вниз. Ей вовсе не хотелось видеть, как он разделывает ножом сверхъестественное существо. Ей почему-то было очень жалко этих существ, хоть она их никогда и не встречала. Только у нее разрывалось сердце при мысли о том, что прямо перед ней какой-то садист может освежевать настоящего ангела. Но хоть у тела, распростертого на земле с перерезанным горлом, и не было крыльев, Клер в ужасе отшатнулась.

Под ее ногами хрустели, ломаясь, ветки, но она бежала прочь, не оборачиваясь, как будто за ней гнались по пятам все отвратительные обитатели леса. В отличие от них угрюмый мясник был вполне реальным серийным убийцей. Только его Клер боялась чуть меньше остальных. Она даже не сразу подумала о том, что тело на земле подозрительно напоминало Джонни. У нее просто не хватило сил об этом подумать. К тому же она была уверена, что рослый, сильный парень вполне сможет постоять за себя. Он спортивный, атлетично сложенный. За него нечего бояться.

Ей лучше бояться за себя. Клер расчесала себе запястья до крови. Шрамы на плечах и локтях нестерпимо зудели, будто в них попала инфекция. Едва добравшись домой, она срочно стянула с себя одежду и залезла в душ. Странно, но одежда пропиталась кровью. Не могли же поджившие рубцы снова кровоточить! Клер внимательно рассматривала свои плечи и спину в зеркале. Кровь из рубцов не шла, но ароматы изысканных гелей для мытья все равно смешивались с запахом крови. Клер хорошо научилась его различать. Ее ноздри теперь всюду чутко улавливали этот запах, самый знакомый из всех запахов в мире. Иногда он был приятным, иногда нет. Но Клер каждый раз безошибочно отделяла его от всех других.

Что-то промелькнуло в зеркале. Какой-то мрачный силуэт, на который в первый миг Клер просто не обратила внимания. Она представила вдруг, как жуткие руки мясника касаются ее шрамов, по которым можно скользить пальцами, как по неким письменам, подносят к ним нож. Клер вздрогнула. Ощущение было такое, будто кто-то коснулся ее, на секунду вынырнув из зеркала.

Она испугалась так, что задела локтем несессер для парфюмерных принадлежностей, и оттуда посыпались пемзы, зубные щетки, пилочки, губки и мочалки. Разрозненные предметы из маникюрных наборов и комплектов для мытья горкой осели на кафельном полу. Чего среди них только не было! Многими из этих предметов Клер даже ни разу не пользовалась. Только вот кто-то достал из наборов все бритвы и ножницы. Клер смотрела на пол и не видела ни одного лезвия. А ведь хоть одна бритва здесь должна быть.

Зеркало сильно запотело. Клер хотела его протереть, но невольно задержала руку с полотенцем. Что, если в нем сейчас возникнет нечто черное и злобное, притаившееся по ту сторону? Мрачная тень в зеркале будто только дожидалась, что ее позовут. Некто изувеченный жаждал ее зова. И Клер знала это.

Ей начало чудиться, что его силуэт притаился где-то в ванной среди приоткрытых шкафчиков. Его темная фигура могла маячить за ее белыми плечами, хмуриться от отвращения при взгляде на ее заживающие порезы. Раны заживали так быстро, но шрамы оставались. Клер вдруг поняла, что не хочет протереть зеркало и столкнуться с красными глазами, смотрящими на нее с той стороны. А еще ей нужно срочно найти нож, хоть один, и нанести себе незначительный порез, например чуть повыше запястья, где кожа уже полностью зажила от чудодейственного средства, полученного в лесу. Всего одна рана не причинит ей много вреда, но, возможно, спасет кому-то жизнь сегодня ночью. Клер сомневалась в том, что ее демону расхотелось убивать. Но он не мог. Чем больше ран она себе наносила, тем бессильнее он становился. А от бессилия росла его озлобленность. Клер ощущала его злость как нечто огненное, опаляющее зеркало с той стороны.

Нужно не дать ему вновь прорваться в этот мир и причинить кому-то вред. Необходимо найти нож. Прямо сейчас.

Она обернулась в махровое полотенце и переступила через груду предметов, сваленных на полу. У нее не хватало сил все это подобрать и разложить по полочкам и отделениям несессера. Пусть пока все это имущество валяется здесь горкой. Благо у нее нет котенка или щенка, который может растаскать все это по дому. Клер со смешком вспомнила, что когда-то мечтала завести игрунка. Что бы сейчас она с ним делала, когда все живое вокруг нее превращалось в окровавленные ошметки? Она была уверена, что, имелись бы у нее дома хоть какие-то питомцы, Изувеченный непременно попытался бы причинить им вред. Он словно пропускал все живое через мясорубку, хотя сам был нематериален. Все живое, что привлекало внимание Клер.

Невольно она подумала о Брэде. Хорошо, если он сейчас далеко. Должно же у него хоть когда-то хватить ума не колесить под ее окнами на мотоцикле, не объезжать этот район по многу раз за день, не ждать за дверями… Честно говоря, она удивлялась, как он еще уцелел. Почему-то демон до сих пор им не заинтересовался. Возможно, все дело было в том, что он никогда не был ей нужен. Да, он был весьма симпатичным, но каким-то никчемным, как надоедливая собачонка, которую не отгоняешь лишь потому, что к ней привык. А вот если б она его и вправду любила… Что бы с ним случилось тогда?

Клер нахмурилась. Она поняла, что у нее просто не хватит сил дойти до кухни и достать столовый нож. У нее даже переодеться в пижаму не хватало сил. В голове мутилось. Лишь с трудом она сумела нацепить на себя ночную сорочку. Прозрачная ткань прилипла к мокрому телу. Полотенце упало на пол. Если бы кровать не стояла рядом, Клер бы тоже упала на пол. Еще никогда прежде она не ощущала себя такой слабой.

Ей приснилась праздничная толпа. Люди в масках фей, эльфов и троллей не хотели пропускать ее вперед. Приходилось проталкиваться. Они не танцевали и не двигались, лишь гомонили. А своды торжественного зала над их головами подозрительно напоминали верхушки леса. Клер вдруг поняла, что это и есть лес, а люди вокруг вовсе не в масках. Таковы их настоящие лица. Хвосты, крылья и рога тоже настоящие. К своему ужасу, она не ощутила отвращения. Все вокруг было таким привычным, как если бы она уже не раз проходила через эту толпу. Жаль только, что все они были настроены к ней как-то не по-доброму. Ее провожали угрюмым молчанием. Никто не сопротивлялся ей, когда она отталкивала кого-то со своего пути, но никто также и не приветствовал ее действия. Она не знала, куда она направляется, знала только, что ей нужно идти вперед. Точнее, проталкиваться. Чем дальше она проходила, тем труднее было пробираться. Во сне все выглядит таким необычным, сложно думать, сложно говорить, сложно хоть что-то понять. Но она не могла и не хотела проснуться. А вокруг нее высились ветвистые рога, лица, поросшие лишайником, существа с зеленой кожей или рябиной в волосах, с крылышками, как у стрекоз или бабочек. Все это могло бы быть красивым, если бы не казалось поношенным и затянутым плесенью.

И ни одного гнома во всей толпе. Казалось бы, Клер должна почувствовать облегчение, но внутри нее нарастала лишь какая-то напряженность. Будто впереди ждет что-то пугающее.

Так и оказалось. Толпа внезапно осталась позади нее. Впереди Клер рассмотрела избушку мясника, мало похожую на ту, что она видела в действительности. Из трубы над соломенной крышей шел кровавый дым. Пары отлетали в черное небо, принимая необычные силуэты. Рядом были разбросаны кусочки разрезанных тел. Какое-то существо жадно поглощало отрезанную руку прямо на крыше. Завидев Клер, оно тут же шмыгнуло за дымоход.

Клер шла по расчлененным трупам и ощущала, что на ее теле почти не осталось ран. Выходит, когда все другие мертвы, цела она сама. Жестокий противовес!

Ее мысли путались. Например, когда шла вперед через толпу, она была уверена, что обнаружит здесь пьедестал или трон, но видела в приоткрытых дверях лишь разделочный стол и крылатое существо, которое по-птичьи вопило, хоть у него и было красивое человеческое тело. Но когти и клыки – как у животного. Кто-то резал его ножом. Кажется, все тот же мясник. А карлики под столом хихикали и готовились к трапезе. Они подставляли сосуды, чтобы собрать капли крови. Как хитро сверкали их жадные глазенки, когда кровь шлепалась в медную посуду… Клер сделалось дурно.

И сон изменился. Больше не было ничего. Только она сама одиноко и стремительно шагала по лесу, ощущая за спиной погоню. Кто-то охотился на нее. Кто-то ударил ее по ногам так, что она упала. И тут на нее накинули сеть. Клер ощутила, что ее тащат куда-то, держа низко над землей. Она могла бы вырваться, но сеть слишком прочна. Пальцы путались в ней, как в паутине. Она видела огонь и низкорослых существ совсем рядом. Сон превратился в кошмар. Очень скоро ее взвалили на стол, на тот самый разделочный стол, где убивали сверхсуществ. Хоть она и не ангел. Но за спиной вдруг стало прорезаться что-то похожее на крылья. Ее крик потонул в гомоне хриплых голосов. Они звали кого-то, чтобы он закончил дело. Конечно же, мясника. Клер могла узнать его даже во сне. Он не спешил, медленно затачивал нож, проверяя остроту лезвия. Потом сорвал с нее сеть и поднес нож к горлу. Его горящие глаза впились в ее лицо. Всего на миг ей почудилось, что они смотрят на нее из зеркала.

Карлики уже готовили свои медные блюдца и плошки, чтобы собирать драгоценную кровь. Они хотели устроить не просто скромную трапезу, а пир. Как давно они пытались изловить настоящего ангела. Но мясник медлил. Лезвие, словно дразня, касалось ее кожи, но не рассекало ее. А потом он сорвал с нее всю сеть и велел:

– Беги!

Он ее отпускал, невзирая на возмущение карликов. Нужно было бежать, а Клер все пыталась рассмотреть перстни на его руке, указывающей на распахнутую дверь. Где-то она уже видела эти перстни с печатками и гербовыми знаками. Где-то… Ей в глаза ударил яркий свет.

Клер проснулась с ощущением того, что сеть все еще на ней. Так и было. Только это была сеть шрамов и рубцов на ее коже. За ночь их, казалось, стало больше. При ярком солнечном свете, бьющем в окно, Клер смогла разглядеть, сколько нанесла себе травм. Но она не жалела. Увечья стоили того, чтобы кого-то спасти.

Глава 32. Венеция в ночи

Венеция, столетия назад

Шум карнавала остался позади. Они убегали с праздника так быстро, что шпильки и заколки выпадали из ее волос, со звоном ударяясь о мостовую. Вечером они сдерживали замысловатую прическу, а ночью скользили на землю и в темный канал. А ведь шпильки были с жемчужинками. Для сегодняшнего вечера Корделия выбрала все самое лучшее. Если бы Донатьен ей не помог, она сама ни за что не расплатилась бы за такие дорогие вещи. В другой раз она с сожалением потеряла бы что-то такое ценное. Но не сейчас, когда Донатьен, держа за руку, увлекал ее вперед вдоль каналов, освещенных скудным светом фонарей. Влюбленные бежали, словно летели. Корделия подумала, что это самая волшебная ночь в ее жизни. Но если бы можно было убежать от всего!

Она все же остановилась, чтобы глянуть на цветы и шпильки из ее волос, теперь усеявшие канал. Даже Каитана не смогла бы выловить их своим веслом. Корделия все же захотела поднять то, что осталось на земле, но Донатьен удержал ее.

– Не стоит!

Как легко он это сказал! И действительно, что ему стоило купить новые украшения! Он ведь так богат и, по слухам, всегда платил за свои любовные увлечения щедро и легко. А вот смог ли бы он так же легко, с состоянием, титулом и надеждой, заседать во Дворце Дожей? Ради любви. Ради нее. Корделия тоже чувствовала сейчас удивительную легкость и боялась потерять это ощущение. Шелковистая копна освобожденных локонов знаменем развевалась у нее за спиной. Накидка, похожая на домино, была легкой, как крылья. Корделия сама сшила ее к сегодняшнему вечеру. Она не любила клетчатые домино и выбрала ткань нежно-синей расцветки, как ночное небо над Венецией.

Они останавливались в нишах домов перед каналами и долго, страстно целовались. Корделия все еще переживала за потерянные шпильки.

– Их подберут феи, – шутливо пообещал Донатьен.

– Или крысы. – Корделия брезгливо поморщилась. – Некоторые твои родственники – такие же крысы.

– Ну так к черту их! – Легкость в его голосе поражала. – У меня же есть ты. И мне нужна только ты.

Он взял ее лицо в ладони, как в чашу, и опять последовал поцелуй.

– И я уже знаю, что предпочту тебя абсолютно всем.

Что ж, это была ночь обещаний. Корделия не смотрела на каналы, опасаясь снова вообразить себе бледные руки утопленниц, тянущиеся за ее потерянными украшениями. Она взглянула на небо, рельефно проглядывавшее меж черепичных крыш. Там расцветали огни фейерверка: розовые, серебристые, золотые, цвета охры и платины. И вот в них появился королевский пурпурный цвет. Почему-то вместе с ним пришло ощущение, что все празднество окрашено кровью.

Дворец с красивыми окнами, выходящими на канал, поражал воображение. По роскошному фасаду вились, как змеи, гирлянды цветущих роз. Тихое благоухание неслось над водой. Донатьен сам управлял гондолой, когда подвез Корделию к дому, напоминающему сказочную шкатулку.

– Палаццо Ночной Розы. Тебе нравится? – его голос, разносящийся над тихой заводью, звучал красиво. У Корделии защемило сердце. Еще никогда она не видела никого такого красивого, как Донатьен. Он был похож на сказочного принца, и этот дворец подошел бы ему в качестве жилья куда больше, чем мрачное палаццо чернокнижника со всеми ловушками и тайнами.

Но этот дом был приготовлен в подарок для Корделии. Донатьен недавно купил его за баснословную цену, изысканно обставил и увил розами. Роз здесь тысячи: и в виде ампельных растений, тянущихся по стенам с крыши и витых балконов, и в кадках с землей, и даже в маленьком зимнем саду, устроенном под крышей.

– Сказочный уголок сказочного города, – проговорила Корделия, не спеша подняться из лодки. Почему-то, когда услышала от Каитаны сплетни о покупке столь дорогого дома, она была уверена, что Донатьен купил его для невесты. Что ж, ошибиться очень легко. Особенно когда речь заходит о чувствах. Многие знатные вельможи имеют содержанок. Венеция славится самыми шикарными куртизанками, каких только можно найти в мире. И каждая из них имеет богатого и влиятельного покровителя. Корделия не думала, что и она однажды станет одной из таких. Ей не верилось, что Донатьен и в самом деле бросит Анджелу и женится на ней, на швее. Кто она такая? И кто он? Даже сейчас ей казалось, что русалки из вод канала с завистью смотрят на него и хотят утащить с собой под воду в вечный плен, хоть и знают, что, окажись у него в руках нож, он способен пустить на мясо для кухни их самих.

Донатьен рассказывал ей о холодных и губительных объятиях русалок. О наслаждении, которое они дарят, выползая из воды, и о гибели, которой оно может кончиться, если под руку вовремя не подвернется трутница или кинжал. Огонь и железо – вот чего они боятся, эти сверхъестественные существа. Только Донатьен не считал их сверхъестественными. Напротив, он называл их самыми естественными существами, каких могли породить стихии воды, огня, земли или воздуха. По его словам, они появились на земле задолго до появления людей и жили каждое в своей стихии, как неотъемлемая часть природы. По его рассуждениям, это людям на планете не было места, а вот эти существа четко знали свое предназначение и придерживались исключительно своей среды обитания. Они казались людям сверхъестественными только потому, что были куда более сильны и развиты, чем человек.

– Но люди научились ловить их, – заметила Корделия.

– Какие люди? – Донатьен опустил весло.

– Твой дядя, например, – осторожно сообщила она.

Донатьен отвернулся.

– Не верь ему.

– Почему?

– Он – зло, – короткий ответ, но такой многозначный.

Корделия нахмурилась.

– А ты – нет?

На этот раз ответа не последовало. Был ли способен Донатьен постичь свою собственную природу, как он постигал происхождение всех этих таинственных созданий огня и воды? Один раз Корделии показалось, что он призывает джинна. Она лишь мельком заглянула в его мастерскую и тут же захлопнула дверь, заметив, что столб огня над каким-то тиглем приобретает очертания человеческой фигуры. Донатьен предупреждал ее, что не нужно пугаться. Страх питает этих существ, пояснял он. Чем больше ты боишься, тем большую власть они могут приобрести над тобой. По его словам, нужно было стать храброй почти до бесчувствия, чтобы управлять ими. Корделия старалась по его примеру изгнать из сердца страх, только ей это не удавалось. А вот Донатьен порой вел себя так бесстрастно, что, казалось, даже когти дьявола, вонзившиеся ему в горло, его бы ничуть не испугали.

Корделия украдкой бросала взгляды на его точеный профиль, на пшеничные пряди, рассыпавшиеся по кружевному воротничку. Даже гребя веслом, он продолжал вести себя с высокомерием аристократа. А еще у него был красивый голос. Пока вез ее сюда, он тихо напевал что-то на незнакомом ей языке. Вероятно, это было наречие морского народа. Или, напротив, какое-то заклинание, чтобы отогнать обитателей вод, потому что Корделия видела скользкие руки русалок с перепонками, то и дело цеплявшиеся за края гондолы, да только они не могли удержать судно.

– Этот дом твой. – Донатьен смотрел на увитый розами фасад, будто заранее примеряясь, сможет ли долезть по ним до ее окна, если вдруг она запрет от него дверь.

– А ты станешь жить здесь со мной?

– Пока только по ночам, днем мне нужно бывать у себя и во Дворце Дожей. – Он виновато опустил голову, как будто русалки могли подслушать их беседы. – Но все уже знают, что в скором времени я буду жить только с тобой.

– Откуда они могут знать?

– Они догадываются, – он пожал плечами. – Иногда не нужно прибегать к магии, чтобы заранее узнать обо всем.

– Тебе всегда нужна магия, – проговорила она почти с отвращением.

– А еще мне нужна ты. – Он закрепил весло в уключине, обернулся к Корделии, и тут же раздался всплеск, затем стук по дну гондолы, словно кто-то под водой сжал кулаки и бил по суденышку.

– Я всегда искал тебя.

– Я знаю. – Вернее, ей казалось, что она знает. Здесь, под звездным небом, ничто уже не было тайной. Все было волшебством.

Донатьен протянул ей руку, чтобы помочь сойти на берег. Ключи от дома он уже подарил ей вместе с увесистым ларцом золотых монет. Только Корделия заметила, что ему совсем не нужны ключи, чтобы куда-то войти. Все замки сами перед ним открывались, если он того желал или пускал в ход свое темное обаяние. У него была власть. Его темные науки дарили ему некое могущество.

– Считай, что я тебя приворожил, ангел. – Он поцеловал ее в темном холле. Его ухоженные аристократические пальцы блуждали по ее щекам и шее, даря незабываемую ласку. Корделия прикрыла веки. Его ресницы касались ее ресниц, будто крылья мотылька. Любовь – это так прекрасно. Даже такая темная любовь, как у них.

Им всегда придется прятаться, скрывать свои чувства, как и свои магические познания.

– Не бойся, – шепнул ей Донатьен. – Мы два высших существа в мире людей.

Корделия увидела, что он держит розу на длинном стебле и с острыми шипами. Она была ярко-красной, как только что пролитая кровь. Где он успел ее сорвать? Еще мгновение назад в его руках не было ничего. Так откуда же появился этот роскошный цветок? Правда, если учесть, что Донатьен мастер доставать предметы из пустоты… Но для нее он всегда был принцем, а не чародеем.

Корделия засмеялась, когда он отвел локон с ее лба и принялся шептать ей что-то на ухо. Какие-то непонятные слова. Должно быть, заклинания. Она не боялась. Не боялась магии впервые за свою жизнь. Все молитвы вдруг были забыты. Даже если бы плачущие по ней святые ангелы сейчас постучали в окно с целью ее образумить, она бы сама захлопнула перед ними ставни.

Магия и любовь – это все, что нужно для счастья.

Донатьен сжимал розу так крепко, что, наверное, укололся о шипы. Корделия ощутила запах его крови так остро, будто ничего другого в мире не существовало. Ее вдруг резко привлекла его кровь, хотелось выпить ее, слизнуть, но пока они только целовались. Что-то подсказывало ей, что глоток крови будет слаще, чем поцелуй.

Корделия обхватила стебель чуть повыше его руки и тихо вскрикнула, когда шипы вонзились в ладонь. Их кровь смешалась. Они оба не выпускали из пальцев розу, хотя держать ее стало больно. Будто это был некий символ соединения.

– Любовь – волшебство!

Корделия была согласна с ним. Ей нравились не только его поцелуи, но и кровь, которую она уже успела слизать.

– Единственное волшебство, которое мне стоило искать. – Донатьен будто старался оправдаться в чем-то перед ней и даже перед самим собой. Она догадывалась, в чем. Но теперь уже ничто не имело значения. Потому что наверху в спальне их ждала роскошная кровать под балдахином. Из окон, выходящих на канал, благоухало розами. Вспыхнувшие сами собой свечи вовсе не извергали вверх тела джиннов.

Это была ночь для любви. Ночь поцелуев и уколов шипов. Часы на каминной полке остановились. Исчезли и ревность, и совесть. Даже если бы окровавленный призрак Анджелы сейчас подглядывал за ними из этого окна, Корделии было бы абсолютно все равно. Она стремилась к Донатьену. Его тело под роскошной одеждой оказалось похожим на мраморную статую. Белое, гладкое, почти полностью лишенное волос и лишь едва теплое. Оно казалось совсем холодным до того, как она обняла его. Окровавленная роза так и осталась лежать рядом с их сплетенными телами. Корделия впервые в жизни познавала экстаз. Как же хорошо было русалкам, если только они до нее были любовницами Донатьена! Учитывая мертвенную холодность его тела, она не могла поверить в то, что он когда-либо спал с простыми женщинами. Интересно, ради чего ему нужна была смертная невеста? Ради ее приданого? Ради ритуала? Донатьен часто говорил о каком-то ритуале, в котором понадобится жертва. Но сейчас они не говорили. Они просто занимались любовью. А наутро улицу у канала огласил крик.

Глава 33. Плата за страх

Венеция, столетия назад

– Она украла мою маску! – Корделия внимательно приглядывалась к мертвому телу, валявшемуся возле канала. Плескавшаяся внизу вода омывала женские руки с окровавленными ногтями и израненные ступни ног. Женщина совершенно точно была мертва. Ее грудь не вздымалась от дыхания. Члены начали синеть. Не удивительно, что тот, кто нашел труп первым, так неистово визжал.

Их разбудили крики. И вот теперь, спустившись к каналу, они видели лишь утренний туман и мертвое тело.

Корделия ощутила сильный холод. Она куталась в атласный плащ, который накинула прямо поверх ночной сорочки. Спутанные волосы разметались по плечам. У нее не было времени их причесать. Она едва успела надеть башмачки. Донатьен пообещал, что наймет ей прислугу, чтобы не пришлось ни о чем волноваться самой. Но пока что их было только двое над бездыханным телом.

– Ты знаешь ее? Возможно, запомнила ее наряд на маскараде?

Корделия кивнула. Платье наяды показалось ей знакомым, только вот пеструю накидку-домино она видела впервые. А лицо под маской вовсе было не рассмотреть. Но маска совершенно точно была позаимствована у нее. Корделия даже не представляла, где могла ее забыть или обронить. Разве хоть у кого-то вчера была возможность подобрать ее или украсть? Воровка, по-видимому, оказалась ловкой. И еще она была из знатных.

– Я слышала, что происходит с людьми, которые крадут маски у синьора Донателло, – онемевшими губами пролепетала она.

Донатьен только криво усмехнулся.

– Возможно, так им и надо.

Как жестко он это произнес! Корделия вздрогнула от такого тона.

– Все знают, что брать чужое без спросу нехорошо.

– Я не это имел в виду. – В глазах Донатьена промелькнуло нечто такое, отчего Корделия предпочла промолчать.

Кто он такой, этот мастер масок, о котором никто ничего не знает, если спросить напрямую, но великолепными работами которого все хотят завладеть, пусть даже ценой полного разорения или воровства. За его маски могут отдать целое состояние, как будто те способны сделать красавцами уродов и превратить людей в волшебных существ. Однако если кто-то попытается их украсть, то смельчака ожидает страшная смерть.

Корделии вспомнился паж, который украл маску и наутро был найден не только мертвым, но и жутко изувеченным, а маска оказалась пришитой к его коже прочными нитками. Очевидно, ее пришивали, когда он еще был жив, потому что под ней застыла такая гримаса ужаса и боли, что можно было подумать, будто бесы всю ночь портняжничали над его лицом.

Ну, не бесы, а злобные карлики, сказал бы на это Донатьен, он во многом обвинял каких-то карликов. Корделия не придавала его словам значения.

Зато ужас от того, что сделанной специально для нее маской мог владеть кто-то другой, ледяной рукой сдавил ее сердце.

Маска определенно было та самая. Гладкая, золотая и бесценная. Уши, расходящиеся в форме ангельских крыльев, скрывали голову покойницы почти целиком. Золотые губы, казалось, кривятся в надменной улыбке над мертвым телом.

– Сними ее! – попросила Корделия. – Без маски я смогла бы опознать труп.

Конечно же, золото – это не кожа и не бархат. Его нельзя было пришить к лицу усопшей никакими нитками. Разве только прибить гвоздями. Только маска выглядела совершенно неповрежденной. И все же Донатьену пришлось постараться, чтобы отодрать ее от мертвого лица.

Когда он это сделал, золотая пластина осталась такой же гладкой, как и была. Но труп… Глаза Корделии округлились от ужаса при виде обожженного лица, которое скрывала маска. Даже не лица. Там, где было лицо, остался один сплошной ожог, будто вместо золотой маски на него наложили раскаленный чугунный лист, выжгли ноздри и глаза, прожгли плоть насквозь до кости.

Ее чуть не стошнило. Она с трудом заставила себя взять маску. Золотая ручка не обожгла ей пальцы. Но казалось, что маска смеется. Она сияла, как солнце, но, как выяснилось, могла сжечь точно так же, как оно.

– Святые небеса! – пролепетала Каитана, очевидно только сейчас явившаяся забрать свою гондолу, для чего ей потребовалось выползти из какого-то кабака. Наверняка она проиграла там все деньги, которые вчера заплатил ей Донатьен, и была не вполне трезва, поэтому и не слишком испугалась. Кажется, она хотела перекреститься, но не посмела этого сделать в присутствии Донатьена.

Впервые в жизни Корделия встретила подругу угрюмым молчанием. Раньше при виде такого она бы принялась неистово молиться, побежала бы в ближайшую церквушку, прочла какой-нибудь псалом за упокоение несчастной безымянной души, но не сейчас… Сегодня она стала другой. Какой-то более возвышенной и отстраненной. Она не может больше мелочно размениваться на молитвы. Сегодня ночью Донатьен как будто попытался купить ее душу. Отчасти ему это удалось.

Корделия смотрела на обезображенный труп и вместо того, чтобы гадать, кто мог сотворить такое, считала, что воздаяние за грехи этой женщины оказалось заслуженным. Она украла маску ангела, некую святыню, которую нельзя было трогать никому, кроме одного-единственного владельца. И вполне вероятно, украла не только для себя. Две женщины мечтали украсть ее лицо, а не только маску. Но маска как будто смеялась над ними.

Корделия еще раз окинула взглядом пастельное платье, украшенное ноготками. Она вспомнила, где видела эту даму. Точнее, с кем ее видела. Когда Анджела толкнула Корделию на балу, рядом была женщина, которая теперь уже мертва.

– Это Джованна Спаларцо, – произнесла она удивительно чистым голосом. – И еще вчера она была жива.

И весьма агрессивна, хотелось добавить ей. Теперь же у Джованны не осталось даже век, на которые можно положить монеты для уплаты Харону. Всю плоть на ее лице съел сверхъестественный огонь. А золотая маска в руках Корделии торжествующе улыбалась.

Когда-то Джованна Спаларцо ходила вокруг каналов и высматривала богатых клиентов. Теперь по ее стопам как будто тянулся кровавый след. Корделия весь день бродила по тем же местам, и ей казалось, что она видит окровавленные следы.

Возможно, это были лишь галлюцинации. Как и бледные русалочьи руки, скользившие по краям гондол и каменистым кромкам берегов. Они манили ее за собой в воду, но Корделия на это не велась.

Она помнила, что говорил ей Донатьен: «Если испугаешься, дашь им власть над собой. И чем сильнее боишься, тем больше эта власть». Корделяя повторяла его поучение про себя снова и снова. Чтобы остаться неприкосновенной для них, она не должна бояться.

В спальне Донатьен показал ей шрам, оставленный на груди одной из его ночных любовниц, выползшей из моря.

– Она пришла в полной темноте, – рассказывал он. – Вернее, не пришла, а вползла в окно. За ней оставался влажный след. Я не зажег свечей в ту ночь. С тех пор я больше никогда не сплю без света.

– Что между вами произошло? – допытывалась Корделия.

– Ничего. – Он печально покачал головой, словно сам не мог этого постичь. – С русалкой нельзя иметь половое сношение, ведь у нее нет половых органов, во всяком случае человеческих, да и ноги тоже отсутствуют. С ней можно только целоваться и чувствовать, как скользят по тебе ее хвост и плавники, как пальцы с перепонками придирчиво изучают тебя. Они касаются так, будто сама человеческая плоть является для них чем-то вроде съедобного плода. А потом из сладких губ показывается язык, похожий на раздвоенные хвосты медузы.

– Ее язык оставил этот шрам. – Корделия любовно провела по все еще воспаленному рубцу, он был ветвистым и впалым, как будто Донатьен когда-то долгое время пригревал у себя на груди живую медузу и она поедала его плоть возле сердца.

– Похоже на метку дьявола, правда? – он усмехнулся.

– Так бы сказали в инквизиции.

– Но они бы не поняли. – Его взгляд застыл где-то в воспоминаниях. – Я зажег свечи, чтобы видеть, кто меня ласкает, и увидел ее язык, жуткий, как щупальца осьминога. Я чуть не сжег ее саму в ту ночь, но она уползла от огня, едва занялись пламенем ее волосы. Пряди выглядели как водоросли, но горели хорошо.

– А шрам? Ты ведь говорил, что эти существа не могут причинить тебе зла.

– Верно. – Он задумчиво запахнул ворот рубашки. – Но я сделал ошибку в ту ночь.

– Какую?

– Я испугался!

Поэтому Корделия старалась не бояться ничего, но это давалось ей лишь через силу. Страх – главный враг человека, когда сталкиваешься со сверхъестественными созданиями. Если не бояться, то никто не сможет причинить тебе вреда. Никто бы и не смог, если б она не чувствовала себя трусихой. Но опасения и тревоги вечно следовали за ней. Вероятно, именно поэтому раньше она так часто молилась в церквях. Она всегда чего-то боялась. Инстинкты подсказывали ей, что опасность поджидает ее где-то впереди.

Хоть Донатьен и обещал, что от всего ее защитит, но Корделия боялась гнева бога, от которого она отвернулась. Она не молилась уже давно. Любовь стала ее молитвой. Они с Донатьеном часто занимались любовью среди тьмы и благоухания роз, и это было подобно самой изысканной молитве.

Корделия боялась, что он бросит ее, хотя он и уверял, что навсегда останется с ней. Ему нужно было уладить какие-то дела, перед тем как расторгнуть помолвку, и выяснить отношения с родственниками. Он больше не заикался ни о каком колдовском ритуале, но Корделия понимала, что если помолвка и будет расторгнута, то, скорее всего, жертвоприношением Анджелы. Донатьен слишком часто повторял, что ему нужна была не невеста, а жертва. Он много чего шептал во сне. Корделия наклонялась к нему и слушала. Что-то она понимала, а что-то нет, но он бредил о таких странных вещах, что можно было испугаться.

Один раз он вернулся из Дворца Дожей днем и, не стесняясь, зашел к ней в дом. Ему было все равно, что его увидят прохожие. Он больше ни от кого не прятался. Корделия поняла, что он только что поссорился и с дядей, и с Советом Десяти, и даже с семьей своей невесты. По его словам, все было наконец решено.

– Давай убежим, – предложил Донатьен. – Прямо в день моей свадьбы. Девятого марта. Ты ведь помнишь?

Она кивнула. Уже давно она пометила эту дату как траурную. И вот судьба все-таки решила иначе.

– Но ведь собирается такое торжество, – все-таки робко заикнулась Корделия. Она давно прислушивалась к разговорам на улицах и базарах. И чернь, и купцы, и знать только и твердили о подготовке к роскошной свадьбе.

– Пусть ждут меня сколько угодно. – Донатьен рассмеялся. – Хоть много лет подряд. Мы с тобой уедем ночью. Я купил корабль. Красивый галеон, а не какое-то торговое судно. Он называется «Судьба». Я буду ждать тебя в сумерках у канала. Мы очень быстро доберемся в порт.

– А что, если потом ты выкинешь меня с корабля на корм русалкам?

– Прекрати! – Он осторожно взял ее лицо в ладони. – Мы повенчаемся во Флоренции или в Риме. Я добуду нам разрешение. Я вернусь в Венецию через год или два уже женатым человеком. И никто не сможет разлучить нас. Никто.

И Корделия поверила ему. Он был так уверен в своих силах, что его страсть передавалась ей. По словам Донатьена, все было так же легко, как призвать из бутылки джинна. И неважно, что их враги тоже хитры и могущественны.

– Если не убить Анджелу и всех ее родных, то они будут мстить, – осторожно напомнила Корделия.

– А еще станет мстить мой дядя, который и устроил этот брак, – добавил Донатьен. – Но поверь, я сумею нанести удар первым. Я умею рассчитывать свои силы. Я все сделаю потом, но сначала мы должны пожениться. Мы должны убежать, пока мои родные не захотели утопить тебя в канале. Едва сумею довести тебя до безопасного места, я первым начну мстить.

Они провели в постели всю ночь. Лишь ближе к утру Донатьен вспомнил, что ему нужно забрать что-то из своего дома. Зачем-то он вылез через окно и, кажется, сильно поранился о розовые шипы.

– Наверное, ты возвращаешься домой за своим золотом? – надменно предположила она.

– А что ты любишь во мне больше всего? – раздалось снизу. Он смотрел на нее из-за розовых зарослей и казался таким красивым.

– Твое лицо, – без колебаний ответила она и раскрыла медальон, который недавно носила на шее. Медальон в виде сердца с его портретом внутри.

И, кажется, Донатьен ушел от нее в то утро совершенно счастливым.

Глава 34. Привязанность демона

Клер снилось, как у зеркала он держит ее в объятиях. Жуткий и необъяснимо эротичный. Как странно думать, что нечто столь безобразное может быть таким притягательным. В темноте. Во сне. В бреду.

Он поднес лезвие к ее коже, и она вдруг ощутила восторг. Блаженство, смешанное с болью, когда кровь выступила на свежем порезе, будто роса на розе. Клер смутно это вспомнила. Они сжимают одну розу, их израненные шипами пальцы переплетаются, но они не выпускают алую розу из рук, потому что она символизирует их любовь. Роза, сорванная в чужом саду. Любовь, уничтожившая чужую свадьбу. Страсть, приведшая к увечью. Смерть, возродившаяся, чтобы убивать. Пальцы влюбленных, прижатые к шипам. Корделия и Донатьен. Модистка и аристократ. Верующая и колдун. Живая и мертвый.

Сознание Клер неслось по туннелю воспоминаний, а его нож наносил ей все новые раны, медленно, но неуклонно. Лезвие рассекало кожу, будто кисть чертила узоры на холсте. Смерть – это тоже искусство, если ее используют эти изувеченные руки, которые когда-то с таким мастерством показывали ей колдовские фокусы. Клер помнила. Это было в зале для пира. Он пригласил ее туда. Свечи вспыхивали сами собой, кресло отодвинулось само, когда она вошла. Он заставил ее надеть платье, которое она шила для свадьбы другой, и жемчуг.

Жемчуг на шее, жемчуг на лбу. Будто белые гусеницы, холодные и склизкие, приютились на ее коже. Казалось, миг – и они оживут. Под ловкими пальцами Донатьена действительно все вещи оживали. Как поразительно, что фокусник и ловкач оказался беспомощным в руках инквизиции.

«Мужчина с лицом ангела», – она вспомнила, что говорила так о нем. Вспомнила и его суровый ответ: «В этом доме нет ангелов, только зло».

Как же он оказался прав!

Ей снова снился дом возле мрачных каналов, полный позолоченных зеркальных рам, бронзовых канделябров и изысканных гобеленов. Только на этот раз он был полон еще и скульптур. Странных скульптур с повязками на глазах, веревками на руках и ногах, кляпами. Казалось, что куски шелка скрывают выколотые глаза или разинутые в предсмертном вопле рты. Клер хотела приподнять один алый кляп, чтобы посмотреть на лицо мраморной женщины под ним, но кто-то будто шепнул ей:

– Не смей!

И она не посмела. Страх следовал за ней в этом доме по пятам. В тяжелом подвенечном платье было нестерпимо жарко. Клер заметила, что на стенах остались лишь зеркальные рамы, но сами зеркала разбиты. Будто нечто выбралось из них наружу.

Она ощущала запахи крови и горелой плоти. Тепло исходило от разожженной жаровни. Клер знала, что внизу под домом камера пыток. И оттуда до нее доносились крики.

Стоило ли возвращаться в этот дом, чтобы опять услышать их? Во сне она не могла шевельнуть руками, чтобы зажать уши. К тому же ей не хотелось выказывать страх перед тем, кто взирал на нее из темноты.

Отражение, самовольно вышедшее из зеркала, – вот кто он такой. Демон, привязавшийся к ней каким-то необъяснимым образом. Он стал ее тенью. Ее наваждением. До сих пор он сливался с ее отражением в зеркале и заставлял ее увечить себя. Чтобы она стала похожей на него? Или чтобы принять на себя часть его мук?

Клер поразили те страдания, о которых красноречиво сообщали крики, доносившиеся из пыточных. Истерзанные жертвы мечтали о смерти. Она грезила о том, чтобы проснуться. Ей не хотелось этого видеть, но ноги сами несли ее к тому помещению в подвале, из которого исходил адский жар и раздавались вопли. Во сне человек не властен над собой. Клер не могла просто взять и остановиться. Во снах она была в этом доме всего лишь гостьей, а когда-то она готовилась стать там госпожой. Она помнила эти залы и дорогие украшения в них. Она бывала здесь не раз. Очень, очень давно. Не удивительно, что во снах она каждый раз возвращается сюда. Здесь вершилась ее судьба. Мрачная судьба.

Клер все же смогла остановиться на пороге пыточной камеры. Зрелище внутри ужасало. Хотя там истязали всего одного-единственного человека. Палачей было множество, и они сменяли друг друга, а он уже много часов подряд извивался в раскаленных тисках. Она вдруг поняла, что хочет почувствовать его боль, и эта мысль ее вовсе не ужаснула.

Клер испугало совсем другое. Она вдруг ощутила боль в своих запястьях, словно по ним прошелся острый нож, напрочь перерезая вены. Она даже подняла руки вверх к бликам, исходящих от огня, ожидая, что увидит окровавленные раны пониже ладоней. Однако ран не было, но ее руки и правда были в крови.

Глава 35. Людские грехи

Венеция, столетия назад

В палаццо его уже поджидали. Донатьен не смог сдержать порыв и дерзко расхохотался им всем в лицо. Неужели эти глупые людишки считали, что если придут сюда целой делегацией, то смогут удержать его от принятого решения? Явились все: его дядя, члены Совета Десяти, даже все родственники Анджелы. Разве только не пришел сам дож, но без него, по-видимому, решили обойтись.

Анджела, одетая в строгое траурное платье, накинулась на него первой:

– Как ты посмел…

Он оттолкнул ее с такой неожиданной яростью, что она упала и расшибла себе лоб о большой напольный канделябр. Ее брат поспешил помочь ей. Донатьен пнул его сапогом.

– Убирайтесь оба из моего дома. – Он вдруг понял, что ему больше не требуется ни ритуал, ни жертва. Он и так ощущал себя достаточно сильным. Конечно, было разумной мыслью зарезать самую сильную ведьму, какую можно найти, на ее брачном ложе или с первенцем в ее чреве, чтобы поднести кровь демонам. Донатьен даже был уверен, что ему не придется для этого с ней спать. О ее сношениях с собственным братцем и мавром давно уже сплетничали все. Черный первенец ведьмы, принесенный в жертву, был бы особо лакомым кусочком для духов. Удачный шанс сам шел ему в руки вместе с легко доступной женщиной, которую он презирал с момента сватовства, но Донатьен вдруг решил от всего отказаться. Его час пробил. Он сделал свой выбор в жизни.

– Пойдешь дорогой добра? – саркастически усмехнулся дядя. – Наш падший ангел с красивым лицом и черной жалкой душонкой.

– Лучше такое сочетание, чем не иметь ничего. – Он свысока посмотрел на своего невзрачного родича. Кто-кто, а Марио де Марко давно бы продал душу дьяволу, чтобы получить хоть сколько-нибудь приятную наружность. Только вот у него ничего не вышло. Заключать выгодные сделки с темной стороной в их семействе умел только Донатьен.

Только и он насторожился, заметив неуверенно тершихся за порогом инквизиторов.

– Что они здесь делают? – Он готов был испепелить их взглядом. Эти тщедушные твари ничуть не лучше его. Они шпионили и доносили, глазели изо всех углов, не испытывает ли кто отвращения к свинине, не отворачивается ли от креста, не пропускает ли мессы.

Донатьен знал, что и среди них встречаются те, кто исповедуют темное искусство. Что совсем не мешало им пытать и мучить людей, которых обвинили в колдовстве и ереси лишь по ошибке. Все верующие такие лицемеры, если только не считать Корделию. Чтобы заполучить в свои черные когти ее чистую душу, ему пришлось переиначить и вывернуть наизнанку самого себя. Он отказался от всех своих жизненных приоритетов. Все планы и амбиции были забыты ради нее. Доказательством тому Анджела, которая беспомощно лежала у его ног и вытирала кровь со лба. Со стороны казалось, что она плачет кровавыми слезами. Но Донатьен знал, что виной всему ссадина. Жаль, что удар пришелся не по виску, иначе она бы уже была мертва. Вместе с ее смертью мир избавился бы от ужасной черной ведьмы. Донатьен ничуть не жалел, что отвергает ее. Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что вообще с ней спутался. Она того не стоила. К тому же с недавних пор она стала так зла, что даже если бы за ней в приданое давали все богатства мира, сам черт на ней не женился бы.

Донатьен перевел испепеляющий взгляд на своего дядю. Жаль, что родню не выбирают. И жаль, что вся эта компания явилась к нему именно в тот момент, когда он должен собраться в дорогу. Нужно не забыть ни одного более-менее значимого амулета, ни одной черной книги. Донатьен скривил недовольную гримасу в сторону прислужников инквизиции.

Другой бы их испугался, но Донатьен спешил испугать их самих и, кажется, в этом преуспел. Они хотели креститься, но не смели под его пристальным взглядом. И правильно. Он терпеть не мог вида креста или каких-то других святынь. Не то чтобы при виде них ему становилось больно, скорее противно.

– Ты даже не представляешь, от каких выгод отказываешься, – шепнул украдкой его приятель из Совета Десяти. Донатьен рванулся от него, будто обжегшись. Он даже не удостоил друга ответом.

– Мне очень жаль, но вы пришли не вовремя. К тому же вы зря тратите время. Отговорить меня никому не удастся. К вашему большому сожалению, у меня на все есть собственное мнение.

– А та девушка? – встрял его дядя. – Белошвейка? Ты хоть понимаешь, какой опасности ее подвергаешь? Иметь такого мужа, как ты…

И снова Донатьен рассмеялся, жестоко и издевательски, как сам дьявол.

– Поверь, она смирится. К тому же я симпатичен. Женщины привыкают ко мне намного быстрее, чем к тебе.

Это был весьма ощутимый удар. Его дядя очень болезненно относился к своей непривлекательной наружности. И всегда завидовал Донатьену, который без вложения средств нравился абсолютно всем представительницам прекрасного пола. А вот с Марко даже самые никчемные стареющие куртизанки всегда требовали больше, чем с других клиентов. Что поделаешь, с наружностью ему не повезло.

Донатьен мог понять его злобу и разочарование. Самому ему сейчас было смешно. Он решил выкинуть какой-нибудь колдовской трюк на прощание. Так что зеркало на стене разбилось само собой и осколки полетели в присутствующих. Во всех, кроме него одного. Его дядя теперь просто шипел от гнева. Донатьен смотрел на него с шутливой снисходительностью.

– И это твое последнее слово? – грозно спросил Марко.

– О да. – Его распирало веселье, будто все демоны ада хохотали сейчас у него внутри. – Корделия моя. Ты ей не нужен, дорогой дядюшка.

Еще один удар ниже пояса. Донатьен точно рассчитал его. Глаза Марко сузились от гнева.

– Тебе давно пора образумиться, – процедил он.

– Что ж, попробуйте!

Донатьен посмотрел на Анджелу, харкающую кровью на пол, и на сжавшихся в углу за порогом инквизиторов, и его разобрал жуткий, неудержимый сатанинский смех.

Глава 36. Девятое марта

Венеция, столетия назад

Этот день должен был стать днем его свадьбы, но он стал днем казни.

Корделия ждала слишком долго. Она расхаживала взад-вперед у канала, старательно прикрывая лицо треуголкой. Непривычную для себя одежду она заняла у Каитаны. Нельзя сказать, что куртка и бриджи гондольера ей очень шли, но в таком наряде никто не мог ее узнать. Корделия опасалась гнева родных и знакомых Донатьена больше, чем он сам. Поэтому она решила перестраховаться. Каитана, немного поворчав, уступила ей свою одежду и разнообразия ради облачилась в одно из не самых роскошных черных платьев Корделии. Ей оно очень пошло. Быть женственной к лицу каждой. Корделия заставила свою камеристку уложить каштановые кудри Каитаны в затейливую прическу. Она собиралась одолжить у подруги в этот вечер не только одежду, но и гондолу. В качестве компенсации за упущенный рабочий день она оставляла Каитане кошель, туго набитый монетами, и несколько своих нарядов. Также она предложила подруге погостить в доме, который теперь долго будет пустовать, и воспользоваться услугами ее челяди, но Каитана почему-то испугалась. Она вообще боялась заходить в дома, в которых побывал Донатьен. Как будто это была плохая примета.

Ну когда же он придет? Корделия так устала ждать, что у нее все ныло внутри. А вдруг он передумал? Вдруг в соборе Святого Марка уже справляют свадьбу? Она не слышала торжественного звона колоколов. Тем не менее ноги сами понесли ее вперед к площади Святого Марка, в это время полной народа. Толпа собралась для какого-то важного события. Только это было не торжество.

У Корделии должно было отлечь от сердца, но почему-то у нее возникло ощущение, будто ее только что ударили изо всех сил. В голове шумело, когда она пробивалась через галдящую толпу к помосту, явно установленному для казни. Сама не зная зачем, Корделия протискивалась туда. Как можно ближе. Кого-то будут жечь сегодня. Колдуна, поняла она по гомону собравшихся. И зачем ей на это смотреть? Она не выносила вида каких-либо жестокостей. Даже если колдуны это заслужили. Ей было все равно, кому причиняют боль, виновным или невинным. Сама она пощадила бы всех. О, мир вокруг был так жесток! Кто он ей, этот колдун? Она ведь его даже не знает. Корделия вдруг ощутила, как на глазах выступают слезы. Они скатывались с ресниц и щипали нежную кожу на щеках. А где-то вверху, под мрачным сводом небес, как раз собиралась гроза. Тучи затянули небо.

На помост вывели осужденного. Он едва мог идти. У нее перехватило дыхание при виде его искалеченных конечностей и развороченных суставов. Кожу, кажется, напрочь выжгли с его тела.

– Ну и чучело! – крикнул кто-то в толпе.

– Урод!

– Сатана! – подхватили другие. Целый хор здоровых глоток произносил ругательства и проклятия, и только она прошептала одними губами то, что было правдой:

– Изувеченный.

И осужденный обернулся на ее зов, как будто она произнесла его имя. На миг их глаза встретились: ее прекрасные и его, окруженные коркой запекшейся крови и ран. Она содрогнулась. Ей не пришлось долго смотреть на него. Палач как раз разжигал костер. Узнику причинили боль, когда тащили его к столбу. Она слышала истошный крик, повисший над площадью. Разве может живое существо так жутко кричать? Наверное, ему обожгли язык, когда пытали. Корделия много всего слышала о пытках, поэтому ей страшно было даже пробегать мимо Соломенного моста, по которому подвозили солому для заключенных. И вот теперь она смотрела почти без страха на скирды сена, на столб с привязанным и истерзанным смертником. Его должны были обезглавить, а потом сжечь. Она слышала свист топора. А потом зажглось пламя. Как раз тогда, когда она протолкалась почти до самого лобного места. Костер вспыхнул слишком ярко, но горел он недолго. Как раз в это время небеса разразились грозой. И слезы на ее лице смешались с дождевыми струями.

Корделия не помнила, как ушла с площади. Ее толкали и обругивали, но она не слушала. Ей стоило сил пробиться через толпу. Потом она села прямо у кромки канала, привалилась спиной к торцу одинокого здания и долго смотрела, как сверкают в вышине молнии. Когда гроза отгремела, ее нашла Каитана.

– Он не пришел, – это единственное, что Корделия успела произнести. Хорошо, что подруга поняла ее и без слов. Видимо, саму ее уже не раз бросали в таком состоянии. Корделия чувствовала себя как будто мертвой. Она не могла ни двигаться, ни идти.

Каитана помогла ей встать и добраться до дома. Корделия ощутила, как подруга сажает ее на софу в ее собственной спальне. Через минуту она уже сползла на пол и сжалась комочком в углу. Изнутри ее душили рыдания, но плакать она почему-то не могла. Корделия прислонилась головой к стене и апатично смотрела на суетящуюся рядом Каитану.

– Как странно, у меня такое чувство, будто только что обезглавили меня саму. – Она хотела прикоснуться пальцами к шее и не смогла, ощущения пореза от лезвия топора оставалось очень отчетливым. Казалось, коснешься головы, и она слетит, потому что уже отрезана. – Знаешь, я и раньше видела казни, но почувствовала такое впервые. Как будто это меня казнили, а не того калеку.

Каитана уже не слушала ее, потому что искала бокал с вином, чтобы добавить в него успокоительное. Заботливая подруга с мужским характером. Корделия даже пожалела, что заняла у Каитаны ее наряд гондольера. Женское платье с широкими рукавами хоть и шло ей, но в нем Каитана переставала быть собой. Корделия сощурилась, пытаясь узнать в ее тонком стане мальчишескую фигурку уникального создания, распевавшего баркаролу чисто женским контральто.

И вновь пришло воспоминание о казни. О боли. Об ужасе. Будто кто-то вырезал ножом в ее памяти всю эту жуть.

– А ты не знаешь, кто был тот человек, которого сегодня казнили?

Каитана непонимающе посмотрела на нее.

– Который именно?

– Тот… изувеченный. – Корделия не знала, как точно назвать его. Отвратительное слово пришло на ум случайно, но каким правильным оно было! И все же девушка передернулась от омерзения, как будто с губ ее сполз таракан.

– Я могу разузнать. – Каитана нашла на столике хрустальный бокал на высокой ножке и высыпала в него какой-то шипящий порошок. Пусть даже яд, Корделии теперь все равно, она чувствовала себя опустошенной. Хорошо, что Каитана знает все и всех, ей есть кого расспросить и где собрать сплетни. И вряд ли она решилась бы отравить свою подругу даже из-за безответной страсти к Донатьену.

– Почему он не пришел? – Корделия ощутила, как подступающие слезы жгут глаза. Вернее было бы спросить: «Почему он решил лишить меня жизни?» Она чувствовала себя уже мертвой. Мозг работал лишь для того, чтобы причинять боль.

Больно было даже от вида вина, заструившегося в бокал, потому что оно напоминало выпущенную из артерии кровь.

Каитана ничего не ответила. Да и что здесь скажешь в ответ? Когда у человека горе, любые слова могут нанести только больший вред. Тактичная девушка-гондольер это знала. Сегодня она вела себя особенно деликатно. Даже не попросила вернуть назад свой костюм. Корделия сама с трудом вспомнила о том, что он у Каитаны единственный, и начала раздеваться. Горничную они уже отпустили спать, поэтому подруга помогла Корделии облачиться в одно из роскошных платьев, недавно подаренных Донатьеном. Что ж, похоже, он ей больше ничего не подарит и никогда уже не придет под ее окна на тайное свидание. Видимо, он решил образумиться и выбрать в своей жизни более подходящий его положению путь. И более подходящую женщину.

Ловкие пальчики Каитаны проворно зашнуровывали корсет. Корделия чуть не рассмеялась, вспомнив, что раньше, когда она была еще бедной швеей, одеваться было значительно легче. Тогда она и одежду шила себе исключительно сама. Простые незатейливые платья со шнуровкой спереди было легко надевать. Тогда ей не требовались еще ни горничные, ни камеристка, ни парикмахер, чтобы уложить волосы. Она все могла сделать сама. С появлением Донатьена жить стало намного сложнее. Он все изменил в ее жизни. И он бросил ее.

– Ты ведь не думала, что он и вправду на тебе женится?

Корделия подняла глаза на отражение в зеркале перед ними. Смуглая красавица Каитана стояла за ее спиной и старательно смотрела вниз. Было заметно, что ее щеки слегка вспыхнули от собственной прямоты.

– Узнай что-нибудь о казни, – только и проговорила Корделия вместо ответа.

Каитана молча кивнула. Она знала, как говорят знатные господа, когда выставляют ее за дверь. В ее привычку входило беспрекословно выполнять приказы. Только у самого выхода она задержалась и тихо спросила:

– Неужели ты и правда собираешься дожидаться его всю ночь?..

«Когда уже знаешь, что он не придет». Фразу можно было и не произносить вслух до конца, Корделии и так все было понятно. Она не обязана была ничего отвечать. Иногда дружеская забота становится слишком обременительной. Каитана хотела всего лишь поддержать ее в беде, но за этот вечер успела надоесть, как никогда прежде. Корделия ощутила облегчение, когда она ушла.

Ее пальцы дрожали, когда она перебирала в шкатулках и ларцах на туалетном столике самые изящные драгоценности. Наряжаться было уже не для чего, но она все равно вставила в уши серьги с длинными бриллиантовыми подвесками, надела на шею сапфировое колье и стала искать пару к нему в тон. Здесь было все: шпильки с жемчужинами, изумрудные заколки, ожерелья с опалами и рубинами, бусы, браслеты, кольца, перстни с топазами и лазуритом. Он подарил ей все, но ушел сам. Лучше бы было наоборот. Ценность самых дорогих вещей утрачивается, когда из твоей жизни исчезает любимый человек. Что бы она только не отдала, чтобы он вернулся!

Но ведь он чародей, и очень опасный, осторожно напоминала ей совесть. И что с того? Корделия все равно его любила. Она утешала себя надеждой, что он лишь запоздал и скоро явится. Сейчас, поздней ночью, можно разодеться для него в пух и прах. Никто уже не обратит на нее внимания, потому что прохожих на улице почти не осталось. После казни все куда-то разбрелись. Каитана сейчас наверняка зашла в какой-нибудь кабак, работающий допоздна, чтобы расспросить очевидцев и сплетников. Она быстро могла добыть любую информацию. Корделии действительно не давали покоя воспоминания о страшной казни. Ощущение того, что казнили в этот день ее саму, было даже никак не связано с отсутствием Донатьена. Оно было связано с осужденным, боль которого она каким-то образом почувствовала и приняла за свою.

Часы на каминной полке как раз начали отбивать двенадцать. Четкость музыкального звука действовала на слух. Корделия поняла, что бессмысленно и дальше притворяться перед самой собой. Он уже не придет. Наверное, он давно уже в постели с Анджелой. Свадьба наверняка состоялась сегодня, как раз в назначенный день, и их ждет брачное ложе. В конце концов, хоть Анджела и некрасива, но она роскошная женщина, настоящая ухоженная аристократка, холеная и аристократичная. Безродная красавица с венецианских улиц не может с ней равняться.

У Корделии не хватило сил дойти до кровати с балдахином или до софы. Она просто опустилась на пол и зарыдала. Боль рвалась наружу в виде слез. Разбитые надежды так мучительно отзываются в сердце! Но ее боль была не только душевной, ощущение того, что ей вывернули все суставы и вытянули все жилы одну за другой, сохранилось. Она чувствовала себя так, будто только что вышла из камеры пыток и все ее тело обожжено. Какая страшная боль! И нечем от нее отвлечься! Некуда деться от страдания. Она ощутила себя в ловушке.

Возможно, разум, пытаясь спастись от боли, рисовал перед ней картины похорон где-то далеко на островах, а не в море, как это принято в Венеции. Тело не топили, а зарывали в землю где-то на острове Мурано. Шел дождь. Она ощущала ароматы сырой земли и чью-то неудержимую ярость. Видела искалеченные останки, которые снова двигались. Где-то далеко в ее кошмарах или в жуткой действительности оживший с боем двенадцати мертвец выползал из могилы. А она плакала.

Колдовство – это страшный грех, и все же Корделия решилась. Она зажгла черную свечу, собралась капнуть в нее крови и чуть не обожглась. Лицо, мелькнувшее в зеркале, испугало ее так, что она невольно затушила ладонью пламя. Изувеченное лицо.

Кто-то был в доме, но она так и не поняла, кто. Утром, когда она проснулась, его уже и след простыл. И кто-то прислал ей подвенечное платье, сшитое для Анджелы, с запиской: «Отныне оно твое и пусть станет твоим саваном».

Кто бы ни приложил эту записку, он был прав. Роскошный саван ей не помешает. Корделия не могла оторвать взгляда от кружев, изысканной вышивки и блистающих жемчугов. Какое великолепие! На миг созерцание наряда даже отвлекло ее от жгучей боли внутри. Женщины любят роскошь. А это платье по праву должно было достаться ей. Сшитое ею и ею же погубленное. Она вспомнила, как первые капли крови упали на восхитительную ткань. И белоснежное окрасилось алым. С тех пор кровь начала захватывать ее воображение, привлекать ее, зачаровывать. Как прекрасна кровь! Корделия поискала глазами хоть какой-нибудь режущий предмет, чтобы коснуться им своей кожи. Желание крови превратилось в магнетизм. Оно влекло. Кажется, именно так вампиризм зарождается в людях. Но она не хотела пить кровь, она лишь хотела ею любоваться, как чем-то изысканным. Как этим платьем, как искрящимся в бокале дорогим вином, как устами любимого.

Корделия глянула на кольцо на своей руке – его подарок. Захотела сорвать жемчужное ожерелье и не смогла. Зачем уничтожать память о хорошем, в какую бы боль она сейчас ни превратилась.

Черная птица билась в окно, только теперь она казалась угольно-черной, будто спаленной. Та ли самая эта птица, которая прилетала в день их знакомства? И как она нашла дорогу сюда? Как находят ее почтовые голуби? Как птицы могут следовать от окна к окну за теми, кого хотят свести с ума?

Корделии хотелось отпугнуть ее, но она только молча стояла и смотрела. А птица смотрела на нее. Как-то зловеще. И только тут девушка вспомнила о кинжале, который лежал на дне шкатулки. Что, если взять его и слегка уколоть палец? Что будет тогда?

Нет, не стоит испытывать судьбу. Корделия смяла в руках платье. Наверное, нужно отослать его назад. Той, кому оно принадлежало по праву.

Глава 37. Зеркальный террор

Клер вытерла рукой запотевшее зеркало в ванной. Он снова был там и вызывающе ухмылялся ей. Ее обезображенный демон, который иногда мог становиться таким красивым и манящим. Сейчас она не знала, кричать ей от страха или произносить ругательства. Он снова вернулся, и, кажется, он стал более сильным.

Она слишком долго не наносила себе порезов! Теперь Клер решила компенсировать это с лихвой. Жаль, что все бритвы куда-то исчезли, будто это он нарочно их спрятал. Но на кухне все же завалялись ножи. Клер кинулась туда за одним из них. На миг она остановилась в дверях. Ей почудилось, будто он сидит на диване.

Мог ли он стать материальным? Наверное, мог. Ее кровь как будто уже ничего не меняла. Однако Клер все равно выдвинула ящик на кухне, схватила первый попавшийся нож и полоснула себя по руке. Боль быстро привела ее в чувство, но в ее ушах еще долго звучал его сатанинский хохот и голос, звавший:

– Корделия!

В сводках новостей передавали о трагедиях, недавно произошедших в тех местах, где побывала мимоходом Клер. Она решила проверить все еще раз. Узнала, в какой больнице лежит одна из выживших жертв, съездила туда и начала тихо расспрашивать. Действительно ли та видела перед аварией красивое лицо, которое внезапно стало пугающим.

Ответ был неизменным: «Да».

Правда, Клер задавали много лишних вопросов. Не журналистка ли она, не пришла ли из полиции или районной газеты. Она могла бы сказать, что приняла на себя роль великомученицы, спасая их от участи, которую уготовил им он. Но она никогда так не говорила. Ей не нужно было, чтобы люди обращались к ней за благословением или считали ее помешанной.

Она уходила от них, ничего им не рассказав. А дома в зеркале ее дожидался он, еще более озлобленный и кровожадный, чем обычно.

Глава 38. Шепот провидения

Венеция, столетия назад

Дож проснулся в холодном поту. Это был не сон! Не сон! Чье-то присутствие было до сих пор ощутимо возле кровати. Чьи-то израненные до кости руки с вывернутыми суставами трогали зеленый полог, и казалось, что это смерть стоит перед кроватью, как перед шатром, в который можно войти. За жертвой!

Но разве жертвой был не сам Донатьен? Такая мысль его чуть-чуть успокоила. Дож глянул на распахнутое окно, за которым простиралась Венеция. Красивый город, в котором не осталось на сегодня самой большой его достопримечательности – юного синьора, который, увы, составлял всем правящим здесь мужам слишком большую конкуренцию.

Донатьен! Он был слишком ярок, слишком красив, слишком богат… и неважно, что его золото бралось словно из ниоткуда. Даже слухи о том, что он занимается магией, не ограничивали уважения, которое народ испытывал к нему. Но к этим слухам можно было прицепиться, чтобы затеять судебный процесс над колдуном.

Это было не его идеей. Здесь совесть дожа оказалась чиста. Он не первым предъявил обвинения, но он и не препятствовал. Когда родня и враги объединились против Донатьена, он мог бы помешать им, но вспомнил о своих опасениях и не стал вступаться за друга. Каждую ночь он спал и видел, как Донатьен сменяет его во Дворце Дожей. Теперь Донатьена не стало, но сны изменились. И дож наконец пожалел о том, что не оказал помощи, хотя юный друг наверняка ждал от него этого в камере пыток. Друг, который казался дожу слишком неотразимым, и поэтому дож не стал препятствовать его устранению.

Он снова уснул, и теперь ему снились не камеры пыток, а кухни. Самые обычные кухни дворца де Франко, в который он как-то раз случайно заглянул и увидел, как повара разделывают там нечто диковинное, что хозяин выловил из моря. Во снах кухни были пусты от съестных запасов, как, впрочем, и от слуг и поварят. Зато ножей здесь вдруг стало слишком много. Чьи-то обезображенные руки разделывали на столе несколько окровавленных кусочков мяса. Дожу было больно. Он видел лунный свет, проникающий в огромное, совсем не кухонное окно, ощущал спиной горячую поверхность, на которой лежал. Под ним была столешница или противень, он точно не мог определить. Он знал, что должен подняться, и не мог, потому что его тело было разрезано. Не осталось ни рук, ни ног, живот был вскрыт и выпотрошен, как у дохлой рыбы. Но он был жив. Во сне он все еще ощущал себя живым и окровавленным. Он хотел кричать, но, раскрыв рот, понимал, что язык у него вырезали. И те куски мяса, которые кто-то старательно разделывал на столе, – его собственные кишки!

Раз, два, три! Нож ритмично отбивал удары по разделочной доске. Кишки гнили прямо под ним. Дож не сразу сообразил, что изуродованные руки принадлежат Донатьену. Он и подумать не мог, что сгорбленное, искалеченное существо за столом – это и есть Донатьен. А ведь отправляя человека на пытки, нужно понимать, что его там изуродуют. Когда-то он даже радовался тому, что из пыточной Донатьен уже не выйдет таким красавчиком, которому все завидовали. Только сложно себе вообразить, что живое существо можно изуродовать до такой степени. Он напоминал карлика-уродца из детских страшилок. Дож почти видел, как дети поют во дворах считалочки, вызывая его из ада, чтобы он наказал их врагов, а он появляется, чтобы перерезать их всех.

Ему все еще хотелось кричать, но он лишь шлепал губами, как рыба. До тех пор, пока к нему не подошла какая-то синьорита в красном. Кажется, он где-то видел раньше эту красавицу. На балу с Донатьеном. Тогда ее платье было светлым, теперь оно выглядело целиком пропитанным кровью. Она что-то тихо напевала. И в руках у нее была игла с белой ниткой.

Почему-то ему показалось странным, что она все еще осталась красивой. Во сне он не мог отделить ее от Донатьена, словно она была его душой, а не отдельным существом. Но размышлять об этом он мог только до того момента, как ее ловкие пальцы вогнали иглу ему в носогубные складки. Вслед за иглой потянулась и нитка. Она тоже очень быстро стала красной. Дама Донатьена была ужасающе безмолвной, как какое-то суровое небесное создание, как крылатая маска, которую он когда-то видел в ее руках. Теперь в них была окровавленная иголка, которой они очень ловко орудовали. Он с ужасающей ясностью вспомнил, что в свое время не сказал ни слова в защиту Донатьена, а теперь красавица запечатывала его губы своим шитьем навсегда. Даже во сне дож ощутил, что боль была адской.

Корделия позвала с собой мальчика, который когда-то служил на кухне у Донатьена. Вместе с ним идти по темным улицам было не так страшно. Юный Тонио рассказал ей о странных вещах, которые творятся возле дома его исчезнувшего господина. Вдвоем они пошли все проверить, как две тени в ночи. Ей пришлось накинуть на голову кружевной капюшон и взять маску в форме крыльев мотылька. Все вещи были черными и незаметными во тьме.

И не одна она пряталась этой ночью. Корделия остановилась у угла, заметив даму, выходившую из какой-то лавки. Вся в черном и бледная, будто глиняная статуя. Ей не нужно было носить маску, потому что застывшее лицо казалось вымазанным белой глиной. И все же, выходя, она прикрыла его маской совы.

– Это же Анджела! – Корделия плотнее прижалась к торцу здания, не смея выйти из-за угла. – Что она делает здесь одна в такое время? И в лавке темно…

– Я могу пойти проверить, – тут же вызвался Тонио.

– Только ничего там не трогай. – Она знала о его воровских замашках. Тонио тащил все, что плохо лежало. Иначе ему сложно было прокормиться, ведь он сирота. Корделия даже пожалела о том, что позволила ему зайти в лавку. Хоть там было темно, но она заметила в витрине жуткие гримасы масок, чем-то похожих на работы синьора Донателло. Только они сильно изменились, стали какими-то испуганными и пугающими одновременно. Лица сверхсуществ смотрели с витрин, и, казалось, они в ужасе. Корделия напряглась, присматриваясь к ним. Казалось, что это не маски, а отрубленные головы. Казалось, что они тоже смотрят на нее и хотят сказать «беги», но у них нет языков, все, на что они способны, это мысленный контакт.

Тонио надолго задержался в лавке. Темное чрево здания поглотило его, и Корделия начала волноваться: если это и вправду одна из лавок мастера Донателло, о которой она раньше не знала, то там небезопасно. Какие слухи ходят о нем…

Нерешительно она двинулась вперед. Подойдя ближе, она заглянула в окно и увидела, что Тонио примерял одну из масок. Рожица золотого проказливого лепрехуна очень шла ему, но не стоило ее трогать. Корделия хотела крикнуть, чтобы он не смел, но, кажется, уже было поздно. Мальчик пытался снять маску и не смог. Она будто приросла к плоти.

И тут же ей вспомнились жертвы. Вереница жертв. Труп женщины у канала, россказни про убитых вельмож, которым мастер отказал в праве на заказ у него, вороватый и уже мертвый подмастерье. Все они были в масках. В масках, которые пытались украсть.

Кажется, дьявол учит людей честности. Если только он этой лавкой владеет. Корделия тщетно пыталась раскрыть захлопнувшуюся дверь, а внутри темного помещения слышались сдавленные стоны. Казалось, Тонио хочет кричать и не может. Маска не позволяет позвать на помощь.

Когда ей удалось войти, мальчик лежал на спине, и, казалось, его плоть плавится от ожогов. Корделия осторожно прикоснулась к маске, чтобы отодвинуть ее с лица. Как ни странно, металл был совершенно холодным, даже ледяным. А вот от лица Тонио остался один безобразный ожог. Мертвая плоть все еще пузырилась. Что, если ожоги ядовиты? Корделия пожалела, что пришла сюда без перчаток.

– Дьявол всего лишь охраняет свое имущество!

Корделия обернулась на голос.

– Хотите еще одну маску, синьорина? Для вас я сделаю бесплатно.

Она заметила узкие продолговатые ладони, которые потирало мерзкое существо. Неужели это тот же самый мастер? Она приглядывалась к нему в темноте и не могла его узнать. Синьор Донателло напоминал бледную моль, которую затравили, но она все еще трепыхается.

– Плохи дела, синьорина. – Он будто прочел ее мысли и неуловимым движением пододвинул резное кресло, в которое ей пришлось сесть. Отсюда она могла видеть овальное напольное зеркало и спину хозяина, отраженную в нем. Вначале зеркало показалось ей кривым, но ее лицо оно не искажало. Только спину мастера, на которой обвисли два безобразных обрубка, будто у моли отодрали крылья.

– Он скоро придет! За мной! – Безобразное лицо существа сморщилось в испуге. Раньше Корделии казалось, что это просто старик, но теперь, во тьме, это было создание без возраста и пола. Именно существо, а не человек.

– Кто придет? – Корделия испугалась собственного шепота.

Мастер не ответил, лишь понимающе усмехнулся. Такой жуткой маски, как его лицо, никто еще не видел.

– Замолвите за меня словечко перед ним, синьорина.

Корделия отшатнулась, ощутив у шеи что-то острое. Она не сразу заметила маску в руках существа. Маску, очень похожую на ту, что он сделал для нее, только эта была выполнена в виде головы горгоны Медузы, и вид у нее тоже был испуганный. Вместо ручки зеркально сверкало отточенное лезвие. Как же эту маску можно удержать в руках, не поранившись?

Мастер перехватил ее вопрошающий взгляд.

– Она для синьоры Анджелы, – пояснил он.

– Она оставила заказ? Сегодня? – Вот почему Корделия заметила ее выходящей отсюда. Это почти все объясняло. Кроме того, почему заказ сделан глухой ночью и лично, а не через слуг.

– Только синьора уже не сможет зайти за ней сама.

– Почему?

Он наклонился и прошептал так тихо, будто тени могли их подслушать.

– Смерть ей не позволит!

– Смерть! – Корделия покосилась на мертвого мальчика. Он тоже пришел сюда живым. – Смерть от маски, но она ее не украла.

Он покачал головой.

– Заслуженная смерть! А вы, синьорина, пообещайте мне одну вещь. Положите эту маску к ней в гроб.

– Но зачем?

– Поверьте, она ей понадобится. Потому что лица у нее уже не будет. Он срежет его ножом.

Когда Корделия уходила, опасливо оглядываясь, не ползет ли мастер масок за ней, до ее слуха долетали звуки детской считалочки. Какие-то бродяжки играли у канала. Это было опасно не только из-за риска упасть в воду, но и из-за голодных русалок. Корделия могла бы предупредить детей о кровожадности водных дев, но не стала. Они посчитают это сказкой.

Ей много раз снилось, что какое-то жуткое существо приходит за играющими у каналов детьми. А иногда оно вызывало их из дома гипнозом, они послушно выходили ночью на его зов, чтобы напороться на нож или бритву в его руках. Ночные кошмары были плохим воспоминанием. Корделия свернула в другую сторону, чтобы миновать детский хоровод.

Она уже не видела, как то самое жуткое существо вышло из тьмы на звук детских песен. И в его изуродованной руке действительно было лезвие. Дети зачарованно взирали на его обтрепанные манжеты и роскошный камзол в комьях земли. Роскошная одежда затмила на миг его уродство. Зато когда свет далеких факелов скользнул по его лицу, очарование в детских глазах сменилось ужасом.

Утром разнеслись слухи о трупах детей, найденных у канала. Корнелия удивилась, почему русалки не сожрали их. Должно быть, побрезговали изуродованными трупами. По словам прислуги, тела были жутко обезображены. И самым ужасным было то, что это убийство детей оказалось первым, а не последним.

Где-то на кровати из резного дуба Анджела тоже металась во сне, впервые ощущая себя полностью беспомощной. Ей снилось, что вокруг нее смеялись люди, звенели бокалы, произносились тосты, а она лежала без права на движение, как в гробу, но сознание все еще было живо. Только тела уже не было. Она его не ощущала. Лишь голова беспомощно покоилась на блюде среди овощей и салатов. Голова, отделенная от туловища, с зашитыми губами и глазницами, в которых не хватает глаз и языка. И эта голова все еще ощущала себя живой, но сознание уже молило о смерти, как о пощаде.

Глава 39. Увечье

Венеция, столетия назад

Она вернулась в его дом. Прокралась тайком. Внутри палаццо де Франко никого не было. А она специально оделась роскошно, как знатная дама, чтобы никому не пришло в голову задержать ее у входа. Ей необходимо было еще раз побывать здесь и убедиться своими глазами в том, что слухи верны.

Сплетница Каитана донесла до нее много жутких новостей о трупах, которые в изобилии находят в этом районе Венеции, не только возле каналов, но и прямо в домах, гондолах, а также свисающими с крыш или кронштейнов фонарей. Это был почти ад. И говорили, что тут поселился дьявол.

Каитана, сутками развозившая людей в гондолах, успела наслушаться чужих разговоров и все пересказала ей. Только вот о том казненном, про которого спрашивала Корделия, она ничего разузнать не смогла. Правда, это было уже и неважно.

Девушка прошла мимо кухни в цокольном этаже, гадая, куда же делась смазливая молодая кухарка по ими Порция, которая так умело разделывала тесто для пирогов и выпекала ее любимые пирожные. Добродушной толстушки здесь больше не было, теста для выпечки тоже, зато и в кладовой и на столах появилось много свежего мяса. Ее чуть не стошнило от сильного запаха.

Она бы не решилась спуститься в подвалы, потому что помнила о русалках, но что-то подсказывало ей, что мясо вовсе не русалочье.

Дом был странно пустым. Еще никогда в нем не царило такого гробового спокойствия. Даже тени больше не мелькали в зеркалах. Казалось, что все духи отсюда уже давно сбежали или Донатьен сам велел им убираться.

Увидит ли она его здесь? Корделия бродила из залы в залу, но не находила никого. Ее настораживали кровавые отпечатки ладоней на стенах и разбитые зеркала. Кто-то перебил все зеркала до одного. Значит, Донатьен здесь уже побывал.

Она искала его и не находила. Спустя какое-то время ей пришло в голову подняться наверх и зайти в те самые помещения, где когда-то он практиковал свои магические искусства. Вдруг он спрятался там и боится показываться ей на глаза из-за своей ужасающей внешности?

Казалось, длинная лестница поднимается в рай. Но как же мрачно там было! И как пусто. Корделию настораживали даже собственные шаги. Она прошла немного вперед по узкому коридору. Здесь царила та же картина, что и на других этажах. Кровавые мазки на полу и портьерах, разбитые статуи… И осколки многочисленных зеркал. Они множили отражения в миллионы раз и казались пригоршнями дьявольских драгоценностей.

Корделия остановилась, когда увидела впереди две сжавшиеся на полу фигуры. Казалось, что они соединились в любовном объятии, причем весьма страстном, во всяком случае, со стороны мужчины. Женщина в его руках была какой-то безвольной, как тряпичное чучело. Легкое белое платье с рукавами, обвитыми по буфам золотой нитью, казалось, надето на труп. Фероньерка с изумрудом на лбу порвалась. Иссиня-черные волосы, заплетенные в косу с лентами, так сильно напоминали про Анджелу. Только оливковая кожа была частично содрана с лица. Корделия даже не сразу поняла, что мужчина держит в руках труп. Лишь спустя миг она заметила нож в его руке. Он вдруг поднял на нее глаза, и она содрогнулась от ужаса. Лицо было омерзительным и обезображенным, но это были глаза Донатьена.

Он смотрел на нее одну долгую минуту, а потом она сорвалась с места и побежала прочь.

– Она уже не была его невестой, – объяснял ей Марио де Марко, чуть приподнимая простыню над жутко обезображенным трупом, сохранившим на себе следы зверских пыток. – По сути, она не была его невестой никогда. Если бы не мои настояния, он бы и не притворялся, что собирается жениться.

Вернее, если бы не ритуал, сообразила Корделия, но вслух лишь заметила:

– Наверное, ее брат тоже уже мертв.

– Да. И мавр тоже. И какая-то рабыня, которую они привезли с собой из Константинополя. И все, кто был с ними как-то связан. С Анджелой и Винченцо. Все.

– И теперь вы боитесь за себя? – подсказала Корделия.

– И за вас.

Она холодно кивнула, наконец подняв глаза от разрезанного туловища, внутри которого успели попировать раки, скорпионы и рыбы, причем сложно было с уверенностью сказать, мертвой она была или живой во время этого пиршества.

– За меня поздно бояться. Самое страшное уже произошло.

Она хотела идти, но он остановил ее.

– Вас не тронули лишь потому, что я заступился. Я могу рассчитывать на небольшую благодарность с вашей стороны, прекраснейшая.

– Думаю, он вас отблагодарит за нас обоих. – Она вырвала у него руку и ушла. Ей не нужно было его расположение. Донатьен оставлял эту жертву на потом. Тот, кто ждет расплаты дольше всех, больше всех боится. Ее возлюбленный верно рассчитал удар.

Корделия вспомнила, как бродила по острову Мурано, ожидая увидеть его возле башни. Она устала и присела на могилу, где цвела одинокая роза. Что, если это была его могила?

Какой-то карлик тогда рассмеялся над ней и протянул ей эликсир, который спасет от всех переживаний. Она выкинула склянку, но плохие воспоминания остались.

Из дома покойной она успела украсть подвенечный наряд. Сверток с посылкой, которую она опрометчиво отослала назад, никто так и не вскрыл. Она просто его забрала. Это была даже не кража. Она возвращала себе то, что, по сути, всегда принадлежало ей.

Дома она облачилась в свадебное платье и стала ждать Донатьена. Она знала, что он придет сегодня, и он пришел.

Он полоснул ее ножом по щеке. Корделия испустила тихий вздох. Боль и экстаз смешались. Алая кровь закапала на подвенечное платье. На чужое платье! Какая разница? Смерть стерла все границы. Невеста мертва, жених изувечен. А модистка, оставшаяся в живых, готова обвенчаться со смертью. Обвенчаться с ножом в руке чудовища. Ради любви! Все ради любви! Только эта сила движет миром. Любовь стирает все границы, как и смерть. Любовь – это высшая сила. Если ты познал ее однажды, то лезвие, полоснувшее по твоим венам, – наименьшая боль, какая может быть.

Корделия ждала в темноте. Она прикрыла веки, чтобы не смотреть в зеркало. Его отражение там испугало бы ее. Но он сам… Прижимаясь спиной к изувеченному телу, она чувствовала не шрамы, а того, кто и раньше был в этой оболочке. Донатьен? Люцифер? Как его теперь называть? Она мельком глянула в зеркало, скудно освещенное бра, и прошептала одно-единственное слово:

– Изувеченный!

Глава 40. В башне

Остров Мурано, столетия назад

Здесь изготовляли лучшее стекло. Искусные поделки из него продавались по всему острову, сверкающие, как слезы русалок. В былые времена Корделия приезжала сюда, чтобы обменять немногочисленные заработанные шитьем монеты на стеклянных дельфинов, миниатюрные подзорные трубы или изысканную бижутерию. Стекло здесь умели шлифовать так, что его практически невозможно было отличить от настоящих драгоценных камней. А какую посуду здесь продавали!

Только в эту ночь собравшимся на острове было не до покупок. Наверняка они жалели, что здесь не продавали самых острых ножей. Благо они взяли их с собой. Возмущенной толпе, подстрекаемой инквизиторами, хватило и вил, и лопат, и граблей, отысканных прямо на острове или отнятых у местных жителей. Для борьбы с дьяволом в ход все шло.

Они ждали определенного часа, чтобы с триумфом нагрянуть в башню, а Корделия пробиралась туда тайком. Используя связи Каитаны, ей удалось отыскать лодку, готовую тайком доставить ее ночью на Мурано. Теперь нужно было действовать решительно.

– Страха нет, – шептала себе Корделия, пробираясь сквозь заросли к его башне, но ее сердце трепетало. Она знала, что Донатьен давно владеет башней на острове Мурано. Как-то раз, когда еще был жив, он привозил ее сюда, и она хорошо запомнила дорогу. Теперь он наверняка притаскивал сюда тех жертв, которых собирался истязать особенно изысканно. Корделия заранее приготовилась к тому, что она увидит внутри нечто жуткое. Бояться нельзя, повторила она себе, страха не должно быть. Даже самого крошечного, иначе она даст Донатьену власть над собой.

В зарослях ухали совы и какие-то другие отвратительные существа. То здесь, то там Корделия замечала карликов, которые злобно скалились на нее, будто хотели поймать. Поэтому она шла вперед как можно быстрее. С одной стороны, ее сильно пугала мысль о безумных низкорослых созданиях, которые вели себя крайне дико и могли вцепиться ей в ноги, с другой – сюда двигалась воинственно настроенная толпа. Она должна была их опередить.

Подумать только, она идет спасать дьявола! Кто бы подумал? Но она-то втайне сознавала, что помогать нужно тем громилам, которые скоро начнут ломиться сюда, а не ему. Уж он-то найдет способ извести их всех. Только боялась она не за них, а за него.

Вот ведь абсурд! Как можно за него опасаться? Он сам теперь воплощенный страх большинства людей на земле. Только она не боялась его, потому что знала, что страха не должно быть. Он сам научил ее этому.

Кто-то из злобных карликов все-таки попытался вцепиться ей в ногу. Корделия упала, вскрикнула, но все же сумела ударить его каблучком по лицу с такой силой, что существо с визгом отскочило от нее. Правда, она потеряла туфлю, но разве это имело значение? Все ее башмачки, расшитые стразами или жемчугом, были дорогими и изысканными. Только сейчас у нее нет времени жалеть о потере.

Почти сразу она поранила ступню. Боль была надоедливой и тупой, но башня оказалась уже совсем рядом.

В кустах карлики разделывали зубами свою добычу. Она с отвращением прошла мимо. Они не сумели ее поймать. Но что, если сейчас в башне добычу сделают из нее? Она сама шла в логово смерти и неприкрытого садизма. Там уже камера пыток, а не башня. И хозяин может не отпустить ее. Вдруг его милосердие по отношению к ней уже закончилось и она сама идет в ловушку? И все же она шла.

Тяжелые замки на дверях оказались не запертыми, и Корделия легко проскользнула внутрь. Она придирчиво осмотрела, не испачкала ли платье. Ей пришлось украсть его специально для того, чтобы надеть сюда. Подвенечное платье Анджелы, которое Донатьен когда-то заставил ее примерить. Сейчас, увидев ее в нем, он мог снова смягчиться. Корделия надеялась на это.

Она с ужасом отшатнулась от чьих-то останков, истекающих кровью на железных прутьях решетки у входа. Тела были расчленены и зверски истерзаны, но можно было догадаться, что они человеческие. Останки в клетках, останки на кольях… В каких-то из них, кажется, еще теплилась жизнь. Корделия чуть не пожалела, что сюда пришла.

Ее путь лежал наверх по скудно освещенной факелами каменной лестнице. Ступени, извиваясь спиралью, уходили ввысь, казалось бы, в самый рай. Только там, вверху, ждал ад. И вот она поднимается туда в роскошном и чужом подвенечном платье. Неплохо было бы снять темно-зеленую накидку, далеко не подчеркивающую белизну наряда. Корделия потянула за шнурки у горла. Шуршащая тафта соскользнула вниз на ступени. Так могут шуршать только крылья. Она заметила здесь какое-то крылатое существо с человеческим телом, все обожженное и искалеченное. Вокруг него копошились карлики. Корделия поспешила пройти мимо.

От горячих факелов не исходило запаха смолы, но жар исходил. Она хотела перекреститься, но одумалась. Ее молитвы могут лишь обострить его ярость. Теперь уже поздно молиться. Нужно было раньше думать о душе. До того дня, когда она увидела Донатьена. Именно в тот миг она и потеряла душу.

Только тогда он того стоил. Он ведь был невероятно красив. Теперь о его красоте остались лишь болезненные воспоминания. Человеческая жестокость, пыточные инструменты и ножи уничтожили то, к чему следовало относиться как к святыне. Его безупречный облик был осквернен. И он мстил с чрезвычайной жестокостью.

Поразительно, что красивый облик ненадолго возвращался к нему лишь после того, как он длительное время истязал своих врагов. Видимо, во вселенной все полно закономерностей и противовесов, которые человеческий разум не в силах даже рассчитать.

Жаль, но убийства и пытки стали наркотиком для ее возлюбленного. Корделия велела себе не бояться, но это было слишком тяжело. Она чувствовала, что входит в замок Синей Бороды, как одна из его последних жен, и сейчас последует либо ее смерть, либо его от рук разъярившейся толпы. Ее не устраивало ни то, ни другое.

По коже бежали мурашки. Ее пробрал озноб, а вот жемчужные украшения на шее и лбу как будто ожили. Корделия ощущала их, как живых гусениц, ползающих по коже. Она чувствовала себя так, будто уже мертва и ее похолодевшее тело поедают жемчужные черви.

Зная его пристрастия к жемчугу, она надела жемчуга в изобилии. Бусы, браслеты, фероньерки из крупных белых жемчужин – чистых свидетельств нечистой смерти. Почему-то с недавних пор жемчужины всегда напоминали ей о жестоко умерщвленных устрицах. Может, из-за садистских опытов Донатьена.

Пока ночь за окнами башни была спокойна, но скоро ее разорвут крики многочисленных глоток и свет сотен факелов в руках бунтующего народа. Они придут сюда за ним, найдя дорогу в трущобах. Она должна спешить.

Шаг. Еще шаг. Ее шаги гулким эхом отдавались по каменной лестнице, но никакие духи не спешили ее остановить. Наверняка войти сюда можно было всем, а вот выйти нельзя даже трупам. Здесь люди умирали в неописуемых мучениях.

Корделия понимала, что Донатьен разделывается с человеческими созданиями так же безжалостно, как с устрицами. Он всем и каждому стремился причинить больше боли, чем причинили ему самому. И ему казалось, что это невозможно. Между ними давно установилась некая незримая связь. Корделия читала его мысли, как свои. Она знала, что, даже убивая и истязая, самым пострадавшим он все равно продолжает считать себя.

Ему сделали слишком больно. Все, кто по-настоящему сильно страдал, дойдя до некого предела терпимости, становятся непередаваемо озлобленными. Донатьен этот предел давно перешагнул. Он всех считал врагами. До Корделии доходили слухи о том, что некто похищает и жестоко калечит всех, кто был хоть как-то связан с семьями его врагов. Их друзей, слуг, дальних родственников, даже маленьких детей находили в каналах жутко изувеченными и мертвыми либо издыхающими. С вырванными языками, выжженными глазами и ноздрями, расчлененными, выпотрошенными, с целиком содранной кожей. Было видно, что перед смертью их зверски истязали. Во всем этом чувствовалась рука Донатьена.

Только власти были уверены, что убийца орудует не один. Одному убийце просто не под силу сотворить такое, каким бы одержимым он ни был, считали они. Лишь инквизиция, судя по всему, придерживалась другого мнения. Дож предпочитал не вмешиваться. Видимо, он хорошо был знаком с колдовскими методами Донатьена при его жизни и теперь, после его смерти, держался в стороне. Донатьен похвалялся, что успел явиться к нему и как следует припугнуть. Никто не рад видеть у себя в покоях существ, только что выползших из могилы. Его могила была глубокой и безымянной. Корделия чуть не задохнулась, вспомнив, как один раз присела на ней, еще не зная, кто там покоится. Там цвела кроваво-красная роза, будто расцветшая от капли ее крови.

Корделия посмотрела на уколотый палец. Нужно было принести розу с собой как подношение, но вовремя она не догадалась, а теперь уже поздно.

Из верхнего помещения доносились только приглушенные стоны. Видимо, на крики у жертвы уже не хватало сил. Для Корделии это стало облегчением. Она уже слышала истошные вопли его жертв и была не готова снова к такому испытанию. Однако к тому зрелищу, которое ждало ее в зале, она тоже была не готова.

Свечи в люстре и канделябрах кровоточили. Они больше не были черными. И на желтом воске красные капли были особенно хорошо заметны. Они шлепались на пол и на крепкий дубовый стол, когда-то бывший столом для пира. Сейчас на нем не было скатерти, к голой столешнице, сохранившей следы от порезов ножом, походящие на письмена, крепились медные крюки и тяжелые цепи. И еще какие-то пыточные инструменты, названия которых Корделия не знала. Она лишь различила колодки, железные иглы, штыки, целую коллекцию ножей и острых режущих предметов непонятного назначения. Такие «обыденные» приспособления, как железная дева, дыбы и испанский сапог, тоже примостились в углу напротив окна, но, по-видимому, часто не использовались. Засохшая на них кровь давно превратилась в ржавчину. Роскошные резные стулья были поломаны на дрова, чтобы растопить камин и странную, необычной формы жаровню. А во французское окно на все это глядела бессловесная ночь, ничуть не сочувствующая жертве, издыхающей на столе.

Корделия прижала руку ко рту, чтобы не закричать. Голова на порезанной шее откинулась, и выпученные глаза девушки смотрели прямо на нее. Рот был зашит прочными черными нитками. Вот почему она не кричала. При таком обороте истошные крики, застрявшие в ее горле, можно было принять за стоны. Иссиня-черные волосы на ее лбу были подпалены, живот под окровавленной сорочкой вспорот. Она чем-то сильно напоминала Анджелу, может быть, потому, что ее Донатьен разделал тем же способом.

Живые мощи на столе были вскрыты целиком. Вот он, пример докторов, который так осуждался церковью. Вскрытие. Корделия понимала, что нельзя смотреть на окровавленные внутренности и ребра, но все равно смотрела. И в ее глазах застыл ужас. Это было вскрытие заживо. Причем кто-то еще прошил внутренности жертвы прочными нитками.

Корделия знала, кто.

– Ты боишься, что с тобой произойдет то же самое? – Голос сгорбившегося над жертвой, будто цверг, существа ничуть не напоминал голос прежнего Донатьена. Его внешность теперь тоже была далека от той, с которой он родился. От роскошной одежды остались лишь ошметки. Плоть под ними была еще более истерзана. Он горбился, едва волочил раздробленные испанским сапогом ноги, неловко двигал вывернутыми из суставов обожженными пальцами и в целом напоминал сказочного тролля, жутко уродливого, омерзительного и кровожадного. Опаленные губы кривились в усмешке. Когда-то красивое лицо теперь походило на клубок шрамов или сплошной ожог. Корделия прикрыла глаза, чтобы этого не видеть.

«Но внутри ты ведь прежний», – хотелось сказать ей. Однако она не смела, потому что сама начинала в этом сомневаться. В его разуме теперь будто поселился некий дьявол, разбуженный людской жестокостью. И он требовал человеческих мучений.

– Смотри, как изящно. – Донатьен провел тонкой бритвой по кишкам вскрытой девушки и срезал некоторые из них. Они шлепнулись на стол, будто дождевые черви. Корделия бы ни за что не догадалась, откуда взялась эта грязно-бурая масса, если бы не видела своими глазами место ее происхождения.

– Это искусство плоти, – провозгласил Донатьен. – Смотри, – он поднял в воздух какой-то острый предмет. – Этот скальпель я позаимствовал у скульптора. Бедняга ваял статуи из камня, но не подозревал, что нечто подобное, только окровавленное, можно сделать и из него самого. Я предпочитаю ваять из плоти. Весьма достойный обработки материал. И такой податливый. Зачем мне мрамор, если плоть поддается легче глины.

И он вонзил резец девушке в глаз. Корделия вскрикнула.

– Красиво, да. – Донатьен провел окровавленной шершавой рукой по волосам цвета вороного крыла. – Ее звали Джоджиной, она дочь одного из Совета Десяти. Видишь, я ваяю только из предателей и их чад. Только такой материал мне нужен. Не считай меня слишком жестоким.

– Она еще жива. – Корделия хотела отвернуться, но не могла.

Донатьен и не подумал ввести лезвие чуть глубже, чтобы умертвить несчастную. Пусть жертвы мучаются как можно дольше, считал он. Смерть – это милосердие. Ему самому такое милосердие предоставили далеко не сразу. Он мучился очень долго.

– Удивительно, как много может вытерпеть человеческая плоть перед смертью. – Выжженные бугры в местах, где раньше у него были брови, артистически нахмурились. – Бог создал людей готовым сосредоточием боли – для пыток. И создал дьявола, чтобы предоставить боль в изобилии. Все, кто сделан из плоти и крови, крайне уязвимы. Даже ты, моя дорогая.

Она не отшатнулась при виде окровавленного лезвия, хоть он рассчитывал именно на это.

– Ты пришла попрощаться. – Донатьен окинул оценивающим взглядом ее белое подвенечное платье. – Этот наряд был скроен и сшит для того, чтобы невеста встретила в нем свою смерть. Ты всегда хотела занять ее место. Возможно, пришло время.

Она заметила, что стрелки остановившихся часов над камином слегка дернулись. Кровь со свечей капала на пол. Любопытно, Донатьен сам поливал воск кровью жертв или дело было в его магии? После пыток и смерти его колдовские силы не только не убыли, они стали безмерны. Похоже, что после гибели он добился того совершенства, до которого никак не мог дотянуться при жизни. Только блага ему от этого уже не было.

– Жертва должна быть в белом. – Он на миг оторвался от своего занятия. Истерзанные руки сжимали нож. Под этим ножом стонало еще живое существо, а он изучал взглядом жемчуга и шелка Корделии. Точно так же, наверное, он изучал кожу жертвы, прежде чем снять ее ножом, будто изысканный наряд.

– Хочешь занять ее место, когда она умрет? – он кивком указал на Джоджину. – Ты не будешь первой невестой, которую я убил, но ты будешь самой прекрасной из всех моих жертв. Белая роза в крови… – Он еще раз окинул взглядом ее свадебный наряд, и что-то в его чертах дрогнуло. Возможно, ему тоже не давали покоя воспоминания. Все могло сложиться иначе. Их роман мог быть куда более светлым. Вместо реквиема по двум безвременно усопшим могла звучать любовная соната. Они ведь так друг друга любили, но вмешались люди, и рай превратился в ад.

Нужно отдать должное Донатьену, он сумел превратить в ад жизни всех тех, кто разрушил его счастье.

– Сюда идут, – произнесла Корделия.

– Я слышу, – равнодушно отозвался он. – Факелы. Крики. Лозунги. Протесты. Моления, чтобы подстрекать толпу. Звон оружия и орала. А за всем этим так много плоти. Так много материала для моего нового темного искусства.

Он язвительно усмехнулся, проводя лезвием по своей жуткой щеке в шрамах, и жертва на его столе испуганно сжалась.

– Она уже знает вкус моего ножа, – пояснил Донатьен насчет той, кого можно было уже смело именовать усопшей. – Скоро узнаешь и ты. Или ты все же образумишься и будешь мне помогать ваять из плоти?

– Их целая толпа.

– И ты думаешь, этого довольно, чтобы живьем взять дьявола?

– Ты мертвый, – резонно напомнила она.

– Но более активный, чем любые живые. – Он глубоко вонзил нож в оголенное сердце жертвы, наконец-то прерывая ее страдания. – Жаль так сразу сворачивать шейку птице, я хотел над ней вдоволь поиздеваться, но сюда ведь спешат другие.

– Не нужно. – Корделия метнулась в сторону, но он уже стоял перед ней, молниеносный, как призрак. Безобразная обожженная рука схватила ее за талию. Это было похоже на любовное объятие, если бы только в другой его руке не сверкал нож.

Донатьен осторожно провел лезвием над ее тонкой шеей, и ожерелья распались по полу градом звенящих бусин. Дождь жемчужин падал, будто поток слез. Они закатывались в щели в полу, окрашивались кровью, капнувшей со свечей. Они напоминали о прошлом. Донатьен зачарованно смотрел на ее оголившуюся шею. Следующая ласка ножа придется уже по ее хрупкому горлу. Прямо по сонной артерии.

– Пора выбирать, Корделия. – Он смотрел на нее долго и изучающе. – Ты всегда хотела пойти со мной. Что же тебе мешает сейчас? Ты ведь знаешь, что теперь у меня достаточно сил, чтобы перерезать весь мир. Никто больше не сможет причинить нам зла, разлучить нас, что-то у нас отнять. Мы просто всегда будем наносить удар первыми. Пока не останется никого. Разве это не чудесно? Разве это не сказка? Только мы двое на всей земле.

– И ты никогда не перестанешь убивать, даже если перережешь сейчас всю эту бесчисленную толпу, которую даже не пришлось к тебе заманивать. Они сами попадутся в ловушку. Не стоит ли насытиться хотя бы ими? По крайней мере, все они мерзавцы. Но убивать невинных…

– Абсолютно всех, – подтвердил он. – Возможно, когда никого не останется, то ко мне вернется моя прежняя наружность. Либо я, либо они. Ты всегда выбирала меня. Что же сейчас не так?

Она ощутила себя почти мертвой от разочарования. Зря она сюда пришла. В чужом подвенечном платье, которое только что украла у мертвой. И он снова был восхищен – монстр, оторвавшийся от изрезанного ножом тела. Но зачем ей такое восхищение?

– Убей меня! – попросила она. Это было так внезапно, что могло испугать любого. – Меня одну вместо них всех. Я готова принести себя в жертву, чтобы в мире больше не было зла.

На миг он опешил. В жутких налитых кровью глазах промелькнул проблеск недоверия. Она безумна – вот что он мог подумать. Лучше бы он подумал: она святая! Все великомученицы поступали так. Корделия смело подвинула кончик лезвия пальцами так, чтобы он прижался к ее шее вплотную.

– Мне не страшно! – произнесла она четко и смело, как некую мантру. Для него эти слова должны были звучать заклинанием. Он ведь когда-то говорил, что бояться нельзя. Она не боялась. Ни боль, ни нож не могут напугать того, кто готов принести себя в жертву во имя торжества добра на земле.

Она перехватила его жуткую руку в шрамах и поднесла нож к своему лицу.

– Сделай это лишь со мной, а других отпусти. Убей меня одну вместо них всех. Мне не страшно.

– Как невинно, – прохрипел он. – Всегда находится одна невинная овечка на целый мир подлецов. Они причинили тебе столько зла, а ты готова пожертвовать собой ради них. Если бы бог был таким, как ты…

– Но такая, увы, только я одна. – Она давно перестала уповать на бога. Он никогда не помогал. И ему, кажется, было ничуть не жаль, что его создания причиняют боль себе подобным. Она одна не могла смотреть на мир с такой беспощадностью. Ей хотелось принести себя в жертву в эту ночь.

Какая великая цель – умереть самой, чтобы избавить от смерти и мучения других. Она бы умерла счастливой, нанеси он удар сейчас, но он этого не делал. Он смотрел ей прямо в глаза, и его взгляд смягчался, хоть кончик ножа уже царапал кожу до крови. Что ж, этому белому платью не привыкать впитывать кровавые капли.

Донатьен коснулся ее щеки своей изувеченной рукой. Его хриплый шепот, как шипение огня, разорвал тишину, обжег ей слух.

– Если бы все были такими, как ты, то этот мир был бы так прекрасен.

Какое-то мгновение она не могла проговорить ничего, хотя слышала, как шумят люди, направлявшиеся сюда, чтобы вершить самосуд. Им уже было несть числа, и они твердо вознамерились разнести башню по камням, но достать дьявола. Как они неистовствовали! Ее острый слух ловил их непристойные выкрики и яростную ругань. Как странно, что все это чередовалось еще и с пением псалмов.

Корделия слегка улыбнулась в лицо смерти.

– Ты не можешь убить всех, пощадив одну меня. Я просто тебе этого не позволю.

Он смотрел на нее долго и пристально, почти не веря себе. И что-то в его лице менялось.

– Убирайся! – Он оттолкнул ее от себя с такой силой, что лезвие в его руке случайно рассекло ей щеку. Корделия испуганно поднесла пальцы к скуле. Они тут же стали влажными от крови.

– Уходи! Беги! – в гневе кричал Донатьен, и его изуродованное лицо дергалось. – Чтобы больше я тебя здесь не видел! Прочь!

И она побежала, сама не веря в то, что делает это, и лишь чудом не столкнувшись с толпой, двигавшейся сюда. Ее встречала ночь. Холодные объятия сумрака были пародией на объятия дьявола. Корделия забыла поднять накидку, а возвращаться за ней уже не было времени. Издалека до нее доносились крики толпы и звон чего-то бьющегося у башни. Люди ломились внутрь. Перед ними двери вдруг оказались закрытыми. Корделия не оборачивалась. Она остановилась, лишь добежав до зарослей, привалилась к какому-то валуну и начала рыдать. Слезы смешивались с кровью, текущей из порезанной щеки. Порез оказался очень глубоким. Но физическая боль была куда меньше душевной.

Корделия понимала, что навсегда уходит от того, кто был смыслом всей ее жизни. Потому что жить так, как он, представлялось для нее невозможным.

Глава 41. Все решает нож

Венеция, столетия назад

Возвращаясь в свой одинокий дом, Корделия не ожидала обнаружить внутри никого. Всю прислугу давно перебил Донатьен. Слуги, оставшиеся в живых, сбежали. Некоторые из них были сильно покалечены, тем не менее, несмотря на свои увечья, уползли или уплыли. Корделия их ничуть не винила. Те, кто не лишились самого главного для них, еще хотят жить. Она вот уже не хотела. Конечно, у нее остался роскошный особняк и золото, в избытке принесенное сюда Донатьеном. Теперь она была очень богата и могла бы радоваться этому. Но у нее отняли самое главное. Веру в добро.

В огромном доме было пусто и темно, как в могиле. Кто-то поставил в бокал с водой пурпурную розу. И на ее шипах алела кровь. Та ли самая эта роза? Корделия скорбно посмотрела на туалетный столик, где она стояла. Если да, то на ее шипах их общая кровь. И ее, и его. Их боль всегда была общей. Она чувствовала его боль, как свою. В ту ночь, когда его истязали, она металась в бреду так, будто пытали ее. Она еще помнила, как не могла найти себе места в огромной постели, словно ее жгли раскаленным железом, выдирали ей ногти и выворачивали суставы. Боль была адской, а потом все внезапно прошло, одним махом, словно погасили свечу.

Свечу его жизни.

Ничто не изменилось теперь. Она остро чувствовала его боль и его отчаяние. Только ей было одиноко и грустно в пустом доме, а он сейчас пировал в своей мрачной башне. Боль других для него теперь сладость. А ее боль? Корделия вздохнула и поднесла руку к поврежденной щеке.

Кровь перестала течь, но Корделия все еще промакивала рану ажурным носовым платком. Порез оказался незначительным. Он скоро заживет. Рана неглубокая. От нее, наверное, не останется даже шрама. Донатьен ударил не нарочно. Он не хотел ее задеть. Жаль только, что лезвие ножа прошлось по уголку губ, и теперь казалось, что они слегка кривятся. Но этот дефект легко скрыть. Достаточно лишь слегка выставить вперед нижнюю челюсть, и ничего не будет заметно. Корделия часто делала такое движение, когда нужно было держать или перекусить нитку во время шитья. Ей не привыкать к неудобству. Ничтожный дефект – это не беда. Главное, красота осталась при ней.

Главное?

Действительно ли это главное? Темное зеркало подле нее будто стало врагом. Корделия враждебно изучала в нем свои черты. Слишком безупречная внешность, слишком чистая кожа, слишком выразительные глаза в обрамлении пушистых ресниц и такой прямой аккуратный нос. Донатьен никогда не целовал ее в щеки или в лоб, только в губы. И вот только губы, отмеченные поцелуем дьявола, теперь начали казаться слишком выпуклыми, слишком пухлыми, словно обожженными.

Хоть он и срезал с нее ожерелья, но одна нитка жемчуга все же осталась на месте. Самый первый его подарок. Корделия легко отличала эти бусы по золотой застежке с бриллиантами. Изящная вещица. Ее пальцы сами потянулись к ожерелью, чтобы безжалостно сорвать. И вот нитка жемчуга, давно змейкой обвивавшая ее шею, рассыпалась, будто спали оковы. Корделия глянула на розу, на шипах которой все еще осталась их общая кровь, и поднесла нож к своим венам. Пора! Так уж вышло теперь, что нож – единственное спасение от боли. Только внешние муки помогут заглушить внутренние. Кто не страдал от любви, никогда ее не поймет. Кто не страдал из-за того, что его любовь уничтожили.

Они превратили ангела в ничтожество. Корделия едва сдерживала внутренний порыв. Вместе с непролитыми слезами в ней вспыхнул внутренний огонь. Одно неукротимое желание – уравнять себя в правах со своим возлюбленным. Это стоит сделать до того, как умереть. Корделия поднесла нож к своему лицу.

Он убивал всю ночь. При помощи духов ему удалось запереть в подвалах сотни своих недоброжелателей. И толпа, безудержно вопившая перед воротами, вдруг притихла в темницах. Всю ночь он выбирал жертв и разделывал их по одному. На изощренные пытки уже не оставалось времени. И все же для инквизиторов, попавшихся ему в числе остальных, он приготовил самые жестокие издевательства. Пусть это будет им нравоучением. Взглянуть в лицо дьявола, который вот-вот станет их палачом, для них уже оказалось невыносимым испытанием. Завтра он вывесит их останки на ограде какого-нибудь монастыря в назидание остальным. Пусть видят и боятся.

Донатьен с удовольствием вспоминал перепуганное лицо дожа, в покои которого он явился сразу после смерти. Даже облеченный властью и непомерно горделивый человек содрогается от страха, когда его костлявой шеи касается рука существа, только что выползшего из могилы. Все пугаются покойника, пришедшего по их души. Донатьен научился вовсю использовать свои привилегии мертвеца. А сейчас он просто упивался кровью и чужими мучениями. И его загрубевшая от шрамов кожа вдруг начала очищаться. В свете окровавленных свеч это было чудом и служило ему примером в дальнейшем. Нужно убивать и истязать больше, чтобы на более долгий срок вернуть себе красоту. Завтра ночью он явится к Корделии прежним. У него где-то еще остались роскошный камзол и бархатный плащ. Завтра он нарядится, как принц эльфов, нарвет алых роз на чьей-нибудь могиле и постучится в двери своей возлюбленной.

Корделия так прекрасна. Он должен вернуть свой красивый облик ради нее. Чтобы снова быть ей под стать. Ему снова нужно привлекательное лицо. Очистить кожу от рубцов и вернуть упругость членам тела ему помогает только кровь. Чем больше страданий он улавливает в глазах своих жертв, тем быстрее залечиваются его собственные увечья.

Он не чувствовал себя подлецом. В конце концов, если бы люди не сотворили ничего подобного с ним, то и он бы никогда их не тронул.

Око за око. Зуб за зуб. И даже больше того. Впервые он руководствовался принципами Библии, пренебрегая темными моралями своих колдовских книг. Что ж, даже в Священном Писании сказано хоть что-то стоящее. Все зависит от того, как это понимать.

Когда на следующую ночь он пришел в дом Корделии, за его спиной были сотни трупов и множество истошных воплей монахов какой-то обители, на изгородь которой он насажал останки инквизиторов. И с каким восторгом он все это сделал! Неуловимый, как сама ночь, мстительный и такой влюбленный.

Он принес ей розы, сорванные с могилы Анджелы. Он медлил у дверей, как неопытный юнец, взволнованный перспективой первого свидания, а потом все-таки решил войти через окно. Его красота в эту ночь блистала, пожалуй, даже ярче, чем при жизни. Лишь пара шрамов осталась на лбу, но мертвенное лунное сияние, которое обрела его кожа, с лихвой окупало этот недостаток. Он так спешил увидеть прежний восторг в ее глазах, а нашел лишь бездыханное тело с разрезанными запястьями.

На миг его это охладило. Вид ее смерти. Стоит ли убивать вообще, если то, что ты любил, тоже мертво. Донатьен осторожно перевернул безвольный труп. Красивое тело уже начало коченеть. Прекрасными остались шея и плечи, грудь под тугим корсажем, но лицо… Он отодвинул русые пряди волос и чуть не закричал. Шрамы! Они были повсюду: на щеках, на лбу, на губах и подбородке, даже на веках. Она чуть не срезала себе нос. Да, это сделала она… Он все понимал лучше, чем человек. Он все видел на следах оставшейся здесь горечи и самопожертвования. Это было сделано ради него. Его пальцы скользили по кровавым отметинам, и он плакал. Впервые за всю свою жизнь и свою смерть. Слезы мешались с ее свернувшейся кровью. Даже перерезав весь мир, он не сможет вернуть ее. Никогда!

И он разбил зеркало.

Глава 42. Мечта рядом

Это случилось у витрины магазина. Он подошел к ней и сказал что-то о ее ангельской красоте. Клер вздрогнула. Ей почудилось, что в прозрачном стекле отражается он – демон из зеркала. Только теперь его фигура обрела четкие мужские очертания. Это был не падший ангел, не летучая мышь с кожистыми крыльями, не дьявол в старинной аристократической одежде. Просто парень, который делал вид, что она ему понравилась. Но чего он хочет на самом деле?

Манекены с красивой одеждой вдруг перестали ей казаться такими уж привлекательными. То, что незнакомец вызвал желание нарядить ее, как королеву, и вовсе ее смутило.

– Вам бы пошло такое платье, – как бы невзначай заметил он. – Хотите примерить?

– Возможно, но чего хотите вы? – почти с вызовом отозвалась она.

– Подарить вам весь мир, – просто отозвался он. – А для начала то, что вам понравится.

А он был симпатичным, но Клер лишь нехотя кивнула ему, раскрыла зонтик и понеслась прочь. Она надеялась, что он за ней не пойдет. Ей вовсе не хотелось становиться жертвой преследования. Но спину будто обжигал чей-то взгляд.

Она осторожно оглянулась через плечо. Он шел за ней. От медленных, но настойчивых шагов за спиной ей стало дурно. Могло ли зеркало разбиться, выпуская нечто на свет? Способно ли было существо из зазеркалья вырваться в этот мир, обретя плоть и кровь?

Потом он подсел к ней на скамейке. Тот самый мужчина, который приставал с предложением знакомства минуту назад. Клер даже испугалась, а не преследует ли он ее, как демон из зеркала. Вдруг ее призрачный гость наконец обрел плоть? Тогда почему он вдруг стал таким вежливым? Завел разговор о погоде, своих мечтах и красотах города, где он всего лишь турист?

Не турист ли из ада? А вернее, из зеркала в ее ванной? Клер мельком глянула на него и, кажется, узнала знакомые черты. Только не демона. Это лицо столько раз мелькало перед ней на экране, что она слегка опешила. Не сон ли это? Как, гуляя по родному городу, можно вдруг присесть на скамейку и разом ощутить, что ты попала в Голливуд. Это был профиль ее кумира. Красивые и добрые голубые глаза, длинные ресницы, чуть припухлые губы и кожа, чуть тронутая морщинками. Она чуть усмехнулась, заметив, что слегка кривоват нос. Должно быть, это последствие травмы. Странно только, как она раньше не обратила внимания, что его речь отдает легким акцентом.

Он старался втянуть ее в разговор и упорно делал вид, что не замечает, насколько желаемая беседа походит на монолог. Клер почти не отвечала ему. А он вел себя, как давний знакомый, которого не хотят узнавать.

– А если я скажу вам, что влюбился с первого взгляда? Вы мне поверите?

Как можно верить актеру? Не разыгрывает ли он ее? Она оглянулась, нет ли рядом кинокамер, чтобы заснять дурочку?

– Но у вас семья, дети…

– Всего лишь рекламный акт, – он небрежно пожал плечами. – Знаете ли, перед прессой часто приходится притворяться, что ты имеешь то, чего у тебя нет на самом деле. Что любишь тех, от кого в действительности тебя тошнит. Это игра, как и в фильмах.

– А что мешает вам играть и сейчас?

– Отсутствие необходимости. На прогулке я свободный человек. И волен проявлять интерес к тому, к кому захочу его проявить.

– Любопытно. – Она взяла бы у него автограф, но без наличия блокнота сделать это было весьма затруднительно. Признаться ему в том, что у нее нет с собой ручки и бумаги, Клер тоже не решалась. Ей вовсе не хотелось, чтобы он побежал покупать их в ближайшем книжном магазине. Она вообще не хотела никаких подарков. Ее не тянуло ни в кино, ни в кафе, ни в ресторан. Разве только в ближайший парк, о чем она ему и сказала.

– Там красивые фонтаны и статуи.

Так они пошли на прогулку. Вдвоем. Вместе. Все было как в мечте. Если бы только эту мечту не омрачала опасность. Хорошо, что в парке не было зеркал и отражающих поверхностей. Не считая воды в фонтанах.

Клер смотрела на залитые солнцем дорожки, и ей казалось, что на них вот-вот ляжет тень дракона.

Ее спутник отдал свой зонтик ей. Странно, что, даже всего лишь прогуливаясь с ним, она ощущала нечто болезненное. Уже не оттого, что он был недосягаем. Дело было в чем-то еще. Они говорили, шутили, смеялись, но боль не уходила. Она была рядом, как и сам ее спутник. Она будто сопровождала его. Клер прикрыла глаза и представила, как лезвие рассекает кожу. Картинка казалась такой реалистичной. Казалось, что струи воды в фонтане вот-вот окрасятся кровью. У нее действительно раскрылся один порез, и кровь закапала в фонтан. Вода тут же смыла ее. Спутник Клер силился задать нескромный вопрос о порезах на ее ладонях. Он хотел ее защитить. Только он не смог бы – от снов не защитишь, Клер хорошо это знала. Они все равно вернутся. И вместе с ними придет ужас.

Потом он прислал ей розы. Кроваво-красные розы. Свежие, как порезы на ее плечах. Их был целый букет. Наверное, больше сотни.

Громадная корзина заняла половину маленькой гостиной. Ее принесли с посыльным. А также подарки и записку. «Для Клер». Ее кумир хотел с ней снова встретиться. Он настаивал уже не в первый раз. Даже подолгу стоял у ее подъезда под дождем. Ей было неудобно. Не только потому, что она заставляет его ждать на холоде, но и потому, что она хотела принять его предложение. Но мысль о зеркале в ванной ее останавливала. Демон в зеркале будто грозил ей своей обожженной дланью. Это он ее останавливал. Не физической силой, а лишь безмолвной угрозой своего существования. Если она будет ходить на свидания со своим новым знакомым, то поставит и его, своего кумира, под угрозу.

С ночи в лесу она тщетно пыталась дозвониться до Джонни. Его не было дома. Никто не брал трубку. В районе, где она жила, произошло еще несколько зверских убийств. А в зеркале снова хохотал ее незваный демонический гость. И Клер взяла лезвие, чтобы порезаться, хотя и боялась, что придет момент, когда это его уже не остановит.

Глава 43. Растоптанные звезды

Клер ощутила какое-то оцепенение, когда узнала страшную новость про своего нового друга. И как будто время остановилось. Она представила себе замершие стрелки Биг-Бена. Это мертвое царство, как в ее сне. Люди превращены в статуи, а лепрехуны ползают и увечат их.

Неважно, что заснято на пленку, а что осталось лишь в ее памяти. В любом случае она запомнила больше, чем могли узнать журналисты. Хотя для нее полученная информация была всего лишь образом из снов.

Ее чуть не стошнило от запаха больничных медикаментов. Даже под ними она улавливала вонь сожженной кожи, горелой плоти и загнивших ран. Они уже никогда не заживут. Со временем ему станет только больнее. Смерть была бы для него избавлением. Жаль, что на этот раз она задержалась в пути.

Впервые Клер не решилась задать вопрос: «Кого вы увидели?» Это единственное, что ее интересовало. Губы привычно приоткрылись, но она промолчала. Ей показалось, что калека до сих пор видит ее. И повязка на выжженных глазах вовсе не мешает ему ею восхищаться. Точно так же, как он восхищался ангельским лицом за миг до того, как произошла катастрофа.

Она вдруг поняла, как этот человек всегда был несчастен. Всю его жизнь. Она зря завидовала ему. Зря ревновала. Счастливый образ на экране оказался всего лишь иллюзией. А за ней пряталась жгучая адская боль.

– Он не любит притворщиков. Тот, кто вас изувечил, – произнесла она вслух, потому что он ждал этих слов. До сих пор ей не удавалось прочесть чьи-либо мысли. Все, что она видела в сознании несчастных, это образ, промелькнувший перед ними за миг до гибели. Теперь она видела все четко, как написанное на скрижалях. – И ему не жаль тех, кто несчастен, потому что он сам был несчастнее всех. Его садизм произошел из собственной невыносимой боли.

– А вы?

– Я?

– Вы даже не спросите, зачем я вас сюда позвал?

Она отрицательно покачала головой, как будто он мог это видеть. Минута тишины показалась невероятно долгой. Как сама вечность. Но Клер слышала тиканье часов. Значит, время замерло лишь в ее воображении.

– Теперь я понимаю, почему мне всегда было больно смотреть на вас. Вы с самого начала были обречены. – Она даже не сморщилась от отвращения, заметив кусочки испепеленной в волдырях кожи под бинтами на его пальцах. Это уже мертвые руки. Они не могут двигаться, но все еще болят. – Я всегда страдаю, когда вижу тех, кто обречен. За это он зовет меня великомученицей. Но теперь вы стали великомучеником. Я бы хотела отдать кому-то хоть часть своей боли. Я не хочу больше страдать за всех людей в мире, которым суждена гибель. На меня возложили эту обязанность, как терновый венец. С каким бы счастьем я отдала его другим.

– И вы сделали это? – На самом деле он хотел сказать что-то другое, но она его перебила:

– Мне жаль вашу семью, ваших родных и близких, ваших возлюбленных. Всех, кто погиб, потому что был с вами.

– Не жалейте, Клер. У меня не было возлюбленных. До самого мига аварии, когда нечто промелькнуло в толпе.

Наверное, он бредил.

– Я бы с радостью принял ваш венец мучений на себя.

– Вы его приняли, – вздохнула она. – Только есть ли во всем этом смысл?

Этот человек был ее кумиром. Лицо, мелькавшее на экране, каждый раз жалило, как раскаленным свинцом. Теперь все будто встало на свои места. Это перевернутая реальность. Но, казалось, так было правильнее.

– Вы еще придете?

– Не знаю. – Она повернулась проверить, нет ли в коридоре врачей и медсестер. Не мог ли хоть кто-то из персонала или пациентов подслушать их разговор? Другому она бы ни за что ни в чем не призналась. Но этот человек знал куда больше, чем остальные. Разум, дремлющий в изувеченном теле, располагал к откровениям. К тому же этот человек долго не проживет.

– Я любил вас, Клер, как мою единственную мечту.

Она хотела сказать, что чувствовала то же, но вдруг передумала. Лицо, мелькавшее в зеркале, внезапно показалось ей куда дороже всего на свете. Лицо садиста и демона, покрытого шрамами. Лицо ее собственной извращенной любви.

Глава 44. Ночь после казни

Венеция, столетия назад

Кто-то разбудил ее. Она сама не знала, отчего проснулась среди ночи. В доме было пусто и тихо. Никто не мог явиться к ней в такое время, но ощущение того, что кто-то прикоснулся к ней, было явным.

Она встала, накинула пеньюар с лентами, больше похожий на торжественное платье, и заметила, что клетка с канарейками пуста. Птицы куда-то делись, будто их переловила кошка, которой, надо признать, в доме не было. Зато на их место в пустую клетку кто-то положил свежесрезанные розы. Корделия заметила кровь на лепестках и ощутила тихое благоухание.

Как этот жест похож на ухаживание возлюбленного! Сердце встрепенулось, как птица. Мог ли Донатьен вернуться к ней посреди ночи? И если да, то почему он не остался в ее спальне?

Корделия заметила, что большое зеркало на стене разбито. От него осталась только пустая рама в человеческий рост. Осколки устилали пол под ее ногами. Кажется, на них алела кровь. Похоже, кто-то разбил стекло прямо рукой. И он был в ярости. Все зеркало разлетелось вплоть до мелких частиц.

Мог ли в дом проникнуть грабитель? Вряд ли. Корделия тотчас отмела эту догадку. Ее слишком хорошо охраняли. Донатьен нанял отличных лакеев и повара, который при его мощном телосложении легко мог выступать в роли телохранителя, когда не занимался приготовлением деликатесов. Если бы в дом проник непрошеный гость, его бы тут же выставили с побоями и дубинками. Ей нечего опасаться. И все равно она ощутила тревогу. Кругом царила тишина, как в могиле, и это было подозрительно. Ни пения канареек, ни тиканья часов, как будто жизнь вокруг остановилась. Сонное царство или мертвое царство – как ей теперь называть свой дом?

Корделия спустилась из спальни. Лестница с витыми перилами и ажурными балясинами выводила прямо в обеденный зал. Самый большой зал из нижних помещений. Камин в нем тоже был таким большим, что в нем легко можно спалить человека. Кто-то развел в нем едва заметное пламя. Оно чуть потрескивало, и отлетали искры. Одна упала прямо к ногам Корделии на мраморную ступень и опалила подол пеньюара.

– Реквием!

Это было сказано о треске пламени или о чем-то еще? Корделия подняла взгляд. Угли в зеве камина тлели мерным оранжевым свечением. Скоро они погаснут, но ощущение того, что в камине недавно что-то сожгли, останется. Ей показалось, что она уловила запах горелой плоти.

За длинным дубовым столом кто-то сидел. Его фигура смотрелась бы очень одиноко в таком большом пространстве, если бы он не напоминал сгорбившегося исполина. Корделия разглядывала его украдкой. Рваный плащ, треуголка, потертые сапоги с пряжками, колет, перевязь – все бросалось в глаза прежде, чем спрятанные в тени лицо и руки. Все же блики камина иногда падали на них. Как же сильно и безобразно он был искалечен. Скудный свет придавал его увечьям нечто дьявольское. И все же Корделия не попятилась назад, а сделала пару осторожных шагов вперед. К нему.

– Я видела, как вас казнили вчера, – тихо произнесла она. – Я это видела!

Она будто пыталась уверить в правдивости своих слов себя саму, а не его, молчаливого и мрачного. Подобного гостю из ада. Корделия осторожно приглядывалась к его мясистому лицу без клочка кожи. Он выглядел точь-в-точь как казненный вчера. Или как двойник приговоренного, если только у изувеченного могут быть двойники.

То, что она видела, ей самой казалось невероятным, но она это видела! И разве не это она хотела увидеть? В тот вечер, когда его казнили, она жалела лишь об одном, что не может подойти к нему ближе и выразить сочувствие. Да, как бы странно это ни было, но в ней тогда проснулось жгучее желание познакомиться с ним, узнать из его собственных уст, что с ним сотворили, даже ощутить его боль, если на то пошло. Она верила, что если сейчас протянет вперед руку и коснется его вывернутых щипцами пальцев, то сможет забрать у него часть его боли. Страшное желание ощутить эту боль преследовало ее уже давно. На площади она бы не смогла пробиться через охранников и инквизиторов, но сейчас он сидел здесь, если только ей это не снилось. И казалось, что ночной кошмар и иллюзия соединяются в одно.

– За что вас казнили? – тихо спросила она, и собственный голос показался ей чужим и звенящим во всеобъемлющей тишине. – Я слышала, как зачитывали приговор, но мало что поняла. То, в чем вас обвинили, ведь не было настоящей причиной.

– А ты разве меня не узнаешь? – его хриплый голос звучал так странно, будто эхо из склепа. Он старательно опускал лицо, словно стесняясь самого себя. И в то же время в том, как неподвижно он сидел, было нечто царственное. Корделия заметила, что зеркала в прихожей тоже разбиты. Перед ночным гостем на столе лежало что-то громоздкое, но она не могла рассмотреть, что. Она старательно приглядывалась к нему какую-то долгую минуту.

Потом отрицательно покачала головой. Нет, она его не узнавала.

– Нет, – произнесла она вслух.

И тут он внезапно вскочил, будто взорвался вулкан. Только это была вспышка его гнева. Абсолютно необоснованного. Ведь она его правда не знала. Корделия попятилась. Она заметила, что в руках он сжимает вертел, позаимствованный у повара. У этого вертела был очень острый конец. Им легко пронзить человеческую плоть насквозь. Она отлично помнила, как легко даже маленькие поварята могли насадить на него туши ягнят. Вот и ее сейчас можно легко прикончить, как ягненка.

Она пятилась до тех пор, пока не уперлась в край стола. А он наступал. Кончик вертела он поднес к ее горлу. Корделия попыталась отодвинуть голову как можно дальше. Острие вертела и впрямь было смертоносным.

– Значит, не помнишь меня?

Она бы еще раз отрицательно покачала головой, если бы могла двинуть шеей без опаски напороться на острие. А жуткий незнакомец жадно смотрел на ее пшеничные локоны, на бурно вздымавшуюся под кружевами грудь, на ее незащищенное горло. И неясно было, чего он больше хочет: зарезать ее или изнасиловать.

– Я не знаю вас, – прошептала она, с трудом шевеля языком. Нелегко смотреть в лицо собственному убийце.

– Правда? – Брови в ожогах нахмурились, и тут же треснула кровавая короста на лбу, обнажая мясо и лобовую кость, а там, видимо, успели попировать могильные черви. Один из них скатился с его плаща ей на локоть. Корделия с омерзением стряхнула его.

– Даже мой голос тебе незнаком, верно? И все потому, что ты не можешь узнать лица?

В его хриплом угрожающем тоне появилось что-то отчасти меланхолическое. Она внимательно присмотрелась к его лицу. Может, она его и знала когда-то, до того как его изуродовали. Вероятно, он был один из лодочников или продавцов тканей, с которыми она давно общалась и потом не вспоминала о них, но они могли запомнить ее. Она ведь была так хороша собой. Ее все запоминали.

Корделия старательно щурила глаза, потому что кровавое сияние, исходившие от его зрачков, ее ослепляло. Это было все равно что смотреть на огонь. Белки глаз тоже были налиты красным, а веки и кожа, окружавшая их, превратились в сплошное месиво от шрамов и ожогов. Как же сильно он обезображен, практически превращен в монстра. И все это сотворено человеческими руками! Даже если когда-то у него было обычное лицо и нормальное тело, то сейчас его превратили в чудовище. Она должна была скорчиться от омерзения, но не могла. Ей показалось, что она его знает. Узнавание пришло внезапно. Стоило подольше посмотреть в его глаза, и он начал казаться ей давно знакомым. И совсем не потому, что она наблюдала, как его казнят на площади. Он был не просто знакомым. Он был для нее более близким, чем все остальные люди на земле.

– Донатьен. – Казалось, было кощунством назвать это жуткое пугало его именем, но она назвала. И, кажется, не ошиблась.

Рука с вертелом чуть отодвинулась от ее шеи. Монстр, непрошенно пришедший в ее дом, вдруг стал таким печальным. На самом деле она ведь давно ждала его, но только не в таком обличье.

– Значит, ты и вправду любила меня только из-за лица. – Раньше его это радовало, но только не сейчас. – Уж лучше бы ты любила мое золото.

Он отошел от нее, все так же сжимая вертел в руках. Вместо того чтобы ощутить облегчение, она вдруг испытала испуг. По ее шее текла кровь из пораненной острием кожи, но это уже не имело значения. Ей вовсе не хотелось отпускать его.

– Подожди, Донатьен!

– Не смей назвать меня так, – он обернулся к ней, полыхая яростью. – Донатьена больше нет. Он умер. Его казнили. Они показали мне, как следует за него отомстить.

Его сильная обожженная рука резко всадила вертел в массу, безвольно лежащую на столе. Это же был ее повар. Вернее, его труп, разделанный, как туша. Корделия прикрыла рот руками, чтобы не закричать от ужаса.

– За что? – только и спросила она.

– Он донес, когда мы собираемся убежать. Все слуги – соглядатаи; сколько им ни плати, всегда найдется тот, кто заплатит еще, пусть даже не больше, но они падки на любую мелочь.

– Ты никогда не был бедным, ты не знаешь, как нужны людям деньги.

– Ты еще оправдываешь его.

Она тут же замолчала и смотрела, как он втыкает вертел в уже мертвое тело снова и снова. Его ярость рвалась наружу, как разбуженный дракон. Казалось, он бы сокрушил этот дом голыми руками. Не только дом, весь город.

– Что ж, золото у тебя есть, – остановившись наконец, произнес он. – Надеюсь, тебе хватит его на всю жизнь, потому что я ухожу, ангел. – Его обожженная рука все-таки потянулась к ее лицу. Лишь с трудом она смогла от нее не отшатнуться. – Обещаю, что не вернусь к тебе, пока ко мне не вернется прекрасная внешность. То самое лицо, которое ты так любишь.

Ей хотелось образумить его, но она не находила слов. Пусть остается в любом виде, но только остается. Лучше пусть будет уродом и калекой, чем исчезнет из ее жизни вообще. Но он решил иначе. Он стер ладонями кровь с ребер повара, а потом стал рассматривать свои ладони в бликах камина. Кажется, кожа на них стала более гладкой. Это было похоже на волшебство. А сколько крови потребуется, чтобы он снова стал собой? Таким, каким он был прежде.

– Я чувствую себя живым, только когда убиваю. – Он легко взвалил грузное мертвое тело себе на плечо, будто тушу молодого барашка. – Твоих лакеев я только что сжег в этом камине. Так что подглядывать за твоими тайнами больше некому. Ты остаешься в полном одиночестве, моя любовь.

И он ушел, как будто его и не было. Но запах сожженной плоти и осколки зеркал остались. И еще остались разбитые иллюзии.

Глава 45. Воплощенный страх

Брэду снилась Клер. И хотя в реальной жизни он всегда мечтал о ней, во сне это не была его мечта, это был кошмар. Кошмар с тонкой примесью грезы. Все омерзительное было смягчено тончайшими деталями красоты, будто на картинах самой Клер. Да, на такое искусство была способна только ее кисть или даже компьютерная графика.

Ему снилось, как Клер сидит за неким подобием стола и пропускает через мясорубку его же собственные внутренности. Ее изящные ладони ритмично вертели ручку мясорубки. Мясо превращалось в вязкий фарш с кровью. И ее нежные пальчики тоже были в крови. Ангельская златокудрая голова склонялась над адской машиной, а рядом стоял и поучал ее кто-то зловещий и в темноте почти неразличимый. Кажется, он был безобразен, и это он нашептывал ей, что делать, но Клер все равно делала все по-своему. То есть еще более жестоко, чем учил ее он. Брэд хотел крикнуть ей что-то, но ощутил, что губы зашиты, а внутренности в животе разворочены, конечности почти отрезаны. Он был сшит, разрезан и проткнул булавками, как кукла для гадания. А окровавленная иголка с ниткой валялась на столе у Клер. Только это был уже не стол, а странная этажерка, собранная из человеческих останков и черепов, а еще частей тел каких-то неизвестных ему, но вполне материальных созданий.

Клер все же ощутила его попытки докричаться до нее и подняла голову. Ее глаза были пусты и красны, как два рубина. Сплошной алый свет, а не глаза. Кровь текла по ее векам, похожая на слезы. А когтистая уродливая рука в манжетах лежала на ее плече, будто подтверждая свои права на собственность. Это он был палачом. Это он хотел смерти Брэда и наблюдал, как его внутренности кровавыми червями выползают из решетчатого окна мясорубки. Но работать неустанно продолжали именно руки Клер.

Брэд проснулся в холодном поту. Жуткий шепот, все нараставший во сне, звучал в его ушах и сейчас, будто из потусторонних окон в этот мир бились крыльями легионы демонов.

Не нужно больше видеться с Клер – вот первое, что пришло ему в голову. Если с ней связана такая опасность, то лучше махнуть на девушку рукой. В любом случае, она всегда неохотно принимала его ухаживания. Возможно, именно это и заставляло его возвращаться к ее дверям снова и снова – ее совершенная недоступность. Вот и сейчас он не смог удержаться. Ведь как раз на сегодня было назначено его свидание с Клер. И, конечно же, он отправился на него. Даже сам дьявол не смог бы ему помешать.

Клер завороженно смотрела на мигающие огни карусели. Пластмассовые лошадки и пони были похожи на затейливые кренделя. Зеркала на внутренней стороне аттракциона мерцали, отражая свет. На миг ей показалось, что она видит в них отражение изувеченного. А еще нож и жертву в его руках. Клер вздрогнула.

Она стала искать взглядом Брэда. Он выбирал что-то у прилавка с подарками и сувенирами. Наверное, выбирал презент для нее. Клер выкинула остатки сахарной ваты в мусорный бак и двинулась к нему. Она прошла мимо тира и прилавка с пряниками. Никто не суетился, не кричал, не спешил ловить убийцу. Но она ведь только что видела, как было совершено убийство. Если только ей не показалось.

Где проходит грань между явью и фантазией, если после ее фантазий остаются трупы?

– Брэд! Нам пора идти, – она схватила его за плечо. Он даже не сразу понял, в чем дело. Прежде она никогда не проявляла в отношении него такой настойчивости.

– Что случилось?

– Здесь один тип приставал ко мне, – соврала она, вернее соединила в одно частички лжи и правды. Если сказать напрямую, он все равно бы не понял.

– Где? – Брэд готов был подраться. У него всегда чесались кулаки, по поводу или без.

– Неважно, – она резко мотнула головой. – Мы должны уйти. Здесь сегодня одни дети и подростки. Мне скучно.

– Тогда пойдем в паб или в кино, – охотно предложил он.

– Нет, лучше домой.

Такой ответ его явно разочаровал, ведь он знал, что ночевать к себе она его не пригласит. И все-таки он сдался. Может, рассчитывал, что сегодня ночью она все-таки сделает исключение.

Он купил ей красивый кулон с подвеской в виде слоника, только Клер не решалась снять жемчуг с шеи, чтобы надеть подарок. Жемчужное ожерелье всегда оставалось при ней. Снять его значило изменить себе.

Клер нащупала что-то твердое в кармане и удивилась, достав оттуда склянку, которую получила в лесу. Она вдруг решила сделать безрассудный поступок и выпила все одним залпом. Кто знает, вдруг в ней откроется еще один удивительный дар. Она смотрела на луну, ожидая новых чудес, но ничего не происходило.

Брэд проводил ее до дома. Оставшись одна в темноте, она даже пожалела, что позволила ему уйти. Кто-то присутствовал в доме. Вернее, что-то.

Оно двигалось. Шло или ползло? В темноте не разобрать. Клер, лежа в постели, ощутила, что не может шевельнуться, но не из-за выпитой жидкости из склянки. Это свет луны ее завораживал. Вернее, зарождающегося месяца. Месяц светил прямо в ее окно, как таинственный гость. Она подумала о незнакомце, давшем ей в лесу чудесное снадобье. Месяц как будто звал ее с собой. А вот фигура в робе с капюшоном во мгле была почти неразличима, но она продвигалась к Клер, упорно сторонясь проникающего в окно света. Еще миг, и он будет рядом. В его руке вдруг что-то сверкнуло – лезвие, такое же кривое, как серп луны.

– Я отрежу тебе голову, ангел.

Она вздрогнула, представив, как косое лезвие рассечет ей шею и голова с золотыми локонами подобно трофею упадет в морщинистые руки. Этот жуткий карлик хочет отрезать голову ангела и унести с собой в качестве добычи. Нет. Она села в кровати, представив боль. Пальцами сжала насечку кольца и ощутила, как обжигающая кровь выступает на пальце. Нужно ли еще произнести его имя или он поможет и так?

Обычно она желала его остановить, теперь она просила его об убийстве. Но можно ли убить этого карлика, или он такой же плод ее фантазии, как лицо в зеркале, стремительно менявшееся от идеального до ужасного? Он не мог убивать, чувствуя ее боль. А если попросить его убить? Она уже приоткрыла губы:

– Изувеченный!

Впервые ей понравилось, как звучит это имя.

И карлик остановился. Принюхался к воздуху, будто чуял пожар. Откуда? Над этим лесом ведь не пролетит дракон, готовый дохнуть вниз огнем, но сгорбившаяся фигура будто ощущала приближение такого монстра.

– Изувеченный!

Что-то взметнулось в темноте, и Клер откинулась на подушку. Мелкие золотые локоны кружевом обрамили ее лицо и хрупкую шею. Лезвие все еще сверкало рядом. Карлик хочет отрезать голову ангела и унести ее с собой. В качестве трофея. Но ведь она не ангел. Мысли в голове метались так быстро, а смысла в них не было. Они лишь повторялись, складываясь в итоге в один и тот же круговорот. Отсеченная голова ангела, насаженная на шест, а вокруг торжествует нечисть.

Ее голова похожа на ангельскую. Но она ведь не ангел. Не ангел. Клер заметалась в постели, будто в бреду, но тут прохладная ладонь накрыла ее лоб. Легкое прикосновение, будто во сне. Может, это и есть сон? Но почему же тогда кто-то рядом прошептал: «Спи!»?

И она уснула.

Ей снился месяц и голова ангела на шесте, а вокруг в свете костра приплясывают карлики. Они хотят изжарить мясо, ободрать крылья и съесть.

– Мясо, приносящее тайную силу, – припевают они, – мясо сверхсущества.

Оно даст им таланты. Она помнила, как сама съела кусочек печени убитого существа – и у нее открылось тайное зрение, заговорили птицы в лесу, разверзся путь в волшебное царство. Но голова на шесте не была головой сверхсущества. Это же голова Корделии. Хотя издалека она кажется головой ангела. Такая красивая…

Глава 46. Самопожертвование

Венеция, столетия назад. Подземелья Дворца Дожей. За день до казни

Боль была невыносимой. Человека можно провести через ад. Здесь, на земле. Но прежним он уже после этого не будет. После пыток, придуманных не демонами, а людьми. Ничто не бывает прежним. Донатьен всегда был уверен, что духи наивны и бессильны, человек – вот настоящее зло. Человеческий ум в силах придумать то, что не по силам и демонам. Извращения, жуткие инструменты, самые различные способы причинить страдание – все это дело рук человеческих созданий. Демонам такое бы и в голову не пришло.

Он настолько привык к миру духов, что почти забыл, насколько коварны бывают люди. А сколько мучений могут причинить дыбы, иглы и раскаленные железные прутья, он до сих пор вообще не знал. Ну ладно, пару раз видел, как другим устраивают подноготную, но самому ему ногти с мясом еще ни разу не вырывали. До этого дня.

Ощущение беспомощности пришло не сразу. Вначале он был уверен, что сможет прибегнуть к магии и обратить силу мучителей против них же самих. Только у него это почему-то не вышло. Словно кто-то блокировал все его попытки колдовать. Это было непривычно и в итоге его ужаснуло.

Истерзанный, обожженный, окровавленный, он все еще пытался призвать потусторонние силы, но кто-то стоял у него на пути. В скудном освещении жаровен он видел женскую фигуру в легком одеянии. Она прижимала к лицу золотую маску. Корделия! Но что она делает здесь? Кто мог впустить ее в камеру пыток? Не могла же она предать его и быть заодно с его мучителями?

Вот она оторвала маску от лица, и он увидел ее черты, как будто в каком-то отражении. Пшеничные кудри, изумрудные глаза, платье нежной цветочной расцветки, как тогда на балу, и странную пентаграмму на черном шнурке, висевшую на шее. Последнее привлекло его внимание больше всего. Корделия не могла такое надеть! Его опаленные веки заплыли, но он мог еще рассмотреть знакомый зловещий знак.

– Ты не Корделия! – он смотрел на золотую маску в ее руке. Именно маска все ему и подсказала. Ее сделал тот же мастер, но по другому образцу. Это было золотое лицо горгоны Медузы, а вовсе не ангела. Маска, изготовленная тем существом, которое, поселившись в Венеции, начало именовать себя синьором Донателло, вполне могла создавать любые иллюзии. Стоило отнести ее чуть дальше от лица, и оно стало другим. На него холодно и с насмешкой взирала вовсе не Корделия, а Анджела. Жаль, что он не убил эту подлюку, когда у него еще был такой шанс.

– Знаешь, ты похож на раздавленное насекомое, – проворковала она.

Вот ехидна!

– Ничего, я достану тебя после смерти. – Ему сложно было говорить. Губы и небо были сильно обожжены раскаленными щипцами. Сейчас он получил передышку от боли, но ненадолго. Все тело саднило. Оно напоминало теперь скорее кусок растерзанного мяса, чем живую плоть. Его раны не раз посыпали солью и жгли. Он был изувечен. Что ж, хоть один плюс. Теперь он уже не годится на роль жениха. Никто не сможет тащить его под венец принудительно. Ни его дядюшка, ни родные Анджелы, ни даже сам дож, который не явился в темницу и не помог ему, хотя наверняка знал о том, что здесь происходит. Чужие страдания никого не трогают. Никого, кроме Анджелы. Она ненавидяще смотрела на него, и, казалось, всю боль, причиненную ему, она все еще считает недостаточной.

Она снова начала проводить пассы с маской, но это уже не срабатывало. Лицо было не то, волосы не те. Чернокудрая и черноглазая, она ничуть не напоминала ангела.

– Я надеялась, что, увидев ее здесь, ты испытаешь то же, что не так давно испытала я, – вкус предательства.

Он хохотнул, что причинило ему невыразимую боль.

– Я не так глуп.

Он хорошо разбирался в магии. Но и Анджела – сильная ведьма. Однако в честном поединке он бы выиграл у нее. Она сделала больше зла своими чарами, чем он. Она и ее братец давно творят зло. Пытать и казнить должны были и их тоже, если судить справедливо. Но справедливость в мире редкое явление. Он ощутил это на себе.

Анджела должна была торжествовать, что ей удалось забить его, как скот, но она недовольно хмурилась, отводила свои черные глаза, что-то зло шептала. Какие-то заклинания, которых он не знал. В итоге она сдалась.

– Знаешь, когда женщина влюблена, она хочет лишь одного – отдать всю себя любимому человеку, но если такая сильная любовь вдруг оказывается неразделенной, то никаких мучений прежнего избранника ей уже никогда не будет достаточно, чтобы утолить свою боль.

– Вы с Корделией такие разные. – Его возлюбленная не поступила бы так. Она была выше мелочных инстинктов. Именно поэтому он и выбрал Корделию. И сейчас умирал по этой причине.

– Он тоже так говорит, – Анджела указала в темный угол.

Донатьену пришлось сощуриться, чтобы разглядеть там ссутулившуюся фигуру, суетящуюся над каким-то причудливым станком. Он не сразу узнал падшее существо с потрепанными и уже бессильными крыльями, сложенными на дряхлой спине подобно горбу. У этой твари остались искусные пальцы, умеющие создавать волшебные маски и многое другое. В Венеции он называл себя синьором Донателло. Но Донатьен знал, как его зовут на самом деле. Он мог бы применить к нему свою силу, если бы Анджела не стояла рядом и не блокировала его попытки.

Между тем сгорбленное существо вытаскивало из мрака свой станок, полный иголок, лезвий и серебряных нитей. Вот почему палачи вдруг отступили в сторону. Донатьен уже познал на своем теле все виды их пыток. Он даже не мог сказать, что обжигало болезненнее: лезвие или огонь. Но теперь ему приготовили нечто более страшное. Пальцы, похожие на липкие паучьи лапки, потянулись к нему вместе с жужжащими иголками и станками. Их прикосновение уже само по себе было пыткой, но мастер собирался возиться с пленником долго.

– Я всем отомщу, – пообещал Донатьен, пока еще мог говорить. Пока ему не вырвали язык. Он обещал от чистого сердца и соизмеряя свои возможности. Без угрозы в тоне, лишь с чувством неизбежности. Он знал, что сможет выполнить обещание.

И Анджела должна была понимать, что ей не уйти от его мести. Вероятно, она это понимала.

Глава 47. Нити жемчуга

Венеция, столетия назад

Донатьен любил вырезать жемчужины ножом прямо из устриц. Хоть из них и не шла кровь, но Корделия знала, что им больно.

Ей было неприятно и мучительно смотреть на то, как он это делает. Умело, ловко, без тени брезгливости или сожаления. Точно так же он расправлялся и с людьми.

Как много людей погибло! Жертв было не счесть, но красота наконец вернулась к нему. Ненадолго. Если ночь проходила без убийств и истязаний, наутро на его лице снова появлялись шрамы – еще более уродливые. Но сейчас в лунном свете он был прекрасен.

Корделия любовалась его безупречным лицом и втайне мучилась страхом. Какие новые изуверства придут ему в голову в эту ночь? От него теперь можно ожидать чего угодно. Его ум стал пытливым, изворотливым, хищным. Он знал, как выманить жертву, как поймать ее, как причинить максимум мучений. Она бы называла его садистом и палачом, если бы не эти безупречные черты лица, так напоминавшие ангельские.

Сатана тоже был ангелом, вспомнила она. Причем самым красивым из всех небесных ангелов. Что не мешало ему оказаться еще и самым коварным.

Они сидели за столом для пира. И это был страшный пир. Корделия вертела в руках золоченую вилку, но не смела притронуться к кровавым блюдам. Хотя все было изящно сервировано и подано на лучшей посуде из червленого золота, она знала, что это за яства. Ни вазы с роскошными букетами цветов, ни изысканные вина, ни дорогие подносы и тарелки не могли скрыть от нее происхождение этих угощений.

– Ешь! – посоветовал Донатьен, отсалютовал ей бокалом с кровью. – У этого мяса вкус победы.

– А у живых устриц? – она скривилась от отвращения.

– Устрицы – это вкусно… – он наивно пожал плечами. Каким невинным он все же мог иногда выглядеть. – Устрицы – как мои враги. Даже не пародия на них, а точная копия. Они живые и хорошо чувствуют боль, но сопротивляться не могут. Такова их природа, – будто произнес тост, он торжественно, горделиво отпил из бокала. – Такова природа всех, кто причинил нам зло.

– Тебе, но не мне. – Ей вдруг стало тошно в тяжелом великолепном наряде и драгоценностях. Донатьен настаивал, чтобы она всегда наряжалась, как на торжество. «То, что мы снова вместе, даже после смерти, это и есть настоящее торжество, которое мы должны праздновать каждый день и каждую ночь», – объяснял он. Но сейчас он был слегка обескуражен, будто она, шутя, ударила его.

– Разве ты и я – не одно целое? – удивился он, пристально смотря на нее. – Разве ты не почувствовала нашу незримую связь, когда уколола палец иглой и я пришел на запах твоей крови? Разве это не прекрасно – сознавать, что наше наслаждение, как и наша боль, могут быть только общими? Только на двоих. И никого между нами.

Корделия виновато опустила глаза и поднесла руку к тугому корсету на талии. Казалось, внутри под ним бьется еще одно сердце – третье. Не может же это быть ребенок? Она тут же отмела догадку. Она не помнила, чувствовала ли это биение в ту ночь, когда казнили Донатьена. Или оно возникло потом.

– У меня для тебя подарок! – он широко улыбнулся, будто речь шла о чем-то особо радостном.

Он завалил ее подарками. Еще один не мог представлять особой ценности. Он встал и вытащил что-то из кармана колета, а потом двинулся к ней. Корделия тоже поднялась из-за стола. Ей хотелось уйти, прежде чем он ей это даст, но он уже вложил в ее пальцы большую двустворчатую раковину размером с ладонь.

– Жемчуг внутри, – намекнул он, будто это была шкатулка или футляр для украшений. Но ведь это была настоящая раковина, выловленная из моря, а не сделанная искусными руками ремесленника.

Корделия хотела рассмотреть ее при свете камина, и ее глаза расширились от ужаса. Пальцы выронили рифленые скорлупки.

– Она живая!

– Разумеется! – Донатьен даже не понял, чем она так изумлена. Что с него взять? С той же невинной улыбкой он подносил ей и человеческое мясо.

– Но…

Он сделал знак молчать и передал ей стилет.

– Поступи с ней так, как бы ты поступила со своей соперницей. Например, с русалкой, – посоветовал он. – А потом забери жемчужину. Как символ победы.

Жемчужины! Он просверливал в них дырки, чтобы собрать для нее новые бусы. Все бусины были идеально гладкими, будто отполированными. И девственно-белыми, но ей казалось, что на них осталась кровь.

Его жертвы – как устрицы, потому что у них нет ни сил, ни возможностей для сопротивления. Если захочет, он раздавит их; если пожелает, разрежет ножом, а уж если ему захочется поиграть…

Корделия ощутила, что сейчас упадет в обморок.

– Это слишком!

– Когда-нибудь ты поймешь, что у триумфа не может быть допустимых границ. – Он застегнул на ее шее еще одно превосходное ожерелье собственной работы. Красивое и белое, будто сама смерть.

Глава 48. Общая боль

Его боль – ее боль.

Он мертвый, она живая.

Они единое целое.

Клер уставилась в зеркало, как будто это были двери в рай. Или в ад. Зеркальный ад. С недавних пор для нее это стало одним и тем же. Нож Донатьена стирал границу между раем и адом. Боль могла стать в нем наслаждением, а наслаждение болью.

Она пролистывала страницы его дневника, оставляя на них кровавые отпечатки своих собственных пальцев. Теперь она научилась понимать все языки и тайнопись, которыми он был написан. Здесь было все: перечень жертв, магические ритуалы, список ингредиентов для колдовства и приготовления различных блюд из человеческого мяса. А еще здесь были разрозненные обрывки из истории Корделии.

Она покончила с собой, предварительно изуродовав себе лицо, чтобы сравнять себя в правах со своим возлюбленным. После того как нашел ее труп, Донатьен совсем помешался. Не живой и не мертвый, он стал неким духом, разыскивающим тех, кто хоть немного походил на его красавицу швею. Их имена были вписаны в книгу кровью. Имен было множество. Все, как ни странно, на букву «К». Кирстен де Лиль, Клотта Бенуа, Корина Джонс, Кристиана Денаполе, Кэтрин Ривз, Клеон Готье, Клаудиа Рид. Список был очень длинным. Клер не знала, кто были эти девушки и в какую эпоху они жили, в какой стране, но предположить можно было одно: все они были юными, золотоволосыми, зеленоглазыми и обладающими неким талантом что-то делать руками. Умели, например, вышивать или рисовать… Как она сама. Он находил их через зеркало и становился отражением всех их страхов и надежд. А потом они погибали, не выдержав его натиска. Скорее всего, они кончали с собой, вскрыв себе вены зеркальными осколками. Она видела все это так четко, как будто перед ней прокручивали идеально смонтированный фильм. Он нечаянно убивал их всех в тщетной попытке найти свою совершенную половину, чтобы разделить с ней собственные надежды и муки.

Клер с унынием смотрела на карту шрамов, испещрявшую ее плечи и руки.

«Любовь – это боль, – гласила надпись на титульном листе дневника. – А боль – это бессмертие».

Жестокие слова, но правдивые, если осмыслить его биографию. Клер не разделяла и не поощряла его пристрастий, но она была способна посочувствовать. Каким бы он ни был, он не заслужил таких мучений. Ни один человек не заслуживает страданий. Но часто, когда люди хотят помучить других, они будят кровожадного монстра, которого уже ничем не остановить.

Этот монстр похож на отражения самых жутких человеческих желаний.

И он жил в ее зеркале, хотя она не причинила ему зла. Но она была очень похожа на ту, из-за которой он так сильно пострадал. Ее косвенная вина накладывала отпечаток на всех, кто хоть в чем-то перенял детали ее внешности, таланта или души.

Клер внимательно смотрела на себя в зеркало. Если это красивое лицо стало причиной всего, то почему бы не изуродовать его и не положить всему конец. Ее пальцы тянулись к ножу, но она не смела.

Что будет, если она убьет себя? Тогда он найдет кого-нибудь другого. Может, не сейчас, а лет через десять или через сотню. Мир велик и многообразен. В нем всегда может родиться девушка, похожая на Корделию и внешне, и по своим талантам. Ее появления на свет исключать нельзя. И едва ей исполнится определенное количество лет, столько, сколько было Корделии, когда Донатьен впервые увидел ее, тогда ее ошпарит вспышка внезапной боли и в зеркале перед ней предстанет он.

– Изувеченный! – Она произнесла это слово вслух, чтобы призвать его.

Но он не показывался. Он знал, что она задумала. Она все-таки нашла нож, завалявшийся где-то на кухне. Хотя с недавних пор он начал прятать от нее все режущие и острые предметы. Изворотливый демон. Его стараниями ей скоро нечем станет остричь и ногти. Правда, ногти стричь она и не хотела. Она собиралась снова порезать себя.

Глава 49. Невинность жертвы

С того света

– Вспомни меня, это я, – шептало изувеченное существо. А Корделия в своей спальне в ночной сорочке молча пятилась от него. Она силилась сопоставить это существо с ним. За окном в ночи лил дождь. И по ее лицу текли слезы.

Все это происходило так давно, но Клер мучилась от воспоминаний сейчас. После выпитого эликсира ее захватили воспоминания.

Вот он завязал глаза Корделии черным шелковым шарфом, шепнул ей что-то и начал ласкать изуродованными пальцами ее плечи. Потом коснулся их лезвием, но порезать так и не решился.

Вот он разделывает Джорджину на пыточном столе, а Корнелия приходит в его башню. В белом роскошном вечернем туалете, украденном у мертвой госпожи.

Вот он кричит: «Убирайся!», наносит ей всего один удар ножом по щеке. Алый цвет крови расцветает на лилейной коже, течет на белую парчу. Корделия убегает, а толпа с факелами уже движется к башне. Он убивает их всех.

Клер было плохо и страшно от этих воспоминаний, но что она могла сделать?

К ней в гости напросились друзья, целая компания. Клер ждала их с нетерпением, что было для нее не типично. Раньше она любила проводить время одна, а теперь жаждала человеческого общества. Хотя вряд ли веселье и смех избавят ее от демона, наблюдающего за всем из зазеркалья.

И никто не должен заметить шрамов на ее коже. Клер глянула в зеркала и уже в который раз приблизила лезвие к собственному лицу. Отважится ли она на такой решительный шаг, когда другого выхода просто не останется?

Что-то подсказало ей, что Донатьен уже в доме, а не в зазеркалье. Его мрачный силуэт возвышался на лестнице, ведущей наверх. Телевизор вдруг снова включился сам собой. Шел тот самый жуткий фильм, которого она когда-то панически испугалась. Искалеченные жертвы снова ползали по экрану, шипя, как демоны. Но взгляд Клер был прикован только к Донатьену, похожему на мистического злодея из какого-то романа. Он мог перерезать ей шею быстрее, чем Джек Потрошитель. Только она знала, что он этого не сделает.

– Я не боюсь, – твердо произнесла она, двинувшись по направлению к нему. Собственный голос показался ей растерянным и слабым.

Ангелы, которым готовы отрезать голову, ничего не боятся, красноречиво говорил его пылающий взгляд. А потом в дверь позвонили, и он исчез. Ее друзья торопились к ней! Клер быстро привела себя в порядок перед зеркалом и кинулась открывать. Каково же было ее изумление, когда на пороге она никого не обнаружила. Зато там валялась ленточка от подарка. Значит, кто-то здесь все-таки стоял минуту назад.

Какие-то звуки доносились из гостиной. Клер зашла туда и опешила. Видимо, пир уже был свершен. Кости, мясо… ей сделалось дурно.

И, увы, все было так хорошо понятно.

Брэд пришел проверить, как у нее дела, и уже оказался мертв. Донатьен разделал его с таким удовольствием! Все тарелки и канделябры были сброшены с обеденного стола. Скатерть пропитана кровью. Вместо железных крючков, чтобы приковать жертву, он использовал металлические вилки и ложки. Зрелище было жутким. Совсем как в лавке мясника. Клер знала, что еще увидит нечто подобное. Но не ожидала, что это произойдет прямо у нее дома. Ничего уже было не исправить. Убитого не воскресишь. И неважно, в каких мучениях он умер. Искупления нет. Нет спасения от боли. Только некоторые выбирают ее сами, а другие становятся принудительной жертвой.

Белки глаз были вылуплены, живот вспорот, кишки висели на рапире. Вместо них в рану запихнули каких-то червей. Клер смотрела без страха, потому что уже видела подобное.

Мертвая рука на миг вцепилась ей в запястья. Глаза без зрачков широко распахнулись. Меж открытых губ не было видно языка.

Клер могла бы кричать, но не стала. И правильно сделала. Агония или рефлекс продлились недолго. Тело обмякло.

Что-то хрустнуло у Клер под ногой. Один из ее любимых подсвечников. Все они валялись на полу вместе с вазами для фруктов, подносами, салатницами, солонками, сахарницами и множеством разбитых тарелок. Стоило ли перебить целый столовый сервиз, чтобы отнять одну жизнь?

Клер вдруг поймала себя на мысли, что сокрушается о потере фарфора больше, чем о человеке, освежеванном и вскрытом на ее столе. Как будто кто-то другой внушал ей эту мысль… «Человеческая жизнь – ничто. Но предметы, которые напоминают тебе о роскоши, в которой я жил, драгоценны» – это же мысли Донатьена! Как ловко он научился выдавать свои мысли за ее собственные! Клер схватилась за голову. Ее сознание должно принадлежать лишь ей одной. Он не имеет права вторгаться туда. Но он это делал. Причем с завидным мастерством.

Но с еще более завидным умением он производил чудные зловещие картинки из новых трупов. Каждый раз в его убийствах появлялось нечто новое. Он будто предлагал: «Сядь и нарисуй все это. Получится шедевр, как у меня. Я тоже орудую ножом, как ты кистью. Я тоже творец, как и ты. Только мое искусство мрачнее. Оно подлое и кровавое, но оно требует столько же жертв, сколько самоотдачи требуют твои полотна. Как видишь, у нас с тобой есть что-то общее».

– Да, у таких разных созданий, как мы с тобой, может быть много общего.

Она резко обернулась на звуки знакомого голоса.

– О чем ты?

– Ты хотела бы убить многих за то, как сильно они досаждают тебе, но ты бы никогда на это не решилась. Все, на что ты способна, – это рисовать. Мой талант – убивать, но я бы никогда не обратил внимания на столь ничтожных людей, если бы они не лезли к тебе, как надоедливые насекомые.

– Но я не желала им смерти.

– Желала, моя дорогая, но ты этого не понимала.

– Я – это не ты.

– Я знаю, – он облизнул свой окровавленный нож. – И от этого преследовать тебя так приятно. Ты ангел, я демон, мы будто созданы, чтобы отражать друг друга и копировать. Ты могла бы многому меня научить, а я тебя. Времена меняются, мы меняемся. Сейчас мы другие, не такие, какими были когда-то…

Он протянул руку, чтобы коснуться ее лица, но она увернулась, потому что его рука была перепачкана кровью.

– Тогда ты был ангелом, а я замарашкой, – поправила она.

– Золушкой, – возразил он, наконец дотянувшись до ее щеки и оставляя на ней длинный кровавый след. – Ты была Золушкой. Ты стала принцессой. До того как венец великомученицы тебя омрачил, в тебе было больше ангельского, чем потом. Терновый венец не для тебя, Корделия…

Опять это старое имя. Она вздрогнула, но подняла глаза на него. Прямо на его изувеченное лицо.

– А нож?

Теперь содрогнулся он. Ей одной он этого не желал. Всем подряд, но только не ей. «Это не для тебя», – говорил его взгляд из зеркала, когда она подносила лезвие к собственной коже. Лишь в эти мгновения он останавливался и, быть может, начинал задумываться о том, какой вред причиняет. Человек начинает замечать вред разрушений, лишь когда ломают что-то ценное для него самого. Поэтому она наносила себе порезы очень часто. Чтобы его урезонить. Чтобы заставить его думать о разрушенной красоте. Чтобы заставить его раскаяться наконец. Иногда ей это очень даже удавалось. Но демонические черты в нем всегда были сильнее.

– Боль есть боль. – Он перехватил ее ладонь, ту, в которой она обычно сжимала нож, когда ранила себя, и прошелся по ней лезвием. Клер вскрикнула, но вырвать руку не смогла. – Видишь? Это ли тебе хочется чувствовать всю твою жизнь? Или ты все же одумаешься и снизойдешь до меня, ангелочек?

Он облизнул окровавленное лезвие. Она попятилась от него.

– Зачем ты преследуешь меня?

– Потому что очень сильно кое-чего от тебя хочу.

– И чего же?

– Вечности.

– Что?

– Быть вместе навечно!

– Навечно? – она изумилась. – Но что ждет меня в этой вечности? Лезвие, трупы, чужая боль, чтобы окупить мою. Такая же жуткая сущность, как у тебя. И такое же жуткое лицо!

Собственные слова были как самобичевание. Клер едва могла дышать. Ей хотелось умереть, хотелось плакать кровью, но не видеть и не знать того, что происходит сейчас. Не видеть его лицо, не помнить, как сильно и одержимо она любила это чудовище. Люди не выбирают, кого любить. Ее полюбило существо из ада. Но стоило ли погружаться в его ад вместе с ним? Говорят, любовь стоит всего. Но не этого. Можно погубить себя, но не других. А он хотел погубить всех.

– Корделия покончила с собой… – внезапно вспомнила Клер.

– Корделия хотела умереть ради других.

– А я… – она поднесла нож к своему лицу. – Мне не страшно.

Она повторила то, что уже говорила однажды. Только на этот раз ее голос мог напугать даже существо из ада.

– Ты никогда не боялась. Так мы и познакомились, тебе было не страшно спуститься за мной в ад, на кладбище, где я колдовал. Корделия. Клер. Имя не важно. Твое тело тот же светлый сосуд, только теперь он покрыт ранами.

– Боль приоткрывает двери в рай. И в этом раю жутко. Лезвие. Нож. Я будто соединяюсь с тобой. Вижу колесо пыток… столетия тому назад.

– Но ты боишься причинить зло другим.

– Я не боюсь, – ответила она и поднесла нож к своему лицу.

Глава 50. Мертвые враги

Венеция, столетия назад

Анджела! Шимейн! Вивиан! Леон! Зенобия! Матио! Паскаль! Родриго! Братья Вотте! Гвинетта! Эйна! Йозеф! Дарио! Иоланда!

Она высекала булавкой каждое имя на свече. И ее пальцы уже были в крови. Имя каждого и каждой, кому он отомстил. Каждое имя, которое она знала. Потому что истинные пределы его мести ей и не снились.

Мертвые люди! Мертвые имена! Мертвые преступники и преступницы, которые сами стали жертвами! А также их дети, дети их детей, их друзья, их приятели, даже их слуги. Он убивал не только соучастников, а всех, кто любил или поддерживал его врагов. Вот истинная месть. Месть грандиозного масштаба. У Донатьена всегда был широкий размах.

Клер решила принести за его грехи столь же грандиозное покаяние. По свече за каждого, кого он убил. Громадный канон был уже полон свечей. Никогда еще они не горели так ярко. Свечи за мертвых долго горят. Море огней под ее руками словно море душ, а она все неустанно работала, высекая на свечах новые имена. Мягкий воск легко поддавался булавке или игле. Странно, что, высекая на нем имена, она чувствовала себя убийцей.

Донатьен оправдывал себя тем, что убивал лишь тех, кто причинил ей зло. Ему не было дела, что сама она могла их простить. Он прощать не умел. Он мог только убить.

Он безмолвно наблюдал за тем, что она делает.

– Слишком много свечей! – только и заметил он.

– Да, по свече за каждого, кого ты убил или убьешь. И последняя за меня.

– Нет! – Его изувеченная рука в перчатке потянулась к ее локонам. – Тебя – никогда. Даже не думай об этом.

– Я тоже жертва. – Ее слова прозвучали неожиданно уверенно, и он не нашелся, что ответить. Такое с ним было впервые.

– Ты злишься на это? – он указал на алое полотнище на столе.

Корделия подошла и сорвала ткань. То, что она увидела, заставило ее задохнуться от ужаса. Смуглое тело, изрезанное ножом и изъеденное червями, обряженное в одно из ее собственных платьев.

Этого зрелища хватило для того, чтобы она накинулась на Донатьена с кулаками.

– Каитана! – кричала Корделия. – Зачем ты убил Каитану?

– А зачем ей было жить? – равнодушно отозвался он. – Мы с тобой должны остаться только вдвоем. Нет больше ни моего уродливого дяди, который завидовал тому, что я удался лицом, а он нет. Нет родни, которую ты называла крысами, нет ложной невесты и ее дружков, нет даже синьора Донателло, одна из его масок обожгла ему лицо так, что он больше уже никогда не сможет мастерить. Скажу тебе по секрету, что с дожем тоже скоро произойдет несчастный случай. Из всех, кого я знал при жизни, останешься одна ты. Тебе это льстит.

Ей стало дурно.

– Лучше бы ты не трогал мою подругу.

– Она была скорее змеей, чем подругой. К тому же зачем нам было якшаться с ней. Вдвоем намного приятнее.

И впервые за долгое время она отшатнулась от его распростертых объятий, хотя сейчас он все еще был красив.

Глава 51. Убийство

Убить можно словом, убить можно кистью, убить можно ножом. Он выбрал последнее. Разве она лучше других? Клер поднесла к свету широкое лезвие, и на миг оно ее заворожило. Какой магнетический блеск!

Лезвие, будто зеркало, отразило ее лицо. Пока еще прекрасное лицо. Пока! Клер знала о том, что ее ждет. Всегда знала. И сейчас, и много столетий назад.

Менялось лишь время ее перевоплощения. Ее судьба не менялась никогда. Судьба жертвы. Судьба великомученицы. Кто-то один должен добровольно пожертвовать собой ради спасения многих. Стоит принести в жертву одно прекрасное лицо ради сохранения красоты во всем мире. Клер уже выбрала жертву – собственное лицо. То лицо, которым он дорожил. Она уже знала, что сможет нанести первый порез почти без сожалений. Нужно быть волевой. Рука должна быть твердой. Нельзя позволить пальцам дрожать.

Лезвие прошлось по щеке. Сталь обожгла кожу. Глубокий порез раскрылся и начал сочиться кровью. Но ужасающей стала не боль, а осознание того, что разрушено нечто ценное. Это то же самое, что разбить изящную статуэтку: пугает не то, что в тебя вопьются осколки, страшен сам факт, что уничтожено нечто прекрасное. Вот что по-настоящему внушает страх. Вот то, чего боялся Донатьен. Это был страх перед рукой Клер. Он жил с этим страхом столетия. Со страхом того, что все снова повторится и она изуродует себя.

Как приятно отнимать чужие надежды! Клер только не осознавала, какой будет ее собственная реакция на самоуничтожение. Изуродовать себя оказалось легко. Но ведь с этим придется жить. Если придется.

– Прекрати, – он перехватил ее руку с ножом. Как быстро он оказался по эту сторону зеркала. Изуродованные пальцы сомкнулись на ее запястье, но лицо, склонившееся над ней, поражало красотой. На миг она даже опешила. Как же он прекрасен! Разве можно остаться равнодушной? Его черты поражали, как некое великое произведение искусства, достойное коллекции Лувра или Эрмитажа. Обладая такой внешностью, ему незачем кого-то в чем-то убеждать. Достаточно лишь показать лицо.

Клер с трудом вспомнила о том, что должна быть сильной. Нельзя поддаваться искушению. Он с болью смотрел на шрамы на ее коже, на несколько свежих разрезов, которые алели подобно макам.

– Если бы не ты, этих ран бы не было, – проговорила она.

– Я любил тебя. – Он старался выхватить у нее нож, но его сил по эту сторону зеркала не хватало. К тому же Клер его не боялась. Страх – питание для демона. Если не боишься, то он становится бессилен. Его жертвы всегда пугались и попадали в его власть. Клер же не боялась больше ничего: ни призрачного мира, ни плохих снов, ни даже физической боли. Она сумела победить каждый свой страх. Даже тот самый жуткий фильм, вновь шедший по телевизору, не внушал ей прежнего омерзения, хотя зловещие звуки долетали даже в ванную.

Клер смотрела на Донатьена без трепета и старалась запомнить каждую его черту.

– Я тоже тебя любила, – произнесла она, сама не зная, от чьего имени говорит: своего или Корделии. Но разве душа Корделии находится не в ней, как в неком изысканном сосуде, затерянном в веках? Вот откуда все эти странные сны и ощущения! А вслед за ними должен был явиться он.

– И я не хотел тебе зла, – искренне напомнил он.

– Я знаю, – кивнула она. – Именно поэтому я себе его и причинила. Я должна поступать так, как удобнее мне, а не тебе.

– А я всегда поступал так, как удобнее тебе. В доме больше не осталось трупов.

– Ты хочешь сказать, что сожрал их все?

Он осторожно провел пальцами по острию ножа в ее руке.

– Легче ранить других, чем себя.

– Только не для меня. – Она снова поднесла нож к лицу, хотя его пальцы сжимали ее запястье.

– Когда-нибудь ты поймешь.

– «Когда-нибудь» не будет. – Она резко вырвала руку, случайно задев себя лезвием по губам. Хлынула кровь. Густая и липкая. Она заляпала зеркало, оросила кафельный пол. Клер удалось оттолкнуть Донатьена. Она замахнулась лезвием для следующего удара по лицу.

– Не надо! – предостерегающе произнес он.

– А иначе что? – Она понимала, что, пока не боится, он бессилен. – Ты не перестаешь убивать, пока я не наношу себе раны…

– Но если ты убьешь себя, все повторится снова – в другое время, в следующем твоем воплощении. Я снова найду тебя.

Клер знала, что он говорит правду, и это сводило ее с ума. Получается, что нет выхода. Их история так же вечна, как вращение планет вокруг своей оси. Любое движение ведет в одну сторону и делает полный оборот. В панике она задела ножом зеркало и ощутила, как бьется поцарапанное стекло.

Донатьен посмотрел на нее осуждающе, словно она нарочно поранила его. А она ведь полоснула лишь по своему отражению, но он вдруг поднял рукав с пышными манжетами, и Клер увидела на его запястье безобразный шрам. Рваные края шрама начали расходиться в стороны, будто в них насыпали стекла.

– Остановись! – снова попросил Донатьен. Он распахнул камзол и рубашку, показывая ей шрамы на своей груди, такие же жуткие и похожие на дьявольские письмена по плоти, как у нее. – Уничтожая себя, ты уничтожаешь меня. Но я все равно не хочу от тебя уходить.

– И все же тебе придется.

Она поднесла нож к зеркалу, к своему отражению, и резко двинула рукой. Его страшный крик огласил тишину еще до того, как раздался звон бьющегося стекла. Осколки полетели во все стороны, задели ее лицо, застряли в коже над ключицей, причиняя боль. Рука, сжимавшая нож, превратилась в месиво из плоти и стекла. Клер было жутко больно, но она чувствовала, что его злодеяниям наконец-то положен конец.

Вот и зеркала больше нет. Не в чем увидеть свое искалеченное лицо. Только призрак Донатьена мог все еще оставаться в доме. От потери крови у нее мутилось сознание, и все же она схватила куртку и выбежала в ночь, будто за ней гнались все демоны преисподней.

Глава 52. Мертвая плоть

Когда-то в Венеции…

…Или то было во сне. В страшном сне. Страшном и прекрасном. Ее звали Корделия. Она сидела за огромным столом, разряженная в пух и прах, а кругом царила пустота. Если только не считать роскошных неодушевленных предметов, которые почему-то казались живыми. Будто некое темное волшебство наделяло их жизнью, все эти предметы. Длинный стол из дуба без скатерти и с витыми, будто движущимися ножками, похожие на переплетающихся змей подвески хрустальных люстр, золоченая утварь на столе. Все жило, все дышало, все ждало момента, чтобы ухватить ее – единственную гостью здесь, обладающую душой.

Тень во главе стола тоже ждала. Этой тенью был Донатьен. Красивый или ужасающий на этот раз? Она не могла рассмотреть. Видела только роскошные одежды и драгоценные перстни на его руках. Кажется, камни что-то шептали. Ей тут же захотелось снять кольца со своих пальцев. Они стали казаться ей живыми и дышащими. Еще секунда – и они вопьются в пальцы.

– Спокойно!

Донатьен заметил, как брезгливо она смотрит на тарелки и салатницы, полные чего-то красного.

Они сидели за столом для пира, как муж и жена, как хозяин и хозяйка огромного дома, но ее это почему-то не радовало. Она ведь всегда об этом мечтала, но сейчас все было по-другому, не так, как в мечте. Как именно по-другому? Она напрягала мозг, но не могла вспомнить. Корделия силилась разглядеть находящееся в тени лицо своего суженого и не могла.

– Сейчас подадут главное угощение, моя радость, – провозгласил он с особой интонацией.

Кто подаст? Где здесь слуги? Корделия озиралась по сторонам и видела только предметы, которые внушали ей странный страх, будто они живые. Лианы цветов и подвески люстр ползли куда-то по пустоте, подобно змеям. Они скользили по ее коже тельцами из драгоценных камней и золотых нитей ожерелья. Все драгоценности из его сокровищницы были живыми. А сам он почему-то казался мертвым. Быть может, потому, что его душа умерла?

Корделия сощурилась. Казалось, темнота его лица начала ослеплять ее.

Угощение действительно подали, только неясно было, кто его принес. Блюдо появилось на столе само, с грохотом раздвигая вазы с хризантемами, будто срезанными с могил. От них пахло могилами – свежестью, землей и смертью. А само блюдо… Корделия вдруг ощутила запах крови. Ее пальчики, сжимавшие вилку, напряглись, но та сама завибрировала в ее руке. Блюдо было огромным. Донатьен щелкнул пальцами, и крышка с него сдвинулась.

У Корделии в глазах помутилось от ужаса и отвращения.

– Лучшее мясо, какое я смог достать для тебя, – пояснил Донатьен.

На блюде лежало тело, разделанное ножами так, что его едва можно было узнать, но она узнала лицо Анджелы, зверски изуродованное. И хрупкое тело с вывернутыми конечностями. Ее затошнило. Корделия попыталась отвернуться, но что-то ее не пустило. Пришлось смотреть на обрубок шеи в том месте, где голову отделили от туловища. Вот он, истинный ужас!

– Чем сильнее ты ее ненавидела, тем вкуснее будет наша трапеза, – изрек Донатьен спокойно до жути.

Корделия смотрела на зашитые нитками губы и глаза. То же было проделано с расчлененными пальцами, руками и ногами.

– Я научил тебя колдовать, ты научила меня шить, и я шью и крою по живому, – равнодушно пояснил он.

– Только я не хотела учиться, – слабо возразила она.

– Это и плохо.

Неужели он сшивал ее живьем? Корделия не могла отвести глаза от ниток, вшитых в плоть. Уже мертвую плоть, но сколько она страдала…

– А сколько страдал я? По ее вине. Я вернул все сторицей. – Он будто читал ее мысли, он восседал по другую сторону от нее, ее бог и ее дьявол в одном лице. Не она его наставница, он сам управитель всего.

– Знаешь, Корделия, невеста – вот лучшая дань для жертвоприношения. – Он наполнил свой бокал кровью и отсалютовал. – Поэтому тебе повезло, что изначально невестой была не ты. Я лишь щадил тебя.

– А я тебя об этом просила? О пощаде? – она задыхалась от гнева.

Он резко встал из-за стола и вот уже стоял у нее за спиной, прижимая холодное лезвие к ее обнаженному горлу.

– Ты всегда знала, кто я и кем могу стать. Они всего лишь выпустили джинна из бутылки, мои мучители. Джинна, который всегда дремал во мне, который хотел иметь ученицу и спутницу. Красивую куклу вроде тебя. Но не заставляй меня избирать и тебя своей жертвой.

Он чуть надавил на ее шею лезвием. Капнула кровь. Корделия тяжело дышала, ожидая решающего мига, но он вдруг убрал руку и осторожно слизал ее кровь с ножа. У нее помутилось сознание.

– Драгоценный эликсир, – прошептал Донатьен. – Знаешь, твоя кровь для меня бесценна, но тебе пора решать, хочешь ты быть со мной или против меня. С теми, кто против, ты видишь, что происходит, – он красноречиво взглянул на труп, и Корделия вздрогнула. На миг мертвое тело ожило, дернувшись на крюках, крепивших его к блюду. Всего на миг, который мог быть иллюзией. Если б только он ею был… Если б мертвые губы и глаза на миг не стали живыми, как у обреченной рыбы на песке…

– Вперед! – он отдал приказ, и длинный тесак вскрыл швы на животе, выпуская кишки. – Угощайся, дорогая!

И Корделия скрепя сердце положила в тарелку клубок, напоминающий земляных червей. Красный клубок внутренностей своей мертвой соперницы. Еще недавно она могла бы подумать, что была бы такому рада, но не теперь, когда видела все это воочию, ощущала запах мертвой плоти Анджелы и многих других. Пила из кубка и чувствовала на губах вкус крови убитой невесты. И этой невестой могла быть она.

Ее сердце замирало. Ее пальцы дрожали, сжимая золотую вилку над тарелкой, наполненной внутренностями. Какой бы плохой ни была Анджела, но она этого не заслужила, однако ее тело было выпотрошено, освежевано, расчленено и подано на изысканной посуде как подношение для новой спутницы Донатьена. Он легко отсек кинжалом кусок от головы на тарелке. И пир начался!

Глава 53. Страшный рай

Когда-то Донатьен был прекрасен. Когда-то он любил ее. Теперь их сближали страх, боль, ненависть. И что-то еще… Общий интерес к исследованию открывшихся граней неизведанного. У них обоих оказался одинаково пытливый ум во всем, что касалось боли, врат, приоткрывшихся, чтобы показать страшный рай. Рай, больше похожий на ад. Рай ужаса боли и некого извращенного наслаждения от того, что вошедшие в него никогда уже больше не сольются с толпой. Они оказались вне мира. Выше мира. Пропуск в рай для них пролегал на острие ножа. И благодарной за это Клер должна быть событиям столетней давности, своим мертвым врагам, своим поверженным кумирам. Главное, Донатьену. Он создал этот жуткий рай из ничего, и он стал здесь главным.

Его ничем не убить, но она хотя бы попыталась.

Она шептала одно имя:

– Донатьен!

Помертвевшие губы произносили только его.

Когда ее нашли, она все еще продолжала его звать.

Чьи-то руки заботились о ней, бинтовали и смазывали ее раны. Над ней шептались чьи-то голоса. Казалось, они ведут свои споры на другой планете. Как ей помочь? Что можно сделать? Останется ли она изуродованной на всю жизнь?

– Какая красивая, наверное, была девушка, – шептал кто-то, доставая из бумажника, найденного в кармане джинсов, ее фотографию. – Что с ней могло случиться?

Потом этот человек сидел рядом с ней и что-то шептал. Он почти от нее не отходил. Даже под наркозом на операции Клер ощущала его присутствие. На ее мозг, столкнувшийся с потусторонним, наркоз почти и не действовал. Но боли она тоже не чувствовала, хотя режущие хирургические инструменты двигались по ее телу и лицу, будто железные насекомые. Свет неоновых ламп дарил ощущение чего-то загробного. За спинами хирургов она видела грузный силуэт с обожженным лицом. Он тоже стоял и наблюдал, хотя впервые не участвовал в операции. Наверное, лишь потому, что эта операция не приносила оперируемой боли. Гуманные доктора вкололи ей обильную дозу обезболивающего. А вот он бы так не поступил. И все же он стоял здесь и следил за действиями хирургов. И впервые за долгое время вместо имени Донатьен Клер прошептала его более позднее и истинное имя:

– Изувеченный!

Пластическая операция удалась. На ее коже совсем не осталось шрамов. Лицо вновь стало безупречным. Даже крошечный дефект губ, который изводил ее в прошлом, бесследно исчез.

Пожалуй, спасибо за все за это она должна была сказать молодому врачу. Он взял ее под свою опеку с тех пор, как ее искалеченное тело нашли возле шоссе. По счастливому совпадению он оказался блестящим пластическим хирургом. И он провел операцию бесплатно.

К его огорчению, Клер смотрела в зеркало без восторга. У нее в голове вертелся только один вопрос: что, если он сделал это зря?

И все же непривычно осознавать, что твоя нынешняя красота является таким же произведением искусства, как фарфоровая кукла или скульптура, сделанная человеческими руками. Совершенно без вмешательства природы. Ее лицо теперь стало таким. Правда, Клер вовсе не ощущала себя куклой.

Можно было сказать, что она стала даже красивее, чем была до операции. Особенно хорошо удались губы. В меру пухлые, округлые, принявшие совершенную форму, они постоянно оставались ярко-алыми, будто их изнутри смазали сочной кровью.

Ее новый друг приносил ей в палату чай и сладости из местной столовой. Чем-то этот молодой доктор походил на Брэда. Симпатичное лицо, атлетически сложенное тело, голубые глаза, светлые волосы, только не крашеные. Он был красивее и приветливее, чем Брэд. Похоже, все друзья, которых мы теряем, возвращаются к нам снова. В новой ипостаси. И совсем не обязательно через зеркало.

Ее новый друг ей очень нравился, но она старалась сохранять дистанцию. Часто он допытывался, кто же напал на Клер.

– Но вы же видели мои порезанные стеклом запястья, – напоминала она. – Что, если это была попытка самоубийства? Тогда меня нужно лечить в отделении психиатрии.

– Их мог порезать и кто-то другой. – Казалось, он ей не верил.

И Клер оставила попытки убедить его в обратном. В конце концов, он ведь был совершенно прав. На нее напали. Она всего лишь сопротивлялась. Каждая рана, которую она наносила себе, была актом сопротивления. Клер отлично это сознавала. Но разве могла она признаться в этом? Пусть думают, что это сделал кто-то другой. Так будет проще. Люди ведь не смогут поверить в то, чего они не понимают. Так устроен человек: он начинает что-то понимать лишь после того, как сам с этим столкнется. А с Изувеченным столкнулась только она. И те немногие, кто выжили после его нападения в палате реанимации. Но их потом чаще всего признавали сумасшедшими. Клер хотя бы сохранила ясность мышления. Она не бегала за медсестрами и не скулила о том, что ее преследует некто потусторонний. Поэтому ее не сочти душевнобольной.

Когда пришла пора выписываться из больницы, ее друг сильно расстроился. Ему не хотелось с ней расставаться. Клер зашла попрощаться к нему в кабинет. Здесь было довольно уютно. В декоративных горшках росли алоэ, бальзамин и миниатюрные пальмы. Она не любила кабинеты врачей, но этот напоминал маленькую оранжерею. Только белые жалюзи на окнах и ширмы портили впечатление.

– Даниел, – она впервые обратилась к молодому доктору по имени. – Я ухожу, и вам лучше забыть обо мне.

– Из-за того человека, который на вас напал? Не лучше ли обратиться в полицию? У меня есть там друзья, которые могли бы помочь…

Она отрицательно покачала головой. Как она могла ему сказать о своих тайных страхах? О том, что раньше любой, кто ей нравился, рисковал угодить под нож? И то был вовсе не нож хирурга, а кровавый инструмент маньяка. Убийцы и изувера, которого даже нельзя поймать, потому что он обитает в зеркале.

– Вы сделали мне новое лицо и таким образом дали новый шанс на жизнь, – просто ответила она. – Просить вас о большей помощи было бы назойливостью.

– Вовсе не новое лицо. – Он нервно провел рукой по своим белокурым волосам, коротко подстриженным и слегка вьющимся. С белым халатом врача они что-то совсем не сочетались. – Я только отшлифовал шрамы. Лицо осталось прежним.

– А у вас осталась моя фотография.

Он вспыхнул.

– Прошу вас. – Она ничуть не разочаровалась, что фото исчезло из бумажника. Главное, все деньги и сам кошелек остались на месте. К тому же Даниел купил ей подарок – маленький меховой рюкзачок, набитый такими необходимыми предметами, как расческа, шампуни и прочие принадлежности ухода за собой, которых не найти в больнице. Здесь были даже дезодорант и маленький флакончик духов. Наверное, стоило сказать ему спасибо. – Не возвращайте мне ее, – предложила она. – Ведь теперь я выгляжу немного иначе.

– Лишь немного. Мне пришлось исправить форму губ, они были слишком сильно повреждены.

– Нет, – возразила Клер. – Они были такими и раньше.

– И все-таки… кто это с вами сделал?

Она не ответила. В наступившей тишине было слышно только тиканье часов.

– Кто это был? Ваш знакомый? – настаивал Даниел с тактичностью не врача, а скорее следователя. – Когда вас нашли, вы твердили одно имя – Донатьен. Даже в беспамятстве вы продолжали повторять его.

– И еще одно, – напомнила она.

Теперь смутился уже он.

– Какое?

Наверное, он не расслышал это имя, когда увлеченно проводил операции, или просто не придал этому слову значения. Поэтому Клер повторила сейчас:

– Изувеченный.

Кому-то это имя могло показаться всего лишь кличкой или бандитским прозвищем. Но тот, кто знал Донатьена, никогда бы так не решил. Это было именно его имя, его суть. После того как он умер, он перестал быть собой, и тогда появился Изувеченный. Тому, что осталось от Донатьена после смерти, и тому демоническому, что пробудилось в нем, можно было дать только это название.

– Наверное, я пойду. – Клер перекинула через плечо подаренный рюкзачок. Он приятно грел теперь уже абсолютно ровную кожу. Она надеялась, что шрамы исчезли навсегда.

– Куда же вы теперь?

– Домой, – просто ответила она. Но в мыслях возникли непрошеные картины венецианского палаццо, где царил страшный «рай», состоящий из пыток, наслаждения и агонии.

– И все-таки кто такой Донатьен? – голос Даниела остановил ее уже у двери. – Обещаю, что никому не скажу. Вы можете мне доверять.

Клер только с сомнением покачала головой.

– Донатьен Франсуа де Сад… Донатьен – одно из имен маркиза де Сада.

– Хотите сказать, что у него появился последователь.

– Думаю, он сам был всего лишь неумелым последователем. У боли был создатель, способный пристыдить даже его.

– Клер! – впервые он позвал ее по имени. На это у него хватило смелости. Только вряд ли ее достало бы на то, чтобы пригласить Клер на свидание. Да он и видел, что она не желает. Она не хотела больше заводить ни возлюбленных, ни друзей, потому что история с прежними закончилась слишком плачевно.

– Не нужно сожалений, – только и сказала она на прощание.

К вечеру она вернулась домой и первым делом принялась изучать себя в зеркале. Бинты после операций исчезли. Ран не осталось, но тем не менее она ощущала себя мертвой. Говорят, только у духов нет изъянов. А все ее мелкие изъяны после операции куда-то пропали. Даже мучивший ее и почти незаметный окружающим дефект слишком пухлых губ полностью сгладился. Губы стали идеальной формы. Это было приятно – стать совершенной. Но внутри царил выжженный ад. Идеальное, будто у статуи, тело стало всего лишь оболочкой для пустоты, открывшейся внутри. Ее создали, как статую, на хирургическом столе. Решили, что она пережила аварию, но никто даже не догадывался, какой эта авария была.

Зеркало оказалось пустым. Донатьена больше нет: ни прекрасного, ни изувеченного. Она должна была почувствовать облегчение, но ощутила только сосущую пустоту на месте старой раны.

Клер снова взяла нож. Она решила написать его портрет кровью на зеркале. Всего один порез, и тут ее коснулась его рука. Та самая изувеченная рука, но уже не по ту сторону зеркала.

Он снова был здесь. Изгнать его не удалось, но страшно ей не было. Клер обернулась, уже зная, что увидит перед собой красивое, не тронутое шрамами лицо. Наверное, этого он с самого начала и хотел – снова быть рядом с ней. Пусть остается. Если ему больше не придется убивать, чтобы поддерживать нормальный облик, то она не против его компании. Пусть все будет, как когда-то давно. В пустом темном доме остаются лишь он и она и немного магии.

Content

Наталья Якобсон
Изувеченный

Пролог

Глава 1. Первые жертвы

Глава 2. Лабиринты снов

Глава 3. Вспышка боли

Глава 4. Существа из ночных кошмаров

Глава 5. Мрачный старинный дом

Глава 6. В зеркале

Глава 7. Погубленный цветок

Глава 8. Одиночество с демонами

Глава 9. Невиновные

Глава 10. Грани боли

Глава 11. Кровь на шелке

Глава 12. Анатомия боли

Глава 13. Акт необратимости

Глава 14. Отсчет смертей

Глава 15. Лицо в толпе

Глава 16. Роскошь и тлен

Глава 17. В мясной лавке

Глава 18. Злополучная невеста

Глава 19. Прозрение

Глава 20. Русалочий голод

Глава 21. Призраки в зазеркалье

Глава 22. Самопожертвование

Глава 23. Черная жемчужина

Глава 24. Промысел мясника

Глава 25. Венецианка

Глава 26. Чужое подвенечное платье

Глава 27. Порезы

Глава 28. Безмолвие масок

Глава 29. Торжество

Глава 30. Безжалостный

Глава 31. Травмы

Глава 32. Венеция в ночи

Глава 33. Плата за страх

Глава 34. Привязанность демона

Глава 35. Людские грехи

Глава 36. Девятое марта

Глава 37. Зеркальный террор

Глава 38. Шепот провидения

Глава 39. Увечье

Глава 40. В башне

Глава 41. Все решает нож

Глава 42. Мечта рядом

Глава 43. Растоптанные звезды

Глава 44. Ночь после казни

Глава 45. Воплощенный страх

Глава 46. Самопожертвование

Глава 47. Нити жемчуга

Глава 48. Общая боль

Глава 49. Невинность жертвы

Глава 50. Мертвые враги

Глава 51. Убийство

Глава 52. Мертвая плоть

Глава 53. Страшный рай